Владимир Сорокин

Собрание сочинений. Том 2




Владимир Сорокин

Собрание сочинении
в трех томах


Владимир Сорокин

Том 2

Тридцатая любовь Марины

Роман

Сердца четырех

шщтет
УДК 821 161.1-32. Сорокин

ББК84(2Рос-Рус)6-44

С65

В оформлении книги использована
фотография Владимира Сорокина
работы Евгении Дюрер

Художественное оформление

А Бондаренко

Ведущий редактор

М. Котомин

15В1Ч 5-93321-053-6

I8В^ 5-93321-051-Х (т. 2)

© Владимир Сорокин, 2002

© Издательство «Ад Мартинем», 2002
Содержание

Тридцатая любовь Марины

Роман 267

Сердца четырех

727

Тридцатая
любовь Марины

... ибо Любовь, мой друг, как и Дух Святой,
живет и дышит там. где хочет.

Мишель Монтень,
из приватной бесседы

За высокой дверью послышались наконец торопливые шаркаю-
щие шаги.

Марина вздохнула, сдвинув рукав плаща, посмотрела на часы.
Золотые стрелки сходились на двенадцати.

В двери продолжительно и глухо прохрустели замки, она при-
открылась ровно настолько, чтобы пропустить Марину:

- Прости, котеночек. Прошу.

Марина вошла, дверь с легким грохотом захлопнулась, открыв
массивную фитуру Валентина. Виновато-снисходительно улыба-
ясь, он повернул серебристую головку замка и своими огромны-
ми белыми руками притянул к себе Марину:

— МШе рагдопх, та сЬепе...

Судя по тому, как долго он нс открывал, и по чуть слышному
запаху кала, хранившегося в складках его темно-вишневого бар-
хатного халата, Маринин звонок застал его в уборной.

Они поцеловались.

- С облегчением вас, - усмехнулась Марина, отстраняясь от
его широкою породистого лица и осторожно проводя ногтем по
шрамику на тщательно выбритом подбородке.

— Ты просто незаконнорожденная дочь Пинкертона. — шире
улыбнулся он, бережно и властно забирая ее лицо в мягкие теп-
лые ладони. - Как добралась? Как погода? Как дышится?

Улыбаясь и разглядывая его, Марина молчала

Добралась она быстро — на по-полуденному неторопливом,
пропахшем бензином и шофером такси, погода была мартовская,
а дышалось в этой большой пыльной квартире всегда тяжело.
— Ты смотришь на меня глазами начинающего портретиста, -
проговорил Валентин, нежно сдавливая громадными ладонями се
щеки. - Котик, тебе поздно менять профессию. Твой долг — вы-
являть таланты и повышать общий музыкальный уровень трудя-
щихся прославленной фабрики, а не изучать черты распада физи-
ономии стареющего дворянского отпрыска.

Он приблизился, заслоняя лицом ложно-ампирный интерьер
прихожей, и снова поцеловал ее.

У него были чувственные мягкие губы, превращающиеся в со-
четании с необычайно умелыми руками и феноменальным пени-
сом в убийственную триаду, базирующуюся на белом нестареющем
теле, массивном и спокойном, как глыба каррарского мрамора.

— Интересно, ты бываешь когда-нибудь грустным? — спросила
Марина, кладя сумку на телефонный столик и расстегивая плащ.

- Только когда Менухин предлагает мне совместное турне.

- Чю, так не любишь?

- Наоборот. Жалею, что врожденный эгоцентризм не позво-
ляет мне работать в ансамбле.

Едва Марина справилась с пуговицами и поясом, как власт-
ные руки легко сняли с нее плат.

—А ты же выступал с Растрапом.

— Не выступал, а репетировал. Работал.

- А мне говорили - выступал...

Он сочно рассмеялся, вешая плащ на массивную алтареподоб-
ную вешалку:

- Бред филармонийской шушеры. Если б я согласился тогда вы-
ступить, сейчас бы у меня было несколько другое выражение лица.

— Какое же? - усмехнулась Марина, глядя в позеленевшее от
старости зеркало.

- Было бы меньше продольных морщин и больше поперечных.
Победив свой эгоцентризм, я в меньшей степени походил бы на
изможденного страхом сенатора времен Калигулы. В моем лице
преобладали бы черты сократовского спокойствия и платоновской
мудрости.

Сбросив сапожки. Марина поправляла перед зеркалом рассы-
павшиеся по плечам волосы.

— Господи, сколько лишних слов...

Валентин обнял ее сзади, осторожно накрыв красиво прори-
совывающиеся под свитером груди совковыми лопатами своих ла-
доней.
— Ну. понятно, понятно ЗНепТшт. Нс ты ли, апсара, нашепта-
ла этот перл дряхлеющему Тютчеву?

— Что такое? - улыбаясь, поморщилась Марина.

- Мысль изреченная семь ложь.

— Может быть, - вздохнула она, наложив свои, кажущиеся кро-
хотными, ладони на его. Слушай, какой у тебя рост?

— А что? - перевел он свой взгляд в зеркало.

Он был выше ее на две головы.

— Просто.

— Рубльдевяностотри. прелесть моя. - Валентин поцеловал ее
в шею, и она увидела его лысеющую голову.

Повернувшись к нему, Марина протянула руки.

Они поцеловались.

Валентин привлек ее к себе, обнял и приподнял, как пушинку.

— Покормить тебя, котенок?

— После... - пробормотала она, чувствуя опьяняющую мошь
его рук.

Он подхватил ее и понес через длинный коридор в спальню.

Обняв его за шею, Марина смотрела вверх.

Над головой проплыл, чуть нс задев, чудовищный гибрид по-
темневшей бронзы и хрусталя, потянулось белое потолочное про-
странство, потом затрещали бамбуковые занавески, скрывающие
полумрак.

Вален тин бережно опустил Марину на разобранную двуспаль-
ную кровать.

- Котеночек...

Глухие зеленые шторы были приспущены, бледный мартовский
свет проникал в спальню сквозь узкую щель.

Лежа на спине и расстегивая молнию на брюках, Марина раз-
глядывала другого, медно-хрустального, монстра, грозно нави
савшего над кроватью. Он был меньше, но внушительней пер-
вого.

Валентин присел рядом, помогая ей снять брюки.

— Адриатическая яшерка. Не ты ль окаменела тогда под шизо-
идным взглядом Горгоны?

Марина молча улыбнулась. В спальной она не умела шутить.

Громадные руки в мгновенье содрали с нее свитер и колготки с
трусиками.

Валентин привстал, халат на нем разошелся, закрыв полком-
наты, и бесшумно упал вниз на толстый персидский ковер.
Кровать мучительно скрипнула, белые руки оплели смуглое
тело Марины.

У Валентина была широкая безволосая грудь с большими, по-
чти женскими сосками, с двухкопеечной родинкой возле еле раз-
личимой левой ключицы.

— Котеночек...

Губы его, хишно раздвинув волосы, медленно вобрали в себя
Маринину мочку, мошная рука ваятеля прошлась по грудям, жи-
воту и накрыла пах.

Ес колени дрогнули и разошлись, пропуская эту большую
длань, источающую могущество и негу.

Через минуту Валентин уже лежал навзничь, а Марина, стоя на
четвереньках, медленно садилась на его член, твердый, длинный
и толстый, как сувенирная эстонская свеча за три девяносто.

— Венера Покачивающаяся... прелесть... это ты святого Анто-
ния искушала...

Он шутил, силясь улыбнуться, но его породистое лицо с этого
момента начинало катастрофически терять свою породистость.

Марина жадно вглядывалась в него.

Притененное сумраком спальни, оно расплывалось, круглело,
расползаясь на свежей арабской простыне.

Когда Марина опустилась и лобковые кости их встретились, на
лицо Валентина сошло выражение полной беспомощности, чув-
ственные губы стали просто пухлыми, глаза округлились, выбри-
тые до синевы шски заалели, и на Марину доверчиво взглянул тол-
стый мальчик, тот самый, что висит в деревянной треснутой рамке
в гостиной над громадным концертным роялем.

Подождав мгновенье, Марина начала двигаться, уперевшись
руками в свои смуглые бедра.

Валентин молча лежал, блуждая по ней невменяемым взором,
руки его. вытянутые вдоль тела, бессильно шевелились.

Прямо над кроватью, на зеленовато-золотистом фоне старин-
ных обоев, хранивших в своих буколических узорах смутный эро-
тический подтекст, висел в глубокой серой раме этюд натурщицы
кисти позднего Фалька.

Безликая женшина, искусно вылепленная серо-голубым фо-
ном, сидела на чем-то бледно-коричневом и мягком, поправляя
беспалыми руками густые волосы.

Ритмично двигаясь, Марина переводила взгляд с ее плавной
фигуры на распластавшееся тело Валентина, в сотый раз убежда-
ясь в удивительном сходстве линий.
Оба они оказались беспомощны, - женщина перед кистью
мастера, мужчина - перед смуглым подвижным телом, которое
так легко и изяшно покачивается над ним в полумраке спальни.

Марина порывисто обняла его, припав губами к коричневому
соскуг и стала двигаться резче. '

Валентин застонал, обнял ее голову.

— Прелесть моя... сладость... девочка...

Его лино совсем округлилось, глаза полуприкрылись, он тя-
жело дышал.

Марине нравилось целовать и покусывать его соски, чувствуя,
как содрогается под ней беспомощная розовая глыба.

Мягкие округлые груди Марины касались его жи нота, она ощу-
щала, насколько они прохладнее Валентинова тела.

Его руки вдруг ожили, сомкнулись за ее спиной.

Он застонал, делая неловкую попытку помочь ей в движении,
но никакая сила, казалось, не в состоянии была оторвать эту ма-
хину от кровати.

Поняв его желание, Марина стала двигаться быстрее.

Часы в гостиной звучно пробили половину первого.

В тяжелом дыхании Валентина отчетливей проступила дрожь,
он стона;!, бормоча что-то, прижимая к себе Марину.

В его геркулесовых объятьях ей было труднее двигаться, груди
плющились, губы покрывали гладкую кожу порывистыми поце-
луями, каштановые, завивающиеся в кольца волосы подрагивали
на смуглых плечах.

Он сжал ее сильнее.

Ей стало тяжело дышать

— Милый... не раздави меня... - прошептала она в круглый,
поросший еле заметными волосками сосок.

Он разжал руки, но на простыне им больше не лежалось, — они
стали конвульсивно грогать два сопряженных тела, гладить воло-
сы Марины, касаться ее колен.

Дыхание его стало беспорядочным, хриплым, он подрагивал
всем телом от каждого движения Марины.

Вскоре дрожь полностью овладела им. Марина пристально сле-
дила за его лино.м.

Вдруг оно стало белым, слившись с простыней. Марина стре-
мительно приподнялась, разъединяясь, отчего ее влагалище соч-
но чмокнуло. Соскочив с Валентина и наклонившись, она сжала
рукой его огромный член, ловя губами бордовую головку.
- Ааааа.... — замерший на мгновенье Валентин застонал, стол-
боподобные ноги его мучительно согнулись в коленях.

Марина едва успела сжать одно из страусиных яиц громадной
полиловевшей и подобравшейся мошонки, как в рог ей толкну-
лась теплая густая сперма.

Ритмично сжимая член, Марина впилась губами в головку,
жадно глотая прибывающую вкусную жидкость.

Мертвенно-бледный Валентин вяло бился на простыне, без-
звучно открывая рог, словно выброшенное на берег морское жи-
вотное.

Ааааа... смерть моя... Мариночка... одалисочка... сильней...
сильней...

Она сдавила напружинившийся горячий жезл, чувствуя, как
пульсирует он, выпуская сакральные порции.

Ооооой... смертеподобно... гибель... прелесть ты... котенок...

Через мгновенье он приподнялся на локтях, а Марина, слиз-
нув с бордового лимона последние мутные капли, блаженно вы-
тянулась на прохладной простыне.

- Сногсшибательно... прелесть... - пробормотал Валентин,
разглядывая свой лежащий на животе и достающий до пупка
пенис.

- Доволен... - утвердительно спросила Марина, целуя его в аб-
солютно седой висок.

— Ты профессиональная гетера, я это уже говорил, - устало вы-
дохнул он и, откинувшись, накрыл ее потяжелевшей рукой. - ВеаН
ро551беп(е8...

Лицо его пороювело, губы снова стали надменно-чувственными.

Марина лежала, прижавшись к его мерно вздымающейся гру-
ди, глядя, как вянет на мраморном животе темно-красный цве-
ток.

— Меч Роланда, — усмехнулся Валентин, заметив, куда она
смотрит. - Аты - мои верные ножны.

Марина рассеянно гладила его руку:

- Нс я одна. У него, наверно, были сотни ножен

— II ей ромйЫе. Оп ле рейх разье ра$&ег с!е се!а...

- Все-таки какой он огромный...

— .1с гетепле О1еи...

— Ты не измерял его напряженным?

— II уа 1оп&1етр$. Аи Гетрз бе та]еипе$8е Го11е...

— Слушай, говори по-русски!
— Двадцать восемь сантиметров.

— Потрясающе...

Марина коснулась мизинцем влажного блестящего кончика,
сняв с него липкую прозрачную каплю.

Где-то в глубине Валентина ожил на короткое время приглу-
шенный гобой. Валентин громко выпустил газы:

— Рагдоп...

— Ха.м... — тихо засмеялась Марина, отводя упавшую на лицо
прядь.

— Ь'Ьоште еЯ Га!Ые...

— Не понятно, для кого ты это говоришь?

— Для истории.

Марина со вздохом приподнялась, потянулась:

— Дай пожрать чего-нибудь...

— Погоди минутку. Ляг.

Он мягко шлепнул ее по спине.

Марина легла.

Валентин погладил ее волосы, поцеловал в смуглое плечо с ря-
беньким пятнышком прививки:

— Устала, ангел мой?

— От твоего дурацкого французского.

— Дурацкого — в смысле плохого?

-Дело в том, что я нс знаю никакого - ни хорошего, ни плохо-
го. Тебе это прекрасно известно. Что за снобизм такой... »

Он глухо засмеялся, нависая над ней на локте.

— Так я же и есть старый, вовремя нс добитый сноб!

Марина снова потрогала шрамик на его подбородке.

— Неисправимый человек.

- Бэзусловно.

Он гладил ее волосы.

Несколько минут они пролежали молча.

Потом Валентин сел. протянул руку, нашарил сигареты на низ-
корослой индийской тумбочке.

- Котенок, а у тебя действительно никогда с мужчиной оргаз-
ма не было?

— Никогда.

Он кивнул, ввинчивая сигарету в белый костяной мундштук.

— А про меня и забыл, - тихо проговорила Марина, что-то наи-
грывая пальцами на его плече.

- Рагс1оп, милая. Холостяцкие привычки . прошу...
Топорщась, сигареты полезли из пачки.

Марина вытянула одну.

Щелкнула газовая зажигалка, выбросив не в меру длинный го-
лубой язык.

Прикурили.

Марина встала, жадно затягиваясь, прошлась по ковру и снова
посмотрела на картину. Размытая женщина все еще поправляла
волосы.

Сидя, Валентин поднял халат, накинул и с трудом оторвался от
кровати.

— Уютный уголок. — Марина зябко передернула плечами.

— Милый, правда? — пробормотал Валентин, сжимая зубами
мундштук и завязывая шелковый пояс с кистями.

- Да...

Она наклонилась и стала собирать свое разбросанное белье.

Валентин мягко коснулся ее плеча и, обильно выпуская дым,
выплыл из спальной.

— Пошли обедать.

Стряхнув сероватый цилиндрик пепла в тронутую перламут-
ром раковину, Марина натянула свитер, косясь на себя в продол-
говатое трюмо, стала натягивать трусики.

Слышно было, как в просторной кухне Валентин запел арию
Далилы.

Марина достала из широкого воротника свитера свои волосы
и босая побежала на кухню.

В прихожей она подфутболила свой слегка забрызганный гря-
зью сапожок.

- Хсй-хо!

Валентин, копающийся в недрах двухэт ажного «Розснлефа», ог-
лянулся.

- Очаровашка... знаешь... - Он вынул на минуту мундштук и
быстро заговорил, другой рукой прижимая к бархатной груди кучу
вынутых продуктов. - Ты сейчас похожа на римлянку времен ги-
бели империи. У нее семью вырезали, дом разрушен. Неделю жила
с волосатым варваром. Он ей и подарил свою козью душегрейку.
Так она и побежала в ней по раздробленным плитам Вечного Го-
рода. Как, а?

— Вполне. Тебе пора в Тациты подаваться.

- Да ну. Не хочу в Тациты. Я б в Светонии пошел, пусть меня
научат...
Мелкими шажками он добрался до широкого стола и резко
наклонился. Продукты глухо посыпались на стол. Костяной мунд-
штук вновь загремел о зубы

— Светоний точнее их всех. Нигдо не здает жизнь двога лучше
сеггетагя. Или повага. Садись.

Марина опустилась на скрипучий венский стул, распаковала
желтую пирамидку сыра и принялась резать его тяжелым сереб-
ряным ножом

Докурив, Валентин бросил сигарету в раковину, мундштук со
свистом продул и опустил в карман халата.

— Его б гофрировать надо, по-хорошему...

— Перебьешься. Порезюкай колбаску лучше.

— Ну, ейепе, что за жаргон...

— Какие ножи хорошие.

— Ешебы. Моего расстрелянного дедушки.

— А что, его расстреляли?

- Да. В двадцать шестом.

- Бедняга.

Марина разложила листочки сыра на тарелке.

Валентин с треском снял кожу с колбасы и стал умело пластать
ее тонкими кусочками.

— Тебе повар «Метрополя» позавидует, - усмехнулась Марина,
открывая розеточку с икрой. Все-таки холостяцкая жизнь мно-
гому учит.

Безусловно. Продолговатые овалы ложились на дощечку.

— Послушай, а что ж твоя домработница тебе не готовит?

— Почему не готовит? Готовит.

— А сейчас?

— Не каждый день же ей тут торчать...

- Она когда приходит?

— Вечером.

— Ну, ты ее, конечно, уже, да?

— Было дело, котеночек, было...

-Ну?

- Не интересно. Закомплексованный советский индивидуум.

— Фригидна, что ль?

— Да нет, не в этом дело. Она-то визжала от восторга. Билась,
как белуга, подо мной. Я о другом говорю.

— Дикая?
- Абсолютно Про минет впервые от меня услышала. Сорок
восемь лет бабе.

— Ну а ты бы просветил.

— Зайка, я не умею быть наставником. Ни в чем.

- Я знаю...

Марина помогла ему уложить колбасу на тарелку.

Валентин зажег конфорку, с грохотом поставил на нес высо-
кую кастрюлю.

- Борш, правда, варит гениально. За это и держу.

— А ей действительно с тобой хорошо было?

— Со мной? Котик, только ты у нас патологическая мужефоб-
ка. Кстати, поэтому ты мне и нравишься.

- Да кто тебе, скажи на милость, не нравится?! С первой встреч-
ной готов.

Правильно. Я, милая, как батенька Карамазов. Женщина до-
стойна страсти уже за то, что она — женщина.

— Па скольких тебя еще хватит...

— Будем стараться.

— Тоже мне...

— Слушай, сЬепе, в тебе сегодня чувствуются какие-то бацил-
лы агрессивности Это что - влияниетвоей экзальтированной лю-
бовницы?

- Кого ты имеешь в виду?

— Ну, эту... которая и не играет, и не поет, и не водит смычком
черноголосым.

— Мы с ней разошлись давно, - пробормотала Марина, жуя
кусочек колбасы.

— Вот как. А кто же у тебя сейчас?

— А тебе-то что...

— Ну, котенок, успокойся.

— А я спокойна...

Валентин снова открыл холодильник, достал начатую бутылку
шампанского, снял с полки бокалы.

— За неимением Аи.

— Сто лет шампанского не пила.

— Вот. Выпей и утихомирься.

Слабо пенясь, вино полилось в бокалы.

Марина взяла свой, посмотрела на струящиеся со дна пузырьки.

— У меня. Валечка, сейчас любовь. Огромная.
- Это замечательно, серьезно проговорил Валентин, пригуб-
ливая вино.

— Да. Это прекрасно.

Марина выпила.

— А кто она?	*

— Девушка.

— Моложе тебя?

— На пять лет.

— Чудесно. - С изящным беззвучием он поставил пустой бо-
кал, снял крышку с хрустальной розеточки, полной черной икры,
и широким ножом подцепил треть содержимого.

— Да Это удивительно, — прошептала Марина, водя ногтем по
скатерти.

Валентин толстым слоем располагал икру на ломтике хлеба.

— Хороша собой?

— Прелесть.

— Характер?

— Импульсивный.

— Сангвиник?

-Да.

— Склонна к медитации?

-Да.

— Чувственна?

— Очень.

— Ранима?

- Как ребенок.

— Любит горячо?

— Как огонь.

— К нашему брату как относится?

— Ненавидит.

— Постой, но это же твоя копия!

— Так и есть. Я в ней впервые увидела себя со стороны.

Валентин кивнул, откусил половину бутерброда и наполнил
бокалы.

Марина рассеянно слизывала икру с хлеба, вперясь взглядом в
золотистые пузырьки.

— Завидую тебе, детка, — пробормотал он, жуя и приподнимая
бокал. — Твое здоровье.

Шампанское уже отдалось в Марине теплом и ленью.
Она отпила, поднесла бокал к глазам и посмотрела сквозь пе-
реливающееся золотистыми оттенками вино на невозмутимо пью-
щего Валентина.

- Всю жизнь мечтал полюбить кого-то, — бормотал он, запи-
вая уничтоженный бутерброд. — Безумно полюбить. Чтоб мучить-
ся, рыдать от страсти, седеть от ревности.

— И что же?

- Как видишь. Одного не могу понять: или мы в наших совет-
ских условиях это чувство реализовать не можем, или просто че-
ловек нужный мне не встретился.

- А может, ты просто распылился по многим -- и все?

— Нс уверен. Вог здесь, - он мягко дотронулся до груди кончи-
ками пальцев, - что-то есть нетронутое. Этого никто никогда не
коснулся. Табуированная зона для пошлости и распутства. И за-
ряд мошнейший. Но не дискретный. Сразу расходуется, как ша-
ровая молния.

— Дай Бог тебе встретить эту женщину.

-Дай Случай.

— Дай Бог.

— Для тебя — Бог, для меня - Случай.

— Твое дело. Борщ кипит вовсю...

— Аааа... да, да...

Он заворочался, силясь приподняться, но потом передумал:

— Котеночек, разлей ты. У тебя лучше получается.

Марина прошлепала к плите, достала из сушки две глубокие
тарелки и стала разливать в них дымящийся борщ.

- И понимаешь, в чем, собственно, весь криминал, - я не могу
полюбить, как ни стараюсь. А Искренне хочу.

— Значит, не хочешь.

— Хочу, непременно хочу! Ты скажешь: любовь —это жертва
прежде всего, а этот старый сноб на жертву не способен. Спосо-
бен! Я все готов отдать, все растратить и сжечь, лишь бы полю-
бить кого-то по-настоящему! Вот почему так завидую тебе. Ис-
кренне завидую!

Марина поставила передним полную тарелку.

Валентин снял крышку с белой банки, зачерпнул ложкой сме-
тану.

— Но ты-то у нас в воскресенье родилась.

— Да. В воскресенье. — Марина осторожно несла свою тарелку.

— Вот, вот.,.
Его ложка принялась равномерно перемешивать сметану с бор-
щом.

Марина села, перекрестилась, отломила хлеба и с жадностью
набросилась на борщ.

— Сметаны положи, котенок, - Тихо проговорил Валентин и
надолго склонился над тарелкой.

Борщ съели молча.

Валентин лениво отодвинул пустую тарелку.

Его квадратное лицо сильно порозовело, словно под холеную
кожу вошла часть борща.

— А больше и нет ничего... м-да...

— По-моему, достаточно, - ответила Марина, вешая на край
тарелки стебелек укропа.

— Ну и чудно, - кивнул он, доставая из халата мундштук.

— За этот борщ твоей бабе можно простить незнание минета...

— Бэзусловно...

Вскоре они переместились в просторную гостиную.

Марина забралась с ногами в огромное кожаное кресло. Ва-
лентин тяжело опустился на диван.

Теперь ты вылитая одалиска, - пробормотал он, выпуская
сквозь губы короткую струйку дыма. - Матисс рисовал такую.
Правда, она была в полосатых шальварах. А верх обнажен. А у тебя
наоборот.

Марина кивнула, затягиваясь сигаретой.

Он пристально посмотрел на нес, проводя языком по деснам,
отчего уста вспучивались мелькающим холмиком.

— Странно все-таки...

— Что — странно?

— Лесбийская страсть. Поразительно... что-то в этом от безу-
мия бедного Нарцисса. Ведь в принципе ты не чужое тело любишь,
а свое в чужом...

— Неправда.

— Почему?

— Ты все равно не поймешь. Женщина никогда не устанет от
женщины, как мужчина. Мы утром просыпаемся еще более чув-
ственными. чем вечером. А ваш брат смотрит, как на ненужную
подстилку, хотя вечером стонал от страсти...

Валентин помолчал, нервно покусывая мундштук, потом, ле-
ниво потянувшись, громко хрустнул пальцами.

- Что ж. Возможно...
Пепел упал в одну из складок его халата.

Марина посмотрела на толстого мальчика в треснутой рам-
ке. Застенчиво улыбаясь, он ответил ей невинным взглядом. Ог-
ромный бант под пухлым подбородком расползся красивой
кляксой.

В ямочках на щеках сгустился серый довоенный воздух.

— Валя, сыграй чего-нибудь, — тихо проговорила Марина.

— Что? — вопросительно и устало взглянул он.

— Ну... над чем ты работаешь?

— Над Кейджем. «Препарированный рояль».

— Не валяй дурака.

— Лучше ты сыграй.

— Я профнепригодна.

— Ну, сыграй без октав. Чтоб твой раздробленный пятый нс
мучился.

— Да что мне-то... смысла нет...

- Сыграй, сыграй. Мне послушать хочется.

— Ну, если только по нотам...

— Найди там.

Марина слезла с кресла, подошла к громадному, во всю стену
шкафу. Низ его был забит нотами.

— А где Шопен у тебя?

- Там где-то слева... А что нужно?

— Ноктюрны.

— Вог. вот. Поиграй ноктюрны. По ним сразу видно все.

Марина с трудом вытянула потрепанную желтую тетрадь, по-
дошла к роялю. Валентин стремительно встал, открыл крышку и
укрепил ее подпоркой. Опустившись на потертый плюш стула,
Марина подняла пюпитр, раскрыла ноты, полистала:

— Так...

Прикоснувшись босой ступней к холодной педали, она вздох-
нула, освобождая плечи от скованности, и опустила руку на кла-
виатуру. Черный, пахнущий полиролью «Блютнер* откликнулся
мягкой внимательно Повинуясь привычной податливости пожел-
тевших клавиш, Марина сыграла два такта вступления немного
порывисто и громко, заставив Валентина пространно вздохнуть.

Возникла яркая тоскливая мелодия правой, и басы послушно
отодвинулись, зазвучали бархатней.

Она вчера играла этот ноктюрн на чудовищном пианино за-
водского ДК. жалком низкорослом обрубке с латунной бляшкой
«ЛИРА», неимоверно тугой педалью и отчаянно дребезжащими
клавишами.

Этот сумасшедший бутылочный Шопен еше звучал у нее в го-
лове, переплетаясь с новым - чистым, строгим и живым.

Валентин слушал, покусывая мундштук, глаза его вниматель-
но смотрели сквозь рояль.

Повторяющееся арпеджио басов стало подниматься и вскоре
слилось с болезненно порхающей темой, начались октавы, и не-
гнушийся пятый палец уступил место четвертому.

Валентин молча кивал головой.

Сгезсепбо перешло в порывистое Гог1с, Маринины ногти чуть
слышно царапали клавиши.

Валентин встал и изящно перелистнул страницу, потрепанную,
словно крылышко у измученной ребенком лимонницы.

Ноктюрн начал угасать, Марина чуть тронула левую педаль,
сбилась, застонала, морщась, и нервно закончила.

Мягко положив ей руку на плечо, Валентин вынул мундштук
изо рта.

— Вполне, вполне, милая.

Она засмеялась, тряхнув волосами, и грустно вздохнула, опус-
тив голову.

Нет, серьезно, - он повернулся, бросил незатушенный оку-
рок в пепельницу. — шопеновский нерв ты чувствуешь остро. Чув-
ствуешь.

— Спасибо.

— Только нс надо проваливаться из чувств в чувствительность,
всегда точно знай край. Теперь большинство его не ведает. Либо
академизм, сухое печатанье на машинке, либо сопли и размазня.
Шопен, милая Марина, прежде всего - салонный человек. Иг-
рать его надо изысканно. Горовиц говорил, что, играя Шопена, он
всегда чувствует свои руки в манжетах того времени. А знаешь,
какие тогда были манжеты?

— Брабантские?

— К черту брабантские. Оставим их для безумных гумилевских
капитанов. В первой половине девятнадцатого носили простые
красивые и изысканные манжеты. Так и играй — просто, красиво,
изысканно. И ясно. Непременно - ясно. И, голубушка, срежьты
коготки свои, страшно такими шапками к роялю прикасаться.
А главное - постановка руки меняется, тебе ясный звук труднее
извлекать.
— Саша говорит, что мне идут... Пролам и с такими ногтями
играть можно...

— Пролам можно, а мне нельзя.

Он осторожно сжал ее плечо.

— Пусти, я сыграю тебе.

- Этот же? Сыграй другой.

— Все равно...

— Я найду тебе щас... - потянулась она к нотам, но Валентин
мотнул головой.

- Не надо. Я их помню.

- Все девятнадцать?

— Все девятнадцать. Сядь, нс стой над душой.

Марина села на диван, закинув ногу на ногу.

Поправив подвернувшийся халат, Валентин опустился на стул,
потирая руки, глянул в окно.

Из хрустального зева пепельницы тянулся вверх голубоватый
серпантин.

Белые руки зависли над клавишами и плавно опустились.

Марина вздрогнула.

Это был ЕЕ ноктюрн, тринадцатый, до-минорный, огненным
стержнем пронизавший всю се жизнь.

Мать играла его на разбитом «Ренеше», и пятилетняя Мари-
на плакала от незнакомого щемящего чувства, гак просто и
страшно врывающегося в нее. Позднее, сидя на круглом стуль-
чике, она разбирала эту жгучую пружину детскими топорща-
щимися пальчиками. Тогда эти звуки, неровно и мучительно
вспыхивающие под пальцами, повернули ее к музыке — всю це-
ликом.

Ноктюрн был и остался зеркалом и камертоном души В шко-
ле она играла его на выпускном, выжав слезы из оплывших невра-
стенических глаз Ивана Серафимыча и заставив на мгновенье за-
мереть переполненный родителями и учениками зал.

Пройденное за три года училище изменило ноктюрн до неуз-
наваемости Марина смеялась, слушая свою школьную потрески-
вающую запись на магнитофоне Ивана Серафимыча, потом сме-
ло садилась за его кабинетный рояльчик и играла. Старичок сно-
ва плакал, захлебываясь лающим кашлем, сибирский полупудо-
вый кот, лежащий на его вельветовых коленях, испуганно щурился
на хозяина...

Это был ее ноктюрн, ее жизнь, ее любовь.
Мурашки пробежали у нее по обтянутой свитером спине, ког-
да две огромные руки начали лепить перекликающимися аккор-
дами то самое — родное и мучительно сладкое.

Он играл божественно.

Аккорды ложились непреложно и страстно, рояль повиновался ему
полностью, — из распахнутого черного зева плыла мелодия муки и
любви, ненадолго сменяющаяся неторопливым кружевом арпеджио.

Большие карие глаза Марины сузились, подернулись терпкой
влагой, белые руки расплылись пятнами.

Пробивающаяся сквозь аккорды мелодия замерла и, о, боже,
вот оно, сладкое родное ре, снимающее старую боль и тянущее в
ледяной омут новой. Вален тин сыграл его так, что очередная зыб-
кая волна мурашек заставила Марину конвульсивно дернуться.
Слезы покатились по щекам, закапали на голые колени.

Марина сжала рукой подбородок: рояль, Валентин, книжный
шкаф - все плыло в слезах, колеблясь и смешиваясь.

И ноктюрн мерно плыл дальше, минор сменился спокойной
ясностью мажорных аккордов, холодным прибоем смывающих
прошлые муки

Марина встала и неслышно подошла к роялю.

Побежали октавы, сыгранные с подчеркнутым изяществом,
снова вернулись осколки щемящего прошлого, засверкали мучи-
тельным калейдоскопом и собрались, но - в другое,

- Очищение... — прошептала Марина и замерла.

Тринадцатый катился к концу, слезы просыхали на щеках.

— Очищение...

Боль таяла, уходила, отрываясь от души, прощаясь с ней.

Белым рукам оставалось мало жить на клавишах: хлынули вол-
ны арпеджио, и вот он - финальный аккорд, прокрустово ложе
для короткопалых.

Марина смотрела, как поднялись чудовищные дзани и легко
опустились.

Подождав, пока растает звук, Валентин снял руки с клавиш.

Марина молча стояла рядом, рассеянно потирая висок.

— Что с тобой, котеночек? - спросил он, с удивлением рас-
сматривая ее заплаканное лицо.

- Так... — еле слышно проговорила.

— Ну... совсем не годится...

Валентин тяжело встал, обнял ее и бережно вытер щеки кон-

чиками пальцев.
Марина взяла его руку, посмотрела и поцеловала в глубокую
линию жизни.

- Что с гобой? - Он поднял се, пытаясь заглянуть в глаза.

Марина отвела их и, теребя пальцами бархатный воротник ха-
лата, вздохнула на весу.

— Вспомнила что-нибудь?

Она неопределенно кивнула,

— Бывает. Понравился ноктюрн?

Она опять кивнула.

Валентин опустил ее.

- Сыграть еще?

— Не надо, а то обревусь вся.

- Как хочешь, — сухо пробормотал он.

Марина погладила его плечо.

- Ты великий пианист.

Он вяло рассмеялся:

— Я это знаю, котик.

— А когда ты узнал?

— Еще в консерватории.

— Тебе сказали или ты сам понял?

— Сказали. А потом понял.

— Кто сказал?

— Гарри.

— А он многим говорил?

— Не очень многим. Но говорил.

Марина села на диван, вытащила сигарету из пачки, щелкнула
знакомой зажигалкой, заблаговременно отстранившись.

— Ты поняла, как надо играть Шопена?

Она усмехнулась, сузив слегка припухшие от слез глаза.

— Я знаю, как его надо играть. Просто не умею. А ты знаешь и
умеешь. Честь Вам и хвала. Валентин Николаич.

— Что с тобой сегодня? Не понимаю.

— И слава богу.

Он вздохнул и побрел на кухню:

— Чай поставлю...

— Ставь. Только я не дождусь.

— Что гак? - спросил он уже из кухни.

— Пора мне...

-Что?

- Пора, говорю!
- Как хочешь, кис...

Марина прошла в спальню, подняла брюки и, натягивая их,
послала фальковской натурщице чуть слышный воздушный по-
целуй:

— Живи, милая...

Из кухни французским басом запела Далила.

Часы пробили.

— Это что, час? — спросила Марина у своего тройного отраже-
ния. - А может, больше?

— Полвторого.

— Мне едва к пролам надо... Господи...

— Возьми мотор, - посоветовал Валентин, выходя их кухни. —
Как у тебя с финансами?

— Хсровенько...

Он кивнул и скрылся в кабинете.

Марина принялась натягивать сапожки.

Валентин вышел, обмахиваясь веером из десяток.

— Благодетель. - улыбнулась Марина. — Играл как Рихтер

— Фи, глупость какая. Он Шопена совсем не способен играть.
Стишком кругл и академичен. И мучиться не умеет. Я как Горо-
виц играл.

- Ну, как Горовиц. До слез довел.

Легким жестом картежника он сложил веер в тоненькую коло-
ду и протянул:

— Зе уоиз риз аборТег се1а а 51§пс Вс та р1етас Ф.чромПоп.

— Мерси в Баку...

.Марина взяла деньги и сунула в сумочку.

Ватснтин снял с вешалки плаш и, словно тореадор, протянул ей:

— Прошу.

Она поймала руками рукава:

— Спасибо... Я, может, послезавтра забегу.

— Лучше - завтра.

— Завтра не могу.

— Понимаю... Слушай, киска, - он изяшно тронул отворот ее
бежевого плаща. - А ты... ты не могла бы и подругу свою захва-
тить? Я б вам поиграл, чайку б попили, и вообше... чудно время
провели. Я бы...

Правая рука Марины медленно поднялась до уровня его рта, сло-
жилась кулачком, сквозь который протиснулся большой палец.

Валентин усмехнулся, поцеловал кукиш в перламутровый клювик.
—	Ну, молчу, молчу... Значит, послезавтра жду тебя...

—	Спасибо тебе.

—	Тебе спасибо, милая...

Они быстро поцеловались.

Марина тронула его гладкую щеку, улыбнулась и вышла за
дверь, тула, где ждала ее жизнь — беспокойная, пьянящая, ярост-
ная, беспощадная, добрая, обманчивая и конечно же — удивитель-
ная...

Марина была красивой тридцатилетней женщиной с большими,
слегка раскосыми карими глазами, мягкими чертами лица и строй-
ной подвижной фигурой.

Ее улыбчивые, слегка припухлые губы, быстрый взгляд и быс-
трая походка выдавали характер порывистый и неспокойный.
Кожа была мягкой и смуглой, руки - изящными, с длинными гон -
кими пальцами, ногти которых в эту весну покрывал перламутро-
вый лак.

Кроша каблучками полусапожек непрочный мартовский ледок,
Марина бодро шла по Мещанской к Садовому кольцу в надежде
поймать такси и поспешить к двум в свой заводской Дом культу-
ры, где преподавала игру на фортепиано детям рабочих.

Она родилась тридцать лет назад в подмосковном одноэтаж-
ном поселке, вмерзшем в пористый от слез мартовский снег пять-
десят третьего года.

Сталин умер, а Марина родилась.

Детство мелькало меж частых сараев и редких сосен бескрай-
него двора.

Бузина и шиповник разрослись под окнами до самой крыши,
отец часто вырубал буйные кусты, но к концу лета они снова вос-
полняли урон, а весной уже стучались в стекло колючками и суч-
ками.

В этом тесном хаосе веток, колючек и листвы проделывались
ходы, тянувшиеся вдоль дряхлого забора и возле помойки закан-
чивающиеся просторным штабом.

Здесь было просторно и тесно, пахло землей, шиповником и
помойкой, крысы которой частенько забегали в штаб, заставляя
малолетних стратегов визжать и швыряться камнями.

В штабе придумывали новые игры, плели заговоры против су-
ровой домохозяйки Тимохи, разрабатывали планы набегов на дач-
ную клубнику.
Здесь же скрывались от требовательных вечерних призывов ро-
дителей, вслушивались в их сердитые голоса, скорчившись в про-
хладной тьме, щедро платившей за укрытье ссадинами и уколами.

- Марина! Домооой! - кричал отеу, стоя у крыльца, и сквозь пе-
реплетены: веток Марина видела оранжевый огонек его папиросы.

Он был худым, высоким, с узким чернобровым лицом, тонким
носом и большими пухлыми губами.

Любил игратьс ней, учил собирать грибы, качал в гамаке, под-
вешенном меж двух толстых сосен, строил рожицы, рассказывал
смешную чепуху.

С получки покупал вафельные трубочки с кремом и игрушки.

— Балуешь ты ее, Ваня, — часто говорила мать, поправляя свои
красиво уложенные волосы перед овальным зеркалом и с улыб-
кой поглядывая на хрустящую трубочками Марину.

Отец молчал, после выпитой четвертинки узкое лицо его блед-
нело. папироса бегала в налившихся кровью губах.

По вечерам, придя с работы, засучив рукава клегчатой рубахи,
он рубил дрова возле сараев. Маринка с соседским Петькой скла-
дывали их в клалню.

— Вань, смотри, осторожней! кричала мать из окна, отец
оглядывался и успокаивающе поднимал тонкую худую руку.

Он работал инженером на химзаводе, уезжал рано, возвращал-
ся поздно.

Мать не работала, давала уроки музыки местным ребятишкам,
брала на дом машинопись.

Большую часть времени она лежала на просторной металли-
ческой кровати, положив ногу на ногу, разбросав по подушке свои
красивые волосы и куря бесконечные папиросы.

Сладковатый дым расплывался возле ее привлекательного
лица, она улыбалась чему-то, глядя в протекший потолок.

В доме жили еще три семьи.

Длинный ломаный коридор кончался тесной кухней с тремя
столами и двумя газовыми плитами, работавшими от одного зеле-
ного баллона, спрятанного возле крыльца в металлический ящик.

Мать готовила плохо и неряшливо - котлеты подгорали, суп
от многочасового кипения превращался в мутную бурду, молоко
белой шапкой сползало на плиту.

Зато чай, хранившийся в круглой жестяной банке, она завари-
вала в красивом чайнике, разливала в фарфоровые чашки и пила
помногу, с удовольствием чмокая маленькими губами.
— Маринка, моя половинка, - любила говорить она, сажая
Марину на колени и отводя подальше руку с потрескивающей па-
пиросой.

Отец чай не любил - выпивал полчашки и уходил на террасу
курить и читать газету.

Мать садилась к пианино, листала ноты, наигрывала романсы
и тихо пела красивым (рудным голосом.

Марину забавляли клавиши, она шлепала по ним руками и тоже
пела, подражая матери.

Иногда мать затевала с ней музыкальные игры, стуча по басам
и по верхам:

— Здесь мишка косолапый, а здесь птички поют...

В пять лет Марина уже играла вальсы и этюды Гедике, а в шесть
отец уехал по договору на Север, «чтоб Маринку на юга повозить».

Они остались вдвоем, у матери появились ученики с соседних
улиц, печатать она бросила.

Марина пошла в детский сад - длинный барак, покрашенный
синей краской. В нем было много знакомых мальчишек и девчо-
нок, но игры казались скучными, - какие-то праздники, к кото-
рым репетировали неинтересные стишки, ганцы с глупыми при-
топами и прихлопами. Мальчишки здесь больше дрались, норовя
дернуть за косичку или ущипнуть.

Дралась и толстая воспитательница, щедро раздавая подзатыль-
ники. Звонкий голос ее гремел по бараку с утра до вечера.

Зато в детском саду Марина впервые узнала про Э ГО.

— Давай я тебе покажу, а после ты мне? — шепнул ей на ухо
черноглазый, похожий на муравья Жорка и, оглядываясь, двинулся
по коридору.

Смеясь, Марина побежала за ним.

Они прошли весь коридор. Жорка свернул и. быстро открыв
зеленую дверь подсобки, кивнул Марине.

В тесной темной комнатенке стояли ведра, швабры и метла.
Пыльные лучи пробивались сквозь дощатые шели заколоченного
окошка.

Пахло мокрым тряпьем и хлоркой.

—Дверь го притяни, - прошептал Жорка и стянул с плеча помочь.

За гнутую скобу Марина притворила дверь, повернулась к
Жорке.

Синие штаны его упали вниз, он спустил трусики и поднял ру-
башку':
— Смотри...

Большой рахитичный живот со следом резинки и розочкой
пупка перетекал в такой же, как и у Марины, бледный треуголь-
ник. Но там висели два обтянутых сморщенной кожей ядрышка и
торчала коротенькая смуглая палочйа.

— Потрогай, не бойся. — пробормотал он и, неловко пересту-
пая, подошел к ней, заслонив собой пыльные лучи.

Марина робко протянула руку, коснулась чего-то теплого и уп-
ругого.

Придерживая рубашку, Жорка склонил голову.

Они слабо стукнулись лбами, разглядывая в полумраке торча-
щую палочку.

— Эго хуй называется. Только ты не говори никому. Это руга-
тельное слово.

Марина снова потрогала.

— Теперь ты давай.

Она быстро подняла платье, стянула трусики.

Жорка засопел, присел, растопыря ободранные колени:

— Ты ноги-то раздвинь, не видно...

Она раздвинула ноги, оступилась и громко задела ведро.

— Тише ты, - поднял он покрасневшее лицо, просунул шер-
шавую руку и стал ощупывать Марину.

- Л у меня как называется? Писька? - спросила Марина, по-
дергиваясь от щекотки.

— Пизда, - быстро проговорил он, и крылья ноздрей его дер-
нулись.

- Тоже ругательное?

— Ага.

Молча он трогал ее.

Солнечный лучик попал Марине в глаз, она зажмурилась.

Жорка встал, натягивая трусы со штанами.

— Пошли, а то Жирная узнает. Ты не говори никому, поняла?

— Поняла.

Марина подняла свои трусики, опустила платье.

Они побывали в подсобке еще раза три, трогая и рассматривая
друг друга.

Запах хлорки и прелого тряпья вместе с щекочущими касания-
ми изъеденных цыпками рук запомнились навсегда.

Тогда в ней что-то проснулось, толкнувшись в сердце сладко-
ватой тайной
— Это наша тайна, поняла? - часто шептал ей Жорка, трогая
пухленький пирожок ее гениталий.

Марина стала расспрашивать старших подруг по двору, и в пе-
рерыве между громкими играми, когда прыгалки бесцельно мота-
лись в руке, в ухо вползла запыхавшаяся истина:

— У него павочка, а у тебя дывочка. Фот и фее!

— Что все?

— Павочка в дывочку.

Неделю Марина переваривала откровение, изумленно косясь
на людей, которые отныне делились на «палочек» и «дырочек».

— Надь, а это все делают? — спросила она у плетущей венок
подруги.

— Фее, конефно. Только детям не развефают. А взрослые - фее.
Я два ваза видела, как мама с папой. Интевесно так...

— А ты, когда вырастешь, будешь так делать?

— Ага. А как же. От этого дети бывают.

-Как?

— Ну, так поделают, поделают, а потом вывоз развежут и вебен-
ка вынут. Митьку нашего так вынули.

Утром в набитом автобусе мать везла ее в детсад, Марина вни-
мательно смотрела на окружающих ее пассажиров - смешливых
и устало-молчаших, красивых и невзрачных.

Там, под платьями и брюками, росли палочки, открывались
дырочки, стаскивалась одежда, палочки лезли в дырочки, и раз-
резались страшными ножами животы, и вынимались спеленутые
дети с сосками в ротиках, укладывались в приготовленные коляс-
ки, а коляски со скрипом развозились по дворам и улицам.

Она не верила.

Жорка тоже не верил, хотя услышал об этом гораздо раньше:

— Дура, дети от лекарств бывают. А этого никогда не делают.
Это как бы ругательство такое... Дураки придумали...

Но Надя укоризненно оттопыривала рыбью губку:

— Ты фто! Мне же Мафа гововила, а она в фестом квассе! Не
вевишь — не надо...

Марина верила и не верила. Верила и нс верила до той самой
НОЧИ.

Вспоминая предшествующий день, Марина с удивлением об-
наруживала новые и новые многозначительные случайности, де-
лающие его особым: Жирная заболела и не пришла, вместо нее
была молоденькая светловолосая уборщица Зоя, Васька Лотков
сломал себе руку, прыгая с батареи на пол, в кастрюле с компотом
кашли сварившуюся крысу с жалко подогнувшимися лапками и
белыми выпученными глазами...

А вечером мать пришла за ней в новом коричневом платье, с
новой прической и ярко накрашенными губами.

Сунув ей шоколадку, она быстро повела к остановке:

— Пошли, Мариночка...

В автобусе Марина ела шоколад, шелестя фольгой, мать смот-
рела в окно, не замечая ее.

Когда они вошли в свою комнату, там пахло табаком и цвета-
ми, которые стояли в синей вазе посреди накрытого стола.

За столом сидел широкоплечий светловолосый мужчина в се-
ром пиджаке, пестром галстуке и читал книгу, помешивая чай в
стакане.

Заметав вошедших, он неторопливо встал и, присев перед Ма-
риной на корточки, протянул большую ладонь:

— Ааааа... вот, значит, и красавица Марина. Здравствуй.

Марина протянула руку и посмотрела на мать.

— Ну, поздоровайся с дядей Володей, что ж ты... — пробормо-
тала мать, странно улыбаясь и глядя мимо.

- Здрасьте, — сказала Марина и опустила голову.

— Вот и застеснялись, - засмеялся дядя Володя, обнажив ров-
ные белые зубы.

- Всегда такая бойкая, а теперь застеснялась, — наклонилась к
ней мать. — Идем, я тебя покормлю...

Она стремительно повела Марину на кухню, где в чаду толка-
лись возле плит пять женшин.

Все они повернулись и посмотрели на мать, кто-то сказал, что
Танечка сегодня очаровательна.

Улыбаясь им, мать плюхнула Марине холодного пюре, сверху
положила длинный раскисший огурец с огромными белыми се-
мечками:

— Поешь и приходи. Чаю выпей...

Процокав каблучками по коридору, она скрылась.

Марина стала ковырять пюре алюминиевой ложкой, полная Таи-
сия Петровна из четвертой, запахнув полинявший китайский халат,
наклонилась к ней, погладила по голове белой от стирки рукой:

— Мариночка, а кто это к вам приехал?

— Дядя Володя, - четко проговорила Марина, кусая водянис-
тый огурец.
Таисия Петровна со вздохом выпрямилась и улыбнулась тсте
Клаве, переворачивающей рыбные котлеты:

-Дядя Володя...

Та слабо засмеялась, отгоняя чад рваным полотенцем.

Марине показалось, что они знают что-то очень важное.

Она доела пюре, огурец кинула в ведро и пошла к себе.

В комнате было накурено, горела люстра, мать играла «Посвя-
щение», дядя Володя покачивался в плетеном кресле, подперев
щеку рукой с папиросой.

Марина приблизилась к разоренному столу, взяла конфету и
ушла на террасу.

Весь вечер мать с дядей Володей пили чай, танцевали под па-
тефон, курили и оживленно разговаривали.

Стемнело.

Двор за облупившимся переплетом террасы опустел, в домах
зажглись окна. Марина смотрела, как в окне напротив Нина Сер-
геевна кормит Саньку с Олегом, потом листала подшивку «Кро-
кодила». разглядывая толстых некрасивых генералов с тонкими
паучьими ножками, потом вырезала из цветной бумаги лепестки,
сидя за своим маленьким столиком.

Прошло много времени, окна стали гаснуть, вырезанные ле-
пестки Марина наклеила в тетрадку.

В стеклянную дверь было видно, как дядя Володя, улыбаясь,
что-то говорил маме, держа перед собой рюмку с вином. Мать
медленно подняла свою, вздохнула и, рассмеявшись, выпила, бы-
стро запрокинув красивую голову. Дядя Володя выпил медленно
и вылил остатки в чай.

Он сидел без пиджака, пестрый галстук красиво лежал на бе-
лой рубашке.

Мать встала, прошла на террасу и наклонилась к Марине:

— Ты спать хочешь.

— Да нет, нс хочу... - бормотала Марина, разглядывая незнако-
мое раскрасневшееся лицо с пьяно поблескивающими глазами.

Хочешь, хочешь, куколка. Пошли, я тебе в комнате постелю,
а мы с дядей Володей здесь посидим.

Марина двинулась за ней.

Румяный дядя Володя улыбнулся ей, пожелал доброй ночи и,
прихватив бутылку с рюмками, ушел на террасу.

Мать быстро разобрала постель, переодела Марину в ночную
рубашку, поцеловала пьяными губами, уложила и погасила свет.
Марина легла щекой на тяжелую сыроватую подушку, стеклян-
ную дверь плотно притворили.

Эту ночь Марина помнила ясно и подробно.

В комнате было душно и накурено, лишь из открытой форточ-
ки тянуло прохладой.

Букет гладиолусов маячил в темноте белым пятном.

В соседнем дворе хрипло лаяла собака.

Марина смотрела на светящуюся стеклянную дверь, за кото-
рой тихо смеялись и разговаривали. Прямоугольная полоска све-
та вместе с клетчатой тенью дверного переплета лежала на полу,
задевая верхним углом кровать Марины.

Прижавшись шекой к подушке, она все смотрела и смотрела
на дверь, пока глаза нс стали слипаться. Марина терла их кулач-
ком, но желтая дверь двоилась, расплывалась, обрывки сна лезли
в голову.

Еще минута, и она провалилась бы в сон, но свет вдруг погас,
темнота заставила проснуться.

Собака уже не лаяла, а бессильно поскуливала.

Дверь распахнулась, Марина закрыла глаза, чувствуя, как мать
осторожно входит в комнату. Туфли громко касались пола. Мать
приблизилась, пахнущие табаком руки поправили одеяло.

Потом она так же на цыпочках вышла и притворила дверь.

— Конечно, спит... — услышала Марина ее приглушенный стек-
лом шепот.

С этого мгновенья Маринино сердце забилось чаще. Окружав-
шая ее тьма усиливала этот нарастающий стук.

За дверью наступила тишина, потом еле слышный шорох одеж-
ды, шепот и снова тишина.

Потом что-то подвинули, что-то упало и покатилось по полу.

Марина подняла голову, освобождая второе ухо. Сердце стуча-
ло, отдавая в виски.

Снова послышался шорох одежды, шепот и легкий скрип от-
цовской кровати. Проехал ножками по полу отодвигаемый стул,
и стало тихо.

Марина вслушивалась в тьму, приподнявшись, но, кроме со-
баки и патефона на том конце улицы, ничего не было слышно.

Время шло, и, улыбнувшись, она опустила голову на подушку:
вот они, Надькины враки. Да и как она могла поверить! Такая глу-
пость...

Ее напряженное тело расслабилось, глаза стали слипаться.
И вдруг неожиданно, как вспышка света, возник громкий звук
скрипящей кровати. Она скрипела ритмично, на ней что-то дела-
ли с неторопливым упорством.

Марина приподняла голову.

Кровать скрипела, и слышалось еще что-то, похожее на хны-
канье.

В висках снова застучало.

Скрип изредка прерывался бормотанием, шепотом. затем про-
должался.

Когда он убыстрялся, хныканье становилось громче, кровать
стучала спинкой о стену.

Мать с дядей Володей что-то делали.

Марина села, осторожно откинула одеяло.

Сердце неистово колотилось, заставляя прокуренную тьму
пульсировать в такт.

Кровать заскрипела чаше, и до Марины долетел слабый стон.

Это стонала мать.

Мелкая зыбкая дрожь овладела Мариной. Посидев немного,
она спустила нош с кровати. Как только ступни коснулись холод-
ного пола, дрожь тут же унялась, словно стекла по ногам.

Кровать оглушительно скрипела, спинка стучала.

Марина подошла к двери и заглянула, привстав на цыпочках.

Мутно-желтый свет висящей над крыльцом лампочки скупо
освещал террасу, пробиваясь сквозь заросли шиповника и бузи-
ны. Неровные клочья его дрожали на полу, столе, стенах.

В этом часто подрагивающем калейдоскопе что-то двигалось,
двигалось, двигалось, заставляя скрипеть кровать.

Привстав еще больше, Марийа посмотрела в угол.

Там, в пятнах света, в сбившейся простыне сплелись два обна-
женных тела.

Широкая спина дяди Володи скрывала мать — были видны
только руки, гладящие мужские плечи, причудливо разметавшие-
ся по подушке волосы и ноги — сильно разведенные, пропустив-
шие тесно сжатые ноги дяди Володи.

Это он тяжело и часто двигался, словно стараясь еще больше
втиснуть мать в прогнувшуюся кровать, его голый, слегка плос-
кий зад поднимался и опускался, поднимался и опускался, руки
по локти ушли под подушку.

Все это качалось, плыло вместе с покачивающимися кусками
света, черные ветки бузины царапались в стекла.
Вдруг ноги матери ожили, согнулись в коленях и оплели ноги
дяди Володи. Он стал двигаться быстрее.

Мать застонала, вцепившись в его плечи, высветилось на мгно-
венье бледное незнакомое лицо.

Стаза были прикрыты, накрашенные губы разошлись грима-
сой.

Марина смотрела, смотрела, смотрела. Все в ней превратилось
в зрение, руки прижались к стеклу, снова появилась дрожь, но уже
другая — горячая, расходящаяся откуда-то из середины груди.

Мать стонала, и с каждым стоном что-то входило в Марину -
новое, сладкое и таинственное, вспухающее в груди и бешено сту-
чащее в висках.

Она видела их тайну, она чувствовала, что им хорошо, она по-
нимала, — то, что они делают - делать им нельзя...

Дядя Володя глухо застонал в мамины волосы и замер без дви-
жения.

Ноги матери расплелись.

Несколько минут они лежали неподвижно, предоставив пят-
нам света ползать по их разгоряченным телам

Потом дядя Володя перевернулся на спину и лег рядом с ма-
терью.

Марина опустилась на корточки.

Послышался шепот, шорох одеяла.

Они вытерли пододеяльником у себя между' ног. Там было тем-
но, и Марина ничего нс разглядела, кроме белой материи и устало
движущихся рук.

— Танюш, дай папиросы... - глухо проговорил дядя Володя.

Отстранившись от двери, Марина прошла по полу и нырнула
под одеяло.

Этой ночью она почти не спала.

Сон не успевал охватывать ее, как кровать снова оживала, за-
ставляя сбросить одеяло и на цыпочках красться к двери.

Это продолжалось много раз, ветер качал лампочку, ветви сту-
чали, мать стонала, а дядя Володя терся об нее...

Марина не помнила, как заснула.

Ей снился детский сад - ярко, громко.

Жирная рассказывает им про Артек, а они слушают, сидя в уз-
кой столовой. Солнце через распахнутые окна освещает длинный
стол, накрытый цветастой клеенкой. Клеенка блестит от солнеч-
ных лучей, на ней дымятся тарелки с красным борщом.
Жирная возвышается над ними, солнце играет в се волосах,
брошке, звучный голос заполняет столовую:

- Артек! Артек, ребята! Артек - это сказка, ставшая былью!

На правой стене виситбольшой портрет Ленина, убранный как
на праздник — красными бумажными гвоздиками

Ленин улыбается Марине и весело говорит, картавя:

- Аггск, Маиночка, Агтек!

Марина наклоняется к переливающемуся жировыми блестками
боршу, зачерпывает его ложкой, но Жирная вдруг громко кричит:

— Не смей жрать! Встань! Встань на стол!

Марина быстро вскарабкивается на стол

- Сними трусы! Подними юбку! - кричит Жирная, трясясь от
злобы.

Холодеющими руками Марина поднимает юбку и спускает
трусы.

— Смотрите! Все смотрите! - трясется Жирная и вдруг начина-
ет бить Марину ладонью по лицу. — На! На! На!

Марина плачет. Ей больно и сладко, невообразимо сладко.

Все, все, - ребята, девочки, Ленин, уборщицы, воспитатель-
ницы, родители, столпившиеся в узкой двери, — все смотрят на
нее, она держит юбку, а Жирная бьет своей тяжелой, пахнущей
цветами и табаком ладонью:

— На! На! На! Выше юбку! Выше! Ноги' Ноги разведи!

Марина разводит лрожашие ноги, и Жирная вдруг больно хва-
тает ее между ног своей сильной когтистой пятерней.

Марина кричит, но злобный голос перекрикивает ее, врываясь
в уши:

— Стоять! Стоять! Стоять!! Ширс ноги! Шире!!

И все смотрят, молча смотрят, и солнце бьет в глаза - желтое,
нестерпимое, обжигающе-страстное, испепеляюще-святое, дур-
маняще-грозное...

Серая «Волга» плавно затормозила, сверкнув приоткрытым треу-
гольным стеклом.

Марина открыла дверь, встретилась глазами с вопросительным
лицом бодрого старичка.

— Метро «Автозаводская»...

— Садитесь, - кивнул он. улыбаясь и отворачиваясь.

Седенькая голова его по уши уходила втемно- коричневую бре-
зентовую куртку.
Марина села, старичок хрустнул рычагом и помчался, порули-
вая левой морщинистой рукой. В замызганном салоне пахло бен-
зином и искусственной кожей.

Машину сильно качало, сиденье ^крипело, подбрасывая Ма-
рину.

— Вам само метро нужно? — спросил старичок, откидываясь
назад и вытаскивая сигареты из кармана куртки.

— Да. Недалеко от метро...

— Как поедем? По кольцу?

— Как угодно... - Марина раскрыла сумочку, отколупнула ног-
тем крышку пудреницы, поймала в зеркальный кругляшок свое
раскрасневшееся от быстрой ходьбы лицо.

— Хорошая погодка сегодня, - улыбнулся старичок, погляды-
вая на нес.

-Да...

— Утром солнышко прямо загляденье.

— Угу... — Она спрятала пудреницу.

— Вы любите солнечную погоду?

-Да.

- Л лето любите? - еще шире заулыбался он, все чаще огляды-
ваясь

— Люблю.

— А за город любите ездить? На природу?

— Люблю, - вздохнула Марина. - Охуительно.

Он дернулся, словно к его желтому уху поднесли электроды,
голова сильней погрузилась в куртку.

— А... это... вам... — по кольцу?

— По кольцу, по кольцу... — устало вздохнула Марина, брезгли-
во разглядывая шофера - старого и беспомощного, жалкого и су-
етливого в своей убого-ущербной похотливости...

Дядя Володя еще несколько раз приезжал к ним. оставаясь на ночь,
и она снова все видела, засыпая только под про.

В эти ночи ей снились яркие цветные сны, в которых ее трога-
ли между ног громко орущие ватаги ребят и девочек, а она, оцепе-
нев от страха и стыда, плакала навзрыд. Иногда сны были слож-
нее, — она видела взрослых, подсматривала за ними, когда они
мылись в просторных, залитых светом ваннах, они смеялись, раз-
двигая ноги и показывая друг другу что-то черное и мокрое. По-
том они, заметив ее, с криками выскакивали из воды, гонялись,
ловили, привязывали к кровати и, сладко посмеиваясь, били ши-
рокими ремнями. Ремни свистели, взрослые смеялись, изредка
трогая Марину между ног, она плакала от мучительной сладости и
бесстыдства...

Однажды после бессонной ночи она сидела в туалете и услыха-
ла утренний разговор соседок на кухне.

- Дядя... дядя Володя... - яростно шептала Таисия Петровна
Зворыкиной. — Ты б послушала, что ночью у них на террасе тво-
рится! Заснуть невозможно!

— А что, слышно все? — спросила та, громко мешая кашу.

- Конешно! Месит ее, как тесто, прям трещит все!

— Ха, ха, ха! Ничего себе...

- Муж уехал, а она ебаря привела. Вот тспсря как...

Марина ковыряла пальцем облупленную дверь, жадно вслуши-
ваясь в новые слова. Ебарь, сука, блядища — это были незнако-
мые тайные заклинания, такие же притягательные, как новые сны,
как скрип и стоны в темноте.

Мать нс менялась после приездов дяди Володи, только синяки
под глазами и припухшие 1убы выдавали ночную тайну, а все при-
вычки оставались прежними. Она смеялась, играя с Мариной, учила
се музыке, привычным шлепком освобождая зажатые руки, напева-
ла, протирая посуду, и печатала, сосредоточенно шевеля губами.

Марина стала приглядываться к ней, смотрела на ее руки, вспо-
миная, как они смыкались вокруг чужой шеи, помнила сладост-
ное подрагивание голых коленей, на которых теперь так безмя-
тежно покоилось вязанье...

«Она показывает ему все, - думала Марина, глядя на опрятно
одетую мать. — Все, что под лифчиком, все, что под трусами. Все,
все, все. И трогает он все. Все, что можно».

Это было ужасно и очень хорошо.

Все, все, все показывают друг другу, раздвигают ноги, трутся,
постанывая, скрипят кроватями, вытираются между ног. Нов элек-
тричке, в метро, на улице смотрят чужаками, обтянув тела плать-
ями, кофтами, брюками...

— Мама, а отчего дети бывают? — спросила однажды Марина,
пристально глядя в глаза матери.

— Дети? — Штопающая мать подняла лицо, улыбнулась: — Зна-
ешь детский дом на Школьной?

-Да.
— Вот там их и берут. Мы тебя там взяли.

— А в детском доме откуда?

- Что?

— Ну, раньше откуда?

— Это сложно очень, девулькин. Ты нс поймешь.

— Почему?

— Это малышам не понять. Вот в школу пойдешь, там объяс-
нят. Это с наукой связано, сложно все.

— Как — сложно?

— Так. Вырастешь — узнаешь.

Через полгода вернулся отец.

Еше через полгода она пошла в школу, чувствуя легкость ново
го скрипучего ранпа и время от времени опуская нос в букетище
белых георгинов.

Длинный, покрашенный в .зеленое класс с черной доской, си-
ними партами и знакомым портретом Ленина показался ей дет-
ским садом для взрослых.

Все букеты сложили в огромную кучу на отдельный стол, на-
учили засовывать ранцы в парты.

Высокая учительница в строгом костюме прохаживалась меж-
ду партами, громко говоря о Родине, счастливом детстве и наказе
великого Ленина: «Учиться, учиться и учиться».

Школа сразу не понравилась Марине своей звенящей зеленой
скукой. Все сидели за партами тихо, с испуганно-внимательными
лицами, и слушали учительницу. Она еше много говорила, пока-
зывала какую-то карту, писала на доске отдельные слова, но .Ма-
рина ничего не запомнила и на вопрос снимающей с нее ранец
матери, о чем им рассказывали, ответила:

— О Родине.

Мать улыбнулась, погладила ее по голове:

— О Родине — это хорошо...

С тех пор потянулись однообразные сине-зеленые дни, застав-
ляющие готовить уроки, рано вставать, сидеть за партой, поло-
жив на нее руки, и слушать про палочки, цифры, кружочки.

Гораздо больше ей нравилось заниматься дома музыкой, раз-
бирая ноты и слушая, как мать играет Шопена и Баха.

Через год сгорел соседский дом, и 11адька научила ее занимать-
ся онанизмом.

Еще через два гола отец повез Марину к морю.
Когда оно - туманное и синее — показалось меж расступив-
шихся гор, Марина неожиданно для себя нашла ему определение
на всю жизнь:

— Сгущенное небо, пап!

Они поселились в белом, оплетенном виноградом домике у ве-
селого старичка, с утра до вечера торчащего на небольшой пасеке.

После того как отец сунул в его заскорузлые от прополиса руки
«половину вперед», присовокупив побулькивающую четвертинку
«Московской», старичок расщедрился на дешевые яйца и мед.

— А хочете - тут и камбалой разжиться можно. У Полины Пав-
ло привозит Я ж зараз поговорю с ним...

Но ждать переговоров с Павлом они не стали — перерытый че-
модан был запихнут под койку, Марина зубами сорвала гумовскую
бирочку с нового купальника, отец вышел из-за занавески в но-
вых красных плавках:

- Давай быстрей, Мариш.

Десятиминутная каменистая дорожка до моря петляла меж про-
глоченных зеленью домиков, скользила над обрывом и стреми-
тельно по утоптанному известняку катилась вниз, навстречу рав-
номерному' и длинному прибою.

- Живое, пап, - жадно смотрела Марина на шипящее у ног
морс, стаскивая панамку с головы.

Отец, сидящий на песке и занявший рот дышащей тальком
пипкой резинового круга, радостно кивал.

Через минуту Марина визжала в теплом, тягуче накатывающем-
ся прибое, круг трясся у нес под мышками

- По грудь войди, не бойся! - кричал уплывающий отец, увозя
за собой белые, поднятые ногами взрывы.

Марина ловила волну руками, чувствуя ее упругое усколь-
зающее тело, пила соленую вкусную воду и громко звала отца
назад.

— Трусиха ты у меня, — смеялся он, бросаясь на горячий песок
и тяжело дыша, - вся в мамочку.

Марина сидела на краю прибоя, с восторгом чувствуя, как ухо-
дящая волна вытягивает из-под нес песок.

Сгущенное небо вытеснило все прошлое, заставило забыть
Москву, подруг, онанизм.

Узром, сидя под виноградным навесом, они ели яйца с поми-
дорами. пили краснодарский чай и бежали по еще не нагретой
солнцем тропинке.
На диком пляже никого не было.

Отец быстро сбрасывал тенниску, парусиновые брюки и, раз-
бежавшись, кидался в воду. Он заплывал далеко, Марина залезала
на огромный, всосанный песком камень, чтоб разглядеть мелька-
ющее пятно отцовской головы. «

— Пааааап!

Сидящие поодаль чайки поднимались от ее крика и с писком
начинали кружить.

Отец махал рукой и плыл назад.

Часто он утаскивал ее, вдетую в круг, на глубину. Марина по-
визгивала, шлепая руками по непривычно синей воде, отец от-
фыркивался, волосы его намертво приклеивались колбу...

На берегу они ели черешню из кулька, пуляя косточками в при-
бой, потом Марина шла наблюдать за крабами, а отец, обмотав
голову полотенцем, читал Хемингуэя.

Через неделю Марина могла проплыть метров десять, шлепая
руками и ногами по воде.

Еше через неделю отец мыл ее в фанерной душевой под струей
нагретой солнцем воды. Голая Марина стояла на деревянной, го-
лубоватой от мыла решетке, в душевой было тесно, отец в своих
красных плавках сидел на корточках и тер ее шелковистой мочал-
кой.

От него сильно пахло вином, черные глаза весело и устало бле-
стели. За обедом они со старичком выпили бутылку портвейна и
съели сковороду жареной камбалы, показавшейся Марине жир-
ной и невкусной.

— Ты какая в классе по росту? - спросил отец, яростно намы-
ливая мочалку.

— В классе?

-Да.

— Пятая. У нас девочки есть выше.

Он засмеялся, обнажив свой веселый стальной зуб, и, повер-
нув се, стал натирать спину:

— Выросла, и не заметил как. Как гриб.

- Подосиновик?

— Подберезовик! - громко захохотал отец и, отложив мочалку,
принялся водить по ее белой спине руками.

Пена с легким чмоканьем капала на решетку, сквозь дырки в
фанере пробивался знойный полуденный свет.

— Вот. Спинка чистенькая. Ато просолилась... вот так...
Его руки, легко скользящие в пенс, добрались до Марининых
ягодиц:

—	Попка тоже просолилась... вот...

-	Попка тоже просолилась, - повторила Марина, прижимая
мокрые ладошки к фанере и любуясь пятипалыми отпечагками.

Отец начал мылить ягодицы.

Он мыл ее впервые - обычно это делала мать, быстрые и не-
умелые руки которой никогда не были приятны Марине.

Грубые на вид отцовские ладони оказались совсем другими —
нежными, мягкими, неторопливыми.

Марина оттопырила попку, печатая новый ряд ладошек.

—	Вот красулсчка какая...

Она сильнее оттопырилась, выгнув спину.

Отцовская рука скользнула в промежность, и Марина замерла,
рассматривая отпечатки.

—	Вот... и тут помыть надо...

Средний палец скользнул по гениталиям.

Сильнее разведя ноги, она присела, пропуская его:

-	Ой... как приятно, пап...

Отец тихо засмеялся и снова провел по гениталиям.

-	Ой... как хорошо... еще, пап...

Это было так же восхитительно, как лежать в набегающем при-
бое, всем телом отдаваясь ласке упругих волн.

—	Еще, пап, еще...

Посмеиваясь, отец гладил ее промежность.

Марина разводила и сводила ноги, мокрые прилипшие к пле-
чам волосы подрагивали.

В неровной широкой щели виднелся край залитой солнцем
пасеки и полоска синего неба, пересеченного мутным следом ре-
активного самолета.

Внезапно сладостный прибой прервался:

—	Ну, хватит. Давай окатываться...

—	Пап, еще! Еще так поделай.

—	Хватит, хватит, Марин. Мы долго тут возимся...

-	Пап, еше...

-	Не капризничай...

Он повернул вентиль, вода неровно полилась сверху.

—	Да нутебя. - обиженно протянула Марина, выпрямляясь под
душем, и вдруг заметила, как торчат красные плавки отца.

Сгущенное небо отошло назад, скрылось за сомкнувшимися
розовыми горами, нахлынула тьма, пропахшая цветами и табаком,
всплыл ритмичный скрип, Марина вспомнила тайные Надькины
уроки...

Делая вид, что смотрит в щель, она косилась на плавки.

ОН торчал вверх, растягивая их своим скругленным конном,
торчал, словно спрятанная в плавких морковь. Нагибаясь к Ма-
рине, отец неловко маскировал его, прижимая локтем. Он уже не
смеялся, лицо поджалось, алые пятна играли на щеках.

Через минуту вентиль был закрыт, широкая махровая просты-
ня с головы до ног накрыла Марину:

— Вытирайся быстро и дуй в комнату.

Фанерная дверка распахнулась, ослепив открывшимся миром,
отцова ладонь шлепнула сзади:

— Быстро... я окачусь, приду щас...

Щурясь, Марина ступила на горячие кирпичи дорожки, двср
ца закрылась, и послышался звук сдираемых плавок.

Вытираясь на ходу и путаясь в простыне, она взбежала на
крыльцо, прошла в комнатенку.

Новые трусики, белые носки с синей каемочкой и зеленое пла-
тьице с бретельками лежали комом на кровати.

Отшвырнув простыню, Марина стала натягивать трусики и,
случайно прикоснувшись к гениталиям, замерла.

«Так вот сожмешь ноги, представишь мужчину с женщиной... -
всплыли слова Нади. - И так вот - раз, раз, раз... так здорово...»

Марина легла на кровать, согнула ноги в коленях и, поглажи-
вая себя, закрыла глаза.

В перегретой комнате было душно, пахло краской и влажным
постельным бельем. Сильно привернутое радио что-то строго рас-
сказывало комариным голосом.

Представив дядю Володю с матерью, она стала сильно тереть
свой пирожок, через пару минут ей стало очень, очень хорошо,
сжав колени, она застонала, глядя в потолок, - белый, беспре-
дельный и сладкий, добрый и родной, усыпляюще-успокаиваю-
щий.

— Через мост переедем и направо, - проговорила Марина, выни-
мая из расшитого бисером кошелька два металлических рубля.

Старичок, не оборачиваясь, кивнул, пролетел по мосту' и лихо
развернулся.

Прямо, прямо, — продолжала Марина, держась за ручку двери.

Массивные серые лома кончились, показалось желтое двух-
этажное здание ДК.
— Остановите здесь, пожалуйста...

Старичок затормозил, Марина протянула ему два рубля.

Они звякнули в его украдкой протянутой руке.

- До свидания, — пробормотала Марина, открывая дверь и ста-
вя ноги на грязный асфальт.

— До свидания, — непонимающе посмотрел он.

Дверца хлопнула, Марина с удовольствием вдохнула сырой
мартовский воздух.

Желтый ДК с пузатыми колоннами высился в десяти шагах.

В такую погоду он выглядел особенно жалко, — на колоннах
темнели подтеки, облупившийся фриз напоминал что-то очень
знакомое...

Марина поднялась по каменным ступенькам и потянула дверь
за толстую пообтертую ручку' - простую, примитивную, тупо-ис-
полнительную в своей тоталитарной надежности...

В ту ночь она проснулась от нежных прикосновений.

Пьяный отец сидел на корточках рядом с кроватью и осторож-
но гладил ее живот.

Марина приподняла голову, спросонья разглядывая его:

— Что, пап?

В комнате стояла душная тьма, голый отец казался маленьким
и тщедушным.

- Марин... Мариночка... а давай я это... — бормотал он, сдви-
гая с нее одеяло.

Она села, протирая глаза.

— Давай... хочешь, я тебе там поглажу'... ну... как в душе...

От него оглушительно пахло вином, горячие руки дрожали.

Он сел на кровать, приподнял Марину и посадил к себе на колени.

Его тело, как и руки, было горячим и напряженным. Он стал
гладить ее между ног, Марина замерла в полусне, положив тяже-
леющую голову ему на плечо, Ей стало приятно, сон быстро воз-
вращался, нежный прибой шевелился между ног.

Она очнулась от острой боли внизу живота. Обхватив дрожащи -
ми руками, отец сажал ее на что-то твердое, скользкое и горячее.

Она вскрикнула, отец испуганно отстранился:

— Ну, не буду, не буду...

Хныкая, она легла на кровать, свернулась калачиком.

Низ живота ныл, ей казалось, что отец что-то оставил там, не
вынув:
— Больно, пап...

— Ну. нс буду, не буду... не буду, милая...

Он долго бормотал в темноте, поглаживая се.

Потом опять взял на руки и жадно зашептал на ухо:

— Марин... я только так вот... тебе хорошо будет... раздвинь нож-
ки вот так... шире, шире...

«Шире! Шире!!» закричала в ее сонной голове Жирная, и зна-
комая стыдливая сладость хлынула в грудь.

Марина раздвинула ноги.

— Шире, Мариночка, шире...

«Шире! Ширс ноги!! Шире!!»

Стыд и сладость помогли ей стерпеть повторную боль. Что-то
вошло н нес и, нещадно растягивая, стало двигаться.

- Я немного... Марин., так вот... это полезно... - шептал отец в
ее волосы, хрипло дыша перегаром.

Тьма шевелилась, смотрела нанес глазами столпившихся в две-
рях родителей, кто-то шептал в такт отцовским движениям:

— Шире... шире... шире... шире...

Она покачивалась на отцовских ногах, ткнувшись лицом в его
потное плечо, кровать тоже покачивалась, и подоконник покачивал-
ся, и едва различимая люстра, и редкие звезды в окне, и темнота:

- Сладко-стыдно... сладко-стыдно... сладко-стыдно...

Вскоре отец дернулся, словно кто-то толкнул его, дрожащие
руки сжали Марину:

- Наааааа. .. ммнаааа... мммнааа... мммм...

Из его скрытых тьмою губ рвалось что-то, плечи тряслись.

Он снова дернулся.

Больно и резко вышло из нес горячее и липкое, Марина оказа-
лась на кровати, отец проволок ноги по полу и рухнул на свою
койку.

Марина потрогала промежность. Там было липко и мокро.

Слабо дыша, отец лежал не шевелясь.

Замерев, Марина смотрела на скупые очертания люстры и тро-
гала свои липкие бедра.

Низ живота немного болел, голова кружилась, и хотелось спать.

Вскоре отец захрапел.

Марина натянула одеяло и тут же провалилась в яркий боль-
шой сон.

Ей снилось бесконечное море, по которому можно было спо-
койно ходить, не проваливаясь. Она шла, шла по синему, теплому
и упругому, ветер развевал волосы, было очень хорошо и легко,
только слегка болел низ живота. Марина посмотрела туда, разве-
дя ноги. В ее пирожке угнездился краб. Она протянула к нему руку,
но он угрожающе раскрыл клешни, сиге глубже забрался в розо-
вую щель.

«Нужна палочка, — подумала Марина. — Без палочки его не вы-
ковырнуть...»

Но вокруг было только море и больше ничего, море на все че-
тыре стороны.

Она побежала, едва касаясь ногами упругой поверхности, по-
том подпрыгнула и полетела, в надежде, что встречный ветер вы-
дует краба из щели. Ветер со свистом тек через ее тело, раздирая
глаза, мешая дышать. Марина развела ноги, и свистящая струя
ворвалась в пирожок. Краб пятился, прячась, но клешни отлете-
ли. Видя, что он безоружен, Марина попыталась выдернуть сто из
себя.

Эго оказалось не так просто — скользкий панцирь вжимался в
складки гениталий, ножки не давались. Она нажала посильней, и
панцирь хрустнул, краб обмяк.

Марина с облегчением вытащила его и бросила вниз. Раздав-
ленный краб бессильно закувыркался, удаляясь, но за ним сверк-
нула на солнце тончайшая леска, потянувшаяся из гениталий.
Марина схватила ее руками, дернула, но та не кончалась, все дли-
лась и длилась, вытягиваясь из Марины и неприятно щекоча. Ве-
тер ослаб, Марина почувствовала, что падает. Леска путалась между
ног, море приближалось, снова засвистел в ушах ветер.

Марина зажмурилась, врезалась в море и проснулась.

Солнечный луч еще не упал на групповую фотографию смуг-
лолицых моряков, висящую над се кроватью. Нсвысвеченные мо-
ряки дружно улыбались Марине. В третьем ряду, шестым слева
улыбался молодой старичок-пасечник.

Узкая койка отца была пуста, скомканная простыня сползла
на пол, обнажив полосатый матрац.

Марина сбросила одеяло, спустила ноги и чуть нс вскрикнула:
боль шевельнулась внизу живота.

Морщась, она встала и посмотрела, раздвинув колени. Ее пи-
рожок сильно вспух, покраснел и болел от прикосновений. Ноги
были в чем-то засохшем, похожем на клей, смешанным с кровью.

Марина захныкала, хромая подошла к стулу, сняла со спинки
платье. На улице восходящее солнце пробивалось сквозь густые
яблони соседа, белая кошка спокойно шла по забору, старичок-
пасечник притворял дверцу сарая, прижимая к груди полдюжины
испачканных куриным пометом яии.

— Здрасьте, — негромко сказала Марина и зевнула.

— Здоровеньки, дочка. То ж ранние птахи, шо батька твий, шо
ты. Солнце не встало, а вин побит до моря, як угорилый. Чоготак
торопиться? Не сгорит ведь, ей-бо...

— А когда он пошел? - спросила Марина.

— Давно. Зараз повернется... Погодь.

Но отец не вернулся ни через час, ни к обеду, ни к ужину.

Его выловили через неделю, когда прилетевшая самолетом мать
уже успела за три дня прокурить всю дедову избушку.

Хмурым утром в зашторенное окно к ним постучал коричне-
волииый участковый, мать стала быстро одеваться, раздраженно
приказывая Марине сидеть и ждать ее.

- Я боюсь, мам. я с тобой! - кричала сонная Марина, цепля-
ясь за ускользающее платье.

Мать быстро вышла.

Лихорадочно одевшись, Марина побежала за ней.

Пестрая мать шла с синим участковым по знакомой тропинке.

Хныча, Марина преследовала их.

Несколько раз мать оглядывалась, грозя ей, потом отвернулась
и не обращала внимания...

Он лежал навзничь на мокром брезенте, в окружении немно-
гочисленной толпы.

Вытащенная на берег лодка спасателей, задрав кверху краше-
ный нос, равнодушно подставила обрубленный зад окрепшему за
ночь прибою.

- Всем разойтися зараз! - выкрикнул участковый, и толпа не-
охотно расступилась.

— Господи... - Мать остановилась, прижала ладони к вискам.

Участковый расталкивал смотрящих баб:

— Шоб быстро! Идите отсюда! А ну!

Отецлежал, красные плавки ярко горели на бледно-синем теле.

— Господи... - мать подошла, топя туфли в песке.

Трое местных спасателей распивали поодаль бутылку.

— Охааа... родненький ты мий... - протянула полная босая баба,
подперев пальцем стянутую белым платком шеку.

Марина подбежала к матери, намертво вцепилась вес платье.

- Это он? — тихо спросил участковый, подходя.
Мать кивнула.

Следы багра на боку и бедре кто-то уже успел присыпать песком.

Раскрыв черный планшет и присев на колено, участковый стал
медленно писать, шевеля облупившимися губами.

Мать молча плакала, прижав руки к щекам.

Марина жадно смотрела на синее неподвижное тело, которое
неделю назад смеялось, плавало, пахло потом, сладко покачивало
на горячих коленях.

Придется в Новороссийск везти, шоб вскрытие сделали. С ма-
шиной помогу, — пробормотал участковый, снимая фуражку и
вытирая лысоватую голову платком. — А хоронить вы в Москву
повезете или здесь?

Мать молчала, не глядя на него.

Он пожал широкими плечами:

— У нас тут кладбище аккуратное...

Мать молчала, ветер шевелил ее платье и концы бабьих платков.

11 рибой дотя нулся до пыл ьного сапога участкового, слизнул с него
пыль, заставив заблестеть на только что выглянувшем солнце...

— Ну куда, куда ты летишь! — раздраженно шлепнула Марина по
своей вельветовой коленке.

Старательно мучающая клавиши девочка замерла, покосилась
на нее.

— Счет какой?

— Четыре четверти...

— А почему ты вальсируешь?

Девочка опустила непропорционально маленькую голову, по-
смотрела на свои пальцы с обкусанными полумесяцами ногтей.

— Сыграй сначала.

Девочка вздохнула, выпрямляя шерстяную спину с лежащими
на ней косичками, и начала прелюд снова.

— Легче... легче... ты же зажатая вся... — Нервно стуча каблуч-
ками по неровному паркету, Марина подошла к ней, вцепилась в
худые плечики и качнула. — Вот, смотри, как статуя... отсюда и
звук пишущей машинки...

Смущенно улыбаясь, девочка качалась в Марининых руках.
Красный пионерский галстук трясся на ее плоской груди.

«Я индюк — красные сопли...» - вспомнила Марина и улыбнулась.

— Ну, давай по-хорошему. Свободно, ясно, следи за счетом. Раз,
два, три, четыре, раз, два, три, четыре...
Девочка принялась играть, старательно полнимая брови.

За окном посверкивала частая капель, широкоплечий дворник
в ватнике, платке и юбке скалывал с тротуара черный блестящий
на солнце лед.

Прелюд незаметно сбился на валМ?

— Снова-здорово. Ну что с гобой сегодня, Света? — Марина
повернулась к ней. — Метроном есть у тебя дома?

— Нет...

— Купи. Если так считать не в силах - купи метроном.

Ученица снова посмотрела на свои ногти.

За стеной кто-то барабанил этюд Черни.

— Давай еще раз. Успокойся, считай про себя, если ритм дер-
жать не можешь...

Марина взяла с подоконника свою сумочку, открыла, нашарила
«Мишку» и стала разворачивать, стараясь не шелестеть фольгой.

«Пролочку грех отвлекать. Нс конфетами едиными сыт чело-
век... впрочем, они их теперь жуют, как хлеб...»

Из-за красного кругляшка пудреницы торчал краешек сложен-
ной клетчатой бумаги.

Марина вытянула его и, жуя конфету, развернула.

Листок косо пересекали расползающиеся строчки круглого,
почти детского почерка:

МАРИНОЧКЕ

Моя Мариночка, люблю!

Люблю тебя, родная!

Сними одежду ты свою,
Разденься, дорогая!

Тебя я встретила, как сон.
Как сон святой и сладкий!

Целую губ твоих бутон,
Прижми меня к кроватке!

Люблю, люблю, люблю тебя!

Русалка ты, царица!

Пускай ночь эта для меня
Вес время повторится!

С тобою быть навек хочу,
Любимая, родная!

Прижмись тесней к моему плечу,
И никогда вовек тебя нс отобьет другая!
Марина улыбнулась, поднесла листок к лицу.

Строчки расплылись, бумага, казалось, пахнет мягкими Са-
шенькиными руками.

Чего бы ни касались эти порывистые руки — все потом источа-
ло светоносную ауру любви.

Марина вспомнила ее податливые, нежно раскрывающиеся
губы, неумелый язычок, и горячая волна ожила под сердцем, вспе-
нилась алым гребнем: сегодня Сашенька ночует у нее.

Прелюд кончился. Ученица вопросительно смотрела на Марину.

—	Уже лучше. Теперь поиграй нашу гамму.

Марина спрягала листок и вдруг наткнулась на другой — зна-
комый, но давно считавшийся потерянным.

—	Господи... как это сюда попало...

Девочка заиграла ми-мажорную гамму.

Этот листок был совсем другим - аккуратным, надушенным, с
бисерным изысканным почерком:

ДУБ МАВ1КА

Среди лесбийских смуглокожих дев

Сияешь ты, как среди нимф - Венера.
Феб осенил тебя, любовь тебе пропев,
Склонилась с трепетом Юнона и Церера.

Наследница пленительной Сафо,
Как ты прекрасна, голос твой так звучен.
Любить тебя, весталочка, легко:

Твой облик мною наизусть изучен:

Изучены и губы, и глаза,

Изгибы рук, прикосновенье пальцев.

На клиторе твоем блестит слеза...

Ты прелесть, ангел мой. Скорее мне отдайся...

Марина усмехнулась и вздохнула.

Это писала Нина два года назад...

Поразительно. Оба стихотворения посвящались ей, в них го-
ворилось, в сущности, одно и то же, но как далеки они были друг
от друга! От неумелого Сашиного исходило тепло искреннего лю-
бовного безрассудства, когда при мысли о любимой сердце оста-
навливается в груди, а мир дрожит и рассыпается калейдоскопи-
ческой зыбью. Второе стихотворение источало холод рассудочно-
го ума, цинично взвешивающего сердечную страсть, отринувше-
го Случай как опасность потери своего Эго.

Спотыкаясь, гамма ползла вверх.

— Медленней, не спеши. Не бормочи, старайся следить за паль-
цами.	*

Марина спрятала Сашино посвящение, а Нинино разорвала и
бросила в корзинку.

Дворник в юбке, накрошив льда, воткнул мокрый лом в снег и
побрел за лопатой.

Марина посмотрела на часы. Без четверти три.

— Ну, ладно, Света. К следующему разу приготовишь начисто
сонатину и прелюд. А дома... дома...

Подойдя к пианино, она полистала «Школу».

— Вот этюд этот разберешь сама. Запомнила?

-Да...

- Ну и хорошо.

Дверь робко приоткрылась, заглянули светлые кудряшки.

- Проходи, Олег.

Плоскогрудая Света стала собирать свои ноты в капроновую
сумку.

Олег громко ввалился со щедро расстегнутым портфелем, шмы-
гая носом, пылая круглыми девичьими щеками. Тупорылые бо-
тинки были мокрыми, низ форменных брюк - тоже. Галстуке кро-
хотным, намертво затянутым узлом съехал набок.

- Господи, откуда ты? — улыбнулась Марина, кивнув уходя-
щей Свете.

- Ая это... опаздывал... и это... - ответно улыбнулся он, хлюп-
нув носом.

Марина поправила ему галстук, чувствуя на расстоянии, как
пылает пухленькое красивое лицо.

Этот двенадцатилетний .Адонис нравился ей. У него были кур-
чавые светло-каштановые волосы, девичьи черты, голубые глаза,
оправленные в бахрому черных ресниц, полные вишневые губы и
круглый аппетитный подбородок.

Помимо этого он был патологически глуп, ленив и косноязы-
чен, как и подобает классическому любовнику Венеры.

Олег порылся в растерзанном портфеле, выудил испачканную
чернилами «Школу» и мятую тетрадь.

Прислонившись к подоконнику и улыбаясь, Марина рассмат-
ривала его:
— Почему ты такой неряшливый, Олег?

- Да я просто спешил... вот...

— Ты всегда куда-то спешишь...

— Да нет... не всегда... иногда...

Он давно уже чувствовал ее расположение и носил невиди-
мый венок любимчика с угловатой удалью, позволяя себе глупо
шутить с Мариной и задушенно смеяться в собственный ворот-
ник.

При этом он безнадежно краснел и .моргал своими густыми
ресницами.

Его отец был стопроцентный прол - отлива.'! что-то на Заводе
Малогабаритных Компрессоров, в Доме культуры которого и пре-
подавала музыку Марина.

Мать Олега заведовала небольшой овощной базой.

— Ну, как этюд? — спросила Марина, когда он сел за инстру-
мент и привычно сгорбился, положив большие клешни рук на
колени.

- Ну... я в начале там нормально... Марин Иванна... только это,
в конце там... сложно немного...

- Что ж там сложного? — Она подошла, поставила его «Шко-
лу» на пюпитр и нашла этюд.

Олег испуганно посмотрел в ноты, потер руки и робко начал.

Играл он неплохо, но природная лень не пускала дальше.

- Немного живее, не засыпай, - сразу подстегнула его Мари-
на и безжалостно нажала на левое плечо, качнув вбок. — Свобод-
ней левую, басов не слышно совсем.

Во время игры он забывал обо всем, по-детски оттопыривал
верхнюю губу и шлепал ресницами.

Глаза его округлялись, нежная шейка тянулась из школьного
воротника.

- Пальцы, пальцы! - воскликнула Марина, клюнув ногтем
исцарапанную крышку «Лиры». — Остановись. Опять путаница.
Пятый, третий, первый, четвертый. Сыграй еще.

Он повторил.

— Теперь снова, только легче и свободней.

Он сыграл легче и свободней.

«Все может, если захочет. Как партия... — подумала Марина,
любуясь им. — За таким вот теленочком и гонялась Хлоя по лес-
босским лугам. Мой миленький дружок, лесбийский пастушок...»

Из его кудряшек выглядывала аппетитная розовая мочка.
Марина представила, как содрогнулся бы этот угловатый ува-
лень, когда б ее губы втянули эту мочку, а язык и зубы с трех сто-
рон сжали бы ее.

— Пауза! Пауза! Почему забываешь? Снова сыграй...

Он вернулся к началу.

«Интересно, естьу него волосики там или нет еще?» - подума-
ла она и, улыбаясь, представила, как, зажав в темный угол этого
испуганно пылающего бутуза, стянула бы с него штаны с трусами
и настойчивыми прикосновениями заставила б напрячься расту-
щую из пухлого паха пушечку... Опустевший школьный спортив-
ный зал гулко разносит Олегово хныканье и Маринин горячий
шепот, поднятая ушедшим классом пыль еще висит в воздухе, за-
пертую на швабру дверь дергает шатающийся по коридору лобо-
тряс. Олег смолкает, покоряясь угрожающим ласкам, Марина ва-
лит его на рваный кожаный мат, сс губы втягивают в себя терпко
пахнущую головку, а рука властно забирает эластичные яички...

- А теперь как, Марин Иванна?

— Вполне, - шире улыбнулась она, обняв себя за локти. - Слу-
шай, Олег, а у тебя подружки есть?

Посмеиваясь, он пожал плечами:

— Не-а...

- Почему?

Угловато он повторил тот же жест.

— Такой взрослый мальчик, симпатичный... — Марина подо-
шла, потрепала его кудряшки. - Только ленивый предельно.

- Да нет. Марин Иванна, я нс ленивый. .

— Ленивый, ленивый, — ласково качала его голову Марина,
чувствуя шелковистость курчавых волос. — Больше заниматься
надо, больше. Ты талантливый парень. Если будешьлентяем - ни
одна девочка с тобой дружить не станет.

- Ну и не надо...

— Как же не надо? Прилег время, и будет надо...

Она наклонилась и сильно дунула ему в ухо.

Он захихикал, втягивая голову в плечи.

— Лень-то матушка! - засмеялась Марина, раскачивая его. —
Ладно, давай сонату. Разбирал?

—Ага... немного, — насторожился он и со вздохом полез в ноты.

— Трудно было?

— Очень...

— Не ври. Ничего там трудного нет.
Слюнявя палец, он нашел нужную страницу, посмотрел, под-
няв брови и приоткрыв рот.

— Начинай.

Неряшливые мальчишеские руки нащупали клавиши.

«В мужчинах прежде всего отталкивают руки и ноги.. - вспо-
мнила Марина Сашину фразу. - Толстопалые руки и вонючие за-
скорузлые ноги...»

Спотыкаясь, соната стала раскручивать свое мажорное кружево.

Марина выудила из сумки «Мишку», развернула, откусила по-
ловинку.

Бирюзовый глаз в черной оправе покосился на нее.

Она подошла к Олегу и поднесла оставшуюся половинку к его
губам. Он по-жеребячьи шарахнулся назад.

— Бери, не отрывайся.

И взял, как жеребенок берет теплыми губами с ладони, — не-
жно, осторожно...

♦ Прелесть ты моя, — подумала Марина. — Выпила бы тебя все-
го за одну ночь Весь твой свеженький, еще нс загустевший ке-
фирчик».

Он играл, гоняя во рту конфету - хрупкую, податливую, пря-
ную и соблазнительную, как сама жизнь...

После смерти отца время полетело быстрей.

Дядя Володя увез маму в Ленинград, комнату сдали, Марина
переехата в Москву к бабушке.

Варсонофьевский немноголюдный переулок, многолюдный
центр, шум, асфальт, новая школа, новый каменный двор, — все
это ворвалось в жизнь Марины быстро и решительно, сломив ее
кратковременную ностальгию по редким соснам и частым сараям.

Сухонькая подвижная бабушка иподолжала с ней заниматься
музыкой, раз в неделю пекла торт «Гости на пороге», разрешала
играть во дворе допоздна (только не выбегай на улицу!), водила в
консерваторию и в Большой театр.

В двенадцать лет Марина познакомилась с Игорем Валенти-
новичем - пианистом, литератором и старым другом бабушки.

— Эго чууудный человек, - вытягивала морщинистые губки
бабушка. — В консерватории преподавал семнадцать лет, три ро-
мана написал, ТАМ побывал... вот так...

— Где там?

— На Севере.
— Там, где папа?

— Да. . . там. - усмехнулась бабушка, поправляя перед зеркалом
свою шляпку. — Слава богу, что согласился. Вместо того чтоб по
дворам-то гонять, позанимаешься месяца два у него. Дороговато,
но ничего. Мы люди не безденежные...

— Он в консерватории работает?

— Нет. Теперь дома.

В этот же день они поехали к нему.

Игорь Валентинович жил вогромном высотном здании на пло-
шали Восстания.

Очень рад, - проговорил он сухим высоким голосом, пожал
руку Марине и сдержанно улыбнулся.

Сам он был, как и голос, - сухощавый и высокий, с бабушкой
держался галантно и улыбчиво.

Втроем они прошли в одну из больших просторных комнат, и
после ознакомительной беседы Марина села за рояль.

— Не волнуйся, главное, — шепнула с дивана бабушка, накло-
няясь вперед.

- Пусть, пусть волнуется, - усмехнулся Игорь Валентинович. -
Лишь бы играла Нс низко?

— Нет, нет...

Вытерев потные ладошки о колени, Марина заиграла «К Элизе*.

Бетховен быстро помог успокоиться, и этюд Черни неожидан-
но для себя она исполнила легко.

Незнакомый рояль пел и гремел под ее длинными крепкими
пальцами, бабушка улыбалась, Игорь Валентинович кивал в такт
головой.

Марина сыграла еще «Баркаролу» из «Времен года» и облег-
ченно повернулась к Игорю Валентиновичу.

Он встал, сунув руки в карманы узких брюк, прошелся и опти-
мистично кивнул:

— Ну, что ж. будем, будем работать. Есть над чем.

Бабушка вопросительно приподнялась с дивана, но бодрым
кивком он предупредил ее:

— Все. все в порядке. И пальчики бегут, и звук есть Стоит, сто-
ит поработать.

Марина стала ездить к нему два раза в неделю, - понедельник
и четверг отныне окрасились звуками, наполнились слегка душ-
новатым воздухом громадной квартиры и быстрой речью Игоря
Валентиновича:
— Милочка, посмотри внимательно...

Придвигаясь к ней поближе, он выпрямляется, словно прогло-
тив подпорку для крышки рояля, плавно поднимает руку и мягко
опускает ее на клавиатуру.

Чистый и свободный звук плывет из-под крышки.

- Все не из пальца, а от плеча. От плеча, вот отсюда, здесь он
зарождается. - Игорь Валентинович гладит другой рукой свое ху-
дое обтянутое кофтой плечо. — Зарождается и по руке, по руке сте-
кает к пальцу, а палец полусогнут, эластичен, кисть свободна, ло-
коть гоже.

Марина повторяет, чувствуя, что се «до» совсем другое.

— А кисть нс проваливается ни в коем случае! — мягко подхва-
тывает он ее руку снизу. - Кисть эластична, но нс безвольна. Еще
раз...

За месяц он поставил ей руку на всю жизнь, открыв свободу и
мощь кистевой пластики.

-	Легче, легче... еще легче! — раскачивал он ее, когда она игра-
ла бисерный этюд Мошковского, и вскоре пальцы действительно
задвигались отдельно от ее тела, побежали легко и свободно.

-	Идеальное состояние для таких этюдов - полусон. Тогда во-
обще полетит, как пух Эола.

Дома, на бабушкином разбитом «Августе Ферстере» Марина
повторяла тот же этюд, сама покачиваясь на мягком большом
стуле.

На втором месяце Игорь Валентинович «впустил ее в Баха», как
написала бабушка матери.

Это был бесконечный ввысь и вширь собор, пустынный и тор-
жественный, громадный и совершенный. Марина не знала, что
это такое, но прекрасно видела подробную лепку порталов, раз-
мытые сумраком пилоны, чередование колонн, недосягаемый
свод, пронизанный пыльным солнечным светом.

-	Понимаешь, милочка, здесь две Марии, - с настойчивой
мягкостью повторял Игорь Валентинович, разглаживая на пюпит-
ре «Хорошо темперированный клавир», распахнутый на фа-ми-
норной прелюдии-фуге. Прелюдия — одна Мария, а фуга — со-
всем другая. Они разные, если не по духу, то по характеру.

Он начинал прелюдию, умышленно замедляя и без того нето-
ропливую перекличку аккордов:

— Это состояние божественной просветленности, ожидание
Благовещения, небесная любовь...
Прелюдия текла по своей неземной схеме, Марина слушала,
любуясь искусными пальцами Игоря Валентиновича, забывая обо
всем.

Прелюдия гасла, он тут же начинал фугу:

- А это земное чувство. Другая Мария. Такая же просветлен-
ная, но и реально чувствующая землю под ногами. И любовь -
земная, в лучшем смысле этого слова, любовь истинная и полно-
кровная, бескорыстная и добрая, страстная и обжигающе-трево-
жащая...

А что потом?

А потом в первое же лето Москва швырнула Марину из Варсо-
нофьевского в родное Подмосковье: пионерский лагерь Иорнист»
лежал тремя продолговатыми корпусами на берегу Клязьмы, ав-
тобусы остановились возле деревянных распахнутых ворот с транс-
парантом ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПИОНЕРСКИЙ ЛАГЕРЬ
ГОРНИСТ!

Они поселились в девичьем корпусе, где остро пахло краской,
а железные с высокими спинками койки стояли гак тесно, что на
них приходилось запрыгивать с разбега.

В первый же день Марина облилась киселем в просторной сто-
ловой, научилась играть в настольный теннис, познакомилась с
двумя отличными девчонками — белобрысой Надькой и остроно-
сенькой лупоглазой Верой.

Сосновый бор окружал лагерь, теплая, усыпанная иглами зем-
ля мягко прогибалась под ногами, гипсовые пионер-горнист, пи-
онер-футболист, пионер-барабанщик выступали привидениями на
темно-зеленом фоне леса.

Надькина койка была рядом.

После отбоя они долго шептались, комкая влажные простыни
с казенным клеймом ПИОЛАГ ГОРНИСТ.

Надька рассказывала страшные истории: «Черный лоскут»,
«Светящийся череп», «Голубые руки».

Все это было нс страшно, зато таинственно. Марина с трево-
гой вглядывалась в темноту, полную сопения спящих девочек, пе-
ребивала сонно бормочущую Надю:

- А дальше, Надь?

— А дальше... дальше черен покатился по узенькой дорожке и
прямо к их дому. И в окошко — стук. стук. стук. А они - кто там?
А он - это ваша служанка Марта. Хозяйка отворила, а он ее раз —
и задушил. И по лестнице наверх покатился. А хозяин спрашива-
ет— кто там на лестнице? А череп говорит - это я, твоя жена.
И тоже его задушил. А мальчик увидел и побежал на третий этаж,
где у них дедушкина шкатулка лежала... вот. А череп за ним. за ним...

Марина слушала, а тьма пульсировала возле глаз, убаюкивала,
словно старая знакомая.

Надя засыпала первой.

Утром они бежали на зарядку, предварительно навизжавшись
и набрызгавшись в умывальной.

На площадке возле корпуса их ждали двое — толстая кудрявая
баянистка и вожатая Таня. Пухлые руки растягивали мехи, на кла-
вишах играло пробившееся сквозь сосновые кроны солнце:

Ииии раз, два, три!

Эх, хорошо в стране Советской жить!

Эх, хорошо страну свою любить!

Эх, хорошо в стране героем быть!

Красный галстук новенький носить!

Они маршировали на месте - восемьдесят две девчонки, дела-
ли наклоны, приседания, прыжки А перед двумя мальчишески-
ми корпусами тоже самое проделывали голоногие мальчишки под
баян усатого хромого Виктора Васильевича. Играл он всегда не-
изменное попурри из сталинских кинофильмов:

Эй, вратарь, готовься к бою!

Часовым ты поставлен у ворог!

Ты представь, что за тобою —

Полоса пограничная идет!

Пора в путь-дорогу!

Дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю идем!

Над мирным порогом

Махну серебряным тебе крылом!

Гремя огнем, сверкая блеском стали.

Пойдут машины в боевой поход!

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин,
А Первый Маршал в бой нас поведет!

Завтракали жидкой манной кашей, крутыми яйцами и чаем в
граненых стаканах.
Однажды, когда добрая сотня алюминиевых ложек гремела, раз-
мешивая желтый кубинский сахар в красном краснодарском чае,
Марина, отхлебнув, подняла голову и встретилась с пристальным
взглядом старшего пионервожатого, который, примостившись с
краю противоположного стола, пил кофе из своего термоса.

Секунду он смотрел все так же пристально, потом молодое,
почти мальчишеское лицо его растянулось улыбкой. Подняв шут-
ливо никелированный стаканчик, он кивнул Марине.

Ответно улыбнувшись, она попробовала поднять свой стака-
нише, но чай был горяч, обжег кончики пальцев. Она подула на
них, смеясь, а старший грозно нахмурил брови, оттопырил ниж-
нюю челюсть и покачал головой, изображая директора лагеря -
угрюмого толстяка, везде появляющегося со своей женой - такой
же грузной неприветливой женщиной.

Марина прыснула, узнав объект пародии, но Володя уже спо-
койно допивал кофе, что-то быстро говоря сидящему рядом Вик-
тору Васильевичу.

Володя...

Он был душой лагеря, этот невысокий спортивный парень.
Тогда он казался Марине страшно взрослым, хотя и носил белую
тенниску, узкие спортивные брюки и белые баскетбольные кеды.
Красный галстук болтался у него на шее, придавая ему мальчи-
шеский вид. Он мог быть строгим и веселым, занудливым и без-
рассудным, тошнотворно-спокойным и озорным.

У него было увлечение — новенький фотоаппарат иностран-
ной марки, который он часто носил с собой.

Фотографировал он редко, снимая, как правило, бегущих или
играющих пионеров.

Что-то подсказало Марине тогда в столовой, что этот присталь-
ный взгляд, брошенный под музыку алюминиевых ложек, был
неслучаен.

И скоро пришлось убедиться в этом

Почему-то он стал чаще оказываться с ней рядом, - подходил
к теннисному столу и. сунув мускулистые руки под мышки, смот-
рел, как она играете Надькой, отпуская острые, как сосновые игол-
ки, словечки:

- Так. Саликова подает, внимание на трибунах.

— .Алексеева, Алексеева, мышей не ловишь.

— Саликова, ну что такое? Ты же чемпион дворов и огородов...

— Алексеева, закрой рот, шарик проглотишь.
Сидяшис рядом на лавочке ребята смеялись, смеялась и Ма-
рина, отбивая нокакмиий шарике синим китайским клеймом.

Володя стоял и смотрел, облокотясь на толстенный сосновый
ствол. Она заметила, что смотрит он больше на нее, комментируя
в основном ее игру. Когда же. уступив ракетку, Марина садилась
на лавочку, он присаживался рядом и с серьезно-озабоченным
видом тренера давал ей советы, показывая своей смуглой широ-
кой ладонью, как надо гасить, а как — резаты

Поразмашистей и полегче, Марин. У тебя же вон руки какие
длинные.

Он брал ее за запястье, заводил руку вперед и останавливал
возле лба:

— Вог. Чтоб сюда проходила. Как пионерский салют.

Марина насмешливо кивала, чувствуя теплую шершавую кожу'
его крепких пальцев.

Он чем-то нравился ей.

На общелагерной линейке он принимал рапорты командиров
отрядов с серьезным и строгим лицом. Ему рапортовали пионер-
вожатые - старшеклассники, приехавшие в «Горнист» на весьлет-
ний сезон:

— Товарищ старший пионервожатый, отряд номер три на ут -
реннюю линейку построен. Командир отряда Зубарева.

А он - подтянутый, крепкий — принимал рапорт, уверенно
вскинув руку, словно погасив звонкий китайский шарик...

В начале июля была «Зарница».

Река разделила «синих» и «зеленых» на две противоборствую-
щие армии. Напялив синие и зеленые пилотки, разжигали кост-
ры на скорость, натягивали дырявые палатки, кидали гранаты,
бежали «партизанскую эстафету».

Директор, затянув свои огузья-оковалки в белый китель с зе-
леными галифе, пускал ракеты из тупорылой ракетницы.

Марина была медсестрой. Зеленая пилотка плотно сидела на
голове, короткие косички с белыми бантиками торчали из-под
нее. Сумка с медикаментами висела через плечо, повязка с крас-
ным крестом, слишком туго завязанная Ольгой, сжимала пред-
плечье.

Володя командовал «зелеными», худой бритоголовый коман-
дир шестого отряда - «синими».

После однодневной подготовки произошла схватка.

В 8.15 переправились.
В 8.45 вернулась группа разведки, таща на себе «языка» и под-
вихнувшего ногу товарища.

В 9.00 вышли на исходный рубеж.

В 9.05 красная ракета зашипела над директорскими кустами, и
Володя, подия в стартовый пистолет на шнуре, повел за собой кри-
чащих ура «зеленых».

Марина по непонятному совпадению или неосознанному по-
рыву бежала рядом, придерживая свою сумку и дивясь обилию
росы.

Вдруг впереди в кустах захлопала сосновыми досками «поле-
вая артиллерия», и. крикнув «ложись!». Володя повалился в траву,
еще не скошенную колхозными забулдыгами.

Марина плюхнулась рядом, доски равномерно, как учили, хло-
пали, Володя, улыбаясь, крутил головой.

Зеленые пилотки торчали то тут, то там.

- Ба! Алексеева, друг боевой! Ты здесь? - Командир заметил
ее, приподнявшуюся на руках и разглядывающую противника.

И, не дождавшись ответа, сильной рукой схватил ее за плечи,
повалил рядом с собой:

— Убьют, ты что!

Его разгоряченное лицо оказалось совсем рядом, тонкие губы
смеялись:

- Медсестрам умирать нельзя. Кто перевязывать будет?

Улыбаясь, он сшс крепче прижал ее:

- Снаряды рвутся, а ты высунулась. Не боишься?

— Не боюсь, - усмехнулась Марина, снова поднимая голову.

Его ладонь оставалась у нее на шее.

— Рвешься в бой, Мальчиш-Кибальчиш?

Он пригнул ее голову к траве:

-Лоб пулям не подставлять. Выжить вот наша задача.

Смеясь, Марина пробовала освободиться, но рука старшего
пионервожатого была крепкой. Перехватив ее своей, Марина на-
пряглась и вдруг почувствовала его горячие губы в своем ухе:

- Тише, убьют! Тише, убьют! Тише, убьют!

Стало тепло и щекотно.

Еще не ставшая сеном трава густо стояла вокруг, пахло клеве-
ром, мятой, душицей и чабрецом, маленький, словно пластмас-
совый, кузнечик тер ножками крылья, примостившись на сте-
бельке.
— Тише... Ложись... Тише... Ложись...

Шепот был горячий, шершавые пальцы прижимали голову к
траве, волна мурашек пробегала от уха по шее и по спине.

Притянув ее всю к себе, он непрерывно шептал, поглаживая.

Словно в забытьи Марина прикрыла утомленные ранним
подъемом глаза, тьма и легкий запах табака от Володиных :уб ожи-
вили прошлое. Сердце толкнулось к горлу, застучало знакомыми
толчками:

- Тук, тук, тук... скрип, скрип, скрип...

Скрипит кровать, мужская спина движется в темноте, букет
белых гладиолусов цветет застывшим взрывом...

Треснуло сзади, красная ракета зашипела над их головами.

Быстро о тпрянув, Володя вскинул руку с пистолетом:

— Зеленые! Вперед! В атаку! Урааа!!

— Ураааа!!! - замелькали кругом голые коленки и красные гал-
стуки...

А ночью после победного парада Марина натерла свой пиро-
жок так, что утром болезненно морщилась, делая первые шаги, —
робкие, неуверенные, пугающие, удивляюще-зовушие...

Старший пионервожатый жил в отдельной комнате в мальчи-
шеском корпусе.

Часто, стоя на пороге своего жилья, весело покрикивал на маль-
чишек:

— Соловьев, ну-ка отдал мяч быстро. И нс лезь больше.

Или советовал:

— Ребята! Отнесите эти обручи в третий отряд, что они тут ва-
ляются...

У него была своя лодка — синяя с белыми веслами.

И вот однажды:

— Алексеева!

Он стоял на пороге, засучивая рукава бежевой рубашки.

-Что?

- Поди-ка сюда. Нс чтокай...

Передав ракетку Рите, Марина подошла.

Не глядя на нее, он аккуратно расправлял закатанные рукава.

— Хочешь на лодке прокатиться?

— Не знаю... — пожала плечами Марина, чувствуя, как красне-
ют се щеки.

11ахмурившись. он снял с плеча капельку сосновой смолы, про-
бормотал:
— Ну что - не знаю... Иди к спуску, жди меня там. Грести тебя
научу.

И добавил, кольнув быстрыми зелеными глазами:

— Только не говори никому, а то лодка старая, двоих выдержи-
вает.

Они плыли по течению. Марина неловко гребла, непослушные
весла вырывались из рук, шлепали по воде.

Он смеялся, закрываясьот брызг, вего улыбке было что-то бес-
помощное.

Марина упиралась ногами, откидывалась назад, вытирала за-
брызганное лицо о локоть и гребла, гребла, гребла, словно стара-
ясь уплыть от этих зеленых глаз и смуглого улыбающегося лица.
Но оно все время было рядом, несмотря на то что лагерь, плес,
ивы - давно исчезли.

Он попросил подвинуться, сел рядом, положил свои ладони
на ее.

Ну, зачем же так дергать... смотри... и-раз, и-раз, и-раз...

Весла сразу стали ручными, лодка понеслась так быстро, что
вода -зашелестела под килем.

-	Как здорово... — пробормотала Марина, чувствуя необыкно-
венную легкость, силу и азарт.

-	И-раз, и-раз, и-раз... - приговаривал он. и они гребли, на-
клоняясь и откидываясь, его пальцы крепко прижали Маринины,
уключины скрипели, и скрип этот был замечательным, мучитель-
ным, сладостным.

Лодка неслась, речной подмосковный воздух дышал Марине в
затылок, свистел за ушами, шелестел галстуком.

-	Как здорово, — снова прошептала она.

-	Смотри! Поворачиваем, - пробормотал Володя, поднимая
правое весло.

Лодка понеслась правее и с ходу врезалась в камыши...

Он стал целовать ее тут же, как только бросил весла, целовать в
шею. в губы, в глаза, а лодка еше ползла по инерции, хрустела ка-
мышами

Марина не противилась, а лишь прикрыла глаза, оцепенев.

Его губы были горячи, требовательны и умелы, рука, пройдясь
по коленям, проворно забралась в трусики

Он сосал ее мочки, губы, язык, нс вынимая руки из трусов, и
лавина сладкого оцепенения обрушилась на нее.
Опять, как и тогда, в душной избенке старика-пасечника, Ма-
рина оказалась на горячих мужских коленях, безжалостно раздви-
нувших сс стройные ноги. И опять вошло в нее что-то горячее,
опять стало больно, муторно, сладко.

Застонав, она открыла глаза.

Его плечо, его щека, его покрасневшая, приросшая к шеке моч-
ка...

Прямо за камышами поднялась чайка и с громким писком за-
кружилась по небу, разглядывая сопряженных мужчину и девочку
в пионерских галстуках, белую отмель, труп отца, толпу баб, пи-
шущего участкового.

— У нас тут кладбище аккуратное...

Туфли матери вязли в песке.

Грудь старшего пионервожатого покрывали бесцветные волосы.

Марина рыдала, шершавые пальцы зажимали ей рот.

Прибой дотянулся до пыльного сапога участкового, слизнул с
него пыль, заставив заблестеть на только что выглянувшем солн-
це...

Ее звали Мария. Маша. Машенька.

Волны земной любви... Они исходили от нее, незримые, теп-
лые и упругие, как пенящийся морской прибой.

Первая любовь обрушилась на Марину в пятнадцать, когда нео-
бычайно жаркое лето свернуло листву московских тополей, размяг-
чило асфальт, пахнуло печным жаром из раскаленных дворов.

Три месяца назад умер Игорь Валентинович, в Ленинграде ро-
дился Маринин брат Николай, в соседнем двухэтажном доме был
яростный пожар, сожравший девять квартир, Володька Хомутов
уехал с родителями на Кубу, Марина экстерном заканчивала му-
зыкальную школу.

— Будь умницей, с тетей Верой повежливей, не дури, занимай-
ся. дверь запирай, когда уходишь. - Бабушка еще раз посмотре-
лась в свое любимое зеркало, поцеловала Марину в лоб и, сдвинув
к локтю надетую на руку сумочку, зацокала к двери.

Узкоплечий, но коренастый племянник дяди Володи поднял
перетянутый ремнями зеленый чемодан, подмигнул Марине и,
изогнувшись, отставляя руку, двинулся следом.

Отстранив лениво колышущийся тюль, Марина вышла на
балкон.

Внизу стояла зеленая «Победа», белобрысый шофер, загнав
папиросу в угол хмурого рта. открывал багажник.
Появилась бабушкина соломенная шляпка, выплыл скособо-
чившийся Рома.

Прищурившись, бабушка помахала Марине:

— На улице осторожней! У Веры допоздна не сиди!

Широко расставив ноги, Рома опусТил чемодан в черную дыру,
шофер запоздало двинулся помочь ему.

Потом все трое исчезли в машине, она заурчала и, раздвинув
играющих в расшибец мальчишек, уползла под арку.

Марина вернулась в прохладную комнату, скинула тапочки и
босая запрыгала на липком от растопившейся мастики паркете:

- Одна! Одна! Одна!

Ее отражение прыгало в бабушкином трюмо: белое коротень-
кое платье в синий горошек, вьющиеся каштановые волосы до
плеч, худые загорелые руки.

Бабушка уехала на две недели, оставила соседке семьдесят руб-
лей с просьбой «посматривать».

Марина подбежала к телефону, набрала номер.

— Але? - нараспев протянула Вера.

— Вер! Бабуля уехала.

-Уже?

— Ага.

- Счастливая. Ну чо, ты придешь?

— Конечно.

— Приходи пораньше, поможешь торт сделать.

— Какой?

— Ореховый.

— С кремом?

— Обязательно...

- Вер, а кто еще будет?

- Танька, Ольга и ты. Может, Мишка с Олегом зайдут.

— Нормально.

- Приходи... Шас, мам, илу... ну, пока, Марин.

— Пока.

Марина положила трубку, села к инструменту, полистала ноты.

С балкона сквозь тюль текла жара, внизу кричали мальчишки,
клавиши пахли нагретой слоновой костью, большие часы, вися-
щие над пианино, громко тикали.

Лукавые четверти мазурки были хорошо знакомы, но играть
нс хотелось.

Разыскав брошенные тапочки, Марина сбегала к соседке.
- Только ты сразу не трать, Мариночка, - нравоучительно скло-
нила голову набок Вероника Евгеньевна, протягивая сложенную
пополам десятку. - Кушать у тебя есть что?

- Бабуля на неделю наготовила.

— Держи в холодильнике, а то прокиснет в момент...

- Я знаю, теть Вер.

Марина купила на Петровке три пачки серебристого, покры-
того изморозью эскимо, одну съела, запивая ледяной, бьющей в
нос газировкой, две других сунула в пакете тремястами граммами
развесного шоколада и побежала домой.

Сунув шоколад с мороженым в холодильник, пошла в ГУМ.
толкаясь в потной толпе, купила Верке пластинку Караклаич, го-
лубую шапочку для купания и капроновые чулки.

Пухлой веснушчатой Вере исполнялось пятнадцать, Марина
была на полмесяца старше...

- Мы уже все скомбинировали! - похвалилась Вера, распахи-
вая дверь и с треском вырывая зубами из яблока добрую треть. -
Навай... пноходи...

— Прожуй, подавишься, — усмехнулась Марина, перешагивая
обитый войлоком порог.

Угу...

Они прошли в комнату, посреди которой посверкивал стеклом
накрытый стол. На кухне что-то громко жарилось, и в чаду мель-
кала оплывшая фигура Вериной мамы.

— Ух ты, платье милое какое, - проговорила Вера, глотая и слег-
ка кривя смешливые губы. - Софи Лорен, прямо...

Марина опустилась на диван, стала распаковывать большой
сверток.

Она была в белом, матерью сшитом платье, волосы перехвати-
ла белой лентой, слегка напудрилась из фарфоровой пудреницы и
подкрасила губы бабушкиной розовой помадой.

— Этчто, мне все? - хихикнула Вера, присаживаясь рядом.

— Тебе. Держи.

Марина сунула ей пластинку.

— Эт кто?

- Караклаич.

— Во, спасибо. Давай заведем...

— И вот еще; погоди...

— Шапочка! У меня нет, как раз...

— И вот. Тоже тебе.
— Ну, Маринк, куда мне столько...

— Л главное — гляди... закрой глаза...

Вера сморщилась и отвернулась, тряхнув длинной косой.

Марина положила ей на колени небольшой альбом для марок.

— Ой, Марин, спасибо...

— Расти большой, нс будь лапшой., в общем, поздравляю...

Марина чмокнула ее в щеку и пошла на кухню:

— Здрасьте, теть Наташ...

Тяжело дышащая туша в фиолетовом халате повернула к Ма-
рине красное лицо с едва различимыми шелками глаз:

— Мариночка, здравствуй... Ишь ты, красивая какая сегодня.

Уехала бабушка?

— Уехала.

— Надолго?

— Недели на две.

- Во. благодать-то! - пробно заквохтала туша, лихо перевора-
чивая шипящие в масле антрекоты, — А не страшно?

— Что я, маленькая, что ли...

— Молодец. Ты проходи к Вере, тут угарно...

Шесть часов наступило быс тро.

- Ну вот, - яроегно шепнула Марине Вера, с грудой подарков вы-
ходя из весело болтающего коридора. — Сеструху свою притащила.

— И что ?

— Да ничего, старуха ведь...

— А сколько ей?

— Двадцать три...

— Кошмар...

Когда вошла ОНА, Марине вдруг стало зябко и весело.

Етаза их встретились, улыбка сошла с красивого лица Марии,
черные дуги бровей дрогнули:

- Аааа... это наша знаменитая пианистка?

— Очень знаменитая, - смеясь, пробормотала Марина.

- Мария. - Она подошла ближе, и мягкие пальцы крепко сом-
кнулись вокруг Марининых.

— Марина.

- Какие у тебя красивые подружки, Вер.

— А я что, некрасивая? - хихикнула Вера.

— И ты тоже...

Она была худая, как и Марина, но тело отличалось большей
неподвижностью, движения его длились плавно и размеренно
- Можно мне здесь?

- Конечно.

Мария села напротив Марины, и время окостенело, комната,
стол, липа девчонок, — все стягивалось к этим черным присталь-
ным глазам, к красивому, слегка надменному рту...

Марина не понимала, что с ней происходит.

Выпили сидра, пришли мальчишки, принесли сухого. Выпили
невкусного сухого.

Уплыла Веркина мать, стемнело, кто-то завел Дина Рида, кто-
то плюхнул в Маринину тарелку огромный клин торта, кто-то,
дурачась, заговорил голосом Райкина, а пристальные глаза все
смотрели, смотрели, словно нанизывали на два черных луча.

- Ты давно играешь? - спросила она сквозь хриплый голос
Дина Рида.

- С детства, — улыбнулась Марина, разглядывая ее индейское
лицо, обрамленное прямыми блестящими волосами.

— Нравится музыка?

— Конечно.

- А что больше?

— Бах и Шопен.

Мария кивнула и положила в рот кусочек печенья. К торту она
не притронулась.

- А я тебя у Тани никогда не видела. Даже и не знала, что у нес
такая взрослая сестра.

— Правильно Я тут не живу. Так, приезжаю иногда...

Ее руки изящно ломали печенье.

— Ты с родителями живешь?

— С бабушкой. Но она щас уехала. К маме. В Ленинград.

Рука с печеньем остановилась на полдороге к губам:

- Как же она тебя оставила?

— А что такого. Я не маленькая.

- Справляешься?

- А чего там. Я все умею.

— Молодец. Я вот до сих пор готовить не научусь.

- Почему?

— Муж избаловал.

— Он хорошо готовит?

- Да. Лучше любой бабы.

— Ты давно замужем?

- Три года.
— Хорошо быть замужней9

Мария усмехнулась, лениво потягиваясь:

— Ничего хорошего.

— Почему?

Мария неторопливо подняла из-за стола свое гибкое тело.

— Когда выйдешь замуж — поймешь. Пошли покурим на лест-
ницу...

Марина двинулась за ней.

- Куда это вы? - спросила пунцовая от смеха Ольга.

— Сейчас придем...

На лестнице было темно и прохладно, Мария достала из су-
мочки сигареты, протянула Марине:

- Куришь?

— Нет, - улыбнулась Марина.

Чиркнула спичка, высветив индейское лицо.

- Честно говоря, нс помню, когда была на таком девичнике.

— А что?

- Да смешно до слез. Дети вы. Правда, завидно немного...

Она затягивалась, разглядывая Марину.

— Ты очень красивая. Как принцесса.

Марина улыбнулась:

— Ты красивее.

Дым со смехом пошел у нее изо рта.

— Спасибо... У тебя мальчики есть?

— Не-а.

- Почему?

-Да ну... Неинтересно с ними...

- Понятно.

- Маша, а где ты такие брюки достала?

— Нравятся?

— Очень. Это ведь новая мода

- Хочешь такие?

— Дорогие, наверно...

— Матерьял 1ридцать и шитво десятка.

- Дорого.

— Чего ж дорогого?

Марина пожала плечами.

Тонкий палец щелкнул по сигарете, стряхивая пепел.

— Послушай, а у тебя инструмент дома есть?

— Конечно.
- Давай сбежим к тебе, ты мне поиграешь? А то тут с тоски
помрсм.

- Давай. Только Вера может обидеться...

- А я совру чего-нибудь. Пошли...

Швырнув сигарету вниз, она скрылась за дверью...

Вскоре они утке сидели на протертом бабушкином диване, и
Марина первый раз в жизни пробовала курить.

- Да нет, нс так. В себя тяни, в себя, — тихо проговорила Ма-
рия, придвинулась и. обняв Марину за плечо, взяла из ее губ сига-
рету. — Смелее, вот так...

Она стремительно втянула в себя дым, заставив сигарету за-
шипеть, и изящно выпустила его тонкой струйкой, сложив губы
бутоном.

- У меня так не получится, — улыбнулась Марина.

- Получится, получится... Эта лампа горит? - спросила Ма-
рия, потянулась к горбатой настольной лампе, с хрустом включи-
ла. — Выключи люстру, по глазам бьет...

Марина погасила верхний свет.

- Совсем другое дело, - усмехнулась из полумрака Мария и,
откинувшись на спинку дивана, эффектно забросила ногу на
ногу. - Ну, или, поучимся, принцесса.

Глаза ее таинственно поблескивали, сигарета плясала в подвиж-
ных губах.

Марина присела рядом, осторожно затянулась из ее руки и за-
кашлялась:

— Ой... кха... гадость какая...

— Ха-ха-ха! Деточка ты моя. Привыкай. Давай еше...

Она обняла ее, прижавшисьтеснее. Марина чувствовала упру-
гую грудь, упирающуюся в ее плечо.

Черные влажные глаза шевелились рядом, разглядывая Мари-
ну. Казалось, они жили своей отдельной жизнью...

- Ну, давай, давай...

Дым снова неприятно ворвался в легкие, но Марина сдержа-
лась, а когда выпустила его, комната слегка качнулась, пол по-
плыл, и стало весело.

Она засмеялась, прижав ладони к глазам, Мария обняла ее и
повалила назад.

— Пробрало, пробрало принцессу!

Марина смеялась, а влажные глаза таинственно поблескивали
возле ее щеки.
— Послушай, а ты действительно к мальчикам равнодушна?

— Не знаю, — посмеивалась Марина, чувствуя небольшое го-
ловокружение.

— А за тобой ухаживал кто-нибудь?

— Нс-а...

— Скоро начнут табунами ходить.

— Почему?

— Ты очень красивая. Мальчишки из-за тебя поубивают друг
друга.

-Да ну их...

— Почему?

Марина пожала плечами

Черные глаза укоризненно качнулись.

— Ну и зря. В удовольствиях себе не надо отказывать.

— В каких?

— Ну. в разных. Будет за тобой ухаживать мальчик, в кино сво-
дит, угостит мороженым, проводи г до дома. А в подъезде нежно
прижмется и поцелует. Разве плохо?

Последние слова она произнесла таинственно и чуть слышно,
с пристальной нежностью глядя в глаза Марины.

Марина снова попыталась пожать плечами, но Мария слиш-
ком сильно обнимала ее, прижавшись грудью.

- Знаешь, как мальчики умеют целовать?

Ее губы приблизились к уху Марины, горячий шепот исходил
из них:

- Этот мальчик, который тебя проводит, будет высоким, широ-
коплечим, стройным. Как принц. Волосы светлые, глаза большие,
красивый, как и ты. Закому отказывать никогда не нужно. Губы у
него алые, мягкие. А в подъезде он прижмется, нежно обнимет и
поцелует. Знаешь, как приятно? Ты не целовалась никогда?

Марина покачала головой. Ей былоспокойно и хорошо вобъя-
тиях Марии. Голова слегка кружилась, в окне и в распахнутой две-
ри балкона чернела тьма, горячий шепот приятно щекотал ухо:

- Мальчики по-разному целуются. Кто как умеет. Но если
мальчик и девочка умеют целоваться - это очень приятно. Важно
уметь. Если не умеешь - ничего нс почувствуешь. Меня в твоем
возрасте подружка научила И знаешь как приятно потом было?
С ума сойти. У него губы были большие, нежные. Он так обнимет
за плечи и за шею, приблизится медленно, в глаза глянет, и губы
сойдутся. И мы целуемся, целуемся. Это ужасно приятно...
— А ты за него замуж вышла? — прошептала Марина, непод-
вижно уставившись в черную дверь балкона.

— Да нет, что ты, — еше крепче обняла ее Мария. — Вышла я за
Сережу, а Женечка у меня первый был. Первая любовь. Он меня и
женщиной сделал. Мы так любили друг друга, обалденно... Все-
таки я вот смотрю на тебя - какая ты красивая. Невероятно! Про-
сто завидую тебе...

Она погладила пальцем Маринину бровь.

— Настоящая принцесса...

— Да какая я принцесса... это ты принцесса...

— Как тебя будут любить, Маринка, как будут страдать из-за
тебя!

— Прямо уж...

- Точно. Проходу не дадут.

— Да ну их...

— Как же - да ну? - нежно повторила Мария, гладя ее щеку. —
Мальчик тебе объяснится в любви, а ты — да ну9 Это не дело. На
чувства надо отвечать. Губами. Понимаешь? Хочешь, научу тебя
целоваться?

— Я нс знаю...

Длинные пальцы гладили подбородок, бездонные глаза смот-
рели в унор.

— Тебе нужно это уметь, Мариночка. Обязательно нужно. Давай...

Перегнувшись через сиденье дивана, она хрустнула выключа-
телем.

Комната погрузилась в темноту, только слабый свет двух улич-
ных фонарей протянулся по потолку бледно-голубыми полосками.

— Повернись ко мне, — прошептала Мария, разворачивая се за
плечи.

Марина повернулась.

Ее белое платье было заметно в темноте, в то время как от тем-
но-коричневой Марии остались только блестящие глаза, поймав-
шие искорки двух фонарей.

— Я буду твоим мальчиком...

Невидимые руки настойчиво обняли. Мария прижалась своей
мягкой грудью и стала целовать в шею, горячо шепча:

— Милая... любимая моя... люблю тебя... ты будешь моей... .моей
женщиной... моей первой женщиной...

Марине было приятно и хорошо, она положила свои руки на
съеденные тьмой плечи, прижалась к невидимому телу.
Так длилось долго Мария целовала ее в шею, в щеки, посасы-
вала мочки ушей, гладила грудь и плечи. Губы ее были теплыми и
мягкими.

Потом вдруг они оторвались от щеки, исчезая на секунду, и
вдруг...

Это было так нежно и неожиданно, что Марина вздрогнула, зна-
комая зыбкая волна мурашек стремительно прошлась по спине.

Нежные губы коснулись ее губ, требовательно раздвинули, и
чужой язык вошел в них, тронул язычок Марины. Рот приятно
онемел, словно принял в себя обжигающее сладкое вино, которое
быстро прошло в грудь, заставив сердце затрепетать, а тело - за-
мереть.

Смоляные глаза стали совсем близкими, тусклый отблеск фо-
наря играл на гладких волосах лунной морской дорожкой.

Язык снова вошел в рот Марины, неожиданно для себя она по-
няла сущность урока, ее губы ответно ожили, дрожь прошла по
членам.

Это тянулось дол го, мучительно дол го. и было сладко целовать-
ся с этой взрослой, умной, красивой женщиной, которая все зна-
ет и нее умеет, и так нежно пахнет духами, незнакомой жизнью и
опытом, опытом...

- Милая, но мальчику поцелуя будет мало, — еще горячее за-
шептала Мария, часто дыша и не переставая прижимать к себе
Марину. - Знаешь, какие они требовательные? Особенно - кра-
сивые Представляешь, он узнает, что у тебя дома - никого. Ба-
бушка уехала, как сейчас, квартира пустая. Он требует. Понима-
ешь? И ты должна пустить его, если любишь. И вот вы уже здесь.
Дверь он крепко запер, соседи все давно спят. Вы одни. Он долго-
долго целует тебя, а потом... потом...

Ее рука нащупала на спине молнию, потянула. Маринино пла-
тье ослабло на плечах, горячие руки стали раздевать ее.

- Потом он станет раздевать тебя. И шептать... милая, милая
моя, я хочу тебя будь моей... я люблю тебя. . не противься...

Ловкие руки сняли с нее платье и трусики, потом с зеленоватым
электрическим треском содралась Машина водолазка, приглушен-
но зыкнула молния брюк, загремели отброшенные туфельки, щелк-
нула застежка лифчика и дрожашее тело вплотную прижалось к ней.

— Милая... девочка моя... сейчас ты будешь моей...

Через минуту они уже лежали в мягкой бабушкиной кровати,
прохладное бедро настойчиво раздвигало ноги Марины, губы на-
стойчиво целовали. руки настойчиво ласкали. Прижав бедром ге-
ниталии Марины, Маша стала двигаться, кровать заскрипела, и
словно спада непроницаемая пелена, долгое время скрывавшая
что-то родное и знакомое: с каждым скрипом, с каждым движе-
нием навалившегося тела тьма начинала становиться ТЬМОЙ,
обретая свой прежний знак Тайны и Стыла, наполняясь мучитель-
ным запахом табака и цветов, пульсируя кровью в висках...

Первая ночь с первой любимой... Она навсегда вошла в серд-
це, в тело, в душу, заставив пятнадцатилетнее существо раскрыть-
ся огненным соцветием любви.

11очь была душной и бесконечной, свежей и мгновенной, пол-
ной всего нового, трепетного и опьяняющего: долгих поцелуев, не-
жных прикосновений, сбивчивых признаний, ошеломляющих от-
крытий, скрипящей кровати, бесчисленных оргазмов, восторжен-
ных слез, мокрой подушки, перепугавшихся волос, мутного рас-
света, скомканной простыни, усталого благодарного шепота,
полусонной клятвы, внезапного забытья и сна, сна, сна, — глубоко-
го и спокойного, под нарастающий шум проснувшегося города...

- И в следующий раз будь посерьезней’ - крикнула вдогонку
Олегу Марина и, зажав под мышкой ноты, пошла в преподава-
тельскую.

Там одиноко сидела на столе Клара и курила, покачивая пух-
лой ногой, крепко затянутой в коричневый сапог.

— Привет, Кларусик, — кивнула Марина.

— Привет...

— Все разбежались?

— Ага. Одни мы, две дуры... - равнодушно затянулась Клара.
Расписавшись в журнале, Марина посмотрела на часы.

— Ой, мне лететь надо как угорелой.

Клара выпустила дым, понимающе оттопырив ярко накрашен-
ные губы.

— Ясненько. Послезавтра собрание...

— Знаю...

Марина сняла с вешалки плаш, искоса посмотрела на Клару.

«Интересно, что она говорит, когда се Вартан на нес навалива-
ется? Наверно, анемично вздыхает. Или молчит, как скифская
баба...»

Ну, я бегу, - Марина махнула сумочкой сгорбленной джер-
совой фигуре. — Пока...
- Пока...

На улице было мокро и по-весеннему свежо.

Благодаря усилиям угрюмого дворника в юбке, успевшего ско-
лоть лед почти со всей дорожки, Маринины сапожки застучали
по мокрому аспидному асфальту.

«Тридцатая весна», - подумала она и, улыбнувшись, наступи-
ла на одиноко таюший комок снега.

Он погиб без хруста, Марина перебежала к шоссе, замахала
группе машин, плавно ускоряющихся после светофора.

Красный «Москвич» притормозил, свернул к ней.

— Плошадь Ногина, — проговорила она, с трудом открывая
неподатливую дверцу.

- Пожалста... - равнодушно отвернулся котообразный толстяк
в кроликовой шапке, - тупой, безразличный, обрюзгший, словно
тоталитарный режим в африканской стране...

Марина проснулась от чего-то непонятного и нежного, нс поме-
щающегося во сне и последовательно выдвигающегося в реаль-
ность.

С трудом разлепив веки, она увидела перед собой ровный про-
бор, бледной полоской рассекающий покачивающиеся смоляные
волосы.

Мария посасывала ее сосок, одновременно поглаживая рукой пах.

Солнце, пробиваясь сквозь раздвинутые шторы, ощупывало
двумя узкими лучами складки Машиных вельветовых брюк, бес-
стыдно раскинувшихся на диване.

Марина улыбнулась, вспомнив все, и слабо застонала.

Пробор и волосы исчезли, Машино лицо заполнило комнату.

- Проснулась птичка... цветочек мой...

Она нежно поцеловала Марину в щеку, щадя запекшиеся, опух-
шие от поцелуев губы.

Ее лицо слегка осунулось, но глаза сияли все тем же таинствен-
ным черным огнем, теки были бледны.

Марина обняла ее и прижалась, словно ребенок к матери.

- Хорошая ночка была? - шепнула Мария.

-Да...

— Наша первая брачная. Поздравляю тебя, птичка...

Они поцеловались

Еще сонными глазами Марина разглядывала красивую грудь с
маленькими сосками, длинную шею, спрятавшийся в складке пу-
пок, темнеющий внизу пах. Все было рядом - чужое, раньше не-
доступное, все можно было потрогать и разглядеть.

— Гак необычно... — проговорила она, проводя рукой по плечу
Марии.

-Что?

— Ну... все... никогда не знала, что женщины могут любить друг
друга...

- Могут Еше как...

- Даже не верится...

- Но ты-то веришь в это?

Марина вздохнула, вспоминая прелесть прошедшей ночи:

- Конечно...

- А любишь меня?

— Люблю.

- Скажи еще.

— Люблю.

- Еще, птичка, еще...

— Люблю... люблю...

Они обнялись...

Через минуту Маша, набросив на плечи бабушкин халат, жа-
рила на кухне яичницу, а Марина - голая, с распущенными воло-
сами — играла свой сокровенный Тринадцатый, звучащий в это
утро ново и нс до конца понятно, страстно и сурово-возвышенно,
нежно и пастельно-сдержанно.

— Вот здесь остановимся, — Марина протянула толстяку два руб-
ля, покосилась на мелькнувшие за окном часы. — Десять шесто-
го... опаздываю, как всегда...

Изнутри дверца оказалась более податливой, Марина вылезла
и побежала вверх по Старой площади. Свернув в тесный Ники-
тинков переулок, заспешила к трехэтажному стеклянному зданию
рядом с церквушкой.

Покуривая, Леонид Петрович прохаживался чуть поодаль. Во-
ротник его коротенькой дубленки был поднят, нерповая шапочка
с козырьком съехала на глаза.

Запыхавшаяся Марина подошла, тронула его за локоть.

— Привет... ой... давно ждешь?

Он улыбнулся, бросил сигарету.

— Да нет. Рал видеть тебя. Что, зашилась на работе?

- Ага... ой... не отдышусь никак... у вас от метро подъем такой...
- А как же. Мы на горе стоим. Это понятно, — заулыбался он,
полагая, что сказал что-то остроумное. - Ну, пошли.

На ходу он достал из кармана талончик, протянул ей.

— Спасибо...

Марина проскользнула в стеклянную дверь, предупредитель-
но отведенную Леонидом Петровичем, и оказалась в просторном
вестибюле, где у пластмассовой проходной топтались двое в штат-
ском.

Марина показала им талончик, а Леонид Петрович свое крас-
ное удостоверение заведующего сектором ЦК КПСС.

Высокий широколицый блондин кивнул, они прошли и стали
подниматься по просторной винтовой лестнице. Впереди никого
не было, Леонид Петрович быстро обнял ее и поцеловал в губы.

Марина улыбнулась, провела рукой по миловидному морщи-
нистому лицу с приветливыми глазами и белыми щеточками се-
дых висков, выглядывавших из-под шапки.

Он снова поцеловал ее.

Сверху стали спускаться, весело переговариваясь.

Леонид Петрович отстранился и пошел рядом, растерянно улы-
баясь и глядя под ноги.

Они свернули на второй этаж.

Здесь располагалась уютная диетическая столовая и светился
неоном стеклянный прилавок отдела заказов, возле которого сто-
яло человека четыре.

Две полные женщины в белых фартуках и шапочках растороп-
но отпускали коробки с заказами, накалывая талончики на спицу.

Марина протянула свой, розовощекая баба с лисьим носиком
взяла, подала ей коробку, перетянутую шпагатом, и положила
сверху листок с перечнем.

Марина кивнула, снимая заказ со стойки, но пальцы Леонида
Петровича оттерли, отняли и понесли.

- Настоящий джентльмен, - благодарно хмыкнула Марина.

— Ага... Тебе в буфете нс нужно ничего?

- Да куда еще...

На этот раз лестница встретила медленно поднимающимися
одиночками, и третьего поцелуя не последовало...

На улице Марина открыла сумочку:

— Леня, сколько я должна?

- Закрой, закрой... - пробормотал он. - Пошли провожу тебя.

— Нет, ну серьезно, сколько?
— Нисколько.

— Лень, это нехорошо.

— Хорошо, хорошо... Пошли...

Они вышли из переулка и двинулись вниз к метро мимо длин-
ных зданий ПК и МГК.

Спускаться отсюда было гораздо легче, чем подниматься.

Леонид Петрович закурил, не предложив Марине.

- Как у тебя дела?

— Какие?

- Всякие...

— По-всякому. Л вообше хорошо. Вот заказ цековский полу-
чила...

— А со временем как?

— Туговато.

— А в субботу?

— Да я не знаю, Лень...

— Поехали ко мне на дачу? Там так хорошо шас. Пусто...

- А твои где?

— Дома...

— Посмотрим...

Он замолчал, часто отпуская дым свежему весеннему ветерку.
Надвинутая на глаза шапка придавала его лицу угрюмый вил.

— Как на работе? — равнодушно спросила Марина.

— Все в норме...

— Трясет вас Юрий Владимирович?

— Слегка...

— Ничего себе слегка... Вон перетасовки какие. У тебя ж на-
чальника сняли...

- Ну и что. Все равно работаем по-старому...

— А тебя почему не снимают?

- Не знаю. Заслужил, наверно...

«Не пизди, Ленечка,  подумала Марина, с улыбкой погляды-
вая на него. — Не ты заслужил, а твой брат, генерал-майор КГБ,
который гак глупо и безнадежно клеился ко мне в вашем сочин-
ском санатории...»

Она вспомнила полного, косноязычного Сергея Петровича,
спускавшегося в столовую в неизменном шерстяном тренировоч-
ном костюме, и засмеялась.

— Что? - устало посмотрел на нее Леонид Петрович.

- Ничего, ничего...
Он бросил окурок.

—	Ну так я позвоню тебе утром, а?

—	Звони...

Марина взяла у него коробку.

—	Спасибо тебе...	*

—	Да не за что, Мариш. До субботы.

Его пальцы украдкой пожали ее запястье.

Марина кивнула и стала спускаться в подземный переход по
залитым жидкой грязью ступеням.

Метро было переполнено. В поезде ей уступил место какой-то
подвыпивший мужчина, по виду стопроцентный слесарь.

Марина села и, не вслушиваясь в его сбивчивые портвейновые
речи сверху, вытянула из-под бечевки опись заказа:

март 1983

Колбаса сырокопченая	1	4-24	4-24
Кета с/посола	0,5		7-81	3-91
Икра кетовая 1/140	1	4-20	4-20
Икра зернистая 1/56	1	3-00	3-00
Крабы 1/420	1	2-40	2-40
Печень трески 1/320	1	0-95	0-95
Огурцы консерв. 1/510	2	0-44	0-88
Говядина тушеная 1/250	2	0-68	1-36
Судак в томатном соусе 1/350	1	0-58	0-58
Ветчина 1/454	1	1-90	1-90
Язык в желе 1/350	1	1-23	1-23
Коробка		0-32	
Конверты		0-03	

итого 25-00

«Четвертак подарил мне, — подумала Марина, пряча листок в
карман. - А заказики ничего у них. Ребята будут рады .»

Слесарь что-то бормотал наверху, уцепившись костлявой ру-
кой за поручень.

Марина посмотрела на него.

Темно-синее демисезонное пальто с огромными черными пу-
говицами, засаленными лацканами и обтертыми полами нелепо
топорщилось на его худощавой скособочившейся фигуре. Свобод-
пая рука сжимала сетку с завернутой в «Вечерку» сменой белья,
широкие коричневые брюки вглухую наползали на грязные бо-
тинки На голове косо сидела серая в крапинку кепка, пестрый
шарф торчал под небритой челюстью.

От слесаря пахло винным перегаром, табаком и нищетой, той са-
мой - обыденной и привычной, бодрой и убогой, в существование
которой так упорно не хотел верить улыбающийся Марине слесарь.

Подняв руку с болтающейся сеткой, он отдал честь, приложил
к свсжсстриженому виску два свободных пальца с грязными тол-
стыми ногтями:

- Ваше... это... очень рад... рад... вот так...

Сетка болталась у его «рули...

Больше всего на свете Марина ненавидела Советскую власть.

Она ненавидела государство, пропитанное кровью и ложью,
расползающееся багровой раковой опухолью на нежно-голубом
теле Земли.

Насилие всегда отзывалось болью в сердце Марины.

Еще в детстве, читая книжки про средневековых героев, гиб-
нущих на кострах, она обливалась слезами, бессильно сжимая ку-
лачки Тогда казалось, что и ее волосы трещат вместе с пшенич-
ными прядями Жанны д’Арк, руки хрустят, зажатые палачами
Остапа в страшные тиски, а ноги терзают чудовищные «испан-
ские сапоги», предназначенные для Томмазо Кампанеллы.

Она ненавидела инквизицию, ненавидела ку-клукс-клан, не-
навидела генерала Галифе.

В семнадцать лет Марина столкнулась с хиппи. Они открыли
ей глаза на окружающий мир, стали давать книжки, от которых
шло что-то новое, истинное и светлое, за что и умереть не жаль.

Дважды она попадала в милицию, и эти люди в грязно-голу-
бых рубашках, с тупыми самодовольными мордами навсегда пе-
решли в стан ее врагов. Это они стреляли в Линкольна, жгли Ко-
перника, вешали Пестеля

Один раз Солнце взял ее «на чтение».

Читал Войнонич на квартире одного пианиста. Так Марина
познакомилась с диссидентами.

За месяц ее мировоззрение поменялось до неузнаваемости.

Она узнала, что такое Сталин. Она впервые оглянулась и с ужа-
сом разглядела мир, в котором жила, живет и будет жить.

«16споди, — думала она. - Да это место на Земле просто отдано
дьяволу, как Иов!»
А вокруг громоздились убогие дома, убогие витрины с равно-
душием предлагали убогие вещи, по убогим улицам ездили убо-
гие машины. И под всем под этим, под высотными сталинскими
зданиями, под кукольным Кремлем, род современными билдин-
гами лежали спрессованные кости миллионов замученных, уби-
енных страшной машиной ГУЛАГа...

Марина плаката, молилась исступленно, но страшная жизнь
текла своим убогим размеренным чередом.

Здесь принципиально ничего не менялось, реальное время,
казалось, давно окостенело или было просто отменено декретом,
а стрелки Спасской башни крутились просто так, как пустая за-
водная игрушка.

Но страшнее всего были сами люди - изжеванные, измочален-
ные ежедневным злом, нищетой, беготней. Они, как и блочные
дома, постепенно становились в глазах Марины одинаковыми.

Отправляясь утром на работу в набитом, надсадно пыхтящем
автобусе, она всматривалась в лица молчащих, не совсем проснув-
шихся людей и не находила среди них человека, способного уди-
вить судьбой, лицом, поведением. Все они были знакомы и узна-
ваемы, как гнутая ручка двери или раздробленные плитки на полу
казенного туалета.

Не успевали они открывать свои рты, как Марина уже знала,
что будет сказано и как. Речь их была ужасной, - косноязычие,
мат, неряшливые междометия, блатной жаргон свились в ней в
тугой копошашийся клубок.

— Девушк, а как вас звать?

- Я извиняюсь конешно, вы нс в балете работаете?

- Вы не меня ждете?

— Натурально, у меня шас свободный график. Сходим в ки-
ношку?

— У вас глаза необычайной красоты. Красота глаз на высоком
уровне.

— А я, между прочим, тут как бы неподалеку живу...

Она морщилась, вспоминая тысячи подобных приставаний в
метро, в автобусе, на улице.

Ей было жалко их, жалко себя. Почему она родилась в это вре
мя? За что?!

Но это была греховная мысль, и Марина гнала ее, понимая, что
кому-то надо жить и в это время. Жить: верить, люби гь, надеяться

Она верила, любила. И надеялась.
Надежда эта давно уже воплотилась в сокровенную грезу, пре-
дельная кинематографичность которой заставляла Марину в мо-
мент погружения забывать окружающий мир.

Она видела Внуковский аэродром, заполненный морем пья-
ных от свободы и счастья людей: заокеанский лайнер приземля-
ется вдали, с ревом бежит по бетонной полосе, выруливает, про-
растая сквозь марево утреннего тумана мощными очертаниями.
Он еще не успевает остановиться, а людское морс уже течет к нему,
снося все преграды.

Марина бежит, бежит, бежит, крича и размахивая руками, и все
вокруг бегут и кричат, бегут и кричат.

И вот бело-голубая громадина «Боинга» окружена ревущим
морем голов. Открывается овальная дверь и в темном проеме по-
казывается Л И ЦО. Широколобое, с узкими, обрамленными шки-
перской бородкой щеками, маленьким, напряженно сжатым ртом
инеистово голубыми глазами. И в них, в этих мудрых, мужествен-
ных глазах великого человека, отдавшего всего себя служению
России, стоят слезы

ОН выходит из проема на верхнюю площадку подкатившегося
трапа, выходит в том самом тулупчике, прижимая к груди мешо-
чек с горстью земли русской.

Людское море оживает, вскипает безумными валами, Марину
несет к трапу, она оказывается у подножья, она видит ЕГО совсем
близко. Л ОН там, наверху, залитый лучами восходящего солнца,
поднимает тяжелую руку и размашисто медленно крестится, зна-
менуя Первый День Свободы.

И все вокруг крестятся, целуются, размазывая слезы.

И Марина тоже крестится и плачет, крестится и плачет.

И Солнце Свободы встает, затопляя все своим светом...

- Да открыто, входите! - приглушенно донеслось из-за двери,
Марина коробкой толкнула ее.

Дверь распахнулась. Марина вошла в узкий и короткий кори-
дорчик, тесно заваленный и заставленный.

- Ау... — негромко позвала она, морщась от режушей руку ко-
робки.

Послышалось нарастающее шарканье разношенных тапочек,
Люся вошла в коридор.

— Маринка! Привет...

— Привет... держи быстро, а то руки отваливаются...
- Что это? — Люся приподняла коробку и, пошарив ладонью по
обоям, щелкнула выключателем. — Ух ты, упаковано как сурово...

— Это вам.

— А что это? Диссида?	х

— Да нет. Разверни, узнаешь...

— Даты раздевайся, проходи.. Мить, Маринка пришла!

— Слышу, слышу. - Худощавый, коротко подстриженный Митя
заглянул в коридор. — Привет.

- Привет, Мить. — Марина повесила плаш на один изо|ром-
ных корабельных гвоздей, поправила свитер и пошла за исчезнув-
шими хозяевами.

В проходной комнате никого не было - Люся на кухне распу-
тывала цековские узлы на коробке, Митя чем-то щелкал в своей
комнатенке.

Марина осмотрелась, потирая онемевшую руку.

Эта комната, увешанная картинами, книжными полками, фо-
тографиями и репродукциями, всегда вызывала у нее желание по-
тянуться до хруста, закурить и блаженно рухнуть на протертый
тысячами задниц диван.

Как много всего было в этой комнате, под матерчатым, поли-
нявшим от табачного дыма абажуром.

Марина вдохнула, и знакомый, невыветривающийся запах та-
бака качнул память, оживляя яркие слайды минувшего: немно-
гословный Володя Буковский ввинчивает в пепельницу сигарету,
просит Делоне почитать новые стихи... строгий молчаливый Ра-
бин неторопливыми движениями распаковывает свою картину, на
которой корчится желто-коричневый барак со слепыми окошка-
ми бодрый, подтянутый Рой Медведев что-то быстро говорит,
сдержанно жестикулируя... улыбчивый круглолицый Войнович
читает «Ивапькиалу», прерываясь, чтобы дать угаснуть очередно-
му взрыву смеха... американская корреспондентка поднимает уве-
систый «Никон», нацелив выпуклый глаз объектива на оживлен-
но беседующих Сахарова и Митю... весело поблескивающий оч-
ками Эткинд стремительно целует руку вошедшей Чуковской
высокой, седовласой, осанистой...

- Маринк... откуда роскошьтакая? Езеты? Иди сюда! — крик-
нула из кухни Л юся.

Марина прошла к ней.

Удивленно глядя на нес, Люся держала в руках батон колбасы
и банку с икрой.
— Не понимаю...

- Поймешь, когда съешь, - усмехнулась Марина, перешаги-
вая через пушистого кота. — Это вам к Пасхе.

— От кого?

- От ЦК КПСС.

— Ну, серьезно?

— Да не все ли равно, от кого? От меня!

— Роскошь какая... спасибо... а сколько я должна, Мариш?

— Чашку чая. И пожрать чего-нибудь...

— Нет, ну как же... Митя! Митька! Марин, но я заплачу, у нас
шас есть...

— Ладно, заткнись.

Митя вошел в кухню, приветливо улыбнулся Марине:

— Ты просто девушка из Голливуда. Что это?

— Жратва.

- Кому?

— Вам.

— От кого?

— От сочувствующих диссидентскому движению в СССР.

Засмеявшись, он взял банку:

— Так. Судак в томатном соусе. Невероятно.

Марина вытянула из лежащей на столе пачки сигарету, закурила.

— В лагере не так кормили?

- Почти так. По праздникам рябчиков давали с икрою паюс-
ной и с кувшином шабли.

- Ну вот. Набирайся сил. Для будущих классовых битв.

— Спасибо. Мы наш, мы новый мир построим.. Люсь, отрежь
попробовать.

- Сейчас я всем нарежу, подожди... - мотнула головой Люся,
убирая продукты в пузатый облупленный «ЗИЛ».

За такую снедь, Мариночка, я тебе презентую одну книжон-
ку. — Митя положил руку на ее плечо. — Пошли.

В его комнатенке было тесней, чем в коридоре, - бумаги, кни-
ги, пачки фотографий теснились на грубых дошатых полках, ле-
жали грудами на столе и кровати. На стуле беззвучно мотал боби-
ны роскошный японский магнитофон.

— Ух ты. чудо какое. Я раньше не видела у тебя...

— А раньше и не было, - равнодушно отозвался Митя. - Неде-
лю всего.

— Привезли?
— Ага. Жалко загонять, но придется...

- Мани, мани?

- Да. Сейчас, как никогда, нужны...

Бобина кончилась и, похлестывая кончиком пленки, остано-
вилась.

- Так. Где-то здесь... — Митя, словно слепой, провел рукой по
книжным корешкам - Ага. Вот она...

Выташив новенькую книжку, он передал Марине:

— На. Читай и радуйся.

— Спасибо, Митенька, - улыбнулась она, рассматривая облож-
ку с темной фотографией какого-то старика и белым крупным
шрифтом МЕЖДУ СОБАКОЙ И ВОЛКОМ.

— Ты «Школу для дураков» читала?

— Ага. Ты же мне и давал, еше до посадки.

— Хорошая книжка?

- Ничего.

- Он мне нравится. Не знаю почему, но нравится. Хотя Грос-
сман, конечно, ближе.

Митя ласково посмотрел ей в глаза.

Улыбнувшись, она отвела взгляд.

- Ты как-то изменился...

- А ты вот нс меняешься. Все такая же нимфа.

— Нимфетка?

- Ну, из нимфеток ты выросла.

Минуту они простояли, рассматривая друг друга.

— Чааай пииить! Ребяяята! - прокричала на кухне Люся.

Вскоре они уже сидели за квадратным кухонным столиком,
покрытым все той же старой-престарой клеенкой, начисто утра-
тившей свой рисунок.

Марина отхлебнула обжигающий чай из большой глиняной
кружки и провела пальнем по клеенке.

За этим столом в свое время пересидели, выпив сотни литров
крепкого Люсиного чая. почти все известные правозащитники,
диссиденты, писатели и художники.

И пили многие, наверно, из этой глиняной «гостевой» круж-
ки — грубой, серовато-коричневой, поблескивающей глазурью...

Марина снова отхлебнула, разглядывая в чае свое темное отра-
жение.

Этого края с небольшой извилистой трещинкой касались губы
Сахарова, Орлова, Якунина, Щаранского, Даниэля, Синявско-
го, Владимова, Буковского, Копелева, Роя и Жореса Медведе-
вых...

И ОН тоже касался этого края.

Марина вздрогнула, провела языком по трещинке. Вот здесь
были ЕГО твердо сжатые губы...

— Ты что задумалась? — спросила Люся, отправляя в рот то-
ненький ломтик колбасы.

— Да так, ничего...

— Какие новости?

— Чего-то никаких. А у вас?

— Тоже, — безразлично пробормотал Митя. — Вчера кор был.

- Ну и что?

— Ничего. Говорили про погоду... Да, мальчики были эти... как
их, группа...

— «Молодежная инициатива», - подсказала Люся, протягивая
Марине тарелку с сильно помятыми пирожными.

— А что это?

— Да то же, что и «Доверие», только еще более неопределен-
ней. Милые ребята, выросшие хиппи. Хотят сердцами почувство-
вать американских сверстников, чтобы вместе противостоять со-
временному... как это у них... современному упорядоченному бе-
зумию...

— Сердцами? - спросила Марина, прокусывая эклер.

— Ага...

— А половыми органами?

Митя с Люсей засмеялись.

Стоящий на «ЗИЛе» телефон приглушенно зазвонил.

Митя протянул руку, коснувшись плечом Марины, снял трубку:

— Да... ааа, привет. Привет. Ага... вот как... ей? Ну, чудно., хо-
рошо... хорошо... ага... спасибо... спасибо. Мил, пока.

Трубка неловко брякнулась на рычажки.

Улыбаясь, Митя стал намазывав хлеб маслом, весело погля-
дывая на Люсю.

- К Милке Дороти заезжала вчера. Привезла тебе дубленку.

Люся удивленно пожала плечами, чашка ее остановилась воз-
ле губ.

— Что ж она к нам не заехала?

- Понятия не имею. Поезжай забери.

М итин ы зубы впились в громоздкий бутерброд из толстого слоя
масла и трех кружков колбасы.
Суетливо допив чай, Люся встала из-за стола.

— Мариночка, я побегу, прости меня...

- Не прошу, - шутливо отозвалась Марина, прихлебывая чай.

- А ты Верке дозвонись обязательно, скажи, что я не приеду
сегодня..

- Ладно...

Люся выбежала в коридор, зашуршала одеждой, Митя искоса
взглянул на Марину и вдруг побледнел, нарочито сосредоточенно
уставившись в свою пустую чашку.

Хлопнула дверь.

Несколько минут просидели молча, только позвякивала о края
кружки Маринина ложечка.

Потом Митя посмотрел и взял руку Марины в свою. Его глаза пос-
ле двухлетнего заключения казались шире и рассеянней прежних.

— Что с тобой. Митя? — спросила она, дивясь глупости своей
фразы.

Вместо ответа он склонился и поцеловал ее руку.

Прикосновение сю теплых шершавых губ успокоило и стерло
ложную театральность Марина провела ладонью по его небреж-
но выбритой щеке.

Он сразу обмяк, сгорбился, словно что-то невидимое тяжело
навалилось сверху:

- Знаешь... я сейчас как выписавшийся Костоглотов...

Он беспомощно улыбнулся, и Марина только сейчас замети-
ла. как постарел этот человек за два года.

Он стал целовать ее ладонь — нежно и долго.

За эти два года Митя изменился В нем что-то сдвинулось, чер-
ты лица непонятным образом сошли со своих мест, как на сма-
занной фотографии.

Его поцелуи стали все более настойчивыми, и через минуту они
уже целовались во влажной темноте ванной, притиснувшись к
двери, запертой изнутри порывистыми Митиными пальцами.

Он целовался с жадностью, словно хотел выпить ее всю. Дро-
жащие пальцы пробрались под свитер, тискали Маринину грудь,
гладили плечи.

Когда дрожь его тела стала неуемной, а дыхание хриплым.
Марина, решительно отстранившись, расстегнула молнию своих
брюк и сняла свитер.

Сразу же зашуршали и Митины брюки, звякнула упавшая пряж-
ка, звучно сползла по невидимым ногам тугая резинка трусов
Его руки быстро и грубо повернули Марину, хриплые обвет-
ренные губы запутались в ее волосах.

Наклонившись, Марина оперлась руками о расшатанную ра-
ковину.

Митя вошел жадно, с бессильным стоном сжав ее грудь, и стал
двигаться — нетерпеливо и быстро.

Марина, успевшая приглядеться в темноте, различила свое
смутное отражение в круглом зеркале над поскрипывающей ра-
ковиной.

Неясное лицо, покачивающееся в такт Митиному дыханию,
казалось незнакомым, худым и красивым. Огромные черные гла-
за смотрели с пристальным вниманием. Вдруг простое внимание
в них сменилось нежностью, Марина узнала их и улыбнулась в
темноте. Черные влажные глаза были рядом - совсем как тогда, в
ее первую золотую, неповторимую, огненно-пьянящую, ослепи-
тельную брачную ночь...

Через полчаса они сидели рядом на знаменитом Митином дива-
не, пуская струи дыма в зеленый абажур.

Марина искоса посматривала на Митю. Сейчас он был вялым,
глаза грустно блестели над бледными впалыми щеками.

— Мить, тяжело было в лагере? — спросила она, придвигаясь к
нему ближе и кладя руку на его мягкие, тронутые сединой волосы.

Он затянулся, близоруко сощурившись:

— Прошлый раз было тяжелее. Сейчас как-то пронеслось все
быстро. Все-таки два года, а нс четыре.

— Ты тогда голодал, я помню. Все по «голосам» слушала о тво-
их голодовках.

Он усмехнулся:

-Да...

Помолчали.

Марина потушила окурок, положила голову Мите на плечо.

— Ты у нас мученик.

Он снова усмехнулся:

— Великомученица Варвара.

Она продолжала его гладить.

— Мить, а Коля когда выйдет?

Он пожал плечом, качнув ее голову.

— Понятия не имею. Может, совсем не выйдет.

— Как так?
- Очень просто. Срок кончится, добавят новый. Как Мишке.
Он вон еше три года получил.

— Миша?! А я и не слышала ничего.

— И не услышишь...

Он обнял ее:

— Еще годика три-четыре пройдет, и от нашего брага останутся
только предания: вот, были такие - диссиденты. Что-то там писали,
против чего-то выступали, за что-то садились. А потом их просто
вывели под корень, как кулаков в двадцатые годы. И все. Пиздец...

- Не выведут, не выведут, Мить. Они боятся.

Он засмеялся:

- Брось глупости говорить. Никого они нс боятся, кроме са-
мих себя. И замов своих, тех, что помоложе. Вон - «Солидар-
ность» - тридцать миллионов человек. Ам - и нет. И как будто
ничего не было.

Он вздохнул, вяло махнул рукой:

- Ну и черт с ними. Воевать я больше не намерен, пусть куро-
лесят дальше. Дело в том, Мариш, что через недельку-другую мы
отчалим. Нарисуем ноги, как блатные говорят.

- Как? - Марина подняла голову.

- Так.

- Совсем?

— Да уж наверно.

- А куда?

Он пожал плечами.

- В Штаты, наверно...

Марина замолчала, опустив голову. Потом провела рукой по
лицу.

— Господи... И так уж нет никого. И ты. Кошмар...

— А что, прикажешь мне в лагерях сгнить?

— Да нет, ну что ты. Конечно, лучше уехать от греха...

Митя встал, заходил по комнате.

- Меня все равно посадят через месяц-другой, если не уеду.
И больше я уже не выйду. Никогда А мне ведь не семьдесят, а три-
дцать восемь. Я и так-то не жил ни хрена. Шесть лет в лагерях, два -
в дурдоме. А потом - я просто смысла не вижу что-либо делать. Все
разогнано, разгромлено. Коля сидит. Миша сидит, Витька с Ань-
кой сидят. Боря отвалил. Санька тоже Либо посадка, либо отъезд.
А Западу наплевать на нас. Ничего не могут. Картер ушел, и все -
до диссидентов никому не стало дела...
Он остановился, качнулся на носках,

- Л потом, извини меня, внутригосударственная ситуация чу-
довищна. Сейчас, как никогда, видно, что эта машина давно уже
работает по своим, никому нс понятным законам, и совершенно
не важно, кто стоит у руля. Даже шеф ГБ ничего не может изме-
нить в ней, а что говорить о других, которые придут после? Да и
вообще... — он устало рассмеялся, — министр ГБ — глава государ-
ства. Просто дядюшкин сон какой-то... Нет, пройдет десяток лет,
и про брежневские времена вспомнят со слезой умиления. Ска-
жут, тогда сажали и точно знал, что выйдешь...

Он подошел к окну.

Марина встала, подошла, обняла его сзади.

Не поворачиваясь, он взял ее руку, прижал к губам.

За окном было темно, горели фонари и окна. Марина прижа-
лась щекой к грубому, пропахшему табаком свитеру.

— Мить, а ты точно знаешь, что уедешь?

- Точно. Они сами предложили.

— Когда?

— Три дня назад.

— А тогда они предлагали?

- Нет. Да и я не поехал бы.

Она вздохнула:

- Да... ужасно. Гы уедешь. И никого у меня не останется...

— Ну что, на мне свет клином сошелся...

Все равно ужасно. Ужасно, ужасно, ужасно... Господи, поче-
му мы живем в это проклятое время?!

Митя повернулся, обнял ее.

— Ничего. Все будет нормально. Россия не погибнет никогда.
Марина гладила его волосы.

— Митька, Митька... Страдалец ты наш.

Он улыбался, думая о чем-то.

- Чего улыбаешься? - заглянула в его карие глаза Марина.

Он рассмеялся.

— Да я сейчас чего-то стал начало вспоминать. Как у нас все
это закрутилось.

— Когда?

- Давно. Году в шестьдесят седьмом. Когда у памятников чи-
тали.

— Смогисты?

— И не только.
Он рассмеялся:

— Боже, какую чушь читали...

— Не помнишь наизусть? — спросила Марина

- И не хочу вспоминать. Тогда все были на чем-то помешаны.
На джазе, на битлах, стихах, турпоход&х. А как читали, с ума сой-
ти. Валик, я помню, свою поэму читал. «Скрипки Мендельсона».
Не читал - пел, заходился. И все так. Андрюша: «Реприза, маль-
чики, реприза. Давайте снова повторять, зальем безводные моря
слезами девочек капризных»... Юлька, Леня, Мишка. Все нарас-
пев, как акафист.

Он улыбнулся, глядя в окно.

- А пьянки какие устраивались. Помню, у Вовика, мы только-
только с ним познакомились. У него две комнаты было, на Рыле-
ева, кажется. И вот, представь, твой покорный слуга пьет из гор-
лышка вино, сидя на полу, рядом гитарист Эльбрус швыряет пус-
тые бутылки об стену, они разлетаются вдребезги над курчавой
головой Юльки, она смеется, вся в стеклянных брызгах. А поодаль
пьяный Вовик, присев на низенький сервант, держит перед пья-
ным Валеркой шпалер и уговаривает спрятать.

- Вовик? У него был пистолет?

- Да. Правда - без патронов. А потом - все пьяные наперебой
читать. Я, Юлька, Валерка, Андрюша...

Замолчав, он потер переносицу.

— М-да... все перед глазами стоит...

— А демонстрацию первую помнишь?

— А как же.

— Расскажи, ты никогда не рассказывал.

— Ну, собрались у Вовика. Он нам все объяснил. Боря плакат
написал. Синим по белому. Доехали на тридцать первом до теат-
ра. Вышли. И тут Алик пошел поссать в подворотню дома, зна-
ешь какого... этих, двух рабочих, погибших в тысяча девятьсот
пятом году. Вот. Мы ждем. Минут пять прошло, его нет. Ждем
дальше. Тут Вовик говорит; «Ладно, ребята, голова не должна
страдать». Пошли без него. А тогда снежок порошил, вечер, ян-
варь. В шесть подошли к памятнику Пушкину. Встали в кружок.
Было два плаката. Один - СВОБОДУ ГИНЗБУРГУ, ГАЛАНС-
КОВУ, ЛАШКОВОЙ. ДОБРОВОЛЬСКОМУ! Другой... дай бог
памяти... ТРЕБУЕМ ОТМЕНЫ СТАТЬИ 190-1! Вот... Взяли. Раз-
вернули. Минуты две постояли, и тут же справа два гебиста.
У одного, я помню, галифе, в сапоги заправленные. Он у Вадика
стал выдирать плакат, а тот его ебнул палкой. 1огда Вовик свой
свернул и нам: уходим. Пошли к остановке троллейбуса. Подъ-
ехал, влезли. А за нами - гебист. Мы вылезли в переднюю лверь
и опять в заднюю. И он за нами. Лезет в дверь. Тогда Вовик под-
бежал и ногой ему впаял. Тот упал, дверь закрылась, троллейбус
пошел. А через неделю у меня обыск, потом два вызова, и закру-
тилось...

Он замолчал, поглаживая узкую руку Марины.

- Главное, никто из нас, кроме Вовика, не понимал, с чем мы
имеем дело. Что это не просто продолжение наших поэтических
пьянок, а открытое столкновение с чудовищной машиной тота-
литарного государства. Словно подошли к дремлющему дракону
дети и щелкнули его по носу...

— А он проснулся и огнем на вас дохнул.

-Да-

Митя помрачнел, лицо его осунулось.

Долго молчали.

Он вздохнул:

— Да. Хоть мы и были детьми, дразнящими дракона, наши стра-
дания не бессмысленны...

И, помолчав, добавил твердо, словно вырубив:

— Россия поднимется. Я в это верю.

Марина мгновение неотрывно смотрела в его просветлевшие,
наполняющиеся влагой глаза, потом порывисто обняла, целуя в
щеку по-сестрински, по-русски, по-христиански:

- Я тоже верю, Митя!

Эффектно хлопнув дверцей такси и покуривая на ходу, Марина
пересекла знакомую до тошноты площадь и стала подниматься по
грязным ступенькам универсама.

Уже начало смеркаться, вытянутые витрины светились, в них
копошились десятки людей, трещали кассы, двигались нагружен-
ные продуктами проволочные тележки.

Стеклянная лверь, распахнутая полным некрасивым мужчи-
ной.толкнула Марину в подставленную ладонь. Затянувшись пос-
ледний раз, она бросила сигарету под ноги на забитую грязью ре-
шетку и вошла в магазин.

Внутри было душно и тесно.

Марина нашла свободную проволочную корзинку и двинулась
к прилавкам, заслоненным суетящимися людьми.
В мясном отделе было чудовищное столпотворение, сгрудив-
шаяся толпа что-то хватала с прилавка, слышалась брань.

«Грудой свертков навьюченный люд сам себе и царь и верб-
люд...» - вспомнила Марина брезгливо.

В молочном народу толкалось поменьше, на заиндевевших лот-
ках валялись брикеты маргарина и расфасованный сыр.

Выбрав кусок сыра, Марина положила его в сетку и, встретив-
шись взглядом с полной расфасовщицей, спросила:

- Простите, масла нет?	•

— Шас вынесут, — ответила та, с суровым равнодушием глядя
куда-то вбок.

И действительно двое испитых грузчиков подвезли желез-
ный ящик, кряхтя, наклонили. Желтые брикеты посыпались на
лоток, кто-то толкнул Марину, и не успела она подойти, как перед
глазами вместо масла плотно сомкнулись людские спины.

«Скоты!» - морщась, подумала Марина.

Одна из спин вырвалась, превращаясь в пожилую женщину,
прижимавшую к груди стопку брикетов. Лицо ее светилось напря-
женной озабоченностью:

- Погоди-ка... пяти хватит...

Она отделила одну пачку, намереваясь швырнуть назад.

- Дайте мне, - тихо попросила Марина, и женщина, рассеян-
но обшарив ее глазами, протянула брикет

Марина взяла и незаметно опустила его в карман плаща.

С этого мгновенья сердце ее тревожно и сладко забилось.

Она взяла хлеб в хлебном, молоко в молочном и пошла к кассам.
К белым, трешашим кассиршам тянулись длинные очереди.

«Как на исповеди», - улыбнулась Марина, пристраиваясь за
симпатичным, похожим на тушканчика старичком.

Старичок жевал впалым ртом, смешно двигая беленькими ки-
сточками усов, и таращился по сторонам

Марина ждала, прислушиваясь к нарастающему стуку сердца.

Оно стучало почти как тогда — отдаваясь в висках, заполняя
собой грудь.

Сидящая за кассой женщина была неимоверно полной, кудря-
вой, с оплывшим безраъличным лицом и лиловыми щеками. Бы-
стро щелкая кнопками, она косилась на сетки с продуктами, бор-
мотала общую сумму, брала деньги, словно ей вернули давниш-
ний долг, рылась в пластмассовых ящичках, ища мелочь, и снова
стучала по клавишам.
Марина мысленно раздела ее и содрогнулась в омерзении: ог-
ромные отвислые груди с виноградинами морщинистых сосков
покоились на мощных складках желто-белого живота, методично
засасываемого темной воронкой пупка; белые бугристые окорока
пог, пронизанные крохотными жилками вен, расходились, откры-
вая сумрачного волосатого монстра с застывшей вертикальной
улыбкой лиловых губиш...

«Интересно, сколько пачек масла поместится в ее влагали-
ще?» - подумала Марина, двигаясь вместе с очередью.

Ей представилось, что там. внутри монстра уже спрятана доб-
рая дюжина пачек, они спокойно плавятся, спрессовываясь в жел-
тый овальный ком...

- Что у вас? - заглянула матрона в Маринину сетку, хотя все
было и так видно.

Два молока, белый за двадцать пять, сыр... Все?

— Все, — ответила Марина, улыбаясь нервно подрагивающими
губами и глядя в зеленые глаза кассирши.

Сердце оглушительно колотилось, колени приятно подрагива-
ли, холодная пачка оттягивала карман.

— Рубль пятьдесят.

Марина протянула десятку, приняла неудобно топорщащуюся
сдачу и с пылающим лицом подошла к стойке.

«Семьдесят вторая пачка», - мелькнуло в се голове, губы ра-
зошлись, и она облегченно усмехнулась.

Переложив продукты из казенной сетки в свой целлофановый
пакет, она вынула пачку из кармана.

Старичок-тушканчик, пристроившись рядом, тоже переклады-
вал в свою зеленую сумку хлеб, маргарин и молоко. Когда он в
очередной раз наклонился к сетке. Марина ловко бросила пачку в
его сумку и, подхватив пакет, заторопилась к выходу.

Она давно воровала масло у государства. Это было приятное
и острое ощущение, не похожее ни на какое другое. Приятно
было стоять в угрюмой очереди, сознавая себя преступницей, ус-
покаивать внутреннюю дрожь, подходить к кассе, чувствуя тугие
удары крови в висках, лгать, улыбаясь и подрагивая уголками
губ...

Однажды Марина попала к молоденькой, чрезвычайно привле-
кательной девушке, которая, неумело нажимая клавиши, спраши-
вала очаровательными губками:

- А еще что?
- Все. Уже все, - тихо проговорила Марина, улыбаясь и разгля-
дывая ее. Тогда мучительно хотелось, чтобы эта прелесть, застукав
Марину, расстегнула бы ее всю и обыскала своими коротенькими
пальчиками с обломанными ногтями, краснея и отводя глазки.

А еще лучше, если б Марина работала кассиршей, и эта милая
клептоманочка попалась ей с куском сыра в сумочке.

- Пройдемте со мной, - спокойно сказала бы Марина, поло-
жив руку на се оцепеневшее от ужаса плечо.

И они прошли бы сквозь вонь и толчею универсама в пустын-
ный сумрачный кабинет директора.

Марина поворачивает ключ, запираясь от вонючего шума, за-
дергивает занавески, включает настольную лампу.

- Извините, но я должна осмотреть вас.

Девушка плачет, плачет безнадежно и искренне, не сознавая
все возрастающей прелести своего мокрого личика:

- Я пппрошу... ппро... шу вас... в институт., нс соо... бщайтс...

- Все будет зависеть от вас, - мягко отвечает Марина, рассте-
гивает ее кофточку, щелкает застежкой лифчика, спускает джин-
сы и трусы

Минуту она смотрит на свою пленницу — голенькую, прелест-
ную. беспомощно всхлипывающую, потом говорит все тем же
мягким голосом:

- Извините, но я должна осмотреть ваши половые органы.
Знаете, некоторые прячут даже там. ..

Девушка разводит дрожащие колени, рука Марины касается
пушистого холмика, долго ощупывает, затем раздвигает прелест-
ные губки и...

Визг шин по мокрому асфальту.

Марина инстинктивно откачнулась назад, очнувшись в реаль-
ном мире московских сумерек: зеленая «Волга», обдав водяной
пылью, пронеслась мимо, шофер успел злобно потюкать себя паль-
цем по лбу.

«Так можно и к Господу пораньше, - усмехнулась она, пере-
кладывая пакет с продуктами в левую руку. - Л что?! Отлететь во
время таких мечтаний... Забавно...»

Площадь кончилась, дорогу перегородила свежевыкопанная
канава, по краям которой топорщились куски разбитого асфальта.

Марина легко прошла по переброшенной доске, успев разгля-
деть на мокром дне канавы пустую бутылку.

Впереди громоздились, светясь окнами, блочные девятиэтажки.
Уже семьлст она жила в этом районе, считавшемся новым, не-
смотря на то что выглядел он старым и запущенным.

- Девушк, а скок шас время? - окликнуло ее с лавочки про-
долговатое пятно в шляпе.

«Мудак», - грустно подумала она, свернула за угол и оказалась
в своем дворе.

Дворничиха не торопясь скалывала лед с тротуара, ее семилет-
ний сынишка пускал что-то белое в темной ленте журчащего во
льду ручейка.

В скверике куча доминошников хлестко стучала костяшками.

Марина срезала себе дорогу, прохрустев по осевшему грязному
снегу, перешагнула лужу с разбухшим окурком и оттянула дверь
подъезда.

Лампочка третий день не горела, зато кнопка лифта светилась
зловещим рубиновым накалом.

Вскоре лифт подъехал, с противным скрежетом разошлись
дверцы, и, попыхивая сплющенным «Беломором», выкатился ко-
ротконогий толстяк с белым пуделем на створке.

«Свинья», — подумала Марина, войдя в обкуренный ящик
лифта.

Палец нажал кнопку, лифт тронулся.

На правой дверце рядом со знакомыми примелькавшимися
ЖОПА, СПАРТАК и НАДЯ появилась лаконичная аксиома: ХУЙ
+ ПИЗДА= ЕБЛЯ.

- Бэзусловно... - устало согласилась Марина, вспомнив лю-
бимое словечко Валентина. «А онанизм-то мальчиков не спасает.
Рвется либидо на волю, сублимируется. Твоя правда, Зигмунд...»

Расстегнув сумочку, она достала ключи, скрепленные англий-
ской булавкой.

Лифт остановился, Марина вышла и направилась к своей две-
ри - единственной необитой, с простой казенной ручкой.

Ключ умело овладел легким на передок замком, сапожок пнул
дверь, палец щелкнул выключателем.

Не раздеваясь, Марина прошла на кухню, сунула продукты в
холодильник, поставила греться новенький никелированный чай-
ник (подарок Сашеньки) и прикурила от догорающей спички.

Кухня была небольшой, но по-женски уютной: льняные зана-
вески, голубенький плафон в виде груши, коллекция гжели на ак-
куратных полочках, три расписные тарелки над грубым деревян-
ным столом с такими же грубыми табуретками.
Марина вернулась в коридор, чертыхнулась, зацепив циновку,
разделась, сунула уставшие ноги в мягкие тапочки, потягивая си-
гарету, заглянула ненадолго в туалет, вернув голос старому разго-
ворчивому бачку, и с разбега бросилась на широкую тахту.

Голова утонула в родной бабушкиной подушке.

Расстегнув брюки, суча ногами, вылезла из них.

С наслаждением затягиваясь, Марина рассеянным взглядом
скользила по своей двадцатиметровой комнате: бабушкина люст-
ра, бабушкино пианино, полки с книгами, ящик с пластинками,
проигрыватель, телевизор, зеленый торшер, полуметровая гипсо-
вая копия «Амура и Психеи», вариант рабиновского «Паспорта*
над небольшой кушеткой, натюрморт Краснопенцева, офорт Кан-
даурова и... да, все то же до боли знакомое клиновидное лицо со
шкиперской бородкой, чуть заметным вертикальным шрамиком
на высоком морщинистом лбу и необыкновенными глазами.

Сквозь расплывающийся сигаретный дым Марина тысячный
раз встретилась с ними и вздохнула.

ОН всегда смотрел так, словно ждал ответа на вопрос своих прон-
зительных глаз: что ты сделала, чтобы называться ЧЕЛОВЕКОМ?

«Я стараюсь быть им», — ответила она своими по-оленьи боль-
шими и раскосыми очами.

И как всегда после первого немого разговора, лицо ЕГО стало
добреть, поджатые губы потеряли свою суровость, морщинки во:зле
глаз собрались мягко и спокойно, разваливающиеся пряди упали
на лоб с хорошо знакомой человеческой беспомощностью. Тре-
угольное лицо засветилось привычной домашней добротой.

«Человек», - всплыло в голове Марины, и тут же ОН, выдви-
нув скрипучий стул, сел рядом - большой, грузный и красивый.

Она часто представляла это знакомство, - либо в прошлом, до
высылки, либо в будущем, после той самой встречи в Шеремстьс-
во-Внуково: неясный пестрый фон сосредоточенно разговарива-
ющих людей, расплывчатый интерьер незнакомой комнаты, ЕЮ
улыбка, широкая ладонь, крепкое рукопожатие...

Дальше все было зримо и прочувствованно до мелочей: долгий
разговор, встреча, доверенная рукопись, стрекочущая ночь напро-
лет машинка, белое утро, свежеотпечатанные листки, привезен-
ные в срок, «спасибо, вы очень помогли мне, Марина», - «Ну, что
вы, для меня это не работа, а наслаждение», потребность в секре-
таре, совместная работа допоздна на загородной даче, желтый
месяц, запутавшийся во влажной листве ночных яблонь, реши-
тельно распахнутое окно, «'засиделись мы, однако», взгляд уста-
лых родных глаз, встретившиеся руки и...

Марина была уверена, что с НИМ все случится как надо. Как
положено случаться, но чего, к сожалению, ни разу нс произошло
у нее ни с одним мужчиной. Глупое медицинское слово ОРГАЗМ с
отвращением выталкивалось из грез, подыскивались синонимы,
но и они не были в состоянии выразить то, что гак остро и точно
чувствовало сердце...

Да, еще ни один мужчина не смог дать ей тот убогий чисто
физиологический минимум, который гак легко добывали из ее тела
женские руки, губы и языки. Вначале это было странно и страш-
но, Марина плакала, прислушиваясь к сонному бормотанию удов-
летворенного партнера, засыпающего после трехкратного ороше-
ния ее бесчувственного влагалища. Потом она привыкла, лесбос
взял верх, мужчины стали чисто внешним декором, а ОН... ОН
всегда оставался тайным знанием, скрытой возможностью насто-
ящей любви, той самой, о которой так мечтала Марина, которой
жаждало ее стройное смуглое тело, засыпающее в объятьях оче-
редной подруги...

Сигарета давно кончилась и погасла. Марина опустила ее в
полый живот глиняного Шивы и пошла на кухню.

Сашенькин чайник отчаянно кипел, из носика рвалась густая
струя пара.

— Ооохаааа... Маринка-рванинка... - зевнула Марина, сняла
чайник и выключила газ.

Любимые слова некогда любимой Милки заставили вспомнить
намеченное еще вчера:

— Господи, вылетело совсем...

Вернувшись в комнату, она повесила брюки на спинку стула,
присела к массивному письменному столу, вынула из-за эстон-
ской безделушки ключ, отперла яшик и выдвинула.

Я шик был большой, но вмешал он гораздо больше, — во вся-
ком случае, за содержимое его Марина отдала бы свою квартиру
не раздумывая.

Слева покоилась Библия в коричневом переплете, рядом —
янтарные бабушкины четки и потрепанный карманный псалтырь,
из-под которого виднелся молитвослов. Справа три увесистых
гома «Архипелага», «Дар», «Машенька» и «Подвиг» Набокова, вла-
димовский «Верный Руслан», орвелловский «1984», две книжки
Чуковской.
Дальше аккуратным блоком лежала поэзия: Пастернак, Ахма-
това, Мандельштам, «Часть речи* и «Коней прекрасной эпохи»
Бродского, сборники Коржавина, Самойлова и Лиснянской.

Все книги, уложенные друг на лруха, напоминали трехсторон-
ний бруствер, в центре которого на дубовом дне ящика покоилась
Тетрадь.

Тетрадь

Она была небольшой, составленной из листков плотной бума-
ги. С обложки невинно и удивленно смотрела боттичеллиевская
Венера, в правом верхнем углу лепилось старательно выведенное
КОБЕ ЬОУЕ.

Марина взяла тетрадку, положила на стол и задвинула ящик.

«...Чувствтвоих рудоносную залежь, сердца тайно светящийся
пласт...» — вспомнила она любимые строчки и отворила Тетрадь.

Это была лаконичная летопись Любви - двадцать восемь вкле-
енных фотографий - по одной на каждой странице. Двадцать во-
семь женских лиц.

Мария.. Маша Соловьева... Машенька... 7x9, красивое каби-
нетное фото на рифленой бумаге, черные блестящие волосы, по-
луоборот, полуулыбка... Мария была первой. Своими изящными
пальцами, требовательными губами и эластичным телом она от-
крыла в Марине Розовую Дверь, открыла сильно и властно, на-
всегда впустив поток испепеляющих лучей.

Их любовь длилась полгода - муж бесповоротно увез Машу в
Ленинград, тайные встречи на квартире ее подружки прекрати-
лись, а подружка осталась. Она была второй.

Марина псрслистнула страницу.

Света... Света Райтнер... Светочка-Светланка... Светик-Семи-
цветик... В толсто, когда бабушка все еше пеленала в Ленищраде
бордового от крика Кольку, они с Мариной часто оставались но-
чевать у Светы - двадцатишестилетней, дважды разведенной, куд-
ряво-черноволосой, с округлыми булками плеч, спелыми груша-
ми грудей и пунцовыми капризными вишнями губ.

Обычно, после небольшой пьянки, она ложилась на кухне, и
всю ночь бодрствующие любовницы слышали тоскливый скрип
ее раскладушки.

Однажды ей надоело вертеться, и под утро она появилась —
полненьким шелковым призраком с черной шапкой на голове:

- Девочки, пустите меня третьей... там холодно...
В квартире, как и на улице, стояла жара. Маша с Мариной ле-
жали голые на влажной простыне, отдыхая после продолжитель-
ной борьбы, закончившейся обоюдной победой

-Ложись, - усмехнулась Мария и подвинулась к стенке.

Зашуршала снимаемая рубашка. Света уложила свое белое про-
хладное тело меж двух смуглых, остывающих углей. Долго молча-
ли, глядя в начинающий белеть потолок, потом Маша предложи-
ла накрыться простыней и вздремнуть.

Так и сделали.

Перекрахмаленная простыня хрустела и гнулась, как фанера,
Мария быстро задремала, Марина тоже собиралась отправиться
за ней, как вдруг Светина рука легла ей на гениталии.

Марина со вздохом сняла прохладную длань, отвернулась и
заснула...

Л потом через несколько месяцев они встретились, неожидан-
но узнав друг друга в торопливой арбатской толпе...

У нее было белое еврейское тело с острым характерным запа-
хом подмышек и гениталий. Она любила танцевать голой на столе
под Шарля Азнавура, пить красное вино из горлышка, истериче-
ски хохотать, наряжаться и, изображая манекенщицу, стремитель-
но входить из коридора в комнату, кружась и покачиваясь на вы-
соких, вышедших из моды шпильках.

Света забирала в свои губы Маринин клитор и ритмично тро-
гала его кончиком языка. Она была менее искусна, чем Мария, но
более шедра, — уже через неделю у Марины появился дорогой
югославский лифчик и духи «Камея».

Света смотрела с фотографии строго и вызывающе, совсем как
тогда - после жестокой ссоры, грубых слов и гулкого хлопка дверью..

Ира... Иринка-муравейчик... Ирочка-Ирулька - нежная пиз-
дулька...

Казенное фото 3x2 со срезанным уголком, приклеенное корич-
невой канцелярской бурдой, нещадно покоробившей лист. Маль-
чишеская челка, маленькие юркие глазки, тонкие губы, тонкие
руки, тонкая талия, два девственных холмика на груди и один —
потерявший девственность в общежитии циркового училища -
внизу, меж худеньких бедрышек.

- Погладь, погладь меня вот так, - сбивчиво шептада она в
темноте, показывая что-то невидной ладошкой...

Они встречались в узкой комнате ее подружек-студенток, на-
глухо завешивая окно одеялом. Больше всего Ирине нравилось
касаться гениталиями, сильно разведя ноги...
На втором курсе ее отчислили за воровство, и Марина прово-
жала с Белорусского дождливым летним вечером.

-	Приезжай к нам, Мариш, поживешь, мама сала даст, гри-
бов, — бормотала она, торопливо цедуя Марину и вырывая из ее
руки мокрый блестящий чемодан. — У нас места — до черта, отец
ушел, приезжай. С ребятами путевыми познакомлю...

Свиноподобная проводница грозно лязгала откидным полом,
Ирина чмокнула сухонькими губами в последний раз и застучала
сандалиями по железным ступенькам:

-	До скорого, Маришк!

Казалось, это крикнула ее синяя шерстяная кофта...

Сонечка Фазлеева... Прелесть с толстой косой до пояса, узки-
ми глазками, крохотными губками, пухлыми бедрами и округлой
попкой.

Она училась у Дробмана, поступив на год раньше.

— Бетховен груб, Марин, вот Скрябин - другое дело... - Это
был потолок ее татарского эстетизма.

Играла она ужасно, Дробман давно махнул на нее рукой, с
директором она дважды переспала, завучу подарила хрустальную
вазу.

Марина сама раскачала ее на розовые дела, — спелую, лени-
вую, томящуюся от сексуальной неудовлетворенности: в восем-
надцать лет Сонечку грубо дефлорировал ее ровесник, и с тех пор
половые акты стали формальностью.

Сонечка долго и глупо кокетничала, слушая традиционное
Маринино «какая ты красивая, мужчины не достойны тебя», но
отдалась смело и легко, - поздней осенью они поехали на пус-
тынную дачу и. включив обогреватель, целый день ласкались на
холодной перине...

Их роман не мог продлиться долго, - Марине наскучила Со-
нечкина ограниченность, Соне — розовые дела.

Клара... Марина улыбнулась и вздохнула, вглядываясь в кра-
сивое породистое лицо сорокалетней женщины.

Клара была очень похожа на Вию Артмане.

— Красота дается по милости Божьей, — часто повторяла Кла-
ра, гладя Марину.

Она открыла Марине Бога, она умела любить, умела быть вер-
ной, преданной, бескорыстной. Умела не замечать свой возраст.

- Я такая же девчушка, как и ты, ангел мой, — шептала она
утром, закалывая свои роскошные льняные пряди.
У нее был прелестный клитор в форме среднего каштана. Он
выглядывал из бритых припудренных гениталий изящным розо-
вым язычком.

-	Поцелуй меня в тот ротик, - томно шептала она и покорно
раздвигала белые полные ноги.

Марина любила это белое, слегка переспелое тело с мягкими,
необычайно нежными грудями.

Клара умела как-то незаметно доводить Марину до оргазма:
легкие, необязательные прикосновения суммировались и неожи-
данно распускались жарким соцветием истомы Марина беспо-
мощно кричала, Кларины губы успокаивающе шептали:

-	Покричи, покричи, девочка моя... сладенькая девочка моя...
покричи...

Таня Веселовская... Вспыхнула тонконогой огнекудрой коме-
той и после двухнедельного любовного безумия пропала в круго-
верти каких-то подозрительных армян. Отчаянно кусалась свои-
ми мелкими зубками и повизгивала, зажимая ладонями рот, что-
бы не услышали соседи по коммуналке...

Мила Шевцова...

Зина Коптянская...

Тоня Круглова...

Все трос были на одно лицо - худые неврастеничные нарко-
манки, крутившиеся возле иностранцев.

Богатые клиенты были их богами, фенамин — жизненно необ-
ходимым стимулятором, ресторан — сакраментальным местом,
лссбос - тайной слабостью.

Они одели Марину в фирменные тряпки, научили профессио-
нально набивать папиросы с планом, уговорили «попробовать
негра». Негр промучил ее часа полтора, залезая своим толстым
членом куда только можно, потом, загнанно дыша и посверкивая
в темноте белками, выпил из горлышка бутылку «Хванчкары» и
захрапел...

Вика. Бедная, несчастная Вика... Огромные голубые глаза, свет-
ло-каштановые волосы, добрый, всегда улыбающийся рот. Они
познакомились в душевой бассейна «Москва», поняв друг друга с
полуслова.

Месяц, их медовый месяц на Рижском взморье, осенняя Мос-
ква с мокрыми листьями на асфальте, ответ незнакомого голоса
на Маринин звонок:

-	Понимаете... Вики больше нет. Ее сбила электричка...
Марина даже не простилась с ней.

Новенькая ограда на Смоленском с еще липнущей к рукам се-
ребрянкой, гранитный блок, неприживщисся «анютины глазки»...

Милая Вика... Целовалась до помутнения в глазах, наряжала
Марину в свои платья, читала «Камасугру», ласково просила, по-
детски пришепетывая:

— Мариночка, а теперь всунь мне пестик...

Марина вынимала из-под подушки обтянутую презервативом
стеариновую свечу; нежно вводила в раскрывшееся влагалище...

Электричка, говорят, рассекла се надвое...

Сонечка Етикман...

Туська Сухнина...

Стандартные паспортные фото.

Обе учились в Строгановкс, подрабатывая там же натурщицами.

— Девочки, надо новые ощущения искать, а то жизнь пройдет
и не оглянешься, — говорила голая Туська, разливая дешевый пор-
твейн в три фужера...

«Пятнистая лань», — называла ее Марина за частые синяки от
поцелуев.

Однажды они «впустили четвертым* старого любовника Со-
нечки — черноволосого Ашота с детской улыбкой, мускулистым
телом и длинным, слегка кривым пенисом. С ним часто играли в
жмурки, - завязывали глаза богемным Сонечкиным шарфом, рас-
кручивали и заставляли искать. Голый Ашот, улыбаясь, сомнам-
булой ходил по комнате, а девочки, повизгивая, кусали его подра-
гивающий жезл.

Барбара Всниген...

Типичная восточная немка с черной стрижкой, мальчишески-
ми чертами и вульгарными замашками

Обычно Марина ждала ее возле Станкина, кутаясь в свою дуб-
ленку, потом они ехали н общежитие к Барбаре...

Она привезла ей кожаные брюки и пачку шведских противоза-
чаточных таблеток...

Тамарка...

Анжелика...

Машутка Волкова ..

Капа Чиркасская...

Наташка... Наташка Гусева. Это было что-то невероятное. Жир-
ная, тридцатисемилетняя. Первый раз казалась вялой, но умело
работала языком. Во второй  приехала со своим «тюфячком» —
круглым валиком от дивана. На валик одевался чистый стиран-
ный чехольчик, постанывая, голая Наташа зажимала его между
ног и ложилась на кровать ничком, обреченно бормоча:

- Уже можно...

В комнату с ласковыми речами входила Марина, наматывая на
кулак широкий офицерский ремень со срезанной пряжкой:

- Уже лежишь, киска... ну, лежи, лежи...

Жирная спина и ягодицы Наташи начинали подрагивать, она
хныкала, просила прощения, ерзая на валике.

Марина ждала минуту, потом ремень со свистом полосовал эту
белую желеобразную тушу.

Намертво зажав между ляжками тюфячок, Наташа дико вопи-
ла в подушку, голова ее мелко тряслась, шея багровела. Марина
била, ласково приговаривая:

— Терпи, кисонька, терпи, ласковая...

Уходила она утром, с посеревшим лицом, моршасьотболи, еле
передвигая толстые ноги, унося до следующей субботы свое рас-
пухшее тело и вместе с ним - заветный тюфячок... Ее посадили за
спекуляцию лекарствами...

Аня... Аня-Анечка... Мелкие светлые кудряшки до плеч, кур-
носый носик в крапинках веснушек. Розовую Дверь в ней откры-
ла Барбара, Марине оставалось лишь помочь ей усвоить и закре-
пить пройденное.

— Это так интересно. А главное — необычно... — говорила Аня,
и миловидное лицо ее приобретало таинственное выражение.

Ей нравилось часами сидеть с Мариной в ванне, ласкаясь при
свете оплывшей свечи.

— Понасилуй меня, - шептала она, боязливо выбираясь из
воды. Марина смотрела, как исчезает за дверью ее мокрое тело,
потом тоже вылезала и гналась, ловила втемноте, заламывая сколь-
зкие руки, тащила к кровати, наваливалась, подминая под себя
хнычущую Аннет-Минет...

Тамара Ивосян.. Черные угли глаз, непролазная проволока
волос, неправдоподобно широкое влагалище, которое и толкну-
ло на лесбийский путь: мужчина был беспомощен в таком про-
странстве.

— Нэ родился еще мужик, каторый запэчатал бы этот калодэц! —
гордо бормотала она, похлопывая себя по буйно поросшим гени-
талиям.
Марина быстро нашла ключ к ее телу, и вскоре обессилевшая
от бесчисленных оргазмов Тамара плакала, по-детски прижима-
ясь к Марине:

- Джяна... ох... джяааана...

Каждый раз на рассвете она предлагала:

— Давай пакусазм друг друга на память!

И, не дожидаясь ответа, сильно кусала Маринину ягодицу.
Марина кусала ответно, заставляя Тамару постанывать, скалить
ровные белые зубы...

Две синенькие подковки оставались надолго, Марина изгиба-
лась, рассматривая их, вспоминала пахучие Тамарины подмыш-
ки. проворные губы и жатые руки.

Ира Рогова.. Милос круглое лицо, спокойные полуприкрытые
глаза...

Чудесно играла на гитаре, но в постели была беспомощна. Па-
нически боялась мужчин. Марина брила ее гениталии, научила
восточной технике, «игре на флейте», «поцелую Венеры» и мно-
гому другому...

Маринка.. Близняшка-двойняшка... Насмешливые губы, глу-
боко запрятанные под брови глаза, разболтанная походка, синие
джинсы...

Муж ее «доматывал химиком» под Архангельском, ребенка нян
чила мать, а сама Маринка беспробудно пила и трахалась, чувствуя
нарастающий ужас, по мере того как таял мужнин срок. Ужас. Он и
толкнул ее в умелые объятия тезки. Правда, всего на три ночи...

Любка Барминовская...

Их глаза встретились в июльском переполненном троллейбу-
се, и сразу все было ясно: притиснутая какой-то бабой к стеклу,
Люба провела кончиком язычка по верхней губке. Стоящая непо-
далеку Марина через секунду повторила жест. Они сошли на Пуш-
кинской старыми знакомыми, в Елисеевском купили раскисаю-
щий тортик, бутылку белого вина, с трудом поймали такси и вскоре
жадно целовались в темном, пахнущем кошками коридоре...

Да. Любушка-голубушка была настоящей профессионалкой -
неистовой, умелой, чувственной... Марина вспомнила се подвиж-
ную голенькую фигурку, присевшую на широкий подоконник.

— Я без девчонок просто жить не могу, весело говорила она,
потягивая невкусное вино из высокого узкого стакана. - Я ведь и
в детстве-то только с девочками дружила...
Люба обладала невероятно длинным клитором, — напрягаясь,
он высовывался из ее пухлых гениталий толстеньким розовым
стручком и мелко подрагивал. Марина медленно втягивала его в
рот и нежно посасывала, впиваясь ногтями в ерзающие ягодицы
любовницы...

Любка научила ее играть в «сексуальный гоп-стоп»: одевалась,
входила в ванную, разглядывала себя в зеркало, в то время как
Марина приникала к щели в нарочно не прикрытой двери. Люба
раздевалась, посылая своему отражению воздушные поцелуи. Ос-
тавшись в одних трусиках, долго позировала перед зеркалом, от-
топыривая зад, поглаживая груди и проводя языком по губам.
Потом, стянув свои лиловые трусики, присаживалась на край
ванны и начинала заниматься онанизмом: пальцы теребили по-
блескивающий клитор, колени конвульсивно сходились и рас-
ходились, щеки пылали румянцем. Так продолжалось несколько
минут, потом движения ее становились более лихорадочными,
полуоткрытые губы с шумом втягивали воздух, колени дергались,
и она вставала, давая понять, что желанный оргазм уже на поро-
ге. Вместе с ним врывалась Марина и с криком «ах ты, сука!»
начинала бить ее по горячим щекам. Не переставая теребить свой
стручок, Люба бледнела, бормоча «милая, не буду, милая, не
буду...», дергалась, стонала и бессильно сползала на пол. Мило-
видное лицо ее в это мгновенье поражало удивительной красо-
той: глаза закатывались, губы наливались кровью, распущенные
волосы струились возле белых шек. Сначала Марине было жал-
ко бить, но Люба требовала боли:

— Мне же приятно, как ты понять не можешь. Это же сладкая
боль...

Поняв это, Марина, уже не жалея, хлестала по белым щекам,
сочные звуки пощечин метались в душной ванной, Люба благо-
дарно плакала...

Фрила Романович... Чудовищное создание в розовых берму-
дах, джинсовой курточке и серебряных сандалиях. Беломорина не
покидала ее огромных цинично смеющихся губ, проворные руки
щипали, били, тискали В метро, пользуясь всеобщей давкой, она
прижимала Марину к двери, по-змеиному скользкая рука запол-
зала в джинсы, пальцы раздвигали половые губы, один из них про-
никал во влагалище и сгибался.

— Теперь ты на крючке у Мюллера, — зловеще дышала ей в ухо
Фридка. — Пиздец голубушке...
В своей грязной, заваленной бутылками каморке она включа-
ла магнитофон на полную мощь, поила Марин)'коньяком из соб-
ственного рта, потом безжалостно раздевала, валила на кровать...

Чувствуя бессмысленность всякой инициативы, Марина по-
корно отдавалась ее полусадистским ласкам, дряхлая кровать жа-
лобно трещала, грозя рухнуть, магнитофон ревел, ползая по полу...

Нина... «Жрица любви»... «Племянница Афродиты»... «И не
играю я, и не пою, и не вожу смычком черноголосым...»

Высокая, сухощавая, с ровной ахматовской челкой. Сперва она
не нравилась Марине: чопорно-изысканные ухаживания с буке-
тами роз, поездками в Абрамцево-Кусково-Шахматове и дачны-
ми пикниками, казалось, ни к чему не приведут. Но Фридка до-
пекла Марину своими пьяными выходками, предлагая «попробо-
вать дога», «сесть на бутылку из-под шампанского», «потискать
пацана», измученное щипками тело запросило покоя: Фрида ос-
талась в своей хазе допивать херес, Марина переехала к Нине.

Историк-лесбия н ка- поэт...

Как все переплелось в этой худой умной женщине...

- В прошлом воплощении я была Жорж Занд, в позапрошлом -
Жанной д’Арк, в нозапозапрошлом - бродячим суфием ордена
Кадири, а в позапозапоза... - она таинственно улыбалась и серь-
езно добавляла: Я была Сафо.

- Ты это помнишь? - спрашивала Марина, разглядывая ее
маленькие груди.

— Конечно, - кивала Нина, и тонкий пален с миндалевидным
ногтем упирался в просторную карту Лесбоса. — Вот здесь стояла
вилла, тут служанки жили, здесь мы купались, там овцы паслись...

Марина молча соглашалась.

Нина садилась на кровать, вздыхала, глядя в темное окно:

-Да... Меня Платон тогда десятой музой назвал...

Часто после ласк она нараспев читала свои переводы каких-то
эллинских текстов, вроде:

Лоно сравнится твое разве что с мидией нежной.
Пеной морскою сочась и перламутром дыша...

Роман с ней оборвался внезапно: к своему ужасу, Марина уз-
нала. что Нина знакома с Митей, который давно уже тешил всех
рассказами о филологической лесбиянке, помешанной на Ахма-
товой и Сафо.
«Еще не хватало мне попасть Митьке на язык», — думала тогда
Марина, набирая номер Нины.

— Да, Каллисто, слушаю тебя, - с подчеркнутым достоинством
пропел в трубке грудной голос.

— Нина, понимаешь... я люблю другую...

Ми нуту трубка чопорно молчала, затем последовало спокойное:

— Это твое дело. Значит, тебя больше не ждать?

— Нс жди. Я не могу любить двоих...

- Хорошо. Только верни мне Еврипида.

В тот же вечер Марина выслала потертый томик пенной бан-
деролью...

Милка... 9x12... почти во всю страничку.. Манекенщица, фар-
цовщица, алкоголик... Из весеннего пьяного вихря запомнилось
одно: полуосвещенная спальня, перепутавшиеся смертельно ус-
талые тела, бутылки и окурки на полу, Милкины руки, спускаю-
щие кожуру с банана:

— Солнышко, это банан нашей любви...

Все тс же руки осторожно вводят его в переполненные слизью
влагалища, и вот он — липкий, рыхлый, едва не сломавшийся -
уже перед губами Марины:

— Ну-ка, ам и нет...

Марина кусает - мучнисто-приторное мешается с кисло-терпким. ..

Милка по-пеликаньи глотает оставшуюся половину и откиды-
вается на подушку...

Наташа...

Райка...

Дне жалкие неврастеничные дуры. Трудно что-либо вспомнить...
какие-то вечеринки, пьянки, шмотки, слезливые монологи в по-
стели, ночные телефонные звонки, неуклюжие ласки... чепуха...

А вот и она.

Марина улыбнулась, поднесла к губам еше не вклеенное Са-
шино фото и поцеловала.

Милая, милая...

Позавчера этот небольшой снимок протянули Сашенькины руки:

— Вот, Маринушка... Но я тут некрасивая...

Некрасивая... Прелесть голубоглазая, дивное дитя. Если б все
так были некрасивы, тогда б исчезло и само понятие красоты...

Ангелоподобное лицо в ореоле золотистых кудряшек, по-дет-
ски выпуклый лоб, по-юношески удивленные глаза, по-взросло-
му чувственные губы.
Марина встретила ее после многомесячной нечленораздельной
тягомотины с Райкой-Наташкой, оскомина от которой надолго
выбила из розовой колеи в серую яму депрессии.

Как осветили тот монохромный зимний вечер золотые Сашень-
кины кудряшки! Она вошла в прокуренную, полную пьяно бор-
мочущих людей комнату, и сигарета выпала из оцепеневших Ма-
рининых пальцев, сердце конвульсивно дернулось: ЛЮБОВЬ!

Двадцать девятая любовь. ..

Сашенька не была новичком в лесбийской страсти, они поняли
друг друга сразу и сразу же после вечера поехали к Марине домой.

Казалось, все будет как обычно, - выпитая под тихую музыку
бутылка вина, выкуренная на двоих сигарета, поцелуи - и ночь,
полная шепота, стонов и вскриков.

Но - нет. Сашенька позволила только два поцелуя, легла на
кушетке. В предрассветную темень осторожно оделась и ушла.

Три дня она не звонила, заставив Марину напиться до бесчув-
ствия и плакать, распластавшись на грязном кухонном полу.

На четвертый - короткий звонок подбросил Марину с неубран-
ной тахты. Запахивая халат и покачиваясь, она добралась до двери,
отворила и ослепла от радостно хохочущего кудрявого золота:

- Вот и я!

Двадцать девятая любовь...

Марина вздохнула, достала из левого ящика тюбик с резино-
вым клеем, выдавила коричневатую соплю на тыльную сторону
фотографии, бережно размазала и приклеила к листу.

В дверь позвонили.

- Это твой оригинал, - шепнула она фотографии, спрятала
тетрадь в стол. — Иду, Сашенька!

Дверь распахнулась, они обнялись:

— Девочка моя...

— Маринушка...

- Кудряшечка моя...

Марина взяла ее прохладное лицо в ладони, покрыла порыви-
стыми поцелуями:

— Ангелочек мой... золотце... деточка моя...

Саша улыбалась, гладя ее волосы.

— Ну дай же мне раздеться. Мариш,..

Руки Марины расстегнули розовый плащ, помогли снять пла
ток, растрепали кудряшки и скользнули вниз - к слегка забрыз-
ганным сапожкам.
— Ну, что ты, Мариш, я сама... - улыбнулась Саша, но Марина
уже принялась стягивать их.

- Ноженьки мои, где гуляли, откуда пришли?

- С ВДНХ.

— Господи...

- Мариш, есть хочу.

Поставив сапожки в угол, Марина снова обняла любимую:

- Я без тебя жутко скучаю...

— Я тоже ужасно.

— Ласточка, закрой глаза.

-Что?

- Закрой глаза и жди.

Сашенька повиновалась, спрятав лицо в ладошки. Марина сбе-
гала в комнату, достала из стола серебряное колечко с каплей би-
рюзы, вернулась и, отняв одну из ладошек от милого лица, надела
колечко на Сашенькин безымянный палец.

- Теперь можно.

Черные крылышки ресниц колыхнулись, бирюзовые глаза с
изумлением посмотрели на крохотного родственника.

— Ой... прелесть какая... Мариш... милая моя...

Сашенька бросилась ей на шею.

— Носи на здоровье... — бормотала Марина, гладя и целуя по-
другу.

— Душечка моя...

— Ласточка моя...

— Маринушка...

- Сашенька...

Сашенькины губы медленно приблизились, прикоснулись,
прижались, раскрылись...

Они долго целовались, постанывая и тиская друг друга, потом
Марина шепнула в раскрасневшееся Сашенькино ушко:

- Киса, ты полезай в ванну, я приготовлю все и приду...

— Хорошо... — улыбнулась Сашенька.

Марина смотрела на нее с нескрываемым обожанием.

Сашенька была прекрасна сегодня, как никогда: золотые куд-
ряшки ниспадали на широкий ворот белого свитера, который сво-
бодно тек вниз, суживался в талии и наплывал на прелестные, стя-
нутые джинсами бедра.

Марина восхищенно покачала головой:

— Ты... ты...
— Что я? — улыбнулась Сашенька и быстро прошептала: —
Я люблю тебя...

- Я люблю тебя, - с придыханием повторила Марина.

— Я люблю тебя...

— Я люблю тебя...

— Люблю...

— Люблю... люблю...

- Люблю-люблю-люблю...

Марина снова обняла эти дивные юные плечи, но Сашенька
виновато зашептала:

— Маринушка... я ужасно хочу пи-пи...

— Прелесть моя, идем, я тебе ванну приготовлю...

Обнявшись, они зашли в совмешенку: узкие джинсы нехотя
полезли с бедер, отвинчивающаяся пробка - с югославского фла-
кона.

Хлынули две нетерпеливые струн: белая, широкая — в ванну,
тоненькая желтенькая — в унитаз...

Вскоре Сашенька блаженно утопала в облаках о чем-то нераз-
борчиво шепчущей пены, а Марина, с трудом вытянув пробку из
пузатенькой мадьярской бутылки, жарила обвалянных в яйце и
муке цыплят, напевая «этот мир придуман не нами...».

— Клево как... — Сашенька бросила обглоданное крылышко на
блюдо, облизала пальцы. - Ты просто волшебница...

- Я только учусь, - усмехнулась захмелевшая Марина, разли-
вая остатки вина в фужеры.

Они сидели в переполненной ванне друг против друга, разде-
ленные неширокой, покрытой вафельным полотенцем доской. На
успевшем подмокнуть полотенце покоилось бабушкино серебря-
ное блюдо с остатками цыпленка и фужеры с вином. Маленький
грибообразный ночничок наполнял совмешенку причудливым
голубым светом.

Марина поставила пустую бутылку на мокрый кафельный пол,
подняла фужер.

— Твое здоровье, ласточка...

— Твое, Маринушка...

Они чокнулись, губы медленно втянули кажущееся фиолето-
вым вино.

Пена давно успела опасть, в голубоватой воде перемежались
неторопливые блики, прорисовывались очертания тел.
-	Ой, здорово. Как в раю... - Сашенька зачерпнула фужером
воды и отпила глоточек. — Мариш, с тобой так хорошо...

—	С тобой еще лучше.

—	Я тебя так люблю...

—	Я тебя еше сильнее...

—	Нет, серьезно... милая, красивая такая... — Сашенькина рука
легла на плечо Марины. - У тебя грудь как у Лоллобриджиды...

—	У тебя лучше.

—	Ну, что ты, у меня крохотная совсем...

—	Не скромничай, ласточка моя...

—	Милочка моя...

Привстав и расплескивая воду, Саша поцеловала ее.

Фужер сорвался с края доски и бесшумно исчез среди голубых
бликов.

Они целовались хмельными губами, пронизанные вином язы-
ки нещадно терли друг друга.

Переведя дыхание, Сашенька коснулась кончиком языка угол-
ка губ подруги, Марина, в свою очередь, облизала ее губки. Про-
ворный Сашенькин язычок прошелся по щеке и подбородку, по-
терся о крылышко носа и снова поразил Марину в губы.

Марина стала целовать ее шею, слегка посасывая нежную го-
лубую кожу, Сашенька, постанывая, сосала Маринины мочки,
лизала виски.

Вода плескалась от их порывистых движений.

Поцелуи и ласки стали более страстными, любовницы стона-
ли, дрожащие руки скользили по мокрым плечам.

Пошли, пошли, милая... — не выдержала первой Саша, заби-
рая в ладонь грудь Марины.

- Илем, киса... — Марина с трудом стала извлекать из воды
онемевшее тело, — Там простыня, Сашок..,

Но Сашенька не слушала, тянула в черный прямоугольник рас-
пахнутой двери, пьяные глаза настойчиво молили, полураскры-
тые губы что-то шептали, вода капала с голубого тела.

Повинуясь Сашенькиной руке, они оказались в неузнаваемой
прохладной тьме, разбрасывая невидимые, но звучные капли, с
грехом пополам выбрались из коридора и, обнявшись, упали на
кровать...

Догорающая спичка стала изгибаться черным скорпионьим хвос-
тиком, огонек быстро подполз к перламутровым ногтям Марины,
она успела поднести сигарету, затянулась и бросила спичку в пе-
пельницу.

Прикурившая секундой раньше Сашенька лежала рядом, слегка
прикрывшись одеялом и подложив ру^у под голову.

Принесенный из ванной ночничок светился в изголовье на тум-
бочке.

Бабушкины медные часы на стене показывали второй час ночи.

Марина придвинулась ближе к Сашеньке. Та выпростала руку
из-под головы и обняла ее:

- Мариш, а у нас выпить нечего?

— Заинька, больше нет...

— Жаль...

Марина погладила ее щеку, потом вдруг тряхнула головой.

- Так, постой, у меня же планчик есть!

— Правда?

— Точно! Вот дуреха! Забыла совсем!

Она села, забрала у Сашеньки сигарету:

- Хватит это дерьмо курить... сейчас полетаем...

Безжалостно расплющив головы сигарет о живот Шивы, она
подошла к книжным полкам, вытянула двухтомник Платонова,
из образовавшегося проема достала начатую пачку «Беломора» и
небольшой кисет.

Сашенька приподнялась на локте, томно потягиваясь:

- Оооой... всс-таки как у тебя уютненько...

— Хорошо?

- Очень. Кайфовый утолок. Здесь любовью заниматься клево.
И ночничок уютненький...

- Ну, я рада... - Марина села за стол, включила настольную
лампу, достала из кисета шепотку зеленоватого плана и костяной
поршенек.

Ес голое красивое тело, таинственно освещенное бледно-жел-
тым и бледно-голубым, казалось мраморным.

Откинув одеяло, Сашенька села по-турецки.

— Маринк, я тебя люблю офигенно

— Заинька, я тебя тоже...

Марина выдула в пригоршню табак из гильзы и приняласьсме-
шивать его с планом.

- Набей парочку, Мариш, - шлепнула себя по бедрам Саша

— Конечно, киса. Это крутой план. Из Ташкента.

— Мариша.
— Что, киса?

- А у тебя мужчин не было за это время?

— Нет, кошечка... а у тебя?

Сашенька тихо засмеялась, запрокинув голову:

- Был мальчик...

— Лешка твой?

— Нс-а. Другой... так, знакомый один...

— Бесстыдница.

- Ну я больше не буду, Мариш...

— Хороший мальчик?

-Ага. Нежный такой. Правда, кончает быстро.

— Молодой еше.

— Ага. Ничего, научится...

— Конечно...

Сашенька сняла трубку со стоящего на тумбочке телефона,
набрала наугад номер.

— Опять хулиганишь, — усмехнулась Марина.

Саша кивнула, подождала немного и быстро проговорила в
трубку:

— Радость моя, можно у тебя клитор пососать?

Марина засмеялась.

Сашенька захохотала, нажала на рычажки и снова набрала.

- Мудачок, ты когда последний раз ебался? А? Нет, что ты.

У меня все дома. Ага... ага... сам ты дурак!

Ее пальцы придавили рычажки, голое тело затряслось от смеха:

— Ой, не могу! Какие кретины!

Бросив трубку на телефон, она изогнулась, потягиваясь.

Голубой свет нежно обтекал ее складную худенькую фигуру,
делая Сашеньку более стройной и привлекательной.

Набивая вторую гильзу, Марина покосилась на любимую.

Заметив взгляд, Сашенька медленно приподнялась на коленях
и изогнулась.

- Прелесть ты какая, — улыбнулась Марина, забыв о папиро-
се. — Только еше, еше вперед немного... вот так...

Саша изогнулась сильнее, небольшие грудки дрогнули, свет
заискрился на беленьких волосиках пухлого лобка.

Томно прикрыв глаза и постанывая, она облизывала губы.

— Афродита...

Сашенькины руки скользнули по телу и сошлись в паху.

— Ты уже хочешь, киса? — спросила Марина.
- Я всегда хочу, - прошептала Саша и вытянулась поверх оде-
яла, поглаживая свои гениталии и делая Марине знаки языком.

— Сейчас, милая...

Марина закончила набивать, подощла, вложила папиросу в
губы подруги, другую в свои, чиркнула спичкой.

Приподнявшись на локте, Сашенька прикурила, сильно затя-
нулась, с коротким всхлипом пропустив глоточек воздуха. Она
всегда курила план профессионально, - ни одна затяжка не про-
падала даром.

Марина подожгла скрученный горец папиросы, легла рядом.

— Вуматной косяк... - пробормотала Саша, сжимая зубами
папиросу и поглаживая себя по бедрам.

- Азия. — Марина жадно втягивала горьковатый дым, подолгу
задерживая его в легких.

Над тахтой повисло мутное облако.

Когда папироса почти кончилась, Марина почувствовала пер-
вый «приход»: комната мягко качнулась, расширяясь, голые Ма-
ринины ноги потянулись к удаляющемуся окну.

Она засмеялась, прикрыла глаза. В голове ритмично пульси-
ровали разноцветные вспышки.

- Ой, поплыли! - раздался рядом непомерно громкий голос
Саши. - Косячок охуительный, Мариш! Набей сше по штучке!

Давясь от смеха, Марина посмотрела на нее.

Рядом лежала огромная голубовато-белая женщина: ноги мая
чили вдалеке, грудь и живот сотрясались от громоподобного хо-
хота, в толстых губах плясало тлеющее бревно.

Марина повернулась, ища пепельницу. Вместо нее на располз-
шейся во все стороны тумбочке зияла невероятная каменная ло-
хань с горкой грязных березовых поленьев.

Хихикая, Марина бросила туда папиросу.

Что-то массивное пронеслось у нес рядом с виском и с гром-
ким треском расплющило тлеющее бревно о дно лохани.

- МАРИ Ш, ЧТО ТЫ ОТВЕРНУЛАСЬ?!! - загрохотало над го-
ловой, и непонятно откуда взявшиеся мраморные руки сжали ее
грудь.

Стало очень приятно, ново и легко.

Марина повернулась.

Перед ней возлежал яркий многометровый Будда. Большие
губы его громко раскрылись:
-ОБНИМИ!!

Руки потянулись к Сашеньке, покрыв долгое расстояние в счи-
танные минуты.

Постанывая и всхлипывая, они стали целоваться.

Марине казалось, что она целуется первый раз в жизни. Это
длилось бесконечно долго, потом губы и языки запросили других
губ и других языков: перед глазами проплыл Сашенькин живот,
показались золотистые кустики по краям розового оврага, из соч-
но расходящейся глубины которого тек сладковатый запах и вы-
глядывало что-то родное и знакомое.

Марина взяла его в губы и в то же мгновенье почувствовала,
как где-то далеко-далеко, в Сибири, Сашенькины губы всосали
ее клитор, а вместе с ним — живот, внутренности, грудь, сердце...

После седьмого оргазма Сашенька долго плакала у Марины на
коленях.

К одиннадцатому шли долго и упорно, словно советские аль-
пинисты на Эверест; достигнув вершины, радостно и облепенно
плакали, по-сестрински целовались в раскрасневшиеся щеки, за-
ботливо укрывали друг дружку, бормотали детские нежности, рас-
сказывали о наболевшем, клялись в верности и любви, ругали муж-
чин и Советскую власть, снова целовались, делились прошлыми
воспоминаниями, снова клялись, снова укрывали, снова целова-
лись, снова клялись, и засыпали, засыпали, засыпали...

Марина осторожно шла подлинному коридору из голубой, слабо
потрескивающей пены. Несмотря на свою воздушность, пена была
прочной и вполне выдерживала Марину, громко похрустывая под
голыми ступнями.

Впереди просвечивал конец коридора.

Кто-то громко крикнул сзади:

- БЕГИ!!

И она побежала, -- быстро, быстро, едва касаясь необыкновен-
ного пола, так что ветер зашипел в волосах.

Свет приближался, приближался, и, — ах! - нс рассчитав, Ма-
рина вылетела из коридора в яркий солнечный мир и упала на зе-
леную граву. Вокруг было тепло и просторно, бездонное небо рас-
кинулось над головой, смыкаясь на еле видном горизонте с таким
же бескрайним морем.

Рядом показались белые фигуры людей. Это были женщины в
длинных хитонах. Приблизившись, они расступились, пропуская
свою повелительницу. Ею оказалась Нина. Правда, она была очень
молодая, стройная, лицо и руки покрывал бронзовый загар. На ее
голове покоился лавровый венок.

— Здравствуй, Марина. - громко пруизнесла Нина, подходя. —
Жители Лесбоса приветствуют тебя.

Остальные женщины хором произнесли что-то по-гречески.

— Я на Лесбосе? Трудно поверить, - проговорила Марина, ра-
достно смеясь.

- Аты поверь, ангел мой. - Нина подошла ближе и поцелова-
ла ее в щеку.

- Ниночка, я голая совсем... — начала было Марина, прижи-
мая руки к груди, но Нина прервала ее:

— Во-первых, я не Нина, а Сафо; во-вторых, чтобы тебе не было
неудобно...

Она что-то сказала подругам, и все разом скинули хитоны.

Тела их оказались стройными и прекрасными.

- Пойдем, чужестранка. - дружелюбно проговорила Нина,
беря ее под руку. — Будь как дома. Ты на острове Розовой Любви,
на острове Поэтов.

Мелькает узкая тропинка, раскидистые каштаны и оливы, ле-
нивые, путающиеся под ногами овцы, служанка с вязанкой хво-
роста, шум и пена прибоя...

Все обрывается ужином под естественным навесом из разрос-
шегося винограда. Прямо на траве расстелена большая циновка с
черным египетским узором, голые рабыни ставят на нее амфоры
с вином, медом, кратеры с ключевой водой, вазы с солеными олив-
ками, блюда с жареной бараниной, печеной рыбой, виноградны-
ми улитками, корзинки с хлебом.

Как много всего, — радостно смеется Марина.

Сидящая напротив в окружении подруг Нина улыбается:

— Да. Обычно наш ужин выглядит более скромно. Но сегодня
с нами ты.

Рядом с Мариной изящно сидит милая голубоглазая девушка.
Из просторной корзинки она вынимает большой венок, сплетен-
ный из нарциссов, анемонов и огненных маков.

Венок мягко ложится на голову, опьяняя Марину благоуха-
нием.

Она поднимает глаза на сотрапезниц, но они уже давно укра-
сили себя венками - миртовыми, виноградными, нарциссовыми.

Только на гладких волосах Нины покоится лавровый.
— Кому совершим возлияние? — спрашивает голубоглазая де-
вушка.

- Афродите, Афродите...слышится вокруг.

Служанка подносит дымящийся жергвенник, Нина встает, про-
износит что-то нараспев и выливает чашу с вином на уголья.

Они шипят, распространяя сладковатый дымок.

— Пей, ангел мой... — обращается к ней Нина.

Обеими руками Марина принимает чашу и с жадностью опус-
тошает.

Вино необычайно вкусно.

От дымящихся кусков баранины идет опьяняющий запах.
Марина протягивает руку, но Нина сурово останавливает:
— Стой! Подожди... Божественный огонь осенил меня...

В ее руках появляются покрытые воском дощечки и тонкий
серебряный стилос.

Голые подруги замирают.

Быстро записав что-то стилосом, Нина гордо поднимает голо-
ву и декламирует:

Здесь прошелся загадки таинственный ноготь.

Поздно. Утром, чуть свет, перечту и пойму.
А пока что любимую трогать
Так, как мне, не дано никому...

Марина удивленно смотрит на нее.

Нина торжествующе улыбается:

— Нравятся?

— Но... Ниночка, это же Пастернак...

Лицо Нины становится жестоким.

— Дура! Это я! Пастернак появится только через две тысячи лет!
Смотри!

Она поворачивает дощечку, и действительно, — та сплошь ис-
писана греческими буквами. Заходящее багровое солнце играет в
них пронзительными искорками.

Ложь! - раздается над ухом Марины, и подруги имеете с
Ниной жалобно визжат.

Марина оборачивается и видит ЕГО.

Спазм перехватывает ей горло.

ОН - в полушубке, то есть в простой козьей шкуре, подпоя-
санной широким кожаным поясом, крепкие ноги обуты в простые
сандалии, загорелые руки сжимают дубовый посох, а треугольное
лицо со шкиперской бородкой... о, боже! ОН хватает тяжелый кра-
тер и со страшным грохотом разбивает о перегруженную яствами
циновку.

Голые женшины истерично кричат* куски баранины, оливки,
улитки разлетаются во все стороны.

ОН приближает свое бледное от неимоверного напряжения
лицо вплотную к лицу Марины и оглушающе кричит:

- Это все твои любовницы!!! ВСЕ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ!!!
ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ!1!

Марина цепенеет от ужаса.

ЕГО лицо настолько близко, что видны многочисленные поры
на коже, микроскопические волосики на вскрыльях носа, грязь
на дне морщин и крохотные капли пота. В каждой капле играют
яркие радуги.

- Двадцать девять любовниц! - продолжает ОН и вдруг оглу-
шительно добавляет: - И НИ ОДНОЙ ЛЮБИМОЙ!!! НИ ОД-
НОЙ!!!

Сердце останавливается в груди Марины от чудовищной правды.

Без чувств она падает навзничь, но ОН наклоняется над ней
От бледного лица никуда не скрыться.

-ТЫ НИКОГО НИКОГДА НЕ ЛЮБИЛА!!! НИКОГО!!! НИ-
КОГДА!!!

- Я... я... любила вас... - шепчет Марина цепенеющими губа-
ми, но раскатом грома в ответ гремит суровое:

- ЛОЖЬ!!! МЕНЯ ЛЮБИШЬ Н Е ТЫ, А ОНА!!! ОНА!!!

Тяжелая ладонь ЕГО повисает над Мариной, закрыв все небо.
Она огромная, красно-коричневая, бесконечная и очень живая.
Марина вглядывается пристальней... да это же Россия! Вон взды-
бился Уральский хребет, глубокая линия ума сверкнула Волгой,
линия Жизни — Енисеем, Судьбы Леной, внизу поднялись Кав-
казские горы...

- Россия... - прошептала Марина и вдруг поняла для себя что-
то очень важное.

— НЕ ТА, НЕ ТА РОССИЯ!!! — продолжал суровый голос. —
НЕБЕСНАЯ РОССИЯ!!!

Ладонь стала светлеть и голубеть, очертания рек, гор и озер
побледнели и выросли, заполняя небо, между несильно сжатыми
пальцами засияла ослепительная звезда: Москва! Звезда вытяну-
лась в крест, и где-то в поднебесье ожил густой бас протодиакона
из Елоховского:
От юности Христа возлюбииив,
И легкое иго Его на ся восприяааал еси,
И мнооогими чудесааа.ми прослааави тебе Бог,
Моли спастися душам нааашииим...

Л где-то выше, в звенящей голубизне откликнулся невидимый
хор:

Мнооогааая лееетааа...

Мнооогааая леееетаааа...

Но Марина отчетливо понимала, что дело не в протодиаконе,
и не в хоре, и не в ослепительном кресте, а в чем-то совсем-со-
всем другом.

А ОН, тоже понимая это, метнул свой испепеляюший взгляд в
сторону сгрудившихся Марининых любовниц. Вид их был жал-
ким: хнычущие, полупьяные, собранные в одну кучу, они корчат
рожи, закрываются локтями, посылают проклятия... Мария, На-
ташка, Светка, Барбара. Нина... все, все... и Саша, и Сашенька!
Тоже омерзительно кривляется, плюется, заламывает голубые мра-
морные руки...

Марину передернуло от омерзения, но в этот момент ОН заго-
ворил под торжественно нарастающее пенис хора, заговорил гром-
ко и мужественно, так, что Марину затрясло, рыдания подступи-
ли к горлу:

- ВЕЛИЧИЕ РУСИ НАШЕЙ СЛАВНОЙ С НАРОДОМ ВЕ-
ЛИКИМ С ИСТОРИЕЙ ГЕРОИЧЕСКОЙ С ПАМЯТЬЮ ПРА-
ВОСЛАВНОЙ С МИЛЛИОНАМИ РАССТРЕЛЯННЫХ ЗАМУ-
ЧЕННЫХ УБИЕННЫХ С ЗАМОРДОВАННОЙ ВОЛЕЙ С БЛАТ-
НЫМИ КОТОРЫЕ СЕРДЦЕ ТВОЕ ВЫНИМАЮТ И СОСУТ И
С РАЗМАХОМ ВЕЛИКИМ С ПРОСТОРОМ НЕОБЪЯТНЫМ С
ПРОСТЫМ РУССКИМ ХАРАК1 ЕРОМ С ДОБРОТОЙ ЧЕЛОВЕ-
ЧЕСКОЙ ИСЛАГЕРЯМИ ГРОЗНЫМИ С МОРОЗОМ ЛЮТЫМ
С ПРОВОЛОКОЙ ЗАИНДЕВЕВШЕЙ В РУКИ ВПИВАЮЩЕЙ-
СЯ И СО СЛЕЗАМИ И С БОЛЬЮ С ВЕЛИКИМ ТЕРПЕНИЕМ
И ВЕЛИКОЙ НАДЕЖДОЮ...

Марина плачет от восторга и сладости, плачет слезами уми-
ленного покаяния, радости и любви, а ОН говорит и говорит, слов-
но перелистывает страницы великой, не написанной еще книги.

Снова возникает голос протодиакона, искусным речитативом
присоединяется к хору:
Кто говорит, что ты не из борцов?

Борьба в любой, пусть тихой, но правдивости.

Ты был партийней стольких подлецов,
Пытавшихся учить тебя партийности...

Марина не понимает, зачем он это читает, но вдруг всем суще-
ством догадывается, что дело совсем не в этом, а в чем-то другом -
важном, очень важном для нес!

Снова приближается бледное треугольное лицо с развалом по-
луседых прядей: ЖИТЬ БЕЗ ЛЮБВИ НЕВОЗМОЖНО, МАРИ-
НА! НЕВОЗМОЖНО!! НЕВОЗМОЖНО!!!

Лино расплывается, и на высоком синем небе, посреди еле за-
метно поблескивающих звезд, проступают ровные серебряные
слова:

ЖИТЬ БЕЗ ЛЮБВИ НЕВОЗМОЖНО, МАРИНА!

- Но как же быть? - шепотом спрашивает она, и тут же вместо
серебра выступает яркое золотое:

ЛЮБИТЬ!

— Кого? - громче спрашивает она, но небо взрывается страш-
ным 1рохотом, почва трясется, жалкие тела любовниц мелькают
меж деревьями, по земле тянется широкая трещина, трещина, тре-
щина...

Голая Саша, неловко перегнувшись через Марину, подняла с пола
ночник.

— Разбудила, Мариш?

— Разбудила... - недовольно пробормотала Марина, шурясьна
бьюший в окно солнечный свет. - Фу-у-у... ну и сон...

— Хороший? — хрипло спросила Сашенька, придвигаясь.

— Очень. — грустно усмехнулась Марина, откидываясь на по-
душку.

Саша положила голову Марине на грудь.

— А я вот ничего не видела... давно снов не вижу...

— Жаль, — неожиданно холодно проговорила Марина, чувствуя
странное равнодушие к кудряшкам подруги, к се теплому льну-
щему тельцу.
«Тяжелый сон... — подумала она, вспоминая. - Постой... Там
же было что-то главное, важное... забыла, черт...»

Она отстранила Сашину голову.

— Мне пора вставать...

Сашенька удивленно посмотрела на нее.

— Уже?

— Уже... — сонно пробормотала Марина, выбралась из-под нес
и голая пошла в совмещенку.

Приходи скорей! - крикнула Саша, но Марина не ответила.

Ягодипы встретились с неприятно холодным кругом, рука рас-
сеянно оторвала кусок туалетной бумаги.

— Главное... самое главное забыла...

Струйка чиркнула по дну унитаза и, сорвавшись в стояк, за-
бурлила в воде...

Марина давно уже не видела подобных снов, да если и видела,
то все равно никогда в них так просто нс открывалась истина.
Л этот - яркий, громкий, потрясающий — дал ей почувствовать
что-то очень важное, чего так настойчиво и давно искала душа...

— Но что?...

Она подтерлась, нажала рычажок.

Бачок с ревом изрыгнул воду и привычно забормотал.

Марина посмотрела на себя в зеркало:

— Господи, образина какая...

Взяла расческу-ежик, зевая, провела по волосам, пустила воду
и подставила лицо под обжигающую холодом струю.

Умывшись, снова встретилась глазами с угрюмой заспанной
женщиной.

- Кошмар...

Под красными воспаленными глазами пролегли синие меш-
ки, распухшие от поцелуев губы казались отвратительно боль-
шими.

— Ну и рожа... дожила...

Саша встретила объятьем, из которого Марине пришлось дол-
го выбираться под настороженные вопросы любовницы:

— Что с тобой, Мариш? Я что, обидела тебя чем-то? А, Мариш?
Ну, что с тобой? Ну, не пугай меня!

Наконец розовый кренделек рук был разорван, Марина молча
принялась собирать свою разбросанную одежду.

- Мариш! Ну, что случилось?

- Ничего...
— Ну, Мариночка! Милая моя!

Марина брезгливо поморщилась.

— Ты... ты что, не любишь меня? — Сашенькин голос дрогнул.

Подняв свитер, Марина покосилуь на нее — голую, лохматую
лесбиянку с бесстыдно торчащей грудью и опухшим лицом.

«Болонка прямо... как глупо все... - горько подумала она и
усмехнулась: - Двадцать девятый раз. Как глупо...»

Саша ждала ответа.

Свитер проглотил голову и руки, сполз по голому животу:

— Не люблю.

Сашины губы приоткрылись, одна рука машинально прикры-
ла грудь, другая - рыженькие чресла.

«С такой блядюги Боттичелли, наверно, свою Венеру писал...» —
подумала Марина, удивляясь, насколько ей все равно.

- Как?

— Вот так.

- Как? Не любишь?

— Не люблю.

- Как? Как?!

— Ну что ты какаешь! — зло обернулась к ней Марина. — Не
люблю я тебя, не люблю! Ни тебя, никого, понимаешь?

- Маринушка... что с тобой?.. - осторожно двинулась к ней
Сашенька.

— Только не подходи ко мне!

- Мариш... - Сашенькины губы задрожали, она захныкала. —
Ну, Мариш, прости меня... я исправлюсь... я не буду с мужика-
ми...

- Не подходи ко мне!!! - истерично закричала Марина, чув-
ствуя, как белеет ее лицо и холодеют конечности.

Готовая было расплакаться, Сашенька испуганно отпрянула.

Натянув брюки, Марина пошла на кухню ставить чайник.

Когда вернулась, одевшаяся Сашенька, пугливо обойдя ее, на-
правилась в коридор.

