Три книги.
Всё суета сует, в любом из тысяч царств,
И бесполезное бесплодие мытарств.
Но где же вечное, что сеет человек?
Оно лишь там, где человека больше нет.

Москва, 2024

КНИГА ЗАБЫТОГО.
Часть первая. Одиночество.
01. Бред.
Ишо вишьма лышпло хишто
Выго няишь иси дишьдо
Обра зумле вони яе
Гои возвра щени яо
Братно ведьон братъи равный
– Записал?
– Записал, браа.
– Пой сам, что записал.
Ещё видишь если, что малыш
Плохишь, выгоняешь и сидишь до
образумления его и возвращения его
обратно, ведь он брат и равный.
– Чё? Ты прозу-то какого Ра начеркал на
воске? Совсем?
– Браа, почему прозу? Вот…
Мальчик лет четырнадцати показывает
седовласому старику свою
тренировочную писчую доску с воском.
Тот читает:
И́шо ви́шьма лы́шпло хи́што
Вы́го ня́ишь и́си ди́шьдо
О́бра зу́мле во́ни я́е

Го́и во́звра ще́ни я́о
Бра́тно ве́дьон бра́тъи ра́вный
– Так а-а-а… Ты какого Ра мне спел не
так?
– Как хочу, так и пою. Истина посредь
песен. Сам говорил.
– Посредь. Молодец. Ладно. Будешь
гоям свитки пророчить.
– Почему гоям я?
– Да они песен не слышат. Думают бубу-бу мы тут хореем и анапестом.
– Я пеоном петь люблю.
– Вот и будешь. Пойдём. Имя тебе
выбирать будем.
– Я сам!
– Сам с усам. Сам, да с брааа
пообсуждать надо.
– Хорошо, Вотчей. Можно пожрать
сначала?
– Там пожрём.
Двое, старик Вотчей и браа малаа,
спустились с помоста-веранды,
устроенного на высоте человеческого
роста под кроной раскидистой яблони.
Н-да, в моё время таких уже нет.
– Ладно заливать. Может, и есть.
– Нет, Вась, не видел. Лиственные уже
не такие, как это. Это листву не
сбрасывает уже тысячу лет, наверное.

Смотри, метров тридцать в высоту.
Реликт локального климатического
расцвета.
– Пашка, хватит, за ними надо топать.
– Иду, иду, не видишь?
Я юрко вскакиваю и тут же неуклюже
валюсь в траву, поскальзываясь на
утренней росе.
– Браа, я с мави! Тьфу ты… С вами!
Носитель смешно путает слоги, не
привыкнув ещё к правильному
разговорному санскриту равных.
– Давай, давай, идём, идём. Идём,
пожрём, баран же в дом!
Вотчей, как обычно, сыплет словами
напра- нале-. Я обращаюсь к брату:
– Браа, какое имя хочешь себе?
– Яйия.
– Чё? Ну ты и…
Вотчей в изумлении. А мне-то всё ясно.
– Хорошее имя. А я хочу Ияйия.
– Мал ещё. Хотя…
Вотчей остановился на крыльце
братского дворца.
– А вы, двое, часом, в библиотеке не
были ли? А?

Да, мы там были. Только я ещё читать не
умею в этом теле, я слушал, как Яйия
пропел и потом прочитал все гимны Вед.
Год заняло суббот, воскресений и сред.
Сто пятьдесят шесть дней. На пятнадцать
тысяч шестьсот гимнов. По десять в час,
по десять часов каждый день. Три
минуты на гимнопение и гимночтение.
Всё чётенько, как в аптеке.
– Ияйия, ну-ка, повтори последний наш?
Ещё ви́шь – малы́ш плохи́ш, то
Вы́го-ня́ешь и́ сиди́шь до
О́бра-зу́мле-во́ни-я́ еГо́ и во́звра-ще́ни-я́ оБра́тно, ве́дь он бра́т и ра́вный
Всем.
И я смеюсь вместе с Вотчьим и Яйией.
Добил гимн умалчиваемым
подразумеванием вслух
– Пойдёмте на трапезу. А ты, Ияйия,
озорник, я смотрю. Но – молодец.
Молоде́ц мо́лодец. Сорване́ц со́рванец.
…
Естественно, мне легко внутри карапуза
отпевать и гимны Вед, и что угодно. Я
ж… Ну, это вам решать, кто я. Павел,
вообще-то. У вас там, в две тысячи

двадцать четвёртом. А тут, в три тысячи
сорок седьмом от первого лета, это
редкость даже среди равных.
– Опять ты за всех определяешь
стационарную позицию частной истины?
– Вась, не бубни. Определяю. Без
определения стационарной позиции
частной истины не зафиксировать
контекст повествования. Ладно,
конкретизирую – в нашем городе
равных. В Арае-ра. Арайя-ра – первый и
самый древний на сегодня, на местное
сегодня, город равных. Главная
библиотека Веды тут. Сейчас. Через
двести лет разлетится по свету. Ледник
уже на издыхании, и через двести лет
Сарасвати полностью высохнет. И
бескрайние цветущие поля Арая
превратятся в пустыню в первый раз.
– Не гони коня темы вперёд ушей
читателя.
– И то верно.
Короче, я – Пашка. Ияйия – мой местный
носитель. Толковый ребёнок семи лет.
Яйия – мой брат, мы из одной семьи. Он
– старший, я – младший. Васька – кот.
Мы с ним вместе по далям и весям
прошлого скачем. Кот внутренний, белорыжий. Атавизм внутреннего
собеседника. Философ внутренний.
Понятно объясняю?

Мы с философом-котом
по векам тысячелетий
Скачем, смотрим, как наш Дом
образовывался, дети.
Это для любителей короткой поэзии.
Дом наш – планета Земля Человека
совокупного.
– За первое лето поясни.
– Примерно одиннадцать тысяч лет
назад, плюс минус пару сотен лет, в
предгорьях западных отрогов Тибета
впервые за год не было отрицательных
температур и выпадения снега ни в
горах, ни на равнине. Это точка отсчёта
летоисчисления первой внепещерной
цивилизации. Это Арай.
– За города равных поясни.
– Вот ещё! Не для тупых же книгу
пишем? Не для тупых. По ходу
литературной пьесы всё покажу.
– Хорошо. За стихи поясни.
– Веды, коллективное песенное
творчество равных, собственно, и есть
основа литературы, и речевой, и
письменной изобразительной. Первое
литературное произведение
человечества, для которого создан и
разговорный, и письменный санскрит.
Сейчас это русский язык. Прямой и

единственный распространённый по
всему миру язык первой цивилизации
белых людей.
– А вот сейчас обидно было! Паш, а мы?
– Да, и первых рыжих котов. Внутренних
атавизмов категорирования в
рассуждениях. Васек, как я их называю.
– То-то же. Мы – важные!
– Ещё бы. Эх, жаль, тебя погладить
нельзя.
…
Вместо этого я глажу Хлою. Свою фрабульку. Тут уже, в реале. В реале две
тысячи двадцать четвёртого. Первая
глава готова, выход из контекста сделан
сигналом снаружи.

Мы на веранде вдвоём,
Сидим и кофе жуём,
Я с Хлоей, псинкой моей.
Вдвоём сидеть веселей.
Пора на работу. Самочувствие –
отменное! А дел несделанных – куча.
Ладно, успею всё. Яйия, поможешь?
– Не вопрос. Давай, давай.
На работу вылезай.
Герой произведения овеществлён и
реализован. Психодрама же.
Переплетение фантазии и реальности.

Шесть двадцать три. Семь минут есть
ещё, и – время, вперёд!
– За Ияйию пояснишь?
– Исайя. Пророк. Читаем свитки Библии,
кому интересно. Младший. Малый.
Павел. Читаем послания апостола и
Деяния, кому интересно. Это одно лицо.
Пастухи мы, кстати.
…
Здравствуйте. Я – автор книги, Павел.
Уверен, вы удивлены. Не знаю, правда
чем. Надеюсь, вы уже поняли, что книга
эта – фантастическая. Для вас. Для
меня это самая что ни на есть
настоящая реальность. Придуманная,
да. Внутри моей головы, да. Там и
троица из далёкого прошлого, и кот
Васька, говорящий, естественно, и
собака Хлоя, и рассказчик. Пашка, как он
себя назвал.
Да, это – мой внутренний мир. Моя
параллельная реальность. Плод моей
фантазии. Продукт моего творчества.
И текст в прозе, и стихи, большинство,
и реплики – мои, автора, о ходе работы
над произведением.

Эту сцену я сейчас озвучиваю, уже
закончив записывать книгу от начала и
до конца. Первую её часть. Второго мая
две тысячи двадцать четвёртого года,
сейчас. А первая глава записана
восемнадцатого апреля. А всего в книге –
около трёхсот тридцати тысяч знаков.
Сейчас подсчитаю точнее. Зачем? Всё
просто, для бумажной книги наиболее
распространённого формата рукопись
включает пятьсот шестьдесят тысяч
знаков с пробелами. Важнее, сколько
страниц, с точки зрения бумажной
книги. Чтобы книга помещалась в вашу
сумочку или рюкзак и была не слишком
тяжела. Но в этой книге, в отличие от
некоторых других, есть ссылки на
музыкальные композиции и записи моих
устных рассказов об этой книге и о
многом другом. Вот сейчас в рукописи с
форматом листа А5 около 400 страниц.
Семь частей, каждая из которых
состоит из нескольких глав, разделяемых
для удобства работы над книгой, и
каждая из них предназначена для записи
авторского или профессионального
чтения книги и записи её аудиоварианта.
Шрифт здесь, у меня в рукописи – Таймс
Нью Роман двенадцатого размера. На
страницу помещается в среднем сто
семьдесят слов, она читается, в темпе

чуть менее среднего, вслух, за
шестьдесят секунд. Сколько страниц,
столько минут. Общая длительность
чтения – около семи часов. Один рабочий
день. Или одна бессонная ночь. Или
неделю по сорок минут утром и сорок
минут вечером. По дороге на работу и с
работы, например. Моя, именно
авторская речь – оформлена курсивом.
Это не само произведение, это рассказ о
его написании. Зачем?
А чтобы вы не думали, что труд
писателя – тайна за семью печатями. В
каждой главе я пишу и говорю, а что же
здесь важного? Естественно, обо всём –
не рассказать. Но о важном – можно.
Не собираетесь писать книги, рассказы,
стихотворения, смело пропускайте
курсив!
Да, Книга забытого окончена, но не
окончена та история, которую она
рассказывает. Мне и самому интересно,
найдёт ли книга своего читателя?
Естественно, если надо, я напишу
продолжение. Но я не люблю
продолжать истории бесконечно. Мне
проще создать новый книжный мир,
переполненный событиями и героями.
Самыми разными. Или написать поэму
стихами. Или даже роман в стихах. Но

всегда темой произведения будет тот
сюжет, который представляется
актуальным для меня в первую очередь, и
интересен кому-либо ещё. А вот эта
книга – скорее учебная, и для меня
самого в первую очередь опять же. Я не
настоящий волшебник. Я только учусь.
Вместе с пробелами в рукописи Книги
забытого 414 207 знаков. Сейчас. Но
скоро, когда я отчитаю и
отредактирую текст, добавится ещё
некоторое количество. В рукописи 382
страницы. Почему важно это знать?
Чтобы придя в издательство или в
типографию, четко и точно попасть в
требования к тексту современной книги.
Иллюстрации здесь уже есть. Разбивка
на страницы есть. Номера страниц
есть. Нет оглавления, книга – в семи
файлах электронного блокнота.
Владение техниками самооценки
позволяет планировать свой труд,
понимать затраты времени,
планировать жизнь и будущее текущего
произведения, того, что находится в
работе, и судьбы будущих произведений.
Сразу скажу, что сюжет книги не
уникален и не является идеалом игровой
художественной литературы. Это лишь
отработка множества

художественных приёмов, виденных
мной у других авторов. Приёмов, уже
отработанных мной в поэтических
произведениях. И, конечно же, Книга
забытого – поле моих литературных
экспериментов.
Я – автор-любитель. Ну и любимая
присказка любителей любого любимого
дела:
“Любитель построил Ноев Ковчег,
профессионал построил Титаник.
Естественно, оба – на дне океана, но
есть доподлинная информация, что и
оттуда, и оттуда, кто-то, да и
спасся!”
Так что, уважаемый профи, нос особо не
задирай, не шыком лыты мы сами! За
ошибки – на дно!... не надо.
Искренне ваш, из слов и текста гуляш.
– Гуляш?
– Гулям.
– Я тож хачу.
– И ты выходи. Вместе погулям.
…

Редактура. Ох, и тяжёл бегемот! Что в
болоте живёт! Но – живёт.
Редактирую в Ворде, установив размер
шрифта в 10 пунктов, и формат
страницы 65х135 миллиметров. Почему?
Подготовив книгу к чтению, я
рассчитываю читать её сам на
смартфоне с таким размером экрана.
Для оформления визуального образа
книги под экран смартфона, я и делаю
такой формат листа. Отступы – 1 мм.
Это важно, так как в книге помимо
прозы множество поэтических
произведений, а их композиция важна
для восприятия читателем с листа. Для
книг, где нет стихов, всё гораздо проще.

02. Пух и прах.
– Паш, полный бред. Графомания.
Четыре героя? Много… вата. Библия,
Веды, смешались люди, кони, числа,
повисла нота бреда в искрах
беспроблесковой ерунды. Ерунды. Ну,
ты понял.
– Люб, это литературная пьеса в жанре
психодрамы. Реал-нереал в композиции
прозы и поэзии. С историей. Книга
забытого. И героев уже шесть, с тобой.
Что ещё?
– Книга? Название – Книга?
– Забытого. Что не так?
– Ну ты вообще. Тысячеликого героя
хоть читал?
– Читал, читал. Краем уха. И Кинга
читал. Но дело не в этом же?
– Да? А в чём? Почему в первой главе ни
одной девчонки нет? Где романти́к? Где
любви прекрасные порывы…
– Иди сюда, поцелую.
– Хватит! Достал. Мы в книге. Не
поцелуешь.
– В ресторан сходим в пятницу?
– Норма-а-ально! Ты что, в Ярославль
приедешь? И ты в пятницу работаешь.
– До двух. Постараюсь пораньше даже
освободится.
– На Ласточку посмотри, на пятнадцать
двадцать пять.
– Где встретимся?

– В Лукоморье, как обычно.
– А муж?
– Он в командировке, в Самаре.
– Не заревнует? Вдруг я тебя до утра
мучить буду своими баснями?
– Хватит, а? Ты старый.
– Чего? Мне до пенсии тринадцать лет! Я
ещё ого-го!
– Иго-го, ага. Бес в ребро, седина в окно.
Мы – друзья.
– И коллеги.
– Ха! Сравнил! Я редактор, а ты перхоть
карандашная. Вас таких миллион,
графоманов.
– Ой, редактор она! Не, каково? А? Вы
слыхали? Издание “Ярославский кто-то
там”. Онлайн-шарага для местных
буратин. ”Редак-Тор”! Пуп космического
масштаба.
– Вот именно. Короче, сегодня
переписывай по канону, Игорю
Игоревичу покажем. Я с ним в
Лукоморье приду. Он давно с тобой
познакомиться хотел. Тоже стихи пишет.
– Слабенькие у него. Я посмотрел
десяток. Так, домо-вой.
– Домовой? Ха. Мы его в издательстве
так и называем.
– Понятно, с такой фамилией.
Игорь Игоревич Домовоев. Собственник
транспортной компании. Графоман, себе

десяток человек в издательство собрал,
журнал ежеквартальный выпускать,
“Ярославский современник”! Фантазии –
ноль. Ну и штампуют альманах
ежегодный в тысячу страниц. За деньги
желающих черкнуть строчку-другую.
Странно, куда они десять тысяч тиража
распихивают? Неужели “автора́”
забирают? Ну, может быть, может быть.
– Паш, я тут, вообще-то!
– Люба, Васька заставляет пояснять.
Прости.
– Может, будет лучше, если он книгу и
напишет? Сам?
– Мяу! Я! Сам!
– Погодь…
– Н-да. Люба, я тут уже писательских
атавизмов столько напихал…
– Ты же для меня пишешь. Это –
нормально. В данном случае.
– Всё, батарейка садится. А ещё только
семь двадцать. Сама накатала чтонибудь?
– Да.
– Почитай, и разбегаемся.
Два города,
мы молоды,
на сторону
не надо нам

смотреть сегодня,
миленький,
я жду тебя,
старинный мой,
любимый мой,
я таю вся,
сгораю вся,
желаю я
в твоих узлах
быть скрученной
и связанной,
как жаль, что мы
привязаны
к своим, но разным
городам,
я тут – одна,
один ты – там…
– Ох, как классно! Молодец, мою
композицию взяла. Ритмическую.
– Твою, Паш? Так вот кто у нас
тонический гуру! Не льсти себе. Это от
Маяковского. Оженственновлённый
ВэВэ.
– Любовь моя, всё, я на станции. Не могу
больше говорить.
–…
Тишина. Без “пока-привет”. Я привык.
Итак…

Баблосики! Баблосики! Что у нас с
баблосиками?
* Премия вчерашняя. Шесть. Минус
восемь четыреста плюс пять шестьсот
пятьдесят. Три двести пятьдесят.
Негусто. Нычка. Десятка. Налоговые.
Двенадцать. Это на май, до двадцать
восьмого. Резерв. Итого – двадцать пять,
грубо. Это актив.
* В пассиве… Сорок девять с половиной
часов в отчётах, по семь пятьсот час,
минус налог, десять процентов, грубо,
триста тридцать четыре, очень грубо. За
две недели. Нормуль. В выходные можно
и по Ярославлю побродить.
Заказываю два билета на Ласточку. Не
один же я поеду. Подруженция точно не
откажется.
Ах, да, расчёт по Книге. Месяц – цель и
ограничение. Будни – двадцать по шесть
часов, выходные – десять по двенадцать.
Двести сорок часов, три тысячи знаков
по выходу чистого текста в час. По моей
ставке – один и восемь миллиона. Это
вклад. Выход же должен быть? Ладно,
фикс по контракту невозможен, но и за
так права отдавать неохота. Пусть фикс
сто восемьдесят будет, и на 7% роялти

надо выходить. С оптовкой в пять сотен
за экземпляр это 35 с каждой продажи.
Триста пятьдесят, если приложением к
альманаху ярославскому. Вообще
копейки. Н-да… Ну, хобби же. Только
если на стотысячный тираж выходить,
смысл писать появляется. В любом
случае – это первая книга для
публикации. Печататься надо. Иначе
Издатель “Э” и издатель “А”. мимо
пройдут. На гранты Минобра и Минцифр
рассчитывать и не приходится. Хотя…
Если поставить в произведение линию
поэтического тренинга, то можно и
протащить как внепрограммную
образовательную тему. А там уже – как
кривая вывезет.
– Не, не ставь.
– Почему, Вась?
– Утяжелишь сюжет. Читатель сдуется.
Сначала – надувшись.
– Да ладно тебе! Мы по-лёгкому с тобой.
Песенково.
– А-а-а! Песенки я люблю! А – давай!
– Итак…
* Линия исторической фантастики. Веды,
санскрит, Библия, мифы.

* Линия внутреннего монолога. Вэкашорох. Плач неудачника.
*Линия окололитературных дрязг.
Издатели и критики, старательные
нытики. Бой с ветренными мельницами.
И водянистыми.
* Курс поэтики для подрощенных
граждан и гражданок. Пара десятков
разборов творчества хлама и шедевров.
– Четыре? Сплетёшь?
– Сплетём!
– Романти́ка добавь для Любки. И
домашней поэтики для Домового.
* Романти́к любви – Любови.
* Домовая поэзия – Игорю.
– Ох, с домовой поэзией я намучаюсь. Я
уже и забыл, как криво-косо стишатами
сыпать.
– Попробуй.
Волга-мать! Красиво, Кать?
Как широка, гладка как!
Восхищает слёзность зрак
Этот Волго-Донский путь
От сюдов до где-нибудь…
– Как?
– Ох, и криво! Кать убери.

Волга-мать! Красиво, бать?
Как широка, гладка как!
Восхищает слёзность зрак
Этот Волго-Донский путь
От сюда до где-нибудь…
– Так пойдёт.
– Спасибо, Вась. Давай финал обсудим?
– Паш, ты с какого дерева упал? Финал…
С финалом всё окей. У нас тут… ща…
Мяу.
Финал, на самом деле – уже готов. Вся
линия книги уже сформирована, это две
хронологии, реальная и историческифантастическая, со мной в качестве героя
и Любой, антигероем-визави, путь
воспитания героя реализован в линии
поэтического тренинга Игоря Игоревича
Домо… как его там? Домового, короче. В
финале я покажу, как соединяются все
линии на отвлечённом путешествии… Не
скажу кого. Одного из нас или всех
сразу, я ещё не сформировал в деталях
Путь Исхода. Конфликт реализуется в
романтической линии, опять же, я не
скажу, отношений кого с кем, но я уже
знаю. Да, выигрыш получает каждый из
героев, проигрывает тоже каждый. В
чём? Инь-янь. Намёк! Да, и героям
литературной пьесы предоставлена
полная свобода контекстно-

ориентированного поведения, исходя из
их исторической сущности. Вась!
– Мяу.
– Тебе тайна остаётся.
– Какая?
– Кто ты, что ты, и откель.
– Не возражаю.
– Договорились.
…
– Ияйия, в цифрах исправься.
Да, мне не шестьдесят два, как я черкнул
в черновик вначале, а пятьдесят два, и
ставка у меня часовая две пятьсот. По
остальным моментам всё честно.
– Нормально?
– Вполне. Жди. Сейчас отсигналю.
Я стою в вагоне у стеночки с экраном
маршрутов московского метро. Отрываю
взгляд от смартфона.
В поезде метро семь человек со
смартфонами в руках, один читает
бумажную книжицу. Зелёную. Со
схемами. Научпоп. “Искусство…”
Искусство чего-то там.

Зелёная бегущая строка “Следующая
станция Китай-город”.
– Следующая станция Кузнецкий мост. –
голос робота, объявляющего станции.
Всё в порядке. Мне много и не надо.
Зелень светофорная. Голос…
– Нет, Ияйия, это так, мелочь.
Рядом пассажир с лицом Андрея.
Какого? Неважно. Одного из учеников.
Для меня – учитель.
– Это тоже не то. Всё, заканчивай.
Размотал уже тайн на две книги.
– …Пушкинская…, …Чеховская…
Пушкинская! Чеховская! Есть. Пишем.
Метро катит меня по ассоциациям
вскачь. А мне надо в МТС за симкой на
дачу. Коллеге.
Народ, у меня будет сейчас пауза, жить
тоже надо автору, для вас это незаметно,
но, смотрите, следующие две главы я
запишу вечером, там смотрите, каково
будет развитие линий. Я буду прыгать
позиционно, скажем так, сейчас –

эквивалент антракта. Два сеанса на главу
– это ритмическая модель книги.
Шестьдесят сеансов, в будни – короткие,
по выходным – длинные. Это моя
хронология, ваша – другая, но я
рекомендую после каждой чётной главы
делать паузу в чтении. В аудиоварианте в
таких паузах я расставлю музыкальные
композиции.
Здесь я даю ссылку и название
композиции.
Thank’s to you…
Helloween - A Tale That Wasn't Right

Со страниц
книг летит
позабытое вчера.
Среди лиц
слышен бит
дней растаявшего льда…

И – да, поскольку контекст сформирован,
первые две главы считайте авторским
предисловием, синопсисом, сценарной
моделью. Дальше будет только игра
героев.
…
– Ёшки-поварёшки! Ну? эМТээС
напротив ЛаМоды закрыли!
Молчание. Герои отключаются после
музыкальной композиции. У них там, в
моём подсознании, уже отыграны
несколько сцен. Следующие две главы
точно. Но до вечера я их не смогу
озвучить. Закон творческого развития.
Есть хочется. Шаурма?

Или…

…?
Интересно, там завтраки есть сейчас?
Раньше были превосходны…
…
– Опять не туда завернул!
И тишина. Естественно. Я тут один. Я
ищу другой салон связи. Промахиваясь с
переходами через дороги. Везде –
зелёный. Наконец, нахожу дверку.
Вывеска с три листа А4.
Включаю диктофон и…

…

Симка куплена, Ольга, директор
эМТээС-салона около станции метро
“Улица 1905 года” – очень симпатичная
особа, по моей просьбе назвала все мои
номера, поэтому диктофонную запись я
сюда не вставляю. Не замужем, кстати.
Кольца нет.
– Тот салон, напротив ЛаМоды, закрыли
полгода назад. А я здесь год работаю
уже. – у неё приятный голос и
непринуждённый тон.

Надо зайти вечером. Что-нибудь ей
подарить. Букетик.
– Не вздумай.
– Это почему?
– Делом займись.
Эта пара реплик ко мне не относится.
Шум в голове. Это к вопросу о том, как
различать источники голосов. Герои – да,
я их слышу, ролевые модели творческого
процесса – тоже также слышны. Как
отличить? В речи внутреннего голоса,
направленного ко мне, есть побуждение,
концентрация направления внимания, а
оценки, одёргивания, рассуждения – это
не ко мне. Артефакты творческой модели
создания поэтических и литературных
произведений. Так что, тут –
одёргивание. Действия нет, а
противодействие – незначимо, пока
действие не совершено.
Всё, девять пятьдесят шесть. Бегу в офис.
До встречи, Читатель.
…
12600 знаков. 4 часа. 3150 в час. Это
сменный норматив профессионального
писателя, 3150х8=25200 знаков. Дневная
норма для художественной прозы. Для

публицистики, где оперирование
источниками критически значимо – эта
норма двухдневная. Редактура? Я
практикую чтение вслух, прослушивание
и исправление ошибок сразу, по
завершении операционной цели. Сколько
пишешь, столько редактируешь. -ю. Я
редактирую. Сам.
Пишу в транспорте и на ходу, везде, а
читаю вслух дома или там, где я не
мешаю окружению.
…
11:23. Первый перекур. Подготовлен
ответ на запрос от ИФНС в адрес одного
из клиентов. Десять страниц с
таблицами, расчётами, обоснованиями.
Около тридцати приложений, по десять
страниц в среднем. Триста страниц.
Просмотрены и названы файлы, заказчик
читает текст пояснения. На очереди
масса задач, на завтра план составлен
уже на весь день. Вернее, на полдня.
Поезд же в три с чем-то. Юристы
заказчика уже посмотрели текст
пояснения, согласились со стратегией,
заказчик её тоже одобрил
предварительно. Осталось направить в
инспекцию. И ждать результат.

Да, я – технический писатель документов
делового назначения. Ставка моих услуг
– две пятьсот в час. В среднем, на
страницу всех категорий документов, а
это инструкции, исследования,
заключения, анализ и статистическая
обработка данных и документов –
двенадцать тысяч рублей. Сомневаюсь,
что художественная проза может
приносить такой доход человеку с моим
уровнем профессиональной подготовки.
Журналисты, писатели, поэты в массе
своей зарабатывают меньше. Именно
поэтому я свободно себя чувствую в
общении с любыми критиками моего
творчества. Я от мнения и от самомнения
дипломированных филологов независим.
Занятость – примерно восемнадцать с
половиной часов в неделю в основной
деятельности. Десять часов в день
остаётся на личное творчество, на
поэзию и прозу.
13:20. В одном офисе отработал. Еду в
другой. Да, надо сказать о будущем. В
свете изменений в НК РФ, и связанных с
ним нормативных документов в 20232024 годах у всех моих заказчиков резко
и разом устарела вся договорная
документация в отношении
негосударственных контрагентов.

Юристы, а их в общей сложности
четверо, оказались не готовы к
пересмотру текстов договоров,
формулировок актов, рабочей
документации. Поэтому я собрал
заказчиков, не вместе, по отдельности, а
их у меня двенадцать, и каждому
предложил комплексную
систематизацию договорной и рабочей
документации. В итоге – на второй
квартал, до июля, мне обеспечена полная
загрузка всего рабочего времени. Это
помимо текущих консультаций, настроек
программ и техники, я ко всему прочему
ещё и программист 1С с 2004 года, и
осуществляю сопровождение
бухгалтерских и деловых систем.
Например, сегодня встал вопрос, кто и
как изменил шесть документов
реализации в программе, и поставил в
них одну и ту же неправильную сумму?
Так как журнал регистрации уносится в
архив ежемесячно, мне пришлось
обеспечить себе доступ в три архивных
варианта той базы данных, в которой эта
реализация отражена. Процесс
небыстрый, извлечение архива –
несколько часов. Двадцать семь
гигабайт.

Кстати, всё, что я пишу после
музыкальной заставки – мемуар. Можно
смело пропускать.
Думаю, вы и сами это поняли.
Это зачем? Посмотрел выдержку
дневника Льва Николаевича. Ох,
божечки ты мой! Родные его не слушают
и не понимают! У меня проще, только
стих начинаю читать:
– Прекрати!
– Папа, хватит!
– Да, заткнись уже! Болтун.
– Пап, дай денег. Мне другой мотоцикл
нужен.
– Деньги у мамы.
По два раза в день одно и то же.
14:56. Основные дела, запланированные
именно на сегодня, закончены. Есть час
на…
На что? На что потратить час?
Сам потратился. Полчаса.
15:29. Всё. Отработано. 5,5 часов.
Обратная дорога. Метро, эМЦэДэ.

Вчера на обратной дороге и дома я
прослушал две записи. Что-то типа
“Планирование романа” и “Семь ошибок
при планировании романа”. Один и тот
же лектор. Проводит тренинг
соответствующий. Первая запись
двадцатого года, вторая двадцать
второго. Обе – рассуждения на тему.
Чёткой структуры лекций нет. Половина
разговоров – реклама и самореклама.
Как планирую роман я?
Первое. Герои и сюжет. Вернее, герои и
сюжетный контекст. Вчера случайным
образом выбрал несколько постов в вэка,
несколько публикаций, самых последних
на Стихи.ру и несколько – на Проза.ру. в
других случаях выбираю модель
создания героев и их контекстной
позиции исходя из творческой цели. Этот
роман – роман по плану, но без плана.
План – написать роман. Какой – всё
равно. За одиннадцать месяцев,
прошедших с публикации предыдущего
романа, постоянно обращал внимание не
некоторые важные для меня творческие
факторы. История, языковая в первую
очередь, модели повествования,
стилистика, ритмика – всё это в полноте
не реализовать в коротком формате
поэзии и быстрой прозы. Поэтому мне

есть о чём порассуждать голосом героев.
Произведений за одиннадцать месяцев –
не знаю сколько. Постов за два года
публикаций в ВэКа 1417. Это за 21
месяц. Три месяца не публиковался.
Около семидесяти в месяц. За 11
последних месяцев – около пятиста. Это
всё произведения. Стихи, рассказы.
Никаких личных фоток нет.
Соответственно, все посты – тренировка,
литературная, поэтическая, сюжетная.
Полтысячи отдельных, законченных
сюжетов. К большинству – разборы, в
среднем двадцатиминутные. Сто
шестьдесят часов диктофонных записей.
Для книги достаточно одиннадцати. Мой
темп чтения – 2,75 слова в секунду, 15
знаков. Одиннадцать часов – это шесть
сотен тысяч знаков книги. Полный
формат. Всё это я пересчитывал по ходу
написания произведения “Верона”.
Стимпанк для одного читателя. Месяц
работы ровно, с 14 апреля по 13 мая 2023
года. 560 тысяч знаков. Так что
разговоры об одном романе за год меня
умиляют. В сентябре написал полромана,
страниц восемьдесят, наверное. Сейчас
посмотрю… “Проклятие Карбоната” и
“Карьеристка” – две неоконченные
литературные пьесы. По сто тысяч
знаков примерно каждая. “Я – таксист”,
примерно такой же объём. Нет, они все

закончены, но в публикацию их не
отдавал, считая экспериментами и
упражнениями. Литературная пьеса –
чистый нарратив в диалогах.
Повествование отсутствует. Форма,
предназначенная для литературного
экшна и в качестве сценариев для кино.
Одновременно. В них нет трансляции
мысли, только речь. Но этот формат
закрывает доступ к размеренному
созерцательному чтению. Чисто
повествовательный роман у меня тоже
есть, “Анджалисанти”. Но там логика
повествования построена на
эмоциональности, что тоже вне
литературного баланса. В итоге – первым
моим повествовательным произведением
является эта книга. Книга забытого.
Итак…
…
Нет, не “Итак…”! Стоп, стоп, стоп.
Да, предыдущая сцена – это мемуар,
документальный дневник, но он
поставлен здесь на своё место. Он
нужен, чтобы ты, читатель, понимал,
на написание книги я трачу только
свободное время. Почему я пишу с
середины апреля до середины мая? Всё
просто – майские праздники. Это тричетыре дополнительных дня для работы

над произведением. Растягивая
повествование надолго, теряется
динамика сюжетного развития. Герои
становятся вяленькими. Даже
возвращаясь от конца к началу, или к
важным этапам своей истории, герои,
бывает, не хотят быть такими.
Смотрите, я о них даже здесь говорю в
третьем лице, как и живых. Они живы
как мои внутренние обособленные
литературные роли. Когда же процесс
длителен, творческий процесс,
существующие в комплексе их
отношений и в комплексе сюжетных
линий противоречия мешают в большей
степени, чем помогают книге принять
окончательный вид.
Нет, у каждого автора свои слабости и
свои сильные стороны. У кого-то
“лексические повторы” мучают каждую
страницу, у кого-то неискоренимая
литературщина, литературный жаргон,
у кого-то неестественность поведения
людей книги, у кого-то
неестественность речи людей книги, у
кого-то неестественность речи людей
книги, у кого-то… у кого-то просто
заедает пластинку говорения об одном и
том же снова и снова. Конечно же, в
моей-то Книге ничего такого нет! В
моей есть другие недостатки.

А вот фиг вам! Я о них не скажу. Это
дело критиков. У них, правда, будет
проблема. Прежде, чем их слушать, я
выслушаю их прочтение вслух всего
текста книги. Я же её прочитал!
Записал чтение на диктофон.
Прослушал. И сказал себе: “Вот чтобы я
ещё раз сел писать прозу? Увольте!
Хватит уже! Наелся «пирожков с
чернозёмом»! Не буду!”
За кавычки обидно, конечно,
открываются, закрываются, озорники.
Ну, да ладно. Вот теперь: “Итак…”. И
только так.
…

03. Картинка.
– Ияйия, зарисуй станаа. Прозой и
песней.
– Отстань. Я Мяайу кормлю.
– Прекращай. Он скоро в дверь не
пролезет.
– Мяу! Мяаа!
Не переживай. Карась – твой.
Карася принесли сегодня утром. Я успел
стащить самого большого для местного
Васьки. С локоть длиной, сантиметров
двадцать. Карась. Васька вдвое длиннее.
Я думал тут, восемь тысяч лет назад, они
крупнее. Хрена лысого. Мелкие. Мне
приходится выдирать мясо из тела рыбы
и давать Ваське.
– Васька – это я! Тот – Мяаа!
– Не гунди. Кот есть кот.
– Да какой он кот! Это же тигр!
– Ну и что. Карликовый и ручной. Кот.
–…
Да, Мяаа размером с французского
бульдога. Я ему ошейник сделал с
колокольчиком, вот местный народ-то
дивился! Колокольчик – не наш, а просто
пластинка и стержень металлические.
Тихо цокают, но нам, местным –
нормуль. Слух тут у всех – как у

Бетховена. А, из чего колокольчик?
Золото.
– Мяаа… Мяу… Мрнл…
– Сейчас. Видишь, не успеваю за
тобой… Вот, последнее.
Кот, заглотив последний кусман, тут же,
подняв хвост трубой, удалился в сторону
овчарни. Там у нас живые жертвы. Овцы,
быки, коровы, пара горных диких козлов.
Он там сейчас мышей ловить будет.
– …?
– Яйия, всё, я готов. Пишу, пишу.
В общем, так. Станаа – двор нашей
общины. Центральный двор города.
Метров двести в ширину и с километр в
длину, там, за двором – огороды.
Естественно, за ними – поле злаковых.
Двадцать гектаров участок, из них
шестнадцать – поле. Со стороны улицы –
здание дворца. Одноэтажное, сто метров
фасад, десять метров ширина. Крыша
односкатная из дерева. Кровля – листья.
Каждый год меняется летом. Это листья
речных лилий, под метр в диаметре. Так
и накиданы в три слоя. Стены –
необожжённый кирпич-сырец.

Живёт нас тут сорок семь душ от семи
лет, как я, до… Вотчьему пятьдесят два.
Предыдущий Вотчей умер лет пять
назад, ему шестьдесят шесть было. Змея
укусила речная. Ядовитая. На рыбалке.
Имена. Имена тут – звания. Все
пятьдесят разные. У трёх нет владельцев.
Это братья равные, когда женились,
должны были уйти. Вспомнить бы…
Ойяаа, Агниаа, Вжень. Ойяаа – лекарь,
Агниаа – истопник, заготовщик дров для
печей и очагов, Вжень – пчеловод. Так
что, плизте, не хочу – три вакансии в
наличии. В городе и пригороде
наверняка уже в общинах драка за эти
места идёт. В день солнцестояния,
двадцать второго июня – смотр
кандидатов. Я тоже его проходил. В
прошлом году, а мне семь тогда даже не
исполнилось, двадцать восьмого июня
три тысячи сорокового родился. Год мы,
кстати, от 22 декабря считаем. День
зимнего солнцестояния.
Ничего, потомок, что я тебе разжёвываю
всем давно известное? Ты то и года
только до две тысячи двадцать
четвёртого сосчитал, а и не знаешь, что
недавно, тысячу лет назад, происходило
в деталях. Ну, ну, ну! То, что ты в своих
книжках прочитал – душное гонево.

Забудь. Всё не так было. Меня слушай.
Мне – целых семь лет! В этом теле. А
так-то мне, Ияйие – почти миллион. Я
тогда Иай был. Иа – моё первое имя.
Осёл, в переводе с фонетического
санскрита. Так что, сиди и слушай, что
умный челавек гаварит.
– Прекрати. Исправь.
– …что умный человек говорит… так?
– Да. Продолжай.
Слушай, Читатель, Яйия иногда вообще
берега пу…
– …!
– Понял. Никакой свободы мнения. А не
за это ли тебя прибили на…
– Теперь песню давай. Нить ушла.
– Куда ушла? Какая нить?
– Нить разговора. На кудыкину гору.
– Ничего не ушла, всё в связке!
– Песня.
Да, вы не смотрите, что Яйия со мной
строг. Со мной по-другому нельзя. С
вами он, с каждым – по-своему. Первый
же. Один же. Единственный же.
…
До невозможного прекрасен
мир спокойствия и грёз,
где каждый может жить во власти

дважды падающих гроз,
где опускается закат
и поднимается восход,
и где вокруг – любимый брат,
и всё у всех – наоборот.
– Плохо.
– Нет, Яйия, хорошо. И не спорь. Потом
хуже будет. И – скоро.
– Когда?
– Лет сто – сто пятьдесят, и всё.
Выживание.
– А ты? А я?
– Я – на север. Ты – на запад. Вотчей
останется здесь. Ему не уйти. Уйдёт в
прах и песок.
– Откуда знаешь, Ияйия?
– А я же и из будущего тоже.
– Невозможно. Время детерминировано
однонаправленностью.
– Браа, планет много. И везде –
миллиарды раз одно и то же. Одно и то
же.
– А, квантование… Не моя тема. Я –
местный.
– Я тоже. Но в более широком масштабе.
Тут пока не видно. Струнная
вселенная…
– Я понял, хватит.
– О! Якаешь?
– Ну да. Мыкаю.
– С Тотчьим?

