8Р1
С50
Смирнова-Чикина Е. С.
С 50 Поэма Н. В. Гоголя «Мертвые души».
Комментарий. Пособие для учителя. Л.,
«Просвещение», 1974.
319 с. с илл.
Обстоятельный историко-бытовой комментарий, составляющий
вместе с литературным комментарием основное содержание книги,
расширяет сведения изучающих «Мертвые души» в разнообразных
областях истории, быта, языка. Комментарий показывает на
конкретном материале, в чем именно заключалось освобождающее
воздействие «Мертвых душ» на умы и сознание современников.
8Р1
60501-046
103(03)-74

РАБОТА ГОГОЛЯ НАД ПЕРВЫМ ТОМОМ
«МЕРТВЫХ ДУШ»
«Мертвые души» — гениальное творение Гоголя—•
тесно связано с именем Пушкина и создавалось под его
влиянием. Пушкин дал Гоголю сюжет «Мертвых душ».
Гоголь рассказал об этом в «Авторской исповеди»:
Пушкин «отдал мне свой собственный сюжет, из
которого он хотел сам сделать что-то вроде поэмы и
которого, по словам его, он бы не отдал другому никому.
Это был сюжет «Мертвых душ» (S, 440) 1.
1 В книге с обозначением тома и страницы вводятся в текст
ссылки на следующие издания:
К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 1955—1902.
B. И. Л е н и н. Полное собрание сочинений, 1958—1965.
Н. В. Гоголь. Полное собрание сочинений. М. — Л., Изд. АН
СССР, 1937—1952.
C. Т. Аксаков. Собрание сочинений в 5-ти томах. М.,
Гослитиздат, 1966.
П. В. Анненков. Литературные воспоминания. М.,
Гослитиздат, 1960.
В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений. М., Изд. АН
СССР, 1953—1958.
А. И. Герцен. Собрание сочинений в 30-ти томах. М., Изд.
АН СССР, 1954—1966.
М. Горький. Собрание сочинений в 30-ти томах. М.,
Гослитиздат, 1949—1956.
И. И. Панаев, Литературные воспоминания. Л., Гослитиздат,
1950.
Т. П. Па ссек. Воспоминания. «Из дальних лет», т. 2. Изд. 2-е.
Спб., Изд. А. Ф. Маркса, 1901.
А. Ф. Писемский. Собрание сочинений в 9-ти томах, т. 9. М.,
Изд. «Правда», 1959.
5

Это все, что известно о передаче сюжета К Передача
сюжета произошла вскоре после выхода из печати
«Арабесок» и «Миргорода» и появления статьи Белинского
«О русской повести и повестях г. Гоголя» в
сентябрьских книжках «Телескопа» за 1835 г. В ней Белинский
писал: «Гоголь владеет талантом необыкновенным,
сильным и высоким. По крайней мере, в настоящее время
он является главою литературы, главою поэтов;
становится на место, оставленное Пушкиным» (/, 306).
Статья Белинского обрадовала молодого автора.
П. В. Анненков рассказывает, как слова Белинского
подействовали на Гоголя: он «был доволен статьей, и
более чем доволен: он был осчастливлен статьей» (175).
Вскоре Гоголь получил благословение Пушкина на
создание большого произведения. «Он уже давно
склонял меня приняться за большое сочинение», — писал
Гоголь впоследствии. «Как с этой способностью
угадывать человека и несколькими чертами выставлять его
вдруг всего, как живого, с этой способностью, не
приняться за большое сочинение! Это просто грех!» —
говорил ему Пушкин (6\ 439).
С другой стороны, реакционные журналисты
обрушились на Гоголя за реализм повестей «Миргорода» и
якобы ненаучные исторические и
литературно-эстетические статьи Гоголя в «Арабесках». О. Сенковский
видел сущность таланта Гоголя в создании карикатур и
шуточных историй, отрицал идейное содержание его
рассказов2.
А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений. М. — Л., Изд. АН
СССР, 1937—1949.
A. О. Смирнова. Записки, дневник, воспоминания, письма.
М., Изд. «Федерация», 1929.
Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений, т. I—
XVI. М., Гослитиздат, 1939—1953.
Г. А. Г у к о в с к и й. Реализм Гоголя. М. — Л., Гослитиздат,
1959.
B. В. Виноградов. Язык Гоголя и его значение в истории
русского языка. — В сб.: «Материалы и исследования по истории
русского литературного языка», т. III. M., Изд. АН СССР, 1953, стр. 25.
1 В настоящее время твердо установлено, что все россказни
о похищении якобы Гоголем сюжета «Мертвых душ» у Пушкина
выдуманы впоследствии и не соответствуют действительности.
2 «Библиотека для чтения», 1835, т. IX, февраль, отд. «Новые
книги», стр. 3—14.
Ь

В статьях булгаринской «Северной пчелы»
повторялись хвалы Сенковского Гоголю за то, что «карикатуры
и фарсы, всегда остроумные и забавные, всегда удаются
автору «Миргорода» 1.
В то же время содержание повестей Гоголя
осуждалось как ненужные и вредные для общества картины
«заднего двора человечества».
В «Московском наблюдателе» С. П. Шевырев брал
Гоголя под свою очень своеобразную защиту и хвалил
его за открытие «клада простодушного, искреннего, ни
у кого не занятого и неистощимого смеха», в основе
которого якобы лежит «безвредная бессмыслица жизни»,
которую Гоголь «имеет от природы чудный дар...
обращать в неизъяснимую поэзию смеха»2.
Среди этого шума мнений и высказываний, похвал и
порицаний Пушкин и Белинский помогли Гоголю
выбрать верный путь для дальнейшего творчества в духе
сатирического, обличительного направления
критического реализма. «Гоголь... руководимый Пушкиным,
встал однажды на верный путь»,— сказал впоследствии
А. М. Горький3.
В 1835 г. Гоголь начал работу «над большим
сочинением» и немедленно известил об этом Пушкина:
«Начал писать «Мертвые души». Сюжет растянулся на
предлинный роман и, кажется, будет сильно смешон. Но
теперь остановил его на третьей главе. Ищу хорошего
ябедника, с которым бы можно коротко сойтись. Мне
хочется в этом романе показать хотя с одного боку всю
Русь» (10, 375). Вскоре Гоголь прочел Пушкину первые
главы «Мертвых душ». Он сам рассказал об этом:
«Когда я начал читать Пушкину первые главы из
«Мертвых душ» в том виде, как они были прежде, то Пушкин,
который всегда смеялся при моем чтении (он же был
охотник до смеха), начал понемногу становиться все
сумрачнее и сумрачнее, а наконец сделался совершенно
мрачен. Когда же чтение кончилось, он произнес
голосом тоски: «Боже, как грустна наша Россия». Меня это
1 «Северная пчела», 1835, № 73 и 115, отд. «Новые книги».
2 «Московский наблюдатель», 1835, кн. 2, март, отд. «Критика»,
стр. 398—400.
3 А. М. Горький. История русской литературы. М.,
Гослитиздат, 1939, стр. 136.
7

изумило. Пушкин, который так знал Россию, не
заметил, что все это карикатура и моя собственная выдумка!
Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из души, и
вообще душевная правда, и в каком ужасающем для
человека виде может быть представлена тьма и пугающее
отсутствие света. С этих пор я уже стал думать только
о том, как бы смягчить то тягостное впечатление,
которое могли произвести «Мертвые души» (S, 294).
Рукопись первоначальной стадии работы не
сохранилась (5, 882). Дальнейшая работа над «Мертвыми
душами» замедлилась. Зима 1835 и весна 1836 г. ушли на
создание комедии «Ревизор», постановку ее на сцене
Александрийского театра в Петербурге и печатание.
Уезжая за границу в июне 1835 г., Гоголь увез с собой
наброски первых глав «Мертвых душ» (не более
шести); он ехал с целью «глубоко обдумать своя
обязанности авторские, свои будущие творения» и написать
всю поэму.
Осенью Гоголь жил в Швейцарии в Веве, на берегу
Женевского озера, и там возобновил работу,
переделывая старое, обдумывая новые главы. Зиму 1837 г.
Гоголь провел в Париже. Работа над поэмой радовала его.
Он сам рассказал о ней, а так же и о развитии сюжета,
в котором теперь хотел создать как бы энциклопедию
русской жизни: «Я принялся за Мертвых душ, которых
было начал в Петербурге. Все начатое переделал я
вновь, обдумал более весь план и теперь веду его
спокойно, как летопись... Какой огромный, какой
оригинальный сюжет! Какая разнообразная куча! Вся Русь
явится в нем!.. Мне совершенно кажется, как будто я
в России: передо мною все наши, наши помещики, наши
чиновники, наши офицеры, наши мужики, наши избы,
словом вся православная Русь. Мне даже смешно, как
подумаю, что я пишу Мертвых душ в Париже» (//,
73—74).
Живя за границей, Гоголь продолжал чувствовать
свою связь с родиной и писал поэму, сатирически
изображая все плохое и низкое в жизни страны. Он
понимал, что не простят ему этого, что «восстанут на (него)
новые сословия и много разных господ», но мужественно
выполнял свой долг писателя-гражданина. Гоголя
волновала беспокойная политическая атмосфера Парижа.
«Жизнь политическая, жизнь вовсе противоположная
в

смиренной художнической, не может понравиться таким
счастливцам праздным, как мы с тобою. Здесь все
политика..,»— писал он Н. Я- Прокоповичу (//, 81).
Гоголя привлекала в столице Франции только яркая и
многообразная театральная жизнь: «Только в одну
жизнь театральную я иногда вступаю: итальянская
опера здесь чудная! Гризи, Тамбурини, Рубина, Ла-
блаш — это такая четверня, что даже странно, что они
собрались вместе» (11, 81). В его письмах то и дело
встречаются отклики на театральные события того
времени; парижские впечатления отразились позже в
повести «Рим».
В феврале Гоголь узнает о- гибели Пушкина и,
пораженный и взволнованный этим несчастьем, уезжает
в Италию. А. Н. Карамзин, сын писателя, оставил нам
свидетельство о страшном впечатлении, которое
произвела гибель Пушкина на Гоголя: «Трогательно и жалко
смотреть, как на этого человека подействовало известие
о смерти Пушкина. Он совсем с тех пор не свой. Бросил
все, что писал, и с тоской думает о возвращении в
Петербург, который опустел для него» К
Больше месяца Гоголь не писал никому — не мог.
Только в конце марта, уже из Рима, написал П. А.
Плетневу о поразившей его утрате: «Что месяц, что неделя,
то новая утрата, но никакой вести хуже нельзя было
получить из России. Все наслаждение моей жизни, все
мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Ничего
не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не
писалась без того, чтобы я не воображал его пред собою.
Что скажет он, что заметит он, чему посмеется, чему
изречет неразрушимое и вечное одобрение свое, вот что
меня только занимало и одушевляло мои силы... Боже!
Нынешний труд мой, внушенный им, его создание.. Я не
в силах продолжать его. Несколько раз принимался я за
перо — и перо падало из рук моих. Невыразимая
тоска!..» (//, 88—89).
Только в апреле 1837 г. он взялся за прерванную
работу, опять связанную для него с мыслями о Пушкине:
«Я должен продолжать мною начатый большой труд,
1 «Старина и новизна», 1914, кн. 17, стр. 298—299. Указано
в книге М. Гуса «Гоголь и николаевская Россия». М., Гослитиздат,
1957, стр. 196.
9

который писать с меня взял слово Пушкин, которого
мысль есть создание и который обратился для меня с
этих пор в священное завещание» (11, 97).
В Риме, где Гоголь прожил два года, по временам
путешествуя по Европе, работа продолжалась, все более
захватывая его. Сохранился рассказ самого Гоголя об
одном из удивительных эпизодов работы над первым
томом. Н. В. Берг вспоминает, как Гоголь, грустно
улыбаясь, рассказывал среди друзей: «Помолчавши
немного, он сообщил следующее: «Со мной был такой
случай: ехал я раз между городами Дженсано и Альбано,
в июле месяце. Среди дороги, на бугре стоит жалкий
трактир, с бильярдом в главной комнате, где вечно
гремят шары и слышится разговор на разных языках. Все
проезжающие мимо непременно тут останавливаются,
особенно в жар. Остановился и я. В то время я писал
первый том «Мертвых душ», и эта тетрадь со мной не
расставалась. Не знаю, почему именно в ту минуту,
когда я вошел в этот трактир, захотелось мне писать.
Я велел дать столик, уселся в угол, достал портфель и
под гром катаемых шаров, при невероятном шуме,
беготне прислуги, в дыму, в душной атмосфере, забылся
удивительным сном и написал целую главу, не сходя с
места. Я считаю эти строки одними из самых
вдохновенных. Я редко писал с таким одушевлением» *.
Мало-помалу Гоголь успокоился и вошел в жизнь
русских в Риме. Настроение его было веселое и ровное,
творческая работа, видимо, шла успешно. Только
тяжелое материальное положение мучило его, и он в
апрельском письме к Жуковскому писал, что начинает «верить
тому, что прежде считал басней, что писатели в наше
время могут умирать с голоду... Я думал, думал и
ничего не мог придумать лучше, как прибегнуть к
государю» (//, 97—98), И он просит Жуковского хлопотать
за него о пенсионе, какой получали русские художники
в Риме, чтобы «продолжать мною начатый большой
труд, который писать с меня взял слово Пушкин» (//,
98). Этого пенсиона Гоголь не получил.
Если в Париже Гоголь проводил время в обществе
своего давнего друга А. С. Данилевского, А. О. и
1 Н. В. Б е р г. Воспоминания о Н. В. Гоголе. — В кн.: «Гоголь
в воспоминаниях современников». М., Гослитиздат, 1952, стр. 505—506.
10

М. Н. Смирновых, встречался с А. И. Тургеневым,
A. Н. Карамзиным, поэтами Адамом Мицкевичем и
Б. Залесским, то в Риме он попал в светское общество
Репниных, Балабиных, познакомился с кн. 3. А.
Волконской. Здесь же, в Риме, он подружился с
художником А. А. Ивановым, встречался со многими русскими
художниками: Ф. А. Моллером, Ф. И. Иорданом,
И. С. Шаповаловым и другими. Он часто посещал
мастерскую А. А. Иванова, который работал над
огромной картиной «Явление Христа народу».
С А. О. Смирновой и ее мужем М. Н. Смирновым,
с ее братом А. О. Россетом он прожил некоторое время
в Баден-Бадене, немецком курорте, где Смирнова
лечилась и развлекалась, где в ее салоне собиралось
светское общество. Правда, Гоголь держался вдали от
веселящегося дворянства, но, бывая ежедневно у
Смирновой, должен был встречаться с ее знакомыми. Об
отношении Гоголя к аристократам говорят строки из
его письма к Погодину, где он пишет о нежелании
«выносить надменную гордость безмозглого класса людей,
которые будут передо мною дуться и даже мне
пакостить» (11, 92).
У Смирновой же, в июле 1837 г., Гоголь прочел
начальные главы «Мертвых душ». Кроме хозяйки салона
при чтении были В. А. Соллогуб, А. Н. Карамзин и
B. П. Платонов. Это было, по-видимому, первое
ознакомление читателей с новым произведением. Содержание
прочитанного неизвестно. Возможно, что Гоголь взял со
слушателей слово, что они будут молчать о слышанном,
как это он делал постоянно.
Из Баден-Бадена, лечение водами которого мало
помогло ему, Гоголь едет опять в Рим и живет в нем
с осени 1837 до лета 1838 г. Все это время он
усиленно работает над поэмой. «Тружусь и спешу всеми
силами совершить труд мой», — писал он друзьям
(Ц 148).
Все так же Гоголь восхищается древним городом,
осматривает его руины, произведения искусства, храмы,
Колизей, все так же любуется «серебряным» небом
Италии, ее сияющим солнцем, все так же нравится ему
застывшая, как ему кажется, жизнь Рима: «будто бы
я заехал к старинным малороссийским помещикам...
Везде доселе виделись мне картины изменений. Здесь
11

все остановилось на одном месте и далее нейдет»
(//,95).
Гоголь- не интересуется общественной жизнью
Италии, как бы не замечает владычества Австрии над ней,
нигде Гоголь не отметил начавшегося в 30-х годах
освободительного движения итальянского народа во главе с
Гарибальди и Мадзини. Его впечатления от Италии
были односторонни и неполны, хотя он сильно любил
Рим и его народ.
Гоголь занимается итальянским языком, уроки
которого брал еще в Париже, знакомится с итальянским
народом, отмечает его меткие поговорки и остроты,
увлекается сонетами транстеверинского поэта Белли, и в то
же время в его уме, в его воображении неизменно стоят
картины русской жизни, образы русских людей. Все так
же может он повторить свои слова из письма к
Погодину; «Непреодолимою цепью прикован я к своему, и
наш бедный, неяркий мир наш, наши курные избы,
обнаженные пространства предпочел я лучшим небесам,
приветливее глядевшим на меня» (//, 92). Он дродол-
жает писать «Мертвые души».
Во второй половине 1837 — начале 1838 г. Гоголь
ездит то в Женеву, то в Милан, Флоренцию, опять
в Рим, в Неаполь, наконец, в Париж. Там Гоголь читал
«Мертвые души» у А. И. Тургенева, который отметил
это в своем дневнике 1838 года: «24 октября... Гоголь
был у меня и читал отрывок из романа своего «Мертвые
души». Верная, живая картина России, нашего
чиновного дворянского быта, нашей государственной и
частной, помещичьей нравственности... и смешно и больно...» \
По-видимому, Гоголь читал в Париже эти главы и
другим своим соотечественникам.
В сентябре 1838 г. он возвращается в Рим, куда
приезжают Жуковский, Шевырев и, наконец, Погодин.
Первом в Риме появился Шевырев. Он стремится
сблизиться с Гоголем, выказывая ему свое преклонение
перед его гениальностью; в то же вреАмя продолжает
попытки повлиять на направление творчества Гоголя,
толкуя его произведения как собрание смешных анекдотов
и комических сценок из русской жизни.
1 М. Гиллельсон. Н. В. Гоголь в дневниках А. И.
Тургенева.— «Русская литература», 1963, № 2, стр. 138. .
12

Узнав, что Гоголь пишет «Мертвые души», Шевырев
опять попробовал воздействовать на него, поднеся ему
в торжественной обстановке званого обеда на вилле
Гонзаго у кн. 3. А. Волконской маску итальянского
комедиографа Гольдони и стихотворение «К Г (оголю)».
В нем Шевырев опять утверждает значение в
творчестве Гоголя веселого, безвредного смеха, пишет, что
несется «далекий, резвый, сильный, добрый хохот с брегов
Невы, с брегов Москвы родимой. И хохот тот — веселья
чудный пир, которым ты Россию угощаешь» К При
чтении стихотворения присутствовали 3. А. Волконская,
В. А. Жуковский, граф М. Ю. Вьельгорский, скульптор
Бруни и другие2, поддержавшие стихотворца
аплодисментами. Гоголь благодарил Шевырева, но, видимо, не
читал ни ему, ни приехавшему позднее Погодину
первых глав «Мертвых душ». По крайней мере, Погодин
записал в дневнике 24 марта 1839 г.: («Вечер у кн.
Волконской), куда обещал придти Гоголь и прочесть что-
нибудь из новых своих сочинений. Мы прождали его
понапрасну»3.
Зато Жуковскому, любимому и уважаемому, в
котором он видел истинного друга Пушкина, Гоголь
прочел в декабре 1838 г. главы о приезде Чичикова в
город NN, о Манилове и Коробочке. Чтения продолжались
три вечера4. Гоголь показывал Рим своим друзьям,
сначала Жуковскому, потом Погодину и Шевыреву, с
которым сблизился и перешел на ты. Вместе с Жуковским
они писали пейзажи Рима. В Риме же испытал Гоголь
новое горе: смерть молодого Иосифа Вьельгорского, у
постели которого он провел многие ночи, описанные им
впоследствии в «Ночах на вилле».
Здоровье Гоголя требовало лечения. Баденские воды
не помогли, и теперь он поехал в Мариенбад и Ганау,
где познакомился с Н. М. Языковым, связи которого
в молодости с Пушкиным привлекли его к больному
поэту. Внутренний мир Языкова, его идеология, как и
идеология Жуковского, были чужды и далеки Пушкину,
и роковой ошибкой Гоголя было признание их
воззрений сходными со взглядами Пушкина. Гоголь впитывал
1 «Москвитянин», 1842, № 1, стр. 16—17.
2 «Дневники В. А. Жуковского». Спб., 1901, стр. 463.
я М. П. Погодин. Год в чужих краях, ч. II. М., 1844, стр.83.
4 «Дневники В. А. Жуковского». Спб., 1901, стр. 463.
13

высказывания, ошибочно считал речи консервативные,
часто мистические, Жуковского и Языкова
продолжением слов великого русского поэта, реалиста и человека,
всю свою жизнь стоявшего на самых передовых
идейных позициях. Гоголь подружился с Языковым.
В Мариенбаде Погодин познакомил его с Д. Е. Бе-
нардаки, миллионером-откупщиком, человеком
огромного жизненного опыта. Бенардаки любил рассказывать
о пережитом и виденном, чем был особенно интересен
Гоголю, собиравшему всякие случаи из русской жизни,
нужные ему для «Мертвых душ». «Из русских был
здесь Бенардаки, лицо очень примечательное своим
умом, — рассказывал М. П. Погодин. — Он был для
меня профессором, которого лекции о состоянии России,
о характере, достоинствах и пороках тех и других
действующих лиц, об отношении их к просителям и делам,
о состоянии судопроизводства..., о помещиках и их
хозяйстве, о хозяйстве крестьянском, о положении городов
и их местных выгодах, — лекции, оживленные
множеством анекдотов, слушал я с жадностью. Всякий день
после ванны ходили мы втроем — я, он и Г(оголь) —по
горам, по долам и рассуждали о любезном отечестве.
Г(оголь) выспрашивал его о разных исках и верно
дополнил свою галерею оригинальными портретами,
которые когда-нибудь увидим мы на сцене» К
Из Мариенбада Гоголь отправился на встречу с
Погодиным, уехавшим ранее, чтобы вместе отправиться
в Россию. Из Вены, через Варшаву, отправились они
в Россию, в Москву. Рассказ о совместном путешествии
Погодин закончил восклицанием: «Здравствуй, наша
матушка Москва»2.
26 сентября 1839 г. Гоголь, веселый и бодрый,
приехал в Москву и остановился на Девичьем поле у
Погодиных. Причину своего приезда он объяснил как
необходимость оживить впечатления от русской жизни,
потому что у него «начинает простывать маленькая
злость, так необходимая автору, против того-сего,
всякого рода разных плевел» (11, 317). Требовали его
приезда и неотложные семейные дела: надо было брать
сестер Елизавету и Анну из петербургского Патриоти-
1 М. П. П о г о д и н. Год в чужих краях, ч. IV. М.8 1844, стр. 75.
2 Там же, стр. 228,
14

ческого института1, ученье в котором они кончали в этом
году.
В Москву Гоголь привез с собой рукопись «Мертвых
душ», но еще не доведенную до конца. Это была так
называемая «Первая сохранившаяся редакция»,
оканчивающаяся началом восьмой главы. Первые 17
страниц ее отсутствуют (6, 251—332). В Петербург Гоголь
поехал вместе с С. Т. Аксаковым, его дочерью и сыном.
Там в середине ноября он познакомился с Белинским
и несколько раз встречался с ним. 22 ноября 1839 г<
критик писал об этом В. П. Боткину: «Гоголя видел два
раза, во второй раз обедал с ним у Одоевского.
Хандрит, да есть отчего, и все с ироническою улыбкою
спрашивает меня, как мне понравился Петербург» (И, 420).
Белинский пишет о двух встречах до 22 ноября; весьма
вероятно, что он встречался с ним до середины декабря
не раз на «субботах» у Одоевского. «В ту субботу,—
писал Белинский К. С. Аксакову, — как я не увидел его
у Одоевского, мне было душно среди этих лиц и
пустынно среди множества» (//, 436).
, Гоголь читал «Мертвые души» в Петербурге первый
раз, видимо, у П. А. Плетнева, как писал 4 декабря
1839 г. И. С. Тургенев Т. Н. Грановскому: «От него
(Плетнева) я узнал, что Гоголь живет у Жуковского,
хандрит жестоко и едет обратно в Рим. Он прочел им
как-то главы две-три из нового своего романа, и—
говорят— превосходная вещь этот роман, но он делает
это с большим трудом и печатать не хочет»2.
Четыре главы привезенной редакции прочитал
Гоголь в кружке нежинцев, на квартире Н. Я. Прокопо-
вича.
П. В. Анненков рассказал об этом чтении в
присутствии нескольких человек: «Мы уже узнали, что он
собирается прочесть нам новое свое произведение, но
приступить к делу было не легко. Гоголь как ни в чем не
бывало ходил по комнате, добродушно подсмеивался
над некоторыми общими знакомыми, а о чтении и
помину не было. Даже раз он намекнул, что можно отло-:
1 Патриотический институт благородных девиц — учебное заве-<
дение типа неполной средней школы для дворянок, живших в нем
и учившихся на государственный счет.
2 «Литературное наследство», т. 58. M.t Изд. АН СССР, 1952,
стр. 576.
15

жить заседание, но Н. Я. Прокопович, хорошо знавший
его привычки, вывел всех из затруднения. Он подошел
к Гоголю сзади, ощупал карманы его фрака, вытащил
оттуда тетрадь почтовой бумаги в осьмушку, мелко-на-
мелко исписанную, и сказал по-малороссийски, кажется,
так: «А що це таке у вас, пане?» Гоголь сердито
выхватил тетрадку, сел мрачно на диван и тотчас же
начал читать при всеобщем молчании. Он читал без
перерыва до тех пор, пока истощился весь его голос и
зарябило в глазах. Мы узнали таким образом первые
четыре главы «Мертвых душ»... Общий смех мало
поразил Гоголя, но изъявление нелицемерного восторга,
которое видимо было на всех лицах под конец чтения, его
тронуло... Он был доволен» (60).
17 декабря 1839 г. Гоголь вместе с Аксаковым, их
знакомым Ф. И. Васьковым и своими сестрами выехал
в Москву, куда «притащился на пятые сутки». Гоголь
поселился опять у Погодина. Материальные дела его
были плохи, выпуск сестер обошелся очень дорого, и
Гоголь едва не продал свои сочинения А. Ф. Смирнову
за 5000 руб. С. Т. Аксаков спас его от этой невыгодной
сделки, устроив заем в 4000 руб. В Москве у Аксаковых
Гоголь читал «Мертвые души» — «один или два раза
по возвращении нашем из Петербурга, от 23 декабря до
2 января, — вспоминал С. Т. Аксаков, — 6 марта Гоголь
прочел нам уже четвертую главу «Мертвых душ». «Это
был восторг и упоение, — писал С. Т. Аксаков о
знакомстве с первыми главами, — полное счастье, которому
завидовали все, кому не удалось быть у нас во время
чтения». О шестой главе, прочитанной 17 апреля, он
записал: «Создание Плюшкина привело меня и всех нас
в великий восторг» (3, 184, 185). Уезжая 18 марта
1840 г. за границу, Гоголь обещал через год вернуться
в Москву и привезти первый том «Мертвых душ»
совершенно готовым для печати. «Это обещание он
сдержал»,— добавляет С. Т. Аксаков, описывая отъезд
Гоголя в Италию.
В Москве Гоголь жил в окружении идейных
противников Белинского (Погодин, Аксаковы—Сергей
Тимофеевич и его сын Константин, с которым Гоголь
подружился как раз в то время, когда пути молодого
Аксакова и Белинского стали расходиться, А. С.
Хомяков, И. В. Киреевский, Свербеевы). Это был кружок
16

славянофилов, проповедовавших своеобразие
исторического пути России, отрицавших «гнилой Запад» и Петра
Великого с его реформами, признававших
самодержавие и крепостное право, видевших основу жизни
русского народа в религии, смирении, покорности. Их
идеология была реакционной, звала народ к
патриархальным временам.
Встречи с передовыми людьми в Москве были редки:
весной 1840 г. Гоголь встретился с Лермонтовым — на
своем именинном обеде 9 мая, да на другой день
случайно увидел его во время посещения Свербеевых К
9 мая Лермонтов читал наизусть отрывок из «Мцыри».
Бывал Гоголь у Т. Н. Грановского, с, которым
познакомился в этот приезд2, встречался с композитором
А. Н. Верстовским, дружил с М. С. Щепкиным, виделся с
П. Я. Чаадаевым, с приятелем Белинского крепостным
художником К. А. Горбуновым. Случайные и редкие
встречи с людьми передовых воззрений не могли
противодействовать влиянию восторженных хвалителей
Гоголя, дружно и постоянно стремившихся изменить
направление его творчества в свою сторону.
Во время чтения «Мертвых душ» в Петербурге и
Москве Гоголь внимательно выслушивал замечания,
следя за производимым впечатлением, видел
необходимость многое переработать, но эти поправки уже не
изменяли общего плана. «Я теперь приготовляю к
совершенной очистке первый том «Мертвых душ».
Переменяю, перечищаю, многое перерабатываю вовсе», — писал
он в декабре 1840 г. о своей работе (11, 322). Автор
хотел «отразить жизнь в ее действительности, а не в
мечтах воображения», по его признанию в «Авторской
исповеди».
Работал Гоголь усердно. До нас дошло несколько
редакций I тома «Мертвых душ» и множество
вариантов отдельных мест. Гоголь перерабатывал и
переправлял текст, изменяя диалогическую форму и
повествовательную, сокращая длинноты и повторения, внося новые
сцены, добавочные характеристики и размышления
1 «Литературное наследство», т. 46. М., Изд. АН СССР, 1948,
стр. 420.
2 Весной 1840 года Т. Н. Грановский писал Я. М. Неверову:
«Я слышал чтение нескольких глав («Мертвых душ») —чудо!»
(«Литературное наследство», т. 58. М., Изд. АН СССР, 1952, стр. 566.)
17

автора по поводу персонажей. Он постоянно вносил
мелкие стилистические поправки, заменяя одни слова и
выражения другими и т. д. Например, вместо «Все
чиновницы города NN имели такие прекрасные манеры...»
раньше было: «такое приятное обращение...», и везде
Гоголь одно время заменяет слово «манеры» словом
«обращение», а впоследствии часто меняет «обращение»
на «обороты». Таким же образом перерабатывались и
следующие редакции. Рукопись вся покрывалась
поправками, заметками на полях и между строк, чернилами
и карандашом, прибавлялись новые страницы; все
переписывалось и еще и еще раз переделывалось и
переправлялось. Таким образом, существует ряд черновых
редакций «Мертвых душ» (6, 251—694), затем
законченная редакция, представленная в цензуру, печатная
редакция с поправками, внесенными цензором, и
переделки отдельных мест 1-й части, сделанные Гоголем во
время подготовки ко 2-му изданию в 1846 г., не
вошедшие в текст поэмы.
Во время работы над первым томом «дальнейшее
вырисовывается все чаще, все величественнее, может
быть, со временем кое-что колоссальное выйдет из этой
поэмы», — писал Гоголь. В это же время он создает
лирические отступления в страстном приливе творчества
и вдохновения, доставляющем ему минуты великого
счастья. «Да, друг мой! я глубоко счастлив... я слышу
и знаю дивные минуты. Создание чудное творится и
совершается в душе моей, и благодарными слезами не
раз теперь полны глаза мои», — признается он в письме
к С. Т. Аксакову (И, 330).
О счастливых, вдохновенных минутах творчества
Гоголя рассказывал П. В. Анненков, который, живя
в Риме в комнате рядом с Гоголем, переписывал под
его диктовку в 1841 г. первый том «Мертвых душ».
«...Гоголь крепче притворял внутренние ставни окон от
неотразимого южного солнца, я садился за круглый
стол, а Николай Васильевич, разложив перед собой
тетрадку, на том же столе подалее, весь уходил в нее и
начинал диктовать мерно, торжественно, с таким чувством
и полнотой выражения, что главы первого тома
«Мертвых душ» приобрели в моей памяти особый колорит.
Это было похоже на спокойное, правильно разлитое
вдохновение, какое порождается обыкновенно глубоким
18

созерцанием предмета. Николай Васильевич ждал
терпеливо моего последнего слова и продолжал новый
период тем же голосом, проникнутым сосредоточенным
чувством и мыслию. Превосходный тон этой поэтической
диктовки был так истинен в самом себе, что не мог
быть ничем ослаблен или изменен... Когда, по
окончании повести, я отдался неудержимому порыву веселости,
Гоголь смеялся вместе со мною и несколько раз
спрашивал: «Какова повесть о капитане Копейкине?»
— «Но увидит ли она печать когда-нибудь?» —
заметил я. — «Печать — пустяки, — отвечал Гоголь с
самоуверенностью,— все будет в печати». Еще гораздо
сильнее выразилось чувство авторского самодовольствия
в главе, где описывается сад Плюшкина. Никогда еще
пафос диктовки, помню, не достигал такой высоты в
Гоголе, сохраняя всю художническую естественность, как
в этом месте. Гоголь даже встал с кресел (видно было,
что природа, им описываемая, носится в эту минуту
перед глазами его) и сопровождал диктовку гордым,
каким-то повелительным жестом. По окончании всей этой
изумительной VI главы я был в волнении и, положив
перо на стол, сказал откровенно: «Я считаю эту главу,
Николай Васильевич, гениальной вещью». Гоголь крепко
сжал маленькую тетрадку, по которой диктовал, в кольцо
и произнес тонким, едва слышным голосом: «Поверьте,
что и другие не хуже ее» (86—87).
Переписанная В. А. Пановым и П. В. Анненковым
рукопись (одиннадцать глав) была привезена Гоголем
в Москву в октябре 1841 г. для печатания. Гоголь еще
раз переделал ее в октябре — ноябре 1841 г., живя
в Москве у М. П. Погодина на Девичьем поле. Так был
подготовлен текст «Мертвых душ», представленный
в цензуру.
В это время впервые появляются в тексте поэмы
строки с обещанием изобразить в продолжении
«Мертвых душ» идеальных героев. «Но... может быть, в сей
же самой повести почувствуются иные, доселе не
бранные струны, предстанет богатство русского духа,
пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или
чудная русская девица, какой не сыскать нигде в мире...»
«Вставка эта не только механически разрывает
посредине рассуждение о том, почему в герои взят подлец, но
и по смыслу не вяжется с этим рассуждением», — пишет
19

М. Гус х. Действительно, обещание создать
положительных героев противоречит смыслу объяснения, почему
Гоголь взял в герои «.подлеца». Это обещание говорит
о намерении Гоголя идеализировать действительность,
идти по стопам нравственно назидательных
сочинителей—Булгарина, Кукольника, Загоскина и других
писателей. Нельзя не видеть в этом влияния Шевырева,
Хомякова, Погодина, Аксаковых и других знакомых
Гоголя из его московского окружения. Вставка с
обещанием положительных героев и некоторые другие
изменения в тексте2 свидетельствовали о начинавшемся
идейном кризисе Гоголя и об изменении его
эстетической теории.
7 декабря 1841 г. рукопись «Мертвых душ»
поступила в Московский цензурный комитет и передана была
для рассмотрения цензору И. М. Снегиреву, который
объявил торжественно, что рукопись он находит
совершенно благонамеренной и в отношении к цели, и в
отношении к впечатлению, производимому на читателя.
Но до Гоголя стали доходить слухи, что рукопись
пропущена не будет; в этом особенно были убеждены все
Аксаковы, они постоянно твердили Гоголю, что
немыслимо получить цензурное разрешение на печатание
«Мертвых душ».
Запрещения рукописи не было, но Гоголь, услыхав
о неблагоприятных толках среди цензоров о своей
поэме3, взволновался и, не дожидаясь разрешения
печатать, взял рукопись из Московского цензурного
комитета и отправил ее с В. Г. Белинским в Петербург
к князю В. Ф. Одоевскому с письмом к нему. Отчаянные
письма были отправлены Гоголем и А. О. Смирновой, и
П. А. Плетневу. Встречу с Белинским, передачу ему
рукописи «Мертвых душ» Гоголь скрыл от московских
«друзей».
После томительного ожидания в половине февраля
Гоголь получил от П. А. Плетнева известие о разреше-
1 М. Г у с. Гоголь и николаевская Россия. М., Гослитиздат, 1957,
стр. 271.
2 См. коммент. к XI главе.
3 Письмо Гоголя с описанием заседания цензурного комитета,
якобы разбиравшего «Мертвые души», — юмористическая новелла
Гоголя. Н. С. Тихонравов доказал, что заседания цензурного
комитета с обсуждением «Мертвых душ» не было. См.: Н. В. Гоголь.
Сочинения, т. IV, изд. X. М., 1889, стр. 461.
20

нии печатать «Мертвые души», но только 5 апреля
рукопись была получена автором, и он расхворался от
нервного волнения. Волнение его еще больше усилилось
от того, что «Повесть о капитане К.опейкине» целиком
была вычеркнута цензором А. В. Нккитенко. Ее
пришлось перерабатывать заново и опять отправлять
цензору. Теперь же немедленно по получении рукописи
между 5 и 9 апреля было приступлено к печатанию. Гоголь
сам держал корректуру и нарисовал обертку для I тома
«Мертвых душ». Печатание было быстро, и к 21 мая
1842 г. были получены первые экземпляры, а 23 мая
в № 41 «Московских Ведомостей» появилось объявление,
что в книжной лавке Московского университета
продаются вновь отпечатанные книги: «Похождения
Чичикова, или Мертвые души», поэма Гоголя, М., 1842 г.,
цена в красивой обертке 10 руб. 50 коп.
Появление «Мертвых душ» произвело огромное
впечатление на читателей. Вокруг них завязалась острая
журнальная борьба критиков разных лагерей. «Все
молодое поколение было без ума от «Мертвых душ»; все
«читали или говорили» о Гоголе, и К- С. Аксаков
писал ему: «Словом сказать, литераторы, журналисты,
книгопродавцы, частные люди — все говорят, что давно
не бывало такого страшного шума в литературном
мире: одни — браня, другие —хваля» (3, 248). В. Г.
Белинский откликнулся статьей «Похождения Чичикова,
или Мертвые души» в первом же за их выходом
номере «Отечественных записок». Появились статьи и
в других журналах противоположного направления —
реакционного, славянофильского. Герцен впоследствии
подытожил впечатление от «Мертвых душ»,
произведенное на прогрессивные слои общества: «Мертвые души»
потрясли Россию» (7, 229). Зато для «высших» слоев
общества появление «Мертвых душ» было неприятной
новостью. В дворянском обществе, по словам историка
того времени, «не хотели верить, что книга Гоголя
появилась в печати подобно всякой другой книге без
каких-либо затаенных целей не только со стороны автора,
но даже со стороны властей. Граф Строганов 1 обратился
к министру народного просвещения за разъяснением
1 Граф С. Г. Строганов был председателем Московского
цензурного комитета.
21

загадочного события. Министр просвещения С. С.
Уваров разъяснил, что «Мертвые души» Гоголя
рассмотрены и пропущены на общих основаниях,
которыми следует руководствоваться и при рассмотрении
критических статей о новом произведении Гоголя К
Гоголь был в общем доволен своим созданием. Даже
в 1843 г. он, признавая все недостатки и несовершенства
первой части, отмечал, что «Мертвые души» произвели
много шума, много ропота; задели за живое многих и
насмешкою, и правдою, и карикатурою; коснулись
порядка вещей, который у всех ежедневно перед глазами...
Первая часть главное дело сделала: она поселила во
всех отвращение от моих героев и их ничтожности; она
разнесла некоторую мне нужную тоску и собственное
наше неудовольствие на самих нас. Покамест для меня
этого довольно».
Вслед за «Мертвыми душами» в январе 1843 г.
вышли четыре тома «Сочинений Николая Гоголя». В них,
кроме ранее известных произведений, были помещены
вторая переделанная редакция «Портрета», заново
переработанная повесть «Тарас Бульба», «Шинель».
Белинский немедленно приветствовал «Сочинения»
небольшой статьей библиографического характера и
в обозрении «Русская литература в 1843 году» (1844)
еще раз определил значение Гоголя в развитии русской
литературы: «Гоголь убил два ложных направления
в русской литературе, — писал он, — натянутый, на
ходулях стоящий идеализм, махающий мечом картонным,
подобно разрумяненному актеру, и потом —
сатирический дидактизм» (6, 81).
Теперь в литературе воцарился реализм Гоголя и
основанная его последователями и учениками
«натуральная школа», т. е. критический реализм 30-х и 40-х гг.
Общее признание передовой критики, шумные толки
читателей, высоко оценивших гениальное
произведение, — все это побуждало Гоголя выпустить «Мертвые
души» вторым изданием. Гоголь то задумывает
переработать для этого текст первой части, то решает
печатать без перемен.
1 М. И. Сухомлинов. Исследования и статьи, т» II. Спб.,
1889, стр. 370.
22

Эти колебания зависели от изменений в социально-
политических и религиозных взглядах Гоголя,
возникших еще в процессе работы над первым томом поэмы,
но особенно усилившихся после 1841 г., во время
начала работы над вторым томом.
Взгляды, складывавшиеся в это время и выраженные
Гоголем в 1845—1846 гг. в «Выбранных местах из
переписки с друзьями», мешали ему вносить отдельные
поправки в текст первого тома, требовавший коренной
переделки, если не уничтожения с точки зрения «оправо-
славившегося», по словам Герцена, Гоголя. Он решает
издать «Мертвые души» второй раз без перемен, «в том
же самом виде», только в сопровождении предисловия,
отражающего его новое понимание поэмы. С. П. Шевы-
рев занялся печатанием второго издания. Цензурное
разрешение на него было дано цензором А. В. Ники-
тенко «августа 25 дня 1846 года».
3 октября из Франкфурта Гоголь послал П. А.
Плетневу для представления в цензуру и предисловие «К
читателю от сочинителя». В нем Гоголь обращается к
читателям с просьбой: «Кто бы ты ни был, мой читатель,
на каком бы месте ни стоял, в каком бы звании ни
находился, почтен ли высшим чином или человек простого
сословия, но если тебя вразумил бог грамоте и попалась
уже тебе в руки моя книга, я прошу тебя помочь мне...
от моей собственной оплошности, незрелости и
поспешности произошло множество всяких ошибок и
промахов... я прошу тебя, читатель, поправить меня».
В конце 1846 г. вышли «Похождения Чичикова, или
Мертвые души». Поэма Н. Гоголя, 2-е издание, М.,
Университетская типография, 1846, 471 стр.
В. Г. Белинский увидел «столько неумеренного
смирения и самоотрицания (в предисловии ко второму
изданию.— Е. С.-Ч.)у что они невольно заставляют читателя
предполагать тут чувства совершенно
противоположные... Это предисловие внушает живые опасения за
авторскую славу в будущем... Оно грозит русской
литературе новою великою потерею раньше времени» (10, 52).
Белинский по этому предисловию увидел возможность
появления нового произведения Гоголя вроде
действительно вскоре появившейся книги «Выбранные места из
переписки с друзьями».
23

Реакционер Шевырев, враг Белинского, апологет
самодержавия, православия и крепостного права,
поддерживал Гоголя и одобрял предисловие. «Твое
предисловие мне пришлось по сердцу,.— писал он, — мне
кажется из него, что ты растешь духовно».
В отзывах и статьях 1846 г. об этом издании
«Мертвых душ» В. Белинский, А. Галахов, В. Майков
единодушно утверждали великое значение поэмы, но
обрушивались на Гоголя за «мистико-лирические
выходки», «за тон глашатая каких-то великих истин»
в предисловии. Белинский понял гибельность
религиозно-консервативных взглядов для таланта Гоголя. Но
отношение его к «Мертвым душам» не изменилось. Он
заканчивает свою рецензию в юмористическом тоне,
подчеркивая всю важность первого тома в мнении
читателей: «В этом фантастическом предисловии есть
весьма утешительное извещение, что «воспоследует
издание новое (т. е. новое издание) этой книги, в другом
и лучшем виде». Боже мой, как вздорожают тогда
первые два издания. Ведь до этого, второго, «Мертвые
души» продавались до десяти рублей вместо трех...»
(10,53).
Первый том «Мертвых душ» сыграл огромную роль
в развитии общественного самосознания, и никакие
«предисловия» не могли изменить значения поэмы.
Белинский писал еще в 1842 г.: «Вдруг, словно
освежительный блеск молнии среди томительной и
тлетворной духоты и засухи, является творение чисто русское,
национальное, выхваченное из тайника народной жизни,
столько же истинное, сколько и патриотическое,
беспощадно сдергивающее покров с действительности и
дышащее страстною, нервистою, кровною любовию к
плодовитому зерну русской жизни; творение необъятно
художественное по концепции и выполнению, по
характерам действующих лиц и подробностям русского
быта — и в то же время глубокое по мысли, социальное,
общественное и историческое» (6, 217).
«Мертвые души» были по своему
идейно-художественному своеобразию невиданным явлением в русской
литературе. Сюжет, содержание, все компоненты
«Мертвых душ» были проявлениями осознанного новаторства
автора. Социально-исторические изменения в русской
действительности отразились в его литературной прак-
24

тике появлением новых тем, мотивов, сюжетов,
идейного содержания. Сам Гоголь отмечал новизну тем и
конфликтов в жизни и литературе. «Теперь сильнее
завязывает драму стремление достать выгодное место,
блеснуть и затмить во что бы то ни стало другого,
отомстить за пренебрежение, за насмешку», — писал он во
время работы над «Ревизором» и «Мертвыми душами»
(5, 142).
Сюжет «Мертвых душ» — борьба Чичикова за
«миллион»— развивается вне рамок семейной или любовной
интриги1; действующие лица — «подлецы», контрастные
по методу обрисовки и отношению к ним автора
обычным героям романов 1830-х гг.
Индивидуализированный язык персонажей; речь
самого автора, полная юмора <и лиризма; расширение
сферы явлений действительности в романе; признание
каждого жизненного факта, как бы он ни был мелок,
достойным внимания — эта сторона эволюции реализма,
нашедшая свое выражение в творчестве Гоголя, была
также его новаторством. В то же время оно являлось
продолжением и развитием на новом этапе
реалистических традиций Пушкина. Широта и верность
действительности картин жизни в их юмористическом
освещении были качественно новыми в литературе.
В понимании тяжести народной жизни, в отрицании
крепостнического строя сходились все передовые
деятели русской культуры. Передовая литература была
протестом против социального гнета, царившего
в стране. «Слагая песни, она разрушала, смеясь, она
подкапывалась. Общественная мысль, раздавленная
в газете... возрождалась на университетской кафедре;
преследуемая в поэме... продолжала свое дело в курсе
естественных наук» (7, 230), как описывал Герцен
борьбу передовых сил общества против николаевского
режима. Критическая мысль интеллигенции разрушала
все идейные основы самодержавного государства,
составляла обвинительный акт против него. Но было ли
что защищать? В это время сомнений и вопросов
раздалось слово Гоголя, появились «Мертвые души». Их
реализм, гуманность, народность, гражданский пафос
1 По традиции Гоголя М. Е. Салтыков-Щедрин создает свой
роман «Господа Головлевы» также без любовной интриги.
25

потрясли Россию. Герцен писал: «Поэзия Гоголя, его
скорбный смех — это не только обвинительный акт
против подобного нелепого существования, но и
мучительный вопль человека, старающегося спастись прежде,
чем его заживо похоронят в этом мире безумцев.
Подобный вопль мог вырваться из груди человека лишь при
условии, если в нем еще не все больное и сохранилась
громадная сила возрождения. Гоголь чувствовал и
многие другие чувствовали с ним — позади мертвых душ—•
души живые» (7, 230). И дальше: «Гоголь почуял эту
силу, эту нетронутую руду под невозделанной землей»
(7, 248). В «Мертвых душах» Гоголя «колоссально
предстояла Россия» с ее живыми душами, и в этом
заключалось огромное социальное и художественное значение
поэмы.
Историзм автора, правдивое, реальное изображение
жизни России 1830—1840-х гг., которая отразилась
в поэме во всей своей отвратительной
действительности, был одним из определяющих свойств
художественного дара Гоголя, революционизировавшего
общественное сознание.
Но эти картины, обдавшие ужасом читателя, не
были безотрадны, в «Мертвых душах» были «слова
примирения, предчувствия и надежды будущего», и это
воодушевляло на борьбу против «мертвых душ»
господствовавшего порядка. Белинский страстно звал
молодое поколение к борьбе и не уставал повторять, что
именно «Мертвые души» дают программу действия,
намечают очередные задачи и общие цели деятельности.
Идеи Гоголя, выраженные в художественной форме
«Мертвых душ», совпадали с идеями Белинского, были
дороги «всякому порядочному человеку на Руси»... (Л е-
н и н, 22, 83).
«Мертвые души» были вершинным произведением
критического реализма 1840-х гг., завершившим
формирование социального романа этого периода,
определившим развитие реализма и тенденции эволюции романа
в русской и мировой литературе. Белинский поставил
Гоголя в ряд с писателями всемирного значения:
Шекспиром, Байроном, Гёте, Шиллером,
26

«МЕРТВЫЕ ДУШИ»— НАЗВАНИЕ ПОЭМЫ
Словосочетание «мертвые души» звучало в 1840-х гг.
странно, казалось непонятным. Ф. И. Буслаев рассказал
в своих воспоминаниях, что, когда он «в первый раз
услышал загадочное название книги, (то) сначала
вообразил себе, что это какой-нибудь фантастический роман
или повесть вроде «Вия»1. Действительно, название
было необычно: душа человека считалась бессмертной,
и вдруг мертвые души!
«Мертвые души», — писал А. И. Герцен, — это
заглавие носит в себе что-то наводящее ужас» (2, 280).
Впечатление от названия усиливалось тем, что само это
выражение не употреблялось до Гоголя в литературе и
вообще было мало известно. Даже знатоки русского
языка, например профессор Московского университета
М. П. Погодин, не знали его. Он с негодованием писал
Гоголю: «Мертвых душ в русском языке нет. Есть души
ревизские, приписанные, убылые, прибылые»2.
М.П.Погодин, собиратель старинных рукописей, знаток
исторических документов и русского языка, писал Гоголю с
полным знанием дела. Действительно, это выражение не
встречалось ни в правительственных актах, ни в
законах, ни в указах и других официальных документах, ни
в научной, справочной, мемуарной, художественной
литературе3. Нет его и в словарях живого, разговорного
языка гоголевских времен, например, В. И. Даля4.
М. И. Михельсон во много раз переиздававшемся
в конце XIX века собрании крылатых выражений
русского языка5 приводит словосочетание «мертвые души»
и делает ссылку только на поэму Гоголя! Других
примеров Михельсон не нашел в громадном литературном
и словарном материале, просмотренном им.
1 «Вестник Европы», 1891, № 6, стр. 213.
2 Письмо хранится в Отделе рукописей библиотеки имени
В. И. Ленина в Москве.
8 Е. С. С м и р н о в а - Ч и к и н а. Кто «хозяин» названия и
сюжета «Мертвых душ». — «Русская литература», 1959, № 3, стр. 18—19.
4 В. И. Д а л ь. Толковый словарь живого великорусского языка.
М., 1863.
6 М. И. М и х е л ь с о н. Ходячие и меткие слова. Сб. русских и
иностранных цитат, пословиц, поговорок, пословичных выражений и
отдельных слов (иносказаний), 2-е, переделанное и пополненное
издание. Спб., Изд. АН, 1896.
27

Впервые слова «мертвые души» были написаны
Гоголем в письме к А. С. Пушкину 7 октября 1835 г.
«Начал писать «Мертвые души», — извещал Гоголь
великого поэта. Судя по тексту и смыслу письма, это
выражение уже известно Пушкину, не должно удивить его;
следовательно, оно уже прозвучало в разговоре
писателей при обсуждении сюжета о поездке Чичикова. Оба,
и Пушкин и Гоголь, знали случаи скупки и залога
документов на умерших крепостных крестьян, но кто из них,
гениальных знатоков русского языка, первый произнес
«мертвые души», установить невозможно. В письме
Гоголя выражение это уже имело двойное значение.
Во-первых, это было название умерших крестьян,
еще продолжавших числиться в «ревизских
сказках», т. е. в официальных списках крестьян,
принадлежащих тому или иному помещику, за которых он
должен был платить налог государству. В этих «ревизских
сказках» умершие числились в живых до следующей
ревизии, когда их вычеркивали из списков.
Ревизии, т. е. переписи крестьян, были начаты
в 1719 г. при Петре I, когда старая «подворная» подать
была заменена «подушной» — для увеличения налога
в пользу государства. Крестьяне, занесенные в списки,
назывались «ревизскими душами».
Во-вторых, Гоголь подразумевал под «мертвыми
душами» помещиков-крепостников, угнетавших крестьян и
мешавших экономическому и культурному развитию
страны. Смысл заглавия выражал основную идею
произведения и прогрессивные тенденции поэмы,
одновременно служа завязкой сюжета, двигающей силой
развития действия «Мертвых душ».
Заглавие, данное Гоголем своей поэме, было
«Мертвые души», но на первом листе рукописи,
представленной в цензуру, цензор А. В. Никитенко приписал:
«Похождения Чичикова, или... Мертвые души». Так и
называлась около ста лет поэма Гоголя. Эта хитрая
приписка приглушала социальное значение поэмы,
отвлекала читателей от мыслей о страшном названии
«Мертвые души», подчеркивала значение спекуляций
Чичикова. А. В. Никитенко снижал своеобразное,
небывалое название, данное Гоголем, до уровня названий
многочисленных романов сентиментального,
романтического, охранительного («полицейского», как называл
28

его Белинский) направлений, завлекавших читателей
удивительными, витиеватыми названиями. Таковы были
названия, принятые этой нереалистической литературой
с ее серыми, давно забытыми произведениями: «Гусар,
или Каких дивных приключений не бывает на свете»
(1841); «Домовой, или Любовь старого подьячего»
(1839); «Леонид, или Некоторые черты из жизни
Наполеона» и т. п. Наивная уловка цензора не снизила
значения гениального творения Гоголя. В настоящее
время поэма Гоголя печатается под заглавием, данным
автором, — «Мертвые души».
ПОЭМА
Гоголь назвал «Мертвые души» поэхмой, Белинский
определил их жанр как роман. В истории русской
литературы утвердилось это определение Белинского; и
«Мертвые души», сохранив в подзаголовке слово
«поэма», признаны гениальным романом из русской
жизни. «Мертвые души» — действительно колоссальный
и совершенно новый русский прозаический роман из
современной жизни» — таково определение жанра
«Мертвых душ» в «Истории русского романа» К Гоголь, автор
критических статей и рецензий в «Современнике»
Пушкина, видел появление множества повестей и романов
и их успех у читателей, поэтому и задумал «Мертвые
души» как «предлинный роман, который, кажется,
будет сильно смешон» (письмо А. С. Пушкину 7 октября
1835 г.). Автор предназначал «Мертвые души» «для
черни», а не для дворянского читателя, для буржуазии
в ее различных прослойках, городского мещанства,
недовольного помещичьим строем, привилегированным
положением дворянства, произволом бюрократического
правления. Они, «все почти люди бедные», как отмечал
Гоголь социальные особенности своих читателей,
требовали обличения, критического отношения к налажен-
1 Д. Е. Тамарченко. «Мертвые души». — В кн.: «История
русского романа», т. 1. М.— Л., Изд. АН СССР, 1962, стр. 324;
Г М. Фридлендер. Белинский о проблемах романа. Там же,
стр. 361 и др.; Н. Л. Степанов. Гоголь. — В кн.: «История
русской литературы», т. VII. М., Изд. АН СССР, 1955, стр. 222.
29

ному господствующим классом быту. Гоголь «барин-
пролетарий» (по словам А. Герцена), без дворянского
паспорта, без имения, переменивший в поисках
заработка несколько профессий, был близок к этим
читательским слоям, и он стал изображать русскую
действительность в форме романа, потому что социальная
тематика и метод критического изображения жизни в этом
жанре соответствовали интересам и вкусам нового
читателя, отвечали «всеобщей потребности», служили
орудием в классовой борьбе, выражали требования
передовых общественных групп.
В русской литературе в 30—40-х гг. происходило
быстрое развитие романа и повести. Начиная с
пушкинских «Повестей Белкина» (1830), идет непрерывное
появление произведений этого жанра. В это время
печатаются «Русские повести и рассказы» А. Марлинского
(1832—1839), «Повести» М. П. Погодина (1832),
романы и повести В. Нарежного, Н. Павлова, М. Жуковой,
Г. Квитко-Основьяненко, М. Загоскина, Н. Кукольника,
И. Лажечникова и многие другие. В 1832 г. вышли
«Вечера на хуторе» Гоголя и влились в общий поток
повествовательной литературы. Об этом множестве
романов и повестей, наводнивших литературу, писал
Белинский еще в 1835 г.: «Теперь вся наша литература
превратилась в роман и повесть. Ода, эпическая
поэма, баллада, басня, даже так называемая
романтическая поэма, поэма пушкинская, бывало,
наводнявшая и потоплявшая нашу литературу, — все это
теперь не больше, как воспоминание о каком-то
веселом, но давно минувшем времени. Роман все убил, все
поглотил, а повесть, пришеДшая вместе с ним, изгладила
даже и следы всего этого, и сам роман с почтением
посторонился и дал ей дорогу впереди себя. Какие книги
больше всего читаются и раскупаются? Романы и
повести. Какие книги доставляют литераторам домы и
деревни? Романы и повести. Какие книги пишут все наши
литераторы, признанные и непризнанные, начиная от
самой высокой литературной аристократии до
неугомонных рыцарей Толкуна и Смоленского рынка? Романы и
повести. Чудное дело! но это еще не все: в каких книгах
излагается и жизнь человеческая, и правила
нравственности, и философические системы, и, словом, все науки?,
В романах и повестях» (/, 261)..
30

Такой роман, удовлетворяющий «всемирной... общей
потребности» критического отношения к
действительности, дающий широкие картины жизни, излагающий и
жизнь человеческую, и правила нравственности, и хотел
создать Гоголь в своем «предлинном романе».
Но работа над «Мертвыми душами», захватывая
новые стороны жизни, новых героев, заставляла
предчувствовать возможности все более широкого развития
произведения, и уже в 1836 г. Гоголь называет «Мертвые
души» поэмой. «Вещь, над которой сижу и тружусь
теперь,— писал Гоголь Погодину из Парижа, — и
которую долго обдумывал, и которую долго еще буду
обдумывать, не похожа ни на повесть, ни на роман, длинная,
длинная, в несколько томов, название ей Мертвые души...
Если бог поможет выполнить мне мою поэму так, как
должно, то это будет первое мое порядочное творение.
Вся Русь отзовется в нем» (//, 77). Понимание жанра
двоилось в сознании самого автора, и дальше он сам
называл «Мертвые души» то поэмой, то повестью, то
романом. Эти противоречивые определения жанра
сохраняются до конца — они остались в печатном тексте обоих
прижизненных изданий «Мертвых душ» 1842 и 1846 гг. Но
если в письме к Погодину Гоголь связывал с поэмой
широкие замыслы изображения «всей Руси», то в
тексте «Мертвых душ» жанр повести связывается именно
с теми понятиями, которые обычно представляются
соответствующими поэме. Во второй главе Гоголь говорит
о своем произведении, что это «повесть очень длинная,
имеющая после раздвинуться шире и просторнее»;
даже в лирических отступлениях XI главы, появившихся
в конце работы над «Мертвыми душами», рассказывая
о величавом продолжении «Мертвых душ» и появлении
добродетельных героев и картин положительной стороны
русской жизни, Гоголь писал: «Но... может быть, в сей
же самой повести почуются иные, еще доселе небранные
струны, предстанет несметное богатство русского духа,
пройдет муж... или чудная русская девица...» На той же
странице, через несколько строк, в предсказании
будущего величавого развития содержания, Гоголь опять
писал «повесть»: «предстанут колоссальные образы... дви-
гнуться сокровенные рычаги широкой повести...» Иногда
название поэмы относится к великим замыслам Гоголя:
31

рассказывая биографию Чичикова (в той же, XI главе),
он юмористически благодарит его за мысль покупать
мертвые души потому, что не приди в голову Чичикова эта
мысль, «не явилась бы на свет сия поэма», и в другом
месте этой же биографии говорил о «тайне, почему сей
образ (Чичикова) предстал в ныне являющейся поэме»;
дальше «Мертвые души» называются просто книгой, без
определения жанра. Последний раз «поэма» появляется
опять в юмористической фразе в новелле о
«патриотах»— Кифе Мокиевиче и Мокии Кифовиче, «которые
нежданно, как из окошка, выглянули в конце нашей
поэмы...» (курсив мой. — Е. С.-Ч.).
Из анализа словоупотребления Гоголем выражений
«повесть» и «поэма» в тексте «Мертвых душ»
невозможно прийти к выводу о твердом, установившемся
понимании автором жанра его великого произведения ко
времени его опубликования.
Также перебиваются названия жанров повести,
поэмы, романа в письмах Гоголя начиная с 1835 г. Все
это доказывает, что Гоголь во время работы над
«Мертвыми душами» не решил, а вернее, не решал вопроса о
их жанровом определении.
Вероятнее всего, что Гоголь называл «Мертвые
души» поэмой, желая подчеркнуть важность и
значительность своего произведения. Эпические поэмы и
эпопеи рассматривались как «крайний верх», «венец и
предел высоким произведениям разума человеческого»
(В. К. Тредиаковский); это понимание поэмы
продолжалось и во времена учения, Гоголя, в школьных
догматических пиитиках и риториках, например в «Словаре
древней и новой поэзии» Н. Остолопова, вышедшем
в 1821 г. Многие писатели прославились своими
поэмами— Гомер, Вергилий, Мильтон, Тассо, Камоэнс и
другие. В России широко были известны поэмы Тредиа-
ковского, Ломоносова, Петрова, Хераскова и
комические— Богдановича, В. Майкова и других.
Д. Е. Тамарченко, приведя пример из письма к
М. А. Максимовичу от 10 января 1840 г., в котором
Гоголь назвал «Мертвые души» не поэмой, а романом,
пришел к выводу, что «вряд ли можно согласиться с
теми исследователями, которые ссылаются на это письмо
как на пример колебания Гоголя в обозначении жанра
32

своего произведения»1. С этим мнением нельзя
согласиться. Гоголь, как указано выше, даже в печатном
тексте «Мертвых душ» оставил различные названия
жанра, что неоспоримо доказывает и его неуверенность,
а может быть, и колебания в решении этого вопроса.
Впоследствии, после выхода из печати первого тома
«Мертвых душ», Гоголь под влиянием полемики между
Белинским и К. Аксаковым о жанре «Мертвых душ»
стал писать «Учебную книгу словесности для русского
юношества». В ней Гоголь определяет жанры поэзии и
среди них жанр «малой эпопеи», в которой с
некоторыми натяжками современные гоголеведы видят
описание жанра поэмы, выбранного Гоголем для «Мертвых
душ»2.
Вот это определение: «В новые века произошел род
повествовательных сочинений, составляющих как бы
середину между романом и эпопеей, героем которого
бывает хотя частное и невидное лицо, но, однако же,
значительное во многих отношениях для наблюдателя души
человеческой. Автор ведет его жизнь сквозь цепь
приключений и перемен, дабы представить с тем вместе
вживе верную картину всего значительного в чертах и
нравах взятого им времени, ту земную, почти
статистически схваченную картину недостатков,
злоупотреблений, пороков и всего, что заметил он в данной эпохе и
времени достойного привлечь взгляд всякого
наблюдательного современника, ищущего в былом, прошедшем
живых уроков для настоящего. Такие явления от
времени до времени появлялись у многих народов. Многие
из них, хотя писаны в прозе, но тем не менее могут
быть причислены к созданиям поэтическим.
1 История русского романа, т. 1. М. — Л., Изд. АН СССР, 1962,
стр. 327.
2 Э. Э. Найдич в работе «К вопросу о литературных взглядах
Гоголя» («Гоголь. Статьи и материалы». Л., Изд. Ленинградского
университета, 1954, стр. 118), разбирая «Учебную книгу словесности»,
правильно пишет, что Гоголь «выдвигает особый жанр, самая
принадлежность к которому позволяет назвать произведение
поэтическим, независимо от того, что прозой или стихом оно написано», но
добавление Э. Э. Найдича: «К этому жанру Гоголь относит и
«Мертвые души» — не соответствует тексту «Учебной книги словесности».
Гоголь совершенно не упоминает в ней о «Мертвых душах» и не
относит их к «особому жанру», т. е. к «малой эпопее».
2 Смирнова-Чикииа Е, С.
33

Всемирности нет, но есть и бывает полный эпический
объем замечательных частных явлений, по мере того,
как поэт облекает в стихи» (#, 478—479).
Некоторые черты «малой эпопеи» (выбор в герои
«частного и невидного лица», сюжет как «цепь
приключений и перемен», стремление «представить... верную
картину... времени», утверждение, что «малая эпопея»
может быть написана и в прозе») могут быть
применимы к «Мертвым душам». Но нельзя не отметить, что
Гоголь относит содержание эпопеи к прошлому, к
автору, ищущему в былом, прошедшем живых уроков для
настоящего». В этом Гоголь следовал основному
признаку эпических поэм и эпопей — все они изображают
далекое прошлое: «Россиада» М. Хераскова — взятие
Казани Иваном IV, «Петр Великий» М. Ломоносова —
историю Петра Великого и т. п.
Содержание «Мертвых душ» — современность,
картина России 30-х годов, и служит она «живым уроком
для настоящего» именно своей современностью.
Кроме того, «Учебная книга словесности» писалась
в 1843—1844 гг. (5, 804), когда Гоголь задумался над
художественными видами русской литературы,
неясными ему до этого времени. Неопределенность
понимания основных жанров была распространенным явлением
в обществе и в критических статьях, обусловленным
переходным моментом в развитии русской
литературы.
«Искусство в наше время обогнало теорию, —
констатировал Белинский. — Старые теории потеряли весь свой
кредит; даже люди, воспитанные на них, следуют не им,
а какой-то странной смеси старых понятий с новыми»
(/0,285).
Вторая половина 30-х гг., время работы Гоголя над
«Мертвыми душами», была эпохой закономерной победы
русского реализма над романтизмом и эпигонами
сентиментализма и классицизма. Реализм, неся новое
содержание и новый художественный метод изображения
действительности, требовал и новых художественных
форм его воплощения, новых видов литературных
произведений. Неустойчивость жанровых форм,
обусловленная несоизмеримостью живой творческой
действительности с окостенелыми канонами нормативной поэтики
предшествующих направлений, сопровождалась пои«
34

сками жанров, соответствующих новому содержанию.
Так, Пушкин долго не находил определенного жанра
для «Евгения Онегина»: в его высказываниях
перебиваются то «новая поэма» (1823), то «роман в стихах»
(1823), то опять «пестрые строки романтической поэмы»
(1824), то «большое стихотворение»; К. Н. Батюшков
мечтал «о создании поэмы в прозе». Лермонтов назвал
«Героя нашего времени» просто «книгой», без
определения ее жанра. Эта недостаточность старых форм
сказалась в 1840-х годах на появлении новых жанров,
например, «физиологических очерков», отмеченных
Белинским. В его статьях, сильно влиявших на эстетические
воззрения Гоголя, автор «Мертвых душ» мог видеть
определение «Евгения Онегина» то как романа, то как
поэмы. Белинский в 8-й статье о Пушкине назвал
«Евгения Онегина» «исторической поэмой» в полном
смысле этого слова», в обзоре русской литературы за
1847 г. — «романом, писанном стихами».
Драмы Шиллера Белинский называл то «лирической
поэмой в форме драмы», то «поэмой огненной, кипучей»;
«Герой нашего времени» в статье критика — то
«повести», то «роман». Отметим, что Гоголь называл «Бориса
Годунова» Пушкина поэмой.
Неуверенность в понимании жанра объяснялась, по
словам Белинского, еще и тем, что «в XVIII веке роман
не получил никакого определенного значения. Каждый
писатель понимал его по-своему» (10, 104). Появление
в XIX веке романов разнообразных направлений —
романтических, исторических, дидактических и т. п.—
только усилило непонимание сущности и особенностей
романа.
Определение Белинским жанра «Мертвых душ»,
развитое в его статьях, основывалось на опыте изучения
эволюции русского реализма в 30—40-х гг.,
произведений французских, английских, американских
романистов, оно выковывалось в полемике с критиками разных
направлений и изменялось на протяжении ряда лет,
когда Белинский писал о «Мертвых душах». В гоголе-
ведческой литературе, в тех случаях, когда
рассматривается жанр «Мертвых душ», не принимаются во
внимание и не анализируются взгляды Белинского и их
эволюция в решении вопроса, романом или поэмой надо
признать «Мертвые души», Между тем именно учение
2*
35

Белинского о романе до настоящего времени является
основополагающий теорией этого жанра.
В первой же статье, написанной по выходе поэмы
в 1842 г., Белинский, отмечая юмористический
характер дарования Гоголя, писал: «Комическое» и «юмор»
большинство понимает у нас как шутовское, как
карикатуру,— и мы уверены, что многие не шутя, с лукавою
и довольною улыбкою от своей проницательности,
будут говорить и писать, что Гоголь в шутку назвал свой
роман поэмою... Именно так! Ведь Гоголь большой
остряк и шутник и что за веселый человек, боже мой! Сам
беспрестанно хохочет и других смешит! Именно так, вы
угадали, умные люди...» (6, 220). Это был ответ Н.
Полевому, писавшему в «Русском вестнике»: «Мы совсем
не думали осуждать Гоголя за то, что он назвал
«Мертвые души» поэмою. Разумеется, что такое название
шутка» К Далее Белинский раскрывает свое понимание
«поэмы»: «Что касается нас... мы скажем только, что
не в шутку назвал Гоголь свой роман «поэмою» и что
не комическую поэму разумеет он под нею. Это нам
сказал не автор, а его книга... Не забудьте, что книга
эта есть только экспозиция, введение в поэму, что автор
обещает еще две такие же большие книги, в которых
мы снова встретимся с Чичиковым, и увидим новые
лица, в которых Русь выразится с другой своей
стороны...»
Приведя ряд лирических отступлений из
одиннадцатой главы — о дороге, быстрой езде, птице-тройке,—
Белинский заканчивает статью 1842 г. словами: «Грустно
думать, что этот высокий лирический пафос, эти
гремящие, поющие дифирамбы блаженствующего в себе
национального самосознания, достойные великого русского
поэта, будут далеко не для всех доступны, что
добродушное невежество от души станет хохотать от того, от
чего у другого волосы встанут на голове при священном
трепете... А между тем это так, и иначе быть не может.
Высокая, вдохновенная поэма пойдет для большинства
за «преуморительную штуку...» (6, 222).
1 «Русский вестник», 1842, № 5—6, отд. III, стр. 40. Интересно
отметить, что среди французских критиков было распространено
мнение, что название Гоголем «Мертвых душ» поэмою — «некоторая
загадка» (Проспер Мерим е. Статьи о русских писателях. М.,
Гослитиздат, 1958, стр. 10).
36

Так, в 1842 г. Белинский определял жанр «Мертвых
душ» как поэму, основываясь на высоком, патетическом
лиризме Гоголя, на обещании автора показать во
второй и третьей частях «Россию с другой стороны» и
вывести новые лица, новых героев.
Появление нашумевшей брошюры К- С. Аксакова
«Несколько слов о поэме Гоголя: «Похождения
Чичикова, или Мертвые души» поставило перед Белинским
проблему жанра как выражения содержания, идейного
смысла и художественного метода произведения Гоголя.
К. С. Аксаков утверждал, что в поэме Гоголя
«древний эпос восстает перед нами», что в художественной
манере Гоголя он видит «эпическое созерцание...
древнее, истинное, то же, какое и у Гомера», что можно и
должно сравнивать Гоголя с Гомером, что «Мертвые
души» — поэма, подобная «Илиаде».
Белинский резко возражал против сравнения
«Мертвых душ» с «Илиадой»: «Напрасно он (автор брошюры)
не вникиул в эти глубоко знаменательные слова Гоголя:
«И долго еще определено мне чудной властью идти об
руку с моими странными героями, озирать всю
громадно-несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру
смех и незримые, неведомые ему слезы».
В этих немногих словах Белинский определил все
значение, все содержание поэмы и намекнул, почему она
названа «поэмою». В смысле поэмы «Мертвые души»
диаметрально противоположны «Илиаде». В «Илиаде»
жизнь возведена в апофеоз; в «Мертвых душах» она
разлагается и отрицается; пафос «Илиады» есть блаженное
упоение, проистекающее от созерцания дивно
божественного зрелища. Пафос «Мертвых душ» есть юмор,
созерцающий жизнь «сквозь видный миру смех и незримые,
неведомые ему слезы» (6, 255). Обоснование жанра
Белинский видит теперь в тоне изображения русской жизни,
в юморе, соединенном с «незримыми, неведомыми» миру
слезами, и в лиризме. Белинский подчеркнул
критический пафос «Мертвых душ», опровергая мысли Аксакова
о созерцательном отношении Гоголя к изображаемой
им действительности.
В той же рецензии Белинский высказывает и
развивает один из основных тезисов создаваемой им поэтики
реализма, именно тезис о соотношении эпоса и романа,
об органическом развитии литературы, ее содержания и
37

поэтических жанров как выражения миросозерцания,
свойственного людям определенной исторической эпохи.
«Эпос древний, — писал Белинский, — не есть
исключительное выражение древнего миросозерцания в древней
форме», а «роман есть не эпос нашего времени, в
котором выразилось созерцание жизни современного
человечества и отразилась сама современная жизнь» (6,
254). Но теорию романа в этой статье Белинский еще
не применяет к «Мертвым душам», в пафосе лирических
отступлений и юмористическом взгляде Гоголя на жизнь
он видит оправдание выбора жанра поэмы.
Антиисторическая и реакционная брошюра К. С.
Аксакова уводила «Мертвые души» и их творца к
далекому прошлому, отрывала от социальных проблем
современности.
Эти утверждения вызвали резкую отповедь
стоявшего на позициях историзма в объяснении
общественных и литературных явлений Белинского. Сравнение
поэмы Гоголя с «Илиадой» показало непонимание
Аксаковым связи литературного процесса с историческим
развитием человеческого общества. Творчество Гоголя
тесно связано с русской жизнью XIX века, а не с
древнегреческой, в этом и заключается его значение.
Взгляд на литературу как на длительный процесс
ее исторического развития с отмиранием старых и
появлением новых жанров (поэма-роман), связанных с
жизнью породившего их народа, был ценным вкладом
Белинского в общую сокровищницу идей
реалистического научного мышления, новой концепции
литературного процесса.
В следующей книге «Отечественных записок»
Белинский опять писал о «Мертвых душах» и опять разбирал
вопрос, почему Гоголь назвал «Мертвые души» поэмой.
Жанр произведения еще не был ясен ему самому. В
промежутке между двумя статьями Белинского появилась
рецензия на «Мертвые души» О. Сенковского *, где тот
насмехается над словом «поэма» в приложении к «Мерт-
вым душам». Белинский объясняет эти насмешки тем,
что Сенковский «не понимает значения слова «поэма».
Как видно из его намеков, поэма непременно должна
1 «Библиотека для чтения», 1842, № 8, отд. «Литературная ле*.
топись», стр. 24—25.
28

воспевать народ в лице его героев. Может быть,
«Мертвые души» и названы поэмою в этом значении; но
произнести какой-нибудь суд над ними в этом отношении
можно только тогда, когда выйдут две остальные части
поэмы» (6, 355).
В этих словах видно раздумье Белинского о
причинах выбора Гоголем для «Мертвых душ» жанра поэмы.
Он все еще не отказывается называть «Мертвые души»
поэмой, но теперь уже в совсем особом понимании
этого определения, почти равном отказу. Он писал, что
«пока готов принять слово «поэма» в отношении к
«Мертвым душам» за равносильное слову «творение» 1.
В этом значении всякое произведение поэзии есть
поэма — и ода, и песня, и трагедия, и комедия (6, 356).
При такой ширине понимания поэмы признаки жанра
как вида художественного произведения совершенно
уничтожаются: вид — поэма заменяется родовым
понятием художественного произведения — творение.
Понимая огромное социальное и художественное значение
гениального произведения Гоголя, не возражая против
определения жанра, данного автором, Белинский не мог
в это время объяснить причину его выбора Гоголем, не
видел в содержании первой части «Мертвых душ»
основания для признания их поэмой. Он резко и прямо
отрицал надуманную параллель между «Мертвыми
душами» и поэмами Гомера, не признавал ничего общего
в них с «Илиадой», хотя и в следующих по времени
появления статьях еще продолжал называть «Мертвые
души» поэмой (6, 410), видимо, только следуя
гоголевскому определению «Мертвых душ» как поэмы.
Полемика вокруг «Мертвых душ» разрасталась,
захватывая все новых и новых участников. Появилась
статья П. А. Плетнева2 с разбором поэмы, названная
Белинским «умной и дельной», статья С. П. Шевырева3,
вызывавшая сатирические замечания Белинского;
К.Аксаков ответил Белинскому в «Объяснении»4, где
1 Слово «поэма» происходит от греческого слова, равного поня*
тию «творение».
2 «Современник», 1842, т. XXVII, кн. 3, стр. 19—61.
3 «Москвитянин», 1842, № 7, 8, отд. «Критика», стр. 207—228;
346—376.
4 Там ж е, № 9, стр. 220—229,
39

продолжал развивать свои отвлеченно-идеалистические
воззрения на жанр поэмы.
Ответ Аксакову Белинский дал в статье
«Объяснение на объяснение по поводу поэмы Гоголя «Мертвые
души», в которой наметил четкие
общественно-исторические и материалистические тезисы своего понимания
жизни и движения мирового литературного процесса от
древних поэм Индии, Греции до середины XIX в., до
появления романов В. Скотта, Ч. Диккенса, русских
романов, в первую очередь «Евгения Онегина», «Героя
нашего времени», «Мертвых душ».
Историзм Белинского, «историческое созерцание»,
по его выражению, дало ему возможность показать
процесс развития древнего эпоса в роман, который
является «представителем современного эпоса». Белинский
доказывает, что «современный эпос проявился не в
одном романе исключительно: в новейшей поэзии есть
особый род эпоса, который не допускает прозы жизни,
который схватывает только поэтические, идеальные
моменты жизни и содержание которых составляют
глубочайшие миросозерцания и нравственные вопросы
современного человечества. Этот род эпоса один удержал за
собой имя поэмы». Как пример Белинский называет
поэмы Байрона, Пушкина, Лермонтова. Белинский не
видит в «Мертвых душах» содержания, подобного
содержанию, поэтическому и идеальному, этих поэм;
напротив, вместо «глубочайшего миросозерцания»,
свойственного современной поэме, «Мертвые души», — писал
Белинский, — проникнуты насквозь юмором». Кроме
того, Белинский теперь сомневается в направлении
творчества Гоголя в будущем и задается тревожным
вопросом, как, «впрочем, раскроется содержание «Мертвых
душ» в двух последних частях». Не зная этого, он
отказывается дать объяснение, почему Гоголь назвал
«Мертвые души» поэмой: «мы еще не понимаем ясно, почему
Гоголь назвал «поэмою» свое произведение и пока
видим в этом названии тот же юмор, каким растворено и
проникнуто насквозь это произведение». В своих
сомнениях в том, «как раскроется содержание «Мертвых душ»,
Белинский ссылается на предсказание Гоголя в XI главе
появления в дальнейшем развитии сюжета «мужа,
одаренного божескими доблестями», «русской девицы,
какой не сыскать нигде в мире», «несметного богатства
40.