«Господи, какая дура... - усмехнулась Марина, наблюдая, как
торопливо натягивает эта овечка свои сапоги. — Святая проблядь...
А я что? Лучше, что ли? Такая же блядища из блядиш...»

Она устало потерла висок.

— Верни мне мои сорок рублей за платье, — обиженно пропи-
щала Сашенька, застегивая плащ. Губки ее были надуты, глаза
смотрели вбок.
- Хуй тебе. - спокойно проговорила Марина, сложив руки на
груди.

— Как... как?... — растерянно прошептала Саша.

— А вот так.

Но... это же... это же мои деньги... я... ты должна вернуть...

— Что вернуть? — зловеше спросила Марина, приближаясь к
ней в полумраке коридора.

- Как... деньги... мои деньги... - испуганно пятилась Саша.

- Вернуть? Деньги?

- Деньги... сорок рублей... я же вперед заплатила...

— Вперед?

-Да... вперед...

— Так, деньги, говоришь?

— Деньги... я хотела ска...

Не успела Саша договорить, как Марина со всего маха ударила
се по липу. Сашенька завизжала, бросилась к двери, но Марини-
ны руки вцепились ей в волосы, стали бить головой о дверь:

- Вот тебе деньги... вот тебе деньги... вот... вот... вот...

Визг стал нестерпимым, от него засвербило в ушах.

Марина ногой распахнула дверь и с омерзением выбросила
бывшую любовницу на лестничную плошадку:

- Сука...

Захлопнув дверь, тяжело дыша, привалилась к ней спиной,
постояла, добрела до бесстыдно распахнутой тахты, упала лицом
в подушку, еще хранившую в белых складках запах Сашиных куд-
ряшек.

Руки сами заползли под нее, обняли.

Марина заплакала

Скупые поначалу слезы полились легко, и через минуту она уже
тряслась от рыданий:

- Гос...по...ди... ду...ра... дура...

Плечи ее вздрагивали, перед глазами стояло испуганное Са-
шенькино лицо, в ушах звенел любимый голос.

- Ду...ра... дура... прокля...аатая„.

Вскоре плакать стало нечем, обессилевшее тело лишь беззвуч-
но вздрагивало, вытянувшись среди скомканного постельного
белья.

Полежав немного, Марина встала, вытерла рукавом зареван-
ное лицо, вышла в коридор, оделась, пересчитала деньги и хлоп-
нула дверью так, что с косяка что-то посыпалось...
Последнее время запои не часто посещали Марину: раза два в ме-
сяц она напивалась до бесчувствия, пропитываясь коктейлем из
белых и красных вин.

На этот раз все существо ее подсказывало, что вино будет сла-
бым катализатором, и точно две купленные угром бутылки вод-
ки к четырем часам сырой мартовской ночи были уже пусты и гроз-
но посверкивали на столе среди грязного хаоса опустошенных
консервных банок, окурков, кусков хлеба и колбасы.

Марина сидела на стуле посередине кухни, раскачиваясь и на-
певая что-то. Ее волосы были неряшливо растрепаны, плечико
ночной рубашки сползло.

— Ссуки... - бормотала Марина, облизывая свои посеревшие
губы. — Какие... ссуки... и я тоже... Господи... двадцать девять сук...

Она заплакала, уронив косматую голову на грудь.

— Господи... никого не любила... блядь сраная... сука...

На душе было пусто и горько, оглушенное водкой сердце би-
лось загнанно и тяжело.

Марина всхлипывала, но слезы давно уже не текли, только су-
дорога сводила лицо.

Наплакавшись, она с трудом встала, пошатываясь, открыла
холодильник.

В углублении дверцы одиноко сверкала четвертинка.

Марина вынула ее, поднесла к глазам. Свет искрился в пере-
ливающейся водке, слова на зтикетке двоились.

Она приложила четвертинку ко лбу. Холод показался обжига-
ющим.

Так с бутылкой у лба и двинулась в комнату, больно задев пле-
чом за косяк.

Упав на кровать, зубами принялась сдирать белую головку.

Марина пила ледяную волку из горлышка маленькими глотка-
ми, лежа на тахте и глядя в плавно плывущий куда-то потолок.

Пилось легко — словно ключевая вода булькала в горле, скаты-
ваясь в желудок Тахта тоже плыла и раскачивалась вместе с по-
толком, стены двигались, безглазый Рабин грозно смотрел со сво-
его «Паспорта».

Сильное опьянение всегда раскалывало память, вызывая рой
ярких воспоминаний, вспыхивающих контрастными живыми
слайдами: улыбающийся дядя Володя, поправляющая шляпу ба-
бушка, надвигающиеся из темноты глаза Марии, исполосованная
спина Наташки, неловко спешащая подмыться Барбара, громко
хохочущий негр...
- Как все плохо... - слабо проговорила она, приподнимаясь.

Из наклонившейся бутылки водка полилась на постель.

Голова кружилась, в висках непрерывно стучали два механи-
ческих молота.

- Все очень, очень плохо, Марина...

Неловко размахнувшись, она запустила бутылкой в батарею.

Не долетев, та упала на пол и, скупо разливая водку, покати-
лась к истертым педалям пианино...

Марину разбудил телефон.

С трудом приподнявшись, не в силах разлепить опухшие веки,
она нащупала его, сняла трубку:

-Да...

- Маринэ, гамарджоба! - закричал на другом конце земли про-
куренный фальцет.

- Да, да... — поморщилась Марина, бессильно опускаясь на
подушку.

- Маринэ! Маринэ! — кричала трубка. — Это Самсон гаварит!

- Здравствуй...

— Все в порядке, дарагая, все здэлали!

— Что... что, не понимаю...

— Все, все! Все в парядкэ! — надсадно, как на зимнем митинге,
кричала трубка. Кагда за дэныами приедэшь?!

— За деньгами?

— Да, да! Кагда?

- За какими деньгами? - потерла висок Марина, брезгливо
разглядывая лужу блевотины, распластавшуюся на полу возле тах-
ты бледно-розовой хризантемой.

- Ну за дэныами, дарагая, мы же кожу запарили!

— Аааа... — слабо застонала Марина, вспоминая черный рулон
с иранским клеймом. — А что... когда?

Приезжай сейчас' Я завтра к Шурэеду, на полмэсяца! У меня
с собой!

- А гы где?

— Мы в «Сафии», тут пьем намного! Приезжай, насидим!

— В какой Софии?

— В рэстаране, в рэстаранс «Сафия»! Знаэшь?

- Знаю... - устало выдохнула Марина, свешивая ноги с тахты.

— Падъезжай к васьми, я тебя встрэчу! Я вийду! В вэстибюле! А?

— Да, да... я подъеду. Ладно... - Она положила трубку.
Медный циферблат показывал десять минут восьмого.

С трудом приподнявшись, Марина прошла в совмещенку и,
взглянув в зеркало, пожалела, что согласилась куда-то ехать:
желтая, опухшая и косматая баба брезгливо посмотрела и про-
хрипела:

— Свинья...

Ледяная вода слегка взбодрила, расческа привела в порядок
волосы, пудра и помада скрыли многое.

Подтерев пахнущую старыми щами лужу и выпив две чашки
кофе, Марина оделась и пошла ловить машину.

Добродушный и разговорчивый левак не обманул, - без трех во-
семь синий «Москвич» притормозил у «Софии», из стеклянных
дверей выбежал маленький носастый Самсон, открыл дверцу, дох-
нул коньяком, чесноком и табаком:

- Здравствуй, дарагая! Пашли, пашли...

Марина вылезла, слегка укачанная быстрой ездой, с облегче-
нием вдохнула прохладный бодрящий воздух.

— Пашли, пашли, Марина, там Володя с Варданом! Ты с Юлей
знакома?

Его смуглая рука крепко держала Марину под локоть.

— Нет, не знакома, - пробормотала она и остановилась у стек-
лянных дверей. - Знаешь, Самсон, я... я нездорова и посидеть с
вами нс могу. Тороплюсь я.

— Как? — удивленно заблестели черные глазки.

— Да, да... - как можно серьезней и тверже проговорила она,
освобождая руку.

- Больна? - все еще продолжал удивляться Самсон.

-Да.

- Ну как же... ну давай пасидим...

- Нет, я не могу. Деньги у тебя? - спросила Марина, брезгливо
вслушиваясь в рев ресторанного оркестра.

— Л, да, да, вот, канешно, - засуетился Самсон, и через мгно-
венье Марина опустила в карман не очень толстую пачку.

— Я пойду, - кивнула она и стала отходить от него.

— Марин, кагда пазванить?

— Никогда, - твердо проговорила Марина и пошла прочь.

— Маринэ! Маринэ! — закричал Самсон, но она, не оборачива-
ясь, шла в сторону центра.

Только что стемнело.
Зажглись фонари и неоновые слова над магазинами, прохожие
обгоняли медленно бредущую Марину.

Идти было легко, голова не болела, лишь слегка кружилась.

Марина знала улицу Горького наизусть - каждый магазин, каж-
дое кафе были знакомы, с ними что-то было связано.

Это была улица Воспоминаний, улица Ностальгии, улица Бес-
помощных Слез...

«Тридцать лет без любви, - грустно думала Марина, глядя по
сторонам, — тридцать лет... А может, все-таки любила кого-то?
Тогда кого? Марию? Нет, это не любовь... Клару? Тоже не то. Не-
жности, забавы. Вику? Вику... Но она погибла. Да и вряд ли я лю-
била ее. Может, сели б не погибла, поругались бы, как всегда бы -
вает... А мужчины. Никто даже не запомнился. Вот Валя один ос-
тался, да и что, собственно, этот Валя! Циник и фигляр. Интерес-
но с ним, конечно, но это же даже и не дружба... Да. Странный сон
приснился. Жить без любви невозможно, Марина! Приснится же
такое... А ведь и вправду я не жила. Так, существовала. Спала с лес-
биянками, с мужиками. 1рсшница, простая грешница. В церкви сто
лет не была, хоть сегодня б зайти...»

Прошла Елисеевский, вспомнила Любку, раскисающий тортик,
перевязанный бечевкой, бутылку вина, нелепо торчащую из су-
мочки, июльскую жару...

А вот и дом Славика. Во-он его окошко. Света нет. Лет пять
назад стучал на ударнике в «Молодежном». Ужасно смахивал на
девушку, поэтому и пошла с ним. Знал Окуджаву. [алича. Визбо-
ра. Пили однажды у кого-то из них. Марина кому-то из них понра-
вилась, - в коридоре держали ес руку, в комнате пели, глядя ей в
глаза, изящно покачивая грифом дорогой гитары...

Но телефона она не дала, — Славика было жалко, ла и лысина
отталкивала...

Марина достала сигареты из сумочки, закурила.

«АСашснька? Вроде сильно влюбилась в нее. Без ума сначала.
Да и она тоже. А после? Вышвырнула, как кошку паршивую...
Интеллигентный человек, называется... Дура. И за что? 11о.звонить
надо бы. извиниться... Да нет уж, поздно. Да и она не простит.
Кошмар какой. Об дверь головой била. Идиотка! А может, позво-
нить? Нет. бесполезно... Деньги не отдала ей. Стыд какой. Дура.
Но вообще-то... что-то в ней неприятное было. Хитренькая она
все-таки... себе на уме Платья дармового захотелось. За сорок руб-
лей и из матерьяла моего. Эгоистка. Только о своем клиторе и ду-
мала. А как кончит и привет, про меня забыла. Тихая сапа. Вина
никогда не купит. Все мое дула... 1осподи, как все гадко! Бабы эти,
клитора, тряпье, планчик поганый! Тошно все... тошно... тошно...»

Свернув налево у памятника Долгорукому, она пошла по Со-
ветской.

Вон там тогда еще телефонные будки не стояли, а была про-
сторная белая скамейка. Здесь они сидели с Кларой допоздна, тог-
да, после первой встречи. Какие у нее были роскошные волосы.
Белые, льняные, они светились в темноте, тонко пахли...

«Господи, как будто сто лет назад было. Клара, Любочка, Вика...
Так вот жизнь и пробегает. А что осталось? Что? Блевотина».

Переулки, переулки..

Столешников. Марина вздохнула, бросила недокуренную си-
гарету. По этому тесному переулку, мимо переполненных людьми
магазинов она шла десять лет назад - ослепительно молодая, в
белых махровых брючках, красных туфельках и красной маечке, с
заклеенным скотчем пакетом, в коричневых недрах которого по-
коился новенький том недавно вышедшего «ГУЛАГа».

Она несла его Мите от Копелева, не подозревая, что в двухстах
метрах отСтолешникова, на улице Горького в доме № 6 спокойно
пил свой вечерний чай вприкуску человек с голубыми глазами и
рыжеватой шкиперской бородкой...

«Да. Диссида, диссида... Митька, Оскар, Володя Буковский...
Будто во сне все было... У Сережки читали. Собирались. Пили,
спорили... Господи... А где они все? Никого нс осталось. Митька
один как перст. Да и того выпихивают. Да... А странно все-таки:
дружила с ними, помогала — и жива, здорова, хожу по Москве.
Даже и вызова-то дрянного не было. Ни обысков, ничего. Фанта-
стика...»

На многолюдной Петровке ее задела ярким баулом какая-то
цыганка и чуть не сбил с ног вылетевший из подворотни маль-
чишка.

«Господи, куда они все спешат? Торопятся, бегут. У всех нет
времени оглянуться по сторонам, жить сегодняшним днем. А надо
жить только им. Не завтрашним и не прошлым Я вот начинаю
житьирошлым... Какдикоэто. Чтожя -старуха? Втридиатьлет?
Глупость! Все еше впереди. А может -г ничего? Пустота? Так и буду
небо коптить? Если так, то лучше как Анна Каренина... Чушь ка-
кая. Нет. Это все за грехи мои. Всю жизнь грешила, а теперь —
расплата. Господи, прости меня...»
Кузнецкий вздыбился перед ней, сверкнул облитой неоновым
светом брусчаткой.

Она достала сигарету и долго прикуривала начавшими дрожать
руками

Здесь людей было немного меньше, вечернего неба немного
больше.

Марина посмотрела вверх. Облаков не было, низкие колючие звез-
ды горели ярко и грозно, напоминая о холодном дыхании Вечности.

Марина жадно втягивала дым, но он, обычно помогавший ус-
покоиться, на этот раз был бессилен, - пальцы дрожали сильнее,
начинало знобить.

Сколько всего случилось в ее жизни на этой горбатой улице!

Сколько раз она проходила здесь — маленькая и взрослая, гру-
стная и веселая, подавленная и счастливая, озабоченная и ветре-
ная, пьяная и трезвая...

Вот по этим камням, по этому потрескавшемуся асфальту бе-
жали ее сандалии, тапочки, танкетки, туфельки, туфли, сапожки...

Она бросила сигарету, зябко поежившись, сжала себя за локти:
— Холодно...

Но холодно было нс телу, а душе.

Она свернула. Улица жирного Жданова.

Архитектурный слева, а справа разрушенный, как после бом-
бежки. дом. Забор, какие-то леса и мертвые окна.

- Как испоганили центр... — пробормотала она, проходя мимо
светящегося газетного киоска.

В этом полуразрушенном доме жили Верка, Николай, Володь-
ка. Здесь на втором этаже она стояла с Марией в полумраке лест-
ничной клетки, слушала ее трезвый взрослый голос. А потом они
спускались вниз по гулким ступеням, шли ночным двором, вды-
хая теплый, пахнущий еще не остывшим асфальтом воздух...

«Было ли это? - подумала Марина, вглядываясь в черную глаз-
ницу Веркиного окна - Там, наверно, грязь, тьма и мокрая шту-
катурка. Вот и все...»

Темный нелюдимый Варсонофьевский распахнулся перед ней
угрюмым тоннелем.

«Как в "Книге мертвых”, - горько усмехнулась Марина, - чер-
ный тоннель. Только белой точки впереди нс видно. Нет ее, белой
точки...»

Ни одного окна не горело в переулке. Расширяющийся КГБ с
постепенной настойчивостью захватывал центр, выселяя людей,
снося и перестраивая дома. КГБ Эти три сплавленные воедино
жесткие согласные всегда вызывали у Марины приступ бессиль-
ной ярости, гнева, омерзения Но сейчас ничего не колыхнулось в
се скованной ознобом душе. *

— КГБ... - тихо произнесла она, и слово бесследно растаяло в
сыром воздухе.

Нс вес ли равно, кто виноват в смерти переулка - КГБ, все-
мирный потоп или чума?..

— Все равно, - еще тише ответила Марина, двигаясь как со-
мнамбула.

Мертвый переулок медленно втягивал ее в себя — оцепенев-
шую, молчаливую, с трудом передвигающую ноги.

Какая тишина стояла в этом тоннеле! Мертвая тишина. Слов-
но и нс было громкоголосой многолюдной Москвы с тысячами
машин, с миллионами человеческих лиц...

Арка. Арка се двора. Оказывается, какая она низкая, грязная,
темная. Никогда Марина не замечала ее, быстро проплывающую
над головой. Как глухо звучат в ней шаги. Остатки грязного снега,
смерзшийся, потрескивающий под каблуками лед, тусклый свет:
во дворе горят несколько окон.

Марина медленно вошла в тесный каменный мешок и остано-
вилась посередине.

Ес двор.

Несколько минут она стояла неподвижно, вслушиваясь в тем-
ную тишину. Здесь нс изменилось ничего. Все тот же асфальт, все
те же грязные стены и грязные окна.

Она повернулась.

Ее окно светилось мутно-желтым. Там жили какие-то люди,
неизвестные ей. Форточка была полуоткрыта, слышались слабые
голоса...

Окно. Как оно светится! Как черен и строг крест переплета!
Они остались прежними — свет, окно, форточка, их не тронуло ни
время, ни КГБ.

Слезы подступили к глазам, Марина сильнее сжала свои локти.

Ей казалось, что вот-вот кто-то подойдет к окну, да и не кто-
то, а бабушка или, может — Марина? Та самая Марина — пятна-
дцатилетняя, в белом платье, с подвитыми, разбросанными по пле-
чам волосами.

Но никто не подходил. Никто...
Окно стало расплываться желтым пятном, теплая слеза сколь-
знула по щеке Марины.

«Боже мой. Неужели это все было? И белое платье, и лента в
волосах, и музыка?»

- Неужели? - всхлипывая, спросила она у безнадежно молча-
щего двора.

Шепот растаял в темноте, тишина стала еще глуше и много-
значительней.

Теплые слезы катились по щекам Марины...

Утро, утро начинается с рассвета. Здравствуй, здравствуй, необъят-
ная страна...

Марина приподняла голову с подушки, ища глазами часы.

Часы не обнаружили себя привычным серебристым циферб-
латом, зато кремовый телефон зазвони.!, как звонят утром все те-
лефоны - противными, душераздирающими трелями обезумев-
шего милиционера.

- /Уле... - тихо выдохнула Марина, ложась с трубкой на по-
душку, но короткая прибаутка, пробормоченная со знакомым
львиным подрыкиванием, заставила ее подпрыгнуть:

- Хуй и писда играли в косла, хуй споткнулс и в писду вотк-
нуло!

— Тони... Господи, Тони!

— Марина, привет! - расхохоталась трубка, и Марина почув-
ствовала на щеке густые пшеничные усы.

- Тони, милый, где ты?!

— В России, Мэри! Вчера прилетел. Как дела?

- Да хорошо, хорошо. Ты надолго?

— Нет, на три дня.

- Ой, как мало...

— Ничего. Ты дома?

- Да, да. Ты один?

— Нет, с группой.

— С какой группой?

- Туристической! - по-солдатски рявкнул Тони и засмеялся.

— Невероятно... Слушай, Тонька, приезжай ко мне!

— Не могу, Маринучка.

— Почему?

- Веду своих в Крэмл.

- В Кремль? Чего там смотреть? Ментов, что ли?
— Не знаю. Чего-нибудь. Мне все равно... Может, мы потом
обедать вместе?

— Давай. А где?

— «Метрополь»? ЦДЛ? А может<в нашем?

— Да ну. Давай где-нибудь подальше.

- У Сережи?

- Он сидит полгода уже, твой Сережа.

— Как?

— Так. За фарцу иконами. Но это не важно, все равно поехали
туда.

— О’кау. Я за тобой заеду. Около двух.

— Жду, милый.

В два они уже сидели за квадратным ореховым столиком, ожидая
возвращения проворного официанта.

Тони курил, не переставая улыбаться. Марина, оперевшись лок-
тями о стол, а подбородком - о сцепленные пальцы, смотрела на
него.

Тони. Тоничка. Тонька.

Все такой же: пшеничные - ежиком - волосы, брови, усы.
Шведская оптика в пол-лица, курносый нос. Светло-серый кос-
тюм, темно-серый галстук с голубым зигзагом.

- Ну, как же ты поживаешь, Тонька-перетонька?

— Нормально. Аты?

Марина вздохнула, вытянула из квадратной коробки сигарету,
и тут же перед глазами вспыхнул огонек.

— Мерси. Я вроде тоже ничего.

— Ты какая-то грустная. Почему?

— Нс знаю. Это не важно. Ну ее к черту, эту грусть.

— Правильно.

Официант принес водку; черную икру, масло, горячие, белые
от муки калачи и салат «Столичный».

— Отлично. - Тони подхватил запотевший графинчик, раз-
лил. — Мэри, я хочу выпить за...

Но Марина, порывисто протянув свою узкую руку, коснулась
его пальцев, подняла свою рюмку:

- Милый, милый Тони. Знаешь... как бы тебе это объяснить...
в общем... Ну их всех на хуй! Пусть цветет все хорошее. А все пло-
хое катится в пизду. Гори вся грусть хуйня синим пламенем!

Тони восхищенно качнул газовой, чокнулся, оттопырив мизинец:
- Браво! Давно не слышал такого!

Марина опрокинула рюмку и тут же поняла, что сегодня смо-
жет безболезненно выпить литр этой обжигающей прекрасной
жидкости.

- Прелесть... - пробормотала она, отломила дужку калача, на-
мазала маслом, потом икрой.

Тони принялся за салат. Забытые сигареты дымились в пепель-
нице, обрастая пеплом

- А почему ты всего на три дня? - спросила она, с жадностью
уничтожая блестящий икрой хлеб.

- Так получилось. Я же теперь не фирмач, а учитель русского
языка.

— С ума сойти. Значит, мы товарищи по несчастью?

— Почему — по несчастью?

— Потому что потому, пробормотала Марина и кивнула, ве-
село потирая руки: - Наливай!

Водка снова прокатилась по пищеводу, калач хрустел короч-
кой, дышал теплым мякишем.

Тонины очки блестели тончайшими дужками, пшеничные во-
лосы топорщились.

«Господи, если он меня не выведет из ступора, тогда просто
ложись и помирай. Да, собственно, какого хрена я раскисла? Что
случилось? С Сашкой поругалась? Ну и черт с ней. Новую най-
дем. Сон плохой приснился? Подумаешь! Ишь, раскисла, как про-
стокваша. В руках себя держать надо. Мариночка».

— Тонька, расскажи как там у вас? Ты Витю часто видишь?

— Виктора? Да. Он про тебя интересуется очень. Вспоминает.

— Серьезно? А как у него вообще? Он где пашет?

— Работает? На «Свободе».

— У этих алкоголиков? Молодец!

- Да у него все о’кау. И второй сын родился.

— Ни фига себе, Марина тряхнула головой, поедая вкусный
салат. - Ну, за это выпить сам Бог велел.

- Да, да! - засмеялся Тони, наполняя рюмки.

Чокнулись, выпили.

Марина быстро расправилась с салатом, взяла сигарету.

— Гонь, а ты чего не пойдешь на «Свободу» или на «Голос» на
какой-нибудь?

Он махнул рукой:

— Ааа, зачем. Меня тогда сюда никогда не пустят. А я скоро
буду писать диссертацию.
— Какую?

— «Семантика “Луки Мудищева”»!

- Ой! Тонька! Это ж моя любимая поэма!

Тони молниеносным движением поправил очки, сцепил пух-
лые пальцы и, безумно выпучив глаза, затараторил, нещадно ко-
веркая слова и путая ударения:

На передок фее бабы слябы -
Скажу вам вправту, не таяс -
Но уж такой иеблывой бабы
И свэт не видел отродас!

Парой он ноги чут волочит,
Хуй нс стоит, хот отруби.

Она же знат того нс хочэт:

Хот плачь, а всье равно иеби!

Марина расхохоталась:

— Ой, не могу! Тонька!

А он, трясясь наподобие сумасшедшего Франкенштейна, та-
раторил дальше:

Иебли ее и пожилыэ,
И старики, и молодые —
Всияк, кому иебла по нутру,
Ее попробовал диру!

Марина корчилась от смеха на своем ореховом стуле, с сосед-
них столиков смотрели с любопытством, официант стоял рядом,
нс решаясь снять с подноса тарелки со стерляжьей ухой.

- Хватит, милый... нс могу... умру, хватит! - взмолилась Марина.
Тони внял мольбам, остановился на полуслове, кивнул офи-
цианту.

И вот Марина уже ест приправленную укропчиком вкусняти-
ну, искоса поглядывая на Тоньку.

Тонька-Тоничка... Сколько времени утекло. А кажется, совсем
недавно пожал ей руку щеголевато одетый американец, мило про-
тянув:

- Тооны.

Это «Тоны» они потом долго мусолили, дурачась и потешаясь.

Он был богат, смел, предприимчив, любвеобилен. Катал ее на
белом «мерседесе» по Садовому кольцу, выжимая 150. а за окна-
ми мелькали золотые семидесятые с распахнутыми, ломящими-
ся жратвой, выпивкой и диссидой посольствами, с толпами еб-
ливых иностранцев, с дешевым такси, с чемоданами фарцы, с
чудовищным количеством подпольных художников, поэтов, пи-
сателей, одержимых идеей эмиграции, но все-таки еще не эмиг-
рировавших.

- Тонь, а помнишь, как мы у французов ночевали?

— Это когда ты стекло разбила?

- Ага. Я тогда эту бабу, советницу по культурным связям, отле-
карить все хотела, а ты мне не давал.

- О да! Я есть дэспо г в любви! — захохотал Тони, капая на ска-
терть. - Лучше меня отминзтить, чем ее отлэкарить!

- Дурак! — хохотала Марина, давясь ухой. — Я бы успела и то и
другое!

- О несет, Мэри! - протянул он, опять корча из себя сумас-
шедшего (на этот раз пастора). — Нельзя сдюжить двум господам
сразу! Дом раздэлизшийся не вистост! Или минет, или лекар!

Марина хохотала с полным ртом, прикрывшись покоробив-
шейся от крахмала салфеткой.

А он - вытянувшийся, чопорный, охуевший от аскезы и гал-
люцинаций, с неистово сжатыми у груди руками кивнул прохо-
дящему мимо официанту, скосил выпученный глаз на пустой гра-
фин:

— Сын мой, еще полькило, пожалюста!

И сын с носом Гитлера, прической Гоголя, усами Горького при-
нес новый графин, а вместе с ним - запеченную в тесте осетрину.

Нет, с тобой просто помереть недолго, — пробормотала Ма-
рина, вытерев слезы и закуривая. — И напишут потом — убита рас-
четливым смехом американского шпиона!

- Я бы хотел умереть за таким столом, — проговорил он, отде-
ляя вилкой кусочек осетрины и отправляя в рот. - Ммм... заебысь!

- Откровенно говоря, не думала, что у них по-прежнему так
хорошо готовят...

Тони наполнил рюмки, пожал плечами.

— Все равно мне показалось, что выбор меньше.

— Да уж, конечно, больше не будет Вы вон взвинчиваете гонку
вооружений, пытаетесь задушить нашу молодую страну.

Тони легонько постучал кулаком по столу, прорыча:

- Да! Мы поставим вас на кольепи! Мы превратим вас в рабов!
Разрушим вашу культуру! Спилим берьезки! Развалим церкви!
Повьесим на ваши шеи тяжкое ярмо капитализма!
Марина втянула голову в плечи, как пантера, блестя глазами,
зашипела ему в ответ:

- Л мы будем сплачивать трудящихся всей планеты в борьбе
против гнета американского империализма, против политики
«большой дубинки», против огнеопасных игр мракобеса Рейгана
за мир во всем мире, за полную и окончательную победу комму-
низма на нашей планете!

- Браво! — расхохотался Тони, поднимая рюмку. — За это надо
пить!

Хай, хай, эмерикен спай! - чокнулась с ним Марина и лихо
проглотила водку.

Тони выпил, дернулся:

- Уаа... какая она у вас... это...

- Горькая?

Он затряс головой, цепляя на вилку кусок осетрины:

Нет... не горькая, а... как бы это сказать... ну... кошмарная!

— Кошмарная?

-Да.

Марина пожала плечами.

- Ну не знаю. А что, виски лучше, по-твоему?

— Лучше.

— А чего ж ты водку заказал?

- Я ее люблю, - ответил он, склоняясь над тарелкой, и Мари-
на заметила, как неуклюже двигаются его руки.

- А почему любишь?

— А я все русское люблю.

- Молодец. Я тоже

Марина оглянулась.

В полузашторенных окнах уже сгущался вечерний воздух, му-
зыканты настраивали электрогитары, ресторан постепенно запол-
нялся публикой.

Официант унес тарелки с осетровыми останками и вернулся с
двумя розетками орехового мороженого.

— О, отлично, - Тони потянулся к мороженому, - это русская
Сибир...

Глаза его плавали, не фокусируясь ни на чем, он замедленно
моргал, еле шевеля побелевшими губами.

- Тони, милый, ведь ты же вжопу пьяный. - Марина взяла его
за безвольную мягкую руку. - Может, тебе плохо?
— Нет. чьто ты... я... я... - Он отшатнулся назад. — Гт ыэП оГ
хЫг-ГасеФ

Он потянул к себе мороженое и опрокинул розетку. Подтаяв-
шие шарики красиво легли на сероватую скатерть.

— Дурачок, ты же лыка не вяжешь.

— Гт (те... Ппе...

— Тонька, слушай, давай расплатись и пошли отсюда. Тебе воз-
духом подышать надо...

— Кип гаЬЬп. тип гаЬЬИ, тип, тип, тип....

- Пошли, пошли...

Марина подошла к нему.

- Где у тебя бумажник?

— Му хзаПсГ? 11’5 ир ту ахз...

- Да, да.

— А... вот... вот...

Приподнявшись, он вытащил из пиджака бумажник, покачи-
ваясь, поднес его к лицу:

— Тйа1’5 (йе Гискте т*а11с1...

Официант стоял рядом, косясь на опрокинутую розетку.

— Посчитайте нам. пожалуйста, - пробормотала Марина, по-
могая Тони отделить чеки и доллары от рублей.

— Тридцать пять рублей восемьдесят шесть копеек, — буркнул
персонаж, Марина сунула ему деньги и повела Тони к выходу.

Он шел, качаясь из стороны в сторону, свободная рука безволь-
но загребала прокуренный, пропахший жратвой воздух.

- Нет... Марина... ти должен... должен мне гаварить... Той езег
(иск а с(о8? Никогда? А?

- Пойдем, пойдем, алкаш, - смеялась Марина, подводя его к
гардеробу. — Где номерки?

- Ф писде на ферхней полке! - выкрикнул Тони, откидываясь
на стойку и глупо смеясь.

Седой морщинистый старичок за стойкой смотрел на них с
нескрываемым любопытством.

- Давай, давай... где они у тебя... - Марина полезла к нему в
карманы, но Тони вдруг обнял ее и стал валить на стойку, дыша в
ухо еще не перегоревшей водкой:

— Ейск те...

Отталкивая его, Марина выудила наконец номерки, протяну-
ла ухмыляющемуся старичку.

Тот быстро отыскал одежду, проворно выбежал из-за стойки,
одел Марину и принялся ловить Тони его светло-коричневым
плащом. Заметив, что сзади кто-то суетится, Тони покорно от-
дал руки.

Пройдя сквозь стеклянные двери, они вышли на улицу, и Ма-
рина с наслаждением втянула вечерний воздух.

Ее тоже шатало, залитый огнямй город плясал перед глазами.

— \\г’аи а вес... - пробормотал Тони и ломанулся в обледенелые
кусты, чтобы оставить на рыхлом снегу икру, салат «Столичный»,
уху, осетрину и водку, конечно же, - русскую водку...

Они сидели рядом на холодной скамейке, Марина курила,
Тони, растирая пылающее лицо затвердевшим к вечеру снегом,
приходил в себя.

Рядом темнели стволы молодых лип, впереди сиял огнями Ком-
сомольский проспект.

- Ку-ку... - пробормотал Тони и сонно рассмеялся. - Не по-
мню, когда я так пить. Отлично...

Он стряхнул снег с колен и зябко передернулся:

- П*5 Гискше сок! ои(...

— Тогда пошли отсюда. А то я тоже жопу отморозила.

-Давай немного посидим. У меня голова... так... танцует...

Она улыбнулась, потрепала его по плечу.

- Привыкай к русской пьянке.

И озорно пихнула его:

— А может, еще пойдем вмажем, а?

Он дернулся, поднимая ладони:

— Ради бога... ой, я слишат не могу'... ой...

- А чего - пошли, Тоничка, - продолжала хулиганить Ма-
рина, - возьмем бутылочку, за уголком раздавим, кильками за-
кусим.

- Ой! Не надо... кошмар...

— Не хочешь?

— Страшно... как так русские могут... это же ненормально...

— Что ненормально?

— Ну... пить так. Как свинья.

— Между прочим, на свинью сейчас ты больше похож

- Я не о себе. Вообще. Вы очень пьяная нация.

- Ну и что?

— Ничего. Плохо... Он с трудом приподнялся, оперевшись о
спинку скамейки. - Ой... танцует... очень плохо...

— Что — плохо?

— Вообще. Все Все у вас плохо. И лома. И жизнь. Ой...тут очень

плохо...
- А чего ж ты тогда сюда приехал? — проговорила Марина, чув-
ствуя в себе растущее раздражение.

Так... просто так... — бормотал Тони, с трудом дыша.

— Так, значит, у нас все плохо, а у вас все хорошо?

— У нас лучше... у нас демократия... и так не пьют...

— У вас демократия? — Марина встала, брезгливо разглядывая
его - распахнутого, красномордого, пахнущего водкой и блево-
тиной.

— У нас демократия... - пробормотал Тони, силясь застегнуть
плащ.

— Ну и пошел в пизду со своей демократией! — выкрикнула
Марина ему в лицо. - Мудило американское! Вы, кроме железяк,
своих ебаных да кока-колы, ни хуя нс знаете, а туда же - лезут нас
учить! Демокрааатия!

Тони попятился.

Марину трясло от гнева, боли и внезапно нахлынувших слез:

— Демократия! Да вы, бля, хуже дикарей, у вас, кто такой Тол-
стой, никто не знает! Вы в своем сбаном комфорте погрязли и ни
хуя знать не хотите! А у нас последний алкаш лучше вашего сена-
тора сраного! Только доллары на уме, да бабы, да машины! Говню-
ки ебаные! Тут люди жизнь за духовное кладут, Сахаров вон зажи-
во умирает, а он мне про демократию, свинья, фирмач хуев! При-
ехал икру нашу жрать, которую у наших детей отняли! Пиздюк
сраный! Вернется, слайды будет показывать своим говнюкам — вот
она, дикая Россия, полюбуйтесь, ребята, а теперь выпьем виски и
поедим Голден Гейт Парк! Говно ты, говно ебаное!

Рыдая, она размахнулась и ударила Гони кулаком по лицу. Он
попятился и сел на снег, очки полетели в сторону.

Марина повернулась и, всхлипывая, побежала прочь.

Тони остался беззвучно сидеть на снегу.

Она бежала, хрустя ледком, растрепанные волосы бились по
ветру:

- Гад какой...

Комсомольский распахнулся перед ней и, словно но сне, облитая
желтым светом фонарей, выплыла, засияв золотыми маковками, иг-
рушечная Хамовническая церковь святого Николая, в которую хо-
дил седобородый Лев Николаевич, крестясь тяжелой белой рукой.

-Господи.. - Марина бессильно опустилась на колени.

Храм светился в золотистом мареве, весенние звезды блестели
нал ним. Это было так прекрасно, так красиво гой тихой, молча-
ливой красотой, что гнев и раздражение тут же отпустили сердце
Марины, уступив место благостным слезам покаяния:

- Господи... Господи...

Она перекрестилась и зашептала горячими губами:

— Помилуй мя. Боже, по велиней милости Твоей, и по мно-
жеству шедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя
от беззакония моего, и от греха моего очисти мя, яко беззаконие
мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну. Тебе Елиному со-
греших и лукавое пред Тобою сотворих; яко оправдашися восло-
весех Твоих, и побели ши внегла судити Ти. Се бо, в беззакониих
зачат есмь, и во гресех роди мя мати моя. Се бо истину возлюбил
еси; безвестная и тайная премудрости Твоея явил ми еси Окро-
пиши мя иссопом, и очишуся; омыеши мя, и паче снега убслю-
ся. Слуху моему даси радость и веселие; возрадуются кости сми-
ренные. Отврати лице Твое от грех моих и вся беззакония моя
очисти Сердце чисто сожизди во мне. Боже, и дух прав обнови
во утробе моей. Не отвержи мене от лица Твоего и Духа Твоего
Святаго не отыми от мене. Возлаждь ми радость спасения Твоего
и Духом Владычним утверди мя. Научу беззаконный путем Тво-
им, и нсчсстивии к Тебе обратятся Избави мя от кровей. Боже,
Боже спасения моего; возрадуется язык мой правде Твоей. Гос-
поди, устно мои отверзеши. и уста моя возвестят хвалу Твою. Яко
аще бы восхотел еси жертвы, дал бых убо: всесожжения не бла-
говолиши. Жертва Богу лук сокрушен; сердце сокрушенно и сми-
ренно Бог не уничижит. Ублажи, Господи, благоволением Твоим
Сиона, и да созиждутся стены Иерусалимския Тогда благоволи -
ши жертву правды, возношение и всссожигаемая; тогда возло-
жат на алтарь Твой тельцы.

Она перекрестилась и тихо прошептала:

— Аминь...

Кто-то осторожно гронул ее за плечо.

Марина обернулась.

— Доченька, что с тобой? — испуганно прошептала стоящая
рядом старушка. На ней было длинное старомодное пальто. Ма-
ленькие слезящиеся глазки смотрели с испуганным участием.

Марина встала с колен, посмотрела в глаза старушке, потом,
вынув из кармана Самсонову пачку червонцев, быстро сунула в
морщинистую руку и побежала прочь

— Постой... постой... куда же? — оторопело потянулась та за
ней, но Марины и след простыл.
Белая дверь с медной ручкой распахнулась рывком, и длинно-
ногий, бритый наголо чернобородый Стасик артистично развел
руками:

- Кто к нам пришел! Мариночка!

Худые, но мускулистые руки обняли, он прижался пухлыми,
пахнущими вином губами:

- Душечка... как раз вовремя...

И со свойственной ему мягкостью потащил в прихожую:

— Давай, давай, давай...

В огромной, отделанной под ампир квартире гремела музыка,
плыл табачный дым, слышался говор и смех.

Стасик снял с Марины плащ, взъерошил ее волосы и боднул
круглой, непривычно маленькой головой:

— Мур, мур... красивая моя...

Марина погладила его кумпол.

— И ты под Котовского! Панкуешь?

- Несет! откинулся он, закатывая еврейские глаза. — Не пан-
кую, а ньювейворю!

- Отлично, - качнулась Марина под тяжестью его рук. — Опять
полна горница людей?

- Ага. У меня сегодня Говно куролесит. Поищи, познакомлю, —
он потащил ее за руку через длинный коридор. — Это классные
ребята, из Питера. Только что приползли...

Они вошли в просторную прокуренную комнату. На полу, ди-
ване и стульях сидели пестро одетые парни и девушки, в углу двое
с размалеванными лицами играли на электрогитарах, выкрики-
вая слона в подвешенный к потолку микрофон. Две невысокие
акустические колонки ревели грозно и оглушительно.

Марина присела на краешек дивана, Стасик опустился на пол,
усевшись по-турецки.

В основном пел одинь парень — высокий, в черных кожаных
брюках, желтом пиджаке на голое тело, с узким бледным лицом,
на высоком лбу которого теснились красные буквы: ГОВНО.

Его худощавый товарищ в черном тренировочном костюме, с
разрисованными цветочками щеками подыгрывал на бас-гитаре,
притопывая в такт белыми лакированными туфлями.

Наблюююй, наблююююй, а выыытрет маааать моооояяя! —
пел высокий, раскачиваясь и гримасничая.

- Наблюююй. наблююююй, а выыытрет мааать мооояяяя! —
подтягивал хриплым фальцетом басист.
Трое сидящих рядом с Мариной девушек раскачивались в такт
песне. Волосы у одной их них были подкрашены синим.

- Забууудь, забууудь, тебяяя забууудууу яааа! — пел Говно.

- Забууудь, забууудь, тебяяя забууудууу яааа! - вторил басист.

Протянув свою длинную руку, Стасик извлек откуда-то бутыл-
ку красного вина, протянул Марине, но она ответила, шепнув:

- Я водку пила уже, нс надо...

Улыбнувшись, он кивнул и приложился к горлышку.

- Скулиии, скулиии, гнилааая жииизнь мооояаааа!

- Скулиии, скулиии, гнилааая жииизнь мооояаааа!

Дважды повторив последнюю строку, они сняли гитары с плеч
и под недружные хлопки уселись вместе со всеми.

- Засбался уже, - пробормотал Говно, ложась на пол и закры-
вая глаза.

Басист надолго припал к протянутой Стасиком бутылке.

— Говно как Бетховен играл! — выкрикнула высокая коротко
остриженная девушка.

- Как Бетховен? - вопросительно протянул Говно. - Как Мо-
царт, дура.

Все засмеялись.

Говно вдруг резко приподнялся, встал на колени и стал рассте-
гивать свои кожаные, плотно обтягивающие ноги брюки.

— Бокал, бокал мне! Стас! Бокал хрустальный!

Смеясь, Стасик кивнул одной из девушек:

- Сонечка, там на кухне наверху...

Пока проворная Сонечка сбегала за бокалом, Говно приспус-
тил брюки, обнажив тщательно выбритый пах с толстым корот-
ким членом, покоящимся набольших отвислых яйцах.

— Ой, Говно, опять... — засмеялась, морщась, синеволосая де-
вушка, но сидящий рядом парень захлопал в ладоши:

- Во,давай,давай, Говно!

— Давай, Говно, коронный номер!

Соня протя пула ему бокал, он поставил его перед собой на пол,
взял член двумя пальцами, направил

Желтая струйка полилась в бокал.

— О, отлично!

- Давай, давай, полный!

— Молодец, Говнюк!

Наполнив бокал мочой. Говно застегнул брюки, встал:

— Ваше здоровье, товарищи.
И одним махом осушил бокал

Собравшиеся закричали, захлопали в ладоши.

Марина засмеялась:

— 1бсподи... лапочка какая...

Говно кинул пустой бокал Сонс:

— Держите, мадам.

Стасик похлопал его по желтому плечу:

— Отлично, старик.

- Я нс старик! Я не старик! Я молодой!! - истерично закричал
Говно.

- Молодой, молодой! — тряс его Стасик.

— Молодое мудило, я молодое мудиииилоооо! - тянул Говно,
раскачиваясь.

— Ты молоодоеее мудииилооо! — подтягивал басист, катая по
полу пустую бутылку.

— Блюз, блюз. Говно! — крикнула высокая девушка.

— Блюз, Говнецо, — просительно тряс его Стасик.

- Нет, нет. нет! - качал головой Говно. - Нет, нет вам, това-
рищи.

- Ну чо ты, ну блюз!

— Спойте, чуваки1 — выкрикивала высокая.

- Ну спой, хули ты...

— Давай, спой.

Говно опустился на пол.

— Черный, пой один.

- Не, я не буду.

- Я тоже.

- Ну, хуй с тобой, — махнул рукой Стасик.

Марина встала, подошла и села рядом с Говном.

— Спойте, я вас очень прошу.

Говно посмотрел на нес.

— Ой. бля, охуенная герла. Стас, откуда?

- Оттуда.

— Спойте. — Марина погладила его по плечу.

— Ой, — он закатил глаза. — Я умираю.

— Споете?

Он снова нехотя приподнялся, подошел, повесил на шею ги-
тару.

Басист направился было за ним, но Говно отмахнулся:

- Черный, ты лучше после про стаканы споешь.
Легонько перебирая струны, он откашлялся, сморщив свое ху-
дое лицо.

— Ой, бля, изжога от мочи...

Гитара его стала звучать громче и протяжней, вступление кон-
чилось, и Говно запел:

— Моими друзьяяя меняяя не люююбяяят, ониии лишь пьюю-
ют и бооольшеее ничегооо... И девооочкиии меняяя не люююбят,
они лииишь трааах. трааах, трааах и бооолыие ничегооо...

Он играл хорошо, почти не глядя на гриф, делая красивые блю-
зовые переборы. Его раскачивало, голова то и дело свешивалась
на грудь, башмаки отбивали такт.

— Зачееем, зачееем я в бааар идууу с друуузьямииии, зачееем,
зачссем я леесвооочек клаааду в кроваааать... Мнеее вооодка не
нужнааа, пусть выыыпьютес сааамииии, нааадссевичьи пупкиии
мнеее вооовсе наплеваааать...

Марина слушала этого угловатого парня как завороженная, нс
в силах оторваться от этих худых бледных рук, размалеванного
лица, блестящих брюк. Он пел так просто и безыскусно, не забо-
тясь ни о чем. не думая, не обращая ни на кого внимания.

— Пооойду, пойдууу я лучше вдоооль забооора и буууду присе-
еелааать, кааак жооопа, нааа газооон... Я слааавы не хочууу, я нс
хооочууу позоорааа, пууусть мееент меняяя метееет, коооль есть
нааа тооо резооон...

Блюз был бесконечным, долгим, заунывным и тоскливым, как
и положено быть блюзу. Говно делал проигрыши, склонившись над
гитарой, потом снова пел.

Когда он кончил, все захлопали, Стасик засвистел, а Марина
подошла к Говну и поцеловала его в потную бледную щеку.

— Ой. я умер. - засмеялся он, похлопывая Марину по заду. —
С гас, сука, давай поставь чего-нибудь, хули я гут на вас пашу!

— А чего ты хочешь, дорогуша?

— Ну чего-нибудь путевое, чтоб по кайфу пошло.

— «Звездные войны» есть.

— Я четыре раза смотрел. Давай другое.

— А больше... «Последнее танго в 11ариже».

- Это что?

— Хороший фильм.

— Ну давай, давай...

Все повернулись к телевизору, сидяшие на полу подползли ближе
Стасик включил видеоприставку, установил кассету.
Заискрил экран, пошли титры.

— Л выпить не осталось? — спросил Говно, садясь рядом с Ма-
риной.

Басист показал пустую бутылку.

— Нуты и алкаш, — усмехнулся Говно, обнимая Марину и кла-
дя ей голову на плечо. - Ой, усгамши мы, товарищи артисты.

Стасик похлопал его по колену.

— Отдыхай, я пойду чай поставлю.

— Во-во. Давно пора, — буркнул басист, ложась перед телеви-
зором.

А на экране кудрявая Шнайдер в манто и черной широкопо-
лой шляпе шла по виадуку мимо неподвижно стоящего, смотря-
щего в землю Марлона Брандо.

Марина смотрела этот фильм еше лет семь назад, когда его на-
зывали «хулиганским* и «порнографическим*.

Вот сейчас она обратится к толстой негритянке за ключом от
сдаваемой квартиры, и та, передав, схватит ее за руку, истериче-
ски смеясь и осыпая вульгарными комплиментами.

Вы такая миленькая, молоденькая! - выкрикнула плохо
освещенная негритянка, и Шнайдер вырвала руку.

«Л ведь можно было и не вырывать», - подумала Марина.

Рядом на стене висела книжная полка.

Она протянула руку, вытащила вручную переплетенный том.

Это была «Роза Мира», впервые попавшаяся ей лет в восем-
надцать.

Марина стала листать книгу.

— Смотри лучше, — толкнул ее Говно. — Смотри, трахаются.

— Я смотрела, - улыбнулась Марина, листая книгу, с трепетом
вглядываясь в страницы плохо отпечатанного ксерокса:

«Эта книга начиналась, когда опасность неслыханного бедствия
уже нависала над человечеством; когда поколение, едва начавшее
оправляться от потрясений Второй мировой войны, с ужасом
убеждалось, что над горизонтом уже клубится, сгущаясь, стран-
ная мгла — предвестие катастрофы еще более грозной, войны еще
более опустошающей...»

Она читала, чувствуя, как снова становится воссмналиатилет-
ней поклонницей Агни-Йоги, НЛО, Шамбалы, града Китежа,
ушедшего под волу, Звенты-Свентаны, Просвета и Небесной Рос-
сии - сладостной, родной, заставляющей сердце раскрываться
пурпурными лепестками Розы Мира:
«Как и остальные затомисы, Небесная Россия, или Святая Рос-
сия, связана с географией трехмерного слоя, приблизительно со-
впадая с географическими очертаниями нашей страны. Некото-
рым нашим городам соответствуют ее великие средоточия; между
ними — области просветленно-прекрасной природы. Крупнейшее
из средоточий - Небесный Кремль, надстоящий над Москвой.
Нездешним золотом и нездешнею белизною блещут его святили-
ща. А над мета-Петербургом, высоко в облаках того мира, высит-
ся грандиозное белое изваяние мчащегося всадника: это не чье-то
личное изображение, а эмблема, выражающая направленность
мегаисторичсского пути. Общая численность обитателей Небес-
ной России мне не известна, но я знаю, что около полумиллиона
просветленных находится теперь в Небесном Кремле. Всюду бли-
стают здесь души церквей, существовавших у нас или таких, ко-
торые должны были быть построены. Многие храмы имеют, од-
нако, назначение, трудно понятное для нас. Есть святилища для
общения с ангелами, с Синклитом Мира, с Даймонами, с верхов-
ными иерархиями. Несколько великих храмов, предназначенных
для встреч с Иисусом Христом, временами сходящим сюда, при-
нимая человекоподобный облик, другие - для встреч с Богороди-
цей. Теперь там воздвигается величайший храм: он предназначен
стать обителью того великого женственного Духа, который при-
мет астральную и эфирную плоть от брака Российского Демиурга
с идеальной Соборной Душой России.

Лестница дивных, один сквозь другой просвечивающих миров
поднимается из алтаря в Храме Женственности, в храмах Христа,
в храмах демиурга Яросвста. Лестница поднимается в Небесный
Иерусалим и наконец к преддвериям Мировой Сальватэрры...»

Все это было знакомо, любимо, дорого, как дорога юность,
первая любовь, первый поцелуй...

• Новые пришельцы являются в Небесной России в особых свя-
тилищах, имея при этом облик не младенцев, а уже детей. Состо-
яние вновь прибывших сходно именно с состоянием детства, смена
же возрастов заменяется возрастанием просветленности и духов-
ной силы. Нет ни зачатия, ни рождения. Не родители, а воспри-
емники подготавливают условия, необходимые для просветлен-
ной души, восходящей сюда из 1отимны. В обликах некоторых
братьев Синклита можно было угадать черты, знакомые нам во
времена их жизни в Энрофе. Теперь эти черты светозарны, осле-
пительны. Они светятся духовной славой, истончены, облегчены.
Производимая преображенным телом, их одежда светится сама.
Для них невозбранно движение по всем четырем направлениям
пространства, оно отдаленно напоминает парение птиц, но пре-
восходит его легкостью, свободой, быстротой. Крыльев нет. Вос-
приятию просветленных доступно множество слоев, нисходя-
щие чистилища, магмы, страшная Гашшарва. Восходящие -
миры Просветления, круги ангелов, дай.монов и стихиалей. миры
инвольтаний других брамфатур, миры Высших Аспектов Миро-
вых Трансмифов. Они вхожи и в темные шрастры - миры античс-
ловечества, обитатели которых видят их, но бессильны их умерт-
вить. Они входят и в наш Энроф, но люди способны их воспри-
нять только духовным зрением...»

А на экране Брандо нес голую Шнайдер на плече, сажал в ра-
ковину; рычал и дурачился.

«Зрение, разрывающее оковы нашего пространства, различает
вдали, за сферою российской мегакультуры, небесные страны дру-
гих метакультур, такие же лучезарные, исполненные неповтори-
мого своеобразия. Подготовка влюбви и взаимопонимании ктво-
рению небесной страны всечеловечества, священной Аримойи, —
вот узы, связующие ныне синклиты и грады мстакультур. Аримойя
лишь недавно начата творением в четырехмерных мирах, а ее ис-
торическое отображение на земле будет символом и целью насту-
пающего столетия. Для этого и совершилось низлияние сил При-
снодевы-Матери из транскосмических сфер в высшие слои Ша-
данакара - сил, сосредоточившихся водной божественной мона-
де, для этого и созидается в Небесной России небывалый храм,
чтобы принять в него Ту, Чье рождение в четырехмерных мирах
есть цель и смысл грядущего брака Российского Демиурга и Со-
борной Души. Исторически же, через осуществление этого вели-
кого Женственного Духа в Розе Мира начнется преобразование
государственности всех народов в братство всех. В этом Россий-
скому Синклиту помогают и будут помогать синклиты метакуль-
тур, а Синклит Мира примет от них и продолжит их труд, чтобы
завершить его всемирным богочеловечеством».

Марина закрыла книгу; встала и пошла к выходу.

— Мариш, ты куда? — Стасик взял ее за руку, но она освободи-
лась.

- Мне пора...

- Куда пора? Щас чайку попьем, я за краской съезжу. Потом
все трахнемся.
Нс отвечая и не оборачиваясь. Марина прошла в коридор.

— Эй, погоди... — Говно поднялся с пола, вразвалку двинулся за
ней.

Проворный Стасик, опередив его, снова взял Марину за блед-
ную безвольную руку.

Ну что с тобой, девочка моя? Давай расслабимся, потремся
телами.

— Мне пора. Дай мой плащ...

Говно отстранил Стасика:

- Я обслужу, Стас. Дай нам договориться.

— А чего ты?

— Ничего. Дай мне с девушкой поговорить.

- Пожалуйста, - Стасик по-мусульмански прижал худые руки
к груди. - Мариночка, жаль, что ты нас бросаешь. Заходи в любое
время дня и ночи.

Не отвечая, Марина запахнула плащ, открыла дверь и пошла
вниз по широкой лестнице с модерновыми перилами.

Говно шел следом.

Когда дверь с грохотом захлопнулась, он обнят Марину за плечи.

- Погоди... давай здесь.

Его бледное помятое лицо с пьяными глазами и красной над-
писью на лбу надвинулось, горячие губы ткнулись в Маринины.

Отведя назад руку, Марина ударила его с такой силой, что он упал
на ступени, а звук оплеухи долго стоят в просторном подъезде.

Окончательно проснулась Марина только во вторник: на часах
было без пяти двенадцать, возле батареи посверкивали осколки
долстсвшсй-таки бутылки, одеяло сползло на пол.

Голова слегка болела, во рту было противно и сухо.

Марина приняла ванну, напилась кофе и легла отдохнуть.

Сейчас ей казалось, что прошло нс три дня, а три часа.

«К двум в ДК, — морщась, подумала она, - вчера прогуляла.
Ну. ничего. Сашок покроет. Не впервой...»

Сашок - директор ДК Атександр Петрович - был давно сво-
им: в свое время Марина помогла ему продать налево казенный
рояль.

«Господи... как время бежит. Думала еще денек поваляться. Ну
ничего, ничего... а все-таки как тошно... омерзительно. Господи!
Ты хоть помоги... Тридцать лет... Как быстро пронеслось. Недав-
но вроде Марию в темноте целовала, играла ей...»
Вздохнут, она подошла к инструменту', села, открыла крышку.

— Милые мои...

«Сколько времени провела за ними... Все царапинки и трещин-
ки знакомы. Училась. Играла неплохо... Да что говорить - здоро-
во играла. Если б пятый палец не раздробили - была б пианист-
кой, не хуже других...»

— Ну что, августейший Август Ферстерович, попробуем?

Руки опустились на клавиши.

Звук показался резким и чужим.

Тринадцатый потек не тринадцатым, а каким-то триста три-
дцать третьим. черт-тс каким...

Никогда перекличка аккордов не была такой сухой и черствой,
никогда родная мелодия правой не раскручивалась спиралью ску-
ки и пустоты.

Марина с удивлением смотрела на незнакомые руки, так не-
умело месящие черно-белое тесто.

Она прекратила играть.

— Перепила, наверно...

«Черт знает. Нет, хватит. Так напиваться нельзя. А то совсем в
животное превращусь. Да... А с чего я напилась? С тоски? Вроде б и
не с тоски... Сашку с Тонькой выгнала? Ну так не впервой ведь.
Аааа... конечно. Сон проклятый этот. Двадцать девять девок... Два-
дцать девять баб и тридцать лет. Постой, постой... Смотри-ка, ка-
кое совпадение! Интересно. А может, это и не баба будет? Мужчи-
на? Парень, наконец. Неужели? Нет, но сон поразительный. Аааа!
Так это явно знамение! Но парня... как-то и нс хочется... Мужики,
они и есть мужики. А бабу? Черт ее знает. Но приснился-то ОН...»

Марина посмотрела на фотографию. Впервые фото не вызы-
вало никаких чувств.

«Лицо как лицо. Да и скажем прямо — очень обыкновенное
лицо. Такое и у прола бывает, и у сапожника... Человек великий,
конечно, но что мне до того. Втюрилась, как дура какая-то в Але-
на Делона. Идиотка...»

Она подошла к фотографии.

ЕГО глаза смотрели с грустным равнодушием, маленький рот
скупо сжался, в развале прядей было что-то коммунальное, два-
дцатилетней давности...

«Нетвори себе кумира. А я сотворила. Нет, книги хорошие, что
говорить. Но чего ж я так голову потеряла? Чудачка... Все равно
что в Льва Толстого влюбиться...»
Слово «книги» заставило вспомнить все еще лежащий в сумочке
Митин подарок.

Марина вытащила книгу, открыла, начала читать и тут же бро-
сила: слова, причудливо переплетаясь, складывались в замысло-
ватый узор, на который сейчас смотреть не хотелось.

Зазвонил телефон.

Она сняла трубку.

- Мариночка? - спросил осторожный голос Леонида Петровича.

-Да...

— Здравствуй.

- Здравствуй.

— Что с тобой?

- Ничего.

— Ты не больна?

— Нет...

- А что такая грустная?

— Я не грустная.

— Марин. Так, может, съездим вечерком, посидим где-нибудь?

— Не могу.

- Почему?

— Не могу. И не хочу.

— Что с тобой?

— Ничего.

— А хочешь - на дачу поехали9

- Не хочу.

— Марин, ну объясни мне...

- Леня. Я прошу тебя сюда не звонить.

- Как?

— Так! Не звони мне! Я человек, понимаешь?! Человек! А не
шлюха подзаборная!

Она бросила трубку и с остервенением выдернула вилку теле-
фонного провода из гнезда.

— Дурак...

«Надоели все, Господи, как они мне надоели! Провались все
пропадом! Никому звонить нс буду. А приедут - не открою...»

Чувствуя в себе нарастающую тоску, Марина стала собираться.

Выходя из дома, бросила в мусоропровод остатки планчика...

День в ДК прошел мучительно: болела голова, звуки раздражали,
ученики тоже.
Она сорвалась на Нину, пугливого Николая выгнала за плохую
домашнюю подготовку, Олегу дата ощутимый подзатыльник, пос-
ле которого он побледнел и. словно улитка, втянул голову в фор-
менный воротник...

К вечеру стало совсем невмоготу': звуки, свет, слова, лица уче-
ников мелькали, лезли в уши, пульсировали в глазах...

Спросив анальгина у Риты, она запила его водой из-под крана
и еле доволокла ноги до преподавательской.

Там шло оживленное одевание педагогов, только что закончив-
ших уроки.

- Мариш, привет!

— Ты что такая бледная?

— Перетрудилась, Марин?

— Вот, девочки, что значит творчески к работе относиться!

- Ладно, не приставайте к ней... Марин, что, месячные, да?
Дать таблетку?

- Да я дала ей уже, отвалите от нее...

— Ну извини, рыбка...

— А ты б дома посидела, Марин...

Она устало отмахнулась, опускаясь на стул.

Женщины веселой гурьбой направились к двери.

— Ну, пока.

— Поправляйся, Марин!

— До свидания...

— До скорого!

— Всего...

Хлопнула дверь, их голоса-стали удаляться.

Радуясь наступившей тишине, Марина облегченно вздохнула,
потерла пылающие виски ладонями.

Дверь противно заскрипела, впуская кого-то.

«Штоб вы сдохли...» — поморщилась Марина, сжимая зубы.

— Марина Ивановна, добрый вечер! - пророкотал торопливый
басок директора.

Его голос показался Марине слишком официальным.

Она подняла голову.

Перед ней стояли трое: улыбающийся круглолицый директор, -
притихшая девочка лет семи и... Господи, надо же, с ума сойти.
Удивительно...

Забыв про головную боль, она встала:

- Здравствуйте.
- Вот, Сергей Николаич, это наш лучший педагог Марина Ива-
новна Алексеева.

- Ну, Александр Петрович, это нескромно, - пробормотала
она, разглядывая незнакомца. «Удивительно».

Директор качнул свое приземистое тело, взмахнул короткопа-
лой ладошкой:

- А это вот, Марин Иванна, новый секретарь парткома нашего
завода - Сергей Николаевич Румянцев. И дочка его Танечка.

- Очень приятно, — проговорила Марина, все более и более
поражаясь сходству.

«Да. Вот таким ОН приехал из ссылки тридцать лет назад... та-
ким писал “Денисыча”...»

- Нам тоже очень приятно, — проговорил Сергей Николаевич
и наклонился к девочке: - Что ж ты не здороваешься, Таня?

- Здрасьте... - буркнула та, глядя в зашарканный пол.

Директор с ложной оживленностью замахал руками.

- Марин Иванна, вот Танечка хочет заниматься музыкой, де-
вочка способная, а до осени ждать нс хочется, я думаю, я все при-
кидывал тут: или вас попросить взять, или Королеву. Но у Коро-
левой и так тринадцать, гак, может, к вам в класс запишем?

- А главное — рядом живем совсем - в двух шагах. — улыбнул-
ся Сергей Николаич, разглядывая Марину.

- Ну конечно, возьму, о чем разговор, - ответно улыбнулась
опа. — Пусть -завтра приходит.

— Вот и замечательно! Сергей Николаич, тогда я побег)', мне на
репетицию лететь надо...

— Конечно, конечно, о чем речь...

— Марина Ивановна замечательный работник, она у нас лет
семь уже, семь. Мариночка?

- Шесть.

- Вот. Шесть... Ну, я побежал, вы тут обговорите все... До сви-
дания...

-До свидания.

Некоторое время трое оставшихся молча рассматривали друг
друга.

— У вас есть инструмент? — первой нарушила тишину Марина.

— Да. Полгода назад купили, — благожелательно качнулась его
голова. - Мы ведь раньше в Орехово-Борисово жили, а здесьтоль-
ко-только въехали.

— А... это в заводской дом, рядом который?
— Да. Шестнадцатиэтажный...

У нею были зеленовато-серые глаза, широкий, слегка морщи-
нистый лоб, маленький подбородок с упрямой ямочкой, улыбчи-
вый рот и развал прядей, все тот же развал прядей...

— Это хорошо. И завод рядом, и ДК.

- Да. Мы сначала в музыкальную устроиться хотели, мне пред-
лагали, но потом передумали — далековато. А здесь — в двух ша-
гах...

Сам - широкоплечий, среднего роста. Руки крепкие, большие.
Жестикулирует ими.

«Господи... а галстук какой смешной...»

— Правильно. У нас народу поменьше, комнаты просторные.

- Я утке заметил.

«Нельзя быть до такой степени похожим. Как его с работы не
выгнали!»

Марина улыбнулась.

Он непонимающе заморгал светленькими ресницами и тоже
улыбнулся.

- Таня в какую смену учится?

— В первую. Как первоклашке и положено.

— Тогда пусть приходит к... четырем. Да. К четырем. Договори-
лись?

Наклонившись к девочке, Марина взяла ее руку.

Девочка кивнула и снова уставилась в пол.

— Танюш, ну чего ты надулась, как мышка? — в свою очередь
наклонился отец, и Марина успела заметить, как натер ему шею
тугой ворот белой рубашки.

— Я не надулась, - тихо и отчетливо проговорила девочка.

- Хочешь заниматься музыкой? — спросила Марина, чувствуя
на себе взгляд близких серо-зеленых глаз.

— Хочу...

- Придешь завтра?

— Приду.

- Ну вот и отлично... Пусть приходит. А сейчас, вы извините,
мне пора.

— Да мы тоже... Вы далеко живете?

— Очень! устало рассмеялась Марина, отводя от лица непо-
слушную прядь.

Улыбаясь, он смотрел на нее:

- Что, в области?
— Почти. В Беляево.

— Да. Далековато.

- Ничего. Я привыкла.

На улице шли молча.	>

Сергей Николаич вел за руку Таню, украдкой посматривая на
Марину.

Он был в длинном и широком демисезонном пальто, из-за крас-
ного шарфа выглядывал все тот же полосатый галстук.

Марина, не обращая на них внимания, шла, сунув руки в карма-
ны плата, с трудом переставляя уставшие, свинцом налитые ноги.

Головная боль вернулась, немного мутило и хотелось пить.

Вскоре поровнялись с белой башней шестнадцатиэтажного
дома, непонятно как втиснувшегося меж двумя серыми сталин-
скими крепостями.

- А вот и наш утес, - остановился Сергей Николаич.

— Аааа... понятно... - равнодушно посмотрела Марина и вздох-
нула.

- Пап, ну я пойду, — решительно освободила руку Таня.

— Иди, иди...

Она побежала к подъезду и скрылась в нем.

- Не заблудится? — спросила Марина.

— Да нет. Мы на третьем живем. Высоко решили не забирать-
ся, - пробормотал он, доставая из кармана пальто большой ском-
канный платок.

- Трехкомнатная?

- Да. - Он украдкой вытер нос.

— А вас трое?

— Четверо. Мама еще моя...

Марина кивнула.

Сумерки сплавили дома в сероватую груду, кое-где скрашен-
ную огоньками горящих окон.

Сергей Николаич убрал платок.

— Сейчас, как прибежит, так сразу за пианино: бабушка, сыг-
рай вальс. А бабушка сыграет...

- А бабушка сыграет... - тихо проговорила Марина, рассеянно
глядя под ноги.

— Балует ее, - вздохнул он, доставая папиросы. - Добрая до
предела.

- Добрая до предела, - снова повторила Марина и медленно
побрела прочь.
Спазм сжал ей горло, губы задрожали, и слезы полились по
щекам.

Они показались очень холодными, холоднее непрочного, по-
трескивающего под ногами ледка.

Прижав ладони клипу. Марина заплакала, ее плечи задрожали.

Сзади подбежал Сергей Николаич.

— Что, что такое? Что с вами?

Голос его был испуганным и удивленным.

Не оборачиваясь и не останавливаясь, Марина замотала голо-
вой:

- Ничего... ннничего...

— Марина Ивановна... что случилось?

— Ничего... Отстаньте от меня...

- Ну, погодите... ну что вы... может, я вас обидел чем-то?

— Отстаньте, прошу вас... отстаааньте... — всхлипывала она,
порываясь идти, но он уже крепко держал ее под локоть, загляды-
вал в залитое слезами лицо:

— Ну, успокойтесь... пожалуйста... что случилось? А?

- Ничего... Господи... как все тошно...

Она снова заплакала, отворачиваясь, ледок жалобно хрустел у
нее под каблучками.

— У вас, может быть, несчастье какое?

- Нету меня ничего... Господи... сдохнуть бы... и то лууучше...

— Э-э-э... нет. Так дело не пойдет. — Он решительно взял ее за
плечи. - Ну-ка успокойтесь. Быстро!

— Не кричите на меня... я вааам не слесесарь заводской...

— Вот. Уже лучше.

— Отстаньте...

— Не отстану.

— Да отвяжитесь вы! Вон все смотрят...

— И пусть на здоровье смотрят. Сейчас мы возьмем машину и я
вас отвезу домой...

— Еще чего... не поеду...

- Поедете. Идемте...

— Господи, какой надоеда... ну какое вам дело..,

- Мне до всего есть дело...

— По долгу службы, что ли...

— Ага.

— Ну хоть не жмите руку-то мне!

— Извините... вон идет... шеф! стой!
— Да... так он и остановится...

— Мерзавец...

— Как все глупо...

До моста они дошли молча, его рука бережно сжимала Мари-
нину кисть.

Такси, как по заказу, выскочило из-за угла и притормозило на
требовательный взмах Сергея Николаича.

«Ишь ты, решительный какой, - раздраженно думала Мари-
на, садясь в машину, — теперь не отстанет... А, черт с ним. Хоть
кому-то до меня есть дело...»

Косясь на заплаканную пассажирку и на ее молчаливого спут-
ника, шофер нещадно своротил шею оплетенной кожей баранке,
развернул машину и многообещающе захрустел переключателем
скоростей...

- Да. Все ясно с тобой, - устало улыбнулся Сергей Н иколаич, раз-
ливая остатки коньяка в стопки.

Затягиваясь сигаретой, Марина молча кивнула.

Они сидели на кухне при свете все того же ночничка. Сигарет-
ный дым медленно втягивался в только что распахнутую форточ-
ку, светло-коричневый пиджак Сергея Николаича по-домашнему
висел на спинке стула, его лежащие на столе электронные часы
показывали 24.09.

— Со мной давно уже все было ясно. -

Марина встала, тряхнула опустевшим чайником.

- Плохо, Марина Ивановна, - вздохнул Сергей Николаич и
поднял свою стопку: - Твое здоровье.

— Мерси... — Она поставила чайник под кран, шумно напол-
нила.

— Скажи... фууу... - поморщился, выпив, Сергей Николаич, -
а почему ты дальше нс пошла учиться? В консерваторию?

— А мне пальчик раздавили.

-Как?

— В троллейбусе. Дверью.

— Черт возьми... И что?

— Ничего. Жива пока. Но профнепригодна. - засмеялась Ма-
рина, ставя сверкающий и тяжелый чайник на плиту.

— Да, — вздохнул он, - вес нс как у людей... судьба-индейка...

— Слушай, пошли туда, — моршась. пробормотала Марина, — а
то тут накурено...
Чайник остался одиноко посверкивать на плите, голубой ноч-
ничок перекочевал в комнату.

Потирая затекшую спину, Сергей Николаич прохаживался,
разглядывая висящие на стенах картины.

Марина села по-гурецки на тахту.

Он надолго остановился перед вариантом рабиновского «Пас-
порта», потом повернулся к ней:

Ну вот объясни мне, пожалста, что хорошего в этом?

Марина перевела взгляд на слабо освещенную ночником кар-
тину.

- Ну... она очень правдивая...

- Правдивая? Что здесь правдивого? Тут злоба голая и больше
ничего...

— У него тяжелая судьба...

— У нас у каждого тяжелая судьба.' — резко перебил ее Сергей
Николаич, засовывая руки в карманы и прохаживаясь по комна-
те. — Дядя вон мой - Володя. Никакой не художник, нс поэт. Сто-
ляр обыкновенный. На войну пацаном пошел. Под Киевом обе
ноги оторвало. После войны на протезах в техникум поступил, а в
сорок восьмом его посадили неизвестно за что. Пять лет отсидел,
туберкулез нажил. Потом реабилитировали...

Он помолчал, разглядывая начищенные концы своих ботинок,
затем продолжал:

Ни жены, ни детей. И пенсии-то по-настоящему не нажил.
Живет пол Подольском, работает сторожем. Тут, казалось бы, лю-
бой на весь свет окрысится. А он...

Сергей Николаич повернулся к ней, приложил руку к груди:

— Видела б ты этого человека. У него ни гроша за душой, кроме
костылей и нет ничего. А я вот, сколько его ни вижу, — никогда
нытья от него нс слыхал. Никогда! И чтоб он на судьбу пожало-
вался?! Такого не было! А эта картина? Он-то щас сам где?

— Рабин? В Америке...

• - Вот! В Америке. И наверно, уж не под забором умрет, а в
теплой кроватке. Так вот когда он эту мазню царапал, он знал,
знал, что в Америку подастся! Знал! Стало быть - врал! А ты го-
воришь - правдивая картина. Ложь! Ложь и злоба. Ну чему она
научит? Лжи и злобе. Он-то сам наврал, да и смотался, а ты вот,
твое поколение, которое на таком вот говне выросло, теперь и
расплачиваетесь!

Он замолчал, раздраженно потирая раскрасневшиеся щеки, по-
дошел и сел рядом на край тахты.
- Знаешь, Марина, я человек, в принципе. темный, необразо-
ванный.

— Ну, не скромничай...

— А чего скромничать. Правда есть правда. Школа, техникум,
армия, институт заочный, завод. Был и рабочим, и мастером, и
замначальника цеха, и начальником. А щас вот секретарем парт-
кома избрали. Так что на выставки ходил редко, в измах нс силен.
Но одно я знаю четко, - вся вот эта зараза никуда не ведет. А вер-
нее ведет - за границу. А тут - все злобой, пьянками и сплетнями
кончается. Все ваше дурацкое диссидентство.

— Почему дурацкое?

— Потому что дурацкое и есть. Ну что в нем хорошего, вдумай-
ся! Кричать, критиковать, насмехаться? Ты думаешь, мы не знаем
ничего, а вы нам глаза открыли?

- Нет, я так не думаю. - Марина устало привалилась спиной к
стене.

— Пойми, критиковать легче всего. А труднее - дело делать.
По-настоящему, по-деловому. Делать дело. А не гадать, как спа-
сать Россию...

- Но система-то советская никуда не годится...

— Кто тебе сказал?

— Ну как же... все говорят...

Он насмешливо тряхнул головой.

- Если б она никуда не годилась, нас бы давно уж раздавили.
И места б мокрого не осталось.

- Ну, это слишком...

— Не слишком. В самый раз! - отрезал он и крепко положил
руку на Маринино вельветовое колено. - Вот что, Марина Ива-
новна, давай-ка потолкуем по-мужски. Скажи, ты русская?

- Русская.

- Родилась где?

— В Подмосковье.

— В России, стало быть. И живешь в России В Америку нс со-
бираешься мотать?

— Да нет...

— Так. А теперь скажи, ты советских людей любишь?

- Ну, я всех людей люблю...

— Нет, скажи, ты наших любишь? Наших! Понимаешь?! На-
ших! Любишь?

Марина грустно улыбнулась, вздохнула Этот крепкий человек
в белой рубашке, с неуклюже завязанным галстуком, с широкими
грубыми ладонями смотрел своими серо-зелеными, слегка пья-
новатыми глазами пристально и требовательно.

Марина невольно перевела взгляд на висящую над столом фо-
тографию: два одинаковых лица с одинаковым выражением смот-
рели на нее, но как по-разному они смотрели! Одно - далекое,
расплывчатое, сероватое, смотрело призрачно и равнодушно, дру-
гое — совсем близкое, живое, разгоряченное, с бисеринками пота
на лбу, упиралось своим упрямым взглядом в ее глаза и каждым
мускулом ждало ответа.

- Ну я... - пробормотхла Марина, — я не знаю...

Дальнее лицо смолчало, а у ближнего быстро задвигались уп-
рямые губы:

- А я знаю! Знаю, что люблю! Любил, люблю и буду любить
свой народ! Потому что другого народа мне нс дано! И Родины
другой не дано! Потому что родился здесь, рос, по траве по этой
босиком бегал, голодал, мерз, радовался, терял, находил, - все
здесь! И человеком стал здесь, и людей понимать научился. По-
нимать и любить. А вот они! - Его палец метнулся в сторону кар-
тины. - Они не научились! Хоть и не такими уж дураками уроди-
лись! Ни любить, ни понимать! И были чужаками, за что и выпер-
ли их из страны к чертовой матери! Ты вот говоришь — правда,
правдивая! В том-то и дело, что правда у каждого своя! Они не
нашу писали, а свою, свою, западную! А у нас-то она совсем дру-
гая! Наша! Понимаешь?

Он сильнее приблизился, оперевшись руками о тахту:

- Понимаешь?

Марина инстинктивно подхлась назад от этого яростного на-
пора искренности и здоровья, но прохладная стена не пустила.

Его глаза были совсем близко.

Из них исходила какая-то испепеляющая горячая энергия, от
которой, нет, не делалось жутко, наоборот, — Марину охватило
чувство понимания, теплоты и участия, она вдруг прониклась сим-
патией к этому угловатому человеку, стремящемуся во что бы то
ни стало поделиться собой, переубедить ее.

Она улыбнулась:

— Я понимаю... но...

— Что — но?

- Но... а может, ты ошибаешься?

Он отрицательно покачал головой:
— Я сейчас не от себя говорю. Я могу ошибаться, конечно. Л на-
род ошибаться не может. Триста миллионов ошибаться не могут.
А я с тобой от имени народа говорю.

- Но ведь... а как же - тюрьмы, лагеря?

- А что ты хочешь? Весь мир против нас. И внутри и снаружи
мерзавцев хватает, которые по-новому жить не хотят.

Он убеждающе раскрыл перед ней свои широкие ладони.

- Ты знаешь, что такого эксперимента в истории еще не было?
Нс было! Мы первые по этому пути идем, многое не получается.
А почему? Да потому, что мешают, понимаешь? Старый мир ме-
шает, как может! И сейчас вон особенно Рейган совсем озверел,
прямо к войне готовится. Хотя могу тебе откровенно сказать -
никогда они войну не начнут, никогда. Потому что трусы они,
боятся нас. И обречены они, это точно. Истерия вся от слабости.
А мы - как стена. Нас ничем нс остановить, кроме силы. А силу
они боятся применить, потому что у всех виллы, кондишены, ма-
шины, жратва изысканная, куча развлечений. А у нас-то этого нет
ничего. Пока. Потом, когда их не будет, на гонку вооружения тра-
титься не придется - все будет. Но пока нет. И терять нам, стало
быть, нечего. Ясно? Поэтому, если мы схлестнемся с ними, они
проиграют, это точно. А главное, ты пойми, мы - это будущее.
Мы — это... как тебе сказать... слов не хватает... в общем... я вот
нутром чувствую, что правда на нашей стороне! Как пить дать!

Он замолчал, вытер со лба пот тыльной стороной ладони.

Голубой свет искрился в его редких мягких волосах, скользил
по упрямым скулам, затекал в складки рубашки.

Привалившись кетене, Марина молчала.

В ней происходило что-то важное, она чувствовала это всем
существом.

Сумрачная, призрачно освещенная комната казалась нереаль-
ной за его широкими плечами. Там, в полутемной мешанине ве-
щей голубоватыми тенями застыло прошлое - разговоры, пьян-
ки, поцелуи, переплетенные тела, ожесточенные споры, вольно-
думные мысли, тайные встречи, вера, надежда, любовь и ОН.

Марина напряженно вздохнула:

— Принеси, пожалуйста, спички...

Сергей Николаич встал, пошел на кухню.

Когда они закурили и дым, расслаиваясь, поплыл по комнате,
Марина спросила:

— Скажи, а ты веришь в коммунизм?
Прохаживаясь, он серьезно кивнул:

— Верю.

— Серьезно?

— Абсолютно.

— Когда же он наступит?

- Когда не будет капиталистического окружения.

— Но ведь пока-то оно существует...

— Разве что пока.

— Ну а каким ты коммунизм представляешь?

— Хорошим.

Он снова опустился на край тахты, протянул руку, стряхнул
пепел в Шиву.

Понимаешь, то, что у нас сейчас - это. я бы сказал, только
начальная фаза социализма. Мы только-только стали советскими.
Не русскими, а советскими Конечно, нам трудно очень - у буржу-
ев таких войн и всяких разных перетрясок не было. У них механизм
веками отлаживался. А наш лишь недавно построен. Да и построен
как - на ходу, в голод, в разруху. Войны все время. Но сейчас мы
утке сила. Они нас боятся. Чувствуют, как собака волка. Потому и
брешут. Мы - новые люди, понимаешь? Новые. И земля должна
нам принадлежать — молодым. А главное - нас уже много, почти
полмира. Мы как семья одна. У нас первое в истории общество, где
все равны. Все бесплатно - детсад, школа, институт. Больницы,
опять же. У них работать надо до пота, а у нас — по мере сил. Только
на работу не опаздывай, а там - работай не торопясь, как можешь.
Вотивсе. Квартиры, опять же, даром. Все для человека. Продуктов
не хватает - это временно, из-за дураков разных. Но дураки не по-
меха, помеха — это такие вот, как этот Рубин...

- Рабин, - поправила Марина, затягиваясь.

— Ну Рабин, один хрен. Он не наш, понимаешь? Он — их. Того
мира. Так и пусть катится к ним. Или в лагерь. Он не понимает ни
хрена, а лезет учить! Он ничего не понимает. И не поймет. Потому
что любить наш народ не научился и все время с Запада смотрел.
Дескать - очереди за колбасой, пиво плохое, кваргиры малень-
кие - значит, здесь плохо! Вот так они рассуждают. А знаешь по-
чему? Потому что евреи вообще, что такое родина, не понимают.
Им где пиво лучше - там и родина. У них цели никакой, какой
там коммунизм, светлое будущее! Брюхо набить, обмануть, похва-
статься - вот и все! Вообще, нс знаю, как ты, но я к евреям чего-то
не того...
Он нахмурился, покачал головой и продолжал:

— Я раньше этого не понимал, а теперь понял. Эго народ ка-
кой-то... черт знает какой. Их не поймешь —чего им надо. Аглав-
ное - вид у них... ну я не знаю... противный какой-то. Вот армяне
вроде тоже и волосатые и горбоносые, грузины, бакинны... и во-
лосы такие же... а вот все равно, евреи прямо неприятны чем-то!
Что-то нехорошее в них. Я этого объяснить не могу, как ни пытал-
ся... И все — своих, своих. Только со своими. Где один устроится —
там и другие лезут.

Он затянулся и быстро выпустил дым.

- Честно говоря, я б их всех выкатил отсюда, к чертовой мате-
ри. Пусть едут. От них пользы никакой - вред один. Пусть лучшее
арабами дерутся, чем здесь вредить...

Его свободная рука ослабила галстук:

— Не в колбасе сейчас дело, не в пиве...

Марина пожала плечами.

— Но ведь благосостояние тоже играет роль...

Он устало покачал головой:

- Ты тоже пока не понимаешь. Эта зараза тебе глаза надолго
залепила... Как бы объяснить-то... Ну вот если ты живешь со сво-
ей семьей, с родными своими в новом доме. Он еше только-толь-
ко построен, еше смола на бревнах не засохла, еще лесом от него
пахнет. Значит, только-только вы отстроились, мебелишка у вас -
стол да табуретка, посуда - кружка да котелок. Но семья большая,
дружная, и отец вам говорит: потерпите, мол, немного, вот пора-
ботаем несколько лет, и будем в достатке жить. А рядом с вашим
домом - другой. Старый, основательный, добра там невпроворот.
И живут там старик со старухой, детей у них нет. И вот, предполо-
жим, вышла ты однажды вечером, ну там по каким-то делам на
улицу, а эти старики тебе и говорят: живи с нами. Мы тебя удоче-
рим, приданого дадим, оденем как надо, а главное — работать у
нас не надо. Ты пойдешь к ним?

Марина улыбнулась:

— Нет, конечно.

— А почему? - Он устало поднял брови.

— Ну... потому что я своих люблю.

— Вот! — шлепнул он ладонью по ее коленке. — Вот и ответ тебе!
Любишьсвоих! Вот как. На этом все и строится. Налюбви. Отсю-
да и терпение, и долг, и патриотизм. Если Россию любишь — пле-
вать тебе на американские кондишены да пепси-колы! А потом
запомни: все, что у них сейчас есть - у нас будет! Просто мы воо-
ружаться вынуждены, чтоб нс раздавили нас. 11риходится. Но глав-
ное - мы силу набираем. Вот это важно. А они свою - теряют.
Теряют с каждым годом. И придет время — на колени перед нами
опустятся. Только мы их жалеть не будем. Ни за что! Вот за очере-
ди за эти, за временную убогую жизнь - все взыщем сполна, не
забудем!

Он с силой ввинтил окурок в пепельницу, провел рукой по во-
лосам.

- Ничего! Сейчас Андропыч за дело основательно взялся. Дис-
циплину укрепим, тунеядцев-лодырей к ногтю, снабжение нала-
дим, дороги в деревни проложим, техникой займемся. Сейчас-то
вон уже на периферии продукты появились... Нам бы только с
благерами покончить, все на государственные рельсы перевести,
и порядок...

Он встал, сунул руки в карманы и подошел к беленьким Амуру
с Психеей.

— Вот это, я понимаю — искусство. И прекрасно, и возвышен-
но. И для души все, глаз радует... Ато нам не нужно! На помойку
его выкинуть, и все...

- Какой ты убежденный, - проговорила Марина, рассматри-
вая его крепкие руки.

- А как же. Иначе нельзя. Но я не дурак вроде Хрущева. Я в
глупости не верю. Я в реальность верю. В реальные конкретные
задачи. Как на заводе — есть план, надо его выполнять. А гадать,
когда завод полностью автоматизируется — курам на смех. Идео-
логия должна быть конкретной, а не... как это... мифио...

— Мифической?

— Да. Не мифической Нам мыльные пузыри не нужны.

- А что же нужно?

— Дело. Настоящее, каждодневное. Без дураков. Так что, Ма-
рина Ивановна, ты кончай ваньку валять. Лейкой против грозы
не маши. Народ ошибаться не может, на то он и народ. Хрущев
ошибаться может, Сталин может, а народ — не может. Ты вот мне
сегодня все нутро свое наизнанку вывернула, словно школьница
какая. А почему? Да потому, что в тупик зашла со всеми глупостя-
ми своими. Баб любить! С диссидентами общаться! Масло воро-
вать, ради острого ощущения! Ну что за поебень, извини за выра-
жение?! Ты отдельно живешь от народа, понимаешь? Отсюда и
завихрения все. Надо вместе с народом, вместе. Тогда и тебе легче
станет, и народу хорошо. Свой народ любить надо, Марина. Лю-
бить! Это же как дважды два! Американец свой народ любит, анг-
личанин — любит, а ты что - хуже их? Что такое диссидентство
ваше? Чушь собачья. Нигде такого е;цс не было, чтоб жить в своей
стране и своих ненавидеть. И на Запад смотреть, рот раскрымши.
Это ведь ненормально, не по-человечески, пойми. И правильно,
что их в психушки пихают, психи они и есть! Дело надо делать.
Ежедневное, ежечасное дело. Тогда будет и удовлетворение и
польза. Знаешь, как я доволен? Как никто. Я на работу как на праз-
дник иду. Радуюсь. И усталости нет никакой, и раздражения. И за-
поев. А сколько радостей вокруг! Ты оглянись только, глаза разуй:
страна огромная, езжай куда хочешь - на север, на юг, в любой
город. Какие леса, горы! А новостройки какие! Дух захватывает!
Профсоюзная путевка - сорок рублей! Ну где еще такое бывает?
Все бесплатно, я это уже говорил. Пионерские лагеря для детей,
хлеб самый дешевый в мире, безработных нет, расизма нет. «Толь-
ко для белых» у нас на скамейках не пишут. А там, на Западе, ты
как винтик вертеться должен, дрожать, как бы нс выгнали. Пре-
ступность вон какая там - не выйдешь вечером...

Он замолчал, устало потирая лицо.

Марина погасила окурок, оттолкнулась от стены и зевнула:

- Ааааха... ты знаешь, хорошо, что ты веришь в то, чем зани-
маешься.

— А как же иначе?

— Просто я первый раз за тридцать лет встречаю человека, ко-
торый искренно верит в коммунизм...

Он засмеялся.

— Ну, это не так! Верят многие. Да сказать боятся. Потому что
такие вот Рабины многих перепортили. Запад вредит как может.
Сейчас модно все советское ругать. Они, кроме очередей, ничего
и замечать не хотят Очереди, мол. Жизнь плохая. А то, это мы из
отсталой страны в сверхдержаву вылезли — это никто нс видит Но
ничего. Придет времечко — все увидят...

Марина улыбнулась.

— Знаешь... странно... когда ты говоришь, мне как-то тепло и
хорошо... и спорить не хочется...

— Так это ж потому, что я с тобой не от себя говорю. Я за собой
силу чувствую. И правду... ооохааа который час-то? Два, наверно?

— Без четверти.

— Заговорились как...
— Жена не хватится?

— Да нет, она на старой квартире. А мама к моим заседаниям
ночным привыкла...

Он снова зевнул, прикрыв рот тыльной стороной кулака:

— Ааах... Марин, сейчас метро уж не ходит, можно, я до шести
вздремну?

— Конечно. Шас постелю.

— Нет, нет, никакого белья. Я вот на кушетке.

— Я все сделаю, как надо...

-Да не беспокойся. Ты ложись, а я покурю немного. Мне зав-
тра в семь надо быть на планерке. Марин, я вот все спросить хо-
тел: а кто этот бородатый над столом висит? Нс Стендаль?

— Стендаль... — улыбаясь, кивнула Марина.

— Я так и подумал. Хороший писатель. Красное и черное. Нор-
мально написано. И фильм путевый...

Пока Сергей Николаич курил на кухне, Марина вынула из
шкафа стопку чистого белья, постелила себе на тахте, ему на ку-
шетке, погасила ночник, разделась и юркнула под отдающее крах-
мальным холодом одеяло:

— Все готово...

Потушив на кухне свет, Сергей Николаич прогулялся в туалет,
потом, сидя на поскрипывающей кушетке, стал раздеваться в тем
ноте.

Из перевернутых брюк посыпалась мелочь.

— Ексель-моксель...

Он повесил брюки с рубашкой на спинку стула:

— Марин, у тебя будильник есть?

— Чего нет, того нет, — усмехнулась Марина.

— Что значит - нс рабочий человек...

— А ты радио включи, трансляцию. Они в шесть начинают.

- Точно. А где оно?

— На пианино, возле меня.

— Ага... вот...

— Ручку поверни.

- Все. Завтра, то есть - сегодня, не проспим. Ну, спокойной
ночи...

— Спокойной ночи. — пробормотала Марина, с наслаждением
пошевеливаясь на чистой простыне.

После короткого молчания в темноте ожил слегка осипший
голос Сергея Николаича:
— Откровенно говоря, баба ты хорошая. Был бы холостым — же-
нился бы на тебе, факт. И жизнь твою совместно бы выпрямили...

Улыбаясь и покусывая край пододеяльника, Марина ничего не
ответила. Только сейчас почувствовала она, как устала за этот день.
Отяжелевшие ноги гудели, голова кружилась, напоминая о похме-
лье.

«Забавный, - подумала она, погружаясь в сон. - А самое за-
бавное, что он по-своему прав».

Долго, бесконечно долго тянулось чередование блочных домов,
гнилых сараев, московских переулков, машин, картин, приусадеб-
ных участков, заросших прудов, гулких пустых музеев, сумрачных
казенных коридоров, переполненных эскалаторов, просторных
помоек...

Наконец, прорвавшись сквозь хаос, Марина с радостью узна-
ла старую бабушкину квартиру на Варсонофьевском: два иссиня-
белых фонаря светят в полузашгоренное окно, отражаясь в поли-
рованной крышке пианино и разбрасывая по высокому потолку
бледные тени. Балконная дверь распахнута, тюль слабо колеблет-
ся, а за ним - чернота. Теплая летняя чернота.

Хрустит кнопка горбатой лампы, вспыхивает зеленоватый свет,
и продолговатое лицо Марии приближается с полузакрытыми гла-
зами. Чувствуя нарастающее сердцебиение, Марина долго целу-
ется с ней, отстраняется, чтобы перевести дыхание, и видит лицо
Светы. Она быстро притягивает Марину за плечи и целует - жад-
но, неистово. Да это вовсе не Света - Иринка. Тонкие, прохлад-
ные губки неумело обхватывают Маринины, язычок ищет себе
подобного... нет, это Сонечкин язычок... Сонечкин... но руки уже
Кларины — нежные, умелые руки. Они ласкают шею Марины,
гладят плечи, грудь... нет, это руки Тани Веселовской... как боль-
но она целует, щекоча вездесущими рыжими кудряшками... Мил-
ка... Милка сосет верхнюю губу, ласкает пальцами уши... Зина...
осторожно целует, глядя в глаза... Тоня... прикасается прохладны-
ми губами к уголку рта и замирает... Вика. Милая. .. Марина обни-
мает ее — мокрую, только что выбежавшую из рижского прибоя...
поцелуй их длится вечность., но нет... это Сонечка Гликман... лас-
ково лижет язычком губы Марины и тут же прижимается щекой...
Туськиной щекой - бледной, с мелкими белыми волосиками
Марина целует щеку, Барбара поворачивается к ней лицом, улы-
бась, берет в ладони и целует медленно, явно позируя... носы их
сходятся, и Тамара убирает свой, ищет рот Марины... Анжелика
прижимается голой грудью, целует и сосет подбородок... Машут-
ка. постанывая, покрывает лицо быстрыми поцелуями, словно
птичка клюет... Капа целуется долго, шумно дыша через курно-
сый нос... Маринины руки тонут в пухлых Наташкиных плечах...
Аня неумело тычется, бормоча что-то уменьшительное, уступая
место черным глазищам Тамары, но ненадолго — Ира смотрит ис-
пуганно, потом коротко целует и отстраняется уже близняшкой-
двойняшкой... как долго они целуются, словно пьют друг друга...
нет, это Любка, конечно же — Любка. Мягкий рот ее пахнет ви-
ном... ой! Фридка кусает губы и громко хохочет, откидываясь и
мотая лохматой головой... губа болит, но теплая тонкая рука Нины
гладит ее, потом строгий рот приближается, приближается и це-
лует - сдержанно и осторожно... Наташка плачет, слехчиво и кап-
ризно прося о чем-то, и прикасается холодными, мокрыми от слез
губами... нет, они не мокрые, а сладкие, сладкие... Райка хохочет,
жуя шоколадку и показывая Марине коричневый язычок, да нет
же, он не коричневый — Сашенькин язычок, он голубой от близко
стоящего ночничка, он изящно скользит по таким же голубым губ-
кам, облизывает их, готовит к поцелую...

Сашенькино личико приближается, она нежно шепчет:

- Марина... Марина... Мариночка....

Но шепот уже не се, в нем что-то новое, что-то очень важное,
главное, сокровенное и дорогое...

— Марина... Марина... Мариночка...

С трудом разлепив веки, она едва различила в темноте нависа-
ющую фигуру Сергея Николаича.

- Марин... я это... ты такая красивая...

Его шершавые руки гладили ее плечи.

Наклонившись, Сергей Николаич стал целовать ее лицо.

Губы его были, как и руки — сухими, шершавыми и слегка пах-
ли коньячным перегаром. Потыкавшись в теку, он стал искать
Маринины губы,

— Ой... я спать хочу страшно... — раздраженно созналась Ма-
рина, пытаясь отвернуться, но шершавая ладонь мягко задержала
щеку.

Он стал целовать ее в губы, рука приподняла одеяло, и через
мгновенье его сильно пахнущее табаком и мужчиной тело уже ле-
жало рядом.
Марине смертельно хотелось спать, видеть приятные сны, и
меньше всего - целоваться с тяжело дышащим мужиком

Слегка отстранившись и сонно вздыхая, она подняла до груди
ночную рубашку, легла на спину:

— Только давай быстро... я спать хочу... умираю...

Послышалось поспешное сдирание трусов и майки, он опус-
тился на нее — тяжелый, горячий, и, целуя, сразу же вошел — гру-
бо, неприятно.

Отвернувшись от его настойчивых губ и расслабившись, Ма-
рина закрыла глаза.

Осколки не до конца разрушенного сна стали собираться, ста-
раясь выстроить всю ту же милую сердцу картину: темную бабуш-
кину комнату, свет фонарей в окне, колышущийся тюль, верени-
цу знакомых губ.

Сергей Николаич равномерно двигался, часто дыша в ее ухо,
его пальцы сжимали талию Марины, живот скользил по живозу, а
широкая грудь навалилась плотно, без зазора.

Сон возвращался, тело потеряло чувствительность, ритмы муж-
ского движения и дыхания слились в монотонное чередование
теплых волн: прилив-отлив... прилив-отлив... прилив-отлив...

Распахнулась дверь в бабушкину комнату, поплыли голубоватые
тени по потачку, хрустнул выключатель лампы, но настойчивый
прибой смыл все, вытолкнув Марину во все те же бескрайние небо-
море, одно из которых с шипением накатывалось на ноги, дру-
гое — дышало над головой теплой синевой.

Марина стояла перед морем, спиной к незнакомому берегу,
обдающему затылок и шею густым запахом грав

Волны медленно накатывались, выгибались, сверкая на солн-
це, и тяжело разбивались об ее ноги, сильно толкая в промежность,
шекоча теплой пеной бедра и колени.

Это было опьяняюще приятно - стоять, подставив себя сти-
хии, чувствуя, как с каждой волной теплеет вода. Да и ветер, соле-
ный. порывисто дышаший в ухо, тоже становился горячее, ши-
пел, путался в волосах, затекал за плечи.

Чувствуя, что берег необитаем, Марина изогнулась, развела
ноги, принимая гениталиями толчки горячего прибоя, постаны-
вая от удовольствия.

Вдруг впереди на бескрайней глади моря вспух белый кипя-
щий холм, распустился живописным взрывом, который стреми-
тсльно потянулся вверх, застыл во всей подробной форме Спас-
ской башни.

Оглушительный тягучий перезвон поплыл от нее.

Море стало совсем горячим, от него пошел пар, раскаленный
ветер засвистел.

Перезвон сменился мощными ударами, от которых, казалось,
расколется небо:

- Боммммммм...

И тут же - обжигающий накат прибоя.

- Боммммммм...

И сладостный толчок в гениталии.

— Боммммммм...

И пена, пена, пена по ногам и животу'.

— Боммммммм...

И дрожащие бедра, раздвигаемые новой волной.

— Боммммммм...

И нарастающая истома внизу, в груди, в коленях.

— Боммммммм...

И нестерпимое, сладкое, с ума сводящее.

О... боже...

Оргазм, да еще какой, - невиданный по силе и продолжитель-
ности. Вспыхнув в клиторе мучительным угольком, он разгорает-
ся, воспламеняет обожженное прибоем тело, как вдруг — ясный
тонический выдох мощнейшего оркестра и прямо за затылком —
хор. Величественный, огромный, кристально чистый в своем обер-
тоновом спектре, — он прямо за спиной Марины, - там. гам стоят
миллионы просветленных людей, они поют, поют, поют, дружно
дыша ей в затылок, они знают и чувствуют, как хорошо ей, они
рады, они поют для нее.

СОЮЗ НЕРУШИМЫЙ РЕСПУБЛИК СВОБОДНЫХ
СПЛОТИЛА НАВЕКИ ВЕЛИКАЯ РУСЬ!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ СОЗДАННЫЙ ВОЛЕЙ НАРОДОВ
ЕДИНЫЙ МОГУЧИЙ СОВЕТСКИЙ СОЮЗ!

Марина плачет, сердце се разрывается от нового необъяснимо-
го чувства, а слова, слова... опьяняющие, светлые, торжественные
и радостные, - они понятны, как никогда, и входят в самое сердце:

СЛАВЬСЯ. ОТЕЧЕСТВО НАШЕ СВОБОДНОЕ!

ДРУЖБЫ НАРОДОВ НАДЕЖНЫЙ ОПЛОТ -
ПАРТИЯ ЛЕНИНА, СИЛА НАРОДНАЯ

НАС К ТОРЖЕСТВУ КОММУНИЗМА ВЕДЕТ!

Море розовеет, потом краснеет, наливаясь кумачовым тоном,
Спасская башня из белой становится красной, блистают золотом
стрелки и украшения, нестерпимо алым горит пятиконечная звез-
да, от нее во все стороны расходятся лучезарные волны, созвуч-
ные великому хоралу:

СКВОЗЬ ГОДЫ СИЯЛО НАМ СОЛНЦЕ СВОБОДЫ,
И ЛЕНИН ВЕЛИКИЙ НАМ ПУТЬ ОЗАРИЛ!

НА ПРАВОЕ ДЕЛО ОН ПОДНЯЛ НАРОДЫ,
НА ТРУД И НА ПОДВИГИ НАС ВДОХНОВИЛ!

Оргазм еще тлеет, слезы текут из глаз, но Марина уже подалась
назад и встала на единственно свободное место в стройной ко-
лонне многомиллионною хора, заняла свою ячейку, пустовавшую
с голькие годы.

СЛАВЬСЯ, ОТЕЧЕСТВО НАШЕ СВОБОДНОЕ!

ДРУЖБЫ НАРОДОВ НАДЕЖНЫЙ ОПЛОТ-
ПАРТИЯ Л ЕНИНА, СИЛА НАРОДНАЯ
НАС К ТОРЖЕСТВУ КОММУНИЗМА ВЕДЕТ!

Как это невероятно, как обворожительно! Она слилась со все-
ми, и — о, чудо! — достаточно открыть рот, как песня, эта лучшая
песня из песен, сама рвется из горла - чисто, без труда и усилия
летит в бескрайнюю голубизну. И все понятно - все, все, все, и
все поющие - родные, и мощь сложенных воедино голосов со-
трясает Вселенную.

В ПОБЕДЕ БЕССМЕРТНЫХ ИДЕЙ КОММУНИЗМА
МЫ ВИДИМ ГРЯДУЩЕЕ НАШЕЙ СТРАНЫ'
И КРАСНОМУ ЗНАМЕНИ СЛАВНОЙ ОТЧИЗНЫ
МЫ БУДЕМ ВСЕГДА БЕЗЗАВЕТНО ВЕРНЫ!

Марина чувствует ту радость, которой недоставало ей всю
жизнь.

СЛАВЬСЯ, ОТЕЧЕСТВО НАШЕ СВОБОДНОЕ
ДРУЖБЫ НАРОДОВ НАДЕЖНЫЙ ОПЛОТ!

ПАРТИЯ ЛЕНИНА, СИЛА НАРОДНАЯ

НАС К ТОРЖЕСТВУ КОММУНИЗМА ВЕДЕТ!

Песня тает, с губ срываются последние звуки, и после мгнове-
ний полной тишины Вселенная во весь голос обращается к замер-
шим миллионам:
ДОБРОЕ УТРО, ТОВАРИЩИ!

В ЭФИРЕ ПЕРВАЯ ПРОГРАММА ВСЕСОЮЗНОГО РАДИО!

Марина с трудом открыла глаза.

Смутно различаемая в темноте рука Сергея Николаича потя-
нулась над ее лицом к стоящему на пианино приемнику и повер-
нула ручку, не дав договорить диктору.

— Черт, я и забыл совсем...

Он наклонился и в наступившей тишине поцеловал Марину в
щеку'.

Она молча лежала на спине, еще ничего не понимая, глядя в
заметно побледневший потолок.

В ее теле все еще звучали слова чудесной песни, губы дрожали,
на шеках просыхали слезы.

Сергей Николаич лег рядом, осторожно обняв Марину. Лицо
его было разгоряченным, он устало дышал, облизывая пересох-
шие губы.

Марина снова прикрыла глаза.

Пальцы Сергея Николаича коснулись се мокрой щеки.

— Ласточка моя... что ж ты плакала так... словно первый раз...

Он придвинулся и, вложив свои шершавые губы в се ухо, лас-
ково зашептал:

— Марин... ты просто королева... знаешь... у меня баб много
было, но такой... и тельце у тебя нежное такое... я тебе бусы из
агата подарю... на шейку твою...

Его рука, скользнув под одеяло, прошлась по Марининому
животу и осторожно легла на влажные волосы лобка.

— Милая моя... спасибо тебе... ты какая-то... просто... и не знаю,
как сказать...

Повернувшись, Марина посмотрела ему в лицо, улыбнулась и
облегченно вздохнула.

Никогда еще ей не было так хорошо и так спокойно, как сейчас.

Она погладила его щеку, покрывшуюся за ночь легким нале-
том щегины, и ответно поцеловала.

— Спасибо тебе...

— М нс-то за что? — усмехнулся он.

— За все... Я знаю, за что.

И снова поцеловала шершавую щеку.

Минуту они пролежали, обнявшись, потом Сергей Николаич
вздохнул:
— Мне пора, наверно.

- Уже?

— Уже. Сегодня планерка. Там, чувствую, до двенадцати про-
сидим... квартал кончается, план горит...

Он сбросил одеяло, сидя натянул трусы, встал и, бодро покря-
кивая, сделал несколько боксерских движений руками.

Марина приподнялась с ощущениями заново родившейся, ра-
достно трогая свое тело, побрела в совмещенку.

Все было новое, неожиданное, удивительное: блестящий под
электрическим светом кафель, прохладная струя воды, мокрая
щетина зубной щетки. Медленно полоща рот, она рассматривала
себя в забрызганное зеркало. В лице ничего не изменилось: те же
большие раскосые глаза, прелестный носик, пухлые губы. Но вы-
ражение... выражение стало совсем другим, каким-то радостно-
умиротворенным.

Марина провела рукой по щеке и улыбнулась:

— Как хорошо...

Это было удивительно. Никогда еще ей не было так спокойно.

Словно за одну ночь свалился тягостный груз, столько лет да-
вивший на плечи.

Разведя ноги, она потрогала бедра возле паха. Свежая сперма
медленно стекала по ним.

Продолжая улыбаться, Марина подтерлась влажным полотен-
цем, накинула халат и вышла.

Возле двери торопливо застегивал пуговицы рубашки Сергей
Николаич.

- Марин, давай в темпе танго... мне щас убегать...

— А позавтракать?

- Нс успею, наверно...

— Успеешь Умывайся, я приготовлю...

— Попробуем. Кстати, у тебя побриться нечем?

— Там на полочке.

— Ага.

Пока он брился и умывался, громко отфыркиваясь, Марина
убрала со стола остатки вчерашнего ужина, поджарила яичницу с
колбасой, вскипятила немного воды.

Вскоре Сергей Николаич бодро вошел в кухню, оттопыривая
подбородок и на ходу затягивая узел галстука:

— Вот. Порядок...

— Садись. — Марина ловко переложила глазунью на тарелку.
— Отлично! — улыбнулся он, чмокнул ее в висок и сел. — А бы-
стро ты готовишь...

— Сейчас чай заварю, - проговорила Марина, вытряхивая в
ведро окурки из пепельницы.

Отломив хлеба, он придвинул к себе дымящуюся тарелку, воп-
росительно поднял глаза:

- А ты?

— Да я потом, - отмахнулась Марина, заваривая ему чай в боль-
шой кружке.

- Нет, так не пойдет. Садись. Это из трех яиц?

- Из четырех.

— Вот и как раз на двоих.

- Я не хочу, Сереж...

— Садись, без разговоров. У меня времени нет лясы-балясы
точить.

Марина села рядом.

Они стали молча есть из тарелки.

Сергей Николаич хватко держал вилку своими крепкими паль-
цами, согнув мизинец колечком; челюсти его быстро двигались,
под смуглой кожей скул мелькали упругие бугорки мышц.

Марина осторожно ковыряла вилкой горячую яичницу, глядя,
как грубо и решительно кромсает его вилка бело-желтую массу.

— Сережа, а у тебя братья или сестры есть? — спросила она.

Не отрывая сосредоточенного взгляда от тарелки, он упрямо
качнул головой.

- Когда я ем - я глух и нем... Марин Иванна... ешь, а то не
поспеем...

Марина послушно принялась за еду.

Доели молча.

Отломив кусок хлеба, Сергей Николаич насадил его на вилку,
вытер тарелку и, запихнув в рот, щелкнул пальцами:

— А теперь чайковского!

Марина разлила заварку, добавила кипятку.

— Был братишка, - проговорил он, громко и быстро размеши-
вая сахар. — На три гола моложе меня В пятьдесят втором от скле-
роза легких умер.

- Как так?

— Да вот так. Было воспаление. А фельдшер районный пени-
циллин пожалел. Выходили кое-как, а после осложнения да ос-
ложнения... Ему шестнадцать только тогда исполнилось...
— А вы где жили?

— Под Архангельском.

— В деревне?

— Да...

Он соорудил себе увесистый бутерброд, решительно откусил
и, быстро жуя, тут же прихлебнул чай.

-Я вообще-то... ммм... по утрам очень... суп уважаю... знаешь,
как щами или борщом со свининкой заправишься... день можно
на всю катушку пахать... в супе только и сила... а бутербродики да
кофейки... это не по-рабочему...

— Кофе нс любишь?

— Ненавижу. Горечь одна, а сытости никакой. Лучше молочка с
мякишем... ммм... кружечку засадишь - и порядок... знаешь, на-
витаминишься как...

Марина не торопясь пила чай, наблюдая, как неимоверно бы-
стро расправлялся Сергей Николаич с бутербродом.

- Ммм... или еще сардельку утром... нормально так... ммм...
питательно... а чего ты без хлеба ешь?

- Я нс хочу...

— Хлеб надо есть! От него вся сила. - Дожевывая, он сжал ку-
лак. — Он всему голова. Крепость даст, основу...

Покачав чашкой и выплеснув остатки в рот, он встал, хлопнул
в ладоши, потер.

— Нормально. Спасибо, Марин...

Марина нетала с чашкой в руке.

— Может, еще чего-нибудь?

— Нет, спасибо.

Он прошел в коридор и стал одеваться, что-то напевая.

Поставив недопитую чашку, Марина вышла следом и стала,
прислонившись к косяку.

Сергей Николаич обмотал шарф вокруг шеи, придерживая его
подбородком, снял с вешалки пальто, стремительно и шумно во-
рвался руками в просторные рукава, так что мелочь громко звяк-
нула в больших накладных карманах:

— Оп-ля...

Улыбаясь, Марина смотрела на него.

— Ты знаешь... я тебе так завидую...

— Почему? - быстро спросил он, застегиваясь.

Марина пожала плечами и вздохнула.

Достав из кармана перчатки, он снял с полки шапку.
— Так почему завидуешь?

Марина молча смотрела на этого человека, не подозревавше-
го, ЧТО он открыл ей в прошедшую ночь.

Она вздохнула и опустила голову.

Сергей Николаич внимательно посмотрел на нее, потом на
часы и вдруг по-чапаевски разрубил ладонью сумрачный воздух
коридора.

— А ну — одевайся! Вместе поедем!

Марина вздрогнула, мурашки пробежали по се спине:

— Как...

— Вот так! Хватит прозябать, Марина Ивановна. Жить надо, а
не прозябать! Жить!

Нахлобучив шапку, он взялся за замок.

— Пять минут на сборы даю! Паспорт возьми с собой. И одень-
ся нормально, без щегольства На завод поедем...

Он открыл дверь и вышел.

Марина метнулась в комнату, распахнула платяной шкаф.

Кожаная рокерская куртка, вельветовый комбинезон, яркий
свитер... не то, не то...

Она выхватила из этой груды простые, давно уже не ношенные
брюки, серую водолазку, белый лифчик и шерстяные трусики.

— Сейчас, Сереж, сейчас...

Лифчик непривычно стянул грудь, трусики полезли вверх по
ногам.

— Сейчас, сейчас...

Быстро одевшись, она подбежала к столу:

— Так... паспорт...

Паспорт лежал в тумбе, в верхнем яшике.

Диплом... бабушкины облигации... письма, письма, письма...
паспорт.

Быстро вытащила его из-под груды писем, улыбнулась, пряча
в карман, и только сейчас почувствовала, что кто-то мешает ее
радости.

Марина подняла глаза и столкнулась с колючим недобрым
взглядом.

Выражение треугольного лица на фотографии так поразило ее,
что она оцепенела.

За ночьлицо приобрело черты злобы, недовольства и мститель-
ности. Угрюмые глазки сверлили ее. Упавшие на лоб пряди злоб-
но тряслись.
— Сссука... — шипели тонкие губы.

Розоватые блики играли на фотографии.

Марина выглянула в окно.

Там внизу в рассветном бледном,,воздухе прямо напротив чер-
ного входа в магазин пылал костер из гнилых ящиков.

Внезапное решение поразило ее своей простотой. Она улыб-
нулась, а ОН, словно поняв, зашипел, затрясся сильнее:

— Сссука... сссука...

Протянув руку, она сорвала его со стены — только булавки по-
сыпались на стол.

Торчащий в большом яшике ключ напомнил о содержимом.

Марина побежала на кухню, сняла с гвоздя большой целло-
фановый пакет, вернулась и, чувствуя пьяняшую, нарастающую
с каждым движением свободу, вытянула ящик из пазов. Тяже-
лый и громоздкий, он сразу потянул руки вниз, нотам ждал мут-
ный исцарапанный целлофан: Библия. Чуковская, ГУЛАГ, - все
закувыркалось, распахиваясь, мелькая фотографиями и строч-
ками.

Вытряхнув ящик, Марина вставила его на место, сунула в па-
кет фотографию, выбегая, оглянулась.

Со стены никто больше не смотрел.

Только проступал бледный, еле заметный квадрат.

Сергей Николаич нервно курил у подъезда, когда она выбежа-
ла, обняв угловатый пакет.

- Это что еще? - нахмурился он.

Марина улыбнулась.

- Эго так... надо сжечь... ненужное прошлое...

- Аааа... — равнодушно протянул он и кивнул. - Ну, пошли
быстрей.

Костер был по пути. Он пылал ярко и громко.

Два заспанных грузчика в рваных ватниках обрушили на него
новые ящики и скрылись в черном дверном проеме.

Запыхавшаяся Марина подошла к костру, заметив, как сильно
растопил он подмерзший ледок, размахнулась и бросила набитый
книгами пакет.

Пролетев сквозь порывистые желтые языки, он с хрустом про-
валился в рассыпчатый янтарный жар, и тут же целлофан пронзи-
тельно затрешал, свертываясь. Книги рассыпались, пламя охва-
тило их.
фотография скорчилась, треугольное лицо сверкнуло омерзи-
тельной гримасой и пропало навсегда.

Тетрадь зашевелилась, горяшие страницы свертывались чер-
ными рассыпающимися трубочками, замелькали фотографии.

Вика... Наташка... Нина...

Два грязных поломанных ящика с треском рухнули в костер,
накрыв горящие книги.

— Вот и все... - прошептала Марина, чувствуя на лице теплоту
пламени.

Она устало улыбнулась.

- А Стсндаля-то зачем? — усмехнулся Сергей Николаич, бро-
сая в костер окурок.

- Надо, - бодро тряхнула головой она и облегченно вздохну-
ла, — ну, пошли теперь...

На автобусной остановке толпился народ.

Рассвет набирал силу: грязный осевший снег побледнел, мут-
но-синие облака на востоке порозовели.

Отодвинув рукав, Сергей Николаич посмотрел на часы:

- Припаздываем. Плохи дела.

— Может, такси возьмем? — спросила зябко Марина.

- Ишь ты, таксошная какая! - усмехнулся он. Привыкла
деньгу проматывать! Нет, Марина. Такси — это баловство. Проле-
тариату общественный транспорт дан для передвижения Так что
давай как все.

Подошел автобус.

Он был основательно переполнен и слегка осел на правый бок.

Его быстро обступили.

Разошлись двери, но никто не вышел, наоборот. — тесно сто-
ящие пассажиры подались глубже.

— Вперед! — бодро взял Маринину руку Румянцев и, проталки
ваясь, полез в автобус.

С трудом они втиснулись, поднялись по ступенькам, раздви-
гая и тесня стоящих.

- Чего толкаешься... — сонно повернулся к ним какой-то па-
рень в синей нейлоновой куртке.

Ничего не ответив, Сергей Николаич обратился к Марине:

— У тебя проездной9

- Нет. Вот пятачок.

— Давай.

Его пальцы взяли пятак, рука потянулась над чужими плечами.
— Опустите, пожалста...

Автобус резко качнуло, сзади навалились, Марина вцепилась
в вертикальный поручень, облепленный многими руками.

Ей давно уже не приходилось ездить так рано - за мутными
стеклами автобуса еще светились фонари и окна; то и дело вспы -
хивающий розовым восток мелькал за сероватыми коробками
домов.

- Ну как, жива? - дохнул ей в затылок Сергей Николаич

С трудом поворачиваясь к нему, она кивнула:

- Народу сколько...

— Ну и хорошо, - рассмеялся он, - в тесноте, да не в обиде.

Автобус стал поворачивать, их прижало к окну.

Сергей Николаич поднял руку и украдкой погладил Марину
по щеке.

— Выспалась?

— Выспалась... — улыбнулась она.

— А я воз так каждый лень. Хоть мне и к девяти положено.

— Почему?

- Да нс могу, и все тут. Как привык, так и встаю в шесть. По
будильнику. Не могу валяться, когда другие работают.

— А машины персональной нету тебя?

— Отказался. У нас заводик небольшой. Всего-то три «Волги»
прикрепили. Директору, главному механику, ну и мне полагалась.
Только я нашему главному инженеру уступил. Он в Красногорске
живет. Человек пожилой. А ему-то к семи обязательно нужно, как
штык. Вот я и уступил...

— Но тебе от нового дома совсем близко...

— Да. Близко. Зато в райком несподручно. На двух автобусах...

Автобус остановился, медленно расползлись половинки две-
рей, пассажиры стали выходить.

- А у тебя метро-то совсем рядом, - пробормотал Сергей Ни-
колаич, помогая ей сойти.

— Да. Десять минут езды.

— Счастливая, - засмеялся он, заправляя выбившийся во вре-
мя автобусной давки шарф.

В метро было так же тесно, как и в автобусе. Полусонные люди
стояли в поезде близко друг к другу.

Марина с интересом разглядывала их и улыбалась самой себе.

Раньше она косилась на них с презрением, старалась ездить на
такси, чтобы не видеть близко эти заспанные лица.
Л теперь... Это было так ново, что улыбка недоумения все силь-
нее растягивала ее губы.

- Ты что смеешься? наклонился к ней Сергей Николаич.

— Да так... ничего... — облегченно вздохнула она.

Неожиданно поезд остановился между двумя станциями.

В окнах застыли какие-то сумрачные трубы и кабели, тишина
повисла в вагоне, только шуршала одежда переминающихся людей.

Марина продолжала рассматривать их неподвижные фигуры.

Они были близки ей, как никогда, но их молчание станови-
лось гнетущим.

Марина повернулась к Сергею Николаичу, чтобы не нарушить
тишины, еле слышно спросила:

— Разве нечего сказать?

Он вздохнул, лицо стало серьезным.

— Время еше не пришло. А сказать есть что.

Поезд дернулся, пополз и стал набирать скорость.

— А что мешает? — спросила Марина.

— Америка! - серьезно ответил он и снова вздохнул. — ’Гы это
поняла?

Она кивнула.

Завод Малогабаритных Компрессоров стоял недалеко от метро, —
свернули за угол большого старого дома, пересекли грамвайную
линию и оказались у проходной.

На больших сетчатых воротах висели крупные облупившиеся
буквы: ЗМК.

Возле проходной никого нс было.

- Припоздали, - пробормотал Сергей Николаич, глядя на
часы, - ну, ничего. День сегодня особый.

Открыв дребезжащую дверь, он пропустил Марину вперед,
кивнул сидящему возле вертушки вахтеру:

— Привет, Михалыч.

- Доброго здоровья, Сереж, — улыбнулся старик, — что-то се-
годня поздновато...

— Правильно. А потому что день исключительный.

-Да?

— Ага. Вот этот товарищ со мной.

— Понял, — улыбнулся вахтер.

Миновав вертушку, они прошли по широкому коридору, по-
том оказались на лестнице.
— Видишь - нет никого. Все уж на своих местах. Дисциплина...

— Это завод шумит? — спросила Марина, прислушиваясь к рав-
номерному гулу.

— Да. На первом у нас все цеха. .А на втором — администра-
ция... — проговорил Сергей Николаич, на ходу расстегивая паль-
то. — Пошли!

Они поднялись на второй этаж.

Им встретились несколько человек, все они приветливо поздо-
ровались с Румянцевым.

— Сереж, а сколько у вас человек на заводе? - спросила Марина.

— Тысяча семьсот сорок.

— Много.

— Не очень. У нас заводик небольшой. Но зато среди район-
ных предприятий третье место держим. Вот как.

- Молодцы...

Прошли по ярко освещенному коридору с множеством оби-
тых дверей, Сергей Николаич вынул ключи.

Его кабинет был у самого поворота - коричневая дверь с за-
стекленной табличкой:

секретарь парткома
РУМЯНЦЕВ С.Н.

Он сунул ключ в замок, повернул и решительно распахнул дверь:

— Входи.

Марина вошла.

Кабинет был небольшим — два стола, два коричневых сейфа,
портрет Ленина на стене, вешалка в углу.

- Раздевайся, — проговорил Сергей Николаич, рывком сбра-
сывая с себя пальто. - Как тебе мои апартаменты?

— Уютный кабинетик, - улыбнулась Марина, раздеваясь, - а
второй стол зачем?

- Тут секретарша сидит. Зиночка. Но она к девяти приходит.
Как и положено.

Повесив свой плат рядом с его пальто, Марина сняла платок,
поправила волосы.

Сергей Николаич достал расческу, быстро причесался, снял
трубку телефона, набрал номер.

- Люся? Доброе утро... Владимир Иваныч у себя? Да? Кула?
Аааа... Ясно... а во сколько теперь?.. Вот как... А как же с планер-
кой? Он успеет к одиннадцати? Точно? Ну, хорошо... всего...
Положив трубку, он улыбнулся Марине:

— Отбой. Планерка в одиннадцать.

Марина рассматривала почетную грамоту, висящую на стене
под портретом.

— Ты начальником цеха был?

— Да. Вот отметили.

— Молодец...

Он достал сигареты, протянул ей, но она отрицательно покачала
головой.

- Знаешь, - пробормотал он, закуривая, - пойдем-ка по заво-
ду пройдемся. Я тебе весь наш улей покажу, все хозяйство... Толь-
ко ты волосы повяжи чем-нибудь. У нас таких русалок к станкам
не подпускают.

Марина повязала волосы п латком, стянув его узлом на затылке.

- Вот, порядок, - улыбнулся Сергей Николаич. — Пошли!

Они двинулись по коридору, спустились по лестнице, повер-
нули и оказались в большем просторном цехе.

Здесь громко работали какие-то высокие, похожие на муравь-
ев машины, непрерывно долбя по чему-то громко лязгающему.

Возле машин суетились рабочие. В основном это были муж-
чины.

Заметив вошедших, кое-кто из них приветливо помахал Сер-
гею Николаичу. Он ответно потряс сцепленными замком руками:

- Салют!

Марина с радостным удивлением рассматривала цех.

Машины-муравьи стояли двумя рядами по четыре в каждом.

— Что это за чудеса? - прокричала она на ухо Сергею Никола-
ичу.

- Это цех штамповки! — так же громко ответил он. — Здесь
штампуют некоторые детали для компрессора. Пошли, посмот-
ришь!

Они приблизились к крайней машине.

За ней стоял рослый широкоплечий паренье копной курчавых
волос.

Схватив рукавицами два небольших желтых листа, он положил
их под пресс в специальные выемки, повернул рычажок.

Круглый пресс со свистом опустился. Потом быстро отошел.

В выемках остались лежать, дымясь, желтые замысловатые
крышки.
— Здорово... — пробормотала Марина, но никто не услышал.

Парень забрал крышки, бросил их в полупустой ящик, а из дру-
гого снова вытащил две полоски.

Опять они послушно легли в выемки, опять опустился пресс,
отошел, и новые крышки со звоном полетели в яшик.

«Как просто и гениально, — подумала Марина. - Наверно, так
же и крышки для кастрюль делают А я вообще не представляла
себе это...»

Сергей Николаич вынул из яшика одну из желтых крышек,
положил Марине на ладонь.

Крышка была теплой и очень красивой. Неоновый свет играл
на ее изгибах и выпуклостях.

- Это верхний корпус компрессора! - прокричал Румянцев.

- Очень похоже на крышку!

— Так это и есть практически - крышка! А нижний корпус льет-
ся из чугуна! Красивая?

Да! А почему и нижнюю часть штамповать нельзя?

— Она более сложная! Там в ней все основные узлы крепятся!
Без литья не обойтись!

— А та машина что делает?

- Обратные клапаны штампует!

— А почему так громко?

- Так уж получается! - засмеялся Румянцев и взял Марину под
локоть. — Ну, идем в литейку!

Литейный цех был рядом.

В нем пахло чем-то теплым и кисловатым, высились две гро-
мадины, стояли железные ящики, полные грубых сероватых дета-
лей, тянулся ленточный конвейер.

- Это печи,  проговорил Сергей Николаич, указывая на гро-
мадины, - там чугун плавится, потом разливается вон там по опо-
кам. Их после разламывают, детали чистят - и дальше.

— Как тут душно... - пробормотала Марина.

— А как же. Температура в печах большая. Но вообще-то это
потому, что вентиляторы еше не включены.

— А там что за цех? - показала Марина на распахнутую дверь.

Сергей Николаич улыбнулся и вздохнул:

— А это мой. Бывший мой.

Они двинулись вперед, пропуская нагруженную деталями элск-
тротележку с высоким худым парнем на подножке.

Парень проехал, Марина вошла и ахнула, подняв руки к лицу.
Они оказались в просторном светлом помещении, полном
станков, людей, света, звуков и запахов. Здесь все двигалось, мель-
кало, блестело, гудело и грохотало, посверкивая подвижным ме-
таллом.

Необычное зрелище настолько поразило Марину, что она нс
сразу обрела дар речи: глаза жадно смотрели, в ушах звучала чу-
десная музыка машин.

— Что это? — разлепила она пересохшие губы.

— Механический цех, - бодро проговорил Румянцев. - Я сюда
еще мальчишкой пришел. Сразу после техникума.

Стоящие за станками рабочие заметили его.

— Николаичу привет! — крикнул белобрысый парень и поднял
сжатый кулак.

Привет, ударник! - ответно крикнул Сергей Николаич, бли-
же подходя с Мариной.

— Сереж, это твой новый заместитель? - улыбнулся, сдвигая
защитные очки на лоб, широколицый усатый рабочий.

— Нет. У меня пока замов не предвидится. Просто хочет чело-
век завод посмотреть.

— Что ж, дело хорошее, - подмигнул широколицый и стал вы-
тирать руки ветошью. - Тут посмотреть есть что.

Его длинный, покрашенный голубоватой краской станок не-
имоверно быстро вращал что-то продолговатое, похожее на не-
большой валик. Вокруг валика дрожала, отслаиваясь, ровная
стружка, что-то поскрипывало, и лилась из краника мутная, ост-
ро пахнущая жидкость.

Усатый рабочий приветливо рассматривал Марину.

— Интересно?

— Очень, - искренно улыбнулась она. — А что это такое?

— Токарный полуавтомат, - ответил Сергей Николаич. - Он об-
рабатывает стальной валик, который потом разрезается на поршни.

- А вода зачем льется?

- Это не вода, а эмульсия. Она охлаждает резец. Здесь скорость
резания большая, резец может сгореть. Чтоб это нс случилось —
его охлаждают.

— Здорово...

Сзади подошли двое рабочих в синих комбинезонах.

— Здравствуйте, Сергей Николаич.

— С добрым утром. Как работается?

— Хорошо. Только Селезнев болеет.
— Мастер?

— Ага.

— А заменяет кто?

— Бахирев, а кто же еще... .

— Понятно.

Марина любовалась пляской отслаивающейся стружки. Изви-
ваясь и крутясь, стружка падала на широкую ленту, которая мед-
ленно ползла и сваливала ее в просторный ящик.

— Сергей Николаич! — закричал из-за станка полный лысова-
тый рабочий. — Ты потряс бы Кузовлева, пусть нам еще пару на-
ладчиков подкинут, а то вон фрезерный как стоял, так и стоит!
Потом руками разводить начнут!

— А что - сломался? — нахмурился Румянцев.

— Еще вчера. А их не допросишься, бригада Габрамяна заарка-
нила, и привет!

- А что ж вы Бахиреву не скажете?

— Так он к ним ходил - отмахиваются, и все.

- Ладно, я разберусь.

Марина осторожно шла по цеху, разглядывая станки.

— Что, дочка, подмигнуть пришла? — улыбнулась ей полная
розовощекая женщина, ловко вынимающая из лап станка обра-
ботанную деталь и вставляя новую.

Марина подошла ближе.

- На практику? - еще шире улыбнулась женщина, пуская ста-
нок.

- Да нет. Я просто так, - пробормотала Марина.

— Я уждумала - студенты. Толькоони ведь обычно летом при-
ходят.

— Я не студентка, - рассмеялась Марина и добавила: - Какой
хороший завод у вас.

Да. Завод хороший, — с гордостью согласилась женщина, —
хоть и небольшой, а передовой. А цех наш - образцовый. Лучший
цех. Видишь — светлый какой, любо-дорого здесь работать.

- Да. Здесь мило, - вздохнула Марина.

Солнце уже взошло, длинные лучи протянулись от высоких
больших окон, упали на станки и рабочих, смешиваясь с холод-
новатым неоновым светом.

Подошел Сергей Николаич.

— Товарищу Румянцеву привет! — улыбнулась женщина.

- Здравствуй, Зиночка, здравствуй. Вы уже знакомы?
— Да... то есть... нет... — забормотала Марина.

Но работница просто протянула ей руку:

— Зина Космачева.

- Марина Алексеева, - пожала руку Марина.

- Вон на том станке я работал, — показал пальнем Сергей Ни-
колаич. - Правда, его обновили, мой старого выпуска был. Но
операция та же. Пошли покажу.

Они двинулись меж рядов и свернули к двум одинаковым
станкам.

Один пустовал, за другим работал молодой коренастый парень.

— Здрасьте, Сергей Николаич.

— Здравствуй, Володя. Как работается?

- Спасибо, хорошо. Что-то редко заходить стали к нам, — улыб-
нулся парень, подвозя поближе тележку с не обработанными еще
деталями.

— А что ж вы, без меня пропадете? У вас свое начальство есть.

— Начальство начальством, а вы уж не забывайте. — Парень
склонился над станком.

— Не бойсь, не покину, — пошутил Сергей Николаич и подвел
Марину к свободному. - Это расточный станок чешского произ-
водства. Очень путевая машина.

Он любовно похлопал станок ладонью.

- Помнишь, мы в литейке были?

— Помню.

— Там корпуса льют, а в этом цехе их обрабатывают, делают дру-
гие детали и собирают все вооон там, в сборочном.

— А почему этот станок не работает? - спросила Марина, с
интересом разглядывая необыкновенную машину.

— Он-то работает, да рабочего нет.

— Почему?

— Рук не хватает. Работал тут один, да ушел потом. Так что те-
перь Володька за двоих пашет.

— Тяжело ему?

— Ничего, он парень крепкий. Тем более платят у нас сдельно.
Не жалуется. Ну что... тряхнуть стариной, что ли?

Сергей Николаич быстро снял пиджак, передал Марине:

— Ну-ка, подержи...

Она приняла этот пахнуший табаком и мужчиной пиджак, по-
весила на руку.

Ну! Сергей Николаич! Теперь живем! - задорно подмигнул
Володя.
Румянцев засучил рукава, нажал красную кнопку и рывком
придвинул к себе одну из переполненных заготовками тележек.

Подхватив деталь, он одел ее на два штырька, повернул рыча-
жок. Металлические лапы намертво прижали, рука повернула дру-
гой рычажок. Ожили два валика, завертелись и двинулись. Вскоре
они коснулись детали, послышалось шипение разрезаемого ме-
талла, на брезентовую ленту посыпалась мелкая стружка.

Через минуту' Сергей Николаич заменил деталь, и снова резцы
с жадностью врезались в нес.

Марина смотрела, затаив дыхание.

Его мускулистые смуглые руки с каждым новым движением
обретали изумительную ловкость и проворство, детали послушно
одевались на штырьки, рычажки мгновенно поворачивались, рез-
цы яростно крутились, стружки струйками сыпались из-под них.

Руки, крепкие мужские руки... Как все получалось у них! Как
свободно обращались они с грозной машиной, легко и уверенно
направляя ее мощь.

Лоб его покрылся испариной, губы сосредоточенно сжались,
глаза неотрывно следили за станком.

Марина смотрела, забыв про все на свете.

Ес сердце радостно билось, кровь прилила к щекам, губы рас-
крылись.

Перед ней происходило что-то очень важное, она чувствовала
это всем существом.

Эти мускулистые решительные руки подробно и обстоятельно
рассказывали ей то. что не успел или не сумел рассказать сам Сер-
гей Николаич. Монолог их был прост, ясен и поразителен.

Марина поняла суть своим сердцем, подалась вперед, чтобы
не пропустить ни мгновения из чудесного танца созидания.

А танец длился и длился, груда обработанных корпусов росла,
казалось, она займет все пространство вокруг станка, но вдруг, сняв
последний корпус, руки нажали черную кнопку, гуление оборва-
лось, резиы стали крутиться медленней, а когда остановились,
Марина подняла голову и удивленно вздрогнула: станок со всех
сторон окружали люди.

Все они смотрели на Румянцева.

— Все... - устало выдохнул он, тяжело дыша и вытирая пот со
лба тыльной стороной ладони.

— Ну, ты герой, Сергей Николаич! — нарушил тишину пожи-
лой седовласый человек в элегантном сером костюме и, улыба-
ясь, захлопал в ладоши. — Вот как работать надо, товарищи!
Все оживленно зааплодировали, только Марина как заворожен-
ная смотрела на груду деталей.

Румянцев вытер руки протянутой кем-то тряпкой и взял у Ма-
рины пиджак.

Забрали у нас такого парня! — смеясь, обратилась к седовла-
сому Зина. - Он бы нам один полплана дал!

- Это кто ж забрал-то?! - по-петушиному тряхнул головой се-
довласый. Сами выбрали секретарем! А то — забрали! Раньше
думать надо было!

Обступившие их рабочие засмеялись еще сильнее.

Седой хлопнул Сергея Николаича по плечу.

— За таким секретарем - в огонь и в воду! Молодец!

Сергей Николаич примирительно поднял руки.

- Валентин Андреич, не сглазь. Да и я... я ведь просто чтобы
человеку показать, как станок работает. Кстати, познакомьтесь:
Марина Алексеева. Первый раз у нас на заводе.

Все повернулись к Марине, а седой протянул свою сухонькую,
но крепкую руку:

- Черкасов Валентин Андреич. Главный инженер завода.

— Марина...

— А по батюшке?

— Ивановна.

— Совсем хорошо! — улыбнулся Черкасов и быстро спросил: —
Просто полюбопытствовать пришли?

Она замялась:

— Я... я вообще-то...

Все кругом смотрели на нее.

Она глянула в глаза Сергея Николаича, он ответил сосредото-
ченным серьезным взглядом.

Сдерживая внезапно охватившую ее дрожь, Марина набрала в
легкие побольше воздуха и выдохнула:

— Я хочу работать на этом станке.

Черные глаза Черкасова потеплели, вокруг них собрались мел-
кие морщинки:

Вот это деловой разговор! Молодежь нам во как нужна! Рань-
ше где работали?

-Я... в студии...

— Значит, на заводе первый раз?

-Да.

- Образование?
— Среднее. Среднее специальное.

— Так. Ну, что ж, оформляйтесь.

Улыбнувшись, он снова крепко пожал ей руку:

— Желаю успеха, Марина Ивановна! Сергей Николаич, я пой-
ду, там на планерке поговорим...

Пружинистой походкой он направился к выходу.

Все оживленно обступили Марину'.

— Ну вот, женского пола прибыло!

— Теперь мы всех перегоним, правда, Лен?

— С такими красавицами как не перегнать!

— Ну. мужики, держитесь!

Сергей Николаич улыбнулся Марине:

- Пошли оформляться?

— Оформляться? - торопливо переспросила раскрасневшаяся,
блестящая влажными глазами Марина и тут же добавила: - А мо-
жет, может, я сразу начну?

— Прямо сейчас?

- А что такого. Все равно у меня трудовая книжка в студии...

— Да конечно, пусть начинает! - хлопнула ее по плечу смуглая
невысокая девушка. - Что с бумажками возиться! Зин, возьми у
Кузьминичны комбинезон новый, рукавицы и очки. В нашей бри-
гаде работать будешь.

Розовошекая Зина пошла за комбинезоном.

- А действительно, становись-ка прямо сейчас, - согласился
Румянцев, - А я в отделе кадров все улажу. Потом трудовую при-
везешь им. У тебя паспорт где?

- В плаще там остался.

— Ладно. Я возьму. Вог - Лена Туруханова, твой бригадир, -
повернулся он к смуглой девушке. - Бригада у нее комсомоль-
ская, отличная. Записывай, Лена, в свою бригаду товарища Алек-
сееву, учи уму-разуму.

- Научим, Сергей Николаич, научим! - засмеялась девушка.

— А теперь - по местам, товарищи! — громко проговорил
Румянцев и махнул рукой Марине. - В обед увидимся. Осваи-
вайся...

Минут через пятнадцать, затянутая в новенький синий комби-
незон, повязавшая волосы такой же синей косынкой, опустившая
на глаза большие защитные очки, Марина осторожно одела на
штырьки свою первую деталь, повернула один рычажок, потом
другой и, затаив дыхание, замерла.
Ожившие резиы с шипением вошли в корпус, сероватая струж-
ка посыпалась па ленту.

Пройдя корпус насквозь, резцы отошли в первоначальное по-
ложение.

Марина повернула другой рычажок и сняла деталь.

- Поздравляю! - улыбнулся стоявший рядом мастер.

- Спасибо, — радостно ответила она, рассматривая два сверка-
ющих отверстия в корпусе.

- Клади их прямо вон на ту тележку, — показал Соколов, — как
наполнится - у тебя Витя заберет.

Марина кивнула.

— Ну как, получается? - крикнул из-за станка Володя.

— Она скоро тебя перегонит, - ответил ему мастер и наклонил-
сякМарине:- Главное - нсспеши. Пообвыкни, приладься к стан-
ку. И за Володькой не гонись, он тут пятый год работает. Если сна-
чала по сто за смену будешь делать — и то хорошо.

— Л какая норма? — спросила Марина, поворачивая рычажок.

— Триста пятьдесят.

— А Володя сколько делает?

— Пятьсот.

Марина удивленно покачала головой.

— Не удивляйся, — успокоил ее Соколов, подвозя поближе те-
лежку, - Сергей Николаич когда у нас работал — шестьсот выда-
вал. Да и я в свое время от него не отставал. На пару работали. Так
что — освоишься — наверстаешь.

Искоса Марина следила за уверенными Володиными движе-
ниями.

Его руки все делали мгновенно - детали и рычажки мелькали в
них.

Сняв корпус, она закрепила новый.

- Если что - я рядом, — проговорил Соколов. - И повторяю,
не торопись. Спешка на первых порах - не помощник...

Он пошел к друтим станкам, а Марина продолжала работать.

Вначале ей все казалось простым и легким заменяй побыст-
рее летали — и все. Но в один момент она забыла закрепить корпус
и от прикосновения резцов он сорвался вниз. В другой раз заце-
пила коленом за рычаг возврата и резцы, не обработав до конца
отверстия, отошли назад.

Потом ей стала мешать правая рукавица - при закреплении
детали она задевала острый угол.
Вскоре у Мариша заболела спина и появилась усталость в ру-
ках - корпусы стали казаться тяжелыми, непослушными. Им гак
не хотелось одеваться на штырьки, прижиматься металлически-
ми лапами и пропускать сквозь себя воюшие резцы.

Неожиданно по иеху поплыл мягкий продолжительный сигнал.
Марина подняла глаза: часы над входом показывали двенадцать.
- Как дела? - раздался рядом веселый голос Лены-бригадирши.
Марина остановила станок, повернулась.

— Стараемся...

— Получается?

— Вроде...

— Сколько успела сделать?

— Не знаю

— Давай-ка посчитаем...

Лена наклонилась над тележкой, и ее маленькие проворные
пальцы забегали по деталям:

- Пять... десять... пятнадцать... Сорок шесть.

— Как? Всего сорок шесть? — растерянно смотрела Марина.

- Нормально, - решительно успокоила се Лена, - ты ведь пер-
вый раз вообще на заводе, да?

-Да..

— Молодцом. Я когда пришла сюда - станок запорола. На меня
мастер знаешь как кричал! А ты вон как приноровилась.

- Да мало ведь. Володя, наверно, сотни три уж сделал.

— Володя! Так он тут уж который год. А ты — полдня. Ладно,
смети стружку, и пошли обедать... или дай-ка я смету.

Лена сняла с гвоздика металлическую щетку и быстро-быстро
очистила станок.

Подошел Соколов:

— Ух ты. Полная тележка. Славно.

- Чего ж славного? - усмехнулась Марина, поправляя съехав-
шую косынку. — Всего сорок шесть.

- Нормально. Для начала, я говорю, сотню за смену сделаешь -
и то хорошо. Быстро ничего не дается. Лен, как у Зины подача, в
норме?

- Все в порядке, Иван Михалыч. Отремонтировали.

- Лады. Шестой не барахлит?

- Нет.

— Если что - я после обеда в инструменталке.

— Хорошо.
— Ну, идите, а то ши простынут, - улыбнулся он.

— Пошли! Лена взяла Марину за руку, и они двинулись к вы-
ходу.

Столовая ЗМ К была просторной и светлой, с красивыми дере-
вянными панно и аккуратными красными столами.

I {а всех столах уже стояли широкие алюминиевые бачки с ком-
плексными обедами.

Здесь вкусно пахло борщом и было по-семсйному оживленно.

— Вооон наши сидят, — показала Лена.

Они прошли меж занятых столиков и оказались возле боль-
шого стола, за которым уместилась вся бригада Лены Турухано-
вой.

— Вот и красавицы наши, — поднял голову от тарелки тот са-
мый полный лысоватый рабочий. - Руки мыли?

- Мыли, Сергеич, мыли! - весело хлопнула в ладоши Лена. —
А ты мыл?

— А как же! Чистота - залог здоровья. Садитесь. Зин, ну-ка
посмотри — мы борш не весь съели?

- Ой, весь! притворно испугалась Зина, заглядывая в бачок.

— Я вам покажу - весь! — засмеялась Лена, садясь и подавая
Зине две пустые тарелки.

Вскоре они с аппетитом ели густой, ароматный, переливаю-
щийся блестками борщ.

Володя тем временем придвинул к Зине бачки с котлетами и
пюре:

— Раскладывай, Зинуль.

Зина принялась наполнять тарелки.

Рядом с Мариной сидел пожилой рабочий с большими белы-
ми усами. Он ел не торопясь, ложка аккуратно черпала борш, бе-
лые усы равномерно двигались.

Марине понравились его крепкие рабочие руки, спокойные
умные глаза и такое же спокойное лицо с правильными чертами
лица. Он чем-то походил на одного актера, который играл кадро-
вых рабочих во многих советских фильмах.

Заметив изучающий взгляд Марины, он улыбнулся и спросил:

— Ну как, дочка, нравится у нас?

— Нравится, - ответила Марина, отламывая хлеба.

Он уверенным движением отправил в рот ложку, пожевал уса-
ми, кивнул:

У нас хорошо. Вот столовая-любо-дорого... Вкусный борщ?
— Очень.

— Вот. А вчера рассольник еще вкуснее был. Ешь...

Марина склонилась над тарелкой.

Ей показалось, что она ест очень быстро, ио бригада обогна-
ла ее, — переговариваясь, они уже гб1ли густой компот, в то вре-
мя как Марина клала себе в тарелку пюре с двумя толстыми кот-
летами.

-Догоняй, Марин! - улыбнулась Лена, вылавливая ложечкой
крупную ягоду.

— Я так быстро не умею.

— А ты привыкай, - откликнулся с другого конца стола Володя.

- Дайте человеку спокойно поесть. - перебил их Сергеич.

- И то верно, Миш, - поднял голову усатый рабочий. - Кто
спешит - тот поперхнется. Правда?

— Правда, Петрович.

Марина разломила котлету вилкой. Она показалась необычай-
но вкусной.

- У нас, дочка, люди хорошие, - сказал седоусый Петрович,
отодвигая пустую тарелку и осторожно прихлебывая компот. —
Позубоскалить любят, на то и молодежь. А в остальном - ребята
что надо.

— Я уже заметила.

- В таком коллективе работать — одно удовольствие. Я вон чет-
вертый десяток на заводах, так что, верь...

- Петрович, а чего ты котлеты не ешь9 - спросил Володя, вы-
тирая губы салфеткой

- А мне, Володенька, пора вегетарьянцем становиться.

— Как Лев Толстой, что ль?

— Почти. Но он-то - от ума им стал, а мне - доктора прописы-
вают. Лучше кефир с компотом, говорят, чем кура с гусем.

Все засмеялись.

- Не смейтесь, - улыбнулся Петрович. Придет время - и
вам пропишут. Вспомните тогда Ивана Петровича.

- Вспомним, Петрович, вспомним, - проговорил Сергеич,
вставая - Приятного аппетита.

— Спасибочко.

Постепенно из-за стола ушла вся бригада, остались Марина с
Иваном Петровичем.

- Завод - это дело особенное, - медленно прихлебывая ком-
пот, говорил он. - А главное - почетное. Ведь ежели разобрать
ся - вся жизнь человеческая на этих вот железках держится - ма-
шины, трактора, самолеты, кастрюли, холодильники. Это все мы
делаем - рабочие. Без нас - ни пахать, ни сеят ь. Даже поесть - и
то ложка нужна! Да...

Он помолчал, вытирая усы салфеткой, потом вздохнул, глядя
куда-то вперед, затем добавил;

- Я ведь. Марина, в деревне родился. Было нас у матушки две-
надцать душ. А времена-то будь здоров. Голод. Кулачье зерно по-
прятало, из обреза норовит садануть. Колхозы только-только ста-
новятся. Хлеба нет. А батьку на гражданской беляки убили. Зару-
били под Царицыном. И поехал я в город, чтоб лишним ртом не
быть На завод устроился. Не получалось сначала. Мы же лаптем
ши хлебали, ничего, окромя косы, не видали. А тут - паровой мо-
лот, шестерни, лебедки Но - освоился. Потом — армия. И снова
завод. А после — война. Только мне повоевать мало пришлось -
под Москвой ранило в голову, полтора гола по госпиталям прова-
лялся. Еле выжил. Списали, что называется, вчистую. И снова на
завод. Снаряды точили...

Он помолчал, потом заговорил опять:

- Вот тут недавно в гостях были у одних. Так, люди ничего вро-
де, но и не шибко знакомые — жены вместе когда-то работали
Выпили, разговорились. Ну и начал он хвалиться — мол, нашел
себе теплое местечко, работа не пыльная, а деньжата приличные.
И знаешь где? В церкви. Паникадила какие-то точит. А раньше на
«Борце» работал. Хорошим токарем был... Ушли мы поздно вече-
ром, дома спать легли, а Стеша и говорит: вот, мол, как ловкачи
теперь устраиваются. И деньги, говорит, бешеные... А я усмехнул-
ся. да ничего и не сказал. Не ловкач он, а просто дурак. Он работу
на халтуру променял, значит, не рабочий он, а халтурщик. Его хал-
тура — только народу вредить помогает, глаза залеплять, а моя ра-
бота — на помошь, на благо. Я когда за станок утром становлюсь —
всегда нашу деревню вспоминаю. Как жили плохо! Гвоздя не было
лишнего. Кобылу подковать —полмешка ржи. Потому что сталь -
в редкость была. А теперь? У всех машины, телевизоры, магнито-
фоны. А почему? Да потому, что мы с тобой за станком стоим. Вот
почему!

Он встал, улыбнулся ей своими добрыми прищуренными гла-
зами и пошел к выходу.

Забыв про компот, Марина проводила его фигуру долгим
взглядом.
«Как все просто! - поразилась она. - Ведь действительно все
держится на этом человеке. На простом рабочем. На его мозолис-
тых руках...»

Потому что мы с тобой за стднком стоим... — прошептала
она и вздрогнула: - Мы? Значит, и я! Я тоже?!

Она посмотрела на свои руки

«Значит, и эти руки что-то могут? Не только давить на клитор,
опрокидывать рюмки и воровать масло?»

Слезы задрожали у нее в глазах, столовая расплылась, но вдруг
рядом раздался знакомый бодрый голос:

- Л что ж ты в одиночестве обедаешь?

Она подняла голову.

На соседний стул опустился Сергей Николаич.

— Постой... постой... это что такое?

Он озабоченно заглянул ей в лицо.

— Ты что? Не понравилось? Обидели?

Улыбаясь и быстро вытирая слезы, Марина замотала головой:

- Нет, нет. ну что ты. Все очень хорошо. Это я просто так...

— Ну, серьезно, ты скажи... — опять начал он, придвигаясь бли-
же, но Марина успокаивающе положила свою руку на его:

- Эго я так, Сережа. Я... сегодня поняла, что еше что-то могу...

— Аааа... - облегченно вздохнул он и, улыбнувшись, налил себе
полную тарелку борща. - Тогда понятно. Если гак. го я рад за тебя.
А можешь ты не что-то, а очень-очень много. Запомни ..

Разломив хлеб, он стал быстро есть борш

— Бригада замечательная. — продолжала Марина, глядя, как
ритмично двигаются его рельефные скулы. — Такие хорошие люди.

- Бригада что надо, пробормотал он, не поднимая головы, -
одна из лучших. Кстати, в отделе кадров я договорился. Ты те-
перь- расточник. Пропуск у меня. Трудовую принесешь им на
днях. В общем, ты теперь наша.

— Правда?! — вскрикнула Марина, заставив оглянуться людей
за соседними столиками

- Правда, правда, — усмехнулся он, - только не кричи так, а то
все подавятся.

— И что., и я теперь - рабочая?!

- Да, да-

Марина быс гро наклонилась к нему и поцеловала в щеку.

Он оторопело отпрянул, засмеялся:

— Ты что... я же семейный человек... ну, ты даешь!
Она, не слушая его, покачала головой, вытерла слезы:

— Господи, как все хорошо...

Сергей Николаич отодвинул пустую тарелку.

— Только давай без «господи»...

- Конечно... - тихо улыбнулась она, глядя в широкое, залитое
весенним солнцем окно столовой.

После обеда Марина работала так самозабвенно и старательно,
что когда цеховские часы показали пять, она страшно удивилась
мгновенно пролетевшему времени.

Стало очень жалко прерываться, только что войдя во вкус и
почувствовав станок.

Вздохнув, она нажала черную кнопку.

Володя уже обметал шеткой свой станок.

— Молодцом! — громко проговорил он, когда шум стих. - Ра-
ботала по-ударному.

— Смеешься, — пробормотала Марина.

— Какой тут смех. Здорово работала.

Сзади подошел Соколов, дружески коснулся плеча.

— Как дела?

— Да вроде ничего...

— Ничего — пустое место. Сколько успела?

— Сейчас посчитаю.

Марина принялась считать уложенные рядами детали.

Их оказалось семьдесят две.

— И до обеда сколько? — спросил он.

— Сорок шесть.	. ,

Вынимая из кармана потертую книжицу, он удивленно качнул
головой:

— Ух ты! Сто восемнадцать, значит?

— Да. Сто восемнадцать.

— А не загибаешь? — лукаво усмехнулся он.

— Ну что вы... — засмеялась Марина, — вон Володя подтвердит.

— Да шучу, шучу. — Он стал записывать цифры в книжечку. —
Молодец. Я думал, ты до ста не вытянешь. Объявляю устную бла-
годарность. Обмети станок, и — до завтра, Марина Ивановна.

Марина сняла щетку с гвоздя.

Мимо прошел Сергеич, дружески помахал рукой
- Салют стахановцу, - поднял сжатый кулак Соколов.

Марина обмела станок и повесила шетку на место.
Подбежала Лена.

— Приветик! Сколько сделала?

— Всего — сто восемнадцать.

— Ну, ты герои! Иван Михалыч, вы мне завтра дайте новые очки,
у моих ленточка лопнула.

— А ты что - зашить не можешь, егоза? - Он повертел в руках
защитные очки. - Тут трехминутное дело - зашить! Не выбрасы-
вать же их.

- А нитка с иголкой?

— Принеси завтра и зашей.

— Ладно. Уговорили, - засмеялась она, схватила Марину за
руку. - Пошли в душ! До свидания, Иван Михалыч! Володька, до
завтра!

Весело смеясь, они побежали по коридору.

Душевая находилась прямо в раздевалке, - уютные, огорожен-
ные цветным пластиком кабины были полны плещущихся, гром-
ко переговаривающихся женщин.

Марина вспомнила про маленький ключик, переданный ей в
столовой Румянцевым вместе с пропуском, нашарила его в кар-
мане комбинезона.

- У тебя какой номер шкафчика? - спросила Лена.

— Двести семьдесят третий.

— Почти рядом. Раздевайся, пошли водные процедуры прини-
мать!

Вскоре они уже стояли в двух смежных кабинах под весело
шипяшими струями.

- Видишь, как уютненько у нас! - бормотала Лена, потряхи-
вая мокрыми волосами. Ты не бойся, мочи голову, у меня тут
фен есть.

Марина с наслаждением подставляла лицо и плечи под струю:

— Как здорово. Не помню, когда последний раз вот в таком душе
была.

— А дома у тебя нет, что ли?

— Ванна.

- Аааа. Ванна - это не по-нашенски. Толи дело - душ. У нас в
общаге тоже есть душевые. Знаешь, как напряжение снимает...

— Ты в общежитии живешь?

— Ага. Я сама из Кировской области.

— Нравится здесь?
- Еще бы! Москва. И завод отличный. Одно удовольствие ра-
ботать.

Когда они, стоя на Ленином губчатом коврике, вытирались
пушистым махровым полотенцем, Лена спросила:

- Марин, а ты комсомолка?

— Да нет. Я уж выросла, — покраснела Марина.

— Ну, ничего. А ты не хочешь нам помочь стенгазету офор-
мить?

- С удовольствием. А где вы оформлять будете?

— Да у нас в общежитии. А повесим завтра на заводе. Знаешь, у
нас такие материалы злободневные — зачитаешься!

— А как называется стенгазета?

— «За ударный труд».

— Хорошее название. — Марина откинула свои роскошные во-
лосы назад.

— Ты прямо русалка!

— Да ну... одна волокита с ними... стричься надо...

Рядом переодевались другие женщины. Раздевалка напомина-
ла дружный, оживленно гудящий улей.

Подошла высокая девушка, уже переодевшаяся и застегиваю-
щая красивое кожаное пальто.

- Ну что, красавицы, будет завтра газета?

— Будет, будет, Зиночка! — замахала руками Лена. — Готовься к
своей конференции, не беспокойся. Завтра повесим.

— Ну, не подведите. Перед литейщиками в грязь лицом чтобы
не ударить.

— Не ударим. Ты с Мариной знакома?

— Почти, — улыбнулась девушка и протянула руку. — Зинаида
Беркутова. Член бюро комсомола.

- Марина Алексеева.

— Ты еще комсомолка?

- К сожалению - нет. Но я хотела бы вам помочь.

— Это очень хорошо. Помоги девочкам. Я, к сожалению, не
могу - скоро районная конференция, а мне доклад готовить.

- Зиночка, ну что ты оправдываешься! - воскликнула Лена. —
Пиши доклад и ни о чем нс беспокойся. Завтра будет газета.

Ну, хорошо, — улыбнулась Зина, помахала девушкам и дви-
нулась к двери. - Пока! До завтра.

Марина быстро натянула брюки, Лена надела свое голубень-
кое шерстяное платье, завязала пояс.
— Девчонка что надо. Она в бюро по сектору печати. Ты еще
нашего секретаря нс видела - отличный парень. Петя Холмого-
ров. Он раньше на сборке работал, теперь - в литейный перешел.
Ударник комтруда. А весельчак — удержу нет! Мы летом в поход
.шумя бригадами ходили - в Горки Ленинские Такой так на гита-
ре играет, столько песен хороших знает!

Лена достала из своего шкафчика фен, протянула Марине:

— Там у раковин - розетка. Посушись, потом я...

Общежитие стояло совсем рядом - три остановки на трамвае, ве-
село позванивающем на поворотах.

Пятиэтажный дом приветливо распахнул свои стеклянные
двери.

Комната, где жила Лена, находилась на втором этаже.

В ней уже оживленно сгрудились над двумя склеенными лис-
тами ватмана три девушки.

— Привет работникам печати! - крикнула Лена, открывая
дверь. - Проходи, Марин... Познакомьтесь, девочки: Марина
Алексеева, будет работать у нас в цехе. Сегодня первый день на
заводе.

Девушки подняли головы, подошли к Марине.

— Зоя.

— Таня.

- Оля. Да мы ее видели...

Марина пожала их слегка запачканные гуашью руки.

— Девчонки, только мы страшно голодные... — Лена стала быс-
тро раздеваться. — Сделали что-нибудь?

- Заголовок написали, - проговорила Оля, поправляя очки, -
и Зойка текст отпечатала.

— Хорошо... Марин, вешай сюда...

— Там рыба жареная, чебуреки и чай, - кивнула Таня на стол.

— Живем! - засмеялась Лена. - Иди сюда, Марин.

Они сели за небольшой, но уютный столик, Лена поставила
посередине еще теплую сковороду с рыбой, полила томатным со-
усом:

— Навались!

Ужин после полноценного рабочего дня показался Марине
необычайно вкусным. Поглядывая на спорую работу девушек, она
съела хрустящую рыбу, два сочных чебурека и выпила большую
кружку чая со сгущенным молоком.
Лена и на этот раз оказалась проворней: Марина ешс допивала
чай, а она уже клеила на ватман резиновым клеем листки маши-
нописи. бойко советуя девушкам:

- Танюш, начинай рисовать! Оля, дай мне кисточку. Зоечка,
там гуашь найди красную...

Марина вспомнила, что когда-то неплохо рисовала, в школе у
нее по рисованию были одни пятерки.

Она подошла к девушкам.

— Давайте я что-нибудь порисую.

— А ты умеешь? - спросила Оля, намазывая страницу клеем.

- Немного... А чему газета посвящена?

— Всесоюзному коммунистическому субботнику.

- Но он же еще не скоро...

— Ну и что? Мы две газеты выпустим. Одну до субботника, а
другую сразу после.

— Интересно...

- Еще бы. Это все Зина придумала. Она у нас - голова.

Лена на минуту задумалась, потом быстро заговорила, скло-
нившись над газетой:

— Девочки, а что, если вот здесь справа нарисовать наш цех?

— Весь?

— Ну, зачем весь. Просто вид с прохода. Так вот, станки вдаль
уходят...

— А что, это идея. Газета-то механиков.

- А кто рисовать будет? Я не умею.

— Да и я не сильна в рисовании, - проговорила Таня.

- Может, я попробую? — робко предложила Марина.

— А ты помнишь пех-то?

— Да. У меня зрительная память хорошая.

— Ну что ж, твори! - Лена передала ей кисть, подвинула по-
ближе краски.

Марина опустила кисточку в банку с водой, вымыла и стала
рисовать.

Во втором часу ночи стенгазету торжественно прикнопили к сте-
не над кроватью Тани.

Лена на губах сыграла туш.

Остальные девушки, рассматривая плод своего труда, устало
опустились на кровать:

— Все...
— А здорово как, девочки! Теперь сборщики язык прикусят!
Л то их Харлампиев говорит, мол. у механиков стенная печать ос-
тавляет желать лучшего.

— Сам он оставляет желать лучшего! У них в бригаде на про-
шлой неделе два прогула было... *

— А Маринка как нарисовала здорово! — качала головой Лена.

- Нравится? - спросила Марина, спуская засученные рукава
водолазки.

- Очень. Прямо как на плакате.

— А мне кажется, что не очень... - пожала плечами Марина.

— Да ты что! — хором перебили ее девушки. - У нас так никто
нс умеет!

- Вообще, тебя надо в редколлегию включать! - серьезно про-
должала Таня.

- Обязательно! - подхватила Лена. - На следующем бюро и
примем.

- Ой, девчонки, завтра повесим, всех наповал!

— Колькина заметка хорошая...

— Про домино?

— Ага. С прогульщиками и волынщиками церемониться нечего.

— Точно.

- И ты, Тань, молодец. Как про семинскую бригаду хорошо
написала...

— Виктор Тимофеич обрадуется.

— У него юбилей ведь скоро.

-Да.

— Девочки, надо Свету' позвать посмотреть!

— А не поздно? У нес ребенок спит...

- Да ничего. Она ведь все равно к нему встает. Надо позвать.
Ато обидится...

Ясна выбежала из комнаты и вскоре вернулась с миловидной
девушкой в голубом халате

Девушка сонно щурилась, но когда заметила висящую на сте-
не газету, глаза ее радостно заблестели:

— Ой, красота какая!

— Вот, Свет, полюбуйся! - гордо тряхнула головой Лена.

— Девочки... - восхищенно протянула Света. — Неужели это
вы сделали?

- Мы. А кто же? Вот Марина цех нарисовала. Похож?

— Очень.
— Видишь, на что механики способны?

— Вижу. Молодцы вы какие... А почитать можно?

— Спрашиваешь! Читай на здоровье...

Света подошла и принялась с интересом читать заметки.

— Полвторого уже? — удивленно посмотрела Марина на будиль-
ник.

- А ты у нас оставайся, куда тебе спешить. Вон у Светы койка
свободная, муж уехал.

— Правда, правда, - обернулась Света, — оставайся, а то нам с
Мишуткой знаешь скучно как.

— Хорошо... — устало улыбнулась Марина.

Девушки стали готовиться ко сну, а Света читала заметки, ра-
достно улыбаясь и качая головой.

— Ой, девочки, чуть не забыла! — вскрикнула Лена. — Мне ж
иголку с ниткой взять надо...

— У меня в тумбочке возьми...

— Спасибо.

— Девочки, я недавно такой фильм хороший посмотрела.

— Хороший?

— Ага. «Здесь рождается ветер».

— А про что?

— Там о том, как ребята всем классом на целину поехали. Здо-
рово! Представляете - степь, небо голубое, трактора! Романтика!
Там любовь такая — я чуть не обревелась вся. Она в горкоме ком-
сомола работает, а он только что десятилетку окончил. Но ее дав-
но любит тракторист-инструктор И вот у них треугольник...

- Ну и дальше что?

- А дальше вот что. Она уезжает в геологическую партию.

— Почему?

— Не может больше, как она говорит — «с бумажками возиться».

— А они - за ней?

— Нет. Они остаются.

- И все? Ну, это неинтересно. Я думала, она выйдет за кого-то
из них, а другой се по-прежнему любить будет...

- Мещанка ты, Оль. Извини, но мешанка.

— А что такого? Плохо разве — семью завести?

- Человек решил себя в трудных условиях испытать, а ты — се-
мью!

- Между прочим, детей растить - тоже профессия. И непрос-
тая.
— Ха-ха-ха! Вот и сиди дома с пеленками. Человек трудом сла-
вен и общественной работой!

- Девочки, не ссорьтесь, - улыбнулась Света. — В жизни все
бывает. Л только я думаю, советская женщина должна все успе-
вать — и матерью быть настоящей, и общественно полезным тру-
дом заниматься.

— Светка права. - согласилась Таня, забираясь под одеяло. —
На то мы и женщины, чтобы все успевать. Давайте спать, дев-
чат...

— Давайте...

— Оль, будильник завела?

— Завела.

Света внимательно читала газету.

- Правильно... так с ними и надо... а то, чуть что - сразу пере-
кур да перекур...

- Хорошо он о филоншиках, правда? - зевая, спросила Лена.

— Да. Нужная заметка.

— О дружинниках прочла?

— Прочла. Хорошо написано... только...

— Что — только?

- Только самокритики маловато. Я слышала, что некоторые в
цехе халатно к дежурствам относятся.

- Что ж. по-твоему, Витя недостаточно самокритичен?

- Витя - не знаю, а вот Малышев, Зотов - эти о себе в розовом
свете пишут. Л мне Володя про их дежурства совсем другое рас-
сказывал...

Лена задумалась, потом вздохнула:

— Надо будет с Сергеем Сергеичем посоветоваться.

Света отошла, издали любуясь газетой:

— Но в целом - всем вам по пятерке, девчата.

— Спасибо. А Марине — пять с плюсом!

— Ну уж прямо... — улыбнулась Марина.

— Спать, спать, девочки, завтра не встанем...

— Спокойной ночи...

- Спокойной ночи.

— Пошли, Марин, - кивнула Света.

Комната Светы была такой же большой и просторной, но, вотли-
чие от других, здесь было видно, что живет семья: в углу стояла
детская решетчатая кроватка, в другом - стиральная машина, на
столе лежала стопка глаженых пеленок, стояли бутылочки, лежа-
ли игрушки.

Пока Света кормила грудью проснувшегося малыша, Марина
быстро разделась, юркнула под тяжелое одеяло и с облегчением
вытянулась.

- Ой... ну и денек...

- Горячий? - шепотом спросила Свега, пригнувшись к Мишке.

-Да. Первый день мой. Мой настоящий первый день.

- Как это?

- Да вот так. Понимаешь... как бы объяснить тебе... Я раньше
не жила, а просто существовала. Как растение какое-то. А сегод-
ня я чувствую, что живу Сознательно живу. /X не существую...

— Интересно... Аты замужняя?

- Нет.

- И не была?

— Нет.

Кивнув головой, Света замолчала.

Слипающимися глазами Марина видела, как она заботливо
поглаживает маленькую головку припавшего к груди ребенка.

- Ты счастлива? — тихо спросила она.

Света улыбнулась и молча кивнула.

- А муж где?

— Он в Венгрию уехал с зам. главного технолога. На два меся-
ца. Они новую технологию привезти должны. Мы тогда автома-
тическую линию построим. Она будет поршни изготовлять. Пред-
ставляешь, сколько рабочих рук освободится?

— Много?

- Еше бы. Человек четыреста.

— Здорово!

Помолчали немного.

Потом Марина спросила:

— Скучаешь по мужу?

- Очень. Каждый вечер жду. Думаю, вот-вот дверь распахнется
и войдет Володя мой...

Света положила сонно причмокивающего Мишку в кроватку,
накрыла и стала раздеваться.

- Я-то сама в декретном. А раньше я тоже в механическом рабо-
тала, на шлифовке. И буду работать, когда Мишка в ясли пойдет.

- Конечно, будешь, — пробормотала Марина, чувствуя, что
засыпает.
Света погасила свет, легла и проговорила в темноте:

— Спокойной ночи.

Но Марина уже не слышала...

Она проснулась от настойчивого ШЪпота Лены:

— Марин! Марина! Вставай, мы уже завтракаем!

Марина открыла глаза, подняла голову.

— А который час?

— Четверть седьмого. Вставай.

— Ой... что ж вы меня не разбудили...

— Тихо, тихо. Светка с Мишкой спят...

Лена бесшумно выскользнула из комнаты.

Марина быстро встала, оделась, застелила постель и вышла.

В комнате у девушек горел свет, все сидели за столом и ожив-
ленно завтракали.

Стоящий на подоконнике приемник передавал бодрую весе-
лую музыку.

— С добрым утром, - приветствовала их Марина.

- С добрым утром, - ответили девушки. - Умывайся и садись.

Марина подошла к раковине, пустила холодную воду и с на-
слаждением ополоснула лицо.

Когда она села за стол, перед ней уже стояла тарелка со свеже-
испеченными оладьями, обильно политыми айвовым вареньем.

- Когда же вы успели? — пробормотала она, впиваясь зубами в
хрустящий оладышек.

- Спать надо меньше, принцесса! - засмеялась Лена.

— Она же вчера больше всех работала, — с улыбкой заступилась
Оля, намазывая бутерброд.

Оладьи были очень вкусными.

Таня налила Марине чай во все ту же большую расписную
кружку.

— Девочки, а утром газета еше красивее! - оглянулась Лена на
стенгазету.

- Точно, - кивнула Оля. — Но самой-самой она будет на заводе.

— Правильно...

Марина положила в чай сгущенного молока и принялась запи-
вать оладьи чаем.

—Девчат, давайте сегодня после работы в кино сходим? - пред-
ложила Таня, наливая себе вторую чашку.

А про лекцию забыла? - серьезно спросила Лена.
- Про какую?

- О международном положении.

- Ой, забыла.

— А 1де будет лекция? — спросила Марина.

-ВДК.

- В ДК? — вздрогнула Марина.

- Да. Пойдешь?

— Не знаю.

- Как так? Обязательно надо пойти. Лектор будет из всесоюз-
ного общества «Знание». Все вместе и пойдем.

Марина доела оладьи, допила чай.

Встали все разом и стали быстро собираться.

Лена откиопила стенгазету, скатала ее в рулон и перевязала бе-
чевкой

- Побежали, девочки! Наю еще успеть повесить...

На этот раз Марина не узнала проходной: вокруг вместо потрес-
кавшегося лежал черный дымящийся асфальт, рядом с воротами
стояла стремянка, сидящий на ней рабочий аккуратно красил бук-
вы ЗМК яркой серебрянкой.

- Давно пора! - громко проговорила Лена, проходя мимо.

В ответ рабочий улыбнулся и продолжал водить кисточкой по
буквам.

Вместе с подругами Марина опустила свой новенький пропуск
в узкую шсль вахтерской, прошла через никелированную, весело
поскрипывающую вертушку и оказалась в просторном коридоре,
по которому шли десятки людей...

В раздевалке она, стремясь ни в чем нс отставать от подруг,
быстро переоделась, повязала синюю косыночку, опустила в кар-
ман комбинезона защитные очки.

— Ну, девочки, побежали! — бодро проговорила Лена. - Идем-
те вешать.

Они быстро выбежали из шумной раздевалки...

Газету повесили в коридоре на первом этаже рядом со стенга-
зетой сборщиков «Рубежи трудовой дисциплины».

Едва только Лена ввинтила последнюю кнопку, как толпа ра-
бочих обступила газету:

— Ух ты...

— Вот механики молодцы!

- А что ж вы думали! Мы не хуже вас...
— А цех как красиво дан, смотри...

Осанистый седой рабочий пробежал глазами заметку о борьбе
с браком, повернулся к девушкам:

- Молодцы, девчата. Об этом надо писать побольше.

— Мы стараемся.

— Правильно делаете. Тут со всех концов надо — мы на партко-
ме, вы — в стенной печати, а вместе - на рабочих местах...

Высокая женщина в спецовке читала материал о народной дру-
жине:

—Давно пора... За общественным порядком надо всем следить.
Милиции помогать надо, а как же...

Группа молодых рабочих со смехом изучала сатирический раз-
дел «Рашпиль»:

- Сань, гляди, как Петьку протянули!

- С песочком! Молодцы девчата... смотри... «Часто бегает ку-
рить, забыв станок остановить. В результате - гонит брак, трудо-
вой цепочке — враг!»

— Здорово! Теперь у него затылок почешется, а то последний
завком с него сошел каке гуся вода.. И нарисовали хорошо...

— Такой же лохматый!

— И туфли с каблуками. Стиляга...

- Пойдем ребятам расскажем.

Сзади раздался голос Сергея Николаича:

- Вог ты где! А я тебя ищу.

— Доброе утро. - ответила Марина, улыбаясь. - Смотри, ка-
кую мы стенгазету сделали.

— Молодцом! — восхищенно покачал головой Румянцев. — А кто
наш цех так изукрасил?

- Это Марина! - ответили девушки.

— Серьезно?

— Абсолютно! — тряхнула головой Лена, и подруги расхохота-
лись.

- Срочно включить в рррредколлегию!!! - притворно грозно
прорычал Сергей Николаич, вызвав новый взрыв хохота.

— Это что за смех за десять минут до рабона? — послышался
рядом бодрый голос главного инженера. — Здравствуй, Сергей
Николаич.

- Здравствуй, Валентин Андреич. Вот полюбуйся, какую нам
механики стенгазету отковали.

Черкасов удивленно присвистнул:
— Ну, красота...

Подойдя ближе, он стал читать. Румянцев присоединился к
нему.

- А вот это верно, - серьезно проговорил Черкасов, многозна-
чительно постучав пальцем по большой статье о предстоящем суб-
ботнике. - Готовиться надо нс только на словах. Действительно,
если б каждый взял обязательство — представляешь, во что бы это
суммировалось?

- Еще бы, — потер подбородок Румянцев. — Я же это давно
предлагал. Л проголосовали только за сорок процентов...

- Дааа... конечно, конец квартала, тут план делать надо. Лю-
дей понять можно...

- Да что ж мы — слабосильные, что ли?! — возмущенно прого-
ворила Лена. Неужели десяток лишних деталей трудно сделать?!
Знаете, если у вас в парткоме засели волокитчики и перестрахов-
щики, мы, комсомольцы, обратимся в райком партии!

Черкасов успокаивающе похлопал ее по плечу:

— Ладно, ладно, не кипятись. Этот вопрос будет решаться на
днях Не думай, что вы одни печетесь о достойной подготовке к
субботнику. Сергей Николаич предлагал то же самое еще полтора
месяца назад...

Девушки удивленно посмотрели на сосредоточенно молчаще-
го Румянцева.

— Как... полтора месяца? — спросила Лена.

— Да. Полтора месяца назад, продолжал Черкасов. — И сове-
товался там, куда вы собираетесь идти - в райкоме партии.

Девушки притихли.

— Извините, Сергей Николаич. Мы нс знали... — проговорила
Лена

— Да ну что вы, девушки! рассмеялся Румянцев. — Это заме-
чательно, что вы так по-боевому настроены. Очень хорошо. Я ду-
маю, Валентин Андреич, надо будущее партсобрание сделать от-
крытым. Пусть комсомольцы придут. Вот тогда и поговорим, что
называется, — начистоту.

- Правильно, - кивнул Черкасов и посмотрел на часы. — А те-
перь по местам. Без пяти семь, а вы еще здесь!

- Ой, бежим, девчата! - крикнула Лена, и девушки помчались
по пустому коридору,

Черкасов и Румянцев, улыбаясь, смотрели им вслед.

В этот день Марина обработала двести десять корпусов.
Как и прошлый раз, он пролетел очень быстро: не успела как
следует разработаться — уже обед, а послеобеденное время про-
неслось еще быстрее.

Вся работа прошла благополучно^ если не считать непродол-
жительной остановки станка из-за замены резцов. Но два налад-
чика трудились споро, и через двадцать минут Марина уже кре-
пила очередную деталь.

Мастер, бригадир и смежники остались довольны Мариной.

Даже немногословный Николай Федорович, что работал на
сложном револьверном станке в конце цеха, и то подошел к ней,
посмотрел и улыбнулся своими лукаво-сердитыми глазами...

Олин раз подходил Сергей Николаич, спрашивал про трудно-
сти и нравится ли ей здесь. Марина ответила, что трудности пре-
одолимы. а понравилось ей на заводе сразу.

В этот день в обеденный перерыв девочки показали ей крас-
ный уголок и зал для собраний, сводили в сборочный цех, кото-
рый поразил Марину.

После рабочего дня пошли на лекцию о международном поло-
жении.

Большой зал ДК с трудом смог вместить всех желающих.

Доклад был очень интересным, обстоятельным и подробным.
Молодой широкоплечий докладчик с ежиком рыжеватых волос и
красивым фотогеничным лицом говорил живо, серьезно и доход-
чиво.

Он рассказал собравшимся о сложившейся на сегодняшний
день международной обстановке, о внешней политике Советско-
го Союза, а затем более подробно остановился на некоторых осо-
бенностях непростой ситуации на Ближнем Востоке.

Зал слушал внимательно.

Под конец докладчик, все так же обстоятельно, ответил на все
вопросы, поблагодарил слушателей и обещал приехать через ме-
сяц с новой лекцией, чем вызвал аплодисменты.

— Молодец! - шепнула Лена Марине, вставая и громко хлопая
В ладоши. — Вот как выступать надо!

Когда стали выходить из зала, Марина отозвала Лену в сторону:

- Понимаешь... мне же трудовую книжку надо забрать...

— Откуда?

— Отсюда. Я здесь раньше работала.

— Ну так пойди и возьми.

— Да неудобно как-то...
- Чего же неудобного?! А ну, пошли вместе! Показывай, куда
идти!

- Подожди, Лен, может, не сейчас, а?

- Пошли, без разговоров! Что это за ложная скромность?! Ты
же прирожденная станочница, а дурака валяешь!

Лена крепко взяла ее за руку и повела по коридору.

Марине все здесь было знакомо до мелочей: светло-зеленые
стены, высокий потолок, старый паркет под ногами, двери...

- Вон там, - шепнула Марина, показывая на преподаватель-
скую.

За дверью слышались оживленные голоса.

«Сейчас как набросятся: Мариночка, да куда же ты, да на кого
нас оставляешь...» - раздраженно подумала Марина.

Лена решительно распахнула дверь.

Они вошли в ярко освещенную, полную людей комнату.

Шум стих, все повернулись к вошедшим. Тут были педагоги
музыкальной студни, директор, завуч, худрук и... Сергей Никола-
ич Румянцев!

Марина удивленно открыла рот, но круглолицый директор,
улыбаясь, сам пошел к ней.

- Аааа... вот и наша нарушительница! Здравствуйте, Марина
Ивановна, здравствуйте.

Она хотела что-то сказать, набрав в легкие побольше воздуха,
но директор предупредительно замахал своими толстопалыми ру-
ками:

— Знаем, знаем, все знаем! В курсе всех событий!

— Да? - робко спросила Марина.

- Да, да, да! Сергей Николаич нам все объяснил. Ну что ж, жаль,
конечно, но против твоего желания коллектив идти нс может.
Правда? — оглянулся он по сторонам.

- Конечно.

— Если призвание — что ж теперь...

— Правильно, Мариночка, правильно...

— Иди, иди, Марин.

— Главное — чтоб работа по душе была.

Марина слушала реплики бывших коллег и не верила своим .
ушам.

- Тогда вопрос закрыт! - бодро улыбнулся директор и протя-
нул Марине ее трудовую книжку.

Она взяла ее, снова посмотрела на собравшихся.
Все улыбались. Лена радостно жала ей локоть. Сергей Никола-
ич торжествующе подмигивал...

За неделю многое изменилось в жизни Марины.

Она стала жить в комнате со Светой и маленьким Мишкой, об-
резала волосы и ногти, раздала все свое вельветовое, кожаное и
джинсовое имущество, перестала красил, губы, подводить глаза и
пудриться.

Целиком отдавая себя работе, она овладела профессией на-
столько, что в пятницу обработала триста двадцать четыре дегали,
заставив Ивана Михайловича изумленно присвистнуть:

— Триста двадцать четыре... быть не может...

- У нас все может! - крикнула рядом стоящая Лена.

- Дааа... — Соколов качал головой. — Вот так Марина-музы-
кант! Вот так начинающая...

Марина радостно чистила станок, сметая щеткой сероватые
завитки стружки.

Л вечером в общежитии девушки отмечали Маринин успех.

Стол был раздвинут и накрыт красивой сиреневой скатертью.
На скатерти стояла бутылка шампанского, лежали фрукты в про-
сторной вазе и красовался большой, испеченный усилиями двух
комнат торт, на шоколадной поверхности которого было выведе-
но розовым кремом:

МАРИ НА АЛЕКСЕЕВА

324

Бутылка громко хлопнула в руках Лены, и, оживленно смеясь,
девушки стали ловить пенную струю фужерами:

- Салют, Маринка!

- Ой, Лен, не проливай!

- Хватит, хватит мне...

Когда вино было разлито, а пустая бутылка убрана со стола,
Лена встала, посмотрела в искрящийся пузырьками бокал, помол-
чала, потом заговорила:

— Знаете, девчата, у нас сегодня особенный вечер. Раньше нас
было шестеро, а теперь — семеро. У нас появился новый настоя-
щий друг — Марина Алексеева.

Чувствуя на себе взгляды подруг, Марина покраснела

— И я не оговорилась, — продолжала Лена. - Именно - друт, а
не подруга! Друг, на которого можно положиться, который дер-
жит свое слово, который не подведет. Марина всего чуть больше
недели проработала на нашем заводе и уже вплотную приблизи-
лась к норме. Двадцать шесть деталей осталось ей, всего двадцать
шесть! А у нас некоторые летуны за месяц еле-еле начинают вы-
полнять норму! Учитывая, что Марина в прошлом - музыкаль-
ный работник, никогда близко не видавший станок, такой успех —
замечателен. И получилось это не «по шучьему веленью», а благо-
даря Марининой сознательности и любви к груду. Вот за эти за-
мечательные черты сс характера я и хочу предложить тост.

— Правильно!

— Молодец, Марина!

— Давайте, девушки, за новорожденную станочницу!

— За твой успех, Марина...

Они отпили из фужеров, Оля принялась резать торт

Прижав ладони к раскрасневшимся щекам, Марина потрясла
головой:

— Даже нс верится,,.

Жуя яблоко, Лена погладила се по плечу.

— Ничего. Поверится. Теперь твоя судьба в твоих руках. Вот в
этих...

Она взяла руку Марины и повернула ладонью вверх.

Марина посмотрела на свою руку.

За это время из холеной, изнеженной кремами она преврати-
лась в крепкую рабочую руку, на пальцах и ладони обозначились
первые мозоли.

— Нс верится. Я же совсем недавно была совсем-совсем дру-
гой... Нс жила, а существовала...

Правильно, - кивнула Света. — А теперь твое бессмыслен-
ное существование кончилось и началась жизнь. Жизнь с боль-
шой буквы.

Покончив с тортом, Оля разложила аккуратные куски на та-
релки и раздала девушкам.

Торг был очень вкусным - он нежно таял во рту, орехи похрус-
тывали на зубах. Марина запивала его шампанским.

- Теперь Марине всего двадцать шесть деталей не хватает до
профессионала, - улыбнулась Таня.

— Она давно уже профессионал, —откликнулась Лена, — И стала
профессионалом, как только подошла к станку.

— Ой, Марин, как хорошо, что ты в нашу бригаду попала! —
проговорила Зоя. - Таких бы девчат, ла побольше. Чтоб и рисо-
вать умели и работать...
В дверь осторожно постучали.

— Это Володька с Сережей, — пробормотала Оля, вставая, —
они обещали зайти. .

Она открыла дверь.

На пороге, робко улыбаясь, стояли Володя и Сергей.

У Володи в руках был огромный букет красных роз, у Сергея -
массивный футляр с аккордеоном.

— Проходите, ребята, - пригласила их Оля

— Здравствуйте, — поздоровался Володя.

— Привет.

— Проходите, проходите, не стесняйтесь.

Сергей сразу сел на свободный стул, взгромоздив футляр на ко-
лени, а Володя, краснея, через весь стол протянул Марине цветы:

- Поздравляем. Это от мужской половины бригады.

- Мне? - удивленно привстала Марина, оглядываясь на подрут.

- Бери, бери, - толкнула ее Лена. - Заслужила.

- Ой, какие розы, - Марина приняла букет. - Огромное спа-
сибо. Но я... мне неудобно как-то...

- А что тут неудобного, - посмелел Володя. - Ты ведь герой
недели. Вот и принимай.

Марина погрузила лицо в цветы:

- С ума сойти, как пахнут...

Девушки тоже стали нюхать.

- Давайте в ту вазу поставим, - предложила Таня, снимая с
полки красивую темно-синюю вазу.

Вскоре роскошный букет стоял посередине стола, а Сергей,
вытащив поблескивающий перламутром аккордеон, продевал руку
в ремень.

- А торт попробовать, ребята? - обратилась к ним Зоя.

- Нет, мы слалкое не едим, - улыбнулся Володя.

— А чаю?

— Чаю выпьем, — покосился он на красивые чашки.

Таня налила ребятам чаю.

— Сереж, двигайся ближе, что ты как в гостях! - засмеялась
Лена.

Застенчиво улыбаясь, Сергей подвинул свой стул, отхлебнул
из чашки и слегка попробовал аккордеон.

Звук его был бархатным и приятным.

— Давайте споем, ребята, - предложила Света

- Давайте.
- А что?

Девушки задумались, решая, но Володя озорно подмигнул Сер-
гею, а тот громко развернул мехи.

С детства знакомая мелодия зазвучала в комнате, рты, казалось,
сами раскрылись, и, улыбаясь, девушки запели:

Нс слышны в салу лаже шорохи,
Все здесь замерло до утра.

Если б знали вы, как мне дороги

Подмосковные вечера...

Подхватил Володя, да и сам Сергей. Их сильные голоса сли-
лилсь с девичьими.

Марина пела легко и радостно, на душе было тепло и спокойно.

Алые розы стояли на столе.

Речка движется и не движется.
Вся из лунного серебра.

Песня слышится и нс слышится

В эти тихие вечера...

Сергей заиграл свободнее и громче, свободнее и громче поли-
лась песня:

А рассвет уже все заметнее,
Так, пожалуйста, будь добра,
Не забудь и ты эти летние
Подмосковные вечера...

Песня настолько заворожила своей чудной мелодией, что спе-
ли еще раз.

Когда аккордеон смолк, минутная тишина наполнила комнату.
Слышно было, как за окном оживленно перекликаются во-
робьи.

Лена вздохнула:

- Эх, девчат, если б во втором квартале поднажать -- была б
наша бригада лучшей в цехе за полугодие!

— А почему бы и не поднажать? - утвердительно спросил Во-
лодя. — И поднажмем.

- Парфеновны тоже поднажмут, - осторожно заметила Зоя.

- Ну и что?! - подняла голову Ганя. - Чего ж - бояться их
теперь?! Вот поднажмем и перегоним. Подумаешь — парфеновцы!

Лена успокоительно коснулась ладонью ее руки:
- Не кипятись. Тут с бухты-барахты не получится. Парфснов-
ская бригада давно зарекомендовала себя дисциплинированной,
слаженной и опытной. Опытной, что немаловажно, учитывая всю
сложность и многогранность производственных процессов. Так
что главное — подойти с умом, набраться опыта и смекалки. Зна-
ешь, сколько самых разнообразных рацпредложений внесли пар-
феновцы?

- Около двадцати, - ответил Сергей.

- Вот. И нам тоже необходимо усовершенствовать свой произ-
водственный процесс. Сосредоточить все внимание на внедрении
новых, более прогрессивных методов Понимаешь?

- Это понятно, — кивнула Таня. - Я давно уже предлагаю заве-
сти наш собственный бригадный инструментарий, выделив для
этого большой металлический яшик, наподобие тех, что стоят в
раздевалке. А то когда приходится менять резцы, наладчики дол-
жны совершать неблизкий путь в инструментальный цех.

- А что, Таня дело говорит, — согласился Володя. - Вчера мой
станок простоял почти полчаса. И только потому, что в инстру-
ментальном долго искали нужный резец

Нужное предложение, - кивнула Зоя. - А я бы еще преадо-
жила сдвинуть ближе мой станок и Олин. Это сэкономило бы вре-
мя передачи деталей.

- Тоже верно! - оживленно согласился Сергей. - Но передви-
нуть сганок - работа непростая. Необходимо минимум день.

- Ничего, наверстаем. В суббогу поработаем, - возразила
Зоя. - Правда, девчат?

— Конечно, - подтвердила Лена, - это не так сложно. Глав-
ное - усовершенствовать нашу бригадную цепочку. Представляе-
те, сколько времени сэкономит близкое расположение станков?

- А можно еще поставить на каждый станок по вент илятору, -
подвинулся ближе Сергей. - Знаете, летом в цехе температура
выше уличной, а это вызывает чрезмерную потливость и способ-
ствует быстрой утомляемости.

Разливая чай, Лена согласилась:

— Сергей прав. Установленные на станках вентиляторы, безус-
ловно, будут способствовать повышению производительности
труда.

- А я, в свою очередь, хочу затронуть вопрос о рукавицах, -
проговорила Марина, беря свою чашку с чаем. - Дело в том, что
рукавицы, несмотря на способность защищать руки от стружки,
сковывают движения пальцев, а это некоторым образом влияет
на быстроту закрепления детали

Что же ты предлагаешь? — спросила Таня, помешивая чай.

- Я предлагаю заменить рукавицы перчатками, но не резино-
выми. а брезентовыми, чтобы кожа рук получала достаточный
приток воздуха.

- Алексеева права, - пригубил чай Володя. - Перчатки повы-
сят скорость закрепления детали. Я уверен в этом.

- Мы со Светой тоже уверены, - откликнулась Оля. — Необ-
ходимо внести это рацпредложение.

- И не только это, — заметила Лена. — Все ранее высказанные
рацпредложения заслуживают самого серьезного внимания. Их
необходимо довести до сведения цехового начальства.

— И заводского БРИЗа, — заметил Володя.

— Безусловно, - кивнула Лена. — Эго мы сделаем в понедель-
ник. А теперь, друзья, после того как мы отпраздновали трудовой
успех нашей подруги Марины Алексеевой, я предлагаю пойти в
кино на новый кинофильм «Смерть на взлете». Он демонстриру-
ется во многих кинотеатрах столицы. Согласны ли вы с моим пред-
ложением?

— Согласны, - ответила за всех Алексеева.

Девушки быстро убрали со стола, в то время как ребята ждали
их внизу'.

Вечером, ложась спать, подруги оживленно обсуждали только что
просмотренный фильм.

— Побольше бы таких кинокартин, — говорила Туруханова, раз-
бирая постель. - Этот фильм заставляет задуматься о сегодняш-
нем мире, о сложной международной обстановке.

Лопатина аккуратно развешивала жакет на спинке стула:

— И с большой убедительностью показывает цели и средства
американского шпионажа в СССР.

Я бы еше добавила, - проговорила Гобзева, распуская косу, —
что в этом фильме с подлинно творческим беспристрастием
противопоставлены две принципиально разные психологии - со-
ветских людей и американских шпионов.

— Но что более всего поражает в данной ленте, гак это постелен- -
нос паление человека, потерявшего бдительность и жаждущего лег-
кой жизни, - добавила 11 исарчук, туша свет и ложась на кровать.

Алексеева уже лежала в своей, накрывшись теплым одеялом.

Она вздохнула и проговорила:
— Знаете, подруги, а меня восхищает тончайшая и безукориз-
ненная работа нашей контрразведки. Невольно поражаешься му-
жеству, выдержке и смекалке чекистов.

Повернувшись на бок, Туруханова убрала с лица прядь волос.

-	В целом фильм «Смерть на взлете» звучит своевременным и
злободневным предупреждением тем советским 1ражданам, ко-
торые так безответственно порой забывают о бдительности, тем
самым играя на руку иностранным разведкам в их подрывной де-
ятельности против Советского Союза.

-	Мы полностью согласны с тобой, Лена, - ответила за всех
Лопатина.

Темная комната погрузилась в тишину.

Выходные дни были посвящены уборке общежития.

Девушки подмели и вымыли пол, вымыли окна, подоконники
и стены, навели порядок на кухне.

Помимо этого, перебрали книги вбиблиотеке общежития, под-
клеив рваные и надписав карточки к новопоступившим, развеси-
ли плакаты в вестибюле, починили перегоревшую электроплитку.

Вечером в воскресенье подруги, надев красные повязки дру-
жинниц, отправились на дежурство.

В течение четырех часов они бдительно следили за обществен-
ным порядком на улице имени XVII съезда профсоюзов и в при-
легающих к ней переулках.

За это время ими были задержаны двое нарушителей обще-
ственного порядка — граждане Коновалов В. П. и Бирко Л. И.,
которые, будучи в нетрезвом состоянии, шумели и приставали к
прохожим.

Задержав пьяных хулиганов, девушки доставили их в опорный
пункт 98-го отделения милиции, где в присутствии старшего сер-
жанта Денисова В. Г. и сержанта Локтева И И. был составлен акт
и задержанные были отправлены в вытрезвитель.

По окончании дежурства старший сержант Денисов от имени
милиции объявил девушкам устную благодарность.

В понедельник Алексеева проснулась задолго до звонка будиль-
ника и к моменту пробуждения подруг успела приготовить вкус-
ный завтрак.

Когда подруги убирали свои кровати, .Алексеева вошла в ком-
нату со сковородой аппетитно пахнущего омлета и бодро привет-
ствовала вставших:
- С добрым угром, товарищи!

— С добрым утром, товарищ Алексеева! — дружно ответили де-
вушки.

Алексеева поставила омлет на стол:

— Завтрак готов.

- Очень хорошо, - улыбнулась Туруханова. — Большое спасибо.

Умывшись и переодевшись, подруги сели за стол.

— Какое сегодня замечательное утро, - проговорила Гобзева,
щурясь на восходящее солнце.

- Да, - согласилась Лопатина, разрезая омлет, - утро действи-
тельно необыкновенное, благодаря чистому безоблачному небу и
теплой безветренной погоде.

Разливая чай, Туруханова утвердительно качнула головой:

— Обычно в конце марта весна уже вступает в свои права. Этот
год — не исключение.

Лопатина разложила куски омлета по тарелкам, и подруги с
аппетитом спали есть.

Часы над столом показывали двадцать минут седьмого.

Съев омлет и выпив по чашке крепкого ароматного чая, девуш-
ки быстро убрали со стола, вымыли посуду, оделись и вышли из
общежития.

На улице стояла весенняя погода: ярко светило солнце, капала
звонкая капель, оживленно чирикали воробьи.

Ярко-красный трамвай быстро доставил подруг до завода, и
ровно без пяти семь они уже стояли у своих станков, готовя рабо-
чие места к предстоящему трудовому дню.

Одевая защитные очки, Алексеева заметила быстро вбегающе-
го в пех Золотарева. На ходу надев рукавицы, он подбежал к свое-
му станку и торопливо включил его.

— Здравствуй, товарищ Золотарев, — проговорила Алексеева,
подвозя поближе тележку с необработанными деталями.

— Здравствуй, товарищ Атексеева... — тяжело дыша, ответил
Золотарев.

- Мне кажется, чтобы вовремя начинать работу; необходимо
вставать к станку без пяти семь, а не в семь ровно, так как станок
требует необходимой подготовки.

- Я согласен с тобой, товарищ Алексеева, - пробормотал Зо-
лотарев. лихорадочно закрепляя деталь и пуская резцы. — Обычно
я неукоснительно придерживаюсь этого правила, но сегодня, к
сожалению, меня подвели некоторые неблагоприятные обстоя-
тельства...
Не успел он договорить, как оба резца сломались с резким
звуком.

Оказывается, в спешке Золотарев неверно закрепил деталь.

Остановив станок, он пошел за наладчиком.

Алексеева в это время обрабатывала свой первый корпус...

Станок Золотарева починили гол ько к двенадцати часам, го есть
к тому времени, когда протяжный сигнал возвестил о начале обе-
денного перерыва.

К этому времени Алексеева уже успела обработать двести де-
вять корпусов.

Когда она смела стружку со своего станка, к ней подошел мас-
тер Соколов.

- Как успехи, товарищ Алексеева? - спросил он.

— Неплохо, товарищ Соколов, ответила она. - Обработала
двести девять корпусов.

— Очень хорошо, — улыбнулся Соколов.

— А что со станком Золотарева? - озабоченно спросила Алек-
сеева.

- Сейчас все в полном порядке. У него были сломаны обе го-
ловки. Но после обеда он включится в производственный процесс.

Алексеева покачала головой:

- Вот что значит вовремя не подготовить станок

— Да, — согласился Соколов, — безалаберность Золотарева по-
влекла за собой серьезную поломку оборудования и производ-
ственные потери Его проступок мы разберем на цехкоме.

- А мы обсудим поведение Золотарева на комсомольском со-
брании цеха, — громко проговорила Туруханова. - Сегодня он вел
себя недостойно.

- Полностью одобряю твое предложение, - заметила Алексе-
ева. — Тем более, это неприятное происшествие произошло на
моих глазах.

- И на моих тоже, - проговорил Коломийцев, подходя. - Зо-
лотарев еле-еле успел к семи часам встать к станку и, как следует
не осмотрев его, включил. Затем он небрежно закрепил деталь, и
от соприкосновения с расточными головками она сошла со свое-
го места, повредив резцы и деформировав головки.

- Починка станка продолжалась почти пять часов, - озабо-
ченно вздохнул Соколов. - А за это время Золотарев мог бы обра-
ботать по меньшей мере триста корпусов.

— Я думаю, товарищи, сегодняшнее происшествие - это урок
нам всем, - серьезно заметила Туруханова. Каждый рабочий
должен соблюдать производственную дисциплину нс формально,
как Золотарев, а по-деловому.

Верно, - утвердительно кивнул Соколов. - Производствен-
ная дисциплина необходима вовсе не для «галочки», а для повы-
шения производительности труда.

Он повернулся и пошел в столовую.

Члены бригады последовали за ним...

В столовой было по-семейному уютно и оживленно: сотни людей
обедали, сидя за красивыми красными столами.

Бригада Турухановой, как всегда, села за два сдвинутых вместе
стола.

Обед прошел в молчании: все были под впечатлением от не-
давнего происшествия.

Золотарев сидел справа от Алексеевой и быстро ел, не подни-
мая головы.

Съели солянку и ромштекс с зеленым горошком, выпили вкус-
ный грушевый компот.

— Сегодня вечером по первой программе телевидения будет
транслироваться матч на первенство страны по футболу, — прого-
ворил Журавлев, вытирая губы салфеткой. — Встречаются москов-
ский «Спартак» и тбилисское «Динамо».

Гаврил ьчук качнул головой.

— Матч обещает быть интересным. Ведь обе команды в про-
шлом первенстве показали высокие результаты.

— «Спартак» по праву является одной из ведущих команд со-
ветского футбола, - откликнулась Гобзева.

- Несмотря на это, я болею за ЦСКА, - улыбнулся [аврильчук.

- Почему? - спросила Гобзева.

- Дело в том, что наша семья давно и прочно связана с армией:
отец воевал в Великую Отечественную, с боями пройдя от Ста-
линграда до Берлина, мать работала в райвоенкомате, старший
брат —сверхсрочник, отличник боевой и политической подготов-
ки, а я, отслужив положенные два года в войсках ПВО, демобили-
зовался в звании старшего сержанта.

Я тоже испытываю большую любовь к Советской Армии, -
поддержал разговор Журавлев. - Однако болею за «Динамо». Дело
в том, что мой дядя — Виктор Трофимович Журавлев — вот уже
тридцать два года служи ! в рядах советской милиции. Судьба его
удивительна: молодым семнадцатилетним пареньком ушел он на
войну в тысяча девятьсот сорок четвертом году. А в сорок пятом
приехал в родное село Гребнево, что в Костромской области, ка-
валером двух орденов Красной Звезды. В то время страна только
начинала залечивать раны, нанесенные войной, повсюду разво-
рачивалось народное строительство, бот и решил Виктор Трофи-
мович посвятить свою жизнь охране общественного порядка.

Много сил отдал он за четыре десятка лет родной работе. А сколь-
ко раз приходилось сталкиваться ему лицом к лицу с опасностью!
Но в грудных ситуациях Виктору Трофимовичу на выручку прихо-
дил боевой характер советского солдата.

Советский народ по достоинству оценил нелегкую службу стар-
шего лейтенанта Журавлева: за эти годы он награжден четырьмя
медалями и орденом «Знак Почета».

Рассказ Журавлева был выслушан членами бригады с большим
вниманием.

- Замечательная судьба, — заметила Туруханова. — Товарищ
Журавлев может служить достойным примером для молодежи.
Именно о таких людях написал в свое время известный советский
поэт Николай Тихонов:

Гвозди бы делать из этих людей, —
В мире бы не было крепче гвоздей!

Старый кадровый рабочий Безручников неторопливо разгла-
дил красивые седые усы:

- Крепко сказано. С подлинной прямотой и бескомпромисс-
ностью...

Помолчав немного, он добавил:

-Действительно, человек должен отдавать себя целиком свое-
му любимому делу. Только тогда он будет человеком с большой
буквы. А если работать спустя рукава, все время оглядываясь на
часы — такая работа может принести только вред. И себе и госу-
дарству.

Сидящий рядом с Алексеевой Золотарев покраснел и еще ниже
опустил голову.

- Судя по всему, уже пора занять свои рабочие места, — прого-
ворила Туруханова.

Члены бригады встали и направились в цех.

За вторую половину рабочего дня Алексеевой удалось обработать
сто шестьдесят два корпуса. Таким образом, общее количество
обработанных ею за смену корпусов стало 371, то есть на 21 деталь
больше положенной нормы.

Вся бригада поздравила расточницу с трудовым успехом.

Бригадир пожала ей руку, проговорив:

*- От имени бригады и от себя лично поздравляю вас, Марина
Ивановна, с трудовой победой. Сегодня вы не только выполнили,
но и перевыполнили норму, тем самым подтвердив свое искрен-
нее желание влиться в коллектив ЗМК, приумножить его славные
достижения.

Мастер цеха Соколов также поздравил Алексееву пожелав ей
работать в дальнейшем с таким же 1рудовым подъемом и целеуст-
ремленностью, с каждым рабочим днем внося свой посильный
вклад в копилку пролетарской доблести .завода.

Члены бригады и другие рабочие цеха приветствовали .Алексе-
еву дружной овацией.

Вечером в ДК ЗМК состоялось комсомольское собрание механи-
ческого цеха.

На собрании присутствовал секретарь парткома завода това-
рищ Румянцев.

Первым вопросом комсомольцы обсудили план подготовки цеха
к Всесоюзному ленинскому коммунистическому субботнику.

С месячным комсомольским отчетом выступил товарищ Ка-
линин.

Он, в частности, сказал:

— Готовясь к предстоящему Всесоюзному ленинскому комму-
нистическому субботнику, наш цех в лице передовых комсомоль-
цев первоначально обязался перевыполнять ежедневные нормы в
среднем на пятнадцать процентов. Повышенные обязательства
взяли бригады Лукьянова, Парфенова, Соловейчик, Турухановой,
Скрипникова и Габрамяна. Но учитывая тот факт, что завершение
первого квартального плана требует, в свою очередь, интенсифи-
кации производительности труда, комсомольцы решили пересмот-
реть вышеназванные социалистические обязательства и увеличить
их в среднем еше на десять процентов Таким образом, суммар-
ные обязательства составляют двадцать пять процентов.

Бригада наладчиков под руководством Головлева еще на про-
шлом собрании решила взять повышенные социалистические обя-
зательства, сократив время ремонта и наладки станков на тридцать
процентов.
Надо отмстить, что в предыдущую неделю члены этой бригады
сдержали свое слово.

А вот бригады Катина, Бураковской и Вихрева явно отстают,
снижая тем самым общецеховые показатели Их отставание, на
наш взгляд, объясняется недостаточно высокой трудовой дисцип-
линой. неслаженностью и низкой сознательностью членов бри-
гад. Вина за это в первую очередь ложится на бригадиров, комму-
нистов и комсомольцев. В бригаде Бураковской, например, ком-
сомольцы Стрельников и Луньков уже дважды за неделю опазды-
вали на работу, а фрезеровщик Соколовский вышел на работу в
нетрезвом виде. Настораживают и отдельные случаи поломки обо-
рудования, что, безусловно, тормозит работу бригад и снижает
производительность груда.

Необходимо обратить пристальное внимание комсомольцев на
эти факты поломок, создать вокруг нарушителей трудовой дис-
циплины обстановку нетерпимости, жесткого общественного кон-
троля.

Затем товарищ Калинин более подробно остановился на рабо-
те комсомольского актива цеха.

По вопросу о работе сектора печати выступила товарищ Гобзева.

Она рассказала о недавно выпущенной цеховой стенгазете «За
ударный груд», подробно остановившись на некоторых актуаль-
ных материалах этого номера.

После этого с вопросом о работе «Комсомольского прожекто-
ра» выступил товарищ Савчук.

Осветив работу, проведенную «Прожектором» за месяц, док-
ладчик подчеркнул важность и эффективность этого комсомоль-
ского органа контроля, с помощью которого ведется непримири-
мая борьба с прогульщиками, летунами, нарушителями трудовой
дисциплины.

Открытым голосованием по всем трем вопросам комсомоль-
ское собрание признало отчеты товарищей Калинина, Савчука и
Гобзевой удовлетворительными и утвердило новые социалисти-
ческие обязательства комсомольских бригад.

В прениях приняли участие комсомольцы: Туруханова, Зимин,
Яшина, Гобзева, Лукьянов, Жирнов.

Далее собравшимся предстояло разобрать вопрос о комсомоль-
це Золотареве.

По этому вопросу выступили бригадир Туруханова и расточ-
ница Алексеева. Они подробно рассказали о факте нарушения
комсомольцем Золотаревым трудовой дисциплины, н результате
чего произошла крупная поломка станка, поведшая за собой по-
чти пятичасовой простой.

Выступавшие подчеркивали также материальный ущерб, при-
несенный заводу от поломки.

Собрание предоставило слово комсомольцу Золотареву.

Он, в частности, сказал:

— Я полностью и безоговорочно признаю свою вину, а именно:
опоздание к подготовке станка, небрежное закрепление детали,
поломку резцов и расточной головки.

В качестве оправдания я могу указать на тот факт, что некото-
рые водители автобусов, работающие на линии сто восьмого мар-
шрута, часто нарушают нормативы пятиминутных интервалов,
что, в конечном итоге, приводит к опозданиям пассажиров на
работу.

Учитывая вышесказанное, я обязуюсь впредь вставать на пят-
надцать минут раньше обычного, обеспечив тем самым время,
необходимое на подготовку станка к рабочему процессу.

В прениях по этому вопросу выступили товарищи' Лашков,
Гобзева, Туруханова, Журавлев, Румянцев, Сотскова.

К собранию поступило два предложения:

1.	Объявить комсомольцу Золотареву В. П. выговор с занесе-
нием в комсомольскую учетную карточку.

2.	Объявить комсомольцу Золотареву В. П. выговор без зане-
сения в комсомольскую учетную карточку.

Большинством (145 против 46) собрание проголосовало за вто-
рое предложение.

После этого на собрании выступил секретарь парткома завода
товарищ Румянцев.

Он сказал:

— Товарищи комсомольцы! В первую очередь разрешите мне
от имени партийной организации завода поздравить вас с насту-
пающим стошестидесятипятилетием со дня рождения и столети-
ем со дня смерти пламенного революционера и основателя науч-
ного коммунизма - Карла Маркса.

Комсомольцы ответили на приветствие бурными продолжи- 
тельными аплодисментами

Все советские люди, - продолжал далее товарищ Румянцев, —
отдают в эти дни лань светлой памяти Карла Маркса, своей само-
отверженной борьбой успешно осуществляя великие идеалы мар-
ксмзма-ленинизма. Под руководством Коммунистической партии
и ее Центрального Комитета грудящиеся нашей страны будут и
впредь непоколебимо идти по пути, указанному Марксом и Ле-
ниным, по пути строительства коммунизма.

Этот замечательный юбилей весь наш завод и ваш цех, в час-
тности, должны встретить по-ударному, новыми трудовыми ус-
пехами.

Если говорить в целом о работе механического цеха в первом,
теперь утке кончающемся, квартале, то, на мой взгляд, она заслу-
живает хорошей опенки. Свой квартальный план цех уже выпол-
нил. и. безусловно, ведущую роль в этом сыграли комсомольцы,
которых в механическом свыше семидесяти процентов.

Зал ответил бурными аплодисментами.

- Поэтому, товарищи комсомольцы, партийная организация
завода уже сейчас поздравляет вас с этим трудовым успехом и же-
лает вам впредь не сбавлять комсомольского темпа, то есть чтобы
подобные перевыполнения плана стали нормой.

В зале снова послышались аплодисменты.

— В преддверии Всесоюзного ленинского коммунистического
субботника особенно хотелось бы обратить внимание комсомоль-
цев цеха на поиски еще более эффективных способов интенси-
фикации производственных процессов, на жесткий, по-комсо-
мольски принципиальный контроль трудовой и технологической
дисциплины, на эффективную борьбу с прогулами, опозданиями
и другими нарушениями.

Хотелось бы пожелать вам. нашей молодой смене, больше са-
мостоятельности и решительности в работе, во внедрении рац-
предложений, в освоении новой передовой техники.

Выступление товарища Румянцева вызвало бурные, долго не
смолкающие аплодисменты...

Вечером в общежитии подруги обсуждали только что прошедшее
собрание.

— Мне очень понравилась речь товарища Румянцева, - прого-
ворила Гобзева, вытирая полотенцем только что вымытые чаш-
ки. - В ней с предельной ясностью дана оценка работы комсо-
мольцев цеха за истекающий квартал.

- А также намечены важные перспективы в дальнейшей рабо-
те, — заметила Туруханова. — Товарищ Румянцев говорил корот-
ко, сжато и по-партийному принципиально.
— А какое важное пожелание передал он комсомольцам цеха:
чтобы перевыполнения плана стали нормой. Не правда ли, хоро-
шо сказано?

— Очень хорошо, — согласились подруги.

— Мне кажется, что отчет товарища Калинина тоже по-дело-
вому лаконичен и принципиален. В коротком выступлении он
сумел дать исчерпывающую картину работы комсомольских бри-
гад в первом квартале.

- И обратил внимание комсомольцев на некоторые факты на-
рушения трудовой дисциплины, что, безусловно, должно способ-
ствовать борьбе с бракоделами и прогульщиками.

Туруханова сняла покрывало со своей кровати и принялась ак-
куратно складывать его.

- А что вы скажете, подруги, на замечательное выступление
Алексеевой по вопросу о комсомольце Золотареве?

— Ты очень хорошо выступила, товарищ Алексеева, — обрати-
лась Лопатина к Алексеевой. — Говорила по существу, беспощад-
но вскрывая факты нарушения Золотаревым трудовой и техноло-
гической дисциплины.

Алексеева пожала плечами.

— Я старалась рассказать комсомольцам все то, что произошло
тогда перед моими глазами...

— И это было очень убедительно, — перебила ее Туруханова. —
Часто слово живого свидетеля гораздо важнее умозрительных рас
суждений. А что ты думаешь по этому поводу, товарищ Писарчук?

Писарчук вешала платье на спинку стула.

— Мне тоже очень понравилось выступление товарища Алек-
сеевой. но знаете, подруги, я до сих пор не пойму — почему собра-
ние проголосовало большинством за выговор без занесения в учет-
ную карточку'?

Взбивая подушку; Туруханова улыбнулась:

- В тебе сейчас говориттот максимализм, который не раз осуж-
дался товарищем Лениным. «Наказатьчеловека партийным взыс-
канием — легче всего, — говорил он. — Труднее научить его ви-
деть свои проступки».

— Как хорошо сказано, — подняла голову Алексеева.

— Очень хорошо, - согласилась Туруханова. - Хорошо и точ-
но. Так вот, товарищ Писарчук, комсомольца Золотарева знает весь
цех в основном не как прогульщика и лодыря, а как сознательно-
го рабочего и деятельного комсомольца. Его проступок в данном
случае не сложившаяся закономерность, а досадная случайность,
исправить которую необходимо самым решительным образом.
Золотареву для этого достаточно понять и осознать свою оплош-
ность и, сделав надлежащие выводы, принять меры к тому, чтобы
она никогда не повторялась. Искоренив ее, вскоре он и забудет
про досадную поломку. А запись в учетную карточку могла бы бо-
лезненно врезаться ему в память, тем самым омрачая ежедневно
трудовое настроение. Ты понимаешь ход моих рассуждений?

- Понимаю, — кивнула Писарчук. — Честно говоря, я об этом
не подумала. Мне казалось, что с любыми нарушителями дисцип-
лины надо бороться самым решительным образом.

- Согласна с тобой, — продолжала Туруханова. — Но комсо-
мол, на мой взгляд, должен не карать, а перевоспитывать людей,
проступки которых являются результатом досадных случайностей.

— Ты права, товарищ Туруханова, - согласилась Гобзева. - Воп-
рос о Золотареве ясен. На собрании я голосовала по второму пункту,
понимая, что сам факт разбирательства на комсомольском собрании
уже является наказанием. Не говоря уж о выговоре без занесения в
учетную карточку. Золотарев сознательный комсомолец, и, на мой
взгляд, он больше никогда нс допустит подобных проступков.

— Конечно, не допустит, - кивнула Алексеева. — На протяже-
нии этих недель я наблюдала работу Золотарева и пришла к выво-
ду, что он трудится всегда с полной самоотдачей, подходя твор-
чески к производственному процессу.

— Безусловно, — подтвердила ее предположение Туруханова и,
после непродолжительной паузы, спросила у напряженно молча-
щей Лопатиной: — Я заметила, товарищ Лопатина, что весь сего-
дняшний вечер ты чем-то озабочена. Что случилось?

Вздохнув, Лопатина села на разобранную кровать.

— Меня крайне возмутили новые злодеяния израильской во-
енщины, сообщения о которых получены сегодня из Бейрута.
Повторением трагедии Сабры и Шатилы стало варварское пре-
ступление израильтян в городах оккупированного западного бе-
рега реки Иордан Массовое отравление газом нервно-паралити-
ческого действия арабского населения Дженина и Наблуса при-
вело к многочисленным жертвам среди жителей

Смолкнув, подруги слушали ее.

Лопатина продолжала:

— Особенно пострадали учащиеся местных школ. По поступа-
ющим сообщениям, только за один вчерашний день в госпитали
и больницы было доставлено свыше шестисот человек. Семеро
палестинцев, в том числе двое детей, скончались...
— Ужасно... — прошептала Алексеева, опустив лицо в ладони.

— Всего, как передают с западного берега, ядовитыми газами
было отравлено около тысячи ста человек. Врачи госпиталей, куда
были доставлены жертвы бандитской акции, опровергли неуклю-
жие попытки израильских военных властей выдать массовое от-
равление местных жителей за некое «неизвестное заболевание»...

—	Лицемерие сионистских варваров не знает границ, — возму-
щенно покачала головой Гобзева. — Эта варварская акция еше раз
показывает всему миру: истинное лицо сионизма - это лицо кро-
вавых убийц.

-	Гнев и возмущение переполнили мою душу. — проговорила
Лопатина, — как только я узнала про это новое злодеяние. Цель рас-
поясавшейся израильской военщины предельно ясна — полностью
уничтожить коренное арабское население оккупированных облас-
тей Нет слов, чтобы выразить наши чувства по этому поводу.

—	Израильские агрессоры чувствуют себя безнаказанно только
потому, что за их спиной стоят США, добавила Писарчук.
Нынешняя американская администрация всячески потворствует
Израилю, тем самым желая видеть в Ближнем Востоке свою «вот-
чину», втянутую в сферу американских влияний.

Мощная волна всенародного гнева и возмущения охватила
оккупированные Израилем западный берег реки Иордан и сектор
Газа, — продолжала Лопатина. — Там прошли массовые демонстра-
ции арабов против израильских захватчиков. Брошенные на подав-
ление демонстраций войска открыли огонь по манифестантам, заб-
росали их гранатами со слезоточивым газом. В результате в районе
Эль-Халиля убит палестинский юноша, несколько человек тяжело
ранены, многие арестованы. Жители Наблуса, Газы, Эль-Халиля и
других крупнейших городов объявили всеобщую забастовку. В не-
выносимо тяжелых условиях находятся арабы-палестинцы в лагере
Ать-Джельзун, на западном берегу реки Иордан. В течение трех
недель жители лагеря находятся на положении узников...

Туруханова поправила сбившиеся на глаза волосы.

-	Честные люди всей планеты клеймят позором израильских
агрессоров и их заокеанских покровителей. Советский народ все-
гда был солидарен с борьбой палестинцев против израильской
военщины.

-	Митинги солидарности проходят сейчас во многих городах
планеты. — заметила Апексеева. — Так, например, в штаб-кварти-
ре НПП АРЕ состоялось расширенное заседание, посвященное
положению на Ближнем Востоке. Его участники — руководители
политических партий, видные общественные и политические де-
ятели АРЕ, представители египетской общественности - гневно
осудили преступления Тель-Авива, заявив о полной поддержке
справедливой борьбы арабского палестинского народа за осуще-
ствление своих законных национальных прав.

— Палестинцы хотят быть хозяевами своей судьбы, а не терпеть
от захватчиков гнет и унижение. - сказала Туруханова. — Я предла-
гаю завтрашний день отработать в счет Фонда Мира. Как высмот-
рите на это предложение?

— Единодушно одобряем и поддерживаем, — ответила за всех
Алексеева. - Послав заработанные деньги в Фонд Мира, наша
бригада внесет достойный вклад в дело упрочения мира и ослаб-
ления международной напряженности.

- А также в поддержку справедливой борьбы палестинского
народа против израильских агрессоров, - добавила Писарчук.

Девушки легли в кровати, Лопатина погасила свет.

— Спокойной ночи, товарищи.

— Спокойной ночи, товарищ Лопатина, - дружно ответили
подруги.

На следующий день бригада Турухановой, приступив к работе в
6.40, трудилась предельно собранно и с воодушевлением.

Алексеевой удалось обработать 440 корпусов компрессора.

По окончании рабочего дня бригаду тепло поздравил секре-
тарь парткома завода товарищ Румянцев, выступив с краткой ре-
чью среди собравшихся в цехе рабочих.

Он сказал:

- Товарищи! Сегодня в вашем цехе произошло знаменатель-
ное событие Бригада Турухановой решила послать заработанные
ею за сегодняшний лень деньги в Фонд Мира. Это решение ком-
сомольцы приняли ввиду обострения международной обстанов-
ки и опасной активизации некоторых западных милитаристских
кругов. Бригада трудилась самоотверженно, заработав в целом
восемьдесят два рубля сорок восемь копеек. На первый взгляд эта
сумма может показаться небольшой, но представьте, если бы весь
наш завод один день в месяц отработал в счет Фонда Мира. В ито
ге эта прогрессивная организация получила бы значительный
вклад, размером в несколько десятков тысяч рублей, что, безус-
ловно, способствовало бы укреплению мира.
Комсомольская бригада товарища Турухановой на деле проде-
монстрировала свою высокую сознательность, комсомольскую
убежденность и самостоятельность. Особенно мне хотелось бы
отметить члена этой бригады товарища Алексееву. Работая на на-
шем заводе чуть больше двух недель, товарищ Алексеева успела
не только выполнить, но и перевыполнить положенную произ-
водственную норму. Сегодня же она перевыполнила норму почти
на тридцать процентов

Я хотел бы пожелать всем комсомольцам цеха такой же само-
отверженности в труде.

От имени партийной организации завода мне хотелось бы по-
здравить бригаду Турухановой с трудовым и комсомольским ус-
пехом.

Так держать, комсомольцы!

Собравшиеся ответили бурными, продолжительными аплодис-
ментами.

Рабочие цеха, обступив бригаду, тепло поздравляли комсомоль-
цев, пожимая им руки.

К Алексеевой подошел старый кадровый рабочий Ершов.

Пожав ей руку, он сказал:

— С чувством глубокого удовлетворения узнали мы все о ва-
шем трудовом дне на благо мира во всем мире. Поздравляю тебя,
товарищ .Алексеева. Вы - достойная смена, способная приумно-
жить пролетарскую доблесть отцов!

Вечером усталые, но счастливые подруги живо обсуждали итоги
рабочего дня.

— Мне кажется, что сегодня мы работали действительно хоро-
шо, - проговорила Туруханова, поправляя книги, стоящие на
книжной полке.

— Полностью согласна с тобой, — ответила Алексеева, вытирая
пыль с подоконника.

Вся бригада работала с огоньком, - улыбнулась Писарчук. -
Но особенно отличилась товарищ Алексеева.

-Алексеева вздохнула:

— Ьез поддержки коллектива я бы ничего нс смогла сделать.
В результате моего груда я вижу не только свою заслуту но и мастера
Соколова, бригадира Турухановой и многих других членов бригады.

- Соколов давно славится своим умением наставника. Не один
десяток молодых рабочих освоился и вырос под его руковод-
ством, — заметила Лопатина. - У нас в цехе принято любовно на-
зывать его «золотых рук мастером».

— Я рала, что моим наставником является товарищ Соколов, —
согласилась Алексеева.	х

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала Туруханова.

Дверь открылась, и вошел Золотарев

— Здравствуйте, товарищи, - громко проговорил он.

— Здравствуй, товарищ Золотарев. - ответили подруги.

— Я хотел бы поблагодарить вас за принципиальную критику в
мой адрес, прозвучавшую на недавнем комсомольском собрании
цеха. - проговорил Золотарев после небольшой паузы. - Осознав
и поняв свой проступок, я заверяю вас, моих товарищей по брига-
де, что своим самоотверженным трудом оправдаю высокое зва-
ние рабочего.

-	Товарищ Золотарев. — обратилась к нему Туруханова, — нам
кажется, что сегодня ты уже оправдал это почетное звание, пере-
выполнив установленную норму почти на тридцать процентов.

-	Да, - согласилась Лопатина, - мы с товарищем Атексеевой
видели, как работал сегодня товарищ Золотарев, и пришли к убеж-
дению, что он является настоящим мастером своего дела, сочета-
ющим всебе такие важные качества, как трудолюбие, целеустрем-
ленность, профессиональное мастерство, творческий подход к
делу.

-	Работая бескорыстно в Фонд Мира. ты. товарищ Золотарев,
проявил свою комсомольскую сознательность.

- Благодарю вас, товарищи, за теплые слова в мой адрес. Я слы-
шал, что решение безвозмездно грудиться пришло к вам после
тревожных известий с Ближнего Востока. Надосказать, что я тоже
крайне возмущен наглым поведением израильской солдатни на
оккупированной территории. Меня также настораживают сооб-
щения из Манагуа. Эскалация империалистической агрессии про-
тив Никарагуа является составной частью американских планов,
направленных на осуществление глобальных и гегемонистских
притязаний в Центральной Америке.

— Безусловно. Американская пропагандистская машина тра-
тит много средств и усилий на то, чтобы представить преступные
действия контрреволюционных группировок чутьли не как «граж-
данскую войну» в Никарагуа. Тем самым они хотели бы провести
параллель с событиями в Сальвадоре, где действительно идет граж-
дамская война народа против проамериканского реакционного
режима.

- Сальвадорские патриоты продолжают успешные боевые
действия против войск марионеточного режима. По сообщению
информационных агентств, бойцы Фронта национального осво-
бождения имени Фарабундо Марти заняли второй по величине в
департаменте Усулутан город Берлин, разгромив его гарнизон.
После этого город был подвергнут варварским бомбардировкам.
Его центральные кварталы, указывает корреспондент агентства
ЮПИ, были почти полностью разрушены и сожжены в резуль-
тате интенсивного ракетного обстрела с самолетов штурмови-
ков, предоставленных недавно сальвадорскому режиму Соеди-
ненными Штатами. Бомбардировки вызвали большие жертвы
среди мирных жителей.

— В ходе ожесточенных боев партизаны заняли также сосед-
ние населенные пункты Сан-Агустин и Алегория. Подпольная
повстанческая радиостанция «Венсеремос» сообщает о срыве
контрнаступления, предпринятого в департаменте Морасан от-
борными частями карателей, подготовленными в Соединенных
Штатах. Партизаны прочно удерживают под своим контролем
ряд населенных пунктов, стратегические мосты и участки шос-
сейных дорог.

- Тревожно и на юге Анголы. По поступающим оттуда сооб-
щениям, отряды контрреволюционной группировки УНИТА на-
пали на населенный пункт Сакасунги. Накануне они атаковали
город Менонге Чуть раньше была осуществлена диверсия на гид-
роэлектростанции Ломаум. Активизация действий контрреволю-
ционеров далеко не случайно совпала с визитом в Луанду амери-
канской делегации для обсуждения проблемы Намибии. Не сек-
рет, что Вашингтон пытается навязать Анголе свой план намибий-
ского урегулирования. С этой целью на страну оказывается
разностороннее давление.

- А одним из орудий шантажа молодой республики стала
УНИТА, возглавляемая Жонасом Савимби. Эта организация воз-
никла в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году на юге страны.
Она опиралась в основном на племя овимбунду. Лидеры УНИТА
утверждают, что их движение зародилось в ходе борьбы за незави-
симость против португальских колонизаторов Но в одном из док-
ладов ООН отмечалось, что в португальских военных бюллетенях
не было ни единого упоминания об УНИТА.
— И быть нс могло. Бывший португальский диктатор Марселу
Каэтану писал в своих мемуарах, что колониальное командова-
ние заключило с УНИТА соглашение о сотрудничестве. За ору-
жие УН ИТА взялась после того, как в Португалии рухнул фашист-
ский режим и в Лиссабоне было объявлено о решении предоста-
вить Анголе независимость. С помошью ЮАР. войска которой
вторглись в страну, империалисты хотели привести к власти сво-
их марионеток. Вот тогда-то УНИТА и нанесла свои удары.

— Но не по колонизаторам, а, следуя указке империалистиче-
ских кругов, по новой ангольской власти. МПЛА. Однако интер-
венты потерпели сокрушительное поражение. Савимби со своим
штабом бежал вместе с разгромленными южноафриканскими ча-
стями В специальных ла|ерях юаровские инструкторы и сейчас
натаскивают боевиков из УНИТА методам диверсии и саботажа.
Без поддержки из-за |ранипы Савимби просуществовал бы недо-
лго. Он и сам не особенно скрывает это. «Когда человек тонет в
реке, — цинично заявил главарь УН ИТА во время одной из встреч
с западными корреспондентами, - он не спрашивает о том, чья
рука вытащила его на берег».

- Рука, которая вытащила на свет и все эти годы направляла
действия УНИТА, принадлежит ЦРУ. С приходом в Белый дом
республиканской администрации эта поддержка особенно усили-
лась. Лидер УНИТА приезжал в США и встречался с занимав-
шим тогда пост госсекретаря Хейгом, который, по свидетельству
западной печати, обещал Савимби поставить «большие партии
противотанкового оружия и зенитных ракет». Расширяя вмеша-
тельство во внутренние дела Анголы, Вашингтон делает ставку
на расистов ЮАР и на УНИТ?\, которую возглавляет ставленник
ЦРУ Савимби.

- По сообщениям печати, в Пакистане начато строительство
американских баз электронного слежения для обеспечения воен-
ных операции «сил быстрого развертывания* в районе Индийского
океана и Персидского залива. Эти базы, указывает индийская га-
зета «Нав бхараг тайме», — составное звено целой системы опор-
ных пунктов, создаваемой здесь американской военщиной. Ва-
шингтон постоянно наращивает в акватории Индийского океана
американское военное присутствие. Водные просторы здесь бо-
роздит самая крупная армада со времен Второй мировой войны.
В ее составе около шестидесяти боевых кораблей, включая ядер-
ныс авианосцы и подводные лодки. По всему периметру от бе-
регов Австралии до Южной Африки - океан опоясала сеть воен-
ных баз и опорных пунктов, которая постоянно расширяется.

— Только в течение тысяча девятьсот восемьдесят первого года
США «получили право» на создание двадцати одной военной базы
на территории Австралии. Израиля, Сомали, Омана и ряда других
стран. А недавно Вашингтон объявил о создании так называемого
центрального командования вооруженных сил США, сфера дей-
ствия которого охватывает ряд стран в бассейне Индийского оке-
ана. В стратегических планах правящих кругов США Индийско-
му океану отводится особое место. Прежде всего Вашингтон на-
мерен подкрепить силой стремление американских монополий к
природным богатствам стран региона. Кроме того, он пытается
оказать «сдерживающее влияние» на процесс социальных и поли-
тических перемен в этом регионе, навязывать другим свою волю.

— Эти далеко идущие замыслы прикрываются надуманными рас-
суждениями о необходимости «противостоять советской угрозе».
Между гем Вашингтон начал осуществление еще одной опасной
провокационной акции на Ближнем Востоке. К берегам Ливии в
срочном порядке направлен атомный авианосец «Нимиц», а в Еги-
пет - американские самолеты с системой АВАКС, предназначен-
ной, как известно, для ведения разведки и корректирования воен-
ных действий. По выражению одного из комментаторов американ-
ского телевидения, Вашингтон решил нанести здесь «упреждаю-
щий удар» и вновь продемонстрировать свои жандармские амбиции.

— В своем послании к сборищу главарей басмаческого отребья
президент США Р. Рейган признал, что его администрация наме-
рена значительно расширить масштабы необъявленной войны
против ДРА. За пять лет США предоставили афганским контрре-
волюционерам помощь на общую сумму в двести восемнадцать
миллионов долларов, а в нынешнем году Вашингтон намерен ас-
сигновать на вооружение и подготовку басмаческих банд уже бо-
лее ста миллионов долларов. Стремление вашингтонской адми-
нистрации активизировать деятельность афганской контрреволю-
ции, расширить масштабы а1рессии против ДРА вызвало возму-
щение широких кругов населения этой страны.

- Болес ста тысяч человек собрались в так называемой «Доли-
не смерти» в графстве Беркшир, в котором расположены основ-
ные опорные пункты проводимой английскими правящими кру-
гами гонки ядерных вооружений - Олдермастонский атомный
центр, работающий по его программе военный завод в Бергфилде
и военно-воздушная база в Гринсм-Коммон, где в декабре нынеш-
него года намечено разместить первую партию американских кры-
латых ракет. «Нет - гонке ядерных вооружений!», «Требуем замо-
раживания ядерных арсеналов!» — под такими лозунгами прошла
манифестация сторонников мира. '

— В Дуйсбурге стартовал марш мира Он пройдет по ряду горо-
дов Рура и завершится митингом в Дортмунде. Власти ФРГ всеми
силами пытаются сбить накал антивоенного движения, особенно
в этом году, в конце которого планируется начать размещение но-
вых американских ядерных ракет на западногерманской земле.
Некоторые деятели правящего блока ХДС-ХСС в своем усердии
прибегли даже к клеветническим утверждениям, будто все эти
марши организованы Германской компартией. В ряде газет появи-
лись статьи, которые, по замыслу их авторов, должны были от-
пугнуть от участия в маршах большое число людей Но, как видно
по Дуйсбургу, эта провокационная затея провалилась.

- В антиядерном движении на Апеннинах все более активное
участие принимают религиозные католические организации, та-
кие, как «Пакс кристи», «Справедливость и мир», «Католическое
действие» и другие. Их представители собрались со всех концов
Италии в Комизо (остров Сицилия), где они организовали демон-
страцию протеста про!ин размещения американских крылатых
ракет на итальянской земле. Участники демонстрации призвали
собравшихся противостоять всеми силами опасным планам, не-
сущим угрозу всему живому на Земле. Движение сторонников мира
и противников угрозы ядерной войны приобретает в Италии все
более широкий общественно-политический масштаб.

- Усилить движение против ядерной угрозы призвали участ-
ники прошедшего в Токио международного симпозиума «Путь к
достижению ядерного разоружения». Его участники обсудили
широкий круг проблем и выступили с рядом предложений, на-
правленных на обуздание гонки вооружений. Первыми шагами
на этом пути, отмечалось на симпозиуме, могли бы стать заклю-
чение договора о полном и всеобщем запрещении испытаний ядер-
ного оружия, проект которого был предложен еще в тысяча де-
вятьсот шестьдесят третьем году, замораживание ядерных воору-
жений и принятие всеми ядерными государствами обязательства
нс прибегать к ядерной угрозе.

— «Сократить на пятьдесят процентов военные расходы, на-
править высвобождающиеся средства на создание рабочих мест и
улучшение социального обеспечения канадиев», — с такими тре-
бованиями выступили более ста женских организаций Канады на
состоявшейся в Торонто конференции, прошедшей под знаком
решительного противодействия участию страны в развернутом по
инициативе США новом туре гонки вооружений в рамках НАТО.
«Канадские женщины, — подчеркивает одна из крупнейших бур-
жуазных газет, - хотят не только сокращения военных расходов.
На прошедшей конференции они потребовали объявления тер-
ритории страны зоной, свободной от ядерного оружия, выхода
Канады из НАТО».

В связи с начавшимися в Южной Корес совместными амери-
канско-южнокорейскими военными маневрами «Тим спирит-83»
газета «Женьминь жибао» пишет: «Вооруженные силы США и ма-
рионеточные войска Южной Корси проводят в апреле крупнейшие
в истории военные маневры на всей территории Южной Кореи.
Бряпая оружием, США и клика Чои Ду Хвана нагнетают напря-
женность на Корейском полуострове и наносят серьезный ущерб
миру и безопасности в Северо-Восточной Азии». Нынешнее напря-
женное положение на Корейском полуострове, пишет газета, сло-
жилось в силу того, что клика Чон Ду Хвана, отказываясь от учас-
тия в переговорах по мирному объединению Корси, при поддерж-
ке вооруженных сил США наращивает военную мощь в целях под-
готовки к войне. Вместо вывода из Южной Корси своих войск США
перебрасывают туда с собственной территории, а также с баз в рай-
оне Тихого океана крупные контингенты сухопутных, военно-мор-
ских и военно-воздушных сил и огромное количество современно-
го оружия. Этими мерами США не только подрывают перспективу
мирного объединения Кореи, усугубляя раскол между северной и
южной частями страны, но и ставят под серьезную угрозу стабиль-
ность на Корейском полуострове. Китайский народ решительно
выступает против таких наглых акций США.

- О полной поддержке национально-освободительных дви-
жений юга Африки заявили участники состоявшейся в Амстер-
даме подготовительной встречи к международной конференции
солидарности с «прифронтовыми государствами» за националь-
ное освобождение, независимость и мир на юге Африки.