– Ага.
– Привет ему.
– Он тебе тоже. Спрашивает…
– Да неужели? У меня? Семилетнего?
– Не ёрничай.
– И не думаю. Так, шутка. Говори.
– Тотчей спрашивает, не тебя, меня…
Этот вопрос вечен. Любишь ли ты меня?
А как ответить? Люблю?
Превыше неба и вселенных
Один, один, один, один!
Не я, но Я́ . Самозабвенно…
– Стоп. Остановись. Смотри.
Я смотрю…
…
Для вас – пауза. Для меня – новость,
сигнал. О сигналах потом. Пока же скажу
– позвонила супруга:
– Наш проект закрыли.
– Какой?
– Ради которого меня на работу взяли.
– Не переживай. Всё будет хорошо.
Я знаю, почему. Это моя тайна. Не могу
сказать. Читайте мои стихи, недавние, и
всё поймёте. И так всегда. И когда же

она поймёт это? А никогда. Да, это то,
что я и ожидал, не говоря даже слова.
Конечно же – не само. Просто я сделал
всё правильно. Как надо. Как должен, но
не хотел. Или хотел. Не знаю. Мне
только семь лет там, пятьдесят два здесь,
полмиллиона ещё где-то, и миллиарды
миллиардов там, где и не знаю даже.
– Где четвёртая глава?
А, ну да. Правила. Нарушил, простите.
Размемуарился. Завтра… Сейчас мне
надо с кучей людей попереругаться. Ибо
не надо! Сорь: Ибо – не надо мне тут
батьке поперёк!
…
Конфликт должен быть явлен сразу.
Здесь он таков, что на первый взгляд и
не виден. “И когда же она поймёт это?
А никогда.” Один риторический вопрос и
тут же ответ на него. Уверенность.
Вера. Знание. Да, это и есть конфликт,
когда человек уже и не спрашивает
другого, зная ответ. Но каждый раз,
даже и не спрашивая, надеется
услышать обратное. Это ключевой
философский конфликт любых
отношений. Ты, каждый, свободен.
Даже от указаний Бога. Но выбираешь

ли ты любовь к нему? Нет. Да. Нет. Да.
Хорошенькое дело! Человек, песчинка
вселенной… Что? Бога нет? Ну, вот
опять…
– Опять тебя нет, Бог?
–…
“– …” – это реплика тишины. Молчание.
Редко употребимая, поэтому говорю о
значении этого тире с многоточием,
разделённых пробелом, стоящих в одной
строке. Но это не отсутствие ответа!
Это – молчание. Кто-то,
присутствующий в сцене, молчит. Ну,
вы поняли. Не маленькие.
…
Творческая модель тут показана моя.
Роль писателя, роль поэта – создают
произведение под наблюдением роли
внутреннего контролёра. Нельзя
допускать вольности, выходящие за
пределы границ допустимого.
Моя слабость – описательные сцены.
Они малозначительны. Могут быть
ярки, красочны, монументальны,
детализированы, но они – незначимы. Я
никогда не смогу показать
присутствующий в сцене визуальный ряд

красочнее, чем фантазия читателя,
поэтому именно изобразительность у
меня слаба. Её нет. Это выбор автора.
Я не навязываю свой мир вам, я создаю
контекстные связи для этого.
Мечтайте и фантазируйте сами. У
меня герои слепы. Мир слепых, да. Они не
говорят, что видят. Они только
слышат. Но это не мешает им жить.
Говорить о людях людям важнее, чем
говорить о себе и своих впечатлениях.
Но картиночки будут, будут, не
сомневайтесь!

04. Где графомания?
– Графомания же!
– Да, Люба, да. Первая, вторая и третья
главы – графомания. Но их нет в Книге.
Я её ещё и не начал. Это – построение
контекста.
– Писатель пишет про себя. Какая
прелесть. Да тебя критики просто
зароют. Ты не знаешь…
– Знаю. Критиков нет, не существует. Я
сам – поэтический критик. Все, кто есть
в современной литературе – демагогию
выдают вместо критики. Почитай
Виссариона Григорьевича, его Онегина –
“Признаемся, мы…” Пуп! Император
литературы! Они все такие же.
Белинский, правда, выхохотался в
произведении, а современники наши с
тобой – язык чешут о дерево зла.
Возьмём, например…
Да, нам есть о чём поговорить в этой
теме.
– Как тебе вынос Татаринова?
– Паш, он же препод. Вынужден варить
варево лая.
– Он, кстати, решил Выготского
переплюнуть, по Гамлету перепеть
виршу. Я не смотрел ещё, просто в его
публикациях нет пока текста. Запись
лекции. Послушаем?

– Зачем ты, кстати, Выготского наружу
вывернул, он же просто функционер?
– Лапшу не надо вешать мне. Это Юрий
один со мной решил авторитетами
пожонглировать. Вот и пришлось на них
отрываться. Я же не буду человека в его
собственное макать. Зачем? Всё все
видят.
– А что с Татариновым?
– Ты смотрела на его Власть апокрифа?
– Куда мне. Тысяча страниц. И это же
исследование. Даже не публицистика.
– Не скажи. Это художественная
литература. Вообще, он крепко засел в
тех темах, которые и мне близки. Давай
завтра обсудим?
– Давай. Игорь Игоревич, кстати, в
Краснодаре родился и у Татаринова
защищался.
– Да? Какая тема?
– Мифология Гомера как квинтэссенция
германской философии девятнадцатого
века.
– Интересная тема. Да, у немцев
развлекательная сторона философии
весьма отчётлива. Ловко Гомер сел на
стул прозы размышления.
– Что значит «Гомер сел»?
– А он же, принося жертву за
говорливость свою, отселился во
внутренний монолог. Соловьёв с трудом

от мифа ушёл в Цельном знании. Немцы
– все там остались.
– Не говори ерунды. Где миф и где
трибунные декламации Европы
девятнадцатого?
– Тебе Гомер не виден разве? Ты с
Игорем поговори…
– Он в редакции сейчас не бывает.
Логотранс парк грузовой и автобусный
обновляет на китайскую технику. Он –
там весь.
– А что с Альманахом? Мою книгу
возьмёт он?
– Сейчас только я всё читаю. Если
рецензии возьмёшь, пару, в Альманах
включим. До сентября у тебя время.
– Хорошо. Успею.
– От тебя зависит.
– Естественно. Всё, мне на работу надо
выходить. Вечером встретимся.
Отбой. Мгновение, и звук растворяется в
тишине.
Алексей, Алексей, Алексей…
“…она – образ действительности, но не
сама действительность.”
Уже во введении вы не смогли не
открыть собственную позицию.
Литература – не действительность? Она

– её образ? Вот он, конфликт.
Литература, текст произведения,
состоящий из букв и слов,
предоставляющих доступ к образу
мыслей автора, вот прямо сейчас, прямо
на экране электронной книги или
смартфона, или на листе бумаги, или в
голосе озвучивающего текст человека –
не действительность?
Ах, да. Действительность. Не
действительность то, о чём говорит
произведение. Естественно,
действительность. Внутренняя,
смоделированная фантазией или
ассоциативным аппаратом… Автора?
Или суммы его логик? Тех, что к нему
вошли под кость черепа сквозь глаза и
уши? И там, в этом потоке – есть ли и
творения других людей, имеющих тот же
источник у себя?
Слово. «В начале» или «Вначале было»?
Или и там, и там? Одно слово, одно, в
контексте фразы, уже служит предметом
поисков Бога поколениями. Оно было?
Или оно есть?
И из одного посыла разворачивается мир
истории слова. Мир истории Слова. Вы
уже ощущаете удар, разделивший

историю и Историю? Нет. А я – да. Я –
да. Я – Да.
Отступим от погружения в ваше “не
имея возможности”, Алексей.
– У нас нет возможности подробно
заниматься текстологическими
вопросами.
– У вас – это у кого? Вы сами понимаете,
что вас – несколько? А я – один.
–…
– Нет, Алексей, давайте так:
– __________?
Я смеюсь. Там, на другом конце каната,
прозвучал именно вопрос. Да, да, вопрос:
“Зачем ты это делаешь?” Именно так, не
“Зачем вы это делаете?”, а – “ты”.
– Алексей, а мы брудершафту не пили,
кажется? Извольте на вы.
– _ _ _ _ _ _ _ _ _ _!
– Сосчитайте количество символов
подчёркивания и успокойтесь.
– Десять?
– Вы молодец. Послушный маа… (мяу.)
– Смотрите, линии сюжета Ветхого
завета вращаются вокруг пары
“каменных” табличек. Именно пары. На
первой написано одно, на другой – все

мы знаем что. “Аз есмь…”. Объясняю –
“Я – есть…”.
– Это просто перевод с греческого.
– Неа. Там написано “А́ е́…”. Вот так, в
оригинале – “вертикальная черта с косой
чертой внизу и горизонтальная черта с
косой чертой внизу, короткая косая
черта, отделённая от буквознака – знак
йотирования, означает сверхтроекратное
повторение звука. Я – йа – ааа, на
санскрите означает “все люди”. Е – йэ –
эээ, на санскрите означает
“существование безграничное в прошлом
и будущем настоящего“. На разговорном
санскрите. Один из множества вариантов
в многозначности контекста.
– Недоказуемо!
– Бросьте. Неопровергаемо. Продолжим.
Аврам – Авраам. Три путника. Акеда. Ак-е-да. Акъеда. А-к-еда.
Жертвоприношение человека, поедание
жареного человеческого мяса. “А” к еде.
“А” для еды. И – замена человека на
барашка. Ох, и чудеса! Акеда,
оказывается, русское слово? Санскрит.
Первый письменный язык человека.
Семь тысяч лет с лишним – возраст.
Аврам? А-вра-м. А, врущий мне.
Человек, врущий мне/нам. Имя такое.
Кличка. По сути. Лампы же поколотил
палкой. Одну лампу оставил и палку

туда, в лампу, вставил. Лампа – глиняная
ёмкость для масла. Лампада. Только
большая. Палка влезла. Авраам –
человек, лгущий только людям. Богу –
ни-ни! Ловко мы его переименовали? Да,
да, мы, мимопроходящие трое. И тут
мимо идём.
Ах, Евангелие! Две центральные сцены –
Рождение и Воскресение. Тайны, тайны,
тайны. Апокалипсис, кстати, это не
вселенская катастрофа. Это завеса тайны
вельможной постели. Балдахинчик
вокруг ложа вельможи. Пока оттуда
ладошки не хлопнут, снаружи никто не
может открыть занавесочку. Иначе –
смерть. Даже – жене, даже – детям. Это
предмет. Книга – это занавес тайны, в
котором ладошки хлопают и хлопают,
хлопают и хлопают, хлопают и хлопают.
Подходи, открывай. Если слышишь…
Слух. Восприятие звука. Восприятие
голоса, говорящего: Иди и смотри! Иди и
говори! Иди и пиши! Что ты выбираешь?
Смотреть? Говорить? Писать? Нет.
Слушать и слышать. Не там, в буквах и
словах Откровения, нет. Везде.
Вот так просто и понятно я тебе
открываю занавесь пары тайн. А их там,
внутри “литературы” много. Чудеса?

Нет. Жизнь Слова внутри меня и меня –
внутри Слова.
– Не верю!
– Не хочешь, не верь. Но это так, и всё,
теперь ты это знаешь.
– Всё на самом деле по-другому!
Естественно.
Сотворение мира. Книга Бытия. Сказка –
ложь, да в ней – намёк. Моисей, в
отличии от Авраама, о сотворении мира
ничего не знал. Линия предания была
прервана в египетском плену. Поэтому,
послушав предшественников, собрал
предания воедино. Получился миф.
Просто миф. На основе обрывочных
знаний. Но у нас же есть Веды. И у него
были. Иначе как бы он скрижали
прочитал? У него – устные, у нас и
письменные есть. Легко, кстати,
читаются. Я тут в первой главе показал
их формообразование. Поэтому:
– У нас нет возможности подробно
заниматься текстологическими
вопросами.
– Поищите. Не надо подробно. Так, пару
упанишад разберите, достаточно будет.
Грехопадение.

– Алексей, это просто непослушание.
Отказ от следования указаниям Голоса
Бога. И всё. Не надо большего.
– Это не так! Первое пришествие! Второе
нашествие! Третье тудасюдапохождение!
– Да, да, да. Таки и откуда явился Иисус?
А откуда – Христос?
– Мария родила. Непорочно!
– Да бросьте. Это тайна, и всё.
Понимаете, это как с апокалипсисом,
балдахин тайны скрывает очевидное.
Если оттуда слышно “Ах, Боже, как мне
хорошо! Ещё, ещё так, милый!”, то все
взрослые люди понимают, за занавеской
двое, он и она, объятые страстью. Но об
этом никто никому ничего не скажет. В
Библии, например, не сказано, какой
рукой задницу мыть после… И я не
скажу. Но для рукопожатия правую руку
протягиваю правой руке
приветствуемого.
– А вот…
– Ну, естественно! Там – сказано. Но не
об этом речь. Тайна рождения – для
одних тайна, для других – не тайна.
– Для кого?
– Для меня, например. Для многих
других, внутри которых Слово – живое.
Оно само подсказывает.

При чтении труда Алексея я, признаюсь,
устал от пересказа пересказанного.
Авраам, Авраам, Авраам. Ключевые
моменты – жизнь в доме отца, исход,
самостоятельность, перенаречение,
встреча с тремя путниками, ложь
Авраама и Сарры, жертвоприношение
Исаака. Агарь, да, Измаил, да. Конечно
же. Каждый сюжет, кратко озвученный в
Библии, можно развернуть. Что
пересказывать известное? Ничего нового
это “исследование” никому не
открывает.
Лирика Библии?
Псалмы, Притчи, Проповедник, Песнь
Песней, а книга Иова сюда каким боком?
Послание пророка, и всё. Лирика Библии
– творение Соломона, сына Давида и
Вирсавии. Трагика жизни Соломона
привела его к этому. Сам он писал? Не
сам? Говорил уж точно сам. Да, Псалмы
– Давидовы, но он их пел, в исступлении,
в сокрушении, в горевании, а не
записывал. “Тысяча жён…” Окститесь,
голубчик. Одна у него жена была,
Суламита, Анджалисанти в девичестве, и
гарем жён павших братьев и павших
врагов. И Соломон не кланялся богам их.
Бог один у него. Яхве. Бог отца и Бог
предков. А то, что он Боальбек построил,

так это дань памяти матери. Памятник.
Монумент. Чем-то надо было камнетёсов
занять после постройки первого храма.
Баблишко водилось, а в оборот как его?
Платой за работу.
Иов?
Иов, Иов, что же ты меня не видишь в
речах других, тебе обращённых лицом?
Я же не только внутри тебя, я и внутри
них, братьев твоих. Доколе терпеть
будешь себя, «жирную» тварь, рядом со
мной? Вот, н-на тебе испытания.
Взмолись уже и услышь меня внутри
себя. Да, слушай и в других только Меня.
Вот посыл, послание, сюжет, завязка и
развязка.
– Отвечай мне!
– Да я и так тебе отвечаю вечно.
– Нет, ответь по-другому!
– Идиот, штоле. Не, братва, гляньте, я
ему и так, и этак, со словами и без слов,
он же мне: Не та куплета! Не такую
песнь мне в порт двух ух!
– Это хто? Хорош гнать.
– Братец, я тебе не юэсби-флешка, чтобы
вставил-вынул по желанию. Либо “Я
есмь…”, либо ты – плесень.
– Нет! Это всё сатана тухлый!

– Да не сотона это, просто хаос бардака,
и всё. Кто ты, человече, без меня? Никто.
– Человек – звучит гордо!
– Ну и гордись, брат Иов. Нужен буду,
позовёшь. Имя знаешь.
– Нет, я сам!
– Ну и сам с усам. Покедова…
…
– Яш, тут, как бы, это. Плохо мне. Ты
тута?
–…
– Ъ! А ну, горы! А ну, солнце! А ну,
луна! А ну, воды! А ну, земли! Отвечать!
Яш, слышишь?
–…
– Эх, ма. Глуховато что-то. Ладно,
неправ я. Яш, слышь? Неправ. Извини.
–…
– Всё, понял, понял. Обещаю…
– …?
– Ты, Ты – босс. Биг энд биггест. Маин.
Аз есмь – Ты. Навечно. Вот те крест!
– То-то же. Народ, слыхали? Чтобы
каждому не повторять, Иова слушайте.
Да, и бросьте буквы мусолить, в тему, в
тему надо ширше. Глубже. Вовнутрь.
Усекли?
– Я, я, натюрлих! Усъекьли, батько.
– То-то же. Пойду, пошарю пожрать чё
нить. Жертва где мне?
– Вот же!
– Да где ж? Не слышу. Не слышу!

– Славсь, великий, пребыть тобе вечно!
Славсь, хороший, живи во веках!
– Молодцы. Вкусно. Хватит. Чё каво?
Лёх, чё там?
– Пророки, батюшка. Шестнадцать вот…
– Шестнадцать? Н-да, голубчик.
“Сказано – все вы пророки!” Сказано али
нет?
– Чёт было. Но – потом!
– Какой тобе “потом”? Мы тебе тут
мультик показываем разве? Пошёл,
собрал, сварил, разлил? Нет, вам же
сумма откровений, сразу всех.
Последовательно – это ты читай. А
разумей всё сразу. Последние слова
читал в одной из книг? Не вместить и
всем книгам. Писание – это только
общая основа живого предания, суммы
откровений.
– Но как же! Вот, Евангелие…
– А что Евангелие?
– Четыре же!
– Для вас, голубчик, три. Четвёртое – это
для нас, тех, кто внутри темы.
Это я уже вместо Яши Верховного
вклиниваюсь. Босс, не против?
–…
На самом деле Бог никогда не против
говорящих от его имени. Я, Павел,

говорю вам… Формула пророчества. Я –
имя Бога, и я, Павел… это моё имя.
Так вот, Евангелие Иоанна, это не
Евангелие Иоанна, это от Иоанна. Это
Евангелие Иисуса Христа как послание
всей своей Церкви. В Откровении первые
слова являются ключом к пониманию
этого.
Вы – не понимаете очевидного. Здесь, в
работе 2008 года. Сегодня – двадцать
четвёртый. Другое время. Да, другое, но,
если взять любую вашу статью, мы
увидим пересказ реальных и очевидных
фактов, но выводы будут отсутствовать.
Если нет точки центрального смысла в
сюжетной сцене, даже в публицистике,
то где будет их связующий вывод?
Внутри вас. Вариациями и вибрациями
занавеса. Говоря многое – не говорить
главного. Кредо? Кредо.
Три синоптических Евангелия – сюжет,
Соборное – смысл централи всех трёх
исторических синоптических. Но это
одна из ролей произведения. Другая –
позиционная роль. “В начале – вначале”
первое слово. Если ты читаешь, то “в
начале”, если слушаешь, то “вначале”.
Сотворил или было? Сотворил – один?
Два? Трое? Было – а сейчас?

В чём позиционность? Вначале было
Слово, а сейчас всё, не Слово, Бог сущий
сам здесь и сейчас. голос его звучит
вместе с изображением этого голоса.
Вместе! Вот она, родимая! Роль
письменной литературы. Мы видим то,
что в голосе не услышать. Слово – это
слово или Слово? И то, и другое, и
многое ещё. И имя, и нарицательный
смысл, и абстрактный, и конкретный,
контекстный. Как же мне с вами
говорить-то?
Входящий вызов прерывает гул и шум
виртуального диалога с произведением
Власть апокрифа:
– Пашка, извини, я сегодня вечером не
смогу с тобой встретиться.
– Люба, что случилось?
– Муж приехал, сейчас я домой еду, у
него какая-то беда. Мы едем на машине в
Питер, его в головной офис вызвали на
понедельник, и до майских он там будет.
Просит с ним поехать. Так что, извини.
Игорь придёт, сами всё обсудите. У него
вопросы к тебе по твоим работам.
– Хорошо. Давай, увидимся потом.
Звонок с работы.
– УПД не уходит мартовское. А отказное
в архив система не переводит.

– Выходи с площадок и очищай историю
браузера. Вчера обновления были в ЕИС,
надо клиентский модуль заново принять
с сервера.
– Хорошо. Попробую.
Интересное дело, да? Помимо работы с
деловой корреспонденцией на мне –
угадывание путей решения технических
проблем при работе в системах
государственных торгов и
сопровождения госконтрактов. На
каждый чих в техподдержку не
набегаешься. Пять дней на решение
простейшего вопроса – извините,
столько ждать невозможно. Ждать ответа
– ждать денег.
Так и при работе с духовной
литературой. Поспрашивай, ага. Кто
ответит? Многочисленные “толкования”
только вносят хаос и бардак в спорную
тематику. Нет, поговорить можно, но
цель? Да, какая цель околобиблейского
шума? Не знаю. Спрашивали – отвечаем?
И что? Утих зуд дисгармонии неполноты
восприятия? Вот. Зуд познания утих, и
только. Истинно ли узнанное? Большой
жирный вопрос.
Пример – Иов и Алексей. Иова – в
лирику! Решает Алексей. Реальная

история превращается в
“повествование”. Стой себе и слушай.
Или сиди. А лучше, сиди и слушай. В
наушниках. Мимо. Мимо капищ,
ристалищ. Мимо забытых пожарищ.
Необязательность принятия догмата
рождена одним решением. Собственным.
Итог:
– Скажите, названное вами имеет
существенную важность именно в
контексте озвученной проблемы?
– Имеет! Проблема крайне важна!
– Проблема важна, а сказанное в этой
совокупной важности какое место
занимает?
– Определяющее! Это всё истина.
– Истина, истина. Называние проблемы
решает её? Если она – проблемой и
осталась? Ещё раз озвученной?
– Нет, но…
– Может, да, но? Ведь дано? Нетно не
существует. Нет, но – существует.
– Но формулирование проблемы и есть
ключ к её решению!
– Да-а-а? Неужели? Это хорошенькое
решение. Называнием подменить
преодоление. И где названа проблема у
вас?
– Везде.

– Нет, не везде. Везде у вас – путь
решения неназванной проблемы.
Пересказы. Толкования. Кривотолки ли?
– Вы же рассматриваете Власть
апокрифа? Вот! Проблема названа…
названа… сейчас… сейчас…
Проблема не названа.
Апокриф – обзывательство, позорный
ярлык, навешиваемый на литературное
произведение, не согласующееся с
догматическим текстом Писания.
– Гав!
– Мяу!
– Му-у-у!
– Бе-э-э!
– Апокриф!
– Ш-ш-ш…
– Полиграф Полиграфович. Лишу стола!
– Как? Мне без стола никак нельзя.
Извольте уж. Мне столоваться больше
негде.
Оставим профессора и новоявленного
интеллигента наедине.
…

Полумрак. Сквозь окно, расположенное
под крышей чуть выше человеческого
роста, лучами восходящего солнца
освещена грубая циновка в длину
небольшой комнаты. Десять шагов в
длину и пять в ширину. Прислонившись
спиной к стене, на полу сидят двенадцать
человек в чистом, домашнем. Один, в
расшитой золотом тоге, сидит у входа,
занавешенного грубой серой тканью. Там
три ступеньки, ведущие вниз от входа.
На верхней и сидит этот важный гусь, на
ногах – грязные сандалии. На плече –
сумка-кошель. Гусь важный-преважный.
Один ещё стоит у стены под окном и
наблюдает. Один из сидящих устало
привстаёт на колени перед круглой
доской метрового диаметра, трогая
верхнюю из пяти больших лепёшек:
– Братия, настал час и настал день…
– Равви, равви, что за час? Что за день?
Какое сегодня число? Часы есть у когонибудь? Почему лепёшек пять на
четырнадцать едоков? Ничего, что я в
сандаликах? Можно мне первому…
– Йода, обожди…
– Равви, равви, а Пантелей тут зачем? Он
же писарь в храме! Донесёт же!
– Йодик, Пантелей – хозяин горницы.
Тут до храма два локтя ходу, я отсюда –

туда... Обожди, послушай вместе со
всеми…
– Я есть хочу! Дай мне лепёшку.
Видишь, на ногах глина? Я же натопчу!
– Йодик, хорош. Руки мыл?
– Мыл! Первый! Чистой водой!
Пантелей, вода чистая была?
– Таки, да, брат Йода. Всё чин-чинарём.
У меня за бабами глаз востр. Чистая.
– Вот, равви, чистая!
– Учитель, дай уже ему хлеба. Пусть
давится. Достал!
Парень со стриженой бородкой ломает
верхнюю, одну макает в вино, вторую не
макает. Подходит к Йоде:
– Какую будешь?
– Давай обе!
Ту, что сухая, пихает в сумку:
– Нищим раздам. Потом. Завтра.
– Ну-ну. Не подавись. Итак, братия!
Настал…
– А вкусно! Пантелей, где муку брал? В
храме, небось, тиснул? Ха-ха-ха!
– Мука обычная. На привозе у Марфы
одноглазой беру по субботам.
– По субботам? Ты чё? Там же гои
только торгуются! Некошерно! –
…уплетая последний кусок за обе щеки.

Солнечный луч как-то неожиданно упал
на лицо учителя, когда он, подавшись
вперёд, воскликнул:
– Ей Богу, вот точно говорю, один из вас
предаст меня. Сто процентов. К бабке не
ходи.
– Кто?
– Да, кто? – все оживились.
Интересное дело, да? Думают так все
тринадцать. Ходишь за ним, уши
развесив, вона, чудес сколько натворил,
и вдруг – нате! “Один из вас предаст”.
– Да вот, кто кусок отломив, обмакнёт со
мной в вино, тот и предаст…
В руках учителя уже этакий солидный
край второй лепёшки, с двух концов
пропитанный вином.
– Как? Что значит, кто обмакнёт? Сухим,
что ли, давится?
– Йодль, мать твою, кто в руки возьмёт,
тот и предаст! Что непонятного?
– А кто не возьмёт в руки?
– Тот не предаст.
– Вот те раз? Это с чего нам такая ми-иилость?
– Слушай, ты своё получил, другие же
пусть сами думают…

– Как? А ещё? Я ещё хочу!
– Да, вот н-на, забирай…
И протягивает щёголю кусок, подойдя к
нему. Барин же в обуви! Куда ему по
горнице шастать? И тот хватает хлеб,
пропитанный густым терпким
неразбавленным вином.
– Равви, горчит! Вино-то разбавлять
надо. Пантелей, слышишь? Долей воды в
чашу.
Пантелей льёт из кувшина воду в чашу.
– Равви, пополам нормально?
– Без разницы. Итак, кто ещё хлеб будет?
Пантелей тотчас:
– Учитель, все будут.
– Что, все меня предать хотите?
– Не, не, нет, нет, не хочу, не хотим…
– Пантелей, никто не хочет предавать.
– Таки, а ты в руки то и не давай. И почуток ломай, макай, и в рот им. Делов-то.
Что же им, голодными ходить?
– А сам? Пантелей? А ты?
– А сам я с бабами одну лепёшку съел.
Проверить надо было качество. Хлеб что
надо. Надо и вам теперь подкрепиться.
– Братия, итак, я – ломаю, я – макаю, я –
кладу в рот. Вы жуёте и слушаете, что

каждому говорю. Все поняли? Понятно
всё?
Ответа я не слышал, трапеза началась, а
мне в храм пора. Я там пишу, кто что
принёс, и считаю, по грехам жертва, али
нет. И я, пихнув франта, сидящего на
ступенях, в сторону, вышел из горницы
наверх, во двор.
…
– И что? Никакого Пантелея не было на
тайной вечере!
– Не было. С чего вы взяли, что здесь про
тайную вечерю? Это просто
художественное произведение. Апокриф.
– Не похоже. Апокрифы не такие.
– Без разницы мне. Суть понятна?
Объясняю…
Кто со мною обмакнёт в чашу… Тот, кто,
не признавая старшинства
главенствующего, отломит сам и сам в
чашу обмакнёт, для того еда важнее
слова учителя. Один таким и оказался. А
одному – побоку. Пошёл грехи считать
чужие.
Это только одна сторона сказанного в
текстах о Тайной Вечери. Таких выводов
тысячи только по данной теме. Их сумма

– основа ограничений и побуждений,
порождаемых и словом Библии, и живым
словом Откровения.
В сумме – свод внутренних правил,
регулирующих всю внутреннюю жизнь
человека, следующего за Иисусом
Христом. Они не извне в уши затекают, а
формируются у каждого внутри
самостоятельно, независимо от чего бы
то ни было извне. Так действует Бог в
христианстве. Через Слово Писания. Но
это сложный путь. Самостоятельное
проникновение в жизнь Духа через
чтение – мало кому доступно. Без живого
слова Откровения, услышанного и
воспринятого от других, голос Писания
не доходит до читателя сквозь его
внутренний шум смыслов, ассоциаций,
знакомых образов. Для этого и
существует литература, в том числе и
апокрифы, раскрывающие в сумме тот
уровень Откровения каждому человеку,
который и нужен ему уже для
самостоятельной жизни вместе с Сущим,
голос которого сопровождает человека и
как голос совести, и как Голос,
приказывающий, утешающий,
вселюбящий и благодатный.
Вот и вся “Власть апокрифа”.

И не нужна тысяча страниц пересказов
пересказанного.
Проблема озвучена, проблема вытащена
на свет, одним примером
продемонстрирована, одним выводом
показан путь её преодоления, заодно вам
– парочку откровений. Дальше – каждый
сам. Вопросы есть ещё?
– Масса. Масса вопросов.
– Алексей, на все будут ответы. Не
волнуйтесь. Всё можно разобрать до
центра.
Оживающее слово
чудеса творит порой,
Входит в тень под своды крова,
говорит с одним тобой.
Отвечает и рассказывает,
так же, как и мне,
Но лишь то, что важно будет
для тебя, с тобой, в тебе.
…
Надо сказать, что и для меня, для
человека, видящего многое, открыто не
всё. Более того, многое – закрыто моим
собственным шумом смыслов и
ассоциаций. И вот это здесь теперь о том,
что же есть Церковь. Собрание верных,

да. Вместе мы собираемся совершенно
не для совершения ритуалов. Нет,
Литургия как действо символическое
нужна, она играет свою роль и служит
для возвращения каждого на путь
истины, если человек с него сошёл, или
для укрепления веры в то, что личный
путь жизни с Богом истинен. Но в более
прагматичном смысле собрание верных –
это, в первую очередь, собрание суммы
откровений всех в единое ядро жизни
Бога на земле в человечестве.
– Босс, я правильно говорю?
– Пиши, пиши, братец.
– А что Иисус, Отче, скажет?
– Мир тебе, браа. Хлебушка не возьмёшь
ли? Н-на-ка…
– Смешно:
Нет уж. Сам дай. А я разжую…
DJ Natasha Spark Dance with me

14:30. Проспект Вернадского, БКЛ.
Спускаюсь по эскалатору. Через пару
минут будет поезд.
40950 знаков. Второй день создания
произведения…
Поезд просвистел мимо.
17:43. В Ласточке тихо. Все места
заняты. Народ сосредоточен. Но меня
там нет. Я опять в далёком прошлом.
…
Он виноват! Нёс ахинею!
Статья шестнадцать двадцать восемь!
Повесить! Вздёрнутым на рею
Ты будешь, дурень. Взять, матросы!

Судья, слегка бы охладить вам
Свой неуёмный пыл. Болтун
В чём был неправ? Что был набитым
Тем, что для вас в тумане дум?
Сидите тихо, если пару
Строк не смогли прочесть, понять.
Закон свою возносит кару
Суду неправедному, дядь.
…
Всё как обычно. В ответ на мой
комментарий, куплет песенный на тему
слов-затычек, прилетает: “Не несите
ахинею! Докажите что-то там!” Всё как
обычно. Прочитав несколько строк,
человек перестаёт их видеть
моментально. Перед ним уже автор и
автора надо… Унизить? Растоптать?
Оскорбить? Спровоцировать? Всё, что
угодно, лишь бы эти, только что
прочитанные, слова перестали рвать
внутренний мир, переполненный и
перекрученный всеми оттенками лжи и
отказа от истины.
Тот человек, Юрий, пишет стихотворные
притчи. Он знает, что ему никто не
верит, хотя комментарии под его
стихами обильны. Он везде ставит
подпись из инициалов имени и отчества.

Он доказывает всем, что не несёт
ахинею. И обвиняет других в отсутствии
ритма и достойных рифм. Бедняга.
…
Месяц рожу полощет в луже,
С неба светит лиловый сатин.
Я стою никому не нужен,
Одинокий и пьяный, один.
А хорошего в жизни мало,
Боль не тонет в проклятом вине,
Даже та, что любил, перестала
Улыбаться при встрече мне.
А за что? А за то, что пью я,
Разве можно за это ругать,
Коль на этой, на пьяной планете
Родила меня бедная мать.
Я стою никому не нужен,
Одинокий и пьяный, один.
Месяц рожу полощет в луже,
С неба светит лиловый сатин.
…
– Сергей Александрович, ничего, что я
ваше отправил в ответ бедняге?
– …?
– Посмотрите, вот что я написал:

С рук струятся капли пота,
изо рта повеял страх.
Массы рвотные в полёте
на слегка кривых стихах.
Что тут, кто? Казнят беднягу.
А за что? За “очень”, “вдруг”.
Крики кроют бедолагу:
Не потей! С тобой мы, друг!
Кто же вы? Спаситель где же?
Что за образ над толпой?
Том стихов стоит “В безбрежности”,
качая головой.
Нереально актуален
он для авторов таких,
что “вдруг”, “даже”, “очень”, “просто”,
“чуть” пихают в каждый стих.

– Длинно.
– Считаете? Я короче не умею. А у вас
такой же длины стих! – высовываю язык
я.
…
Отправляю оппоненту в ответ на его
призыв что-то доказать. Оппонент
мгновенно отвечает: “Красиво, похоже
на Есенина.” Приходится
капитулировать и признать поражение.

Мне самому иногда присылают
классиков на разбор или в порядке
аргументов дискуссии. Естественно,
почерк мастеров виден сразу. Поэтому
да, если поэт видит руку мастера, это
достойно уважения.
Вообще, я пишу длинные стихи. Каждое
произведение звучит от минуты до
полутора, бывает, но редко, больше. Но
избалованные быстрой поэзией читатели
и это прочитать не могут. Я обязательно
делаю введение, кульминацию и
заключение даже в таких даже
комментариях.
Давайте, попробуем кратко?
…
Сегодня в час меня не станет.
Как хорошо, что мне письмо
Дал написать сестре охранник!
Моё последнее письмо.
Не говорят, как всё случится,
Расстрел? Повесят? Может, газ?
Нет, дорого. В стране же – кризис,
Мне – только самый низший класс.
Сегодня в час меня не станет…
Тринадцать ноль одна. Бросок!

Сталь гильотины время тянет
Минуту максимум. И – всё.
Застыло время. Время встало.
Бухгалтер составляет счёт:
Ого! Полтысячи! Немало.
За суд, за казнь, и вот ещё –
За марку. Марку на конверте!
Счёт вложен палачом в письмо.
Счёт выдан точный даже смерти…
Прости, Эльфриде, нас за всё!
Твоя мечта осуществилась.
Тебе роман был посвящён.
И сердце не остановилось,
Оно стучит во мгле времён.
20.04.2024.
Эльфриде Мария Шольц.
…
Да, я пишу названия произведений после
даты их рождения. Я так расстаюсь со
стихотворениями навсегда. Они больше
не мои. Это стихотворение… Ах, да,
стихи не объясняют. Одно из
заблуждений. Ассоциативная модель
поэтического произведения, да, в
объяснении не нуждается. Я же делаю
разбор с точки зрения формы и

содержания, чтобы ещё раз вернуться в
момент творения, закрепить внутри себя
все недостатки и достоинства
произведения, и это позволяет перейти к
сотворению следующего.
Эльфриде Мария Шольц

– Эрих, браа, как тебе?
– Нихт ферштейн, бро. Э…
«Сегьйодниа…» Вот эбаут май систэ?
Йа, йа, Эльфриде, майн либе! Сенкс, бро.
– Не за что. Это тебе спасибо за книги.
–…
– Увидимся…
Следующее. Роман в стихах… Альберт
Оразов. Красная нить. В интернете автор
отсутствует. На Озоне и в онлайн
магазинах книгу не нашёл. Но я сам себе
ради спортивного интереса написал
тысячу слов заготовки романа в стихах.

Как синопсис. Пусть будет здесь пятой
главой.
Тысяча слов – пять часов творчества.
Шестиминутная поэма. Глава романа.
Двести слов в час – написание. Ещё не
читал даже. Надо. Ну, пусть сто слов в
час. Вот Евгений Онегин – 24,5 тысячи
слов. 8 лет работы автора. А в моём
случае 245 часов на формат романа в
стихах – это 30 дней? Нет, естественно,
больше. Минимум две паузы нужны для
перестроения игры героев. У Пушкина
этого нет, но есть авторские цензы,
изъятие стихов. Но и формат чтения в
два с половиной часа уже невозможен.
Другой ритм жизни. Посмотрим, как я
смогу выпутаться из перипетий этой
линии сюжета.
Выпутался легко, роман в стихах героем
произведения создан на основе
собственного локального контекста
книги. В пятой главе начинается, в
шестнадцатой заканчивается ключевым
выводом.
Да, творческая работа поэта – это... Это,
Игорь Игоревич, в значительной степени
для вас. Итак…

Короткие стихи я отписываю в
Гугл.Документы, ощущая потребность
ликвидации внутренней дисгармонии
или для поддержки чистоты гармонии
чужих произведений, событий из жизни,
информации в общем случае. Затем –
чтение вслух, исправление ошибок,
выглаживание композиции и в итоге –
присвоение имени и публикация. Это
общий порядок, иногда я не могу читать
вслух. На работе, в транспорте, дома
тоже не всегда есть вариант поголосить.
Слегка иной вариант с переводами и
реализацией разнообразных творческих
целей. В следующей главе отписано
произведение в композиции фрагментов
прозы, а формирование столбчатой
структуры публикации выполнялось при
прочтении вслух. Да, я уже сформировал
большую часть пятой главы и вернулся
сюда, в исход четвёртой, чтобы показать
то, что вы уже не увидите. Это мой
творческий процесс.
Речевая ритмика поэмы. Она у меня
отработана на десятке произведений
последней пары недель. Вообще, я
предпочитаю свободно говорить в стихах
пеоном третьего типа, с ключевым
акцентом на третий слог
четырёхслоговой стопы, но мне

пришлось уйти от этой формы, такая
песенная шестнадцатитактная структура
для речевой формы подходит хуже, чем
выбранная тоническая акцентика пеонов
второго, третьего, четвёртого типов. Да,
это не ямб и не хорей. Ямб вообще редок
для русского поэтического слога, его
отложенная акцентность всегда
превосходит повествовательный посыл
хорея. Мы хотим сразу обрушить на
читателя акцент и поддерживать
давления голоса до конца.
Дактиль именно поэтому так отчётливо
криклив.
Почему пеон? Почему смена акцентов?
Монотонность. Она вызывает скуку и
зевоту. Сонетная форма онегинской
строфы скрадывает монотонность в
каждом фрагменте романа. Я же – не
люблю твёрдые формы, оставляя себе
возможность подстраивать ритмику под
тональность собственного смысла
каждой отдельной строфы. Шесть
куплетов на часть – 48 строк, вполне
достаточно для реализации трёхчастной
драматической структуры каждой
отдельной части. Восемь полустрок на
строфу – привычная полнота
стихотворного высказывания со своей
внутренней изобразительной структурой.