русского духа». «Великой ошибкой» Гоголя является
его намерение «писать поэму, которая может быть
возможна в будущем». «Если же сам поэт почитает свое
произведение «поэмою», содержание и герой которой
есть субстанция русского народа, — то мы не обинуясь
скажем, что поэт сделал великую ошибку... Субстанция
народа может быть предметом поэмы только в своем
разумном определении, когда она есть нечто
положительное и действительное, а не гадательное и
предположительное...» (6, 419—420).
Через несколько страниц Белинский опять
возвращается к нерешенному вопросу о жанре, подходя к
нему теперь со стороны задач критического анализа
«Мертвых душ»: «Истинная критика должна раскрыть
пафос поэмы, который состоит в противоречии
общественных форм русской жизни с ее глубоким
субстанциальным началом, доселе еще таинственным, доселе
еще не открывшимся собственному сознанию и
неуловимым ни для какого определения».
Эта мысль противоречит ранее высказанной об
ошибке Гоголя в попытке создать поэму, содержание
которой есть субстанция русского народа в будущем.
Теперь Белинский признает, что существует, хотя еще
и «таинственное, но глубоко субстанциальное начало»
русской жизни и видит «пафос поэмы», т. е. ее основную
идею, внутреннее содержание в раскрытии противоречия
«общественных форм русской жизни с ее глубоким
субстанциальным началом».
Под «субстанциальным началом» Белинский
понимал величие нравственных сил русского народа,
величие его исторических судеб, проявлению и развитию
которых мешали «общественные формы русской
жизни», т. е. государственный и социально-экономический
строй России, в первую очередь крепостное право х.
Белинский откинул свои сомнения в уместности
определения жанра «Мертвых душ» как поэмы и называет
теперь великое произведение Гоголя «русской поэмой»
(6,425).
Недолго признавал Белинский «Мертвые души»
поэмой. В резенции на второе издание (1846)
1 Белинский дал объяснение слову субстанция: «слово, которого
значение далеко не вполне может быть выражено словом сущность*.
41

Белинский, как всегда, высоко ставит «Мертвые души»,
но уже определенно называет не поэмою, а романом:
«Теперь же скажем коротко, что, по нашему крайнему
разумению и искреннему, горячему убеждению, «Мертвые
души» стоят выше всего, что было и есть в русской
литературе, ибо в них глубокость живой общественной
идеи неразрывно сочеталась с художественностью
образов, и этот роман, почему-то названный автором
поэмою, представляет собою произведение столь же
национальное, сколько и высоко художественное»
{10, 51).
В приведенных словах видно признание глубины
живой общественной идеи, значительности пафоса
«Мертвых душ», состоящего в противоречии субстанциальных
сил русского народа с общественными формами его
жизни. Но теперь признание важности основной идеи
дает возможность Белинскому признать произведение
романом.
Белинский был критиком, историком литературы и
основателем первой в мире реалистической и
материалистической поэтики. Все время своей деятельности он с
редким историзмом мышления осознавал изменения,
происходящие в жизни и развитии литературы, следил
за появлением новых ее видов и жанров, связывал их
возникновение с «этой общей потребностью этого
господствующего духа времени, которые все литературы
подвели под форму романов и повестей» (/, 261).
В февральском номере «Современника» за 1847 г.
Белинский указывает, что за романами Жорж Санд «не
без основания утверждено название социальных», и
называет «Мертвые души» романом социальным в одном
ряду с романами Жорж Санд и Диккенса: «Не нужно
особенно пристально вглядываться вообще в романы
нашего времени, сколько-нибудь запечатленные
истинным художественным достоинством, чтобы увидеть, что
их характер по преимуществу социальный. Довольно
указать на романы англичанина Диккенса, обладающего
талантом высшего разряда; а у нас в России на
произведения автора «Мертвых душ», давшего живое
общественное и глубоко национальное направление новой
литературе своего отечества» (10, 106).
Белинский окончательно признал «Мертвые души»
Гоголя социальным романом и этого признания не из-
42

менял в дальнейших высказываниях о «Мертвых
душах».
Сообразно с таким исторически правильным
определением жанра, данным Белинским, надо признать, что
название Гоголем «Мертвых душ» поэмой должно
приниматься только в условном значении, потому что автор
назвал поэмой произведение, не обладающее основными
признаками этого жанра.
Вопросы развития повести и романа, как вообще
вопросы определения жанров художественной литературы,
были центральными вопросами в литературно-научной
деятельности Белинского. Еще в 1835 г. он отмечал
множественное появление романов и повестей: «Теперь наша
литература превратилась в роман и повесть» (У, 261).
Объяснение торжества романа он видел в «духе
времени во всеобщем и, можно сказать, всемирном
направлении», в дальнейшем развитии русской и мировой
литературы. Оно будет служить основанием его многих
статей о русских писателях, в первую очередь о Гоголе
и Пушкине. Давая теоретическое объяснение значения
романа еще в 1835 г., Белинский делил литературу на
идеальную и реальную и признавал, что «высочайшая
поэзия состоит не в том, чтобы украшать ею (всякое
божие творение), но в том, чтобы воспроизводить его
в совершенной ясности и верности...» (/, 284).
Определяя «характер его (Гоголя) творений и место, которое
он должен занимать в литературе», Белинский видел,
что «отличительный характер повестей г. Гоголя —
простота вымысла, народность, совершенная истина жизни,
оригинальность и комическое воодушевление, всегда
побеждаемое глубоким чувством грусти и уныния.
Причина всех этих качеств заключается в одном источнике:
Гоголь — поэт, поэт жизни действительной» (У, 284).
Правдивость изображения жизни, т. е. реализм Гоголя,
«дар выставлять явления жизни во всей полноте их
реальности и их истинности» поставили Гоголя во главе
натуральной школы: «натуральная школа действительно
произошла от Гоголя». В статье «Ответ «Москвитянину»,
написанной почти вслед за письмом к Гоголю из Зальц-
брунна (10, 241) с его суровой критикой «Выбранных
мест», Белинский остается на той же высоте прежнего
признания замечательного таланта Гоголя, огромного
художественного и социального значения его творчества
43

в деле развития натуральной школы, передовой русской
мысли.
«Ответ «Москвитянину» был вызван появлением
в начале 1847 г. статьи «О мнениях «Современника»
исторических и литературных» Ю. Ф. Самарина !,
который продолжал линию Аксакова, Шевырева и других
консерваторов и славянофилов в отрицании социального
значения творчества Гоголя и всей натуральной школы,
выдвинувшей к этому времени крупных писателей.
Публицисты, критики правого лагеря продолжали бороться
с пониманием Белинским огромного общественного
значения «Мертвых душ».
Самарин силился доказать, что «Мертвые души»
несли примирение, т. е. утверждали
социально-политические основы крепостнического государства и тем
самым приглушали политическую борьбу прогрессивных
слоев общества, дезориентировали читателя в его
стремлении «осознать себя» и свою роль, свою деятельность
гражданина и патриота.
Исходным пунктом взглядов Белинского и его
противников были противоположные концепции русского
исторического процесса. Белинский признавал
неизбежность смены одного общественного строя другим, более
прогрессивным, признавал неизбежность
революционных действий, а его противники идеализировали
прошлое, утверждали незыблемость крепостнической
системы.
Признание «Мертвых душ» поэмой или романом
было крупным вопросом в классовой и литературной
борьбе 1840-х годов, в деле пробуждения общественного
самосознания.
Возражая Ю. Ф. Самарину против его нападок на
натуральную школу, Белинский приводит цитату из
«Москвитянина», точно передающую смысл понимания
им происхождения натуральной школы. Самарин писал:
«Петербургские журналы подняли знамя и
провозгласили явление новой литературной школы, по их мнению,
совершенно самостоятельной. Они выводят ее из всего
прошедшего развития литературы и видят в ней ответ
на современные потребности нашего общества».
1 «Москвитянин», 1847, № 2, отд. «Критика», стр. 133—222,
10. Ф. Самарин подписался М... 3... К...
44

Далее Самарин пытается опровергнуть это полное
историзма определение Белинским происхождения и
особенностей нового литературного течения, свести его
к поверхностному заимствованию из произведений
Гоголя: «Происхождение натурализма \ — продолжает
критик-славянофил, — кажется, объясняется гораздо
проще: нет нужды придумывать для него родословной,
когда на нем лежат явные признаки тех влияний,
которым он обязан своим существованием. Материал дай
Гоголем или, лучше, взят у него: это пошлая сторона
нашей действительности».*
Приведя эти слова Самарина, Белинский отмечает
их фальшивость, решительное непонимание ни
искусства, ни Гоголя, т. е. антиисторизм во взглядах на
литературу.
«Основная мысль этих слов справедлива, — писал
Белинский, — и натуральная школа действительно
произошла от Гоголя, и без него ее не было бы; но факт
этот толкуется критиком «Москвитянина» фальшиво.
Если натуральная школа вышла из Гоголя, из этого
отнюдь не следует, чтобы она не была результатом всего
прошедшего развития нашей литературы и ответом на
современные потребности нашего общества, потому что
сам Гоголь, ее основатель, был результатом всего
прошедшего развития нашей литературы и ответом на
современные потребности нашего общества» (10, 243).
Белинский рассматривает творчество Гоголя в ряду
последовательного развития русской литературы, проводя
от него одну линию в прошлое — «Гоголь есть результат
прошедшего развития», другую — в настоящее —
творчество Гоголя также связано с современной ему эпохой,
является ответом на современные потребности общества.
Это же повторяет он в своей известной статье «Взгляд
на русскую литературу 1847 года», но уже обращаясь
к будущему, т. е. к продолжателям дела Гоголя,
писателям основанной им натуральной школы, и
поступательному движению передовой русской литературы: «В лице
писателей натуральной школы русская литература
пошла по пути истинному и настоящему, обратилась к
1 Натурализмом часто называли в 40-х гг. XIX в. натуральную
школу.
45

самобытным источникам вдохновения и идеалов и через
это сделалась и современною и русскою» (10, 314).
Верный своему историческому и реалистическому
пониманию эволюции литературных жанров в их связи
с историческим развитием общества, высказанному еще
в 1835 г. в статье «О русской повести и повестях г.
Гоголя», в статье «Разделение поэзии на роды и виды»
(1841), в работах, отразивших его полемику со
славянофилом К. С. Аксаковым о жанре «Мертвых душ»,
Белинский и в 1847 г. пишет о романе и повести как
жанрах, , свойственных литературе середины XIX века
как в Западной Европе, Америке, так и в России.
«Роман и повесть стали теперь во главе всех родов поэзии.
В них заключилась вся изящная литература, так что
всякое другое произведение кажется при них чем-то
исключительным и случайным» (10, 315). Критик
рассматривает романы и повести 1847 г., этого необычайно
урожайного года русской литературы, когда
одновременно появились и «Кто виноват?» А. И. Герцена, и
«Обыкновенная история» И. А. Гончарова, и начало
«Записок охотника» И. С. Тургенева, и «Антон
Горемыка» Д. В. Григоровича, повести В. И. Даля и
Ф. М. Достоевского... Такое число замечательных
писателей натуральной школы показывало, что роман и
повесть действительно стали основным жанром
литературы того времени, «как самый широкий,
всеобъемлющий род поэзии». Характеризуя основные черты романа,
Белинский дает такое его определение, что к нему
совершенно подходят именно «Мертвые души» Гоголя,
первый роман в истории натуральной школы. В нем
перечислены все художественные особенности
гениального произведения. В романе, пишет Белинский, «талант
чувствует себя безгранично свободным. В нем
соединяются все другие роды поэзии — и лирика как
излияние чувств автора по поводу описываемого им события,
и драматизм как более яркий и рельефный способ
заставлять высказываться данные характеры.
Отступления, рассуждения, дидактика, нетерпимые в других
родах поэзии, в романе и повести могут иметь свое
законное место. Роман и повесть дают полный простор
писателю в отношении преобладающего свойства его
таланта, характера вкуса, направления» (10, 315—316).
Кроме «Мертвых душ», примером романа или повести
46

могут служить произведения этих жанров,
рассматриваемые Белинским во «Взгляде на русскую литературу
1847 года», — «Кто виноват?», «Обыкновенная история»
и другие. Они дали ему возможность сказать, что «с этого
пути» русская литература, «кажется, уже не сойдет,
потому что это прямой путь к самобытности, к
освобождению от всяких чуждых и посторонних влияний».
Белинский отмечал огромное влияние произведений Гоголя на
дальнейшее развитие «натуральной школы», на создание
русского реалистического романа. Историзм мышления
Белинского, как сказано выше, привел его к определению
жанра «Мертвых душ» как романа, и в этом была победа
передового, прогрессивного начала русской жизни и
литературы середины XIX в.
Роман «Мертвые души» вместе с «Евгением
Онегиным» Пушкина и «Героем нашего времени» Лермонтова
положил начало развитию в великой русской литературе
линии романов Тургенева, Гончарова, Достоевского,
Салтыкова-Щедрина, Л, Толстого.
КОММЕНТАРИЙ К ПЕРВОМУ ТОМУ
«МЕРТВЫХ ДУШ»
ГЛАВА ПЕРВАЯ
<гВ ворота гостиницы губернского города NN въехала
довольно красивая рессорная небольшая бричка...»
Место действия первого тома определить трудно:
слишком мало для этого фактов дано в тексте поэмы, но
совокупность их все же дает возможность хотя бы
приблизительно решить этот вопрос. Чичиков едет из
Москвы, где он жил перед началом своей поездки. Разговор
мужиков о колесе брички Чичикова и их убеждение, что
оно доедет до Москвы, а до Казани не доедет, говорит
как будто о том, что город NN расположен в
противоположном от Казани направлении — на северо-запад или
север от Москвы. Об этом же можно судить по замечанию
Гоголя, что город находился «невдалеке от обеих
столиц», и по мечтам Манилова выстроить такой дом, чтобы
с его бельведера можно было видеть «даже Петербург
и Москву вдруг» (6, 362). Эта деталь, позднее
опущенная, говорит о расположении города на почти равном
47

расстоянии между Москвой и Петербургом; более
северную, чем Москва, местность можно видеть в деталях
дорожного пейзажа во время поездки Чичикова к
Манилову. Встречающиеся при описании Коробочки и Собаке-
вича севернорусские выражения, а также ремесла и
отхожие промыслы крестьян того же Собакевича —
строители, маляры, торговцы, ямщики — были обычны для
северных губерний, особенно Ярославской и Тверской.
Черты севернорусского быта сказываются в описании
рабочего двора Плюшкина с необыкновенным
количеством деревянных изделий, свойственных лесным
губерниям. Фамилии купленных крестьян, приведенные в
списках, все великорусские, как и фамилии помещиков. Этому
не противоречит украинская фамилия Коробочки (по-
русски она была бы Коробочкина). Но это, по-видимому,
фамилия ее мужа, так как Настасья Петровна местная,
коренная жительница: ее сестра-помещица живет
поблизости, как это упоминается в IV главе. Одну из
севернорусских губерний можно увидеть и в приезде на ярмарку
в город NN сольвычегодских и усть-сысольских купцов.
Оба города — Сольвычегодск и Усть-Сысольск —
северные; это уездные города Вологодской и Архангельской
губерний (теперь один — районный центр
Архангельской области, другой — столица Коми АССР
Сыктывкар).
Несколько раз упоминается Весьегонск, бывший
уездный город Тверской губернии (теперь районный центр
Калининской области). В Весьегонск пересылают
беглого крестьянина Плюшкина — Попова, пойманного
в Царевококшайске (теперь Йошкар-Ола, столица
Марийской АССР). Все эти факты приводят к выводу о
большой вероятности места действия первого тома
«Мертвых душ» в одной из севернорусских губерний 1.
1 М. Альтман в «Заметках о Гоголе» («Русская литература»,
1963, № 1, стр. 139—140) высказал предположение, что город N —
Тула, основываясь па том, что знакомый- Гоголя Бенардаки скупил
в Тульской губернии большое число крестьян с семьями на вывод
и мог рассказать это Гоголю. Но покупка на вывод происходила
в России повсеместно, а не только в Туле. Второе доказательство
Тульского варианта М. Альтман видит в «тульской булавке с
бронзовым пистолетом» у франта, встреченного Чичиковым при въезде
в город. Если принять тульскую булавку за доказательство
местоположения города NN, то как же тогда придется объяснять «черкесский
чубук» Ноздрева и «грузинский коврик» в бричке Чичикова?
48

При описании дома Коробочки и Собакевича Гоголь
употребляет много севернорусских диалектных слов:
«скородумка», «прягла», «припека», «кокурка», «курник».
То же видим при описании двора Плюшкина и щепного
двора в Москве: «гущина», «лагун», «мыкальник» и др.1
«...два русские мужика, стоявшие у дверей кабака...
сделали кое-какие замечания... «Вишь ты, — сказал один
другому, — вон какое колесо! Что ты думаешь, доедет то
колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?» —
«Доедет», — отвечал другой. «А в Казань-то, я думаю не
доедет?» — «В Казань не доедет», — отвечал другой.
Этим разговор и кончился».
Не успел Чичиков въехать в город NN, как появились
два мужика и, рассматривая его бричку, как опытные
мастера, определили, что одно колесо не в порядке и
Чичиков далеко не уедет. Гоголь не скрыл, что мужики
стояли около кабака. Эстетические принципы реализма
Гоголя требовали изображения правды жизни, и прежде
всего жизни народа. Социальный опыт Гоголя, его
исторические взгляды вели к осознанию роли народных масс,
что особенно сказалось на концепции повести о народном
восстании «Тарас Бульба», работа над которой велась
одновременно с работой над «Мертвыми душами». Объект
купли-продажи, «крещеная собственность» (Герцен),
барщинное и оброчное крестьянство обильно
представлен в поэме. Изображая его, Гоголь вскрывал основные
противоречия между крепостными земледельцами и
поместными земле- и душевладельцами. Правдиво
показывая жизнь «мужиков», их пьянство, невежество, Гоголь
был верен исторической правде. Поэма рисовала
ужасное зрелище страны, разоренной владычеством
дворянства.
Юмористический тон изображения крестьянских сцен
был, во-первых, свойствен дарованию Гоголя и,
во-вторых, выполнял роль защитника гениальной поэмы от
цензурных нападок: юмор смягчал жесткую правду
изображения жизни.
Многие читатели не понимали причины
юмористического изображения крестьян. Так, славянофил Ф. В. Чи-
1 Ю. С. С о р о к и н. Словарный состав «Мертвых душ». — В кн.:
«Гоголь. Статьи и материалы». Л., Изд. Ленинградского
университета, 1954, стр. 19—20.
49

жов, хороший знакомый Гоголя, писал ему (1847 г.) о
впечатлении, произведенном «Мертвыми душами»:
«Чувство боли началось со второй страницы, где Вы
бросили камень в того, кого ленивый не бьет — в мужика
русского» 1. Зато Белинский видел в изображении
мужиков с их разговором о колесе и «на все согласного» Се-
лифана,и спившегося Петрушки, и нелепых дядей Миняя
и Митяя правду жизни, вопиявшую о необходимости
уничтожения крепостного права. Он писал о повести
«Деревня» Д. В. Григоровича, которого консервативная
критика обвиняла в том, что он «выставил все грубое,
оскорбительное и жестокое, что можно было найти
в нравах крестьян»: «Если это можно было найти,
значит это не выдумано, а взято из действительности,
значит это истина, а не клевета... Вы вправе только
требовать, чтобы он (автор. — Е. С.-Ч.) не выдумывал, был
верен изображаемой им действительности». Но,
добавлял он, такое изображение «отнюдь не может быть
принято за всеобщее явление, исключающее все
противоположные, и служить позором обществу или народу» (10,
251—252). Эти слова Белинского помогают понять смысл
изображения Гоголем крестьян в его поэме.
«Покой был известного рода, ибо гостиница была
тоже известного рода, т. е. именно такая, как бывают
гостиницы в губернских городах...»
В «Мертвых душах» Гоголь хотел нарисовать всю
Русь, поэтому он прибегает к обобщению описываемых
явлений, рисует типичную гостиницу, типичный город,
вообще типичные явления русской жизни. «Господин
отправился в общую залу. Какие бывают эти общие
залы, всякий проезжающий знает очень хорошо: те же
стены... та же закопченная люстра... словом все то же,
что и везде...» (глава I).
Эпитеты обычный, вечный нередко повторяются:
вечная желтая краска (гл.1), вечная красавица меньшая
сестрица (гл. VI), вечный мезонин (гл. I), обычные
в трактирах блюда (гл. I), пошли писать по нашему
обычаю чушь и дичь по обеим сторонам дороги (гл. II).
Описывая поездку Чичикова к Манилову и
встречающиеся по дороге пейзажи, Гоголь добавляет: виды из-
1 «Русская старина», 1889, т. IX, стр. 369.
50

вестные. В главе XI, когда Чичиков разговаривает с Се-
лифаном, «барин имел удовольствие услышать те же
самые речи, какие обыкновенно слышатся от прислуги»
и т. п.
Этим приемом Гоголь подчеркивает длительную
бытовую устойчивость и обычность изображаемых в
«Мертвых душах» явлений.
В русской литературе, развивавшейся в гоголевских
традициях изображения действительности, это
подчеркивание типического значения образов и отдельных
эпизодов романа было использовано многими писателями,
например А. И. Герценом. Так, отмечая распространенность
характера Негрова, он пишет, что это был «Негров под
другой фамилией», или: «Дом Негрова, поверьте мне, не
хуже... признаться, и не лучше всех помещичьих домов».
<г...я никогда не носил таких косынок».
В этой фразе в тексте поэмы впервые встречается
местоимение я, которое показывает, что «Мертвые души»
написаны от первого лица, т. е. написаны в форме сказа.
Повествователь, незримо присутствовавший при всех
событиях романа, комментируя их, пронизывает свой
рассказ субъективным, лирическим и юмористическим
отношением, то выражая горячее негодование, то
насмешку над пошлостью, то сочувствие народу, то
взволнованную патетику лирических отступлений. Рассказчик
то и дело обращается к читателю, беседует с ним, и
в языке его часто слышатся разговорные интонации. Он,
по словам Белинского, пропускает все содержание поэмы
через свою «душу живу» и, не искажая объективной
действительности, высказывает «ту глубокую,
всеобъемлющую гуманную субъективность, которая в художнике
обнаруживает человека с горячим сердцем, симпатичною
душою и духовно-личною самостию, — ту
субъективность, которая не допускает его с апатическим
равнодушием быть чуждым миру, им рисуемому, но заставляет
его проводить через свою душу живу явления внешнего
мира, а через то и в них вдыхать душу живу» (6, 217—
218). От рассказчика зависит основной тон поэмы,
противостоящий общей страшной картине крепостнической
России, миру приобретателей, чиновников и помещиков.
От него зависит и то ощущение второго плана поэмы,
показывающего, что за миром мертвых душ существует
51

мир народа, мир живой и прекрасный. Автор-рассказчик
воплощает в себе дух народа, его сознание, выражает его
поэтическое, мудрое слово. В то же время он вполне
конкретный, существующий человек. В поэме разбросано
много подробностей из его жизни, нередко совпадающих
с биографическими деталями жизни самого Гоголя.
Рассказчик— русский человек, одинокий, бессемейный,
много путешествовавший за границей и по России,
хорошо ее знает, патриотически настроен. Везде он
высказывает прогрессивные, передовые взгляды, свою любовь
к народу, сочувствие к крестьянам, презрение к
дворянству. Высказывает он и свои взгляды на литературу, ее
направление, принимает участие в литературной борьбе.
Рассказчик — юморист, он подмечает смешное в жизни и
показывает комическую ее сторону; но он и лирик, что
сказывается в экспрессивных, эмоциональных лирических
отступлениях. Рассказчик является положительным
героем антидворянской поэмы, противостоящим в одних
рядах с народом эксплуататорским классам. Г. А. Гуков-
ский так определяет значение образа рассказчика:
«В колоссальном конфликте, образующем подлинный
сюжет гоголевской поэмы, в борьбе народного и
национального блага с антинародным злом, образ автора,
мощный и ведущий основную мелодию всей симфонии,
подкрепляет лагерь блага и приносит ему победу»
(520).
«На бумажке половой, спускаясь с лестницы,
прочитал по складам следующее: «Коллежский советник
Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим надобностям».
Коллежский советник — чиновник 6-го класса.
Согласно «Табели о рангах», введенной Петром I в 1721 г.,
все чиновники делились на 14 классов по должностям и
чинам, по личной выслуге, но не по происхождению. Все,
получившие 8 первых рангов (или чинов), причислялись
к потомственному дворянству, «хотя бы и низкой породы
были». Чин коллежского советника на военной службе
приравнивался полковнику, следовательно, был
достаточно высок и почетен. Каково бы ни было
происхождение Чичикова, он по чину получил дворянское
достоинство и на вопрос старухи у ворот Коробочки: «Да
кто вы такой?» — отвечал совершенную правдуз
52

«Дворянин, матушка». Людей, получивших дворянство по
чину, называли «служилые дворяне», в отличие от
наследственных «столбовых дворян», с давних лет, из рода
в род владевших поместьями и крестьянами. Только
у дворян было право владеть крепостными. Не будучи
дворянином, Чичиков не мог бы покупать крестьян.
Помещиком он не был, но написал, что он помещик, находя
это выгодным для своих дел.
«...сам Павел Иванович Чичиков отправился
посмотреть город...»
Дальше следует городской пейзаж, показанный
юмористически, с обычным умением Гоголя дать в описании
города широкую картину жизни его обитателей. Гоголь
присоединяет к обыденным, не очень-то изящным
подробностям описаний городских домов, улиц, площадей
впечатления Чичикова или высокопарные статьи местных
газет. Так, отмечается, что Чичиков был «удовлетворен»
видом города: в нем «сильно била в глаза желтая краска
на каменных домах» и т. д. «Он заглянул и в городской
сад... деревца были не выше тростника, о них было
сказано в газетах... что «город наш украсился, благодаря
попечению гражданского правителя, садом, состоящим
из тенистых, широколиственных дерев... сердца граждан
трепетали в избытке благодарности» и т. д.
В общем дана убогая картина небогатого,
неблагоустроенного города, лавчонок с нелепыми вывесками, со
спящими будочниками, с бедно одетыми, часто пьяными
жителями. А рядом на тех же улицах — богатые дома,
коляски четвернёй, лакеи на запятках и городская
иллюминация; будочник казнит на ногте зверя около
столба с театральными афишами. Городской пейзаж дан
как обобщенная картина всех городов — ведь город NN
«никак не уступал другим губернским городам».
«Был с почтением у губернатора, который, как
оказалось, подобно Чичикову, был ни толст, ни тонок собой,
имел на шее Анну, и поговаривали даже, что был пред-
ставлен к звезде; впрочем, был большой добряк и даже
сам вышивал иногда по тюлю».
Губернатор в дореволюционной России — начальник
губернии, высшей административно-территориальной
53

единицы. Должность губернатора учреждена Петром I
в 1708 г. Губернатор, объединяя административную,
судебную и военную власть, был главой и хозяином
губернии: от него зависела судьба, честь, жизнь населения. Он
назначался из высших слоев дворянства и служил
опорой царской власти на местах. В губерниях, далеких от
Петербурга, губернатор был «полномочен во всем».
А. И. Герцен заметил: «Власть губернатора вообще
растет в прямом отношении расстояния от Петербурга»
(#, 236). Губернский город NN отстоял недалеко от
Петербурга, но губернатор был «хозяином» всей губернии.
Изображенный Гоголем губернатор служил хорошо, судя
по такой награде, как орден «святыя Анны» первой
степени, который надевался на шею, а не носился в
петлице, как ордена 2, 3 и 4-й степеней. Еще выше был
особый орденский знак «звезда» к ордену Станислава
первой степени. К звезде губернатор был представлен,
но еще не получил ее.
Гоголевское разоблачение было направлено и на
административную систему управления, на бюрократию,
на крупных чиновников; прямое и резко-сатирическое
изображение их было затруднено охранительными
тенденциями цензуры.
История работы Гоголя над образом губернатора,
«начальника губернии» раскрывает замысел писателя.
Подготавливая окончательный текст «Мертвых душ»,
Гоголь в 1841 г. собирал материалы и в «Записные
книжки» этих лет внес запись: «Дела, предстоящие
губернатору». В ней Гоголь выписывает, от кого и как
получает обычно взятки губернатор: с откупов, со
старообрядцев, с чиновников и т. д. (7,354). В сохранившихся
главах второго тома «Мертвых душ», над которыми
Гоголь работал в начале 1840-х г., рассказывается, что
в «бесчестнейшее дело» о подложном завещании,
«к стыду, замешались первые чиновники города, сам
губернатор». Должность губернатора не была порукой
честной служебной деятельности. В свете этих фактов
губернатор NN перестает казаться таким безобидным
добряком, как он впервые показался Чичикову.
Комическая деталь его времяпрепровождения — вышивание по
тюлю — напоминает удивительные фигуры
градоправителей города Глупова, с резкой обличительной силой на-,
рисованных Салтыковым-Щедриным.
54

«...губернатор сделал ему приглашение пожаловать
к нему того же дня на домашнюю вечеринку, прочие
чиновники тоже, с своей стороны, кто на обед, кто на бо-
стончик, кто на чашку чаю».
«Мертвые души» начинаются с изображения
городской жизни, с картин города и чиновнического общества.
Затем идут пять глав описания поездок Чичикова по
помещикам, и действие опять перемещается в город.
Таким образом, пять глав поэмы отведены чиновникам,
пять — помещикам и одна почти полностью — биографии
Чичикова. Все вместе представляет общую картину всей
Руси с огромным числом действующих лиц разных
положений и состояний, которые выхватываются Гоголем из
общей массы и, показав какую-нибудь новую сторону
жизни, исчезают опять. «Множество персонажей дворян
в гоголевской поэме дано именно как единство,
связанное общей властью над «душами», — писал Г. А. Гуков-
ский; плутня Чичикова «объединяет все множество
персонажей,— но лишь тех, которые относятся к
привилегированному сословию» (487), они все наживаются за счет
жизни и даже смерти крестьян... Кроме чиновников и
помещиков, во многих местах возникают образы
городских жителей — мещан, слуг, крестьян и многих других.
Все, вместе взятые, представляют огромную сложную
картину жизни России: «Какая разнообразная куча! —
писал Гоголь о «Мертвых душах», — вся Русь явится
в них» (11, 74).
«Дорогою оторвал прибитую к столбу афишу...»
В афише объявлялся спектакль городского театра:
шла пьеса популярного немецкого драматурга Августа
Коцебу (1761 —1819) «Гишпанцы в Перу, или Смерть
Роллы», в пяти действиях, впервые напечатанная в 1802 г.
«Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами
там и там, как носятся муки на белом сияющем
рафинаде в пору жаркого июльского лета, когда старая
ключница рубит и делит его на сверкающие обломки перед
открытым окном».
Одной из особенностей гоголевского стиля было
постоянное употребление распространенных сравнений,
превращающихся в самостоятельные сценки бытового
или пейзажного характера. Они усиливают сатирический
55

характер изображаемого. Таково и сравнение черных
фраков с мухами, обсыпающими лакомые куски сахара.
Сравнение рисует забытую теперь сценку хозяйственной
жизни середины XIX в.: ключница рубит рафинад! В то
время сахар продавали «головами», т. е. конусообразной
формы кусками, килограмма по четыре весом,
обернутыми в синюю «сахарную» бумагу. В «Ревизоре»
купцы в виде взятки Хлестакову приносят «головки»
сахара.
Такие же распространенные сравнения находим
в тексте третьей главы, где разноголосый лай собак во
дворе Коробочки сравнивается с пением хора; в главе
IX положение ошеломленных чиновников рисуется
в сравнении со школьником, в носу которого «сидит
гусар»; сравнение Ноздрева, бросающегося на Чичикова,
с отчаянным поручиком, наступающим на неприступную
крепость, и Чичикова с этой крепостью (гл. IV) и т. д.
«Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни
тоненькие, которые все увивались около дам... Другой
род мужчин составляли толстые или такие же, как Чи*
чиков, то есть не так чтобы слишком толстые, однако ж
и не тонкие».
В описании толстых и тонких чиновников Гоголь опять
прибегает к обобщению этих образов, типичных, по его
мнению, не только для губернских городов, но и для
Петербурга. Поэтому он отмечает, что некоторых из
чиновников «с трудом можно было отличить от
петербургских»; сразу дается характеристика всех чиновников,
«толстых», и не так, чтобы очень «тонких», каким
оказался и губернатор, когда Чичиков был у него с
визитом, и все «почетные чиновники в городе». Образ
«тоненького» чиновника, спускающего отцовское добро,
Гоголь показал в Хлестакове («Ревизор»), теперь его
больше интересуют «толстые», у которых «в шкатулке
благодать Божия», благодаря чему такой чиновник
делается «славным русским барином, хлебосолом, и
живет, и хорошо живет». Отступление о «толстых»
чиновниках сразу определяет облик персонажей «Мертвых
душ». Способы обогащения, служба и психология
«толстых», как правило, были всеобщими. И. А. Гончаров
свой роман о превращении «тоненького», якобы поэти*.
56

ческого Александра в «толстого» крупного чиновника
Адуева назвал «Обыкновенной историей». Тема его
романа была подсказана Гоголем.
«Тут же ему (Чичикову) всунули карту на вист,
которую он принял с таким же вежливым поклоном».
Много раз на протяжении первого тома «Мертвых
душ» Гоголь изображает карточную игру в самых
разнообразных ее проявлениях, начиная с азартной игры Нозд-
рева и кончая описанием игры в карты, главным
образом в вист, всех чиновников и помещиков города.
Убожество их интересов и недостаток образования приводили
к тому, что карты составляли основной их интерес,
превращались в «занятие дельное», позволявшее убивать
скучное время. Постоянная карточная игра так же, как
и служба в учреждениях, влияла на речь чиновников.
Они выработали особые выражения, «которыми
перекрестили они масти в своем обществе: «черви! червоточина!
пикенция!» или «пикендрас! пичурущух! пичура!»
Сочинялись и укоренялись разные карточные присловья,
например: «Пошла, старая попадья!» — говорилось о
выходе с дамы; «Пошел, тамбовский мужик!» — о короле
и т. п.
Вист — род карточной игры; играли обычно
вчетвером. Интересно отметить, что В. И. Даль приводит
наиболее распространенные «остроты картежников», именно
про пиковую масть: «На пиках все вистуют», «На пиках
вся Москва вистует».
«Потом был на вечере у вице-губернатора, на боль-
том обеде у откупщика, на небольшом обеде у проку-
рора...»
В губернском городе было очень большое число
крупных чиновников, «властителей» города, и Гоголь
перечисляет и упоминает в тексте поэмы большинство из них,
давая точную картину городского общества. Здесь и
вице-губернатор, и откупщик, и городской глава, и
стряпчий Золотуха, и многие, многие другие. Они не
появляются как персонажи романа, в котором
изображается покупка и продажа крестьян, а лишь
упоминаются Гоголем. По этой же причине отсутствуют все
деятели тогдашнего просвещения: нет ни одного
чиновника министерства просвещения, нет и преподавателей
57

казенной гимназии. Впрочем, они, кроме директора и
инспектора, и не входили в «высшее светское общество»
города NN. Нет и врачей, лишь в X главе упоминается
инспектор врачебной управы.
«Приезжий во всем как-то умел найтиться и показал
в себе опытного светского человека».
В умении Чичикова обворожить нужного человека
большую роль играет его речь, его способность
приноровиться и подделаться к собеседнику. Язык Чичикова,
оставаясь языком среднего человека, очень разнообразен,
как были разнообразны и темы его бесед. «О чем бы
разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли
речь о лошадином заводе... говорили ли о хороших
собаках... трактовали ли касательно следствия,
произведенного казенною палатою... о бильярдной игре... о
добродетели... о выделке горячего вина...» — во всем «он знал
прок». Поведение его было обдуманно: говоря с
чиновниками, «он очень искусно умел польстить каждому»,
в чем проявил понимание их психологии и заслужил их
дружеское отношение. Он умел ответить на вопрос и
вместе с тем не сказать ничего определенного: так, «о себе...
если же говорил, то какими-то общими местами, с
заметной скромностью, и разговор его в таких случаях
принимал несколько книжные обороты: что он незначащий
червь мира сего... что... претерпел на службе за правду,
имел много неприятелей, покушающихся даже на жизнь
его». Умение ловко говорить с различными людьми было
сильным оружием Чичикова в жизненной борьбе.
Чичиков приспосабливается к своим собеседникам, усваивает
их взгляды на вещи и невольно пародирует их язык.
С Маниловым он хвалит всех и пытается говорить в
сентиментальном тоне, но, в отличие от Манилова, в его
языке появляются дидактические рассуждения о
добродетели в духе булгаринской школы: «— Но знаете ли...
если нет друга, с которым бы можно было
поделиться...»— сентиментальничал Манилов. «О, это
справедливо, это совершенно справедливо! — прервал
Чичиков (как известно, не имевший друзей и не нуждавшийся
в них). — Что все сокровища тогда в мире! «Не имей
денег, имей хороших людей для обращения», сказал один
мудрец» и т. д. С Коробочкой он ловко устанавливает
родственный тон, сразу заявив ей, что у него была тетка
58

Настасья Петровна. На ее обращение: «батюшка», он
отвечает: «матушка», на ее религиозные высказывания
он отвечает: «На все воля божья, матушка! против
мудрости божией ничего нельзя сказать». Он уговаривает
Коробочку продать ему мертвые души, повторяя ее же
слова: «примите только в соображение то, что заседателя
вам подмасливать больше не нужно...»
Чернышевский находил, что «эта сцена, вовсе не
блистательная для поверхностного читателя, действительно,
принадлежит к числу самых гениальных в
художественном отношении» (3, 118).
Чичиков пытается найти общий язык и с Ноздревым.
Так, он начинает с предложения совершенно в его духе:
«Дай прежде слово, что исполнишь», — такими словами
предваряет он свою просьбу о продаже мертвых душ. «Да
какая просьба?» — «Ну, да уж дай слово!» —
«Изволь». — «Честное слово?» — «Честное слово». Чичиков
ошибся: Ноздреву дать слово и не выполнить его ничего
не стоит. Ноздрев не продает ему души; у него, как
у Хлестакова, «легкость в мыслях необыкновенная».
Чичиков, поняв, что ошибся в своих расчетах, более не
подделывается к нему и говорит своим языком — твердо и
осторожно, например: «Я тебя ни за кого не почитаю, но
только играть с этих пор никогда не буду...» Известно,
что их разговор едва не кончился трагически для
Чичикова: найти общий язык с Ноздревым было трудно даже
для опытного Павла Ивановича.
В разговоре с Собакевичем Чичиков не сразу
нащупал почву: он привык из осторожности отзываться обо
всех хорошо, а Собакевич ругает всех чиновников как
своих врагов. О продаже мертвых душ Чичиков
заговорил осторожно, с длинным подходом, «никак не назвал
душ умершими, а только несуществующими». Но
Собакевич отнесся к этому предложению как к обычной
сделке, и дальше разговор шел уже на деловом, общем
для них языке — о цене, купчей, задатке и т. д.
На примере приветствия Плюшкину Гоголь
показывает, как обдуманно и ловко строит свою речь Чичиков.
«Долго он не мог придумать, в каких бы словах
изъяснить причину своего посещения. Он уже хотел было
выразиться в таком духе, что, наслышась о добродетели
и редких свойствах души его... но... почувствовал, что
слово добродетель и редкие свойства души можно
59

с успехом заменить словами: экономия и порядок; и
потому... сказал, что, наслышась об экономии его и редком
управлении имениями, он почел за долг познакомиться и
принести лично свое почтение...»
Чичиков владеет и разговорным языком губернского
общества: так, он сказал «какой-то комплимент весьма
приличный губернаторше» и, говорит Гоголь, «во всем
как-то умел найтиться и показал в себе опытного
светского человека». Губернаторше он «готов был отпустить
ответ, вероятно, ничем не хуже тех, какие отпускают
в модных повестях Звонские, Линские, Лидииы, Гремины
и всякие ловкие военные люди...» Только раз не сумел
Чичиков найтись. В его поведение, строго
мотивированное и вытекающее из его личных качеств, врывается
диссонанс: он встретил «увлекательную блондинку»,
16-летнюю дочь губернатора, из которой, по мнению Чичикова,
«мог бы выдти очень, очень лакомый кусочек», если бы
придать ей «тысчонок двести приданого». Чичиков
переживает что-то похожее на любовь и «на несколько минут
в жизни» обратился в поэта... С этой-то милой девушкой
и не нашелся Чичиков, как и о чем говорить. Он
повторял ей пошлости, «приятные вещи, которые уже
случалось ему произносить раньше» и «даже коснулся было
греческого философа Диогена», а «блондинка стала
зевать во врехмя рассказов нашего героя». Чичиков на
мгновенье хотел подняться над миром пошлости и
обыденности, но не смог этого сделать — болото не
отпустило его. За этот проблеск человеческого чувства
губернская пошлость отомстила: общественное мнение
отвернулось от него, и крах Чичикова стал неизбежен.
«...он (Чичиков) благонамеренный человек...»
В. Г. Белинский, говоря о задачах критики при
рассмотрении «Мертвых душ», ставил вопросы, которые
должны быть при этом решены, и среди них намечал
следующие: «Отчего наружность Чичикова показалась
«благонамеренною» губернатору и всем сановникам города
NN? Что значит слово «благонамеренный» на
чиновническом наречии?» (6, 431).
Что наружность Чичикова благонамеренна, решили
чиновники, отвергнув предположение, что он был
разбойником (гл. X); «губернатор об кем изъяснялся, что он
благонамеренный человек» (гл. I).
60

Слово «благонамеренный» имело два значения: это,
во-первых, человек с добрыми, благими намерениями,
честный, порядочный. Но это значение давно устарело, и
появилось второе, с политическим оттенком,
благонамеренный стало значить «преданный самодержавному
строю, враждебно настроенный к революции» К Именно
в таком смысле и говорили чиновники о Чичикове:
«нашли,— писал Гоголь, — что сверх наружности, которая
сама по себе была уже благонамеренна, в разговорах
его ничего не было такого, которое бы показывало
человека с буйными поступками» (6, 199). Так,
«благонамеренный» значило, что этот человек заботится о себе,
о своем состоянии, не носится с идеями гражданства,
долга, справедливости, готов взять, а если нужно, и дать
взятку... Чиновники увидели в нем сразу своего человека,
близкого к ним.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Петрушка «имел даже благородное побуждение
к просвещению, то есть чтению книг, содержанием
которых не затруднялся: ему было совершенно все равно,
похождения ли влюбленного героя, просто букварь или
молитвенник, — он все читал с равным вниманием...»
У Павла Ивановича Чичикова было двое крепостных
слуг — кучер Селифан и лакей Петрушка. Это были
дворовые, то есть крепостные, оторванные барином от земли
и взятые в личное услужение. Чтобы они лучше
ухаживали за барином, дворовым очень часто не позволялось
жениться (а женщинам выходить замуж). Жизнь их
была очень тяжела. Истории дворовых изображались
И. С. Тургеневым в «Записках охотника», например
в рассказе «Ермолай и мельничиха»; ярко изобразил
жизнь дворового Н. А. Некрасов в стихотворении «Эй,
Иван!» Образ Ивана отчасти напоминает лакея
Чичикова — Петрушку.
Хотя Гоголь юмористически описывает процесс
чтения крепостного слуги Чичикова, его «страсть к чтению»,
но все же самый факт распространения грамотности
среди крепостных важен уже сам по себе. Что Петрушка
читал книги, случайно попадавшие ему в руки, — опять
1 «Словарь современного русского литературного языка», т. 1,
А - Б. М. — Л., Изд. АН СССР, 1948, стр. 486.
61

реальное замечание: откуда же мог он брать книги по
выбору, когда у него нет ни денег, ни возможности
познакомиться, подружиться с тем, кто дал бы ему
интересную для него книгу. Но он читал, и это важная черта его
образа.
Через пять лет после выхода «Мертвых душ»
Н. А. Некрасов нарисует в своем сатирическом
стихотворении «Нравственный человек» образ дворового —
повара, который
...званью неприличное пристрастье
Имел: любил читать и рассуждать.
Барин высек его,
Он взял да утопился: дурь нашла!
Во всем облике и поведении Петрушки, в его угрюмом
виде, молчании, пьянстве сказывается его глубокое
недовольство жизнью и безнадежное отчаяние.
Замечание А. И. Герцена, что Тургенев в «Записках
охотника» «не побоялся заглянуть и в душную каморку
крепостного слуги, где тот имел лишь одно утешение —
водку» (13, 177), можно дополнить, сказав, что одним из
первых заглянул в душу крепостного слуги Гоголь,
показавший тяжкое, нечеловеческое страдание Петрушки, под
тяжестью которого гибло одно поколение за другим, без
просвета впереди, не только с оскорбленной душой, но
часто и с искалеченным телом.
«Едва только ушел назад город, как уже пошли
писать, по нашему обычаю, чушь и дичь по обеим сторонам
дороги: кочки, ельник, низенькие жидкие кусты молодых
сосен, обгорелые стволы старых, дикий вереск и тому
подобный вздор».
Картины русской природы часто встречаются в
«Мертвых душах». Гоголь, как и Пушкин, любил русские поля,
леса, степи. Белинский писал о пейзажах Пушкина:
«Прекрасная природа была у него под рукою здесь, на
Руси, на ее плоских и однообразных степях, под ее вечно
серым небом, в ее печальных деревнях и ее богатых и
бедных городах. Что для прежних поэтов было низко, то
для Пушкина было благородно: что для них была проза,
то для него была поэзия» (10, 337). Гоголь описывает и
печальные деревни, голые, унылые, и помещичий лес,
который «темнел каким-то скучно-синеватым цветом», и
62

барский парк в имении Манилова, где «пять-шесть берез
небольшими купами кое-где возносили свои
мелколистные жиденькие вершины». Но основным пейзажем у
Гоголя являются виды по сторонам дороги, мелькающие
перед путешественником.
Природа показана в одном тоне с изображением
народной жизни, навевает тоску и грусть, удивляет
неизмеримым простором; она живет вместе с народом, как
бы делит его тяжелую участь.
«...день был не то ясный, не то мрачный, а какого-то
светло-серого цвета, какой бывает только на старых
мундирах гарнизонных солдат, этого, впрочем, мирного
войска, но отчасти нетрезвого по воскресным дням».
«Гоголь развивает пушкинский принцип
присоединительного сочетания слов и фраз, по смыслу далеких, но
при неожиданном сближении образующих
противоречивый и — вместе с тем — единый, сложный, обобщенный и
в то же время вполне конкретный образ лица, события,
«кусочка действительности», — пишет о языке «Мертвых
душ» В. В. Виноградов (30). Достигается это
присоединительное сцепление слов немотивированным и как бы
иронически опрокинутым, или алогическим,
употреблением связочных частиц и союзов. Таково присоединение
слов «отчасти нетрезвого и мирного войска» к основной
фразе о погоде; или в описании чиновников: «лица у них
были полные и круглые, на иных даже были
бородавки».
«Один бог разве мог сказать, какой был характер
у Манилова».
Помещик Манилов был первым, кого решил посетить
Чичиков. Его образом начинается галерея помещиков —
мертвых душ.
О прошлом Манилова известно только, что он служил
в армии, теперь отставной офицер, хотя по возрасту
человек еще молодой. Он владел порядочным имением,
в котором было свыше 200 изб, следовательно, от 200 до
400 душ крепостных крестьян. По своему психическому
складу он — человек феодальной эпохи, ее типическое
порождение: «грубое проявление силы в средние века...
находило себе естественное дополнение в лени и
неподвижности» (М а р к с и Энгельс, 4, 427),
63

Гнусная привычка жить за счет труда крепостных
развила в его характере черты апатии и лени, убила
способность к деятельности. Его имение разоряется, а он
не может помочь самому себе, не понимает грозных
симптомов разорения. Он не представляет себе возможности
перестать быть помещиком. Вместе с Обломовым (героем
романа И. А. Гончарова) Манилов мог бы сказать о себе:
«Я барин». Манилов погружен в мечты о будущей
карьере своих сыновей. Бесплодная мечтательность —
единственное его занятие. Он умственно ограничен и
прикрывает этот недостаток необычайной вежливостью и
сентиментальностью. Он мечтает о нежнейшей дружбе с
Чичиковым, узнав о которой «государь... пожаловал (бы) их
генералами», в его парке выстроена беседка с голубыми
колоннами и надписью: «храм уединенного
размышления». Сентиментальные выражения: «майский день»,
«именины сердца», «сердечное влечение», «магнетизм
души» и т. п. — доставляют ему неизъяснимое
удовольствие, возвышая его в собственном мнении. Умственная
неразвитость Манилова сказывается в его разговоре,
совершенно лишенном содержания. Манилов любит
говорить, но его речь пересыпана множеством амплификации,
слов, не имеющих смыслового значения: «этак», «знаете»,
«так сказать», «в некотором роде» и т. д. У него не было
никакого «задора», его жизнь была ленивой и праздной
дремотой.
В. А. Жуковский, которому Гоголь прочитал еще
в Риме в 1839 г. главу о Манилове, записал в своем
дневнике 6(18) января: «Ввечеру Гоголь читал главу из
«Мертвых душ». Забавно и больно». Жуковский понял
типичность образа Манилова, применив его, пожалуй,
и к себе, как к оторванному от жизни мечтателю.
«Он улыбался заманчиво, был белокур, с голубыми
глазами».
Портрет персонажей поэмы Гоголя отличается
своеобразием: наряду с зарисовкой внешнего облика —
цвета волос, лица, одежды, привычной позы, жестов —
Гоголь дает подробную характеристику героя, обычно
сопровождая ее экскурсом в его прошлое, особенно если
характер требует углубленного психологического
раскрытия, как, например, Плюшкин,
G4

В описании внешности персонажей в «Мертвых
душах» Гоголь отталкивается от романтического канона
портрета с резкими, выдающимися чертами,
соответствующими необычайной личности героя, которые он рисовал
в ранних своих произведениях, следуя
писателям-романтикам 1820—1830-х гг. Примером может служить портрет
цыгана в «Сорочинской ярмарке» («Вечера на хуторе
близ Диканьки»): «совершенно провалившийся между
носом и острым подбородком рот, вечно осененный
язвительной улыбкой, небольшие, но живые как огонь глаза
и беспрестанно меняющиеся в лице молнии предприятий
и умыслов» — этим чертам соответствует и костюм:
«темно-коричневый кафтан, прикосновение к которому,
казалось, превратило бы его в пыль; длинные,
валившиеся по плечам охлопьями черные волосы; башмаки,
надетые на босые загорелые ноги».
Такими же яркими романтическими чертами
рисовался портрет князя («Рим»). «Его-то увидели недавно
римские улицы, несущего свои черные очи, метатели
огней, из-за перекинутого через плечо плаща, нос,
очеркнутый античной линией, слоновую белизну лба и
брошенный на него летучий шелковый локон».
В «Мертвых душах» Гоголь не изображает ни
таинственных злодеев, ни античных красавцев — его задача
изобразить «господ, которых много на свете», и он сам
указывает на трудности ее выполнения и
противопоставляет новую манеру портрета старой, романтической;,
«гораздо легче изображать характеры большого
размера: там просто бросай краски со всей руки на
полотно— черные палящие глаза, нависшие брови,
перерезанный морщинами лоб, перекинутый через плечо черный
или алый как огонь плащ, — и портрет готов». Обычно
«пошлые», лица его новых героев — помещиков й
чиновников— требуют другого подхода. Они требуют тонкой
и незаметной работы кисти. Лица описываются почти у
всех героев: Манилов был белокур, с голубыми глазами;
Ноздрев — чернявый, с густыми бакенбардами, с
полными и розовыми щеками; его зять Мижуев — белокур,
с рыжими усиками; Собакевич — цвет лица имел
каленый, горячий и т. д.
Всегда описывается одежда — зеленый шалоновый
сюртук Манилова, матерчатый капот бледного цвета его
жены, архалук Ноздрева, спальный чепец и фланель на
3 Смирнова-Чикина Е, С.
65

щее Коробочки, заношенный колпак и халат Плюшкина
с прорехой пониже спины и т. д. Дается поза
описываемого героя, его обычное положение или привычка: так
Манилов постоянно заманчиво улыбался, Коробочка
держала голову набок, Собакевич не ворочал головой и
смотрел исподлобья, Ноздрев постоянно курил трубку и
лез целоваться и т. д.
Впечатление, производимое внешним видом героя,
также отмечается Гоголем: Чичиков в изумлении
отступает от Плюшкина, встретив его «где-нибудь у
церковных дверей, вероятно, дал бы ему медный грош» (гл. VI);
«на взгляд Манилов был человек видный, черты его дица
были не лишены приятности» (гл. II); «лицо Ноздрева,
верно, уже сколько-нибудь знакомо читателю» (гл. IV).
Гоголь неистощим на эпитеты и определения, часто
переходящие в характеристику, — в приятность лица
Манилова «чересчур было передано сахару», глаза его
сладкие, он приносит жене кусочек яблока, конфетку,
орешек, говорит трогательно-нежным голосом... В армии
считался скромнейшим, деликатнейшим и
образованнейшим офицером. Ноздрев — «разбитной малый... слывет
хорошим товарищем», в лице его видно «что-то
открытое, прямое, удалое». Часто сравнениями Гоголь уясняет
облик персонажей: лицо Собакевича сравнивается с
тыквой, весь он — с медведем, глазки Плюшкина бегают,
как мыши. Частые сравнения Гоголем своих персонажей
с животными были подмечены критикой 1840-х гг.1
К портрету Гоголь почти всегда присоединяет как бы
подпись, дополняющую это изображение. Ноздрев —
«исторический человек», Собакевич — «кулак»,
Коробочка— «матушка-помещица», Манилов — «ни то ни сё;
ни в городе Богдан ни в селе Селифан», Плюшкин —
«прореха на человечестве», Чичиков —
«хозяин-приобретатель».
«...люди так себе, ни то ни се; ни в городе Богдан ни
в селе Селифан...»
Гоголь любил устную народную поэзию. Песни,
обряды, обычаи, народные сказки, пословицы, поговорки и
всяческие присловья привлекали его внимание. Среди его
друзей и знакомых многие собирали эти произведения,
1 «Москвитянин», 1842, № 7, стр. 220.
66

записывали их. Первым из них был Пушкин, затем
М. А. Максимович, П. Киреевский и другие. Собирал их
и сам Гоголь. В записных книжках его то и дело
встречаются народные выражения, русские и украинские,
например: «до булавы треба головы», «було да загуло» и
многие другие. Пословицы были нужны Гоголю, по его
словам, «дабы окунуться покрепче в коренной русский
дух» (/<?, 191). «Наши пословицы значительнее пословиц
всех других народов», — писал Гоголь. Он находил в
русских пословицах «необыкновенную полноту народного
ума, умевшего сделать все своим орудием: иронию,
насмешку, наглядность, меткость живописного
соображения».
В «Мертвых душах», как и в других произведениях
Гоголя, разбросано очень много пословиц, часто даже
малоупотребительных, что вскрывает основательное
знание Гоголем фольклора: «Затвердила сорока Якова
одно про всякого», «У него губа не дура», «Неладно
скроен, да крепко сшит» (гл. V); «Начнут гладью, а
кончат гадью» (гл. IV); «Русский челозек задним умом
крепок» (гл. X) и т. д. Так и в этой главе для обрисовки
Манилова Гоголь приводит пословицу, которой
определял народ характер человека «без задора».
«Хозяйством нельзя сказать, чтобы он занимался, он
даже никогда не ездил на поля, хозяйство шло как-то
само собою».
Манилов владел вотчиной более чем в 200 душ
крестьян, т. е. был типичным помещиком среднего
состояния. Имение Манилова было барщинное, хозяйство
велось по старинке, дедовскими способами обработки
земли, при которых нищавший крестьянин не мог нести
натуральные и денежные повинности.
Этим и объясняется просьба мужика к Манилову:
«Барин, позволь отлучиться на работу, подать
заработать», и барин отпускал его. Крестьянин, видимо, уходил
на оброк, но барин не назначал ему сумму оброка,
не знал положения своего крепостного. По замечанию
Гоголя, мужик обычно «шел пьянствовать». Все
хозяйство находилось в руках приказчика. Когда он
говорил: «Хорошо бы, барин, то и то сделать», — то Манилов
ограничивался ответом: «Да, недурно». И все
оставалось по-старому. Отметим, что Манилов не знал даже
3*
67

приблизительно числа своих крестьян, живых и
умерших, как это видно из его разговора с Чичиковым о
продаже «мертвых душ».
Белинский писал о Манилове: «Манилов пошл до
крайности, сладок до приторности, пуст и ограничен; но
он не злой человек; его обманывают его люди, пользуясь
его добродушием; он скорее их жертва, нежели они его
жертвы. Достоинство отрицательное — не спорим; но
если бы автор придал к прочим чертам Манилова еще
жестокость обращения с людьми, тогда бы закричали:
что за гнусное лицо, ни одной человеческой черты! Так
уважим же в Манилове и это отрицательное
достоинство» {10, 245—246).
М. Гус неосновательно решил отнять у Манилова
«отрицательное достоинство» быть жертвой своих
крестьян и, поправив Гоголя, приписать мечтательному
Манилову жестокость. М. Гус пишет: «Что скрывалось под
сладчайшей маниловской маской добродушия, показал
Тургенев в рассказе «Два помещика». Мардарий Апол-
лонович со своими мягкими ручками, ясным и кротким
взором — Манилов в старости. Он разоряет крестьян,
сечет их, оправдывая это рассуждением: «По-моему,
коли барин — так барин, а коли мужик — так мужик»1.
В кабинете Манилова «всегда лежала какая-то
книжка, заложенная закладкой на четырнадцатой странице,
которую он постоянно читал уже два года».
Недочитанная книга у Гоголя — образ,
сопутствующий пошлому человеку. Манилов никак не дочитает
номер реакционного журнала «Сын отечества»; «Дама-
аристократка зевает над недочитанной книгой» (гл. III);
Чичиков не может дочитать том «Герцогини Лавальер».
В VIII главе Гоголь сообщает о чтении чиновников
города: «Кто читал Карамзина, кто «Московские
ведомости», кто даже совсем ничего не читал». При этом
Гоголь для каждого чиновника-читателя называет одну-две
книги, которые тот читает всю жизнь. Заметим, что
гончаровский Обломов тоже не дочитал, книгу, бросив ее
на двенадцатой странице. Герои поэмы любят
разговаривать о литературе, но выражаются при этом как-то
1 М. Г у с. Гоголь и николаевская Россия. М., Гослитиздат, 1957,
стр. 246—247.

неопределенно. Чичиков, например, говорит о
необходимости «размышлять о чем-нибудь или прочесть
что-нибудь из сочинений господина Булгарина». Произведения,
читаемые дворянами, по своему направлению
однотипны: реакционная газета «Московские ведомости» и
такой же журнал «Сын отечества», сочинения Булгарина,
произведения Карамзина, французской сентиментальной
писательницы Жанлис, мистиков Юнга и Эккартсгау-
зена. Выбором книг Гоголь подчеркивает пошлость и
низкий умственный уровень «высшего общества» города
NN. Можно усмотреть в этом и выпад против литератур-,
ных противников «натуральной школы».
Лишь изредка показываются настоящие читатели.
В первой главе второго тома Гоголь говорит о чтении,
вызывающем сочувствие автора: «В уютной комнатке,
под шумок самовара ведется согревающий и сердце и
душу разговор, читается светлая страница вдохновенного
русского поэта, каким наградил бог свою Россию, и так
возвышенно-пылко трепещет, возвышенное молодое
сердце юноши, как не водится и под полуденным небом».
«...Манилова воспитана хорошо».
Система женского воспитания, пансионская и
институтская, не соответствовала требованиям
действительности, не подготовляла к жизни, и Гоголь направляет
удары на воспитание, показывая его вредность и
жизненную никчемность.
Известный экономист Д. Шелехов, сотрудник
«Библиотеки для чтения», посвятил этому вопросу ряд статей,
в которых указывал и на реальные пути его решения. По
его мнению, бухгалтерия и наука о сельском
хозяйстве— это те дисциплины, которые прежде всего
необходимы дворянке-помещице. «Приготовляет ли женщин
к этим почтенным и полезным трудам, к святым
обязанностям супруги, матери, госпожи и хозяйки нынешнее
европейское воспитание? — спрашивал он. — Что же
сказать о воспитании женщин? Оно сохранилось во всей
неприкосновенности своих недостатков, как было в
прошлом столетии, когда женщину образовывали
единственно для потехи легкомысленного и праздного мужчины;
когда она была куклою гостиной под именем царицы
общества, когда все ее назначение состояло в том, чтобы
забавлять и забавляться... Таково ли должно быть теперь
G9

воспитание сотрудниц мужчины, положительного,
промышленного, деятельного, занятого предприятиями и
усовершенствованием всех родов, определенного в поте
лица снискать себе богатство? Музыка, пение, танцы,
география, история, мифология — научают ли быть
хорошими хозяйками? В пансионах преподаются ли девицам
какие-нибудь сведения о хозяйстве? Рукоделия,
собственно принадлежащие женскому полу и полезные в
домоводстве, составляют ли главный предмет занятий
воспитанниц в этих женских учебных заведениях?.. Мы
далеки от того, чтобы опровергать приятность и изгонять
из воспитания женщин музыку, танцы и другие
искусства... Нам хотелось бы только для общего блага, чтобы
развитие приятных дарований и наружных совершенств...
были бы не основою, а второстепенной принадлежностью
воспитания женщин. Есть теория женских сельских
ремесел и теория женской бухгалтерии, и им-то можно
было бы обучать девиц, как обучают мальчиков
технологии и коммерческой бухгалтерии. Все это с большою
пользою могло бы заменить преподавание, например
греческой мифологии. Наука сельского хозяйства больше
принесла бы пользы для женщин, нежели для мужчин,
потому что большая часть имений, принадлежащих
военнослужащим, и весьма многие поместья
гражданских чиновников управляются обыкновенно
женщинами» К
Характеристика хозяйствования Маниловой и ее
воспитания появляется во 2-й полной редакции «Мертвых
душ», написанной в 1841 г. Приблизительно в это же
время в записной книжке 1841 —1842 гг. Гоголь
записывает: «Развить статью о воспитании». Эти слова
исследователи относят ко второму тому — к главе о
воспитании Тентетникова, но несомненно, что и замечания
о воспитании Маниловой входят в ту же систему мыслей
о формирующем значении воспитания, о его влиянии на
деятельность помещика-дворянина, может быть,
обострившуюся под влиянием взглядов С. П. Шевырева на
воспитание, суммированных им в статье «Об отношении
семейного воспитания к государственному»2, которую
Гоголь ценил.
1 «Библиотека для чтения», 1836, т. 18, март, стр. 66—71.
2 «Москвитянин», 1842, № 7, стр. 36—121
70

«— Фемистоклюс! — сказал Манилов, обратившись
к старшему..,»
Сыновей Манилова зовут Фемистоклюс и Алкид.
Гоголь подсмеивается над стремлением отца,
сентиментального мечтателя, возвысить себя и детей, да па я
им необыкновенные имена героев древней Греции.
В ранних редакциях одного мальчика звали Алки-
виад, другого Менелай, их сменили Фемистоклюс и
Алкид. Это было сделано, очевидно, по значению имен:
Менелай — царь Спарты, персонаж из «Илиады» Гомера,
муж Прекрасной Елены; Алкивиад и Фемистоклюс —
имена государственных деятелей Афин, живших в VI и
V вв. до нашей эры; Алкид — одно из имен популярного
героя греческой мифологии, отличившегося необычайной
физической силой и совершившего легендарные
подвиги— Геракла, или Геркулеса. Может быть, в
греческих именах, данных детям Манилова, отразилось его
сочувствие освободительной борьбе греческого народа.
«Приказчик явился».
Образ приказчика, управляющего крепостным
имением, несколько раз появляется на страницах
произведений Гоголя и всегда в одинаковом освещении. В
«Старосветских помещиках» описывается, как приказчик
Ничипор, «соединившись с войтом, обкрадывали
немилосердным образом, вырубали леса, доставляли барину
половину муки, да и то заплесневелой... производили
в хозяйстве страшные хищения». Изображая
маниловского приказчика, Гоголь не дал ему имени, но обобщил
его образ, указав, что он «совершил свое поприще, как
совершают его все господские приказчики... поступал,
разумеется, как все приказчики...»
Воровство приказчиков было, по мысли Гоголя, одной
из важнейших, непосредственных причин разорения
«старинных, национальных и вместе богатых» дворян.
Хорошие хозяева должны сами управлять имениями.
Гоголь заносил в свои записные книжки «Приметы
дурного управителя». Среди этих примет он отмечал
такие: «дурной управитель подозревает, что покушаются
на его жизнь... бывает покровительствуем барыней*
и др. (7, 346). В письмах к матери — хозяйке
имения— он советует выбрать ей приказчика, «который бы
знал, каков каждый мужик... умел бы повелевать и прп-
71

называть», по предупреждал, что и на такого приказчика
«полагаться не нужно, а наблюдать самому, а то и
хороший приказчик может испортиться» (10, 310),
«будет, наконец, обкрадывать или, еще хуже, не радеть и
неглижировать» (10, 231). Приказчик Манилова
принадлежит к числу подобных управителей: не помнит, когда
подавали ревизскую сказку, сколько в ней крестьян, не
знает числа живых крепостных, проводит время,
распивая чай, или спит по целым дням. Образ приказчика
был разработан только во 2-й полной редакции 1841 г.,
когда Гоголь готовил текст для печати.
Приказчик «поступал, разумеется, как все
приказчики: водился и кумился с теми, которые на деревне
были побогаче, подбавлял на тягла победнее...»
В деревне Манилова крестьяне были разного
состояния — побогаче и победнее, и приказчик, водя кумовство
с богатыми, разорял бедных, чем способствовал
разорению помещика: обедневшие крестьяне не могли быть
исправными плательщиками. С другой стороны,
богатевшие крестьяне за взятки приказчику не платили
соответственно своему состоянию и, разбогатев,
откупались на волю, оставляя барина в разоренной деревне.
При таком управителе жизнь крестьян Манилова была
тягостна, и немудрено, что смертность в его имении
была очень высока: в списке умерших числилось до 80
человек, и это при небольшом поместье Манилова —
в деревне его было немного больше двухсот изб.
В 40-х гг. XIX в. резко выявились экономические
процессы расслоения крестьян, обусловившие под
влиянием развивавшегося промышленного капитализма
неизбежность перехода от крепостнического строя к
буржуазному. Изменения совершались во всей толще
хозяйственной жизни. В пределах крепостного имения
происходило расслоение деревни: рядом с появлением
сельской буржуазии и выделялся малоземельный
пролетариат, на долю которого особенно сильно падала
тяжесть крепостного права. Гоголь отмечает повсеместное
распространение этого явления и его грозный для
дворянского землевладения характер, приводивший к
гибели многие дворянские имения и вынуждающий
помещиков разоряться или превращаться в буржуазных
предпринимателей.
72

В русской художественной литературе расслоение
деревни отмечается с XVIII в., например М. Чулко-
вым в его рассказе «Горькая участь», а через
несколько лет после выхода «Мертвых душ» И. С.
Тургенев в «Бурмистре» покажет картину роста
кулачества и нищеты крестьян в имении Пеночкина. В
дальнейшем тема расслоения деревни будет
разрабатываться Н. и Г. Успенскими, А. И. Левитовым, В. Г.
Короленко, А. П. Чеховым и многими другими писателями.
«— Я желаю иметь мертвых» — «Как-с? Извините...»
Невысокий уровень умственного развития Манилова
проявляется с особенной яркостью в его поведении при
предложении Чичикова приобрести у него «те души,
которые точно уже умерли». Странная просьба Чичикова
повергнет Манилова в недоумение. Непривычка к
мысли сказалась сразу. «Манилов совершенно
растерялся» и предложил подарить Чичикову свои мертвые
души. Он впутался в темное и преступное дело, лишь
смутно сознавая его необычность и незаконность и не
будучи в силах понять, в чем его суть. Манилов —
безответная и безвольная жертва в руках каждого
мошенника. Так, отсутствие трудовой деятельности, полная
праздность превратили Манилова в «мертвую душу»
дворянского государства.
В этой главе читатель в первый раз узнает, зачем
приехал Чичиков в город NN и почему он так
интересовался всеми значительными помещиками и знако-'
милея с ними, почему он расспрашивал полового в
трактире, не было ли каких болезней в губернии, «повальных
горячек, убийственных каких-нибудь лихорадок, оспы
и тому подобного». На фигуру обходительного Чичикова
падает неопределенная, но темная тень.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
«— Вот я тебя как высеку, так ты у меня будешь
знать».
Как бы ни смягчал Гоголь юмористическим
отношением картины крепостного быта, они говорили за себя.
Это правда о крепостнических порядках, пронизывавшая
всю поэму Гоголя, роднила его с передовыми людьми
73

40-х гг., содействовала пробуждению общественного
сознания. В первом томе им показаны дворовые люди
Чичикова, кучер Селифан и лакей Петрушка, одинокие,
бессемейные, бездомные люди, топящие горе-горькое
своей жизни в вине. «Как милости вашей будет зав-
годно»,— отвечал Селифан на угрозы Чичикова высечь,
его. На его рассуждения, почему же не посечь, коли на то
воля господская, барин совершенно не нашелся, что
отвечать, и гроза пролетела мимо Селифана, хорошо
знавшего характер хозяина. Но угроза не была забыта,
Селифан тяжело переживает ее, и на другой день он был
суров, молчалив, угрюм и сух. Чичиков то и дело угрожает
Селифану поркой, потасовкой, ругает его, но по
отношению к Петрушке держится другой манеры. Угрюмый,
опустившийся Петрушка производит тягостное
впечатление. Он сдержан и молчалив, но угрюм и недоволен.
Барин ему делает замечания, но ругаться и грозить
избегает. Гоголь недвусмысленно отмечает при этом:
«Трудно знать, что думает дворовой крепостной человек
в то время, когда барин дает ему наставление».
Критики правого лагеря — С. Шевырев, Ю.Самарин,
К. Аксаков — не могли истолковать образ мрачного
Петрушки в приятном для реакционеров духе, зато увидели
в Селифане «представителя неиспорченной русской
натуры», черты «свежей, непочатой русской природы»,
т. е. смирение, покорность, добродушие. Но Белинского
возмущали именно эти черты патриархального
крестьянства. «В чем же состоит эта неиспорченная натура?—
спрашивает Белинский. — Если кто не пьет сивухи, не
напивается насмерть с первым встречным и
поперечным... кто не разговаривает с лошадьми и не позволяет
взыскать известною милостью по спине, горе'тому: он
испорченная натура!» Белинский разоблачал
крепостническую основу высказываний Шевырева. Он признавал
правильное изображение крестьян Гоголем, который
показывал крестьян такими, какими их сделало
крепостное право.
«Молчи, дурак, — сказал Чичиков».
Манера поведения и разговора Чичикова в обществе
была самая обходительная, выработанная долгим
опытом для того, чтобы скрыть своё настоящее лицо. Только
в домашней жизни раскрывается его истинная натура.
74

Его язык и манера обращения со своими крепостными
отличаются обычной для дворян грубостью.
Ругательства: «дурак», «болван», «подлец», «ах ты, чушка,
чурбан, разбойник, беспутный», угрозы высечь, избить,
«в рог согнуть», «узлом завязать», дать такую потасовку
Селифану, что «сам на себе лица не увидит», — рисуют
Чичикова с другой стороны, срывают с него маску. Так
же грубо все, что он говорит про себя. Так, в процессе
работы над третьей главой поэмы Гоголь вводит
следующие слова: «Эк ее, дубинноголовая какая» — сказал
про себя Чичиков, уже начиная выходить из терпения.—
Поди ты сладь с нею! в пот бросила проклятая старуха»
(курсив мой. — Е. С.-Ч.). И в разговор Чичикова с Со-
бакевичем Гоголь вводит восклицание, отсутствовавшее
в первоначальном черновом тексте: «Ну, уж черт его
побери, — подумал про себя Чичиков, — по полтине ему
прибавлю, собаке, на орехи» К Гоголь разносторонне
показал образ приобретателя, будущего «миллионщика»,
проходящего период первоначального накопления.
«...Вошла хозяйка, женщина пожилых лет, в каком-
то спальном чепце, надетом наскоро, с фланелью на
шее...»
Настасья Петровна Коробочка, провинциальная
«матушка-помещица», владелица
патриархально-крепостного имения и 80 душ крепостных крестьян, имения,
в котором все, что производится, продается по мелочи
наезжим покупщикам. Отсталый, барщинный тип
хозяйствования соответствует низкому умственному развитию
хозяйки с примитивно-подозрительным отношением
к людям, с вечной боязнью быть как-нибудь обманутой.
Религиозность, боязнь черта и вера в сны, «подмасли-
вание заседателя», скопидомство и предложение
Чичикову почесать на ночь пятки — все эти проявления
душевной жизни Коробочки — черты крепостнического
идиотизма захолустного поместного существования. Эти
черты сложились под влиянием ее жизни, быта,
знакомств, отсутствия образования, безвыездного
пребывания в этой «порядочной глуши», в 60 верстах от
города. А все вместе составляет художественную картину»
1 Л. Случевская. Работа Гоголя над «Мертвыми
душами».— В кн.: «Изучение творчества Гоголя в школе». М.,
Учпедгиз, 1954, стр. 199.
75

в которой, по словам Белинского, «каждая черта
свидетельствует о гениальном взмахе творческой кисти,
потому что каждая черта запечатлена типической
верностью действительности и живо, осязательно
воспроизводит целую сферу, целый мир жизни во всей его
полноте (5, 359).
«-— Нет, отец, богатых слишком нет. У кого двадцать
душ, у кого тридцать, а таких, чтобы по сотне, таких
нет».
Узнав, что у помещиков мало крестьян, Чичиков
перестает ими интересоваться. К Настасье Петровне он
попал случайно, хотя она с ее восьмидесятью душами
уже не была мелкопоместной: на нее работали 80
мужчин, около 80 женщин, не считая подростков. Счет
«душ», т. е. числа крепостных, велся только на мужчин,
как на возможных рекрутов для армии.
<г— Эх, отец мой, да у тебя-то, как у борова, вся
спина и бок з грязи».
Коробочка сама занимается хозяйством, входит в
непосредственное общение со своими крепостными, и
это сказывается на ее речи, близкой к крестьянскому
говору. Таковы народные выражения «боров», «неш-
то», «забранки», «пригинаешь», «о святках» и т. д.
В ее речи сказывается и дворянское обыкновение
употреблять изысканные выражения в соединении с
просторечными: «изволил засалиться», «уступила двух
девок», «мучица-то не больно авантажная» и т. п.
Интересно, что ее обращение к Чичикову все время
перебивается с церемонного вы на простецкое ты.
Причем переходы эти объясняются по-разному: ее
волнением ночью, при приезде Чичикова: «Эх, отец мой, да у
тебя-то, как у борова...» Второй раз, утром, начав с
разговора на вы, Коробочка решила, что Чичиков —
купец и как барыня-дворянка перешла на ты: «А, так
вы покупщик... вот ты бы, отец мой, у меня его, верно,
купил». О языке Коробочки академик В. В.
Виноградов писал: «Гоголь с необыкновенной драматической
тонкостью передает в движении диалога (Коробочки и
Чичикова), в изменениях экспрессивности выражений
недоумение, растерянность, «крепколобость», тупость
и вместе с тем хозяйственную осмотрительность,
практичность Коробочки и все растущее раздражение Чи-
76

чикова. Речи персонажей дают возможность как бы
осязать их, слышать их интонации, видеть их живую
мимику» (20).
«...Свинья с семейством очутилась тут же; разгребая
кучу сора, съела она мимоходом цыпленка и, не
замечая этого, продолжала уписывать арбузные корки
своим порядком».
Гоголь любит пользоваться синонимами, часто
противоположного стилистического характера, и это
оживляет картину изображаемой действительности. Свинья
«съела, уписывала...» Или «Что же, душенька, пойдем
обедать, — сказала Собакевичу его супруга... и потекли
все в столовую; впереди их, как плавный гусь,
понеслась хозяйка» (гл. III). «Пойдем» — слово из
простой разговорной речи; «потекли» — из речи «высокого»
стиля, обозначающее важность шествия; «понеслась» —
слово в этом значении комическое, тем более, что
хозяйка сравнивалась с гусем. Или: «Собакевич... в
четверть часа с небольшим доехал его (осетра) всего...
Отделавши осетра, Собакевич сел в кресла и уж более
не ел, не пил...» (глава VII) и т. д.
— «Ох, батюшка, осьмнадцать человек! — сказала
старуха вздохнувши».
К. В. Сивков, историк крепостного хозяйства первой
половины XIX в. отметил, что владельцы, имевшие до
100 душ крестьян, а таких было большинство, обычно
сами жили в имениях и сами вели хозяйство с
помощью приказчика или старосты. «В их хозяйстве почти
не было письмоводства, так как при малых размерах
такого хозяйства и вследствие постоянного присутствия
в вотчине владельца в письмоводстве почти не было
надобности; самое большое, что помещик мог вести
приходо-расходную книгу; он должен был иметь
документы "на право владения землей и людьми, должен
был вести учет крестьян и подавать в положенное
время ревизские сказки, на основании которых
вносились подушные и отбывалась рекрутская повинность.
Вот, в сущности, и все их делопроизводство...»1
1 К. В. Сивков. Очерки по истории крепостного хозяйства и
крестьянского движения в России в первой половине XIX века. М.,
Изд. АН СССР, 1951, стр. 4.
77

Не нуждалась в делопроизводстве и Коробочка: она
все свое хозяйство и крестьян знала отлично и помнила
все. Наблюдения К. В. Сивкова над хозяйством
помещиков, имевших до 100 душ крестьян, подтверждает
правдивость и типичность картины имения Настасьи
Петровны Коробочки, изображенной Гоголем в этой
главе, ее историческую достоверность.
«г— Ведь я мертвых никогда еще не продавала».
Весь характер Коробочки, вся ее натура
сказывается в ее поведении при продаже мертвых душ. Полное
непонимание значения этой сделки, боязнь продешевить
и быть обманутой при продаже «странного, совсем
небывалого товара», желание «примениться» к рыночным
ценам, тупость, непонятливость — все черты характера
«дубинноголовой» помещицы, воспитанные долгой
одинокой жизнью («неопытное вдовье дело») и
необходимостью самостоятельно решать все вопросы, рельефно
выявились при сделке с Чичиковым. Традиции и
условия патриархального быта подавили личность
Коробочки, остановили ее интеллектуальное развитие на
очень низком уровне; она всю жизнь стремится только
к скопидомству.
Этот тип показателен для застойного натурального
крепостного хозяйства с его бесперспективностью,
определяемой неразвитостью и отсталостью общественных
отношений в России в 30-х годах XIX века.
«Здесь Чичиков вышел совершенно из границ
всякого терпения, хватил в сердцах стулом об пол и
посулил ей черта».
Коробочка чрезвычайно религиозна, она крестится,
призывает на помощь «крестную силу» и, конечно,
рядом с верой в бога верит в черта, вторую мистическую
силу христианства. Когда Чичиков посулил ей черта,
«помещица испугалась необыкновенно»: оказывается,
гадкий черт с рогами длиннее бычачьих снился ей
всю ночь. Темное, смутное понимание основ морали и,
возможно, ощущение противоречий своей жизни —
владелицы своих братьев во Христе, крепостных — с
требованиями христианства создают постоянное сознание
своей греховности и боязнь наказания.
78

Темен и страшен внутренний мир Коробочки. В нем
сосуществуют отрывки мистических представлений,
религиозные предрассудки, языческие суеверия, вера в
черта, бога, в адские муки, в гаданье на картах,
сознание своей греховности, страх загробного наказания,
чувство своего достоинства барыни-дворянки, хозяйки,
постоянная погоня за выгодой... Гоголь на нескольких
страницах по-новому показал психологию, типичную для
большинства «верующих», религиозных людей.
«Хорошо бы также загнуть пирог пресный с яйцом».
Все мелкие подробности жизни Коробочки,
отмеченные Гоголем, верны действительности; например,
оказывается, она угощает Чичикова исключительно
мучными блюдами. Это понятно: мясо дорого, бить скотину
она не станет. Сколько в ее языке названий этих блюд:
«блины», «пресный пирог с яйцом», «пирожки», «скоро-
думки», «шанишки», «пряглы», «лепешки со всякими
припеками». Некоторые из этих названий, например
«шанишки», принадлежат к северному говору.
«— У меня к Филиппову посту будут и птичьи
перья».
Коробочка определяет время не обычным
указанием на месяцы и числа, а по народнохозяйственному
календарю, приурочивавшему хозяйственные мероприятия
к церковным праздникам. Кур в центральных областях
России обычно били 1 ноября: по народному
календарю «ноябрь-курятник», 1 ноября — «курячьи именины,
курячья смерть».
Гоголь не сразу нашел эту особенность языка и
мышления Коробочки. В первой редакции «Мертвых
душ» перья были у Коробочки к «Духову дню», т. е.
весной, затем Гоголь переменил это время »а «Петров
день», т. е. время раннего лета, и только в
окончательном тексте появилось выражение «к Филиппову посту»,
начало которого было 1 ноября. Гоголь много раз
читал «Мертвые души» вслух по рукописи и всегда
внимательно выслушивал замечания, внося поправки в
текст поэмы. Кто-нибудь из слушателей-помещиков,
может быть, из семьи Аксаковых, заметил Гоголю, что не
79

могла Коробочка кормить кур целую зиму, бить их
весной и собирать птичьи перья после зимы.
«...Коробочка... мало-помалу вся переселилась в
хозяйственную жизнь».
Одним из распространенных явлений поместной
России, задерживавших развитие хозяйства, было то,
что имения нередко управлялись женщинами.
Необразованные, выращенные в отрыве от хозяйственных
дел, дворянские девушки, выходя замуж, нередко
становились во главе имения. Вдовы Коробочки, жены
беззаботных Лариных («Евгений Онегин»), матери
Бельтовых («Кто виноват?» А. И. Герцена), Адуевых
(«Обыкновенная история» И. А. Гончарова) управляли
имениями, мало что понимая в сложном организме
крепостного владения. Среди них редко встречались
«министры» вроде Анны Павловны Затрапезной
(«Пошехонская старина» М. Е. Салтыкова-Щедрина) или Арины
Петровны Головлевой, чаще попадались Гурмыжские
(«Лес» А. Н. Островского), изображение которых в
литературе стало возможным с 1860-х гг.
Домашнее или пансионское воспитание развивало
уважение к авторитетам, накладывало отпечаток
косности, традиционализма, убивало живую мысль.
Идеалом девушки было семейное счастье в богатом доме.
Все способности, все силы женщины-хозяйки были
отданы материальным интересам: во имя блага семьи
надо было запасать и приобретать.
На крестьян обычно смотрели как на рабочую
скотину. Характер барыни варьировал условия жизни ее
крепостных и количество истязаний, которым они
подвергались, но эгоистическая сущность помещицы
оставалась неизменной. В отличие от бесхозяйственных
помещиц, изображенная в этой главе Коробочка
прекрасно знает свое примитивное хозяйство; так, помещица
«знала почти всех (своих крестьян) наизусть», твердо
помнила, что у нее умерло «осьмнадцать человек», за
которых ей приходится вплоть до новой ревизии платить
подать как за живых. Можно сомневаться, была ли она
грамотна, ведь родилась она еще в XVIII веке, когда
обычно женщинам письма писали, но читать их они
приказывали другим. Однако сомневаться в ее умении
хозяйничать не приходится, Чичиков заметил прекрас-
80

ное состояние и зажиточный вид ее деревни, описанные
Гоголем; «картина быта, дома и двора Коробочки —
в высшей степени художественная картина» (6, 359),—
писал Белинский.
«...Какой политический переворот готовится во
Франции...»
Классовая борьба во Франции 1830—1840 гг.
проявлялась чрезвычайно бурно, и эти проявления
общественной жизни возмущали «высший свет» в Петербурге.
В 1830 г. произошла Июльская революция,
окончившаяся воцарением герцога Орлеанского под именем
Людовика Филиппа. В 1830 г. процесс министров Карла X
во, главе с Полиньяком сопровождался массовыми
выступлениями пролетарских и мелкобуржуазных масс
Парижа, требовавших смертной казни этим
политическим преступникам; в конце 1831 г. вспыхивает
восстание лионских рабочих; в 1832 г. — восстание с
целью воцарения брата Людовика Филиппа, герцога Бор-
досского; герцогиня Беррийская организует заговор в
пользу своего сына. Запрещение в 1834 г. политических
обществ вызвало в Лионе восстание, поддержанное
парижским пролетариатом и жестоко подавленное.
Затем возмущение вспыхнуло в Париже. Начались
покушения на короля Людовика Филиппа: с 1835 по 1846 г.
было 6 таких попыток избавиться от его антинародного
правления. С 1830 по 1840 г. во Франции сменилось
10 министров в результате борьбы политических партий.
В 1836 г. принц Луи Бонапарт, племянник императора
Наполеона, будущий император Франции, пытался
совершить государственный переворот и захватить власть.
Словом, именно Франция 1830—1840-х гг., лаборатория
политической мысли и революционной практики,
привлекала к себе внимание разных общественных групп
Западной Европы и, конечно, России. Отношения
России с Францией после революции 1830 г. резко
обострились, и царское правительство все активнее выступало
как глава европейской феодальной реакции против
народных движений.
Для дам великосветского общества, проводивших
иногда целые годы за границей, большей частью в
Париже, вопрос о политических переворотах во Франции
представлял особый интерес.
81