— Датское правительство не будет безоговорочно поддерживать
так называемое «нулевое решение» Рейгана, заявил министр инос-
транных дел Дании У. Эллеман-Енсен. Он напомнил, что Дания не
исключает поиска других путей решения проблемы. Это не изме-
некие позиции датского правительства, а лишь сс уточнение. Мы
ожидали от Советского Союза новых предложений, и он их сделал,
отметил кандидат на пост канцлера ФРГ от СД ПI Фогель. Они на-
правлены на достижение процесса на ведущихся в Женеве совет-
ско-американских переговорах. Теперь очередь за США сделать
контрпредложение для обеспечения поступательного движения на
этих переговорах. Г.-Й. Фогель указал, что советско-американская
встреча на высшем уровне способствовала бы сохранению мира.
Он подчеркнул, что недавнее предложение президента США о лик-
видации ракет средней дальности в Европе лишь повторяет «нуле-
вой вариант». Заместитель председателя парламентской фракции
СДПГХ. Эмке заявил, что визит в Бонн Буша не внес ничего ново-
го в позицию Запада на советско-американских переговорах об ог-
раничении ядерных вооружений в Европе. X. Эмке критиковал «со-
мнительную позицию» канцлера Коля, который подчеркивает при-
верженность «нулевому решению» и в то же время пытается убе-
лить избирателей в «гибкости» своего подхода к переговорам.
Конструктивные предложения о сокращении ядерных вооружений,
выдвинутые К). В. Андроповым и содержащиеся также в Полити-
ческой декларации ПКК государств - участников Варшавского
Договора, сказал секретарь правления Социалистической партии
Австрии по международным вопросам В. Хаккер, с большим инте-
ресом встречены в общественных и политических кругах стран
НАТО. Запад не может позволить себе игнорировать их как якобы
•чисто пропагандистские». Партнеры США по НАТО, очевидно,
скажут американскому президенту, что он опять «не поспевает за
советским руководителем Ю. В. Андроповым, который прочно
удерживает инициативу в мирном наступлении», подчеркивает ир-
ландская газета «Айриш пресс». Обращение Рейгана, констатирует
западноберлинская «Фолькс-блатт», не содержит и намека на го-
товность США к гибкому подходу на переговорах в Женеве. «Нью-
Йорк дейли ныос» констатирует, что посредством «обращений»,
равно как и рассчитанной на публику поездки Буша, «администра-
ция Рейгана пытается остановить растущую в Западной Европе
оппозицию планам развертывания на континенте новых американ-
ских ракет средней дальности. Советский Союз, пишет ливанская
♦ Ас-Сафир», даст отповедь американской администрации, которая
не желает отказаться от опасных планов создания военного пре-
восходства нал СССР. Москва - за баланс сил. Ответы товарища
К). В. Андропова - новое убедительное подтверждение воли и ре-
ШИМОСТИ СССР продолжать усилия во имя устранения ядерной
угрозы в Европе, пишет польская «Трибуна люду». Предложения,
выдвинутые Генеральным секретарем ЦК КПСС, создают возмож-
ность для оживления диалога по разоружению, для прогресса на
женевских переговорах. Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю. В.
Андропов, подчеркивает чехословацкая «Руде право», указа.! неко-
их ответах реалистичный, учитывающий интересы обеих сторон
путь к позитивному завершению женевских переговоров на основе
строгого соблюдения принципа равенства и одинаковой безопас-
ности. Советский Союз выступает за то, чтобы в Европе не было
ядерного оружия ни средней дальности, ни тактического. Это яви-
лось бы подлинно нулевым вариантом. Достойно осуждения стрем-
ление США подходить к важным вопросам мира и разоружения с
пропагандистской точки зрения. Правительство Венгерской Народ-
ной Республики считает, что создание в Европе зоны, свободной от
ядерного оружия, способствовало бы упрочению доверия между
европейскими государствами и улучшению международного кли-
мата, говорится в опубликованном здесь официальном сообщении.
Правительство ВНР согласно с тем, указывается в документе, что
начать создание такой зоны можно было бы с Центральной Евро-
пы и что ширину зоны следовало бы увеличить вдвое по сравнению
с размерами, предложенными правительством Швеции Венгер-
ское правительство выразило готовность сотрудничать в обсужде-
нии вопросов, связанных с созданием безъядерной зоны, и содей-
ствовать успеху переговоров. В ответе правительства НРБ на ини-
циативу правительства Швеции указывается, что создание в Евро-
пе зоны, свободной от ядерного оружия, правительство НРБ
рассматривает как один из путей, ведущих к освобождению всего
континента от ядерного оружия, уменьшению опасности войны,
укреплению доверия между народами. Именно поэтому предложе-
ние о создании безъядерной зоны вс!речает понимание и поддерж-
ку всей болгарской общественности. Эта инициатива соответству-
ет идее создания безъядерной зоны на Балканах. Чехословакия при-
дает большое значение предложению правительства Швеции со-
здать в Европе зону, свободную от ядерного оружия, говорится в
опубликованном здесь ответе правительства ЧССР на предложе-
ние Швеции. В документе отмечается, что предлагаемая зона мо-
жет быть действительно эффективной в плане снижения ядерной
угрозы в том случае, если она будет расширена. Именно поэтому,
подчеркивает правительство ЧССР. Чехословакия поддерживает
позицию Советского Союза, предложившего расширить зону, сво-
бодную от ядерного оружия, до пятисот—шестисот километров.
ЧССР готова оказать всестороннее понимание и поддержку созда-
нию такой зоны и принять участие в соответствующих перегово-
рах, которые должны быть основаны нй*принципах равенства и оди-
наковой безопасности. Грандиозными манифестациями и митин-
гами отмстила общественность Боливии тридцать третью годовщи-
ну создания коммунистической партии страны. По главным улицам
столицы прошли колонны демонстрантов - представители рабо-
чего класса, крестьянства, прогрессивной интеллигенции, прибыв-
шие со всех уголков Боливии. Несколько тысяч человек приняли
участие в торжественном митинге, состоявшемся во Дворне спорта.
Тепло приветствовали они появление в президиуме руководителей
КП Б. представителей других политических партий, входящих в
правящую коалицию Демократическое и народное единство, чле-
нов правительства и национального конгресса. Выступивший на ми-
тин ге первый секретарь ЦК компартии Боливии Хорхе Колле Куэ-
то заявил, что боливийские коммунисты всегда высоко несли зна-
мя борьбы засвободу и демократию, отстаивали интересы всего тру-
дового народа. Сегодня компартия входит в состав правительства,
за что подвергается яростным нападкам со стороны империалис-
тических кругов США и их марионеток - военных диктатур в Ла-
тинской Америке. Нынешнее боливийское правительство, подчер-
кнул он. демонстрирует образцы мужества, самостоятельности и не-
зависимости. Доказательством тому является восстановление дип-
ломатических отношений с Кубой, Никарагуа, официальное
признание Организации освобождения Палестины. Первый сек-
ретарь ЦК КП Б выразил твердую уверенность в том, что при под-
держке всего трудового народа Боливия продолжит путь к свободе
и независимости. В демократических кругах Греции все настойчи-
вей звучат |ребования о ликвидации американских военных баз на
территории страны. Решительно отверг утверждения отдельных
политических деятелей о необходимости сохранения баз США в
Греции для «обеспечения безопасности Запада» Генеральный сек-
ретарь НК Компартии (рении X. Флоракис. В своем заявлении он
подчеркнул, что эти базы на деле служат нс (реции, а стратегиче-
ским интересам США. Он указал, что во имя зашиты таких интере-
сов национальная независимость Греции может оказаться под
угрозой. С призывом к греческому народу сохранять бдительность
обратилась организация греческих сторонников мира «Движение
за национальную независимость, международный мир и разоруже-
ние» (КЕАДЕА). Ее председатель X. Марпулос указал, что КЕАДЕА
выступает за выводил Греции иностранных военных баз. Большин
ство греческого народа отвергает точку зрения, согласно которой
базы должны быть сохранены любой ценой, подчеркивается в рас-
пространенном здесь заявлении Исполнительного секретариата
Всегреческого социалистического движения (ПАСОК), из предста-
вителей которого состоит однопартийный кабинет А. Папандреу.
В Люксембурге состоялся пленум Центрального комитета Комму-
нистической партии Люксембурга (КПЛ). Его участники обсудили
положение в стране, вопросы международной политики, опреде-
лили задачи, стоящие перед люксембургскими коммунистами. В ре-
золюции пленума отмечается, что политика правительства, предус-
матривающая перекладывание экономических тягот на плечи тру-
дящихся, привела к дальнейшему' ухудшению материального по-
ложения населения страны. В целях предотвращения дальнейшего
падения жизненного уровня людей труда КПЛ выступила за наци-
онализацию ведущей отрасли промышленности страны — черной
металлургии. Во внешнеполитическом разделе резолюции люксем-
бургские коммунисты резко осудили милитаристский курс адми-
нистрации США и руководства НАТО. Они вновь подчеркнули не-
обходимость активизации борьбы против их опасных планов, пре-
дусматривающих развертывание в ряде стран Западной Европы
новых американских ядерных ракет. В документе также осуждается
внешняя политика правящих кругов Люксембурга, предоставивших
территорию страны под строительство военных баз и складов НАТО.
Пленум принял решение о созыве очередного, XXIV съезда КПЛ в
январе тысяча девятьсот восемьдссяз четвертого года. На состояв-
шейся в Варшаве сессии сейма ПНР с сообщением правительства
об актуальных проблемах внешней политики страны выступил член
Политбюро ЦК ПОРП, министр иностранных дел ПНРС.Ольшов-
ский. Главным фактором мира на планете, сказал он. остается по-
литика Советского Союза и всего социалистического содружества.
Ярким подтверждением этого являются итоги состоявшегося не-
давно в 11раге совещания Политического консультативного коми-
тета государств —участников Варшавского Договора. Польско-со-
ветский союз остается основной гарантией безопасности Польши,
нерушимости наших границ, принципиальным фактором сплочен-
ности и взаимодействия социалистических государств. Он также
служит делу мира и безопасности в Европе, является одним из су-
шественных ее составных элементов. Переговоры товарища В Яру-
зельского с товарищем Ю. В. Андроновым в конце минувшего гада
подтвердили волю обеих партий и государств к укреплению широ-
кого сотрудничества и тесного взаимодействия на международной
арене в проведении политики мира. Принятые во время этих пере-
говоров решения последовательно выполняются и будут выполнять-
ся. Минувший год был особенно трудным периодом в наших отно-
шениях с Западом и США, отметил министр. Антипольская поли-
тика не могла принести запланированных результатов. Она не за-
держала процесса стабилизации и нормализации жизни, хотя
затруднила решение наших экономических проблем, не сумела по-
мешать постепенному преодолению кризиса. Надежды на полити-
ческий или экономический крах польского государства потерпели
провал. Депутаты сейма приняли постановление о направлениях
внешней политики П Н Р на тысяча девятьсот восемьдесят третий
год. В документе подтверждаются верность и неизменность глав-
ных принципов внешней политики ПНР, которые заключаются в
братском союзе с СССР, гарантирующем Польше безопасность и
нерушимость границ, участии в оборонном союзе Варшавского До-
говора. взаимовыгодном сотрудничестве в рамках СЭВ, в друже-
ственных отношениях со всеми государствами, которые стремятся
их поддерживать на принципах равноправия, взаимного уважения
и взаимовыголы, в активности на международной арене на благо
дела мира, разрядки и разоружения, вытекающей из историческо-
го опыта польского народа, из роли и места Польши в Европе и во
всем мире. Сейм, подчеркивается в постановлении, решительно
осуждает и отвергает любые попытки иностранного вмешательства
во внутренние дела 11олыпи. Сейм подтверждает, в частности, что
проводимая администрацией США политика вмешательства во
внутренние дела Польши, применение санкции и экономического
нажима, а также прекращение в одностороннем порядке действия
различных договоренностей и соглашений противоречат междуна-
родному праву и добрым традициям, наносят ущерб лелу мира, со-
вместным интересам всех народов. Мы будем противодействовать
попыткам использования наших внутренних проблем для нагие га-
ния напряженности в отношениях между государствами с разными
общественными системами. Нынешнее международное положение
вызывает обоснованные опасения за судьбы разрядки, дальнейшее
мирное развитие планеты. Курс США и НАТО на конфронтацию
ведет к качественно новым, не виданным до сих пор масштабам
гонки вооружений. Это означает усиление опасности ядерного кон-
фликта, угрожающего существованию человеческой цивилизации.
Особую опасность представляют планы превращения Западной
Европы в арсенал американских ядерных ракет средней дальности.
Сейм ПНР призывает парламенты всех государств, а через них на-
роды Европы и всего мира взаимодействовать в решении наиболее
важныхдля нынешнего и будущего поколений дел — в защите мира,
разоружении, в борьбе с опасностью ядерного конфликта. Сейм
ПНР выражает солидарность с Обращением Верховного Совета
СССР и ЦК КПСС, принятым на совместном торжественном за-
седании по случаю шестидесятилетия образования СССР и направ-
ленным в адрес парламентов, правительств, политических партий
и народов мира. В Политической декларации государств — участ-
ников Варшавского Договора представлены предложения, имею-
щие принципиальное значение для конструктивного формирова-
ния международной обстановки и сдерживания тенденций «холод-
ной войны» в мире. Особенно существенным для перспектив мира
во всем мире и разрядки является предложение заключить Договор
о взаимном неприменении военной силы между государствами —
участниками Варшавского Договора и НАТО. Сейм выражает это-
му предложению решительную поддержку, считая его особенно важ-
ным для будущего Европы и мира. Сейм считает необычайно су-
щественным укрепление безопасности государства и восстановле-
ние международных позиций Польши, решительную борьбу с лю-
бой дискриминацией, а также вмешательством во внутренние дела
страны; укрепление всесторонних отношений с СССР, ГДР, ЧССР
и другими социалистическими странами, упрочение союзнической
позиции Польши, развитие всестороннего сотрудничества в рам-
ках Варшавского Договора и СЭВ. К IX съезду Союза писателей
ГДР, который начнет работу в конце мая, с особо заметными успе-
хами подходит его берлинская организация. За последние три года
столичными литераторами опубликовано свыше восьмисот произ-
ведений Писатели способствуют реализации решений X съезда
СЕПГ, содействуют укреплению идеалов социализма и коммуниз-
ма, защищают дело мира Газета пишет, что долг прозаиков, поэтов,
драма тургов - ярко и убедительно отражать в художественных про-
изведениях многогранную жизнь первого немецкого социалисти-
ческого государства, вносить реальный вклад в формирование но-
вого человека. В нынешней международной экономической ситуа-
ции, когда положение на мировых рынках постоянно меняется,
стабильность внешнеторговых контактов с братскими странами во
многом способствовала устойчивой работе венгерских предприя-
тий. Сейчас больше половины всего внешнеторгового оборота Вен-
грии приходится на социалистические государства. И в будущем
они будут играть основную роль в ул убиении сбалансированности
народного хозяйства ВН Р Взаимные интересы диктуют необходи-
мость дальнейшего укрепления дисциплины поставок и повыше-
ния качества продукции. Наряду с этим следует постоянно искать
новые резервы для расширения торговых связей Венгрии с социа-
листическими партнерами как в области обмена изделиями тяже-
лой промышленности, так и товарами широкого потребления. Ука-
зав, что политика иен является важным рычагом в хозяйственном
строительстве, пленум ЦК КГ1В указал, что существующей систе-
ме государственных цен порой еще не хватает гибкости, эффектив-
ности и она оказывается в хвосте неорганизованного рынка. Есте-
ственно, нельзя допустить, чтобы подобное положение оставалось.
В сфере ценообразования следует сохранить нынешнюю систему
государственных иен, постепенно совершенствуя ее отдельные ча-
сти. В основе всей деятельности в сфере ценообразования должно
лежать единое государственное планирование. Определение цен -
это эффективное орудие государства в области хозяйственного раз-
вития. От того, насколько успешно оно будет использоваться, во
многом зависигуспехделастабилизации в экономической и обще-
ственной жизни Вьетнама. С большим интересом москвичи и гос-
ти столицы ознакомились с выставкой «35 лет социалистической
Праги», открывшейся в Москве на ВДНХ СССР. Ее экспонаты рас-
сказывают об историческом развитии Чехословакии, о жизни и гру-
довых свершениях пражан, решающих важные задачи социалисти-
ческого строительства. Выступая на открытии выставки, председа-
тель исполкома Моссовета В Ф. Промыслов отметил, что I фага —
это замечательный социалистический город, жители которого ус-
пешно осуществляют решения XVI съезда КИЧ. Мы уверены, ска-
зал он, что нынешние дни Праги послужат дальнейшему сближе-
нию наших столиц и выльются в подлинный праздник дружбы на-
родов СССР и ЧССР. Приматор Праги Ф. Штафа в своем выступ-
лении высоко оценил разносторонние связи двух столиц,
подчеркнув, что сотрудничество с Советским Союзом было и осла
ется залогом достижений его родины в строительстве социализма.
На открытии выставки присутствовали член Политбюро ЦК. КПСС,
первый секретарь МГК КПСС В. В. Гришин, делегация чехосло-
нанкой столицы во главе с членом президиума ЦК КПЧ, первым
секретарем Пражского горкома партии А. Капеком, посол ЧССР в
СССР Ч. Ловетинский. Как неотложную программу действий вос-
приняли народные контролеры решения ноябрьского (1982) Пле-
нума ЦК КПСС Инициатива, нетерпимость к недостаткам, настрой
на конкретные дела характерны для многих комитетов, групп и по-
стов. Выполняя наказ партии — действовать энергичнее, наступа-
тельнее. народные контролеры вносят заметный вклад в выполне-
ние решении XXVI съезда КПСС, плановых заданий одиннадца-
той пятилетки, в борьбу за повышение организованности, укреп-
ление дисциплины и порядка на производстве, строжайшее
соблюдение режима экономии. Органы народного контроля — это
авторитетная государственная и общественная сила. Почти во всех
трудовых коллективах действуют группы и посты дозорных, объ-
единяющие около десяти миллионов передовых рабочих, колхозни-
ков, представителей интеллигенции. На их счету немало добрых дел.
Так, дозорные объединений «Ленинградский металлический завод»,
«Невский завод», «Ижорский завод» и ряда других предприятий
Ленинграда по итогам проверки внести предложения, реализация
которых позволила сэкономить в минувшем году около семи тысяч
тонн черных и пятьсот шестьдесят тонн цветных металлов. Выяв-
лены резервы, позволившие ленинградцам дополнительно выпус-
тить товаров народного потребления почти на одиннадцать милли-
онов рублей. Комитеты и группы народного контроля Подмоско-
вья при активной поддержке партийных организаций глубоко ра-
зобралась в причинах потерь рабочего времени. Дозорные
Днепропетровского производственного объединения «Днепроши-
на» имени XXV съезда КПСС немало способствовали тому, что пред-
приятие за два года увеличило выпуск продукции на тринадцать
процентов, причем выпуск пневмошин, аттестованных государ-
ственным Знаком качества, доведен до девяноста процентов. И та-
ких примеров эффективной работы дозорных немало. Сейчас в
органах народного контроля начались отчеты и выборы. Эта важ-
ная и ответственная кампания проходит в обстановке, свидетель-
ствующей о том, что решения ноябрьского Пленума ЦК КПСС
нашли живой отклик в трудовых коллективах, в них развернулась
активная работа по улучшению организации труда, повышению
лисципли ны, поиску новых резервов. С учетом этого народные кон-
тролеры призваны проанализировать свою работу, основательно
посмотреть на то. что сделано и упущено. Ведь еще немало таких
производственных комитетов и групп, которые действуют робко,
проверки проводят часто по мелким поводам, ограничиваются ре-
гистрацией недостатков В этой связи заслуживают упрека отдель-
ные комитеты и группы Красноярского края, Каракалпакской
АССР. Николаевской и Мангышлакской областей. Имеются слу-
чаи формального подхода к организации контроля. Например,
Вышневолоцкий городской комитет Калининской области шесть
раз заслушивал объяснения руководителей фабрики «Пианино» по
поводу невыполнения плана, фактов бесхозяйственности. Прини-
мались постановления, а предприятие по-прежнему не справляет-
ся с заданиями. Не проявляет инициативы и настойчивости, пас-
сивно ведет себя и группа народного контроля фабрики. В свете
решений ноябрьского Пленума ЦК КПСС приобретают сше боль-
шую актуальность задачи всемерного укрепления дисциплины, чет-
кого выполнения государственных планов и заданий, обеспечения
строжайшего режима экономии и бережливости. Возрастает ответ-
ственность и органов народного контроля. Они обязаны усилить
рабозу по проверке исполнения директив партии, советских зако-
нов и решений правительства, настойчиво искоренять бесхозяй-
ственность и расточительность, волокиту, бюрократизм, местниче-
ство. Собрания трудящихся и конференции представи телей трудо-
вых коллективов по отчетам и выборам комитетов, групп и постов
состоятся втечение февраля-апреля, что позволяет провести их без
спешки, организованно, в полном соответствии с требованиями За-
кона о народном контроле в СССР. В холе отчетов и выборов нуж-
но не только критически проанализировать сделанное, но и опре-
делить пути совершенствования контроля. Предстоит избрать в со-
став комитетов, групп и постов энергичных, политически зрелых,
принципиальных активистов, особенно из числа тех рабочих и кол-
хозников, которые способны вести дело проверки успешно В слу-
чаях замены руководителей комитетов и групп на эти посты вы-
двигаются пользующиеся доверием коллективов партийные активи-
сты. При этом следует руководствоваться оправдавшей себя на прак-
тике, одобренной ЦК КПСС практикой избрания председателей
комитетов и групп заместителями секретарей или членами партко-
мов, бюро парторганизаций Проведение отчетов и выборов коми-
тетов, групп и ггостов народного контроля требует особого партий-
ного внимания. Важно, чтобы эта ответственная кампания прохо-
дила на высоком организационном и политическом уровне, в об-
становке деловитости и требовательности. Необходимо обеспечить
широкое и заинтересованное участие трудящихся в собраниях и
конференциях, в обсуждении результатов работы органов народ-
ного контроля, позаботиться о гласности, освещении отчетов и
выборов на страницах печати, по телевидению и радио. В работе
собраний и конференций, обсуждении отчетов народных контро-
леров должны принять деловое участие представители админист-
рации, руководители партийных, профсоюзных, комсомольских
организаций. Партийным комитетам и бюро следует внимательно
проанализировать критику, замечания и предложения, высказан-
ные трудящимися. Надо, чтобы активисты, избранные в группы и
посты дозорных, ясно представляли: им доверено почетное и от-
ветственное дело. В то же время каждый народный контролер дол-
жен быть уверен, что его общественная работа получит необходи-
мую поддержку. Отчетно-выборная кампания в органах народного
контроля призвана способствовать усилению проверки исполне-
ния со стороны широких масс, дальнейшей мобилизации трудо-
вых коллективов на осуществление решений XXVI съезда КПСС,
реализацию Продовольственной программы страны, выполнение
и перевыполнение государственного плана тысяча девятьсот во-
семьдесят третьего года и в целом одиннадцатой пятилетки. В ле-
топись Всесоюзного соревнования вписаны новые имена славных
представителей рабочего класса и крестьянства, которые за боль-
шие достижения награждены орденами Трудовой славы I степени.
Среди них - проходчик кузбасской шахты «Юбилейная* С. Сизых
и бригадир В. Кочетов из четвертого строительного треста «Дзер-
жинский» Горьковской области, доярки Я. Бельскене из Литов-
ской ССР, А. Дюсюмбекова из Казахстана и Л. Гадалова из Подмос-
ковья — всего тридцать семь лучших из лучших. На ударной вахте в
честь шестидесятилетия образования СССР они, как и миллионы
других тружеников города и села, показали пример эффективного
труда, экономного использования сырья и энергорссурсов, стара-
тельности и крепкой дисциплины. Именно так - делом - совет-
ские люди подкрепляют решения партии, направленные на дальней-
шее развитие экономики страны. Ярким выражением этой едино-
душной поддержки стала встреча Генерального секретаря ЦК КПСС
Ю. В Андропова с московскими станкостроителями. Она убежда-
ет, что в трудовых коллективах живой отклик нашли решения но-
ябрьского (1982) Пленума Центрального Комитета, и наша партия
может твердо положиться на рабочий класс, на всех тружеников
страны в осуществлении поставленных задач. Передовики - это за-
стрслыцики, маяки, на которые мы ориентируемся. Но усилиями
одних лишь передовиков не решить поставленных задач. Важно,
чтобы каждый акгивно участвовал в работе. На ноябрьском Плену-
ме ЦК КПСС отмечалось, что опыт передовиков — один из резер-
вов дальнейшего совершенствования производства, улучшения эко-
номических показателей. Чтобы полнее поставить его на службу пя-
тилетке, необходимы повседневная организаторская и политиче-
ская работа в коллективах, конкретный подход к делу. Пример такого
подхода показывают многие коллективы Москвы. Инициатива пе-
редовых предприятий столицы, развернувших движение за укреп-
ление производственной и трудовой дисциплины, находит широ-
кий отклик у тружеников города и села. Следует по-деловому под-
держать ценное начинание, исходя из того, что эта задача долго-
временная, многосторонняя. Московский горком партии,
например, предложил райкомам и первичным парторганизациям
внимательней прислушиваться к предложениям и замечаниям тру-
дящихся, взять на контроль выполнение мероприятий по наведе-
нию порядка на производстве. Практическими делами подкрепля-
ют почин коммунисты многих ленинградских, киевских, минских
предприятий и строек. Укрепляя порядок на производстве, важно
учить людей на примере лучших, тех, кто, не дожидаясь указаний
сверху, настойчиво ишет и пускает в дело слои резервы. «Нам нуж-
на сознательная рабочая дисциплина, такая, которая двинула бы
вперед производство, - отметил товарищ Ю. В. Андропов на встре-
че с московскими станкостроителями. - Нам надо наполнитьборь-
бу задисниплину большим содержанием, связать ее непосредствен-
но с выполнением производственных заданий...* Трудно переоце-
нить в этой связи начинание бригады вальцовщиков Карагандин-
ского металлургического комбината С. Дрожжина, развернувшей
соревнование под девизом «За высокую отдачу на каждом рабочем
месте». Инициативу поддержал ЦК Компартии Казахстана, реко-
мендовав местным партийным и профсоюзным организациям, хо-
зяйственным руководителям взять на вооружение опыт передовой
бригады по освоению смежных профессий, налаживанию учебы,
внедрению научной организации труда. Поддерживая инициативу
снизу, надо помнить, что не всегда успех зависит только от рядово-
го труженика. Порой возникают помехи, справиться с которыми
ему нс под силу: то заготовки вовремя нс подвезли, то инструмента
нужного нет. В результате снижается трудовой настрой, уходи । вре-
мя впустую. Убытки же от такой неразберихи покрываются чаще
всего из государственного кармана. Вот почему в своих письмах в
«Правду» трудящиеся предлагают установить повседневный рабо-
чий контроль за порядком на производстве, строже спрашивать с
тех, кто не хочет или не умеет организовать груд, смотрит на беспо-
рядок сквозь пальцы Вопрос об укреплении дисциплины касается
каждого - от рабочего до министра, и эффект от этого должен бла-
готворно сказаться во всех без исключения звеньях производства.
Сегодня все большее распространение получают бригадные фор-
мы с распределением зарплаты по реальному вкладу каждого тру-
женика. Практика убеждает: в таких коллективах и новички быст-
рее находят свое место, действеннее наставничество, активнее идет
обмен лучшим опытом. Избираемые рабочими советы бригад сво-
им авторитетом и доверием положительно влияют на повышение
организации и качества труда, умеют постоять за интересы коллек-
тива. Образцов четкой, слаженной работы много, они есть в любой
отрасли народного хозяйства. Но есть и факты иного рода. Не все-
гда полезный опыт быстро находит путь в каждый цех, на каждое
рабочее место Так. в объединении «Армэлектроаппарат» на Наво-
ийском цементном комбинате (Узбекская ССР), Уфимском нефте-
перерабатывающем заводе не в полной мере используются преиму-
щества комплексных и сквозных бригад, многие рабочие не имеют
личных планов повышения отдачи труда. Специалисты здесь слабо
помогают рабочим в техническом обосновании обязательств, со-
вмещении профессий. В иных коллективах вольготно чувствуют
себя нарушители дисциплины, много прогулов и неявок с разре-
шения администрации. Партийные организации призваны давать
принципиальную оценку таким фактам, помочь коллективам в ус-
транении недостатков, всячески поощрять тех, кто стремится ра-
ботать лучше. Начато года - время, когда коллективы принимают
новые социалистические обязательства. Добрая примета нынеш-
него дня в том. что трудящиеся намечают достичь высоких рубе-
жей на каждом рабочем месте, в частности путем широкой поддер-
жки инициативы москвичей, укрепления трудовой дисциплины,
поиска и применения дополнительных резервов производства. Ком-
мунисты призваны быть впереди, показывать пример трудолюбия,
творческого подхода к порученному делу. В социалистических обя-
зательствах на тысяча девятьсот восемьдесят третий год москвичи
наметили досрочно выполнить годовой план и задания трех лет
пятилетки. Среди мер, на основе которых это будет достигнуто,
видное место отводится укреплению производственной дисципли-
ны, четкой организации работы Коллективы столицы держат свое
слово. Развивая почин «Честь и слава — по труду», многие из них
повысили качественные показатели, усилили режим экономии.
Обязательства взяты под с трогий контроль, и когда, скажем, на ком-
прессорном заводе «Бореи» обнаружились сбои, сложившуюся там
обстановку рассмотрело и помогло поправить дело бюро горкома
партии. Без должной дисциплины - трудовой, плановой, государ-
ственной, отмечал товарищ Ю. В. Андропов на встрече с москов-
скими станкостроителями, мы не можем быстро идти вперед. Кон-
кретные мероприятия для укрепления порядка на производстве, ре-
зультативного использования рабочего времени, бережного отно-
шения к народному добру включили в свои обязательства многие
участники соревнования. И это понятно: такие меры - крупный
резерв роста. Значение его тем более велико, что наведение поряд-
ка чаше всего не требует каких-либо капитальных затрат, эффект
же дает большой. К примеру, коллектив треста «Магнитстрой» толь-
ко за счет сокращения потерь рабочего времени взялся дополни-
тельно произвести за год на 270 тысяч рублей строительно-монтаж-
ных работ Прибавка солидная! Вместе с тем жизнь убеждает: если
лозунге повышении дисциплины и порядка не подкрепляется жи-
вым делом, глубоким анализом результатов соревнования, внедре-
нием передового опыта, то коллективы не только не идут вперед,
но и подчас сдают уже завоеванные позиции. Так, локомотивное
депо Гребенка Полтавского отделения железной дороги еще пять
шест ь лет назад славилось своими успехами, сюда приезжали учить-
ся, за опытом. А сейчас оно среди отстающих, и основная причина
этого - снижение дисциплины и инициативы людей, взаимной тре -
бовательности. На многие нарушения здесь стали смотреть сквозь
пальцы, забыты последние новшества, помогавшие трудиться с
полной отдачей. Факт этот далеко не единичен. Иные хозяйствен-
ные руководители, надеясь лишь на силу приказа, не заботятся об
улучшении организации и условий труда людей, ослабили эконо-
мическую работу. Плохо, что коммунисты, профсоюзные органы
нередко мирятся с этим, сводят участие соревнующихся в укрепле-
нии порядка к мелочам, лежащим на поверхности, не добираются
до глубинных резервов. Задача же состоит как раз втом. чтобы обес-
печить комплексный подход, наполнить борьбу за дисциплину
большим содержанием, добиваясь вместе с тем конкретности и дей-
ственности всех мер. Хорошо налаженное соревнование помогает
поднимать энергию и инициативу тружеников города и села, их за-
интересованность в улучшении дела, создавать творческую атмос-
феру. А это надежный пуль к укреплению сознательной дисципли-
ны и порядка, наиболее полному использованию всех возможнос-
тей производства. Велика воспитательная роль передовиков и пе-
редовых коллективов. Показывая образцы исполнительности, хо-
зяйского отношения к порученному делу, они увлекают за собой
других. Понятно, тут нельзя полагаться на самотек. Пример, прак-
тика лучших становится действительно большой силой, когда во-
круг них ведется каждодневная мобилизующая работа. Для этого у
организаторов соревнования достаточно разнообразных средств. Тут
и школы передового опыта, и наставничество, и рабкоровские рей-
ды, взаимопроверки соревнующихся коллективов. Важно лишь,
чтобы при этом основательно изучался и обобщался не только про-
изводственный, но и нравственный опыт, умение активно влиять
на людей, подтягивать их до уровня ведущих. Такой подход требует
глубокого знания обстановки, учета условий, умения доходить до
каждого человека. А всегда ли партийные, профсоюзные и комсо-
мольские организации, хозяйственники придерживаются этих пра-
вил? Как видно из почты «Правды», кое-где все еще руководят со-
ревнованием «в общем и целом», поэтому вне поля зрения оказы-
ваются существенные его грани, не учитываются интересы, поже-
лания отдельных и подчас довольно значительных групп
соревнующихся. Так, на ряде предприятий, в частности на жданов-
ском заводе «Азовсталь», в стороне от движения за дисциплину и
бережливость остаются многие вспомогательные подразделения, о
них иногда попросту забывают. Не случайно число нарушений и
текучесть среди трудящихся вспомогательных производств втрое-
вчетверо выше, чем в основных цехах. Мощный рычаг в борьбе за
образцовую дисциплину и высокую творческую активность — пра-
вильное стимулирование соревнующихся. Оно предполагает точ-
ный учет и объективную опенку результатов труда. Если этого нет,
меры поощрения могут не «сработать» в нужном направлении. Ав-
торы писем в «Правду* сообщают, например, что премию за эконо-
мию топлива получают и те, кто об этом даже представления не
имеет, зато внакладе непосредственные участники. В ряде случаев
условия соревнования составлены гак, что в «победителях» оказы-
ваются участки, бригады, сумевшие скрыть нарушения. Формаль-
ный подход к движению за укрепление дисциплины и порядка не-
терпим. От партийных и профсоюзных организаций, хозяйствен-
ных руководителей прежде всего зависит, чтобы работа в поддерж-
ку доброго почина москвичей строилась по-деловому не сводилась
к кратковременной кампании, а тем более простой шумихе. Ее надо
вести систематически, повседневно, вовлекая всех участников со-
ревнования и захватывая широкий крут проблем по всей производ-
ственной цепочке. Правильно поступают там, где борьбу за дис-
циплину напрямую связывают с успешным выполнением заданий
третьего года пятилетки, принятых обязательств не только по об-
щему обьему производства, но и в полном соответствии с заказами
потребителей. Нельзя забывать, что прочный успех сопутствует тем
коллективам, которые без раскачки, с первых месяцев года энер-
гично берутся за реализацию намеченного, добиваются ритмичной,
слаженной работы во всех звеньях производства. Недалек день, ког-
да в южных районах страны начнется весенний сев. И уже сегодня
в каждом колхозе и совхозе думают над тем, как лучше организо-
вать эту работу, кто поведет машины в поле. Ведь успех на севе за-
висит прежде всего от механизаторов, от того, насколько хорошо
знают они технику, передовые приемы и методы работы, прогрес-
сивные технологии возделывания сельскохозяйственных культур.
На майском (1982) Пленуме ПК КПСС отмечалось, как важно
укрепить все участки колхозного и совхозного производства квали-
фицированными кадрами массовых профессий, повысить их мас-
терство. Постоянную заботу о пополнении хозяйств механизатора-
ми проявляют многие партийные организации, советские и сельс-
кохозяйственные органы. В Старокулаткинском районе Ульяновс-
кой области, например, на каждый трактор подготовлено по два
водителя. Здесь все полевые работы проводятсвоими силами. Еже-
годно в хозяйствах готовят двести пятьдесят трактористов. По сто
шестьдесят шесть механизаторов на каждые сто тракторов насчи-
тывается в хозяйствах Украины, причем две трети их специалисты
первого и второго классов. Земледельцы страны активно поддер-
жали почин инициаторов Всесоюзного социалистического сорев-
нования та своевременную подготовку техники и кадров к весне -
сельских тружеников Эстонии, Брянской, Полтавской и Ташкент-
ской областей. По их примеру во многих хозяйствах еще с осени
определили, сколько механизаторов потребуется, чтобы провести
сев в лучшие сроки, на высоком агротехническом уровне. Учли не
только штатных водителей, а и тех, кто имееттакую специальность,
носейчас занят на других работах. Обеспечены механизаторами для
проведения сева хозяйства Краснодаре кого и Алтайского краев.
Белгородской, Челябинской, Воронежской, Ростовской и рядадру-
гих областей. Однако в некоторых районах кадров сельских меха-
низаторов не хватает. Их надо готовить. Зима — наиболее подхо-
дящая пора для учебы сельских кадров, особенно механизаторов.
В нынешнем году из села в профессионально-технические училища
направили сотни тысяч человек. Начались занятия также на кур-
сах, где сейчас занимаются почти триста тысяч механизаторов. Не-
обходимо добиться, чтобы все они успешно закончили учебу, сво-
евременно приступили к работе на селе. Ежегодно на высоком уров-
не готовят механизаторов в колхозе ♦Путь к коммунизму» Гомель-
ской области. И вовсе не случайно производительность тракторов
здесь значительно выше, чем в среднем по Гомельскому району. По
четкому плану проводятся занятия в Сокальском районе Львов-
ской области. Учебные классы оборудованы наглядными пособия-
ми, подобраны квалифицированные преподаватели, будущие во-
дители машин изучают новую технику, индустриальные техноло-
гии. опыт передовиков Организованно проходит учеба в Саратов-
ской, Волгоградской, Кировоградской, Днепропетровской
областях. Задача руководителей автопромышленных объединений,
колхозов и совхозов, подразделений 1бскомсельхозгехники, про-
фессионально-технических училищ позаботиться о том, чтобы люди
овладели полным объемом знаний, смогли уверенно применять их
на практике. Письма, поступающие в редакцию «Правды», свиде-
тельствуют о том, что учеба механизаторов по-настояшему нала-
жена не везде. Так, в колхозе «Россия» Касимовского района Ря-
занской области даже для работы в одну смену не хватает восьми
трактористов, а обучается всего четыре человека. Запоздали с фор-
мированием учебных групп, организацией механизаторского все-
обуча в ряде хозяйств Киргизии, Таджикистана, Псковской, Ново-
сибирской областей. Кое-где занятия проводятся посокращенным
про(раммам, что снижает качество обучения. Партийные комите-
ты, местные Советы должны повысить спрос с хозяйственных ру-
ководителей за организацию учебы механизаторов. Это поможет
улучшить квалификацию водителей, обеспечить двухсменную ра-
боту агрегатов. В хозяйствах страны с каждым годом расширяются
плошали, на которых сельскохозяйственные культуры возделыва-
ются по индустриальной технологии. Учитывая, что такая техноло-
гия требует точного выполнения всех агротехнических операций,
необходимо привлечь к этой работе наиболее опытных людей, ме-
ханизаторов первого и второго классов, вооружить их специальны-
ми знаниями. На краткосрочных курсах по программам, разрабо-
тайным Министерством сельского хозяйства СССР, пройдут обу-
чение более двухсот тысяч человек Провести эти занятия надо орга-
низованно, с пользой для земледельцев. Ноябрьский (1982) Пле-
нум ПК КПСС указал, что для выполнения Продовольственной
программы работникам агропромышленного комплекса нужно изо
дня вдень наращивать усилия, трудиться так, чтобы огромные сред-
ства, направляемые на решение этой задачи, давали отдачу уже се-
годня и сше большую — завтра. Реализация планов производства и
продажи государству продукции сельского хозяйства во многом за-
висит от того, в чьи руки попадут машины, как они будут использо-
ваться. Руководителям колхозов и совхозов, местным партийным
и советским органам, профсоюзным комитетам, всем сельским
коммунистам следует иметь в виду, что нынешней весной в поле
выедут семьдесят пять тысяч молодых механизаторов, оканчиваю-
щих СПТУ, и более двухсот тысяч выпускников курсов. Им надо
вручить надежную технику, закрепить за квалифицированными
наставниками, создать хорошие условия дтя труда и отдыха, строго
соблюдать установленныедля них льготы. Важно также обеспечить
высокопроизводительную работу шефов, которые приедут помо-
гать труженикам села. Чем ближе весна, тем больше забот у партий-
ных комитетов, руководителей агропромышленных объединений.
Нужно помочь земледельцам составить четкие рабочие планы, за-
ранее продумать расстановку механизированных отрядов, шире
внедрить бригадный подряд, организовать действенное социалис-
тическое соревнование за повышение производительности машин,
успешное проведение весеннего сева Той же цели следует подчи-
нить работу партнеров земледельцев - предприятий «Сельхозтех-
ники», «Ссльхозхимии». У весны свой особый, строгий счет. Не зря
же говорят, что ее день год кормит. От механизаторов, их знаний и
мастерства, дисциплинированности и организованности зависят
полноценность весеннего дня, успешное проведение сева, осуще-
ствление задач дальнейшего развития сельского хозяйства. После-
довательно осуществляется курс Коммунистической партии и Со-
ветского государства на повышение благосостояния нашего наро-
да. Социальная программа охватывает все стороны жизни совет-
ских людей — потребление и жилье, условия труда и быта, культуру
и отдых. «Забота о советском человеке, об условиях труда и быта, о
его духовном развитии, — отмечал Генеральный секретарь ПК
КПСС товарищ Ю. В. Андропов, - остается важнейшей программ
ной установкой партии». В стране немало делается для совершен-
ствования бытового обслуживания населения. За последние годы
заметно выросли масштабы и расширилась сфера действия отрас-
ли, поднялся ее авторитет. Сегодня она предлагает населению свы-
ше шестисот различных услуг. Вместе с тем достигнутый уровень
сервиса пока не в полной мере отвечает возросшим запросам со-
ветских людей, в работе мастерских, ателье, фабрик химической
чистки немало существенных недостатков. Вопрос о дальнейшем
развитии и улучшении бытового обслуживания населения был все-
сторонне рассмотрен на заседании Политбюро ЦК КПСС. Опуб-
ликовано постановление Центрального Комитета КПСС и Совета
Министров СССР «О дальнейшем развитии и улучшении бытово-
го обслуживания населения». Намечена широкая программа дей-
ствии. Исходя из решений XXVI съезда партии, майского и ноябрь-
ского (1982) Пленумов ЦК КПСС, постановление обязывает мест-
ные партийные и советские органы, министерства и ведомства уси-
лить внимание к службе быта, осуществить меры, направленные
на более полное удовлетворение спроса на бытовые услуги, повы-
шение качества, культуры обслуживания. В постановлении отме-
чается, что главными направлениями в развитии бытового обслу-
живания должно быть расширение таких видов услуг, как ремонт
радиотелевизионной аппаратуры, бытовых машин и приборов,
жилья, мебели, обуви, стирка белья и химическая чистка одежды,
прокат предметов длительного пользования, изготовление изделий
по заказам населения, отличающихся высоким качеством. Прини-
маются меры к внедрению новых видов бытовых услуг и прогрес-
сивных форм работы - срочное исполнение заказов, доставка их
по месту жительства, обслуживание по абонементам, расширение
сети комплексных услуг, приемных пунктов и высокоразрядных
предприятий быта. Будет увеличена сеть организаций и приемных
пунктов в сельской местности, на заводах, фабриках, стройках и
общежитиях. Во всем этом должен соблюдаться принцип: макси-
мум удобств для заказчика, экономия времени трудящихся. Здесь
важно использовать опыт передовых коллективов. Гак. ряд пред-
приятий Киева, Ленинграда, 11снзы перешел на работу по системе
«Сегодня — на сегодня». Суть ее в том, что специалисты выполня-
ют заказы по ремонту радио- и телеаппаратуры, сложной бытовой
техники вдень их оформления и, конечно, в удобное для городских
жителей время. Рост сети предприятий службы быта и улучшение
их работы забота обшая. В это дело должны внести весомый вклад
труженики индустрии, науки, культуры. Постановлением установ-
лены задания министерствам, ведомствам и организациям по стро-
ительству социально-бытовых объектов, производству машин, при-
боров и средств механизации, поставке специализированных авто-
мобилей для предприятий службы быта, а также более эффектив-
ному использованию новой техники.Необходимо разработать но-
вые типовые проекты предприятий сферы услуг с учетом различных
климатических зон страны. Ставится задача - ускорить научно-тех-
нический про|рссс в отрасли, шире привлечь для этого коллективы
промышленных предприятий, научных учреждений. На Централь-
ный научно-исследовательский институт бытового обслуживания
населения Минбыта РСФСР возложены функции головной науч-
ной организации по разработке важнейших технических и соци-
ально-экономических проблем отрасли, а также методическое ру-
ководство научно-исследовательскими, конструкторскими и тех-
нологическими организациями министерств бытового обслужива-
ния населения союзных республик. Определены также меры по
улучшению материально-технического обеспечения предприятий
отрасли. Весьма острый вопрос - снабжение запасными частями,
на их нехватку жалуются авторы многих писем в «Правду». В по-
становлении ЦК КПСС и Совмина СССР определено: министер-
ствам — изготовителям радиотелевизионной аппаратуры, бытовых
машин и приборов обеспечивать предприятия бытового обслужи-
вания запасными частями в соответствии с установленными нор-
мативами и заключенными договорами. Службе быта нужны лю-
бящие дело, компетентные кадры, умеющие культурно наладить об-
служивание трудящихся. Специалистов высокой квалификации
ждут из учебных заведений. Их надо готовить и на предприятиях
отрасли. Большие надежды возлагаются на новый отряд молодежи,
которая направляется сюда по путевкам ЦК ВЛ КСМ. Следует шире
привлекать на предприятия и в организации отрасли пенсионеров,
домохозяек, студентов, принять меры к улучшению жилищных ус-
ловий работников бы гового обслуживания, обеспеченности их дет-
скими дошкольными учреждениями, расширению сети пионерс-
ких лагерей, организации отдыха тружеников сервиса Местные
партийные органы призваны усилить организаторскую работу по
развитию и улучшению бытового обслуживания населения, повы-
сить ответственность за это дело руководителей советских, хозяй-
ственных органов, предприятий, организаций, колхозов и совхо-
зов. Большего внимания и помощи от партийных комитетов ждут
первичные партийные организации предприятий службы быта. Их
долг - воспитывать тружеников сервиса вдухе высокой ответствен-
ности за выполнение государственных планов, своих служебных
обязанностей, нетерпимости к недостаткам в работе, в духе стро-
жайшего соблюдения дисциплины, бережливого отношения к со-
циалистической собственности и высокой культуры обслуживания.
Наши печать, телевидение и радио призваны активно пропаганди-
ровать опыт передовых коллективов и лучших работников, способ-
ствовать повышению престижа этих профессий. Труженикам служ-
бы быта предстоит немало потрудиться, чтобы успешно выполнить
задания по развитию и совершенствованию работы отрасли, вне-
сти достойный вклад в дальнейшее улучшение условий жизни и быта
советских людей. 11очстна и ответственна миссия преподавателей
высшей школы — им доверено воспитание молодого поколения.
В вузах и техникумах ныне трудится свыше восьмисот тысяч человек.
Талантливые ученые и педагоги, опытные командиры производства,
деятели культуры щедро делятся со студентами знаниями, помога-
ют им обрести идейную убежденность, трудолюбие, высокую нрав-
ственность. Творческий потенциал вузов сегодня велик. Полнее
использовать его значит обеспечить повышение уровня професси-
ональной подготовки и коммунистического воспитания молодежи,
рост эффективности научных исследований, значимости их для
народного хозяйства. Особую роль здесь призваны играть комму-
нисты, их инициатива, боевитость и сплоченность в выполнении
задач, поставленных перед высшей школой XXVI съездом КПСС.
Для партийной работы в вузе сегодня характерен системный под-
ход, обеспечивающий последовательное решение наиболее прин-
ципиальных вопросов в жизни коллектива. В университетах и ин-
ститутах страны утвердилась и получила признание практика со-
ставления комплексных планов, от приема до выпуска студентов.
Такая форма планирования учебно-воспитательной работы позво-
ляет парткому вместе с ректоратом выступать подлинно организу-
ющей силой, сосредоточивать внимание преподавателей, вузов-
ского коллектива, комсомола, профсоюзов на главных направлени-
ях профессионального и духовного становления будущих специа-
листов. Зрелость партийного штаба вуза определяется его умением
выбирать среди множества забот своего учебного заведения ключе-
вые проблемы, объединить усилия коллектива для их решения. Об
этом свидетельствует, например, опыт парткома Днепропетровского
металлургического института. При непосредственной поддержке
парткома в институте широко освоена практика подготовки и за-
щиты комплексных дипломных проектов. «Бригады» выпускников
вместе разрабатывают крупные заказы предприятий, причем обя-
зательно анализируют социальные резервы производства Молодые
специалисты стали глубже понимать реальные заботы и нужды ра-
бочих коллективов, а выполнение кадрового заказа ведется теперь
более точно и прицельно. Партийный комитет постоянно ищет
новые, активные формы связей с заказчиками: регулярно прово-
дятся совместные заседания в парткомах предприятий и научно-
исследовательских институтов, научные семинары, теоретические
конференции. На них определяются содержание и сроки поиска
технических решений, уточняются пожелания к «рабочей доводке»
выпускников. Закономерно поэтому, что вуз стал ядром учебно-
научно-производственного объединения «Металлург». А в минув-
шем году вместе с Харьковским и Донецким политехническими
институтами выступил инициатором соревнования под девизом
«Творческий союз высшей школы и производства - на службу пя-
тилетке». Пример передовых учебных заведений свидетельствует,
что только в тесном творческом союзе с практикой, привлекая к
обучению студентов ученых и исследователей, работающих на пе-
редовых рубежах науки и техники, можно сегодня вести подготов-
ку квалифицированных специалистов. Поддерживать и распрост-
ранять такой подход к делу - обязанность партийных организаций
вузов, местных партийных комитетов. Надо четко сознавать, что
именно «педагогика творчества» формирует специалистов, способ-
ных активно участвовать в решении задач, выдвинутых ноябрьс-
ким (1982) Пленумом ЦК КПСС, - ускорении научно-технического
прогресса, широком и быстром внедрении в производство дости-
жений науки, техники и передового опыта. Укрепляя партийное
влияние в коллективе, коммунистам следует обратить внимание,
какую позицию занимают их представители во всех звеньях кол-
легиального самоуправления учебным заведением. Вузовские
партийные организации обязаны строже спрашивать с коммунис-
тов-преподавателей за проведение в жизнь выработанных решений.
Вузовским парткомам необходимо шире проанализировать крити-
ческие замечания и предложения коммунистов, высказанные на со-
браниях в ходе прошедшей отчетной кампании. Главное - наме-
тить и взять под неослабный партийный контроль конкретные пла-
ны улучшения воспитательной работы со студенчеством, повыше-
ния квалификации преподавателей, роста эффективности научных
работников. Партийные организации университетов и институтов
призваны быть настоящим авангардом вузовских коллективов в их
большом и благородном деле — подготовке нового поколения со-
ветской народной интеллигенции. Коммунисты, преподаватели
общественных наук должны подавать личный пример доверитель-
ных отношений со студентами, взыскательного товарищества,
принципиальности, заботливого отношения к людям. Идейная зре-
лость рождается как сплав убеждений, помыслов и опыта обще-
ственной жизни молодого человека. Годы студенчества для него —
это время острых вопросов: мировоззренческих и моральных. Не-
давно на Волгоградском сгалепроволочноканатном заводе прове-
ли анкетный опрос работников: устраивает ли их моральный кли-
мат на предприятии? Почти каждый ответил на этот вопрос утвер-
дительно. Результаты исследования не были для парткома неожи-
данностью. Уже несколько лет на заводе существует правило: гласно
решать все проблемы - от выдвижения человека на более высокую
должность до распределения туристских путевок. Это исключает
разные домыслы, досужие разговоры, воспитывает в людях чувство
хозяина родного завода, стимулирует гражданскую и трудовую ак-
тивность. Таких примеров можно привести немало. Добросовест-
ное от ношение к делу, ответственность, инициатива свойственны
миллионам тружеников городов и сел. Эти качества отчетливо про-
являются в развернувшемся социалистическом соревновании за
успешное выполнение решений XXVI съезда КПСС, заданий тре-
тьего гола и пятилетки в целом. Лучшие коллективы действуют по
встречным, более напряженным планам, открыли счета экономии
ресурсов, развернули по почину москвичей борьбу за укрепление
дисциплины. Люди заинтересованно ищут пути повышения ответ-
ственности каждого за общие успехи, вскрывают резервы роста про-
изводительности труда. Партийные, советские, профсоюзные и
комсомольские организации внимательно изучают и обобщают
опыт передовиков. Приобщению каждого работника к управлению
коллективными делами способствуют постоянно действующие про-
изводственные совещания, советы бригад, товарищеские суды,
группы народного контроля, общественные отделы кадров, бюро
экономического анализа, многие другие органы самоуправления
Важно поднимать их авторитет и действенность, предоставлять им
больше самостоятельности. Мелочная опека, заорганизованность
снижают инициативу активистов. На многих предприятиях исполь-
зуется бригадная форма организации труда. В работающих на еди-
ный наряд коллективах крепка дисциплина, люди стремятся к по-
вышению своего профессионального мастерства, активно участву-
ют в рационализации производства, движении бережливых. И это
понятно: коэффициент трудового участия «вес замечает», не даст
спрятаться нерадивому за спину добросовестного работника. Имен-
но в условиях бригады лучше идет воспитание в духе сознательной
дисциплины, непримиримости к недостаткам, полнее реализуется
лозунг «Честь — по труду!». Вот почему надо активнее внедрять эту
Прогрессивную форму организации и оплаты труда. В постоянной
заботе партийных и профсоюзных организаций нуждаются поли-
тическая и экономическая учеба кадров, их профессиональное со-
вершенствование. Ведь рабочий, колхозник или служащий прояв-
ляет себя как настоящий хозяин страны, подлинный государствен-
ный деятель, когда он вооружен необходимыми знаниями, опытом,
умеет мыслить широко, масштабно. Надо всячески искоренять
шаблонный подход к организации учебы, разработка учебных про-
грамм должна идти с учетом конкретных условий отрасли, интере-
сов слушателей. За главный показатель результативности учебы сле-
дует принимал ь не формальные оценки, а рост гражданской и твор-
ческой активности слушателей, их отдачу на трудовом посту. Важ-
но морально и материально поощрять истинных энтузиастов
технического прогресса, создавать им необходимые условия для
воплощения пенных задумок в практику. Вовремя подмечать ма-
лейшие ростки инициативы, развивать стремление людей навести
порядок на производстве - долг каждой партийной, профсоюзной,
комсомольской организации. Надо поддерживать тех беспокойных,
«неудобных» для иных руководителей работников, которые явля-
ют собой пример добросовестного отношения к делу, никогда не
пройдут мимо разгильдяйства, расточительства. Для таких людей
важен общий результат. Скажем, раскройщик Бакинского маши-
ностроительного завода имени Сардарова А. Алескеров, разрабо
тав экономную технологию раскроя стального листа, сразу же взялся
обучать новому методу работы своих товарищей. В итоге предпри-
ятие сэкономило сотни тонн металла. В этом есть и заслуга партий-
ной организации, которая поддержала начинание коммуниста, со-
здала условия для распространения новшества. Между тем в иных
коллективах недооценивают силу общественного мнения, не при-
слушиваются к критическим замечаниям должным образом. На
Коломенском тепловозостроительном заводе имени В. Куйбыше-
ва рабочие не однажды обращали внимание руководителей на не-
достатки в организации общественного питания, что приводит к
большим потерям времени. Однако вместо того, чтобы навести дол-
жный порядок в столовых, администрация ограничивается лишь
фиксированием нарушений. Много раз также выступали против
бесхозяйственности рабочие Винницкого завода упаковочных из-
делий, где годами ржавеет новое оборудование; но дело здесь мало
меняется. Вряд ли такой подход поможет дальнейшему росту ак-
тивности работников. Обстановка творческого поиска складыва-
ется там, где руководитель информирует коллектив о положении
дел, обсуждает острые вопросы, дает простор критике. Многое зна-
чит и личный пример инициативы, предприимчивости, дисципли-
ны. Все, что окружает советского человека, — это его достояние,
достояние народа. И чем богаче станут общественные закрома и
кладовые, тем больший достаток придет в каждую семью. С граж-
данским пониманием этой связи правофланговые пятилетки про-
являют трудовой энтузиазм, ведут неустанный поиск резервов, по-
хозяйски используют рабочее время, сырье и материалы. Пусть же
растут ряды передовиков и новаторов производства. Их опыт и ма-
стерство, их забота о приумножении успехов коллектива - яркий
пример для других. «Коммунизм, — указывал В. И. Ленин, — начи-
нается там, где появляется самоотверженная, преодолевающая тя-
желый труд забота рядовых рабочих об увеличении производитель-
ности труда, об охране каждого пуда хлеба, угля, железа и друтих
продуктов...» Ленинский лозунг экономии и бережливости и сего-
дня актуален. Советские люди - хозяева страны, и бережливость,
охрана общественного достояния для них - дело совести, граждан-
ская обязанность каждого. В Основном Законе указывается: «Долг
гражданина СССР — бороться с хищениями и расточительством
государственного и общественного имущества, бережно относить-
ся к народному добру. Л и на, посягающие на социалистическую соб-
ственность, наказываются по закону». XXVI съезд КПСС отметил,
что особо важное значение имеет умелое, рачительное использова-
ние всего, что у нас есть. Партия и государство усилили борьбу с
такими позорными явлениями, как разбазаривание государствен-
ных средств, хищения. Это линия, которая будет проводиться по-
стоянно и неукоснительно. Ставится задача, чтобы каждый труже-
ник был стражем народного богатства, бережно относился к мате-
риалам, сырью, электроэнергии. Использование государственно-
го, общественного имущества и служебного положения в целях
обогащения - это не что иное, как подрыв самой сути нашего строя.
И тут никому не можстбыть снисхождения. Нужны высокая ответ-
ственность и требовательность руководителей, постоянное внима-
ние к этим вопросам партийных организаций и трудовых коллек-
тивов, эффективная работа органов народного контроля, правопо-
рядка и правосудия. За последнее время в этом направлении акти-
визировали свою работу многие партийные организации и трудо-
вые коллективы, органы народного контроля, органы МВД,
прокуратуры и суды В ряде городов начали действовать посты бе-
режливых. Пять миллионов комсомольцев вышли в поход против
потерь и кишений народного добра. Однако прочный заслон хи-
щениям поставлен еще далеко не везде. Так, из-за безответствен-
ного отношения к материальным ценностям на Тюменском акку-
муляторном заводе за девять месяцев пропало свыше одиннадцати
тысяч аккумуляторов, это обошлось государству в сотни тысяч руб-
лей. В прошлом году более трехсот исков было предъявлено проку-
ратурой к виновным в разбазаривании энергоресурсов в Курской
области. Большие потери несут потребсоюзы Мордовии. Много еше
фактов хищений, потерь, недостач на предприятиях легкой и пи-
щевой промышленности, в торговле и службе быта. На ряде строек
халатно относятся к цементу, кирпичу, лесу, стеклу, вскрыто немало
случаев продажи материала на сторону. Длительное время группа
жуликов в Ростовской области безнаказанно занималась различ-
ного рола махинациями в торговле. Некоторые руководящие ра-
ботники эдесьбрали взятки, транжирили государственные средства.
Как же такие люди проникли на посты руководителей? Коммунис-
ты дали ясный ответ: партийные комитеты не всегда изучали и про-
веряли на практике политические, деловые и моральные качества
работников, выдвигаемых на ответственные должности. Как пока-
зывают проверки, в ряде колхозов, совхозов, предприятий агропро-
мышленного комплекса не наведен должный порядок в учете, хра-
нении и расходовании материальных ценностей. В результате име-
ют место недостачи и хищения средств, строительных материалов,
горючего, зерна и других сельскохозяйственных продуктов. Допус-
каются разбазаривание общественных земель, разукомплектование
техники И этим наносится серьезный ущерб народному хозяйству.
Между тем некоторые местные партийные и советские органы тер-
пимо относятся к такого рода антиобщественным проявлениям,
мирятся с приписками и искажениями в отчетности о выполнении
планов. Не в полной мере используются сила закона, обществен-
ное мнение в борьбе с хищениями, причинами, их порождающи-
ми. Бережливость - черта коммунистическая, и надо с детства вое-
питывать ее у каждого человека, пробуждать у молодых граждан
чувство хозяина страны, умение беречь и хранить как зеницу ока
богатства Родины, строю следовать моральному кодексу строите-
ля коммунизма. Особый контроль должен быть за распределением
средств и продуктов: тут главный критерий - труд, его количество
и качество. И самое основное - охранять народное добро должны
все советские люди. В нашем обществе трудовым коллективам до-
веряется значительная часть общественной собственности. И они
призваны ее эффективно использовать. Именно коллектив обязан
воспитывать бережливых тружеников. Понятно, большая роль в
разоблачении расхитителей, взяточников, транжир общего добра
принадлежит органам внутренних дел, и в частности службе БХСС.
В деятельности ее еще немало недостатков. Перед аппара том БХСС
стоит задача - всемерно развивать наступательность и действен-
ность в работе, эффективность в борьбе с хищениями, спекуляци-
ей. Работники милиции призваны теснее взаимодействовать с на-
родными дружинами, коллективами трудящихся. Беречь социали-
стическое добро — это не только обязанность, но и 1ражданский,
патриотический долг каждоготрудового коллектива, всех советских
людей. Общество зрелого социализма вправе гордиться тем. что
открыло широкий простор для научно-технического творчества
масс. Миллионы людей смелой мысли, активных творцов нового
ставят свои дарования на службу коммунистического строительства.
Лишь в прошлом году внедрено более четырех миллионов изобре-
тений и рационализаторских предложений. Суммарный экономи-
ческий эффект от их использования достиг семи миллиардов руб-
лей. И дальше развивать изобретательство, быстро и максимально
полно использовать его плоды — значит содействовать переводу эко-
номики на путь интенсификации, помогать делать ее экономной.
Одиннадцатая пятилетка уже дала немало примеров высокой ре-
зультативности поиска новаторов. Так, в Саранском производствен-
ном объединении «Светотехника» разработана и освоена высоко-
эффективная металлогалоидная электролампа. Только экономия
электроэнергии от использования новинки сбережет народному
хозяйству семь целых четыре десятых миллиона рублей в год. В про-
шлом году на предприятиях электротехнической промышленнос-
ти внедрено восемнадцать крупных изобретений, каждое из кото-
рых дало свыше миллиона рублей экономии. Усилилось внимание
к судьбе высокоэффективных изобретений и в ряде других облас-
тей. Так, по .Минстройдормашу восемь изобретений сэкономили
за год двадцать один целых восемьдесятых миллиона рублей. Разу-
меется.успехи нс приходят сами собой Нужно умело создавать бла-
гоприятные условия для творчества новаторов, настойчиво убирать
ведомственные и другие преграды на всем пути от рождения идеи
до ее практической реализации. Приносят, например, польз}' ком-
плексные проверки изобретательской работы, проведенные Госко-
митетом СССР по делам изобретений и открытий в ряде мини-
стерств и их организаций. Итоги этих проверок обсуждаются на
совместных заседаниях коллегий Госкомитета и соответствующих
министерств, вырабатываются конкретные меры по устранению
выявленных недостатков. Это ускоряет реализацию достижений
новаторов. Особенно необходимо усилить внимание к судьбе наи-
более важных изобретений. Госкомизобретений готовит предложе-
ния по их использованию для включения в государственные планы
СССР и союзных республик по развитию науки и техники, соот-
ветствующие рекомендации направляются министерствам. Надо
добиться, чтобы во всех отраслях и ведомствах их рассматривали
без промедления, использовали с максимальной полнотой, поста-
вить эго дело на плановую основу. Пока для этого сделано далеко
не все. В частности, весьма нелегким бывает порой путь в практику
самых эффективных межотраслевых изобретений, главным обра-
зом потому, что у них не находится заботливого хозяина. Так. более
пятнадцати лет назад было зарегистрировано открытие «Эффект
безызносности при трении (избирательный перенос)», родились
многочисленные изобретения на его основе Опыт показал, что эти
новшества увеличивают надежность и долговечность машин, по-
вышаю! их работоспособность. Однако ни одна отрасль не берется
за комплексное решение проблемы. Между тем в стране ежегодно
расходуются многие миллиарды рублей на ремонт машин, преж-
девременно вышедших из строя из-за износа рабочих механизмов.
Аналогична судьба так называемых «скользких резин», в которых
заинтересованы многие отрасли Академия наук СССР. ГОСПЛАН
СССР, Госкомитет СССР по науке и технике обратили внимание на
подобные новшества. Надо полагать, что в недалеком будущем они
изыщут пути и возможности быез рейшей передачи в прак тику дос-
тижений науки и техники, реализация которых требует усилия ряда
отраслей. Огромные резервы таятся в тиражировании эффсктив
ных изобретений. Нередко бывает та к. что ценное новшество оста-
ется в нескольких экземплярах на одном или двух заводах, хотя го-
дится десяткам и сотням предприятии. Необходимо заботиться о
том, чтобы такие изобретения находили максимально возможное
распространение. Судьба изобретений зависит не только от хозяй-
ственников. Многое могуч сделать для этого Всесоюзное общество
изобретателей и рационализаторов, его республиканские и обла-
стные советы, первичные ячейки. Там, где они проявляют высо-
кую активность и опираются на поддержку партийных организа-
ций, хозяйственных руководителей, изобретения быстрее полу-
чают путевку в жизнь. Так обстоит дело, к примеру, в производ-
ственном объединении «ГАЗ», где действует экспериментальный
цех, в частности и для отработки наиболее сложных изобретений.
Повседневное внимание техническому творчеству как делу боль-
шого экономического и социального значения призваны уделять
партийные комитеты. Доброго слова заслуживают усилия, напри-
мер, Запорожского, Челябинского обкомов партии, при заинте-
ресованной поддержке которых в этих областях развернулось и
дает весомые результаты массовое движение новаторов за сокра-
щение ручного труда. Советское законодательство предусматри-
вает достойное моральное и материальное вознаграждение труда
изобретателей. Ксожалению, бывают случаи, когда хозяйственные
руководители завышают эффективность изобретений и рациона-
лизаторских предложений, чтобы увеличить суммы премий. С дру-
гой стороны, некоторые изобретатели порой годами не мо!уг полу-
чить законно причитающиеся им вознаграждения. Следует усовер-
шенствовать нормативные документы по вопросам материального
поощрения изобретателей и содействующих им работников, уста-
новить строгий контроль за правильным расходованием средств,
ассигнуемых на эти цели. Изобретатели вносят ценный вклад в на-
учно-технический прогресс. Пусть же плоды их дерзаний и творче-
ства лучше служат дальнейшему повышению экономического и
оборонного могущества социалистического Отечества, росту бла-
госостояния советских людей.

1982-/984
Роман

Нет на свете ничего прекрасней заросшего русского кладбища
на краю небольшой деревни.

Тихое, неприметное издали, лежит оно под густыми купами
берез, теряется в зарослях боярышника, бузины и сивой, годами
не кошенной травы, что стоит высокой, до пояса, стеной на месте
бывшей здесь некогда ограды.

Случайный прохожий, следующий мимо но неширокой по-
левой дороге, замечает эту своеобразную изгородь, возведенную
матерью-природой взамен развалившейся человеческой, поко-
сившиеся, но всегда гостеприимно распахнутые ворота, кресты,
неброско, но явственно мелькающие меж толстых березовых
стволов, заставляющие невольно замедлить шаг или вовсе ос-
тановиться.

Прохожий останавливается, смотрит, затем сходит с пыльной
дороги на неприметную стежку и медленно идет к кладбищу. Прой-
дя ворота, он делает несколько шагов и останавливается, теперь
уже надолго

Как все заросло вокруг! Какое запустение и торжество жизни
нал смертью. Сочная, густая трава покрывает все. Как красива она,
сильна и разнообразна Здесь зверобой и иван-чай, душица и мята,
кукушкин лен и пижмы. Земляника стелется по еле различимым
холмикам могил кудрявым ковром, дразня алыми бусинками ягод,
папоротник заслоняет трухлявые кресты резными листьями, кра-
пива высится, перерастая ржавые ограды.

В романе сохранены ангорские орфография и пунктуация.
Трудно разыскать здесь знакомую могилу: иной крест упал,
другой сгнил, лишившись перекладин, превратившись в столб, а
на третьем порос мраморно-белый мох, начисто скрыв имя по-
гребенного.

Вот простенькая ограда, завалившаяся под натиском колючих
веток шиповника, а рядом — другая, побогаче, — проросшая мо-
лодой березкой и повисшая на ней: растет юное деревне, тянет за
собой ржавые прутья.

Тихо, прохладно под раскидистыми кронами. Полуденное сол-
нце почти не проникает сюда — лишь изредка скользнет тонким
лучом по замшелой крестовине и пропадет в обильной зелени.

Как хорошо здесь. Как свободно и спокойно дышится. Хочет-
ся сесть на траву, прислониться к бугристому стволу старой бере-
зы и слушать, слушать немолчный шум крон, забывая обо всем
бренном, мелочном, недолговечном.

Пахнет земляникой, прелью и лесными цветами. Птицы пере-
кликаются в зеленой выси. Жужжит толстый шмель на бело-розо-
вом цветке клевера. Ни глазу, ни душе не требуется привыкать к
кладбищенскому ландшафту, — здесь все как будто существует для
молчаливого созерцателя, все рассчитано на него, дабы помочь
ему обрести душевный покой, прояснить мысли, возвысить чув-
ства. Долго сидит он, думая о вечном и преходящем, истинном и
ложном, конечном и бесконечном. А над кладбищенскими бере-
зами тем временем неторопливо проплывают облака, собираясь
вдали, у синей стены бора в грозовую тучу.

За перелеском, в неширокой извилистой речушке босоногая
деревенская детвора ловит плетенкой пескарей, так что веселый
плеск и крики иногда долетают до забыз*ых могил. Но ничто не
потревожит спящих вечным сном — ни восклицания, ни смех, ни
грозный в своих продолжительных раскатах июльский гром, ожи-
вающий в недрах надвигающейся тучи. Гремит он, заставляя пут-
ника встать, напоминая о земныхделах и заботах, — пора под кры-
шу, к людям, гроза уж близко.

Уходит путник поспешным шагом, минуя старые ворота, ос-
тавляя следы на сочной траве.

Кладбище провожает его, как и встретило — немо, вниматель-
но. Кресты молча смотрят вслед — большие и малые, покосивши-
еся и прямые, сопревшие и целые. Стоят они бессловесными хра-
нителями покойных, с русской покорностью распростерши дере-
вянные руки...
Снова гремит гром. Темно-лиловая, с палевыми краями туча
надвинулась, дыша прохладой. Темнеет. Смолкают голоса птиц.
Перелетая с ветки на ветку, спускаются они ниже, порхают меж
крестов. Вот одна — серогрудая остроносая овсянка присела на
верхнюю перекладину высокого креста. Он поновей остальных —
стройный, дубовый, крепко сбитый, не успевший посереть. Да и
могила не заросла — молодая травка пробивается из песчаного
холмика.

Овсянка чистит клювик, царапая крест. Темнеет настолько, что
все теряется меж белых стволов, смешиваясь в зеленом полумра-
ке, и уже трудно прочесть надпись на кресте. Только крупно
вырубленное имя покойного — РОМАН — различимо на боль-
шой перекладине, да и оно скоро пропадает в усиливающемся су-
мраке.

Гремит уже над самой головой, бьют по листьям первые увесис-
тые капли. Слышно, как дети весело бегут домой.

Проходит еше несколько мгновений сумрачного затишья и теп-
лый, благодатный ливень обрушивается на притихшую землю.
Часть первая

।

Поезд дернул в тот самый момент, когда Роман опустил свой пух-
лый, перетянутый ремнями чемодан на мокрый перрон.

Короткий свисток заставил его оглянуться. Зеленые, забрыз-
ганные дождем вагоны тронулись со скрипом, усатый проводник,
стоящий в проеме двери, помахал рукой:

— Зонтик-то раскройте, а то промокнете!

— МегсР — ответно махнул ему Роман и стал раскрывать боль-
шой черный китайский зонт с ручкой в форме драконьей головы.

Кругом было все мокро — узкий деревянный перрон, перила,
скамейка, голые, прямые, словно шпаги, ветви тополей с набух-
шими почками. Набирающий ход поезд снова засвистел, хлопну-
ла железная дверь, замелькали зашторенные окна.

Роман подошел к перилам, положил руку, затянутую в серую
замшевую перчатку, на крашеное облупившееся дерево.

Теплый дождь, первый дождь в этом году, мелким бисером сы-
пался на зонт, слабые порывы ветра качали тополя, несли водя-
ную пыль.

За перилами лежало просторное, запаханное с осени поле со сле-
дами снега, почти уже сошедшего. Дальше было мелколесье, про-
зрачное, синеватое, растворяющееся в белесом утреннем воздухе.

Вокруг не было ни души.

«Значит, не встретил никто, — весело подумав Роман, — ну и
прекрасно! Пойлу через лес. Напрямик здесь три версты, это чуд-
ное путешествие».

Сунув руку в карман своего светло-серого пальто, он достал
часы. Было четверть восьмого.
— Л уже вовсю светло, — проговорил Роман вслух, подхватил
чемодан и бодро зашагал к концу перрона, небрежно прикрыв-
шись зонтиком, подставив свое молодое красивое лицо свежему
апрельскому воздуху.

Роман был красив гой красотой, которая встречается обычно у
скандинавов, а в России именуется «немецкой». Его высокая, ху-
дощавая, слегка сутулая фигура с не очень широкими плечами
всегда бросалась в глаза из-за чересчур размашистой и быстрой
походки, выдающей характер искренний и порывистый. Бело-
курые волосы, выбивающиеся из-под светло-серой, как и пальто,
шляпы, были мягки, волнисты Черты лица отличались правиль-
ностью, если не считать некоторой тяжеловатости подбородка и
тонкости губ, в то же время имевших неуловимое детское выра-
жение полуулыбки, не соответствующее глубокому взгляду боль-
ших серо-голубых глаз. В свои тридцать два гола Роман носил не-
большие светлые, всегда аккуратно подстриженные усы и такие
же небольшие бакенбарды

Перрон быстро кончился деревянными ступеньками, и обутые
в неглубокие калоши ботинки Романа пошли по мокрой, совсем
недавно избавившейся от снега земле. Она была мягкой, словно
губка, и испуганно прогибалась под тяжестью этого молодого,
полного сил человека. Но не успел Роман пройти и десятка ша-
гов, как справа из-за небольшого пристанционного сарая выеха-
ла телега, запряженная каурой широкогрудой лошадью, ведомой
под уздцы таким же широким, коренастым, чернобородым мужи-
ком, узнать которого Роман смог бы и за версту

От неожиданности он остановился, а чернобородый, лукаво
скаля белые крепкие зубы, одной рукой ведя чавкающую копыта-
ми лошадь, другой же прихватив кнут, приподнял мокрый лисий
треух:

— Здравия желаем, Роман Лексеич!

- Аким... - только и проговорил Роман, опуская зонтик, а че-
рез мгновение уже тряс крепкую смуглую руку Акима. — Аким! А я
уж думал, никто не встретит1

- Ну, как можно, Роман Лексеич. Мне ж Лидия Константи-
новна еще завчера сказала...

- Спасибо тебе огромное! Как рад тебя видеть! — Роман не вы-
пускал руки Акима. - Борода-то, борода-то все такая!

— А чего ей будет-то, бороде! — еще шире оскалился Аким. —
А вы вот сильно переменились. Сильно...
— Неужели? За три года!

- Сильно! - с непоколебимой уверенностью тряхнул черными
с проседью кудрями Лким - Я сразу никак нс признал.

— Серьезно? — усмехнулся Роман.

- Точно! Поглядел было - кто он это идет? Думаю, что ж это за
хранцузский посланник сюды заехал!

Они расхохотались так громко, что лошадь вздрогнула, испу-
ганно тряхнув мокрой гривой, попятилась в сторону.

- Балуй, балуй у меня! - поддернул ее Аким, потянулся к че-
модану, но Роман уклонился.

— Не беспокойся, я сам.

Только сейчас он заметил, что перед ним была вовсе нс телега,
а двухколесные дрожки с протертым кожаным сиденьем и крас-
ной расписной спинкой

Роман заложил чемодан за спинку, а Лким принялся быстро
крепить его пеньковой веревкой.

— Что ж ты за сараем прятался? — спросил Роман.

— Гак ведь вот из-за этой твари, прости Господи! — Аким кив-
нул на лошадь.

— А что такое?

— Да не переносит она всякую машину, хоть убей! Как поезд
идет — держи крепчей, нс то всю амуницию разнесет к лешему!

— Так она вроде и не молода.

— В том-то и дело! Третий год дубине, а все с таким диким ма-
нером. Вона и щас — как свисток дали — дергает, быдто черт се
седлает, ей-богу. Такая, прости Господи, староверка.

Он затянул веревку узлом, прикрыл чемодан прибитой к спин-
ке рогожей и, сняв треух, вытер ладонью мокрый лоб:

— Ну. славу Богу, Роман Лсксеич, что добрались до наших за-
холустьев. А то я уж ожидаючи, грешным делом, такое напере-
думал... - он махнул рукой и выразительно кивнул в сторону
железной дороги. - Я, отец мой, в эту технику тоже не шибко
верю...

— 11у, это ты зря! — усмехнулся Роман, с облегчением кладя ему
руку на плечо. — Техника — наше будущее.

— Да оно. может, и так, - недоверчиво пробормотал Аким, раз-
бирая мокрые вожжи. - А все-таки кобылка-то никогда не подве-
дет. 'Это не железяка какая-то.

- Кобылка, Аким Петрович, сдохнуть может! - улыбаясь и.
прикрываясь зонтом, Роман влез на сиденье.
- Ну так корми лучшей - и не сдохнет’ - засмеялся Аким, про-
ворно вскакивая на сиденье. - А ну-ка, девка, поехали!

Он чмокнул, замахнулся коротким кнутовищем, но не ударил,
так как лошадь, несмотря на вязкую/емлю и перечисленные не-
достатки, легко взяла с места резвой рысью. Дрожки покатились,
разбрасывая грязь. Аким правил не на широкий разбитый боль-
шак, а на чуть приметную окружную дорогу, тянущуюся по краю
поля и исчезающую в мелколесье.

Роман жадно всматривался в окрестности Здесь все было на
своих местах - поля, лесок, сломанная липа, серые валуны, раз-
легшиеся вдоль дороги. Но какая-то печать тревоги и бессилия
лежала на всем знакомом, много раз виденном, - то ли потому,
что весною Роман никогда раньше не приезжал в Крутой Яр, то
ли из-за почти бессонной ночи все казалось таким жалким, род-
ным, до боли маленьким; кусты, деревья были голы, в них стоял
легкий туман, они тянули свои мокрые ветви к серому, слепящему
дождем небу, словно молили о пощаде и милости. Да и поле -
широкое, уходящее левым краем в туманную даль, не было сейчас
тем самым ПОЛЕМ, по искристому снежному савану которого,
визжа мерзлыми полозьями, гнали, бывало, Акимовы санки; или
летом, жарким июльским летом встречало оно Романа, раскинув-
шись ковром цветущей гречихи: в розовом, пахнущем медом воз-
духе кружили мириады пчел, ветер гулял по полю, заставляя хо-
дить волнами. колокольчик под синей, обвитой лентами дугой тон-
ко звенел, серый в яблоках рысак Нила Тимофеича несся, остав-
ляя за коляской шлейф пыли... Роман вздохнул, придерживая зонт,
достал серебряный портсигар с вензелем АВ.

Он давно уже отметил это необычное свойство русской приро-
ды терять ранней весной свое величие, съеживаясь, застывая в жал-
кой немоте пол мелким дождичком. До чего жалок и нем русский
лес ранней весною! Стоят богатыри-дубы, вековые дуплистые липы,
белоствольные березы, стройные ясени и осины, словно слуги, бро-
шенные своим господином на произвол судьбы, стоят с понурой
покорностью, распростав голые ветви, будто ожидая неминуемой
смерти на этой мокрой безжизненной земле, облепленной прошло-
годними листьями Все мертво крутом - и кусты, и болото, и поля,
все одинакового серо-бурого цвета. Только что сошел снег. Ветер
гонит облака по бледному небу. Пролетит с тоскливым криком во-
рона, едва не задев тяжелыми крыльями голых макушек, и снова
тишина. Стоит лес, ждет чуда - воскресения своего.
♦Совсем как люди», — подумал Роман, закуривая.

Проехав мелколесье, они въехали в молодой смешанный лес.
Держа вожжи, Аким покосился на Романа, с грустной улыбкой
оглядывающего окрестности:

- Что-то вы загрустили, Роман Лексеич, Нс нравится наша-то
глухомань опосля столицы?

- Да что ты вздор говоришь... — поморщился Роман. — Мне,
может, столица меньше твоего нравится.

И добавил, глубоко затянувшись папиросой:

— Самая грустная пора в природе. Экая мертвенность... Не прав
был Пушкин насчет осени Унылая пора. Нет. Вот —унылая пора...

Он кивнул на проплывающий мимо лес. Лошадь бежала вес той
же неспешной рысью, постегивая себя мокрым хвостом.

— А места наши, Аким Петрович, я ни на какие столицы не
променяю, — уверенно добавил Роман, хлопнув Акима по коле-
ну. — На этих вот полях, березах, на таких мужиках, как ты, все
столицы и держатся!

Усмехаясь в бороду, Аким качнул головой:

— Ну уж, прямо на таких, как я...

— Именно, именно, дорогой.

Тот снова недоверчиво усмехнулся:

— Вам, стало быть, видней. Вы человек ученый, науки знаете.
А вот насчет местов наших — святая правда! Других таких нету. И по
землице, и по лесу. И опять же — река, запруда, рыбка разная. А луга
какие! Вот за Семеновой делянкой - коси день, не сподкнесси.
Гладкота какая. А Рогаткин луг! А Кострюков! - он зацокал язы-
ком. - Как еду, бывалоча, заглядюся!

— Ты по-прежнему в объездчиках?

— А куда ж я денусь? Такое уж рукомесло мое.

— Жена нс бранится, что дома не бываешь?

— Да чего ей браниться... Тпру! Куды тебя лихоманка несет!

Зачмокав губами и натягивая вожжи, он выровнял лошадь,
норовящую свернуть на пересекшийся большак.

-А что, Аким, Нил Тимофеич все так же лесничсствует? - рас-
сеянно спросил Роман, с жадным любопытством осматриваясь по
сторонам.

Прошлом годе преставился, царствие небесное, - прогово-
рил Аким.

- Ей-богу?

- На Троицу. От удару. Сердце, стало быть, не выдержало.
— Жаль. Хороший человек был...

— Хороший.

— Охоту любил, как никто.

- Святая правда. Без ружья и собаки в лес нс ходил. Большой
знаток был в охотничьих искусствах.

Аким удовлетворенно вздохнул, довольный произнесенной им
фразой.

- А кто теперь лесничий?

- Новый. Адам Ильич Куницын.

- Откуда?

— С Чернигова.

— Дельный человек?

- Ничаво, - без особого энтузиазма ответил Аким. — Порядок
любит Чтоб без воровства, опять же. Рыбку ловить уважает. Гово-
рят, раньше большим военным был, ла что-то там проштрафился
и теперь у нас царствует

- А лет ему сколько? - спросил было Роман, но, чувствуя, что
биография нового лесничего ничуть его не интересует, тут же пе-
ребил: - Слушай, Аким Петрович, что, Красновскис приезжали
летом?

- Красновскис... наморщился Аким, отчего лицо его стало
непривычно угрюмым. - Да, приезжали. Как же. Надежда Геор-
гиевна, Петр Игнатьич. Зоя Петровна опять же.

- Она замужем? - быстро спросил Роман, бросая нсдокурсн-
ную папиросу.

Аким пожал плечами:

— А почем я знаю? Может, и замужем.

— Сережка приезжал с ними?

— Сергей Петрович? Как же Приезжал. Они тут каждое лето
бывают.

- Вес такой же шалопай?

— А что ему сделается

Роман хотел было еще о ком-нибудь спросить Акима, но в это
время лес неожиданно расступился, открывши прекрасную, под-
линно живописную панораму.

Она всегда, во все приезды Романа заставала его врасплох, по-
являясь неожиданно, как и положено всему чудесному, поражая и
радуя до слез, заставляя каждый раз замирать.

Аким знал об этом и, не ожидая просьбы, натянул вожжи.

Дрожки остановились.
Чудный вил открывался впереди, дорога тянулась дальше и
стремительно шла вниз, под уклон, как и все огромное поле,
окаймленное по краям синей полоской леса. А внизу в утренней
прохладной дымке поберегам извившейся неширокой лентой реки
лежал Крутой Яр.

Дождь перестал, и несмотря на легкий туман, отсюда с при-
горка были хорошо видны дома, сараи, бани, изгороди, ивы, скло-
нившие голые ветви к реке, «журавли», нависшие над колодцами,
мостики, огороды с пугалами.

А над всем этим, чуть подале, вырастала из тумана небольшая,
но изумительно красивая белая крутояровская церковь. Роман смот-
рел так, словно это было последнее, что суждено ему увидеть на
земле, словно вот-вот сейчас промелькнут мгновенья и разлетится
этот чудесный мир, исчезнет навсегда среди мрака Вселенной по
непреложной воле Создателя. У Романа перехватило дыхание.

Он смотрел не отрываясь, боясь пропустить что-то.

А внизу перекликались петухи, слышались голоса людей и лай
собак, тянулись вверх утренние дымы. За церковью, чуть правей,
после быстрых изгибов реки виднелся флигель Красновских. Он,
казалось, был совсем рядом, — протяни руку, и заскрипит дубовая
дверь с медной ручкой, пахнет сушеными травами, встанет из крес-
ла, блестя очками, Петр Игнатьич... Сердце Романа оглушитель-
но билось.

Он привстал, хотел было дотянуться взглядом и до дубовой
рощи, за которой... но гут рука сама опустилась на плечо Акима, а
с полураскрытых губ сорвалось на одном дыхании то радостное,
опьяняющее, что срывалось всегда:

— Гони!

И Аким погнал, залихватски посвистывая, крутя кнутом над
головой, так что влажный ветер засвистел в ушах, вырвал зонт из
рук Романа.

— Черте ним! — не оглядываясь, крикнул Роман и снова хлоп-
нул Акима по плечу: - Гони, Акимушка, гони, родной!

Они неслись вниз по бескрайнему, круто клонившемуся полю.

— Эгей! Пошлааа! - раскатисто покрикивал Аким.

Цыганские глаза его озорно посверкивали, белые зубы скали-
лись в разбойничьей усмешке. Лошадь мчалась галопом, мокрая
грива ее билась по ветру.

Роман завороженно смотрел вперед, вцепившись одной рукой
в Акимово плечо, а другой придерживая шляпу.
Ветер высекал слезы из его глаз, сердце, казалось, остано-
вилось.

Он не простолюбил быструю езду, как свойственно всякой рус-
ской душе, а питал к ней невыразимую, сильную страсть, охваты-
вающую все его существо с быстротой степного пожара. И осо-
бенно сильно страсть эта проявлялась здесь - на уклонном круто-
яровском поле.

Сколько раз уже раздавалось сокровенное, словно сердцем про-
молвленное «Гони!*, вслед за которым свистел кнут, звенел коло-
кольчик, мелькали лошадиные копыта. А как неслись, бывало,
Акимовы сани, как пели полозья! Дух захватывало у Романа, он
забывал обо всем, сливаясь дутою с этим негром, полем, с озор-
ным гиканьем Акима, становясь почти бесплотным ангелом уда-
ли, простора и страсти.

- Пошла! Пошлааа! - кричал Аким, нахлестывая лошадь по
сытому крупу, но она и без того мчалась во весь дух, нсшадио раз-
брызгивая дождевую воду.

Крутой Яр был совсем рядом, - дома приблизились, засверка-
ла чистая поверхность речки, деревья уже тянулись к Роману, уж
до церкви было рукой подать. Показалась развилка

- Как, через Яр, Роман Лексеич? - крикнул Аким.

— Нет! Давай окружной! — очнулся от опьяняющего забытья
Роман, решив в последнее мгновенье прежде все же встретиться с
родней.

Аким послушно потянул правую вожжу, и дрожки, сбавив ход,
стали огибать Крутой Яр по берегу реки.

И

— Ромушка! Мальчик мой! — Лидия Константиновна торопливо
спускалась по широкому деревянному крыльцу, придерживая чер-
ную кружевную шаль, сползающую с ее худых плеч.

Спрыгнув с еще не остановившихся дрожек, сняв шляпу и улы-
баясь, Роман шел ей навстречу.

- Боже мой! Рома! - выдохнула Лидия Константиновна, и тон-
кие руки ее опустились на мокрые плечи Романа.

Стоя еше на ступеньках, она оказалась почти вровень с ним,
поцеловала его влажный бледный лоб.

- Тетушка... — пробормотал Роман, целуя ей руку.
— Ромушка! - качала она головой, отстраняя и разглядывая
его. — Господи, как ты вырос! Промок весь!

- Пустяки, тетушка.

— Я так волновалась, ужасно! Слава Богу! Акимушка! — Гладя
Романовы волосы, она обратилась к Акиму, который отвязывал
чемодан. - Спасибо тебе огромное! Просто спаситель, наш.

- Да что уж, Лидия Константиновна, - усмехнулся Аким. —
Мы завсегда...

— Рома, Рома! - быстро повторяла она. — Как славно, что ты
приехал. Как славно.

- Я не мог не приехать, тетушка. Я же писал дяде Антону.

- Да что ж с того - писал! Ты прошлый год тоже писал, а потом
и не приехал. Ромашка ты, Ромашка! - Она потрепала его по во-
лосам, чмокнула в щеку.

- Эге, слышу, слышу звуки жарких поцелуев! — раздался на-
верху громкий басистый голос Антона Петровича, и его полная
большая фигура появилась в распахнутой двери.

— Дядя Антон!- воскликнул Роман, и Лидия Константиновна
с грациозным проворством уступила ему дорогу' наверх.

- Приехал, приехал, разбойник! — Ступеньки жалобно заскри-
пели под дядиными ногами, и через мгновенье он уже обнимался
с племянником.

Аким тем временем, высвободив из пут чемодан, поднес его к
крыльцу:

— Куда прикажете определить, Лидия Константиновна?

- Снеси наверх, Акимушка.

Нс переставая усмехаться своей озорной цыганской усмешкой,
Аким пошел в дом.

- Ну, здравствуй, брат! - разжал объятия дядя, и они трижды
поцеловались. Лидия Константиновна, смахнув краем шали сле-
зы, смотрела на них.

Дождь перестал.

Редкие капли срывались с навеса нал крыльном, звучно пада-
ли в лужи.

Лошадь спокойно стояла поодаль, пожевывая улила.

- Ну. брат, — качнул осанистой головой Антон Петрович. - Ты
просто этакой Чайльд Гарольд или Багратион! Эка! Усы-то, а усы!
Красив, красив. Ничего не скажешь.

Да полноте, дядюшка, отмахнулся Роман. — Как хорошо
что вы здесь. И тетушка. И вообще, —он оглянулся по сторонам,
как все мило.
— Да, брат, Рома, мы теперь здесь всерьез и надолго. Как Ро-
бинзон с Пятницей.

— Значит, я Пятница? — засмеялась Лидия Константиновна,
кутаясь в шаль, — Хорошо, что не Баба-Яга!

- Ты, Лидочка, — царица Савская, леди Годива, Жанна д’Арк
нашего живописного захолустья! — зарокотал Антон Петрович,
обнимая сразу Романа и Лидию Константиновну.

— Медведь, медведь! - отмахнулась тетушка. - Ну, пойдем в
лом, что же мы на крыльце...

- В шатер, в шатер, сын Тамерлана! В шатер, дитя Аттилы! Где
яства ждут и одалиски пляшут! - гремел Антон Петрович, про-
стирая руку к двери.

Они прошли в дом.

Это было обширное двухэтажное строение с двумя большими
террасами, бесконечными комнатами, переходящими одна в дру-
гую. биллиардной, гостиной с роялем и картинами, с тремя об-
лепленными изразцами печками, мезонином, украшающим кры-
шу. наподобие сторожевой башенки.

На внешний взгляд дом мог показаться совершенством: окру-
женный кустами сирени, он был покрашен в голубой цвет, козы-
рек крыльца подпирался двумя деревянными колоннами, водо-
стоки сверкали новой жестью, крыша являла собой образец кро-
вельного искусства, блестящий стеклом мезонин был украшен
башенкой с резным петухом.

Но внутри все было нс так совершенно: пол, на который сту-
пил Роман, был гнил и прогибался, обещая когда-нибудь прова-
литься вовсе, террасы были заставлены и завалены всяческой рух-
лядью, — рассохшимися комодами, дырявыми корзинами, птичь-
ими клетками, многочисленными цветочными горшками, чемо-
данами, саквояжами, смятыми шляпными картонками и книгами,
лежавшими почти на всех вещах; гостиная при внешней помпез-
ности, походила тем нс менее на обнищавшего аристократа,
черный, громоздкий рояль с потрескавшейся полировкой и жел-
тыми клавишами был вконец разбит и расстроен, персидский ко-
вер протерся в нескольких местах, кожаный диван провалился,
кресла тоже; картины, занимающие почти обе стены и изображав-
шие — одна - Неаполитанский залив лунной ночью, а другая -
битву при Каннах, местами облупились, золоченые рамы имели
совсем плачевный вид. и кусочки позолоты хрустели под ногами,
как яичная скорлупа на Пасху. Однако мраморный бюст Вольтера
на ребристом постаменте сиял белизной. Комнаты были тесны,
запыленны, старая мебель сплошь рассохлась и покосилась так,
что дверцы шкафов не закрывались, а выдвинуть яшики представ-
лялось возможным разве что Геркулесу.

Очутившись в просторной прихожей, где по-прежнему, как и
три года назад, было сумрачно, висели огромные, намертво при-
битые к стене лосиные рога, а рядом стояло изъеденное молью,
заваленное одеждой чучело кабана с желтыми клыками и стеклян-
ными глазами, Роман улыбнулся, повесил шляпу и стал расстеги-
вать пальто.

— Раздевайся, Ромушка, и иди за мной наверх, я тебе комнату
укажу, - проговорила Лидия Константиновна, направляясь к вин-
товой лестнице, ведущей на второй этаж.

В этот момент по ней, скрипя и топая, спускался Аким.

— Акимушка, поставил?

— Поставил, Лидия Константиновна. Все как велено.

— Смотри не сверзнись. Сатир Крутояровский! — громко по-
советовал ему Антон Петрович, открывая застекленную дверь тер-
расы, где виднелся накрытый стол, украшенный букетом распус-
тившейся вербы.

- Роман! Как расквартируешься - немедленно сюда! На рас-
праву! — стоя в двери, гремел Антон Петрович. - Здесь у нас, брат,
Крутояровские сатурналии!

— Непременно, дядюшка.

Роман повесил пальто на рога, погладил твердую, шерстистую
морду кабана.

— Спасибо, Акимушка, — Лидия Константиновна дала спус-
тившемуся Акиму деньги.

- Благодарствуйте, - широко улыбнулся он, зажав их в кулак. -
Ежели что - так я завсегда.

— Мы с тобой, Аким, обязательно на вальдшнепов съездим.
В Мамину Рощу, — проговорил Роман, разматывая шарф.

— А как же, Роман Лексеич. Съездим, — он шагнул к двери. —
Ну а теперь до свиданьица. Пора мне.

- Прощай. Акимушка! - крикнула Лидия Константиновна,
проворно поднимаясь вверх по лестнице. - Рома, за мной!

Роман махнул рукой Акиму и стал подниматься по скрипучим,
но еще крепким ступеням, держась за гладкие прохладные перила.

Воздух на темной лестнице был тоже прохладным, он пах ста-
рым деревом и чердаком.
♦Как славно, — думал Роман, медленно, с удовольствием сту-
пая и слушая хорошо знакомый скрип. - Я опять здесь. В этом
милом доме. С этими милыми людьми».

— Ромушка, не отставай!

Лидия Константиновна уже ждала его в верхней столовой с по-
линявшими обоями и разлапистой, похожей на паука бронзовой
люстрой.

В столовую выходили четыре комнаты.

Дверь самой большой из них была открыта.

- Проходи сюда, Ромушка.

Она вошла первой, поправляя шаль. Роман последовал за ней.

Это была его комната. Просторная, с окном, выходящим всад.
И вес в ней по-прежнему оставалось на своих местах, - и неболь-
шой платяной шкаф, и конторка красного дерева с бронзовым чер-
нильным прибором, и три книжные полки, и кровать с резными
деревянными спинками. И икона Почасвской Божьей Матери.

Чемодан Романа стоял возле шкафа.

— Располагайтесь, Роман Алексеевич, - гстушка подошла к
нему и сняла с его плеча своими тонкими пальцами крошку' по-
белки.

Роман был в отличном твидовом костюме серо-голубого цве-
та, белоснежной рубашке, белизну которой эффектно оттеняла
черная шелковая жилетка и узкий черный галстук.

- Выглядишь английским лордом, - качнула головой Лидия
Константиновна, с улыбкой разглядывая Романа И костюм по-
добрал под цвет глаз.

- Это вышло само собой. Я, право, не стремился.

- Ну-ну, не притворяйся, - она легонько шлепнула его по руке. -
Комната тебе хорошо известна, так что будь здесь хозяином.

- Спасибо, тетушка.

— Ждем тебя завтракать через десять минут, все страшно го-
лодные.

- Прекрасно.

Она хотела уже выйти, но вдруг повернулась:

— Рома, может, ты устал с дороги и сразу желаешь отдохнуть?

- Я сразу желаю есть и говорить с вами! - усмехнулся Роман,
снимая забрызганные дорожной грязью калоши.

- Отлично. Расскажешь нам про столичную жизнь. Про тетю
Катю, про всех-всех.

— Конечно, расскажу:
— Ждем тебя.

Она вышла.

Роман тем временем, покончив с калошами, задвинув их в угол
пол коротенькую этажерку, положил чемодан на кровать и при-
нялся развязывать ремни.

Затянутые еще в столице, они поддались не сразу, зато крышка
отскочила сама, едва худощавые пальцы Романа прикоснулись к
замкам. Чемодан был беспорядочно набит вещами. При всей сво-
ей внешней элегантности, Роман никогда не был аккуратистом.

Он нс хотел да и не умел беречь тс красивые дорогие вещи, ок-
ружавшие его и служившие ему туалетом. Их состояние привлека-
ло внимание Романа дважды — когда они покупались и когда исче-
зали в мешке старьевщика. За этот, как правило, короткий период
жизни они терпели полное равнодушие хозяина, находясь подчас в
весьма плачевном состоянии, в то время как он сам, удивительным
образом, был всегда элегантно одет, тщательно выбрит и модно под-
стрижен. Так и сейчас, облаченный в прекрасные новые, куплен-
ные им неделю назад костюм, рубашку, жилетку, галстук и туфли,
он склонился над распахнутым чемоданом, содержание которого
во всей полноте могло являть картину первозданного хаоса.

Чего только не было здесь!

Мятые рубашки с оставшимися в манжетах запонками, китай-
ские цветастые полотенца, голландские носовые платки, натель-
ное белье, галстуки, парусиновые брюки, панама, карманные шах-
маты, бритвенный прибор, флакон французского одеколона, рас-
ческа. пара книг, дневник, коробка патронов, - все было переме-
шано, спутано, скомкано и, казалось, не могло принадлежать
этому красивому, точному в движениях человеку.

С небрежностью он разгреб цветастое месиво, извлек дневник,
набор вязальных крючков и бутылку французского коньяка, ока-
завшуюся на самом дне.

Все это было положено на конторку, сам же чемодан был мгно-
венно закрыт и запихнут под кровать.

Схватив бутылку' и набор, Роман поспешил вниз.

Антон Петрович и тетушка ждали его на террасе.

— Спешите, спешите, принц датский, а то гунны и варвары ра-
зорят все базилики! - басил Антон Петрович, стоя у застекленной
веранды и протирая пенсне замшевой тряпочкой, отчего его при-
щурившееся массивное лицо выглядело одновременно беспомощ-
но и угрожающе.
— Тетушка, эго вам от Екатерины Андреевны.

Антон протянул вязальный набор Лидии Константиновне, ста-
вящей на стол корзинку с нарезанным хлебом.

— Спасибо, Ромушка, хорошо, что она прислала... Садись.

— А это, дядя Антон, вам, - Роман поставил бутылку на стол,
напротив огромного неподъемного кресла, 1 де обычно сидел Ан-
тон Петрович.

Внушительным движением надев пенсне, тот подошел, взял
бутылку в руки:

— Тэк-с. Прекрасно Спасибо, брат. Мы его на обед оставим.
А сейчас — немедленно всем по местам!

Его могучие руки опустились на плечи Лидии Константиновны
и Романа, и им пришлось опуститься на старые венские стулья.

Только теперь Роман увидел, какие прелести ждут его на этом
старомодном овальном столе, покрытом белой, с кружевной во-
логодской вышивкой, скатертью.

В центре, рядом с очаровательной китайской вазочкой, в ко-
торой стояли веточки ожившей вербы, распласталось >акос же
фарфоровое китайское блюдо с нежно-розовым куском окорока,
маленькими солеными огурчиками, облепленными зернами и
метелками укропа, блестящими от рассола. Чуть поодаль стояли
три чаши серо-зеленой смальты, полные соленых груздей, поми-
доров и рыжиков. В соленостях тускло поблескивали серебряные
ложки с вензелем НВ. По правую руку Антона Петровича сверка-
ли тонким стеклом два пузатых графинчика, наполненные зеле-
новато-золотистой и темно-розовой жидкостями. С графинчика-
ми соседствовало другое, не менее просторное фарфоровое блю-
до, в центре его высилась горка квашеной капусты, из окроплен-
ной постным маслом массы которой выглядывали бордовые
ягодки клюквы и оранжевые палочки моркови. Этот «Везувий» ок-
ружали некрупные моченые яблоки, от одного вила которых рог
Романа пополнился слюной.

Моченые яблоки дяди Антона!

Роман помнил их неповторимый вкус с детства, с того далеко-
го времени, когда в большой столичной квартире отца стали по-
являться эти изумительно пахнущие плоды цвета воска.

Собранные с развесистой, стоящей в самом дальнем углу сада
яблони, посаженной еще дедом Антона Петровича, они закваши-
вались вот уже двадцать с лишним лет в одном и том же дубовом
бочонке по рецепту; взятому покойной матерью дяди у ключницы
Почаевского монастыря сестры Алевтины почти пятьдесят лет
тому назад.

Антоновка дяди Антона... Без нее не обходилось ни одно круто-
яровскос застолье, как не обходился без высокопарностей сам
Антон Петрович.

Этот рецепт, переписанный монахиней в свою очередь у ар-
хангельского старца старовера Никодима, именовался вслух «ста-
роверскою закваской», держался Антоном Петровичем в шкатул-
ке на запоре и никому не показывался.

Не выдержав, Роман протянул руку, взял яблоко, которое, не-
смотря на долгую, тесную зимовку в пряном рассоле, осталось
крепким, и откусил.

- Не вынесла душа поэта! - усмехнулся дядюшка, без спроса
наполняя мужские рюмки анисовой до краев, а женскую вишне-
вой наполовину. — Ну и как староверская наша?

- Дай же человеку прожевать, Антоша, - укоризненно качну-
ла головой Лидия Константиновна, поднимая рюмку.

— Изумительно... — искренне пробормотал Роман, разгляды-
вая яблоко. — Аромат-то какой. Прелесть... А вкус все тот же ос-
тался.

И правда, вкус был все тот же — кисловато-соленый, терпкий и
нежный, пряный и неповторимый.

- Ну-с, Роман Алексеевич... - большая белая длань с перст-
нем красного золота на безымянном пальце подняла рюмку: Ро-
ман тут же взялся за свою, и через секунду по террасе поплыл тон-
кий перезвон старинного хрусталя:

- За твой приезд, Ромушка...

— Ваше здоровье, тетушка.

— Будь здоров, Рома.

Анисовая наполнила рот Романа и тут же, как положено толь-
ко ей одной, исчезла сама по себе, оставив непередаваемый аро-
мат. Роман откусил от яблока.

— Ха... смерть моя... — выдохнул Антон Петрович, ставя рюмку
и цепляя вилкой аккуратненький огурчик.

- Прекрасная настойка, пробормотал Роман, наблюдая за
точными движениями тетушки, наполнявшей его тарелку пооче-
редно всеми соленостями.

- Ромушка, ты уж не обессудь, мы люди отсталые, не прогрес-
систы. постимся вот, - с улыбкой произнесла она, накладывая
капусты, — И трапеза у нас монастырская.
— А окорок? — спросил Роман

- Окорок, брат, по случаю твоего приезда. - дядя, сосредото-
ченно щурясь, наполнял рюмки. — Мы же не знаем, может, ты дав-
но уже всех богов к чертовой бабушку послал.

- Антоша, как тебе не стыдно! — качнула головой Лидия Кон-
стантиновна.

— А что? - удивленно поднял брови Антон Петрович. - Дело
молодое. В эти годы атеизм просто необходим. Я, брат, втрилнать-
то лет эдаким хулиганом был. Никаких авторитетов, кроме матуш-
ки Науки и великого Иммануила. Звезды над нами, нравствен-
ность внутри нас. И ничего более. Ничего!

Он громко захрустел огурцом.

— Дядюшка, я безоговорочно в науку не верю. А поэтому око-
рока в страстную есть не стану, - проговорил Роман, принимая от
тетушки свою тарелку.

- А вот это - молодец! - загремел дядя. - Правильно! Они, эти
Дарвины, сами-то ни черта не знают, атуда же - людей учить под-
ряжаются с их ланцетами да микроскопами. Не верь им, Рома, не
верь ни на мизинец ! И вот что, - он приподнял рюмку, - давай-
ка выпьем за человеческую самостоятельность, за трезвый ум и
истинную мудрость.

— А за женщину вы пить не собираетесь? - улыбаясь, спросила
Лидия Константиновна.

— Еще как собираемся! — тряхнул своей крупной головой дядя
Антон. - За женщину, за крутояровскую Лилит, за прекрасную
Лидию-вдохновительницу и заступницу, обожательницу и утеши-
тельницу!

- Антоша, что ты мелешь! - засмеялась тетушка, прикрываясь
ладонью.

- За вас, тетушка, — Роман приподнял рюмку.

- Спасибо, Ромушка.

— За тебя, Лида.

— Меге!, Антоша.

Выпили.

— Ах... чудеса в решете! - пробормотал Антон Петрович, заку-
сывая рыжиками. - Л илочка, милая, убери-ка ты этого кошона от
греха, а то мы его невзначай с чем-нибудь перепутаем.

Лидия Константиновна, развернув салфетку, накрыла ею блю-
до с окороком.
- Вог и прекрасно, —одобрительно причмокнул дядя Антон, —
Л теперь, друзья, давайте воздадим должное нашим яствам, после
чего, Рома, ты нам поведаешь о столичном житье-бытье.

Все принялись с аппетитом есть. Поглошая пряные огурцы,
хрустящую капусту и тугие, полные густого сока помидоры, Ро-
ман искоса посматривал на завтракающую чету Воспенпиковых.

Целых три года он не видел этих простодушных милых людей
и сейчас, в минуту тишины, столь редкую в этом доме, с любовью
всматривался в их почти не изменившиеся лица.

Антон Петрович Воспенников был высоким полным пятиде-
сятисемилстним мужчиной с крупной головой, крупными белы-
ми руками и породистым, характерным лицом драматического
актера, коим ему и довелось быть тридцать без малого лет. Почти
тридцать лет столичные сцены сотрясала богатырская поступь это-
го осанистого, беспредельно уверенного в себе человека, а его гро-
моподобный бас раскатывался по притихшим залам монологами
Антония и Отелло, Лира и Бориса Годунова.

В годы своего отрочества Роман успел застать закат этого све-
тила, всю свою жизнь даряшего окружающему миру потоки щед-
рых, светоносных лучей.

Он и только он открыл для Романа театр, заставил ожить по-
новому страницы многих книг, засверкать новыми красками га-
лерею известных образов.

Как он играл Бориса! Какие чувства являло его освещенное
рампой лицо! С какой жадностью ловил пятнадцатилетний Роман
каждое движение этого лица, каждый жест этих рук, в данный
момент спокойно и деловито расправляющихся с большим соле-
ным помидором.

Роман улыбнулся.

Милый, милый дядюшка Антон. Тот же развал седых прядей,
то же щеголеватое пенсне «стрекоза», за хрупкими стеклышками
которого все те же умные, слегка усталые глаза в ореоле припух-
ших век. И шутки прежние - как пять, десять лет назад. И смех.
И трогательная, по-детски беззащитная любовь к Лидии Констан-
тиновне.

Роман перевел взгляд на нее — спокойную, немолодую жен- .
шину с необычайно мягкими чертами бледного лика и всегда не-
сколько удивленными большими зелеными глазами.

Нет. конечно, она изменилась за это время: и морщинок стало
больше, и проседь в густых, стянутых в большой пучок волосах
обозначилась сильнее, и в худых плечах уже заметней проступала
слабость, нежели былая грация. Черная кружевная шаль эту сла-
бость подчеркивала.

Роман любил этих людей, заменивших ему умерших родите-
лей, в их доме он не чувствовал себя чужим и никогда не испыты-
вал стеснения, почти всегда преследовавшего его в обществе сто-
личных родственников, в сердобольных речах которых ему посто-
янно мерещилось ненавистное, серое слово «сирота».

- Рома, что же ты рыжиков не попробуешь? - нарушила ти-
шину Лидия Константиновна.

- Спасибо, тетушка. Непременно попробую.

- Попробуй, брат. Обязательно попробуй, - жуя, дядя поло-
жил вилку', нравоучительно поднял палец. - Заявляю тебе со всей
прямотой, на коею способен истинный аматёр всех искусств: та-
ких рыжиков ты не отведаешь нигде! Ни-гдс!

- Верю, дядя Антон, — улыбнулся Роман, накладывая рыжи-
ков с заботливо поданной тетушкой чашки. - У вас так все изуми-
тельно вкусно, так мило. Мне, ей-богу, кажется, будто я еще тря-
сусь в поезде и вижу чудесный сон.

- Жизнь, дорогой Роман Алексеевич, и есть сон, как сказал Пла-
тон, - тут же вставил Антон Петрович, с ловкостью хирурга разре-
зая моченое яблоко на четыре дольки. - Очень даже возможно, что
действительно все это тебе снится. Ио рыжики не есть сон, рыжики
остаются рыжиками, даже во сне. А наши рыжики и подавно. Они,
как совершенно верно заметил бы все тот же Платон, есть некий
изначальный эйдос, в себе и для себя сущее, черт меня задери!

- Антоша, прекрати, - махнула рукой Лидия Константинов-
на — Ромушка, как здоровье тети Кати?

- Она в добром здравии.

- Слава Богу. Мы здесь всего два месяца, а мне кажется, будто
не видела се вечность. Как успехи Любани?

- Только что вернулась из Швеции.

— У нее были гастроли?

- Да. Два концерта.

- Интересно, как она теперь играет? Я не слышала ее больше
года.

- Чудно. Накануне своих сборов я упросил ее сыграть.

— Что она играла?

- Лартигу Баха. Изумительно. И скрипка у нее прекрасная.
Новая.
— Какая?

- Гварнери.

-Любаня - прекрасный музыкант, судари мои, - проговорил
Антон Петрович. - Одно меня настораживает в ней - слишком
легкая творческая судьба.

- Что ты имеешь в виду? — спросила Лидия Константиновна.

— Слишком все прямо и очевидно: консерватория и сразу же —
признание.

— Но, Антоша, она действительно очень одарена

- Безусловно. Однако когда талант принимается публикой с
такой легкостью, это может повредить ему. Я имею в виду талант
исполнительский. Человек в таких условиях быстро теряет чув-
ство меры, перестает трезво оценивать себя.

— Но, дядюшка, это зависит от человека. — Роман отодвинул
пустую тарелку и принялся вытирать губы белой салфеткой с тем
же вензелем НВ. - По-моему, Любаня, как никто, трезво оцени-
вает себя. Она запрещает даже вслух хвалить ее игру.

Рома, ну какая женщина способна трезво оценить себя! —
развел руками Антон Петрович. — Если она умеет это делать, зна-
чит, просто это загримированный мужчина. Сей род лукав. И в
лукавстве черпает силу.

— Какие глупости, — отозвалась тетушка, вставая и направля-
ясь к маленькому плетеному столику, на котором стоял, пописки-
вая, самовар.

— Позвольте, сударыня, — дядюшка встал с нарочитой провор-
ностью и перенес самовар на стол.

Вскоре Роман пил из низенькой китайской чашки душистый,
крепко сдобренный мятою чай. а на столе вместо соленостей сто-
яли вазочки с вареньем и медом.

Разговор шел о новом увлечении молодого гостя.

Уже более года, как Роман оставил место адвоката и занялся
живописью, беря частные уроки и посещая рисовальные классы.
Отправляясь в Крутой Яр, он просил тетю Катю выслать заботли-
во упакованные им этюдник, холсты и краски через неделю, по-
лагая, что не стоит живописать в предпасхальную седмицу.

— Значит, ты теперь рыцарь кисти и палитры, - Антон Петро-
вич прихлебывал чай из своей огромной фарфоровой кружки.

— И мольберта, — добавил Роман, накладывая себе прямо в чай
клубничного варенья.
- Да. И мольберта, — серьезно произнес дядя, пространно
вздохнув. — Что же. По-моему это расчудесно. Знаешь, я всегда
настороженно воспринимал сообщения Катерины и Любани о
твоих успехах в области права. Все- гаки, зная твой характер... Сла-
ва Богу, что ты ушел оттуда.

- Но, с другой стороны, это давало неплохой доход, — осто-
рожно вставила Лидия Константиновна.

— Ерунда Главное - человек свободен...

- Тетушка, я же даю уроки студентам. Конечно, получается
гораздо меньше моего прежнего заработка, но мне хватает.

Ну и прекрасно, — одобрительно тряхнул белыми кудрями
дядя Антон. — Деньги хороши, когда не залеживаются в карманах.
В противном случае от них начинает тошнить. Меня, признаться,
жуткое любопытство съедает по поводу твоего художества.

— Меня тоже, — добавила Лидия Константиновна.

- Страшно интересно, - дядя допил чай и, чмокнув губами, с
легким стуком опустил кружку' на стол.

Я уверена, что Рома все может делать талантливо.

- Тетушка, вы преувеличиваете. Я ведь совсем недавно увлек-
ся живописью.

— Ро.мушка. а что тебя сподобило на это?

— Трудно объяснить... - Роман пожал плечами. - Я давно, с
детства, завидовал художникам.

Вот это здорово! - воскликнул дядя. - Завидовал! Значит,
пойдет дело. Если б ты сказал - преклонялся, любил, уважал - я
бы в тебя нс поверил. Завидовал! Это замечательно.

- Я попросил тетю Катю выслать все мои принадлежности че-
рез неделю. После Пасхи.

— И это верно. Богу богово, Аполлону Аполлоново. И всс-
таки мне страшно хочется посмотреть на твои картины.

- Картины — это громко сказано. В основном я лишу этюды.

— Пейзажи?

-Да.

— Ну, тогда здесь ты отведешь душу.

— Надеюсь, дядюшка, — промолвил Роман и тут же спросил: -
А что, Красновские приезжали прошлым летом?

— Приезжали, - ответила тетушка, - Все вместе приезжали.

- Как они поживают?

-Слава Богу, хорошо. Петр Игнатьевич преподает в академии,
Надежда Георгиевна проводит спиритические сеансы.
— А Зоя?

— Зоечка? Она чудно расцвела за последнее время. Такая ми-
лая стала, красивая.

— И уже замужем, наверно?

— Нет, не замужем.

- Нынче они приедут?

— Грозились в мае.

Роман кивнул и молча допил свой чай. Антон Петрович, нео-
жиданно задумавшись о чем-то, сидел с отрешенным взглядом,
теребя снятое пенсне. Лидия Константиновна стала убирать со
стола.

За стеклами террасы сквозь облака проглянуло солнце, узкий
луч упал на край стола.

- Спасибо, тетушка.

— На здоровье, Рома.

Роман встал, подошел к мутным стеклам Разросшаяся сирень
терлась о них голыми ветками.

- Пойду-ка я пройдусь, - бодро решил вслух Роман.

Его реплика вывела дядю из забытья.

Он зашевелился, вздохнул, надел пенсне и тяжело припод-
нялся:

— Пойди, пойди. Погуляй по нашим палестинам Я бы тебе
составил компанию, да извини, брат, что-то кости ломит с утра.

— Не беспокойтесь, дядюшка. Я все здесь знаю наизусть.

— Только непременно надень сапоги, Рома, а то промокнешь.
— Конечно, — пробормотал Роман, направляясь к себе наверх.

111

Село, а точнее — поселение Крутой Яр упоминалась еще в летопи-
си иеромонаха Усть-Покровского монастыря Мефодия, умершего
в начале XVII века и повествовавшего о размещении войска Ивана
Грозного во время похода на Казань лета 1552-го близ места «Яром
Крутым нареченну». Роман не раз перечитывал эти строчки, выпи-
санные отцом дяди Антона из неподъемной (по его свидетельству)
книги в железном переплете, украшенном изображениями двух
усть-покровских святых - старцев Алексия и Агриппы.

В юности, прогуливаясь по краю крутояровского оврага, Ро-
ман давал волю своему воображению, рисовавшему яркие карги-
ны: войска Иоанна, расположившиеся вокруг, двенадцать жалких,
крытых соломой изб, расседланные лошади, затерявшиеся среди
гомона, ржания и скрипа, жадно пьющие воду из на глазах меле-
ющей речки, царский походный шааер, сооружаемый проворны-
ми слугами...

«Неужели и это все - склоны, поросшие густой травой, и ра-
кита, гнущаяся к воде, и сама река - было тогда? - думал Роман. -
Неужели эта глинистая земля, эти валуны возле мостика помнят
татар и Смутное время, пугачевских мужиков и французских гвар-
дейцев?»

Вероятно, в те времена овраг был меньше, а речка - шире, пол-
новодней. Не было ни ракит, ни берез на взгорке. А вот укоре-
нившийся над самым обрывом дуб - двуобхватный, кряжистый, с
гордой свободой несущий просторную крону, - был и помнит все...

Ступая новенькими сапогами по мягкой, хлюпающей водой
земле, Роман подошел к дубу. Он всегда любил начинать отсюда —
с крутого обрыва и могучего дерева, на бугристую кору которого
так приятно положить ладонь.

Кора была прохладной и влажной.

Туман почти рассеялся, ветер разгонял серые кучевые облака,
солнце показывалось все чаще.

Роман погладил неровную, твердую, как камень, кору дуба,
оглянулся. Дом Воспенниковых остался позади на взгорке, а впе-
реди лежал Крутой Яр. Роман двинулся вперед.

С каждым шагом все приближалось, росло, наплывало, напо-
миная о старом, о том, что бережно хранилось в памяти, и о дру-
гом - что было уже забыто и вот только сейчас вдруг толкнулось в
сознание приятным известием.

«Господи, не сон ли это...» - радостно думал Роман, шагая на-
встречу избам, тянувшим вверх белые дымы.

И это был не сон: вон уж проступили белые наличники избы
хромого пастуха Николая. вот залаял на Романа тот же старый пас-
туший кобель, из раскрытых сеней высунулась, вытирая руки тряп-
кой. полная жена пастуха, внимательно разглядывая приближа-
ющегося человека.

Роман шел, с улыбкой следя за постепенным изменением вы-
ражения ее лица Застыв в неудобной позе, она долго и напряжен-
но всматривалась, потом испуганно прижала к щеке коричневую
ладонь:

— Батюшки... Роман Лексеич...
— Здравствуй, Матрена! - весело проговорил Роман, стараясь
голосом пересилить заливающегося хриплым лаем пса.

— Ой, здравствуйте, - тихо, нараспев протянула она, качнув
головой, и туг же прикрикнула на собаку уже другим - сильным
звонким голосом: -Да уймись ты, рыжий черт!

Пес смолк, завилял хвостом и отошел, лениво переставляя
лапы.

Из сеней высунулись любопытные личики двух ребятишек.

— Как живешь, Матрена?

— Ой, да как мы живем! — протянула она с улыбкой. — Хлеб
жуем, да и рады. Вы-то коли проехали-то?

— Только что.

- Господи... - качнула она головой, поправляя слезший на лоб
платок. — Ну и красавец же. Не насмотрисси.

- А где же хозяин? Неужель уже стадо гоняет?

— А как же, родимый, не гонять? — оживленно запела Матре-
на. — Чай, и травы-то нету еше, а что ж ей скотине-то в хлеву си-
деть, пушай хоть ветки погложет! У меня вон и то корми не кор-
ми — все одно худая, хоть на ребрах палкою играй, так пушай уж
походит!

Тем временем босоногие ребятишки, выбежав из сеней, стояли
рядом с матерью, во все голубые глаза глядя на Романа. По всей
вероятности, они были погодки - белобрысые, веснушчатые, в про-
сторных рубахах, заправленных в синие сатиновые портки.

- Милые какие дети у тебя.

— А, сорванцы,— довольно проговорила она, опуская свои за-
грубевшие ладони на белобрысые головки. — На месте нс удер-
жишь... Роман Лексеич. медовухи нс желаете?

- Спасибо, Матрена, как-нибудь в другой раз. Будь здорова. —
Роман нетерпеливо двинулся дальше.

- И ты будь здоров, сокол ты ясный! - улыбнулась Матрена,
провожая его добрым взглядом.

Возле следующей избы Романа громко приветствовал высо-
кий сутулый мужик, стоящий возле распахнутых ворот с топо-
ром в руках.

Усмехаясь щербатым ртом, он приподнял с головы выцветшую
фуражку:

— Здравствуйте вам, Роман Алексеич!

— Здравствуй, Федор, здравствуй.

— Надолго к нам?
— Надолго.

— Ну и слава Богу.

Он взмахнул топором и, не переставая усмехаться, принялся
затесывать торец одной из створ, видимо, просевшей за зиму и
поэтому цепляющейся за другую. *

С аккуратной избой Федора соседствовала большая каменная
хата Черновых — многочисленного семейства, скорого на работу,
на гульбу и дебоши. Во всем обличье этого просторного дома с
двумя резными крыльцами, жестяной крышей, большими пали-
садом и скотным двором чувствовался достаток, — следствие доб-
рой дюжины спорых мужицких рук. Жестяной петух, украшавший
крышу, блестел на выглянувшем солнце, у ворот стояла телега,
запряженная широкогрудым жеребцом. Возле телеги суетились два
брата Чернова - Степан и Михаил. Один разбирал спутанные вож-
жи, другой обертывал холстиной полотно двуручной пилы, дабы
не порезаться во время езды. Оба брата были в серых косоворот-
ках, черных, распахнутых долгополых пальто и черных картузах,
которые они охотно приподняли, завидя идущего мимо Романа.

- Здравствуйте вам! — проговорил Степан, а Михаил только
качнул кучерявой головой.

- Здравствуйте, — ответил Роман.

В распахнутые ворота было видно, как на дворе круглолицая
молодка в расшитом деревенском платье и новеньких сапожках
раздувала большой медный самовар, а двое ребятишек - мальчик
и девочка - сидели на корточках и смотрели.

«Неужели это Катя Большакова? - подумал Роман, успевая на
ходу пристально вглядеться в миловидное личико с черными гла-
зами и высокими красивыми бровями. - Да. Сомнения нет. Это
Катя*.

Она же, нс замечая постороннего взгляда, продолжала разду-
вать самовар сапогом, уверенным движением хозяйки. А Роман
живо вспомнил другую Катю - босоногого худенького подростка
в ситцевом коротеньком платьице, с плетеным кузовком в руке
прибегавшую ранним утром под окно воспенниковского дома и
будящую тяжелых на ранний подъем обитателей дробным посту-
киванием в окна:

— Вставайтя!

Она изумительно ориентировалась в родном лесу, выводила на
земляничные поляны, залитые солнцем и обрызганные росой,
бежала на середину, смешно полнимая худые коленки, припевая
«сярёдочка мне, сяредочка мне!», садилась, и смуглые пальцы с
непостижимой для городского человека быстротой обирали яго-
ду. У ручья она смешно пила из ладошки, по дороге рассказывала
деревенские небылицы про ведьм и леших, испуганно крестясь;
за обедом у Воспенниковых притихала, ела молча, искоса погляды-
вая на хозяев.

«А теперь она женщина. Мать двоих детей», - грустно усмех-
нулся Роман, следуя дальше по крутояровской дороге.

Кругом стояли лужи.

Солнце вышло из-за туч и поблескивало в воде. Роман мино-
вал долгий забор по правую руку, череду бань, погребков и ледни-
ков по левую и, пройдя овраг с остатками черного снега, оказался
возле двух домов, стоящих друг против друга по обеим сторонам
дороги.

Это были дома двух братьев Егоровых - Бориса и Петра.

Старший - Борис, жил справа, младший Петр — слева. Дома их
были похожи, как две капли воды - крепкие, добротно поставлен-
ные срубы с дощатыми крышами, палисадами, большими ворота-
ми, просторными сенниками, скотными дворами и огородами.

Да и сами братья походили на свои дома, оба коренастые, ши-
рокоплечие, с сильными мускулистыми руками, с толстоморды-
ми женами и многочисленными детьми.

Подходя ближе к домам и присматриваясь к ним, Роман живо
вспомнил оба егоровских семейства — образцы деревенской хо-
зяйственности и достатка.

Но чем ближе приближался он к ним, тем все более странным
казался правый дом: если вохте петровского подворья оживленно
сновала детвора, лаяла собака, двое мужиков в пространных ру-
бахах пилили березовые дрова, а третий - голый по пояс, — гром-
ко крякая и ухая, тут же рубил их колуном, то возле избы Бориса
не было никакого движения: никто не хлопал дверьми, не кричал
и не бегал.

Роман невольно поднял голову и заметил, что дым из трубы в
этом доме не шел, в то время как во всем Крутом Яре в этот час
топились печи.

Роман подошел ближе.

Мужики прекратили пилить и колоть, повернулись к нему.
Сидящая на крыльце старуха приподнялась и. опершись на клю-
ку, прищурилась на Романа.

— Бог в помощь! — громко произнес Роман, подходя.
Раскрасневшийся Петр с размаху воткнул колун в колоду, шаг-
нул к Роману:

- Никак, Роман Лексеич. С приездом, здравия желаем.

Роман пожал его крепкую руку, двое мужиков, видимо наня-
тые работники, молча поклонились*

- Здравствуйте, батюшка, - скрипучим голосом проговорила
старуха и стала медленно спускаться по деревянным ступенькам.

-Давыно не были у нас - давыно, - качал головой Петр, разгля-
дывая по-столичному одетого Романа маленькими живыми глаза-
ми, спрятанными под густыми рыжеватыми бровями. Рыжая шеве-
люра его торчала во все стороны, под расплющенным веснушчатым
носом пушились такие же непослушные, но густые усы. На голой
груди в рыжеватой растительности блестел серебряный крестик.

- Здравствуй, Петр, - Роман сунул руки в карманы пальто, раз-
глядывая все вокруг, — Как живешь? Как семейство твое?

— Да, слава Богу, не жалуемсь.

- Сколько же детей у тебя? - Роман посмотрел на трех ребяти-
шек, подбежавших и, как и подобает всем без исключения деревен-
ским детям, бессловесно осматривающих незнакомца.

— Семеро Бог дал, — усмехнулся Петр.

— Где ж старшие?

— Семен в плотники в город нанялсь, Любашка замужем, Вась-
ка с Сережкой рыбу бить поехали.

- Хорошее дело. И что, много рыбы в этом году?

- Да хватает. Мыс Ваською вчсрась трех вот таких щук ляпну-
ли, — он развел широко ладони.

Молодцы, - Роман повернулся к подошедшей старухе и вдруг
заметил, что все окна Борисова дома наглухо закрыты ставнями.

— А что, Петр, брат твой не живет здесь? — спросил он, в то
время как старуха снова повторила своим скрипучим голосом:

— Здравствуйте, батюшка.

Широкое лицо Петра приняло выражение унылого безразли-
чия. по которому Роман, еше нс услыхав ответа, понял, что отве-
чал на этот вопрос Петр уже не однажды.

— Так он ведь помер у прошлом годе.

— Умер? — искренне удивленно проговорил Роман, глядя в ма-
ленькие глаза Петра.

— Помер, помер батюшка, царство ему небесное, - заскрипела
старуха, крестясь и морща маленькое белесое личико. Руки и го-
лова у нее мелко тряслись, словно держались на нитках.
— Отчего же?

- Так от дифтериту, - Петр кивнул одному из крутящих себе
цигарки мужиков, и тот подал ему лежащий прямо на дровах тулуп.

- А что же доктор ваш, Клюгин?

— Ну, дохтур... — равнодушно протянул Петр, набрасывая ту-
луп на свои голые плечи. — Коли б дохтур был, рази ж они по-
мерли.

— Кто они?

— Так Борис, Марья да младшой их.

— Что, и Марья умерла?

— И Марья, и Марья-то, сердешная, батюшка, прости Госпо-
ди, — всхлипывая, тряслась старуха, опершись на клюку.

- Они ведь как, дохтур-то, — развел руками Петр, подступая к
Роману и не обращая внимания на причитания старухи. - У них
ведь тоже оказия вышла - мать пралич разбил у городе, так Анд-
рей-то Викторович и поехали. А как же, все-таки мать - не кто-
нибудь. А тут Бориска с заработков возвертался и на второй леи —
на тебе, слег, да и все. А потом Марья и Матюха. А Федьку с Нюр-
кой мы к себе забрали. А через девять ден-то и померли. Сначала
Матюха, апосля Марья, да и Бориска...

Он замолчал, отошел и вытянул из колоды топор рывком креп-
кой руки.

Старуха по-прежнему причитала, тряслась, глядя в землю.

Роман помолчал, ярко представив себе лежащего в гробу Бо-
риса, потом спросил:

— А детишки как же?

Петр поставил полено на колоду, поплевал на руки:

— А что детишки. У нас живут. А подрастут, так хата за ними,
куды она денется. — Он размахнулся и, ухнув, легко расколол по-
лено.

Мужики, не вынимая пигарок из ртов, поднялись, не торопясь
взялись за пилу. Постояв немного, Роман достал бумажник, шаг-
нул к Петру.

Тот снова воткнул топор в колоду.

— Вот, Роман отсчитал несколько бумажек, протянул Пет-
ру, - Купи Борисовым детям что-нибудь

- Благодарствуйте, - Петр взял деньги, быстро поклонившись,
спрятал их во внутренний карман тулупа.

Чувствуя какое-то внутреннее неудобство от всей этой сцены,
Роман, сказав «до свидания», повернулся и зашагал прочь.
Л за спиной звенела пила, ухал Петр, расшибая поленья, и еле
слышно причигала старуха.

«Да. Какие суровые повороты судьбы, — печально рассуждал
Роман про себя, шагая своим широким шагом, — Три года назад,
идя с охоты или с рыбалки, я частоюстанавливался возле подво-
рья Бориса, пил прохладный домашний квас, вынесенный радуш-
ной Марьяшей в большой белой кружке. А Петра я почти не знал.
Борис, Марьяша. Какие спокойные, приветливые люди были. Да
и красивые, статные. Работящие. И вот - под гробовой доской.
Как быстро и безжалостно».

Проходя мимо старой, лежащей на земле ивы, он сломал ветку
с набухшими почками, похлестывая себя по сапогу, подошел к ре-
ке. Деревенская дорога шла по самому берегу, поросшему осокой,
через которую тянулись к воде деревянные мосточки. На одном
из них, наверно ближнем к дому, обычно мыла белье Марьяша -
белые полные руки, босые ступни из-под подобранного платья,
улыбчивое липо.

- Роман Алексеевич! — раздалось позади. Он обернулся. В де-
сяти шагах по дороге стоял, опершись на палку, деревенский учи-
тель — неизменный Николай Иванович Рукавитинов.

— Николай Иванович! - радостно воскликнул Роман и поспе-
шил подойти.

— Роман /Члексеевич. Улыбаясь тихой улыбкой пожилого ин-
теллигента, Рукавитинов приподнял старомодную широкополую
шляпу, обнажая маленькую аккурагную головку, с прядями белых,
слегка вьющихся волос. Яйцо его с прямым, маленьким, острым,
каку птицы, носом и выцветшими глазами, спрятанными за круг-
лыми линзами очков, светилось радостью и благожсланием.

Роман в свою очередь снял шляпу и пожал неширокую, но креп-
кую руку Николая Ивановича.

— Видеть вас здесь, на берегу этой речки, так, право, странно и
удивительно! - проговорил Рукавитинов, не выпуская руки Романа.

— Любезный Николай Иванович, что ж здесь удивительного? —
рассмеялся Роман, искренне радуясь встрече.

— Ну как же, не говорите, не говорите, Роман Алексеевич. Я из-
дали вас заметил и, право, не узнавал долго. А потом удивился,
признаться. Вы здесь, в это время, весной. Удивительно!

— Да полноте, Николай Иванович.— Роман взял Рукавитинова
под руку, и они пошли рядом. - Что же здесь необычайного? Про-
сто я теперь свободный человек.
— Как? Вы больше не служите русской Фемиде?

- Увы! - усмехнулся Роман, отбрасывая прутик. - Нс служу.

— И не жалеете об этом?

- Ничуть.

Николай Иванович покачал головой, достал платок из карма-
на черного, слегка потертого пальто, вытер край глаза.

-Да... Вы решительный человек. Я помню, как тогда на Трои-
цу скакали наперегонки на лошадях. С тем, с объездчиком.

Он задумался, неторопливо ступая, опустил голову. Его черные
ботинки были обуты в калоши, толстая палка с медным наконеч-
ником осторожно трогала дорогу'. Без малого тридцать лет прожил
в Крутом Яре Николай Иванович, в небольшом каменном доме
возле деревенской школы. Роман привык видеть его в окружении
детворы, со стопкой школьных тетрадей под мышкой, в белой лет-
ней панаме. Был он холост или, точнее - вдов, женаего умерла весь-
ма давно, — когда еще жили они в Киеве, где Николай Иванович
служил инженером. После смерти жены он сразу взял расчет, про-
дал имущество и с небольшим саквояжем приехал в Крутой Яр, где
в те времена учительствовала его дальняя родственница. Вскоре она,
по причине почтенных лет, уступила ему место деревенского учи-
теля, сама же перебралась в Калугу доживать свой век в спокой-
ствии и уюте. Николай Иванович принял новый статус стой спо-
койной решительностью, на которую по-настоящему способны
лишь русские интеллигенты, ломающие свою судьбу раз и навсег-
да. Все эти тридцать лет он нес свой нелегкий крест мужественно и
безропотно, борясь со скукой и однообразием деревенской жизни
энтомологией и книгами, доставшимися ему в наследство от доб-
росердечной предшественницы. Их было более тысячи, и в скром-
ном, хотя и просторном доме они по праву занимали главное место.

Роман любил и уважал этого человека. Ему нравились добро-
сердечность, простота и бескорыстие Николая Ивановича, он це-
нил его светлый ум, эрудицию и деликатность. И сейчас, ступая с
ним рядом. Роман с удовольствием отмечал постоянство и неиз-
менность всех этих качеств, ничуть не утратившихся за три года.

- Так где же ваши ученики? - спросил Роман, помогая Рука-
витинову перебраться через лужу.

Отдыхают. Сегодня воскресенье.

— Да. Я забыл, что дети не учатся по воскресеньям.

— Но, Роман Алексеевич, взрослые, как мне разумеется, тоже
не учатся по воскресеньям.
- Вы правы... Да и вообще, ну ее к чертям, эту учебу, службу,
зависимость! - весело воскликнул Роман, сдвигая шляпу на заты-
лок и всей грудью вдыхая чудный весенний воздух. — Посмотри-
те, какая прелесть вокруг! Эти поля, этот лес, ждущий пробужде-
ния. И скоро все это оживет, засверкает, зашумит... Дорогой Ни-
колай Иванович, — Роман сильнее сжал локоть учителя, — я так
рад, что снова здесь! Как здесь хорошо. Как чудно. Ей-богу, те-
перь отсюда — никуда. К черту эти города, эти спруты, перемалы-
вающие людей. Нет ничего лучше и выше природы.

Николай Иванович, улыбаясь, кивал головой:

— Да, да. Но это, милый Роман Алексеевич, вы теперь говори-
те. А пройдет месячишко-другой, и завоете от тоски. И побежите
от этой самой расчудесной природы в ваши, как это вы вырази-
лись, спруты-города.

- Да нет же, нет! — горячо перебил Роман, — Не побегу! Вот
сердцем чувствую - не побегу! Нет у меня в городе ничего - ни
дома, ни семьи, ни друзей. Отта теа тесит рогго. Так что и воз-
вращаться незачем.

— Ну что ж. Посмотрим, — проговорил Рукавитинов, продол-
жая улыбаться своей тихой, с оттенкой загадочности, улыбкой.

Они были почти возле его дома, стоящего по соседству с двумя
избами и школой.

— Прошу пожаловать ко мне, - Николай Иванович, словно
учительской указкой, махнул палкой в сторону своего опрятного
белостенного домика,

- С удовольствием, — охотно согласился Роман, расстегивая паль-
то. От ходьбы и пригревающего солнца ему стало жарко. Николай
Иванович, зажав палку под мышкой, достал из кармана связку клю-
чей, и оченьскоро они уже сидели в удобных, хотя и не новых, кожа-
ных креслах, оживленно беседуя. Роман курил, стряхивая пепел в
нефритовую пепельницу, Николай Иванович сидел напротив, заки-
нув ногу на ногу и подперев шеку ладонью. Дом Рукавити нова пред-
ставлял собой обычную пятистенку, только сложенную из кирпи-
ча. Полвека назад его построил один богатый мужик, впоследст вии
продавший дом деревенской учительнице и уехавший в город. Про-
сторная, почти квадратная комната отгораживалась деревянной пе-
регородкой от кухни с традиционной русской печью и служила
Николаю Ивановичу кабинетом, гостиной и спальной. Большая
часть пространства здесь была занята книгами. Они до отказа запол-
нили многочисленные книжные полки, висяшиетотуг,тотам, книж-
ный шкаф, буфет, аккуратными стопками лежали на двух столах —
рабочем и обеденном, на подоконниках, на отгороженной ширмой
кровати и даже на белых выступах небольшой печки-голландки.

Над большим письменным столом висели, как и прежде, пор-
трет Канта в строгой черной рамке, большая гравюра с изображе-
нием Вены и любительский портрет маслом покойной супруги
Николая Ивановича.

Простенок между окнами был занят развешанными коробка-
ми с пришпиленными насекомыми, а именно — жуками, которых
Рукавитинов собирал уже лет двадцать. Коробок было много - до
тридцати, а покоящихся в них жуков — тьма-тьмущая: большие и
маленькие, чудовищные и микроскопические, они располагались
ровными рядами, сверкая сотнями оттенков и поражая причуд-
ливостью форм.

Эта причудливость конструкций всегда притягивала Романа:
будучи мальчиком, он часами простаивал возле застекленных ко-
робок, разглядывая жуков и читая латинские надписи, сделанные
каллиграфической рукой Николая Ивановича.

И сейчас, глядя издали на аккуратную коллекцию, он с удо-
вольствием вспомнил, что вон там висит его любимый Асгостпих
Ьощутапих.

Вы по-прежнему пополняете свою коллекцию? — спросил
Роман.

— По мерс сил.

— И переписываетесь с энтомологами всех континентов?

- Мои иностранные коллеги не такие уж известные энтомоло-
ги. Они собирают жуков. А это дело грудное, хотя бы потому, что
их разновидностей и видов не так уж много. Бабочек, например,
гораздо больше.

— Да. я помню, Николай Иванович, вы говорили это всегда.

- Ну вот и старый же я попугай! — рассмеялся Рукавитинов,
привставая, - Знаете что, Роман Алексеевич, коль уж вы пришли,
я позволю себе похвастаться...

— Новое приобретение? - Роман тоже встал, оставив папиросу
на краю пепельницы.

— Оно самое, оно самое... — Рукавитинов подошел к столу, от-
пер дверцу, выдвинул ящик и бережно вынул небольшую коробку,
обшитую черным бархатом.

- Смотрите, - он открыл коробку, - это мне прислали из Бер-
линского музея. В обмен на моих сколий.
Роман взял коробку в руки. На шелковой подкладке лежал жук
удивительной красоты. Он был золотисто-зеленого цвета и весь, с
витиеватых рогов до задних ножек, переливался непередаваемым
перламутром, словно светясь изнутри.

- Узнаёте? - приблизился Рукавитинов, - Это гвинейский ро-
гач. А но-нашему №о1атрпта айо1рЫпае.

Своими формами жук напоминал облаченного в доспехи са-
мурая, но странные пропорции делали это сходство смешным,
отчего жука было немного жалко.

- Чудный экземпляр, — Роман вернул коробку Николаю Ива-
новичу.

- Еще бы, — с довольной улыбкой ответил тот и принялся уби-
рать коробку в стол.

— Николай Иванович, я вам завидую, - Роман сел в свое крес-
ло и принялся раскуривать потухшую папиросу.

— Есть чему?

— Вашей... - Роман задумался на мгновение, - вашей воле.

Рукавитинов, улыбаясь, опустился в кресло:

— Можно подумать, что у вас ее нет!

- Такой - нет, - твердо и искренне ответил Роман.

— Ну нет такой есть другая. Ваша воля. У всех они разные, и.
ей-богу, я не верю Шопенгауэру, что волевые импульсы индиви-
дов могут быть соотнесены. Это не мускульное усилие, а нечто
другое.

- Но разве мы не говорим, например, что сила воли одного
человека больше силы воли другого? Что один - волевой, а дру-
гой - безвольный?

Николай Иванович снял очки, протирая их платком, ответил:

— Милейший Роман Алексеевич, а вы твердо уверены, что воля
к жизни - это и есть главный волевой импульс человека?

— Не совсем понимаю вас.

— Ну а воля к смерти не может быть?

Роман молча пожал плечами Вопрос Николая Ивановича за-
стал его врасплох.

- И не ошибаемся ли мы, безапелляционно награждая звани-
ем «безвольного» человека, сидящего в (ризной каморке и пью-
щего дешевое вино, или какого-нибульбосяка, ставя в пример ему
делового человека, трудящегося не покладая рук, пробивающего
себе дорогу в жизни, по-нашему - «волевого»?

Роман по-прежнему молчал.
А Николай Иванович, надев очки, продолжал свою мысль:

- На самом деле вполне вероятно, что у босяка-то воля совсем
другая, противоположная воле к жизни, как черное противопо-
ставлено белому. У босяка или у пьяницы - это воля к небытию,
ибо небытие, то есть покой, не менее притягательны, чем сама
жизнь.

«А ведь это верно, - подумал Роман, глядя в спокойное лицо
Рукавитинова. — Но тогда придется ставить под сомнение весь
промысел Божий. Ведь не может же Бог посылать людей на зем-
лю, чтобы они стремились к небытию?»

Он уже собрался задать этот вопрос, но в это время протрень-
кал дверной звонок. Николай Иванович удивленно поднял бро-
ви, но потом, сморщась, приложил ладонь к виску, покачал го-
ловой:

— Аа... Я и забыл совсем...

Он приподнялся с кресла:

— Простите старика, Роман Алексеевич. Я же сегодня трем ре-
бятам назначил прийти. Они болели, по математике отстали. И вот
запамятовал, думал, мы с вами чаю напьемся, а вы мне про столи-
цу расскажете.

— Да полноте, Николай Иванович. Поговорить мы в любое вре-
мя сможем, например, сегодня вечером. У нас. Прошу вас отужи-
нать с нами.

- С большим удовольствием. Я ведь у ваших не был почти не-
делю.

- Вот и прекрасно, - Роман встал, и они вместе направились
через кухню к двери.

Николай Иванович открыл.

Вошли, тихо поздоровавшись, трое ребят с тетрадками под
мышками.

- Николай Иванович, как Красновские? — спросил Роман,
надевая пальто.

- Вроде хорошо, — пожал плечами Рукавитинов, показывая
ученикам рукой на распахнутую в комнату дверь. - Петра Игна-
тьевича я частенько вижу. Все так же бодр и оптимистичен. И ге-
донист, вашего дядюшку за пояс заткнет. Все меня в баню пригла-
шает. Париться квасом. Это при моем-то сердце!

Николай Иванович засмеялся.

- Зою вы тоже видели? - спросил Роман, беря шляпу и чув-
ствуя, как забилось сердце при произнесении этого имени.
—	Зою. То бишь Зою Петровну. Видел летом... Ну что ж, она
очень мила, — серьезно и степлотой ответил Николай Иванович, -
И умна к тому же... Вы зайдете к ним?

—	Да, — ответил Роман, берясь за ручку двери. - Я сейчас же
иду к ним.	*

Николай Иванович улыбнулся своей доброй тихой улыбкой.
Его проницательные глаза светились пониманием.

IV

Впервые Роман увидел Зою Красновскую почти семь лет тому на-
зад. Сейчас ему казалось, что это было страшно давно, - душным
июльским вечером он, выпускник университетского юридического
факультета, в новом бежевом, но слегка запыленном от быстрой
езды костюме, с букетом алых роз, промучившихся ночь в духоте
вагона, взбежал по ступенькам дядюшкиного дома и был при-
ветствован десятками радостных возгласов гостей, собравшихся на
дядюшкино пятидесятилетие за тремя составленными буквой Тсто-
лами, занявшими почти всю террасу. Юбилей удался на славу. Ан-
тон Петрович был в ударе: облаченный в белый фрак с огромным
малиновым бантом, с разметавшимися прядями, он, казалось, ни
на минуту нс присел к ломившемуся от яств столу; его громоподоб-
ный голос гремел, не умолкая, так что избранному на грузинский
манер тамаде-столичному тенору Сергею Никаноровичу Пряниш-
никову оставалось лишь молча улыбаться происходящему и пить
свою любимую померанцевую. Роман, как и все, тоже много пил.
ел, смеялся, слушая то слова Фамусова о девушках-патриотках,
льнуших к служивым людям, то поучительные речи Фальстафа, то
отрывки из «Сорочинской ярмарки», то мятежный монолог Карла
Моора, то, наконец, куплеты-размышления о том, что произошло
бы, «если б милые девицы все могли летать, как птицы»

После застолья на берегу реки был устроен фейерверк, прове-
денный Рукавитиновым по всем пиротехническим правилам и
вызвавший восторг гостей и местных жителей; затем предлагалась
лодочная прогулка с зажженными факелами, в которой все гости
конечно же приняли участие. Здесь-то Роман и обратил впервые
внимание на пятнадцатилетнюю девушку, а точнее сказать - де-
вочку, оказавшуюся со своим флегматичным балагуром-отцом в
лодке Романа.
Она была худенькой, черноволосой и черноглазой, подвижной,
как обезьянка, и удивительно милой.

Роман греб, отец Зои - Петр Игнатьевич Красновский держал
пухлой рукой факел, сидя на носу лодки, а Зоечка резвилась на
лавке супротив Романа.

Всю дорогу она вертелась юлой, плескалась черной, как смо-
ла, водою, опуская руку за борт, раскачивала лодку, вызывая бес-
помощные нарекания отца, требовала от Романа, чтобы он «греб
изо всей-всей мочи», чтобы они «непременнобыли первыми». Это
в конце концов и произошло — Роман обогнал все лодки, включая
лодку именинника, неистовствовавшего за веслами под многого-
лосное «Из-за острова на стрежень», пролетел на одном дыхании
узкий перешеек, соединяющий реку с озером, и. выплыв на сере-
дину, бросил весла.

Подсвеченное по краям ночное небо сверкало низкими звез-
дами, теплая, как парное молоко, вода мягко плескалась о борта,
Петр Игнатьевич, покрякивая и хваля все на свете, стягивал с себя
одежду, готовясь ухнуть в озеро своим семипудовым телом, а Зо-
ечка, вспрыгнув на лавку, танцевала, прихватив края белого пла-
тьица кончиками пальцев и громко распевая:

Рготспопз-поиз дап5 1е Ьо1х!

Рспйат цис 1с 1оир п‘у ем раз!
511с 1оир у с(ай!

II пои» тапеегай!

Тем летом Роман еще несколько раз встречал Зою, и всегда это
смешное создание вызывало в нем почти детскую радость. Он сме-
ялся, глядя на ее дикие выходки, а иногда и участвуя в них, смеял-
ся, не подозревая, что через два года безнадежно влюбится в нее.

За тс два года во внешности и характере Зои произошли неве-
роятные изменения, так что перед Романом предстала совершен-
но другая, будто заново рожденная личность, неведомая и необы-
чайно притягательная. Все яркие черты детского характера Зои,
что выделяли ее из круга подружек, нашли себе не менее яркие
эквиваленты в характере восемнадцатилет ней девушки, развив-
шись и преобразившись с такой чистотой, быстротой и последо-
вательностью, что Роман не мог поверить своим глазам.

С новым, будоражащим и волнующим чувством он отмечал,
что там, где раньше было беспримерное озорство — теперь бес-
примерная для девушки смелость, где была детская хитрость —
теперь тонкий ум, где непомерное любопытство — сейчас неуто-
лимый интерес к миру.

И только одна черта ее характера - независимость - осталась
неизменной, укрепись в своем принципе еще сильнее: Зоя была
удивительно красивой девушкой, красота ее была яркой, сразу же
требующей внимания и признания. Роману часто казалось, что
она, красота, существует помимо Зои, как некая самоотдельная
субституция, наделенная свободой и волей.

И сейчас, приближаясь к дому Красновских, он живо, во всех
подробностях представил, как Зоя встретит его в их гостиной, хотя
понимал, что застать ее здесь весною просто невозможно. Их пос-
ледняя встреча была давно, очень давно....

Роман медленно поднимался по довольно крутому холму, за
которым виднелся большой дом с флигелем. Перед домом росли
четыре липы - высокие могучие деревья, голые ветви которых
были усеяны галдящими грачами.

Сколько раз они расставались под сенью этих лип, и в прохлад-
ной темноте он целовал худые изящные руки Зои, а она, высво-
бодившись, быстрым поцелуем обжигала ему уголок губ и убега-
ла. В просторных кронах мягко шелестел полуночный ветер, Ро-
ман стоял, положив руку на дерево, вслушиваясь, как тихо приот-
воряется невидимое окно, не запертое заботливой няней, и
шуршит о подоконник Зоино платье,..

В то лето он уезжал раньше обычного - в начале августа, вы-
давшегося очень жарким. Они прощались тяжело, неестественно,
отчего чувство горечи долго потом нс покидало Романа, а Зоины
глаза, черные, как угли, и дурманящие, как винные ягоды, следо-
вали за ним повсюду.

И когда Аким гнал дрожки, запряженные длинноногим кау-
рым жеребчиком, через дышащие зноем (речишные поля, Ро-
ман клял себя неистово за робость, за непоследовательность, за
то, что так и не сказал Зое главного, за тс неиспользованные мгно-
вения, когда, казалось бы, и гак все ясно, и слова застревают в
горле, как ненужные, но потом вдруг начинаешь понимать, что
именно слова и были бы важнее всего, важнее объятий и поце
луев...

Поровнявшись с липами, Роман поднял с мокрой земли мок-
рую черную ветку и, размахнувшись, кинул вверх. Потревожен-
ная стая грачей с шумом снялась с деревьев и, покружившись,
полетела прочь.
Большое, немного вычурное крыльцо Зоиного дома напоми-
нало Роману портал какого-нибудь венецианского собора эпохи
Ренессанса, в глубине которого, однако, виднелась простая не-
крашеная деревенская дверь с кованым кольцом.

Он взбежал по ступенькам и постучал. За дверью никто не по-
давал признаков жизни, но Роман упорно ждал с уверенностью:
подходя к дому, он видел дым, идущий из трубы.

Прошли долгие минуты, прежде чем кто-то оттянул задвижку
и дверь отворилась. На пороге стояла, вытирая руки тряпкой, ку-
харка Красновских — крутояровская баба Настасья. За три года
она поседела и оплыла, но глаза смотрели на Романа все так же
лукаво и приветливо:

— Роман Лексеич. Пожалуйте.

Ничего не спрашивая у Романа и не выказав особого удивле-
ния, она отошла в сторону, пропуская в широкую прихожую. Ро-
ман шагнул через порог, остановился, осматриваясь:

— Здравствуй, Настасья.

— Здоровы будьтя, Роман Лексеич.

— Кто дома из хозяев?

- Петр Игнатьич. Они гам пишут.

Роман снял пальто и шляпу, передач Настасье.

— Пойду доложу, -двинулась было она всем своим пухлым те-
лом, но Роман предупредительно обнял ее за плечи. - Не надо, нс
беспокойся. Я сам пройду.

— Ну как желаетя.

Роман поправил сбившийся гатстук перед овальным зеркатом
в медной оправе и пошел вперед по коридору, такому же широко-
му, как прихожая.

Все здесь было знакомо - и ковер на полу, и распахнутая, как
всегда, дверь в бильярдную, и старые полинялые обои.

Он открыл дверь кабинета и вошел.

Первое, что бросилось Роману в глаза — это отсутствие книж-
ных полок, занимавших прежде обе стены сверху донизу. Теперь
на их месте были развешаны фотографии семьи Красновских.

За небольшим письменным столом сидел спиной к Роману
грузный лысый человек — профессор истории Петр Игнатьевич
Красновский. С этим человеком Роман был знаком с детства, от-
ношения их были почти родственными. При всей своей полноте
и флегматичности Петр Игнатьевич был страстный жизнелюб,
большой поклонник охоты, русской бани и лошадей, которых на
конном дворе Красновских (располагавшемся сразу за домом и
сенными сараями) держалось целых четыре.

Роман прикрыл за собой дверь, но этот звук не заставил Крас-
новского обернуться. Он по-прежнему что-то писал, то и дело
поглядывая в раскрытую справа толстую книгу.

— Здравствуйте, Петр Игнатьевич, - громко проговорил
Роман.

Красновский удивленно обернулся, мгновенье смотрел, потом
движением пухлой руки как-то сгреб с липа очки и стал подни-
маться, опершись правой рукой о стол, а левой о стул. И стол и
стул заскрипели:

— Рома! Голубчик!

Они шагнули друг другу навстречу, и вскоре Роман ошутил на
своих плечах пухлые объятия Петра Игнатьевича.

— Приехал! Приехал! - говорил тот, отстранясь и тряся Рома-
на. — Приехал... Вот так молодец!

- Я, право, нс ожидал вас застать здесь весною, - улыбался
Роман, с теплотой глядя в круглое, с двойным подбородком лицо
Петра Игнатьевича, которое за все это время раздалось еще силь-
нее и как-то просело вниз, теперь напоминая больше грушу, не-
жели яблоко. А вот глаза - подслеповатые, маленькие, но по-дет-
ски добрые и доверчивые, остались такими же.

— Приехал, — качал головою Петр Игнатьевич, не выпуская
Романа. - Большой-то какой. Ну, совсем взрослый мужчина. Как
хорошо... Как хорошо... А я-то думал, так одному и придется на
тяге стоять. Ну, хорошо! Теперь отведем-то душу... Ну, садись, са-
дись, дорогой, расскажешь... или нет, нет! Идем вон отсюда, идем
водку пить!

Обняв Романа, он отворил дверь. Они вышли в коридор и вско-
ре уже сидели в гостиной, за узким длинным столом черного де-
рева, друг напротив друга.

Петр Игнатьевич разливал желтоватую, настоянную на лимон-
ной кожуре водку в граненые хрустальные стопки:

— Вот... Сейчас мы ее, проклятую...

Вошла Настасья, неся в одной руке глиняную миску соленых
грибов, в другой — корзинку со свежеиспеченным ржаным хле-
бом. Поставив все это на стол, она с улыбкой покосилась на Ро-
мана и вышла.

— За твое здоровьице, голубчик, — Петр Игнатьевич поднял
стопку.
- За ваше здоровье, Петр Игнатьевич, - чокнулся с ним
Роман.

Они выпили. Петр Игнатьевич смешно сморщился, тряхнул
рукой, затем взял кусочек хлеба, понюхал и отложил в сторону,
бормоча:

— Закусывай, закусывай, голубчик...

Роман подцепил вилкой шляпку подосиновика и отправил в
рот, отметив про себя, что настояна водка очень недурно.

- Ну да как же ты решился на такое путешествие? — спросил
Петр Игнатьевич, сцепив руки замком и облокачиваясь на стол.

Роман ответил, и между ними завязался долгий оживленный
разговор. Петр Игнатьевич спрашивал обо всем подряд, но, не
дослушав обстоятельных ответов Романа, сразу же сам превращал-
ся в не менее обстоятельного рассказчика, повествуя о шуке, ко-
торую он убил из ружья позавчера, о намерении немедленно от-
строить второй этаж, о том, как полезна русская баня, как хорошо
вплетать в банный веник мяту и душицу, о его новой гениальной
догадке по поводу миграций чувашей, о крутояровских колодцах
и конечно же о нынешних тетеревиных токах.

- Вообрази, Рома, — торопливо говорил Петр Игнатьевич, при-
жимая руки к груди и наваливаясь на стол всем телом, — Я лежу в
шалашике и премило чуфыркаю. Да, чуфыркаю. И вдруг фырр-р,
летит. Слышу — сел. Но где — не понимаю. Тишина. Я снова нату-
ральным делом — чуфыр, чуфыр. Тишина. Я высовываюсь из ша-
лашика, а он, подлец, как над моей головой загрохочет! Господи,
так он же на шалашике сидел, вот ведь оказия какая!

— А вы что же?

— Я выскочил, вдогонку ему из обоих стволов - бац, бац! Да
безтолку, где же в таком тумане-то попасть!

— Да, забавный случай.

— Еще бы! Еще бы, голубчик мой! Я сроду тридцать пять лет
охочусь, а такого, чтобы на шалаш надо мной уселся — упаси Бог...

- Негр Игнатьевич, как ваши лошади? перевел Роман разго-
вор на другую, совсем уж изъезженную колею, чуъствуя, что не в
силах больше сидеть и слушать бесконечные истории. Разговор
же о лошадях требовал похода на конюшню.

И действительно, минут через десять они уже стояли на дере-
вянном настиле, под которым хлюпала грязь и навозная жижа,
Петр Игнатьевич в наброшенном на спину полушубке оттягивал
увесистую задвижку стойла:
— Ну-ка, родимые мои ..

Он дернул ворота, и они со скрипом подались, открывая тем-
ное пространство конюшни, гас стояли в стойлах, жуя сено и по-
тряхивая гривами, три лошади

Петр Игнатьевич отвязал всех трех и выпустил во двор.

Лошади неторопливо вышли, пофыркивая и постегивая себя
хвостами. Настил прогибался под их копытами, и чавкающие звуки
заполнили двор.

- Вот красавцы мои, - Петр Игнатьевич стоял, сложив руки
на животе и не в силах оторваться от лошадей.

Они действительно были красивы - две тонконогие, поджа-
рые кобылы каурой масти и серый в темных яблоках рысак.

Роман подошел к нему, протянул руку, положил на плечо.

Рысак вскинул голову, ноздри его трепетали, он стриг ушами и
подрагивал мускулами.

Роман гладил его теплое, налитое силой плечо:

— Какой красавец... Давно он у вас?

— Второй год Я его жеребенком взял

- Как звать?

- Перун.

Услышав свое имя, жеребец вскинул голову и покосил глазом
на Петра Игнатьевича. В такой стойке он был отменно хорош.

Кобылы тем временем, пофыркивая, обнюхивали бревенчатый
забор.

- Как их звать? - спросил Роман, подходя к кобылам, но при
его приближении они дернулись в сторону.

- Лада и Кострома. Хорошие лошадки? - Красновский нео-
трывно смотрел на них, улыбаясь и моргая. Глаза его слезились
от бодрящего весеннего воздуха, гладкая лысая голова сияла на
полуденном солнце, как бильярдный шар. Роман хотел было
спросить родословную, но со стороны дома послышался какой-
то шум, чье-то бормотанье и резкий, почти визгливый голос На-
стасьи.

- Что там за черт... - недовольно пробормотал Петр Игнатье-
вич, поворачиваясь.

Судя по голосам, Настасья бранилась с каким-то мужиком Она
что-то быстро внушала мужику, потом прикрикивала на него; он
же возражал ей достаточно настойчиво, хриплым глуховатым го-
лосом. Постепенно вскрики Настасьи участились и закончились
настойчивыми призывами в адрес Петра Игнатьевича.
— Лаа, чтоб вас черти разорвали! — пробормотал он, хлопками
ладоней пытаясь загнать лошадей в стойло.

Но лошади не слушались, топтались, жались по углам двора.
Весенний воздух притягивал их.

- Ну, ладно, проказники, подышите, — проговорил Петр Иг-
натьевич, - Пойдем, Ромушка, посмотрим, что там эти древляне
творят. - Они вышли с конного, Красновский запер косую двер-
цу на деревянный клин и своим косолапым, но решительным ша-
гом направился к дому.

Драма разыгралась в открытых воротах скотного двора, кото-
рый, в отличие от конюшен, прямо примыкал к дому.

Когда Роман с Петром Игнатьевичем вошли на скотный, их
взору открылась следующая картина: Настасья выпихивала рога-
тым ухватом для горшков здоровенного бородатого мужика в рас-
пахнутом армяке, надетом на голое тело, в грязных красных шта-
нах и еще более грязных сапогах. Мужик что-то ожесточенно буб-
нил, то и дело перехватывая направленный ему в голую волоса-
тую грудь ухват и легко отводя его в сторону своей ручишей,
Настасья же голосила непрерывно, трясясь и приступая к нему:

— Иди, иди, отсюда, пролик окаянный, пьяница чертов, про-
сти Господи! Чтоб тебя собаки съели, бес ты водяной! Чтоб ты в
подпол провалился! Чтоб у тебя брюхо лопнуло, живоглот про-
клятый, наказание мое!

— Да погоди ты, дура, непонятливая! - пытался вставить слово
мужик, но Настасья перебила его, заголосив на добрые пол-окта-
вы выше:

— Петр Игнатьич! Петр Игнатьич! Петр Игнатьич!

— Я Петр Игнатьич! - сердито проговорил Красновский, стоя
позади их. — Что здесь происходит?

Звук его голоса магически подействовал на пререкающихся:
они перестали браниться, повернулись к Петру Игнатьевичу и
подошли ближе, имея вид довольно-таки покорный, хотя подбо-
родок у Настасьи все еще подрагивал, а мужик косил на нее ди-
ким взглядом неистовых смоляных глаз, спрятанных под густыми
черными бровями.

Роман тут же узнал в нем одиозную крутояровскую фигуру
Парамона Коробова по прозвищу Дуролом.

Этот похожий на исхудавшего медведя-шатуна мужик давно
утке стал ходячей крутояровской притчей во языцех. Еше мальчи-
ком, приезжая летом в Крутой Яр, Роман слышал передаваемые
из уст в уста бесконечные истории о проделках и похождениях
Дуролома. Говорили, что он родился где-то в Сибири, чуть ли не в
семье ссыльных бунтовщиков. Потом судьба занесла его в здеш-
ние места. Двадцати трех лет он женился на девушке из соседнего
села, но, прожив с ним год, она умерла в родах. Ребенок родился
слабеньким и умер через несколько месяцев. Парамон запил, по-
степенно продавая имущество, и кончилось тем, что, продав дом,
пристал к цыганскому табору и пропал на девять лет. Вернулся
он, по словам старожилов, «каким-то чумовым», — хозяйство за-
водить нс стал, а нанимался на работы к старикам ла вдовам, живя
у кого придется. Работу ему поручали самую простую и грязную, в
основном используя его непомерную физическую силу. Он копал
колодцы и погреба, таскал мешки с зерном, чистил выгребные ямы
и пас свиней.

Но прославился Парамон не выкопанными погребами, а сво-
ими дикими и нелепыми проделками.

Так, вывернув тулуп наизнанку и вымазав лицо сажей, любил он
зимним субботним вечером попутать выходящих из бани баб; или
во время службы в церкви так выкрикнуть «Господи помилуй!», чтоб
местный священник отец Агафон испуганно присел, уронив кади-
ло. Он катался следяных гор влиповой шайке бездна, бил ворон из
какого-то невероятного турецкого пистолета, заряжая его горохом,
лазал весной по деревьям, воруя и поедая птичьи яйца, ездил на
ярмарку, «дабы попотешить жилку», то есть подраться в кулачных
боях, и возвращался весь избитый и изорванный, с ворохом неве-
роятных историй. Любил он затевать споры, биться об заклад по
любому поводу или быть свидетелем на тяжбе; любил подговари-
вать мужиков на различные рискованные предприятия, как-то:
гнать телеги наперегонки по полю, ловить ночью раков на порося-
чий визг (поросенка полагалось держать по шею в воде), меняться
чем попадя - сапогами, жилетками, шапками, копать несуществу-
ющие клады и конечно же - пьянствовать.

Пить горькую Парамоша Дуролом мог бесконечно и выпивал
все, что ставилось перед ним, долю не хмелея. Потом, однако, пья-
нел самым чудовищным образом, наводя страх на окружающих.

Так, однажды на деревенской свадьбе он залез под стол и, при-
подняв его, опрокинул на гостей; в другой раз, страшно напив
шись на Пасху у вдовы Кораблихи, разделся донага и отправился
«креститься водою и Духом Святым во реке Иордане», то есть в
местной речке.
Много раз бывал бит за мелкое воровство, - то горшок каши
сташит из теплой печи, то сушащуюся на заборе дырявую рубаху,
неоднократно изгонялся из Крутого Яра всем миром, но всякий
раз возвращался с повинною, желая усердной работой загладить
грехи, и бывал прошен.

Сейчас же он, слегка ссутулившись, стоял перед Петром Игна-
тьевичем и Романом, быстро переводя глаза от одного к другому,
и выражение его чудного лица было таким, словно он решал: бить
ли ему их или покорно подставить себя под удары. Роман с инте-
ресом разглядывал Парамона. Его узкое, скуластое лицо с острым,
слегка горбатым носом, большим ртом, кустистыми бровями и
черными глазами не было ни красивым, ни безобразным. Оно
было ч у д и ы м, и зта характеристика, по мнению Романа, была
наиболее точною.

Парамоша Дуролом совсем не изменился за эти годы, разве что
седина кое-где мелькала в его лохматой голове и бороде.

— Что здесь происходит? - повторил свой вопрос Петр Игна-
тьевич.

- Да вот, пролик окаянный, пристал ко мне, как репей! - за-
тараторила Настасья, во все широко выпученные глаза глядя на
Красновского и идя к нему своим мелким утиным шагом. - Го-
ворит, денег ему надо на лекарства, а какое же лекарство-то ду-
бинс-то эдакой, это ж я знаю, какое такое лекарство-то — зелья
своего змеиного напиться и опять срам творить, вот какое такое
лекарство!

— Да что ты мелешь, дура! — перебил ее Парамон, подходя сле-
дом к Петру Игнатьевичу. - Тебя да за такие слова живьем съесть
мало! Начхать мне на вино, ты мнеденьгиогдай!Я ж ей, вше платя-
ной, позавчера два воза дров сколол, а она все харчами да харчами!
А мне мои лекарствия нужны! У меня, мож, грудя горят! — И, слов-
но в доказательство сказанного, он распахнул свой видавший виды
армяк, обнажив широкую волосатую грудь с болтающимся на тол-
стом шнурке медным крестиком: - У меня, Петр Игнатьевич, тре-
тий ден у грудях былто змеюшный царь поселилсь! Вот здеся! -
Дуролом глухо стукнул себя в 1рудь, сверкая глазами и наступая
на Красновского. — Быдто игрища свои справляет, на мою поги-
бель! Я уж и свечку ставил, и отец Агафон водою святой брызгал —
ничего не помогает! А она, дура невразуменная. деньгу зажала, а
я-то, мож, лекарствия купил бы да и поправилсь, за что ж мне по-
мирать во цвете лет?!
— Погоди, погоди, Парамон, — строго перебил его Петр Игна-
тьевич, — Не кричи, Настасья, он тебе вправду дрова колол поза-
вчера?

— Колол, батюшка, - тахо проговорила Настасья, как-то сразу
обмякнув и опустив глаза.

- Колол! А как же! Вон вишь, поутихла сразу, мокруша под-
тынная! — загудел Парамон, но Петр Игнатьевич махнул на него
рукой:

— Замолчи!

— Да как же молчать-то, отец родной! - выкрикнул Парамон,
дернувшись всем телом, - Ведь люди-то звери! Ведь я ж с чистым
сердцем, со святою простотой, а мне вон - рогачом в бок! Я ж
колю, колю, а сам-то, как святые угодники, - все ларом, да опос-
ля, мол, отдашь! Яко наг пришел, мзды не имел, прости Господи
душу раба твоего!

Он стал быстро креститься своей большой жилистой рукой.

Настасья всхлипнула и опять заговорила быстро-быстро, но уже
с повинной интонацией:

- Батюшка, Петр Игнатьевич, я же ему, дураку-то, говорила,
вперед как нанять-то, что вдовица ведь, я ж коровку купила в Рож-
дество, до сих пор должная, я ж говорила, что отдам к Пасхе, мне
ж кум привезет денег, а он приперся, с ножом к горлу пристал -
отдай, и все. Отдам, отдам, пролик окаянный! Отдам, только жилы-
то из вдовицы беззащитной нс тяни...

Она всхлипнула и, волоча ухват по грязи, пошла к дому.

- Успокойся, Парамон, отдаст она тебе, - проговорил Петр
Игнатьевич без прежнего напряжения и даже с неким безразли-
чием. — Отдаст...

Роман достал портсигар, открыл и протянул Красновскому.

— Мегс1, - Петр Игнатьевич взял папиросу

Парамоша Дуролом между тем с упрямой тоскою смотрел вслед
удаляющейся Настасье:

- Да мне денег не жаль. Что деньги - труха, пыль подметная.
Мне, Петр Игнатьевич, лскарствия надобно.

- Лскарствия? - вяло переспросил Петр Игнатьевич, прику-
ривая от поднесенной Романом спички.

— Лекарствия. — убежденно повторил Парамон. — А то выго-
рит все нутро дотла и, стало быть, не в чем будет душе держаться.
Так вот и пекет и пекет...

Он почесал голую грудь.
- Настасья! - неожиданно крикнул Петр Игнатьевич еще не
успевшей скрыться кухарке.

— Линьки? — живо обернулась она.

— Принеси стакан водки с огурцом!

Настасья постояла немного, потом, вздохнув, пошла влом.

Ее возвращения ждали молча.

Петр Игнатьевич курил, философски оглядываясь вокруг, Ро-
ман стоял, сунув руки в карманы пальто, думая о Зое. Дуролом
несколько растерянно топтался перед ними.

«А если Зоя не приедет? — подумал Роман, стряхивая легковес-
ный пепел себе под ноги. - Да и вообще, я же ничего не знаю о
ней. Где она? Свободна ли она? Помнит ли обо мне?»

Вскоре появилась и Настасья. Мелко семеня и шлепая сапога
ми по грязи, она несла перед собою небольшой круглый медный
поднос, крепко держа его обеими руками. На подносе стоял ста-
кан с водкой и лежал на блюдечке соленый огурец. Поровнявшись
с Петром Игнатьевичем, она остановилась.

— Вот, Парамоша, тебе лекарство, — проговорил Красновский,
бросая недокуренную папиросу и наступая на нее ногой. — Выпей
и ступай с Богом.

При этих словах Парамон как-то весь сгорбился, руки бессиль-
но повисли, и лицо словно постарело. Он подошел к Настасье,
перекрестился, взял стакан и выпил одним глотком, по-петуши-
ному дернувшись головою вверх.

- Оооха... грехи наши... - шумно выдохнул он, ставя стакан на
место и нюхая левый рукав армяка. — Благодарствуйте, Петр Иг-
натьевич, благодарствуйте...

Голос его сразу стал спокойным.

— Закуси хоть, эфиёп, - прошипела Настасья.

— Благодарствуйте. - Дуролом взял огурец и сунул в карман
штанов. - Мы огурчик-то лучше к обеду сберегем.

— Сбереги, брат, сбереги, - кивнул со смехом Петр Игнатье-
вич. — А к Настасье не приставай. Отдаст она тебе деньги.

- Да что мне деньги! - улыбаясь, махнул рукой Парамон. - Аз
есмь птица Божья - что клюнул, тем и жив...

Он стремительно развернулся и зашагал прочь своей дерганой
походкой.

— Иишь, фанфарон... - усмехаясь и втягивая голову в плечи,
пробормотал Петр Игнатьевич. Настасья молча двинулась назад.
Роману вдруг стало скучно. Он зевнул, не прикрывая рта, и толь-
ко теперь почувствовал сильную усталость. Ему представилась
большая белая подушка со все тем же НВ, заботливо вышитым
тетиной рукой.

- Петр Игнатьевич, а что, Зоя ррисдет летом? - спросил
Роман.

— Так она с Надеждой на Пасху обещались, - лениво отклик-
нулся Красновский, по голосу которого чувствовалось, что и он
не прочь соснуть.

- На Пасху? - переспросил Роман.

— Ага...

Романа словно подтолкнули.

Он быстро попрощался с зевающим и вяло удерживающим его
Петром Игнатьевичем и, пригласив его на ужин, пошел домой.

V

На обрызганной кёльнской водою, обшитой кружевами свсжс-
взбитой тетиной подушке Роман проспал часа четыре,

Проснувшись, он открыл глаза и первые мгновения с удивле-
нием вглядывался в очертания притемненной сумерками комна-
ты. Но неповторимый переплет рамы тут же вывел Романа из за-
бытья. Он все вспомнил и, улыбаясь, сладко потянулся. Дневной
сон в дядюшкином доме всегда, во все времена для Романа был
легким и восстанавливающим силы, и теперь, потягиваясь, он с
радостью почувствовал бодрость и сладкую истому.

«Как хорошо, что я здесь, — подумал он, откидывая стеганое
пуховое одеяло и закладывая руки за голову. - Наконец-то». Он
вспомнил, как, просыпаясь в маленькой квартирке, которую сни-
мал в столице, каждый раз думал о своей крутояровской комнат-
ке, о том блаженном состоянии покоя, когда, пробудившись ото
сна, можно вог так лежать, глядя в высокий белый потолок или в
окно, и чувствовать себя по-настоящему свободным.

Роман протянул руку, взял со стоящей у изголовья тумбочки
папиросу, размял и закурил.

«Нет, человеку творчества нужна только свобода, - думал он,
спокойно затягиваясь и скашивая глаза на янтарный огонек. -
Любая зависимость, будь то служба или семья, губит человека.
Даже не собственно человека, а то свободное дыхание, которое и
способно породить мысль или художественное произведение.
Творческая личность не должна ни с кем делиться своей свобо-
дой. Но, с другой стороны — любовь? Ведь безумно влюблялись и
Рафаэль, и Гёте, и Данте. И это не вредило их творчеству, а, на-
оборот, помогало...»

Роман встал и подошел к окну.

«Ведь они же делились своими чувствами со своими возлюблен-
ными. И это их, наоборот - вдохновляло, придавало силы. А по
человеческим меркам большая любовь должна целиком подчинить
человека, не оставляя места ни на что другое».

Он задумался, разглядывая сумеречный сад под окном с голы-
ми переплетенными ветвями, подпирающими вечернее чистое
небо, и тут же пришла мысль, пришла легко и просто:

«Да ведь они же любили-то нс как обычные люди! Вот в чем
дело. Ведь свою любовь они сделали частью своего творчества,
поэтому она и помогала им. А люби они просто, по-человечески,
так, может быть, и не было б тогда ни “Божественной комедии”,
ни сонетов Петрарки и Шекспира. Их возлюбленные были их пер-
сонажами. вот в чем суть».

Роман отошел от окна, зажег две из четырех свечей стоящего
на бюро шандала и, не вынимая папиросы изо рта, принялся пе-
реодеваться.

Спал он всегда в своей любимой шелковой китайской пижаме,
подпоясанный шелковым шнурком с кистями.

Снявши ее, Роман надел белую рубашку, вязаную розовую без-
рукавку, легкие бежевые домашние брюки и, причесавшись перед
зеркалом костяным гребнем покойного отца, стал повязывать се-
рый галстук.

• Интересно знать, который теперь час? - думал он, завязывая
узел и прилаживая его строго по центру. — Попробую угадать. Про-
верим, Роман Алексеевич, как вы чувствуете время».

Повязав галстук, он опустил руки и, стоя перед зеркалом, про-
говорил:

— Сейчас шесть часов вечера.

Потом подошел к бюро, взял свои круглые плоские карман-
ные часы на черном шелковом шнуре, поднес к свечке. Стрелки
показывали без четверти семь.

- Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! -усмехнулся Роман, пря-
ча часы в задний кармашек брюк, — Наверно, все уже за столом, а
ты спишь, как Силен.

Быстро погасив свечи медным колпачком, он поспешил вниз.
Роман не ошибся: внизу гости и хозяева ужинали в гостиной,
куда был перенесен стол с веранды ввиду значительной прохлады
весенних вечеров.

Ужин начался недавно — с полчаса назад. По настоянию те-
тушки Романа решили не будить, пбверив заверениям Антона
Петровича, что «Рома непременно проснется сам, так как он нс
кто иной, как настоящий вепИетап».

Роман быстро вошел в гостиную, громко желая здравствовать
всем присутствующим, тут же раздались радостно-удивительные
возгласы, загремели отодвигаемые стулья, гости принялись здо-
роваться с ним и целоваться.

Их было не так уж много, в основном одни мужчины: Рукави-
тинов, Красновский и батюшка отец Агафон, а в миру - Федор
или Агафон Христофорович О1уриов с супругой Варварой Мит-
рофановной.

- Ну вот, судари вы мои, что я говорил! - рокотал Антон Пет-
рович, сидящий во главе стола и тоже приподнявшийся с места.

Роман пожал руки Николаю Ивановичу и Петру Игнатьевичу,
поцеловался с отцом Агафоном и с Варварой Митрофановной,
которые буквально прилипли к нему с двух сторон и, не переста-
вая издавать радостные восклицания, взявши Романа под руки,
повели к столу. Это была милая простодушная чета, и он и она до
удивительного походили друг на друга. И Федор Христофорович,
и Варвара Митрофановна не отличались высоким ростом, имели
полное сложение, пухлые короткие руки с пухлыми белыми паль-
цами, мучнистые, слегка одутловатые лица с почти одинаковыми
маленькими круглыми носами, походившими на молодой розо-
вый картофель. Отец Агафон был пятидесяти восьми лет. носил
рыжеватую, с сильной проседью бороду и такие же по цвету, длин-
ные до плеч волосы, обрамляющие гладкую розоватую плешь. Его
маленькие вострые глазки с рыжеватыми, а поэтому - незамет-
ными ресницами непрерывно моргали, словно стараясь поспеть
за ртом, не закрывающимся ни на миг.

Службу и приходские дела о. Агафон вел исправно, хоть и с неко-
ей суетливостью, причиною коей были отнюдь нс скаредность и рас-
чет, а особая склонность его мягкого и отзывчивого характера. Серд-
це у о. Агафона было добрым, крутояровны его любили и уважали.

Варвара Митрофановна была лет на шесть моложе супруга и
ничуть не отставала от него в суетливой подвижности членов и в
непрерывных словоизлияниях.
Огурцовы жили в Крутом Ярс уж более тридцати лет, детей им
Бог не дал, зато у них был прекрасный яблоневый сад с пасекой в
пятьдесят колод, большое подворье с бесчисленной скотиной и
птицей и просторная, изукрашенная местными дрсворезами баня
с купальней, стоящая на речке на крепких дубовых столбах.

О. Агафон и его супруга были на удивление радушными людь-
ми. По гостеприимству и хлебосольству в округе с ними никто не
мог сравниться, их двухэтажный дом всегда кишел родственника-
ми, знакомыми, малознакомыми, ато и вовсе незнакомыми. В буд-
ние здесь садились обедать сразу человек пятнадцать — двадцать, в
праздники — все сорок. Но особенно трепетно и ласково здесь от-
носились к детям. Им позволялось все, все двери для пяти-, семи-,
семнадцатилетних Танюшек, Тишек и Настасьюшек были откры-
ты, что подчас приводило к разного рода оказиям: битью посуды,
потасовкам, объеданиям сладостями и многому другому.

И хотя вообще к детям чета Огурцовых питала невероятную
слабость, то слабость и симпатия по отношению к Роману у них
вовсе не знала границ.

И сейчас, идя с ними под руки и слушая непрерывный поток
восторженных, радостных и удивительных восклицаний, Роман
сразу вспомнил все свои шалости в их доме, вспомнил пироги и
кулебяки, печенные Варварой Митрофановной на его именины,
вспомнил их сад, где он валялся в траве, пасеку, где ел сотовый
мед, запивая молоком, купальню, с мостков которой нырял в реч-
ку. И церковь, милую крутояровскую церковь, где он впервые
уверовал в Бога...

— Голубок ты наш ясный! Прилетел наконец к родному гнез-
дышку! Обрадовал всех, слава тебе, Господи! — быстро говорила
Варвара Митрофановна, крепко держа Романа под левую руку, а
справа шуршал черной шелковой рясой отец Агафон:

— Облагодетельствовал. Ромушка, истинно облагодетель-
ствовал! Ко святому празднику. Богу на радость, нам на умиление!
Ой, как же я рад, помилуй Боже!

— Федя, так я ведь сон видела вчера, как будто журавлики мимо
нашего дома летели, а один спустился и на крышу сел!

— Сны вещие мы все видеть мастера. - перебил ее Антон Пет-
рович, — Я видел, как зимою липа цвела, а Лидочка - как у нас
под окном клад нашли золотой.

- Да не золотой, Антоша! - махнула рукой Лидия Константи-
новна! — Клад, а в нем младенец живой.
- Господи, вот чудеса! - удивилась, крестясь, Варвара Митро-
фановна.

— Обрадовал, вот обрадовал! — повторял отец Агафон, свобод-
ной рукой поглаживая свою бороду. — Теперь пасхальную утреню
служить сил прибавится! Экий гость в*наших краях!

— Надежда Георгиевна с Зоечкой тоже к Пасхе обещались, —
проговорил Петр Игнатьевич, тяжело садясь на свое место.

— Ей-богу?! — почти одновременно воскликнули Огурцовы, еще
крепче сжав руки Романа.

Обещались, обещались, - кивал лысой круглой головой
Красновский.

— Дай-то Бог, вот славно было бы!

— Надежда Георгиевна! Я ее год не видала!

- А Зоинька, деточка моя! Ну вот уж радости-то было б!

- Вот был бы праздник-то. Господи, твоя воля!

— Как хорошо, как хорошо бы! — жмурясь и качая головой,
повторял отец Агафон, - И Антон Петрович с Лидочкой, и Негр
Игнатьевич с Надеждой Георгиевной, Ромочка, Зоинька, Куни-
цыны и, опять же, Николай Ивановиче...

Он запнулся, моргая белесыми ресницами, а Николай Ивано-
вич гут же дополнил своим мягким вкрадчивым голосом:

— Со своими жуками.

Все рассмеялись, Антон Петрович захохотал, звучно хлопнув
от удовольствия в ладоши:

- Ах-ха-ха! Нуте-с, честные господа, шутки шутками, а стол
не забывать! Таков приказ фельдмаршала! Прошу садиться, хоть у
нас и страстная, а овощами Бог не обделил, так что прошу покор-
нейше!

Посмеиваясь над шуткой Николая Ивановича, все стали са-
диться.

Батюшка с попадьей сели слева от Романа, Лидия Константи-
новна и Антон Петрович — справа. Петр Игнатьевич и Николай
Иванович расположились напротив.

В отсутствие Романа гости и хозяева успели отведать всю ту же
анисовую и закусывали теми же мочеными яблоками, квашеной
капустой и грибками. Рюмка Романа во мгновение ока наполни-
лась жслтоваго-золотистой настойкой, а его тарелку тетушка при-
нялась заботливо нагружать всем, что было на столе.

— Милые мои братья во Христе! - громко, но с теплотой в го-
лосе проговорил, приподнимаясь, о. Агафон, держа рюмку пух-
лой, слегка подрагивающей рукой. — Позвольте просить вас все-
милостиво выпить за здоровьице нашего Ромушки.

Всем пришлось снова встать, потянуться рюмками к Роману,
который уже начинал ощущать неловкость от обилия всех при-
ветствий и тостов, обращенных к нему за сегодняшний день.

— За соколика нашего сизокрылого! - пропела Варвара Митро-
фановна и первая чокнулась с Романом.

- Благодарю вас... покорнейше благодарю...- бормотал Роман,
улыбаясь и чокаясь.

Все выпили, и каждый, как водится, отреагировал на анисо-
вую по-своему: Роман коснулся кончиком сильно накрахмален-
ной салфетки своих усов; Антон Петрович издал звук, похожий на
тот, что издавал сегодня Петр Егоров, расшибая поленья; отец Ага-
фон сморщился, качнул головой и, прошептав «грехи наши...»,
сразу принялся закусывать; попадья сказала «ой»; Петр Игнатье-
вич крякнул, выпучил глаза, оттопырил губы и некоторое время
нс двигался; Николай Иванович зябко передернул плечами, смах-
нул мизинцем слезу из-под очков; Лидия Константиновна, по
обыкновению, не отреагировала никак, словно воды выпила.

— Хорошо, - пробормотал Петр Игнатьевич, выходя из оцепе-
нения и тыча вилкою в рыжики.

— Чай, не разучились еше, — ответил Антон Петрович, закусы-
вая капустой. - Рука тверда. И меч булатный сдержит...

— Лидия Константиновна, а где же Клюгин? — спросил Нико-
лай Иванович.

— Сама не пойму. Я пригласила его, послала Акима сказать.
Может, болен?

— Эскулап, и болен? Быть не может! - отрезал Антон Петро-
вич. - Да еше такой Агасфер, как Андрей... Этот никогда ничем
не болел. Он, судари мои, болезням неподвластен.

— Это почему так? — спросила Варвара Митрофановна, громко
орудуя ножом и вилкой в попытке разрезать соленый огурец.

— А потому что он давно уже почил в Бозе и смерть его не берет!

— Господи, что ж вы такое, Антон Петрович, говорите!

— Антоша! Как тебе не стыдно.

— В страстную-то, Антон Петрович, ай-яй-яй... — закачал го-
ловою быстро, как кролик, жующий отец Агафон.

- Да я не к тому, чтобы унизить или что там, упаси Бог! - вос-
кликнул Антон Петрович, тряхнув прядями. - Я же просто тол-
кую вам о мертвом теле и живой душе! Андрей давно уж телом
мертв, а дух живет в нем, и ого-го какой дух! Поэтому-то и болез-
ни его минуют, как апостола Петра.

— Ну, Антон Петрович... — словно от зубной боли, сморщился
Красновский. — Как можете вы сравнивать Клюгина со святым
апостолом? Это же чистая нелепость.

- Его лучше с юродивым сравнить, Антоша. Их ведь тоже бо-
лезни нс брали, — улыбаясь, вставила Лидия Константиновна.

— Андрей Викторович человек с чудиною, — заметил отец Ага-
фон. — В храм Божий не зайдет, лба не перекрестит. Много глупо-
стей мужикам наговорил. Странный, странный человек..

— Да ну полноте вам, — с мягкой укоризной проговорил Рука-
витинов. - Андрей Викторович прекрасный врач, скольким лю-
дям жизнь спас, скольких мужиков да баб вылечил. А что в цер-
ковь не ходит, так что ж с того? В Европе многие умы в соборы да
кирхи не ходили, а вышли великие ученые.

Отец Агафон непримиримо качал головой:

- Нет, Николай Иванович, никак нельзя без церкви, без хра-
ма. Церковь - невеста Христова, святыми апостолами нам заве-
щана. Чрез церковную общину человек спасение обретает, веру,
покой душевный. Что люди в миру — грубители, прелюбодеи,
мшелоимцы. А в церкви все яко агнцы пред Господом-то нашим.
А одному да в миру противу зла трудно устоять.

- А подвижники? Сергей Радонежский, Кирилл Белозерский?
Одни жили, одни и молились.

- Батюшка вы мой, Николай Иванович. Так это ж подвижни-
ки, святые люди, угодники Божьи! А вы мне про мирян толкуете!

- А что миряне... Подвижники тоже сначала мирянами были...

-Да и какими греховодниками! - живо вмешался в разговор
Антон Петрович, - Я читал в одной апокрифической книге об
этих вот... отцах пустынниках, что один из них, не помню кто,
кажется - Марк Антиохский, - был жутким бабником! Не было
в Антиохии ни одной бабенки, которую бы он не соблазнил к
блуду. А еще, говорят, содержал он у себя двух пони, опять же не
для езды там и гужевых надобностей, а прямо скажем, для...

— Антон! — вскрикнула Лилия Константиновна, стукнув своей
узкой ладонью по столу, отчего приготовленные к чаю, стоящие с
краю чашки задребезжали. - Прекрати сейчас же! Ей-богу, ты же
не младенец!

- Молчу, молчу, — сложил огромные руки Антон Петрович на-
подобие индуистского приветствия.
- Неужели больше не о чем говорить накануне светлого Вос-
кресения'’ Николай Иванович, голубчик, право, мне так плохо,
когда начинаются эти циегеПея аЬхигбск!

Прошу прошения, Лидия Константиновна, - поспешил из-
виниться Рукавитинов. Отец Агафон вздохнул, склонил голову к
тарелке и, время от времени повторяя «без церкви нельзя, нельзя
без храма», занялся квашеной капустой.

- Однако странно у нас с вами получается, — заговорил Петр
Игнатьевич. - Приехал наш дорогой Роман Алексеевич из столи-
цы, а мы на него нуль внимания, и вот обсуждаем Клюгина. Как
это, право... - он нахмурился, подыскивая нужные слова, - не
по-русски.

— Святая правда! - подхватила Варвара Митрофановна, крот-
ко и даже несколько испуганно молчащая во время спора, — Ро-
мушка, соколик наш, расскажи, как живешь, как твои науки?

- Да, ла, Рома, я утром запамятовал спросить, кто за Пряниш-
никова Ленского поет? — оживился Антон Петрович.

- А что, Ромушка, отец Валентин, дай Бог ему здоровья, по-
прежнему в вашем приходе? — повернулся к Роману, шурша своей
шелковой рясой, отец Агафон.

— Рома, я про Эльвиру Авксентьевну и не спросила до сих пор,
как ее здоровье, как Ванечка? - поспешила произнести Лидия
Константиновна.

Роман положил вилку и нож, отер губы салфеткой и принялся
рассказывать всем обо всем, стараясь ничего по возможности не
упустить. Он поведал о своем решении стать живописцем, обри-
совал положение и жизнь столичных родственников, а свадьбу
Ванечки пересказал так живо, с такими подробностями (впервые
прослезившийся «железный» министр Сергей Борисович, пьяный
шурин, кусок кулебяки, упавший Машеньке на колени и проле-
жавший там почти весь вечер), что вызвал бурное оживление у всех,
особенно у Антона Петровича. О племяннице Лилии Константи-
новны — Эльвире Авксентьевне - он дал исчерпывающий во всех
отношениях ответ: благопристойного отца Валентина назвал «ис-
тинно святым человеком», к величайшей радости батюшки Ага-
фона, прослезившегося по этому поводу и долго не переставав-
шего повторять: «Святая правда! Святая правда!» Но конечно же
более всех порадовал Роман Антона Петровича рассказом о но-
вой постановке «Свадьбы Кречинского». В характере Романа была
одна черта, ставившая его в ряд людей необычных и даже — стран-
ных. Еше в детстве он заметил, что ему доставляет большое удо-
вольствие освещать интересующие кого-либо события так, чтобы
сильнее всего поразить слушателя, добиться в нем желаемого ду-
шевного трепета, отчего и самому затрепетать. Это вовсе не зна-
чило, что Роман был лжецом и фантазером, напротив, он пере-
сказывал все точно до мелочей, но делал это так, как никто дру-
гой. Он словно зажигал в себе какой-то невидимый волшебный
фонарь, наводил его на описываемое событие, и все вдруг начи-
нало сверкать в этих лучах необычными красками, воспламеняя и
будоража и слушателей, и Романа, так что неизвестно, кто боль-
ше из них радовался.

Так и теперь, повествуя дядюшке о премьере, он вдруг опять
почувствовал в груди этот «волшебный фонарь», это воодушев-
ленное желание воспламенить собеседника, и заговорил в свой-
ственной ему манере - страстно и увлеченно.

Безусловно, Роман знал, что «Свадьба Крсчинского» - одна из
любимых пьес Антона Петровича, а роль самого Кречинского -
щеголя, сердцееда и мошенника - одна из любимых ролей, кото-
рой дядя отдал более двадцати лет театральной жизни. Как он иг-
рал его! Роману никогда не забыть этой осанки, этих уверенных,
точных и в то же время изысканно-небрежных движений боль-
ших дядиных рук, этого голоса жуира и бонвивана, в циничной
музыке которого нет-нет да и прослышатся обертоны грусти, рас-
каяния и вселенской тоски... Роман рассказал о новом Кречин-
ском, о новом Расплюеве, о новых декорациях, о публике, о кри-
тике и, наконец, поделился своим мнением о постановке. Все это
необычайно взволновало дядю. Уже где-то на середине Антон
Петрович встал из-за стола и, скрестив руки на груди на манер
шиллеровского Моора, стал мерно прохаживаться от рояля к бю-
сту Вольтера и обратно, глаза его загорелись, массивное лицо все
как-то подобралось, он весь словно напружинился, и казалось, сам
готовится через мгновенье выйти на сцену.

Роману тут же передалось его состояние, кровь прилила к ще-
кам, глаза блестели. Все молча слушали его, а когда он кончил,
тишина повисла в гостиной, лишь поскрипывали половицы под
дядиными ногами.

— Да... — проговорил наконец Антон Петрович, — молодцы.

И, помолчав, серьезно добавил:

- Спасибо тебе, Рома. Надо будет съездить посмотреть. Мо-
лодцы, черти!
После этой фразы все сразу ожили, заговорили и задвигались.
- Ах, как чудно. Я так давно не была в театре!

- Я тоже видал нового «Кречинского», правда, не премьеру.

— Театр лело богоугодное, а как же. Только поменьше бы раз-
ных водевилей, где барышни ноги задирают...

- А я, Антон Петрович, помню вашего Кречинского! Тогда мы
на Рождество гостили у Кораблевых и пошли в театр. И что вы
думаете, как они нас приглашали — на «Свадьбу Кречинского»?
Ничего подобного! Пойдемте, говорят, сегодня Воспенников иг-
рает!

А как ты, Антоша, помнишь, Расплюева вытолкнул слиш-
ком сильно, а он, бедняга, в декорацию вломился! Господи, то-то
хохоту было!

— Антон Петрович, я вас тоже помню. Я в ту’ пору совсем был
мальчиком. А ту фразу: «Эге! Вот какая шуточка! Ведь это...»

— Ведь это целый миллион в руку’ лезет! — громово подхватил
Антон Петрович, мгновенно преображаясь в Кречинского. - Мил-
лион! Эка сила! Форсировать или не форсировать — вот вопрос!
Пучина, неизведомая пучина. Банк! Теория вероятностей — и толь-
ко. Ну, а какие здесь вероятности? Против меня: папаша - раз.
Хоть и тупенек, да до фундаменту охотник. Нелькин — два. Ну,
этот, что говорится, ни швец, ни жнец, ни в дуду игрец. Теперь за
меня: вот этот вечевой колокол — раз! Лидочка — два! И... да! Мой
бычок — три! О, бычок штука важная, он произвел отличное мо-
ральное действие. Как два к трем. Да! Надо полагать - женюсь.
Женюсь! - Резким движением он скрестил руки на груди и замер,
обведя присутствующих самодовольными и наглыми глазами.

Все зааплодировали:

— Браво!

— Браво! Антон Петрович, браво!

— ВЫ Превосходно!

— Чудно, право, чудно!

Антон Петрович медленно, с достоинством поклонился, его
седые пряди красиво свесились вниз.

В это время в двери показалась кухарка Воспенниковых Арина
с большим фарфоровым блюдом в руках.

После одобрительного кивка Лидии Константиновны она вне-
сла его и поставила на стол.

- Ааа! - оживился Антон Петрович, садясь на свое место. - А вот
и наше овощное рагу а 1а Крутой Яр! Прошу.
Наклонившись над столом, он снял крышку с блюда, и чуд-
ный аромат тушеных овощей наполнил гостиную.

— Ну, Лидия Константиновна, вы просто змий-искуситель! -
воскликнул отец Агафон.

- Батюшка, не беспокойтесь, все йа постном масле...

— Ой ли? Ой ли? — тряс головой батюшка, принюхиваясь. —
Вон эдак шибает-то!

Арина тем временем, переменив приборы, вышла.

Выпили еше и принялись за рагу, на этот раз уже молча. Роман
ел с удовольствием, его собственный рассказ и импровизация
Антона Петровича сильно подействовали на него, и он был сей-
час, что называется, в духе.

Ему хотелось каких-нибудь событий, и воображение его ин-
тенсивно работало. Он думал о Зое, о том, как они встретятся, что
она ему скажет и что он скажет ей, как они будут вместе гулять по
лесу или кататься на лодке по реке до озера.

Но эти мечты о девушке, в которую он был влюблен три года
назад, сопровождала постоянная внутренняя тревога, словно горь-
кий привкус отравлял прекрасный напиток. Если бы Роман не
понимал причину этой тревоги, он счел бы ее следствием возбуж-
дения и обострения чувств, сопутствующих ему всегда в первые
дни приезда в Крутой Яр. Однако он знал истинную причину или,
вернее , чувствовал ее сердцем, боясь до конца признаться самому
себе. Он чувствовал Зою как личность, как девушку, и чем больше
чувствовал, тем больше узнавал в се характере свой порывистый,
как весенний ветер, характер человека свободы. И это пугало его.

И сейчас, сидя за столом среди этих милых простодушных лю-
дей. он вдруг неожиданно понял, что его чувство к Зое нельзя на-
звать любовью в том смысле слова, в котором он понимал его. Он
был влюблен в нее, влюблен сильно, но — любовь... Это что-то
совсем другое. Что-то высшее, основанное не только на обожа-
нии и восхищении, но и на доверии. На вере. В Зою он до конца
поверит ь не мог, как ни старался. Может быть, именно потому они
и расстались так мучительно, с таким душевным надрывом...

Подали чай.

Роман полностью ушел в свои мысли и плохо замечал, что про-
исходит вокруг. Ему стало неуютно, словно он оказался в чужой
малознакомой компании; все говорили, смеялись, а он все думал
и думал про Зою, образ которой с такой яркостью стоял в вообра-
жении, что заслонял все вокруг.
Роману захотелось уйти. Он встал и, сославшись на головную
боль, вышел в сад, набросив пальто на плечи.

В саду было темно и прохладно. Стояла тихая весенняя ночь с
низким темно-фиолетовым небом, кое-где тронутым едва разли-
чимыми искорками звезд. Ветра не было, но откуда-то снизу от
земли проистекал прохладный бодрящий воздух, он забирался под
пальто и холодил. Роман пошел меж деревьев, чувствуя, что лег-
кие заморозки коснулись земли и она уже не такая мягкая под
ногами, как днем.

Сад был запушен, это было видно даже теперь, ночью. Яблони
разрослись, въехав ветвями друг в дружку, на месте вишен вообще
стояли какие-то немыслимые заросли, малинник захватил все
пространство у забора.

Роман прошел в глубь сада и присел на небольшую скамейку,
стоящую меж двух старых яблонь.

Сюда летом выносили круглый стол и пили чай.

Роман потрогал сиденье скамейки. Оно было сухим и холод-
ным.

♦Неужели я увижу ее?» — подумал он, и сердце, успокоенное
холодом апрельской ночи, забилось в его груди с новой силой.

VI

Чистый четверг и пятница, полные предпас.хальных хлопот, про-
летели незаметно. К тому же Роман получил свои художествен-
ные принадлежности и большую часть времени посвятил обору-
дованию летней мастерской, под которую пошел мезонин — не
очень большое, но чрезвычайно светлое помещенье, пол и пото-
лок которого были сработаны из струганых еловых досок, что
очень нравилось Роману.

Он перенес сюда пару стульев, тумбочку для красок, ломбер-
ный столик, кучу склянок и горшков и лишь потом, усевшись на
стуле, принялся распаковывать краски. Они сразу поразили его
своим присутствием в этом доме — казалось немыслимо, что охра,
жженая кость, берлинская лазурь и тиоиндиго существуют здесь,
в крутояровской обители Воспенниковых. Радуясь, словно ребе-
нок, Роман выдавливал их из тюбиков на клочок бумаги, смотрел,
любуясь цветами. казавшимися почему-то еще более притягатель-
ными и необыкновенными.
Забыв про тумбочку, он стал раскладывать их на узком подо-
коннике, тянущемся по двум застекленным стенам, раскладывать
в порядке дисперсного разложения света - от красного кадмия и
охры до ультрамарина. Белила и жженую кость он убрал в тумбоч-
ку - Роман редко пользовался ими.

Покончив с красками, он распаковал картонный тубус с кис-
тями; кисти лежали в нем, как стрелы в колчане, каждая была обер-
нута в пергамент.

Роман не забыл переправить из столичной мастерской китай-
скую синюю вазочку, в которой обычно хранились кисти.

Распаковав вазочку, он поставил ее на ломберный стол и, ос-
вобождая каждую кисть от пергаментного плена, водружал на пре-
жнее место. Кисти были разные, и каждую из них он знал, по-
мнил, мог отличить от другой, - плоские, круглые, колонковые и
беличьи, - они все, как и краски, были неповторимы,

Роман наполнил ими вазочку и улыбнулся, любуясь этим още-
тинившимся букетом, вил которого всегда будил чувства Романа,
заставлял забывать про усталость и разрушал равнодушие.

После кистей он занялся сборкой мольберта - не очень боль-
шого, но крепкого, удобного и простого в конструкции. Собрав
мольберт, Роман поставил его в самом центре комнаты, по при-
вычке задрапировав холстом.

11отом настала очередь подрамников, потом пришлось зачис-
тить и поточить мастихины, проолифить палитры, развести грунт
и прогрунтовагь дюжину картонок для эскизов, и многое, многое
другое. Роману хватило работы на два дня, он стучал, тер, мазал,
скоблил, двигал, не выпуская папиросы изо рта, так что тетя, при-
несшая ему в полдень на подносе стакан компота, назвала его «сто-
ляр» и, зажав носик - «как остро пахнут эти все художества!» - сме-
ясь и качая головой, поспешила ретироваться. Зато Антон Петро-
вич отозвался о трудах Романа с одобрением, посетив новую мас-
терскую и досконально осмотрев реквизит молодого живописца.

— Славно, славно... - повторял он. прохаживаясь возле окон и
трогая краски. — И хорошо, что наверху. Здесь, брат, тебя мирская
суета не так будет тревожить. Будешь зрить красоту нашей земли-
цы во всей полноте.

И, уходя, добавил со значительностью:

— Успехов тебе. Рафаэль Крутояровский!

Роман поблагодарил витиеватой сентенцией из Кальдерона, чем
вызвал громоподобный хохот удаляющегося Антона Петровича...
А между тем все кругом готовились к Пасхе.

Арина под неустанным руководством Лидии Константиновны
испекла шесть больших куличей, замесила пасху, покрасила три
дюжины яиц. Все это в пятницу носили освящать в церковь, а в
субботу’ разложили по веранде на большом столе, накрыв рушни-
ками.

Роман проснулся поздно — тетушка и кухарка уже вернулись с
заутрени и собирали на стол. Антон Петрович читал газеты, мур-
лыча что-то себе под нос.

Позавтракали одним чаем и разошлись по своим делам — те-
тушка с Ариной на кухню, Антон Петрович в спальню.

Роман же решил съездить в сосновый бор. Это было нс так да-
леко — сине-зеленая полоска виднелась за большим полем, при-
мыкающим к Крутому Яру с южной стороны.

Погода стояла теплая — солнце грело мокрую землю, галдели
грачи на деревьях, мальчишки бегали взапуски, шлепая по лужам.
Роман надел свою темно-коричневую замшевую куртку, сапоги,
надел на голову черную широкополую дядюшкину «конную» шля-
пу с резинкой под подбородок и, взяв любимый стек с желтой руч-
кой из китового уса, отправился через сени на скотный двор, где
со вчерашнего дня томился в стойле каурый жеребец, нанятый
тетушкой у Архипа исключительно для верховых прогулок пле-
мянника.

Перепрыгивая через лужи. Роман прошел мимо хлева, где уже
который год вместо коров содержалисьсвиньи, и открыл сильно
перекошенную дверь конюшни Она заскрипела так протяжно
и громко, что свиньи вопросительно захрюкали, заворочались в
навозе.

Роман меж тем прошел в дверь и оказался в весьма простор-
ном, но темном и запущенном помещении.

Здесь было четыре отгороженных стойла, три из которых пусто-
вали, а в четвертом стоял, прядая ушами, архиповский жеребец
Орлик.

Роман приблизился к нему, ласково повторяя это весьма рас-
пространенное лошадиное имя, достал из кармана шерстяных га-
лифе большой кусок сахара и на ладони протянул жеребцу.

Гот, отфыркиваясь и переминаясьс ноги на ногу, покосил на Ро-
мана черным как смоль глазом, протянул морду над старой, обли-
занной и обглоданной нс одним поколением лошадей переборкой
и, взяв мягкими, словно бархатными, губами сахар, захрустел им.
— Ну вот и познакомились, — гладил Роман его по красивой
морде с белой звездочкой на лбу. - Кататься поедем?

Жеребец грыз сахар, поглядывая на Романа. Уздечки и седла
висели вдоль стены на крепких кованых гвоздях. Роман снял уз-
дечку, сразу отыскал свое любимое седло, которое, кстати говоря,
было единственно приемлемым для езды, ибо остальные давно
пора было выбросить.

Надев узду на морду Орлика, Роман отпер переборку и повел
коня во двор, неся в левой руке седло. Стек он, по привычке, за-
ткнул за голенище сапога.

Орлик шел за Романом, подрагивая мышцами плеч и отфыр-
киваясь.

Роман вывел его с конного к палисаднику, оседлал, достал из
кармана куртки легкие замшевые перчатки, натянул на руки, вы-
нул стек и, продев левую ногу в стремя, ухватившись за луку сед-
ла, сел на Орлика.

Конь всхрапнул, дернулся и, скаля зубы, прянул вперед, уши
его торчали словно рожки.

- Спокойно! — натянул повод Роман и сжал ногами Орлика.

— Что, норовист Буцефал? - раздалось сверху, и Роман заме-
тил Антона Петровича, стоящего на балкончике, расположенном
над террасой.

- Ничего, справлюсь, - усмехнулся Роман, отклоняясь назад
и хлопая коня ладонью по крупу,

Орлик заржал и взял легкой рысью.

— Весна, весна его сердце тревожит! - продекламировал Антон
Петрович, простирая руку перед собой. - Счастливый путь!

— Счастливо оставаться, дядюшка! — крикнул удаляющийся
Роман. Орлик взял наметом, они миновали толстые старые дубы,
росшие неподалеку от дома Воспснниковых, и оказались на доро-
ге, ведущей через поле к бору. Роман привстал на стременах и слег-
ка ударил Орлика стеком по крупу.

Конь сразу пошел растяжистым ровным галопом, воздух за-
свистел под полями Романовой шляпы.

Роман обожал верховую езду.

Научившись ездить еще мальчиком, он не упускал ни малей-
шей возможности скакать верхом навстречу крутояровским про
сторам. минуя поля, перелески, углубляясь в лес.

Езда на лошади будила в нем радость, будоражила душу и во-
ображение. В юности он представлял себя то Ланселотом, то ко-
ролем Артуром, то смелым и бесстрашным Тристаном, пробира-
ющимся сквозь лес к замку своей возлюбленной.

Сейчас же Роман простое удовольствием отдавался езде, раду-
ясь прекрасной солнечной погоде, вешнему воздуху, простору по-
лей, раскинувшихся во все стороны, молодому горячему коню и
сознанию того, что сегодня ночью будет чудесный праздник, са-
мый любимый и таинственный.

Орлик легко скакал, хрипло и шумно выдыхая, в нем чувство-
валась порода и сытая легкая жизнь скакуна, шея которого ни-
когда не знала хомута.

Миновали середину поля, а бор, казалось, оставался на том же
самом месте; не приближаясь, не отступая, он лежал на горизонте
зелено-голубой лентой, словно пояс, сброшенный лесной боги-
ней Дианой.

Справа, шагах в двухстах по другой дороге тащилась чья-то те-
лега, которую Роман не сразу заметил. Мужик, сидящий в ней,
снял шапку, махнул сю Роману. Роману показалось, что это Сидор
Горбатый, но он, не обращая внимания на мужика, скакал даль-
ше, наслаждаясь простором и волей.

Дорога уже пошла под уклон, замелькали знакомые овраги,
показался край поля с зарослями ивняка. Бор был близок. Роман
смотрел на него глазами художника, замечая, как по мерс при-
ближения исчезает в сосновых кронах голубое, уступая место зе-
леному, как явственно проступают оранжсватые стволы и налива-
ются коричневым проемы меж стволами.

Он ударил Орлика еще раз, пролетел сквозь кустарник, про-
ехал выжженную пожаром просеку и совсем возле бора натянул
повод. Орлик остановился, всхрапывая и перебирая ногами. Опу-
стив повод на луку седла. Роман любовался высокой частой сте-
ной могучих сосен, вставших у него на пути молчаливой суровою
ратью великанов.

Сосновый бор Он всегда поражал Романа единством и моно-
литностью. Как сильно разнится он с простым смешанным ле-
сом, высылающим навсгрсчу путнику сначала кустарники с под-
ростом. потом подлески и одиночные деревья, а потом уж напол-
зающим стихийно где дубом, где березами, где осинником враз-
брод, подобно пестрому войску наших предков. Не таков сосновый
бор. Нет перед ним ни подлесков, ни бурьяна. Он наступает ши-
роким фронтом, сразу обрушивая на путника всю свою вековую
мощь и разя его в самое сердце.
Роман замер, пораженный величием и красотой.

Легкий ветерок шевелил вечнозеленые кроны, шуршал по ство-
лам отслаивающейся корой. Он доносил до Романа запах хвои —
такой необычный, терпкий и будоражащий.

За три года бор нисколько нс изменился, как и положено все-
му великому, сосны не стали выше и не поредели, все осталось
на своем месте.

«Какое чудо. — думал Роман, стараясь охватить единым взгля-
дом живую стену. - Лес вечен, как сама жизнь. И, как жизнь, пре-
красен, Но как странно отчужден он от человека, как далек он от
него в своей самости! Он существует сам по себе и живет своей
особой жизнью, в которую мы можем вмешиваться со своими то-
порами, пилами и огнем, но с которой мы не можем слиться, со-
единиться, поиметь родство. Она так или иначе проходит мимо,
не дается в наши грубые руки. Мы идем по лесу, а он стоит, не
обращая на нас внимания. Мы любуемся его красотою, а он нс
видит нас. Мы кричим, а он молчит, возвращая нам наши голоса
многократным эхом. Ему ничего не нужно от нас. Он свободен.
Как это прекрасно...»

Роман тронул упругие бока Орлика пятками сапог, конь пошел
быстрым шагом, и они оказались среди сосен. Сразу стало про-
хладней, дорога наполнилась талой водой, и чем дальше въезжал
Роман в лес, тем чаще мелькали внизу меж стволов белые пятна
нерастаявшего снега. Солнце скользило по могучим стволам, иг-
рало в лужах. В вышине перекликались редкие птицы.

Роман стегнул Орлика стеком, и тот поскакал дальше по доро-
ге, тянущейся через бор ровною полосой. Сосны неохотно рассту-
пались, пропуская ее.

Роман захотел побыстрей добраться до «креста» - пересече-
ния двух дорог, - места, которое он так любил.

«Как чудно, что можно наконец увидеть то, о чем помнилось
все эти годы, - мелькало в его голове. - Как прекрасно, что все
это существует помимо меня...»

Орлик несся галопом, разбрызгивая воду. Мелькнула знакомая
груда валунов. От нее было совсем недалеко до «креста». Вдали по
правую сторону дороги стал вырастать силуэт огромного камня,
прозванного в семье Воспенниковых «слоном». «Слон» лежал возле
«креста».

Вдруг из-за него выехали двое конных Роман натянул повод,
переведя Орлика на рысь, и, всматриваясь, подъехал. Люди надо-
шалях смотрели на Романа Одним из них был незнакомый моло-
дой человек в жокейской фуражке, другим... другой была... Зоя.

«Не может быть!» — содрогнулся Роман, придерживая повод и
переводя Орлика на шаг.

— Да это же Роман! — громко произнесла Зоя своим звонким
неповторимым голосом, и Роман убедился, что это действитель-
но она.

Он остановил Орлика.

В пяти шагах на каурой лошади сидела Зоя - молодая, ослепи-
тельно красивая, в черном бархатном платье с серыми каракуле-
выми обшлагами и стоячим каракулевым воротником. Голову ее
покрывала небольшая черная амазонка.

Ее маленькие руки, затянутые в черные шелковые перчатки
небрежно держали повод и стек — тот самый, из светлой кожи, с
самшитовой рукоятью.

— Здравствуйте, Зоя Петровна, — проговорил Роман, глядя в ее
черные, быстрые глаза.

Здравствуйте, здравствуйте! — весело и звонко повторила
она. — Я вас долго узнать не могла. Вижу, кто-то скачет сотгпе ип
сксха11сгёа1ап1. Прямо страшно стало! Мы с Олегом Ильичем пе-
репутались, за камень спрятались .. Кстати, познакомьтесь, по-
жалуйста, Роман Алексеевич, это Олег Ильич Воеводин, наш боль-
шой друг.

- Очень рад, - проговорил Роман, переводя взгляд на спутни-
ка Зои и кивнув головой.

Молодой человек, учтиво улыбаясь, сделал то же самое. На вид
ему было лет двадцать пять. Он был приятной наружности. Под
жокейской фуражкой у него оказались курчавые белокурые воло-
сы, лицо его с округлым подбородком, ямочками на белых щеках
и маленьким круглым носом напомнило Роману тициановского
Купидона.

Он только что заметил, что Воеводин облачен в коричневый
полосатый жокейский костюм на английский манер Руки в се-
рых перчатках сжимали черный, длиннее обычного, стек.

— Как хорошо, что вы здесь, - проговорила Зоя, поворачивая
свою лошадь на дорогу и приглашая мужчин следовать за собой. —
А то мы с Олегом Ильичем утке успели умереть со скуки. Моих,
раиугея гияяея, яопзтея пёя Йапя 1е р!ия еппиуеих дея рауя.

- А вы... давно приехали? — Роман всеми силами старался по-
бороть охватившее его волнение.
— Вчера вечером. Здесь по ночам еше так холодно! Представьте
себе, утром, когда Настасья топила печь, я сплела рядом и грела руки.

— Это нетрудно представить, — с улыбкой проговорил Воево-
дин, и они с Зоей засмеялись.

Лошади шли шагом, Зоя ехала в йентре, мужчины держались
по бокам.

— Я рассказывала Олегу Ильичу про вас, — говорила Зоя. впо-
луоборот глядя на Романа. - Но никак не думала, что вас можно
здесь встретить. Сейчас, весною.

— Ма15 роигцио! раж? — спросил он.

— Рагсе чие се1а сошгебй уоТте ппа$е бе басИтк.

- Уои$ те уои1ег бпе чие роит уоиз]’а« е!ё (ощоиге ип баейшк? —
Роман резко дернул повод влево.

- Рал Гоцюигк! - нервно рассмеялась она.

— Ет чие!1е& &оп( 1е& сйсоп&апсе$ цш уоих опг оЫ1ц& а мешг 1С1 а
сене ёрочис бе Гаппёе?

- Се зегай иор бЙТкйе уои$ ехрНчиег, — она снова нервно рас-
смеялась, поигрывая стеком

— Тгор ббГюИе? — переспросил Роман, уклоняясь от молодой
сосновой ветки.

- Тгор б|(Г|С|1е! — звонко откликнулась она и вдруг неожиданно
резко ударила стеком по лошадиной шее.

Всхрапнув, лошадь рванулась вперед, Зоя, грациозно изогнув-
шись в седле, махнула стеком у себя над головой, срезав моло-
денькую веточку.

- Ай да Зоя Петровна! - выдохнул от неожиданности Воево-
дин, и Роман удивился поразительному несоответствию глухого
басовитого голоса этого человека и его купидоноподобной вне-
шности.

Они хлестнули своих лошадей и пустились за Зоей.

Рой мыслей и чувств, как и бывало во время быстрой езды,
охватил Романа, но это был какой-то бурный, клокочущий и по-
этому нечленораздельный поток, в котором выделить что-либо
было невозможно. Роман несся, словно через пургу или сквозь рас-
каленные крутящиеся вихри, несся, видя впереди всю ту же чер-
ную, влитую в седло фигуру.

Воеводин не отставал от него.

Краем глаза Роман заметил, что тот по-жокейски высоко при-
встал в стременах, уцепившись одной рукой в поводья, а другую
со стеком - на отлете вытянув назад.
Лошадиные копыта громко врезались в мокрую землю, отве-
чавшую не глухим, а открытым поверхностным звуком. Дорога
стала петлять, и вскоре они догнали Зою, которая придержала ло-
шадь, опасаясь, по-видимому, многочисленных корней, выступа-
ющих из земли на этом участке дороги,

- Испугались? - весело воскликнула она, крепко натянув по-
водья и успокаивающе похлопывая по шее всхрапывающую ло-
шадь.

— Вы просто настоящая амазонка, Зоя Петровна! — почти вы-
крикнул возбужденный Воеводин. - Это было так неожиданно!

- Здесь легко разбиться, — пробормотал Роман, косясь на кор-
ни. - Очень неудобное место для галопирования.

— И это вы говорите? - рассмеялась она. — Ну, Роман Алексе-
евич, я вас не узнаю! Такой отчаянный наездник и толкует, что
можно разбиться.

- Я просто вам советовал... — пробормотал Роман, чувствуя,
что начинает краснеть.

- Роман Алексеевич прав, Зоя Петровна, — промолвил Воево-
дин, подъезжая к ней ближе. — Здесь коварное место. Взгляните,
какие корни. Они похожи на змей... — он указал стеком вниз.

— Милый Олег Ильич. — перебила его Зоя. — Я не боюсь ни
змей, ни черта, ни рара. Я так рада, что сегодня весна, что я снова
в Крутом Яре! Поедемте лучше к моему любимому месту!

Где же ваше любимое место? - спросил Воеводин, пропус-
кая вперед Зою, которая, развернув лошадь, направила ее по уз-
кой просеке.

— Пока это тайна. Впрочем, не для всех... - проговорила она,
улыбнувшись и кольнув взглядом Романа.

Роман вздрогнул, сердце его тяжело забилось. Он понимал, о
каком месте говорила Зоя, но не мог, не хотел верить, что они на-
правляются именно туда.

Просека за эти годы стала еще уже, трем всадникам пришлось
выстроиться друг за другом Роман оказался последним. Он ехал
шагом, изредка придерживая всхрапывающего Орлика и погля-
дывая на едущего вперед Воеводина. Своей клетчатой фигурой тот
полностью заслонил Зою, которая что-то напевала вполголоса,
похлестывая стеком по кустам.

"Господи, неужели это нс сон? - думал Роман. - Неужели это
и впрямь Зоя? С этим странным человеком? И мы сейчас едем
туда?»
И словно в подтверждение того, что это действительно не сон,
ветка орешины больно стегнула его по колену.

- Роман Алексеевич, нс отставайте! - прозвучал впереди голос
Зои.

Роман почувствовал, что губы его Совсем пересохли, а сердце
готово выскочить из груди. Зоя разговаривала с ним так. будто он
всего лишь знакомый по летней дачной жизни и, кроме нечастых
встреч у кого-нибудь на именинах за чашкой чая. их ничего не
связывает.

Он лихорадочно вспоминал их встречи, объяснения в любви и
клятвы верности, тайные прогулки при луне и тайные объятия.
Эти картины быстро наплывали одна на другую, будоража созна-
ние Романа, поток мыслей проносился в его голове.

«Как все это неожиданно, - думал он. - Она совсем другая.
А может, она потому так ведет себя, что рядом этот Воеводин?
А если они помолвлены? Как это все глупо... Я еду за ними... Так
вот почему она целый год не отвечала на письма...»

Впереди мелькнул просвет, просека кончилась, кончился и лес.

Они выехали на широкое просторное место, именуемое Луго-
виной, и Зоя, снова ударив стеком свою лошадь, понеслась вперед.

Роман с Воеводиным понеслись следом Издали могло пока-
заться, что они преследуют молодую беглянку. Луговина упира-
лась в берег речки, вдоль которой и направила свою лошадь Зоя.

Этот берег был ровный, почти без растительности и назывался
Лысым. Зато на другом берегу росла прекрасная березовая роща
постоянное место встреч и прогулок Зои и Романа. И теперь, ска-
ча по Лысому берегу, Роман смотрел направо, туда, где мелькали
высокие, пока еще голые березы. Над ними летали грачи, устраи-
вая в черных ветвях свои гнезда.

Зоя опережала мужчин на добрых два корпуса, ее грациозная
черная фигурка, казалось, слилась с лошадью.

Воеводин скакал все так же на жокейский манер, а Роман,
по своему обыкновению, прямо держась н седле. Теперь он уже
окончательно понял, куда вела их Зоя, и старался справиться с
нервной дрожью, постепенно овладевающей им. Лысый берег
тянулся недолго: промелькнули появившиеся то тут, то там ку-
сты, молоденькие ивы, а потом влажная, дышащая паром зем-
ля вдруг вздыбилась, поднялась, заставив всадников натянуть
поводья.

Лошади покорно остановились.
Все трое оказались на высоком обрыве Впереди распласталось
Крутояровскос озеро. Голубое небо отражалось в нем, солнце игра-
ло по краю воды, наползающей на белый песчаный берег. Некото-
рое время все молчали, лишь вздрагивали, бренча сбруей, лошади.

- Какая красота! - покачал головой Воеводин.

- Это и есть мое любимое место, — проговорила Зоя, глядя вниз.
Роман молча смотрел туда же, до боли сжав рукоятку стека.

Зоя сказала правду. Этот обрыв действительно был ее люби-
мым местом. Каждый раз, выезжая с Романом на верховую про-
гулку, она не могла не оказаться у обрыва и, бросив поводья, по-
долгу смотрела на озеро. Обычно выражение се красивого лица
было такое, словно она готовится броситься вниз и, обернувшись
диковинной птицей, лететь, лететь над водою, полем, лесом. В та-
кие .минуты она, казалось, забывала обо всем, и это тревожило
Романа. В нем зрело смутное предчувствие чего-то резкого и без-
жалостного, что может обрушиться на него по воле этой девушки-
птицы, так упоенно жаждущей свободы. Теперь же в ее лице, по-
мимо неутомимой жажды свободы, появилось выражение абсо-
лютной уверенности в себе. Роман искоса смотрел на Зою и чув-
ствовал какой-то демонический холод, проистекающий от черной,
влитой в седло фигуры, от прекрасного, словно выточенного из
слоновой кости лица.

— Да, лихое место, - проговорил Воеводин, поправляя свою
жокейскую фуражку, - Зоя Петровна, у вас голова нс кружится?

Кружится. От желания прыгнуть, — ответила Зоя, не отры-
вая взгляда от раскинувшихся за озером полей. Были б у моей
Розы крылья, сейчас бы так и полетели с нею над землей...

— Е( уоив поих 1а188епе? гпап&сг рас 1ез 1оир$ би сот, — пробор-
мотал, усмехаясь, Воеводин.

— Я люблю летать, - проговорила Зоя чуть слышно. — Очень
люблю.

Они постояли молча, и вдруг Роман неожиданно для себя
произнес:

— Завтра Пасха...

Зоя повернулась и, внимательно посмотрев на него, ничего не
сказала.

Воеводин быстро кивнул и произнес рассеянно:

— М-да-с... действительно...

Роман устыдился своей фразы, а потом устыдился и собствен-
ного стыда. «Как вес глупо. - мучительно подумал он, глядя, как
Зоя разворачивает лошадь. — Совсем рехнулся. Веду себя как
олух...»

Развернувшись, они поехали шагом.

— Роман Алексеевич, вы надолго здесь? - спросила Зоя.

— Боюсь, что надолго.	'•

— Почему?

- Я больше нс служу.

— Правда? И кто же вы теперь?

— Ну... наверно - свободный художник.

Она улыбнулась и повторила, растягивая слова:

— Свободный художник. Но все-таки это лучше, чем ад-во-кат.

— Я тоже так думаю, - проговорил Роман и попытался улыб-
нуться.

— Вы служили адвокатом? спросил или, вернее, выкрикнул
Воеводин, ехавший справа от Зои.

— Да, — быстро ответила за него Зоя. — У Романа Алексеевича
была очень хорошая репутация. Он стольких спас от безжалост-
ной российской Фемиды.

- Вы преувеличиваете, - усмехнулся Роман. - Последнее вре-
мя я был вовсе равнодушен к моим подзащитным.

- С’е$1 сНПкПе й стопе, - молвила Зоя. - Для вас - все что угод-
но, только не равнодушие. Вы не умеете быть равнодушным...

Впервые за все это время ее голос обрел естественность и стал
похожим на голос той Зои, которая была раньше. Но эти знако-
мые интонации не успокоили Романа, а, наоборот, укололи его
сердце новой болью. Эта фраза о равнодушии невероятно просто
и ярко напомнила Роману, что перед ним та самая Зоя, которую
он целовал под сенью ночных лип и подсаживал в растворенное
окно террасы.

И словно почувствовав это, Зоя снова резко ударила стеком
свою Розу, сорвалась с места. Воеводин заспешил следом, а Роман
слегка поотстал, нс слишком погоняя Орлика.

Гак, друг за другом, они проскакали до самого бора.

Зоя выбрала другую дорогу - широкий большак, ровно и пря-
мо пронизывающий бор, и понеслась черной молнией сквозь за-
литый солнцем лес. Лишь на середине поля, у развилки дорог, ос-
тановила тяжело дышащую Розу, похлопав по взмыленной шее:

— Ай, та сйсге ре(йе Г1Пе.

Разгоряченный ездой Воеводин подъехал к Зое и, сняв на от-
лет свою фуражку, произнес, почти декламируя:
— Зоя Петровна, вы бесспорная чемпионка всех наездниц и на-
ездников! Браво!

— Я боялась, что вы потеряетесь в бору! - рассмеялась Зоя.

— Ни за что! - выкрикнул своим хоть басовитым, но все еще
юношеским голосом Воеводин. — Как тут замечательно! Какие
места! Вот бы где устраивать скачки!

- Вы тоже так думаете, Роман Алексеевич? - неожиданно спро-
сила Зоя, взглянув на подъехавшего и стоявшего поодаль Романа.

- Не думаю, - сухо ответил Роман.

- Ах да, вы же боялись разбиться, — насмешливо, но с какой-
то мягкостью в голосе проговорила она

- Я боялся за вас, — все так же сухо проговорил Роман и вздрог-
нул, поразившись неуместности своей фразы.

Зоя замолчала, перестав улыбаться.

Воеводин непонимающе смотрел на нее. Молча они стояли на
развилке. Правая дорога вела в сторону дома Романа, левая к Крас-
новским.

Роман приподнял шляпу:

— Прошу простить. Мне уже пора.

— Очень рад был познакомиться, — кивнул Воеводин.

— До свидания, Роман Алексеевич, — тихо проговорила Зоя.

— До свидания, - ответил Роман и, развернув Орлика, хлест-
нул его стеком по крупу.

VII

«Боже мой, неужели это была Зоя? — мысленно в который уже раз
спрашивал себя Роман, расхаживая по своей комнате и нервно
куря. - Холодная красотка с патологическим кокетством, упива-
ющаяся собой - Зоя? Зоя - не замечающая меня, Зоя — со смехом
принимающая идиотские комплименты этого клетчатого паяца?
Зоя — с артистической глумливостью перечеркивающая все, что
было между нами? Не верю, не верю!..»

Сжав себя пальцами за локти, он присел на кровать.

Его душа напоминала теперь большое и глубокое горное озе-
ро, растревоженное и взбаламученное неожиданно налетевшим на
него штормом. Еще вчера гладкая, как стекло, поверхность с ве-
личественным спокойствием отражала простершийся над ней го-
лубой небосклон, а сегодня мутные пенные валы с грохотом обру-
шиваются на каменные берега, грозя разбить их и вырваться на
свободу. Все чувства, помыслы и переживания, связанные с Зоей,
что дремали в глубине этого озера под прозрачной толщей обы-
денного и повседневного, теперь ожили и с шумом поднялись на
поверхность.	*

«Я одного не могу понят»., - размышлял Роман, жадно втяги-
вая в себя дым. — Если она действительно забыла меня, то почему
так зло играет со мной? Эта демонстративная поездка на место
наших тайных свиданий, эти колкости в мой адрес... Если она
полюбила Воеводина или еше кого-то, то отношение ко мне по
всем законам женской психологии должно быть мягкое и доброе.
Даже грязных соблазнителей женщины впоследствии вспомина-
ют, как правило, без злобы. Но - я! Я же любил се и люблю. Не-
ужели она не видит этого? Или не хочет видеть. А может, она на
меня в обиде? Но за что? Я столько раз посылал ей письма и ни
разу за три года не получил ответа. Один Бог знает, что я пережил
тогда. Я думал, что она больна, но потом выяснил через знако-
мых, что Зоя Красновская - жива, здорова и даже берет уроки игры
на фортепиано у Блюменфельда... А может, я обидел ее раньше?
Но чем?»

Он провел рукой по своим мягким вьющимся волосам и рассе-
янно потер висок. Сегодняшняя Зоя совершенно нс укладывалась
в рамки старых представлений и воспоминаний о ней. Сравни-
вать этих двух абсолютно разных девушек было мучительно труд-
но, и чувствительное сознание Романа буквально разрывалось,
силясь совместить прежнюю Зою и теперешнюю.

Неужели за три года человек способен так перемениться? 1дс
ее искренность и непосредственность? Где порывистость и довер-
чивость? Где, наконец, ее честность. - тот нелицеприятный кри-
тический взгляд на людей, всегда выделявший ее в кругу сверст-
ниц? Неужели она не видит, кто рядом с ней? Иль она вправду
влюблена в этого клетчатого жокея?

— Я должен с ней творить, - неожиданно произнес он вслух.

Папироса успела потухнуть.

Роман бросил ее в пепельницу, встал с кровати и подошел к
окну. Оно было раскрыто, длинные лучи вечернего солнца ползли
после колышашимся занавескам. Озаренный этими красноваты-
ми лучами сад казался зловещим. Что-то угрожающее было в пе-
реплетении темных ветвей, кое-где тронутых алой кровью заката.
Да и земля, раскинувшаяся за садом пахаными и непахаными по-
лями, тоже выглядела сумрачно и отчужденно. Виднеющийся за
полями лес багровел, слившись с алыми слоистыми облаками, в
которых плавился оранжевый солнечный диск.

Оперевшись руками о подоконник, Роман долю вглядывался
в необычный пейзаж, и чувство тревоги постепенно овладело им.
Он всегда остро чувствовал связь с родной природой, а иногда и
вовсе - ошушал себя частью этих полей и лесов, переживая в душе
все их перемены. Теперь же этот неестественно красный закат еше
больше встревожил и без того возбужденную душу Романа.

Стоявшая кругом тишина усиливала впечатление.

«Кровь...» - подумал Роман и прошептал:

- Кровь.

Он вдруг явственно представил себе худые руки Христа, при-
гвожденные к кресту, и содрогнулся от привычного, сотни раз ис-
пытанного переживания. Оно проснулось в нем в юношеском воз-
расте, когда история Иисуса Назаретянина перестала быть про-
стой книжной историей и вошла в юную душу Романа огненным
стержнем веры. И, как часто бывает в юности, он уверовал сразу,
уверовал бесповоротно и сильно, обретя на всю жизнь тот проч-
ный неколышимый фундамент, позволяющий по настоящему ве-
рующим людям жить без страха и упрека. Именно так и жил Ро-
ман. Вера дала ему некое новое небо — огромное и бесконечное,
на фоне которого проплывали облаками различной конфигура-
ции все душевные порывы Романа; здесь были любовь и ненависть,
радость и надежда, грусть и печаль, горе и, наконец, сомнения.
Здесь было все, но ничто из всего этого не могло уже затуманить
ту беспредельную синеву, раскинувшуюся в душе Романа от края
и до края...	• •

Роман любил Христа как Бога, но как человека он п е р е ж и -
вал Его. Это было сложное невыразимое чувство, целиком охва-
тывающее Романа и заставляющее его отождествляться с Иису-
сом, ощущая все движения Иисусовой души. Роман все пропус-
кал через свою душу — Нагорную проповедь, исцеление прока-
женного. моление о Чаше. Во всех случаях душа его трепетала
радостью, и он явственно понимал, что такое бытьвДухе.

И только слова «распят же за ны при Понтийстем Пилате» да-
вали волю боли и отчаянью. Роман понимал, что распятие — по-
истине самая страшная казнь для человека: подвешенный между
небом и землей, оторванный от людей и от Бога, он умирает, чув-
ствуя страшное сиротство и физические страдания. Только смерть
способна избавить его от мук. И вес существо Романа содрога-
лось, чувствуя, как широкие четырехгранные гвозди намертво вхо-
дят в его ладони...

Остаток вечера Роман провел у себя в комнате, куря и проха-
живаясь по скрипучему полу. Солнце зашло, миновали голубова-
тые весенние сумерки, из окна потянуло холодом, наступила
пасхальная ночь.

Роман почувствовал, что озяб, сунул папиросу в переполнен-
ную окурками пепельницу и, подойдя к окну, стал закрывать его.
В этот момент старый сорокапудовый колокол крутояровской ко-
локольни протяжным басом возвестил на всю округу, что пора идти
к заутрене. Вслед за этим внизу послышались женские голоса.
Роман принялся собираться. Переменив рубашку, он облачился
во все тот же серый костюм с жилеткой, повязал сдержанного го-
лубого тона галстук и спустился вниз.

Там в прихожей Лидия Константиновна и кухарка Аксинья
громко помогали Антону Петровичу влезть в синее осеннее паль-
то, а он, кряхтя и двигаясь своим грузным телом наподобие тюле-
ня, бормотал ругательства в адрес далекого портного, подложив-
шего, по его мнению, слишком много ваты в подстежку рукавов.

- Чтоб тебя собаки сожрали... чтоб тебе... ни дна, ни покрыш-
ки ... — бормотал Антон Петрович.

- Антоша! Антоша! - укоризненно качала головой Лидия Кон-
стантиновна. - Перестань, пожалуйста...

Наконец пальто было надето, и Аксинья принялась старой пла-
тяной щеткой чистить спину Антону Петровичу, а он, повернув-
шись к Роману, нравоучительно поднял вверх свой толстый палец:

— Вот, сударь вы мой, что бывает, когда доверишься мошеннику!

— Полноте, Антоша. Ну какой он мошенник? - качнула голо-
вой тетушка, поправляя выбившееся кашне. Она была уже одета в
свое легкое бежевое весеннее пальто, подчеркивающее ее прекрас-
но сохранившуюся фигуру.

— Мошенник, истинно мошенник... — не унимался Антон Пет-
рович, застегивая пуговицы и берясь за свою неизменную череш-
невую палку. Аксинья, открыв картонную коробку, достала шляп-
ку с вуалью и подала Лидии Константиновне.

Роман надел пальто, шляпу и вскоре уже шел рядом с четой
Воспенниковых, вдыхая сырой ночной воздух, вслушиваясь в раз-
меренные удары колокола. Дорога к церкви пролегла сквозь ду-
бовую аллею, затем тянулась вдоль речки и по деревне. Можно
было идти коротким путем — через школу и дом Рукавитинова, но
такой путь показался Антону Петровичу не по-праздничному по-
спешным. Лидия Константиновна была солидарна с ним.

Шли молча. Только поотставшая Аксинья вздыхала, изредка
бормоча «Господи. Твоя воля».

Когда шли по берегу, Роман залюбовался бледным месяцем,
чисто и спокойно отражающимся в черной воде. Ему подумалось,
что звон идет от этого неяркого серпа, повисшего над сумрачной
зеленью.

На деревне было оживленно.

Мужики, бабы, ребятишки - по-праздничному одетые, все шли
к церкви, галдя и переговариваясь. Завидя чету Воспенниковых и
Романа, мужики, снимая картузы, кланялись, а бабы громко здо-
ровались в темноте, склоняя свои аккуратные, повязанные новы-
ми белыми платками головы. Возле церкви разговоры смолкали,
все дружно крестились и тихо входили. Только совсем маленькие
ребятишки бродили возле, смеясь и озорничая.

Прежде чем войти, Роман оглядел церковь.

Это было незатейливое каменное строение, сложенное почти
полвека назад и стоявшее прочно, на радость крутояровцам. Во-
круг храма не было ни ограды, ни кладбища, лишь два гранитных
креста торчали из земли почти возле самых зарешеченных окон. Под
ними покоились отец Владимир и отец Ювеналий - священники,
ранее содержащие Крутояровский приход. Отец Владимир умер
молодым сорок два года тому назад и помнился только местным
старожилам, отца Ювеналия Роман смутно помнил, - этот тихий,
любящий уединение человек умер, когда Роману было шесть лет.

Оба купола - и придела, и колокольни были в весьма пла-
чевном состоянии, что замечалось и в сумерки. Но стены храма,
выступы и перекрытия светились белизною,— в прошлом году его
основательно побелили. Колокол, ухавший над самой головой,
смолк, послышалось слабое кряхтенье старого звонаря Григория,
спускающегося вниз по узкой винтовой лестнице.

Всегда опаздываем, — пробормотала тетушка и первой во-
шла в раскрытую настежь дверь храма.

Роман вошел следом и, вдохнув до боли родной запах ладана и
горячего воска, улыбнулся радостной, почти детской улыбкой.

Церковь была полна народа. Сотни свеч озаряли ее.

Справа, как обычно, стояло мужское население Крутого Яра:
старики, мужики и молодые - все одетые по-праздничному, в но-
вых пиджаках и кафтанах. Слева расположились бабы с детьми, ста-
рухи и молодые девки. Эта половина пестрела плисовыми поддев-
ками, плюшевыми фуфайками и разноцветьем юбок и платков.

Было празднично, светло, тепло, слышался тонкий голос дья-
ка. уже кончающего читать ♦Деяний'святых апостолов».

Купив свечку и пропустив вперед тетушку с дядей Антоном,
Роман двинулся за ними по узкому, еле различимому проходу, и
по мерс того как они пробирались вперед, все поворачивались и
смотрели на них Впереди на аналое дьяк, облаченный в серебри-
стый стихарь, читал «деяния», вокруг него полукругом стояли пер-
вые ряды.

Дядюшка с тетей встали справа, поближе к алтарю. Роман, по
своему обыкновению, прошел налево и встал у самой стены, меж-
ду иконами святых Пантелеймона и Варвары.

Дьяк читал плохо, неразборчиво, глотая слова, но это нисколь-
ко не опечалило Романа, он с радостным праздничным чувством
стоял, держа в скрещенных на животе руках шляпу, и скользил
глазами по всему, что его окружало. Напротив, по ту сторону ана-
лоя, рядом с Антоном Петровичем и Лидией Константиновной
стояли Петр Игнатьевич и Надежда Георгиевна Красновские. Ни
Зои, ни Воеводина с ними нс было. Зато большой группой тесни-
лись многочисленные родственники и знакомые о. Агафона и Вар-
вары Митрофановны, стоявшей в их окружении.

«Зои нет, - подумал Роман и тоска опять наполнила его серд-
це. — Значит, она и в церковь уже не ходит... Да, впрочем, не в
этом дело. Ведь это личное, тайное... Но где же она? С этим Вое-
водиным? Как это глупо...»

Он бессознательно, но искренне надеялся, что она непремен-
но будет в церкви, и его праздничное настроение отчасти было и
из-за этого. Он видел в этом последнюю надежду, ибо это была их
церковь, в которую они почти всегда ходили вместе...

Дьяк читал, а Роман все более и более погружался в свою пе-
чаль, равнодушным взглядом скользя по лицам. Все улыбались ему:
и Петр Игнатьевич, и Надежда Георгиевна, и какая-тодальняя род-
ственница отца Агафона, но он уже нс различал этих улыбок.

♦Как все зыбко и обманчиво в этом мире человеческих чувств, -
думал он. В нем не на что опереться, не в чем увериться так,
чтобы потом не обмануться. Любые клятвы в любви и верности,
любые обещания совместного счастья могут быть нарушены, пре-
даны, забыты. Да и что такое любовь? Влечение сердца? Страсть?
Желание совместной жизни? А может, просто сиюминутное удов-
летворение своего ецо, требующего сердца другого человека, как
дитя требует игрушки? Требует. Л после, наигравшись вдоволь,
ломает ее и бросает... И это называется любовью. Но, с другой сто-
роны, есть которые любят всю жизнь одного и не бросают. Но,
может, тогда это уже не любовь вовсе, а привычка или привязан-
ность, что-то наподобие близости родственников? Зачем же на-
зывать это любовью? Как глупо читать в романах: “Они любили
друг друга все эти сорок лет”. Как это пошло...»

Роман рассеянно смотрел на дьяка, на его острую бородку, впа-
лые щеки и сухие смутлые руки, двигающие линейку по строкам
старой толстой Библии, на серебряные кресты его стихаря, на огни
двух витых свечей, стоявших в высоких подсвечниках по углам ана-
лоя и колеблющихся от невыразительного, торопливого голоса.

«Но стоит ли винить ее? Видно, так уж устроено сердце челове
ка — оно хочет перемен. Трудно видеть одно и то же лицо перед
собою и бесконечно слушать одни и те же уверения в любви. Рано
или поздно это становится похоже на дьяка, монотонно читаю-
щего о благих деяниях апостолов. Он читает о чудесном, но кого
тронет этот жалкий фальцет?»

Вышел отец Агафон в золотой ризе с дымящимся кадилом и с
крестом в руке, хор на клиросе запел «Воскресение Твое, Христе
Спасе...».

Народ в церкви зашевелился, все принялись зажигать свечки,
началась пасхальная заутреня. Всеобщее оживление вывело Ро-
мана из забытья, он вспомнил, где он, и, протянув руку, зажег свою
тонкую красную свечку от голубого огонька лампады, висящей
перед иконой святой великомученицы Варвары.

В этот момент тонкая женская рука с такой же свечкой слева
приблизилась к лампадке и замерла в ожидании.

Роман отвел свою свечу с затеплившимся фитилем и, неволь-
но повернув голову, глянул налево. Там стояла девушка лет восем-
надцати в глухом темно-зеленом платье и такого же цвета шляп-
ке. вуаль на которой была откинута наверх, открывая девичье лицо,
светящееся той вдохновенной радостью праздника, которая по-
сещает человека только в эти годы. Это лицо не было красивым,
но очень милым и доверчивым, с мягкими правильными чертами.
Радость, написанная на лице девушки, каки красота ее, тоже была
не яркой, а тихой и глубокой, она вся словно светилась этой радо-
стью, этим чистым и спокойным светом.
Затепливши свечку, девушка стала смотреть пред собой свои-
ми радостными зелеными глазами, ее полуоткрытые губы, каза-
лось, шептали слова молитв. Она была настолько зачарована
происходящим, что, казалось, ничегр не видела. Это ослепление
юной души тотчас поразило Романа, живо напомнив его собствен-
ные восторги десятилетней давности, в зачарованном лице девуш-
ки он увидел себя. И, устыдившись своей недавней печали, тоски,
он впервые за всю заутреню улыбнулся.