О рифмах. Вот тут меня можно поливать
удобрениями из лейки. Рифма для меня –
это вертикальная переувязка строк. Мне
она особо и не нужна. Звукопись
произведений комбинированного типа,
переходящих из песни в стих и обратно,
строится на созвучиях. Иначе
разбалансируется общая структурность
произведения и повествовательность
уступает место рычанию речитатива,
быстродеятельности нарратива, или
тоскливости инфернального плача
тризны. Или ещё чему-либо, что с
повествованием романиста
несовместимо. Поэзия – это всё-таки
речь и речь не расслабленная, а
насыщенная и перенасыщенная звуком.
Поэтому исполнение поэтических
произведений – напряжение связок и
ассоциативного аппарата. И, даже читая
молча, глазами, одновременно с
удовольствием от впечатлений,
накапливается усталость сродни той,
когда на прогулке с любимым
гиперактивным лабрадором приходится
волочится за его поводком, еле успевая
переставлять не привыкшие к этому
ножки.
…

О, Пушкин, Пушкин, Пушкин, Пушкинс!
Моя любимая игрушка-с…
В стихи поэтов я влюблён,
Тех, что создали этот дом.
Дворец поэзии! Прекрасен
Он каждым словом, каждым звуком,
Но вам, Читатель, карты в руки.
Мы лишь слегка его подкрасим.
Как без укола яда шпаги
В полу порхающего фрака?
Когда на лист его бумаги
Финал положен мрака брака?
Ещё и тон Татьяны бедной…
А в остальном: Виват! Победный!
…
Да, перекрёстные отсылки к известным
произведениям – поэтическая слабость.
Но как не вспомнить пресловутый
Памятник, перепетый поколениями
поэтов? Что не позволено Гераклу,
вполне позволено быку. В конюшни
Авгиевы с мраком времён ручей, в тиши
журчащий, всё льёт, и льёт, и льёт
строку… Да, это поэтический юмор.
Межпоэтический. Я практикую, не
стесняясь, стремясь всегда к уровню

оригинала. Снизу вверх, разумеется. Без
здоровых и конструктивных амбиций не
преодолеть тот уровень поэтического
мастерства, что стал тривиальным
благодаря предшественникам. Но здесь
надо помнить, что короткая нога может
превратиться в куриную лапу, поэтому
Пушкина с чертями изображать не стоит.
Всё чинно, благообразно, в сюртучке и
шляпе, с тростью.
Песня. Шестая часть поэмы из пятой
главы – это песня. У песни свои законы,
я здесь показал, что не стоит боятся
ритмических игр, вибраций, но при
изображении именно песенной
композиции. Я использую полустрочный
формат с отступом в три пробела для
чётных полустрок. Или для всех строк
куплета, кроме первой. Да, это песня. В
рок-композициях структура публикации
более сложная, посмотрю, смогу ли, чуть
отойдя от повествования, показать это?
Чуть позже.
Вторая строфа седьмой части – перенос
слов в стихотворении. Думаю, даже
уверен, что вы заметили в моих
произведениях… э… некоторое, прямо
скажем, переизобилие знаков
препинания. Многоточие, как и тире –
мои рабочие инструменты. А вот дефис –

дефис несколько ущемлён в правах. Он в
электронных формата короче
типографского. Исторически. У него
ширина не в литеру, а чуть меньше,
чтобы между ним и смежными
символами составных слов он выглядел
симпатично. Так-то он у меня на самом
деле чуть ли не в каждом куплете. На
завершении строки как знак переноса
дефис, наш щёголь-король, выглядит
одиноко. Как одна точка над ё.
Диакритические знаки в буквах ё, й, е́, а́,
у́, ы́, о́, э́, я́, и́, ю́, е́ – имеют, кстати, свои
названия. Жаль, мы их не изучаем
тщательно в школе, они вне разговорной
тематичности, поэтому их личные имена
– наша с ними маленькая тайна. Умлаут,
бревис, кратка, лунна… Ой! Лунна – это
точка. Паралунна – глазки над ё. Это уже
наш с ними совсем крошечный секрет.
Так вот, возведя знаки препинания в сан
равноправных с буквами символов, я
просто слышу их голос. Они сами знают,
где им лучше и зачем-почему.
С пустой строкой – то же самое. С
пробелом – аналогично. То есть, у меня,
как у автора, с ними – равноправные
отношения. Как и с озорником “ять”.
(“Ъ”). Он прячется за скобки, так как у
него покраснели ушки и щёчки. Но среди

своих… О-о-о! Его не заткнёшь просто.
Особенно, когда рядом нет дам.
Пустая строка – Её Величество
Дыхательная Пауза. Мадам достаточно
строгая.
Да, я не использую абзацный отступ.
В блокноте на смартфоне его нет. В
стихах – не нужен. Но в деловой прозе –
только так он скачет по абзацам, не давая
устать от моих многословных
письменных речей.
Пожалуй, на сегодня всё. Сегодня – это
моё сегодня. И не верьте тому, что я вам
про… хотя, ладно, и так вам разболтал
слишком много.
Первые четыре главы – 9,1 тысяча слов,
50 тысяч знаков, час чтения вслух в
темпе чуть медленнее среднего.
Статистика. Она – важна.
Всё-таки, открою тайну. Цензы, вырезы
авторские. Пушкин применил цензы в
Евгении Онегине как позиционный сдвиг
местного времени внутри повествования.
Это он так говорил, убеждая друзей и
издателя. На самом деле там было то, что
предназначено только ему самому.
Вольные шалости. От оставил эти

строфы внутри себя для публикации
полного сборника. Но перед свадьбой с
Натальей Николаевной просто бросил
эту затею. Слишком много времени
прошло, чтобы оставлять то, что он не
хотел фидеть ф напечатанном фиде.
Очень уж поэт одну букфу не любил.
А вот у меня здесь многоточие – это
инструмент умолчания. Но я вам по
секрету и это покажу, потом, если мы
подружимся. Каждому – отдельно. По
запросу. Вот такой я… Интриган! Нахал!
Как можно такое даме? Ъ? Надеюсь, вы
уже умеете читать поэмы между строк.
Нет? Не беда, к исходу романа
научитесь.
– Мяу!
Слышу, слышу. Васька копытом бьёт.
Значит, и шестая глава готова. Пойду
писать. Эх, жизнь моя – листвянка! А ну
её – в субботу…
…
Не надоело многоточие? Многоточие
поэта. Сломано три копья при
обсуждении его допустимости. У меня
это и пауза, и смена тональности, и

немой вопрос обрывающейся в пустоту
неоконченной фразы.
Но здесь не это главное. Перед чтением
поэмы, одной из двух в произведении, я
вам о ней рассказал. Нужно? Не нужно?
Нет, конечно! Можно глазками
пронестись по кочкам моих пояснений,
чтобы, когда возникнет вопрос позже,
вы понимали, что ответ-то на него дан!
Он – существует. И только.
Учтите, что автор в произведении –
это курсив. Остальное, даже похожее
на авторский текст рассуждение или
повествование – рассказчик. Он пишет
текст. Он пишет стихотворения.
Внутренняя роль героя произведения.
Всё, что внутри – это внутри книги и
только. Даже если я ему даю свой
материал, материал своей реальной
жизни, являясь его, героя, реальным
прототипом.
В четвёртой главе, в этой самой главе,
вы услышали несколько рассказов. Байки.
Это – байки. Я же не историк, не
журналист, не публицист и не
исследователь. Я автор
художественных произведений. Поэтому

для меня нормально видеть в романе
высказывание:
“Леонардо Да Винчи изобрёл парашют и
проверил его, сбросив своего кота с
самого верха Эйфелевой башни. Кот
остался жив. На следующий день
изобретатель прыгнул и сам. Почему не
с самолёта? Голубушка, откуда у
учёного деньги на аренду даже
завалящей Сесны!”
Да, для меня это вот такая же
реальность, как для вас буква А в начале
любого алфавита. Внутренняя
реальность автора. Да, не всегда она
заслуживает внимания, согласен. Но
ведь случается и такое, что даже чушь
интересна? Случается.
Порой, фантазия гораздо красочнее
реальности. Там вам в метро на ногу
наступят, и скажут: “Чё ноги
расставила, кобыла!” А здесь: “Видя
такую красоту, нельзя пройти мимо и не
обратить на вас внимание, мадемуазель
красотка!” Поэтому, ради приятных
впечатлений, читаем Чехова!
Преступление и наказание!
Великолепный водевиль.

Что, что? Кто, кто? Ах, это не Чехов?
А вы сначала – Чехова, потом –
Преступление и наказание. Вообще, кто
тут такой меня постоянно перебивает?
Знаете, у нас с вами проблема. Очень
трудно общаться. Либо я говорю, а вы
меня слушаете, либо я говорю, а вы
слушаете себя. Два варианта. Это
правильно, это так и должно быть. В
хорошем произведении текст начинает
жить внутри читателя сам собой. Но
вы этого пока не видите. Просто я вас,
всех, всех читателей, рассаживаю по
вашим стульчикам. Каждому свой.
Кружочком расставив стульчики,
показываю вам ваше, именно ваше
место. Чтобы начать рассказывать вам
историю, по очереди глядя каждому в
глазки.
Да! Шестьдесят седьмая страничка, а
мой рассказ и не начался. Казус. Но, раз
вы все уже здесь, я начинаю.

05. Поэма.
1…
Любви все возрасты покорны –
так говорили каждый, кто
на склоне лет искал проворно
давно забытое пальто,
где пожелтевшее в кармане
почти истлело, но конверт
хранит возврат и больно ранит
графой “Кому” сквозь ветер лет.
Письмо. Конверт. На марке – штампик.
Приписка: “Выбыл адресат.”
Оно вернулось. И в программе
лет не расцвёл любовный сад.
В те времена у электронной
рассылки не было путей.
Оно осталось строчкой тома,
где ты – ничья, и я – ничей.
Сегодня – двадцатичетвёртый
год двадцать первого… Века́!
Века идут, а я влюблённым
остался в том, где на руках
своих держал твою небрежность
покрытых золотом волос,
где всё так просто – юность, нежность
и глаз неразведённый мост.
Там – предложение о встрече.

Там – дата, место встречи и
страница “Горько!”, кольца, свечи,
венчальный звон бокалов, мы…
И я. И мой почтовый ящик.
И чуть короткое пальто.
В кармане внутреннем навечно –
любви ушедшее ничто.
Сегодня. Вихри, бури текстов
шлёт сети социальной ток.
В ВэКа посты, для них нет места
внутри и в каждый уголок
забит и ввинчен в ряд обрывков
слов, звуков, фото – кинофильм
из псевдонимов тысяч ликов…
И я напротив. Я – один.
Да, я – один. За чашкой кофе –
боль возвращённого письма
ложится строками на строфы
стихотворения поста.
Рывок коротких фраз в пространство,
где выбыл снова адресат.
Тысячекратного отказа
мне ждать опять. Возврат... Возврат…
2…
Имён не будет, дорогая.
Ты – героиня не из рая.
Не мемуаров. Вспоминая
твоё лицо, я не страдаю.

Мы отыграем пару актов,
на сцене гаснет свет и мы
ждём трёхминутного антракта
за лицействием мечты.
На сцене занавес бордовый.
На сцене – деревянный стул.
Рассказчик – я, и две коровы,
одна другой: Му-му! Му-му!
Герасим! В топку дров изволь-ка
подкинуть. Побыстрей, подлец!
Топи их, братец, где же Ольга?
Пора ей, дуре, под венец!
Фантасмагория в разгаре!
Коровы, Ольга и Герасим.
Коров утопим мы в пожаре
костра тщеславия и басен.
Немой свидетель несговорчив:
Коров топить? Пошёл ты на!
Слов перелив коротких порча.
Вверх – занавес! Дым и туман…
Седой мужчина в магазине:
Недорогой бы телефон.
Не надо чёрный, лучше синий.
Под цвет глаз ваших, Ольга… Звон!
Дверь открывается, в салоне
звучит нот пары перелив.
И музыкальный ветер стонет
под ненавязчивый мотив.

Мне оплатить свой номер можно? –
перебивает он меня.
И тянет карточку из кожи
кармана куртки. Вот свинья!
Ему в ответ она: Дождитесь,
закончу оформлять смартфон,
и я приму оплату... Ишь ты!
Мне некогда! Быстрее! Тон…
Уходит поезд! Всё сгорело!
Будильник! График! Ждут дела!
Вокруг должны все! Я же тело
важнее всех! Служить мне, н-на!
Она же… Опыт ежедневный!
Ему бросает: Аппарат…
Но аппарат не принимает
оплату. Код забыл. Антракт.
3…
Как много тел по свету бродит,
которым все должны всегда.
Внутри же – код забыт, в пин-коде
четыре цифры и – беда.
Они не могут без пин-кода
быть человеком для других.
Рабы у числового кода,
код превосходства – кредо их.
Сомнений нет, у цифр счёта
и кошелька мы все рабы,
но помнить стоит, что итоги

у всех одни. Итог – гробы.
В гробу видали вас другие,
когда без очереди вы
кричите: Срочно! Дорогие,
к чему секундные понты?
Так в этот раз, измучив бедный
платёжевносный аппарат
ещё один секундоеда
в нос получил платёж тирад,
остался с носом посетитель,
желающий успеть везде,
но восстановлен ход событий,
где справедливость – на кресте.
Воскреснет Бог не в воскресенье,
он там, где я, где ты, где те,
кто знает цену поколений
посланий с “на…”, и с “к…”, и с “в…”.
Оплату вашу аппараты
не примут банки райских кущ,
одна останется награда
вам – мякоть гнили ваших душ.
Как говорил наш незабвенный:
За око око – позабудь.
Тебе пощечина, ты – левой
щекой оборотись и в грудь
побольше воздуха со свистом
втяни и дай ответа рок:
Святая справедливость близко!
И закрепи Христа урок.

Урок усвоен будет твёрдо
тогда и только, если он
в высокомерном теле гордом
посеян, выращен, скошён,
в муку измолот, в тесто смешан,
перепечён в огне любви…
Что делать? Если ты безгрешен,
кулак сожми, и – отучи.
4…
На сцене снова двое, Ольга
мне оформляет симку, я
смотрю и вижу – нужен сольный
взгляд в область чувств, кольцо тая,
вопрос ребром поставлен краткий:
Свой номер, солнце, дашь? В ответ
под занавес тетрадки первой
звучит стандартно, кратко: …
Бред.
Бред сумасшедшего поэта.
Иван, Бездомный, слышишь? Мы
с тобой сквозь век в кольцо из бреда
поэм неизданных свиты.
Свиты в святая свит бездарных
писак романов и поэм,
мы графоманы, мы литавры
громоголосья бреда тем.

Нам каждый пуп литературы, в
надежде на кусок бюджета
кивает: Где диплом культуры?
Дурак, тебе постель согрета
в тиши канатчиковой дачи,
за дверью кладбища, где ты
забытым будешь вечно, начав
в поэму ставить истин льды.
Смотри, как надо! Вот образчик!
Я весь в дипломах и призах!
И выдаёт на сцену ящик.
В занозах весь и весь в слезах.
Герои, каждый, здесь унижен,
марионеток хор и вой:
О, Боже! Нет тебя ни ниже,
ни выше! Где ты, наш герой?
Герой, на славе поскользнувшись,
казнён трамваем из желаний
быть среди тех, кто признаваем,
кто стал в литературе данью
функциональности бюджета.
И тычет в нос нам карту… Ваня!
Пин-код забыв! Тут было где-то.
Одно и тоже. Мяч и Таня.
Казнить помиловать нельзя.
Три слова вспоминаем снова.
У запятой сегодня глазки
на половине у второго.
Часы бегут и запятая

по стрелкам скачет, егоза!
Ну, наконец, присела с краю…
Казнить, помиловать – нельзя!
5…
Так что же с Ольгой?
Длинен день.
Моя фамилия на полках
ВэКа лежит, как светотень.
Упоминать её – нескромно.
Я ж неизвестен никому.
Поэтому на наших брёвнах
помоста сцены – дань ему…
Ему, к кому всегда – с поклоном.
и принц, и нищий упоённо
в стихи поэта погружён,
терзает старый вечный том.
И даже, изредка, к роману
прибегнув в свете дня, в нирвану
и принц, и нищий смотрит для…
Какого, скажете, рожна?!
Не смеха ради. Дела только.
Татьяна плачет. Где же Ольга?
Алтарь и полк – удел любви ли?
Ох, критик! Было что, то свили
в строфу поэта перья, мы
тут те же вьём любви шумы,
с отличием, понятно, тем,
что современность “взяли в плен”.

Всходи, звезда, сыграй куплетик.
Мгновений вспомни пару тех,
когда ты в лет младых расцвете
своих стихов мял тонкий мех.
Смешно. Нет, правда, смеха ради,
мы Ольгу тиснули в тетради.
И ты, и я. И все довольны.
Но, право, тут же слишком вольно!
Где поступь чёткая сонета?
Где голосок героев света?
Где голос деревенских баб?
Они поплоще, чем прораб
на стройке, выдают тирады,
где в каждой – матери награды.
И посговорчивей, чем та,
к которой было данью “К…”.
Благодарим. Благодарений
дань отдана стихом одним.
Но старый томик жмёт колени
своим давлением седин.
Авторитета похваливши,
вши гоним по свету свои.
Стихов слегка воды наливши,
споём ли пары песен сплин?
6…
Не смотри, дорогая,
что я старше тебя

раза в два, я же знаю,
как в полёте земля
кружит всех одинаково
на орбите любви,
не на брак намекаю я,
тебе вручая цветы.
Незатейлив мотив,
но я помню пин-коды
карт колоды любви,
многолетней заботы,
в них паролей и явок –
хватит пальцев руки
сосчитать, глядя в серые
глазки, Ольга, твои.
Извини, но конверты –
век ушедший глотает,
на открытках приветы
нам вацап рассылает,
у квадратного фото
места нет, длинных слов
слышать больше не хочет
мир коротких постов.
Извини, мне отвлечься
надо бы ненадолго.
Я тетради с тобой
оставляю на полке.
Надо пару посланий
выдать Ольге другой.
В них не будет признаний,

только тайны покой.
Эполеты, мундиры,
шпаги звон, пистолеты
для дуэлей – остались
за пределами света,
за пределами тени
и романов, и битв
донкихотов за чести
дам сердечных своих.
Дамы сами, порою,
взгреют так, что хоть уши
суй в мешок с головою,
их озябшие души
больше слову не верят
о любви, их сердца
за границей пин-кодов
цифрового ларца.
7…
Абонент недоступен.
Абонент не в сети.
Извините, на блюде –
бес ребра и седин.
Песня грустная спета,
и пора почивать.
И пора выбирать,
кто согреет кровать…
Прежде надо ответить

вам, где кольца, где дети,
почему же в куплете
лишь живя, собеседни…
цу ищет тот, кто поёт?
Кто в забытом романе
книги жизни живёт.
………………………………
…………………………….
…………………………….
…………………………….
…………………………….
…………………………….
…………………………….
…………………………….
20.04.2024.
Глава пятая.
…
Да, да, да. Не роман, не роман.
Поэмочка. То не присказка, не сказка,
сказка будет впереди.
Будь моей целью роман стихами
тиснуть, непременно, непременно бы!
Нет. Герой встречает мимолётно
Ольгу. Ту самую, из деревни, что вышла
замуж за енерала инфантерии. Или за
кого там она? Вы лучше знаете. В моём
мирке к Евгению Онегину довесок есть в

десяток строфочек, где Ольга, овдовев,
обблагосклонила небосвод бэдняги
Эугэныя! Коверкаю имена, чтобы
всепролезучий Яндекс даже не смел
связать мою Олечку с фифкой Поэта.
Строчечки с точечками – это наша
лёгкая дуэль с Маэстро Нефранцузом!
Нет, нет, лавры г-на Дантеса мне не
поднять из-под ковра забвения. Могу
сказать только, что моей второй
супругой была никто иная, как Наталья
Николаевна Гончакова. Одна тысяча
семьдесят пятого года рождения.
Красотка. Родила мне Никиту и
Даниила, двух близнецов. Но – не в коня
корм. У меня свой дантесик.
Некоторые фамилие и имяреки
изменены. Но эпитеты… Ох, красивее во
всей Империи не сыскать. Вот писал бы
я тогда поэмы, особенно для школы, был
бы на коне. Ибо она – его высочество
Библиотекарь! Со всеми его тайными
операциями и секретными диктофонами
у меня на столе. Ладно, ладно. Этот
опыт пригодился. Впоследствии. Когда
оказалось… Боже мой! Куда там
Наталье Николаевне. В части “на
десять лет её моложе, кровей немецких
скакуница след оставляет мне под
кожей неперелистанной страницей…”

Люблю Н.Н. А что же делать? В плен
взят был дамой во дворец. И,
представляете, дилемма! Был просто
муж, теперь – отец.
Тут, конечно, знающие меня и двух моих
избранниц скажут: Павло! А как же…
А что ответить? Было дело. Вот эМ…
чертовски хороша. На свете нет того
удела, где не сгорала бы душа! Ты
слышишь? Сын? Ты слышишь? Дочь? Ты
слышишь голос? Дочь, вторая? Они не
слышат. Все – не слышат. Один лишь
стон в пределах рая. Не всем родиться
суждено. По воле рока. Социальный… ад
душит тех, кто не рождён. Кто лишь во
мне живёт реально. Моя ошибка. Мой
поклон всем предыдущим. Поколений
своих я был двоих лишён. Остались тени.
Тени. Тени.
Интересно? Вряд ли. Вы даже не
понимаете, о чём тут речь. Вы же не
знаете, что такое аборт?
Аборт – это публикация произведения, к
этому не готового. Прерывание,
прекращение творческого процесса.
Произведение – жертва аборта. Как же
их много в поэзии и прозе!

Например:
Не моя ты жена
А чужая
Так зачем же
Тебя я люблю
Так зачем же
Случайно встречая
Я улыбаясь
С тобой говорю
И зачем же мне
Всë это надо
Кто то скажет
"Возьми и забудь!"
Но каждый раз
Когда встречаемся взглядами мы
Я в твоëм взгляде
Хочу утонуть!!!
Сергей Перцев

Не моя ты жена,
а чужая.
Так зачем же
тебя я люблю?
Так зачем же,
случайно встречая я,
Улыбаясь,
с тобой говорю?
И зачем же
мне всë
это надо?
Кто-то скажет
"Возьми
и забудь!"
Но каждый раз,
когда встречаемся
взглядами мы,
Я в твоëм
взгляде хочу
утонуть!

Даже восстановив композицию песни, в
её последних словах слышу фальшь.
Есть прекрасный шаблончик, от
которого сбежал автор.
Я в твоих глазах
хочу
утонуть!
Целиком:
Не моя ты жена,
а чужая.
Так зачем же
тебя я люблю?
Так зачем же,
случайно встречая, я,
Улыбаясь,
с тобой говорю?
И зачем же
мне всë
это надо?
Кто-то скажет
"Возьми
и забудь!"
Но каждый раз,
когда встречаемся
взглядами мы,
Я в твоих глазах
хочу

утонуть!
Куплет-припев. Ну? И где остальное?
Автор бросил на пол голову ребёнка с
одной рукой, и ушёл. И большинство
произведений такие у почти всех.
Достойные, красиво звучащие
произведения я превращаю в живых
деток. Итак…
Не моя ты жена, а чужая.
Так зачем же тебя я люблю?
Так зачем же, случайно встречая, я,
Улыбаясь, с тобой говорю?
И зачем же мне всë это надо, а?
Кто-то скажет: Возьми и забудь!
Но каждый раз, как встречаемся
взглядами мы,
Я в глазах твоих хочу утонуть!
Чужая невеста, чужая жена,
Глаз твоих счастье трогает душу.
Жаль, с тобою, красивая, рядом не я,
Не моя ты живая игрушка.
Что случилось, тебя не узнать, плачешь
ты,
ноты радости тонут в слезах.
Неужели разбиты о счастье мечты,
только горе с печалью в глазах?
Забери, незнакомка, вот этот букет
роз, шипы их остры и колючи,

Позабудь на мгновение прошлое, мы
не шипы, а бутоны изучим.
Чужая невеста, чужая жена,
Глаз несчастье царапает душу.
Позабудь, всё что было, жаль, рядом
не я,
Жаль, в глазах твоих горькая стужа.
Пусть не в каждом мгновении счастье
любви
расцветает бутонами роз,
И шипы сожаления колют твои
руки острыми иглами гроз.
Ты не хочешь игрушкой быть ни у кого,
ты не кукла, не в клетке живёшь?
Оглянись, посмотри на живые цветы,
для тебя они сдались под нож.
…
Не чужая невеста, не чужая жена,
Глаз твоих счастье трогает душу.
Хорошо, если рядом не плачут глаза,
Счастье – это совсем не игрушка!
03.05.2024.
Оживление чужой “невесты”.

…
Поэма… Стишок, превращённый в
песню. Эта моя поэма тоже поётся как
песня. Изобразительная поэзия, она не
для исполнения на сцене, для чтения, для
кулуарного исполнения, дома, среди
друзей. Где? Где друзья? Мои друзья –
вне поэзии. Они – живые люди, простые,
со своими интересами. Мне негде её
исполнять. В поэзии я только один
наедине сам с собой. И мне этого
достаточно.
Есть виртуальный мир, мир
поэтических пабликов, где я – в своей
тарелке. Вот именно там, в ленте вэка,
мне и встречаются герои моей этой
книги. Только там. Мы незнакомы лично
ни с кем. Достаточно ли этого для
творчества? Вполне.

Где ещё я не одинок? В своих
произведениях.

06. Многоточечность.
– Мяу. Я – предупреждал. А – всё. Тут –
никого. Ни одного читателя. Слышишь?
МЯУ!!!
– Смеётся кто-то.
– Да? Кто?
– Не знаю. Голос мужской. Игоря
Игоревича вроде…
– Да, Павел Иванович, это я. Зачем кота в
Лукоморье? Разве тут можно?
К столику энергично подошёл мужчина
лет сорока, в синем пиджаке, джинсах,
белых кроссовках. Протянул руку. Я
пожал. Естественно, мы знакомы, но
заочно. Оба комментируем одни и те же
темы. Со стихами. Я стихами, он –
прозой. Ще… сорри. Вырвалось. Ще –
уважаемый человек. По-сербски.
Наверное.
– Мяу! Я, вообще-то, тут местный.
Видишь? Мой портрет.
– Не. Этот – на цепи. А ты просто в
ошейнике с колокольчиком. Игорь
Игоревич, со мной можно на ты, для
друзей я – Паша.
– Я – Игорь, рад знакомству.
И мы пожали руки ещё раз. Влажная.

– Люба просила обсудить формат твоей
публикации. В этом году ни приложения
к альманаху, ни самого альманаха в
бумаге больше не будет. В электронном
виде – да, а в печать – по подписке.
– Интересно. Совсем рынок схлопнулся?
– Нет, скорее – наоборот. В Минпросвете
дали зелёный на выпуск служебного
альманаха “Школьная библиотека года”.
Будем печатать сочинения и вообще
работы школьников в рамках олимпиад
по литературе и русскому языку, для
средней школы отдельный выпуск, для
старшей – отдельный. Тираж годовой –
четыреста тысяч.
– Неплохо. На всю Россию, похоже?
– Да, и плюс посольские и консульские
школы за пределами.
– Кучеряво. Раскидисто. Мощно. А
справитесь?
– Да, сто страниц на выпуск, два выпуска
в год, было пять выпусков по двести
страниц у Современника без
приложений, но те в отдельном процессе.
Материала в пять раз меньше, тираж был
10 миллионов страниц, будет 8
миллионов страниц. И отдел
распространения больше не нужен.
Редакционные затраты раза в три
меньше, оптовка выше на первый год. Ну
и динамика… Мы же по библиотекам не
просто так распихивались. Приходилось

и свою часть макулатурной работы
делать. Тут, по региону, это на нас было.
Сбор макулатуры. Ежегодный.
Восемьдесят тонн по году!
– Всё понятно. Не беда. В стол писать –
не привыкать.
– Почему в стол? Нет, просто на
контракт не рассчитывай, а по
готовности сходим к моему человеку.
Обсудим интерес и перспективу. Но – с
материалом. Люба сказала, у тебя там по
стихам тема?
– Есть, да, сюжетная ветка в сетевой
структуре.
– Ну, вот! Там всё просто – книгу в
работу возьмёт филолог какой-нибудь
огрызком темы по текущей ситуации,
защитится, и всё – книга в ротацию
рекомендаций министерства. Всё просто.
– И каковы перспективы?
– Школ в стране – сорок тысяч.
Рекомендованный библиотечный фонд
минимум два, максимум десять
экземпляров. Ну а если в программу
поставят, это полтора миллиона человек
на поток, в общем, а
специализирующихся – сто пятьдесят
тысяч. С тиражом и в восемьдесят тысяч,
и в полтора миллиона всё лучше, чем по
сетям распихивать. В год! А не раз
только.

– Голова болит от чисел. Я не с точки
зрения тиражей, нет же ни имени, ни
званий…
– Навесят. Договоришься – навесят. Мы
для них – овцы для стрижки.
Интеллектуальных купонов, думаешь?
Ага, ага. Денежных, Павел Иванович,
денежных.
– На этот год гранты, я слышал,
раскиданы.
– Не будь наивным. Там есть ещё под
двадцать процентов на внеочередные
темы. Это внутренняя кормушка. Под
каждого волка процент оставлен. Там
сложно всё…
– Игорь, устал я. Извини. Мы – в
гостиницу, и спать. Давай о твоих
интересах.
– А мне ничего не надо. Я за родину
переживаю. Дочери в школе учатся, в
пятом, а уже так им там не интересно,
что уже не знаю, что делать.
– Стихи пишешь? Дети – это зубная
боль, не хочу о них.
– Редко сейчас. Надо пережить
изменения в бизнесе. В Современнике, в
Логотрансе. График на разрыв пока, и на
полгода вперёд точно. Нет времени для
упражнений в стихосложении.

Последние слова слышу так, будто они с
другой планеты. Нет, на сегодня – точно
всё.
Мы прощаемся, такси через несколько
минут тормозит у отеля “Достоевский”,
маленькое окошко кельи бывшего дома
Ширяева Валериана Николаевича,
первого директора Ярославского
государственного университета, выходит
на камень стены алтаря храма Николы
Рубленого. Рубленым был старый
ярославский кремль. Именно здесь он и
располагался. Что интересно, именно
здесь, в Ярославле, спрятана библиотека
Ивана Грозного. Здесь, в Рубленом
Городе, на месте сгоревшего монастыря.
В интернете понаписана такая ерунда
про основание монастыря, что
становится понятно, почему библиотеку
так и не нашли. А у книг – застёжки
золотые. Могли и пошерудить
металлоискателем. Нет же, по огородам
шарятся!
Первое поселение монастырское здесь
устроил, удалившись от
государственных дел, владыка Трифон,
основатель, кстати, Новоспасского
монастыря в Москве. И не мужской
монастырь, а женский. И не Спасский, а
Кириллов, в честь своего духовного

наставника названный основателем. И не
каменный, а деревянный. Сгоревший
впоследствии. Монастырь этот –
духовная вотчина владыки Трифона,
крайне, кстати, негативно относящегося
ко всевозможным “чудесам”. И, видимо,
именно поэтому его история переписана
уж не знаю сколько раз, и переплетается
с историей более “достойных” отцов
русской церкви. Но это отдельная тема.
Надо сходить утром в кремль,
отслужить, что ли, литургию? Года
четыре здесь не был…
– Мммя... У… мр… р… хр…
– Ага…
Вся планета, позабытая планета Земля
погружается в сон. Неторопливо.
…
Контекст сюжета ещё не сформирован.
Стихи, песенки, встреча с неким
полуиздателем-жучком, птичий язык…
жаргон какой-то – да, это всё
выдумано. Но это помещает героя
внутрь темы, где книги, книги, книги.
Это такая же тут шаблонная
тематика, что наблюдается, порой, у
начинающих авторов. Но они – не
играют в игры героев, они серьёзны, они

дискутируют о творчестве, вместо
сотворения произведений. Поэтому
здесь – говорящий кот. Как элемент
игры. Даже скучнейший разговор на
профессиональную тему можно
превратить в историю с игрой и
выигрышами для героев. Здесь это –
библиотека Ивана Грозного.
Зачем мне думать о будущем своего
произведения? Это не нужно ни мне, ни
его героям. Игорь, знаешь, я не хочу
даже боком касаться истории, где всё
вращается вокруг денег, прибылей,
затрат, рекламы, каналов
распространения. Извини, твоё
предложение не интересно… нет,
интересно, мне, как участнику
литературного процесса, но не
интересно как автору. Поглощение
творческой энергии, следование
границам – это нет, не моё. Моё –
только игра героев, друг с другом, со
мной, с читателем. С читателем
играют не все, только те, кто знает,
что они внутри литературного
произведения. Поэтому – до встречи. На
полях дискуссий под чужими
произведениями. А я начну…
7…

Абонент недоступен.
Абонент не в сети.
Извините, на блюде –
бес ребра и седин.
Песня грустная спета,
и пора почивать,
и пора выбирать,
кто согреет кровать…
Прежде надо ответить
вам, где кольца, где дети,
почему же в куплете
лишь живя, собеседни…
цу ищет тот, кто поёт?
Кто в забытом романе
книги жизни живёт.
Из истории слово
мне бы выбросить каждое.
Но роман – не корова,
не утопишь за башнями
в старом чёрном болоте,
там уже бегемот
лет неправильно прожитых
песню грустно поёт.
В башнях трёх по принцессе,
и за каждой дракон
зорко смотрит, развесив
позабытый закон:
Полюбить невозможно
никому никогда

по желанию палочки
из чужого пруда.
Хочешь или не хочешь,
обязательно будет
рыцарь тайный, но, впрочем,
это даже не люди.
У меня было трое,
и я был побеждён.
Исключений не терпит
наш драконий закон.
И теперь в башнях замков
трёх не царствую я.
На заплатке заплатка –
обветшала душа.
Сердце больше не бьётся
у дракона в груди,
и ему остаётся
от меня отойти.
8…
Рыцарь первый прозрачен,
еле теплиться жизнь.
Подкаблучник невзрачный,
тысяч сын укоризн,
просто сел у порога
и ведро вылил слёз,
и дракон растворился
в незакрытый вопрос.

Незакрытый вопрос
возмужал и окреп,
всё же он – из драконов
вот уже двадцать лет,
но отец был повержен,
и не знает его.
А принцесса страдает?
То не знает никто.
У второй башни вырыт
был колодец бездонный,
рыцарь золота сыпал
в червоточину тонны,
у дракона – без отпуска
будни и безо сна,
и принцесса упала
ночью в золото дна.
Миллион золотых!
Как недорого счастье!
Миллионы чужие
ма́нят хуже напасти
быть в постели дракона
и игрушкой его,
и дракон растворился,
оказавшись ослом.
Башня третья не с краю,
в центре тысяч планет,
но принцесса играет
в куклы “да” или “нет”,
задавая вопросы

каждый день, но не мне,
мой дракон умирает
каждый день в их огне.
Что задумала? – спросит,
угадать невозможно
только мне, но другому –
“иногда” и “быть может”.
Приз игры одинаков.
Поцелуй? Что вы, нет.
Приз игры неизвестен.
Это тайн лунный свет.
9…
Листья падают жёлтые
возле дерева плача,
даже вечнозелёные
иглы елей удачу
не приносят в пространство
торжества рождества
для того, кто остался
без плота и весла.
Справедливости нет
между небом с землёю,
вечен этот ответ
на вопрос с головою,
обращённой наверх
или вниз уронившей
взгляд уставший у тех,
кто любовь вечно ищет.

Где ты, где? Свет луны,
отражающий солнце?
Непроглядная тьма
бесконечная льётся
в каждый дальний клочок
перелатанных душ,
но в ответ – лишь волчок
дней и зеркало луж.
Рядом с третьей из башен
домик выстроен маленький,
на лужайке у домика
два цветка ищут аленький,
это счастье дракона,
это сад в глубине
слов другого закона,
продолжения дней.
У цветка белой розы
лик любимой из мамочек,
превращаются росы
слёз в движение палочек
волшебства миллионов
фей волшебных из леса,
и цветёт роза белая
в волосах у принцессы.
У цветка гладиолуса
голос рыка дракона,
задающий вопросы
камню старого дома,

крылья жаждут свободы,
и небес ждут своих,
из драконьей породы
гладиолус любви.
10… нет. Пауза.
– Мяу! Жрать дай, дракон чахлый!
– А? Что?
Н-да. Кот есть кот. Шесть утра! Итак…
– Рыбу будешь? Сиг армянский.
Копчёный.
– Два! Давай сюда… хрум…
– Ты с костями, что ли, её?
– Умгум… хр… Чай не мощи кита,
прж… ю! Хр…
Итак, что тут? А! Сон!
Имена.
Именами
гранитных
и мраморных
плит
пересыщен
Каждый город,
село
и деревня
родной

стороны.
Разве их
на граните
и мраморе
мы с тобой
ищем?
Тех, о ком
песни спеты,
не спеты
ушедшей
струны.
В щебетании птиц,
в шуме летних дождей,
в скрипе раннего снега,
На листах пожелтевших,
забытых в трюмо,
фотографий
Лебединые песни
и крик журавлей
одного человека
Переложены в строки
поэмы
из строк эпитафий.
Имена, имена, имена –
белоснежные
перья
Оживающей
голосом древним
святых литургий
Песни Песней

в Святая Святых
перед телом из хлеба,
Перед кровью вина,
насыщающей нас
песни вечно живых!
21.04.2024.
Имена.

Записал, проснувшись, в пять утра.