«Точно ли так велика пропасть, отделяющая ее (Ко-
робочку) от сестры ее, недосягаемо огражденной
стенами аристократического дома...»
Гоголь не ограничивается изображением Коробочки
как типичного явления русской провинции, он
переносит ее образ, освобождая его от частных признаков, во
всей типичности интеллектуальной ограниченности
женщины дворянского сословия в высшую сферу — в
петербургскую великосветскую гостиную и показывает
аристократическую даму такой же дубинноголовой и
крепколобой, как и Коробочка. Гоголю принадлежат слова:
«Чем знатнее, чем выше класс, тем он глупее. А
доказательства— в наше время» (10, 255). Это мнение он
подтвердил образом аристократической дамы.
Сопоставляя Коробочку с нею, Гоголь показывает некоторые
положительные качества захолустной помещицы,
порядок в ее хозяйстве, хорошее состояние ее поместья,
довольство его обитателей \ в то время как дама высшего
света не думает о том, что делается в ее доме и в ее
поместьях, запутанных и расстроенных вследствие
незнания хозяйственного дела. Сравнение Коробочки с
петербургскими дамами, владетельницами расстроенных и
часто заложенных имений, приводит Гоголя к мысли,
что настоящими «мертвыми душами» являются
оторванные от народа и хозяйственной деятельности
представители петербургского высшего света.
1 В позднейших набросках к «Мертвым душам», которые
Гоголь хотел включить в новое издание поэмы, в Коробочке были
подчеркнуты ее «положительные» качества: «Он (Чичиков) даже и не
задумывался над тем, отчего коллежская регистраторша Коробочка,
не читавшая и книг никаких, кроме Часослова, да и то еще с
грехом пополам, не выучилась никаким изящным искусствам, кроме
разве гадания на картах, умела, однако ж, наполнять рублевиками
сундучки и коробочки, и сделать это так, что порядок, какой он там
себе ни был, на деревне все-таки уцелел: души в ломбард не
заложены, а церковь, хоть и небогатая, была поддержана, и правились
и заутрени, и обедни исправно; тогда как иные, живущие по
столицам, даже и генералы по чину, образованные и начитанные, и
тонкого вкуса, и примерно человеколюбивые, беспрестанно заводящие
всякие филантропические заведения, требуют, однако ж, от своих
управителей все денег, не принимая никаких извинений, что голод и
неурожай — и все крестьяне заложены в ломбард и перезаложены и
во все магазины до единого, всем ростовщикам до последнего в
городе должны».
82

«...Какое направление принял модный католицизм...»
Многие века, со времени принятия русскими
православной, христианской религии, римская католическая
церковь стремилась обратить Россию в католичество.
Это сулило огромные выгоды римским
первосвященникам— папам. Для поддержки происков Ватикана
в Россию отправлялись агенты Рима — иезуиты, которые
пытались подчинить своему влиянию царя, высшее
дворянское общество, правящую верхушку, чтобы через
них добиться перехода народов России в католичество.
Всю первую половину XIX в. иезуитами велась
усиленная пропаганда католической религии. Многие русские
аристократы сделались католиками, например княгиня
3. А. Волконская, княгиня Л. И. Барятинская, князь
И. С. Гагарин, граф А. X. Бенкендорф, шеф
жандармов, и многие другие. А. И. Герцен, узнав об
«обращении» Бенкендорфа, высказывал насмешливое
предположение, что он сделал это из страха загробного адского
наказания за свои бесчисленные преступления.
Римские папы продавали прощение грехов (индульгенции)
всем преступным «грешникам», не требуя даже их
раскаяния, правда, за очень дорогую цену.
В 1830-х гг. в Петербург приехал католический
проповедник француз Равиньяк и выступал в светских
салонах, где его слышала А. О. Смирнова-Россет, как она
рассказала об этом в своих «Записках» (212). Гоголь
знал многих из дворян-католиков, встречался в Риме
с княгиней З.А.Волконской, которая подсылала к нему
патеров-иезуитов для обращения в католичество. Из их
стараний ничего не вышло.
В свете этих фактов беседа петербургских дам о
модных направлениях католицизма была современна и
полна для них животрепещущего интереса. Гоголь
юмористически показывает нелепость их волнений из-за
иностранной религии.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
«г— Правда, ярмарка была отличнейшая...»
На ярмарку из имения Ноздрева привезли урожай,
и все, что ни привезли из деревни, «продали по самой
выгоднейшей цене». Полученные деньги, необходимые
83

в хозяйстве, Ноздрев проиграл в несколько дней. Этот
эпизод IV главы являлся сильнейшим обличением
крепостного порядка. Здесь с особенной яркостью
выступает противоречие между интересами крестьянина и
помещика. Результаты тягостного барщинного труда
целой деревни присвоены и бесцельно растрачены одним
человеком, владельцем земли и крестьян. Социальное
значение образа Ноздрева огромно. «Невозможно
читать «Мертвые души» и не придти к заключению, что
крепостное право было учреждением, которое само
подготовляло свое падение», — писал один из
современников Гоголя.
«— Эх, Чичиков, ну что тебе стоило приехать.
Право, свинтус ты за это, скотовод этакий...»
Одной из черт, великолепно характеризующих
Ноздрева, является его язык. Цель его жизни —
бесшабашное, разгульное веселье в пьяной приятельской
компании. Ему все друзья, кто пьет с ним. Он всем говорит
ты, обращается попросту, фамильярно, дает прозвища:
«Ты, брат, братец, ах ты, Оподельдок Иванович, эх, ты,
Софрон!» Эта речь соответствует его резким
размашистым жестам пьяного или полупьяного человека: он
показывает пальцем на Мижуева, нагибает голову
Чичикова так, что «тот чуть не ударился головой об
рамку». Его речь переполнена ругательствами: «бестия»,
«плут ужасный», «свинтус», «скотовод», «подлец»,
«первые мошенники», «ведьмы» и т. д. Бранные выражения
"все время срываются с его языка. Ему свойственны иг-
рецко-шулерские словечки, усвоенные в «не совсем
безгрешной игре», к которой имел страстишку: «гальбик»,
«банчишка», «дублет», «сорвать банк», «загнуть утку»,
«прокинуть талию» и т. п. Но играет Ноздрев не очень-то
удачно, что отражается в большом числе синонимов
к слову «проигрыш»: «убухал», «все спустил», «продулся
в пух», «просадил», «подделюлили меня» и др. Ведя
компанию большей частью с загулявшими офицерами,
Ноздрев так и сыплет бесцеремонными выражениями,
что вызывает замечание Чичикова: «ступай в казарму».
Таковы речения: «опешишься», «волокита», «куряка» и
другие «драгунские штуки» вроде «во рту после
вчерашнего словно эскадрон переночевал». Он божится
и клянется на каждом шагу: «как честный человек».
84

«честное слово», «ей-ей! проклятая», «голову ставлю»
и др. Ругательства и божба причудливо смешиваются
в его речи с французскими искаженными словами: «en
gros» стоит рядом с «безешкой», «бонбон» — с «лысым
чертом», «субдительный суперфлю» и «розетка — с
«бабешкой» и «фетюком». Все вместе взятое образует язык
русского дворянина, героя ярмарок, трактиров, попоек,
драк и картежных проделок, художественно созданный
Гоголем со всей полнотой и яркостью жизненного
явления.
<г— Сколько тебе? — сказал зятек.
— Да что, батюшка, двугривенник всего, — отвечала
старуха.
— Врешь, врешь, дай ей полтину, предовольно с
нее».
Двугривенник — 20 копеек, п о л т и н а — 50
копеек. (В древности рубль назывался тин, откуда и
пошло обозначение половины рубля — полтина).
Кажущееся несоответствие слов Ноздрева с требованиями
старухи объясняется тем, что та хотела получить заводку
в счете на серебро, а Ноздрев хотел платить в счете на
ассигнации. В первой половине XIX в. в России не
существовало единой денежной системы. Денежное
обращение велось на два счета — на серебро и на
ассигнации. Это было характерным явлением для всей эпохи
разложения крепостного хозяйства. С 1769 г. в России
впервые появились бумажные деньги, менявшиеся на
серебро и медь. Но, когда массовые выпуски ассигнаций
стали вытеснять из обращения звонкую монету,
ассигнационный рубль превратился в общепринятую счетную
единицу. Все товарные цены исчислялись в ассигнациях,
и все сделки заключались на ассигнации. Цена
ассигнаций менялась, что затрудняло пользование деньгами.
Выход был найден в переходе к счету на «мысленно
представляемые» ассигнационные рубли. Такой
идеально существующей денежной единицей, «счетным
рублем», сделалась четверть серебряного рубля
«четвертак», т. е. серебряный рубль до 1839 г. приравнивался
«мысленно» к четырем ассигнационным...1 При таком
1 А. Д. Д р у я н. Очерки по истории денежного обращения
в России в XIX веке. М, Госфиниздат, 1941, стр. 3—45.
85

двойном счете на деньги делается ясным, что хозяйка,
требуя «двугривенный» по счету на серебро, хотела
получить 80 копеек ассигнационных, а Ноздрев велел зятю
дать ей «полтину», т. е. на 30 коп. меньше.
«Лицо Ноздрева верно уже сколько-нибудь знакомо
читателю».
Гоголь с самого начала подчеркивает
распространенность типа людей, подобных Ноздреву: «таких
людей приходилось всякому встречать не мало».
Действительно, крепостное право, обезличивая и обезволивая
инертные, пассивные натуры вроде Манилова, в то же
время порождало людей типа Ноздрева. Владение
крепостными, бесправными и безответными, развивало
привычку к произволу и насилию, в результате появлялись
люди, «которых барские затеи состояли в псарне,
дворне, насиловании и сечении», отличавшиеся «ухарством
в отъезжем поле» (2, 220). Таков был Ноздрев,
«исторический человек», как иронически называл его Гоголь.
Пьянство, обжорство, охота, карточная игра, драка,
суды — отличительные черты быта
крепостников-помещиков, разорявших народ и страну, рельефно показаны
в образе Ноздрева. «Благодаря Гоголю мы, наконец,
увидели их (дворянчиков), выходящими из своих
дворцов и домов без масок, без прикрас, вечно пьяными
и обжирающимися: рабы власти без достоинства и
тираны без сострадания своих крепостных, высасывающие
жизнь и кровь народа с той же естественностью и
наивностью, с какой питается ребенок грудью матери»
(7, 229). Эти замечательные слова А. И. Герцена
кажутся написанными именно о Ноздреве.
«— Я тебе, Чичиков, — сказал Ноздрев, — покажу
отличнейшую пару собак; крепость черных мясов,
просто наводит изумление, щиток — игла!»
Выше было указано, что Гоголь всегда пользовался
случаем расспросить знающего человека о всех
тонкостях его ремесла или занятия. Эти сведения он
заносил в свои записные книжки. Так было и с собаками
Ноздрева. В 1-й и во 2-й полных редакциях «Мертвых
душ» клички собак были: Разбой, Разор, Касатка,
Красотка, Птица, Змейка и не было ни одного специально
охотничьего, любительского термина. Только в пред-
86

ставленном в цензуру экземпляре рукописи появился
окончательный текст. «Щенки самой чистой псовой
породы» заменились теперь «отличнейшей парой собак:
крепость черных мясов, просто наводит изумление,
щиток— игла»; раньше собаки «пустив мельницами хвосты,
побежали во весь галоп»; теперь «все они, тут же
пустивши вверх хвосты, зовомые у собачеев правилами,
полетели прямо навстречу гостям и стали с ними
здороваться...»
Это соответствует появлению в 1840—1841 гг. в
записных книжках Гоголя описаний собак, мастей, статей,
недостатков, кличек, перечислений охотничьих
должностей, имен гончих, охотничьих выражений и т. д., часть
которых переходит на страницы «Мертвых душ».
В записной книжке Гоголь объясняет некоторые
охотничьи термины: «чистопсовые — гладкие с шерстью
длинной на хвосте и на ляжках, т. е. на
черных мясах; густопсовые — с шерстью длинной по всей
собаке; крымские — с длинными ушами висячими; черная
с подпалинами — с красной мордой; муругая — искрасно-
черная, с черным рылом... полвопегая — по белому
желтые пятна; муругопегая — по желтому черные пятна.
Статьи: голова — шипец, чтобы длинен и тонок». Здесь
же помещены охотничьи выражения, вошедшие в слова
Ноздрева: «Достоинство ребер: бочковатость, выпукло-
ватость, толщина и крепость черных мясов. Хвост
называется правилом... Лапа в комке — сжатая лапа».
Здесь же помещены клички: Стреляй, Обругай, Ско-
сырь, Терзай, Касатка, Награда и т. д., частью
вошедшие в текст этой главы (7, 321).
«,..У тебя есть, чай, много умерших крестьян...»
Гоголь дает длинную обобщенную характеристику
людей типа Ноздрева, но затем 'показывает героя
IV главы в действии, причем особенно ярко Ноздрев
проявляет себя в эпизоде с продажей «мертвых душ».
Чичиков хочет, чтобы тот подарил их ему, затем продал.
Не тут-то было, Ноздрев предлагает ему
всевозможные способы получения «мертвых душ»: тут и продажа
брички с придачей умерших крестьян, и мена на
любую вещь, и игра на эти души в «банчик» и в шашки.
Особенно характерна для Ноздрева страсть меняться.
Видимо, это было распространенное явление, так как
87

существует до сих пор много народных сказок о
неудачных менялах, терявших при мене все имущество.
Характерно и побоище, в котором Ноздрев со своими
«крепостными дураками» хотел избить Чичикова.
В изображении этого помещика «с задором», как,
впрочем, и дальше в изображении «страшного»
Плюшкина и Собакевича, юмор Гоголя переходит в едкую и
разоблачающую сатиру. По мере развития сюжета
персонажи «Мертвых душ» делаются с каждой главой
все более «мертвыми» и отталкивающими.
ГЛАВА ПЯТАЯ
«...Везде хоть раз встретится на пути человеку
явленье, не похожее на все то, что случалось ему видеть
дотоле, которое хоть раз пробудит в нем чувство, не
похожее на те, которые суждено ему чувствовать всю
о/сизнь».
Композиция V главы представляет удивительную
смену эпизодов, различающихся по содержанию и по
тону, благодаря чему переезд от Ноздрева к Собаке-
вичу наполняется глубоким смыслом. Страх,
испытываемый Чичиковым перед Ноздревым, сменяется
мирными размышлениями Селифана о лошадях и Ноздреве,
«скверном барине», не давшем им овса, и внезапно
прерывается столкновением экипажей и возней около
лошадей дядей Миняя и Митяя и других крестьян,
показанной в юмористическом тоне. А среди этой нелепой
возни, криков, брани в коляске сидит «молоденькая,
шестнадцатилетняя, с золотистыми волосами» девушка.
И она вдруг делается центром всего, и, как
«блистающая радость», промчалась она, разбудив даже в
Чичикове, человеке «средних лет и
осмотрительно-охлажденного характера», что-то похожее на мечту о
чистой и возвышенной любви, и он, как пишет Гоголь,
«едва не обратился на несколько минут в поэта» и «не
почувствовал себя чем-то вроде молодого человека,
чуть-чуть не гусаром». Конечно, и это, несвойственное,
казалось бы, Чичикову душевное движение, он
выразил свойственными ему пошлыми словами: «Славная
бабенка! — сказал он, открывши табакерку и
понюхавши табаку...» И оказалось, что он ценит в женщинах
88

естественность и непосредственность проявлений чувства
и не любит больше всего осмотрительности в
поведении и «вранья»... Какие-то светлые чувства или, вернее,
намеки на них показал Гоголь в душе своего героя,
прикрыв их размышлениями о 200-тысячном приданом
этой девушки. Но впечатление чего-то светлого и
радостного под грубой корой повседневной жизни, какого-
то источника высокого лиризма показало, что в
«Мертвых душах» наряду с пошлостью жизни изображалась
и возможность ее прекрасной стороны.
«Это преобладание субъективности, проникая и
одушевляя собой поэму Гоголя, — писал Белинский, —
доходит до высокого лирического пафоса и
освежительными волнами охватывает душу читателя» (6, 218).
Молодой Чернышевский «дивился глубокому взгляду
Гоголя на Чичикова, как он видит поэтическое или
гусарское движение его души». Вдумчивый читатель,
Чернышевский уже в первом томе понял, что
«характер (Чичикова) самый трудный, что «Мертвые души»
в сравнении с «Шинелью» «глубже и мудренее,
главное, мудренее, надо догадываться и постигать» {1, 68).
Юмористическое изображение не позволяло
усилиться впечатлению от доброго начала, внезапно
проявившегося в Чичикове, и характер его кажется слитым "из
одного куска пошлости и торжествующей мещанской
морали.
«...Его даже звали Михаилом Семеновичем...»
Владелец крепкого, хозяйственно устроенного
имения Собакевич — представитель той же общественной
формации крепостнической эпохи периода ее
разложения, как и другие помещики «Мертвых душ».
Своеобразие его состоит в том, что он «кулак», как называет
его Гоголь, т. е. такой же хозяин-приобретатель, как
Чичиков, отличающийся от последнего тем, что создает
свое богатство в пределах поместного хозяйства,
применяясь к новым производственным отношениям, сильно
проявлявшим себя в 1830—1840-е гг.
В образах Манилова, Ноздрева, Плюшкина
показаны помещики, доживающие свой век. Уничтожение
крепостного права и переход страны к буржуазному
строю положит конец их существованию. Собакевич же
приспособится к новому порядку, недаром отмечает
89

Гоголь: «помещик, казалось, хлопотал много о
прочности», о «вековом стоянии»; в его хозяйстве «все... было
упористо, без пошатки, в каком-то крепком и
неуклюжем порядке». Это один из тех крепких,
«черносотенных» помещиков, которые будут хозяйствовать и
владеть землей вплоть до революции 1917 г., придавая
капитализирующейся России черты дворянской
государственности, и своим гнетом будут обрекать
население на застой и угнетение.
В. И. Ленин писал: «...старое помещичье хозяйство,
тысячами нитей связанное с крепостным правом,
сохраняется, превращаясь медленно в чисто
капиталистическое, «юнкерское» хозяйство» (3, 15).
В Собакевиче Гоголь показал владельца такого
помещичьего хозяйства, которое сохранится в силе и при
капитализме.
«На картинах всё были молодцы, всё греческие
полководцы, гравированные во весь рост: Маврокордато
в красных панталонах и мундире, с очками на носу,
Колокотрони, Миаули, Канари».
Гостиную Собакевича украшали портреты греческих
полководцев, деятелей освободительной войны
греческого народа против турецкого ига, борцов за
национальную независимость Греции в 1821—1829 гг. Русское
правительство поддерживало эту борьбу. В широких
кругах общества проявлялся горячий интерес к
событиям в Греции. Пушкин с волнением следил за
развитием греческой революции и хотел сам принять
в ней участие. Гоголь еще со времени ученья в
Нежине хорошо знал о греческом освободительном
движении.
Один из друзей его, К. М. Базили (1809—1884),
албанский грек, был сыном греческого патриота,
приговоренного к смерти и бежавшего при помощи русского
посла в Константинополь. Греческое восстание
отразилось в поэме Гоголя «Ганс Кюхельгартен».
Маврокордато, Александр (1791—1865)
—первый президент Греции (1822—1827), один из
руководителей восстания, буржуазный политический деятель
проанглийской ориентации. Организовал восстание в
Миссолонги в 1822 г., в котором участвовал Джордж
Гордон Байрон.
90

Ко л о кот рои к с, Теодор (1770—1843) —глава
крестьянского партизанского движения, движущей силы
восстания, освободившего большую часть Греции.
Русские поддерживали Колокотрониса, но правительство
Маврокордато вынесло ему смертный приговор. Обще^
возмущение крестьянской армии спасло ему жизнь.
Ми аул и с, Андреас Вокос
(1763—1835)—греческий адмирал, сторонник Англии. Он боролся против
русского влияния и в гражданской войне, командуя
фрегатом, взорвал главные суда греческого флота, чем
уничтожил морское могущество Греции.
К а н а р и, Константин (1790—1877) — военный
министр в греческих правительствах. Прославился
героическими подвигами, взрывами турецких кораблей, чем
принудил их к отступлению. Канари отказался от всех
наград, приняв только почетный лавровый венок.
«Между крепкими греками, неизвестно каким
образом и для чего, поместился Багратион, тощий,
худенький, с маленькими знаменами и пушками внизу и в
самых узеньких рамках».
Багратион, Петр Иванович (1765—1812),
выдающийся русский полководец, участник суворовских
походов, герой Отечественной войны 1812 года. Горячий
патриот, Багратион верил в русского солдата и в силу
русского оружия. В Бородинском сражении Багратион
руководил боевыми действиями на левом фланге, где
полегли лучшие части французской армии. Портреты
Багратиона были очень популярны, несмотря на
неэффектность изображения.
Замечание, что Багратион неизвестно для чего
поместился на стене гостиной Собакевича, Гоголь
поясняет в дальнейшем тем, что портреты Багратиона и
Колокотрониса присутствуют при мошеннической сделке
Чичикова с Собакевичем, а дальше говорится, что
Багратион «глядел со стены чрезвычайно внимательно
на эту покупку» К Так герои и патриоты, отдавшие
жизнь за родину, противопоставляются
подлецам-приобретателям, живущим только для чисто эгоистических
целей.
1 Л. Случевская. Работа Гоголя над «Мертвыми
душами». — В кн.: «Изучение творчества Н. В. Гоголя в школе». М.,
Учпедгиз, 1954, стр. 196.
91

«Потом опять следовала героиня греческая Бобё-
лина, которой одна нога казалась больше всего
туловища тех щеголей, которые наполняют нынешние гос-
стиные».
Бобёлина, или,точнее,Боболина — героиня
войны за независимость Греции (1821—1825), была
незаурядной женщиной. Вдова богатого купца из г. Специи,
убитого турками еще до начала восстания, Боболина
все свое крупное состояние отдала повстанцам и сама
принимала участие в войне против турок, став
капитаном военного фрегата, снаряженного на ее средства, и
особенно отличилась при блокаде города Навплин. Была
убита в боях 1825 г. Боболина была очень популярна
в России, и ее лубочный портрет был украшением
дворянских гостиных и ямских станций по всей России.
«Московский телеграф», описывая в одной из
^статей путешествие по России, отмечал «всегдашнее
украшение почтовых станций и постоялых дворов
изображением Бобелины» К
И. Ф. Горбунов, описывая в одном из очерков
1870-х гг. заброшенный дом помещика, упоминает, что
на стене гостиной висел портрет «греческой героини
Бобелины с обнаженной саблей в руках»2.
Известны четыре портрета Бобелины — из них три
в красках. Под портретом подпись:
«Коль жизнь не щадим за славу и честь,
Бессмертие чрез то мы можем приобрести
Сия героиня — образец семейственной любви,
мужества и патриотизма. Оплакивала своего супруга,
которой соделался жертвою тиранства турков во время
возмущения. Обладая великими богатствами, она
вооружила семь кораблей, которых сила возрастает
вместе с греческим флотом в Архипелаге, три фаланга
также ее издержками были снабжены. Она ими
начальствует, сражается и осаждает неприятелей с быстротою
древней спартанки».
На другом портрете она изображена на коне со
знаменем в руках на фоне крепостной стены. Подпись:
1 «Московский телеграф», 1830, № 10, май, стр. 168.
2 И. Ф. Горбунов. Полное собрание сочинений, т. 2. Спб.,
Изд. А. Ф. Маркса, 1904, стр. 85.
92

«По неустрашимости известная вдова Бобелина
храбростью и силою своею многих мущин превосходит, от
роду имеет около тридцати лет, видно в молодости
своей была очень хороша. Ездит верхом на коне в
приличной ей одежде и с греческими знаменами защищает
остров Фазос, откуда турки получали корабельный лес».
Происхождение и национальность Бобелины
неизвестны. Но по славянской фамилии и белокурым косам
на портрете, вероятно происхождение Бобелины из
пелопонесских славян.
Юмор Гоголя в описании греческой героини
направлен не на нее, а на «тех щеголей, которые наполняют
нынешние гостиные», которых вся жизнь не стоит и
«одной ноги» героического борца за национальное
освобождение своего народа, тех щеголей, о которых
Лермонтов писал, что прах их
С строгостью судьи и гражданина
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом.
(«Дума»)
До читателей не доходил смысл сопоставления
героической женщины и бездельников светского общества,
и имя Бобелины стало употребляться для обозначения
женщины высокого роста и крепкого телосложения.
«*... все... имело какое-то странное сходство с самим
хозяином дома...»
Гоголь, описывая Собакевича, сравнивает его со
средней величины медведем и раскрывает смысл этого
сравнения в вопросе: «Родился ли ты уж так медведем,
или омедведила тебя захолустная жизнь, хлебные
посевы, возня с мужиками, и ты через них сделался то,
что называют человек-кулак?» Вопрос содержит в себе и
ответ: Собакевич с его индивидуальными качествами —
продукт определенных жизненных условий, результат
воздействия окружавшей его действительности. С
другой стороны, подчеркнуто влияние Собакевича на все,
что его окружает. Обстановка комнаты, где каждый
предмет, каждый стул, казалось, говорил: «И я тоже
Собакевич!» или: «И я тоже очень похож на
Собакевича!», всеми деталями его быта, кушаньями, мебелью
и т. п. Гоголь образно показывал, что человек, порож-
93

денный общественными условиями, в свою очередь
кладет своеобразный отпечаток на все, что окружает, и
сам воздействует на общественную среду.
В этой главе Гоголь решал проблему
взаимоотношений человека и среды. Гоголь сумел так изобразить
своих героев, что в них самих и в их окружении нет
ничего случайного, все связано между собой, все
обусловлено и определено. Принцип обусловленности
характера человека его социальной средой, проводимый
последовательно Гоголем, определяет художественные
приемы обрисовки героев «Мертвых душ».
Необыкновенная яркость, рельефность и жизненность
образов Гоголя зависела от его умения показывать героев
в процессе раскрытия различных сторон их характеров
и возникающих между ними отношений, причем эти
стороны и отношения раскрываются Гоголем в связи
причинности и взаимозависимости между ними. Об
этом свойстве изображения действительности Белинский
писал: «Нельзя не дивиться... его (Гоголя) орлиному
взгляду, которым он проникает в глубину тех тонких и
для простого взгляда недоступных отношений и
причин, не подозревая, что на этих мелочах и пустяках
вертится увы! целая сфера жизни» (6, 362). В
художественном методе Гоголя сказались его исторические
воззрения: он считал, что историк обязан при
изображении события «вывесть наружу все тайные причины его
явления и показать, каким образом следствия от него,
как широкие ветви, распространяются по грядущим
векам...» Эту же обязанность должен выполнить и автор
романа, рисующий картины и образы, взятые из
действительности. Размышления Гоголя отразились не
только в исторической прозе, как это обычно
указывается исследователями его творчества, они были
положены им в основу художественного метода, его теории
изображения человеческого характера в связи с
окружающей его средой. «Создает человека природа,—
писал Белинский, — но развивает и образует его
общество» (5, 362).
Показ героев поэмы на фоне общественных явлений,
включение в нее вопроса, почему общественный человек
становится тем, а не другим, объяснение особенностей
развития личности влиянием среды было великим
делом Гоголя, оцененным такими его современниками,
94

как Белинский, и нашедшим глубокую социальную и
психологическую разработку в дальнейшем развитии
русской художественной литературы.
<г— Он да еще вице-губернатор — это Гога и Ма-
гога!»
Гога и М а гога, или Го г и Магог — имена
легендарного свирепого царя (Гог) и его народа
(Магог), упоминаемых в библейских пророчествах. Это
выражение употреблялось тогда, когда говорили о ком-
нибудь, о чем-либо страшном, внушающем ужас, или о
влиятельном, важном К
«— Толкуют — просвещенье, просвещенье, а это про-
свещенье — фук!»
В лице Собакевича Гоголь создал законченный
образ крепостника, гонителя просвещения. Собакевич
только что заявил, что готов перевешать всех докторов,
он против медицины и ее «выдумок» вроде диеты.
Гоголь подчеркивает типичность Собакевича, представляя,
как бы стал тот вести себя на месте крупного
чиновника министерства просвещения. «Попробуй он
(Собакевич.— Е. C.-V.) слегка верхушек какой-нибудь науки,
даст он знать потом, занявши место повиднее, всем
тем, которые в самом деле узнали какую-нибудь науку...
Да такое выдумает постановление, что многим
придется солоно. Эх, если бы все кулаки!..» Этим
восклицанием с многозначительным многоточием заканчивает
Гоголь свою мысль о Собакевиче — деятеле культуры.
Образ этого помещика был настолько типичен, что
в совершенно другую эпоху В. И. Ленин видел у
помещиков-реакционеров, черносотенцев черты, общие с Со-
бакевичами. Приводя их высказывания о положении
пореформенного крестьянства, В. И. Ленин пишет:
«Угрожающе рычит черносотенец Собакевич» (3, 590).
Помещики типа Собакевича продолжали существовать
и после 1861 г.
«г — Сказал бы и другое слово, да вот только что за
столом неприлично...»
Язык Собакевича соответствует его внешности и ха-
1 «Словарь современного русского литературного языка», т. III,
Г — Е. М.-Л, Изд. АН СССР, 1954, стр. 198.
95

рактеру: он груб и вульгарен. Ругательства так и
сыпались с его языка: «дурак», «мошенник»,
«христопродавцы», «свинья» и т. п. пестрят его речь, и говорятся
они именно как бранные слова, унижающие тех, к кому
относятся. В отличие от Ноздрева, в устах которого
ругательства были скорее амплификациями грубого
свойства, словами, переполнявшими его речь почти
бессмысленно, Собакевич своими грубостями определяет
моральный облик чиновников. У Собакевича есть практически
острый, живой и быстрый ум, знание жизни и людей.
Ведь все его ругательные отзывы о чиновниках верны.
Он встречался с ними в присутственных местах, он вел
с ними дела и на себе узнал их поборы, взятки и
произвол. С этой стороны он их и аттестует; все они —
губернатор, вице-губернатор — «разбойники»; полицмейстер —
«продаст, обманет да еще и пообедает с вами».
Собакевич прямо заявляет: «Я их знаю всех: это все
мошенники...» И даже его отзыв о прокуроре, что
он «один порядочный человек», в дальнейшем
разъясняется с этой же стороны: «Все дела за него делает
стряпчий Золотуха, первейший хапуга в мире» К
Меткость и тонкость характеристик Собакевича очевидна, и
главы, где рассказывается о чиновной администрации
города NN, подтверждают его резкие определения. За
столом он говорит «неприятности» вроде:
«каналья-повар обдерет кота, и да подаст на стол вместо зайца»
и т. п. Так что даже обычно бессловесная Феодулия
Ивановна принуждена была остановить его.
Особенно красочен язык Собакевича во время
продажи «мертвых душ» — это типичный для такого рода
сделок язык торговца-кулака, каким и был в
сущности дворянин-кулак Собакевич.
«г— Вот еще варенье,— сказала хозяйка,
возвращаясь с блюдечком,— редька, варенная на меду!»
На читателей название этого варенья производит
комическое впечатление — редька на меду кажется очень
смешной. Варенье, за неимением конфет, подавали
вместо десерта после обеда. В семействе Лариных Онегину
и Ленскому также «несут на блюдечках варенье...»
1 Стряпчий уголовных дел — помощник губернского
прокурора.
96

(«Евгений Онегин»). Варенье варили на меду,
полученном из собственных ульев, сахар был покупной, и
деньги на него избегали тратить, Собакевичи были
экономны.
<г— Извольте, я готов продать,— сказал Собаке-
вин...»
Не успел Чичиков предложить ему избавиться от
«мертвых душ», как опытный в разного рода делах Со-
бакевич смекнул, «что покупщик, верно, должен иметь
здесь какую-нибудь выгоду», что здесь возможно
выгодное дельце, и заломил за душу по сто рублей за
штуку! И когда Чичиков не захотел ему платить,
намекнул на возможность доноса с его стороны «на не
всегда позволительные» покупки такого рода.
Гоголь постепенно, от главы к главе, раскрывает
смысл необычайных покупок Чичикова. Манилов ничего
не понял и подарил ему «души»; Коробочка только
беспокоилась, не продешевила ли она. Ноздрев
заинтересовался, зачем эти «души» нужны Чичикову, и тому
пришлось выдумывать небылицы. И только один Соба-
кевич сообразил, что Чичиков может получить выгоду,
что, владея бумагами на умерших крестьян, может
заключить какие-нибудь контракты или вступить в
выгодные обязательства. Плюшкин, герой следующей главы,
от жадности и скупости не поймет ничего.
Постепенно «мертвые души» начинают играть все
большую роль в развитии художественной ткани
романа. Они помогают обрисовать характер помещиков,
их ум, сообразительность, практичность, а кроме того,
поддерживают интерес читателя к развитию сюжета.
Оказывается, что Чичиков задумал что-то очень
сложное, хитрое, запрещенное, может быть, преступное.
<г— Другой мошенник обманет вас, продаст вам
дрянь, а не души, а у меня, что ядреный орех, все на
отбор...»
Изменения в характере эксплуатации крестьян,
введение оброчной системы налагало отпечаток и на
отношение самих помещиков к крепостным. В «Мертвых
душах» только владелец оброчного имения Собакевич
относится к своим мужикам с восторгом. Когда он стал
описывать крестьян, «полились такие потоки речей, что
4 Смирнова-Чикина Е, С.
97

только нужно было слушать». Он хвалит их работу,
мастерство, поведение, физическую силу и здоровье,
восторгается размером их заработка и оброка. Он
бранит Плюшкина за то, что «тот всех людей переморил
голодом», но, конечно, как отметил Белинский,
«причина этого (была) не гуманность, а расчет» (10, 246).
Манилов и Ноздрев равнодушны к крестьянам,
Плюшкин ненавидит своих «тунеядцев». Только Коробочка
да Собакевич знают и даже любят своих мужиков,
конечно, не выражая этого чувства облегчением их
участи.
«Оброку приносил до 500 рублей».
«А Еремей Сорокоплехин! Да этот мужик один
станет за всех, в Москве торговал, одного оброку
приносил до пятисот рублей», — расхваливал Собакевич
крепостного крестьянина, источник своего богатства.
Хозяйство Собакевича ведется по оброчной денежной
системе, являющейся последней по времени формой
эксплуатации крестьян при крепостном праве. Барщина,
оброк продуктами, сменяются оброком денежным, при
котором происходит соединение земледелия с
промыслами, т. е. идет процесс «раскрестьянивания»
крестьян. «Этот процесс означает коренное разрушение
старого патриархального крестьянства и создание новых
типов сельского населения» (Ленин, 5, 165). В
имении Собакевича вместо крестьян-земледельцев появился
новый тип крестьянина, не связанного с землей 19 При
этом сводится к минимуму личная зависимость
крепостного от помещика, от чего особенно обнажался
эксплуататорский и принудительный характер
крепостной зависимости. Чуть ли не все крестьяне
Собакевича— ремесленники, мастеровые, торговцы. Среди них
были каретник, печник, сапожник, торговец,
строительный рабочий. Собакевич повышал свои доходы,
увеличивая размеры оброка до 500 рублей с «души» за счет
непомерной эксплуатации крестьян, за счет присвоения
большей части их труда.
1 Уходившие на оброк крестьяне Собакевича переставали
обрабатывать землю, и ему пришлось сдавать часть пахотной земли
в аренду мещанам «под репу». В хозяйстве Собакевича развивались
еще примитивные, зачаточные формы капиталистического
производства товаров для городского рынка.
98

Обычно оброк был гораздо меньше, чем те 500
рублей, которые платил помещику Еремей Сорокоплехин.
Для 1839 г. на основании архивных документов
историки произвели следующий расчет оброка. Считая в
среднем, что каждая крестьянская семья имеет с
детьми и стариками три лица мужского пола, выходит, что
семья бедного крестьянина должна была платить 60,
а богатая 90 рублей оброку. Цена хлеба в 1839 г.
была 2 руб. ассигнациями за пуд; следовательно, в
переводе на хлеб оброк колебался от 30 до 45 пудов
с семьи. И не удивительно, что «беднота совершенно
упорствует в оном налоге оброка», — доносил один
бурмистр своему помещику. Этот оброк был непосилен для
крестьян.
Вообще же оброк был чрезвычайно неравномерен.
Часто бывали случаи, когда, пользуясь
состоятельностью и значительными доходами оброчных крестьян,
особенно открывавших торговые заведения, помещик
брал с них по нескольку сот рублей с оброка. Надо
заметить, что именно в 1840-х гг. стали возникать
огромные состояния русской буржуазии, в большинстве
случаев выходившей из крепостного крестьянства, из
крепостной «мастерки». «В то время крепостная деревня
уже обильно выдвигала из своей темной среды
талантливых организаторов промышленности», — писал М.
Горький (24, 474).
«— Нет, в женском поле не нуждаюсь...»
Эта небольшая, звучащая юмористически фраза:
«в женском поле не нуждаюсь» — вскрывала одно из
ужасных дел, совершавшихся под покровительством
законов. Чичиков покупал одних мужчин, т. е. отцов,
мужей, сыновей... А жены, матери, сестры оставались во
владении прежнего помещика. Правда, Чичиков
покупал только документы на умерших крестьян, но дело
не изменилось бы, если б он покупал живых. А. И. Гер-,
цен называл крепостных — «крещеная собственность».
Юмор Гоголя позволял ему касаться наиболее
острых вопросов и изображать то, что было запрещено
цензурой. Торговлю людьми до Гоголя описал только
А. Н. Радищев в «Путешествии из Петербурга в
Москву», книге, сожженной рукой палача и запрещенной на
долгие годы. Да еще в «Горе от ума» Грибоедова Чац-
4*
99

кий возмутился помещиком, менявшим слуг на собак,
и другим, распродавшим крепостных детей «по-одиноч-
ке», чтобы уплатить долги.
Е. Б. Грановская, жена Т. Н. Грановского, описывая
мужу свою жизнь в доме Герцена, где она гостила,
рассказывала, что по вечерам «Герцен читает нам «Мертвые
души», что за великая книга! Что в ней за глубокие,
душу раздирающие истины»1. Она, женщина, могла с
особенной силой почувствовать ужас семьи, главу
которой, отца, или сыновей помещик продал, оторвав от
жены и детей.
«Выражается сильно российский народ! И если
наградит кого словцом, то пойдет оно ему в род и
потомство, утащит он его с собой и на службу, и в отставку,
и в Петербург, и на край света. И как уж потом ни
хитри и ни облагораживай свое прозвище, хоть заставь
пишущих людишек выводить его за наемную плату от
древнекняжеского рода, ничто не поможет...»
Знакомые Гоголя из высшего и придворного
общества, все эти графы Вьельгорские, Толстые, князья
Голицыны, Назимовы, Апраксины и многие другие не
любили его произведений. Им не могли нравиться
насмешливые замечания Гоголя о петербургских
аристократах, разбросанные в «Мертвых душах». В этом
отступлении он смеется над дворянскими родословными,
часто поддельными и фальсифицированными «пишущими
людишками» за большие деньги, чтобы облагородить
происхождение важных господ.
Известно, например, что граф Воронцов заказал
себе родословную крупному ученому Ю. М. Строеву, но
тот отказался «сочинять», а князь П. В. Долгоруков в
составленной им «Российской родословной книге»
(Париж, 1854) написал, что Воронцовы получили титул
«светлейших князей» всего в 1745 г. и весь их
дворянский род велся не дальше, как с дедушки!2
1 «Записки Отдела рукописей библиотеки имени В. И. Ленина»,
ИЬ 21. М, 1928, стр. 30.
2 Как страшно отомстили за это Воронцовы Долгорукову, см.
в статье Л. Вишневского «Петр Долгоруков и пасквиль на Пушкина»
;(«Сибирские огни», 1962, № 11, стр. 157—176),
100

Гоголь несколько раз коренным образом перерабо-^
тал это отступление. Вначале была изображена сценка
в новоаристократическом доме в гостиной тонкого
«перлового» цвета, где новоиспеченный государственный
человек начинает почти всякую речь такими словами:
«Князь такой-то, который приходится родоначальником
нашей фамилии...» «А между прочим,— добавляет
Гоголь,— этой фамилией, такой приятной для
произношения, наградили родителей Петра Николаевича
крепостные мужики окружных деревень» (6, 413—414).
Хвастовство своим знатным происхождением людей,
которые своими предками «не могут похвалиться», как
низкую черту дворянского общества отметил
Белинский. Разъясняя свою мысль, он добавил, что считает
«обязанностью довести до сведения своих читателей,
что упрекать ближнего незнатностью происхождения...
противно всем его убеждениям... Но он думает,— и,
вероятно, читатели его согласятся с ним,— что ничего нет
приятнее, как оборвать с вороны павлиньи перья и
доказать ей, что она принадлежит к той породе, которую
вздумала презирать» (10у 299).
Поэт революционной демократии Н. А. Некрасов,
следом за Гоголем и Белинским, в поэме «Кому на
Руси жить хорошо» еще ярче и сатиричнее объяснил, что
такое древнее происхождение и «родословное дерево»
дворянского рода. Помещик Оболт-Оболдуев
рассказывает крестьянам, что татарин Оболт-Оболдуев,
...потешившей (Гласит другая грамота)
Зверями государыню. Пытал поджечь Москву.
Был корень роду нашему, Казну пограбить думали,
А было так, как сказано, Да их казнили смертию»,
С залишком двести лет. А было то, любезные.
Прапрадед мой по матери Без мала триста лет!
Был и того древней: Так вот оно откудова
«Князь Щепин с Васькой То дерево дворянское
Гусевым Идет, друзья мои!
Многие дворянские фамилии не могли похвалиться
заслугами своих родоначальников, например, графиня
Л. К. Вьельгорская, урожденная принцесса Бирон, была
правнучкой конюха при манеже императрицы Анны
Иоанновны, пожалованного ею в герцоги Курляндские.
Вполне понятно, какой гнев вызвали в придворной
среде «Мертвые души» Гоголя.
101

«г... нет слова, которое было бы так замашисто,
бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы
кипело и животрепетало, как метко сказанное русское
слово».
Гоголь, гениальный русский писатель, любил
русский язык и называл его «великолепным созданием
мира». «Сокровища родного слова» скрываются в
глубинах народной жизни, они выражают «сокровища духа
и характера народного (12, 125). Гоголь видел дело
писателя в изучении народной речи и введении наиболее
удачных слов и выражений в литературный язык. Он
изучал пословицы и поговорки, видя в них «кипящие
источники народной поэзии», работал над словарями
русского языка, наблюдал за живой речью. Это не
мешало рецензентам нападать на неправильности языка
Гоголя, с чем соглашался и Белинский, думая, что
ошибки против грамматики происходят от небрежности.
Но сознание писательской ответственности было в
высокой степени присуще Гоголю. Он тщательно работал
над языком своих произведений, над словарным
составом и синтаксическими конструкциями. Сравнение
разных редакций «Мертвых душ» показывает его работу
над точностью, ясностью, простотой языка, над его
синтаксисом. Белинский, признавая погрешности Гоголя в
языке, писал, что у него «...есть слог. Гоголь не пишет,
а рисует; его изображения дышат живыми красками
действительности. Видишь и слышишь их. Каждое
слово, каждая фраза определенно, рельефно выражает у
него мысль, и тщетно бы хотели вы придумать другое
слово или другую фразу для выражения этой мысли.
Это значит иметь слог, который имеют только великие
писатели...» (6, 355).
ГЛАВА ШЕСТАЯ
«Прежде, давно, в лета моей юности, в лета
невозвратно мелькнувшего моего детства, мне было весело
подъезжать в первый раз к незнакомому месту...
любопытного много открывал в нем детский любопытный
взгляд».
Начиная со II главы идут высказывания Гоголя о
новаторских сторонах его метода — о трудности созда-
102

ния портретов господ, «которых много на свете», о
необходимости «углублять уже изощренный в науке
выпытывания взгляд» для того, чтобы выступили «все
тонкие, почти невидимые черты» изображаемого, о связи
юмора с «трагической стороной жизни» (гл. III).
Глава VI начинается с лирического отступления об
особенностях манеры писателя. Гоголь отмечает острую
наблюдательность и восприимчивость к разнообразным
явлениям жизни, дар творческой фантазии,
позволяющий писателю по внешним деталям угадать психологию
человека. Горьким признанием пошлости жизни,
уничтожившей «живое движение прежних лет; смех и
немолчные речи», предваряет он переход к охлажденному
отношению к жизни, пониманию ее социальных уродств,
к. изображению разоренной деревни и «страшного»
Плюшкина. Лирическое отступление начала VI главы
было написано еще за границей, им начиналась эта
глава в сохранившейся редакции 1836—1839 гг.; во 2-й
редакции первые страницы главы не сохранились; в
печатном тексте лирическое отступление сильно
переработано: в нем сделано 44 изменения (6, 756—757), что
показывает упорную работу Гоголя над языком
«Мертвых душ». Так, например, сильно изменена фраза:
«Теперь равнодушно подъезжаю ко всякой незнакомой
деревне и равнодушно гляжу на ее пошлую наружность».
Только начало да конец, счастливо найденные
Гоголем, «Прежде, давно, в лета моей юности...» и
заключение «О моя юность! О моя свежесть!» сохранились
неприкосновенными от первого текста.
Описание деревни и усадьбы Плюшкина, следующее
за этим восклицанием, показывает, что у автора далеко
не равнодушное отношение и к разоренной деревне, и
к дому Плюшкина, который вблизи «показался еще
печальнее», и к прекрасному запущенному саду. А
читатели на основании внешних деталей в описании
деревенских строений («особенная ветхость» и пр.), хлебных
кладей («на верхушках росла всякая дрянь»),
господского дома («каким-то дрянным инвалидом глядел» и
т. д.), убранства комнаты подготавливаются к выводу,
что владельцем имения мог быть только такой
помещик, как Плюшкин. Его образ создавался из этих
мелких деталей. Гоголь заставил читателя проделать
творческий путь, каким он сам шел в отборе и поэтической
103

обработке жизненного материала. Лирическое
отступление было органичным в композиции этой главы. Оно
дополняло трагическое изображение деревни Плюшкина
«незримыми, неведомыми» миру до этого времени
слезами о попранной в мире мертвых душ человечности.
«... въехал в средину обширного села со
множеством изб и улиц».
Нищетой и голодом, горем безысходным и оброшен-
ностью веет от деревни богатейшего в округе помещика,
владельца 1000 душ мужчин, да почти стольких же
женщин, да тысяч двух-трех детей и подростков; всего
крепостных у Плюшкина было до пяти тысяч крестьян х.
И все они жили в «особенно ветхих» избах из темных
и старых бревен, «многие крыши сквозили как
решето»... Крестьяне пьянствуют с горя...
Крепостник-помещик разоряет крестьян по праву, существовавшему
в феодальной России. Все это знают, все видят
страшное положение крестьян, и никто не вмешивается;
защиты им ждать неоткуда. Ничего отрадного, ничего,
дающего надежду на лучшее, нет, продолжается та же
жизнь: голод, болезни, пьянство, нищета, смерть и
изнуряющий труд без конца... Безнадежное положение
крепостных Плюшкина, голодающих и вымирающих,
сказывается в огромном проценте умерших и
бежавших крестьян — одних мужчин 20 процентов;
недаром Собакевич называет число крестьян Плюшкина —
восемьсот, а не тысячу.
Он знает, сколько людей «переморил» скупой
владелец имения. Такой безотрадной картины разоренной,
гибнущей огромной деревни не было в русской
литературе с XVIII века, с произведений Н. И. Новикова
и А. Н. Радищева до произведений советской
литературы, рисующих дореволюционную деревню,
автобиографических романов И. Вольнова и Ф. Гладкова. Все
описание имения Плюшкина ведется в строго реалисти-
1 А. И. Герцен писал в английском издании своей статьи
«Первый шаг к освобождению крепостных крестьян в России»: «Может
показаться странным, что «Times» насчитывает в своей статье
12000000 крепостных, а мы считаем их 22000000. Дело в том, что
«Times» так же, как правительство, принимает в расчет только
мужчин. Когда в России говорят: «В этой общине 200 душ», это
означает двести лиц мужского пола, внесенных в ее списки» (13, 157).
104

ческом, очень серьезном тоне. Здесь Гоголь отступил от
своего обычая показывать страшное жизни сквозь
видимый миру смех, здесь он прямо показывает правду
действительности, не прибегая к средствам юмора.
«Старый, обширный, тянувшийся позади дома сад...»
Одной из особенностей художественной манеры
Гоголя, с особой силой раскрывающей идею «Мертвых
душ», была постоянная смена подхода к изображаемым
явлениям жизни — юмор, сатира и лиризм. Шестая
глава начинается лирическим отступлением. Внезапно
эмоциональные восклицания «О моя юность! О моя
свежесть!» сменяются добродушным подсмеиванием
Чичикова над прозвищем, отпущенным мужиками Плюшкину.
А затем он въезжает в разоренную деревню и видит
горькую жизнь ее обитателей: ведь Гоголь приглашает
читателя «стараться угадать: кто таков сам помещик»,
каковы и его жизнь, и жизнь крестьян. И вдруг,
внезапно, читатель видит перед собой старый сад, с его тре-
петнолистными куполами. И только что любовавшийся
красотой сада читатель сразу попадает в страшный дом
Плюшкина.
Описание сада появилось в конце 1841 г. во
второй полной редакции и тщательно перерабатывалось;
сохранилось до 13 отдельных изменений и поправок
и несколько вариантов этого описания. Картина сада
нужна была Гоголю для усиления глубокого
драматизма «Мертвых душ», для выражения несоответствия
порядков крепостнической России гуманным мечтам
автора о подлинно человеческой жизни, несоответствия
мира мертвых душ высокой «субстанциальной сущности
русского народа» (Белинский, 1, 254; 7, 90). Рядом
с прекрасной природой существует разоренная
крепостная деревня и страшный ее владелец, причина нищеты
и гибели крестьян. Изображение поместья Плюшкина
органически слито с возвышенным лиризмом описания
сада и обращения к юности в начале главы.
<г— Что, батюшка, слепы-то, что ли? — сказал
ключник.— Эхва! а вить хозяин-то я!»
«Создание Плюшкина привело нас всех в восторг»,—
записал С. Т. Аксаков, один из первых слушателей VI
главы в чтении Гоголя. Разнообразны и многосторонни
105

были художественные средства Гоголя при создании
оригинального типа русского помещика — скупца,
скряги. Гоголь дал ему меткое прозвище, предварил
описание Плюшкина лирическим отступлением о своем
художественном методе угадывания и воссоздания жизни,
ужаснул читателя картиной деревни и жизни крестьян
этого богатого душевладельца, противопоставив ей
эмоционально прекрасное описание старого сада. И на
фоне этой разнообразной картины появился хозяин
тысячи душ, богатейший помещик Плюшкин, это
архаическое явление, обломок XVIII века: ему идет седьмой
десяток, следовательно, он родился и характер его
сложился в царствование Екатерины II. Он был молод в
одно время с Митрофанушкой Простаковым и может
помнить народное восстание под водительством
Пугачева. Новые веяния не коснулись его. Он живет по
дедовским традициям как в хозяйстве, так и в
отношениях с людьми.
Создавая образ Плюшкина, Гоголь показал его в
динамике развития. Предыстория Плюшкина, стечение
обстоятельств, повлиявших на возникновение его
жадности, объясняет, как «мудрая скупость... бережливого
хозяина» превратилась в страсть накопления, как
человеческие чувства угасли в его душе, даже отцовскую
любовь вытравила в нем скупость; он даже не
понимает смысла покупки Чичикова. Морализирующая сила
таланта Гоголя, его гуманизм проявились в раскрытии
процесса утраты человеческих качеств, в создании
истории человека, ставшего «прорехой на человечестве».
Именно здесь Гоголь «является великим живописцем
пошлости жизни, который видит свой предмет во всей
его глубине и широте и схватывает его во всей
полноте и целости его действительности» (Белинский,
10, 244). Пропущенное через живую душу автора,
негодующее отношение к собственническому свинству
Плюшкина, к его бесчеловечности два раза
прерывается призывом быть человеком всю жизнь.
Но взволнованное отношение автора не превращает
Плюшкина в трагическое лицо. Его пошлость и
ничтожность выражены Гоголем в фамилии, данной ему,
носящей в своем звучании характерную черту
мелочности и комизма — Плюшкин.
106

Прав был М. Горький, когда увидел в нем героя
трагикомедии: «Плюшкин и отец Гранде Бальзака —
нимало не трагичны, они только отвратительны» (25,349),—
писал он. Чувство трагического содержит элементы
преклонения перед нравственными силами героя,
удивление перед ним, ужаса перед его судьбой. Ни одного
из этих чувств не вызывает «мертвая душа» Плюшкин.
«А ведь было время, когда он только был бережли-
еым хозяином!,.»
В далеком прошлом Плюшкин был образцовым
хозяином, прямой противоположностью всем другим
помещикам «Мертвых душ». Поместье Плюшкина в ту
пору, когда к нему приезжали соседи «слушать и
учиться у него хозяйству и мудрой скупости», когда он, как
«трудолюбивый паук», стремился разбогатеть и
увеличить доход, было, может быть, образцовым хозяйством
того времени: конца XVIII — начала XIX в. Но страсть
к обогащению, жадность собственника перешли в
скупость, этот порок, свойственный классовому обществу.
Гоголь создал типичный образ собственника-богача
и достиг большой силы обобщения. Писатель облек
своего героя в одежду русского помещика, придал ему
индивидуальные, полные своеобразия черты; сквозь
эти черты времени, национальности была видна его
сущность — типический образ собственника. «Скупой
рыцарь» Пушкина, Гобсек и отец Гранде Бальзака,
скряга Ральф Никкльби Диккенса и Плюшкин
«Мертвых душ» — порождение и отражение эпохи начального
развития капитализма, наиболее резко развивавших
стяжание и скупость у эксплуататорских классов всего
мира. Античеловеческие методы наживы, жестокость,
эгоизм, мораль хищника роднят этих героев литературы
30—40-х гг. XIX в. с современными представителями
воинствующего капитализма. М. Горький не видел,
«чем, кроме количества творимого зла, отличается
Плюшкин от мещан-миллионеров, неизлечимо больных
страстью к наживе» (25, 349).
«На что бы, казалось, нужна была Плюшкину такая
гибель подобных изделий?»
Необходимым условием крепостнического
барщинного хозяйства, как указывал В. И. Ленин, являлось
107

«господство натурального хозяйства. Крепостное
имение должно было представлять из себя самодовлеющее,
замкнутое целое, находящееся в очень слабой связи
с остальным миром» (3, 184). В барщинном хозяйстве
все должно было делаться своими крепостными.
Гоголь не сразу выработал окончательный текст
описания рабочего двора Плюшкина. В первой
редакции «Мертвых душ» рабочий двор сравнивался с
ярмаркой или с рынком в большом городе. Во второй
половине 1840 г. писатель перерабатывает это описание и
включает в него картину торгового оживления в
Москве от Плющихи до Смоленского рынка. «Оно явилось
под свежим впечатлением собственных наблюдений
Гоголя во время недавних прогулок, которые он
совершал, когда жил именно в этой части города, на
Девичьем поле, в доме Погодина»1, — объясняет Н. С.Ти-
хонравов эту переработку текста.
«Заглянул бы кто-нибудь в его рабочий двор, где
под крышами, сараями лежали целые сотни
поделанных на запас колес, бочек, ведер, которые никогда не
употреблялись, ему бы показалось, что он пришел в ту
широкую часть Москвы, где в воскресный день,
начиная от Плющихи до Смоленского рынка, все занято
торгом деревянной посуды, навезенной мужиками
окружных деревень, где крашенное и некрашенное дерево
темнеет и желтеет вплоть до самого Дорогомиловского
моста и еще долго выказывается потом урывками по
всей дороге до заставы, желтея издалека между
мужичьими зимними шапками, сухопарыми, бородатыми
клячонками, пока, наконец, не кончится город и не
покажется одна необъятная снежная равнина, вся
сверкающая в тонких искрах, перерезанная скрипучей
цепью обозов, то нагоняющей, то отстающей, и
мужички подбегают вслед за телегами, похлопывая в
рукавицы, замахиваясь кулаком на лошадок. Как тонкий
дымок, струится пар дыхания их в морозном воздухе,
а в голове грезится расчет, почем и как продать и где,
в каком месте стать со своим деревом, приехавши на
многолюдный московский рынок» (6, 423).
Во время приезда в Россию в 1841—1842 гг. Гоголь
под иными уже впечатлениями заменяет это описание
1 Н. В. Г о г о л ь. Сочинения, т. IV, стр. 580 (издание X.)
108

картиной щепного двора, вошедшей в окончательную
редакцию первого тома.
Гоголь всегда тщательно обрабатывал текст.
«Сначала надо набросать все, как придется, — говорил он,—
хотя бы плохо, водянисто, но решительно все и забыть
об этой тетради. Потом через месяц, через два, иногда
и более (это скажется само собой) достать написанное
и перечитать: вы увидите, что многое не так, много
лишнего, а кое-что и недостает. Сделайте поправки
и заметки на полях — и снова забросьте тетрадь. При
новом пересмотре ее — новые заметки на полях и где
не хватит места — взять отдельный клочок и приклеить
сбоку. Когда все будет таким образом исписано,
возьмите и перепишите тетради собственноручно. Тут сами
собой явятся новые озарения, урезы, добавки, очищения
слога. Между прежних вскочат новые слова, которые
неоходимо там должны быть, но которые почему-то
никак не являются сразу. И опять положите тетрадку.
Путешествуйте, развлекайтесь, не делайте ничего или
хоть пишите другое. Придет час — вспомнится
заброшенная тетрадь; возьмите, перечитайте, поправьте тем
же способом и, когда снова она будет измарана,
перепишите ее собственноручно. Вы заметите при этом, что
вместе с крепчанием слога, с отделкой, очисткой фраз
как крепчает и ваша рука; буквы становятся тверже
и решительней. Так надо делать, по-моему, восемь раз.
Для иного, может быть, нужно меньше, а для иного и
еще больше» 1.
«Л между тем в хозяйстве доход собирался
по-прежнему».
Плюшкин ведет хозяйство самого отсталого типа—■
барщинное. Подневольная ежедневная отработка
крестьян на барщине — низшая форма феодальной ренты —
у него соединялась с оброком продуктами: «столько же
оброку должен был принести мужик, таким же
приносом орехов обложена была всякая баба, столько же
поставов холста должна была наткать ткачиха». Оброк
мужиков не перечисляется, но из описания содержимого
кладовых, амбаров и сушил ясно, что они приносили
барину — сукна, овчины, «гибель» деревянных изделий
1 «Гоголь в воспоминаниях современников». М., Гослитиздат,
J952, стр. 506-507.
J09

и т. п. Плюшкин живет по старине — своими
припасами, ничего не покупая. У Плюшкина, как и вообще
в типичном барщинном имении, было «крайне низкое
и рутинное состояние техники, ибо ведение хозяйства
было в руках мелких крестьян, задавленных нуждой,
приниженных вечной зависимостью и умственной
темнотой» (3, 185). Низкий уровень техники и
производительности барщинного труда не давал повышения
урожайности, не обеспечивал роста дохода. Падение цен
на хлеб еще более снижало доход и заставляло
помещика увеличивать барщину, доводя эксплуатацию
крестьян до крайнего предела.
В эпоху усиленного роста денежных отношений,
перехода от барщинного типа хозяйствования к
оброчному Плюшкин собирает продукты и изделия,
бессмысленно накапливая их. Разоряя крестьян, губя их
непосильной работой и поборами, Плюшкин копил, и всё
гнило, обращалось в камень, в пыль. Те же факты
расхищения народного труда, что и в имении Ноздрева,
показаны в этой главе с еще большей яркостью.
Необходимость и неизбежность отмены крепостного права,
уничтожения крепостнического строя являлись выводом
из описания имения «мертвой души» — Плюшкина.
«...Тут же в соседстве подвернется помещик, кутящий
во всю ширину русской удали и барства...»
Гоголь прервал повествование о скупце описанием
противоположного типа — дворянина, по-другому
расхищавшего труд народа. Случаев растраты
наследственного достояния было множество. Гоголь знал, что
князь П. А. Вяземский проиграл в карты несколько
миллионов, что Н. М. Смирнов прокучивал свое
огромное состояние. После его смерти А. О. Смирнова жила
на продажу оставшихся у нее английских сервизов.
П. И. Юшков, богатый помещик, угощая гостей в своей
подмосковной даче, дал в течение трех недель 18 балов
с фейерверками и музыкой в саду. Все свое состояние:
10000 душ крестьян, два дома в Москве, подмосковную
дачу, 40 пудов серебра и на 200000 брильянтов —
прожил он на угощения и разные забавы К Таковы были
факты действительной жизни.
1 М. Л. Назимов. В провинции и в Москве. — «Русский
вестник», 1876, № 7, стр. 74—161.
ПО

Но, описывая, как «всю ночь сияет убранный огнями
и плошками... сад», Гоголь отмечал, что он видит
«дикое и грозящее в сем насильственном освещении... и в
двадцать раз грознее является через то ночное небо...
и негодуют суровые вершины дерев...» М. Горький
считал одной из характернейших черт Гоголя убежденность
в неотвратимости социальных перемен, связанную с
пониманием положения и исторической роли народа.
«Предчувствие Гоголем неизбежности социальной
катастрофы»,— записал М. Горький в «Набросках плана»
своей «Истории русской литературы»1. И слова Гоголя
о «диком и грозящем в сем насильственном освещении»
и грозном небе, заключающие главу о тягостном
положении народа, действительно показывают предчувствие
надвигающейся катастрофы дворянского класса.
Один из историков дворянства князь П. В.
Долгоруков, описывая невероятные жестокость и зверства
помещиков над крепостными, писал: «В большинстве
случаев наши прадеды и деды думали, что все грехи, все
жестокости и подлость можно с лихвой замолить
постами, пудовыми свечами у образов и неугасимыми
лампадами»2. Гоголь понимал, что ужасы крепостного
права вопиют об отмщении и замолить их невозможно.
«— А вы бы, батюшка, наплевали в глаза тому,
который это сказывал! Он, пересмешник, видно, хотел
пошутить над вами. Вот, бают, тысячи душ, а поди-тка
сосчитай, а и ничего не начтешь! Последние три года
проклятая горячка выморила у меня здоровенный куш
мужиков».
Язык Плюшкина отличается жизненной
правдивостью, особым складом речи, особым словарным
составом (лексикой). В. В. Виноградов характеризует язык
Плюшкина как «общедворянское просторечие с
крестьянскими диалектизмами, свойственное представителям
старого поколения провинциальных помещиков» (25).
В его речи много старинных выражений XVIII века —
«пересмешник», «бают», «куш мужиков», «пенник»,
«анекдот» (в смысле случай), «благодетель», «славная
1 М. Горький. История русской литературы. Л., Гослитиздат,
1939, стр. 7. •
2 П. В. Долгоруков. Время императора Петра II и
императрицы Анны Иоанновны. М., 1909, стр. 136,
111

деньга» и т. д. Свойственная застойному состоянию
общества при натуральном хозяйстве консервативность
мышления Плюшкина отражается в употреблении
устоявшихся форм и идиом языка: «пойдешь по миру»,
«пеннику, чай, на смерть придерживался»; «святители
вы мои», «будто и след простыл», «я не охотник до
чаю», «сегодня жив, а завтра бог весть» и др. Как все
помещики, Плюшкин употребляет грубые выражения:
«рожа», «наплевать в глаза», «проклятая горячка»,
«наврет», «тунеядцы», «черт его знает», «разбойница» и т. д.
Он учился в какой-то школе, но никакого следа
образования не осталось в его языке. Все уничтожила
развившаяся и завладевшая его душой скупость. Бога он
не вспоминает, зато черти и ад, «страшный суд» с
наказаниями для крестьян, обманывавших своего барина,
служат ему для устрашения крепостных. «Вот погоди-
ка: на страшном суде черти припекут тебя за это
железными рогатками!» — грозит он Мавре. Это
характерное для бар использование религии отмечено Гоголем
в поведении Плюшкина.
«г... он в небесах и к Шиллеру заехал в гости..,»
В конце главы неожиданно появляется образ
молодого человека, «замечтавшегося двадцатилетнего
юноши», увлекающегося Шиллером. Он появляется как
антипод жизни, «щеголяющий перед ним по-будничному».
Юноша видит не эту грязную действительность, он
мечтает: «Чего нет и что не грезится в голове его?» Этот
мечтатель — младший современник Гоголя —
принадлежит к передовым людям поколения, названного
«Молодой Россией», поколения Белинского, Лермонтова,
Герцена и Огарева.
Одной из самых характерных черт этого поколения
было увлечение Шиллером с его прославлением
вольности, справедливости, поэзии, дружбы и любви.
«Прочтите трепещущие пафосом любви ко всему
человечеству создания Шиллера» (6, 257), — говорил Белинский.
А. И. Герцен писал об огромном значении Шиллера
в пробуждении своего сознания, в развитии
отрицательного отношения к «будням» жизни. «Шиллер! —
восклицал Герцен, — благословляю тебя, тебе обязан я
святыми минутами начальной юности! Сколько слез лилось
из глаз моих на твои поэмы! Какой алтарь я воздвиг-
112

нул тебе в душе моей! Ты по превосходству поэт
юношества. Тот же мечтательный взор, обращенный на
одно будущее: «туда, туда!» Те же чувства, благородные,
энергические, увлекательные; та же любовь к людям и
та же симпатия к современности...» (/, 278).
В молодости сам Гоголь обращался к Шиллеру со
словами, показывающими значение великого немецкого
поэта в формировании его задушевных убеждений, в
развитии его веры в жизнь и людей: «И ты,
благородный, пламенный Шиллер, в таком поэтическом свете
выказавший достоинство человека!» (S, 182). Полно
глубокой мысли это напоминание о Шиллере,
помещенное в главе, рассказывающей о потерявшем
человеческие чувства, очерствевшем Плюшкине, напоминание,
сделанное Гоголем, которого, по словам Герцена,
«надобно перечитывать, как поэта благородных порывов,
чтобы поймать свою душу, если она начнет сохнуть!»
(/, 279). Образ читателя Шиллера дополняет призыв
забирать с собой все человеческие движения, чтобы
остаться на всю жизнь человеком.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
«Счастлив путник!.. Счастлив писатель!»
Разнообразные высказывания Гоголя от своего лица
в тексте «Мертвых душ» обычно называют
лирическими отступлениями. «Картинная живопись слова», по
выражению Гоголя, эмоциональность и патетика не
делают их романтическими. Только в XI главе «Мертвых
душ» появятся в отступлениях элементы
консервативного романтизма (см. комментарии к XI главе).
В отступлении начала VII главы Гоголь
противопоставляет себя как писателя-реалиста писателю другого
типа.
Гоголь видит своеобразие своей писательской
манеры в умении «вызвать наружу... всю страшную,
потрясающую тину мелочей, опутавших нашу жизнь», в
выборе в герои «повседневных характеров» и в
сатирическом выставлении их «выпукло и ярко на
всенародные очи». В писателе противоположного направления
Гоголь подчеркивает отрыв от жизни («не касаясь
земли»), выбор возвышенных героев («одни немногие
113

исключения»), отсутствие типичных образов и картин
повседневной жизни.
Много раз перерабатывал Гоголь эти начальные
страницы VII главы, особенно место, где говорится об
успехе «счастливого» писателя в сравнении с печальной
судьбой непризнанного обществом «несчастного»: «Ему
не собрать народных рукоплесканий, не зреть
признательных слез и единодушного восторга взволнованных
им душ; к нему не полетит шестнадцатилетняя девушка
с закружившейся головой и геройским увлечением...»
Гоголь призывал «несчастливого» писателя, в котором
он видел себя и Пушкина !, примириться со своей
печальной судьбой и мужественно идти своим путем:
«Твой (писателя-реалиста) подвиг не менее почтем.
Наружу весь позор ее (нашей
презрительно-горько-обыкновенной жизни)! весь мертвящий холод, весь
запутанный мелочами мир! Оттолкни прочь раболепную
просьбу, жажду людей самозабвения. Не окуривай головы;
прочь желание лести человеческой гордости! Нет
нужды, что поразят тебя крики» (5, 440). Гоголь выражает
свое отрицательное отношение к писателю другого, как
он иронически называет, «счастливого» типа:
«Последний, нестройный, с несвязным лирическим увлечением
талант станет перед тобой и заслонит тебя, и будет он
казаться гигантом...» (6, 441—442).
В черновых вариантах видно, что Гоголь стремился
яснее определить значение своего творчества и указать
читателей, понимающих его произведения и дающих ему
силу продолжать свое служение родине: «...ты иди по
этой дороге,— обращался он к самому себе,— потому
что велики дары неба! Два-три могут найтиться в
шумном омуте света величавые старцы в юношеском
возрасте, которых устремленное орлиное око и
встрепенувшееся чувство наполняет дрожью и священным
трепетом твое сердце, которое заменят тебе крики толпы»
(6, 441—442). Сокращая текст, Гоголь завуалировал
свое отрицательное отношение к писателям
разнообразных течений — дидактико-морализующим (Полевому,
1 Гоголь знал об отсутствии широкого общественного признания
творчества Пушкина, особенно в последние годы его жизни. В 1846 г.
он писал: «Общество взглянуло на него (Пушкина) только в начале
его поэтического гюприща... (потом) общество от него отвернулось»
(8, 385).
114

Булгарину, Загоскину), псевдо-романтикам
(Бенедиктову, Кукольнику и другим). С ними боролся в 1830—
1840 гг. Белинский, утверждая реалистическую
«натуральную школу» и творчество Гоголя, великого
русского писателя, ее главы. На этих же писателей
направлял Гоголь свои удары, рисуя «счастливого» любимца
толпы.
Сопоставление двух типов писателей утвердилось
в общественном понимании; так, в 1852 г. Некрасов
напечатал стихотворение, посвященное памяти Гоголя, где
утверждал революционно-демократическое понимание
жизни и творчества автора «Мертвых душ». Стихи
появились без названия, как отвлеченное рассуждение
о двух противоположных категориях поэтов — о поэте-
эпикурейце, приверженце «искусства для искусства», и
о поэте-гражданине, поэте-бойце и грозном обличителе:
Блажен незлобивый поэт,
В ком мало желчи, много чувства:
Ему так искренен привет
Друзей спокойного искусства...
Дивясь великому уму,
Его не гонят, не злословят,
И современники ему
При жизни памятник готовят...
Жизнь Гоголя была трагична, ему не было «пощады»
от врагов, его страдальческий путь был «тернист», он
встречал хулы и проклятья:
Питая ненавистью грудь,
Уста вооружив сатирой,
Проходит он тернистый путь
С своей карающею лирой...
Со всех сторон его клянут
И, только труп его увидя,
Как много сделал он, поймут,
И как любил он — ненавидя!
К. И. Чуковский первый отметил, что
«стихотворение «Блажен незлобивый поэт» внушено Некрасову
«Мертвыми душами» — тем отрывком из поэмы, где
Гоголь размышляет об «уделах» и «судьбах», которые
ожидают двух разных писателей — одного, льстящего
своим современникам, и другого, говорящего им суровую
115

правду»1. Гоголь понимал, что суровая правда его
творчества возмущала определенные круги читателей и
критиков.
«...ему не избежать, наконец, от современного суда,
лицемерно-бесчувственного современного суда, который
назовет ничтожными и низкими им лелеянные
созданья...»
Н. Г. Чернышевский так же, как и Белинский,
отмечал, что «должно приписать исключительно Гоголю
заслугу прочного введения в русскую изящную
литературу сатирического или, как справедливее будет
назвать его, критического направления». Далее идет
замечательное определение сущности этого нового
гоголевского направления. Чернышевский пояснил, что
«критическое направление при подробном изучении и
воспроизведении явлений жизни проникнуто сознанием
о соответствии или несоответствии изученных явлений
с нормою разума и благородного чувства». Именно
в направлении творчества Гоголя и видел Чернышевский
причину ненависти к писателю: «Потому он имел славу
возбудить во многих вражду к себе, — писал он.—
И только тогда будут все единогласны в похвалах ему,
когда исчезнет все пошлое и низкое, против чего он
боролся» (3, 18, 22).
Критические статьи о произведениях Гоголя с
враждебными оценками сопровождали весь его творческий
путь; начиная с ругательной рецензии Н. Полевого на
«Ганса Кюхельгартена», первое печатное произведение
Гоголя, затем на «Вечера на хуторе близ Диканьки»,
«Миргород», «Арабески», «Петербургские повести» и
особенно на «Ревизора». Они исключительно тяжело
действовали на Гоголя. Горькие слова о бесчувственном и
лицемерном суде были вызваны пережитым Гоголем
и ожиданием еще более резких статей о «Мертвых
душах», которые действительно появились после выхода
поэмы из печати.
Белинский соглашался с Гоголем/ что не признает
комического писателя «современный суд», и в одной из
статей, явно имея в виду слова Гоголя в начале VII
1 К. И. Ч у к о в с к и й. Гоголь и Некрасов. M.t Гослитиздат, 1952,
стр. 40—48.
116

главы, писал: «Поэт национальный более, нежели кто-
нибудь из наших поэтов, всеми читаемый, всем
известный Гоголь все-таки невысоко стоит в сознании
нашей публики. Это противоречие очень естественно и
очень понятно. Комизм, юмор, ирония не всем доступны,
и все, что возбуждает смех, обыкновенно считается
у большинства ниже того, что возбуждает восторг
возвышенный. Чтобы понимать комическое, надо стоять на
высокой степени образованности. И еще много времени
пройдет, и много поколений выступит на поприще жизни
прежде, чем Гоголь будет понят и оценен по
достоинству большинством» (5, 90).
Но прошло всего три года после смерти Гоголя,
когда Н. Г. Чернышевский написал о «страстных
почитателях Гоголя», связывая свои слова с стихотворением
Некрасова и, несомненно, с лирическим отступлением
VII главы: «Никогда «незлобивый поэт», — писал
Чернышевский,— не может иметь таких страстных
почитателей, как тот, кто, подобно Гоголю, «питая грудь
ненавистью» ко всему низкому, пошлому и пагубному,
«враждебным словом отрицанья против всего гнусного»
проповедует любовь к добру и правде. Кто гладит по
шерсти всех и все, тот, кроме себя, не любит никого и
ничего: кем довольны все, тот не делает ничего
доброго, потому что добро невозможно без оскорбления зла»
(3, 21—22).
Страстные почитатели Гоголя были в большинстве
случаев из учащейся молодежи. «Вся образованная
молодежь и все люди, способные понять высокое
достоинство Гоголя, приняли его с восторгом» — писал
С.Т.Аксаков (3, 155, 223).
«Тогдашний восторг от Гоголя — ни с чем не
сравним,— вспоминал один из тогдашних студентов
В. В. Стасов. — Его повсюду читали точно запоем.
Необыкновенность содержания, небывалый, неслыханный
по естественности язык... все это действовало просто
опьяняющим образом»'.
«Сурово его поприще, и горько почувствует он свое
одиночество».
Эти слова появились во второй полной
редакции 1841 г. в сопровождении строк, выражавших на-
1 «Русская старина», 1881, т. 2, стр. 414,
117

дежду на признание творчества Гоголя хотя бы в
будущем.
<г# далеко еще то время, когда... почуют в смущен-
ном трепете величавый гром других речей...»
Здесь Гоголь впервые в тексте поэмы заявил, что
содержание ее не исчерпывается первым томом,
изображавшим «потрясающую тину мелочей», намеком
раскрыл замысел продолжения «Мертвых душ», изменение
своего художественного метода. Эти строки появились
только в редакции поэмы 1841 г., знаменуя начало
работы над вторым томом, который в планах Гоголя
разросся, как дворец, в сравнении с незначительным
крыльцом, т. е. с первым томом «Мертвых душ», как об этом
Гоголь писал Плетневу (12у 76). Предчувствие подъема
«грозной вьюги вдохновенья» говорило о близившейся
душевной драме Гоголя, о пересмотре им своих
взглядов на русскую жизнь.
Конец лирического отступления написан в мистико-
романтическом тоне, о чем свидетельствуют вдруг
появившиеся неопределенность, смутность мысли и резкое
изменение лексического состава, появление выспренних
выражений и библеизмов: «святый ужас», «блистание
главы», «смущенный трепет» и др.
В XI главе Гоголь продолжит эти свои намеки на
второй том «Мертвых душ», на «колоссальные образы»
его героев, на небывалое, «величавое лирическое
течение» (см. комментарий к XI главе).
«гЯ долго еще определено мне чудною властью итти
об руку с моими странными героями, озирать всю
громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру
смех и незримые, неведомые ему слезы!»
В этих словах Гоголь дал одно из замечательных
определений своего художественного метода изображения
действительности, человеческих характеров, недостатков
в комическом, смешном виде.
Гоголь был писателем-реалистом, еще Белинский
назвал его «поэтом жизни действительной» (/, 284) и
постоянно подчеркивал его «верность действительности».
Однако Гоголь, верно изображая окружающую его
жизнь, показывал ее с юмористической точки зрения.
118

За ним справедливо утвердилась слава гениального
юмориста. Все, писавшие о творчестве Гоголя, начиная
с Пушкина и Белинского, отмечали эту отличительную
черту его таланта.
Сущность юмора как категории искусства,
обусловленной в конечном счете отношением автора к
социальной стороне жизни, предполагала в воззрениях Гоголя
начала, утверждающие новую, высокую,
представляемую в идеале действительность. Она возникала из
факта отрицания социально-политического строя и
общественных порядков, отрицания, еще и не
развившегося и не проявляющегося как открытая борьба.
Органически не принимавший современной ему
действительности, Белинский в гоголевском юморе видел
могущественный элемент творчества, который позволяет
поэту «путем отрицания» достигать той же цели, что и
«поэт, избравший предметом своих творений
исключительно идеальную сторону жизни». Юмор Гоголя,
который «возбуждает в читателе тоску по идеалу
изображением низкого и пошлого в жизни», был раскрыт
Белинским как метод, ставивший перед читателем
проблему необходимости борьбы за изменение «явлений
пошлой действительности» по тем «светлым образцам», до
которых должно развиться общественное сознание
передового человека. Юмор Гоголя утверждал реализм
и народность литературы.
В юморе Белинский видел одну из сторон
трагического в искусстве. Именно в «Мертвых душах» оценил
он «существенную особенность», «великое достоинство»
таланта Гоголя, умевшего так тесно слить трагические
элементы с комическими, показать, как «на свете дивно
устроено: веселое мигом обратится в печальное, если
только долго застоишься перед ним, и тогда бог знает
что взбредет в голову». Во влиянии юмора Гоголя на
пробуждение сознания читателя видел Белинский
«трагическое значение комического произведения Гоголя,
это и выводит его из ряда обыкновенных сатирических
сочинений» (7, 90). Юмористический характер
творчества развил дар Гоголя «выставлять явления жизни во
всей их полноте и истинности» и определил огромное
значение «Мертвых душ». ,
Вторая, прекрасная сторона действительности,
мечта о прекрасном человеке, о другой, новой жизни,
119

просвечивающая через картины пошлой, часто ужасной
действительности, и дала некоторые основания Гоголю
назвать свое произведение поэмой.
Но Гоголь был не только юмористом, он был
писателем-сатириком. А. С. Пушкин, первый определивший
дар Гоголя «озирать» [жизнь] сквозь видный миру смех
и незримые, неведомые ему слезы», отметил еще в
«Вечерах на хуторе близ Диканьки» сатирическую сторону
его творчества. «Как изумились мы русской книге,
которая заставляла нас смеяться, мы, не смеявшиеся со
времени Фонвизина!» (12, 27). Сопоставлением Гоголя
и Фонвизина Пушкин подчеркнул связи Гоголя с
традициями русской сатиры. Но в этой рецензии Пушкин
отметил и юмористическую сторону творчества Гоголя,
говоря о «Старосветских помещиках», этой «шутливой,
трогательной идиллии, которая заставляет нас смеяться
сквозь слезы грусти и умиления».
Юмористический характер художественного
воссоздания жизни в «Мертвых душах» вызвал на страницах
журналов острую борьбу. Реакционеры,
почувствовавшие врага в писателе, обладавшем огромной
разоблачающей силой, выступали сплоченными рядами: Н.
Полевой («Русский вестник»), О. Сенковский
(«Библиотека для чтения), Н. Греч и Ф. Булгарин («Северная
пчела») нападали на Гоголя за социальное содержание
«Мертвых душ», обвиняя его в клевете на русскую
жизнь, в «низости» языка, в безнравственности тона.
Другие, например С. П. Шевырев в журнале
«Москвитянин», чрезмерно хвалили Гоголя, восхищались
комизмом и юмором его произведений, но отрицали их
социальное значение.
Белинский с революционно-демократических позиций
боролся за Гоголя, раскрывая громадное социальное и
художественное значение юмора «Мертвых душ»,
разоблачая неосновательность и ложность суждений
реакционной критики.
«Мужики, принадлежавшие Коробочке, все почти
были с придатками и прозвищами».
Происхождение русских фамилий разнообразно, но
большинство их началось с прозвищ, данных
крестьянами. Гоголь интересовался фамилиями, множество
которых он заносил в свои записные книжки, собирая
120

их повсюду. Так им записаны фамилии крестьян:
«Мужички: Маленький, Фыров, Удалов, Милушкин, Ша-
тин, Брюханов, Рыжов» (7, 343). Две фамилии из
этого списка вошли в «Мертвые души» — Абакум
Фыров, беглый Плюшкина, и Милушкин, кирпичник,
крестьянин Собакевича. В другой книжке записаны
фамилии: «Дрягин, Поддончиников, Тентетников,
Баранчиков, Никита Семенович Коза, Бухманлов, Чухалов»
(7, 381).
Крестьяне Собакевича не сразу получили свои
прозвища: Авдеев «толстое брюхо» —превратился в Пробку
Степана; Парамон-кирпичник стал зваться Милушки-
ным; Миней Протрухин — Еремеем Сорокоплехиным.
Только Михеев да Максим Телятников не изменились.
Кифа Мокиевич и Мокий Кифович были сначала Пи-
стом Пистовичем и Феопистом Пистовичем, потом
Мокием Ивановичем и Иваном Мокиевичем; фамилия
Костанжогло претерпела ряд изменений: Гоброжогло,
Берданжогло, Скудронжогло, Костанжогло — и
варьируется в различных редакциях.
Иногда Гоголь, по-видимому, сам образует фамилии.
Так, Вишнепокромов получил свое имя от названия
голубя «вишнепокромый» и Чагравина — от «чагравый».
Он всегда обращал внимание на встречающиеся
ему фамилии: так, Чичикова он нашел на одной
вывеске.
Иногда герои получают звучные фамилии — так
генерал-губернатор города NN в одной редакции зовется
князем Однозоровским-Чементинским; иногда фамилии
производят комический эффект, усиливающийся от их
нагромождения. Так, Коробочка сразу перечисляет
соседних помещиков: «Бобров, Свиньин, Канапатьев, Хар-
пакин, Трепакин, Плешаков».
Или на балу у губернатора Гоголь перечисляет всех,
кому рассказывал Чичиков «множество приятных
вещей»: «у Софрона Ивановича Беспечного, где были
тогда дочь его Аделаида Софроновна с тремя
золовками: Марьей Гавриловной, Александрой Гавриловной
и Аделаидой Гавриловной», ...дальше так и пестрит:
Перекроев, Победоносный, Пелагея Егоровна, Софья
Александровна и Маклатура Александровна.
К этому же приему Гоголь прибегал и раньше:
например, в «Повести о том, как поссорились Иван
121