А вокруг уже пели «Христос воскресе из мертвых, смертью
смерть поправ», отец Агафон ходил по церкви с кадилом и громко
сообщал радостно расступающемуся народу чудесную весть:

— Христос воскресе!

И народ - мужики, бабы. Антон Петрович, супруги Краснов-
ские, девушка с зелеными глазами, - все отвечали радостно:

- Воистину воскресе!

Это радостное, искреннее, почти детское согласие этих разных
по уму и по положению людей захватило Романа с прежней, хоро-
шо знакомой в юные голы силою, и вместе со всеми он радостно
отвечал:

- Воистину воскресе!

С каждым новым ответом светлый дух праздника все глубже и
глубже входил в него, напрочь вытесняя все дурное, ненужное,
мешаюшее, так что к концу службы Роман был совсем уж другим.
Все неприятные, нагоняющие тоску мысли покинули его, усту-
пив место чистому и воодушевленному состоянию...

Выйдя из храма, полной грудью вдохнул он прохладный ноч-
ной воздух.

- Христос воскресе, Роман Лексеич! - раздался рядом знако-
мый глуховатый голос.

Роман обернулся.

Перед ним стоял Парамоша Дуролом. В темноте его лицо ка-
залось молодым и благообразным.

- Воистину воскресе, - ответил Роман и, приблизившись,
трижды поцеловался с Парамоном.

11очувс гвовав, что Дуролом кладет ему в руку прохладное кра-
шеное яйцо, Роман безотчетным движением достал бумажник,
вынул пять рублей, отдал Дуролому и пошел прочь.

Расправя бумажку на грязной ладони, Дуролом поднес ее к
лицу, вздрогнул и размашисто перекрестившись, стал истово кла-
няться вслед Роману, бормоча
— Спаси Христос, спаси Христос...

А Роман быстро шел в темноте, не разбирая дороги, погляды-
вая на звезды и улыбаясь ночному миру, только что встретившему
Светлое Христово Воскресение.

VIII

Главным событием первого дня Пасхи, как и всегда, был празд-
ничный обед у отца Агафона.

Роман слегка опоздал и вошел в просторную столовую, являю-
щуюся в то же время и гостиной, когда человек тридцать уже си-
дели за огромным дубовых» столом. Отец Агафон сидел во главе
стола в лиловой праздничной рясе, красиво оттеняющей его бе-
лые волосы и бороду. Заметив вошедшего Романа, он приподнял-
ся и. умилительно качая головой, направился к Роману

Роман подошел к о. Агафону и, проговорив «Христос воскре-
се», трижды поцеловался с ним, вдохнув запах ладана, одеколона
и лимонной водки. Обняв Романа за локоть и не переставая уми-
лительно повторять: «Воистину воскрссе, голубчик, воистину вос-
кресе», о. Агафон повел Романа к своему концу стола.

- Вот сюда, Ромушка, вот сюда, с нами рядышком, — зачасти-
ла сидящая также во главе стола Варвара Митрофановна.

Роман поклонился обедающим и сел между попадьей и Надеж-
дой Георгиевной Красновской, с которой он уже успел похристосо-
ваться раньше. За Надеждой Георгиевной сидели жующий и улыба
юшийся Роману Петр Игнатьич, Зоя, выглядящая несколько уста-
лой и отстраненной, Воеводин, делающий себе бутерброд с черной
икрой, Рукавитинов и многочисленные родственники Огурцовых.

Напротив Романа в ряду по правую руку от о. Агафона распо-
лагались Лидия Константиновна, Антон Петрович и.... та самая
девушка, привлекшая в церкви внимание Романа. Она сидела ря-
дом с седовласым мужчиной, по всей видимости - отцом, имев-
шим вил сумрачный и строгий. За ним начиналась череда род-
ственников батюшки и попадьи, занимавших противоположный
конец стола и оживленно беседующих между собой. Роман нс ус-
пел еще опустить взгляд на стол, как массивная белая длань, мо-
гущая принадлежать только одному человеку, властно протянув-
шись, наполнила хрустальную рюмку, стоящую перед Романом,
золотистой лимонной водкой.
- И не спорь, брат! - пробасил Антон Петрович, наливая о.
Агафону и себе. — Наливочками пусть дамы балуются.

И действительно, почта у всех дам в рюмках светилась рубиновая
вишневка. Отец Агафон приподнялся с рюмкою в руке, обвел со-
бравшихся взглядом ласковых, слезящихся от водки и умиления глаз:

— Дорогие братья и дети мои во Христе Коли уж первый раз
изволили мы пить в честь великого праздника, так позвольте те-
перь провозгласить здравицу за всех нас, ныне собравшихся, за
скромных, но достойных сынов и дочерей, исповедующих веру,
надежду и любовь!

— Браво! - качнул головой Антон Петрович и первый стал с
трудом приподнимать со стула свое грузное тело.

Все встали и, оживленно выражая благодарность о. Агафону,
стали чокаться и пить. Роман выпил залпом холодную, приятно
отдающую лимоном водку, успев заметить, что Зоя пригубила виш-
невку, со все тем же отрешенным выражением держа рюмку перед
собой, в то время как соседи тянулись к ней чокаться, а Воеводин
так просто непрерывно терся своей рюмкою о ее.

Опустившись на стул, Роман поставил пустую рюмку и обвел
глазами стол, раскинувшийся перед ним во всем своем великоле-
пии. Каких только закусок не было здесь! Красная семга и нежно-
розовая осетрина, паюсная икра и копченый окорок, заливной
судак и фаршированная щука, соленые помидоры, рыжики, груз-
ди, белые грибы, моченые яблоки, квашеная с клюквою капус-
та, — все это теснилось на тарелках, блюдах, одно к другому, обра-
зуя причудливый ландшафт, посреди которого то тут, тотам выси-
лись разноцветными хрустальными башнями графины с водками,
настойками, винами и наливками.

И, как всегда, с легкой руки Варвары Митрофановны и ее трех
неизменных кухарок, вместо хлеба подавались пироги с капустой,
луком, грибами, вязигой и картошкой.

Подцепив на вилку соленую шляпку белого гриба, Роман от-
правил ее в рот и потянулся к семге, но сидяший напротив Антон
Петрович нравоучительно поднял палец:

— Не тем интересуетесь, юноша. Всему свое время...

И этим же пальцем указал на небольшую посудину, где лежали
в густом томатном соусе тушеные раковые шейки.

— Роман Алексеевич, вы что-то совсем ничего не едите, прямо
как индус. Позвольте-ка! - проговорила Надежда Георгиевна и
проворно положила в его тарелку кусок заливного судака.
- Ромушка, голубок, ну-ка наших грибков-то гладеньких, —
запричитала справа Варвара Митрофановна, накладывая ему гри-
бов деревянной расписной ложкой.

— Окорочек, окорочек, Рома, — бормотал о. Агафон, снова на-
полняя рюмки. Роман улыбнулся. За ним опять все ухаживали,
словно за мальчиком, как много лет назад. Его тарелка нагружа-
лась незатейливыми, но любовно приготовленными, а поэтому и
вкусными закусками; рюмка, казалось, сама собой наполнялась
желтой жидкостью, нежные раковые шейки, пропитанные томат-
ным соусом, таяли во рту.

Третий тост провозгласил Антон Петрович за хозяйку дома,
назвав ее, как и всегда, «славною Ксантиппой», и, как всегда, сле-
зы покатились из добрых глаз Варвары Митрофановны, когда де-
сятки рюмок поднялись в ее честь.

Четвертую пили задам, и, приподнявшись с места, как и поло-
жено джентльменам, Роман снова взглянул на Зою. Она, казалось,
почувствовала его взгляд и, слегка повернувшись, посмотрела на
него. Ее лицо было не то чтобы грустным, а каким-то равнодуш-
но-усталым, будто она выполняла скучную и ненужную работу или
разуверилась в чем-то близком и некогда дорогом

Воеводин непрестанно что-то тараторил ей на ухо, усиленно
предлагая вино и закуски. От выпитой водки его округлое лицо
раскраснелось, а движения сделались суетливыми и смешными.

«Странно видеть их вместе, - думал Роман. Зоя с ее острым
светлым умом, горячим сердцем, свободолюбивой душой — и этот
пухлощекий жокей».

Выпивая и закусывая вместе со всеми, он думал о Зое, о Воево-
дине, о себе, о прошлом, но уже без надрыва, а как-то спокойно и
рассудительно, словно разглядывая всю эту ситуацию со сторо-
ны, а не участвуя в ней. Что-то произошло за эти сутки в его душе;
словно впущенный в нее яд потерял свою силу, перестал действо-
вать. Он видел выразительный Зоин профиль, видел, как заиски-
вающе наклоняется к ней Воеводин, и это уже не будоражило его,
как день тому назад.

Теперь ему было просто жалко ее, он понимал, он чувствовал всем
своим существом, что она не любит Воеводина, и при этой мысли
ему уже не больно было сознавать, что она не любит и его самого.
А вокруг уже пили просто так — без тостов; застольный разговор ви-
сел над простыми огурцовскими яствами густым облаком, в нем было
трудно разобраться, в него надо было просто нырять, как в омуг:
— Отец Агафон, что же это дьячок ваш будто ногу подволаки-
вает?

— А он, спаси его Христос, на Крещенье напился, пошел с ба-
бами танцевать, ла ногу подвихнул...

- Прянишников, батенька вы мбй, пел с пятилетнего возрас-
та. Мне доподлинно известно от его покойной тетки, что, сидю-
чи, раскоп, в спальне на горшке, он выводил такие ^Няхапбо, что
нянька стояла и слушала, открыв рот...

- Тройную-то ушицу, матушка, сварить все одно что три ака-
фиста прочесть: сперва ершей да окуней в марлине вываришь до
крошева, потом в этой же водице судака, пока не развалится, а
потом уж и осетринку белую варишь с перчиком, да с петрушеч-
кой, ла с лучком невторопях...

- Ксения гостила у нас прошлым летом, и, представьте себе,
не то чтобы искупаться, - к воде ни разу не подошла. Оказывает-
ся, она страшно боится пиявок...

Да как же мне не знать Евдокию Тимофеевну, если ее дядя,
ныне протоиерей Тихон, меня собственноручно, можно сказать,
крестил. Прохор Витальевич был крестным отцом, а тетушка вос-
приемницей.

Между тем три кухарки, исполняющие в этом хлебосольном
доме заодно и роль прислуги, подали стерляжью уху с расстегая-
ми. Это вызвало новые здравицы в честь хозяйки, вес чокались с
нею; Антон Петрович с серьезным видом принялся доказывать,
что именно стерляжью уху имел в ниду Крылов, когда писал «Де-
мьянову уху». Петр Игнатьевич принялся возражать ему, толкуя о
двойном, а может, и тройном содержании ухи, которой Демьян
потчевал своего друга...

Роман с аппетитом ел прекрасную, переливающуюся блестка-
ми уху с теплым расстегаем. От выпитой водки ему вдруг стало
легко и хорошо на душе, он вновь почувствовал искреннюю лю-
бовь ко всем этим простым добрым людям, и эта любовь, грани-
чащая с умилением, вытеснила не только грсножные, но даже иро-
ничные помыслы. Он смотрел на Зою, на Воеводина и искренне
желал им счастья; он любил Надежду Георгиевну, Антона Петро-
вича и, улыбаясь, пил за их здоровье; он любил всех родственни-
ков и приживалов о. Агафона, он любил эту безымянную девушку
с ее седовласым, немногословным отцом...

Подали жареного поросенка, а к нему — свекольный, морков-
ный и яблочный хрен, Красновский заставил дьяка пропеть «Еже
радуйся...»; Антон Петрович, по обыкновению, громко вспомнил
что-то из оперы Рубинштейна «Нерон», какие-то «пиршеств пыш-
ные веселья»; отец Агафон целовал руку Надежде Георгиевне, слез-
но моля смилостивиться над грешными селянами и остаться до
яблочного Спаса, дабы откушать новой прививочки, имеющей
вкус «прямо на удивление исключительный». Воеводин, приняв-
ший за чистую монету каверзный совет Зои «положить ей непре-
менно поросячьего пятачка», и в самом деле стал отрезать пята-
чок от поросячьего носа, что вызвало громкий хохот гостей и Зои-
но хлопанье в ладоши...

Вдруг посреди всеобщего веселья отец той самой, пока еше
безымянной, но уже памятной для Романа девушки приподнялся
со своего места с рюмкой водки и, дождавшись тишины, произ-
нес глуховатым низким голосом:

—	За здоровье наших детей.

Роман удивился этой серьезной фразе, казалось, столь неуме-
стной среди захмелевших, смеющихся людей, произнесенной с
глубокомысленной, почти грустной интонацией. Да вроде и не
очень уместно было в доме бездетного о. Агафона произносить
такую здравицу. Тем более здесь и Антон Петрович с Лидией Кон-
стантиновной тоже бездетная пара, да и Рукавитинов...

Веселье сразу поутихло, но все дружно подняли рюмки и бока-
лы. Роман поднял свою и, отпив анисовой, успел заметить, что
тост седовласого молчуна заставил всех как-то подобраться и пить,
что называется, по-серьезному: Антон Петрович перестал смеяться
и, многозначительно выдохнув, выпил, предварительно показав
глазами, что пьет за Романа, Лидия Константиновна тоже смот-
рела на Романа; смотрела и мгновенно прослезившаяся Варвара
Митрофановна, а отец Агафон так просто прошептал:

—	За тебя, Ромушка ...

Красновские чокнулисьс Зоей, Рукавитинов поднял рюмку, про-
странно глядя поверх голов, по всей видимости, в душе пия за нау-
ку; со стороны же родственников хозяев поплыл дружный малино-
вый перезвон, дающий понять, что потомством они не обижены.

Посреди всего этого виновник тоста вел себя несколько стран-
но: явно нс торопясь пить, с неподвижным и глубокомысленным,
словно мраморным, липом он стоял, некоторое время глядя в полу-
раскрытое окно и не замечая никого...

Потом, словно опомнившись, повернулся к своей дочери,
липо которой после тоста стало удивительно мягким, печальным
и покорно-прекрасным, коснулся своею рюмкою ее бокалам мед-
ленно, стоя, выпил. С этого мгновенья Роман не спускал глаз с
необычной пары - и отец, и дочь заинтересовали его, тем более
что в предобеденной суматохе их никто не познакомил. Теперь
же Роман стеснялся справиться о незнакомцах и лишь наблюдал
за ними.

Праздничный обед тем временем плавно катился пол гору: пол-
ные краснощекие кухарки подали трехведерный самовар, завалив
стол сладкими пирогами, плюшками, ватрушками, печеньями,
вареньем всевозможных сортов в разнокалиберных вазочках и
розетках, лафитники и графинчики с ликерами, хересом и маде-
рой все сверкало, искрилось, светилось оттенками в лучах ве-
чернего солнца наподобие сказочного хрустального городка.

Уже было много и выпито и съедено, уже отец Агафон цело-
вался с дьяконом, повторяя слезно «будешь мя отпевати, отец бла-
гочтивый», а попадья уговаривала родню «навеки поселиться в их
доме», уже хлещущий из самоварного носика кипяток норовил
угодить мимо чашек, а пироги и ватрушки с мягким проворством
исчезали под столом; уже возникла в окне наподобие лешего ли-
кующая физиономия хмельного Парамоши Дуролома, заставив-
шего забросать его плюшками, уже, наконец, привставший Ан-
тон Петрович картинно выхватил из кармана карточную колоду,
требовательно объявив, что «пора наконец и по бубендрасам!».
В пылу веселья незаметно исчезли Зоя с Воеводиным, Рукавити-
нов и те самые девушка с отцом.

Роман почувствовал, что ему тоже пора. Раскланявшись с хо-
зяевами, он пробрался в прихожую, накинул пальто, взял шляпу и
вышел. Время праздничного дня пролетело незаметно, — солнце
не так давно зашло, и сиреневые сумерки легли на Крутой Яр

Распахнув пальто, Роман пошел по дороге, с наслаждением
подставляя лицо и грудь вечерней прохладе.

«За такими пирушками время летит так быстро, - думал он,
неторопливо идя вдоль плетня, огораживающего большой сад и
пасеку отца Агафона. - А главное, легко и просто забываешь, кто
ты. Да Веселье сближает людей и освобождает от тревог. А для
русского человека оно кажется просто панацеей от многих бед. Ог
одиночества, от замкнутости, от бедности, наконец. А все-таки,
какие милые люди...»

За плетнем показались кусты ивняка, сквозь голые ветки ко-
торых засветилась белая речка. По узкой тропке Роман стал
спускаться к ней. От речки еще больше тянуло прохладой. Спус-
тившись к самой воде, он остановился, с удовольствием разгля-
дывая деревянные мостки, полузатопленный кустарник и избы
на том берегу, тронутые еле заметным туманом. «Гляжу на снег
прилежными глазами», - вспомнил он Пушкина и с улыбкой
произнес:

- Гляжу на воду я прилежными глазами.

Вдруг сзади его тихо окликнули по имени. Роман обернулся.

Возле старой, согнувшейся до земли ивы стояла Зоя.

- Ты? - проговорил он удивленно и подошел ближе.

— Да, я, — с грустной или просто усталой усмешкой ответила
она, положив руки в бежевых перчатках на ствол.

— Почему ты здесь? — спросил Роман, смотря в ее смуглое кра-
сивое лицо.

— Хотела повидаться с тобой.

— Но... я же шел домой.

— Я была уверена, что ты спустишься сюда.

— Вот как... Где же твой друг?

— Воеводин? Спит, - проговорила она. - Совсем, оказывает-
ся, не умеет пить.

- Ну... это не самый страшный грех, — произнес Роман.

Некоторое время они стояли молча, Зоя смотрела на свои руки,
бессмысленно перебирая ими по ивовой коре. Роман смотрел на
нее, в душе удивляясь и радуясь своему спокойствию.

— Послушай... - с трудом произнесла она. — Ты и вправду ду-
маешь, что я такая скверная?

— Скверная? Отчего же ты — скверная?

- Как отчего... оттого, что я теперь не с тобой, а с этим челове-
ком.

- Зоя, полноте. Ты свободная девушка, так что вольна в своих
желаниях и в своем выборе...

— Ах, перестань, ради Бога! — перебила она его в резкой, одной
только ей свойственной манере.

Она подошла к нему ближе и взяла его за отвороты пальто:

— Роман... Роман, я так страдала эти годы, так много думала о
тебе...

— И поэтому ни разу нс написала.

— Да нет... нет же... - она вздохнула, не находя слов. - Я... по-
нимаешь. Что-то произошло во мне. Я не могла тебе писать тогда,
сразу. Слишком тяжело мы расстались. А после мне что-то меша-
ло, постоянно что-то мешало, будто между нами возвели какую-
то стену... Но я каждый день думала о тебе... А потом, потом...

Она смолкла.

В ее глазах показались слезы

Роман взял ее маленькие, стянутые перчатками руки в свои.

— Почему ты ни разу не приехал к нам?

- Я нс мог, Зоя.

— Почему?

— Потому что я тоже чувствовал ту самую стену, о которой ты
говорила.

- Правда?

— Правда.

Она снова замолчала.

Потом, высвободив руки, подошла к самой кромке реки, уст-
ремив вдаль взгляд черных блестящих от слез глаз:

— Как все глупо.

Роман молчал.

Удивляющее спокойствие не покидало его.

Глядя на стоящую к нему в профиль Зою, он вдруг понял, что в
глубине души равнодушен к ней. Это было настолько просто, что
он улыбнулся.

Она, словно почувствовав его улыбку, повернула голову:

— Ты смеешься? Надо мной?

— Над собой, — проговорил он, не переставая улыбаться.

Она подошла к нему.

- Рома. Скажи, ты меня., совсем уже нс любишь?

Он помолчал и, прямо и спокойно глядя ей в глаза, произнес:

— Ты сама все знаешь. Зачем спрашивать.

С нес словно сняли невидимые оковы. Вздохнув, она легким
движением рук поправила свою маленькую шляпку и, сломив иво-
вый прутик, двинулась по тропинке, похлестывая себя по левой
ладони.

Роман пошел следом.

Когда тропинка стала подниматься наверх, Зоя остановилась,
повернулась к Роману. Они стояли возле старого замшелого
колодца, похожего на заброшенный, давно покинутый птицами
скворечник.

- Воеводин мой жених, - проговорила Зоя со спокойным рав-
нодушием. - Осенью я выхожу за него замуж, и мы едем в Англию.

Роман молчал.
— Я знаю, ты осуждаешь меня. Считаешь дурной, сумасброд-
ной... Но, понимаешь, мне так скучно...

— Скучно? - переспросил Роман. Гебе скучно? В это трудно
поверить.

- Не то чтобы скучно, - пожала плечами Зоя. — А как-то все
опостылело, надоело. Родные, знакомые, ухажеры. Все глупо, од-
нообразно.

- И любовь — тоже скучно? - неожиданно для себя спросил
Роман.

- Любовь... — еле слышно произнесла она. - Ты знаешь, мне
кажется, я просто нс представляю, что это такое. И никогда не
узнаю... Но, ты только не думай, тебя я любила, как могла. Да...
странно, все это — детство, юность. Крутой Яр, наши с тобой
встречи под липами — все это ушло куда-то в один миг и вот
здесь, - она коснулась груди, - только пустота и скука. Скука,
скука...

Она смолкла, сцепив руки и подняв их ко рту.

Роман вглядывался в се отрешенное лицо и постепенно по-
нимал, что ей — Зое Красновской, той самой неутомимой,
бесстрашной, сгорающей от интереса к миру, теперь действитель-
но скучно. Он словно коснулся ее души и почувствовал ледяной
холод. Это открытие заставило его оцепенеть. Зоя молчала, стоя
неподвижно. Молчал и Роман. Сумерки сгущались, туман повис
над рекой. От старого колодца пахло речным песком и прелыми
досками.

Зоя первая нарушила тишину:

— Да. Не получилось у нас разговора.

Роман спросил:

— Почему ты решила уехать?

— Мне все здесь опротивело, надоело. Я, понимаешь ли, со-
всем недавно поняла, что я в душе не русская. Не люблю я Рос-
сию.

— Не любишь?

— Не люблю. Какой-то серый мир. Пьяный, темный. И скуч-
ный. Мне гак здесь скучно, Рома...

Она вздохнула и. вдруг быстро подойдя к нему, крепко взяла за
руку, заговорив горячо и сбивчиво:

- Послушай, послушай... давай уедем, давай уедем вместе. Ты
думаешь, я люблю этого Воеводина? Да я к нему безразлична,
понимаешь, безразлична! Если я и любила кого, так только тебя.
Рома. А с ним я решила, потому что все меня бросили, и ты бро-
сил, не приехал, а он, он меня увозит отсюда, увозит, поэтому и
согласье дала, только поэтому...

Глаза ее блестели в темноте.

Сжав руку Романа сшс сильнее, бна приблизилась к нему.

— Рома, прошу тебя, давай все забудем, возьми меня, уедем
куда-нибудь, в 11ариж, в Англию, в Германию - куда угодно, только
увези меня! Я все брошу, родных, Воеводина, все, только увези
меня из этой грязи, серости, глупости, увези... понимаешь, я...

Она замолчала и выдохнула:

— Я жить хочу. А тут я как мертвая.

Роман молчал. Сердце его тяжело билось.

С трудом разжав губы, он проговорил:

— Я люблю Россию.

Минуту она смотрела ему в глаза, потом, отпустив его руку, шаг-
нула в сторону. Ее лицо в темноте казалось гипсовым слепком.

— Прошай, — шепнули ее губы.

Повернувшись, она пошла вдоль берега и вскоре скрылась в
темноте, среди ивовых кустов. Роман долго стоял, вслушиваясь в
звуки ее удаляющихся шагов, словно наблюдая за угасающим пла-
менем сгоревшей до конца свечи.

Огонь их любви, зри года назад горевший ярко и сильно, потух
навсегда.

IX

Простившись с Зоей, Роман выкурил папиросу на берегу все той
же безымянной крутояровской речки, бросил окурок в воду и на-
правился домой не слишком прямой дорогой.

Душе его было в эту ночь как-то легко и непривычно спокойно.

В темноте, мимо спящих изб, в которых спали нагулявшиеся
хмельные крутояровцы, он шел со спокойствием местного при-
зрака, дыша тьмой и тишиною. Невидимая неровная земля коле
балась под ногами, звезды и тонкий месяц горели на безоблачном
черно-синем небе. Дойдя до крайней избы, он свернул и двинул-
ся через молодой березняк. Не успел он пройти двадцати шагов,
как прямо впереди залаяла собака, а знакомый голос не слишком
энергично осадил ее:

— Тубо, Динка.
Роман заметил темную фигуру и светлую собаку, переставшую
лаять, но начавшую у|рожаюше рычать. И снова этот очень зна-
комый вяло-пренебрежительный, но и язвительно-резкий голос
обратился к собаке:

- Тубо, дура. Это же шляпный человек.

Эта фраза заставила Романа сразу же признать в темной фигу-
ре крутояровского фельдшера Андрея Викторовича Клюгина.

Андрей Викторович, видно, тоже узнал Романа и приветство-
вал его первый:

— Если не ошибаюсь — Роман Алексеевич. Мое почтение.

— Здравствуйте, Андрей Викторович! — с радостью проговорил
Роман, подходя и пожимая узкую несильную руку Клюгина. —
Христос воскресе!

— Здравствуйте, здравствуйте, — усмехнулся Клюгин, не отве-
чая на последнюю фразу Романа. — Давно наслышан о вашем при-
езде, а встретиться довелось эвон где. Темно, хоть глаз коли...

— Да! — рассмеялся Роман. - Романтическая встреча. Вы уж
простите меня, Андрей Викторович, что до сих пор не посетил вас.

— Пустое, - вяло махнул рукой Клюгин, беря в зубы мундш-
тук с горящей янтарным огоньком папиросой. Лицо его было
трудно различимо в темноте, и Роману показалось, что он со-
всем не изменился за три года. — Пошла вперед, — Клюгин толк-
нул ногой обнюхивающую колени Романа собаку, и та послушно
побежала прочь. — Второй год твержу дуре - нельзя лаять на
шляпных людей, лай на шапочных, картузовых, фуражковых.
Нет, нс доходит...

— Что же вы не были у отца Агафона? - спросил Роман и тут же
пожалел, что спросил нс подумавши: Клюгин переступал порог
дома священника только в качестве фельдшера.

- Во-первых, любезный Роман Алексеевич, меня туда никто
не звал. Да и даже если б позвали - не пошел. Вы, верно, забыли,
в каких я отношениях с этими убогими Гаргантюа.

- Признаться, вспомнил только теперь.

— Вог. вот. Дядюшка ваш - забавный человек, тетушка мила.
Рукавитинов — толковый малый, но педант. Красновские - фан-
фароны, а эти.... - он презрительно махнул рукой, — тюфяки с
соломой.

Ну, вы их строго судите. Они милые, простые люди...

— Вы только что от них?

-Да.
-А... - опять махнул рукой Клюгин. - Нуда Боге ними. Пой-
демте-ка, коли мы уж встретились, ко мне да потолкуем. Выпьем
моей фельдшерской настойки, а вы чего-нибудь расскажете.

— Что ж. пойдемте. - согласился Роман.

Клюгин взял его под руку, и они’пошли в темноте.

Березняк кончился, впереди разверзся дышащий холодом ов-
раге силуэтами лепившихся по краям ледников, но Клюгин с уве-
ренностью слепого повел Романа вниз по невидимой тропке.

Динка бежала где-то рядом, шурша прошлогодней травой.

- Вот они, наши прорехи да расселины, - все тем же вялым
голосом говорил Клюгин, поддерживая оступающегося Рома-
на. - Поселившиеся на овраге люди! Да сшс на каком овраге-
то - на крутом! И живем себе. Даже вот гости наведываются. Из
столицы.

- Ну, к вам-то, положим, не только из столицы, а из каждой
избы наведываются...

- Верно, верно, друг мой. Каждый смерд ползет ко мне за элик-
сиром бессмертия. Дескать, дай мне, эскулап, хоть каплю, чтобы
прожить еше один день в грязи и вони...

- Вы, Андрей Викторович, совсем сегодня не по-празднично-
му настроены.

— Аааа. Это их праздник.

— Господь с вами. Это праздник всех.

— Это их праздник. Но не мой да и не ваш.

— Отчего вы так думаете?

- Опою, что мой праздник - это покой ума, а ваш - покой
сердца. Вот что нас по-настоящему радует.

- Неправда. Меня радует и беспокойство сердца.

- Полноте. Что такое беспокойство? Ну-ка, вдумайтесь. Это
же - без покоя. А без покоя - это мука, страдание. Так что не на-
зывайте черное белым. Ну-ка, дайте руку.

Они стали выбираться из оврага по крутому склону.

Клюгин шел первым, вытягивая Романа за руку.

Наконец они оказались наверху.

Выплывший из-за туч месяц слабо освещал вездесущие кусты
ивняка, темные избы, оставшиеся справа, и громоздкий черный
силуэт дома, стоящего прямо на краю оврага.

Это был дом Клюгина.

Романа всегда удивляло это строение, готовящееся вот-вот сва-
литься вниз.
Теперь же, ночью, оно виделось угрюмым и неприветливым.
Непонятно кем и когда построенное, оно являло собой полное от-
сутствие каких-либо стилевых архитектурных признаков, позволя-
ющих отнести его либо к казенному помещению, либо к жилому
дому, и по сути своей оставалось чем-то средним. Одну половину
дома занимала лекарская, в другой жил непосредственно сам ле-
карь. Никогда под этими окнами не росли ни цветы, ни смороди-
на. Клюгин не держал ни сада, ни огорода, ни, тем более, скотно-
го двора, покупая все продукты у населения. Даже необходимой
фельдшеру лошади и то нс было у него, поэтому вытащить его в
другую деревню было делом невероятной трудности.

Когда же по казенным надобностям он собирался в город, то
обычно нанимал Акима в качестве возницы.

— Прошу, - равнодушно пробормотал Клюгин, кивнув голо-
вой в сторону своего дома, и они двинулись по еле приметной тро-
пинке. Динка бежала впереди. Подойдя к небольшому крыльцу,
Андрей Викторович достал из кармана ключ, поднялся по расша-
танным ступенькам, отпер дверь и, пропустив вперед собаку, про-
шел сам.

Роман осторожно последовал за ним. В тесном, пахнущем тря-
пьем коридоре Клюгин зажег спичку и, нс раздеваясь, затеплил
большую керосиновую лампу, стоящую вохле вешалки на табурете.

— Разоблачайтесь, - предложил он, и Роман, сняв пальто, каш-
не и шляпу, пристроил их на небольшой деревянной вешалке ме-
стного производства.

Клюгин, также раздевшись, подхватил лампу и открыл дверь в
гостиную, куда тут же проскользнула Динка.

— Пойдемте, — пробормотал Клюг ин, входя первым. — Прохо-
дите, садитесь.

Роман вошел, оглядывая скупо освещенную гостиную или, вер-
нее - комнату хозяина, ибо, кроме кухни, «лекарской», других
комнат в этом доме не было.

— Так-с, - проговорил Клюгин, водружая лампу на стол. - Вот
мы и дома. Динка, разбойница... Жрать хочешь? Сейчас, сейчас..
Сначала мы, потом ты.

— Андрей Викторович, я только что от стола, так что прошу
покорно не беспокоиться на мой счет, — поспешил предупредить
хозяина Роман, расположившись в старом кресле.

- Ну, есть я, положим, и сам не желаю, а вот настойкой моей
вас угощу. Уж не отказывайтесь.
— Спасибо, не откажусь..

Клюгин секунду-другую постоял, потирая над лампой свои
длиннопалые руки, потом повернулся и прошел в дверь, ведущую
на кухню. Собака прошмыгнула за ним. Пользуясь случаем, Ро-
ман принялся подробно осматривать помещение.

Комната была немаленькой, хотя и казалась с первого взгляда
тесной из-за двух огромных одинаковых старых комодов, стоящих
вдоль стен друг против друга и занимающих почти половину все-
го пространства. Гак же как и весь дом. эти громоздкие чудовища
были на удивление безликими, хотя и хранили на своих дубовых
боках следы добротной и грамотной работы

Но более всего удивляла их одинаковость и те никому не ведо-
мые обстоятельства, в результате которых эти близнецы оказались
в доме Клюгина и поселились здесь навечно, немо и угрюмо со-
зерцая друг друга.

Остальная мебель была, напротив, малозаметной: круглый
стол, невзрачные стулья, этажерка с книгами, бюро и два кресла с
прохудившимися сиденьями. Под потолком висела еще одна ке-
росиновая лампас картонным абажуром. В комнате было не очень
чисто и пахло лекарствами. Клюгин вернулся с медным подносом
в руках, поставил на стол. На подносе посверкивал круглыми бо-
ками миниатюрный графинчик, похожий на колбу, и стояла та-
релка с мочеными яблоками.

- Вот, - Клюгин поставил тарелку перед гостем. - Я Нюрку
мою отпустил к своим яйца катать. 11оэтому хозяйничаю сам...

Подойдя к правому из комодов, он открыл дверцу и достал две
рюмки.

— Не был у вас почти три года, - заметил Роман, усаживаясь
поудобней. — А вроде в вашей обстановке ничего не перемени-
лось.

- И слава Богу Терпеть не могу каких-либо перемен. У меня
вот перед Рождеством Нюрка заболела, две недели у себя прова-
лялась на печи, а я другую бабу нанял. Так, вообразите, это просто
кошмар да и только все, все по-новому И рожа новая, и ухват
ки. и привычки. И ши у ней по-другому пахнут. Нет, перемены,
Роман Алексеевич, нс в моем вкусе.

Расставив рюмки, Клюгин сел напротив Романа, вытянул из
графина притертую стеклянную пробку и стал аккуратно разли-
вать почти прозрачную жидкость.

Роман в это время рассматривал его.
Андрей Викторович Клюгин был человеком необычной наруж-
ности. В свои сорок четыре года он имел худую сутулую фигуру,
чуть выше среднего роста; худые руки его были длинны, костисты
и придавали телу некое обезьяноподобие, особенно проявляющее-
ся во время ходьбы. Но самым замечательным в облике Андрея
Викторовича была его большая голова с лысиной и массивным
белым лбом, нависающим над лицом. Голова была столь крупной,
что почти не имела шеи, по всей видимости постепенно вдавив ее
в плечи. Казалось, что все тело Клюгина худощавое только пото-
му. что ему приходится нести эту' солидную, блестящую лысиной
голову, в которой заключено главное богатство Андрея Викторо-
вича — его мозг.

И сейчас, когда Клюгин разливал по рюмкам настойку, его
выпуклый бледный лоб сосредоточенно навис над столом, засло-
няя лицо своего хозяина. Лицо же Андрея Викторовича, в противо-
положность голове, было малозаметным, бледным, с густыми чер-
ными бровями, подплывшими влажными глазами, широким, как
бы утиным, носом, маленьким подбородком и большим ртом,
имевшим всегда презрительно-плаксивое выражение. Клюгин и
судьбу имел такую же странную, как и наружность. Двадцати пяти
лет он, студент-медик Казанского университета, был арестован,
якобы за участие в антиправительственном заговоре, и после суда
провел семь долгих лет в Сибири на соляных копях. Затем, посе-
лившись где-то под Архангельском, лет десять фельдшерствовал
в тамошних деревнях, даже, по его словам, женился, но прожив с
женой год и семь месяцев, схоронил ее вместе с мертворожден-
ной дочерью, взял расчет и после долгих мытарств и переездов с
места на место поселился в Крутом Яре.

Как правило, реальный статус деревенского врача гораздо выше
его идеального статуса. В критических ситуациях лекарь ценится
крестьянами гораздо дороже представителя власти, священника
и, тем более, лесничего. Как люди непосредственно реальной жиз-
ни. крестьяне чрезвычайно внимательны к местному врачу, име-
ющему власть над их болезнями, а значит, и телами, а следова-
тельно. как это ни парадоксально. — и душами.

Они почтительны к священнику, послушны властям, но по от-
ношению к *дохтуру» они — внимательны, в полном смысле этого
слова, и это внимание, по своему покорству и искренности, зача-
стую гораздо сильнее уважения и послушания. К Клюгину же кру-
тояровиы были внимательны вдвойне: во-первых, потому, что он
был толковым врачом; во-вторых, потому, что он держался со все-
ми независимо, и, в-третьих, потому, что он был приезжим чело-
веком со странным поведением, странным образом жизни и стран-
ною судьбою.

Наполнив рюмки, Андрей Викторович опустился на сиденье
небольшого стула, напротив Романа и сделал жест рукой, предла-
гая выпить:

— Прошу. Оцените мои химические изыскания.

Роман поднял рюмку и, кратко пожелав хозяину здравствовать,
выпил одним глотком прозрачную жидкость.

Сначала ему показалось, что он выпил легкое вино, но прошло
мгновение после глотка, и он понял, что в графине - простая вода.

- Хе, хс, хе! - рассмеялся Клюгин своим негромким, словно
стариковским смешком - Ну что, оценили? Чистый продукт! Хе,
хс, хе.

Его рюмка тоже была пуста.

Роман от неожиданности растерялся, потом тоже рассмеялся:

— Ну... да вы просто хулиган...

— Хе, хе, хе!

— Ну, Андрей Викторович! Вот к чему приводит затворниче-
ство... Надеюсь, это нс слабительное?

- Хе, хе, хе! Чистая аш два о.

Клюгин довольно потирал свои длиннопалые белые руки:

— Ладно, не сердитесь. Я смерть как люблю шутки шутить...

А графинчик этот нам пригодится

Он встал, подошел к правому комоду, достал точно такой же
круглый графин и две точно такие же рюмки.

— Теперь шутки в сторону. Я вам предлагаю питье титанов. Че-
стно говоря, последние десять лет из алкоголя признаю только это.
8р!пШ$ Прошу.

— Спирт?

— Чистейший. Почти стопроцентный

— Помилуйте...

— Ну, ну, будьте мужчиной. Как выпьете, сразу запейте вот
этим...

Он наполнил две пустые рюмки водой из другого графинчика.

Роман поднял рюмку и. опасаясь нового подвоха, взглянул на
Клюгина. Но тот ловкими движениями фокусника одним духом
опрокинул в свой большой рот обе рюмки одну за другой.

Роману пришлось сделать то же самое
Спирт обжег горло, но вода смягчила ожог.

Роман кашлянул На его глазах выступили слезы.

- И впрямь питье титанов...

- Закусывайте, Роман Алексеевич, - Клюгин подвинул тарел-
ку с мочеными яблоками.

— Мегс1...

Роман принялся за яблоко. Оно оказалось кислым и безвкус-
ным

Клюгин между тем достал из кармана пожелтевший костяной
мундштук и легонько постучал им по графинам:

Вот. Без этих двух сосудов обедать не сажусь. Мои альфа и
омега.

— Пьете чистый спирт?

— Да. И нс говорите только, что он хуже всяких поповских на-
стоек! Эти разные доморощенные наливочки да ликерцы, - он
презрительно скривил ро г, - эдакие подслащенные духи. Терпеть
нс могу....

— Да, нс праздничное у вас настроение, - усмехнулся Роман.

— Не в настроении дело. Нет ничего чише, проще и здоровее
спирта. И не спорьте с медиком. Лучше расскажите-ка, что нового
в столице? Я слышал, недавно был процесс нал политическими?

- Да, был. Правда, я нс знаю подробностей. Знаю только, что
все осуждены, и надолго.

Клюгин пространно вздохнул, многозначительно кивнув сво-
им массивным лбом:

- М-даа... Плетью обуха не перешибешь. Ну, да ничего. Си-
бирь - это горнило для настоящих людей. Свинец, олово, всякая
дрянь, все в ней расплавится и сгорит, а сталь закалится. И кто
знает, кто знает.....

Он снова вздохнул и, неожиданно усмехнувшись, спросил, гля-
дя на Романа своими карими мутноватыми глазами:

— А вы сочувствуете этим политическим?

Роман пожал плечами:

- Я... в общем, сочувствую, хотя, честно говоря, давно уже рав-
нодушен к политическим и к государственным проблемам.

- И правильно, - махнул рукой Клюгин. - Надоело все. В на-
ших российских топях, по-моему, еще лет сто настоящей демо-
кратией не запахнет. Как гнули мужички спину при царе Горохе,
гак и гнуть им. Скука смертная эта наша Русь. Скука...

Он снова наполнил две рюмки спиртом и две — водой.
- Постойте-ка, — проговорил Роман, вспоминая. - От кого же
я совсем недавно слыха,! то же самое? Скучно, скучно в России...
Господи, да от Зои Красновской... конечно.

— Зоя Петровна? Она здесь? — равнодушно поднял глаза от
рюмок Клюгин.	?

— Да. Была здесь.

- Что, уехала?

- Уезжает. В Англию с мужем. Ей, как и вам, в России скучно.

— Ну, в Англии не веселей. Лорд с восковым лицом и жестами
машины не веселее нашего Дуролома. Тоже тоска порядочная.

- Тоска? А где же, позвольте спросить, не тоска?

Клюгин усмехнулся, поднимая свою рюмку и глядя сквозь нее
на Романа:

- Да нигде.

И снова беззвучно и ловко опорожнил обе рюмки.

- Аах. Славно, — качнул он головой, не притрагиваясь к ябло-
кам. - Пейте, молодой человек, это промывает псристалы и моз-
ги лучшим образом...

Роман хотел было отказаться, но легкий хмель снова проснул-
ся в нем, и он совершил процедуру выпивания, на этот раз гораз-
до удачнее

Тем временем Клюгин, извлекши откуда-то подлюжины папи-
рос. положил их на стол, одну из них размял и вставил в мунд-
штук Роман достал свой портсигар и спички. Они закурили.

После недолгого молчания Клюгин спросил:

- Так как же ваша столичная жизнь?

Роман усмехнулся:

— По всей вероятности, кончена. Начинается моя сельская
жизнь. Гак что теперь мы с вами сотра^попз бапк 1а ттнхёгс.

- Ну, ну, - улыбнулся Клюгин, затягиваясь из мундштука, ко-
торый он держал между большим и указательным пальцем. -
И на какое же время эта ваша сельская жизнь? На неделю? На
месяц?

Навсегда, — твердо и серьезно сказал Роман.

— Вы хотите жить здесь? — спросил Клюгин без тени удивления.

- Да. Я взял расчет. Теперь буду заниматься живописью и хо-
зяйством Земледелием, пчеловодством

— И вы готовы к этому?

- Готов.

Клюгин равнодушно пожал плечами:
— Ну, а что... Коли не наскучит — живите. Все равно где гнить —
в городе или в деревне.

— Я с вами не согласен, Андрей Викторович. Гнил я в городе, в
столице. А здесь, мне кажется, я буду жить. По-настоящему. Буду
работать, читать, писать картины. С вами беседовать.

- Ну, ну, - кивнул лбом Клюгин, затягиваясь папиросой с ха-
рактерным для него шипением.

В его голосе не чувствовалось ни одобрения, ни осуждения.

Он курил, откинувшись на спинку стула, и глядел мимо Рома-
на, словно рассматривая, хорошо ли скроено плечо его пиджака.
За эти годы лицо Клюгина стало более вялым, морщинистым и
бледным, а голова, казалось, еще увеличилась. Роман вспомнил,
как сегодня Клюгин не ответил на его христианское приветствие,
и спросил:

- Андрей Викторович, вы в Бога не верите?

— Не верю.

— И в Христа не верите?

Клюгин усмехнулся, стряхивая пепел на пол:

— Не верю.

- И вто, что смерти нет, не верите?

Клюгин поморщился, отчего его лицо приняло плаксивое вы-
ражение:

— Голубчик вы мой, да я и живу-то, может быть, спокойно толь-
ко потому, что верю в настоящую смерть. Что рано или поздно вот
все это, — он мотнул головой в сторону, — пропадет и исчезнет
навеки.

— Вы так не любите мир?

— Люблю, не люблю... при чем тут это? Просто он мне подно-
готно известен так, что успел надоесть. А смерть — это 1аЬи1а гака.
Это покой и отсутствие всяких миров. И мое отсутствие. Вы наде-
етесь на воскресение из мертвых, а я — на смерть...

- И вы полагаете, что мир, человек - это результат слепой игры
слепых сил?

Да мне наплевать откуда мир взялся ~ демиург ли создал
или матушка-природа. Я вообще старался никогда не думать на
тему происхождения. Это все равно что пытаться представить
бесконечность. Мы, голубчик, живем в реальном мире Вот изба,
вот стол, вот рюмка. Вот, наконец, наши руки, глаза, мозги, лим-
фа. В качестве объекта нашим чувствам дан только этот мир и ни-
какой другой.
— Но вера... — начал было Роман.

— Вера - это имя, - быстро перебил его Клюгин и рассмеял-
ся. - Без Веры мы можем обойтись! Без этого мира — нет!

— Каждый человек верит. А помимо физического мира нам еше
дано чувство трансцендентного, которое есть в каждом человеке
и с которым тоже приходится считаться.

— Трансцендентное? Спросите об этом Парамошу Дуролома
или мою кухарку Нюрку. У первою трансцендентное — водка, у
второй - чулок с деньгами.

— Они верят в Бога, это и есть их трансцендентное...

- Верят потому, что так принято. Вместе молотят, вместе жнут,
вместе в бане парятся. Вмес гс и в церковь ходят.

- Вы не правы. Андрей Викторович. Вера живет в человеке с
рождения. Христос нам заповедовал...

- Да что мне ваш Христос! — устало взмахнул руками Клю-
гин, - Таких безумцев, как он, в миру было пруд пруди. Взяли,
выбрали одного и вот молятся на него. А я вам, голубчик, так
скажу. Я когда в ссылке жил, много литературы по психиатрии
прочитал. А потом вспомнил Евангелие, и меня словно молнией
ударили: это же чистый клинический случай! Шизофрения. Вам
знакомо это слово?

— Какая глупость...

- Нет, не глупость. Давайте еше выпьем, и я вам расскажу... все
расскажу о Христе.

Клюгин быстро наполнил рюмки и заговорил:

— Так вот, Роман Алексеевич. Родился мальчик в Вифлееме у
старого плотника Иосифа и его молодой жены Марии. В ту ночь
была комета, а по иудейским верованиям, под звездой рождают-
ся только цари да пророки Политические дела, надо сказать, в
Иудее тех времен складывались весьма худо, — подчиненная
Риму, она не имела собственного правителя Ждали мессию, то
есть попросту — царя Иудейского. Иосиф же, будучи человеком
явно психически не совсем здоровым, женился уже на беремен-
ной Марии (иначе, посудите сами, какая бы молодая барышня
пошла за старика), вбив себе в голову или точнее - услышал го
лоса, напевшие ему о высшей причастности к зачатию. Мария
же тоже была не совсем нормальна. И вот в таких условиях рас-
тет малыш. С детства отчим-безумец и ненормальная мать вну-
шают ему, что он мессия. Постепенно он сходит с ума. то есть
становится настоящим шизофреником, бродящим без дела из
города в город, резонерствуя и совращая слабохарактерных или
таких же сумасшедших. У него настоящий шизофренический
букет: раздвоение личности, мания величия, его одолевают ви-
дения и галлюцинации, он постоянно слышит голоса и разгова-
ривает якобы со своим небесным отцом. Вся эта карусельдлится
довольно долго, наконецон становится слишком заметен, наме-
стники боятся волнений, первосвященники потери доверия
народа, и вот его решают убрать. Его распинают. И вот здесь-то,
милостивый государь вы мой, Роман Алексеевич, происходит
самое замечательное. Знаете ли вы, что такое шизофренический
8сйиЬ?

- Нет, нс знаю, - проговорил Роман, с неприязнью слушая
Клюгина.

- Это попросту - приступ, наивысшая точка болезни, когда
больной впадает в так называемое реактивное состояние, то есть
просто совсем заходится. Вывести его из такого состояния могут
или сильные лекарства, или сильная боль. Не так давно в наших
сумасшедших домах бедных больных выводили из БсЬиЬ’а про-
стым способом Им делали «мушку». То есть, взявши мокрое по-
лотенце за оба конца, прижимали к макушке несчастного, а по-
том изо всех сил дергали. В результате у него снимался скальп с
макушки, он терял сознание от боли и потом приходил в себя. Так
вот. Для Христа такой «мушкой» было распятие на кресте. Страш-
ная боль отрезвила его, вывела из ЗсбиЬ’а, и он произнес фразу,
проливающую свет на всю его историю и подтверждающую мою
правоту. «Почто меня оставил?» Вот что он спросил. Болезнь
вот что оставило его, дав на мгновение перед смертью трезвость
ума. Если бы он и впрямь был сыном божьим - спросил бы он у
отца подобную глупость? $сИиЬ кончился, ангелы и голоса ис-
чезли. И умер по-человечески, в рассудке... Так-то. А вы мне —
Христос воскресе, Андрей Викторович. Не воскресс. Не воскре-
се, голубчик...

Отложив мундштук с папиросой на край стола, Клюгин взял
рюмки в обе руки и выпил одну за другой.

Роман не притронулся к своим рюмкам. Его папироса давно
потухла. Помолчав немного и собравшись с мыслями, он про-
изнес:

— .М-да... Как тяжело вам жить, Андрей Викторович.

- И не говорите! - мотнул лбом Клюгин, вытряхивая окурок
из мундштука на пол и топча его ногой, - Я бы, признаться, еще
в Сибири на себя руки наложил, ла как-то уж совсем противно.
И самое противное то, что приходится выбирать способ самоубий
ства. И вот начинаешь ломать голову - удавиться или утопиться?
Будешь взвешивать, что безболезненней. Вроде - утопление. Но,
с другой стороны — дольше мучитьсЙ. Продумаешь всю ночь, а на
рассвете решишь, что лучше все-таки застрелиться в рот. С тем и
заснешь.. Хе, хе, хе...

Он ввинтил в мундштук новую папиросу, зажег спичку и за-
курил.

От выпитого спирта лицо его приобрело бледно-лиловый от-
тенок, глаза блестели. Чувство неприязни, охватившее Романа во
время монолога Клюгина, прошло, и Роману было просто жалко
этого одинокого человека, вытесненного жизнью на край круто-
яровского оврага. Он и раньше слыхал от Клюгина подобные речи,
дававшие повод считать фельдшера циником и позером, но теперь
он вдруг понял, что ни то, ни другое не могло точно характеризо-
вать Клюгина как личность.

Только в эту ночь Роман почувствовал и понял, что перед ним
настоящий убежденный жизнснснавистник, твердый и последова-
тельный в своей ненависти.

Клюгин сидел перед ним, пыхтя папиросой, подперев руками
свою большую голову. Роман понял, что вести разговор на ту же
тему бессмысленно, но все- гаки задал еще один вопрос:

— Андрей Викторович, на что вы надеетесь?

- Так я ж нам уже говорил, — произнес Клюгин, не меняя позы
и тупо глядя в стол. - На смерть, на смерть моя надежда, зашита
слабому она.

— От чего зашита?

— Как - от чего? От мира форм.

— Он так вам ненавистен?

- Он мне скучен. Я от него зеваю...

И Клюгин действительно зевнул, прикрыв свой большой рот
кулаком.

Роман почувствовал, что устал и хочет спать. По всей вероят-
ности, была уже глубокая ночь.

- Андрей Викторович, мне пора, - проговорил Роман, при-
поднимаясь с кресла.

- Уходите? - сонно спросил Клюгин, - Ну, ну.

Он с неохотой встал, зябко передернул узкими плечами и взял
себя за локти.
По своему обыкновению, он никогда никому не передавал по-
клонов и на пожелание свидеться неизменно отвечал «прощай-
те*. В этот раз он нарушил свой угрюмый обычай и, попросив Ро-
мана как-нибудь взять его «на вальдшнепов», протянул ему свою
влажную безвольную руку со словами:

— До свиданья...

X

Праздничная неделя пролетела быстро: в воскресенье отец Ага-
фон дал последний из восьми праздничных обедов, отличивший-
ся наличием почти одних лишь сладких блюд, так как все другое
было утке съедено,

Роман, сибаритствующий всю неделю, в понедельник утром
решил отправиться на этюды. Вставши пораньше, он быстро по-
завтракал, взял собранный и снаряженный загодя этюдник, сред-
них размеров картонку, надел широкую соломенную шляпу и от-
правился в путь.

Стояло ясное весеннее утро. Солнце только что взошло, его
лучи легли на молоденькую ярко-зеленую травку, заскользили по
влажным крышам, блеснули на речных мостках.

Крутой Яр жил бурной утренней жизнью: лаяли собаки, тяну-
лись вверх ночные дымки, слышались голоса. Роману хотелось
писать озеро, он прошел овраг и двинулся по правому берегу реки.

Идти было легко.

От реки тянуло свежестью, кусты ивняка и молоденькие бе-
резки были все в молодых зеленых листочках, и ветерок шелестел
ими. радуя этим новым долгожданным звуком. Пробуждение жиз-
ни в природе всегда остро волновало Романа. Во время весны он
чувствовал все совершенно по-особому: его душа переживала со-
стояние человека, вернувшегося, спустя много времени, к своим
родным местам. И этобылотак потому, что зима всегда восприни-
малась Романом как некая пауза между веснами, пауза, которую
он никак нс мог назвать живой, а именовал лишь — существую-
щей. Поэтому он считал, что зимою и природа, и люди нс живут, а
существуют в ожидании весны. Теперь это существование кончи-
лось, о чем так явственно шептали ему клейкие листочки.

Он шел, трогая свободной рукой ожившие ветви, вдыхая запах
реки и пробудившейся зелени.
Вокруг нс было ни души, - справа за полем зеленела стена со-
сновою бора, слева тянулся берег, также поросший кустами и ив-
няком, заберегом расстилалось большое, недавно запаханное поле.
Оно уходило вдаль и на самом горизонте венчалось голубой полос-
кой леса Впереди же блестела на солнме выровнявшаяся лента реки,
с берегами, все сильнее подымающимися вверх, с обнажившимися
песчаными откосами. Песок здесь был белый, мелкий; в детстве
Роман так любил пересыпать его с ладони на ладонь, чувствуя, как
холодящие струйки текут между пальцами. Теперь ему хотелось
писать этот песок, эти белые берега, и он прибавлял шагу, думая о
первом мазке, который он положит на свою картонку.

Берег с каждым шагом поднимался вверх, теряя растительность
и оставляя реку внизу. Здесь уже отмели не были такими чисты-
ми — осока и камыш подступили к воде.

Роман пересек два небольших оврага и, преодолев продолжи-
тельный подъем, вышел на обрыв Под ним лежало крутояровское
озеро. Как и впадающая в него река, оно было безымянным. Не
слишком большое, мелеющее с каждым годом озеро тем не менее
было поразительно красиво. Левый край его сплошь порос камы-
шами, правый был чист и белел длинной отмелью. Позади озера
был луг, а за ним старая березовая роща.

Роман опустил этюдник на землю, положил на него картонку,
достал портсигар и закурил. Еше в стол ине он много раз представ-
лял себе, как придет сюда на обрыв, нетерпеливыми руками раз-
ложит этюдник, подготовит палитру и примется за этюд. Он зара-
нее, почти полгода назад, знал, что писать он будет дальний край
озера, луг и березовую рощу - чудную, с зеленовато-голубым вер-
хом и черно-белым низом.

Нетерпение его сейчас было столь велико, что он чувствовал
дрожь пальцев, сжимающих папиросу В его характере было бро-
ситься немедля к этюднику, и он бы сделал это, если бы не по-
мнил совет своего покойного учителя живописи Владимира Се-
ливерстовича Магницкого: не начинать эпода, а тем более карти-
ну, пока нетерпение не уступит место желанию

На озере никого не было, только две чайки кружили над пле-
сом. покрикивая высокими хриплыми голосами. Солнце светило
Роману в спину, и он чувствовал возрастающее тепло его лучей.

«Как чудно, что никого поблизости», — думал Роман.

Он терпеть нс мог, когда кто-то подходил посмотреть, «как
рисует художник», да и просто присутствие человеческой фигу-
ры в этом пейзаже было бы неуместно. Докурив, он бросил оку-
рок вниз и стал расставлять этюдник. Это был старенький, не-
мецкой работы, ящичек с тремя складными ногами, стоящий на
них красиво, но не вполне надежно. Он, словно строптивый по-
родистый жеребец, часто взбрыкивал, выказывая норов, угрожая
завалиться набок со всем живописным содержимым, и Роман не
раз подхватывал его на лету к радости столичных зевак. Устано
вив этюдник, Роман открыл его, снял лежащую сверху палитру и
замер, положив руку на теснившиеся тюбики с красками. От них
сразу пошел до боли знакомый запах, солнце играло на их свин-
цовых боках.

Роман закрепил картонку на штативах, вынул из кармана сво-
ей замшевой куртки остро отточенный карандаш и быстро на-
бросал фигуративные черты будущего пейзажа. Затем, выдавив
на палитру из каждого тюбика, взял свою любимую плоскую, ки-
тайского колонка кисть, обмакнул в плошечку с льняным мас-
лом, тщательно вытер бархатной тряпкой, тремя движениями
смешал на палитре кобальт синий с оливковой светлой и поло-
жил первый мазок.

Живопись легко давалась Роману. За это он любил ее сильной
горячей любовью. Быстро и успешно освоив ее тонкий механизм,
он вошел в этот новый мир цвета и формы не учеником, а сопри-
частником, навсегда избавившись от робости и ложных страхов.
Как правило, такая уверенность в себе характерна лишь при пер-
вых шагах в искусстве, о чем нс раз напоминал ему Магницкий,
предупреждая, что вскоре его ждет и разочарование, и ослепле-
ние, и, наконец, ненависть к самому себе.

Но Роман не боялся ничего, он работал с самозабвением, и
ему удавалось многое. Всего за полгода он стал лучшим и люби-
мым учеником Магницкого, опередив других молодых людей в
чувстве цвета и тона. Свои пробелы в области рисунка он с лих-
вой восполнял живописью, в которой был с первых шагов неве-
роятно свободен и точен. Он никогда не писал портретов и жан-
ровых сцен, его призванием был русский пейзаж. И он питал
особую любовь к пейзажистам, чувствуя с ними почти родствен-
ную связь.

Он любил фламандского Брейгеля, открывшего для живописи
жанр пейзажа и увековечившего себя замечательной серией «Вре-
мена года», любил великолепный колоризм Тернера и неповто-
римые акварели Бонингтона, вечерние поля Милле и цветущие
куши Клода Лоррена, любил смелость Сезанна и открытый взгляд
Монс. Но больше всех в пейзаже Роман ценил и любил Левитана.

Еше давно он заметил, что у каждого из русских пейзажистов
есть свои привязанности. Так, Шишкин любил писать сосновые
леса, Васильев - болота, лужи и проталины, Венецианов - хлеб-
ные полуденные поля, Куинджи - излучины рек. Но никто из них
не был привязан непосредственно, целиком, к Русской Природе,
и никто не выразил ее с такой полнотой и искренностью, как Ле-
витан. Роман часами простаивал у его полотен, поражаясь про-
стоте и ясности левитановского взгляда и в то же время удиви-
тельному, как бы незаметному мастерству художника.

«Пейзаж - это состояние души». - не раз повторял Магнии
кий, и Роман знал, что единственный пейзажист, выразивший до
конца состояние русской души, — Левитан. Роман не подражал
ему, но переживал такую же одержимость русским пейзажем.

И каждый раз, начиная этюд или картину, он вспоминал спо-
койное, с налетом грусти лицо этого человека, его большие ев-
рейские глаза, в которых навсегда отразилась Россия...

Роман самозабвенно работал над этюдом до самого полудня.
Солнце за это время встало над озером и грело сильно. Этюд был
готов, и только теперь Роман почувствовал, что ему жарко. Поло-
жив кисть, он снял куртку, бросил ее, сел рядом и с наслаждением
откинулся спиной на пожухлую прошлогоднюю траву, под кото-
рой чувствовалась прохладная земля.

Огромное голубое небо раскинулось над ним.

Гле-то рядом пел жаворонок. Роман закрыл уставшие от непре-
рывного напряжения глаза. В них стояло озеро и вспыхивали сме-
шиваемые краски.

«Как прекрасна воля, - думал он. лежа с закрытыми глазами и
прислушиваясь к непрерывной руладе жаворонка. — Как хорошо
быть свободным и жить по законам свободы воли Наверное, нет
на свете ничего хуже рабства, сграшнее зависимости от воли дру-
гого человека. Еше страшнее быть рабом собственных обсто-
ятельств, положения, мнения большинства... И как радостно со-
знавать, что ты свободен. Что ты волен просто встать, бросить все
и идти куда глаза глядят или вот гак лежать, слушая крохотную
птицу...»

Он открыл глаза.

Ему вспомнилась столица со своими людьми, домами, фабри-
ками, ресторанами, со своею суетой.
«Я уехал оттуда. Уехал навсегда. И я никогда больше не буду
стремиться стать знаменитым художником или известным адво-
катом , не буду слушать бред самодовольных людей, не стану лгать
их некрасивым женам, что они красивы... Только бы свобода.
Единственное богатство мое. Оставь мне его. Господи!..»

Он перекрестился, глядя в бескрайнее небо.

Вдалеке послышался слабый плеск весел.

«Чья-то лодка», — подумал Роман и, приподнявшись, сел.

Из обросшей камышом протоки на озеро выплыла лодка. Че-
ловек, сидяший в ней, тоже заметил Романа и приподнял фураж-
ку. Загородившись ладонью от солнца, Роман рассматривал гре-
бущего. По всему виду это был человек пожилой. Вероятно, встре-
ча с Романох< изменила его планы, и он стал [рести к берегу. Вско-
ре его лодка причалила, и Роман узнал старика Савву-бобыля,
заядлого рыбака и балагура.

— Роман Лексеич, здравствуйте вам! - крикнул Савва, выни-
мая весла из уключин.

— Здравствуй, Савва! - громко ответил сверху Роман, улыба-
ясь старику, которого он всегда любил за сметливый ум и меткое
слово. Савва хотел уже вылезать из лодки, но Роман вдруг решил,
что с большим удовольствием вернулся бы домой речным путем,
и. вскочив, махнул ему рукой:

— Погоди, Савва, я спущусь, имеете назад поплывем!

— И то дело! - весело ответил старик и принялся вставлять вес-
ла обратно.

Роман протер насухо кисти, быстрым движением счистил крас-
ку с палитры, убрал все в этюдник, закрыл его. свинтил ножки и,
подхватив вместе с картонкой и курткой, пошел к тропке, веду-
щей вниз к воде.

Савва терпеливо ждал его в лодке.

Найдя крутую тропку, Роман стал осторожно спускаться вниз,
держа свою работу двумя пальцами за уголок.

— Никак, картинка? - спросил Савва, когда Роман оказался на
берегу перед лодкой. Ничего не отвечая, Роман подошел, передал
старику этюдник с курткой и потом уже сам ступил в закачавшу-
юся лодку, придерживая «картинку».

- Поплыли, Савва, - с облегчением выдохнул Роман, опуска-
ясь на кормовую лавку.

- Поплыли! - закряхтел старик, налегая на весла.

Заскрипели уключины, лодка стала удаляться от берега.
Роман обернулся Обрыв, на котором он простоял почти пять
часов, был пуст, величествен и безжизнен. Он высился над водой
подобно утесу.

«Какое все-таки странное место, - думал Роман. — И какое оно
не русское. Как будто взяли кусок испанскою берега да и перевез-
ли сюда...»

Где-то наверху пронзительно и противно закричали чайки.

Роман вздрогнул.

- Господи, воля твоя! — пробормотал Савва, - Ишь вопиет,
былто упырь. Роман Лексеич, я зорькой вам рыбки отвез. Пару
щучек.

— Спасибо, Савва!

— Аксинье отдал. Ваши-то спали. Так я, значится, чтоб не тре-
вожить, хотел было просто на окошко положить, да потом, ду-
маю, положу на окошко - стащит кошка, подвешу на палку —
склюет галка! Пришлось Аксинью будить да с ней рядить. Сна-
чала ругались, потом бранились, после расстались да помири-
лись. Во как!

Роман рассмеялся, а старик, привыкший сыпать прибаут ками
почти на каждом шагу, только улыбнулся в свою густую белую бо-
роду. Он был маленький, но крепкого сложения и в свои семьде-
сят с лишним сохранял удивительную подвижность.

- Что ж это вы там понавели? - размеренно гребя, спросил
Савва, кивая на картинку.

- А вот что, - Роман повернул к нему эскиз.

— Ишь ты, — Савва бросил весла и, прищурившись, долго рас-
сматривал пейзаж, — Во как Быдто живая. Лепота...

— Ты что же, утром рыбку ловил? - спросил его Роман

— Утром, - старик снова взялся за весла, - А шас вот хочудон-
ку проверить. Утречком становия. Может, кто и сунулся...

Проплывете немного, лодка остановилась возле протоки. Ста-
рик подрулил к камышам, покопался в их бурых прошлогодних
зарослях, выташил палку с примотанной к ней леской и потянул.
Леска напряглась.

— Так, так. Кого-то зацепило... — пробормотал Савва, наматы-
вая леску на палку.

Роман с любопытством наблюдал, как все туже и туже напру-
жинивается леска.

— Ну, ну, полекше, полекшс... - шептал старик, упираясь вдно
лодки ногами, обутыми в старые кирзовые сапоги.
Морщинистое, коричневатое, словно печеная картошка, лицо
его казалось испуганным.

Леска дернулась вбок, зазвенев, как струна, и Роман различил
в воде длинную черную рыбину, мечущуюся возле лодки. Поло-
жив свой эскиз на корму, Роман схватил лежащий на дне лодки
сачок с толстой деревянной ручкой и, сунув его в воду, стал под-
водить под рыбину;

— Погодь, погодь, — шептал старик, изо всех сил держа пляшу-
щую по воде леску.

Рыбина была сильной и хитрой и не шла в сачок, норовя ныр-
нуть подднише. Савва бормотал что-то Роману, но тот, ослеплен-
ный мгновенно вспыхнувшим азартом, ничего не слышал, при-
ковавшись взглядом к мечущемуся черному профилю.

Вдруг Роман почувствовал удар, сачок в его руках заходил хо-
дуном, лодка накренилась, чуть не вывалив обоих за борт.

— Аааах! — хрипло выкрикнул Роман, откидываясь назад и вы-
дирая из воды невероятно тяжелый сак.

— Держи! Держи! — выкрикнул Савва, протягивая мокрые, бле-
стящие на солнце руки к возникшему из воды саку, в сетке кото
рого бился с трудом поместившийся сом.

Роман перекинул сак в лодку, слегка задев им Савву. Старик
прижал рыбину сапогом, но черноспинный гигант не хотел успо-
каиваться и, прогнувшись, ударил широким, как лопата, хвостом
о борт.

Погодь, погодь, - повторял старик, хватая со дна топорик с
короткой рукоятью.

Держи, а то выпрыгнет! — выкрикнул Роман, стараясь при-
жать сома ручкой сака.

- Господи, твоя воля... — прошипел старик, занося топор над
головой.

Сом затих лишь после трех сильных ударов.

- Ооох ты, ооох, да воскреснет Ьоог! пропел Савва, не вы-
пуская топорик из рук и разглядывая неподвижно лежащую ры-
бину. — Полпуда, как пить дать!

Роман высвободил сак и потрогал рукой широкий, усыпанный
темно-бурыми пятнами хвост. В пылу азарта сом казался ему ги-
гантских размеров. Но и теперь он лежал увесистым кольцом, за-
нимая почти треть лодки: разбитая усатая голова по ширине не
уступала голове Саввы. Желтовато-белое брюхо мелко подрагива-
ло, и дрожь передавалась прилипшему к лодке хвосту.
— Ишь, не отошел еще, бродяга, — замахнулся было Савва, но
передумав, положил топор и стал вынимать крючок из полуоткры-
того косого сомьего рта.

— С добычей тебя, Савва! — проговорил Роман, вытирая рука-
вом водяные брызги слипа

- Спасибочки, Роман Лексеич! Да, мил ты мой, без тебя б рази
ж мне справиться? Эго ж живоглот вон какой, он бы меня подлод-
ку утянул! Вот Господь послал тебя, как нарочно!

Старик вытащил крючок и, сматывая ловкими движениями
леску, негромко запел:

- Бог нам рыбки послал, ла ловить помогал, да тянуть подсоб-
лял, Роман Лексеича посла,!, а мы рыбку-то тянули, да спинушки
погнули, да ручки натерли, ла жилки перетерли, даопа-па-па, опа-
ла, опа-па, полезай-ка, живоглот, да в наш-от огород...

Стряхивая попавшую на куртку и этюдник воду, Роман маши-
нально оглянулся, вспомнив про этюд, и остолбенел, - четырех-
угольная некрашеная корма была пуста.

Что за черт... - Роман вскочил, шагнул через лавку и, свесив-
шись, посмотрел в зеленую воду.

Во время борьбы с сомом написанный Романом этюд упал в
воду. Прессованный тяжелый картон, вероятно, не обладал пла-
вучестью.

Загораживаясь от солнца, Роман смотрел вниз, но дна не было
видно.

- Савва, тут глубоко? - спросил он у мурлычущего что-то себе
под нос старика.

— Глыбко Такие твари на мелкоте нс ходки, - бормотал ничего
не ведающий старик. — Я ж почему у камышей стремку привязал?
Он, бродяга, в камышах лягухами нажрется, а опосля в омут, вот
сюда, где мы шас. Тут яма. И лежит там в тине...

Голос Саввы был настолько мягок и безмятежен, что Роман,
хотевший уж было заявить о потере, передумал

«Радость старику омрачать, — подумал он, рассеянно глядя в
воду. — Ладно, что ж теперь. А этюд хороший вышел, цветя точно
взял. Значит, не судьба...»

- Ну, да первый блин комом, — проговорил он вслух.

- Чаво? - поднял голову копошащийся над сомом Савва

— Н ичего. Все к лучшему, говорю. I (оплыли домой, старик. Дай-
ка я за весла сяду.

— Да чего уж вам руки мозолить, мне ж привычней...
— Садись, говорю, на мое место, - решительно приказал Роман.

Старик послушно перешел на нос, Роман сел за весла, подру-
лил к протоке и стал грести быстро и широко. С одной стороны,
ему было обидно за утерянный эпод, но с другой - он видел в этом
некий знак судьбы, постоянно испытывающей его.

«Так неожиданно и бесповоротно, - удивлялся он. - Пять ча-
сов я работал в самозабвении, пять часов стремился оживить крас-
ки. и мне это удалось. И вот в одно мгновенье провидение отни-
мает у меня плод моего творчества. Даже не отнимает, а прямо...
крадет... Причем крадет при помощи того самого озера, что я пи-
сал. Будь на моем месте Сведенборг, так он сейчас бы нашел это-
му мистическое объяснение. Но мне всегда была чужда мистика,
я не верю, что человек — это всего лишь поле брани для невиди-
мых сил. Я же сам по себе, мне Бог дал внутреннюю свободу, я
живу лишь собственной волей и верой в воскрешение. Да, безус-
ловно, и мир, и природа равнодушны ко мне. Волна слизала с кор-
мы произведение искусства, теперь оно тихо сгниет в озерной тине.
Да, но почему это так глупо, так смешно? И я смешон. Сел за вес-
ла и гребу, как будто ничего не случилось. И старик этот, глупый
как пробка, и этот дурацкий сом, и это дурацкое озеро...»

Роман поднял весла.

Некоторое время лодка скользила по инерции, потом остано-
вилась.

Они плыли против течения, но речка текла так медленно, что
казалось, будто лодка совсем не движется,

- Уморились? - заботливо спросил Савва, с готовностью при-
поднимаясь с места.

— Нет...нет.. — опустив весла в воду, Роман рассеянно потер
виски.

Лодка стояла на середине реки.

- Роман Лексеич, давайте-ка я, - не унимался старик, и Ро-
ман снова налег на весла, плечами и спиной чувствуя упругую силу
воды. Лодка набрала ход и понеслась дальше. Берега были все в
яркой молодой зелени. Отсюда, с середины, они казались осо-
бенно красивыми.

- Что ж вы утруждаетесь. Роман Лексеич. Это ж наше дело, мужиц-
кое. а вы — руки бить... — укоризненно качал своей кругленькой оп-
рятной головой Савва. — И Николай Иванович тоже туда. Зимой с
мужикам и дрова пилил. Ладно—себе, а то просто так, придет на двор,
как батрак, и пилит, пилит; пока не уморится. Чудаки, ей-богу...
- Не чудаки, Савва, а умные люди. Он, во-первых, себе кости
разомнет, во-вторых, вам, дуракам, поможет. А вы, вместо спаси-
бо, охаете да смеетесь

- Упаси Бог смеяться! — замахал руками Савва, тем не менее
улыбаясь. — Не смеемся. Токмо чудно, право...

- Скажи лучше, что, рыбы много весной шло?

Старик зажмурился, словно после выпитой водки, тряхнул го-
ловой и быстро запричитал, похлопывая себя по коленям:

— Ох, много-много было рыбки-рыбешки, я ловил ее дырявой
плетешкой, я хватал ее рубахой да руками, я глушил ее, душил са-
погами! Посолили да повялили, поварили да пожарили, опа-па-
па, опа-па, опа-па, всю сожрали с головы до хвоста!

Роман усмехнулся:

— Ну, Савва, и шутник же ты.

— Шутки шутим, ла волу мутим, улыбку ловим, да Бога молим:
дай нам, Боже, и завтра то же! - тараторил Савва, дергаясь и при-
плясывая на корме всем телом. Роман рассмеялся:

— Скажи, а ты с молодости балагурить любил или под старость
научился?

- Я-то? Н-е-с-ст. В молодых годах я сурьезный был, - прого-
ворил старик, придавая своему загорелому лицу действительно
серьезное выражение, - Мы с батей люди богатые были, жизнь за
глотку держали. Думал, женюсь, отделюся, мельницу свою постав-
лю, работников заимею, лавку открою. А тут батя возьми и помрс.
А после мать с сестрой в бане сгорели. А после — холера, братья
померли, а после я уж сам горел. А поите по миру пошел. Вот тог-
да и развеселился сурьезный человек Савва Прохоров. Хорошо
еще, в Крутом Яре осел, вдовица Дарья Матвевна, покойница, цар-
ствие ей небесное, пригрела да уговорила. А то б так и бродил бы
кусошником, проплясал бы всю жизнь.

— Ты что, жалеешь?

- Ато как же! лукаво щурясь от солнца, усмехнулся старик. -
Побирухой спокойней. Иди, ни о чем не думай. Хлеб подадут -
съешь, в сеновал пустят - переспишь. А тут вот хозяйство, каж-
дый раз бойся, чтоб не стряслось чего.

— И ты боишься?

— Н-е-е-т! - засмеялся Савва, открыв свой щербатый рот. -
Мне все одно! Коли в третий раз гореть - и слава Богу. Жалеть не
буду. Все одно помирать, чего ж тут за избу бояться!
— А зачем же жить тогда, если знаешь, что все равно умирать
придется?

Жить то? А ради волюшки вольной... Вот ради чего. Чтоб сам
себе голова. Что хочу, то и ворочу Хочу, сома этого сам съем, хочу,
тебе подарю, хочу, кому продам, хочу, кошке отдам, хочу, в муку
истолку, хочу, с блином испеку, а захочу — на забор повешу, баб
потешу, буду показывать, да рассказывать, да подпрыгивать, да
подмигивать, опа-па-па, опа-па, опа-па, поглядите на мово на
сома!

Подпрыгивая на корме, Савва шлепал себя по коленям, ляж-
кам и груди, тряс головой и непрестанно выкрикивал свои «опа-
па-па, опа-па, опа-па!*.

Роман греб, любуясь забавным стариком.

«Волюшка-воля, — вспомнил он только что сказанное Сав-
вой. — Вот что по-настоящему радует людей, что удерживает их на
земле. Свобода воли позволяет им побороть страх смерти, так как
только свобода воли может быть предпосылкой чувства трансцен-
дентального. А следствием этого глубинного чувства является вера.
А где вера, там уже нет смерти. Там есть Христос, есть Надежда и
Любовь».

А лодка между тем уже вплывала в пределы села. По берегам
показались бани и ледники, перевернутые кверху днищами лодки.

Роман почувствовал в руках усталость и бросил весла:

— Все, Савва, дальше ты меня вези.

— С превеликой радостью! — подхватился с места старик и, пе-
решагнув через сома, уселся за весла

Роман расположился на корме, возле своего этюдника.

В отличие от неторопливой, но размашистой гребли Романа,
Савва греб быстро, лишь слегка касаясь веслами воды, словно бо-
ясь намочить их. Однако лодка от такой гребли плыла быстрей и
быстрей. Опустив руку за борт, Роман шевелил пальцами в холод-
ной журчащей воде, складывая и раздвигая их.

«И не буду я жалеть об этюде, - думал он, оглядывая знакомые
берега. - Эти пять часов я просто упражнял свое художественное
видение, оно первичней любой картины, оно всегда со мной, и
никакая волна его не смоет. А этюдов будет много. Будем считать,
что сегодня я просто попробовал кисти...»

Савва греб, ворочая веслами с завидной легкоегью. Полощу-
щие на мостках белье бабы окликнули Романа, когда лодка по-
ровнялась с ними:
- Здравствуйте, Роман Алексеич!

Роман в свою очередь пожелал им здравствовать.

— Никак, рыбку ловили? - спросила одна из них, и Савва, бро-
сив весла, схватил сома пол жабры, поднял двумя руками:

- Вот какую рыбку ловили! Видали?

Бабы одобрительно покачали головами, но удивления не вы-
казали: к крупной рыбе в Крутом Яре привыкли К тому же сомов
считали не лучшей рыбой, им предпочитали судаков, сазанов, шук.

Положив сома на дно лодки, Савва ополоснул испачканные
рыбьей кровью руки, поплевал на них и опять налег на весла:

- Эх, прокачу!

Роман достал портсигар, закурил, бросив спичку за борт

Речка делала крутой поворот, огибая церковь и дом отца Ага-
фона.

- И эх' Прокачу! — приговаривал Савва, ловко работая веслами.

- Прокати вон до тех мостков, - Роман показал папиросой
вперед на небольшую дощатую пристань с полдюжиной привя-
занных лодок.

- Слушаюсь, ваше сиятельство! — подпрыгнул на лавке Савва
и заработал, как машина, непрерывно напевая «опа-па-па, опа-
ла, опа-па!».

Лодка причалила к мосткам, Роман вылез вместе со своим ба-
гажом, повесил на плечо этюдник, перекинул через руку куртку и
махнул рукой Савве:

— Спасибо, Савва.

- За ч го же мне-то? Вам спасибочко, Роман Алексеич, вам спа-
сибо-то. спасибочко, наше красное спасибочко! - запричитал ста-
рик.

- Мы с тобой еше сетью половим.

— Ох, половим, ох. половим мы, ох, полополополовим мы! -
не унимался Савва — Как сеточку доштопаю, гак к вам и прито-
паю. А в утречко я шас ловлю помалень на переметы да на донки,
а как рыбка покрупней выпадет - сразу к вам.

— Приноси. Заплатим тебе хорошо, не обидим.

— Спаси вас Бог, Роман Лексеич!

- Будь здоров, старик.

Минуя двух белобрысых, остолбенело глядяших ребятишек,
удивших до этого с мостков рыбешку, Роман прошел к берегу и,
поднявшись по склону, направился через село домой. Бабы и му-
жики, старухи и ребятишки, все глядели на него во все глаза, от-
рываясь от работы, от беготни или просто от сиденья на завалин-
ке. Мужики снимали шапки и громко, с поклоном, здоровались,
бабы кланялись своими повязанными головами, старухи долго
смотрели из-под руки, провожая взглядом. Каждый раз, когда
приходилось идти по селу, Роман чувствовал на себе этот присталь-
ный взгляд народа, заставляющий испытывать неловкость.

Самос главное, что в их взгляде не было ни укора, ни осужде-
ния, ни зависти. Нельзя было назвать его и чистым любопытством.
Но было в нем то, что сразу и навсегда разделяло Романа с этими
людьми, ставило их в совершенно противоположные положения.
Как ни старался Роман держаться проще с мужиками, близости
не получалось; между ними всегда пролегало что-то вроде круто-
яровского оврага, даже когда они смеялись над одним и тем же,
вместе ловили рыбку или охотились. Овраг этот существовал веч-
но, и моста через него не было...

♦ Пожалуй, только вера сближает нас, — думал Роман, подходя
к знакомой липовой аллее. — Только в церкви мы равны, хоть и
одеты по-разному. Хотя они и в церкви уступают мне место, про-
пускают вперед... Но я люблю их и буду любить всегда».

XI

Прошло еще несколько дней, полных по-весеннему радостных
хлопот, и наступил вечер, ожидаемый Романом в течение трех лет.
Это был вечер первой после столь долгого перерыва охоты.

Еще в среду было задумано пойти на «тягу» в Мамину рощу,
место, столь любимое вальдшнепами, тетеревами и рябчиками.
Поход откладывался дважды, и, наконец, в пятницу ему случи-
лось осуществиться.

Сборами руководил Антон Петрович. Сразу после обеда на тер-
расу была вынесена вся охотничья амуниция дома Воспеннико-
вых, сын кухарки Аксиньи Бориска был послан к Акиму с пись-
менным уведомлением об отбытии в Мамину рощу, адругой маль-
чишка — приятель Бориски. в свою очередь, отправился предуп-
редить Петра Игнатьича, Клюгина и Николая Ивановича, что
«нынче зорькой отправляемся на вальлшнспову тягу». Как только
Роман, прилегший, по своему обыкновению, с книжкой Шопен-
гауэра в руках на полчаса после обеда, спустился вниз и прошел
на террасу, его ноздрей коснулся нс сравнимый ни с чем запах ру-
жейного масла, и хорошо знакомое предчувствие охоты охватило
его. Он любил охоту страстной, почти безумной любовью, и если
живопись была у него любовью осознанной, то охота была его на-
стоящей страстью.

Роман вырос в семье заядлых охсГгников: и его покойные отец
и дел, и Антон Петрович отдавали охоте много времени и сил, о
чем, естественно, ничуть нс жалели. Каждый раз, выезжая летом в
Крутой Яр, маленький Роман погружался в романтический, по-
чти сказочный мир охоты, постоянно царяший в их доме Этот
мир начинался с лосиных рогов и кабаньей головы в прихожей, со
скрещенных ружей, висящих над кроватью Антона Петровича, с
завораживающих охотничьих рассказов и конечно же с этого за-
паха ружейного масла. Мальчиком, каждый раз, когда взрослые
отправлялись на охоту, Роман выходил в сад и, забравшись на яб-
лоню, жадно прислушивался к далеким выстрелам. Его детское
воображение рождало фантастические картины, полные порохо-
вого дыма и агонизирующей дичи, он ждал, забыв про все игры, и
когда дожидался, со всех ног бежал навстречу устало идущим ио
аллее фигурам, за плечами которых висели эти вороненые игруш-
ки, эти двуствольные волшебные флейты, испускающие (ромо-
подобные звуки, флейты, на которых он так мечтал играть. Вско-
ре мечта сбылась. Первые произведенные им выстрелы потрясли
его и навсегда укрепили в охотничьей страсти, в Любови к ору-
жию. Как и впоследствии в живописи, так и в стрельбе Роман про-
явил поразительные способности и уже к восемнадцати годам счи-
тался лучшим стрелком среди знакомых охотников. Наделенный
прекрасной реакцией и отличным зрением, он стрелял с удиви-
тельной легкостью, быстротой и точностью, почти не оставляя
шансов на спасение своим летящим или бегущим ислям. Стрель-
ба по живым мишеням была для Романа подлинным искусством,
не похожим ни на что и ни с чем не сравнимым. Каждый раз, стре-
ляя по летящему рябчику и попадая, он испытывал то непереда-
ваемое чувство, которое легче испытать, нежели пересказать:

неожиданный вылет птины, вскидывание ружья, ловля быст-
рого профиля на планку, выстрел, неповторимое падение жерт вы,
звон в ушах и запах пороховой гари, - все это слагалось в тот ак-
корд, яркий обертон которого не переставал звучать в душе Рома-
на. Но не всегда эти звуки радовали его, - к двадцати годам Хри-
стос вошел в него, и заповедь «не убий» Роман понял, как относя-
щуюся ко всему живому.
Пять лет он нс брал в руки ружья, отправляясь в лес, а стрелял
лишь возле дома по пустым бутылкам, которые подбрасывал вверх
кто-нибудь из деревенских ребятишек.

Но потом охотничья страсть вернулась, и вместе с ней и более
трезвое отношение к заповеди.

И снова гремели его победоносные выстрелы, и капельки пти-
чьей крови повисали на стебельках лесных грав.

— Прошу вас, 51Г, выбрать оружие! Антон Петрович указал
рукой на шесть ружей, стоящих прислоненными к стене. Сам дя-
дюшка, сидя за столом, вставлял гильзы в гнезда двух поношен-
ных патронташей.

Роман подошел к ружьям. Все они были ему знакомы, у каж-
дого ружья была своя незабываемая история. Он взял в руки край-
нее. Это был старый одноствольный «Зимсон», из которого Ро-
ману довелось впервые выстрелить. Легкое, удобное, с изящной
ореховой ложей и курком в виде оленьей головы, это ружье сде-
лало Романа охотником, его он брал в лес в свои пятнадцать,
шестнадцать и семнадцать лет. Следующим стояло тяжелое фран-
цузское ружье деда, простое, без замысловатостей, оно, словно
кафедра в католическом храме, являло образец постоянства и
надежности, верою и правдою служа Воспенниковым почти пол-
века. Рядом с ним прислонился кетене своими гравированными
стволами великолепный немецкий штуцер, из которого покой-
ный отец уложил того красавца - секача, клыкастая голова ко-
торого пугала гостей в прихожей. Затем стояли две верные, бе-
зотказные, словно сторожевые собаки, «тулки», использовавши-
еся в основном на октябрьских утиных перелетах, когда стрель-
ба велась непрерывно и вороненые стволы нагревались так, что
порой обжигали руки.

Последним в шеренге ружей стоял «Зауэр» Романа, перешед-
ший ему от покойного отца. Это безкурковое, покрытое сере-
бряной гравировкой ружье, купленное отцом четверть века на-
зад на Берлинской ярмарке. Роман по праву мог назвать своим
и знал его, как собственную руку. Он взял его и. по привычке,
преломив стволы, посмотрел сквозь них на свет. Они сияли чи-
стотой.

- Соскучился, поди? — спросил Антон Петрович, откладывая
готовый патронташ на стул.

Не отвечая, Роман закрыл стволы и погладил изогнутую буко-
вую ложу с искусно вделанным костяным подщечником.
1 1одойдя к распахнутому окну, он вскинул ружье, прицелился
в верхнюю ветку яблони, покрытую молодыми листьями, и нажал
спуск.

Щелчок заставил Антона Петровича поднять голову и продек-
ламировать:	>

Пора, пора! рога трубят;

Псари в охотничьих уборах
Чем свет уж на конях сидят,
Борзые прыгают на сворах.

Роман спустил другой курок, целясь в черное пятно грачиного
гнезда, еще заметного в распустившейся липе.

- Готовьсь, Роман свет Алексеич, через пару часов, коли Бог
ласт, выступим! - проговорил Антон Петрович, отодвигая другой
патронташ и принимаясь осматривать сваленные в одну кучу ягд-
таши. Роман, прижавшись шекой к холодным вороненым ство-
лам, с улыбкой смотрел на дядю.

И пушкинское четверостишье, и эта фраза - все повторялось
каждый раз накануне охоты с постоянством старых террасных
стенных часов, внутри которых скрипнула пружина и ожил про-
тяжный. слегка дребезжащий звук, отмерявший половину четвер-
того. А к пяти часам просторная Акимова телега подкатила к
крыльцу дядюшкиного дома.

По краям телеги, свесив обутые в Сапоги ноги, сидели Краснов-
ский, Клюгин и Рукавитинов. Аким правил, примостившись спе-
реди.

- Приветствую вас, вассалы славного Артура! Святой Грааль
да будет вам наградой! - раскатисто, на всю окрестность проде-
кламировал Антон Петрович, стоя на крыльце и опираясь на ствол
французского ружья.

- Азе сезаг топюп 1с 8а1Шап1! — вялым голосом прочитал Клюгин.

Все засмеялись.

Роман с дядюшкой сошли с крыльца. Они были в тех самых
охотничьих уборах: в замшевых куртках, подпоясанных поскри-
пывающими кожаными патронташами, в шляпах, в высоких са-
погах, с ружьями за плечами Вслед за ними с крыльца сошла Ли-
дия Константиновна, сопровождающая Аксинью, несшую боль-
шую плетеную корзину с провизией.

Завидя хозяйку дома, сидящие в телеге сошли на землю и от-
кланялись. Антон Петрович и Роман пожали прибывшим руки.
положили свои ружья в середину телеги, на сено, где уже лежали
три ружья, затем, оживленно переговариваясь, стали занимать
места.

— Антоша, только умоляю - недолго, — произнесла свое обыч-
ное напутствие Лилия Константиновна, помогая Аксинье получ-
ше уложить корзину.

Радость моя, не кручинься! Иль на щите, иль со щитом! -
басил дядюшка, ловя и целуя ей руку. Затем он, тяжело подпрыг-
нув своим грузным телом, ввалился в телегу.

— Ромушка, Петр Игнагьич, вы уж не оставляйте его... — нача-
ла было тетушка, но Антон Петрович сердито погрозил ей паль-
цем.

— Не беспокойтесь, тетушка, все будет хорошо, — успокаивал
ее Роман, занимая место рядом с Антоном Петровичем.

Благословите нас лучше на убийство, — обратился к ней си-
дящий с Красновским Клюгин. - Чтоб нам получше нынче уби-
валось.

- Ах, бросьте... - махнула она рукой. — Акимушка, вези полег-
че, не гони.

— Довезем в лучшем виде, — оскалил свои белые зубы Аким,
разбирая вожжи и влезая на передок.

— Ну, с Богом! - проговорил Антон Петрович и шлепнул Аки-
ма по спине. - Трогай, Самсон!

Аким чмокнул губами, дернул вожжи. Широкогрудый жеребец
легко взял с места, и телега покатилась. Сняв шляпу, Роман пома-
хал тетушке. Улыбаясь и качая головой, она ответно подняла руку.

Телега проехала сквозь липовую аллею, свернула вправо и. по-
скрипывая и побрякивая, покатила по дороге, именуемой «даль-
ней». так как вела она к дальнему лесу, тянущемуся на горизонте
голубой полоской. Ехать было не тряско — Аким наложил в телегу
вдоволь сена, да и дорога была ровной, не побитой.

- Если не ошибаюсь, едем в Мамину рошу? — поинтересовал-
ся Рукавитинов.

— Святая правда, дорогой Николай Иванович! - громогласно
отозвался Антон Петрович, — В Мамину, ибо все другое меркнет
по сравненью с ней!

- Вы имеете в виду Выруб и Желудевую Падь?

— Именно.

— В Вырубе тоже хорошая тяга бывает, проговорил Петр Иг-
натьевич.
— Бывает. Но не всегда.

— Там ноне токовали богато, — вставил Аким.

- Так тетерева токовали, а не вальдшнепы, — усмехнулся
Клюгин.	в

— Я слышал, вчера в той стороне вроде стреляли, — заметил
Роман, - Интересно — кто?

Красновский пожал плечами:

- Понятия не имею. Мужики на вальдшнепов нс ходят. Это им
не ворон бить. Сноровка нужна.

— Роман Алексеевич, вы стрелять не разучились? — с улыбкой
спросил Рукавитинов. Роман пожал плечами.

— Он никогда не разучится, - сказал Антон Петрович. - У него
это в крови.

- Смотрите, нс сглазьте, - пробормотал Клюгин, покачивая
своей массивной головой в такт движению телеги.

Аким стегнул жеребца вожжами, он побежал резвей.

Вокруг распласталось огромное поле.

Позади остался Крутой Яр, справа виднелся зеленый островок
соснового бора, слева вдалеке - мелколесье, за которым находи-
лась станция, а впереди выплывала из предвечерней розоватой
дымки все та же полоса леса, край которого именовался Мами-
ной рошей.

Роману было приятно ехать с этими людьми, привычки и ма-
неры которых он хорошо знал.

Дорога была сухой и даже слегка пылила.

Легкий западный ветер гнал по небу низкие кучевые облака.

— Антон Петрович, вы случаем патронами не богаты? - спро-
сил Клюгин.

А что, батенька, у вас мало? - нс поворачиваясь, в свою оче-
редь спросил Антон Петрович.

— Десять штук.

Все сидящие в телеге при этих словах дружно выразили со-
чувствие Клюгину: Роман улыбнулся, покачав головой, Крас-
новский обреченно протянул: «Ну-у-у...», Рукавитинов пробор-
мотал: «Это несерьезно», Аким обидно крякнул, подстегнув ло-
шадь.

Антон Петрович же тяжело вздохнул и многозначительно про-
изнес:

— М-даааа...

Некоторое время ехали молча, потом Воспенников сказал:
- Дитя и то нс отправится на тягу с десятью патронами. Что ж
вы, голубчик, давеча не сказали?

- Запамятовал, признаться, - с кислой усмешкой пробормо-
тал Клюгин..

- Запамятовали! - покачал головой Антон Петрович. — У вас
оружие какого калибру?

— Двенадцатого.

- М-да... Стало быть, только я один и могу вас выручить. Что
ж, дам вам штук семь.

— Благодарю вас, — кивнул лбом Клюгин.

— Антон Петрович, вы бекасинником заряжали? — поинтере-
совался Рукавитинов.

— Точно так.

— Бекасинником? - переспросил Красновский. — Зря. Очень зря.

— Это почему же? — обернулись к нему Роман и Рукавитинов.

— Потому что вальдшнеп - не бекас. Вот почему. Я на гаршне-
па и то восьмым заряжаю, а гаршнеп гораздо субтильней вальд-
шнепа.

- Голубчик, Петр Игнатьевич, - нравоучительно начал Антон
Петрович. — Я имею удовольствие уже тридцатый год ходить на
тягу. И ни разу - слышите? - ни разу не заряжал чем-либо дру-
гим. Только бекасинником. Вашим восьмым нумером можно сме-
ло бить рябца, а вы на гаршнепа им заряжаете. Из пушки по воро-
бьям...

- Да что вы говорите, Ан тон Петрович! — всплеснул руками
Красновский. - Я в позапрошлом году ходил по бекасам и этим
вашим бекасинником сбил молоденького витютеня. Сбил, поло-
жил в ягдташ и пошел домой. А дома вытряхнул Настасье в подол
пару бекасов и этого подлеца витютеня. А он на моих глазах крыль-
ями захлопал, подлец, да из подола и улетел. Летел, а из него ваш
хваленый бекасинник так во все стороны и сыпался!

Все, за исключением Антона Петровича, рассмеялись.

- Позвольте нас спросить, любезный Петр Игнатьевич, вы
сколько пороху кладете в заряд? — с непроницаемым лицом задал
вопрос Воспенников.

- Полторы мерки.

Горько усмехнувшись, Антон Петрович вздохнул:

— Как терпит небо! Нет громов в запасе? С вашими полуторами
мерками можно смело отправляться на воробьиную тягу. А вальд-
шнепа и пятым нумером не пробьешь.
— Полторы маловато, Петр Игнатьевич, — сочувственно про-
изнес Рукавитинов.

— Маловато, — мотнул головой Клюгин.

— Да нет, это просто смешно! - воскликнул Антон Петрович. -
С ислокон веку я сыпал две. А тут - нате. Полторы.' И это говорит
мне Петр Игнатьич Красновский! Бывалый охотник!

Красновский махнул рукой, словно отгоняя мух:

— Всю жизнь клал полторы и буду класть. От ваших двух ме-
рок, Антон Петрович, скулу набок своротит. И ружья быстрей ло-
маются.

— Это просто невозможно! - восклицал Антон Петрович. — При
чем здесь скула?

Красновский молчал, глядя в сторону приближающегося леса.
Роман с улыбкой смотрел на дядю, покусывая сухую травинку.
Клюгин. опустив голову, болтал длинными ногами, обутыми в ста-
рые хромовые сапоги. Николай Иванович поглядывал вокруг, по-
блескивая стеклами очков.

До Маминой роши ехали молча.

Когда телега въехала в мелколесье, Антон Петрович властно
положил свою руку на плечо Акима:

— Стой, любезный.

Аким остановил жеребца.

Антон Петрович слез на землю, морщась и лержась за поясни-
цу, сделал несколько шагов:

- Итак, братья разбойники, предлагаю спешиться и следовать
к месту боя. А ты. Чернобородый, езжай к Лысой поляне, разло-
жи там костерок и к темноте жди нас.

Аким понимающе кивнул.

Охотники слезли, разобрали ружья.

- С Богом! - тряхнул головой Антон Петрович и. держась од-
ной рукой за патронташ, другой — за ремень висящего на плече
ружья, шагнул с дороги в молоденькую траву.

Остальные последовали за ним.

Аким хлестнул жеребца, телега тронулась и поехала в лес.

Роман шел рядом с дядюшкой, с каждым шагом молодея все
больше. Этот край Маминой рощи, исхоженный им вдоль и по-
перек. хранил в своей земле стреляные гильзы, брошенные шест-
надцатилетним Романом; в стволах молоденьких берез еще были
целы дробины выпушенных им зарядов, а где-нибудь в кустах ле-
жали останки его соломенной шляпы, потерянной им в то печаль-
но памятное августовское утро, когда, двалиатилетний, он бежал
за своей собакой, смертельно раненной заезжим столичным иди-
отом, в тумане принявшим ее за волка.

С Маминой рощи начался Роман-охотник, и не было во всей
округе места более близкого его охотничьему сердцу, В этих сме-
шанных перелесках он бил вальдшнепов; совсем на краю — сидел
в шалаше, слушая токующих чернышей; в глубине рощи — ходил
по тетеревиным выводкам, а по первой пороше - тропил зайцев и
лис. Здесь ему доводилось убивать по семь тетеревов за зорю, здесь
он подстрелил огромного старого глухаря, здесь, в левом краю
Маминой рощи, он учил Зою стрелять...

Он шел. вглядываясь во все знакомое и такое родное, что серд-
це замирало в груди и слезы подступали к глазам.

« Вот сейчас за теми кустами будут два валуна и дядя Антон ска-
жет, что для себя места лучшего, чем это, не видит», - думал Ро-
ман, направляясь к кустам

Следующий за ним Антон Петрович обогнул широко разрос-
шийся куст волчьего лыка, подошел к двум наполовину ушед-
шим в землю валунам и, поставив ногу на один из них, произ-
нес:

— Итак, господа хорошие, давайте становиться. Мне, признать-
ся, это место дороже всех других, так что прошу нс оспаривать.
Я, с вашего позволения, здесьстану... Андрей Викторович, возьми-
те патроны... — Он расстегнул патронташ.

Клюгин подошел и обеими руками стал вынимать гильзы из
гнезд.

Красновский покрутил головой и махнул рукой в сторону двух
берез, возвышающихся над мелколесьем шагах в пятидесяти:

—	Я там стану.

Николай Иванович снял ружье с плеча, преломил и, достав из
кармана два патрона, вложил в стволы.

Затем направился к зарослям орешника:

—	Господа, я буду в орешнике.

—	Хорошее место, - одобрительно кивнул Антон Петрович,
доставая пенсне и протирая его замшевой тряпочкой.

Клюгин, рассовав патроны по карманам светло-зеленого пла-
ща, молча двинулся прочь и вскоре исчез за молодыми деревьями.

Роману не пришлось выбирать стоянку: он. как и Антон Пе-
трович, всегда придерживался своего любимого места, находяще-
гося шагов на сто левее валунов.
— Ни пуха ни пера, дядюшка, — пожелал он Антону Петровичу,
отправляясь.

— К черту, к черту, голубчик, — ответил дядя, заряжая своего
французского двснадцатикалиберного монстра.

Пройдя по кустам, Роман подогйел к своим «трем грациям» -
молодым осинам, зеленым островком поднявшимся над кустами.

— Здравствуйте, милые мои, — прошептал он, становясь в об-
разованом осинами треугольнике и трогая рукой их гладкие свет-
лые стволы.

На одной из них еще виднелся вырезанный знак Марса - пла-
неты, покровительствующей охотникам. Роман вырезал его два-
дцатилетним. За двенадцать лет знак расплылся, круг его стал
овальным, а стрела больше походила на секиру. Роман откинул
кожаную крышку висящего на поясе патронташа, достал два пат-
рона и зарядил ружье. Затем, повернувшисьлицом к нагроможда-
ющимся на западе оранжевым и розовым облакам, скрывающим
заходящее солнце, стал ждать.

Молодой, обступивший его со всех сторон лес был прекрасен.
В прохладном предвечернем воздухе перекликались птицы, а где-
то неподалеку пробоват голос соловей. Роман стоял, гладя в небо,
положив ружье на запястье правой руки, так, что ложа оказалась
под мышкой, а вороненые стволы смотрели в граву.

Было безветренно, и покои недавно пробудившейся природы
заворожил Романа. Он стоял недвижно, вслушиваясь в птичьи го-
лоса и чувствуя хорошо знакомое состояние азартной готовности,
пронизавшей каждую клеточку его тела. Прошло некоторое вре-
мя. и вдруг справа грянул выстрел, за ним другой.

Роман почти всегда мог каким-то высшим чувством опреде-
лить по выстрелу — попал заряд в цель или нет.

Эти два были явно мимо. Наверно, это стрелял Красновский.

Все чувства и мысли Романа вмиг ушли куда-то, остались толь-
ко зрение и слух. Замерев, он ждал.

Прошло еше минут десять.

Вдруг впереди послышался слабый, ритмично повторяющий-
ся звук. Затаи в дыхание, Роман поднял ружье. Звук приближался,
рос и вскоре превратился в повторяющееся «хор», «хор», «хор».

А через мгновенье слева из-за макушек молодых берез вылетел
вальдшнеп. Казалось, что он стремительно и в то же время плавно
скользит по невидимой струне, ритмично, но не резко взмахивая
остроконечными крыльями. Роман вскинул ружье и, нажимая
спуск, понял, что промахнется. Раздался выстрел, вальдшнеп зиг-
загом метнулся вбок и скрылся, испуганно цвиркая.

— Вот и первый блин! — улыбаясь, шепнул Роман, преломил
ружье и, вытянув дымящуюся гильзу, бросил в траву. Но не успел
он до конца нсунугь новый патрон в казенник, как снова послы
шалось нарастающее «хор, хор» и теперь уже справа вылетели одна
за другой две острокрылые птицы.

Захлопнув ружейный замок и выцелив первую, Роман выстре-
лил быстрым дуплетом, и сбитый вальдшнеп, сложившись ком-
ком, упал в кусты.

Роман быстрым шагом прошел к месту паления и после недол-
гих поисков увидел лежащего в траве вальдшнепа. Теперь он
казался совсем маленьким, и это знакомое несоответствие меж-
ду налетающей острокрылой тенью и пестрым комочком живо
всплыло в памяти. Он поднял мягкую теплую птицу, подержал
на ладони, разглядывая ее красивое оперение, переливающееся
коричневыми, зелеными и серыми опенками. Круглые глазки
вальдшнепа были полны влаги На длинном тонком клюве видне-
лась кровь. Роман положил его в ягдташ и вернулся к «трем гра-
циям».

Известную охотничью поговорку «Стрелять легче, когда в ягд-
таше тяжелее» он понимал буквально, и поэтому, как правило, пос-
ле первой убитой птицы стрелять ему становилось и впрямь как-
то легче, — в осанке, в движениях, в выборе цели и в самой стрель-
бе появлялась вдруг та самая свобода, позволявшая стрелять по-
чти без промаха.

Вложив в пахнущие пороховой гарью стволы две лагунные гиль-
зы, снаряженные день назад пристрастными руками Антона Пет-
ровича, Роман захлопнул замки. Вскоре показался вальдшнеп.
Роман сбил его первым выстрелом, а через минуту сбил и другого,
налетевшего сбоку.

Охота была в полном разгаре.

То тут, то там (ремели выстрелы стоящих в засаде охотников,
эхо подхватывалось, неслось в рощу, а там раскатистые звуки по-
вторялись на разные лады. Пороховой дым стелился по траве, за-
висая на тронутых вечерней росой кустах. Солнце зашло, спусти-
лись сумерки. В это время стремительно налетающие вальдшне-
пы казались Роману потусторонними существами, призраками, со
странными похрипываниями скользящими над землей. В этих
негромких «хор, хор» было что-то завораживаюше-колдовскос,
несущее в себе непостижимый тайный смысл и равнодушие ко
всему земному.

Стоя возле трех осинок, Роман следил за полетом птиц и стре-
лял только поблизлетящим. Иногда на нсгос цвирканьем налета-
ли мечущиеся вальдшнепы, мгновенье назад попавшие под чей-
то неточный выстрел; таких он всегда пропускал.

Сумерки быстро густели. Небо потемнело, на нем проступили
звезды, кусты и деревья слиплись в темно-зеленые формы, от них
веяло прохладой. Несмотря на непрекращающийся пролет вальд-
шнепов, выстрелы звучали все реже. Постояв еще некоторое вре-
мя и пропустив без выстрела трех птиц, мелькнувших темно-се-
рыми молниями, Роман повесил ружье на плечо.

Тут же, в наступившей тишине, трижды прозвучал утиный ма-
нок Антона Петровича, своим пронзительным дребезжащим кря-
каньем возвестивший об окончании охоты.

XII

Костер, разложенный Акимом посередине Лысой поляны, ярко
горел. Вокруг него, расположившись на подостланном сене, не-
торопливо, по-походному ужинали пятеро охотников. Сам же
Аким, выпив водки и закусив подогретой на костре курятиной,
спал в телеге, стоявшей неподалеку'. Стреноженная лошадь пас-
лась в стороне воъте берез.

Кругом было темно и тихо; лишь где-то на краю Маминой роши
в молодом овсе покрикивал козодой.

- С полем, друзья! - проговорил своим поставленным голо-
сом Антон Петрович, поднимая серебряную походную стопку.

Все подняли такие же стопки и, вразнобой бормоча «с полем»,
выпили.

— Эх, славно! - крякнул от удовольствия Красновский, поспеш-
но закусывая соленым огурцом.

Антон Петрович, напротив, нс торопясь с закуской, отер губы
платком, положил стопку на разостланную подле него скатерть.

На этой видавшей виды походной самобранке Воспенниковых,
были разложены яства, собранные охотникам в дорогу’ заботливой
Лидией Константиновной: возле фляжки с водкою лежали соле-
ные огурцы в марле, моченые яблоки, вареные яйца, лепешки, хлеб,
ветчина и то, что осталось от полдюжины жареных цыплят.
Перевернутая корзина служила опорой для прислоненных к ней
ружей. Рядом с ружьями лежали пустые патронташи и ягдташи с
дичью, распределенной изменчивым охотничьим счастьем дале-
ко не поровну: Роман убил пять вальдшнепов, Красновский че-
тыре, Литон Петрович и Николай Иванович — по два и, наконец,
Клюгин — ни одного.

Выпив водки, Роман с аппетитом сл, бросая цыплячьи косточ-
ки в костер зз наблюдая, как они, потрескивая, горят. Он был до-
волен своим охотничьим выходом после столь долгого перерыва,
доволен компанией, костром и тихой теплой ночью. От водки на
душе было тепло и весело. Первое время разговор шел об охоте.
Антон Петрович с подробностями и выразительными жестами рас-
сказал, какой сбил четырех вальдшнепов, из которых нашел толь-
ко двух; Красновский поведал о замечательном бос своего ружья,
способного, по его убеждению, поразить вальдшнепа за сто ша-
гов; Николай Иванович поделился наблюдениями о направлении
и частоте пролетов вальдшнепов, а заодно рассказал про одну из
разновидностей птиц колибри, внешностью чрезвычайно похо-
жей на вальдшнепа, но величиной со шмеля.

Только один Клюгин ничего не рассказывал, а лишь молча пил
и ел, бросая в костер недоеденные куски.

Наконец Антон Петрович спросил его:

— Андрей Викторович, вам, стало быть, не очень повезло?

— Не очень, — неохотно ответил Клюгин, катая меж ладоней
вареное яйцо.

— Что ж, бывает, — заметил Антон Петрович.

— У меня так всегда бывает, - усмехнулся Клюгин, счищая скор-
лупу с яйца и кидая в огонь. - Пустое это занятие по птицам па-
лить, скажу я вам. Зря пошел...

- Почему же пустое? - откликнулся Красновский. - Просто
вам не подфортунило, вот и все. А занятие ох как не пустое.

Не споря, Клюгин открыл свой большой роз и вложив в него
яйцо, принялся жевать.

Доев цыпленка и отерев губы салфеткой, Роман спросил:

- Андрей Викторович, у вас ружье какой марки?

С трудом проглотив яйцо, Клюгин мотнул головой:

— Понятия не имею...

— Позвольте взглянуть?

— Сделайте одолжение.
Роман приподнялся, подошел к корзине, отыскал ружье фель-
дшера и, вернувшись с ним, сел к костру.

Все, за исключением Клюгина, повернулись к Роману и при-
нялись разглядывать. То, что держал в своих руках Роман, вряд ли
с первого взгляда можно было назвать ружьем, скорее это напо-
минало какую-то железно-деревянную дубину непонятного назна-
чения. Роман рассматривал ржавые стволы с отбитой на конце
планкой, странно большое цевье, притянутое к стволам двумя жес-
тяными полосами, забитые грязью замки с погнутыми курками,
два коротких обрубка вместо спусковых крючков, узкую засален-
ную деревяшку вместо ложи.

- М дааа, - покачал головой Красновский. — Из этой аркебу-
зы, наверное, еще солдаты Кромвеля стреляли.

- Аркебуза? - переспросил Антон Петрович. - Да это пищаль
Стеньки Разина! Бог мой... Как же вы из него стреляете?

— Так и стреляю, — зевая и глядя в огонь, бормотал Клюгин.

I (есмотря на идущее от костра тепло, он сидел в своем зеленом
наглухо застегнутом плаще, из-под ворота которого выбилось чер-
ное кашне. Алые блики играли на его выдвинутом вперед лбу, и
казалось, что лоб светится сам по себе.

- Как-нибудь оно разорвется у вас в руках, — заметил Роман, с
трудом открывая казенник и разглядывая изъеденные пороховой
гарью замки.

- И слава Богу. - с тем же равнодушием ответил Клюгин. -
Может, прибьет раньше срока. Вот радости-то...

- Горький вы человек, — с тяжелым вздохом вымолвил Крас-
новский.

Клюгин молча смотрел в огонь.

В этот момент всеобщего безмолвия ночная бабочка средних
размеров, слишком низко пролетев над костром и опалив кры-
лья, упала на скатерть.

— Несчастная... - вздохнул Антон Петрович, откусывая от яб-
лока.

— Тэк, тэк, - Николай Иванович протянул руку и бережно взял
трепыхающуюся бабочку на ладонь. - Сосновый кокнопряд.
А проще говоря... 1)епс1го11пти& ртш.

Бабочка с сильно опаленными крыльями ползала по руке Ру-
кавитинова.

— Да-с, милая барышня, — с грустью говорил он, внимательно
следя за движениями бабочки своими острыми стариковскими
глазами учителя и ученого. — Боюсь, вы совершили роковой по-
лет. Наука бессильна подарить вам новые крылья.

- А медицина, — он покосился на Клюгина, — тоже, кажется,
вряд ли сможет помочь.

- Сможет, - буркнул Клюгин и. вытянув свою длинную руку,
вдруг быстрым щелчком костистых пальцев сбил трепетавшую
бабочку в огонь.

Упав на дышащие жаром угли, она затрещала и вмиг преврати-
лась в черной огарок.

Никто не проронил ни слова.

Николай Иванович снял очки, вынул платок и стал проти-
рать их.

Красновский привычным жестом провел пухлой рукой по
виску:

— А знаете, я вот сейчас вспомнил... Мы как-то с Ипполитом
Кузьмичем поехали на Мету порыбачить. Так вообразите, — та-
мошние рыбаки эдаким вот манером ночуют на берегу, разводят
побольше костров и вокруг них дежурят. А на костры летят вот
такие, как, положим, эта, бабочки Крылья опаляют и падают. Они
их подбирают, а зорькою смешивают с загодя приготовленным
тестом, как следует мнут и готовят из этого снадобья наживку в
виде шариков. И на них удят рыбку, да так, что просто только ус-
певай таскать. Я могу засвидетельствовать — клюет изумительно.
Просто изумительно.

— Серьезно? - спросил Роман.

Красновский приложил руки к груди:

— Изумительно! Рыба хватает как угорелая.

Николай Иванович надел очки и сказал:

— А что. Надо попробовать.

Антон Петрович продолжал жевать яблоко:

— Я про это слыхал. Хотя, признаться, никогда не пробовал...

- А вы попробуйте, попробуйте, - оживился Красновский. -
У мужика смекалки подзанять не грех. Мыс вами привыкли на
них свысока смотреть, а выходит, что многому у них поучиться
придется. Многому...

- Это чему же, позвольте вас спросить? Жареным бабочкам? —
спросил Клюгин.

Доброте и мудрости, — убежденно произнес Красновский и
не менее убежденно повторил: — Доброте и мудрости.

Густые черные брови Клюгина поползли вверх:
— Вы собираетесь учиться у них, - он ткнул пальцем в сторону
спящего в телеге Акима, - доброте и мудрости? Вы, профессор
истории?

— Собираюсь. И вам советую.

— Мне?	*

— Да, вам.

— Доброте и мудрости?

— Доброте и мудрости.

Клюгин повернул свое лицо в сторону Красновского, недолго
посмотрел на него, оттопырив нижнюю губу, потом заговорил:

— Хорошо. Давайте по порядку. Про какую доброту вы мне тол-
куете?

— Я говорю, милейший Андрей Викторович, о той первоздан-
ной, исконно русской доброте, которую нс спутаешь ни с какой
другой. Слава Богу, я по миру поездил, даже в Индии был. Рус-
ский мужик, безусловно, белен, неграмотен и бесправен, в чем,
естественно, виноват вовсе не он; он беднее и бесправнее запад-
ных крестьян, он невзрачнее их, но при всей своей серости он чрез-
вычайно добр. Православной добротой, которой нет ни у немцев,
ни у англичан, ни у французов

— И что же это за православная доброта?

- Это то, что позволяет им называться русскими

— Не понимаю... - дернул плечом Клюгин.

— Конечно нс понимаете! Да и невозможно это понять, невоз-
можно. В это только поверить можно или сердцем почувствовать,
а понять ни-ни. Я и сам раньше-то, когда в столицах — эдакий
ученый муж, просвещение да наука, а сюда, бывало, приеду - так
чувствую себя чуть ли не Юлием Цезарем. А потом, попозже, по-
нял, что ни наука наша, ни культура ближе к Богу нас нс делают.
И главное, что я вам скажу, - мужики нас гораздо сильнее в вере,
хоть и неграмотные и плохо понимают, что там отец Агафон чита-
ет. А еще. . - он задумался на мгновенье, теребя свой пухлый под-
бородок, — есть в них что-то такое, что словом выразить трудно.
Надежда... или святость какая-то... в общем, то, что наш русский
мужик святой, — я не сомневаюсь.

— Я тоже, — подхватил Антон Петрович, жуя яблоко. — Только
святость та в нем слишком глубоко запрятана. Я бы даже сказал -
завалена, засыпана всяким хламом.

— Вы имеете в виду его необразованность? - спросил Крас-
новский.
— Я имею в виду, дорогие мои, его горбатость. Они все привык-
ли веками спину гнуть, ват и ходят до сих пор горбатыми. А как
только распрямятся — тогда и святость покажется, стало быть, тог-
да и поговорим. В русском мужике, вы правильно заметили, мно-
го хорошего. Но слишком тяжелые вериги прошлого...

- И грех над этими веригами смеяться, Андрей Викторович! -
Красновский повернулся к усмехающемуся Клюгину. — Грех! Дело
любого просвещенного русского человека — помочь своему заби-
тому собрату по нации. Просветить, научить, направить. Наши
предки из него кровь пили. Стало быт ь, нам и их вину искупать.

- Браво! - засмеялся Клюгин, лениво хлопая в ладоши. — Точь-
в-точь мои слова двадцатипятилетней давности! Правда, я-то шел
несколько дальше. Я мужика призывал свергнуть власть предер-
жащих и установить с нашей помощью подлинную демократию.
За что и поплатился.

Ну, батенька, зачем же кровь-то проливать? — иронично, и в
то же время строго заметил Антон Петрович. - Нет бунта русско-
го глупей и гаже. Точнее не сказать..

— Отчего же, - быстро вставил Клюгин. — Умрешь нс даром,
дело прочно, когда под ним струится кровь. Автор почти тот же.

— Поэт имел в виду жертвенную, духовную кровь. И не заруб-
ленных дворян, а добровольно идущих на эшафот, за просвеще-
ние, за, наконец, свободу! — с жаром ответил Красновский.

Клюгин отрицательно мотал головой:

— Ну, ну. Значит, на Сенатской площади господа дворяне в себя
стреляли, а не по государевым генералам?

— На Сенатской площади, любезный Андрей Викторович, слу-
чилась самая ужасная нелепость России! — горячась, говорил Крас-
новский. - Ей пытались привить чужеродную ветвь и сделали это
чудовищным способом! Но идеи Бабёфа и методы Робеспьера тог-
да Россия не приняла. Русский человек не француз, у него хвати-
ло ума отказаться от кровавой диктатуры якобинских трибуналов.
Вот в этом-то и есть российская мудрость, о которой я говорил.
Россия сама свои путь выбирала. Пусть собственный. И верно
выбирает. Верно.

Красновский смолк.

То ли от близости костра, то ли от волнений на его лбу выступи-
ла испарина.

- Россия сама, как вы сказали, ничего никогда не выбирала, —
резко произнес Клюгин. - Ей нечем выбирать-то, у ней головы
своей сроду не было. Вспомните, вы же историк. Как только из
землянок выползли наши незабвенные предки, так сразу к варя-
гам челом бить — дайте правителя, сами собой править не в силах.
И вот, 5’11 уоиз р1ай, Рюрик, Трувор. Синеус...

— Россия не с Рюрика началась.

— А с кого же?

— С Крещения. Рюрик, древляне, вятичи, дреговичи, Перун -
все это первозданный хаос, строительный материал. Как только
принял народ Крещение, поднялся с четверенек на обе ноги, так
и государство появилось, и зажили не хуже французов...

— Да, полноте, какое там - не хуже французов! Лаптем ши хле-
бали, на Константинополь молились, перед татарами спину гну-
ли. Что у России было свое? Лапти, балалайка! И воз невежества в
придачу. А все остальное у чужих заимствовали: и веру с иконами
византийскими, и грамоту греческую, архитектуру с миру по нит-
ке, я уж не говорю о государях. Кто из них русским был? Разве что
Гришка Отрепьев. . Так что не поминайте французов...

- Французы, батенька, и остались французами только потому,
что до них татары не дошли, потому как в России увязли. Всей
нынешней Европе России надо в ноги поклониться, что она себя
кочевникам в жертву принесла. До 11ольши докатились, а дальше
сил не было идти А коли б были, посмотрели бы мы теперь на
французов ла на немцев Бог их сберег через Россию. Мы в три-
надцатом веке кровью на пепелищах обливались, а они на турни-
рах тешились да все ко гробу Господню походы снаряжали...

— А Столетняя война?

— Ну, сравнили! Сто лет с англичанами фландрийских баб де-
лили, потом свою же Жанну д’Арк сожгли, Карла Седьмого коро-
новали, освободили Париж и расстались друзьями, братьями во
Христе! О 1а 1а! Моих хотшех бе Ьгахе$ Ъоттех!

Клюгин вместо ответа рассмеялся, махнул рукой:

- Да ну вас. Скучно. За Россию лапотную горой стоите, у му-
жика мудрости решили подзанять..

— И вам советую! — горячился Красновский.

— Ну, насчет мудрости не знаю, - Антон Петрович кинул ог-
рызок яблока в костер. — А вот добродушия и простоты я бы у на-
ших крутояровских мужиков подзанял. Все мы с вами столицами
несколько подпорчены. Слава, признание, достаток все это для
истинно русской души как червоточина для яблока. По-моему,
надо быть проще с мужиками... Я не прав, Николай Иванович?
Рукавитинов, вес это время лишь молча наблюдавший за развер-
нувшейся дискуссией, заговорил неторопливым мягким голосом:

— Да почему же не правы? Правы. Только, мне кажется, опро-
щение чревато крайностями не менее отвратительными, чем спесь
и чванство. Я видел однажды такого опростившегося аристокра-
та, и, признаться, зрелище было не из приятных... Вообше, мне
кажется, нам, русским, надо поменьше впадать во всякого рода
крайности. Это касается и собственно жизни, и взглядов на
жизнь. У русского если нс черное, то непременно белое, а нс се-
рое... Я послушал ваш спор. Если, конечно, его можно назвать спо-
ром... - Николай Иванович слегка наклонился вперед, сложил
руки вместе и, потирая их, продолжал: — Я не смею давать какие-
либо советы, но мне хочется спросить вас, почему мы так много
говорим о России, о русской душе, о русском мужике?

Красновский пожал плечами:

— Как почему? Да потому, что мы живем здесь.

— Этого мало, — с мягкой решительностью перебил его Рука-
витинов. - Немец живет в Германии, однако он, как правило, за-
нят делом, а не разговорами. Ему все ясно, он знает, что делать.

- Вы хотите сказать, что мы не знаем? — спросил Красновский.

— Именно! Иначе бы мы не спорили. У нас ни одной вечерин-
ки. ни одного застолья не проходит без споров о России. О ее про-
шлом, настоящем, но больше о будущем. Спорят все, и спорят уже
довольно долго. Спорят потому, что проблема будущей России
действительно существует. Она не решена.

— И никогда не решится! - засмеялся Клюгин, привставая с
сена и потягиваясь.

— Вам бы, конечно, хотелось, чтоб она никогда не решилась! —
с раздражением проговорил Красновский.

— Да отчего же. Я не против... - бормотал Клюгин, разминая
затекшие от полусидячей позы конечности. — С удовольствием
посмотрел бы на осушение российского болота. Даже готов по-
участвовать. Признаться, в молодости я всем сердцем жаждал этого
и готов был самим собой, своей, так сказать, плотью унавозить
почву для будущего сада демократии и прогресса. Да вот бес со-
мнения попутал, и, хоть убейте меня, господа, а не верю я, что
место сие когда-либо перестанет быть болотом! Просто не верю!

- Не верите, и Бог с вами! - в сердцах махнул рукой Краснов
ский. - Вы, Андрей Викторович, ни во что не верите, даже в Бога!
Так что ж про Россию говорить? Не верите, так и не верьте!
— Не верю, не верю... - повторил Клюгин, передергивая пле-
чами, словно в ознобе. — Хотя понимаю Тютчева. И то, что умом
Россию не понять, и что аршином, опять же, общим нс измерить.
И то, что у нее, в некотором роде, особенная стать. Прекрасно
понимаю. Но верить в нее не могу'. Йе верю.

- Ну не верите, и ладно! Не верьте!

— Не верю.

— Не верьте, не верьте!

- Да я и нс верю... - Клюгин зевнул и, достав из кармана пла-
ща потертый кожаный портсигар, стал закуривать.

- Россия и не нуждается в таких людях, как вы, - с обидой в
голосе заключил Красновский.

Клюгин промолчал, зажигая спичку, зато Рукавитинов быстро
возразил:

— Не скажите, Петр Игнатьевич. России всегда, во все времена
нс хватало холодного критического взгляда на себя. И не запад-
ного, а своего. Маркиз де Кюстин, безусловно, во многом прав
Но он судил Россию, глядя на нес из столицы просвещенной Ев-
ропы.

А я смотрю на нее из глазниц своего переразвитого русско-
неандертальского черепа! - резко перебил его Клюгин и отры-
висто засмеялся, нс выпуская мундштука с папиросой из зубов. —
Я духовный неандерталец, я ни во что, кроме смерти, не верю! Хэ,
ХЭ, хэ! И поэтому я объективен, господа! И вообще, я спать хочу. -
Он сунул костлявые длинные руки в карманы плаща, резко по-
вернулся и пошел к телеге. - Я спать хочу, спать, - повторил он
уже менее разборчиво, словно для себя.

Подойдя к телеге, он сел на ее свободный край и плавно отки-
нулся назад, угодив головой прямо на спину спящему Акиму.

Объездчик, не пошевелившись, продолжал спать.

— Несносный человек, — пробормотал Красновский, косясь на
прилегшего Клюгина. — Прямо какой-то Гамлет Крутояровский.
Черт знает что!

- Андрей Викторович большой чудак, - с одобрением в голосе
произнес Антон Петрович, отвинчивая пробку у фляжки. - Я его
люблю.

— Да за что же?! — встрепенулся Красновский. За цинизм и
безответственность ?

- За равнодушие к себе и за критический, как выразился Нико-
лай Иванович, взгляд. Хотя в большой дозе фельдшер утомителен.
- Какой критический взгляд! Какое там... - махал руками Крас-
новский. - Циник. Циник и фигляр. Ничего нс признает, никого
нс любит. Базаров какой-то доморощенный..

Между прочим, я все слышу, — сонным голосом пробормо-
тал из телеги Клюгин.

- Ну и на здоровье, - слегка стушевавшись, буркнул Краснов-
ский.

- Давайтс-ка промочим горло, - предложил Антон Петрович,
отвинтив наконец крышку фляги. - Прошу, судари, ваши бокалы.

Красновский, Роман и Рукавитинов протянули ему свои стопки.

Антон Петрович наполнил их. налил в свою и бросил пустую
фляжку на скатерть:

— Давайте-ка выпьем за нашу Русь.

- Давайте, - с каким-то облегчением произнес Красновский.

Четыре потемневшие серебряные стопки сошлись вместе, стук-
нулись друг о дружку.

Все выпили.

Антон Петрович шумно выдохнул, бросил стопку, потянулся
за огурчиком. Рукавитинов отер усы и бородку платком:

— Чудно... Право, нс помню, когда так вот в лесу, при костерке.
Чудно...

- Ая помню, - улыбнулся Роман, - Три года назад. В Вырубе.
Но тол ько не в мае, а в авгус те. И гак же вот вчетвером. Не помни-
те, Николай Иванович?

— Что-то не совсем припоминаю...

- Мы тогда по тетеревиным выводкам ходили. Вы убили те-
терку, по которой Петр Игнатьевич промахнулся.

- Аааа. Да, да. Вспомнил. Вы еще мне помогали вытаскивать
се из кустов. Вспомнил, вспомнил. И так же вот сидели, выпива-
ли. Вы помните, Антон Петрович?

- Припоминаю, - кивнул дядюшка, жуя огурец. — Тогда мой
покойный Дик был и ваша Лада, Петр Игнатьевич, которад вско-
рости после этого принесла вам кучу премилых щенят.

Лада? встрепенулся Красновский. - Чудная была собака!
Верхнее чутье изумительное, стойку держала превосходно.

- Ну, Дик, положим, работал не хуже.

Что вы! Лучше Лады собаки сроду не было. Сколько я с ней
походил... Да. И так быстро померла. За три дня кончилась. На-
денька с Зоей так плакали...
Он вздохнул и, взяв со скатерти половинку яблока, откусил, стал
рассеянно жевать, глядя на красные угли прогоревшего костра.

Кругом было по-прежнему тихо, но темнота уже не была непро-
глядной: небо посветлело, и меж деревьями стало угадываться про-
странство.	*

Клюгин и Лким спали в телеге, лошадь безмятежно щипала
траву.

— А знаете, господа, я сейчас подробно вспомнил ту ночь у ко-
стра, — проговорил Рукавитинов. - Что удивительно, мы тогда
тоже говорили о России и спорили о ее будущем. Но тогда глав-
ным спорщиком был Роман Алексеевич. А сегодня вы, Роман
Алексеевич, молчали Вам, значит, надоело спорить на эту веч-
ную тему?

Роман ответил не сразу, выпитая водка, усталость и костер дав-
но утке погрузили его в состояние полузабытья. Стряхивая дремо-
ту, он повел плечами:

— Три года назад я действительно любил говорить о России
Потом я любил думать о ней. А теперь, Николай Иванович, я ре-
шил, что и то, и другое мне не подходит. Теперь я люблю жить в
России, совсем так, как я любил в детстве. 11о тогда это было бес-
сознательно, теперь же я понимаю, где я живу, и мне от этого так
хорошо, что даже не хочется говорить

Мудро сказано! воскликнул Красновский. - Вы, Роман
Алексеевич, мудры не по годам. А я вот, старая перешница, готов
о России спорить на каждом углу, хоть с сапожником.

— Отчего так? - спросил Рукавитинов.

- Да оттого, что из-за таких вот нигилистов да разных тем-
ных личностей, — он посмотрел через плечо на спящего Клюги-
на, - у нас, у русских, в голове полная каша: одни на запад смот-
рят, раскрымши рот, другие в страхе на восток пялятся, третьи пьют
горькую. У русского человека хамства и лени и так отбавляй, что
поделаешь, наградили нас татары этими грехами, а туг еще кри-
куны да критики с кукишем в кармане: Россия болото, Россия -
провинция беспросветная, России надо к немцу-англичанину в
ноги бухнуться, России надо старую кровушку спустить. России
надо то, России надо это.. Кричат на все лады, как сороки, му-
жик для них — пешка, Россия - шахмат пая доска, хотим - пешки
сюда, хотим — сюда, а хотим и смахнем их вовсе к черту да позо-
вем немцев, пусть научат агЬейсп!
- Ну, положим, этому у немцев действительно не грех поучить-
ся! — заметил Рукавитинов.

Красновский махнул рукой:

— Учился я у них! Не спорю, головы есть толковые, но прости-
те, мне в кирхе ихней не просто скушно, а как-то страшно стано-
вится, —для них что университетская кафедра, что церковная, одно
и то же. В их народе нет страха Божьего, он у него заменен воспи-
танием. А ученые их так все поголовно безбожники. Все верят в
науку. Да и вобше, Европа меня давно уже разочаровала. Там душе
как-то холодно. Русской душе. Нет теплоты там. И русскому че-
ловеку нет места. Мы там всегда были гостями, гостями и оста-
немся. И я никогда, слышите, никогда не променяю последнего
русского нищего на марбургского профессора. Я лето провожу в
Крутом Яре, и я нигде так не отдыхаю душой, как здесь. Посмот-
рите вокруг, полюбуйтесь красотой русской природы, послушай-
те, как девки поют, как парни острословничают, как старики ба-
лагурят! Это же как живая вода! Все в народе нашем есть, все в нем
крепко и ладно. А то, что он, как выразился Антон Петрович, —
горбат, то есть покамест по-настояшему не свободен, - так это
беда поправима. Дайте время — он распрямится. И распрямится
сам, без крикунов, без террористов, без разного рода темнил. Боль-
но видеть, как они нас обольщают. Русский народ доверчив и прост,
как дитя. А они искусны, очень искусны. Пользуются его негра-
мотностью, сулят золотые горы и свободу'... Ничего, дайте время.

Он замолчал, нахмурившись. В этот момент тишины все услы-
шали равномерное тихое посапывание Антона Петровича, кото-
рый, оказывается, спал, привалившись спиной к корзине и све-
сив голову на грудь.

Николай Иванович улыбнулся и прошептал:

— Кажется, мы договорились. Как сказал бы Клюгин - вот чем
кончаются ваши споры о России.

Красновский зевнул, посмотрел вокруг':

— Светает. Надо б собираться да домой ехать.

— Чур, Петр Игнатьич, будить спящих будете вы, - шепнул Ни-
колай Иванович, подвигаясь к скатерти и начиная ее сворачивать

Роман встал со своего места, потянулся и вздрогнул всем те-
лом, словно от холодного душа.

- Знаете, я, пожалуй, пройдусь пешком, - объявил он, засте-
гивая куртку и надевая шляпу.

— Что так? — сонно спросил Красновский.
— Трястись не хочется.

— Ну, смотрите. Ато б вместе сели да поехали.

Но Роман, приподняв шляпу и поблагодарив за чудесный ве-
чер, повернулся и зашагал прочь.

В лесу уже было совсем светло. Небо побледнело, и звезды по-
гасли. Только широкий серебристый месяц висел над лесом, при-
влекая к себе взгляд. Роман шел по молодой зраке между деревь-
ев, в листве которых уже перекликались проснувшиеся птицы. Ему
было легко, и усталостная дремота с каждым шагом покидала его
тело. Он шел налегке, бросив там у костра и охотничье снаряже-
ние, и трофеи, но воспоминания об этой удачной охоте были при
нем. Он был доволен и чувствовал в себе силу, свободу и уверен-
ность. Может быть, именно эти чувства и не позволили ему вклю-
читься в недавний спор, хотя он тогда сквозь полудрему слышал
каждое слово и на каждое слово имел возражение. Он понимал и
желчную слабость мизантропа Клюгина, и наивность славяно-
фильских притязаний Красновского, и осторожность раба науки
Рукавитинова, и простодушное барство Антона Петровича. По
именно то поюшее чувство, пробудившееся в его душе на охоте и
не покидающее его с тех пор, нс позволяло ему опуститься до бес-
смысленного спора.

Он шел, переполненный силой и свободой, с каждым шагом
чувствуя себя еще сильнее и еще свободнее.

«Боже, как прекрасно, что аз семь, - думал он. — Как чудесно,
что я могу идти по этому пробуждающемуся миру, не разбирая про-
топтанных людьми дорог, никого не встречая и ни от кого не за-
вися! И как прекрасно, что нет у меня ни с кем родства и в то же
время есть любовь ко всем и что по этому утреннему миру, кото-
рый создан вовсе не для меня, я могу идти с любовью и радостью!»

Выйдя на край Маминой роши, он сразу свернул влево, решив
пройти к селу краем, а потом через Выруб. Мамина роша тяну-
лась долго, но Роману показалось, что он прошел край на одном
дыхании, перебрался через Гнилую балку, подняв из камышей стаю
диких уток, и оказался перед стеной густого старого елового леса.
Эту' стену рассекла широкая просека.

Роман вошел в нее и опять же на одном дыхании своего чудес-
ного чувства прошел Выруб, который кончился уже смешанным
лесом.

Здесь на краю просеки стоял дом лесничего, в котором когда-
то жил славный Георгий Михайлович Сотников. Теперь дом при-
надлежал новомулесничему. Это было просторное добротное стро-
ение без особых затей, но с двумя трехгранными верандами, со
вторым этажом и с балконом, нависшим прямо над крыльцом. Со
стороны Выруба к дому подступал прекрасный яблоневый сад, весь
усыпанный яблоневым цветом.

Роман подошел к крайней яблоне и остановился.

Кругом было тихо. Все ждало восхода солнца. Роман стоял,
наслаждаясь чудесным мгновеньем.

В это время дверь балкона отворилась. На балкон вышла де-
вушка в ночной голубой рубашке с русыми распушенными воло-
сами. Роман тут же узнал ее. Это с ней они зажигали в церкви пас-
хальные свечки от одного пламени. Затаив дыхание и не смея ше-
велиться, он смотрел на нее из-за белой яблоневой ветки. Она же,
оперевшись о перила балкона, стояла с лицом, еще не отошел
шим от сна, глядя на восток.

И когда первый луч скользнул по кронам деревьев, се юные,
по-детски припухлые губы тихо произнесли:

— Здравствуй.
Часть вторая

1

Что может быть красивей, милей и проще букета из луговых цве-
тов и трав, собранного в горячую пору сенокоса?

Ни яркие розы, ни пышные гладиолусы, ни изысканные ли-
лии и орхидеи не в силах затмить этой неповторимой красоты,
этого подробного многообразия форм и соцветий: темно-синие,
невинно склонившиеся колокольчики на тоненьких, робко
подрагивающих стебельках, приветливые в своей простоте ро-
машки; грациозная «куриная слепота» с нежно-желтыми слезя-
щимися цветками; пушистый нежно-розовый, доверчивый кле-
вер; подробный, густой, как цветущая липа, зверобой; буйный,
по-царски яркий татарник; скромный иван-чай; опьяняюще не-
жный «львиный зев»; прямодушный и неприхотливый, как
средневековый воин, осот; желчная, крепкая сурепка; затейли-
вые, словно вырезанные из сандалового дерева «кукушкины сле-
зы»; незаметный тысячелистник и, наконец, изумительный,
вплетающийся резными листьями папоротник. Сколько гармо-
нии в таком букете! Свежесобранный, с еше не скошенного луга,
перетянутый травинкой, он радует глаз, дышит густым арома-
том трав, притягивая гудящих нал лугом насекомых: ему не нуж-
ны ни кубок, ни ваза. Граненая рюмка или узкий бокал подчерк-
нут его неповторимость....

Роман любил полевые цветы. Теперь, когда жаркий июль сто-
ял надворе, он собирал их часто, и почти в каждой комнате боль-
шого дома Воспенниковых стояли в рюмках, бокалах или просто
в стаканах эти любовно подобранные букеты. Одно время он про
бовал их писать, но маслу было не под силу передать все много-
цветье луговой палитры, а акварель Роману не давалась. Рисовать
же цветными карандашами казалось скучноватым занятием.

Букеты долго не давали покоя, притягивая глаз, отвлекая от
почти ежедневных пейзажных экзерсисов, но — о, радость! при-
шла пора сенокоса, и все - букеты, живопись, чтение Шопенгау-
эра - ушло на задний план.

Как забилось сердце Романа, когда сквозь утреннюю дрему
долетел до его слуха звонкий стук набиваемой косы! Зародившись
в прохладном воздухе, он повис над рекой неповторимой мелоди-
ей, обещавшей очень, очень многое: ранние зори, блестящую от
росы траву, с сочным шорохом падающую под жалом косы, при-
ятную усталость плеч, обед на лугу с крестьянами, прогулки по
лесу к дикому колодцу и, наконец, ни с чем не сравнимый запах
подсыхающего сена.

Воспенниковы любили сенокос — и покойный отец, и Антон
Петрович всегда ходили «покосить с мужиками», приучив к этому
и Романа. Поэтому сегодня, пятого июля, все обитатели дома с
раннего утра были подняты на ноги: на кухне стряпался скорый
завтрак, в гостиной Роман и дядюшка обувались в лапти, у крыль-
ца стояла на привязи запряженная в телегу' одна из лошадей Аки-
ма, в то время как хозяин, кряхтя и цокая, смазывал дегтем оси
колес. Роман первый покончил с новенькими, желтого лыка лап-
тями и, поднявшись с дивана, потопал ногами, проверяя, удобно
ли в непривычной обувке. Ногах» было легко и удобно.

— Не спеши, не спеши, Роман свет Алексеевич, — бормотал
Антон Петрович, аккуратно наворачивая полотняные онучи на
полную широкую ногу, — Лапотки — это тебе не яловый сапог. Тут,
брат, как обуешься, так и походишь. Обуешься ладно — и похо-
дишь складно, а на скорую руку - обуваются на муку!

Эту прибаутку он повторял каждый раз при обувании лаптей,
напутствуя Романа.

— Прекрасно, дядюшка! - усмехнулся Роман, застегивая рас-
шитый ворот косоворотки и расправляя складки рубахи под пле-
теным кожаным пояском.

— В лапте, брат, - сила! Величайшее изобретение русского ума.
В нем нога как младенец в люльке, — заправляя конец онучи, ба-
сил Антон Петрович.

[оспода косари, к столу! - донесся из столовой веселый го-
лос тетушки.
— Спешим, спешим! - загремел в ответ Антон Петрович, обу-
вая лапоть и топая ногой.

Они быстро позавтракали и вышли излома.

— Ну, как наш славный Росинант? - похлопал Антон Петро-
вич смирно стоящую лошадь по бур<& шее.

- Все ничаво, да телега стара, - поднялся с четверенек Аким. -
На новой Марфа нонче дор продавать повезла.

— Ничего, борода, доедем! — успокоил его Антон Петрович,
отвязывая лошадь.

Роман сел на край телеги, щедро застланный прошлогодних»
сеном, из которого торчали два плетеных кузова с едой и бочонок
с квасом; в самом низу лежали две косы со спеленугыми полотни-
щем лезвиями.

— Ромушка, возьми топленого молока, - Лидия Константи-
новна, спустилась к ним по крыльцу. За ней, придерживая крын-
ку с перевязанным горлышком, осторожно сошла Настасья.

- Поставь, душа моя, - кивнул Антон Петрович. - В поле все
сгодится, что пиется и ядится!

— Под горку шибко не гоните, — осторожно напутствовал
Аким. — Порассохлася, чтоб ее...

— Бог не выдаст - свинья не съест, — отрезал Антон Петрович,
разбирая вожжи и грузно усаживаясь в заколыхавшейся телеге. -
Ну, Господи, благослови честных тружеников!

Он чмокнул губами, поддернул вожжи, и, увлекаемая не слиш-
ком резво потянувшей лошадью, телега покатилась.

— Ромушка, голубчик, проследи, чтоб он не сильно увлекал-
ся! - крикнула Лидия Константиновна.

- Непременно, тетушка! махнул рукой Роман.

Антон I (егрович подстегнул вожжами лошадь и. когда она не-
хотя побежала, запел свою неизменную попутную:

Раззудись, плечо!

Размахнись, рука!
Ты пахни в лицо,
Ветер с полудня!

Они ехали «луговой» дорогой, которая пролегла через спрятав-
шуюся в ивняке водяную мельницу, пересекала по крепкому, свс-
жесработанному мосту реку, долго ползла в гору, а потом, рассе-
кая огромное ржаное поле надвое, тянуласьдо Маминой рощи,
молодого лиственного леса, как плешинами, выеденного крестьян-
скими лугами. Когда поехали рожью, лошадь побежала резвее,
дядюшка достал часы, глянул:

— М-дас. Седьмой час. Сопозданьинсм, сопозданьицем... Му-
жики с пяти косят.

— Ничего, нам простительно, — пробормотал Роман, заку-
ривая.

- Смотри, хлеб не сожги, Герострат! - хлопнул его дядя по пле-
чу. — Косу держать не разучился в своих столицах?

- За три года... не знаю.

- Ничего, вспомнишь. - Дядя убрал часы и со вздохом произ-
нес: — Косить русскому человеку непременно нужно. Непремен-
но! Трудиться физически — святое дело. А мужику помочьеше свя -
тее. Он ведь на всех на нас работает, спину гнет. На артистов, на
художников....

— Значит, дядюшка, вы всегда ездили косить из чисто альтруист-
ских побуждений? - усмехнулся Роман.

— Не совсем так. — Антон Петрович махнул своей большой ру-
кой, отгоняя слепня. - По молодости — пробовал себя, форсил,
осваивался, так сказать, в новой сценической обстановке. Потом
в средние годы косил для поддержания тонуса. А теперь кошу в
основном ради христианской помощи ближнему.

— Не верю, дядя Антон! — засмеялся Роман, обнимая Антона
Петровича. — Ой, не верю!

— Святая правда! - укоризненно приложил руку к массивной
груди дядюшка, но глаза его сияли лукаво и озорно.

- Дядюшка! Дядюшка! - сильней рассмеялся Роман, откиды-
ваясь назад.

Смех овладел и м неожиданно и сильно. Он хохотал до слез, от-
кидываясь назад, сжимая в руке гаснущую папиросу; хохотал, пря-
ча лицо в ладони, постепенно заражая смехом Антона Петровича.

— Дядюш...ка... ой... ха-ха-ха!!! Дядя Антон!

- Что ты. Господь с тобой, - бормотал, подсмеиваясь, Антон
Петрович.

- Дядя... ох... не могу.... ха-ха-ха!

— Смотри, воздухом подавишься!

— Да как же... да... ха-ха-ха! ох....

— Рома... хс-хе-хе... Роман... Прекрати... хс-хе-хе.

— Ох-ха-ха!!! Ох-ха-ха!! Дядя.. Ох-ха-ха!

— Рома., хе-хе-хе... Рома... хе-хе-хе... телегу... телегу не разва-
ли...
— Ой... ха-ха-ха!!!

— Хе-хе-хс... хе-хе-хе... хе-хе-хе.

Антон Петрович начинал смеяться сильней и сильней. Вскоре
и он затрясся и захохотал так, что лошадь, вздрогнув, покосилась
на них.

Некоторое время дядя и племянник были отданы во власть бе-
зудержному смеху.

Когда наконец приступ прошел, Антон Петрович, отерев ру-
кавом слезы, пробормотал:

-Да, грешен, грешен, чего уж говорить. Грешен... ох... и лукав.
А все потому, что лицедействовал тридцать лет.

-Дядя, с вами не соскучишься. - Роман в свою очередь выти-
рал слезы. - Теперь я и впрямь косу не удержу.

— Ничего, Бог поможет, народ научит... Ээ.... Да что же мы эдак
плетемся А ну-ка... - Антон Петрович раскрутил над головой ко-
нец вожжей и звучно вытянул лошадь по лоснящемуся на солнце
крупу. — Пошла!

Лошадка взяла резвой рысью. Телега с грохотом понеслась по
дороге. Поле кончилось. Въехали в Мамину рошу. Почуяв лес, ло-
шадь пошла шагом.

— Дядюшка, а почему роша зовется Маминой? — спросил Ро-
ман, раскуривая потухшую папиросу.

- Понятия не имею. Надо будет у стариков спросить.

— Спросим на покосе.

— Спросить-то спросим, а я вот ломаю голову, с кем косить...

— Ну, у кого народу поменьше.

— Безусловно. Но как тебе сказать. Косить — это как поприще
идти вместе. Не с каждым человеком хочется.

— Дядюшка, решайте сами.

— Я вот и решаю...

Дорога ползла через молодой ольшанник. Вокруг лошади ви-
лись слепни и мухи. Взмахивая по ходу смоляным хвостом и по-
тряхивая шеей, она вяло отгоняла их. Впереди уже слышались от-
даленные голоса. Лес густел и старел с каждым шагом Дорогу об-
ступили березы, частый орешник протянул длинные ветви, из-за
которых выплыл красавец луб с курчавой просторной кроной.
Осматривая проплывающий мимо лес,- Роман покачивал спущен-
ными вниз ногами, с удовольствием пускал папиросный дым, за-
мечая, как красиво повисает он в безветренном лесном воздухе.
Справа показался просвет и яркая зелень луговой травы. Там же
виднелись фигуры косцов. Это был луг Косточковых - семейства
богатого и многодетного.

— Эти сами справятся, — проговорил Антон Петрович. — Там
за ними еще два луга — Павликовых и Федоровых. Тоже людьми
Бог не обидел...

Роман вспомнил многочисленных белобрысых детей одногла-
зого балагура Тимофея Федорова по прозвищу Дубец и улыбнул-
ся.

— Слева косит вдова Гудилиха. Поедем-ка к ней.

Антон Петрович сильно потянул за левую вожжу, лошадь свер-
нула с дороги и поехала не очень старым дубняком, по продав-
ленной в траве колее. В неподвижных зеленых ветвях переклика-
лись птицы, косые лучи еще нс жаркого солнца падали вниз, на
обрызганную росой траву.

Задевая свешенными ногами верх травы, Роман сразу сквозь
лапти и онучи почувствовал прохладу.

Он спрыгнул с телеги и пошел рядом.

Дорога свернула вправо, дубовая роща неожиданно расступи-
лась, и не слишком большой Гудилихин луг распластался перед
ними. Однако весь он был аккуратно скошен и ровные ряды тра-
вы лежали от края и до края.

Тппрр!- Антон Петрович натянул поводья. - Воттсбс, бабуш-
ка Гудилиха, и Юрьев день Когда ж она успела? Неужели вчера?

Роман потрогал срезанную траву. Она еще нс успела завять.

— Может, сегодня?

— Кто его знает. М-да.„. - почесал щеку'Антон Петрович. — Ну
да ладно. Все к лучшему, Роман Алексеевич! Садись! Поедем на
Миронов! Там, брат, сейчас если не Бородинское сражение, то уж
в крайнем случае - Куликовская битва! Нно!

Роман вспрыгнул на телегу, лошадь потрусила краем луга.

Они немного проехали по лесу и въехали на огромный Миро-
нов луг, принадлежащий Красновским, — красивейшее место во
всей Маминой роше. Впечатляющая картина открылась им: че-
ловек пятьдесят мужиков шли ровным строем, равномерно взма-
хивая косами. Поодаль, с края леса стояли шесть подвод, вокруг
которых бегали ребятишки и суетились несколько женщин. Все
здесь дышало настроением большой и спорой работы

— А мы, олухи, хотели ехать к какой-то Гудилихс! Вот где на-
стоящее раздолье! - Дядя хлестнул лошадь, и по скошенным ря-
дам она подъехала к другим телегам.
Ребятишки и бабы окружили прибывших.

— Желаю здравствовать вам, труженики поля! Бог в помощь! —
произнес на весьлуг Антон Петрович, встав на телеге во весь рост.

Бабы, наклоняя повязанные платками головы, зачастили свое
«здравствуйте», косцы, не отрываясь от дела, громко приветство-
вали Воспенниковых и улыбались,

В Крутом Ярс Антона Петровича знали все, к его шугкам и чу-
дачествам давно привыкли. Романа узнавали не сразу, но узнав-
ши, одобрительно качали головами: бабы стали звонко, напере-
бой звать его «Роман Лекссичсм», говорить, охать и смеяться:

- Ох, Роман Лексевич, чтой-то вы как мужик в лаптях обулися!

— А я вас сразу и не признала.

— Неуж косить с нами? Ой-ей!

- Антон Петрович, сподобил, стало быть.

- А ён кажный год косит, во как!

- Косит, как мужик.

- Это ж надо гак. Царица Небесная, руки бить зря...

- Вы же поуморитесь, Господи...

- Роман Лексевич, водицы испить не желаете?

Доставая из-под сена косы, Роман с улыбкой покачал головой.

Какая-то баба принялась помогать ему снимать холстины с
лезвий, другая — молодая, черноглазая - стала ловко распрягать
лошадь.

- Привяжи покрепче и дай травы, - властно посоветовал ей Ан-
тон Петрович, а сам, подхватив косу на плечо, двинулся к косарям.

Роман, сунув в карман штанов точило, последовал за ним

«Неужели я снова на покосе?» - с тихой радостью подумал он,
проходя ряды свежесрезанной гравы. Косящие мужики с любо-
пытством поглядывали на него.

- Давно косите, братцы? - спросил их Антон Петрович, под-
ходя.

— Недавно... Не шибко давно... — последовали ответы вразно-
бой.

Мужики остановились, но не сошли со своих мест. Кое-кто
достал точило и стал с быстрым лязгом водить им по косе.

— Как косится? Роса хороша? - спрашивал их Антон Петрович.

- Ничаво... Хорошая... - отвечали мужики

— Что ж, Петр Игнатьевич был с утра?

— Ён в обед обсщалися... — почесал в лохматой голове ближай-
ший к дяде мужик.
— Ну, ладно, косите с Богом, а мы за вами...

Мужики принялись косить.

Антон Петрович прошел к краю луга, туда, где начинались
ряды, заступил в густую, не скошенную еще траву, достал точило
и, наклонившись, стал долго, обстоятельно точить косу. Роман
встал чуть поодаль и последовал примеру дяди.

— Господи благослови, — перекрестился Антон Петрович,
взмахнул косой, срезал первое полукольцо, затем второе, лотом
третье, и пошел тем неспешным шагом косаря, которым шли на
тридцать шагов впереди его крутояровские мужики.

Наточив свою косу, Роман >брал в карман точило и хотел было
начать, как почувствовал, что на него смотрят. Он оглянулся. В ле-
су, сзади него стояли бабы и ребятишки. Все они смотрели на Ро-
мана во все глаза.

«Черт бы вас побрал, — весело подумал Роман. — Эдак я и ко-
сить не смогу».

И действительно, взмахнув косой, срезал траву слишком вы-
соко; затем - наоборот - прижал непослушную косу совсем низ-
ко, зацепив землю.

«Господи, помоги, - взмолился про себя Роман, чувствуя, как
краснеют его щеки. - Я же умел, Господи, нс дай осрамиться пе-
ред ними».

Но предательская коса не слушалась, вырывалась из рук, реза-
ла не там, где надо.

— Господи, Господи, - шептал Роман. Ему казалось, что сто-
ящие сзади бабы уже подсмеиваются над ним, подталкивая друг
дружку крепкими плечами.

В это время Антон Петрович оглянулся и, подмигнув Роману,
произнес:

— Коси, коса, пока роса!

И, удивительно, после этой строки известной крестьянской
поговорки Роман весь как-то сразу успокоился, ему стало поче-
му-то весело, он оглянулся на баб, подмигнул им и , покрепче взяв-
ши косу, пошел пластать траву ровно и складно.

«Господи, как хорошо! — думал Роман, с каждым движением
обретая свободу и уверенность. - Как это просто: коси, коса, пока
роса... Коси, коса, пока роса... Как просто и хорошо».

Он резал траву, влажную от росы, с каждым взмахом чувствуя
радость и знакомый подъем чувств и сил, который переживает
каждый молодой человек, взявшийся за серьезное мужское дело и
по-настоящему ощутивший себя в этом деле. Хорошо отбитая,
острая как бритва, коса повиновалась ему; мокрое лезвие, двига-
ясь полукругом, резало траву с неповторимым, возбуждающим зву-
ком; трава ложилась налево, громоздясь сочными охапками. Эти
охапки, как иногда мерещилось Роману, появлялись из ничего на
месте исчезнувших травинок, — так срезанная, сбитая трава была
непохожа на растущую.

— Коси, коса, пока роса, роса долой, и мы домой! — шептал
Роман, сочетая ритм поговорки со своими движениями.

Мужики тем временем прошли свои ряды и стали громко то-
чить косы. Эта неповторимая какофония заставила Романа оста-
новиться. Оперевшись на косу, он наслаждался происходящим.

Мужики точили косы, Антон Петрович размашисто косил,
бормоча что-то вроде «ой вы, гости, господа», ребятишки, бегая
то тут, то там, ловили кузнечиков, бабы звонко судачили.

«Какая вес-таки благодать разлита в природе, — думал Роман. -
Человек прикасается к лесу или к лугу, активно вмешиваясь в их
жизнь, но не становится частью их, ибо природа навсегда отделе-
на от него. Зато на человека сходит ее благодать, делая его чише,
проще и добрее. Кто добрее и чище - крестьянин, живущий сре-
ди природы и возделывающий ее, или городской рабочий меха-
нического завода, ежедневно имеющий дело с мертвым металлом?
Кто безыскуснее, беззлобнее? Кто менее развращен и более бого-
послушен? Кто более искренен, человеколюбив? Конечно — вот
эти бородатые, невзрачные на вид мужики. Не совсем прав Крас-
новский - добру надо учиться не у мужиков, а у природы, но при-
мер надо брать с мужиков. А природа... природа существует объек-
тивно, она онтологична. И глупо соединять ее с человеком, делая
продуктом наших ощущений, что старался доказать Беркли. Мы
слишком ничтожны, чтобы своими ощущениями создать этот мир,
а называть его миражом - грех еше больший Природа создана из
ничего, она существует помимо нас, как платоновский эйдос, как
кантовская вещь в себе, и в этом главное чудо, главное доказа-
тельство Божественного промысла...»

— Догоняй. Рома! — вывел его из размышления закончивший
свой ряд Антон Петрович. Мужики подождали дядюшку, и теперь
он начинал новый ряд в шеренге с ними

Роман взмахнул косой и снова погрузился в косьбу. Как ни ста-
рался, он не смог догнать косцов, - они опережали его почти на
пол-луга. Но через час-другой, когда Роман стал уставать, они до-
гнали его, а попросту - сровнялись с ним, перегнав на ширину
луга.

Это придало Роману новые силы - он встал с ними в ряд и хо-
дил, радуясь и обливаясь потом, до тех пор, пока нс загремела бу-
бенчиками в дальнем конце луга рессорная бричка Красновского
и старший в артели Фаддей Кузьмич Гирин, отерев жилистой ла-
донью поз со лба, не сказал наконец долгожданное:

— Шабаш!

Бричка, запряженная поджарой тонконогой Костромой, под-
катила к косцам. На облучке сидел Ванька Соловьев по прозви-
щу Рысь — правая рука Петра И гнатьевича, его помощник в сель-
ском деле. Ванька натянул вожжи, Красновский тяжело припод-
нялся с места и, оперевшись о Ванькино плечо, произнес как
можно громче:

— Здорово, мужики!

Мужики вразнобой, не слишком охотно ответили.

Петр Игнатьевич был в белой косоворотке и черных штанах,
заправленных в сапоги. На голове у него покоился сильно залом-
ленный назад белый нанковый картуз.

- Что, приутомились? — спросил Петр И1 натьич, все еше не
замечая среди мужиков дядю и племянника.

- Да есть маленько... — отвечали мужики, подходя к бричке.

— Как травушка? Косить не жестко? — сощурясь от солнца,
Красновский снял картуз и вытер лысину платком.

Мужики, заметив стоящий в бричке двухведерный бочонок,
отвечали, что «трава жестка, косить тяжело».

— Ничего, сейчас полегче станет! - усмехнулся Красновский,
хлопая Ваньку по плечу. — Обслужи-ка трудовой народ.

Ванька занялся распечатыванием бочонка, в котором конечно
же была водка. Мужики, положив косы, вплотную обступили брич-
ку, а сам Красновский сошел на землю и двинулся к скошенной
части луга.

Но вдруг в ноги ему бухнулся какой-то полный мужик в широ-
кополой соломенной шляпе и слезно запричитал:

— Батюшка боярин, подари лужок! Батюшка боярин, подари
лужок! Подари лужок!

Мужик, не поднимая головы, пополз к Красновскому и, хва-
тая его за ноги, все гак же слезно молил «подарить лужок».

- Что за черт... в чем дело? — бормотал опешивший Краснов-
ский, отпихиваясь от мужика.
- Подари лужок! Ты ж, подари лужок! Подари лужок! Лто уто-
плюся!

- Кто... кто такой? - оглянулся, как бы прося зашиты у мужи-
ков, Петр Игнатьевич.

Мужики, забыв про водку, тараицСлись на неожиданное пред-
ставление.

- Антон, Петрова сын! Антон, Петрова сын! - зачастил мужик,
ползая на коленях за уворачивающимся Красновским.

- Черт знает что... пошел вон.. - бормотал Красновский. -
Ванька! Кто этот ненормальный?

Собирающийся было разливать водку, Ванька с черпаком в руке
спрыгнул с брички и сквозь толпу пролез к Красновскому.

— Чаво ты мелешь? Чей это, мужики? — остановился он перед
нарушителем спокойствия, но тот вдруг ловко схватил Ваньку за
ноги и повалил навзничь, вопя под своей соломенной шляпой:

— Отдай лужок! Отдай лужок!

И только когда соломенная шляпа слетела с его головы,
Красновский и Ванька узнали в нем Антона Петровича.

Дружный хохот раскатился по лугу. Смеялись мужики, смея-
лись бабы, заливались ребятишки, смеялся Роман, глупо хихикал
лежащий Ванька, громоподобно хохотал Антон Петрович, и только
один Красновский оторопело переводил свои подслеповатые глаз-
ки с валяющейся шляпы на Антона Петровича. Наконец засмеял
ся и он, что вызвало новый взрыв всеобщего веселья.

Роман смотрел на хохочущих мужиков, радуясь сам по себе и
вместе с ними, смотрел, в который раз дивясь силе и чистоте рус-
ского смеха.

И правда, какой народ способен смеяться с такой свободой и
простотой, с таким неподдельным беззлобным весельем? Роман с
жадностью вглядывался в смеющиеся лица, они смеялись так.
словно это был их последний смех, смеялись, как будто расплачи-
вались свободной роскошью смеха за столетия серой несвобод-
ной жизни, смеялись, забыв себя....

Слезы навернулись на глаза Романа. Как великолепно смея-
лись мужики! Смеялся Федор Самсонов, чернобородый широко-
плечий богатырь, смеялся Яшка Гулин, высокий, худой как жердь;
смеялись Васька и Андрей .Авдеевы, Степан Данилов по прозви-
щу Боровок, рыжебородые Иван. Авдей, Федор и Макар Звонаре-
вы, Ваня, Петр. Матвей и Яков Цыгановы, Николка Кузнецов по
прозвищу Нсвдаль, Федька Кулешонок. Смеялся и Фаддей Кузь-
мич Гирин - коренастый мужик солидной внешности с густой,
тронутой проседью бородой.

- Да... Антон Петрович, потешил ты нас, нечего сказать... -
бормотал Красновский, обтирая выступившие слезы и пожимая
руку Антону Петровичу. - Теперь понятно, почему тебя столица
так долго терпела.

- Что, натурально, брат? Нет. ты скажи - натурально? - допы-
тывался, обняв его за талию, Антон Петрович.

— Натурально, натурально! — рассмеялся, качая головой, Крас-
новский. — Рома, никак, он и тебя косить заставил?

— Отчего же - заставил? Я сам кошу с удовольствием.

— Ой, чудаки... - пробормотал Красновский и, заметив сто-
ящего рядом Ваньку, который, разинув рот, наблюдал за происхо-
дящим, молвил ему: - Разливай! Что рот разинул?

Очнувшись, Ванька проворно влез на бричку и стал черпать
водку чаркой, поднося ее по очереди каждому косарю.

Ну. что же, повеселились - пора и потрапезничать, - громко
решил Антон Петрович и, обняв Красновского и Романа, повлек
их за собой к телеге. - Эй, скатерть самобранная, попотчуй му-
жичков!

И вскоре они втроем сидели на опушке леса под молодыми
березками вокруг настоящей самобранки, собравшей штоф с вод-
кой, стопку еше теплых блинов, вареные яйца, ветчину, соленые
огурцы, неизменные моченые яблоки, крынку молока и деревян-
ную чашку сотового меда. Бочонок с квасом стоял рядом со ска-
тертью и служил Антону Петровичу опорой для левой руки.

Напившись прежде всего прохладного игристого квасу, сотра-
пезники выпили по стопке водки и с аппетитом приступили было
к еде, как вдруг со стороны брички Красновского долетели крики
и ругань.

- Что за черт, — пробормотал Петр Игнатьевич, хрустя огур-
цом. - Поесть не дадут...

Все трое посмотрели в сторону окруженной мужиками брички.

Там происходило что-то серьезное: на фоне всеобщего галде-
жа выделялись голоса Ваньки Соловьева, Гирина и еще чей-то глу-
ховатый, знакомый Роману.

- Не доводи до греха! Отступи, леший! - кричал Ванька.

- Попотворился на дармовое вино, Христа на тебе нет, живо-
глот! — гремел Гирин.
— Гоните его, пролика, чтоб ему пусто было! — визжала какая-
то баба.

Петр Игнатьевич нехотя поднялся, сощуря свои глазки.

- Кого это они? - равнодушно сиросил поглощенный трапе-
зой Антон Петрович, разрывая блин пополам.

- Так и есть! - с раздражением заключил Петр Игнатьевич. -
Дуролом водку за десять верст почует. И впрямь — леший...

— А! Дитя природы дикий и угрюмый! — оживился Антон Пет-
рович. - Быстро его принесло.

— Парамон! - громко, во весь голос крикнул Красновский, и
галдеж постепенно стих. - Ну-ка, иди сюда!

Из притихшей толпы выбралась знакомая рослая фигура и уг-
ловато двинулась к обедавшим. Дуролом шел босой, в серой по-
сконной рубахе с разорванным воротом, доходившей ему чуть не
до колен, в рваных черных портах. Подойдя к сидящим, он оста-
новился и угрюмо уставился на скатерть.

— Ты что себе позволяешь? — сердито спросил его Красновский.

Дуролом молчал.

— Тыже не косил, Парамон, а тянешься заводкой Нестыдно тебе?

Дуролом поднял опущенную голову и заговорил в своей горя-
чей полубезумной манере:

— Да как же... да как же я не косил?! Ведь вон 1удилихин луг к
утру набок свалил, разбей пралич, а после поспать Господь надоу-
мил. да отдохнул от трудов праведных! Как же не косил? Я ж всю
ночь при волчьем солнышке косил, как каторжный, а она, жаба, и
нс поднесла ничаво! Сунула деньги, а что мне деньги? Что мне
деньги, родимые вы мои, что мне деньги, святые заступники!

Он захныкал, выдрал из кармана ассигнацию, бросил под ноги
и стал топтать огромной жилистой ногой.

Браво! - тряхнул головой Антон Петрович.  Вот подлинно
русская душа! Так, значит, ты ночью скосил Гудилихин луг?

- Ночью, ночью, провалиться мне на месте! - Дуролом, крес-
тясь, опустился на колени.

— А я думаю - кто же это так ровно и быстро срезал? — пробор-
мотал Красновский.

- Я! Я! Я! — бил себя в грудь Дуролом.

— За этот подвиг Геракла - ему полагается, - убежденно за-
ключил Антон Петрович, взял свой стакан, из которого только что
пил квас, и наполнил его водкой, - Держи, всадник без головы.
- Деньги подбери сперва. Деньгами нс бросайся, — напомнил
Красновский.

Парамон быстро сграбастал брошенную купюру, подбежал и
одним духом осушил стакан.

Ох, родимая моя мамушка-великомученица! — забормотал
Дуролом, одной рукой крестясь, другой — возвращая стакан. — Вот
ведь, господа великомилостивые, что бедному батраку надобно!
А что деньги! Сегодня взял, а завтра на заупокойный молебен по
родителям моим, страстотерпцам, пожертвую али нищим роздам.
Он вздохнул и опустился на землю.

- Отчего же ты ночью косил? — спросил Антон Петрович, раз-
ливая водку по стопкам.

- Так оттого, что за озорство мое сатанинское наложил на меня
Христос-младенец епитимью. Вот отчего.

- За какое же озорство?

Парамон вздохнул, глядя на штоф:

— В прошлом годе, накануне Троицы, шатался я по лесу — ста-
вил силки на рябцев. А тут на грех бабы по малину шли Ну и при-
стал ко мне диавол-искуситель, змей рогатый, — залез я под мали-
нов куст и лег вот тах-то во, — Дуролом быстро согнулся в три по-
гибели и продолжал. - Лег, значит. Бабы подошли, я дождал, пока
они стали малину собирать, а потом!.. — Тут он искусно заревел
медведем.

Все, в том числе стоящие неподалеку мужики и бабы, засме-
ялись.

- Вот талант природный! - воскликнул, поднимая стопку, Ан-
тон Петрович.

Бабы -то, конечно, с воем, да бежать. А у одной опосля и слу-
чись выкидыш. - Дуролом вздохнул. — Ну и привиделся мне на
Спас Христос — младенец босой, да в белой рубашечке. И гово-
рит, за озорство твое и греходелание нечистое в канун празднест-
ва Святой Троицы, зато, что представлял себя зверем мохнатым —
будешь все лесные дела отныне свершать в лесу ночью, как зверь.
Вот и косил я при луне да волков слушал, прости, Христе-Спасе,
грешную мою душу...

Он снова перекрестился.

Антон Петрович качнул головой и, пробормотав: «М -да, роко-
вая история», выпил водку. Роман и Красновский поступили та-
ким же образом.
Дуролом, почесывая свои смоляные космы, угрюмо наблюдал,
как они стали закусывать. Выпившие свою чарку косцы тем вре-
менем тоже расположились возле телег, развязывая узелки со сне-
дью, разговаривая и шутя.	>

Расправляясь с пухлым, обильно промасленным блином, Ро-
ман почувствовал, что совершенно не захмелел от выпитой вод-
ки, а наоборот, взбодрился, нс чувствуя усталости. Зато Антон
Петрович явно хотел отдохнуть - движения его стали вялыми, он
часто позевывал и поглядывал на стоящую в теньке телегу. Крас-
новский, напротив, был нс в меру возбужден и разговорчив. Он
непрерывно рассуждал о новейших способах расчистки лугов, об
английском клевере, о нынешних ценах на сено. Роман все это
пропускал мимо ушей, он весь был поглощен состоянием бодрос-
ти и внутренней радости, чувствуя его в каждой мышце тела, ему
хотелось опять ходить в ряду с мужиками, не уступая им ни в чем.

- М-да, как, однако, летом прохладно в наших кушах, - вздох
нул Антон Петрович. - И вот что я, грешный палестинец, поду-
мал: а не соснуть ли нам?

Красновский пожал плечами:

- Я, собственно, с удовольствием, да не могу - дома ждут.

Он приподнялся с гравы, надел свой картуз.

— А я хочу косить. — встал Роман.

— А я хочу спать’ — в тон ему со смехом сказал Антон Петро-
вич, с трудом поднимаясь со своего уютного места.

— Кстати, завтра у отца Агафона банный день, он всех пригла-
шал, — проговорил Петр Игнатьевич.

- Отлично, попотешим плоть веничком, - Антон Петрович
подошел к телеге и стал в нее забираться.

— До завтра, Рома, - пожал Красновский руку Романа и заспе-
шил к своей бричке.

Дуролом поплелся за ним, по всей видимости надеясь, что в
красновском бочонке еще кое-что осталось. Роман же, видя, что
компания естественным образом распалась, подошел к сидящим
вокруг телег крестьянам и, сев в тень, прислонился к стволу бе-
резы.

Закусывающие крестьяне смотрели на него с одобрительным
любопытством, для них он, как человек иного мира, всегда был
интересен, а теперь, в крестьянском наряде, да еще косящий с
ними луг — и подавно.
Взбодренные водкой, они почти без стеснения принялись зада-
вать вопросы или просто отпускать хорошо знакомые ему реплики:

- Роман Лексеич, а что дядюшка, никак уморились?

— Мозолей не набили, чай?

— Теперича с вами и нам косить ловчей!

— Вот, Ванька, поучись, брат...

— Роман Лексеич, откушайте кваску!

— Чтой-то нонче вы по рыбку не ходили?

- Роман Лексеич, покушайте малинки, только щас на просеке
насбирала!

Он слушал их, улыбался, отвечал, шутил, не чувствуя никакой
разницы между собой и ими, радуясь, что и они, подчас увлека-
ясь, разговаривая, забывали об этой разнице, и та толстая, веками
создаваемая стена между русским мужиком и русским барином
становилась совсем прозрачной.

Вдруг кто-то из них затянул песню. Пела молодая крестьянка
хорошим мягким голосом:

Туман яром при долине.

Да широкий лист на калине,
Да еше шире на дубочку.
Да понял голубь голубочку.

Роман часто слышал эту песню здесь в Крутом Яре, он знал ее
неспешную мягкую мелодию.

Подхватили еще несколько женских голосов и вскоре пели уже
все бабы:

Понял свою, не чужую,
Паняночку молодую.
Да паняночка муку сея,
Да на пылочку набивая,
Да калачики натирая.
Да за реченьку’ отсылая,
Да за реченькой, за рекою
Живет Ваня — ковалечек...

Их слитые воедино голоса звучали свободно и слаженно. Му-
жики, ребятишки. Роман — все, притихнув, слушали, как льется
над лугом русская песня:

Да ты скуй себе топорочек,
Да пойди, Ваня, во лесочек.
Да сруби, Ваня, тополечек,
Сделай Насте холодочек.
Да чтоб Настя не горела,
Да чтоб сердцем да не болела,
Да была б Настя веселая.
Да была б Настя веселая

Песня кончилась, и некоторое время все сидели молча.
Тишина и покой стояли над лугом.

II

«15.У11. Отчего человек хочет непременно что-то добавить к со-
зданному Богом миру? Он пишет картины, книги, сочиняет сти-
хи, создает философские системы, наконец, строит небывалые
сооружения, как бы дополняя промысел Божий. Не оттого ли это,
что после нашего грехопадения мир отошел от нас и стоит в отда-
лении, а мы всеми своими книгами и картинами, симфониями и
дворцами стараемся заполнить эту брешь, эту полосу отчуждения,
пролегшую между Миром и Человеком? Навсегда ли она? Мне
кажется, что навсегда. Так значит, все наше творчество - лишь
смертная тоска по утерянному раю, по тому времени, когда мы
были вместе с миром, вместе со всей природой, вместе с Богом?
Но была ли тогда у нас свобода воли? Трудный вопрос. С одной
стороны - первые, обуженные люди нс знали смерти, болезней,
неудобств и сомнений, и в этом была их несвобода. Но с другой
стороны, выбор между раем и не раем был, а возможность выбо-
ра — уже свобода, уже автономия воли».

Роман положил ручку, закрыл чернильницу и дневник. Полу-
денное солнце ярко светило за распахнутым окном, поливая зеле-
ные куши сада знойными лучами. В комнате было душно. Пахло
старой мебелью и засушливым летом. Роман подошел к окну и
закурил. К радости крестьян, дождя не было уже недели две, и тра-
ва. по меткому выражению Саввы, «сохла прямо на косе».

Сенокос вступил в свою последнюю фазу, по вечерам из Ма-
миной роши со скрипом и пением потянулись десятки возов, и
вся дорога была устлана сухими травинками

Роман любил выходить из дома вечерней зарею и, располо-
жившись под дубом над рекой, слушать музыку возов. Вечером
было хорошо — веяло прохладой от реки, пахло сеном...
Он затянулся и шумно выпустил дым в окно.

В мастерской стояла недавно начатая картина, но работа шла
тяжело - мешала жара и еще что-то, словно кто-то невидимый
держал Романа за руки, сковывая и не пуская.

«Страх перед полотном надо топить в омуте работы», — любил
говорить Магницкий, но Роман почему-то не мог, как бывало,
стряхнуть этою невидимого врага и ждал, пока он сам оставит его.
Такая осторожность отчасти была продиктована серьезностью за-
мысла Романа, ведь он первый раз в жизни задумал писать карти-
ну. С этюдами всегда все получалось, а здесь, — он каждый день
стоял перед белой двухметровой плоскостью свежезагрунтован-
ного холста с подробно нанесенным рисунком и, хмурясь, тере-
бил кисти. Работа не шла, и уже неделю полотно белело в студии.

Роман курил, разглядывая сад.

Две босые девки в белых платках собирали клубнику, огляды-
ваясь на Романа и тихо хихикая. Клубники в этом году было мно-
го, ее собрали почти восемнадцать ведер, и эти хихикающие дев-
чата собирали девятнадцатое. Отсюда Роман мог видеть, как иг-
рает солнце в груде рубиновых ягод.

- Ромушка, молоко! — раздалось где-то внизу.

Роман потушил папиросу и вышел из комнаты.

Внизу, на притененной плющом и диким виноградом веранде,
за столом сидели Антон Петрович и тетушка. Было время полдни-
ка, и стол был накрыт соответственно.

— Рома, не видел ли ты из своей студии какой-нибудь тучки? —
спросила тетушка, пригубливая молоко из чашки.

- Как-то не заметил, - усмехнулся Роман, садясь на свое мес-
то и придвигая стакан с молоком.

Антон Петрович, флегматично жуя землянику, листал толстый
литературный журнал Пенсне и сосредоточенность придавали его
лицу угрюмое выражение.

— Как парит, - со вздохом произнесла Лидия Константинов-
на, глядя на заросли винограда, шевелящегося под слабым ветер-
ком за распахнутыми окнами веранды.

В здешних краях июль - самый жаркий месяц, — проговорил
Роман, отправляя в рот земляничные ягоды и запивая их холод-
ным молоком.

Ну, не всегда, Рома. В прошлом году наоборот - на Духов
лень стояла ужасная жара, а в июле пошли дожди. А на Преобра-
жение уже три кадушки грибов насолили.
— Это нс те ли грибы мы едим?

— Конечно, те.

— Замечательно вы солите, тетя.

— Спасибо, Ромушка, — она улыбнулась своей мягкой жен-
ственной улыбкой. — Дай Бог дождичка. Сейчас и грибы и огур-
чики — все пошло бы.

- М-да... — с тяжелым вздохом Антон Петрович отложил жур-
нал и снял пенсне. — Печально я гляжу на наше литературное по-
коленье. Грядущее его иль пусто, или темно. А настоящее ужасно.

- Вы так полагаете? — спросил Роман.

Антон Петрович махнул рукой:

- Безыдейность, безнравственность, бесталанность - вот три
Б. на которых покои гея нынешняя русская литература.

— Дядюшка, вы слишком обобщаете, - откликнулся Роман
после небольшой паузы. - Хорошие писатели есть.

— Не отрицаю, друг мой, не отрицаю. Но общее состояние пла-
чевно. Упадок, упадок и разложение. И это - русская литература,
литература Пушкина, Тургенева, Толстого! Литература, на кото-
рую равнялась Европа. Печально, печально...

Он забарабанил своими огромными пальцами по столу.

— Антоша, ты чересчур строг.

— А что ты предлагаешь? - тряхнул седыми прядями дядя. —
Читать эту слабосильную пачкотню и благодушно улыбаться?
Лида, я никогда не был благодушным к разложенцам от искусст-
ва. Я, может, и продержался на столичной сцене три десятилетия
потому, что равнялся на лучшие образцы. И то же самое в литера-
туре. Если мы, так сказать, просвещенные читатели, будем спо-
койно полистывать вот это, — он поддел пальцем свисающий край
журнала, - гочерезкакие-нибудьдесятьлетсеростьибсздарность
займут места Пушкина, Тургенева, Толстого!

- Дядя, а, по-вашему, во времена Тургенева общий фон нашей
литературы не был серым?

— Что ты, Бог с тобой! Он не мог быть серым, потому что
каждый литератор относился к своему делу серьезно. Тогда ли-
тература занимала огромное место в жизни культурного чело
века. Теперь же все эти писаки просто водят пером по бумаге, не
переживая, не мучаясь Да и играют так же. Мы зимою холили в
мою, так сказать, а1та тагег, смотрели «Антигону» в новой по-
становке. Боже мой... - Он покачал головой. — Бедняга Софокл
в гробу перевернулся, коли глянул бы. Да что Софокл, я, греш-
ный лицедей, еле досидел до конца. Боже, Боже мой! Что это
было...

Антон Петрович встал и в возбуждении заходил по террасе.
Половицы жалобно поскрипывали под его ногами.

— Антигону играла эдакая фифа. Такие вечерком по бульва-
рам прогуливаются. Вся волоокая, пухлогубая. Гуника полупроз-
рачная, кисея, эфир, полубогиня, понимаете, миллион востор-
гов. И так она ручку выставит, и эдак она, судари мои, плечико
покажет, и таким манером ножку отставит (он стал изображать),
что прямо невозможно усидеть на месте! Особенно наше бравое
офицерье. Им, болванам, что «Антигона», что водевильчик — один
черт, лишь бы на плечики да на ножки посмотреть! Обвешались
артиллерийскими биноклями и смотрят, как эта дура выкаблучи-
вает на манер субретки. — А она, она, — он по-женски изогнулся,
оттопырив зад и жеманно поджав руки. — Могила — брачный мой
чертог, мой дом!

Роман рассмеялся, тетушка, качая головой, закрыла лицо рукой.

— А в зале - восторг! - продолжал Антон Петрович. - Господа
офицеры, блаародные бородачи, студентики — едят ее глазами!
Могила — брачный мой чертог, мой дом! И все — вот эдак да вот
таак! Кисея, ножки, плечики! Какая там трагедия, какое горе - все
гак красивенько, миленько и главное — приятненько! А какой бал-
бес играл Гемона! Сам тонкий, как фитиль, гнется во все стороны,
как вьюн, лицо желтое, как у опиумного курильщика, руки трясут-
ся, как у пьяницы, глаза горят, как у картежника, голос хриплый,
как у кучера! И вот эдакое страшилище вытаскивает меч и хрипит,
глазами сверкая: «Умрет она, другой умрет за нею!» — Антон Петро-
вич захрипел, трясясь и дико вращая выпученными глазами.

Роман и Лидия Константиновна смеялись от души.

- Закалывает себя и валится таким манером на сцену... — Ан-
тон Петрович согнулся пополам и, с ревом зарезанного вепря, за-
валился на бок, задев и опрокинув стул.

— Антоша! Антоша! — охала тетушка, заливаясь слезами от
смеха.

Но я бы снес и Гемона и Антигону, я снес бы и хор прыщавых
семинаристов вместо хора фиванских старейшин и даже Витьку
Орловского в роли Тирссия!

Антон Петрович поднялся с пола, выпрямился:

- Но, друзья мои, дети русской Мельпомены, когда я узрел Кре-
онта, я понял, что ()ио8 мик регбеге Зирйег, бетепГаг рпик! Вообра-
зите, начинается первый эписодий после пролога, выхолит гро-
мила наподобие нашего Дуролома, только в два раза шире. Сам -
в расшитом золотом хитоне, с жехтом, в миртовом веночке. Бо-
родища — до пояса. Выходит, встает и начинает эдак пожевы-
вать. Стоит и жует. Зал ждет, я тем-более, как-никак Креонта я
раз девятьсот сыграл. «Мужи, тряхнув наш город сильной кач-
кой, затишье снова дали боги нам». Да... Ждем. Но, вижу, вре-
мя идет, этот господарь все жует и жует, а к фиванцам и нс ду-
мает обращаться. Что за черт! Я уж все передумал. Бывает, ко-
нечно. У нас Боборыкин в «Генрихе» водой поперхнулся, так каш-
лял половину акта. Ну, я думаю, может, скотина, наспех на сцену
идучи, сунул себе в ротовую полость пирог с визигой, а там хряш
попался неразрубленный, вот и мучается? Ан нет, друзья мои!
Ларчик просто открывался! Он так пожевал, пожевал и ушел. Все
зааплодировали. Оказывается, эта дубина говорила почти шепо-
том, дальше первого ряда не слыхать. В этом, оказывается, про-
никновенность! И так весь спектакль! Выйдет, пожует, жезлом
помашет и назад! Так он натуральным образом прожевал весь
спектакль! Каково, а?!

Роман и Лидия Константиновна буквально задыхались от смеха.
- Антоша, Господи, ха-ха-ха!!! Ох, - смеялась тетушка.

Роман просто весь трясся, еле удерживаясь на стуле.

— Браво, браво! — раздался за окном веселый, но и, как всегда,
спокойный голос Рукавитинова.

- Николай Иванович! Здравствуйте, любезный! оживленно
воскликнул Антон Петрович.

- Прошу простить за подглядывание, — показавшись в окне и
отодвинув плеть вино1рада, Рукавитинов приподнял бежевую ста-
ромодную шляпу. - Но я давно уже не имел честь наблюдагьтако-
го мастерства. Браво, Антон Петрович!

— Меня, друг мой!

- Заходите, Николай Иванович, - позвала Рукавитинова Ли-
дия Константиновна, - пополдничаете с нами.

— С удовольствием

Рукавитинов скрылся и вскоре вошел в дверь веранды. Он был
в светлой косоворотке, заправленной в широкие парусиновые
брюки. В одной руке он держал шляпу, в другой белый коленко-
ровый портфель.

- Как чудно, что вы зашли, - проговорила Лидия Константи-
новна, подходя к нему. - Хотите холодного молока с земляникой?
— С удовольствием!

- Аксюша! Принеси стакан молока! Салитесь, пожалуйста,
Николай Иванович.

— Ой, как славно, - пробормотал Рукавитинов, кладя шляпу
на подлокотник дивана и садясь за стол. - Сегодня парит, прямо с
утра. Я вышел было половить моих чешуекрылых, но дальше ого-
родов не продвинулся.

— Что, так жарко? — спросил Антон Петрович.

— Очень. Но барометр чуть склонился.

- К грозе?

-Да. Понижение давления.

— Дай-то Бог. Хоть огурчики польет, - заметила Лидия Кон-
стантиновна.

- Грибы! Грибы! Вот что необходимо русскому желудку. Грибы
и огурцы! — Антон Петрович прохаживался по террасе, заложив
руки за спину.

- Ну, грибы-то нс грибы, а я прохладу предпочитаю жаре, — зак-
лючил Николай Иванович, выкладывая на стол свой портсигар.

Тихо вошла Аксинья, сняла с подноса стакан молока на блю-
дечке и, поставив перед Рукавитиным, удалилась.

— Ах, как хорошо, — пригубил он молоко.

— Попробуйте землянику Эта особенно хороша.

— Спасибо, спасибо. Попробую.

Николай Иванович взял одну ягоду, аккуратно положил в рот
и запил молоком.

— Николай Иванович, вы согласны с дядюшкиной критикой
современного искусства? — с улыбкой спросил Роман.

Рукавитинов пожал узкими плечами:

— Видите ли. Я почти девять лет не был в городе. Не считая,
конечно, нашего. Так что я безнадежно отсталый человек в искус-
стве. Вот в энтомологии или, скажем, в неорганической химии я
еше кое-что смыслю. А в «Антигоне» я ноль.

— М-да... — Антон Петрович остановился у окна. — Ну а про
баню вы не забыли?

- Не забыл. Вон все мои вещи, — он кивнул на портфель.

— Чудесно! Люблю поповскую баньку. Но туда надобно идти
компанией. Тогда совсем хорошо.

— Хотя при такой погоде и пар не в радость.

- Ничего, ничего! Пар всегда в радость, Николай Иванович,
дайте только до бани добраться!
—Доберешься, Антоша, я тебе панамку лам, — усмехнулась тетя
Николай Иванович выпил молоко, отер усы и бородку платком:
— Чудный напиток. Много кальция.

Антон Петрович посмотрел на часы:

— Олнако пора собираться. Красновский скоро подъедет.

— Все давно собрано. Антоша. Вот ваши вещи, - Лидия Кон-
стантиновна кивнула на стоящую в углу объемную плетеную кор-
зину с крышкой.

— Отлично. Теперь дело за Красновским.

И, словно в ответ, за окнами послышался легкий шум прибли-
жающейся брички.

— Панаму мне, панааааму!! — громким басом пропел Антон
Петрович и, подхватив корзину, двинулся к выходу.

Все поспешили за ним.

Красновский на этот раз правил сам и был настолько озабочен
предстоящим событием, что не пожелал даже сойти с брички.

Быстро погрузились и поехали на бойкой Костроме.

— Мой барометр не врет! - со спокойной улыбкой поднял го-
лову Рукавитинов.

Все посмотрели на небо. С запада оно заволакивалось слоис-
той рябью облаков.

- Дождя не будет, не радуйтесь, - поправил Антон Петрович
не очень хорошо сидящую на его голове панаму.

— Посмотрим.

— Только бы нс бабы топили, только б не бабы... — бормотал
Красновский, похлестывая и без того резво бегущую лошадь.

Роман улыбнулся, вспомнив страсть Петра Игнатьевича к рус-
ской бане, и вереница связанных с этим воспоминаний ожила в
памяти. Романа всегда удивляло, как сильно преображался этот
флегматичный, не очень подвижный человек, переступая порог
бани. В нем словно просыпался другой, неведомый Красновский,
ранее дремавший и очнувшийся только в темном жарком про-
странстве, среди прокопченных бревен и клубящегося пара. Этот
второй Петр Игнатьевич был абсолютным антиподом первого: он
рычал, ревел как медведь, с необыкновенной подвижностью и
страстью передвигаясь по бане, набрасываясь с веником на окру-
жающих. Одновременно он преображался и моментально, стано-
вясь нсобыкновенносообразигсльным, давал множество дельных
советов как кому париться: речь его из вялой и односложной пре-
вращалась в живую, быструю, остроумную, он непрерывно извер-
гал массу острот, каламбуров, присказок и поговорок, которые,
совместное паром, веником и горячей водой, производили на всех
ошеломляющее впечатление. Даже Антон Петрович как-то терялся
и стушевывался во время «банного преображения» Красновско-
го, и теперь, когда они на рысях подъезжали к утопающему в зеле-
ни дому о. Агафона. Роман заметил первые черты робости на дя-
дином липе. Одновременно все явственней чувствовалось пробуж-
дение второго Красновского.

- Резвей, резвей, цыганочка! — покрикивал он на лошадь.

— Мы к благоверному сначала? — спросил Антон Петрович.

- Время, время дорого! К Каракалле! К Каракалле! - Краснов-
ский натянул правую вожжу, и лошадь, всхрапнув и перебрав
стройными ногами, свернула, понеслась по узкому проходу меж-
ду двух плетней. За левым тянулся огромный сад о. Агафона, пра-
вый огораживал его пасеку.

— Потише, расшибемся... — бормотал Антон Петрович, глядя,
как стремительно надвигается массив показавшейся впереди бани.

Но Красновский № 2 знал край:

- Прррр! Стоять, холера ясная! Мяснику отдам!

Скаля забитый пеной и раздираемый удилами рот, лошадь ос-
тановилась в трех шагах от двухэтажного деревянного строения,
которое можно было назвать чем угодно, только не баней.

Роман спрыгнул на землю. Воистину это было невероятное
сооружение: выстроенное на самом берегу крутояровской реки из
массивных сосновых бревен, своим первым этажом оно напоми-
нало обычную избу с двумя маленькими окнами и просторным
резным крыльцом; второй этаж больше походил на сторожевую
башню времен крещения Руси или на колокольню раскольничье-
го скита. Эта башня-колокольня исполняла роль грубы и коптиль-
ни, поэтому была вся черная, и, если приглядеться, сквозь перила
и переборки можно было различить в ней индюшьи тушки или
рыбины, подвешенные для копчения

Баня строилась лет пятнадцать тому назад по идее и архитек-
турным разработкам Красновского, но на средства о. Агафона.
Прямо за баней открывалась купальня, то есть попросту плавный
ступенчатый спуск в воду с большим дубовым столом по правую
руку, позволявшим пить чай стоя по грудь в воде. Едва прибыв-
шие слезли с брички, как в дверь бани высунулась белая голова
Тимошки, — пятидесятилетнего бобыля, работающего у о. Агафо-
на на подхвате.
— Ты топил? - быстро спросил его Красновский и, не дождав-
шись утвердительного ответа, вытер рукавом вспотевший от езды
лоб. — Става Богу, что не бабы.

И тут же заторопил:

— Прошу, прошу, прошу! Пар косней нс ломит, да долго не дер-
жится!

Он с ходу подхватил свою корзину и корзину Воспенниковых
и ступил на крыльцо.

- Бабы, они ведь и это... — начал было Тимошка, но Краснов-
ский, не замечая его, пошел в дверь, так что тому пришлось резко
посторониться.

Николай Иванович, Роман и Антон Петрович тоже прошли
сквозь дверь и оказались в большом предбаннике.

- Располагайтесь, милостивые государи, прошу! — Краснов-
ский поставил корзины на скамью со спинкой.

— Так, так, — Антон Петрович снял панаму и повесил на разла-
пистые лосиные рога, [розно нависающие над скамьей. Другие
рога, но поменьше, висели над другой скамейкой, на которую сразу
опустился Красновский. Роман сел рядом с Красновским и стал
расстегивать ворот рубашки.

За три года предбанник совершенно нс изменился - тс же рога,
те же коврики, то же овальное треснутое зеркало. И тот же запах -
неповторимый, невыразимый запах русской бани.

- Хорошо топил? Сколько охапок? Гарь выгнал? Выгнал гарь? -
отрывисто спрашивал Красновский, сдирая с себя рубаху.

— Как же, как же, все как ни на есть... - начал было неподвиж-
но стоящий в углу Тимошка, но новые вопросы и приказания го-
рохом посыпались на него:

А квас там? Из погреба? Самовар на реку поставил? Беги за
батюшкой! Беги за батюшкой! Воды холодной хватит? Беги!

- Да все, все как надобно... я сичас... - Тимошка, неловко пе-
реступая босыми ногами, поспешил за дверь.

— Беги, беги, чтоб тотчас же, чтоб непременно... - бормотал
Красновский.

— А здесь и не жарко, - заметил Николай Иванович, расстеги-
вая брюки, — И в жару и в холод одинаково.

— Здесь не жарко, атам вам дадим жару! — засмеялся Краснов-
ский.

- Петр Игнатьевич, я тебя прошу по старой дружбе, ты уж,
Христа ради, не умори меня, - заговорил Антон Петрович, спи
мая большой нательный крест на цепочке и пряча его в карман
брюк.

- Любезный Антон Петрович, любезнейший наш, да как же я
тебя уморю, как же уморю? Казак же яааа уморюююю! - запел
Красновский, снимая брюки и дергаясь всем своим круглым бе-
лым телом. Восторг предстоящего охватывал его все сильнее, дви-
жения и слова стали резкими и стремительными.

Раздевшись, он подбежал к массивной дубовой двери, за кото-
рой должно было через несколько минут разыграться нечто непо-
вторимое, рывком распахнул ее и с ревом ворвался в баню, хлоп-
нув дверью так, что сквозь потолочные щели посыпался песок.

— Ну. дядюшка, держитесь! — засмеялся Роман - По всему вид-
но, что Петр Игнатьевич нас живьем не выпустит!

Антон Петрович покачал головой:

— Прямо шаман какой-то, В жизни - тише воды, ниже травы,
а в бане — просто Никита Кожемяка...

- Петр Игнатьевич - интереснейший феномен, - заметил Ру-
кавитинов, аккуратно складывая одежду. — Был бы я психологом —
написал бы диссертацию о такой вот его, так сказать, метамор-
фозе. Крайне любопытно.

А за дубовой дверью уже послышалось крикливое пение. Крас-
новский исполнял свою неизменную, всем известную частушку:

Блошка банюшку топила.

Вошка парилася;

Как парком ее прибило.
Об пол вдарилася!

Вслед за этим послышалась густое шипение выливаемого на
раскаленную каменку кипятка.

- Нет. надо хоть помыться успеть, пока он нас не угробил! —
Голый Антон Петрович вскочил и решительно направился к дубо-
вой двери.

Но в эго время сзади со скрипом приотворилась дверь, веду-
щая на улицу, и вошел отец Агафон в сопровождении все того же
Тимошки.

- Спаси Христос, милые мои, спаси Христос! - радостно заго-
лосил батюшка, обводя всех своими маленькими добрыми глаз-
ками. - Как славно, ах как славно...

Вдруг он замер с удивлением:

— Как... а Петр Игнатьевич?
— Он сказался нездоровым, - громко произнес Антон Петро-
вич, подмигивая Роману.

— Неужели? — с тихой радостью прошептал отец Агафон, сни-
мая свою широкополую шляпу.

— Говорил, что на солнце перегреется.

Отец Агафон с облептенисм сел на лавку:

— Ну, а я идти боялся. Ох, вы, Антон Петрович, прямо камень с
души сняли! С Петром Игнатьичем париться — все одно что по
краю адской бездны ходить, прости Господи. Истинно одержи-
мый. Я его в бане ой как боюсь.

Он наклонился, и Тимошка стал расстегивать ему сзади под-
рясник.

- Не рви, не рви, торопыша... — мягко приговаривал отец Ага-
фон. - Славно... ох, славно. Теперь мы без страху-то по-стари-
ковски попаримся, спинушки друг друженьке потрем да кваску
попьем...

В это время из-за дубовой двери послышалась все та же час-
тушка про блошку и вошку, исполняемая уже нс визгливым бабь-
им криком, а густым звериным ревом Затем опять раздалось гул-
кое шипение. Отец Агафон поднял голову и, вытаращив глаза, от-
крыв рот, посмотрел на Антона Петровича.

Все, за исключением батюшки, рассмеялись. Тимошка захмы-
кал в свою серую бороду. Отец Агафон перекрестился:

Царица небесная, Владычица-Троеручица... как же это?

— Ничего, ничего, батюшка, - ободрил его Антон Петрович,
берясь за ручку дубовой двери. - Бог не выдаст, Красновский не
запарит!

Он распахнул дверь и смело шагнул вперед. Роман и Николай
Иванович шагнули следом.

Внутри баня была просторной, если не сказать больше. По сло-
вам Красновского, в ней могла бы спокойно выпариться и вымыть-
ся рота солдат. Два подслеповатых окошка освещали баню В ле-
вом дальнем углу располагалась большая печка-каменка с соро-
каведерным чугунным котлом, справа во всю стену, словно вави-
лонский алтарь, возвышался ступенчатый полок; несколько шаек,
ковшов, лавок, скамеек и стульчаков различных форм и конст-
рукций стояли то туг, тотам; в правом ближайшем углу размешался
массивный стол с музыкальной шкатулкой и специальным бочон-
ком, выдолбленным из ели, не позволяющим находящемуся в нем
квасу нагреваться в жарком воздухе. Возле этого бочонка с вре-
занным в него самоварным краном встретил вошедших Краснов-
ский.

— Прошу! Прошу! Прошу! — закричал он, наполняя деревян-
ную кружку пенящимся хлебным квасом.

В бане было жарко.

— Поддали уже, - пробормотал Антон Петрович, садясь на
низенькую скамеечку поближе к двери.

— Поддал?! засмеялся Красновский, трясясь своим жирным
телом. - Разве это — поддал? Это так, для атмосферы! Поддавать
будем, когда кворум соберется! Где батюшка? Что? Где?

— В предбаннике крестится, чтоб ты его не запарил.

— А! Ну, ну!

Красновский отпил квасу, крякнул и, отерев губы, направился
к длинному долбленому корыту, стоящему между печкой и поло-
ком. В корыте мокли, залитые кипятком, полдюжины веников.

— Ах вы, милые мои ежата-пушата! Ах вы, проказники-озор-
ники! - склонился над корытом Петр Игнатьевич. — Уж сослужи-
те мне службу верную! Уж потешьте нас со усердием! Полежите да
помокните! Ух, я вас!

Он погрозил веникам пухлым кулаком. В этот момент дверь
отворилась, и вошел голый отец Агафон.

— Батюшка! Милости просим, денег не спросим! — закричал
Красновский. - Прошу! Прошу!

- Ох, натопили-то как угарненько! — запричитал отец Агафон,
приседая и прикрывая наготу руками - Тимошка — лиходей... не-
бось охапок пять угробил...

— Если б он плохо вытопил, я б его самого бы под этим котлом
сжег! — захохотал Красновский.

Батюшка перекрестился и. опустившись на скамью, подвинул
к себе шайку с водой, попробовал пальцем:

- Хороша водица...

— Кворум! Кворум! Приступаем! — закричат Красновский. под-
бежал к котлу и, черпая большим ковшом кипяток, начал умело
плесказъ по каменке.

Раскаленные булыжники загудели; белый, густой, как молоко,
пар потянулся вверх.

- На полок! На полок, господа присяжные! Все на полок!

Видя всеобщее замешательство, Роман решил первым пройти
испытание. Он взошел по деревянным ступеням и. достигнув пол-
ка, вытянулся на нем спиной вверх.
— Под голову, Рома, под голову! - закричал Красновский в клу-
бах пара, подавая ему припасенный веник, связанный из березы,
мяты и конопли. Роман положил веник под шеку, и дивный аро-
мат ударил ему в ноздри. Красновский, выташив дубовый веник
из корыта, подержал его над исходящей паром каменкой и, кря-
кая, принялся стегать Романа по спине, заду, ногам. Стегая, он
опять завел свою частушку, исполняя ее гак, что каждое слово при-
ходилось на удар веника, словно подстегивая:

Блошка! Банюшку! Топила!

Вошка! Парилася!

Как! Парком! Ес! Прибило!

С полки! Вларилася!

Вцепившись руками в мокрый полок, вдыхая аромат свежих
листьев, Роман с наслаждением переносил удары горячего пушис-
того веника. Это было так опьяняюще остро и приятно, что слезы
выступили у него на глазах. Каждый удар он принимал словно всем
существом, содрогаясь и радуясь. Сквозь пар и слезы он видел
полутемную баню, головы людей, кричащего Красновского, и
невероятное оцепенение овладевало им.

«Так можно лежать целую вечность, - думал он. - Лежать и
наслаждаться этими обжигающими ударами. Какая простота и
сила в русской бане. Топится по-черному, сама - примитивной
конструкции: вода, огонь да камень. И этот веник, размоченный
в кипятке. Но вот он ударяет тебя по спине, и сколько прелести,
радости, сколько силы в этом!»

- А вот еще разок по спинке - хвать! А вот другой разок по
пяткам - тресь! А вот — за дедов да за прадедов! А вот за папеньку,
за маменьку! А вот за женку за молоденьку! А вот за Русь, Россию-
матушку! — выкрикивал Красновский, нахлестывая Романа.

Похлестав еще немного, он подскочил к каменке и плеснул на
нее ковш кипятка. Камни загудели, и через мгновение Роман по-
чувствовал. как дышащее жаром облако пара обволокло его.

- Ну как, мил-дружок, румяный пирожок, не подгорел? - за-
смеялся Красновский, моча веник в корыте и держа его над ка-
менкой.

- Еще, еще! - ответил ему Роман, погружая лицо в листья.

— Петр Игнатьевич, поосторожней! -донесся голос Рукавити-
нова.
— Нома, не увлекайся! — басил Антон Петрович, намыливая
мочало.

- Господи, пару-то сколько... — кряхтел отец Агафон.

Но Роману был несказанно хорошо лежать на полке. Его тело,
словно губка, жадно впитывало жар. Он весь расслабился и, закрыв
глаза, дышал дивным ароматом мяты, березы, конопли. А Крас-
новский тем временем парил его уже березовым веником, на осо-
бый манер: сперва резко клеша по всему телу, потом мягко прово-
дя с головы до пяток.

«Наши прадеды и прапрапрадеды парились так же, — думал
Роман. - И тот же самый веник ходил по их спинам, и такой же
пар обжигал их. и все было таким, как сейчас, и эти мокрые дос-
ки, и шайки с водой, и мочало. И люди Человек нисколько не
изменился за эти века. И никогда, никогда он нс изменится*.

Не испекся ль пирожок, длинноногий наш дружок? — разда-
лось снизу, и снова послышалось глухое шипение обратившейся в
пар воды.

Новое жаркое облако окутало Романа. Сразу же раздались го-
лоса:

— Брось, Петр Игнатьевич, не губи мне племянника!

— Петр Игнатьевич, Роман Алексеевич три года не парился'

— Господи, да отступитесь, ради всех святителей! И гак проды-
ху нет!

Но Красновский не внял просьбам: веник его заходил по Ро-
ману с новой силой.

Некоторое время Роман испытывал прежнее блаженство, но
вскоре стало тяжело дышать, кровь подступила к глазам, застуча-
ла в висках. Он вспомнил об одном крутояровском старике, по-
койном банщике Красновских, всегда парившемся в зимней шап-
ке и рукавицах.

♦И впрямь - это разумно. Пар не действует на голову, да и руки
не обожжешь...»

Он лежал, вспоминая этого старика, какой, не торопясь, крес-
тился в предбаннике, снимал крест, надевал шапку, рукавицы...

Красновский опять поддал пару.

Вскоре Роману стало невмоготу, дурнота подступила к горлу, в
голове тяжело стучало. Красновский словно почувствовал, пре-
кратив хлестать, он закричал:

- Спекся, спекся, пирожок, дорогой ты наш дружок! Выноси-
те из печи испеченны калачи!
Роман знал, что это означало. С трудом приподнявшись, он
полез вниз, а банный жрец тем временем распахнул другую дверь,
рядом с полком, ведущую к реке.

- Гардемарины, вперед! - подтолкнул Романа Красновский, и
Роман пробкой вылетел из бани через дверь на воздух, пробежал
по мостику и со всего маху бросился в воду.

«Словно родился!» - мелькнуло в его голове, и действитель-
но, - трудно было осмыслить по-другому эту мгновенную мета-
морфозу, это невероятное изменение окружающей среды.

Нырнув, он поплыл под водой, казавшейся с каждым движе-
нием все более плотной, ощутимой Наконец, воздух кончился, и
Роман всплыл. Удивительное преображение природы поразило его.
Глухая свинцовая туча висела над самой головой, кругом было тихо
и сумрачно, как вечером. Солнце, слепящее подряд две недели,
пропало, казалось, навсегда.

Он жадно, всеми легкими вдохнул воздух и, рассмеявшись, в
блаженном изнеможении опрокинулся на спину, замер, глядя в
небо. Там, в темной массе тучи, происходило что-то медленное,
неторопливое, но и в то же время - неминуемое: смешивались,
наползая друг на друга, клубы темно-серого, пепельно-розового,
фиолетового, словно невиданные существа, собравшись воедино,
готовились к чему-то грозно-торжественному.

Роман свободно лежал на спине, чувствуя, как река слабо от-
носит его вправо. В воздухе пахло грозой Темнело с каждым мгно-
веньем все сильнее. Деревня замерла - ни голосов, ни шума рабо-
ты; только лаяла где-то далеко собака да позванивало в кузнице.
Роман воображал, как он бы написал эту тучу; ему живо предста-
вилась палитра, выдавленные краски, и воображаемая плоская
кисть заходила по ним. пробуя и смешивая...

Только он положил на холст первый мазок, как где-то рядом
послышался плеск и чертыхание вполголоса:

— Черт бы побрал...

Роман посмотрел в сторону бани. Там, на широких ступеньках
мостка, сидел, опустив ноги по колено в воду, Клюгин. Совершен
но голый, он, по-видимому, только что разделся: одежда кучей ле-
жала на траве возле угла банного сруба. Не обращая внимания на
Романа, фельдшер что-то вертел в руках.

Роман поплыл к нему.

— Андрей Викторович, мое почтение! - крикнул он, с удоволь-
ствием разгребая воду.
- Взаимно, взаимно... - пробормотал Клюгин, не поднимая
своей большой головы.

— Что это вы? — спросил Роман, вставая на дно. — Смотрите,
туча какая! Чудесно как!

Он захватил пригоршнями воду и бросил вверх над собой.

— Ничего чудесного... что за черт...

— О чем вы? Отчего вы не в бане?

— Да сдалась мне эта баня — раздраженно процедил Клюгин,
сдирая бумагу с куска грубого темно-коричневого мыла. — Вот ведь
прилипла, как сволочь...

Отодрав бумагу, он бросил се в реку, а сам, поплескав на себя
водой, стал намыливаться.

- Андрей Викторович! — рассмеялся Роман, выходя из воды. —
Что вы делаете? Почему здесь, а не в бане?

— В бане пусть парятся господа буржуи. А я уж как-нибудь.

- Да, право, идите гуда, что же вы так не по-человечески?

— Не хочу. Там этот идиотствуюший Красновский. Я слышал,
как он там ревет, как буйвол кастрированный.

— Но это же невозможно, здесь, прямо в речке?

— Все, все возможно, молодой человек, - пробормотал, усмех-
нувшись, Клюгин и стал намыливать остатки растительности по
краям головы. Причем для этого он низко склонился, едва не ка-
саясь плешью воды. Роман смотрел на фельдшера с любопытством
зоолога, разглядывающего невиданную особь.

Вдруг дверь бани распахнулась, и в клубах пара из нее белым
колобком выкатился отец Агафон. Быстро, по-муравьиному пе-
ребирая коротенькими ногами и выкрикивая «Караул!», он про-
несся но мостку и, чуть не задев Клюгина, бултыхнулся в воду.

В двери показались остальные герои банного сражения.

Вынырнув, отец Агафон, видимо не доставая дна, стал шле-
пать по воде руками, погружаясь, выныривая и повторяя все то же
«Караул!». Все за исключением Клюгина и хохочущего Петра Иг-
натьевича, бросились его спасать и вскоре вытянули, посадили на
ступеньки мостка. Батюшка долго не мог прийти в себя и, крес-
тясь непослушной дрожащей рукой, бормотал, икая:

- Караул... Господи, помилуй... Караул... Господи, спаси и со-
храни... Ох...

Антон Петрович и Роман, поддерживая батюшку, принялись
не слишком серьезно успокаивать его. Николай Иванович, улы-
баясь, поздоровался с Клюгиным, вошел в воду и поплыл. Крас-
новский же, перестав хохотать, отбросил веник и с диким кри-
ком:

- Поберегись, Навуходоносор! — бросился в воду.

Батюшка вздрогнул, втянул голову в плечи, закрестился быстрей:

— Господи, Господи, помилуй...

Белый от мыльной пены Клюгин брезгливо поморщился:

— Вот до чего доводит панславянизм. Наберемся, дескать, ума
у мужика. Ну, ну...

Он заткнул уши пальцами и опустился с головой под воду. Ан-
тон Петрович, красный как рак, устало рассмеялся и полез в реку,
говоря:

- Ай да Красновский! Ай да великий человек!

Красновский же, вынырнув на середине речки, поплыл по те-
чению, шумно молотя воду.

- Что случилось, Федор Христофорович? — спросил Роман,
хотя прекрасно понимал, что произошло, даже мог бы предста-
вить это в лицах.

Запйрил, запйрил, - забормотал батюшка, вконец запарил.
Еще б малость - и служите панихиду по отцу Агафону... ох, - он
всхлипнул и тяжело вздохнул.

— Чего же вы поддались?

- А как же тут, родной мой, не поддашься? Как не поддашься,
когда человеком страсти такие владеют? Он же лютует, прости Гос-
поди! Ох, запарил... совсем запарил...

— Что же вы, сколько лет паритесь, а не привыкнете, - равно-
душно пробормотал Клюгин, выходя из воды и не глядя на о. Ага-
фона.

— Господи... ой. Господи... - вздохнул батюшка и, оглянувшись,
позвал слабым голосом. — Тимоша! Принеси простынь.

Через минуту явился Тимошка и накинул на (течи батюшки
простыню.

Красновский с Антоном Петровичем и Николаем Ивановичем
сплавали на другой берег и, вернувшись, возжелали традицион-
ного «водяного чаепития».

К нему все давно было готово, и вскоре все, включая Клюгина,
стояли по грудь в теплой, пахнущей илом и песком воде, вокруг
квадратного стола, покоящегося на врытых в дно сваях. Посере-
дине стола возвышался начищенный медный самовар, вокруг нею
теснились розетки с вареньями, тарелки с пирогами, плюшками
и ватрушками.
«Водяной чай» всегда питался здесь из больших фаянсовых
кружек и казался особенно вкусным. Роман с удовольствием при-
хлебывал чудесный напиток, чувствуя, как катастрофически тем-
неет кругом.

Все поняли, что грозы не миновать, и пили чай торопясь, обжи-
гаясь, а поэтому преимущественно молча. Лишь Красновский,
шумно втягивая всебя чай, успевал произнести что-то восторжен-
но-дикое.

— Эх, друзья, вот что нам надобно! Вот что сердцу русича угод-
но! - бормотал он. — Блошка банюшку топила... адская прелесть!
Адская!

Что вы эдакое говорите, Петр Игнатьевич, - сокрушительно
качал головой отец Агафон. — Бога побойтесь!

— В бане он ни Бога, ни черта не боится, - заметил Антон Пет-
рович, с аппетитом поедая плюшку.

— В бане я — адский Наполеон! — хохотал Красновский, вздра-
гивая жирными покатыми плечами.

— Ох, страшное городите, - тряс мокрой бородой батюшка.

Клюгин молча пил чай, лицо его имело свое постоянное уста-
ло-брезгливое выражение.

Вдруг кругом стало совсем тихо и сумрачно Нс лаяли собаки,
не слышались никакие звуки. Все, словно по команде, замерли и
подняли головы. Фиолетово-серая туча была так низко, что каза-
лось, вот-вот коснется голов. Петр Игнатьевич собирался что-то
сказать, как удар грома раздался наверху. Он был глухой, раскати
стый, словно выстрел из старой мортиры.

Царица Небесная, пресвятая Богородица, помилуй нас, -
торопливо закрестился отец Агафон, отчего потревоженная вода
захлюпала вокруг него.

- Ничего, после грозы допьем, - решительно заключил Антон
Петрович и полез из воды.

— Тймошка, снеси в предбанник! — крикнул Красновский, за-
хватив с собой ватрушку и неловко следуя за Антоном Петровичем.

Мерзкая погода... — пробормотал Клюгин, направляясь на
берег, оступаясь и проваливаясь в воду.

Роман же, зачарованный мощью тучи, остался стоять на месте.

Второй раскат грома был резкий, словно там, вверху, чьи-то
чудовищные руки расщепили и разодрали вдоль огромное дерево
и обе половины его повалились на землю, отозвавшись дребезжа-
нием в оконных стеклах.
— Рома, догоняй! — крикнул Антон Петрович, и все четверо
скрылись в бане Подбежал Тимошка, захлюпав водой, подхватил
самовар и понес прочь.

Роман не двигался

Третий удар был громче предыдущих; жалобно звякнули забы-
тые в кружках ложечки, Роман почувствовал, как заколебалась
вода.

И сразу же крупные капли стали падать все чаще и чаще, тре-
вожа темную гладь расходящимися и смежающимися кругами;
кругов становилось все больше, и вдруг стена белой воды сразу
обвалилась сверху. Река словно вскипела и поднялась. Роман
смотрел, как ливень хлещет по столу, играет в кружках, перепол-
няет вазочки с вареньем, стучит по румяным пирожкам и ват-
рушкам. Он поднял свою кружку и отхлебнул разбавленный дож-
дем чай Вкус его был изумителен. Прохладные струи текли по
лицу, плечам и груди. Он поставил кружку, повернулся к кипя-
щей реке, оттолкнулся и поплыл, раздвигая рыхлую поверхность
воды.

11аверху загрохотало, сзади кто-то звал его по имени, но Ро-
ман плыл в кипящей белой стихии, не обращая ни на что внима-
ния, плыл и улыбался.

III

Субботний ливень прошел не даром для крутояровских лесов:
миновало три-четыре дня, и появились первые босоногие вест-
ники еще одной страсти семьи Воспенниковых. Ими оказались
ребятишки и бабы, набравшие по полным кузовкам молодых,
только что вылезших из земли грибов.

Решено было идти в четверг, и после долгих сборов, многослов-
ных препирательств и подробных обсуждений настал долгождан-
ный час.

Появившееся недавно солнце еше выпутывалось из объятых
прохладой лип. когда Аким подогнал к лому Воспенниковых но-
вую, набитую сеном телегу и, спрыгнув, поспешил к крыльцу, на
котором стояла Аксинья с двумя корзинами упакованного съест-
ного.

— Здорово, кума! Давай-ка! - взял Аким у нес корзины. - Где
же хозяева?
- Здравствуй Сейчас, чай, выйдут, - усмехнулась кухарка, от-
водя глаза от белозубой улыбки Акима.

Она была в черном сарафане с серым передником и в лаптях.

- Никак, и ты собралась?

— А чаво ж! Покелича грибы полезли, надобно ухватить.

Она стала поправлять свой синий в мелкую белую крапинку
платок.

— Ну и ладно. Чего дома сидеть, — заключил Аким и, снеся кор-
зины к телеге, принялся пристраивать их.

Аксинья посторонилась и пропустила на крыльцо Антона Пет-
ровича, одетого во все ту же крестьянскую одежду, с соломенной
шляпой на голове, с корзиной в руках.

- Так, так! - он быстро спустился по ступеням. — Пойду ис-
кать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок! Карета по-
дана! Отлично! Нс развалится?

- Помилуй Бог, - качнул головой Аким. - Новехонькая, толь-
ко что купил.

- Да, да, да... совсем новая телега. Я с крылечка не заметил, —
согласился Антон Петрович и, изогнувшись, выпятив вперед жи-
вот, посмотрел на небо. — Что ж, природа дарит нам чудненький
денек. Лила! Поспешай, моя радость, не то боровики разбегутся!

Но вместо Лидии Константиновны на крыльце появился Ро-
ман. В отличие от дяди, он был одет слишком по-городскому —
серая шляпа, замшевая куртка, кремовые брюки, заправленные в
хромовые сапоги.

- Доброе всем утро! — крикнул он и легко спрыгнул с крыльца
на землю.

— Экий вы красавец, Роман свет Алексеевич! — засмеялся дядя,
бросая корзину в телегу и обнимая племянника. - Нс боишься в
лес, в таком наряде? Я вон в лаптях, по-русски! А?

Антон Петрович слегка присел и, захлопав увесистыми ладо-
нями по коленям, запел:

Эх, лапти, да лапти, да лапти мои!

Эх, лапти, да лапти, да лапти мои!
Ты не бойсь носить-тё,
Тятька новые сплятёть!

Аким и Аксинья смеялись, качая головами.

- Ну вот, Антоша, с утра да за пляску! - послышался мягкий
голос тетушки.
Ола стояла на крыльце — стройная, в длинном глухом зеленом
платье с кружевными манжетами и воротником, с маленькой
шляпкой на голове и с корзиной в руке.

— Лидочка, свет мой невечерний!>- загремел Антон Петрович,
воздевая кверху руки. — Поедем вместе к Берендею в гости!

— Поедемте, поедемте! - весело ответила тетушка, спускаясь
вниз. - Аксюша, квас положила?

- Положила, а как ж без него? - в своей манере, вопросом на
вопрос, ответила Аксинья

- Садитесьсюды, Лидья Костатевна! - суетился .Аким, расправ-
ляя своими смуглыми руками сено в телеге.

— Спасибо, Акимушка.

Сразу шесть мужских рук подхватили ее, и она оказалась в се-
редине телеги.

- Ну, совсем как принцесса на горошине! — засмеялась те-
тушка.

- Нс принцесса, а королева, Мария-Антуанетта, Жаннад’Арк,
Елизавета Английская! - (ремел Антон Петрович, целуя тетуш-
кины руки.

- А мне кажется, тетушка, вы сейчас напоминаете боярыню
Морозову, — проговорил Роман, подсаживаясь на край телеги.

Воспенниковы засмеялись. Антон Петрович взгромоздился на
телегу и закричал:

- Аллюр два креста! Марш, марш!

Аксинья села сзади, Аким спереди, разбирая вожжи.

- Поехали! - крикнула тетушка, и лошадь, не ожидая удара
вожжой по серой спине, взяла с места.

— К.уды править? - спросил Аким, когда проехали липы.

— В Мамину, наверно, Антоша? - откликнулась тетушка.

— Нет, та сйспе. В Маминой теперь весь Крутой Яр днюет и
ночует. Там нам делать нечего.

— Так куда же? - Тетушка обеими руками держалась за массив-
ное плечо Антона Петровича

- Нешто в Выруб? — пробормотал Аким.

- Нет, друзья мои! Дальше! Путем нехоженым к святоому Гра-
алю! — пропел Антон Петрович и серьезно добавил. - На Усохи!
Через бор, через Желудевую Падь. Вот каков маневр!

— Ох, далечс-то как! — тихо засмеялась Аксинья.

— Круто! - весело мотнул головой Аким. — Часа за два доедем.
- За два?! - грозно воскликнул дядя. - Это ты, солдат отече-
ства, лихой наездник, говоришь мне! А ну, гони свою клячу, чтоб
через час там были! Гони!

- Антоша, да что ты, право... — начала успокаивающе Лидия
Константиновна, но Аким уже стал нахлестывать лошадь вожжа-
ми, и телега набрала ход.

— Другое дело! - закричал Антон Петрович. Так держать!
Зюйд, зюйд-вест, паруса по ветру!

Подпрыгивая на ухабах, телега неслась к сосновому бору.

Солнце взошло над дальним лесом и косыми лучами заливало
засеянные рожью, овсом и гречихой поля. Ехать было свежо и не
пыльно, - ливень так промочил землю, что сейчас, четыре дня
спустя, земля была влажной, а во впадинах дороги еще стояла вола.
По пути телега обогнала несколько крестьян, по-видимому, иду-
щих в лес драть лыко. Они снимали шапки и, желая здравство-
вать. провожали телегу долгими взглядами, загораживаясь рука-
ми от низкого, набирающего силу солнца.

Когда въехали в сосновый бор, лошадь пошла шагом, Антон
Петрович поворчал, но, смирившись пол давлением супруги, ре-
шил рассказать одну из своих известных всем историй, которыми
он обычно коротал дорожное время. Истории эти были совершен-
но замечательные по своей простоте, ясности и тому особенному
русскому юмору, суть которого, по мнению Романа, заключалась
не в содержании, а в форме, го есть в искусстве рассказать в лицах
на вил не очень- го и смешной случай. Антон Петрович владел этим
искусством в совершенстве и поэтому рассказывал свои истории
по многу раз. Их знали и любили все родные и знакомые, кухарки
и конюхи, простые деревенские мужики и бабы. Действовали эти
монологи безотказно, как бельгийские ружья: стреляя в слушате-
лей зарядом задора и удали, они всегда попадали в цель, вызывая
безудержный смех, хотя суть истории и даже манера исполнения
была слышана уже десятки раз. И сейчас, когда Антон Петрович,
вздохнув и как-то подобравшись, начал своим поставленным ак-
терским голосом:

- М-да. Помню, лет эдак двадцать назад на Воздвижение от-
правился я в этот бор пострелять рябчиков...

Все повернулись к нему, затихнув в радостном ожидании, ста-
раясь не улыбаться и делая как можно серьезные лица.

Отправился, друзья мои, нс слишком рано, эдак часу в де-
вятом. Походил, поднял пару, но в то утро местная наша Диана
благосклонна ко мне не была. Ну, а у меня правило строгое —
коли по парс подряд промазал — поворачиваюсь и иду восвояси
Так тогда и сделал. Иду, ружье за плечом, настроение эдакое
сатирическое. А кругом осень - сосны скрипят, трава пожелте-
ла, небо хмуро. В общем - унылая пора, очей очарованье... Так
вот. Иду и возле нашего камня вижу коляску, запряженную па-
рой. В коляске мужик почтенного возраста. Ио не наш. И сразу
я понял, что ждет он свата то бишь отца жениха, а сам он -
отец невесты. А раньше в наших палестинах у селян был такой
обычай — после того как сваху засылали к невесте и родители
давали согласье, — договаривались «бить по рукам», то есть сва-
ты встречались на Воздвиженье возле этого камня, били по ру-
кам, распивали бутылку и разъезжались, чтобы в воскресенье
играть свадьбу. Я подхожу, он шапку снял, поклонился. Кого
ждешь? - говорю. А, говорит, Степана Кузнеца. А сам откуда?
Из Мокрого, говорит. Ну что, говорю, — согласны породниться?
Стало быть, говорит, согласны. А сам, вижу, нервничает. Я спро-
сил, а что ты так весь дергаешься, или боишься чего? Да, гово-
рит, хоть сваха-то и говорила про них ладно, а сам-то не видал.
Поэтому, значит, и нервничает. Ну, я его успокоил, сказал, что
семья справная, люди работящие, богобоязненные, все у них на
своем месте. Только, говорю, сам-то Кузнец на ухо туговат. Так
что ты уж говори с ним как можно громче. А то он, когда тихо
разговаривают, не слышит и обижается. Ну, он меня поблагода-
рил, поклонился. Я пошел. Миновал воон те три сосны, они тог-
да поменьше были, и прямо на этом месте встречаю Кузнеца.
Гонит он свою лошадку, что твой Ганнибал, не жалея. Но меня
увидел - остановился, шапку снял. Желаем, говорит, здравство-
вать. А сам весь так и сияет. В новом армяке, в поддевке в крас-
ной плисовой, сапоги блестят. Здравствуй, говорю, Степан. Ви-
дел я твоего свата только что. Ждет он тебя возле камня. Он так
весь и задрожал, глаза блестят. Сват-то мужик богатый, сразу вид-
но. Начал меня расспрашивать. Я ему все пересказал, и про ко-
ляску, и про лошадей, про дуги расписные. Но, говорю, Степан,
есть одно обстоятельство. Сват твой мужик справный, но только
на ухо туговат. Так что ты ему говори погромче. Тогда и полади-
те Кузнец шапку снял, поблагодарил меня и ну настегивать. А я,
неудачный охотник, встал вот так. И стал слушать...

Тут Антон Петрович сделал знак Акиму, тот остановил лошадь,
дядюшка спрыгнул на землю, отошел и встал чуть поодаль, бла-
гоговейно скрестив руки на груди. Слушатели замерли, губы их
уже начали расползаться в улыбке.

— Стою вот так. кругом тишина, только сосны поскрипывают.
А там вдали слаабо-слаабо бренчит Кузнецова телега. Но, чу -
остановилась. Доехал, значит, до камня. Опять тишина. И вдруг,
на весь лес...

Антон Петрович глубоким вздохом набрал в грудь побольше
воздуха и стал кричать так оглушительно, громко и протяжно, с
таким воодушевлением. что все сидящие в телеге закачались от
смеха, а лошадь, как от выстрела, испуганно присела, оглядыва-
ясь и прядая ушами:

— Здорооооово!!!

— Здорооооовоооо!!!

— Как доехаааал!!!!

— Ничавооооо!!!

— Хороши лошааадки!!!!

— У тебя тоже хорошими!!!

— Ну, что, столкуи.мсиии?!!!

— Столкуимсиии!!!!!

— А сколько за девкой дааашь?!!

— Да не обииижуууу!!

- Две коровы дааашь??!!!

— Даааам!!!!

- Лошадь даааашь?!!

— Две даааам!!!

- Овечек даааашь?!!

— Дюжину даааам!!!

— Холстинки даааашь?!

— Дааааам!!!!

— Девка-то работяшаааая???!!!

— Работяшаааая!!!!

— Прясть да ткать умеет??!!!

— Умееет!!!

— А к моему-то пойдеееет?!!!

— Пойдеееттт!!!

— Сама-то не крива?!!

— Нееет!!!

— Не горбааата?!!

— Неееет!!!

— В церкву ходиииит?!!
- Хооодиииит!!!

— Сынов рооодиииит??!!!

— Рооодииит!!!

— Ну, а мы тоже не гооооль!!!

— Скоко лошалсееей?!!	*

— Двееее!!!

— Скоко короов?!

— Двееее!!!!

— Семья большая?!!!

— Семь дуууш!!!

— Сынов три?!!!

— Трииии!!!

- Баб три?!!!!

— Триии!!!

— Ну, по рукааам?!!!

— По рукаам!!!

Антон Петрович кричал, раскрасневшись, присев, растопыря
ноги и чуть разведя руки на манер орушего мужика. Он искусно
изображал Кузнеца - истошным высоким голосом, и мокровско-
го мужика — густым надрывистым басом. Сосновый бор гудел от
этой переклички, слушатели смеялись изо всех сил.

— Антоша... Антоша... - хохотала, обливаясь слезами, зетушка.

Роман смеялся, упав спиной на сено.

- Ох, лихо мне! - причитала Аксинья, кончиком платка выти-
рая выступившие слезы

— Ах-ха-ха-ха!!! - заразительно хохотал Аким, откидываясь
назад и скаля белые зубы. Лошадь косилась на них, беспокойно
поводя ушами.	»

- Вот так-то старички шутили' - заключил Антон Петрович,
садясь в телегу с довольным видом сделавшего свое дело человека.

- Антоша... Антоша, ты просто настояший мучитель! - прого-
ворила Лидия Константиновна, в изнеможении склоняясь к нему.

— Да что ты, радость моя. Я твой верный раб, сатрап и вассал! -
весело бормотал он, целуя ее хрупкие руки.

— Антон 11етрович, вам цены нет! - Роман обнял дядю за плечо.

— Ох, потешили-потешили! Ах-ха-ха!!! - не унимался Аким,
подергивая вожжи и трогая лошадь с места.

Телега дальше поехала по мягкой, устланной хвоей дороге.
После соснового бора потянулся смешанный лес, постепенно пе-
решедший в частый бесконечный березняк. Дорога стала заби-
рать вправо, березняк опять сменился старым лесом, изредка пе-
ресеченным заросшими просеками Ло одной из этих просек и
пролег путь.

Буйно разросшийся малинник обступил дорогу. Тетушка по-
требовала остановиться, и некоторое время все, кроме Акима, со-
бирали мягкие прохладные ягоды.

Потом поехали дальше, женщины угощали мужчин из ладо-
ней. Просека неожиданно оборвалась, лес расступился, и телега
въехала на широкий скошенный луг. Залитый солнцем, обрамлен-
ный могучей лесной стеною, он был необычайно красив. Это был
знаменитый Бабий луг, принадлежащий некогда деревне Усохи,
пятнадцать лет назад сгоревшей дотла. Теперь луг косили для ка-
кого-то Вениамина Пантелеевича Селиверстова, проживающего
в верстах двадцати отсюда.

- Ох, лепота-то! - покачала головой Аксинья. — Поди, годов
пять не была здеся.

— Да. Ч истой лужок, — произнес Аким, заставляя лошадь объ-
ехать поросшую осокой лужу. — Как же они с отсела возют? Да-
лече так.

— Так-то вот и возют. Как возить-то? Как возили, так и возют.

Посередине луга стоял могучий раскидистый дуб.

— Аким, правь под дубок. Там бивуак раскинем, — приказал
Антон Петрович. Аким послушно кивнул.

Когда подъехали и встали под дубом, Роман поразился вели-
чию старого дерева. Луб был в добрые два обхвата, крона раски-
нулась густой зеленой тучей.

— Вот тут в тенечке и постоишь, — Антон Петрович слез с теле-
ги и протянул руки Лилии Константиновне.

Привстав, она обняла его за плечо, а он легко вынес ее из теле-
ги, поставил на землю.

— Как здесь красиво! - воскликнула тетушка, поправляя шляп-
ку - Антоша, а где же была деревня? Я не узнаю мест.

- Вон там, за березняком, - махнул рукой Антон Петрович.

— Там и стояла, родимая, — с припевом произнесла Аксинья.

— Дядя, отчего они сгорели? - спросил Роман, хотя хорошо
знал, что Усохи сгорели ночью от шаровой молнии.

- У, брат, это особая история! - веско произнес Антон Петро-
вич. вынимая из телеги свой объемный кузовок. - Стояла душная
летняя ночь. Покой и безветрие царили кругом. Березовый лес
темнел, понимаешь, неподалеку эдакой зеленой громадой. Покрьг
тые соломой избы казались стогами сена. Цикады выводили свои
рулады. И вот во время всей этой красоты вдали, над полем пока-
зался светящийся шар. Он медленно плыл, приближаясь. Все,
понимаешь, замерло, а он все плыл, и плыл, и плыл. Подплыл и
ударил в трубу крайней избы. Крыша загорелась, заметались раз-
личные тревожные тени... (Аксинья украдкой перекрестилась.) Ну
и сгорела деревенька Усохи в одночасье дотла!

- Грустная история, — произнес Роман с полуулыбкой.

- Да, бедные мужики,- вздохнула тетушка.

— А что, грибы-то здесь будут?

— Как не быть. Тутова самые грибные места, — с готовностью
ответила Аксинья.

— Если мы сегодня не наберем кузова боровиков, рублю себе
руку по приезде! - торжественно объявил Антон Петрович, доста-
вая часы. — Итак, Аким, встретишь нас через два, нет, через три
часа у Гнилой канавы. За мной, милые мои!

Он размашисто зашагал в сторону леса. Роман, тетушка и Ак-
синья, подхватив свои кузовки, двинулись за ним. Лес, обступаю-
щий кругом Бабий луг, был исключительно березовым, старым.
Мощные белоствольные деревья стройно тянулись вверх и высо-
ко-высоко наверху раскрывались кудрявыми кронами. В лесу было
прохладно, невысокая травка стелилась вкруг черных, бугристых
оснований берез.

— Ну, теперь идем веером, направление - норд, курсом на Не-
доруб и Гнилую канаву! - громко оповестил Антон Петрович и
вдруг жестом патриция, повелевающего прикончить побежденного
гладиатора, указал перед собой. - Вот он!

Лидия Константиновна пошла по указанному направлению,
возле могучей березы присела и, со словами «ой, какая прелесть!»,
вытащила из травы крепкий, толстобокий боровик.

— Смотри, Ромушка, какой красавец! — протянула она гриб
Роману.

Он подошел и взял гриб из тетиной руки:

— Это к удаче. Значит, белых наберем.

От влажного гриба шел мягкий неповторимый аромат, кото-
рый заставил Романа затрепетать, вспомнить детские радости
грибной охоты. Светло-коричневая шляпка боровика была с од-
ного бока изъедена слизнем, крепкая ножка завораживала своим
плавным текучим изгибом. Роман поднес гриб к лицу и, закрыв
глаза, с наслаждением вдохнул грибной аромат.
«Какая красота. - подумал он, рассматривая лежащий на ла-
дони гриб. Сколько подробной ювелирной работы проделано
для такого невзрачного существа. Да и что такое гриб? Растет из
земли, незаметно в траве. И кому нужен? Обойдутся без него и
люди, и животные. Неужели для одного слизняка сотворена эта
плоть с мельчайшими прожилками, эта прелестная шляпка с бе-
лой подкладкой, этот чудный, ни с чем не сравнимый запах? Вряд
ли. Вряд ли вообще есть причинность в природе, та причинность,
что доступна нашей логике, по словам Канта, привносимая в мир
явлений познающим субъектом. Нет ее. Этот гриб создан не для
нас. И не для слизняка. Вообще ни для чего. С тех пор как мы
потеряли рай. все это - ни для кого, ни для чего... Но, Боже, зачем
же это так красиво?»

Очнувшись, Роман пошел за удаляющейся Лидией Констан-
тиновной.

Справа меж белых стволов мелькала соломенная шляпа Анто-
на Петровича, бормотавшего, обходя березы:

— Вот вы где, толстобокие, вот вы где, пухлотелые...

Аксинья была где-то слева.

Догнав тетушку, Роман отдал ей первую находку, а сам напра-
вился круто вправо и, оказавшись вскоре в одиночестве, пошел
меж деревьев.

11о складу своего характера он не мог быть настояшим гриб-
ником - не хватало терпения и душевного равновесия. Он дви-
гался довольно быстро, обходя березы, обшаривая быстрым
взглядом траву, и не успел еще вжиться в образ грибника, как
россыпь белых грибов встала у него на пути. Роман присел перед
ними на корточки. Они росли прямо на чистом месте, в редкой,
как бы свалявшейся траве. Очаровательная семейка белых гри-
бов: коренастый крепыш-отеи с сухим березовым листом на
шляпке, рядом изогнувшаяся в поклоне мать, а кругом — раз, два,
три, четыре...

Роман считал толстопузых крепкоголовых деток, и губы его ра-
стягивались в улыбке: все, все забытое, детское вставало перед гла-
зами, вылезало из заросшей травой памяти вместе с этими гриба-
ми. Он вспоминал, как однажды он — кудрявый десятилетний маль-
чуган, - заблудившись в Вырубе, наткнулся на поляну белых гри-
бов. Это было так невероятно, что сперва он решил, что перед ним
мухоморы. Но подойдя, он оказался в настоящем грибном царстве.
Поляну окружал старый лиственный лес, а на ней росли сотни бе-
лых грибов. Тогда Роман боялся подойти к ним, потому что везде,
везде торчали коричневые головки, на них можно было наступить.
Он долго стоял, завороженно глядя на поляну, потом вытряхнул из
своей корзины рыжую груду лисичек,»» принялся за белые. Он вы-
нимал их руками из земли, клал в корзину и таким образом прокла-
дывал себе дорогу по поляне. На середине поляны корзина оказа-
лась полной Тогда он снял с себя рубашку и вскоре наполнил и ее.
Тем не менее на поляне осталось еше множество грибов, они тор-
чали то тут. то там, дразня своей крепостью и чистотой. Десятилет-
ний Роман принял тогда ответственное решение, - он высыпал »ри-
бы из рубашки кучей на середину поляны и стал рвать остальные,
складывая в эту кучу. Куча росла, Роману казалось бесконечным это
хождение с вырванными грибами в руках к ней, но он трудился как
одержимый. Когда он сорвал последний |риб, куча поразила его.
Добрых десять ведер вмещала эта коричнево-белая груда. Роман
подхватил корзину и побежал на край Выруба, стараясь замечать
"дорогу. Он бежал и кричат в надежде, что его услышат крутояровс-
кие босоногие ребятишки, с которыми он отправился по трибы и
от которых оторвался, благодаря своему быстрому негрибному шагу.
Но ребята были уже где-то далеко. Никто не отзывался. Наконец,
маленький Рома выбежал на край, поставил корзину, долгими
продолжительными криками вернул ребят. Он показал им корзину,
и целый день, до самого вечера, они ходили по Вырубу в поисках
волшебной поляны. Но старый лес скрыл ее навсегда. А бело-ко-
ричневая куча часто потом снилась Роману. Обычно во сне он шел
к ней ночью через черный лес и, найдя, долго стоял над серебря-
щейся под лукой грудой...

«И ведь это действительно было, - думал Роман, выдирая из
земли гриб и удерживая его на ладони И грибы были такие же,
и лес тот же. И трава, и воздух. Что же другое? Я? Но вот я испы-
тываю те же чувства, что и двадцать лег назад. Но что же все-таки
изменилось? Почему так щемитсердце и так грустно? Оттого, что
этого уже нс будет? Но ведь будет другое, много другого- радост-
ного, неожиданного, нового. Отчего же мы так жалеем каждое
ушедшее мгновенье? Оттого, что уже никогда, никогда не буду я
тем десятилетним мальчиком и мир для меня никогда уже нс бу-
дет так притягателен и, главное, - так бесконечно непознаваем,
как тогда. Мы не по молодому телу тоскуем, а по незнанию мира,
ибо в незнании человек невинен, безгрешен. Рай - это незнание,
а незнание — это вечная молодость».
Уложив в кузовок большой гриб, Роман раскрыл складной нож
и аккуратно срезал остальных «членов семьи». Где-то недалеко
стала куковать кукушка.

«Ну-ка, сколько ты мне отпустишь?» - подумал Роман и стал
считать вслух:

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть.

Кукушка смолкла.

- Немного! - усмехнулся он, вставая и вешая кузовок с первой
добычей на плечо,- А впрочем, за шесть лет можно ох как много
успеть, Роман Алексеевич! Если, конечно, нс лениться.

Слева аукнула Аксинья.

Ей тут же ответили дядюшка и тетушка.

Роман никогда просто так не откликался. Все знали эту мане-
ру. и никто повторно нс стал кричать.

Солнце уже поднялось и светило сверху, пронизывая бело-
ствольный лес теплыми лучами. Среди берез было спокойно и сво-
бодно. Грибы попадались не очень часто, но Роман и нс стремил-
ся набрать кузовок. Обходя белые деревья и всматриваясь в невы-
сокую траву, он думал вовсе не о грибах, а о чем-то неуловимом,
так необходимом ему, что невозможно описать или осмыслить, а
можно лишь почувствовать и, окружив картинами приятных ще-
мящих воспоминаний, переживать, переживать с чуть растерян-
ной улыбкою на устах...

Сейчас в этом чистом утреннем березняке он опять вспомнил
Зою, их встречи, поцелуи и объятия. Тогда, три года назад, он аб-
солютно был уверен, что это будут первые и последние познан-
ные им женские губы, что Зоя станет его единственной женщи-
ной, настоящим другом и опорой. Теперь вся былая уверенность,
вес его надежды и искренние порывы казались детскими, по-маль-
чишески наивными и опрометчивыми. Красивое Зоино лицо сто-
яло в его воображении, Зоя улыбалась, грациозно сидя на лоша-
ди, и в этой ослепительной завораживающей улыбке был крах всех
надежд и порывов.