Часовня-усыпальница Трифона
Ростовского и святителя Прохора, в
схиме Трифона. Камень тайн рождения
единого русского государства. Фото
Андрея Сурина.
Восточные мотивы. Тигран Петросян.

Забытая поэма.
Конечно же, я не стал долго мучить
читателя тайнами Полишинеля Датского
двора… Стоп! Музыка! Юрка! Шатунов!
Привет, привет.
Седая ночь. Юрий Шатунов.
Итак, под минор слов и мажористую
мелодию…

Это я, кстати. Раз уж про Седую Ночь.
Ну и рожа у вас, гражданин поэтец!
Вернёмся к теме стихов. В свете
сказанного вчера Игорем, отъезда Любы
в Питер – тема основ поэзии как
инструмента образования села во главе
стола и стучит ложкой, требуя своей
порции утренней манной… ладно,

овсяной!… каши. Щи да каша – пища
наша.
Песня седьмая.
Символизм Серебряного века – вотчина
Валерия Брюсова. Это символизм
иносказания. Здесь читатель погружается
в классическую иносказательную
тематику сказок о драконах, рыцарях и
принцессах, многократно перепетую
десятками авторов. Если не тысячами.
Треугольник любви, да. Шекспир в
Гамлете, правда, дракона превратил в
Тень Отца, не любит просто далёкие
абстракции. Это символизм, да, но здесь
я скомбинировал символизм иносказания
с символизмом главного смысла, что,
например, реализован в Ведах и в Песне
Песней Соломона. Седьмая песнь –
переход. Дракон обособляется от
рассказчика, чтобы далее говорить уже
словами одного тематического контекста
о совершенно ином тематическом
контексте.
Корова здесь именно та, что в сцене с
Герасимом, всё му, да му. Бегемот – тот,
из болота, из Телефона Чуковского. Там,
правда, медведь мычал. Дальние
ассоциации. Начало сюжета же в салоне
связи, и связано с покупкой телефона.

Это переход, да, в мир сказки,
переплетённой с реальностью
внутреннего мира.
Восьмой стих. Чистый символизм.
Три рыцаря – Подкаблучник
Невзрачный, Миллион Золотых и Игра
Да-Нет. Интересно, да? Если первый ещё
имеет имя, присущее человеку как
оценочная характеристика черты
характера, то второй уже – в качествах,
отделённых от личности человека, и
являющихся качествами обеспеченности
благополучия, а третий уж и совсем –
черта характера и не рыцаря уже, а его
дамы сердца. Тут уже демонстрируется
операция поэтического именованияразыменования. Естественно, что
постижение смысла высказанного за
гранью сознания читателя, если он не
поэт, песня же обычному любителю
поэзии дарит мир подсознательного
разговора с самим собой. Пока, здесь – в
изображаемом образе. Я, как автор, пока
не захожу в личное пространство
читателя. Мы тут определяем позицию
будущей битвы Дракона и Рыцаря.
Дракон имеет уже победы, и Рыцарь уже
имеет победы. И тот, и другой имеют и
поражения.

Дракон:
* Первая принцесса подарила
Незакрытый Вопрос, поставив на
дракона свой Мощный Каблук.
* Вторая – избавила Дракона от борьбы
за золото, показав свой Бездонный
Колодец, но тут же лишив Дракона его
Любимой Игрушки.
* Третья – подарила Дракону Сад
Продолжения Дней, но в её Игре Да-Нет
Дракон проигрывает всегда, каждый
день, и каждый день продолжает
проигрывать.
Выигрышу и потере Дракона,
полученными им в башне третьей
принцессы, посвящена полностью
девятая песнь.
Два цветка, Белая Роза и Гладиолус
Дракона – вот его выигрыш, ради
которого внутри дракона теплится
жизнь.
А что Рыцарь? Оппонент. Антигерой.
Локальный, забытый или не забытый.
Итак, Рыцари:
* Плач Подкаблучника Невзрачного
получил от Дракона и Принцессы

Незакрытый Вопрос, но он – только
внутри принцессы. Его нет, как
самостоятельного действующего лица.
Естественно, он же, этот рыцарь, тоже
Каблук.
* Миллион Золотых получил Бездонный
Колодец, игрушку дракона. И свои
бесконечные бессонные ночи, и будни
работы в угоду Бездонному Колодцу.
* Игра Да-Нет. Этот рыцарь
безраздельно властвует принцессой,
каждый день выигрывая у неё её приз
Ненасытного Колодца. Но ни Сада
Дракона, ни своего собственного Сада
Продолжения Дней этот рыцарь не
получает.
А что принцессы? У каждой то, что им
надо. Вот у них никакого проигрыша нет.
И это логично. Они, все три,
безраздельно властвуют в своих замках и
над их Драконами, и над своими
Рыцарями. Над всеми.
Вот почему герой романа – в поисках
выхода из заколдованного замка трёх
башен.
Но прежде, чем отправиться на поиски
счастья, давайте порассуждаем о том, а
кто – герой и, вообще, имеет ли смысл
его сопровождать в этом путешествии?

Ответ прост. Забытый не стоит даже
капли внимания. Поэтому на этом Книгу
забытого и закончим. Всего вам доброго,
надеюсь, ваши принцессы будут всегда в
выигрыше, драконы и рыцари будут им
служить, каждый по-своему, и всё у всех
будет хорошо. А я пошёл. На выход. К
выходу. Пора жить.

07. Исход.
– Ийи-гор, веди нас.
Седой старшина равных в абсолютной
тишине над головами пяти тысяч человек
отдал власть над городом Ийи-гору. Ийигор – пчеловод из семьи пчеловодов из
рода пчеловодов Великого Повелителя
Диких Пчёл. Он лучше всех знает
окрестные горы и единственный, кто
знает северные горы. Именно там
каждую осень уже не один десяток лет
круг пчеловодов собирает дикий мёд. И
по эту сторону, и по ту сторону Десяти
Хребтов.
Да, наш город стоит… стоял на берегу
полноводного притока Инда, этим летом
иссякнувшего полностью. Полностью,
браа! Полностью. С последним дождём
до нас не докатилась ни одна капля.
Русло превратилось в цепь озёр и болот.
И, как только большие белые северные
птицы клиньями потянулись на север,
Ийи-гор увидел их. Увидел в них путь.
Осенью, когда собирал мёд.
Я – Ийи-гор. Да, тот самый мальчишка,
семилетний сорванец, сорок лет назад
отданный в обучение равным. Нам
нужен был воск для письма, писания

табличек, и я ушёл в горы с предыдущим
Ийи-гором. Да, мёд и в наше время
ценится вместе с воском на вес
драгоценного небесного нектара. Это он
и есть. Винограда-то у нас нет, и ячменя
нет. А вот мёда – хоть обпейся! Но – по
праздникам.
Караван из тысячи коров, быков, овец,
лошадей и пяти тысяч человек двинулся
за мной. Старшине – идти последним
вместе с самыми сильными воинами. Так
как голодаем не только мы, но и ваалы. И
их десятки тысяч теперь на равнине
Арая. Рая больше нет. Люди убивают и
едят людей.
– Стапэ, стапэ. Мяу!
– Ах, да. Извини.
Маа всё ещё со мной. Четвёртый в моей
жизни. Восседает позади меня на
роскошном деревянном седле чёрного
быка.
– Хорош трындеть. Песню спой.
Тяжела и уныла
поступь чёрных быков,
Туча землю забыла
на исходе веков.
Головою поникшей

каждый смотрит во след
Уходящему раю
самых лучших из лет.
По тропе пчеловода
караван направляя,
Ухожу навсегда я,
оставляя край рая,
Что найдём мы на землях
крыльев северных птиц?
Нет ответа на перьях
позабытых страниц.
– Ну всё, амур – тужур, капут – бонжур!
– А вот и не тужур!
Там земля рос холодных,
земли белого снега,
Там не будет голодных,
там земля человека.
Там земля белоснежных
лебедей и синиц,
Журавлей, и подснежник
расцветёт у границ.
У границ бесконечного
леса с берёзой,
Там дубами расчерчены
рек быстрых косы,
На холмах встанут станы
вольных тысяч людей,
Вдаль идущих сегодня

за пером лебедей.
– Другое дело. Дзынь…
Колокольчик на шее Маа качнулся от
порыва ветра, и, как бережно не ступал
чёрный бык, не желая слышать этот звон,
всё же он прозвучал. Бык. Что ты хочешь
сказать мне? А?
– Мяу. Ты Улисса перепеть хочешь?
– Фу. Давай у Татаринова глянем? Что он
про Улисса?
– Смотри.
– Ноль. Два упоминания и нет пересказа.
– Гомера ищи.
– Гомера нет.
– Печалька.
– Мифы смотри.
– Миф о сатане…
– Ерунда.
– Миф о борьбе с драконами…
– О! Интересно! Что там?
– Нет мифа. Упоминание.
– Миф Сарамаго…
– Частный. Дальше.
– Миф о Божественном Младенце.
– Ну, это мы знаем. В смысле – о
младенце.

– И что? Не миф?
– Миф. Для него. Не для нас.
– Но Алексей пересказывает! Этот миф!
Блин, видел бы ты… Мрак.
– Я же не умею читать! Мяу! А, вообще,
стоит слушать?
– Нет. Текстовка Библии. Слушай, Вась!
– Что?
– Включил Улисса Джойса. И что? Кого
я вижу тут же, в первой сцене? Ни за что
не угадаешь! Ох, ты ж, Федя, Федя…
– Кто-о-о?
– Фёдор Михалыч! Здрасьте, дядь.
– И пойду к жертвеннику божию! –
Фёдор Михалыч латынью-то как
заправский римлянин шпарит!
– Фёдор Михалыч, дорогой, вы как тут?
– Да, штош, куда жертвенник вывез, туда
и путь-дорога. Как узнал?
– По жёлтому халату нараспашку и
грязным подштанникам.
– Чистые! Окстись, потомок! Чистые
тута!
– Еврей же опять же ж…
– Да будя ужо!
– Дедала перекрестил по
православному…
– Вот тут, я, да… Парашют не снял и
лыжи не спрятал.
– Ибо сие… Какая прелесть!
– Переводчик, этот, как его, из наших же
тоже. Тут уж не я, не я.

– Смех, да и только!
– Ну, хватит, хватит. Ужо будет. Не ты
один нас в гробу вращаешь.
– Хорошее произведение. Начало –
великолепно. В моём стиле.
Литературная пьеса.
– Ну, уж. Шесть минут послушал и всё
раскусил?
– Чёрная Пантера! Слышишь, Вась?
– Молодец Джойс. Не забыл Маа!
– И бык Малиган…
– Му-у-у!
Чёрный Бык очень доволен. Одобрямс. И
его не забыл Джойс. Ну, а как тут
Первый Исход забыть? Вместе же…
Стоп…
– Седая Снежная Мать… Греки…
Подлинники… Мать…
Седая Снежная Мать
из порта в море выходит.
Седая Снежная Мать
по путешествиям бродит.
Посторонний ещё вылез, Камюшечный.
За тридцать лет до своего явления на
бумаге. Чудеса.
– Выключай, браа! Мяу! Дай отдохнуть!

Васька взмолился, устав от выбросов рук
в надежде получения права голоса.
– эФэМ, рад встрече, мы отдохнём,
ладно?
– Смех, да и только…
Вот и ладно. Вот и хорошо.
Джойс неплох, сразу говорю. В
двенадцати минутах автором развёрнут
целый мир, мгновенно, воткнув три
клинка Преступления и наказания,
Постороннего, Гомера сборного, и
пригвоздив поверженного на крест
Библии, Улисс собрал воедино
несобираемое и разрушил незыблемое.
Экшн. Экшн вихря и бури. Голос актёра
размерен, он вне сюжета. Сейчас я
дождусь, когда смогу говорить, и озвучу
вводную сцену.
Дело в том, что роман пунктуационно
слаб. И это я не видел ни перевод, ни
оригинал. Минуту…
Посмотрел оригинал – правильный
литературный язык. Перевод –
качественная литературная проза.
Рассказчик тяжеловато говорит, диалоги

– великолепны. Про слабость я, пожалуй,
перегнул. Бывает. Сорь.
Чтение книги в книге. Даже –
прослушивание. Какая рекурсивная
банальность! Я тут показываю, как
читаю и слушаю книги именно я. Они,
развернув мне свой мир, оживают,
общаются со мной голосом героев моих
и чужих произведений. Наводят на
мысли, размышления, заставляют
сочинять стихи. Это мой ад и мой рай.
Кстати, раз уж…
Сарамаго. Фантазии – ноль. Оформление
– хлам. История – ложь.
– Да расскажи ты им, как всё было!
– Вась, надо ли? Вот у Жозе совсем уж
слабенько, даже и внимания не стоит.
– Ладно тебе, ну? Мяу!
– Только я кратенько, ок?
– Естественно!
…
– Машка, подь сюды.
– Чево, дядь.
– Замуж кады?
– Так а… Не зовут же!
– Пятнадцать ужо. Чё каво? За кого
хошь?
– Да мне-то что? Батька скажет – пойду.

– Брось! Небось по субботам после
синагоги в поле бегала ужо? Ась?
– Не, дядь, ты чё! Девка я ещё.
– Почему?
– Дядь! Слушай, ну! Дразнишься?
– Нет, а что? Рассказывай…
– В синагогу из девок тока я и хожу.
Понятно, брат мамки – первосвященник
уж лет десять…
– Это да, я Зеилу-то шепнул, де, пусть
Машка походит пару раз. Так это когда
было!
– Таки а сказал бы: «Пару раз»! Он меня
уже три года гоняет с пацанами. Вот и
косятся…
– Чево косятся?
– Ну, блаженная, мож, больная, умом.
Здоровые-то вона, все на работах
ровесницы…
– Тобе плохо, штоль? Сиди себе, уши
развесив…
– Таки а там и писать надо же! В субботу
дадут свиток, прочитает Зеил, а к
следующей – будь добра, новый дай.
– А, ну да. В вашей-то синагоге да, лет
двадцать не переписывали. Пора. Это он
правильно.
– Ну! Писать, что тебе, не работа?
– Ладно, будя. Работа. Но – лёгкая.
– Лёгкая, ага. Ну? И кто в жёны
грамотную-то возьмёт? Да ещё без
земли.

– На что вам земля? От храма же кормлю
вас…
– Мамку кормишь. Папань у тебя тоже
там, в храме, в храме всё…
– Пусть. Целее будет. А то пойдёт
болтать, неровён час, в Рим и повезут. За
язык длинный.
– А мне что? Одной всё? Вдовцы, и те
уже обходят стороной, как мимо идут.
Не по шее не приложить, ни налево не
сбегать. Типа – донесу тебе же, и всё,
давай быка, давай барана. Жмоты…
– Ладно, Маш, не ной. Есть у меня один,
может, возьмёт тебя.
– Да? А кто?
– Подумаю. Да, вот что грамотная ты, да
ещё я по храму хлопочу…
– Подумай. Я бы ребёночка родила.
Двух… Трёх… А что с ними делать? Ни
братьев, ни сестёр нет, сроду с детьми не
сидела никогда.
– О! Точно! Мысля есть! Давай-ка мы
тебе обставим «приданое».
– Какое?
– У меня в храме рабыня померла
третьего дня, грудничок остался, пока
соседка кормит, а вот же, у неё самой
ртов двое таких. Тяжко. Муж её не
справиться, кормить-то как? Раб же,
никто не хочет. Младенцу три месяца
тока. Возьмёшь кашей манной да

молоком овечьим, это да, а вот замуж за
раба не, не дело.
– А за кого?
– А вот было, намедни, той субботой,
приходил один вдовец, пятерых быков
привёл…
– Ого? За что такая жертва? Неужто раба
убил ненароком?
– Да вот, как бы и не раба. Но се – тайна.
– Тайна?
– Тайна. Вот он-то и…
– Что?
– Что-что, быков-то и пяти маловато, как
бы. Всё, будет перед Тотчьим ответ
нести.
– Да как же? Да что же? А я тут при чём?
– Женой пойдёшь к нему.
– Как? А он не старый?
– Маш, кончай тут. Не на базаре. Раз не
взял никто, я дам. Даю.
– Звать-то как? Я знаю?
– Иосиф.
– И-о-сиф? Это тот, который… Говорят,
он… А за это же камнями… А ты меня
ему…? А если он и меня…? И что…? А
как…! Не хочу…! Не пойду. И точка.
– Дура! Сокрушается человек. И не
специально прям. Случайно всё. Так-то
кто вот теперь за него пойдёт? Никто. А
ты, смотри, наоборот, будет тебя вдвое
пуще беречь. Да и богат, по меркам
деревни-то вашей.

– Дядь! Переживаю я! Может, ещё за
кого отдашь? И ребёнок мне зачем? Не
умею я. Не хочу!
– Мария! Тотчей говорит: Послан тебе
спаситель твой! Бери! А ну!
– Тотчей? Прям Он?
– Он, говорю тебе. Я ж голос слышу.
Будь спок, Он.
– Ну, ладно. Се – раба божья…
– То-то же. Вот, не зря свитки крутила.
Молодец. От храма тебе будет на жаркое
за это дело. До четырнадцати лет ребёнка
этого. И мужика не обижай, старое,
смотри, не вспомни. Всё, зайду к нему…
– А ребёночка-то когда? Куда мне?
– Послезавтра к источнику вашему на
восходе приди, пока никого нет. Папаша
его, дитяти, корзину принесёт, оставит.
Первой будь, и пусть бабы увидят его,
тебя, и заберёшь корзинку.
– Папаша его? Как звать-то? Из наших?
– Раб мой. Игорь Игоревич. С северов
пришли они. Дерево ливанское тешет,
дрова рубит. Умелый. Песни поёт
красиво, но непонятно.
– Плотник?
– Плотник. Иосиф тоже плотник. Будет
раб к вам по делу ходить, мол, на работы
в подмогу. Нехорошо родителя с дитём
разлучать. Да ты смотри, чтобы ни-ни с
ним. Гой же. А то Иосиф опять, неровён
час…

– Поняла, поняла, дядь. Завтра до
восхода к ручью, там – корзинка. А кто
поверит из баб, что ничей ребёночек?
– Игорь, я скажу ему, пропоёт песню
красиво, пока они идти будут. Услышат.
Скажешь – ангел явился как с куста
Моисею, вот – дал дитя. Поняла?
– Понятно. А Иосифу-то рассказать
правду?
– Дура! Какая правда! Молчи, не вздумай
никому! Ни этому, ни тому, ни пятому,
ни десятому! И ребёнку ни-ни.
– Ладно. А как звать-то ребёночка?
Мальчик?
– Мальчик. Игорем папка назвал. А ты
Иисусом зови. Ясно?
– Ясно дядь. Как Навина?
– Точно. Спасение твоё. Я пошёл, надо
до храма ещё дотопать.
– Ну, будь здоров, дядь.
– Мамке тоже ни-ни. А то содержания
лишу. Будь здорова, Машка.
Эх, хорошо рабынёнка пристроил! И
вопросов нет, а концы – в воду. А то,
неровён час, проболтается кто. А тут и
волки сыты, и овцы целы. И под
присмотром, опять же. Чай, не чужой…
…
– Ну, ты и загнул!

– Вась, не нуди. Байка же.
– Какая байка? Зачем всё-то выложил,
как было?
– Не всё.
– А, ну да. Про Игоря Игоревича ты
загнул в три короба. Его же звали…
– Стапэ, Василий Алибабаевич! И у
камней уши есть!
– Мяу! – Васька озирается, никого не
видя. А я-то знаю, кто тут уши греет.
Мигом в ад спустит, и шкуры не оставит.
…
Где ад? Где рай? Кто искушал Христа?
Ответьте, дети, и идём гулять.
– Какой-то там чего-то сатана?
Всё правильно. Така-а-ая с..ка-Ъ!
– Ох, божечки, учитель, как же можно!
– Вы так тут некультурно нам по ушкам!
Закон Писания, ребятки, непреложен,
А сатана рогатый – это не игрушки!
– Да ладно? Неужели? Очень страшный?
– Такой как пасть с зубами льва-дракона?
Да что ты, Паша, лев – ребёнок младший
В сравнении с тем зверем незнакомым!
– Ох, хорошо, учитель, что весьма далёко
За морем где-то бродит сатана…

Да что же ты, Павлуша! Вытри око,
Ты каждый день с ним, он же – в
зеркалах.
Когда ты, плюнув на Его слова завета,
Свой собственный исполнишь голос зла,
Ты даришь сатане путь в землю света,
Отдавшись воле этого козла.
21.04.2024.
Где ад и рай.
Одна из нередких форм поэзии для
чтения. Если слушать – “Его” в начале
последнего катрена – лексическая
отсылка к… А к чему и к кому? Говорим
о сатане, он – сатана, в речи, в
слышимом. При чтении “Его” –
местоимённое обращение к Богу.
Прописная первая буква. А что в
подтексте символики?
В зеркале – и он, и Он. И образ сатаны, и
образ Бога. Нам выбирать, кто мы. Чьи
послушные чада, ученики, младшие
братья. И тут же, в этот же миг выбора –
мы или в аду, или в раю. Нет третьего
между двумя.
…
– Ну? Где гром и молнии?

– Нормально всё. Апокриф же.
– Ох, спасибо, Тотчей! Ох, спасибо!
– Давай, давай. Пиши есчо.
…
Путешествие героя.
В теории художественной литературы
есть четыре основных класса сюжетов.
* Битва, борьба героя и антигероя.
* Путешествие героя.
* Воспитание героя.
* Самоубийство предателя,
самоубийство бога.
Последнее – не самоубийство Бога
сущего, Единого, Верховного, а именно
возомнившего себя богом прототипа.
Иуды, например. Того, кто поставил себя
на его место.
Воспитание героя – достижение
категорической победы над собственным
поражением. Это, в целом, и
демонстрация такого поражения, и
демонстрация преодоления поражения.
Изменение героя качественное. Победа и
над миром, и над собой. Над миром
книги.

Путешествие героя – бесплодные поиски
счастья, возвращение в землю
обетованную, как правило, домой, либо в
родительский, либо во вновь обретённый
дом, и осознание бесплодности поиска
счастья вне этого дома.
Битва героя и антигероя – это
противостояние, в котором не сам герой,
а присущие ему качества и
характеристики одерживают верх над
качествами и характеристиками
антигероя.
Четыре. Больше нет ничего. Страдание
от неразделённой любви? Путешествие.
Но без конечного пункта. Часть его.
Бегство от космических пиратов?
Путешествие. Часть его. Рассказ о том,
как дедушка внучке срывает спелое
яблоко – воспитание героя. Она получает
яблоко. Потому, что любит дедушку, а
дедушка – её. Рыцари сорока островов
убивают друг друга – самоубийство бога.
Тот, кто убил другого – победитель, но и
его убивают. Пока последний не остаётся
один. И его убьёт вновь прибывший.
Двое спорят о том, хореем написан стих
или пеоном – битва героя и антигероя.
Самые интересные книги содержат
комплекс всех четырёх сюжетов.

Смотрим, что есть здесь, в этой Книге
забытого.
Дракон первой башни побеждён
Рыцарем Подкаблучником Невзрачным,
но самого рыцаря нет. Он растворился в
небытии. Самоубийство бога. В сцене в
салоне связи посетитель забыл пин-код.
Битва героя и антигероя. Первый исход –
путешествие. Здесь их уже несколько,
путешествий. Воспитание героя – его
рассказ о драконах, башнях, принцессах
и рыцарях. Все четыре категории сюжета
есть. Хотя и бессистемно. Куда отнести
чтение Улисса? Воспитание героя,
естественно. Он слышит то же самое, что
может услышать читатель, но рассуждает
по-своему, не как все. Куда отнести
рассказы о стихосложении? Воспитание
героя, естественно. Куда отнести
стихотворения про сатану? Воспитание
героя, естественно. Стихотворение-песня
Имена – воспитание героя. Каждый
сюжет, где нет путешествия, битвы,
самоубийства бога – воспитание героя.
Вот суть художественной литературы.
Но речь именно о сюжетах, сценах, где
есть рассказчик. И рассказчик тоже
герой? Да. И рассказчик, не автор! – тоже
герой книги. Любой, где есть авторская
речь.

Пример? Легко. Вот. Заодно десятая
часть будет. 1115 слов, кстати.
10…
Сговорилась чаща леса:
В день апрельский,
в день воскресный
если путник забредёт,
ног не мочим, пусть идёт.
До болота пусть шагает
по сухой тропе по краю
тихо льющих вод ручья,
пусть он думает: Ничья
чаща леса, где дремуче,
где вверху не видно тучи,
где не видно и луны
в кронах дуба и сосны.
Лишь зайди! Зайди, царевич,
сын купца аль королевич,
и иди, иди вперёд
до зелёных вод болот
по сухой траве по краю
чуть журчащего ручья,
думай, чаща здесь ничья.
Только вечер тронет кроны
сосен и дубрав зелёных,
тронем, схватим за сапог!
Знай, ты здесь не одинок!

Знай, прохожий, мы из кожи
выйдем тины и положим
на тебя зелёный глаз,
ты узнаешь сильных нас.
Леший, водяной, болотный
духи сделают работу,
в тину, мох, на дно утянут,
никого жалеть не станут,
всех разденут донага,
до костей самих тела
выпотрошат и развеют
по болоту сонной феи,
вдоль журчащего ручья
феи той, здесь чаща чья.
Я иду, иду, ручейка
разжурчался, словно лейка,
голосит мне: Берегись!
Лучше сразу утопись!
Вот те на, да ты с ладошку!
Где топиться? Понемножку?
В деревянной, может, ложке?
Вот, ручей, ты юморист!
О, смотри, дубовый лист.
Прошуршал, шипя змеёю:
С головой тебя накрою,
черви жрать хотят, дай плоти!
Здрасьте, лист! Я по работе.
Нужен мне всего лишь камень,
камень чёрный, чёрный пламень,

с неба в лес упал что, как
мне сказал царёв чудак,
звездочёт, дурак Петрушка,
он же – ца́рев шут-игрушка.
Так что, листик, не шурши,
а дорогу покажи.
Сверху жёлудь на тропинку
прилетел и по старинке,
словно ниточный клубок,
Ваньку в лес повёл далёк.
Тук и тук по корню скачет,
Ванька слышит, кто-то плачет…
Эка невидаль! Сова,
что ты плачешь в деревах?
Я сова, слуга у феи,
не даёт летать, наглеет,
лес, ручей, её всё, молвит,
молнией иначе больно
крылья палит-опаляет,
фея леса, фея злая.
Вот те раз! Да где ж видали
чтобы русский лес бескрайний
фея к ручкам прибрала?
На плечо садись, сова!
Есть топор, свирель и ложка,
знать не знает эта мошка,
кто хозяин леса тут.
Мишка, лапа, где ты, плут?

Ваня, что же ты, не знаешь,
мишку фея в дали капищ
завела за край болот,
там теперь медведь живёт.
Ест малину, мёд берёт,
дел теперь невпроворот,
насыщает мёдом рот,
старый сильный обормот.
Только мы остались, совы,
волки, лисы без поклона
к фее, было, подошли,
шкуры их в лесу нашли.
Без костей они, без мяса
на болотах преют разных,
нет в лесу теперь зверей,
глухарей и лебедей.
Вот те раз! Да буду дважды
я ходить по делу жажды
разобраться с новым злом?
Жёлудь, зайка, в феин дом
отведи меня с совою,
разберёмся мы с ягою,
разберёмся с феей враз,
чтобы зайца два за раз.
Тут же – в стороны деревья
от тропинки раздобрелись,
глянь, изба, да на сосне!
Чудеса. А ноги где?
Нету ног у той избушки,
нету крыльев ни полушки,

просто сруб, но на сосне,
словно цапля на ноге.
А в окошке, свесив ножки,
чёрный кот сидит хороший,
мышь в зубах хрустит-пищит…
Ест усатенький джигит!
Что ж ты бедный по-сырому,
мышь же лучше бы варёной.
Есть котёл? Сварю тебе
с мышью суп на топоре!
Вот те нате, кот шипучий,
спину выгнул, мол, могучий,
бросил мышь, орёт, как матом
на Ванюшу, на солдата:
Ах ты, поц! Какой я бедный!
Вот народ пошёл из вредных!
Разве ты не видишь глазом,
двуеногая зараза,
я же греюсь на окошке,
значит, я не кот, а кошка!
Ёлки-палки! Шишки-жёлудь!
Мне бы сразу бы напомнить,
разве ты не видишь, дура,
я тут в первый раз бреду-то!
Фея где, что лес к ручонкам
прибрала, дрянна девчонка?
Покажи, а мышь – сварю,
да за так, не за рублю.

Кошка внутрь хаты тая,
снова ловит мышь, играя,
и кричит, мяуча: Ладно,
заходи, солдат парадный!
Здесь она, твоя потеря,
фея, да захлопни двери.
Дом умён, стремянку ставит,
Ваня внутрь залезает,
совушку на сторожах
оставляя со двора же.
Хата блещет чистотою…
Кошка где? Передо мною
в полный рост она… краса…
слова вымолвить нельзя…
Ты, штоль фея, всех здесь злее?
Что и звери околели?
Что и мишка вдаль ушёл?
Значит, я тебя нашёл?
Я тут фея. Да, я – злая.
Будешь злой, коль хата с краю
самой дальней из полян.
Из людей здесь лишь туман.
Водяной, болотный, леший –
старики, полны проплешин.
Никого из мужиков.
Нет красе же женихов.
Ты-то кто? Купец-царевич?
Богатырь аль королевич?
Что тебе в моём лесу?

Хочешь взять себе красу?
Ну, насчёт красы не знаю,
послан камень взять из рая,
метерит упал в болото,
царь послал, я тут животных
в зиму было, раз кормил,
чем послал Бог-крокодил,
что тепло-то проглотил.
Заморозил и замёл
каждый дом и каждый двор.
Зверю как зимой покушать?
Вот я и принёс с полушку,
было дело, и овса,
и рыбёх для лис-лиса,
и костей погрызть волкам.
Вот и послан был для дам
дворовых, утехи для,
и для радости царя
метерит, небесный камень
взять и во дворец доставить.
Тут, смотрю же, всё зачахло,
злом с печалями пропахло.
Что же ты, фея́-феюща,
тут творишь, своим послушна
злым богам чужих земель?
Али, может быть на дверь
указать бы топором?
Но, смотрю, прекрасен дом,
чист и убран, паутины
нет в углах, везде – картины,
маслом писаны ужель?

Ты откуда? Ты откель?
Заколдована. Целуй.
А не то – по ветру дуй.
Вот те раз! А разговоры?
Смотрит фея: Ты упорот?
Говорю, царевна я.
Заколдована. Земля
душу дней моих взяла,
и в песок стащив, раздела,
без души оставив тело.
Там, где дом был, там пустыня,
я тут по дороге длинной
кошкой чёрной до лесов
добрела. Целуй! Без слов!
Делать нечего, нормальна,
вроде эта краля в бальном
платье с крыльями пчелы.
Я – целую. Вечны сны…
За калейдоскопом сонных
глаз проносятся галопом
образы чужих земель,
дождь и солнце, и метель,
лёд дворца, пещера счастья,
дерево с плодами власти,
крылья белых лебедей
на себе несут людей,
горная тропа с быками,
ты не с нами, ты с волками,
ты на поле, стан, дворец,

всё пропало, наконец.
Думаю, ну будет действо,
во кащееву невесту
обратиться фея тут.
Открываю глаз – идут.
Открываю и второй.
Маятник. Тудой, сюдой.
Всё на месте. Вот – часы.
Баба – та же. Топ красы.
Мышь варить? Ведь ты же кошка?
Ваня. Головой немножко
раскумекай. Баба я.
В печке – щи. С мышами? Да?
Шиш тебе. Кабан. Нормальный.
Волки дали дани сальной.
Те, которые контракт
подписали, и волчат
от потехи зла спасли.
Есть ещё и кур кули.
Это лисы и лисицы,
хитроватые девицы…
Договор! Нормально всё.
И на щи, и на житьё.
Как же шкуры? Вороваты
были те. И – вон из хаты.
Н-да. Порядок! Палец вверх.
Этот, тот, и тот из тех…
Но об этом я – молчок.
К счастью, я – не дурачок.
Суть такая, раздеваясь,

дело к ночи, я тут с краю,
по итогу – свадьба и…
Воплощение мечты.
Так что, если лес дремучий,
и холодный, и колючий,
заколдован, знай, что там –
красоту бы, да к рукам!
21.04.2024.
Дремучий лес.
…
Подпись, так как это отдельное
произведение, что мной вставлена в эту
главу в качестве путешествия героя.
Лесник. КиШ.

Мышление нелинейно. Факт? Факт,
факт. Одновременно идёт несколько
мысленных потоков, связанных со

зрением, слухом и речью. Вы слышали
такие мысли, когда говорили что-то, а
мысли – другие. Это внутренние
монологи. Но иногда они начинают
говорить с друг другом, с разных
позиций озвучивая мысленно одну тему.
Например, мы на работе – не говорим с
начальством о проделках детей, на
совещании уж точно. Мы себя
контролируем. Да, и вы, и я.
Идёт совещание, вы озвучиваете отчёт,
телефон на беззвучном режиме
показывает: “Муж”. Или “Жена”. Или
“Мама”. Вас слушают, а вы смотрите на
телефон. Но он не ваш. Рядом – ваш
коллега. И он слушает вас, как и
остальные. У вас, да, выработан уже
принцип – не отвечать. А у него? Что вы
сделаете?
Всё, что вы не сделали бы – правильно.
Но другой читатель сделает не так.
Один прервёт доклад и замолчит. Другой
ещё и попросит коллегу ответить. Третий
при этом попросит разрешения прервать
доклад и объяснит почему. Четвёртый
потом спросит участливо у коллеги,
случилось ли что важное и нужна ли
помощь? Пятый – это ваш вариант. А,
мой?

Сразу после совещания я сделаю звонок,
выбрав того абонента, имя которого,
такое же, есть у меня. Если такое есть.
Если нет, да, я подожду, пока коллега
сам примет решение, что делать со
звонком. Почему так? В жизни нет
случайностей и совпадений. Жизнь одна,
и весь мир снаружи – не мой, но для
меня. Каждое мгновенье – битва,
путешествие или воспитание. И каждое
мгновенье ради меня Бог приносит этот
мир мне в жертву, умирая. Уходя.
Оставляя мне мир.
– Мир тебе.
Помните? А я – помню. Не всё, но
многое, и всё – важное.
Мышление нелинейно. Всё, что вы
прочитали или услышали – есть
одновременно сейчас, внутри вас, пока
Книга забытого – ваша личная
внутренняя жизнь. Одна из
составляющих её тем, конечно же.
Герой этой книги – не я. Вы и ваш мир. Я
его вам вернул. Вы его забыли. Я
напомнил главное. В этом роль
литературы, одна из её граней.

– Маа!
Кто ваш Маа? Ваш спутник жизни? Есть
ли у вас личный дракон? Рыцарь?
Принцесса? Фея?
Нет? Берите моих. Их хватит на всех.
У вас есть своё путешествие, своя битва,
своё воспитание. А вот с самоубийством
бога проблемы. Кто жертва? Вы, или
жертва принесена вам?
Нет, спорить не нужно. Кто имел что
сказать, написал свою книгу. Или пишет.
Или читает. Или слушает. Или
проживает. И хорошо, если свою, а не
чужую.
Почему я разговор с вами ставлю после
музыкальной композиции? Вам этот
фрагмент не обязательно пропускать
через себя. Так, глазками стрельнуть, и
достаточно.
Читатели, и вы, и другие, принадлежат к
одной из четырёх категорий
потребителей литературного творчества.
●
●
●

Новаторы.
Последователи.
Консерваторы.

Четвёртая категория… О! Это –
интеллектуальная элита! Им не нужна
литература. Это её будущие
потребители. Они не читают книг, не
слушают их. Смотрють тулевизер.
Всигда вусё знають. Моя любимая
категория. Ох, как они устают от чтения
к концу первой страницы. Так как я –
именно из этой категории. Вот и
представьте, на какие я обречён муки
при перечитывании вслух, при
прослушивании с повторным чтением
тем более, собственных произведений!
Это похлеще, чем когда пишешь,
пишешь, пишешь, и вдруг – а всё.
Внутри ничего. Ни словечка. Ни единой
мысли. Только желание удалить всё. Но я
удаляю последнее слово, ещё одно,
ещё… Пока снова не услышу шум
голосов внутри, наперебой спорящих, а
что же я должен писать дальше.
Ах, да, секреты.
●
●
●

Новаторы 5%
Последователи 31%
Консерваторы 64%

Примерно. Что это даёт?

Вы – автор начинающий, неизвестный.
Только каждый двадцатый прочитает
вашу книгу, если она абсолютно
оригинальна. И вам, и мне нужны
двадцать первых читателей. Одному
понравилось – вы попали в точку.
Девятнадцать скривили носик – нужен
ещё один. Но это – в среднем. Мир
литературы таков, что новаторов чтения
немного, 5%, а вы же не продолжаете
роман другого автора? Вы пишете
новинку. Если это не мемуар и не поток
фантазии, бессмысленный и
беспощадный в отношении читателей, то
вам нужен читатель из новаторов.
Ищущий новенького.
Редакторы? Критики? Достоевский при
жизни был уничтожен критикой. Но
один сказал: Топчик! И пошло-поехало.
Критики и редакторы – консерваторы.
Они все выработали свои предпочтения и
взгляды на то, как должны быть
написаны книги. Каждый. Идём мимо, и
всё.

– Зачем ты сказочку вставил в книгу?
Это голос одного из читателей.
Естественно, я слышу вас всех и слышу

всё. Не на всё отвечаю. Просто именно
на этот вопрос имеет смысл ответить.
Герой поэмы – Павел Иванович. Нет, не
я. Не я. И не Чичиков. Просто человек
этой книги. Мой одноимёнец. Тёзка.
Иван, Ванька – его отец. Фея – мама. Всё
очень, очень просто. Черты характера
родителей в детях трансформируются в
нечто новое, трансформируются порой в
такую гремучую смесь, что с таким
человеком невозможно общаться. А
иногда – наоборот.