Иванович с Иваном Никифоровичем» он перечисляет
целый род имен и фамилий (см. главу VI).
Вообще Гоголю нравились характерные фамилии,
о которых сваха в «Женитьбе» говорит Агафье
Тихоновне, не желающей носить фамилию Яичница: «И, мать
моя, да на Руси есть такие прозвища, что только
плюнешь да перекрестишься, коли услышишь».
Когда Гоголь жил вместе с Н. М. Языковым, то
вечером, ложась спать, они забавлялись описанием
разных характеров и придумывали для каждого
соответствующую фамилию. Рассказывая об этом князю Д.
Оболенскому, Языков заметил: «Это выходило очень
смешно, и при этом Гоголь описал один характер,
которому совершенно неожиданно дал такую фамилию,
которую печатно назвать неприлично, «и был он родом из
грек», так закончил Гоголь свой рассказ» К
Фамилии некоторых героев в «Мертвых душах» даны
по их характерным особенностям: Собакевич назван по
грубости и отрывистым речениям, похожим на собачий
лай; Манилова характеризует манящее стремление
куда-то: «он улыбался заманчиво», «деревня Маниловка
немногих могла заманить своим местоположением»;
скопидомка Коробочка в набросках к «Мертвым душам»
умела наполнять рублевиками сундучки и коробочки»;
см. о фамилии Тентетникова в комментарии к II тому
«Мертвых душ».
«Смотря долго на имена их [мужиков], он умилился
духом и вздохнувши произнес...»
При описании помещиков были мельком изображены
их крестьяне, дававшие дополнительные штрихи к
характеристике владельцев. Только в размышлении
Чичикова над списком купленных крестьян образы их
получают больше определенности. В его размышлениях
раскрывается героика незаметного, ежедневного
подвига трудовой жизни крестьянина: трудолюбия,
мастерства, огромной нравственной устойчивости, мужества,
терпения. Черты русского национального характера
рисуются в кратких биографиях Степана Пробки, с его
богатырской натурой, замечательного
плотника-строителя, погибшего, сорвавшись во время работы с креста
«Русская старина», 1873, т. XII, стр. 943.
122

или церковного купола; дяди Михея, мужественно
сменившего Степана в его опасном деле; Григория
Доезжай-не-доедешь, убитого лесным бродягой или
самовольно покончившего свою тяжелую жизнь, что было
также одной из распространенных форм пассивного
протеста народа против крепостного права. Поэтому и
сопроводил автор его образ сочувственным восклицанием:
«Эх, русский народец! не любит умирать своей смертью!»
Представители противоположных общественных
лагерей В. Г. Белинский и С. П. Шевырев признали
размышления Чичикова «обмолвкой Гоголя против
непосредственности творчества», нарушением принципа
объективного изображения поэтического образа. По
мнению Белинского, автор «весьма неосновательно
заставляет Чичикова расфантазироваться о быте
простого русского народа. Правда, это «фантазирование»
есть одно из лучших мест поэмы: оно исполнено
глубины мысли и силы чувства, бесконечной поэзии и
вместе поразительной действительности, но тем менее оно
идет к Чичикову, человеку гениальному в смысле
плута-приобретателя, но совершенно пустому и ничтожному
во всех других отношениях. Здесь поэт явно отдал
ему свои благороднейшие и чистейшие слезы,
невидимые и неведомые миру, свой глубокий, исполненный
грустною любовью юмор и заставил его высказать то,
что должен был выговорить от своего лица» (6, 427).
Гоголь признал правильность этих замечаний и в
позднейшем наброске переделал этот эпизод так, что
размышления о судьбе крестьян шли от имени автора
(6,598).
«...были помечены беглые души Плюшкина...»
Размышления о беглых крестьянах Плюшкина
раскрывают тяжесть крепостного угнетения. Бегство от
помещиков было распространенным явлением в
крепостнической России, являясь средством избавления от
крепостного права, протестом против него, спасением от
угнетения и жестокости помещика, попыткой найти
выход из невыносимого положения. В официальных
документах 1830-х гг. отмечается массовость этого явления,
тревожившего охранителей крепостнического строя К
1 См.: «Крестьянское движение 1827—1861 годов», вып. 1. М,
Соцэкгиз, 1931, стр. 58.
123

Гоголь на примере Попова, «дворового человека,
грамотея», показывал обычную историю беглого
крестьянина: жизнь без паспорта, без работы, воровство,
арест, тюрьма и водворение по этапу под власть
помещика. Страшная правда судьбы крестьянина, его жизни
в пересыльных тюрьмах, отраженная в сцене допроса
капитан-исправником беглого Попова, могла появиться
в печати, конечно, только благодаря ее
юмористическому освещению, но это не мешало пониманию того, что
Попов предпочитал жизнь в тюрьме, с ногами, забитыми
в колодки, возвращению под иго барина — Плюшкина.
Как ни смягчал Гоголь юмористическим изображением
картины крепостного быта, существо дела оставалось —
в центре поэмы стояла проблема крепостного права:
продажа людей поодиночке, без семей, тяжелое
угнетение, работа на помещика, личная неволя. Резко
критическое отношение Гоголя к крепостническим порядкам
отражало интересы широких масс эксплуатируемого
народа, и это роднило Гоголя с передовыми людьми
40-х гг., делало его выразителем их взглядов и
стремлений.
€ Абаку м Фыров! Ты брат, что? Где, в каких краях
шатаешься? Занесло ли тебя на Волгу и возлюбил ты
вольную жизнь, приставши к бурлакам?..»
Бурлаки — в старое время рабочие на реках,
занимавшиеся передвижением судов при помощи бечевы
или гребли. Бурлаки составляли основную категорию
предпролетариев. Основные районы бурлачества были:
Беломорский — от Москвы по Сухоне и Северной Двине
к Архангельску, Волжский — от Москвы до Астрахани
и Днепровский — на Украине. Гоголь не был ни на
Сухоне, ни на Волге. Видеть бурлаков он мог только на
Днепре.
Картиной вольной жизни бурлаков с тяжелым
трудом и разгульным весельем закончил Гоголь список
крестьян, купленных Чичиковым. Убежал от
Плюшкина Абакум Фыров и нашел счастье в бешеной гульбе
и тяжелом труде, таща лямку под бесконечную, как
сама Русь, песню на великой русской реке. Лучше
смерть, тюрьма, бурлацкая лямка, чем барская неволя,—
вот вывод, напрашивающийся при чтении этих страниц.
124

Ненависть к крепостническому праву сквозит в каждой
строке описания Гоголем жизни крестьян. «...Это
фантазирование есть одно из лучших мест поэмы: оно
исполнено глубины мысли и силы чувства, бесконечной
поэзии и вместе поразительной действительности», —
так сформулировал Белинский свои впечатления от
чтения седьмой главы (6, 427).
Описание бурлаков в «Мертвых душах»
поддерживало в Герцене веру в будущее России, в великие судьбы
русского народа. Н. Огарев в конце мая 1842 г. привез
Герцену в его Новгородскую ссылку только что
вышедшие (около 20 мая) «Мертвые души» Гоголя. 11 июня
Герцен записал в дневнике: «...удивительная книга,
горький упрек современной Руси, но не безнадежный...
(Гоголь) видит удалую, полную сил национальность...
Кровь как-то хорошо обращается у русского в груди».
Под влиянием описания гульбы Абакума Фырова
Герцен увидел по-новому бурлаков. Он писал: «Я часто
смотрю из окна на бурлаков, особенно в праздничный
день, когда, подгулявши, с бубнами и пением, они едут
на лодке: крик, свист, шум. Немцу во сне не
приснится такого гулянья; и потом в бурю — какая
дерзость, смелость, летит себе, а что будет, то будет»
(2, 214).
В «Размышлениях у парадного подъезда» Некрасов
в гоголевских традициях связывает с бурлаками
возможность пробуждения народа: «Ты проснешься ль,
исполненный сил?» — спрашивает поэт, обращаясь к
обобщенному образу бурлака, представителя предпролета-
риата.
В 1873 г. появилась картина И. Е. Репина «Бурлаки
на Волге», повлиявшая на развитие народнического
движения 1870—1880-х гг.
«Волго-разбойничий романтизм», как называл это
настроение В. Г. Короленко, был широко
распространен. В «Истории моего современника» он описывает
Волгу в ясный весенний день, кипящую своеобразной
жизнью: «Мимо нас спускался баркас с бурлаками и
работницами... В это яркое весеннее утро я весь был
охвачен особым ощущением волжского романтизма.
Для меня Волга — это Некрасов, исторические
предания о движении русского народа, это были Стенька
125

Разин и Пугачев, это была волжская вольница и
бурлаки Репина...» '.
В ряду имен, перечисленных В. Г. Короленко,
первым можно было бы поставить Гоголя. В поэтическом
описании бурлаков он был предшественником Герцена,
Некрасова, Репина, Короленко.
«...председатель... мог продлить и укоротить по его
желанию присутствие подобно древнему Зевсу Гомера,
длившему дни и насылавшему быстрые ночи, когда
нужно было прекратить брань любезных ему героев или
дать им средство додраться...»
Гомер — легендарный поэт Древней Греции, автор
знаменитых эпических поэм «Илиада» и «Одиссея»,
возможно, относящихся к IX—VIII вв. до н. э., к эпохе
разложения общинно-родового строя.
Зевс — в греческой мифологии всемогущий
верховный бог, отец и царь богов и людей, бог неба, грома,
молнии, дождя. Зевс наряду с другими богами — одно
из действующих лиц поэм Гомера, покровитель
некоторых героев.
Использование образов, греческой мифологии было
одной из особенностей литературы классицизма XVIII
и первой четверти XIX в. как в России, так и в
Западной Европе. Понимание греческой символики было
обязательно в дворянском обществе:мифология изучалась
«благородным юношеством» обоего пола. Выражения
вроде «стрела Купидона», «Амур», «Гименей» и другие
были широко распространены в литературе и
разговорном языке. Но уже в XVIII в. возникает стремление
к снижению мифологических образов в пародийной
литературе типа комической поэмы В. Майкова «Елисей,
или Раздраженный Вакх» (1771), в которой автор,
повествуя о похождениях ямщика Елисея, осмеивает
помещиков, откупщиков, чиновников и т. д. О поэме
Майкова Пушкин писал: «Елисей» истинно смешон»
(10, 61).
Комическое сравнение председателя казенной
палаты с Зевсом подчеркивает могущество в своем
учреждении этого чиновника. Усиливает комизм сравне-
1 В. Г. Короленко. Собрание сочинений в 10-ти томах, т. 6.
М., Гослитиздат, 1954, стр. 255—256.
126

ния неожиданное внесение в него архаического
языкового выражения «брань», употреблявшегося в смысле
сражение, битва, а затем получившего новое значение —
ругани. Благодаря этому гомеровская картина
сражения превратилась в изображение ругательной перепалки
чиновников и просителей, переходящей в драку.
Подобного рода комические сравнения и метафоры
рассыпаны по «Мертвым душам». В этой же VII главе
чиновники называются «жрецами Фемиды», описание
грязного и отталкивающего вида присутственных мест
заключается словами: «Фемида просто, какова есть,
в неглиже и халате, принимала гостей», в главе VIII
«дамы города NN» находили в лице Чичикова «что-то
марсовское», чиновники «приносили частые жертвы
Вакху», «и приходили подчас в присутствие, как
говорится, нализавшись» (гл. XI). Сопоставление имени
греческого бога вина и веселья с грубым, просторечным
выражением «нализавшись» усиливает комический
эффект. Гоголь использует этот эффект контраста между
торжественной важностью мифологических имен и
«народностью» содержания с целью завуалировать,
смягчить описание гнусных сторон николаевской
действительности, переключая впечатления читателей (и
цензоров) в усмешку над остроумием и комизмом
неожиданного сопоставления.
«Из окон второго и третьего этажа иногда
высовывались неподкупные головы жрецов Фемиды...»
Фемида — в греческой мифологии богиня
правосудия, справедливости и помощи угнетенным.
Изображалась в виде женщины с мечом в одной и весами в
другой руке и с завязанными глазами как символ
нелицеприятия.
Название продажных, нечестных
взяточников-чиновников жрецами Фемиды, т. е. служителями правосудия,
было явной насмешкой над судом и другими
учреждениями того времени.
Изображение заклятых врагов Гоголя —
чиновников— дает в «Мертвых душах» яркую картину
бюрократических порядков России как единой
административной системы. Что представляло собой чиновничество,
превосходно описал Герцен: «Между дворянством и
народом, — писал он, — стоял чиновничий сброд из
127

личных дворян — продажный и лишенный всякого
человеческого достоинства класс. Воры, мучители,
доносчики, пьяницы, картежники».
Описывая гражданскую палату города NN, Гоголь
отмечает сходство порядков этой палаты со «всеми
присутственными местами, которые вызывали в нем якобы
сильную робость». А. И. Герцен точно определил смысл
изображения Гоголем чиновников: «Никто и никогда
до него не написал такого полного курса
патологической анатомии русского чиновника. Смеясь, он без
жалости проникает в самые сокровенные уголки нечистой,
зловредной души» (7, 228—229). В изображении
бюрократии, чиновничества Гоголь дал последовательное,
полное, всестороннее описание деятелей
административного управления царской России.
В изображении чиновничества Гоголь продолжал
традиции передовой русской литературыXVIII—XIX вв.,
следовал за Н. И. Новиковым, Д. И. Фонвизиным,
А. Н. Радищевым, В. В. Капнистом, И. А. Крыловым,
А. С. Грибоедовым, А. С. Пушкиным, боровшимися
оружием сатиры с незаживающей язвой бюрократии.
Гоголь следовал русским передовым художникам
слова, но разработал эту тему оригинально и
своеобразно. Раскрывая и реалистически показывая смысл
жизненных фактов, Гоголь умел вызывать презрение и
ненависть к чиновникам. Одновременно он отмечал,как
их нечестность, подкупность, взяточничество отражаются
на судьбе народа, которому «солоно приходится»
(«Ревизор») от управления этой шайки казенных
грабителей.
«Герои наши видели... даже просто какую-то
светлосерую куртку, которая... выписывала бойко и замашисто
какой-нибудь протокол об оттяганье земли или описке
имения, захваченного каким-нибудь мирным
помещиком, покойно доживающим век свой под судом...»
Социальное явление бюрократии, т. е. власти
чиновничества, и его огромное значение в жизни страны
давали неисчерпаемый материал художнику для
изображения русской жизни. Беззаконные захваты имений и
бесконечные судебные дела против захватчиков были
обычным явлением того времени. А. С. Пушкин положил
в основу романа из жизни помещиков «Дубровский;»
128

«кляузное» дело Троекурова против старика
Дубровского, создав тип ябедника-сутяги Шабашкина,
изумительный по реальности и типичности его фигуры.
«Подьячие и судопроизводство того времени...
принадлежат к блестящим сторонам помести», — отметил
Белинский в разборе повести Пушкина (7, ЪП—578).
Гоголь, видимо, давно задумывал сам использовать
подобный сюжет, находя в нем возможность показать
трагическое значение всеобщей коррупции в
действительной жизни. Он писал: «Никто не станет спорить,
что дикий горец в своем воинственном костюме,
вольный, как воля, сам себе судия и господин, гораздо ярче
какого-нибудь заседателя, и, несмотря на то, что
зарезал своего врага, притаясь в ущелье, или выжег целую
деревню, однако же он более поражает, сильнее
возбуждает в нас участие, нежели наш судья в истертом
фраке, запачканном табаком, который невинным
образом, посредством справок и выправок, пустил по миру
множество всякого рода крепостных и свободных душ»
(8, 53).
В описании гражданской палаты Гоголь комически
показывает, как грязные «жрецы Фемиды» по приказу
председателя протоколами и справками отнимали
достояние у честных людей. Гоголь не раскрыл подробно
такого дела, только намекнул на него. А. И. Герцен
объяснил причину этого: «Гоголь приподнял одну
сторону занавеса и показал нам русское чиновничество во
всем безобразии его; но Гоголь невольно примиряет
смехом, его огромный комический талант берет верх
над негодованием. Сверх того, в колодках русской
цензуры он едва мог касаться печальных сторон этого
грязного подземелья, в котором куются судьбы бедного
русского народа» (8, 252). Но для внимательного
читателя становится ясна система дикого насилия,
взяточничества, воровства и бюрократического произвола,
составлявшая систему государственного управления
России.
«Чичиков, вынув из кармана бумажку, положил ее
перед Иваном Антоновичем, которую тот совершенно
не заметил и накрыл тотчас книгою».
Взятки были повсеместно распространенным
явлением, так что Герцен, говоря о правительственной
б Смирнова-Чикина Е, С,
129

системе России, назвал ее «самодержавием,
ограниченным взятками».
Мелькнувший на мгновенье облик закоренелого
взяточника Ивана Антоновича Кувшинное Рыло вызвал
следующие строки Белинского, увидевшего в этом
чиновнике олицетворение бюрократизма, опутавшего всю
Россию: «Тем-то и велико создание «Мертвых душ», что
в нем раскрыта и разанатомирована жизнь до мелочей,
и мелочам этим придано общее значение. Конечно,
какой-нибудь Иван Антонович Кувшинное Рыло очень
смешон в книге Гоголя и очень мелкое явление в жизни,
но если у вас случится до него дело, так вы и смеяться
над ним потеряете охоту, да и мелким его не найдете...
Почему он так может показаться важным для вас
в жизни — вот вопрос» (2, 431).
Образ Ивана Антоновича появился в тексте
«Мертвых душ» только в последней, московской редакции.
«Это лицо обязано своим происхождением Москве» 1, —
писал о нем Н. С. Тихонравов.
Начиная работу над «Мертвыми душами» еще
в 1835 г., Гоголь сообщил Пушкину, что он ищет
«хорошего ябедника, чтобы с ним сойтиться» (10г 379).
Видимо, эти поиски увенчались успехом, и в 1841 г. Гоголь
узнал в Москве такого ябедника, опытного в умении
вымогать денежные поборы с просителей, и узнал от
него многие детали административной практики.
«...один из священнодействующих... прислужился
нашим приятелям, как некогда Вергилий прислужился
Данту...»
Соль этого сравнения с героями «Божественной
комедии» Данте не в сопоставлении римского поэта
Вергилия с гаденьким чиновником гражданской палаты, а
Чичикова с Данте; смысл заключается в том, что
чиновник провел их в комнату присутствия, центр
учреждения. Вергилий вел Данте по страшным кругам
мифического ада, а «коллежский регистратор» — по кругам
бюрократического ада. Гражданская палата этим
сравнением превращалась в подлинный ад, где мучаются
русские люди, подданные полицейского государства.
1 Н. В. Гоголь. Сочинения, т. III. М., 1889, стр. 436,
130

«Вошедши в залу присутствия, они увидели, что
председатель был не один, подле него сидел Собакевич,
совершенно заслоненный зерцалом».
В зале присутствия разбирались судебные дела. По
указу Петра I на столе всякого присутственного места
стояло трехгранное зерцало (старинное выражение,
обозначающее зеркало) с орлом и тремя указами о
порядке судопроизводства. Зерцало должно было быть
символом отражения правды. То, что Собакевич сидел
около зерцала, а сам лгал и обманывал председателя,
продавая мертвые души Чичикову, показывало, что и
зерцало не помогало совершаться правосудию.
«— Но позвольте, Павел Иванович, — сказал
председатель, — как же вы покупаете крестьян без земли?
Разве на вывод? — На вывод. — Ну, на вывод другое
дело. А в какие места? — В места... в Херсонскую
губернию. — О, там отличные земли... — сказал
председатель...»
Чиновники гражданской палаты заметили, что
Чичиков представил купчие крепости на покупку крестьян
без земли. Это заинтересовало их. Но Чичиков
подготовился заранее к ответу; оказывается, он переселяет
своих крестьян в Херсонскую губернию К
Херсонская губерния находилась на юге России, на
берегу Черного моря. Огромная полоса земли от
Молдавии до Новороссийска и Северного Кавказа вошла
в состав России только после многих войн с Турцией
середины XVIII века под названием Новороссии. С этого
времени были образованы губернии, среди них и
Херсонская в 1778 г., когда по указу Екатерины II был
заложен город Херсон. Новороссия представляла собой в
основном огромные степные пространства, почти не
заселенные, что знал и председатель палаты,
сказавший Чичикову: «О, там отличные земли, не заселено
только».
Для быстрейшего заселения Новороссии царское
правительство представляло земли в Херсонской и
1 Чичиков, еще обдумывая свое предприятие, соображал:
«Правда, без земли нельзя ни купить, ни заложить. Да ведь я куплю на
вывод, на вывод: теперь земли в Таврической и Херсонской
губерниях отдаются даром, только заселяй. Туда всех и переселю!
В Херсонскую их! Пусть их там живут!» (гл. XI)
5*
131

соседних губерниях дворянам на льготных условиях.
Размеры участков были от полутора тысяч десятин
удобной земли и больше. Огромные земельные
владения в крае были розданы бесплатно царским
сановникам и крупным чиновникам, переселявшим из России
своих крестьян и незаконно закрепощавшим свободное
местное население. В 1796 г. в Новороссии было
официально введено крепостное право на всех земледельцев —
жителей края: они были насильственно прикреплены
к владельцам «пожалованной» земли и сделаны их
крепостными К
Правительство всячески поощряло переселение
крепостных на земли Новороссии* и давало помещикам
всевозможные льготы. Чичиков очень ловко указал на
Херсонскую губернию как на место, где он якобы
владеет землей. Эти его слова еще выше подняли в глазах
губернских чиновников значение и вес Чичикова.
Поэтому на закуске у полицеймейстера «первый тост был
выпит, как читатели, может быть, и сами догадаются,
за здоровье нового херсонского помещика, потом за
благоденствие крестьян его и счастливое их
переселение...»
«Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы вот как
сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к
полицеймейстеру; он у нас чудотворец; ему стоит только
мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так
мы, знаете ли, как закусим! Да при этой оказии и в ви-
стишку».
При повсеместном взяточничестве и полной
безнаказанности у чиновников выработалось беззастенчивое
и циничное отношение к поборам с населения,
свидетельствующее о полном разложении общественных
нравов. Председатель не видит необходимости
завуалировать смысл своих слов, да и стесняться ему не перед
кем: пойдут с ним вместе чиновники и помещики одного
с ним образа мыслей, одних привычек.
«Администрация в хаосе; нравственное чувство
подавлено; умственное развитие остановлено; злоупотреб-
1 Д. И. Б а г а л е и. Колонизация Новороссийского края и
первые шаги его по пути культуры. Исторический этюд. Киев, 1889,
стр. 70—71.
132

ления и воровство выросли до чудовищных размеров» !.
Эти слова А. В. Никитенко характеризуют моральный
уровень самых видных чиновников, «отцов» и
«правителей» города NN.
«От такого предложения никто не мог отказаться»,—•
замечает Гоголь и описывает роскошный пир, заданный
полицеймейстером на средства купцов рыбного ряда,
попойку и многочасовую карточную игру чиновников,
бросивших на это время свои учреждения. К этой главе
как нельзя более подходит характеристика, данная
Герценом: «Вспомните-ка весь зверинец гоголевских
героев... Эти игроки, пьяницы, лгуны, обжоры,- особенно
воры — их страсти грубы, животны — вот и все»2.
«Полицеймейстер был некоторым образом отец ибла*
готворитель в городе».
Полицеймейстер, или городничий — начальник
полиции, должностное лицо, руководящее полицейским
управлением города.
Ф. Энгельс отмечал, «что существенный признак
государства состоит в публичности власти, отделенной от
массы народа» (21, 118). Такой и была полиция,
отделенная и противопоставленная народу.
Во главе полиции города NN стоял Алексей
Иванович (Гоголь не дал, ему фамилии). Он «солоно
пришелся обывателям города»: драл подчас с них сильно,
как и городничий Сквозник-Дмухановский в
«Ревизоре». Но, в отличие от последнего, он действовал
умно, обвораживая купцов якобы дружеским
обращением, используя их разнообразные «задоры»: любовь
к рысакам, к игре в горку и т. п. «Должность свою по-
стигнул он в совершенстве», — иронически хвалит его
Гоголь, и изображение его деятельности завершается
сообщением, что Алексей Иванович «успел приобрести
совершенную народность» среди купцов, не
протестовавших, казалось бы, до времени против его поборов.
1 А. В. Никитенко. Дневник, т. 1. М., Гослитиздат, 1955,
стр. 421.
2 «Литературное наследство», т. 61. М., Изд. АН СССР, 1953,
стр. 43.
133

«Чичиков... говорил... о счастии и блаженстве двух
душ и стал читать Собакевичу послание в стихах Вер*
тера к Шарлотте...»
Роман Иоганна Вольфганга Гёте «Страдания
молодого Вертера» (1774) принес автору мировую славу.
Переводы его появились в России с 1781 г.; затем были
опубликованы стихотворения на темы романа Гёте.
В 1819 г. было напечатано юношеское стихотворение
В. И. Туманского «Вертер к Шарлотте (за час перед
смертью)»:
Светильник дней моих печальных угасает,
Шарлотта! чувствую: мой тихий час настал;-
В последний раз твой верный друг взирает
На те места, где счастье он вкушал... и т. д.
Чичиков читал не Гёте, а стихотворение
Туманского из журнала «Благонамеренный» (1819, ч. VI,
стр. 5), которое попало ему в руки. Знание его
наизусть показывает в эгоистическом, трезво расчетливом
Чичикове черту ложно-чувствительного,
сентиментального свойства.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
«Покупки Чичикова сделались предметом разгоёо-
ров».
Социально-политические взгляды или, вернее,
какие-то намеки на них, у городских обывателей
представляли давно сложившийся круг понятий и пошлых
представлений об общественных порядках России,
обычный для 30-х и 40-х гг. Особенно ярко эти воззрения
проявляются в толках, мнениях и рассуждениях о
переселении Чичиковым крестьян, купленных «на вывод».
Его покупки сделались «предметом разговоров в
городе», в которых отразилась и проблема русского
национального характера в ее сниженном виде, в
низменной националистической и шовинистической форме.
«Русский человек способен ко всему и привыкает ко
всякому климату», — говорили в обществе. «Пошли его
хоть в Камчатку, да дай только теплые рукавицы, он
похлопает руками, топор в руки и пошел рубить себе
новую избу», — таково было мнение одних. Другие вы-
134

ражали пренебрежение к «мужику — вору и пьянице
в последней степени, праздношатайке и буйного
поведения». Говорившие так были уверены в незыблемости
и законности, крепостнического порядка. Они выражали
уверенность, что «мужики могут сделаться отличными
подданными Чичикова» при помощи телесных
наказаний. Другие, напротив, выражали уверенность в
смирении крестьян, третьи — вечную боязнь крестьянского
бунта и необходимость его жестокого и строгого
усмирения. Не обошлись без сентиментально-дворянского
указания на «священную обязанность» Чичикова «сделаться
среди своих крестьян некоторого рода отцом».
Эта сцена была отражением исторической
действительности и, гениально схваченная Гоголем, отобразила
круг косных представлений о социально-политическом
порядке, свойственных среднему человеку дворянского
общества.
В этом изображении типического мышления,
психологического склада дворянства было новаторство
Гоголя, новый шаг к раскрытию русской жизни, особого
психического уклада, с которым предстояла борьба
передового отряда «молодой России», врагов
сложившегося социального порядка.
«Многие были не без образования...»
Все книги, упоминаемые в этой главе, доставляющие
жалкие элементы духовной пищи пошлым героям
«Мертвых душ», отличаются особенным характером:
среди них нет ни одного произведения передового
содержания.
К мистически-романтическим произведениям
принадлежат «Ночные мысли» Юнга, переведенные в 1770 г.
и неоднократно переиздававшиеся в 1803, 1806, 1820 гг.
Сергеем Глинкой под названием «Юнговы ночи, в
стихах (4 песни)».
Юнг, Эдуард (1683—1765)—английский писатель,
пастор, автор религиозно-дидактической поэмы
«Жалоба, или Ночные думы о жизни, смерти и бессмертии»
(9 сборников, 1742—1745), одного из первых образцов
сентиментальной и «кладбищенской поэзии».
«Сын отечества» — журнал, книжка которого в
доме Манилова лежала уже два года, заложенная на 14-й
странице, издавался Н. И. Гречем и Ф. В. Булгариным.
135

Это был исторический, политический и литературный
журнал, с середины 1820-х гг. ставший проводником
реакционных и охранительных тенденций в русской
литературе.
«Московские ведомости» — русская газета,
основанная в 1756 г. Московским университетом,
с 1790 г. стала выразительницей идеологии
реакционных слоев дворянства и духовенства.
«[Председатель]... мастерски читал многие места,
особенно «Бор заснул, долина спит» и слово «чу!», так
что в самом деле виделось, как будто долина спит; для
большего сходства, он дао/се в это время зажмуривал
глаза».
Белинский писал об интересе к балладе Жуковского
и знаменитому «чу!», рассказывая о впечатлении,
произведенном на представителей старого поколения
стихами Жуковского: «Нам раз случилось слышать...
довольно наивный рассказ о том странном впечатлении,
каким поражены были его (представителя старого
поколения. — Е. С.-Ч.) сверстники, когда, привыкши к
громким фразам, вроде «О ты, священна добродетель!»,
они вдруг прочли эти стихи:
Вот и месяц величавый
Встал над тихою дубравой... >
Бор заснул, долина спит...
Чу!., полночный час звучит.
По наивному рассказу, современников этой баллады
особенным изумлением поразило слово чу!.. Они не
знали, что им делать с этим словом, как принять его —
за поэтическую красоту или литературное уродство»
(8, 432—433). Так было в 20-х гг., в середине 30-х гг.
все общество города NN по-прежнему принимало «чу!»
за поэтическую красоту и восхищалось председателем,
его чтением баллады.
«Именно, пронесли слухи, что он не более, не менее
как миллионщик».
«Вышедшее из недр погибшего феодального
общества современное буржуазное общество не уничтожило
классовых противоречий» (Маркс и Эн ге лье, 4,425).
Среди этих противоречий одно из первых мест
занимало противоречие между богатством и бедностью, хотя
J36

богатство в капиталистическом обществе принимает
другие формы. В феодальной России богатство
измерялось числом крепостных душ, в переходящем на
буржуазный лад обществе появилась новая мера измерения
богатства — деньги. Миллион стал мерилом
достоинства человека. Гоголь быстро схватил это новое
выражение и назвал Чичикова миллионщиком.
Социальная биография Чичикова, происходившего из
бедной дворянской семьи («родители были дворяне, но
столбовые или личные — бог ведает»), повествует о
герое, лишенном главной дворянской базы — крепостного
имения. В нем нет ничего барского, помещичьего. Это
новый герой, зачинатель новой экономической полосы
в жизни страны, порожденной эпохой первоначального
накопления капитала, один из тех дельцов буржуазной
складки, которых в 40-х гг. расплодилось множен
ство в перестраивавшейся на капиталистический лад
России.
Богатство было целью Чичикова, и «богач на
пролетных красивых дрожках, на рысаках в богатой упряжи
производил на него впечатление тем, что богатство
досталось ему благодаря уму и ловкости»: «А ведь был
конторщик, волосы носил в кружок!» — говорил
Чичиков.
Каким образом достигнуть цели, было для него
безразлично: взятка в комиссии построения,
незаконная сделка с контрабандистами, ловкая банковская
операция с «мертвыми душами». Все эти способы
разбогатеть основаны на приспособлении Чичикова к
окружающей действительности, недюжинном
практическом уме и непреклонной силе воли, особенно
отмечавшейся Гоголем как существенная черта характера
приобретателя. Все они идут во вред дворянскому
государству, разлагая его, подрывая его основы.
Множество путей к богатству, изобретаемых Чичиковым
доказывали реальную опасность для дворянского класса
хищнической деятельности буржуазных дельцов, ловко
прикрывавших маской любезного и обходительного
человека истинный характер своих поступков.
Современники Гоголя отмечали типичность
Чичикова, массовое появление таких людей в обществе того
времени: «Всматриваясь все глубже и пристальнее,—
писал С. П. Шевырев,— мы, наконец, заключим, что
137

Чичиков в воздухе, что он разлит по всему
современному человечеству, что на Чичиковых урожай, что они
как грибы невидимо рождаются, что Чичиков есть
настоящий герой нашего времени и, следовательно, по
всем правам может быть героем современной поэмы» 1
(ср. у Белинского: «Чичиков, как приобретатель, не
меньше, если не больше Печорина — герой нашего
времени» (9, 79). Действительно, русская литература
одновременно с поэмой Гоголя отметила появление в жизни
буржуазных предпринимателей, ловких хищников,
рыцарей наживы, не брезговавших никакими средствами
в достижении основной задачи — разбогатеть. Девиз
отца Чичикова — «Береги и копи копейку» — был
программой этого общественного класса, который энергично
и смело выбивал почву из-под Маниловых и
Плюшкиных, который подчинял своим практическим принципам
и перекраивал по собственному образцу обитателей
дворянских гнезд, вынужденных в борьбе за существование
усваивать буржуазно-капиталистические ухватки
эксплуатации «крещеной собственности».
В том же,. 1842 г., когда читатели получили
возможность ознакомиться с гоголевским персонажем, на
которого «все, что ни отзывалось богатством и
довольством, производило впечатление, непостижимое им
самим», в «Литературной газете» появились два рассказа
Некрасова «Двадцать пять рублей» и «Ростовщик»,
испещренные словами: «денег... деньги... векселя... денег..,
залог... деньги... денег... денег... деньги... деньги... грош...
наследство... векселя... денег... векселю... процентами..»
денег... денег... денег... залог... процентами... вексель...
вексель... денег... вексель... тысячу рублей... денег...»2.
Тема о всяческих аферистах, о наживе,
приобретательстве была весьма ощутимой в литературе 40-х гг.:
статейки под названием «Одно из тысячи средств нажить
огромное состояние», «Как один господин нажил себе
за бесценок дом в полтораста тысяч»; романы под
заглавием «Спекуляторы» (1847), где автор (П. П. Сухо-
нин) характеризует «наш век», «наше продажное время»
словами: «таков уж век, в который деньги ценятся до-
1 «Москвитянин», 1842, № 7, стр. 210.
2 См.: К. Чуковский. Некрасов и деньги. — «Былое», 1923,
№ 22, стр. 39.
138

роже всего»; стихотворные реляции вроде следующей:
Честь, дружба, труд, любовь, ум, сердце и душа
Поверглись в прах пред золотым кумиром,
И жажда прибыли, и алчность барыша
Теперь владеют целым миром К
Голоса публицистов, например Шевырева, что деньги
становятся и в России, как в Западной Европе, «вседви-
жущимися парами физического и умственного мира»
(1835); Белинского, писавшего, что «в наше время объем
гения, таланта, учености, красоты, добродетели... легко
измеряется одной меркой, которая обусловливает собой
и заключает все другие: это — деньги. В наше время
тот не гений, не знание, не красота и не добродетель,
кто не нажился и не разбогател» (9, 779); признания
художников, например Ф. М. Достоевского, в 1845 г.
характеризовавшего «наше время» как «железное,
деловое, денежное время, расчетливое время, полное
таблиц, цифр и нулей всевозможного вида и рода», — все
это громко сигнализировало о сдвигах в экономике
страны, о приближении буржуазного строя. Вполне
понятно, что слухи о миллионном состоянии Чичикова
взволновали губернское общество.
«Один раз, возвратясь к себе домой, он нашел на
столе у себя письмо; откуда и кто принес его, ничего
нельзя было узнать; трактирный слуга отозвался, что
принесли-де и не велели сказывать от кого».
В «Мертвых душах» сосуществуют различные
литературные стили; изображение дается в тоне то
сатирического обличения, то реалистического описания, то
юмористической насмешки, то лирических отступлений,
полных повышенной эмоциональности. В описании
письма анонимной «сочинительницы» пародийно
показываются черты стиля сентиментально-романтических
романов, в которых влюбленные обычно вели переписку,
уснащая ее цитатами и стишками сентиментальных
авторов, толкуя о сродстве между душами, приглашая
любимого или любимую на лоно природы, «удалиться под
сень струй» и т. п.
Текст письма-пародии в поэме Гоголя <5ыл еще одним
ударом по произведениям эпигонов сентиментализма,
1 «Статейка в стихах. Без картинок». Спб, 1843 (цитирую по
статье К. Чуковского, стр. 46),
139

с которыми он вел постоянную борьбу, авторов, по
окончании чтения романов которых «душа не встревожена
ничем, и можно обратиться к карточному столу,
тешащему всю Россию» (6, 243). По числу и важности
высказываний Гоголя о художественных принципах
своей работы и сатирических изображений и насмешек
над писателями-антагонистами «Мертвые души» можно
назвать своеобразным манифестом реализма.
«Во время обедни у одной из дам заметили внизу
платья такое руло, которое растопырило его на пол-
церкви...»
Руло — приспособление из конского волоса или
китового уса, расширяющее юбку, своего рода фижмы
или кринолин.
Ни одна женщина не могла бы надеть костюм,
занимающий половину хотя бы самой маленькой церкви.
Гоголь гиперболизирует размеры дамских руло, но
приказание частного пристава народу подвинуться
поближе к паперти, чтобы не измялся туалет ее
высокоблагородия, очень реально. Так оно и бывало в
действительности. Подобных гипербол множество в тексте
«Мертвых душ». «Ребята, вперед! — кричит он
(поручик— Е. С.-Ч.), порываясь вперед, не помышляя... что
миллионы ружейных дул выставились из... уходящих за
облака крепостных стен», «вдохновеннейшая мысль,
какая когда-либо приходила в человеческую голову»;
«Вот я тебя палашом! — кричал скакавший навстречу
фельдъегерь с усами в аршин» и т. п.
Гоголь любит этот прием преувеличения какого-либо
предмета или явления, придающий выразительность
языку. Гиперболы часто встречаются в обыденной
разговорной речи («сто раз говорил», «ждать целую
вечность», «вечно ты ошибаешься» и т. д.) и в народной
поэзии, в общем они свойственны русскому языку. Для
Гоголя, определявшего особенность своего творчества
как дар выставлять «страшную, потрясающую тину
мелочей, опутавших нашу жизнь», гипербола была как бы
стеклом микроскопа, увеличивающего «движения
незамеченных насекомых», позволяла ярко показывать
пошлость жизни. Ничего нереалистического в употреблении
гиперболы нет. Кроме Гоголя другие писатели-сатирики
любили прибегнуть к приему гиперболы, примером чего
140

могут служить М. Е. Салтыков-Щедрин и В.
Маяковский.
«...где губернатор, там и бал, иначе никак не будет
надлежащей любви и уважения со стороны дворянства».
Губернатор и бал — «эти два слова обратились в
синонимы»,— писал Гоголь в одной из ранних редакций
поэмы и дальше: «Так уже заведено, и губернатор без
бала кажется что-то странное, как будто каша без
масла» (6, 467). Гоголь отмечает, что балы и вечеринки,
любителем которых был губернатор с «разбойничьим
лицом», готовый «зарезать за копейку», по словам Со-
бакевича (гл. V), давались с целью приобрести
«любовь и уважение со стороны дворянства». А. И. Герцен
во время своей ссылки в Вятку хорошо понял
особенности управления губернаторов. В «Былом и думах»,
изданных в «Вольной русской типографии» в Лондоне,
нарисовал он картину русской администрации с той
полнотой и свободой, о которой не мог и мечтать
Гоголь в своей подцензурной поэме, Герцен пишет о
губернаторах, и о их произволе, угнетении народа,
взятках, поборах, совершаемых открыто и безбоязненно,
особенно в губерниях, отдаленных от Петербурга.
В центральных губерниях, где было много дворян и
действовали выборные земские суды, в руках которых
находились почти все дела, губернатор должен
заискивать перед дворянством, заботиться о «любви и
уважении», чтобы оно не мешало ему в его часто
противозаконной деятельности. Эту «любовь» обычно получали
губернаторы, обильно угощая и увеселяя дворян на
своих балах (см. описание ужина во время бала).
В разговоре с Чичиковым Ноздрев подтверждает как
своеобразную обязанность губернатора устройство
балов и определяет различие в отношении помещиков и
дворян к высшему в губернии лицу сообразно с его
гостеприимством: «Я насчет генерал-губернатора такого
мнения, что если он подымет нос и заважничает, то
с дворянством решительно ничего не сделает.
Дворянство требует радушия, не правда ли?»
Юмористически описывая бал и «добряка»-губерна-
тора, Гоголь рисует очень грустную картину жизни
губернского города и позорных обычаев, сложившихся
в кругу дворянства и чиновничества, поддерживавших
141

друг друга в отвратительном желании нажиться за счет
народа 1.
...«может быть, от самого создания света не было
употреблено столько времени на туалет».
Несмотря на это заявление, в тексте нет описаний
туалета Чичикова, кроме слов «надевая подтяжки или
повязывая галстук», а остальное относится к описанию
«рассматривания в зеркале» лица и разнообразных
улыбок и движений.
В ранней редакции (1839) 0ыл другой текст, в
котором объяснялось, почему так и осталось неизвестным,
как же был одет Чичиков на бале: «Много поэтов,
широких кистью, глубоких и великих, занимались
описанием убранства и костюма своих героев. В старину
Гомер, позже Сервантес, Вальтер Скотт и Пушкин
любили живописать туалеты. Очень знаю, что читателю
хотелось бы страшно видеть, как Чичиков наденет фрак
брусничного цвета с искрой и станет умываться. Но
просто не хочу говорить об этом. Я теперь решительно
без всяких чинов и церемоний». Писатель рассказывал,
что «было время, когда я старался угадывать желания
тех, с которыми мы привыкли быть до приторности
учтивыми», т. е. с читателями. А теперь Гоголь «и
кланяться не умеет», не хочет удовлетворять вкусам
«разных правителей канцелярий» и не описывает туалета
Чичикова.
Пушкин, живописуя «перед ученым светбм» наряд
Евгения, обратил эту строфу в вылазку против вкусов
дворянских читателей, их любви к французскому языку,
литературе, к стремлению избежать всего низкого,
земного: «Панталоны, фрак, жилет — всех этих слов на
русском нет», — писал он и добавлял, что их нет даже
в Академическом словаре. Гоголь, описывая наряд
Чичикова, дал две детали его одежды: галстук и
совершенно прозаические подтяжки, не обращаясь к словарю.
<г...а нижний земский суд отвечает на это».
Нижний земский суд был введен «Учреждением о
губерниях» 1775 г. Он был выборным и коллегиальным и
1 В работах о «Мертвых душах» характеристика губернатора
нередко строится на сентиментальном отзыве Манилова, что губер-
тор был «препочтеннейший и прелюбезнейший человек». Кажется,
вернее характеризовать его на основании историко-бытовых фактов.
142

состоял из избираемых местным дворянством на 3 года
капитан-исправника и двух или трех земских
заседателей. Нижнему земскому суду вверены были
попечения об охране тишины и спокойствия, дела по
отбыванию различных повинностей и др , а также
разбирательство по маловажным проступкам и решение
незначительных исков. Эта организация земской
полиции была отменена в 1837 г.
На страницах «Мертвых душ» несколько раз
встречаются среди персонажей члены нижнего земского суда,
Так, Коробочка думает, что Чичиков — «чай,
заседатель», и сообщает, что ей приходится «подмасливать»
заседателей. О необходимости «подмасливать» членов
нижнего земского суда говорит сравнение того, как
Чичиков «перед шкатулкой потер руки с таким же
удовольствием, как потирает их выехавший на следствие
неподкупный земский суд, подходящий к закуске»
(7, 135).
Особенно ярко показана Гоголем деятельность главы
земского суда — капитан-исправника, всемогущего
вершителя судеб людей. В главе IV описывается приезд
его к Ноздреву с объявлением, что тот находится под
судом, и читатель предчувствует, что стычка с
Ноздревым поведет к некоторому хотя бы обузданию этого
распоясавшегося дворянина. Но дальнейшие
упоминания о поведении капитан-исправника и его действиях
относятся уже к крестьянам и не вызывают сочувствия
к этому блюстителю дворянских интересов. Так, в главе
VII изображена сцена допроса капитан-исправником
беглого крестьянина Плюшкина грамотея Попова,
которому он велел неизвестно за что «набить колодки», т. е.
подвергнуть мучительному наказанию, пытке. «Набить
колодки» значило надеть деревянные кандалы, не
дающие возможности пошевелить ногами.
Полицеймейстер при обсуждении чиновниками
переселения крестьян Чичикова заметил, «что бунта нечего
опасаться, что в отвращение его существует власть
капитан-исправника, что капитан-исправник, хоть сам и
не езди, а пошли только на место себя один картуз
свой, то один этот картуз погонит крестьян до самого
места их жительства». Эти замечания о страхе крестьян
перед капитан-исправником дополняют изображение и
143

дворянского управления крестьянством, и обычной
забитости и страха мужиков перед произволом земской
полиции. Однако не всегда крестьяне покорно терпели
беззакония земской полиции: заседателя Дробяжкина,
как описано в гл. IX, «стерли с лица земли» казенные
(т. е. лично свободные, не крепостные крестьяне). Эта
«земская полиция» также принадлежала к дворянскому
нижнему земскому суду.
Хотя С. Т. Аксаков и другие читатели указывали на
небольшие неточности в изображении официальной
стороны русской жизни, вкравшиеся на страницы «Мертвых
душ», общий тон и большинство подробностей были
верны и точны, чего и добивался Гоголь, прося и даже
требуя от читателей сообщать ему обо всех замеченных
неувязках в изображении бюрократических порядков
тогдашней России. Гениальное произведение Гоголя
раскрывает картину русской жизни, точную и
исторически верную, по которой можно изучать, например,
действия «земского нижнего суда», как по работе
ученого-историка. Новаторство Пушкина — историзм
в изображении картин русской жизни — нашло своего
продолжателя в лице автора «Мертвых душ».
<гБ нарядах их вкусу было пропасть..,»
Гоголь много раз описывает одежду персонажей
«Мертвых душ» из дворянского общества и их
необыкновенное стремление к выполнению требований моды.
Герцен остроумно отметил как причину этой
чрезмерной любви к моде недостаток культуры и образования:
«Моды нигде не соблюдаются с таким уважением, как
в Петербурге, — писал он, — это доказывает
незрелость нашего образования: наши платья чужие. В
Европе люди одеваются, а мы рядимся и поэтому боимся,
если рукав широк или воротник узок. В Париже только
боятся быть одетым без вкуса, в Лондоне боятся только
простуды, в Италии всякий одевается, как хочет. Если б
показать эти батальоны одинаковых сертуков, плотно
застегнутых, щеголей на Невском проспекте,
англичанин принял бы их за отряд полисменов» (9, 52).
Герцен привел пример щеголей-мужчин, Гоголь
в «Мертвых душах» главное внимание обратил на
женские туалеты.
144

«Виноват! Кажется, из уст нашего героя излетело
словцо, подмеченное на улице. Что ж делать? Таково на
Руси положение писателя! Впрочем, если слово из
улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты
читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от
них первых не услышишь ни одного порядочного
русского слова...»
Гоголь, неоднократно высказываясь о богатстве
русского языка, считая возможным беспрерывное
пополнение литературного языка как из «языка церковно-биб-
лейского», так и из «бесчисленных своих наречий», строил
свою речь, помимо общепринятых в его время
книжных речевых конструкций, на основе диалектизмов,
украинского языка и церковно-славянизмов; в итоге
получалась очень пестрая, разносоставная языковая
стихия. Причем Гоголь, хотя много работал над стилем
своих сочинений, был недоволен своим языком и
признавался в письме к П. А Плетневу: «Я до сих пор,
как ни бьюсь, не могу обработать слог и язык свой,
первое необходимое орудие высокого писателя: они у меня
до сих пор в таком неряшестве, как ни у кого даже из
дурных писателей, так что надо мной имеет право
посмеяться едва начинающий школьник». Тому же
П. А. Плетневу Гоголь писал во время работы над
вторым томом «Мертвых душ»: «боюсь нагрешить противу
языка».
Современникам бросались в глаза в сочинениях
Гоголя «неровность и неправильность слога» (что «охотно
прощал» автору «Вечеров на хуторе близ Диканьки»
Пушкин), «ошибки против логики и грамматики» (Н.
Полевой в «Русском Вестнике», 1842, № 5—6).
Действительно, например, в первой главе встречаем небрежное
синтаксическое построение: Чичиков «отправился в свой
нумер, поддерживаемый... трактирным слугой», он
присутствует «на закуске после обедни, данной городским
головой, которая стоила обеда». Тогда же Белинский
по адресу «Северной пчелы», особенно нападавшей на
промахи Гоголя против «грамматик г-на Греча» (<§, 49),
возражал: «Язык у Гоголя не отличается мертвой
правильностью, на него легко нападать грамотеям и
корректорам» (8, 78—79)—и иронически признавал
справедливым из всех примеров «самого неправильного и
варварского языка и слога» у автора «Мертвых душ»
145

только одно слово «узрет» вместо «узрен» (гл. II).
Многое, что «грамотеи» 40-х гг. считали у Гоголя
нарушением литературного языка, было присуще тем
элементам его языка, на которых лежала печать или провин-
циализмов, как, например, «пришипился» (гл. VII),
«закленет» (гл. XI); или простонародных, «уличных»
выражений^ как, например, «найтиться» (гл. I), «прой-
титься» (гл. II), «навкрест» (ч. II, гл. III); или
украинизмов, как, например, «не так, чтобы слишком
молод» (гл. I), «близшее к сердцу» (гл. II), «лица не
так заметные» (гл. II), «скрыпка» (гл. VII, VIII); см.
также во втором томе «ему стало жалко по школе»,
«это стало ему наскучать», «наискивался на то» (гл.1),
«сыны мои» (гл. II); или неологизмов, как, например,
«солености», «без пошатки», «неповорот головы» (гл. V),
«ощеливать» (гл. VI), «толковня» (гл. IX), «город был
взбунтован» (гл. IX), «хвосты, зовомые...» (гл. IV).
Многочисленные выпады литературных критиков
против гоголевской стилистики Белинский объяснял
тем, что за нападками на язык Гоголя скрывались
нападки на содержание его сочинений, на критическое
отношение к социальной жизни, на то направление в
общественном сознании, которое в прогрессивном лагере
связывалось с автором «Мертвых душ» как художником,
сделавшим «в русской романической прозе такой же
переворот, как Пушкин в поэзии» (8, 78). Соглашаясь
с литературными противниками Гоголя в их нападках
на его язык «часто небрежный и неправильный»,
Белинский обращал внимание читателей на «два
более важных вопроса: на слог и на создание».
«К достоинствам языка, — писал Белинский, —
принадлежит только правильность, чистота, плавность, чего
достигает даже самая бездарность путем рутины и
труда. Но слог — это сам талант, сама мысль. Слог —
это рельефность, осязаемость мысли; в слоге весь
человек: слог всегда оригинален, как личность, как
характер. Поэтому у всякого великого писателя свой слог...
Тайна слога заключается в умении до того ярко и
выпукло изливать мысли, что они кажутся как будто
нарисованными, изваянными из мрамора. Если у
писателя нет никакого слога, он может писать самым
превосходным языком, и все-таки неопределенность и —
ее необходимое следствие — многословие будут прида-
146

вать сочинению характер болтовни, которая утомляет
при чтении и забывается тотчас по прочтении. Если
у писателя есть слог, его эпитет резко определен,
всякое слово стоит на своем месте, и в немногих словах
схватывается мысль, по объему своему требующая
многих слов... Гоголь вполне владеет слогом. Он не
пишет, а рисует; фраза, как живая картина, мечется
в глаза читателю, поражая его своей яркой верностью
природе и действительности. Сам Пушкин в своих
повестях далеко уступает Гоголю, имея свой слог и будучи,
сверх того, превосходнейшим стилистом, т. е. владея
в совершенстве языком» (8, 78—79).
«Герой наш поворотился в ту же минуту к
губернаторше и уже готов был отпустить ей ответ, вероятно,
ничем не хуже тех, какие отпускают в модных повестях
Звонские, Ланские, Лидины, Гремины и всякие ловкие
военные люди...»
Трем ин — идеальный герой романтической повести
А. Бестужева-Марлинского «Испытание»1.
А. А. Бесту жев-М а р л инский (1797—1837) —
писатель-романтик, пользовавшийся шумным успехом
за цветистый язык, насыщенный метафорами, остротами,
за образы героев, людей сильных страстей, гордых
одиночек, которым автор давал «красивые» фамилии.
В 1830—1840-х гг. Белинский, а с ним и Гоголь,
боролись против романтических, далеких от жизни
произведений Марлинского.
«[Чичиков]... остановился вдруг, будто оглушенный
ударом».
В жизни людей, единственной целью которых
является погоня за «копейкой», готовых продать себя,
жену, родину — все на свете, любовь не играла большой
роли. Женились на приданом, выходили замуж за
капитал, на влечение друг к другу, любовь не обращали
внимания. В «Мертвых душах» нет романтического
описания любви и влюбленных. Сентиментальные сцены
у Маниловых, разврат Ноздрева, одиночество Коро-
1 Необходимо напомнить, что фамилией Гремин наградил
генерала, мужа Татьяны, не Пушкин, а либреттист оперы П. И.
Чайковского «Евгений Онегин», брат композитора М. И. Чайковский.
147

бочки и Плюшкина ни в прошлом, ни в настоящем не
освещены озарением любви, они не умеют любить и
не знают, чего искать в любви. «Мертвые души» —
произведение, не касающееся вопросов чувства. Однако
Гоголь в биографии расчетливого Чичикова показал
хоть мгновенную, но возможность увлечения своего
героя каким-то странным, не испытанным им чувством.
Страницы, описывавшие увлечения Чичикова, были очень
важны в композиции поэмы.
Во-первых, здесь показана какая-то «нехлебная»
стихия в душе хозяина-приобретателя, на минуту
забывшего о своих целях и стремлениях. Известны
высказывания Гоголя о его намерении в продолжении
«Мертвых душ» обратить Чичикова к доброй жизни,
сделать его положительным героем. Может быть,
эпизод встречи его с шестнадцатилетней блондинкой
должен был подготовить поворот в душе Чичикова.
Во-вторых, для композиции поэмы важно, что увлечение
дочерью губернатора заставило Чичикова оказать
некоторое пренебрежение к дамам, неучтиво уйдя от них;
это возбудило их негодование. Так была создана почва
для возникновения злобной сплетни о мертвых душах и
увозе губернаторской дочки. Поворот сюжета, спешный
отъезд Чичикова из города NN был результатом его
отступления от обычного, строго рассчитанного
поведения.
«[Губернаторша]... держала под руку молоденькую
шестнадцатилетнюю девушку».
Изображение дочери губернатора ограничивается
описанием ее миленькой наружности; описаны «ее
овально-круглившееся личико, ее тоненький, тоненький стан...
ее белое, почти простое платьице»; она сравнивается
с «игрушкой, отчетливо выточенной из слоновой кости».
Внутренний мир девушки, ее действия, поступки, речь не
изображаются автором, если не считать замечания
Гоголя, подчеркивающего ее контрастность всему
обществу и придающего ей романтический оттенок: «она
только одна белела и выходила прозрачною и светлою
из мутной и непрозрачной толпы».
Ко времени работы Гоголя над образами героев
«Мертвых душ» тип русской девушки был почти еще не
разработан в художественных произведениях «нату-
148

ральной -школы». Наиболее удачным образом
дворянской девушки, изуродованной институтским
воспитанием, была героиня повести А. Погорельского
«Монастырка».
Но ни одного слова, ни одной мысли, кроме скуки,
выразившейся в. лице девушки при ухаживании
Чичикова, не нашлось у Гоголя для изображения миленькой
блондинки. Это не реальный образ, не живое лицо
персонажа «Мертвых душ», а только бледная тень,
мелькнувшая среди толпы губернаторских гостей на
губернаторском бале.
«В это время из дамских благовонных уст к нему
устремилось множество намеков и вопросов,
проникнутых насквозь тонкостью и любезностью».
Многозначительность и возвышенность выражений
с «кучей самых замысловатых и тонких аллегорий»,
намекающих на что-то важное, неопределенность, якобы
являющаяся свойством речи изысканных натур,
осмеиваются Гоголем при описании разговоров дам на балу
у губернатора, где они выражаются, как замечает
Гоголь, в «духе, в котором изъясняются дамы и кавалеры
в повестях наших светских писателей, охотников
описывать гостиные и похвалиться знанием высшего тона».
В вопросах дам Чичикову даны были три
замысловатых, «светских» варианта одного и того же
содержания. Одна дама спросила: «Позволено ли нам, бедным
жителям земли, быть такими дерзкими, чтобы спросить
вас, о чем мечтаете?» Другая дама спросила: «Где
находятся те счастливые места, в которых порхает мысль
ваша?» И, наконец, третья дама поинтересовалась:
«Можно ли знать имя той, которая погрузила вас в эту
сладкую долину задумчивости?»
Реальность и жизненность изображения светскЬго
общества, меткость и верность юмористических
замечаний Гоголя, замечательный по остроте социального
смысла прием разоблачения дворянства и чиновничества
через язык персонажей возмутили консервативную
критику, представители которой «употребляли все сродные
ей средства к унижению первого поэтического таланта
в современной русской литературе» (Белинский). О. Сен-
ковский в «Библиотеке для чтения» взял под свою
защиту дам высшего света и упрекал Гоголя в том, что
149

он и писатели его направления стыдятся
чувствительности, патетического, предпочитают ему сцены грязные,
черные. На это Белинский отвечал: «что эта школа
стыдится чувствительного — правда, потому, что
чувствительное и сентиментальное теперь — то же, что пошлое».
Эту пошлость дворянского общества и вскрывает
Гоголь за сентиментальными, романтическими и другими
подобными выражениями в языке дам города NN,
наговоривших так много «светских», приличнейших слов,
чтобы сплести из зависти грязную сплетню о чистой
девушке.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
«Едва только во всех отношениях приятная дама
узнала о приезде просто приятной дамы, как уже
вбежала в переднюю».
Гоголь в борьбе за реалистическое направление
литературы стремился к созданию нового литературного
языка и, идя по стопам Пушкина, боролся против языка
дворянских гостиных. В VIII главе дано общее
описание языка дам города NN, которые «отличались,
подобно многим дамам петербургским, необыкновенною,
осторожностью и приличием в словах и выражениях».
Глава IX начинается с конкретной сцены визита и
разговора двух дам города NN, в которой пародируется
манера говорить, самый язык дворянок с их
лицемерным тяготением к манерности, чопорности и приличию.
Они стремятся облагородить свой язык особыми
выражениями, для чего «половина почти слов была
выброшена вовсе из разговора» и заменена французскими.
Гоголь тут же разоблачает фальшь этого показного
благородства замечанием, что при переходе на французский
язык «другое дело, там позволялись такие слова,
которые были гораздо пожестче упомянутых». Дамы
преклонялись перед французским языком, и Гоголь
юмористически описал пансионское воспитание Маниловой,
при котором в, основу человеческих добродетелей было
положено знание французского языка. В разговорах
дам очень много иностранных слов, встречались иногда
длинные французские фразы, но приводятся в тексте
поэмы только выражения tete a tete автора, en gros
Иоздрева, да искаженные французские выражения:
150

«сконапель истоар» (се q-u'on appelle histoire) \ oppep,
скандальозность, пассаж и камераж. Гоголь приводит
изысканные и галантные выражения обеих «приятных»
дам: слова с ласкательными и уменьшительными
суффиксами, придающими слащавость и фальшивую
любезность характеру разговора: «веселенький ситец»,
«материйка», «узенькие-узенькие полосочки», «глазки
и лапки», «фестончики» и т. п.
Сентиментально-чувствительные восклицания переполняют их разговор: «Ах,
это нехорошо!», «Ах, пестро!», «Ах, нет, не пестро!», «Ах,
боже мой!», «Ах, прелести!» и т. д. Особый оттенок
придавали речам обеих дам слова с некоторым оттенком
старины: «прелестник», «жизнь моя», «строить куры»,
«бесподобно» и др.
В языке дам обычны гиперболические выражения
чувств, якобы свойственные их изысканным натурам,
глубине их переживаний: «как я перетревожилась»,—
говорит то одна, то другая, и Гоголь иронически
добавляет: «она умела только тревожиться» или
«безнравственность раздирает сердце»; они тяжело переживают
пустяки: «Я, признаюсь, совершенно потрясена». Верхом
аристократизма дамы считают бледность и любят
стереотипную гиперболу «бледна как смерть». Указание на
бледность около двадцати раз встречается в их
беседе.
Свои светские речи дамы произносят особым образом,
дополняя их жестикуляцией, экспрессивным,
сверхэмоциональным характером выражения. Дамы
вскрикивают, всплескивают руками, издают восклицания,
проявляют «заметные сердечные движения», говорят «с
выражением почти отчаяния и совершенно умоляющим
голосом» или «с чувством собственного достоинства».
Комизм изображения дам обостряется тем, что
автор в ряде комментариев к разговору раскрывает их
подлинные переживания, их истинные характеры, не
забывая подчеркнуть, как у одной «сквозь любезность
прокрадывалась ух! какая юркая прыть женского
характера!.. Подчас в каждом приятном слове ее торчала
ух! какая булавка!» Этот истинный характер
прорывается и в языке дам, в котором проскальзывают
далеко не светские выражения: «дура вице-губернаторша»,
То, что называется история (франц.).
151

«гляжу в глаза как дура»; такова же привычка к
уничижительным кличкам крепостных: Машка, Андрюшка
и т. п.
«...Приехала, говорит, к ней помещица Коробочка,
перепуганная и бледная как смерть, и рассказывает, и как
рассказывает, послушайте только, совершенный
роман...»
В рассказе просто приятной дамы о приезде
Чичикова к Коробочке Гоголь пародирует приемы описаний
романтических ужасов в стиле «черной» беллетристики,
«готических» романов А. Радклиф и Матюрена, и
рассказ этот превращается в устах дам «в совершенный
роман». «Вдруг в глухую полночь... он является
вооруженный с ног до головы вроде Ринальда Ринальдини 1
и требует...» и т. д. Черты пародии выступают особенно
ярко, так как читатель уже знает, как обыденно,
прозаически приехал Чичиков к Коробочке, какими деталями
русского быта сопровождался этот приезд, как было
отдано для просушки его исподнее платье, как радушно
и мирно угощала его блинами Настасья Петровна.
В этом пародийном изображении приезда к
Коробочке заключался один из элементов борьбы Гоголя за
реализм, за правдивость изображения действительности
против романтического преувеличения и сгущения
красок у писателей, которых он называл «счастливыми»
в лирическом отступлении начала VII главы.
«...Главный предмет, на который нужно обратить
внимание, есть мертвые души, которые, впрочем, черт
его знает, что значат, но в них заключено, однако ж,
весьма скверное, нехорошее».
Вся масса чиновников — персонажей «Мертвых
душ» — отличается единством психического склада,
низким нравственным уровнем, отсутствием гражданского
чувства, патриотизма, стремлением к наживе,
безответственным отношением к службе, нечестностью и
продажностью. О том, что они считают взятки естественным
явлением, сопутствующим бюрократии, излишне
упоминать. В то же время они сознают противозаконность
1 Ринальд Ринальдини — герой романа Вульпнуса «Ри*
нальд Ринальдини, разбойничий атаман» (М.а 1802—1804).
152

и преступность своего поведения и боятся кары закона,
хотя в совершенстве постигли науку «нагревать руки»
и «хоронить концы в воду». Гоголь показывает это
патологическое раздвоение психологии чиновников и
происходящую от этого нервозность, неуравновешенность,
приведшую к смерти прокурора «с густыми бровями»
от страха перед уголовным судом. Страх перед
«ревизором», сознание своей преступности, чувство «нечистой
совести» было типичным для чиновников, живших
«грешками», не любивших «упускать того, что само плывет
в руки», составили в свое время завязку «Ревизора»
и затем содержание IX и X глав «хМертвых душ». Ведь
чиновники особенно переполошились, узнав о
назначении в их губернию генерал-губернатора. Тогда и
сказалась «природа мужчины, исполненная беспрерывных
сомнений и вечной боязни». Чиновники сразу
заподозрили, что «Чичиков не есть ли подосланный чиновник
из канцелярии генерал-губернатора для произведения
тайного следствия» и, возможно, что «он такой человек,
который может сам схватить и задержать их всех как
неблагонамеренных».
«Страх прилипчивее чумы и сообщается в миг»,—
еще раз повторяет Гоголь. Чиновники, установившие
в городе тяжелый, бесчестный и хищнический порядок
в управлении, суде, полиции, в больницах и тюрьмах,
боятся сами попасть в лапы других чиновников и стать
беззащитными жертвами своих собратьев по
администрации. «Инспектор врачебной управы вдруг побледнел»,
и председатель суда «вдруг побледнел», когда дело
дошло до него... Чиновники боятся потому, что вдруг
обнаружится их беззаконие, произвол, попустительство
преступникам, их страшные и грязные дела: инспектор
врачебной управы не принял мер против повальной
горячки, отчего в лазаретах и других местах больные
умерли в значительном количестве; были убиты в драке
купцы и убийцы отпущены за взятки «по четыре
государственные каждый», т. е. по 4000 рублей; крестьяне
убили заседателя Дробяжкина и откупились от суда
и следствия и т. д. Для чиновников было типично
чувство неуверенности и страха перед раскрытием их
преступлений.
В изображении типического мышления и
психического склада чиновничества было новаторство Гоголя —
153

новый шаг в раскрытии тайн русской административной
жизни, ее уклада, что вело к революционизированию
общественного сознания, к возбуждению протеста
против государственного строя России, ненависти к нему.
В «Мертвых душах» Гоголь создал энциклопедию
жизни и быта этой корпорации состоящих на
государственной службе грабителей разных рангов и
должностей, почти не изменявшуюся в течение всего XIX в.
При этом насилие над личностью, жестокость, произвол
крепостников и чиновников выступают не как частная
личная особенность психологии людей, а как
социальный признак класса и строя в целом. Гоголь показал
Россию как страну, в которой «нет не только никаких
гарантий для личности, чести и собственности, но нет
даже и полицейского порядка, а есть только огромные
корпорации разных служебных воров и грабителей!»
(10у 213), — как об этом писал Белинский Гоголю из
Зальцбрунна. «Мертвыми душами» Гоголь
«могущественно содействовал самосознанию России, дав ей
возможность взглянуть на самое себя, как будто в
зеркале».
Гоголь сам понимал значение своего изображения
чиновничества. Эпиграф к «Ревизору», добавленный
в год выхода из печати «Мертвых душ»: «На зеркало
неча пенять," коли рожа крива», — с равным успехом
относится и к изображению чиновничества в его пс^ме.
<г...В губернию назначен был новый
генерал-губернатор— событие, как известно, приводящее чиновников
в тревожное состояние...»
Генерал-губернатор — высший чиновник 1-го
класса губернской администрации в царской России,
стоявший во главе генерал-губернаторства из одной или
нескольких губерний. Должность учреждена
Екатериной II в 1775 г. Генерал-губернатор осуществлял общее
наблюдение за администрацией, за политическим
настроением сословий, распоряжался подавлением
восстаний крестьян и угнетенных национальностей царской
России. На этот пост назначались наиболее
реакционные генералы, почти всегда пользовавшиеся особым
доверием царя, лично ему известные. Так как в NN-ской
губернии не отмечено Гоголем ни
противоправительственных настроений, ни восстаний крестьян и т. д., то оче-
154

видно, что назначение генерал-губернатора связано
с необходимостью проверить администрацию и
наблюдать за деятельностью чиновников в губернском городе.
Присылка генерал-губернатора являлась необходимым
дополнением картины беззакония и произвола, взяток
и поборов, процветающих во всех учреждениях города
и всей губернии.
Все меры, принимаемые правительством в виде
назначения временных ревизоров, часто высоких чинов,
генерал-адъютанта Стрекалова в Москве в 1827г. (Пас-
сек, 124—125) или Горголи 1 в том же году в Пензе,
ни к чему не приводили и оставались безрезультатными.
В первом томе «Мертвых душ», как, впрочем,
и в «Ревизоре», деятельность чиновника, присланного
«по именному приказанию» царя, не показана.
<г...Яз учиненных выправок и следствий оказалось...»
В речи чиновников, естественно, преобладают
специфические слова и выражения делового, официального
языка и документов. Это особенно видно в передаче их
прямой или несобственно-прямой речи: так, «чиновники
положили... решить, ...какие меры предпринять (чтобы
выяснить), такой ли человек (Чичиков), которого
нужно задержать и схватить как неблагонамеренного»;
таково описание происшествия с усть-сысольскими
и сольвычегодскими купцами, переданное почти сплошь
языком протокола. «В своем деле купцы повинились; из
учиненных выправок и следствий оказалось...» Таким же
деловым языком описывается убийство заседателя
земской полиции: «казенные крестьяне сельца Вшивая
Спесь, соединившись с таковыми же крестьянами сельца
Боровки, Задирайлово тож, снесли с лица земли будто
бы земскую полицию в лице заседателя... а причина-де
та... Дело долго ходило по судам... и было рассужено...»;
председатель «допустил совершить крепость на мертвые
души» и т. д. Привычка писать и читать бумаги,
написанные таким языком, влияла и на обычный
разговорный язык чиновников. Даже на балу у губернатора
слышится во время танцев эта сугубо деловая речь:
«а нижний земский суд отвечает на это...»
1 В. С. Н е ч а е в а. В. Г. Белинский. Начало жизненного пути и
литературной деятельности (1811—1830). М., Изд. АН СССР, *949,
стр. 125.
155

«Меткое и уместное использование слов и
выражений самой изображаемой среды придавало
повествованию необыкновенную красочность и остроту. Стиль
автора расцвечивался экспрессивными оттенками речи,
типичными для воспроизводимого мира, который
выступал вследствие этого в ярком и вместе с тем как бы
двойном освещении». Это замечание В. В. Виноградова
отмечает одну из существенных сторон языка Гоголя:
«Социально-стилистическое, профессиональное и
диалектное многообразие речи; особенно в языке «Мертвых
душ», убеждало в глубине и широте^ воспроизведения
действительности, создавало впечатление движущегося
потока жизни, непосредственно отражаемого с
необыкновенной полнотой и реалистической ясностью» (20).
«Другое происшествие, недавно случившееся, было
следующее: казенные крестьяне сельца Вшивая Спесь,
соединившись с таковыми же крестьянами сельца
Боровки, Задирайлово тож, снесли с лица земли будто бы
земскую полицию в лице заседателя, какого-то Дро-
бяжкина...»
Обычно крестьяне, смирные и спокойные, терпеливо
переносили угнетение и произвол помещиков и
чиновников, но иногда, и чем ближе к времени отмены
крепостного права, тем чаще, они расправлялись со своими
обидчиками. Так в случае, описанном Гоголем,
поступили они с отвратительным развратником Дробяжки-
ным. Казенными назывались крестьяне, лично
свободные, не крепостные, принадлежавшие не частным
помещикам, а государству, обычно платившие в казну оброк.
Убийства чинов земской полиции, подобные
описанному в этой главе убийству Дробяжкина, в то время
случались нередко. А. И. Герцен, рассказывая о
поборах и вымогательстве исправников, приводит такой
случай: «Исправник, разохотившийся брать выкупы,
требовал, помнится, двести рублей. Староста собрал мир;
мир брльше ста не давал. Исправник не уступал.
Мужики рассердились, заперли его с двумя писарями в
волостном правлении и, в свою очередь, грозили их сжечь.
Исправник не поверил угрозе. Мужики обложили избу
соломой и как ультиматум подали исправнику на шесте
в окно сторублевую ассигнацию. Героический исправник
требовал еще сто. Тогда мужики зажгли с четырех сто-
156

рон солому, и все три Муция Сцрволы земской полиции
сгорели. Дело это было потом в сенате» (5, 264).
В. Г. Белинский в письме Гоголю писал:
«Правительство, которое хорошо знает, что делают помещики со
своими крестьянами и сколько последние ежегодно
режут первых...» (10, 213).
Власти скрывали подобные факты. «Мало кто
знает, — писал А. И. Герцен, — что делается под тем
саваном, которым правительство прикрывает трупы,
кровавые пятна, экзекуции, лицемерно и надменно заявляя,
что под этим саваном нет ни трупов, ни крови» (7, 212).
Гоголь приподнял этот саван, описав убийство
крестьянами Дробяжкина.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ПОВЕСТЬ О КАПИТАНЕ КОПЕЙКИНЕ
«Повесть о капитане Копейкине» была целиком
запрещена цензурой. А. В. Никитенко, цензуровавший
«Мертвые души», писал Гоголю 1 апреля 1842 г.,
уведомляя его о судьбе «Мертвых душ», в основном
разрешенных к печатанию: «Сочинение это... прошло цензуру
благополучно. Совершенно невозможным оказался
эпизод Копейкина — ничья власть не могла защитить его
от гибели, и Вы сами, конечно, согласитесь, что мне
нечего -было делать» *.
Резкость разоблачения антинародной сущности
социального порядка царской России, может быть, ни
в одном из произведений Гоголя не доходила до такой
остроты и уничтожающей силы, как именно в этой
«Повести...».
В ответ на известие о запрещении Гоголь писал
цензору: «Признаюсь, уничтожение Копейкина меня
смутило. Это одно из лучших мест. И я не в силах ничем
залатать ту прореху, которая видна в моей поэме».
Такая высокая оценка и признание Гоголем огромного
значения «Повести...» в общей композиции «Мертвых
душ» привели его к необходимости «залатать...
прореху», сохранив все, что оказалось возможным, из
1 «Русская старина», 1889, № 8, стр. 384—385.
157

содержания. Сохранились три редакции повести: одна из
первоначальных, самая резкая, в которой ясно виден
замысел Гоголя, оправдывающий его слова: «одно из
лучших мест моей поэмы», и две редакции,
приспособленные к цензурным требованиям. Первая из них, уже
сильно смягченная Гоголем, была представлена в
цензуру в тексте всей поэмы и запрещена к печати; вторая,
переделанная еще раз, была разрешена и напечатана
в первом издании «Мертвых душ» 1842 г. До революции
в изданиях «Мертвых душ» печатался разрешенный
цензурой текст «Повести», в советское время сначала
стали прибавлять в дополнения и «запрещенную»
«Повесть...». С 1952 г., со времени выхода Полного
собрания сочинений Н. В. Гоголя (1940—1952) в издании АН
СССР, в основном тексте «Мертвых душ» помещается
«запрещенная» цензурой, а иногда в дополнении
«разрешенная». Первоначальный, самый острый по
содержанию текст, наиболее полно выражающий замысел
Гоголя и позволяющий понять, что это. было,
действительно, «одно из лучших мест» поэмы, обычно не
публикуется. Окончание «Повести...» остается неизвестным
читателю. Помещаем здесь пересказ этого текста,
необходимый для понимания замысла Гоголя. Он впервые
появился в X главе второй сохранившейся редакции
поэмы, первая была доведена только до середины
VIII главы.
После высылки Копейкина с фельдъегерем из
Петербурга и совета министра «самому поискать себе
средств», «слухи о капитане Копейкине канули в реку
забвения», но «не прошло, можете себе представить,
двух месяцев, как появилась в Рязанских лесах шайка
разбойников и атаман-то этой шайки был, сударь мой,
никто другой, как наш капитан Копейкин. Набрал там
из разных беглых солдат, некоторым образом (можно
сказать) банду целую» и начал грабить все,
принадлежащее «казне», т. е. государству: «казне изъян
ужасный». «Посланы были несколько раз команды изловить
его, но Копейкин мой и в ус не дует...» «Наконец,
может быть, испугавшись сам, ,видя, что дело, так сказать,
заварил не на шутку и что преследования ежеминутно
усиливались, а между (тем), что деньжонок у него
капиталец набрался порядком, он, сударь мой, за границу,
и за границу прямо, можете себе представить, в Соеди-.
1«

ненные Штаты, и пишет оттуда, сударь мой, письмо
к государю красноречивейшее, какое только можете
вообразить... «Не подумай, государь, говорит, чтоб я и
того, и того, и того...» «Необходимость, говорит, была
причиною моего поступка, проливал кровь, не щадил
некоторым образом, жизни, и хлеба, как бы сказать, для
пропитания нет теперь у меня. Не наказуй, говорит моих
сотоварищей, потому что они невинны, ибо вовлечены,
так сказать, собственно мною. А окажи лучше
монаршую свою милость, чтобы впредь, т. е. если там
попадутся раненые, так чтобы, примером, за ними этакое,
можете себе представить, смотрение». Словом,
красноречиво необыкновенно. Ну, государь, понимаете, был,
так сказать, тронут. Действительно, его монаршему
сердцу было прискорбно, что человек, так сказать, был
доведен (до) последней крайности. Он дал немедленно
же повеление, чтобы больше не преследовать виновных,
а строжайшее предписание составить комитет,
исключительно с тем, чтобр заняться улучшением участи всех, т. е.
раненых, и вот это именно была причина, сударь мой,
что таким образом положено основание инвалидному
капиталу...»
Сравнение трех редакций «Повести...» показывает,
как шла работа Гоголя по приглушению социального ее
звучания и изменения образа героя. Гоголь так
характеризовал свою переработку: «Мне пришло на мысль,—
писал он цензору А. В. Никитенко, — может быть,
цензура устрашилась генералитета. Я переделал Копей-
кина, я выбросил все, даже министра, даже слово
«превосходительство». В Петербурге за отсутствием всех
остается только одна временная комиссия. Характер
Копейкина я вызначил сильнее, так что теперь ясно, что
ом сам причиной своих поступков, а не недостаток
сострадания в других. Начальник комиссии даже
поступает с ним очень хорошо» (12, 55).
«Все присутствующие изъявили желание узнать эту
историю.., и он начал так».
Хотя «Повесть о капитане Копейкине» представляет
отдельную новеллу, она тесно связана с содержанием
всей поэмы, является ее необходимым компонентом.
Обрамляющие мотивы сведены к описанию обстановки,
в которой рассказывает почтмейстер («Собравшись у
159

полицеймейстера...»), введен мотив, заставляющий
почтмейстера вспомнить аналогичный случай и рассказать
свою «Повесть...»: «Знаете ли, господа, кто это?..—
воскликнул неожиданно почтмейстер...», когда
чиновники высказывали всевозможные предложения о том,
кто такой был Чичиков.
«Повесть...» ведется от лица
почтмейстера-рассказчика, причем речь его приобретает особую
специфическую стилистическую окраску так называемого «сказа».
Особенности языка- почтмейстера не только
характеризуют его, но и усиливают политическую остроту
«Повести...». Речь рассказчика переполнена разными
присловьями, вводными словами, неожиданными
дополнениями, например, «сударь ты мой», «знаете»,
«понимаете», «можете себе представить» и т. п. Он искажает
и необычно произносит некоторые слова: «прешпект»,
«поведенц», «пулярка с финтерлеями», «фензерв», «рас-
супе-деликатес» и др. Особенностью его рассказа
являются предложения с составными сказуемыми и
пропущенными глагольными связками; «обед — щи, кусок
битой говядины» или «видит — заживаться нечего». Все
это придает большую живость языку и ярко
характеризует самого рассказчика. Отдельные выражения полны
юмора: «избенка мужичья: стеклушки в окнах полуто-
расаженные зеркала»; сравнения его неожиданны и
ярки: он сравнивает Петербург со сказочной Шехереза-
дой, Семирамидой, важных посетителей — с «Америкой
или Индией — раззолоченной фарфоровой вазой
этакой» и т. д. Но не все эти шуточки и словечки так
безобидны, как они кажутся на первый взгляд. Так,
рассказчик с жаром описывает гнев министра (в первой
редакции) и вдруг добавляет свое косноязычное
присловье «так сказать, в некотором роде». Получается:
«Можете себе представить, каков должен быть
рассерженный министр, так сказать, государственный человек,
в некотором роде...»
Описывается роскошь и богатство дома министра,
почтмейстер восторгается видом швейцара у дверей:
«Один швейцар уже смотрит генералиссимусом:
вызолоченная булава, в лице графская физиогномия, как
откормленный жирный мопс какой-нибудь...» И когда
вельможа входит в приемную «Ну... можете предстазить
себе: государственный человек! В лице, так сказать...
160

сообразно с званием... понимаете... с высоким чином...
такое и выражение, понимаете». И все слушатели
поняли, что у генерала, как и у швейцара-генералиссимуса
выражение, как у откормленного, жирного мопса.
Цензура выпустила и эту фразу из текста.
Форма сказа — одна из особенностей гоголевского
стиля. Предисловие к «Вечерам на хуторе близ Ди-
каньки» начинается с беседы пасечника Рудого Панька
с читателем: «У нас, мои любезные читатели...» Многие
из произведений Гоголя ведутся в форме дружеской
беседы с читателем, с постоянными к нему обращениями:
«Вам, верно, случалось...» («Сорочинская ярмарка»);
«Так вы хотите, чтобы я вам еще рассказал про деда»
(«Пропавшая грамота»); «Скучно на этом свете,
господа» («Повесть о том...»); «Мы назовем одним
департаментом...» («Шинель») и др. И вся поэма «Мертвые
души», как было отмечено выше, также ведется от лица
рассказчика-автора.
« — Капитан Копейкин, — сказал почтмейстер, уже
понюхавши табаку, — да ведь это, впрочем, если рас-
сказать, выйдет презанимательная для какого-нибудь
писателя в некотором роде целая поэма».
Гоголь называет «Повесть о капитане Копейкине»
«целой поэмой». Ее героем является раненый вовремя
войны 1812—1814 гг. русский офицер.
Гоголь понимал народный характер Отечественной
войны, разделяя взгляды Пушкина и Грибоедова,
Лермонтова и Белинского, Герцена и Огарева на войну
1812 г. и ее значение для России. Как все передовые
люди того времени, Гоголь видел в этой величественной
эпопее защиты родины момент наивысшего выражения
национального сознания народа, действенное выражение
его горячей любви к отчизне. Разоблачая и осмеивая
«мертвые души» — крепостников — земле- и душевла-
дельцев и продажную администрацию, Гоголь видел
положительных героев-дворян в «Суворовых, Чичаговых,
Мордвиновых, Орловых, Румянцевых», большей частью
военных. В военных подвигах с необычайной силой
раскрывались высокие душевные качества русских людей.
«Сущность жизни всякого народа есть великая
действительность,— писал Белинский, — в Тарасе Бульбе
эта сущность нашла свое полнейшее выражение.
6 Смирнова-Чикина Е. С,
161