Только теперь он понял, в чем он ошибся и чего не смог раз-
глядеть в Зое. Неожиданно на ум пришла эта история с 1 рибной
поляной. Роман, усмехнувшись, подумал, что он, как мальчиш-
ка, нашел волшебную Зою и, оставив се, решил вернуться, что-
бы забрать уж наверняка, но лес не пустил его к ее душе. Его
ошибка была в том, что он оставил ее, не решившись взять все
сразу. А не смог разглядеть он в ней то, что была она целиком
дитя Леса, Леса по имени Жажда Желаний, и этот Лес навек со-
хранил ее.

«Она и тогда уже поражала меня своей жадностью к новым пе-
реживаниям, к новым поворотам наших чувств. Постоянно,
ежеминутно она хотела нового, она жгла огонь нашей любви, бро-
сая в него все новое и новое, ибо только новое могло поддержи-
вать пламя. А теперь ей нечем кормить огонь. Все сожжено, и но-
вого нет больше... Но, Боже мой, какая жажда была в ней, какая
жажда желаний!»

Прямо перед ногами Романа из травы выглянули три красные
шляпки. Роман срезал грибы, но все три подберезовика оказались
гнилыми, несмотря на прелестный цвет и форму.

«Так и человек, — усмехнулся он, отбрасывая прочь изъеден-
ные червями грибы. - Никто не знает, что у него внутри. А красо-
та... это такое искушение, такая сила. Она может скрыть многое.
Но и простить за нес можно многое».

Где-то далеко слева послышалось ауканье.

«Надо бы поближе к ним держаться, - подумал Роман. — А то
будут ждать меня».

Он шагнул влево и пошел по красивой естественной аллейке,
но вдруг услышал поблизости какие-то странные звуки. Словно
кто-то плакал или хныкал как-то глухо и неразборчиво. Роман
осторожно двинулся на звук и вскоре стал различать что-то впе-
реди, меж березовых стволов. Он пошел еше тише и осторожней,
прячась за березами. Через шагов двадцать он остановился за раз-
вилкой толстых берез.

Отсюда ему открылась небольшая прогалина, на которой ле-
жал мерт вый лосенок. Поперек лосенка пристроился матерый
волк. Положив передние лапы на разорванный, кровавый живот
лосенка, он с жадностью отрывал куски потрохов и, не жуя, быст-
ро проглатывал с каким-то омерзительным всхлипывающим сто-
ном. Серая, приплюснутая сверху голова волка напоминала бу-
лыжник, мутные желтоватые глаза казались незрячими Узкая,
словно шучья, морда была вымазана в крови.

Затаив дыхание, Роман смотрел, и чувство омерзения овладе-
вало им. Побелевшими руками он осторожно вытащил из кузовка
складной нож, опустил кузовок на землю.

Волк вцепился в край ребер, дернул, отчего туша лосенка тоже
дернулась. Кости захрустели под его зубами. Роман сжал нож пра-
вой рукой. Во всей этой сцене кровавого пиршества среди бело-
ствольного, залитого светом леса было что-то омерзительно-не-
пристойное. Эти утробные всхлипы, этот хруст молодых костей,
эти бессильно отброшенные копыта и, наконец, эта серая голова-
булыжник с глазами убийцы заставили Романа содрогнуться от
ненависти.

Не помня себя, он поднял вверх кулаке ножом и с пронзитель-
ным криком бросился из-за берез на волка. Вялый и малоподвиж-
ный до этого, волк мягко спрыгнул с туши и, злобно клацнув кро-
вавыми зубами, побежал от Романа в глубь леса. Хвост его, тол-
стый и неподвижный, как полено, волочился за ним. Волк бежал
не очень быстро, мягко перебирая лапами, подбрасывая худоща-
вый зад и часто косясь на Романа, который, наоборот, несся изо
всех сил, держа руку с ножом наготове.

Виля, что противник не отстает, волк перестал оглядываться и
прибавил ходу. Серое длинное тело его стало еше длиннее и как
бы распласталось над землей. Расстояние между ними стало рас-
ти, Роман начал уже замедлять бег, но вдруг волк резко остано-
вился и, развернувшись мордой к Роману, присел на напружинив-
шихся лапах. Это было так неожиданно, что Роман тоже остано-
вился.

Шагов десять разделяли их.

Зверь смотрел на человека желтыми глазами, скаля рот и сла-
бо рыча. Хвост его поджался к ногам, словно пружина для прыж-
ка. Роман облизал пересохшие губы и медленно двинулся к вол-
ку. В душе его нс было и тени страха, желание схватки переполня-
ло Романа, каждый мускул его был напряжен, кровь отлила от
лица, сердце гулко стучало. Волк присел ниже, зарычал. Морда
его и передние лапы были запачканы кровью.

Роман шел на него.

Зверь слегка подался назад и с резким хриплым выдохом бро-
сился на Романа. Прыжок его оказался настолькостремительным,
что Роман лишь успел выставить вперед левую руку, в локоть ко-
торой мгновенно вцепились волчьи зубы. Пошатнувшись, отсту-
пив назад, но не опрокинувшись, Роман изо всех сил ударил вол-
ка ножом в бок. короткое лезвие словно провалилось в пустоту.
Волк мгновенно выпустил локоть и. вывернувшись, схватил зуба-
ми у предплечья руку с ножом. Роман в свою очередь схватил его
левой рукой за загривок и упал на него. Волк завертелся всем те-
лом. рыча и сжимая руку так, что Роман вскрикнул от боли и со
всей сиды ударил левым кулаком волка по голове. Волк выпустил
руку. Роман тут же ударил его ножом по морде, потом по голове,
схватив при этом левой рукой за шею. Но нож не вошел в эту
плоскую широкую башку и. скользнув по ней, словно по булыж-
нику. рассек Роману палец на левой руке. Это придало силы и
ненависти: не по-человечески зарычав, он прижал скалящуюся
и кусающуюся голову волка к земле левой рукой, а правой стал
наносить удары ножом в светло-серый бок. Волк задергался, вы-
вернулся из-под руки, зубы его вцепились в бок Романа. Не щадя
пальцев, Роман схватил его за морду, отстранился и со всего маха
ударил ножом в широкую шею. Короткое лезвие ткнулось во что-
то твердое, словно в камень. Волк задергался всем телом, силясь
вырваться, но Роман ударил еще, еще и еще. всаживая нож в шею
зверя. Лапы волка вытянулись, словно ища что-то в траве, он
захрипел и задергался уже бессильно, беспорядочно. Роман дер-
жал его до последнего, непрерывно нанося удары, и когда нако-
нец это серое лохматое тело затихло, вытащил нож и в изнемо-
жении упал на спину.

Бесконечные березы уходили в высокое синее небо, неразли-
чимые листья слабо шелестели, солнце играло в их зелени.

— Я убил тебя... - хрипло прошептал Роман. - Я убил тебя,
убийца...

Глаза его наполнились слезами, березы, небо, листва все сме-
шалось в них.

-	Я убил, - шептал он, плача и смеясь. — Я убил тебя, убил.

Истерическая дрожь стала овладевать его телом. Раскинув
окровавленные руки, правая из которых еще сжимала нож, Роман
дрожал, всхлипывая. На лице его содрогался каждый мускул, в
голубых широко раскрытых глазах стояли слезы, а побелевшие
губы все шептали:

-	Убил... я убил тебя, убил...

Вскоре он закрыл глаза и после нескольких минут дрожи впал
в забытье, которое было, по-видимому, чем-то средним между
обмороком и сном обессилевшего человека...

Он очнулся от тупой ноющей боли. Приподнявшись, Роман
сел.

Ныл укушенный бок, болел локоть левой руки. Роман посмот-
рел на свои руки — они были все в крови. Из рваных ссадин и по-
реза сочилась кровь, мизинец на левой руке распух и нс сгибался.
Морщась от боли, Роман сдвинул прокушенный, намокший кро-
вью рукав куртки с локтя и обнаружил рваную рану. Правая рука
тоже была покусана, но тут, к счастью, замша спасла руку от вол-
чьих зубов.

Роман встал, зажав локоть. Перед ним лежал мертвый волк —
большой матерый зверь. Пасть его была приоткрыта, помутнев-
шие глаза смотрели в сторону. На волчьих голове и шее виднелись
кровавые следы.

«Неужели я убил его? — подумал Роман, разглядывая зверя. —
Я, вот этими руками? Убил волка, которого ни разу раньше близ-
ко не видел?»

— Я убил волка, - произнес он, усмехнувшись. - Я убил волка!

Смех быстро вошел в него, и Роман засмеялся, качая головой.
Все случившееся показалось ему каким-то детским сном, наваж-
дением Он смеялся, раскачиваясь над неподвижным волком,
кровь капала на кремовые брюки.

Посмеявшись, Роман вспомнил, что он в лесу, что он совсем
недавно собирал грибы, слышал, как аукаются родственники.
Кузовок он бросил у березовой развилки, шляпу потерял, когда
бежал за волком.

«I (ойду к Акиму, — решил он, поддерживая начавшую побали-
вать руку. - Он домой отвезет... Или нет, прямо к Клюгину, тот
перевяжет. А может, пойти дядю найти? Ио где? Они ведь часа два
еще проходят... черт возьми, рука ныть начинает».

Оттянув тяжелый, пачкающий кровью рукав, он стал осматри-
вать пораненный локоть.

«Да. Какой зацепил глубоко. Я и не почувствовал вначале ни-
чего... Надо перевязать, чтоб кровь не шла...»

Опустившись на колени, он выпростал из брюк низ своей гол-
ландской рубашки, оторвал две не очень ровные полосы и пере-
тянул локоть. Тонкая льняная материя сразу пропиталась кровью.

«Какой все-таки неповторимый цвет, - улыбнулся Роман. —
И мы его носим в себе, все это в нас плещется, как в бочонке»

Бочонок напомнил о воде. Роман облизал сухие губы: пить хо-
телось сильно.

«У Акима в телеге бочонок с квасом. Пойлу к нему. К Гнилой
канаве. Это тут рядом... А вдруг он еще не поехал гуда и стоит
себе под дубом? Мне тогда его ждать придется... Но, хотя, по-
дожду, ничего страшного. Главное — там вода есть. Можно на-
питься».

Он встал с колен, осмотрелся и, сориентировавшись по солн-
цу, гревшему уже не по-утреннему тепло, двинулся влево.
«А волка я найду потом. — думал он, запоминая место. — Вот
еще прогалина, вон поваленная береза. Найдем потом с Акимом,
все умрут от удивления...»

Рука болела и продолжала сочится кровью. Пурпурные капли
выступали на повязке и, успевая сверкнут ь на солнце, падали вниз,
на траву, на брюки, на сапоги.

Роман шел, поддерживая руку, стараясь не замечать боль. За-
литый солнцем березовый лес расступался перед ним величест-
венно и неторопливо. Наверху перекликались птицы, кузнечики
ожили в траве на прогалинах. Все было радостно, светло, зелено,
как будто ничего не произошло. «Вот недь как красиво, — устало
улыбался Роман, стараясь не сбавлять хода. - Только что я дрался
со зверем, дрался насмерть, и мы оба рычали, стремясь скорее
убить друг друга. А эти березы спокойно стояли, и ничто бы в них
не дрогнуло, если б победил зверь, а нс я. Нет, мы навсегда одни,
одни на этом свете, и неоткуда ждать помощи. Господь оставил
нас, когда мы отвергли райскую жизнь, и теперь мы в одиноче-
стве. Лес. звери, трава - все против нас. против человека. Эта тра-
ва, эти березы. Господи, я же убил волка! А зачем я бросился на
него? А. да, он так отвратительно жрал лосенка, так мерзко. Но
какое мне дело? Они же одно целое - лес, волк, лосенок, у них
своя жизнь, зачем же я вмешался? Но это было так мерзко, что я,
лаже не раздумывая, бросился, и все. Будто он ел ребенка. Нет, я
не жалею, что убил его. Я бы потом себе никогда не простил».

Березовый лес тем временем стал молодеть и потерял чистоту,
смешиваясь с осинником, ольховником, зарослями можжевель-
ника. Вскоре Роман пересек неширокую, но длинную прогалину
и вступил в довольно частое подлесье, состоящее преимуществен-
но из осинника.

Это взбодрило его.

«Так. подлесье. За ним Желудевая Паль, а там и Гнилая канава.
Дойти бы скорей, пить хочу невероятно...»

И вправду, пить хотелось сильней и сильней. Сильней стала
болеть и рука, словно в ней открылась еще одна рана. Роман уско-
рил шаг Молодой осинник обступил его, земля была влажной,
неровной, невысокая трава срасталась в пучки, то тут, тотам мель-
кали поросшие мхом кочки.

«Лес, лес. Всюду лес, - машинально думал Роман, прижимая к
животу ноющую руку. - Какой он разный. Только что кругом были
березы, а теперь молодое подлесье. А там за ним дубняк Желуде-
вой Пади, а потом - старый, милый сердцу лес. Слава Богу, что я
могу видеть все это. И гак вот идти, идти, идти... Я ранен. Ничего,
будет о чем вспомнить. Воображаю, сколько будет рассказано...
Запомнить, запомнить все до мелочей, до деталей. Так, я иду по
подлесью, вот кочки, вон ольха, вот мои брюки... Господи, все за-
капаны кровью... Кровь сочится, надо идти быстрее*.

Он еще ускорил шаг.

Перелесье тянулось долго, хотя ему всегда казалось, что от края
березняка до дубняка минут пятнадцать ходу. Осинник молодел,
срастаясь в густые заросли, стали чаще попадаться разросшиеся
кусты ракитника, волчьего лыка и калины. Роман обходил чащо-
бы, чувствуя, как с каждым шагом размягчается, порастает мхом
земля. Теперь кочки были на каждом шагу и приходилось пере-
шагивать через них.

«Где же дубняк? - беспокойно думал Роман, оглядываясь по
сторонам. — Не может быть подлесье таким широким. Бывало, его
проскочишь за миг Может, я вышел северней, а там оно шире?
Странно».

Он шел, широко шагая, хрустя набившимся между кочками
валежником, обходя заросли кустов, а подлесье все не кончалось.

Беспокойство стало овладевать им. Впереди маячили все те же
острова кустистой зелени разных оттенков, они наплывали, об-
ступали, открывались новые острова, наплывали и они, и гак про-
должапось бесконечно.

- Куда же я зашел? — бормотал Роман, прибавляя ходу. — Где
же Желудевая Падь?

Но Желудевая Падь не показывалась. Он прошел подлесьем еще
некоторое время и остановился. Явно он шел не туда и явно, что
это было нс подлесье. Роман посмотрел на солнце.

Оно было сзади слева.

«Все правильно, я иду на север. Там дубняк, там и Гнилая кана-
ва. Я не могу идти иначе? Что значит этот вечный молодняк, отку-
да в подлесье эти кусты и кочки?»

Он глянул направо и радостно вскрикнул. Гам над кронами
молодняка виднелся верх большого леса.

- Слава Богу! - облегченно произнес Роман и заспешил туда.
Продираясь сквозь кусты и шагая через кочки, он чуть не бежал,
забыв про боль, про жажду. В его воображении стоял Аким, по-
спешно достающий из телеги бочонок с квасом и наливающий
полный стакан пенящегося игристого напитка.
«А потом засну. Лягу в телегу, в сено и засну, пусть везут меня
домой спящего».

Кусты кончились. Роман вышел на чистину и остолбенел. Вме-
сто ожидаемого дубняка перед ним встала стена старого густого
ельника. Это было так невероятно 1$страшно, что холодная волна
прошла по спине Романа.

— Боже мой... что это за лес? — спросил он.

Густой ельник ответил ему просторной гулкой тишиной, ха-
рактерной для старого, долго тянущегося леса.

«Куда же я вышел? — лихорадочно соображал Роман. — Откуда
здесь ельник? Тут должен быть дубняк. Я никогда не видел здесь
ельника. Господи, за что мне это все?»

Он в изнеможении опустился на землю. Усталость, жажда и
тупая боль н руке словно по команде навалились на него.

«Не может, не может все это быть. Это сон, тяжелый, навязчи-
вый, когда спать уже невмоготу, а проснуться - сил нет». Разгля-
дывая свои кремовые, выпачканные кровью и землей брюки, Ро-
ман засмеялся.

- Сон, сон, сон! - повторял он и смеялся в изнеможении.

♦ Убил волка ножом, иду по знакомому лесу и ничего не узнаю».

Рготепопз-поиз дапз 1с Ь<п5

Реп<1ап1 дис 1с )оир п’у сз( раз... —

Хриплым надтреснутым голосом пропел он, с трудом встал с зем-
ли и, усмехаясь, побрел к ельнику. Старый сумрачный еловый лес
принял его в себя, окружил шершавыми деревьями, повел по мяг-
кой, устеленной хвоей земле.

- Сон, сон, сон, — бормотал Роман, бредя наугад, обходя су-
мрачные стволы.

Ельник был таким высоким и старым, что солнце нс проника-
ло вниз, и это создавало впечатление вечернего времени. Здесь не
было птиц, глухая тишина стояла кругом, и лишь хруст еловых
сучков под ногами Романа нарушал ее. С каждым шагом Роман
чувствовал нарастающую слабость, он нс в силах был поддержи-
вать раненую руку, она бессильно повисла у бедра, кровь теплой
струйкой ползла по кисти, с бледных кончиков пальцев капала на
хвою.

Роман двигался как сомнамбула^ слабость постепенно стала
какой-то далекой и даже приятной. Простирающийся во все сто-
роны лес походил на царство мертвых, на страну забвения, глубо
ким спокойствием дышал он. И это глубокое спокойствие, слов-
но большая мягкая птица, опустилось на плечи Романа. Он шел в
хвойном полумраке, и яркие картины детства ожили вето памяти
Он попеременно был и мальчиком, и юношей, и взрослым муж-
чиной. Это было так ярко и правдоподобно, что несколько раз он,
не видя окружающего мира, натыкался на деревья.

Путь ему пересекла дорога. Ничуть не удивившись этому, он
свернул и пошел по ней. Двигаясь в полусне, он шел и шел по до-
роге, повинуясь ее плавному течению.
Вдруг его окликнули.

Он обернулся.

Позади него стояла коляска, запряженная вороной лошадью.
В коляске сидел седой человек.

«Это Харон», - безучастно подумал Роман.

Человек выбрался из коляски и подошел к Роману. Роман уз-
нал его. Это был тот самый угрюмый гость отца Агафона, подняв-
ший на пасхальном обеде тост за детей.

«Что он делает здесь?» - подумал Роман, немо глядя на этого
странного человека, который также немо смотрел на Романа, стоя
перед ним.

— Что с вами? — проговорил наконец незнакомец низким тя-
желым голосом.

- Я только что убил волка, — еле слышно произнес Роман за-
пекшимися губами и, качнувшись, стал падать назад, теряя со-
знание.

IV

Лежа навзничь на широких, мягко устеленных шкурами санях,
Роман несся через ночной лес. Темные деревья проплывали мимо,
верхушками своими то скрывая, то открывая яркое звездное небо.
Было свежо, пахло свежеструганым деревом, по-видимому, от са-
ней. Роман приподнялся на локте и увидел, что в сани впряжена
лошадь, потная спина которой серебрилась подлунным светом.

«А где же возница?» — подумалось Роману. Он заворочался и сел.

Сани неслись глухим лесом, удивительно легко скользя по об-
рызганной росой траве, тихо шелестевшей под ними. Лошадь уве-
ренно объезжала деревья, словно давно уже зная эту неезженую
дорогу.
•Куда опа меня везет?» — мысленно спрашивал Роман, пыта-
ясь узнать проплывающий мимо лес.

Но места были неузнаваемы. Вскоре лес расступился, и лошадь
понесла сани по просторному лугу, серебристо-белому от яркого
света луны.	•

«Какая красота!» — восхищался Роман, оглядываясь кругом.

Вдруг лошадь фыркнула и понеслась галопом. Ночной воздух
засвистел у Романа в ушах.

«С чего бы это она? — подумал Роман. - Так и разбиться мож-
но».

Он стал искать вожжи в передке саней, но их не было.

— Тпппрууу! — крикнул Роман, но лошадь неслась изо всех сил.
Роман оглянулся назад и обмер, сотни зеленых парных огоньков
двигались в темноте следом за ними. Это были волки. Лошадь не-
слась, не разбирая дороги, но сани по-прежнему легко скользили
по земле.

Волки приближались. Роман уже мог различить их темные
фигуры; слышалось хриплое дыхание зверей.

Роман стал погонять лошадь, крича изо всей мочи. Но вдрут
он заметил, что в сани впряжен скелет лошади, с каждым шагом
замедляющий свой бег. Сани остановились на залитой луной по-
ляне. Роман с ужасом заметил, что волки расположились по краю
поляны и немо замерли, посверкивая глазами. Ни жив ни мерт в,
Роман сидел в санях. Скелет неподвижно стоял в конской сбруе.
Посередине поляны на куче белых грибов лежал, высунув язык
и глядя на Романа, убитый им волк. В шее его торчала рукоятка
ножа.

Вдруг он поднялся. Зеленые глаза его налились кровью и стали
светиться все ярче и ярче, слепя Романа. Он закрыл лицо руками,
но свет волчьих глаз был настолько силен, что пронизывал плоть
рук, веки и слепил, слепил. Роман уткнулся лицом в медвежью
шкуру, но и там нельзя было спрятаться от испепеляющих волчь-
их глаз.

— Господи, помоги! - закричал он и проснулся.

Он лежал на просторной кровати в небольшой, но аккуратно
прибранной комнате. Солнце, по-видимому только что вставшее,
светило в окно, слепя Романа.

Машинально прикрыв глаза правой рукой, он обнаружил, что
рука перебинтована. Перебинтован был и локоть левой руки. Ро-
ман потрогал локоть. Рука не болела.
Так, значит, то был не сон, — улыбнулся он, сел в кровати и
стал разглядывать незнакомую комнату.

Но зеленому верху яблони, виднеющемуся в окне, можно было
догадаться, что комната находится на втором этаже. Стены и пото-
лок были обшиты гладко струганными досками, приятный запах
сосны стоял в комнате. Прямо у изголовья кровати на низком столи-
ке стояли кувшин с водой, пузырьки и склянки с лекарствами, ле-
жало полотенце. Чуть поодаль располагались две этажерки с кни-
гами, затем старое плетеное кресло. На голой противоположной
стене висело ружье. Посередине комнаты стоял круглый стол с дву-
мя стульями, накрытый белой скатертью. На столе стояла голубая
ваза с полевыми цветами.

Внезапно дверь отворилась, и на пороге показалась женская
фигура в глухом и длинном сером платье. Помедлив мгновенье у
двери, незнакомка подошла к подножью кровати и, опустив ле-
вую руку на деревянную спинку кровати, произнесла тихо и добро-
желательно:

- С добрым утром.

- С добрым утром, - машинально ответил Роман и вдруг узнал
в ней ту самую девушку из церкви:

«Ес же я видел тогда на балконе. Так, значит, я в доме лесни-
чего...»

Как вы себя чувствуете? — спросила девушка, по всей види-
мости стараясь знакомыми фразами скрыть свое смущение.

— Спасибо, хорошо, - ответил Роман, щурясь от бьющего в
глаза солнца.

- Так вам солнце спать нс дало? - быстро произнесла она, уже
без всякой позы, удивив Романа внезапной искренностью и не-
посредственностью. - Это я виновата. Забыла шторы притянуть.

Своей легкой, словно плывущей походкой она подошла к окну
и сдвинула штору так, чтобы свет не падал на Романа.

— Не беспокойтесь, я прекрасно спал, а теперь уже надо вста-
вать.

Нет, нет. Как же - вставать? Вам приказано лежать, а мне —
ухаживать за вами.

— Помилуйте, кто же это приказал?

— Доктор Клюгин, ваша тетушка и мой отчим.

Девушка стояла возле стола с цветами. В ее опущенных руках
было столько девичьей робости, скромности и непосредственнос-
ти, что Роман улыбнулся:
— Простите, мы ведь с вами до сих пор не знакомы. На Пасху в
общей суматохе нас никто не представил друг другу. Как ваше имя?

— Татьяна, - быстро ответила девушка и туг же поправилась. -
Татьяна Александровна.

— Очень приятно. Ая — Роман Алексеевич.

— Мне тоже очень приятно, - ответила она, опять как бы пря-
чась за фразу.

- По всей видимости, я в доме лесничего?

— Да, в нашем доме.

Она подошла к этажерке и взялась за нее руками, словно ста-
раясь спрятать свои руки, так явно выдающие се характер.

— Теперь утро. Неужели я так долго спал?

— Вчера вас отчим привез без сознания, - заговорила она, слег-
ка волнуясь. — Он вас в лесу нашел..

— Я это помню, — усмехнулся Роман. — Вот только потом что
было - не знаю.

— А потом он привез вас сюда, мы вас перевязали, и он поехал
за Клюгиным Ваших родных в ту пору дома не оказалось, они
ждали вас в лесу на условленном месте. Приехали они только три
часа пополудни. Отчим им оставил записку, и они сюда приеха-
ли...

- Воображаю, что с ними было! — качнул головой Роман, с
улыбкой откидываясь на подушку.

Татьяна гоже улыбнулась и заговорила совсем по-простому,
нисколько не стесняясь:

- Да, вы правы. Это был такой переполох! Тетя ваша плакала,
дядя хотел ехать в город, все время кричал, чтоб закладывали, Клю-
гин на них бранился, а вы лежали пластом, в забытьи.

- Просто акт из трагедии! засмеялся Роман

— Ну тсперь-то можно смеяться, — пожала плечами Татьяна, и
легкая тень задумчивости сошла на ее лицо, — А тогда все это было
страшно. Вас отчим привез всего в крови.

Она замолчала, а потом вдруг спросила тихо и как-то насторо-
женно:

— Скажите, а вы и впрямь убили волка?

— Да. Убил, - ответил Роман, — хотя, признаться, до сих пор не
верится. Но вот подтверждение!

Он поднял забинтованные руки.

— Он на вас бросился?

— Да нет, это я бросился на него с ножом и убил.
11а девушку сказанное подействовало странно — она отвела гла-
за и стала безотчетно водить рукой по точеной рейке этажерки.
Роман молча смотрел на нее. На вид Татьяне было лет двадцать.
Тогда, в церкви, ее лицо показалось Роману не столько красивым,
сколько милым, почти ангельским. Теперь же, рассматривая ее,
он с каждой минутой убеждался, насколько красива она. Красота
Тани не была яркой, поражающей взгляд, подобно Зоиной красо-
те. В этом лине все складывалось по-другому, неброско, но с тем
тихим очарованием, по которому легко отличить русскую деви-
чью красоту от любой другой.

У Татьяны были милые зеленые глаза, под дугами тонких бро-
вей смотрящие мягким и внимательным взглядом, в котором явно
рассудок уступал место сердцу и душе; по-детски припухлые, пра-
вильной формы губы и такой же правильный нос. Овал лица ее
обрамляли густые русые волосы, заплетенные простой косой, до-
стающей Татьяне до пояса.

Сейчас, когда она стояла у этажерки, голова ее слегка скло-
нилась к плечу, а плечо, хрупкое девичье плечо, обтянутое про-
стым серым молескином, слегка поднялось, словно в недоумении.

В позе неподвижно стоящей девушки было столько тихого оча-
рования, столько простоты и в то же время какого-то особого,
только ей присущего достоинства, что Роман замер и неотрывно
смотрел на нее.

Татьяна первая нарушила тишину.

— Скажите, зачем вы это сделали? — спросила она, не меняя
позы.

Роман хотел было ответить в свойственной ему быстрой, полу-
шутливой манере, но вдруг осекся, почувствовав какую-то нелов-
кость перед этой девушкой.

Она спросила его так искренне, как давно уже никто не спра-
шивал.

Именно поэтому ответы вроде «меня толкнул на это азарт охот-
ника» или «я внезапно почувствовал себя воином» показались ему
теперь пошлыми и глупыми. Он всерьез задумался: «Действи-
тельно. зачем я сделал это? Неужели из-за жалости к лосенку? Ну,
с другой стороны — ведь не травой же питаться волку? Но мое
сердце содрогнулось от этой сиены. Это все равно что есть ребен-
ка. Я убил его потому, что не мог вынести этого... просто не мог».

Роман приподнялся с полушки и, оперевшись руками о кро-
вать, заговорил:
— Все дело в том, что я увидел, как этот волк пожирал убитого
им лосенка. Это зрелище было так неожиданно, я до этого шел но
красивому березовому лесу, собирал грибы. Все было так красиво,
безмятежно. И тут вдруг этот хруст молодых костей, кровь и... и
эти налитые кровью волчьи глаза. Я просто весь содрогнулся, вы-
хватил нож и безотчетно кинулся убивать.

Он замолчал и посмотрел на Таню.

Их глаза встретились.

— Вы осуждаете меня? — спросил Роман.

— Нет, — просто ответила она и замолчала.

И действительно, в ее молчании не было ни осуждения, ни
удивления, ни скрытого преклонения перед отчаянным поступ-
ком Романа. Зато было что-то такое, что бывает у натур глубоких
и ищущих.

Внезапно за окном послышался звук подъехавшего экипажа.

Татьяна подошла к окну:

— Вот и Клюгин приехал. Я пойду встречу, а вы лежите по-
койно.

Она быстро выбежала, прошуршав своим .длинным платьем.

•Совсем как девочка, - заметил про себя Роман, проводив ее
пристальным взглядом. - Как, однако, в ней много всего».

Снизу заскрипели ступени винтовой лестницы, и в двери по-
казалась сутулая фигура Клюгина. Он вошел, держа в руке потер-
тый фельдшерский саквояж:

— С добрым утром, господин победитель волков.

— Здравствуйте, Андрей Викторович! - весело откликнулся
Роман, усаживаясь поудобнее в кровати.

Поставив саквояж на столик в изголовье, Клюгин взял стул,
поднес к кровати и уселся совсем вплотную, так что большая го-
лова его, возникнув перед липом Романа во всех подробностях,
заняла полкомна гы.

- Нуте-с, на что жалуемся? — произнесла голова положенную
казенную фразу, глядя на Романа мутными, сле1ка насмешливы-
ми глазами.

Не переставая улыбаться. Роман ответил в той же манере:

— Спасибо, доктор, я абсолютно здоров.

Кривая улыбка тронула бескровные губы Клюгина, он вынул
из кармашка потертого жилета серебряные часы, взял руку Рома-
на и. склонив голову, стал шевелить губами.
Через минуту он убрал часы на место, со вздохом изнеможе-
ния раскрыл саквояж, достал деревянную слуховую трубку и при-
казал Роману:

— Ну-ка, задерите-ка рубаху.

Роман выполнил приказание, а Клюгин стал слушать, уперев
трубку в грудь Романа, повторяя «дышите», «не дышите».

Продолжалось это недолго. Клюгин убрал трубку и, умехнув-
шись, произнес в лицо Роману:

— Здоровы как бык.

— Приятно слышать, — усмехнулся Роман в ответ.

— Да. Сердцу вашему годовалый бычок позавидует. Голова не
кружится?

— Нет.

— Вы, батенька, потеряли порядком крови. Не много, но, судя
по ране — довольно, чтобы продержать вас неделю в постели.

— Да что вы, Андрей Викторович! Зачем превращать все это в
трагедию? Я же не Мцыри, в конце концов.

— Вы не Мцыри, это верно. Но рана на локте вовсе не пустя-
ковая. Да, признаться, меня нс потеря крови беспокоит.

- А что же?

- Дельце в том, что то четвероногое, коего вы изволили убить...

— А откуда вам известно, что я его действительно убил?

— Как откуда? Он же, голубчик, давно ободран и в виде шкуры
покоится на пялках там, у сарая.

— А как он попал сюда?

— Куницын вчера вечером взял собаку и поехал на то место, где
вас нашли. Она пошла по следу. Нашла и волка, и вашу шляпу.
И даже кузовок с грибами. И лосенка дохлого.

- Вот оно что! - радостно удивился Роман и тут же пробор-
мотал. — Постойте... а отчего же Татьяна Александровна спраши-
вала меня только что — убил ли я волка?

Клюгин равнодушно пожал плечами:

— Ну, кто ж ее знает. По-моему, эта девица немного того... Все
какими-то притчами изъясняется. А впрочем, кто по молодости
не мудрил? Я вон в лаптях на лекции ходил, читал Григория Ско-
вороду... А недельку вам полежать все-таки придется.

— Почему?

- Да потому, что у этой канальи волка между зубами черт знает
что. Гнилое мясо в натуральном виде. Раны я обработал как пола-
гается, перевязку сменил теперь же. Но заражение крови — это
заражение крови. Вам-то еще пожить хочется. А?

— Хочется! — засмеялся Роман.

— Ну и лежите тихо, — сухо проговорил Клюгин, — Вы теперь
герой, Георгий Победоносец. Когда «станете, как раз слух о вас
уже пройдет по всей Руси Великой. По всему болоту все заквака-
ют: слава Воспенникову-победителю!

- Вы, Андрей Викторович, неизменны. - Роман откинулся на
подушку, — Угостите папиросой.

— В|Пе.

Клюгин достал папиросы, и они закурили.

— Скажите, какого черта вас понесло на этого зверя? — спро-
сил Клюгин, доставая из саквояжа бинты, вату, склянку с мазью и
ножницы.

- Он так отвратительно жрал лосенка, что я нс выдержал.

— И бросились с ножом?

— И бросился с ножом.

— Удивительно, как он вас не загрыз.

- Я сам до сих пор не верю, что я убил его, а не наоборот

— М-да... любопытно. Для нашей вялотекущей жизни это пря-
мо подвиг... ну-ка, дайте руку.

Роман протянул Клюгину руку, и фельдшер стал развязывать
повязку на локте.

- М-да! - усмехнулся Клюгин. - Значит, вот вам как все не-
безразлично.

— Не знаю, — пожал свободным плечом Роман. - Просто жал-
ко было слабого. А волк так омерзительно жрал. Этот хруст.. До
сих пор в ушах стоит.

— Да я бы, если б даже ребенка он жрал, еще живого, и то б не
вмешался. Одним мучеником меньше - и все тут.

— Уж вы-то конечно не вмешались бы, - пробормотал Роман,
чувствуя знакомую брезгливость к Клюгину.

— Ну, правда, посудите сами, один жрет другого, так что ж с того?
Волку надобно жрать кого-то. Он же не корова. Вы не набросились
бы на корову, когда она жрала траву. А чем этот паршивый лосенок
лучше? Или что. в вас эстетика, так сказать, восстала?

— Скорее этика, чем эстетика.

— Да какая, к черту, этика, это же четвероногие! - засмеялся
Клюгин, ловкими, привычными движениями сматывая бинт. -
Один жрет другого, потом сам дохнет, удобряет землю, из нее ра-
стет трава, которую, в свою очередь, жрет новый лосенок. Пас-
кудный круговорот жизни. И нечего вмешиваться в него. Другое
дело инстинкт убийцы. Это ясно. Увидели дичь - погнались,
убили. Это нормально, хотя тоже скучно. Но зачем объяснять это
какой-то этикой, каким-то человеческим отношением? Сказали
бы еще, что вам по-христиански стало жалко этого лосенка.

- Л я именно это и хотел сказать. В каждом из нас живет ав-
тономная мораль, в каждом есть добродетель. И сострадание есть
в каждом. Оно может проявляться как угодно и вкладываться в
разные, казалось бы, пустяковые вещи. Макарий Египетский, к
примеру, пожалел однажды попавшую в паучью сеть бабочку. Это
показалось ему торжеством греха над добродетелью. И он ее ос-
вободил. Конечно, если бы погибла бабочка, ничего бы не
произошло, никакой трагедии. Но он проявил себя как Нолю
заргепв. Как человек с автономной моралью. Называйте эго хри-
стианством, буддизмом или просто добротой, как угодно. Во мне
откликнулся мой нравственный закон, то есть — моя воля. Она и
толкнула меня вперед... — ух, как больно, - Роман поморщился,
так как Клюгин в этот момент не очень милосердно отодрал при-
сохший к ране бинт.

- Автономная мораль... добродетель... — Морщась, Клюгин
бросил старый, меченный кровью бинт на пол. — Да откуда вы
точно знаете, что она обязательно в нас? Что доказывает это? То,
что люди стараются до поры не убивать друг друга? Поверьте мне,
милейший, объявите завтра о роспуске всех правительств, госу-
дарственных учреждений, армий, об отмене всех законов - реки
крови затопят землю. Потечет, потечет кровушка, и утонут в ней
эти ваши «автономия морали», «добродетель», этические катего-
рии. Все утонет. Все.

- Тогда позвольте вас спросить, почему же эти злые и дикие,
по-вашему, люди со времен Алама не только убивали, но и строи-
ли города, хранили культуру, объединялись в государства? Не яв-
ляется ли это доказательством того, о чем так просто написал Кант
в «Критике чистого разума»?

Они сбивались в эти самые государства, потому что подсозна-
тельно боялись себя! — резко отчеканил Клюгин, накладывая мар-
лю с мазью на рану. - Армия, полиция, департаменты - все созда-
но для обуздания самих себя, своих инстинктов. И культура тоже.

- То есть Бах и Рафаэль тоже, по-вашему, — для обуздания?
— Да, ла. Для обуздания Не дергайтесь, молодой человек, а то
соскочит, — он стал перевязывать рану, - Бах, Бетховен, Рафаэль, —
все это ширмы, крышки, под которыми клокочет НЫдо, (апаюх,
жажда убийства.

— Какая глупость... — вырвалось у Гомана.

— Правильно. Это во все времена будет объявлено глупостью.
Страх смерти - вот сила, создавшая все религии, породившая го-
сударства. Все, все боятся умереть. А я - нет.

Он завязал концы повязки узлом, обрезал ножницами, взял со
столика мундштуке папиросой и, затянувшись, встал, подошел к
окну.

Минуты две в комнате была тишина, потом Роман произнес:
— Мне кажется, Андрей Викторович, вы об этом жалеете.

Клюгин в ответ лишь усмехнулся и, вытащив окурок из мунд-
штука, бросил за окно.

- Да. Скажите, пожалуйста, отчего я так долго спал?

-Я вамопиядал. Вы тогда бредили, в беспамятстве были.Сон -
лучшее лекарство, как говаривал Авиценна. Рана ваша вроде нс
нагноилась, мазь у меня дельная... Да, я еше вчера барышне по-
рошки дал — будете пить три раза в день. Натощак.

— А почему я здесь лежу, а не дома?

- Я посоветовал вчера оставить вас в покое. Хотя советовать
вашим родным - занятие неблагодарное и бессмысленное. Здесь
вчера творилось нечто невообразимое. Оплакивание Гектора. Вой.
стенания, идиотские советы - тьфу! Терпеть нс могу, когда стал-
киваются медицина и родные больного. А ваши родственнички
могут кого угодно из себя вывести. От их советов камни застонут.
Дядюшка ваш, например, посоветовал мне дать вам рому. И знае-
те почему9 Потому что он по цвету напоминает кровь и действует
согревающе! Каково, а?

Роман засмеялся.

-Ага, легки на помине, - пробормотал Клюгин, глядя в окно. -
Едут забирать вас. Но это уже — без меня. Встречаться с ними мне
резона нет - и гак нервы ни к черту!

Он быстро подошел к столику, побросал в открытый, пахну-
щий аптекой саквояж свои нехитрые принадлежности, захлопнул
его и, подхватив, направился к двери, быстро говоря на ходу:

- Значит, главное - полежать, пить порошки, делать перевяз-
ки. Есть получше... Я вас навещу...

Дверь за ним захлопнулась.
«Видно, досталось ему вчера! — весело подумал Роман и, вспом-
нив про ром. засмеялся. — На кровь похож...»

Дверь приоткрылась, и вошла Татьяна.

- Едут ваши, произнесла она, глядя своими внимательными
глазами. Роман, с лица которого еше не сошла улыбка, смотрел
на нее с нескрываемым интересом.

Отчего Клюгин так выбежал? - спросила она, отводя глаза.

- Испугался встречи с моими. Они вчера его вывели из себя.

Татьяна улыбнулась, и глаза их вновь встретились.

«Какое чудное создание. Почему я раньше не обратил на нее
внимание? — подумал Роман и спросил:

— А где же ваш батюшка?

— Он на делянки поехал. Там артельные просеку делают.

Положив обе руки на высокую спинку подножья кровати, она
смотрела куда-то вбок.

«Как она мила, - думал Роман, глядя на хрупкие плечи и тон-
кие, по-девичьи беззащитные пальцы. — Как же она все-таки
мила!»

- Татьяна Александровна, скажите... — произнес он, желая
только одного - чтобы она посмотрела на него.

Она подняла взгляд, глаза их встретились.

— Скажите пожалуйста, - проговорил Роман, чувствуя, как в
груди у него при ее взгляде вскипает жаркая волна, заставляющая
его трепетать. — Скажите, - повторил он, и она. почувствовав все,
снова отвела глаза. Щеки ее заалели

«Господи, как быстро!» - мелькнуло в голове Романа.

Потупив очи, она стояла перед ним - стройная, прелестная
девушка с заалевшими щеками. Внизу послышался шум.

— Это ваши, - очнулась Татьяна от забытья и, коснувшись ла-
донью щеки, нс взглянув на Романа, вышла.

— Эго наши, — автоматически повторил Роман. - Наши. Они
ведь забирать меня приехали.

Он вздрогнул.

«Значит, я уеду отсюда? Как же так... Уеду., нс буду видеть ее?
Да... Но гам моя картина, мой дневник... занятия. Занятия? Черт
возьми. Как же я се не увижу? Теперь ведь мне непременно надо
видеть ее».

Послышался скрип ступеней, и в комнату вошли Антон Пет-
рович с Лидией Константиновной. Таня вошла следом и стала у
двери.
- В здравии, в здравии’ - загремел дядя, обнимая Романа и
целуя его в обе шеки. — Вот он. Зигфрид наш!

— Ромушка, мальчик мой! — обняла его тетя из-за спины Анто-
на Петровича. - Господи!

Сквозь объятия и руки родных Роман взглянул на Таню. Она
смотрела на происходящее с какой-то радостной грустью, глаза ее
радовались, а губы были грустны.

- Как же ты его, а? Расскажи немедля! - гремел дядя. - Я ви-
дал, он там висит распяленный! Матёрейший волчище! Как ты
его?! Ну, это же невозможно, господа хорошие!

- Анз'оша, оставь Ромушку в покое, я умоляю тебя! — тетя от-
таскивала своими тонкими руками Антона Петровича. — Он же
только недавно был без памяти! Татьяна Александровна, голубуш-
ка, скажите хоть вы ему!

— Да, да, - произнесла Татьяна, стараясь не смотреть на Рома-
на. — Только что был доктор Клюгин. Он говорил о покое, оста-
вил порошки... вот, они у меня. - Из кармашка платья она доста-
ла коробочку с порошками и протянула тетушке.

- Что, он был уже? - удивилась Лидия Константиновна.

— Да, был. Был и ушел.

— Так это его экипаж у крыльца?

— Должно быть, его. Я оставлю вас? — спросила Татьяна, отдав
порошки тете.

- Спасибо вам, голубушка, - проговорила тетя, целуя Татьяну.

— Бог наградит вас за заботу о страждущем! — Антон Петрович
подошел к девушке и, решительно взяв ее руки, расцеловал их,
чем поверг ее в еше большее смущение.

Она быстро вышла с выражением такого невинного смуще-
ния, что Роман содрогнулся. Горячая волна снова ожила у него в
сердце.

— Милое дитя! - произнес Антон Петрович вслед Татьяне. -
Вот послал Бог лесничему утешительницу на старости лет. Ангель
ское создание.

— Ромушка, милый наш, как ты себя чувствуешь? Говори, не
томи нас! — Тетя села на кровать к Роману и, обняв, поцеловала в
висок.

— Прекрасно, прекрасно я себя чувствую, тетушка. - ответил
Роман, внутри несколько расстроенный уходом Татьяны.

- Клюгин был? Он перевязку сделал? Не загноилась рана твоя?

— Все прекрасно, тетушка. Все хорошо.
- Да чего ж хорошего, мальчик мой! Ты же на волосок от смер-
ти был. Ну зачем, зачем ты пошел не с нами?!

- Тетушка, милая, я ни о чем нс жалею, ни о чем! — отвечал
Роман, все думая о Тане. «Отчею ж она ушла? Я даже нс успел
поговорить с ней».

Вот это слова настоящего мужчины! Воина! Молодец. Коли
бросился зверь — не беги, а прими бой!

Дядюшка, это не он на меня бросился, а я на него.

Воспенниковы замолчали.

- Как - ты на него? - спросила тетя, непонимающе глядя на
Романа.

— То есть как это? — спросил Антон Петрович.

- Очень просто. Я шел, увидел, как волк жрет лосенка. Меня
это просто взбесило. Я вытащил нож и бросился на него. Он не-
много отбежал, а потом развернулся и принял бой. Вот и все.

Прошли несколько беззвучных секунд, затем тетушка поднес-
ла руки ко рту и, склонив голову, прошептала:

- Боже, Боже мой...

Антон Петрович, стоявший после вышесказанного неподвиж-
но, подошел к Роману, наклонился и поцеловал его в голову. Вы-
ражение лица его при этом было тяжелым. Затем он отошел к окну
и со вздохом скрестил руки на груди.

— Успокойтесь, тетушка, — Роман обнял Лидию Константинов-
ну за плечи. - Все позади.

- Боже, Боже мой... — повторяла тетя, спрятав нижнюю часть
лица в ладони.

- Полноте, тетушка! — улыбнулся Роман. - Зачем так пережи-
вать?

Лидия Константиновна опустила руки и произнесла как мож-
но серьезнее:

— Обешай мне, Роман, что... что такое никогда больше не по-
вторится. Обещай светлой памятью твоих покойных родителей.

Обещаю, тетушка, - ответил Роман и поцеловал тетину руку.

Слышнобыло, как подокнами Савва разговаривал всвоей при-
бауточной манере с кучером клкл инского экипажа.

- Где же твой спаситель? - спросил Антон Петрович, глядя в
окно.

— Татьяна Александровна сказала, что поехал на делянки.

— Да. Вовремя он тогда тебя встретил.
— Господи, да мы все должны молиться на Алама Ильича! —
воскликнула тетушка, - Если бы не он! Что бы было б, а? Вы по-
нимаете, что могло бы случиться? Ты бы мог просто кровью изой-
ти и погибнуть в лесу! Ты понимаешь это?

Улыбаясь, Роман кивал. Сегодняшнее утро словно приоткры-
ло перед ним новую неведомую дверь, за которой начинался чуд-
ный. переливающийся радугами мир. Он еще не видел этого мира,
но уже мог почувствовать его пьянящую прелесть, от которой у
него так сладко замирало сердце.

«Я будто заново родился этим утром, - думал он, не слыша те-
тушкиных причитаний. — Она словно разбудила меня. Хотя нет —
разбудило солнце, а она вошла следом. Как это было прелестно -
видеть ее, говорить с ней. Она вон гам стояла, говорила со мной.
Как она смутилась от моего взгляда! Л эти руки, милые, совсем
еще детские руки. Но глаза умны не по-детски. Л выбежала тогда,
как ребенок, как девочка! И сколько в ней простоты и довер-
чивости. Эти фразы. Она прятала за ними простоту, искренность
и доверчивость. То, что так легко разрушается людьми. То, что я
растерял за эти три года...»

А тетушка между тем, раскрыв внесенный Саввой чемодан, до-
стала белье и летний костюм Романа, стала раскладывать на кро-
вати. Антон Петрович с пустым чемоданом спуст ился вниз, петуш-
ка хотела было помочь Роману переменить нательную рубашку,
но он наотрез отказался, и она вышла тоже.

Облачившись в светлые брюки и кремовую рубашку с сирене-
вым бантом, Роман повесил левую руку на приготовленную тетей
перевязь и хотел уже спуститься вниз за всеми, но взгляд его слу-
чайно остановился на одной вещице, стоящей сверху на этажер-
ке. Это была небольшая фарфоровая статуэтка лесной богини
Дианы, сделанная, по-видимому, в Мейсоне. Маленькая богиня
мгновенье назад выпустила стрелу из золотого лука и теперь, за-
мерев, следила за ее полетом.

Кончиком пальца Роман провел по маленькой руке, сжимаю-
щей лук. Рука была хрупкой, тоненькой, но и в то же время силь-
ной, уверенной.

«Хрупкое можетбытьсильным, —безотчетно подумал Роман. -
И это по-настоящему красиво».

Повернувшись, он окинул взглядом деревянную комнату, слов-
но благодаря ее за все то новое, что вошло в него здесь сегодня.
Внизу за окном слышались голоса. Один из них принадлежал Та-
тьяне.

«Еше вчера я бы не выделил этого голоса, - радостно подумал
Роман. - А сегодня я слышу его отдельно от всех других».

Он прошел в дверь и по винтовой лестнице стал спускаться вниз.

Спустившись, он прошел по коридору и вышел на крыльцо.
Перед ним стояла старая дядина коляска, запряженная Костро-
мой, с Саввой на козлах, который, завидя Романа, привстал и,
кивая плешивой головой, запричитал:

- Здравия желаем, Роман Лексеич, здравия желаем, многоспа-
сительный наш!

- Здравствуй, Савва, - кивнул Роман старику, ища глазами
среди суетящихся у коляски родственников Татьяну.

Но ее там не было.

Роман оглянулся и вздрогнул - она стояла рядом с ним, за об-
витым плющом столбиком крыльца, и смотрела на него.

— Вы... - произнес Роман и замер, нс в силах оторваться от ее
глаз.

— Я про лестницу забыла предупредить вас, — сказала Татьяна,
отводя глаза. — Очень крута, а вы еще слабы.

— Я уже спустился, благодарю вас, - автоматически ответил
Роман, поражаясь красоте ее рук, нервно и в то же время неторо-
пливо перебирающих листья плюща.

— Поправляйтесь, - произнесла она, не глядя не него. В ее фи-
гуре чувствовалось беспокойство, полуоткрытые губы были пре-
лестны.

— Спасибо вам. - произнес Роман и добавил с внутренним тре-
петом: — Татьяна Александровна.

Звук своего имени странно подействовал на Тат ьяну, это слов-
но успокоило ее. Слегка улыбнувшись, она посмотрела Роману в
глаза и проговорила:

— Не за что благодарить.

И снова знакомая алая волна затопила грудь Романа по самое
горло, нс давая вздохнуть. По всей видимости, лицо его в этот мо-
мент тоже изменилось, отразившись тут же, как в зеркале, в Тать-
янином лице. И по ее взволнованным губам и отведенным глазам
он понял, что с ним творится. Ему стало неловко.

- Рома, мы уже готовы, - тетушка подошла к ним и трижды
поцеловала Таню в покрасневшее лицо, повторяя. - Спасибо вам,
голубушка, спасибо, ангел вы мой!
Роман зачарованно смотрел, как Татьяна безвольно, с налетом
грустного отстранения подставляет лицо под тетушкины губы.

— Спасибо, душа моя! — подошел Антон Петрович и в свою
очередь расцеловал прелестные Танины руки. — Жду вас с папень-
кой на мой день рождения. Не забудьте!

- Как же забыть... — улыбнулась Таня.

Роман чувствовал, что никакие силы неспособны оторвать его
от общения с этим существом. Превозмогая себя, он неловко по-
клонился и пошел к коляске, медленно переставляя одеревенев-
шие, словно нс свои ноги.

Забравшись, он сел на кожаный пуф спиной к Савве, в то вре-
мя как Воспснниковы не торопясь разместились напротив.

— Прощайте, голубушка, Татьяна Александровна! — крикнула
Лидия Константиновна, махая рукой Татьяне, так и стоящей у
обвитого плющом столбика крыльца.

Антон Петрович приподнял с головы белую фетровую шляпу и
летним зонтиком тетушки слегка толкнул Савву в плечо. Старик,
засмотревшийся на пасущуюся неподалеку стреноженную кобы-
лу лесничего, хлестнул кнутиком Кострому, и коляска резво пока-
тилась.

Полуобернувшись, Роман ничего не видел, кроме стройной
фигуры в сером платье. Коляска катилась, дядюшка и тетушка что-
то говорили ему, а он все смотрел и смотрел на уменьшающуюся
Таню, неподвижную, словно фарфоровая статуэтка. Ио - вдруг
статуэтка ожила и медленно пошла влево от крыльца.

- Ромушка, как твоя рука, скажи мне правду, - умоляюще скло-
нилась к нему Лидия Константиновна.

Между тем доро| а резко вильнула в лес, и Таня пропала за гус-
той, яркой стеной зелени.

Роман повернул лицо к чете своих родственников, и. пожалуй,
впервые за все времена они вдруг показались ему скучными.

— Что же ты молчишь? - тетушкина рука коснулась его плеча.

— Что? - вопросительно посмотрел на нес Роман.

— Я спрашиваю, как твоя рука?

— Прекрасно, - усмехнулся он. - Теперь все прекрасно.

- Как прекрасно? Наверняка ведь болит. Ты придерживай ее
другой рукой...

— А что же ты, братец, на свой трофей не посмотрел? — спро-
сил Антон Петрович, расстегивая ворот своей косоворотки. - Он
же на дворе у них распятый висел, сходил бы!
— Что? Кто распятый? - бормотал Роман, бесцельно обшари-
вая глазами лес.

- Да волчище! Волчише твой у них на пялице во дворе, здоро-
венный, как прямо медведь! Надо было б посмотреть!

— Антоша, ну что ты с этим волком, будь он неладен! Рома,
Клюгин тебя перевязал хорошо? Теперь я сама тебе буду перевяз-
ки делать, у меня это лучше получается. Не трясет руку? Савва!
Что ты гонишь так, езжай потише!

— А и потишай можно! — замотал головой старик, подтягивая
вожжи. — Пр, пр, пр! Охолони-ко!

Кострома побежала медленней.

Антон Петрович во все глаза смотрел на племянника, массив-
ное лицо его источало азарт и чисто охотничье возбуждение.

- Рома, голубчик, ну теперь ты расскажи, расскажи поподроб-
ней, как все было! — с нетерпением попросил он.

— Ведь это ж как подумать — волка голыми руками задушить!
Эвон, это ж как так можно! - обернулся к ним Савва.

— Погоди, старик, — махнул на него рукой Антон Петрович. —
Рома, не томи, голубчик, рассказывай!

- Что же мне рассказывать? - рассеянно усмехнулся Роман.

— Расскажи с того момента, как мы тогда разошлись, прямо с
этого!

Роман вздохнул и стал рассказывать.

Он говорил спокойно, даже несколько равнодушно, словно
речь шла о чем-то обычном, не интересном, а главное - давно
миновавшем. Поглядывая по сторонам и в порядке вежливости
останавливая взгляд на лицах своих слушателей, он подробно пе-
ресказал все случившееся с ним, не реагируя на возгласы испуга
или удивления, то и дело раздававшиеся в коляске. Он рассказы-
вал так, будто все это невероятное происшествие случилось вовсе
не с ним, лаже — не с его близким знакомым, а с каким-то дале-
ким, совершенно чужим человеком, которого он ни разу в жизни
не встретил, но историю убийства этим человеком волка слышал,
и вот теперь пересказывает се своим родственникам, причем да-
леко не в первый раз. Слушатели же, напротив, так были захваче-
ны рассказом, что вовсе не заметили этого странного состояния
Романа, они ахали, охали на все лады, перебивали вопросами, тре-
бовали подробностей и главное - давали советы, причем иногда с
такой страстью и настойчивостью, словно вся история происхо-
дила сейчас, у них на глазах.
- Надо было б ружье взять, Ромушка, милый мой! Зачем же
ножом, Господи! Посмотрел бы, ла и пошел прочь. Обошел бы
роковое место! - закрывала лицо руками тетушка.

- Куртку, куртку на левую руку навернул и ему в пасть, а сам в
брюхо ножом! В брюхо — ножом! — гремел на весь лес раскрас-
невшийся Антон Петрович.

— Как же так, царица небесная! Это ж страсти-то люгыя - с
волком бороться! Я и собаку-то, чай, за полверсты обойду, поми-
луй нас, грешных! - болезненно бормотал Савва, непрерывно ка-
чая головой.

Романа несколько раздражали их возгласы, но он, не реагируя
и не вступая с ними в обсуждения, все рассказывал и рассказы-
вал, пока не дошел до момента своего плутания по лесу. Полагая,
что кульминация повествования позади, он с некоторым облегче-
нием поведал, как заплутал, хоть и шел, по своему убеждению,
верно, и как попал в незнакомый ельник. Но для слушателей куль-
минацией, как ни странно, явилось именно это. Когда все трое
услыхали, что Роман, двигаясь из Усохинского березняка, заблу-
дился в поисках Желудевой Пади, - негодующие крики, причи-
тания и стоны разнеслись по лесу.

- Господи, Ромушка, я бы шла влево, влево, там и конец берез-
няку! Ой, ты же мог погибнуть, умереть без помощи!

- Зачем, зачем же ты вправо двинул так?! Это же ясно как сол-
нце - вот Бабий луг, вот березняк, вот налево подлесье, а там Же-
лудевая Паль, Косик и Гнилая канава! Налево пошел, десять ми-
нут ходу, — и подлесье! Боже мой, Рома! Ты же наши места должен
лучше меня знать, как же тебя понесло к Бучинской?!

- Царица небесная, куды ж там плутать? Это ж с закрытыми
глазами добраться можно, родимая моя мамушка!

Их громкие возбужденные советы, укоры и увещевания сыпа-
лись на Романа, словно еловые шишки. Он же, рассеянно вгля-
дываясь в лица спутников, думал о своем, и поток мыслей, уси-
ленный движением коляски, нес его, отделяя от всех и вся.

«О чем говорят эти наивные люди? — думал Роман. — Что они
хотят от меня? Почему они ничего нс видят и не замечают? Там, в
доме, они прошли мимо нес, как мимо служанки, как мимо веши,
ничего не заметив. Отъезжая, они махнули ей, отвернулись ко мне,
чтобы задавать нелепые вопросы. А раньше, раньше, все это вре-
мя почему они ничего не говорили мне о ней9 Или они так слепы
и глупы, что ничего не замечают, кроме варенья и соленых гри-
бов? Но как возможно не заметить ее?»

— Ну а потом-то что было, Рома? - спросила тетушка, слегка
тряхнув его за плечо. - Рома? Ты что, плохо себя чувствуешь?

Роман, очнувшись, поднял на нее глаза и вдруг спросил:

— Тетушка, вы давно знакомы сдочерью лесничего?

— С Танечкой? Ну... меньше года. Как только они приехали,
так и познакомились.

- А отчего они не бывают у нас?

Придерживая шляпку, раскачиваясь на сиденье от ухабистой
дороги, Лидия Константиновна пожала плечами:

- Не знаю. Адам Ильич человек замкнутый, суровый. А Танеч-
ка, она же еше ребенок, разве она одна поедет. Впрочем, нет, она
бывала у отца Агафона.

— И у Рукавитинова, - быстро подсказал Антон Петрович и с
нетерпением протянул перед Романом свою огромную руку, слов-
но прося милостыни. Ну, а потом, в ельнике, как тебя Куницын
встретил?

— Куницын? — Роман достал портсигар и поспешно раскрыл
его. — Куницын... Да Бог с ним, с Куницыным, дядюшка. Скажи-
те лучше, мне и впрямь придется с этой рукой лежать?

- Непременно, Ромушка, непременно лежать! - зачастила
тетя. - Ты потерял много крови, у тебя могут быть головокруже-
ния, да и рана была глубокой! Лежать, милый мальчик, только ле-
жать!

- Погоди, Лида, дай ему сказать! — нервничал Антон Петрович.

— Говори, говори, Ромушка. Рассказывай.

По Роман не спешил рассказывать. Достав папиросу, он заку-
рил и, пуская дым, произнес:

— Как странно.

— Что странно? — спросил Антон Петрович.

— Странно, что под боком у нас живет... живут такие замеча-
тельные люди, а мы их нс знаем.

Тетя снова пожала своими узенькими плечами:

— Но, Ромушка, мы знаем их и любим. А теперь и вовсе будем
все благодарны Адаму Ильичу. Теперь мы будем видеть его чаще.

И Татьяну Александровну, — утвердительно произнес Роман.

— И Татьяну Александровну, - произнесла тетушка и вдруг
осеклась, посмотрев на Романа с полуиспугом.

Антон Петрович смотрел настороженно, хоть и с усмешкой.
Потом дядя и тетя молча переглянулись.

До конца пути больше вопросов они не задавали.

V *

Прошло Три дня.

Проснувшись утром сразу после восхода солнца, Роман запи-
сал в своем дневнике:

«Теперь утро, четверть шестого. Солнце взошло, я вижу его
косые, еще не сильные лучи. Засыпая вчера, я думал о ней. И се-
годня, проснувшись, я сразу же вспомнил все и был невероят-
носчастлив. Святый Боже, Святый Крепкий, Свитый Бессмер-
тный, спасибо Тебе! Спасибо за то, что позволил нам встретить-
ся, спасибо за то, что в двух верстах от меня живет она! Она -
прелесть, она - чудо расчудесное, и я не знаю, что со мной про-
исходит! Я сам не свой после нашей последней встречи. Неуже-
ли я и впрямь влюблен? Но так быстро, неожиданно и сильно!
Возможно ли? Господи, возможно ли?! Мог ли я предположить
неделю тому назад, что полюблю Татьяну, всего лишь поговорив
с ней утром? Мог ли я знать тогда, в церкви, что зажигаю пас-
хальную свечку от одного огня с девушкой, о которой постоян-
но, непрерывно думаю теперь? Господи, как мне хочется видеть
ее, говорить с ней. Но, главное - видеть. Видеть, как она отво-
дит свои прелестные глаза, как. зардевшись, теребит тонкими
пальцами листья. Боже, я должен видеть ее сегодня, непременно
должен!»

Он положил ручку, закрыл чернильницу и захлопнул тетрадь,
не перечитав написанного. Рана его заживала, и вчера тетушка
торжественно пообещала, что сегодня разрешит ему продолжить
прерванные живописные занятия.

Отворяя окно, Роман подумал об этом обещании и вдруг пой-
мал себя на мысли о том. что ни разу за трос суток не вспомнил
про так и не начатую картину.

Он улыбнулся и покачал головой.

А через полчаса, умытый, причесанный, облаченный в белую
косоворотку и белые парусиновые брюки, он вошел в свою сту-
дию. Закурив и распахнув оба окна, Роман посмотрел на картину.

Большой, укрепленный на крепком дубовом мольберте прямо-
угольник был нетронутым, светился белизной, на которой англий-
ским карандашом был нанесен еле заметный, но подробный рису-
нок будущего пейзажа.

Глядя на белое полотно, Роман вспомнил мягкий неторопли-
вый голос старика Магницкого: «Всмотритесь попристальней в
русский пейзаж, и вы убедитесь, что весь он пронизан неким бе-
лым светом, словно белую подкладку подложили под него. Свет
этот мы не видим, но можем, должны почувствовать Он стоит за
лесом, за полем, за небом. Этот свет вечен, ибо он нс есть солнеч-
ный свет, он есть свет нетварный, даюший смысл природе. Худож-
ник, почувствовавший этот свет, имеет ключ к русскому пейзажу,
к его душе*.

Все эти четыре месяца Роман старался увидеть нетварный свет
за лесом или полем, но удавалось это далеко не всегда, — свет,
словно вдохновение поэта, то появлялся, то исчезал. Целыми не-
делями Роман мучительно искал его, не в силах начать картину,
до боли всматривался в пейзаж. И вдруг теперь почувствовал, что
впервые за все время смотрит и на полотно, и на зелень за окном
не ищущим взором художника, а спокойными глазами простого
смертного.

Он улыбнулся, еще не вполне веря этому новому чувству, и
подошел к раскрытым окнам веранды. Перед Романом во всей
полноте и первозданности раскинулась его чаемая картина, то,
что он хотел перенести на холст. Внизу, сразу за неряшливыми
ветвями яблонь лежала зеленая трава с голубыми тенями веко-
вых лип, потом могуче и величаво вставали сами липы, чтобы
нескоро уступить место молочно-зеленому взгорку с палевой
ленгой дороги, которая вместе с ландшафтом двигалась вниз по
косогору, забирая с собой кусты ивняка и орешин, петляя и про-
падая между дымящимися трубами изб, уступая место другой
ленте — блестящей, как дамасская сталь, дробящей солнечные
лучи водяной рябью и заставляющей деревянные коробки изб
следовать своим резким изгибам. Сейчас, после восхода, река
была особенно хороша; подернугая легкой дымкой тумана, об-
рамленная нежными купами ракит, она словно обвязывала весь
пейзаж прелестной шелковой лентой. За рекой всплывало гре-
чишное поле с голубой полоской леса, над которой висело неяр-
кое утреннее солнце.

Улыбаясь и радуясь своему новому ощущению, Роман смотрел
на пейзаж, знакомый с детства до самых мельчайших подроб-
ностей.
Еше мальчиком, забираясь на крышу дома, он подолгу' смот-
рел на реку, избы, церковь, деревья, замечая движущихся людей,
животных, и приятное оцепенение охватывало его. Тогда он впер-
вые стал чувствовать, что порой наблюдать мир гораздо приятнее,
чем жить в нем. И он наблюдал в редкие .минуты своего мальчи-
шеского спокойствия, словно завороженный, следя за бегом да-
лекой лошади, считая скворечники на шестах или загадывая, как
быстро проплывет лодка от мельницы до церкви. Никогда не было
такого, чтобы в пейзаже никто не двигался. Даже в пасмурные ве-
черние часы юные глаза Романа обязательно находили кого-то
среди сумеречной зелени.

И теперь, вспомнив это подобие игры, он сразу же заметил пер-
вого человека в пейзаже. Им оказалась крестьянка, вышедшая на
мосток к реке с тазом белья и деревянным пральником. Склонив-
шись, она принялась полоскать белье, а через некоторое время
стала быстро и уверенно отбивать его, полнимая и опуская свой
пральник.

Куря, Роман вслушивался в этот единственный пока звук про-
будившегося Крутого Яра и с тихим удивлением отмечал про себя,
что ему совершенно не хочется смотреть на эту дивную живую
картину глазами художника, а главное, что он уже и не смотрит
этими глазами, а смотрит совсем обычно!

Но самое удивительное было в том, что его существо абсо-
лютно не противилось этому, ему было хорошо и спокойно.
Мысли о Татьяне снова овладели им. Разглядывая пейзаж, он то
и дело представлял ее фигуру в том самом простом сером платье,
возникающую то на берегу реки, то у церкви, то совсем близко -
у родных лип.

♦Она, вероятно, часто гуляет по лесу, — думал он. - Ходит меж
деревьев, трогает их стволы».

Ее хрупкие руки всплыли в памяти, и сердце забилось. И слов-
но старая рана открылась в груди, — рана сладкая, пьянящая и тре-
вожащая.

- Я должен видеть се, - произнес он, обращаясь к липам и
реке. - Я три дня не видел ее. Целых три дня!

Ничто не могло оторвать Романа от этих мыслей: лицо Татья-
ны стояло перед глазами, ее робкий чистый голос мерещился по-
всюду.

Потушив папиросу о подоконник, он бросил ее вниз и. повер-
нувшись, посмотрел на единственную глухую стену студии. Вся
она была увешана эскизами к будущей картине. Эскизы были раз-
ные — почти мгновенные наброски углем, подробные рисунки
сангиной и карандашом, несколько акварелей и, наконец, кар-
тинки, писанные маслом.

Он подошел ближе к стене. Несмотря на бросающееся в глаза
различие эскизов, их объединяло то, о чем знал лишь автор: все
они были написаны вечером, перед заходом или во время захода
солнца. На всех эскизах край опускающегося светила выглядывал
из-за дальнего леса оранжевым, красным или желтым сегментом
одинакового размера. Такой же сегмент был нарисован каранда-
шом и на самой картине.

Картина, которую собирался написать Роман, называлась
«Закат» и должна была передать то неповторимое мгновенье, ког-
да любимый пейзаж озаряется неизбежно исчезающим солнцем,
а слабеющий луч скользит по кустам, верхам деревьев, кресту ко-
локольни, словно навсегда прощаясь с ними. Передать это про-
щание солнца с природой Роман готовился все эти четыре меся-
ца. Раньше это казалось ему невероятно грудным, более трудным,
чем увидеть «нетварный» свет, каждый эскиз ему чем-то не нра-
вился, он постоянно заменял старые новыми, а потом - наобо-
рот, и никогда не был доволен.

Теперь же, глядя на увешанную стену своими «новыми» глаза-
ми, он радостно улыбался, эскизы нравились ему все. Да и вооб-
ще все окружающее нравилось - и белый нетронутый холст, и раз-
ложенные тюбики красок, и кисти, бодро топорщащиеся из ва-
зочки, и эскизы, и потолок, и окно, и чудная, сбрызнутая росой
природа за этим окном.

« Господи, как все хорошо! — радостно думал он, подходя к сте-
не и трогая руками эскизы. - Как славно, что все это есть, все это
существует. Теперь во всем этом есть смысл, теперь я все люблю, и
мне не надо что-то добавлять к этому миру».

Постояв у стены, он взял лежащий в углу на лавке кусок сло-
женного вчетверо холста и, развернув его, накрыл подрамник с
начатой картиной...

За завтраком Роман непрерывно думал о Татьяне, пропуская
мимо ушей все, что говорилось за овальным, по-утреннему чис-
тым столом. Очнуться от своих мыслей ему пришлось лишь в мо-
мент упоминания Антоном Петровичем Гнилого колодца, кото-
рый находился в лесу неподалеку от дома лесничего, а следова-
тельно — и от Татьяны.
— Вообразите мое замешательство, — говорил дядюшка, делая
себе бутерброд с черной икрой. — Я подходил с естественным же-
ланием утолить, так сказать, жажду, пусть и не оченьсвежей води-
цей, а тут вдруг эдакая оказия!

Лидия Константиновна засмеялась, отворачивая краник у са-
мовара и добавляя в чашку с чаем кипятка.

— Что? Какая оказия? - спросил Роман. - Вы, дядюшка, там
кого-то видели? А у Адама Ильича вы не были? — Воспснниковы
переглянулись и дружно рассмеялись.

- Я там. Роман, свет Алексеевич, видал всего лишь медведя!
А Алама Ильича двадцать лет назад здесь и в помине не было! -
смеялся дядюшка.

- Рома, гы опять ничего не слушаешь, - улыбалась тетушка,
подавая ему полную чашку. Скажи мне, что твоя рука?

— Я абсолютно здоров, тетушка, - ответил Роман. - Рука со-
вершенно не болит.

- И всс-таки тебе следует быть осторожным. После завтрака
не забудь принять порошки.

- Не забуду, - пробормотал Роман, снова погружаясь в мысли
о Татьяне.

- Ты был утром в студии, — утвердительно и с теплотой произ-
нес Антон Петрович. - Я слышал скрипы и понял, что это ты. Вот,
Лидочка, что значит одержимость творчеством!

— Ты уже писал сегодня? - спросил тетушка. - Нс рановато ли?

— Не рановато, радость моя, не рановато! - перебил ее Антон
Петрович, откусывая от бутерброда. - Как твоя картина, Рома?

- Никак, - с легкостью ответил Роман, разглядывая стоящую
перед собой чашку.

Как это никак? - удивился Антон Петрович.

— Я решил пока отложить живописные занятия, - произнес
Роман после недолгой паузы и вдруг спросил: - Скажите, дядюш-
ка, что. Адам Ильич... - он рассеянно потер висок.

- Что - Адам Ильич? — непонимающе поднял брови дядя.

— Адам Ильич...любит охотиться? - спросил Роман совершен-
но неожиданно для себя.

— Охотиться? Не знаю, право, - пожал плечами Антон Петро-
вич. - Я с ним ни разу не хаживал...

- А на бильярде он шрает? - спросил Роман и вдруг, протянув
руку, сжал запястье тетушкиной руки. — Тегушка! Дядя! Поедемте
сегодня к Адаму Ильичу! Я так благодарен ему, мне так хочется
видеть его и... и Татьяну' Александровну.

Произнеся ее имя, он покраснел, и волнение охватило его.

Антон Петрович и Лидия Константиновна переглянулись в
недоумении.

— Поедемте, поедемте! — повторял Роман, не отпуская тетуш-
киного запястья.

— Да я... право, нс против, — произнесла Лидия Константинов-
на - Но, Ромушка, ты же еще не совсем здоров, я боюсь, что.,.

— Я совершенно, совершенно здоров! — нетерпеливо перебил
ее Роман, вставая с места, подойдя и обнимая тетушку за плечи. -
I (еужели из-за пустяковой раны я должен отказывать себе во всем?!

- Да в чем же, помилуй, ты себе отказываешь? - она робко
смотрела на него снизу вверх.

- Во всем! Во всем! — воскликнул Роман. - Поверьте, я не могу
и минуты быть затворником, я не выношу затворничества и боль-
ничного режима! Поедемте, прошу вас!

Тетушка в замешательстве перевела взгляд на Антона Петро-
вича.

— Лидочка, ну а почему бы и не поехать? — развел руками он. —
Рома здоров как бык, ты посмотри на его румянец.

— Ио Клюгин говорил..

- Да Бог с ним, с Клюгиным! — поморщился Антон Петро-
вич. — Сядем в рессорную коляску, запряжем лошадку поспокой-
ней, да и съездим.

Лидия Константиновна вздохнула и, помолчав, согласилась.

— Ну, коли Роме так неймется...

В голосе ее чувствовалась обида.

— Все будет преотлично, тетушка!

Антон Петрович, улыбаясь, подмигнул ему.

— Ах. тетушка, они такие добрые люди! — с чувством говорил
Роман, садясь на свое место и торопливо отпивая из чашки. — Алам
Ильич кажется всем угрюмым, но я знаю, что он чрезвычайно добр.
Я чувствую это.

Тетушка пожала плечами:

— Право, нс знаю. Я и видела-то его всего раза четыре. Вот Та-
нечка — добрая душа, это правда.

Танечка - просто ангел во плоти, - согласно кивнул Антон
Петрович, громко прихлебывая из чашки. - И я полагаю, что она
сше и необыкновенно мила.
Произнеся это, он, старательно сдерживая улыбку, искоса
взглянул на Романа.

Водя пальцем по краю блюдца. Роман заговорил так, словно
разговаривал с собой.

Татьяна Александровна... Она такая удивительная. Когда я
увидел се в церкви на Пасху, ее лицо так поразило меня. В нем
столько добра и света, оно так красиво, так естественно. И теперь
я был у них снова, видел ее. Она удивительна... она добра, она...
мне... - Он поднял голову и посмозрсл в глаза Антону Петрови-
чу- Мне надо видеть ее.

Дядя, слегка смутившись этого искреннего взгляда, перевел
глаза на тетушку.

Они молча переглянулись.

— Мне надо видеть ее, — повторил Роман, резко вставая из-за
стола и подходя к распахнутым створкам террасы.

— Ромушка. мы уже решили, — робко произнесла тетушка. -
Ближе к вечеру, когда жара спадет, мы нее поедем к Адаму Ильичу.

- Ближе к вечеру? - спросил Рома, поворачиваясь к ней.

- Да. Ближе к вечеру. Сейчас я должна отправиться к Надежде
Георгиевне. Мы собирались варить варенье. А ближе к вечеру по-
едем к Адаму Ильичу и Танечке, угостим их свежим вареньем.

- Как? Ближе к вечеру?! - воскликнул Роман. Мне нс нужно
ближе к вечеру, мне надо теперь! Теперь! - Оперевшись руками об
узкий подоконник, он выпрыгнул с террасы, пробежал меж кус-
тами сирени и оказался возле крыльца.

- Рома! Ромушка, куда ты? - донеслось с террасы.

Роман хотел было броситься бежать прочь от дома, но краем
взгляда заметил фигуру Орлика, пасущегося на выгоне, за садом.

- Вот кто мне нужен! — воскликнул он и через сад помчался к
Орлику

Стреноженный толстой веревкой, конь поднял голову и вни-
мательно смотрел на приближающегося к нему Романа.

Роман, подбежав, стремительным движением расстрсножил
коня, продел через его зеленый от травы рот болтающиеся под
подбородком улила и вмиг вскочил на гладкую, лоснящуюся на
солнце спину. Конь сразу взял с места галопом и понес Романа к
невысокой изгороди

Роман хлопнул его рукой по крупу, сжал бока ногами.

Они перелетели через прясла, старая жердь загремела от улара
заднего копыта Орлика.
— Айяяяя! - пронзительно закричал Роман, и они понеслись
через кусты, по полю, по дороге.

Бодрый утренний воздух, настоянный на гречихе, объял Рома-
на, засвистел в волосах, затрепетал в складках рубашки. Дорога,
рассекающая поле пополам, стелилась прямо, как стрела, легкий
шлейф пыли дымил за мелькающими копытами Орлика.

«Вот гак! Вот так! Вот так!» - билось в голове Романа в такт
скачке.

Две версты, разделяющие дома Воспенниковых и Алама Иль-
ича, пронеслись, как показалось Роману, в один миг. С замирани-
ем сердца он сдержал коня, заметив между деревьев белые пере-
плеты окон дома лесничего. Всхрапнув, Орлик пошел шагом.
«Боже, помоги!» - подумал Роман, выезжая из леса и неотрывно
смотря на дом.

Вокруг стояла лесная тишина. Проехав мимо яблоневого сада,
Роман спешился и, взяв Орлика под уздцы. подошел к углу дома и
остановился. В доме, как и вокруг, было тихо. Орлик потянулся
мордой к бочке с дождевой водой. Роман отпустил его и тихо по-
дошел к крыльцу.

Все те же деревянные столбики, тот же плюш, в треугольные
листочки которого она прятала свои прелестные руки.

Дверь была полуоткрыта. Роман осторожно тронул ее рукой.
Она бесшумно отворилась, и он вошел в темный коридор. Посто-
яв, он прислушался. В доме было тихо.

В коридор выходили три двери. Правая вела на кухню, дверь
напротив — наверх. Роман потянул за ручку левой двери. Она от-
ворилась с легким скрипом. Роман увидел часть просторной свет-
лой комнаты, обставленной просто и без затей.

- Кто это? — вдруг раздалось слева. Держась за ручку двери,
Роман замер. Это был голос Татьяны. Послышался шорох се пла-
тья и скрип стула.

Роман шагнул через порог и оказался в комнате...

Татьяна стояла возле пришторенного окна, держа в руках пяльцы
с натянутой белой материей. На материи что-то было вышито. У ног
Татьяны лежал медвежонок, грызя и тиская порванный лапоть.

Застыв на месте, Роман и Татьяна смотрели друг на друга.

— Вы... - произнесла чуть слышно Татьяна.

С трудом сдерживая волнение, Роман шагнул к ней.

- Простите меня, - произнесен и, вздрогнув, добавил. — Про-
шу вас... простите меня, Татьяна Александровна.
Она молча смотрела на него, лицо ее, побледневшее сперва,
теперь стремительно покрывалось румянцем.

— Я... мне так хотелось видеть вас. И вот я приехал, — прогово-
рил Роман пересохшими губами.

Татьяна молча смотрела на него,'не в силах пророни 1Ь ни зву-
ка. Роман приблизился к ней и, глядя в ее широко открытые гла-
за, произнес порывистым шепотом:

— Я не могу без вас.

Пяльцы с вышивкой выскользнули из ее рук и упали на пол.
Медвежонок заворчал и стал обнюхивать их. Роман приблизил-
ся к Татьяне и, взяв се прохладную нежную руку, жадно поднес
к своим губам. Татьяна вздрогнула и другой ладонью закрыла
лицо. Прижав ее пальцы к своим горячим губам, Роман словно
оцепенел. Медвежонок обнюхивал белые ботинки Романа и тихо
ворчал.

Татьяна отняла ладони от лица и прошептала:

— Прошу вас...

Роман поднял на нее свои горящие любовью глаза:

- Я не могу без вас. Эти дни я не находил себе места... Я. . я не
знаю, что со мной Я... мне нужно видеть вас. Мне...

- Прошу вас, прошу вас... - прошептала Татьяна с дрожью в
голосе.

-Татьяна Александровна! - горячим шепотом воскликнул Ро-
ман, чувствуя, как дрожь охватывает его. - Позвольте мне видеть
вас. быть с вами, нс отталкивайте меня* Поверьте, я никогда, ни-
когда не причиню вам вреда, я ни на что не рассчитываю, я недо-
стоин вас, но позвольте мне хотя бы видеть вас, прошу вас, закли-
наю вас!

Он сжал ее руку в своих руках. Прелестное лицо Татьяны пы-
лало. Она опустила глаза, не в силах выдержать неистового взгля-
да Романа.

Медвежонок ворчал и ползал у их ног

— Сейчас придет отец, — прошептала она. - Я не хочу, чтоб он
нас застал.

— Вы боитесь?

— Да. Он любит меня, он очень переживает. Он очень, очень
хороший, — быстро произнесла она, словно закрываясь этими сло-
вами от Романовых глаз.

- Да, да! Он чудный, добрый, сильный! — с жаром подхватил
Роман. - Он спас меня в лесу, я так хочу его видеть!
— О, прошу вас, Роман .Алексеевич, прошу, — начала она, под-
няв глаза, но встретившись с его взглядом, вздрогнула, словно
от ожога и замолчала, опустив ресницы.

Роман прижал сс руки к своей груди.

- Татьяна Александровна, выслушайте меня. Я понимаю вас.
Я прошу простить меня за то, что ворвался к вам так неожидан-
но, за то, что напугал вас Но послушайте...

Он сильней прижал ее руки к груди.

Почувствовав биение его сердца, она зарделась еше сильнее
и опустила лицо.

- Слышите? Так бьется оно каждый день, каждый час, каж-
дую минуту! Я потерял покой после нашей последней встречи, я
забросил все свои занятия Я не нахожу себе места. Мне хочется
только одного- видеть вас, быть подле вас. Я умоляю вас разре-
шить мне это Ведь это совсем просто... Но нет, нет! Прежде ска-
жите мне, умоляю вас, скажите мне правду. Я знаю, кто я, знаю
все недостатки моего характера, догадываюсь, что, вероятно,
многим испугал вас. 7'ак скажите мне, ради Бога, скажите пря-
мо, не противен ли я вам? Коли я вам противен - скажите пря-
мо, не таясь и не щадя меня... я пойму это! Поверьте, после этого
я буду уважать и ценить вас еще больше и буду рад, если мы оста-
немся добрыми знакомыми По тогда я уже ни в косм случае не
буду надоедать вам своим присутствием, клянусь вам! Так ска-
жите мне теперь честно — противен ли я вам?

Не поднимая глаз и не шелохнувшись, она прошептала:

- Вы не можете быть противны. И я... я... мне...

Она прерывисто вздохнула и произнесла, сильно волнуясь:

— Мне было грустно без вас.

Роман прижал ее руки к своим губам, замер на мгновение, а
потом покрыл эти руки быстрыми поцелуями.

Роман .Алексеевич... - взмолилась Татьяна, но он как бе-
зумный, продолжал целовать ее хрупкие руки.

Вдруг за окном послышалось ржание какой-то лошади и Ор-
лика.

- Это отец! - прошептала Татьяна, высвобождая руки с такой
нежной решительностью, что у Романа замерло сердце. Поры-
висто наклонившись, она взяла из лап медвежонка уже успев-
шие побывать в его зубах пяльцы, положила их на стол и, повер-
нувшись к небольшому зеркалу, висящему над комодом, косну-
лась своих пылающих щек ладонями и потрясенно качнула го-
ловой: — Ах, Боже мой....

Она была столь очаровательна в своем замешательстве, что
Роман, оцепенев от обожания, застыл на месте.

За окном залаяла собака.

— Он утилит, какая я... Боже всемилостивый! - шептала Татъя -
на. качая головой.

Медвежонок, заслышав лай собаки, сопя, заковылял к двери.

— Не бойтесь ничего, — произнес Роман, борясь со своим оце-
пенением. — Нам с вами нечего бояться!

Он повернулся и вышел вслед за успевшим пролезть в дверь
медвежонком.

Роман и Адам Ильич встретились у крыльца, — один спускался
с него, другой ж наоборот - подходил, озабоченно и сумрачно гля-
дя в землю.

- Здравствуйте, Алам Ильич, - произнес Роман.

Куницын остановился и, подняв глаза, посмотрел на Романа
своим тяжелым взглядом, показавшимся Роману угрожающим Но
через мгновенье седые усы лесничего дрогнули, и сдержанная, но
Искренняя улыбка появилась на лице этого сурового человека.

— Здравствуйте, - произнес он своим глуховатым низким го-
лосом и протянул Роману крепкую руку. На нем был темно-синий
мундир, фуражка с кокардой, на плече висело ружье.

— А я решил — кто-то из лесников пожаловал, - проговорил
Куницын, снимая фуражку и кивнул на Орлика. - А это, значит
вы. Неужели поправились?

Он неторопливо достал платок и принялся вытирать им вспо-
тевший бледный лоб.

- Я абсолютно здоров, — произнес Роман, радуясь, что нако-
нец по-настоящему встретился и заговорил с этим непростым че-
ловеком.

- Ну и слава Богу, — качнул седовласой готовой Куницын, ко-
сясь на возню медвежонка и грудастого серо-черного пойнтера.

- Адам Ильич, я приехал, чтобы поблагодарить вас за то, что
вы спасли меня, - сказал Роман. - Спасибо вам

— Полноте... - с усталым вздохом произнес Куницын, пряча
платок и снимая с плеча ружье. - Пойдемте лучше в дом. Поля!
Гаша! - позвал он, повернувшись к стояшему неподалеку боль-
шому сенному сараю.
В распахнутых воротах сарая показались две босоногие круг-
лолицые девки Позевывая и поправляя платки, они подбежали к
Аламу Ильичу. Протянув им фуражку и ружье, он приказал:

— Соберите-ка нам закусить.

Девки проворно скрылись за дверью.

Куницын расстегнул верхнюю пуговицу мундира, достал мас-
сивный медный портсигар, открыл и протянул Роману:

— Прошу.

Они закурили.

Медвежонок и собака возились на граве поодаль, урча и хватая
друг друга, причем мишка часто опрокидывался на спину и отби-
вался от пойнтера всеми лапами.

Вот. Мать его подстрелили, а он с зимы прижился, - произ-
нес Куницын, с тяжелым выдохом выпуская дым.

— Прелестное создание, — заметил Роман, искоса поглядывая
в полузашторсннос окно.	, .

Ему казалось, что Татьяна украдкой наблюдает за ними.

Слышно было, как за домом на скот ном дворе конюх выпряга-
ет из брички лошадь лесничего.

Я велел вашему жеребцу овса задать, - произнес Куницын,
глядя на Романа своими усталыми глазами.

-	Я и забыл про него! усмехнулся Роман.

—	Хороший конь.

-	Да. Для верховой езды просто исключительный. И вынослив
поразительно, можно, к примеру, проскакать от... от... Роман
рассеянно потрогал усы большим пальцем, теряя мысль и обре
ченно понимая, что желание видеть Татьяну нс позволяет ему даже
поддержать разговор. Замолчав, он стоял перед Куницыным, те-
ребя усы.

Куницын пристально посмотрел на него и произнес:

—	Что же мы здесь стоим. Прошу.

Роман двинулся первым и, миновав коридор, вошел во все ту
же комнату. Волнуясь, он обвел комнату взглядом, но Татьяны
здесь не было. Зато Поля и Гаша проворно ставили на стол тарел-
ки с закуской и графины с водками и настойками

Расставив все, они быстро удалились.

—	Прошу, — показал на массивный стул Адам Ильич, а сам сел
напротив.

Потушив папиросу в маленькой железной пепельнице, он спро-
сил. оперевшись кулаками о стол:
— Водки выпьете?

— С удовольствием, - поспешил ответить Роман.

Они выпили и стали молча закусывать.

Роману есть не хотелось, он взял пирожок с визигой и вяло
жевал его, поглядывая на Куницыне. Лесничий тоже не очень жа-
ловал все это пряное многообразие сельской кухни. Положив себе
кусок копченой курины, он ел нехотя, устремив тяжелый взгляд в
одну точку.

• Где же Татьяна? - подумал Роман, рассматривая массивную
седую голову Куницына и его суровое лицо. - Должно быть, по-
шла наверх... Все-таки у него тяжелое выражение лица. Словно
он постоянно думает о чем-то безысходном. И горбится гак, буд-
то за плечами у него невыносимые страдания. Как удивительно,
что рядом с таким суровым человеком - она, тихий, чистый, до-
верчивый ангел. Мой ангел...»

Он вспомнил ее нежные руки, и сладкая волна любовной ис-
томы прошла по сердцу.

Куницын налил еще водки, отер усы большой серой салфет-
кой и вдруг спросил, прямо взглянув в глаза Роману:

— А вы к Тане приехали. Правда?

Роман замер и, отложив пирожок, тоже взялся за салфетку.

- Значит, правда, - мрачно заключил Куницын после обоюд-
ного молчания.

Он поднял свою рюмку и выпил. Роман молчал, теребя сал-
фетку.

- Да вы пейте, пейте, - с тоской в голосе произнес Куницын,
и. снова отерев усы, продолжил. — Я ведь тоже не слепой. Она эти
дни места себе не находила. Все посылала справиться о вас. Про-
сила, чтоб я поехал. А я... не могу. Вы не сердитесь.

Он замолчал и сидел, уставившись в стол.

Роман вдруг почувствовал острую жалость к этому нелюдимо-
му прямодушному человеку. Одновременно он понял, что если
теперь не скажет ему все, то потом никогда не простит себе этой
слабости.

Собравшись с духом, он произнес:

— Адам Ильич, я люблю вашу дочь.

Не поднимая глаз, Куницын вздохнул и сказал спокойно и
мрачно:

— Я знаю.

Он налил водки, выпил и, помолчав, заговорил:
- Я как вас на Пасху у батюшки увидел, так сразу понял, что
вы ее полюбите. А теперь вот гак и есть. Так и есть.

Он замолчал, водя пальцем по салфетке.

- Адам Ильич, выслушайте меня, - заговорил Роман. - Ваша
дочь...

- Она нс дочь мне, — резко перебил его Куницын. - Но дороже
и ближе у меня нет никого.

— Татьяна Александровна - не дочь вам?

— Не дочь... Да это и по отчеству видать.

— По отчеству? Ах да! А я и не обратил внимания.

Куницын слабо улыбнулся и покачал тяжелой головой.

— Да. Вы не заметили. Ну, да что теперь. Выпейте за здоровье
моей Танечки, а я расскажу вам...

Он замолчал и, горько усмехнувшись, продолжил:

— Я вас тогда в лесу встретил и понял, вот оно, от судьбы не
скроешься. Да. Как все просто вышло... Да вы пейте, не смотрите
на меня.

Роман автоматически выпил налитую в рюмку водку.

— Она вас тоже любит, - продолжал Куницын. - По ней видать
все. Она чиста, скрывать не умеет. Да и что скрывать? Что скры-
вать? Я вижу, что вы человек благородный, честный. И поверьте,
мне от этого еще горше. Будь вы другим, каким-нибудь столич-
ным повесой, я бы знал, как поступить. А сейчас я не знаю. Не
знаю.

— Адам Ильич... — промолвил Роман, но Куницын поднял руку.

— Молчите. Молчите. Я все знаю, мне все видно. Я прожил
пятьдесят восемьлет, я командовал полком, дважды ранен. Я ви-
дел смерть людей, я много чего видел. У меня была жена. Она
умерла. У нас не было детей. Танечку я спас из огня, я удочерил
ее, я воспитал ее, вырастил, дал образование, она чудно, чудно
поет, поверьте... Да, да, мы уехали из этого гадкого города, где
все живы только сплетнями, где ложь, рабство и мерзость. Мы
уехали оттуда...

Он прервал свою резкую, сумбурную речь и таким же резким,
нетерпеливым, но и в то же время по-стариковски неточным дви-
жением оттянул свой черный шелковый галстук.

- Мы уехали оттуда, - продолжил Куницын, глядя вниз и по-
тирая пальцами морщинистую шею, Я ненавижу этот город. Там
нет ни одной живой души, ни одного честного, бескорыстною че-
ловека. Всюду ложь и обман. И вот теперь вы пришли сюда, вы на
нашем пути. И хоть я вижу, что вы честный человек, и вы говори-
те, что любите Танечку...

Он смолк, поднял на Романа свои сумрачные глаза и произ-
нес:

- Я не отдам ее вам	*

Роман похолодел.

Минуту они молча смотрели в глаза друг другу.

Не отводя глаз, Роман произнес с твердостью в голосе:

- Я люблю Татьяну Александровну.

Куницын застонал и склонил голову, словно от невыносимой
боли.

- Прошу вас, уходите, — с трудом вымолвил он.

Роман встал и неверными шагами двинулся к двери. Все про-
исходящее казалось ему сном, хоть он и чувствовал необычайный
душевный подъем.

- Нет, постойте! - глухо выкрикнул Кунипын, тяжело и резко
приподымаясь со стула.

Роман остановился у самой двери.

- Стойте! Погодите! - Куницын сделал по направлению к Ро-
ману несколько шагов и остановился. - Я знаю, бессмысленно
просить вас, бессмысленно умолять, чтоб вы оставили ее. Я вижу
все Я вижу, вы теперь не отступите, теперь нас двое, и так будет,
пока один останется. Стойте! Вы сказали, любите ее. Я тоже люб-
лю ее. Люблю, как единственное дитя, единственною ангела. Вы
будете отнимать ее медленно, но я не желаю мук, я хочу справед-
ливости! Слышите? Я хочу справедливости!

Он подошел к Роману и, глядя в упор, спросил:

— Вы любите Таню?

— Люблю, — твердо ответил Роман,

— Я не отдам вам ее! Я нс отдам се! — гневно произнес Куни-
цын.

— Она будет со мной! - неожиданно проговорил Роман, силь-
но волнуясь. Куницын отвел взгляд и вдруг быстро спросил:

— Вы готовы умереть за Ганю?

— Готов! — искренне ответил Роман.

- И я готов!- в тон ему ответил Куницын. - И вот что я ре-
шил...

Повернувшись, он подошел к комоду, выдвинул верхний ящик
и достал револьвер.

— Стреляться с вами я нс буду, - твердо сказал Роман.
— А мы не будем стреляться! Мы будем судьбу пытать!

Куницын подошел к двери и, повернув торчащий из замочной
скважины ключ, запер ее.

- Мы будем пытать судьбу! - С револьвером в руке он подо-
шел к столу и резким движением наклонил его.

Тарелки, графины, приборы все с грохотом полетело на пол.
Сбросив со стола и скатерть, Куницын указал Роману на стул:
- Садитесь!

Роман подошел и сел.

Куницын опустился напротив, быстро переломил револьвер и
стал вынимать из него патроны.

- Вот... Это будет вернее.

Бросив пять патронов на пол и оставив в барабане один, он
захлопнул револьвер и положил на стол:

— Это наша судьба. У нас, у военных, это называется русской
рулеткой. Ни мне, ни вам нс будет жизни без Тани, я это знаю.
Коли вы человек сердечный и честный, вы не откажетесь испы-
тать наши судьбы. Вы готовы?

— Я готов на все, — оказал Роман. Он был бледен. За дверью
послышались взволнованные голоса, в нес осторожно постучали.

Куницын достал пятак:

- Орел - вы, решка — я.

Он бросил пятак на стол.

Решка была сверху.

Сумрачное лицо Куницына слегка побледнело, он нахмурил-
ся, но решительно взял револьвер, не глядя три раза крутанул ба-
рабан и быстро прижал дуло к виску. В это время за окном мельк-
нула тень и послышался вскрик Татьяны.

Куницын спустил курок.

Раздался громкий щелчок.

В дверь застучали сильнее, послышались взволнованные жен-
ские голоса.

Куницын отвел руку с револьвером от виска.

Бледный лоб сю мгновенно покрылся испариной.

— Ваш черед, - еле слышно произнес он.

Роман взял револьвер.

- Отец! Отец! послышались крики Татьяны. - Остановись,
прошу тебя!

Роман вздрогнул от голоса любимой, но, видя перед собой блед-
ное, дышащее решимостью лицо Куницына, его как-то вдруг по-
светлевшие глаза и подрагивающие усы, три раза прокрутил бара-
бан и прижал тупое дуло к виску.

К крикам и голосам женщин за дверью присоединился глухой
бас конюха.

Роман потянул спусковой крючбк.

— Нет! - хрипло вскрикнул Куницын, подаваясь к Роману че-
рез стол, но Роман потянул сильнее. Щелчок, раздавшийся возле
уха, показался Роману выстрелом.

Замерев, он держал револьвер у виска Куницын закрыл лицо
руками и, сгорбившись, затрясся в беззвучном рыдании. Роман
опустил револьвер.

В этот миг дверь треснула и распахнулась от сильнейшего удара.

В Комнату тяжело ввалился конюх Гаврила - огромный, груз-
ный мужик. Из-за его спины выбежала Татьяна. Мгновенье она с
ужасом смотрела на сидящих, потом бросилась перед отцом на
колени и, обняв его, зарыдала.

Роман положил револьвер на стол и встал. Куницын и Татья-
на плакали, обнявшись. На мгновенье Татьяна обернула к Рома-
ну свое заплаканное, полное искреннего страдания лицо и про-
шептала:

- Уйдите!

Роман повернулся и вышел.

VI

По своему характеру и душевному складу Роман принадлежал к
тем чувствительным, смелым и порывистым натурам, которые без
страха и упрека, со свойственными им искренностью и прямотой
готовы отстаивать свои порывы и убеждения, рискуя при этом
многим, порой даже - слишком многим, и осознавая, чем они
рисковали, гораздо позднее.

Это осознание, просыпаясь в душе подобно забытому сну. од-
них пугает и заставляет сожалеть, других же воодушевляет и дела
ет еще более смелыми и безрассудными.

Роман относился к последним. Остаток дня он провел у себя
в комнате, куря и с горечью думая о Татьяне, Куницыне и неле-
пом происшествии Ему было мучительно стыдно за вес случив-
шееся в доме лесничего, он ругал и клял себя за все, ни на мину-
ту не вспомнив, не подумав о смерти, которую он сам держал у
своего виска. И только глубоко за полночь, неожиданно про-
снувшись и затепливши свечу, он понял, во что он сыграл с
Куницыным. «Смерть, - думал Роман, глядя на узкое желтое пла-
мя. - Смерть была рядом, совсем рядом. Там, внутри стального
барабана, в одном из шести гнезд лежала она аккуратной пулей.
Я крутил этот барабан, я подносил револьвер к виску, я нажимал
курок. Я выполнил это с такой легкостью, словно пистолет был
игрушечный. Ваш черед, — сказал тогда Куницын, и я сделал это.
Ваш черед... Господи, словно мы в вист играли. Ваш черед, ваш
черед...»

Роман закрыл лицо рукой и потер еше не привыкшие к огню
глаза. «Как он смотрел на меня, какое у него было лицо... И глаза
словно посветлели вмиг. Какой вскрикнул... Несчастный, бедный
старик. Он испугался, он лучше меня понимал, во что мы играем.
По его воле мы сыграли в смерть...»

— Смерть, - произнес Роман и вдруг улыбнулся и повторил
почти что с радостью. — Смерть!

Он встал, набросил на плечи халат и, подойдя к окну, отворил
его пошире. Залитый луной сад лежал перед ним. Стояла душная
июльская ночь, ни один лист не шевелился, и лишь цикады ожив-
ляли ночной пейзаж.

Я выиграл, — произнес Роман и улыбнулся в темноте.

Ему вдруг стало удивительно легко и лаже весело от мысли, что
он обыграл смерть, обыграл благодаря вере в свою любовь к Тать-
яне. Образ любимой живо встал в воображении, и все сожаления
о случившемся тут же отступили, растаяли, словно туман. Роман
всем своим существом понял, что ничто и никто не в силах поме-
шать ему любить эту чудесную девушку, ни смерть, ни ее отеп; он
понял и почувствовал, что вчерашние игры со смертью только
укрепили его любовь, а все дальнейшие испытания укрепят ее еще
больше.

Он поставил свечу на конторку, открыл дневник и записал:

«Все случившееся вчера со мной настолько невероятно, что
теперь нет нужды подробно описывать все это. В доме любимого
мною человека я был на волос от смерти, пошел на это доброволь-
но и ничуть о том не жалею. Я люблю ее и ничего не боюсь, сего-
дня же я напишу ей об этом. Она чудесная, несравненная, она по-
добна сошедшему с небес ангелу, ангелу, которого я люблю всей
душой, которому я предан всем сердцем».

Закрыв тетрадь и задув свечу, он лег спать.
Однако сон долго не приходил, Роман лежал с открытыми гла-
зами. радуясь и переживая, и заснул только на рассвете...

Проснулся он, когда стрелки часов показывали без четверти
двенадцать. Накинув халат и умывшись из большого голубого кув-
шина, он достал из конторки лист бумаги и написал следующее:

Татьяна Александровна!

Умоляю Вас, всем сердцем умоляю, простить меня за вчераш-
нее происшествие в Вашем доме, причиною которого был я, и толь-
ко я. Я нисколько нс помышлял рассердить или обидеть Алама
Ильича, я пришел в Ваш дом с миром и страстным желанием ви-
деть Вас, говорить с Вами, быть подле Вас, сказать Вам то, что не
успел сказать и о чем теперь пишу Вам. Татьяна Александровна, я
люблю Вас. Я пишу эти слова искренне, от всего сердца, и готов
повторить их, стоя перед Вами на коленях. Ваш отчим, добрей-
ший и честнейший человек, любящий Вас такой трогательной от-
цовской любовью, на которую способны только чистые, честные
и великодушные люди, Ваш отчим, которого я тоже полюбил,
предложил мне испытать судьбу самым решительным способом.
Я испытал свою судьбу, хоть по здравому смыслу должен был ос-
тановить Адама Ильича в его безрассудном и почти детском стрем-
лении «сберечь» Вас от меня. Но я испытал и выдержал это и те-
перь повторяю Вам, бесценная и единственная моя: Я люблю Вас!
Я готов на любые испытания во имя Ваше, ничего и никто меня
не остановит!

Любящий Вас

Роман Воспенников

Перечитав письмо и оставшись им довольным, Роман запеча-
тал его в конверт, стремительно переоделся и спустился вниз.

В доме было пусто.

Он прошел на террасу и увидел, что его место за столом серви-
ровано, а возле тарелки лежит небольшая записка.

«Ромушка, с добрым утром! Мы у Красновских, завтракай и
присоединяйся», - было выведено изящным тетушкиным почер-
ком.

Роман сел за стол. Аксинья принесла ему кофе с гренками, хо-
лодную телятину и кусок пирога с земляникой. Быстро выпив кофе
и не притронувшись к остальному, он позвал кухарку и попросил,
чтобы она привела своего двенадцатилетнего сынишку Егорку.
Егорка вскоре появился, и Роман, дав ему денег на леденцы, от-
правил его с письмом к Татьяне Александровне, строго-настрого
наказав передать письмо только лично ей.
Босоногий Егорка пустился во весь дух исполнять поручение,
а Роман, бесцельно прослонявшись по дому и выкурив три папи-
росы, решил отправиться к Красновским. По дороге он вдруг
вспомнил, что в письме совсем забыл попросить Татьяну ответить
и ничего нс сказал определенного об их ближайшей встрече.

«А и впрямь, когда же я ее увижу? Сегодня? Ну, а как же иначе,
как нс сегодня?» — Он остановился, пораженный простой мыс-
лью, что сегодня может не увидеть Татьяну.

Мысль эта показалась ему такой страшной и беспощадной, что
Роман похолодел.

«Отчего же я не написал ей, не попросил свидания? Написал в
глупом дурацком тоне, ни о чем. Господи! Она, вероятно, страда-
ет, а я шлю ей восторженное глупое письмо. Глупец, Боже, какой
я глупец!»

Стоя на дороге, он обхватил ладонями голову и застонал, как
от зубной боли.

«Что же делать, что делать?»- мучительно думал он.

Первой мыслью было воротиться, оседлать Орлика и скакать
вослед за Егоркой, чтобы перехватить глупое письмо. Роман бро-
сился назад, но тут же остановился.

«Господи, я же совсем забыл про ее отчима! Я же оставил их
обоих плачущими. А вдруг ему сделалось плохо, вдруг его сердце
не выдержало всего происшедшего!»

- Боже! - простонал Роман и поднял голову. — Ехать, ехать к
ним немедленно!

Он бросился бежать к дому и снова остановился.

«Постой, а вдруг он не захочет меня видеть? Коль он так пере-
живал, пошел на такое! И она... Она! Она же сказала мне - уйдите!
Боже, отчего же я забыл это?!»

- Вернуть, вернуть Егорку! - воскликнул он и помчался к дому.
Вдруг истошный женский крик долетел до слуха Романа.

Крик, хоть и неблизкий, был так страшен, что Роман гул же
остановился, забыв о своих прежних стремлениях.

Крик повторился. Кричали на другом, дальнем конце Крутого
Яра.

Роман прислушался.

Крик был страшен. На третий раз он понял, что кричали. Это
было страшное и неожиданное слово пожар, растянутое и изу-
родованное бабьих» кликом.
Одновременно он увидел рваные клочья коричневого дыма на
южном конце села. Через мгновенье кричали уже насколько баб.

Роман бросился бежать к месту пожара. Дым был все больше и
больше заметен, бабьи крики раздавались то гут, тотам.

Недалеко от церкви Романа чуть не сбила телега, запряженная
каурой лошадью, несшейся во весь опор. Завидя бегущего Рома-
на, Сидор Горбатый натянул вожжи, закричал:

— Куды, куды, штоб тебя!

Роман отшатнулся в сторону и на бегу вспрыгнул в телегу:

— Кажется, у Рогатого! - уверенно крикнул Горбатый, поддер-
нув вожжи и поворачивая свое рябое, оживленное лицо к Роману.

Роман, не видя ничего, крикнул Горбатому:

- Гони!

— Нннооо! — закричал Горбатый, злобно глянув на лошадь, и
телега понеслась по пыльной дороге, мимо изб, обгоняя бегущих
на пожар баб, ребятишек и редких мужиков.

Роман высунулся из-за сермяжной спины Горбатого и впере-
ди, в сумятице зелени, изб, бабьих платков вдруг увидел большие,
взвихренные сухим ветром языки пламени. Пламя было жадным,
сильным, оно сразу затмило все остальное, и Роман уже не по-
мнил, как оказался возле пылающего дома.

Это была изба Степашки Рогатого - нс слишком богатого, но
и не бедного мужика с многодетной семьей. Жену его Роман и за-
метил первой в толпе мечущихся вокруг женщин, - беременная,
невысокая, с длинными, изуродованными работой руками, она
кричала истошным голосом, переходящим в плач и причитания,
поднимая свои руки и обхватывая ими маленькую, обтянутую тем -
но-синим платком голову. Вокруг Ротатихи (именно гак по-мест-
ному звали жену Ротатого) плачущей оравой толпились ее дети —
один меньше другого.

Изба горела со стороны сенного сарая, вплотную стоящего тор-
ном к избе и пылающего, как факел. По-видимому, возгорание
сена в сарае и послужило пожаром.

Пламя перекидываюсь уже и на хлев.

— Свиней, свиней отопритя!!! — истошно кричала Ротатиха, не
замечая, что свиньи, корова и теленок были выпушены и меша-
лись с толпой, которая росла с каждой минутой. Бабы и ребятиш-
ки бежали со всех сторон. Имущество Рогатых выносилось из избы
и с ваз и вал ось прямо в толпу. Мешки с мукой и зерном, самовар.
половики, грабли, сундук, тулупы, все это валялось в пыли на доро-
ге. Две босые бабы, пятясь и браня друг дружку за нерастороп-
ность, стаскивали с крыльца большую деревянную ступу.

Какой-то старик, высадив окошко, передавал из избы плете-
ные короба, подушки и бутыли, а Сидор Горбатый ловко прини-
мал их и передавал бабам, которые оттаскивали все это дальше и
клали на дорогу.

— Марфуша! Марфуша!!! Марфуша!!! — закричала Ротатиха,
оглядываясь по сторонам, — Где Марфуша?! Марфуша!!

— Да вот она! - выкрикнула седая сгорбленная старуха, с пере-
пачканными мукой, трясущимися руками.

Марфуша - девочка лет десяти подбежала к матери и, обняв
ее, громко заплакала. Другая девочка, поменьше Марфуши, сто-
яла на месте и, прижав грязные кулачки ко рту, непрерывно пи-
щала, словно зверек, глядя на пожар округлившимися глазками.

А деревянная крыша тем временем занялась уже вся.

Пламя с могучим треском трепетало на ветру, угольки и голо-
вешки падали вокруг.

- Ох, Степан, Степан, а и что ж ты нас покинул-то, Стспаа-
ан! — заголосила Ротатиха пронзительным голосом. - А и горит-
то вся наша справа-то, Степаааан!

— Ооох, лихо мне, и что ж это и делается! — заголосила в свою
очередь сгорбленная старуха, всплеснув руками. - Как же и это
теперича-то и жить-то будем!

- Ох, Степааан, ахти, Степаааан! - вопила Ротатиха, обхватив
голову и качаясь.

- Ах и что ж тапсрича нам и делати, а и как же нам, Христе
Боже наш, и жить! - голосила старуха.

С крыши сыпались горящие дранки. Одна из них угодила Горба-
тому на спину, он завертелся, отряхиваясь и с руганью пятясь от
окошка.

Дед, сидящий в избе и передающий через окно всякую рухлядь,
что-то закричал ему, видимо браня за малодушие.

- Что же ты, старый черт, думаешь?! - завопила старуха, семе-
ня к окошку и загораживая лицо от пламени. - Погореть ты ре-
шил, окаянный?! Лезь сюды, шас крыша повалится!

Старик что-то кричал из окошка, показывая какие-то тряпки,
но старуха подбежала к окну, схватила старика за волосы и, отвер-
нувшись от жаркого пламени, потянула его из окна. Старик вмес-
те с тряпками и черным валенком вывалился из окна в помятые
флоксы сломанного палисадника и, поднявшись, хромая, погнал-
ся за старухой, размахивая кулаками и глухо выкрикивая:

— У, дура чертова!

Старуха скрылась в толпе, а он. оглянувшись на пылающий
дом, перекрестился и, махнув рукой, пошел через дорогу под раки-
ты, бурча и плача.

Вдруг толпа расступилась, и к палисаднику выбежал сам Сте-
пашка Ротатый. худой, высокий мужик с черной всклоченной бо-
родой Выбившаяся из портов рубаха его б|яла мокра от пота, он
тяжело дышал, сжимая в руке топор.

За ним стояло несколько мужиков, с которыми он, по-види-
мому, что-то рубил в лесу, и теперь прибежал сюда.

— Степушка! Степушка!!! - завопила Ротатиха, подбегая к Сте-
пану и обхватывая его руками.

- Кормилец наш, сыночек, а и вот как мы таперича и жить та
будем! - воюшая старуха тоже приникла к Ротатому.

Плачущие дети обступили их.

Вдруг Степан с размаху бросил топор и двинулся к пылающей
избе. Женщины завопили, повиснув на нем, мужики стали его
останавливать, хватая за руки.

- Нет! Нет!! Нет!! — хрипел Ротатый, вырываясь.

Перекошенное лицо его было страшно. В этот момент из тол-
пы выскочил Парамоша Дуролом и. бухнувшись на колени, стал
быстро креститься двумя руками, выкрикивая:

- Сбылося! Сбылося! Сбылося! Пожирая - пожирай! Пожи-
рая — пожирай! Пожирая - пожирай!

- Госпооодииии! И что ж это все деется! - завыла какая-то баба.

— Нет! Нет' Не дам!!! — рычал Ротатый, вырываясь.

- Степа!! Степа!!! - вопила Ротатиха.

- Держи его, сгорит! - кричали мужики, хватая Степана.

- Пожирая - пожирай! Пожирая - пожирай! - выкрикивал,
крестясь, Дуролом.

Наконец Степана Рогатого завалили на траву, и он зарыдал,
бессильно обняв землю.

— Покатимся и по миру катучим камушком! - выла над ним
жена.

- Господи! Ох и Гооосподиии! - выла старуха.

Дети плакали.

Роман стоял среди толпы, с неким оцепенением наблюдая за
происходящим. Когда он мчался в телеге Горбатого, первый по-
рыв его был помочь, сделать что-то, по, лопав в кричащую и суе-
тящуюся толпу, он вдруг замер, словно заговоренный, и спокойно
смотрел на огонь и на людей. Одновременно с оцепенением он
чувствовал, что помочь им нечем, что он здесь, в их мире, совер-
шенно ни при чем. Они не замечали его, толкали, задевали веща-
ми, кричали, плакали и бранились. «Что со мной? - думал Роман,
безучастно глядя по сторонам. — Почему я не могу быть с ними?
Что мешает? Ведь я же летел сюда, спешил, я чувствовал причаст-
ность. Почему же теперь мне что-то мешает быть с ними, с этим
народом? С моим народом».

Тоска на мгновенье овладела Романом. «Всегда, всегда нас с
ними будет что-то разделять. Это фатально».

Часть крыши затрещала и рухнула, подняв языки пламени.

- 1осподи;.. а Богородица?! Богородица!!! — пронзительно зак-
ричала старуха, всплеснув руками. - Богородицу-то не взяли! Вла-
дычицу! Богородицу забыли! Господи, Богородица сгорит!!!

Старуха бросилась было к избе, но та была почти вся охвачена
пламенем, нестерпимый жар шел на толпу.

— Богородицу, Богородицу, нашу спасительницу, забыли! За-
были! Ох, что ж это! В горнице осталась! - плакала старуха,

- Где? Что? — зашумели в толпе. - Икону забыли? Вот грех-то!

- Господи! За что же мне такое! - убивалась старуха, подступая
к избе и снова пятясь назад от палящего жара. — Дитем еще и ма-
мушка мине прикладывала, и молилися во спасение, а не уберег-
ла я, дура старая! Владычица-Троеручица, прости меня, дуру ста-
рую, недосмотрела я, проклятая, ох, недосмотрела!

Старуха упала на колени и ткнулась лицом в землю.

- Пожрет! Пожирая — пожрет Присноблаженную и Прснепо-
рочную Матерь Бога живаго! - закричал Дуролом, истово крес-
тясь обеими руками. - Пожирая - пожрет диавол силы и славы
сатанинской, змий, с Престола Божия низвергнутый! Пожрет!
Пожирая — пожрет! Ох, пожрет — пожирая!

И он так же повалился лицом в траву.

- Господи, за что нам позор такой! — кричала Ротатиха. - И го-
рюшко, да и позор-то позорный! Ох, за что же это!

— Сами виноваты! — переговаривались в толпе — Про муку
упомнили, а Богородица-то и погорит!

Эти слова вдруг вывели Романа из забытья, он оглянулся и
мгновенно принял решение. Увидя двух мальчиков, носящих бе-
гом воду из колодца куда-то за горящий дом, видимо, пытающих-
ся спасти дворовые постройки, он выхватил у одного из них ведро
и вылил на себя. Студеная вола словно подстегнула его. Роман
пробежал сквозь толпу и стал быстро приближаться к полыхаю-
щей избе.

Сзади раздались крики.

Он загородил лицо от невыносимого, растущего с каждым ша-
гом жара и, вспрыгнув на горящее крыльцо, проник в сени. Здесь
было адское пекло - у Романа перехватило дух, вола на его плечах
мгновенно испарилась.

Пожар ревел над ним, уцелевшая часть кровли готова была
упасть в любой миг. Пригнувшись и переступая через головни,
Роман вошел в избу. Внутри было нс так невыносимо, хотя и горе-
ло почти все, зато дым стоял плотный, как ва га, и нещадно ел гла-
за. Роман силился рассмотреть что-то, но дым слепил, дышать
было нечем. Зажмурившись, Роман двинулся в левый угол, где
обычно в крестьянских избах размешался иконостас.

В это мгновенье сзади послышался зреск, и вместе с |рохотом
жар и пламя ворвались в избу, кровля рухнула, проломив потолок
возле двери.

Роман бросился в угол. Страшный жар пошел на него, волосы
затрещали на голове, и смертельный ужас безвыходности объял
Романа. Он отвернулся от пламени и прямо перед своим лицом в
красных всполохах разглядел икону Божьей Матери Жар, нава-
лившийся на негосзади, прижал к иконе, и глаза Владычицы-Тро-
еручипы глянули ему в глаза.

- Спаси меня! — прошептал Роман, не видя ничего, кроме спа-
сительных черных глаз, и доверяясь им, как ребенок, всей душой.
Спаси меня!

Жар давил и жег сзади, Роман чувствовал, что горит и теряет
сознание, но вдруг заметил движение одной из трех рук Богоро-
дицы: узкая рука словно качнулась вправо, и в этом знаке было
спасение.

Роман схватил икону и, закрыв сю лицо, двинулся вправо,
сквозь полыхающий ад.

- Спаси меня, спаси меня! - неслышно шептал он только Ей
одной.

Впереди раздался грохот, потолок рушился, адское пламя на-
двигалось, лишало сознания. В отчаянии закрыв глаза, он при-
жался кетене, вдоль которой шел, и вдруг, не почувствовав ее, стал
падать куда-то на чьи-то крепкие сильные руки...
Роман очнулся лежащим на траве под сенью ракит, сквозь се-
ребристую листву которых проглядывало голубое небо.

Пахло колодезной водой, травой и дымом.

Роман повел глазами.

Вокруг молча стояли, сидели на траве знакомые и крестьяне.
Все они смотрели на Романа и, как только он заворочал головой, —
оживились.

— Вот и слава Богу! Слава Богу! — послышался голос отца Ага-
фона, и его мягкие руки коснулись плеча Романа.

— Слава случаю и здоровью героя, — насмешливо произнес пря-
мо над головой Романа Клюгин, и что-то мокрое и холодное лег-
ло на лоб.

- Ромушка, милый мой! - плакала тетушка,

— Все хорошо, все хорошо, - бормотал Антон Петрович.

— Подушку под голову положите! — громко распорядился Крас-
новский. Сразу засуетилось несколько человек, и под головой Ро-
мана оказалась подушка.

Только теперь Роман заметил, что лежит под простыней.

Он выпростал из-под простыни руки и увидел, что они голые.
То же самое было и с грудью и плечами. Роман приподнял про-
стыню и обнаружил, что лежит под ней совершенно голый.

— Где икона? — спросил Роман.

Толпа расступилась и пропустила старуху с иконой.

— Вот, батюшка, - со слезами произнесла старуха, стоя возле
ног Романа и показывая икону.

— Цела?

— Цела, цела, батюшка! — затряслась в плаче старуха. — Спаси-
бо тебе, благодетель, спаситель наш!

Держа икону перед Романом, старуха опустилась на колени и
склонила голову. Рядом с ней склонились в земном поклоне Сте-
пан Рогатый, его жена, отец-старик и дети.

— Дядюшка, дайте им денег, - проговорил Роман, найдя лицо
Антона Петровича.

- Дадим, дадим!- сдержанно улыбаясь и с гордостью глядя на
Романа, кивнул тот.

Спаси Христос, спаси Христос, - повторяла Ротатиха, не
поднимая головы.

Клюгин сменил на голове Романа мокрое полотенце. Холод-
ные капли потекли по лбу, щекам и шее.

— Я сильно обгорел? — спросил он Клюгина.
— Только одежда. — усмехнулся Андрей Викторович.

Но Роману и самому стало заметно, что руки и грудь были без
ожогов, ничто не болело, только слегка кружилась голова. Роман
приподнялся налокте с желанием посмотреть на догорающий дом,
толпа стала расступаться, повинуясь его взгляду.

Мужики, бабы, ребятишки расходились в стороны, Роман ви-
дел уже кучу горящих бревен, два черных печных столба, как вдруг
заметил, что кто-то остался из расступившейся толпы и стоит меж-
ду ним и пепелищем.

Это был Куницын.

Он стоял в своей темно-синей форме и смотрел на Романа.
Взгляд его был тяжелый, но какой-то потухший и нерешитель-
ный. Он был бледен.

Роман не успел открыть рта, как Куницын подошел к нему;
опустился на одно колено и, обняв Романа за шею, поцеловал его.
От неожиданности все, в том числе и Роман, потеряли дар речи
Кунипын же встал и тяжелым шагом прошел к своей коляске, сто-
ящей в стороне от дороги под березой

Послышалась его негромкая команда, возница хлестнул ло-
шадь, и коляска покатилась.

- Остановитесь... Адам Ильич! - вскинулся Роман, обнажаясь
до пояса, но было уже поздно.

-Догоните! Догоните его! - закричал Роман, но голова его за-
кружилась, и он откинулся на подушку.

Ромушка, Рома, мальчик мой! - Тетушка обняла его и запла-
кала у него на груди.

- Догоните его! Я же должен был сказать... тетя... Петр Игна-
тьевич! О, Боже, вы же ничего не знаете...

Толпа с любопытством приблизилась к Роману, но Клюгин сер-
дито осадил крестьян:

- Куда?! Пошли вон!

Толпа попятилась.

- Рома, едем, отдохнешь, едем, - бормотала тетушка, прикры-
вая Романа простыней.

- Верните, верните его! —повторял Роман,закрывлицо рукой.

- Рома, голубчик, успокойся.

— Лидия Константиновна, поправьте ему компресс...

- Ромушка, поехали домой, здесь душно...

— Рома, милый мой, а может, к нам? — склонился к нему отсп
Агафон. — К вашим-то звон сколько по ухабам биться, а мой до-
мик - вот он.
— Домой, домой, — просила тетушка.

Но Роман, отняв руку' от лица, сказал:

— К Федору Христофоровичу.

Все согласились и не стали спорить.

Вот и славненько, вот и ладненько! — забормотал батюшка,
шурша рясой.

Романа прямо в простыне подняли и. прикрыв голову шляпой
отца Агафона, посадили в экипаж Красновского.

Когда Федор Христофорович разместился напротив Романа,
сидящий на козлах Савва уже разобрал вожжи, из толпы выбежа-
ла девочка лет двенадцати, быстро поцеловала Роману руку и тут
же скрылась в одобрительно зашевелившейся толпе.

Чувствуя неловкость, Роман кивнул Савве, во все глаза смот-
рящему на него:

— Поехали!

Коляска тронулась, толпа пошла за ней:

— Дай Бог вам здоровьица, Роман Лексеич!

— Спаситель наш, Бога за вас молить будем...

— Батюшка наш, мы за тебя теперь горой!

— Спаси тебя Христос!

— Соколик наш синеглазый!

Дуролом побежал за коляской, крестясь и повторяя:

— Не пожрал змий Деву Пречистую! Не пожрал змий Деву Пре-
чистую! Ох, не пожрал, пожирая! Не пожрал, пожирая!

Отступи, отступи с Богом! — махнул на него о. Агафон, и ко-
ляска покатилась по дороге...

В доме Федора Христофоровича было тихо и прохладно: попа-
дья, к счастью, с утра поехала в город за свечами, так что Роман
был избавлен от женских ахов и слез. От этой тишины и мягкого
голоса отиа Агафона он задремал и, впав в глубокий сон, проснулся
в шестом часу.

Его разбудил Прошка - невзрачный малый, прислуживающий
батюшке в церкви и дома. Он принес переданные тетушкой чис-
тое белье и одежду и, складывая их на стул в изголовье Романовой
постели, нечаянно свалил что-то с комода.

Роман тут же встал, отметив, что голова уже не кружится и
что он вполне оправился после опасного приключения. Одева-
ясь, он стал было вспоминать о пожаре, но образ Татьяны, мг но-
венно всплывший в памяти, вытеснил все. Не замечая помогаю-
шего ему одеваться Прошку, Роман счастливо по-детски засме-
ялся. Прошка изобразил на своем рябом лине улыбку и осторож-
но произнес:

— Батюшка сказал, что вы бы изволили в баньку сходить, мы
уже истопили по-лсгкому. Я вам пособлю,

— Отлично. А где сам батюшка?

— А он сотки на пасеке с Федькой режет.

Роман оделся и направился в баню. Вымывшись и искупавшись
в реке, он вернулся в дом батюшки в состоянии легкости, бла-
женства и благодушия. Они сидели в притененной столовой Фе
лора Христофоровича, Роман пробовал свежий сотовый мед, за-
пивая его холодным молоком, налитым прислужницей Полиной
в большой хрустальный бокал.

Отец Агафон, как настоящий пчеловод, меда не ел и прихле-
бывал квас из своей любимой расписной кружки, глядя на Рома-
на маленькими добрыми глазками.

- Какой славный мед, - произнес после недолгого молчания
Роман, отделяя ложечкой кусочек сот и любуясь им.

- Какой ты у нас славный, Ромушка!- покачал головой о. Ага-
фон.

Роман молчал. Случай с иконой был настолько чудесен, что
ему не хотелось разглашать это чудо даже такому человеку, как отец
Агафон.

- Мы, Ромушка, когда подъехали, так ты уж в домик вошел.
А домик весь так и пылает, так и пылает... - Федор Христофоро-
вич отхлебнул из кружки. - Я говорю — что, ребеночка, чай, забы-
ли? Нет, говорят, икону Троеручипы нашей. А тут уж кровлица-то
и повалилась... Ох, тетушка в слезы, я на колени да Царицу Не-
бесную молить. А дядюшка твой да Красновский рогожиисй при-
крылись да к окошку и пошли. А тутты им. как свечечка пасхаль-
ная, на ручки и упал с иконой в обнимочку, спаси тебя Христос.
Так в рогожке тебя и принесли. А ты иконку-то держишь, ручка-
ми прижал. Окатили тебя водичкою, тогда только выпустил.

Приложившись надолго к кружке, Федор Христофорович отер
бороду и произнес:

Н воскресенье, Ромушка, отслужу молебен во здравие твое.

Роман рассмеялся и вдруг, вспомнив поцелуи Куницына, за-
мер.

- Что с тобой? — спросил Федор Христофорович.
— Ах, я не догнал его, не остановил, — произнес Роман, вставая
из-за стола и подходя к раскрытому окну.

- Кого?

— Куницына.

— Ну так что ж с того, голубчик? Али последний раз видел, чай?
Что кручиниться-то? Выпей-ка молочка лучше...

— Федор Христофорович! Вы же ничего, ничего не знаете... — с
горечью сказал Роман, поворачиваясь, подходя к своему стулу и
резко садясь.

- Что я нс знаю? - испуганно заморгал белесыми ресницами
батюшка.

Роман посмотрел в его глазки и промолчал.

«Что могут понять эти простые, невинные люди?» - подумал
он и вдруг неожиданно спросил:

— Федор Христофорович, вы знаете, что Куницын неродной
отец Тани?

- Знаю, голубчик, - со вздохом ответил о. Агафон. - Знаю.
Это и по отчеству-то сразу видать - она-то Александровна, а он -
Адам. Да. Я все знаю. Ромушка. История печальная, но зато в ней
все к славе Божьей, все Его зеницею помечено...

Он отхлебнул кваса и заговорил:

- Танины родители родом были из Красноярска, люди бога-
тые, с достатком солидным. Пушниной занималися самым се-
рьезным манером. Танечка у них была единственный ребеночек,
лелеяли и любили ее, как голубку беленькую, каталась она у сво-
их родителей, как сырок в маслице. Кажись, живи да радуйся, ан
нет, случилось тогда горюшко. Был у них кучером один лихои-
мец, бывший каторжник. Они его из христианского милосердия
на службу взяли, а он, лиходей, страшной лютостью отплатил им
за доброту: со своими друзьями-злодеями пробрался ночью в дом,
прислугу порубили топорами .Танечкиных батюшку с матушкой,
упокой. Господи, души усопших раб твоих, ножами зарезали, зо-
лото да деньги забрали, а домик и подожгли. А Танюшенька, де-
точка малая, спала-приспала — у себя в детской, как херувимчик
эдакий, спала, ничего не ведала. А домик уж горит вовсю, уж
кровлииа занялася Но Господь-Вседержитель, Ромушка, все ви-
дел и простер свою руку, дабы не погибла душенька христианс-
кая. Там неподалеку был полк расквартирован. И в одном домике
сидел наш .Адам Ильич у окна, значит, сидел, трубочку курил, по-
луночничал. Не спалось ему, потому как Господь не велел. И уви-
дел он пожар, и поднял своих солдатиков, и прямехонько к до-
мику. А там уж все в огне В тот же час деточка наша Танечка
пробудилася, испугалася, закричала. Представляю я, Ромушка,
живехонько, как она, голубка, ручоночками замахала, папеньку
с маменькой стала звать. А папенька с маменькой небось с обла-
ков-то небесных смотрят да и сами-то слезами заливаются. Не-
бось на колени перед Господом падают, целуют Ему ноженьки,
молят заступиться за дитятко, невинно терпящее. Плачут, Бого-
родицу слезно молят. А Танечка-то к окошечку подбежала, сквозь
пламя ручонки тянет, бьется, как пташечка в клеточке. Но тут сол-
датушки лестницу пристановили к кровле, да Адам Ильич сам,
своею силою наверх и полез, да и вытащил Танечку из огня. И толь-
ко он, беспрепятственный наш, снял ее и вниз спустился - кров-
лина-то и завалилась, помилуй нас, Боже, по велипей милости
Твоей...

Отец Агафон перекрестился, допил квас и, отодвинув кружку,
продолжал:

- С тех пор Адам Ильич с Танюшей не расставался. Пригрел се
на груди, как лев голубку малую, взял к себе, растил, как дочень-
ку, заступник храбрый. Как истинный христианин благодушев-
ный поступил.

Федор Христофорович замолчал.

Молчал и Роман. Рассказ подействовал на него сильно, как и
все, связанное с Татьяной: перед глазами живо встали картины
разыгравшейся ночью трагедии, горящий дом, спасенная из пла-
мени девочка.

Противоречивые чувства овладели душой Романа: он был воз-
бужден, угнетен и одновременно переживал щемяшее, нераздель-
ное чувство любви и жалости, от которого сердцу было сладко и
больно. Представив себя на месте Куницына, он мысленно под-
нялся по лестнице и ощутил на руках дрожащее тело этой девоч-
ки. и со всей остротой вдруг почувствовал, что любит Татьяну так
сильно и глубоко, что готов любить ее не только как девушку, но и
как ребенка, любить как живую душу.

Слезы навернулись у него на глаза, и, чтобы скрыть их, Роман
встал и подошел к окну. Отец Агафон стал рассказывать что-то о
своей пасеке, о пчелах, о медосборе в этом году, но Роман не слу-
шал его и думал о своем
Внезапно где-то далеко, в прихожей, послышалась перебран
ка. Отец Агафон прервал свой рассказ и вопросительно крикнул:

- Кто шумит?

Дверь отворилась, и на пороге показался Прошка. Лицо его бы-
ло обиженным. Оглянувшись назад, он заговорил:

- Батюшка, тут от лесничего конюх ломится без спросу. Гово-
рит, у него к Роману Лексеичу письмо, а мне отдать не хочет, быд-
то я не передам...

- А мне сказано лично в руки передать! - загремел позади
Прошки голос 1аврилы. - Мне лично велено, понял гы?

Прошка обернулся, чтобы ответить конюху, но батюшка мах-
нул рукой:

- Проша, отступи!

Нехотя Прошка шагнул в сторону. Огромный, похожий на мед-
ведя Гаврила шагнул через порог, поклонился:

— Здравствуйтя.

Роман подошел к нему.

— Письмо вам, Роман Лексеич, лично, стало быть... — забор-
мотал конюх, доставая из-под рубахи конверт.

Роман нетерпеливо взял его и, отойдя к окну, распечатал. Две
строчки ровного, нежного и бесконечно дорогого почерка,
могущего принадлежать только одному человеку в мире, оказа-
лись перед глазами Романа:

Роман Алексеевич, я люблю Вас.

Татьяна

Он перечитывал это, шепча, словно в горячке:

- Роман Алексеевич, я люблю Вас. Я люблю Вас Татьяна.

Казалось, весь мир перестал существовать и единственное, что
осталось среди небытия, - это кусочек бумаги с шестью словами.

— Я люблю Вас, — произнес Роман, отрывая взгляд от письма.
Перед ним было открытое окно, за которым лежал чудесный, сине-
зеленый мир.

- Она любит меня! — сказал Роман этому миру,— Она любит
меня! - Мир слушал его.

— Она любит меня! - выкрикнул Роман и в мгновенье ока вы-
прыгнул наружу и побежал, не разбирая дороги, прижав письмо к
усгам.

Он бежал изо всех сил, и теплый, залитый вечерним солнцем
мир понимающе расступался перед ним.
VII

Когда человек влюблен, окружающее становится для него прозрач-
ным, нс имеющим значения; сквозь все проступает любимый об-
раз, ставший той единственной реальностью, которую видит влюб-
ленный, с которой он считается и к которой стремится. Роман не
помнил, как оказался он у дома Татьяны.

Выйдя к дому со стороны сада, он остановился.

Тишина вечернего леса стояла вокруг, солнце скрылось, под-
светив алым перистые облака. Держа в руке письмо, Роман стоял
меж двух старых яблонь и смотрел на дом. В нем, как и в прошлый
раз, все было т ихо, и ничто не выказывало присутствие людей. Но
что-то подсказывало Роману, что сто любимая гам, и он тихо по-
шел к дому.

Но нс успел он приблизиться к нему, как справа, меж сирене-
вых кустов показалась Татьяна.

Секунду Роман стоял, пораженный ее появлением, потом бро-
сился к ней и, обняв, прижал к своей груди. В свою очередь она
прижалась к нему и замерла, словно окаменев. Обнявшись, они
стояли посреди вечерней тишины, не в силах проронить ни слова.
Наконец, Роман бережно приподнял склоненную к нему на грудь
голову Татьяны и посмотрел в се лицо.

Оно было прелестным в своем смятении, а выступившие на
глазах у Татьяны слезы делали эту прелесть и вовсе неотразимой.
Взяв лицо любимой в свои ладони, Роман покрыл его поцелуями
и прижался к нему своим лицом, чувствуя на губах Танины слезы.
Вокруг обнявшихся было так тихо, словно все - яблони, дом, си-
рень, трава, лес и небо - благоговейно замерло в их присутствии.

- Я знала, что вы придете, — прошептала Татьяна. - Знала.

— Говори мне «ты», прошу тебя! - шептал ей Роман.

Улыбаясь и вздрагивая плечами, она покачала головой:

— Нет, нет. . я не смею.

— Ты не смеешь? Ты говоришь мне такое?!

Он взял ее за плечи и произнес все смятенное и радостное лицо:
— Я люблю тебя!

Она вздрогнула всем своим стройным телом и, мгновенно по-
краснев, опустила влажные глаза.

- Я люблю тебя! - произнес он, дрожа и ликуя всем существом.
Татьяна подняла глаза и, встрстившись с его полными любви гла-
зами, вздрогнула, как от ожога, но не отвела взгляда.
— Я люблю тебя!- повторил он с таким трепетом, что слезы
потекли у него из глаз.

Заметив это, она бросилась ему на грудь и заплакала.

Несколько долгих мгновений они простояли, обнявшись и
плача...

- Я нашел тебя! — прошептал сквозь слезы Роман, держа ее
лицо в ладонях. - Ты слышишь? Я нашел тебя! Я люблю тебя!

- Я... я люблю вас, — произнесла Татьяна, подняв на него пре-
лестные, полные слез глаза.

Он обнял ее и покрыл ее лицо поцелуями и вдруг, упав перед ней
на колени и сжав ее руки в своих, заговорил горячо и страстно:

— Прости, прости меня за все! Прости, что жил рядом так дол-
го и не видел тебя, прости, что нс решался сказать тебе, что люб-
лю тебя!

Она тоже опустилась на колени и, покорно отдав ему свои руки,
произнесла:

— Это вы простите меня!

— Тебя - простить?! — воскликнул он. - Ты просишь у меня
прощения? Ты - ангел мой, душа и судьба моя!

- Простите меня за вчерашнее, умоляю вас, простите...

— Ие смей, не смей просить прошения у меня! Я не достоин
тебя, твоей чистоты, твоей ангельской души!

— Нет, нет. Не говорите так! - горячо зашептала она, с желани-
ем объяснить что-то, но тут же замолчала, встретившись с его гла-
зами.

- Я люблю тебя!— произнес он. Она смотрела ему в глаза.

Лицо ее, казалось, излучало свет радости, целомудрия и счастья.

— Я люблю вас, — сказала она.

- Теперь нам нет жизни друг без друга. Понимаешь ли ты это?

— Понимаю, — участливо ответила она.

Роман смотрел на нее, не в силах оторваться. Благоговейная
тишина стояла кругом.

— Понимаешь ли, что мы теперь не можем разлучаться?

— Понимаю.

— Что мы теперь - одно целое?

— Да. Одно целое.

- Что наша отдельная былая жизнь закончена, а началась уже
другая, совсем другая жизнь? Понимаешь?

— Понимаю.
- А то, что нам нет дороги назад, к одиночеству, к лицемерию,
к пошлости и тоске? Это ты понимаешь?

Она кивнула, не сводя с него счастливых глаз.

Он взял ее за плечи:

— Ты будешь моей женой? *

- Да, да. да! - зашептала она, и слезы снова брызнули из ее
глаз.

Роман обнял ее и зашептал в ее волосы:

— Я назову тебя своей женой. И буду с тобой всегда, всегда, нс
отдам тебя никому, никогда. Даже смерти, даже Богу, буду с тобой
вечно.

Она всхлипывала, прижавшись к нему.

— Где твой отчим?

- У себя. Он приехал с пожара совсем потерянный, какой-то
слабый. Он плакал, целовал меня. Он рассказал про твой посту-
пок и был как больной. Я так плакала, я так боялась за тебя... но
что-то говорило мне, что все это было чудом и с тобой ничего не
случится. Я верила.

- Это и было чудо, — улыбаясь, гладил ее по голове Роман, -
чудо, чудо. И ты - чудо. Мое главное, мое самое большое чудо,
которое будет длиться вечно.

Он взял ее лицо в ладони и решительно проговорил:

— Идем к нему.

Она вздохнула, на мгновенье смешавшись:

- Я... я опасаюсь за него. Он какой-то подавленный. Никогда
не видела его таким. Он лежит у себя. Боже, мы погубим его!

— Не бойся, ничего нс бойся, — твердо произнес Роман, под-
нимая ее за плечи с колен и вставая сам. - Мы должны пойти к
нему немедля.

Она кивнула.

Держась за руки, они пошли к крыльцу и вдруг остановились:
на крыльце стоял Адам Ильич.

Роман замер. Татьяна сжала его руку, словно держась за него.

Куницын смотрел на них.

Лицо его было спокойным и усталым. Старый шелковый халат
был неряшливо распахнут, белая рубашка с расстегнутым воро-
том виднелась под ним. Прошло томительное мгновение обшего
молчания.

Наконец Роман нарушил тишину:
— Адам Ильич...

Но Куницын предупредительно поднял руку, тяжело качнув
головой:

— Не надо. Я все знаю.

И, секундою помедлив, продолжил своим глухим голосом, в
котором теперь чувствовалась мягкость и некая усталость;

Я ждал вас, Роман Алексеевич. И тебя, Танюша. Я все знаю...
Пойдемте.

Он повернулся и скрылся в дверном проеме. После недолгого
замешательства Роман и Татьяна последовали за ним и вскоре ока-
зались в кабинете лесничего.

Здесь было сумрачно. Лишь огонек лампадки голубел перед
иконостасом. Адам Ильич молча взял со стола спички и нетороп-
ливо стал зажигать свечи на двойном медном шандале, стоящем
на краю стола.

— Я ждал вас, дети мои. Я знал, что это случится сегодня, —
произнес он, задув спичку. — Я вижу все и знаю все. Я знаю, что
вы пришли просить благословения. Знаю, что вы хотите быть
вместе.

Он помолчал, с улыбкой глядя на них, потом подошел и, взяв
Романа и Таню за плечи, сказал:

— Я счастлив. Сегодня - мой самый большой день, самый сча-
стливый день. Сегодня, Таня, ты обретаешь свою половину. Чело-
век, который просит твоей руки, — большой человек. Чудесный
человек. Умный, добрый и бесстрашный. Он умеет любить силь-
нее, чем я. И я счастлив, что такой человек нашелся, что он нашел
тебя. А у вас, Роман Алексеевич, я прошу прощения за мой идио-
тизм, за глупость стариковскую. И еще хотел сказать вам... но нет,
нет! После! Сейчас — главное. Скажите мне Роман Алексеевич,
любите ли вы Татьяну?

-Да, - ответил Роман, глядя в глаза Куницыну.

— А ты, дитя мое, любишь его?

— Да, - тихо и радостно от ветила Татьяна. Куницын подошел к
иконостасу, перекрестившись, задув лампадку, снял небольшую
икону Богородицы и повернулся с ней к молодым.

Татьяна первая опустилась на колени.

Роман опустился следом.

- Во имя Отца и Сына и Святого Духа, - произнес Куницын,
подойдя к ним. — Благословляю вас, дети мои.
Перекрестив иконой Романа, он полнее се к его лицу. Роман
поцеловал икону, заглянув в большие глаза Богородицы. Куницын
перекрестил иконою Татьяну, и она тоже приложилась к ней.

Куницын водрузил икону на место, и долго зажигал лампадку,
отвернувшись от молодых, которые,"встав с колен и взявшись за
руки, радостно смотрели друг на друга.

Когда Адам Ильич обернулся, лицо его было в слезах.

— Папа, что с вами? — шагнула к нему Татьяна, но он успокаи-
вающе поднял руку и, достав из кармана халата платок, приложил
к глазам, бормоча:

- Ничего, ничего, дитя мое. Это от счастья, вес от счастья. Не
обращайте внимания. Все, все, славно, славно.

Убрав платок, он поцеловал Татьяну в лоб, потом подошел к
Роману и трижды по-русски поцеловал его.

- Вот и все, вот и славно, - бормотал он, обнимая их. - А я так
волновался, что даже вот руки дрожат!

Он поднял руку, пальцы которой действительно дрожали.

Радостно засмеявшись, он обнял Романа и Татьяну и, прижав-
шисьсвоей большой седой головой к их головам, несколько мгно-
вений стоял так, ничего не говоря.

— Я гак счастлива, папа, - вдруг тихо произнесла Татьяна.

- И я, я счастлив, дитя мое, я донельзя счастлив! - заговорил
Куницын, целуя ее. - Слава Богу, теперь все так хорошо, слава
Богу!

Он перекрестился и, опустив глаза, сокрушенно покачал голо-
вой, взглянув на свой наряд:

— Господи, в чем я. Старый дурень! Дети мои, простите мою не-
ряшливость, и прошу вас, покиньте меня на минуту, я выйду к вам.

Не став спорить с ним и счастливо переглядываясь, молодые
прошли в гостиную. Здесь все было как вчера, и Роману показа-
лось. что он никуда не уходил. Та же самая вышивка лежала на
кресле, возле которого дремал, свернувшись на полу калачиком,
медвежонок. Почуя вошедших, он поднялся на лапы и, проковы-
ляв к ним, стал их осторожно обнюхивать, пофыркивая и ворча.

Татьяна быстро присела на корточки и, обняв медвежонка,
поцеловала его. Роман тоже опустился рядом с ней на колени.

А она, словно девочка, обнимала смешно ворчащего медвежон-
ка. шепча ему что-то детское, давно забытое Романом, отчего лю-
бовь и умиление переполняли его сердце, и он смотрел и смотрел
на нес. Вдруг, оглянувшись на Романа, она смутилась и, словно
девочка, бросилась к нему на грудь. Он обнял ее и замер, благого-
вейно ощушая всю прелесть и чистоту этого существа.

Медвежонок ворочался рядом, тыкаясь в их руки мокрым
холодным носом.

— Я нашел тебя! - прошептал Роман в ее гладкие русые воло-
сы. — Какое это чудо, что я нашел тебя.

Она молча улыбалась, прижавшись к нему.

Смеркалось. В гостиной становилось все темнее.

— Знаешь, мне немного страшно, - произнесла Татьяна.

- Отчего?

— Мне кажется, что это сон. Добрый, добрый сон. Я так давно
хотела его увидеть, и вот теперь он пришел, и я... я боюсь, что он
вдруг кончится, и я проснусь.

Я тоже думал об этом. — Роман крепче обнял, прижался ще-
кою к ее голове. - Нет, нет. Это не сон. Мы все живые, мы мо-
жем умереть, можем жить. Вот это комната, этот милый мишка,
этот лес — это все живое, и я верю, что это не сон. Хотя это так
чудесно, что можно поверить, что все нам приснилось. Но я нс
верю.

— А я не хочу просыпаться.

Дверь открылась, и на пороге показался Куницын.

- Почему темно? Дети мои, где вы? - спросил он, входя.

Роман и Татьяна встали.

- Как вы можете без света? Сегодня надо много света, везде
должен быть свет!

Он подошел к большой керосиновой лампе, висящей над по-
толком, и, чиркнув спичкой, зажег ее. Фитиль ярко загорелся, от
белого плафона потек мягкий свет, осветивший Куницына.

Лесничий стоял в мундире полковника. Лицо его было торжест-
венно, волосы и усы были гладко причесаны, в левой руке он сжи-
мал белые перчатки. Подойдя к молодым, он коснулся ладонями
их плеч:

— Дети мои! Сегодня - день вашей помолвки, день святой и
славный У меня никого нет ближе вас, нет, не было и не будет.
Я хочу, чтобы мы отпраздновали этот день, это славное событие.
Роман, честный мой, добрый Роман! Отныне я буду любить тебя,
как сына. Во всем ты можешь положиться на меня, во всем! Я сей-
час же пошлю за Антоном Петровичем и Лидией Константинов-
ной. мы вес будем радоваться вашему счастью. Все!
Голос его, бывший некогда тяжелым и жестким, теперь звучат
мягко, порывисто и как-то по-стариковски трогательно.

— Танюша, дитя мое! - Он обнял Татьяну и поцеловал в лоб. -
Понимаешь ли ты, что произошло сейчас?

- Да, папа, да! — радостно и тихб ответила Татьяна и, обняв
его, прижалась к его груди.

- Как я рад за тебя, дитя мое, как рад, - повторял Куницын,
гладя ее голову. - Я глупец. Я старый упрямый глупец. Прости
меня. Нотспсрья другой, я многое понял, многое. О, дети мои, до
старости жизнь учит нас, и слава Бо|у, слава Богу!

Голос его задрожал, и, чтобы не расплакаться, он, отстранив-
шись от Татьяны, взмахнул перчаткой:

- Праздник! Сегодня праздник! Мы будем праздновать, все,
все будут праздновать вашу радость!

Подбежав к двери, он распахнул ее и закричал:

- Поля! Гаша! Гаврила! Огня! Огня сюда! Все сюда!

И вскоре все ожило, задвигалось в доме лесничего, во всех
комнатах стали зажигаться свечи и лампы, в гостиной сдвига-
лась в сторону мебель, спешно накрывался стол; Гаврила про-
ворно закладывал коляску, чтобы немедля ехать за Воспеннико-
выми, Гаша и Поля, каких-нибудь десять минут назад собирав-
шиеся тихо отойти ко сну, носились по дому, исполняя волю сво-
его хозяина.

Л он, поскрипывая сапогами, держась, как подобает настоя-
щему офицеру, ходил по залитым светом комнатам, отдавая власт-
ные приказы, в которых чувствовалась не столько воля, сколько
радость и возбуждение.

- Сдвинуть все! Стол на середину! - командоват он. - Цветов,
цветов во все вазы! Гаша! Еше канделябр на комод! Чтоб свет был
везде! Больше свету! Как можно больше!

И вскоре гостиная наполнилась светом, цветами, а длинный
стол - простыми сельскими яствами, распространившими вокруг
пряный аромат.

Поля! Неси водку мою лимонную! Давай наливки! Бочонок
рома таши из погреба, пунша подожжем! - выкрикивал Адам Иль-
ич, прохаживаясь по гостиной. - Несите все, ничего не жаль!

И крепкотелые пухлорукис Поля с Гашей ничего не жалели,
снуя челноками между кухней, погребом и гостиной. Роман и Та-
тьяна стояли, взявшись за руки и радостно глядя на происходя-
щее. Молодые лица их дышали любовью ко всему окружающе-
му, а глаза сияли так, как уготовано им сиять лишь накануне
свадьбы.

Вдруг в раскрытую дверь, ко всеобщему удивлению, шагнул Гав-
рила и, как всегда оробев, доложил, что Воспенниковы уже здесь.

Весть эта привела всех в еше большее удивление.

— Так скоро?! - радостно развел руками Адам Ильич.

Из сбивчивого бурчания Гаврилы стало ясно, что едва он отпра-
вился в Крутой Яр, как встретил экипаж Воспенниковых, ехав-
ший к лесничему в поисках Романа, так внезапно исчезнувшего
из дома о. .Агафона. В экипаже находились тетушка, дядя и Крас-
новский.

Через минуту все трое вошли в ярко освещенную, празднично
убранную гостиную и остановились в изумлении.

— Здравствуйте, друзья моя! - взволнованно произнес Куни-
цын, подходя к ним. — Здравствуйте и радуйтесь!

— Здравствуйте, — осторожно ответила тетушка, глядя на пара-
дно одетого Куницына и машинально подавая ему руку.

— Мы, кажется, не вовремя, Адам Ильич? — пробормотал Ан-
тон Петрович, щурясь на свет.

- Вовремя! Как нельзя вовремя! — Куницын поцеловал тетуш-
кину руку. Как хорошо, что вы здесь! Сейчас вам предстоит мно-
гое, очень многое!

В этот момент дядюшка и тетушка одновременно заметили
Романа и Татьяну, стоящих у стены и держащихся за руки. Крас-
новский, с вожделением озиравший накрытый стол, тоже пере-
вел взгляд на молодых.

- Рома... Танечка... - пролепетала тетушка и замерла, онемев.

Антон Петрович и Красновский молча переглянулись.

Обшсе замешательство подействовало и на Куницына. Полу-
обернувшись и сжав руками свои белые перчатки, он смотрел на
молодых. Посреди всеобщего оцепенения Роман взял Татьяну за
руку и спокойно двинулся навстречу вошедшим. Татьяна после-
довала за ним. Подойдя, они остановились. Лицо Романа было
спокойным и радостным, в Татьяниных чертах наряду с радостью
чувствовалось и волнение.

— Тетушка, ляля, Петр Игнатьевич, — заговорил Роман. — Мы
с Татьяной Атександровной любим друг друга, любим сильно, лю-
бим так. что не можем больше жить друг без друга. Мы решили
пожениться. Только что я попросил у Адама Ильича Таниной руки.
Он благословил нас.
Роман замолчал. Все стояли молча. Знакомым жестом тетушка
поднесла руки к щекам, и глаза ее заблестели от слез.

Роман шагнул к ней и. взяв ее руку, сжал своими пальцами:

— Тетушка, милая моя тетушка Лидия! У меня нет никого бли-
же вас и дяди, никто не знает меня лучше вас, я люблю вас, как
мать и отца, ваше слово, ваше понимание... Тетушка, отчего же вы
плачете? - Прижав ее руку к груди, Роман смотрел в ее полные
слез глаза. - Неужели вы огорчены? Так ли это? Неужели вам не
по сердцу мой выбор? Вы нс любите Татьяну? Я не поверю, ни-
когда нс поверю! Тетушка! Ради всего святого, скажите... соглас-
ны ли вы? Дядя Антон, скажите нам? Что же вы молчите? Неуже-
ли вам не видно, что мы с Таней должны быть вместе?

Едва Роман произнес это, как тетушка со слезами бросилась
обнимать и целовать Татьяну, после обняла их обоих и заплакала.
Антон 11е грович. в свою очередь, с осторожной угловатостью опу-
стил свои огромные руки на вздрагивающие тетушкины плечи, по
щекам его текли слезы.

Плакала и Татьяна, дрожали седые усы у Адама Ильича, слезы
блестели в маленьких глазках Красновского. Только один Роман
по-детски радостно и самозабвенно улыбался, прижавшись своей
щекой к тетушкиной.

- Господи.. — произнесла наконец тетушка, поднимая свое
лицо. — Ромушка... Танечка... простите меня, милые вы мои... —
вытащив платочек из рукава темно-зеленого старомодного пла-
тья, она вытерла слезы и, помолчав, сказала: - Милые мои дети.
Будьте счастливы Я... я люблю вас. Мы все любим вас и желаем
вам счастья. Все, все!

Она быстро взяла Татьяну за плечи и поцеловала в обе щеки:

- Танечка... славная моя, добрая, чистая Танечка. Ты любишь
его? По нет, молчи! Вижу по глазам, что любишь! Нет, нет, скажи
все-таки! Скажи, милая, — любишь?

- Люблю, - произнесла Татьяна.

Это вызвало новую волну объятий и поцелуев.

— 16споди, как все сразу! Как все неожиданно! — восклицала
тетушка.

- Радость всегда внове, всегда! повторял Куницын, в возбуж-
дении беря за руки то Антона Петровича, то Красновского. - Дру-
зья мои, я сегодня гак счастлив, мне так хорошо, вы представить
не можете! Антон Петрович, дорогой, как славно, что вы здесь!
Поздравьте, поздравьте их скорее! Поздравьте наших детей!
- Лидочка, дай же и мне наконец! - с укоризненным нетерпе-
нием заговорил Антон Петрович, пытаясь добраться до молодых.

— Милые, милые мои дети! - повторяла Лидия Константи-
новна, прижимаясь щеками клипам Татьяны и Романа. - Как вы
напугали меня! Как хорошо вы меня напугали!

- Чудеса просто! Как обухом по темечку! — бормотал Краснов-
ский, протискиваясь к молодым. — Татьяна Александровна, пре-
лесть вы наша, дайте же мне расцеловать вас!

- Петр Игнатьевич, брат, погоди! - Антон Петрович, слегка
отстранив Лидию Константиновну, трижды громко расцеловал
пунцовые шеки Татьяны, повторяя: — Поздравляю... поздравляю...
поздравляю, дитя мое.

Затем, несколько театрально-торжественно держа Татьяну за
плечи, произнес:

- Знай, дитя! Теперь ты уже не одна. Ты с ним и с нами навек.
Твоя радость — наша радость, твоя печаль — наша печаль, твое
горе — наше горе.

— Антон Петрович, ну что ты про горе да про печаль! — вос-
кликнул Красновский, целуя Танину руку. — Татьяна Александров-
на, голубушка, как я рад за вас! Поздравляю от всей души, от всего
сердца!

Поцеловав ее руку, он приблизился и стал целовать ее в шеки.

— Роман! - прерывистым от волнения голосом произнес Ан-
тон Петрович и крепко обнял жениха. — Эх... Гамлет ты наш! По-
здравляю тебя...

Они поцеловались.

— Почти до апоплексии довел, ах ты, разбойник! — бормотал
дядя, обнимая Романа. — Рад, рад, рад за тебя! Тышу раз согласен!
Она - чудо, чудо... Она....

Он взял руку Татьяны и Романа и, соединив их, крепко сжал:

— Вот так теперь!

— Слава Богу, слава Богу! — повторял Куницын, в свою оче-
редь сжимая соединенные руки жениха и невесты. - Они вмес-
те, и мы вместе! Будем вместе свою старость пестовать да на них
радоваться!

- Да, но как резко, как по-суворовски резко и быстро! — качал
головой Красновский. - Раз - и на тебе! Жених и невеста! У нас
здесь — под боком, в нашем лесу!

- Все верно, все правильно! - загремел Антон Петрович, оте-
рев платком слезы и обретя былую уверенность в голосе. - Моло-
деи. Рома! Я сам Лидочку в церковь повел, едва завидел! Как мож-
но сдерживать любовь! Сей зверь клеток не терпит!

— Теперь все мы вместе, все вместе, — повторял Куницын.

— Адам Ильич, дорогой Адам Ильич! Представляю, как вы сча-
стливы! - приблизилась к нему Лидия Константиновна.

— Нет, не можете представить! - Он порывисто поцеловал ее
руку. — Я теперь словно родился заново! Я сегодня праздную их
помолвку и мое второе рождение!

- Отлично сказано! - воскликнул Антон Петрович. - Право,
отлично! За эти два события и выпить не грех!

- Ах да! Конечно! Я и забыл совсем! - засуетился Куницын.
Прошу вас, прошу к столу! Сегодня и отныне всегда - здесь все
ваше, все на радость!

- Эх, каков стол! - качнул головой Красновский. — Жаль, На-
дюшеньки нет.

- Как нет? - удивился Куницын. - Почему? Пошлем за ней,
немедленно! Гаврила! 1аврила!

И тут же конюх был послан за Надеждой Георгиевной, Рукави-
тиновым и Клюгиным. Л ишь батюшку с попадьей решили не тре-
вожить в столь позднюю пору и поведать им обо всем завтра. За
столом же царили радость и веселье.

Все, за исключением жениха и невесты, выпивали, закусыва-
ли, наперебой говорили и смеялись.

Роман и Татьяна сидели во главе стола, замерев в блаженном
оцепенении. Роман держал Татьяну за руку, глаза их постоянно
встречались и подолгу нс отрывались друг от друга. И если раньше
Татьяна нс выдерживала этого противостояния очей и опускала свои
глаза, то теперь — наоборот, первым отводил взгляд Роман, сжимая
ее руку до боли и бледнея от переполняющей его любви.

Вдруг среди общего оживления Антон Петрович приподнялся
со своего места, поправил пенсне и молча поднял свои громадные
ладони, прося тишины. Когда она наступила, он опустил руки,
помолчат и заговорил:

— О милая! Любовь моя, мой ангел!

Стоит, не понимая, кто она.

Губами шевелит, а слов не слышно.

Но в мире существует взглядов речь!

О, как я нем! С ней говорят светила!

Ярчайшие созвездия, спеша

Куда-то с неба отлучиться, просят
Ее глаза немного посверкать.
О, если бы глаза ее могли бы
Переместиться на небесный свод!
От их сиянья птицы бы запели,
Принявши их за солнечный восход.
Стоит она. прижав ладонь к щеке.
О чем же ты задумалась украдкой?
О, быть бы на руке твоей перчаткой,
О, быть бы мне перчаткой на руке!

— Браво! — воскликнул Красновский и зааплодировал вместе с
Куницыным и Лидией Константиновной.

Антон Петрович же подошел к Татьяне и, опустившись на ко-
лено, поцеловал ей руку.

- Все это для тебя, светлый ангел наш, - произнес он, держа
Татьянину руку. - Но и с резюме. Сейчас я кое-кого поймаю на
забывчивости.

Он приподнялся с колена и подошел к тетушке, радостно про-
должавшей аплодировать.

Несравненная Лидия Константиновна, тебе этот монолог
ничего не напомнил? — спросил он, наклоняясь к ней.

Она удивленно и радостно посмотрела на него:

— Этот? Мне? Антошенька... я, право...

— Ну, ну! — хитро усмехнулся Антон Петрович, подмигивая
молодым.

— Постой, постой! — воскликнула вдруг тетушка. — Антоша.
Это же. Ах!

Она обняла его большую, склоненную к ней, голову и замерла,
прижавшись к нему.

— Секреты, семейные секреты! - засмеялся Красновский, про-
ворно наполняя рюмки.

— Это любовь, — уверенно сказал Куницын.

Лидия Константиновна повернулась к ним. В ее глазах стояли
слезы.

— Это он читал мне... читал ночью под нашим балконом, бро-
сив в окошко камушком... мне было тогда восемнадцать. И он
был... — Она посмотрела на Антона Петровича. - Он был в костю-
ме Ромео.

- Ромео?! - зряхнул головой Красновский. - Какой роман-
тизм! Ночью посреди прозаичного города в костюме Ромео! Не-
вероятно!
— Вы помните, как это было? — спросил Куницын, приподни-
маясь с места.

- Прекрасно помню, - тихо ответил Воспенников. — Ночь. Ни
души. Ее балкон, и она в белом пеньюаре. И я читаю. И я люблю.
Люблю ее.

Голос его дрожал, за стеклами пенсне блестели наполнившие-
ся слезами глаза. Куницын молча подошел к нему, обнял и поце-
ловал.

Тетушка тоже вс тала и прижалась к своему супругу, повторяя:

- Антошенька... милый мой Антошенька...

— И я читал, я читал сейчас это и молодым, и нам, старикам,
хоть, наверно, молодым это смешным покажется. Так, Рома? Если
так, то я нс сержусь, право, не сержусь...

Роман встал с бокалом в руке и сказал:

- Милый дядюшка. Искреннее чувство смешным может пока-
заться только глупцам и пошлякам. Я люблю вас. Я люблю вас
всех, присутствующих здесь и радующихся нашему счастью. Ра-
дующихся искренне и непосредственно. Я предлагаю выпить за
непосредственность, то есть за эту черту ваших характеров... нет!
Это слишком длинно! За вашу любовь, дорогие мои люди!

Роман протянул вперед свой бокал, и через мгновенье с ним
чокнулись бы все присутствующие, но за темными окнами послы-
шался шум подъехавшей коляски

— Это Надюша! - воскликнул Красновский. - Умоляю вас, дру-
зья, подождите, не пейте без нее, она нам этого никогда не про-
стит!

— Подождем, подождем, конечно! - Антон Петрович поставил
свою рюмку на стол.

- Для Надежды Георгиевны я повторю свой тост еще раз!

- Быстро Гаврила управился! Ай да конюх!

— Встретим, встретим нновь прибывших, друзья!

Шумно отодвигая стулья, все стали выбираться из-за стола.

Дверь в гостиной распахнулась, и первой вошла Надежда Геор-
гиевна Красновская. В руках у нее был букет алых роз, на лице
удивление смешалось с живым любопытством.

— Надюшенька! Наконец-то! — замахал руками Петр Игнатье-
вич. подходя к супруге и целуя ей руку, но она, проворно обойдя
его, направилась к Роману, никого не замечая, и, подойдя, тут же
спросила в свойственной ей спокойной, с оттенком надменности
манере:
— Роман Алексеевич, вы женитесь?

Роман, держащий Татьяну за руку; с улыбкой поклонился На-
дежде Георгиевне и ответил:

- Да. Я женюсь.

- И Татьяна -Александровна - ваша невеста?

— Да. Татьяна Александровна — моя невеста.

- Как дивно! А я полагала, что этот конюх все напугал. Дивно!

В замешательстве она смотрела на радостные липа молодых,
затем заговорила, стараясь придать голосу былую уверенность:

— Ну что же, тогда...

- Тогда, Наденька, тебе остается только поздравить жениха и
невесту! - перебил ее Петр Игнатьевич, и все засмеялись.

Позади Красновской стояли Рукавитинов и Клюгин.

Николай Иванович от души смеялся, фельдшер же, как-то
ухмыляясь, смотрел по сторонам.

- Ну что ж... - начала Надежда Георгиевна, вызвав новый при-
ступ веселья.

Оглянувшись на смеющихся, она улыбнулась сама и, передав
невесте розы, с достоинством поцеловала ее, затем - Романа.

После Надежды Георгиевны к молодым подошел Рукавитинов.

— Поздравляю вас, Татьяна Александровна, — сказал он и, скло-
нив голову со стариковской трогательностью и осторожностью,
поцеловал руку невесты. — От всей души желаю счастья.

— Поздравляю вас, Роман Алексеевич, — легко сжал он после
этого руку Романа и, глядя мягкими, слегка грустными глазами,
продолжил: — От всей души желаю счастья.

И, благожелательно склонив седую голову, отошел в сторону,
уступил место Клюгину.

- С помолвкою вас, — пробормотал Клюгин, пожимая руки
молодым своей безвольною рукою и морщась так, словно у него
заломило зубы.

— И нас, и нас всех с помолвкою! — возбужденно заговорил
Куницын, - И мы теперь все с вами помолвлены! Мы все нынче
одним живы, одной радостью, одною молвою! Так давайте же праз-
дновать, давайте радоваться!

- Еще как порадуемся! тряхнул головой Антон Петрович. —
Дайте мне только пространства для речей!

- К столу, к столу, друзья!

- Непременно!
— Ромушка, Татьяна Александровна, можно к вам поближе?
Господи, какие вы красивые’

- Петр Игнатьевич, прошу покорнейше наполнить кубки!

— Спешу, спешу исполнить...

- Поля! Гаша! Почему так мало вина? Вина, вина сюда!

Появились Поля и Гаша с вином, Красновский, заполнивши
рюмки и бокалы, поднялся к заговорил:

- Друзья мои. Как старый, наживший плешь профессор исто-
рии, я, вероятно, мало что смыслю в любви. Эта единственная
область человеческих взаимоотношений всегда притягивала меня,
но и слегка пугала. В молодости, когда моя кровь еше была кро-
вью, а не томатным соком, коим она является теперь, я влюбился
в Наденьку, еше не понимая и не осознавая всей природы проис-
ходящего феномена. Я любил, но я не понимал, что люблю. Я по-
нял это позднее и испытал приблизительно то же, что испытывал
Колумб, плывший в Индию и наткнувшийся на новый материк,
названный впоследствии Америкой. Ему было и страшно, и чу-
десно. Так же было и мне, и страшно и чудесно. «Естьопьянениев
бою и бездны адской на краю». Да! Я холил по краю адской без-
дны, пусть это звучит высокопарно, но это так! Любовь - адская
бездна, но как она притягательна, друзья мои! Как пьянит и мутит
разум жар, выходящий из нее! Как красива огнедышащая лава,
клокочущая в ее недрах! Мы называем эту лаву страстью, и как
символично, что этимологический корень сего наименования -
страх! Но! Но, друзья мои, это страх для людей робкого десятка,
вроде меня, не для всех. Дабы покончить с моим недолгим хожде-
нием по краю бездны, скажу по совести: встретив Наденьку; я влю-
бился. влюбившись - испугался, а испугавшись - женился!

Дружный смех наполнил гостиную.

— Вот и лекарст во отлюбви. Ха, ха, ха! — громко хохотал Антон
Петрович.

Лидия Константиновна восторженно хлопала в ладоши, по-
вторяя.

— Ехсе11еп1!

Петр Игнатьевич подождал немного и, приподняв двумя пух-
лыми пальцами рюмку, продолжил:

— И этот тост я провозглашаю за тех немногих смельчаков, ко-
торые не боятся бездны и готовы не только ходить по ее краю, но
и сорваться! Но и - прыгнуть! Но и, наконец, броситься в лаву, ни
о чем не жалея! Я нс хочу никого обижать, друзья мои, но, на мой
взгляд, среди присутствующих здесь мужчин такой человек один.
Это Роман Алексеевич Воспенников. Я пью за вас, Роман Алексе-
евич, и за подобных вам!

- Браво! Прекрасный гост! — тряхнул головой Антон Петро-
вич и потянулся рюмкой к Красновскому.

Роман встал и, подняв бокал, сказал;

-Спасибо, Петр Игнатьевич. Я действительно люблю. Нотоль-
ко не бездну и не хождение по краю. Я люблю Татьяну Александ-
ровну. Люблю и ничего не боюсь...

Он помолчал, опустив глаза, и, улыбнувшись, добавил:

— Я вас всех люблю.

Все зашумели и потянулись к нему чокаться.

- Ну, Рома, ну, злодей! — забормотал Красновский, выбираясь
из-за стола и направляясь к Роману, но Роман вдруг поднял руку,
прося тишины. Все смолкли, слушая.

— Татьяна .Александровна открыла мне новый мир, — загово-
рил Роман после небольшой паузы. - Этот мир, чудесный,
неповторимый, именуемый любовью. Каждый открывает его толь-
ко однажды. Мне он открылся недавно. Теперь я совсем другой, я
не такой, как прежде. Я живу в этом мире, и живу не один. Со
мной человек, открывший мне все это чудо...

Он замолчал и, повернувшись к Татьяне, посмотрел ей в глаза.

Она ответила взглядом преданности и любви.

Среди тишины Рукавитинов встал и произнес своим мягким
негромким голосом:

— За здоровье Татьяны Александровны.

Все выпили.

Красновский же. стоящий с рюмкой в руке, подошел к Татьяне,
склонившись, поцеловал ей руку и, подождав немного, сказал:

— к уопк хошйайе 1оШ 1е Ьопйеиг бе Гатоиг.

И, торжественно выпрямившись, выпил. На некоторое время
за столом умолкли разговоры, и настал черед пряных яств лесного
дома. Гости и хозяин с аппетитом принялись за еду.

И только для Романа и Татьяны ничего не существовало, кро-
ме них самих. Глядя в глаза друг друга, они замерли.

— Милая, — еле слышно произнес Роман, накрывая своей ру-
кой Татьянины пальцы.

Он хо гел что-то сказать, но, поняв, что слова уже не так нужны
им, улыбнулся.
— Скажи, скажи мне, — прошептала Татьяна. - Тогда, возле
сада, ты знал, что все так случится? Знал?

— Знал, — прошептал Роман,

— А вчера? Вчера тоже знал?

— Знал.	>

— И .. когда лежал у нас раненый?

— Тоже знал Я всегда знал. С самого детства. Я ждал тебя, ког-
да тебя еще не было.

Она посмотрела ему в глаза так, словно увидела впервые. Ее
пальцы сжали его руку, и он впервые ощутил их молодую силу.

— Я люблю тебя, — произнесли сто тубы,

— Я жива тобой, — быстро ответили ее губы.

Ее пальцы снова сжали его руку.

Не отрываясь, Роман смотрел на нее. За столом же было шум-
но и радостно.

Антон Петрович встал и, знакомым жестом откинув седую
прядь со лба, заговорил:

- Любезные мои соотечественники! То, что произошло сегод-
ня — для всех полнейшая неожиданность, полому мои слова мо-
гут показаться вам легкомысленными, а мое утверждение - фан-
тастическим и бестактным. Тем не менее, без страха быть причис-
ленным к числу фанфаронистых пустоплетов, я хочу заявить, что
для меня сия помолвка вовсе не неожиданна и тем более — не слу-
чайна. Нс случайна! Романа я знаю с сто появления на свет Бо-
жий, Татьяну Атександровну — всего-навсего год. Казалось бы,
какие две абсолютно разные цифры - тридцать и один. Кото из
них, рассудите сами, я должен знать лучше? Но вы ошибетесь,
друзья мои! Мне достаточно было тех нескольких первых встреч с
Танечкой, чтобы не только понять всю неповторимость ее чистой
души, но и полюбить ее, полюбить как родного мне человека.
Я полюбил се, как свою дочь, как чудный, чистый цветок! И я ча-
сто, очень часто думал вот о чем, друзья! Наша беспокойная, сует-
ливая жизнь кует из нас лицемеров, заставляя подчас думать одно,
говорить другое, а делать - третье. Ьог не дал нам с Лидочкой де-
тей, подал мне Романа, сына моего покойного шурина Алексея
Воспенникова Роман давно уже стал моим ребенком, нашим ре-
бенком, и я был чрезвычайно рад этому. И вдруг ему пришлось
потесниться: в мою стариковскую душу вошла Татьяна Алексан-
дровна! И вошла так легко, так сердечно, как некогда вошел сам
Роман! Я любовался Татьяной Александровной, я радовался ее
добродетелям, я благодарил Бога, что в нашем медвежьем углу рас-
цвел этот цветок, но! Но я и молчал, как подобает столичному ли-
цемеру. Я молчал, не в силах побороть свое лицемерие и расска-
зать всем о еше одном ребенке, подаренном мне провидением.
Внутри себя я рассуждал по-стариковски, полагая, что мое при-
знание может вызвать недоумение, а кое-кого и попросту шоки-
ровать. И я молчал, как Симеон, никому не в силах открыть своей
тайны. Но, уважаемые мои единомышленники, глубины нашего
сознания таят в себе поразительное, чтобы преподнести нам не-
вероятное. Два ребенка, живушис в моем сердце, чрезвычайно
близкие и похожие друг на друга чертами своих чистых и доброде-
тельных душ, постепенно убедили меня в необходимости их еди-
нения. Это произошло постепенно, но с такой силой, с таким вза-
имопритяжением, что вскоре вместо двух отдельных личностей я
обрел в своем сердце сиамских близнецов!

Все засмеялись.

- Да! Я нс преувеличиваю! Иначе как невестой и женихом про
себя я их не считал, и мне было весьма странно, что в реальной, так
сказать, атмосфере они - даже нс знакомы друг с другом. Время
шло, они все еще не встречались. Но как я насторожился, как зат-
репетал, когда наконец это знакомство произошло! Долгое служе-
ние Мельпомене позволяло мне искусно скрывать свои чувства,
никто из вас ничего нс замечал, а я в душе ликовал и ждал, ждал
чуда! И оно случилось! Но если для вас, в том числе и для молодых,
это было неожиданное чудо, то для меня, старого лицедея, то чудо
было... Эх, дорогие мои! Вероятно, вам трудно понять меня, но по-
верьте, когда то, о чем ты мечтал, случается наяву, — это так укра-
шает нашу жизнь! Мы все погрязли всерой обыденности, в пошлых
пересудах, черт нас побери! И как прекрасно, что существует чудо,
способное разбить и разрушить всю эту проклятую обыденность. И
вот оно случилось! Сегодня, здесь, в сказочной лесной избушке они
— жених и невеста! Пророчество сбылось! Симсон Крутояровский
может говорить! И я говорю: ла здравствует чудо! Да здравствуют
вот эти сиамские близнецы! И дай Бог им счастья!

— Браво, Литон! - выкрикнул Красновский, приподнимаясь с
рюмкой в руке.

— Прелестно, чудно! — захлопала в ладоши тетушка.

Роман встал и трижды поцеловался с дядей.

— Антон Петрович явно тревожит прах Демосфена! — говорил
Рукавитинов, аккуратно вставая с бокалом красного вина в руке.
— М-да. И камни во рту не понадобились, — усмехнулся Клю-
гин, цепляя вилкой кусок ветчины и перенося его к себе в тарелку.

— Милое, нежное дитя мое,— повторял Антон Петрович, це-
луя руки Татьяны. — Благословляю тебя на счастье. Трижды бла-
гословляю! Трижды радуюсывосй радости, трижды одобряю твой
выбор!

Татьяна, склонив голову, поцеловала его в шеку. Дядя обнял ее
и расцеловал в обе щеки. Все выпили.

-- Стол! Стол фантастический! - качал головой Антон Петро-
вич, решительно кромсая ножом кусок копченой индейки.

- Все, все прелестно! - улыбалась тетушка. - Адам Ильич про-
сто кудесник! Рома, ты почему ничего не пробуешь? Смотри ка-
кая брусника! А рыжики! Пробуйте немедленно! Татьяна Алексан-
дровна, а вы?

Роман и Татьяна благодарили и улыбались.

— Андрей Викторович, как, позвольте спросить, здоровье же-
ниха? - повернулся Рукавитинов к Клюгину.

- У жениха со здоровьем всегда все в порядке, - жуя и прихле-
бывая вино, ответил тот.

- Ну... а рана, да еше и сегодняшнее приключение на пожаре?

Клюгин лениво махнул рукой:

— Да все, все хорошо., в огне не горит, в воде не тонет, зверя не
боится... вот полюбуйтесь на него...

Все рассмеялись.

В этот момент Куницын, сидящий все время в радостном оце-
пенении и как будто ничего нс понимающий в происходящем,
встал и, взяв бокал обеими руками, посмотрел на молодых. Все
замолчали.

- Милые, милые мои... - заговорил он глухим поспешным го-
лосом, в волнении перебирая пальцами по бокалу. — У меня те-
перь такая радость, так все неожиданно и хорошо, что и не знаю,
как и выразить. Я стар. Вы молоды. Жизнь моя прошла в служе-
нии Отечеству. Тридцать четыре года. Да И все - солдатики, око-
пы. марши... И кровь. И смерть. Видел я се предостаточно.. Но
нет. нет! Что я, о чем! Милые мои дети. Что мне говорить теперь,
как радость свою выказать! Как поделиться тем, что вот здесь... в
сердце поет. Не знаю. Слова все не те подбираются, а радость у
меня такая, что в сердце не помешается ..

Он замолчал, глядя перед собой, потом поднял глаза на жени-
ха и невесту и продолжил:
— Милые мои, вот что мне сказать вам хочется. Детство мое
прошло в столице. Семья наша была богатой, родовитой, все пред-
ки мои были военными - и прадед, и дед, и отец. Братьев и сестер
у меня не было, рос я один. Мама умерла, когда мне и шести лет
не исполнилось, я ее помню совсем слабо. Отен был жестоким
человеком и воспитывал меня сурово. Дом наш скорее был на ка-
зарму похож. В армию я попал рано и всю жизнь почти провел в
ней. Отец вскоре умер, наследство досталось его молодой жене, я
ни на что нс претендовал. Продолжал служить. Вот так. Могу ска-
зать, что с самого детства узрел я лишь суровые стороны жизни и
продолжал их видеть потом, в дальнейшем. И никаких особых
нежностей, ничего того, о чем поэты пишут, не было. Никакой
красоты. А был лишь — ать, два, ряды вздвой... вот что было. Шты-
ком коли - ать, два. Прикладом бей - ать, два. Вот...

Он вздохнул, помолчал и продолжил:

— Так вот, милые мои, молодые и нежные существа, и вы, дру-
зья. В моей суровой и некрасивой жизни было два чуда. Первое —
это когда я вынес Танечку из огня, а потом удочерил ее и возлю-
бил, как дочь. Это чудо помогло мне не отчаяться и поверить в
доброту Божью. Второе чудо случилось сегодня. Я увидел Таню
по-настоящему счастливой. Это чудо всего меня перевернуло.
Всего. И я так счастлив, что у меня и слов нет...

Он посмотрел на них, потом улыбнулся и, тремя быстрыми
глотками осушив бокал, бросил его об пол, выдохнув:

— Счастья вам, родные... •

Это было так неожиданно, что все замерли. Куницын же сто-
ял, улыбаясь и глядя на молодых.

— Виват! - пробасил Антон Петрович, привставая с бокалом с
места, - Виват, полковник!

- Браво. Брависсимо! — закричал Красновский, поднимаясь. -
На счастье! Пьем все на счастье!

— На счастье! На счастье! — заговорила тетушка.

— На счастье! - улыбался Рукавитинов.

— На счастье! - слегка испуганно качан головой Красновский.

— Что ж, на счастье так на счастье... - усмехнулся Клюгин, на-
ливая себе вина. Все, включая и дам, встали.

- На счастье! - громко сказал Куницын, поднимая новый
бокал.

— На счастье’ — ответили ему все.

Бокалы сошлись, звеня.
Все выпили и стали бросать бокалы об пол.

Дробный звук бьющегося стекла наполнил гостиную.

Роман и Татьяна, держа свои бокалы, смотрели на происходя-
щее как зачарованные.

Наконец, когда последний бокал, брошенный Клюгиным, раз-
летелся вдребезги и все посмотрели на молодых, Роман и Татьяна
поднесли бокалы к губам.

Выпивши вино залпом, Роман поднял руку и с силой кинул
бокал, так что осколки далеко разлетелись по полу. Татьяна бы-
стрыми маленькими глотками выпила вино, жадно вдохнула воз-
дух порозовевшими губами и разжала руку.

Выскользнув из пальцев, бокал ударился об пол и, слегка раз-
бившись, покатился.

— Виват! - произнес Антон Петрович любимое слово.

- Виват! - нестройным разноголосьем ответили ему и стали
шумно садиться.

Поля, Гаша! - хлопнул в ладоши Куницын. - Еше вина! Еще
бокалов!

Появились Поля с Ташей, появилось вино, бокалы и новая за-
куска.

Роман держал руку Татьяны, глядя ей в глаза. Она, в свою оче-
редь, не отрываясь смотрела на него.

- А если побить бокалы, будет счастье? - спросила она.

— Будет.

- А если не побить?

— Все равно будет. У нас с тобой всегда будет счастье.

— Всегда?

— Всегда!

И снова она сильно сжала его руку. Посреди дружного застолья
они смотрели друг другу в глаза, до боли сцепившись молодыми
сильными пальцами. Тем временем Красновский подошел к полу-
открытому окну и, заглянув в нею, обернулся к собравшимся:

- Друзья! Вы представить себе не можете, какая теперь ночь.
Эго просто Куинджи. просто Куинджи! Полюбуйтесь, какая луна!
Подойдите сюда!

В его голосе чувствовалось легкое опьянение, он жестикули-
ровал короткими толстыми руками.

Все, кроме молодых, стали вставать и подошли к окнам.

- М-да! Экая прелесть! - бормотал Антон Петрович, загляды-
вая из-за спины Красновского.
- Полнолуние! - качала головой тетушка, стоя с Красновской
у другого окна и отпивая из бокала. - Ах, как пахнет хвоей! Даже
тут слышно.

- Тут у меня все слышно! - воскликнул Кунинын, отодвигая
шторы. - Как этой весной глухари токовали! Музыка, я вам доло-
жу! А соловушко каков наш! Каждую ночь такие переливы...

- М-да, тут глухарей бить можно, не выходя из дому, — бормо-
тал захмелевший Клюгин, высовывая в окно свою большую голо-
ву и глядя вниз. - Ух ты, сколько плюща... А пахнет и нс хвоей
вовсе, а мятой перечной...

— Друзья, пойдемте на волю, к природе! — говорил Краснов-
ский. - Она - спасение, она поймет, примет и простит человека.
№1ига аЬйоге( уасишп!

— Хороша идея! — воскликнул Антон Петрович. — А что, лю-
безный Адам Ильич, не вынести ли нам сей чудный стол куда-
нибудь в сад ?

- Непременно, непременно вынесем, Антон Петрович! - с
жаром подхватил Кунинын и выкрикнул: — Поля! Гаша! Стол в сад!
Все в сад немедля!

Адам Ильич, по-моему; лучше не в сад. а вооон туда, там, где
дуб! — показала рукой Лидия Константиновна.

- Под дуб. Стол под дуб! - выкрикнул Адам Ильич неслышно
вошедшим Поле и Гаше. — Да растолкайте Гаврилу. Он вам ста-
щить поможет!

— На волю! Все на волю! - в очередной раз провозгласил Крас-
новский и, кряхтя, полез прямо в окно.

Стоящие рядом стали помогать ему, но вдруг он, взмахнув ру-
кой, с треском вывалился в окно, в кусты сирени.

Мужской хохот и женские ахи наполнили гостиную.

- Петя, друг, куда ты! А-ха-ха-ха! - хохотал Антон Петрович,
высовываясь в окно.

- Петенька! Где ты? - вскрикивала Надежда Георгиевна.

Роман с Татьяной, заметив, что Поля и Гаша, осторожно обходя
их, убирают со стола, встали и незаметно для остальных вышли.

Спустившись с крыльца, они остановились. Стояла теплая
летняя ночь, яркая полная луна хорошо освещала все вокруг.
Справа слышались громкие голоса гостей, в кустах с треском и
смехом ворочался Красновский. Сзади, где-то в глубине дома
послышалось сонное бормотание Гаврилы и укоризненный го-
лос Гаши.
- Пойдем в сад, — шепнула Татьяна и, взяв Романа за руку, дви-
нулась влево.

Они обошли дом, Татьяна отворила калитку палисада и повела
Романа по узкой дорожке, сквозь кусты черемухи, жасмина и си-
рени.	>

Роман шел. вдыхая чудесный ночной воздух, влажные листья
задевали его по лицу. Миновав кусты, они прошли меж двух раз-
росшихся слив и оказались в глубине сада. Здесь, посреди неболь-
шой полянки, стояла красивая белая скамья с резной спинкой.
Опустившись на нее, Татьяна потянула Романа за руку, и он сел
рядом. Татьяна сжала его руку и, приложив палец к губам, другой
рукой показала на сад.

Роман огляделся.

Сад дышал тишиной и покоем. Пахло мятой, корой плодовых
деревьев, сочной росистой травой и еще чем-то неуловимым, чем
может пахнуть ночью в заросшем русском саду.

Лунный свет лежал на всем тончайшей серебристой пленкой,
от травы тянуло еле ощутимой прохладой.

После нескольких минут молчания Татьяна произнесла:

— Это мое тайное место.

— Тайное?

— Да, тайное... Здесь я молилась. Я молилась о тебе.

— Обо мне?.

— О тебе. Тогда, когда тебя увезли от нас.

Он взял ее руку и надолго припал к ней губами.

— И еще я молилась знаешь о чем?

— О чем же, ангел мой?

- Я просила Богородицу, чтобы ты полюбил меня... - прошеп-
тала Татьяна и, устыдившись своего признания, спрягала лицо в
ладони.

Роман обнял ее.

В кустах послышался шорох, фырканье, и Танин медвежонок
показался на тропинке Принюхиваясь к следам своей хозяйки,
он смешно ворчал и поводил остренькой мордой, напоминая в
темноте какое-то сказочное существо.

Наконец, завидя обнявшихся, он проковылял к скамейке и
ткнулся своим холодным носом в Танины колени.

— Ах, это ты! — воскликнула Татьяна, гладя его рукой. — Нашел
нас...

Мишка урчал от удовольствия, прижавшись к се ногам.
Роман протянул руку, мишка ткнулся в нее носом и тут же лиз-
нул теплым языком.

- Таанюшааа! Рооомаааа! Ауууу! - прокричали гости хором.

— Нас зовут, — проговорила Татьяна, вставая, — Пойдем.

Взявшись за руки, они пошли. Медвежонок заковылял следом.

Вскоре все уже сидели за столом, установленным под раскидис-
тым широкое [вольным дубом, освещенным луной и большой ке-
росиновой лампой, подвешенной Гаврилой прямо на дубовую
ветвь.

- Вина. Еще вина! крикнул Куницын Поле и Гавриле, разду-
вающим у крыльца два самовара.

Антон Петрович, наполнив бокалы присутствующих рислин-
гом, стал было подниматься с места, но Рукавитинов, со свойст-
венной ему мягкостью, произнес:

- Антон Петрович, позвольте мне.

— Уступаю, подчиняюсь и внимаю! — продекламировал Вос-
пенников, садясь. Рукавитинов встал, подержал бокал, как бы рас-
сматривая его содержимое, потом поставил его на стол и, привыч-
ным жестом учителя сведя ладони вместе, заговорил:

— Друзья... Знаете, я не специалист по тостам и здравицам,
Поэтому заранее прошу прощения у вас, Татьяна Александровна,
и у вас, Роман Алексеевич, за естественные огрехи и оплошности.
Тем более, тост мой будет несколько сумбурным по форме и стран-
ным по содержанью...

Чрезвычайно интересно,.- пробормотал Антон Петрович.

— Так вот, друзья, я хочу рассказать об одной моей фобии, ко-
торая преследовала меня до сегодняшнего вечера.

— Позвольте, Николай Иванович, - перебила его Краснов-
ская. — А что такое фобия?

Николай Иванович хотел ответить, но Клюгин, сидящий на-
против Красновской, быстро произнес — полупрезрительно скривя
губы:

— Фобия — это непреодолимый навязчивый страх.

Совершенно верно,— продолжил Рукавитинов. - И этот са-
мый непреодолимый навязчивый страх возник у меня в годы се-
рьезного увлечения наукой. Я был молодой биолог, только что за-
кончивший университете малой золотой медалью и собиравшийся
целиком посвятить себя науке. То бишь - биологии. В те годы я
был прогрессистом до мозга костей, место Бога в моей душе зани-
мала Наука, круг моих интересов ограничивался лабораторией,
библиотекой, университетскими аудиториями, иногда — зоологи-
ческим и ботаническим музеями. На концерты я не ходил, свет-
ских знакомств не имел. В университете я был на хорошем счету,
профессора ко мне относились как к перспективному молодому
ученому и всячески поддерживали, /ем более что работа у меня
спорилась, и я был близок к зашите диссертации И казалось, что
все так и случится - диссертация, степень, чтение лекций студен-
там, научная работа, проше говоря — нормальное размеренное
продвижение вверх по лестнице научной карьеры, до кресла и
мантии академика.

- И что же вам помешало? - спросила Лидия Константинов-
на, пригубливая рислинг из узкого бокала.

Помешала мне женщина, — произнес Николай Иванович со
слегка виноватой улыбкой.

Все заулыбались.

— Да, женщина, в которую я влюбился.

- И вам стало страшно? — спросила тетушка.

— Позднее, позднее. А поначалу было чудесно. Моя любовная
горячка длилась без малого месяц и пришлась как раз на время
летних каникул. Месяц пролетел, как один лень, все было так за-
мечательно, так ново. Я ведь ни разу до этого не влюблялся...

- А студентом? Неужели не влюблялись? - спросил Краснов-
ский, отмахиваясь от комарон.

- В студенческие годы я учился, не поднимая головы, попросту'
говоря, ничего не видел, кроме учебников да заспиртованных лягу-
шек... Но я отвлекся Месяц прошел. Бодрый, полный сил и на-
дежд. я. как вы понимаете, вернулся в университет, и вот тут-то и
началось самое страшное. Я вдруг почувствовал, что моя абсолют-
ная вера в Науку поколеблена, и по моим былым убеждениям про-
легла этакая узенькая трещинка. А в нее, в эту трещинку лезет вся-
кая всячина самым бессовестным образом. И что самое страшное —
лезет не спросясь, помимо моей воли! Если раньше я был уверен
во всем — то после моей любовной истории уверенность стала не
столь абсолютной. Этот случай напугал меня на всю жизнь. Каж-
дый раз, когда рядом оказывалась женщина, способная мне по-
нравиться, - я испытывал священный ужас. И дело тут было вон-
се нс в страхе за биологию, за мою карьеру. Я, друзья мои, боялся
того изначального хаоса, который привнесла в мое сознание жен-
щина. И все последующие десятилетия я тщательно заделывал ту
самую трещину. И я заделал, зацементировал, заштукатурил Но.
Он внимательно посмотрел на молодых и сказал:

— Но сейчас я не против этой грсшины. Даже более. Я впер-
вые, пожалуй, жалею, что я заделывал ее все эти годы!

- Браво! воскликнула тетушка. - Браво, Николай Иванович!

— Да. Я впервые увидел... — он задумался на мгновенье, - Лю-
бовь. Признаться, я недолюбливаю это слово. Оно обтрепано и
опошлено человечеством. Но сегодня я увидел Любовь. И в этом
помогли мне Татьяна Александровна и Роман Алексеевич. Рань-
ше, каждый раз, когда я видел жениха и невесту, готовящихся
вступить в брак, меня охватывал страх. Все тот же, хорошо зна-
комый, пережитый мной доподлинно. Теперь же я... совершен-
но не боюсь.

Он рассмеялся, и за столом тоже засмеялись.

— Более того! — продолжал Николай Иванович с оживлени-
ем. - Я, пожалуй, рискнул бы оказаться в положении Романа
Алексеевича!

Все громко засмеялись.

- То есть - стать Таниным женихом? - спросил хохочущий
Антон Петрович, — А-ха-ха! Ай да Рукавитинов! Седина в бороду
и бес — в ребро! Ха-ха-ха!

Роман и Татьяна тоже смеялись.

— Да нет же... вы меня не поняли, — улыбался Рукавитинов. —
Я же не в прямом смысле, а косвенно...

- Косвенно. А-ха-ха-ха! - откинулся назад Антон Петрович,
хохоча так, что отдавалось в неблизком ельнике.

- Николай Иванович, какой вы молодец! - восклицала тетуш-
ка, вставая гак, что стул опрокинулся, и с бокалом в руке направ-
ляясь к Рукавитинову, - Вы сказали гак прелестно, так трогатель-
но, и за это, позвольте...

Она подошла к нему и поцеловала.

— Браво, Лида! — зааплодировал, вставая, Антон Петрович.

- Браво, браво! — закричал Красновский, тоже аплодируя.

— Друзья, но дайте же ему закончить! — вступилась Краснов-
ская.

— А что заканчивать, заканчивать-то нечего... — бормотал Клю-
гин, средь общего шума наливая себе вина.

Несколько смутившись от тетушкиного поцелуя, Рукавитинов
поднял бокал

-Тихо, друзья! 811епсс, тезапиз! - махнула рукой Красновская.

— Как славно, как все славно! — повторял Куницын.
— Вотони, крутояровские сюрпризы! - тряс головой Дитон Пет-
рович, простирая руки над столом. - Пою тебе, бог Гименееей!

- Антоша. Немедленно прекрати!- потянула его за рукав те-
тушка. — Мы все слушаем Николая Ивановича. Все!

- Бйепсе! Зе уеи$ еп рпе! - требовала Красновская. Наконец,
когда относительная тишина установилась, Рукавитинов сказал,
поднимая бокал:

- Позвольте мне провозгласить тост за счастье молодых.

— И за ваше избавление от фобий! - резко вставил Клюгин.

Все засмеялись и потянулись бокалами к Рукавигинову.

Роман подошел к Николаю Ивановичу и, глядя в его мягкие
глаза, сказал:

- Я люблю вас, Николай Иванович.

Рукавитинов обнял его левой рукой и поцеловал, шепча:

— Счастья, счастья вам, голубчик... - Бокал его накренился,
вино пролилось на стол.

Чокнувшись, они выпили.

— Эх, хорошо! — воскликнул Красновский, отерев губы сал-
феткой, — Кому невеста годится, для того и родится. Роман Алек-
сеевич! Ну а когда же свадьбу думаете справлять?

Все посмотрели на Романа.

Роман поставил пустой бокал на угол стола, подошел к Татья-
не и взял ее за руку. Она встала и посмотрела ему в глаза.

Мгновенье они смотрели друг на друга, затем Роман произнес:

— Наша свадьба будет завтра.

Всеобщее удивление было недолгим - через секунду все с ли-
кованием приветствовали молодых.

- Отлично, Рома! Виват! - кричал Антон Петрович. — Сыгра-
ем, сыграем свадебку, да такую, что слух о ней пройдет по всей
Руси великой!

— Виват, виват! — вторил ему захмелевший Красновский. — Ро-
ман, душа моя! Все мои погреба — к твоим услугам. Для вашего с
Танюшей счастья ничего не жаль! ИгЫ с( огЫ!

-Дети мои, дети мои! - возбужденно разводил руками Куни-
цын. Завзра, конечно завтра. А когда же! Непременно завтра!

- Завтра! Завтра! - хлопала тетушка в ладоши.

— То есть не завтра, а сегодня, — пробормотал Клюгин, глянув
на небо. — Скоро светать начнет...

Все тоже посмотрели на небо. Оно уже побледнело, а на восто-
ке, над лесом подернулось нежно-розовой дымкой.
Роман оглянулся и понял, что короткая июльская ночь минова-
ла, все вокруг проступило, стало различимо в бледном предрас-
светном воздухе,- луг, ельник, дуб на опушке, дорога к дальнему
лесу, колодец, сад, дом лесничего, ставший за одну ночь для Ро-
мана родным.

Теперь возле этого дома, у крыльца, повитого плющом, сидел
Гаврила, склонив голову на колени; возле него слабо курились
дымом два самовара.

- А и впрямь светает! - удивился Антон Петрович. — Ну и ноч-
ка! Раз — и нет!

- Четверть пятого, — посмотрел Рукавитинов на часы, — еще
полчаса, и солнце встанет.

- Солнце чудесного дня! Солнце сочетания, солнце, так ска-
зать, вечной любви! - говорил Красновский, слегка покачиваясь
на своем стуле. — Сегодня все будет радоваться, вся природа...

— Друзья, друзья! — встал со своего места Куницын. - Давайте
приветствовать этот рассвет! Давайте... Поля! Вина! Вина сюда!

- Постойте, постойте, Адам Ильич! - Тетушка подошла к
нему. - Хватит вина, я и так уж совсем пьяная. Сегодня такой зна-
менательный день, столько хлопот. По-моему, хватит вина, нам
надо продумать, взвесить все...

- Вина! Вина! — восклицал Красновский, вставая с пустым бо-
калом. Встретим Ярило дня наступающего, возрадуемся Перу-
ну, воспросим благодать новоневестным!

Вина! Вина! - требовал Клюгин. - Не каждый день такие
светопреставления случаются... гам более, у меня есть тост. Тосту
старого смсртепоклонника...

- Тост! Тост! - выкрикнул Антон Петрович так, что Татьяна,
не выдержав, рассмеялась, спрятав лицо на груди Романа.

- 11етя! Антон I (етрович! - укоризненно качала головой Крас-
новская.

— Тост! - повторил Клюгин, вставая.

- Тост! Тост! - кричал Красновский.

— Тост! Тост! — пел басом Антон Петрович.

— Тост, друзья, тост! — повторял Куницын.

Роман и Татьяна обнялись и смеялись, как дети.

Подошла заспанная, в который раз разбуженная Поля с бутыл-
кой рислинга. Антон Петрович выхватил бутылку из ее рук, и зо-
лотистая струя полилась в подставленные бокалы.

Клюгин поднял руку и заговорил:
— Итак, начнем с того, что больше всего на свете я терпеть не
могу все эти свадьбы, венчания, свидания и все это... «наш уголок
я убрала цветами». И главное - хорошо, ну поженились, ну живут
вместе вдвоем. Ну а зачем заводить третьего?

Всеобщий хохот перекрыл его слова Он снова поднял руку:

— Погодите... тут нет ничего смешного... Поймите, мир и так
переполнен глупцами и невеждами, и так плюнуть некуда, обяза-
тельно в человека попадешь, а тут еше - новые и новые. Зачем?
Не пора ли остановиться?

Все опять засмеялись.

Клюгин покачал своей огромной головой, обиженно скривив
губы:

— Да поймите же... Это нс шутка. Вы думаете, вероятно, что я
пьян и вот дурака валяю? Я не против любви, страсти, соития...
все, что удовольствие доставляет, надо пользовать, хотя и удоволь-
ствие-то недолгое. Все надоедает, все опошляется и превращается
в ложь. Так что любите, пока любится. Но почему, для чего это
непрерывное мучительное продолжение рода, эта постоянная че-
харда?! Вереница новых мучеников на смену сыгравшим в ящик?

— Ну, брат Клюгин, это уж тебя никто не спрашивает... - вста-
вил, смеясь, Антон Петрович.

- А жаль! Жаль, что не спрашивают! - почти прокричал Клю-
гин, и все притихли.

Он устало провел рукой полбу и тяжело вздохнул:

- Да поймите же. Жизнь человека в современных условиях
ужасна. Это мука, мука бесконечная. Одно дело - допотопное
животное состояние, когда мы не были способны познавать са-
мих себя, это было вполне нормально. Но как только вот здесь, в
голове заработал механизм самопознания - жизнь человека стала
адом. Человек — мыслящий тростник, мыслящее животное! Вду-
майтесь, какая нелепость! Ни тростник, ни животное не должны
мыслить, а должны просто существовать! Что за дикая промежу-
точная ступень между животным и каким-то ускользающим не-
бесным разумом! За что такое неестественное существование, ког-
да мы каждую минуту осознаем свое убожество? Человек забро-
шен сюда, в этот поганый тесный мир без всякого спроса! Вот в
чем ужас! Нас никто не спросил - а хотите ли вы, Андрей Викто-
рович. оказаться вот в таком мире, с такой вот башкой на плечах?
Никто! Нам просто дали пинка и выпихнули сюда, в мир болез-
ней, нищеты, пошлости и злобы! И самое тяжелое, что мы можем
понимать, что есть пошлость, нишета, злоба, болезнь. Мы разу-
меем, что плохого в мире больше, чем хорошего. Мы страдаем и
когда бедны и когда богаты, и когда больны, и когда здоровы.
Страдаем. Но продолжаем впускать в этот адский мир все новых
и новых мучеников. С моей точки зрения деторождение — самое
безнравственное, что есть на свете. Самое... И я обращаюсь к вам,
молодые существа. Вы полны надежд и иллюзий, вам еще нс
опротивело здесь. Послушайте моего совета: не производите на
свет новых мучеников, будьте благоразумны! Поверьте, для ва-
шего счастья довольно вас самих. А ребенок — это ложная по-
пытка материализации любви, ее извращение. Ребенок — это ку-
кушонок, сразу же вытесняющий любовь, обращающий все в по-
шлость, пахнущую замаранными пеленками. Не делаете этого.
Я вас прошу...

Он помолчал и, пробормотав «ргозй», выпил свое вино.

Никто не выпил и не проронил ни слова — все сидели, подав-
ленные речью фельдшера.

Вдруг, среди общего оцепенения, Татьяна встала из-за стола и,
обращаясь ко всем, произнесла:

— Пойдемте со мной.

В ее голосе, помимо присущей мягкости, чувствовалась реши-
мость, заставившая всех, молча переглянувшись, встать и после-
довать за ней.

Шурша по траве своим длинным голубым платьем, Татьяна
направилась мимо дома, через редкие кусты орешника к опушке
ближнего леса. Все шли за ней молча.

Было уже совсем светло, как днем, восток алел с каждой мину-
той все сильнее; в гулком старом лесу перекликались птицы. Ореш-
ник быстро кончился, и впереди на гладкой выкошенной опушке
показались изба с сараем и скотным двором. В этой избе и жили
прислуживающие лесничему сестры Полина и Агафья. Полина
была молодой вдовой, год назад пережившая смерть мужа. Ага-
фья уж пять лет была замужем за конюхом Гаврилой.

Большая черная собака, лежащая у завалинки, лочуя идущих,
тут же вскочила на ноги, но завидя Таню и Куницына, побежала
им навстречу, приветливо виляя хвостом.

Татьяна подошла к крыльцу и оглянулась, подождав, когда все
подойдут, затем, обведя всех быстрым взглядом, она взяла Клю-
гина за руку' и ступила на крыльцо, проговорив:

— Только тихо, пожалуйста.
Клюгин и остальные двинулись за ней. Миновавтемные сени,
они вошли в избу. Внутри все было, как и должно быть — слева два
небольших окошка, обеденный стол с лавками, справа большая
русская печь, чуть поодаль - два сундука и лежанка.

Приложив палеи к губам и не выпуская руки Клюгина, Татья-
на тихо подвела его к лежанке.

Все последовали за ней и остановились в двух шагах.

Перед ними на большой медвежьей шкуре, застланной домо-
тканой простыней, спали четверо детей. Широкое лоскутное оде-
яло, из-за жары скомканное ими, покрывало лишь их ножки, а
сами они лежали голые, вплотную друг к дружке, перепутавшись
ручками, ножками и нательными крестиками. Все четверо были
русыми, с гладкими, словно трепаный лен, волосами и, по всей
вероятности, были погодками - старшему на вид было лет пять,
самому маленькому — года два.

Едва Роман рассмотрел этих спящих малюток, как сердце у него
сжалось от смирения. Они спали так, как способны спать только
дети - выпростав и раскинув набегавшиеся за день ножки, поло-
жив руку на шейку сестры, ткнувшись носом в пухлую шеку бра-
та, свернувшись калачиком; во всех этих сугубо детских позах было
столько невинности и неги, что вошедшие взрослые люди оцепе-
нели и стояли, неподвижно созерцая своих собратьев, недавно
пришедших в этот мир. В тишине было слышно, как поцвиркива-
ет за печкой сверчок и слабо трещит фитиль горящей перед ико-
ной лампады.

Роман вдрут понял, зачем привела их сюда Татьяна, и от этого
понимания новый приступ умиления ко всему малому и беззащит-
ному сжал его сердце и слезы наполнили его глаза.

«Так вот как она ответила Клюгину! Вот как просто, как боже-
ственно просто!»

Губы его задрожали, ему захотелось обнять детей, Татьяну, этих
пожилых людей, столь похожих на детей, и рыдать вместе с ними,
рыдать от умиления, боли и радости... Чувствуя, что не в состоя-
нии сдержать рыданий, Роман повернулся и вышел. Едва он сту-
пил из темных сеней на крыльцо, как луч только что показавше-
гося над лесом солнца попал ему в глаза, словно отрезвляя.

Достав платок, Роман вытер слезы.

Орешины, луг, лес - все кругом золотилось в мягких несиль-
ных солнечных лучах. Сзади послышался скрип сенных половиц,
и не успел Роман обернуться, как мимо него, опустив глаза, про-
шел Клюгин и, спустившись с крыльца, медленно побрел прочь,
сутулясь сильней обычного.

Почувствовав его состояние, Роман не стал окликать фельд-
шера. Темная ссутулившаяся фигура вошла в орешник и пропала.

«Так вот она какая! - восхишенно подумал Роман. - Так сме-
ло, так неожиданно. Это совсем невдухе робкой, застенчивой де-
вушки. А главное — я совсем не ожидал от нее такого! Такой сме-
лости, решительности! Едва стоило Клюгину пересечь черту до-
пустимого и поставить под сомнение то, что является опорой для
каждого человека, как она тут же ответила ему. И как ответила!
Сильно, точно, правдиво!»

Ему вдруг захотелось немедленно видеть ее.

Он повернулся к двери, и в этот момент, скрипя половицами,
из сеней вышел Антон Петрович. В одной руке он держал пенсне,
в другой платок. На щеках его блестели слезы.

Вытерев щеки, он со вздохом облегчения покачал головой:

— Господи... никогда так на ревел... Ну, Рома, тебе Бог такого
ангела послал... ой... просто душу всю перевернула...

Позади в сенях показались Красновский и Надежда Георгиев-
на. Слезы блестели у них на глазах. Красновский, протиснувшись
между дядей и племянником, спустился с крыльца и, отвернув-
шись, стал смотреть на залитый солнцем лес.

Тетушка, отерев слезы платочком, быстро поцеловала Романа
в щеку, прошептав:

— Рома, будь счастлив...

Спустившись с крыльца, она медленно двинулась вдоль пали-
садника, взяв себя за локти.

Из сеней вышел Куницын Лицо его было мокрым от слез, бе-
лые усы дрожали. Присев на лавку, он закрыл лицо руками и раз-
рыдался. Вышедшие вслед за Куницыным Красновская и Рукави-
тинов принялись утешать старика, хотя и в их глазах было отнюдь
не сухо.

Прошло некоторое время, и на пороге показалась Татьяна.

Все, в том числе и далеко отошедшие Лидия Константиновна с
Красновским. повернулись, словно почувствовав се появление.

Стоя на крыльце, Татьяна смотрела на солнпе. В глазах ее не
было слез, на лице лежала печать покоя и благости.

Ее голубое платье в мягких солнечных лучах казалось зелено-
вато-золотистым. как купол церкви. Роман шагнул к ней. Их взгля-
ды встретились. Он взял ее теплые, нежные руки в свои.
Татьяна смотрела на него, не отрываясь.

— Есть ли у тебя подвенечное платье? — спросил Роман.

— Есть, — ответила она

Знакомый румянец вдруг покрыл ее шеки, и она опустила гла-
за, совсем как тогда, стоя в изножье Ф кровати раненого Романа.

Решительным и сильным движением он взял ее на руки и по-
нес к лому через залитый солнцем орешник.

VIII

В три часа наступившего дня хромой звонарь Вавила, маячивший
в проеме звонницы и бесконечно долго смотревший из-под руки
в сторону дома Воспенниковых, вдруг свесил чубатую голову вниз
и крикнул хриплым надрывным голосом:

- Едуууут!

И тут же привычно потянул засаленную веревку, подведенную к
языку старого колокола. Гулкие раскаты поплыли с колокольни и
повисли в жарком воздухе над пестрой толпой, окружившей церковь.

- Едут, едут! - прошелестело по толпе, и все повернулись к
дороге. Мужики в картузах, праздничных жилетках с расшитыми
поддевками, парни в кумачовых, розовых и фиолетовых рубахах,
бабы и девки в цветастых сарафанах, ребятишки — все в возбуж-
дении смотрели на пыльную дорогу; поднимающуюся от изб в гору
и теряющуюся в зелени.

Вот из этой зелени, в клубах пыли вылетела коляска, запря-
женная тройкой, а за ней - другая, третья. Оживленный гул про-
шел по толпе, она стала заранее расступаться.

К буханью колокола и гомону крутояровневстал примешивать-
ся звук дребезжащих бубенцов приближающегося свадебного по-
езда. Становясь все более отчетливым, он словно успокаивал тол-
пу, и она, постепенно стихнув, ждала, замерев. Наконец три трой-
ки вылетели из-за поворота и стали подъезжать к церкви.

Колокол забухал чаше, народ попятился, освобождая проход к
храму, в распахнутых настежь дверях которого стоял дьякон в се-
ребристом стихаре. Завидя приближающийся поезд, он попятил-
ся и скрылся в церкви, спеша дать знак отцу Агафону.

Три тройки между тем, шумно подкатив, остановились.

В первой находились невеста с женихом и Петр Игнатьевич
Красновский, избранный на роль шафера. Во второй размести-
лись Антон Петрович с Лидией Константиновной и Адам Ильич с
попадьей. На третьей тройке, впряженной в весьма просторную,
хоть и не очень новую коляску, приехали Надежда Георгиевна,
Рукавитинов и еще четверо родственников батюшки и попадьи —
Илья Спиридонович, Валентин Ефграфыч, Иван Иванович и Ама-
лия Феоктистовна.

Едва Аким, правящий первой тройкой, натянул вожжи, как
Петр Игнатьевич, облаченный в темно-синий костюм с белой гвоз-
дикой в петлице, грузно спрыгнул на пыльную землю и протянул
обе свои пухлые руки, дабы принять руку невесты.

Сидящая рядом с Романом Татьяна протянула руку и встала с
такой осторожностью и робостью, что у Романа защемило сердце.

«Господи, помоги нам!» — взмолился он, видя ее смятение и
скованность и начиная ощущать эти же чувства в себе самом.

Она же, опираясь на руку Красновского и чувствуя на себе сот-
ни взглядов, сошла по ступенькам коляски так, словно они были
стеклянные и могли расколоться под ее белыми туфельками.

«Господи, Господи, дай силы!» - повторял про себя Роман, вста-
вая с сиденья и пугаясь каждому своему движению.

Ступеньки, земля, Татьяна и Красновский, стоящие на этой
земле, - все показалось ему далеким и ускользающим. Крепко
взявшись за край коляски, он медленно сошел на землю и впер-
вые за всю жизнь ощутил ее непрочность. Все смотрели на него.
Белый фрак был ему немного велик, белоснежный воротничок
сжимал шею, ноги в новых длинноносых туфлях казались не
своими.

«Господи, что со мной?» — мучительно подумал он, скользнув
глазами по замершей толпе и успев заметить в ней высокую фигу-
ру Дуролома, подмигивающего ему и скалящего зубы. Сзади по-
дошли.

Кто-то шепнул ему что-то, он не понял, но покорно двинулся
к дверям церкви, стараясь аккуратно ступать по ненадежной зем-
ле. Когда вошли внутрь, прохлада храма немного успокоила Ро-
мана, он поднял взгляд со своих остроносых туфель и впереди,
перед собой увидел покрытый зеленым сукном аналой, дьяка и
отца Агафона в расшитой золотом ризе, в фиолетовой камилавке
с двумя витыми незажженными свечами в руке.

И чернобородый, с худощавым беспокойным лицом дьякон, и
седой, светящийся нежностью отец Агафон смотрели на Романа,
по-видимому ожидая что-то от него. Это ожидание возбудило в
нем новый приступ беспокойства и страха, тем более что сзади
слышался гулкий шорох входящей в церковь толпы.

«Неужели началось? Мне что-то нужно сделать, они смотрят
на меня... Татьяна!» - мелькнуло у него в сознании, и он, поразив-
шись тому, что вспомнил о ней только теперь, быс тро повернулся
налево.

Она. оказывается, стояла совсем близко, сосредоточенно гля-
дя перед собой, покорно опустив руки в белых перчатках и так
непривычно сжав свои нежные губы. Белое шелковое платье, без-
жалостно подчеркивавшее стройность ее фигуры, померанцевый
венок с вуалью, нитка жемчуга на шее, - все казалось Роману чу-
жеродным. ярким, все делало ее чужой и незнакомой.

Он похолодел, нс в силах совладать с собой. Отец Агафон тем
временем что-то сказал Роману своим певучим мягким голосом.
Роман нс понял и снова посмотрел на Татьяну. Она явно
почувствовала его взгляд, но не повернулась, а лишь вздрогнула
и, разлепив губы, слс слышно вдохнула прохладный церковный
воздух.

— Возьми за правую руку и вели, - раздался горячий шепот
Красновского, и Роман, послушно найдя правую руку Татьяны,
сжал се в своих похолодевших пальцах, шагнул вперед, не пони-
мая, что он делает и зачем.

В последний миг он испугался, что она не пойдет с ним — так
ярко-красиво и отчужденно стояла она в своем шелковом платье,
но платье двинулось, зашелестело. Татьяна пошла рядом, негром-
ко стуча каблучками по старому каменному полу.

Отец Агафон подождал, пока они подошли к аналою, потом
зажег обе свечи и, приблизившись к новонсвсстным, держа обе
свечи в левой руке, правой благословил жениха и невесту, дважды
повторив:

- Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.

Роман попытался найти в его певучем голосе опору в противо-
вес своему смятению, но голос был чужой. Батюшка подал им све-
чи и, взяв кадило, пошел с ним вкруг аналоя, кадя во все стороны.

«1сперь и навсегда. — мелькнуло в голове Романа. — Навсегда.
И это бесповоротно*.

Сердце его сжалось, и дрожь прошла по членам, от чего пламя
свечи заколебалось.

«Неужели все, что происходит, происходит по моему желанию,
по моей воле?» - думал он, глядя на неподвижно стоящего дьяка.
начавшего медленно приподнимать на двух пальцах свисающий с
плеча орарь.

«Неужели всю жизнь я мечтал об этом и готовился к этому? Но
почему такой ужас во всем? 11о ведь это необходимо... и я люблю
се. Господи, как все страшно!»

Дьяк шагнул вперед и, держа на руке орарь, проговорил нарас-
пев сильным голосом:

— Бла-го-сло-ви, вла-дыко!

- Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки ве-
ков, — смиренно ответил батюшка, и началась ектенья.

Запел хор деревенских девушек, поддерживая и перекликаясь
с громким мужественным голосом дьяка.

О еже ниспослаатися им любве совершенней, мииирней и
пооомоши, Господу помооолимся! - выговаривал дьяк, и хор под-
хватывал, и молился Богу тонкими девичьими голосами, прося ми-
лости.

Роман вслушивался в слова, и они пугали его, укрепляя в бес-
покойстве и смятении.

«О помощи! Они молятся о помощи, - думал он, стараясь ров-
но держать свечку. — Значит, они все знают и догадываются, как
мне плохо. Но ведь это читается всем, всем! Значит, всем плохо?!
Всем, миллионам стоящих у аналоя, всем так же плохо, как и мне
теперь?! Господи, но почему?»

Для ответа на этот вопрос он поднял глаза на висящий справа у
алтаря лик Спасителя и встретился с его взглядом. Карие глаза
Иисуса были отрешенны, Роман прочел в них полное равнодушие
к происходящему.

А батюшка, стоя у аналоя, уже читал требник, прося Бога бла-
гословить Романа и Татьяну, как благословил Он Исаака и Ревек-
ку. Роман слушал, изо всех сил стараясь проникнуться тем знако-
мым с детства трепетом и благословением к старославянской цер-
ковной речи, но то. что раньше успокаивало и давало силы, те-
перь только пугало.

- Яко милостивый и человеколюбец Богеси, и Тебе славу воссы-
лаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков! -
певуче прочел батюшка, и невидимый хор нежно откликнулся:

— Амииинь!

В этом нежном выдохе невидимых и, вероятно, невинных еще
девушек Роман ощутил вдруг беспомощность и такое же непони-
мание свершающегося.
«Они поют, не понимая, что поют и зачем. Но почему тогда
выходит так нежно, так невинно? Или, может, они знают все? Нет,
нет! Они не знают, как не знаю я, как нс знают все эти люди, тво-
ряшие этот обряд. Они делают это, потому что так принято, пото-
му что так делали сто, триста, пятисот лет назад, потому что им
заповедано петь так их прадедами, и вот теперь они поют там за
алтарем, и батюшка читает, и дьяк стоит в этом странном облаче-
нии. Но мне не легче от их непонимания и невинности! Боже,
почему мне так тяжело? А ей тоже тяжело?»

Он взглянул на Татьяну и замер, потрясенный: выражение лица
се было таким же, как тогда во время пасхальной заутрени, глаза,
губы, заалевшие щеки - все было пронизано единым светом бла-
гости; профиль, шея, грудь - все дышало одним порывом.

Нс обращая внимания на обряд, Роман смотрел на нее, не в
силах оторваться. Она же, как и тогда, была так захвачена проис-
ходящим, что не замечала его взгляда и продолжала сиять, лучиться
чудесным светом. И вдруг Роман понял, что это за свет.

Это был свез надежды.

В нем, в этом свете, не было ни восторга, ни опьянения, ни
экстаза, а лишь надежда, та самая простая надежда, что напол-
няет смыслом бессмысленное по всем внешним признакам
человеческое существование и освещает весь обстоящий чело-
века мир.

«Надеяться, надеяться, что все происходящее - правильно, что
все на благо, вот что остается нам! Ни суровая безоговорочная вера,
ни слепая страстная любовь не в состоянии потрясти так, как эта
тихая светлая надежда. Боже, как это естественно для нас - сла-
бых, нс понимающих ничего, боящихся всего! Надеяться, наде-
яться, что все сбудется, что жестокий мир нс раздавит нас - вот
что естественно, что так органично. Коль была бы в нас вера, хотя
бы с горчичное зерно, мир бы подчинился нам Но в нас нет веры,
мы боимся всего, даже самих себя. Вера дается подвижникам, ти-
танам духа, только духовным подвигом можно завоеват ь ее. А на-
дежда живет со всеми, во всех, с самого детства... И эти девушки,
поюшис за алтарем, и отец Агафон, и Татьяна, и люди за моей спи-
ной — все надеются, что все, что свершается теперь — свершается
на благо, что все будет хорошо. И этот свет надежды, тихий, нсяр
кий свет помогает всем нам слабым, неуверенным, изгнанным
за свое неверие в мир произвола...»

А между тем уж шел обряд обручения.
— Обручается раб Божий Роман рабе Божией Татьяне, - услы-
шал Роман обращенные к нему слова батюшки и протянул руку.

Тонкое колечко Татьяны в белой, слегка дрожашей руке отца
Агафона казалось хрупким и ненастоящим. Священник надел его
Роману на первый сустав пальца и. повернувшись к Татьяне, про-
изнес:

— Обручается раба Божия Татьяна рабу Божию Роману.

И кольцо Романа свободно скользнуло по тонкому пальцу Та-
тьяны. Роман подумал, что отец Агафон просто перепугал коль-
ца, и. держа перед собой палец с кольцом Татьяны, вопроситель-
но посмотрел на священника.

Но тог вдруг забрал у них кольца и перекрестив их этими коль-
цами. опять отдал, и опять неправильно — Роману узкое, Татьяне
широкое.

Роман взглянул в глаза отцу Агафону, но тот ответил добрым и
смиренным взглядом и произнес:

— Наденьте.

«Но как я могу надеть ее кольцо?» - с удивлением подумал
Роман, оборачиваясь к Татьяне.

Она тоже посмотрела на него, но в ее спокойном, излучающем
благодать взгляде он не нашел подтверждения своему недоумению.
Держа свечку в левой руке, правую с кольцом она протянула к нему, и
он почувствовал, что она надсвае г ему кольцо на безымянный палец.

Инстинктивно он помог ей и тут же понял все, устыдившись
своей глупости.

«Господи, я же должен надеть ей!»

И покраснев, он стал спешно надевать ей кольцо похолодев-
шими, неслушающимися пальцами.

Она же ждала, пока кольцо сядет ей на палец, держа руку с та-
кой покорностью и надеждой, что у Романа перехватило дыхание
и слезы выступили на глазах.

—... Сам убо, Господи Боже наш, пославый истину на наследие
Твое и обетование Твое, на рабы Твоя отцы наша, в коемждо роде
и роде, избранная Твоя: призри на раба Твоего Романа и на рабу
Твою Татьяну и утверди обручение их в вере, и единомыслии, и
истине, и любви... - читал отец Агафон, золотясь и расплываясь в
наполнившихся слезами глазах Романа. Старческий и певучий
голос его звучал как-то особенно нежно и смиренно, и в просьбах,
обращенных к запредельному Богу чувствовалась все та же тихая
лучезарность надежды...
После обряда обручения отец Агафон расстелил на церковном
полу пред аналоем кусок красного бархата, подождал, пока хор
девушек запел псалом, и указал обрученным на бархат. Роман и
Татьяна ступили на мягкую ткань, и Роман ошутил вдруг в душе
нечто большее, чем просто надежда*

Стоя перед ними, отец Агафон спросил его, желает ли он всту-
пить в брак с Татьяной. Теперь в голосе батюшки помимо сми-
рения чувствовалась сила и уверенность, а знакомое добродуш-
ное лицо приняло торжественное выражение.

- Да, - ответил Роман, заражаясь от священника силой и тор-
жественностью, и повторил, словно убеждаясь в этих новых чув-
ствах, наполнивших его: — Да.

Оген Агафон обратился с тем же вопросом к Татьяне, и Роман
повернул голову, чтобы видеть, как она будет отвечать, и снова по-
разился выражению се чудесного лица. Оно все так же дивно све-
тилось надеждой, но в то же время в нем появилось что-то новое,
неожиданное, что Роман нс мог понять, но мог почувствовать.

С замиранием смотрел он, как это н о в о е покрывает черты ее,
когда отец Агафон обратился к ней.

Роману казалось, что она слушает священника своим обнов-
ляющимся с каждой секундой лицом, словно впитывая простые
слова глазами, щеками, губами, тонкими выгнувшимися бровя-
ми. и слова эти оставляют на глазах, щеках, губах неизгладимые
следы.

И когда Татьянины губы, разойдясь, произнесли «Да», лицо ее
преобразилось полностью. Началась молитва, запели девушки за
алтарем, а Роман все никак не мог отвести глаз от Татьяны.

- ... Сего ради оставит человек отца и матерь и прилепится к
жене, будет два в плоть едину... - читал нараспев священник, и
древние слова эти, слышанные и читаемые Романом еще в дет-
стве, теперь входили в него, как впервые услышанные, и потряса-
ли его...

Отец Агафон надел на обрученных венцы, и руки Красновско-
го и Антона Петровича тут же взяли венцы и, подняв их. держали
над головами венчаемых.

И, чувствуя над своей головой венец, Роман всем существом
своим вдруг понял, что происходит и зачем люди творят этот
сложный прекрасный обряд.

«Они же просто верят, что все будет хорошо!» - подумал он и,
поразившись простоте и силе этой мысли, слегка повернувшись,
посмотрел через свое плечо на стоящих сзади, стремясь сейчас же
найти подтверждение открывшемуся. Заметив его взгляд, они все
смотрели на него, и под звуки читаемого дьяконом апостольского
послания Роман увидел в глазах этих разных по уму и по положе-
нию в обществе людей то общее, что объединяло их. И этим об-
щим была вера.

Они верили! Верили, что «будет два в плоть едину», что «тайна
сия велика есть», верили, что сбудутся все просьбы и чаяния, все
надежды и попечения, произнесенные батюшкой и дьяконом и
пропетые хором девушек.

«Господи, как все просто! Как просто и хорошо! - пронеслось
в сознании Романа, и он повернулся лицом к аналою, укреплен-
ный и несказанно обрадованный. — Верить. Верить, как эти по-
хожие сознанием своим на детей люди, верить, как этот добрей-
ший и невиннейший священник, верить, как Татьяна. Да и как
же не верить? Нет, не одной надеждой живы мы, не одной роб-
кой надеждой. Вера! Это она построила этот храм, создала тра-
дицию, помогла написать эти книги. Это она привела сюда этот
народ, это она живет в сердце каждого стоящего здесь. Это она
живет во мне и, благодаря ей, я верю в Бога, в Татьяну, в добро, в
этих людей».

Отец Агафон взял с аналоя серебряную чашу с церковным
красным вином и, подойдя со словами благословения, передал
ее Татьяне.

Она пригубила, вернула чашу батюшке и посмотрела на Ро-
мана

Роман не успел ответить ей взглядом, как чаша оказалась в его
руках. Вино было как всегда - сладким и, как всегда, напомнив-
шим о крови убитого Христа. 11о теперь это знакомое воспомина-
ние наполнило Романа не болью и содроганием, а радостью и си-
лой. И эта радость и сила, множась и укрепляясь в душе Романа с
каждым новым этапом обряда, словно поднимали его вместе с
Татьяной над всем бренным, земным, заставляя испытывать то,
что он не испытывал прежде никогда. Он посмотрел на Татьяну.
Она тут же ответила ему взглядом, полным той же самой радости
и силы.

В этот момент мягкие, по-стариковски прохладные руки отца
Агафона коснулись рук венчаемых и, слабее сжав их, потянули за
собой Двинувшись вслед за священником, Роман почувствовал
легкость и, улыбнувшись, снова взглянул на Татьяну.
Она тоже улыбалась, обходя аналой и отдавши руку; венец,
поддерживаемый Красновским, плыл над ее головой, дрожа и по-
качиваясь.

После того как они дважды обошли вкруг аналоя, отец Агафон
снял с их голов ненцы и стал читать последнюю молитву. Роман
не разбирал слов молитвы, но всем сердцем понимал, о чем она.
Свеча в его руке горела ровно, он чувствовал тепло от пламени на
своем лице.

Молитва кончилась.

Отец Агафон встал против них и, сложив руки на животе, про-
изнес:

- Поздравляю вас. Отныне вы муж и жена.

И эти слова прозвучали для Романа как гром

«Муж и жена!» - сверкнуло в нем, и только теперь он понял,
что случилось в его жизни сегодня Повернувшись к Татьяне, он
посмотрел в ее обновленное, ослепительное молодое лицо и за-
мер в благоговейном трепете: перед ним стояла его жена.

♦Это моя жена. Боже! И это нс сон. Вот стоят люди, вот ба-
тюшка, вот церковь моего детства. И здесь теперь — она. Новая,
прекрасная и невероятная о н а...»

Татьяна смотрела, не мигая, ему в глаза. Лицо ее сияло той осо-
бой радостью, которая посещает девушку только раз в жизни.

Стоя так, они, казалось, забыли, что в церкви присутствуют
люди. Отец Агафон приблизился к ним и сказал не церковным,
простым голосом:

— Поцелуйтесь, милые.

Но они, не слыша ничего, по-прежнему неотрывно смотрели в
глаза друг другу. Радостное замешательство передалось всем, тол-
па зашевелилась, послышались приглушенные голоса. Отец Ага-
фон переглянулся с дьяконом и, улыбнувшись, произнес громче,
по-церковному:

— Поздравьте целованием жену, а вы поздравьте мужа.

Но и это не было услышано. Молодые стояли, замерев. Каза-
лось, что лица их светятся в сумеречном воздухе храма.

Голоса и шевеление толпы стали громче, дьякон улыбался,
Антон Петрович вопросительно смотрел на батюшку, из-за спи-
ны Романа отец Агафон невинно развел белыми, выглядывающи-
ми из-под ризы руками.

Между родными и друзьями новобрачных начались спешные
переговоры вполголоса, послышались советы и взволнованный
тетушкин шепот, убеждающий Антона Петровича «ни в коем слу-
чае не толкать». Шум толпы нарастал, отец Агафон, косясь на за-
стывших новобрачных, успокаивающе поднял ладони, какая-то
баба стала вслух хвалить невесту за «лепоту личика», бородатые
мужики что-то бормотали, одобрительно кивая головами, кто-то
уже стал пятиться к выходу, как вдруг:

— Бо-го-ро-дица, де-ва, ра-аа-аа-дуйсяааааа! — Эхо разнеслось
по небольшому пространству храма подобно грому. Все замерли.

Дьякон и отец Агафон побледнели, остолбенев от чудовищно-
го баса.

Некоторые бабы в толпе испуганно присели, мужики застыли,
открыв рты, где-то сзади заплакали двое ребятишек, и матери,
испуганно крестясь, потащили их к выходу. Оторопь нашла на
родных и друзей новобрачных, тетушка замерла, приложив руку к
сердцу, Красновская стояла с побледневшим лицом и округлив-
шимися глазами, Куницын и Рукавитинов немо смотрели друг на
друга, Красновский дернулся всем шссгипудовым телом, и голо-
ва его ушла в плечи.

Один Антон Петрович совершенно не испугался, а лишь
вздрогнул и, обернувшись, посмотрел назад. А гам, справа, у боль-
шой иконы Богородицы стоял Парамоша Дуролом.

Дюжина свечей у иконы потухла, лампадка раскачивалась. Ду-
ролом медленно перекрестился.

На новобрачных страшный голос Дуролома совершенно не
подействовал. Не вздрогнув ни единым мускулом, они по-преж-
нему смотрели друг на друга.

Но вдруг Роман стал медленно приближать свое лицо к лицу
жены.

Все снова замерли.

Татьяна тоже потянулась к нему. Их губы встретились.

Роман целовал се так, словно первый раз коснулся женских губ.
Прикосновение это было чудесным, совсем близко были ее зеле-
ные глаза, черные ресницы дрожали, губы дрожали, передавая
дрожь губам Романа...

И когда их лица разошлись, в сердце Романа ожило то, что он
ждал многие годы. Чувство это он вряд ли мог выразить одним
словом, человеческий язык нс знал его, но язык сердца прекрас-
но знал.

Роман взял Татьяну за руку и посмотрел на батюшку. Тот кив-
нул им. блаженно улыбаясь.
Они повернулись и двинулись к выходу.

Шумно расступаясь, толпа пропустила их, и после церковной
прохлады и полумрака они оказались в шумном, залитым солн-
цем мире.

Деревенские ребятишки, не лоп/щенные в церковь, обступа-
ли их, две оборванные старушки, кланяясь до земли и желая счас-
тья, протягивали руки за милостыней.

— Дорогу, дорогу новобрачным! — торжественно потребовал
Красновский и, на ходу одарив старух медяками, махнул на ребя-
тишек.

Молодые прошли к коляске, толпа двигалась из церкви за ними.
Вавила, взобравшись на колокольню, зазвонил в колокол Роман
подал руку, Татьяна взялась за нее и, придержав длинное шелестя-
щее платье, поднялась в коляску. Опустившись на сиденье, она
тут же посмотрела на Романа. словно убеждаясь, что он рядом и за
эти мгновенья с ним ничего нс случилось.

Он поднялся по ступенькам коляски и сел рядом с ней.

Сейчас же следом влез, нешадно колыша коляску, Красновский
и, плюхнувшись напротив новобрачных, выдохнул:

— Ух! Славно...

Аким, уже проворно взгромоздившийся на козлы, смотрел на
молодых, сияя белыми зубами и оглаживая густую бороду.

Гости шумно рассаживались по коляскам, окруженным
крестьянскою толпой. Отеп Агафон с дьяконом стояли на пороге
храма, шурясь на солнце и блестя облачением.

Антон Петрович привстал в коляске и громко обратился к на-
роду:

- Православные! Соотечественники! Сегодня праздник для
всех! Празднуем всем миром, без всяких пределов! Всех прошу к
нам, всех, без исключения. Пир горой! Ура!

— Ураааа! - закричали крутояровиы

— батюшка, дьякон! - крикнул Антон Петрович. - Без вас не
начнем! Поспешайте!

Толпа шумела, отеп Агафон улыбался и, крестя толпу, кивал
головой. Антон Петрович повернулся в коляске к новобрачными:

— Аким! Аллюр два креста! С Богом! Марш, марш!

— Ого-го!!! — закричал Аким, с размаху вытягивая лошадей кну-
том.

Широкогрудый вороной жеребец, запряженный коренным,
вздрогнул всем своим лоснящимся на солнце телом и, грозно
всхрапывая, рванул коляску с места: две серые в яблоках пристяж-
ные, присев и склонив набок красивые головы, рванули вместе с
ним. Коляска понеслась, звеня бубенчиками расписной дуги, уви-
той фиолетовой лентой.

Велел за коляской с новобрачными тронулся весь свадебный
поезд.

Ну, слава Богу, слава Богу! - радостно перекрестился Крас-
новский, придерживая шляпу. — Как я волновался, милые мои!
Я на своей свадьбе так нс волновался, как теперь в церкви!

— Все позади! ответил Роман сквозь шум несущейся коляски
и, улыбнувшись, посмотрел на жену. Татьяна просто и легко улыб-
нулась и подняла руку с обручальным кольцом.

— Слава Богу! Слава Богу! — качал головой Красновский. - Те-
перь, как наши предки говорили, - и погулять не грех! Но как я
волновался, когда венец держал! Милые мои! Вообразите, Татья-
на Александровна, держу, а сам думаю а как уроню, что тогда?
Нуда выдержал! Аким, гони, гони, родимый!

Коляска неслась по дороге к дому Воспенниковых.

«Вот я и женился!» — подумал Роман и сжал руку Татьяны.

- Вот я и вышла замуж! — шепнула она ему на ухо.

Он посмотрел в родные, полные радостного умиротворения
глаза и прижал ее пальцы к своим губам.

А впереди уже показались липы, дорога пошла круто в гору,
знакомые кусты и холмики мелькали вокруг.

Подхлестываемые Акимом, лошади легко преодолели подъем,
пронеслись мимо лип и уже готовы были на всем скаку врезаться
в дом, как смуглые руки кучера беспощадно натянули вожжи:

— Прррр! Стоять!!!

Храпя и |ряся разгоряченными головами, тройка остановилась,
и вслед за ней стали подъезжать и останавливаться остальные трой-
ки. Красновский первым сошел на землю, а новобрачные, встав с
сиденья и держась за руки, смотрели налом и на преобразившийся
вокруг него ландшафт. Окна и двери дома были гостеприимно рас-
пахнуты, все в нем дышало ожиданием торжест ва. Оконные пере-
плеты были сняты с террасы и на ней - непривычно открытой,
словно на театральной сцене, стоял большой, белый, утопающий
в цветах и хрустале стол. Прямо перед террасой на зеленой траве
луга стояли, сдвинутые в два ряда, штук двадцать крестьянских
столов, сплошь уставленных бутылками с водкой, вином и закус-
ками.
Более десяти по-праздничному одетых крестьянок, минуту на-
зад подобно рабочим пчелам сновавших в доме и у столов, теперь
полукольцом стояли у крыльца, держа что-то. Роман смотрел на
все это, и знакомое чувство гордости за этот простодушный, спо-
рый на работу и на праздники народ наполнило его.

И как уже случалось в подобные мгновения, он со всей остро-
тою почувствовал себя русским, роднясь в душе и с этими девуш-
ками, и с друзьями, и с родными, и с той толпой простых кресть-
ян, которых ожидали эти сдвинутые столы.

• Русские! Как хорошо, что все русские, - восторженно ду-
мал Роман, сходя на землю и подавая руку жене. — Я русский, и
она русская. И девушки, и Дуролом. И эта трава, и этот дом, и
небо... Все, все русское!»

И по русской траве, в сопровождении родных и друзей они
пошли к крыльцу. Девушки тоже двинулись навстречу новобрач-
ным и встретили их у крыльца Все двенадцать девушек были в
ярких праздничных сарафанах, одна из них держала на расшитом
рушнике пшеничный каравай с маленькой деревянной солонкой
в центре. С поклоном она передала каравай Роману, и сразу же
девушки запели звонкими голосами величальную.

Несмотря на большой размер, каравай оказался легким.

Роман поцеловал его золотистую поверхность, еще хранящую
теплоту печи, и передал Красновскому.

Свет-соколик ла разудалый!

Гы пригрей, приласкай голубицу,

Ты призри да покой нспорочну,
Провели ее ла во светелку!

Наглядись да на жену, на молодую,
Успокой ее сердце ретивое'

Продолжая петь, девушки расступились и образовали коридор,
подняв руки с цветами хмеля.

Роман взял Татьяну и руку и повел в этот поющий коридор.
Девушки стали осыпать новобрачных цветами.

Не красны шски тихой голубицы,
Яко мелом, да белены-белены!

Ни жива, ни мертва да во светелке

Понсваж тепло сердушко немеет!

А любить да полюбить молодицу.

А лелеять да беречь крспо-зельно!
Песня, цветы с дурманящим запахом, сарафаны. Татьянина
рука, — все было прекрасно, от всего веяло светлым духом русско-
го праздника, все было родным.

«Господи, какславно! Слава Гебе, Господи!» - молился про себя
Роман, поднимаясь по ступеням крыльца.

— На террасу, друзья мои, сразу к столу! — подсказал им сзади
Красновский. но Роман, оказавшись в прихожей, повернул к жене
и, взяв ее за руки, сказал:

— Пойдем... я должен сказать тебе.

И быстрым движением увлек ее за собой наверх по лестнице.

— Ромушка... — забормотал Красновский. — Как же?

Но старая лестница только громко скрипела под ногами ново-
брачных.

- Успокойтесь, друг мой, — тетушка взяла растерявшегося ша-
фера под руку. - Ьех шагпаеез хе Гоп1 с1ап51е&аеих. Пойдемте, они
к нам выйдут.

И повела Красновского на террасу. Остальные последовали за
ними. Роман провел Татьяну к себе в комнату и, опустившись пе-
ред ней на колени, стал целовать ее руки.

- Люблю, люблю тебя... — шептал он.

Она же, глядя на него сверху' произнесла тихо и радостно:

- Я жива тобой.

Он замер, встал и. сжав ее руку, произнес так, словно боясь,
что она уйдет:

— Подожди, подожди...

И туз же бросился к конторке, выдвинул ящик и достал ма-
ленькую сандаловую шкатулку. Шкатулка была заперта, хоть в ней
и не было замочной скважины.

— Это шкатулка моей покойной матери, — сказал он. — Смот-
ри...

Ею палец нажал на треугольник резного узора, и с мелодич-
ным перезвоном крышка шкатулки откинулась. Внутри был фут-
ляр красного бархата, занимавший почти все пространство шка-
тулки. Под футляром, на дне что-то белело.

Роман достал футляр и протянул шкатулку Татьяне:

— Возьми. Это письмо тебе.

На дне шкатулки лежал конверт.

— Мне? — робко спросила Татьяна.

— Да. В нем все написано.

Татьяна вынула конверт, перевернула и прочла надпись на нем:
«Супруге Романа Алексеевича Воспенникова».

Конверт был запечатан.

— Вскрой, - сказал Роман. — Это писала моя мама перед
смертью.

— Когда она умерла?

— Давно. Мне было тогда восемь лет.

Татьяна распечатала конверт, вынула сложенный пополам ли-
сток голубой бумаги и, волнуясь, прочла вслух:

«Прости меня, милое дитя, зато, что обращаюсь к тебе, не зная
твоего имени, хотя верю всем сердцем любящей матери, что оно
прекрасно. Один Бог знает, как хочется мне видеть вас и радовать-
ся вашему счастью, но тяжелый недуг не оставляет надежд, — ско-
ро, милое дитя мое, я предстану перед Господом и будут молиться
за вас в мире ином Знай, дорогая моя. что я люблю тебя всей ду-
шой. как родную дочь, и буду вечно благословлять ваш брак. При-
ми же, ангел мой, сей скромный подарок в знак моей любви и в
честь твоего вступления в новую жизнь.