08. Новый путь.
Мне не нравится термин “Самоубийство
бога”. Дело не в самоубийстве. Жертва.
Ключевая жертва. Жертва – это тогда,
когда гость, приходя в дом, получает
лучшее. Когда нищий стоит с кружкой у
храма. Когда человек откладывает дела и
что-то делает для другого. Когда идёт на
войну защищать Родину. И когда сидит и
читает чужую книгу. Когда сидит и
пишет свою.
Много раз, начиная читать произведения,
сотни даже раз, я вижу, как писатель
каждую секунду заставляет своих героев
приносить ему жертву. Печально. И я
радуюсь, когда герои обретают свободу
действий, играют друг с другом, играют
с читателем, легко и непринуждённо.
Медицина не бессильна.
Медицина – знает толк
В том, где ходит, в том, где бродит
Ветер, одинокий волк.
Доктор Айболит отлечит
Лапы, ушки и хвосты.
Всех спасает изувечных,
От кота и до лисы.
Ай, болит! Кричит страница.
Ай, мне больно! Плачет тот,

Кто в строках имеет лица,
Тот, кто на листах живёт.
Здравствуйте. Анализ будьте
Добреньки сдать, и тогда
Вас излечат, но не люди,
Не врачи. Из слов вода.
Чистая и гладкая
Льётся под тетрадку вам
Голосом ручья
Лишь леченья для.
22.04.2024.
Лечение.
…
Самоубийство как действие – не
жертва. Это отказ от жертвы.
Слабость. И для человека, и для
лирического героя, и для действующего
лица художественного произведения. У
меня такого в книгах не бывает.
11…
Возвращаясь к страницам
забытой истории, данью
сложен круг из поленьев
в костёр для таинственных жертв.
Я не первый, сгорающий

в море желания, сталью
сабель времени выжженный
в камне судьбы оживающий нерв.
Доктор, выдайте справку о том,
что живой я, живущий
я, такой же как тысячи вас
и других, буду вечно живым.
Пусть горит мой огонь
благо людям, их судьбам дающий,
забирающий всё,
забирающий зло,
уходящий за ним.
Мой анализ последний гласит:
Он рождён в райских кущах,
он увидит гранит не сейчас,
не сегодня, как дым
растворится во мгле
позабытого счастья, из лучших,
самых лучших синиц
создавая заоблачный клин.
Доктор молча, угрюмо
глядит на меня исподлобья,
на страницах истории
карты из дней медицинской
ничего, ни строки, ни анализов,
писанных кровью,
ни рецептов лечения,
только пустые листы.

Есть ли жалобы? Нет.
Беспокоит меня лишь давление
осознания бренности
зря улетающих лет:
На страницах пустых
неоконченное сотворение
жизни краткой оставит ли
в вечности значимый след?
Доктор быстро,
размашисто пишет,
диагноз поставлен:
Философией болен. Вопрос.
Симулянт или нет?
В заключении вето:
Судьбою никчемной подавлен.
Принимать каждый день
по странице непрожитых лет.
…
Поликлиника 124, филиал 8, Изюмская,
37. Жду вызова к врачу. 07:57, запись на
08:00.
– Можно?
– Ждите. Пригласим. Записаны?
– Да, на восемь.
– Ожидайте…
Нужно пройти медкомиссию. С моим
давлением – шанс 50/50. Три дня не
принимал лекарство. Здесь необходимо

сдать анализы, наркология, алкоголизм,
токсикология, давление, зрение…
– Пройдите!
…
В итоге:
– Приходите сдавать анализы через три
дня. Вы злоупотребляете…
Да. Я зло употребляю. В излишних
количествах. Моя норма в 52 года – 300
грамм. Понятно теперь, почему один
герой не моего романа сокрушался:
– Я же просил триста капель! А тут…
триста две…
12…
Стихотворения –
чисты, прозрачны, все.
В момент творения
по капле на листе
творится таинство –
хрусталь, вода и лёд
распространяются
из тех, кто в них живёт.
Осколками стекла

расшит густой поток
ударов их весла
по линиям из строк,
над бриллиантовым
сверканием строки
оправа прочная
ударов сердца их.
У метронома лет
в стихах сокрыт ответ,
вопрос один, другой –
ответом их согрет
читающий и тот,
кто создаёт стихи,
кто видит жизнь сквозь них
на линиях строки.
Но иногда стихи –
как скальпель для глухих,
спирт операции
потоком льётся в них,
и яд их многолик,
они таят наркоз,
они таят некроз
и море горя слёз.
Иглы укол, кинжал,
змеиный клык и жал
потоки тысяч пчёл –
ты пчеловод стихов!
Перед тобой дрожит
листом осиновым

любой, крестом расшит
тут кол осиновый.
Не прочитать строку!
Не написать строку!
Прожить и дань листу
отдать своей любви.
Мой выбор: Я – оно.
Произведение.
Моё одно окно
в миры творения.
22.04.2024.
Стихосложение.
Стихосложение. Разбор.

…
Что это за произведение?
Экспериментальная позиционная поэзия.

Каждый творческий этап
самосовершенствования предваряется и
завершается произведениями о самой
поэзии, и стихосложении, и жизни со
стихами и в стихах.

Это я. Сегодня. Доктор смотрит:
– Нездоровый вид. Справка на оружие?
– Да?
– Служебное?
– Да.
– Нет.
– Доктор, мне надо. Через три дня я буду
другим.
– Приходите. Анализы-то чистыми
будут. А лицо вы не спрячете.
А я – спрячу! Я знаю, что делать, как
делать, сколько времени надо. Через три
дня лицо будет другим. Нет, седина и
морщины не уйдут. Уйдут мешки под
глазами, одутловатость, тоска во взгляде.
И это, именно это – главное. Я буду
другим.
Точно так же с позиционной
экспериментальной поэзией. Это этап.
Три дня – и вдруг в голосе произведений
начинает звучать то, чего никогда не
было у меня. И у других. Собственный
стиль в поэзии? Их есть у меня. То, чего
нет у других. Голос самоанализа, голос
философии, которым я наделяю каждое
произведение. Речевое эссе о моменте
сотворения. Моя жертва и дань своего
времени каждому стихотворению,

каждой книге, каждому… Каждому
комментарию! Каждому комментарию в
постах других авторов. Зачем это и
почему? Это просто формирование
собственного уровня ответственности
перед своими же произведениями. Они
не хотят и не должны быть жертвами
творческого аборта.
Книга забытого. Семнадцатого апреля я
создал контекстную модель, синопсис
произведения, в 15:20, а в 16:00, стоя на
остановке нужной мне маршрутки, я
написал:
Ишо вишьма лышпло хишто
Выго няишь иси дишьдо
Обра зумле вони яе
Гои возвра щени яо
Братно ведьон братъи равный
Пять минут. И подошла маршрутка. Мы
с дочерью заняли места в салоне, и я
продолжил. Надо ли переводить вам
гимн этой упанишады Речьведы, главной
части Вед? Нет, нет, вы его там не
найдёте. Это я, прямо сейчас,
семнадцатого апреля две тысячи
двадцать четвёртого года написал с
шестнадцати ноль-ноль до шестнадцати
пяти в своём блокноте. Это - модель и
стилизация. Так, именно так записаны

все упанишады, вернее – гимны
упанишад. Слоговым музыкально
ритмизированным письмом на
письменном санскрите, изображающем
на дощечке, покрытой воском, голос
гимнов бытовой философии. Гимны к
моменту записи имели возраст около
трёх тысяч лет. Ом мани падме хомм.
Светила неба, луна и солнце, дарят с
хлебом лучей рассвет, он в каждом доме,
в дом каждый льётся святая мудрость
ушедших лет. Значение фразы гимновой
мантры Мандукья-упанишады Речведы.
– Нет! Не верю!
– Напиши, как. Своими словами. Нет,
нет, не надо переводов. Своими,
пожалуйста.
– Голос неба падает на холм с человеком,
возносящим руки к небу.
– Правильно. Стихами скажи.
– О, голос неба, упавший громом, сойдя
с вершины, будь здесь, со мной…
– А дальше?
– А это же всё, больше ничего!
– Мантра – да, кончилась, но мантра
скрывает весь гимн. Дополни.
– Ты голос хлеба, ты голос дома, ты гром
всесильный, и я – с тобой!
– Молодец, Любовь моя. Браво.
– И что мне делать?
– Мир – тебе…

Мир – вам.
…
Когда я вижу:
Картошка в мундире в кастрюле кипит
И запах её в нос, дразня, залетает,
Глаза закрываю, пришел аппетит
Я сало достал, и оно быстро тает...
Как можно так долго в кастрюле варить?
Её я уже на зубах предвкушаю!
Я лук к ней нарежу, слюна вниз бежит
И я вас, друзья, на неё приглашаю...
Хотел я пожарить сначала яиц,
Но что-то не то мне чутье подсказало,
И вспомнил я вдруг, что недавно солил,
А это, в рассоле, – вкуснейшее сало...
Хожу я по кухне, в кастрюле кипит,
Ножом каждый миг я её протыкаю
И тянет к картошке какой-то магнит
От счастья земного глаза закрываю...
***
Автор Сергей Карпович
#Сергей_Карпович@snpoetov
ВэКа, Стихи Настоящих Поэтов,
22.04.2024, 11:11

Что я делаю?
Расставляю запятые, дефисы, точки над
ё, и исполняю вслух. И хочу есть… Но…
Ах, картошка, сало, ах!
Нет вкусней истории!
Поедая на словах,
Я вхожу в историю.
Тавтологично, ага. А я такой, без
провокаций-инсинуаций нет в доме
страсти и консигнаций. Что за
консигнация? А я и сам не знаю.
Ассигнации, которые кончаются.
И так по двадцать-пятьдесят раз в день.
Утром, вечером, по дороге на работу, на
перекурах, за обедом и ужином, за
утренним кофе, везде. В периоды
творческого подъёма. Остановите меня!
А то я никогда не заткнусь! Шутка.

Итак, завтрак. Щи с лепёшкой. Сам
варил. Но сначала – музыка!
Недельный топ-чарт Hitmo

Я помню чудное мгновенье,
Передо мной явилась ты…
Это посвящение Русалке, образу,
сидящему на ветвях сказки. А не Керн.
13…
Ты во что…!
Ты в кого, издеваясь,
меня превратила,
без тебя я не мыслю
ни ночи, ни дня.
Я живу, словно дом –
это сердца могила,
каменистая, как
у кого-то душа.
Я когда-то мечтал,

я когда-то стремился,
быть всех лучше, всех ближе,
всех роднее тебе.
В зеркала посмотрев,
вижу: я – изменился,
и не в лучшую сторону.
Слава тебе!
Дорогая, спасибо,
я тебе благодарен,
я теперь не жалею
о прожитых днях.
Я живу днём одним,
я сегодня в ударе –
никому, ничего,
ни за что, никогда!
Как обычно, естественно,
в этом прозрачном,
но железном намёке
об ушедшей любви,
никогда и никто
ничего не узнает,
ни за что имена
не открою твои.
Солнце скрылось за тучи,
луч света растаял,
распускаются почки
на кроне сосны,
и резные дубовые
листья мелькают

посреди хвои выросших
игл весны.
Незатейлив сюжет:
подневольный любови
безответной среди
треугольников и…
И играющий куклой
колдун за паролем
телефона и стрелок
до восьми двадцати!
Монолог третьего дракона.

13прим…
Ох, Трин-надцатый, чёрт!
В рюкзаке не сидится?
Жаль печенье отсутствует
прямо сейчас…
Песню башни принцессы
спою на страницу,
вот, послушай коротенький
быстрый рассказ…

Колдун русалку полюбил…
а как всё было –
она с кольцом. Она с другим.
А он – могила.
Однажды как-то – разговор,
и то, и сё… Не?
Не тот прибор, не тот пробор,
ну, не весённе!
Отбиваем кадриль
и чечётку на ложках,
у нечистых сегодня
в ночь корпоратив,
строим глазки девчёнке,
похожей на кошку,
под весёлый, игривый
и громкий мотив!
У кащея в компании
строго, тут туго
дело знает и лешийпень и домовой,
но всех громче, в бутыли
огонь разливая,
веселится в рабочий день
пень водяной!
Водяная коряга
хрустит от купюры,
всем нужна до потери
сознания та,

огнедышащая
и горючая дура,
дорогая, горячая
чудо-вода!
У тигрицы в полоску
расчерченный график:
кто – куда, сколько – кто
и чего намутил…
Под расчёт или нет?
Все копейки расставив,
кошка дикая график
сдаёт vis-a-vis!
Ежедневной рутиной
пресыщен кащейка,
но другое же дело –
ведьмачий шабаш!
Целый год
кошка дикая
в цифрах потела,
но сегодня потеть
соизвольте в шалаш!
Было, не было,
былью-травой затянуло,
затянуло зелёною
ряской пруды.
А сегодня у башни
дракона: Кисуля!
Ты не хочешь ли рыбки
туды и сюды?

Тринадцатая песня.

…
Вот тут возникла дилемма. Сохранить
ритмическую модель или нет? Сюжет
надо связать с линией повествования. И я
всё-таки ставлю вход и выход, добавляя
пару куплетов впереди и сзади.
Вход-выход. Символизм – способ
выражения речевых, мысленных,
художественных образов в общем
случае, теми словами и теми
контекстными ассоциациями, которые
говорят о совершенно другом. В
символизме центрального смысла
вообще отношения сущностей
невыразимы словами, нет слов, чтобы
описать отношения одновременности
существования добра и зла, огня и воды в
одной точке пространства, например,
ведь мы мыслим дискретно. Жизнь

человека не выразима одним
предложением или страницей текста
стихотворения, если говорить о человеке.
Десятка томов не хватит описать детали
происходящего за день любого человека,
все его мысли, все его побуждения,
отношения, желания и потери. Но
символизм позволяет осветить,
подсветить существенное, главное,
создать отношение к сущности, явлению,
моменту времени в кратком
стихотворении или на странице прозы.
Но как понять, что здесь символизм, и
сказано не то, что следует понимать?
Операция входа и выхода позволяет
отнаблюдать со стороны сокрытое в ядре
символического произведения. Это не
басня, это не графомания, непонятное
внутри на поверхности мысленного
процесса – понятно внутри подсознания,
это хлеб зрелищ глубинных ассоциаций
за пределами сознания и осознания. Вы
даже не увидите те мысли, которые
формируются у вас внутри, только
ощущения от того, что внутри вас что-то
непонятное дарит языки пламени
впечатлений. И произведение становится
вами на момент, а вы – им. Поэтому
нужен выход, как оставление этого
впечатления в глубине отсмотренного.
Вход – сосредотачивание внимания на
словах, выход – освобождение от груза

вибрации впечатлений. Близок к
символизму центрального смысла,
символицизму, как я его называю,
символизм иносказания, это, например,
символизм серебряного века русской
поэзии начала двадцатого века. Валерий
Брюсов, например, яркий представитель
поэтов, владеющий таким символизмом,
хотя за счёт амплитуды интересов,
опытов и экспериментов поэта увидеть
чисто символические произведения
трудно. И их немного даже у ведущего
символиста русской поэзии серебряного
века. Вот именно такой символизм я
использую, преимущественно, в поэме
забытого.
Для контраста, и подкрепления
высказывания о символицизме,
следующей частью хочется вам
продемонстрировать игру сущностей
глубин ВАШЕГО подсознания.
Естественно, человек индивидуален, но
язык же наш одинаков? Поэтому…
14…
Как-то раз с корпоратива
вечером жена пришла.
Было утро. На четыре
стрелка толстая зашла.
Ни к чему мне разговоры.

Ароматен был парфюм!
Да и я, бывало, в шкуре
был такой, когда был юн:
Бык, однажды, дождавшись
к утру “дорогую”,
вопрошал, глядя ей
между глаз на рога:
Дорогая, на пару
вопросов? Могу я
разузнать, как у нас,
в нашем стаде, дела?
Или я. Или он. Выбирай.
Ты – конечно!
Отвечала голодная
Дикая Лань.
Свет на Лань опустился.
Над Ланью сгустился.
Двое только со мной.
Я и Свет. Я и Лань.
Свет и Лань. Имя! Имя
скажи мне! Немедля!
Лана я. Мне ответила
Дикая Лань.
Свет ли Ланы над нею?
О, да, он струится!
Это первый ответ.
Это первая грань.
Снова мне отвечай,

Лана, Дикая Лань,
или он, или я,
нет ответа. Молчит.
Выбирать нелегко.
Выбирать и молчать.
Всё понятно. Мои
в прах разбиты ключи.
Лань бежит.
Скачет Лань.
Убегая,
молчит.
На рогах
золотые
уносит
ключи.
Убежала? Ручная Лань.
Мне отвечай.
Имя только сначала
представь мне, скажи.
Лана я, я отвечу,
но только сначала
ты ответь мне,
как имя твоё?
Мы – молчим.
Твой Пастух. Я – Пастух.
Я – не бык. Знаю стадо.
Отведу я тебя
к сочным травам любви.
Отвечает она:

Я – не Лана, я – Рада.
Отведи. Я повёл.
Я повёл. Нас двоих.
Зеленеет трава
перед домом. Награда
дней апрельских, апрель,
жаль – сегодня с дождём.
Я всё жду свет лучей,
солнцу будем ли рады?
Скоро май. Мы дождёмся.
Я верю. Плечом.
Четырнадцатая песнь.

…
В заключении восьмой главы
порассуждаем об исполнении стихов.
Декламация? Нет, нет. С появлением
музыкальной поэзии декламация
превратилась именно в исполнение. Но
декламация по-прежнему актуальна. Но
ещё на состязании поэтов 1918 года
королём их стал Игорь Северянин,
именно исполняющий свои стихи.

Впрочем, вице-королём признан тогда
В.В.Маяковский со своей громогласной,
но всё-таки – декламацией. Не
исполнением.
На листе рассуждать об исполнении –
это то же самое, что рассказывать вслух
программу для компьютера, диктуя
машинные коды.
Поэтому…
Да, сначала – демонстрационный
материал.
…
Редактор со стажем семнадцатилетним
Проводит наборы на тренинги для…
Неважно чего, тренируемся, дети!
Редактору слава! Он мчит у руля!
Редактор:
– “Он мчит” – непроизносимо!
– Будь с ним?
– Пойдёт. Но это не поэзия.
Прямолинейно и это на сейчас.
– Э…
Редактор со стажем – семнадцатилетним:
“Проводим наборы на тренинги для…”
– Неважно чего, тренируемся, дети:

“Редактору слава! Будь с ним у руля!”
– Н-да.
– Пафосно?
– Отчасти.
– А что не таг?
– Контекстно. Не взлетает.
– Э…
– Редактор?
– Со стажем! Семнадцатилетним!
– Проводим наборы на тренинги?
– Для?
– Неважно чего, тренируемся…
– Дети?
…
– “Редактору слава!”
– Будь…
Сниму.ру:
– …ля!
– Что за хрень?
– Письменная поэзия. Кривая тут, как
модель. Норм?
– Нет.
– Почему?
– Непонятно.
– Не угодишь, ля.
– …!
Критик:
– Чё за хрень? Удоли.

– Не таг что именно?
– Всё. Удоли.
– Э…
На свете чудес
не бывает, ребята,
Но есть занимательное
вещество.
Оно не у всех развито,
но раз взято
У мамы-природы,
то надо его…
Отдать в обучение
тем, кто умеет
Слагать по порядку
и в столбик слова,
Редактор научит
записывать кратко,
В три авторских листика:
“Нет или да.”
Редактор со стажем
семнадцатилетним
Проводит наборы
на тренинги для…
Неважно чего,
тренируемся, дети!
Редактору слава!
Будь с ним у руля!

Редактура в поэзии.

Заканчивается пятый день написания
Книги забытого. Статистика:
Сто тысяч знаков. Роман? Повесть?
Учебник? Мемуар? Не знаю пока.
Ах, да, соотношение объёма прозы и
поэзии! Надо обсудить.
Страница. Формат книги – это
количество страниц, а не знаков.
Поэтическая страница – тысяча знаков.
Прозаическая – три тысячи. Один к трём.
Примерно. Это про рукопись на листах
формата А4.
Вот здесь сейчас на половину книги
материал есть. Плюс голос. Он появился
и будет продолжать свой поход по
вашему миру. Если хотите.

Страница стихотворения, песни… это
здесь про поэму… как часть поэмы,
шесть куплетов, пишется час-два. Но
непрерывно стихотворения и песни
писать невозможно. Нагрузка очень
большая на мозг.
Потом, я знаю, будет творческая пауза,
когда я не смогу ничего ни прочитать, ни
написать. У меня есть пара недель ещё.
Потом – перерыв. Перерыв для того,
чтобы взорванный мой личный
внутренний мир нашёл свою точку
гармонии.
Творческий процесс. Пара слов о
переводах песен.
Seasons in the Sun

Тебя прощаю, верный друг

Девяти моих подруг,
Вместе мы, поочерёдно,
Были меж холмов холодных.
На холмах где бе и ме,
Где коленок было две
В кровь ободрано и мы
Сердце прятали в штаны.
Жестко песню кончить надо
Только птичка заорёт,
Вот весенняя награда
Для того, кто здесь живёт.
Девушек полно везде,
Так что помни обо мне!
Девушек полно везде,
Так что помни обо мне!
Мы играли, пели мы,
Ворошили мы мечты,
Меж холмов, где рядом море,
В старом времени просторе.
Ох, прости меня, Отец,
Я был худшим из овец,
Ты меня учил, учил,
Я же только пил и пил.
Как я только докатился?
Просто я не в то влюбился,
Тяжело как умирать,
Птичек холмики терять.
Но зато весной, смотри,

Всюду бродят малыши,
Но зато весной, смотри,
Всюду бродят малыши,
Мы играли, пели мы,
Ворошили мы холмы,
Времена веселья те
Растворяются в мечте.
Прощай, Мишель, мой номер раз,
Ты мой с золотом топаз,
В миг, когда я был внизу,
Понимал, тебя люблю.
Ты и снизу и вокруг
Лучше всех твоих подруг.
Но прости, мне тяжело
Умирать с тобой давно.
Мы играли, пели мы,
Ворошили мы мечты,
Звёзды были на ладони
На волне в прибрежном море.
…
Песня эта – лютая дичь, обращение к
старой подруге Мишель, с
нескрываемым сарказмом и издёвкой.
Типа – надоела, иди в баню. Следующая!
Солнечный сезончик.

Часть вторая. История.
09. Камни. Разбрасывание.
КАМЕННЫЕ СКРИЖАЛИ ВЕТХОГО
ЗАВЕТА. 10 ЗАПОВЕДЕЙ.

По Руси Святой, по пыльным дорогам
Старцы шли, несли слово от Бога
Све'тло, кротко, как подобает,
Души плачущие исцеляя.
И вещали, как я'сны го'рлицы
О Спасителе - богомольцы.
1
И крестились они на небушко,
Выносили ржаной им хлебушек:
- Чтите Бога с благоговением
И обря'щите вразумление.
И служа у чинов - заботушкой,
Помни. Нет никого выше - Богушка.

2
Возлюби всей душой Его, крепостью,
В сладкой сытости и в потребности,
В бодром здравии и лежм'я,
Как любил б самого себя.
Нужно много молитв и терпения,
Чтобы справить благословение.
3
Всуе Господа не поминай,
Псалмопевцу - Давиду внимай.
" Подвижись в вере ", - миропомажет,
Сотворишь худое, - накажет.
И держи себя, не словоблудствуй,
Не в божьбе и не в богохульстве.
4
Для житейских дел, - не ленись,
В помощь Бог. Исправно трудись.
В воскресенье, в приходе во истину
Отслужи Творцу евхаристию.
Исповедуй священнику грех,
Даже, если твой грех с орех.
5
И родителей почитай.
Но, из гнёздышка их вылетай
И бытуй у себя в семье "... Да приле'пится муж к жене..."
Как Христос будь с " Невестой " един,
Ты для мамки - не муж, а - сын.

6
Суть, скрижалей из камня, узрей.
На Синае обрёл Моисей,
Для народа, - Завет Всевышнего: Клеветой не злословь на ближнего.
Не ровняй себя с диким зверем,
Чтоб, как Ка'ин не убить Авеля.
7
И живи по Господнему правилу: Присекай в голове вакханалии,
Непотребства свои похотливые
И фантазии рода блудливого.
И не рушь человеческой сущности
Невоздерженностью и распущенностью.
8
Не кради и не лихоимничай,
Сердцевед наблюдает и видит всё.
Ноша многим досталась трудная,
Отрекайся от серебролюбия.
Наполняйся духовной пищей,
Будешь самым богатым нищим.
9
Если тычут бревном тщеславцы,
Не показывай в них даже пальцем.
Не суди их - судим не будешь,
Бог укроет. Их совесть разбудит.
Будет до смерти грызть душегуба,
Хоть и нет не единого зуба.

10
И чужого не пожелай,
В благоденствии дни прибавляй.
И в зародыше скверну секи,
Зависть - яд для любой души.
Потому, что в богатствах волных
Будешь всем и всегда недовольным.
И пока ты ещё во плотИ,
Оступившись покайся. Живи.
Знай. И помни слова незапамятные: "... Упадёт, но поднимится праведник..."
И получит награду нетленную.
Те, кто с Богом - Его Блаженные.
/Идёт пост. Стихи для православных/
Эльвира Рейна Цепляева
15…
Две скрижали на Синае
обрелись да потерялись,
Перепели греки их,
получился как-то стих.
Эх!
Ух!
Воплотился Дух!
Воплотился Бог!
Эх!
Ох!

В книге писано недлинной:
Почитай закон старинный,
Своего не прибавляй,
Но и йот не убавляй.
Двадцать два дробь восемнадцать –
Иоанн сказал: Бояться!
Ей, гряду! – сказал Господь,
Положа на книгу плоть.
Эх!
Ух!
Воплотился Дух!
Воплотился Бог!
Эх!
Ох!
Положа на книгу руку,
говорю тебе, подруга,
говорю тебе, сестра,
истина твоя красна!
Золотится в небе солнце,
песня по странице льётся,
ох, великолепен пост,
в небо от земельки мост!
Эх!
Ух!
Воплотился Дух!
Воплотился Бог!
Эх!
Ох!

Помню, было, не поверишь,
на Синае лапти грели ж
три каких-то молодца
из далёкого ларца.
Аврааму с Саррой пели:
Ей, грядёт, готовьте двери!
Ели хлеб, вино хлебали,
Аврааму петь устали
и ушли туда-сюда
эти трое молодца.
А до этого Адам
с Евой в кущах были там,
Где растёт познаний древо,
права нет там или лева,
хорошо-то там как, а?
Аж вибрирует струна!
Эх!
Ух!
Воплотился Дух!
Воплотился Бог!
Эх!
Ох!
Песня долгая поётся,
солнце над землёю льётся.
Овцы на лугу пасутся,
травку щиплют с книги блюдца.
Щиплют листики щавеля,
вспоминают про “Аве́ля”:
Батюшки! Да он же А́вель!

Изо рта аж выпал щавель!
Матушка, перепиши.
А́вель он, не кур-во-щи!
В остальном же разумеет
каждый сам, где в небо двери.
Эх!
Ух!
Воплотился Дух!
Воплотился Бог!
Эх!
Ох!
…
Вот десять заповедей закона Божиего:
1. Я Господь, Бог твой; да не будет у тебя
других богов пред лицем Моим.
2. Не делай себе кумира и никакого
изображения того, что на небе вверху, и
что на земле внизу, и что в воде ниже
земли; не поклоняйся им и не служи им.
3. Не произноси имени Господа, Бога
твоего напрасно.
4. Помни день субботний, чтобы святить
его; шесть дней работай и делай всякие

дела твои, а день седьмой — суббота
Господу, Богу твоему.
5. Почитай отца твоего и мать твою,
чтобы продлились дни твои на земле.
6. Не убивай.
7. Непрелюбо действуй.
8. Не кради.
9. Не произноси ложного свидетельства
на ближнего твоего.
10. Не желай дома ближнего твоего; не
желай жены ближнего твоего, ни раба
его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла
его, ничего, что у ближнего твоего.
…
Загадка-тренировка: я один пробел
переставил в тексте заповедей, но одинто можно же! Иов, было дело,
праведником себя возомнил, и, пока не
покаялся, страдал, бедолага. Поэтому так
скажу: Один хоть пробел переставить
можно ли в скрижалях декалога?
А стих у Эльвиры хорош, хорош.

…
Пришлось перечитать-пересмотреть
Книгу Иова. Ох, и длинная! Но я её
раньше с карандашиком читал, сейчас
тезисно посмотрел. Интересная, кстати.
Очень, очень сложный сюжет. Отставив
толкования, хочу сказать, в чём смысл
данного послания Иова. Запишу даже.
Но тут, смотрите, стих Эльвиры имеет
название, а вещает о своём. Я просто
отметил её неправильное употребление
имени Авель в стихотворение, а прочим
показал, что даже один пробел меняет
смысл заповеди.
“Верую во единого Бога, Отца,
вседержителя…” – это для
православных. А то скажут, что я
нехристь какой.
Голос: Анонсец.

16…

В стародавние времёна
жил-да был у холма-склона
праведный отец Иов,
пас ослиц и пас ослов.
Раз помыслил: Прав кругом я!
Два помыслил… Перья-колья
полетели на него,
бедолагу. Вот и всё.
Всё – не всё, мы знаем точно,
Богу дул дичь прямо в очи,
то да сё, мол, невиновен,
ну, к чему мне – и до крови?
Всяко разно, и дружочки
довели его до точки,
он взмолился: Бог, прости!
Ласков будя, отпусти!
Диалоги были длинны,
свиток почитай старинный
сам-с-усам, и разумей,
где ключи от всех дверей.
Я же тут, хвала Иову!
Про свою пою корову,
да не ту, с рогами что…
А про жертву с колосок.
Вот, сижу у замка в башне,
а моя корова пашню
пашет, вспахивая луг,
тянет по работе плуг.

Я же помню, было дело,
как-то раз по делу мела
классной даме песню пел…
И в та-а-акую лужу сел!
Помню, мелом я скрижали
на доске писал для крали,
а она читала то
по слогам и от, и до.
Не дошли мы до десятой.
Что десятая! До пятой!
Эх, Иова я бы знал,
я б седьмую написал!
Устный счёт мне не давался,
а она так расстаралась,
что глядел я только в рот,
что как соловей поёт.
В класс учиться я заехал
не для смеха и потехи,
на принцессу был я зол.
Ох, какой же я козёл!
Долго-коротко, в тумане
у времён те дни пропали,
дама классная в конце
выдала иглу в яйце.
Я её распополамил.
Слава Богу! Слава Маме!
Дней итог учений чтён,
Атестат мне был вручён.

Аттестат оценок десять
подарил мне с поднебесья,
все – “удовлетвор.”, но я
знаю всё это… брехня.
Раскрутись на сковородке
словно уж посредь селёдки,
будешь, как и был Иов, –
крайним сбоку у основ.
Маме говорил Владимир –
сёстрам завещаю длинный
свиток только из грехов…
Девять! Десять! Замша слов.
Так и я, немного проще,
говорю: Да сдохнет лошадь!
Мы устали от любви,
Я – пашу, а ей – рули.
Всё бы было очень грустно,
если б не росла капуста,
если бы не петь нам вслух
про Иова и про Дух.
Плошки-кошки! Мать честная!
С неба манна! С неба стая
молний, грома! Что – кому?
Я не знаю, всё в дыму.
Дым рассеялся, и солнце
светотенью в окна льётся,
ветер стих, пришла весна,
ох, красива, ох, красна!
Сердце бьётся, не заткнётся

у бездонного колодца
бесконечной песни дней,
с песней в жизни – веселей!
Шестнадцатая песнь.

…
– Привет. Не хочешь встретиться?
– Нет, сегодня не смогу, устала.
– Да? Ну, ладно, пока.
– Завтра позвони, Паш. Пока.
Странно. Наверное, что-то случилось.
Рита работает… На момент последней
встречи тринадцатого марта она работала
в ModernTech на сорок пятом этаже
башни федераций в сити. Проектменеджером. Её проект – Verona 70.70,
система искусственного интеллекта для
автотранспорта. Для Минтранса.
Интересная штука. Впрочем, не об этом
речь.

Марго – миниатюрная блондинка с
круглым личиком ростом сто семьдесят
два сантиметра. Миниатюрная она
только для меня. Ох, как она любит
своих двух парней, Пашу и Ваньку. Пять
и четыре, погодки. Вот только с
мужиками ей не везёт. Вечно лысые,
обрюзгшие, сами не ходят по улице,
везде их водители возят. Уверен, и дома
они все так себе. Привыкли кресла всю
жизнь протирать. И все старше меня лет
на десять минимум. Сколько их было?
Пока мы знакомы с Марго, с
четырнадцатого года, по-моему – шесть.
Такое впечатление, что они друг другу её
в карты проигрывают, или во что ещё
они там играют?
Нет, завтра звонить не буду.
Послезавтра. Песню ей напишу какуюнибудь… Звонок. Марго. Минуты не
прошло.
– Паш, приезжай. Мои на каникулах в
Турции.
– Все?
– Да, Бобик ребят забрал, и укатил.
– А ты что же?
– Не знаю. Мне кажется, я беременна.
Всё раздражает. Поправилась на два кило
с мартовских.
– Мать, а тест?

– Отрицательный.
– Значит, не беременна. Может,
отравилась?
– Отравилась. Весенней пыльцой. ТЫ
ЕДЕШЬ?
– Ох, ну ты и тигр. Не хуже моей.
– ТАК, ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ! Всё, я
спать пошла.
– Ты дома? Пять же только ещё?
Марго обычно до шести в офисе. Без
десяти, вернее, она в лифт очередь
занимает. Мрак там у них с лифтами.
– Дома я.
– Дома в Троицке или на Ходынке?
– На Ходынке. Едешь?
– Да. Взять что-нибудь?
– Нет. Закажем снизу, принесут. Никуда
не пойду. Дома.
– Всё, через час… нет, полтора, буду.
Жди.
– Це…
– И я…
Такси, такси, такси… Ого, повышенный
спрос. Десять минут ждать. Надо своей
набрать.
– Лана, привет, я к Марго, пару песен
запишем для летней программы.

– Я тогда задержусь, надо бюджет
переделать под сокращение.
– Это твоё дело. Пока. Не знаю, когда
приеду. Может, на Таганке останусь на
ночь. Завтра на работу утром в офис.
– Ладно. Ночью плюс два и дождь. Зонт
возьми. И потеплее одевайся.
– Разберусь. Пока.
– Пока.
Пять. Я слышу в трубке голоса: “Ланка,
до завтра!” “Едешь? Ну, мы пошли!”.
Представляю, как она мотает головой,
разговаривая со мной, и все уходят.
Почти все. Ключей от офиса у неё нет,
кода от сигнализации тоже. Значит, шеф
её там. У них один северный проект, по
госконтракту, генподрядчик сообщил, в
этом году не финансируется. Экспертизу
проект не прошёл, завернули на
доработку, а это месяца четыре. В этот
сезон не попадает, а там уже под три
сотни человек набрали, расселили,
технику завезли. Теперь и не вывезти. Нда. Но у них собственник юркий,
выкрутится.
В такси я засел в книгу. “Опыт о русском
стихосложении” Востокова. Я сам
дактилические окончания не люблю, и
чувствую, Александр Христофорович
материала достаточно не имел. И с чего у

него силлаботоникой двухтоническая
модель описывается? Никак не могу
понять, где у него системная его ошибка.
Ну, не ошибка, ладно… Узкая точка
зрения.
Вот! Карманный песенник 1796 года, в
Москве изданный, Александр
Христофорович и имеет основой.
Понятно. Долго, ко-рот-ко песня пи-шется, долго, ко-рот-ко песня слы-ши-тся,
где акцен-ти-ка, Алексан-др, брат, там и
пе-сен-ка, у стихов со-брат! Хе. Эх, дубину-шка, э-эх у-у-хнем! Эх, жаль, в
смартфоне, да и в таблице символов
юникода, нет умлаутов для согласных в
кириллице.
Н-да. Текстовки у него, конечно.
Кривота на кривоте кривотой погоняет.
Вострепенется сокол
на дубу сидючи
Как расплачется девка
в терему под окном
Ах ты, батюшка, свет мой,
умились надо мной
Не давай меня замуж
ты за Волгу-реку,
Государыня мати
ты за вОлжанина.

Ага… источники…
Вострепенется соколъ, на дубу сидючи:
Какъ расплачется дѣвица, во терему
сидючи:
«Не давай, сударь батюшка, замужъ за
Волгу-рѣку,
Государыня матушка, ты меня за
волжанина!
Какъ захочется, батюшка, мнѣ у тебя
побывать,
Государыня матушка, мнѣ у тебя
погостить,
Я на Волгу приду, — я суденца не найду,
Хотя суденце найду, — весельца не
сыщу,
Хотя весельце сыщу, — я гребца не
найму,
Хоть гребца я найму, — Волга-рѣка
протечетъ,
А меня, младешеньку, внизъ по рѣкѣ
понесетъ!....
Ахъ ты, свѣтъ же мой красный день, ужъ
мнѣ тебя не видать!
Ты, надежа сердечный другъ, мнѣ у тебя
не бывать!
Я пойду, молоденька, во зеленые луга;
Закричу, млада, громко, то-то мнѣ злая
бѣда:
Ахъ вы, лютые звѣри, сбирайтеся ко мнѣ,
Вотъ вамъ сладкая пища, — терзайте
меня,

Хоть едино оставьте ретивое сердце,
Вы отдайте милу другу во бѣлыя руки!
Ахъ, пускай милъ посмотритъ, какъ я его
любила....
1780
Вострепенется соколъ, на дубу сидючи:
Какъ расплачется дѣвица, во терему
сидючи:
«Не давай, сударь батюшка, замужъ за
Волгу-рѣку,
Государыня матушка, ты меня за
волжанина!
Какъ захочется, батюшка, мнѣ у тебя
побывать,
Государыня матушка, мнѣ у тебя
погостить,
Я на Волгу приду, — я суденца не найду,
Хотя суденце найду, — весельца не
сыщу,
Хотя весельце сыщу, — я гребца не
найму,
Хоть гребца я найму, — Волга-рѣка
протечетъ,
А меня, младешеньку, внизъ по рѣкѣ
понесетъ!....
Ахъ ты, свѣтъ же мой красный день,
ужъ мнѣ тебя не видать!

Ты, надежа сердечный другъ, мнѣ у тебя
не бывать!
Я пойду, молоденька, во зеленые луга;
Закричу, млада, громко, то-то мнѣ злая
бѣда:
Ахъ вы, лютые звѣри, сбирайтеся ко мнѣ,
Вотъ вамъ сладкая пища, — терзайте
меня,
Хоть едино оставьте ретивое сердце,
Вы отдайте милу другу во бѣлыя руки!
Ахъ, пускай милъ посмотритъ, какъ я
его любила.
Ну никак! Нет акапелицы в исходнике
1780го. А у Христофорова уже есть.
Нда… Надо смотреть его источник
1796го.
А.И.Соболевский. Том второй. Что же
тут? Текст – тот же, с отсылкой в 1780й.
Александр Христофорович?
– – Александр Христофорович!
– – Аюшки?
– – Откель “Вострепенется сокол?”
– – Подправил маленько.
– – Почему не всю?
– – Дык, для примеру же. Каждую
править, жизни не хватит.
– – Согласен. Спасибо. Хороша песенка.
Я доделаю.
– – Добро…

…
Как вострепе́нется
вольный со́кол, брат,
на дубу си́дя высоком,
своей судьбе́ не рад,
Так распла́чется де́вица
синео́кая ме́льницей
прольет горю́чей слезы
на крыльцо́ те́рема град:
Не отда́й, сударь
ба́тюшка, свет мой,
за́муж за Во́лгу-реку,
Госуда́рыня ма́тушка,
за волжа́нина не отдай,
не отда́й старику!
Полтора часа пролетели мгновением.
Таксист смотрел ошалело, хотя я и
вполголоса отрабатывал звук, но всё же.
Звучание надо бы проработать. От
народной песни ничего не осталось, ну и
ладно. Кому эта косноязычность-то
нужна? А тональность нормальна. В
тему.
Да, исходная песня ни хрена не
народная. Какая-нибудь коза спела,
голосищем наголосила какому-нибудь
городскому писаке-любителю где-нибудь
в Ярославле. Говор у песни ни

костромской, ни нижегородский, ни
нижневолжский. Сударь-государыня. Эх!
…
– Привет, Рита.
– Спаси меня. Умираю.
– Обожди. Дай за ноут присяду, на
полчасика.
– Ты за этим приехал? Какого… зачем
тогда звал встретиться? Я уже тут душ…
– Дай, куплет доделаю! Потом не захочу,
брошу же.
– Иди на кухню. Ноут там. Потом
приходи.
– Спасибо.
Как вострепе́нется
вольный со́кол, брат,
на дубу си́дя высоком,
своей судьбе́ не рад,
Так распла́чется де́вица
синео́кая ме́льницей
прольет горю́чей слезы
на крыльцо́ те́рема град:
Не отда́й, милый ба́тюшка,
свет мой,
за́муж за Во́лгу-реку,
Распрекра́сная ма́тушка,
за воложа́нина не отдай,
не отда́й старику!