В создании образа Тараса сказался трагический талант
Гоголя, его умение создавать великие характеры
прошлого России» (6t 661).
Героическое начало в образе капитана Копейкина
(первой редакции) соответствовало направлению
творчества Гоголя, обращенному в это время к работе над
второй редакцией «Тараса Бульбы», вышедшей в 1842 г.,
этой «поэмы, — по словам Белинского, — исполненной
трагической силы, трагического величия, блистающей
картинами великих характеров, великих страстей».
Отблеск этого трагизма в его слиянии с комизмом
отразился на образе капитана Копейкина первой редакции,
не представленной в цензуру. В нем задумал Гоголь
изобразить положительного героя своей поэмы
«Мертвые души», оправдать определение ее жанра, поэтому
и предваряет рассказчик-почтмейстер повесть о Копей-
кине словами: «...да ведь это, впрочем, если рассказать,
выйдет презанимательная для какого-нибудь писателя
в некотором роде целая поэма». Героический воин,
патриот, защитник родины, мужественно боровшийся за
свои права и превратившийся в разбойника-бунтаря —
таков должен был быть образ капитана Копейкина,
единственного положительного героя первой части
«Мертвых душ». Но цензура не пропустила его в свет,
чем и оправдала слова Белинского, что «многие, не
видя в сочинениях Гоголя и натуральной школы так
называемых «благородных лиц», а все плутов или
плутишек, приписывают это будто бы оскорбительному
понятию о России...» (12, 460—461). Отстраняя это
обвинение, Белинский указывает на большое количество на
Руси хороших людей и на невозможность литературе
«пользоваться этими хорошими людьми, представлять
их художественно, такими, как они есть на самом деле,
по той простой причине, что их тогда не пропустит
цензурная таможня». Цензура и не пропустила «Повесть
о капитане Копейкине».
«После кампании двенадцатого года...»
«Повесть о капитане Копейкине» —один из немногих
патриотических откликов Гоголя на великие события
Отечественной войны 1812 г., определившей
исторические судьбы России как великого государства,
утвердившей ее великое значение.
162

Декабрист И. Д. Якушкин, участник войны 1812 г.,
дал замечательную оценку сознательной патриотической
направленности защитников родины: «В рядах, даже
между солдатами не было уже бессмысленных
орудий,— писал он, — каждый чувствовал, что он призван
был содействовать в великом деле» 1. Боевой дух армии
был чрезвычайно высок: стремление освободить свою
родину от иностранных захватчиков овладело всеми —
от солдата до главнокомандующего. Командный состав
был на высоте сознания стоящих перед народом задач.
Мемуаристы единодушно утверждают героизм офицеров
и солдат. Годы исполнявшегося двадцатипятилетия
Отечественной войны 1812 г. были временем массового
появления мемуаров, очерков, художественных
произведений разных жанров. Такое грандиозное по своему
значению событие должно было найти и нашло
отражение в многочисленных произведениях русской
литературы в самых разнообразных сюжетах, образах,
темах.
В 1839 г. появилась «Бородинская годовщина»
В. А. Жуковского, «Письмо из Бородина от безрукого
к безногому инвалиду» генерала М. Д. Скобелева,
«Очерки Бородинского сражения» Ф. Глинки, — все
отмеченные в статьях Белинского в «Отечественных
записках», прочитанные Гоголем, испытавшим влияние их
патетического лиризма.
Образы офицеров, участников национальной войны
1812 г., представлены разнообразно в русской
литературе 1810—1830-х гг. XIX века. Вслед за В. А.
Жуковским, воспевшим героев-полководцев («Певец -во
стане русских воинов»), К. Н. Батюшковым, Д. В.
Давыдовым, рисовавшим образ офицера-партизана в своих
песнях и стихах, А. Бестужев-Марлинский, А.
Погорельский, М. Загоскин, А. Ф. Вельтман в повестях и
романах 30-х гг. рисовали образы офицеров. Гениальный
Лермонтов в «Бородине» рядом с «дядей» — солдатом-
артиллеристом— поставил образ героического
полковника— «слуги царю, отца солдатам». Бесчисленное
множество стихотворений теперь забытых поэтов изобра-
1 «Записки, статьи, письма декабриста И. Д. Якушкина». М,
Изд. АН СССР, 1951, стр.7.
6*
163

жало русского офицера, патриота, защитника родины,
в бою, в момент совершения подвига, героической
гибели или во время размышлений у костра, на
биваке, во время похода, после битвы. Но писатели
не показывали жизнь офицера или солдата-инвалида
после войны. Гоголь задумал средствами
юмористического рассказа показать живой
художественный тип, реальный образ офицера — безрукого
и безногого инвалида в условиях русской жизни
1830-х гг. и его горькую участь. Образ отставного
офицера, добивающегося «пенсиона», был выведен Гоголем
в первой редакции «Ревизора» (1836) в лице Раста-
ковского. Несчастный бедняк, глубокий старик, видимо,
суворов.ский офицер в течение 30 лет тщетно хлопочет
о государственном вспомоществовании. В окончательной
редакции «Ревизора» (1842) сцена с Растаковским,
просящим помощи у Хлестакова, была выпущена. Воз,-
никший в творческом воображении Гоголя замысел
показать русского офицера-инвалида воплотился в образе
капитана Копейкина.
«Под Красным ли или под Лейпцигом, только,
можете вообразить, ему оторвало руку и ногу».
Капитан Копейкин — кадровый офицер русской
армии. В скупых словах отмечает Гоголь его участие в
защите отечества. Он был тяжело ранен «под Красным
или под Лейпцигом», т. е. в.одном из сражений,
решавших судьбу России и Европы.
Битва под Красным — эпизод из героической
обороны Смоленска — произошла в начале -кампании,
2 августа старого стиля 1812 г. и была одним из
выдающихся по проявлению мужества и стойкости русских
войск сражений против численно превосходящего
неприятеля. Под Красным 27-я дивизия Неверовского
и корпус Николая Раевского героически сдерживали
бешеные атаки конницы Мюрата и наступление маршала
Нея, чтобы дать возможность соединиться основным
армиям Багратиона и Барклая де Толли, форсированными
маршами двигавшимися к Смоленску. В битве под
Красным русские, отступая, заставили французов дорого
платить за каждую пядь земли. Французы назвали это
отступление «львиным». Наши потери были огромны.
Лишь остатки дивизии Неверовского вошли в Смоленск.
164

Эти же войска героически защищали славный русский
город. Может быть, именно в этой битве под Красным
и был тяжело ранен капитан Копейкин, один из
мужественных защитников родины. А может быть, он уцелел
в этих боях, прошел через всю кампанию 1812—1813 гг.
и «ему оторвало руку и ногу» в знаменитом сражении
под Лейпцигом 4—6 октября 1813 г., сражении,
получившем название «битвы народов», так как в нем
бились союзные русская, австрийская, прусская армии
против французской. Это сражение решило кампанию
1813 г.: Наполеон был разбит и принужден
отступить на территорию Франции, следствием чего была
капитуляция Парижа 18—30 марта 1814 г. и
торжественное вступление союзных войск во главе с
Александром I во французскую столицу.
В прошлом Копейкина — слава русского оружия,
в настоящем — бедственное положение
офицера-инвалида в борьбе с отвратительными проявлениями
отечественного бюрократизма.
«...эдакой какой-нибудь, то есть, капитан Копейкин
и очутился вдруг в столице, которой подобной, так
сказать, нет в мире!»
По требованию цензуры образ героического офицера,
бунтаря-разбойника заменился образом наглого буяна,
«пролетной головы, привередливого как черт,
побывавшего и на гауптвахтах и под арестом», мечтающего
о «котлетах» и «суплетах», о волокитстве за «стройной,
как лебедь, англичанкой...» При переработке образ
Копейкина потерял свое социальное значение, его хлопоты
о пенсии превратились почти в комический анекдот,
а Гоголь все продолжал дорожить «эпизодом —
Копейкин». Что же осталось ценного в повести после
насильственного снижения образа героя? Замысел изобразить
Русь «в одной куче» ставил необходимость изобразить
Петербург как административный центр, единый с
губернатором, городничим, полицеймейстером города NN.
с чиновниками и помещиками. Должны были появиться
государственные люди, министр и в конце концов сам
царь — Александр I, конечно: ведь действие повести
перенесено во время сейчас же после Отечественной
войны. Показать царя и правительство Гоголь хотел как
„чуждых народу, оторванных от него; но и эту часть
1G5

«Повести...» пришлось переработать. Образ царя исчез;
«государственный человек», «министр» первой редакции
снизился в чине, потерял черты определенности —
«вельможа», далее «генерал» и, наконец, стал
называться просто «начальником». Его нравственные
качества: бюрократизм, бессердечие, произвол, самодурство
заменяются чертами отзывчивости, человеческого
отношения (дает собственные деньги капитану!) и
справедливого гнева против неистового Копейкина.
Тема обличения правительственной верхушки также
пропала из «Повести...»: «генералов и все выбросил»,—
писал Гоголь Н. Я. Прокоповичу 9 апреля 1842 г. (12у
53). Осталась картина большого города, столицы, с
типичными социальными контрастами нищего дна и
богатой верхушки. Весь рассказ почтмейстера о пребывании
Копейкина в Петербурге построен на
противопоставлении «сказочной Шехерезады» — столицы, где на улице
«нос твой так и слышит, что пахнет тысячами», где
«ногой, так сказать, попираешь капиталы», бедняку
капитану, у которого «весь ассигнационный банк, понимаете,
состоит из каких-нибудь десяти синюх да серебра
мелочь» (синюха — синенькая пятирублевая ассигнация,
при счете на серебро — очень незначительная сумма,
1 рубль 25 копеек).
Гоголь противопоставляет беззаботную и роскошную
жизнь обеспеченных верхов голодному существованию
бедняков. Для Копейкина — заплатить за бритье
«составит, в некотором роде, счет», а у начальника
«избенка, понимаете, мужичья: стеклушки в окнах,
можете себе представить, полуторасаженные зеркала...
драгоценные марморы на стенах... словом: лаки на всем
такие... в некотором роде ума помрачение...». В
ресторане «повар-француз этакий с открытой физиогном.ией,
белье на нем голландское... работает фензерв
какой-нибудь, этакий, котлетки с трюфелями, словом, рассупе-
деликатес», а Копейкину подносят «горькое блюдо, под
названием завтра». Одним — роскошный обед, а капитан
Копейкин — «в лавочке возьмет какую-нибудь селедку
или огурец соленый да хлеба на два гроша, словом —
голодает бедняга...»
Вынужденный смягчить свою «Повесть...», Гоголь
все-таки сохранил картины Петербурга, чем докончил
изображение всей Руси, «не поправляя и не прикраши-
166

вая» ее (Белинский), а показывая так, как «она есть'
на самом деле».
По страницам первого тома разбросаны отдельные
силуэты жителей Петербурга: «тоненьких» чиновников
(гл. I), чиновников-взяточников, «сестры» Коробочки —
«аристократической дамы» высшего петербургского
общества (гл. IV), Собакевича, понюхавшего просвещения
в Петербурге (гл. V), дам города NN, подобных
петербургским (гл. VIII), и др. Дополненные изображением
Петербурга, картины официальной России давали
читателям материал для размышлений о неправде
общественного строя, показанного Гоголем в деревне,
губернском городе, Москве и в столице государства —
Петербурге. «Вся Русь в разнообразной куче» явилась перед
читателем.
«Так, понимаете, и слухи о капитане Копейкине
канули в реку забвения, в какую-нибудь эдакую Лету, как
называют поэты».
В греческой мифологии Лета — река забвения
в Аиде, подземном царстве; души умерших по прибытии
в подземное царство пили из нее воду и забывали всю
свою прошлую жизнь. Название реки стало символом
забвения; возникшее отсюда выражение «кануть в Лету»
употребляется в значении навсегда исчезнуть, быть
забытым. Ср. у Пушкина в «Евгении Онегине» (гл. 6,
строфа 22):
И память юного поэта
Поглотит медленная Лета,
Забудет мир меня...
«Раздалось там и там: «ту, ту», и наконец, — г«-
шина настала страшная. Вельможа входит...»
Вся история капитана Копейкина, его хлопоты в
Петербурге показывают, с какой точностью и верностью
до малейших деталей изобразил Гоголь его пребывание
в петербургских присутственных местах. Герцен
рассказывает о происшествии на приеме у шефа жандармов
графа А. X. Бенкендорфа с просителем-офицером.
В приемной, пишет Герцен, было человек пять-шесть
просителей, среди них «стоял высокий, несколько
согнувшийся старик, лет семидесяти, плешивый и
пожелтевший, в темно-зеленой военной шинели, с рядом медалей
167

и крестов на груди. Ом время от времени вздыхал,
качал головой и шептал что-то себе под нос». Наконец
вошел Бенкендорф и стал обходить просителей. «Когда
Бенкендорф подошел к старику с медалями, тот стал
па колени и вымолвил:
— Ваше сиятельство, взойдите в мое положение.
— Что за мерзость! — закричал граф. — Вы позорите
ваши медали.
И, полный благородного негодования, он прошел
мимо, не взяв его просьбы. Старик тихо поднялся, его
стеклянный взгляд выражал ужас и помешательство,
нижняя губа дрожала, он что-то шептал. Как эти люди
бесчеловечны, когда на них приходит каприз быть
человечными!»— добавил Герцен в заключение (9, 64).
«А фельдъегерь уже там, понимаете, и стоит:
трехаршинный мужичина какой-нибудь, ручища у него, можете
вообразить, самой натурой устроена для ямщиков,—-
словом, дантист эдакой».
Для быстрой, курьерской езды по приказанию
начальства было необходимо исключительное здоровье:
дороги были ужасные, и проехать 1000—2000, даже 500
верст было необыкновенно трудно. Фельдъегерей,
курьеров, выбирали из людей богатырского здоровья.
Быстрота езды зависела от ямщика: чтобы он гнал
лошадей, фельдъегери били ямщиков нещадно по голове, по
лицу, выбивали зубы. Отсюда произошло презрительное
прозвище людей, отличавшихся кулачной расправой
с подчиненными — «дантисты», т. е. выбивающие зубы.
Таких «дантистов» в старое время было очень много.
В этой же «Повести...» рассказывается о «мужике»,
который, увидя офицера в мундире, соображает, что
неисполнение его требования «пахнет, черт возьми,
оплеухой».
«...появилась в рязанских лесах шайка
разбойников...»
Потерпев поражение в смелой атаке на министра,
капитан «находит средства помочь себе». Он «набирает
банду целую» из беглых солдат и начинает действовать
в рязанских лесах. Картина грабежа казны, сражений
между разбойниками и командами, посланными
изловить их, соответствовала действительности, О разбой-
168

ничьих шайках из бывших и беглых солдат, о
восстаниях крестьян, обученных солдатами военному строю,
об атаманах и главарях из бывших офицеров,
семинаристов, беспоместных дворян доносил царю шеф
жандармов Бенкендорф именно в 30-х г., как доносил он
и о сражениях между восставшими крестьянами и
посланными на усмирение войсками1.
В изображении протеста даже в такой
исключительно, казалось бы, преданной «престолу»
общественной группе, какой являлось в массе своей офицерство,
Гоголь не был одинок. В «разбойничьем» романе
«Дубровский» Пушкин следовал той же действительности
30-х г., что и Гоголь в эпизоде с Копейкиным. Явление
«благородного разбойничества» отмечалось не раз как
одно из выражений протеста в эпоху диктатуры
феодалов-крепостников в экономически отсталых странах, где
не было сильной буржуазии и готового к борьбе
пролетариата, способного противостоять деспотизму. В этих
условиях бунтарски настроенные люди легко могут
считать разбойничьи шайки единственной формой
протеста против общества и государства.
При создании образа Копейкина и даже при выборе
его фамилии Гоголь пользовался традициями народного
песенного творчества, знатоком и собирателем
произведений которого он был. Фамилия Копейкина, некоторые
детали его социальной биографии были подсказаны
Гоголю разбойничьими песнями, записанными П. В.
Киреевским в Орловской губернии. Издатель этих песен
П. Бессонов сообщил, что Гоголь знал их и на вечере
у Д. Н. Свербеева передавал их содержание,
характерное своей социальной тематикой для фольклора
крепостной эпохи. Приводим одну из песен о разбойнике
Копейкине:
На славном острове на Стрнжове...
Собирался вор Копейкин-сын
Со своим прибором со любимым, —
Со своим со шурином со Грибовым,
Со названным своим братом с Соколовым.
Он со вечера вор Копейкин спать рано ложился.
Ко полуночи доброй молодец от сна пробудился,
Со травыньки студеной росой умывался,
1 См.: «Крестьянское движение 1827—1869 годов», вып. 1. М.#
Соцэкгнз, 1931, стр. 57—58.
169

Полкафтаньицом он — полою правою утирался,
Московским чудотворцам сам богу молился,
На все ли четыре стороны поклонился;
«Вы здорово ли, мои братцы, спали-почивали?
Одному-то мне, доброму молодцу, ночка не спалася,
Не спалась мне темна ноченька, — во сне много виделось;
Будто я ли, доброй молодец, гулял по край моря,
Я левою ногою в море оступился,
Правою рукою за древо схватился,
За то ли дерево — за крушину.
Спасибо тебе, скорпкое дерево, крушина,
Что Меня ли ты, доброго молодца, удержала.
В другом варианте этой песни рассказывается о
роспуске Копейкиным разбойников:
У крушинушки вершинушка отломилась,
Будто буйная моя головушка в море свалилась.
Ну, братцы-товарищи, ступай, кто куда знает!
«Предлежащие образы чрезвычайно любопытны еще
в том отношении, — писал издатель этих песен П. А.
Бессонов,— что вместе с преданиями, их окружающими,
породили под пером Гоголя знаменитый рассказ о
проделках необыкновенного Копейкина в «Мертвых
душах»; герой является там без ноги именно оттого, что
по песням оступился ногою (то левою, то правою)
и повредил ее... (мы помним лично слышанные живые
рассказы Гоголя на вечере у Дм. М. С[вербеева]» К
Сознательная связь имени Копейкина с героем
разбойничьих песен видна из слов Гоголя о цензурном
запрещении: «Если имя Копейкина их (цензоров —
Е. С.-Ч.) остановит, то я готов его назвать Пяткиным
и чем ни попало. Впрочем, имя Копейкина везде в
других местах оставила цензура» (/2, 55—56).
Так и осталось имя разбойника в тексте поэмы
Гоголя 2.
1 «Песни, собранные П. В. Киреевским». Под ред. П. А.
Бессонова, вып. 10. М., 1872, стр. 105 (песни 105—107).
2 Сопоставление героя гоголевской «Повести...» капитана
Копейкина с героем народных песен было сделано мною впервые
в 1934 г. в книге «Комментарий к поэме Н. В. Гоголя «Мертвые
души» (М., «Мир», 1934, стр. 87—88). В 1959 г. это сопоставление
повторил Н. Л. Степанов в статье «Гоголевская «Повесть о
капитане Копейкине» и ее источники» («Известия АН СССР», отделение
литературы и языка, т. XVIII, вып. I, 1959, стр. 40—43).
170

«Из числа многих в своем роде сметливых
предположений было наконец одно — странно даже и сказать,
что не есть ли Чичиков переодетый Наполеон...»
Невероятное предположение жителей города, что
Чичиков — переодетый Наполеон, является одним из
приемов комического изображения жизни путем
доведения до абсурда своей алогичностью и неожиданностью
сопоставления, вызывающего смех. Комические детали
играют значительную роль в создании картины жизни
губернского города. Действительно, почти полное
отсутствие газет, малое число журналов, которым было
разрешено помещать статьи на политические темы,
приводили к необходимости жить слухами, разговорами,
устными передачами каких-то неопределенных сведений
и известий. Наполеон Бонапарт давно, в 1821 г., умер,
в середине 1830-х гг. вступил на общественную арену
племянник знаменитого императора, будущий глава
Франции Наполеон III. Весьма вероятно, что в
«городской толковне», в «сметливом предположении» о
Наполеоне и Чичикове смешались эти два Наполеона, чем
и воспользовался Гоголь, чтобы показать путаницу и
неразбериху, царившую в головах провинциальных
обывателей.
В литературоведении еще со времен работ Н. А. Кот-
ляревского (1908) и В. В. Данилова (1923) продолжает
бытовать утверждение, что по упоминанию о Наполеоне
можно определить время действия поэмы как 1810-е или
1820-е гг., хотя это предположение опровергается всеми
другими историческими событиями, упоминаемыми
в тексте «Мертвых душ» (см. комментарии к главе XI).
«...он (прокурор с густыми бровями), пришедши до-
мой, стал думать, думать и вдруг, как говорится, ни
с того, ни с другого умер...»
Должность прокурора была основана в России
Петром I (1711) для надзора и контроля за работой
учреждений, главным образом судебных, и защиты
интересов казны, т. е. государства. Петр называл
прокуроров «оком государя». Претерпев ряд изменений,
должность прокурора в гоголевские времена сохранила
основную свою задачу — наблюдение за
правильным применением законов всеми присутственными
местами, как судебными, так и административными
171

(главным образом полицией), а также охрана
интересов государства. В помощь прокурору давались
стряпчие (Собакевич говорит о стряпчем Золотухе,
вершившем все дела вместо прокурора). Деятельность
прокурора сводилась к представлению заключений по делам,
которые он должен был просматривать, делая пометку
«читал», или не пропускал их, донося начальству о
замеченных злоупотреблениях. Гоголь изучал обязанности,
деятельность и должностные преступления прокуроров.
Он сделал большую выписку об обязанностях
прокурора и о «взятках прокурора» (7, 353—354).
Прокурор в «Мертвых душах» ничего не делал, на всех
постановлениях подписывал «чел» (т. е. прочел),
предоставляя все решения стряпчему, «первейшему хапуге в мире».
Хотя Гоголь и говорит, что все толки, мнения и слухи
о продаже «мертвых душ» подействовали на бедного
прокурора «неизвестно по какой причине», но из
сказанного видно, что он отвечал за все происшедшие в
губернии незаконные дела. Сознание этой
ответственности и страх наказания за попустительство и привели его
к смерти. Что он знал й поощрял деятельность хапуги-
стряпчего, говорит описание внешности прокурора сего
«несколько подмигивавшим левым глазом, который
будто бы говорил: «пойдем, брат, в другую комнату,
там я тебе что-то скажу» (гл. I).
Когда его «прихватило параличом», то все «увидели,
что прокурор был одно бездушное тело». Гоголь
подчеркивает, что прокурор и при жизни был «мертвой
душой», потому что только после смерти «узнали, что
у покойника была, точно, душа, хотя он, по скромности
своей, никогда ее не показывал». Рассказ о смерти
прокурора с густыми бровями сопровождается некрологом,
ставящим вопрос о смысле его жизни: «зачем он умер,
или зачем жил, об этом один бог ведает».
Чичиков, робко подглядывая из брички за
похоронами прокурора, сопроводил его гроб произнесенными
от души словами: «Вот, прокурор! жил, жил, а потом
и умер! И вот напечатают в газетах, что скончался,
к прискорбию подчиненных и всего человечества,
почтенный гражданин, редкий отец, примерный супруг... а ведь
если разобрать хорошенько дело, то, на поверку, у тебя
всего только и были, что густые брови». Эта
насмешливая эпитафия прокурору, видимо, припомнилась
172

Н. А. Некрасову при создании аналогичного некролога
важному петербургскому чиновнику, ничего не
делавшему для крестьян, стон которых раздается по всей
русской земле:
Привезут к нам останки твои,
Чтоб почтить похоронною тризною,
И сойдешь ты в могилу... герой,
Втихомолку проклятый отчизною,
Возвеличенный громкой хвалой!
(«Размышления у парадного подъезда»)
«Какие искривленные, глухие, узкие, непроходимые,
заносящие далеко в сторону дороги избирало
человечество, стремясь достигнуть вечной истины...»
Это лирическое отступление о «всемирной летописи
человечества», о заблуждениях и поисках дороги
к истине принадлежит к немногочисленным проявлениям
консервативно-христианского мышления, овладевшего
Гоголем ко времени создания последней редакции
«Мертвых душ». Оно впервые появилось в рукописи,
начатой в 1840 г. и оконченной в начале 1841 г., и
несколько раз стилистически перерабатывалось, причем
Гоголь не изменял основной мысли, добиваясь только ее
лучшего выражения и поэтичности языка.
Но высокая патетика тона, торжественная лексика
библеизмов и славянизмов («храмина», «чертоги»,
«нисходивший с небес смысл», «пронзительный перст»
и т. д.) вместе с художественной образностью картины
«озаренного солнцем и освещенного всю ночь огнями»
широкого и роскошного пути и «искривленных, глухих,
узких... дорог», по которым брело заблуждающееся
человечество, давали возможность широчайшего
обобщения в понимании всей мировой истории, «летописи
человечества».
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
«Русь! Русь! Вижу тебя, из моего чудного
прекрасного далека тебя вижу...»
Почти весь первый том «Мертвых душ» Гоголь
писал за границей, среди прекрасной природы Швейцарии
и Италии, среди шумной жизни Парижа. Оттуда он еще
яснее видел Россию с ее тяжелой и грустной жизнью.
173

Мысли о России возбуждали эмоциональное волнение
Гоголя и выливались в лирических отступлениях.
Гоголь высоко ценил способность писателя к лиризму,
видя в нем необходимое качество поэтического таланта.
Родник лиризма Гоголь видел не в «нежных», а в
«густых и крепких струнах... русской природы» и
определял «высшее состояние лиризма» как «твердый взлет
в свете разума, верховное торжество духовной
трезвости». Таким образом, для Гоголя в лирическом
отступлении была важна прежде всего мысль, идея, а не
чувство, как это принималось поэтикой прошлых
направлений, определявшей лиризм как выражение чувств,
доходящих до восторга. Гоголевское понимание
«строгого лиризма» было новым в художественной
литературе. Лирический призыв писателя должен касаться
разнообразных сторон жизни: «много, много предметов
для лирического поэта» видел Гоголь, для поэта,
который возлюбит спасение земли своей и отдаст себя на
служение родине. Лирическая поэзия «есть чистая
личность самого поэта и чистая правда», в ней «отчет
ощущений самого поэта», который повсюду высказывает
«личные тайны... собственной души» (<5, 250). Эти тайны
души автора служат содержанием лирических
отступлений «Мертвых душ», овеянных «вьюгой вдохновения».
Написанное к началу 1841 г. лирическое обращение
к России раскрывает идею гражданского долга
писателя перед родиной. Чтобы создать особый язык
заключительных страниц первого тома, Гоголь долго «бился»,
провел сложную работу, которая показывает, что
изменения лексики и грамматического строя были связаны
с изменениями идейного содержания отступления.
Первая редакция обращения к России: «Русь! Русь!
вижу тебя...» — была такова: «Эх, ты, Русь моя... моя
забубённая, разгульная, распривольная, расчудесная,
расцелуй тебя бог, святая земля! Как не родиться в тебе
беспредельной мысли, когда ты сама без конца? На
твоем ли на широком просторе не развернуться? Уж
здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где
пройтись ему? Где же развернулось столько божьего свету?
Бездонная моя, глубина и ширина ты моя! Что же
движет, что говорит во мне неслыханными речами, когда
вонзаю очи в эти недвижимые, непоколебимые моря,
в эти потерявшие конец степи?
174

У!... как грозно и мощно объемлет меня величавое
пространство! какая широкая сила и замашка
заключилась во мне! Как несут меня могучие мысли! Силы
святые! в какую даль, в какую сверкающую,
незнакомую земле даль? Что же я? — Эх, Русь!» (5, 548).
В этом тексте сильна песенная фразеология —
риторические восклицания — «Эх, ты, Русь моя...», «Эх,
Русь!» Согласно с фольклорной традицией Гоголь
строит речь с повторением приставок и предлогов:
«разгульная, распривольная, расчудесная, расцелуй, или:
«беспредельно... без конца, бездонная». Патетический
тон ~ поддерживают церковнославязнимы «вонзаю очи»,
«силы святые», «бог», «божий свет» и др. С ними
контрастируют просторечные выражения «разгульная»,
«забубённая», «расцелуй», «замашка» и др.
Этот неслаженный язык не удовлетворил Гоголя. Он
удалил просторечия, часть песенных присловий,
добавил описание песни, как выражения силы и поэзии
народа, как голоса России. Число славянизмов и
старинных слов увеличилось, появились «венчанные дерзкими
дивами искусства», «..'.осенило грозное облако, тяжелое
грядущими дождями», «ничто не обольстит и не
очарует взора» и, наконец, церковно-библеизм «что
пророчит сей необъятный простор». Наряду с усилением
торжественности языка Гоголь вводит два слова из
международного словарного фонда — «арки» и «миллионы».
В сочетании «несметные миллионы» Гоголь к
иностранному «миллионы» присоединил коренное русское слово
«несметные», постоянный эпитет к понятию множества:
несметная сила, несметное войско.
Восклицания и вопросы первоначального текста
приобрели значение обращения и вопросов автора к России
и потеряли в какой-то мере свое риторическое значение.
Изменилось содержание отступления — от хвалебного,
неопределенного содержания дифирамба Руси Гоголь
перешел к проблеме долга писателя-гражданина. Для
выражения этой идеи Гоголь создал особый язык,
орудие экспрессивного и повышенно эмоционального
воздействия на читателя К
1 В печатный текст Гоголь внес некоторые поправки и усилил
черты реального пейзажа итальянского города: вместо «тысячами
растений» появились «темные арки, спутанные виноградными
сучьями, плющами и несметными миллионами диких роз».
175

«Русь! Чего же ты хочешь от меня? Какая
непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты так,
и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня пол-
ные ожидания очи?..»
Обращение к Руси было выражением сильнейшего,
действенного патриотизма Гоголя, полного волнующей
силы глубокого чувства. Он писал, что при одном имени
«Россия» «как-то вдруг просветляется взгляд у нашего
русского поэта, раздвигается дальше его кругозор, все
становится у него шире, и он сам как бы облекается
величием, становясь превыше обыкновенного человека.
Это что-то более, нежели обыкновенная любовь к
отечеству» (5, 250). Высокое патриотическое признание
общественной роли литературы и долга писателя, в основе
близкое к взглядам Белинского, заставляло Гоголя
ставить вопрос о значении собственного творчества для
народа. Вопрос «Русь! чего же ты хочешь от меня?» не
был риторическим приемом художественного стиля, он
вызван общей идеей «Мертвых душ», как произведения
писателя, сказавшего горькую правду о жизни народа
для его же пользы. Призыв к современникам стать
«богатырями» и отдать себя служению России звучал
в «Думе» Лермонтова, в статьях Белинского, в романах
Гончарова, стихотворениях Огарева, размышлениях
Герцена. В России, писал впоследствии Гоголь, «всякое
звание и место требуют богатырства» (5, 250).
Содержание этого призыва обратило внимание критиков
правого лагеря. Так, Н. Полевой иронически «осмелился»
ответить автору от имени России: «Милостивый
государь! Вы слишком много о себе думаете, ваше
самолюбие даже забавно... Оставьте в покое вашу «вьюгу
вдохновения», поучитесь русскому языку да рассказывайте
нам прежние ваши сказочки об Иване Ивановиче, о
коляске, о носе, и не пишите ни такой галиматьи, как ваш
«Рим», ни такой чепухи, как ваши «Мертвые души»!
Впрочем, воля ваша»1.
Через несколько лет Н. Г. Чернышевский признал
закономерность обращения Гоголя к России. Он назвал
Гоголя «без всякого сравнения величайшим из русских
писателей по значению. По нашему мнению, он имеет
полное право сказать слова, безмерная гордость кото-
1 «Русский вестник», 1842, кн. VI, стр. 57.
176

рых смутила в свое время самых жарких его
поклонников и которых неловкость понятна и нам: «Русь! чего
ты хочешь от меня?» Он имел полное право сказать
это... Давно уже не было в мире писателя, который был
бы так важен для своего народа, как Гоголь для
России» (3, 11).
Сознание огромной ответственности за свой
писательский труд поддерживалось в Гоголе высокими
оценками Белинского его произведений, намерением
показать в «Мертвых душах» «пути и дороги» для всего
народа в стремлении вперед.
<г— Держи, держи, дурак!—кричал Чичиков Сели*
фану.
— Вот я тебя палашом! — кричал скакавший
навстречу фельдъегерь с усами в аршин».
Палаш — прямая, тяжелая сабля.
В очищенное от грубых просторечных выражений
лирическое отступление «Русь» врывается низменная речь
Чичикова и брань фельдъегеря: «Не видишь, леший
дери твою душу: казенный экипаж!»
Такое смешение языковых стилей усиливает
патетическое звучание лирических отступлений резким
контрастом выражений и смыслового содержания. К этой
бытовой сценке примыкает эмоциональное
размышление автора о дороге.
«Какое странное, и манящее, и несущее, и чудесное
в слове: дорога!»
Гоголь любил дорогу, дальние поездки, быструю
езду, смену впечатлений. Одно из чарующих лирических
отступлений посвятил Гоголь дороге. Много
путешествовал Гоголь на пароходах, поездах, лошадях, «на
перекладных» ямских тройках и в дилижансах. Видел
он Западную Европу, Малую Азию, был проездом в
Греции и Турции, много ездил по России.
Дорога, успокоительно действуя на Гоголя,
пробуждала его творческие силы, была потребностью
художника, давая ему необходимые впечатления, настраивая
на высокопоэтический лад. «Голове моей и мыслям
лучше в дороге... Сердце мое слышит, что бог мне
поможет совершить в дороге все то, для чего орудия и
177

силы во мне доселе созревали», — писал Гоголь о
значении дороги для его творчества (13, 84).
Образ «дороги», включая и автобиографические
черты, отраженные в этом отступлении, был тесно
связан с общей идеей поэмы, служил символом движения,
символом жизни человека, нравственного
совершенствования, символом жизни человека, находящегося
«покамест на дороге и на станции, а не дома». В X главе
Гоголь показал «всемирную летопись человечества»,
постоянные отклонения от «прямого пути», поиски его,
«озаренного солнцем и освещенного всю ночь огнями»,
сопровождаемые неизменным вопросом: «где выход? где
дорога?»
Отступление о дороге связано также с образом
Чичикова, находящегося в дороге, блуждающего по глухим
закоулкам жизни в погоне за низменной целью
обогащения. По замыслу Гоголя, Чичиков, не сознавая
этого, уже движется по пути к прямой дороге жизни.
Поэтому образом дороги, движения («кони мчатся»)
предваряется биография Чичикова, героя поэмы,
пробуждение каждого отдельного человека и всей великой
России к новой прекрасной жизни, о чем постоянно
мечталось Гоголю. Текст отступления представляет
сложный языковой сплав. В нем наряду с
церковнославянизмами («небесные силы», «боже», «погибающий», «крест
сельской церкви» и т. д.) встречаются слова
иностранного происхождения: «аппетит», «цифра», «поэтические
грезы», а рядом идут и обыденные, просторечные
выражения: «тесней и уютней прижмешься», «сап»,
«храпишь», «один-одинешенек», «брезжит огонек» и др.
Конкретность, реалистичность и точность в описании
дороги продолжают пушкинские традиции чистоты и
безыскусственности. Таковы поэтически-простые
выражения: «ясный день», «осенние листья», «холодный
воздух»... «Кони мчатся»... «Пять станций убежало
назад, луна; неведомый город»... Эта простая. речь
осложняется восторженными лирическими
восклицаниями, передающими личные ощущения автора: ведь это
он рассказывает читателю о своей любви к дороге:
«Какой славный холод! Какой чудный, вновь
обнимающий тебя сон!» Включение этих восклицаний придает
характер своеобразия и новизны складу речи
отступления о дороге.
178

Своеобразной чертой является введение размеренной
речи, представляющей контаминацию стихотворных
размеров. Например, «какое странное и манящее и несущее
в слове дорога» — соединение ямбов и дактилей; или
строки «Боже! Как ты хороша, подчас далекая, далекая
дорога! Сколько раз, как погибающий и тонущий, я
хватался за тебя, и ты всякий раз меня великодушно
выносила и спасала» — представляют почти правильную
хореическую прозу. Эта гармонизация текста усиливает
художественное и эмоциональное воздействие
отступления. А. И. Герцен писал о русском пейзаже у Гоголя:
«Перечитывание этих строк задушило меня какой-то
безысходной грустью, эта степь — Русь так живо
представилась мне, современный вопрос так болезненно
повторялся, что я готов был рыдать. Долог сон, тяжел.
За что мы рано проснулись — спать бы себе, как все
около. — Довольно!» *(2, 276).
<гЯо... может быть, в сей же самой повести почуются
иные, еще доселе небранные струны, предстанет
несметное богатство русского духа, пройдет муж, одарен-
ный божескими доблестями, или чудная русская девица,
какой не сыскать нигде в мире, со всей дивной красотой
женской души, вся из великодушного стремления и
самоотвержения».
Воззрения Гоголя, выраженные им в первом томе
«Мертвых душ», были прогрессивны и часто стихийно
близки к взглядам Белинского и Герцена. Н. Г.
Чернышевский видел в «Мертвых душах» «великость значения
Гоголя для нашего общества и литературы. Он
пробудил в нас сознание о нас самих — вот его истинная
заслуга...» (3, 20).
Гоголь стремился отразить в поэме подлинно
народное, демократическое крестьянское отношение к
социальному порядку России, отношение, порожденное
патриархальной русской деревней. Он беспощадно критиковал
дворянскую и правительственную эксплуатацию
крестьян, обличал комедию государственного управления,
вскрывал глубину противоречий между крестьянством
и правительством, между ростом богатства и ростом
нищеты, мучений народных масс. На политическая
аморфность воззрений Гоголя вела его к поискам
выхода в религии, проповеди смирения перед властью и
179

примирения с общественным строем. Эти черты
идеологии и толкнули Гоголя к мистике и дворянско-поме-
щичьим идиллиям в его книге «Выбранные места из
переписки с друзьями» и во втором томе «Мертвых душ»,
в главах, сохранившихся от уничтожения в 1845 г.
Некоторые признаки перехода Гоголя на
реакционные позиции сказались и в первом томе поэмы.
Белинский сразу почувствовал «некоторые начала воззрения,
которые довольно неприятно промелькивают в
«Мертвых душах». Он отметил некоторые резкие места,
например в конце V главы, «где автор слишком легко
судит о национальности чуждых племен и не слишком
скромно предается мечтам о превосходстве славянского
племени над ними» (6, 222).
Поразило Белинского и обещание Гоголя изобразить
«мужей и дев неслыханных, каких еще не было в мире...»,
которое говорило об отходе писателя от критического
направления его литературной деятельности.
«А добродетельный человек все-таки не взят в герои,
И можно даже сказать, почему не взят. Потому что
пора, наконец, дать отдых бедному добродетельному
человеку, потому что праздно вращается на устах
слово: «добродетельный человек...»
«Мертвые души», по словам Гоголя, представляют
«разнообразную кучу: вся Русь явится» в них. Поэтому
и одно из важных явлений русской литературной
жизни — борьба художественных направлений —
отразилось в поэме. Гоголь, как и Пушкин, как и Белинский,
боролся за торжество реализма в искусстве,
следовательно, выступал против устарелых направлений.
Борьба эта отразилась и в критических статьях Гоголя
в пушкинском «Современнике», и в его художественных
произведениях. Белинский в статье «Русская
литература в 1843 году», написанной после появления
«Мертвых душ», писал: «Гоголь убил два ложных
направления в русской литературе: натянутый, на ходулях
стоящий идеализм, махающий мечом картонным, подобно
разрумяненному актеру, и потом — сатирический
дидактизм» (7, 81). До Гоголя, по словам Белинского,
в русской беллетристике преобладали или «герои
добродетели», или «чудовища злодейства», появились
сатирические романы, в которых «уже самые имена дей-
180

ствующих лиц — Правосудовы, Беспристр'астовы, Беско-
рыстииы, Миловидины, Правдолюбозы и т. п. —
обнаруживали нравственную мысль сочинителя», романы,
в которых были изображены картонные куклы с
надписями на лбу: «Гонимая добродетель, Несчастная
любовь, Идеальная дева» и т. п. Гоголь именно эту
беллетристику, «забаву праздного безделья», имел в виду,
отталкивался от нее, выражая переломный момент
в общественном сознании. Белинский в художественном
реализме Гоголя видел «великую заслугу» автора
«Мертвых душ», которого называл основателем
натуральной школы. В статье «Взгляд на русскую
литературу 1847 года», подчеркивая победу реализма над
другими литературными направлениями, он писал: «На
сцене литературы теперь только его (Гоголя — Е. С.-Ч.)
школа» (10, 296).
«...лицемерно призывают добродетельного чело-
века...»
Эти слова, как и заявление, что «праздно вращается
на устах слово: «добродетельный человек» — говорят
уже не о литературе, а о жизни, где фарисейство
социального уклада, лицемерие правящих классов
прикрывалось словами «добродетельный человек». К. И.
Чуковский выяснил значение употребления слов
«добродетельный человек» в эпоху Николая I. Он пишет:
«В бюрократических, военных и придворных кругах того
времени слову «добродетель» был придан фальшивый,
елейный, святошеский смысл. Там оно имело
значительный вес, так как служило тогда официальным
прикрытием розог, зуботычин, шпицрутенов, каторжных
тюрем, поголовного рабства. Крепостничество
пользовалось им как своею лучшей ширмою. Чичиков еще
семилетним Павлушей, всесторонне обучаясь науке
грабительства, наряду с нею усваивал пропись: «Носи
добродетель в сердце!» {
Гоголь в «Мертвых душах» начал разоблачение
этого слова, входящего в систему правительственного
лицемерия. «Прославление добродетели входило
в идеологический арсенал николаевской кнутобойной
1 К. И. Чуковский. Гоголь и Некрасов. М., Гослитиздат,
1952, стр. 27,
181

монархии наравне с пресловутой казенной триадой:
«православие, самодержавие, народность» 1.
Писатель отметил особенный смысл разговоров
о добродетели в устах чиновников. Еще городничий
в «Ревизоре» заявлял о своей религиозности и
добродетели: «Перед добродетелью все прах и суета». И
Чичиков о добродетели рассуждал очень хорошо, даже со
слезами на глазах. Реакционер Ф. Булгарин с пеной
у рта в каждом своем романе доказывал неизбежность
торжества добродетели.
Такое ходячее понимание слов «добродетельный
человек» заставило Гоголя отказаться «взять в герои
добродетельного человека», т. е. изобразить того же
Чичикова с положительным к нему отношением, не
разоблачать его.
«Итак, припряжем подлеца!»
«Чтобы тип вышел определенен, надо, чтобы
отношения автора к нему были ясны»2, — говорил Л. Н.
Толстой. Отношение Гоголя к герою первого тома, подлецу-
приобретателю, было очень ясное, и тип Чичикова
вышел определенен, породил выражение «чичиковщина»,
получил многообразное и широкое применение.
Чичиковыми кишела жизнь того времени. Отбирая характерные
черты этого типа, автор основывался на отношении
к «подлецам» людей передового лагеря. Таково было
презрительное отношение к Молчалину со стороны
Грибоедова, к чиновникам — персонажам замечательной
комедии В. В. Капниста «Ябеда» — со стороны ее автора
и т. д. Новаторством Гоголя было соединение
чиновничьей карьеры Чичикова с его приобретательством
средствами хитроумной спекуляции.
Кроме литературных традиций у Гоголя был
собственный опыт — его разочарование в патриотических
мечтах принести пользу «отечеству для счастья
граждан», стать «гражданином земли своей», отдав себя
государственной службе (10, 647). Неудачу в службе
испытывали литературные и жизненные герои: Чацкий,
Рудин, Бельтов, Герцен, Пушкин — все они пытались
1 К. И. Чуковский. Гоголь и Некрасов. М., Гослитиздат,
1952, стр. 27.
2 «Литературное наследство^ т. 69. M.t Изд. АН CCCPj 1961,
стр. 62.
182

«служить делу, а не лицам», и все отказались от этого
способа применения своих сил.
Приехав в Петербург, Гоголь прослужил очень
недолго, убедившись, что служба состоит в том, чтобы «не
отходить от стола и переписывать старые бредни и
глупости господ столоначальников» (10, 224). Гоголь также
вышел в отставку и предпочел жить в бедности и нужде,
но далеко от чиновников-подлецов.
«Жизнь при начале взглянула на него как-то кисло-
неприютно, сквозь какое-то мутное, занесенное светом
окошко...»
В русской литературе существует ряд изумительных
картин детства и юности, созданных писателями,
начиная с Д. Фонвизина, С. Аксакова, Л. Толстого, М.
Горького, А. Толстого, И. Вольнова, Ф. Гладкова и других.
Почти во всех из них использован автобиографический
материал, показывается жизнь дворянского ребенка
(Л. и А. Толстые, С. Аксаков), крестьянского (Ф. Гладков,
И. Вольнов), мальчика из городских низов (М.
Горький). Не то мы видим у Гоголя. Гоголь писал не о
дворянском ребенке, не о сыне помещика, а показал
детство мальчика из далекой ему среды — разночинства,
мелкого чиновничества.
Гоголь придавал большое значение картине детства
Чичикова и его первоначального воспитания,
образовавшего отвратительный, антиобщественный тип
подхалима, лжеца, беспринципного дельца, эгоиста, хозяина-
приобретателя.
Помещенную в XI главе историю воспитания
Чичикова он не считал окончательной, как можно видеть из
его письма 1849 г.: «О детстве Чичикова я думал уже
сам, предполагая напереть особенно на эту сторону при
третьем (исправленном) издании» (14, 292). Третье
издание первой части «Мертвых душ» не состоялось,
и глава о детстве Чичикова не была переработана.
«Темно и скромно происхождение нашего героя».
В ряде черновых рукописей и вариантов XI главы
видно, как старательно разрабатывал Гоголь эту тему.
Описание детства Павла Ивановича появилось лишь
во второй сохранившейся редакции (6, 554), первая
183

кончается VIII главой, и история Чичикова в ней
отсутствует.
В работе над текстом Гоголь делает множество
поправок в стиле и языке. Так, не сразу выработалась
форма моралистической сентенции о добродетели.
Первоначально пропись была такова: «Добродетель есть
сама себе награда». В окончательном тексте она
приобрела законченный вид: «Не лги, послушествуй старшим
и носи добродетель в сердце». Так же обрабатывалась
и начальная фраза биографии Чичикова: «Ни об
отдаленном происхождении героя, ни о прародителях, ни
о чем не упомянем; родословная его темна». Пройдя
через ряд вариантов, эта фраза получила художественную
форму: «Темно и скромно происхождение нашего героя»
(6У 554,648).
Изменялся и дополнялся и состав персонажей
«детства». Образа матери не было с самого начала, зато
фигура отца, появившаяся в первом наброске
одиннадцатой главы, дополнялась с каждым вариантом. Его
наружность — «высокий худощавый и несколько
чахоточного вида человек», его одежда — «длинный сюртук
и шлепанцы на босу ногу», глубокие вздохи и плевки —
все это с некоторыми поправками сохранилось,
свидетельствуя, что образ отца Чичикова с самого начала
твердо сложился в творческом воображении Гоголя.
Воспитательные приемы отца — битье ребенка «очень
больно линейкой по рукам» и скручивание ушей «очень
больно ногтями длинных, протянувшихся сзади
пальцев»— одинаковы во всех редакциях и дополняются
в печатном тексте «всегда суровым голосом отца: «опять
задурил!»
Внесена фраза, подводящая итог детству Павлуши:
«Вот бедная картина первоначального его детства, око-
тором едва сохранил он бедную память». Вариант:
«Почти никакого воспоминания о нем не сохранилось»
(6, 554). Сцена расставания и прощального поучения
отца сыну появилась только в печатном тексте, из
которого выясняется, что приемы угождения учителям
и начальникам, дружбы с богатыми учениками и
стремления «беречь и копить копейку» были заложены в душу
мальчика еще в раннем детстве.
Чичиков не любил отца, они не видались больше,
184

и Павел Иванович вспомнил о нем только при
получении «небольшого наследства».
Для усиления черт воздействия семьи и школы на
характер Чичикова Гоголь ввел в рассказ о школьных
годах Павлуши образ учителя, «большого любителя
тишины и хорошего поведения», отсутствовавший в
ранних текстах, как и завершающая историю учителя
сцена с бывшими учениками и отказом Чичикова
помочь старику.
Дополнительно внесены эпизоды с продажей
товарищам их же угощения, с дрессировкой мыши, с
зашиванием денег в мешочки. Вместо этой красочной
картины учения в первоначальной редакции было: «Как он
учился в училище, об этом ничего не известно».
При обработке текста выпущено рассуждение о том,
что из Чичикова мог бы выйти «весьма гладенько
выточенный обыкновенный, опрятный человек», если бы не
было у него «стремления приобрести копейку». Оно
сменилось рассказом о впечатлении, «непостижимом им
самим», производимом на него богачами, в прошлом
такими же бедняками разночинцами, как он сам,
самостоятельно добившимися богатства. Воспитание Павлуши
заканчивается тем, что он ставит себе цель стать
богатым.
«При расставании слез не было пролито из родитель-
ских глаз; дана была полтина меди на расход и
лакомства и, что гораздо ваокнее, умное наставление...»
«Изведывая» жизнь своих героев «до
первоначальных глубин», Гоголь, конечно, должен был коснуться
проблем воспитания, над которыми он много
размышлял, как об одной из важных сил, формирующих
человеческий характер. Поэтому в последнюю редакцию
«Мертвых душ» была включена тема женского
воспитания и образования (см. гл. III). В XI главе показана
типичная картина формирования характера будущего
службиста и взяточника. Подобного рода воспитание
получил Молчалин, как он в припадке откровенности
поведал Лизе: «Отец мне завещал... угождать всем
людям без изъятья: хозяину, где приведется жить,
начальнику, с кем буду я служить, лакею, дворнику для из-
бежанья зла, собаке дворника, чтоб ласкова была». Это
185

было то воспитание, о котором с презрением говорил
Некрасов:
В нас под крозлею отеческой
Не запало ни одно
Жизни чистой, человеческой
Плодотворное зерно.
(«Песня Еремушке»)
Выполняя завещание отца, рос и формировался
Чичиков как типичный подхалим и угодник. Подхалимство
Чичикова, сделавшись одной из самых характерных его
черт, было направлено на приобретение богатства. Оно
возникло под влиянием советов отца: «Береги и копи
копейку: эта вещь надежнее всего на свете».
Преданность «копейке», умение ее добыть и сохранить описаны
в истории детства Чичикова.
В окончательной редакции была выпущена деталь,
рисующая силу мечты Павлуши о богатстве (6, 556—
557). Оказывается, в молодости он хотя и немного, но
все же читал: «Изо всего, что когда-либо случалось ему
читать на веку своем, — рассказывал Гоголь о своем
герое,— нравилась ему более всего читанная еще в
детстве известная историйка молочницы 1, несшей кувшин
и замечтавшейся о том, как она распорядится с
деньгами,-вырученными за молоко, как сначала она заведет
свинку, как эта свинка, сделавшись свиньей, наведет по-
росенков, как эти поросенки, сделавшись каждый со
своей стороны опять свиньей, доставят столько денег,
что можно будет купить корову, а потом кобылу, а
потом пойдет целый завод лошадей и коров, а потом
и дом с огородами, а там сады, деревни и прочее, что
далее, то лучше, как говаривал один помещик,
начинавший есть спаржу с другого конца и потом уж
доходивший до верхушки. В этом постепенном возрастании было
для него что-то необыкновенно радостное. Зато он никак
не мог слышать равнодушно окончания этой истории, то
есть когда молочница от радости прыгнула и разбила
кувшин. Он бывал растроган до слез и никогда, как он
[потом] сам сознавался, не трогала его так даже сама
«Герцогиня Лавальер», сочинение Жанлис. С такими
чувствами, конечно, оставалось только вступить в
гражданскую службу». Так рассказал Гоголь историю лите-
1 Басня выдающегося французского баснописца Ж. Лафонтена
(1621—1696) «Пьеретта».
186

ратурных увлечений Чичикова, приведших его к
желанию «безгрешными доходами» достигнуть того, чего
лишилась незадачливая молочница.
«Но вдруг: на место прежнего тюфяка был прислан
новый начальник...»
Гоголь хотел показать «всю Русь» в своей поэме.
Действительно, сначала была дана картина губернского
города NN и управляющие им чиновники, затем —
далекий уездный городишко, где Чичиков начал свою
службу; в повести о капитане Копейкине открылась кар-
тика противоречий роскошного и нищего Петербурга,
с его вельможами и бедняками. Наконец, судьба
привела Чичикова в Москву.
Гоголь хорошо знал Петербург, жил в нем около
7 лет, Москву он видел или проездом на родину, или
в кратковременные приезды в 1839, 1840, 1841 гг. Но
миновать в «Мертвых душах» Москву, не показать ее
хотя бы немного Гоголь не мог. Чичиков в своей погоне
за богатством попадает в этот старинный город. И что
же? В нем, как и в Петербурге, как и по всей стране,
царит чиновничество, с его взятками, подкупом,
несправедливостью. Как отмечено выше, Москва дала Гоголю
образ Ивана Антоновича Кувшинное Рыло (см.
стр. 130).
Историю строительства «казенного здания» и
ревизии сенатора Стрекалова Гоголь знал по похождениям
своего дальнего родственника Клименкова,
выгнанного Стрекаловым за взятки, но подкупом получившего
незамаранные документы *. Из письма Гоголя к матери
известно, что вдова Клименкова получила даже пенсию
за беспорочную службу мужа {10, 431). Эти сведения
дали Гоголю материал для изображения службы
Чичикова в Москве в комиссии построения.
«Почему же я? Зачем на меня обрушилась беда?
Кто ж зевает теперь на долоюности?— все
приобретают».
В признании Чичиковым всеобщности,
распространенности нечестного отношения к службе с удивительной
силой выражена психология чиновника: «все
приобретают!» В условиях феодально-дворянского и капита-
1 Чичиков, как и Клименков, получил «незамаранные
послужные списки», дававшие право опять поступить на службу.
187

листического государства «приобретение», т. е.
богатство, было условием жизни: «Золото — вот истинный
самодержец и чиновной орды и царской дворни, —
писал один из обличителей государственного строя
России,— ему одному служат они усердно и повинуются
беспрекословно» 1.
Чичиков искренне и убежденно считает себя
хорошим человеком и достойным гражданином своей
родины. Испугавшись, как бы Ноздрев не убил его,
Чичиков думает о том, что, пропав, он не оставит «будущим
детям ни состояния, ни честного имени». Честное имя
для Чичикова связано не с честью, а с капиталом.
У богатого и имя честное, и герой «Мертвых душ»
продолжает со спокойной совестью свою деятельность
приобретателя.
<гЛ между тем героя нашего осенила вдохновенней-
шая мысль, какая когда-либо приходила в
человеческую голову!
...Да накупи я всех этих, которые вымерли, пока еще
не подавали новых ревизских сказок... вот уже двести
тысяч капиталу!»
Хотя Гоголь называет предприятие Чичикова «вдох-
новеннейшей мыслью, какая когда-либо приходила
в человеческую голову», называет «странным»,
«невероятным» составившийся в голове Чичикова «сюжет»,
говорит, что ему «никто не поверит», однако в
действительности спекуляция «мертвыми душами» была
издавна фактом довольно распространенным.
Когда в середине XVIII в. правительство,
обеспокоенное начавшимся разорением дворянских хозяйств,
основало специальные дворянские банки, дававшие
ссуды под залог дворянских вотчин, то сразу же
нашелся ловкач, сумевший незаконно воспользоваться
этими ссудами. В 1754 г., в первый же год деятельности
дворянских банков, некий прапорщик И. Бочеров
заложил имение в 25 душ за 250 рублей; и когда,
вследствие неуплаты в срок, была сделана опись его
имущества, то в деревне оказалось живых только четыре
крепостных крестьянина. Бочеров был сослан на
каторжные работы в Сибирь. С основания дворянского
1 П. В. Долгоруков. Правда о России. Париж, 1861, стр. 10.
188

банка залог умерших крестьян как живых вошел в
обиход ловких дельцов.
Пушкин знал о залоге «убылых» крестьян; такой
случай произошел около села Михайловского: один
предприниматель попался на покупке и продаже
умерших крестьян. Граф В. А. Соллогуб также рассказывал,
что Пушкину показывали на бегах некоего П., который
нажил себе состояние на такой операции и не попал под
суд. Подобные истории происходили и на Украине:
в Миргородчине помещик Пивинский, знакомый Гоголя,
накупив у соседей за горилку «мертвых душ», записал
их себе, чем обошел закон, запрещавший
мелкопоместным иметь винокурни К
До Гоголя подобное явление крепостнической
действительности в русской литературе не было отражено.
Пушкин первый задумал ввести в одно из своих
произведений историю скупщика «мертвых душ». Советуя
Гоголю «взяться за большое сочинение», поэт в 1835 г.
подарил ему этот сюжет, вносивший яркий штрих
в изображение крепостной эпохи: крестьянин, и живой,
и мертвый, был объектом купли-продажи и наживы
для дворянина. Гоголь воспользовался советом
Пушкина, и на свет появилась его гениальная поэма2.
1 В. А. Гиляровский. В Гоголевщине. —- «Русская мысль»,
1902, кн. 1, стр. 85—86.
2 Один из исследователей творчества Гоголя, Е. А. Бобров,
предположил, что «настоящим хозяином сюжета» являлся не
Пушкин, не Гоголь, а В. И. Даль. Герой его романа «Вакх Сидоров
Чайкин» скупил 200 душ по 5 и 10 руб.", заложил их по указной цене,
по 200 руб. за душу, и, взяв 40 тыс., предоставил Совету (т. е. банку)
ведаться с покойниками. Роман В. И. Даля был опубликован почти
в одно время с «Мертвыми душами», это и являлось
доказательством того, что Даль сообщил Пушкину, якобы мало знавшему
русскую жизнь, о возможности такой спекуляции. Предположение
Боброва повторяется до настоящего времени в работах о Гоголе,
например, в VI томе Полного собрания сочинений Н. В: Гоголя. М.,
Изд. АН СССР, 1951, стр. 900. Но это предположение неверно.
В первом издании романа «Вакх Сидоров Чайкин» (1843 г.) не было
описания этой проделки с «мертвыми душами». Она была внесена
автором в текст только в 1846 г., через четыре года после выхода
в свет первого издания «Мертвых душ» и в год появления второго.
Это доказывает несомненный факт первенства Гоголя в обработке
сюжета о «мертвых душах» в литературе.
См.: Е. Смирнова-Чикина. Кто хозяин названия и
сюжета «Мертвых душ». — «Русская литература», 1959, № 3, стр. 189—
191.
189

«А теперь же время удобное, недавно была
эпидемия, народу вымерло, слава богу, немало».
Точные хронологические рамки действия поэмы не
определены автором, но все же в тексте есть материал,
позволяющий установить время, когда Чичиков
приступил к исполнению своей «вдохновеннейшей мысли» —
покупки и залога мертвых душ.
В первом томе характер провинциальной —
поместной и городской — жизни дан в чертах, общих для быта
20, 30 и 40-х гг. прошлого века. Ограниченность
кругозора помещиков, героев первого тома, интересами
своего мнения, их низкий умственный и культурный
уровень, отсутствие среди персонажей людей с
политическими, литературными и философскими запросами —
все это унифицирует картины жизни и стирает
признаки эпохи на их примитивных фигурах.
Но точный учет отдельных исторических фактов,
черточек быта, историко-культурных событий, так или
иначе отразившихся в поэме, позволяет довольно точно
определить время действия «Мертвых душ».
Чичиков рассчитывает, скупив мертвых, заложить их
в Опекунский совет по 200 руб. за душу. Этот размер
ссуды был установлен указом 1824 г. и держался до
1839 г., когда были даны новые ссудные льготы дворянам
и сумма залога увеличена. Видимо, поездка Чичикова не
могла происходить раньше 1824 и позже 1839 г.
Чичиков покупает крестьян на вывод, т. е. без земли, и
только «мужской пол». Такая покупка не могла
происходить позже 1833 г., так как в этом году был издан
закон, запрещавший продавать крестьян «с разлучением
от семьи». До 1833 г. такая продажа была обычным
явлением: крестьян «продавали на ярмарках вместе
с баранами и другими животными»; в Рязанской
губернии «привозились скованные помещичьи люди, для
продажи их в розницу, и продавали крепостных без земли...
с разлучением от семейств» 1.
После закона 1833 г. покупка Чичикова была бы
явным преступлением, и чиновников обеспокоил бы факт
покупки 400 душ крестьян — одних мужчин. Но, пере-
1 А. В. Романович-Славатинский. Дворянство России
от начала XVIII века до отмены крепостного права. Спб., 1870,
стр. 342-343.
190

бирая все возможные и невозможные предположения,
припоминая все незаконные дела, чиновники ни разу
не задумались над этой стороной покупки. Из этого
следует, что она происходила до 1833 г. Что 1833 г.
ограничивает время действия Чичикова, подтверждается и тем,
что именно в этом году была произведена очередная,
восьмая ревизия, или перепись податных сословий,
в первую очередь крестьянства. По этой переписи
помещики вычеркнули бы из списков своих крестьян всех
умерших, и Чичикову не было бы что покупать. Он
поехал за своим «товаром», когда ревизии давно не было:
предыдущая, седьмая ревизия происходила в 1815 г.
Изображение среди персонажей поэмы выборных
чиновников «нижнего земского суда» подтверждает, что
действие происходило до 1837 г., когда «нижние суды»
были уничтожены.
В жизни плутоватого героя «Мертвых душ» было
событие, которое можно довольно точно определить.
Это его служба в комиссии построения какого-то
казенного, весьма капитального строения, или в «комиссии
построения храма божьего», как была она названа
в одной из ранних редакций. Это была комиссия по
сооружению огромного храма Христа-Спасителя в Москве.
Скандальная история воровства и взяток, всяческих
злоупотреблений чиновников этой комиссии была
широко известна и вызвала ревизию во главе с генерал-
адъютантом Николая I Стрекаловым, произведенную
«по высочайшему повелению» в 1826 г. Комиссия
кончила свое существование 16 апреля 1827 г., и ее члены
были отданы под суд Московской уголовной палаты.
Дело тянулось около десяти лет. В возмещение ущерба,
причиненного казне, доходившего до 580 000 руб., были
конфискованы имения подсудимых (Пассек, 124—
125). Можно предположить, что Чичиков, у которого,
как и у других членов комиссии построения,
«очутилось по красивому дому гражданской архитектуры»,
был отрешен от должности и его имущество было
обращено в казну в 1827 г., так как под суд он не попал.
После долгих хлопот ему удалось добиться при
помощи взяток «уничтожения запачканного послужного
списка», перейти на другую службу — в таможню на
польской границе, скажем, в 1828—1829 гг.; там он служил
не очень долго, по крайней мере, года два—1828—
191

1830 гг. или 1829—1831 гг; «потерпев за правду»
и увернувшись от уголовного суда за проделки на
таможне, он, коллежский советник по чину, «принужден
был заняться званием поверенного» (опять в Москве)
в 1830—1831 гг., не раньше. Поездки его и первые
покупки начались в 1831 — 1832 гг., перед самой ревизией
1833 г. Эту дату подтверждают и слова Чичикова:
«А теперь же время удобное, недавно была эпидемия,
народу вымерло, слава богу, немало...» Это, очевидно,
сказано про страшную холерную эпидемию 1831 г.,
распространившуюся по всей- России.
Определению времени действия первой части
«Мертвых душ», как 30-е гг. XIX в., соответствует и
восприятие поэмы всеми читавшими ее в 1842 г. как
произведения, рисующего современность. Этого не могло быть,
если бы действие «Мертвых душ» отделялось от
читателей почти двумя десятками лет, как предполагает
В. Данилов в статье «Мертвые души», как хроника
русской жизни 20—30-х годов XIX века» 1 или Н. А. Кот-
ляревский, относивший время действия поэмы в
«предшествующее царствование» Александра I, т. е. с 1801 по
1825 г.2
«Справедливее всего назвать его: хозяин,
приобретатель».
Образы героев Первого тома «Мертвых душ»
немедленно стали применяться к тысячам сходных явлений
в общественной жизни. Менялись исторические этапы,
новые классы приходили к власти, но черты характера,
порожденного веками феодального и
капиталистического общества, продолжали существовать. Особенно
ярко эти типические черты проявились в характере
Чичикова, хозяина-приобретателя. «Приобретение — вина
всего; из-за него произвелись дела, которым свет дает
название не очень чистых», — писал Гоголь о герое,
образ которого по выходе поэмы стал довольно часто
использоваться, например В. Г. Белинским в статьях
и переписке. Так, некоторые герои иностранных
романов, по словам его, «те же Чичиковы, только в другом
1 «Русский язык в школе», 1923, кн. 4, стр. 3—10.
8 Н. А. Котляревский. Н. В. Гоголь. 1829—1842. Очерк из
истории русской повести и драмы. Спб., 1908.
192

платье: во Франции и Англии они не скупают мертвых
душ, а подкупают живые души на свободных
парламентских выборах» (6, 360).
Огромную обобщающую силу образов «Мертвых
душ» отметил Н. Г. Чернышевский, увидевший во
Франции после революции 1848 г. людей с чертами
Манилова и Чичикова. «Во Франции, как и повсюду, есть
свои Маниловы и Чичиковы», — писал он (3, 83).
Распространенность типа Чичикова в Западной
Европе признавал П. Кропоткин: «Он остается
бессмертным типом... он принадлежит всем странам и всем
временам; он только принимает различные формы,
сообразно условиям места и времени»1.
«Бесчисленны, как морские пески, человеческие
страсти ...но есть страсти, которых избранье не от человека.
Уже родились они с ним в минуту рождения его в свет,
и не дано ему сил отклониться от них».
Усиление идеалистических тенденций в воззрениях
Гоголя начала 1840-х годов сказалось в этом
рассуждении о страстях. Оно показывает, что Гоголь
признавал вмешательство «небес» в жизнь человека,
появление страстей, посылаемых «для неведомого человеком
блага». Ведь и у Чичикова «может быть страсть, его
влекущая, уже не от него... Высшими начертаниями
они (страсти.—Е. С.-Ч.) ведутся, и есть в них что-то
вечно зовущее, неумолкающее всю жизнь». Показав на
примере героев «Мертвых душ» — Манилова, Ноздрева,
Собакевича и самого Чичикова, — как складываются
характер, взгляды, нравственные понятия, привычки
под влиянием и воздействием окружающей их среды,
Гоголь вдруг прибегает к романтической фразеологии,
опровергающей его метод. Он окутывает «тайной»
образ своего прозаического героя, обращается к
«мудрости» небес.
Автор «Мертвых душ», показавший в своей великой
поэме, что дворянский класс, помещики представляют
анахронизм, что они, будучи живыми, все же «мертвые
души» русской жизни, что для них пришло время уступить
свои позиции буржуазным дельцам — Чичиковым, явив-
1 П. А. Кропоткин. Сочинения, т. V. Спб., Изд. «Знание»,
б. г. стр. 87—88.
7 Смирнова-Чикина Е. С« 193

шимся им на смену, взывает к небесам, чувствуя,
что приближается реальная катастрофа для
помещичьей Руси.
Гоголь в этом размышлении о страстях переходит
на сторону патриархальных романтиков, его взгляды
приближаются к воззрениям славянофилов,
которые в своих теориях обращались к религии, чуду и
мистике.
Гоголь, не удовлетворенный практикой жизни
русского народа, обратился к «миру, лежащему вне
действительности», и сила его воображения затмила его
ум, он понемногу перестал понимать сущность «весьма
фантастических вожделений» дворянства, помещиков,
славянофилов и других защитников крепостного права
и самодержавия. Он, стремясь показать «пути и дороги»
всем людям, сам сбился с прямого пути и зашел
в страшный тупик, выход из которого покажет ему
через несколько лет Белинский в своем зальцбруннском
письме.
«Еще падет обвинение на автора со стороны так
называемых патриотов...»
Заканчивая первый том «Мертвых душ», Гоголь
высказывает задушевные мысли о значении своего
художественного творчества, о смысле изображения в поэме
пошлости, пошлого человека, незаметных мелочей
обыденной жизни, разоблачения недостатков, всего подлого
и низкого. Он видел свой долг писателя в том, чтобы
показать действительную жизнь своей родины. «Кто же
как не автор должен сказать святую правду?» —
спрашивает он. Ожидая оскорблений, насмешек,
ругательных статей по адресу «Мертвых душ», Гоголь все же
писал их, движимый чувством патриотизма: «Глаза
мои все чаще смотрят только на Россию, и нет меры
любви моей к ней», — писал он в 1843 г. (12, 148).
Чувство патриотизма является характерной чертой всех
передовых людей, особенно революционеров. Патриотами
были Белинский, Герцен, Чернышевский,
Добролюбов, все они руководствовались в своей деятельности
прежде всего стремлением к благу своей родины,
своего народа. Они обличали недостатки ее социального
устройства, примером чего может служить письмо
Белинского к Гоголю. К. Маркс как раз в год выхода
194

«Мертвых душ» (1842) писал: «Резкость патриота есть
святое рвение; его страстность — это пылкость любви;
его претенциозность — это доходящая до
самопожертвования преданность, слишком безмерная, чтобы быть
умеренной» (/, 25).
Но патриотизм, «доходящий до
самопожертвования», в корне отличался от патриотизма «некоторых
горячих патриотов», которые свою любовь к отечеству
и одобрение господствующего строя втихомолку
употребляли на «приращение на счет сумм нежно
любимого ими отечества» своего состояния.
Белинский писал, что именно эти патриоты «с
свойственною им проницательностью увидят в «Мертвых
душах» злую сатиру, следствие холодности и нелюбви
к родному, к отечественному, — они, которым так тепло
в нажитых ими потихоньку домах и домиках, а может
быть, и деревеньках — плодах благонамеренной и
усердной службы... Впрочем, это и хорошо, с одной
стороны, — добавляет Белинский, — это будет лучшею
критическою оценкою поэмы...» (6, 222).
«Эх, тройка! птица-тройка, кто тебя выдумал?»
Симфония лирических отступлений, «воззваний»,
«гневных дифирамбов» XI главы заканчивается
торжественным аккордом-'—обращением к душе русского
народа, любящего быстрое движение вперед, езду на
летящей птице-тройке.
Привычный Гоголю символ дороги и движения
вперед, теперь обращенный ко всему народу, ко всей Руси,
вызвал в душе писателя лирический восторг любви
к родине, чувство гордости за нее и уверенность в
величии ее будущих судеб.
Лирическая концовка «Мертвых душ» с
уподоблением России птице-тройке, написанная для второй
редакции (1841 г.), была переработана очень
незначительно. Исправления касались уточнения смысла
предложений, грамматического и интонационного строя.
Внесен вопрос — «ее ли не любить», подчеркивающий
новый смысл: «его ли душе... не любить (быструю езду.—
Е С.-Ч.)» — ударение на особенный характер русского
человека; «ее ли не любить» — ударение на слове «ее»,
определяющем быструю езду, восторженно-чудесное
движение вперед. Гоголь достигает гармонизации речи,
7*
195

отступление звучит, особенно в словах: «слышится что-то
восторженно-чудное», — как дактилическая проза, как
белые стихи. Тройка в конце поэмы — логическое
завершение всего ее содержания.
«И не хитрый, кажись, дорожный снаряд, не
железным схвачен винтом, а наскоро живьем с одним
топором да долотом снарядил и собрал тебя ярославский
расторопный мужик».
Описание ямщика и телеги не сразу далось Гоголю.
Первоначальный текст: «И не хитрый, кажись,
дорожный снаряд, не железным схвачен винтом, а наскоро,
живьем отработал тебя с одного топора ярославский
мужик». Гоголь уничтожил в нем украинизм «с одного
топора отработал», заменив его русским и
профессионально точным описанием: «с одним топором да
долотом снарядил и собрал тебя»; он ввел эпитет —
определение ловкости и умения хорошо работать
в образ мастера-тележника: «ярославский расторопный
мужик».
В описании ямщика тулуп оказался лишним. Было:
«не в немецких ботфортах ямщик: борода, да тулуп, да
рукавицы». Этот «тулуп» отяжелял образ — развевается
по ветру борода, руки в рукавицах держат вожжи
быстрых коней — все передает движение. Без тулупа
фраза сама летит: она написана анапестом: «Не в
немецких ботфортах ямщик: борода, да рукавицы, и
сидит, черт знает на чем...» Весь конец отступления
ритмичен, музыкален, как стихотворение в прозе. «Эх,
кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших
гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке?»
Фраза написана ямбами и хореями, гармонизована, что
являлось, по-видимому, одним из условий,
позволяющих автору назвать «Мертвые души» поэмой.
В русской литературе вслед за Гоголем, автором
лирических отступлений, появились «Стихотворения
в прозе» И. С. Тургенева, «Огоньки» В. Г. Короленко,
лирические пейзажи А. П. Чехова и его же концовка
пьесы «Дядя Ваня» со словами Сони: «Мы отдохнем,
мы отдохнем...» Создавая лирические отступления
«Мертвых душ», Гоголь стал одним из зачинателей
гармонизации прозы в русской литературе.
196

«...что за неведомая сила заключена в сих неведо*
мых светом конях?»
Прозаические интересы, мелкие и пошлые расчеты
обширного царства «мертвых душ», картины серенькой
деревенской жизни, «городишек, выстроенных живьем,
с деревянными лавчонками», пошлые фигуры героев
поэмы, описанные четкой, простой, реалистической
речью, полной юмора, насмешки, сатиры, перебиваются
в XI главе стилистической струей иного наполнения: то
и дело звучат патетические речения из словаря
мистиков-романтиков: «неведомая сила», «страшная сила»,
«непостижимая тайная сила», «неестественная власть»,
«пораженный божьим чудом созерцатель», «главу
осенило грозное облако», «что пророчит сей необъятный
простор», «сверкающая, чудная, незнакомая земле
даль» и др.
Реалистические эпитеты Гоголя, выделявшие в
предметах их основные качества, точные и ясные, всегда
выражавшие определенное, часто насмешливое отношение
к изображаемому, сменились романтическими
эпитетами, подчеркивающими таинственную сущность вещей
и явлений, с горячим, необыкновенно страстным, но
очень неопределенным содержанием.
«Русь, куда же несешься ты? дай ответ. Не дает
ответа».
В «Мертвых душах» Гоголь поставил вопрос о
путях развития России, ее настоящем и будущем. Все
в ней находится в движении: «мертвые души»
господствующих классов отходят назад, а вместо них
выдвигаются живые души, присутствие которых в поэме так
ярко ощущал Герцен. ~ Белинский предвидел будущее
величие своей родины. В 1839 г. он писал: «Необъятно
пространство России, велики ее юные силы,
беспредельна ее мощь —и дух замирает в трепетном восторге,
от предощущения ее великого назначения, ее —
законной наследницы жизни трех периодов человечества» (<?,
248). В следующие годы Белинский, не связывая
будущего России с современным ему общественным
порядком, понимал, что из здоровых основ жизни
свободолюбивого народа должна сложиться его великая судьба.-
«Что России готовится великое будущее, — писал он
в 1841 г., — что русское племя носит в себе плодотвор-
197

ное зерно субстанциальной жизни, которое некогда
должно развиться в величественное широколиственное
дерево, — такое предположение и теперь не чуждо
достоверности...» (5, 649),
В понимании будущего величия родины Гоголь и
Белинский были близки, При первом чтении лирических
отступлений XI главы Белинский писал: «Грустно
думать, что этот высокий лирический пафос, эти гремящие,
поющие дифирамбы блаженствующего в себе
национального самосознания, достойные великого русского
поэта, будут далеко не для всех доступны, что
добродушное невежество от души станет хохотать от того, от
чего у другого волосы встанут на голове при
священном трепете» (б, 222). Но в 1846 г. в рецензии на 2-е
издание «Мертвых душ» с его пиэтическим
предисловием, подчеркивавшим изменение воззрений Гоголя, он
резко осудил лирические отступления и советовал
читателям «пропускать их при чтении, ничего не теряя от
наслаждения, доставляемого этим романом». Такое
полное отрицание лирических страниц «Мертвых душ»
было не совсем верно со стороны Белинского, прекрасно
в то же время понимавшего, что в «Мертвых душах»
внутренняя логика, разумность глубокого поэтического
созерцания сама собой торжествовала над
неправильностью рефлексий поэта.
Высказываясь против лирических отступлений XI
главы, Белинский не учитывал огромного
эмоционального воздействия их неопределенно выраженного, но
ярко патриотического содержания, усиленного
«поющей» ритмизацией текста, общим значением
возвеличивания России и русского народа в их быстролетном
движении к будущему.
В свое время лирические отступления Гоголя имели
огромное влияние на читателей, но только после
Великой Октябрьской социалистической революции они
обрели новое качество, стали отвечать животворному
патриотизму советских людей.
В наши дни концовка «Мертвых душ»
воспринимается советским читателем как предвидение Гоголем
колоссального роста всемирного значения нашей
родины,

РАБОТА ГОГОЛЯ НАД ВТОРЫМ ТОМОМ
«МЕРТВЫХ ДУШ»
В конце 1840 г., приготовляя к «совершенной очистке»
первый том «Мертвых душ», Гоголь уже задумывался
над его «дальнейшим продолжением», которое
«выясняется в голове чище, величественнее, из которого
«может быть со временем кое-что колоссальное». «По
крайней мере, — писал он С. Т.Аксакову, — верно,
немногие знают, на какие сильные мысли и глубокие
явления может навести незначащий сюжет, которого
первые, невинные и скромные главы вы уже знаете» (//,
322). В этом письме Гоголь впервые определенно
говорит о втором томе «Мертвых душ». В 1846 г. он
подтверждает, что начал работать над ним в 1841 г.
«Нелегко было сжечь пятилетний труд», — писал он
в 1846 г. и далее еще раз подтверждает, что «провел
|(над «Мертвыми душами». *^Е. С.-Ч.) пять
болезненных лет» (5, 297).
Действительно, в XI главе первого тома в 1841 г.
появляются строки, рисующие будущих добродетельных
героев второго тома — «мужа, одаренного божескими
доблестями, или чудную русскую девицу, какой не
сыскать нигде в мире...», чем доказывается, что замыслы
автора к этому времени получили уже известную
определенность.
Весной 1842 г., отправив в цензуру первый том
«Мертвых душ», Гоголь, видимо, принялся вплотную за
работу над вторым. Он сообщил П. А. Плетневу: «Ни-
.чем другим не в силах я заняться теперь, кроме одного
199

постоянного труда моего. Он важен и велик...» Первый
том — «только крыльцо к тому дворцу, который во мне
строится» (12у 46). Гоголь обещал закончить второй том
через два года. П. А. Анненков утверждал «почти
несомненно», что «вторая часть в первоначальном очерке
была... готова около 1842 г.», что были «слухи, будто
она даже переписывалась в Москве в самое время
печатания первой части романа» (121).
В это время Гоголь представляет композицию
«Мертвых душ» как состоящую из нескольких частей,
что можно видеть из его письма В. А. Жуковскому: «Не
могу не видеть ее (первой части «Мертвых душ».—
Е. С.-Ч.) малозначительности, в сравнении с другими,
имеющими последовать ей, частями» (12, 70). За
границей продолжается работа над вторым томом,
сопровождаемая чтением критических статей о первом томе,
особенно Белинского, пересылаемых по требованию
Гоголя друзьями из России. Мысли его обращены к
идейному содержанию второго тома: «Развить статью о
воспитании во второй части», — отметил Гоголь в
«Записной книжке 1841 —1844 гг.» (7, 318) и далее: «о[т] Заб-
лоцкого... об откупщиках», т. е. собирает материал для
образа Муразова. Следующая запись посвящена
изучению леса, названиям его, породам и характеристике
деревьев (7, 318—319); может быть, это материал
для описания лесов Тентетникова и Костанжогло;
Гоголь записывает «птичьи и звериные крики», из которых
в главу I второго тома войдут выражения «бьет
перепел», «дергает в траве дергун» (7, 143); цвета
голубей— «вишне-покромый» и «чагравый», от которых он
произведет фамилии персонажей второго тома — Вишне-
покромова и Чагравиных. Из этих записей видно, что
Гоголь был занят работой над вторым томом и уже
предвидел ее конец.
Возможно, что именно в это время усиливаются во
втором томе идеи нравственного совершенствования и
пиэтизма. В 1843 г. выходят «Сочинения» Н. В. Гоголя
в четырех томах (Спб., 1842) с новыми редакциями
«Тараса Бульбы», «Шинели», «Ревизора» и
«Театрального разъезда», в которых, с одной стороны, усилено
социальное звучание, патриотические настроения, гума^
нистическая и демократическая направленность, а с
другой— продолжают развиваться и «косные и близору-
100

кие» взгляды, подмеченные Белинским в XI главе
первого тома «Мертвых душ». В новую редакцию
«Театрального разъезда», написанного в 1836 г.
«сгоряча, скоро после представления «Ревизора» (12, 84),
Гоголь вносит идеи нравственного совершенствования.
В монологе Автора («как будто из омута вырвался...»),
написанном в августе 1842 г., развивается идея
благости «промысла», необходимости религиозного сознания,
пользы упреков и поучений: «О как бы хотел я, чтобы
каждый указал мне мои недостатки и пороки! Пусть
даже пЪсмеются надо мной!» Идеи нравственного
совершенствования звучат в словах Автора: «Человек
прежде всего делает запрос (по поводу виденного на
сцене): «Неужели существуют такие люди? Но когда
было видно, чтобы человек сделал такой вопрос:
«Неужели я сам чист вовсе от таких пороков?» и т. д.
На этих же страницах рядом с идеями «глубоко
сознанной теории общественной комедии», отмеченной
Белинским, отражается и реакционное понимание
искусства как «примирения с жизнью»: «Человек из театра,—
пишет Гоголь, — вышел примиренный с жизнью и
просит вновь у неба горя и страданий, чтобы только жить
и залиться вновь слезами от таких побасенок» (5, 170).
Сохранившаяся заключительная, условно
называемая пятой по счету отрывков, глава второго тома с
образом генерал-губернатора — проповедника
нравственного совершенствования — по своему идейному
содержанию вполне соответствует этим идеям «Театрального
разъезда». Можно думать, что эта редакция, как,
вероятно, и ряд других, была отброшена или уничтожена
Гоголем. Гоголь сам говорит о нескольких
уничтожениях рукописей второго тома, употребляя глагол
многократного вида: «Я уничтожал «Мертвые души»... как
уничтожал все, что ни писал в последнее время» (5,
454). Сохранилась только заключительная («пятая»)
глава, содержание которой резко отличается от
редакции I—IV глав *. В «пятой» главе Тентетников носит
1 Сравнение почерка этой главы с почерком Гоголя в письмах
разных лет к М. И. Гоголь, В. А. Жуковскому, М. П. Погодину и
С. Т. Аксакову позволяет заметить наибольшее сходство почерка
«пятой» главы с почерком начала 40-х гг.; см. подлинники писем
в отделе рукописей Библиотеки имени В. И. Ленина в Москве.
201