Александра Воспснникова

Татьяна прочла последнее слово и подняла глаза. В них блесте-
ли слезы. Роман открыл футляр, в нем лежало прекрасное жем-
чужное ожерелье. Разъединив золотую застежку. Роман надел оже-
релье на шею Татьяне.

Она же держала письмо в руках и полными слез глазами смот-
рела на Романа. Вдруг глаза их встретились, ее губы дрогнули и
она, разрыдавшись, бросилась к нему на грудь. Роман обнял ее и
тоже не сдержал слез.

Они плакали, вздрагивая и прижимаясь друг к другу.

— Значит, и ты... значит, и ты знаешь это... - всхлипывала Та-
тьяна, - Она умерла... и ты гоже сирота, как и я...

— Да, милая, да, любовь моя...— плакал Роман. - Я тоже сиро-
та, я тоже знаю это... но я думал... я думал о тебе, все время, я хо-
тел быть гам... с тобой, в горящем доме и умирать с тобой...

— Милый мой... счастье мое... - рыдала Татьяна.

Он опустился на колени и припал мокрыми от слез губами к се
рукам. Но она тоже опустилась на колени и плакала, обняв его.

— Они не дожил и... они так хотели увидеть, — повторяла сквозь
слезы Татьяна - Они хотели... хотели нашего счастья, мечтали о
нем... и не дожили...

— Они с нами, радость моя, они навсегда с нами, — плакал Роман
Обнявшись, они стояли на коленях, и слезы текли по их ли-
цам. А из открытою окна уже слышался говор людской толпы,
подошедшей за это время к дому.

Успокоившись, Роман провел ладонями по милым щекам лю-
бимой, отирая слезы. Она смотрела, словно не видя его, но в то же
время отдаваясь ему вся, без остатка.

- Я нашел тебя,— прошептал Роман, — Я нашел тебя.

— Я жива тобой, — прошептала она.

— С тобой я могуг все. Я умру и воскресну с тобой.

— Я жива тобой...

— Ничто, ничто не разлучит нас, ничто и никто не помешает
нашей любви. Ни смерть, ни Бог...

— Я жива тобой, милый мой...

- И я, я жив тобой, родная, я спал, и вот я ожил, ожил с тобой,
и я... я люблю тебя так, как не любил никого. Даже Бога.

— Я жива тобой, я жива тобой...

Он взял ее раскрасневшееся лицо в ладони и стал покрывать
поцелуями. В дверь осторожно постучали.

- Татьяна Александровна, Роман Алексеевич! - раздался го-
лос Красновского, — Русский народ вас требует! Без вас начать не
можем!

Но Роман продолжал целовать жену, не обращая внимания.
Красновский пробормотал что-то у двери и заскрипел половица-
ми, удаляясь.

— Нас ждут, — прошептала Татьяна, силясь улыбнуться под его
поцелуями.

Он перестал ее целовать и, радостно улыбнувшись, произнес:

- Господи... а я только сейчас вспомнил, что внизу свадьба!

- Наша свадьба! - выдохнула Татьяна и рассмеялась облегчен-
но и радостно.

Роман поднял ее с колен.

— Пойдем. Они ждут нас.

- Пойдем! - ответила она, волнуясь и давая ему руку.

Выйдя из комнаты, они спустились по лестнице и вошли на
террасу.

Едва сидяшие за столом увидели новобрачных, как стали вста-
вать со своих мест.

— Ура молодым! - крикнул Антон Петрович, и после разного-
лосья разместившихся на террасе друзей и родственников через
несколько секунд вдруг ожило, накатило извне, подобно морско-
му прибою, густое народное «ура-а-аааа!». Новобрачные повер-
нулись к этому звуку и увидели на лугу перед террасой все населе-
ние Крутого Яра.

Подобно разноцветному морю, разлилось оно от кустов сире-
ни, растущих возле террасы, до вексГвых лип аллеи, потопив те два
десятка столов со снедью.

Роман смотрел, не веря своим глазам. Никогда еще эти про-
стые люди, жившие с ним по соседству, не являлись ему все сразу
и, главное, - здесь, у родного дома, под родными окнами!

С шумным оживлением они смотрели на новобрачных, все
лица их были знакомы Роману, и каждый из них знал Романа и
Татьяну.

И от понимания того, что все это людское морс собралось здесь
только из-за свадьбы, из-за Татьяны, из-за только что начавшей-
ся новой жизни, из-за двух молодых, неистово бьющихся и замира-
ющих сердец, из-за восторга поминутно встречающихся глаз и из-
за их с Татьяной счастья, вдуше Романа ожило, поднялось и нахлы-
нуло, подобно только что нахлынувшей волне крестьянского «ура»,
чувство братской любви к этим людям.

И это чувство оказалось настолько полным, праведным и глу-
боким, что вызвало у Романа не восторженные слезы, как случа-
лось прежде, ато новое понимание правды, ради которого он при-
ехал в Крутой Яр.

И новое это понимание правды светилось в его глазах, встре-
тившихся с сотнями крестьянских глаз.

- Неужели здесь все? - осторожно спросила Татьяна.

— Все! Все! - громогласно ответил Антон Петрович, обходя
стол. — Все сорок два семейства нашего славного селения при-
ветствуют вас!

Крестьяне одобрительно зашумели.

Антон Петрович шагнул с террасы на траву и подмигнул те-
тушке. Она последовала за ним.

Только теперь Роман заметил, что за кустами сирени стоит их
старый рояль. Тетушка подошла к нему, приподняла крышку и
села. Антон Петрович везал на граве между террасой и толпой кре-
стьян.

Вес притихли.

Тонкие пальцы Лидии Константиновны коснулись пожелтев-
ших клавиш, прозвучало вступление эпиталамы, и над лугом раз-
дался бас Антона Петровича:
Пою тебе, бог Гименей,

Ты соединяешь невесту с женихом!

Ты любовь благословляешь!

Ты любовь благословляешь!

Пою тебе, бог новобрачных!

Бог Гйменей! Бог Гименей!

Он пел с такой силой и вдохновением, что все замерло вокруг,
и только его густой сильный голос парил над лугом, толпой, липа-
ми и простершимся внизу Крутым Яром, парил свободно и ши-
роко в голубом просторе июльского неба.

Счасгьс, счастье — блаженство новобрачных!

Пою тебе и призываю,

Бог Гименей! Бог Гименей!

Эрот, бог Любви, путь их освяшает,
Венера предлагает чертоги им свои!
Слава и хвала Татьяне и Роману!
Слава и хвала Татьяне и Роману!

Пою тебе, бог Гименей!

Бог Гименей! Бог Гименей!

Он кончил так же широко, сильно и неожиданно, как и начал,
и гул крестьянского одобрения смешался с аплодисментами на
террасе.

Поклонившись толпе и террасе и переведя дух, Антон Петро-
вич встал в профиль к тем и к другим и заговорил:

- Друзья мои! Я рад приветствовать всех вас, оказавших своим
присутствием честь нашему дому! Сегодня праздник всех празд-
ников - день соединения двух любящих сердец! Только что обру-
чены и обвенчаны на наших глазах две чудесные молодые души,
достойные веч кого счастья! Они прекрасны в своем неземном чув-
стве, и я бы сказал даже, что они божественны...

Он посмотрел на новобрачных и продолжил:

- Да! Они божественны, ибо их божественная любовь сделала
их таковыми! Взгляните на них! Давно ли вы видели подобную
чистоту и искренность? Радость и простоту? Сердечную воспла-
мененность и духовное величие? Признаюсь вам откровенно, за
свою долгую бурную жизнь я не встречал пары более достойной
титула божественной! Они божественны в своей любви! Так воз-
дадим же нашу радость этим юным божествам, люди русские, воз-
дадим по обычаю наших предков! Ура!
И снова прибой многоголосья накатил с луга и утопил террасу
с гостями, закричавшими свое «ура»!

— Ура! Ура! Ура! — кричал Антон Петрович, подняв кверху
руки, — Праздновать всем миром! Всем миром. К столам! К бока-
лам, друзья!	•*

С шумом все стали садиться, пропустив в центр стола ново-
брачных. Крестьяне оживленно рассаживались по лавкам за сво-
ими столами, некоторые салились прямо на траву или на дере-
вянные комелья.

Но не успели наполниться бокалы и стаканы, как послышался
шум коляски и подъехали Федор Христофорович с дьяконом и
звонарем Вавилой.

- Ура священнослужителям! - закричал Антон Петрович.— Ура
честным пастырям!

— Ура! — закричали все.

Среди всеобщего шума и оживления Роман посмотрел на си-
дящую рядом жену. Лицо ее светилось радостью и любовью ко всем.

- Тебе хорошо? — спросил он, сжав ее руку.

— Очень, очень! — произнесла она. — Какие они все чудесные,
родные! Я всех их люблю!

Роман смотрел на нее, поражаясь и радуясь совпадению их
чувств. А батюшку и дьякона уже вели под руки к столу, мужики
расступались перед ними, кланяясь, некоторые бабы успевали
приложиться губами к белой пухлой руке. Батюшка шел сквозь
них в новой фиолетовой рясе с серебряным крестом на । рули, бе-
лые волосы его и борода были тщательно расчесаны.

Смуглолицый дьякон, успевший переодеться в светское, сле-
довал за ним, неся н руках огромный букет роз. А возле простор-
ной коляски отца Агафона суетились Прошка, Филька и Банила,
вынимая из нее бочонки с водкой и корзинки со снедью.

- Спаси Христос! Спаси Христос! - повторял батюшка, доби-
раясь наконец до террасы

Федор Христофорович! Сюда! Сюда, скорее! - басил Антон
Петрович.

- Феденька, а я уже волноваться начала! — громко говорила
попадья, поднявшись со своего места и вся сияя от возбуждения и
радости.

- Федор Христофорович, как вы Служили, как чудно было в
церкви! Я плакала, как девочка! - говорила тетушка.

— Чудно, прелестно!
- Федор Христофорович, сюда пожалуйте!

— Ко мне, сюда, прошу!

Десятки рук поддерживали и направляли батюшку.

• Но батюшка двигался к молодым.

— Танюша, голубушка, - он поцеловал Татьяну. - Счастия, сча-
стия тебе и детушек малых Богу на радость, нам на умиление. Спа-
си Христос вас... Ромушка!

Он стал целовать Романа:

— Счастия, счастия тебе, сокол ты наш ясный! Высмотрел ты
голубицу себе пригожую, так теперь лелей-береги ее, пуше ока,
молись за ее здоровье, а мы, старики, за вас помолимся! Кузьма
Егорыч! - повернулся он к дьякону, - Что ж ты не поздравляешь
голубков наших?!

Но дьякон уже целовал руку Татьяне, предварительно свалив
ей на грудь букет. Утопая в розах и не зная, что делать с букетом,
она беспомощно улыбалась.

Чувствительно рад поздравить, — произнес низким голосом
дьякон, чопорно пожимая руку Роману.

- Господи Боже наш, послал нам радость на склоне дней на-
ших! - бормотал отец Агафон, вытирая выступившие слезы.

— Только без минора, Федор Христофорович! — посоветовал
Красновский, осторожно забирая букет у Татьяны. — Позвольте,
Татьяна Александровна...

Наконец батюшка был усажен между попадьей и Надеждой Ге-
оргиевной, дьякон опустился на стул рядом с Амалией Феоктис-
товной и Ильей Спиридоновичем, все сели, а трос молодых пар-
ней в красных рубахах подошли и стали наполнять бокалы шам-
панским. Среди крестьян пошли по рукам бутыли с водкой.

- Шампания! Шампания, друзья мои! — любуясь пенящимся
вином, Антон Петрович поднял бокал и стал сам подниматься, но
Красновский решительно махнул рукой:

- Антон Петрович! Я начинаю, не ломай ритуала!

— Антоша, помилосердствуй! - воскликнула тетушка. — Нельзя
быть столь эгонен гричным!

— Подчиняюсь, подчиняюсь! — Антон Петрович опустился на
стул.

Красновский встал с бокалом в руке, молча обвел всех взгля-
дом маленьких, блестящихот возбуждения глаз и заговорил гром
че обычного:

Друзья! Я предлагаю поднять бокалы за здоровье новобрачных!
И все сразу стали вставать и потянулись бокалами к Татьяне и
Роману. Держа свои бокалы, новобрачные протянули их вперед, и
сразу же хрустальный перезвон разнесся по террасе, а вместе с ним
зазвучали поздравления:

- Счастья вам, Ромушка, счастья,*Танечка!

— Поздравляю!

— И мею честь поздравить!

— Счастливой семейной жизни, дети мои!

— От всего сердца поздравляю!

— Пью за ваше здравие, дорогие Татьяна Александровна и Ро-
ман Алексеевич!

- Искренне рад поздравить вас!

- Поздравляю, Танечка, поздравляю, Роман!

— Крепкой семьи вам и всех благ!

— Рад поздравить! Рад поздравить!

- От всей души поздравляю и пью за ваше здоровье!

А на лугу крестьяне гоже повставали со своих мест со стакана-
ми в руках и до террасы долетели их голоса:

— Ох, слава Тебе, Господи, за ваше здоровьице!

- Сладкой свадебки да славных детушек!

— Поздравляю, Роман Лексеич!

— Жить-поживать да и добра наживать!

— Помилуй вас Бог!

— Таперича и живитя вместе Богу на радость!

- За здравице женишка да невестки!

— Ох, то-то радости-го!

— Храни вас Божья Матерь!

Среди этого разнобоя голосов вдруг прорезался глухой силь-
ный голос Дуролома:

- На славие! На славис Божье! На радость Отечеству! На по-
чтение родительское. На ролопродолжительство богоугодное во
имя Отца и Сына и Духа Святаго ныне и приисно и во веки веков!

Все стали пить.

Роман поднес бокал к губам и с наслаждением выпил свое лю-
бимое вино.

Ему было так хорошо, что в душе его вдруг возникла и укре-
пилась некая самостоятельная часть его Я, от радости сомневаю-
щаяся в реальности случившегося и продолжающегося чуда, и он,
уверовавший всем сердцем в подлинность этого чуда, ежесекунд-
но доказывал этой сомневающейся части подлинность всего
происходящего, заставляя ее смотреть на все своими верящими
глазами, давая тем самым душе новый приток радости,

«Нет, нет, это все не сон! — повторял он про себя, видя, как
осторожно пьет из бокала Татьяна, как нежно содрогается от глот-
ков ее шея, как подрагивают ресницы. — Смотри, какая она, как
чудесно пьет она, как чудесно отводит бокал от губ, как чудесно
улыбается, глядя на всех, и как чудесно сейчас посмотрит на
меня»...

Она посмотрела не него.

- Я люблю тебя! — сказал он ей.

— Я жива тобой! — ответила она.

Руки их встретились сами собой. Кругом, после выпитого шам-
панского, все шумно переговаривались, а Роман и Татьяна засты-
ли, взявшись за руки и глядя в глаза друг другу.

— Так, так! - громко произнес Красновский, запихивая себе за
ворот край салфетки и склоняясь над тарелкой, в которую забот-
ливые руки Надежды Георгиевны уже успели положить самых раз-
нообразных закусок. - Так. так! - продолжил он, разглядывая со-
держимое тарелки — А что же это у вас, душенька, Лидия Кон-
стантиновна. все горькое?

Соседи по столу, уже с аппетитом приступившие к закуске,
удивленно подняли головы.

- В каком смысле, Петр Игнатьевич? - непонимающе спро-
сила тетушка.

-Давтом смысле, что есть ничего нельзя! Семга, икра, ветчи-
на — все такое горькое, что и в рот не лезет!

Его нарочито громкий голос заставил всех сидящих за столом
недоумевающе притихнуть.

Как это? бледнея, спросила тетушка. — Позвольте... по-
чему?

- Да потому что... - Красновский укоризненно покачал своей
круглой плешивой головой и вдруг закричал изо всех сил, затряс-
шись и мгновенно побагровев лицом, - Горррькаааа!!!

Все застыли и на террасе, и на лугу, а через мгновенье десятки
голосов закричали на разные лады:

— Горько! Горько!

С каждым криком к ним присоединялись все новые и новые
голоса, и вскоре вся масса собравшихся людей кричала в такт это
короткое емкое слово, без которого не обходится ни одна русская
свадьба
- Горькоооо! Горькооо! Горькооо! - кричали гости на террасе,
глядя на молодых, продолжавших стоять, взявшись за руки.

- Горррькааа!! Горррькааа!!! Горррькааа!! - кричали крестьяне
на лугу, привстав со своих мест.

Почувствовав, что все смотрят Ма них, Роман отвел глаза от
жены и оглянулся.

«Они хотят чтобы мы поцеловались. Неужели они все хотят,
чтобы мы поцеловались?!»

Он посмотрел на Татьяну.

«Что же делать? — спрашивали ее глаза. — Неужели надо не-
пременно целоваться?»

Щеки ее заалели, она опустила ресницы.

- Горькааа!! Горрькааа!! Гоооорькаааа! - гремело вокруг.

Роман сжал руку Татьяны. Подняв ресницы, она посмотрела
ему в глаза. Взгляд ее был робким и умоляющим.

«Неужели целоваться? — говорили ее зеленые глаза. — Это так
страшно, когда все смотрят!»

«Они хотят, чтобы мы поцеловались! - ответили глаза Романа.

«Сейчас? Нет! Это так страшно!»

Но Роман уже стал приближать к ней свое лицо.

«Ах, нет, нет!» — умоляли ее глаза.

Он коснулся губами ее губ. Они были прохладными.

Он почувствовал, как вздрогнула она, всем существом своим
доверчиво отдаваясь ему. Он же не целовал ее, а лишь прижался
своими губами к ее губам и стоял так под сше усилившимся кри-
ком гостей, словно защищая ее от этого крика. Прошло долгое
мгновение, показавшееся Роману вечностью, и он так же медлен-
но отстранился от лица любимой.

Теперь это лицо было совсем другим: в чертах его не было и
тени испуга и робости, и оно все светилось, как в церкви, светом
благости. «Господи, что за чудо она!» - восхитился в душе Роман,
не выпуская ее руки.

Крики стали стихать.

— Я люблю тебя! - прошептал Роман, чувствуя в сердце знако-
мую волну любви и умиления.

- Я жива тобой! - прошептала она.

Слезы выступили на глазах Романа.

• Господи, так совсем невозможно! — с беспокойством подумал
он. — Здесь все смотрят, а я все время реву, как мальчишка!»
Кругом вес оживленно переговаривались, скрипели стулья,
звенели приборы.

«Надо чем-то отвлечься, — думал Роман, садясь и пряча свои
глаза. -Совсем потерял контроль над собой. Это не по-мужски...»

- Эх, друзья мои! - заговорил Антон Петрович. — Ежели вы не
воздадите должное спим прслест ям чревоугодия, я сочту себя смер-
тельно оскорбленным!

Но гости и не собирались на носить дядюшке оскорбления, раз-
говоры смолкли, все с аппетитом ели.

«Надо поесть, - подумал Роман, - Это поможет успокоиться».

Сморгнув слезы, он обвел взглядом тесно уставленный стол.

Каких только закусок не было здесь!

Копченая и заливная осетрина, черная икра, нежнейшая вет-
чина, семга, буженина, поросенок с хреном, соленые грибы раз-
ных сортов, салаты, винегреты, горячие мясные и рыбные закус-
ки и, конечно же, неизменные «староверские» моченые яблоки.

Роман потянулся к своим любимым раковым шейкам в томат-
ном соусе, но вдруг заметил, что Татьяна совсем не ест, а лишь
смотрит на него, тихо улыбаясь.

- Любовь моя, тебе надо подкрепить свои силы, — обратился
он к ней. - Ты не спала ночь и столько пережила сегодня. Съешь
что-нибудь.

Улыбаясь, она покачала головой:

- Отчего же ты отказываешься? Смотри, какое изобилие, и это
все для нас с тобой.

Но она снова покачала головой, нс смея ни к чему прикос-
нуться.

— Антоша, Петр Игнатьевич! - обратилась к ним тетушка. —
Поухаживайте за молодыми, мне кажется, они несколько расте-
рялись.

- Растеряешься поневоле от такого крика! - усмехнулась Крас-
новская.

— Нет, друзья, обычай - великая вещь! — заговорил Антон 11ет-
рович. — А коль мы празднуем с народом, так надобно все делать
по-народному!

— Ты, Антоша, совсем уж по-мужицки заговорил! - вставила
тетушка, и все засмеялись.

— А я не стыжусь, душа моя!

— Иной мужик профессора за пояс заткнет! - поддержал Крас
новский, хлопоча вокруг тарелки Татьяны.
— Нс вас ли. Петр Игнатьич, за пояс затыкать будут? — спроси-
ла тетушка, и новый приступ смеха овладел всеми

— Дорогая Лидия Константиновна, меня с моей комплекцией
трудненько заткнуть за пояс! — парировал под обший смех Крас-
новский.	*

Ну. это уж от мужика будет зависеть, а не от вас! - ответила
тетушка.

- Особенно если Надежда Георгиевна поделится опытом с этим
мужиком, - осторожно вставил Рукавитинов. — Опытом по заты-
канию за пояс профессоров.

Всеобщий хохот сотряс террасу.

— А-ха-ха-ха! — хохотал Антон Петрович. - Эка! Вот вам и
^аийсати? цц(иг! А-ха-ха!

- Ничего, Николай Иванович, сшесочтемся!- пообещал Крас-
новский.

За это время он успел нагрузить тарелки молодых различными
закусками.

— Друзья мои, вам необходимо подкрепиться, — обратился он
к ним. — Подумайте о своем бесценном здоровье и поймите, что
нс дуэтом единым сыт человек. Татьяна Александровна, особенно
это вас касается!

Он поцеловал ее руку:

— Давайте, дорогие мои, нс впадать в крайности. Вы же не ин-
дусские йоги, в конце концов!

Танечка, вы непременно должны попробовать моего поэти-
ческого салата! - оживленно говорила тетушка.

— Раковых шеек, Рома! — качал головой, жуя, Антон Петро-
вич. — Это вершина кухмистерского мастерства!

— Поросеночка, поросеночка покушайте! — советовала по-
падья.

— Рекомендую заливное, — басил дьякон.

— 1ребешочки, гребешочки петушиные во сметанке! - качал
головой, зажмурясь, Федор Христофорович. - Сладость несказан-
ная!

— Рыжичков попробуйте - во рту тают! — советовала Амалия
Феоктистовна.

Все, все они попробуют! - успокаивающе поднял руку Крас-
новский. — Только нс насилуйте! Демьянов;» уха нам некстати!

— Нам, брат, здесь любая уха кстати! Даже уха из петуха! - за-
смеялся Антон Петрович, и вместе с ним засмеялись все
Роман взглянул на Татьяну, которая, все так же улыбаясь и опус-
тив глаза, смотрела в свою тарелку, нагруженную сердобольным
Красновским.

«Что же это такое? - казалось, спрашивали ее глаза. — Как это
называется и что мне делать с этим?»

Роман хотел было опять посоветовать ей съесть что-нибудь, но
молчал, поняв, что это все равно что предлагать ангелу вкусить
земной пиши.

Парни в кумачовых рубахах подошли с шампанским и стали
наполнять бокалы. Едва вино вспенилось в бокале Красновского,
он быстро встал и, подняв бокал, произнес, поворачиваясь ко всем:

- Друзья! В далекой и прекрасной Грузии есть замечательный
обычай. Когда там играют свадьбу, то избранный старейшинами
тамада, то бишь человек, председательствующий за столом и го-
ворящий тосты, обязан сказать свой лучший тост не о женихе и
невесте. А о ком бы вы думали?

- О себе самом! - подмигивая, подсказал Антон Петрович.

— Ни в коем случае. Свой лучший тост он обязан сказать о
родителях той половины, которая пришла в гости. То есть, если
свадьба справляется в доме жениха, то надо посвятить этот тост
родителям невесты, а если в доме невесты - тогда родителям
жениха. Поскольку у нас свадьба в доме жениха, а я, гак сказать,
тамада...

— Хоть и никем не избранный! — буркнул Антон Петрович.

Петр Игнатьевич погрозил ему’ пальцем и продолжил:

— Да. А я, стало быть, тамада, то, следовательно, тост мой бу-
дет посвяшен вам, многоуважаемый Адам Ильич.

Куницын встал с бокалом й руках. Лицо его было радостным и
торжественным, солнце сверкало на погонах и регалиях мундира.

Все притихли.

— Многоуважаемый Адам Ильич, — начал Красновский после
небольшой паузы. - С тех пор как Господь создал рол человече-
ский и сказал нам: плодитесь и размножайтесь, мы, простые смер-
тные, честно исполняем этот завет. Встречая свои половины ино-
го пола, мы соединяемся с ними брачными узами, сочетаемся и
порождаем на свет потомство, пополняя тем самым род челове-
ческий. И это продолжается изо дня в день, от века к веку. Это
замечательно, потому что это естественно. Замечательны и дос-
тойны высочайших похвал люди, производящие на свет потом-
ство и пополняющие свои семьи. Но сейчас я хочу обратить вни-
мание собравшихся нс на эту огромную часть человечества, со-
ставляющую. вероятно, девять десятых всех смертных, а на дру-
гую, совсем небольшую часть, на оставшуюся одну десятую, со-
стоящую, однако, из людей удивительных. Эти люди удивитель-
ны и высоки тем, что пополняют свой семьи нс обычным, так ска-
зать. греховным путем, как все остальные девать десятых, а
безгрешно, минуя плотскую страсть, коей все мы с вами подвер-
жены. Да! Их дети безгрешны, потому что родители не рожали
их, а брали от мира и растили, как своих родных. Эти бедные си-
ротки обретают в лице новых родителей не просто родителей, а
нечто большее. Они обретают веру, надежду, любовь. Да,
друзья мои! Нет в нашем мире ничего дороже беспорочной оте-
ческой любви к малым мира сего! Нет ничего чище этой любви!
Эта любовь достойна жи зни вечной. Когда бедные малютки по воле
рока остаются сиротами в нашем беспощадном мире, они напо-
минают мне крохотных птенцов, выпавших из гнезда в бурную
реку. Ревуший поток несет их, и кажется, что нет спасения и ги-
бель близка. Но Господь посылает им спасителей! Надежные и
нежные руки выхватывают их из стремнины, добрые сердца со-
гревают их и берут под защиту. Что может быть благородней в на-
шем мире пошлости и коварства?! Есть, есть благородство, и нс
перевелись еше благородные люди! И такой благородный человек
среди нас. Это Адам Ильич Куницын. Вам, досточтимый Мам
Ильич, посвяшаюятостсвой! Вашей беспорочной отеческой люб-
ви, вашему мужеству и блаюродстну! И прежде чем выпить за здра-
вие ваше, поклонюсь я вам, как всегда склонял голову перед Лю-
бовью, Истиной и Добром!

Поставив бокал, он поклонился.

— Браво, Красновский! - серьезно оказал Антон Петрович,
поднимаясь с бокалом. — За здоровье Адама Ильича!

Мужчины стали вставать со своих мест. .Адам Ильич по-пре-
жнему стоял с бокалом в руке. По щекам его текли слезы.

Подрагивающей рукой он стал поднимать бокал, но потом, не-
ловко выйдя из-за стола, двинулся к Красновскому.

Петр Игнатьевич, в свою очередь, направился к нему. Встре-
тившись. они обнялись и трижды поцеловались, плеща шампан-
ским из наклонившихся бокалов.

— Спасибо, спасибо, голубчик...- бормотал Адам Ильич.

— Спасибо вам. дорогой! - говорил Красновский. - За Таню,
за добро! Спасибо!
— Ну. Петр Игнатьич, ну златоуст наш' — бормотал отеи Ага-
фон, вытирая слезы. -Так сказать! Царица Небесная, так сказать,
по-божески, по-христиански! У меня сердечко так и сжалось, а
вот и слезоньки теперь текмя-тскут...

Попадья тоже прослезилась и вытирала глаза батистовым пла-
точком.

- За здоровье Адама Ильича! — громогласно повторил дядюш-
ка, и все стали чокаться с Куницыным.

Крестьяне, повставав со своих мест, подняли наполненные вод-
кой и вином стаканы и принялись нит ь, запрокидывая назад стри-
женные в кружок головы.

Роман с наслаждением выпил шампанского, речь Петра Игна-
тьевича ему понравилась, как нравилось все, что происходило во-
круг. Татьяна тоже пригубила вино. Во время тоста она была блед-
на и сидела, опустив глаза.

— М-да, не думал, что наш Петруша может так вдохновиться, —
качал головой под обший шум Антон Петрович, с неторопли-
востью возвращаясь к закуске.

— Моп сбег, он жрец храма науки. - возразила ему тетушка. —
Складно говорить умеет.

— М-да. Молодец. — пробормотал Антон Петрович. — Ну, да
ничего, мы гоже выступим, мало не покажется...

Красновский между тем усаживался за стол.

— Ну что, Антон Петрович, гожусь я в тамады? - с довольным
видом спросил он.

— Еше бы! — ответил дядюшка,

— Прелестно, Петр Игнатьевич! — сказала тетушка. — Вы про-
сто Демосфен!

— Петр Игнатьевич, поздравляю, - вежливо наклонил седую
голову Рукавитинов. — Прекрасный тост.

— Очень правильно сказано, - откликнулся дьякон.

— Ну, а коль правильно... Антон Петрович поднял графин с
водкой. - Так и выпить за то не грех!

Привстав, он принялся наполнять рюмки.

В это время попадья подошла к Татьяне и. склонившись к ней,
тихо заговорила:

— Татьяна .Александровна, душенька, отчего же вы не поку-
шаете ничего? У меня, на вас глядючи, сердце в груди стынет!
Разве можно так себя испытывать? Вам же теперь о здоровьице
думать надо, душенька вы наша! Съешьте что-нибудь, не печальте
нас! Батюшка вон тоже печалится, все меня спрашивает: отчего
это Танечка-то Александровна ничего не кушает? А я и подавно
вся извожуся, боюсь за вас! Голубушка, вы поглядите, какие ку-
шанья-то хорошие кругом, ведь их православные добрые руки
готовили в честь вашего праздничкб, а вы брезгуете да стесняе-
тесь. Покушайте, душенька, православные христиане вам спа-
сибо скажут.

И, улыбаясь всем своим добрым пухлым лицом, попадья ото-
шла.

Роман, слышавший все, заметил, что на Татьяну увещевания
попадьи подействовали благотворно: она совсем по-детски за-
улыбалась и расправила плечи, словно стряхивая с них былую ско-
ванность. Весело переглянувшись с Романом, она взяла вилку,
проколола ею шляпку маленького, аппетитного груздя и отправи-
ла в рот.

- Отлично, отлично! - воскликнул Антон Петрович. - Татья-
на Александровна, разрушайте, разрушайте эти косные обычаи!
Невеста, а тем более жених должны есть наравне со всеми, и я пер-
вый брошу курицей в того, кто скажет обратное! Роман Алексее-
вич, а ты что отстаешь? Воздай, воздай должное русской кухмис-
терии!

Романа не пришлось долго уговаривать: подцепив на вилку за-
жаренный в сметане петушиный гребешок, он отправил его в рот;
гребешок оказался нежнейшим, слабо похрустывающим на зубах;
за ним последовали: две раковые шейки, пропитавшиеся кисло-
сладким томатным соусом, кусок заливной белуги, черная икра,
салат из свежих помидоров, соленые волнушки и, наконец, не-
жнейший поросенок с хреном, солидный кусок которого поло-
жил Роману в тарелку Антон Петрович.

— Без поросятины, брат, мы тебя не выпустим! - басил он, сра-
зу наливая ему большую рюмку водки и подмигивая Красновско-
му, который, понимающе кивнув, плюхнул не меньший кусок в
тарелку Татьяны.

— Что вы, зачем же.. — беспомощно улыбнулась Татьяна, но
Красновский тут же забормотал, накладывая ей белоснежного
хрена:

- Татьяна Александровна, этот поросеночек утром еще по трав-
ке бегал, а теперь вот изволит лежать на блюде и приветствует вас.
Видите, видите, как он подмигивает? Подмигивает и говорит —
скушайте мой бочок, Татьяна Александровна, не пожалеете!
Танечка, не отказывайтесь! — советовала тетушка. — Это пре-
лесть что такое.

— Нс скромничайте, Татьяна /Члсксандровна, — заговорила
Красновская, быстро управляясь со своим куском. — Здесь все
свои, а поросятина такая нежная, просто тает на языке...

— Да с хренцо.м, с хрепцом! Мммм! — качал головой быстро
жуюший отец Агафон.

— Да и сметаночкой сдобрить можно, — советовала попадья.

— Все, вес можно! - поднял свою рюмку с водкой Антон Пет-
рович. - Но сперва — выпить! Выпить непременно!

- За здоровье жениха и невесты, — подсказал знакомый уста-
лый голос.

Все повернулись и увидели Клюгина, стоящего в проеме две-
ри, ведущей в прихожую. 11а нем был старый черный фрак с длин-
нющими фалдами, в руках он держал букет георгинов и продолго-
ватую коробку, перевязанную бечевкой. Появление его было столь
неожиданно, что сидящие за столом замолчали и в полной тиши-
не смотрели на фельдшера.

Только налугу, у крестьян, было по-прежнему шумно и весело.

Не смутившись замешательством гостей, Клюгин подошел к
Татьяне и, протянув ей букет, произнес:

— Поздравляю.

Роману он положил на руку коробку, произнеся то же самое.

- Прошу простить меня за опоздание, — обратился он ко всем,
и в его голосе помимо усталости слышалась грусть.

- А вот и не простим! — первым опомнился Антон Петрович,
берясь за горлышко графина и приподнимаясь с места. - Без штра-
фу не простим, Нсгг Г)ок1ог! Ну-ка, бокал, бокал сюда!

Кудрявый парень в кумачовой рубахе подошел с бокалом, сто-
ящим на подносе.

Воспенников быстро наполнил его водкой:

- Вотэтак-с... Извольте, Негг 1)ок(ог! Пришла пора платить по
векселям!

Дядюшка кивнул головой, парень отошел и поднес бокал Клю-
гину.

Все смотрели на фельдшера. Он молча взял бокал, поднес к
губам, выпил, словно воду, и, ничуть не поморщась, поставил на
поднос.

- Браво!! — тряхнул головой Антон Петрович. - Вот это по-
русски! Просим к столу!
Все оживились и заговорили.

Клюгин прошел мимо сидящих и сел в самом конце стола ря-
дом с Валентином Евграфычем.

- Отлично, отлично! - повторял Антон Петрович, потирая руки
и оглядывая стол. - Кворум есть, а пбеему надо непременно вы-
пить под поросенка!

— Прекрасная идея! - воскликнул Красновский. - Только ты,
Антон Петрович, сперва скажи что-нибудь. Считай, что я тебе
передал рог тамады!

- Ну, брат, спасибо! - усмехнулся дядюшка под обшее оживле-
ние. - Но только я по заказу говорить не умею. А посему скажу
тогда, когда время придет! Гсперь же гост мой будет краток: За
здравие..,.

- Антона 11стровича Воспенникова! - громко произнес Роман,
вставая с рюмкой в руке.

Дядюшка стал было укоризненно качать головой, но этого то-
ста явно все ждали, поэтому туз же раздались одобрительные го-
лоса:

- За Антона Петровича!

— Правильно! Давно уж пора!

— Здравие Антона Петровича!

- Пьем за твое здоровье, Антоша!

- Во здравие дорогого и желанного Антона Петровича!

- Будь здоров, Антон! Буть здоров!

Хор голосов заставил дядюшку смириться, и, со счастливой
улыбкой, со свойственным ему достоинством, он принялся чокать-
ся со всеми, каждый раз склоняя свою красивую голову и громко
говоря:

— Благодарю! Сердечно благодарю!

Крестьяне, заметив, что на террасе приветствуют Воспенни-
кова, стали подниматься с наполненными стаканами в руках, го-
лоса одобрения слышались среди них.

Вдруг какая-то баба, обходя крестьянские столы, стала про-
бираться к террасе, осторожно неся свой стакан с водкой. Роман
сразу узнал в этой бабе Ротатиху. Приблизившись к террасе, она
подождала, пока се заметят, и. когда Антон Петрович повернул-
ся к ней, заговорила своим высоким резким голосом, сильно вол-
нуясь:

- Я вот тутова хочу вам оказать, благодетель ты наш, Антон
Петрович, чтоб... и что спасибочко вам за то, что позаботилися о
погорельцах бедных, что и поспособствовали нам, храни тебя Гос-
подь, родной ты наш! Сама Бога за тебя молить буду и дитям сво-
им прикажу, чтоб молилися по гроб жизни! Спаси тебя Христос!

Она быстро поставила стакан на землю и тут же поклонилась в
ноги Антону Петровичу.

— Спаси Христос! Дай Бог здоровья! — послышались голоса
крестьян.

Антон Петрович подошел к краю террасы и, подняв рюмку, во
весь голос произнес:

— Спасибо, честные труженики! Храни вас Бог!

Слова эти вызвали настоящую бурю одобренья: каждый из кре-
стьян захотел сказать что-то, и шум голосов заполнил все вокруг:

— Спасай Христос, спасай Христос!

- Сто лет тебе жить и не умереть!

— Дай Бог здоровьица да достатку!

— Чтоб и долгие лета Антону-то Петровичу!

— Става Отцу и Сыну и Духу Святу!

— Живи сто лет, Антон 11стрович!

— Родной ты наш, живи, не умирай!

Слушая этот нсумолкаюший хор, Антон Петрович расчувство-
вался и прослезился. Сняв пенсне и заморгав, он постоял с про-
никнувшимся лицом, а потом, повернувшись к крестьянам, под-
нял руку.

Все разом смолкли, поняв, что он будет говорить.

— Дорогие мои, - прочувственно начал он после небольшой
паузы. - Вижу, что любите меня, вижу, все вижу. Один Бог знает,
как доволен я, что пришли вы сегодня сюда, ко мне, в мой дом,
чтобы разделить с нами огромную радость. Смотрю я на вас, и вот
что мне хочется сказать вам, сказать от всего сердца... - Он по-
молчал и произнес сильно и громко: - Спасибо вам! Спасибо от
меня и от всех сидяших на этой террасе! Спасибо за грудную кре-
стьянскую долю, за ваш ежедневный честный труд, плодами ко-
торого мы все пользуемся! Без вашего труда, без ваших добрых и
верных крестьянских рук не может обойтись Россия! Не может
обойтись она и без ваших сердец, преданных своей Родине! Как
великие Атланты, держите вы на своих трудовых плечах огром-
ную Россию матушку и верно служите ей! За великий труд сей, за
преданность Отечеству спасибо вам, люди русские!

Он склонил седую голову.

- Ура, братцы! - выкрикнул Аким. - Ура Антону Петровичу!
— Ура! Урааа!! Урааа! - на все лапы закричали крестьяне.

Антон Петрович поднял рюмку, широким движением руки об-
вел кричащую крестьянскую толпу и эффектно опустошил рюм-
ку. Крик, как по команде, стих, и крестьяне, запрокинув головы,
стали пить. На террасе все тоже выпили и с аппетитом приступи-
ли к поросенку.

— Ах, смерть моя! — пробормотал Красновский, отправляя в
рот солидный кусок, сдобренный хреном — Ммм... с ума сойти...

- Господи, как все ладно и хорошо! - качал головой Антон
Петрович, заправляя салфетку за ворот. - Все вместе, погода от-
личная, водочка из погреба... Эх! Кабы скинуть еше годочков два-
дцать! - он подмигнул Роману.

- Кабы тебе. Антон Петрович, скинуть годочков. .. даже не
двадцать, а, скажем - пять, - бормотал, жуя. Красновский, - то
ты бы...мммм... сначала б всех нас смехом уморил, потом...

- Потом бы заставил мужиков петь «Хованщину»! — подсказа-
ла тетушка. — А потом...

— Вызвал бы Романа Алексеевича на дуэль! — со смехом под-
сказала Красновская.

- И застрелил бы. чтобы занять его место! — воскликнул Крас-
новский.

Все засмеялись.

Антон Петрович, смеясь, покачал головой:

— Ну нет! Романа подстрелить мне б не удалось. Он сам кого
хочешь подстрелит! А вот тебя, Петр Игнатьевич, я бы точно под-
стрелил!

- И куда же ты меня, позволь спросить, подстрелил бы? - под-
нял голову Красновский. - В сердце, в голову?

Антон Петрович выжидающе помолчат к громко сказал:

- В хлупь!

Все расхохотались.

Роман смеялся, откинувшись назад, и даже Татьяна рассмея-
лась, спрятав лицо в ладонях.

Крестьяне тоже смеялись, хотя многие не поняли, о чем шла
речь.

- За мной должок, мсье актер! - грозил пальцем Красновский.

Посмеявшись, все принялись за поросенка, и за какие-то де-
сять минут от него осталась только голова, сжимающая в застыв-
шей улыбке морковку. Роман заметил, что Татьяна совсем пере-
стала стесняться, и шаловливая детская улыбка то и дело озаряла
ее лицо. Она попробовала поросенка, запила его клюквенным
морсом и, взявшись за руку Романа, смотрела во все глаза на про-
исходящее. Большие часы на террасе пробили шесть.

— Так, так! — встрепенулся Антон Петрович. — Все идет по
плану!

Он встал и, достав из кармана сиреневый шелковый платок,
торжественно махнул им.

Тотчас же трое парней в кумачовых рубахах поспешили скрыть-
ся, а вслед за ними поднялись со своих мест и тоже заспешили
куда-то те самые двенадцать девушек в сарафанах.

Антон Петрович остался стоять.

Гости на террасе смолкли. Крестьяне притихли, вертя голова-
ми и переглядываясь.

— Ага. Что-то будет! - пробормотал Красновский, поднимая
пален.

В двери, ведущей через прихожую на кухню, послышалосьдви-
жение, и все повернулись.

Двое парней в кумачовых рубахах, осторожно ступая, вынесли
из двери длинный узкий поднос, на котором смог бы спокойно
разместиться любой из присутствующих. На этом подносе лежал
громадный осетр, запеченный на вертеле, а затем разрезанный на
десятки кусков. Золотистые бока его, обложенные дольками ли-
мона, окружал искусный венок из петрушки, сельдерея и усыпан-
ных ягодами веточек красной смородины; огромную голову, с се-
ребряным кольцом в носу, с-маслинами вместо глаз, венчал узор
из красной и черной икры.

Вид появившегося осетра был столь внушителен, что все не-
сколько секунд молчали.

— УоЙ4! — крикнул Антон Петрович, и все зашумели, встали с
мест, чтобы получше рассмотреть гиганта. Парни поставили под-
нос на два сдвинутых низких столика и перевели дух. Третий па-
рень держал в руках большой фарфоровый соусник, полный бе-
лого густого соуса.

Вошли Аксинья, Настасья. Поля и Гаша и, под обший шум.
принялись менять приборы.

— Автора, автора! - кричал Антон Петрович. — Где Никита? Где
кудесник?

— Никиту, Никиту сюда! — кричал Красновский.

В двери показался худой высокий малый лет сорока в белом
халате и высоком белом колпаке. Это был Никита, знакомый по-
вар Воспенниковых, спешно привезенный Акимом утром из го-
рода. В гладко выбритом лице его было что-то детское и птичье,
Никита всегда улыбался блаженной улыбкой.

— Браво, браво, Никитушка! — закричал Красновский, опере-
див Антона Петровича, и через секуИду все уже кричали «Браво!»,
а Никита, неловко, словно аист, поклонившись, приблизился к
осетру, держа в левой руке серебряную лопаточку, а в правой —
острый поварской нож.

- С молодых, с молодых начинай! - командовал Антон Пет-
рович.

— Господи, и где же такого Левиафана выловили? — качал го-
ловой о. Агафон.

- 1псгоуаЫе! - восхищенно повторяла тетушка.

— Ну и ну! — удивлялась Красновская.

— Просто акула, - улыбался Рукавитинов.

Но не успел Никита положить своей лопаточкой первый бело-
розовый кусок на подставленную Аксиньей тарелку, как на лугу
послышался вздох всеобщего удивления, и за ним нарастающий,
как волна, шум.

Все повернулись.

На лугу крестьяне, повставав со своих лавок и выйдя из-за сто-
лов, обступили внушительную процессию: двенадцать девушек в
сарафанах несли на трех плечевых носилках трех огромных, цели-
ком зажаренных свиней.

Зрелище это вызвало у гостей не меньшее оживление, чем вы-
нос осетра, - все зашумели, заохали и заговорили. Крестьяне ста-
ли помогать девушкам, — мужицкие руки подхватывали толстые
шесты носилок, бабы бросились освобождать три самых больших
стола.

- Пей, гуляй, народ православный! — крикнул Антон Петро-
вич, и крестьянская толпа шумно приветствовала его, крича и кла-
няясь.

Началось пиршество.

На террасе приступили к осетру, на лугу - к свиньям.

Парни в кумачовых рубахах подали белого вина из погреба,
бокалы вмиг наполнились и сошлись со звоном, пили за здоровье
Лидии Константиновны, и она с почти детской радостью прини-
мала всевозможные пожелания, сыплющиеся со всех сторон:

— Многие лета вам цвести первой розою нашего захолустья,
многоуважаемая Лидия Константиновна, и не увядать вовек!
- Лидия Константиновна, душенька, пью за ваше здоровье!

— Здравия, здравия тебе, светлая муза моя!

— Да здравствует Лидия Константиновна! Ура!

- Пошли Господь вам здравия, счастия и покоя душевного!

Крестьяне тоже пили за ее здоровье, подхватывая неровными
голосами вспыхнувшее на террасе «ура!».

Роман и Татьяна смотрели на тетушку так же радостно и по-
детски открыто, как и она на всех, взгляды их встретились, и те-
тушка, вдруг подбежав к ним, стала обнимать и целовать их под
всеобщее неумолкаюшее «ура», со слезами восторга на глазах.

Радость и умиление охватили всех, и во многих глазах заблес-
тели слезы. Аксинья плакала, закрывшись фартуком, плакали и
радостно качали головами многие бабы. Роман тоже почувство-
вал подступающие к глазам слезы и. чтобы не расплакаться, при-
губил вино. Прохладное цимлянское успокоило его.

Тетушка, опустошив свой бокал, вдруг бросила его об пол, чем
вызвала бурю восторга.

Все зааплодировали, Антон Петрович выбросил вверх руку и
пропел:

- И будешь ты царицей ммиираааа!

Все опять зааплодировали, а Красновский, взяв обе руки те-
тушки, стал быстро целовать их.

Роман взглянул на Татьяну, всем сердцем желая застать ее
врасплох и насладиться созерцанием ее чудесного взгляда на про-
исходящее, но она тут же почувствовала его глаза и встретила их
своими.

«Всех, всех люблю!» - светилось в этих родных зеленых глазах,
и Роман, приблизившись, поцеловал их Несмотря на всеобщую
суматоху; это не осталось незамеченным, и густой голос дьякона
протянул на церковный манер:

— Гооорькооо!

Все замерли, а через мгновенье закричали так, что задребезжа-
ли хрустальные подвески люстры. Крестьяне тоже кричали «горь-
ко!», вскочив со своих мест, стаканы с водкой и куски мяса мель-
кали в их толпе.

Дуролом, вспрыгнув на лавку со свиной головой в руках, под-
нял ее над собой и тряс, заглушая всех своим голосом.

Роман прижался губами к полуоткрытым губам Татьяны, и по-
целуй их, как ему показалось, длился вечность...
Свадебное пиршество было в разгаре: Никита непрерывно
орудовал ножом и лопаткой, бело-розовые куски осетра, при-
правленные спаржей и политые соусом, путешествовали по сто-
лу в голубых тарелках, вино струилось в бокалы, разговоры, здра-
вицы и смех нс смолкали. Пили за дам, за шафера, за батюшку с
попадьей, за Надежду Георгиевну, за Рукавитинова, за дьякона и
снова за молодых. В самый разгар застольного веселья и ожив-
ления Роман вдруг почувствовал, что пальцы Татьяны крепко
сжали его руку.

— Мне нужно что-то сказать тебе, — прошептала она.

— Скажи, милая.

— Нет... нс здесь, - качнула головой она. — Мне нужно сказать
с глазу на глаз.

Взявшись за руки, они встали и вышли в прихожую.

11о здесь непрерывно сновала прислуга, и Татьяна потянула Ро-
мана за руку в ближайшую комнату, в которой была бильярдная.

Здесь никого не было, а на бильярде теснились стопки тарелок
и многочисленная чайная посуда. Татьяна взяла руку Романа, при-
жала ее к своей груди и. глядя в глаза мужу, произнесла:

- Знаешь... ты не сердись только, ради Бога. Я сейчас поняла,
что не смогу любить нашего ребенка так же сильно, как тебя...

Она опустила глаза, и румяное лицо ее побледнело. Роман по-
чувствовал, ЧТО сильное волнение охватывает се. Он обнял се и
покрыл лицо поцелуями.

Она же, осторожно взяв его за руки, заговорила под его поце-
луями сбивчиво и виновато:

— Милый... но как же... это так меня тревожит... а поделать ни-
чего не могу с собой... но, подожди же, подожди, скажи мне, что
мне делать?

Роман взял ее вопрошающее, полное прелестной неги лицо в
свои ладони и произнес:

— Я люблю тебя.

Она улыбнулась так беспомощно и нежно, что волна обожа-
ния захлестнула Романа, и он стал целовать родное лицо.

Они обнялись.

— Я люблю тебя! — прошептал Роман,

— Я жива тобой, - прошептала Татьяна.

Держась за руки, они смотрели друг на друга глазами, полны-
ми любви, и время перестало существовать для них.
Они очнулись, лишь когда на террасе послышался всеобщий
шум, а в прихожей не очень трезвый голос Красновского стал на-
стойчиво выспрашивать у прислуги местонахождение молодых.

— Опять нас ищут! — тихо засмеялась Татьяна. Красновский
постучал в дверь.

— Входите, Петр Игнатьич! — озорно крикнул Роман и, отво-
рив дверь, встал с Татьяной за ней, прячась от шафера. Раскрас-
невшийся Петр Игнатьевич, слегка пошатываясь, вошел в биль-
ярдную, бормоча:

— Друзья мои, друзья, спешите, там такое подают...

Но никого не увидев в бильярдной, он остановился и удивлен-
но развел руками:

- Вот те на! Где же они?

Роман со смехом схватил Красновского сзади за плечи.

Все засмеялись.

- Ах, вы, хитрецы! Коварство и любовь! Ричард Третий и леди
Макбет!

- Петр Игнатьевич, правда, что вас батюшка попросил следить
за нами?— весело спросила Татьяна. — Я ведь слышала за столом!

- Правда, правда! Посмотри, говорит, Петр Игнатьич, кабы с
нашими молодыми не приключалось чего. Уж больно они чувстви-
тельны!

— Так и сказал — чувствительны? — воскликнул Роман.

— Так прямо и сказал!

Они засмеялись.

Красновский взял молодоженов под руки:

— А теперь поспешим, друзья мои! Там такое действо — почи-
ще Лукуллова пира! Важно не пропустить момент!

Когда они вернулись на террасу, там царили шум и оживление,
отчего появление молодых заметили не сразу. Всеобщее внима-
ние было приковано к перемене кушаний: вместо останков осет-
ра на сдвинутых столиках стояли два широких подноса; на одном
стояли глубокие блюда с черной, красной и паюсной икрой, на
другом же теснились пять высоких стопок блинов. Наверху каж-
дой стопки лежала роза, цветок которой был искусно вырезан
Никитой из сливочного масла, а стебель и листья выложены чер-
ной икрой.

Желто-белые цветы роз подтаивали, давая понять, что блины
горячие.
— Отлично, отлично!- кричал Антон Петрович появившемуся
вдверях Никите — Пятьс плюсом! Егорка! Сооруди-ка быстренько
моей холодной водочки! Из погребка!

— Да поживей! — подхватил Красновский.— А то блины при-
стынут, а гости нам этого не простят! Правильно, Егор Кузьмич? —
обратился он к дьякону, и тот, хоть его и звали Кузьмой Егорычем,
внушительно закивал головой. А когда кудрявый Егорка появил-
ся с большим запотевшим графином, пять блинных столпов уже
были основательно разрушены Никитой, еле успевавшим накла-
дывать блины в подставляемые Аксиньей, Полей и Гашей тарел-
ки, не забывая спросить:

- Пшеничных или гречишных?

Большинство гостей предпочитало пшеничные блины. Лишь
Антон Петрович, Красновский и дьякон потребовали гречишных.

— Я, сударь ты мой, в блинах толк знаю! — громко объявлял
дядюшка, наливая Роману водки. - После пшеничных-то блин-
ное - тянет на полатях спать, а после |рсчишных - ноги просятся
плясать!

- Антоша, у тебя еше силы есть плясать? - спросила тетушка.

— Для тебя, моя радость, у меня на все найдутся силы! А\ес
р1а!51г! Только прикажи! - отчеканил дядя.

Громкий смех раскатился по террасе.

— За здоровье жениха и невесты! - выкрикнул Красновский,
поднимая рюмку.

Все чокнулись, выпили и приступили к блинам. В тарелках
молодоженов оказались две розочки. Не зная, что делать с этим
распластавшимся на блине цветком, Татьяна посмотрела на Ро-
мана. Он же, отделив вилкой тончайший ноздреватый верхний
блин от нижних собратьев, ловко запеленал в него подплывшую
маслом розу и отправил в рот.

Татьяна проделала то же самое.

Но, ощутив во рту начиненный икрой и маслом блин, Роман
понял, что несколько поспешил, и покосился на Татьяну. Не-
счастная жена его сидела с полным ртом и умоляюще смотрела на
Романа. Комизм их положения был настолько очевиден, что че-
рез секунду они, с полными ртами, беззвучно давились от присту-
па смеха, прикрывшись салфетками.

К счастью, на них никто не обращал внимания, так как все были
увлечены спором, затеянным Антоном Петровичем и Крас-
новски.м, о том, как правильно едят блины. Петр Игнатьевич
утверждал, что стопку нужно непременно разрезать крестом, дя-
дюшка же, обозвав эту манеру порочной и басурманской, доказы-
вал, со свойственной ему резкостью и прямотой, что по-русски
блин не режут, а сворачивают трубочкой, складывают пополам и
отправляют в рот.

— Вот этаким манером! — он кинул на блин кусок паюсной
икры, проворно намотал его трубочкой на вилку, ловко сложил на
вилке пополам и целиком отправил в рот.

Браво! — воскликнула тетушка, и все зааплодировали.

Молодожены в этот момент, с трудом проглотив свои блины,
дали волю смеху и, взявшись за руки, смеялись, соприкасаясь го-
ловами. Все решили, что они смеются над дядюшкой, который и
впрямь делал довольно-таки комические усилия, чтобы побыст-
рей проглотить блин.

Вот, вот, даже молодежь меня поддерживает! — поднял палец
Красновский и, взяв нож, стал резать стопку блинов пополам.

Молодежь смеется своему незнанию! — заключил Антон Пет-
рович, отирая губы салфеткой и вызывая у молодых новый при-
ступ смеха.

— Ну, докажите, докажите, что я не прав! — еще больше горя-
чился дядюшка. — Смеяться легче всего!

— Вот - доказательство! — кивал Петр Игнатьевич на свою та-
релку', в которой он размазывал красную икру ножом по четвер-
тинке блина. — Вот оно, наше доказательство!

И, скатав четвертинку, отправил в рот.

— Это не доказательство! — отмахнулся дядюшка. - Блины так
не едят!

— Блины едят по-разному, - с улыбкой заметил Рукавитинов. —
У нас в семье ели вот так...

Он положил на блин кусочек вымоченной в уксусе налимьей
печенки, свернул его четырехугольным конвертом и, разрезав но-
жом, отравил половину в рот.

— Этак только немцы едят! - махнул ножом Антон Петрович,
сворачивая новую трубочку с икрой. - Насмотрелись вы в ваших
Кёльнах да Марбургах!

- В Германии блины в чистом виде не водятся, - вставил за-
хмелевший Клюгин. — Там все, начиная с рыбы и курины - фар-
шированное. И блины тоже фаршируют рубленой говядиной, сме-
таной польют, — вот вам и дегйзсЬе СепсЫ!
И, презрительно рассмеявшись, он стал кромсать ножом стоп-
ку своих блинов, вызывая негодование Антона Петровича.

— Резать, резать крестом! — повторял Красновский. — Иоанн
Грозный сразу после взятия Казани устроил пиршество, которое
засвидетельствовал Нестор. Так во/, стольничий был обязан ре-
зать блины и пироги, а потом уже подавать царю.

- Чушь! Чушь собачья! Твой Грозный - параноик! - гремел
Антон Петрович. - Блин — символ солнца у славян, тебе ли не
знать этого?! Как можно резать этакое чудо?!

— Символ солнца, брат, поищи во времена Перуна! - Краснов-
ский нсторопясь размазывал по четвертинкам паюсную икру. -
А мы живем в эру Христову, так что все пироги, кулебяки, а также
и блины люди православные резали, режут и будут резать крес-
том, ныне и присно и во веки веков!

- А у нас в полку блины ели вот как! — оживленно заговорил
Куницын, разрезая стопку блинов пополам - Вог полюбуйтесь!
Это называлось — й 1а блиндаж!

Он положил на половинку икры, накрыл ее другой половин-
кой, потом положил еше икры, накрыл третьей, потом еще икры,
накрыл четвертой, потом еше икры, накрыл пятой и, отрезав ку-
сок этого блинного пирога, отправил в рот.

- А я привыкла есть блины «розанчиком»! - воскликнула те-
тушка и сразу же продемонстрировала: ловко орудуя ножом и вил-
кой, разрезала стопку на три части, свернула из кусочка блина
забавное подобие не то колечка, не то розового бутона, положи-
ла внутрь икры и отправила в рот под всеобщий восторженный
смех.

— А у нас в Кологриве блины едят «комком»! - оживился Илья
Спиридонович.

- Это как же? - с полными ртами спросили дядюшка и Крас-
новский.

— А вот как! — Илья Спиридонович плюхнул себе в тарелку лож-
ку сметаны, скомкал блин, проткнул вилкой и, обмакнув его в
сметану, стал есть.

— Кто — как, а мы - по-простецки! — улыбалась попадья, по-
ливая свой блин сметаной и медом, сворачивая его вручную труб-
кой и откусывая. — По-поповски, тюфячком!

— Вы по-поповски, а мы по-таковски! — хмыкнул Клюгин,
кромсая свои блины в окрошку.
Отложив нож, он набросал в тарелку икры трех сортов, полил
сметаной, и стал есть, как салат, низко пригнув к тарелке свою
большую голову.

— А меня еще маленькой наша покойная тетушка Ксения Бо-
рисовна научила есть блины знаете как? Ковриком! — объявила
Красновская.

Все повернули к ней головы, а Надежда Георгиевна положила
в центр блина кусочек семги, затем усеяла весь блин кучками чер-
ной и красной икры и стала есть, отрезая кусочки.

- Ну; все-таки, как же правильно есть блины? - спросил Рука-
витинов.

— Крестом, только крестом!

— Целым! Целым и неприкосновенным!

— Да как угодно! Правда, Ромушка?

— Ковриком! Очень мило!

— Тюфячком!

— Окрошкой! Антибуржуазной окрошкой!

— Целым, целым, как Антон Петрович!

Но Антон Петрович вдруг приложил палец к губам и показал
глазами на оша Агафона, который, склонившись к тарелке, ел свой
блин, отрывая от него кусочки и макая их в сметану. Одновремен-
но он поддакивал спору, хоть глаза его, рот и руки были заняты
совсем другим, а также бормотал какие-то забавные одобрения по
поводу блинов и сметаны.

Когда голоса спорщиков стихли, все услышали это милое бор-
мотание:

— Ох... тюфячком, что ж, можно и тюфячком... а можно и ков-
риком... блинцы-то и так блинцы... ох, и так блинцы... и сме-
танушка... всем сметанам сметанушка... вот как, слава тебе. Гос-
поди...

Вдруг, почувствовав тишину, он поднял голову. На бороде его
были следы сметаны, он быстро по-заячьи жевал, в маленьких глаз-
ках светилось удивление.

- Вот как надо есть блины! — громогласно заключил Антон
Петрович, и все дружно засмеялись.

Батюшка долго вертел головой, дожевывая блин, потом стал
подсмеиваться своим тихим мелким смешком. Насмеявшись, все
с аппетитом приступили к блинам. Роман же совсем не ел и смот-
рел на Татьяну, ловя каждое движение ее лица и рук. Сразу заме-
тив его взгляд, она смущенно отложила нож и вилку и, взявшись
рукой за его кисть, стала смотреть ему в глаза.

В такие мгновенья Роман забывал про все, мысли покидали его,
он целиком отдавался этим бездонным глазам, погружаясь в их
светоносные глубины, лучащиеся бесконечным светом любви...

А вокруг стоял шум застолья, гости и хозяева оживленно раз-
говаривали, шутили и смеялись, чувствуя себя явно помолодев-
шими. На лугу тоже вовсю шло пиршество, звучал смех и громкие
женские голоса, звенела посуда, девки в сарафанах несли к сто-
лам ведра с творогом и пареной репой, мужики катили бочку с
квасом.

• Как все весело, просто и чудесно! — думал Роман, отводя гла-
за от лица жены и взглянув на луг. - Разве могло это произойти в
столице, разве возможно было бы, среди тамошних пошлости,
лицемерия и высокомерия, испытать это чувство единения с на-
родом, ощутить свою радость, отраженную, как в зеркале, в чис-
той народной душе? Нет, нет! Я тысячу раз прав, что выбрал этот
утолок своим домом, что порвал с городом, что оказался здесь.
Здесь, где ждал меня мой народ, где ждала меня она, мое светлое,
мое единственное чудо...>

Среди общего пиршества Куницын встал с бокалом вина и с
мягкой усталой улыбкой калине стал ждать тишины.

Когда она наступила, он заговорил тихо, но взволнованно, опу-
стив, по своему обыкновению, голову и перебирая пальцами по
бокалу:

- Дорогие друзья. Никогда еще за всю свою жизнь я не чув-
ствовал большей потребности поделиться своей радостью, как се-
годня. Мне трудно говорить, я не привык, но нет сил молчать о
моей радости, и вы простите меня, но я должен, должен сказать...

Он помолчал, волнуясь, и продолжил:

— Друзья, моя жизнь складывалась сурово. Я рано потерял ро-
дителей и практически ббльшую часть жизни провел в полку. Тя-
жела армейская служба, но крепки узы офицерского товарищества,
и, пожалуй, только в дружбе знал я душевную опору. Но и радость
полковой дружбы отняла у меня судьба. Мой самый близкий друг —
Матвей Семенович Холодов погиб, и опять душа моя погрузилась
во мрак одиночества. Я женился, но и здесь семейное счастье мое
продлилось недолго - смертельная болезнь оборвала жизнь моей
супруги... Но нет, нет! Простите! Простите! К чему эти тяжкие вое-
поминания, теперь, когда все по-другому, когда я чувствую себя
словно заново родившимся! И не только потому, что дорогое дитя
мое, Танюша, нашла свою любовь, своего сердечного друга. Я чув-
ствую себя заново родившимся еше и потому, что здесь теперь встре-
тил всех вас и полюбил, как родных. Как родных! И это не преуве-
личение, поверьте, поверьте мне! Я много пережил и знаю цену чув-
ству родства. И сейчас, здесь перед вами от всего сердца хочу ска-
зать вам всем, присутствующим: во всем мире для меня не было и
нет людей ближе и роднее вас! Я ... я люблю вас, дорогие мои!

Его голос дрожал, дрожала и рука, сжимающая бокал.

Мгновение все сидели молча, под впечатлением взволнован-
ного монолога лесничего, затем восторженные крики и рукоплес-
кания заполнили террасу, многие повставали со своих мест и, по-
дойдя к Куницыну, стали целоваться с ним.

- Виват, виват полковнику! — крикнул Антон Петрович, под-
нимая бокал и тяжело выбираясь из-за стола.

- Виват! - протяжно закричал Красновский.

— Виват! — произнес, вставая, Роман.

— Виват... — пробормотал Клюгин, одной рукой берясь за рюм-
ку, другой - вытирая салфеткой испачканный сметаной рот.

— Ах, душа-любезный! — Дядюшка подошел к Куницыну и
трижды поцеловался с ним. — Мы с тобой в одних летах, дети наши
обвенчаны, но и это - не все! Душой, душой мы с тобой родня
навеки, дорогой мой человек! Душой и характером русским!

Они обнялись.

— Ура! — закричал Красновский, и все подхватили.

Крестьяне, завидя, что гости славят лесничего, тоже закрича-
ли «ура» и стали выпивать.

Антон Петрович повернулся клугу и негодующе спросил:

- Постой-ка, мужики! А что ж это у вас за свадьба за такая?! Где
ж песни да пляски молодецкие?! Что ж это ны, как старухи веко-
вые, сидите да едите?! Иль вам лапти ходу нс дают, лыки ж... дос
тают?!

Громкий хохот раздался на лугу.

Крестьяне повставали со своих мест, оживились, задвигались.

Из их толпы выдвинулся Фаддей Кузьмич Гирин и, степенно
огладив бороду, шагнул к террасе:

— Так мы, Антон Петрович, стало быть, боялися песни играть,
думаем, а как помеху создадим?
— Помеху? — негодующе тряхнул головой Воспенников. - Ну,
Фаддей Кузьмич, от тебя я такой глупости не ожидал! Песней и
помеху?! Ах, вы черти! А ну - сдвигайте прочь эти столы! Русская
свадьба - и молчком! Мы что, англичане, чтоли? Сдвигать столы
прочь! И чтоб — лубяная кадриль д^лыковый перепляс!

Крестьяне дружно взялись за столы, за лавки и потащили их в
стороны.

— Бабы! — не унимался Антон Петрович - А вам как не стыд-
но?! Ну, коли мужики умом нс вышли, - вы-то что молчите?! Раз-
ве свадьбы так играют?! Вы же православные женщины, лучшие
представители слабого пола?!

Бабы засмеялись и заговорили что-то наперебой в свое оправ-
дание, но Антон Петрович затряс головой:

— И слушать ничего не желаю! Сейчас же исправить оказию!
А то - не переживу позора, уйду со свадьбы в монахи!

На террасе все смеялись.

Крестьяне же зашевелились так дружно, как будто только и
ждали призыва Воспенникова: вмиг столы и скамейки были сдви-
нуты к кустам и деревьям, а на лугу осталась только одна лавка.
На нее уселись три бессменных крутояровских музыканта: гармо-
нист Яшка Гудин, балалаечник Иван Панинский илошкарь Сенька
Костючков, по прозвищу Вахлак.

Держа в руках своих инструменты, музыканты весело, но в то
же время с серьезной решительностью посмотрели вокруг, на об-
ступившую их полукольцом крестьянскую толпу.

Этот момент выжидания был всем хорошо знаком, и подбад-
ривающие крики горохом посыпались на музыкантов:

- Жарь «барыню», Яша, нс сумлевайся!

— Играйте, ребягы, попотешьте старичков!

-Давай. Ванька, дуй камаринскую!

— Эва, Сенечка, тряхни по коленкам!

— Играй, наворачивай, а мы попляшем!

Музыканты переглянулись, скуластый, коротко стриженный
Яшка мотнул головой и растянул мехи трехрядки. Музыканты гря-
нули «Светит месяц». Эта простая и в то же время до удивительно-
го завораживающая каждого русского мелодия отозвалась в душе
Романа почти детской радостью. Сколько раз, выйдя вечером к
реке, слышал он эти берущие за сердце переливы гармоники, рас-
пускающиеся над полусонной водой незримым русским узором!
И теперь этот узор растянулся вместе с мехами трехрядки и
поплыл, поплыл над лугом, кружась и плавно переливаясь цвета-
ми, словно праздничный девичий сарафан.

— Давно бы так! - крикнул Антон Петрович,

Гости подошли и встали с краю террасы, Роман пропустил впе-
ред Татьяну и встал сзади, осторожно обняв ее ладонями за локти.

Татьянины глаза блестели, радостная улыбка светилась на лице.
А мелодия лилась, набирая с каждым тактом силу, заставляя баб
задорно покачиваться, а мужиков - многообещающе одергивать
рубахи и, плюя на ладони, приглаживать волосы.

Вог одна баба затянула сильным высоким голосом:

Светит месяц, светит ясный!

Светит полная луна!

И тут же все остальные бабы грянули ей в поддержку громко,
сильно и широко:

Приходи, дружок мой милый,
Буду ждать я у окна!

Никогда еще Роману нс доводилось слышать, как поют все
женщины Крутого Яра, и в восторге он обнял и прижал к себе Та-
тьяну.

Встречу я дружка милова

Да закроюся платком!

Ты свети, луна, не ярко,
Нс увидят нас вдвоем!

Из толпы выдвинулась девка в малиновой паневе, с белым пла-
точком в руке, и поплыла по лугу, мелко переступая.

Подбоченясьлевой рукой, она покачивала повязанной цвета-
стым платком головой в такт песне и умело поводила плечами Но
не успела она пройти и одного круга, как на луг выскочил парень
вбелой рубахе, подпоясанной шелковым шнурком, в черных шта-
нах, заправленных в начищенные, приглаженные «гармошкой»
сапоги.

Лихо заломив на затылок картуз, он заложил руки за спину и
пошел рядом с левкой, мелко топоча своими сияющими сапогами.

Она же, делая вид, что не замечает парня, плыла по лугу, улы-
баясь всем загорелым лицом и помахивая платочком. Вдруг па-
рень, до этого приплясывающий рядом, прыгнул вперед и, круто
развернувшись, загородил девке дорогу, по-петушиному вытянув
шею и разведя руки.

Девка испуганно прикрыла рот рукой и, отвернувшись, поплы-
ла прочь, но петушок снова лихо прыгнул и встал у нее на пути.

На этот раз она, пожав плечиком, отведя глаза и сложив руки
на груди, поплыла в сторону, всем видом демонстрируя полное
равнодушие к парню.

Не скрипи, моя калитка,
Как пойдем мы в палисад!
Куст сирени нас укроет
От чужих бесстыдных глаз!

Сквозь крестьянский хор слышались выкрики мужиков, под-
бадривающие парня:

- Пляши, Вася, не тушуйся!

— Пройдися кочергой!

— Давай, валяй, Васька, нс спи!

- Мух не ловишь, кучерявый!

- Поддай жару, чертушко!

В третий раз не дал он ей дороги, и теперь уж она «оттаяла»,
замахала платочком, и они заплясали вместе, под пенис баб, под
свист и выкрики мужиков.

В самый разгар пляски, когда все смотрели на пляшущих, Та-
тьяна повернула к Роману свое сияющее счастливое лицо и потя-
нулась к нему губами.

Они поцеловались.

- Я люблю тебя! прошептал Роман ей в губы.

- Я жива тобой! - ответили ее губы.

А на лугу девка уже неистово кружилась, сарафан ее развевал-
ся, обнажая крепкие стройные ноги, парень плясал вокруг нее
вприсядку'.

Вдруг одна баба в толпе махнула платком, выкрикнула что-то и
выбежав вперед, пустилась в пляс. За ней сразу же выбежал Аким и.
уперевшись руками в бока, пошел выделывать ногами кренделя

Трое лихих братьев Авдеевых, схватив своих жен за руки, вытя-
нули их на луг и заплясали.

- Пади, пади! — дико закричал Дуролом и, выпрыгнув из тол-
пы, стал выделывать немыслимые коленца, во все стороны разма-
хивая ногами и руками.
- Ну-ка посторонней! — по-извозчичьи выкрикнул Фаддей
Кузьмич и. степенно выйдя, заплясал нешироко, но крепко и лад-
но, рядом с ним закружилась его жена, продолжавшая громко рас-
певать «Светит месяц».

- Эх, дорогу, мать честная! - задорно крикнул Степан Парнен-
ков и с ватагой мужиков и парней выбежал на луг. Через мгнове-
ние на лугу не плясали только музыканты, продолжая изо всей мо-
чи наигрывать всю ту же мелодию, но только быстрей обычного.

Роман смотрел и не верил своим глазам: все пространство пе-
ред домом было занято пляшущим и поющим народом, ~ даже
глубокие старики, горбясь, пританцовывали со своими старуха-
ми, даже хромой звонарь Вавила приплясывал, лихо хлопая себя
по коленкам; плясали: Матвей Костичков, по прозвищу Кутерь-
ма; Макар, Тимофей и Иван Егоровы, Парфен Твердохлебов, про-
званный Скобелкиным; Сергей, Софья и Агафья Волковы, Ека-
терина, Василий, Мария и Клавдия Гороховы, по-уличному — Во-
ронята; Алексей, Герасим, Степан, Евдокия Самсоновы, Петр,
Зосима, Настасья Гороховы, по уличному - Ивановы. Плясали все.

«Господи, как славно, как хорошо! — думал Роман, обняв Тать-
яну за плечи и любуясь народным весельем. - Хоть бы они пляса-
ли так вечно, а я все смотрел бы и смотрел! Вот он, дух свободы,
ради которого я приехал сюда, бросив все, ради которого я живу.
Он в каждом из них, они все дышат свободой — и мужики, и дев
ки, и эти милые старики, - все, все они свободны, и никто не вла-
стен над их свободой, никто не может запретить им, никто! О. это
ложь, что они были рабами, нет, не может этот народ быть ра-
бом, ибо никто не властен над духом веселья, живущим в нем, а
значит, никто не властен и над его народной душой!»

Вдруг в самый разгар пляски Аким, подбежав к музыкантам,
дико и пронзительно крикнул:

- Бааастааа!!!

Они тут же перестали играть, и пляшущие стали останавливать-
ся. Аким же, выхватив из кармана жилетки бумажник, вырвал из
него цветастую бумажку и, с размаху бросив на колени Яшке-гар-
монисту, выдохнул:

- Русскую!

И не успел Яшка растянуть гармонику, как Аким повернулся к
своему семнадпатилетнему сыну Степану, только что остановив-
шемуся и молодцевато одергивающему свою рубаху зеленого шел-
ка. и, тряхнув головой, крикнул:
— Стенька, пляши!

Но туг же раздался хриплый голос Марея Сухорукова - зажи-
точного, худощавого мужика с седой бородой и плешивой голо-
вой:

— Ну-ка, погодь!	*

Подойдя к музыкантам, он кинул им две бумажки и крикнул
своему сыну Митрохе:

- Пляши, черт, убью!

Высокий статный Митроха выдвинулся вперед и картинно
сдвинул рукава красной рубахи на локти.

Коренастый, приземистый Стенька поправил поясок, снял
картуз и, бросив прочь, поплевал на ладони.

Яшка-гармонист кивнул своим партнерам, но зычный голос
Антона Петровича загремел с террасы:

— Стой, молодцы!

Все повернулись к нему.

— Русскую на траве не пляшут! — заметил он. - А ну, несите два
стола пошире, пусть на них спляшут!

- А и то верно! - выкрикнул Савва. - На столах попляшут, ру-
ками помашут, ногами посучат, нас, дураков, уму-разуму поучат!

Тут же появились два стола, водруженные друг против друга.

На один вспрыгнул Митроха, на другой — не очень ловко взоб-
рался Стенька.

- Стенька, не выдай! - нервно выдохнул побледневший от вол-
нения Аким.

- Митроха, Митроха, - грозил костлявым кулаком Марей.

Яшка растянул мехи, и музыканты грянули «русскую».

Вставшие вокруг столов крестьяне тут же принялись хлопать в
такт, подбадривая плясунов. Столы задрожали от гулкой дроби
начищенных сапогов.

— Лучшему плясуну! - крикнул Антон Петрович, вынимая из
кармана часы на цепочке.

— Браво!!— закричал Красновский. — Ставлю на Мигроху два-
дцать пять!

- Ставлю на Стеньку! - парировал Антон Петрович.

— На Митроху! На Стеньку! На Стеньку! - раздались возгласы
в крестьянской толпе, и мужики полезли в карманы за деньгами

Плясуны же продолжали плясать, ничего не замечая вокруг,
сапоги их били по столам так, что доски гудели. Танец заворожил
всех, возгласы смолкли, и толпа молча наслаждалась богатым зре-
лищем. Татьяна, завороженная пляской, замерла, прижав к груди
руку обнявшего ее Романа.

Лихо и легко плясал Митроха. Его стройная красивая фигура,
казалось, парит над столом, обрушивая на нею дробь ударов; ко-
ленца были сложны и замысловаты, трудно было уследить за не-
прерывным чередованием проходов, вывертов, оттяжек и подво-
лакиваний, красная рубаха вся трепетала на нем; после очередно-
го коленца он подскакивал со свистом и, откинувшись назад, об-
рушивал на грудь, колени, голенища лавину сочных хлопков,
заканчивая все это каким-нибудь фасонистым приемом: изобра-
жая пальцем и ртом звук откупориваемой бутылки, крякая или
прищелкивая пальцами. От его пляски веяло лихостью и бесша-
башным озорством сельского повесы - завсегдатая гулянок и де-
вичьего сердцееда.

Совсем по-иному плясал Стенька. В его пляске не было осо-
бых замысловатостей и лихих вывертов, - движения его крепкого
коренастого тела были общеизвестны, словно приемы косьбы или
молотьбы, и давно усвоены мужиками, плясавшими так же, как и
он. Стенька нс прыгал, не свистал, нс крякал уткой, а плясал со-
вершенно обычно. Но в этой обычности, в простоте и силе Сень-
киного танца, в его искреннем порыве было то, что подкупало и
пленяло многих. Стенька плясал, как честный труженик, и наро-
ду была по сердцу его пляска.

Хлопающая в такт толпа начала было подбадривать плясунов
выкриками, но Фаддей Кузьмич предостерегающе поднял руку:

- Шабаш! Не замай!

Выкрики смолкли.

Состязание шло полным ходом. Стенька и Митроха плясали
так, что казалось, этому не будет конца, никто из них никогда не
устанет и не уступит другому.

Но прошло четверть часа и первые признаки усталости про-
ступили в их движениях: уже не так лихо подпрыгивал и свистал
Митроха, не так крепко и ладно бил ногами Стенька.

А еще через четверть часа на лугу творилось невообразимое:
толпа ревела, заглушая музыкантов, на плясунов же было страш-
но смотреть - еле двигаясь, шатаясь, едва нс падая со столов, они
тем не менее плясали, повторяя все тс же коленца, но только го-
раздо медленней, рубахи их были мокры, пот струился по багро-
вым лицам, капли летели в стороны.
- Стенька, не выдай! — кричал Аким, так же побагровевший,
как и сын.

- Митроха, пляши, убью! - сжимал кулаки Марей.

— Пляшите, черти! — кричали в толпе.

— Стенька, не поддавайся! кричал Антон Петрович.

— Митроха, Митроха! - нс смолкал Красновский.

— О, Боже, я не могу это видеть! - в волнении тетушка отвер-
нулась, закрыв лицо руками.

— Господи помилуй! — крестился Федор Христофорович.

— Молодцы! Просто молодцы! — восхищенно повторял Рука-
витинов.

- Полегче, полегче, братцы! - качал головой Куницын, хотя
глаза его сияли восторгом.

- Они же могут умереть! - в сильном волнении Татьяна сжала
руку Романа. — Милый, останови их!

В глазах ее светились боль и сострадание.

- От этого не умирают! - порывисто обнял ее Роман, - Это
свобода! А она не даст умереть!

— Ты уверен? — спросила она.

- Да, да! И умоляю тебя, всегда верь свободе, доверяй ей! Она
прекрасна, она всем платит благодатью за веру, за преданность!
Обещай мне, что ты будешь верна свободе! Обещай!

— Я... обещаю, — произнесла Татьяна, доверчиво глядя ему в
глаза.

В этот момент Митроха. неловко взмахнув руками, пошатнул-
ся и повалился со стола на траву, и все поддерживающие Стеньку
победоносно закричали.

Митроха с трудом поднялся на ноги, шатаясь, оперся руками о
стол, силясь вскарабкаться на него, но толпа заревела сильней,
послышались насмешливые выкрики, свист, и он махнул рукой и
бессильно сел.

— Ааааа! Наша взяла! - во всю глотку кричал Аким, хлопая себя
по коленям.

— Тьфу! Невлаль драный! - в сердцах плюнул Марей в сторону
сидящего на траве Ми трохи.

Стенька же, хоть и шатался, как камыш, продолжал по инер-
ции плясать.

Аким с двумя своими братьями — такими же отчаянными, чер-
нобородыми и белозубыми мужиками — подскочил к столу.
- Наша взяла! Наша взяла! — закричали братья, сволакивая
Стеньку со стола, и через мгновенье его принялись подбрасывать
на руках.

— Молодчина! - (ремел Антон Петрович, потрясая часами. —
Сюда, сюда его несите!

Красновский, моршась, как от зубной боли, полез во внутрен-
ний карман пиджака за бумажником.

— Ну герой, ну герой! — повторял Федор Христофорович.

— А тот-то вон как уплясался! — посмеивалась попадья. — Ой,
вот озорники!

Стеньку поднесли к террасе, поставили на ноги. Антон Петро-
вич подошел к нему, обнял и трижды поцеловал, повторяя:

— Молодец! Молодец! Молодец!

Затем он взял ослабевшую потную руку плясуна и вложил в нее
часы.

— Носи, брат, на здоровье!

— Ура! - крикнул сияющий от счастья Аким, и столпившиеся у
террасы мужики дружно закричали «ура».

Татьяна вдруг подошла к Стеньке и, произнеся «спасибо вам»,
поцеловала его в пылающую румянцем щеку.

Крестьяне закричали громче, парень же, зардевшись еще силь-
ней, потупил глаза.

- Теперь ты веришь? - спросил Роман у Татьяны.

— Верю! — радостно ответила она.

Часы на террасе пробили восемь. Как ни был дядюшка захва-
чен чествованием Стеньки, он тут же отреагировал на перезвон.

— Так, так! Отлично! Никита! Никита!

Стоящий неподалеку Никита шагнул к нему, почтительно улы-
баясь.

— Как наше чудо-юдо?

— Все готово! — кивнул головой Никита.

— Ну, а коль все готово, — полный вперед, братец!

Никита вместе с парнями в кумачовых рубахах скрылся в две-
ри. Туда же быстро проследовали и девки в сарафанах.

— Отдыхайте, друзья! крикнул Антон Петрович крестьянам. —
Закусите, выпейте, словом, не скучайте!

Крестьяне, отхлынув от террасы, потянулись к столам со сне-
дью. Но вдруг в их толпе прорезались два голоса.

Один из них принадлежал Акиму, другой - Марею.
— Я тебя не слушаю, мне чихать на вас, волки драныя! - злобно
трясясь, кричал Марей.

- Ты тутова не хозяин, не кипятися! — победоносно скаля зубы,
махал на него Аким. - Профурыкались-так и сиди молчком, вер-
ста пошехонская!	•

— Ах ты, бес чернявый! — затрясся сильней Марей, надвигаясь
на Акима. — Да я тибе рожу пробью!

— Кишка тонка! Сам сперва в салазки огребешь, козел сипа-
тый!

- Ах ты... - выдохнул Марей и, взмахнув костлявым кулаком,
бросился на Акима.

- Бей Пантелеевских! - раздался в толпе визгливый крик.

— Бей Сухоруких! - закричали рядом.

Послышались крики, брань, замелькали кулаки, завизжали
бабы, и через мгновенье разделившиеся мужики отчаянно драчись
между собой. На террасе все замерли в замешательстве, а потом -
зашумели, закричали:

- О, Господи, Царица Небесная!

- Они же поубивают друг друга, остановите их!

- Петя, Петя, разними их!

- Оие! та1йеиг!

— Боже мой!

- Ну-ка, прекратите, дураки!

Но никакие крики и призывы не могли остановить коллектив-
ной драки, в мгновенье ока охватившей толпу.

Татьяна прижалась к Роману и смотрела надраку. По ее взгля-
ду Роман понял, что она видит это зрелище впервые. Он взял ее
лицо в свои ладони и. повернув к себе, сказал.

- Не бойся этого!

Мгновенье она молча смотрела ему в глаза, потом произнесла:

— Я не боюсь.

А вокруг все кричали, возмущались и охали, требуя прекратить
драку.

И вдруг где-то наверху дома грохнул ружейный выстрел, за
ним - другой. Теснящиеся у столов бабы завизжали, толпа как-
то сразу замерла и поворотилась к дому. Наверху послышался лязг
перезаряжаемого ружьям и вслед за ним голос Антона Петро-
вича:

— А ну-ка, по бунтовщикам и смутьянам...
За этими словами наступила зловещая тишина.

Толпа дрогнула, стала отползать от дома, бабы, торопливо кре-
стясь, пятились, обходя сдвинутые столы. Грохнул оглушительный
третий выстрел. Бабы с визгом бросились врассыпную.

Толпа побежала, теряя фуражки и картузы.

Вдогонку ей загремел четвертый выстрел, и дробь ударила по
листьям вековой липы.

На террасе все молча наблюдали за бегством крестьян.

Наверху послышался звук преломленного ружья, и две пустые
лагунные гильзы, громко прокатившись по карнизу, упали к но-
гам стоящих. Звук этот вывел всех из оцепенения.

Тетушка со вздохом подошла к Татьяне и обняла ее, произнеся:

— Ах, милое дитя... прости этих грубых мужиков.

— Они по-иному не привыкли. - Красновский нагнулся и,под-
няв одну из гильз, понюхал ее: — Ай, ай, ай...И запах пороха нам
сладок и приятен.

- А из-за чего они подрались? — спросила Красновская.

— Да какая вам разница! — усмехнулся Клюгин, ссутулившись
и глубоко засунув руки в карманы брюк. - Мужики живут для ра-
боты, пьянства и драк. $ишп ешцие...

— Ах, озорники, ах, баловцы! — бормотал Федор Христофоро-
вич, укоризненно качая головой.

— Смутьяны, да и только,— басил дьякон.

Крестьянская толпа, забежав за липы, остановилась в нереши-
тельности.

— Мне кажется, что им нравится драться, - тихо произнесла
Татьяна, обращаясь к одному Роману.

В ее голосе чувствовалось разочарование.

— Это нужно им, — ответил Роман.

— Нужно?

— Да. Тебе трудно понять это.

Она отвела взгляд и посмотрела на стоящую за липами толпу.

- Трудно. Но я смогу понять их. Я всех смогу понять.

Роман смотрел, любуясь ею.

На террасу вошел Антон Петрович, напевая что-то бодрое ита-
льянское.

В руках он нес ружье и патронташ.

— Бе сотЬа! читай Гт Гаи(е бе сотЬаНапи! - громко произнес
он, швыряя патронташ в угол и опираясь на ружье. — Вот так-то,
друзья мои!
- Антоша, ты, надеюсь, нс в них стрелял? — подошла к нему
тетушка.

- Что за глупости, радость моя! - Он поцеловал ей руку. -
Я стрелял, так сказать, по ветвям. А что, напугал вас? Напугал?

- Нас, брат, напугать трудно! - засмеялся Красновский. -
А вот мужики, по-моему, не в шутку сдрейфили!

- Мужики? — Антон Петрович прислонил ружье к комоду, -
Да они через полчаса здесь опять запляшут!

- Безусловно, - согласился Клюгин, пробираясь к столу и уса-
живаясь на свое место. — И любить вас будут сшс больше преж-
него.

- Все хорошо, все хорошо, друзья мои! - заговорил дядюшка,
обнимая мужчин и целуя женщинам руки. — Все чудно и так пре-
лестно, как никогда. Татьяна Александровна! Свет очей наших,
тебя испугали?

Он взял обе ее руки и, целуя их, бормотал:

- Прости, прости, дитя, и этих варваров... и... меня, старого
дурня...

- Антон Петрович, я не боюсь! - произнесла Татьяна с улыб-
кой. и все засмеялись.

- О, смелое, трижды смелое дитя! - Антон Петрович опустил-
ся перед ней на колено и опять припал к ее руке. - Ты поняла, ты
все поняла и не винишь ни их, неразумных, ни меня, глупого!

Антоша, Татьяна Александровна по доброте своей тебя нс
винит, но мы... — с укоризненной улыбкой покачала головой те-
тушка. - Мы все еле живы после такой пальбы. Как ты решился
на такое?

Я? - Антон Петрович встал и повернулся к тетушке.

Лицо его мгновенно преобразилось, став строгим, надменным
и величественным, он повел плечами, словно почувствовав на них
царственную тогу, шагнул к тетушке и, медленно подняв вверх
указательный палец, заговорил:

Будь я как вы, то я поколебался б,
Мольбам я внял бы, если б мог молить.
В решеньях я неколебим, подобно
Звезде Полярной: в постоянстве ей
Нет равной среди звезд п небесной тверди
Все небо в искрах их неисчислимых,
Пылают все они, и все сверкают.

Но лишь одна из всех их неподвижна.
Так и Земля населена людьми,
И все они плоть, кровь и разуменье;
Но в их числе лишь одного я знаю.
Который держится неколебимо,
Незыблемо, и человек тот...

Он обвел всех тяжелым взглядом и вдруг, резко опустив свой
перст, указал им на фельдшера:

— Андрей Викторович Клюгин!

— Браво! — выдохнул Красновский и все зааплодировали.

— Это совершенно верно! — подтвердил Рукавитинов.

— Андрей Викторович - наш кремень! — хлопала в ладоши те-
тушка.

— Друзья! — дядюшка подошел к столу и поднял свой бокал. —
Я предлагаю поднять бокалы во здравие неутомимого и непоко-
лебимого эскулапа наших .хлябей и расселин, ревнителя здравого
смысла и критического ума, Андрея Викторовича Клюгина!

— Отлично! — захмелевший Красновский склонился над сто-
лом, иша свой бокал.- Отлично... я бы еще добавил, - он нашел
бокал и поднял его нетвердой рукой, — ...что Андрей Викторович,
хоть мы, порой, и ворчим на него, является тем критическим скаль-
пелем, который частенько... да, да, частенько, в спорах пускает
нам стариковскую кровь.

— И тем самым поддерживает наше здоровье! — подхватил Ан-
тон 11етрович. - За вас, Андрей Викторович!

Все потянулись бокалами к фельдшеру, который все это время
неподвижно сидел за столом, свесив голову на грудь. Как и Крас-
новский, он сильно захмелел.

- Андрей Викторович! - окликнул его Антон Петрович. — Мы
все пьем за вас!

Клюгин со вздохом поднял свое побледневшее лицо, взял бо-
кал и стал медленно приподниматься.

Все стали чокаться с ним.

Клюгин молча кивал головой, глядя вниз и как будто неотвяз-
но думая о чем-то другом Роман последним коснулся его бокала
своим и произнес:

- Счастья, вам, Андрей Викторович.

Клюгин поднял на него свой тусклый взгляд и сказал еле
слышно:

- Я счастлив.
В это время в двери показались двое парней в кумачовых руба-
хах, ташивших за ручки большой трехведерный самовар. Третий
парень нес за ними два объемистых заварных чайника.

— Ага, ага! — воскликнул дядюшка. — Давно забытые, под лег-
ким слоем пыли, черты заветные, вы вновь передо мной... Все,
все по плану! А я и впрямь забыл, старый фанфарон! Татьяна Алек-
сандровна, Роман Алексеевич, друзья, прошу к столу, к меднопу-
зому ворчуну!

Все с оживлением стали занимать места за столом.

Самовар водрузили в центре стола, один из чайников взгро-
моздился ему на решетчатую голову. Девки в сарафанах тем вре-
менем уставили стол всевозможными вареньями, печеньями, пи-
рожками и плюшками, оставив, однако, в центре, рядом с само-
варом просторное пустое место.

Когда девки вышли, Антон Петрович встал:

— Никита, подавай!

Все повернули головы к двери.

Из нее медленно и торжественно вышел Никита, по пояс засло-
ненный роскошным тортом, который он с трудом нес на специ-
альном круглом подносе.

— Ура — кудеснику! - крикнул Антон Петрович. - Шампан-
ского! Шампанского!

Торт был водружен на стол, появилось шампанское, и дядюш-
ка. приказав налить Никите, выпил, чокнувшись с ним, отчего
улыбка на полудетском лице повара стала еше блаженней и глаза
его заблестели

- Какое чудо! - по-детски улыбалась Татьяна, глядя на торт

Торт был действительно чудесным и представлял собой шоко-
ладную корзину с плодами, искусно сделанными из бисквитов,
шоколада и разноцветных кремов. Сверху всей этой прелести, на
румяном бисквитном яблоке, сидели, целуясь, два голубка, отли-
тых из белого шоколада.

Такие торты Роман видел и ел только в детстве, и волна знако-
мого детского восторга проснулась в нем, тем более что рядом так
же восторгался другой ребенок - Татьяна.

- Какое чудо! — повторила Татьяна и повернулась к Роману.

Лицо ее было лицом девочки.

Роман провел ладонью по шеке любимой.

— Я люблю тебя, моя девочка, — сказал он.

— Я жива тобой! — восторженно ответила она.
Глаза их, казалось, растворялись друг в друге, и все окружаю-
щее исчезало, словно дым.

А вокруг по-прежнему царило веселье: захмелевшие, радост-
ные люди наперебой подсказывали Никите, как резать и делить
торт, а он, стоя наготове с большим, похожим на мастерок камен-
щика ножом, примеривался, блаженно улыбаясь.

- Сбоку, сбоку режь!

- Голубков, голубков молодым сперва’

- Сразу посередке, а потом крестом!

- По яблочку, по яблочку срежь молодым!

- Друзья, прошу покорнейше, держите дистанцию, на сбивай-
те кудесника с толку!

Но советы продолжали сыпаться на повара. Наконец он реши-
тельно занес нож над тортом и стал искусно резать его на тонкие
высокие части.

Вскоре, благодаря проворству Аксиньи, Поли и Гаши, на де-
сертных тарелках перед собравшимися выросли эти высокие не-
жные клинья, дразнящие прослойками крема, безе и разноцвет-
ного шоколада.

Молодым конечно же досталась куски с голубями.

— Ты знаешь, я хочу тебе сказать, — заговорила Татьяна. — Моя
любовь к тебе — это совсем, совсем не то, чего я хотела все эти
годы, о чем мечтала. Я мечтала совсем о другом, причем мечтала
так сильно, с таким желанием, что и предположить не могла, что
все будет иначе. А сейчас... — она улыбнулась и покачала голо-
вой. — Сейчас все просто совсем по-другому. Это так ново и так
чудесно, что я... я просто ничего не понимаю...

Она замолчала, глядя на него глазами, полными любви и не-
жности.

— Я тоже ничего не понимаю, — произнес Роман. — Но зато я
знаю И это — самое главное, это важнее всего. Я знаю все о нас с
тобой.

- И я знаю! — быстро и радостно ответила она. - И мне ничего
не нужно, кроме этого знания. Потому что... Я жива тобой.

- А я жив тобой, мой ангел, мой свет. Ты вернула мне жизнь,
ты вернула мне сердце.

- Я люблю тебя, люблю тебя... — шептала Татьяна в истоме,
закрывая глаза. Он взял ее руку и, склонив голову, припал к ней
долгим поцелуем.
Антон Петрович, с умилением глядя на молодых, приложил
палец к губам, и громко говорящие и смеющиеся гости стали по-
степенно смолкать. Вскоре все замолчали и смотрели на молодых,
которые, напротив, никого замечать не хотели.

Так продолжалось некоторое прей я, и вдруг тихий женский
голос, появившись как бы ниоткуда, запел нежно и красиво:

Не отходи от меня,
Друг мой, останься со мной,
Не отходи отмена:
Мне так отрадно с тобой...

Ближе друг к другу, чем мы,
Ближе нельзя нам и быть,
Чище, живее, сильней
Мы не умеем любить.

Если же ты - предо мной,
Грустно головку склоня,
Мне так отрадно с тобой,
Не отходи от меня....

Это пропела Лидия Константиновна. Она смотрела на моло-
дых, в глазах ее стояли слезы.

Все происходящее было до такой степени естественно и трога-
тельно, что никто не захлопал восторженно, не закричал «браво»,
все молча сидели, глядя на молодых. Посреди этого молчания мед-
ленно поднялся Куницын с бокалом в руке и произнес тихо, но
внятно:

— За любовь.

Все встали и выпили.

Вдруг со стороны луга раздалось робкое покашливание. Непо-
далеку от террасы, возле кустов сирени, стоял Фаддей Кузьмич
Гирин, Аким и Савва. Крестьянская толпа же по-прежнему тем-
нела за липами.

— Так. так,- Антон Петрович поставил пустой бокал, прило-
жил салфетку' к губам и повернулся к мужикам: - Нуте-с, с чем
пожаловали?

Псрсминувшисьи привычным движением огладив бороду, Ги-
рин заговорил:

— Мы, Антон Петрович, стало быть, от всегообчества как бы к
вам. Прощения просят мужички. Каются.
- Каются? - переспросил дялюшка, делая знак Аксинье, что-
бы она начала разливать чай.

— Каются, ох каются! - забормотал Савва, страдающе качая
плешивой головой. — Бес попутал, вот и сцепились, а теперича
прощеница просят, чтоб не серчали на них, дураков.

— Не серчали? • Антон Петрович подмигнул Роману. — А еже-
ли осерчаем?

— Не серчай, Антон Петрович! — заговорил Аким, подходя бли-
же к террасе и кланяясь в пояс. - На меня, дурака, серчай, я всю
эту смуту затеял, а народ тутова пи при чем! Прости нас, дураков,
ради дня такого, и вы, Татьяна Александровна, простите, и вы,
Роман Лексеич!

— А у меня попросить прощения ты не собираешься? — восклик-
нула тетушка. Вместо ответа Аким опустился на колени и, коснув-
шись лбом земли, замер.

- Ну, хватит, хватит! - махнул на него Антон Петрович. - Те-
перь, чай, нс старые времена.

— Акимушка, встань, не доводи меня до слез! - проговорила
тетушка.

Аким медленно поднялся с колен. В его посерьезневшем лице
тем не менее чувствовалось лукавство.

— Да, брат, на колени падать вы все мастера! - весело заключил
дядюшка. - Ну, посуди сам, хорошо ли в такой день и по морда-
сам бить?

— Не по-божески, ох не по-божески! — качал головой Федор
Христофорович.

М-да, - дялюшка повернулся к молодым. — Что же с этими
карбонари делать будем?

Простите их, Антон Петрович, — сказала Татьяна.

— Простите, дядя,- вторил ей Роман.

— Прости, Антоша, — улыбалась тетушка.

Антон Петрович посмотрел на гостей.

— Простить! Простить! — заговорили все.

Антон Петрович поднялся и торжественно объявил:

— Прощаю!

Аким радостно повернулся назад и, махнув шапкой, крикнул:

— Прошааает!

Радостный крик толпы долетел до террасы, и крестьяне пова-
лили к дому.

Когда они подошли, Антон Петрович крикнул:
— Ну что, озорники, каетесь?

— Каемся, каемся, батюшка! — закричали мужики.

— Ну то-то же! Чтоб без озорства! А теперь - гуляйте!

Мужики в знак благодарности кинули вверх картузы, бабы тут
же затянули песню и поспешили к столам

— Какие они милые! — воскликнула Татьяна, следя за крестья-
нами.

— Они — наши братья, — сказал Роман.

А за столом все уже было готово к чаепитию - ароматный чай
дымился в чашках тонкого китайского фарфора, нежные клинья
торта дразнили своей прелестью, варенья всевозможных сортов,
печенья, сладости теснились на столе.

Но едва все потянулись к чашкам, как Антон Петрович преду-
предительно поднял палец и произнес:

— Друзья мои, разрешите мне сказать один не совсем обычный
тост.

- А у тебя. Антон Петрович, обычных тостов и не бывает! -
воскликнул Красновский, и все засмеялись.

Антон Петрович встал и прижал руку к груди:

— Прошу вас покорнейше. То, что я собираюсь сказать, очень,
очень важно...

- Значит, Антоша, все предыдущие твои тосты ничего важного
не содержат? - воскликнула тетушка, и смех усилился

- Умоляю! Умоляю! - прижимал руки к груди дядя.

- Как тамада - разрешаю! - кивнул Красновский.

- Но - с условием! - погрозил пальцем Рукавитинов. - Чтобы
чай не остыл!

— Не остынет, не остынет, любезные друзья мои, уверяю вас, -
качал головой Антон Петрович. - Он не может, не смеет остыть,
потому что речь в моем тосте пойдет о его начальнике, о замеча-
тельном, удивительном снаряде, о меднобоком ворчуне, изве-
стном среди людей под именем самовар!

— Вот это да! — засмеялся Красновский.

— Первый раз услышу тост о самоваре! — смеялась Красновская.

— Ау, Антон Петрович, кудесник! - качал головой Федор Хри-
стофорович.

Дядюшка же привычным жестом поднял обе ладони, прося
тишины, и она наступила. Крестьяне, выдвинувшие столы на луг
и пирующие за ними, заметили это и тоже смолкли.
— Друзья! - заговорил Антон Петрович. — Будучи полноцен-
ными детьми прогресса и цивилизации, все мы являемся в ка-
кой-то степени жрецами культуры и аматерами различных ис-
кусств, ибо чувство прекрасного, вложенное в наши бессмерт-
ные души Создателем, требует удовлетворения если не в сотво-
рении произведений искусства, то хотя бы в созерцании этих
творений. Созерцая бессмертные шедевры, мы удовлетворяем,
так сказать, эстетический голод и одновременно формируем и
развиваем свой эстетический вкус, позволяющий нам судить о
произведениях искусства, выделяя и превознося бессмертные,
оценивая хорошие и отбрасывая дурные. Таким образом, эсте-
тическая самостоятельность людей, или, как выразился бы Ни-
колай Иванович, — их эстетическая автономия, складываясь во-
едино, образует, собственно, эстетику всего человечества, эсте-
тику как феномен культуры, которая, в свою очередь, начинает
формировать эстетические вкусы отдельных личностей, замыкая,
тем самым, этот божественный круг. Итак, мы учимся у эстетики,
и эстетика учится у нас. Цивилизованный и культурный человек
способен отличить полотно мастера от пачкотни дилетанта, сти-
хи гения от потуг жалкого рифмоплета, игру подлинного трагика
от вымученных кривляний театрального проходимца. И все это
потому, что нас воспитывала мировая культура на примерах сво-
их лучших представителей. Нас воспитывали Рафаэль и Бах,
Шекспир и Пушкин, Кант и Моцарт. И это прекрасно, что мы
культурные люди. Но! Есть в этом прекрасном круговороте эсте-
тического воспитания и свои издержки Любуясь Рафаэлем, мы
автоматически ищем других Рафаэлей, слушая Моцарта, мы
взыскусм новых Моцартов, читая Канта, мы жаждем неизвест-
ных Кантов. Рафаэль, Моцарт, Кант, Гораций светят нам всю
жизнь столь ярко, что подчас затмевают все остальное, и мы под-
час слепнем от сияния этих вечных светил и ищем подобных, не
замечая порой поистине чудесного в нашей обыденности и
повседневности, которую некоторые столичные снобы привык-
ли именовать серой. Но не верьте, друзья мои, этим филистерам
от искусств, ни на грош не верьте! Человек, по-настоящему по-
нимающий и ценящий красоту «Сикстинской мадонны», разгля-
дит ее и в заброшенной пасеке, а подлинный любитель боже-
ственного Моцарта услышит чудесные гармонии и в скрипе не-
взрачной телеги. И это не шутка и нс курьез, друзья мои! Сегод-
ня, сейчас я собираюсь доказать вам правомерность своего тезиса.
Взгляните, друзья! Перед вами посередь стола стоит совсем обыч-
ная вещь, к которой мы с детства привыкли. Стоит самовар.
Медный, круглобокий трудяга, всю свою жизнь честно пояший
нас чаем и не требующий взамен никлой награды. Минуют годы,
десятилетия, и после неоднократных починок и иолудок этого
труженика выбросят на свалку, чтобы никто из тех сотен смерт-
ных, что грелись теплом его нутра, уж никогда боле нс вспомнил
бы его. Но эстетическая автономия, о которой я говорил, позво-
ляет нам не только увидеть чудесное, но и показать его
другим людям. Так вот. друзья мои, я показываю вам это чудес-
ное. Посмотрите! Перед вами стоит чудесный снаряд, изумитель-
ная, так сказать, конструкция, не имеющая европейских анало-
гов. Как прост и в то же время изыскан он! Сколько скрытого
достоинства в этих ножках, кранике, решетке с чайником! Нет,
вы только полюбуйтесь этими круглыми боками, этими изгиба-
ми и выступами. Сколько прелести в этом снаряде! Как он прост,
как гениально прост он! До какой степени надо любить челове-
чество и человека, чтобы создать такое чудо! Вода, угли - и вот
уж кипит он, посвистывает, зовет к столу! Может ли сравниться
с ним убогий немецкий чайник на спиртовке? Или английская
водо<рейка? Нет, не могут! Ибо нет в них д у ш и, а есть только
рассудок. Самовар же наш как будто специально создан для рус-
ского человека, для русской души, кочующей по бескрайним
российским просторам! Для самого далекого путешествия сго-
дится он, и никогда не станет лишней обузой; в любом попри-
ще, при любой погоде, выручит, обогреет, наполнит сердце на-
деждой. На снегу, при лютой метели, под проливным дождем, в
промозглой ночи, при ледяном ветре будет уверенно стоять он
на своих медных ногах, гордо подставя свои бока стихии, дымя
трубой и набирая тепло, несмотря ни на какой холод, чтобы вско-
ре победоносно засвистать паром, наперекор, так сказать,
бесчеловечной природе, знаменуя своим свистом торжество рус-
ского характера. Услышит этот свист сидяший рядом путник и
сразу забудет про непогоду, ибо напомнит ему меднобокий свис-
тун о родном доме, об уюте семейном, о родных и близких. Зава-
рит он душистый чай и будет пить, сидя бок о бок с тихо посви-
стывающим крутобоким другом, хваля и прославляя в душе того
безымянного русича из славной породы Кулибиных и Ломоно-
совых, который впервые смастерил сей замечательный снаряд и
тем самым увековечил свою, пусть и безымянную, славу...
Дядюшка вдруг замолчал, липо его стало сумрачно-торжествен-
ным. Он вздохнул и заговорил со страстью, громче прежнего:

- Так неужели нам, детям культуры и просвещения, нам, люби-
телям и поклонникам всяческих искусств, надо непременно летать
метели, чтобы оценить прелесть русского самовара?! Неужели толь-
ко в условиях дорожного неудобства способны мы понять, ч т о есть
на самом деле русский самовар? Неужели, лишь оказавшись в сот-
не верст от родного угла, способны мы по-настоящему насладить-
ся его прелестным свистом, чудными формами, ароматным дым-
ком?! О, люди русские! Доколе же нам, уподобившисьтому столич-
ному глупцу и краснобаю, склоняться в благоговении пред всякой
европейской безделушкой и в упор не желать замечать наших оте-
чественных пизанских башен? Гак посмотрите же пред собой! Вот
он стоит перед вами, чудесный снаряд, сотворенный руками и сер-
дцем великого народа, вложившего в него свою душу, как вклады-
вал он се в собор Василия Блаженного, в Китеж-град, в новгородс-
кие фрески! Так давайте же поклонимся еще одному русскому чуду:
народной русской душе, воплощенной в металле, ибо нет на свете
души более чистой, широкой и — народной!

Он сложил руки на груди крестом и величественно склонил
голову. Все, за исключением молодых и Клюгина, встали и покло-
нились самовару.

- Да здравствует русский самовар! — провозгласил Антон Пет-
рович, поднимая чашку с чаем, словно бокал с вином.

- Ура! Ура самовару и его певцу - Антону Петровичу Воспен-
никову! — поднял чашку Красновский.

— Ну, Антоша, я от тебя лет десять ничего подобного не слы-
шала! — качала головой тетушка.

— За самовара-батюшку! — басил дьякон.

- Святую правду сказал, святую правду! - повторял о. Агафон,
вытирая выступившие слезы, — Да и как сказал. Господи! Словно
акафист читал!

— Антон Петрович, поздравляю! — Рукавитинов чокнулся сво-
ей чашкой с чашкой дядюшки. — Вы просто кладезь талантов!

- За самовар, за самовар, друзья! - не унимался дядюшка, чо-
каясь со всеми, - Выпьем сей чудный напиток во здравие медно-
пузого друга!

— За самовар, за самовар! — стали повторять все.

— За самовар! — с улыбкой произнес Роман, поднимая чашку.
Татьяна подняла свою, и они чокнулись.
— Правда, мой дядя — чудо? - спросил ее Роман.

— Да, да! Они все чудесные! — восторженно заговорила она,
отпив чаю, — Здесь все такое чудесное, такое доброе! И он. И ты!
Муж мой!

Они смотрели в глаза друг другу. *

— Антон Петрович! - говорил Красновский. - После твоей ти-
рады я, во-первых, но правутамады. присуждаю твоему тосту пер-
вый приз в виде этого чудесного торга, а во-вторых, слагаю с себя
венец тамады!

Все засмеялись и зааплодировали, а Антон Петрович
поклонился.

— Друзья, а не пора ли нам зажечь свечи? - спросила Краснов-
ская.

- И то верно! - встрепенулся дядюшка и крикнул. - Огня! Огня
сюда!

Роман, Татьяна да и многие сидящие за столом только сейчас
заметили, что, вслед за давно уж закатившимся солнцем, спусти-
лись теплые июльские сумерки.

- Неужели вечер? - изумленно спросила Татьяна. - Так быстро?

— Да, Татьяна Александровна, это вечер! - заметил Рукавити-
нов, озабоченно глядя на часы. - Еще час, и стемнеет, а у меня
еще многое нс готово...

Он встал.

- Прошу прощения, Татьяна Александровна и Роман Алексее-
вич, друзья, я должен вас ненадолго покинуть.

- Николай Иванович, куда вы? - забеспокоились все.

— Секрет, секрет! — улыбался Рукавитинов

— А я догадалась! — воскликнула Красновская.

— И я! — сказала тетушка.

— Ну, а я и подавно! - засмеялась попадья.

— Небось шутихи пускать? мямлил Клюгин, громко прихле-
бывая чай. - Видали уж не раз...

- Андрей Викторович, помалкивай, брат! - погрозил ему дя-
дюшка. — Сюрприз есть сюрприз!

- Андрей Викторович, вместо того чтобы дезавуировать сюр-
призы, помогли бы мне лучше. - Рукавитинов сошел с террасы на
землю. — А то мои помощники в этом деле весьма и весьма беспо-
мощны.

— Ну, отчего ж нс помочь, — равнодушно хмыкнул Клюгин, с
трудом вставая. - Ради такого дня я на все готов...
- Отлично. Жду вас вон у того дуба.

Клюгин, пошатываясь, отошел от стола, но вдруг нетвердым
шагом приблизился к молодым, наклонился и прошептал:

— А самоварчик-то англичане изобрели!

И, усмехнувшись своей желчной, тяжелой усмешкой, двинул-
ся за Рукавитиновым.

- Он похож на ворона, - произнесла Татьяна, следя за невер-
ными движениями сутулой клюгинской фигуры. — На подранен-
ного ворона.

- Я его люблю, — сказал Роман. — Даже больше других.

- Да. Я тоже начинаю его любить... - Она повернулась к Рома-
ну

- Чай, чай, друзья! — гремел дядюшка. - Татьяна Александров-
на, Алам Ильич! Чай пить надобно горячим!

- Я уж и так отведал, — улыбался Куницын. - Как все у вас
славно!

— Чай пить — не дрова рубить! — смеялся Красновский.

- Чай не пьешь - откуда силы возьмешь? - вторила ему те-
тушка.

— Чай-чаек хмель-хмелек выгоняет! — хихикал Федор Христо-
форович, наливая чай в блюдце.

— Чай — заварочкой силен! — качала головой попадья.

— Как почаевничаешь - так и попляшешь! - басил дьякон.

— Не то, не то, друзья! — заговорил Антон Петрович. — Чай пей,
да дело разумей!

— Отлично! — Красновский с наслаждением прихлебывал из
чашки.

Меж тем парни в кумачовых рубахах зажгли лампу и два шан-
дала.

- Неужели уж день прошел? - недоумевала Татьяна.

— Наш первый день. Первый.

— Первый! - повторила она, замерев. — Как это страшно зву-
чит! Страшно и прекрасно!

— У нас с тобой все будет первым, все впервые.

- Я знаю, я знаю это. Но это меня и пугает, и радует.

— Меня тоже. Хотя... - Он задумался, не отрываясь от се чу-
десного лица, — Я люблю тебя так, что мне все равно, что будет.
Я готов ко всему. Ты понимаешь меня?

— Да. Хоть мне и трудно, но я понимаю, - ответила она.

Они улыбнулись друг другу.
Вокруг все с удовольствием пили чай и ели свадебный торт.

К террасе подошел Гирин и осторожно покашлял в кулак.

— Что, Фаддей Кузьмич? - повернул к нему раскрасневшееся
от чаепития лиио Антон Петрович.

— Антон Петрович, просят, значаща, мужички, дозволения
костерок запалить. Больно в горелки поиграть охота.

— Вот, вот! Это - дело! Палите, палите костры, солдаты Багра-
тиона! — оживился дядюшка. - Чтоб басурман, так сказать, почу-
ял силу... отсель грозить мы будем шведу...

- Значитца - можно?

— Жги. жги, брат! Пусть попрыгают, потешат Ярилу.

— Попрыгайте, а мы посмотрим!

— Еоптнс1аЫе! Давно нс видела зги прыжки через огонь!

— Только на сожгли бы чего невзначай...

— Зажигай, зажигай, молодцы! Порадуйте жениха да невесту,
люди русские!

11а лугу сразу же все пришло в движение, столы опять понесли
в сторону, кто-то побежал за дровами. Не прошло и четверти часа,
как на лугу запылали два больших костра.

Бабы затянули песню, а молодые девки, взявшись за руки, ста-
ли водить вокруг' костров хороводы.

— Как хорошо! — воскликнула Татьяна, неотрывно глядя на луг.

— Еше бы, Татьяна Александровна! - гордо приосанился Ан-
тон Петрович. — Когда русский народ гуляет - это всегда хорошо!
Лучше и быть не может!

- Мне хочется быть там, с ними! - произнесла Татьяна, вставая.

- Конечно, конечно! — подхватил Антон Петрович. - Друзья,
Татьяна Александровна совершенно права! Она предлагает нам
присоединиться к народу и повеселиться.

- Отлично! — заворочался, вставая, Красновский.

— Танюша, какая ты умница! - умилялся Куницын, любуясь
стоящей Таней. Хмель сделал его еше добрее и счастливее, глаза
его слезились.

Боюсь я этих мужиков! — со смехом встала Красновская.

— Наденька, вы пойдете?

— А как же! Будем прыгать через огонь, представляете?

— 1трохх|Ые! Вы — и через огонь?

— А что! — оживился Антон Петрович, сходя с террасы. - Раз-
бежится. прыгнет и растает, как Снегурочка!

Все засмеялись.
Крестьяне, видя, что молодые и гости Воспенниковых сошли
с террасы, повернулись к ним и, расступившись, освободили про-
ход к кострам.

Роман взял Татьяну под руку, и они пошли первыми.

Крестьянская толпа шумно приветствовала их. Мужики, бабы,
молодежь — все кланялись, глядя с нескрываемым любопытством.

— Ну что, мужички, довольны? — громко спросил Антон Пет-
рович.

— Довольны! Довольны! — дружно заговорили со всех сторон.

— А вы, бабы, довольны?

— Довольны, довольны, батюшка! — закричали бабы.

— Ну, а коль довольны — что ж приутихли?!

Бабы засмеялись и тут же одна из них - краснолицая, дород-
ная — шагнула чуть вперед и затянула:

У нас нынче — субботея!

Ну, а завтра — воскресенье!

Эх! Барыня ты моя, сударыня ты моя!

Эх! Эх-да! Воскресенье!

Десятки крестьянских голосов сразу подхватили:

Эх! Барыня ты моя, сударыня ты моя!

Эх-да! Воскресенье!

Близость поющей толпы подействовала на Романа, как и всегда,
завораживающе, а Татьяна вся вздрогнула и замерла, сжав его руку.

В субботею — работаем!

В воскресенье - отдыхаем!

Эх! Барыня ты моя! Сударыня ты моя!

Эх! Эх-да! Отдыхаем!

В субботею - на делянки!

В воскресенье - на гулянки!

Эх! Барыня ты моя! Сударыня ты моя!

Эх! Эх-да! На гулянки!

В субботею - мы скородим!

В воскресенье — хороводим!

Эх! Барыня ты моя! Сударыня ты моя!

Эх! Эх-да! Хороводим!
Бабы и девки пели, приплясывая и кружась, всполохи костров
играли на их сарафанах и поневах.

Вдруг баба, запевшая первой, взмахнула белым платочком и,
не переставая петь, взяла за руку близстоящую бабу. Та, в свою
очередь, нашла руку своей подружкига подружка с поклоном по-
дала руку Лидии Константиновне. Лидия Константиновна с ра-
достью приняла приглашение и левой рукой нашла руку Антона
Петровича, который тут же схватил свободной рукой руку Надеж-
ды Георгиевны, которая, едва не вскрикнув, все же нашла в себе
силы протянуть руку Роману. Ему же не пришлось искать - их с
Татьяной руки в этот день были неразлучны. Татьяна вздрогнула,
словно почувствовала некий незримый ток, идущий по рукам, но,
повинуясь правилам игры, тут же протянула свободную руку сто-
ящему рядом Красновскому.

Баба с платочком тем временем двинулась к кострам, увлекая
за собой хоровод. Крестьяне запели еше громче, слитые воедино
голоса колыхали ночной воздух:

В хороводе - нам встречаться!

В хороводе — расставаться!

Эх! Барыня гы моя! Сударыня ты моя!

Эх! Эх-да! Расставаться!

В хороводе — потеряться!

В хороводе — огорчаться!

Эх! Барыня моя! Сударыня ты моя!

Эх! Эх! Огорчаться!

Роман двигался как зачарованный, душа его растворялась в
песне, он радостно сжимал руку Татьяны и смотрел вокруг, как
свойственно ему в подобные минуты, — словно боясь что-то упу-
стить из виду. А баба уже вела хоровод восьмеркой вокруг двух
жарких костров, и взявшаяся за руки толпа людей послушно сле-
довала за ней.

- У нас нынче - субботея! - снова затянула ведущая, когда
песня кончилась, и крестьяне дружно подхватили.

Ну, а .завтра - воскресенье!

И песня пошла по новому кругу. Дважды обведя хоровод во-
круг костров, баба засеменила к липам. Под ними было прохлад-
но, и песня звучала глуше. Хоровод замелькал между стволами,
оплетая их поющей пестрой лентой

Барыня ты моя, сударыня ты моя! — голосила ведущая, обво-
дя хоровод вокруг темных стволов и направляясь к кострам. Пес-
трая людская лента струилась за ней. Вдруг, когда до костров ос-
тавалось шагов двадцать, ведущая пронзительно взвизгнула, от-
соединилась от хоровода и, подхватив с боков подол поневы, по-
бежала к кострам.

Песня тут же стихла - по-видимому, большинство крестьян
было готово к такому повороту.

Баба же с разбегу перепрыгнула через один костер и сразу же -
через другой, сверкнув над огнем кружевами юбки и крепкими
икрами ног.

Едва она, отпустив полол, повернулась к остановившемуся хо-
роводу, как крестьяне грянули:

Гори, гори ясно, чтобы не погасло!

Гори, гори ясно, чтобы не погасло!

Баба, что шла в хороводе сразу за ведущей, точно так же под-
хватила подол и, завизжав, побежала к кострам. Перепрыгнув че-
рез оба, она подошла к пританцовывающей ведущей и тоже стала
пританцовывать, распевая «Гори, гори ясно!».

Третьей в хороводе была Лидия Константиновна. Смущенно
улыбаясь, она покачала головой, но крестьяне, видя ее замеша-
тельство, запели громче, прихлопывая втакт. Антон Петрович что-
то шепнул ей, она со вздохом подхватила свое длинное платье,
обнажив тонкие голени в черных чулках, и неумело, по-женски
побежала к кострам, вызвав ликование толпы.

Тонкие ноги перенесли ее через костры, расплатившись с ян-
тарным жаром лакированной туфелькой. Бабы подхватили тетуш-
ку под руки, и, под всеобщее ликование, смеясь и прихрамывая,
она послала хороводу воздушный поцелуй. Антон Петрович не
очень проворно скинул пиджак и, крикнув «асса, варвары!», по-
бежал к кострам, взмахнув руками и смешно согнувшись, пере-
прыгнул один, затем второй, потом оступился и повалился под
ноги ловящих его тетушки и баб.

— Ура! — закричал Аким, и мужики подхватили.

— Гори, гори ясно! — снова разнеслось над лугом.
Настал черед Надежды Георгиевны, и она, к всеобщему удив-
лению, перепрыгнула костры с девичьей легкостью и на радостях
расцеловалась с поймавшей ее в объятия тетушкой.

Роман понял, что теперь прыгать ему, и повернулся к Татьяне
Лицо любимой светилось детской радостью, она вся трепетала от
счастья и была необыкновенно хороша в этот миг.

Роман обнял и поцеловал ее.

— Гори, гори ясно! — гремело позади них.

— Прыгай, милый... прыгай! - шептали се близкие губы, от-
блеск огня играл в сияющих глазах.

И, повинуясь восторженному приказу этих счастливых глаз,
Роман побежал к кострам.

«Я люблю ее!» - успел подумать он, и пламя дважды мелькнуло
под ногами.

- Ромушка' Милый! Жив! — обняла его смеющаяся тетушка,
но он нетерпеливо повернул лицо назад.

Там, в темноте, под липой стояла Татьяна. Белое платье выде-
ляло ее из хоровода. Вот она двинулась и словно поплыла по лугу,
приближаясь к кострам. Затаив дыхание, Роман следил за ней.
Казалось, что некая невидимая волна несет ее на костры, а она
стоит, отдавшись этой волне, чуть разведя руки. Вот платье ее мель-
кнуло нал первым костром, еще несколько шагов, полет и - Ро-
ман сжал се в объятиях.

Толпа под липами дружно закричала.

- Люблю, люблю тебя!- шептал Роман в ее волосы.

- Жива, жива тобой! - восторженно шептала она.

— Танечка! Танечка! - тянулась к ней Лидия Константиновна.

— Танюша! Браво! ловил и целовал ее руки дядюшка. - Эда-
кий антраша! Брависсимо!

— Лебедушка, лебедушка белая наша! - причитала баба, опус-
каясь на колени и целуя край Таниного платья.

Вдруг из-под лип донесся слитный гул восклицания, тут же
сменившийся смехом

Все повернулись и увидели Красновского, распластавшегося
на траве в трех шагах от первого костра.

— Петруша! - всплеснула руками Надежда Георгиевна, но Ан-
тон Петрович грозно поднял вверх указательный перст:

- Нет! Не верю! Чтоб наш Илья Муромец да не смог?! Не верю!

Под смех и подбадривающие возгласы Красновский припод-
нялся, пошатываясь, отступил назад, с трудом разбежался и, пере-
прыгнув костер, упал снова.
— Господи! - воскликнула Надежда Георгиевна и побежала к
нему.

- Вот тепер1. верю! - махнул рукой Антон Петрович, повер-
нулся к бабам - Ну-ка, матушки, уберите Безухова с поля боя!

Бабы подбежали к Красновскому и вместе с Надеждой Георги-
евной подняли, повели под руки.

Как между Сциллой и Харибдой. .. - бормотал он, показывая
пальцем на костры.

Вслед за ним через огонь ловко, с посвистом, перепрыгнул
Аким, затем - его сын Стенька, потом, непрерывно визжа, прыг-
нули две молодые девки, какая-то толстая баба, Фаддей Гирин,
Иван Иванович и... настала очередь отца Агафона. В сильном вол-
нении он выступил вперед, крестясь и подхватывая полы рясы,
стоящие позади дьякон и попадья что-то наперебой говорили ему,
поддерживая под локти, по-видимому, упрашивая его нс пры-
гать, но Федор Христофорович упрямо мотал своими белыми
прядями.

Видя его решимость, крестьяне грянули:

Гори, гори ясно, чтобы не погасло!

Гори, гори ясно, чтобы не погасло!

Батюшка нетерпеливо увернулся от своих опекунов, просеме-
нил несколько шагов и, снова перекрестившись, присел, подхва-
тив рясу и примериваясь.

— Просим, просим, святой отец! — закричал повиснувший на
бабах и супруге Красновский. — Меп« капа ш согроге $апо!

- Ведь это так замечательно, так хорошо! - говорила Татьяна.

- Вперед! Вперед! — кричал Антон Петрович.

Но отцу Агафону не суждено было порадовать своих прихожан:
в момент, когда он уже собрался было бежать и прыгать, нал со-
седствующими с липами кустами с треском и шипением взвилась
петарда, обильно сыпя искрами, поднялась над лугом и взорва-
лась, рассыпавшись на множество зеленых огней.

Песня и голоса тут же стихли.

— Батюшки... — испуганно протянула баба, поддерживающая
Красновского.

— Аааа! Шутихи! - воскликнул Антон Петрович. — Милости
просим! А подать сюда шутихи на радость новобрачных!
И. словно по команде, две петарды взвились в небо и разорва-
лись так громко и ослепительно, что крестьянки завизжали, а му-
жики ахнули.

Вздрогнув, Татьяна прижалась к Роману, но в широко раскры-
тых, устремленных в освещенное небо глазах се не было испуга
они смотрели жадно и радостно.

— Какое чудо! - прошептала она. - Какое чудесное чудо!

Едва последний зеленый огонек погас, как три петарды взле-
тели над кустами, вызвав новый приступ визга и аханья.

— Рукавитинов! Рукавитинов, ты Бог! - кричал Антон Петро-
вич, махая петардам руками. — Браво! Брависсимо!

— Ура! - кричали Красновский и Аким.

- Ма^шГщие! - хлопала в ладоши тетушка. Бабы крестились,
парни замерли с открытыми ртами.

Нал кустами затрешало, вспыхнули две пороховые вертушки и
отчаянно закрутились, разбрасывая искры, вызвав восгоргтолпы.

- Отлично! Отлично! - закричал Антон Петрович и в волне-
нии упал на колени перед Татьяной. - Танечка! Изольда наших
лесов! Этот свет для тебя! Для тебя и для Ромы!

— И для вас, для вас, милый! - воскликнула Татьяна, склоня-
ясь и целуя седую голову дядюшки.

- Для всех, для всех! - подхватила тетушка, хлопая в ладоши,
как девочка.

- Господи, как хорошо! - улыбалась Красновская.

— То-то огня то! цокал языком Аким. Роман держал Татьяну
за руку, переживая ее восторг, как свой собственный. Едва заряды
в вертушках иссякли и вращение их прекратилось, как над куста-
ми загорелись выложенные цветным порохом буквы Т и Р.

- Татьяна и Роман! Татьяна и Роман! - закричали у костров и в
толпе.

— Ураа! - во всю силу легких крикнул Антон Петрович, и мощ-
ное народное «Ура!» прокатилось по ночным окрестностям.

-Люблю тебя! - кричал Роман, радуясь, как мальчишка.

- Жива тобой! - вторила Татьяна, смеясь беззастенчиво, как
девочка.

— Славьтесь, славьтесь, славяне! - кричал Красновский.

- Сюда! Сюда, Николай Иванович! Сюда, кудесник! - кричал
Антон Петрович, заметив в кустах фигуру Рукавитинова. - Пра-
вославные! Сюда, сюда его! Сюда героя шевардинских редутов!
Аким! Живым! Живым его сюда!
— Л ну, за мной! озорно закричал Аким, бросаясь к кустам и
увлекая за собой мужиков.

- Акимушка! Осторожней, Бога ради! — кричала тетушка.

И не успели инициалы молодоженов догореть в ночном возду-
хе, как мужики вынесли на луг и принялись качать Рукавитинова и
Клюгина. Николай Иванович бсспомошно смеялся, взлетая над
мужиками, Клюгин сопротивлялся и выкрикивал что-то нечлено-
раздельное, в подброшенном виде напоминая огородное пугало.

— Сюда! Сюда! - Антон I (етрович долго протискивался сквозь
толпу и, паконсплобравшись до Рукавитинова, стал целовать его.
Тетушка, Красновская, подбежавшие гости — все протискивались
к главному фейерверкеру, целовали и поздравляли его.

— Николай Иванович, такой роскоши мы не видели уже лег
десять! — повторяла тетушка, держа руку Рукавитинова.

— Экая шутиха, экое бомбометание! - кричал дядюшка. — Осада
Казани! Штурм Бастилии!

— Ватерлоо! Это, брат, форменное Ватерлоо! - кричал Красно-
вский. - Разгром узурпаторов, слава новобрачных и ура! ура! ура!

— Николаю Иванычу — ура! — крикнул Куницын, и все подхва-
тили.

В общей кутерьме Роман с Татьяной обнялись.

— Господи, за что мне это все... — шептала Татьяна. — Все это
счастье...

- Ты мое счастье! Ты свет очей моих, моя первая и последняя
любовь, мое светлое солнце! — с трепетом шептал Роман, целуя ее
руки.

Она взяла его руку и прижала к своим губам.

Вдруг над лугом раздался угрожающий крик, напоминающий
рев раненого медведя. Все замерли и завертели головами, ища ис-
точник вопля.

- Дуролом! суверенностью заключил Антон Петрович, и все
увидели Дуролома, бегущего отлип к кострам. Стоящие возле них
бросились в стороны, а Парамоша повторил свой дикий крик.

- Свят, свят, свят... - испуганно перекрестился отец Агафон.

Парамон же с разбегу прыгнул... в костер, подняв облако искр.
Бабы завизжали, а Парамон, стоя в клубах яростно трещащего пла-
мени, закричал голосом протодьякона:

- Яко же уберег отроцех во пеши огненной! Яко же уберс( ог-
роцех во пещи огненной!

- Оох! Лихушки! — завопила какая-то баба.
Дуролом, окутанный дымом и пламенем, рванулся из костра,
сделал два размашистых прыжка и с чудовищным криком прыг-
нул в другой костер, вызван новые клубы искр и новый приступ
бабьего визга.

— Избави мя огня вечнущаго! - вбпил Дуролом, стоя в костре и
исступленно крестясь. — Избави мя огня вечнущаго, светоносная
Сене небесная!

- Горииит! Горииит! Ах, батюшки! — кричали в толпе.

Роману на миг показалось, что пламя охватило большую фигу-
ру Дуролома и что косматые патлы его уже трещат в огне.

Но Дуролом вдруг выпрыгнул из огня, упал на колени и, пере-
крестившись, согнулся в поклоне, бормоча:

— Слава тебе, 11речистая Дева, слава Тебе, слава Тебе!

Одежда на нем дымилась, но не горела.

Толпа с изумлением обступила молящегося Дуролома, дядюшка
вытер платком выступивший на лбу пот.

Ну, братец, ну. блаженный Ивашка... - Красновский всплес-
нул руками. — Ну что с ним делать!

— Парамоша... ты нас чуть с ума нс свел, — простонала тетуш-
ка, в изнеможении держась за плечо Акима.

- Н -ла... с1еНпшп Ггешсге», - процедил Клюгин. - И ведь впрямь
ни огонь, ни вода не берут болвана...

Матрен, глянь-ка, порты целы! - восхищенно показывала
одна из баб на слегка дымящиеся штаны Дуролома.

- И не обгорел! - качал головой Аким. - Ну дела!

- И не обгорю! Не обгорю! поднял косматую голову Дуро-
лом. - Ибо веру имею в грудях своих, хучь и не с горчично зер-
нушко, да и она-то и помогает мне, сироте перехожей, сгореть не
даст, Богородица Дева Пречистая! Не даст! Не даст!

Он перекрестился.

Вдруг Татьяна подошла к нему и, положив руки на его смоля-
ные космы, произнесла:

— Спасибо тебе.

Дуролом вмиг весь вздрогнул и, припав лицом к ногам Татья-
ны, заплакал. Татьяна опустилась рядом с ним на траву и гладила
его вздрагивающую голову.

Шум и возгласы в толпе стихли, все стояли молча.

- Милости... милости прошу, а не жертвы, - всхлипывал Ду-
ролом - Укрепи бедствующую и худую мою руку... и настави, ох,
Господи... настави мя на путь спасения...
- Спасибо, спасибо тебе, гладила его Татьяна. Лицо ее было
спокойно и благостно.

Вся., вся мне прости, еликим Тя оскорбих во все дни... живо-
та моего... и аще что согреших в ночь сию... оох... ох... Господи, —
сильнее затрясся Дуролом и разрыдался, ткнувшись лицом в траву.

— Милый, ну зачем же так. — Татьяна осторожно взяла его за
дрожащие угловатые плечи. - Нс плачь. Спасибо тебе. Мы все тебе
благодарны.

- Полноте, Парамоша, — наклонился к нему Антон Петрович
и ласково похлопал по спине. — Мы все тебя любим, в обиду не
дадим.

- И никто тебе плохого нс желает, - добавил Красновский. —
Что ж это ты... будто тебя обижают.

— Парамошу обидели? — осторожно спросила тетушка.

— Кто? Кто обидел?! — грозно завертел головой дядюшка.

— Да никто не обижал! Кто ж его обидит! - послышалось в кре-
стьянской толпе.

Дядюшка выпрямился и грозно покачал пальцем:

— Всякий, кто обидит Парамошу, будет иметь дело со мной!
Ясно вам?

- Ясно! Как не ясно! Всем ясно! — заговорили мужики.

— Спасибо тебе, милый Парамон, — повторила Татьяна, сидя
возле него на траве. Роман опустился рядом с ней, осторожно взял
ее руку и припал к ней губами.

Дуролом, всхлипнув, поднял голову и, вытерев рукавом лицо,
пробормотал:

— Яко наг, да гноен, мзды нс брал, парчи не напяливал...

- Ну, полно, полно, дружите! — хлопнул его по спине Антон
Петрович. В такой день и расстраиваться по пустякам! Сту-
пай-ка лучше с бабами попляши! А мы, друзья, мы с вами... — дя-
дюшка выпрямился, обвел гостей радостным взором,- Мы с вами
в городки сыграем!

- Отлично! — воскликнул Красновский.

— Ну, Антоша, какой ты фантазер! — засмеялась тетушка.

— Надо же, а я и забыл, что на свете существует эта замечатель-
ная игра! - довольно смеялся Рукавитинов.

— В городки! В городки! - заговорили вокруг.

— Огня, огня сюда еще! - приказал дядюшка. — Фонарей!
Класть вон там будем! Прошка, Аким! Несите городки да бит по-
больше, там в сарае!
Толпа зашевелилась, парни во главе с Акимом побежали к са-
раям за городками, бабы - в дом за фонарями, остальные рассту-
пались, освобождая место. Дуролом со вздохом поднялся и по-
брел к темнеющим в стороне столам со снедью.

Бабы затянули негромкую песню.

— Рома, Татьяна Александровна! - обнял их, сидя на траве, дя-
дюшка. — Знаете ли вы, что такое городки?! Это же чудесное, рас-
чудесное! Эго такая игра!

- Славянская, русская игра! — подхватил, пошатываясь, Крас-
новский. - И вы, милейшая Татьяна Александровна, непременно
должны попробовать... непременно, да!

- А я знаю эту игру! - с улыбкой ответила Татьяна, вставая и
подходя к Куницыну. — Это любимая шра моего отца!

Слова эти вызвали всеобщее оживление.

— Адам Ильич! И в этом мы с тобой духовные братья! - вос-
кликнул дядюшка.

— И в этом! — радостно подтвердил Куницын, и они обнялись
под общий смех и рукоплескания.

— Даже я пробовала метать биты! - говорила Татьяна. — Это
так увлекательно, но требует сноровки!

- Ты метала биты? - умиляясь и восхищаясь ею, сжимал Ро-
ман ее руки. — Говори! Говори еще что-нибудь, моя любовь!

— Я метала биты! — произнесла она, неотрывно глядя в его глаза.

— Я люблю тебя! — произнес он так, словно любить ее было
мукой. — Я люблю тебя, я умру за тебя!

— Я жива гобой!- обняла она его. — Жива тобой! И буду жить
вечно! Вечно!

— Говори! Говори еще! Говори о битах, о костре, о Парамоне, о
чем хочешь! Говори, умоляю!

— Я всех, всех люблю! — страстно заговорила Татьяна. - И хочу,
чтобы все любили друг друга и чтоб всем, всем было так же хоро-
шо, как и нам!

• И небу, и траве, и звездам? — спрашивал Роман, держа ее за
руки, — Всему-всему?

- И небу, и траве, и звездам! И этим липам, которых я так по-
любила сегодня!

— Еще, еще скажи мне, любовь моя! - умолял ее Роман, не за-
мечая никого и видя только прелестное лицо Татьяны.

— Я... я много-много хочу сказать тебе! - говорила она, зады-
хаясь от волнения, словно на сильном ветре. — Но мне кажется.
что я никогда не смогу сказать тебе главного, самого главного! Ты
не понимаешь меня?

- Как мне не понимать тебя?! Я знаю каждую твою клеточку,
каждое движение души твоей! И я жив тобой так же, как и ты мною!
Я люблю тебя и готов любитьтебя всякой, всякой!

— А я... я... - выдохнула она и бессильно улыбнулась. — Я не
знаю слов, чтобы все тебе сказать. А я хочу сказать тебе все... И не
могу...

— Ты все можешь! — с уверенностью произнес Роман. — И все
слова тебе известны. И ты говоришь все, и я слышу это. Ты мне
веришь?

— Да, — тихо ответила она.

Они смотрели в глаза друт другу.

А вокруг все были в движении - в центре луга, неподалеку от
костров устанавливались четыре фонаря, Красновский с Рукави-
тиновым известкой намечали на земле квадрат, Антон Петрович
снимал пиджак, громко распоряжаясь:

— .Аким! Клади биты вот сюда! Только смотри, чтоб все гладкие
были, мои, новых мне нс надобно! Петр Игнатьич! Николай Ива-
нович! Рисуйте два круга! Будем парами швырять на соперниче-
ство, чтоб сразу видать - кто каков!

Крестьяне стояли полукругом за дядюшкой, многие из них
были сильно пьяны и опустились на траву.

Вскоре оба квадрата были намечены известкой, и дядюшка
нетерпеливо попросил Акима поставить на обоих свою любимую
фигуру «бабу в окошке».

- Да поживей, братец! - повторял он, не очень ловко закаты-
вая рукав рубашки на правой руке.

Видя его неловкость, тетушка стала помогать ему.

Аким выставил двух «баб» и, довольный, отошел к кострам.

— Только полегче, Антоша, умоляю тебя! — просила тетушка.

Антон Петрович поплевал на руку, погладил биту:

- Ну-с, сударушка-битушка. дубовая подруженька, сослужи
мне службу верную, покажи себя не скверною!

Поправив левой рукой пенсне, он выставил впередлевую ногу,
слегка наклонился и, плавным движением вытянув руку с битой,
замер, прицеливаясь. Все тоже замерли.

- Лети, дубец, да будь молодец! — внятно с чувством произнес
дядюшка и, мощно размахнувшись, метнул бигу, присовокупив
свое неизменное: — Гоп!
Пролетев положенные двадцать шагов, бита, ко всеобщему во-
сторгу, снесла «бабу в окошке», далеко разметав городки.

— Ага-га! — победоносно закричал дядюшка. - Есть еще порох
в пороховницах! Аким!

Аким подбежал с новой битой, дядюшка взял ее, погладил,
прилаживаясь, но вдруг, передумав, обернулся к толпе:

— Адам Ильич! Тряхни стариной!

Лесничий как будто ждал этого и вышел вперед:

- Что ж, тряхнем!

Подмигнув молодоженам, он взял протянутую дядюшкой биту.

— Бита славная, бита справная! — с лукавой улыбкой заключил
он, погладив ручку биты, слегка выставил левую ногу и, прищу-
рясь, посмотрел на фигуру в квадрате.

- Лети, дубинушка, да в серединушку! - произнес Куницын,
размахнулся и пустил биту с такой силой, что многие в толпе ах-
нули.

Попав в самый низ фигуры, бита с громким треском разнес-
ла ее.

— Браво! - воскликнул Антон Петрович и зааплодировал. —
Браво, полковник!

Адама Ильича обступили со всех сторон:

— Адам Ильич, вы нас просто потрясли!

- Чудно! Чудно!

— Вот, Роман Алексеевич, поучитесь!

— Что ж, охотно!

- И где же вы, батенька, эдак кидаться сподобились?

Адам Ильич улыбался, поправляя манжет:

- Я сподобился, почтеннейший Федор Христофорович, в моем
полку. Знаете, ходила такая поговорка: настоящий офицер пред-
почитает бильярд - городкам, карты - бильярду, и пунш - кар-
там. Гак вот, я, к нашему сведению, предпочитал все наоборот: кар-
ты — пуншу, бильярд - картам и, наконец, городки — бильярду!
И не мудрено, что в полку меня окрестили «полковником ГГ». ГГ -
это означает Главный Городошник!

— Браво! Браво, Адам Ильич! - воскликнул Антон Петрович. -
Вот это настоящее дело! Вот настоящий боец! И посему я, Антон
Воспенников, вызываю вас, полковник ГГ, на поединок! И упаси
Бог отказаться!

- Отказаться?! — в тон ему заговорил Куницын. - И не поду-
маю! Принимаю ваш вызов прямо и безоговорочно!
— Отлично! - взмахнул руками дядюшка. - Будем драться, как
Ромео и Тибальт, и да падет один сраженный, а победителя увен-
чает лавровым венком наша прекрасная Офелия!

Он повернулся к Татьяне и послал ей обеими руками воздуш-
ный йоцелуй.

— Я согласна! — Татьяна сняла с головы померанцевый венок. —
Это тому, кто победит!

- Браво! - крикнул Красновский.

— Ура! — закричал Аким, и мужики подхватили.

— Неужели они будут состязаться! Как романтично! — воскли-
цала Красновская.

- Да. Романтизма здесь ой как много! — улыбался Рукавити-
нов.

- Слишком даже... - зевнул усевшийся на траву Клюгин. —
И я от этого устал...

- Аким, Аким! - командовал дядюшка. - Найди двух молод-
цов попонятливей, чтоб биты носили! Да кого-нибудь, чтоб фигу-
ры ставил!

— Сыщем! - откликнулся Аким, оглядываясь на толпу, и через
мгновенье двое парней и двое мужиков уж бежали к квадратам.

А вскоре первые биты седовласых соперников полетели и под
шум толпы сбили первую фигуру — «солдатика».

— Хорошее начало - полдела откачало! задорно крикнул Ан-
тон Петрович и махнул парням — Ставьте «пушку», ребята!

Ребята бросились ставить «пушку* и подбирать биты.

— Ну-с, пушечка-подружечка! — повертел в руках биту Антон
Петрович. - Лети, дубец, да будь молодец! Гоп!

Бита полетела и сбила «пушку».

— Ура!- закричали кругом.

Адам Ильич плавно прицелился, выставив ногу и слегка от-
клонился назад:

— А на вражескую пушку мы - дубовую ватрушку! Хон!

И в своей плавной сильной манере метнул биту, которая также
снесла «пушку».

— Ура! — кричали вокруг.

- Ну, полковник ГГ, ну, герой Шипки! - восхищенно качал го-
ловой Антон Петрович.

Адам Ильич довольно улыбался, поправляя усы.

— Они так ловко кидаются, словно каждый день играли в го-
родки! - удивленно смеялась тетушка.
- Что же вы хотите, душечка, это же любители! - объясняла
Красновская.

— Потише бы, ой потише! — улыбался отец Агафон.— А то этак
и ребрышки поломать можно...

— Аким! «Ворота»! — кричал дядюйжа, плюя на руку и крепко
берясь за биту.

Вмиг «ворота» были поставлены.

— На чужие ворота у нас дубовая бита! — продекламировал дя-
дюшка и сбил фигуру.

- По воротам - с разворотом! - в тон ему сказал Куницын и
метнул биту так же удачно.

- Ура! — кричали все.

- Как хорошо! - радовалась Татьяна. - Какие они чудесные.
Как я люблю их! - Роман целовал ее руки.

- «Телегу»! - кричал Антон Петрович.

- «Телегу»! — кричал Куницын

— «Телегу»! - кричала толпа.

Поставили две приземистые «телеги», состоящие из пяти го-
родков.

- Амы на тележку — дубовую долбешку! Лети-ка, дубец, небудь
стервец! Гоп!

Бита со свистом врезалась в телегу, но один городок остался в
квадрате.

- Ах, мазила-пустоплет, краснобай-Емеля! - в сердцах шлеп-
нул себя по коленкам дядюйжа.

Адам Ильич прицелился:

— По тележке Пугача кинем с правого плеча! Хоп!

Нону него один городок остался.

— Вот я тебе! - погрозил он пальцем строптивому городку и
повернулся к дядюшке. - Антон Петрович, мы с тобой настоящие
полковые кони. В ногу идем! Ноздря в ноздрю!

- Святая пранла! — воскликнул дядюшка. - А не испить ли нам
шампанию по этому поводу?

— Охотно! - согласился Куницын

- Эй, кто-нибудь, шампанского!

— Антоша, ты после шампанского промажешь!

- Пустое, матушка! Актеры и офицеры после шампанского
никогда не мажут! Наоборот!

Парень в кумачовой рубахе побежал исполнять дядюшкино
приказание и вернулся с двумя вспенившимися бокалами на се-
ребряном подносе.
Толпа расступилась, парень подошел.

Соперники взяли бокалы.

— За победу! — провозгласил дядюшка, обводя всех бокалом. —
Иль на щите, иль со щитом!

- За победу!— по-военному тряхнул головой Куницын. Они
выпили я, по гусарскому обычаю, бросили бокалы через плечо.

— «Баньку»! — потребовал Антон Петрович.

— «Баньку»!- крикнул Куницын.

— «Бааааньку»! — шумела толпа,

— «Баааанькууу»! - ревел Дуролом.

Вмиг сложили по «баньке» в каждом квадрате.

— Разнесу банчишку да но бревнышку, ты не стой на пути у
добра молодца! — с угрозой изрек дядюшка и, метнув бигу, снес
напрочь «баньку».

Вчера попарились, нынче состарились, банька мало пара да-
вала, матушка взяла да сломала! - проговорил Куницын и, недо-
лго прицелившись, разбил «баньку».

Шум и рукоплескания заполнили луг:

— Браво, Воспенников!

- Брависсимо, друзья!

- Виват! Отлично!

-Вш!

Антон Петрович поклонился и вдруг поднял вверх руку:

— БПепсе!

Шум постепенно стих, и дядюшка обратился к своему сопер-
нику:

- А что, Адам Ильич, коль мы с тобой такие удачливые амате-
ры палкометания, не разбить ли нам самую сложную фигуру?
А кто разобьет ловчей, тот и победитель?

— Согласен! - ответил Куницын. — Только какую же фигуру
нам бить? Уж не «каланчу» ли?

— Нет, Адам Ильич, не «каланчу»!

— Так значит — «Потапыча»?

- Нет, нет, дорогой .Алам Ильич! И не «Потапыча»! Сия фигура
нс всем известна!

- Что же эта за фигура, коль она не всем известна? - Куницын
обвел глазами подсмеивающуюся толпу. /Антон Петрович взял по-
данную ему кучерявым парнем биту и подмигнул Акиму:

- Ставь «пустышку»!

— Слушаюсь! — весело крикнул Аким и побежал к квадратам.
Хитро усмехаясь, он сделал вид, что что-то поставил в квадра-
ты, хотя все видели, что он ничего не поставил.

— Сделано, Антон Петрович! — отрапортовал он и отошел в сто-
рону.

— Ну-с, Адам Ильич, прошу! — сделал пригласительный жест
рукой дядюшка. — Вот она, самая сложная фигура. Разбивается
только высшими аматерами! Прошу!

Все замерли.

Адам Ильич взял протянутую биту, посмотрел на белеющий
пустой квадрат. Антон 11етрович испытующе смотрел на него, опе-
ревшись на свою биту.

— Так, значит, говорите, фигура сия разбивается лишь высши-
ми аматерами? — задумчиво произнес Куницын.

- Точно так! - подтвердил дядюшка. Куницын, прищурясь на
квадрат, погладил усы, потом оглянулся на Антона Петровича и
лукаво посмотрел на него. Дядюшка ответил все тем же испытую-
щим взглядом.

Вдруг Куницын отбросил быту; поплевал на ладони и, накло-
нившись сделал вид, что берет что-то с земли, хотя на самом деле
он ничего не взял.

Повертев это ничего в руках, он прицелился и изобразил
свой размашистый плечевой бросок. Когда воображаемая бита
коснулась воображаемой фигур ы, раздался громкий хлопок -
это Аким и трое парней одновременно хлопнули ладонями по го-
ленищам сапог.

- Попал! Попал! - закричал дялюшка и, подойдя к Куницину,
обнял его. — Ай да Адам Ильич! Ай да аматер! Браво! Ура полков-
нику ГТ!

— Урааа! — закричали крутом.

— А вы думали, я не догадаюсь? — смеялся Адам Ильич. — Нет,
Антон Петрович, отставные полковники тоже нс лыком шиты!

— Браво! Браво! - кричал дядюшка. — Слава Адаму Ильичу Ку-
ницыну ныне, присно и во веки веков! Ура!

— Ура-а-а!!!

— Венок, венок ему на голову! — кричал дядюшка. - Танюша,
душа моя! Друзья! Разбить «пустышку» не смогли ни Прянишни-
ков. ни Бестужев, ни Ардальен Кузьмич! А Адам Ильич Куницын -
смог! Смог! Венок, венок ему на благородные седины! Танюша!
Мы все требуем!

- Требуем, требуем! — хлопала в ладоши тетушка.
— Требуем! — кричали гости.

- Увенчай, Артемида, лучшего из стрелков! - театрально воз-
дел к ней руки Антон Петрович.

Радуясь и волнуясь, Татьяна подошла к Куницыну, подняла руки
с венком, но нс выдержала и обняла его.

Куницын тоже обнял ее и поцеловал в обе шеки.

— Венец! Венец - делу конец! - аплодировал во всю силу ладо-
ней дядюшка.

Татьяна водрузила померанцевый венок на голову Куницына.
Толпа закричала и захлопала сильней. Куницын степенно покло-
нился.

- А теперь, чтоб поставить точку... - Антон Петрович подхва-
тил с травы биту, размахнулся и метнул ее в один из стоящих на
лугу фонарей. — Гоп!

Фонарь с треском разлетелся.

Тетушка и стоящие рядом с нею попадья и Красновская ахну-
ли, крестьянская толпа же восторженно закричала.

— Вог так! — заключил дядюшка. — ЕшПа! А теперь — шампан-
ского! Нам — шампанского, мужикам и бабам - водки!

— Урааа! — кричала толпа.

Парни в кумачовых рубахах принесли шампанского, захлопа-
ли пробки, и вскоре гости вновь в который раз пили за здравие
новобрачных.

Аким, прикативший из подвала бочонок с водкой, потчевал
обступивших его крестьян.

— Итак, друзья, хочу предложить всем новую игру! — начал
.Антон Петрович, беря новобрачных под руки.

- Никаких игр! - возмутилась тетушка. - Антоша, побойся
Бога! Ты их совсем замучил, ты забываешься! Посмотри на Татья-
ну Александровну, она устала от твоих игр! Знаешь ли ты, что те-
перь третий час ночи?

— Третий час?! — вытаращил глаза дядюшка.

— Третий час? — удивился пошатывающийся Красновский.

— Быть не может! — удивлялись гости.

- Может, может... - бормотал полулежащий на траве Клюгин. —
В этой дыре все может быть...

Позвольте, позвольте... - Антон Петрович полез в жилетку
за часами. - Господи... и впрямь - два часа двадцать три мину-
ты...

- Как быстро! — произнесла Татьяна, не отпуская руки Романа.
Роман смотрел на нее. Время для него давно уж перестало су-
ществовать.

— Убедился? — Заглянув в часы, тетушка зябко повела плеча-
ми. — Прохладно... Все устали, молодым пора уединиться, а ты —
очередную игру затеваешь.

— М-да... — качал головой дядюшка.

— Лидия Константиновна, кто вам говорит, что мы устали? -
начал Красновский. но Надежда Георгиевна цепко взяла его под
РУку:

— Я, я говорю, что ты устал. Очень устал.

Петр Игнатьевич беспомощно улыбнулся, разведя руками.

— Да, вот как времечко-то летит! - теребил бороду отец Ага-
фон. — Как птичка Божья. Фьють- и ноченька надворе. Фьють-
ан опять солнышко поднялось... так и живем

— Не знаю, я был уверен, что все чувствуют время, - рассуждал
Рукавитинов. - Это так просто - достал часы и посмотрел...

— Николай Иванович, а ны когда женились - тоже на часы
смотрели? — спросила тетушка.

- Я? Ну... — улыбаясь, замялся Рукавитинов.

- Да, Жаль, жаль, но придется подчиниться,- пробормотал
Антон Петрович и движением пальца подозвал двух «кумачовых*
парней. - Вот что, братцы, принеситс-ка сюда вооон тот стол.

Парни побежали исполнять и через минуту, в окружении при-
тихшей толпы, помогали Антону Петровичу взбираться на при-
несенный стол.

Утвердившись на столе, Антон Петрович потребовал себе бо-
кал с шампанским и настоял, чтобы все также наполнили бокалы
и стаканы.

Когда просьба его была исполнена, он заговорил:

— Братья славяне! Грустно, беспримерно грустно сознавать, что
чудесный день сей миновал, как минуют тысячи, миллионы других
дней нашей земной жизни. Все, все проходит, сказал иудей Соло-
мон. Но — не проходят вера, надежда, любовь, добавим мы, русские
христиане. Не проходят и не пройдут они вовек, ибо они не камни,
не песок, нс плоть человеческая. Из поколения в поколение пере-
даются они, нетленные и вечные, и благодаря этой нетленности мы
знаем их и храним. Хоть и грустно, что солнце этого дня давно за-
катилось и через какие-то два-три часа ознаменует своим появле-
нием другой, новый день, но зато как радостно, что день минув-
ший положил отсчет нового времени для двух любящих сердец и
для всех нас. Вот я сказал про эту радость и... о, чудо: я и забыл, что
грустил минуту назад о дне минувшем! Новое время, новая жизнь
дали нам радость сию, а посему нет и нс может быть места грусти в
наших сердцах — радость и только радость, дорогие мои соплемен-
ники. Пусть вечно длится для нас эта радость, пусть будет вечной
эта свадьба, это веселье! И пока я жив, клянусь Богом, друзья мои,
я сделаю это! Завтра или, точнее, — сегодня продолжим мы наш
праздник, непременно продолжим! А посему, селяне, поклонитесь
новобрачным, и с молитвою, я повторяю — с молитвою! - ступайте
по домам, спите, набирайтесь сил, чтобы к обеду снова быть здесь
и возрадоваться, так сказать, с новой силой. Да. Но с одним усло-
вием отпущу я вас, с одной просьбой, не запирайте нынче двери,
оставьте их открытыми, как делали это некогда наши прапрадеды,
дабы светлый дух праздника мог беспрепятственно войти в любой
дом и осчастливить хозяев своим присутствием. Поистине, счаст ье
и достаток нс уйдут из этого дома вовек, так что не запирайтесь,
люди русские! И не торопитесь встать пораньше, как привыкли вы,
выспитесь вволю, наберитесь сил, а к трем часам пожалуйте к нам,
все, все, непременно все!

С новой силой будем мы пить и есть во славу нового времени,
времени любви! Поднимем же последний бокал ушедшего дня
за день грядущий! Виват!

— Ураааа! — закричали мужики, поднимая стаканы с водкой
Все выпили.

Роман с Татьяной пригубили игристое вино и посмотрели в
глаза друг другу.

- Неужели нас оставят одних? —спросила Татьяна.

Вместо ответа он поцеловал ее пальцы.

— Мне не верится, что весь этот народ уйдет и будет тиши на...
продолжала она.

— Я люблю тебя. — шептал Роман ее пальцам.

— Да и как-то жалко, что они уйдут... они такие хорошие...

— Я люблю тебя.

— Милый... — она провела рукой по его светлым мягким воло-
сам. — Я так люблю тебя, что боюсь чего-то.

— Ты боишься? Чего же?

— Это трудно понять тебе... вот сейчас боюсь поставить этот
бокал на поднос. А вдруг это разрушит нашу любовь?

Роман осторожно взял у нес бокал и поставил вместе со своим
на поднос, который неподвижно держал «кумачовый» парень.
Татьяна смущенно улыбнулась и опустила голову.

— Я кажусь тебе глупой? — тихо спросила она.

— Я обожаю тебя. — сказал он и. осторожно взяв ее за плечи,
поцеловал прелестное опушенное лицо.

Вокруг же все было в движении: крестьяне, выпившие, по со-
вету Красновского. еше «на посошок, чтоб дойти вернее», кланя-
лись новобрачным и отходили, направляясь к дороге, Антон Пет-
рович громко упрашивал тетушку «спеть из “Нормы”, Рукавити-
нов, отец Агафон и сидяший на траве Клюгин о чем-то спорили,
Красновская что-то оживленно пересказывала попадье, «кумачо-
вые» парни мелькали среди гостей.

Тетушка, решительно отказавшись от «Нормы», подошла к
новобрачным.

- Ну вот, дети мои. Танечка, ты бледна, ты мною вынесла се-
годня, ангел мой... - Тетушка поцеловала ее. - Ты прекрасная,
красивая, я так рада за тебя и за Рому! Я так волновалась, наверно,
не меньше твоего. Ромушка! - Она поцеловала Романа. — Счастье
твое вижу глазами покойных родителей твоих и радуюсь еще боль-
ше. Милые, милые дети мои! - Она взяла их за руки. - Пойдемте,
я провожу вас в ваши покои.

Как?! Они покидают нас? - воскликнул Антон Петрович,
заметив движение тетушки.

- Да. да, друзья! - решительно сказала тетушка, держа ново-
брачных за руки. - Молодые давно уже хотят уединиться, мы уто-
мили их своим стариковским весельем!

- Ну что вы, тетушка, - Роман поцеловал ее руку. - Нам так
хорошо с вами, но просто...

- Просто мы вам немножечко надоели! - вставил Антон Пет-
рович, и все засмеялись. Роман и Татьяна переглянулись и заулы-
бались.

— Милые юные создания! - подошел к ним дядюшка. — Мы
вас прекрасно понимаем. Окажись мы с Лидочкой на вашем мес-
те, то сбежали бы гораздо раньше! Вы оказались терпеливей, за
что от всей нашей изъеденной молью и посыпанной перхотью ста-
, риковской камарильи низкий вам поклон!

Он поклонился.

Гости обступили молодых, а удаляющиеся с песней крестьяне
махали платками, шапками и выкрикивали слова благодарности
и прощания.

- Счастья вам, дорогие мои. - поцеловал молодых Кунииын
— Здоровьица, здоровьица, милуй вас Господи! — обнимал их
отец Агафон.

— Деточек, деточек малых! — шептала, целуя их, попадья.

— До завтра, друзья мои! — пожал им руки Рукавитинов.

— До сегодня...— нехотя поднялся с травы и кивнул головой
Клюгин.

Надежда Георгиевна поцеловала их, молча улыбаясь, а Илья
Спиридонович, Валентин Ефграфыч, Иван Иванович, Амалия
Феоктистовна и дьякон просто поклонились.

- Счастья вам, беспокойного, прелестного счастья! — поцело-
вал их дядюшка, и вместе с тетушкой новобрачные пошли к дому.

- А нам, друзья, остается только по-стариковски ударить по
бубендрасам и отойти на покой! - обратился дядюшка.

По бубендрасам... это... превосходно! — забормотал Краснов-
ский, потирая руки. Молодые, ведомые тетушкой, тем временем
подошли к дому. На террасе «кумачовые» ребята, Аксинья и Ната-
лья под руководством Никиты убирали со стола.

— Всем, всем отдыхать' — сказала им тетушка. — Завтра прибе-
рете, а сегодня — отдыхайте, хватит шуметь. Никитушка, спасибо
тебе огромное, ступай, отдохни. Ксюша, уложи ребят на сенова-
ле, а Никитушку в буфетной.

Аксинья кивнула, облегченно отставив в сторону стопку таре-
лок.

- Пойдемте, пойдемте, мои милые, - повела тетушка молодых
мимо террасы к крыльцу.

На ступенях крыльца сидел, сгорбившись и обхватив колени,
Дуролом.

— Парамоша! - с усталым удивлением остановилась тетушка.
Что ты здесь делаешь?

Дуролом вздрогнул, поднял голову, встал и, сойдя с крыльца,
торопливо поклонился:

— Извиняйте, я тутова вот присел, все дождать чтобы...

— Подождать?

— Ага, — кашлянул Дуролом. - Дождать, стало быть, Роман
Лексеича да Татьяну Лександровну.

— Вот как? — улыбнуласьтетушка, оглядываясь на Татьяну. - Чего
же ты хочешь, неистовый 11арамоша? Напоследок напугать их?

- Упаси Господь, Лидия Костатевна, что ж вы говорите такое! —
дернулся и перекрестился Парамон. — Я ж не напугать, а поздра-
вить дожидал, чтоб, значит, с глазу на глаз.
- С глазу на глаз?

— С глазу на глаз, с глазу на глаз! — бормотал Дуролом.

— Ну, что ж, — тетушка привычным движением обхватила себя
за локти. - Если это так конфиденциально, тогда, дорогие мои, я
буду ждать вас наверху.	“

Она поднялась по ступенькам крыльца и скрылась за дверью.

Дуролом, оглянувшись по сторонам, сунул руку за пазуху и что-
то с осторожностью вынул. Немытые пальцы его разжались, от-
крыв лежащий на ладони колокольчик, не очень аккуратно выре-
занный из дерева.

- Вот... - забормотал Дуролом, беря колокольчик за ушко и
показывая новобрачным. - Колоколец деревянный. Я. тово, Ро-
ман Лексеич, когда с цыганами странствовал, то однова под Чер-
ниговом по лесу шлялся да на землянку набрел. Туда глянул, а она
вся попрела. В нутряхтам два ко.мельяда постель деревянная. На
комельях Святое писание, уж червисм проеденное... Трезубец для
лучинок да вот колоколец этот. Писание-то все поистлело, под
пальцами сыплется, а колоколец я взял. Стало быть, святой бого-
угодник там себя к райской жизни сподабливал, а как освятился.
так и вознесся на небеси во славу Божью. Вот оно как. А колоко-
лец-то, значина. святой. Сперва потрясешь - деревяшка деревяш
кой, а опосля прислушаешься — быдто ангелы поют... - Он под-
нес колокольчик к уху и затряс им. Колокольчик издавал сухой
деревянный звук.

- Во! Слыхали?! - сверкнул глазами Дуролом и сильней затряс
колокольчиком. — Во! Во! Поют ангелы Божьи, славят (оспода на-
шего Иисуса Христа да тятю с маменькой Его. Во! Во! Как послу-
шаю, так жизни вечной алчу, от грехов отрекаюся!

Он еше немного потряс колокольчиком, дергаясь и пяля глаза,
потом вдруг притих и с поклоном протянул колокольчик новобрач-
ным:

Примите, значица, от Парамона Коробова на счастье вечное.

Татьяна протянула руку, и Дуролом положил ей на ладонь свой
подарок.

- Спасибо, - она взяла колокольчик и осторожно потрясла
им. - Какой милый колокольчик.

- Святой, свя той, истинный крест! - перекрестился Дуролом. -
Сам слышал — ангелы поют, аж сердце стынет!..

— И не жалко тебе с такой святыней расставаться? — сдержи-
вая улыбку, спросил Роман.
— Для добрых людей ничего не пожалею! - забормотал Дуро-
лом. - Землица-то добрыми людьми жива, а коль токмо злодела-
тсли гнездиться будут, тогда и погибель всему корню Адамову!
Диавол-то сеет плевелы, а святые старцы-то корчуют! Сей коло-
колец святым угодником заповедан да в мои грешные руки попал,
а я вон как вас в церкви-то увидал, так и подумал в сердце: вот
голубь с голубицей, на славу Божью обручаются, так им, стало
быть, и колоколец сей хранить. Вот оно как!

Он внезапно опустился на колени и поклонился, коснувшись
лбом земли, бормоча:

— Будьте в здравии, живите по-божески!

Затем так же резко приподнялся и зашагал прочь, постепенно
исчезая в темноте.

- Какой он... Татьяна задумалась, глядя ему вслед. — Дет-
ский.

Роман обнял ее. посмотрел на деревянный колокольчик:

— Фантастический день и подарки фантастические... колоколь-
чик из дерева. Первый раз вижу.

- Я тоже - первый раз! - улыбнулась Татьяна и тряхнула коло-
кольчик.

— Будешь будить меня по утрам,— сказал Роман.

Татьяна прекратила трясти колокольчиком и неумело потяну-
лась губами к щеке Романа.

У костров на лугу раздался дружный хохот гостей.

Татьяна вздрогнула.

Они оглянулись.

На лугу Антон Петрович что-то вполголоса рассказывал сгру-
дившимся гостям, запрокинув голову и показывая пальцем на звез-
ды. 16сти слушали и смотрели, также запрокинув головы. Антон
Петрович сделал рукой два круговых движения и произнес что-то
еле слышно. Гости снова засмеялись.

— Пойдем. Роман взял Татьяну за руку, они поднялись по сту-
пеням и вошли в дом.

В комнатах и на кухне слышались голоса прислуги, и Роман,
приложив палец к губам, повел Татьяну наверх по лестнице.

— Ну, вот, слава Богу, — завидя их, сидящая на старом диване
тетушка встала, взяла их за руки и повела по коридору. — Пойдем-
те, милые.	,

Доведя их до дальней комнаты, она открыла дверь и, встав по-
зади новобрачных, сказала:
- Это ваша комната. Там все - ваше. Поздравляю вас еше раз и
желаю вам счастья, дети мои.

Она быстро поцеловала их и, вложив в руку Романа ключ, уда-
лилась. Новобрачные вошли в комнату.

Она была просторной, с двумя зашторенными окнами. Рань-
ше комната служила кабинетом Антона 11етровича, теперь же все
здесь было устроено по-новому: справа у стены стояли широкая
кровать под полупрозрачным зеленым пологом, возле нее нахо-
дились трюмо и старый, красного дерева, платяной шкаф тетуш-
ки. Слева расположились: мраморный умывальник, конторка Ро-
мана, этажерка с книгами и большой овальный стол, уставленный
коробками, свертками и другими предметами.

— Как тут хорошо, - покачала головой Татьяна, подходя к окну
и трогая темно-зеленую бархатную штору.

— Закроемся от мира! — предложил Роман и, закрыв дверь, тут
же запер ее на ключ.

Он подошел к Татьяне. Они обнялись и замерли.

— Неужели мы наконец одни? - спросила она, гладя на его во-
лосы.

- Олни! — радостно прошептал он и покрыл ее лицо поцелуями.

— Милый, милый мой... милый... - повторяла она, гладя на его
лицо, - как все чудесно, как неправдоподобно...

— Все так правдоподобно! - целовал он ес. - Вотто, что было
до этого, то действительно неправдоподобно. Вся жизнь моя, вся
моя пустая жизнь!

Он радостно и как-то с облегчением засмеялся, приподнял ее
на руки и закружил по комнате.

- Вся. вся. вся жизнь была пустой! - радостно повторял Ро-
ман Туфелька Татьяны задела стоящую на сголе коробку, она сле-
тела на пол, в ней что-то хрустнуло.

Роман остановился.

— Что это? - спросила Татьяна, приблизившись к столу.

- А! Это подарки новобрачным! - догадался Роман. — Подар-
ки нам с тобой.

- Нам? Подарки? - удивилась она.

— Конечно! Нам же положено подарки дарить. Ты забыла это?
Лесная фея моя, ты все на свете забыла? Он взял се лицо владо-
ни и поцеловал ее в губы.

Она вздрогнула и спрятала лицо у него на груди

— Мы что-то разбили... — прошептала она после долгой паузы.
Роман поднял с пола коробку, развязал розовую ленту, открыл.
Внутри оказалась синяя фарфоровая вазочка с отколовшимся
дном.

— Надо же! - засмеялся Роман.

- От кого это? — спросила Татьяна, разглядывая вазочку.

Роман достал из коробки открытку, на которой было аккурат-
но выведено:

Роману Алексеевичу и Татьяне Александровне
по случаю бракосочетания
от Ильи Спиридоновича Реброва
на добрую память

Роман показал Татьяне открытку, она прочла и вздохнула с
улыбкой:

— Ну вот, первый подарок мы уже разбили.

— Ничего, зато другие пока целы! - засмеялся Роман. — Давай
посмотрим?

- Давай! - хлопнула она в ладоши, совсем как девочка.

Они стали развязывать ленты и открывать коробки.

Вскоре стол был уставлен различными предметами Чего тут
только не было! Красновские подарили китайский чайный сер-
виз на шесть персон, Рукавитинов — великолепный гербарий по-
левых цветов, батюшка с попадьей — два серебряных кубка, агато-
вые запонки и парчовый отрез, Куницын - кольцо с изумрудом и
бельгийское ружье в красивом деревянном футляре, дьякон — хру-
стальную вазу, Валентин Ефграфыч — кувшин зеленого стекла,
Иван Иванович и Амалия Феоктистовна — шелковое кашне и веер
из слоновой кости. Воспенниковы преподнесли молодоженам рез-
ную шкатулку сандалового дерева, женские перчатки из тончай-
шей лайки, томик Цицерона и изумительный театральный би-
нокль на раздвижной перламутровой ручке.

Роман тут же заставил Татьяну надеть перчатки, взять в руки
веер, бинокль и посмотреть на него, обмахиваясь веером. Она по-
корно исполнила его прихоть, и вскоре он в восторге покрывал
поцелуями ее лицо.

Веер выпал из ее рук,и когда Роман поднимал его с пола, то
заметил, что на полу возле кровати постелена волчья шкура.

— Смотри! - воскликнул он, сразу узнав безглазую длинную
морду. — Это же тот самый волк!
Присев, он провел рукой по шкуре:

— Тот самый... и шкура еще нс просохла.

Татьяна присела рядом с ним и тоже потрогала шкуру.

- Знаешь... — задумчиво произнесла она. — Я всю жизнь ждала
любви, но я боялась, что не смогу полюбить.

- Почему? - повернулся он к ней.

- Потому что мне казалось, что я смогу любить только безумно,
только всем сердцем, а это может испугать и разрушить любовь.

Роман осторожно поднял ее за плечи и, глядя в глаза, сказал:

- Мою любовь к тебе испугать невозможно. Она ничего и ни-
кого не боится.

- Я знаю, - помолчав, ответила она. - И именно поэтому мне
все кажется чудом. Чудо, что мы встретились, чудо, что мы так
любим друг друга.

- Чудо, что мы никогда, никогда нс расстанемся, - быстро за-
говорил Роман. - Я не просто в е р ю в это, я з н а ю это, как знаю
то, что я жив, что я не умер.

- Ты веришь в нас? — спросила она его.

— Верю! — со страстью в голосе произнес он. — Я верю в тебя и
в себя верю. Сегодня моя вера укрепилась еще больше.

- И моя. и моя! - воскликнула она. - Я сегодня словно сгоре-
ла и возродилась заново, это гак трудно объяснить, но теперь я
совсем новая, и я ничего, ничего не боюсь! Понимаешь? Я с
тобой, я вся с тобой, мой любимый, мой единственный человек, я
жива только тобой!

Порывисто обняв его, она замерла. Снизу донесся приглу-
шенный смех.

- Неужели они сели играть в карты? - удивился Роман, гладя
се волосы.

— Пусть они играют во что угодно, нам все теперь безразлич-
но. — шептала Татьяна. - Мы одни с тобой, и никого больше не
будет, кроме тебя и меня Никого!

Она вдруг высвободилась из его объятий и, закрыв лицо, за-
кружилась по комнате, радостно повторяя:

— Никого! Никого! Никого!

Край ее белого платья задел деревянный колокольчик, остав-
ленный ею на трюмо. Колокольчик упал и покатился по полу.

Она остановилась и подняла его.

— Вот он, милый подарок! — улыбнулась она. тряся колокольчи
ком и показывая его Роману. — Мне он нравится больше других.
— Мне тоже. — Роман посмотрел на уставленный подарками
стол. - Он действительно лучше всех... хотя, ты знаешь мы забы-
ли еще одну коробку. Вон та, за цветами. Это подарок Клюгина...

Роман взял ту самую длинную тяжелую коробку, развязал лен-
ту.

В коробке во всю длину лежал скомканный кусок черного бар-
хата В него было завернуто что-то тяжелое.

— Что это? - спросила Татьяна.

Роман развернул бархат, и в руках его оказался красивый то-
пор с толстым, как у колуна, лезвием и длинным дубовым топо-
рищем.

На лезвии было вьправировано:

Замахнулся — руби!

Роман с улыбкой разглядывал топор:

- Только Клюгин способен на такие подарки!

— И Парамоша! - заметила Татьяна, тряся колокольчиком. -
Мне так нравится этот звук. Он действительно какой-то незем-
ной, не для людей.

А мне нравится топор. — Роман гладил и сжимал удобную
ручку. — Понимаешь, я... оченьлюблю Клюгина. Это удивительно
честный человек. Он честен перед самим собой и перед всеми. Мы
все время спорим с ним. потому что его взгляды мне совершенно
чужды. И тем не менее, я люблю его.

Татьяна потрясла колокольчиком:

— Гебе нравится?

- Да, - ответил он. — А тебе нравится этот топор?

- Да. он красивый и удобный, — кивнула она. - Но колоколь-
чик мне нравится больше. Никогда я не слышала такого интерес-
ного звука. Послушай!

Она трясла колокольчиком, и они слушали деревянный звук.

— Очень приятный, необычный звук, — произнес Роман после
долгой паузы. - Вообще, колокольчик и топор - самые необыч-
ные подарки, и ты знаешь, они как-то очень хорошо на меня по-
действовали. Они меня успокоили. Вот я держу этот топор, слу-
шаю колокольчик, и мне очень спокойно.

Мне тоже! - воскликнула Татьяна. — Мне очень, очень спо-
койно. А когда ты сказал, что и тебе спокойно, мне совсем стало
хорошо! Послушай!
И она снова стала трясти колокольчиком.

- Еше, еще! - попросил он, глядя ей в глаза, и долго, непо-
движно слушал деревянный звук.

— Тебе нравится? Правда? - спросила она. - Ведь правда чу-
десно он звучит?	*

- Правда, правда, любовь моя! - радостно ответил он. - Зна-
ешь. мне кажется, я все понял. Я понял в с е!

Он взял ее за руку:

— Пойдем! Я знаю, что делать. Пойдем.

Подойдя с топором в руке к двери, он отпер ее. взял Татьяну за
руку и вывел за собой в коридор.

— Позвони, позвони еше! — попросил он ее и повел по коридору.

Татьяна трясла колокольчиком,

Они прошли к лестнице и стали спускаться вниз.

В доме было тихо. Только из дядиной комнаты слышались при-
глушенные голоса. Спустившись вниз, Роман провел Татьяну в
бильярдную. Пока она, стоя возле уставленного остатками чис-
той посуды бильярда, трясла колокольчиком, он задернул шторы
на окнах и попросил отойти ее в дальний угол.

- Стой здесь и звони, - сказал он и вышел за дверь с топором в
руке. Подойдя кдядиной комнате, он осторожно открыл ее и, про-
сунув лицо в щель, тихо позвал:

- Дядюшка, можно вас попросить выйти на минуту?

Сидящие за столом Антон Петрович, Куницын, Красновский,
Рукавитинов. Клюгин и отец Агафон повернулись к двери:

- Ба! Роман Алексеевич!

— Присоединяйтесь к нам!

— А мы думали, вы уж почивать изволите.

— Ромушка, голубчик...

Антон Петрович отложил карты:

- 11ростите, друзья, вернусь - дометаю.

Он встал и вышел за дверь. Роман же, быстро пройдя в бильяр-
дную, высунулся из-за двери:

— Прошу сюда, дядюшка.

Антон Петрович двинулся по коридору и вошел в бильярдную.

— Танюша! - удивился он, заметив стоящую у окна и трясу-
щую колокольчиком Татьяну. - И ты здесь?

Татьяна молча смотрела на него.

Роман закрыл дверь за дядюшкой и повернулся к нему, держа в
правой руке топор.
- Что случилось, друзья мои? - спросил Антон Петрович, обо-
рачиваясь к Роману. Но едва он повернулся, Роман изо всех сил
ударил его топором в лицо. Взмахнув руками, Антон Петрович стал
падать навзничь и тяжко ударился спиной о борт бильярда, отчего
голова его откинулась назад, разрушив стопку чайной посуды.
Ноги его подогнулись, и тело стало медленно сползать с бильярда
на пол. Кровь хлынула из страшной раны, наискосок пересекаю-
щей лицо, разрубленная и вывороченная челюсть тряслась, из от-
крытого рта слышались клокочущие звуки. Роман шагнул к нему
и ударил топором сверху по голове. Тяжелое лезвие вошло по са-
мый обух, расколов череп, кровь и мозг брызнули на белый фрак
Романа. Пальцы Антона Петровича конвульсивно сжались, он
грузно завалился набок. Татьяна, перестав трясти колокольчиком,
смотрела на подплывающий кровью труп. Роман взглянул на свой
окровавленный топор, обернулся к Татьяне.

Глаза их встретились. Лица были бледны. Он подошел к ней.
Минуту они смотрели друг другу в глаза, затем он тихо произнес:

- Я люблю тебя.

- Я жива тобой,- ответила она, бледнея еще больше.

— Я знаю, что нужно делать, — сказал он.

Она молчала.

— Ты сейчас пойдешь к ним в комнату и попросишь сюда Ада-
ма Ильича.

— Хорошо, — ответила она и вышла за дверь.

Роман подошел к бильярду, влез на него и, стоя на коленях,
привернул до минимума фитиль в висящей над ним лампе.

Бильярдная погрузилась в полумрак.

Дверь вскоре беззвучно отворилась, и в нее, шурша платьем,
быстро вошла Татьяна.

— Он идет,— проговорила она, отходя к окну.

— Стой там и звони, — сказал Роман и подошел к двери.
Татьяна затрясла колокольчиком.

- Вы позволите? - с веселой теплотой в голосе спросил Куни-
цын, приоткрывая дверь

- Входите, — ответил Роман, заслоняя собой комнату и держа
топор сзади. — Входите, Адам Ильич.

Но едва Куницын шагнул через порог, Роман схватил его левой
рукой за волосы и с силой толкнул через свою ногу.

- Что... — успел произнести лесничий и шумно повалился нич-
ком.
Быстро прикрыв дверь, Роман приблизился к нему сзади и,
размахнувшись, обрушил топор на затылок. Удар оказался столь
сильным, что, расколов череп пополам, топор с глухим звуком
воткнулся в пол, пригвоздив к нему Куницына.

Тело лесничего дернулось и растяйулось на полу.

Наклонившись, Роман с усилием вытянул топор из пола. Та-
тьяна трясла колокольчиком.

Роман приоткрыл дверь и, убедившись, что все по-прежнему
тихо, вышел в коридор.

Из дядюшкиной комнаты раздался взрыв смеха, и веселые го-
лоса наперебой стали пересказывать что-то.

Он подошел к двери, немного приоткрыл ее и, просунув лицо
в щель, произнес:

- Петр Игнатьевич, можно вас на минуту?

- Роман Алексеевич! Еде наш банкомет? Что там за тайны? -
оживились за столом.

- Петр Игнатьевич, - повторил Роман. - Прошу вас, букваль-
но на одно слово.

— Что ж, - Красновский, усмехаясь, встал. - Я к вашим услу-
гам, Роман Алексеевич.

- Мы в бильярдной, ждем вас! — Роман пробежал по коридору
и скрылся в бильярдной.

Татьяна, увидев его, подняла руку с колокольчиком и затряс-
ла им.

Стоя у двери, Роман прислушался.

Когда в коридоре заскрипели половицы, он приоткрыл дверь
и крикнул приближающемуся Красновскому:

— Петр Игнатьевич, только очень просим вас, когда войдете,
закройте, пожалуйста, глаза!

— Закрыть глаза? — раздался в коридоре пьяноватый голос
Красновского. Что ж, коль заговорщики просят... Я уже закрыл!

Роман отошел влево от двери и поднял руку с топором.

Звук деревянного колокольчика распространился по бильярд-
ной.

- Вы позволите? - постучал Красновский в дверь.

— Входите, - ответил Роман.

— Так... — дверь медленно отворилась, и Красновский вошел,
улыбаясь и прикрыв глаза рукой.

- Только не смотрите, — пробормотал Роман, быстро протяги-
вая руку и закрывая за ним дверь.
— Так. так’ - усмехнулся Красновский. — Кто-то барабанит...
ты, Антон Петрович?

Роман размахнулся и ударил его топором. Голова Петра Ива-
новича откачнулась назад и стукнулась о дверь. Лезвие вошло в
прикрывающую глаза руку по самое топорище, пригвоздив руку к
переносице. Два пухлых пальца Красновского отлетели прочь, рот
приоткрылся, исказившись смертельной гримасой, из него вы-
рвался слабый хриплый вой Другая рука его вцепилась в топор.
Роман выпустил рукоятку топора и, сторонясь шатающегося Крас-
новского, схватил ручку двери, готовой вот-вот распахнуться.
Хриплый вой не прекращался, кровь скупо протекла из-под руки
Петра Игнатьевича по его щекам.

Держа дверь. Роман свободной правой рукой вцепился в плечо
Красновского и потянул его от двери Ноги Петра Игнатьевича
заплелись, и он, развернувшись, грузно обрушился спиной на пол,
прямо к ногам мертвого Куницына.

Вой тут же прекратился, рука, вцепившаяся в топорище, мел-
ко затряслась, словно стараясь вырвать топор из головы, точно
так же затряслись ноги; рот Красновского немо, как у рыбы, от-
крывался и закрывался. Роман подошел к нему и ударил ногой по
вцепившейся в топор руке. Она тут же бессильно отпала, но нс
перестала дрожать мелкой дрожью. Взявшись за рукоятку, он стал
вытягивать топор из головы, но голова и пригвожденная к ней рука
оказались крепко насаженными на топор и поднялись вместе с
ним. Красновский еле слышно хрипел.

Роман наступил на кисть пригвожденной к голове руки и, при-
жав голову к полу, с трудом вытянул топор.

Кровь хлынула из темной дыры в руке, заливая лицо Краснов-
ского.

Роман размахнулся и всадил топор в грудь умирающего.

Красновский издал звук, напоминающий слабый кашель, рука
его перестала дрожать. Роман легко на этот раз вытянул лезвие из
груди, замахнулся, но, передумав, опустил топор: труп не шеве-
лился.

Белая, идеально отглаженная сорочка на груди трупа подплы-
вала кровью.

Звук деревянного колокольчика не прекращался.

Роман повернулся к Татьяне.

Потряхивая колокольчиком, она смотрела на него.
— Хорошо, звони так же... — пробормотал он и быстро вышел в
коридор Подойдя к комнате дяди, он приоткрыл дверь ровно на
столько,чтобы произнести:

— Николай Иванович, прошу вас, зайдите в бильярдную!

И тут же прикрыл дверь. >

— Эго становится скучным, — послышался голос Клюгина. -
Что они там, пьянствуют, что ли?

— Такой день, Андрей Викторович, изобилует сюрпризами, —
ответил ему Рукавитинов. — Не стоит сетовать.

Роман услышал звук отодвигаемого стула и поспешил к биль-
ярдной. Но, открывая дверь и машинально посмотрев вниз, заме-
тил, что на полу в коридоре остались следы его окровавленных
подошв. По-видимому, он наступил в лужу крови, расплывшуюся
вокруг трупа Антона Петровича и двумя овальными рукавами пол-
зущую к двери. Мгновенье он соображал что делать с этими сле-
дами, потом приоткрыл дверь. В этот момент Рукавитинов вышел
в коридор.

— Николай Иванович! - обратился к нему громким шепотом
Роман, высовываясь из-за двери. - То, что на полу, это необходи-
мо. Эго наша тайна.

— На полу? — улыбаясь, остановился Рукавитинов и посмотрел
на пол. - А! Я и не заметил. Ай, ай, ай! Ну и шуточки, Роман Алек-
сеевич, хорошо, что дамы удалились!

Осторожно обходя кровавые следы, он подошел к двери.

— И пожалуйста, закройте глаза, - гак же шепотом попросил
Роман.

- Это непременное условие? - спросил Рукавитинов.

— Да, да. Это нужно.

Рукавитинов зажмурился.

Роман открыл дверь и двинулся влево. Татьяна потряхивала
колокольчиком. Рукавитинов осторожно шагнул через порог и
остановился, с протянутыми вперед руками.

- Николай Иванович, сделайте еще два шага вперед, - сказал
Роман, держа топор наготове.

- Раз, два, - с улыбкой отсчитал шаги Рукавитинов и остано-
вился, ступив правым ботинком в лужу крови. Роман притворил
за ним дверь, примерился и ударил его топором в правый висок.
Николай Иванович как подкошенный повалился набок, задев в
падении пирамиду с киями. Пирамида опрокинулась, и кии с шу-
мом попадали на пол.
Роман склонился над Рукавитиновым. Тот лежал неподвижно
на боку, словно спал- с закрытыми глазами и со спокойным вы-
ражением на лице. Рана в его голове быстро наполнилась темной
кровью, кровь потекла по шее под воротничок сорочки. Татьяна
опустила руку с колокольчиком и подошла к Роману.

— Ты встань куда-нибудь, — сказал он, беря ее за руку. — Встань
вот туда, в угол. Там удобно. Встань и звони.

Она кивнула и направилась в угол. Роман вышел в коридор,
приблизился к двери, приоткрыл ее.

Клюгин и отец Агафон сидели за столом, не разговаривая. Ан-
дрей Викторович, откинувшись, покачивался на стуле, глядя в
потолок, батюшка теребил бороду, опустив глаза.

Андрей Викторович, прошу вас, зайдите в бильярдную, —
проговорил Роман в шель.

Никуда я отсюда не пойду! - резко откликнулся Клюгин. —
Хватит этих дурачеств, мы все устали, в конце концов. Доиграем,
и по домам ...

— Я очень прошу вас.

— Ни-ку-да, ни-ку-да, — упрямо повторил фельдшер, раскачи-
ваясь в такт. — А Антону Петровичу передайте, что я им разочаро-
ван. Бросить банк и сбежать... за это в старые времена на дуэль
вызывали.... или, в крайнем случае, подсвечником...

Мы все вас просим, Андрей Викторович, очень просим...

— Ни за что! Ни за что! А этим всем передайте, коль через ми-
нуту они не вернутся, я все бросаю и удаляюсь в свою избушку.
И Красновскому принципиально не заплачу.

Отец Агафон молчал, с тихим беспокойством поглядывая на
Клюгина.

- Андрей Викторович... - опять начал Роман, но Клюгин от-
рицательно покачал пальцем. Помедлив немного, Роман открыл
дверь и вошел, держа топор за правой ногой.

Сидящие за столом посмотрели на него.

- Там что, очередная клоунада? - спросил Клюгин. - Так ведь
поздно, да и устали мы... н чем это у вас брюки? Это что, краска,
или кровь?

— Это кровь, - спокойно ответил Роман, приближаясь.

- Как это?- равнодушно спросил Клюгин, разглядывая блед-
ное лицо Романа. — Вы что, пьяны?

Роман остановился у стола, взмахнул топором и ударил Клю-
гина. Удар оказался неточным - разрубив щеку, топор вонзился в
спинку стула.
— А? — удивленно выдохнул Клюгин и взмахнул длинными ру-
ками, словно загораживаясь от уже свершившегося удара.

Роман рывком выдернул лезвие из спинки, одновременно с
этим Клюгин, зажав рукой рану, рванулся влево, опрокидывая
стул, а отец Агафон закричал несильным тонким голосом:

- Ромушка! Рооомушкаааа!!

Неожиданно быстро и проворно выпрыгнув из стула, Клюгин
схватил левой рукой стояший рядом стул и загородился им в тот
самый момент, когда Роман наносил второй удар. Топор с трес-
ком рассек ножку стула. Клюгин схватил стул обеими руками и,
пятясь к окну, закричал:

— Возьмите... возьмите его! Возьмите!

— Рооомушкаааа! Ромушкаа!!! - кричал отец Агафон.

Роман схватил за ножку направленный в него стул, дернул влево
и ударил топором наугад.

Лезвие поранило Клюгину плечо, и. яростно вскрикнув, он изо
всех сил надавил стулом на Романа, стараясь прижать его к книж-
ному шкафу.

Ножка стула уперлась Роману в грудь, Клюгин, быстро и угло-
вато перебирая ногами, протиснулся между столом и упавшим
стулом, стремясь выбраться к двери.

Ромаааа! Ромушкаааа’! Христа рааади! Христа рааади!!! - во-
пил Федор Христофорович, приподнявшись и тряся руками воз-
ле лица.

Клюгин, прижавшись задом к столу, толкнул Романа стулом и.
бросив стул, метнулся к двери, но, зацепившись ногой за ножку
стола, стал размашисто падать на бегу.

Роман, отшвырнув стул, бросился за ним.

Окончательно упав возле самой двери, но все же успев вцепить-
ся побелевшей от напряжения рукой в дверную ручку, Клюгин
потянул за нее и отчаянным движением дернулся всем расплас-
тавшимся телом к проему.

Но Роман уже настиг его и ударил топором в спину, прорубив
старый черный фрак. Фельдшер задергался, подтягиваясь на ру-
ках к порогу, большая плешивая голова его затряслась, и вместе с
ней затряслась отрубленная, висящая у подбородка шека.

— Возьмите! - отчаянно всхрипел Клюгин, но Роман ударил
его по гатове раз, другой и третий, начисто размозжив фельдшеру
затылок. Вцепившиеся н дверную ручку пальцы разжались, и уми-
рающий повалился на пол.
Роман повернулся к столу.

Отец Агафон лежал на полу в глубоком обмороке.

Роман подошел, оттолкнул ногой стул и, опустившись для удоб-
ства на колено, с размаху вогнал топор в седовласую голову ба-
тюшки. Отец Агафон не пошевелился.

Поднявшись с колена и вытащив топор из развороченной голо-
вы. Роман шагнул к двери и замер: на пороге возле трупа Клюгина
стояла Аксинья. Она была в длинной ночной рубашке и держала в
руке зажженную свечу. Другой рукой она зажимала себе рот. изда-
вая при этом еле слышные звуки, напоминающие быстрое икание.

С окровавленным топором в руке Роман двинулся к ней.

Пламя ее свечи дрогнуло, и она стала пятиться от Романа в ко-
ридор, качая головой и издавая все те же звуки.

Роман стал поднимать топор.

— Неееет! - хрипло прокричала зажатым рукою ртом Аксинья,
отступая назад. Рука, держащая свечу, тряслась, пламя дрожало.

Роман сделал два быстрых шага.

— Несет! - снова прохрипела в руку Аксинья, глядя на него
округлившимися глазами.

Топор рассек ей лицо, лезвие вошло глубоко, выбив правый глаз
из века.

Голова Аксиньи откачнулась, и кухарка рухнула навзничь, пря-
мо, не сгибаясь, как и стояла, со свечой в руке.

Роман склонился над ней.

Пальцы рук ее мелко дрожали, кровь медленно заливала изу-
родованное лицо.

Свеча, упавшая на пол. продолжала гореть. Роман наступил на
нее, и фитиль затрещал у него под подошвой. Дверь бильярдной
открылась.

На пороге стояла Татьяна.

— Ты должна быть всегда со мной, - сказал Роман, подходя к
ней. - Тогда все будет хорошо.

— Я звонила, - проговорила она, показывая колокольчик. —
Стояла и звонила.

— Ты должна быть рядом.

- Хорошо. Я буду рядом. Всегда.

- И звони, звони обязательно.

— Я буду звонить.

Наверху послышался скрип ступеней, и сонный голос тетуш-
ки спросил:
— Что там происходит?

— Это мы, тетушка, - ответил Роман.

— Как... вы не у себя?

— Нет, нет. Спускайтесь, мы вам все расскажем.

Роман пошел по коридору и лестнице, сделав знак Татьяне,
чтобы она следовала за ним.

Подойдя к лестнице, он встал в темном углу, убрав топор за
спину.

- Боже мой. а мне приснилось что-то страшное, какие-то пыт-
ки, казни... - Тетушка спускалась по ступеням, держась за пери-
ла. Она была в голубом халате, лицо ее было сонным.

Подойдя к лестнице и глядя на спускающуюся тетушку, Татья-
на затрясла колокольчиком.

- Танечка! И ты здесь? - радостно удивилась тетушка. - А я,
как старая барыня, улеглась спать и тут же заснула... Что же вы
делаете?

Она спустилась и заметила подходящего к ней Романа.

— Мы шутим, тетушка, - ответил Роман и. приблизясь, быст-
ро ударил ее топором.

Удар пришелся в верхнюю часть головы и сразу сбил тетушку с
ног. Упав на пол. она слабо застонала и обняла руками голову.

— Рома... Рома... - стонала она. Роман опустился на правое
колено и стал бить ее топором по обнажившейся шее до тех пор,
пока не отсек голову.

Татьяна трясла деревянным колокольчиком.

Кровь хлынула из шеи трупа, заливая пол. Голова лежала ря-
дом. и одна из рук вцепилась ей в волосы. Роман вытер топор по-
лой тетушкиного халата и пошел по коридору. Татьяна двинулась
за ним Подойдя к двери комнаты Аксиньи, он осторожно открыл
се и вошел. Оставшаяся за порогом Татьяна стала грясти колоколь-
чиком.

В комнате было темно, и раздавался равномерный храп.

Постояв немного и привыкнув к комнате. Роман разглядел
Полю и Гашу, спящих на печке. Он осторожно приблизился к ним
и держа за собой руку с топором, потряс их за плечи.

— Что? Что? — забормотали сонные женщины, поднимая го-
ловы.

- Встаньте, пожалуйста, надо помочь, - сказал Роман.

Охая и бормоча, женщины заворочались на печке.

- Быстрей! Тетушке плохо! - громче сказал Роман.
Женщины стали слезать с печки по небольшой приставной
лесенке. На них были длинные ночные рубашки. Роман отодви-
нулся, пропуская их к двери, и как только они оказались впереди
него, быстро ударил их топором по затылкам.

Женщины замерли на месте и мгновенье стояли как каменные.
Затем оказавшаяся слева Поля стала беззвучно валиться на пол, а
Гаша, схватившись за голову, медленно повернулась к Роману, не-
доуменно проговорив:

—	Ой, мамоньки...

Роман ударил топором и сбил ее с ног

—	Мамоньки... мамоньки... — повторяла Гаша и заворочалась в
темноте.

Роман стал бить ее наугад и бил до тех пор, пока она не пере-
стала шевелиться.

Потом он дважды ударил по голове неподвижно лежащую нич-
ком Полю Все это время Татьяна стояла задворью и трясла коло-
кольчиком. Перешагнув через трупы, Роман вышел к ней в кори-
дор и притворил за собой дверь.

Татьяна опустила руку с колокольчиком. Они посмотрели в
глаза друг другу.

-	Ты должна быть всегда рядом, — сказал он.

—	Я буду всегда рядом, — ответила она и осторожно стерла с его
щеки несколько капель крови и желтовато-розовый кусочек моз-
гового вещества. Рядом с комнатой Аксиньи была буфетная. Ро-
ман осторожно открыл дверь и вошел, сделав знак Татьяне. Ос-
тавшись за дверью, она тряхнула колокольчиком.

В буфетной было светлей, чем в комнате Аксиньи, - шторы не
задернули, и свет полной луны проникал внутрь.

На кушетке, у окна, между двумя громоздкими буфетами спал
повар Никита.

Он лежат на спине, укрывшись до подбородка узким лоскутным
одеялом и скрестив поверх одеяла на груди свои костлявые руки.

Освещенное луной лицо было спокойно.

Роман пошел к лежанке, поднимая топор, но проходя мимо
правого буфета, задел стоящий с краю подсвечник.

Подсвечник громко упал и покатился по полу.

Никита глубоко вздохнул и, разлепив губы, пробормотал:

—	Под... березовое...

Роман осторожно переступил через подсвечник и на цыпочках
приблизился к изголовью кушетки.
Повар спал,

Роман не спеша примерился и с выдохом всадил топор ему в
лоб. Скрещенные руки Никиты слабо дернулись, пальцы задви-
гались. Отсеченная верхняя часть черепа упала за изголовье ку-
шетки, обнаженный мозг в голове повара блестел подлунным све-
том, лицо оставалось неподвижным.

Роман вытер топор одеялом и вышел из комнаты

Татьяна ждала его с колокольчиком в руке.

-	Иди за мной, - сказал он и двинулся по коридору.

Она пошла следом.

Миновав опустевшую кухню, они дошли до двери, выходяшей
во двор.

-	Нам нужна свеча, — сказал Роман. - Возьми на кухне свечу и
спички.

Татьяна зашла на кухню и вскоре вышла со свечой и спичками
Роман открыл дверь, они спустились по трем деревянным ступень-
кам и оказались во дворе.

Здесь было прохладно, и все хорошо освещалось луной. Впе-
реди стояли хлев, стойла, кладовые. Прямо за ними был сенной
сарай. Роман пошел влево, Татьяна пошла за ним.

Они обошли стойла и приблизились к сенному сараю.

— Зажги свечу, — тихо сказал Роман.

Татьяна зажгла свечу. Роман подошел к лестнице, приставлен-
ной к сараю, и повернулся к Татьяне.

-	Дай мне свечу; - сказал он.

Она передала ему зажженную свечу.

— Стой здесь и звони, — сказал он и полез по лестнице, держа в
левой руке свечу, а в правой топор.

Татьяна затрясла колокольчиком.

Роман поднялся до последнего венца сарая и посветит внутрь
свечой. Почти до самой крыши сарай был заполнен сеном.

Справа на широкой подстилке спали шесть парней в кумачо-
вых рубахах. Слева, прямо на сене, накрывшись тулупом, спал ко-
нюх Куницына Гаврила.

Роман осторожно перелез с лестницы на сеновал. Сено зашур-
шало под ногами.

Он подошел к Гавриле, посветил свечой.

Потом примерился и ударит два раза топором по голове. Гав-
рила захрипел и заворочался. Роман ударил еше два раза, и Гаври-
ла затих. Роман подошел к остальным.
Крайний слева спал вниз лицом. Роман опустился на колени,
посветил свечой и ударил топором по шее. Спящий не пошеве-
лился. Роман ударил еще раз. Спящий лежал неподвижно. Роман
передвинулся ко второму. Тот спал на правом боку. Роман ударил
его в левый висок. Спящий зашевелился, застонал и затих. Роман
передвинулся к третьему. Тот спал также на правом боку. Роман
ударил его в левый висок. Спящий не шевелился. Роман передви-
нулся к четвертому. Тот спал на спине. Как только Роман посве-
тил свечой, спящий стал просыпаться. Роман ударил его топором
в голову. Он закричал и стал биться. Роман ударил еще два раза.
Двое оставшихся стали просыпаться, и Роман задул свечу. Они
проснулись и подняли головы.

— Кто кричал? — спросил тот, что был ближе к Роману.

— Быдто плакал кто, - сказал другой.

— Никола! — позвал тот, что был ближе к Роману.

Ему никто не ответил.

- Никола! - опять позвал он.

Никто опять не ответил.

— Слышь, а может, хорек? — спросил другой.

— Да то Никола кричал, — ответил ближний к Роману. — На-
пился, черт, теперь орет во сне.

— Во, во! - сказал другой. Они заворочались и легли.

Роман ждал в темноте. Он не двигался. Слышен был слабый
звук деревянного колокольчика.

Через несколько минут оставшиеся двое уснули Роман, стоя
на коленях, медленно приблизился к ближайшему и ударил топо-
ром. Спящего вырвало. Роман ударил его еще три раза. Его сосед
заворочался и поднял голову. Роман замер.

— Кто гут? — просил оставшийся.

— Это я, - ответил Роман. — Не бойся.

— Кто это? — спросил оставшийся.

— Роман Алексеевич, — ответил Роман, двигаясь к нему в тем-
ноте. - Я Гаврилу ищу. Где Гаврила спит?

— Гаврила? А там-то вон, подале, — ответил оставшийся.

Роман быстро ударил его топором.

Оставшийся громко закричал. Роман ударил еше раз. Остав-
шийся кричал, закрываясь руками Роман стал бить его топо-
ром.

Оставшийся кричал Роман бил до тех пор, пока он не затих.
Татьяна трясла колокольчиком.
Роман выглянул с сеновала. Она подняла голову. Роман стал
спускаться по лестнице вниз. Татьяна перестала трясти колоколь-
чиком.

— Пойдем со мной, - сказал Роман. Он взял ее за руку. Они
пошли к лому, потом пошли по дороге вниз. Они прошли липы,
прошли кусты Потом вышли к оврагу и пошли вдоль оврага. Ког-
да они дошли до избы пастуха Николая Горохова. Роман остано-
вился. На них залаяла собака пастуха.

— Звони в колокольчик! - быстро оказал Роман.

Татьяна затрясла колокольчиком. Собака перестала лаять. Она
завиляла хвостом и подошла к ним. Роман с Татьяной подошли к
крыльцу.

— Встань на крыльце и звони, - сказал Роман. Татьяна взошла
на крыльцо и затрясла колокольчиком. Роман прошел мимо нес.
Дверь была открыта. Он прошел в сени. Потом открыл другую
дверь и вошел в избу. В избе было темно. Роман постоял и привык
к темноте. Слева стоял стол. Справа стояла печь. Возле печи сто-
яла лежанка. На лежанке лежали Николай Горохов и его жена
Матрена Горохова. На печи лежали их дети: Степан Горохов, Ма-
рия Горохова. Иван Горохов и Петр Горохов. Роман подошел к ле-
жанке и ударил Николая Горохова топором по голове. Николай
Горохов застонал. Роман ударил Матрену Горохову топором по
голове. Она нс двигалась. Роман ударил Николая Горохова. Он
перестал стонать. Роман подошел к печке. Крайним на печке ле-
жал Петр Горохов Роман взял его за руку и потянул. Петр Горохов
упал с печки. Роман ударил его топором по голове. Петр Горохов
нс шевелился. Роман потянул за руку Ивана Горохова. Иван Горо-
хов упал с печки и заплакал. Роман ударил его топором по голове.
Иван Горохов перестал плакать. Роман потянул за руку Степана
Горохова. Степан Горохов упал с печки и заплакал. Роман ударил
его топором по голове. Степан Горохов замолчал. Роман потянул
за руку Марию Горохову. Мария Горохова упала с печки. Роман
ударил ее топором по голове. Мария Горохова не двигалась Ро-
ман вышел из избы. Он прошел сени и вышел на крыльцо. На
крыльце стояла Татьяна. Она трясла колокольчиком. Роман взял
ее за руку. Они сошли с крыльца и пошли к следующему лому. Это
была изба Федора Косорукона. Роман и Татьяна подошли к крыль-
цу. Татьяна затрясла колокольчиком. Роман толкнул дверь. Она
была нс заперта. Он вошел в сени. Потом открыл другую дверь и
вошел в избу. Справа стоял стол и комод. Слева стояла печь. Вне-
реди у окна стояла кровать. На кровати спали Федор Косорукое и
сто жена Наталья Косорукова. На печи спала мать Федора - Да-
рья Косорукова. Роман подошел к изголовью кровати и ударил
Федора Косорукова гонором по голове. Федор Косорукое стал
биться. Наталья Косорукова проснулась и подняла голову. Роман
ударил ее топором по голове. Она застонала и упала на пол. Роман
ударил се топором по голове. Потом он ударил Федора Косоруко-
ва. В это время проснулась Дарья Косорукова. Она свесила голову
с печи и спросила: - Кто это? Кто тут?- Это я, - ответил Роман, —
Кто это? — спросила Дарья Косорукова, — Роман, Алексеевич, —
ответил Роман. — Господи! — сказала Дарья Косорукова. Роман
подошел к печке. — Так чаво ж? - спросила Дарья Косорукова, —
Будите их. Роман ударил ее топором по голове. Дарья Косорукова
свесила голову с печки и не двигалась. Роман вышел из избы в
сени. Потом он вышел на крыльцо. Татьяна стояла и трясла коло-
кольчиком. Роман пошел к соседнему дому. Это был каменный
дом братьев Черновых. Роман подошел к крыльцу. За воротами
залаяли собаки. Татьяна затрясла колокольчиком Собаки переста-
ли лаять. Роман взошел на крыльцо и сделал знак Татьяне. Она
взошла на крыльцо. Роман потрогал дверь. Она была не заперта.
Татьяна трясла колокольчиком Роман вошел всеми. В сенях было
темно. Он двинулся на ощупь. Слева он нашел ручку двери. Он
потянул ручку. Дверь отворилась. Он вошел. Слева стоял стол.
Справа стояла печь. В правом утлу стояла кровать. Рядом с кро-
ватью стоял сундук. На кровати спал Степан Чернов и его жена —
Агафья Чернова. На печи спали дети Черновых: Иван Чернов,
Алексей Чернов и Матвей Чернов. На сундуке спала дочь Черно-
вых— Мария Чернова Роман подошел к изголовью кровати и уда-
рил Степана Чернова топором по голове. Степан Чернов не по-
шевелился. Роман ударил Агафью Чернову топором по голове. Она
застонала и подняла голову. Роман ударил ее топором по голове.
Она упала на кровать и не шевелилась. Роман подошел к сундуку
и ударил Марию Чернову топором по голове. Она захрипела. Ро-
ман ударил ее топором по голове. Она продолжала хрипеть. Ро-
ман ударил се топором по голове. Она перестала хрипеть. Роман
подошел к печи. Первым с краю лежал Иван Чернов. Роман взял
его за руку и потянул. Иван Чернов упал с печи. Роман ударил его
топором по голове. Иван Чернов не двигался.

Роман потянул за руку Матвея Чернова. Матвей Чернов запла-
кал. Роман потянул сильней. Матвей Чернов упал с печи. Роман
ударил его топором по голове. Матвей Чернов не шевелился. На
печи проснулся Алексей Чернов и заплакал. Роман сказал ему: -
Не бойся. Или ко мне. Алексей Чернов заплакал громче. Роман
протянул руку и взял его за руку. Алексей Чернов плакал и упи-
рался. Роман подтянул его к краю пеуи и ударил топором по голо-
ве. Алексей Чернов стал биться. Роман ударил его топором по го-
лове. Алексей Чернов перестал биться и упал с печи. В это время
Степан Чернов застонал и сел на кровати. Он держался за голову.
Роман подошел к кровати и четыре раза ударил его топором по
голове. Степан Чернов упал на кровать и не шевелился. Роман
подошел к двери и вышел в сени. В сенях было темно. Он нащу-
пал дверь в правую половину дома. Дверь была не заперта. Роман
отворил дверь и вошел. Справа в углу стоял сундук. Справа у окна
стоял стол. Слева стояла печь. Рядом с печью стояла кровать. Ря-
дом с кроватью висела люлька, на печи спал Михаил Чернов. На
кровати спала жена Чернова Екатерина Чернова. Рядом с ней спал
сын Черновых Егор Чернов. На сундуке спал сын Черновых Ва-
силий Чернов. В люльке спала дочь Черновых Ксения. Роман по-
дошел к печи. Михаил Чернов громко храпел. От него пахло во-
дочным перегаром. Роман взял его за руку и потянул. Михаил Чер-
нов перестал храпеть. Роман подтянул его голову к краю печи.
Михаил Чернов стал просыпаться. Роман ударил ею топором по
голове. Михаил Чернов задрожал. Его вырвало. Роман ударил его
топором по шее. Михаил Чернов перестал дрожать. Екатерина
Чернова проснулась - Кто тут? — спросила она. Это я. Катя, -
ответил Роман, Роман Алексеевич. Твоего мужа рвет. — Госпо-
ди!— сказала она и стала слезать с кровати. Роман пошел к ней.
Екатерина Чернова встала на печи - Ой, что ж это?— спросила
она. Роман ударил Екатерину Чернову топором по голове. Екате-
рина Чернова закричала. Роман ударил ее топором по голове. Ека-
терина Чернова упала на пол. Она стонала. Роман опустился на
правое колено. Екатерина Чернова стонала и шевелилась. Роман
ударил ее топором по голове. Екатерина Чернова перестала сто-
нать. Она не шевелилась. Вас шт и й Чернов проснулся и закричал: -
Тятя! Тя гя! Тятя! Тятя! Роман пошел к нему. Василий Чернов по-
бежал к двери. Роман догнал его и ударил топором по голове. Ва-
силий Чернов упал и не шевелился. Роман подошел к люльке.
Ксения Чернова спала. Роман взял ее за ногу и вынул из люльки.
Он положил ее на пол. Ксения Чернова проснулась и стала пла-
кать. Роман опустился на правое колено и ударил Ксению Черно-
ву топором по голове. Ксения Чернова не шевелилась. Роман вы-
тер топор о люльку и пошел к двери. Он открыл дверь и вышел в
сени. Потом открыл другую дверь и вышел в сени. Потом открыл
другую дверь и вышел на крыльцо. Татьяна стояла на крыльце и
трясла колокольчиком. Роман взял ее за руку. Они сошли с крыльца
и пошли к соседнему дому. Это был деревянный дом Петра Его-
рова. Роман подошел к крыльцу. Возле крыльца в траве спал Сав-
ва Ермолаев. Роман подошел к Ермолаеву. Савва Ермолаев гром-
ко храпел. От него пахло водочным перегаром. Роман подал знак
Татьяне. Она затрясла колокольчиком. Роман опустился на пра-
вое колено и ударил Савву Ермолаева топором по голове. Савва
Ермолаев задергался. Роман ударил его топором по голове. Савва
Ермолаев перестал дергаться. Роман взошел на крыльцо. Татьяна
взошла на крыльцо за ним. Она стала трясти колокольчиком. Ро-
ман нажал на дверь. Дверь была не заперта. Роман вошел в сени.
В сенях было темно. Роман вошел в сени. Роман на ощупь нашел
ручку двери. Он открыл дверь и вошел. Слева стоял стол. Справа
стояла печь. Справа у окна стояли две кровати. Прямо у окна сто-
яла кровать. В углу справа стоял сундук. На сундуке спал Петр
Егоров. На печи спала жена Петра Егорова Надежда Егорова.
У окна на двух кроватях спали дети Егоровых: Любовь Егорова,
Иван Егоров, Тимофей Егоров, Макар Егоров и Антон Егоров. На
третьей кровати спали дети покойных Бориса и Марьи Егоровых:
Глафира и Василий Егоровы. Роман подошел к сундуку.

Петр Егоров громко храпел. От него пахло водочным перега-
ром. Роман подошел к изголовью сундука и ударил Петра Егорова
топором по голове. Петр Егоров не шевелился. Роман подошел к
печи. Голова Надежды Егоровой виднелась из-за занавески. На-
дежда Егорова громко храпела. От нее сильно пахло водочным
перегаром. Роман ударил ее топором по голове. Надежда Егорова
не пошевелилась. Роман подошел к кровати. На ней спали Глафи-
ра и Василий Егоровы. Роман ударил Василия Егорова топором
по голове. Василий Егоров стал выгибаться. Роман ударил его то-
пором по голове. Василий Егоров застонал. Роман ударил его то-
пором по голове. Василий перестал стонать и нс шевелился Гла-
фира Егорова проснулась. Маманя! — сказала она. Роман уда-
рил Глафиру Егорову топором по голове. Она упала на кровать и
не шевелилась. Роман подошел к другой кровати. На ней спали
Любовь Егорова и Иван Егоров. Роман ударил топором по голове
Любовь Егорову. Она не шевелилась Роман ударил топором по
голове Ивана Егорова. Иван Егоров застонал и упал с кровати.
Роман ударил его топором по голове. На другой кровати просну-
лись Тимофей Егоров и Антон Егоров.- Батяня! — крикнул Тимо-
фей Егоров. Антон Егоров заплакал. — Нс бойтесь, - сказал Ро-
ман и подошел к ним. — Батяня! Батяня! — кричал Тимофей Его
ров Роман ударил Тимофея Егорова топором по голове. Тимофей
Егоров упал на кровать и нс шевелился. Роман ударил топором по
голове Антона Егорова. Антон Егоров нс шевелился. Роман уда-
рил топором по голове Макара Егорова. Макар Егоров не шеве-
лился. Роман подошел к двери. Антон Егоров застонал. Роман
подошел к кровати. Антон Егоров стонал. Роман ударит Антона
Егорова топором по голове. Антон Егоров перестал стонать. Ро-
ман подошел к двери. Он открыл дверь и вышел в сени. Роман
прошел сени и вышел на скотный двор. Слева стоял хлев. Справа
стоял дровяной сарай. Посередине стоял сенной сарай. Роман
подошел к сенному сараю. К сараю была приставлена лестница.
Роман полез по лестнице. Он влез на сено. На сене справа спали
сыновья Егоровых Семен Егоров и Василий Егоров. Роман опус-
тился на колени возле Семена и Василия Егоровых. Семен Егоров
проснулся. - Ты кто? — спросил Семен Егоров. — Я Роман Алек-
сеевич, - сказал Роман и ударил его топором по голове. Семен
упал и замолчал. - Рятуйте! Рятуйте! - закричал Василий и бро-
сился к проему. Роман ударил сто топором по спине. Василий Его-
ров упал с сеновала на землю. Он полз по земле и стонал. Роман
спустился по лестнице на землю. Василий Егоров полз по земле и
стонал. Роман подошел к нему.

Василий Егоров повернулся к нему. — Не убивай! — сказал он. —
Не убивай, ради Бога! Роман ударил Василия Егорова топором по
голове. Василии Егоров упал и не шевелился. Роман вытер топор
о штаны Василия Егорова и пошел к дому Егоровых. Он прошел
сени и вышел на крыльцо. Татьяна стояла на крыльце и трясла
колокольчиком. Роман взял ее за руку. Они пошли к следующему
дому. Это была деревянная изба Дарьи Гудилиной. Роман и Татья-
на подошли к крыльцу. Из-под крыльца вылезла собака и залаяла.
Татьяна затрясла колокольчиком. Собака перестала лаять и залез-
ла под крыльцо. Роман и Татьяна взошли на крыльцо. Татьяна ос-
тановилась и стала трясти колокольчиком. Роман толкнул дверь.
Она была заперта. Роман сошел с крыльца, подошел к окну и
постучал. Ему не ответили. Роман постучал в окно. Ему нс отве-
тили. Он постучал в окно. Ему не ответили Он стучал и стал ждать.
В окне показалась Дарья Гудилина - Кто это? - спросила она. -
Это я, Роман Алексеевич, - сказал Роман и подошел к окну. -
Открой, - сказал он. Дарья Гудилина отошла от окна. Роман по-
дошел к крыльцу. Татьяна стояла на крыльце и трясла колоколь-
чиком. Роман взошел на крыльцо. Дверь открылась. На пороге
стояла Дарья Гудилина. — Это вы, батюшка9 - спросила она. —
Это мы, - ответил Роман и толкнул се в грудь. Дарья Гудилина
упала на пол. Роман вошел в сени и подошел к Дарье Гудилиной. —
Чаво, чаво это? — сказала Дарья и стала подниматься. Роман уда-
рил ее топором по голове. Дарья Гудилина закричала. Роман уда-
рил ее топором по голове. Дарья Гудилина упала на пол и нс дви-
галась. Роман подошел к другой двери. Он отворил лверь и вошел
в избу. Слева стоял стол. Справа стояла печь. Слева в углу стоял
сундук. Рядом с сундуком стояла лежанка. На лежанке сидел отец
Дарьи Гудилиной Парамон Гудилин. - Здравствуйте, — сказал Ро-
ман и пошел к Парамону Гудилину. — Дарья! Гадина, - сказал Па-
рамон Гудилин. Он был пьян. Роман подошел к нему и ударил его
топором по голове. Парамон Гудилин упал на пол и не двигался.
Роман подошел к двери и открыл се. Он вышел в сени. Потом он
вышел на крыльцо. На крыльце стояла Татьяна и трясла колоколь-
чиком. Роман взял ее за руку. Они пошли к следующему дому. Сле-
дующим был каменный дом Матвея Костичкова. Роман и Татьяна
подошли к крыльцу. На дворе залаяли собаки. Татьяна затрясла
колокольчиком. Собаки перестали лаять. Роман и Татьяна взош-
ли на крыльцо. Татьяна затрясла колокольчиком. Роман толкнул
дверь. Она была не запертой. Роман вошел в сени. В сенях было
темно. Роман нашел дверь и открыл ее. Он вошел в дом. Слева
стоял стол. Справа стояла печь.

Слева в углу стояла кровать. Возле кровати висела люлька. Возле
люльки стояла маленькая кровать. Справа в углу стояла лежанка.
Возле лежанки стоял сундук. На печи спали Матвей Костичков и
Авдотья Костичкова. На кровати спала дочь Костичковых Поли-
на Костичкова (Авдеева) со своим мужем Василием Авдеевым.
В л юльке спал сын Авдеевых Семен Авдеев. В маленькой кровати
спала дочь Авдеевых Наталья Авдеева. На лежанке спал сын Кос-
тичковых Иван Костичков. На сундуке спала дочь Костичковых
Анна Костичкова. Роман подошел к печи. Матвей Костичков и
Авдотья Костичкова громко храпели. От них пахло водочным пе-
регаром. Головы Матвея Костичкова и Авдотьи Костичковой ле-
жали близко от края печи. Роман ударил Матвея Костичкова то-
пором по голове. Матвей Костичков не двигался Роман ударил
Авдотью Костичкову топором по голове Авдотья Костичкова стала
дергаться. Роман ударил Авдотью Костичкову топором по голове.
Авдотья Костичкова не двигалась. Роман подошел к кровати. На
кровати спали Полина Авдеева и Вайилий Авдеев. Василий Авде-
ев сильно храпел. От них пахло водочным перегаром. Роман уда-
рил Василия Авдеева топором по голове. Василий Авдеев не дви-
гался. Полина Авдеева подняла голову. Роман ударил се топором
по голове. Полина Авдеева застонала. Роман ударил ее топором
по голове. Полина Авдеева нс двигалась. На маленькой кровати
проснулся сын Авдеевьх Семен Авдеев. Он поднял голову. Роман
ударил его топором по голове. Семен Авдеев не двигался. Роман
подошел к лежанке. На лежанке спал сын Косточковых Иван Ко-
стичков. От него пахло водочным перегаром. Роман ударил его
топором по голове. Иван Костичков задергал ногами. Роман уда-
рил его топором по голове. Иван Костичков не двигался. Дочь
Косточковых Анна Костичкова проснулась.

Она закричала и побежала к двери. Роман побежал за ней. Воз-
ле двери он догнал се и ударил топором по плечу. Убивают! Уби -
вают' - закричала Анна Костичкова и побежала от двери к кро-
ватям. - Мамушка! Мамушка! Убивают! - кричала она. Роман дог-
нал ее и ударил топором по спине. Анна Костичкова закричала
громче и побежала к двери - Убивают! Лихо! Лихушки! — кричала
она. Роман догнал ее возле двери и ударил топором по голове. Анна
Костичкова упала. Она стонала. Роман опустился на правое коле-
но и ударил ее топором по голове. Анна Костичкова не двигалась,
Роман вытер топор ночной рубашкой Анны Косточковой и подо-
шел клюльке. В люльке спал Семен Авдеев. Роман наклонил люль-
ку. Семен Авдеев выпал из люльки на пол и за плакат. Роман опу-
стился на правое колено и ударил Семена Авдеева топором по шее.
Голова Семена Авдеева покатилась по полу. Роман подошел к две-
ри, открыл ее и вышел всеми. Он прошел сени и вышел на крыль-
цо. Татьяна стояла на крыльце и трясла колокольчиком. Роман взял
се за руку. Они сошли с крыльца и пошли к следующему дому.
Следующим был каменный дом Фаддея Гирина. Роман подошел к
воротам и толкнул их. Ворота были нс заперты.

Татьяна затрясла колокольчиком. Роман вошел во двор и взо-
шел на крыльцо. Дверь на крыльце была открыта. Он прошел в
сени. В сенях было темно. Он нашел дверь в дом. Дверь была не
заперта. Роман открыл ее и вошел в дом. Слева стояла печь, спра-
ва стоял стол, слева в углу стояла кровать. Справа в углу стоял сун-
дук. На кровати спали Фаддей Гирин и его жена Прасковья Гири-
на. Роман пошел к кровати. Фаддей Гирин и Прасковья Гирина
сильно храпели. От них пахло водкой. Роман подошел к крова-
ти.- Кто тут? - спросил Фаддей Гирин и поднял голову. Роман
ударил его топором по голове. Фаддей Гирин упал с кровати и не
двигался. - Батюшки! — закричала Прасковья Гирина. Роман уда-
рил ее топором по голове. Прасковья Гарина упала на кровать. Она
стонала Дверь в дру|-ую половину дома открылась. На пороге стоял
сын Гириных Демьян Гирин. Он был пьян. - Чего тут? — спросил
он. - Ах ты! - Демьян Гирин бросился на Романа. Роман ударил
его топором по лицу. Демьян Гирин схватился руками за лицо и
пошел к печи. Роман ударил Демьяна Гирина топором по голове.
Демьян Гирин упал на пол и не двигался. Роман подошел к двери.
Он отворил ее и вошел в другую половину дома. Слева стоял стол.
Справа стояла печь. Впереди у окна стояла кровать. Воэле крова-
ти стоял сундук Роман подошел к кровати. Он опустился на ко-
лени и заглянул под кровать. Под кроватью лежала жена Демьяна
Гирина Марфа Гирина.  Господи, помилуй! - говорила она и кре-
стилась, — Господи, помилуй! Господи, помилуй. Роман встал с
колен, взял кровать за спинку и опрокинул. — Господи, помилуй!
Господи, помилуй! - говорила Марфа Гирина. Она поползла по
полу. Роман пошел за ней. — Не надо! Не надо! Не надо! — закри-
чала Марфа Гирина. Роман ударил ее топором по плечу. Марфа
Гирина закричала и заплакала. - Помилуй! Помилуй! — плакала
она и поползла к ногам Романа. Она стала обнимать его ноги. —
Помилуй! Не убивай! За что? — плакала она. Роман ударил ее то-
пором по голове. Марфа Гирина упала и не двигалась. Роман вы-
тер топор о ее ночную рубашку и пошел к двери. Он открыл дверь,
прошел первую половину дома. Потом открыл дверь в сени и вы-
шел в сени. Он прошел сени и вышел на крыльцо. Татьяна стояла
на крыльце и трясла колокольчиком. Роман взял ее за руку, и они
сошли с крыльца. Они вышли в ворота и пошли к следующему
дому. Следующим была деревянная изба Федора Самсонова. Ро-
ман и Татьяна подошли к крыльцу и взошли на него. Татьяна зат-
рясла колокольчиком. Роман толкнул дверь. Она была не заперта.
Роман вошел в сени В сенях на полу спал Федор Самсонов. От
него пахло волкой Роман опустился на правое колено и ударил
Федора Самсонова топором по голове. Федор Самсонов не дви-
гался. Роман открыл дверь и вошел в избу. Слева стоял стол. Справа
стояла печь. Возле печи стояла лежанка. Возле лежанки стоял сун-
дук. Воэле сундука на полу спала Агафья Самсонова. Роман подо-
шел к Агафье Самсоновой. От нее пахло водкой. Роман опустился
на правое колено и ударил Агафью Самсонову топором по голове.
Агафья Самсонова стала двигать ногами и руками. Роман ударил
Агафью Самсонову топором по голове. Агафья Самсонова не дви-
галась. Роман вытер топор об ее сарафан и подошел к двери. Ро-
ман открыл дверь и вышел в сени. Роман прошел сени и вышел на
крыльцо. Татьяна стояла на крыльце и трясла колокольчиком.
Роман взял ее за руку, и они сошли с крыльца. Роман и Татьяна
пошли к следующему лому. Следующим был каменный дом Исайи
Гудина. Роман и Татьяна подошли к воротам. Роман толкнул во-
рога. Ворота были не заперты. Собака залаяла за воротами. Татья-
на затрясла колокольчиком. Собака перестала лаять. Роман про-
шел в ворота. Роман перешел двор и взошел на крыльцо. Роман
толкнул дверь. Дверь была не заперта. Роман вошел в сени. В се-
нях на лежанке спал Иван Козлов. Роман подошел к лежанке. От
Ивана Козлова пахло водкой. Роман ударил Ивана Козлова топо-
ром по юлоне. Иван Козлов поднялся с лежанки и бросился на
Романа. Роман ударил Ивана Комова топором по лицу. Иван Коз-
лов схватил Романа за шею и стал душить. Роман ударил Ивана
Козлова топором по голове. Иван Комов упал и пополз к двери.
Роман ударил Ивана Комова топором по голове. Иван Комов
стонал. Роман ударил Ивана Козлова топором по голове. Иван
Комов перестал стонать и не двигался. Роман открыл дверь и во
шел влевую половину дома. Слева стоял стол, справа стояла печь.
Лежанка стояла воме печи. Сундук стоял воме лежанки. Кровать
стояла слева. На печи спал Исайя Гудин. На кровати спали сын
Исайи Гудина Иван Гудин и его жена Матрена Гудина. На лежанке
спали дети Ивана и Матрены Гудиных - Степан Гудин, Алексей
Гудин и Яков Гудин. Роман подошел к печи. Исайя Гудин сильно
храпел. От него пахло водкой. Роман взял Исайю Гудина за руку и
подтянул к краю печи. Попотворилися, — сказал Исайя Гудин.
Роман ударил его топором по голове. Исайя Гудин не двигался.
Роман подошел к кровати Иван и Матрена Гудины сильно храпе-
ли. От них пахло водкой. Роман ударил Ивана Гудина топором по
голове. Иван Гудин не двигался. Роман ударил Матрену Гудину
топором по голове. Матрена Гудина затряслась и стала приподни-
маться. Роман ударил Матрену Гудину топором по голове. Матре-
на Гудина упала на кровать и нс двигалась. Яков Гудин проснулся
и заплакал. Роман подошел к лежанке и ударил Якова Гудина то-
пором по голове. Яков Гудин упал на кровать и не двигался. Алек-
сей Гулин спрыгнул с кровати на пол и побежал к двери. Роман
побежал за ним и догнал его. Роман ударил Алексея Гудина топо-
ром по голове. Алексей Гудин упал и закричал: — Дяль! Не надо!
Дяль! Не надо! - кричал он. Роман ударил Алексея Гудина топо-
ром по голове. Алексей Гудин не двигался. Роман подошел к ле-
жанке. Степан Гудин спал на лежанке. Роман ударил Степана Гу-
дина топором по голове. Степан Гудин не двигался. Роман вытер
топор об лежанку и пошел к двери Роман открыл дверь и вышел в
сени. Роман подошел к другой двери. Роман отворил другую дверь
и вышел в правую половину дома Стол стоял справа. Печь стояла
слева. Кровать стояла справа в углу. Сундук стоял слева в углу. На
кровати спали сын Исайи Гудина Яков Гудин и его жена Наталья
Гудина. На печи спади дети Якова и Натальи Гудиных Варвара Гу-
дина и Михаил Гулин. Роман подошел к кровати. Яков Гудин силь-
но храпел. От него пахло водкой. Роман ударил Якова Гулина то-
пором по голове. Яков Гудин не двигался. Роман ударил Наталью
Гудину топором полипу. Наталья Гудина закричала. Роман ударил
Наталью Гудину топором по голове. Наталья Гудина перестала
кричать и не двигалась. Варвара Гудина и Михаил Гудин просну-
лись. — Мам! Мам! — позвала Варвара Гудина. Роман подошел к
печи. - Мам! Я боюся! — закричала Варвара Гудина. Роман схва-
тил Варвару Гудину за руку и потянул с печи. Варвара Гудина за-
визжала и упада на пол. Роман ударил Варвару Гудину топором по
голове. Варвара Гудина застонала. Роман ударил Варвару Гудину'
топором по голове. Варвара Гулина не двигалась. Роман протянул
руку и взял за руку Михаила Гудина. Михаил Гудин нс двигался.
Роман подтянул его к краю печи. Михаил Гудин не двигался Ро-
ман ударил Михаила Гудина топором по голове. Михаил Гудин не
двигался. Роман ударил Михаила Гудина топором по голове. Ми-
хаил Гудин не шевелился. Роман вытер топор о занавеску и пошел
к двери. Роман подошел к двери Роман открыл дверь и вышел на
крыльцо. Татьяна стояла на крыльце и трясла колокольчиком.
Роман взял ее за руку. Роман и Татьяна сошли с крыльца. Роман и
Татьяна прошли в ворота и пошли к следующему дому. Следую-
щей была изба Степаниды Егоровой. Роман и Татьяна подошли к
избе и взошли на крыльцо. Роман толкнул дверь. Дверь была за-
перта. Татьяна затрясла колокольчиком. За дверью было тихо. Ро-
ман постучал в дверь. За дверью было тихо. Роман постучал в
лвсрь. - Кто тут? - спросила за дверью Степанида Егорова. - Эго
я, Роман Алексеевич, — ответил Роман. - Кто? — спросила Степа-
нида Егорова. - Роман Алексеевич,- ответил Роман, - Открой-
те. — Да кто ж это? — спросила Степанида Егорова. — Это я, — от-
ветил Роман, - Роман Алексеевич Восяенников. Откройте. - Ца-
рица небесная! — сказала Степанида Егорова, — Да что ж это так?
Это вы, батюшка? - Это я, — ответил Роман, — Откройте. Степа-
нида Егорова открыла дверь. Роман ударил Степаниду Егорову то-
пором по голове Степанида Егорова упала. Роман закрыл дверь.
Татьяна трясла колокольчиком. Роман взял ее за руку. Роман и Та-
тьяна сошли с крыльца и пошли к следующему дому. Следующим
был дом Красновских. Роман и Татьяна прошли холм, прошли
липы и подошли к дому. Во дворе дома залаяли собаки. Татьяна
затрясла колокольчиком. Собаки перестали лаять. Роман и Татья-
на взошли на крыльцо. Роман толкнул дверь. Дверь была заперта.
Роман постучал железным кольцом в дверь. За дверью было тихо.
Татьяна трясла колокольчиком. Роман постучал в дверь. За две-
рью было тихо. Роман постучал в дверь. — Кто там? - спросила за
дверью Настасья Костичкова. - Роман Алексеевич. — ответил Ро-
ман. - Открой. Настасья Костичкова открыла дверь. Роман во-
шел и ударил Настасью Костичкову топором по голове. Настасья
Костичкова закричала и побежала от Романа. Роман побежал за
ней и ударил Настасью Костичкову топором по голове. Настасья
Костичкова упала на колени. Роман ударил Настасью Костичко-
ву топором по голове. Настасья Костичкова упала на пол и не дви-
галась. Роман пошел по коридору и повернул направо. Роман по-
дошел к двери спальни и открыл дверь. В спальне было темно.
Шкаф стоял справа, трюмо стояло слева, кровать стояла прямо
впереди. На кровати спала Надежда Георгиевна Красновская. Ро-
ман подошел к кровати и отдернул полог. - Петруша? - спросила
Надежда Георгиевна Красновская. Роман ударил Надежду Геор-
гиевну Краснонскую топором по голове. Надежда 1сор>исвна
Красновская задергалась. Роман ударил Надежду Георгиевну Крас-
новскуютопором по голове. Надежда Георгиевна Красновская пе-
рестала дергаться и не двигалась. Роман вытер топор о полог крова-
ти и пошел к двери. Роман открыл дверь и вышел в коридор. Ро-
ман прошел по коридору и вышел на крыльцо. Татьяна стояла на
крыльце и трясла колокольчиком. Роман взял ее за руку, и они
сошли с крыльца. Роман и Татьяна обошли дом Красновского и
подошли к саду. Роман отворил калитку и вошел в сад. Татьяна
затрясла колокольчиком. Роман пошел налево. Роман прошел ми-
мо яблонь и подошел к деревянной сторожке. Дверь сторожки была
открыта. Из двери сторожки вышла собака и легла на траве. Ро-
ман вошел в сторожку. Внутри сторожки стояла лежанка. На ле-
жанке лежат Парамон Коробов.

От него сильно пахло водкой. Роман подошел к лежанке и уда-
рил Парамона Коробова топором по голове. Парамон Коробов нс
двигался. Роман ударил Парамона Коробова гонором по лицу.
Парамон Коробов не двигался. Роман вышел из сторожки и по-
шел к калитке. Роман открыл калитку. Татьяна стояла возле ка-
литки и трясла колокольчиком. Роман взял Татьяну за руку, и они
пошли к следующему дому Роман и Татьяна прошли липы, про-
шли холм и остановились. Под ивовым кустом лежали Иван Куз-
нецов и Татьяна Авдеева. Они громко храпели. От них пахло вод-
кой. Роман подошел к кусту и ударил Ивана Кузнецова топором
по голове. Иван Кузнецов закричал. Татьяна затрясла колоколь-
чиком. Роман ударил Ивана Кузнецова топором по голове. Иван
Кузнецов перестал кричать и не двигался. Роман ударил Татьяну
Авдееву топором по голове. Татьяна Авдеева не двигалась. Роман
вытер топор о штаны Ивана Кузнецова. Татьяна перестала трясти
колокольчиком. Роман взял Татьяну за руку, и они пошли к следу-
ющему дому. Следующим был деревянный дом Ермолая Кузнецо-
ва. Роман и Татьяна подошли к воротам. За воротами залаяли со-
баки. Татьяна затрясла колокольчиком. Собаки перестали лаять.
Роман толкнул ворота. Ворота были не заперты. Роман вошел в
ворота и пошел к крыльцу. На крыльце сидел Ермолай Кузнецов и
курил. - Здравствуйте, - сказал Роман и взошел на крыльцо.

Ермолай Кузнецов встал с лавки и смотрел на Романа. — Чаво
это. это кто? - спросил Ермолай Кузнецов. — Это я, — сказал Ро-
ман и ударил Ермолая Кузнецова топором по голове. Ермолай Куз-
нецов упал с крыльца и не двигался. Роман открыл дверь и вошел
в сени. В сенях было темно. Роман нашел дверь и открыл ее. Ро-
ман вошел в избу. Стол стоял слева, печь стояла справа, лежанка
стояла возле печи. На лежанке спала жена Ермолая КузнецоваЛю-
бовь Кузнецова. На печи спала жена сына Ермолая Кузнецова
Ивана Кузнецова Дарья Кузнецова. Роман подошел к лежанке.
Любовь Кузнецова сильно храпела. Роман ударил Любовь Кузне-
цову топором по голове. Любовь Кузнецова не двигалась. Роман
подошел к печи. Роман взял за руку Дарью Кузнецову и потянул к
краю печи. Дарья Кузнецова проснулась и завизжала. Роман уда-
рил Дарью Кузнецову топором по голове. Дарья Кузнецова завиз-
жала 1-ромче и вырвала руку. Роман схватил ее за руку. Дарья Куз-
нецова вырвала руку и завизжала. Роман полез на печь. Дарья Куз-
нецова спрыгнула с печи и упала на пол. Роман спрыгнул с печи.
Дарья Кузнецова поднялась с пола и побежала к двери. Роман по-
бежал за ней. Дарья Кузнецова открыла дверь и выбежала в сени.
Она визжала. Роман выбежал за ней в сени. Дарья Кузнецова по-
бежала налево и выбежала на скотный двор. Роман бежал за ней.
Дарья Кузнецова забежала в хлев. Роман побежал за ней. Дарья
Кузнецова забежала в свинарник. Роман вошел в свинарник. Дверь
к свиньям была закрыта. Роман взялся за ручку двери и потянул.
Дарья Кузнецова завизжала в свинарнике. Она держала дверь из-
нутри. Роман стал дергать дверь. Дарья Кузнецова держала дверь
и визжала. Роман сильно дернул дверь. Дверь распахнулась. Ро-
ман вошел к свиньям. Слева в углу лежали две свиньи. За свинья-
милежала Дарья Кузнецова. Роман подошел к свиньям. Дарья Куз-
нецова обняла свинью и заплакала. Роман ударил Дарью Кузне-
цову топором по голове. Дарья Кузнецова не двигалась. Роман
вышел из свинарника. Роман прошел по двору и вошел в сени.
Роман прошел сени и вышел на крыльцо. Татьяна стояла на крыль-
це и трясла колокольчиком. Роман взял Татьяну за руку, и они со-
шли с крыльца. Роман и Татьяна пошли к следующему дому. Сле-
дующим был деревянный дом Степана Кузнецова. Роман и Татья-
на подошли к крыльцу дома. Из-под крыльца залаяла собака. Та-
тьяна потрясла колокольчиком. Собака ушла под крыльцо. Роман
и Татьяна взошли на крыльцо. Татьяна затрясла колокольчиком.
Роман толкнул дверь. Дверь была не заперта. Роман открыл дверь
и вошел в сени. В сенях было темно. Роман нашел дверь. Роман
открыл дверь и вошел в избу. Стол стоял слева. Печь стояла спра-
ва. Лежанка стояла возле печи. Сундук стоял слева в уыу. На ле-
жанке спали Степан Кузнецов и его жена Наталья Кузнецова. На
печи спали дети Степана и Натальи Кузнецовых - Петр Кузне-
цов, Егор Кузнецов и Василий Кузнецов. Роман подошел к лежан-
ке. Степан Кузнецов храпел.