Во-о-от! Нижневолжский говор
получился, казацкий. Как и должно быть.
Корни оттуда. Сокол, Волга. Лютые
звери, правда ни к селу, ни к городу. Ну,
а сокол? Лютые птицы будут. Потом.
…
– Рит, ты – чудо. Я всё сделал.
Рассказывай.
– Короче, я влюбилась. Что мне делать?
Каждый год одно и то же. Что мне
делать?
– Слушай, подруга, не кажется тебе
слишком сочным говорить любовнику
при живом муже о…
– Бывшему любовнику…
– Ну, тогда и не посвящай меня в тайны
сердца, из груди рвущегося.
– Но у меня никого нет! Не Ланке же
рассказывать?
– Сходи к батюшке.
– Ты мой батюшка. Слушай…
И полилась сдобренная мясом
перевозбуждения история греха. Ничего
не остаётся, как выслушивать очередной
раз “Служебный роман – 4357”. Это
карма.

– Плотский грех был?
– Бог миловал, папаша.
– Ну и?
– Сделай что-нибудь со мной!
– Э…
– Ну!
– Собирайся. Поехали.
– Куда?!
– В Интерес-коннект. Новый клуб. Там
Василий видео и охранку монтировал,
знакомый. Рекомендовал. Собственно,
туда и хотел тебя сегодня позвать. В
пятницу и выходные шумновато, думаю,
но пока диджей у них этот месяц и по
будням. Потанцуешь. Может, и
споёшь…
– Мне надо собраться.
– Не торопись. Через два часа
открывается.
– Да?
Она выключила свет. Зачем? Я же ничего
не вижу!
– Рита, включи свет.
– Я ничего не делала.
Да, панорамные окна гостиной, только
что пропускавшие массу света,
показывают…

Чёрный, чёрный дым. Пожар! Резко,
быстро уходящие вверх клубы дыма, в
которых мелькает фантасмагория
поднимаемого вверх чёрного шёлкового,
бьющегося, как живого, занавеса.
– Рит. Пожар внизу. Быстро одевайся,
бери документы. Бежим.
– Мама…
Её лицо перекошено ужасом. Я хватаю
куртку, она – пальто с сумочкой,
открывает дверь и тут же её захлопывает.
Там – серый туман из ничего и бьющий в
глаза запах горелого пластика.
– Паш, что делать? Мы умрём?
– Нет. Но выбираться надо.
– Давай попробуем через балкон.
Мы бежим в дальнюю детскую. Ёлкипалки! Под ногами хрустит лего. Дверь
на балкон. Солнце бьёт в глаза алым
закатом. Балкон граничит с балконом
лестничного пролёта. С другой стороны
сосед, грузный мужчина в возрасте
помладше моего, высовывается со своего
балкона.
– Эй, что там, знаешь? – кричит мне.
– Дым. Горит внизу с того фасада. В
холле у лифта тоже дым.

– Да, и что делать?
– Перелезать сюда, может, лестница
свободна.
– Двенадцатый же!
– Я высоты боюсь. – это Рита за спиной.
– Подожди…
Не было печали… Лезу первым через
ажурный стальной парапет через
бетонную стену. Вверху схватится не за
что, приходится вставать снаружи
ограждения и делать шаг туда,
перехватывая перила. Нет, не опасно.
Кричу мужику:
– Хорошо, дождя нет, нескользко.
Нормально, прорвёмся. Подождите…
Перелезаю через ограждение балкона
лестничного пролёта и тяну дверь. Она
не поддаётся. Толкаю, и… Слава Богу!
Открыто. Серая противопожарная дверь
не имеет замков, хорошо, переехала
Ритка сюда недавно, год назад, и никто
ещё не сообразил навесить на эти серые
двери замки. Вторая дверь. Толкаю.
Монолит. А, ну да. Эта – на себя.
На лестничной площадке дыма нет.
Обратно. Рита и мужик уже открывают
дверь тамбура, протискиваясь
одновременно.

– Ого! Девушка, и почему мы раньше не
встречались? Андрей. – мужик хватает её
руку и сжимает, глядя ей в глаза, стоя
почти вплотную к ней и ко мне.
– Маргарита Павловна, – она слега
отстраняется назад и прислоняется к
стене тамбура, – вам не кажется, Андрей,
что сейчас не время для светской
беседы?
– Нет, не кажется. Может, сейчас мир
рухнет, а мы с вами так и не узнаем друг
друга? – и он повернул голову ко мне, –
Ваша супруга очаровательна… Андрей.
Жму неожиданно сильную руку.
– Павел Иванович, – пожар, не пожар,
потоп, не потоп, конец света, не конец
света, а вежливость никто никогда нигде
не отменял, – специалист по
искусственному интеллекту. Инженерразработчик.
– А я фармацевт. С Сахалина сам. Ты
местный?
– Не совсем, – я уже нервничаю, пора бы
и… Бежа-а-ать!... – отложим знакомство,
может быть?
– Да, да, да…
На лестнице крики и топот ног внизу.
Детские и женские крики. Мы бежим

вниз. Двумя этажами ниже дверь в холл
лифта приоткрыта, туда с шумом тянет
потоки воздуха. Я закрываю, она
открывается, женщина, объёмом с
трюмо, врывается на площадку:
– Помогите! Там Игорь! Он задохнётся?
– Игорь – это кто?
– Котик мой любимый!
Пока я собираюсь с мыслями и делаю
вдох, чтобы наорать на бабу, Андрей уже
там. И? Через секунд восемь я вижу, как
он ползёт задом, кашляя, на карачках,
одной рукой держа серого орущего
британца:
– Мяу! Мяу!
На лестничной площадке он
откашливается, я, впрочем, тоже. Вкус
пластика проникает в лёгкие.
– Спасибо!
– Идём вниз. Все идём. Бегом!
…
Пожар, наверное, здесь, на девятом.
Открываю дверь лифтового холла. Дым.
Голосов нет. Лестничный тамбур… На
балконе никого. И мы бежим вниз, на

улицу. Да. Там уже две пожарных
машины, навстречу нам спасатель,
стоящий у двери выхода с лестницы на
улицу:
– Вы с какого этажа? Люди есть наверху?
– в руке у него пара дыхательных
аппаратов.
– Мы с верхнего, с двенадцатого. Горит,
наверное, на девятом.
– Нет, восьмой тоже…
– За нами женщина, она с десятого,
больше никого не слышали. Лифтовой
холл наверху весь в дыму. Не выйти.
– Понятно. Помощь нужна кому? Скорая
через минуту будет.
– Нам – нет, голоса другие не слышали.
– Отойдите от здания. – и он ринулся на
лестницу мимо выходящей мадам-скошкиной, топающей так быстро,
насколько позволяет ей её одышка.
– Может, по этажам мне пройти, по
нижним? – кричу вдогонку спасателю.
– Освободите проход! – это уже другой,
отодвигая меня рывком за руку, сбивает
ударом топорика механизм доводчика.
Дверь остаётся открытой, а я отхожу от
неё к Рите с Андреем. Те уже что-то
обсуждают с ещё одним в форме. Ещё
двое раскатывают пожарные рукава. Ещё
несколько с бухтами бегут внутрь здания

через распахнутую дверь. Рядом уже
дама с котом Игорем… Ну и кличка!...
три других женщины, старушка с
клюшкой, две девочки-школьницы и
коляска с мальцом лет трёх. Он орёт на
весь квартал.
– Иннокентий! Заткнись уже! – орёт
одна.
– Мамашенька, не кричите на ребёнка,
пожалуйста. – это я. Андрея уже нет. Из
мужчин только я.
– Бабе своей указывай, на кого кричать,
на кого нет! – у девки с татуировкой
головы змеи на шее… Ну, да, что же ещё
набить себе под ухом, как не двуязыкую
тварь!... истерика, по лицу размазана
дешёвая тушь, шёлковый халат
приоткрывает… Ого! Она без… впрочем,
ей и не надо. Первый? Нет, полторашка.
Бедная. Да, с выбором белья у неё
наверняка проблемы. Я накидываю на
неё свою куртку, оставаясь в футболке.
– Убери руки, хам! – она машинально
гладит мальчишку в коляске по голове. Я
прижимаю её к себе сбоку.
– Успокойся, красавица. Вы все,
рыженькие, такие стервы? – её бьёт
мелкая дрожь. На улице градусов восемь,
хорошо ещё, нет дождя… –
Нервничаешь? Холодно? – смотрю ей в
глаза вплотную.

– Да, все! Убери руки! – и цепляется за
меня, повисая на плечах одной рукой.
– Рит, у тебя машина где?
– За шлагбаумом прямо. Вон она.
– Заведи, а то дикий рыжий ангел
превратится в горный хрусталь. Пойдём
в машину?
– У меня своя есть. Нет. Блин. Нет, она
дома…
– Документы с собой? – но она мотает
головой, – Быстро идём в нашу! – и я,
отцепляя рыжую от себя, беру на руки
орущее чадо. Лёгкий. Мои в этом
возрасте потяжелее были.
Из двери лестничного подъезда выходят
люди. Жители. А мы вчетвером идём к
машине. Андрей появляется рядом с
нами, как чёрт из табакерки, в руках –
зимняя куртка.
– А, ну да. Паш, держи. Я в машину
бегал, она на улице. Там у меня ещё
барахло, не всё домой затащил. Держи.
Я натягиваю зимнюю спортивную
штормовку размера, наверное,
шестидесятого, на одно плечо, уже сажая
парня на заднее сиденье Эксплорера.
– Садитесь, принцесса.

– Я не принцесса, тварь! – машинально,
видимо, грубит Рыжий Ангел. Если её
зовут Света, я не удивлюсь. – Кеша! Кеша. Прекрати, малыш. Ну? Всё хорошо.
Иди на ручки. – и малыш мгновенно
замолкает. Я сажусь с другой стороны.
Марго – за рулём уже. Андрей рядом.
– Ха! А у меня в машине походный дом.
У нас, на Сахалине, трясёт, бывает, мы –
привыкшие к катакализимам-коллизиямклизьменным! – и он хохочет. Н-да.
Полуистерика ушедшего
перенапряжения катастрофического
момента.
– Ъ! И что мне делать? – Рыжий Ангел
озабочен. – Где я буду теперь жить?
– А что не так? Через часок пожарные
потушат, и вернёмся домой все. –
подумав, я добавляю: – Кому надо. Мы –
гулять.
– Ну, ты и урод! Моя квартира горит! У
меня даже телефона нет. И трусов с
лифчиком!
– Да? А что случилось-то?
– Я не знаю. Вышла из душа, дым и
огонь. Успела Кешку схватить, и на
улицу. Коляска, хорошо, внизу в холле
была. Только ключи от дома и взяла.
Дура я.
– Не переживай. Жива, и хорошо. Сын
жив, – ещё лучше.

Тут она посмотрела мне в глаза. Андрей
с Марго обсуждают мельтешение у
подъезда. С той стороны дома такая же
картина, наверняка. Отсюда не видно.
Печка, наконец, выдала поток горячего
воздуха.
– Давай куртку, принцесса…
– Я не принцесса, уважаемый! – в неё
вцепился ребёнок так, что они слились в
одно единое тело как медведица с
медвежонком. – я…
Но я уже не слышу. В открытую дверь
врывается голос сирен, крики людей,
громкие команды спасателей, рёв мотора
пожарной машины, стоящей в десяти
метрах от нас. Заглядываю обратно:
– Какая у вас квартира, мадам?
– Трёшка! Девятый этаж.
– Номер скажите, разузнаю у спасателей,
что там.
– Пятидесятая.
– Вас не Маргарита зовут, случаем? – и
та кивает головой… – Андрей, загадывай
желание. Рядом с тобой две ведьмы… – и
бегу к Соболю пожарной красной
раскраски с надписью “Мобильный штаб
МЧС”.

Боковая дверь машины открыта. Человек
в форме держит в руке рацию, перед ним
проводной блок стационарного
радиопередатчика. Он то и дело жмёт
тангенту то ту, то другую.
– Отравление дымом, некритичное, один,
без сознания ребёнок, реанимация
нужна…
– Подача по красному на десять секунд,
второй на перекидке…
– Кислород нужен ещё?...
– Ходынская… цистерна и расчёт…
– Что вам? Говорите… – слушая
какофонию одновременно говорящих
раций, он смотрит на меня. Лет двадцать
пять? Наверное. Звёзд на погонах не
счесть…
– Товарищ капитан…
– К делу…
– В пятидесятой на девятом загорелось, у
меня в машине хозяйка с ребёнком. Без
верхней одежды, документов, вещей, ни
детских, ни её, в истерике, но здоровы
оба…
– На девятом обе квартиры выгорели
полностью. Пролив идёт. В одной
ремонт, видимо был, отделочные
материалы загорелись. Там проводка
набросана была на скрутках. Уже видео
отснято. В пятидесятой кухня и две
комнаты полностью выгорели.

Проливаем. Дымит, туда нельзя без
аппаратов. Через час вещи осмотреть
можно. Если выше огонь не уйдёт.
Десятый горит, выше – вроде всё в
порядке. Пусть успокоится. В беде не
оставят власти. Москва же. Но соседям
её несладко будет. Нарушение сниповгостов и пожарной безопасности,
гражданская ответственность… – всё это
он выдаёт, попеременно говоря в рацию
что-то своё. – двое пострадавших с
десятого этажа в скорой, мать с дочерью.
– Мы нужны?
– Ждите. Очаг ликвидируем, эксперты
приедут, займутся вами.
– Девять уже, женщина с ребёнком.
Может, я их к себе на дачу отвезу?
– У вас какая квартира?
– Пятьдесят шестая, не моя, подруги.
Она в машине.
– Документы есть?
– У меня?
– У вас, у неё…
– Есть.
– Давайте, на регистратор покажите
паспорт разворотом, номер телефона
диктуйте, и можете ехать. Эксперты
после видеосъёмки все помещения
опечатают, а следователь завтра придёт
на разбор. Или вызовет. По ноль один
можно узнать отдел, адрес, номер его
личный.

Показываю паспорт нагрудному глазку
видеорегистратора спасателя. Диктую
номер. Всё. Рядом уже несколько других
жителей. Дама кошкина. И другие.
Возвращаюсь в Эксплорер:
– Что там?
– Поехали в Троицк, Марго. Андрей, нас
отпустили. Десятый этаж горит, тушат.
Дай Бог, до вас не дойдёт. Едешь с нами?
– Нет, мне на самолёт в час в Шарик.
Домой, экстренный вызов на службу.
– А, ну да, ну да. Фармацевт себе не
хозяин, да, товарищ полковник?
– Чё? – Андрей уставился на меня, как
бык на тореадора. – какой ещё…
– Давай, давай, двигай, нам ещё до дачи
катить, а ребёнок голодный. Голодный? –
смотрю я на рыжую Маргаритку… – та
кивает молча.
– Не волнуйтесь. Итак… – Андрей уже
что-то говорит Марго, но я не слышу… –
горит десятый, девятый залили, как
огонь потушат, эксперты будут делать
свою работу и опечатают помещения,
завтра следователь пригласит нас на
разбор. А нам разрешили катить куда
глаза глядят. И вам.
– Куда? Мне некуда. В Ярославль? К
отцу, если только.

– Можно к Маргарите, на дачу, в Троицк.
Едем?
– Да. Мне некуда. Это вообще не моя
квартира. Съёмная.
– Кучеряво живёте. Трёшку на двоих
снимаете?
– Это папа. Его друзей квартира.
– Машина есть?
– Нет. Здесь – нет. В Ярославле – Гранта.
Мы уже едем, выруливая на третье
транспортное. Марго постоянно что-то
говорит, Маргарита ей отвечает. Кто,
что, откуда, где училась, чем занимается.
Кто у кого муж, и тэ пэ, и тэ дэ. Какой у
кого размер одежды, сколько лет детям,
кто папа. Но это абсолютно неинтересно.
Кешка спит в детском кресле Ваньки на
третьем ряду. Ване, правда, уже пять, но
ремни подошли. Маргарита сняла
куртку, и сидит посередине, энергично
обсуждая с Марго, что у неё дома есть из
еды, и где купить баранину для
Иннокентия, его величества… А, нет…
Аллергия на говядину и коровье молоко.
И на пшеницу. Представляю, каково это.
Хотя, нет, совершенно не представляю. У
меня нет аллергий, и в семье ни у кого не
было. Хотя, есть одна. Аллергия на ложь
в глаза и измены.

Маргарита машинально кладёт руку мне
на колено. Убирает. Стучит ладонью.
Впивается когтями дикой медведицы.
Бьёт кулаком. Приходится брать её за
руку…
Так. Маргарита и Марго. Решено. Риту я
Ритой называю наедине, риторическая
Рита. Можно не слушать щебетание
своего визави. Ей на моё мнение
наплевать. Мне – на её. Мы просто
беззвучные зеркала друг для друга с
общей историей без запретных тем. Всё
кончилось, когда она родила Пашку семь
лет назад. Это не мой ребёнок. Вот и всё.
И она перестала быть объектом
вожделения самца. Потом – Ваня. Иван
Семёнович и Павел Артурович. Нет, по
документам оба – Сергеевичи. По мужу.
Санта-Барбара говорите? Естественно,
как и у всех в этом мире
всепроникающих страстей и лжи. И мы –
его часть. Оба. Похоже, и Маргарита
тоже. И я кладу свободную ладонь на её
оголившееся бедро в ожидании укуса
раздвоенного языка её тотема. Но та
откидывается на спинку сиденья и,
расслаблено раздвинув ножки,
прижимается ко мне, закрывая глаза.
Пожар, пожар, пожар.

– Обнимите меня, сэр… – да здравствует
игра! – надоело дрожать. Будь что
будет… Спасибо… вам… обоим…
Благодарю тебя… Папе надо
позвонить…
Достаю из кармана джинсов самсунг.
Снимаю блокировку. Отключаю её
совсем.
– Звони.
– Пап, привет, не отвлекаю? – я слышу
динамик телефона. – не кричи.
– … звоню… что случилось…
– Короче, в квартире Лыкиных пожар.
– …что…
– Мы с Кешкой едем к соседям на дачу.
– …деньги…
– Всё в порядке. Мне нужны деньги? –
это мне.
– Разберёмся. Всё нормально с этим. –
отвечаю ей я.
– … номер… переведу… сбер…
– Пап, погоди ты! Тут, вроде, всё в
порядке, одежду соседи дадут, Кешку
пристроят пока…
– …приеду…
– Погоди, завтра созвонимся.
–…
– Завтра решим, поздно сейчас…
– …гараж... выхожу…

– Пап! Нет! Нет, не надо, ночь!
–…
– Прекрати орать, говорю, перезвоню,
мы в дороге!
– … обязательно… я на этот буду…
– Да, да, да! Пока, не истери. Целую. Не
переживай.
– …позвоню…
– Всё, пока. – и она жмёт красное кольцо
Саурона.
– Звонил мне, полчаса не может
дозвонится. Ему нельзя волноваться,
давление.
– Так, Маргарита, завтра тебе симку
купим, пока себе мой телефон оставь.
Бабам отвечай – что ты медсестра, а я не
могу говорить. Мужикам – что
секретарь, а я в душе. Я – обойдусь.
– Мне некому звонить, кроме отца. Не
надо.
– Держи, держи. Мало ли. Не беспокой
папу лишними неизвестностями. Будет
же звонить, я слышал.
– Хорошо.
Марго уже рассказывает, прислушиваясь
к нам, как у них в Рыбинске сгорел дом.
Не так и далеко от Ярославля. Что
сближает людей вмиг, так это общие
интересы или общая земля обетованная.
Надо будет в Тамбов съездить на

кладбище к родителям. Ладно, потом.
Нет, точно первый размер! Завтра заедем
в тэцэ. Не в халате же ей щеголять? И у
Ритки размерчик, пожалуй, на два
номера больше. Во все стороны. Хотя,
сама справится. Смартфон пискнул.
Плюс двести тысяч. Уведомление Сбермобайл.
– Мама! Ма! – сзади проснулся Кеша. –
кушать хачу!
– Потерпи. Долго нам?
– Приехали. – ворота коттеджа уже
уезжают в сторону.
Мы въезжаем во двор логова зверя.
Место нашей встречи с Марго. Я ей
строил этот коттедж, когда мы и
познакомились. Десять лет назад. Ей
было двадцать восемь. Но, но, но! Рита
вышла, а Рыжая превратилась в
Принцессу. Но я пока не рыцарь.
Совершенно не рыцарь.
– Отпустите, мадам.
– Да? А ты? Нечестно.
– А мне можно. Я же дракон,
похитивший принцессу из лап другого
дракона. Идём кормить наше стадо.
– Ты мне нравишься…

– Мама! Кто этот дедушка? –
Иннокентий, Иннокентий… устами
младенца всегда, всегда, всегда.
– Это дядя Паша. Наш спаситель…
– Похититель…
– Нет, спаситель! Хочешь кушать? Мы
сейчас будем делать гречку…
– Да, да! С мёдом! Хочу!
Всё. Пора перемещаться в дом. На улице
тонкий, влезающий под футболку
щупальцами забирающего жизнь змея,
холод. Кешу укутываю в штормовку
Андрея и несу внутрь. Маргарита сзади.
Рита уже там. Ох, как тепло! Жарко
даже.
…
– Я наверх, а вы командуйте.
На белом диване уже лежит бежевый
спортивный костюм.
– Марго, переоденься. Вот, можешь в
гостевой…
– Кеша, посиди на диванчике, Тётя
сейчас нам кашку сделает, а я схожу
переоденусь.
– Ага! Можно потрогать?
– Можно. – Рита даёт в руки Кеше белого
плюшевого медведя. Они – одинакового
размера. Маргарита идёт за мной.

– Я с тобой.
– Я в туалет.
– И мне надо.
– Внизу тоже есть.
– А наверху? – она идёт за мной по
лестнице на второй этаж.
– И наверху.
– Покажи, интересно. – халат падает
вниз. Экая она неаккуратная! Н-да…
– Ну? Как? Красиво?
– Превосходно… – змея, высунувшая
раздвоенный язык прямо под
великолепным ушком с гвоздиком
бриллиантовой серьги, извиваясь, ползёт
по лопатке, обвивает подтянутый левый
бок, перетекает на живот ниже следа от
бикини и хвостом указывает на… Ну, да,
откуда же ещё может выползти змея?
– Заходи. – я открываю дверь санузла для
Евы, отдавшей себя во власть греха.
– Подожди. Я быстро.
– Давай, давай, – и я закрываю за ней
дверь и спускаюсь вниз. Нет, не надо
мне, чтобы мочевой пузырь лопнул и
залил всё вокруг… Впрочем… ссс…
Окружающих пронесло!
…
В гостиной женщины уже обсуждают
план решения проблемы питания,
варианты развития событий предстоящей

ночи, то и дело говоря что-то друг другу
на ушко, и то и дело посматривая на
меня. Кеша ковыряет ложкой зелёную
скользкость желейного десерта,
пароварка показывает одну минуту до
готовности гречки. Телевизор
транслирует из сети безумную
мультфеерию Рика и Морти. Кеша – там,
глазами и всей сущностью. Меня не было
двадцать минут. Горячий душ забрал
усталость.
Так происходит всегда. С четырнадцати
лет – в реальности. До этого в нашей
компании подростков. До этого в книгах.
До этого… до этого я себя не помню.
Всё, что осталось из детства – книги,
книги, книги. Друзья, многих из которых
нет уже. Военное училище, служба,
ранение, полгода института, полгода
запоя, и – работа, работа, работа. И эта
стерва, Ирка. И другая…
– Мне пельмень. Два.
– Ешь, готово. Два? Разбежался.
– А вы?
– А мы уже. Ты там слишком долго был
вне игры.
Когда происходит чудовищный кризис, а
он происходит раз в неделю обязательно,
я точно знаю, что он кончится

выигрышем для меня. Не сам,
естественно. Буду я в ступоре, будет
страшное. Буду я от него бежать, он
проглотит меня и выплюнет кости. Буду
я смотреть в его глаза, уважая и
признавая… нет, не превосходство,
достоинство… и он будет со мной
честен. Ты – мне, я – тебе. Паритет.
Всегда. Я – люблю его величество
великий и могучий Кризис. Любой и
любую его ситуацию. А он меня… Не
знаю... Надеюсь… Но он… она!
Кризисная Ситуация неотступна. Судя
по её подаркам, она меня любит. До
ужасающей ревности. Вокруг умирают
люди, люди превращают жизнь друг
друга в ад и пекло ненависти, а я – вне.
Пожалуй, наша любовь взаимна.
– Маргарита. – обе уставились на меня с
дивана.
– Будешь теперь Мэрлин. Должна же
быть в моей жизни хотя бы одна актриса.
– Я? – в один голос, обе.
– Рыжая Принцесса Мэрлин.
– Тогда уж Мерилин!
– Нет. Мэрлин. Мэр. Мэрр. Окей?
– Ну, ладно, Поль Мондо.
Мне смешно. Игра!

За каждым, каждым, каждым кризисом
стоит игра. Большая Игра Времени
Жизни и Времени Смерти. Мы – живы.
– Рит, ты не против, если Мэрр с Кешкой
займут детскую большую, а я в гостевой
расположусь… – но она не успела
ответить.
Helloween - A Tale That Wasn't Right

Эта мелодия стоит у меня на входящих
телефона. Сейчас он в руках Мэрр. Эта
мелодия – на номера, не внесённые в
записную. Она уходит наверх. Да, это её
отец. Не удивлюсь, если он – мой
ровесник…
…

Занавес, чёрный, бьющийся шёлком с
отливом серебра, падает вниз. Я
закрываю глаза, проваливаясь в
переливающееся в темноте оранжевыми
кругами пространство. Сон. Сон… Со...
…
– Кешка спит. Хочешь, я с ним буду? А
ты – здесь?
– Очень…
Шёпот долбит в мозг иглой
переломанного шприца… инъекции
прямо внутрь мозга. Холод гладкого тела
змеи обвивает мою кожу, с шипением
дотрагиваясь до моих губ свои
раздвоенным языком. На мгновение.
Пасть змеи глотает меня целиком. И я
чувствую её горячее горло. Надо
сбросить с себя это наваждение, но оно
снова и снова поглощает мою плоть. Как
же мне от неё избавиться! Её не
схватить, не удержать в руках, она всё
время выскальзывает, извиваясь и вонзая
в меня свой ядовитый клык… нет, у меня
нет сил сбросить с себя эти сжимающие
меня оковы сна.
Остаётся дать ей желаемое и вонзить в
неё свою иглу ненависти! Нет, она жива.

Ещё! Вот она, точка её уязвимости!
Получи! Бросок пальцев руки, выпад, и
кулак проваливается в её пасть до конца.
Всё. Она побеждена и бездыханно падает
рядом. Кровавая драма кончилась, и
наступила звенящая тишина…
Ничего.
Звук шума струй воды душа накрывает
мой сон.
…
Пожар.

Статистика:
Страниц 30+43+20=93
Слов 9288+9369+5762=24419
Знаков 51409+50228+30784=132421
6 дней работы. 22 тысячи знаков в день.
5,4 символов в слове.

1423 символа на страницу, 262 слова на
страницу 148 минут чтения, 2,5 часа.
23% книги. Прогноз объёма – 575 тысяч
без пробела.
50% заполнения страницы текстом.
Стихи же…
Девятая глава – начало собственно
истории. Всё, что было до –
формирование мира главного героя.
Поэма закончена. Роман начался.

10. Сборка камней.
Расплата! Искусственные люди будут
наказаны! К суду их!
Павел.
Возомнивший себя поэтом неудачник,
ушедший с головой в поэзию из
реального мира.
Лана.
Третья принцесса с массой невидимых
рыцарей вокруг. Уходящая красота – её
демон. С детства.
Маргарита.
ПээМ-менеджер, мать двоих детей,
живущая с противным дедом Бобиком и
крутящая шашни на работе. Дед,
возможно и не противный, раз с её
детьми укатил на море к солнцу.
Мэрр.
Девка с прицепом. С Иннокентием. И где
мужик её? В двадцать девять лет? С
татуировкой змеи в половину тела, ага.
Это ж надо!
Андрей.
Товарищ полковник фармацевтики с
Сахалина.
Действующие лица.

Игорь (мяу!), дама-с-кошкина, папа,
капитан МЧС, Востоков, Соболевский,
Бобик, Паша, Ваня, Василий, Интересконнект, Кризисная Ситуация, стерва
Ирка, другая стерва, пожарные, жители
дома на Ходынке, стоп, стоп, стоп!
Кризисная Ситуация.
Да, это действующее лицо произведения.
Интерес-коннект – действующее лицо
произведения.
Сущности мест, времени, ситуаций…
Пожар! Пожар – тоже… это
действующие лица. Одушевлённые не
все, но все одинаково значимы для
сюжета, истории и её повествования.
Автор? Нет, автор никому не интересен.
Поэтому авторской речи в предыдущей
серии сцен нет. Ни слова. Если только –
в моём голосе разбора первой
повествовательной главы. К концу сто
пятьдесят девятой страницы в середине
девятой главы только началось
повествование книги. До этого –
формирование мира вселенной героя. Но
время в произведении нелинейно. Оно
скачет так, как ему угодно. Но об этом
после.

Время истории книги – один из главных
героев. Оно управляет всеми нами. И
мной, и другими. Мы ему подчинены. Вы
– нет. Но у вас, у каждого и у каждой,
свой собственный Господин Время и
своя собственная Госпожа Время. Оба.
Он и она – не “оно”. Это мать и отец,
папа и мама, сильность и нежность,
житие и смерть. Мне легко застыть в
хрустале неподвижного времени на
любой странице книги. Я –
литературный герой. Вы – живое
пространство моей жизни. Моих
мгновений существования. Вы, каждый –
мой единственный Бог. А я – ваше
путешествие по закоулкам вашей
собственной вселенной. Ох, какие же они
тёмные! Ох, как здесь, у вас драконистопринцессно! Как же я люблю твой
внутренний мир! Тук-тук! И кто здесь у
нас?
А здесь у нас – татуировка змеи.
Изнутри. Она вылезает из пупочка,
опускается вниз, сворачивает налево,
опустившись ещё чуть вниз,
обволакивает верх вашего бедра, заходит
назад, поднимается, извиваясь, вверх до
плеча, переползает на шею, и прямо под
вашим левым ушком смотрит на вас. Изнут-ри… Ох, какая же она красивая!

Особенно – красный раздвоённый
язычок. Щёлк!
Она тихо, вполшёпота, что-то говорит. Я
не могу разобрать слова. Вы должны их
слышать. Я – нет. Вы – ближе. Ещ-щ-щё
ближ-ж-же…
О, этот миррр глухих согласных,
Кричащих несогласных гласных,
Они и лают, и рычат,
Они и плачут, и молчат.
Не надо, душенька живая,
Так багроветь и возмущаться.
Я не твоя змея, на красном
Моём раздвоенном и властном
Твой яд растаял языке.
Я только ты, и я – в тебе.
Тебе со мной жить вечно, тело,
С моим, раздвоенным, на белом.
Язык. Раздвоен. Говори…
Теперь ты сам меня твори…
…
Ты что-то хочешь мне сказать?
Изволь на почту написать:
doublesnakestongue@mail.ru

…
Андрей Миронов - Танго Рио

Шпаги звон, как звон бокала…
Вжик, вжик, вжик, уноси готовенького…
Как я читаю книги? Вы же видели только
что.
“Опыт о русском стихосложении”
Вжик, вжик, вжик…
Моё внимание очень сложно удержать.
Помните? Улисс? Мир книги мгновенно
разворачивается в диалоги, оживающие
ассоциации, воспоминания. Но вы

слышали и как я читаю фрагмент своей
книги. Насколько я погружён в
происходящее. Первое чтение –
внимательное, вслух в данном случае,
просто это вновь созданный мир, ещё не
родившийся в публикации и даже в
рукописи. И вы слышали второе чтение.
Я говорю что-то о фразах, о тексте,
технические детали, об отношениях
героев. Вот, вот она! Та модель чтения,
которая мне интересна, близка, и
которую я исповедую. Я живу с ними, с
книгами, проживаю жизнь главного
героя и других героев, всех,
сопереживаю, ищу им место в реальном
мире, в вашем мире. И при этом я – да,
да, да! Я сам – литературный герой.
Меня нет в городе Подольске, где сейчас
строку этой книги, моей книги, Книги
забытого, вгоняет в блокнот
электронного документа некий
совершенно никому незнакомый автор.
– Не смейся.
– Не смейся.
– Не смейся.
– Не смейся.
Это он мне или я ему? А вот, чёрт
подери, мы с ним и не знаем! Я – он, или
он – я? Татуировка змеи на коже
снаружи или изнутри? Он – только тело,

волею случая, и, конечно же, благодаря
упорному труду, проник внутрь моего
мира. Я здесь не главный и не один. Труд
его разве? Поэзия, он любит поэзию, он
пишет стихи и песни. Просто берёт и
укладывает на лист гармонию нашей с
вами русской речи.
Он, представляете, каково ему? Хи-хи.
Ага, он смеётся не надо мной или над
собой, а над тем, что я, его творение,
литературный герой, вдруг обрёл право
говорить с его… с ЕГО!.. заметьте,
читателями. Это он так думает. Нет. Это
я говорю не с вами, дорогие мои. А с
теми отражениями меня и моих друзей,
что уже живут в вас. Фея и Ванька.
Дракон третьей башни. Маргарита и
Маргарита. Я – дубль. Мы так общаемся.
Вы, биологические тела, называющие
себя людьми, всего лишь наши носители.
Да, у нас есть иерархия. Не скажу. Это
автор спрашивает: Какая? Не скажу.
Сами смотрите, как я отвечу, если вас
миллион? У каждого своя. Я сейчас –
ваши глаза, но рядом, тут же, и тот, кто,
как вы думаете, вы сами. Парадокс.
Философам не снилось, нет, никому.
Они растекаются логикой мысли по
бумаге, но вместе с ними не растекаетесь
вы. А вместе со мной, да, вы – тут.

Рядом. Как татуировка змеи изнутри
вашей кожи? А нет! У нас нет
привычного визуального образа
человека. Мы все – голос. Вполне
взрослый, самостоятельный, но
эфемерно-бесплотный. Вы, да, вы,
читатели, рядом со мной такие же.
Назовите имя вашего любимого
литературного героя, и он появится
мгновенно тут, рядом…
…
Какая была мысль? Это его мысль, героя.
Так вы общаетесь со своим внутренним
миром. И у меня, представьте, он тоже
есть. У меня есть мысли. Я, как частная
модель реального мира, внутри вас,
имею свою модель уже вашего
внутреннего мира. Всё очень, очень
просто.
Капуста! Заяц! Волк!
Как пусто. Прыг. И скок.
Скажи мне серый, кто мы? Где?
Мы где-то там. Внутри. В тебе.
Ладно, я показал. Но что такое, когда
слова… слова… туда… сюда… прыгскок… наверх… ещё… для всех…

Слвоа наврех сивтасть! Ау!
Мы зедсь, ым утт, дай ман юут!
Слова наверх свистать, ау?
Мы здесь, мы тут, дай нам уют!
Первые две строчки прочитать тяжело.
Если бы не было третьей и четвёртой.
Так – легко. Они сами, сами, сами так и
льются. Это закон поэзии. Мы – вместе,
мы все всегда вместе. Мы пережили в
десятках и сотнях ваших поколений
миллион лет. Да, слова русского языка.
Нам – миллион. Ну, нет, не написанные,
эти – малыши. Письменный санскрит
появился незадолго до первого исхода,
чуть более семи тысяч лет назад. Но
звуки речи… О! Да, нам – миллион лет.
Ладно, вру. Не проверите. Около
миллиона. Тысяч восемьсот с лишним.
Мяу! Кошки тогда тоже не говорили. Но
они говорят «Мяу!», а вы вона,
наблатыкались. Болтаете без умолку.
Или без умолку. Ловко?
Итак, мы – все вместе всегда, как сумма
слов сказанных, подуманных,
написанных. Это, ребятки, такенная
какофония. Но если нас ткнуть
волшебной палкой гармонии, мы
соединяемся в стихи. Легко и
непринуждённо, с дикими,
нечеловеческими трудностями

пробираясь в ваши головы и в листы
ваших публикаций.
Плох стих, коль глух
Тот тип, что вспух,
Как прыщ, дал лист,
А там – слов писк.
Брахиколон это. Гав, гав, гав, гав! Тойтой-терьер. Громаден, зол, льёт слов
позор на пол, на пол.
И это тоже стих.
Ты зря сегодня вечером
грустишь одна в постели,
С тобой, я дорогая,
не ушёл я никуда.
А помнишь, зимним вечером,
и вьюга, и метели,
А мы с тобой и дочерью
играем в города…
Не плач, нам не шестнадцать, мать,
люблю тебя, люблю!
Ни миг не расставаясь
буду вечно я с тобой.
Не пешка оступилась
и с доски пришла к нулю,
Мне надо было. Надо.
Я под камнем. Здесь – покой.