фамилию Дерпенников; он — юноша, а не 33-летний
помещик, как в сохранившихся I—IV главах; он
пострадал «по неопытности», был обольщен и сманен
другими» (7, 262). Глава кончается отъездом Чичикова из
города, как и в первой части, что и дает возможность
предположить о ее «заключительном» характере йотом,
что перед ней существовала рукопись всего второго
тома, уничтоженная Гоголем, может быть, та самая, о
переписывании которой говорил П. В. Анненков.
Только признанием уничтожения или отказа от этой
редакции можно объяснить, что в декабре 1843 г.
Гоголь опять пишет о начальной стадии работы над
вторым томом: «Я продолжаю работать, т. е. набрасывать
на бумагу хаос, из которого должно произойти создание
«Мертвых душ» (12, 239).
Слова о «хаосе» говорят о новом приступе к работе,
а слово «продолжаю» — о том, что работа раньше уже
велась. К 1844 г. складывается и
консервативно-религиозное мировоззрение Гоголя, которое приводит его
к идеям реакционной книги «Выбранные места из
переписки с друзьями». В этом духе и создается редакция
второго тома «Мертвых душ», от которой сохранились
I—IV главы.
К 1845 г. второй том был окончен и летом этого же
года уничтожен Гоголем. Гоголь точно определяет, что
сожжена была книга, «второй том», а не отдельные
главы (5, 297), и рассказывает о причинах. «Бывает
время, — писал он, — что даже вовсе не следует
говорить о высоком и прекрасном, не показавши тут же
ясно, как день, путей и дорог к нему для всякого.
Последнее обстоятельство было мало и слабо развито
во втором томе «Мертвых душ», а оно должно было
быть едва ли не главным, а потому он и сожжен»
(5, 298).
Изображение идеальных героев, «соблазнительных»
для Гоголя, не удовлетворило его, и он то думает
вернуться к сатирическому изображению русской жизни,
решать современные вопросы на пользу своему
поколению («Бывает время, — пишет он, — когда нельзя
иначе устремить общество или даже все поколение
к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его
настоящей мерзости»), то решает «сочинять... прочно», не
для настоящего времени, а на века: «Дело мое — душа
202

и прочное дело жизни... Мне незачем торопиться» (<?,
299). В идейном содержании сожженный том, по
свидетельству самого Гоголя, соответствовал идеям
«Выбранных мест...»: «...мысли мои, положения и
убеждения,— писал он в «Авторской исповеди», — были те
же, какие в ныне изданной книге, и все выставленные
лица и характеры должны были доказать истину моих
собственных убеждений» (8, 458).
Эта близость содержания второго тома (I—IV глав)
к реакционным взглядам «Выбранных мест...»
совершенно ясна и обращала на себя внимание многих
исследователей. «Русский помещик» «Выбранных мест...» —■
родной брат Костанжогло. Его отношение к мужикам,
показное презрение к богатству и стремление
разбогатеть соответствовало совету «русскому помещику»:
«сожги пред ними (мужиками. — £. С.-Ч.) ассигнации»;
изображение жизни крестьян, разбогатевших от
обращения к «христианской жизни», при которой «мужики
лопатами гребут серебро» (#, 327) (ср. во втором томе:
в имении Костанжогло «именно живут те мужики,
которые гребут, как поется в песне, серебро лопатой» (7,
58); отрицание пользы грамотности для народа («учить
мужика грамоте... есть действительно вздор» —
«Русский помещик»; и речи Костанжогло против
«просвещения мужика» (7, 68); обогащение самого помещика
как результат «христианской жизни» (обещание
«русскому помещику»; «разбогатеешь ты, как Крез», как
уже разбогател Костанжогло)—эти совпадения
неоспоримо доказывают близость сожженной в 1845 г.
редакции к «Выбранным местам...». Разница между этими
произведениями заключалась в том, что в «Мертвых
душах» Гоголь показывал уже результаты
хозяйствования Костанжогло, а в «Выбранных местах...» — «пути
и дороги» к богатству «русского помещика».
Эти факты дают полную возможность
предположить, что в 1845 г. сожжена та полная редакция
второго тома, от которой случайно сохранились первые
разрозненные главы (I—IV), может быть, ее
черновики.
Колебания и сомнения Гоголя перед уничтожением
второго тома вызвали нервное состояние, перешедшее в
тяжелую болезнь: весь 1845 г. Гоголь хворал, чувствовал
себя умирающим, написал завещание, Периоды бо-
203

лезнеииой слабости внезапно сменялись сильным
улучшением. Решительное уничтожение «Мертвых душ»
оживило его, здоровье стало улучшаться, возникло
намерение снова работать над поэмой. После
сожжения «ее содержание вдруг воскреснуло в очищенном
и светлом виде, подобно сфинксу из костра», тайна
«Мертвых душ» должна будет вдруг, к изумлению всех,
раскрыться в последующих томах» (5, 297).
Но в этом году Гоголь больше не работал над
«Мертвыми душами». Другие планы требовали его
внимания: он решил вмешаться в полемику славянофилов
с В. Г. Белинским и А. И. Герценом на стороне первых,
сохраняя, однако, некоторую самостоятельность в
воззрениях.
Стихотворение близкого друга Гоголя Н. М. Языкова
«К ненашим» (6 декабря 1844)—ожесточенный выпад
против Белинского, Герцена, Чаадаева, Грановского
и других —вызвало бурю в общественной атмосфере.
«Наши споры, — писал Герцен, — дошли до того, что ни
«славяне», ни мы не хотели больше встречаться» (9,
111 —120). Обострение отношений между «нашими»
и «не-нашими», «страстный и вообще полемический
характер славянской партии», который, как указывал
Герцен, «особенно развился вследствие критических статей
Белинского» (9, ПО), были причиной резкости
возникшей дискуссии. Гоголь, признавая, что «нельзя назвать
всего совершенно у них (Герцена и Белинского.—
Е. С.-Ч.) ложным и что, к несчастью, не совсем без
основания их некоторые выводы», намечает план борьбы
с «не-нашими». Он противопоставляет две идеологии:
одни считают, что все в России'прекрасно, но есть
«частности», «исключения», «временные болезни»;
«преступление» противников «в том, что они некоторые частности
распространяют на общее, исключения выставляют
в правила, временные болезни принимают за коренные»
(12, 476). С «противниками» надо бороться, но, по
мнению Гоголя, снисходительно, показывая
«несообразность» их мнений с точки зрения собственных
убеждений. Чтение «не без удовольствия» «Москвитянина» со
статьями славянофилов И. В.Киреевского,С. П. Шевы-
рева, А. С. Хомякова, со стихотворениями Н. М.
Языкова переносит Гоголя в атмосферу московских битв.
Он пытается также создать единую цельную систему
204

взглядов, чтобы «произвести таким образом свое
творение, чтобы доказать, что (он) был также гражданин
земли своей и хотел служить ей». Глубокое понимание
авторского долга требовало от Гоголя этой перестройки:
«Не нужно упускать того из виду, что все
выставленные лица и характеры должны были доказать
истину моих собственных убеждений, а мои
убеждения...» Гоголь заключил эту фразу многоточием,
говорящим о недостаточной четкости воззрений. Н. Г.
Чернышевский писал о состоянии Гоголя в первой половине
40-х гг.: «Он почувствовал непреодолимую потребность
приобрести... прочные убеждения, не удовлетворяясь
отрывочными впечатлениями и легкими бессвязными
мнениями, которыми довольствовались другие. Это
свидетельствует о высокости его натуры» (4, 637).
14 декабря 1825 г. пробудило прогрессивные силы
русского общества. «Революционные идеи за эти 25 лет
(1825—1850) распространились сильнее, чем за целое
столетие, которое им предшествовало» (6, 632), — писал
Герцен. В пробудившемся обществе в начале 40-х гг.
складываются различные системы мировоззрения —
Белинского, Герцена, славянофилов. В один из приездов
в Россию, возможно в 1841 —1842 гг., Гоголь отметил
общее стремление к «выводам и заключениям», «взгляд
более философический, чем когда-либо прежде...
движение, вообще показывающее большой шаг общества
вперед». «Покорный нынешнему влечению всех», Гоголь
«сам начинает заражаться этой торопливостью
заключать и выводить — всеобщим поветрием нынешнего
времени» (5, 451).
Вырабатывая систему взглядов, Гоголь находился
в очень сложных, противоречивых условиях, под
неблагоприятными социальными влияниями, под
воздействием антинародных традиций господствовавшей тогда
реакционной культуры эксплуататорских классов. Живя
вне России, общаясь с представителями придворной
знати — А. О. Смирновой, семей графов Вьельгор-
ских, графов Толстых, князя П. А. Вяземского и многих
других, Гоголь находился еще под влиянием «русских»
друзей — идеологов официальной народности — М. П.
Погодина, С. П. Шевырева, славянофилов Н. М. Языкова,
А. С. Хомякова, семьи С. Т. Аксакова. Было сильно
влияние и религиозно-аскетически настроенного худож-
205

ника А. А. Иванова, работавшего в это время над
картиной «Явление Христа народу». Ближайшим другом
Гоголя в 40-х гг. был поэт В. А. Жуковский,
отличавшийся консервативными и пиэтическими взглядами.
Оторванный от России, Гоголь не встречался с людьми,
могущими противодействовать этим влияниям.
Разорвались его отношения с Белинским, погиб Пушкин. Наконец,
события живой, конкретной русской действительности
в их непосредственности не противостояли
ханжескому лицемерию придворных аристократов.
Впечатления жизни во Франции, Германии, Италии с их
обострившимся рабочим движением, с рядом восстаний,
предвещавших наступление революционных событий
1848 г., тяжело переживались Гоголем, пугали его
возможностью развития революционного движения
в России.
В этих условиях Гоголь вырабатывал свою систему
воззрений, создавая «Выбранные места из переписки
с друзьями». В них он вдается, по словам
Чернышевского, «в заблуждения, пагубные для него самого,
грустные для всех поклонников его великого таланта и ума»,
но он «не изменял себе, и если мы можем жалеть об
его судьбе, то не имеем права не уважать его» (5, 642).
Самодержавная, крепостническая и бюрократическая
Россия, погубившая Пушкина, Кольцова, Лермонтова
и многих других своих лучших сыновей, «исказила
светлый дар его разума» (3, 649) и повела к созданию
реакционно-националистической книги «Выбранные места
из переписки с. друзьями». Создание этой книги манило
его надеждой найти ответы на основные вопросы
современности, чтобы отразить их в «Мертвых душах»:
«Когда выйдет второй и третий том «Мертвых душ»,
все будет объяснено ими, и никто не будет делать
запроса: что такое автор, хотя автор и должен был весь
спрятаться за своих героев», — писал Гоголь (12, 536).
Работа над вторым томом приостанавливается, и это
изменяет намерение Гоголя, желавшего только после
издания второго тома «заговорить со многими
серьезно», т. е. написать нравоучительно-дидактические
«Выбранные места...».
Вторую половину 1845 г. и весь 1846 г., даже в
период «болезненного состояния», Гоголь работал, но не
над «Мертвыми душами», а над «Выбранными ме-
206

стами...». Кроме этого, он пытался переделать весь пер-'
вый том «Мертвых душ» для второго издания, но
написал к нему только большое предисловие «К читателю
от сочинителя» и «Развязку «Ревизора». Он изучал
латинские и греческие тексты христианских
богослужебных книг, работал над объяснениями к литургии. 31
декабря 1846 г. «Выбранные места...» вышли из печати*
Книга представляла собой апологию
государственного строя феодально-крепостнической России, была
обобщением опыта и взглядов окружавших Гоголя
крепостников. Своей книгой Гоголь хотел «на поприще
писателя... сослужить также службу государственную» (5,
440); он мечтал занять место политического советника
царя: «мне дадут такое место», — уверял он в
«Авторской исповеди». «Я думал, что хоть теперь и нет таких
мест, но что я получу после того, как выйдет мое
сочинение, и приготовлял уже в мыслях и самый проект,
в котором намеревался изъяснить, как вследствие тех
способностей, какие у меня есть, я могу быть нужен
и полезен России. Замыслы мои были горды...» (<?, 460).
Неожиданно книга почти на треть была запрещена
цензурой и напечатана с большими выпусками. Гоголь
пытался организовать общественное мнение придворных
кругов, требуя от П. А. Вяземского, М. Ю. Вьельгор-
ского и других лиц, близких к царю, выступить в его
защиту. Но придворные не нашли возможным исполнить
желание Гоголя: письмо и книга остались тогда
неизвестными Николаю.
Между тем «Выбранные места...» читались публикой.
Общество было поражено, и Гоголь «очутился в вихре
недоразумений». Такой шквал всеобщего негодования
обрушился на него в журнальных статьях, в массе
(свыше 50) частных писем, что «изнемогла душа» его
и он «горел от стыда». В письме М. П. Погодину от
4 марта 1847 г. из Неаполя Гоголь жаловался, что
тяжелым испытанием является «получать письменные
упреки от самых близких друзей в лицемерии,
ханжестве, надувании других и скорбные упреки в игрании
комедии там и в том, что было священнейшей мыслью
и любовью души. Много нужно сил, чтобы это
выдержать, и я теперь вытерпливаю с большим мужеством»
(75,236,264).
На Гоголя обрушились все, от кого он привык получать
поддержку. С. Т, Аксаков отметил это: «Хвалители
207

и ругатели Гоголя переменились местами; все
мистики, все ханжи, все примиряющиеся с подлой жизнью
своей возгласами о христианском смирении... утопают
в слезах и восхищении», читая книгу Гоголя (3, 348).
Все передовое и честное было против него. Это
заставило Гоголя признать фальшивый тон и неуместную
восторженность «Выбранных мест...», но их идейное
содержание Гоголь защищал упорно. Он хлопотал о втором
издании этой книги «в полном виде», потому что по
вине цензуры «книга вышла какой-то странный
оглодок», а она, «несмотря на все недостатки, «сокровище»
(13, 284).
В конце мая 1847 г. Гоголь, будучи в Италии,
получил из Москвы рецензии В. Г. Белинского и других
критиков на «Выбранные места...». Они вызвали Гоголя
на публичную борьбу за книгу. Он организовал своих
сторонников и наметил содержание и тон ответных
статей, например С. П. Шевырева; он просит А. С.
Хомякова выступить в ее защиту. Сам Гоголь пишет в
оправдание «Выбранных мест...» статью, впоследствии
названную редакторами «Авторской исповедью».
Литературная борьба в печати велась медленно,
и Гоголь около 20 июня обратился к Белинскому с
письмом: «Я прочел с прискорбием статью вашу обо мне
в «Современнике», — писал он. Обвиняя себя в
неясности выражений, в заносчивости, Гоголь защищал
основное направление книги, оправдывал ее тем, что он хотел
указать на новые пути, на «зародыш примирения
всеобщего», сводил рецензию Белинского к его будто бы
личному озлоблению против себя. По мнению Гоголя,
Белинский не понял книги, и ему необходимо перечесть
ее еще раз более внимательно. Письмо кончается
просьбой дать «объяснение всеобщего недовольства и
нападок на «Выбранные места...»: «Как же вышло, что на
меня рассердились все до единого в России?» (13, 396—
398) К
В ответ Гоголь получил письмо, в котором, отражая
настроение крепостных крестьян, Белинский выступил
обвинителем дворянско-крепостнической России: требо-
1 И мысли, и отдельные выражения этого письма совпадают
с текстом «Авторской исповеди». Это было отмечено еще В. И. Шен-
роком («Письма Н. В. Гоголя», т. III. Спб., Изд. А. Ф. Маркса, 1901,
стр. 492, прим. 2 и 3).
208

вал уничтожения крепостного права, самодержавия,
царской администрации, отмены телесных наказаний,
выступал против церкви и религии. Он призывал
Гоголя одуматься и возвратиться на прежний путь:
«Проповедник кнута, апостол невежества, поборник
обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов —
что вы делаете! Взгляните себе под ноги — ведь вы
стоите над бездной!» Белинский обвинял Гоголя в
полном непонимании христианства: «Нельзя молчать, когда
под покровом религии и защитой кнута проповедуют
ложь и безнравственность, как истину и добродетель.
Церковь всегда была опорою кнута и угодницею
деспотизма» {10, 214).
Письмо Белинского с уничтожающей критикой
социальных и моральных воззрений Гоголя поразило
писателя. В ответ он написал одно за другим два письма К
Содержание первого, неотосланного письма было сразу
и «защитительным» и «нападательиым».
По мнению Гоголя, Белинский сбился с пути: его
дело писать эстетические критики и не вдаваться в
публицистику; ему не хватает образования, его сведения
почерпнуты из современных брошюр; он не знает
народа, христианства, не понял «Выбранные места...».
Гоголь соглашается, что книга неудачная, но утверждал,
что «движение» к созданию ее было «честное».
При торжестве нравственного совершенствования
все люди будут «отправлять по совести свое ремесло.
[Тогда] все будет хорошо, и состояние общества
исправится само собою.. В [этом] много значит государь.
(Ему дана должность]), которая важ[на и] пре[выше?]
всех. [?] С государя у нас все берут пример. Стоит
только ему, не коверкая ничего, [править?] хорошо, так
и все пойдет само собою». И дальше Гоголь
высказывает предположение, совершенно, казалось бы,
невероятное для ученого, читавшего курс по истории
средних веков, хорошо знавшего историческую литературу
Он предполагает, что царю, «может быть, придет [ему]
мысль жить в остальное время от дел скромно, в
уединении [в] дали от развращающего двора, [от] всего этогона-
копленья». Такая жизнь правителя, самодержца России,
1 Е. С м и р н о в а - Ч и к и н а. Н. В. Гоголь. М., Изд. Гос. публ.
библиотеки имени В. И. Ленина, 1947, стр. 28—-30.
209

по мнению Гоголя, благотворно подействует на всех?
«И все обернется само собою просто. Сумасшедш[ую]
жизнь захотят бросить. Владельцы разъедутся по
поместьям, станут заниматься делом. Чиновники увидят,
что не нужно жить богато, перестанут красть. А
честолюбец, увидя, что важные места не награждаются ни
деньгами, ни богатым жалованьем, оставит службу»
(-13, 444).
Эту утопию Гоголь перестал защищать ко времени,
когда написал Белинскому второе ответное письмо. Но
публике стало известно только первое письмо,
напечатанное П. Кулишом в 1854 г. в урезанном виде, и оно-то
и стало источником мнения о якобы враждебном
отношении Гоголя к письму Белинского 1.
Смысл второго письма состоял в отказе уже не от
книги, как в первом письме, признаваемой автором
нескладным выражением правильных идей, а в отказе or
части самих идей, от ее содержания. «Душа моя
изнемогла, все во мне потрясено...», — писал Гоголь 10
августа. «Бог весть, может быть в ваших словах есть часть
правды... мне показалось только то непреложной
истиной, что я не знаю вовсе России, что много изменилось
с тех пор, как я в ней не был, что ныне нужно почти
сызнова узнавать все, что есть в ней теперь... В России
старое и новое выходит на борьбу». Новое понимание
России и ее положения, высказанное Белинским,
привело Гоголя к мысли: «а вывод из всего этого вывел я
для себя тот, что не следует выдавать в свет ничего...
покуда, проживши в России, не увижу многого
собственными глазами и не пощупаю собственными руками».
Гоголь признает, что Белинский лучше его знает
Россию: «Как мне нужно многое узнавать из того, что
знаете Вы и чего я не знаю (курсив мой. — Е. С.~Ч.)<
Письмо заканчивалось признанием приоритета разума
над мистическим постижением русской жизни,
положенным в основу «Выбранных мест...». «Наступающий век
есть век разумного сознания», — писал Гоголь и
признавал свою вину перед веком: «Я упустил из виду совре-
1 Второе письмо, отосланное Гоголем, было обнародовано в
России впервые в 1888 г. («Русская старина», т. 17, стр. 47—48);
А. И. Герцен напечатал его в «Полярной звезде», 1855, стр. 76—77,
запрещенной в России.
210

менные дела и множество вещей, которые следовало
сообразить...» (13, 360—361).
Необходимость в печатном ответе Белинскому
исчезла: «Авторская исповедь» с ее защитой «Выбранных
мест...» осталась ненапечатанной — защищать было уже
нечего. Часть идей книги была осуждена и отвергнута
Гоголем. Пересмотрев книгу в августе 1847 г., Гоголь
сознался: «Она мне, точно, позор» (13, 374)—и
отказался от ее переиздания.
После ответа Белинскому Гоголь писал П. А.
Плетневу, получавшему от него для печатания части вновь
отредактированной рукописи «Выбранных мест...»:
«Отобравши все мои листки... положи их под спуд и держи
до моего возвращения» (13, 370). Так «под спудом» и
оставались они до смерти автора.
До конца жизни Гоголь осуждал «Выбранные
места...», хотя продолжал считать их законным этапом
своего развития. М. С. Щепкин передавал слова Гоголя,
сказанные ему и И. С. Тургеневу 20 октября 1851 г. во
время их совместного визита: «Если бы можно было
воротить назад сказанное, я бы уничтожил мою «Перепи-
писку с друзьями»; я бы сжег ее»1. П. А. Кулиш
записал вариант передачи Щепкиным слов Гоголя: «Я отдал
бы половину жизни, чтобы не издавать этой книги»2.
И. И. Панаев рассказал, как года два или три после
смерти Белинского Гоголь в присутствии Гончарова,
Григоровича, Некрасова и Дружинина «заговорил о
себе и всем нам дал почувствовать, что его знаменитые
«письма» писаны им были в болезненном состоянии, что
их не следовало издавать, что он очень сожалеет, что
они изданы. Он как будто оправдывался перед нами»
(305).
Гоголь признавал книгу необходимым звеном в цепи
своего развития, но считал этот этап пройденным.
Он определенно указал на свои изменившиеся взгляды.
«Одно направление было, созрело и прошло, другое еще
не дозрело». Собеседник посоветовал ему: «Если вы
осуждаете сами свое прежнее направление, то поспешили
1 М. С. Щепкин. Записки, письма. М., «Искусство», 1952,
стр. 370.
2 «Н. В. Гоголь. Материалы и исследования», т, 1. Изд. АН
СССР, 1936, стр. 147,
211

бы высказать новое». — «Я не осуждаю, — отвечал
он: — всему свое время»1.
В течение последних пяти лет жизни писателя
«Выбранные места...» не переиздавались. Гоголь не включил
их в планы собрания сочинений 1851 г. Они появились
лишь в 1855 г. в посмертном издании его произведений.
Отказавшись от книги, Гоголь отказался и от части
идей, изложенных в ней. Его высказывания по
идеологическим вопросам в период создания «Выбранных
мест...» и после их издания противоречивы. Письмо
Белинского способствовало обострению этих
противоречий.
Процессу становления реакционной идеологии
«Выбранных мест...», видимо, сопутствовал
противоборствующий процесс разрушения этой идеологии. Мы
должны с полным доверием отнестись к словам Гоголя
в «Авторской исповеди», величайшая искренность
которой не подлежит сомнению: «Я боялся сам
рассматривать ее («Выбранные места...». — Е. С.-Ч.) недостатки
и почти закрыл глаза на нее, зная, что, если рассмотрю
я построже мою книгу, может быть, она будет так же
уничтожена, как я уничтожил «Мертвые души»
(в 1845 г.) (8, 454).
После письма Белинского открывалась ему Россия
в новом свете и с новых точек зрения. В нем
«проснулось любопытство ребенка» знать все то, что он «прежде
не хотел знать», что теперь ему приходилось
«разведывать» (13, 363), чтобы написать второй том «Мертвых
душ». «Мне нужно будет очень много посмотреть в
России самолично вещей, прежде чем приступить к второму
тому», — писал он в конце 1847 г. (13, 398).
Особенно интересуют Гоголя новые люди: «Молодая
Россия» притягивала его. Интерес к Белинскому
заставляет Гоголя возобновить переписку с П. В. Анненковым:
Гоголь запрашивает его о Белинском (13, 361—364),
шлет поклон В. П. Боткину. Интересует его А. И. Герцен.
7 сентября он пишет П. В. Анненкову: «В Париже
находится Герцен. Я слышал о нем очень много хорошего.
О нем люди всех партий отзываются как о благородней-
1 «Встреча с Гоголем». — «Русский дневник», 1859, № 10.
Подпись «П. К» до настоящего времени не расшифрована, и кто
был собеседником Гоголя, неизвестно.
212

шем человеке». Гоголь говорит о своем намерении
«непременно» познакомиться с Герценом, а «покуда»
просит известить, «что он делает», и опять вопросы о
Белинском и «молодом Тургеневе», близком друге критика
(13, 385). Из воспоминаний И. С. Тургенева известно,
как тяжело переживал Гоголь резкий отзыв Герцена
о нем как ренегате*. П. В. Анненков подтверждает
своим рассказом это взволнованное отношение Гоголя
к статье Герцена «О развитии революционных идей
в России»: «Подходя к дому Толстого и прощаясь с ним
(в 1851 году), я услыхал от него трогательную просьбу
сберечь о нем доброе мнение и поратовать о том же
между партией, «к которой вы принадлежите» (546).
В Петербурге в 1848 г., куда Гоголь приехал для
встречи с друзьями покойного Белинского, он тщетно
пытался сблизиться, с кругом «Современника» —
Н. А. Некрасовым, Д. В. Григоровичем, И. И.
Панаевым, А. В. Дружининым, И. А. Гончаровым (Панаев,
305). Они оттолкнули его, и он уже не пытался больше
поддерживать с ними отношения.
Известия о связях Гоголя с передовыми людьми
старательно замалчивались его биографами. Так, П. А.
Кулиш не упоминал в своих «Записках о жизни Гоголя»
о подобных фактах, хотя впоследствии писал В. И. Шен-
року, с каким «крайним негодованием» рассказывал
ему П. А. Плетнев, «как Гоголь по возвращении из-за
границы поддакивал ему в его искреннем суде о
журналистах, а тайком от него делал визиты Белинскому,
Краевскому, Некрасову, Панаеву и другим». В другом
письме Кулиш рассказывает Шенроку о сознательной
«утайке» этого сообщения в биографии Гоголя и
добавляет: «Такова была воля тогдашнего министерства
общественной нравственности», т. е. С. Т. Аксакова и
П. А. Плетнева, считавших нежелательным сообщать
публике «темных сторон жизни Гоголя»2.
В конце января 1848 г. из Мальты «через Сидон,
древний Тир и Акву»^оголь приехал в Иерусалим, но
духовного просветления не произошло. В мае он
возвратился в Россию и через Одессу и Киев проехал в имение
1 И. С. Т у р г е н е в. Полное собрание сочинений в двадцати
томах, т. X. М., Гослитиздат, 1956, стр. 318.
2 С. И. М а ш и н с к и й. Предисловие к сб. «Гоголь в
воспоминаниях современников». M.t 1961, стр. 34—35.
213

матери. Работа над «Мертвыми душами» все еще
не начинается; Гоголю «ничего не мыслится и не
пишется: голова тупа» (16, 75). По приезде в Москву он
поселился у М. П. Погодина на Девичьем поле, а затем
на Никитском бульваре в доме Талызина у графини
А. Е. Толстой.
До конца 1848 г. он не начинал писать:
«Соображаю, думаю и обдумываю второй том «Мертвых душ»,—
писал он П. А. Плетневу. Он много читает, желая «на-
звучаться русскими звуками и речью». «Мертвым ду*
шам» было «еще не скоро до печати».
В конце января — в феврале 1849 г. в Москву
приехал ржевский протоиерей М. А. Константиновский,
и Гоголь познакомился с ним лично. Они обсуждали
содержание «Мертвых душ». Через много лет Констанс
тиновский рассказывал об этом: «Дело было так:
Гоголь показал мне несколько разрозненных тетрадей
с надписями: глава, как обыкновенно писал он главами*
Помню, на некоторых было написано: глава I, II, III,
потом, должно быть, VII, и другие были без означения».
.В одной или двух тетрадях был описан священник1.
В нем Константиновский узнал себя и «воспротивился
опубликованию этих тетрадей, даже просил уничто-;
жить». Видел он и главу, в которой «были наброски...
только наброски какого-то губернатора, каких не
бывает. Я советовал, — рассказывал Константиновский,—
не публиковать и эту тетрадь, сказавши, что осмеют за
нее даже больше, чем за «Переписку с друзьями»2.
Стремление Гоголя показать еще «разрозненные
тетради», еще недоработанный текст, просить совета,
что печатать, что писать, — все это свидетельствует о
нерешительности, о затруднениях в определении
содержания и образной системы второго тома. Как всегда,
нервное состояние вызвало ухудшение здоровья.
Константиновский пишет о распухших, даже почерневших
руках Гоголя, о его зябкости и т. д.
Наконец работа началась. Сначала она «шла
хорошо... но потом опять отупела голова», — жаловался
Гоголь. Им овладели «тревога и колебания», от которых
болело сердце. Все же к 14 мая 1849 г. многое былосде-
1 О священнике Гоголь говорил А. О. Смирновой (стр. 115).
2 «Тверские епархиальные ведомости», 1902, № 5, стр. 120.
214

лано. Гоголь чувствовал себя плохо. «Тяжелое расстрой*
ство нервическое» овладело им, увеличиваясь «от
некоторых душевных огорчений» (14, 124, 126). Болезнь,
сопровождавшаяся все теми же симптомами на нервной
почве, что и в 1842, 1845, 1847 гг. — «похуданием в
несколько дней», болезненным состоянием, бессонницами,
зябкостью и т. д., как обычно, была связана с
«тревогами и колебаниями» в творческой работе. Зимой и
весной 1849 г. дополнялись неизвестные нам главы, причем
Гоголь использовал старые черновики, сохранившиеся
от сожжения 1845 г. Он работал над текстом,
содержание которого известно по пересказу Л. И. Арнольди. Это
было развитие сюжетной линии Тентетников — Уленька,
Чагравина — Платонов и т. д. В июле 1849 г. Гоголь
приехал в Калугу к А. О. Смирновой и читал первые
главы ей и Л. И. Арнольди. После отъезда Арнольди
были прочитаны последующие главы с образами Ко-
станжогло, Муразова. А. О. Смирнова была довольна
прочитанным, но сделала несколько замечаний: «Как
жаль, что вы так мало пишете о Тентетникове, — писала
она Гоголю 1 августа, — меня они все очень интересуют,
и часто я думаю о Костанжогло и Муразове. Уленьку
немного сведите с идеала и дайте работу жене
Костанжогло. Она уже слишком жалка. А впрочем все
хорошо» 1.
По возвращении в Москву Гоголь 18 августа в
Абрамцеве, подмосковном имении Аксаковых, прочитал
Сергею Тимофеевичу первую главу и привел его «в
совершенный восторг». Судя по письму С. Т. Аксакова Гоголю
от 27 августа, содержанием главы служил рассказ
о Тентетникове, об его учителе Александре Петровиче,
о приезде Тентетникова в деревню и встрече
крестьянами молодого барина (<?, 372). С. Т. Аксаков сделал
ряд критических замечаний, которые автор нашел
справедливыми. Гоголь говорил о необходимости
дальнейшей переработки текста и обещал прочитать главы
«Мертвых душ», когда они будут совершенно готовы.
Вернувшись из Абрамцева, где он прожил целую
неделю, Гоголь стал усиленно работать. На рукописях
I—IV глав появляются поправки черными чернилами,
1 Н. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина, т. X. Спб.,
1896, стр. 322, письмо от 1 августа 1849 г.
215

идущие сплошь по тетрадям. Начало пятой главы также
исправлялось. Гоголь в этих поправках реализовал
замечания А. О. Смирновой и дал работу жене Костан-
жогло: воспитание дочери, хозяйство, лечение крестьян;
это является доказательством того, что Гоголь читал
А. О. Смирновой и Аксаковым сохранившуюся первую
главу редакции I—IV глав. В ноябре работа
замедлилась, на Гоголя «нашло... неписательское расположение»
(14, 158). Гоголь рассказывал С. Т. Аксакову, как он
«трудно пишет, как много переменяет, так что иногда
из целой главы не остается ни одного прежнего слова» 1.
Так возникала новая, последняя редакция второго тома.
К середине января 1850 г. «собственно написанных»
оказывается две-три главы, и только эти главы Гоголь
читает Аксаковым: первую — 9 января. «Мы были
поражены удивлением, — писал С. Т. Аксаков сыну, — глава
показалась нам еще лучше и как будто написана вновь».
С. Т. Аксаков объясняет, в чем состояла работа Гоголя:
«Оказалось, что он воспользовался всеми сделанными
ему замечаниями» (5,375). Прочитанная 19 января
вторая глава показалась С.Т.Аксакову «несравненно выше
и глубже первой». О содержании ее можно судить по
письму К. С. Аксакова к брату Ивану: «Вчера Гоголь
читал отесеньке (С. Т. Аксакову)... и мне вторую главу.
Она для меня несравненно выше первой. Уленька,
генерал, жизненные отношения и столкновения этих и
других лиц не выходят у меня из головы. Чем дальше, тем
лучше... О, как трудно выставить прекрасную девушку
и как хороша она!.. Хорош, хорош Быстрищев со всем,
что в нем есть!»2 С. Т. Аксаков также пишет сыну об
Уленьке3. Содержание второй главы, видимо,
соответствовало рассказу Л. И. Арнольди о слышанной им
в июле 1849 г. второй главе, показавшей высокую
сторону в образе Тентетникова: его «живое слово» о 1812 г.,
о России, о патриотизме народа и героических подвигах
в Отечественной войне. Образом Тентетникова Гоголь
1 «Н. В. Гоголь. Материалы и исследования», т. 1. М. — Л.,
Изд. АН СССР, 1936, стр. 184.
2 «Литературное наследство», т. 58. М., Изд. АН СССР, 1952,
стр. 725. К. С. Аксаков не точно запомнил фамилию генерала Бет-
рищева.
3 «Н. В. Гоголь. Материалы и исследования», т. 1. М. — Л., Изд.
АН СССР, 1936, стр. 184.
216

доказывал возможность создания положительного героя,
не выдуманного, но взятого из самой жизни. «Такого
высокого искусства показывать в человеке пошлом
высокую человеческую сторону нигде нельзя найти, кроме
Гомера»1, — так определил С. Т. Аксаков свое
впечатление от второй главы. Гоголь, видимо, был доволен
образом Тентетникова, по крайней мере, он подписывает
одно из писем А. О. Смирновой, также отметившей
удачу этого образа: «кланяется вам Тентетников» (14у
140).
В первые месяцы 1850 г. Гоголь переработал третью
и четвертую главы: «Он читал отесеньке еще третью
главу, и отесенька и Константин никогда,еще не были
кажется в таком восхищении»2, — писала В. С.
Аксакова 25 мая 1850 г. С. Т. Аксаков записал, что Гоголь
«до отъезда своего в Малороссию прочел нам третью и
четвертую главы» (5, 375).
Сообразно с пересказом Л. И. Арнольдии А. О.
Смирновой, в третьей главе рассказывалось о помолвке
Тентетникова, о его счастье, от описания которого
«захватывало дыхание» слушателей; о проделке Чичикова
с переводом имения Тентетникова на свое имя; о
совещании в генеральском доме, посвященном тому, как
объявить родственникам о помолвке; о жизни Селифана
и Петрушки, о поездке Платонова и Чичикова, об
имении В. М. Вороного-Дрянного, о его управляющем из
студентов, о жизни и романе петербургской
аристократки Чагравиной и Платонова, о бале в имении Чаграви-
ной, о недовольстве ее мужа и т. д. О восторженном
одобрении С. Т. Аксаковым этих глав писал сам Гоголь
летом 1850 г.: «Когда я перед отъездом из Москвы
прочел некоторым из тех, которым знакомы были, как и вам,
две первые главы, оказалось, что последующие сильнее
первых и жизнь раскрывается, чем дале, глубже. Стало
быть, несмотря на то, что старею и хирею телом, силы
умственные, слава богу, еще свежи» (14, 202).
Точное содержание III и IV глав, читанных
Аксаковым, неизвестно, как неизвестно и чем они кончались.
Можно думать, что композиция второго тома в 1849—
1 Там же, стр. 184—185.
2 «Литературное наследство», т. 58. М., Изд. АН СССР, 1952,
стр. 732.
217

1850 гг. отличалась от сохранившейся редакции I—IV
глав: никто из слушавших ее не называет ни Петуха, ни
Кошкарева; о Костанжогло слышала одна Смирнова,
причем о нем рассказывалось после глав с Тентетнико-
вым, Чагравиными, Платоновыми, Вороным-Дрянным.
Вероятнее всего, что Аксаковы весной 1850 г. не
слыхали о Костанжогло.
Отношение Гоголя к явлениям, определяемым
понятием «Костанжогло», изменилось, когда он стал
рассматривать его в 1850 г. Изучение социальных воззрений
Гоголя в конце 40-х — начале 50-х гг., анализ содержа-,
ния второго тома в пересказе друзей автора,
слышавших эти главы в чтении Гоголя, и другие изыскания
позволяют предположить, что в последней редакции
50-х гг. среди героев «Мертвых душ» уже не было
Костанжогло. Действительно, весь образ удивительного
помещика противоречит настроению и взглядам Гоголя
последних лет. Костанжогло — богатый помещик,
дворянин. Отношение Гоголя к дворянству было всегда
противоречиво. Он понимал антинародный характер по-:
местного дворянства (типы помещиков первого тома сви-:
детельствуют об этом), но в то же время сохранял
иллюзорные представления о дворянстве как вершинном
проявлении духа нации, которые сказались в редакции
I—IV глав, сожженной в 1845 г. Сравнение разных
редакций отдельных «Выбранных мест...» показывает
снижение идеализации дворянства. 13 октября 1846 г.
Гоголь требует от Плетнева «поправки» одного места
в четвертой тетради; «...о дворянстве сказано было:
«Государь любит это сословие больше всех других, но
любит в его истинном виде». Нужно так: «Государь
любит это сословие больше всех других, но любит в его
истинно русском значении, в том прекрасном виде,
в каком оно должно быть по духу самой земли нашей»
(УЗ, 105).
В 1845 г., в период колебаний перед уничтожением
второго тома, Гоголь уже признавал, что «дворянству
нашему досталась прекрасная участь заботиться о
благосостоянии низших (т. е. крепостных. — Е. С.-Ч.)... Они
сами уронили звание помещика... Вольно было
помещикам... глядеть на крестьян как на предмет только дохода
для своей роскоши и увеселений» (13, 492). Понимая
ложность отношений помещиков и крестьян, Гоголь меч-
218

тал о том, что «дворянство должно быть сосудом и
хранителем] высокого нравственного чувства всей
нации, рыцарями чести и добра» (13, 493). Конкретная
русская действительность развенчивала эту идиллию:
Гоголь отлично знал, «что делают помещики со своими
крестьянами и сколько последние ежегодно режут
первых» (Белинский, 10, 280); в окружении Гоголя
обсуждались убийства помещиков. Примером может
служить письмо М. П. Погодина с рассказом о
зверствах помещика и убийстве его крестьянами.
Погодин писал 18 мая 1847 г,: «Вот тебе
происшествие. Волос становится дыбом!—о помещике, которого
ты учишь быть Крезом» — и, описав зверства помещика
и страшную картину его убийства, добавлял: «Как
скудна твоя книга пред русскими вопросами»1. Если
прибавить к этому сообщение С. П. Шевырева об
убийстве профессора Московского университета Линовского,
«благодетеля» своих крепостных, зарезанного ими
(«в течение недели мы все были как без ума и от этой
потери и самого события»), или его же письмо об
известном убийстве Симон-Деманш крепостными —
дворовыми людьми А. В. Сухово-Кобылина2, то можно
признать, что слова Белинского с объяснением сущности
крепостного права упали на подготовленную почву.
«Нет, — писал Белинский Гоголю, приводя аргументы,
понятные религиозному писателю, — если бы вы
действительно преисполнились истиною христовою, а не
дьяволов учения — совсем не то написали бы вы в вашей
новой книге. Вы сказали бы помещику, что так как его
крестьяне — его братья во Христе, а как брат не может
быть рабом своего брата, то и он должен или дать ему
свободу или хотя по крайней мере пользоваться их
трудами как можно выгоднее для них, сознавая себя,
в глубине своей совести, в ложном положении в
отношении к ним».
Мысли Белинского были приняты Гоголем: все его
высказывания о крестьянах за время с 1842 по 1852 г.
содержат сознание ложного положения помещиков и
призывы к христианскому отношению к крепостным.
1 Отчет публичной библиотеки за 1893 г. Спб., 1896, стр. 27.
2 «Литературное наследство», т. 58. Mt Изд. АН СССР, 1952,
стр. 824—825.
219

Не владея крестьянами сам (Гоголь не был помещиком),
он завещал матери освободить служивших ему Акима
Иимченко и Семена Григорьева. Матери и сестрам,
друзьям-душевладельцам объяснял Гоголь обязанности
помещиков трудиться самим, их долг перед крестьянами:
«Или, — писал он, — одна только половина человечества
создана для серьезного труда, а другая так, только для
шутки, для приятного препровождения времени». В
другом письме: «Крестьянин вырабатывает трудом и потом
средства своей жизни, а мы кушаем да поджидаем
гостей», «они нас кормят, называя нас же своими
кормильцами, а нам некогда даже через двадцать лет
взглянуть на них» (14, 187).То же повторял Гоголь еще
и 3 апреля 1849 г.: «...Бедные крестьяне в поте лица
работают на нас. А мы, едя их хлеб, не хотим даже
взглянуть на труды рук их. Это безбожно. Оттого и
наказывает нас бог, насылая на нас голод, невзгоды и
всякие болезни, лишая нас даже и скудных доходов»
(14, 116). Свои наблюдения Гоголь обобщает в
серьезную мысль о неизбежности гибели дворянства: «Жестоко
наказываются целые поколения, — пишет он в том же
письме, — когда, позабыв о том, что они в мире затем,
чтобы трудами снискивать хлеб и в поте лица
возделывать землю, приведут себя в состояние белоручек. Все
тогда, весь мир идет навыворот, и начинаются казни,
хлещет бич гнева небесного». В письме матери,
хлопотавшей о признании рода Гоголей дворянским, он писал:
«Дворянство сущий вздор. Был бы кусок хлеба» (14,
106). Мысли о необходимости и привлекательности
труда, о любви к бедности содержатся и в письме
Гоголя к сестре: «Милая сестра моя, люби бедность. Тайна
великая скрыта в этом слове: кто полюбит бедность, тот
уже не беден, тот богат» (14, 239).Завещание половины
дохода от издания сочинений в пользу бедных, широкая
благотворительность, помощь крепостным матери (14,
114, 123 и др.), образование фонда помощи бедным
студентам, ограничение своих нужд до минимума, призыв
жить «подобно птицам небесным, не сея, не собирая
в житницы», заявления: «довольство всем нам вредит»,
«мы все на земле поденщики и работники» (14, 150) —
весь круг этих мыслей говорит о невозможности даже
предположить, что «хапуга», «загребистая лапа», богач
220

Костанжогло мог быть оставлен положительным героем.
Изучение рассказов мемуаристов о содержании второго
тома также приводит к мысли, что в 1850 г. Гоголь
отказался от Костанжогло и предназначил к уничтожению
тетради с описанием его деятельности.
Последний раз Гоголь читал главы о Костанжогло
А. О. Смирновой в 1849 г. и зимой перерабатывал их,
что доказывается ее письмом от 1 августа 1849 г. и
содержанием поправок к образу жены Костанжогло,
получившей «работу». Все слушатели 1850—1851 гг. не
слыхали и не знали о Костанжогло. Содержание глав,
читанных Аксаковым в январе 1850 г., раскрыто как
рассказ о жизни Тентетникова и других, без
Костанжогло. Из слов В. С. Аксаковой о содержании четвертой
главы, прочитанной Гоголем, вероятно, второй раз
25 июня 1851 г., можно понять, что в ней описывалась
жизнь «петербургских аристократов» Чагравиных:
мужа— крупного петербургского чиновника, жены —
бывшей фрейлины царского двора, т. е., несомненно, сфера
жизни «более высокая», чем в первых главах с
описанием провинциальных помещиков и генерала в отставке.
С. Т. Аксаков, видимо, совершенно не слыхал о
Костанжогло, так как он протестовал против публикации
сохранившихся текстов на том основании, что
«найденные... черновые тетради, очевидно, забытые Гоголем,
должны быть самые давнишние» *, т. е. относящиеся
к начальному периоду работы, к 40-м гг. Аксаков
утверждал, что Гоголь работал над «Мертвыми душами»
одиннадцать лет. Если бы Гоголь читал эти главы
Аксаковым в январе 1850 г. или в июне 1851 г.2, Аксаков
не мог бы считать их «самыми давнишними». Ни
Д. А. Оболенский, слышавший чтение Гоголем глав
второго тома осенью 1851 г., ни С. П. Шевырев,
слышавший в том же году семь глав и еще какие-то главы
в начале 1852 г., также не знают Костанжогло3. Общий
1 «Русский архив», 1878, II, стр. 54. Письмо С. Т. Аксакова
к С. П. Шевыреву. Предположительно датируется 1852 г. Вероятно,
более позднего времени (1853 или 1854 год).
2 «Литературное наследство», т. 58. М., Изд. АН СССР, 1952,
стр. 736, письмо В. С. Аксаковой к М. Карташевской от 26 июня
1851 г.
3 «Русская старина», 1902, т. 110, стр. 442—443, письмо
С. П. Шевырева к М. Н. Синельниковой от 2 апреля 1852 г., Москва.
221

голос называл С. П. Шевырева человеком, знавшим все
содержание второго тома 1. Точно известно, что Гоголь
читал Шевыреву главы второго тома летом 1849 г. и
1851 г., но, видимо, тот знал только переработанную
редакцию, где не было Костанжогло. Что Шевырев не
знал содержания IV главы, доказывается характером
его примечаний к напечатанным главам второго
тома.
При издании Н. П. Трушковским, племянником
Гоголя, сохранившихся текстов второго тома в 1855—
1856 гг. С. П. Шевырев по его просьбе связал
содержание отрывков своими примечаниями. Первое примечание
помещено в конце второй главы: «Здесь пропущено,—
пишет Шевырев, — примирение генерала Бетрищева
с Тентетниковым, обед у генерала и беседа их о 12-м
годе; помолвка Уленьки за Тентетникова; молитва ее и
плач на гробе матери; беседа помолвленных в саду.
Чичиков отправляется по поручению генерала
Бетрищева к родственникам его для извещения о помолвке
дочери и едет к одному из этих родственников —
полковнику Кошкареву»2. Это единственное примечание,
вносящее новые факты и сделанное в уверенном тоне. Из
этих строк видно, что Шевырев слышал чтение текста
до поездки Чичикова к Кошкареву, т. е. до упоминания
о Костанжогло. Все же остальные примечания носят
характер предположения и не содержат ни одного
нового факта в сравнении с сохранившимся текстом.
Например, в разговоре Костанжогло с Чичиковым —
пропуск. Он заполняется таким примечанием: «Здесь в
разговоре между Костанжогло и Чичиковым пропуск. Дол-
окно полагать, что Костанжогло предложил Чичикову
приобрести имение соседа его, помещика Хлобуева»3.
Или в другом месте: «Здесь пропуск, в котором,
вероятно , содержится рассказ о том, как Чичиков отправился
1 «Воспоминание Д. А. Оболенского». *— «Русская старина»,
1873, XII, стр. 972.
2 «Похождения Чичикова, или Мертвые души». Поэма Н. В.
Гоголя, т. II (5-я часть). М., 1855, стр. 73.
3 «Похождения Чичикова, или Мертвые души». Поэма Н. В.
Гоголя, т. II (5-я часть); М., 1855, стр. 73, 123, 168, 232 (курсив мой,—
222

к помещику Леницыну» 1. Или просто: «Тут долоюен быть
пропуск»2.
Подобные примечания может сделать каждый
читатель сохранившихся отрывков на основании логической
связи их содержания. Отсюда следует, что глав III—IV,
рассказывающих про Костанжогло, Шевырев не слыхал.
А ведь он знал содержание VII и еще каких-то глав,
знал о ссылке Тентетникова в Сибирь, о том, что Уленька
последовала за ним3, знал о не известном никому
персонаже, штабс-капитане Ильине4, но не знал содержания
глав с участием Костанжогло. Следовательно,
Костанжогло не было в окончательном тексте. Очевидно, при
возобновлении работы над вторым томом в 1848—
1849 гг. Гоголь пытался включить Костанжогло в
галерею помещиков и читал третью главу А. О. Смирновой
(июль 1849 г.), но он говорил С. Т. Аксакову, «как он
трудно пишет, как много переменяет, так что иногда из
целой главы не остается ни одного прежнего слова».
Не осталось ни одного слова из главы о
Костанжогло.
Колебания относительно образов III и IV глав и
были причиной остановки работы и нервного
недомогания Гоголя зимой и ранней весной 1850 г. Можно ду*
мать, что решение отбросить Костанжогло сразу
двинуло работу вперед. В августе 1850 г. Гоголь первый
раз с 1845 г. пишет о близящемся завершении второго
тома и о подготовке его к печати.
Зиму 1850/51 г. он провел в Одессе. С ноября 1850 г.
Гоголь стал хлопотать о втором издании сочинений,
которое должно было предварить появление второго тома,
писал о формате, бумаге, цензуре. Зима в Одессе была
очень плодотворна. В письмах отражено радостное
сознание удачной работы: «Меня также бог милует и
хранит, — писал Гоголь С. Т. Аксакову, — зима здешняя
1 Комментаторы второго тома «Мертвых душ» В. А. Жданов и
Э. Е. Зайденшнур также находят, что «редакторские (т. е. Шевы-
рева) примечания не представляют интереса и свидетельствуют
о том, что едва ли редактор пользовался другими первоисточниками»
(Н. В. Гоголь, 7, 424).
2 «Русская старина», 1862, № 12, стр. 912.
8 «Отчет императорской публичной библиотеки за 1893 год»,
Спб., 1896, стр. 68.
4 «Н. В. Гоголь. Материалы и исследования», т, 1, М. — Л.. Изд.
АН СССР, 1936, стр. 84.
223

благоприятна мне. Занятья мои потихоньку идут» (14,
217). В другом письме: «Работа идет с прежним
постоянством и... близка к окончанию» (14, 215). Письмо
А. О. Смирновой от 23 декабря 1850 г. полно радостного
сознания удачной работы, близости ее окончания:
«О себе скажу покуда, что бог хранит, дает силу
работать и трудиться. Утро постоянно проходит в занятиях,
не тороплюсь и осматриваюсь. Художественное создание
и в слове то же, что и в живописи, то же, что картина.
Нужно то отходить, то вновь подходить к ней, смотреть
ежеминутно, не выдается ли что-нибудь резкое и не
нарушается ли нестройным криком всеобщего согласия»
(14, 218). Из этих слов ясно, что работа над вторым
томом вступила в последний фазис: все написано,
Гоголь обрабатывает весь текст, проверяет общее
впечатление. Настроение его ровное, веселое. Мемуаристы
рассказывают о его общительности, веселье,
жизнерадостности в зиму 1850/51 г. Он дружит с артистами
одесского театра, читает им на квартире режиссера А. Ф. Бур-
данова комедию Мольера «Школа женщин» для
артистки А. И. Шуберт, ставившей ее в свой бенефис;
посещает репетиции, спектакли1. Читает в обществе
свою «Лакейскую». Знакомится с новыми
произведениями, например с «Завтраком у предводителя»
И. С. Тургенева, читает у Репниных «Бориса Годунова»
Пушкина2. Живет он в доме своего родственника
А. А. Трощинского. До четырех часов он ежедневно
работает в полном одиночестве, обедает в ресторане От-
тона в веселой компании, вечер проводит в обществе,
встречаясь с многими людьми, например, с Л. С.
Пушкиным, И. П. Ильиным, артистами одесского театра.
В конце марта 1851 г. он уезжает к родным. 6 мая
извещает П. А. Плетнева об окончании второго тома. «Что
второй том «Мертвых душ» умнее первого — это могу
сказать, как человек, имеющий вкус... как рассмотрю
весь процесс, как творилось и производилось его
создание, вижу, что умен только тот, кто творит и зиждет все»
(14, 229).
В следующем письме из Москвы Гоголь пишет уже
не о творческой работе, а о печатании второго тома:
См.: «Музыкальный свет», 1876, № 30—31.
См.: «Русский архив», 1902, № 3, стр. 543—557.
224

«Поспешил сюда с тем, чтобы заняться делами по части
приготовления к печати «Мертвых душ» второго тома»
(14у 240).
Вернувшись летом 1851 г. из Васильевки в Москву,
Гоголь не работал над рукописью второго тома. В июле
он вместе с братом А. О. Смирновой-Россет — Л. И. Ар-
нольди отправился на лошадях в подмосковную деревню
Смирновой — Спасское, Бронницкого уезда х.
«Подмосковная деревня, в которой мы поселились на целый
месяц, очень понравилась Гоголю, — рассказывает
Л. И. Арнольди. — Все время, которое он там прожил,
он был необыкновенно бодр, здоров и доволен...» Гоголь
во время пребывания в Спасском отдыхал и совершенно
не работал.
В середине июля Гоголь гостил у С. П. Шевырева на
даче в Троицком-Кайнарджи2 и прочел ему шесть или
семь глав, одним из действующих лиц которых был
штабс-капитан Ильин, об имени которого стало известно
из письма Шевырева3. Содержание этих глав отчасти
отражено в первом примечании Шевырева к изданию
второго тома (см. выше) и в рассказах Д. А.
Оболенского, добавившего «несколько мотивов из последних
глав второй части... которые слышал от Шевырева: это
известие *о ссылке Тентетникова, причем Тентетников
выставлен был лицом в высшей степени симпатичным...
с возвышенными чувствами, с бескорыстными
желаниями добра и пользы поступающим на службу»4.
В лице Тентетникова, видимо, были воссозданы
некоторые черты лучших людей 40—50-х гг.: сочувствие
крестьянам, размышления над их положением, попытки
облегчить им жизнь, черты, близкие Лаврецкому
(«Дворянское гнездо»), Нехлюдову («Утро помещика»), даже
Дмитрию Рудину («Рудин») и другим героям русской
литературы последующего времени. В Тентетникове
Гоголь нашел героя, нужного «современной минуте»,
«нынешнему времени», как нашел он и «вопрос, около
1 Е. Смирнова-Чикина. Гоголевские места в Подмосковье.
М., Изд. «Московский рабочий», 1961, стр. 44—45.
2 Там же.
8 «Отчет императорской публичной библиотеки за 1893 год».
Спб., 1896, стр. 68.
4 «Русская старина», 1873, № 12, стр. 945, 946, 953,
8 Смирнова-Чнкина Е» С*
225

которого ворочается нынешнее общество», —
крестьянский вопрос.
Образ Тентетникова в последней редакции резко
отличался от положительных героев второго тома ранних
редакций, изображенных для пропагандирования идей,
выраженных в «Выбранных местах...».
К лету 1851 г. второй том был окончен и тщательно
переписан рукой самого автора.
Осенью 1851 г. Гоголь был бодр, здоров, много
бывал в обществе, упорно работал над подготовкой к
печати второго полного собрания сочинений. Особенно
любил он музыкально-вокальные вечера с пением
украинских песен у Аксаковых и Кошелевых и в зиму 1851—
1852 г. постоянно посещал их. В Москве Гоголь был
в Малом театре на «Ревизоре», в ноябре читал его
у себя артистам и писателям. В октябре виделся с
Щепкиным и Тургеневым, с П. В. Анненковым; он вообще
«был веселее обыкновенного, притом нередко выходил
со двора, навещал знакомых, даже бывал иногда на
обедах» К Гоголь вел деятельную переписку со многими
друзьями, посещал знакомых, принимал у себя, много
читал, продолжал посещать Аксаковых и записывать на
ноты украинские песни.
Умственные интересы Гоголя были широки: он
следил за журналами, читал современную ему и старую
литературу, изучал историю церкви, исторические
сочинения, например «Историю восточной империи»
французского историка Лебо.
В это время он рассказывает о планах будущей
работы: намерен после напечатания второго тома
«Мертвых душ» «посвятить себя какому-то труду по части
русской истории»2. На столе Гоголя много книг на
русском, французском, английском, немецком, греческом,
славянском и латинском языках, словари, Библия,
исторические сочинения, книги по истории религии,
новейшие издания русских писателей.
Писатель подготавливал второе издание своих
сочинений, работал над корректурами. Издание должно было
1 А. Т. Тарасенков. Последние дни жизни Гоголя. М, 1902,
стр. 12.
2 Там же.
226

состоять из четырех томов и по составу повторять
в точности первое издание 1842 г. 10 октября 1851 г.
«дозволение перепечатать первое издание» было
подписано цензором Д. Ржевским. С ноября Гоголь стал
работать над корректурами всех четырех томов. О
напряженности его работы можно судить по количеству
листов, отпечатанных при его жизни: первого и второго
тома по 9 листов, третьего—13 и четвертого — 7, т. е.
больше половины всего издания (38 листов) 1.
16 декабря Гоголь обещает А. С. Данилевскому:
«Если не будет помешательств и бог подарит больше
свежих расположений, то, может быть, я тебе его
(второй том. — Е. С.-Ч.) привезу летом сам, а может быть,
и в начале весны» (14, 261). Последнее упоминание
о втором томе находится в ответе на письмо С. Т.
Аксакова от 9 января 1852 г. С. Т. Аксаков писал: «Посылаю
с Иваном половину моих записок, чтобы процензу-
ровать и печатать; остальную половину пришлю через
неделю. Поздравляю с прошедшим праздником и
наступившим новым годом. 1852 г. должен быть ознаменован
появлением II тома «Мертвых душ». Каково ваше
здоровье и как идет дело? По слухам, кажется, недурно»2.
В ответ Гоголь писал, вероятно, 9—10 января:
«Поздравляю вас от всей души. Что же до меня, то хотя и не
могу похвалиться тем же, но если бог будет милостив
и пошлет несколько деньков, подобных тем, какие
иногда даются, то, может быть, я как-нибудь управлюсь»
(14, 264) 3.
Высказывания самого Гоголя в письмах все время
выражают полную уверенность в окончании второго
тома и его близком печатании. Те же факты можно
проследить и в рассказах мемуаристов.
1 Н. В. Г о г о л ь. Собрание сочинений, т. V. М., 1856, от
издателя Н. Трушковского.
2 П. А. Кулиш. Записки о жизни Н. В. Гоголя, составленные
из воспоминаний его друзей и из его собственных писем, в 2-х
томах, т. II. Спб., 1856, стр. 255.
а Датируется В. И. Шенроком и А. Н. Михайловской согласно
пометке С. Т. Аксакова: «1851 конец года» (Отдел рукописей
Библиотеки имени В. И. Ленина). Однако по содержанию является
ответом на письмо С. Т. Аксакова от 9 января 1852 г., поэтому должно
датироваться серединой января 1852 г. Это же подтверждает
поздравление с прошедшим праздником и наступившим новым годом.
8*
227

Л. И. Арнольди слышал летом 1851 г., как Гоголь
предлагал А. О. Смирновой прочесть ей «окончание
второго тома «Мертвых душ»*, и он же рассказывал
А. В. Никитенко, что Гоголь окончил второй том2.
Д. А. Оболенский осенью 1851 г. вместе с А. О. Россе-
том слышал чтение Гоголем первых глав второго тома
и видел рукопись: «Рукопись, по которой читал Гоголь,
была совершенно набело им самим переписана; я не
заметил в ней поправок»3. Гоголь «сам попросил
напечатать известие в журнале («Москвитянин». — Е. С.-Ч.)
о скором его издании вместе с умноженным первым»4.
П. А. Кулиш также считает, что Гоголь окончил второй
том: «Надобно думать, — писал он, — что это было уже
полное замкнутое создание»5. Под новый, 1852 г. Гоголь
написал молитвенное воззвание: «Боже, благослови! Да
появится в наступающем году созрелый и полный
плод!»6
На другой день, 1 января 1852 г., Л. И. Арнольди
видел Гоголя и слышал от него, что он имеет намерение
ехать в Петербург, «когда окончится новое издание его
сочинений и когда выйдет в свет второй том «Мертвых
душ», которые, по его словам, были совершенно
закончены» 7.
Высказывания и письма Гоголя, свидетельства
мемуаристов и события января — февраля 1852 г.
доказывают, что второй том «Мертвых душ» был действительно
закончен Гоголем и должен был печататься в марте —
апреле 1852 г. Что же представлял по своему
содержанию второй том «Мертвых душ» в последней редакции
1850—1851 гг.?
Сохранились рукописи последней, заключительной
главы от начала 40-х гг. (условно называемой пятой),
в которой Тентетников назван Дерпенниковым; сохрани*
1 «Русский вестник», 1862, т. 3, кн. 1, стр. 93.
2 А. В. Никитенко. Дневник в трех томах, т. 1. М.,
Гослитиздат, 1955, стр. 416.
3 «Русская старина», 1873, № 12, стр. 947. На всем протяжении
статьи Д. А. Оболенский называет второй том «оконченным».
4 «Москвитянин», 1852, № 5, стр. 40.
6 П. К у л и ш. Опыт биографии Н. В. Гоголя, с включением до
40 его писем. Спб., 1854, стр. 194.
0 «Рукописи Н. В. Гоголя». Каталог. Сост. Г. Георгиевский и
А. Ромадановская. М., Соцэкгиз, 1940, стр. 42.
7 «Русский вестник», 1862, т. 3, кн. 1, стр. 93.
228

лись, рукописи I—IV глав середины 40-х гг. (возможно,
остатки от сожженной в 1845 г. законченной рукописи
второго тома; в них — образы Петуха, Кошкарева, Тен-
тетникова — коптителя неба, Костанжогло, его
«безработной» жены и др.)» На этой рукописи нанесен ряд
поправок черными чернилами конца 1849 г. Образы те
же, но более обработаны, уточнены обстоятельства
службы Тентетникова, дана работа жене Костанжогло,
добавлены его речи о политических экономах и т. п.
Наконец, сохранились рассказы людей, слышавших
чтение Гоголем глав второго тома в 1850 и 1851 гг. Ни
одного текста, ни одной рукописи этой последней
редакции, кроме небольших отрывков, до настоящего времени
не обнаружено. Содержание, направленность и идейный
смысл образов могут быть раскрыты по пересказам
содержания, в общем переданного слушателями довольно
связно и одинаково по смыслу.
Рукопись второго тома вместе с другими бумагами
Гоголя сгорела в Москве, на Никитском бульваре,
в камине кабинета Гоголя в присутствии самого автора
и его слуги Семена Григорьева в ночь с 23 на 24
февраля 1852 г.1 4 марта 1852 г. Н. В. Гоголь умер.
КОММЕНТАРИЙ К ЧЕТЫРЕМ СОХРАНИВШИМСЯ
ГЛАВАМ И ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЙ ПЯТОЙ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
<г# вот опять попали мы в глушь, опять наткнулись
на закоулок. Зато какая глушь и какой закоулок!»
Пейзажи первого тома вызывали щемящее чувство
грусти своей однообразностью и бедностью. Так,
Чичиков ехал к Манилову среди «кочек, ельника, низеньких
жидких кустов молодых сосен, обгорелых стволов
старых, дикого вереска» (гл. II). Теперь — во втором томе,
вызывая радость богатством природы, идут, извиваясь
на тысячу с лишком верст, горные возвышения, река
1 О гибели рукописи см.: Е. Смирнова-Чикина. Легенда
о Гоголе. — «Октябрь», 1959, № 4, стр. 175—189.
229

скрывается в рощах берез, осин и зарослях ольхи, здесь
«север и юг растительного царства собрались вместе».
«Дуб, ель, лесная груша, клен, вишняк и терновник,
чилига и рябина, опутанная хмелем» — вот
растительность Тремалаханского уезда. Перемена пейзажа
свидетельствует о перемене места действия поэмы. Это уже
не чахлый пейзаж северовеликорусских губерний, здесь
ясно рисуются виды южновеликорусских губерний: «На
отдаленном небосклоне лежали гребнем меловые горы,
блиставшие белизной даже в ненастное время, как бы
освещало их вечное солнце» К
В тексте поэмы разбросаны замечания и отдельные
черты, которые подтверждают высказанное
предположение. Так, крестьянки в имении Тентетникова носят
«сороки» — праздничный головной убор, типичный для
южновеликорусских губерний.
В III главе Костанжогло описывает Чичикову
годовой круг крестьянских работ, в основу его Гоголь взял
письмо А. М. Маркевича с описанием таких же работ
в Черниговской губернии (см. коммент. к III гл.).
Меняется погода, чудные весенние дни, яркие и солнечные,
заменяют серенькую погоду и дожди первого тома. Все
это должно подчеркивать переход к изображению новых
героев.
«Андрей Иванович Тентетников2 принадлежал к
семейству тех людей, которых на Руси много, которым
имена — увальни, лежебоки, байбаки и тому подобные».
Образ Тентетникова, помещика Тремалаханского
уезда, интеллигента, окончившего университет, был за-
1 В записной книжке от 1846—1851 гг. есть заметка
«Известковые горы показываются от Сызрани, идут в Саратовскую губернию.
При солнечных лучах прекрасны».
2 Л. В., автор статьи «Что значит фамилия Тентетникова»
(«Русский филологический вестник», т. XI, 1909 г.), высказывает
предположение, что фамилия Тентетникова произошла от существовавшей
па Украине фамилии Тендитников («Малорусско-немецкий
словарь» Ев. Желеховского, т. II) и происходит от слова «тандита» —
в прямом значении «ветошный, лоскутный»1 в переносном —
бесполезный, напрасный, лишний.
В первоначальных рукописях Тентетников носил фамилию Дер-
пенникова; М. Б. Храпченко пишет фамилию Андрея Ивановича —
Берпенников, к сожалению, не указывая оснований для этого
(М. Б. Храпченко. Творчество Гоголя. М.. «Советский писатель»,
1959, стр. 476).
230

думан Гоголем в самом начале работы над II томом.-
В ранних рукописях он носит фамилию Дерпенникова,
дальше называется Тентетниковым.
Первоначально Гоголь хотел в его лице изобразить
«оживающую душу», показать психологический процесс
развития характера в его динамике. Гоголь хотел
изобразить одного из «тех тюрюков, которые от бездельной
и лежебокой жизни обращаются вдруг к деятельной и
таким образом вдруг обращаются из бабы в мужа».
В сохранившихся редакциях приемы изображения
Тентетникова те же, служившие Гоголю для обрисовки
Манилова, Собакевича, Плюшкина и других героев —
«мертвых душ» поместной России.
К описанию наружности, к авторской
характеристике, к изложению предыстории прибавлено в ранней
редакции прозвище «коптитель неба», данное за то, что
Тентетников «принадлежал к семейству тех людей,
которые на Руси не переводятся, которым прежде имена
были: увальни, лежебоки, байбаки». Он предается
«позорной лени», он не нашел себе места в русской
жизни: не чиновник, не офицер, не
хозяин-приобретатель. Тентетников остается не у дел, «чиновником без
всяких поручений», как острили над подобными людьми
канцелярские служаки.
Еще Н. А. Добролюбов в статье «Что такое
обломовщина» указал, что Тентетников — обломовец, что
гоголевский герой вскормлен той же обломовщиной, т. е.
русской дворянской действительностью, как и герой
Гончарова, это широчайшее поэтическое обобщение
целого исторического периода в жизни русского
поместного барства. С тех пор этот взгляд на Тентетникова
как на предтечу Обломова, как на «обломовца» прочно
установился в критической литературе.
Сходство с Обломовым у героя первой главы,
конечно, было. Но были и различия: «Обломов, выйдя из
университета, прекратил читать. В его кабинете третий
год лежала книга, раскрытая на 12-й странице»;
Тентетников читал много и постоянно. Взаимоотношения их
с людьми были также различны. Обломов вел компанию
с Тарантьевым и Мухояровым, хотя видел низость их
нравственных качеств и интеллектуального развития, но,
безвольный и слабый, не мог разорвать с ними.
Тентетников прекращает отношения с гусаром-поручиком,
231

с полковником-брандером. Вишнепокромовым, с
«недоучившимся студентом». Отказываясь от традиций
гостеприимства, от установленных общественных отношений
приличия и учтивости, Тентетников резко разрывает
с нравственно убогими, «гадковатыми» и «подловатыми»
соседями и устанавливает новый принцип поведения
общественного человека. Таким образом, Тентетников
уже в 1-й редакции как личность противопоставлен
обществу.
Окрестные помещики и чиновники «дружбу
прекратили с ним», и он остался в стороне от провинциального
общества, как Евгений Онегин. Гоголь особенно
подчеркивает отрицательное отношение к нему соседей:
«Общее мнение о нем было неблагоприятное».
Недоброжелательство было обычным явлением в отношении тех,
кто стоял выше окружающего общества; это отношение
сразу указывает, что Тентетников принадлежит к
особому типу людей. Кроме указания на сходство с Обло-
мовым правомерно сравнение его с героем романа «Кто
виноват?» — Бельтовым, встретившим такое же
отношение в провинциальном обществе, с Бельтовым,
«любившим все то, чего эти господа терпеть не могут,
читавшим «вредные книжонки» в то время, когда они
занимались полезными картами». Жители города NN
ненавидели Бельтова. Также ненавидят Пандалевский, Волын-
цев и Пигасов Рудина. В подобном отношении
обывателей к Тентетникову Гоголь отметил типическую черту
дворянского общества.
Гончаров в «Сне Обломбва» подводил читателя
к заключению, что недуг, которым болел Обломов, его
«обломовщина», коренится в крепостном строе с
даровым крестьянским трудом, с праздной жизнью, с
привычкой жить на всем готовом, благодаря «тремстам
Захарам». Гоголь не сделал этого вывода, обрисовывая
характер одного из тех, которые «коптят небо», скучая
и хандря. Хоть он и ставил вопрос: «Родятся ли уже
такие характеры или потом образуются как порождение
печальных обстоятельств, сурово обстанавливающих
человека», но он не связал ни его детство, ни
возникновение отдельных черт характера с поместьем, заменив
картины семейной жизни изображением его учения
в школе «дива воспитателей», «несравненного
Александра Петровича».
232

«Тентетников вышел в отставку».
В сохранившихся редакциях этот уход объясняется
«непомерным честолюбием, нервами и духом
раздражительности», возникшими под влиянием кружка
«огорченных людей». Эту первую главу Гоголь читал у
Аксаковых в августе 1849 г. в Абрамцеве в присутствии
Ю. Ф. Самарина, «придирки» которого «касательно...
исторической верности... вступления Тентетникова
в службу и впечатления, которое она произвела на
него», много помогли Гоголю в его работе над текстом
I главы. Ю. Ф. Самарин в письме к Гоголю указывал,
что от людей с университетским образованием «уже не
требуют изящного почерка; их не сажают за
переписывание бумаг. Их определяют, — продолжал Самарин,—
прямо в столоначальники или в помощники
столоначальника, а столоначальники и помощники
столоначальников занимаются тем самым, чем занимаются
начальники отделения и директор. Потому мне кажется, что
впечатление, произведенное на Тентетникова его
служебной деятельностью не также сделано верно, именно
потому, что самая эта деятельность у вас представлена
слишком ничтожною и ограниченною» К
В первоначальной редакции Тентетников занимался
«два месяца каллиграфическими уроками» и получил
«место списывателя бумаг». В следующей редакции
соответственно читаем: «С помощью дяди Тентетников
определился в какой-то департамент». Упражнения
в каллиграфии сняты.
Далее, Ю. Ф. Самарин делится с Гоголем своими
наблюдениями над отношением образованных людей
к службе: «их сокрушает не ничтожность предмета
занятий, а ничтожность, ограниченность взгляда на предмет,
преступная легкость, с которой он обделывается.
В этом случае страждет не самолюбие, а другая, лучшая
потребность»2.
Вместо возмущения Тентетникова «переписыванием
бумаг, что может несравненно лучше производить
ничему не учившийся кантонист», в следующем варианте
описано, как Тентетников возмущается бумажным
характером ведения дел.
1 «Русская старина»» 1889, № 7, стр. 174—176.
2 Там же.
233

«В генваре 1850 года Гоголь прочел нам другой раз
первую главу «Мертвых душ». Мы были поражены
удивлением: глава показалась нам еще лучше и как будто
написана вновь... Оказалось, что он воспользовался
всеми сделанными ему замечаниями», — записал
С. Т. Аксаков впечатление от этого вторичного чтения
(<?, 374—375). Гоголь на этой редакции не остановился.
В сохранившихся редакциях «Мертвых душ» описано,
как у Тентетникова «по мере того, как приближалось
время к выпуску, сердце билось. Он говорил себе: «ведь
это еще не жизнь, это только приготовление к жизни,
настоящая жизнь на службе, там подвиги».
Так, наметив отношение к службе Тентетникова,
Гоголь долго вырабатывал реальную картину его
служебной деятельности и разочарования в ней. В J851 году
в редакции, читанной Д. Оболенскому, Гоголь дал
своему герою должность столоначальника, и он решает
дела, направление которых уже во многом зависит от
него: «Он пишет новые законы... распоряжения... наказы,
разрешающие заочно участь целого народонаселения...
решает на бумаге дело людей, живущих за три тысячи
верст».
«Идол юношей, диво воспитателей, несравненный
Александр Петрович, одарен был чутьем слышать
природу человека».
В произведениях Гоголя много места отведено теме
воспитания и образам преподавателей, в чьих руках
находились юноши и судьба России, ее будущее. Гоголь
верил в силу морального воздействия, в силу слова,
в могущество поучения и воспитания и создал в
образе Александра Петровича идеальный образ
воспитателя. В гоголеведении утвердилось мнение, что
прототипом Александра Петровича был инспектор Нежинской
гимназии высших наук, где учился Гоголь, профессор
Н. Г. Белоусов.
Ряд черт образа Александра Петровича взят из
воспоминаний Гоголя о Н. Г. Белоусове. Такова любовь
воспитанников: «Как любили его все мальчики», он был
их «идолом», — пишет Гоголь об учителе Тентетникова.
Так же любили Белоусова нежинские гимназисты:
манера преподавания живая, ясная: Александр Петрович
«без педантских терминов, напыщенных воззрений и
234

взглядов, (он) умел передать самую душу науки, так
что и малолетнему было видно, на что она ему нужна».
Соученик Гоголя по гимназии показывал на следствии,
что основные положения своих лекций профессор
Белоусов «старался сколько возможно укрепить в уме
нашем».
Независимость поведения и прогрессивность лекций
Белоусова вызывали доносы, возникло «дело о
вольнодумстве» в Гимназии высших наук, и Белоусов был
исключен из профессоров гимназии, что, видимо,
отразилось в «Мертвых душах» как известие о внезапной
смерти Александра Петровича.
Гоголь шел в своем творчестве от жизни. На вопрос
«Что, вы знали такого Александра Петровича, или это
ваш идеал наставника?» — Гоголь отвечал: «Да, я знал
такого». Д. Оболенский, слушавший чтение Гоголем
этой главы, сказал, что Александр Петрович
представляется «каким-то лицом идеальным... он... как-то
безжизнен». Гоголь ответил: «Но он у меня оживет потом».
С. И. Машинский высказал предположение, что эти
слова значат, что Гоголь хотел показать «дальнейшее
развитие образа в судьбах, в делах других людей... Не
исключено, что Гоголь предполагал показать во втором
или третьем томе «Мертвых душ» и человека иной
судьбы, в котором идеи необыкновенного наставника
получили бы реальное воплощение» *.
Это предположение вполне вероятно, оно было
осуществлено Гоголем в этом же томе, в переработанной
истории Тентетникова, в рассказе о том, как он написал
сочинение о России и был сослан за это в Сибирь.
В этих главах, известных по воспоминаниям, и были
показаны заветы прекрасного воспитания, ожившие как
в судьбе Тентетникова, так и в творчестве слушателя
лекций Белоусова — Н. В. Гоголя, которому его
профессор сказал всемогущее слово «Вперед!», при создании
последней редакции второго тома.
«Из наук была избрана та, что способна образовать
из человека гражданина земли своей».
Наукой, наиболее способствовавшей пробуждению
гражданских чувств и сознательного отношения к жизни
1 С. Машинский. Гоголь и «дело о вольнодумстве». М.,
«Советский писатель^ 1959, стр. 279.
235

и социальному порядку России, была наука, курс,
которой читал Н. Г. Белоусов — «Право естественное».
В своих лекциях Белоусов выяснял священные
естественные неизменные права человека на жизнь, свободу,
собственность, противоречившие прежде всего
крепостному праву, говорил о «возникших злоупотреблениях
естественного права в новейшие времена». «Чистейшим
источником законов естественного права является
разум, а не божественные установления, — утверждал
Белоусов,— государственные законы морально
обязательны только постольку, поскольку они согласны с
законами самой природы». Он говорил о равенстве всех
людей. Все это противоречило «божеским и
человеческим порядкам» России и было гибельно для «веры,
нравственности и государства» 1.
Воззрения Белоусова, часто противоречивые, были
выражением его просветительской позиции.
Гоголь-гимназист любил и уважал Н. Г. Белоусова, был принят
у него в доме и на всю жизнь сохранил дружеские
отношения с замечательным человеком, своими лекциями
пробудившим стремление средствами искусства
бороться за естественные права человека против
крепостнической действительности.
«Надобно сказать, что в молодости своей он был
замешан в одно неразумное дело».
Это «неразумное дело» — участие Тентетникова
в кружке университетской молодежи, под влиянием
которого произошло изменение в его взглядах на себя, на
жизнь и свой долг перед Россией.
Изображение кружка далось Гоголю не сразу. В
ранней редакции «заключительной» главы (7,262) и в
поздней 1849 г. (7,119—120) участие Тентетникова в кружке
описано одинаково: это «преступление против коренных
государственных законов, равное измене земле своей»;
дело закончено, Тентетников отбывает наказание. В
первой главе редакции I—IV глав (5, 149) добавлено, что
«неразумное дело» было задумано «с целью доставить
счастье всему человечеству». Членами его были
«философы из гусар, недоучившийся студент да
промотавшийся игрок под верховным распоряжением старого
1 С. М а ш и н с к и й. Гоголь и «дело о вольнодумстве». М.,
«Советский писатель», 1959, стр. 106—117.
236

плута, масона и карточного игрока, пьяницы и красно-
речивейшего человека». Членов кружка Гоголь
называет «огорченными».
Гоголь явно описывал какое-то дело начала 40-х гг.
Второй раз Гоголь описывает это общество в редакции
I—IV глав: членами его являются «два философа из
гусар, начитавшиеся всяких брошюр, да не
докончивший учебного курса эстетик, да промотавшийся игрок»
под распоряжением того же старого плута и масона.
Цели общества уточнены: «доставить прочное счастье
всему человечеству от берегов Темзы до Камчатки».
В образе «недокончившего курса эстетика» Гоголь,
несомненно, намекал на Белинского, которого так
называли его враги, например С. П. Шевырев, да и сам
Гоголь. Чтение «брошюр» указано как характерная черта
членов кружка, интересовавшихся немецкой
философией. Она засвидетельствована Герценом: «Все
ничтожнейшие брошюры, где только упоминалось о Гегеле,
выписывались, зачитывались до дыр». В письме В. Г.
Белинскому Гоголь два раза указывает на чтение брошюр,
как на основание взглядов Белинского (14, 441, 445).
«В числе друзей Андрея Ивановича, которых у него
было довольно, попалось два человека, которые были,
что называется, огорченные люди».
Герцен как-то заметил, что «огорченные люди» было
«любимое выражение оправославившегося Гоголя,
который последнее время своей жизни называл нас всех
огорченными». Это было прозвище представителей
оппозиционно настроенной интеллигенции. Выработка новых
норм поведения, развитие чувства человеческого
достоинства были в центре внимания герценовского кружка,
который, видимо, и хотел изобразить Гоголь. Новизна
темы и образов, недостаток сведений помешали ему
более четко охарактеризовать кружок.
«Я — что вы подумаете — помещик (звание это такоке
не бездельно)».
После выхода в отставку оставаться бездеятельным,
беспомощным Тентетников не мог и начал искать
соответствующую своим убеждениям деятельность. В жизни
помещика он увидел поприще для приложения своих
добрых и благородных намерений и уехал в свое
237

имение, собираясь заботиться «о сохранении,
сбережении и улучшении участи вверенных ему людей», желая
представить «государству триста исправнейших,
трезвых, работящих подданных». В именье он пытается
облегчить положение крестьян, перестроить хозяйство на
новый лад.
Гоголь показывает неудачную хозяйственную
деятельность Тентетникова в имении, неумение приложить
советы «новейших книг по части сельского хозяйства»,
которыми он запасся в Петербурге, к своему
старозаветному крепостному барщинному имению. Это родимое
пятно крепостного права не дало ему возможности
добиться хороших результатов в помещичьей
деятельности. Умница Онегин «ярем... барщины старинной
оброком легким заменил» и, придав поместью
полубуржуазную форму оброчного имения, добился улучшения
быта своих крестьян: «И раб судьбу благословил».
Своеобразие гоголевского героя — его внимание
к крепостному крестьянству — резко отделяет его от
крепостника Обломова и приближает к героям русской
литературы 1850-х гг.
«гВ делах судейских и разбирательствах оказались
ровно ни к чему все юридические тонкости... И та сто-
рона врет, и другая врет, и черт их разберет».
Гоголь неоднократно указывал, что в России в
противоположность Западной Европе «нет еще
непримиримой ненависти сословия противу сословия»
(«Выбранные места...»), что «в нашей природе — соединение
в братство людей», что «помещики должны укреплять
свою связь с крестьянами»; эту «любовь» между
сословиями он называет «священнейшими связями», и его
беспокоит мысль о сословной вражде, классовой борьбе.
Гоголь считал «суд и расправу» помещика над
крестьянами одним из средств укрепления патриархальных
отношений. «Не поручайте этого дела управителю и
никому в деревне: эта часть важнее самого хозяйства.
Судите сами. Этим одним вы уже укрепите связь
помещика с крестьянами» («Сельский суд и расправа»).Тен-
тетников приезжает в деревню, чтобы быть истинным
помещиком, пытается производить «суд и расправу», но
ему мешают, по мнению Гоголя, высшее образование и
юридические и философские тонкости, которые не дают
238

ему «разобрать, кто прав, кто виноват», у него нет
«познания человека». «Нам мешают пустые рыцарские
европейские понятия о правде», — говорит Гоголь
(«Сельский суд и расправа»). Для помещика
необходимо «истинное русское понятие права: «Разбери, кто
прав, кто виноват, да обоих и накажи, как здраво
поступила комендантша в «Капитанской дочке», — таким
советом заканчивает Гоголь письмо «Сельский суд и
расправа» в «Выбранных местах...» (8, 341—343).
Эти строки, типичные для идеолога
«патриархальной» крепостнической системы, вызвали возмущенный
отклик у Белинского: «А ваше понятие о национальном
русском суде и расправе, идеал которого вы нашли
в глупой поговорке, что должно пороть и правого и
виноватого. Да это и так у нас делается вчастую, хотя
еще чаще всего порют только правого, если ему нечем
откупиться от преступления, и другая поговорка
говорит тогда: «Без вины виноват». Проповедник кнута,
апостол невежества, поборник обскурантизма и
мракобесия, панегирист татарских нравов, что вы делаете?
Взгляните себе под ноги, ведь вы стоите над бездною»
(10у 278). Резкие слова Белинского, разоблачившие
реакционность взглядов Гоголя, были, конечно, одними
из тех строк его письма, о которых Гоголь писал: «Душа
моя изнемогла. Все во мне потрясено» (13, 360).
Невозможно представить, чтобы Гоголь после письма
Белинского мог писать о сельском суде помещика в духе
«Выбранных мест...».
«Завернет к нему, бывало... резкого направления
недоучившийся студент, набравшийся мудрости из
современных брошюр и газет».
В «недоучившемся студенте» и дальше в «недокон-
чившем курса эстетике» Гоголь пытался изобразить
В. Г. Белинского, ненавистного ему и его друзьям за
резкость критики их верований и за «вредное влияние на
молодежь» его статей, направленных на борьбу с
феодально-крепостническим строем.
Белинский в 1832 г. был исключен из Московского
университета за «неспособность». На самом деле
причиной исключения была его драма «Дмитрий
Калинин», где автор резко восставал против крепостного
права.
239