От него пахло водкой. Роман ударил Степана Кузнецова топо-
’ ром по голове. Степан Кузнецов захрипел и задвигался. Роман
ударил Степана Кузнецова топором по голове. Степан Кузнецов
перестал хрипеть и двигаться. Наталья Кузнецова проснулась и
подняла голову. — Ой! Лихо мне! закричала она. Роман ударил
Наталью Кузнецову топором по голове. Наталья Кузнецова упала
на кровать. Роман ударил Наталью Кузнецову топором по голове.
Наталья Кузнецова не двигалась. Петр Кузнецов и Егор Кузнецов
проснулись и заплакали. Роман подошел к печи Роман протянул
руку и взял за ногу Егора Кузнецова. Егор Кузнецов плакал. Ро-
ман стянул Егора Кузнецова с печи. Егор Кузнецов упал с печи на
пол. Роман ударил Егора Кузнецова топором полипу. Егор Кузне-
цов закричал. Роман ударил Егора Кузнецова топором по голове.
Егор Кузнецов перестал кричать и не двигался. Петр Кузнецов
спрыгнул с печи и побежал к двери. Роман побежал за Петром
Кузнецовым. Петр Кузнецов упал на колени и сказал: — Дяденька!
Роман ударил Петра Кузнецова топором по голове. Петр Кузне-
цов упал на пол и не двигался. Роман подошел к печи. Василий
Кузнецов спал на печи. Роман взял Василия Кузнецова за ногу и
стянул с печи. Василий Кузнецов упал с печи и заплакал. Роман
ударил Василия Кузнецова топором по голове. Василий Кузнецов
не двигался. Роман подошел к двери. Роман открыл дверь и вы-
шел в сени. Роман прошел сени и вышел на крыльцо. Татьяна сто-
яла на крыльце и трясла колокольчиком. Роман взял Татьяну за
руку, и они сошли с крыльца. Роман и Татьяна пошли к следую-
щему дому. На дороге лежал Семен Коновалов. От него сильно
пахло водкой Роман опустился на правое колено. Татьяна затряс-
ла колокольчиком. Роман ударил Семена Коновалова топором по
голове. Семен Коновалов не двигался. Роман встал с колена и взял
Татьяну за руку. Роман и Татьяна пошли к следующему дому. Сле-
дующим был деревянный дом Авдея Коновалова. Роман и Татья-
на подошли к крыльцу дома. Роман и Татьяна взошли на крыль-
цо. Татьяна затрясла колокольчиком. Роман толкнул дверь. Дверь
была не заперта. Роман вошел в сени В сенях было темно. Роман
нашел дверь. Роман открыл дверь и вошел в избу. Справа стоял
стол. Печь стояла слева. Лежанка стояла рядом с печью. Сундук
стоял в правом углу. Второй сундук стоял рядом с первым сунду-
ком. На лежанке спали Авдей Коновалов и его жена Софья Коно-
валова. На печи спала жена сына Авдея и Софьи Коноваловых
Семена Коновалова Марфа Коновалова. На сундуке спал брат
Марфы Коноваловой Петр Гирин. Роман подошел к лежанке. Ав-
дей Коновалов и Софья Коновалова громко храпели. Роман уда-
рил Авдея Коновалова топором по голове. Авдей Коновалов зад-
вигался. Роман ударил Авдея Коновалова топором по голове. Ав-
дей Коновалов перестал двигаться. Роман ударил Софью Конова-
лову топором по голове. Софья Коновалова не двигалась. Роман
подошел к печи. Марфа Коновалова храпела. От нее пахло вод-
кой. Роман взял Марфу Коновалову за руку к потянул к краю
печи. — Чаво ты, сказала Марфа Коновалова. Роман подтянул
голову Марфы Коноваловой к краю печи. — Чаво дересси, — ска-
зала Марфа Коновалова. Роман удалял Марфу Коновалову топо-
ром по голове. Марфа Коновалова задергалась. Роман ударил
Марфу Коновалову топором по голове. Марфа Коновалова пере-
стала дергаться и не двигалась. Роман подошел к сундуку. Петр
Гирин сильно храпел. Роман ударил Петра Гирина топором по го-
лове. Петр Гирин не двигался.

Роман вытер топор о штаны Петра Гирина. Роман пошел к две-
ри. Роман открыл дверь и вышел в сени. Роман прошел сени и вы-
шел на крыльцо. Татьяна стояла на крыльце и трясла колокольчи-
ком. Роман взял Татьяну за руку. Роман и Татьяна сошли с крыльца.
Роман и Татьяна пошли к следующему дому. Следующим был дере-
вянный дом Акима Самсонова Роман и Татьяна подошли к крыль-
цу дома. На скотном дворе залаяла собака. Татьяна затрясла коло-
кольчиком. Собака перестала лаять. Роман и Татьяна взошли на
крыльцо. Роман потрогал дверь. Дверь была не заперта. Роман от-
крыл дверь и вошел в сени. В сенях было темно. Роман нашел дверь
и вошел в дом. Стол стояла слева. Печь стояла справа. Кровать сто-
яла справа в углу. Сундук стоял слева в углу. На кровати спали Аким
Самсонов и его жена Мария Самсонова. На печи спали лети Акима
и Марии Самсоновых Степанида Самсонова, Акулина Самсонова
и Иван Самсонов. Роман подошел к кровати Роман ударил Акима
Самсонова топором по голове. Аким Самсонов не двигался. Мария
Самсонова стала двигаться Роман ударил Марию Самсонову то-
пором по голове. Мария Самсонова продолжала двигаться. Роман
ударил Марию Самсонову топором по голове. Мария Самсонова
продолжала двигаться. Роман ударил Марию Самсонову топором
по голове Мария Самсонова перестала двигаться. Роман подошел
к печи. Роман взял за руку Акулину Самсонову и стянул с печи.
Акулина Самсонова упала на пол. Роман ударил Акулину топором
по голове. Акулина Самсонова не двигалась. Роман взял за руку
Степаниду Самсонову и стянул с печи. Степанида Самсонова упа-
ла на пол и заплакала. Роман ударил Степаниду Самсонову топо-
ром по голове. Степанида Самсонова перестала плакать и не двига-
лась. Роман взял за руку Ивана Самсонова и стянул с печи Иван
Самсонов упал на пол и заплакал. Роман ударил Ивана Самсонова
топором по голове. Иван Самсонов перестал плакать и не двигался.
Роман пошел к двери, Роман открыл дверь и вышел в сени. Роман
прошел налево и вышел на скотный двор. Роман прошел по скот-
ному двору и подошел к сенному сараю. Роман открыл дверь и во-
шел и сенной сарай.

Справа на сене спали Степан Самсонов и Мария Горохова. Ро-
ман подошел и ударил Степана Самсонова топором по голове.
Степан Самсонов не двигался - Убивают! — закричала Мария Го-
рохова. Мария Горохова побежала к двери. Роман ударил Марию
Горохову топором по спине. Мария Горохова закричала и упала.
Роман ударил Марию Горохову топором по голове. Мария Горо-
хова двигалась. Роман ударил Марию Горохову топором по голо-
ве. Мария Горохова перестала двигаться Роман прошел по скот-
номудвору. Роман вошел всени. Роман прошел и взошел на крыль-
цо. Татьяна стояла на крыльце и трясла колокольчиком. Роман взял
Татьяну за руку. Роман и Татьяна сошли с крыльца. Роман и Тать-
яна пошли к следующему дому. Следующим был деревянный дом
Петра Чернова. Роман и Татьяна подошли к дому. За воротами дома
залаяла собака Татьяна затрясла колокольчиком. Собака переста-
ла лаять. Роман и Татьяна подошли к воротам. Роман толкнул во-
рота. Ворота были заперты. Роман постучал в ворота. Никто не
отозвался. Роман постучал в ворота. Никто нс отозвался. Роман
постучал в ворота. — Кто таков? — спросил за воротами Петр Чер
нов. — Роман Алексеевич, - ответил Роман. - Откройте. — Какой
такой Роман Алексеевич? — спросил Петр Чернов. — Я Роман Алек-
сеевич Воспснников, - ответил Роман. Петр Чернов открыл во-
рота. Роман вошел на двор и ударил Петра Чернова топором по
голове Петр Чернов упал и не двигался. Роман прошел через двор
и подошел к крыльцу. Роман взошел на крыльцо и открыл дверь.
Роман вошел в сени. В сенях было темно Роман нашел дверь и
вошел влом. Стол стоя,! справа. Печь стояла слева.

Кровать стояла слева. Лежанка стояла возле печи. Люлька ви-
села возле лежанки. На кровати спала жена Пегра Чернова Екате-
рина Чернова. На лежанке спали дочь Черновых Мария, и ее муж
Василий Горохов В люльке спал сын Василия и Марии Гороховых
Пантелей Горохов. На печи спала дочь Василия и Марии Горохо-
вых Клавдия Горохова. Роман подошел к кровати. — Это кто.
Петь? — спросила Екатерина Чернова. — Это я, — ответил Роман.
Екатерина Чернова повернулась к нему. Роман ударил Екатерину
Чернову топором по голове. Екатерина Чернова закричала. Ро-
ман ударил Екатерину Горохову топором по голове. Екатерина Го-
рохова не двигалась. Василий Горохов проснулся и бросился на
Романа. Мария Горохова закричала и побежала к двери. Роман уда-
рил Василия Горохова топором полипу и побежал за Марией Го-
роховой. Василий Горохов упал на пол Мария Горохова открыла
дверь и выбежала в сени. Мария Горохова кричала. Роман выбе-
жал в сени. Мария открыла дверь и выбежала на крыльцо. Роман
выбежал на крыльцо и ударил Марию Горохову топором по голо-
ве. Мария 1орохова упала с крыльца на землю и не двигалась. Ро-
ман вошел в сени. Роман прошел сени и вошел в дом. Василий
Горохов полз по полу к двери. Клавдия Горохова кричала на печи.
Роман подошел к печи. Клавдия 1орохова кричала на печи. Роман
схватил Клавдию Горохову за руку. Клавдия Горохова кричала и
вырывалась. Роман подтянул Клавдию Горохову к краю печи и
ударил ее топором по голове. Клавдия Горохова упала с печи на
Пол и не двигалась. Роман подошел к люльке. Роман наклонил
люльку. Пантелей Горохов выпал из люльки на пол. Роман опус-
тился на правое колено. Пантелей Горохов заплакал. Роман уда-
рил Пантелея Горохова топором по голове. Пантелей Горохов пе-
рестал плакать и не двигался. Роман вытер топор о кровать и по-
шел к двери. Роман прошел сени и вышел на крыльцо. Мария Го-
рохова лежала на земле и стонала. Роман сошел с крыльца и
подошел к Марии Гороховой. Роман ударил Марию Горохову то-
пором по голове. Мария Горохова перестала стонать. Роман про-
шел двор и вышел за ворота. Татьяна стояла у ворот и трясла коло-
кольчиком. Роман взял ее за руку. Роман и Татьяна пошли к сле-
дующему дому. Следующим был деревянный дом Кузьмы Твсрдо-
хлебова. Роман и Татьяна подошли к дому. Роман и Татьяна взошли
на крыльцо. Татьяна затрясла колокольчиком. Роман толкнул
дверь. Дверь оказалась не заперта. Роман вошел в сени. В сенях
было темно. Роман нашел дверь. Роман открыл дверь и вошел в
дом. Слева стоял стол. Печь стояла справа. Кровать стояла возле
печи. Другая кровать стояла слева в углу. Сундук стоял слева. На
кровати спали Кузьма Твердохлебов и его жена Матрена Твердо-
хлебова. На другой кровати спали сын Твердохлебовых Иван Твер-
дохлебов и его жена Марфа Твердохлсбова. На печи спал брат Кузь-
мы Твердохлебова Парфен Твердохлебов. Роман подошел к кро
вати. Кузьма Твердохлебов громко храпел. От него пахло водкой.
Роман ударил Кузьму Твердохлебова топором по голове. Кузьма
Твердохлебов не двигался. Роман ударил Матрену Твердохлебову
топором по голове. Матрена Твердохлебова задвигалась. Роман
ударил Матрену Твердохлебову топором погодово. Матрена Твер-
дохтебова перестала двигаться. Роман подошел к другой кровати.
Иван Твердохлебов и Марфа Гвсрдохлебова громко храпели. От
них пахло водкой. Роман ударил Ивана Твердохлебова топором
по голове. Иван Твердохлебов нс двигался. Роман ударил Марфу
Твердохлебову топором по голове. Марфа Твердохлебова нс дви-
галась. Роман подошел к печи. Парфен Твердохлебов громко хра-
пел. От него пахло водкой. Роман взял Парфена Твердохлебова.
Роман подтянул Парфена Твердохлебова к краю печи. — Они и
сделали, — сказал Парфен Твердохлебов. Роман ударил Парфена
Твердохлебова топором по голове. Парфен Твердохлебов закри-
чал. Роман ударил Парфена Твердохлебова топором по голове.
Парфен Твердохлебов перестал кричать. Роман ударил Парфена
Твердохлебова топором по голове. Парфен Твердохлебов упал с
печи и не двигался. Роман вытер топор о спину Парфена Твердо-
хлебова и подошел к двери. Роман прошел в сени и вышел на
крыльцо. Татьяна стояла на крыльце и трясла колокольчиком.
Роман взял Татьяну за руку, и они сошли с крыльца. Роман и Тать-
яна пошли к следующему дому. Следующим был деревянный дом
Ивана Шубенкина. Роман и Татьяна подошли к дому. Роман и Та-
тьяна взошли на крыльцо. Татьяна затрясла колокольчиком. Ро-
ман потрогал дверь. Дверь была не заперта. Роман открыл дверь и
вошел в сени. Роман прошел сени и вошел вдом. Слева стоял стол.
Печь стояла справа Кровать стояла рядом с печью. Сундук стоял
рядом с кроватью На кровати спал Иван Шубенкин. На печи спал
сын Ивана Шубенкина Петр Шубенкин. Роман подошел к крова-
ти. Иван Шубенкин поднял голову. — Грабят, Петька! - закричал
Иван Шубенкин. Роман ударил Ивана Шубенкина топором по
лицу. Иван Шубенкин закричал. Петр Шубенкин вскочил с кро-
вати и побежал к двери. Роман побежал за Петром Шубснкиным.
Петр Шубенкин открыл дверь и споткнулся о порог. Петр Шу-
бенкин упал в сени Роман подбежал и ударил Петра Шубенкина
топором по шее. Петр Шубенкин закричал. Роман ударил Петра
Шубенкина топором по голове. Петр Шубенкин упал и нс дви-
гался Роман вошел вдом и подошел к Ивану Шубенкину. Иван
Шубенкин полз по полу. Роман ударил Ивана Шубенкина топо-
ром по голове. Иван Шубенкин упал и не двигался. Роман вытер
топор о спину Ивана Шубенкина. Роман подошел к двери.

Роман открыл дверь и вышел в сени. Роман прошел сени и
вышел на крыльцо. Татьяна стояла на крыльце и трясла колоколь-
чиком. Рядом с Татьяной стоял Егор Волков. — Оха, Господи, —
сказал Егор Волков и сошел с крыльца. Роман сошел с крыльца. —
Караул! - закричал Егор Волков и побежал. Роман побежал за Его-
ром Волковым. - Караул! — закричал Егор Волков. Роман догнал
Егора Волкова и ударил его топором'Ъо голове. Егор Волков упал
и не двигался. Роман ударил Егора Волкова топором по голове.
Егор Волков не двигался Татьяна подошла к Роману. Роман взял
Татьяну за руку. Роман и Татьяна пошли к следующему дому. Сле-
дующим был лом Сергея Волкова. Роман и Татьяна подошли к
воротам. Ворота были открыты. Татьяна затрясла колокольчиком.
Роман вошел в ворота и подошел к крыльцу. На крыльце спал
Кирилл Волков. От него пахло водкой. Роман ударил Кирилла
Волкова топором по голове. Кирилл Волков стал двигаться. Ро-
ман ударил Кирилла Волкова топором по голове. Кирилл Волков
перестал двигаться. Роман прошел в сени. В сенях было темно.
Роман нашел дверь и вошел в дом. Стол стоял справа. Ночь ст ояла
слева. Лежанка стояла возле печи. Другая лежанка стояла справа.
На лежанке спала жена Сергея Волкова Софья Волкова. Сергей
Волков спал на полу возле лежанки. На другой лежанке спала жена
Кирилла Волкова Агафья Волкова. На печи спали дети Кирилла и
Агафьи Волковых Матвей Волков и Борис Волков. Роман подо-
шел к лежанке. Сергей Волков громко храпел. От него пахло вод-
кой. Роман опустился на правое колено и ударил Сергея Волкова
топором по голове. Сергей Волков часто задышал. Роман ударил
Сергея Волкова топором по голове. Сергей Волков перестал ды-
шать и не двигался. Роман встал с колена и ударил Софью Волко-
ву топором по голове. Софья Волкова не двигалась.

Роман подошел к другой лежанке. От Агафьи Волковой пахло
водкой. Роман ударил Агафью Волкову топором по голове. Ага-
фья Волкова захрипела. Роман ударил Агафью Волкову топором
по голове. Агафья Волкова перестала хрипеть и не двигалась. Ро-
ман подошел к печи. Головы Матвея Волкова и Бориса Волкова
были на краю печи. Роман ударил Матвея Волкова топором по
голове. Матвей Волков не двигался. Роман ударил Бориса Волко-
ва топором по голове. Борис Волков закричал и упал с печи Ро-
ман ударил Бориса Волкова топором по спине. Борис Волков пе-
рестал кричать и не двигался. Роман подошел к двери и вышел в
сени. Роман повернул налево и вышел на скотный двор. Роман
прошел через двор и вышел в сад. Роман прошел мимо вишен и
яблонь и подошел к навесу. Под навесом на сене спал сын Сергея
и Софьи Волковых Алексей Волков Роман подошел к изголовью
и ударил Алексея Волкова топором по лицу. Алексей Волков схва-
тил руками топор и закричал. Роман вырвал топор из рук Алексея
Волкова. Алексей Волков кричал. Роман ударил Алексея Волкова
топором по голове. Алексей Волков перестал кричать и не двигал-
ся Роман вытер топор о сено, пошел к дому. Роман прошел через
скотный двор. Роман прошел сквозь сени и вышел на крыльцо.
Роман сошел с крыльца и ушел за ворота. Татьяна стояла за воро-
тами и трясла колокольчиком. Роман взял Татьяну за руку. Роман
и Татьяна пошли к следующему дому. Следующим был деревян-
ный дом Федора Христофоровича Огурцова. Роман и Татьяна по-
дошли к крыльцу. На дворе залаяла собака. Татьяна загрясла ко-
локольчиком. Собака перестала лаять. Роман попробовал дверь.
Дверь была заперта. Роман дернул ручку дверного колокольчика
Никто не ответил. Роман дернул ручку дверного колокольчика
Никто не ответил. Роман дернул ручку дверного колокольчика -
Это вы, батюшка? — спросила за дверью Пелагея Шубенкина. —
Это Роман Алексеевич, - ответил Роман. 1клагея Шубенкина от-
крыла дверь. Роман вошел в прихожую и ударил Пелагею Шубен-
кину топором по голове. Пелагея Шубенкина упала на пол и не
двигалась. Роман прошел в прихожую и остановился возле двух
дверей Роман открыл левую дверь и вошел в комнату. Печь сто-
яла слева. Комод стояла справа. Лежанка стояла впереди у окна.
На лежанке спал Прохор Самсонов. Роман подошел к лежанке.
Прохор Самсонов храпел. От него пахло водкой. Роман ударил
Прохора Самсонова топором по голове. Прохор Самсонов не дви-
гался. Роман вышел из комнаты и открыл другую дверь. Платя-
ной шкаф стоял слева. Сундук стоял справа. Лежанка стояла сле-
ва. В углу на лежанке спал Тимофей Чернов. Роман подошел к ле-
жанке. Тимофей Чернов поднял голову. - Кто тут? — спросил Ти-
мофей Чернов. Роман ударил Тимофея Чернова топором по голове.
Тимофей Чернов закричал. Роман ударил Тимофея Чернова топо-
ром по голове. Тимофей Чернов упал и перестал кричать. Роман
вышел из комнаты и пошел к спальне. Роман открыл дверь и во-
шел в спальню Платяной шкаф стоял слева. Печь стояла справа.
Кровать стояла посередине комнаты. На кровати спала Варвара
Митрофановна Огурцова. Роман подошел к кровати. — Федень-
ка? — спросила Варвара Митрофановна, - Господи, кто это? -
Роман ударил Варвару Митрофановну топором по голове. Варва-
ра Митрофановна перестала двигаться. Роман вышел из спальни
и пошел налево. Роман открыл дверь гостиной и вошел. Стол сто-
ял посередине. Диван стоял слева. Буфет стоял справа. Кровать
стояла справа. На диване спал Илья Спиридонович Ребров. На
кровати спал Валентин Евграфович Толстиков. Роман подошел к
дивану и ударил Илью Спиридоновича топором по голове. Илья
Спиридонович зашевелился. Роман ударил Илью Спиридонови-
ча топором по гатове. Илья Спиридонович перестал шевелиться.
Роман прошел к кровати. Валентин Евграфович громко храпел.
Роман ударил Валентина Евграфовича топором по голове. Вален-
тин Евграфович не двигался. Роман ударил Валентина Евграфови-
ча топором по голове. Валентин Евграфович не двигался. Роман
вытер топор о простыню и вышел из гостиной Роман пошел на-
право и подошел к двери Роман открыл дверь и вошел в комнату.
С тол стоял слева. Сундук стоял справа. Кресло стояло справа. Кро-
вать стояла впереди. На кровати спали Иван Иванович Златовра-
тов и его жена Амалия Феоктистовна Златовратова. Роман подо-
шел к кровати. Роман ударил Ивана Ивановича топором по голо-
ве. Иван Иванович застонал и замахал руками. Амалия Феоктис-
товна закричала. Роман ударил Амалию Фсоктистовную топором
по голове Амалия Феоктистовна упала с кровати на пол и не дви-
галась. Иван Иванович стонал и шевелил руками. Роман ударил
Ивана Ивановича топором по голове. Иван Иванович шевелил
руками. Роман ударил Ивана Ивановичатопором по голове. Иван
Иванович перестал шевелить руками. Роман ударил Ивана Ива-
новича топором по голове. Иван Иванович не двигался. Роман
вытер топор о простыню и вышел из комнаты. Роман прошел на-
лево. Роман прошел коридор и вышел в прихожую. Роман про-
шел прихожую и вышел на крыльцо. Татьяна стояла на крыльце и
трясла колокольчиком. Роман взял Татьяну за руку Роман и Тать-
яна сошли с крыльца. Роман и Татьяна пошли к пасеке. Роман и
Татьяна подошли к калитке. Татьяна затрясла колокольчиком.
Роман открыл калитку и вошел на пасеку. На пасеке залаяла соба-
ка. Собака подбежала к Роману. Роман пошел по пасеке. Собака
перестала лаять и отошла. Роман прошел мимо ульев и подошел к
сторожке. Дверь сторожки была открыта. Роман вошел в сторож-
ку. В сторожке стояла лежанка. На лежанке спал Тимофей Пер-
фильев. Роман ударил Тимофея Перфильева топором по голове.
Тимофей Перфильев застонал и упал с лежанки на землю. Роман
ударил Тимофея Перфильева топором по голове. Тимофей Пер-
фильев перестал стонать и не двигался. Роман вышел из сторожки
и пошел по пасеке. Роман подошел к калитке и вышел из пасеки.
Татьяна стояла возле калитки и трясла колокольчиком. Роман взял
Татьяну за руку, и они пошли к следующему дому. Следующим был
деревянный дом Ивана Потапова. Роман и Татьяна подошли к дому.
Роман и Татьяна взошли на крыльцо. Татьяна затрясла колоколь-
чиком. Роман попробовал открыть дверь. Дверь была не заперта.
Роман вошел в сени. В сенях было темно. Роман прошел сени и
вошел в дом. Справа стояла печь. Слева стоял стол. Справа в углу
стояла лежанка. На лежанке спали Иван Потапов и его жена Ма-
рия Потапова. На печи спала дочь Потаповых Полина Потапова.
Роман подошел к лежанке. Иван Потапов поднял голову. Роман
ударил Ивана Потапова топором по голове. Иван Потапов упал на
кровать. Мария Потапова закричала. Роман ударил Марию Пота-
пову топором по голове. Мария Потапова упала с кровати.

Полина Потапова спрыгнула о печи и побежала к двери. Ро-
ман побежал за Полиной Потаповой. Полина Потапова выбежала
в сени. Роман выбежал в сени. Полина Потапава взбежала на
крыльцо. На крыльце стояла Татьяна и трясла колокольчиком.
Полина Потапова упала на пол крыльца. Роман подбежал к ней и
ударил Полину Потапову топором по спине Полина Потапова не
двигалась. Роман ударил Полину 11отапову топором по голове.
Полина Потапова не двигалась. Роман взял Татьяну за руку. Ро-
ман и Татьяна сошли с крыльца и пошли к следующему дому. Сле-
дующим был каменный дом Марея Сухорукова. Роман и Татьяна
подошли к воротам. За воротами залаяла собака. Татьяна затрясла
колокольчиком. Собака перестала лаять. Роман толкнул ворота.
Ворота были не заперты. Роман вышел в ворота и подошел к
крыльцу. Роман взошел на крыльцо. Дверь в сени была открыта.
Роман прошел в сени и столкнулся с Алексеем Сухоруковым. Алек-
сей Сухоруков вошел в сени со скотного двора. — Ты чаво? —спро-
сил Алексей Сухоруков. Роман ударил Алексея Сухорукова топо-
ром по липу. Алексей Сухоруков упал. Роман ударил Алексея Су-
хорукова топором по голове. Алексей Сухоруков не двигался. Ро-
ман открыл дверь и вошел в дом. Стол стоял слева. Печь стояла
справа. Комод стоял слева. Лежанка стояла возле печи. На лежан-
ке спал Марей Сухоруков. Роман подошел к лежанке и ударил
Марея Сухорукова топором по голове. Марей Сухоруков не дви-
гался. Роман подошел к двери рядом с лежанкой. Роман открыл
дверь и вошел в другую половину дома. Стол стоял слева. Печь
стояла справа. Кровать стояла справа. Вторая кровать стояла ря-
лом с первой кроватью. Сундук стоял слева. Второй сундук стоял
рядом с первым сундуком. На первой кровати спал сын Марея
Сухорукова Митрофан Сухоруков. На второй кровати спал сын
Марея Сухорукова Иван Сухоруков. Роман подошел к первой кро-
вати. Митрофан Сухоруков храпел. От него пахло водкой. Роман
ударил Митрофана Сухорукова топором по голове. Митрофан
Сухоруков нс двигался. Роман подошел ко второй кровати. Иван
Сухоруков храпел. От него пахло водкой. Роман ударил Ивана
Сухорукова топором по голове. Иван Сухоруков закричал. Роман
ударил Ивана Сухорукова топором по голове. Иван Сухоруков
перестал кричать. Роман ударил Ивана Сухорукова топором по
голове. Иван Сухоруков нс двигался. Роман вытер топор просты-
ней и подошел к двери. Роман открыл дверь и перешел в первую
половину дома. Роман прошел первую половину дома и вышел в
сени. Роман прошел сквозь сени и вышел на крылыю. Роман со-
шел с крыльца и подошел к воротам. Татьяна стояла у ворот и тряс-
ла колокольчиком. Роман взял Татьяну за руку, и они пошли к сле-
дующему дому. Следующим был деревянный дом Аграфены Шу-
бенкиной. Роман и Татьяна подошли к крыльцу. Роман и Татьяна
взошли на крылыю. Татьяна затрясла колокольчиком. Роман тол-
кнул дверь Дверь была заперта. Роман постучал в дверь. Никто не
ответил. Роман постучал н дверь. Никто не ответил. Роман посту-
чал в дверь. — Кто тут? — спросила за дверью Аграфена Шубенки-
на. - Это я. - ответил Роман,- Роман Алексеевич Воспенников. -
Аграфена Шубенкина открыла дверь. Роман вошел в сени и уда-
рил Аграфену Шубенкину топором по голове. - Убили! - закри-
чала Аграфена Шубенкина и упала. Роман ударил А|рафену Шу-
бенки ну топором в 1рудь. Аграфена Шубенкина не двигалась. Ро-
ман открыл дверь и вошел в дом. Стол стоял справа. 11счь стояла
слева. Лежанка стояла возле печи. Сундук стоял возле лежанки.
На сундуке сидела сестра Аграфены Шубенкиной Олыа Шубен-
кина. - Груня? Ой, кто это? Груня! Груня! Груня! - сказала Ольга
Шубенкина. Роман подошел к сундуку и ударил Ольгу Шубснки-
ну топором по голове. Олыа Шубенкина упала на пол и не двига-
лась. Роман вытер топор о спину Ольги Шубенкиной и вышел в
сени. Роман прошел сени и вышел на крылыю. Татьяна стояла на
крыльце и трясла колокольчиком. Роман взял Татьяну за руку.
Роман и Татьяна сошли с крыльца и пошли к следующему дому.
Следующим был деревянный дом Ивана Самсонова. Роман и Та-
тьяна подошли к ворогам. Ворота были открыты. Татьяна затряс-
ла колокольчиком. Роман вышел надвор. Надворе спал Николай
Самсонов. Рядом с Николаем Самсоновым спал его браг Федор
Самсонов. Роман подошел к Николаю Самсонову и ударил его
топором по голове. Николай Самсонов не двигался. Роман подо-
шел к Федору Самсонову и ударил его топором по голове. Федор
Самсонов не двигался. Роман подошел к крыльцу. Роман взошел
на крыльцо. Роман прошел в сени. Роман открыл дверь и вошел в
дом. Стол стоял слева. Печь стояла справа. Лежанка стояла возле
печи. Люлька висела возле лежанки. Належанке спали Иван Сам-
сонов и его жена Пелагея Самсонова. В люльке спал сын Пелагеи
Самсоновой Николай Самсонов. На полу возле печи спал брат
Пелагеи Самсоновой Иван Чернов. Роман подошел к лежанке.
Роман опустился на правое колено и ударил Ивана Чернова топо-
ром по голове. Иван Чернов задвигался. Роман ударил Ивана Чер-
нова топором по голове. Иван Чернов перестал двигаться. Роман
ударил Ивана Самсонова топором по голове. Иван Самсонов за-
кричал. Пелагея Самсонова проснулась и бросилась на Романа.
Роман ударил Пелагею Самсонову топором по голове Пелагея
Самсонова закричала и упала с кровати на пол. Роман ударил И ва-
на Самсонова топором по голове. Иван Самсонов не двигался. Пе-
лагея Самсонова лежала на полу и плакала. Роман ударил Пела-
гею Самсонову топором по голове. Пелагея Самсонова перестала
плакать и не двигалась. Роман наклонил люльку. Николай Самсо-
нов выпал из люльки на пол. Роман ударил Николая Самсонова
топором в спину. Николай Самсонов заплакал. Роман ударил Ни-
колая Самсонова топором по голове. 1 (иколай Самсонов перестал
плакать и не двигался. Роман вытер топоролюльку и пошел к две-
ри. Роман вышел в сени. Роман прошел сени и взошел на крыль-
цо. Роман сошел с крыльца и подошел к воротам. Роман вышел за
ворота. Татьяна стояла у ворот и трясла колокольчиком. Роман взял
Татьяну за руку, и они пошли к следующему дому. Следующим был
лом Алексея Самсонова. Роман и Татьяна подошли к крыльцу
дома. Роман толкнул дверь. Дверь была не заперта. Татьяна за-
трясла колокольчиком. Роман открыл дверь и вошел в сени. В се-
нях на полу спал [ёрасим Самсонов. От него пахло водкой. Роман
ударил Герасима Самсонова топором по шее. Герасим Самсонов
нс двигался. Роман ударил Герасима Самсонова топором по голо-
ве. Герасим Самсонов нс двигался. Роман нашел дверь. Роман от-
крыл дверь и вошел вдом. Стол стоял слева. Печь стояла справа.
Лежанка стояла слева. Сундук стоял справа. На полу спал Алек-
сей Самсонов. На лежанке спали жена Алексея Самсонова Евдо-
кия Самсонова и брат Алексея Самсонова Степан Самсонов. На
печи спали дети Алексея Самсонова и Евдокии Самсоновой Аг-
лая Самсонова и Петр Самсонов. Роман подошел к лежанке и уда-
рил Степана Самсонова топором покину. Степан Самсонов зас-
тонал. Роман ударил Евдокию Самсонову топором по голове. Ев-
докия Самсонова не двигалась. Роман ударил Степана Самсонова
топором по голове. Степан Самсонов не двигался. Роман ударил
Алексея Самсонова топором по (олове. Алексей Самсонов не дви-
гался. - Батяня! Батя ня! - закричала Аглая Самсонова. Роман по-
дошел к печи. Аглая Самсонова кричала. Роман схватил Аглаю
Самсонову за руку и подтянул на край печи. Роман ударил Аглаю
Самсонову топором по голове. Аглая Самсонова упала с печи и не
двигалась Роман взял за ногу Петра Самсонова и стянул его с печи.
Петр Самсонов упал на пол и заплакал. Роман ударил Петра Сам-
сонова топором по голове. Петр Самсонов перестал плакать. Ро-
ман ударил Петра Самсонова топором по голове. Петр Самсонов
не двигался. Роман вытер топор о спину Петра Самсонова и вы-
шел в сени. Роман прошел сквозь сени и вышел в сад. Возле двери
под навесом спали сын Алексея Самсонова Николай и Мария
Шубенкина. Роман подошел к навесу и ударил Марию Шубснки-
ну топором по голове. Николай Самсонов проснулся и бросился
на Романа. Роман ударил Николая Самсонова топором по плечу.
Николай Самсонов закричал. Роман ударил Николая Самсонова
топором по голове. Николай Самсонов упал. Роман ударил Нико-
лая Самсонова топором по голове. Николай Самсонов не двигал-
ся. Мария Шубенкина стонала. Роман ударил Мария Шубенкину
гонором по голове. Мария Шубенкина перестала стонать и нс дви-
галась. Роман вытер топор сеном и вошел в сени. Роман прошел
сени и вышел на крыльио. Татьяна стояла на крыльце и трясла
колокольчиком. Роман взял Татьяну за руку, и они сошли с крыль-
ца. Роман и Татьяна пошли к следующему дому. Следующим был
дом Кузьмы Самсонова Роман и Татьяна подошли к крыльцу дома.
На дворе дома залаяла собака. Татьяна затрясла колокольчиком.
Собака перестала лаять. Роман толкнул дверь. Дверь была запер-
та. Роман постучал в дверь. Никто нс отозвался. Роман постучал в
дверь. Никто не отозвался. Роман постучал в дверь. Дверь откры-
ли. На пороге стояла жена Кузьмы Самсонова Анна Самсонова.
Роман ударил Анну Самсонову топором по голове. Анна Самсо-
нова побежала в сени. Роман побежал за Анной Самсоновой и
ударил ее топором по шее. Анна Самсонова упала и не двигалась.
Роман открыл дверь и вошел в дом. Стол стоял слева. Печь стояла
справа. Лежанка стояла возле печи. Сундук стоял слева в углу. На
лежанке спал Кузьма Самсонов. — Нюр! Кто там полуночнича-
ет? - спросил Кузьма Самсонов. Роман подошел к лежанке и уда-
рил Кузьму Самсонова топором по голове. Кузьма Самсонов за-
кричал. Роман ударил Кузьму Самсонова топором по голове. Кузь-
ма Самсонов перестал кричать и не двигался. Роман подошел к
двери и вышел в сени. Роман прошел сени и вышел на крыльцо.
Татьяна стояла на крыльце и трясла колокольчиком. Роман взял
Татьяну за руку, и они сошли с крыльца. Роман и Татьяна пошли к
следующему дому. Следующим был дом Георгия Самсонова. Ро-
ман и Татьяна подошли к крыльцу. Роман и Татьяна взошли на
крыльцо. Татьяна затрясла колокольчиком. Роман толкнул дверь.
Дверь была не заперта. Роман открыл дверь и вошел в сени. В се-
нях было темно. Роман нашел дверь в дом и открыл ее. Роман во-
шел в дом. Стол стоял слева. Печь стояла справа. Лежанка стояла
рядом с печью. Кровать стояла рядом с лежанкой. Люлька висела
рядом с кроватью. Сундук стоял слева в углу. Второй сундук стоял
рядом с первым сундуком. На лежанке спали Георгий Самсонов и
его жена 11елагея Самсонова. На кровати спала дочь Самсоновых
Мария Самсонова. На сундуках спали дочери Самсоновых Анна
Самсонова и Полина Самсонова. В люльке спал сын Самсоновых
Георгий Самсонов Роман подошел к лежанке и ударил (соргия
Самсонова топором по голове. Георгий Самсонов не двигался.
Роман ударил Пелагею Самсонову гонором по голове. Пелагея
Самсонова застонала и упала с лежанки на пол. Роман ударил
Пелагею Самсонову топором поголове. Пелагея Самсонова пере-
стала стонать и не двигалась. Роман подошел к кровати. Мария
Самсонова подняла голову. Роман ударил Марию Самсонову то-
пором по голове. Мария Самсонова задвигалась. Роман ударил
Марию Самсонову топором по голове. Мария Самсонова двига-
лась. Роман ударил Марию Самсонову топором поголове. Мария
Самсонова перестала двигаться. Роман подошел к сундуку и уда-
рил Анну Самсонову топором по голове. .Лина Самсонова не дви-
галась. Роман ударил Полину Самсонову топором поголове. По-
лина Самсонова не двигалась. Роман подошел к люльке и накло-
нил ее. Георгий Самсонов выпал из люльки на пол и заплакал.
Роман ударил Георгия Самсонова топором по голове. Георгий Сам-
сонов перестал плакать и не двигался. Роман вытер топор о под-
стилку и пошел к двери. Роман открыл дверь и вышел в сени. Ро-
ман прошел сени и вышел на крыльцо. Татьяна стояла на крыльце
и трясла колокольчиком. Роман взял Татьяну за руку; и они сошли
с крыльца. Роман и Татьяна пошли к следующему дому. Следую-
щим был дом Марка Твердохлебова/Роман и Татьяна подошли к
воротам дома. За воротами залаяла собака. Татьяна затрясла ко-
локольчиком. Собака перестала лаять. Роман толкнул ворота. Во-
рота были не заперты. Роман вошел в ворота и подошел к крыль-
цу лома. Роман взошел на крыльцо. Роман открыл дверь и вошел
в сени. Роман нашел дверь и вошел вдом. Стол стоял справа. Печь
стояла слева. Лежанка стояла справа. Сундук стоял слева в утлу.
На печи спал Марк Твердохлебов. На лежанке спали сын Марка
Твердохлебова Иван Т вердохлебов и его жена Аксинья Твердохле-
бова. На сундуке спали дети Ивана и Аксиньи Твердохлебовых
Настасья и Николай Твсрдохлебовы. Роман подошел к лежанке.
Иван Твердохлебов и Аксинья Твердохлебовы громко храпели. От
них пахло водкой. Роман ударил Ивана Твердохлебова топором
по голове. Иван Твердохлебов закричал и вскочил с лежанки. Ро-
ман ударил Ивана Твердохлебова топором по голове. Иван Твер-
дохлебов упал на пол и не двигался. Марк Твердохлебов спрыгнул
с печи и ударил Романа поленом по спине. Роман ударил Марка
Твердохлебоватопором побоку; Марк Твердохлебовударил Рома-
на поленом по голове. Роман ударил Марка Твердохлебова топо-
ром по голове. Марк Твердохлебов упал на колени. Роман ударил
Марка Твердохлебова топором по голове. Марк Твердохлебов упал
на пол и не двигался. Роман подошел к лежанке. Аксинья Тнсрдо-
хлебова спала. Роман ударил Аксинью Твердохлебову топором по
голове. Аксинья Твердохлебова не двигалась. Роман подошел к
сундуку и ударил Николая Твердохлебова топором по голове. Ни-
колай Твердохлебов не двигался. Роман ударил Настасью Твердо-
хлебову топором по голове. Настасья Твердохлебова задергалась.
Роман ударил Настасью Твердохлебову топором по голове. Наста-
сья Твердохлебова перестала дергаться и не двигалась. Роман вы-
тер топор об одеяло и подошел к двери. Роман вышел в дверь и
прошел сквозь сени. Роман вышел на крыльцо. Роман сошел с
крыльца и подошел к воротам. Татьяна стояла у ворот и трясла
колокольчиком. Возле Татьяны на граве сидел Иван Чернов. Он
был пьян. Роман ударил Ивана Чернова топором по голове. Иван
Чернов упал и не двигался. Роман взял Татьяну за руку, и они по-
шли к следующему дому. Следующим был дом Марея Твердохле-
бова. Роман и Татьяна подошли к крыльцу. Татьяна затрясла ко-
локольчиком. Роман взошел на крыльцо и толкнул дверь. Дверь
была нс заперта. Роман вошел в ссни. Роман нашел дверь и вошел
в дом. Стол стоял слева. Печь стояла справа. Кровать стояла сле-
ва Лежанка стояла возле печи. Сундук стоял возле лежанки. На
кровати спал Марей Твердохлебов На лежанке спали браг Марея
Твердохлебова Алексей Твердохлебов и его жена Варвара Твердо-
хлебова. Роман подошел к кровати. Марей Твердохлебов поднял
голову. Роман ударил Марея Твердохлебова топором по голове.
Марей Твердохлебов не двигался. - Убивают! - закричала Варва-
ра Твердохлебова. Алексей Твердохлебов спал. — Убивают! — за-
кричала Варвара Твердохлебова и побежала к двери. Роман побе-
жал за ней. Варвара Твердохлебова выбежала в сени. Роман выбе-
жал за ней и ударил Варвару Твердохлебову топором по голове.
Варвара Твердохлебова упала и перестала кричать. Роман ударил
Варвару Твердохлебову топором по спине. Варвара Твердохлебова
не двигалась. Роман вошел в дом и подошел к лежанке. Алексей
Твердохлебов спал. От него пахло водкой. Роман ударил Алексея
Твердохлебова топором по шее. Алексей Твердохлебов задвигал-
ся. Роман ударил Алексея Твердохлебова топором по голове. Алек-
сей Твердохлебов перестал двигаться. Роман подошел к двери и
вышел в сени. Роман прошел сквозь сени и вышел на крыльцо.
Татьяна стояла на крыльце и трясла колокольчиком. Роман взял
Татьяну за руку, и они сошли с крыльца. Роман и Татьяна пошли к
следующему дому. Следующим был дом Ивана Горохова. Роман и
Татьяна подошли к крыльцу дома. Татьяна затрясла колокольчи-
ком. Роман взошел на крыльцо и толкнул дверь. Дверь была не
заперта. Роман вошел в сени. Роман открыл дверь и вошел в дом.
Стол стоял слева. Печь стояла справа. На полу спали Иван Горо-
хов и его жена Мария Горохова. Рядом на полу спали дети Горохо-
вых: Иван Горохов, Петр Горохов, Зосима Горохов и Настасья Го-
рохова. На печи спала дочь Гороховых Анна Горохова. Роман по-
дошел к Ивану Горохову. Иван Горохов сильно храпел. От него
пахло водкой. Роман ударил Ивана Горохова топором по голове.
Иван Горохов перестал стонать и не двигался. Роман ударил Ива-
на Горохова топором по голове. Иван Горохов не двигался. Роман
ударил Зосиму Горохова топором по голове. Зосима Горохов за-
кричал. Роман ударил Зосиму Горохова топором по голове. Зоси-
ма Горохов перестал кричать Роман ударил Настасью Горохову то-
пором по голове. Настасья Горохова не двигалась. Роман подошел
к печи. Роман взял Анну Горохову за руку и потянул с печи. Анна
Горохова закричала. Роман стянул Анну Горохову на край печи и
ударил ее топором по голове. Анна Горохова перестала кричать.
Роман ударил Анну Горохову топором по шее. Анна Горохова упа-
ла с печи на пол и не двигалась. Роман вытер топор соломой и
подошел к двери. Роман вышел в сени. Роман прошел сени и вы-
шел на скотный двор Роман прошел скотный двор и подошел к
сенному сараю. К сенному сараю была приставлена лестница.
Роман полез по лестнице наверх. Роман слез на сено. Справа на
сене спали сын Ивана Горохова Николай Горохов и Анна Твердо-
хлебова. Роман ударил Николая Горохова топором поголове Ни-
колай Горохов не двигался. Анна Твердохлебова закричала и схва-
тила Романа за руку Роман ударил Анну Твсрдохлебову топором
по голове. Анна Твердохлебова упала и не двигалась. Роман вытер
топор о сено и слез с сеновала. Роман прошел скотный двор и во-
шел в сени. Роман прошел сени и вышел на крыльцо. Татьяна сто-
яла на крыльце и трясла колокольчиком. Роман взял Татьяну за
руку, и они сошли с крыльца. Роман и Татьяна пошли к следую-
щему дому. Следующим был дом Козьмы Твердохлебова. Роман и
Татьяна подошли к крыльцу дома. Роман и Татьяна взошли на
крыльцо дома. Татьяна затрясла колокольчиком. Роман толкнул
лверь. Дверь была не заперта. Роман вошел в сени. Роман нашел
дверь в дом. Роман открыл дверь и вошел в дом. Стол стоял спра-
ва. Печь стояла слева. Лежанка стояла возле печи. Вторая лежан-
ка стояла возле первой лежанки. На лежанке спали Козьма Твер-
дохлебов и его жена Авдотья Твердохлебова. На второй лежанке
спал сын Твердохлебовых Антон Твердохлебов. Роман подошел к
лежанке. Козьма Твердохлебов |ромко храпел. От него пахло вод-
кой. Роман ударил Козьму Твердохлебова топором поголове. Козь-
ма Твердохлебов не двигался. Авдотья Твердохлебова закричала.
Роман ударил Авдотью Твердохлебову топором по голове. Авдо-
тья Твердохлебова закричала. Антон Твердохлебов вскочил с ле-
жанки и побежал к двери. Роман побежал за Антоном Твердохле
бовым. Антон Твердохлебов открыл дверь и выбежал в сени Ро-
ман бежал за Антоном Твердохлебовым. Антон Твердохлебов вы-
бежал на скотный двор и побежал в сад. Роман бежал за Антоном
Твердохебовым. Антон Твердохлебов подбежал к забору сада. Ро-
ман бежал за Антоном Твердохлебовым Антон Гвсдохлебов полез
на забор. Роман ударил Антона Твердохлебова топором по спине
Антон Твердоктебов крикнул и упал с забора на землю. Роман уда-
рил Антона Твердохлебова топором по лицу. Антон Твердохлебов
перестал кричать и не двигался. Роман вышел из сада и подошел к
дому. Роман прошел сад и подошел к дому. Роман прошел в сени.
В сенях на полулежала Авдотья Твердохлебова. Она стонала. Ро-
ман ударил Авдотью Твердохлебову топором по голове. Авдотья
Твердохлебова перестала стонать и не двигалась. Роман вышел на
крыльцо. Татьяна стояла на крыльце и трясла колокольчиком.
Роман взял Татьяну за руку, и они сошли с крыльца Роман и Тать-
яна пошли к следующему дому. Следующим был дом Пантелея
Твердохлебова. Роман и Татьяна подошли к крыльцу дома. Из-под
крыльца залаяла собака. Татьяна затрясла колокольчиком. Соба-
ка перестала лаять. Роман и Татьяна взошли на крыльцо. Роман
толкнул дверь. Дверь была заперта. Роман постучал в дверь. Ник-
то не ответил. Роман постучал в дверь. Никто нс ответил. — Кто
прется? - спросил из-за двери Иван Твердохлебов. — Это я, Ро-
ман Алексеевич Воспенников. Открой. - сказал Роман. И ван Твер-
дохлебов открыл дверь. Роман ударил Ивана Твердохлебова топо-
ром по голове. Иван Твердохлебовупал. Роман ударил Ивана Твер-
дохлебова топором по голове. Иван Твердохлебов не двигался.
Роман вошел в сени Роман нашел дверь и отворил ее. Роман во-
шел в дом. Печь стояла слева. Стол стоял справа. Кровать стояла
слева в углу. Лежанка стояла справа. Возле лежанки висела люль-
ка. На кровати спали Пантелей Твердохлебов и его жена Галина
Твердохлебова. На лежанке спали Петр Шубенкин и его жена
Прасковья Шубенкина. В люльке спал сын Шубенкиных Алексей
Шубенкин. Роман подошел к кровати. Пантелей Твердохлебов и
Галина Твердохлебова сильно храпели. От них пахло водкой. Ро-
ман ударил Пантелея Твердохлебова топором по голове. Панте-
лей Твердохлебов не двигался. Роман ударил Галину Твердохлебо-
ву топором по голове. Галина Твердохлебова застонала. Роман уда-
рил Галину Твердохлебову топором по голове. Галина Твердохле-
бова переспала стонать и не двигалась. — Кто тут? - спросил Петр
Шубенкин. Роман подошел к лежанке и ударил Петра Шубенки-
на топором по лицу. Петр Шубенкин закричал. Роман ударил Пет-
ра Шубенкина топором по голове. Петр Шубенкин упал на пол и
не двигался. Прасковья Шубенкина закричала и побежала к две-
ри. Роман догнал Прасковью Шубенкину и ударил ее топором по
спине. Прасковья Шубенкина упала не пол. - Помогите! — кри
чала она. Роман ударил Прасковью Шубенкину топором по голо-
ве. Прасковья Шубенкина перестала кричать. Роман ударил Прае-
ковью Шубенкину топором по голове. Прасковья Шубенкина не
двигалась. Алексей Шубенкин заплакал в люльке. Роман подошел
к люльке. Роман перевернул люльку: Алексей Шубенкин выпал
из люльки на пол. Роман ударил Алексея Шубенкина топором по
голове. Алексей Шубенкин перестал плакать и нс двигался. Ро-
ман вытер топор марлей и пошел к двери. Роман вышел в сени.
Роман прошел сени и вышел па крыльцо. Татьяна стояла на крыль-
це и трясла колокольчиком. Роман взял Татьяну за руку. Роман и
Татьяна сошли с крыльца и пошли к следующему дому. Следую-
щим был дом Ивана Твердохлебова. Роман и Татьяна подошли к
крыльцу лома. Татьяна затрясла колокольчиком Роман взошел на
крыльцо и толкнул дверь. Дверь была нс заперта. Роман вошел в
сени. Роман нашел дверь и вошел в дом Печь стояла справа. Стол
стоял слева. Кровать стояла слева в углу. Лежанка стояла справа.
Люлька висела возле лежанки. На кровати спали Иван Твердохле-
бов и его жена Анна Твердохлебова. На лежанке спала дочь Твср-
дохлебовых Галина Твердохлебова В люльке спали сыновья Твер-
дохлебовых Семен Твердохтебов и Иван Твердохлебов. Роман по-
дошел к кровати и ударил ИванаТвердохлебова топором полипу.
Иван Твердохлебов не двигался.

Роман ударил Анну Твердохлебову топором по голове. Анна
Твердохлебова не двигалась. Роман подошел к лежанке и ударил
Галину Твердохлебову топором по голове. Галина Твердохлебова
не двигалась. Роман наклонил люльку. Семен и Иван Тверлохле-
бовы упали из люльки на пол. Семен Твердохлебов заплакал. Ро-
ман ударил Семена Твердохлебова топором по шее. Семен Твер-
дохлсбов перестал плакать и не двигался. Иван Твердохлебов за-
плакал. Роман ударил Ивана Твердохлебова топором по голове.
Иван Твердохлебов перестал плакать и не двигался. Роман вытер
топор марлей и пошел к двери. Роман вышел в сени. Роман про-
шел сени и вышел на крыльцо. Татьяна стояла на крыльце и тряс-
ла колокольчиком. Роман взял Татьяну за руку. Роман и Татьяна
сошли с крыльца и пошли к следующему дому. Следующим был
дом Тимофея Твердохлебова. Роман и Татьяна подошли к воро-
там. За воротами залаяли собаки. Татьяна затрясла колокольчи-
ком. Собаки перестали лаять Роман толкнул ворота. Ворота были
не заперты. Роман вошел в норота. Роман подошел к крыльцу. Ро-
ман взошел на крыльцо и вошел в сени. Роман нашел дверь. Дверь
была не заперта. Роман открыл дверь и вошел в дом. Печь стояла
справа. Стол стоял слева. Кровать стояла справа. Лежанка стояла
слева в углу. Сундук стоял справа в углу. На печи спал Тимофей Твср-
дохлсбов. На кровати спал сын Твердохлебова Иван Твердохлебов
и его жена Аксинья Твердохлебова. На лежанке спали дети Ивана и
Аксиньи Твердохлебовых Яков Твердохлебов и .Алексей 1 всрдохле-
бов. Роман подошел к печи. Тимофей Твердохлебов громко храпел.
Роман ударил Тимофея Твердохлебова топором по голове. Тимо-
фей Твердохлебов застонал и упал с печи на пол. Роман ударил Ти-
мофея Твердохлебова топором по голове. Тимофей Твердохлебов
перестал стонать и не двигался. - Вань, это кто тута? - сказала Ак-
синья Твердохлебова. Роман подошел к кровати. - Ваня! Ваня! —
закричала Аксинья Твердохлебова. Роман ударил Аксинью Твердо-
хлсбону топором по голове. Аксинья Твердохлебова упала на кро-
вать и не двигалась. Иван Твердохлебов |ромко храпел. Роман уда-
рил Ивана Твердохлебова топором по голове. Иван Твердохлебов
не двигался. Роман ударил Ивана Твердохлебова топором поголо-
ве. Иван Твердохлебов не двигался. Роман подошел к лежанке. Ро-
ман ударил Якова Твердохлебова топором по голове. Яков Тверлох-
лсбов задвигался. Роман ударил Якова Твердохлебова топором по
голове. Яков Твердохлебов перестал двигаться. Роман ударил Алек-
сея Твердохлебова гонором по голове. Алексей Твердохлебов не дви-
гался. Роман вытер топор одеялом и пошел к двери. Роман открыл
дверь и вышел в сени. Роман прошел сени и вышел на скотный двор.
Роман прошел скотный двор и подошел к сенному сараю. К сараю
была приставлена лестница.

Роман полез по лестнице. Роман долезло верха и слез на сено.
Слева спада жена Тимофея Твердохлебова Полина Твердохлебо-
ва. Рядом с ней спала ее дочь Марфа Твердохлебова. Справа спали
дочери Ивана и Аксиньи Твердохлебовых Анна Твердохлебова,
Полина Твердохлебова и Мария Твердохлебова. Роман подошел к
Полине Твердохлебовой и ударил се топором по лицу. Полина
Твердохлебова задвигалась. Роман ударил Полину Твердохлебову
топором по голове. Полина Твердохлебова перестала двигаться.
Роман ударил Марфу Твердохлебову топором по голове. Марфа
Твердохлебова не двигалась. Роман подошел к Анне Твердохлебо-
вой и ударил ее топором по шее. Анна Твердохлебова не двига-
лась. Роман ударил Полину Твердохлебову топором но голове.
Полина Твердохлебова закричала. Роман ударил Полину Твердо-
хлебову топором поголове. Полина Твердохлебова перестала кри-
чать. Мария Твердохлебова встала и закричала. Роман ударил Ма-
рию I всрдохлебову топором по спине. Мария Твердохлебова упа-
ла на сено и закричала. Роман ударил Марию Твердохлебову то-
пором по голове. Мария Твердохлебова кричала. Роман ударил
Марию Твердохлебову топором по голове. Мария Твердохлебова
перестала кричать. Роман ударил Марию Твердохлебову топором
по голове Мария Твердохлебова не Двигалась. Роман вытер топор
сеном и подошел к краю сеновала. Анна Твердохлебова застона-
ла. Роман подошел к Лине Твердо.хлебовой Анна Твердохлебова
стонала и двигалась Роман ударил Анну Твердохлебову топором
по голове. Анна Твердохлебова перестала двигаться и стонать. Ро-
ман вытер топор сеном и подошел к краю сеновала. Роман слез по
лестнице на землю. Роман прошел скотный двор и вошел в сени.
Роман прошел сени и вышел на крыльцо. Роман сошел с крыльца
и подошел к воротам. Роман вышел за ворота. Вохле ворот стояла
Татьяна и трясла колокольчиком. Роман взял Татьяну за руку, и
они пошли к следующему дому. Следующим был дом Степана Гу-
дина. Роман и Татьяна подошли к крыльцу лома. Татьяна затрясла
колокольчиком. Роман взошел на крыльцо и толкнул дверь. Дверь
была не заперта. Роман открыл дверь и вошел в сени Роман про-
шел сени и вошел в дом Печь стояла справа. Стол стоял слева.
Лежанка стояла слева в углу. Сундук стоял справа в углу. На сунду-
ке спал Степан Гудин На печи спала его жена Наталья Гудина. На
лежанке спали сын Гудиных Парфен Гудин и его жена Василиса
Гудина. На полу спали дети Парфена и Василисы Гулиных Иван
Гудин, Сергей П/лин и Софья Гудина. Роман подошел к сундуку и
ударил Степана Гудина топором по голове. Степан Гудин не дви-
гался. Роман подошел к печи. Роман взял Наталью Гудину за руку
и подтянул к краю печи — Чего тебе, — сказала Наталья Гудина.
Роман ударил Наталью Гудину топором по голове. Наталья Гули-
на застонала. Роман ударил Наталью Гудину топором по голове.
Наталья Гудина перестала стонать и не двигалась. Роман подошел
к лежанке и ударил Парфена Гудина топором во голове. Парфен
Гудин не двигался. Роман ударил Василису Гудину топором во го-
лове. Василиса Гудина не двигалась. Роман подошел к спящим на
полу и ударил Сергея Гудина топором полипу. Сергей Гудин за-
стонал. Роман ударил Сергея Гудина топором по голове. Сергей
Гулин перестал стонать и не двигался. Софья Гудина проснулась и
закричала Роман ударил Софью Гудину топором по голове Со-
фья Гудина закричала. Иван Гудин проснулся и закричал. Роман
ударил Ивана Гудина топором по голове Иван Гудин перестал кри-
чать. Софья Гудина кричала. Роман ударил Софью Гулину топо
ром по спине. Софья Гудина упала на пол и стонала. Роман уда-
рил Софью Гудину топором по голове. Софья Гудина перестала
стонать и не двигалась. Роман вытер топор одеялом и пошел к две-
ри. Наталья Гудина застонала. Роман подошел к Наталье Гудиной
и ударил ее топором по голове. Наталья Гудина перестала стонать
и не двигалась. Роман вытер топор полотенцем и пошел к двери.
Роман вышел в сени. Роман прошел сени и вышел на крыльцо.
Татьяна стояла на крыльце и грясла колокольчиком. Роман взял
Татьяну за руку, и они сошли с крыльца. Роман и Татьяна пошли к
следующему дому. Следующим был дом Василия Гудина. Роман и
Татьяна подошли к крыльцу дома. На дворе залаяла собака. Тать-
яна затрясла колокольчиком. Собака перестала лаять. Роман взо-
шел на крыльцо и толкнул дверь. Дверь была заперта. Роман по-
стучал в дверь. Никто не ответил. Роман постучал в дверь. Никто
не ответил. Роман постучал в дверь. Никто не ответил. Роман со-
шел с крыльца и подошел к окну дома. Роман постучал в окно.
Никто не ответил. Роман постучал вокно. Окно открылось. - Кто
это? — спросил Василий Гудин. - Это я, Роман Алексеевич Вос-
пенников, — сказал Роман. - Сейчас, - сказал Василий Гудин.
Роман отошел от окна и взошел на крыльцо. Василий Гудин от-
крыл дверь. Роман ударил Василия Гудина топором по голове. Ва-
силий Гудин упал и застонал. Роман ударил Василия Гудина топо-
ром по шее. Василий (удин перестал стонать и не двигался. Роман
прошел сени и вошел в дом. Печь стояла справа. Стол стоял слева.
Лежанка стояла возле печи На лежанке сидела жена Василия Гу-
лина Галина Гудина. - Проходите, батюшка, проходите, — сказала
она. — А я думаю, кто стучит, кто ломится. Проходите. Роман
подошел к Галине Гулиной и ударил ее топором по голове. - Ма-
мечина! — закричала Галина Гудина и упала на пол. Роман ударил
Галину (удину топором по спине. Галина (удина застонала. Роман
ударил Галину Гудину топором по голове. Галина Гудина переста-
ла стонать и не двигалась. Роман вытер топор о спину Галины Гу-
линой и пошел к двери. Роман вышел в сени. Роман прошел сени
и вышел на крыльцо. Татьяна стояла на крыльце и трясла коло-
кольчиком. Роман взял Татьяну за руку, и они сошли с крыльца.
Роман и Татьяна пошли к следующему дому. Следующим был дом
Ивана Гирина. Роман и Татьяна подошли к крыльцу дома. Роман
взошел на крыльцо. Татьяна затрясла колокольчиком. Роман тол-
кнул дверь. Дверь была нс заперта. Роман открыл дверь и вошел в
сени. Роман прошел сени и вошел в дом. Печь стояла слева. Сгол
стоял справа. Кровать стояла слева в углу. Лежанка стояла справа
в углу. Сундук стоял справа. На печи спали Иван Гирин и его жена
Мария Гирина. На лежанке спали дети Гириных Алексей Гирин,
Антон Гирин, Авдей Гирин и Савва Гирин. Роман подошел к кро-
вати и ударил Ивана Гирина топоррм по голове. Иван Гирин за-
стонал. Мария Гирина проснулась и подняла голову. Роман уда-
рил Марию Гирину топором поголове. Мария Гирина упала с кро-
вати и не двигалась. Роман ударил Ивана 1йрина топором по го-
лове. Иван Гирин перестал стонать и не двигался. Роман подошел
к лежанке и ударил Савву Гирина топором по голове. Савва Гирин
нс двигался. Роман ударил Авдея Гирина топором по голове. Ав-
дей Гирин закричал. Роман ударил Андея Гирина топором по го-
лове. Антон Гирин спрыгнул с лежанки и побежал к кровати. -
Тятя, тятя, тятя! - кричал Антон Гирин. Роман ударил Антона Ги-
рина топором по спине. - Тятя! Тятя! — кричал Антон Гирин. Ро-
ман ударил Ан юна Гирина топором по голове. Антон Гирин упал
на пол и застонал. Роман ударил Антона Гирина топором по голо-
ве. Антон Гирин перестал стонать и не двигался. Роман вытер то-
пор одеялом и пошел к двери. Авдей Гирин задвигался. Роман по-
дошел к Авдею Гирину и ударил его топором по голове. Авдей Ги-
рин перестал двигаться. Роман подошел к двери. Роман вышел в
сени. Роман прошел сени и вышел на крыльцо. Татьяна стояла на
крыльце и трясла колокольчиком. Роман взял Татьяну за руку, и
они сошли с крыльца. Роман и Татьяна пошли к следующему дому.
Следующим был дом Пантелея Гирина. Роман и Татьяна подошли
к крыльцу дома. Роман взошел на крыльцо. Татьяна затрясла ко-
локольчиком. Роман толкнул дверь. Дверь была заперта. Роман
постучал в дверь. Никто не ответил Роман постучал вдверь. Ник-
то не ответил. Роман постучал вдверь. — Кто тута? — спросила из-за
двери Марфа Гирина. - Это я, Роман Алексеевич Воспенников. -
сказал Роман. Марфа Гирина открыла дверь. Роман ударил Марфу
Гирину топором по । олове. Марфа Гирина упала на пол и не двига-
лась. Роман вошел в сени. Роман прошел сени в вошел в дом.

Печь стояла справа. Стол стоял слева. Лежанка стояла возле
печи. Сундук стоял слева в углу. На лежанке спали Пантелей Ги-
рин и его жена Татьяна Гирина. На сундуке спала дочь Гириных
Полина Гирина. Роман подошел к лежанке в ударил Пантелея Ги-
рина топором по голове. Пан гелей Гирин захрипел. Роман ударил
Татьяну Гирину топором но голове Татьяна Гирина не двигалась.
Роман ударил Пантелея Гирина топором по голове. Пантелей
Гирин перестал хрипеть и не двигался. Роман подошел к сундуку
и ударил Полину Гирину топором по голове. Полина Гирина зад-
вигалась и упала с сундука на пол. Роман ударил Полину Гирину
топором по голове. Полина Гирина перестала двигаться. Роман по-
дошел к двери и вышел в сени. Роман прошел сени и вышел на
скотный двор. Роман прошел скотный двор и вошел в сад. Роман
прошел мимояблоньи подошел к лежанке. На лежанке спали дети
Полины Гириной Федор Гирин, Яков Гирин. Иван Гирин и Алек-
сей Гирин. Роман ударил Федора Гирина топором во голове. Фе-
дор Гирин не двигался. Роман ударил Якова Гирина топором по
голове. Яков Гирин застонал. Роман ударил Алексея Гирина топо-
ром во голове Алексей 1ирин нс двигался. Роман ударил Ивана
Гирина топором во голове. Иван Гирин задвигался. Роман ударил
Якова Гирина топором по голове. Яков Гирин перестал стонать и
не двигался. Роман ударил Ивана Гирина топором по лицу. Иван
Гирин перестал двигаться. Роман прошел сад в подошел к стогу
сена. На стоге сена спали дочери Пантелея и Татьяны Гириных
Софья Гирина и .Аглая Гирина. Роман взял Софью Гирину за ногу
и стянул со стога. Софья Гирина упала на землю и закричала. Ро-
ман ударил Софью Гирину топором во голове. Софья Гирина пе-
рестала кричать и нс двигалась. - Ты чего, Софья? сказала Аг-
лая Гирина. Роман схватил Аглаю Гирину за ногу и потянул со сто-
га. Аглая Гирина закричала. Роман стянул Аглаю Гирину со стога.
Аглая Гирина упада на землю и закричала. Роман ударил Аглаю
Гирину топором по плечу. Аглая Гирина закричала. Роман ударил
Аглаю Гирину топором по голове. Аглая Гирина закричала. Роман
ударил Аглаю Гирину топором по голове. Аглая Гирина перестала
кричаз ь и нс двигалась. Роман вытер топор сеном и вышел из сала.
Роман прошел скотный двор и вошел в сени. Роман прошел сени
и вышел на крыльцо. Татьяна стояла на крыльце и трясла коло-
кольчиком. Роман взял Татьяну за руку, и они сошли с крыльца.
Роман и Татьяна вошли к следующему дому. Следующим был дом
Семена Гирина Роман и Татьяна подошли к крыльцу дома. Роман
взошел на крыльцо. Татьяна затрясла колокольчиком. Роман тол-
кнул дверь Дверь была не заперта. Роман вошел в сени. Роман
прошел сени и вошел в дом. Печь стояла справа. Стол стоял слева.
Кровать стояла слева в углу. Лежанка стояла справа. Сундук стоял
справа в углу. На кровати спади Семен Гирин и его жена Агафья
Гирина На сундуке спад брат Семена Гирина Матвей Гирин. На
кровати спади сын Семена и Агафьи Гириных Константин Гирин
и его жена Мария Гирина. На полу спал Петр Гирин. Роман подо-
шел к кровати и ударил Семена Гирина топором по лицу. Семен
Гирин не двигался. Роман ударил Агафью Гирину топором по го-
лове. Агафья Гирина застонала. Роман ударил Агафью Гирину то-
пором по голове. Агафья Гирина перестала стонать и нс двигалась.
Роман подошел к сундуку и ударил Матвея Гирина топором по
голове. Матвей Гирин застонал. Роман ударил Матвея Гирина то-
пором во голове. Матвей Гирин перестал стонать и не двигался.
Роман подошел к Петру Гирину и ударил его топором по голове.
Петр Гирин не двигался. Роман подошел к лежанке и ударил Кон-
стантина Гирина топором по голове, Константин Гирин закричал.
Роман ударил Марию Гирину топором по голове Мария Гирина
закричала. Роман ударил Константина Гирина топором по голо-
ве. Константин Гирин перестал кричать и не двигался. Роман уда-
рил Марию Гирину топором по голове. Мария Гирина упала с кро-
вати на пол и задвигалась. Роман ударил Марию Гирину топором
по шее Мария Гирина перестала двигаться. Роман подошел кдвс-
ри и вышел в сени. Роман прошел сени и вышел на скотный двор.
Роман прошел скотный двор и подошел к сенному сараю. К са-
раю была приставлена лестница. Роман полез вверх по лестнице.
Роман долез до верха и сошел на сено. Справа на сене спали Иван
Гирин и его жена Анна Гирина. Роман подошел к ним и ударил
Ивана Гирина топором полипу. Иван Гирин застонал. Роман уда-
рил Анну Гирину топором по лицу. Анна Гирина не двигалась. Ро-
ман ударил Ивана Гирина топором по голове. Иван Гирин пере-
стал стонать и не двигался. Роман вытер топор сеном и подошел к
лестнице. Роман слез по лестнице на землю. Роман прошел скот-
ный двор и вошел в сени Роман прошел сени и вышел на крыль-
цо. На крыльце стояла Татьяна и трясла колокольчиком. Роман
взял Татьяну за руку, и они сошли с крыльца. Роман и Татьяна по-
шли к следующему дому. Следующим был дом Алексея Гирина.
Роман и Татьяна подошли к крыльцу дома. Роман взошел на
крыльцо. Татьяна затрясла колокольчиком. Роман толкнул дверь.
Дверь была не заперта. Роман открыл дверь и вошел в сени. Ро-
ман прошел сени и вошел в дом. Печь стояла справа. Стол стоял
слева. Кровать стояла слева в углу. Лежанка стояла справа в углу.
Сундук стоял рядом с лежанкой На кровати спали Алексей Гирин
и сто жена Марфа Гирина. На печи спал брат Алексея Гирина Се-
мен Гирин. На лежанке спали сын Алексея Гирина и Марфы Ги-
риной Иван Гирин и его жена Пелагея Гирина. На сундуке спала
дочь Ивана Гирина и Пелагеи Гириной Анна Гирина. Роман подо-
шел к кровати и ударил Алексея Гирина топором по голове. Алек-
сей Гирин не двигался. Роман ударил Марфу Гирину топором по
голове Марфа Гирина не двигалась. Роман подошел к печи и уда-
рил Семена Гирина топором по голове. Семен Гирин не двигался.
Роман подошел к лежанке и ударил Ивана Гирина топором по го-
лове. Иван Гирин не двигался. Роман ударил Пелагею Гирину то-
пором по голове. Пелагея Гирина застонала. Роман ударил Пела-
гею Гирину топором по голове. Пелагея Гирина перестала стонать
и не двигалась. Роман подошел к сундуку и ударил Анну Гирину
топором по голове. Анна Гирина не двигалась. Роман вытер топор
одеялом и подошел к двери. Роман вышел в сени. Роман прошел
сени и вышел на крыльцо. Татьяна стояла на крыльце и трясла
колокольчиком. Роман взял Татьяну за руку, и они сошли с крыль-
ца. Роман и Татьяна пошли к последнему дому села Крутой Яр.
Это был дом Ивана Егорова. Роман и Татьяна подошли к крыльцу
дома. Роман взошел на крыльцо. Татьяна затрясла колокольчи-
ком. Роман толкнул дверь. Дверь была не заперта. Роман вошел в
сени. Роман прошел сени и вошел в дом. Печь стояла справа. Стол
стоял слева. Лежанка стояла рядом с печью. На лежанке спал Иван
Егоров. На полу спали бра! ья Ивана Егорова Савва Егоров и Алек-
сей Егоров. Роман подошел к лежанке и ударил Ивана Егорова
топором по голове. Иван Егоров нс двигался. Роман подошел к
спящим на полу и ударил Савву Егорова топором по голове. Сав-
ва Егоров задвигался. Роман ударил Алексея Егорова топором по
голове. Атексей Егоров не двигался. Роман ударил Савву Егорова
топором по голове Савва Егоров перестал двигаться. Роман вы-
тер топор соломой. Атексей Егоров застонал. Роман ударил Алек-
сея Егорова топором по голове. Атексей Егоров нс двигался. Ро-
ман вытер топор соломой и вышел в сени. Роман прошел сени и
вышел на крыльцо. Татьяна стояла на крыльце и трясла колоколь-
чиком Роман взял Татьяну за руку, и они сошли с крыльца. Роман
и Татьяна вошли по направлению к центру села. Они прошли мимо
домов Ивана Егорова, Алексея Гирина, Семена Гирина, Пантелея
Гирина, Ивана Гирина, Василия Гудина,Степана Гудина,Тимофея
Твердохлебова. Ивана Твердохлебова. Пантелея Твердохлебова,
Козьмы Твердохлебова. Ивана Горохова, Марея Твердохлебова,
Марка Твердохлебова. Георгия Самсонова, Кузьмы Самсонова,
Алексея Самсонова, Ивана Самсонова и остановились возле цер-
кви. Роман и Татьяна подошли к двери церкви. Татьяна затрясла
колокольчиком. Роман толкнул лверь. Дверь была заперта. Роман
стал рубить дверь церкви топором. Татьяна трясла колокольчи-
ком. Роман разрубил дверь и открыл ее. Роман и Татьяна вошли в
церковь. Татьяна подошла к иконостасу. Татьяна остановилась
возле иконостаса, повернулась к нему спиной и продолжала тряс-
ти колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Ни-
колая Горохова. Роман подошел к дому Николая Горохова. Роман
вошел вдом Николая Горохова. Роман нашел труп Николая Горо-
хова. Роман разрубил брюшную полость трупа Николая Горохова.
Роман вынул из брюшной полости трупа Николая 1орохова киш-
ки. Роман взял кишки Николая Горохова и вышел излома Нико-
лая Горохова. Роман пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Ро-
ман положил кишки Николая Горохова на пол. Татьяна трясла
колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Федора
Косорукова. Роман подошел к дому Федора Косорукова. Роман
вошел в дом Федора Косорукова. Роман нашел труп Федора Ко-
сорукова. Роман разрубил брюшную полость трупа Федора Косо-
рукова. Роман вынул кишки из брюшной полости трупа Федора
Косорукова. Роман взял кишки Федора Косорукова и вышел из
дома Федора Косорукова. Роман пошел к церкви. Роман вошел в
церковь. Роман положил кишки Федора Косорукова на пол ря-
дом с кишками 11иколая Горохова. Татьяна трясла колокольчиком.
Роман вышел из церкви и пошел к дому Степана Чернова. Роман
подошел к дому Степана Чернова. Роман вошел в дом Степана
Чернова Роман нашел труп Степана Чернова. Роман разрубил
брюшную полость трупа Степана Чернова. Роман вынул кишки
из брюшной полости група Степана Чернова. Роман взял кишки
Степана Чернова. Роман вышел из дома Степана Чернова и по-
шел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил кишки
Степана Чернова на пол рядом с кишками Федора Косорукова.
Татьяна трясла колокольчиком. Романа вышел из церкви и пошел
к трупу Саввы Ермолаева. Роман нашел труп Саввы Ермолаева.
Роман разрубил брюшную полость трупа Саввы Ермолаева. Ро-
ман вынул кишки из брюшной полости трупа Саввы Ермолаева.
Роман взял кишки Саввы Ермолаева и пошел к церкви. Роман
вошел в церковь. Роман положил кишки Саввы Ермолаева на пол
рядом с кишками Степана Чернова. Татьяна трясла колокольчи-
ком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Петра Егорова Ро-
ман вошел влом Петра Егорова. Роман нашел труп Петра Егоро-
ва. Роман разрубил брюшную полость трупа Петра Егорова.
Роман вынул кишки из брюшной полости трупа Петра Егорова.
Роман взял кишки Петра Егорова и пошел к церкви. Роман вошел
в церковь Роман положил кишки Петра Егорова на пол рядом с
кишками Саввы Ермолаева. Татьяна трясла колокольчиком. Ро-
ман вышел из церкви и пошел к дому Парамона Гудилина. Роман
вошел в дом Парамона Гудилина. Роман нашел труп Парамона Гу-
дилина. Роман разрубил брюшную полость трупа Парамона Гуди-
лина Роман вынул кишки из брюшной волости трупа Парамона
Гудилина Роман взял кишки Парамона Гудилина и пошел к церк-
ви. Роман вошел в церковь. Роман положил кишки Парамона Гу-
дилина на пол рядом с кишками Петра Егорова. Татьяна трясла
колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Матвея
Костичкова. Роман вошел в дом Матвея Костичкова. Роман на-
шел труп Матвея Костичкова. Роман разрубил брюшную полость
трупа Матвея Костичкова. Роман вынул кишки из брюшной по-
лости трупа Матвея Костичкова. Роман взял кишки Матвея Кос-
тичкова и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман поло-
жил кишки Матвея Костичкова на пол рядом с кишками Парамо-
на Гудилина. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из цер-
кви и пошел к дому Фаддея Гирина. Роман вошел в дом Фаддея
Гирина. Роман нашел труп Фаддея Гирина. Роман разрубил брюш-
ную полость трупа Фаддея Гирина. Роман вынул кишки из брюш-
ной полости трупа Фаддея Гирина. Роман взял кишки Фаддея Ги-
рина и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил
кишки Фаддея Гирина на под рядом с кишками Матвея Костич-
кова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и
пошел к дому Федора Самсонова. Роман вошел влом Федора Сам-
сонова. Роман нашел труп Федора Самсонова. Роман разрубил
брюшную полость трупа Федора Самсонова. Роман вынул кишки
из брюшной полости трупа Федора Самсонова. Роман взял киш-
ки Федора Самсонова и пошел к церкви. Роман вошел в церковь.
Роман положил кишки Федора Самсонова на пол рядом с кишка
ми Фаддея Гирина. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел
из церкви и пошел к дому Исайи Гудина. Роман вошел в дом Исайи
Гудина. Роман нашел труп Исайи Гудина. Роман разрубил брюш-
ную полость трупа Исайи Гудина Роман вынул кишки из брюш-
ной полости трупа Исайи Гудина. Роман взял кишки Исайи Гуди-
на и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил киш-
ки Исайи Гудина на пол рядом с кишками Федора Самсонова.
Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел
к дому Степаниды Егоровой. Роман вошел в дом Степаниды Его-
ровой. Роман нашел труп Степаниды Егоровой. Роман разрубил
брюшную полость трупа Степаниды Егоровой. Роман вынул киш-
ки из брюшной полости трупа Степаниды Егоровой. Роман взял
кишки Степаниды Егоровой и пошел к церкви Роман вошел в
церковь. Роман положил кишки Степаниды Егоровой на пол ря-
дом с кишками Исайи Гулина. Татьяна трясла колокольчиком.
Роман вышел из церкви и пошел к дому Ермолая Кузнецова. Ро-
ман вошел в дом Ермолая Кузнецова. Роман нашел труп Ермолая
Кузнецова. Роман разрубил брюшную полость трупа Ермолая Куз-
нецова. Роман вынул кишки из брюшной полости трупа Ермолая
Кузнецова. Роман взял кишки Ермолая Кузнецова и пошел к цер-
кви Роман вошел в церковь. Роман положил кишки Ермолая Куз-
нецова на пол рядом с кишками Степаниды Егоровой. Татьяна
трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому
Степана Кузнецова. Роман вошел в дом Степана Кузнецова. Ро-
ман нашел труп Степана Кузнецова. Роман разрубил брюшную
полость трупа Степана Кузнецова. Роман вынул кишки из брюш-
ной полости трупа Степана Кузнецова. Роман взял кишки Степа-
на Кузнецова и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман
положил кишки Степана Кузнецова на пол рядом с кишками Ер-
молая Кузнецова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел
из церкви и пошел к дому Авдея Коновалова. Роман вошел в дом
Авдея Коновалова. Роман нашел труп Авдея Коновалова. Роман
разрубил брюшную полость трупа Авдея Коновалова. Роман вы-
нул кишки из брюшной полости трупа Авдея Коновалова. Роман
взял кишки Авдея Коновалова и пошел к церкви. Роман вошел в
церковь Роман положил кишки Авдея Коновалова на пол рядом
с кишками Степана Кузнецова. Татьяна трясла колокольчиком.
Роман вышел из церкви и пошел к дому Акима Самсонова. Роман
вошел в дом Акима Самсонова. Роман нашел труп Акима. Роман
вынул кишки из брюшной полости трупа Акима Самсонова. Ро-
ман взял кишки Акима Самсонова и пошел к церкви Роман во-
шел в церковь Роман положил кишки Акима Самсонова на пол
рядом с кишками Авдея Коновалова. Татьяна грясла колокольчи-
ком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Петра Чернова. Ро-
ман вошел в дом Петра Чернова. Роман нашел труп Петра Черно-
ва Роман разрубил брюшную полость трупа Петра Чернова. Ро-
ман вынул кишки из брюшной полости трупа Петра Чернова Ро-
ман взял кишки Петра Чернова и пошел к церкви. Роман вошел
в церковь. Роман положил кишки Петра Чернова на пол рядом с
кишками Акима Самсонова. Татьяна трясла колокольчиком. Ро-
ман вышел из церкви и пошел к дому Кузьмы Твердохлебова. Ро-
ман вошел в дом Кузьмы Твердохлебова. Роман нашел труп Кузь-
мы Твердохлебова. Роман разрубил брюшную полость трупа Кузь-
мы Твердохлебова. Роман вынул кишки из брюшной полости тру-
па Кузьмы Твердохлебова. Роман взял кишки Кузьмы
Твердохлебова и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман
положил кишки Кузьмы Твердохлебова на пол рядом с кишками
Петра Чернова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из
церкви и пошел к дому Ивана Шубенкина. Роман вошел в дом
Ивана Шубенкина. Роман нашел труп Ивана Шубенкина. Роман
разрубил брюшную полость трупа Ивана Шубенкина. Роман вы-
нул кишки из брюшной полости трупа Ивана Шубенкина. Роман
взял кишки Ивана Шубенкина и пошел к церкви. Роман вошел в
церковь. Роман положил кишки Ивана Шубенкина на пол рядом
с кишками Кузьмы Твердохлебова. Татьянатрясла колокольчиком.
Роман вышел из церкви и пошел к дому Сергея Волкова. Роман
вошел вдом Сергея Волкова. Роман нашел труп Сергея Волкова.
Роман разрубил брюшную полость трупа Сергея Волкова. Роман
вынул кишки из брюшной полости трупа Сергея Волкова. Роман
взял кишки Сергея Волкова и пошел к церкви. Роман вошел в цер-
ковь. Роман положил кишки Сергея Волкова на пол рядом с киш-
ками Ивана Шубенкина. Татьяна грясла колокольчиком. Роман
вышел из церкви. Роман пошел к дому Ивана Потапова. Роман
вошел вдом Ивана Потапова. Роман нашел труп Ивана Потапо-
ва. Роман разрубил брюшную полость трупа Ивана Потапова. Ро-
ман вынул кишки из брюшной полости трупа Ивана Потапова.
Роман взял кишки Ивана Потапова и пошел к церкви. Роман во-
шел в церковь. Роман положил кишки Ивана Потапова на пол
рядом с кишками Сергея Волкова. Татьяна трясла колокольчиком.
Роман вышел из церкви. Роман пошел к дому Марея Сухорукова.
Роман нашел труп Марея Сухорукова. Роман разрубил брюшную
полость трупа Марея Сухорукова. Роман вынул кишки из брюш-
ной полости трупа Марея Сухорукова. Роман взял кишки Марея
Сухорукова и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман по-
ложил кишки Марея Сухорукова на пол рядом с кишками Ивана
Потапова, 1атьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церк-
ви и пошел к дому Аграфены Шубенкиной. Роман вошел в дом
Аграфены Шубенкиной. Роман нашел труп Аграфены Шубенки-
ной. Роман разрубил брюшную полость трупа Аграфены Шубеи-
киной. Роман вынул кишки из брюшной полости трупа Аграфе-
ны Шубенкиной. Роман взял кишки Аграфены Шубенкиной и
пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил кишки
Аграфены Шубенкиной на пол рядом с кишками Марея Сухору-
кова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и
пошел к дому Ивана Самсонова. Роман вошел в дом Ивана Сам-
сонова. Роман нашел труп Ивана Самсонова. Роман разрубил
брюшную полость трупа Ивана Самсонова. Роман вынул кишки
из брюшной полости трупа Ивана Самсонова. Роман взял кишки
Ивана Самсонова и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Ро-
ман положил кишки Ивана Самсонова на пол рядом с кишками
Аграфены Шубенкиной. Татьяна трясла колокольчиком. Роман
вышел из церкви и пошел к дому Алексея Самсонова. Роман во-
шел влом Алексея Самсонова. Роман нашел труп Алексея Самсо-
нова. Роман разрубил брюшную полость трупа Атексея Самсоно-
ва. Роман вынул кишки из брюшной полости трупа Алексея Сам-
сонова. Роман взял кишки Алексея Самсонова и пошел к церкви.
Роман вошел в церковь. Роман положил кишки Алексея Самсо-
нова на пол рядом с кишками Ивана Самсонова. Татьяна трясла
колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Кузьмы
Самсонова Роман вошел в дом Кузьмы Самсонова. Роман нашел
труп Кузьмы Самсонова. Роман разрубил брюшную полость тру-
па Кузьмы Самсонова Роман вынул кишки из брюшной полости
трупа Кузьмы Самсонова. Роман взял кишки Кузьмы Самсонова
и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил киш-
ки Кузьмы Самсонова на пол рядом с кишками Алексея Самсо-
нова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и
пошел к лому Георгия Самсонова. Роман вошел в дом Георгия Сам-
сонова. Роман нашел труп Георгия Самсонова. Роман разрубил
брюшную полость трупа Георгия Самсонова. Роман вынул кишки
из брюшной полости трупа Георгия Самсонова. Роман взял киш-
ки Георгия Самсонова и пошел к церкви. Роман вошел в церковь.
Роман положил кишки Георгия Самсонова на пол рядом с кишка-
ми Кузьмы Самсонова. Татьяна трясла колокольчикам. Роман
вышел из церкви и пошел к дому Марка Твердохлебова. Роман
вошел в дом Марка Твердохлебова. Роман нашел труп Марка Твер-
дохлебова. Роман разрубил брюшную полость трупа Марка Твер-
дохлебова. Роман вынул кишки из брюшной полости трупа Мар-
ка Твердохлебова. Роман взял кишки Марка Твердохлебова и по-
шел к церкви Роман вошел в церковь. Роман положил кишки
Марка Твердохлебова на пол рядом с кишками Георгия Самсоно-
ва. Татьяна трясла колокольчиком Роман вышел из церкви и по-
шел к дому Марея Твердохлебова. Роман вошел в дом Марея Твср-
дохлебова. Роман нашел труп Марея Твердохлебова. Роман разру-
бил брюшную полость трупа Марея Твердохлебова. Роман вынул
кишки из брюшной полости Марея Твердохлебова. Роман взял
кишки Марея Твердохлебова и пошел к церкви. Роман вошел в
церковь. Роман положил кишки Марея Твердохлебова на пол ря-
дом с кишками Марка Твердохлебова Татьяна трясла колоколь-
чиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Ивана Горохова.
Роман вошел влом Ивана Горохова. Роман нашел труп Ивана Го-
рохова. Роман разрубил брюшную полость трупа Ивана 1орохова.
Роман вынул кишки из брюшной полости трупа Ивана Горохова.
Роман взял кишки Ивана Горохова и пошел к церкви. Роман во-
шел в церковь. Роман положил кишки Ивана Горохова на пол ря-
дом с кишками Марея Твердохлебова. Татьяна трясла колоколь-
чиком Роман вышел из церкви и пошел к дому Козьмы Твердо-
хлсбова. Роман вошел влом Козьмы Твердохлебова. Роман нашел
труп Козьмы Твердохлебова. Роман разрубил брюшную полость
трупа Козьмы Твердохлебова. Роман вынул кишки из брюшной
полости трупа Козьмы Твердохлебова. Роман взял кишки Козьмы
Твердохлебова и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман
положил кишки Козьмы Твердохлебова на пол рядом с кишками
Ивана Горохова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из
церкви и пошел к дому Пантелея Твердохлебова. Роман вошел в
дом Пантелея Твердохлебова. Роман нашел труп Пантелея Твср-
дохлсбова. Роман разрубил брюшную полость трупа Пантелея
Твердохлебова. Роман вынул кишки из брюшной полости трупа
Пантелея Твердохлебова. Роман взял кишки Пантелея Твердохле-
бова и пошел к церкви Роман вошел в церковь. Роман положил
кишки Пантелея Твердохлебова на пол рядом с кишками Козьмы
Твердохлебова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из
церкви и пошел к дому Ивана Твердохлебова. Роман вошел в дом
Ивана Твердохлебова. Роман нашел труп Ивана Твердохлебова.
Роман разрубил брюшную полость трупа Ивана Твердохлебова.
Роман вынул кишки из брюшной полости Ивана Твердохлебова.
Роман взял кишки Ивана Твердохлебова и пошел к церкви. Роман
вошел в церковь. Роман положил кишки Ивана Твердохлебова на
пол рядом с кишками Пантелея Твердохлебова. Татьяна трясла
колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Тимофея
Твердохлебова. Роман вошел в дом Тимофея Твердохлебова. Ро-
ман нашел труп Тимофея Твердохлебова. Роман разрубил брюш-
ную полость трупа Тимофея Твердохлебова. Роман вынул кишки
из брюшной полости трупа Тимофея Твердохлебова. Роман взял
кишки Тимофея Твердохлебова и пошел к церкви. Роман вошел в
церковь. Роман положил кишки Тимофея Твердохлебова на пол
рядом с кишками Ивана Твердохлебова. Татьяна трясла колоколь-
чиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Степана Гулина.
Роман вошел в дом Степана Гудина. Роман нашел труп Степана
Гудина. Роман разрубил брюшную полость трупа Степана Гудина.
Роман вынул кишки из брюшной полос ти трупа Степана Гудина.
Роман взял кишки Степана Гудина и пошел к церкви. Роман во-
шел в церковь. Роман положил кишки Степана Гудина на пол ря-
дом с кишками Тимофея Твердохлебова. Татьяна трясла колоколь-
чиком. Роман нышел из церкви и пошел к дому Василия Гудина.
Роман вошел в дом Василия Гудина. Роман нашел труп Василия
Гулина. Роман разрубил брюшную полость трупа Василия Гудина.
Роман вынул кишки из брюшной полости трупа Василия Гудина.
Роман взял кишки Василия 1улина и пошел к церкви. Роман во-
шел в церковь. Роман положил кишки Василия Гудина на пол ря-
дом с кишками Степана Гудина. Татьяна грясла колокольчиком
Роман вышел из церкви и пошел к дому Ивана Гирина. Роман во-
шел влом Ивана Гирина. Роман нашел труп Ивана Гирина. Роман
разрубил брюшную полость трупа Ивана Гирина. Роман вынул
кишки из брюшной полости трупа Ивана Гирина. Роман взял киш-
ки Ивана Гирина и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Ро-
ман положил кишки Ивана Iирина на пол рядом с кишками Ва-
силия Гулина. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из
церкви и пошел к дому Пантелея Гирина. Роман вошел влом Пан-
телея Гирина. Роман нашел труп Пантелея Гирина. Роман разру-
бил брюшную полостьтрупа Пантелея Гирина. Роман вынул киш-
ки из брюшной полости трупа Пантелея Гирина. Роман взял киш-
ки Пантелея Гирина и пошел к церкви. Роман вошел в церковь
Роман положил кишки Пантелея Гирина на пол рядом с кишками
Ивана Гирина. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из
церкви и пошел к лому Семена Гирина. Роман вошел в дом Семе-
на Гирина. Роман нашел труп Семена Гирина. Роман разрубил
брюшную полость трупа Семена Гирина. Роман вынул кишки из
брюшной полости трупа Семена Гирина. Роман взял кишки Се-
мена Гирина и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман
положил кишки Семена Гирина на пол рядом с кишками Панте-
лея Гирина. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из цер-
кви и пошел к дому Алексея Гирина. Роман вошел в дом Алексея
Гирина. Роман нашел труп Алексея Гирина. Роман разрубил брюш-
ную полость трупа Алексея Гирина. Роман вынул кишки из брюш-
ной полости трупа Алексея Гирина. Роман взял кишки /Алексея
Гирина и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман поло-
жил кишки Алексея Гирина на пол рядом с кишками Семена Ги-
рина. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и
пошел к дому Ивана Егорова. Роман вошел в дом Ивана Егорова.
Роман нашел труп Ивана Егорова. Роман разрубил брюшную по-
лость трупа Ивана Егорова. Роман вынул кишки из брюшной по-
лости трупа Ивана Егорова. Роман взял кишки Ивана Егорова и
пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил кишки
Ивана Егорова на пол рядом с кишками Алексея Гирина. Татьяна
трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому
Николая Горохова. Роман вошел в дом Николая Горохова. Роман
вырубил кирпич из печи Николая Горохова. Роман взял кирпич и
пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил кирпич
на кишки Николая Горохова. Татьяна трясла колокольчиком. Ро-
ман вышел из церкви и пошел к дому Федора Косорукова. Роман
вошел в дом Федора Косорукова. Роман вырубил кирпич из печи
Федора Косорукова Роман взял кирпич и пошел к церкви. Роман
вошел в церковь. Роман положил кирпич на кишки Федора Косо-
рукова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и
пошел к дому Степана Чернова. Роман вошел в дом Степана Чер-
нова. Роман вырубил кирпич из печи Степана Чернова. Роман взял
кирпич и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман поло
жил кирпич на кишки Степана Чернова. Татьяна трясла колоколь-
чиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Саввы Ермолаева.
Роман вошел в дом Саввы Ермолаева. Роман вырубил кирпич из
печи Саввы Ермолаева. Роман взял кирпич и пошел к церкви. Ро-
ман вошел в церковь. Роман положил кирпич на кишки Саввы
Ермолаева. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из цер-
кви и пошел к дому Петра Егорова. Роман вошел в дом Петра Его-
рова. Роман вырубил кирпич из печи Петра Егорова. Роман взял
кирпич и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман поло-
жил кирпич на кишки Петра Егорова Татьяна трясла колоколь-
чиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Парамона Гуди-
лина. Роман вошел в дом Парамона ГУдилина. Роман вырубил
кирпич из печи Парамона Гудилина. Роман взял кирпич и пошел
к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил кирпич на киш-
ки Парамона Гудилина. Татьяна трясла колокольчиком. Роман
вышел из церкви и пошел к лому Матвея Костичкова. Роман во-
шел в дом Матвея Костичкова. Роман вырубил кирпич из печи
Матвея Костичкова. Роман взял кирпич и пошел к церкви. Роман
вошел в церковь. Роман положил кирпич на кишки Матвея Кос-
тичкова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви
и пошел к дому Фаддея Гирина. Роман вошел в дом Фаддея Гири-
на. Роман вырубил кирпич из печи Фаддея Гирина. Роман взял
кирпич и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман поло-
жил кирпич на кишки Фаддея Гирина. Татьяна трясла колоколь-
чиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Федора Самсоно-
ва. Роман вошел в лом Федора Самсонова. Роман вырубил кир-
пич из печи Федора Самсонова. Роман взял кирпич и пошел к цер-
кви. Роман вошел в церковь. Роман положил кирпич на кишки
Федора Самсонова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел
из церкви и пошел к дому Исайи Гудина. Роман вошел влом Исайи
Гудина. Роман вырубил кирпич из печи Исайи Гудина. Роман взял
кирпич и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман поло-
жил кирпич на кишки Исайи Гудина. Татьяна трясла колокольчи-
ком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Степаниды Егоро-
вой. Роман вошел в дом Степаниды Егоровой. Роман вырубил
кирпич из печи Степаниды Егоровой. Роман взял кирпич и по-
шел к церкви. Роман шипел в церковь. Роман положил кирпич на
кишки Степаниды Егоровой. Татьяна трясла колокольчиком. Ро-
ман вышел из церкви и пошел к дому Ермолая Кузнецова. Роман
вошел в дом Ермолая Кузнецова. Роман вырубил кирпич из печи
Ермолая Кузнецова. Роман взял кирпич и пошел к церкви. Роман
вошел в церковь. Роман положил кирпич на кишки Ермолая Куз-
нецова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и
пошел к дому Степана Кузнецова. Роман вошел в дом Степана
Кузнецова. Роман вырубил кирпич из печи Степана Кузнецова.
Роман взял кирпич и пошел к церкви. Роман вошел в церковь.
Роман положил кирпич на кишки Степана Кузнецова. Татьяна
трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому
Авдея Коновалова. Роман вошел влом Авдея Коновалова. Роман
вырубил кирпич из печи Авдея Коновалова. Роман взял кирпич и
пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил кирпич
на кишки Авдея Коновалова. Татьяна трясла колокольчиком. Ро-
ман вышел из церкви и пошел к дому Акима Самсонова. Роман
вошел в дом Акима Самсонова. Роман вырубил кирпич из печи
Акима Самсонова. Роман взял кирпич и пошел к церкви. Роман
вошел в церковь. Роман положил кирпич на кишки Акима Сам-
сонова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и
пошел к дому Петра Чернова. Роман вошел в дом Петра Чернова.
Роман вырубил кирпич из печи Петра Чернова. Роман взял кир-
пич и пошел к церкви Роман вошел в церковь. Роман положил
кирпич на кишки Петра Чернова. Татьяна трясла колокольчиком.
Роман вышел из церкви и пошел к лому Кузьмы Твердохлебова.
Роман вошел в дом Кузьмы Твердохлебова. Роман вырубил кир-
пич из печи Кузьмы Твердохлебова. Роман взял кирпич и пошел к
церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил кирпич на киш-
ки Кузьмы Твердохлебова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман
вышел из церкви и пошел к дому Ивана Шубенкина. Роман во-
шел в дом Ивана Шубенкина. Роман вырубил кирпич из печи
Ивана Шубенкина. Роман взял кирпич и пошел к церкви. Роман
вошел в церковь. Роман положил кирпич на кишки Ивана Шу-
бенкина. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви
и пошел к лому Сергея Волкова. Роман вошел в дом Сергея Вол-
кова. Роман вырубил кирпич из печи Сергея Волкова. Роман взял
кирпич и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман поло-
жил кирпич на кишки Сергея Волкова. Татьяна трясла колоколь-
чиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Ивана Потапова.
Роман вошел в дом Ивана Потапова. Роман вырубил кирпич из
печи Ивана Потапова. Роман взял кирпич и пошел к церкви. Ро-
ман вошел в церковь. Роман положил кирпич на кишки Ивана
Потапова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церк-
ви и пошел к дому Марея Сухорукова. Роман вошел вдом Марея
Сухорукова. Роман вырубил кирпич из печи Марея Сухорукова.
Роман взял кирпич и пошел к церкви. Роман вошел в церковь.
Роман положил кирпич на кишки Марея Сухорукова. Татьяна
трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и вошел к дому
Аграфены Шубенкиной. Роман вошел вдом Аграфены Шубенки-
ной. Роман вырубил кирпич из печи Аграфены Шубенкиной. Ро-
ман взял кирпич и пошел к церкви Роман вошел в церковь. Ро-
ман положил кирпич на кишки Аграфены Шубенкиной. Татьяна
трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому
Ивана Самсонова. Роман вошел в дом Ивана Самсонова. Роман
вырубил кирпич из печи Ивана Самсонова. Роман взял кирпич и
пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил кирпич
на кишки Ивана Самсонова. Татьяна трясла колокольчиком. Ро-
ман вышел из церкви и пошел к дому Алексея Самсонова. Роман
вошел в дом Алексея Самсонова. Ройан вырубил кирпич из печи
Алексея Самсонова. Роман взял кирпич и пошел к церкви. Роман
вошел в церковь. Роман положил кирпич на кишки Алексея Сам-
сонова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и
пошел к дому Козьмы Самсонова. Роман вошел в дом Кузьмы
Самсонова. Роман вырубил кирпич из печи Кузьмы Самсонова.
Роман взял кирпич и пошел к церкви. Роман вошел в церковь.
Роман положил кирпич на кишки Кузьмы Самсонова. Татьяна
трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому
Георгия Самсонова. Роман вошел в дом Георгия Самсонова. Ро-
ман вырубил кирпич из печи дома Георгия Самсонова. Роман взял
кирпич и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман поло-
жил кирпич на кишки Георгия Самсонова. Татьяна трясла коло-
кольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Марка Твер-
дохлебова. Роман вошел в дом Марка Твердохлебова. Роман вы-
рубил кирпич из печи Марка Твердохлебова. Роман взял кирпич и
пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил кирпич
на кишки Марка Твердохлебова. Татьяна трясла колокольчиком
Роман вышел из церкви и пошел к дому Марея Твердохлебова.
Роман вошел влом МареяТвердохлебова. Роман вырубил кирпич
из печи Марея Твердохлебова. Роман взял кирпич и пошел к пер
кви. Роман вошел в церковь. Роман положил кирпич на кишки
Марея Твердохлебова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вы-
шел из церкви и пошел к дому Ивана Горохова. Роман вошел в
дом Ивана Горохова. Роман вырубил кирпич из печи Ивана Горо-
хова Роман взял кирпич и пошел к церкви. Роман вошел в цер-
ковь. Роман положил кирпич на кишки Ивана Горохова. Татьяна
трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому
Козьмы Гвсрдохлебова. Роман вошел в дом Козьмы Твердохлебо-
ва. Роман вырубил кирпич из печи Кузьмы Твердохлебова. Роман
взял кирпич и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман
положил кирпич на кишки Козьмы Твердохлебова. Татьяна тряс-
ла колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Пан-
телея Твердохлебова. Роман вошел в дом Пантелея Твердохлебо-
ва. Роман вырубил кирпич из печи Пантелея Твердохлебова.
Роман взял кирпич и пошел к церкви. Роман вошел в церковь.
Роман положил кирпич на кишки Пантелея Твердохлебова Тать
янатрясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому
Ивана Твердохлебова. Роман вошел в дом Ивана Твердохлебова.
Роман вырубил кирпич из печи Ивана Твердохлебова. Роман взял
кирпич и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман поло-
жил кирпич на кишки Ивана Твердохлебова. Татьяна трясла ко-
локольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Тимофея
Твердохлебова. Роман вошел в дом Тимофея Твердохлебова. Ро-
ман вырубил кирпич из печи Тимофея Твердохлебова. Роман взял
кирпич и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман поло-
жил кирпич на кишки Тимофея Твердохлебова. Татьяна трясла ко-
локольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Степана
Гудина. Роман вошел в дом Степана Гудина. Роман вырубил кир-
пич из печи Степана Гудина. Роман взял кирпич и пошел к церк-
ви. Роман вошел в церковь. Роман положил кирпич на кишки
Степана Гулина. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из
церкви и пошел к дому Василия Гудина. Роман вошел в дом Васи-
лия Гудина. Роман вырубил кирпич из печи Василия Гудина. Ро-
ман взял кирпич и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Ро-
ман положил кирпич на кишки Василия Гудина. Татьяна трясла
колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Ивана
Гирина. Роман вошел в дом Ивана Гирина. Роман вырубил кир-
пич из печи Ивана Гирина. Роман взял кирпич и пошел к церкви.
Роман вошел в церковь Роман положил кирпич на кишки Ивана
Гирина. Татьяна трясла колокольчиком Роман вышел из церкви
и пошел к дому Пантелея Гирина. Роман вошел в дом Пантелея
Гирина. Роман вырубил кирпич из печи Пантелея Гирина. Роман
взял кирпич и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман
положил кирпич на кишки Пантелея Гирина. Татьяна трясла ко-
локольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Семена
Гирина. Роман вошел в дом Семена Гирина. Роман вырубил кир-
пич из печи Семена Гирина. Роман взял кирпич и пошел к церк-
ви. Роман вошел в церковь Роман положил кирпич на кишки
Семена Гирина. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из
церкви и вошел к дому Алексея Гирина. Роман вошел в дом Алек-
сея Гирина. Роман вырубил кирпич из печи Алексея Гирина. Ро-
ман взял кирпич и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Ро-
ман положил кирпич на кишки Алексея Гирина. Татьяна трясла
колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Ивана
Егорова. Роман вошел в дом Ивана Егорова. Роман вырубил кир-
пич из печи Ивана Егорова. Роман взял кирпич и пошел к церкви.
Роман вошел в церковь. Роман положил кирпич на кишки Ивана
Егорова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви
и пошел к дому Николая Горохова. Роман вошел вдом Николая
Горохова. Роман отрубил голову у трупа Николая Горохова. Роман
взял голову Николая Горохова и пошел к церкви. Роман вошел в
церковь. Роман положил голову Николая Горохова на кирпич
Николая Горохова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел
из церкви и пошел к лому Федора Косорукова. Роман вошел вдом
Федора Косорукова. Роман отрубил голову у трупа Федора Косо-
рукова. Роман взял голову Федора Косорукова и пошел к церкви.
Роман вошел в церковь. Роман положил голову Федора Косору-
кова на кирпич Федора Косорукова. Татьяна трясла колокольчи-
ком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Степана Чернова.
Роман вошел вдом Степана Чернова. Роман отрубил голову у тру-
па Степана Чернова. Роман взял голову Степана Чернова и пошел
к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил голову Степана
Чернова на кирпич Степана Чернова. Татьяна трясла колоколь-
чиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Саввы Ермолаева.
Роман вошел в дом Саввы Ермолаева. Роман отрубил голову утру-
па Саввы Ермолаева. Роман взял голову Саввы Ермолаева и по-
шел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил голову Сав-
вы Ермолаева на кирпич Саввы Ермолаева. Татьяна грясла коло-
кольчиком. Роман вышел из церкви и вошел к дому Петра Егоро-
ва. Роман вошел в дом Петра Егорова. Роман отрубил голову у
трупа Петра Егорова. Роман взял голову Петра Егорова и пошел к
церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил голову Петра Его-
рова на кирпич Петра Егорова. Татьяна трясла колокольчиком.
Роман вышел из церкви и пошел к дому Парамона Гудилина. Ро-
ман вошел вдом Парамона Гудилина. Роман отрубил голову у трупа
Парамона Гудилина. Роман взял голову Парамона Гудилина и по-
шел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил голову
Парамона Гудилина на кирпич Парамона Гудилина. Татьяна тряс-
ла колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Мат-
вея Костичкова. Роман вошел в дом Матвея Костичкова. Роман
отрубил голову у трупа Матвея Костичкова. Роман взял голову
Матвея Костичкова и пошел к церкви. Роман вошел в церковь.
Роман положил голову Матвея Костичкова на кирпич Ма1вся
Костичкова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из цер-
кви и пошел к дому Фаддея Гирина. Роман вошел в дом Фаддея
Гирина. Роман отрубил голову у трупа Фаддея Гирина. Роман взял
голову Фаддея Гирина и пошел к церкви Роман вошел в церковь.
Роман положил голову Фаддея Гирина на кирпич Фаддея Гирина.
Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел
к дому Федора Самсонова. Роман вошел в лом Федора Самсоно-
ва. Роман отрубил голову у трупа Федора Самсонова. Роман взял
голову и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман поло-
жись голову Федора Самсонова на кирпич Федора Самсонова.
Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел
к дому Исайи Гудина. Роман вошел в дом Исайи Гулина. Роман
отрубил голову у трупа Исайи Гудина. Роман взял голову Исайи
Гудина и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил
голову Исайи Гудина на кирпич Исайи Гудина. Татьяна трясла
колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Степа-
ниды Егоровой. Роман вошел в дом Степаниды Егоровой. Роман
отрубил голову у трупа Степаниды Егоровой. Роман взял голову
Степаниды Егоровой и пошел к церкви. Роман вошел в церковь.
Роман положил голову Степаниды Егоровой на кирпич Степани-
ды Егоровой. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из
церкви и пошел к дому Ермолая Кузнецова. Роман вошел в дом
Ермолая Кузнецова. Роман отрубил голову у трупа Ермолая Куз-
нецова. Роман взял голову Ермолая Кузнецова и пошел к церкви.
Роман вошел в церковь. Роман положил голову Ермолая Кузне-
цова на кирпич Ермолая Кузнецова. Татьяна трясла колокольчи-
ком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Степана Кузнецова.
Роман вошел в дом Степана Кузнецова. Роман отрубил голову у
трупа Степана Кузнецова. Роман взял голову Степана Кузнецова
и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил голову
Степана Кузнецова на кирпич Степана Кузнецова. Татьяна грясла
колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Авдея
Коновалова. Роман вошел в дом Авдея Коновалова. Роман отру-
бил голову у трупа Авдея Коновалова. Роман взял голову Авдея
Коновалова и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман
положил голову Авдея Коновалова на кирпич Авдея Коновалова.
Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел
к дому Акима Самсонова. Роман вошел в дом Акима Самсонова.
Роман отрубил голову у трупа Акима Самсонова. Роман взял го-
лову Акима Самсонова и пошел в церковь. Роман вошел в цер-
ковь. Роман положил голову Акима Самсонова на кирпич Акима
Самсонова. Татьяна траста колокольчиком. Роман вышел из цер-
кви и пошел к дому Петра Чернова. Роман вошел в дом Петра Чер-
нова Роман отрубил голову у трупа Петра Чернова. Роман взял
голову Петра Чернова и пошел к церкви. Роман вошел в церковь.
Роман положил голову Петра Чернова на кирпич Петра Чернова.
Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел
к дому Кузьмы Твердохлебова. Роман вошел в дом Кузьмы Твер-
дохлебова. Роман отрубил голову у трупа Кузьмы Твердохлебова.
Роман взял голову Кузьмы Твердохлебова и пошел к церкви. Ро-
ман вошел в церковь. Роман положил голову Кузьмы Твердохле-
бова на кирпич Кузьмы Твердохлебова. Татьяна трясла колоколь-
чиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Ивана Шубенки-
на. Роман вошел в дом Ивана Шубенкина Роман огрубил голову
у трупа Ивана Шубенкина. Роман взял голову Ивана Шубенкина
и пошел к церкви Роман вошел в церковь. Роман положил голову
Ивана Шубенкина на кирпич Ивана Шубенкина. Татьяна трясла
колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Сергея
Волкова Роман вошел влом Сергея Волкова Роман отрубил го-
лову у трупа Сергея Волкова. Роман взял голову Сергея Волкова и
пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил голову
Сергея Волкова на кирпич Сергея Волкова. Татьяна трясла коло-
кольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Ивана Пота-
пова. Роман вошел в дом Ивана Потапова. Роман отрубил голову
у трупа Ивана Потапова. Роман взял голову Ивана Потапова и
пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил голову
Ивана Потапова на кирпич Ивана Потапова. Татьяна трясла ко-
локольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Марея Су-
хорукова. Роман вошел в дом Марея Сухорукова. Роман отрубил
голову у трупа Марея Сухорукова. Роман взял голову Марея Сухо-
рукова и пошел к церкви Роман вошел в церковь. Роман положил
голову Марея Сухорукова на кирпич Марея Сухорукова. Татьяна
трясла колокольчиком Роман вышел из церкви и пошел к дому
Аграфены Шубенкиной. Роман вошел в дом Аграфены Шубенки-
ной. Роман огрубил голову у трупа Аграфены Шубенкиной. Ро-
ман взял голову Аграфены Шубенкиной и пошел к церкви. Роман
вошел в церковь. Роман положил голову Аграфены Шубенкиной
на кирпич Аграфены Шубенкиной. Татьяна трясла колокольчи-
ком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Ивана Самсонова.
Роман вошел в дом Ивана Самсонова. Роман отрубил голову у тру-
па Ивана Самсонова. Роман взял голову Ивана Самсонова и по-
шел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил голову
Ивана Самсонова на кирпич Ивана Самсонова. Татьяна трясла
колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к лому Алексея
Самсонова. Роман вошел вдом .Алексея Самсонова. Роман отру-
бил голову у трупа Алексея Самсонова. Роман взял голову Алек-
сея Самсонова и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман
положил голову Алексея Самсонова на кирпич Алексея Самсоно-
ва. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и по-
шел к дому Кузьмы Самсонова. Роман вошел в дом Кузьмы Сам-
сонова. Роман отрубил голову у трупа Кузьмы Самсонова. Роман
взял голову Кузьмы Самсонова и пошел к церкви. Роман вошел в
церковь. Роман положил голову Кузьмы Самсонова на кирпич
Кузьмы Самсонова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел
из церкви и пошел к дому Георгия Самсонова. Роман вошел вдом
Георгия Самсонова. Роман отрубил голову у трупа Георгия Самсо-
нова. Роман взял голову Георгия Самсонова и пошел к церкви.
Роман вошел в церковь. Роман положил голову Георгия Самсоно-
ва на кирпич Георгия Самсонова. Татьяна трясла колокольчиком.
Роман вышел из церкви и пошел к дому Марка Твердохлебова.
Роман вошел вдом Марка Твердохлебова. Роман отрубил голову у
трупа Марка Твердохлебова. Роман взял голову Марка Твердохле-
бова и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил
голову Марка Твердохлебова на кирпич Марка Твердохлебова.
Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел
к дому Марея Твердохлебова. Роман вошел в дом Марея Твердо-
хлебова. Роман отрубил голову у трупа Марея Твердохлебова. Ро-
ман взял голову Марея Твердохлебова и пошел к церкви. Роман
вошел в церковь. Роман положил голову Марея Твердохлебова на
кирпич Марея Твердохлебова. Татьяна трясла колокольчиком.
Роман вышел из церкви и пошел к дому Ивана Горохова. Роман
вошел в дом Ивана Горохова. Роман огрубил голову у трупа Ивана
Горохова. Роман взял голову Ивана Горохова и пошел к церкви.
Роман вошел в церковь. Роман положил голову Ивана Горохова
на кирпич Ивана Горохова. Татьяна трясла колокольчиком. Ро-
ман вышел из церкви и пошел к дому Козьмы Твердохлебова. Ро-
ман вошел в дом Козьмы Твердохлебова. Роман отрубил голову у
трупа Козьмы Твердохлебова. Роман взял голову Козьмы Твердо-
хлебова и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман поло-
жил голову Козьмы Твердохлебова на кирпич Козьмы Твердохле-
бова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и
пошел к дому Пантелея Твердохлебова. Роман вошел вдом Пан-
телея Твердохлебова. Роман отрубил голову у трупа Пантелея Твер-
дохлебова. Роман взял голову Пантелея Твердохлебова и пошел к
церкви Роман вошел в церковь. Роман положил голову Пантелея
Твердохлебова на кирпич Пантелея Твердохлебова. Татьяна тряс-
ла колокольчиком. Роман вышел изйеркви и пошел к лому Ивана
Твердохлебова. Роман вошел в дом Ивана Твердохлебова. Роман
отрубил голову у трупа Ивана Твердохлебова. Роман взял голову
Ивана Твердохлебова и пошел к церкви. Роман вошел в церковь.
Роман положил голову Ивана Твердохлебова на кирпич Ивана
Твердохлебова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из
церкви и пошел к дому Тимофея Твердохлебова Роман вошел в
дом Тимофея Твердохлебова. Роман огрубил голову у трупа Тимо-
фея Твердохлебова. Роман взял голову Тимофея Твердохлебова и
пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил голову
Тимофея Твердохлебова на кирпич Тимофея Твердохлебова. Тать-
яна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому
Степана Гудина. Роман вошел в дом Степана Гудина. Роман отру-
бил голову у трупа Степана Гулина. Роман взял голову Степана
Гудина и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил
голову Степана Гудина на кирпич Степана Гудина. Татьяна трясла
колокольчиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Василия
Гулина Роман вошел в дом Василия Гудина. Роман отрубил голо-
ву у трупа Василия 1'удина. Роман взял голову Василия Гудина и
пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил голову
Василия Гудина на кирпич Василия Гудина. Татьяна трясла коло-
кольчиком Роман вышел из церкви и пошел к дому Ивана Гири-
на. Роман вошел в дом Ивана Гирина. Роман отрубил голову у тру-
па Ивана Гирина. Роман взял голову Ивана Гирина и пошел к цер-
кви. Роман вошел в церковь. Роман положил голову Ивана Гири-
на на кирпич Ивана Гирина. Татьяна трясла колокольчиком. Роман
вышел из церкви и пошел к лому Пантелея Гирина. Роман вошел
в дом Пантелея Гирина. Роман отрубил голову у трупа Пангелея
Гирина. Роман взял голову Пантелея Гирина и пошел к церкви.
Роман вошел в церковь Роман положил голову Пантелея Гирина
на кирпич Пантелея Гирина. Татьяна трясла колокольчиком Ро-
ман вышел из церкви и пошел к дому Семена Гирина. Роман во-
шел в дом Семена Гирина. Роман огрубил голову у трупа Семена
Гирина. Роман взял голову Семена Гирина и пошел к церкви. Ро
ман вошел в церковь. Роман положил голову Семена Гирина на
кирпич Семена Гирина. Татьяна трясла колокольчиком. Роман
вышел из церкви и пошел к дому Алексея Гирина. Роман вошел в
дом Алексея Гирина. Роман отрубил голову у трупа Алексея Гири-
на. Роман взял голову Алексея Гирина и пошел к церкви. Роман
вошел в церковь. Роман положил голову Алексея Гирина на кир-
пич Алексея Гирина. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вы-
шел из церкви и пошел к дому Ивана Егорова. Роман вошел в дом
Ивана Егорова. Роман отрубил голову у трупа Ивана Егорова. Ро-
ман взял голову Ивана Егорова и пошел к церкви. Роман вошел в
церковь. Роман положил голову Ивана Егорова на кирпич Ивана
Егорова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из церкви
и пошел к дому Антона Петровича Воспенникова. Роман вошел в
дом Антона Петровича Воспенникова. Роман отрубил семенники
у трупа Антона Петровича Воспенникова. Роман взял семенники
Антона Петровича Воспенникова и пошел к церкви. Роман во-
шел в церковь. Роман положил семенники Антона Петровича
Воспенникова на пол. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вы-
шел из дома и пошел к дому Антона Петровича Воспенникова.
Роман отрубил семенники у трупа Адама Ильича Куницына. Ро-
ман взял семенники Адама Ильича Куницына и пошел к церкви.
Роман вошел в церковь. Роман положил семенники Адама Ильи-
ча Куницына на пол рядом с семенниками Антона Петровича Вос-
пенникова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из цер-
кви и пошел к дому Антона Петровича Воспенникова. Роман во-
шел в дом Антона Петровича Воспенникова. Роман отрубил се-
менники у трупа Петра Игнатьевича Красновского. Роман взял
семенники Петра Игнатьевича Красновского и пошел к церкви.
Роман вошел в церковь. Роман положил семенники Петра Игна-
тьевича Красновского на пол рядом с семенниками Адама Ильи-
ча Куницына. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из
церкви и пошел к дому Антона Петровича Воспенникова. Роман
вошел влом Антона Петровича Воспенникова. Роман отрубил се-
менники у трупа Николая Ивановича Рукавитинова. Роман взял
семенники Николая Ивановича Рукавитинова и пошел к церкви.
Роман вошел в церковь. Роман положил семенники Николая Ива-
новича Рукавитинова на пол рядом с семенниками Петра Игнать-
евича Красновского. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вы-
шел из церкви и пошел к дому Антона Петровича Воспенникова.
Роман вошел в дом Антона Петровича Воспенникова. Роман от-
рубил семенники у трупа Андрея Викторовича Клюгина. Роман
взял семенники Андрея Викторовича Клюгина и пошел к церкви.
Роман вошел в церковь. Роман положил семенники Андрея Вик-
торовича Клюгина на пол рядом с семенниками Николая Ивано-
вича Рукавигинова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел
из церкви и пошел к дому Антона Петровича Воспенникова. Ро-
ман вошел вдом Антона Петровича«Воспенникова. Роман отру-
бил семенники у трупа Федора Христофоровича Огурцова. Роман
взял семенники Федора Христофоровича Огурцова и пошел к цер-
кви. Роман вошел в церковь. Роман положил семенники Федора
Христофоровича Огурцова на пол рядом с семенниками Андрея
Викторовича Клюгина. Татьяна трясла колокольчиком. Роман
вышел из церкви и пошел к дому Федора Христофоровича Огур-
цова. Роман вошел в дом Федора Христофоровича Огурцова. Ро-
ман отрубил семенники у трупа Ильи Спиридоновича Реброва.
Роман взял семенники Ильи Спиридоновича Реброва и пошел к
церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил семенники Ильи
Спиридоновича Реброва на пол рядом с семенниками Федора
Христофоровича О|урцова. Татьяна трясла колокольчиком. Роман
вышел из церкви и пошел к дому Федора Христофоровича Огур-
цова. Роман вошел вдом Федора Христофоровича Огурцова. Ро-
ман отрубил семенники у трупа Валентина Евграфовича Толсти-
кова Роман взял семенники Валентина Евграфовича Толстикова
и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил семен-
ники Валентина Евграфовича Золстикова на пол рядом с семен-
никами Ильи Спиридоновича Реброва. Татьяна трясла колоколь-
чиком. Роман вышел из церкви и пошел к дому Федора Христо-
форовича Огурцова. Роман вошел вдом Федора Христофоровича
Огурцова. Роман отрубил семенники у трупа Ивана Ивановича
Златовратова. Роман взял семенники Ивана Ивановича Златовра-
това и пошел к церкви. Роман вошел в церковь. Роман положил
семенники Ивана Ивановича Златовратова на пол рядом с семен-
никами Валентина Евграфовича Толстикова. Татьяна трясла ко-
локольчиком. Роман подошел к иконостасу и открыл царские вра-
та. Роман вошел в алтарь. Татьяна вошла в алтарь. Роман подошел
справа к престолу. Татьяна подошла слева к престолу. Роман снял
с престола покрывало и положил на пол. Татьяна затрясла коло-
кольчиком Роман снял с престола крест и положил на пол. Роман
снял с престола Евангелие и положил на пол. Роман снял с пре-
стола дарохранительницу и поставил на пол. Роман снял с пре-
стола антиминс и положил на пол. Роман положил топор на Еван
гелие. Татьяна трясла колокольчиком. Роман принес головы
Николая Горохова, Федора Косорукова, Степана Чернова, Саввы
Ермолаева и уложил их на престоле первым рядом. Роман принес
головы Петра Егорова, Парамона [удилина, Матвея Костичкова,
Фаддея Гирина и уложил их на престоле вторым рядом. Роман
принес головы Федора Самсонова, Исайи Гулина, Степаниды Его-
ровой, Ермолая Кузнецова и уложил их на престоле третьим ря-
дом. Роман принес головы Степана Кузнецова, Авдея Коновало-
ва, Акима Самсонова, Петра Чернова и уложил их на престоле
четвертым рядом. Роман принес головы Кузьмы Твердохлебова,
Ивана Шубенкина, Сергея Волкова, Ивана Потапова и уложил их
на престоле пятым рядом. Роман принес головы Марея Сухору-
кова, Аграфены Шубенкиной, Ивана Самсонова и уложил их на
ранее уложенные головы первым рядом второго яруса. Роман при-
нес головы Алексея Самсонова, Кузьмы Самсонова, Георгия Сам-
сонова и уложил их вторым рядом второго яруса. Роман принес
головы Марка Твердохлебова, Марея Твердохлебова, Ивана Горо-
хова и уложил их третьим рядом второго яруса. Роман принес го-
ловы Козьмы Твердохлебова, Пантелея Твердохлебова, Ивана
Твердохлебова и уложил их четвертым рядом второго яруса. Ро-
ман принес головы Тимофея Твердохлебова, Степана Гудина и уло-
жил их первым рядом третьего яруса. Роман принес головы Васи-
лия Гулина, Ивана Гирина и уложил их вторым рядом третьего яру-
са Роман принес головы Пантелея Гирина, Семена Гирина и уло-
жил их третьим рядом третьего яруса. Роман принес голову Алексея
Гирина и уложил ее первой в четвертом ярусе. Роман принес голо-
ву Ивана Егорова и уложил ее второй в четвертом ярусе. Татьяна
трясла колокольчиком. Роман взял топор и вышел из алтаря. Ро-
ман вышел из церкви и подошел к церковной сторожке. Роман
сбил замок с двери церковной сторожки. Роман вошел в церков-
ную сторожку. Роман взял крестильную купель и вышел из цер-
ковной сторожки. Роман вошел в церковь, прошел в алтарь и по-
ставил крестильную купель напротив престола. Татьяна трясла
колокольчиком. Роман принес кирпич Николая Горохова. Роман
отколол угол от кирпича Николая Горохова и бросил угол в ку-
пель. Роман принес кирпич Федора Косорукова. Роман отколол
угол от кирпича Федора Косорукова и бросил в купель. Роман
принес кирпич Степана Чернова. Роман отколол угол от кирпича
Степана Чернова и бросил угол в купель. Роман принес кирпич
Саввы Ермолаева. Роман отколол угол от кирпича Саввы Ермола-
ева и бросил угол в купель. Роман принес кирпич Петра Егорова
Роман отколол угол от кирпича Петра Егорова и бросил угол в
купель. Роман принес кирпич Парамона Гудилина. Роман отко-
лол угол от кирпича Парамона Гудилина и бросил угол в купель.
Роман принес кирпич Матвея Костичкова. Роман отколол угол от
кирпича Матвея Костичкова и бросил угол в купель. Роман при-
нес кирпич Фаддея Гирина. Роман отколол угол от кирпича Фад-
дея Гирина и бросил угол в купель. Роман принес кирпич Федора
Самсонова. Роман отколол угол от кирпича Федора Самсонова и
бросил угол в купель. Роман принес кирпич Исайи Гудина. Роман
отколол угол от кирпича Исайи Гудина и бросил угол в купель.
Роман принес кирпич Степаниды Егоровой. Роман отколол угол
от кирпича Степаниды Егоровой и бросил угол в купель. Роман
принес кирпич Ермолая Кузнецова. Роман отколол угол от кир-
пича Ермолая Кузнецова и бросил угол в купель. Роман принес
кирпич Степана Кузнецова. Роман отколол угол от кирпича Сте-
пана Кузнецова и бросил угол в купель. Роман принес кирпич
Авдея Коновалова. Роман отколол угол от кирпича Авдея Коно-
валова и бросил угол в купель. Роман принес кирпич Акима Сам-
сонова Роман отколол угол от кирпича Акима Самсонова и бро
сил угол в купель. Роман принес кирпич Петра Чернова. Роман
отколол угол от кирпича Петра Чернова и бросил угол в купель.
Роман принес кирпич Кузьмы Твердохлебова. Роман отколол угол
от кирпича Кузьмы Твердохлебова и бросил угол в купель. Роман
принес кирпич Ивана Шубенкина. Роман отколол угол от кирпи-
ча Ивана Шубенкина и бросил угол в купель. Роман принес кир-
пич Сергея Волкова. Роман отколол угол от кирпича Сергея Вол-
кова и бросил угол в купель. Роман принес кирпич Ивана Пота-
пова. Роман отколол угол от кирпича Ивана Потапова и бросил
угол в купель. Роман принес кирпич Марея Сухорукова. Роман
отколол угол от кирпича Марея Сухорукова и бросил угол в ку-
пель. Роман принес кирпич Аграфены Шубенкиной. Роман отко-
лол угол от кирпича Аграфены Шубенкиной и бросил угол в ку-
пель. Роман принес кирпич Ивана Самсонова. Роман отколол угол
от кирпича Ивана Самсонова и бросил угол а купель. Роман при-
нес кирпич Алексея Самсонова. Роман отколол угол от кирпича
Алексея Самсонова и бросил угол в купель. Роман принес кирпич
Кузьмы Самсонова. Роман отколол угол от кирпича Кузьмы Сам-
сонова и бросил угол в купель. Роман принес кирпич Георгия Сам-
сонова. Роман отколол угол от кирпича Георгия Самсонова и бро-
сил угол в купель. Роман принес кирпич Марка Твердохлебова.
Роман отколол угол от кирпича Марка Твердохлебова и бросил
угол в купель. Роман принес кирпич Марея Твердохлебова. Роман
отколол угол от кирпича Марея Твердохлебова и бросил угол в
купель. Роман принес кирпич Ивана Горохова. Роман отколол угол
от кирпича Ивана Горохова и бросил угол в купель. Роман принес
кирпич Козьмы Твердохлебова. Роман отколол угол от кирпича
Козьмы Твердохлебова и бросил угол в купель. Роман принес кир-
пич Пантелея Твердохлебова. Роман отколол угол от кирпича Пан-
телея Твердохлебова и бросил угол в купель. Роман принес кир-
пич Ивана Твердохлебова. Роман отколол угол от кирпича Ивана
Твердохлебова и бросил угол в купель. Роман принес кирпич Ти-
мофея Твердохлебова. Роман отколол угол от кирпича Тимофея
Твердохлебова и бросил угол в купель. Роман принес кирпич Сте-
пана Гудина. Роман отколол угол от кирпича Степана Гудина и
бросил угол в купель. Роман принес кирпич Василия Гудина. Ро-
ман отколол утол от кирпича Василия Гудина и бросил угол в ку-
пель. Роман принес кирпич Ивана Гирина. Роман отколол угол от
кирпича Ивана Гирина и бросил угол в купель. Роман Принес кир-
пич Пантелея Гирина. Роман отколол угол от кирпича Пантелея
Гирина и бросил угол в купель. Роман принес кирпич Семена Ги-
рина. Роман отколол угол от кирпича Семена Гирина и бросил угол
в купель. Роман принес кирпич Алексея Гирина. Роман отколол
угол от кирпича Алексея Гирина и бросил утол в купель. Роман
принес кирпич Ивана Егорова. Роман отколол угол от кирпича
Ивана Егорова и бросил угол в купель. Роман положил топор па
Евангелие. Татьяна трясла колокольчиком. Роман вышел из алта-
ря в придел. Роман взял кишки Николая Егорова и повесил их на
икону «Святой великомученик Пантелеймон». Роман взял кишки
Федора Косорукова и повесил их на икону «Рождество Иоанна
Предтечи». Роман взял кишки Степана Чернова и повесил их на
икону «Параскева Пятница, с житием». Роман взял кишки Саввы
Ермолаева и повесил их на икону «Почаевская Божья Матерь».
Роман взял кишки Петра Егорова и повесил их на икону «Иоанн
Богослов». Роман взял кишки Парамона Гудилина и повесил их
на икону «Нил Столбенский». Роман взял кишки Матвея Костич-
кова и повесил их на икону «Успение Богородицы». Роман взял
кишки Фаддея Гирина и повесил их на икону «Усекновение главы
Иоанна Предтечи». Роман взял кишки Федора Самсонова и пове-
сил их на икону «Три святителя». Роман взял кишки Исайи Гуди-
на и повесил их на икону «Не рыдай мине, мати». Роман взял киш-
ки Степаниды Егоровой и повесил их на икону «Воскресенье Хри-
стово». Роман взял кишки Ермолая Кузнецова и повесил их на
икону «Николай Зарайский, с житием». Роман взял кишки Сте-
пана Кузнецова и повесил их на икону «Божья Матерь Неопали-
мая Купина». Роман взял кишки АнДея Коновалова и повесил их
на икону «Святой преподобный Иоанн Многострадальный». Ро-
ман взял кишки Акима Самсонова и повесил их на икону «Рожде-
ство Христово». Роман взял кишки Петра Чернова и повесил их
на икону «Святой преподобный Иоанн Дамаскин». Роман взял
кишки Кузьмы Твердохлебова и повесил их на икону «Божья Ма-
терь О тебе Радуется». Роман взял кишки Ивана Шубенкина и
повесил их на икону «Сергий Радонежский, с житием». Роман взял
кишки Сергея Волкова и повесил их на икону «Святые мученики
и исповедники Гурий, Самой, Авив». Роман взял кишки Ивана
Потапова и повесил их на икону «Божья Матерь Знамение». Ро-
ман взял кишки Марея Сухорукова и повесил их на икону «Нико-
ла Можайский*. Роман взял кишки Аграфены Шубенкиной и по-
весил их на икону «Преображение Господне». Роман взял кишки
Ивана Самсонова и повесил их на икону «Иоанн Предтеча Ангел
пустыни». Роман взял кишки .Алексея Самсонова и повесил их на
икону «Божья Матерь Всех Скорбящих». Роман взял кишки Кузь-
мы Самсонова и повесил их на икону «Никола с избранными свя-
тыми». Роман взял кишки Георгия Самсонова и повесил их на ико-
ну «Троица Ветхозаветная*. Роман взял кишки Марка Твердохле-
бова и повесил их на икону «Божья Матерь Одигитрия». Роман
взял кишки Марея Твердохлебова и повесил их на икону «Обрете-
ние главы Иоанна Предтечи». Роман взял кишки Ивана Горохова
и повесил их на икону «Святой священномученик Киприан». Ро-
ман взял кишки Козьмы Твердохлебова и повесил их на икону
«Спас Иммануил». Роман взял кишки Пантелея Твердохлебова и
повесил их на икону «Святой мученик Вонифатий». Роман взял
кишки Ивана Твердохлебова и повесил их на икону «Святой пре-
подобный Моисей Утрин». Роман взял кишки Тимофея Твердо-
хлебова и повесил их на икону «Божья Матерь Владимирская»
Роман взял кишки Степана Гудина и повесил их на икону «Спас
Смоленский». Роман взял кишки Василия Гудина и повесил их на
икону «Собор Архангелов». Роман взял кишки Ивана Гирина и
повесил их на икону «Святая великомученица Екатерина». Роман
взял кишки Пантелея Гирина и повесил их на икону «Святые му-
ченики Флор и Лавр». Роман взял кишки Семена Гирина и пове-
сил их на икону «Святая великомученица Варвара». Роман взял
кишки Алексея Гирина и повесил их на икону «Божья Матерь Ка-
занская». Роман взял кишки Ивана Егорова и повесил их на ико-
ну «Святой и праведный Симеон». Роман вошел в алтарь. Татьяна
трясла колокольчиком. Роман принес семенники Антона Петро-
вича Воспенникова и бросил их в купель. Роман принес семенни-
ки Адама Ильича Куницына и бросил их в купель. Роман принес
семенники Петра Игнатьевича Красновского и бросил их в ку-
пель. Роман принес семенники Николая Ивановича Рукавитино-
ва и бросил их в купель. Роман принес семенники Андрея Викто-
ровича Клюгина и бросил их в купель. Роман принес семенники
Федора Христофоровича Огурцова и бросил их в купель. Роман
принес семенники Ильи Спиридоновича Реброва и бросил их в
купель. Роман принес семенники Валентина Евграфовича Толсти-
кова и бросил их в купель. Роман принес семенники Ивана Ива-
новича Златовратова и бросил их в купель. Татьяна трясла коло-
кольчиком. Роман подошел к жертвеннику. Роман снял с жерт-
венника покрывало и положил на пол. Роман снял с жертвенника
чашу и поставил на пол. Роман снял с жертвенника блюдо и по-
ставил на пол Роман снял с жертвенника копие и подошел с ним
к Татьяне. Татьяна трясла колокольчиком. Роман приложил ко-
пие к левой шеке Татьяны. Татьяна трясла колокольчиком. Роман
положил копие на пол. Роман подошел к горну для разжигания
кадил. Роман разжег горн. Роман взял копие и раскалил сю на
огне. Татьяна трясла колокольчиком. Роман взял копие и подо-
шел к Татьяне. Роман приложил копие к левой щеке Татьяны. Та-
тьяна трясла колокольчиком. Роман подошел к горну и раскалил
копие на огне. Роман взял копие и подошел к Татьяне. Татьяна
трясла колокольчиком. Роман приложил копие к губам Татьяны.
Татьяна трясла колокольчиком. Роман подошел к горну и раска-
лил копие на огне. Роман взял копие и подошел к Татьяне. Роман
приложил копие к шее Татьяны. Татьяна трясла колокольчиком.
Роман подошел к горну и раскалил копие на огне. Роман подошел
к Татьяне и приложил копие к правому уху Татьяны. Татьяна тряс-
ла колокольчиком. Роман подошел к горну и раскалил копие на
огне. Роман подошел к Татьяне и при помощи копия срезал с нее
одежду. Татьяна трясла колокольчиком. Роман подошел к горну и
раскалил копие на огне. Роман подошел к Татьяне и сделает ко-
пием разрез на ее животе. Татьяна трясла колокольчиком. Роман
взял колокольчик из руки Татьяны и запихнул его в разрез на жи-
воте Татьяны. Роман взял топор и подошел к жертвеннику. Роман
положил копие на жертвенник. Роман разрубил топором копие
на две части. Роман подошел к Татьяне. Роман наклонил Татьяну
над купелью и отрубил ей топором голову, [олова Татьяны упада в
купель. Роман поднял тело Татьяны и держал его над купелью.
Кровь из тела Татьяны стекла в купель. Роман опустил тело Татья-
ны на пол. Роман положил топор на пол. Роман снял с себя одеж-
ду. Роман взял свою одежду и подошел к горну. Роман сжег свою
одежду. Роман взял одежду Татьяны и подошел к горну. Роман сжег
одежду Татьяны. Роман взял топор и подошел к телу Татьяны. Ро-
ман отрубил левую ногу у тела Татьяны. Роман отрубил правую
ногу у тела Татьяны. Роман взял левую ногу Татьяны и положил ее
на жертвенник. Роман взял правую ногу Татьяны и подошел к ру-
комойнику. Роман обмыл правую ногу Татьяны. Роман положил
правую ногу Татьяны на топор. Роман подошел к семисвечнику.
Роман положил семисвечник на пол. Роман взял с пола крест и
положил его нассмисвечник. Роман подошел к жертвеннику. Ро-
ман снял левую ногу Татьяны с жертвенника. Роман подошел к
купели. Роман положил левую ногу Татьяны под купель. Роман
вынул из купели голову Татьяны. Роман подошел к рукомойнику.
Роман обмыл водой голову Татьяны. Роман подошел к престолу.
Роман уложил голову Татьяны на головы Алексея Гирина и Ивана
Егорова. Роман подошел к купели. Роман взял левую ногу Татья-
ны. Роман стал толочь левой ногой Татьяны содержимое купели.
Роман оставил левую ногу Татьяны в купели. Роман подошел к
телу Татьяны. Роман поднял тело Татьяны и перенес его на два
шага ближе к царским вратам. Роман положил тело Татьяны на
пол. Роман взял правую ногу Татьяны. Роман взял топор. Роман
подошел к жертвеннику. Роман стал рубить правую ногу Татьяны
на жертвеннике. Роман разрубил правую ногу Татьяны на куски.
Роман стожил куски на жертвеннике горкой. Роман подошел к
телу Татьяны. Роман отрубил правую руку у тела Татьяны. Роман
положил топор на тело Татьяны. Роман взял правую руку Татья-
ны. Роман подошел к рукомойнику. Роман обмыл правую руку
Татьяны водой. Роман подошел к купели. Роман обмакнул кисть
правой руки Татьяны в содержимое купели. Роман подошел к ико-
не «Божья Матерь Иверская». Роман замазал верхнюю часть ико-
ны кистью правой руки Татьяны. Роман подошел к купели. Роман
обмакнул кисть правой руки Татьяны в содержимое купели. Ро-
ман подошел к иконе «Божья Матерь Иверская». Роман замазал
среднюю часть иконы кистью правой руки Татьяны. Роман подо-
шел к купели. Роман обмакнул кисть правой руки Татьяны в ку-
пель. Роман подошел к иконе «Божья Матерь Иверская». Роман
замазал нижнюю часть иконы кистью правой руки Татьяны. Ро-
ман подошел к рукомойнику. Роман помыл водой правую руку
Татьяны. Роман подошел к платяному шкафу. Роман открыл дверь
платяного шкафа. Роман вынул из шкафа фиолетовую рясу. Ро-
ман завернул правую руку Татьяны в фиолетовую рясу. Роман по-
ложил завернутую правую руку Татьяны в правый дальний угол
алтаря. Роман подошел к телу Татьяны. Роман взял топор. Роман
отрубил левую руку у тела Татьяны. Роман положил топор на тело
Татьяны. Роман подошел к рукомойнику. Роман обмыл водой ле-
вую руку Татьяны. Роман вышел из алтаря в придел. Роман подо-
шел к иконе «Спас Иммануил». Роман коснулся нижнеголевого
угла иконы большим пальцем левой руки Татьяны. Роман коснулся
кишок Козьмы Твердохлебова большим пальцем левой руки Та-
тьяны. Роман коснулся пола большим пальцем левой руки Татья-
ны. Роман коснулся середины своей груди большим пальцем ле-
вой руки Татьяны. Роман подошел к двери придела. Роман вы-
бросил левую руку Татьяны из церкви Роман вошел в алтарь. Ро-
ман подошел к телу Татьяны. Роман взял топор. Роман сделал на
теле Татьяны пять надрезов. Роман стал сдирать кожу с тела Тать-
яны Роман содрал кожу с тела Татьяны. Роман положил топор на
тело Татьяны. Роман подошел к рукомойнику. Роман обмыл во-
дой кожу Татьяны. Роман подошел к телу Татьяны. Роман коснул-
ся левой рукой кишок Татьяны. Роман подошел к царским вра-
там. Роман коснулся левой рукой царских врат. Роман повесил
кожу Татьяны на левую створу царских врат. Роман подошел к телу
Татьяны. Роман взял топор. Роман разрубил грудную клетку тела
Татьяны. Роман вынул сердце Татьяны. Роман положил топор на
тело Татьяны. Роман подошел к рукомойнику. Роман обмыл серд-
це Татьяны водой. Роман подошел к семисвечнику. Роман коснулся
сердцем Татьяны семисвечника. Роман подошел к дарохранитель-
нице. Роман коснулся сердцем Татьяны дарохранительницы. Ро-
ман поднял с пола антиминс. Роман запихнул антиминс в сердце
Татьяны. Роман положил сердце Татьяны в левом дальнем углу
алтаря. Роман подошел к телу Татьяны. Роман вынул кишки из
брюшной полости тела Татьяны. Роман положил кишки на пол
рядом с телом Татьяны. Роман подошел к царским вратам. Роман
снял кожу Татьяны с левой створы царских врат. Роман подошел
к телу Татьяны. Роман наклонился. Роман набросил кожу Татья-
ны себе на спину. Роман взял кишки Татьяны. Роман привязал
кишками Татьяны кожу Татьяны к своей спине. Роман подошел к
купели. Роман стал толочь содержимое купели левой ногой Тать-
яны. Роман подошел к телу Татьяны. Роман взял топор. Роман вы-
рубил из тазовой части тела Татьяны кусок в форме куба. Роман
положил куб на пол рядом с телом Татьяны. Роман вырубил из
левого плеча тела Татьяны кусок в форме шара. Роман положил
шар на пол рядом с кубом. Роман вырубил из шеи тела Татьяны
кусок в форме пирамиды. Роман положил пирамиду на пол рядом
с шаром. Роман положил топор на тело Татьяны. Роман подошел
к купели. Роман стал толочь содержимое купели левой ногой Та-
тьяны. Роман подошел к телу Татьяны. Роман взял куб и подошел
к купели. Роман опустил куб в купель. Роман вынул куб из купе-
ли. Роман подошел ктелу Татьяны. Роман наклонился. Роман стал
сосать куб. Роман обсосал весь куб. Роман подошел к рукомойни-
ку. Роман обмыл куб водой. Роман подошел к купели. Роман опу-
стил куб в купель. Роман вынул куб из купели. Роман приложил
куб к своей 1руди Роман подошел к телу Татьяны. Роман встал на
колени. Роман стал обтирать кубом свое лицо. Роман обтер все
свое лицо кубом. Роман коснулся кубом печени Татьяны. Роман
подошел к рукомойнику. Роман обмыл куб водой Роман подошел
к телу Татьяны Роман положил куб на пол рядом с шаром. Роман
взял шар и подошел к купели. Роман опустил шар в купель Роман
вынул шар из купели Роман подошел к телу Татьяны. Роман на-
клонился над телом Татьяны. Роман стал сосать шар. Роман обсо-
сал весь шар. Роман подошел к рукомойнику. Роман обмыл шар
водой. Роман вышел из алтаря. Роман прошел в придел и вышел
из церкви. Роман обвалял шар в земляной пыли. Роман вошел в
церковь. Роман прошел придел Роман вошел в алтарь. Роман по-
дошел к телу Татьяны. Роман наклонился над телом Татьяны. Ро-
ман стать лизать шар. Роман облизал весь шар. Роман подошел к
рукомойнику. Роман обмыл шар водой. Роман подошел ктелу Та-
тьяны Роман положил шар на пол рядом с кубом. Роман взял пи-
рамиду и подошел к купели. Роман опустил пирамиду в купель.
Роман вынул пирамиду из купели. Роман подошел к телу Татья-
ны. Роман лег на пол рядом с телом Татьяны. Роман стал сосать
пирамиду. Роман обсосал всю пирамиду. Роман встал с пола и по-
дошел к рукомойнику. Роман обмыл пирамиду водой. Роман по-
дошел к царским вратам. Роман обтер пирамидой обе створы цар
ских врат. Роман подошел к телу Татьяны. Роман наклонился над
телом Татьяны. Роман стал лизать пирамиду. Роман облизал всю
пирамиду. Роман подошел к рукомойнику: Роман обмыл пирами-
ду водой Роман подошел к телу Татьяны. Роман положил пира-
миду на пол рядом с шаром. Роман подошел к купели. Роман стал
толочь содержимое купели левой ногой Татьяны. Роман подошел
к жертвеннику. Роман поднял с пола чашу. Роман подошел к телу
Татьяны. Роман поставил чашу на пол рядом с телом Татьяны.
Роман взял топор. Роман вырубил желудок из брюшной полости
тела Татьяны. Роман положил желудок Татьяны на пол. Роман раз-
рубил желудок Татьяны пополам. Роман взял содержимое желуд-
ка Татьяны и положил в чашу. Роман взял обе половины желудка
Татьяны и пошел к рукомойнику. Роман подошел к рукомойнику.
Роман обмыл обе половины желудка Татьяны водой. Роман подо-
шел к телу Татьяны. Роман положил обе половины желудка Тать-
яны на пол рядом с чашей Роман подошел к престолу. Роман сбро-
сил все головы с престола на пол. Роман выбросил все головы из
алтаря в придел. Роман подошел к телу Татьяны. Роман перенес
тело Татьяны на престол Роман взял топор. Роман стал рубить
тело Татьяны. Роман разрубил тело Татьяны на крупные куски.
Роман разрубил крупные куски тела Татьяны на мелкие куски.
Роман изрубил мелкие куски тела Татьяны в кашицу. Роман подо-
шел к рукомойнику. Роман обмыл топор водой. Роман положил
топор в рукомойник. Роман обмыл руки и лицо водой. Роман взял
с пола чашу и одну из половин желудка Татьяны. Роман подошел
к престолу. Роман зачерпнул половиной желудка Татьяны часть
содержимого чаши, Роман съел часть содержимого чаши. Роман
съел половину желудка Татьяны. Роман вывалил содержимое чаши
на престол. Роман выбросил чашу из алтаря в придел. Роман под-
нял с пола Рвангслие и выбросил его из алтаря в придел. Роман
поднял с пола крест и выбросил его из алтаря в придел. Роман
поднял с пола дарохранительницу и выбросил ее из алтаря в при-
дел Роман поднял с пола блюдо и выбросил его из алтаря в при-
дел. Роман поднял с пола семисвечник и выбросил его из алтаря в
придел. Роман поднял с пола обе половины копия и выбросил их
из алтаря в придел. Роман поднял с пола вторую половину желуд-
ка Татьяны и подошел к престолу. Роман зачерпнул второй поло-
виной желудка Татьяны кашицу с престола. Роман обмазал себе
грудь кашицей. Роман зарыл вторую часть желудка Татьяны в ка-
шицу на престоле. Роман взял с пола куб. Роман подошел к пре
столу. Роман зачерпнул кубом кашицу с престола. Роман облизал
куб. Роман зачерпнул кубом кашицу с престола. Роман обмазал
себе грудь кашицей. Роман зарыл куб в кашицу на престоле. Ро-
ман взял с пола шар. Роман подошел к престолу. Роман зачерпнул
шаром кашицу с престола. Роман облизал шар. Роман зарыл шар
в кашицу на престоле. Роман взял с пола пирамиду. Роман подо-
шел к престолу. Роман зачерпнул пирамидой кашицу с престола.
Роман облизал пирамиду. Роман зачерпнул пирамидой кашицу с
престола. Роман обмазал пирамидой свой живот. Роман подошел
к рукомойнику. Роман обмыл пирамиду водой. Роман подошел к
престолу. Роман съел пирамиду. Роман развязал кишки Татьяны и
снял их с себя Роман снял со своей спины кожу Татьяны. Роман
подошел к жертвеннику. Роман положил кишки Татьяны и кожу
Татьяны на пол рядом с жертвенником. Роман сбросил с жертвен-
ника куски правой ноги Татьяны. Роман подошел к рукомойнику.
Роман взял топор. Роман подошел к жертвеннику. Роман поло-
жил на жертвенник кожу Татьяны. Роман положил кишки Татья-
ны на кожу Татьяны. Роман завернул кишки Татьяны в кожу Тать-
яны. Роман стал рубить топором кожу и кишки Татьяны. Роман
разрубил кожу и кишки Татьяны на мелкие кусочки. Роман подо-
шел к рукомойнику. Роман обмыл топор водой. Роман положил
топор в рукомойник. Роман подошел к жертвеннику. Роман на-
брал две горсти мелких кусочков кожи и кишок Татьяны и съел
их. Роман собрал остальные кусочки и перенес их на престол. Ро-
ман подошел к купели. Роман вынул из купели левую ногу Татья-
ны. Роман подошел к рукомойнику. Роман обмыл левую ногу Та-
тьяны водой. Роман подошел к царским вратам. Роман выбросил
левую ногу Татьяны из алтаря в придел. Роман подошел к руко-
мойнику. Роман обмыл водой лицо и руки. Роман подошел к ку-
пели. Роман взял купель и поднес ее к престолу. Роман вывалил
содержимое купели на престол. Роман поднес купель к царским
вратам. Роман выбросил купель из алтаря в придел. Роман подо-
шел к иконе «божья Матерь Иверская». Роман снял со стены ико-
ну. Роман подошел к царским вратам. Роман выбросил икону «Бо-
жья матерь Иверская* из алтаря в придел. Роман подошел к пре-
столу. Роман стал перемешивать руками лежащее на престоле
Роман тщательно перемешал лежащее на престоле Роман стал
зачерпывать пригоршнями лежащее на престоле и разбрасывать
по алтарю. Роман разбросал все лежащее на престоле по алтарю.
Роман подошел к рукомойнику. Роман взял топор. Роман подо-
шел к жертвеннику. Роман стал рубить жертвенник топором. Ро-
ман изрубил жерт венник на куски. Роман подошел к престолу.
Роман стал рубить престол топором. Роман изрубил престол на
куски. Роман подошел к платяному шкафу. Роман стал рубить
шкаф топором. Роман изрубил шкаф на куски. Роман подошел к
рукомойнику. Роман стал рубить рукомойник топором. Роман раз-
бил рукомойник на куски. Роман подошел к горну для разжига-
ния кадил. Роман стал рубить горн топором. Роман сломал горн.
Роман подошел к царским вратам. Роман выбросил топор из ал-
таря в придел. Роман прошел в правый дальний угол алтаря. Ро-
ман взял правую руку Татьяны. Роман выбросил правую руку Та-
тьяны из алтаря в придел. Роман прошел в левый дальний угол
алтаря. Роман взял сердце Татьяны. Роман выбросил сердце Тать-
яны из алтаря в придел. Роман взял кусок дерева. Роман зачерп-
нул с пола кашицу куском дерева. Роман слизал кашицу с куска
дерева. Роман взял в левую руку кусок мрамора. Роман взял в пра-
вую руку кусок дерена. Роман встал на колени. Роман зачерпнул
куском мрамора кашицу с пола. Роман переложил кашицу с куска
мрамора на кусок дерева. Роман слизал кашицу с куска дерева.
Роман постучал куском мрамора по куску дерева. Роман зачерп-
нул с пола кашицу куском мрамора. Роман слизал кашицу с куска
мрамора. Роман зачерпнул кашицу с пола куском дерева. Роман
слизал кашицу с куска дерева. Роман прошел вправо. Роман опу-
стился на корточки. Роман бросил кусок мрамора. Роман взял в
левую руку кусок дерева. Роман взял в правую руку кусок дерева.
Роман зачерпнул левым куском дерева кашицу с пола. Роман
стряхнул кашицу с левого куска дерева себе на колено. Роман сли-
зал кашицу с колена. Роман зачерпнул кашицу с пола правым кус-
ком дерева. Роман слизал кашицу с правого куска дерева. Роман
бросил левый кусок дерев;!. Роман взял в левую руку кусок кирпи-
ча. Роман зачерпнул кашицу с пола куском кирпича. Роман при-
ложил кусок кирпича себе к животу. Роман зачерпнул кашицу с
пола куском кирпича. Роман облизал кусок кирпича. Роман бро-
сил кусок кирпича. Роман взял кусок мрамора и кусок дерева. Ро-
ман зачерпнул кашицу с пола куском дерева и куском мрамора.
Роман стряхнул кашицу с куска дерева себе на лицо. Роман сли-
зал кашицу с куска мрамора. Роман зачерпнул кашицу с пола кус-
ком мрамора. Роман стряхнул кашицу с куска мрамора на пол.
Роман зачерпнул кашицу с пола куском дерева. Роман слизал ка-
шицу с куска дерева. Роман бросил кусок дерева. Роман бросил
кусок мрамора Роман встал Роман вошел налево Роман остано-
вился. Роман подпрыгнул. Роман наклонился. Роман зачерпнул
рукой с пола кашицу. Роман бросил кашицу вверх. Роман обтер
ладони олиио. Роман сел на пол. Роман взял кусок дерева. Роман
потер руку куском дерева Роман напТулся. Роман зачерпнул с пола
кашицу куском дерева. Роман облизал кусок дерева. Роман бро-
сил кусок дерева Роман лег на иол. Роман обмазал себя кашицей.
Роман встал на колени. Роман взял кусок мрамора. Роман стал
соскребать с себя кашицу куском мрамора. Роман соскребал с себя
кашицу и бросал ее в стороны. Роман соскреб с себя кашицу. Ро-
ман бросил кусок мрамора. Роман взял кусок дерева. Роман по-
стучал куском дерева по своему плечу. Роман встал с колен. Роман
пошел прямо. Роман остановился. Роман махал куском дерева.
Роман подпрыгнул. Роман махал куском дерева. Роман сел на пол.
Роман потрогал пол куском дерева. Роман потрогал свои ноги кус-
ком дерева Роман зачерпнул с пола кашицу куском дерева. Ро-
ман слизал кашицу с куска дерева Роман встал с пола. Роман по-
шел налево. Роман стал хлопать в ладоши. Роман хлопал в ладо-
ши. Роман стал бить себя ладонями по голеням. Роман прыгнул.
Роман вытянул руки вверх. Роман хлопнул ладонями над головой.
Роман шагнул вперед. Роман наклонился. Роман поднял с пола
кусок железа. Роман облизал кусок железа. Роман присел на кор-
точки Роман зачерпнул кашицу с пола куском железа. Роман сгер
кашицу с куска железа тыльной стороной ладони. Роман опустил-
ся на колени. Роман стал бить куском железа по полу. Роман под-
нял кусок дерева Роман стал тереть куском дерева по куску желе-
за. Роман зачерпнул кашицу с пола куском дерева. Роман слизал
кашицу с куска дерева Роман стал тереть свою руку куском дере-
ва. Роман постучал куском дерева по куску железа. Роман встал.
Роман прошел назад. Роман подпрыгнул. Роман стукнул куском
дерева по куску железа. Роман бросил кусок железа. Роман поло-
жил кусок дерева себе на голову. Роман снял кусок дерева со своей
головы. Роман поднял кусок мрамора с пола. Роман бросил кусок
дерева. Роман плюнул на кусок мрамора Роман наклонился. Ро
ман взял с пола немного кашицы. Роман плюнул на кашицу. Ро-
ман положил кашицу на кусок мрамора. Роман смешал кашицу
со слюной. Роман плюнул на кашицу. Роман слизал кашицу с кус-
ка мрамора. Роман похлопал праной ладонью по куску мрамора.
Роман наклонился. Роман коснулся куском мрамора пола. Роман
прижал кусок мрамора к груди. Роман шагнул вправо. Роман
положил кусок мрамора на пол. Роман опустился на корточки. Ро-
ман испражнился на кусок мрамора. Роман взял в руки кусок мра-
мора с калом. Роман взял с пола немного кашицы. Роман поло-
жил кашицу на кал. Роман перемешал кашицу с калом. Роман съел
половину перемешанного с кашицей кала. Роман бросил кусок
мрамора на пол. Роман сложил ладони вместе. Роман помочился
в свои ладони. Роман выпил мочу из ладоней. Роман вытер свои
ладони о щеки. Роман подпрыгнул. Роман наклонился. Роман
коснулся ладонями пола. Роман облизал свои ладони. Роман плю-
нул на левую ладонь. Роман плюнул на правую ладонь. Роман плю-
нул на левую ладонь. Роман вытер ладони о свой живот. Роман
наклонился. Роман опустился на колени. Роман стал лизать пол.
Роман встал с колен. Роман подпрыгнул. Роман упал на пол. Ро-
ман встал с пола Роман стер с себя кашицу ладонями. Роман об-
лизал ладони. Роман поднял с пола кусок железа. Роман плюнул
на кусок железа. Роман стер слюну с куска железа рукой. Роман
подбросил вверх кусок железа. Роман поймал кусок железа. Ро-
ман пошел прямо. Роман похлопал себя куском железа по животу.
Роман подпрыгнул. Роман прошел направо. Роман сел на пол.
Роман постучал кулаком по полу. Роман встал. Роман бросил ку-
сок железа. Роман зачерпнул ладонью кашицу с пола. Роман об-
лизал ладонь. Роман стал хлопать себя ладонью по плечам. Роман
похлопал себя ладонью по голове. Роман похлопал себя ладонью
по коленям. Роман постучал ногой по полу. Роман наклонился и
потрогал свою ногу. Роман поднял с пола кусок кирпича. Роман
облизал кусок кирпича. Роман подбросил кусок кирпича. Роман
поймал рукой кусок кирпича Роман бросил на пол кусок кирпи-
ча. Роман сел на пол. Роман стал трогать пол. Роман трогал пол
руками. Роман поднял с пола кусок дерева. Роман понюхал кусок
дерева. Роман положил кусок дерева себе на пах. Роман зачерп-
нул пальнем кашицу с пола. Роман слизал с пальца кашицу. Ро-
ман высморкался в руку. Роман облизал руку. Роман взял кусок
дерева. Роман постучал пальцем по куску дерева. Роман понюхал
палец. Роман встал с пола. Роман положил кусок дерева на пол.
Роман наступил ногой на кусок дерева Роман шагнул вправо. Ро-
ман подпрыгнул. Роман упал на пол. Роман встал с пола. Роман
наклонился. Роман поднял с пола кусок мрамора. Роман поднял с
пола кусок дерева. Роман шагнул влево. Роман поднял с пола ку-
сок дерева. Роман поднял с пола кусок железа. Роман положил на
пол кусок мрамора. Роман положил кусок дерева на кусок мрамо-
ра. Роман положил кусок дерева на кусок дерева Роман положил
кусок железа на кусок дерева. Роман отошел вправо. Роман на-
клонился. Роман вложил себе в рот четыре пальца. Романа вырва-
ло. Роман вложил себе в рот два пальца. Романа вырвало. Роман
вложил себе в рот четыре пальца. Романа вырвало. Роман опус-
тился на колени. Роман стал сгребать рвотные массы в кучу. Ро-
ман сгреб рвотные массы в кучу. Роман присел над кучей. Роман
испражнился на кучу рвотных масс. Роман стал перемешивать кал
с рвотными массами. Роман перемешал кал с рвотными часами.
Роман зачерпнул пригоршню смеси. Роман намазал смесью кала
и рвотных масс свой член. Роман встал на колени. Роман стал ма-
стурбировать. Роман эякулировал в левую ладонь. Роман лег на
спину. Роман стал пальцами заталкивать сперму себе в носовые
проходы. Роман затолкал сперму в носовые проходы. Роман лег
на живот. Роман подполз к смеси рвотных масс с калом. Роман
стал есть смесь. Роман съел всю смесь. Роман стал вылизывать
участок пола на месте смеси. Роман вылизал участок пола. Роман
Встал с пола Роман подпрыгнул. Роман похлопал себя ладонями
по шекам Роман надул шеки. Роман хлопнул себя ладонями по
шскам. Роман надул шеки. Роман хлопнул себя ладонями по ще-
кам. Роман наклонился. Роман засунул себе указательный палец
праной руки в задний проход. Роман вынул палец из заднего про-
хода. Роман засунул указательный палеи правой руки себе в пра-
вую ноздрю. Роман облизал указательный палец правой руки. Ро-
ман присел на корточки. Роман помочился себе в ладонь. Роман
вылил свою мочу себе на голову. Роман сел на пол. Роман разгля-
дывал и трогал свои ноги. Роман зачерпнул кашицы с пола. Ро-
ман положил кашицу себе на ноги. Роман растер кашицу по но-
гам. Роман согнул ноги в коленях. Роман качал ногами. Роман лег
на спину. Роман вытянул ноги. Роман поднял ноги. Роман запро-
кинул ноги себе за голову. Роман стал мастурбировать. Роман эяку-
лировал себе на лицо. Роман опустил ноги Роман растер сперму
полицу. Роман встал. Роман прошел направо. Роман подпрыгнул.
Роман упал на пол. Роман повернулся на бок Роман открыл рот.
Роман хлопал ладонью по рту. Роман высморкался. Роман разгля-
дывал пальцы рук. Роман трогал пальцами рук свои руки. Роман
сел. Роман хлопал ладонями по коленям. Роман встал. Роман про-
шел налево. Роман подпрыгнул. Роман сел на пол. Романа вырва-
ло. Роман лег на пол. Роман поднял ноги вверх Роман разгляды-
вал свои ноги. Роман опустил ноги. Роман хлопнул себя ладонью
по животу. Роман хлопал в ладоши. Роман встал. Роман выпустил
газы. Роман прыгал на месте. Роман встал на колени. Роман тро-
гал руками пол. Роман облизывал свои руки. Роман лег на пол.
Роман полз по полу. Роман нюхал пол. Роман закрыл глаза. Роман
давил пальцами на глазные яблоки. Роман открыл глаза. Роман
встал. Роман подпрыгнул. Роман упал на пол. Роман лег на живот.
Роман трогал свою голову. Роман полз по полу. Роман целовал пол.
Роман сел на пол. Роман обнюхивал свои ноги. Роман тер руками
плечи. Роман хлопал в ладоши. Роман встал на колени. Роман за
сунул два пальца в задний проход. Роман обнюхивал пальцы. Ро-
ман плакал. Роман хлопа,! себя по щекам. Роман лег на пол. Ро-
ман лизал пол. Роман полз по полу. Роман дергался. Роман мас-
турбировал. Роман встал. Роман бил руками по члену. Роман пры-
гал. Роман сел на пол. Роман помочился. Роман лег в мочу. Роман
полз по полу. Роман лег на спину. Роман поднял ноги. Роман вы-
пустил газы. Роман хватал руками ноги. Роман хохотал. Роман
разглядывал ноги. Роман встал. Роман ходил. Роман сморкался.
Роман наклонился. Роман трогал пол. Роман трогал свой член.
Роман подпрыгивал. Роман хлопал в ладоши. Роман ходил. Ро-
ман мастурбировал. Роман плакал. Роман подпрыгивал. Роман
совал пальцы в уши. Роман целовал руки. Роман кланялся. Роман
стоял на месте. Роман лег на пол. Роман поднял руку. Роман смот-
рел на руку. Роман поднял другую руку. Роман бил левой рукой по
правой. Роман хохотал. Рома!! хлопал ладонью по рту. Роман лег
на бок. Роман трогал член. Роман подтягивал колени к подбород-
ку. Роман выпустил газы. Роман испражнился. Роман потер пол
ногой. Роман встал. Роман подпрыгнул. Роман сел на пол. Роман
засмеялся. Роман оттянул крайнюю плоть члена. Роман потрогал
член. Роман хлопнул в ладоши. Роман послюнил палец. Роман
засунул пален в задний проход. Роман засунул палец в ухо. Роман
понюхал палец. Роман встал. Роман ударил себя по плечу. Роман
наклонился. Роман поковырял ногти на ногах. Роман подпрыг-
нул. Роман пошел. Роман остановился. Роман заплакал. Роман
стер со щек слезы. Рома!! облизал руки. Роман выпустил газы.
Роман пошел. Роман остановился. Роман качнул головой. Роман
закрыл глаза. Роман замахал руками. Роман стукнул ногой по полу.
Роман лег на пол. Роман похлопал по полу руками. Роман лег на
спину. Роман поднял руку. Роман поднял другую руку. Роман по-
хлопал в ладоши Роман опустил руки. Роман захохотал. Роман
поднял ноги. Роман обхватил ноги руками. Роман подтянул ноги
к лицу. Роман нюхал ноги. Роман опустил ноги. Роман перевер-
нулся на живот. Роман пополз по полу. Роман остановился. Роман
сжал голову руками. Роман заплакал. Роман постучал кулаком по
полу. Роман понюхал пол, Роман пополз по полу. Роман остано-
вился. Роман поднял голову. Роман* надул леки. Роман хлопнул
ладонями по щекам. Роман затряс ногами. Роман помочился. Ро-
ман пополз по полу. Роман остановился. Роман лизнул пол. Ро-
ман лизнул ладонь. Роман перевернулся на бок. Роман засунул
палеи в пупок. Роман потрогал член. Роман облизал палец. Роман
подтянул колени к подбородку. Роман понюхал колени. Роман
засмеялся. Роман облизал колени. Роман вытянул ноги. Роман
потрогал живот. Роман потрогал грудь. Роман поднес руки к лицу.
Роман подул на руки. Роман похлопал руками по лицу, Роман пе-
ревернулся на спину. Роман поднял ноги. Роман потряс ногами.
Роман опустил ноги. Роман похлопал себя по животу. Роман об-
лизал палец. Роман пососал руку. Роман заплакал. Роман пере-
вернулся на живот. Роман пополз. Роман остановился. Роман по-
трогал пол Роман похлопал ладонями по полу. Роман пополз. Ро-
ман остановился. Роман послюнил палец. Роман потер пальцем
пол. Роман обсосал палец. Роман понюхал пол. Роман понюхал
палец. Роман потрогал губы. Роман засмеялся. Роман стукнул ру-
кой по голове. Роман пополз. Роман остановился. Роман потерся
об пол. Роман прижался щекой к полу. Роман поднял голову. Ро-
ман плюнул на пол. Роман слизал плевок с пола. Роман пополз.
Роман остановился. Роман потерся животом об пол. Роман по-
полз. Роман остановился. Роман засмеялся. Роман перевернулся
на спину. Роман потрогал член. Роман поднял ноги. Роман похло-
пал руками по ногам. Роман опустил ноги. Роман стукнул ногой
по полу. Роман вытянул ноги. Роман перевернулся набок. Роман
махнул рукой Роман похлопал себя по лицу. Роман пососал ла-
донь. Роман 1ронул рукой язык. Роман тряхнул ногой. Роман кач-
нул головой Роман заплакал. Роман перевернулся на живот. Ро-
ман пополз. Роман остановился. Роман подул на пол. Роман по-
дул на пальцы. Роман постучал пальнами по зубам. Роман пополз.
Роман остановился. Роман задрожал. Роман пополз. Роман потер
рукой пол. Роман пососал руку. Роман заплакал. Роман пополз.
Роман остановился. Роман потерся животом о пол. Роман посту-
чал ногами по полу. Роман хлопнул рукой водицу. Роман пополз.
Роман остановился. Роман понюхал руку. Роман пососал руку.
Роман понюхал пол. Роман стукнул ногами по полу. Роман вытя-
нул руку. Роман потер рукой пол. Роман облизал руку. Роман по-
полз. Роман остановился. Роман потрогал голову. Роман перевер-
нулся на спину Роман пополз на спине. Роман остановился. Ро-
ман потрогал член. Роман хлопнул ладонями по груди. Роман зас-
меялся. Роман помочился. Роман перевернулся на живот. Роман
пососал руку. Роман пополз. Роман похлопал себя по ягодицам.
Роман пополз. Роман понюхал пол. Роман плюнул на пол. Роман
растер плевок рукой Роман пополз. Роман остановился. Роман
заплакал. Роман покачал головой. Роман облизал пальцы. Роман
пополз. Роман хлопал по полу. Роман дергал ногами. Роман оста-
новился. Роман перевернулся на бок Роман потрогал живот. Ро-
ман потряс ногой. Роман засмеялся. Роман замахал руками. Ро-
ман лег на живот. Роман пополз. Роман затряс головой. Роман
остановился. Роман стукнул рукой по полу. Роман пополз. Роман
остановился. Роман вздрогнул. Роман понюхал пол. Роман потер
рукой лицо. Роман потер ногой пол. Роман пополз. Роман засто-
нал Роман остановился. Роман перевернулся на спину. Роман
перевернулся на живот. Роман перевернулся на спину. Роман под-
нял ноги. Роман дернулся. Роман заплакал. Роман хлопнул рукой
по члену. Роман плюнул. Роман перевернулся на живот. Роман
пополз. Роман остановился. Роман подул на пол. Роман тряхнул
головой. Роман дернулся. Роман царапнул пол ногтями. Роман
пополз. Роман засмеялся. Роман остановился. Роман дернулся.
Роман стукнул по полу. Роман понюхал. Роман облизал пальцы.
Роман облизал пол. Роман пополз. Роман остановился. Роман
вскрикнул. Роман потрогал зубы. Роман пополз. Роман постучал.
Роман пополз. Роман остановился. Роман перевернулся. Роман
перевернулся. Роман потрогал. Роман облизал плечо. Роман по-
полз. Роман остановился. Роман вздрогнул. Роман стукнул. Ро-
ман засмеялся. Роман пополз. Роман плюнул. Роман остановился.
Роман помочился. Роман потер. Роман пососал. Роман задрожал.
Роман царапнул. Роман застонал. Роман пополз. Роман обслюня-
вил. Роман остановился. Роман дернулся. Роман засунул. Роман
пополз. Роман закричал. Роман понюхал. Роман постучал. Роман
поскреб. Роман перевернулся. Роман поднял. Роман схватил. Ро-
ман вытянул. Роман плюнул. Роман размазал. Роман засмеялся.
Роман хлопнул. Роман задергался. Роман перевернулся. Роман
пополз. Роман остановился. Роман погладил. Роман задрожал.
Роман пополз. Роман остановился. Роман вытянул. Роман пома-
хал. Роман царапнул. Роман понюхал. Роман перевернулся.
Роман поднял. Роман потянулся. Роман замер. Роман захлопал.
Роман выпустил. Роман поднял. Роман опустил Роман засмеял-
ся. Роман дернулся. Роман пополз. Роман остановился. Роман пе-
ревернулся. Роман потряс. Роман засмеялся. Роман вытянул. Ро-
ман поднял. Роман опустил. Роман повернул. Роман понюхал.
Роман покачал. Роман перевернулся. Роман пополз. Роман зад-
рожал. Роман остановился. Роман вытянул. Роман поскреб. Ро-
ман плюнул. Роман вздрогнул. Роман нажал. Роман лизнул. Ро-
ман вскрикнул. Роман пополз. Роман остановился. Роман потер-
ся. Роман стукнул. Роман перевернулся. Роман застонал. Роман
махнул. Роман похлопал. Роман царапнул. Роман протянул. Ро-
ман замер. Роман повернулся. Роман пососал. Роман потрогал.
Роман покачал. Роман опустил. Роман повернулся. Роман дернул-
ся. Роман засмеялся. Роман потер. Роман положил. Роман кос-
нулся. Роман обсосал Роман пополз. Роман остановился. Роман
закричал. Роман опустил. Роман раздвинул. Роман царапнул. Ро-
ман задрожал. Роман положил. Роман сжал. Роман полизал. Ро-
ман протянул. Роман понюхал. Роман ударил. Роман погладил.
Роман похлопал. Роман потер. Роман нажал. Роман тронул. Ро-
ман пополз. Роман провел. Роман полизал. Роман вскрикнул. Ро-
ман заплакал. Роман покачал. Роман ударил. Роман остановился.
Роман наклонил. Роман потерся. Роман перевернулся. Роман под-
нял. Роман подтянул. Роман качнул. Роман закричал. Роман по-
тряс. Роман качнул. Роман тряхнул. Роман вскрикнул. Роман пе-
ревернулся. Роман пополз. Роман потрогал. Роман полизал. Ро-
ман вытянул. Роман остановился. Роман повернул. Роман запла-
кал. Роман хлопнул. Роман помочился. Роман испражнился.
Роман пополз. Роман заплакал. Роман остановился. Роман накло-
нил. Роман замер. Роман поднял. Роман повернул. Роман пере-
вернулся. Роман полизал. Роман вытянул. Роман потрогал. Роман
засмеялся. Роман покачал. Роман обсосал. Роман плюнул. Роман
обтер. Роман перевернулся. Роман перевернулся. Роман замер.
Роман потрогал. Роман наклонил. Роман коснулся. Роман ударил.
Роман засунул. Роман потрогал. Роман вытянул Роман потряс.
Роман засмеялся. Роман пополз. Роман засмеялся. Роман замер.
Роман перевернулся. Роман потрогал Роман потер. Роман оцара-
пал. Роман вытянул. Роман потрогал. Роман засмеялся. Роман
взмахнул. Роман качнул. Роман полизал. Роман вскрикнул. Ро-
ман потер. Роман понюхал. Роман перевернулся. Роман пополз.
Роман остановился. Роман пополз. Роман остановился. Роман
пополз. Роман потрогал. Роман погладил. Роман ударил. Роман
пополз. Роман остановился. Роман согнул. Роман коснулся. Ро-
ман вскрикнул. Роман задрожал. Роман замер. Роман пополз. Ро-
ман остановился. Роман пополз. Роман остановился. Роман про-
тянул. Роман нажал Роман коснулся. Роман нажал. Роман засме-
ялся Роман вытянул. Роман лизнул. Роман засмеялся. Роман на-
жал. Роман закричал. Роман повернул. Роман пополз. Роман
остановился. Роман поскреб. Роман наклонил. Роман пополз.
Роман остановился. Роман пополз. Роман остановился. Роман
качнул. Роман засмеялся. Роман коснулся. Роман наклонил. Ро-
ман потрогал. Роман застонал Роман качнул. Роман обсосал. Ро-
ман качнул. Роман стукнул. Роман вскрикнул. Роман пополз. Ро-
ман остановился Роман вытянул. Роман заплакал. Роман пополз.
Роман остановился. Роман пополз. Роман остановился. Роман
пополз. Роман остановился. Роман хлопнул. Роман повернул. Ро-
ман хлопнул. Роман потрогал. Роман погладил. Роман хлопнул.
Роман покачал. Роман засмеялся. Роман помочился. Роман по-
тряс Роман пополз Роман остановился. Роман помочился. Ро-
ман пополз. Роман замер. Роман закричал. Роман перевернулся.
Роман погладил. Роман стукнул. Роман засунул. Роман облизал.
Роман пополз. Роман замер. Роман постучал. Роман крикнул. Ро-
ман пополз Роман остановился. Роман пополз. Роман замер. Ро-
ман перевернулся. Роман похлопал. Роман поднял. Роман потро-
гал Роман согнул Роман потер. Роман потрогал. Роман заплакал.
Роман вытянул. Роман хлопнул. Роман застучал. Роман крикнул.
Роман заплакал. Роман пополз. Роман остановился. Роман погла-
дил. Роман облизал. Роман погладил. Роман потрогал. Роман об-
лизал. Роман наклонил. Роман потряс. Роман дернулся. Роман
потряс. Роман дернулся. Роман потряс. Роман дернулся. Роман
закричал Роман коснулся. Роман сжал. Роман потрогал Роман
сжал. Роман повернул. Роман наклонил. Роман сжал. Роман
вскрикнул. Роман сжал. Роман засмеялся Роман взмахнул. Ро-
ман стукнул. Роман сжал Роман пососал. Роман плюнул. Роман
вытер. Роман поправил. Роман пососал. Роман вскрикнул. Роман
пополз. Роман замер. Роман пополз. Роман остановился. Роман
пополз Роман замер. Роман ударил. Роман закричал. Роман на-
клонил. Роман сжал Роман вытянул. Роман ударил. Роман вытя-
нул. Роман наклонил. Роман испражнился. Роман обмазал. Ро-
ман облизал. Роман вскрикнул. Роман облизал. Роман заплакал.
Роман перевернулся Роман закричал. Роман потряс. Роман зак-
ричал. Роман дернулся. Роман закричал. Роман перевернулся.
Роман пополз. Роман перевернулся Роман пополз. Роман дернул.
Роман выпустил. Роман испражнился. Роман пополз. Роман зак-
ричал. Роман заплакал. Роман пососал. Роман заплакал. Роман
сжал. Роман вскрикнул. Роман хлопнул. Роман пополз. Роман ос-
тановился. Роман пополз. Роман согнул. Роман замер. Роман по-
хлопал Роман согнул. Роман похлопал. Роман потрогал. Роман
сжал. Роман потеребил. Роман схватил. Роман вытянул. Роман
пополз. Роман остановился. Роман пополз. Роман остановился.
Роман погладил Роман выпрямил. Роман наклонил Роман схва-
тил. Роман постучал. Роман вскрикнул. Роман ударил. Роман
вскрикнул. Роман засмеялся. Роман пополз. Роман остановился.
Роман протянул. Роман тронул. Роман сжал. Роман тронул. Ро-
ман потянул. Роман ударил Роман сжал. Роман потер. Роман зап-
лакал. Роман схватил Роман вытянул. Роман поправил. Роман
качнул. Роман заплакал. Роман закричал. Роман пополз. Роман
закричал. Роман дернулся. Роман закричал. Роман перевернулся.
Роман пополз. Роман перевернулся. Роман закричал. Роман пе-
ревернулся. Роман ударил. Роман закричал. Роман вытянул. Ро-
ман закричал. Роман ударил. Роман застонал. Роман потрогал.
Роман ударил. Роман закричал. Роман перевернулся. Роман по-
полз Роман перевернулся. Роман протянул. Роман закричал. Ро-
ман дернулся. Роман оттянул. Роман вскрикнул. Роман заплакал.
Роман перевернулся. Роман потер. Роман сжал. Роман заплакал.
Роман вытянул. Роман дернул Роман закричал. Роман замер. Ро-
ман потрогал. Роман застонал. Роман крикнул. Роман качнул.
Роман коснулся. Роман застонал. Роман потрогал. Роман сжал.
Роман вскрикнул. Роман затряс. Роман застонал. Роман коснул-
ся. Роман помочился. Роман вытянул. Роман замахал. Роман за-
мер. Роман качнул. Роман пошевелил. Роман застонал. Роман
потрогал. Роман застонал. Роман пошевелил. Роман застонал.
Роман вытянул. Роман пошевелил. Роман застонал. Роман поше-
велил. Роман коснулся. Роман сжал. Роман вскрикнул Роман по
шевелил. Роман протянул. Роман пошевелил. Роман потер. Ро-
ман коснулся. Роман застонал. Роман помочился. Роман вскрик-
нул. Роман замахал. Роман закричал. Роман замер. Роман поше-
велил. Роман протянул. Роман коснулся. Роман пошевелил. Роман
застонал Роман пошевелил. Роман повернул. Роман вздрогнул.
Роман застонал. Роман потрогал. Роман пошевелил. Роман засто-
нал. Роман пошевелил. Роман замер. Роман потрогал. Роман
пошевелил. Роман застонал. Роман пошевелил Роман замер. Ро-
ман пошевелил. Роман коснулся. Роман пошевелил. Роман засто-
нал. Роман повернул. Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман
замер. Роман пошевелил. Роман качнул. Роман вздрогнул. Роман
пошевелил. Роман качнул. Роман замер. Роман потрогал. Роман
пошевелил. Роман застонал. Роман качнул. Роман замер. Роман
застонал. Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман качнул. Ро-
ман пошевелил. Роман застонал. Роман пошевелил. Роман засто-
нал. Роман коснулся. Роман застонал. Роман замер. Роман засто-
нал. Роман пошевелил. Роман потрогал. Роман качнул. Роман по-
шевелил. Роман пошевелил. Роман качнул. Роман потрогал. Ро-
ман застонал. Роман пошевелил. Роман вздрогнул. Роман
пошевелил. Роман застонал. Роман пошевелил. Роман застонал.
Роман вздрогнул. Роман пошевелил. Роман застонал. Роман по-
шевелил. Роман вздрогнул. Роман пошевелил. Роман застонал.
Роман вздрогнул. Роман пошевелил. Роман застонал. Роман по-
шевелил. Роман застонал. Роман пошевелил. Роман качнул. Ро-
ман пошевелил. Роман застонал. Роман пошевелил. Роман вздрог-
нул. Роман пошевелил. Роман застонал. Роман задрожал. Роман
пошевелил. Роман качнул. Роман пошевелил. Роман вздрогнул.
Роман качнул. Роман пошевелил. Роман застонал. Роман поше-
велил. Роман вздрогнул. Роман пошевелил. Роман дернулся. Ро-
ман качнул. Роман пошевелил. Роман качнул. Роман дернулся.
Роман пошевелил. Роман застонал. Роман потряс. Роман засто-
нал. Роман пошевелил. Роман застонал. Роман качнул. Роман по-
шевелил. Роман вздрогнул. Роман пошевелил. Роман качнул. Ро-
ман пошевелил. Роман застонал. Роман качнул. Роман застонал.
Роман пошевелил. Роман качнул. Роман застонал. Роман поше-
велил. Роман вздрогнул. Роман пошевелил. Роман качнул. Роман
пошевелил. Роман застонал. Роман пошевелил. Роман застонал.
Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман пошевелил. Роман кач-
нул. Роман пошевелил. Роман застонал. Роман дернулся. Роман
пошевелил. Роман дернулся. Роман качнул. Роман дернулся. Ро-
ман качнул. Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман застонал.
Роман пошевелил. Роман вздрогнул. Роман дернулся. Роман по-
шевелил. Роман дернулся. Роман умер.
Сердца четырех

Олег толкнул дверь ногой и вошел в булочную. Народу было
немного. Он прошел к лоткам, взял два белых по двадцать и поло-
вину черного. Встал в очередь за женщиной. Вскоре очередь по-
дошла.

- Пятьдесят, - сказала седая кассирша.

Олег дал рубль.

- Ваши пятьдесят, — дала сдачу кассирша.

Прижав хлеб к груди, он двинулся к выходу. Выйдя на улицу,
достал полиэтиленовый пакет, стал совать в него хлеб. Батон вы-
скользнул из рук и упал в лужу.

- Черт... - Олег наклонился и поднял батон. Он был грязный и
мокрый. Олег подошел к урне и бросил в нее батон. Затем взял
пакет поудобней и двинулся к своему дому.

- Эй, парень, погоди, - окликнули сзади.

Олег оглянулся. К нему подошел, опираясь на пазку, высокий
старик. На нем было серое поношенное пальто и армейская шап-
ка-ушанка. В левой руке старик держал авоську с черным бато-
ном. Лицо старика было худым и спокойным.

- Погоди, — повторил старик, - тебя как зовут?

— Меня? Олег, — ответил Олег.

— А меня Генрих Иваныч. Скажи, Олег, ты сильно торопишься?

— Да нет, не очень.

Старик кивнул головой:

— Ну и ладно. Ты наверняка нон в той башне живешь. Угадал?

— Угадали, — усмехнулся Олег.
— Совсем хорошо. Л я подальше, у «Океана», — старик улыб-
нулся. - Во г что, Олег, если ты и впрямь не спешишь, давай прой-
демся по нашему, так сказать, общему направлению и потолкуем.
У меня к тебе разговор есть.

Они пошли рядом.

— Знаешь, Олег, больше всего на свете нс терплю я, когда мо-
рали читают. Никогда лих людей не уважал. Помню, до войны
еше отдали меня летом в пионерский лагерь. И попался нам во-
жатый, эдакий моралист. Все учил нас, пацанов, какими нам надо
быть. Ну и, короче, сбежал я из того лагеря...

Некоторое время старик шел молча, скрипя протезом и глядя
под ноги. Потом снова заговорил:

- Когда война началась, мне четырнадцать исполнилось. Тебе
сколько лет?

— Тринадцать, — ответил Олег.

— Тринадцать. - повторил старик. — Ты про Ленинградскую
блокаду слышал?

- Ну. слышал...

— Слышал, — повторил старик, вздохнул и продолжил. — Мы
тогда с бабушкой да с младшей сестренкой, Верочкой, остались.
Отца в первый день, двадцать второго июня, под Брестом. Стар-
шего брата под Харьковом, А маму на Васильевском, в бомбо-
убежище завалило. И остались мы - стар да мал. Бабуля в больни-
цу пристроилась, Верочку на дежурства с собой брала, а я на завод
пошел. Научили меня, Олег, недетской работе - снаряды для ка-
тюш собирать. И за два с половиной года собрал я их столько, что
хватило бы на фашистскую дивизию. Вот. Если бы не начальнич-
ки наши вшивые, во главе со Ждановым, город бы мог нормально
продержаться. Но они тогда жопами думали, эти сволочи, и всех
нас подставили: о продовольствии не позаботились, не смогли
сохранить. Немцы Бадаевские склады сразу разбомбили, горели
они, а мы, пацаны, смеялись. Не понимали, что нас ждет. Сгорело
все: мука, масло, сахар. Потом, зимой, туда бабы ходили, землю
отковыривали, варили, процеживали. Говорят, получался сладкий
отвар От сахара Ну, и в общем, пайка хлеба работающему 200
грамм, иждивенцу - 125. Как Ладога замерзла, Верочку — на ма-
терик, по «дороге жизни». Сам ее в грузовик подсаживал. Бабуля
крестилась, плакала: хоть она выживет. А потом уже, когда блока-
ду сняли, узнал - не доехала Верочка. Немцы налетели, шесть гру-
зовиков с детьми и ранеными — под лед...
Старик остановился, достал скомканный платок. Высморкался.

— Вот, Олег, какие были дела. Но я тебе хотел про один слу-
чай рассказать. Вторая блокадная зима. Самое тяжелое время.
Я. может, и вынес это, потому что пацаном был. Бабуля умерла.
Соседи умерли. И не одни. Каждое утро кого-то на саночках
везут. А я на заводе. В литейный зайдешь, погреешься. И опять к
себе на сборку. Вот. И накануне Нового гола приходит ко мне
папин сослуживец. Василий Николаич Кошелев. Он к нам иногда
заглядывал, консервы приносил, крупу. Бабулю хоронить помог.
Заходит и говорит: ну, стахановец, одевайся. Я говорю - куда?
Секрет, говорит Новогодний подарок. Оделся. Пошли И при-
водит он меня на хлебзавод. Провел через проходную и к себе в
кабинет. А он там секретарем парткома был. Дверь на ключ. От-
крывает сейф, достает хлеб нарезанный и банку тушенки. Налил
кипятку с сахарином. Ешь, говорит, стахановец Не торопись. На-
валился я на тушенку, на хлеб. А хлеб этот, Олег, ты б, наверно, и
за хлеб-то не принял. Черный он, как чернозем, тяжелый, мок-
рый. Но тогда он для меня слаще любого торта был. Сьел я все,
кипятком запил и просто опьянел, упал и встать не могу. Поднял
он меня, к батарее на тюфяк положил. Спи, говорит, до утра.
А он там круглые сутки работал. Отключился я, утром он меня
разбудил. Опять накормил, но поменьше. А теперь, говорит, пой-
дем, я тебе наше хозяйство покажу. 11овсл меня по цехам. Увидел
я тысячи батонов, тысячи. Как во сне плывут по конвейеру. Ни-
когда нс забуду. А потом заводит он меня в кладовку. А там ящик
стоял. Ящик с хлебными крошками. Знаешь, его в конце кон-
вейера ставили, и крошки туда сыпались. Вот. Берет Василий
Николаич совок - и мне в валенки. Насыпал этих самых кро-
шек. Ну и говорит: с Новым годом тебя, защитник Ленинграда.
Ступай домой, на проходной не задерживайся. И пошел я. Иду
по городу, снег, завалы, дома разбитые. А в валенках крошки хру-
стят. Тепло так. Хорошо. Я тогда эти крошки на неделю растя-
нул. Ел их понемногу. Потому и выжил, что он мне крошек этих
в валенки сыпанул. Вот. Олег, и вся история. А вот и дом твой, —
старик показал палкой на башню.

Олег молча.т. Старик поправил ушанку, кашлянул:

— И вот какая штука, Олег. Вспомнилось мне все это сейчас.
Когда ты батон белого хлеба в урну выбросил Вспомнил эти крош-
ки. бабушку окоченевшую Соседей мертвых, опухших от голода.
Вспомнил и подумал: черт возьми, жизнь все-таки сумасшедшая
штука. Я тогда на хлебные крошки молился, за крысами охотил-
ся, а теперь вон белые батоны в урну швыряют. Смешно и груст-
но. Ради чего все эти муки? Ради чего столько смертей?

Он замолчал.

Олег помедлил немного, потом произнес:

— Ну., знаете. Я это. В общем... ну больше такого не повторится.

— Правда? - грустно улыбнулся старик.

— Ага.

— Обещаешь?

— Обещаю.

- Ну и слава богу. А то я, признаться, волновался, когда с то-
бой заговорил. Думаю, послушает, послушает парень старого пер-
дуна, да и сбежит, как я тогда из пионерского лагеря!

— Да нет, что вы. Я все понял. Просто... ну, по глупости это.
Больше никогда хлеб не брошу.

- Ну и отлично. Хорошо. 11е знаю, как другие, а я в ваше поко-
ление верю. Верю. Вы Россию спасете. Уверен. Я тебя не задер-
жал?

— Да нет, что вы.

— Тогда, может, теперь гы меня до дома проводишь? Вон до
того.

— Конечно, провожу. Давайте вашу авоську.

— Ну, спасибо, - старик с улыбкой передал ему авоську с хле-
бом, положил ему освободившуюся руку на плечо и пошел рядом.

— А где вас ранило? — спросил Олег.

- Нога? Это отдельная история. Гоже не слабая, хоть роман
пиши.. Но хватит о тяжелом. Ты в каком классе учишься?

— В шестом. Вон в той школе.

— Ага. Как учеба?

— Нормально.

— Друзья есть верные?

- Есть.

—А подруги?

Олег пожал плечами и усмехнулся.

- Ничего, пора уже мужчиной себя чувствовать. В этом возра-
сте надо учиться за девочками ухаживать. А через год-полтора
можно уже и поебаться. Или ты думаешь - рано?

- Да нет, — засмеялся Олег. — Не думаю.

- Правильно. Я тоже тогда не думал. После блокады знаешь
сколько девок да баб осталось без мужей. Бывало, идешь по Нев-
скому, а они так и смотрят. Завлекательно. А однажды в кино по-
шел. Первое кино после блокады. «Александра Невского» пока-
зывали.. А рядом женшина сидела. И вдруг в середине фильма чув-
ствую - она мне руку на колено. Я ничего. Она ширинку расстег-
нула и за член меня. А сама так и дрожит. Я сижу. А она наклони-
лась и стала мне член сосать. Знаешь, как приятно. Я прямо сразу
и кончил ей в рот А на экране - Ледовое побоище! А она мне шеп-
чет — пошли ко мне. Ну и пошли к ней На Литейный. Еблись с
ней целые сутки. Что она только со мной не делала! Но сосать уме-
ла, просто как никто. Так нежно-нежно, раз-раз - и кончаю уже.
Тебе никто не сосал?

— Да нет, - мотнул головой Олег.

— Ничего, все впереди. Вот мы и пришли! — Старик остано-
вился возле блочной пятиэтажки. - Вот моя деревня, вот мой дом
родной. Спасибо тебе за прогулку.

- Да не за что, - Олег передал старику авоську.

- Ага! А это что за дела? - старик показал палкой на зеленый
строительный вагончик, стоящий рядом с домом поддеревьями.
Днерь вагончика была приоткрыта. - Я, как старый флибустьер,
пройти мимо не могу. За мной, юнга! - махнул он авоськой и зах-
ромал к вагончику.

Олег двинулся следом.

— Дверь открыта, замка нет, свет не горит. Никак, побывали
краснокожие!

Они подошли к вагончику. Старик поднялся по ступенькам,
вошел. Нащупал выключатель, пощелкал;

— Ага. Света нет. За мной, Олег.

Олег вошел следом. Внутри вагончика былотесно. Пахло крас-
кой и калом. Уличный фонарь через окошко освещал стол, сту-
лья, ящики, банки с краской и тряпье.

— Ну вот, — пробормотал старик и вдруг, отбросив палку и авось-
ку, опустился перед Олегом на колено, неловко оттопырив про-
тез. Его руки схватили руки Олега: - Олег! Милый, послушай
меня... я старый несчастный человек, инвалид войны и труда...
милый... у меня ралостей-то хлеб ла маргарин... Олег, миленький
мой мальчик, прошу тебя, позволь мне пососать у тебя, милый,
позволь. Христа ради!

Олег попятился к двери, но старик цепко держал его руки:

— Миленький, миленький, тебе так хорошо будет, так нежно...
ты сразу поймешь... и научишься, и с девочками тогда сразу легче
будет, позволь, милый, немного, я тебе сразу. .. и вот я тебе десятку
дам, вот, десятку!

Старик сунул руку в карман и вытащил ком бумажных денег:
- Вот, вот. десять... двадцать, четвертной, милый! Христа ради!

- Ну что... — Олег вырвал руку и выскочил за дверь, сбив со
стола банку с окурками.

Потеряв равновесие, старик упал на пол и некоторое время
лежал, всхлипывая и бормоча.

Вдруг в двери показалась фигура мальчика.

- Олег! Умоляю! — дернулся старик.

— Нс Олег, — тихо ответил мальчик, входя.

— Сережка? Следишь, следишь... Господи...

— Генрих Иваныч, а я Реброву все расскажу, - произнес маль-
чик, притворяя дверь.

- Стервец, ну, стервец... — заворочался старик, приподнима-
ясь, - стервецы, сволочи... Господи, какие гады...

Мальчик подошел к окну и стоял, поглядывая на старика. Ста-
рик нашел палку, собрал деньги и, стоя на колене, засовывал бу-
мажки в карман пальто:

— И все против меня. Все и все. Я же не клоун, Господи...

— Вы же договор подписали, — проговорил мальчик, — а сами
опять...

— Сережа... Сережа! - Старик подполз к нему, обхватил его
ноги, прижался лицом к куртке. — Бессердечные... люди...

Вдруг- он отстранился и почти выкрикнул:

— Вот что, стервец, ты меня не учи!

- Я-то учить нс буду. Ребров будет учить.

— Я плевать, плевать хотел! — затрясся старик. — Я срал и ссал
гга вас! Срал и ссал! Гады! Я сам ответственный! Сам!

— Мы все — сами.,, — Мальчик посмотрел в окно.

— И вот что, Сережа, — строго произнес старик. - Ты со мной
не пререкайся!

— А я и не пререкаюсь. — Мальчик подышал на стекло и вытер
запотевшее место пальнем.

— Ну-ка, — старик стал расстегивать ему штаны.

Мальчик недовольно вздохнул и стал помогать ему. Обхватив
мальчика за обнажившиеся ягодицы, старик поймал ртом его ма-
ленький член и замер, постанывая. Сережа подышал на стекло и
вывел на запотевшем месте свастику. Старик стонал. Жилистые
пальцы его мяли Сережины ягодицы. Мальчик взял его за голову
и стал двигаться, помогая. Старик застонал громче. Оттопырен-
ный протез его дрожал, ударяя по ножке стола. Мальчик закрыл
глаза. 1убы его открылись.

— Тесно, — проговорил он.

Старик замычал.	*

— Тесно, тесно... — зашептал Сережа. — Тесно... ну... тесно...

Старик мычал. Мальчик дважды вздрогнул и перестал двигать-
ся. Старик отпустил его, откинулся назад и задышал жадно, всхли-
пывая.

— Ах... ах... сладенький... ах.... — бормотал старик. Мальчик
наклонился, потянул вверх штаны. - Ох... Божья роса... малень-
кий... - Старик поцеловал его член, вытер губы и тяжело встал с
пола.

Сережа застегнулся, поправил куртку, достал из кармана часы
на цепочке:

- Без трех семь.

- Еби твою мать... шас, шас... фу... - привалился к ящикам,
взявшись рукой за грудь. - Дай подышать... охо...

- А газ? Не забыли? - спросил Сережа.

— Все. все в порядке... ой. Как встал вот резко, так сразу в го-
лову... фу... пошли... - Старик оттолкнулся от ящиков, вышел за
дверь и стал осторожно спускаться по ступенькам.

— Генрих Иваныч, а хлеб? — Выходя, Сережа заметил аззоську с
батоном.

— А, хуй с ним, - пробормотал старик.

Старик позвонил в дверь: три коротких, один долгий. Дверь сразу
открыли, они с Сережей быстро вошли.

— Генрих Иваныч, как это понимать? - спросил Ребров, запи-
рая дверь на цепочку. - Сережа?

- Как понимать, как понимать, — забормотал старик, рассте-
гивая пальто. - Гак понимать, что мне не тридцать пять, а шесть-
десят шесть...

— Виктор Валентиныч, час пик еше не кончился. — Сережа снял
шапку и кинул ее на вешалку.

— Двадцать минут! Куда это годится?- Ребров помог старику
снять пальто.

— Ну, ничего, ничего, - бормотал старик, снимая калошу кон-
цом палки.
ПрОЙДЯ по коридору, они вошли в большую пустую комнату.
Пестрецова сидела на подоконнике и курила.

— Штаубс, милый! Сереженька! - Она спрыгнула, подошла и
поцеловала обоих.

- С приездом, Ольга Владимировна, с приездом, - засмеялся
старик.

- Олька! — улыбался мальчик.

— Нарушители! — засмеялась она.

— Друзья, это печально, а не смешно. — Ребров склонился над
раскрытым чемоданом. — Если все пойдет с издержками, я вооб-
ще плюну. У меня в Киеве любимый человек.

— Витя, не сгущай. — Пестрецова бросила папиросу на пол и
придавила сапожком. — Еше вагон времени.

— Да и куда... куда, собственно, спсшить-то? Что, поезд ухо-
дит? — Штаубе заглянул в чемодан. — Ой-сй-ей... Виктор Вален-
тинович, вы время даром не теряли.

Чемодан был полон различных инструментов, металлических
деталей, брусков и пластин.

- Нс терял. Ребров нашел широкую стамеску с плексигласо-
вой ручкой, молоток и выложил их на пол. — Баллончики у вас?

— У меня, — Штаубе полез в карман.

- Держите при себе. Ребров закрыл чемодан, выпрямился. —
Так. Прошу внимания.

Он подошел к окну, поплотнее задернул грязные шторы, по-
вернулся и заговорил, потирая руки:

- Итак. То, что будет сегодня, к вашему сведению, неДело№1,
а Преддело №1. Соответственно, наклонный ряд, капиталисти-
ческое и яросвет будут сокращены. Начнем.

Все стали раздеваться, складывая одежду на пол.

Пестрецова помогла старику снять протез с культи. Голый Реб-
ров подошел к большому кубу, стоящему в углу комнаты. Куб был
сбит из толстой фанеры, к одной из его сторон были приделаны
четыре кожаные петли. Ребров присел, продел руки в петли и встал,
держа куб на спине.

Ольга и Сережа подвели к кубу Штаубе.

— Крышку, — командовал Ребров.

Ольга сняла с куба верхнюю грань и положила на пол. Затем
они с Сережей помогли голому Штаубс забраться в куб.

Есть... — пробормотал Штаубс из куба.
Ольга поместила грань на прежнее место, закрывая Штаубе.
Сережа подал ей молоток и четыре гвоздя. Она вставила гвозди
в четыре отверстия по углам верхней грани и прибила грань к
кубу.

— Как? — глухо донеслось из куба.

- Держу, держу, - ответил Ребров, расставляя ноги пошире.

Ольга легла между его ногами липом вниз. Сережа лег своей
спиной на спину Ольги.

— Все! — громко произнес Ребров.

Штаубе откашлялся и заговорил:

- 54,18,76,92,31,72,72,82,35,41,87,55,81,44.49, 38,55,55,31,84,
46,54,21,13,78.19,63,20,76,42.71,39,86,24,
91,23,17,11.73,82,18,68,93,44.72,13,22,58,72,1,83,24,
66.71,62,82,12,74,48,55,81,24,83,77,62,2,29,33,71,99,26,
83,32,94.57,44,64,21,78,42,98.53.55,72.21,15,76,18,18,
44.69,72,98,20.

Затем заговорила Ольга:

- Сте, ипу, аро, сте. чае, пои, сте, гое, ува, сте, ого, ано, сгс,
зае, хеу, сте, ача, лое, сте, эжэ, ити, сте, аву, убо, сте, ене, оло, сте,
одо, аве, сте, иже, аса, сте, уко, лао, сте, шуя, саи, сте, нае, яко,
сте. диа, сае, сте, ира, сио, сте, ява, юко, сте, зао, мио, сте, хуо,
дыа, сте.

После Ольги заговорил Сережа:

— Синий, синий, желтый, оранжевый, синий, красный, зеле-
ный. зеленый, желтый, фиолетовый, голубой, красный, зеленый,
фиолетовый, желтый, голубой, синий, зеленый, оранжевый, оран-
жевый, красный, фиолетовый, желтый, желтый, синий, голубой,
красный, зеленый, синий, фиолетовый, голубой, оранжевый,
оранжевый.

Потом запел Ребров:

- Соль, до, фа, фа, соль, ми, ре, ля. фа. фа. си, соль, до, до, си,
соль, фа, ре, ля, ля, ми, си, до, ре, ре, фа, соль, си, ля, до. ля, фа,
соль, ми, фа, ля, ля, до, ре, ми, си, фа. ля. соль, ре, ми, ля, до, ми,
ля, ля, соль, до, фа. ля, си, ре, до. си. си, ре. фа. ми, си, до, соль,
соль, до, фа, ля, си, ми, ми, ля, ре. до, ми, си. си, до, фа, ля, соль,
ми, си, ре.

Сережа встал. Встала и Ольга. Они помогли Реброву опустить
куб на пол. Ребров вынул руки из петель, взял стамеску и вскрыл
прибитую грань.
- Оп! - Штаубе вылез из куба, запрыгал на одной ноге к про-
тезу. Ольга помогла ему надеть протез и подняла с пола его длин-
ные зеленые трусы.

— А вот это я сам, Ольга Владимировна. Спасибо, — он забрал у
нее трусы, прислонился к стене и проворно надел их.

— Все прекрасно. — Ребров вынул из фанеры гвозди, пристро-
ил грань на место. - Все, все хорошо, только, Сережа, произноси
отчетливей, не глотай окончания.

- Ага. - Сережа, сидя на полу, натягивал носки.

— И резкость, резкость, -заметил Штаубе. — Резко и ясно. Раз!
Раз! Раз!

Когда все оделись, Ребров посмотрел на часы:

- Так. Двинулись.

Они вышли в коридор, стали надевать верхнюю одежду.

- Генрих Иваныч, баллончики, - сказал Ребров.

Штаубе достал из кармана три баллончика.

- Один у вас, два - нам с Ольгой Владимировной, - Ребров
взял баллончик, Ольга взяла другой.

— А тряпки? — спросил Сережа, надевая шапку.

— Да! Тряпки! — спохватился Ребров. - В ванной.

Он зашел в ванную и вернулся с четырьмя мокрыми шерстя-
ными тряпками:

- Вот. Всем. И будьте внимательны, пожалуйста. В левой руке,
значит, сейчас — в левый карман. Теперь... поллержка?

Ольга похлопала себя по внутреннему карману куртки:

— Здесь.

Штаубе сунул руку в карман пальто:

-Да, да.

- Отлично, - Ребров надел кожаную фуражку. — Ключ?

Сережа передал ему брелок с ключом.

- Все? - Ребров посмотрел в глаза Ольги...

Она кивнула.

— Ну, двинулись, — он открыл дверь...

— С богом, - шепнул Штаубе, вышел и стал спускаться по лес-
тнице. Остальные спустились следом.

Во дворе Ребров с Ольгой направились к серым «Жигулям»,
старик с мальчиком прошли через арку на улицу. Ребров завел ма-
шину, развернулся, поехал. Штаубе и Сережа подсели у разбитого
газетного киоска.
— Сережа, ты сколько времени в розыске? — спросил Ребров,
выруливая на Садовое кольцо.

- Три месяца и шесть дней, - ответил мальчик.

— Три месяца! - покачал головой Штаубе. - Как все быстро...

—Значит, тебя возле твоего дом.ъкаждая собака узнает, — про-
говорил Ребров.

- Узнает, — кивнул Сережа,- старухи на лавочке точно узнают.

— Там лавка у подъезда?

— Ничего, я его проведу, - Ольга чиркнула спичкой, закуривая.

— А может - ночью? - предложил Штаубс.

— Безумие. Весь дом спит, все слышно...

— Да проведу я его, никто не узнает!

— Ну-ну.

Проехали Зубовскую площадь и перед Крымским мостом свер-
нули на Фрунзенскую набережную.

— Тогда вот как, — заговорил Ребров. — Сначала я пройду, по-
том Генрих Иваныч. А потом уже вы с Сережей.

— Как скажете. - вздохнул Штаубе.

— Сережа, теперь говори мне...

— Щас, вот «Гастроном», а следующий наш. Мой. Ага. Тогда
мы здесь встанем.

Ребров свернул и припарковал машину на обочине, за бежевой
«Волгой».

— Еше раз, - он повернулся. — Помните про тряпки. И поддер-
жка, в случае. Ольга Владимировна, здесь я на вас надеюсь.

— Не беспокойся, — улыбнулась Ольга.

- Третий подъезд. Там направо, - подсказал Сережа.

Ребров вылез из машины и пошел во двор дома. Возле третьего
подъезда на лавочке сидели две старухи. Он поднял воротник паль-
то и быстро вошел в под ъезд. 11однялся по лестнице на третий этаж
и встал возле мусоропровода.

Минуты через четыре приехал на лифте Штаубе. Почти сразу
же следом появились Ольга с Сережей.

- Так, - Ребров мотнул головой, и они подошли к добротно
обитой двери. Он вынул ключ, но потом опять убрал в карман: —
Нет. Звони сам.

— По второму? — спросил Сережа.

— Да. Оля.

Ольга расстегнула куртку. Сережа позвонил.
— Кто там? -спросил за дверью женский голос.

- Мама, это я, — ответил Сережа.

Дверь открыли, и Ссрсжа сразу же бросился на шею стоявшей
на пороге невысокой блондинке;

— Мамочка! Мама!

- Сергей! Сергей! Сергей! - закричала женщина, сжимая Се-
режу. — Коля! Коля! Сергей!

К ним подбежал худощавый мужчина, схватил голову Сережи,
прижался.

- Сергей! Сергей! Сергей! — вскрикивала женщина.

— Мамочка, папа, подождите... я не один...

- Сергей! Сергей! Я не могу! Я не могу! — тряслась женщина.

Мужчина беззвучно плакал.

- Мамочка... я здесь, я живой, подожди, мамочка.

-Лидия Петровна, не волнуйтесь, все позади, — произнес Реб-
ров, улыбаясь.

- Да. Слава богу, - усмехнулся Штаубе.

— Не могу'! Сергей! — дрожала женщина, прижавшись к Сереже.

- Мама... подожди, это... это Виктор Валентинович и Ольга
Владимировна из уголовного розыска... мама...

Мужчина первым пришел в себя:

— Проходите, проходите... пожалуйста... - Он вытер лицо ла-
донями. потянул женщину за руку. — Лида, успокойся, все, все
хорошо.

— Мама... ну, мамочка, подожди...

- Да, да, проходите... Ссрсжа, ой, Сергей, - обняв Сережу, она
отошла с ним в сторону.

Ребров, Ольга и Штаубе вошли Мужчина закрыл за ними дверь.

— А я ведь только вчера звонил вашему... ну, этому, Федчен-
ко, — с трудом проговорил мужчина. — А он говорит... это... ищем,
ищем.

- Вчера — не сегодня, — улыбался Ребров.

- Ой. у меня сердце разорвется! - женщина взялась руками за
виски и покачала головой. — Сергей, Сергей... что же ты с нами
сделал.

- Ну, не он один виноват, — проговорил Ребров.

— Все оказались виноваты, — тихо добавила Ольга.

— Ой ну вы проходите, что же тут, — не отпуская Сережу, жен-
щина вошла в комнату.

Мы на минуту, - сказал Ребров, и все прошли в комнату'.
— Где же ты был. где же ты мог быть, — качала головой женщина.

-	Да. Наделал дел... - Мужчина опустился на диван, но, спох-
ватившись, встал. — Товарищи, вы садитесь, чего ж...

-	Спасибо, нам рассиживаться некогда. - Ребров сунул руки в
карманы пальто, — Сережа, скажи теперь. Про наш сюрприз.

— Да, мама, у нас сюрприз, - Сережа освободился от объятий. -
Вот. мама, и ты, пап, сядьте сюда, на диван и послушайте. Только
это, не перебивайте.

-	Не перебивать будет трудно, - усмехнулась Ольга.

— Попробуем, - со вздохом женщина села на диван. Мужчина
сел рядом.

-	Теперь тряпки, - спокойно произнес Ребров.

Все четверо вынули мокрые тряпки и приложили их к лицу,
прикрывая нос и рот. Выбросив вперед правую руку с баллончи-
ком, Ребров прыснул аэрозолем в лицо мужчине и женщине. Бес-
помощно вскрикнув, они схватились за лица и сползли с дивана
на пол.

-	Назад, дальше! — скомандовал Ребров, отбегая от упавших, и
все попятились к окну.

По телам мужчины и женщины прошла судорога, и они засты-
ли в неудобных позах.

Не отнимая тряпки от лица. Ребров сунул баллончик в карман:

-	Оля. Только без суеты.

Прижимая левой рукой тряпку к липу, Олыа вынула из внут-
реннего кармана куртки спортивный пистолет со сложной руко-
яткой и с цилиндром глушителя на конце ствола, подошла к ле-
жащим.

-	В упор не надо, — подсказал Штаубе.

Умело и быстро прицелившись, Ольга выстрелила в головы
лежащих.

-	И еще, — скомандовал Ребров.

Снова раздались два глухих хлопка, головы лежащих дернулись,
пустые гильзы покатились по полу.

- И еше полминуты, — Ребров подождал немного, потом сунул
тряпку в карман. — Можно.

Все убрали тряпки. Ольга спрятала пистолет, Сережа подобрал
четыре гильзы.

Ребров распахнул левую полу своего пальто, из разных карман-
чиков вынул большие хирургические ножницы, пробирку с проб-
кой, флакончик с прозрачной жидкостью.
— Сначала мать, — Ребров передал пробирку и флакончик Шта-
убе. Ольга с Сережей перевернули труп женщины на спину. Лицо
ее залила кровь, глазное яблоко было вырвано из глазницы.

— Генрих Иваныч, - пробормотал Ребров, склоняясь с ножни-
цами над лицом трупа.

Штаубе откупорил и поднес пробирку. Ребров быстро отстриг
губы и опустил их в пробирку. Штаубе залил губы прозрачной
жидкостью из флакончика и закупорил пробирку.

— Так, — Ребров вытер испачканную в крови руку о кофту тру-
па, —теперь отец.

Ольга с Сережей перевернули труп мужчины, расстегнули и
спустили с него штаны, спустили трусы.

- Сережа! — Ребров оттянул крайнюю плоть на члене, отстриг
головку и быстро вложил в рот наклонившемуся Сереже, Сережа
стал сосать головку, осторожно перекатывая ее во рту. Ольга вы-
терла ему губы платком.

— Шкатулка в спальне? — Ребров взял у Ольги платок и вытер
им ножницы.

Сережа кивнул и махнул рукой. Ольга вышла. Ребров убрал к
себе в пальто пробирку с губами, флакончик и ножницы. Ольга
вернулась с небольшой арабской шкатулкой в руках. Ребров дос-
тал из кармана черную нейлоновую сумку, Ольга положила в нее
шкатулку.

- Так, — Ребров огляделся. - Все?

— Единственно, вот водички попить, - Штаубе захромал на
кухню.

- Ты взять ничего не хочешь? - спросил Ребров Сережу.

Сережа сосредоточенно сосал головку...

— Сережа? — Ольга тронула мальчика за плечо.

Он посмотрел на нее и отрицательно качнул головой. Но потом
вдруг вышел из комнаты и быстро вернулся с плюшевым крокоди-
лом. Крокодил был старый, прорванный в нескольких местах.

- А-а-а. Ну-ну, - Ребров кивнул, взглянул на трупы. - Ну, дви-
нулись.

Они вышли из комнаты в прихожую.

— Генрих Иваныч, вы скоро? — Ребров подошел к двери.

- Иду, иду. — Штаубе вышел из кухни.

- Значит, теперь мы с вами, а потом они с Сережей.

-Лады.

Ребров открыл дверь и вышел. Вслед за ним вышел Штаубе.
Ольга закрыла за ними дверь, привалилась к ней спиной. Се-
режа разглядывал крокодила, посасывая головку.

- Соскучился? — спросила Ольга.

Он кивнул.

— Давно он у тебя?	,

Сережа показал три пальца

— Три года? А чего такой ободранный?

— Ба...бушкин, — с трудом проговорил он.

Ольга приложила ухо к двери, послушала. Сережа тоже при-
жался к двери.

— Все. Пошли, - Ольга открыла дверь.

Они вышли, Ольга осторожно прикрыла дверь, взяла Сережу
за руку и повела вниз по лестнице.

— Внизу так же, — пробормотала она.

Когда стали выходить из подъезда, Сережа обхватил Ольгу ру-
ками и зарычал.

- Витя, прекрати! - громко произнесла она.

Сережа прижал лицо к ее куртке и зарычал сильнее.

- Витя, Витя! - засмеялась она. - Ты не маленький, прекрати.

Они вышли из подъезда, миновали сидящих на лавочке ста-
рух. Шел крупный снег.

Обнявшись, они прошли двор и повернули к машине. Завидя
их, Ребров завел мотор и стал разворачиваться.

- Ну, не подавился? - Ольга открыла заднюю дверцу «Жигу-
лей».

— Ум-ум, —ответил Сережа, забираясь с крокодилом в машину.

Ольга не торопясь оглянулась и села следом.

— Благополучно? - Ребров переключил скорость.

— Благополучно, — Ольга с облеганием откинула голову на
сиденье.

— Свет погасили?

— Нет.

— Напрасно. - Ребров стал выруливать на набережную.

- Ты не сказал. — Ольга достала портсигар, открыла.

— Ольга Владимировна, - заворчал Штаубе, - вы же не дитя.

- Я нс дитя. - Ольга продула папиросу, прикурила.

- Дайте-ка и мне, - Ребров поднял руку, Ольга вложила в нее
папиросу.

Ребров закурил, резко выпустил дым:

— Плоховато. Но... ладно, что теперь.
— Я могу вернуться, — усмехнулась Ольга.

— Да уж! — хмыкнул Штаубе. - Вернуться. Дорого яичко ко
Христову дню, Олы а Владимировна.

Сережа, когда дядя обещал приехать? - спросил Ребров.

Мальчик выплюнул головку в руку:

- На Новый год.

Ребров кивнул. Выехали на Садовое кольцо.

Ольга достала пистолет, вынула обойму, вставила в нее недо-
стающие четыре патрона. Сережа разглядывал головку.

- Ты давай соси по-честному. - Ольга оттянула затвор.

Мальчик взял головку в рот и стал вертеть в руках крокодила.

— Был я сегодня на Черемушкинском рынке, - проговорил
Ребров.

- Дорого? - спросил Штаубе.

— Мясо от пятнадцати до двадцати пяти. Огурцы соленые —
семь. Груши - десять.

- Да, - Штаубе покачал головой. - Какой грабеж.

- А ты шиповника купил? — Ольга убрала пистолет.

-Да.

- Ольга Владимировна, как вы съездили в Петербург? - спро-
сил Штаубе.

- Ужасно.

— Серьезно? Что-то стряслось?

— Да, это печальная история, - Ребров поморщился от попав-
шего в глаза дыма. — История человеческой черствости, равноду-
шия. убожества.

— Я приехала утром, навестила Бориса, взяла рубцовые. Потом
съездила к Илье Анатольичу, передала вар и четвертый. Он живет
за городом, пока добралась, пока что. Устала как черт Ну и как
всегда, к бабуле. Думаю, залезу сейчас в ванну, выпью коньяку...

— О да, вы любите! - засмеялся Штаубе.

— Приехала, звоню вдверь. Никого. Звонила час. Потом зашла
к соседям. Живут лет пятнадцать рядом, знают бабулю только в
лицо. Говорят, давно нс видали. Звоню ее единственной подруге,
Марии Марковне. Она уже месяц не может дозвониться. Говорит,
звоню, звоню, никто не подходит. Ей тоже восемьдесят два, но она
совсем не выходит. Бабуля-то все сама делала и в магазины ходит.
Вот. Пошла к домоуправу. Вызвали участкового, слесаря, взяли
понятых. Взломали дверь. Ну и сразу по запаху стало ясно. Вхо-
дим. И...
- Ольга Владимировна, не надо, прошу вас, — Штаубе закрыл
уши ладонями.

— Ну и... я первый раз в жизни видела червивого человека. Чер-
вивую бабушку. Там просто была кожа, а внутри черви. Они шеве-
лятся, и кажется, что она хочет ползти. Приехали из морга и по-
просили клеенку, чтобы бабулю поднять. И когда понесли...

— Ольга Владимировна! Ольга Владимировна! Я прошу вас!
Я очень прошу вас! — закричал Штаубе, зажимая уши. — Если я
прошу, если я очень прошу! Зачем же вы! Ну!

- Извините, Штаубе, милый. Я просто устала, — Ольга отки-
нулась на сиденье. — Я прямо с поминок — сюда.

— Ужасно, ужасно, - тряс головой Штаубе. — И ведь никто не
придет, не позвонит. Какие все-таки люди стали Боже мой!

- Да, - вздохнул Ребров. - И мы еше удивляемся черствости
нашей молодежи. Хотя виноваты в этом сами.

- Да нет, я же помню военные, послевоенные годы! — Штаубе
снял шапку, пригладил седые волосы. - Как тяжело было, как пло
хо жили! Но я совсем не помню людей равнодушных! Было все:
хамство, скупость, дикость, но только не равнодушие! Только не
равнодушие!

Сережа выплюнул головку в ладонь:

— А я не равнодушный?

- С тобой все в порядке, - улыбнулся Ребров.

- Ты у нас просто Тимур! — засмеялась Ольга. - Правда, без
команды. Что, устал сосать? Дай мне тогда. .

Наклонившись, она губами взяла головку с Сережиной ладо-
ни, покачала головой.

— Хорошо? - спросил Сережа.

Ольга кивнула.

Свернули на проспект Мира. Снег падал крупными хлопьями
Проехали по Ярославскому шоссе, свернули направо. Дорога по-
шла сквозь заснеженный лес и километра через три уперлась в
ворога трехмегрового зеленого забора.

Ребров посигналил.

- Уф-ф... неужели доехали, — закряхтел Штаубе, надевая шапку.

— Виктор Валентиныч, а почему здесь всегда снега больше, чем
в Москве? — спросил Сережа.

— Северное направление. Холоднее.

Рядом с воротами отворилась дверь, вышел милиционер в на-
брошенном на плечи тулупе.
Ребров опустил стекло.

- Добрый вечер! Вас тут снегом не завалило?

— Приветствую. — Милиционер подошел, посмотрел, повер-
нулся и скрылся за дверью.

Ворота медленно открылись. Машина стала въезжать.

— У вас закурить не найдется? - Милиционер стоял возле ма-
ленького здания вахты.

- Найдется, - Ребров притормозил. - Ниночка, где наши па-
пиросы?

Ольга передала портсигар. Ребров раскрыл, протянул милици-
онеру.

- Спасибо. Игорь Иванович не приедет?

- Нет. До Нового года вряд ли.

Милиционер чиркнул спичкой. Поехали дальше по прямому
заснеженному шоссе. В густом хвойном лесу виднелись редкие
очертания дач. Свернули направо и снова уперлись в забор с во-
ротами. Ребров вышел, отпер и отворил ворота:

— Сережа, закрой.

Въехали. Сережа вылез, закрыл и юркнул в машину. Метров
через сто среди сосен показался большой двухэтажный дом. Ма-
шина подъехала к нему и остановилась. Стали вылезать.

- Ой, - Штаубе, морщась, захромал к дому. - Виктор Вален-
тинович, надо бы дорожку расчистить...

Ребров взял из багажника две сумки:

- Завтра, все завтра.

Сережа слепил снежок, бросил в спину Ольги. Не оборачива-
ясь, Ольга погрозила ему кулаком.

Вошли в дом. Штаубе зажег свет. Разделись в просторной при-
хожей, повесили одежду на огромные лосиные рога. Ребров про-
тянул Ольге коричневую сумку:

— Это сразу на кухню. И готовить.

— Да, Ольга Владимировна, готовить, готовить, умоляю, гото-
вить. - Штаубе осторожно снимал калоши. - Я обедал в двена-
дцать, в страшной забегаловке. Ужасно голоден.

— А я вообще не обедал. - Сережа ловко кинул шапку на рога. —
Виктор Валентиныч, а можно Воронцова посмотреть?

- Подожди, все пойдем.

— Ну, можно, я!

- Нет, нет. Ты мне сейчас нужен. Идем в кабинет. - С черной
сумкой в руке Ребров стал подниматься по широкой, устланной
ковром лестнице на второй этаж.
— Ну... — Хлопая крокодилом себя по ноге, мальчик нехотя по-
следовал за ним.

Ольга на кухне загремела посудой. Штаубе скрылся в уборной.

Ребров вошел в кабинет, зажег настольную лампу, вынул из сум-
ки шкатулку, положил на стол. Достал пробирку с губами, посмот-
рел на свет.

— Так.

Сережа рассматривал корешки многочисленных книг.

— Виктор Валентиныч, а что такое термодинамика?

— Термодинамика? — Ребров поставил пробирку в кассету, ря-
дом с другими пробирками. - Честно говоря, точно не знаю... по-
дойди, пожалуйста, сюда.

Ребров открыл шкатулку. Сережа подошел. В шкатулке лежали
документы, деньги, пачка писем, ювелирные изделия в коробоч-
ках, театральный бинокль, отделанный перламутром.

- Анищенко Николай Николаевич, — Ребров раскрыл пас-
порт. — Повтори про усы еще раз.

- Усы были, когда переехали с Моховой, потом два раза была
борода, а усов нс было. И последний раз, последний, то есть, год
были только усы.

- Так. — Ребров раскрыл тетрадь, сделал в ней пометки, потом
взял ножницы и стал вырезать фотографии из паспорта. - И еще
раз о шахматах.

— Ну, — Сережа положил крокодила на край стола и загнул ему
хвост, — каждое воскресенье, в Парке культуры, в шахматном па-
вильоне. Там были Сергей Иваныч, потом Косгя, потом такой
Толик,

— С суставом?

-Ага.

Ребров убрал фотографии в конверт.

- А можно, я бинокль возьму? - спросил Сережа.

Ребров покачал головой:

— Это невозможно... На сегодня хватит. Завтра поговорим о
толстяке и о ребрах. Иди посмотри мультфильмы.

Мальчик поднял крокодила над головой и вышел.

На ужин Ольга приготовила телятину с тушеной айвой и жаре-
ным картофелем. Выпили бутылку шампанского. Ребров ел и пил
молча. Штаубс рассказывал о почтовых голубях и о своем плава-
нье по Волге на теплоходе «Максим Горький». После морожено-
го с орехами и чая Ребров закурил, устало провел рукой по лбу:

— Что ж... спасибо, Ольга Владимировна. Пойдемте к Ворон-
цову?

— Да, да! — встрепенулся Штаубе, вытирая губы салфеткой. —
Пойдемте, а то поздно, и вообще... нехорошо.

— Генрих Иванович, Ольга показала на плавающую в стакане
с водой головку.

— Да, да, -• Штаубе вынул головку и осторожно вложил себе в
рот. Все встали из-за стола.

— Идите, я приду. - Ольга закурила, направляясь на кухню.
Ребров, Штаубе и Сережа прошли втемную комнату, расположен-
ную рядом с кухней. Все четыре стены в комнате были заняты пол-
ками, тесно заставленными консервами, спиртным и другой про-
визией. Посередине пола была крышка погреба, запертая на за-
движку. Ребров оттянул задвижку; открыл крышку. Из темного
люка хлынул запах человеческого кала. Люк был затянут металли-
ческой решеткой. Ребров взял с полки электрический фонарь, по-
светил в люк:

— Андрей Борисович, добрый вечер.

На дне глубокого бетонного мешка заворочался человек. Он
был без ног и без правой руки и лежал в собственных испражне-
ниях, густо покрывших пол бункера. На нем был ватник и какое-
то тряпье, все перепачканное калом. В углу стояли динамо-маши-
на с ручкой и присоединенный к ней электрообогреватель.

— А я... — хриплым голосом произнес Воронцов, глядя вверх.

Бородатое лицо его было худым и коричневым от кала.

— Как дела? — Ребров осветил Воронцова,- Машина работает?
Нс мерзнете?

— Ну... все это... работает и работает исправно, — проговорил
Воронцов, помолчал и заговорил быстро и неразборчиво: — Я, я,
Георгий Адамович, я постоянно тру и крутить готов, ну, там, когда
есть и необходимое, все будет и уже работает, я знаю все, ну, так
сказать, возможности, и прошлый раз я усвоил и готов к исправ-
лению, готов к, ну, разным, готов быть в форме и знать то, что вам
и мне и что нужно знать, что необходимо знать, я готов.

— Замечательно, — кивнул Ребров. — Культя не кровит?

- А я... я это, - затряс головой Воронцов. - Я же вот... вот... как
все необходимо.
Он торопливо вынул из ватника и показал обмотанный тряпь-
ем обрубок руки.

Ребров кивнул и переглянулся со Ш таубе. Штаубе показал ему
большой палеи.

Вошла Ольга с большой миской вареного картофеля, поверх
которого лежали кусок хлеба и кусок сала. Ольга поставила миску
на решетку, стряхнула пепел папиросы в бункер:

— Привет, Воронцов

Воронцов задвигался, прополз к противоположной стене, нео-
трывно глядя вверх:

— А... Татьяна Исааковна... я... просто...

— Он что, опять без маковых? - спросила Ольга. Ребров кив-
нул. Сережа взял картофелину и бросил вниз. Воронцов упал на
пол, накрыл картофелину рукой, подтянул к себе и зачмокал.

Так, - Ребров хлопнул в ладоши. - Начнем, Андрей Борисо-
вич, прошлый раз вы нас разочаровали. Разочаровали настолько,
что я, признаться, собрался на все махнуть рукой. И я бы зто сде-
лал, уверяю вас, если бы нс был по внутреннему складу человеком
добрым и благодушным. Это во-первых. И во-вторых, если бы
Борис Иванович, — он посмотрел на Штаубе, — за вас не засту-
пился.

Штаубе кивнул.

— Так что сегодня, Андрей Борисович, ваш последний шанс.
Отнеситесь к нему серьезно. Поймите, что ваше будущее в ваших
руках.

- В вашей голове, — добавила Ольга.

-Да, да, - кивнул Ребров и спросил громче обычного: - Итак,
Воронцов, вы готовы?

Воронцов выполз на середину пола бункера, сел:

- Я да. Я да.

— Тогда, пожалуйста, № 1

Воронцов откашлялся и заговорил, старательно проговаривая
слова:

- Если я люблю море и все, что похоже на морс, и больше вес
го, когда оно гневно противоречит мне, если есть во мне та ра-
дость искателя, ч го гонит корабль к еще не открытому, если есть в
моей радости радость мореплавателя, если некогда ликование мое
восклицало: берег исчез, теперь пали с меня последние цепи, бес-
предельность шумит вокруг меня, вдали от меня блеетит простран-
ство и время, ну, что ж, вперед, старое сердце. О, как же страстно
не стремиться мне к вечности и к брачному кольцу колеи, к коль-
цу возвращения. Никогда еще не встречал я женщины, от кото-
рой хотел бы иметь я детей, кроме той женщины, что люблю я.
Ибо я люблю тебя, о вечность.

Он замолчал, неотрывно глядя вверх.

— № 2, — скомандовал Ребров после небольшой паузы.

- Я это, это да... вот. Акт дефекации - сложнорсфлекторный
акт, в котором принимают участие кора головного мозга, прово-
дящие пути спинного мозга, периферические нервы прямой киш-
ки, мускулатура брюшного пресса и толстого кишечника. Рефлекс
на дефекацию возникает в прямой кишке при раздражении ее ка-
ловыми массами, и следовательно, она является не только трак-
том для одномоментного прохождения, но и местом для времен-
ного скопления каловых масс. Различают несколько типов дефе-
кации: одномоментный и двух- или многомоментный. При дефе-
кации первого типа все совершается одномоментно, быстро: после
нескольких напряжений брюшного пресса выбрасывается все со-
держимое, скопившееся в прямой кишке и сигме...

— А что такое сигма? - громко спросила Ольга.

- Сигма... сигма — это отдел толстого кишечника, находящий-
ся над прямой кишкой, являющейся продолжением нисходящего
отдела толстой кишки. При дефекации второго типа, двухмомен-
тной, в первый момент выбрасывается лишь часть содержимого,
скопившегося в прямой кишке. Через несколько минут после вы-
брасывания первой порции каловых масс очередная перисталь-
тическая волна выталкивает содержимое из сигмы в прямую киш-
ку, вследствие чего появляется повторный позыв на дефекацию.

Ребров вздохнул, посмотрел на Ольгу. Она устало потерла вис-
ки и зевнула. Штаубе с сердитым лицом сосал головку. Сережа,
шевеля губами, читал надпись на иностранных бутылках.

- № 3, - произнес Ребров.

- Примеры искусственно выломанного основания черепа, не-
видимому, для того, чтобы добраться до мозга, - быстро и с облег-
чением заговорил Воронцов. - Рассматриваются как доказатель-
ства каннибализма. Слева вверху череп из Штейнхейма, справа
череп неандертальца из Монте-Чирчео, внизу современный па-
пуасский череп с Новой Гвинеи и доисторическая находка из Мо-
равии. Скопление мезолитических черепов. Захоронение из пе-
щеры Грея дю Кавийон, Гримальди, Италия. Три крупных камеи-
ных орудия архаического типа, изготовленные из твердой вулка-
нической породы. Северная Австралия. Уникальный маленький
гарпун с тремя рядами ровных...

- Ну хватит, хватит, хватит, в конце концов! Сколько можно! -
вдруг раздраженно выкрикнул Штаубе, выплюнув головку в руку.
Воронцов смолк.

- Виктор Валентинович! - негодовал Штаубе. - Если вы по-
зволяете глумиться над собой, над своей душой, то хотя бы поща-
дите наши души!

- И наши уши, - тихо добавила Ольга и, тяжело вздохнув: —
Ужасно, как все ужасно...

- А что... степь? - повернулся к ним Сережа.

- Нельзя потворствовать негодяям, нельзя! Я старый человек,
Виктор Валентинович, я могу понять и простить многие челове-
ческие слабости, я христианин! Я могу простить невежество, хам-
ство, жестокость, даже - подлость! Но только не глумление над
человеческой душой! Никогда! А ты... - он наклонился над ре-
шеткой. - Ты... негодяй! Если ты... если ты плюешь, пренебрега-
ешь, если ты... - голос Штаубе задрожал. - Если ты... ты... ты
знай... нет! Господи...

Он повернулся и вышел из кладовой.

Ольга загасила окурок о торец полки, бросила его в бункер и
тоже вышла.

- Что, опять - стень? - Сережа подошел к Штаубе.

— Сережа, — Ребров снял с решетки миску с картошкой. - По-
жалуйста, отнеси это на кухню.

- Слушаюсь и повинуюсь, - Сережа взял миску и вышел.

Ребров долго молчал, сложив руки на груди и опустив голову.
Потом заговорил:

- М-да. Итак, Андрей Борисович, подведем итоги. Выводов за
эти четыре дня вы не сделали, это - раз. Я переоценил ваше нрав-
ственное начало, это — два. Я недооценил ваш плебейский праг-
матизм. Три. Приговаривать вас к четвертой ампутации - баналь-
но и в данной ситуации лишено всякого смысла. Наше решение
вам было известно заранее.

Ребров с грохотом захлопнул бункер крышкой, запер ее на за-
движку. Поднял с пола фонарь, поставил на палку и вышел.

Штаубе, Ольга и Сережа ждали его в столовой. Ольга склады-
вала грязную посуду, старик с сердитым лицом сосал головку, Се-
режа крутил кубик Рубика.
Ребров подошел к столу, рассеянно взял из вазы яблоко, отку-
сил.

И Генрих Иваныч, и я тебя предупреждали, — сказала Ольга.

Ребров отошел к окну. За окном было темно и падал снег.

— Оль, а он по пальцам не показывал, не делал? — спросил Се-
режа:

Ольга отрицательно качнула головой.

— Он просто хунвэйбин! - Штаубе выплюнул головку в руку. -
Я вам, Виктор Валентинович, говорил еще месяц назад, когда вы
одевали первую пробу! Нравственность у этого типа вообще от-
сутствует! Это мыслящее животное! Этот негодяй с невероятным
хладнокровием, с прямо-таки адской наглостью пользовался ва-
шей снисходительностью!

— Нашей снисходительностью, — вставила Ольга.

— И потом, что это за тон, что на тропино? Почему, например,
тогда, перед праздником он молчал и показывал — три? И почему
теперь все псу под хвост? Почему нет фаллей? Почему мы опять в
дураках?

Ребров жевал яблоко, глядя в окно.

— Л вы знаете, - Ссрсжа рассматривал собранный кубик, — Ген-
рих Иваныч сегодня опять приманивал слюнявчиков.

Ребров повернулся. Ольга замерла с тарелкой в руках. Штаубе
стал приподниматься с кресла, зажав в кулаке головку.

- Генрих Иваныч. - произнес Ребров и, бросив яблоко, ки-
нулся к Штаубе.

— Нет! Ебаный! — закричал Штаубе, замахиваясь палкой на
Сережу, но Ребров перехватил его руку, завернул за спину. Ольга
схватила левую руку старика:

- Головку! Отдайте головку!..

— Ебаный! Ебаный! Стервец! - кричал Штаубе.

Ребров сдавил ему горло, старик захрипел, упал на колено, Реб-
ров отбросил в сторону его палку. Ольга разжала пальцы старика
и тут же вложила головку в подставленный Сережей рот.

- Сережа, пластырь и наручники! — скомандовал Ребров.

Сережа выбежал.

- Вы... вы только гадить... нс дам... - хрипел Штаубе в руках
Реброва.

— Вы же подписали! Вы подписали! Как же так! Ольга Влади-
мировна, кушетку... кушетку...

Ольга отодвинула от стены узкую кожаную кушетку.
Вбежал Ссрсжа с пластырем и наручниками.

— Нет... сте...рвецы... сами же... нет, - хрипел Штаубс.

Ребров и Ольга подтащили его к кушетке и положили на нее
лицом вниз.

— Сережа, — скомандовал Ребров.*

Сережа залепил старику рот пластырем. Затем, навалившись
взроем, они обхватили руками старика кушетку и защелкнули на
них наручники. Ребров сел на ногу Штаубе, Сережа крепко схва-
тился за протез.

- Ольга Владимировна, у меня в кабинете, в столе, в нижнем
ящике. Слева. И над большой конфоркой, она быстрей нагревает.

— Я знаю, — Ольга быстро вышла.

— Где это было? — спросил Ребров.

— Там... на Новаторов. После Борисова когда. Я за резиной сбе-
гал, а потом вернулся. Л Генрих Иваныч в булочной...

Ребров мрачно кивнул. Штаубе со стоном дышал носом.

- Генрих Иваныч, - медленно проговорил Ребров, - сегодня
вы меня очень огорчили. Очень. Получать такие ножи в спину...
это, знаете, больно. Эго гадко.

Он привстал и принялся расстегивать штаны старика. Штаубс
замычал. Сережа помогал Реброву. Они спустили черные потер-
тые брюки старика до колен, стянули трусы. Ребров закатал на
спину кофту с рубашкой. На левой ягодице Штаубе стояли два
клейма размером с рублевую монету, в виде креста в круге. Одно
клеймо было совсем старым, другое, судя по темно-лиловому цве-
ту, — недавним.

- Наш союз, наша дружба, Генрих Иванович, держится не толь-
ко на взаимной любви. Но и на вполне конкретных взаимообяза-
тельствах. Оскорбляя, унижая себя, вы оскорбляете и унижаете
нас. Сережа, пописай в чашку.

Мальчик отпустил протез, подошел к столу и немного помо-
чился в чашку.

Вошла Ольга, держа в руках небольшой саквояж и толстый
стальной прут с деревянной рукояткой, к концу которого было
приварено стальное тавро крест в круге. Тавро было раскалено.

Штаубе забился, застонал. Ребров сильней прижал его ногу к
кушетке:

— Рядом с Бородинским, здесь... Сережа! Протез...

Сережа поставил чашку с мочой на пол, схватился за протез.
Олы а примерилась и прижала тавро к ягодице старика. Зашипела
раскаленная сталь, показался легкий дымок, Штаубе забился на
кушетке. Ольга отняла тавро, взяла чашку, вылила мочу на багро-
вое клеймо. Затем раскрыла саквояж, вынула пузырек с маслом
шиповника, вату и стала осторожно смазывать ожог:

- Вот... Штаубе, милый... и все позади...

Голова старика тряслась, из глаз текли слезы.

— И по сонной, Ольга Владимировна, сразу по сонной, — про-
бормотал Ребров,

Ольга не торопясь, закрыла пузырек, достала и распечатала
одноразовый шприц, распечатала и насадила иглу.

— Сережа, голову подержи...

Мальчик прижал голову Штаубе к кушетке. Ольга щелкнула
по ампуле, переломила, вытянула шприцем содержимое. Штаубе
мычал к плакал.

— Сейчас, милый... — она умело воткнула иглу в сонную арте-
рию, медленно ввела прозрачную жидкость. Штаубе дернулся всем
телом, слабо застонал, закашлял через нос. Сережа отпустил его
голову, она осталась лежать на боку. Ребров слез с ноги старика и
осторожно снял пластырь с его рта.

-До.... по петел... - слабеющим голосом произнес старик. —
Вы... вы не... плохо...

Ребров снял с него наручники. Ольга накрыла ожог пропитан-
ной маслом марлей и залепила пластырем. Штаубе спал. Его раз-
дели догола, сняли протез и перенесли в спальню, где облачили в
пижаму и уложили в кровать.

- Пусть завтра спит, сколько может, - Ребров накрыл Штаубе
толстым стеганым одеялом.

-Да кто же его будет будить, - Ольга погладила старика по го-
лове.

Сережа выплюнул головку в руку:

— Ну я пойду кино посмотрю.

— Какое кино, Сережа, — Ребров глянул на часы. — Первый час
уже. Спать, немедленно. У нас завтра масса дел.