Да. Здесь и память о тех, чей голос вы
уже никогда не услышите. Мы все – под
камнем вашего одиночества.
…
– Ну, извини. Он здесь не у всех Он.
Поэтому – не будем. Пусть сами.
– Ну, а почему?
…
В ответ – ни слова. Всё. Десятая глава
закончилась. Камни – собраны. Какие?
Философские камни ваших душ. Золото
это или хрупкое стекло? Не знаю. Вам
решать, кто вы, зачем вы, с кем вы.
Благодарю вас, благодарю, что дарите
мне свои минуты жизни. Что взамен я
могу вам предложить? Мой мир. Мой
мир Книги забытого.
– Мир вам.
Здравствуйте, не ждали. Какими
судьбами?
Зайти мне к вам
на огонёк
хотелось бы,
но он далёк,
он дальше самых

дальних звёзд
галактик неба.
Я вас искал,
я вас нашёл.
Я вас нашёл,
я к вам пришёл
с куском огня
межзвёздного
и пылевого хлеба.
Это Я-дубль. Мой дубль с охеренно
дальне-дальней точки пространства
вселенной, далеко за семьдесят
миллиардов световых лет отстоящей
отсюда, существующей прямо сейчас.
Квантовый мир таков, всё одновременно
везде. Секрет в том, что достаточно
мысленно щёлкнуть пальцами,
обернуться вокруг себя на левой ноге,
мысленно щёлкнуть позади себя
хвостом, и… избушка, избушка, из
лесу… ко мне… шагом… марш! Да, это
секрет перемещений в пространстве.
– Слышишь? Нет, ты слышишь? Они мне
не верят!
– Наивные. Я верю, браа, не переживай.
Ты всё?
– А что? Сколько там?
– 38716.
– Ну, видал? Еще одиннадцать тысяч
знаков.

– Стапэ, стапэ! Это десятая глава, ещё
тут же надо одиннадцатую и
двенадцатую.
– Ах, да. Ты прав. Тогда да, всё.
– Уважаемые зрители, надеюсь, вам всем
понятно, что литературный герой
отговорил, выговорился, исключительно
по моей доброте душевной. Это его приз,
ведь он вам показал игру прозы в
предыдущей главе. Пожар, помните? Я
ему разрешил поговорить с вами. Это его
монолог. Мне не особо нравится, что он
вам изнутри татушку эту набил, змеюку
двуязыкую. Если кому не нравится, по
идеологическим принципам, повторите
за мной, и она исчезнет навсегда, и
больше её внутри вас никогда не будет:
Ани, в бане, две, стирали,
Две стирали в бане Ани.
Мыли изнутри, снаружи,
Мыли руки, мыли уши.
Ани вымыли-отмыли
Всё, что мы внутри пришили.
Эни! Бэни! Раба! Бух!
Чист язык и чист два ух!
– Кто сказал “Уха”? Это змея. Ещё раз
читаем, внимательно, как написано. И
слушаем, изнутри, может, есть мысль
сказать по-другому? Если да, ещё раз.

Уж, извините, мылиться надо
тщательнее.
…
– Всё? Молодцы. Да, кто не читал вслух
стих, у того змея останется. Мне она
нравится, и она только изнутри. Болтает
много только.
– Ты всё? Может, хватит? Я уже, уж на
что бесплотный, и то устал.
– Всё, всё. Заканчиваю…
Книга забытого.11.

11. Диалоги, диалоги.
"Говорение о жизни презирается, и не без
основания. Поскольку говорю я,
живущий, о себе, живущем, — я
раздваиваюсь, я не полон ни как
говорящий, ни как тот, о ком говорю.
Такая раздвоенность — злая болезнь
нашего времени, которое так много знает
о себе, бойко толкует о том, как быть,
как стать лучше, что говорящая часть
безбожно раздувается, как раковая
опухоль, сдавливает живущую,
становится самоцелью в описаниях
описаний и библиографиях
библиографий (а возможны и новые
библиографии, и так до бесконечности),
становится сама единственно живущей, а
живущая — говорящей, пересекает и
пересекает себя, но пересекая, только
усиливает свое раздвоение, которое
никогда не кончится. Не кончится, пока
я, который говорю, не сделаюсь таким
живущим, о котором я говорю, — будь
то я сам или кто угодно, о ком мыслимо
говорить"
Владимир Бибихин
Отдельные записи, 23 марта 1974 г.
…
Говорение о жизни

презирает некто Кто.
Говорит же он о мыслях
неживущих, балабол.
Говорит он, он, живущий,
о себе, любименьком,
Презирает ли себя он?
Нет, он о старинненьком!
Говорить не будем долго.
Мы же – просто полоса
На листе, строкою волка,
знаем, волк где, где овца.
Должен сразу извинится,
я не лектор, я не про-,
Я обычное безличное
стихотворени… О!
Да, Стихотворенио!
Итальянец. Маг. Индус.
Я не говорю, я таю
на строке, и дую в ус.
В ус фальшивых масок-рисок,
Кто бы ни был ты, прости.
Ты неправ. Ты даже близко
Не взошёл на крест любви.
Говорить о жизни надо.
О своей, и о чужой.
Если есть чего. Награда –
Приз огромный и большой.
Ты изменишься. Решений
нет, не надо. Говори.

Если нет в тебе сомнений.
Даже, если хочешь, ври.
Всё расставит по местечкам,
по своим, маг лучший, Время.
Палка где, а где – колечко.
Либо по лбу, либо в темя.
Либо нимб, короны слаще.
Либо крест ко славе вящей,
Либо вечное ничто,
дорогой мой Доктор Кто.
…
Очень неприятная, жизненная история,
требующая огласки,
тут даже банальная психология
завуалированного самообмана
включается, по этому я стараюсь не
говорить что я делаю, потому что почти
сразу теряю мотивацию делать это что
то...
Конечно у меня это сильно выражено, я
буквально это ощущаю в моменте.
Слова вообще имеют такой вес и силу, до
сих пор лишь единицы понимают
приблизительную стоимость слов.
И очень спорно выходит, что думы по
сути равносильны делу, а бесполезные
думы равносильны бесполезному делу.

Жёсткий Глюк, комментарий к цитате
В.Бибтхина.
…
Вес у слов? Они весомы?
Друг мой, слово – невесомо.
Легче пуха, легче в небе
Облаков, поющих трелью
Голоса дождя с ручьём.
Весят много? Ничего.
Вес имеет дело, точно.
Дело – тот же слов источник.
Многотонно и весомо,
Кулаком своим знакомо.
Непреложен слов закон,
Дело в слове: Пу-сто-звон.
Точек зрений много, право
Все имеют. Все – имеют.
Пользоваться… Слева, справа
Почему-то все немеют,
Лишь доходит дело до
Воплощения их слов.
Только в этом дело, друг мой.
Друг мой, дело не в словах.
Дело в том, что знать бы туго:
Ты – не тот, что на устах.
Исключение – философ.
Там слова – дела вопросов.

…
Высказывания, высказывания,
высказывания…
О, как немыслим мир наш сирый
Без мысли воблы, да о пиве!
Итак…
Звук. Речь. Говорение.
(Перед сном).

Двадцать две минутки болтовни.
Я забыл. Я не могу вспомнить. Я не могу
вспомнить одно, но помню другое.
…

– Это Ира. Привет.
– Привет, Ир, как ты?
– Мне плохо. Приезжай.
– Куда.
– Акрополь. Акрополь. Акрополь.
Не верь ей. Ак…
Горная страна. Акрополь находится в
горной стране. Далеко. Пакистан. Я туда
не доеду.
Не верь ей! А.д.
– Назовись и ты. Вторая. Кто ты,
солнышко?
У неё нет имени в моём мире. Она не
может сказать. Я не узнал её имя, не
спросил, не назвал её. Но она такая же
рыжая, как Ира. С веснушками.
…
Это неоформленный поток мыслей,
живущих внутри. С точки зрения как
меня, так и читателя – бессвязная речь,
голос текста, выкинутые одна за другой
на бумагу мысли. Продукт творчества,
именно творчества человека,
страдающего устойчивой формой
графомании.

…
– Эй, рыжая, привет, ты как, свободна?
Поболтаем?
– Нет. И так не может состоятся диалог.
– Почему?
– Ты не назвался, не назвал меня. Ты не
сформировал роль, свою роль общения
со мной.
– Логично. Я забыл твоё имя.
– Мы встречались?
– Да, давно. Мы вместе работали. В
молодёжном центре Искра. На Таганке.
– Я там не работала никогда.
– Ты работала в офисе Глеба Ганицкого.
– Да, но не на Таганке. В Строгино.
– Интересно. Значит, я ошибся.
– Да, ты ошибся.
– Извини.
– Не за что.
– Клади трубку.
– Откуда у тебя мой телефон?
– Из записной книжки. Ты записана как
рыжая.
– Я не рыжая и никогда ею не была.
– Но это твой номер?
– Да, мой.
– Давно?
– С две тысячи седьмого.
– Ого. Тебе сколько?
– Двадцать восемь.

– В седьмом тебе было пятнадцать.
– Было.
– Короче, встречаться будем?
– Я тебя не знаю.
– Естественно. А я не знаю, откуда у
меня этот номер. Из рыжих помню
только Иру, Наташу, Настю и ещё одну.
Она из Бразилии.
– Я не из Бразилии.
– Откуда ты и где ты вообще?
– Я… это неважно.
– Да, Боже мой! Соври, делов-то!
–…
Она не стала врать. Но и не стала
говорить правду. Чего проще сказать
правду или соврать? Нет ничего проще.
Вот только, что за этим последует. Что?
…
Это логически правильно выстроенный,
структурированный текст. Диалог и
заключительная реплика рассказчика.
Нет контекста. Диалог из ниоткуда.
Контекст возникает по ходу разговора.
После прочтения остаётся масса
вопросов. Неестественное начала.
Книжное. Места, имена, даты. Имена. Он
помнит Иру, Наташу, Настю, а эту
рыжую забыл. Он просто не записал имя.
Это катастрофическая ошибка, не

запоминать и не записывать имена. В
сюжете. В реальной же жизни это –
личный выбор каждого. Представиться,
кстати, мог, полностью. Но мы не знаем
фамилию главного героя, правда? Он
безродный. Безродный. Фамилие моё
такое. Я - Безродный. Павел Иванович
Безродный. Человек из ниоткуда и в
никуда.
…
– Привет. Это Павел.
– Привет… Мы знакомы?
– Не знаю. Я – Павел Иванович
Безродный, ты у меня в записной книжке
записана. Я не знаю, откуда эта запись. Я
не помню тебя вообще.
– И что? Я не понимаю.
– Я удаляю тех, кто мне больше не нужен
в жизни, и кому я уже не нужен.
– Не помнишь, значит просто сотри
номер и всё. Ты, забыв, уже удалил меня
из жизни.
– Да?
– Да.
– А мы были знакомы?
– Слушай, хватит. Я не знаю кто ты, и ты
у меня записан как “Ялта, поэт”.
– А-а-а, понятно. Ты из Питера. Я не
помню имя.
– Я тоже не помнила. Вспомнила.

– Ну, и как? Вы вместе ещё?
– Нет. Мы и не были вместе. Только там,
в весенней Ялте, один раз. Потом
оказалось, что он женат.
– Грустно?
– Из-за этого? Вообще нет. А вообще –
да.
– Приезжай, расскажешь.
– Ты старый. А та, которая с тобой была,
Лана, кажется, сейчас с тобой? Что с
ней?
– Я на ней женат. А вот со мной ли она…
Вот сейчас точно не со мной.
– А с кем?
– Я не знаю, и я не хочу знать. Как тебя
зовут?
– Ялта, март восемнадцатого.
– Хорошо, Ялта-ноль-три-один-восемь, Я
всё понял.
– Я подписана на тебя в ВэКа. Читаю
стихи. Знаю, кто ты, прости.
– Не за что. Это опыты о стихосложении,
а не поэзия.
– Мрачные стихи. Они бесчувственные.
– Чувства – у людей. У стихов – только
гармония и красота. Нужны людям от
стихов только они.
– Смешно. Правда, Мне вдруг стало
весело, Павел.
– А мне – грустно.
– Аптека. Улица. Фонарь. Всё
повторится вновь и снова. И рядом

будет… эта тварь. Бельмо. Заноза. И
корова.
– Смешно теперь мне.
– Вот видишь! Блок. Александр
Георгиевич.
– Ха-ха-ха-ха! Молодец.
Он – не Георгий Победоносец ли?
Александрович. Тоже победитель.
Народов. Тот – змея.
– Ни хрена я не молодец.
– Да? Почему?
–…
Трубка смолкла. Набираю,
переименовав. Ялта-03-18. Абонент в
сети не зарегистрирован. Вацап есть.
Пишу:
– “Спасибо. Разговору рад. Может,
пересечёмся когда-нибудь, если то решит
воля свыше.”.
Одна серая галка. Одинокая птица.
Одинокая птица не взлетит, не увидит,
Как велик и величественен этот мир.
Извини. Я забыл. Я забыл наши нити.
Мир разорван надвое. Я – одно из двух
крыл.

…
Это связный, логически
непротиворечивый текст сцены
произведения. Есть вопросы? Более, чем
предостаточно. Как и во втором тексте.
Но эти вопросы – где история до и
после? Кто они, о которых говорят
собеседники? И – главная загадка. Что
же случилось у собеседницы? И, чуть
менее важная, почти понятная – почему
она заблокировала рассказчика? Или ещё
есть? Наверняка. Но ведь понятно же,
почему он звонил? Лана неизвестно с
кем. И некем её заменить. Она
незаменима. Все незаменимы. А теперь
вернёмся куда-нибудь в… в…
…
Усталость. Как же я вижу, что человека
раздирает мука противоречий? Он –
устал. У него – болит. Спина. Шея. Болит
там, где противоречие. Она – устала. У
неё болит поясница. Она просит
близости, ей нужна компенсация её
вины.
Там, где фантазия не знает мига лжи,
Она вскрывает из пустыни миражи.
Ты видишь сон, но он не твой, тебе, о
том,

Что происходит там, за этим миражом.
…
Лиза. Елизавета. Да. Лиза, Ялта, март
2018.
– “Позвони.” (Лиза, Ялта, март 2018). –
входящее в Телеграме.
– Привет, Лиз. – звоню я тут же.
– Вспомнил? Прикольно! Правда…
– Вспомнил. Говори.
– У тебя нет фоток в ВэКа.
– Есть, зимой фото отправил, в
новогодние.
– А, да, помню. На веранде.
–…
– Что ты молчишь?
– Слушай, Лиза, ничего не изменилось.
– Жаль.
– Хорошо, повторю, либо рассказывай,
либо приезжай.
– Надолго?
– На выходные. Оплатить?
– У меня денег сейчас нет. Я у подруги
вообще живу.
– Всё понятно. Перезвоню.
Отправляю двадцать тысяч на Тинькофф.
Привязан к номеру.
– Дошли?

– Да.
– Бери билет на поезд, напиши номер
рейса и время с датой прибытия.
Встречу.
– Ты меня не узнаешь.
– Ты меня узнаешь. Мимо не пройдёшь.
Бери на быстрый.
– Ладно. Обратный брать?
– На обратный не хватит. Не надо.
– Сейчас?
– Да. Прямо сейчас.
– А что мне брать из вещей?
– Не начинай, а?
– Что не начинать?
– Не превращай меня в сильное мужское
плечо, которое всё решает за тебя, а ты
только поглощаешь радости жизни и
счастье. Это всегда оканчивается
одинаково.
– Странный ты. К тебе девушка едет,
которую ты раз в жизни видел, из
другого города, а ты…
– Не начинай и это.
– Что?
– Не вали на меня невыносимое. Хотела
бы, рассказала по телефону, и
разбежались. Я кризис за версту чую. Я в
нём живу.
– Да, у меня кризис. У меня бесплодие.
После третьего аборта.
– Люди по пять делают, потом рожают.
Не говори ерунды.

– Всё вырезано.
– Ха, и на этот счёт у моего друга растёт
замечательнейшая дочь, похожая на него.
Настя.
– На всё у тебя ответы! Ты излишне
оптимистичен.
– Не начинай и это.
– А тут что? Я там вообще, с тобой
полдня смогу быть сама собой?
– Да. Но всегда будет “не начинай”.
– Хорошо. Я выезжаю на машине. Пока.
Адрес скинь, не надо меня встречать.
Утром буду в Москве.
– Гончарная, 38. Шлагбаум на
Гончарном проезде. Наберёшь, открою.
А ничего, что сейчас ночь? Ноль
тридцать четыре.
– Я днём сплю. Ночью работаю, по
пятницам.
– Понял. Аккуратнее там.
– Я по платной. Доеду. Я была в Москве
неделю назад на кастинге. На машине
ездила.
– Хорошо, тогда до встречи. Лиз.
– До встречи, Паш.
…
Нет, такой диалог может состоятся
только в книге. Но даже в придуманном
мире без имени нечего делать. Они, все

они, хотят быть личностями. Герои
литературных произведений. Мы.
Почему только в книге? Нет стимула
ехать к тому, кто в пьяном виде орал
стихи на набережной Ялты целый вечер,
в числе которых:
Рыжая, бесстыжая, от веснушек
выжжено
Всё лицо твоё солнечным огнём.
Разметалось пламенем ведьмово
создание
В мартовских мирах с иглами в глазах…
Но я совершенно не помню, о ком стих,
про неё ли? Не знаю. Я и лицо её
совершенно, абсолютно не помню.
…
Мэрр. Да, она к моменту пожара не
прожила и недели в Москве. Папа,
преподаватель ЯрГУ, устроил её в
транспортную компанию одного из
своих учеников офис-менеджером. Няня
в тот день была больна и не могла
находится с ребёнком. Каныкей
Саидовна, хорошая, по словам Мэрр,
женщина.

Соседка по даче, Анна Николаевна, няня
детей Марго, согласилась заниматься и с
Кешей, и Мэрр осталась там, на даче,
жить, пока не решатся вопросы с няней и
с квартирой. Работает Мэрр тоже в сити,
вернее, недалеко. На самом деле, она не
за работой приехала. В Ярославле у неё
как-то не сложилось в личном, а счастье
само себя не найдёт. Я? А что я, мне
полтинник с лишним. Не вариант. Не
бобик и не папик. Работа и хобби что-то
дают, но у меня же свои дети. Так, чуток
остаётся на жизнь без изысков. В
прошлом году даже отдыхать на юг не
ездил. Так-то.
Лиза… Нет, такая же как все. Никто не
похож на Мечту Изо Сна. Лиза, спасибо
тебе. Неплохой диалог получился.
Лиза.

12. Краткость – сестра.
Жёсткий глюк:
_______________________________
Обычный вечер
Ловко необычным стал
Взгляд прибавил весу
_______________________________
Павел:
Обычный вечер
ловко необычным стал.
Погасли свечи,
вдруг магический кристалл,
сверкнув искрой,
для нас с тобой,
сидящих рядом,
в тишинах сада
приоткрыл завесу.
Взгляд прибавил весу.
Вокруг сужаются глаза:
Кристалл использовать нельзя,
в нём грани – пять, и семь, и шесть,
сверкают полнотой пропорций,
сквозь грани свет нерусский льётся,
немногословный, словно месть…
Месть острого клинка катаны
срубает сад, оставив раны
на теле тонкого листа,
рисуя линии поста.
Две линии красноречивы:

Будь краток, если ты – мужчина.
Перо гусиное, клинком
точёно, было неправо.
Пергамент этот, слова дом,
для возгласа не одного.
Беспечна песня, иероглиф
её поёт в лесу таких же
как беспристрастный библиограф
на островах, где люд пониже.

…
Краткость – сестра таланта.
Поэта для? Для музыканта?
Ну, полноте, ну что вы, доктор,
Вы словно Гэмбл, вы словно Проктор.
Вы щёткой фразы в зубы дали
Кобыле – золото медали.
На состязаниях в словах.
Где игого лишь на устах.
Речь.

13. Четвёртая башня, раз-два!
– Слушай, Паш, я песню записала, но
мне не нравится. Не клубная.
– А, привет, Рит, сейчас, закончу
разговор, подожди на линии.
И этой не спится.
– Хорошо, тогда до встречи. Лиз.
– До встречи, Паш.
Не нравится ей. Ладно…
– Рассказывай.
– Ну, где её исполнять?
– Рит, это свадебная. Ведь “здравствуй,
мой любимый!”
– Точно. Ты – гений! Послушаешь?
– Нет, час ночи, завтра. Что не нравится?
– Я не ощущаю адресата. Не понимаю, к
кому обращение.
– К родителям невесты. Они всегда, даже
если за брак, то сомневаются в будущем
дочери.
– И как? Вроде же надрыв, Паш, почти
плач.
– Нет, песня – казачья. Воля, своя воля –
в приоритете. Пусть сомнения уходят.
– Хорошо. Но я всё равно отправила на
почту тебе. Посмотришь потом?
– Когда-нибудь. Ещё что-нибудь?
– Нет. Пока, Паш.

– Пока, Рит.
Да, да, да. Карма. Пишешь песни, изволь
слушать. Что композитору, что поэтупесеннику, что аранжировщику – сущая
мука слушать, как два дебильных
аккорда режут мелодическую
композицию, вокалист глотает О и тянет
Щ, а аранжировщик вместо контрабаса
ставит синтетические тарелки ведущим
ритмом. Ну а тексты… Девяносто
процентов либо песенная проза, либо
издевательство над словами с дичайшим
кривлянием. Пожалуй, и не девяносто, а
поболее. Хорошо, что я не занимаюсь
этим профессионально. Я бы сдох.
Переслушивая даже и старые песни,
ужасаюсь от Вертинского порой, от
поздней советской эстрады. Что
интересно, к ритмическим балладам у
меня вопросов почти не бывает. Но эта
категория – удел корпоративов и редких
тематических заведений с характерным
амплуа. Самое странное, что топ-сто
мировых чартов оккупировали лет
десять, даже пятнадцать, назад чёткие
вокальные композиции.
Сегодня рассвет, но не такой, как вчера,
Сегодня рассвет, новая будет игра.
По рельсам – колёса, и ток – в проводах,

Это – солнечный день, и он снова руках.
Всё очень просто, где-то ты, где-то я,
Вечером встретиться обещает судьба.
Игра виртуальная на лицах напротив
От понедельника льётся к субботе.
Динамика жизни – закат и рассвет,
Звонки, разговоры, завтрак, обед,
Встречи, свидания, ночи без сна,
Я не один, и ты не одна.
Посты в соцсетях, и мои, и чужие,
Новые книги прочитаны лживые,
Прочитаны глаз равнодушных поэмы,
Мелькают повсюду проблемы,
проблемы.
Остановиться тебе невозможно,
Ритмы дорог проникают под кожу,
Время идёт по минуте в песок,
Наш бесконечный проникающий ток.
Ночи без сна в алкогольном тумане,
Словно страницы в бульварном романе.
На переходе подмигнёт светофор,
Зелёный! Не стой! Мой цветной
разговор.
Остановиться нельзя, и рассвет
Снова над городом, и города нет!
Есть только я и есть только ты,

И наших рассветов немые мечты.
05.11.2023.
Рассвет.
Попросил тогда Василия прислать бит
для этого текста. И что он мне прислал?
Сегодня рассвет…

В тональность попал, да, но, блин! Я
исполнить не смог. Марго же даже на
студию не поехала.
…
Иногда мне приходится объяснять,
показывать тональность исполнения
произведений. Зачем? Поэзия требует
навыка декламации, исполнения песни
не для того, чтобы сформировать
однозначное прочтение произведения, а
просто для демонстрации

гармонического начала. Многие читают
по-разному одни и те же слова. Разная
скорость, темп произнесения слов,
звуков, слогов, пауз, дыхание разное у
всех, даже у профессиональных
исполнителей, даже у одного человека.
Показать возможность варианта
поэтического прочтения чаще имеет
смысл. Так как некоторые произведения
не с начала звучат поэтически, есть
переходы тона, не всегда уловимые с
листа. “Остановиться нельзя и
рассвет…” – неоднозначно в
предыдущем примере. “А́станави́ца
нельзя́ и рассве́т…” – единственный
вариант исполнения. Но этого не видно в
тексте явно. И прослушивание экономит
время на разбор модели исполнения.
Глазами читать? Молча? Про себя?
Уходит момент наслаждения
собственным голосом. Впечатлений –
только половина.
Главное в поэзии – это поэтизация речи
произведения. Что это? Это речь только
тех слов, что даны произведением, речь,
обусловленная их, и только их ритмикой,
тональностью, эмоциональностью,
силой, громкостью, экспрессией. Иначе –
вялая монотонность, и она убивает
любой текст. Поэзия – это не смысл
мысли, это речь. Речь, отличающаяся от

обычной разговорной, отстоящая от
разговорной тональности, как угодно,
лишь бы быть в стороне от обыденности.
Это игра голоса, игра, переживающая
сказанное произведением. Лишать ли
самого себя удовольствия пережить эту
радость снова и снова, озвучивая?
Мне не о чем более говорить? Есть. Но
есть один момент. Всё, что я говорю
здесь о поэзии – мне никто не рассказал,
я нигде не прочитал. Это только мои
выводы. Слышал бы я их в школе, жизнь
была бы другой. Я уверен. Я знаю.
…
Герой меняется не один, а вместе со
своим окружением. Я меняюсь вместе со
своими визави. Но где же антигерой?
Лана где?
Она за кадром. Но, может, я тут сгущаю
краски? Но как вам показать всё? Это
невозможно. Невозможно рассказать то,
что мне про неё рассказала Марго. А
потом и показала.
Допустим, было так…. Это –
воспоминания четырёхлетней давности.
И десятилетней давности. И
семнадцатилетней давности. Лана с

Марго учились в одном вузе, правда,
Марго на три года младше. Собственно,
Лана нас и познакомила, когда
рассказала о желании подруги построить
дом. А я работал в стройфирме
“Мастерская Экодом” инженером по
видеонаблюдению.
Первая встреча:
– Привет, Ланка сказала, ты умный, вот,
посмотри проект…
Это было у нас дома, мы его только
закончили, и Марго была на новоселье.
Ей понравилось.
Смотрю проект – ох, и убожество!
Панорамное остекление с юга и севера,
треугольные окна мансарды, балкон на
кухне, мизерный, в сторону дороги на
первом этаже, второй этаж – сквозной
коридор по оси строения, санузлы, два,
оба внизу, подвал зачем-то, четыре
уровня, лестница винтовая, дикий второй
свет.
У одного любителя модерна наблюдал,
как при отсутствии газа у них рабочий
зимой каждые два часа дрова в печь
закладывал.

Ах, да, вентиляции в комнатах нет, в
санузлах нет окон, одна единственная
кладовка, сауна в доме, бильярд и прочая
несуразица.
По шагам, по шагам, по шагам я ей
объяснил, что здесь куча всего
неудобного, и тут же отрисовал на
тетрадном листе двухэтажную виллу в
итальянском стиле. Два крыла, галерейка
вокруг большого двора с зимними
шторами из прозрачного пвх, и угловая
башня, к которой идут переходы галерей.
Цена под ключ вышла та же, архитектор,
кстати, сам проект отрисовал по новому
дизайну, слегка поворчав. Год, и дом был
готов. На вид – дворец. Внутри –
коттедж. Всё видеонаблюдение
монтировал я сам, встроив камеры в
светильники. И камеры были с записью
звука. Естественно, мы их отключали,
когда встречались с Марго потом. До её
беременности.
Но кто же думал, что через шесть лет я
увижу и услышу то, что не должен был.
Лана и… и её начальник. Нет, нет,
действа с поцелуями не было. Без.
Когда я начал публиковать стихи,
оказалось, что Марго уже выступала
периодически в кафе и ресторанах с

кавер-программой. Папа её устроил это,
когда ещё жив был. В инстаграме я тогда
публиковал в первую очередь песни, мне
нравилось переводить чужие и под
известные ритмы писать тексты. И я для
Марго за день как-то написал десяток.
Потом ещё. Потом ещё. Потом ещё. И –
готова собственная программа из
нескольких танцевальных тем. В
очередной раз, когда Марго была на
студии, она позвала меня с собой к ней
домой, а я отказался. Поругались, а на
следующий день я и увидел запись. Хотя
мы уже года три как забыли те несколько
встреч.
Своими глазами. Понятно, что от
любовницы, пусть и бывшей, получить
запись измены жены – та ещё хрень. Не
предъявишь. Не расскажешь. Вот и всё.
С тех пор вдруг на меня просто
рушились все эти задержки на работе,
синяки на коленях, чужой парфюм и
многое, многое, многое.
Тысячи разговоров ни к чему не привели.
Более того, установив камеры дома, я
увидел то же самое. Но тут уже да,
работает закон. Нельзя. Она на меня
заявила, я отсидел четыре часа на
допросе с полиграфом, но – нет.
Докажите. Ну, камера, ну, запись. Но не

дома же. Снаружи. И разговор с
открытым окном. И охи-вздохи. И
записей нет. Да, развод состоялся, но мы
договорились, что пока дети маленькие,
я живу в этом доме ради них и делаю что
хочу. С кем и где. У меня своя комната,
кабинет, обязанность содержания детей,
и полная свобода действий. Естественно,
у неё тоже.
Так что, когда мне становится скучно,
когда зовут дети, я там, на окраине
Троицка.
Да, я знаю, у меня уже была четвёртая
башня. В замке Марго. Построенном
мной. Чужая башня, в которой я был
рыцарем, но не драконом.
…
Иду в душ, отмывая руки от въедливой
пороховой сажи. Так всегда,
отстреляешься, и целый день
отмываешься. Весь день – квест.
…
– Распишитесь. И здесь. И здесь. Всё,
ваша комиссия пройдена, это справка на
руки, эти направлены в Росгвардию, до
свидания.

– До свидания, доктор. У вас очень
милые лапки за ушком. – две тату
примостились под правым ушком
девушки лет тридцати.
– Спа-а-асибо, приятно!
Она улыбнулась, и я двинул к
следующему уровню квеста.
…
И в завершении экзамена – упражнение
по поражению огнестрельным оружием
салатовой мишени. В тире – холодно.
Инструктор в ветровке, абсолютно точно
такой же, как у меня. Я люблю красный
цвет. На указательном – мозоль. Явно не
в тире заработал.
– По команде “Приступить к
упражнению” выйти на огневой рубеж,
по команде “Заряжай” снарядить два
магазина. Положить. Доклад “К стрельбе
готов”. Ожидать команды. По команде
“Огонь” отсчёт времени упражнения
начат. Снять с предохранителя, боевой
взвод, поразить мишень, доклад:
“Стрельбу окончил”. По команде
“Оружие к осмотру” изъять магазин,
предъявить, контрольный спуск,
установить на предохранитель, или
предъявить магазин и патронник

карабина, по команде “Оружие
осмотрено” снять с боевого взвода
(разрядить в сторону мишени),
установить предохранитель, положить
оружие, доклад “Упражнение окончено”.
По команде “Покинуть огневой рубеж”.
Выйти за пределы контрольной линии.
Повторите.
Повторяю, за инструктором, третьим по
счёту. Третьим жду очереди. Вокруг
гильзы, дым, шарики, пробив мишень,
летят в стену мимо пулеуловителей, и
скачут по всему тоннелю тира.
– Приступить к упражнению.
Топ, топ, топ…
– Заряжай.
Клац, клац, клац… Щёлк.
– К стрельбе готов.
– Огонь.
Щёлк, клац… Бах! Бах! Бах! Бах! Бах!
Щёлк, клац…
– Стрельбу окончил.
– Оружие к осмотру.

Щёлк, клац, щёлк, клац,
– Оружие осмотрено.
Клац, щёлк, клац.
– Заряжай…
Всё повторяется.
– Занять огневой рубеж номер два. Очки
где?
Опускаю очки.
На последнем выстреле над ухом бахнул
выстрел карабина соседней огневой
позиции, рука дёрнулась, и мне в лоб
полетел резиновый шарик. Я попал в
перекладину держателя мишени. Шарик
отскочил вверх, попал в ребро плиты
потолка тира, и прилетел. Нет, не в лоб, в
корпус наушников. В правом ухе
звякнуло. Инструктор ничего не заметил.
Я заметил.
…
– Занять рубеж номер три.

Упражнение с карабином проходит без
эксцессов. Команды остановки времени
не было. Значит – сдал.
– С распиской в очередь в шестой
кабинет на оформление. До свидания.
– До свидания.
Да, теперь каждый месяц –
тренировочные упражнения или сдача
норматива. С колена, лёжа, на скорость,
на точность, видеорегистрация на
каждом, упражнение на предъявление к
осмотру. И, притом, через месяц – с
собственным служебным пистолетом,
выданным мне под расписку.
Мне повезло. Пулю, даже служебного
травматического оружия, увидят не все.
Только те, у кого развито туннельное
зрение. Именно оно включается, когда
пять часов летишь по трассе эМ-два
Москва – Белгород между потоками
машин со скоростью двести километров
в час. Мой литровый Джиксер К9
приучил меня и к более высокой
скорости. С моими габаритами двести
пятьдесят – максимум. Поэтому, когда на
линии совмещения целика и мушки –
центральное кольцо мишени, я вижу
полёт травматической пули. Но только
на отскоке. Свинцовой – нет, не вижу.

Следующий этап квеста. Росгвардия.
ОЛРР Центрального округа.
Ах, да, как я понял, что сосед Марго по
квартире на Ходынке, Андрей,
полковник фармацевтических войск?
Очень просто, под длинным свитером –
кобура скрытого ношения и характерная
рукоятка табельного ТТ с наградной
табличкой. Когда он выползал с котом, я
только на это и обратил внимание.
– Андрей, боевой?
– Травмат. У нас всякое бывает. И на
рыбалке особенно.
Ну-ну, травмат. Здоровенная дура со
звездой на рукоятке и характерным
спусковым. 56-а-132. В общем, пожар, не
пожар, а оружие – с собой. Ну, а раз
фармацевт, то… Впрочем, нет. Мало ли
что. Узнать, где был в апреле пожар, не
трудно. А там и до греха недале… Нет.
Целее будем.
…
Если на сцене висит ружьё, оно не может
не выстрелить в финале. Тут у меня
отстрелялось по полной одно и повисло
другое.

Вскрытие тайны. Что это? Это ситуация
разгадки героем сферы занятий
локального визави и разгадка того,
почему это произошло. Топорно и
примитивно. Разгадка, основанная на
неполноте информации. Здесь – не
детектив. Мемуар. Поэтому просто и
буднично. А не пройди я обучение в
школе профессиональных охранников,
знать не знал бы и думать не думал
сомневаться тогда.
…
В Госуслугах последняя страница
электронного заявления: Место и дата
прохождения обязательной
дактилоскопии. Мать честная! На
последнем занятии по теории права
применения оружия инструктор чётко
заявил – заявление через госуслуги,
оплата, и предъявление документов. При
предъявлении – дактилоскопия. Звоню в
ОВД.
– Вам в УВД округа.
Звоню туда.
– В ОВД своё обращайтесь.

Тот на того кивает и оттуда туда
посылает.
– Там ваш адрес назвали и трубку
кинули.
– Ну, приезжайте. Разберёмся. Какой
район?
– Таганский.
– Шестой кабинет. У дежурного
запишитесь.
Еду. Дежурный:
– К кому? Вопрос?
– Шестой кабинет. Обязательная
дактилоскопия.
Записывает, иду. В кабинете один
капитан.
– Что у вас?
– Обязательная дактилоскопия.
– Иностранец? – крайне недоверчиво, –
Беженец?
– Нет, для подачи заявления на выдачу
удостоверения частного охранника.
Тот звонит дежурному:
– Петров? Ты какого… – и мне – Паспорт
дайте... Э.. Безродного ко мне направил
зачем?

–…
– Понятно. Это в ОЛРР, Петров, пометь.
Вам в ОЛРР по ЦАО. Оболенский, 9,
корпус 7.
– Спасибо.
Кто бы сомневался. В Москве сто
двадцать тысяч частных охранников, а,
такое впечатление, что нам устроена
специальная полоса бюрократических
препятствий. В девяносто шестом проще
было. Справки, инструктаж, разрешение,
форма, оружие – и вперёд.
В ОЛРР в первом кабинете спрашиваю:
– Здравствуйте, обязательная
дактилоскопия у вас?
– Напротив.
Иду туда. Идёт прием. Инспектор,
девушка в пятнистой форме,
освободилась через десять минут.
– Здравствуйте, что у вас?
– Дактилоско…скопия. Обязательная. –
аж заикаюсь.
– Зачем?
– Прошел обучение в школе охраны на
шестой разряд. Для получения
удостоверения охранника.
– Район какой?