Белинский прошел сложный и противоречивый путь
исканий и борьбы за передовую
революционно-демократическую теорию. Воззрения его сильно и резко
изменились с того времени, когда он в 1839—1840 гг.
признавал разумность всякой исторической действительности,
в первую очередь социальных основ русского
государственного порядка.
Белинский в статьях 1840 г. признает необходимость
стремления к нравственному совершенствованию:
«человек должен осуществлять закон нравственного духа»,
«нравственность принадлежит к сфере человеческих
действий».
Укрепившись, может быть, и под влиянием статей
Белинского 1839—1840 гг. в идеях нравственного
самоусовершенствования, в то время очень
распространенных в обществе, Гоголь перешел от примирения с
действительностью к ее восхвалению и из «вождя страны
на пути сознания, развития и прогресса» превратился
в посредственного реакционного публициста.
В черновом ответе на письмо Белинского из Зальц-
брунна приблизительно через два месяца Гоголь прямо
советует Белинскому вернуться на прежний путь:
«Зачем вам было переменять раз выбранную (мирную
дорогу)? Что могло быть прекраснее, как показывать
читателям красоты в творениях наших писателей,
возвышать их душу и силы до понимания такого прекрасного,
наслаждаться трепетом пробужденного в них сочувствия
и таким образом прекрасно действовать на их души.
Дорога эта привела бы вас к примиренью с жизнью,
дорога эта заставила бы вас благословлять все в
природе». Гоголь представлял себе на основании прежних
статей Белинского его развитие как путь к примирению
с жизнью, к которому пришел он сам.
В то же время Гоголь как будто чувствовал правоту
революционных идей Белинского, видел в нем союзника
в борьбе против своих литературных врагов и
замечательного истолкователя своего творчества.
Противоречивое отношение Гоголя к Белинскому,
одновременно как к врагу и другу, продолжавшееся
вплоть до 1847 г., до получения зальцбруннского письма,
и выразилось в попытке создать неприязненно
нарисованный образ «недоучившегося студента, недокончив-
240

шего курса эстетика» в одной из первоначальных
редакций второго тома «Мертвых душ».
«Где же тот, кто на родном языке русской души
нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово:
«вперед!».
«Вперед!» Это слово уже дважды в главе было
обращено к молодому дворянину, готовящемуся вступить
в жизнь, сделаться чиновником или помещиком. В
ранней редакции перед словами: «Редко рождается на Руси
муж, умеющий произносить его, это всемогущее слово» —
стояла фраза, объясняющая, к кому именно обращается
Гоголь: «Полмиллиона сидней, увальней и байбаков
дремлет непробудно... и редко рождается на Руси»
и т. д. Эти прозвища помещиков — «мертвых душ» —
выпущены Гоголем, но смысл остается тот же: призыв
к дворянству проснуться, приняться за деятельное
устройство благополучия своего класса. Белинский в
рецензии на «Выбранные места...» иронически разъясняет,
что значит, по мнению Гоголя, «идти вперед»: «Одиссея»
исправит всю нашу цивилизацию, испорченную влиянием
Европы, и возвратит нас к незапамятным былым
временам, помолодит нас десятками тремя веков... Ведь это-тс
и значит идти вперед» (10, 79). Это обращение —
«вперед!»— Гоголь направляет в письме «Напутствие»
(«Выбранные места...») чиновнику, не берущему взяток:
«Вперед же, прекрасный воин! С богом, добрый
товарищ! С богом, прекрасный друг мой!..» Другое письмо
носит название «Христианин идет вперед». Здесь
Гоголь указывает, что идти вперед можно только
совершенствуясь нравственно, так как умственные силы
обычно гибнут к старости и человек перестает
развиваться, если свое развитие основывает на образовании
и разуме.
Таким образом, призыв Гоголя «Вперед!» не
связывался в его представлении с прогрессом, понимаемым
в духе новых форм общественного быта.
«Что ж тут оскорбительного в слове ты?»
Гоголь показывает во втором томе людей более
высокого типа, чем герои первого тома. Жизнь Тентетни-
кова, его чувство собственного достоинства настолько
выше уровня понимания жизни Чичикова, что они
241

психологически не в состоянии понять друг друга,
считают один другого «странными людьми».
А. Ф. Писемский, процитировав в своей статье
разговор Чичикова с Тентетниковым о генерале Бетрищеве,
указывал на разность их психологии. «Не правда ли, что
во всей этой сцене как будто разговаривают два
человека, отделенные друг от друга столетием: в одном ни
воспитанием, ни жизнью никакие нравственные начала
не тронуты, а в другом они уже чересчур развиты»
(534). Тентетников и Чичиков — антиподы в понимании
жизни, общества, человеческих отношений: они выросли
и сложились в разной общественной среде.
«Людям Павла Ивановича деревня тоже
понравилась».
Гоголь продолжает рассказывать о жизни Петрушки
и Селифана. «Кабацкий завсегдатель» Петрушка
изображен в комическом виде, над ним все смеются. Сели-
фан блаженствует, водит хороводы и так счастлив, что
описание его чувств дано ритмической прозой: «...все
мерещилось ему потом, что в обеих руках его белые
руки, и движется он в хороводе». В этом раскрытии
поэтического начала в душе Селифана можно видеть
влияние критиков — С. П. Шевырева, К. С. Аксакова и
других, видевших в Селифане изображение прекрасной
русской натуры.
ГЛАВА ВТОРАЯ
«Ореховая дверь резного шкафа отворилась сама
собою и на отворившейся обратной половине ее,
ухватившись рукой за медную ручку замка, явилась живая
фигурка».
Это появилась дочь генерала — Уленька Бетрищева.
Портрет ее не удался Гоголю. Он выдуман, а не создан
весь от начала до конца. Уленька сравнивается с
«древними камейками», со скульптурой гениального
художника, с лучом солнца — все это было в духе
романтических писателей, с которыми постоянно боролся Гоголь.
Ее платье не могло быть платьем девушки 1830—1840 гг.:
вместо обычной одежды с сборками, фестончиками,
отделками, «рюшами и трюшамц» (как говаривал Нозд-
рев) на ней был «неизрезанный кусок одноцветной
ткани, кое-как схваченный иглой» и т. д.
242

«Описание это, по моему мнению, — писал А. Ф.
Писемский,— ниже самых напыщенных описаний
великосветских героинь Марлинского» (538). Во время работы
над этой редакцией поэмы Гоголь писал, что
«способность творить» была потеряна им. Может быть, это
замечание было вызвано горьким сознанием неудачи
с образом Уленьки.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
<г— Вы приехали не к нему, а ко мне. Петр
Петрович Петух. Петух Петр Петрович, — подхватил хозяин».
«Барин старого покроя» Петр Петрович,
продолжающий галерею типов первого тома, принадлежит к
персонажам, которых Гоголь называл «героями
недостатков».
Тип Петуха «значительнее» типов первой части, в его
образ вложены черты, примиряющие с ним читателя:
добродушие, благожелательное отношение к людям,
широта натуры, любовь к жизни, песне, русской природе,
к беспечному размаху. Его речь пересыпана
ругательствами, но добродушна: телепень, черти, ротозей Емель-
ян, вор Антошка.
Любит он и пословицы: «Не успеет стриженая девка
косы заплесть», «Яблоку негде было упасть»; угощая, он
использует поговорки: «Где же бывает телега о трех
колесах. Кто строит избу о трех углах». Гоголь
добавляет, что «Чичиков съел чего-то чуть ли не двенадцать
ломтей», а хозяин все повторял новые и новые
присловья. Вся его жизнь посвящена еде, заказыванию
обеда и ужина, сну. В его речах встречаются
украинизмы, например, сыны вместо сыновья.
Жанровая сторона описания быта Петуха —
заказывание обеда, самый обед, гулянье — один из шедевров
Гоголя.
Использовать для обрисовки Петуха его ответ на
предложение продать «мертвые души» Гоголь не мог:
имение его заложено, и он не может продавать никаких
крестьян.
«Сыны мои, гимназисты, приехали на праздники».
Гимназисты, про одного из которых прямо
говорится, что он «будущий человек-дрянцо», были любители
243

выпить, «хлопали рюмку за рюмкой», мечтали о
петербургской жизни, рассуждали о невыгоде учиться в
губернской гимназии.
Это единственное место в поэме, где Гоголь ставит
вопрос о следующем поколении дворян-помещиков и
видит печальное будущее дворянского класса. В
изображении Петуха Гоголь не отказался от своего
обыкновения показывать, как веселое и смешное при
пристальном внимании обращается в печальное и заставляет
читателя задуматься над жизнью.
«— А что?— спросил он [Чичиков] вслух, — в
каком состоянии имение вашего батюшки... Заложено, —■
сказал на это сам батюшка, снова очутившийся в гости-
ной, — заложено... Все закладывают: как отставать от
других».
Гоголь в словах Петуха показал все ускоряющийся
процесс разорения и залога дворянских имений, симптом
приближающегося конца феодально-крепостнического
землевладения. Об этом говорила и вырождающаяся
психика большинства дворян, их неспособность к
организации рентабельного хозяйства.
Текст «Мертвых душ» пестрит указаниями на
разоренные и заложенные имения: «у тоненьких в три года
не останется ни одной души, не заложенной в ломбард»;
«поместья запутанные и расстроенные», «заложенные и
незаложенные именья», помещик, «заложивший
последнее оставшееся именье», «расстроенное до последней
степени»; «именье бух с аукциона». Если в 1830 г.
«заклад в казну был еще дело новое, на которое решались
не без страха», то ко времени посещения Чичиковым
Петуха «скоро не останется ни одного именья не
заложенного: все закладывают». Если принять цифру всех
крепостных людей по 9-й ревизии (1851 г.) в 10 708 856
душ мужского пола, то оказывается, что было заложено
54% крепостных крестьян К
Распад дворянского землевладения нельзя было
остановить никакими мерами, к середине XIX в. оно
было обречено на гибель. Именье полковника Кошка-
рева заложено и перезаложено; Хлебуев разорился, вся
1 И. И. Игнатович. Помещичьи крестьяне накануне
освобождения. М., 1910.
244

округа разорена; Костанжогло скупает имения
помещиков.
«Зато награждены они были удивительным весенним
вечером».
И. С. Тургенев писал о гулянье на реке, устроенном
Петухом: «...есть места, захватывающие и потрясающие
в одно время всю душу читателя. Помните прогулку
Петуха в лодке — и песни1 рыбаков — и расшевеленного
Чичикова — и безжизненную вялость Платонова. Это
удивительное место» К
Талант Гоголя сказался здесь в полном блеске. Ни
о каком падении его дарования, потере способности
творить в середине 1840-х гг. не может быть и речи.
Описание прогулки на Волге напоминает по силе творчества
лучшие места первого тома.
«Хозяйка дома выбежала сама на крыльцо. Свежа
она была, как кровь с молоком; хороша, как божий
день... разговорчива и весела...»
Образ жены Костанжогло в исправленной редакции
претерпел радикальную переработку. В ранней
редакции ее место в общей композиции поэмы трудно
определить. Описывалась она так: «встретила их жена,
родная сестра Платонова ...также красавица, но также
полусонная, как он». Она представляет контраст своему
мужу: «всепоглощающая деятельность ничего не
оставила на ее долю», — замечает Гоголь в ранней редакции.
Он читал эту главу А. О. Смирновой. Образ жены
Костанжогло вызвал у нее следующие строки в письме
к Гоголю: «..дайте работу жене Костанжогло, она уже
слишком жалка»2. Этот совет калужской губернаторши
совпадал с гоголевским представлением о деловитых
обязанностях помещицы, и жена Костанжогло
превратилась в деятельную хозяйку, воспитательницу дочери,
помощницу мужа.
«К крыльцу подходил лет сорока человек, живой,
смуглой наружности, в сюртуке верблюжьего [сукна]».
Так появляется на страницах сохранившейся от
1 И. С. Т у р г е н е в. Полное собрание сочинений и писем в 28-ми
томах. Письма, т. II. М. — Л., Изд. АН СССР, 1961, стр. 197.
2 «Русская старина», 1889, № 12, стр. 656.
245

сожжения в 1845 г. рукописи второго тома первый из
трех положительных и добродетельных
героев-миллионеров— Костанжогло, Василия Платонова, Муразова.
Еще в XI главе первого тома Гоголь писал, что
задумал изобразить «возвеличенные характеры»: «может
быть, в сей же самой повести... предстанут
колоссальные образы». Такими и должны были сделаться
Костанжогло, Муразов и Василий Платонов.
Их изображение справедливо признано неудачным:
«Испытал неудачу в создании идеальных русских лиц
писатель, которому равного, конечно, не представит
столетие нашей литературы»1, — писал Н. А.
Добролюбов. Н. Г. Чернышевский считал, что многие страницы
отрывков о Костанжогло и Муразове «решительно так
же слабы по выполнению и особенно по мысли, как
слабейшие места «Переписки с друзьями» (5, 12).
Образ Костанжогло имеет особенно большое
значение. Этот герой противопоставлен галерее помещиков
первого тома и показан как идеальный, упрочивший
благосостояние и свое и своих крестьян, решивший
проблему добродетельного богатства душевладелец.
Трудности создания образа «доблестного мужа»
заключаются в том, что в положительном герое с
наибольшей силой отражается положительная часть
мировоззрения автора в ее приложении к конкретной современной
действительности. Это задача, прежде всего,
«партийная». В первую половину 40-х гг. положительная
сторона взглядов Гоголя была противоречива.
Н. Г. Чернышевский, рассматривая изображение
идеалов Гоголя как слабейшую сторону в его
сочинениях, приписывает неудачность отрывка о Костанжогло
силе таланта Гоголя, «состоявшей в необыкновенно
тесном родстве с действительностью», благодаря которому
«выдуманное у него выходило всегда неудачным» (3, 12).
«г— Вы вот что лучше сделайте: вы откупитесь у
вашего барина. Я вам, пожалуй, дам взаймы, вы после
мне отработаете».
Изображая Костанжогло, Гоголь, по словам Н. Г.
Чернышевского, являлся «адвокатом закоснелости; впрочем,
мы уверены, что он принимал эту закоснелось за что-то
1 Н. А. Добролюбов. Собрание сочинений в девяти томах,
т. 1. М. — Л.4 Гослитиздат, 1962, стр. 243,-
246

доброе, обольщаясь некоторыми сторонами ее, с
односторонней точки зрения могущими представляться в
поэтическом или кротком виде и закрывать глубокие язвы,
которые так хорошо видел и добросовестно изобличал
Гоголь в других сферах, более ему известных, и
которых не различил в сфере действий Костанжогло, ему
не столь хорошо знакомой» (3, 12). Иллюстрацией
к этим словам Чернышевского служит сценка, в
которой крестьяне соседнего имения просят Костанжогло
купить их. Такие просьбы в действительности,
несомненно, бывали, но у Гоголя просьба крестьян должна
доказать признание народом преимущества крепостного
состояния перед свободой, а потому вся сцена
неправдоподобна. Крестьяне отказываются от предложения
Костанжогло дать им взаймы на выкуп, потому что он,
как Иудушка Головлев, их «заманивает и петлю
накидывает». Его слова: «Вы после мне отработаете» —
страшная угроза кабалы и разорения для них. Несмотря
на «непонимание» Гоголем истинных свойств
Костанжогло, все же сила его таланта, его близость к
действительности заставляли придать образу такие
объективные черты «идеального героя», что читатели правильно
оценивали этот образ и его общественно-моральную
суть и видели в идеализировании Костанжогло
симптомы этического падения автора.
Н. Г. Чернышевский пришел к выводу о
невозможности признания образа Костанжогло последним словом
Гоголя-художника. В сохранившихся отрывках он видел
преходящую стадию работы, предполагал возможность
ее изменения: «Быть может, — писал он, — при
ближайшем изучении предмета многие из набросанных им
картин совершенно изменили бы свой колорит в
окончательной редакции» (3, 12). Изучение творческой
биографии Гоголя позволяет утверждать, что он отказался от
Костанжогло и определил рукопись с его описанием на
сожжение.
«Полковника он застал за пульпитром стоячей
конторки с пером в зубах».
Введение канцелярских порядков в управление
имениями было характерным явлением первой половины
XIX в.: оно отражало бюрократические приемы
управления России. Помещики в большинстве случаев были
247

чиновниками, и, наоборот, чиновники, разбогатев,
делались помещиками. На взаимообратимость этого процесса
указал Гоголь в I главе первой части «Мертвых душ»,
говоря о «толстых» и «тонких» гостях губернатора.
Дворяне, привыкнув на службе к бумажному ведению дела,
заводили его и в своих поместьях.
Образ Кошкарева, этого маниака бумажного
производства,— гениальная карикатура на бюрократическое
управление России, на всю правительственную систему.
Цензор М. Н. Похвиснев, на рассмотрении которого
находилась II часть «Мертвых душ» в 1855 г., находил
«сомнительным» эпизод о полковнике Кошкареве,
«помешанном на письменном производстве и канцелярских
порядках», и передал решение о позволении печатать
этот эпизод «на благоусмотрение высшего цензурного
начальства», не решаясь сам разрешить его появление.
Кошкаревыми кишмя кишела русская жизнь. Гоголь
не мог не встречаться с ними, не слышать бесчисленных
рассказов и анекдотов о них, особенно при том жадном,
пристальном внимании, с которым наблюдал он
помещиков, следуя за своим хитроумным Одиссеем
<—Чичиковым в его скитаниях по дворянским гнездам.
Гоголевский полковник был не одинок ни в общественной
жизни, ни в литературе.
После Гоголя эту же бюрократическую манеру
ведения хозяйства изобразил М. Е. Салтыков-Щедрин в
романе «Господа Головлевы».
«[Кошкарев] с соболезнованием жаловался, как
трудно дать понять мужику, что есть высшие
побуждения, которые доставляет человеку просвещенная
роскошь».
Второй чертой «превосходно очерченного характера»
полковника Кошкарева является его неумеренное
преклонение перед Западной Европой. В его лице Гоголь
хотел показать, как отражается «карикатурно и
видней глупость всех наших умников, вот этих всех
умников, которые не узнавши прежде своего, набираются
дури в чужи».
Кошкарев привез свой космополитизм из
заграничного похода 1814 г., из Германии, где он стоял с
полком. Он хотел «дать понять ^ужику», что «есть высшие
побуждения, которые доставляет человеку просвещен-
248

ная роскошь, искусство и. художество»; хотел, но «не
мог заставить баб... надеть корсет» и заявлял о
намерении привести своих крестьян к благополучию. «Костюм
у него имел большое значение: он ручался головой, что,
если только одеть половину русских мужиков в
немецкие штаны, — наука возвысится, торговля подымется и
золотой век настанет в России».
Увы! Это не выдумка Гоголя. Такие мнения не только
существовали, но даже находили себе место на
страницах журналов. Так, в 1856 г., когда были впервые
напечатаны отрывки из II части «Мертвых душ» и читателям
сделался известен полковник Кошкарев, появились
«Заметки о связи между улучшенной жизнью,
нравственностью и богатством в крестьянском быту» П. Велико-
сельцева.
Не передавая содержания «Заметок» П. Великосель-
цева, обратимся к рецензии Н. Г. Чернышевского.
Н. Г. Чернышевский писал: «Автор рассуждает:
«Отчего многие из здешних крестьян бедны? Отчего многие
из них пьют? И каким образом помочь этому делу?..»
«Возможно ли читать без смеха... предположения,
что для улучшения быта поселян нужно затянуть
сельских девушек в корсеты, набить им головы романами,
выучить их танцевать французскую кадриль, а мужиков
приучить к тому, чтобы они целовали ручки у своих
дам» (4, 693—694).
Такие мнения, такие люди существовали во время
создания II тома, и Гоголь изобразил их в образе
полковника Кошкарева, продолжая сатирически рисовать
типы дворянского класса.
«Шесть огромных томищей предстало ему перед
глазами, под названием: «Преду готовительное вступление
в область мышления. Теория общности, совокупности,
сущности, и в применении к уразумению органических
начал общественной производительности».
Название книги и приведенные из нее слова — явная
пародия на философские сочинения, обычно
многотомные и написанные абстрактным языком с множеством
философских терминов и иностранных слов. Насмешки
над философскими сочинениями метили, конечно, в круг
передовой интеллигенции 1840-х гг., вырабатывавшей
стройное мировоззрение путем изучения философии.
249

Над «философским» языком подсмеивались многие.
А. И. Герцен пишет, что «увлеченный тогдашним
потоком, (он) сам писал точно так же, да еще удивлялся,
что известный астроном Перевощиков называл это
«птичьим языком». К этому искусственному, тяжелому
языку немецкой науки надо было иметь ключ, как
к шифрованным письмам. Ключ этот теперь не тайна:
понявши его, люди были удивлены, что наука говорила
очень дельные вещи и очень простые на своем мудреном
наречии» (9, 19).
«г— Вон каковы помещики теперь наступили: завели
и конторы, и мануфактуры, и школы, и комиссию, и
черт их знает, чего не завели...»
Костанжогло, браня помещиков, меняющих свое
звание на «звание мануфактуриста, фабриканта»,
возмущался организацией тех производств, которые требовали
развития внутреннего рынка, т. е. перехода к
вольнонаемному труду, отмены крепостного права. Постепенное
превращение русского дворянина в буржуазного
предпринимателя возмущало охранителя феодального
порядка. Он резко выступает против буржуазной
политической экономии, доказывавшей целесообразность и
разумность уничтожения крепостного права, боровшейся
против основ крепостнического государства.
Все предприятия Костанжогло вполне соответствуют
духу того времени, но Гоголь не понимал, что для
процветания экономически прочного земледельческого
помещичьего хозяйства необходимо широкое развитие
промышленности вообще и, в частности, фабрик, как не
понимал он положения классов ни в свое время, ни
тенденции их движения в будущем. Помещичий капитализм,
идеологом которого является Костанжогло с его
теорией «законных фабрик», перерождался в это время
в капитализм буржуазный.
«Не заведу у себя... никаких этих внушающих
высшие потребности производств... хотя бы потерял
миллион»,— говорит Костанжогло. В этих словах
вскрывается внутренняя противоречивость его образа.
Персонаж, по замыслу автора предназначенный для
демонстрации успехов хозяйства, доказывает невозможность
дальнейшего развития хозяйства при крепостнических
взглядах его носителя, Противоречия эти видны и
250

в письме «Русский помещик» 1846 г. Белинский отметил
их, говоря о «преудивительных советах» Гоголя
помещикам: «В начале письма автор советует помещику
показывать крестьянам, искренно, без штук, что деньги ему
нипочем, т. е. вовсе не нужны, а в конце письма
говорит: «Разбогатеешь ты, как Крез, в противность тем
подслеповатым людям, которые думают, будто
выгоды помещика идут врознь с выгодами мужиков»
(/0,70).
В имении Костанжогло идиллической картины
единства интересов помещика и крестьян у автора не
получилось. Проповедуя крестьянам заповеди усиленного
труда в духе «Русского помещика» («не потерплю
праздности: я затем над тобою, чтобы ты трудился»; «только
трудись»), Костанжогло выступает эксплуататором
крестьян. Он нанимает рабочих в голодный год, когда
крестьяне из-за куска хлеба готовы на любые условия;
свои хищнические замашки Костанжогло прикрывает
лицемерными рассуждениями о благотворительности.
«Идеальный муж», изображенный Гоголем, на самом
деле был подлинным «сквалыгой», «загребистой лапой»
(7, 71, 198), рвачом-предпринимателем, ловким дельцом
буржуазного склада.
Внутренняя противоречивость образа Костанжогло
объяснялась помещичьей утопией Гоголя, не
соответствовавшей развитию общественных классов в России
первой половины XIX в. «Костанжогло — идея, для
выражения которой приисканы в жизни только формы, и
приисканы посредством собирания сведений и бесед со
сведущими людьми, а не через непосредственное
столкновение с жизнью», — писал А. Ф. Писемский (891).
«Дай бог, чтобы все была хлебопашцы».
Сохранилось известие, что прототипом для
Костанжогло послужил Д. Е. Бенардаки, грек-миллионер,
откупщик и умнейший человек, по мнению знавших его
людей. Близкий к нему А. С. Стурдза, «по отцу
молдаван, по матери грек», мог дать также черты для
Костанжогло. По взглядам он был реакционным публицистом,
защищавшим крепостнический строй. Костанжогло —
идеолог крепостничества, дворянского землевладения,
сторонник барщинного ведения поместного хозяйства
с «законными», как он их называл, фабриками, т. е.
251

фабриками, вырабатывающими продукты, необходимые
для домашнего крестьянского обихода («мужику
надобные, моему мужику»), державшимися обилием даровых
рабочих рук, наличием дарового сырья, низкой
техникой. Костанжогло выражал мнения реакционных
экономистов, защищавших дворянскую крепостную фабрику
против купеческой, в которой в 40-х гг. уже
господствовал вольнонаемный труд, появились машины. Из-за
развития буржуазных фабрик, стала заметна «язва проле-
тариатства». В хозяйстве Собакевича уже обнаружился
процесс «раскрестьянивания» крестьян, их отрыва от
земледелия. «Живая душа» крепостного строя,
Костанжогло пытается остановить этот процесс, удержать
крестьян на земле. «А уж крестьян от хлебопашества ни за
что не оторву», — заявляет он.
«— Гм! политические экономы, — говорил
Костанжогло, не слушая его. — Хороши политические
экономы... Дурачье! — И в гневе он плюнул».
Эти слова Костанжогло появились только в
последней редакции III главы. Переработка ее носит следы
тщательного обдумывания идеологической стороны
высказываний Костанжогло, желания создать законченную
систему крепостнического мировоззрения.
Костанжогло с «желчным сарказмом» обрушивался
на «политических экономов» своего времени. Чтобы
понять его гнев, достаточно обратиться хотя бы к
рецензии В. Милютина на книгу Ал. Бутовского «Опыт о
народном богатстве» К В. Милютин, либеральный
публицист, разбирая развитие политической экономии,
устанавливает ее цель «в открытии средств...для уничтожения
нищеты и для развития материального благосостояния».
«Страшная нищета народа и в особенности
земледельческих классов постоянно обращала на себя
внимание политической экономии... которая утверждала два
неотъемлемых права, данных человеку самой природой:
право личной свободы и право собственности».
Этого признания за каждым человеком права личной
собственности было достаточно, чтобы вызвать
раздражение Костанжогло, считавшего, что земля должна
принадлежать помещикам, а крестьяне не должны помыш-
1 «Современнику 1847, № 5.
252

лять о свободе, быть только «крещеной собственностью»
дворянина-землевладельца.
<г— Осел, а еще взлезет на кафедру, наденет очки...»
Гнев Костанжогло направляется здесь против
профессоров-экономистов. Выдающиеся профессора
философии, политической экономии и гражданского права
в своих лекциях высказывались против крепостного
права. Как раз во время работы Гоголя над II частью
«Мертвых душ» в Казанском университете профессор
гражданского права Мейер (1825—1855 гг.) ставил
вопрос о том, мог ли человек быть объектом собственности.
Деятельность передовых профессоров вызвала
следующий пункт в «Наставлении ректору и деканам
юридического и I отделения философского факультета»
(1849) министра народного просвещения князя Ширин-
ского-Шихматова: «В видах охранения внутреннего
в России спокойствия, ректор и деканы не дозволяют
в лекциях профессорам изъявлять в неумеренных
выражениях сожаление о состоянии крепостных крестьян,
говорить с преувеличением о злоупотреблении власти
помещиков или доказывать, что перемена в отношениях
первых и последних была бы полезнее для
государства» 1.
Университетская наука в конце первой половины
XIX в. отстаивала буржуазные идеи, боролась против
крепостного права, законов и порядков
феодально-крепостнического государства.
«Как царь в день торжественного венчания своего,
сиял он весь...»
Многовековое господство дворян-землевладельцев
сказывалось в торжественных эпитетах и сравнениях,
которыми поэты и публицисты награждали идеальных
помещиков, преклоняясь перед ними, как перед
организаторами основного производственного процесса
феодального государства — сельского хозяйства.
Костанжогло — «колдун», по мнению соседей,
«изумительный муж», «чудный хозяин», — думает о нем
Чичиков. «Ты творец... ты всему причина, и от тебя, как от
какого-нибудь мага, сыплется изобилие и добро на
1 «Русский архив», 1872, т. IV, стр. 450.
253

все», — так характеризует Костанжогло деятельность
помещика. «Здесь именно подражает богу человек».
Говоря это, он сиял, «как царь в день торжественного
венчания своего». Восторг Гоголя перед величием помещика
не знает границ: даже бога называет он «небесным
помещиком». Эти эпитеты были совершенно в духе того
времени: у Дм. Шелехова, например, помещик
— «вождь», повелитель независимый... верховный
властитель., гений-хранитель сельского хозяйства» К Гоголь,
окружая такими эпитетами Костанжогло, конечно,
устанавливал свое отношение к нему, как к тому, что должно
быть, к «чистой идее» помещика; в письме к П. В.
Анненкову от 12 августа 1847 г. встречаем любопытное
признание: «Я хотел рассмотреть все места в их чистом
источнике, а не в том виде, в каком они являются
вследствие злоупотреблений человеческих».
— «Это наш откупщик Муразов».
В ряду положительных героев второго тома видное
место занимает миллионер-купец, откупщик Муразов.
Откуп — система сбора налогов или
государственных доходов в государствах докапиталистических
формаций при слабости государственного финансового ап-:
парата. Государство продает право взимания
государственных доходов частным лицам (откупщикам) за
сумму, обычно не превышающую половины собираемых
с населения доходов. Система откупов всегда
представляет нещадное ограбление народа откупщиками,
богатеющими за его счет. В середине XIX в. легальные доходы
откупщиков составляли свыше 200 млн. руб. в год, что
составляло 46% всех доходов государственного бюджета.
Откупщики, спаивая и разоряя население, наживали
огромные состояния. Введенные в 1768 г. винные откупа
были отменены в 1863 г.
«— Позвольте спросить насчет одного
обстоятельства: скажите, ведь это, разумеется, вначале
приобретено не без греха?» — «Самым безукоризненным путем
и самыми справедливыми средствами».
Откупщик Муразов, как и Костанжогло, должен был
показать «пути и дороги» к христианской жизни в кре-
1 «Библиотека для чтения», 1836, т. 18, стр. 42.
254

постническом государстве. Такова была роль этих
образов в общей композиции «Мертвых душ». Воцарение
этой счастливой жизни, при которой мужики «гребут
серебро лопатами» и крестьянская свинья «выглядит
дворянином», а помещик — «загребистая лапа» — «из
всякой дряни получает доход», зависело от решения
основного вопроса, каковы пути и дороги приобретения
«праведного», «безгрешного» богатства, уничтожения
противоречий между бедными и богатыми, душевла-
дельцами и крепостными.
В сущности, Чичиков не тем плох, что стремится
приобретать и сделаться миллионером, а тем, что пути
его к богатству нечисты, беззаконны, отвратительны.
Взятки и поборы, спекуляции на таможне, спекуляция
с «мертвыми душами» и их залогом в банке,
намечающийся захват имения Тентетникова, подлог завещания
Ханасаровой и сопровождающие все эти махинации
ложь, обман, плутовство показывают, что даже при
удаче богатство Чичикова будет нажито преступлением,
грехом, будет неправедно. Стремление к нравственному
совершенствованию может в лучшем случае удержать
человека от дурных поступков, от преступлений, но оно
не дает богатства, не организует «христианскую жизнь».
Возникает необходимость показать пути к праведному
богатству. И Гоголь думал, что нашел их.
Живя за границей, во Франции, и особенно в
Италии, в Риме, он усвоил католическое учение о
возможности достижения праведного богатства путем религии
и нравственного самоусовершенствования, без изменения
социальных основ государства. В праведном
государстве, управляемом церковью под властью римского папы,
должно было существовать счастливое общество
религиозных людей. Гоголь увлекся этой святошеской
утопией. В середине 1840-х гг., когда писались главы о Ко-
станжогло и Муразове, а вслед за ними «Выбранные
места...», Гоголь проводил в них идею праведного
богатства и учил, как безгрешно наживать его. Но
православная церковь проповедовала другой идеал — бедность,
аскетический отказ от всех радостей жизни, в том числе,
конечно, и от богатства. Именно поэтому и запретила
часть книги духовная, а не обычная «светская» цензура,
указывая на «не вполне православное содержание». Для
себя Гоголь никогда не хотел богатства и не мечтал
255

о нем, а в последние годы жизни предлагал всем
близким «возлюбить бедность» и с отвращением говорил
о тех, кто «дорожит презренным достоянием» (7, 375).
Если Костанжогло и Платонов еще «безгрешно» и
добродетельно владели крепостными, то к концу жизни
Гоголь признал крепостное право одним из ужасов
русской действительности и хотел освобождения крестьян.
К 1851 г., когда была закончена последняя редакция
второго тома, богачи Костанжогло, В. Платонов и Му-
разов не могли уже быть ее положительными героями.
<г— Невероятно! Если бы тысячи, но миллионы...»
Словам Костанжогло, что миллионное богатство Му-
разова нажито «самым безукоризненным путем и
самыми справедливыми средствами», Чичиков не верит:
«Невероятно!» Действительно, о начале возникновения
богатства Муразова Костанжогло не говорит ничего.
Зато о способах обогащения откупщиков поведал
эмигрант из царской России князь П. В. Долгоруков в своей
книге «Правда о России»: «Винный откуп — одно из
самых безнравственных учреждений, какие только
существуют на земном шаре, — писал П. В. Долгоруков.—
Откупщики продают водку разбавленную, испорченную,
продают ее непомерной ценой... В кабаках и питейных
домах употребляют всевозможные уловки и плутни для
распространения пьянства... предлагают крестьянину
водку в долг с тем, чтобы по прошествии некоторого
времени представить ему счет подделанный, с
приписками. Крестьянам, в особенности небогатым, стараются
отпускать водку в долг с тем, чтобы представить им
счет при уборке хлеба, и тогда бедный крестьянин, не
имея наличных денег, принужден отдавать часть своего
урожая. Напьется ли кто в кабаке пьяным до упаду, то
просыпаясь, он увидит иногда, что лошадь, на коей он
приехал, исчезла...» и т. д. «Вся власть правительства
замирает на пороге кабака; в этих гнездах разврата
всевластно царствует мошенничество откупщиков,
покровительствуемых и охраняемых чиновною ордою...» 1
Костанжогло, перечисляя новшества, которые
развращают, растлевают несчастный народ, называет сахар и
табак, но не водку, и это является чертой, законченно
1 П. В. Д о л г о р у к о в, Правда о России. Париж, 1861, стр. 112,
256

рисующей образ крепостника. В образе Муразова
вскрывается одно из противоречий во взглядах Гоголя
середины 1840-х гг., проповедью личного совершенствования
призывающего к уничтожению пьянства и рисовавшего
в лице откупщика, торговца водкой, положительного
героя, носителя этой же проповеди совершенствования
и умеренности.
Образом Муразова Гоголь включил в
«положительных» деятелей представителя буржуазии и показал, сам
того не желая, что в современной ему действительности
буржуазия выросла в значительное общественное
явление, что буржуазное предпринимательство в своем
развитии способно поглотить дворянское государство:
«Скоро половина России ' будет в его (буржуа.—
Е. С.-Ч.) руках».
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
«Он [Хлобуев] выбеоюал к ним навстречу в старом
сюртуке, растрепанный и [в] дырявых сапогах, заспан-
ный и опустившийся, но было что-то доброе в лице».
Хлобуев признан одним из самых удавшихся Гоголю
лиц второго тома. Н. Г. Чернышевский указывал, что
«всеми читателями II тома «Мертвых душ» были
замечены... превосходные характеры» (3, 13), и как пример
приводил Хлобуева.
Гоголь не перерабатывал этот образ: все основные
черты его характера одинаковы в обеих редакциях,
различающихся только стилистическими поправками, да
именами Хлобуева: имя Петр Петрович заменяется
Семеном Семеновичем.
Хлобуев — разорившийся помещик, который промотал
свое состояние и довел крестьян до последней степени
нищеты: у них не было семян для посева, и земля
осталась необработанной. Он окончил университет и по
своим понятиям ближе всех к Тентетникову. Он не
способен к взяткам, на службе «не уживается с Красноно-
совым и Самосвистовым», взяточниками и плутами; не
хочет делаться чиновником потому, что его жалованье
падет лишним бременем на крестьян; и, наконец,
задумывается над положением крестьян и даже «отпустил
бы их давно на волю, но боится, что из этого не выйдет
9 Смирнова-Чикина Е, С.
257

никакого толку», так как его крестьяне совершенно
обнищали.
Дворянин «древнего рода», «умнейший человек»,
с тягой к культурной жизни, с интересом к театру, с
любовью к артистам, Хлобуев ни к чему не годен, ничего
не умеет, и праздность губит его. Он продает именье,
спасаясь от долговой тюрьмы, и перестает быть
помещиком. Он — деклассированный дворянин. Прототипом
Хлобуева был Павел Воинович Нащокин, друг Пушкина
и знакомый Гоголя. Блестящий гвардейский офицер,
наследник богатейшего имения, П. В. Нащокин
проиграл в карты, промотал все свое состояние и умер почти
в нищете. Гоголь хорошо знал Нащокина и, чтобы
выручить его из затруднительного положения, предложил
ему в 1842 г. сделаться воспитателем сына откупщика
Д. Е. Бенардаки. По этому поводу Гоголь написал
Нащокину письмо, в котором доказывал, анализируя его
жизнь и характер, полную возможность сделаться
прекрасным воспитателем. Данная в этом письме
характеристика Нащокина соответствует чертам личности
Хлобуева.
Через несколько лет отношение Гоголя к Нащокину
изменилось: в «Мертвых душах» Муразов указывает
Хлобуеву, что он не может воспитывать даже
собственных детей, так как испортит их своим примером. Он
предлагает ему собирать деньги на церковь, выдвигая
наряду с религиозно-нравственной целью
практическую— узнать народную жизнь и отдать это знание на
службу государству, «потому что из бумаг, говорят,
ничего уже не видать: так все запуталось».
Благодаря тяжелому жизненному опыту, советам
Муразова, участию старца и своей по природе хорошей
натуре, Хлобуев перестает быть «мертвой душой» и,
потеряв именье и звание помещика, «оживает» для
деятельности на пользу народу и России.
«г— Господи, благослови! — сказал он [Хлобуев] внут-
ренне и почувствовал, что бодрость и сила стали
проникать к нему в душу. Самый ум его как бы стал
пробуждаться надеждой на исход из своего
печально-неисходного положения, свет стал мерцать вдали...»
Гоголь понимал, что найденный Хлобуевым выход,
конечно, слишком индивидуален и не может быть при-.
258

знан спасительным для какой-либо социальной группы,
но общее направление деятельности Хлобуева,
посвященной народу, отвечало требованиям Гоголя. Он, по
своим словам, дал в нем пример, которому последует
всякий русский человек: «Воззови, в виде лирического
сильного воззвания, к прекрасному, но дремлющему
человеку. Брось ему с берега доску и закричи во весь
голос, чтобы спасал свою бедную душу», — писал
Гоголь в статье «Предметы для лирического поэта» (S,
280).
«Случится падеж, уж тут нечего глядеть на свое
добро: тут все свое продай да снабди мужика скотиной,
чтобы он не оставался и одного дня без средств
производить работу».
В голодные годы крестьяне, отдававшие большую
часть своего заработка помещикам, были в безвыходном
положении. Помещики обязаны были помогать им, но
не хотели или не могли помочь крестьянам, и
правительству не раз приходилось строго требовать от
дворянства оказания помощи крепостным. В «Нравственно-
политическом отчете за 1840 год»граф А.Х.Бенкендорф
доносил, что частые и строгие понуждения помещиков
к оказанию помощи крестьянам обижали их таким
«недоверием» правительства, а крестьянам было «приятно
неосновательное мнение насчет обязанностей
помещиков, потому что мысль о свободе тлеет между ими
непрерывно». Малейшее распоряжение правительства
поддерживало у крестьян уверенность в скором
освобождении от крепостной неволи. В социальной концепции
автора «Мертвых душ» идеальный помещик без
понуждения правительства должен налаживать крестьянское
хозяйство, чем содействует сохранению крепостнической
системы.
«Зевота видна была на строениях, крыши также зе«
вали».
Зевающие мужики, «зевота на строениях», «крыши
также зевали», «русский человек дремлет, киснет»—■
выражения, рисующие крестьянина и его бытовое
окружение. В вариантах ко второму тому «Мертвых душ»
рассказывается, что Чичиков с Платоновым и Костан-
жогло, осматривая имение Хлобуева, встретили на улице
9*
259

мужика, который, почесав себя рукой пониже спины,
так зевнул, что перепугал даже Старостиных индеек.
Зевота была видна на всех строениях. «Странно,—
сказал Платонов, — отчего русский человек способен так
задремать и закиснуть, что если не смотришь за
простым человеком, сделается пьяницей и негодяем?»
Гоголь также ставил этот вопрос, искал даже научного
обоснования этого явления. В рецензии на «Обозрение
сельского хозяйства удельных имений в 31 и 32 г.» он,
повторяя мнения крепостников, спрашивает: «Что же
такое русский крестьянин?» — и отвечает: «Лишенный
живого, быстрого сообщения, он еще довольно груб,
мало развит и имеет самые бедные потребности.
Возьмите жизнь земледельца — скверна и вредна. У него
пища однообразна, — одни и те же щи, которые он ест
каждый день. Возле дома его нет даже огорода. У него
нет никакой потребности наслаждения. Много ли ему
нужно трудов и усилий, чтобы достать такую пищу» (7,
206—208).
Таким образом, причины «зевоты деревенских крыш»
Гоголь видит в лености русского крестьянина, в
отсутствии у него потребностей к разнообразию жизненных
впечатлений. Гоголь не ставит «научное» объяснение
в связь с социальными условиями крестьянской жизни,
с той крепостнической опекой, которая лишала
крестьянина хозяйственной инициативы, убивала умственные
запросы, уничтожала стремление повысить
экономическое благосостояние. По мнению Гоголя, влияние
помещика благодетельно для крестьян: ведь они делаются
«пьяницами и негодяями» только при недосмотре
помещика. «У меня работай — первое; мне ли или себе, но
уж я не дам никому залежаться», — говорит Костан-
жогло. Отсюда вывод Гоголя — только власть помещика
может исправить дурные свойства русского мужика.
Гоголь, разумеется, не был одинок в своих
соображениях. Еще до появления «Мертвых душ» сходное
мнение было высказано в крепостническом
«Землевладельческом журнале» 1821 г., где есть следующее
определение помещика: «Помещиком я разумею
наследственного чиновника, которому верховная власть, дав землю
для населения, вверила через то попечение о людях
населенных. Он есть природный покровитель сих людей,
местный их судья, ходатай за них, попечитель о неиму-
2Ь0

щих и сиротах, наставник в благом, наблюдатель за
благоустройством и нравами».
Но, несмотря на такую «благодетельную»
деятельность помещиков, лица крепостных оставались
«заспанными», деревни приобретали все более и более
печальный и разоренный вид, бросавшийся в глаза всякому
мало-мальски наблюдательному человеку.
Писатели — современники Гоголя — неоднократно
зарисовывали сходные подробности: так, И. С. Тургенев
отмечает «унылые лица мужиков», взгляд исподлобья
крепостных г-на Пеночкина. «У нас на Руси угрюмого
от заспанного не отличишь», — добавляет он, указывая
на угрюмость, недовольство своим положением, как на
причину этого «заспанного вида» («Бурмистр»).
<г— Павел Иванович, рекомендую вам — брат
Василий».
Образ Василия Михайловича Платонова, владельца
тысячи душ, замечательного хозяина, получающего, как
и брат, 70 тысяч рублей ежегодного дохода, позволил
Гоголю поставить два основных вопроса поместной
жизни: проблему дворовых и проблему сохранения
поэтических черт старинного крестьянского быта,
рассматриваемого как основа русского национального
характера, который сложился в те якобы «беззаботные
времена, когда жилось всем добродушно и все было
просто и несложно». Громадные толпы дворов'ых были
бичом крепостного хозяйства. «Слуги нас съедают, это
факт», — писал реакционный публицист Дм. Шелехов1.
Платоновы сумели наладить хозяйство без большой
дворни. У них «слуг собственно не было: они были все
садовники, все дворовые исполняли по очереди эту
должность», и эксплуатация их была очень велика. Кроме
того, Цлатонов — хранитель традиций, сторонник
старины, установленных обычаев, народных празднеств.
Гоголь в 1846 г. считал необходимым для
поддержания патриархальных отношений между помещиками и
крестьянами соблюдение дедовских обычаев и
празднование традиционных праздников с непременным
участием в крестьянских торжествах самого помещика.
«Припомни отношения прежних помещиков-хозяев
«Библиотека для чтения», 1842, т. 52, стр. 614.
261

к своим мужикам: будь патриархом... Заведи, чтобы при
начале всякого общего дела, как-то: посева, покосов и
уборки хлеба, был пир на всю деревню, чтобы в эти дни
был общий стол для всех мужиков на твоем дворе... и
обедал бы сам вместе с ними, и вместе с ними вышел
бы на работу... Когда же наступит осень и кончатся
полевые работы, воспразднуй таким же образом и еще
большим пиршеством окончание работ», — писал Гоголь
(<5, 324). В деревне Платонова «крестьяне празднуют
всякую весну Красную горку, с ней связаны
воспоминания деревни: «Для меня, — заявляет хозяин, —
обычай — святая вещь, и за него готов пожертвовать
всем».
В Записных книжках 1846—1851 гг. Гоголь отметил:
«Первый весенний праздник Красная горка (состоит)
из хороводов по улице, изображающих сеянье проса»
{7, 363).
«Парень лет семнадцати, в красивой рубашке розо*
вой ксандрейки».
Ксандрейка — народное название домотканной
материи.
Платонов — сторонник русской национальной одежды
для крестьян: он указывает на благотворность ее
влияния на их нравственные качества. «В этом, может быть,
он был и прав», — добавляет Гоголь от себя и
описывает национальный русский костюм крестьян и
крестьянок Платонова, используя свои записные книжки 1841 —
1842 гг. Интерес к русскому и украинскому фольклору
Гоголь сохранял всю жизнь наряду с развившимся
у него интересом к самим крестьянам, их
материальному положению и бесправному состоянию. Вопрос
о русском платье играл большую роль в 40-х гг. в
славянофильских кругах, видевших в национальной одежде
чуть не панацею от «заразы» западных идей и залог
возвращения на самобытный путь исторического
развития русского народа. Интерес к народному русскому
быту, несомненно, поддерживается в Гоголе влиянием
московских друзей — Аксаковых, Киреевских, Хомякова;
но Гоголь не придавал ему большого значения и в
письмах к Н. М. Языкову подсмеивался над славянофилами:
«А они: надел кафтан да запустил бороду — да и
воображают, что распространяют этим русский дух по рус-
9Ю

ской земле» (14, 107). Все же в образе Платонова
сказывалось влияние славянофилов, как и на других
образах ранних редакций второго тома.
В главах второго тома появился новый оттенок
повествования, какой-то сентиментально-умиленный
колорит, не встречавшийся в первом томе. Н. Г.
Чернышевский писал, что это произошло «от сознательного
желания Гоголя внести в свое произведение отрадный
элемент, о недостатке которого в прежних его сочинениях
так многие и так много и громко кричали и жужжали
ему в уши». С удивительной тонкостью понимания
художественного таланта Гоголя Чернышевский добавлял:
«Но мы не знаем, суждено ли было бы этим отрывкам
уцелеть в окончательной редакции «Мертвых душ» —
художественный такт, которого так много было у Гоголя,
верно сказал бы ему при просмотре сочинения, что эти
места слабы; и мы не имеем прав утверждать, что
стремление разлить отрадный колорит по сочинению
пересилило бы тогда художественную критику в авторе,
который был и неумолимым к себе и проницательным
критиком» (3, 11). Вероятно, в законченном в 1851 г.
втором томе не было уже «брата Василия» с его
идиллическим поместьем.
ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ГЛАВА
(Из более ранней, чем остальные главы, редакции)
«[Чичиков] получил желание сильное посмотреть на
самого себя в новом фраке наваринского пламени с
дымом».
Начиная с показа сукна «отличного цвета... наварин*
ского дыму с пламенем», идут эти повторения: «он
получил желание сильное посмотреть на самого себя в
новом фраке наваринского пламени с дымом»; «фрак
наваринского дыма с пламенем, блистая как шелк, давал тон
всему»; «так, как был он во фраке наваринского
пламени с дымом, должен был сесть и, дрожа всем телом,
отправился к генерал-губернатору»; он начинал «уже
привлекать внимание соотечественников в тонком новом
фраке наваринского пламени и дыма»\ только, когда
Чичиков приходит в совершенное отчаяние, остается
«разорванный фрак»; по освобождении Чичиков опять
«купил сукна наваринского пламени с дымом». Так и
263

уезжает он из города в новом душевном состоянии,
увозя с собой «фрак наваринского пламени и дыма»1.
Ловкие «обороты» Чичикова, его манера при поклоне
держать голову «несколько в бок» описываются всякий
раз, наряду с особенно приятным впечатлением,
например: «Чичиков раскланивался несколько на бок,
впрочем не без приятности»; «герой наш чувствовал ловкость
необыкновенную: раскланивался направо и налево, по
обыкновению своему, несколько набок, так что очаровал
всех»; повторяется, что при поклоне Чичиков
«отпрыгнул несколько назад с легкостью резинного мячика».
В I главе I части описывается въезд господина,
который «ни слишком толст, ни слишком тонок». Этими
словами характеризуется целый ряд чиновников:
губернатор, подобно Чичикову, «ни толст, ни тонок собой»;
на «домашней вечеринке» губернатора «мужчины были
двух родов: одни тоненькие... или такие же, как
Чичиков, т. е. не так чтобы слишком толстые, однако ж и не
тонкие»; при встрече с губернаторской дочкой на балу
автор выражает сомнение, «чтобы господа такого рода,
то есть, не так, чтобы толстые, однако ж и не то, чтобы
тонкие, способны были к любви»; полицмейстер находит,
«что складом фигуры Наполеон тоже нельзя сказать,
чтоб слишком толст, однако ж и не так, чтобы тонок».
Постоянно повторяется, что Чичиков «ловко
подвертывал ножку под ножку, когда садился в кресла» или
в коляску; упорно упоминается его подбородок, который
Чичиков находил «привлекательнее всего на своем
лице», так как он был «совсем круглым».
Появление прокурора всегда сопровождают его
«весьма черные брови и несколько подмигивающий
левый глаз» вплоть до эпитафии ему, со стороны
Чичикова, заключенной словами: «а ведь если разобрать
хорошенько дело, так на поверку, у тебя всего только и
было, что густые брови».
Упорное, назойливое повторение одного и того же
слова производит необыкновенно комическое
впечатление, давая понятие о назойливости и пошлости
повторяемого; так, в главе VIII первой части поэмы автор,
говоря о замечательном впечатлении, «которое произвел
1 В I части похождения Чичикова сопровождает «фрак
брусничного цвета с искрой».
264

Чичиков на дам», хочет «сказать многое о самих дамах»
и повторяет бесконечное число раз: «Дамы города NN
были...»; «в дамах города NN...»; «дамы были то, что
называют презентабельны...»; «две дамы...
перессорились»; «примирить двух дам... нельзя»; «обе дамы»\
«в нравах дамы города NN... были строги» и т. д.
«-— Эх, Семен Семенович! Знаете ли вы Ивана По-
тапыча?»
Образы купцов в «Мертвых душах» определенно
указывают на 40-е гг. как исторический период времени
действия во II томе «Мертвых душ». С начала 40-х гг.
темпы экономического развития России стали
ускоряться и общественные формы становления
капитализма начали проявляться еще невиданными в России
фактами, например случаями внезапного возникновения
миллионных состояний и внезапных банкротств
купеческих домов. Эти факты сейчас же нашли отражение
в произведениях художественной литературы. Так,
В. И. Даль в повести из московского купеческого быта
«Отец с сыном» (1845) показал именитого купца Греб-
нева, обладателя «семи миллионов». Одной из сторон
деятельности безукоризненно честного, большого ума и
способностей кожевника-миллионера была помощь
несостоятельным— банкротам-купцам. «Он выручал
многих... помогал... наличными деньгами и кредитом своим...
и передавал, поправив дело, купцу-хозяину, сказав:
«С богом, разживайся с легкой руки» К В образе Греб-
нева есть черты, родственные Муразову, особенно в его
отношении к банкроту Ивану Потапычу.
В данном случае важно изображение В. И. Далем
банкротства, как часто встречающегося явления.
А. Н. Островский изобразил «банкрута»-миллионера
и историю его разорения в комедии «Свои люди —
сочтемся». Гоголь слышал чтение автором этой комедии
3 декабря 1848 г. У него самого в это время был уже
набросан образ разорившегося купца Ивана Потапыча.
«А между тем завязалось дело размера
беспредельного в судах и палатах... донос сел верхом на
доносе...»
1 «Повести и рассказы Казака Луганского». Спб. — М., 1846,
стр. 79—165.
265

Изображение этого кляузного дела, запутавшего
всех чиновников города, завершает разрозненные
картины бюрократического порядка, разбросанные в первом
томе. «Работали перья писцов и, понюхивая табак,
трудились казусные головы, любуясь, как художники,
крючковатой строкой». Эта фраза так и переносит
к главе VII первого тома, к описанию гражданской
палаты и «жрецов Фемиды», свидетельствуя о
неизменности отношения Гоголя к чиновничеству. Рассказывая
о деле о наследстве Ханасаровой, Гоголь отмечает одну
из черт служебного быта — доносы, распространенные
в чиновничьей среде. Еще городничий в «Ревизоре»,
раздумывал, не было ли на него доноса. Земляника
наушничал Хлестакову, а теперь доносы делаются основой
бестолковщины», когда «пошли открываться такие
дела, которых и солнце не видывало». Деятельность
мудрейшего интригана юрисконсульта Самосвистова и
других чиновников показывает судопроизводство и
зависимость человека от власти царских чиновников и
полиции.
Традиции Гоголя в изображении бюрократизма
продолжал А. В. Сухово-Кобылин, создавший свою
драматическую трилогию «Картины прошедшего» («Свадьба
Кречинского», 1855; «Дело», 1861; «Смерть Тарелкина»,
1868). В тех же гоголевских традициях развивалось и
творчество М. Е. Салтыкова-Щедрина («Губернские
очерки», 1856—1857; «Смерть Пазухина», 1857; «Тени»,
1865) и других писателей.
«В одной части губернии оказался голод».
Гоголь нарисовал страшную, но правдивую картину
состояния России. Описания дворянских имений,
начатые еще в первом томе «Мертвых душ», продолженные
во втором, — заброшенное имение Тентетникова,
разоренные Кошкарева и Хлобуева — суммируются в общей
картине губернии, раскрывшейся перед
генерал-губернатором. Голод, недовольство и восстания крестьян
против откупов, крепостного права, чиновнического
произвола, преследование раскольников давали понятие
о надвигающемся банкротстве дворянского государства.
Эта заключительная глава была написана, видимо,
еще в самом начале 1840-х гг., и неизвестно, какой вид
она приняла бы в последней редакции 1850—1851гг., но,
266

судя по тому, что речь генерал-губернатора, по
воспоминаниям, сохранилась в тексте, читанном Гоголем в 1851 г.,
можно думать, что и причины, ее вызвавшие, т. е.
ужасное состояние управляемой им губернии, остались те же,
что и в заключительной главе *.
Генерал-губернатор принял меры против голода.
Гоголь скромно умалчивает, какие: «Чиновники,
посланные раздать хлеб, как-то не так распорядились, как
следовало». На помощь приходит Муразов. В следующем
отрывке этой главы он хочет бесплатно кормить
крестьян: «У меня, — объявляет он генерал-губернатору,—
есть в запасе готовый хлеб, я и теперь еще послал в
Сибирь, и к будущему лету вновь подвезут».
Привоз хлеба из Сибири для крестьян центральных
губерний — исторический факт. В конце царствования
Екатерины II, во время голода Н. И. Новиков, писатель,
журналист, книгоиздатель, организовал привоз хлеба из
Сибири и бесплатно кормил голодающих крестьян. О
народе думали передовые люди из русской интеллигенции,
а не миллионеры-купцы, всю жизнь стремившиеся к
наживе и обычно спекулировавшие хлебом в голодные
годы.
<гВ другой часта губернии расшевелились
раскольники».
Заключительная глава сохранилась в двух редакциях,
текст о раскольниках обеих был одинаков. Можно
предполагать, что у Гоголя не было достаточных сведений
о них, чтобы внести какие бы то ни было изменения.
В письмах к А. О. Смирновой в 1846 г. он не раз тщетно
просит ее присылать ему сведения о раскольниках:
«Теперь же, покамест, известите меня о раскольниках,
какие находятся в Калужской губернии... Об этом не
забудьте впереди письма» (13у 42).
Старообрядцы, или раскольники, постоянно
преследуемые правительством, имели основания быть
недовольными мероприятиями властей, стеснявших их в
отправлении обрядов церковного культа. Формы этого
недовольства казались высшим органам подтачивающими
устои господствовавшего порядка; Бенкендорф, например,
1 Неурожаи и голод были в России в 1833—1834, 1839—1840,
1844—1846, 1848 гг. См.: М. Г у с. Гоголь и николаевская Россия. M.t
Гослитиздат, 1957, стр. 22.
267

доносил в 1827 г.: «Убежища этих самых сектантов
(скиты раскольнические) могут быть рассматриваемы
как якобинские клубы». В 1839 г. в другом
донесении читаем: «Вообще весь дух народа направлен
к одной цели, к освобождению, а между тем во всех
концах России есть праздные люди, которые разжигают
эту идею, и в последние годы преследование
раскольников вооружило и их против правительства так, что их
скиты сделались центром этого зла. Там наиболее
пророчеств и толков, основанных на священном
писании...» !
<гВ другом месте мужики взбунтовались против
помещиков и капитан-исправников. Какие-то бродяги
распустили между ними слухи...»
Гоголь лишь вскользь указал на этот факт, между
тем крестьянские волнения в 1830—1840 гг. были
значительным явлением общественной жизни. В отчете III
отделения за 1840 г. читаем: «Мысль о свободе вскоре-
няется более и более и бывает причиною не только
беспорядков, но порождает часто и важнейшие
преступления: посягательство на жизнь самих помещиков и
управителей именьями. Постепенно увеличение числа
преступлений этого рода должно обратить на себя особое
внимание правительства. В 1840 г. число лишенных
жизни помещиков простирается до 17-ти; кроме того,
убито 3 управителя; безуспешных покушений на жизнь
владельцев имений обнаружено 3, следовательно, всех
случаев было 23... Верноподданническая преданность
обязывает меня сказать, как было сказано в отчете
прошедшего года, что мысль крестьян о свободе год от
году более угрожает опасностью на будущие времена
России»2. В 1848 г., т. е. в то время, когда Гоголь писал
II том, начальник III отделения вновь доносил царю
о неповиновении крестьян: «Примеры неповиновения
крестьян их владельцам значительно увеличились
против прежних лет... Все случаев неповиновения крестьян
в 1848 г. было 70; более против 1847 года 22-мя...»3
1 «Крестьянское движение 1827—1861 годов», вып. 1. М., Соц-
экгиз, 1931, стр. 79.
2 Там же, стр. 80—82.
8 Там же, стр. 83—84.
268

Начальник корпуса жандармов заявлял царю, что
«во все сословия доходят рассказы, что его величеству
непременно угодно дать полную свободу крепостным
людям» и что он «был не в состоянии обнаружить
истинных виновников распространения подобных слухов, но
разглашатели внушили и поддерживают тревогу
общественную, которая, к сожалению, производит
неумолкаемое в умах волнение» К
Гоголь наметил крестьянское восстание в своей
поэме, долженствовавшей охватить все стороны русской
жизни. Эта сторона — недовольство крестьян своим
положением, их постоянные волнения против помещичьей
власти — вызывала у Гоголя резко отрицательное
отношение. Вообще Гоголь был враждебен всякой
политической деятельности, направленной к изменению
господствующего порядка.
Впечатления от рассказа П. В. Анненкова, очевидца
парижских событий 1848 г., вызвали у Гоголя слова:
«Просто страх! совершенное разложение общества» (14,
87). «Время беспутное и сумасшедшее... — пишет он
К. М. Базили. — Видишь, как законные власти сами
стараются себя подорвать и подкапываются под
собственный свой фундамент... Соединяются только
проповедники разрушения. Где только дело касается создания и
устройства, так раздор, нерешительность,
опрометчивость» (14, 134).
В этом настроении наблюдая Россию, Гоголь видел
в ней также элементы брожения, особенно среди
крестьян, и хотел помочь организации сторонников порядка,
хотел показать «мудреца жизненного дела» в лице Му-
разова в самой гуще его деятельности — в усмирении
недовольства среди крестьян. Одной из таких мер было
отправление Хлобуева под видом собирания денег на
построение церкви для успокоения крестьян. В одной
редакции Муразов говорил: «Дело в том, что завелось
между мужичками много всякой мерзости. Раскольники
там и всякие бродяги смущают их, иные и против
властей их восстанавливают, а если человек притеснен, так
он легко восстает. Что ж, будто трудно подстрекнуть
человека, который, точно, терпит. Да дело в том, что не
1 «Крестьянское движение 1827—1861 годов», вып. 1. М., Соц-
экгиз, 1931, стр. 95.
269

снизу должна начинаться расправа. Дело плохо, когда
пойдут на кулаки: уж тут никакого толку не будет —
только ворам нажива...» И дальше он рекомендует
средства против революционного брожения. «Я вам на
всякий случай небольшую сумму дам на раздачу тем,
которые уже и действительно терпят безвинно, с вашей
стороны будет также полезно утешить их словом и
получше истолковать им то, что бог велит переносить
безропотно и молиться в это время, когда несчастлив,
а не буйствовать и расправляться самому, словом,
говорите им, никого не возбуждая ни против кого, а всех
примиряя» (7, 244).
«Нужно было прибегнуть к насильственным мерам».
Здесь Гоголь кратко отметил происходившие в
губернии волнения и их усмирения. Крестьянские волнения,
как указано выше, были значительным фактом
общественной жизни дореформенной России, и усмирение и
подавление их было важным вопросом внутренней
политики Николая I. Подавление производилось обычно
вооруженной силой под руководством чиновников
корпуса жандармов. Так, в. 1834 г. шеф жандармов
доносит, что «штабс-офицер майор Горемыкин вследствие
высочайшего повеления был командирован в Луцкий
уезд по случаю возмущения крестьян, принадлежащих
помещику Пантелееву; при сем случае оказал он
расторопность, смелость и дух решительности, ибо
вооруженною силою напал на неповинующихся и из среды их
извлек зачинщика, усмирил непокорных, из коих винов-
нейших 14 человек преданы военному суду, а прочие
полицейскими мерами обращены к долгу повиновения
своему владельцу» К
Часто возмущение крестьян доходило до
вооруженного сопротивления воинским отрядам. Так, в 1841 г.
крестьяне Витебской губернии «возобновляли и в
текущем году беспорядки, происходившие в прежние годы,
наиболее от недостатков в содержании. В последнем
имении ожесточение крестьян доходило до такой
степени, что они, вооруженные, напали на батальон пехоты,
командированной для их усмирения»2.
1 «Крестьянское движение 1827—1861 годов», вып. 1, М., Соц-
экгиз, 1931, стр. 58.
2 Там же, стр. 62.
»70

«Вы несколько раз приказывали мне откровенно
говорить...»
Гоголь одарил Муразова не только миллионами, но
и даром влияния на всех персонажей поэмы. Чувство
правды и знание жизни изменили Гоголю в создании
типа откупщика, хотя он шел, как всегда, от фактов
действительности, от жизни людей. Среди прототипов
Муразова называют А. Столыпина, прадеда М. Ю.
Лермонтова, и, что всего вероятнее, петербургского
миллионера-откупщика Бенардаки, давшего некоторые черты и
для образа Костанжогло.
П. В. Долгоруков отметил, что «откупщик, который
держит целую губернию, расходует на взятки более
пятидесяти тысяч рублей серебром ежегодно. Зато все
власти — губернские и уездные — в руках откупщиков,
для коих не существует ни законов, ни указов, ни
высочайших повелений, ни малейших понятий
справедливости, ни чувства чести» !.
Записные книжки Гоголя проясняют отношение его
к откупщикам. В них в 1841—1844 гг. внесены записи
об откупщиках: «Откупа. Винный...» — и дальше
перечислены взятки, которые дает откупщик всем
чиновникам: «Откупщик всем дает; все с ним в дружбе и все им
довольны». Несколько дальше запись: «Нужно было
вам впутываться, — сказал генерал-губернатор Мура-
зову» (7, 352, 357). Следовательно, отмечая дружеские
отношения всех чиновников и генерал-губернатора к
откупщику и объясняя их взятками, Гоголь имел в виду
своего героя. Почему не вскрыл Гоголь в образе
Муразова черты буржуазного хищничества?
В тех же «Мертвых душах» образ скупщика,
разъезжающего по имениям, «заезжего кулака и пройдохи»,
скупающего за полцены хлеб, шерсть, лес у
задолжавших в ломбард помещиков, показан достаточно
выразительно.
Вероятно, образ Муразова был неясен Гоголю, и он
продолжал работать над ним в 1849 г., когда просил
Аксаковых прислать ему № 66 газеты
«С.-Петербургские Сенатские ведомости» за 1848 г. (14, 105).
В них было помещено известие о деле, связанном с
откупами и злоупотреблениями при отдаче в залог земель
1 П. В. Долгоруков. Правда о России. Париж, 1861, стр. 111.
271

по питейным откупам. Это дело, может быть, послужило
Гоголю материалом для уяснения биографии и
деятельности Муразова.
Образ Муразова, как и образ Костанжогло,
принадлежит к одной из первых редакций поэмы (до 1845 г.).
Никто из слышавших в 1850—1851 гг. последние главы
второго тома, припоминая содержание читанного
Гоголем текста, не назвал имени Муразова, не рассказал
эпизодов с его участием.
«В это время вошел молодой чиновник и почтительно
остановился с портфелем».
Показав идеальных помещиков, добродетельных
купцов, счастливых крестьян, Гоголь, по логике развития
замысла, должен был показать и идеальных
чиновников. В заключительной главе они и были описаны: это
князь генерал-губернатор, в одном из отрывков
носящий фамилию Однозоровский-Чементинский, и молодой
чиновник по особым поручениям. Дается только
авторская его характеристика, на ней и прерывается отрывок.
Образ честного чиновника едва намечен, это бледная
тень в сравнении с другими персонажами даже этих
отрывочных, недоработанных глав.
Образ честного чиновника возник впервые в статье
«Петербургская сцена 1835—36 года». Там Гоголь пишет
про «нашего честного, прямого человека, который среди
несправедливостей, ему наносимых, среди потерь и трат,
чинимых ему... остается непоколебим в своих
положениях, без ропота на безвинное правительство и т. д.»
(5, 367, 560).
В написанную вторую редакцию «Театрального
разъезда» Гоголь включил отсутствовавший ранее образ
«очень скромно одетого человека», честного
чиновника.
У него были для этого жизненные факты: он
получил от матери письмо с рассказом о встретившемся ей
в Харькове честном чиновнике. «Скажите или напишите
ему, — отвечал Гоголь Марии Ивановне, — что его
благородство и честная бедность среди богатеющих
неправдой найдут ответ во глубине всякого благородного
сердца, что уже есть выше многих наград» (12, 101).
Окончательная разработка образа честного
чиновника особых поручений осталась нам неизвестной.
272

«В большом зале генерал-губернаторского дома со-
бралось все чиновное сословие города...»
«Назначение человека — служить, вся жизнь наша
есть служба», — писал Гоголь в «Авторской исповеди».
Гоголь рисовал идеального генерал-губернатора,
венец в «организме управления губернией». Рассматривая
«пределы и существо» должности генерал-губернатора,
Гоголь находит, что генерал-губернатор на «истинно
русском языке называется отцом». Возвращая каждой
должности ее «предел», призывая дворянство к
подвигам, примиряя всех, уничтожая злоупотребления,
генерал-губернатор спасет Россию от революции. В этом и
заключается его главное назначение. «Как возвратить
все на свое место?» — спрашивает Гоголь. «В Европе
сделать этого невозможно: она обольется кровью,
изнеможет в напрасных бореньях и ничего не успеет. В
России есть возможность... не какими-нибудь
нововведениями, переворотами и реформами и даже не
заседаниями, не комитетами, не прениями и не журнальными
толками и болтовней; в России может этому дать
начало всякий генерал-губернатор вверенной его
управлению области, и как просто... патриархальностью жизни
своей... которая укрепит русские обычаи... подействует
на отношения городских жителей и помещиков между
собой». И опять рисуется картина мирной жизни всех
сословий, любящих друг друга. Эта любовь «должна
быть передаваема по начальству, и всякий начальник...
должен в ту же минуту обращать ее к постановленному
над ним высшему начальнику» и, наконец, «передал бы
ее торжественно в виду всех всеми любимый царь
самому богу» (S, 462). Генерал-губернатор и созвал «все
чиновное сословие», чтобы пробудить в чиновниках
любовь к богу, царю и правде и тем спасти Россию.
«Дело в том, что пришло нам спасать нашу землю».
Одним из главных героев второго тома должен был
быть генерал-губернатор города Тьфуславля. В
«заключительной» главе он фигурирует в ряде сцен. Над
этим образом Гоголь еще работал в июле 1849 г., когда
А. О. Смирнова видела в рукописи слова:
«Генерал-губернатор разговаривает с Никитой»; в августе 1851 г.
Л. И. Арнольди прочел только «генерал-губернатор»
в лежавшей на столе Гоголя рукописи.
273

С образом генерал-губернатора связано признание
несовершенства бюрократического порядка,
повсеместной несправедливости, взяточничества чиновников,
«неправды» в жизни России, грозящей гибелью стране и
народу. От этой гибели «надо спасать свое отечество» —
к этому и призывает генерал-губернатор.
Глубоким пессимизмом веет от его заключительной
речи. Он не верит в возможность оздоровления
государственного строя путем правительственных мероприятий;
неправда «слишком уже глубоко вкоренилась».
Генерал-губернатор, столп царской администрации, пытается
идти новым путем: он призывает к нравственному
совершенствованию и патриотизму.
В произведениях Гоголя два раза повторяется эта
ситуация: генерал-губернатор проповедует идеи
опрощения и совершенствования в редакции «заключительной»
главы начала 40-х гг. и в «Выбранных местах...» (1846).
В «Мертвых душах» генерал-губернатор обращается
ко всему чиновному сословию города... начиная от
губернатора до титулярного советника». Он рисует
ужасное положение России («гибнет уже земля наша») и,
обещая простить все должностные преступления
чиновников, призывает их откликнуться на его клич «спасти
свое отечество» от язвы бюрократизма, вступить на путь
нравственного совершенствования и «восстать против
неправды». «Никакой правитель... не в силах поправить
зла, как ни ограничивай он в действиях дурных
чиновников приставленьем в надзиратели других чиновников.
Все будет безуспешно...» (7, 126, 270).
В «Выбранных местах...» Гоголь предлагал генерал-
губернатору обратиться к дворянам с призывом бороться
против чиновников: «Скажите им, что Россия, точно,
несчастна, что несчастна от грабительства и неправды...
что болит сердце у государя так, как никто из них не
знает, не слышит и не может знать... при виде
повсеместного помрачения... этих бесчестных плутов,
продавцов правосудья и грабителей» (5, 361).
Дворяне, по призыву генерал-губернатора, должны
«сослужить истинно-благородную и высокую службу
царю». Их подвиг должен состоять в поступлении на
службу, на невысокие, «на неприманчивые места и
должности, опозоренные низкими разночинцами», в
честном исполнении службы без наград, отличий, привиле-
274

гий и преимуществ. Эта деятельность приравнивается
к воинским подвигам «противу неприятеля».
Письмо «Занимающему важное место» было
запрещено цензурой и появилось лишь в 1867 г. в «Полном
собрании сочинений Гоголя под редакцией Ф. В. Чи-
жова». Речь генерал-губернатора была так далека от
общепринятых взглядов, что цензор М. Н. Похвиснев,
на рассмотрение к которому она была направлена
в 1855 г., находил, что «пятая глава представляет более
затруднений [чем первая]». Более всего его затруднил
образ генерал-губернатора, «возвышенно-благородный
и энергичный характер, представший в борьбе с
предосудительными действиями подчиненных ему лиц».
Цензор, отметив в этой главе 47 сомнительных мест, заявил,
что пятая глава «может появиться в печати только
с одобрения высшей власти» К
Второй раз в «Мертвых душах» речью
генерал-губернатора Гоголь обращался к чиновникам как к русским
людям, как ко «всякому из нас» с призывом к спасению
родины. Это была его любимая мечта, о которой он
писал Белинскому, неисполнимая мечта уговорить всех
людей в необходимости нравственной высоты в мыслях
и действиях: «Будем исполнять [свое] дело честно.
[Будем] стараться, чтобы не зарыть свой талант в землю.
Будем отправлять [по совести] свое ремесло. Тогда все
будет хорошо, и состоянье [общества] поправится само
собою... Владельцы разъедутся по поместьям. Чиновники
увидят, что не нужно жить богато, перестанут красть»
(13, 444). Это, в сущности, призыв жить по закону,
исполнять его, им руководствоваться. Гоголь выразил его
в идеализированном виде, с «неуместным и неловким
идеализмом», по выражению Чернышевского.
Речь генерал-губернатора была высоко оценена
Н. Г. Чернышевским как выражение «высокого
благородства сердца, страстной любви к правде и благу»,
всегда горевших в душе Гоголя вместе со «страстной
ненавистью ко всему низкому и злому, до конца жизни
кипевшему в нем: дивное окончание отрывка — речь
генерал-губернатора, ничего подобного которой мы не
читали еще на русском языке, даже у Гоголя» (3,12),—
писал он.
1 «Литературный музеум», 1. Пг., 1919, стр. 101—103.
275

Гоголь считал, что писатель в своих творениях
должен показать «пути и дороги», наметить программу
полезной государству и народу деятельности. В этом
заключалось значение второго тома для самого автора,
второго тома, который должен был пробудить все
общество: «Будьте не мертвые, а живые души»1, — писал он
в «Духовном завещании». Этот призыв свой «спасать
Россию» он выразил в «Мертвых душах» речью генерал-
губернатора.
Образ генерал-губернатора едва ли можно назвать
реалистическим. Область изображения «добродетельных
героев» Белинский считал принадлежащей
исключительно писателям «риторической» школы. Не зная
о замысле Гоголя вывести идеального
генерал-губернатора, он писал о невозможности провести через цензуру
повести с героем — честным и благородным чиновником,
реалистически изображенным. Честные чиновники могут
быть и есть в русской действительности, но участь их
печальна. «Изобразит ли писатель риторической школы
доблестного губернатора — он представит удивительную
картину преобразованной коренным образом и
доведенной до последних крайностей благоденствия губернии.
Натуралист2 же представит, что этот, действительно
благонамеренный, умный, знающий, благородный и
талантливый губернатор видит, наконец, с удивлением
и ужасом, что не поправил дела, а только еще больше
испортил его, и что, покоряясь невидимой силе вещей,
он должен себя считать счастливым, что по своему
крупному чину, вместе с породой и богатством, он не мог
покончить точь-в-точь, как вышеупомянутый секретарь
уездного суда» (11, 460—461).
Неизвестно, как предполагал Гоголь закончить
изображение генерал-губернатора во втором томе «Мертвых
душ», но речь его перед чиновниками с отказом от
обычной административной деятельности, с призывом к
нравственному совершенствованию вызвала замечания
цензурных чиновников при печатании сохранившихся
отрывков второго тома в 1855 г.
1 «Письма», т. IV. Спб., Изд. А. Ф. Маркса, 1901, стр. 424.
2 Натуралист — писатель, принадлежащий к гоголевской
«натуральной школе», т. е. к реалистическому направлению в
русской литературе 1840—1850-х гг^

ВТОРОЙ ТОМ «МЕРТВЫХ ДУШ»
(Редакция 1850—1851 гг., приготовленная к печати)
В 1855 г. племянником Гоголя Н. П. Трушковским
были изданы найденные после смерти писателя в его
портфеле черновики рукописей ранних вариантов
второго тома, с поправками Гоголя, свидетельствующими
о его работе в 1848—1849 гг. («Сочинения Н. В. Гоголя,
найденные после его смерти. Похождения Чичикова, или
«Мертвые души». Том второй (5 глав). М., 1855). Они
разобраны выше. Но работа Гоголя не кончилась на
этих поправках.
Гоголь в 1850—1851 гг. продолжал работу и создал
новую полную редакцию всего второго тома. Он читал
главы этого тома многим своим знакомым, и они знали
их содержание. Эта рукопись сгорела в ночь с 23 на
24 февраля 1852 г.
Друзья Гоголя опубликовали пересказы слышанных
ими в чтении самого писателя глав второго тома 1.
Были найдены отрывки рукописей этой редакции. На
основании этих данных содержание второго тома и
работа Гоголя над ним могут быть представлены в
следующем виде.
О втором томе известно очень немного, даже не
ясно, хотел ли Гоголь закончить им свою поэму или
намеревался продолжить ее. По первоначальному плану
в ней должно было быть 3 тома, но в последние годы
См. ниже «Свод известий о втором томе «Мертвых душ»,
277

Гоголь говорил, что после напечатания второго тома он
займется историческими или географическими работами
научного характера. Все же можно считать, что во
втором томе Гоголь хотел изобразить «в величавых
образах» национальные русские характеры, «русский дух»,
обнаружить «виднее русского человека». Героями
должны быть обыкновенные русские люди, но более
значительные по сравнению с героями первого тома:
«Русский человек является уже не пошлою своей стороной,
но всей глубиной своей природы, со всем величием
своего характера». Это не «герои добродетели». Напротив,
почти все действующие лица могут назваться «героями
недостатков», только «характеры» их будут
«значительнее прежних» (14, 152).
В воспоминаниях и рассказах мемуаристов
сохранилось большое число персонажей второго тома. Ничего,
кроме имен, не известно о брате генерала Бетрищева,
о Никите, об окончившем университет управляющем
имением Вороного-Дрянного, о ханже Бурмилове, об
англичанке — воспитательнице Уленьки,об испанце Кси-
тендоне или Экспантоне; сбивчивы сведения о Вороном-
Дрянном и его уголовно-политическом деле; только
в последнее время высказано предположение, что штабс-
капитан Ильин, упомянутый в письме С. П. Шевырева,
участвовал в аресте Тентетникова. Упоминаются и еще
некоторые имена, но о них еще меньше известно. Более
других сохранилось рассказов о чете Чагравиных и
о положительных героях — А. И. Тентетникове и дочери
генерала Бетрищева — Уленьке.
ЧАГРАВИНЫ
О Чагравиной известно только по пересказу
содержания, текста не сохранилось.
Близкие отношения с светским кругом не мешали
Гоголю наблюдать его знакомых взглядом художника-
реалиста. Муж и жена Чагравины — представители
петербургского большого света. Они показаны в
провинции, во время жизни в собственном имении, в
«разжалованном виде из генералов в солдаты», как говаривал
Гоголь о своих персонажах. Вероятно, тяжелый опыт
278

с запрещением «Повести о капитане Копейкине»
сказался в том, что автор и не пробовал изобразить
придворные сферы Петербурга, а перенес «петербургских
аристократов» в провинциальные дебри, чтобы хоть
в таком виде все-таки показать придворное
общество.
О Чагравине-муже, кроме небольшого отрывка,
текста не сохранилось. Отметим замысел Гоголя
показать еще ни разу им не изображенный тип
«занимающего важное место» пожилого человека придворных
кругов в его семейной жизни. Такой тип обрисован
Гоголем в «Выбранных местах...» в XXVIII письме
1845 г. — «Занимающему важное место». В его образе
можно видеть отражение характера и деятельности
графа А.П.Толстого (адресата письма) или
Н.М.Смирнова, калужского и петербургского губернатора,
придворного аристократа, мужа А. О. Смирновой-
Россет.
Вероятно предположение, что в образе Чаграви-
ной — «эмансипированной женщины-красавицы,
избалованной светом, кокетки, проведшей молодость в
столице, при дворе и за границей» — Гоголь изобразил
А. О. Смирнову. Внешние черты ее биографии (бывшая
фрейлина царского двора, проведшая молодость в
Петербурге, за границей и в среднем возрасте попавшая
в провинцию вместе с мужем-губернатором) совпадают
с описанием жизни Чагравиной.
Совпадения эти можно продолжать: увлечение
Чагравиной Платоновым также является отражением
действительного случая из жизни Смирновой, Она сама
упоминает о любви к ней В. П. Платонова, встреченного
во время заграничного путешествия в Бадене. В ее
«Записках» этот эпизод рассказан следующим образом:
«бедный Платонов... Бедняжка втюрился порядочно
в меня, я же просто любила его, как доброго
товарища» (194).
Гоголь сохранил фамилию Платонова, изменив имя
и обстоятельства их встречи.
Чагравина и Платонов скучают, жизнь им в тягость.
В литературе обычен образ женщины, сохранившей
способность любить и страдающей от невозможности
удовлетворить эту потребность. Женщину, не способную
279

к истинной любви, испытывающую лишь «вспышку»,
«каприз», быстро охлаждающуюся, рисовал Гоголь во
втором томе.
Этот, по воспоминаниям мемуариста, «удивительно
хорошо отделанный образ», как и все образы «Мертвых
душ», погиб в огне и не попал в вереницу литературных
зарисовок, сделанную с А. О. Смирновой-Россет (194).
ПЛАТОН МИХАЙЛОВИЧ ПЛАТОНОВ
Образ был сильно переработан1. В III главе в
имении Петуха появляется молодой человек, изумляющий
«свежестью неистраченной юности, девственной
чистотой... лица. Ни страсти, ни печали, ни даже что-либо
похожее на волнение и беспокойство не дерзнули
коснуться его девственного лица и положить на нем
морщину, но с тем вместе и не оживили его».
Сообразно с этим описанием его брат Василий
указывает как причину скуки, одолевающей Платона,
отсутствие разнообразия жизненного опыта: «Ты, просто,
заснул, — и заснул не от пресыщения или усталости, а
от недостатка живых впечатлений и ощущений», —
объясняет он состояние Платона. Сонное выражение лица,
«спячка», постоянная зевота говорят о физиологическом
происхождении его хандры. Он хладнокровен, апатичен
и равнодушен.
В последней редакции, судя по передаче содержания
главы о Платонове А. О. Смирновой и Л. И. Арнольди,
перед читателем в лице Платонова появлялся
совершенно другой человек: он «израсходовал всего себя,
таскаясь по светским гостиным», следовательно, он
много старше «петуховского» Платонова. «Свежесть
неистраченной юности» давным-давно исчезла из облика
пресыщенного денди. Он суховат и эгоистичен: мало
«сердечной доброты» отпущено ему природой, и любовь
к Чагравиной не производит благого потрясения в его
душе. В пересказе Л. И. Арнольди он не вызывает
симпатии читателей.
1 Обе редакции текста, описывающего Платонова, — остатки
ранних редакций.
280