Мальчик со вздохом передал ему головку:

— Спок но.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Сереженька, - поцеловала его Ольга. •
Мальчик вышел.

— Устал... — Ребров потер виски.

— Хочешь коньяку? — спросила Ольга.
Он рассеянно кивнул.

— Пошли в каминную.

- В каминную? - Ребров посмотрел на головку, потом на спя-
щего Штаубе. - Двинулись.

Ольга погасила свет, Ребров сунужоловку в рот

Ребров сидел в кресле и смотрел в зажженный камин. Ольга,
сидя на ковре по-турецки, наливала в стаканы вторую порцию
коньяка.

- Где бодрый серп гулял и падал колос, теперь уж пусто все...
просто везде... - пробормотал Ребров и устало вздохнул. - Да, да,
да. Если мы в четверг не выйдем на Ковшова, брошу все к чертям.
И - в Киев.

— А мы? -Ольга подала ему стакан.

- Вы? Вы... - он пригубил коньяк. - Не знаю, не знаю. Сами
поедете, сами доберетесь.

- Ну что ты говоришь, - улыбнулась Ольга. — Как это мы сами
доберемся?

Он раздраженно дернул головой:

- Ольга Владимировна! Я уже три месяца бьюсь лбом в стену.
Я потерял: Голубовского, Лидию Моисеевну, Цветковых. Мы по-
теряли блок. Генрих Иваныч сжег теплицы. Вы оставили третье
оборудование. Сережа о Денисе ничего нс помнит и, я полагаю,
не вспомнит. А значит, получать круб, получать беленцы мы бу-
дем вынуждены через Ленинград. Только через Ленинград. Вот
перечень наших потерь. А что же мы приобрели? Разрушенную,
разваленную до основания мастерскую? Никому не нужные свя-
зи? Бессмысленные вычисления Наймана? Бесполезные шесть
миллионов?

- Но ведь Ковшов обещал...

— Ковшов? Обещал? Вы его хоть раз в глаза видели? Нет. И я не
видел. В нашем положении верить телефонному разговору — яв-
ная глупость. Но вынужденная. Поэтому я и пошел на договор.
Нет, нет ничего, кроме паллиативов. Сплошная полоса зависимо-
сти и вынужденных ходов.

- Витя, но мы же завершили с металлом. И Найман сказал, что
у ребят получилось.

— У ребят получилось! Да! Но из этого вовсе не следует, что по-
лучится у нас. Если вы так уверены, почему же тогда голосовали
против? Из принципа? Или всс-таки из-за неуверенности?
Ольга молча отпила из стакана. Реброн залпом допил свой ко-
ньяк и поставил стакан на пол.

— Конечно, оптимизм — это хорошо. Это то, что не позволяет
нам опустить руки. Пока работаем, делаем, что можно. Но опи-
раться следует все-таки на теорию вероятности, на жесткий рас-
чет. И все радужные фантазии отбросить. Раз и навсегда.

Он помолчал, глядя в огонь, потом произнес:

— Ольга Владимировна. Давайте посбсмся.

Ольга удивленно подняла брови:

— Что... прямо сейчас?

Он кивнул. Ольга искоса взглянула на его напрягшийся член,
улыбнулась и стала раздеваться. Ребров встал, снял брюки и тру-
сы. Раздевшись, Ольга подошла к Реброву. Он повернул ее спи-
ной к себе, она облокотилась на спинку кожаного кресла. Ребров
вошел в нее сзади и стал нетерпеливо двигаться, громко стоная.
Ольга прижалась шекой к спинке и смотрела в огонь. Ребров стал
двигаться быстрее, откинулся назад, потом схватил Ольгу за пле-
чи, прижался к ней, замер и зарычал ей в волосы.

— Витя... - прошептала она и улыбнулась.

— Ой... даже слюни потекли... Ребров вытер рог рукой, ото-
шел и в изнеможении упал на диван. — Ой... Олы а Владимиров-
на... простите меня... Пожалуйста...

— За что же? - она потрогала себя между ног, понюхала руку.

— Простите... за все меня простите, - бормотал Ребров.

— Я приду сейчас, — она вышла и вернулась минут через пять,
завязывая на ходу пояс белого махрового халата.

Ребров спал на диване. Ольга принесла одеяло, накрыла его,
взяла свою одежду, головку в стакане и пошла к себе в комнату.

Сережа проснулся раньше всех. За окном светило солнце. Часы
показывали 9.22. Сережа вылез из-под одеяла, потянулся, встал.
На нем были красные трусы и белая майка с эмблемой рок-груп-
пы «Роллинг Стоунз». Он вышел в холл, подошел к двери Ольги-
ной комнаты и осторожно приоткрыл. В комнате было сумрачно
из-за плотно сдвинутых фиолетовых штор. Ольга спала. Сережа
тихо вошел, прикрыл за собою дверь, подошел к кровати и стал
медленно стягивать с Ольги одеяло:

- Однажды отец Онуфрий, обходя окрестности, обнаружил
обнаженную Ольгу.
Ольга вздохнула:

— Сереженька...

— Ольга, отдайся, озолочу, — Сережа потрогал ее грудь.

Она зевнула, повернулась на спину, открыла глаза:

— Который час?	*

— Двадцать пять сбут десятого, - Сережина рука скользнула ей
в пах.

Ольга шлепнула его по руке, села:

— Открой эти... шторы...

Сережа потянул за шнурок, шторы разошлись, солнце залило
комнату.

- Ой, какая прелесть, — Ольга сощурилась потерла глаза. - На
лыжах пойдем... Виктор встал?

— Не скажу.

Она потянулась к халату, но Сережа схватил его и сел на подо-
конник:

- Цып. цып, цып.

- Засранец... ооойяяя! - она с хрустом потянулась.

— А у нашей Оленьки обе сиськи голеньки.

Ольга встала. Сережа бросил ей халат и отбежал к двери.

— Я тебя серьезно спрашиваю, -она посмотрела на плавающую
в стакане с водой головку, — встал Виктор?

- У Ольки пизда рыжая!

Отшвырнув халат. Ольга кинулась к нему. Он юркнул за дверь.
Распахнув дверь, она бросилась за ним, догнала возле туалета, лов-
ко завернула ему руку за спину, зажала рот ладонью и втолкнула
голой коленкой в ванную:

- Ну вот, сейчас будем закалять мальчика!

Сережа замычал. Ольга раздела его, влезла с ним в ванну, зажа-
ла его голову между своими ляжками, громко похлопала по худо-
му мальчишескому заду:

- Сереже Анищенко прописаны водные процедуры.

Она направила розетку душа на зад Сережи, открыла кран хо-
лодной воды. Струйки с шипением ударили в Сережин зад. Сере
жа завизжал. Ольга закрыла кран:

- Еше, или прощения?

— Прошения, прощения!

Она отпустила его голову и. стоя нал ним с душем в руке, раз-
вела свои длинные ноги:
- Целуй.

Стоя на коленях, Сережа поцеловал ее поросшие светлыми
волосами гениталии.

— Еще.

Сережа поцеловал.

— Громче целуй.

Сережа поцеловал, громко чмокнув.

— Ах ты, поросенок! — усмехнулась Ольга, беря его за волосы.

— Что за крики? — голый Ребров вошел в ванную.

— Крещение младенца, — улыбнулась Ольга. - Как почивать
изволили?

- Прекрасно... — Ребров подошел к раковине, взглянул на себя
в зеркало, провел рукой по щеке.

Сережа вышел из ванны, забрал свои веши и вышел, обиженно
молча. Ольга отвернула кран холодной воды, стала поливать себя
из душа.

- М-да... ибо из малого строится великое, - пробормотал Реб-
ров, взял с полки электробритву и стал бриться.

- Ой! Ах, хорошо! - вздрагивала Ольга под душем.

- И вот я о чем подумал. Мы сами не будем звонить Ковшову.
Пусть сидит и ждет звонка. А Найман в это время поедет к коопе-
раторам. С болванкой. И пощупает Ковшова за вымя.

— Как? — Ольга выключила душ.

— Радиотелефон стоит у кооператоров. Ясно? - Ребров посмот-
рел на нее.

— Гениально! — Ольга покачала головой и хлопнула мокрыми
ладонями. — Гениально!

— Так победим.

Ребров плеснул в ладонь одеколона и быстро размазал по ще-
кам.

Завтракали, как всегда, в оранжерее.

- Генрих Иваныч, как вы себя чувствуете? - спросил Ребров,
помешивая кофе.

- Прекрасно, — Штаубе с аппетитом ел яичницу с ветчиной, —
сон - лучшее лекарство. Авиценна прав.

— Не болит?

- Абсолютно. Ольга Владимировна, голубушка, налейте мне
еще сока.
Ольга встала и принялась разливать всем апельсиновый сок из
хрустального кувшина. Когда дошла очередь Сережи, он накрыл
стакан ладонью и буркнул:

- Нс буду.

Ольга протянула ему левую руку-с согнутым мизинцем. Сере-
жа, помедлив, нехотя взялся своим мизинцем за Ольгин.

- Мирись, мирись, мирись и больше не дерись, - сказала
Ольга.

- А если будешь драться, то я буду кусаться, - пробурчал Се-
режа.

Ол ьга поцеловала его в голову и налила ему сока. Ребров допил
кофе, вытер губы салфеткой:

- Друзья. С вашего позволения, я воспользуюсь свободной
минутой для небольшого сообщения. Я не сказал вам вчера, но и,
по-моему, к лучшему. Брикеты от Голубева не поступили.

Ольга замерла со стаканом в руке. Штаубе перестал жевать:

— Как... как не поступили?

Ребров отрицательно покачал головой.

- А Маша? - Ольга поставила стакан.

Он снова качнул головой.

— Но, Виктор Валентиныч, я не понимаю! — повысил голос
Штаубе. — Тогда как нам понимать прикажете ваши воскресные
показания? И Маша? Что же получается, нас водят за нос? Я не
понимаю ничего, объясните мне толком!

Ребров вздохнул:

— Дорогой Генрих Иваныч. В воскресенье я сказал про педаго-
гов. Вы должны это помнить

— Да! Я и помню! — взвизгнул Штаубе. — Помню! Как вы по-
зволили, вы дали этой твари, этой... ебаной суке обещать! Обе-
щать и довериться! Как она смеялась, как согласилась! Ьлядь эта!
И вы, вы заступились за Мишаню! Вы! Вы! — он резко и неуклюже
встал, опрокинув стакан с соком. - И я, я вам говорю! Я говорю
вам, что я презираю Мишаню! Я срал на орловские! Срал! Я срал и
ссал на ваши упражнения с ним! Я срал на эти вонючие деньги!
Они, видите ли, поставили нам условие! Прошли пару черных!
Благодетели! Нет! - он постучал пальцем в стол. - Вы не закончи-
те с третьим! Нет, нет! И не надо мне подробностей! Не надо этих
фокусов с челюстью! Я не клоун вам, Виктор Валентиныч! Я не
Найман! Не этот... не эта тварь! Блядская! У-у-у, мрази! - Лицо
Штаубе побелело, в глазах блеснули слезы. - Я, я старик! Старик!
И я. по-вашему, должен вот для этой ебаной, блядской гадины
доставать! Да?! Я, инвалид, больной человек?' Я должен ублажать
Злотникова?! Идти в исполком?! Забирать?! С этими сволочами
ездить?! Да?! Да?! И комки?! Да? И плиты? Я?! И вы равнодушное
этим смиряетесь? Вы?! Вы?!

Ребров поднял опушенную голову и тихо произнес:

— Промежуточный блок у меня.

Штаубе замер:

— Как это?

- Еше пятнадцатого. Лежит у Тамары Алексеевны.

Штаубе перевел недоумевающие глаза на Ольгу. Она кивнула.

- Ну... - Штаубе пожал плечами, — тогда...

Он помолчал, сосредоточенно глядя в стол, и пробормотал:

—Тогда... простите старика.

- Да бросьте, — Ребров посмотрел на часы, — итак, в двена-
дцать раскладка. Прошу всех быть в полной готовности. И более
профессионально, чем в прошлый раз. Завтра — дело № 1. Помни-
те, пожалуйста, про это. И о наклонном.

— Нс забудем, — Штаубе накрыл салфеткой лужицу сока, по-
нюхал воздух и наклонился к сидящему рядом Сереже. — Фу! Да
ты. никак, набздел!

Сережа удивленно потянул носом:

— Я... нет...

— Запуст ил шипуна и помалкивает! А, Виктор Валентиныч?

Ребров встал:

— Жду вас в двенадцать.

Раскладку проводили в маленькой комнате рядом с кабинетом
Реброва. Когда все сели на стулья по углам расстеленной на полу
развертки, Ребров бросил эбонитовый шар на середину. Шар ос-
тановился на «радости». Ольга закрыла лицо руками.

Ничего, ничего, — успокаивающе улыбнулся Ребров.

Она положила обе свои пластины на 6. Штаубе тронул жезлом
красное Сережа пометил «стену-затвор». Ребров оттянул по вто-
рому, сдвинул сегмент к «коню», тронул шар. Шар показал «рас-
сеянье».

Ольга переставила левую пластину на 27. Штаубе прошел
кольцом желтое и «борк». Сережа провел мелом по «стене-мая-
ку». Ребров оттянул по шести и девятке-кресту, сдвинул сегмент
к «кунице», тронул шар. Шар показал «доверие». Ольга переста-
вила правую пластину на 18. Штаубе тронул жезлом синее и за-
вершил петлю. Сережа стер «стену-затвор», пометил «стену-пре-
пятствие». Ребров оттянул по двенадцати, сдвинул сегмент на
поле, тронул шар. Шар показал «согласие». Штаубс в раздраже-
нии бросил жезл. Ольга плакала. Ребров раскрыл списков, на-
шел нужную страницу:

- 9,46,21,82,93,42.71.76.84,36,71,12,44,47,90,65, 55,36,426.

Штаубе развел руками:

— Только вага, стри и воп.

Ребров кивнул, закрыл книгу. Ольга плакала навзрыд.

— Ну я пойду? - встал со стула Сережа.

Ребров кивнул. Сережа вышел. Штаубе встал и захромал сле-
дом. Ребров посмотрел на плачущую Ольгу:

— Ольга Владимировна, вам придется...

— Я знаю, знаю! - рыдала Олыа.

Ребров помолчал, забрал шар, сегмент, жезл и вышел.

До обеда Ребров и Штаубе работали над первым блоком, а Ольга с
Сережей отправились на лыжах в лес. Проехав километра три ель-
ником, они остановились посередине большой поляны.

- Давай здесь, огляделась Ольга и воткнула палки в снег.

Сережа снял небольшой рюкзак и стал развязывать. Ольга рас-
стегнула куртку, достала свой спортивный пистолете глушителем:

Повесишь вон туда, через каждые десять шагов.

- Лыжных шагов? — засмеялся Сережа, доставая из рюкзака
три килограммовых куска мяса на крюках. - Тогда нс шагов, а
бегов!

- Хорошо, бегов. — Ольга сбросила куртку на снег и осталась в
лыжном костюме олимпийской сборной СССР.

Сережа поехал и долго развешивал мясо на нижних сучках елей.
— Готово!

Он вернулся, встал чуть позади Ольги, достал секундомер.
Красное мясо блестело на солнце на фоне зелени. Ольга оттянула
затвор и стала быстро стрелять по кускам. Куски закачались на
крюках, ог них полетели клочья. Обойма кончилась, Ольга вста-
вила новую и продолжала стрельбу. Она стреляла, меняя обоймы
до тех пор, пока на крюках ничего не осталось.

— Сколько? - она обернулась к Сереже.
- Пятьдесят... три.

Она недовольно тряхнула головой:

— Вшивенько. Придется сегодня покачаться.

— Оль, а дай мне? Три раза?

— Милый, он же по моей руке сделан. Ты на курок нормально
нажать не сможешь. Я тебе из «макара» дам.

- Ну, Оль! Ну, разик!

— Ну, давай. Только возьми обеими руками. Вон в ту ель.

Сережа поднял пистолет, долго целился, выстрелил.

- Молодец, попал. Давай еще.

Он выстрелил и снова попал. Выстрелил еще и промазал.

- Ничего, научишься из «макара», — Ольга забрала у него пис-
толет.

- Этот тяжелый.

— Тяжелый. Зато бьет, как зверь. На речку поедем?

— Ага.

Ольга надела куртку, Сережа — рюкзак. Медленно пошли ря-
дом.

— Там лыжня, — сказала Ольга. — Наверно, завалило всю.

— Оль, а у Реброва большой хуй? — спросил Сережа.

- Обыкновенный.

- Меньше, чем у Фарида?

- Конечно. Смотри!

Белка прыгнула с сосны на ель. Куски снега полетели вниз.

Ужинали в восемь. После индейки с маринованными фруктами
Ольга подала шоколадный мусс. Позвонил телефон. Ребров взял
лежащую на стуле трубку с короткой антенной:

- Да. Да. Пропустите.

Он положил трубку, зачерпнул ложкой мусс из стеклянной ро-
зетки:

- Генрих Иваныч, это специально для вас.

- Что? -поднял голову Штаубе.

- Карташов Виктор Афанасьевич. Движется к нам от проход-
ной на своей «Волге».

- Как? Как. Погодите... — Штаубе закашлял, бросил ложку.

— Вероятно, с подарком.

— Господи... погодите... - кашляя, Штаубе встал. - Как же? Это
что же?
— Успокойтесь, Генрих Иваныч. Мы вас не выдадим.

— Да. Ну, а... — побледневший Штаубе пожал плечами.

— Идите наверх, — спокойно проговорил Ребров.

Штаубе взял палку и вышел из столовой.

- Встретим в прихожей, - Рсбро1гразмял папиросу, закурил. -
Сережа, принеси из моего кабинета коричневый портфель.

Мальчик вышел.

— Ну вот, — Ребров с улыбкой посмотрел на Ольгу. - Не только
потери.

- Поддержка? -спросила Ольга

— Не понадобится

В дверь позвонили. Ребров с Ольгой прошли в прихожую. Реб-
ров открыл дверь. На пороге стоял человек среднего роста в серой
дутой куртке и голубой спортивной шапочке. В руке он держал
чемодан.

- Здрасьте. - Человек вошел и опустил чемодан на пол.

— Здравствуйте, Виктор Афанасьич, - сухо произнес Ребров,
закрывая дверь за Карташовым.

— А я это, на Одоевского позвонил, а там нет никого. - Карта-
шов посмотрел на спускающегося по лестнице Сережу.

Ребров выпустил дым, передал папиросу Ольге и взял у Сере-
жи портфель. Карташов шмыгнул носом и сунул руки в карманы
куртки.

Ребров открыл портфель, вынул металлический предмет, про-
тянул Карташову.

- Ага, - тот взял предмет и туг же спрятал в карман.

- Мы вам позвоним, - Ребров открыл дверь.

— Ага. До свидания. — Карташов вышел, Ребров запер дверь,
взял чемодан, стал подниматься по лестнице. Ольга и Сережа пос-
ледовали за ним. На втором этаже в холле стоял Штаубе.

- Прошу, Генрих Иваныч, - Ребров поставил чемодан перед
Штаубе.

Опустившись на колено, Штаубе открыл чемодан. Он оказал-
ся полон мятой женской одежды и нижнего белья.

— Так. так, так, - Штаубе стал выбрасывать вещи на пол, бегло
просматривая их. Под одеждой оказался потрепанный скрипич-
ный футляр. Штаубе открыл его. В футляре лежало что-то про-
долговатое, завернутое в целлофановый пакет. Штаубе развернул
пакет и вынул из него женскую руку, грубо отрубленную по ло-
коть. На безымянном пальце руки было золотое обручальное кол ь-
цо, с мизинца была снята кожа. Штаубс замер, глядя на руку, по-
том бросил ее в чемодан, схватил руку близстоящего Реброва и
поцеловал.

— Как вам не стыдно, — отстранился Ребров и пошел к лест-
нице.

— Виктор Валентиныч, голубчик, - Штаубе приподнялся с ко-
лена.

— Чай, чай пить, - Ребров стал спускаться вниз.

— Ой... Господи, — Штаубе вытер пот со лба.

— Вам коньяку, валерьянки? — улыбалась Ольга.

— Мне? Коньячку, коньячку!

Закрывшись в бильярдной, Ребров и Штаубе играли в «пирами
ду». Оба шестисвечных шандала были зажжены, на тумбочке сто-
яла ополовиненная бутылка армянского коньяка.

— Троечку от борта налево, — Штаубе прицелился и забил
шар, - он! Эдак я вас голым оставлю... девять в серединку.

- Если б вы, Генрих Иваныч, так на раскладке работали, - Реб-
ров допил свой коньяк - Тогда б мы уже были в Красноярске.

— Раскладка раскладкой, а вот... — Штаубе забил шар. - То, что
мы укатали эту' падаль и вставились к партийцам, это, батенька,
дело архиважное, как сказал бы лысый.

— Райкомовцы, между прочим, целиком ваша забота, — Ребров
вынул шары из луз, положил на полку, - если Герасимов не пой-
дет на замену, тогда нашему промежуточному - грош цена.

- Пойдет, куда он денется. - натирая кий медом, Штаубе смот-
рел на стол, - Герасимов висит на Коваленко, а Коваленко на Боль-
шакове. А Большакову мы в любое время суток можем сказать:
ату, Сергей Сергеич. Пять, четырнадцать направо

- Проблематично, — пробормотал Ребров.

Штаубе промазал:

— Всегда вы под руку...

- С Герасимовым есть одна тонкость... пять направо, - Ребров
забил шар, пошел вокруг стола. — Представьте себе такой вари-
ант: вы давите через Большакова на Коваленко, он пробивает за-
мену, Герасимов подписывает, мы получаем диски. Таня едет в
Питер, я с Найманом наведываюсь к соплякам, которые честно
соглашаются, честно проводят восстановительные работы, и так
же честно... семь в середину... показывают ведомости Рыбнико-
вой. которая сразу же докладывает Герасимову, замыкая тем са-
мым порочный круг. А Герасимов...

- А Герасимов кладет докладную Рыбниковой под свою тол-
стую жопу и молчит, как камбала, петому что у Большакова нс
только письмо, но и алматра.

- Вы уверены?

— Видел собственными глазами.

— Тогда это меняет дело, - задумался Ребров.

— Меняет дело, меняет де-е-с-ло-о-о, —пропел Штаубе, суе-
тясь у стола, - ♦дедушку» от борта в середину. Оп! Вы на бобах,
Виктор Валентиныч. Будем доигрывать?

- Да нет, - Ребров положил кий. - С Таней вы когда свяже-
тесь?

- Хоть завтра. — старик налил себе коньяку, — как закончим,
так и позвоню. Или вы хотите сейчас?

— Сейчас, - проговорил Ребров, глядя на свечи.

В 9.25 утра машина Реброва подъехала к зданию райвоенкомата
Октябрьского района и встала на обочине.

- После знедо позовем. - сказал Ребров и открыл дверцу. На
нем была зимняя форма подполковника ВВС, Ольга была одета в
форму старшего лейтенанта милиции. Штаубе и Сережа сидели в
своей обычной одежде.

Ребров и Ольга вышли из машины, поднялись по ступенькам,
вошли внутрь. Сидящий за сзеклянным барьером дежурный лей-
тенант встал, отдал Реброву честь. Ребров на ходу ответил. Они
поднялись на второй этаж. В коридоре было пусто. Ребров подо-
шел к кабинету начальника военкомата и открыл дверь.

— Здравствуйте, сказал он секретарше, печатающей на ма-
шинке.

- Здрасьте. - она приветливо улыбнулась,- а они вас в Ленин-
ской комнате ждут.

- Ясно, - Ребров закрыл дверь, двинулся дальше по коридору.
Ольга следовала за ним. Они вошли в Ленинскую комнату. За сто-
лом. покрытым красным сукном, сидел начальник военкомата
полковник Ткаченко, поодаль на стульях сидели, подполковник
Лешинский. майор Зубарев, майор Духнин, капитан Королев, ка-
питан Ломейко, Беляков, капитан Терзибашьянц, старший лей-
тенант Волков.
— Здравствуйте, товарищи, — бодро сказал Ребров.

- Николай Николаич, приветствую! - заулыбался, вставая,
Ткаченко. Они пожали друг другу руки. Офицеры встали, Ребров
поздоровался с каждым за руку. Ольга стояла возле двери

- Подойдите сюда, - холодно сказал ей Ребров. Она подошла
и встала, опустив голову.

- Представьтесь, - скомандовал Ребров.

— Следователь Кировского РУВД города Москвы, старший лей-
тенант милиции Фокина Светлана Викторовна.

— А-а-а... — Ткаченко подошел к ней, заложил руки за спину. —
Вот, значит, мы какие. А годков нам сколько?

- Двадцать шесть, - тихо ответила Ольга.

— Неплохо, очень неплохо! - поморщился Ткаченко. — Два-
дцать шесть и двадцать шесть, сколько это будет? А?

— Пятьдесят... два, — еле слышно произнесла она.

— Пятьдесят два, - повторил он, злобно глядя на нее. — От-
крой, Евгений Степаныч.

Капитан Королев подошел к двери, противоположной вход-
ной, отпер ее и стал спускаться вниз по ступенькам.

- Прошу, - мотнул головой Ткаченко. Ольга последовала за
Королевым. Остальные двинулись за ней. Они спустились по лес-
тнице и вышли во двор военкомата. Во дворе стояло несколько
машин. Королев подошел к серо-голубому микроавтобусу, открыл
дверцы, сел за руль. Ткаченко сел на переднее сиденье, остальные
разместились в салоне.

- Поехали, — кивнул Ткаченко.

Королев завел машину, они выехали со двора и поехали по улице
Вавилова.

— Николай Николаич, а что Моисеев? — спросил, нс оборачи-
ваясь, Ткаченко.

— В командировке, — ответил Ребров.

— Ну, тем хуже для него.

Свернули на Профсоюзную и минут через пятнадцать выехали
из Москвы. Профсоюзная перешла в Калужское шоссе, Королев
прибавил скорость. На тридцать шестом километре микроавто-
бус свернул с шоссе направо и поехал через лес по прямой, хоро-
шо расчищенной дороге. Километра через два дорога уперлась в
массивные ворота с красными звездами. Королев посигналил,
ворота открылись, машина поехала и остановилась в КПП, перед
полосатым шлагбаумом. Подошел солдат с автоматом. Ткаченко
протянул ему из окошка бумагу и удостоверение. Солдат зашел на
КПП и вернулся с лейтенантом Лейтенант возвратил Ткаченко
удостоверение, козырнул. Шлагбаум поднялся, машина въехала
на территорию.

- Давай прямо и у казарм направо^ - подсказал Ткаченко Ко-
ролеву. Свернули у казарм и остановились возле небольшого двух-
этажного здания.

— Приехали. - Ткаченко вылез из машины, подождал осталь-
ных и первым вошел в здание.

Офицеры. Ребров и Ольга последовали за ним. Внутри разме-
щался большой лифт с двумя кабинами, охраняемый тремя сол-
датами и прапорщиком. Они отдали честь офицерам, прапорщик
нажал кнопку, снял трубку телефона:

-6,23.

Двери одной кабины открылись, офицеры, Ребров и Ольга во-
шли, двери закрылись, кабина поехала вниз.

Ткаченко посмотрел на Ольгу:

— Железная душа не берет барыша.

Ольга опустила голову.

— Сама себя и обхитрила, - усмехнулся Ткаченко. - Мамочка,
отдай!

Офицеры заулыбались. Лифт остановился, двери открылись.

— Прошу! - кивнул Ткаченко, и все вышли из лифта в огром-
ное подвальное помещение, освещенное сотнями неоновых ламп,
подвешенных к высокому потолку. В подвале было пусто, только
далеко впереди виднелась группа военных.

- Вперед! - скомандовал Ткаченко Ольге. Она медленно по-
шла к военным. Остальные двинулись за ней.

— И побыстрей!

Ольга пошла немного быстрее. Пройдя почти весь подвал, они
приблизились к торцевой стене, половина которой была затянута
сталью. Возде стены стояли два солдата с автоматами. За столом с
телефоном сидел капитан. Возле стола стоял коренастый седо-
власый генерал-майор ВВС Не дойдя до него шагов десять, Ольга
остановилась. Идущие за ней тоже остановились.

— Ну что, сил нет? А? - спросил генерал.-Ноги не идут? Да-
вай, давай, подходи!

Ольга подошла к нему и остановилась, опустив голову.

— Ну и что? Что дальше-то? А? — спросил он, разглядывая Ольгу.

Ольга молчала.
- Молчим? А? Пришла, значит. Ну, ну! - он повернулся к ка-
питану. - Товарищ капитан, они соизволили прибыть! Понятно?
Покажите им, пусть полюбуются.

Капитан снял трубку телефона:

-8,43.

Стальная часть стены стала подниматься вверх, открывая по-
лутемное помещение. Когда стена исчезла в потолке, из помеще-
ния в подвал въехал огромный тягач, предназначенный для транс-
портировки ракет средней дальности СС-20. На платформе тяга-
ча лежал громадный брус серебристо-зеленого металла. Тягач ос-
тановился.

- Ну! Смотри! - мотнул головой генерал. Ольга подняла голо-
ву, посмотрела на брус.

- Сволочь! Сволочь сбаная! - выкрикнул генерал и заговорил,
приблизив вплотную свое побелевшее лицо к лицу Ольги. - Ты
думала, что ты умнее всех? А? Что, объебать? А? На мякине про-
вести? Так? Нам можно, значит, впихнуть, мы съедим? Да? Делай-
те, делайте, Петр Семеныч! Блядь! Блядюга ебаная! Приползла!
Встала, сука рваная! Мы, значит, сжуем! Схаваем, ебут твою! По
первому, по первому пропихнем! И просто! Просто, как у людей!
По-простому, ебут твою! А за восьмерку я встану! Гак?! Так, сво-
лочь?! Так?! А?!

Он размахнулся и ударил Ольгу по шеке. Она отшатнулась на-
зад, схватилась руками за лицо и зарыдала.

- Можно, можно! Разрешили! Да?! Можно гадить людям, мож-
но пакостить! Валяй, сри! Делай гадости, мне можно! И ничего,
сожрут! Хули им, дуракам! А?! Я посру, а они сожрут! Сожрут! Но
нет, блядь! Нет, ебут твою! Это ты сожрешь! Сама! Сереж!

Капитан снял трубку:

-8,12.

Загудела сирена, открылись двери, и в подвал стали вбегать
солдаты с автоматами и строиться в две шеренги. Как только они
построились, сирену выключили, раздалась команда:

- Рота, равняйсь, смир-но! Равнение на-право!

К генералу, печатая шаг, подошел старший лейтенант, прило-
жил руку к козырьку:

- Товарищ генерал-майор, вторая рота построена! Командир
роты старший лейтенант Севостьянов!

- Давай, давай! - кивнул генерал капитану.

Капитан снял трубку:
— 8. старуха.

Открылась дверь, и двое солдат в ватниках втолкнули в подвал
пожилую женщину в старомодном темно-синем платье. Она со
стоном упала, солдаты схватили ее за руки, проволокли по полу и
бросили рядом с Ольгой.	>

— Ниночка... — потрясенно простонала старушка.

— Нет. нет, нет! — Олы а упала на колени, пополхта к генера-
лу. — Не надо! Умоляю! Пощадите! Умоляю!

- А, пизда! Забрало?! - генерал оттолкнул ее сапогом. - Ниче-
го, щас порадуешься! Щас насмотришься!

— Нет! Нет! Ольга поднялась с пола, бросилась к дверям, но
солдаты в ватниках догнали ее, сбили с ног, подволокли к гене-
ралу.

— Разрешите нам, Иван Тимофеич, — Ткаченко подошел к
Ольге.

— Давай, давай!

Капитан Королев схватил Ольгу за левую руку, подполковник
Лещинский за правую, Ткаченко взял се за волосы.

— Нет, нет! — кричала Ольга.

- А ты, пизда, чего сидишь?! - крикнул генерал старушке. -
Ну-ка, раздевайся! Покажи нам мандятину свою! Небось засохла?
Не сбли уж лет двадцать?! Ну?!

- Нет! Нет! - забилась Ольга в руках офицеров.

- Господи. - простонала старушка.

- Ну-ка, раздевайся, блядь, — закричал генерал. - Не выводи
меня, тварь! Раздевайся! Раздевайся, пизда! Я ждать не буду!

Старушка заплакала..

-Давай1 Ну! - крикнул генерал солдатам в ватниках.

Солдаты стали сдирать одежду со старушки.

— Не-е-ет! — истошно закричала Ольга

— Шас тебе будет - нет! Ну-ка, поднесите ей каргу, пусть по-
нюхает мандятину! А!

Солдаты в ватниках подхватили голую старушку на руки, раз-
вели ей ноги и поднесли ее промежностью к лицу Ольги. Олыа
дернулась, но офицеры подвинули ее вперед. Ткаченко, держа за
волосы, прижал ее лицо к гениталиям старушки. Ольга застонала.

- Понюхай, понюхай пизду заслуженного педагога! Понюхай!
Она у нас неделю без бани просидела, пахнет вкусно! Дай, дай ей
еще понюхать!

Ткаченко стал тыкать Ольгу лицом в гениталии старушки.
- Вот! Вот! - усмехнулся генерал. -Пусть нанюхается! Дыши,
дыши глубже! А теперь - жопу! Там тоже застойные явления, как
сказал бы Михаил Сергеич! Дважды в штаны наклала, дважды!
Первый раз, когда обвинение зачитали, второй - когда башку
Ерофеева гнилую увидала! Вот так!

Солдаты перевернули старушку' и приблизили ее худые испач-
канные калом ягодицы к лицу Ольги. Ткаченко стал тыкать Ольгу
лицом между ягодиц. Ольга отчаянно попыталась вырваться, но
на помощь троим офицерам пришли еше двое - майор Духнин и
капитан Тсрзибашьянц.

— И поглубже, поглубже! — командовал генерал. Чем глубже,
тем вкусней!

Старушка закричала высоким голосом,

- А теперь ну-ка покажите нам мурло товарища Фокиной! Всем!

Офицеры развернули Ольгу к солдатам. Лицо ее было испач-
кано калом.

- Гад, гад, гад... - рыдала Ольга Старушка протяжно кричала,
разведенные ноги ее тряслись.

— А теперь мандавошь к ногтю! — командовал генерал.

Солдаты подняли старушку выше и бросили об пол. Она за-
молчала.

— Два, три! - скомандовал один из солдат, и они, подпрыгнув,
стали старушке на спину. Хрустнули кости, изо рта старушки по-
текла кровь.

- Я расскажу... я скажу Басову... я... гад, - хрипела Ольга.

— А теперь, Сереж, специалиста! - Капитан снял трубку:

— 8, Говоров.

Через пару минут двое солдат и прапорщик караульной служ-
бы ввели человека в форме офицера, но без погон. Его подвели к
генералу, прапорщик приложил руку к козырьку:

— Товарищ генерал-майор, арестованный Говоров по вашему
приказанию доставлен.

—А, Николай Иваныч, — генерал с улыбкой сцепил руки на
животе. - Как самочувствие? Не холодно было? А?

Говоров смотрел в сторону.

— Коля, прости меня, — простонала Ольга.

— Простит, простит обязательно! - громко сказал генерал, и
офицеры засмеялись.

Говоров по-прежнему смотрел в сторону.
— Прапорщик, ставьте его, — кивнул генерал.

Прапорщик и солдаты подвели Говорова к колонне и стали
привязывать веревками.

— А что с молоком? — генерал повернулся к капитану.

— В четвергом боксе, товарищ генерал-майор.

-Ну?

Капитан снял трубку:

— 8, молоко из четвертого.

Солдаты и прапорщик отошли от привязанного ими Говорова.

— Командуйте, - кивнул генерал.

- Первая шеренга, на колено стано-вись! - скомандовал стар-
ший лейтенант. Солдаты первой шеренги опустились на правое
колено.

- Коля! Коля! - закричала Олыа. — Нет! Гады! Гады!

Ткаченко поднял разорванное платье старушки и рукавом за-
жал Ольге рот.

- Оружие к бою.

Солдаты щелкнули затворами

— По голове предателя Родины, короткой очередью. Огонь! -
старший лейтенант махнул рукой.

Раздался (рохот 110 автоматов. Голова Говорова разлетелась в
клочья. Привязанное за руки к колонне тело наклонилось вперед,
из размозженной шеи позекла кровь.

Первая шеренга, встать! Рота, автоматы на пле чо!

Из открытого полутемного ангара два солдата вывезли широ-
кую тележку, на которой стояли 20 молочных бидонов.

- Так. - генерал взглянул на тележку и перевел взгляд на капи-
тана. - Ну и?

Солдаты остановили тележку возле тягача. Капитан встал, по-
дошел к тележке, открыл бидон, наклонился и понюхал молоко.
Все смотрели на него. Он выпрямился и посмотрел на генерала.
Генерал опустил глаза и тяжело вздохнул. Потом медленно подо-
шел к Ольге, опустился на корточки. Ткаченко освободил ее рот.

— Понимаешь, - заговорил генерал, - если нет доверия, нет
уверенности, что на человека можно положиться, тогда все теряет
смысл. Все. Но, с другой стороны, обидеть человека недоверием,
держать его на дистанции, так сказать, тоже может оттолкнуть.
И оттолкнуть навсегда. Вот в чем проблема. Я ненавижу это иди-
отское правило: доверяй, но проверяй. Его придумали Сталине-
кие аппаратчики, карьеристы, шагающие по головам. Им важно
было разобщить народ, посеять в нем подозрительность, неуве-
ренность в своей работе, в себе самом. Л значит — лишить челове-
ка профессионализма, отделить его от любимого дела, втянуть в
болото производственных дрязг, превратить его в пешку для сво-
их, так сказать, партократических игр. Л следовательно, уничто-
жить в нем личность. То есть, попросту, лишить человека звания
Человек.

Он замолчал, разглядывая свои морщинистые руки.

- Иван Тимофеич, — осторожно заговорил Ткаченко, - мы с
Сергеем Анатольичем хотели бы выяснить по поводу Подольска.
Они и нчера звонили, и сегодня. Басова нет. а Панченко я докла-
дывать не могу.

— Почему? — поднял голову генерал.

— Не могу, — покачал головой Ткаченко.

— А вы, товарищ полковник, через «не могу'», — генерал встал. —
Сереж, звони Клокову.

Капитан снял трубку:

— 3. 16. Товарищ полковник, капитан Червинский. Здесь вот
полковник Ткаченко приехал с Фокиной. Да. Да По девятке. Иван
Тимофеич? — капитан вопросительно посмотрел на генерала, тот
отмахнулся. - Он уже ушел. Да. Уже выкатили. Да. Есть, товарищ
полковник.

Ну вот, - генерал посмотрел на часы. — Значит, я пойду к
себе, Клокову про трисин ни гу гу. Пускай сам поебется.

Генерал подошел к ближайшей двери и исчез в ней. Ольга дер-
нулась в руках все еше держащих ее офицеров.

— Отпустите се, — скомандовал Ткаченко. И те отпустили. Оль-
га поднялась с колен, подошла к открытому бидону и стала мыть
лицо молоком. На другом конце подвала открылись двери лифта,
вышел полковник Клоков.

Никто ему ничего, ясно? - вполголоса произнес Ткаченко и
двинулся навстречу Клокову. Они козырнули друг другу, пожали
руки.

Рота, равняйсь! Смирно! - скомандовал Севостьянов. - Рав-
нение на средину!

— Отставить, вольно, - сказал Клоков и подошел к офицерам. —
Здравствуйте, товарищи.

Офицеры поприветствовали его.
— Как обстановка? — Он посмотрел на подплывший кровью
труп старушки, на безглавое тело Говорова.

— Приближена к боевой! - ответил Ткаченко, и все засмеялись.

— Совсем хорошо. Клоков увидел Ольгу, вытирающую лицо
носовым платком. - Товарищ Фокина! А где же ваш напарник?
Капитан Воронцов? Наш замечательный сыщик?

Ольга не ответила.

— Что-то случилось?

Ольга убрала платок, одернула китель:

— Выписка в кармане у майора Зубарева.

Офицеры обернулись к Зубареву. Мгновенье он смотрел на
Ольгу, потом дернулся к двери, но Ребров подставил ему поднож-
ку. Зубарев упал, на него навалились, прижали к полу.

- Переверните его, - скомандовал Клоков, подходя.

Зубарева перевернули лицом вверх.

— Обыщите.

Офицеры обыскали его, достали из внутреннего кармана ки-
теля сложенный вчетверо листок бумаги. Клоков развернул, стал
читать. Ольга подошла, заглянула в бумагу:

- Да. Это Лисовского. А ниже - по кольцам. Огуреева.

Клоков сжал губы, кивнул. Ольга протянула ему зажигалку. Он
взял ее;

— Старший лейтенант Севостьянов!

Севостьянов подошел.

— Спросите у этого гуся, где пробы. А если не скажет, вгоните
ему пулю в лоб.

Севостьянов вынул из кобуры пистолет, оттянул затвор и на-
правил на Зубарева.

- Они в сейфе... у Жогленкотам... - пробормотал Зубарев.

Клоков щелкнул зажигалкой, поджег листок:

— Огонь.

Севостьянов выстрелил. Пуля попала Зубареву в грудь, он за-
стонал, выгибаясь. Офицеры отпуст или его. Клоков бросил горя-
щий листок на пол, отдал Ольге зажигалку:

- Спасибо. Лейтенант, двух солдат мне.

— Соболевский, Ахметьев, выйти из строя! — скомандовал Се-
востьянов, и солдаты подошли к полковнику.

— И вы тоже, - сказал Клоков двум солдатам в ватниках, - за
мной — марш.
Он направился к лифтам. Ребров, Ольга и солдаты последова-
ли за ним.

— Еще в Подольске он меня уверял, что с первого раза мы по
параметрам нс пролезем, — заговорил на ходу Клоков. — Прошли
комиссию, прошли ГУТ, отмстились у Язова, потом выехали под
Барнаул, -и все он тревожился, все писал докладные. И Басову,
Половинкину и мудаку этому Ващенко: нормы не соблюдены,
объект принят с сильными недоделками, барсовики текут, магне-
то течет, в выходном пробой.

Они вошли в лифт, он нажал кнопку 3 и продолжал:

— А это сентябрь, две недели дождь, дорога раскисла, тягачей
хрен-два и обчелся, энергетики нам наорали от всего сердца, по-
садили нас на 572-х, комиссия вост, Лешку Гобзсва отстранили,
Басов рвет и мечет, мы с Иваном Тимофеичем разрываемся...

Лифт остановился. двери открылись. Клоков первым шагнул
на ковровую дорожку:

- И вдруг эта сволочь приходит ко мне и показывает фото. А у
меня только что был разговор с Басовым. Тогда я впервые усом-
нился...

Они подошли к двери с номером 35. Клоков открыл и вошел
первым.

Сидящий за столом прапорщик встал.

— Работайте, работайте, - махнул рукой Клоков, подошел к оби-
той черным двери, открыл. — Вы, с автоматами, здесь останьтесь.

Автоматчики встали у двери, остальные прошли внутрь уют-
ного, обитого дубом кабинета. Клоков прикрыл за ними дверь и
скомандовал:

— Раз!

Солдат в ватнике ударил Реброва ногой в живот, другой зало-
мил Ольге руку. Ребров, согнувшись, повалился на пол, Ольга упа-
ла на колени.

— Вот так, — Клоков подошел к сейфу, отпер ключом внешнюю
дверцу, набрал шифр и открыл внутреннюю, — пусти козла в ого-
род.

- Что? Зачем вы?! - воскликнула Ольга, морщась от боли.

— Еше ему добавь, -Клоков вынул из сейфа красную папку.

Солдат ударил Реброва сапогом в спину.

— Вопросы есть? - Клоков подошел к Реброву, - Или все ясно?

— Все... ясно, — прохрипел Ребров.
— Номер замены?

— 28, ряд 64...

— Полоса?

— Восьмая.

— Хороню. Клоков открыл папбу, вынул лист. - Итак, вмес-
то вполне заслуженной пули в лоб вы получаете пробы. Сегодня,
на шестом складе, вот по этой накладной. Вставайте.

Ребров с трудом встал.

— Держите, Клоков дал ему лист. Ребров взял, стал, морщась,
читать.

- Отпусти, - сказал Клоков солдату, тот отпустил Ольгину руку,
помог ей встать.

— Теперь по лестнице наверх. - Клоков нажал кнопку, дубовая
панель поехала в сторон)', открывая ход в стене. Дверь за собой
захлопните Возле санчасти моя машина с шофером.

Ольга первая вошла в проем.

- И на прощанье, от личного состава, — Клоков дал Реброву
сильную пощечину. — Попадись ты мне еще хоть раз, вонючка.
Пшел' - Он пнул Реброва ногой. Ребров отшатнулся в проем, па-
нель задвинулась. Внутри горели тусклые лампочки, наверх вела
винтовая лестница. Ольга восторженно обняла Реброва:

— Ой, Витя! Витенька!

- Рано, рано, -зашептал он, отодвигаясь. - Двинулись...

Они поднялись по лестнице, открыли железную дверь и вы-
шли из торца бойлерной

— Где это... — завертел головой Ребров. - Ага, вон санчасть.

— У тебя губа разбита, подожди, — Ольга достала платок, вы-
терла кровь.

- Пошли, пошли, — Ребров быстро зашагал к санчасти.

— Витя! Витенька! - Ольга догнала его. - Это же пиздец! Ой!
Миленький... сильно болит?

— Тихо.

Они миновали выходящих из столовой солдат, подошли к сан-
части. Неподалеку стояла черная «Волга». Ребров сел на переднее
сиденье, Ольга сзади.

— Здравия желаю, товарищ подполковник, - сидящий за ру-
лем сержант завел мотор.

— Здорово, — Ребров потрогал губу, - Москва, Дорогомилов-
ская, дом 42.
— Есть, товарищ подполковник. — Сержант включил передачу,
и машина тронулась.

Как Дорогомиловская? - удивленно наклонилась вперед
Ольга. — Зачем же?

Ребров строго посмотрел на нес.

- Я не могу! Я нс смогу! Господи! - она закрыла лицо руками.

- Волга впадает в Каспийское море, - сухо произнес Ребров.

Ехали молча. На Большой Дорогомиловской свернули во двор
и стали...

- Жди здесь. — сказал Ребров шоферу, быстро вылез из маши-
ны и открыл заднюю дверь. — Прошу.

Олы а выбралась из маш ины и побрела к подъезду. В лифте она
разрыдалась.

- Ольга Владимировна, я прошу вас, - Ребров взял ее за руки, —
я очень вас прошу.

- Ну зачем! За что мне... Господи, я не могу! — трясла она голо-
вой. - Все же хорошо... ну, зачем?!

- Вы же все, все понимаете, вы помните 18 на раскладке, ми-
лая, мне самому тяжело, но мы на пути, и теперь так легко со-
рваться, разрушить все. Возьмите себя в руки, прошу вас, не губи-
те наше дело. Мы не можем себе позволить расслабиться. Рассла-
биться значит погибнуть, погубить других. Ну! — он встряхнул ее
за плечи.

- Да, да, — всхлипнула Ольга, доставая платок, - погибнуть...

Они вышли из лифта, она вытерла лицо, и Ребров позвонил в
квартиру 165.

- Я не приказываю, я прошу, — сказал он Дверь открыл Ива-
нилов. Он был в байковой рубахе, кальсонах и тапочках на босу
ногу.

В самый, самый раз. - заулыбался он, пропуская их в тесную
переднюю. - А я вот это, съезд показывают, и там Ельцин им
дает... — В квартире громко звучал телевизор.

— Лезут на него, понимаешь, а он их глушит! Во, во... полоз-
ковцы. Может, чаю?

Мы торопимся, Петр Федорович, - сухо сказал Ребров, рас-
стегивая шинель на Ольге.

- Как знаете, — Иванилов выключил телевизор, открыл комод.
Ребров повесил шинель Ольги на вешалку, она сняла фуражку и
прошла в маленькую смежную комнату. Иванилов вынул из ко-
мода серую папку, положил на стол.
— И поаккуратней, Петр Федорович. — Ребров прошел на кух-
ню, посмотрел в окно. - У нас сегодня тяжелейший день.

— Все понял, - Иванилов с улыбкой вошел в смежную ком-
нату и запер за собой дверь. Окно в комнате было плотно зашто-
рено. Сидя на узкой кровати в углу. Ольга снимала сапоги. Посе
редине комнаты стояло старое зубоврачебное кресло, над изго-
ловьем которого был укреплен на столе стул с круглым отвер-
стием в днище. Иванилов проворно разделся догола, положив
одежду на угол кровати:

— Светлана Викторовна, давайте помогу.

— Отойдите! - дернула головой Ольга. Он отошел и встал воз-
ле кресла, поглаживая себя по плечам. Она разделась и села в
кресло. Иванилов влез на с юл, сел на укрепленный стул, спи-
ной к Ольге. Его зад просунулся в отверстие, навис над Ольги
ным лицом.

- Только не быстро, — произнесла Ольга, крепко берясь за под-
локотники.

- Само собой . - Иванилов напрягся, шумно и протяжно вы-
пустил газы в лиио Ольги. Она открыла рот, приложила к его ану-
су. Иванилов стал медленно испражняться ей в рот, тихо кряхтя.
Ольга судорожно глотала кал, часто вдыхая носом. Голые ноги ее
дрожа.1 и.

- Все, — пробормотал Иванилов, приподнимаясь. Ольга спол-
зла с кресла на пол и замерла, всхлипывая и громко дыша.

— Все, все, — Иванилов слез со с гола на пол, стал одеваться. —
какой сегмент?

Ольга не ответила.

— Ну. я тогда там... — он оделся и вышел из комнаты.

Ребров пил молоко на кухне.

— А какой сегмент-го? - 1-ромко спросил Иванилов. Ребров
поставил стакан, вошел в комнату:

— Восемнадцатый.

— Так. Восемнадцатый, - Иванилов выдвинул нужный ящик
сегментной картотеки, достал след.

- И пожалуйста, в двух экземплярах.

— Хорошо, хорошо.

Иванилов вынул из папки две разметные сетки, приложил след
и обвел.

Вошла Ольга, застегивая китель.
— Как вы? — приблизился Ребров. Она покачала головой. Он
вынул носовой платок, вытер ее коричневые губы:

- Все будет хорошо.

— Сделано, — Иванилов убрал след и папку и гут же включил
телевизор. — Интересно, продавит он собственность?

Ольга пошла одеваться. Ребров взял сетки, сложил, спрятал в
карман.

— С другой стороны, колхозников тоже понять надо, — усмех-
нулся Иванилов. — Работали, работали, понимаешь, а тут — на тебе!

-До свидания, Петр Федорович, - проговорил Ребров, и они
с Ольгой вышли. В лифте Ольгу вырвало.

— Легче всего! Легче всего дать волю эгоизму! — воскликнул
Ребров - Давайте! Показывайте, какая вы гордая! Какая само-
стоятельная! Демонстрируйте! Как вы презираете всех! Как плюе-
те на остальных! Ну! Демонстрируйте!

- Я... нет... - шептала Ольга, прижавшись лбом к стенке ка-
бины.

Ребров схватил ее под локоть, вытолкнул из лифта:

— Идите! Гордитесь собой!

Они сели в машину.

— Поехали на шестой склад, — сказал Ребров, закуривая.

— Есть, товарищ подполковник.

Когда черная «Волга» подъехала к военкомату, было уже темно.
Машина Реброва стояла на месте. Штаубе и Сережа спали в ней,
привалившись друг к другу.

— Перегрузишь в мой багажник, и свободен, — приказал Реб-
ров сержанту, вылезая из «Волги». Ольга постучала в заднее стек-
ло «Жигулей».

- Ау!

Штаубе проснулся, открыл дверь, она села на переднее сиде-
нье:

— С добрым утром, милые.

- Как? -морщась, спросил Штаубе.

- Отлично! — радостно шепнула она,— Вон, смотрите.

Штаубе оглянулся. Сержант подносил к «Жигулям» металли-
ческий ящик.

— Слава богу.

Ребров захлопнул багажник, сел за руль:
— Здравия желаю. Генрих Иваныч.

— Дали? 48?

— 48, - Ребров завел мотор. - Вы не замерзли здесь?

- А я дважды заводил. Погодите, а как с Клоковым? А Басов
что? Выписку нашли сразу? *

— Сразу! - Ребров посмотрел на Ольгу, они засмеялись. - Сразу!

— А этот говнюк, Сотников, торговался?

Ребров с Ольгой засмеялись громче.

— Погодите, чего вы ржете, расскажите толком? Мне к Кова-
ленко ехать?

Сережа проснулся, громко зевнул:

— О-о-ой... холодно... а Олька где?

— Я здесь, милый. Спи.

— Я есть хочу.

— Да, - посерьезнел Ребров, — есть. Нам всем пора пообедать.
А точнее - поужинать.

- Может - к Михасю? - предложила Ольга. - Жутко в баню
хочу.

- К Михасю? Без звонка? - потер лоб Ребров.

- Именно - без звонка! - Штаубс надел шапку. - Да эта сво-
лочь должна вам в любое время суток жопу лизать. Не разгибаясь!
Поехали.

Они сидели за столом в пустом банном зале с мраморными ко-
лоннами и бассейном. Ребров и Штаубе были в простынях, Ольга
и Сережа - голыми. Официант принес десерт и шампанское.

— За удачное, пробормотал разомлевший Ребров. Чокнулись
и выпили.

- Ебтвою... - Штаубе поморщился, взял бутылку.- Полуслад-
кое. Вот пиздарванцы. Человек!

Подошел официант.

- Что это за говно ты нам принес? На хуй нам полусладкое?
У вас что, нормального шампанского нет?

— Извините, но завезли только полусладкое.

— Еб твою! - Штаубе ударил бутылкой по столу. - Зови сюда
Михася!

— Одну минуту...

— Генрих Иваныч, да все хоккей. - Ольга допила, встала и бро-
силась в бассейн — Сережка, иди ко мне!
Сережа прыгнул в воду.

- А вот это. после еды... вредно! — погрозил пальцем Ребров.
— Отлично! — закричала Ольга.

— Ей сиропа разведи водой — и тоже отлично будет, — провор-
чал Штаубе, откусывая от яблока.

Ольга схватила Сережу за руку, потянула на середину бас-
сейна.

Сережа завизжал. Вошел Михась.

- Что же это, друг любезный? — Штаубе щелкнул по бутылке.

- Михаил Абрамыч, извините, ради бога! Михась прижал пух-
лую ладонь к груди. — С брютом шас такой напряг, все по валют-
ным барам, нам вообще ничего не дают. Хотите «Напареули»?
Джина с тоником? Ликерчик у меня хороший есть. Яичный.

Яичный? — издевательски прищурился Штаубе. - Говно ты
собачье! Ты видишь, кто к тебе приехал?! Ты, пиздюк — в жопс
ноги. Мы что тебе - бляли райкомовские или уголовники твои,
чтобы это пойло лакать?! Кто мы тебе, гад?! Отвечай! —он ударил
кулаком по столу, опрокидывая бокалы.

- Генрих Иваныч, — поднял руку опьяневший Ребров, - ну не
надо так... они же все... подчиненные.

Прошу прощения, извините, пожалуйста, я шас принесу все,
что есть, все, что есть! — забормотал Михась.

Тащи все, гад! Все! Чтоб все стояло здесь! Все! — стучал кула-
ком Штаубе. - Полусладкое! Ты что, говнюк, в детстве сахара мало
ел?! Или решил, что мы блокадники? Или ветераны войны, ебать
их лысый череп?! Это им ты будешь клизму с полусладким встав-
лять в жопы гсморроидныс. понял?! Им! А нам это... - он схватил
бутылку и швырнул в Михася, - по хую!

Михась увернулся, бутылка разбилась о колонну.

— Браво! - Ольга зашлепала ладонями по воле.

— Ура! — закричал Ссрсжа, держась за ее шею.

Михась выскользнул в дверь.

Какие твари! - гряс головой Штаубе. - Всех бы на одной
веревке! Всех!

- Генрих Иваныч, вы чересчур категоричны, — Ребров открыл
Ольгин портсигар, достал папиросу, - ты .. или, нет... мы имеем
делос простейшими, знаете, такие инфузории, рготеик, которые,
в свою очередь, являются пищей для более сложных созданий,
для рачков, например, которых потом заглатывает кит, а на кита...
потом нападают косатки, раздирают ему рот, вырывают жирный-
жирный язык, а косаток уже ловя1 двуног ие. на которых водятся
насекомые-паразиты. И надо сказать, дистанция между инфузо-
риями и вшами — громадная. Давайте лучше еше водки выпьем.

Виктор Валентиныч! - Штаубе отшвырнул надкусанное яб-
локо, - вы меня простите, по раскладке и по знедо вы - гений, но
в жизни вы ничего не понимаете! Эта инфузория на «мерседесе»
разъезжает! Ему бляди из райкома и райисполкома сосут непре-
рывно! Его, пиздюка, подвесить бы за яйца, чтоб он ссал и срал
бы одновременно! Инфузория! Говносос! Уебише пиздопробойнос!
Как я их, тварей толсторылых, ненавижу! Не-на-вижу! — он засту-
чал кулаком по столу.

- Витя! Генрих Иваныч! Идите к нам! - закричала Ольга. -
Хватит ругаться!

Вообще идея не плоха, - Ребров закурил, бросил спичку в
бассейн - Генрих Иваныч, соблазнимся?

— Твари! Сраныс твари! Штаубе неряшливо налил водки себе
и Реброву.

- Да хватит вам, - Ребров взял рюмку. — Удачное, удачное. Три
дня тому назад... я был готов крест поставить. Пейте за наш про-
межуточный.

Они выпили.

- Ха-а! - крикнул Штаубе, откусил от целого лимона и стал
жевать.

- Спасите! Тону-у-у! -закричал Сережа, хватаясь за Ольгу.

— Ссышь, котенок! — смеялась Ольга, отталкивая его. — Плы-
ви, плыви! Держись за воду!

Ребров встал, пошатываясь подошел к краю бассейна, сбросил
простыню и с папиросой в зубах бултыхнулся в воду.

— Бедные дети в лесу, кто им покажет дорогу? - Штаубе вы-
плюнул лимон, приподнялся, запрыгал, болтая культей. Жалоб-
ный плач пронесу... тихо к родному порогу... Ну, твари! Он упал...
подполз к краю и сел, свесив ногу в воду. Так вот жизнь и прохо-
дит...

Ребров нырнул, вынырнул, отфыркиваясь:

— Хлорка...

Появился Михась с тележкой, уставленной бутылками. За ним
вошла полная девушка с гитарой, в длинном платье и с распущен-
ными волосами.
— Ну вот, уже что-то! - ухмыльнулся Штаубс, почесывая
грудь. — Налей-ка чего-нибудь.

— Чего желаете?

— Все равно. А это кто?

— Это Наташа, Михаил Абрамыч. Поет расчудесно. Она же вам
тогда пела, вы не помните?

Девушка, улыбаясь, стала перебирать струны.

- А-а-а-а... — поморщился Штаубе, принимая рюмку с лике-
ром. - Вспомнил. «Снился мне сад в подвенечном уборе». Только
сегодня — мимо. У тебя, милая, голос что в жопс волос: хоть и то-
нок, да не чист. А мой слуховой аппарат — вещь деликатная.
Я Козлу чуть в харю не плюнул, а тебе и вовсе рыло сворочу. Так
что... — он отхлебнул из рюмки. - Брось свою бандуру, остаканься
и ползи ко мне. Ты! Налей ей!

Михась налил бокал вина и подал Наташе.

— А сам уебывай, пока я добрый!

— А нас кто обслужит? - закричала Ольга. - Я тоже вина хочу!

- И я! - крикнул Сережа.

Все трос подплыли к краю бассейна, Михась принялся обслу-
живать их.

С бокалом в руке Наташа подошла к Штаубе.

- Раздевайся и присаживайся! Он шлепнул ладонью по мок-
рому полу. Она сняла платье, туфли и, оставшись в красном ку-
пальнике, села рядом со Штаубе, опустила ноги в воду.

— Так не пойдет! — ухмыльнулся Штаубе. - Здесь все в раю,
видишь, мы какие... — он сбросил с себя простыню, почесал мо-
шонку. — Так что не нарушай диспозиции, это - во-вторых. А во-
первых, я ж тебе сказал — остаканься!

Он схватил левой рукой Нагашу за шею, правой приставил бо-
кал к ее губам и принудил все выпить.

— Ой... я так захлебнусь! — закашляла Наташа.

— Другое дело! — Штаубе стал снимать с нее купальник, Ната-
ша помогла ему.

— Ух ты! - он потрогал ее большую грудь. — Друзья! Смотрите!

— Какая прелесть! - засмеялась Ольга, отпивая из бокала.

— Пусть письку покажет! — прорычал басом Сережа.

Штаубе развел Наташины колени:

— Смотри! Нравится?

- Оч-ч-чень! -прорычал Сережа, пригубливая вино.
- Витя, возбуждаешься? - Ольга обняла Реброва.

— Я сыт удачным... - он положил голову на мраморную сту-
пеньку.

- Ну кто же тогда?! — Олыа шлепнула рукой по воле. — У Ген-
риха Иваныча последний раз стоял/тять лет назад!

- Шесть! - поправил Ш шубе и показал Наташе свой длинный
член. - Видишь, какой инструмент? Двадцать шесть сантимстров
в стоячем виде! Но — все в прошлом. Теперь же...

— Ну, кто ее выебет?! — закричала Олыа, шлепая по воде.

— А пусть вот этот! - Сережа показал пальцем на суетящегося
возле бугылок Михася.

— Точно! - Штаубе хлопнул в ладоши. - Ну-ка, ты, хуило, раз-
девайся!

- Да что вы... почему я?

- Ты. пиздюк, со мной не пререкайся! Делай, что говорят!

Михась стал нехотя раздеваться.

— Я с ним не буду! - мотнула головой Наташа.

- Еше как будешь! - Штаубе схватил се за волосы. - Отсосешь
по-смачному, с проглотом, да еше спасибо скажешь!

- Я не буду! - дернулась Наташа.

— Будешь! Будешь! Будешь!

Штаубе стал бить ее полипу. Она разрыдалась.

— На колени, тварь! - Штаубе толкнул се к голому Михасю.
Соси у него? Живо! Я дважды нс повторяю. Пизда Ивановна! Ну! -
Он замахнулся бутылкой, расплескивая ликер.

Всхлипывая, Наташа встала на колени. Михась подошел к ней,
она стала сосать его член

- Давно бы так, - Штаубе отхлебнул из бутылки.

— Бывают же такие волосатые мужики! - усмехнулась Ольга.

— А ей вкусно? - Сережа кинул в Наташу корку от мандарина.

— Еще бы! - серьезно кивнул Штаубе

Вошел официант с мороженым.

— Поставь... — пробормотал Михась

— Мне, мне! - закричал Сережа.

— И мне! -подняла руку Ольга.

— И мне, - устало выдохнул Ребров.

— И мне! — потянулся Штаубе.

Официант раздал мороженое и вышел.

— Другое дело... - Штаубе плеснул ликера в розетку с мороже-
ным. попробовал. — всем рекомендую.
Ольга и Сережа подплыли к нему, он налил им ликера, посмот-
рел на Михася с Наташей:

- Не увлекайтесь, друзья. Покажи-ка нам своего Котовского.

Наташа отстранилась, Михась повернулся, показывая член.

— Не слабый банан! - пьяно хохотнула Ольга.

- У Фарида меньше? — Сережа ущипнул ее за грудь.

— Вполне достойная елда! кивнул Штаубе.— Молодец! Теперь
ставь ее раком! Давай!

Стоя на коленях, Наташа наклонилась, Михась пристроился
сзади.

— И поактивней! — подсказала Ольга.

— Что? — поднял голову Ребров. — Стоп! Стоп! Быстро! Быстро!

Он неловко вылез из бассейна, поскользнулся, упал на бок:

- Быстро! Кольца! Уберите этих, уберите!

Вон отсюда! Вон отсюда! — закричал Штаубе. - Живо! Убью!

Михась и Наташа схватили одежду и выбежали.

— Что такое? Витя? — Ольга выбралась из бассейна.

— Кольца! Кольца! — Ребров пополз к стоящему в углу ящику.

- Какие кольца? — Штаубе двинулся за ним, опираясь руками
о пол и подтягивая ногу.

Ребров набрал шифр замка, открыл ящик, снял ипрос, повер-
нул рычаг поперечной подачи и рассмеялся.

- Что стряслось? — Штаубе заглянул в ящик.

— Мне показалось... что я кольца снять забыл...

— Устал ты, Витя. Намучился, — Олыа поцеловала его в плечо.

— Бывает... — Штаубе отполз.

Гебе выспаться нужно, - Ольга погладила мокрую голову
Реброва, — пошли наверх? Баиньки?

— Наверх? - он уронил голову ей на плечо. — Двинулись... но
ящик, все со мной... все со мной... рядом чтоб...

— Конечно, милый.

На дачу вернулись только к часу дня. Ольга с Сережей отпра-
вились в спортзал. Ребров со Штаубе - в мехмастерскую. Штаубе
сразу же выточил на токарном станке полукольцо, смерил клю-
чом:

— Стандарт.

Ребров открыл яшик, снял ипрос, повернул рычаг поперечной
подачи и осторожно вытянул стержень №1 из паза.

— Ухты!— Штаубе восторженно покачал головой. — Ведь уме-
ют же, сволочи, если надо!
Ребров надел на стержень кольцо, вставил полукольцо, оття-
нул пружину. Затвор щелкнул и встал на место. Ребров вставил
стержень в паз, закрепил рычагом, перевел рейку на 9, протянул
руку. Штаубе подал ему гнек. Ребров вставил его в шлицевой за-
мок и стат медленно поворачивать. ,

— Легче, легче! — зашептат Штаубе.

Ребров повернул гнек до конца; тельмец соскочил с колодки,
вошел в челночную капсулу. Штаубе подал иглу. Ребров ввел ее в
концевое отверстие, перевел рейку на 2. Челночная капсула опус-
тилась на параклит. Ребров тут же повернул и вынул гнек.

— Слава тебе, господи. — Штаубе перекрестился, со вздохом
взялся за сердце. - Ой... С вашими фокусами, Виктор Валенти-
ныч, все здоровье растеряешь...

- Отлично, отлично! — Ребров подошел к промежуточному
блоку, открыт, спустил предохранитель, вставил гнек в патрон,
включил. Гнек заврашался, венчик его раскрылся, вольфрамовый
шарик исчез в па трубке.

— Вот на что денежки народные переводятся, - Штаубе скло-
нился над ящиком. - Мерзавцы! Л протез нормальный сделать не
могут.

- Вес отлично, Генрих Иваныч! возбужденный Ребров вытя-
нул из паза стержень №2. - Дайте только до фундаментов до-
браться Будет вам и белка, будет и протез. Точите полукольцо.

Ольга слезла с тренажера, пощупала спину:

— Третий пот. Хватит. Сережа, отбой.

Сережа качался на «Дельте».

— Оль. а я тоже на «Геркулесе» хочу.

- Стоп, стоп! Тебе еще рано. Шведская стенка, лыжи, коль-
ца — вот что тебе нужно. Слезай.

Ольга потрогала его спину.

— Мокрый, как мышь. Три минуты со скакалкой- и в душ.

Попрыгав, они вошли в душевую, разделись и встали под душ.

— Ну, а потом что было, после чемпионата СССР'? - спросил
Сережа.

Скандал был. Я великой Стрепстовой дорогу перешла Она -
шестикратная чемпионка страны, двукратная чемпионка мира,
олимпийская чемпионка, а я - двадцатилетия я девка, гол назад
норму мастера выполнила. У нес муж кагебешник, дача, две ма-
шины. блат в Федерации, в Госкомспорте. А я - третьекурсница
занюханного Лестеха, девочка из Норильска, живу в обшаге, в
Москве ни одного знакомого, вся жизнь: тир, спортзал, обшага,
тир, спортзал, институт. А дальше — круче: спартакиада народов
СССР, накануне Олимпиады, она стреляет: 559. Я нышла: 564!
Новый рекорд страны. В Федерации на рога встали. Данилин
включить Псстрсцову в олимпийскую сборную, Комаров: рано,
молода, нет опыта, не комсомолка, подведет команду, морально
неустойчива, хуе-муе. Проголосовали поровну, отложили на не-
делю. Стрепетова Комарову истерику устроила, орала: или я, или
она. Очко у нее тогда сильно заиграло: ей 29, пик давно прошел,
последний чемпионат мира она Анжелике Форстер просрала, в
Риме вообще в тройку не вошла... - Ольга закрыла волу, взяла по-
лотенце. — Вот. Такова ситуэйшен. Неделя идет, надо что-то де-
лать, а у меня руки опустились, хули: она Комарову в уши надует,
он Федерацию обработает, проголосуют против, и пиздец. А тут
Милка Радкевич из Киева проездом, пошли с ней в «Метелицу»,
выпили, попизлели, и она мне: Оленька, нс бзди, бери коньячев
ского, поезжай к Жабину.

- Это кто? - Сережа закрыл воду.

- Второй человек в Федерации после Комарова. Жуткий баб-
ник, мне Милка все про него рассказала. Он, когда ленинград-
ское «Динамо» тренировал, перееб там всю команду. Ну, я тогда
целеустремленная была, а про Олимпиаду вообще как подумаю -
сердце останавливается. Думаю, если не включат в сборную — бро-
шу все на хуй, в деревню уеду учителем физкультуры. Звоню Жа-
бину: так и так, хуе-муе, Виктор Сергеич, хочу посоветоваться. Он
сначала не просек: а что же ваш, говорит, Данилин? Я говорю:
Виктор Сергеич, Данилин тренер классный, а как человек — ни
рыба ни мясо. Он ржет: приезжай. Купила «Камю», приехала. Жена
на сборах, дочь на даче. Выпили, стал меня трахать: хуище тол-
стенный, кривой, в рот не помешается. Вазелином мне жопу сма-
зал, шепчет: Оленька, я кончаю всегда только в попку. Полез. Я
ору в подушку, как резаная, он ревет, как буйвол. Проебал меняло
кишок, выпили шампанского. Говорит: о’кей, я с ребятами потол-
кую, а ты срочно заявление в комсомол подавай. Так и сделала. А
через неделю голосование и я в сборной. Ну, про Олимпиаду ты
все знаешь,— она сняла с крючка халат.

— А этот Жабин?

— Что Жабин?
— Ну... вы с ним еше ебались?

— А как же. Регулярно меня трахал. Как приспичит, сразу в об-
щагу - дзынь: белокурик, жду. Начнет спереди, кончит сзади.

— Больно?

— Нет. Привыкла. Даже кончать ют этого научилась... О! Эго
что такое? - Ольга заметила, что Сережа прикрывает полотенцем
свой напрягшийся член. - Эго что за безобразие? — она отвела
полотенце, взяла Сережу за член. - Вы что себе позволяете, моло-
дой человек?

Сережа прижался к ней:

— Оль, а можно, я в попку попробую?

Она улыбнулась:

— Ребров запретил тебя развращать.

— Да пошел он! Ну можно, а?

— Так хочется?

— Ага.

Она взяла его за уши, сжала. Заглянула в глаза:

- Настучишь!

— Никогда! Больно, Оль...

- Клянешься?

— Ну клянусь, больно же!

— Поверим.

Она вышла из душевой, прошла в спортзал, достала из своей
спортивной сумки тюбик с мазью для рук, поманила Сережу паль-
цем. Они подошли к магу, постеленному под турником. Ольга
сбросила халат, выдавила на ладонь мази и, опустившись на коле-
ни, стала смазывать Сережин член:

— Главное - не спеши.

Затем она смазала себе анус, легла животом на мат. Сережа лег
на нее.

- Выше, выше, - Ольга развела ноги. - Вот. Сильней И нс
торопись...

Сережа стал двигаться... - Маленький мой... Котеночек, - шеп-
тала Олыа, прижавшись щекой к мату. - Нс спеши...

Сережа вздрогнул, слабо застонал и замер.

— Уже? Котик мой...

Он скатился с нее, сел, потрогал свой член. Ольга переверну-
лась на спину, потянулась:

О-о-а ах! Давно Оленьку нс сбли по-черному!
— Пить хочу, — Сережа встал, пошел к двери.

- Принеси мне апельсин! - Ольга взмахнула ногами, кувырк-
нулась назад и села в позу Лотоса.

После обеда Ребров пригласил всех к себе в кабинет.

- Хочу обратить ваше внимание на одно очень важное обсто-
ятельство, — заговорил он. сидя за столом и глядя на свои руки.
— Дело VI прошло благополучно, стержни и промежуточный
блок у нас. Таким образом. Дело №2 будет проведено не 7 янва-
ря, а 31 декабря.

- Но мы давно это знаем! — пожал плечами Штаубе.

— Правильно. Но вы не знаете другого, — Ребров открыл папку,
достал пожелтевший листок бумаги и стал читать: - «Надо покон-
чить с оппортунистическим благодушием, исходящим изошибоч-
ного предположения о том, что по мере роста наших сил враг ста-
новится будто бы стерокнепри все более ручным и безобидным.
Такое предположение в корне стерокнуг неправильно. Оно явля-
ется отрыжкой правого уклона, уверявшего всех и вся, что враги
будут потихоньку вползать в социализм, что они станут стероул в
конце концов настоящими социалистами. Нс дело большевиков
почивать стсрошуппеп на лаврах и ротозействовать. Не благоду-
шие нужно нам. а бдительность, настоящая большевистская ре-
волюционная стеропристос бдительность. Надо помнить, что чем
безнадежнее положение врагов, тем охотнее они будут хвататься
за “крайнее средство”, как единственное средство обреченных в
их стерозавунеш борьбе с Советской властью».

— Это... что? — осторожно спросила Ольга.

- Из обращения ЦК ВКП(б) к партийным организациям,
2 декабря 1934 года. Коррекция проведена 2, 18 и 21 декабря 1980
года. И еще:

«Декабрь, вторник 22/4 Великомученицы .Анастасии Узореши-
тельнипы (ок. 304). Мучеников Хрисогона. Феодотии, Евода, Ев-
тихиана и иных (ок. 304). Евр., 333 зач.,ХП. 25-26; XII 22-25. Мк.,
43 зач. X, 2-12*. Коррекция 21 декабря 1990 года.

Ребров убрал листок в папку, вздохнул и отвернулся к окну.

После продолжительного молчания Штаубе стукнул палкой об
пол:

- Не все от нас зависит. Виктор Валентиныч! Выше головы не
прыгнешь То, что можем - делаем, стараемся не ошибаться. Все
стараются, как могут: Оленька и Сережа, и мы с вами. Все выкла-
лываются до кровавого пота Я не о снисхождении говорю, а о
пределах. О возможностях. Требовать от себя и от нас невозмож-
ного. Виктор Валентиныч, это, я вам скажу... - старик покачал
головой,— бессмысленно и вредно. Так можно и дело загубить.
Я когда теплицы поджигал, бензином все сначала облил, и знаете,
не поленился из шкафа картотеку вытряхнуть, а потом архив
Голубовского Вывалил все эти папки, плеснул из канистры, вдруг
вижу — фотография знакомая Поднял, а это Рутман. В косово-
ротке, со значком, с осевыми. Скалится, как зебра. На обороте
сверху в уголке: «4 июля 1957 года. Рыльск». А посередке: «Доро-
гому Светозару от Ильи, Севы и Андрея вдень пробного пуска».
Вот так.

— Не может быть.

— Еше как может, дорогой мой. А рядом толстенная папка с
документацией: отчеты, таблицы, графики.

— И вы сожгли?

— Конечно!

Ребров взял папиросу, закурил.

- Мой отец покойный говорил: пляши на крыше, да знай край.
В нашем деле, Генрих Иваныч, края нет, а есть ямы. И надо ста-
раться их замечать вовремя. ?\ для этого необходимо многое уметь.
Я прочел вам этот документ нс для того, чтобы напугать, а по делу.
7 января переносится на 31 декабря не потому, что на раскладке
выпал промежуток, а из-за знедо. Только из-за знедо.

- По-моему, мы это давно все поняли, - зевнула Ольга. -
Я давно поняла.

- И я! — захлопал до коленкам Сережа. - Я про Дениса все
вспомню! Клянусь, честное пионерское!

— Не хвастайся раньше времени! махнул на него Штаубе,
встал, скрипя протезом, подошел к окну. - Знаете, Виктор Ва-
лентиныч, я внимательно прочел книги, касающиеся Анны Ах-
матовой

— Те, что я вам дал?

— Да. Те самые... Штаубе вздохнул, оперся на палку, про-
чел и понял, что Анна Андреевна Ахматова как объект нам совер-
шенно не подходит.

— Почему?

— Потому что... - Штаубе помолчал, качая головой, йогом вдруг
стукнул палкой по иолу, — да потому что... это же. господи! Как
так можно?! Что это?! Почему снова мерзость?! Гадость?' Я не могу
таких, не могу... гадина! Гадина! И вы мне подкладываете! Это же
нелюди! Гадина! Гадина! Тварь! Они... они, такие могут крючьями
рвать!

- Что., что такое? - непонимающе нахмурился Ребров.

— Да ничего такого! Просто надо быть порядочным человеком,
а нс сволочью! Я их ненавижу! Я б без пощады вешал! Чтоб так
продавать! Так гадить людям! Я б их жарил живьем, а потом сви-
ньям скармливал! Срал бы им в рожу!

- Что вы мелете?

— Я не мелю! Я повидал на своем веку! Я видел, как детей - за
ноги и об березу! Я видел, как женщин вешали! Как трактор по
трупам ехал! Для меня, друзья любезные, такие понятия, как доб-
ропорядочность, как... да, да! Не пустой звук! Я знаю, что такое
невинная душа!

— Про нитку? - спросил Сережа.

— Твари! Гады! Мрази помойные! Я бы размазал по стенам!
Я свинцом глотки заливал!

- Остановитесь! Стоп! — Ребров хлопнул ладонью по столу. —
Объясните нам толком, откуда вы все это взяли? Как вы читали
норп?

- Глазами! Вот этими! 73, 18, 61, 22! Черным по белому!

— 78, 18, 61, 22, — проговорил Ребров.

- Как 78?! 73, а не 78!

— 78, а не 73. Опечатка.

— Как опечатка?

- Ну, наверно, матрицу не промазали как следует и 8 отпечата-
лось как 3.

- Еби твою! Вы точно знаете, что 78?

— Сто процентов, Генрих Иваныч.

— Тьфу, еб твою! - Штаубе плюнул.

- Да. 78, 18, 61, 22,— Ребров загасил окурок в пепельнице. —
Анна Андреевна Ахматова — великая русская поэтесса, честная,
глубоко порядочная женщина, пронесшая сквозь страшные годы
большевизма свою чистую душу, совершившая гражданский под-
виг, прославившая русскую интеллигенцию. Россия никогда нс
забудет этого. Вот так А теперь о делах текущих, - он снял с пол-
ки стакан с водой, в которой плавала головка. — Экспонат, так
сказать, дозрел: края взлохмачены, изменение цвета, и так далее.
Ольга Владимировна, возьмите чистую тарелку, нарежьте головку
потоньше, как грибы режут положите на тарелку - и в духовку на
самый слабый огонь. Самый слабый. Дверцу откройте, чтоб нс
жарилось, а сохло. Как только подсохнет, возьмите вот эту ступку,
разотрите в порошок. Потом зовите меня. Все ясно?

— Все, — кивнула Ольга. — Генрух Иваныч, мне вам сегодня
перевязку делать.

— А я забыл совсем! —усмехнулся Шгаубс. — Вот что значит —
не болит.

Теперь. Мясорубка и соковыжималка? — спросил Ребров.

— Так мы ж с вами вместе третьего дня проверяли. Все работает.
— А елка у нас будет? — спросил Сережа.

- Вот ты и займись. Возьми пилу, спили неподалеку. Только
небольшую.

- Это как?

— Хватит, — Ребров положил перед собой кипу скрепленных
скоросшивателем бумаг. - Завтра в 12 раскладка. Последняя в этом
году. Прошу это помнить. А теперь все свободны.

31 декабря в одиннадцатом часу вечера машина Реброва въехала
на территорию дачи и остановилась, сигналя. Дверь в доме отво-
рилась, Ребров сбежал по ступенькам, по расчищенной дорожке
пошел к машине. На нем была темно-синяя тройка, в руках он
держал розы. Из машины вышли Ольга, Сережа и пожилая жен-
щина в старомодном зимнем пальто.

— Витенька! —произнесла она.

- Мама! - Ребров подошел, обнял и стал целовать ее. - Ми-
лая... наконец-то... это тебе.

- Господи! Розы зимой... а я опоздала!

— Пустяки, мама. У нас все готово.

- Поезд опоздал на час, - сказала Ольга, вынимая из багажни-
ка сумку, — мы с Александрой Олеговной чуть не разминулись.

- Да, да! -засмеялась старушка. -У меня без приключений нс
обходится! Ну, слава богу! Витенька, что же ты совсем раздетый?
Голубчик, ты простудишься.

— Пустяки, мама. Пойдем, стол давно накрыт.

Они направились к дому.

— Ах, как у вас славно! — вздохнула Александра Олеговна. —
Какой лес, какая тишь. После этих поездов... вообрази, мне даже
чая не дали!

— Главное — доехала. Как самочувствие?
- Прекрасно, прекрасно, Витенька. Я так счастлива! У тебя
такие милые друзья, Оленька, Сережа, ах, какой дом!

Они поднялись по ступенькам, вошли в прихожую.

— Когда же это все построили? До войны?

- В 49-м, мама, - Ребров помог ей снять пальто.

Вошел Штаубе во фраке.

— Мама, познакомься, пожалуйста: Штаубе Генрих Иванович.

— С приездом, .Александра Олеговна! — Штаубе поцеловал ее
руку.

- Спасибо, Генрих Иванович! Очень приятно с вами познако-
миться, Витя мне писал о вас.

- А сколько я о вас слышал! — улыбался Штаубе. держа се
руку. - Дня не пройдет, чтоб Виктор Валентинович о маме не
вспомнил!

- Вспоминать-то вспоминал, но письмами не баловал! - Алек-
сандра Олеговна погрозила Реброву пальцем: — Раз в месяц, не
чаще!

— Каюсь, каюсь, - склонил голову Ребров.

— Не беспокойтесь, Александра Олеговна, мы его перевоспи-
таем, — Штаубе подставил ей согнутую руку.

— Очень надеюсь! — старушка взяла его под руку.

Они прошли в гостиную. Посередине стоял накрытый стол, у
окна горела разноцветными огоньками украшенная елка.

- Ах. какая прелесть' остановилась Александра Олеговна. —
Друзья мои, как у вас славно! Витя, я так счастлива!

И я счастлив, мама. - Ребров поцеловал ей руку. —Как хоро-
шо, что ты приехала.

Мы так за вас волновались, что успели жутко проголодать-
ся! - улыбался Штаубе, подойдя к столу и зажигая свечи в шанда-
ле. — Надеюсь, вы тоже?

Еще как! (дядя на такой стол! Прекрасно! Но, но, но! - она
подняла палец. — Здесь не хватает как раз того, что я привезла!
Витя, ты не догадываешься?

— Паюсная икра? Балык?

Она покачала толовой:

- Эт их прелестей в Саратове давно уже нет и в помине. Дайте
мне. пожалуйста, мою сумку.

— Вот она, мама.

Апександра Олеговна вынула из сумки банку, сняла крышку,
подала Реброву.
— Раковые шейки' воскликнул Ребров. — Раковые шейки в
винном соусе! Невероятно! Генрих Иваныч, помните, я рассказы-
вал вам? Ольга Владимировна! Сережа! Где они?

— Переодеваются. - Штаубс взял из его рук банку, понюхал. -
С ума сойти!	*

— Это любимая закуска моего покойного мужа, Витиного отца,
Валентина Евграфовича. Были времена, когда раки у нас в Сара-
тове продавались на каждом углу, как семечки. Теперь это такой
же деликатес, как икра!

— Мама, это просто невероятно! Эго мое детство. Вечер, терра-
са, отец, Анатолий Иванович, Зоя Борисовна... Миша. Он жив?

- Михаил Матвеич? Конечно! Получил новую квартиру за мо-
стом. Ниночка вышла замуж, он ждет правнука. Огромный при-
вет тебе.

— Спасибо.

Вошли Ольга и Сережа. На ней было длинное вечернее платье
темно-фиолетового бархата, Сережа был одет в белую шелковую
рубашку с огромным золотисто-черным бантом, в черные, про-
дернутые золотой ниткой бриджи, белые гольфы и черные лаки-
рованные туфли, усыпанные серебряными звездочками.

— Ах, какая прелесть! - всплеснула руками Александра Оле-
говна. Витя, какая у тебя жена! Оленька, вы потрясающе краси-
вы, ны так похожи на Грету Гарбо, вернее, - вы ее красивее, гра-
циознее, женственней! А Сережа! Юный принц! Наследник пре-
стола!

— А я? — бодро приосанился Штаубе.

- Вы - барон, владелец чудного замка под Москвой!

- Всего лишь? - поднял брови Штаубс.

Все засмеялись.

— Господа, к столу! - хлопнул в ладоши Ребров.

- К столу! - Сережа подпрыгнул и сделал пируэт.

— С удовольствием! — улыбалась Александра Олеговна.

Сели за стал. Ребров налил женщинам вина, Штаубс и себе —
водки, Сереже — апельсинового сока,

- Друзья... - начал Ребров, но Штаубе поднял рюмку;

- Не, не, Виктор Валентиныч. На правах хозяина дома, я пер-
вым прошу слова.

Витя, подчинись! посоветовала Александра Олеговна.

Ребров склонил голову.
- Друзья, - заговорил Штаубе, — поистине чудесный вечер се-
годня: на меня, персонального пенсионера, министра среднего
машиностроения славных времен застоя, свалилась целая, пони-
маете, тонна счастья. Для старика, товарищи, это слишком!

Все засмеялись.

— Ну, правда, посудите сами; сидеть бы мне сейчас у себя на
Кутузовском с моей домработницей, с Марьей Михайловной, тихо
бы кушать, смотреть телевизор. В двенадцать мы бы с ней выпили
шампанского (подогретого, чтоб горло не застудить), а в час я б
уже задавал храповицкого...

- Позвольте, Генрих Иваныч, а сослуживцы, друзья юности?

- Л-а-а, иных уж нет, ате далече..Да и, знаете, Александра Оле-
говна, настоящих друзей юности у меня всего трое было: один на
войне погиб, другой у Берии на допросе, третий два года назад от
инфаркта умер. Но сегодня речь не об этом. А о том, что свято
место пусто не бывает. И сейчас я перейду к главной части моего
выступления. Александра Олеговна, спасибо вам за вашего сына.
И от меня лично, и от всего министерства среднего машиностро-
ения. Более порядочного, честного, профессионального сотруд-
ника из молодого поколения я не припомню. И скажу вам со всей
прямотой: если бы меня горбачевцы четыре года назад не ушли на
пенсию — сейчас быть бы Виктору моим первым помощником.
Без сомнения! Хотя, я уверен, он и без меня дойдет до верха. Все
данные у него есть...

— Генрих Иваныч, - покачал головой Ребров. — Ну что вы обо
мне...

— А ты помолчи. О тебе речи не идет.

— Тогда молчу!

Все засмеялись.

— Речь, товарищи, идет о замечательной Александре Олеговне
Ребровой, приехавшей к нам в гости из Саратова прямо на Новый
год! Такого подарка нам с вами давно никто не делал! Поэтому
первый тост: за здоровье Александры Олеговны!

Все чокнулись с бокалом Александры Олеговны и выпили.

- Ах, прелестное вино! - старушка осторожно поставила на
стол полупустой бокал. — Но закуска, думаю, еще лучше!

Друзья, прошу вас! — Штаубе заткнул край салфетки за ворот
сорочки. - Мы все страшно голодные!

Некоторое время ели молча.
— Александра Олеговна, а правда, что вы через Волг)' по льду
бежали? — спросил Сережа.

Через Урал, Сереженька, - улыбнулась старушка.

— И трещины были?

— Были. И подо мной лед трескалия. Я пробежала, а на следую-
щий день лед пошел!

- Когда это было? — спросила Ольга

- Сорок четвертый. У меня накануне день рождения отмеча-
ли, засиделись до ночи, ну и встала на полчаса позже, проспала
автобус, который нас на другой берег Урала возил через мост. А в
те времена, Сережа, на всех предприятиях было правило двадца-
ти минут: если человек опаздывал больше чем на двадцать ми-
нут, его арестовывали и судили. Вот я и побежала напрямик, так
как получать в двадцать шесть лет второй срок мне совсем не хо-
телось.

- Двадцать шесть? Как и мне! - проговорила Ольга. - И что
же это было за предприятие?

- Госпиталь.

- А первый срок — это что? — спросил Сережа.

- Друзья! -Штаубе поднял рюмку. - Среди нас находится че-
ловек замечательной судьбы. Кто за то, чтобы Александра Оле-
говна рассказала нам свою биографию, - прошу поднять бокалы!

- О, господи, автобиографию! - засмеялась старушка, чока-
ясь со всеми. Я, право, не готова!

- Просим, просим!

- Просим!

— Мама, расскажи.

- Ну... тогда я сначала выпью для храбрости!

Они выпили.

— Что ж, дорогие мои, — Александра Олеговна вытерла губы
салфеткой. - Жизнь моя сложилась, мягко говоря, не просто.
Зигзаги, зигзаги. Я родилась в 18-м году в Москве, в семье пол-
ковника царской армии Олега Борисовича Реброва. Отца я знаю
только по фотографии, по рассказам матери и старшего брата.
Его расстреляли большевики, коьза мне было три месяца. Моя
мать - Лидия Николаевна Горская - была дочерью известного
врача-окулиста, профессора Николая Валериановича Горского,
благодаря которому наша семья смогла выжить в годы военного
коммунизма. Он лечил Свердлова, Троцкого, Калинина, Крупе-
кую. Помогал им лучше видеть классового врага. За это они да-
вали нам продукты и даже дом оставили на Поварской, которую
потом переименовали в улицу какого-то бандита Воровского.
Хороша фамилия. Дедушка умер в 1925-м, и нас сразу же выгна-
ли на улицу. Брат Алеша через польскую границу бежал в Па-
риж. А нас приютил сослуживец отца, перешедший, в свое вре-
мя, на сторону большевиков и ставший у них военспецом. Вско-
ре он сделал предложение матери, и они поженились. Насколь-
ко я помню, мать Ивана Ивановича нс любила, хотя он любил ее
очень сильно и ко мне относился с нежностью. Все было благо
получно до 38-го: я поступила в медицинский, проучилась три
курса, мать занималась переводами, отчим служил в Генштабе.
3 мая я пришла домой из института и увидела энкавэдэшников,
которые рылись в наших вещах. Все книги были вытряхнуты на
пол, и эти молодцы по ним ходили, как по ковру. Они мне сооб-
щили, что отчим арестован. Я спросила: где моя мама? Они ска-
зали, что мама переволновалась во время ареста Ивана Ивано-
вича, ей стало плохо, и они вызвали «скорую помощь», которая
ее увезла. На самом деле один из этих мерзавцев, найдя в ее ве-
щах медальон с волосами отца, вытряхнул их. А маме сказал: хра-
нишь всякую дрянь. Она дала ему пощечину, за что он ударил се
рукояткой нагана в висок. Когда я прибежала в больницу Скли-
фосовского, мама была уже при смерти, постоянно теряла со-
знание. Височная кость у нес была раздроблена, ее повезли на
операцию, и она умерла у них на столе. «Потеря сознания, по-
влекшая падение и травму черепа» Так было написано в заклю-
чении о смерти. Вот, дорогие мои. Похоронили маму. Меня от-
числили из института. Сразу после похорон явились управдом с
участковым, показали постановление об «уплотнении жилпло-
щади». Ко мне подселили семью истопника. Друзья настойчиво
советовали мне уехать из Москвы. Я не послушалась. 6 июня
пришли за мной. Лубянка. Месяц они меня мучили. Я ничего не
подписала. Статья 58, пункт II. 10 лет. Затем — путешествие в
«Столыпине» до Котласа. Пересылка. Нас сразу повели в баню, и
там в предбаннике висело широкое старое зеркало. Все сразу
бросились к нему, я тоже. И нот вижу: куча голых женщин, из-
можденные лица, все толкаются, а я никак не могу найти себя,
совершенно не могу! И вдруг я увидела свою маму. Она смотрела
на меня из этого зеркала. Я провела рукой по лицу — и она.
Я потрогала волосы - и она. С тех пор я стараюсь в зеркала не
смотреться. Потом — лагерь. Сначала было страшно тяжело, я
просто умирала на общих работах, И вдруг в столовой ко мне
подходит друг отца, Сергей Аполлинариевич Болдин, бывший
полковой врач. Он устроил меня в санчасть медсестрой, спас от
смерти. А через каких-нибудь три года мне невероятно повезло:
мое дело пересмотрели и меня освободили «за отсутствием со-
става преступления»! Из всего лагеря освободили еще человек
20. Это было после расстрела Ежова и прихода к власти Берии.
Мы ехали в Москву и молились за здравие Берии. Тем нс менее в
столице меня нс прописали, жить мне было негде, а главное - не
на что. Я поехала в Гурьсн, к тете Веронике. Она работала хирур-
гом в госпитале, взяла меня к себе ассистентом. Так всю войну я
прожила в пыльном Гурьеве. Общалась со ссыльными интелли-
гентами, казаками и казахами. Там было много рыбы, но мало
муки. Еда ложками икру, мечтая о хлебе. Ела верблюжье мясо.

— И вкусно? — спросил Сережа.

- Не помню. Тогда было все равно. Кончилась война, вернул-
ся с фронта сын тети Вероники Валентин. Мы сразу полюбили
друг друга и вскоре поженились. Семейная жизнь длилась недо-
лго: 9 ноября 1948 года меня снова арестовали. Потом - Валенти-
на. Я была на шестом месяце беременности и на этот раз держа-
лась не так стойко: все подписала. Весь их бред. Вообще второй
раз — очень тяжело. Очень Я боялась за ребенка, но увы, напрас-
но: он родился мертвым. Лагерь в Мордовии. И снова счастье
улыбнулось: устроилась в швейную мастерскую. М-да. О лагерях
теперь много пишут, есть, конечно, очень правдивые публикации,
но я вам скажу: представить лагерную жизнь невозможно. Поэто-
му я о лагере нс люблю рассказывать. Не потому, что - неудобно
или — больно, нет. Просто это - бессмысленно. Освободили меня
осенью 1954 го. Вернулась в Гурьев. Сутки спала. Потом стала со-
бираться в Игарку — к Валентину в лагерь. Тетя купила на базаре
балыка, паюсной икры, мела, орехов, напекла булочек И вот так
сидим вечером, укладываем все это в рюкзак, вдруг - стук в дверь.
Тетя пошла открывать - и не вернулась. Я крикнула — не отзыва-
ется. Встаю, илу. И вижу - они стоят с Валентином обнявшись.
Нас, оказывается, в один день освободили... - Александра Оле-
говна вытерла выступившие слезы, вздохнула и бодро закончи-
ла. — а через год у меня родился вот этот молодой человек!

Да! — покачал головой III гаубе. — Теперь я знаю, в кого Вик-
тор такой целеустремленный.
- Генрих Иванович, вы не знали Витиного отца! - погрозила
ему пальцем .Александра Олеговна. — Не делайте преждевремен-
ных выводов!

Все засмеялись.

— Давайте выпьем за семью Ребровых! — Ольга подняла бо-
кал. — Вы все настоящие герои. Я слушала и... просто... не знаю,
что сказать. Вы героиня, Александра Олеговна. Дай бог вам здо-
ровья.

— Спасибо, милая, — старушка выпила вина. —На самом деле
таких судеб в России - миллионы. У меня еще вес обошлось бла-
гополучно.

- Много, много исковерканных жизней, незаконно репресси-
рованных, — вздохнул Штаубе, — но если говорить об НКВД, то
гам работали не одни подонки. Там были и честные люди.

- Я таковых не встречала, тихо сказала Александра Олеговна.

— Уже без пятнадцати двенадцать! — выкрикнул Сережа, по-
смотрев на часы.

— Шампанское! Где шампанское?

- Надо телевизор включить!

- Так быстро!

- Друзья, без паники, без паники! — Ребров встал. Подошел к
Александре Олеговне. — Мама, у нас для тебя есть подарок, кото-
рый ты должна успеть получить в уходящем 1990 году.

— Что же это за подарок?

- Это очень серьезно, Александра Олеговна! - Ольга встала —
Надо успеть!

- Без суеты! - Ребров встал позади старушки. - Мама, закрой
глаза.

Старушка закрыла глаза. Ольга взяла се за левую руку, Штаубе
за правую. Ребров вынул из кармана удавку, надел петлю на шею
Александры Олеговны.

— Чур, без щекотки! - засмеялась она.

— Хоп, — скомандовал Ребров, резко затягивая петлю.

Александра Олеговна беспокойно зашевелилась, захрипела.

- Руки, руки! - пробормотал Ребров.

Ольга и Штаубе крепко держали старушку. Голова ее мелко за-
тряслась, правая нога стала биться о ножку стула. Зазвенела посу-
да, опрокинулся бокал.

— Держать! — прошептал Ребров.
Удары ног стали слабеть, Александра Олеговна выпустила газы.
По телу прошла дрожь, и оно расслабилось. Через пару минут Реб-
ров отпустил удавку.

— 18 и 6, улыбнулся Сережа. — Комки там бумажные на мед-
ведей. И булка.	*

— Взбзднулось старушке... — поморщился Штаубе.

Ребров снял удавку. Труп положили на пол.

— Так. Теперь прошу минуту внимания, - выпрямился Реб-
ров. — Во-первых, всем переодеться. Во-вторых, помнить о разде-
лении труда, не мешать друг другу. И в-третьих, господа. От на-
шей точности, профессионализма, спокойствия в сегодняшнем
деле зависит все. Постарайтесь понять это. Пока все идет по пла-
ну, мы на верном пути, обстоятельства благоприятствуют нам. Со-
рваться мы не имеем права. Двинулись.

Они переоделись в белые халаты, надели резиновые перчатки,
отволокли труп в просторную ванную комнату и заперлись. Здесь
все было готово к работе; инструменты, посуда, приспособления.
Труп раздели. Длинные голубые трусы Александры Олеговны были
выпачканы свежим калом.

- Не только пукала? - улыбнулся Сережа.

Ребров и Ольга связали ноги трупа и, при помощи Штаубс,
подвесили вниз головой на крюке, укрепленном в потолке над
ванной. Сережа поставил в ванну десятилитровый бидон. Ребров
включил электропилу, отрезал голову трупа, опустил в подстав-
ленный Ольгой целлофановый пакет. Кровь из шеи потекла в би-
лон.

— Ольга Владимировна, Сережа, пробормотал Ребров, точ-
нее подставляя бидон, — сожгите одежду и вещи в камине. Доку-
менты положите мне на стол. Через полчаса жду вас здесь.

Забрав одежду, Ольга и Сережа вышли.

— Так. Голова, - Ребров повернулся к Штаубе. Тот протянул
ему пакет. Ребров вынул голову, положил на эмалированное блю-
до, включил электропилу и разрезал голову вдоль. Штаубс взял
половину головы, положил на станину пресса, нажал красную
кнопку. Пресс заработал и стал медленно давить половину. Штау-
бс подставил трехлитровый бидон под желоб. Выжатая жидкость
стекла в бидон. Ребров стряхнул выжимки в ведро и положил на
станину пресса другую половину. Пресс раздавил се, жидкость
стекла в бидон. Ребров стряхнул выжимки в ведро. Через полчаса
вошли Ольга и Сережа. Почти вся кровь из трупа стекла в бидон.
Ребров взял электронож, отрезал часть ягодицы, передал Ольге,
которая сразу же опустила мясо в электромясорубку, которая пе-
ремолола мясо в фарш, который упал в заборник соковыжимал-
ки. которая отжала из фарша сок, который стек в десятилитровый
бидон. Ребров отрезал новый кусок и передал Ольге. Сережа сле-
дил за мясорубкой, Штаубе —за соковыжималкой. Менее чем за
три часа мясо и внутренности трупа были переработаны. Ребров
распилил скелет на небольшие части, из которых Ольга и Штаубе
отжали на прессе сок. Когда все было кончено, сок и кровь пере-
лили в тридцатилитровый бак и перенесли его в гостиную. Потом
тщательно вымыли ванну, посуду, оборудование и инструменты.
Выжимки вывалили в саду под яблони и забросали снегом. Затем
все переоделись и собрались в гостиной. Ребров подошел к баку,
снял крышку:

- Двадцать восемь литров. Вы оказались правы, Генрих Ива-
ныч.

- У меня глаз наметан, - усмехнулся Штаубе, усаживаясь за
стол и наливая себе водки.

- Ой, как я устала, — Ольга опустилась на ковер рядом с ба-
ком. - Уже четыре часа? Давайте хоть шампанского выпьем.

Нужно залить, а потом уже пить шампанское. Сережа! При-
неси чемодан.

Сережа принес коричневый чемодан с металлическими угла-
ми, поставил рядом с баком. Ребров отпер маленьким ключом ле-
вый замок чемодана и осторожно вынул его: замок оказался мас-
сивной резиновой пробкой. Сережа вставил в отверстие широкую
воронку. Ребров и Штаубе подняли бак и перелили его содержи-
мое в чемодан.

- Вот так, - Ребров вставил пробку на место и запер, - теперь
можно и шампанского...

Штаубе откупорил бутылку, наполнил четыре бокала.

— Первый раз в жизни Новый год не отмечала, - Олыа взяла
бокал, посмотрела сквозь него на свечи.

— И я! — Ссрсжа отпил из бокала.

- Поздравляю, друзья, устало улыбнулся Ребров, — теперь у
нас есть жидкая мать.

— И с Новым годом.

— Ура!

Они чокнулись и выпили.
- Кто будет баранину0 - спросила Ольга.

Сережа и Штаубе подняли руки.

— А я, пожалуй, спать пойду, - Ребров потер виски.

— Иди, Витя. Ты бледненький, устало выглядишь.

- Переволновались. поди?

- Да... как-то все вместе. И сердце покалывает, - он взял ман-
дарин, посмотрел на него и положил на место. - Жидкую мать - в
малый подвал. И всем спокойной ночи.

Он вышел.

— Ребят, пойдемте в каминную, -предложила Ольга, — а то здесь
прохладно. На огне баранину согреем, на шкурах поваляемся.

— Идея не плоха, Штаубе налил шампанского, - только я
сперва жидкую мать отнесу.

- Осилите один?

- Я, голубушка, вас могу до вахты донести и обратно! - оби-
женно воскликнул Штаубе.

— Правда?— улыбнулась Ольга.

Штаубе швырнул в огонь кость, облизал пальцы и потянулся к
бутылке с водкой:

- Оленька, еще по одной.

— Мы не против, — Ольга лежача на медвежьей шкуре и ела
грушу. Сережа спал на диване, укрытый пледом.

— Этих людей тоже надо понять, - Штаубе передач Ольге рюм-
ку. - Что ж это рабогачи честно, перевыполняли план, жили
впроголодь, защищали Родину, а потом им говорят: ваша жизнь,
балбесы, - ошибка, вы нс светлое будущее строили, а хуевый ста-
линский лагерек, который называется Союз Советских Социали-
стических Республик! С чем вас, ебена мать, и поздравляют бла-
годарные потомки!

Он рыгнул, выпил, вытер губы полотенцем.

- Не знаю, - Ольга выпила, откусила от груши. - Мне Инка
Бесяева рассказывала, как ее с двумя подругами на псковскую дачу
возили и чем это кончилось.

-Чем?

— Трупом. Старший тренер «Спартака* по гимнастике взял
свою любовницу Инночку и двух ее подружек. И на дачу к завот-
делом ЦК. Там еше был зам Тяжельникова и какой-то хуй из ЦК
ВЛКСМ. Выпили, закусили, потом в баньку. Стали трахаться.
И этот хуй комсомольский захлебнул девчонку спермой Насмерть.
А потом...
— Сриз форпи на яшенковое! Есть партаппаратчики, а есть ря-
довые коммунисты, хули тут неясного! Ельцин же тоже был ком-
мунистом!

- А мне Ельцин не нравится. У него лицо тяжелое какое-то...

— Главное, чтоб человек дело делал. Для честного коммуниста
это значит - думать о нуждах народа, помогать налаживать про-
изводство. заботиться о неимущих. А для партаппаратчика глав-
ное - карьера, власть, подхалимаж! Он, пиздюк, готов начальству
в жопу червем вползти и через рот вылезти! Таких надо давить,
как гнид. А честный коммунист никому не помеха. Даже собствен
никам.

- У меня папаша был честным коммунистом, - Ольга размяла
папиросу, закурила, — все воевал с партначальством. Два выгово-
ра и два инфаркта.

Или вот говорят: Сталин, Сталин! Злодей и убийца. А то, что
он аграрную страну превратил в индустриальную, - забыли. Культ
личности - это правильно, на хуй это нужно. Нодисциплина на-
шим разъебаям нужна, как хомут для бешеной лошади! Они без
дисциплины вон что творят: убивают, поджигают, рэкетируют. Он
бы им показал — рэкет! Такой бы, блядь, рэкет устроил, что срали
бы и ссали со страху без продыха! В Сибири бы на лесосплаве рэ-
кетировали!

- Мой папаша тоже Сталина уважал, но не за индустриализа-
цию, а за Отечественную войну...

За войну?! Да за это его живьем сварить и собакам выбро-
сить! Он, гад рябой, армию обезглавил, Тухачевского с Якиром
расстрелял, пересажал честных командиров! Такую сволочь, как
Мехлиса, приблизил! Позволил немцам в первый день всю авиа-
цию разбомбить на хуй!

Ольга вздрогнула, папироса выпала из ее пальцев. Она закры-
ла лицо руками и всхлипнула.

- Что? Что такое? - наклонился к ней Штаубе.

— Нс хочу я... нс хочу... жуок... — простонала она.

— Да бросьте вы, - он положил ей руку на плечо, — вам — и
бояться?

- Я не боюсь! Я нс хочу, чтобы Нина!

Штаубе вздохнул, поднял папиросу и бросил в огонь:

- Ольга Владимировна. Нина человек подготовленный. Соко-
лов-то нс лучше, правда?

— Я не хочу... нс хочу! - всхлипывала Ольга.
- Жуок не вчера придумали, что ж теперь мучиться? Выпейте-
ка лучще да гоните тоску-печаль. Нам без анестезии нельзя.

Он разлил остатки водки по рюмкам, приложил горлышко бу-
тылки к губам и подул. Бутылка отозвалась протяжным звуком.

Неделя прошла в подготовке к Делу №3. 8 января в 9.12 утра все
собрались в кабинете Реброва.

— Попрошу всех перевести часы,— сказал Ребров, — сейчас
11 часов 28 минут.

Он подождал, пока Штаубе, Сережа и Ольга переводили стрел-
ки ручных часов, и продолжил:

- Итак, Дело №3. О г его исхода зависит наше будущее. Осту-
питься мы не имеем права. А также не имеем права на малодушие,
нерешительность, непрофессионализм. В 12.10 мы входим в ми-
нистерство. В 12.30мы должны выйти из негос готовым результа-
том. В 12.45 завод Дальнейший график времени зависит от об-
стоятельств. Вопросы есть?

Можно, я понесу? - спросил Сережа.

— Нельзя, — Ребров встал. — Ну, двинулись.

— С богом, - Пробормотал Штаубе.

Они спустились вниз, оделись и вышли из дома.

— Опять подтаяло, Ольга сощурилась на тусклое солнце.

— Шас бы пухляка закатать. - сказал Сережа.

— Пухляки., все впереди... — рассеянно произнес Штаубе.

Они сели в машину и поехали. В 12.02 Ребров свернул с Садо-
вого кольца на Малую Бронную, въехал во двор дома №8 и заглу-
шил мотор.

- Генрих Иваныч, вы третий, — сказал Ребров, забирая у Шта-
убе дипломат.

- Я все прекрасно помню! - раздраженно ответил Штаубе.

— Ну если кто под ногами запутается! Олыа шлепнула Сере
жу по шапке. Дыши ровно, следи за мамой. Убью!

Они вышли из машины, прошли по улице Жолтовского, свер-
нули направо и оказались у здания министерства специальных
работ. Ребров подошел к массивной двери, потянул за ручку и во-
шел. Он был одет в серую дубленку, пыжиковую шапку и светло-
серый мохеровый шарф; в левой руке он нес черный «дипломат».
За ним вошла Ольга в длинном синем дутом пальто, с продолгова-
той дамской сумкой. Вслед за ней вошел, опираясь на палку, Шта
убе в зимней форме полковника инженерных войск с коричне-
вым портфелем в руке. Сережа следовал за ним в своей обычной
одежде. Они прошли тамбур и оказались в большом вестибюле с
мраморными колоннами. Справа в застекленном кабинете сидел
вахтер, возле широкой парадной лестницы прохаживался мили-
ционер. В вестибюле находилось еще несколько человек.

- Ну, что же ты оробел? - Штаубе повернулся к Сереже. — Ты
же про министерство спрашивал? Вот это и есть дедушкино ми-
нистерство!

Они подошли к вахтеру.

— К Злотникову, - Ребров подал вахтеру Ольгин и свой пас-
порта. Вахтер выписал два пропуска.

— А мы к Николаю Николаевичу Артамонову по старой друж-
бе! - Штаубе протянул свой паспорт. - Не успел десять лет назад
уйти на пенсию, как все в родном министерстве изменилось. Даже
вахта! Была деревянная — стала стеклянная!

Вахтер улыбнулся:

— Мальчик с вами?

— Со мной, суворовец!

Вахтер выписал пропуск, вернул паспорт. Все четверо не торо-
пясь разделись в гардеробе и прошли мимо милиционера к лиф-
там. Когда вошли в кабину, Ребров нажал кнопку 2:

- Ольга Владимировна, только после «хоп».

Они вышли на втором этаже и двинулись по широкому, обито-
му лубом коридору, который заканчивался просторным холлом.
Красная ковровая дорожка вела к главной двери:

Министр специальных работ
РАДЧЕНКО

Валерий Павлович

В холле были еще пять дверей:

Первый заместитель министра
МАЗД РИН Юрий Прокофьевич

Заместитель министра

СМИРНОВ Николай Игоревич

Заместитель министра
ШУ ШАН ИЯ Георгий Автандилович
Заместитель министра
НИКУЛИН Виктор Николаевич

Заместитель министра
БОДРЯГИН Михаил Михайлович

Ребров подошел к двери кабинета Никулина, открыл и вошел
первым. В приемной сидела секретарша.

— Здравствуйте, — громко произнес Ребров.

— Здравствуйте, - ответила секретарша.

Штаубе, Ольга и Сережа тоже вошли.

- Виктор Николаевич у себя?

— Вам назначено? — смотрела на них секретарша.

Штаубе улыбнулся:

— Голубушка, старым друзьям нс назначают. Их приглашают в
гости.

- Все ясно, улыбнулась она, снимая трубку телефона. -
А как доложить?

— Доложите «хоп», -• сказал Ребров, отступая в сторону. Оль-
га вынула из сумки свой пистолет с глушителем и дважды выст-
релила в голову секретарши Секретарша откинулась в кресле.
Ребров взял из ее руки трубку, положил на рычажки, выдвинул
средний ящик стола, нашел ключи, бросил Штаубе. Штаубе за-
пер на ключ входную дверь. Ребров вошел в кабинет помощника
замминистра В кабинете сидели помощник и машинистка.

- Здравствуйте, товарищи. Хоп, — проговорил Ребров и шаг-
нул в сторону. Ольга быстро выстрелила в головы сидящих. По-
мощник схватился руками за лицо, встал и упал на пол. Машини-
стка со стоном сползла со стула. Ольга подбежала к ним и выстре-
лила. Ребров вышел в приемную:

— Присмотр и давление.

Штаубе открыл дверь главного кабинета, пропуская Реброва.
Ребров вошел. Никулин сидел за столом и что-то диктовал сидя
шей напротив стенографистке.

- Здравствуйте, Виктор Николаевич. Хоп по ней, - громко
произнес Ребров Ольга дважды выстрелила в голову стенографи-
стки Стенографистка вскрикнула и упала головой на стол. Нику-
лин смотрел на стенографистку.

Виктор Николаевич, позвоните Колосову, скажите, чтобы
водитель Якушев немедленно поднялся в приемную к министру. -
проговорил Ребров.
Никулин смотрел на стенографистку. Кровь из размозженной
головы текла на стол.

— Вы поняли, что я сказал?

Никулин посмотрел на Реброва. Ольга навела на него писто-
лет.

- Звони, сби твою! - процедил Штаубе,— Мы ждать не будем!

Никулин снял трубку, нажал кнопку селектора:

- Борис... Борис Ильич. Да. Тут... это. Найди Якушева, водите-
ля. Пусть он к Валерию Палычу поднимется. Да. Срочно. Да.

Он положил трубку.

— Теперь минуту’ внимания, — Ребров в упор взглянул в глаза
Никулину, - сейчас вы пойдете с нами к Радченко и поможете в
одном несложном деле. Оно займет нс более 15 минут. Ваша жизнь
зависит от его благополучного исхода. Для этого от вас, Виктор
Николаевич, требуется совсем немногое: полное повиновение,
адекватность ситуации и легкое умственное напряжение. Вы по-
няли?

Никулин смотрел на него.

- Вы поняли? - говорил Ребров. Ольга приставила дуло колбу
Никулина.

— А вот... это не надо, — отстранился Никулин. — Я понял.

— Двинулись, — выпрямился Ребров.

Никулин выбрался из-за стола, пошел к двери.

— Войдете первым. Держитесь естественней.

Ольга сменила обойму, сунула пистолет в сумочку. Они вышли
в холл. Штаубе запер дверь, отдал ключи Сереже. Из кабинета
Смирнова вышли двое и, переговариваясь, покинули холл. Нику-
лин вошел в приемную министра. Ребров, Штаубе, Ольга и Сере-
жа вошли за ним В приемной сидели помощник министра, сек-
ретарша и посетитель.

— Здрасьте, — вяло произнес Никулин.

— Хоп, - Ребров оттолкнул Никулина в сторону. Ольга выстре-
лила по головам сидящих. Штаубе запер входную дверь. Ребров
кивнул на дверь с табличкой РЕФЕРЕНТ. Никулин перешагнул
через ноги посетителя, приблизился к двери.

— Стоп. Сколько там человек?

— Пять... нет... семь, — Никулин смотрел на табличку.

— Откройте дверь и попросите троих выйти сюда.

Никулин взялся за ручку двери, потянул, приоткрыл:
— Петр... Сергеич, можно вас попросить... на минуту... и пере-
водчиков тоже...

— А сам отвали, - пробормотала Ольга, становясь за дверь. Ни-
кулин отошел к столу помощника. Едва референт вошел, Ольга
выстрелила ему в висок, прыгнула вправо и выстрелила в головы
следующих за референтом переводчиков. Оттолкнув падающих, она
вбежала в кабинет референта и открыла беглый огонь по оставшим-
ся четырем сотрудникам. Один из них успел вскрикнуть. Ольга сме-
нила обойму, добила дергающуюся машинистку и вышла.

— Вперед! - кивнул Ребров Никулину.

Никулин вошел в кабинет министра, отделенный от приемной
двумя массивными дубовыми дверями. Вслед за Никулиным во-
шли Ольга, Ребров и Штаубе. Радченко говорил по телефону, сидя
за огромным столом красного дерева.

— В чем дело? — спросил он, прикрыв трубку ладонью. — Поче-
му без доклада?

- Валерий... Павлович... это... — произнес бледный Никулин и
упал на колени. Его вырвало на ковер. Олыа трижды выстрелила
в один из шести телефонов министра.

- Ч ю? Что? Что? - бросив трубку, Радченко стал приподни-
маться из кожаного кресла.

— Спокойно, Валерий Палыч,- сказал Ребров, кивнув Штау-
бе, — сейчас товарищ полковник все разъяснит.

Оставив портфель на ковре, Штаубе подошел к Радченко, вы-
нул из кармана кителя кастет с двумя рядами стальных шипов и
ударил министра по липу. Радченко упал в кресло, схватился ру-
ками за лицо.

- Где фундаменты? — Штаубе прислонил палку к столу и при-
сел на край. - Орел или Красноярск?

Терехова, - пробормотал Никулин, вытирая рот.

- Хоп, - кивнул Ребров на Никулина Ольга выстрелила ему в
затылок.

- Орел или Красноярск? - наклонился Штаубе к сопящему
Радченко и ударил его кастетом по прижатым к липу рукам.

— Орел... Орел... — простонал Радченко.

Из приемной выбежал Сережа:

— Там стучат!

— Это Я кушев! - Ребров с Ольгой выбежали и вернулись с Я ку
шевым и Леонтьевым. Якушев злобно толкнул Леонтьева, тот упал,
приподнялся и стал раздеваться трясущимися руками.
— Карта в спецхране? — спросил Штаубс.

Радченко слабо кивнул. Зазвонил телефон.

— Это говно в ноябре еще... гад! — Якушев пнул Леонтьева.

— Сколько километров от Красноярска? — Штаубе убрал кас-
тет в карман, слез со стола.

— Семьдесят... — произнес Радченко.

— Какое направление?

— Запад... западное...

- Ориентиры?

— Я... гам не был... не помню без карты... — всхлипнул Радчен-
ко, — не надо только... убивать.

- Ну что там рядом? — Ребров раскрыл «дипломат». —Река?
Деревня?

- Так там это на Чулыме, ну, когда Ачинск проедешь, станция
Козулька, — быстро забормотал голый Леонтьев, — а потом на-
право и километров, ну, полета и Чулым начнется, по Чулыму не-
много и через сопку там...

— А Терехов? — Ребров вынул из «дипломата» электронож, по-
искал глазами розетку.

— Терехов... — пожал плечами Леонтьев и облизнул пересох-
шие губы. Плачущий Радченко открыл свое окровавленное лицо:

— Тере...хов... Терехов уже... уже...

Ребров и Штаубс переглянулись.

— Ах, еби твою! — радостно хлопнул в ладоши Штаубе.

— Хоп, - Командовал Ребров, втыкая штепсель в розетку. Оль-
га выстрелила в голову Леонтьева, он упал на ковер. Ребров и
Штаубс перевернули его на спину, и Ребров стал вырезать элект-
роножом часть груди.

- Когда мне доложили... я не поверил... - всхлипывал Радчен-
ко, вытирая лицо рукавом, — я был уверен... что это просто прово-
кация. Наглая... провокация...

— Время? — Ребров опустил вырезанный кусок в подставлен-
ный Штаубе целлофановый пакет.

— 30, — Ольга взглянула на часы.

— Быстро! — Ребров уложил пакет в «дипломат», Штаубе вынул
из своего портфеля папку с документами, раскрыл перед Радчен-
ко, протянул ручку:

- Давай.

Радченко подписал.
- Да нс капай ты. мудак, - Штаубе оттолкнул его голову и про-
мокнул пресс-папье две упавшие на документ капли крови.

— Быстро, быстро! — Ребров ждал с протянутой рукой. Штаубе
передал ему папку. Ребров убрал се в «дипломат».

- Хоп, хоп. - Ольга выстрелила,» голову Радченко.

— Парадное? — спросил Якушев.

— Ни в коем случае, — на ходу ответил Ребров.

Они прошли в комнату отдыха министра, открыли дверь и по
лестнице спустились во внутренний двор министерства. Здесь сто-
яли десятка два машин. Они сели в черный «ЗИЛ-110», Якушев
завел мотор.

- Перегрузил быстро? - спросил Ребров.

— Сразу после вас, - Якушев завел машину, подъехал к воро-
там и посигналил. Ворота стали медленно отворяться.

— Время, время! - дернулся Ребров.

- Успеваем. - Штаубе плюнул на испачканную кровью руку и
стал вытирать ее платком. Они выехали на Малую Бронную, свер-
нули на Садовое, доехали до площади Маяковского и повернули
на улицу Горького.

- Генрих Иваныч, дайте мне ваш сегмент, — не оборачиваясь,
попросил Ребров.

Штаубе вынул из кармана кителя сегмент и передал. Ребров
приложил свой сегмент к сегменту Штаубе, нажал, соединяя зам-
ки. Красные шкалы совпали на 8. 3, черные на 8,7 Ребров взгля-
нул на часы, посчитал на микрокалькуляторе, сдвинул сегмент-
ные зубцы:

- 27, 10,6.

— Ну и слава богу! - Штаубе забрал у него сегмент. — Вы всегда
хотите прямо... что-то идеальное!

— Идеального нам не видать, как своих ушей! - раздраженно
вдохнул Ребров.

- Побойтесь бога, Виктор Валентиныч!

— Витя, атам поддержка потребуется? - расстегнув жакет. Ольга
засовывала в патронташ новые обоймы.

- Нет.

— С Сергеевым осторожней, - сказал Якушев, — он мог с Ле-
онтьевым в Уренгое снюхаться И Павлов тоже.

— Мне по шет? — Сережа вертел кубик Рубика.

— Да, да. И держись попроше.
В 12.49 они подъехали к главным воротам завода < Борец». Яку-
шев дол сигнал Вахтер выглянул в окошко и скрылся. Ворота по-
ехали в сторону.

- Если Шагин отвертелся — ты поведешь,- сказал Ребров Яку-
шеву.

— А «ЗИЛ»?

- Я сам.

Машина въехала на территорию завода и остановилась возле
литейного цеха. Нс успели они выйти из машины, как к ним по-
дошли Сергеев, Бармин и Хлебников.

- Здравствуйте, товарищи! - бодро произнес Сергеев.

- Здрасьте, - сухо кивнул Ребров и, не подав руки, направился
ко входу.

- А что же... вы так одеты легко? — неловко улыбаясь, Серге-
ев помог Штаубе вылезти из машины. — Так и простудиться не-
долго...

- Ничего, шас согреемся, — не взглянув на него, Штаубе за-
хромал за Ребровым.

Ольга обняла Сережу, и они прошли мимо встречавших. Опе-
редив Реброва, Бармин открыл дверь. Ребров, Штаубе, Ольга и
Сережа вошли в широкий грязный коридор, миновали тамбур и
оказались в литейном иеху, большую часть которого занимала ду-
говая элекзросталсплавильная печь, возле которой суетились че-
ловек десять рабочих. Еше человек пятнадцать стояли возле двух
метровой опоки. Сунув руки в карманы брюк, Ребров посмотрел
на печь, повернулся к Сергееву:

- Докладывайте. - Сергеев кашлянул.

— Значит, Леонид Яковлевич, вчера в ) 2.45 мы получили 280 ко-
робок игл для одноразовых шприцов западногерманской фирмы
«Браун». По 22 000 игл в каждой коробке. Общее количество полу-
ченных игл составило 6 160 000. Сразу же нами были организованы
распечатывание и загрузка игл в ванну печи. Загрузка велась не-
прерывно в три смены и была завершена сегодня к 9.40. А в 10.00
печь была пущена. В данный момент все готово к отливке.

Ребров взглянул на часы:

— Покажите образец иглы.

— Пантелеев! — крикнул Хлебников.

Молодой рабочий поднес пустую картонную коробку с наклей-
ками «Вгаип» и «Всесоюзный Детский фонд им. В. И. Ленина».
На дне коробки лежала упакованная игла. Ребров взял се, распе-
чатал упаковку, снял пластмассовый колпачок, посмотрел, потом
бросил в коробку:

- Приступайте.

Сергеев махнул рукой оператору. Заработал мотор, печь стала
медленно наклоняться. Вновь прибывшим раздали каски с защит-
ными темными стеклами.

— Щас железо потечет? -спросил Сережа у седоусого рабоче-
го, помогающего ему надеть каску.

- Потечет! - усмехнулся рабочий. - Только не железо, а сталь!

- А сталь лучше железа?

— Лучше! - рабочий положил руку на плечо Сережи. - Смотри!

Раздалась команда по радио, послышался удар, и сталь хлыну-
ла в ковш.

— Во здорово! — закричал Сережа.

— Хочешь быть сталеваром? — наклонился к нему рабочий.

- Хочу!

Когда вся сталь вытекла, ковш подъехал к опоке, и началась
отливка.

- Когда будет готова? - спросил Ребров, снимая каску.

- Часов через десять, - Сергеев взял у него каску.

Ребров кивнул, повернулся к Хлебникову.

— Гак, товарищ секретарь. Теперь пойдем с тобой разбираться.

Они вышли из цеха, поднялись по лестнице на второй этаж и
вошли в большом кабинет секретаря парткома. Сидящий за сто-
лом 11авлов встал, подошел к Реброву. Ребров молча подал ему руку,
повернулся к Сергееву:

- Заприте дверь и опустите шторы.

Хохлов запер дверь, Бармин он ус гил шторы. Сергеев сел за свои
рабочий стол. Ребров, Штаубе, Ольга. Сережа, Бармин, Хлебни
ков, Хохлов, Павлов, Козлов, Гельман и Вырин разместились за
длинным столом для заседаний. Штаубе открыл портфель, достал
конверт и передал Сергееву. Сергеев взял конверт, вынул из него
пачку долларов:

-3?

— 3500, - ответил Штаубе.

— Деловые! — усмехнулся Сергеев, убирая деньги в стол.

- Иван Иванович, я убедительно прошу вас не опоздать. - ска-
зал Ребров.

- Успеется, — Сергеев посмотрел на часы, — давай-ка сперва
твоего архаровца заслушаем.
Все посмотрели на Сережу.

— Вставай, друг ситный, Сергеев снял очки, стал протирать
их платком, - расскажи нам о своих похождениях.

Сережа встал и, опустив голову, заговорил:

- Ну я сразу после звонка поехал. Электричкой. До Вешняков
доехал, а там автобусом. До этой... до водокачки.

- До бойлерной,- подсказал Ребров.

- Ага. А там улицу нашел, пошел и дом номер семь нашел.
Потом постучал и вошел. А там тетенька открыла. А я сказал: я от
Афанасия Федоровича. А она говорит: проходи. А там еше дяденька
был и старенькая такая бабушка. Она гам это, ну, все время плака-
ла. И так вот руками все делала...

— Короче, — Сергеев надел очки.

— Ну а потом я сумку им дал. Тетеньке. А он у нее отиты. И гово-
рит: пошли под землю.

- Куда?

— 11у это там такой подвал у них. Мы туда спустились. А там
баня и бассейн. И комнаты разные. И там был дяденька такой...

— Горбатый?

- Ага И у него еще нос такой, ну...

— Перебитый.

- Ага. И там еще две тетеньки были. А тот первый дяденька дал
сумку этому горбатому. А горбатый вынул балтик из сумки и на-
дел наталпык...

— Что, он талпык заранее приготовил? - Сергеев посмотрел на
Штаубе. Штаубе опустил глаза.

- Ага, заранее. Он на столе лежал. Ну и рычаг перевел, и по-
текло в стакан. А тетенька держала. А потом они проверили на
шар.

— И сколько?

-7,8.

Сергеев вздохнул:

— Ну, ну. Дальше.

— А потом горбатый стал бить того первого дяденьку. А дядень-
ка встал на колени и говорит: это Пастухов А тетенька первая тоже
на колени встала. А потом они меня бить стали. И спрашивали
про Пастухова и про тот... про лабораторию.

— А ты?

— Ну я... плакал.

- А что гы им сказал? — спросил Павлов.
— Я сказал, что Пастухов уехал, а пробы готовил Самсиков.
А они меня раздели и стали топить в бассейне. И тетеньки помо-
гали. И я это... ну. . я сказал.

— Про Пастухова?

Сережа кивнул. Присутствующие неодобрительно зашевели-
лись.

- Эмоции после, - Сергеев глянул на часы. - Ну? Заложил ты.
значит, Пастухова, и потом?

Л потом они меня одели, он деньги пересчитал, положил в
сумку А тетенька — та, первая, - ромб завернула в такую, ну, спе-
циальную бумажку и тоже в сумку мне положила. А потом горба-
тей говорит: вот тебе леденец на дорогу. И заставил меня это...
ну... переднее место у него сосать...

Сережа замолчал.

- Понятно, понятно, - Сергеев снова взглянул на часы, - за-
ложил Пастухова, пососал переднее место, взял сумочку и поехал.
Садись. Женя! Пойди, пожалуйста, скажи, чтобы начали разби-
вать опоку. Только поаккуратней...

Хохлов быстро вылез из-за стола и вышел.

— В общем, так, друзья, - Сергеев хлопнул ладонями по сто-
лу, - наш бизнес закончен. Никаких дел с вами больше иметь мы
не же-ла-с.м. Сегодня же я звоню Пастухову, и сегодня же, прямо
сейчас, после того, как вы отсюда уберетесь, я распоряжусь о за-
крытии северного. Все! - он встал.

— Иван Иванович, но мы компенсируем, мы... - начал Ребров.

- Все! Все! - махнул рукой Сергеев, направляясь к выходу. -
Забирайте отливку и убирайтесь.

Он вышел, члены заводской администрации стали выходить
следом. Штаубе ударил Сережу по щеке. Сережа заплакал.

- А вот это уж лишнее, - покачал головой Павлов. - Легче все-
го - выпороть ребенка. Кто это сказал, не помните? 1орький.

Все вернулись в цех. Шестеро рабочих разбивали кувалдами
опоку, установленную на стальной платформе. Вскоре опока трее
нула и развалилась на куски, обнажив раскаленную, ярко-крас-
ную отливку.

— Докладывайте, — сказал Ребров.

- Значит, - кашлянул Сергеев, - силами нашего предприятия
и при помощи сотрудников Государственного Зоологического
музея была произведена отливка из нержавеющей стали по форме
увеличенной в 10 000 раз личинки чесоточного клеша. Вес отлив-
ки: 1800 кг.

Сергеев кивнул Конову, он развернул бумажку, стал читать:

— Чесоточный клещ (Асагик мго). Самки 0,3 мм длиной, тело
округлое, с короткими ногами, покровы кожистые, бороздчатые.
Самец вдвое меньше. Самка питается кожей, прогрызая в ее рого-
вом слое извилистые ходы до 15 мм длиной, которые различаются
через поверхность кожи в виде сероватых линий. Яйца 0,1 мм от-
кладываются в ходах, нал ними самка обычно выгрызает вентиля-
ционные отверстия. Вылупившаяся из яйца личинка лишена по-
ловых признаков и трех последних сегментов брюшка, все шесть
ног се недоразвиты. Личинка развивается во взрослого клеша в
две стадии, становясь сначала протонимфой, затем гелеонимфой.
Личинки и протонимфы живут в ходах, питаясь остатками изгры-
зенной самкой кожи и тканевой жидкостью. Сами они ходов не
прогрызают. Протонимфы превращаются в телеонимф, которые
выползают на поверхность кожи обычно ночью, когда больной
спит. Здесь часть их превращается в самцов, которые спаривают-
ся с женскими телеонимфами — будущими самками. Оплодотво-
ренные гелеонимфы вгрызаются в кожу и превращаются в самок.
Самцы проводят...

-Достаточно, - прервал его Ребров. - Давайте грузить.

Сергеев махнул рукой, платформа, подцепленная краном, ста-
ла подниматься. Рабочие уже успели убрать куски опоки и срезать
с отливки литники, прикрывшись от жара щитами.

-Леонид Яковлевич, только тут с шофером неприятность слу-
чилась, я вам забыл сказать, — озабоченно нахмурился Сергеев.

- Что такое?.	• •

— Они машину еще давно прислали, а шоферу вдруг плохо ста-
ло: рвота, чуть сознание не потерял. Сказал, угром консервы ел.
Пу, мы «скорую» вызвали. А вас кто-нибудь из наших повезет -
Белкин или Саша Егоров.

У нас свой шофер найдется. — Ребров двинулся вперед, к рас-
крывающимся воротам цеха.

— Как хотите, — злобно пробормотал Сергеев.

Кран вынес платформу из цеха, и она повисла нал кузовом гру-
зовика.

— Майна! - крикнул усатый рабочий, и платформу опустили в
кузов.

К Реброву подошел Якушев.
— Поведешь «МАЗ*. Товарищ полковник дорогу покажет, —ска-
зан Ребров. Якушев кивнул и полез в кабину. Штаубе сел с ним.

Ребров подошел к «ЗИЛу» и сел за руль. Ольга и Сережа сели
сзади.

А как же... — нахмурился побасровевший Сергеев.

— Вог так, товарищ Сергеев, — Ребров опустил стекло, — ты
думаешь, я всю жизнь в кабинете просидел?

Хохлов дважды подмигнул Реброву. Ребров завел мотор, резко
развернул машину и повел к ворогам, сигналя. «МАЗ » тронулся
следом.

- Поддержка, знедо по девятке, Сереже взять соф, - не обора-
чиваясь, сказал Ребров.

Ворота открылись, Ребров свернул налево и резко прибавил
скорость.

- Ну что, прав я оказался? - усмехнулся Якушев, выезжая из
ворот.

- Засранцы пастуховскис! - засмеялся Штаубе. - Все замаза-
ны! И Павлов, и Сергеев, и Толстожопый! Ну и мудаки! Свет та-
ких нс видывал!

- Теперь понятно, почему Радченко сдал в спецхран.

- Ну, козлы! Ну. мудилы! - смеялся Штаубе. - Бармин клялся-
божился, что Лебедев в Уренгой не сунется! А с шофером' Дубо-
ломы!

В 14.02 «МАЗ» подъехал к универсаму на Голубинской улице.
Огромная толпа шумно втискивалась в только что открытые две-
ри магазина.

- Внимание, товарищи! - раздался голос в мегафоне. - По-
вторяю! Продуктовые посылки буду выдана! ься при предъявле-
нии двух документов: удостоверения участника войны раз! та-
лона Черемушкинского райисполкома — два! При отсутствии од-
ного из этих документов посылка выдаваться не будет.

— Что это они с опозданием... - зевнул Штаубе.

— Как всегда, — Якушев объехал толпу, развернулся и стал за-
дом подъезжать к воротам внутреннего двора магазина.

Откуда посылки-то? — Штаубе вынул сегмент, сдвинул зуб-
цы на 2 пункта.

— ФРГ. Хотели к Рождеству, а потом почему-то перенесли

- Еще бы им не перенести! - усмехнулся Штаубе.

Якушев трижды посигналил, ворота отрыли. Весь внутренний
двор универсама был заполнен людьми, которые расступились.
пропуская грузовик «МАЗ» осторожно въехал и остановился пе-
ред кучей из кусков сливочного масла.

- Давай сразу! — сказал Штаубе Якушеву вылез из кабины и
двинулся через толпу.

Кузов «МАЗа» стал подниматься. К Штаубе подошли две соро-
капятилетние женщины, близнецы Маша и Марина, одетые воли-
наковые серые ватники, синие платки и резиновые сапоги. Обе
держали на тарелках по стакану с прозрачной жидкостью. Штаубе
посмотрел в глаза женщин, взял стакан с тарелки Марины, стал
подносить к губам и вдруг выплеснул в лицо Маши. Маша дико
закричала и, схватившись за лицо, упала ничком.

- Вот так, вот так! - Штаубе бросил стакан на грязный снег,
поднял другой и понюхал.

— И еще на курву. - прохрипел полный мужик, склоняясь над
Машей с трехлитровой бутылью. Кто-то вытянул резиновую проб-
ку, дымящаяся кислота потекла на голову Маши. Марину удари-
ли железной трубой по голове, она упала рядом с Машей.

- Вот так, вот так! — Штаубе плюнул в стакан и с силой бросил
его в лицо близстоящего человека. Человек схватился за лицо и
отвернулся. В это время багрово-красная, окутанная паром отлив-
ка съехала с кузова в кучу масла и с шипением стала погружаться в
нее. - Воттак, вот так. - Штаубе сделал рукой сложное движение.

Одиннадцать человек подняли квадратную бетонную плиту и
положили на Машу и Марину Шестнадцать человек поднесли и
поставили на плиту' массивный несгораемый шкаф. Штаубе под-
садили, он влез на шкаф, выпрямился, опираясь на палку. Все стих-
ли Штаубе вынул из кармана кителя бумажку, развернул, посмот-
рел, потом скомкал и бросил..-. •

- Вот гак, - устало произнес он, опершись обеими руками на
палку,- на одной ноге, с подпоркой... Знаете, нам трудно пред-
ставить современную жизнь без резины, без каучука. Мы носим
прорезиненные плащи и резиновые галоши, пользуемся резино-
выми шлангами и прорезиненными водолазными костюмами. Без
каучука нс могут существовать автомобильный транспорт, авиа-
ция, электротехника, машиностроение. Каучук — это шины, изо-
ляция проволов, баллоны аэростатов, тысячи, тысячи незамени-
мых вещей. С другой стороны— многолик мир синтетических смол.
И. пожалуй, одни из самых удивительных среди них - ионооб-
менные смолы, или просто иониты... - Он помолчал, сосредото-
ченно нахмурившись, провел рукой по лицу. - Кто из нас, стоя у
карты, не мечтал: хорошо бы поехать на Кавказ, в Арктику, в Ан-
тарктиду, в пустыню Каракум или. например, в Кельн. Конечно,
это очень интересно. Но познакомьтесь с биографиями великих
путешественников, и вы узнаете, что они задолго до дальних экс-
педиций много путешествовали постоим местам. В родном краю,
в котором на первый взгляд все известно, всегда окажется много
нового и интересного для исследователя. Главное в путешествии —
это умение видеть и наблюдать. Например, здесь неподалеку на
столбе у автобусной остановки висит объявление: «Молодая се-
мья снимет квартиру за хорошую плату. Порядок и чистоту гаран-
тируем. Телефон: 145 18 06». И я вспомнил Дмитрия Ивановича
Менделеева. Органическая геология - удивительная наука. Она
скромная, скромнейшая труженица. Или генерал-лейтенант Кар-
бышев. Отважного советского генерала фашистские звери пыта-
ли в застенках многих концлагерей. В ночь на 18 февраля 1945 года
фашисты вывели его во двор тюрьмы в лагере Маутхаузен и при
двенадцатиградусном морозе обливали холодной водой до тех пор,
пока тело советского патриота не превратилось в глыбу льда. Или
поздний триас, брахиоподы, коммунистический инвентарный
номер... как, собственно, и то. что по мере приближения темпе-
ратуры любого тела к абсолютному нулю изменение его энтропии,
при изменении его любого свойства, тоже стремится к нулю. Но...
нет!!! Нет!!! Не-е-ет! Ебаные! Не-ет! Она хлюпала! Пиздой своей
вонючей! Когда варили живьем ее троих детей! Живьем! Так пола-
гают измененное? Нет?! Я спрашиваю вас! Так полагают про об-
щее? Про сваренных детей?! Про сбаную? Как? Не слыхали? Ан-
тонина Львовна Мандавошина! Трясла мандой сначала под Харь-
ковом! Потом на Волоколамском направлении! Потом в столице
нашей Родины городе-герое Москве! Жевала говно лет двадцать,
в комитете блядских, ссаных, сраных, хуссосовых советских ма-
терей-дочерей' Трижды тридцать три раза распроебанных! Задрю-
ченых до крови! Она показывала свою кислую, лохматую, черви-
вую пизду! Медали, бляль! Ордена! Звания и заслуги! Почет, блядь!
Уважение! Да я с рал и ссал на твои горб' Я срал и ссал на твои
сисяры потные! Я срал, ебал и ссал на мать твою, мокрожопую!
Я срал и ссал на медали! Я срал и ссал на ордена! Я срал на варе-
ных детей! Я срал! Я срал! Сра-а-ал! Сра-а-ал!!! - Он закрыл рукой
свое побледневшее лицо, помолчал, пожал плечами и заговорил
вполголоса: — Его я тоже не понимаю. Совершенно. Ну, правда,
ептэть, договорились с хозяевами, заплатили главному архи гек
гору, заплатили сестре, выставили ванную и кухню, она позвала
детей, Нине 9 лет, Саше 7, Алеше 3, напоили их кагором, вымыли,
обрили, он их забил, потом выпотрошили, порубили и варили
шесть часов, к утру было готово, он принес те самые солдатские
миски, и стали разливать, разливать, разливали часа два, триста
семнадцать мисок, на доски поставили на веранде, легли спать, а
в час он позвонил в часть, и вот на ужин прислали две роты ново-
бранцев, и я подумал, если она говорит, что он их забил, а он гово-
рит, что живьем варил, значит он — говноборок! Говноборок! Гов-
ноборок! Говноборок! Хуило! Так бор нет? Хуило! Так бор нет? Ху-
ило! Так бор нет? Хуило! Так бор нет? Хуило! Хуило! Хуило! Хуило!
Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило!
Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило!
Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило!

Он прыгнул вниз на снег. Его подхватили, помогли встать.
Штаубе вытер вспотевшее лицо платком:

- Стол.

Принесли стол, накрыли белой скатертью.

— Ключ.

Подошла старушка, развязала узелок, вынула и передала ключ.

Штаубе отпер несгораемый шкаф:

— Вынимайте, кладите на стол

Из шкафа вынули верхнюю половину распиленного трупа муж-
чины и положили на стол.

— В бараке его прозвали Гундосом, — заговорил Штаубе. вгля-
дываясь в бледное лицо груна. Всю жизнь он страдал тяжелой
формой гайморита. Стамеску мне и молоток.

Ему передали узкую стамеску и деревянный молоток. Несколь-
кими ударами Штаубе вскрыл гайморовы полости на лице трупа.
Из пробоин медленно потек зеленоватый гной.

- Левая и правый! - громко сказа.'! Штаубе. Слева к столу по-
дошла девушка, справа подошел юноша. Они быстро разделись
догола. Наклонившись над трупом, Штаубе высосал гной из ле-
вой гайморовой полости, подошел к девушке, прижался губами к
се губам и выпустил гной из своего рта ей в рот. Затем он высосал
гной из правой гайморовой полости трупа, подошел к юноше и
выпустил гной ему в рот.

11ередавайте. — сказал Штаубе и пошел сквозь толпу к слу-
жебному входу. Две очереди стали выстраиваться к юноше и де-
вушке. У служебного входа стояли грузчик и продавщица.. Рас-
ступившись, они пропустили Штаубе в полутемный коридор. Реб-
ров протянул ему бутылку с раствором марганцовокислого калия.
Штаубе схватил бутылку, отхлебнул, тщательно прополоскал рот
и выплюнул.

— Веревки не выбрали, - сказал Ребров.

— Я нс Олег Попов! - раздраженно ответил Штаубе и, полоша
рот, двинулся по коридору.

- Я предупреждал, - Ребров пошел за ним, разминая папи-
росу.

Продавщица и грузчик заперли дверь на задвижку

— Направо, Генрих Иваныч, - подсказал Ребров, и они вошли
в помещение, уставленное бочками с солениями. В углу нал двумя
раскрытыми посылками сидели, закусывая, Ольга, Сережа и Яку-
шев.

- Блядь! - Штаубе швырнул бутылку в угол.- Весь рот себе
сжег...

Он сбросил камень в крышки бочки, двинул крышку, зачерп-
нул в пригоршню капустного рассола и жадно выпил. Продавщи-
ца заперла дверь и опустилась на колени. Грузчик расстегнул ват-
ник. задрал грязный свитер. На его животе и груди были следы
недавно заживших ожогов. Продавщица всхлипнула и беззвучно
заплакала.

- Да... антипоследнее...- Штаубе взял у Сережи надкусанный
батон салями, откусил.

Что теперь показывать, - усмехнулся Якушев, жуя галету.

— Одежда? - спросил Ребров у продавщицы. Она показала на
деревянный ящик в углу.

- Генрих Иваныч, займитесь одеждой, — Ребров дал грузчику
100 долларов, вынул из бумажника дестнитку, встал на колени пе-
ред продавщицей, надел одну петлю на два ее передних верхних
зуба, другую петлю — на два передних верхних своих. Ссрсжа по-
дошел, завел шарие и осторожно опустил на еле заметную дест-
нитку. Шарис покатилось по дестнитке, слабо жужжа.

- Ахаран. ахаран, ахаран, произнес Ребров, не двигая зу-
бами.

- Хатара, хатара. хатара, - ответила продавщица. Шарие под-
катилось к ее губе, затем двинулось назад к губе Реброва. Ш гаубс
вынул из ящика ворох одежды, снял с себя форму полковника и
переоделся в свитер и шерстяные брюки.

— Атаках, атаках, атаках, - произнес Ребров.
Ханака, ханака, ханака, — ответила продавщица. Шарие под-
катилось к середине дестнитки, затем двинулось к губе продав-
щицы. Штаубе надел полушубок, валенки и шапку-ушанку. Двер-
ной замок слабо щелкнул, дверь распахнулась, отбросив продав-
щицу. В помещение ворвались четверо с автоматами, в бронежи
летах:

— КГБ! Всем лежать!

Ребров, грузчик, Якушев и продавщица повалились на пол.
Штаубс поднял руки вверх.

- На пол! — его толкнули, он упал, оттопырив ногу.

Ольга прижала к себе Сережу; ущипнув его:

— Милые! Милые! Они украли нас с сыном! Они мучили нас!
Господи!

— Мамочка! Мамочка! - зарыдал Сережа, обняв ее за шею.

Вошли еще двое с пистолетами и наручниками

— Арестуйте, свяжите их скорее! Скорее! — рыдала Ольга, за-
слоняя Сережей сумку. - Гам еще трос! В кабинете товароведа! Они
пошли пить! Скорее!

- Успеем, спокойно произнес человек в кожаной куртке, с
пистолетом, — только сначала отпусти сопляка. Ты ему такая же
мама, как я папа. Считаю до одного.

Сережа отошел в сторону.

— А теперь - на пол, руки за голову.

Олыа легла на мокрый от рассола пол. Всем, кроме Сережи,
надели наручники.

— Новиков со мной, остальные к товароведу, — приказал чело-
век в кожаной куртке. Один автоматчик остался с ним, остальные
вышли.

— Иглы, что ли? — человек в кожаной курт ке кивнул на яшик с
одеждой. Автоматчик повернулся к ящику, человек в кожаной кур-
тке выстрелил ему в затылок.

Автоматчик упал. В коридоре раздалась длинная автоматная
очередь.

— Ага, - человек в кожаной куртке навел пистолет на дверь.

— Полет, — раздалось за дверью.

— Союз, - ответил он. впуская автоматчика. — Ну?

— Есть такое дело! нервно улыбнулся автоматчик и дал оче-
редь ему в липо. Кровавые клочья брызнули на стену, человек в
кожаной куртке упал, не успев выстрелить. Автоматчик вытащил
из кармана его куртки ключ, подмигнул Сереже:
- Щас сделаем... 1де ваши?

Сережа показал на Реброва. Ольгу и Штаубе. Автоматчик ки-
нул ключ Сереже и тремя короткими очередями пристрелил Яку-
шева. грузчика и продавщицу.

- Зачем Галю?! — Ольга приподнялась на колени. — Патроны
девать некуда? Мудак! Тьфу! - она плюнула в автоматчика.

Уходите через зал, на заднем и в винном все обложено, —
пробормотал автоматчик, сменил рожок и выбежал. Сережа снял
с Ольги наручники, вдвоем они освободили Реброва и Штаубе.
Из пробитой бочки тек капустный сок, шарие каталось по полу,
мягко жужжа.

- Ой. . не могу, простите... - Штаубе шагнул в угол, расстегнул
брюки и присел, подхватив полы полушубка. Его прослабило. Реб-
ров поднял шарие, снял с зубов продавщицы дест нитку:

- Тогда быстро.

— Какой гад! — Ольга вынула пистолет из сумки, сунула за пояс,
запахнула шубу. Вот вам и Злотников!

— Злотников пашет на Пастухова, - Штаубе палкой поддел сле-
тевшую с головы грузчика вязаную шапочку, подтерся ей. - Один
говнюк напиздел, а другие поверили...

— Быстро! Быстро! - Ребров выглянул за дверь. Штаубе под-
тянул штаны, захромал к двери. Они вышли и двинулись по ко-
ридору. Возле кабинета товароведа лежали убитые автоматчики
и человек в штатском. Чуть поодаль лежала полная продавщи-
ца в белом халате со страшной рубленой раной в пол-лица, ее
пальцы сжимали кусок арматуры, ноги в войлочных ботинках
слабо подрагивали, подплывая мочой. Возле двери в зал стояли
автоматчик и молодая продавщица с окровавленным топором
в руке.

- Давайте, пока они не прочухались, автоматчик оттянул
дверную задвижку. Ольга плюнула ему в лицо.

Дура! - засмеялся он, вытираясь Продавщица зло посмот
рела на Ольгу, открыла дверь. Ребров, Ольга, Штаубе и Сережа
вошли в зал. Здесь было много народа: выстроившись в три длин-
ные очереди, участники войны получали посылки гуманитарной
помощи. Слева у прилавков дрались, слышались крики женщин
и мужская брань: у стены лежала женщина, дружинник и мили-
ционер подносили ей нашатырь; у выхода шел обмен продуктами
из только что полученных посылок Ребров протискивался сквозь
толпу, прокладывая дорогу остальным.
Сынок, помоги! - низкорослый, полный инвалид на косты-
лях схватил Реброва за руку. — Мне одному не уволочь! Помоги,
Христа ради!

- Не Христа ради, браток, — Штаубе подхватил посылку инва-
лида с одного края, Ребров с другого. — а ради славы советского
солдата!

— Вот спасибо, братцы, вот спасибо! — взволнованно улыба-
ясь, инвалид ковылял за ними. — Ты где воевал, друг?

- 1-й белорусский, - Штаубе шел. бодро опираясь на палку.
Начал под Прохоровкой, кончил Берлином.

На рейхстаге расписался?

— И расписался и насрал между колоннами. От души.

— Танкист?

— Никак нет. Бог войны.

— Артиллеристы, Сталин дал приказ! А как же!

— Артиллеристы, зовет Отчизна на-а-ас! - пропел Штаубе; Реб-
ров, Ольга и Сережа громко подхватили:

— Из сотни тысяч батарей, за слезы наших матерей, за нашу
Родину - огонь, ого-о-онь!

Перед ними расступились. Они вышли из магазина.

- А теперь, слышь, немец посылки шлет! - оживленно засме-
ялся инвалид.

— Да. Хочет колбасой рот заткнуть, - Штаубе настороженно
огляделся. - Ну и хуй с ним...

Они бросили посылку на снег, прошли сквозь собравшуюся у
магазина толпу и сели в красный «Москвич» с черно-желтой ин-
валидовской наклейкой. «ЗИЛ» стоял у газетного киоска, возле
него суетились милиционеры и люди в штатском. Ребров завел
мотор, вырулил на Голубинскую и осторожно поехал.

- Проскочили? - Ольга переложила пистолет в сумку, достала
портсигар.

- Не торопитесь, Ольга Владимировна, — покосился в окно
Штаубе, - у них пиздюли нс залежатся.

— Сережа, зы челнок не потерял? — Ребров облизал пересох-
шие губы.

— Нс-а, — Ссрсжа вынул челнок.

— Дай-ка мне, Ольга взяла челнок, сунула в карман шубы,
закурила. — Витя, а почему ты про Злотникова не сказал?

— Потому что Радченко Соловьеву не знал лично.
- И вы до конца не были уверены? - повернулся к нему Штаубс.

— И я до конца не был уверен.

— Значит, это... крест?

— Значи г. это крест, — Ребров взял у Олы и папиросу, затянулся.

— Век живи, век учись! — зло усмехнулся Штаубе.

— Л здоровьем расплачивайся!

— У нас не было выбора, Генрих Иванович. Риск был оправ-
дан, мы же смотрели по сегментам.

— Что сегменты... по раскладке выпала восьмерка. Тут не зна-
ешь, чему верить...

Верме инструкции, Генрих Иванович. Внимание всем: на
вокзале быть чрезвычайно осмотрительными.

- Мимикрия? — спросила Ольга.

— 6, 3. И легче, легче...

- Куда уж легче! - пробурчал Штаубе, отворачиваясь.

В 14.55 они подъехали к Казанскому вокзалу.

- Носильшик! — крикнул Ребров, вылезая из кабины. От груп-
пы носильшиков отделился один и подвез тележку к машине.

- 56-й поезд, пожалуйста. - Ребров открыл багажник.

- «Енисей»? Сделаем..- Носильшик вынул из багажника и
поставил на тележку металлический яшик с промежуточным бло-
ком, чемодан с жидкой матерью и рюкзак. Ребров взял «дипло-
мат», Штаубе — портфель. Носильшик быстро повез тележку.

- Давайте мороженое купим! - Сережа взял Ольгу за руку.

Мороженое, Сережа, зимой не едят, - сухо проговорил Ребров.

Когда подошли к подъезду, ушедший вперед носильщик обер-
нулся

- Какой вагон-то?

Ребров достал билеты:

— Седьмой. Места 9-12.

У вагона их встретила кудрявая татарка-проводнипа, с улыб-
кой посмотрела билеты:

- До Красноярска? Вог молодцы! А то все самолетом да само-
летом Никак, брильянты везете? - Она кивнула на металличес-
кий яшик, с которым возился носильщик.

- Хуже. Киноаппаратуру, - Ребров взял у нее билеты.

— Кино про нас снимать? - засмеялась она. обнажив золотые
зубы. — Давно пора!

Носильшик занес вещи в купе. Ребров дал ему 6 рублей. Через
9 минут поезд тронулся.
— Слава Тебе, Господи, — перекрестился Штаубе.

- Поехали! - Сережа сдвинул оконную занавеску.

В лверь постучали.

— Открыто! - громко сказал Ребров. Вошла проводница, при-
села на край дивана.

Разместились нормально? — не переставала улыбаться она,
раскладывая на коленях кожаную папку с карманчиками для би-
летов.

- Вполне, - кивнул Ребров, отдавая ей билеты.

— Дорогуша, как у вас обстоит дело с ресторацией? — спросил
Штаубе.

— Получше, чем у вас в Москве, — она свернула билеты и засу-
нула в карманчик, - икорка, балычок, солянка, цыплята табака.
Коньяк, шампанское.

— Отлично! — Штаубе шлепнул себя по колену.

Ребров дал ей 10 рублей:

— За постель и за чай.

— Сдачи не надо, — улыбнулась Ольга.

— Спасибо, - проводница убрала деньги. - Л вы без шуток кино
снимать едете?

— Без шуток.

— Про любовь?

— Про экологию.

- У-у-у-у. Я-то думала!

— Нс нравится тема? - Ребров переглянулся с Ольгой.

- В зубах навязло, проводница встала. - Будто в Сибири уж
и чистого воздуха нет' Поезжай в тайгу да дыши, сколько влезет.
Я вам через полчасика чаек организую...

Она вышла. Штаубе сразу запер дверь:

- Все! Жрать! Умираю!

- В ресторан? - рассеянно потрогал усы Ребров.

— У нас полно продуктов, какой еще ресторан! Ольга потя-
нула из-под столика рюкзак.

Через час трапеза была закончена. Сережа помог Ольге собрать
в пакет куриные кости, яичную шелуху, хлебные корки. Вошла
проводница со второй порцией чая.

- Отлично! - Штаубе вытирал руки салфеткой.

— Я чай могу тоннами пить, — сказал Сережа.

— На здоровье! засмеялась проводница, расставляя стаканы.
— Дорогуша, сколько же нам пилить до Красноярска? - Штау-
бе налил себе в чай коньяку из серебряной фляжки.

— Почти трое суток.

— С ума сойти, - покачала головой Ольга, - устанешь ехать...

— Да ничего не устанете, — проводница взяла у нее пакет с
мусором, - в Горьком и Казани все посходят, одни с вами по-
едем. хоть в футбол играй. Будем чаи гонять и в подкидного ре-
заться.

Ну-ну! - подмигнул ей Штаубе. Она вышла. Все посмотрели
на Реброва.

— Про, иро... — устало пробормотал он, расстегивая ворот ру-
башки.

— Мое дело — предупредить, - Штаубе отхлебнул чай, - с го-
лутвинским тоже было иро.

— Ну хватит, хватит, хватит, - Ольга ударила ладонью по сто-
лику', расплескивая чай,- Вам приятно? Мне сидеть, хлопать гла-
зами и повторять: ах, как вам приятно?

- Да при чем здесь - приятно? - поморщился Штаубе.

— Скажите, я вам случайно не дочь, Генрих Иваныч? Или, мо-
жет, - невестка? Или мачеха? Вы мне поплакать разрешите? По-
приседать? Или так? она сделала руками сложное движение.

— Ольга Владимировна... - вздохнул Ребров.

- Иро для вас, как для меня - моя болезнь! Как та самая боль-
ница, на «Соколе»! А я - медсестра?! Уборщица? Двигайся, дви-
гайся, Оленька!

- Мы вместе работали! Я цифры с потолка не брал! - раздра-
женно выкрикнул Штаубе.

— Значит, брали мы с покойной Галей?! Написали от фонаря и
подсунули! Здорово!

— Да вы вообще тут ни при чем!

— Конечно, ни при чем! Я нигде ни при чем! Мое дело нажи-
мать на курок и на раскладке ревет ь белугой! Оленька, толкни тре-
угольничек! Оленька, поставь на 18! Все! Все! Все! — Оттолкнув
Ссрсжу, она бросилась к двери, но Ребров схватил ее за руку, при-
тянул к себе, зажал рот. Ольга рыдала, вырываясь. Сережа нава-
лился ей на ноги. Штаубе сунул ей в рот горлышко фляги, она по-
перхнулась коньяком и долго судорожно кашляла.

- Еще, - сказала она, успокоившись и сев рядом с Сережей
Штаубе передал ей флягу. Вытерев слезы, она жадно отпила, дала
Реброву. Он понюхал, глотнул, передал Штаубе, который завин-
тил фляжку.

Спать, Ольга Владимировна, — Ребров погладил ее руку. —
Спать всем. Восстанавливаться.

Олыа проснулась от крика Сережи, выхватила из-под подуш-
ки пистолет и навела на дверь. В купе было темно. Поезд быстро
шел, вагон сильно качало. Спящий на верхней полке Сережа за-
стонал и слабо вскрикнул. Ольга посмотрела вниз. Ребров и Шта-
убе спали. Она убрала пистолет, сбросила одеяло и перебралась на
полку к Сереже,

- Вози... возили! - пробормотал Сережа, дернулся и проснул-
ся — Кто это?

— Это я, милый.

— Оль, я боюсь, - Сережа прижался к ней.

— Миленький мой, ты весь дрожишь...

— Мне приснилось... страшное... будто на даче вы меня посла-
ли в этот... в подпол полезть, достать там жезл, ну, он на раскладке
провалился... и я полез, а вы мне кричите, куда лезть... а там ходы
такие, земля, тесно, и на меня личинка навалилась и души г. Лип-
кая, жирная, как свинья...

- Маленький, - Ольга гладила его вспотевший лоб, — нет ни-
какой личинки.

— Мы что... едем?

— Мы едем, едем, едем в далекие края. Спи, - она посмотрела
на светящийся циферблат. - Третий час.

— Оль, а мы в Сибирь едем?

- В Сибирь.

— А она большая?

- Очень.

— А ты там была?

— Один раз. В Магадане, на сборах. Правда, летом

- Оленька.

— Что, милый?

— Пососи у меня.

Ольга потрогала его напрягшийся член, поцеловала в висок:

- Сейчас?

- Ага... Он сбросил одеяло, стянул трусы. Ольга легла гру-
дью на его колени, взяла член в рот, стала ритмично двигаться.
Он помогал ей, глядя в темный потолок Вскоре он вздрогнул и
замер.
Ольга вытерла ладонью губы, поднялась и поцеловала его в го-
рячую щеку:

- Маленький... покормил свою Оленьку. Больше кричать не
будешь?

Он покачал головой.	,

— Тогда я к себе пойду. Тебе спать не холодно?

Он покачал головой, Ольга перебралась на свою полку, накры-
лась одеялом:

- Качает, как на пароходе! Держись за подушку.

Сережа спал.

Проснулись рано. Завтракали, когда поезд долго стоял в Казани

- Пятьдесят лет прошло, а рожи все те же, - прихлебывая чай,
Штаубе смотрел на идущих по перрону.

- Вам приходилось здесь бывать? — спросил Ребров.

- Л как же! - Он сделал плаксивое выражение лица и загово-
рил с сильным татарским акцентом:

- Эвакуация школы-интерната №18 имени товарища Мака-
ренко, нам, братаны, все равно: санатория, крематория, лишь бы
бесплатна! Пожили тут шесть месяцев, потом в Ашхабад перееха-
ли. Там неделю кровавым поносом исходил.

- Вы в интернате учились? спросил Сережа, очищая вареное
яйцо. — А родители?

— Убили родителей, Сережа.

- Немцы?

— Цыгане 6 июля 1941 года убили моих родителей, — Штаубе
допил чай. - А убить родителей, Сережа, величайший грех.

Поезд тронулся. Вскоре вошла проводница с чаем:

— Ну вот! На весь вагон всего десять пассажиров осталось. Да-
вайте пустые стаканчики...

Когда она ушла. Олыа заперла купе, положила пистолет на
стол, достала из рюкзака ветошь, масло и шомпол. Ребров залез
на верхнюю полку и углубился в свои записи. Штаубе бросил в
стакан с чаем дна кусочка сахара, помешал ложкой:

— Давно хочу спросить у вас, Ольга Владимировна, каков ка-
либр вашего пугача?

9 миллиметров, — быстро ответил Сережа, - ударно-спуско-
вой механизм самовзводныи, затвор свободный, предохранитель
флажкового типа, магазин на десять патронов, прицел типа
«стриж», рукоятка буковая штучной работы
- Слыхали, товарищ Ребров? — Штаубе привстал на ноге, про-
говорил со сталинским акцентом. -А ми с вами нэ довэряем на-
шей маладежи!

Ребров не ответил.

Тогда второй вопрос: отчего вы, дорогуша, когда ведете, так
сказать, огонь, держите его не двумя руками, как наши славные
полицейские, а одной?

- Меня так учили. 1енрих Иванович, - Ольга сняла затвор. -
Менты двумя руками держат, потому что из их дубин иначе не по-
падешь, «макар» на десять шагов дает разброс до полуметра. Они у
них коротухи, не пристреляны, не сбалансированы, отдачей руку
вывихнешь. А я из своего на десять шагов лампочку «миньон» бью...

— Стоп, стоп! -воскликнул Ребров. — Как называлась бори-
совская станция?

— Карпилово, - ответил Штаубе.

— Гениально! засмеялся Ребров. — У меня по сетке сходится
на синей.

— Не может быть! - приподнялся Штаубе.

Ребров показал ему потрепанную тетрады

- Сороковка. А по раскладке, как вы помните, было 7.

Штаубе взял тетрадь, пошевелил губами:

— Сороковка... так...

Ольга навинтила на шомпол ерш:

— Ну и что? Все равно придется отработать.

Зато не придется тащиться в Красноярск. Выйдем на семи-
десятом километре.

- В Тарутино?

— В Козульке.

Ольга капнула на ерш масла, ввела шомпол в ствол:

— Знаешь, когда котенок найдет черепаху без панциря, он сна-
чала понюхает, а потом уж носом коснется. Или когда из-за посу-
ды дерутся: один топчется, топчется, машет шлангом с металли-
ческой муфтой, а другой, хоть на керское наступил, но нс упал, а
прыгнул и решетку выставил Просто и надежно.

Часы Реброва показывали 23.46, в купе горела синяя лампа.
Ольга и Сережа спали на верхних полках. Штаубе разлил остатки
коньяка в два стакана:

Частная собственность, Виктор Валентинович, это всего
лишь предлог Партийный аппарат - страшная силища, конечно,
но не беспредельная. Сейчас это особенно заметно. Да и что вы
знаете о немцах? Газовые камеры для недочеловеков? Гороховый
суп с сосисками? Когда нас гнали, что пел гармонист? Не горюй-
те, новобранцы, все равно убьют германцы!

— Я не склонен рассматривать партаппарат как исключитель-
но реакционную силу, - Ребров взял стакан, выпил залпом, отку-
сил от яблока. - В сегодняшней ситуации коммунисты способны
на позитивные, по-настоящему демократические ходы. И наобо-
рот - демократы или, вернее - квазилемократы демонстрируют
тоталитарный подход к проблеме власти. Немцы же меня нс пуга-
ют, но и не успокаивают. Вспомните 1сббельса-студента: зло есть
не что иное, как несоответствие между бытием и долженствова-
нием.

— Значит, по-вашему, Сталин - мерзавец, а не великий рефор-
матор?

- Для духовного подъема и национального возрождения Рос-
сии Сталин сделал больше всех русских правителей, вместе взя-
тых. Как христианин и человек здравомыслящий я приветствую
реформы Сталина Как экономист и геополитик я также привет-
ствую их. Но как русский интеллигент я не могу не осудить эти
реформы. И заметьте - реформы! Но не Сталина. Вспомните Бер-
дяева: русский коммунизм, с одной стороны, - явление мировое
и интернациональное, с другой русское и национальное. Ленин,
увы, этого не понимал.

- Зато он прекрасно понимал контрпартнерство Германии.
С) чем Сталину приходилось только догадываться. Смутно, но до-
гадываться.

- И все-таки я Сталина ненавижу, - Штаубе выпил свой ко-
ньяк, - его непоследовательность, мягкотелость, нежелание про-
явить характер в решении важнейших вопросов, его ставка на
союз интеллигенции и крестьянства в противовес пролетариа-
ту... говнюк, ебаный говнюк! Самое гадкое, когда гениальный
человек не способен распорядиться своим талантом. Обезглавить
Красную Армию в начале тридцатых было бы величайшим бла-
гом, но делать это в 37-м или в 40-м - величайшее преступление!
Ликвидация зажиточного крестьянства, ограбление крестьянс-
ких хозяйств, насаждение колхозной баршины — все это гени-
ально, здорово, но...

— Но проводить это в конце 20-х - абсурдно! - усмехнулся Реб-
ров.
— Конечно! Подожди лет десять, дай сиволапым зажиреть, дай
им набить закрома...

— А потом уже - грабь! Если б он начал это хотя бы в 36-м,
эффект от раскрестьянивания был бы в пять, в десять раз больше.
Русское крестьянство начало обретать экономическую независи-
мость. пожалуй, только в 1910 году, потом - война, революция,
идиотская продразверстка Ленина - Троцкого, затем короткая па-
уза - и коллективизация...

— А национальный вопрос?! Задумано, как всегда у Сталина
гениально, проведено в жизнь — самотеком! А вы ругаете Бис-
марка!

— Не Бисмарка, а прусских филистеров, выхолостивших и из-
вративших его идеи. Молотов и Бухарин такие же филистеры, за-
служивающие всеобщего презрения. Сталину серьезно мог помочь
не Каганович, а Зиновьев. Сложись его судьба по-иному, мы бы
жили в другом государстве. Путь Зиновьева в лабиринтах власти
так же трагичен, как путь Гиммлера: светлый луч, тонущий в жес-
тких бюрократических структурах.

- Поразительно! — Штаубе чистил яблоко перочинным но-
жом. - Никто из этих индюков не позволил себе протянуть руку
направо, коснуться надежного плеча, посоветоваться! Что это,
ебена мать? Эгоизм или страх?

— Обтростон, — ответил Рсброн после непродолжительного раз-
думья. 11оезд стал тормозить, за окном замелькали огни города.

— Свердловск, — Штаубе посмотрел в окно.

- Вы и здесь были?

— Ни разу, — засмеялся Штаубе. - 66 лет потребовалось, чтобы
доехать! Вот вам и Россия! Давайте выпьем за это!

— За дорогу дл иной в 66 лет?

— За нее! — Штаубе достал из рюкзака бутылку водки, стал от-
крывать. - Мне всегда нравились эти сумасшедшие российские
расстояния. Они как-то... возбуждают, правда?

Меня наоборот —угнетают. Кстати, Генрих Иваныч, вы смот-
рели по полосе?

- А как же! Еще угром, когда вы умываться пошли. Конус в
допуске.

— Сколько?

— 4, 7. Корень не виден.

Ребров удовлетворительно кивнул, пододвинул стакан:

— Что ж, в таком случае и выпить не грех.
В 9.12 стуком в дверь разбудила проводница. Ребров открыл, Она
вошла, поставила на стол чайник и стаканы:

- С добрым утречком! Что ж вы Омск проспали? Там на перро-
не такая торговля шла. рехнуться можно! Шапки волчьи но сто
рублей, платки пуховые всего за четвертной, валенки белые... как
с ума посходили! Вот что снимать надо!

— Ничего, в другой раз... хрипло пробормотал Шгаубе, под-
нимая с пола протез.

— А это что за река? — Сережа посмотрел с верхней полки.

— Иртыш.

— А почему она нс замерзла?

— Течет быстро, поэтому и не замерзла. Я через полчасика вам
еще чаю принесу.

Она вышла, громко хлопнув дверью.

- Как здесь гонят жарко! - Ольга откинула одеяло, потяну-
лась.

- Пар костей не ломит, Оленька, - сидя на диване, Штаубе
налил в стакан чаю, отхлебнул. — Ах, славно.

Ребров оделся, достал свой «дипломат», открыл, понюхал па-
кет с частью груди Леонтьева.

— Что, протухла? - спросил Штаубс.

— Нет. Все в порядке, — Ребров убрал «дипломат», взял поло-
тенце, тюбик с пастой, зубную щетку. — После завтрака бросим на
малой разметке. Сережа - разводящий.

Обедали в полупустом вагоне-ресторане. В ожидании десерта Оль-
га раскладывала на столе пасьянс «Могила Наполеона». Ребров
курил, глядя в окно, Сережа вертел кубик Рубика, Штаубе читал
вслух из «Князя Серебряного»:

♦ Множество слуг, в бархатных кафтанах фиалкового цвета, с
золотым шитьем, стали перед государем, поклонились ему в пояс
и по два в ряд отправились за кушаньем. Вскоре они возврати-
лись, неся сотни две жареных лебедей на золотых блюдах. Когда
съели дебелей, слуги вышли попарно из палаты и возвратились с
гремя сотнями жареных павлинов, которых распушенные хвосты
качались над каждым блюдом, в виде опахала. За павлинами сле-
довали кулебяки, курники, пироги с мясом и с сыром, блины всех
возможных родов, кривые пирожки и оладьи. Обед продолжался.
На столы поставили сперва разные ступени; потом журавлей с
пряным зельем, рассольных петухов с имбирем, бескостных уток
и куриц с огурцами. Потом принесли разные похлебки и двух ро-
дов уху: курячью черную и курячью шафранную. За ухой подали
рябчиков со сливами, гусей со пшеном и тетерок с шафраном.
Отличились в этот день царские повара. Никогда так не удавались
им лимонные кальи, верченые почки и караси с бараниной. Хо-
роши и вкусны были также зайцы в лапше, и гости, как уже ни
нагрузились, но не пропустили ни перепелов с чесночною под-
ливкой, ни жаворонков с луком и шафраном». Вот так, Ольга Вла-
димировна. А вы говорите — неплохая кухня.

— Не сложилось, — Ольга стала собирать карты.

Официантка принесла кофе и засохшие пирожные. Ребров сра-
зу расплатился, дав рубль на чай.

— Об это зубы сломаешь, — Ольга откусила от пирожного и
выплюнула,

— Раздадите нишим на полустанках, - зевнул Штаубе.

Поезд стал тормозить.

- Это Новосибирск,- Ребров взглянул на часы — Надо бы
выйти, воздуха глотнуть.

— Я - спать, — Штаубе встал, опираясь на палку.

Вернулись в купе, Штаубе лег с книжкой, Ольга, Ребров и Се-
режа оделись и вышли на перрон.

— Холодно как! — Сережа прижался к Ольге.

Проводница стояла рядом, лузгая семечки:

— Разве ж это холодно? Всего 28 градусов. Холодно, когда под
сорок.

К ней подошел мужик в драном полушубке:

— Хозяюшка, продай водки.

— Мы водкою не торгуем, - сплюнула она шелуху.

— Тридцатник дам.

Она отвернулась. Мужик отошел, скрипя валенками. К про-
воднице подошел дел в ватнике, развязал холщовый мешок:

- Ну-к, милая, глянь-ка!

В сетке лежала свиная голова.

— Сьтюдню наваришь - до масленицы не съядишь! — улыбался
дед.

— Когда резали? — проводница потрогала голову

— Завчера. Бери с мешком на здоровье.

Проводница подумала, вынула из кармана бутылку водки и дала
старику.

— Ну и вот! — Он спрятал ее за пазуху и отошел.
— Стоянка - пятнадцать минут!- Проводница подмигнула Се-
реже, схватила мешок и полехта в вагон.

А вокзал ничего. - Ольга смотрела на здание вокзала, — луч-
ше, чем у нас в Норильске Зайдем?

— Воздержимся, — Ребров закурил. >

— Ах, Витенька, какой ты осторожный! — Ольга взяла у него
изо рта папиросу, затянулась и, запрокинув голову, выпустила дым
вверх.

За 72 километра до Ачинска на станции Боготол в вагон №7 под-
сели трос железнодорожных рабочих в ватниках и желтых безру-
кавках.

- А в депо баили, что ты в декретном! — улыбнулся старший из
них проводнице. - Думаем, неуж последняя землячка с «Енисея»
сбежала'’ Никто чаем не напоит!

- Напою, только валенки оббейте1 - усмехалась проводница.

Стояший в коридоре Ребров подмигнул Ольге. Она взяла су-
мочку; открыла, вынула зеркальце и помаду и стала красить губы.

- Вы, Оленька, и без этого — Софи Лорен, - заметил лежащий
напротив Штаубе.

- Капиталистическое по семерке, - сказала Ольга.

Штаубе с кряхтением приподнялся. Сережа проворно слез с
верхней полки, сунул кубик Рубика в рюкзак.

- У тебя опять полным-полна коробочка? - спросил провод-
ницу рабочий помоложе.

- Да всего двенадцать человек! Занимайте любое купе, я сей-
час чаю принесу.

- Вот это - дело! - Рабочие вошли в первое купе.

Ребров вошел в свое купе и сел у открытой двери.

— А я-то думала, вы опять в Зерцалах подсядете, -проводница
наливала кипяток из гендера.

- Так тут заносы были - не расхлебаешь! С обеда чистили. В Ва-
гине три поезда встало.

Ребров посмотрел на часы:

— 22.16. На 17 мину) опаздываем. Всем собираться..

В Ачинске вошли двое пассажиров: мужчина в полушубке и
кубанке, с чемоданом, и женщина с двумя сумками, в белой дутой
куртке..

— Огаос, — тихо произнес Ребров, бледнея.
В 23.51 проехали Тарутино. Ребров кивнул. Ольга вынула из
сумочки пистолет, оттянула затвор:

— Всем на пол. Туг перегородки — пальнем проткнешь.

Оленька, мне кажется, они в бронежилетах, - пробормотал
Штаубе, устраиваясь на полу.

- Спасибо! — нервно усмехнулась Олыа, прыгнула в коридор
и дважды выстрелила в стоящего у окна рабочего. Он стал падать,
двое других выскочили в коридор с пистолетами в руках, открыли
огонь.

- Лягай! - крикнул позади Ольги человек, севший в Ачинске,
она бросилась на пол, стреляя по рабочим. Человек в кубанке дал
длинную очередь по рабочим из автомата, они повалились на пол.
Позади упавших, в тамбуре, показался милиционер с автоматом,
Ольга и человек в кубанке выстрелили, он упал. Из купе №8 высу-
нулся мужчина с пистолетом и выстрелил в женщину в белой кур-
тке, стоявшую с автоматом спиной к человеку в кубанке. Пронзи-
тельно вскрикнув, она ответила длинной очередью, мужчина стал
оседать в дверном проеме, его спутник начал стрелять из-за него,
но успевшая встать Ольга влепила ему в головудве пули, а человек
в кубанке щедро добавил из автомата. Продолжая вскрикивать,
женщина села на пол, выронив автомат.

- Василю, шо, зацепило? - переступив через ее ноги в унтах,
человек в кубанке двинулся по вагону, добивая пассажиров. —
У, блядовня! Поганцы!

Ольга рванула дверь второго купе, выстрелила в лицо спящей
женщины, бросилась к купе проводницы: та сидела на полу, дер-
жась за простреленную кисть, рядом валялся хрипящий «воки-
токи». Ольга разнесла его пулей, навела пистолет на проводницу.

— Как насчет чайку?

Покончив с пассажирами, человек в кубанке запер дверь там-
бура, вернулся к раненой подруге:

— Где тебя, Василю?

— Дай... — женщина икнула, изо рта ее хлынула кровь, заливая
белую куртку.

Ребров и Штаубе высунулись из купе.

- Што ж вы, гады, поховалися, як пацюки, а бабу воевать вы-
ставили?! - злобно повернулся к ним человек в кубанке.

— Так надо, — пробормотал Ребров.

— Так надо! А ну помогите хлопну! — он сменил рожок, подо-
шел к купе проводницы, возле которого стояла Ольга. — Ага. Вот
она, гарна дивчина — не пришей к пизде рукав! Сколько лягавых в
поезде?

— Не знаю, - морщилась от боли проводница, - они тут... и в
первом вагоне. Я ж ни при чем...

- И это тоже ни при чем? ОЯьга показала дулом на «воки-
токи».

- Это ихнее, — проводница всхлипнула, — они заставили. Го-
ворили — мать убьют...

- Не пизди своим ребятам, - усмехнулась Ольга.

- Микола... Ми...кола, — хрипела раненая женщина. Ребров
приподнял ее голову.

- Шо, Василю? - подошел Микола. - Царапнули, гады? Ничо,
довезем, лепило выходит.

— Микола . скажи Скобе... пускай мою долю не вкладывает...

- Так ты ж сама все скажешь, друг дорогой. Мыс тобой на та-
кие гастроли забуримся - оторвать и засохнуть!

Кровь снова хлынула изо рта женщины, она закашляла. В ближ-
нем тамбуре раздался свист. Ольга дернулась...

- Спокойно, це Марик, - Микола отвс! но свистнул. В тамбу-
ре показался Марик н зимней форме железнодорожника, с писто-
летом в руке. Переступив через труп милиционера, он поднял его
автомат, осмотрелся:

— Пу как тут?

— Та все путем. Тильки Ваську заменило.

— Багаж цел?

- Цел пока, - Ребров отпустил голову затихшей женщины.

— Корень у просеки тормознет, - Марик убрал пистолет в кар-
ман.

— Це розумно, - кивнул Микола.

— А Козулька? - спросил Ребров.

— В Козулькс вас ждут с гостинцами - усмехнулся Марик и
кивнул Миколе: — Готовь шугиху.

— Ща зробим! - Микола выволок из купе две сумки, набитые
бидонами с бензином и головыми шашками.

— Давайте багаж.

Марик. Ребров и Ольга вынесли все из купе в тамбур. Микола
стал разматывать бикфордов шнур.

— А это кто? - заглянул Марик к проводнице.

— Верныйдругмилиции, -усмехнулась Олы а, застегивая шубу.
- Ага, — Марик на секунду задумался, потом оторвал от про-
стыни кусок, — а ну, давай твою болячку

Девушка протянула руку, он быстро перевязал се, с силой затя-
нул узел. Она вскрикнула.

- Не боись, - он вытер испачканные кровью руки о пододе-
яльник. - А теперь - шевели копытами. С нами пойдешь. Как
чрезвычайный и полномочный представитель ментов.

— Дяденька, не надо! - поползла на коленях девушка. - У меня
в Красноярске мать больная, отец - инвалид войны!

— Будешь умницей - увидишь своих инвалидов. Это что у
тебя? — он пнул сапогом мешок со свиной головой.

- Кабан, - всхлипывала проводница.

- Чай где?

— Тут наверху.

Он открыл шкаф, стал вынимать пачки чая, сахара и печенья и
класть их в мешок с головой.

- Зроблсно, - Микола показал конец шнура.

— 11огоди, Марик выволок мешок в коридор. — Все в тамбур!

— Сережа, шапку! — Ольга толкнула мальчика, он побежал и
вернулся с шапкой на голове.

Поезд стал резко тормозить.

— Запалишь, когда рукой махну! — Марик открыл дверь, мо-
розный воздух ворвался в тамбур. - Давайте, господа! Тут снег глу-
бокий.

Первым прыгнул Реброве промежуточным блоком, потом Оль-
га с жидкой матерью, за ними Сережа с рюкзаком и Штаубе. С го-
ловы поезда трижды посигналили фонарем, Марик ответил кар-
манным фонариком, махнув Миколе.

— Пали!

— Палю! — Микола подже| шнур, выбежал в тамбур, подтолк-
нул автоматом проводницу.— А ну прыгай, коза!

Проводница спрыгнула, Микола и Марик последовавали за
ней. Вагоны дернулись, резко набирая скорость. Поезд ушел.

Ебаный в рот! — Штаубе вытер снег с лица, заворочался в
сугробе. - Приехали...

Кругом было темно. Мутная луна слабо высвечивала опушку
леса и невысокие сопки вдали.

- Как мать? - Ребров вытащил из снега промежуточный и по-
ставил на еле заметные шпалы.
— Нормалек! — Ольга с трудом подняла чемодан, крикнула: —
Сереж! Как вы там?

— О’кей! -крикнул Сережа.

Минут через пять подошли Марик стремя автоматами, Мико-
ла с мешком и прихрамывающая,Плачущая проводница. Марик
посветил фонариком:

— Как багаж9

- Все цело,— ответил Ребров.

- Палку потерял, - Штаубе рылся в сугробе. - Посвети!

Марик посветил:

- Поздновато тормознули. Придется до просеки пехом драть.

- Долго? - осматривался Ребров.

— Меньше километра.

- Нет ни хуя! - Штаубе приподнялся с колена. — Сереж, ты
хоть помоги!

В направлении ушедшего поезда слабо и коротко вспыхнуло,
донесся взрыв.

-О! Це в голове! — улыбнулся Микола. — Наша пыхнет побогаче.

Вскоре яркая вспышка озарила горизонт.

- О, це добре! - щелкнул языком М икола. — А то я вже завагал-
ся. О! Бувайте здоровы! - он снял кубанку и поклонился зареву.

— Палка... палка самшитовая, - не унимался Штаубе, - с 58-го
года!

- Найдем мы вам новую палку, - Марик выключил фонарь. -
Пойдемте, время дорого.

Штаубе плюнул, выбрался из сугроба, подхватив «дипломат»
Роброна и свой портфель. Марик взял у Ольги чемодан с жидкой
матерью, Микола и Ребров подняли ящике промежуточным бло-
ком. Двинулись по занесенному снегом железнодорожному пути.
Минут через двадцать сзади свистнули.

Стоп, - Марик поставил чемодан и ответно свистнул Их
догнали двое в форме железнодорожников; у одного на груди ви-
сел автомат Калашникова с обрезанным стволом, другой нес не-
большую сумку.

- Это ж надо, Марик, я там твой бинокль забыл! - заговорил,
улыбаясь и тяжело дыша, тот. что с автоматом. Когда байду пе-
ретаскивали, я его снял, шоб нс болтался, а потом тот поц со
шпалером навалился, короче, пока мы его с Корнем уговорили, я
ж просто совсем натурально забыл про бинокль!
— Бинокль... — Марик потряс уставшей рукой. — У нас вон Коля
Василя забыл.

— Шо такое? Грохнули?

— 1а зацепило его, Лютик. - Микола громко высморкался,
вытер руку о полушубок. — Они ж, гады, понапхались там, як чер-
ви в падали, не побачишь, виткела шмальнут! Тильки я першего
пришил, два других повылезло, пид сердце ему и влепили.

— Еб твою... — качнул головой Корень.

- А я ж ему так две понюшки и не отдал! - вздохнул Лютик.

- Мне отдашь,— устало усмехнулся Марик,- Вы в ресторан,
конечно, не заглянули.

Да ну когда ж нам было заглядывать, Марик!

- Скоба с нас шкуру спустит.

— Ресторан! - зло усмехнулся Корень. — Ладно, что живыми
выбрались. Дайте закурить кто-нибудь.

Ольга раскрыла портсигар, протянула. Корень, Лютик и Ми-
кола взяли по папиросе.

- Закурим, когда в лес войдем. - Марик поднял чемодан. -
Подождите, тут же рукой подать...

Прошли еше метров двести по дороге, свернули влево, по глу-
бокому снегу пересекли неширокую просеку и вошли в лес. Заку-
рили Марик свистнул. Невдалеке раздался ответный свист.

- О! - щелкнул языком Микола. - Добре, шо догадался... —
Прошли еше немного.

- Ку-ку! - из-за толстой сосны вышел парень в долгополой
шубе, большой мохнатой шапке, с двустволкой за плечом. Рядом
стояли две едва различимые в темноте лошади, впряженные в пару
саней.

Притопали! - засмеялся парень. — А я слышал, как жахнуло!

— Здорово, Витя, - морщась. Марик опустил чемодан. - Фу,
ебеныть...ну и багаж у вас, плечо вывихнешь...

- Мы не нарочно, - сказал Сережа.

— Ну как там, нормально все? Довезли?

- Василя убило, — Марик зажег погасшую папиросу.

— Во бля! Ментов много было?

— До хуя.

- Это были вовсе не менты, - проговорил тяжело дышащий
Ребров.

— А кто ж?— повернулся к нему Люсик. — КГБ, что ль?

- И не КГБ.
— А кто ж не був?

— Потом, все потом, — устало махнул Ребров.

— Ну, тогда поехали, — Марик подошел к лошадям. Проводни-
ца упала на колени:

— Дорогие, родненькие мои, отпустите! Я же ничего вам не сде-
лала, я и нс знаю ничего! Они ж мне нс сказали - кто они и отку-
да, вошли и пистолет наставили! Отпустите!

Она зарыдала.

— А ну лезь в сани, коза! — пнул ее Микола.

- Вы же меня убьете1 Ребята, милые! 11е надо! Я вам ленег при-
шлю! Отпустите, не убивайте! Я ребенка жду!

- Кому ты нужна - убивать тебя! - усмехнулся Марик, снимая
одеяло с лошадиной спины. - Мы баб не убиваем. Поебем слегка
ла отпустим. Ребенка нс заденем. Садись, не тяни резину.

Рыдающая проводница села в сани. Рядом с ней сели Марик,
Олыа с Сережей и Ребров с жидкой матерью. Остальные, подхва-
тив багаж, разместились на вторых, более просторных санях.

- Вить, езжай первым, - Марик разобрал мерзлые вожжи, дер-
нул, лошадь потянула сани влево.

- И-но! - Витя стегнул лошадь вожжами, сани со скрипом
выехали на недавно проложенную колею. - Слышь, там в низине
снегу навалило, я через камень ехал.

- Один хрен, Марик обмотал низ лица шарфом, набросил на
ноги одеяло, — давай через камень.

Поехали. Колея петляла меж деревьев, лошади тащили сани,
увязая по колени в снегу. Луна вышла из-за облаков и осветила
старый заснеженный хвойный лес.

— Долго ехать? — спросил Ребров.

— Часа три, - ответил Марик, сдвигая шарф. - Тайгу проедем,
потом нормальная дорога пойдет.

Минут сорок ехали молча за переполненными санями Вити,
где шел непрерывный оживленный разговор. Зажатая между Оль-
гой и Ребровым проводница периодически начинала плакать, по-
том затихала. Впереди лес пересекли столбы с натянутой колючей
проволокой.

— Это что? Лагерь?— спросила Ольга.

- Гам написано, - усмехнулся Марик, поднимая воротник.

Подъехали ближе. Па столбах виднелись одинаковые метал-
лические щитки:
ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН'
РАДИОАКТИВНОЕ ЗАРАЖЕНИЕ МЕСТНОСТИ’
ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!

Сани проехали меж двух столбов с перекушенной и обмотан-
ной вокруг них проволокой.

- А туг правда опасно для жизни? — спросил Сережа.

- Зимой не опасно, — Марик закурил.

— А почему?

— По кочану! - быстро ответил Ребров. — По витишгу.

Сережа замолчал. Ольга обняла его. прижала к себе и надвину-
ла шапку на глаза:

— Спи, младенец мой прекрасный.

- Сама ты спи! - пробурчал Сережа.

Спустились с сопки и выехали на широкую, заваленную сне-
гом дорогу с еле заметными следами саней.

Цс не дужс поганый шлях! - крикнул Микола.- Марик, до-
гоняй!

Витя свистнул, стегнул лошадь, она тяжело потрусила по сне-
гу. Марик стегнул свою, сани дернулись, лошадь побежала. Доро-
га пролегала по краю большой сопки, рядом с ней тянулись силь-
но покосившиеся и попадавшие телеграфные столбы с порван-
ной, спутавшейся проволокой. Луна светила ярко.

- Машины тут не ходят? - спросила Ольга, подмигнув Реброву.

- Двадцать семь лет, - ответил Марик.

— У меня рука болит! Я умру! Мне же нужно в больницу! — за-
рыдала проводница.

- Кровь течет? — Ольга помогла ей вынуть раненую руку из-за
пазухи железнодорожной шинели. Белая материя почти вся про-
питалась кровью.

- Я се нс чувствую! Она как немая! - плакала девушка.

— Да нс ной ты, скоро доедем, — Марик, ежась, сплюнул оку-
рок, — у нас доктор лучше любой больницы.

- Давай еше шарфом перетянем у локтя, - Ольга сняла свой
шарф и стала перевязывать ей руку.

Дважды дорогу перегораживали глубокие рвы, которые при-
ходилось объезжать по лесу.

- Воз гак, бля! Марик вел лошадь под уздцы, помогая ей
выбраться из снега. - Л под Козулькой вообще все перепахано,
пешком не пройдешь. Два ряда колючки...
Проехали еще километров 25, дорога обогнула крутую сопку и
сползла в широкую долину, почти все пространство которой за-
нимал покинутый город.

- А ну. Лена, поссы с колена! - крикнул Витя, вытянув лошадь
вожжами. Сани понеслись под гору» Микола засвистал. Марик стал
нахлестывать свою лошадь, поспевая за ними. Проехали скопище
ржавой заснеженной техники, обогнули развалившийся и пророс-
ший ельником кинотеатр «Саяны» и покатили по улице Чехова.
По краям улицы тянулись трехэтажные кирпичные дома с выби-
тыми окнами и провалившимися крышами. Здание магазина уто-
пало в елках и кустах; сквозь крышу стоящего возле него автобуса
рос кедр. Свернули налево и поехали по широкой улице Ленина.

- А как этот город назывался? - спросил Сережа.

— Как и река. Чулым, - Марик снял с лица шарф. - Повезло
вам, господа, с попутным ветром. Если б с сопок потянуло - пиз-
дец. Пришлось бы Скобе нас из саней ломами выковыривать.

Подъехали к пятиэтажному зданию горкома партии, Микола
свистнул. Дубовые створы главного подъезда отворились, из про-
ема вышел человек в пальто, шляпе и с двустволкой:

— Але, аде, и он замерз. Как спичечки.

Нс обращая на него внимания, Витя и Марик спрыгнули с са-
ней, взяли лошадей под уздцы и ввели в вестибюль горкома.

- Дслали-то вон как, - усмехнулся человек в шляпе, запирая
дверь на засов, — але, але и ладно.

В мерзлом вестибюле горели две керосиновые лампы. Вы-
брались из саней, стали снимать багаж.

- Воды согрел? - спросил Марик человека в шляпе.

- Воды согрел, волы согрел, волы согрел, - он стал распрягать
лошадь.

- Ой! Спину не разогнешь! - потянулся Витя.

— А это что такое?- Сережа подошел к вахтерскому столу, на
котором лежал мертвый заяц размером со свинью. Горбатая спи-
на зайца была покрыта шишкообразными наростами, темная от
крови морла шерилась желтыми передними зубами.

— Дары природы Саблезубый заяц, —кашлянул Марик, под-
хватывая мешок Толян, ты не перекармливай

- Корми, корми, а все равно - але. — Человек в шляпе завел
лошадь за стойку гардероба, поставил перед неи ведро с водой.

— Знсдо не первое: - зашипел Ребров на Ольгу.

- Стерильный' Тоже мне! - фыркнула на него Ольга.
Взяли багаж и спустились в подвал. Марик высветил фонарем
стальную дверь, постучал.

— Кто? - слабо донеслось из-за двери.

— Балдох! — крикнул Марик.

Массивная дверь отворилась, дохнув теплом и светом.

- Как лучшее! - усмехнулся Киселек, опуская ствол автомата
и отступая в сторону. — Буерцы, еби вашу...

-Ах ты, дубинчик, ах ты, попрыгуша-лягуша! - Лютик дохнул
ему в лицо.

- Киселек, а я березу видел, - подмигнул ему Витя, внося че-
модан с жидкой матерью.

— Га уси побачили ту березу! — засмеялся Никола.

- Буерцы, буериы! - улыбался Киселек, запирая дверь.

В подвальном помещении было до духоты натоплено, матовые
плафоны на потолке светили ровно, стены были обшиты полиро-
ванным деревом. Стали раздеваться в небольшом гардеробе.

— Господи, неужели в тепле? — Штаубе размотал шарф. — И сор-
тир теплый?

- А как же, — Марик стаскивал с себя тесную шинель железно-
дорожника. — Пока солярки хватит - ради бога.

Ольга помогла раздеться бледной, покачивающейся проводнице.

— Трюх, трюх к начальнику, - кивнул Киселек.

Ступая по синей ковровой дорожке, двинулись по коридору.
У всех обитателей подвала были аккуратно выбриты макушки го-
лов.

- Трюх, - Киселек остановился у двери с табличкой «2-й сек-
ретарь», постучал.

— Иди воруй! - закричали за дверью.

— Еб твою мать! — Марик переглянулся с Кисельком — Он
чего — уже?

— Мужик мужика на доске не возит! — засмеялся Киселек и
открыл лверь. Вошли в просторный кабинет, сплошь заваленный
всякой всячиной. В углу на матрасе сидел голый Скоба и смотрел
видео. Рядом с ним лежал большой станковый пулемет с заправ-
ленной лентой. Голова у Скобы была обрита, на макушку был при-
леплен круглый пластырь Он неотрывно смотрел в телевизор,
который показывал «Касабланку'».

- Трюх, трюх, кто в теремочке живет?— проговорил Киселек.

- Иди воруй! - закричал Скоба так громко и протяжно, что его
потное, татуированное тело затряслось.
— Миш, мы гут гостей привели, - осторожно заговорил Марик.

— Иди вору-у-уй! — закричал Скоба.

— Пухначев и Мензелинцев, — громко произнес Ребров.

— Иди вору-у-уй!

— Средмашевские разработку. проект №365, — продолжал
Ребров.

Иди вору-у-уй! Иди вору-у-уй! Иди вору-уй! — Скоба вско-
чил и навел на Реброва пулемет. Марик оттолкнул Реброва в сто-
рону, схватил Миколу за волосы и швырнул его в противополож-
ный угол кабинета:

— Серый!

- Иди вору-у-у-у-уй! - нажал на гашетку Скоба. Крупнокали-
берные пули искромсали тело Миколы.

- Смотри, задень мне только проводку, - раздался спокойный
голос в селекторе, стоящем на захламленном столе.

- Или воруй? - Скоба бросил пулемет, понюхал свои пальцы.

Ноги проводницы подкосились, она упала на пол.

- Марик, кого? — спросили в селекторе

- Миколку, док, - Марик снял с селектора засохший кусок
хлеба и бросил на пол, - он Василя подставил.

- Иди вору-у-уй! -заревел Скоба.

— Я вам всегда говорил, что хохлы люди ненадежные, - про-
должал голос. - Сколько денег?

- Тыши две, док.

- Поздравляю, - усмехнулся голос. - А поесть?

— Да тоже немного, вздохнул Марик,-док, тут девка вполне
сбательна. Она шас отрубилась ненадолго.

— Понятно, зевнул голос. - Ладно, заходите по одному.
А Сусанин - марш, марш на кухню.

Корень подхватил мешок и, недовольно бормоча, вышел.

- Иди воруй! Воруй! Воруй! — кричал Скоба.

— Пухначев и Мензелинцев! - Ребров подошел к столу, накло-
нился к селектору. - Пухначев и Мензелинцев!

- Ну слышали уже, что вы кричите, - раздалось в ответ, и се-
лектор выключили.

— Миш, ты скажи тогда Толяне, пусть этого лидера сволокет
наверх, - Марик кивнул на подплывающий кровью труп.

- Или воруй! - резко выкрикнул Скоба, прыгая на матрац.

Вышли в коридор. Прошли немного и остановились у двери с
табличкой «1-й секретарь».
- Первый заинька, — Киселек погладил макушку Марика, —
прыг, прыг.

Марик вошел, Киселек закрыл за ним дверь:

— Второй заинька будет как у мамки. Побрызгай.

Вторым вошел Витя.

— Третий пукало залезет, и все! - засмеялся Киселек, обнажил
выбитые зубы.

- Так я ж охуеваю. Кисель, - взволнованно пробормотал Лю-
тик, входя.

- А после и батончики, — усмехнулся Киселек, скрываясь за
дверью вслед за Лютиком.

Что вы делаете?! - зашипел побледневший Штаубе на Реб-
рова.

- Витя, Витя! — Ольга сжала его руку. — Они могут ничего не
знать! Зачем нам тянуть? Делай мост, милый!

Нс мешай гс, — Ребров освободил руку и открыл дверь. Они
вошли в просторный чисто убранный кабинет. За рабочим столом
сидел док. Рядом сего креслом на коленях стоял Киселек, что-то
бормочущий и хватаюший дока за колени.

- Руки, руки, док шлепнул его по руке, протер ему спиртом
выбритую макушку, подождал минуту, смазал макушку зеленова-
той жидкостью.

— Птичкину, птичкину, миленький... — бормотал Киселек,
вздрагивая.

Стоящий рядом Коля стал придерживать его голову. Док запу-
стил руку в резиновой перчатке в десятилитровую стеклянную
банку, покопался в прелой листве и вынул толстого голубовато-
серого слизняка.

- Птичкину, птичкину, птичкину! - затрясся Киселек. Док по-
садил слизняка ему на макушку. Коля поднял всхлипывающего
Киселька с колен и подвел к длинному столу, за которым непод-
вижно сидели рядом Марик, Лютик и Витя. Слизняки на их ма-
кушке еле заметно шевелились. Коля посадил Киселька ралом с
Витей.

Дай на четверых пока, - сказал док, снимая перчатку с руки.

Коля вынул изпотрепанноготубусадвеметровыеспипы, про-
тер их спиртом. Сидящие за столом подняли левые ладони. Про-
ткнув их по очереди в точке хэ-гу, Коля нанизал ладони на спи-
цу. Сидящие подняли правые ладони. Коля нанизал их на дру-
гую спицу.
— Дай тридцать, чтоб нс ныли потом, — док обвязывал горло
банки марлей.

Коля включил реостат, отрегулировал, подсоединил его клем-
мы к концам спиц. Сидяшис за столом затряслись. Слизняки на
их головах стали розоветь. Когда цци стали цвета спелой вишни,
Коля выключил реостат. Сидящие бессильно повалились на стол.
Коля надел резиновую перчатку, снял слизняков с их голов, сло-
жил в банку синего стекла и закрыл крышкой. Док тем временем
вырезал из перцового пластыря четыре кружка, подошел к сидя-
щим. Коля протер их макушки спиртом, док налепил на них круг-
лые пластыри. Пока Коля вынимал из рук спины, док достал из
сейфа конусообразный войлочный футляр, запертый на мини-
атюрный висячий замок. Отперев замок, он открыл футляр и вы-
нул узкую золотую пирамиду, вершина которой была из серебрис-
то-зеленого металла. Набрав шприцем из пузырька прозрачной
жидкости, док с силой воткнул иглу в вершину и выпустил жид-
кость в пирамиду.

Ну, нс, неваляшки... - Коля стал шлепать сидяших по ще-
кам. — Па-а-адъем! Ждать не будем.

Они постепенно очнулись.

- Быстро, быстро! - док хлопнул ладонью по столу. - Кто клин
сосет?

— Я, — прошептал Киселек.

- Я, - прошептал Лютик.

— Трение?

- Я, - прошептал Витя.

- Я, — прошептал Марик.

Док передал пирамиду Кисельку, который сразу же стал сосать
вершину. Коля протянул Вите и Марику две одинаковые эбони-
товые палки. Витя и Марик встали на колени друг против друга,
уперлись лбами и стали быстро тереть палками шеи.

— Док, можно, я по-бслому сегодня? — спросил Коля.

- 11огоди, сейчас с бабой поможешь, лок убрал шприц и пу-
зырек.

— В столярке опять? — тоскливо спросил Коля.

— Да, да, — док вышел в коридор.

— Слушайте! Вы нам наконец уделите внимание? - двинулся
за ним Ребров.

— Да, да, пойдемте, сейчас... — док прошел по коридору, отпер
ключом дверь столярной мастерской, вошел, включил свет. Реб-
ров, Штаубс, Ольга и Сережа вошли за ним. Коля привел поша-
тывающуюся проводницу и стал быстро раздевать ее.

- Сейчас, сейчас, - док успокаивающе кивнул Реброву, взял
ремень и стянул голые локти девушки у нее за спиной. Девушка
бс крикнула.

- Не бойсь, больно не будет, - Коля расстегнул ее черную юбку.

- Я беременна! -заплакала девушка.

— То-то я смотрю, живот... — Коля дернул юбку.

— У меня мать больная, ребята, отец инвалид! Вы меня отпус-
тите?

- Отпустим, — кивнул док, роясь в инструментах.

- Ваш... этот сказал - поебем и отпустим, а ребенка не заде-
нем... ребята, я денег пришлю! — зарыдала она.

Поебем и отпустим, это точно. Ребенка не заденем. Это я
гарантирую. Давай, — док подошел к столярному станку.

Коля подволок голую девушку, они быстро зажали ее голову в
деревянные тиски Она громко закричала.

— Да не бойсь ты, не больно ведь, — Коля слегка ослабил за-
жим. Док приложил к затылку девушки электрорубанок, включил.
Девушка завизжала. На пол посыпалась костная стружка.

— Все, все, - он выключил рубанок, осмотрел отверстие в за-
тылке и стал расстегивать брюки. Девушка визжала, кровь тонкой
струйкой протекла по ее спине.

Док приспустил брюки, стянул трусы и направил свой напряг-
шийся член в отверстие:

— Милая....

Член вошел в череп девушки, выдавив часть мозга. Девушка
замычала, засучила голыми ногами.

- Милая, милая, милая, - док задвигался, облокотившись на
станок.

Девушка мычала. Кровь и мозговое вещество стекали по спи-
не. Ноги ее судорожно задергались, в промежности показалась
кровь, она выпустила газы.

Милая, милая, ми-и-ила-а-ая, застонал док, прижимаясь
лицом к станку

Мы ебем наверняка, - улыбнулся Коля, перебирая инстру-
менты.

Док громко застонал и замер. Девушка молча дергалась. Док
приподнялся, член его с чмокающим звуком вышел из черепа. Он
подошел к табуретке, на которой стояла кастрюля. Коля подал ему
обмылок и скупо полил воды из бутылки.

- Ой. ой... - вздохнул лок, неторопливо обмывая член.

- Птичьи гнезда! — засмеялся Коля.

- Пухначев и Мензелинцев! выкрикнул Ребров, теряя терпе-
ние. — Пух-на-чев! Мен-зе-лин-цев!

— Который раз вы это повторяете? — усмехнулся док.

— Любезный, мы что вам - бедные родственники?! - дернулся
Штаубе. — Попрошайки?! Я вам в отцы гожусь!

— Мы уже час потеряли!

- Вам все равно до рассвета ждать придется, - док вытер член
поданным Колей полотенцем. - Ночью к ангарам нс пройти.

— А с фонарями? — спросил Ребров.

- Костей не соберете. Там все на соплях, все валится

— А как же... какого хуя мы надрывались?! - воскликнул Штаубе.

- Не надо при мне выражаться, — поморщился док, застегивая
штаны. - Грудь у вас?

- У нас.

- Покажите.

Ребров открыл «дипломат», вынул пакет с частью груди Ле-
онтьева, протянул доку. Док развязал пакет, посмотрел:

- Так. Шрамик, волосики, сосочек. Под Новый год лично це-
ловал... Коль, это вместе с чувихой — наверх.

Он бросил пакет на пол. Коля разжал тиски станка, труп пова-
лился на пол.

- Еше б чуть-чут ь, и родила! - Коля подмигнул Ольге и развел
ноги трупа. В окровавленных гениталиях виднелась головка ре-
бенка.

[де промежуточный? - док вышел в коридор.

- Вон там, - Ребров двинулся за ним. Возле комнаты Скобы
ползали Марик и Витя. Из открытой двери доносился плач То-
ляпы.

- Сюда, - док поднял промежуточный, вошел в комнату связи
и поставил ящик на стол. — Ой, ну и махина...

- Ьольненько... больничко... - плакал Голяпа.

— Открывайте, — док отпер несгораемый шкаф,

Ребров открыл промежуточный. В дверь вползли Марик и Витя.
Док вынул из шкафа блит и патрон, стал свинчивать.

— Господи, - пробормотал Штаубе, - а я думал... господи!
Ребров повернул рычаг поперечной подачи, сдвинул гнек на 3,
перевел рейку на 2. Марик поцеловал сапог дока.

— Пшел, — док отпихнул его сапогом.

- Больнаааа! Боольнааа! - закричал Толяпа.

— Заприте дверь, пробормотал док, подходя и склоняясь над
промежуточным.

Ольга заперла дверь. Док вставил блит в осевое гнездо, стал
осторожно поворачивать. Ребров тронул рыча< продольной пода-
чи. Гнек заврашался, блит стал погружаться в гнездо.

И без всякой электроники, — усмехнулся док, — только не
форсируйте.

- Как же! - радостно бормотал Ребров, — 6, а потом 8 и на па-
раклит.

Марик подполз к доку и поцеловал его сапог. Ребров перевел
подачу на 6.

- Иди воруй! Иди воруй!  застучал в дверь Скоба.

Блит погрузился до красной риски. Ребров перевел подачу на
8, оттянул параклит.

- Иди воруй! Иди воруй! — стучал Скоба.

— Сволочь... завтра пошлю лес валить! — крикнул док.

Марик подполз к ногам Ольги. Блит погрузился до главной
отметки. Ребров снял подачу, перевел гнек на 0 и облегченно вы-
дохнул:

- Хоп.

Ольга потянулась к сумке, но Марик схватил ее за ноги, дер-
нул. Она упала, Витя схватил сумку.

- Стоять, - док выхватил из кармана пистолет, навел на Реб-
рова, попятился к двери, отпер. В комнату с оружием в руках вор-
вались остальные обитатели подвала.

А, блядише! Задергалась, падло! — Марик боролся с Ольгой,
выкручивая ей руку.

- Руки за голову! - скомандовал Толяпа и молниеносным уда-
ром сбил Реброва с ног.

Штаубе и Сережа подняли руки.

Во, — Витя вынул из Ольгиной сумки пистолет, протянул То-
ляпе. Толяпа, не глядя, сунул пистолет за пояс, оттолкнул Штау-
бе, подошел к промежуточному:

-Ну?

- Все, все сделали, - замахал руками док. - Кончай их на хуй.

— А замок?
— Что замок? Замок сами откроем.

-Ты?

— Ну... все вместе. Откроем, откроем.

— Откроем? Ай-яи-яй... — Толяпа удивленно покачал головой
и ударил дока ногой в грудь. Док полетел на пол.

Ген, про замок пацан знает, - сказал Скоба, - Леонтьев на
него указал.

- Сходи под хуй со своим Леонтьевым, - Толяпа закрыл про-
межуточный.

Марик заломил Ольге руку и сел ей на ноги:

— Вот так, стерва.

Толяпа схватил Сережу за волосы:

- Ну? Скажешь про замок?

- Хуй тебе! Хуй тебе! закричал Сережа, вырываясь.

Толяпа швырнул Сережу на пол:

- И не только хуй. Яйца, глаза, уши - все отдашь, пока не ска-
жешь. Ташите его в душевую. А этих обшмонать и в кондей. Рыба,
Вальтик — отвечаете за них.

Киселек и Лютик уволокли Сережу.

- Не скажет ваш выпиздень - станем из вас кишки тянуть, -
Толяпа пнул сапогом Ольгу. - А тебе я пиэду разорву Лично.

Реброва, Ольгу и Штаубс обыскали и втолкнули в темную пус-
тую кладовую Витя запер их на ключ Корень приташил скамью,
приставил к двери. Они сели на скамью.

- Он мне сломал что-то, - Ребров в темноте ощупывал себя, -
ой, больно...

- Так просраться! - выдохнул Штаубе. - Все просрать и прос-
сать в одну минуту! Ольга Владимировна, где вы были со своей
реакцией?

- А вы где были... гады, гады, гады! Витя! Как же так?! Почему
они не знали9 Витя! Витя!

Ребров молчал Донесся душераздирающий крик Сережи.

— Галы! Гады! - Ольга заколотила в дверь. Козлы ебеные!
Отпустите его'

- Отпустим,— донеслось из-за двери. - Выпотрошим и отпустим.

— Мудак вонючий! Говно!

— Будешь тявкать - выгоню на мороз.

Сережа закричал.

— Гады! Что они с ним сделают? Витя! Ну что ты сидишь! - она
толкнула его в темноте.
— А! — вскрикнул Ребров. — Больно... Наверно, это Голубев. Да.
Я не проверил по раскладке его ряды. Он мог знать Леонтьева.
62,1 — это не клэно, это, погоди... нет! - он подполз к двери.—
Погодите! Откройте! Его нельзя трогать! Нельзя разрушать!

— Влипли, влипли! Тьфу, ебаный ты в рот! -плевался Штау-
бе. - Мордой и в говно! На тебе! Дышите глубже, мудачье!

— Сереженька... гады! Он не знает ничего! Козлы тупые! Вы же
все погубите! Открой, козел!

— Я вот тебе открою, - отозвался жующий Витя.

- Все! На хуй... - Штаубе задрал штанину и стал на ощупь от-
стегивать протез. — Взорвусь на хуй. Хватит.

- Как? Что вы? — рассеянно спросил Ребров.

- У меня граната в протезе. Давайте все разом. Сил нет... на хуй
эти фундаменты...

- Какая граната? - Ольга коснулась потной головы старика.

- Обычная... хуй ее знает какая, давайте, милые. Все равно
помирать, Оленька...

— Подождите... где?

— Тут, в основании, проволоку удалить, а в трубке шнурок...
милые, давайте головами на протез, а я за шнурок дерну.

- Ну-ка. дайте, — Ольга забрала у Штаубе протез, зашептала: —
Какое оружие у этих двух?

— У одного пистолет, у другого... не помню. Оленька, милень-
кая, они вам пизду разорвут, а нас в мозги выебут, давайте взо-
рвемся!

Тише, неорите. Ползите в дальний угол, Витя, быстро туда.
Уши заткните, рты откройте.

— О.ля, Оля!

— Ползите, я ждать не буду! Она вставила трубку протеза в
дверную ручку, постучала в дверь. - Ребят, простите меня! У меня
для вас очень важное сообщение!

— Слушаем вас, товарищ баба! - усмехнулся Витя.

Ольга вытянула проволоку, дернула за шнурок и бросилась в
угол.

Взрыв разнес дверь. Ольга выбежала в задымленный коридор,
выхватила из кармана изуродованною взрывом Вити пистолет
Макарова. В противоположном конце коридора из душевой вы-
бежали Марик. Киселек и Коля. Стоя на коленях, Ольга открыла
огонь. Марик упал, Киселек и Коля ответили из автоматов. Ольга
бросилась в противоположную кладовую комнату. Ребров схватил
за ногу дергающегося, окровавленного Корня, втянул в кладовую.
Штаубе вытащил у него из-за пояса наган, стал стрелять, высовы-
ваясь из-задвсри. Автоматная очередь вспорола дверной косяк нал
его головой. Штаубе спрятался.

Бросьте мне, не переводите патроны! -крикнула Ольга. Шта-
убе бросил ей наган.

- Бегите к лестнице! - Ольга выпустила из нагана четыре пули,
одна из которых попала Коле в грудь. Штаубе запрыгал в прихо-
жую. махая пустой штаниной. Ребров, хромая, бросился за ним.
Толян дал длинную очередь, две пули попали Реброву в правый
бок. у Штаубе на левой руке отлетел указательный палец. Ольга
бросила опустевший наган, выстрелила пистолета. Пуля разорва-
ла Толяпе щеку.

- Мочить! Мочить! Мочить! — закричал он, скрываясь волной
из комнат. В коридоре появился Скоба с пулеметом. Ольга броси-
лась в прихожую, к двери, вверх по лестнице. Штаубе тащил за
руку Реброва:

— Ну, ну!

Ольга схватила Реброва за другую, они поволокли его наверх.

- Промежуточный... делать надо по 19...- кашлял Ребров.

— Да ебись в рот ваш промежуточный! Из нас решето сделают!

- Спрячьтесь возле лошади, там темно! Они все за мной на-
верх, а вы в подвал! - Ольга побежала на второй этаж. Штаубе с
Ребровым скрылись в вест ибюле. Скоба первым выбежал из под-
вала на лестницу и дал очередь.

— Соси хуй. козел! - закричала сверху Ольга.

Скоба, Киселек и Лютик ответили огнем. Куски мрамора и
штукатурки подстели вниз.

- Хули шмалите в молоко, давай за ними! крикнул Толяна.
Скоба. Киселек и Лютик побежали наверх.

— Иди в буфет и встань там у лестницы. - сказал Толяпа доку.
Док побежал направо от вестибюля. Толяпа оторвал от рубашки
кусок, приложил к щеке:

— Ебать тебя...

Взял автомаз левой рукой и пошел налево по коридору. Ольга
вбежала на четвертый этаж, пронеслась по коридору и встала за
колонной в холле. Вокруг было холодно, но не темно: луна свети
ла сквозь большие, полуразбитые окна холла. Ольга вынула обой-
му, сосчитала патроны: два в обойме, один в стволе. Быстро при-
целилась в углы окна, прошептав:
— Тук, тук, тук.

На лестнице послышался шорох. Ольга сняла сапоги, взяла в
левую руку. Киселек осторожно двигался вдоль стены коридора,
держа автомат наготове. Дойдя до первой двери, он распахнул ее
ногой, вбежал, осмотрел комнату и сразу выбежал. Когда он при-
близился к холлу, Ольга издала громкий гортанный звук и броси-
ла сапоги налево Киселек дал очередь в сторону упавших сапог,
Ольга прыгнула из-за колонны направо, выстрелила. Пуля попа-
ла Кисельку в левое плечо, он закричал, нажал на спусковой крю-
чок. Ольга сделала два стремительных прыжка, выстрелила. Пуля
попала ему в левый бок, он кричал, ведя стволом за Ольгой, она
прыгнула за колонну, пули разнесли мраморную облицовку. Ки-
селек упал на колени, потом вскочил, побежал, упал за другую
колонну, хрипло позвал:

— Батон! Вася!

Ольга снова издала гортанный звук, выбежала из-за колонны.
Киселек выстрелил, Ольга прыгнула вправо, влево, вправо, подбе-
жала к его колонне, встала за ней. Киселек подтянул под себя ноги,
приподнялся на колени. Ольга пронзительно закричала, выглянула
из-за колонны слева, он выстрелил, она прыгнула вправо, изогну-
лась, вытянула руку и выстрелила ему в лицо. На лестнице послы-
шался топот. Ольга бросила пистолет, схватила автомат, пробежала
по коридору, прыгнула в открытую дверь. Скоба и Лютик подошли к
трупу. Скоба присел, повернул к свету изуродованное лицо трупа:

- Даешь по кабинетам, я прикрою.

Лютик стал по очереди осматривать комнаты. Когда он загля-
нул в библиотеку, Ольга закричала. Лютик дат очередь по стелла-
жам с книгами. Стоящая за шкафом Ольга нажата спуск: длинная
очередь прошила шкаф. Лютика, окно в холле. Ольга побежата в
глубь библиотеки. Скоба переступил через дергающегося Лютика
и открыл огонь из пулемета. Ольга бросилась на пол. Скоба дви-
нулся но проходу между стеллажей, стреляя короткими очередя-
ми. Крупнокалиберные пули кромсали книги, лента волочилась
по полу Лежа за поваленным стеллажом. Ольга взяла покрытую
толстым слоем пыли книгу, бросила через проход. Скоба замер,
присел на корточки. Ольга взяла другую книгу, кинула подальше.
Скоба снял со стеллажа книгу, кинул. Ольга взяла книгу, села, на-
вела автомат на проход. Скоба брал книги и кидал вперед. Одна из
них попала в Олыу Ольга кинула свою книгу. Скоба дал длинную
очерель веером, прислушался. Ольга сложила губы трубочкой и
издала мягкий гонкий звук. Скоба двинулся но проходу. Пулемет-
ная лента шуршала но полу. Ольга замолчала. Скоба остановился.
До Ольги оставался один стеллаж.

- Знаешь, я ни хера с бабами не могу; — сказала она. Скоба
шагнул к ней из прохода, навел пудрмст:

— Ну-ка.

Ольга бросила автомат, встала:

— Они всегда первыми.

— А ты думала — рябью? - злобно усмехнулся Скоба. - Пла-
точница хусва! Ну-ка топай сюда.

Ольга прошла по проходу к двери:

- Можно, я сапоги надену?

- Иди! - он подтолкнул ее стволом пулемета. Они вышли в
холл, Ольга нашла сапоги, стала натягивать.

- Про Сашку сама придумала, или хреновья твои подучили?

Ольга молчала.

— Топай прямо.

Она пошла по коридору, дуя на озябшие руки. Возле запасной
лестницы остановилась.

- Топай вниз, - подтолкнул ее Скоба. Ольга опустилась на ко-
лени:

- Погоди...

- Ну!

— Погоди... я не могу так Погоди! Там послойная окраска!

Я же нс могла все придумать! Нельзя ведь сразу!

- Вали вниз! - Скоба толкнул ее ногой. - Слой мне еще про
шкалу!

- Я не могу сразу! - зарыдала Олыа, - Там метки! Я не машина!

- Вали, не теряй время!

Олыа стала спускаться по темной лестнице. Скоба двинулся
за ней.

- Там метки! Нельзя! Нельзя! - рыдала она.

Едва они прошли третий этаж, сзади раздалась автоматная
очередь:

— Ложись!

Пули сбили с потолка штукатурку. Ольга бросилась на пол.

- Свои, - Скоба повернулся к Голяпе и дал длинную очередь.

Толяпа перелетел через перила, рухнул на ступени

Ольгин пистолет выскочил у нс!х> из-за пояса, закувыркался
вниз по ступеням.
— Там еще один! — закричала Ольга.

Скоба посмотрел наверх. Ольга вскочила, прыгнула через пе-
рила вниз.

— Сидеть! - Скоба открыл огонь. Ольга прыгнула на площад-
ку, подняла пистолет, побежала вниз. Снизу раздалась автоматная
очередь, пули просвистели рядом с Ольгой. Она бросилась за угол.

- Сидеть, блядь! Сидеть, платочница! - Скоба спускался по
лестнице, непрерывно стреляя. Ольга сняла пистолете прсдохра
цителя. Снизу дали очередь, пули ударили в стену рядом. Скоба
замер. Стреляные гильзы прыгали по ступеням. Снизу свистнули.
Скоба ответно свистнул. Кровь Толяпы закапала с третьего этажа
вниз, замерзая на лету. Льдинки сыпались в темноте возле Ольги-
ных ног. Ольга прыгнула вправо, упала, перекатилась в коридор.
Сверху и снизу стали стрелять. Она вскочила, понеслась по кори-
дору.

— Размажу, блядь! Сидеть! - закричал Скоба.

Добежав до конца, Ольга распахнула торцевую дверь и оказа-
лась в большом зале для заседаний. Стекла в широких окнах были
выбиты, сугробы покрывали ряды гнилых кресел. Увязая по ко-
лени в снегу. Ольга пробежала по проходу, вспрыгнула на поди-
ум, перемахнула через провалившийся стол с клочьями истлев-
шего красного сукна и встала за массивный мраморный бюст
Ленина. Скоба вбежал, дал очередь веером. Ольга дважды выст-
релила из-за ленинского плеча: первая пуля срикошетила от пу-
лемета Скобы, вторая попала ему в правое бедро. Он закричал,
бросился в сугроб, привстал и открыл огонь. Мраморные оскол-
ки полетели от бюста, Ольга бросилась на пол, проползла до раз-
валившегося рояля, стала целиться, но прямо перед ней из гни-
лых обломков вывалилась огромная, бугристая крыса с корот-
ким, но необыкновенно толстым хвостом, тяжело прыгнула с
подиума и не торопясь побежала. Ольга вскочила и, визжа, стре-
ляла в крысу до тех пор, пока пистолет не щелкнул, выбросив
ствол.

- Вот спасибо. — раздался сзади голос дока. — одной тварью
меньше.

Ольга обернулась. Док вышел из пролома в заднике, навел на
нее автомат:

— Вась! Свои.

— Размажу, блядь! Размажу, пизда! — Скоба выбрался из сугро-
ба, захромал к подиуму.
- Нс надо, Витя! — закричала Ольга, с ужасом глядя за спину
дока. Док оглянулся, Ольга прыгнула к нему, схватила автомат за
ствол, задрала вверх, очередь ударила в потолок. Другой рукой
Ольга вцепилась в лицо дока, они упали,

— Мне. мне. блядь! — Скоба лоХромал до подиума, отбросил
пулемет, полез на борющихся. Док ударил Ольгу кулаком по голо-
ве. но выпустил автомат, Ольга рванулась в сторону. Скоба схва-
тил ес за ногу, дернул к себе, она скользнула по мерзлому вспу-
ченному паркету. Скоба навалился, впился зубами в ес щеку, она
закричала, нащупала спусковой крючок, ткнула дулом в локоть
Скобы: его рука отлетела в зал, он завыл, изо рта вывалился кусок
Ольгиной шеки, Ольга вырвалась, док ударил ее ногой в лицо, она
отлетела к бюсту, выронив автомат, док бросился к нему.

- Бляа-а-а-а-адь! - Скоба схватил пулемет за ствол, размах-
нулся, Штаубс трижды выстрелил в него из пистолета, Скоба с
криком упал с подиума, док бросился за бюст, Ольга вцепилась в
него, Штаубе запрыгал к бюсту, док выстрелил, очередь разорвала
свитер у Штаубе под мышкой, Штаубе выстрелил, падая, пуля
попала доку в плечо, Ольга схватила его за рот, потянула вниз, док
упал, ударил ее автоматом, Штаубе дополз до бюста, выстрелил,
пуля оторвала у дока подбородок, задела Ольгину руку, Штаубе
схватил дока за голову, стал бить об угол бюста:

- Не дыши! Нс дыши! Нс дыши!

Ольга схватила автомат, оттолкнула Штаубе, выстрелила доку
в лицо, мозг и кровь брызнули на бюст.

Там Виктор чуть живой, - Штаубе бросил пустой пистолет,
встал, оперевшись о бюст.

- А Сережа?..

— Живой, снять надо, пошли.

Они сползли с подиума, обнявшись двинулись по проходу, но
Штаубс упал:

— Ебаный ты... Оленька, идите, я доползу.

Ольга повесила автомат на шею, зачерпнула снега, приложила
к разорванной щеке:

— Лезьте мне на спину.

— Да нет, не надо...

— Лезьте, ну, лезьте! Лезьте! - закричала она. Штаубе повис на
ней, она пошла. Миновали дверь, коридор. В вестибюле спугнули
двух о!ромных крыс, объедающих труп проводницы, спустились
в подвал. Голый Сережа висел в душевой на крюке, воткнутом под
ключицу. Ребров сидел в углу, зажимая свои раны.

- Я держу, - Штаубе обнял Сережины ноги. Ольга перестре
лила веревку; Сережа свалился в руки Штаубе.

- Сереженька, - Ольга вытянула крюк, Сережа застонал.

— У меня... плывет, - бледный Ребров закрыл глаза, потряс го-
ловой. - Малую раскладку... быстро.

Ольга принесла портфель, вынула развертку, расстелила на
полу. Штаубе передал Реброву эбонитовый шар, Ребров выпустил
его из окровавленных пальцев. Шар остановился на «службе».
Олыа положила одну пластину на 3, другую на 7. Штаубе тронул
жезлом красное. Ольга подтянула Сережу к развертке, стала шле-
пать по щекам:

— Сереженька, раскладка, Сереженька...

Сережа открыл глаза. Кровьтекла из-под ключицы тонкой струй-
кой. Ольта вложила мелок ему в руку, он провел им по «стене-затво-
ру» и выронил Ребров сдвинул сегмент к «большому», тронул шар.
Шар показал «доверие». Ольга переставила правую пластину на 29.
Штаубе прошел кольцом красное. Ольга вложила мелок в Сережину
руку. Сережа пометил «стену-дом». Ребров ткнул пальцем в«нед-ко
рень», сдвинул сегмент к «пресечению», тронул шар.. Шар показал
«паузу». Ольга переставила левую пластину на 2 Штаубе тронул жез-
лом желтое. Сережа потерял сознание. Ольга тряхнула его:

- Сереж! Последний круг.

Штаубе шлепнул его по иссеченным ягодицам:

- Не подводи, немного осталось.

— Мне... совсем плохо, торопитесь... - Ребров лег на спину.

Ольга стала бить Сережу' по щекам:

- Ну! Ну! Ну!

— Будите его, - тяжело выдохнул Ребров и закашлял.

Ольга открыла душ, подволокла Сережу. Холодная вола потек-
ла по его лицу, Штаубе тряс его ноги, пачкая кровью, текущей из
отстреленного пальца:

— Вставай, миленький! Вставай, Христа ради!

Сережа не шевелился. Штаубе впился зубами него ногу', Олыа
била по щекам, брызгая водой.

- Крюк... -сказал Ребров, глядя в потолок.

— Ага... Ольга бросила Сережу, связала псрсстреленную ве-
ревку морским узлом. Штаубе воткнул крюк Сереже в рану, под
ключицу, Ольга потянула веревку:
— Милый, пожалуйста, Сереженька!

Сережа закачался над полом. Штаубе схватил его за мошонку:
— Проснись, стервец!

Сережа застонал. Ольга опустила его, подтянула к развертке,
Штаубе положил мелок ему на ладонь.

- Сережа, я прошу тебя, —проговорил Ребров, приподнимаясь.
Сережа сжал мелок:

— Спина... больно..

Ольга повернула его мокрую голову к развертке. Ссрсжа уро-
нил руку с мелком на «стену выход». Ребров оттянул по семи, сдви-
нул сегмент на поле, тронул шар. Шар показал «прыжок».

Штаубе перекрестился, отшвырнул жезл. Ольга выдернула крюк
из-под Сережиной ключицы. Ребров встал, держась за сгену:

— Генрих Иваныч... найдите там фомку... или стамеску.

Штаубе запрыгал в коридор. Ольга подобрала Сережину одеж-
ду, стала натягивать на него свитер.

- Не надо, — Ребров шатаясь вышел в коридор.

Олыа потащила Сережу за ним. Ребров вошел в кабинет дока,
схватился за письменный стол, стал отодвигать, закашлял, брыз-
гая кровью.

- Ну что ты, мудак! - Ольга бросила Сережу, оттолкнула Реб-
рова, отодвинула стол.

Вошел Штаубе, опираясь на две лопаты. За поясом у него тор-
чали две стамески.

— Спина... — слабо заплакал Сережа.

- Трет ья паркет ина от угла, - Ребров перевернулся на спину. -
Промежуточный, жидкую мать...

Ольга выбежала. Штаубе загнал стамеску в паркет, отковырнул
паркетину: в проеме показался металл.

— Есть, Штаубе стал быстро разбирать паркет. Ольга приво-
локла ящик с промежуточным блоком и чемодан с жидкой мате-
рью, бросилась помогать Штаубе. Под паркетом оказался боль-
шой стальной квадрат, притянутый восемью мощными болтами.
Штаубе и Ольга вывинтили болты, поддели стальной лист стамес-
ками, сдвинули. 11од ним был люк с винтовой задвижкой и четы-
рехзначным наборным замком.

— Витя! - Ольга толкнула Реброва, он подполз к люку:

- 4242.

Штаубе набрал, отвернул задвижку, потянул:

— Помоги.
Ольга вцепилась в кольцо задвижки. Люк медленно отворился.

—Витенька! Витенька! — Ольга бросилась целовать бледное лицо
Реброва.

- Там ступени, - Штаубе заглянул вниз, - и темно. У этих га-
дов где-то фонарик был.

— Момент! Я помню! - Ольга выбежала и вернулась с электри-
ческим фонарем Марика.

— Вниз, вниз... — бормотал Ребров.

Ольга спустилась по ступенькам в просторный бункер, светя
фонариком, крикнула:

- А тут подвал и нет ничего!

— Вниз... — Ребров закашлялся. Штаубс подволок Сережу к
люку. Ольга поднялась, приняла его. Потом спустили Реброва,
промежуточный и жидкую мать.

— Сегменты, - пробормотал Ребров.

— Чьи? — Ольга и Штаубе переглянулись.

— Все.

Ольга вынула из кармана свой и Сережин, Штаубе забрал у
Реброва, пошарил в карманах:

- Есть.

Ребров прижался лицом к бетонному полу:

— Разложите по углам... в порядке иерархии. Большой шкалой
к центру бункера., красным краем к правым сторонам... ко всем
правым...

Ольга и Штаубе двинулись к углам.

- Они мне ноги отрезали? приподнялся на руках Сережа. —
Где мои ноги?!

- Здесь, здесь, - бормотал Штаубе.

— Дестнитку... через концевое...

— Крестом?

-Да.

Через минуту дестнитка была продета во все четыре сегмента.
Ольга достала шарие, пустили по нитке. Шарие покатилось, мяг-
ко жужжа.

— Плывет... там я дальше нс знаю... — шептал Ребров, - но гам...
там просто уже...

Вы это корректируйте. — Штаубе следил фонарем за шарием.

— Нога... ноги! — плакал Сережа, трогая в темноте свои голые
ноги.

- Натянули слабо, — бормотал Штаубе.
Шарие остановилось.

— Витя! Что теперь? - Ольга склонилась над подрагивающим
шарием.

— Я... точно нс знаю... — шептал Ребров.

Штаубе осветил пол под шарием?тронул еле заметный выступ,
который оказался стальной пластиной, замаскированной под бе-
тон. Штаубе сдвинул пластину. Под ней была замочная скважина.

— Ключ?

— На... шее... — прошептал Ребров.

Сережа рыдал.

— Ключ! Ключ! - закричала Ольга.

- На шее... - шептал Ребров.

Она бросилась к нему, пошарила на шее, сняла цепочку с плос-
ким длинным ключом, передала Штаубе. Он вставил ключ в сква-
жину, повернул. Послышалось гудение, пол дрогнул и поехал вниз.

— Едем, Витя! - Ольга гладила его по голове. Спуск в бетонную
шахту был долгим: освещенное отверстие люка сузилось, превра-
тилось в слабый огонек, он пропал вотьме. Пол остановился. Ольга
посветила фонарем: кругом бетонные стены, в одной из них ме-
таллический шит с замочной скважиной. Штаубе вынул ключ из
скважины в полу; передал Ольге. Она вставила ключ, повернула.

Щелкнула пружина, шит сдвинулся, открыв металлическое
углубление со сложным профилем и множеством отверстий.

— Витя, смотри! - Олыа светила в углубление.

Лежащий на полу Ребров не отвечал.

— Виктор Валентиныч... — подполз к нему Штаубе, — коррек-
ция.

Ребров молчал. Штаубе перевернул его на спину. Ольга посве-
тила: полуприкрытые глаза Реброва были неподвижны.

- Витя! Витя! Витя! - Ольга стала бить его по щекам.

— Холодно... — плакал Сережа.

- Погоди, я понял, - Штаубе подполз к ящику с промежуточ-
ным блоком, - посвети-ка...

Ольга посветила. Штаубе открыл ящик, стал вывинчивать кре-
пежные винты.

— Оль. Оль, мне гвозди вбили! - зарыдал Сережа, подползая к
се ногам. — Оль. ты нс скажешь? Не скажешь?

— Отстань! - крикнула Ольга.

Сережа рыдал, зажав себе рог. Штаубе стал вынимать проме-
жуточный из ящика:
— Помогите...

Ольга помогла ему.

— Догадался, додумался, старая жопа! - засмеялся Штаубе Они
поднесли промежуточный кетене и вставили в углубление. Про-
филь промежуточного совпадал с профилем углубления. Шгаубс
повернул рычаг поперечной подачи, сдвинул гнек на 3, перевел
рейку на 5, оттянул параклит:

- Что на раскладке было перед «прыжком»?

— «Пауза».

Штаубе тронул рычаг продольной подачи. Гнек завращался.
Штаубе перевел параклит на автореверс, сдвинул рейку на 7. Ког-
да красные риски параклита и гнека совпали, он потянул кольцо.
Раздался свист; все оси погрузились в гнезда, стена задрожала и
поехала вправо. Как только она достигла крайнего положения,
послышалось гудение движка, в открывшемся пространстве
вспыхнул свет. Штаубе вцепился в чемодан с жидкой матерью,
пополз с ним вперед. Ольга поволокла Сережу и Реброва. Они
оказались в просторном бетонном бункере. Посередине стояли
четыре разделочных пресса ПРМ-118. В пол была вмонтирована
никелированная воронка.

— Господи, помилуй. . Господи, помилуй... — крестясь, Штаубе
подполз к воронке, подтянул чемодан с жидкой матерью, стал ста-
меской срывать замок.

— А вы взорваться хотели!.— нервно засмеялась Ольга и разры-
далась.

— Все, все. Господи, все... - Штаубе вытянул пробку, наклонил
чемодан. Бурая жидкость потекла в раковину.

Ольга разделась, стянула с Сережи свигер. Мальчик закричал.

— Милый, потерпи немного... нет! Я не верю! Сереженька! Витя!
А вдруг не сработает?! За что! За что же нам?! рыдала Ольга.

— Все. все... - Штаубе бросил опустевший чемодан, стал раз-
деваться.

Ольга подняла Сережу, положила его на станину пресса.

— Оль, уже? — спросил он.

— Да. милый, - она вложила его неподвижные, посиневшие
ноги в крепежные углубления. — А руки — туда...

Сережа сунул руки в крепежные отверстия.

- Раньше времени тоже... не надо... голый Штаубе подполз к
Реброву, принялся развязывать шнурки на его ботинках.
- Штаубе, милый, я не могу! — засмеялась Ольга, размазывая
кровь по лицу. — Мы пришли’

- Не надо раньше... помогите мне... - Вдвоем они раздели Реб-
рова, уложили на станину.

- Там рычаг... — Штаубе полез НЙ свой пресс.

- Я знаю, — Ольга повернула красный рычаг на прессе Ребро-
ва, потом на прессе Сережи.

Штаубе дотянулся до своего рычага, повернул:

- Быстро надо...

Ольга бросилась к своему прессу, легла, повернула рычаг. Прес-
сы заработали. Их головки стали опускаться, раскрываясь.

- Оль! - позвал Сережа.

- Молчи! Молчи! - радостно плакала Ольга.

— Вот... - Штаубе закрыл глаза, облизал потрескавшиеся губы.

Граненые стержни вошли в их головы, плечи, животы и ноги.
Завращались резцы, опустились пневмобатареи, потек жидкий
фреон, головки прессов накрыли станины. Через 28 минут спрес-
сованные в кубики и замороженные сердца четырех провалились
в роллер, где были маркированы по принципу игральных костей.
Через 3 минуты роллер выбросил их на ледяное поле, залитое жид
кой матерью. Сердца четырех остановились:

6, 2, 5, 5.
Владимир Сорокин

Собрание сочинений в трех томах
Том 2

Ведущий редактор — М. Котомин
Художник - А. Бондаренко
Корректор - Г. Лсланянц
Компьютерная верстка - М. Гришина

Подписано Ъ печать 13.11.2002.

Формат издания 60 х 90 ‘/и-
Гарнитура Ньютон Печать офсетная.
Бумага офсетная. Усл.псч л. 54,0. Тираж 10 000 экз.

Заказ № 621

ООО «Издательство Ад Маргинем»
113184, Москва. 1-й Новокузнецкий пер., д. 5/7,
тел./факс: 951-93-60, е-таИ: а<1-тагрйппе1.ги

ИД №06255 от 12.11 2001

Отпечатано в полном соответствии с качеством
предоставленных диапозитивов
на ГИПП «Уральский рабочий»
620219, Екатеринбург, ул. Тургенева, 13
ф	Быстрый доступ

и Надежная связь
(	I- Качественный сервис

1п1егпе1 ргомбег	шимлппег.ги

Услуги подключения к сети
1ЫТЕЙМЕТ

: для частных лиц	:---

ДОСТУП ПО ТЕЛЕФОННОЙ ЛИНИИ - Фа1ир
(с повременной оплатой / без учета времени)

ПОДКЛЮЧЕНИЕ ЛОКАЛЬНЫХ СЕТЕЙ ЖИЛЫХ ДОМОВ

~ для организаций	~

ПОСТОЯННОЕ СОЕДИНЕНИЕ
- по выделенным каналам
- по коммутируемой линии

- пользователям РНпет	-

РАЗМЕЩЕНИЕ

У\ЛЛ/\Л/-серверов и У\ММ/-страниц

Бесплатная поддержка прокси
и почтовых серверов на базе ОЬЛХ систем

Подключение, консультации,
прием платежей:
с 10.00 до 22.00

Москва, 1 -й Хвостов пер., д. 11 -А, оф. 105,111

(095)238*39*22,232*17*30, 916*70*09
Оптовая торговля
«Клуб 36’6»

Москва, Рязанский пер., д. 3, этаж 3
Телефон/факс (095) 265-13-05,
267-29-69, 267-28-33, 261-24-90
Тел.: (095) 523-92-63, 523-25-56

Факс:523-11-10

Е-таИ: с1иЬ366@айа.ги

Фирменный магазин
«36’6 — Книжный двор*

(мелкооптовая и розничная торговля)
Проезд: Рязанский пер., д. 3, этаж 1
(рядом с м. «Комсомольская»
и «Красные ворота»)
Тел.: (095) 265-86-56, 265-81-93

Книжная лавка «У Сытина»

• 125008, Москва,
проезд Черепановых, д. 56
Тел: (095) 156-86-70
Факс: (095) 154-30-40
Е-таП; 8уйп@айа.ги;

тГо@яуе81.сот

Интернет-магазин

(доставка в любую страну)
11Нр:// илум'.куеж.сот


сяетовл/ То


Тридцатая любовь Марин

Сердца четырех

'апупет