АНДРЕЙ ИВАНОВИЧ ТЕНТЕТНИКОВ
В 1850 и 1851 гг. Гоголь усиленно работал над
вторым томом. Содержание глав, относящихся к Теитетни-
кову, известно в пересказе слушателей чтения Гоголем
этих глав. Д. А. Оболенский рассказывает, что Тентет-
ников был сделан «в высшей степени симпатичным...
благородным, с возвышенными чувствами и
бескорыстными желаниями добра». Он был сослан в Сибирь, и
его жизни в ссылке Гоголь хотел, как предполагают,
посвятить какие-то главы своей поэмы. В этой
окончательной переработке «дело» Тентетникова могло
принять некоторые черты разыгравшейся в 1848 г.
трагедии с петрашевцами, окончившейся ссылкой в Сибирь
участников этого кружка. «Дело» Тентетникова вместо
первоначального полууголовного в дальнейшей
переработке получило ярко политический характер.
«Дело» Тентетникова могло получить больше
определенности, тем более, что в 1848 г. с близкими к
Гоголю людьми произошли события, которые также могли
послужить материалом для переработки образа
Тентетникова. Начались аресты славянофилов: первым в 1847 г.
был арестован Ф. В. Чижов, затем в 1848 г. —
Ю.Ф.Самарин и И. С. Аксаков. Наиболее характерным было
дело Ю. Ф. Самарина, в котором принял участие
Николай I. В начале 1848 г. Ю. Ф. Самарин написал
противоправительственный памфлет «Письма из Риги»,
который давал читать А. С. Хомякову, Аксаковым, Свер-
беевым и другим людям, близким Гоголю. 5 марта автор
«Писем из Риги» был арестован и заключен в
Петропавловскую крепость, откуда через 12 дней был
доставлен на допрос к царю. «Вы поднимали общественное
мнение против правительства; это готовилось
повторение 14 декабря, — сказал Николай и, «указав на свою
любовь к отцу арестованного как причину своей
мягкости, отпустил Самарина, добавив, что если бы он
отдал его под суд, то тот бы сгинул навсегда» К
Гоголь в судьбе Тентетникова показал судьбу одного
из тех, кто был сослан, чтобы «сгинуть навсегда» в
сибирской ссылке.
1 «Сочинения Ю. Ф. Самарина», т. VII. М., Изд. Д. Самарина,
1889, стр. СХ—СХШ.
281

Представителем каких взглядов, какого лагеря
интеллигенции 40-х годов был Тентетников в последней
редакции, решить очень трудно. С одной стороны, он
дружит с лицом, отражавшим образ Белинского, что
может говорить о его передовых взглядах, с другой —
«оставляя деревню и прощаясь с крестьянами,
Тентетников говорит им прощальное слово», которое, по
мнению С. П. Шевырева, было замечательным
художественным произведением. Одобрял ли Шевырев не только
форму, но и содержание речи Тентетникова к
крестьянам, т. е. была ли она славянофильской, — трудно
сказать. Можно думать, что Гоголь нашел какое-то свое
решение вопроса о социальных взглядах Тентетникова,
какой-то особый вариант, руководясь своим правилом:
«Ничьей стороны держать не могу, потому что везде
вижу частицу правды и много всяких преувеличений
и лжи», как он писал П. В. Анненкову еще 12 августа
1847 г. о «западниках» и «восточниках».
Рассмотрение образа Тентетникова в соотношении
его с людьми 40-х гг. уясняет его образ и позволяет
судить о намерениях Гоголя в изображении этого
героя.
Несколько черт, если судить по рассказам Л. И. Ар-
нольди, роднят Тентетникова с людьми 40-х гг.: его
патриотизм, отношение к войне 1812 г., любовь к
народу, незаурядный ораторский талант. В истории 1812 г.
он не интересуется «историей кампании, отдельных
сражений и отдельных личностей, игравших роль в этой
войне», не рассматривает войну с официозной точки
зрения, с которой писало, по его словам, «много
историков», украшая подвиги императора Александра I и его
сподвижников.
Гоголь разделял взгляды Пушкина, Грибоедова,
Лермонтова, Белинского, Герцена и Огарева на
Отечественную войну 1812 г. и ее значение для России. Они
видели в этой величественной эпопее обострение
национального сознания всего народа, пробуждения
его горячей любви к родине и ее действенное
выражение.
Л. И. Арнольди передавал, что Тентетников
«заглянул на эту эпоху» со стороны героического проявления
духа народных масс: по его мнению, «важно то, что весь
народ встал, как один человек, в защиту отечества...
282

важно, как все сословия соединились в одном чувстве
любви к отечеству... для спасения общего дела». Он
говорит о «невидимых подвигах и высоких, но тайных
жертвах» народа, продолжая традиции Грибоедова
(«1812 год») и Лермонтова («Бородино»).
Гоголь заносил в записные книжки описания
подвигов русских солдат, особенно в войну 1812 г. (7, 376).
Может быть, он хотел их использовать для речей Тен-
тетникова, может быть, они «составляли часть
воспоминаний генерала Бетрищева о 1812 годе»; одно
несомненно: именно в этой главе второго тома было намечено
изображение героизма русского солдата. В отношении
к войне 1812 г. видно изменение взглядов Гоголя. В
одной из ранних исторических статей (1832 г.) Гоголь,
высказываясь о причинах гибели «исполина XIX века» —
Наполеона, видел их в «неведомых ему (Наполеону)
пространствах, лютости климата и войсках,
образованных суворовскою тактикою». К концу жизни он изменил
этот взгляд: героический народ стал главным деятелем
Отечественной войны. От замечания Чичикева: «Да,
страшные холода были в 12-м году», повеяло
пошлостью непризнания народного характера войны,
почему строго оборвал его патриот генерал Бетрищев,
и «Чичиков сконфузился».
По воспоминаниям Арнольди, о 1812 г. «Тентетников
говорил довольно долго и с увлечением», его «живое,
теплое слово» поразило слушателей: «слеза... повисла
на седых усах» генерала, а Уленька «вся впилась
глазами в Тентетникова; она, казалось, ловила с
жадностью каждое его слово; она, как музыкой, упивалась
его речами; она любила его, она гордилась им». Эта
картина восхищенных слушателей, образ молодой
девушки, увлеченной «музыкой красноречия», знакомы
нам по роману И. С. Тургенева «Рудин», написанному
через несколько лет после смерти Гоголя, в 1855 г.
В сценах, переданных мемуаристами, в Тентетникове
перестает чувствоваться недостаток
интеллектуальности, еще сохранившийся в переходных редакциях 1842—
1849 гг. Он становится одним из представителей
передовой русской интеллигенции 40-х гг.
По мере работы Гоголя над вторым томом образ
Тентетникова занимал все большее и большее место
среди героев поэмы, Автор все яснее, по-видимому,
283

понимал, что именно в этих главах он ставит наиболее
«современный вопрос», изображает характер, нужный
обществу, подошел к «основной теме европейской и
русской литературы XIX столетия — личности в ее
противопоставлении обществу, государству, природе», как
сформулировал впоследствии эту тему М. Горький.
Образ Тентетникова последних редакций по своему
направлению и идейному содержанию совершенно
противоположен ранним образам положительных героев
второго тома, изображенных для изложения и пропаган-
дирования идей, ^последствии выраженных в
«Выбранных местах...».
Чем дальше шла работа над образом Тентетникова,
тем более менялись ее направление, метод, план, тем
дальше отступали фигуры Костанжогло, Муразова,
самого Чичикова. Теперь центральное место во II части
занимает история жизни и страданий молодого
интеллигента, врага бюрократического порядка. Отношение
к нему автора меняется. В первых редакциях Гоголь
юмористически описывал его поведение: Тентетников
«глазел» в окно, «бессмысленно чертил рогульки»;
смеялся над его жизнью, которая стала до того
«ничтожной и сонной, что [его] не только перестали уважать
его дворовые люди, но чуть не клевали домашние куры».
Гоголь карал его «позорную лень», сменившую
«безумную деятельность незрелого юноши», называл
«байбаком, увальнем, лежебокой». В последней редакции, по
отзывам слушателей, «создание Тентетникова привело...
всех в восторг», он «выставлен был лицом в высшей
степени симпатичным». Он перестал быть Тентетнико-
вым, т. е. ненужным, напрасным, лишним, как это
давалось в значении его фамилии.
Определяя сущность образа Тентетникова и его
общественное значение, нельзя упускать из виду
дальнейшую его судьбу, известную по воспоминаниям: арест
и ссылку в Сибирь.
Арест Тентетникова был связан с теми сочинениями,
которые он готовил о России, и «с дружбой с
недоучившимся студентом с вредным либеральным
направлением». Эта заключительная часть биографии Андрея
Ивановича бросает знаменательный отсвет и на его
предыдущую судьбу: сочинение о России, описанное
в ранних редакциях юмористически, делается большим
284

и крупным фактом жизни Тентетникова, он становится
публицистом антиправительственного направления.
Иначе за что было бы его ссылать? И его дружба со
студентом говорит об ином освещении автором в 1851 г.
кружка социалистического направления, получившем,
конечно, более определенности в своей характеристике
после суда над петрашевцами. Приговор к смертной
казни и ссылка в Сибирь петрашевцев, их судьба дали,
вероятно, не только много деталей, но и основное
освещение судьбы Тентетникова.
За Тентетниковым, активным участником
антиправительственного общества, участником в деле «против
коренных государственных законов», последовала
в ссылку Уленька. За пострадавшим в деле со «старым
подлецом и карточным игроком» (в 1-й редакции) она
не пошла бы.
«Имя ей было Уленька».
Об образе Уленьки Бетрищевой установилось
мнение, как о неудачном, идеализированном, бледном
образе, но оно не совсем справедливо.
Образ прекрасной русской девушки давно возник
в творческом воображении Гоголя. Его появление
предвещал он в XI главе I части: «Чудная русская девушка,
какой не сыскать нигде в мире, со всей дивной красотой
женской души, вся из великодушного стремления к
самоотвержению».
В сохранившихся отрывках ей отведено мало места,
и строки, рисующие ее образ, .еще недоработаны, это
канва, из которой должна была получиться фигура
живой и оригинальной девушки.
Работа над созданием образа Уленьки была трудна.
Субъективное отношение Гоголя к создаваемому образу
героини II тома вызывало лирический тон и черты
романтического преувеличения в ее изображении.
Описание внешности Уленьки, ее костюма, движений даны
в идеализированном романтическом стиле ранних
рассказов Гоголя. Но в поведении Уленьки, в ее речах нет
ничего нереалистического, они, может быть, не обычны,
но жизненно правдивы. Возможно, что именно этот
стилистический разнобой в описании Уленьки вызывал
отрицательное к ней отношение. Судя по отзывам
285

А. О. Смирновой и Л. И. Арнольди, читанная им
редакция не удовлетворила их эстетическое чувство.
А. О. Смирнова увидела в изображении Уленьки черты
идеализации: «Уленьку немного сведите с идеала,—
писала она Гоголю 1 августа 1849 г., — и дайтб работу
жене Костанжогло». Эти последние слова доказывают,
что Смирнова слышала чтение ранней редакции. Эту
же редакцию слышал и Л. И. Арнольди. Ему «Уленька
кажется... лицом немного идеальным, бледным,
незаконченным». Гоголь согласился с этим замечанием
и прибавил: «Впрочем, в последующих главах она
выйдет у меня рельефнее».
Гоголь вообще охотно выслушивал всякие замечания
о своей работе, но не всегда с ними соглашался.
Замечания об Уленьке он принимал без возражений. Так,
С. Т. Аксакову «в описании девушки... [многое] показа-
лось слишком обыкновенным, даже избитым. То, что,
когда надобно дать что-нибудь, она отдает все, что
у нее есть, и потом выражение, что казалось, она готова
была сама улететь вслед за своими словами, мне не
нравится своей идеальностью. На оба замечания Гоголь
сказал «точно так» весьма проворно и таким тоном, что,
вероятно, он и прежде это думал». Эти воспоминания
читателей позволяют предположить, что в дальнейшей
работе Гоголь усилил черты жизненно реальной
характеристики.
Трудности в изображении Уленьки весьма понятны.
Может быть, ни в одном образе второй части «Мертвых
душ» так не сказалось новаторство Гоголя, как в этом.
Это был совершенно новый тип женщины, едва
намечавшийся в жизни, еще почти не нашедший своего
отражения в литературе.
«Лицо русской девушки или женщины есть камень
преткновения для писателя... Место этого лица до сих
пор остается праздным в нашей литературе», — писал
П. В. Анненков в своем обзоре литературы за 1848 г.
«Всякий согласится, что нельзя же назвать женщинами
и живыми существами произвольные фигуры,
выставляемые нашими авторами»1,
1 П. В. А н н е н к о в. Воспоминания и критические очерки. Спб.,
1879, стр. 34-35,
286

Уленька является целостным, законченным
характером девушки передового интеллигентского типа того
времени. В ее речах — целая система взглядов. Она
критически относится к окружающим людям, верно и строго
оценивает их моральные качества. «Вишнепокромов —
пустой и низкий человек... он подловат и гадковат», —
отзывается она о человеке, с которым Тентетников резко
прервал знакомство, требует, чтобы отец отказался
принимать его, и возмущается равнодушием отца к
казнокрадству и взяточничеству. Она хочет создать
общественное мнение как нравственно-сдерживающую силу:
«Когда я вижу, что в глазах совершается обман в виду
всех, и не наказываются эти люди всеобщим
презрением, я не знаю, что со мной делается»,— говорит она.
Анекдот «полюби нас черненькими» производит на нее
удручающее впечатление. Она любит Тентетникова,
близкого к ней по высоте этического понимания
отношений людей в дворянском обществе.
Дальнейшее развитие образа известно лишь по
пересказам слушателей. Сначала Гоголь хотел изобразить
счастливую семейную жизнь Уленьки и Тентетникова.
А. О. Смирнова рассказывала П. А. Висковатому о
чтении Гоголем «в Ницце, кажется» (вероятно, в 1844 г.),
об Уленьке, бывшей уже замужем за Тентетниковым:
«Удивительно было описано их счастье, взаимное
отношение и воздействие одного на другого» г. Очевидно, это
была-одна из промежуточных, уничтоженных редакций.
По более поздним известиям (1851), Уленька следует за
Тентетниковым в Сибирь, «там они венчаются».
В Уленьке отражены взгляды Гоголя на женщину и
ее роль в обществе.
В статье «Женщина в свете» (1846) Гоголь
доказывал, что женщина будет иметь влияние на общество
своей душевной чистотой, жаждой добра и «небесным
беспокойством о людях». Ее душа, «полная
великодушного стремления и самоутверждения», должна быть
«хранительным талисманом для мужа, оберегающим его
от нравственной заразы... силой, удерживающей его на
прямой дороге» (8, 227). Такой и была Уленька.
1 «Русская старина», 1902, № 2, стр. 425—492.
287

В поисках положительного героя Гоголь нашел
прекрасную русскую девушку и радостно изобразил ее
в «Мертвых душах». Он не жалел для нее лучших
красок своей художественной палитры, своих наблюдений
над поэтическими сторонами русской жизни.
М. А. Максимович рассказывал, что он во время
путешествия на Украину однажды слышал, как три
дочери по очереди оплакивали умершую мать. «Девушки
причитывали ей с редким искусством и вдохновлялись
собственным своим плачем... Проплакав всю ночь,
девушки до такой степени наэлектризовались поэтически-
горестным выражением своих чувств, что начали думать
вслух тоническими стихами» *.
Когда он рассказал об этом Гоголю, тот «был
поражен поэтичностью этого явления и выразил намерение
воспользоваться им при случае в «Мертвых душах».
Можно предположить, что Гоголь использовал этот
поэтический рассказ, описывая, как Уленька «перед
решительным разговором» с отцом о Тентетникове
«вечером ходила на могилу матери и в молитве искала
подкрепления своей решимости».
Это тем более вероятно, что С. П. Шевырев эту часть
главы называет «плач на гробе матери». Под словом
«плач» он подразумевает, конечно, какие-то поэтические
сетования Уленьки, т. е. то, что обычно носит в народной
поэзии название «плача»2. Легкий абрис невесты Тен-
тетникова получил дополнительную окраску из русского
песенного фольклора, столь любимого Гоголем.
В творчестве самого Гоголя были персонажи,
близкие по своему направлению к Уленьке. В «Театральном
разъезде» (1842) в лице двух «молодых дам большого
света» появляются на сцене «русские патриотки».
Задуманный еще в 1836 г. «Театральный разъезд» был
доработан Гоголем в. 1842 г., в то самое время, когда он
уже набрасывал портрет негодующей, правдивой и
горячей Уленьки Бетрищевой. На изображение двух дам
из светского общества и самой Уленьки, может быть,
оказал влияние образ Полины из «Рославлева» Пушкина.
1 П. А. К У л и ш. Записки о жизни Н. В. Гоголя, составленные
из воспоминаний его друзей и из его собственных писем, в 2-х
томах, т. II. Спб., 1856, стр. 230—238.
2 См.: «Похождения Чичикова, или Мертвые души». М., 1855,
стр. 73.
288

Гоголь вслед за Пушкиным понял необходимость
и неизбежность появления женщины на арене
общественной жизни. «Эта истина в виде какого-то темного
предчувствия пронеслась вдруг по всем углам мира, и
все чего-то ждет от женщины», — писал Гоголь в 1846 г.
«Оставивши все прочее в сторону», он посмотрел «на
нашу Россию» и решил призвать женщин «от пустоты
их домашней жизни, преданной каким-то идеальным
мечтам», к «существу их обязанностей», которые в
несколько раз прекраснее и возвышеннее всяких
мечтаний» (8, 224).
В конце 40-х гг., «хоть на два дня раньше других»,
понял Гоголь, что жизнь выдвигает «женский вопрос»,
и дал на него свой ответ в лице негодующей против
неправды общественного порядка Уленьки, показанной
как идеальный тип русской девушки, в котором с
наибольшей полнотой выражена сущность
социально-исторического явления выхода русской женщины на арену
общественной жизни и борьбы. Проблема выбора героя
и осмысление его социального значения всегда есть
проблема политическая, в ней проявляются характерные
черты мировоззрения автора, его понимание движущих
социальных сил.
Образ Уленьки свидетельствует о том, что элементы
прогрессивности никогда не исчезали из воззрений
Гоголя; именно поэтому Уленька и является
предшественницей женских образов Тургенева, Гончарова,
Чернышевского и других писателей критического реализма.
ЧИЧИКОВ
В развитии сюжета «Мертвых душ» Гоголь задумал
показать торжество идей нравственного
совершенствования. Чичиков должен был переродиться, и началом
его пробуждения должна была закончиться поэма.
В главе V второго тома, сохранившейся от начала
40-х гг., Гоголь рисует хищнические проделки Чичикова
с целью обогащения, принимающие все более
преступный характер, вплоть до подлога завещания Ханасаро-
вой. Но одновременно в нем пробуждаются ранее не
испытанные добрые чувства, например «личного»
уважения к Костанжогло. Наконец в тюрьме, в ожидании
публичного наказания плетьми за подлог, Чичиков пе-
10 Смирнова-Чикина Е. С,
289

реживает нравственное потрясение: «какие-то
неведомые дотоле, незнаемые чувства, ему необъяснимые,
пришли к нему, как будто хотело в нем что-то
пробудиться...»
В ответ на призыв Муразова: «Проснитесь! еще не
поздно, есть еще время...» — Чичиков дает слово начать
новую жизнь, сделаться помещиком. Он уезжает из
Тьфуславля с мыслями: «Муразов прав, пора на другую
дорогу».
Таковы были ранние замыслы Гоголя, когда поэма
должна была состоять из трех томов. Последний раз об
этом плане говорил Гоголь в 1848 г. Но ко времени
создания последней редакции 1850—1851 гг. взгляды
Гоголя изменились. Он уже не видел воскрешения к
новой жизни в стремлении к «праведному богатству».
В 40-х гг. такое «пробуждение» Чичикова было
психологически возможно. Не удалось нечестное обогащение,
может, удастся честное, «праведное», да еще при
помощи миллионеров-праведников Муразова и Костан-
жогло. Приобретатель, типичный делец буржуазного
склада, Чичиков легко согласился бы с таким
направлением своей деятельности. Но едва ли Гоголь в начале
50-х гг., когда обострилось его отрицание всяческого
богатства, мог оставить Чичикова на дороге к
«праведной» наживе. Художественный такт вряд ли позволил бы
ему превратить подлеца-приобретателя в бессребреника,
заставить его отказаться от «миллиона».
В законченном в 1851 г. втором томе поэмы Чичиков
играет незначительную роль, его проделки с мертвыми
душами отходят на второй план, интерес
сосредоточивается на широкой картине русской поместной жизни,
на персонажах, связанных между собой отношениями
дружбы, любви, родства и другими человеческими
чувствами.
Объезд Чичиковым помещиков как композиционный
прием, позволяющий нанизывать картины жизни и
фигуры помещиков, хотя и продолжается, но постепенно
теряет прежний смысл, и образ его по мере развития
сюжета второго тома делается все незначительнее,
пошлее, суше.
Как решил Гоголь судьбу своего
героя-приобретателя в последней рукописи второго тома, неизвестно.
290

В ПОИСКАХ НОВЫХ «ПУТЕЙ И ДОРОГ»
По воссозданному содержанию второго тома
«Мертвых душ» можно установить те идеи, которые ставились
Гоголем как проблемы, требующие немедленного
разрешения. Это были вопросы государственного строя
России, существа самодержавия, бюрократизма, положения
крестьянства и, с другой стороны, поиски путей к
преодолению социального порядка проповедью
нравственного совершенствования, но уже без идеала «праведного»
богатства.
Новые общественные идеологии складывались
в 40-х г. в России. А. И. Герцен пишет о беспросветном
пессимизме П. Я. Чаадаева («голос из гроба, голос из
страны смерти»), не верившего в русский народ, о
славянофилах, признававших живую душу в народе, но
ушедших в прошлое, в допетровскую Русь,
идеализировавших патриархальные порядки старины, о
либеральных западниках и социализме: «Один социализм может
спасти Европу». В. Г. Белинский пришел к мысли, что
гголько революционным насилием, «маратовским»
способом народ, «среднее сословие» добьется права на
достойную человека жизнь. В поисках «путей и дорог»
Гоголь отбросил социальные решения этих проблем. Не
приняв революционности В. Г. Белинского, Гоголь
отказался и от идей «Выбранных мест...» и вернулся к
воззрениям эпохи создания первого тома поэмы, с
изменением их в сторону отрицательного отношения к
социальному порядку России, к признанию необходимости
уничтожения крепостного права, необходимости просвещения
для народа, в светлом будущем которого он был глубоко
убежден. Можно думать, что в художественном
отношении последняя редакция была новым шагом Гоголя
в развитии русского романа, что Гоголь к собственным
художественным новациям первого тома прибавил опыт
писателей «натуральной школы», к концу 40-х — началу
50-х гг. сделавших крупные шаги в развитии русской
реалистической литературы.
К 50-м гг. выступили Д. В. Григорович с его
крестьянскими повестями; И. С. Тургенев, опубликовавший
основные рассказы «Записок охотника»; А. И. Герцен
с повестями «Кто виноват?», «Доктор Крупов», «Сорока-
воро^вка»; появились первые произведения М. Е. Салты-
10*
291

кова-Щедрина («Противоречия» и «Запутанное дело»);
повесть А. В. Дружинина «Поленька Сакс»; комедия
А. Н. Островского «Свои люди — сочтемся»; роман
И. А. Гончарова «Обыкновенная история» и «Сон Обло-
мова»; «Записки об уженьи рыбы» С. Т. Аксакова;
начинали свою литературную деятельность А. Ф. Писемский
и Ф. М. Достоевский.
Гоголь постоянно следил за появлением новых
талантов, отмечал в письмах их произведения, просил
присылать ему новые книги, изучал критические статьи, в
первую очередь Белинского. Несомненно, что яркий и
звучный хор голосов писателей 40-х гг. оказал на него свое
благотворное воздействие. Сила таланта Гоголя
сохранилась до последних дней, так же как его вера в то, что
свой долг перед родиной он может выполнить только
делом писателя. Этот долг его подтвердил Белинский
в письме 1847 г. из Зальцбрунна.
В последней редакции второго тома Гоголь
выполнил завещание Белинского, выраженное в
«заключительном слове» письма: «Если вы имели несчастие
с гордым смирением отречься от ваших истинно великих
произведений, то теперь вам должно с искренним
смирением отречься от последней вашей книги и тяжкий
грех ее издания в свет искупить новыми творениями,
которые бы напомнили ваши прежние» (10, 220).
Отказавшись от «Выбранных мест...», Гоголь написал
последнюю редакцию второго тома «Мертвых душ» в духе
произведений критического реализма, крупнейшим
представителем которого был он сам.
Творчество Гоголя, его «Мертвые души»,
проникнутые вечными идеями гуманизма, помогают народам
в борьбе против мертвых душ реакции за мир,
демократию и социализм. В этом и состоит слава Гоголя и его
мировое значение как крупнейшего представителя
классической русской литературы.

СВОД ИЗВЕСТИЙ О ВТОРОМ ТОМЕ
«МЕРТВЫХ ДУШ»
(Редакция 1850—1851 гг.)
НАБРОСКИ К НЕСОХРАНИВШИМСЯ ГЛАВАМ1
1
Вот оно, вот оно, что значит, а не то, что нынешнее
просв<ещенье?>, которое превратило человека в машину,
что весь век свой вытащивает одну (I нрзб.). Какой
тесный круг, какое (I нрзб.) дело.
Учитель бесился, не зная, что сказать. Он говорил:
как де незачем ненужное. Человек должен все делать.
Хорошо, так вы хотите отнять свободу у человека.
Сами проповеду(ете) хорошо.
Учитель выходил (из себя).
Что они так грызу(тся) из-за этого, спросил себя
внутренно Чичиков. То или (другое), ну лучше, да что
же так спорить, что ж так выходить из себя, что за
странная мода такая, что из всего, что услы(шат),
выводят какие-то все следствия. Разговор-то, по правде
говоря, о дряни, о постороннем>, а горяча(тся), как бы
дело шло о которы(х) ста тысячах.
2
...со всех сторон к концу бала Чагравину насчет
поведения жены его, называя его и рогоносцем и мужем-
телепнем. Ему чуть не в глаза стали говорить: дурак.
Все это ему не нравилось сильно, особенно что губерния
подняла его на зубки, тогда как ему хотелось дать всем
им почувствовать, что он петербургский аристократ.
И когда разъехалось все это, и в доме остались
(пустота?) и следы битвы: разбитые плошки, взорванные
транспаранты и обгорелые фейерверки и показались
повсюду лакеи будто бы заспавшиеся, а между тем плохо
выспавшиеся, наконец перебранки и споры слуг за
разбитую посуду. Ему сделалось так же неприятно (как
1 В ломаных скобках помещается восстановленное редактором
по смыслу.
293

и всем) умным людям после балов. Колкие намеки и на-'
смешки губернии предстали ему во всей живости.
Самолюбие зашевелилось в нем сильно. Он решил тот же час
идти к жене потребовать от ней прямо объяснения во
всем и дать что-то вроде нагоняя.
Вошедши к ней в комнату, он после нескольких
весьма несвязных предисловий, которых она ке
совсем поняла, начал так.
3
Помещики, они позабыли свою обязанность. Зачем
ты вместо того, чтобы им напоминать весь долг и
приводить в знанье и себя самого и чувс<тво>, стал
ограничивать их мелочными чиновниками и ограниченьями.
Завел новую сложность дел, так что и у них самих
закружилось и все перепуталось, и они уже сами позабыли
свои выг<оды>. Или нельзя было на них подействовать,
или они не лучше других воспитали (понятье о чести)?
Или не восприимчивее была их душа, чем
необразованного человека? Или на голос отчизны не откликнулось
дело их? Или не из среды их мелькнули Суворовы,
Мордвиновы, Чичаговы, Орловы, Румянцевы и ряды
героев самоотверженья, которых не уместит на страницах
своих подробнейшая летопись?
Нет, власть, действуй прямо. Укажи нам всем долг
наш, но не связывай в то же время и рук наших и не
бесчесть нас обидным подозреньем. Говори с нами
благородным голосом, и будет благороден ответ (7, 272—
274).
НОВЫЕ СТРОКИ ИЗ ВТОРОГО ТОМА «МЕРТВЫХ ДУШ»
Шелки-атласы, платья по сотне и по двести и более,
не одно и (?) не шилось в уезде, ту снарядила мадам
Тун, другую мадам Кун (?), третью приехавшая вдруг
за одним разом из Лондона, из Вены, из Парижа к нам
какая-то загадочная «Шприц-Флоден-Файк» (?).
Шутить, как известно, не любит наш век, а разом
наденет на себя годовое пропитание двадцати семейств,
да еще и похвастается благотворительностью),
припевая роскошь доставляет > хлеб работникам К
1 «Литературный архив», вып. 4, 1953, стр. 15—26. Г. Фридлен-
дер, опубликовавший этот отрывок, предполагает, что он относится
к описанию приезда светской львицы Чагравиной в губернию.
294

С. П. ШЕВЫРЕВ. ПИСЬМО К ГОГОЛЮ.
(27 июля 1851 г.)
Успокойся. Даже и жене я ни одного имени не
назвал, не упомянул ни об одном событии. Только раз при
тебе же назвал штабс-капитана Ильина, и только.
Тайна твоя для меня дорога, поверь. С нетерпением
жду седьмой и восьмой главы К
А. О. СМИРНОВА-РОССЕТ
ИЗ «ВОСПОМИНАНИЙ О ГОГОЛЕ»
В конце лета Гоголь предложил нам собраться в два
часа у меня. Он читал нам первую главу второго тома
«Мертвых душ», всякий день в два часа. Тентетников,
Вороного-Дряново, Костанжогло, Петух, какой-то
помещик, у которого было все на министерскую ногу,
причем он убивал драгоценное время для посева, жнитвы
и косьбы и все писал об агрикультуре, Чичиков уже
ездил с Платоновым, который от нечего делать
присоединился к этому труженику и вовсе не понимал, что
значила покупка мертвых душ. Наконец, приезд в деревню
Чагранова, где Платонов влюбился в портрет во весь
рост этой петербургской львицы. Обед у управляющего
из студентов с высшими потребностями. Стол бы
покрыт: хрусталь, серебро, фарфор саксонский. Бедный
студент запил и тут высказал то, что тайно подрывало
его энергию и жизнь. Сцена была так трагически жива,
что дух занимало. Все были в восторге. Когда он читал
главу о Костанжогло, я ему сказала: «Дайте хоть
кошелек жене его, пусть она шали вяжет». «А, — сказал
он, — вы заметили, что он обо всем заботится, но о
главном не заботится». Гоголь уехал в Москву2.
...В мае Гоголя не было, пригласила в
подмосковную 3. Очень жаркое лето, Гоголю две комнатки во
флигеле, окнами в сад. В одной он спал, а в другой
работал, стоя к небольшому пюпитру... а в 10 или в 11 часов
1 «Отчет императорской публичной библиотеки за 1893 г.» Спб.<
1896, стр. 68.
2 А. О. Смирнова-Россе т. Автобиография (Неизданные
материалы). М., «Мир», 1931, стр. 304.
3 В Спасском, подмосковной А. О. Смирновой Гоголь гостил
в июле 1851 г.
295

он приходил ко мне, или я к нему. Когда я у него —
тетради в лист, очень мелко. Покрывал платком, я
сказала, что прочла: «Никита и генерал-губернатор
разговаривают»:— «А, вот как? Вы подглядываете, так я же
буду запирать» (326—327).
Л. И. АРНОЛЬД И. МОЕ ЗНАКОМСТВО С Н. В. ГОГОЛЕМ
Через неделю с небольшим после нашего приезда
в Калугу 1 в одно утро я захотел войти к сестре моей
в кабинет; но мне сказали, что там Гоголь читает свои
сочинения и что сестра просила, по желанию Гоголя,
никого не впускать к ней. Постояв у дверей, я
действительно услыхал чтение Гоголя. Оно продолжалось до
обеда. Вечером сестра рассказывала мне, что Гоголь
прочел ей несколько глав из второго тома «Мертвых
душ» и что все им прочитанное было превосходно.
Я, разумеется, просил ее уговорить Гоголя допустить
и меня к слушанию; он сейчас же согласился, и на
другой день мы собрались для этого в одиннадцать часов
утра, на балконе, уставленном цветами. Сестра села
за пяльцы, я покойно поместился в кресле против
Гоголя, и он начал читать нам сначала ту первую главу
второго тома, которая вышла в свет после его смерти
уже. Сколько мне помнится, она начиналась иначе и
вообще была лучше обработана, хотя содержание было
то же. Хохотом генерала Бетрищева оканчивалась эта
глава, а за нею следовала другая, в которой описан
весь день в генеральском доме. Чичиков остался
обедать. К столу явились, кроме Уленьки, еще два лица:
англичанка, исправлявшая при ней должность
гувернантки, и какой-то испанец или португалец,
проживавший у Бетрищева в деревне с незапамятных времен
и неизвестно для какой надобности. Первая была
девица средних лет, существо бесцветное, некрасивой
наружности, с большим тонким носом и необыкновенно
быстрыми глазами. Она держалась прямо, молчала по
целым дням и только беспрерывно вертела глазами
в разные стороны с глупо-вопросительным взглядом.
Португалец, сколько я помню, назывался Экспантон,
Хситендон или что-то в этом роде; но помню твердо,
1 В 1849 году.
296

что вся дворня генерала называла его просто Эскадрон.
Он тоже постоянно молчал, но после обеда должен был
играть с генералом в шахматы. За обедом не
произошло ничего необыкновенного. Генерал был весел и
шутил с Чичиковым, который ел с большим аппетитом;
Уленька была задумчива, и лицо ее оживлялось только
тогда, когда упоминали о Тентетникове. После обеда
генерал сел играть с испанцем в шахматы и, подвигая
шашки вперед, беспрерывно повторял: «Полюби нас
беленькими...» «Черненькими, ваше
превосходительство»,—перебивал его Чичиков. «Да, повторял генерал,
полюби нас черненькими, а беленькими нас сам господь
бог полюбит». Через пять минут он опять ошибался и
начинал опять: «Полюби нас беленькими» —и опять
Чичиков поправлял его, и опять генерал, смеясь,
повторял: «Полюби нас черненькими, а беленькими нас сам
господь бог полюбит». После нескольких партий с
испанцем генерал предложил Чичикову сыграть одну или
две партии, и тут Чичиков высказал необыкновенную
ловкость. Он играл очень хорошо, затруднял генерала
своими ходами, и кончил тем, что проиграл; генерал
был очень доволен тем, что победил такого сильного
игрока, и еще более полюбил за это Чичикова. Прощаясь
с ним, он просил его возвратиться скорее и привезти
с собою Тентетникова. Приехав к Тентетникову в
деревню, Чичиков рассказывает ему, как грустна Уленька,
как жалеет генерал, что его не видит, что генерал
совершенно раскаивается и, чтобы кончить недоразумение,
намерен сам первый приехать к нему с визитом и
просить у него прощения. Все это Чичиков выдумал. Но
Тентетников, влюбленный в Уленьку, разумеется,
радуется предлогу и говорит, что если все это так, то он
не допустит генерала до этого, а сам завтра же готов
ехать, чтобы предупредить его визит. Чичиков это
одобряет, и они условливаются ехать вместе на другой день
к генералу Бетрищеву. Вечером того же дня Чичиков
признается Тентетникову, что соврал, рассказав
Бетрищеву, что будто бы Тентетников пишет историю о
генералах. Тот не понимает, зачем это Чичиков выдумал,
и не знает, что ему делать, если генерал заговорит с ним
об этой истории. Чичиков объясняет, что и сам не знает,
как это у него сорвалось с языка: но что дело уже
сделано, а потому убедительно просит его, ежели он уже
297

не намерен лгать, то чтобы ничего не говорил, а только
бы не отказывался решительно от этой истории, чтобы
его не скомпрометировать перед генералом. За этим
следует поездка их в деревню генерала; встреча Тентет-
никова с Бетрищевым, с Уленькой и, наконец, обед.
Описание этого обеда, по моему мнению, было лучшее место
второго тома. Генерал сидел посредине, по правую руку
его Тентетников, по левую Чичиков, подле Чичикова
Уленька, подле Тентетникова испанец, а между
испанцем и Уленькой англичанка; все казались довольны
и веселы. Генерал был доволен, что помирился с Тен-
тетниковым и что мог поболтать с человеком, который
пишет историю отечественных генералов; Тентетников —
тем, что почти против него сидела Уленька, с которою
он по временам встречался взглядами; Уленька была
счастлива тем, что тот, кого она любила, опять с ними
и что отец опять с ним в хороших отношениях, и
наконец Чичиков был доволен своим положением
примирителя в этой знатной и богатой семье. Англичанка
свободно вращала глазами, испанец глядел в тарелку и
поднимал свои глаза только тогда, как вносили новое
блюдо. Приметив лучший кусок, он не спускал с него
глаз во все время, покуда блюдо обходило кругом стола
или покуда лакомый кусок не попадал к кому-нибудь
в тарелку. После второго блюда генерал заговорил
с Тентетниковым о его сочинении и коснулся 12-го года.
Чичиков струхнул и со вниманием ждал ответа.
Тентетников ловко вывернулся. Он отвечал, что не его дело
писать историю кампании, отдельных сражений и
отдельных личностей, игравших роль в этой войне, что не
этими геройскими подвигами замечателен 12-й год, что
много было историков этого времени и без него, но что
надобно взглянуть на эту эпоху с другой стороны:
важно, по его мнению, то, что весь народ встал как
один человек на защиту отечества; что все расчеты,
интриги и страсти умолкли на это время; как все
сословия соединились в одном чувстве любви к отечеству,
как каждый спешил отдать последнее достояние и
жертвовал всем для спасения общего дела; вот что важно
в этой войне и вот что желал он описать в одной яркой
картине, со всеми подробностями этих невидимых
подвигов и высоких, но тайных жертв. Тентетников говорил
довольно долго и с увлечением, весь проникнутый в эту
298

минуту чувством любви к России. Бетрищев слушал его
с восторгом, и в первый раз такое живое, теплое слово
коснулось его слуха. С^еза, как бриллиант чистейшей
воды, повисла на седых усах. Генерал был прекрасен, а
Уленька? Она вся впилась глазами в Тентетникова, она,
казалось, ловила с жадностью каждое его слово, она,
как музыкой, упивалась его речами, она любила его, она
гордилась им. Испанец еще более потупился в тарелку,
англичанка с глупым видом оглядывала всех, ничего не
понимая. Когда Тентетников кончил, водворилась
тишина, все были взволнованы... Чичиков, желая поме-:
стить и свое слово, первый прервал молчание. «Да,—:
сказал он, — страшные холода были в 12-м году». «Не о
холодах тут речь», — заметил генерал, взглянув на него
строго. Чичиков сконфузился. Генерал протянул руку
Тентетникову и дружески благодарил его; но
Тентетников был совершенно счастлив тем уже, что в глазах
Уленьки прочел себе одобрение. История о генералах
была забыта. День прошел тихо и приятно для всех.
После этого я не помню порядка, в котором следовали
главы; помню, что после этого дня Уленька решилась
говорить с отцом своим серьезно о Тентетникове. Перед
этим решительным разговором, вечером, она ходила на
могилу матери и в молитве искала подкрепления своей
решимости. После молитвы вошла она к отцу в
кабинет, стала перед ним на колени и просила его согласия
и благословления на брак с Тентетниковым. Генерал
долго колебался и наконец согласился. Был призван
Тентетников, и ему объявили о согласии генерала. Это
было через несколько дней после мировой. Получив
согласие, Тентетников, вне себя от счастия, оставил на
минуту Уленьку и выбежал в сад. Ему нужно было
остаться одному, с самим собой: счастье его душило...
Тут у Гоголя были две чудные лирические страницы.
В жаркий летний день, в самый полдень, Тентетников —
в густом, тенистом саду, и кругом его мертвая, глубокая
тишина. Мастерскою кистью описан был этот сад,
каждая ветка на деревьях, палящий зной в воздухе,
кузнечики в траве и все насекомые, и наконец все то, что
чувствовал Тентетников, счастливый, любящий и
взаимно любимый. Я живо помню, что это описание было так
хорошо, в нем было столько силы, колорита, поэзии, что
у меня захватывало дыхание. Гоголь читал превосходно.
299

В избытке чувств, от полноты счастья Тентетников
плакал и тут же поклялся посвятить всю свою жизнь своей
невесте. В эту минуту в конце аллеи показывается
Чичиков. Тентетников бросился к нему на шею и
благодарит его. «Вы мой благодетель, вам обязан я моим
счастьем; чем могу возблагодарить вас... всей моей
жизни мало для этого...» У Чичикова в голове тотчас
блеснула своя мысль: «Я ничего для вас не сделал, это
случай, — отвечал он, — я очень счастлив, но вы легко
можете отблагодарить меня». — «Чем, чем? — повторил
Тентетников. — Скажите скорее, и я все сделаю». Тут
Чичиков рассказывает о своем мнимом дяде, о том, что
ему необходимо хотя на бумаге иметь триста душ. «Да
зачем же непременно мертвых?» — говорит Тентетников,
не хорошо понявший, чего, собственно, добивается
Чичиков. «Я вам на бумаге отдам все мои триста душ,
и вы можете показать наше условие: вашему дядюшке,
а после, когда получите от него имение, мы уничтожим
купчую». Чичиков остолбенел от удивления. «Как, вы
не боитесь сделать это?.. Вы не боитесь, что я могу вас
обмануть... употребить во зло ваше доверие?» Но
Тентетников не дал ему кончить. «Как? — воскликнул он, —
сомневаться в вас, которому я обязан более чем жиз-
нию». Тут они обнялись, и дело было решено между
ними. Чичиков заснул сладко в этот вечер. На другой
день в генеральском доме было совещание, как
объявить родным генерала о помолвке его дочери, письменно
или через кого-нибудь, или самим ехать. Видно, что
Бетрищев очень беспокоился о том, как примут княгиня
Зюзюкина и другие знатные его родные эту новость.
Чичиков и тут оказался очень полезен: он предложил
объехать всех родных генерала и известить о помолвке
Уленьки и Тентетникова. Разумеется, он имел в виду
лри этом все те же мертвые души. Его предложение
принято с благодарностью. Чего лучше? — думал
генерал.— Он человек умный, приличный; он сумеет
объявить об этой свадьбе таким образом, что все будут
довольны. Генерал для этой поездки предложил Чичикову
двухместную дорожную коляску заграничной работы, а
Тентетников четвертую лошадь. Чичиков должен был
отправиться через несколько дней. С этой минуты на
него все стали смотреть в доме генерала Бетрищева, как
на домашнего, как на друга дома. Вернувшись к Тен-
300

тетникову, Чичиков тотчас же позвал к себе Селифана
и Петрушку и объявил им, чтоб они готовились к
отъезду. Селифан в деревне Тентетникова совсем
изленился, спился и не походил Еовсе на кучера, а лошади
совсем оставались без присмотра. Петрушка же
совершенно предался волокитству за крестьянскими девками.
Когда же привезли от генерала легкую, почти новую
коляску и Селифан увидел, что он будет сидеть на
широких козлах и править четырьмя лошадьми в ряд, то
все кучерские побуждения в нем проснулись и он стал
с большим вниманием и с видом знатока осматривать
экипаж и требовать от генеральских людей разных
запасных винтов и таких ключей, каких даже никогда и
не бывает. Чичиков тоже думал с удовольствием о своей
поездке: как он разляжется на эластических с
пружинами подушках и как четверня в ряд понесет его легкую,
как перышко, коляску.
Вот все, что читал при мне Гоголь из второго тома
«Мертвых душ». Сестре же моей он прочел, кажется,
девять глав. Она рассказывала мне после, что
удивительно хорошо отделано было одно лицо в одной из
глав; это лицо — эманципированная
женщина-красавица, избалованная светом, кокетка, проведшая свою
молодость в столице, при дворе и за границей. Судьба
привела ее в провинцию; ей уже за тридцать пять лет,
она начинает это чувствовать, ей скучно, жизнь ей в
тягость. В это время она встречается с везде и всегда
скупающим Платоновым, который также израсходовал
всего себя, таскаясь по светским гостиным. Им обоим
показалась их встреча в глуши, среди ничтожных
людей их окружающих, каким-то великим счастием; они
начинают привязываться друг к другу, и это новое
чувство, им незнакомое, оживляет их; они думают, что
любят друг друга, и с восторгом предаются этому чувству.
Но это оживление, это счастие было только на минуту,
и через месяц после первого признания они замечают,
что это была только вспышка, каприз, что истинной
любви тут не было, что они и не способны к ней, и
затем наступает с обеих сторон охлаждение и потом опять
скука и скука, и они, разумеется, начинают скучать
в этот раз еще более, чем прежде. Сестра уверяла меня,
а С. П. Шевырев подтвердил, что характер этой
женщины и вообще вся ее связь с Платоновым изображены
301

были у Гоголя с таким мастерством, что ежели это
правда, то особенно жаль, что именно эта глава не
дошла до нас, потому что мы все остаемся теперь в том
убеждении, что Гоголь не умел изображать женские
характеры; и действительно везде, где они являлись в его
произведениях, они выходили слабы и бледны. Это было
замечено даже всеми критиками 1.
Д. А. ОБОЛЕНСКИЙ. О ПЕРВОМ ИЗДАНИИ
ПОСМЕРТНЫХ СОЧИНЕНИЙ ГОГОЛЯ
Осенью 1851 года, будучи проездом в Москве, я,
посетив Гоголя, застал его в хорошем расположении духа,
и на вопрос мой о том, как идут «Мертвые души», он
отвечал мне:
— Приходите завтра вечером, в восемь часов, я вам
почитаю. На другой день, разумеется, ровно в восемь
часов вечера я был уже у Гоголя; у него застал я
А. О. Россета, которого он тоже позвал. Явился на сцену
знакомый мне портфель; из него вытащил Гоголь одну
довольно толстую тетрадь, уселся около стола и начал
тихим и плавным голосом чтение первой главы.
Гоголь мастерски читал: не только всякое слово у
него выходило внятно, но, переменяя часто интонацию
речи, он разнообразил ее и заставлял слушателя
усваивать самые мелочные оттенки мысли. Помню, как он
начал глухим и каким-то гробовым голосом: «Зачем же
изображать бедность, да бедность, да несовершенство
нашей жизни, выкапывая людей из глуши, из
отдаленных закоулков государства? Что же делать, если уже
таковые свойства сочинителя, и, заболев собственным
несовершенством, уже и не может он изображать ничего
другого, как только бедность, да бедность, да
несовершенство нашей жизни, выкапывая людей из глуши и
отдаленных закоулков государства? И вот опять попали
мы в глушь, опять наткнулись на закоулок». После этих
слов внезапно Гоголь приподнял голову, встряхнул
волосы и продолжал уже громким и торжественным голо-
сом: «Зато какая глушь и какой закоулок».
За сим началось великолепное описание деревни Тен-
тетникова, которое, в чтении Гоголя, выходило как
1 «Русский вестник», 1862, № 1, стр. 54—95. t
302

будто писано в известном размере. Все описания
природы, которыми изобилует первая глава, отделаны были
особенно тщательно. Меня в высшей степени поразила
необыкновенная гармония речи. Тут я увидел, как
прекрасно воспользовался Гоголь теми местными
названиями разных трав и цветов, которые он так тщательно
собирал. Он иногда, видимо, вставлял какое-нибудь
звучное слово единственно для гармонического эффекта.
Хотя в напечатанной первой главе все описательные
места прелестны, но я склонен думать, что в
окончательной редакции они были еще тщательнее отделаны.
Разговоры выведенных лиц Гоголь читал с
неподражаемым совершенством. Когда, изображая равнодушие,
обленившееся состояние байбака Тентетникова, сидящего
у окна с холодной чашкой чая, он стал читать сцену
происходящей на дворе перебранки небритого
буфетчика Григорья с ключницей Перфильевной, то казалось,
как бы действительно сцена эта происходила за окном
и оттуда доходили до нас неясные звуки этой
перебранки.
Граф А. П. Толстой сказывал мне, что ему не раз
приходилось слышать, как Гоголь писал свои «Мертвые
души»: проходя мимо дверей, ведущих в его комнату,
он не раз слышал, как Гоголь, один, в запертой горнице,
будто бы с кем-то разговаривал, иногда самым
неестественным голосом. В черновых рукописях видны следы
этой работы. Каждый разговор переделывался Гоголем
по нескольку раз. Зато как живо, верно и естественно
говорят все его действующие лица!
Рассказ о воспитании Тентетникова, сколько мне
помнится, читан был Гоголем в том виде, как он
напечатан в первом издании 1855 года. Причина же выхода
в отставку Тентетникова была гораздо более развита,
чем в тех вариантах, которые до нас дошли. Причина
выхода в отставку Тентетникова имела весьма глубокое
нравственное основание.
Помню, что это место в чтении Гоголя особенно меня
поразило по тонкости его психического анализа борьбы,
происходящей в благородной душе молодого человека,
с возвышенными чувствами и бескорыстными
желаниями добра и пользы поступающего на службу. Таким
был Тентетников,-—не нужно забывать, что под
влиянием чудного наставника развилось пылкое сердце
303

мальчика и пробуждены были в нем все честные,
благородные порывы и стремления; но Тентетников лишился
своего наставника, когда еще не успел образоваться и
окрепнуть начинавший в нем строиться высокий
внутренний человек; что, не испытанный измлада в борьбе
с неудачами, не достигнул он до высокого состояния
возвышаться и крепнуть от преград и препятствий; что
растопившийся, подобно разогретому металлу, богатый
запас великих ощущений не принял последней закалки.
Поэтому, еще в школе, когда изменился характер
преподавания и воспитания, он благодаря природному уму
чувствовал, что не так должно преподавать, но как—•
не знал, и он «повесил нос». Но, по мере того как
приближалось время к выпуску, сердце его билось. Он
говорил себе: «Ведь это еще не жизнь, — это — только
приготовление к жизни, настоящая жизнь на службе».
Там подвиги — и он жаждет их. С таким настроением
поступает Тентетников на службу. С рвением
принимается за работу. Прежде всего его несколько смущает
механизм занятий, которому, ему казалось, придают
слишком большое значение. Но он с этим примиряется
в надежде все-таки добраться до сути дела, где найдет
пищу своим благородным стремлениям и где, может
быть, его ожидают подвиги. Он принимается за дело,
как бы оно ни казалось вначале мелким. Действительно,
уже в должности столоначальника у него в руках дела,
направление которых уже много от него зависит. Он
пишет, пишет новые законы, пишет распоряжения о
благоустройстве отдаленнейших мест, о которых не имеет ни
малейшего понятия. Пишет заочно наказы, разрешающие
участь целого народонаселения, о действительных
нуждах которого он ничего хорошенько не знает, решает на
бумаге дела людей, живущих за три тысячи верст. Ум
и совесть говорят ему, что тут есть какая-то фальшь и
что из всего этого может произойти много вздору, при
всем желании его добра и пользы. Он чувствовал, что
не так следовало бы идти делам, а как — не знал. И он
утратил веру в службу. Вот разгадка, почему
Тентетников «свыкнулся с службой: но только она сделалась
у него не первым делом и целью, как он полагал было
вначале, но чем-то вторым. Она служила ему
распределением времени, заставив его более дорожить
оставшимися минутами». При таком настроении легко мог Тен-
304

тетников подчиниться влиянию людей раздраженных
и наискиваться на неприятности. При первом случае он
выходит в отставку.
Вот тема, которая развита была Гоголем с
поразительной живостью, — Тентетников выставлен был лицом
в высшей степени симпатичным. Утратив веру в свой
идеал, чувствуя себя безоружным в борьбе с
неразрешимыми противоречиями, он, может быть, по примеру
других, окончательно и примирился бы с ними, ежели
бы не представилось воображению его другое поприще
деятельности, еще не испытанное им, но заманчивое по
обилию средств к практическому приложению всего
запаса добрых и благородных намерений, которыми полна
была душа его. Он поехал в деревню.
Чудное описание этой деревни в чтении Гоголя
выходило так прелестно, что когда он кончил его словами:
«Господи, как здесь просторно!», то мы, оба слушателя,
невольно вскрикнули от восхищения.
Затем приезд Чичикова, разговор его с Тентетнико-
вым и весь конец первой главы, сколько мне помнится,
Гоголь читал совершенно согласно с текстом издания
1855 года *,
1 «Русская старина», 1873, № 12, стр. 940—953.

УКАЗАТЕЛЬ УСТАРЕВШИХ
И МАЛОПОНЯТНЫХ СЛОВ И ВЫРАЖЕНИЙ
Авантажная — видная, важная; неавантажная мука — плохого
качества.
Амбразура — крытый проем в крепостной стене для стрельбы;
бойница.
Андроны едут — говорится о тех, кто важничает; андроны —
одноколка с жердями для перевозки сена, пустая очень гремит.
Антраша — прыжок вверх в танце.
Антресоли — верхний полуэтаж дома.
Апокалипсические цифры — цифры, взятые из Апокалипсиса,
религиозного сочинения, наполненного фантастическими
предсказаниями о близкой гибели мира. У каждой буквы было цифровое
значение, каждое имя выражалось числом, которое тоже имело
значение, например, имя Наполеон значило антихрист, оно
выражалось цифрой 666.
Архалук — поддевка, род домашней стеганки.
Архимандрит — настоятель, начальник монастыря.
Байбак — неповоротливый человек, лентяй.
Бальзам — очищенное хлебное вино, настоенное на травах.
Беленькая — в качестве существительного — ассигнация в 25 рублей.
Бельведер — вышка на крыше, поставленная для обзора местности.
Бестия — точно: животное; ловкий и наглый плут.
Богадельня — дом для престарелых, больных, инвалидов.
Бонбон — конфета (франц.).
Ботфорты — высокие сапоги с отворотами для верховой езды,
носились кавалеристами.
Бременить — обременять, налагать тяжесть, груз.
Брудастая — «собака с усами и торчащей шерстью» (из записной
книжки Гоголя).
Бюро — род комода на ножках с выдвижной доской и ящиком для
писания.
Буточник или будочник — полицейский нижний чин, стоящий в
полицейской будке.
Валяльня — мастерская для изготовления валенок и других изделий
из шерсти.
306

Великатный — деликатный, вежливый, тонкий в обращении.
Вензель — начальные буквы имени, отчества, фамилии, перевитые
между собой.
Вертопляс — прыгун, вертун, плясун.
Взбутетенивание — строгое наказание, порка.
Взваренцы — компот с медом.
Витиеватый — напыщенно говорящий.
Внучатная сестра — троюродная сестра.
Водополье — половодье, разлив рек из берегов.
Воспоительница — кормилица, воспитательница.
Военные поселения — особая организация войск, введенная
Александром I в 1816—1817 гг. Часть государственных крестьян, лично
свободных, была обращена в военных поселян, совмещавших
солдатские обязанности с земледельческим трудом. Упразднены
в 1857 г. в связи с непрекращавшимися восстаниями поселенцев.
Воксал—(англ. vauxholl) вначале — концертный зал,
впоследствии — станционное помещение на железной дороге.
Волокита — скиталец, бездомный, бродяга, странник. Теперь
замедленное решение дела, иска и т. п.
Выщекатурен — оштукатурен.
Галдарея — галерея; длинный крытый проход вдоль стены дома.
Галопад — галоп, танец с быстрым передвижением.
Галантерная — галантерейная, любезная, обходительная.
Гальбик—азартная карточная игра.
Генерал-аншеф — полный генерал, военный чин четвертого или
третьего класса.
«Георгики» Вергилиевы — поэма римского поэта Вергилия (90—70 гг.
до и. э.), посвященная земледелию.
Госотерн — столовое вино высшего качества.
Гостиный двор — ряды, лавки, торговый ряд.
Государственная — в качестве существительного — ассигнация в 100
или 500 рублей.
Гривна — десять копеек, гривенник.
Грош — две копейки; после денежной реформы 1838 г. — полкопейки.
Губина — «все, что подходит под губу, всякая овощь, кроме хлеба и
мяса» (из записной книжки Гоголя).
Декохт — микстура; вино домашнего приготовления.
Деликатес — тонкая, изысканная закуска.
Демикотоновый — из плотной бумажной ткани, обычно белого
цвета.
Деньга — полкопейки, две полушки; достаток, богатство, капитал.
Дилижанс — общественная почтовая карета большого размера.
Дока — мастер, знаток, искусник в своем деле.
Езуит — иезуит, монах католического ордена; в поэме (иронически)
хитрая лошадь, плохо везущая экипаж.
Жрец — служитель языческого культа.
Завгодно — угодно.
Заклёкнуть — завянуть, засохнуть.
Зарапортоваться — сбиться^ с толку, договориться до нелепости.
Затворник — монах, затворившийся (запершийся) в келье
(монастырской комнате), из религиозных соображений добровольно
живущий в одиночном заключении.
Институтка — учащаяся в закрытом среднем учебном заведении для
дворянок — институте благородных девиц.
307

Ипохондрия — угнетенное состояние духа, выражающееся в
болезненной мнительности, тягостных опасениях больного за свое
здоровье и жизнь.
Искуситель — в христианской мифологии одно из названий злого духа.
Исчадье — порождение ада.
Кантонист — солдатский сын, обязанный военной службой.
Картуз — бумажный кулек, пакет.
Каста — общественная группа, обособленная происхождением, родом
занятий, правовым положением.
Каурая — конская масть; стан рыжеватый, хвост и грива светлее.
Квартальный — полицейский чиновник, заведующий небольшой
частью города — кварталом.
Кивер — военный головной убор из твердой кожи, принятый в
отдельных частях армии и гвардии.
Кирченая изба — «вытесанная, когда бревна стесаны в гладкую
стену» (из записной книжки Гоголя).
Кички, повязки, повойники, сороки — старые национальные женские
головные уборы русских крестьянок.
Клико — сорт шампанского.
Клок —дамское широкое пальто.
Кокурка — булка с начинкой.
Ключница — лицо, в ведении которого находились
продовольственные запасы дома и ключи от мест их хранения.
Книга о громовых отводах — работа Вениамина Франклина (1706—
1790), видного американского политического деятеля и физика,
создавшего громоотводы.
Коленкор — бумажное полотно, тонкая бумажная ткань.
Коллежская секретарша — жена чиновника 10-го класса,
коллежского секретаря.
Коллежский регистратор — незначительный чиновник, самого
младшего, 14-го класса.
Коллежский советник — чиновник довольно значительного, 6-го
класса.
Комераж — сплетни.
Компатриотка — соотечественница.
Кормило — руль.
Котильон — танец со многими танцующими.
Красная бумажка — десятирублевая ассигнация.
Крашенина — крашеный холст домашнего тканья, обычно синий.
Купчая крепость — утвержденное в суде законное свидетельство на
купленное имущество.
Кураж — смелость, дерзость.
Кутерьма — суета, беспорядок, ссора.
Лагун — «форма ведра с закрышкой» (из записной книжки Гоголя).
Ланкастерова школа — школа взаимного обучения учащихся под
наблюдением учителя, основанная английским учителем
Ланкастером.
Лира — музыкальный инструмент древних греков, игрой на котором
поэты сопровождали свои выступления; поэтический дар.
Ломбард — кредитное учреждение, выдающее деньги под залог.
Людская — помещение для прислуги.
Магнетизм — совокупность явлений, связанных с особым родом
взаимодействия тел; инстинктивная симпатия, влечение, тяготение друг
к другу.
308

Манна — в еврейской мифологии — небесный дар, легендарная пища,
якобы посланная богом израильтянам во время их блуждания
в пустыне, спасшая их от голодной смерти.
Манкировать—пропускать; не ответить на посещение, визит.
Мараковать — еле-еле понимать, знать что-нибудь очень немного.
Мармор — мрамор.
Марсовское — напоминающее Марса, бога войны древних римлян;
воинственное.
Масон — последователь тайных религиозно-моральных организаций,
возникших в начале XVIII века в Англии и в конце века
проникнувших в Россию.
Меделянский щенок — щенок одной из самых крупных собачьих
пород, большеголовый, с гладкой шерстью.
Мезонин — надстройка верхнего этажа, полуэтаж.
Мериносовый — сделанный из шерсти тонкорунной овцы испанской
породы.
Мерлушка — мех ягненка.
Милютинские лавки — гастрономический магазин в старом
Петербурге (магазин и закусочная).
Монаршая — царская, императорская.
Мордаш — порода малорослых, головастых собак.
Мухортый — масть лошади, гнедая с подпалинами; невзрачная,
хилая.
Муругая — «собака искрасначерная с черным рылом» (из записной
книжки Гоголя).
Надворный советник — в гражданской службе чиновник 7-го класса.
Наугольник — накладка, укрепляющая или украшающая угол.
На-чеку — правильное «на чику». Чик — торговое, бойкое место на
ярмарке, где торговцу, опасаясь воров, надо быть особенно
настороже.
Негоция — торговля, торговая сделка.
Немецкие колонисты — немцы, поселившиеся на Волге при
Екатерине II.
Никола на Недотычках — старинное название церкви, где к имени
«святого» (Николай, Никола) прибавлялось название местности
(Недотычки). Ср.: Никола на Могильцах, Егорий на Полянке, Спас
Нередица (церковь на реке Нередице).
Нимфа — в греческой мифологии второстепенное божество,
олицетворявшее силы и явления природы — ручей, лес, луг, гору, дерево
и т. п.
Обиняк — намек, двусмысленность, загадочное объяснение.
Околица — изгородь вокруг селения или при выезде из него.
Опекунский совет — учреждение, заботившееся о вдовах, сиротах и
других обездоленных людях.
Опешиться — растеряться, придти в замешательство.
Оподельдок — старинное лекарство от ревматизма.
Орань — нива, поле, пашня.
Осенить — покрыть, заслонить.
Отсталые фрейлины — придворные дамы, служившие императрице,
теперь в отставке.
Оттопанный заяц — охотничье выражение: настигнутый погоней.
Пансион — частное учебное заведение, обычно с общежитием.
Панской товар — фабричные ткани.
309

Пара чая — порция чаю, засыпка, одна заварка с сахаром вприкуску.
Пароле — удвоение выигрышной ставки в карточной игре.
Пассаж — происшествие.
Певческий контрабас — самый низкий мужской голос.
Пенник — крепкое, несколько очищенное хлебное вино.
Пересек — «бочка, разделенная надвое, ушат» (из записной книжки
Гоголя).
Пересмешник — насмешник.
Перелог — при трехпольном хозяйстве поле под паром.
Перламутный — перламутровый.
Пеструшка или пестрядь — пеньковая грубая ткань, пестрая или
полосатая, обычно белая с синим.
Пигалица — тощий, худощавый, невзрачный человек.
Плошка — глиняная чашка, заливаемая салом, употреблялась при
иллюминации, посуда.
Поверенный — человек, которому доверяют (поверяют) ведение дел
за плату.
Повытчик — начальник отделения в судах, столоначальник.
Подделюлить — поддеть, подцепить, присвоить.
Подитка — пойди-ка, вот видишь.
Побратима — «шарообразный сосуд деревянный, с узким горлом,
кладут мед, варенье» (из записной книжки Гоголя).
Полвопегий — пестрая, двуцветная масть лошади.
Подмаслить — дать взятку, чтобы дело шло хорошо.
Пономарь — служитель при церкви, звонарь.
Подстега — женщина дурного поведения.
Порхлица — «на мельнице железо, в которое вделывается камень,
быстро вращающийся на веретне, порхающийся» (из записной
книжки Гоголя).
Послушествовать — беспрекословно, смиренно слушаться.
Потьма — темнота; ср. тьма, впотьмах.
Прасол — «мужик, торгующий всем, сам определяя себе род
торговли» (из записной книжки Гоголя).
Превращение — имеются в виду стихотворные новеллы Овидия
Назона (43 г. до нашей эры— 17 год н. э.) «Метаморфозы» о разных
превращениях людей, например мужа и жены в дуб и липу.
Презентабельны — представительны, важны.
Припертень — притеснитель, обидчик.
Присутствие — правительственные учреждения в дореволюционной
России и их помещения.
Прификс — (франц. prix fixe)—твердая цена.
Пришипиться — присмиреть.
Пришпандорить — приневолить, прибить, подогнать.
Прогоны — установленная плата при езде на почтовых лошадях.
Пронзительный перст — проникающий палец; явное и грозное
указание бога.
Протопоп — старший священник, настоятель (управитель) церкви.
Пряглы — «пышки, оладьи» (из записной книжки Гоголя).
Пряженцы — «маленькие пирожки с мясом, и луком; подают к ним
суп или бульон» (из записной книжки Гоголя).
Раздобаривать — спокойно, не торопясь беседовать.
Ракалия — наглый подлец.
Рассупе-деликатес — искаженное название ресторанных кушаний
французской кухни.
310

Растегай — особые пирожки с рыбой к ухе.
Растепель — растрепа, неряха.
Роброн — женское платье особого фасона.
Рыдван — колымага, большая карета.
Рюши — отделка женского платья. Трюши — бессмысленное
прибавление к слову рюши для рифмы, сделанное Ноздревым.
Сам-шест и сам-сем — вшестером и всемером.
Сандал — кристаллическое вещество с сильным запахом.
Сбитень — горячий напиток, приготовлявшийся из воды, меда и
пряностей.
Сбитенщик — продавец сбитня.
Свекруха — свекровь, мать мужа.
реверга — род стрелы; в поэме — торопыга, быстрый,
нетерпеливый.
Сибирка — короткий кафтан на мелких пуговках, часто с меховой
опушкой, с невысоким стоячим воротником.
Сиделец — лавочник, торгующий от хозяина по его доверенности.
Синюха-синенькая — пятирублевая ассигнация.
Скалдырник — жадный, попрошайка.
Скоморох — потешник, шут, забавник.
Скородумки — пирожки.
Скосырь — забияка.
Соблазнитель — злой дух, сатана.
Содом — шум, крик, гам, спор.
Солон (638—559 гг. до н. э.) — выдающийся политический деятель и
социальный реформатор Афин.
Схимник — в христианской иерархии монах высокой степени.
Сычуг — один из желудков жвачных животных.
Талия — партия в карты.
Телепень — вялый, глупый, несообразительный человек.
Томпаковый — из сплава меди с цинком.
Трафить — угодить, попасть в цель.
Тягло — крестьянская семья, считавшаяся хозяйственной единицей
при определении податей и повинностей.
Утка — прибавка к ставке в карточной игре.
Уснастить — снабдить, убрать, украсить.
Устерса — устрица.
Фельдъегерь — рассыльный, гонец, курьер при правительстве или
высшем начальстве.
Фенарди — известный фокусник и гимнаст, гастролировавший в
России с огромным успехом.
Фензерв — (франц. fins herbes — душистые травы) — пряный соус.
Финифть — украшение из эмали по металлу.
Финтерлеи — вещички, штучки.
Фискал — в старину — прокурор, законный надзиратель за
порядком; теперь — наушник, доносчик, ябедник.
Флигель-адъютант — офицер в должности адъютанта, состоящий при
царе для исполнения различных поручений.
Фортунка — лотерея, азартная игра. Название игры — от слова
фортуна — судьба.
Форейтор — верховой на первой паре лошадей в экипаже,
запряженном четверней, шестерней и т. д.
Фризовая шинель — дешевая, из простой толстой байки; в перенос-
лом смысле — бедняга.
311

Химера — в греческой мифологии огнедышащее чудовище; праздная
фантазия, несбыточная и странная мечта.
Химическое исследование почвы — имеется в виду одна из работ
Юлиуса Либиха (1803—1873), агрохимика, пользовавшегося
большой известностью в России. Его работы «Химия в приложении
к земледелию и физиология растений» (1840) или «Органическая
химия, приложенная к растительной физиологии и земледелию»,
вышедшая в русском переводе в 1842 г.
Хованский — фамилия, произведенная от ховать — прятать краденое.
Царство нудится — нудиться, неволиться, принуждаться. Смысл:
необходимо приневоливать себя жить честно, без греха, тогда и
попадешь в царство божие, в рай.
Цирюльник — парикмахер.
Чекмень — верхняя мужская одежда.
Челядь —в Киевской Руси X—XIII вв. — население, зависимое от
владельца феодальной вотчины. С развитием крепостного права
челядью, челядинцами стали называться дворовые люди (слуги)
помещика.
Чапыжник — «мелкий, кривой, дрянной лес, кустами поросший от
корней, объеденный скотом» (из записной книжки Гоголя).
Черные мяса — ляжки у борзых собак.
Четвертак — четверть рубля, 25 копеек.
Чилизник — колючий кустарник.
Чубарый — масть лошади; пестрая, пятнистая.
Чухонские племена — петербургское прозвание живущих около
города финнов.
Шалоновый — из дорогой шерстяной ткани.
Шанишки — «род ватрушки, немного меньше» (из записной книжки
Гоголя).
Шибень — выбоина.
Шильник — плут, надувала.
Штаб или штабс-офицер — воинский или гражданский чиновник
с 8-го по 5-й класс.
Щи кислые — род шипучего кваса.
Шипец — морда борзой собаки.
Экстракт — выписка, краткое изложение.
Эпикуреец — человек, видящий цель и смысл жизни в
удовольствиях, наслаждениях. Словоупотребление идет от искаженно
понимавшегося церковниками учения древнегреческого
философа-материалиста Эпикура (341—270 гг. до нашей эры), утверждавшего,
что цель жизни человека — счастье, достигаемое освобождением
от религиозных предрассудков и овладением знанием законов
природы.
Юфть —бычья кожа, выделанная особым образом на дегте.

БИБЛИОГРАФИЯ1
Белинский В. Г. Полное собрание сочинений, т. I—XIII. М. — Л.,
Изд. АН СССР, 1953-1959.
Поспелов Г. Н. О некоторых особенностях реализма в творчестве
Н. В. Гоголя. — «Вестник Московского университета», 1952, № 4,
серия обществен, наук, с. 3—20.
Храпченко М. Б. «Мертвые души» Н. В. Гоголя. М., Изд. АН
СССР, 1952, 207 с.
Поспелов Г. Н. Творчество Н. В. Гоголя. М., 1953, 279 стр.
Храпченко М. Б. «Мертвые души». — Сб. «Гоголь в школе». М.,
1954, с. 322—408.
Смирнова-Чикина Е. С. Второй том «Мертвых душ». Там
же, с. 409—471.
А»х а ч и н а В. Мастерство Гоголя — сатирика во втором томе
«Мертвых душ». — Альманах «Литературный Смоленск», 1955, № 1,
с. 358—368.
Смирнова-Чикина Е. С. Поэма Н. В. Гоголя «Мертвые души».
М., «Знание», 1955, 40 с.
Ермилов В. В. Великий русский писатель Н. В. Гоголь. — В кн.:
Н. В. Гоголь. «Сочинения». М., 1956, с. 8—21.
«Мертвые души» Н. В. Гоголя в Токийском театре. — «Советская
культура», 1957, 24 апреля.
Пустынникова М. А. Периодическая речь в поэме Н. В. Гоголя
«Мертвые души». — «Ученые записки Петрозаводского
университета», 1957, т. 7, вып. 1, с. 225—246.
Машинский С. Гоголь сегодня. (Обзор докладов о творчестве
Гоголя на IV Международном съезде славистов.) — «Октябрь»,
1958, № 2, с. 232—233.
Б е р к о в П. Н. Проблема народа в «Мертвых душах» Н. В.
Гоголя.— «Ученые записки Ленинградского университета», 1958,
№261, вып. 49, с. 3—20.
Жданов В. Н. Н. В. Гоголь. Очерк жизни и творчества. М., 1958.
Бочарова А. К. Реально-историческое содержание сюжета поэмы
И. В. Гоголя «Мертвые души». — «Ученые записки Пензенского
гос. пед. института им. В. Г. Белинского, 1958, вып. 5, с. 255—280.
1 Указаны только работы, представляющие интерес с точки
зрения комментирования.
313

Шагинян М. В творческой лаборатории Гоголя. (Из истории
создания поэмы «Мертвые души».)—«Литературная газета», 1959,
2 апреля.
Пугач С. А. К изучению лексики поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые
души». (О приемах использования переносного значения слов.) —
«Русский язык в школе», 1959, № 3, с. 15—20.
Смирнова-Чикина Е. С. Кто хозяин названия и сюжета
«Мертвых душ». — «Русская литература», 1959, № 3, с. 189—191.
Тамарченко Д. «Мертвые души» Н. В. Гоголя. Там ж е, № 2,
с. 7-30.
Степанов Н. Л. Гоголевская «Повесть о капитане Копейкине» и
ее источники. — «Известия АН СССР», ЛиЯ, 1959, т. 18, вып. 1,
с. 40—44.
Ермилов В. В. Гений Гоголя. М., «Советская Россия», 1959, 408 с.
ГуковскийГ. А. Реализм Гоголя. М. — Л., Гослитиздат, 1959,
478 с.
Рец. Манн Ю. — «Вопросы литературы», 1960, № 9, с. 224—
229.
Смирнова-Чикина Е. С. Легенда о Гоголе. — «Октябрь», 1959,
№ 4, с. 257—263.
Рец. Манн Ю. Пафос упрощения. — «Новый мир», 1959, № 8,
с. 234—242.
Смирнова-Чикина Е. С. Последняя квартира Н. В. Гоголя. —
«Русская литература», 1968, № 4, с. 142—148.
Ладейников А. Поправки к «Мертвым душам». — «Советская
Россия», 1959, 31 марта.
Панты хин С. «Экранизация бессмертной поэмы». — «Советская
Россия», 1960, 5 января.
Смирнова-Чикина Е. С. Гоголевские места в Подмосковье.
М., «Московский рабочий», 1960.
Смирнова-Чикина Е. С. Н. В. Гоголь в Троицком-Кайндрд-
жи. — «Что читать?», 1960, № 6.
Жидков Г. Ф. Работа Н. В. Гоголя над языком поэмы «Мертвые
души». — «Ученые записки Томского университета», 1962,
с. 81—90.
Соллертинский Е. О лирических отступлениях у Пушкина и
у Гоголя. — «Вопросы русской и зарубежной литературы». Сб.
статей. Куйбышев, 1962, с. 49—70.
Тамарченко Д. Е. Русский роман 40-х — начала 50-х годов. —
В кн.: «История русского романа» в 2-х т. М. — Л., Изд. АН СССР,
1962, с. 324—358.
К о ж и н о в В. Происхождение романа. (Теоретико-исторический
очерк.) М., «Советский писатель», 1963.
Это любопытно. Список поэмы «Мертвые души». (Обнародован в
Ленинграде.)— «Московская правда», 1964, 24 ноября.
Смирнова Е. С. Гоголь и идея «естественного» человека в
литературе XVIII века. — В кн.: «Русская литература XVIII века.
Эпоха классицизма». М. — Л., «Наука», 1964, с. 280—293.
Титов В. Неизвестный список второго тома «Мертвых душ»
(обнаруженный в Центр, гос. историческом архиве в Ленинграде).—
«Литературная газета», 1965, 19 января.
Смирнова-Чикина Е. С. К летописи жизни Н. В. Гоголя.4—»
«Известия АН СССР», ОЛЯ, 1966, т. XXV, вып. 2, с. 134—141,
314

Боровой С. О реально-исторической основе сюжета «Мертвых
душ». — «Вопросы литературы», 1966, № 4.
Рец. Манн Ю. Знал ли Гоголь Россию? — «Литературная
Россия», 1967, 23 июня.
Саннинский Б. Две реплики автору статьи «О
реально-исторической основе сюжета «Мертвых душ» — «Русская литература», 1967,
№ 1, с. 200—201.
Машинский С. «Мертвые души» Н. В. Гоголя. М.,
«Художественная литература», 1966.
Боровой С. Еще о реально-исторической основе сюжета
«Мертвых душ». — «Вопросы литературы», 1968, № 9, с. 187—188.
Новиков Л. Лирические отступления в поэме «Мертвые души»
Н. В. Гоголя. — «Русский язык в национальной школе», 1967, № 1,
с. 15—19.
Манн Ю. Заметки о поэтике «Мертвых душ». — «Литература
в школе», 1967, № 1, с. 8—16.
3 е л о в Н. Был ли Гоголь в Весьегонске? — «Литературная Россия»,
1967, 7 апреля.
Смирнова-Чикина Е. С. Бобелина, героиня греческая. —
«Вопросы истории», 1967, № 12.
Онуфриев К. О поэме Н. В. Гоголя. — В кн.: «Гоголь Н. В.
«Мертвые души». М., 1968, с. 523—564.
К о ж и н о в В. К методологии истории русской литературы. (О
реализме 30-х годов XIX в.)—«Вопросы литературы», 1968, № 5,
с. 60—82.
Рец. Дементьев А. Сомнительная методология. — «Вопросы
литературы», 1968, № 12, с. 69—91.
Белышева А. Тайна смерти Гоголя. — «Нева», 1967, № 3.
Л ичко А. Как умер Гоголь. — «Наука и религия», 1966,№ 12, 1967,
№ 10.
Смирнова-Чикина Е. С. Факты и домыслы. — «В мире книг»,
1968, № 7, с. 33.
Долгополов Л. К. Гоголь в начале 1840-х годов. — «Русская
литература», 1969, № 2, с. 103.
П р и й м а Ф. Я. Более, чем спорная схема. — «Русская литература»,
1969, № 2, с. 117—118.
Машинский С. И. Художественное слово Гоголя. — В сб.:
«Мастерство русских классиков». М., «Советский писатель», 1969.
Марченко Н. Гоголь рисует обложку. (К «Мертвым душам».) —
«Литературная газета», 1969, 1 января.
Манн Ю. Формула онемения у Гоголя. — «Известия АН СССР»,
ЛиЯ, 1971, т. XXX, вып. 1, с. 28-36.
Куприянова Е. Н. «Мертвые души» Н. В. Гоголя. (Замысел и
его воплощение.) —«Русская литература», 1971, № 3, с. 62—74.
Сербский Г. П. Авторские недосмотры и автоцензуры в первом
томе «Мертвых душ» Гоголя. — В сб.: «Страницы истории русской
литературы». М., «Наука», 1971, с. 366—375.
К и р п о т и н В. Я. У истоков романа-трагедии. Достоевский —
Пушкин—Гоголь.— В кн.: «Достоевский и русские писатели». М., 1971 й
с. 9—86.
М а н н Ю. О гротескном стиле «Мертвых душ». — «Литература
в школе», 1972, № 1, с. 2—7.
Ковалев В, А. Гоголевские традиции в прозе Л. Н. Толстого. —;
«Яснополянский сборник», Тула, 1972, с. 152—163.
315

Ахрамеев В. Д. О некоторых традициях Н. В. Гоголя в романе
Н. Г. Чернышевского «Повесть в повести». — «Ученые записки
Курского пед. института», 1972, т. 94, с. 95—115.
Смирнова Е. Бессмертная, как народ. (К 150-летию со дня
выхода в свет поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души».) — «Волга»,
Саратов, 1972, № 9, с. 155—160.
Машинский С. И. Художественный мир Гоголя. М., 1971, 424 с.
Рец.: 1. Кулешов В. Прочитанный сегодня. —
«Литературная газета», 1972, 26 июля.
2. Зельдович М. Г. Художественный мир Гоголя. М.,
1971—«Известия АН СССР», ЛиЯ, 1972, т. 31,
вып. 5, стр. 474—476.
3. Прозоров В. Пафос сатирического искусства. —
«Нева», 1972, № 9, с. 181—182.
4. Пархоменко М. Художественный мир Гоголя. —
«Знамя», 1972, № 10, с. 250—251.
5. Вишневская И. Бессмертие великой поэмы.
Перечитывая второй том «Мертвых душ». — «Москва», 1972,
№ 2, с. 211-217.

ОГЛАВЛ ЕНИЕ
Работа Гоголя над первым томом «Мертвых душ» ... 5
«Мертвые души» — название поэмы 27
Поэма 29
Комментарий к первому тому «Мертвых душ» .... 47
Глава первая —
Глава вторая 61
Глава третья 73
Глава четвертая 83
Глава пятая 88
Глава шестая 102
Глава седьмая 113
Глава восьмая . 134
Глава девятая 150
Глава десятая. Повесть о капитане Копейкине ...... 157
Глава одиннадцатая 173
Работа Гоголя над вторым томом «Мертвых душ» ... 199
Комментарий к четырем сохранившимся главам и
заключительной пятой 229
Глава первая —
Глава вторая 242
Глава третья 243
Глава четвертая 257
Заключительная глава (Из более ранней, чем остальные главы,
редакции) 263
Второй том «Мертвых душ» (Редакция 1850—1851 гг.,
приготовленная к печати) 277
Чагравины 278
Платон Михайлович Платонов 280
Андрей Иванович Тентетников 281
Чичиков 289
В поисках новых «путей и дорог» 291
Свод известий о втором томе «Мертвых душ» (Редакция
1850—1851 гг.) 293
317

Наброски к несохранившимся главам .-,<•• 293
Новые строки из второго тома «Мертвых душ» 294
С. П. Шевырев. Письмо к Гоголю. (27 июля 1851 г.) . . . . 295
А. О. Смирнова-Россет. Из «Воспоминаний о Гоголе» .... —
Л. И. Арнольди. Мое знакомство с Н. В. Гоголем 296
Д. А. Оболенский. О первом издании посмертных сочинений
Гоголя 302
Указатель устаревших и малопонятных слов и
выражений 306
Библиография
313

Екатерина Сергеевна Смирнова-Чикина
ПОЭМА Н. В. ГОГОЛЯ
«МЕРТВЫЕ ДУШИ». КОММЕНТАРИИ.
Редактор А. А. Крундышев
Художественный редактор В. Б. МихневиЧ
Технический редактор Я. И. Аснина
Корректоры: Н. И. Зисман, В. И. Войцеховская
Сдано в набор 10/1 1974 г. Подписано к печати 24/V 1974 гк М-28181. Бумага
типографская № 3. Формат бумаги 84ХЮ87зг. Печ. л. 10. Усл. печ. л. 16,8. Уч.'
изд.; л< 17,24. Тираж 150 000 экз. Цена без переплета 47 коп* Переплет колен-*
коровый 21 коп.
Ленинградское отделение издательства «Просвещение» Государственного ко-»
митета Совета Министров РСФСР по делам издательств, полиграфии и книж*
ной торговли. Ленинград, Невский пр., 28. Заказ 1207.
Ордена Трудового Красного Знамени Ленинградская типография № 1
«Печатный Двор» имени А. М. Горького Союзполиграфпрома при Государственном
комитете Совета Министров СССР по делам издательств, полиграфии и
книжной торговли, 197136, Ленинград, П-136, Гатчинская ул., 26.