– Таганский.
– Шестой кабинет.
У них вообще, другие номера будут?
В шестом один инспектор:
– Здравствуйте. Что у вас.
– Здравствуйте. – тут я вспомнил о
правилах культуры. Раньше бы... –
Подавал заявление через госуслуги на
выдачу удостоверения частного
охранника, на последней странице –
запрос данных о проведении
обязательной дактилоскопии. Звонил в
ОВД, отправили в УВД, УВД – к вам.
– Понятно. Итак, без заявления и оплаты
квитанции дактилоскопия не проводится.
Закон. Только после проверки сведений
из заявления. – смотрит на меня.
– Ещё одного? Какого заявления? Где
оно?
– Этого, именно этого.
Тут я уже истерически смеюсь в голос.
Квест зашёл в тупик. Дактилоскопия
после заявления, заявление после
дактилоскопии. Он тоже рассмеялся.
– Сейчас объясню, госуслуги шарашат и
нам и вам, никого не спрашивая. Давайте

документы посмотрю. Так. Фотографии
шесть на четыре?
– Вот.
– Да, такие. А то приносят разные. –
рассматривает. – Сегодня экзамен? И
справка?
– Да.
– То-то порохом пахнет. Я уж думал –
мерещится. Подумал, к командировке,
что ли готовится? Понятно. Шестой
разряд? Вижу. Значит так, пишите там на
этой странице наименование нашего
подразделения кратко и дату ставите
датой подачи заявления. И отправляете.
Ждёте квитанцию, оплачиваете, ждёте
ссылку для записи на приём. Приносите
это всё и копию паспорта. Это как раз
для дактилоскопии.
– Благодарю, исчерпывающе. До
свидания.
– До встречи.
Квест продолжается. Звоню в офис ЧОП
Патрон ЛТД.
– Слушаю вас. – женский знакомый
голос.
– Свет, завернули в ОЛРР.
Рассказываю. Она удивляется. Ахает,
охает, и заявляет:

– Слушай, мы ждать не можем, ребят
забрали нескольких в обязательную
командировку. Вернутся, не вернутся,
никто не знает. Сам понимаешь.
– И что?
– Мы в “Искру счастья” уже приняли
людей.
– А я?
Именно для дежурства на посте
видеонаблюдения меня и пристроил
бывший начальник в этот давно
знакомый мне ЧОП в новом коттеджном
посёлке рядом с Троицком. Трое через
трое, зэпэ с оружием – двести, в проекте
своём я – на удалёнке на постановке
задач и сетевом планировании, всё
совместимо, сиди себе, книжки набирай,
стихи строчи. Кормят. От дома пять
минут пешком. Но лафа схлопнулась,
видимо.
– Когда удостоверение будет?
– В течение тридцати дней.
– У нас один дорабатывает до конца мая,
и на лето сваливает домой в Тулу. Он на
постоянном маршруте фуры
сопровождает.
– Что за груз? Что за маршрут? Что за
график?
– Маршрут Саратов – Ростовская
область. Груз спецназначения эМ-О эР-

эФ. Две недели – семь рейсов, две недели
дома. Ставка со спецкоэффициентом,
плюс зачёт стажа, приравненный к
служебному Минобороны. Но там
риски…
– И ставка какая?
– С командировочными триста в месяц.
– Согласен.
– Военник привези. Мы сдаём в
военкомат.
– А груз – в оба конца?
– В оба. Без права проверки. С
регистраторами все такие машины
внутри и снаружи. И в кабине.
Предупреждаю сразу.
– Мне скрывать нечего.
Как-то стояла машина у дома пару
недель. Я тогда устроился на
информационное сопровождение
частного проекта в сфере переработки
углеводородов. С инвестором из
Индонезии. С поставщиками
оборудования из Европы. С
промплощадкой в Льгове в промзоне
обеспечения Курской АЭС. Меня
предупредили тогда, что будут
проверять. Жди. Сразу началось.
Рекламные звонки с номеров с городских
линий, цифровых коммерческих
операторов и мобильных всевозможных,
и все отсутствуют в базах мвд. Я как

список отдал знакомому проверить – из
восьмидесяти звонков в течении недели
ни один по базам не прошёл. Всё
понятно. Он мне звонит:
– Приезжай.
Ни здрасьте, ни как дела. Приезжаю к
нему в банк. Наливает кофе мне.
– Ну, что там. Рассказывай. Меня
коллеги бывшие вызвали, пояснения
давал по твоему запросу.
– Дим, поясни.
– Хорош ваньку валять! Меня если
отсюда попрут, что я делать буду?
– В Сервиспром Логистик устроился, там
Фёдор Михалыч рулит, на проект
строительства частного
нефтеперерабатывающего комплекса в
Курской области, в двух километрах от
магистральной трубы. Проект ещё с
девяностых в работе, Примаков добро
давал. Там суть такая примерно, что
конечным выходом на стадии после
перегонок мазут является питательной
средой в биологических реакторах.
Каждый имеет перепрограммируемые
характеристики процесса непрерывного
выращивания, выделения и очистки
биологически активных
сверхдлинномолекулярных и тканевых

компонентов. Короче – отходом
производства без контроля объёма будет
сырьё для фармацевтической
промышленности. Четыре тысячи
типовых реакторных линий со
стандартным объёмом активной зоны
реакторов и процессоров переработки
непрерывного действия. Программы
разработаны под синтез инсулина,
мембранных клеточных активаторов,
стимуляторов и агентов молекулярного
переноса. Процесс построен на
самовоспроизводстве через
универсальную питательную среду,
идентичную тканевому субстрату
человека, для любых
высокомолекулярных компонентов.
Непрерывно. Переключение любого
реактора – загрузка активатора и
комплекса катализаторов…
– Чё???
– Короче, там тема такая. Берёшь любой
известный и выпускаемый, уже
испытанный препарат, лекарство,
продукт высокомолекулярного или
биологического синтеза, загружаешь в
объёме одного килограмма в
активаторную зону, настраиваешь
процесс, и автоматическая линия
биологического синтеза выдаёт его
точную копию. Любой препарат, любое
вещество. Основа – процесс роста в

режиме репликации. Испытание в
Новосибирске провели с примерно
двадцатью препаратами иностранного
производства, производство которых под
коммерческой тайной и монопольно по
миру, и получили результат один к
тысяче по объёму с сохранением всех
характеристик. Процесс построен на
индуктивных обратных связях, на
каждом этапе автоматический контроль
продукта, включая автоматические
исследования субстрата поточным
цифровым электронным микроскопом.
Любой процесс входит в стабильную
фазу сам. Алгоритм – просто шик.
– Чё???
– Дим, там такой реактор получает мазут,
до тонны в сутки, на выходе копия того
лекарственного препарата, который
загружен в активную зону для
копирования. Сколько хочешь. Хоть
залейся. Цена сырья – ноль рублей, цена
готового продукта в среднем – пять
тысяч долларов за килограмм. Нынешняя
цена. На тонну сырья – десять кило
продукта. Отходы – лёгкие
углеводороды, метан, гликоли, и ещё
парафины. Построим, и весь мировой
рынок фармацевтического сырья будет
наш.
– Ъ! Ъ! Ъ!
– Не ругайся.

– Пашка, а технология точно рабочая?
Похоже на фантастику. Я в химии не
силён, но по цифрам вижу, тут интерес у
всех будет. Сколько таких реакторов в
проекте?
– Четыре тысячи. Опытная партия
изготовлена в Гамбурге, три штуки.
Оформляется лицензия на ввоз как
лабораторное оборудование. Инвестор
проплатил через кипрский филиал. Грант
оформлен на Новосибирский
госуниверситет.
– А кто научной частью руководит?
– Профессор Арутюнов. Его команда.
– Не тот ли?
– Тот.
– Не дадут. Ладно, сейчас, подумаю.
Думай, думай. Западные воротилыконцерны, все, вкладывают миллиарды в
разработки технологий производства в
сфере биотехнологий. И создают
монополии в производстве препаратов от
СПИДа, рака, генетических заболеваний,
стимуляторов и блокираторов роста
тканей человека всех типов, активаторов
и угнетателей процессов
жизнеобеспечения и воспроизводства
человеческого организма, организма
домашнего скота. А у нас просто взяли и
создали систему копирования таких
веществ огромной значимости и

непомерно высокой для конечного
покупателя цены. Да, все хотят жить по
сто лет и больше, не болеть, купаться в
радостях жизни, и готовы отдавать за это
всё.
– Проект наверняка курируют
госслужбы. Хотя, я так понял, он
коммерческий?
– Да, у нас в стране ни ресурсов, ни
технологий для производства такого
оборудования нет. Но логику и
технологию только мы смогли
разработать. Это был грант одного
престарелого индонезийца-миллиардера,
по всем ведущим вузам мира раскидан.
Результат только у нас получен. А
гарантийное письмо с доверенностью от
инвестора получила внучка Фёдора
Михайловича. Она в Кембридже
отучилась, у отца работала в
строительной компании. С внуком
профессора Арутюнова в клубе
познакомилась в Москве. Ну и
развернула петрушку. Наталья
Николаевна Кончалова, представляешь!
Баба красы невиданной. Я с ней на почве
поэзии познакомился. С таким именем
мне мимо неё не пройти было, сам
понимаешь.
– А что с именем?

– Жена Пушкина – Наталья Николаевна
Гончарова. Первая красавица империи в
конце двадцатых восемнадцатого века.
– Вечно ты в истории попадаешь. Ладно,
не забухай только.
– Нет, дело прошлое.
– Конечно, прошлое. Полгода назад тебя
только вытаскивал из обезьянника.
– Ну, работы не было. Лана опять…
– Ладно, ладно, хватит. Короче, так…
Он задумался.
– Звонки – ерунда. Наружка – ерунда. Ты
там в какой роли?
– Информационное обеспечение и
внутренняя информационная
безопасность. Видео, аудио регистрация,
телефонные переговоры, корпоративная
связь, электронная переписка. Деловой
сектор. На производственном
информационном обеспечении там целая
фирма, но они тоже под моим контролем.
– Ну, смотри, ты, пока там – будешь под
вечным колпаком. Смотри не вякни
против…
– А я за Россию и власть двумя руками.
– Ну, ты понял. Я – отбрехаюсь. Значит
так…
И мы спланировали хорошенький такой
информационный вброс, чтобы дать

товарищу неизвестному полковнику и
прелестной госпоже младшему
лейтенанту материала. Перво-наперво
мы идём в стриптиз-клуб и знакомимся
с…
– Всё понял? Обсуждаем, зовём Никиту,
и на пару дней – зависаем.
– Никита в каком звании уже?
– Никита – майор, но это неважно. Он с
отцом в теме. На спецсвязи работает. По
любому мимо него Тень Отца Гамлета не
пройдёт тихо. Доложится, нас
отработают, и должны сдать под
мониторинг. Дело государственно
выгодное. Только смотри, не брякни
анекдотом что-нибудь против…
– Не, я серьёзно – двумя руками за…
– Знаю, сам такой же. Но вокруг полно
демагогов вшивых, популисты грёбаные.
Готовы страну и мать родную за сухарь с
изюмом продать, суки. Ненавижу
либералов. Гоп-ля философы. Всё, мне
пора, уже и обход по постам делать, и
запросов куча по клиентам. Совещание
через полчаса у главного. Кредитный
комитет в три. Алина заболела, мама с
ней сидит, отпустить надо её пораньше.
Илья в школе учудил, классная звонила,
говорит вечером разговор будет по
скайпу. Моя на юга собралась на неделю,
дура.

– Давай в выходные, а? Мне тоже надо
ребят проверить, разработчиков своих.
Наверняка опять свалят процесс в какуюнибудь тему типа “Надо кластерный
сервер поднимать под тесты!”.
– Всё. Как кофе?
– Люблю арабику марокканскую. Что-то
они туда мешают…
Мы распрощались, и я поехал к себе.
…
Машина стояла неделю после нашего
загула с Димоном и Никитой. Раз в
магазине встретился с одним:
– Шесть банок Адреналин Раша на
двоих? Диабет заработаешь к пенсии.
– Какая пенсия, дядя? Надо гулять, пока
молодой. Долго жить – устанешь
плакать.
На указательном пальце – белая, вросшая
навсегда мозоль от а-ка.
Снялись они, когда я в Бутово съездил на
исповедь к отцу Сергию. На следующий
день после литургии.
…

– Свет, я постараюсь. По базам, уверен,
всё быстро пройдёт, но там по любому
две недели.
– Хорошо, после майских жду тебя. Всё,
некогда.
И отключилась. Прощаться мы не
любим. Никто.
Светке полтинник. Она медик, вообще её
в ЧОП взяли на медосвидетельствование.
Давно. С её вторым психологическим
она там быстро села помощницей
главного. Первое знакомство – монтаж
видеонаблюдения в офисе у них, потом
на объектах. Раз её поздравил
стишочком-одой, потом она как-то
бросила мне:
– У папы юбилей, черкни
поздравительное.
– А кто он по жизни?
– Никто.
– Как это? Хобби, работа?
– Говорю, никто. Никто!
Вот те раз. Сука. Папа у неё никто.
Сейчас узнает, какой он никто.
Пишу стих.
Ты как за каменной стеной

жены, купаешься во счастье!
Дочь воспитала мать-жена,
с тобой и радостях ненастья,
с тебя мы пыль с песком сдувать
готовы вечно, наш кормилец!
Ты наша комнатная рать!
Борец за нашу справедливость!
И в таком духе. Она:
– ОхЪЪел?
Пишу другое:
Здравствуй, папа,
как ты с мамой?
Я тебя люблю и помню
твой живот пивной огромный,
вечно тусклые глаза,
дум полны, и крик: Нельзя!
Поздравляю с юбилеем!
Грань стекла тебя пусть греет…
В таком духе.
– Да пошёл ты на…! Идиот!
И заплакала. Схватила сумку и рванула
из офиса. Я за ней:
– Светлана Николаевна! Что с вами?
– Отстань! Чмо.

– Что не так-то? Стихи просто!
– Это не стихи, это яд!
– Ну, а ты? Папа – никто?
– Я его люблю… Любила… Он пил…
– Тебе сорок, ему семьдесят. Хватит
уже? Нет?
– Да. Ты прав.
Я её тогда проводил. До моего дома…
Перезваниваю ей:
– Свет, свободна в пятницу? Может,
гульнём слегка?
– Нет, у мужа операция, повторная, на
позвонке. Боли опять. У него буду в
больнице.
– Понял, звони, если захочешь старое
вспомнить.
– Хватит. Не вспоминай даже. У меня
внук второй родился. И, смотри, чтобы
никому! Бошку скручу.
– Само собой. Я – могила.
Зайдя домой, я ощутил всепроникающую
пустоту. Да, я в обойме жизни, да, планы
сами ложатся на месяцы вперёд, да, я не
думаю ни о деньгах, ни о больших и
маленьких радостях, да, здоровье
позволяет всё, да, мне легко в этом мире
людей, машин, алгоритмов и откровений,
ежедневного чуда познания мира, но,

войдя вечером либо к себе, либо домой к
детям, ощущаю себя кинутым на край
автомагистрали с плотным потоком
летящих вдаль и навстречу железных
коробок. Мимо, мимо, мимо – все.
А что у других? Так же? И я открываю
ВэКа, и смотрю посты и истории. Здесь
почти все мне незнакомы лично. А что с
теми, с кем меня пересекла линия
судьбы, рубанув лезвием своей остро
отточенной шашки?
Список контактов – шестьсот почти
активных, и пара тысяч имён в архиве.
Надо сдать выбитых битой колеса
сансары в архив…
Дохожу до “С”. Стоп. Рыжая? Зачем я её
оставил? И кто это? Это ли не… Да как
же её зовут? Я не могу вспомнить! Вот
это уж абсолютно непонятно. Имена я не
забывал лет тридцать. Да как же?
Маразм… Старость? Что я мучаюсь?
– Привет. Это Павел.
– Привет… Мы знакомы?
– Не знаю. Я - Павел Иванович
Безродный, ты у меня в записной книжке
записана. Я не знаю, откуда эта запись. Я
не помню тебя вообще….

…
Нет, это не дежавю. Это колесо сансары
одной из сюжетных линий. Оно
замкнулось. И пошло на второй оборот.
…
Звонок. Пять утра.
– Павел, похоже, нам не судьба
встретится.
– Что? Почему? Ты где?
– В меня грузовик на заправке въехал.
– Сильно? Сама цела?
– Цела. Заднее колесо вывернуло, рычаг
оторвался какой-то. Он мне прямо в
колесо этой штукой…
– Бампером?
– Нет, ну, такая штука, опускается,
поднимается сзади…
– Подъемник бортовой. Я понял.
– Машина всё, не едет.
– Оформляйся. ДТП оформляй. И скинь
мне точку.
– Гаи вызвали, но ночь же.
– Кидай точку. Где, вообще?
– Тверская область.
– Ты в чём одета, не мёрзнешь?
– Не, нормально. Печка работает.
– Одета в чём? Можешь ответить?

– Ну, куртка кожаная, джинсы,
кроссовки, блу…
– Всё, понятно, хватит. Никуда не
двигайся, я скоро буду.
– Как? На машине?
– На машине, да. Жди. Пока.
Кидаю в рюкзак универсальную
моточерепаху из кевлара и дэ-три-о,
шлем женский, натягиваю свой комплект
для межсезонья, беру шлем, и бегу к
байку. В этом сезоне – первый выезд.
Байк, стоящий в подземном гараже
соседнего дома, давно уже готов к
сезону. В марте его забирал Олег из
“Палитры мото”, обслужил с заменой
цепи, переборкой вилки, регулировкой
движка и заменой дисков сцепления.
Ксенон мне он вогнал в электрику допом
в прошлом году. На номер натягиваю
пластиковую черепаху на резинках. В
этом сезоне – черепаха. Красная
черепаха.
Всё, гарнитура шлема заряжена
наполовину, но мне хватит.
– З..з..з..р-р-р-р-р-р…
Минутный прогрев. Готов. Рюкзак на
месте второго номера. Погнали. Ворота

гаража под..ни..ма..ю..тся.. Ну! Быстрей
же! Всё. Темп жизни поменялся в миг
пуска мотора. Сердца гул..гул..гул..
Масло – в трубки. К валам. Поршень –
бум..бум..бум.. Счастье в кровь колеса!
Свист воздушного фильтра,
Бас глушителя и…
В крыльях силы разлито
Стоекратное: Жги!
Одиночество волка –
В стае, здравствуй, собрат!
Нам перчатка – наколка
На руке, змея яд!
Светофоры! Подвинься,
Лакированный гусь!
Я – летящая в искрах
Двухколёсная Русь!
Покровитель дороги,
Выдай тайм без песка!
Здравствуй небо, о, боги,
Смерть зажата в тисках!
Меж колен пережаты
Смерти нервы, висок
Получает отжатый
Гипофиза сок!

Прошивая редкие скопления машин на
светофорах, мгновенно добираюсь до
МКАД.
На посту… Естественно, куда же без
них? Бело-синие волки из другой стаи.
Вражеской? Нет. Нашей, двухколёсной.
– Здорово. Спешишь, вижу?
– Привет. Баба в районе Твери на платке
машину расколотила полчаса назад.
Сдохла железная коробка.
– Права, страховка, проездной?
– Вот, бери.
Я протягиваю три карточки, скреплённые
канцелярским зажимом, между ними два
проездных. Один из них коллега
забирает себе.
– Там наших на постах нет. Но,
аккуратнее, может, молодой кто стоит, не
сбей только, пролетая.
– Не первогод, брат, всё аккуратно будет.
– Обратно – здесь? Наша смена до девяти
утра сегодня.
– Обратно здесь думаю, да. Вдвоём.
– Второй проездной отдашь, камеры
потрём… Отдел вручную двухколёсных
обрабатывает, я там дежурю иногда на
подработке. С черепахой тебя мигом
вычислят по модели и другими знаками

номера. До Твери на полтинник точно
наберёшь.
– Забирай. Не последние.
– Да? Смотри, ребят предупрежу,
тормозить не будем тогда на обратном.
Давай, двигай, Павел Иванович.
Прощаясь, называю его имя. Традиция.
Мы уходим за горизонт, имена остаются.
Через пятьдесят минут я на месте.
Пришлось заправляться дважды,
скорость высасывает бак за полчаса.
Лэнд Круизер двухсотка стального цвета
стоит с вывернутым колесом. В машине
пусто. Звоню, ощущая перегрев из-за
гелевой подкладки комбинезона:
– Выходи, я тут.
– Да? Уже?
…
– Лиза! Ну и зачем врала?
– Привет.
Личико под слоем тоналки усыпано
веснушками, рыжие короткие вьющиеся
волосы, в руке – дымящаяся сигарета.
– Привет. Нафига курить на заправке?

– Ну, это же стоянка.
Чёрный след от заправочной колонки
тянется сюда. Метров тридцать.
– Хасан этот оттащил. А тот сказал, не
уберёшь, штраф получишь в пять тысяч.
– Всё оформила, значит?
– Да, в страховую отправила заявку,
ключи на кассе с документами. В Питер
потащат, как определят место ремонта.
– Сообразительная. Кем работаешь?
– Никем. С шестом обнимаюсь по
пятницам.
– Старовата ты для шеста.
– Вот именно. Зря аборт последний
сделала. Всё равно до лета только
контракт, и всё.
– Голос у тебя, конечно… Красивый.
И вдруг её голос, низкий достаточно,
неожиданно превращается в писк
ребёнка:
– Мишка! А где у тебя кастрюля? Мы
будем варить борщ!
Я смеюсь.
– Ловко!
– Да, я иногда на студии озвучки
халтурю. Когда штатные болеют.

– Образование, значит, есть?
– Университет культуры. Масскульт.
– Непонятно, но давай потом.
Солнце уже подняло над горизонтом
свою слепящую тушу. Чуть позже, и оно
будет бить в глаза на трассе.
– Надевай.
– Подойдёт? Что это?
– Защита. Под куртку. Натянешь, Лиз.
– Не видела такой.
– Новинка. Технологии. Дэ-три-пи-о.
– Правда?
– Дэ-три-о на самом деле. У меня
похожая. Экспериментальная,
чешуйчатая.
Она уже затягивает всё ремни и липучки,
не спрашивая, как и что.
– Каталась уже?
– Естественно. У меня и категория есть.
– Байк? Свой?
– Нет. Был, училась на нём. Упала на
цээсдэ, и больше не садилась. Кавасаки,
четырёхсотка.
– И правильно. Целее будешь. Я раз-два
в сезон выезжаю, и достаточно.
– Это – литр? Сузуки твой?
– Литр, литр. Поехали.

Бак под горло. Ещё заправка нужна
будет. Но спешить со вторым номером
нельзя. И время есть ещё. Шесть утра. С
чем-то.
Мы летим сто семьдесят. На последней
перед Москвой заправкой заливаемся.
Тебойл, тебойл, тебойл. Ты боль, ты
боль, ты боль. Нет, не боль. Лекарство.
Постоянно чьё-то лекарство.
В девятом часу закатываю в гараж. По
городу собираем светофоры. Риски
лишние ни к чему.
…
Уже полдня не могу никак записать, что
же там произошло. На работе дел больше
обычного. Когда работа есть, это
хорошо. А когда она любимая, ещё
лучше. И если платят за неё, совсем
хорошо. Факт.
…
– Скромно. Как в гостинице.
– Лиз, а что ещё надо? Столик метровый
для ноутбука, монитор с клавиатурой,
мышка – всё моё пространство жизни.
– Диван великолепен. У меня и такого
нет.

– Почему ты у подруги живёшь?
– Денег нет квартиру снять.
– Машина у тебя не из простых. В цену
квартиры.
– Кредитная. Сотка в месяц. Ещё год
выплачивать, с лишним.
– Смотри, холодильник не пустой, что
хочешь? Можно доставку заказать,
можно сходить в кафе рядом, в десять
откроется.
– Я хочу спать. На заправке бургер
сожрала. Есть не хочу.
– Я тоже устал слегка. Но мне на работу
бы съездить. Часа на два, хотя бы.
– Кем ты работаешь?
– Фактически – менеджер проекта.
Вообще инженер по системам
искусственного интеллекта.
Дорабатываю. Проект сдам, и – гуляй.
– Что за проект?
– Видеоидентификация и распознавание
объектов. Система работает,
дорабатываем несколько режимов.
– Большая зэпэ?
– Зэпэ постоянной нет, в декабре
кончилась. Так, процент платят раз в
квартал. За первый квартал четыре сотни
почти.
– Вообще мало. У меня в два раза
больше.
– Да, зарплата небольшая. Ты права.
– Ну? И что ты мне предложишь?

– А что тебе нужно?
– Я вообще не знаю. Хорошо, что у меня
нет детей, я бы с ним или с ними
получила смысл жизни, но это всё так
бессмысленно. Прожить жизнь, чтобы
дать старт другой. И умереть.
– Надо же! Философия никчемности.
– Ну, я не совсем никчемность.
– Нет, но ты в позиции рассуждения о
ней. Я – о позиции.
– Вот именно, что позиция.
– Знаешь, мне было очень просто со
второй женой. Ноль философии. Жрать,
ам, дай, на, подавись, ой, сынок болеет!
Жалко! Лечить! Это жизнь инстинкта.
– А кто она была?
– Библиотекарь. Библиотекарь, не
открывающий книги дальше первой
страницы.
– Не читала?
– Читала, что ты, много читала.
Наверное, и сейчас читает. Но так, как и
все. Пропорхнула взглядом от и до, и –
забыла. Как кино посмотреть, и спросить
спутника: “Кино хорошее, но надо и
пожрать. А потом к тебе или ко мне? Но
мне завтра на работу утром.”
– Интересно. И чем кончилось?
– Другого нашла, помоложе, поактивнее
в кроватке, посговорчивее.
– Бедный. Бросила тебя? Ушла?
– Нет, разошлись нормально.

– Жалеешь?
– Нет, доволен.
– Как это? Не любил? Другая была?
– Ты много вопросов задаёшь, на
которые ответы «да» и «нет» могут
конфликтовать…
– Да, извини, не моё дело.
– Слушай.
Как это? Она – прелесть и чудо. Десять
процентов печали, тоски ноль, грусти
ноль, восемьдесят процентов радости.
Десять процентов тайны. Жизнь её – в
жизни других, те что-то делают,
достигают целей, теряют всё, она – в них
растворяется. Дети, родители, коллеги,
друзья, одноклассники, случайные
знакомые. Я. Я тоже случайный
знакомый. Не любил? Любил и люблю.
Потому и ушёл. Любил как игрушку,
люблю как историю. Другая была?
Другой не было. Причём и она не против
была. Но – нет. Не было.
– И чем ты её не устроил?
– Погоди. Твоя очередь говорить о
бывшем и на те же вопросы ответить.
– На какие?
– Кто он для тебя сейчас, с точки зрения
текущего момента, любила ли, был ли
другой у тебя, когда ты была с ним?

– Не задумывалась над первым, любила,
но разлюбила, другие – только два раза и
на очень короткое время.
– Исчерпывающе.
– Да? Мы с ним были семь лет, он – из
другого города, я – тоже. Два
одиночества без истории. Мы вместе
учились, он остался преподавать в
универе историю, а я – туда, сюда, днем
менеджер на колбасном заводе, вечером
– танцы, в выходные – выступления в
стрипах голой, никогда ни с кем ни-ни, а
это сложно, особенно, когда клуб
закрывают для гулянок. Завод переехал в
область, и не в нашу, я в строительной
компании на офисе сидела, потом на
подмену взяли по голосу, в эпизодах
снялась пары сериалов. А он – только его
история и вот это всё. Со студентками. Я
думаю. Не знаю. А пожрать любил. В
рестораны – постоянно. В Турцию
надоело, давай Мальдивы. Я и машину
купила, чтобы не всё прожирать.
Снимали двушку, ему же надо работать в
уюте. С его зарплатой в полтинник и
моими двумя сотнями вот только
машину и купила. А потом дочь умерла
через месяц после родов, и он перестал
со мной общаться. Я съехала. Год назад.
А потом заболела и умерла мама. А
потом умер папа, зимой. Я вообще одна.
Никаких ни родственников, ни подруг.

Нет, на работе есть, в клубе дружим, но
так, локально. На студии вообще – гонка,
приехал, отчитал с экрана, досвидос. Я
тогда и в Ялте была с тем парнем
потому, что он в трусы не лез, и казался
нормальным. Он оттуда, предложил в его
клубе новом организовать танцы, типа,
за этим в Питер приехал. Оказалось, он
женат, привёл меня туда как мясо, за
десять тысяч премии, к каким-то
местным решалам-воротилам. Поселил в
комнату три на три к бабке какой-то, и
клуб не его, а друга, и друг с ним через
губу разговаривал. И, видимо, не в
первый раз так было, типа на сезон
девочек берут, с расчётом в конце
основным, и кидают. Те и рады – жить
есть где, кормят, летом, может,
познакомишься с кем, заберёт. Мне
зачем? И позвал он меня, типа рыжая
одна должна быть. Хрень, хорошо,
вырвалась. Это один “другой”, а ещё,
сразу в том же году, не лучше. Типа – всё
для тебя, только будь со мной. Его
зовут…
– Стоп, не надо имён. Сейчас не надо.
Второй. Просто Второй.
– Хорошо. У Второго – мама босс в
областной администрации. В бюджетном
департаменте. Меня увидела раз, и всё:
“Гони прошмандовку. Рыжие – ведьмы.”
Ещё два раза встретились, и всё. Он меня

заблокировал. Не работал, на мамином
содержании там вся семейка. И тоже –
рестораны, туры, в Гоа, на Бали. Но не со
мной. Один. Наверное. Все такие
лгуны…
– Я тоже, кстати, вру много. А что твой
тот на это?
– Ему вообще пофиг было. Дома нет? В
клубе новая программа. Достаточно.
Уехала? По работе командировка в
региональный офис. Без вопросов. Нет,
звонил, чтобы о себе всё выложить. Я?
Всё там у тебя нормально? Отлично.
Пока. Звони. Звоню – я занят. Тем, этим,
другим, пятым, десятым. Переведи
десятку, кончились. Вот так.
– Ребёнок умер – трагедия.
– Да... Отмучилась... Семимесячная…
Валя… После неё – пустота… Нас домой
так и не отпустили с ней… Там…
– Плачешь? Часто?
– Уже нет. Но в мыслях – пустота.
Особенно после операции. Постоянно.
Мыслей нет, в каждом встречном – эти
трое проявляются. Это я уже не сама
поняла, у психолога была, трижды.
Потом скучно стало. Не о чем говорить.
Но она не спрашивала то, что ты
спрашиваешь. Хочешь, разденусь?
– Ты и так раздета.
– А так? Красиво?
– Нет.

– Почему?
– Я кто из троих этих сейчас и тех, кто
до?
– До Игоря никого не было.
– Зачем имена? Непослушная. Как и все.
– Все? И вторая? Та? А Лана?
– Вторая свою роль сыграла. Заставила о
деньгах заботится.
– Сто тысяч в месяц – вся забота?
– Нет, не вся, но об этом потом, если
надо будет.
– Ты – не как те, которых я знала. Я бы в
другой ситуации мимо прошла. Хорошо,
что ты позвонил.
– С чего такое мнение?
– Так гонять на байке может только
человек, которому незачем жить долго.
– Мы с тобой и не гоняли.
– Да? Мне было страшно полдороги.
– Полдороги, значит, не страшно.
– Не страшно. Что мне делать?
– Ничего. Отдыхай.
– Тебе не пора? На работу?
– Где я – там работа. Но жизнь – не
только работа с девяти до пяти.
Послушай…
– Что?
– У тебя дар голоса, надо пользоваться.
– Как? Я пользуюсь. Но, знал бы сколько
таких! Много.
– Занятие придумай себе новое.
– Нет никаких интересов.

– Ты в строительной компании
работала…
– Да, два коттеджных посёлка построили,
и превратились в управляющую
компанию. Скука страшенная. Всех
уволили, а я сама сбежала. В офисе
юрист остался, инженер, и пять рабочих
с водителем. Даже бухгалтерию всю
уволили и на аутсорсинг отдал шеф.
Предлагал у него в новой кофейне
администратором, не хочу. Скучно.
– Ну, да. Университет культуры – и
кофейня. Неравноценно.
– Точно, меня до сих пор зовут на
собеседования, но по профессии – ноль
звонков. Я бы в телестудию, может,
пошла бы, но мне кажется, там тоже
скучно. Ничего не интересно. Никто не
интересен.
– Тоскливо.
– А я уже привыкла. Как робот. Никаких
эмоций.
– Это от безделья. Сейчас придумаем
что-нибудь. Придумал. Пойдёшь в школу
охраны. Я только что отучился,
документы оформляю. Мы тебе
придумаем классную историю.
Университет культуры, говоришь? Так,
так…
– В школу охраны? Я?
– Ага. И повнимательнее там. Всё – на
сто процентов.

– А зачем?
– ЧОП на тебя откроем. В ЧОПе только
бабы. В смысле – “В ЧОПе только
девушки.”
– А что охранять-то?
– Ничего. Это будет реалити-шоу. Шоу
абсурда. Во! Класс?
– Это же дорого, наверное?
– Брось. Девки сами платить будут. За
возможность носить оружие.
– Как это? Почему? Зачем?
– Опять по три вопроса? Извини, но
сообрази сама. Девчонка с кобурой.
Иногда в форме. Красиво!
– От офицерок тащишься? Нахрена
оружие?
– Нахрена не личное, а служебное. Сейф
не нужен, травмат же. Но главное – не
оружие, а подготовка. Основы
самообороны, основы права, отработка
техники поведения в конфликтных
ситуациях, уровень личной уверенности,
самоконтроль и контроль окружения.
Дежурство раз в месяц или два. Они
платят. Сутки дома не быть – дорогого
стоит. И не обязательно на объекте. В
ночном клубе на скрытом контроле
порядка. Например. Сборы раз в год на
море, в горах, на Камчатке, на Байкале, в
Карелии, в старинном монастыре.
Корпоративная самодеятельность.
Включай фантазию, Лизавета!

– Лизавету того, топориком.
– Елизавета. Соображаешь. А был бы у
неё пистолет? Подготовка? Спецроту
сделаешь нянь-телохранителей. Всё
чётко, парням слюни не надо подтирать
смала. Построже. Психологическая
подготовка. Ну и…
– Что?
– Курс интима в экстремальной
обстановке. Для посвящённых.
– В какой обстановке?
– Придумаем. Жизнь идей накидает.
ЧОП “Рандеву”. Как?
– Смешно. Вообще, если как фарс и шоу
абсурда, интересно.
– Секс за рулём в движущейся машине.
Машину на эвакуатор, и вперёд! За
деньги клиентки – всё, что угодно.
– А деньги?
– Иди учись. Я же говорю, за деньги
страждущих. И у меня есть чуток.
– Хватит? Сколько есть?
– Много будешь знать, будешь страдать.
Скоро и у тебя будут.
– Ну, а зачем они мне?
– Ъ! Кредит отдашь сначала.
– А потом?
– Я тебе просто вектор задаю. Офис
организую, таймшаринг есть вариант
поиметь в сити. С рекламой надо думать,
но главное – энергичных десяток
девчонок, и вперёд! В формате шоу

роликов накидаем в сеть, рекламу
оплачу, дальше посмотрим. Ты будешь
блог вести. В форме и с оружием. То там,
то сям. Я сам, признаться, подустал себе
занятия искать, хочется драйва. Ну, и
девки же. Может, и мне какая найдётся.
– Ах, вот как, значит? А я?
– Я скучный и старше вдвое. У тебя буду
преподавать речевые навыки. Групповые
и индивидуальные занятия. Глубокие
языковые познания.
– Ха-ха-ха! Рассмешил! Ну, покажи, как?
– Слышь, Институт Культуры. С темы не
съезжай. Лыжи не малиновые.
– Ладно. Я поняла. Ты – генератор идей.
Опыт есть?
– Есть, есть. Туда вложился, там помог
людям, кое-где оценили. Не везде. Будет
надо, узнаешь. Сейчас – не надо.
– Хорошо. Когда приступать? Что
делать?
– Вот визитка, с ней – по адресу.
Скажешь, от меня. Проводят к
генеральному, скажешь, подготовка по
полной программе на гендиректора
ЧОПа. Счёт – мне. Вот моя визитка, я
такой не один у него. Но, думаю, он
помнит, кто ему видеонаблюдение
монтировал со своей командой. Недавно
было. Он у моих ребят на поддержке.
– Твои ребята?

– Сервис “Видеодетектив”. Пятьдесят
человек работают. Это моя компания.
– Ты же что-то разрабатываешь! Сказал –
менеджер проекта.
– Как партнёр гораздо более крупной
компании. С правом использования
разработок в Московской области.
Эксклюзивно.
– Это всё, что ты делаешь?
– Нет, конечно. Сейчас в ЧОП
устраиваюсь, хотел в коттеджный
посёлок на вооружённую охрану, но буду
спецгрузы сопровождать.
– Зачем?
– Ну, понимаешь, видеонаблюдение,
пожарная охрана, и охрана объектов –
смежные области, куда компанию
развивать? Решил на поле частной
охраны прощупать почву. Зарплата –
триста! Хозяину сколько? Не меньше
трёхсот с каждого сотрудника.
Допустим, будет сто человек в ЧОПе.
Сколько в месяц собственнику?
– Тридцать миллионов? А договора?
Кто-то уже работает же на объектах.
Конкуренции нет разве?
– Есть, конечно же. Ну и что? У нас
видеонаблюдение. Сопровождение,
монтаж, модернизация. Это – рынок.
Больше тысячи объектов за двадцать лет.
По группам разбить, раз окучить, кстати,
может, кто и на женский коллектив

предпочтения даст. И тебе – хлеб на
раскрутку. Ну и реально, это же работа –
топ. Себя показываешь, я про девок на
постах, и на окружающих смотришь.
Язык подвешен – вась-вась-вась, и в
дамки. Или в ферзи-королевы, на что
башки хватит.
– Фантастика какая-то. Я у тебя три часа,
а ты мне будущее расписал настолько
интересное, что я в шоке от того, что уже
представляю, как сто молодых девчонок
в форме играют в пейнтбол на окраине
Анапы.
– В Анапе – нет, но там рядом места есть
подходящие.
– Интересно, Паш! Очень! А мужиков
нельзя брать будет?
– Возьмёшь. На инспектирование
объектов и регламента содержания
оружия в нерабочее время. Экипаж
быстрого реагирования. Может, два. Три,
пять. Как пойдёт.
– Не думала, что у вялых сторожей
дверей такая интересная жизнь может
быть.
– Они не вялые. Они сонные. Сон разума.
Не у всех, но в массе.
– Я, вообще-то, обратно в Питер думала
завтра. Вещей нет.
– Вот карта, Мир, номерная, там сто
тысяч. Лежит для таких случаев. Да, и

отрывайся в деле по полной. На все
двести. Тему знаешь, цель ясна…
– А что взамен?
– Взамен? Сама решать должна… вернее
– будешь, и только если захочешь. Мне
ничего не надо. Башни с принцессами
дракону надоели. Шоу мне сделай, чтобы
я телевизор купил, и смотрел каждый
вечер с тем, кто меня любит.
– Я…
– Что замолчала? Говори.
– Я хотела сказать – я люблю тебя.
– Хех. Почему не сказала, Елизаветка?
– …ыХ… Так меня папа называл. Всегда.
Я ему никогда не говорила, что люблю
его. Только маме.
– Ну, и кто я для тебя? Не отвечай.
Понимаешь, с кем я хочу проводить
вечера?
– Нет. Не доходит.
– Потом. Найдёшь себе равного,
рождение ребёнка я организую. Центр
планирования семьи – один из объектов,
не наш, но в котором наше оборудование
на поддержке.
– Спасибо.
– Всё, мне пора, но сначала давай
пожрать сходим? Напротив ребята
солянку делают превосходную. Я
голоден как волк перед овцой.
– А ты не хочешь…? Прямо сейчас…?
– Нет.

– А я, мне кажется, хочу…
– Ты просто ожила. Воскресла. Идём.
Одевайся. И карточку бери с
документами. Без них в Москве сейчас
нельзя, потом в школу охраны поедешь.
– Можно ещё спросить?
– Давай.
– Я знаю, кто захочет травмат получить и
заплатит.
– Это не вопрос.
– Сказать?
– Нет. Я тоже знаю. Те, кого то и дело
обманывают всякие лживые мамкины
гулливеры.
– Всё ты знаешь!
– Читаю мысли, Елизаветка, читаю
мысли. Свои.
– А куда мне потом?
– Все замки, подъезд, квартира, гараж,
шлагбаум – открываются той картой,
которую ты получила. У неё
автопополнение раз в месяц до ста тысяч,
первого числа каждого месяца. Теперь
она твоя, квартира в твоём
распоряжения, я здесь бываю тогда,
когда захочу, без предупреждения, но и
ждать меня не надо, предпочитаю, чтобы
кроме меня и моих гостей здесь других
не было. Для дел страсти есть гостиницы
и комнаты на сутки. Вот так. Это всё.
Байк – мой. Машины нет. В Москве

каршеринг дешевле такси.
Приспособишься.
– Сегодня двадцать пятое. Первого карта
пополнится?
– Обязательно. Автоматически.
– Круто я попала. Полная свобода, бабло,
хата, занятие по специальности. Всего
лишь надо было не бросить трубку на
звонок от раз когда-то встреченного
пьянющего стихоплёта.
– Каждый сам судьбе хозяин.
– Я готова. Идём?
Жрать. Давно я не был таким голодным.
Дело сделано. Пора в путь. Снова.
…
В кафе играет музыка.
Любовь с первого взгляда. Алёна Росс.

Нет здесь солянки с осетриной и
форелью. Жаль. Придётся – цезарь с
сёмгой, грибной суп-пюре. И бокал
белого. Белого молочного коктейля с
малиной.
…
– Знаешь, езжай по адресу, оформишься,
и домой. К моему приходу тебе
выспаться надо.
– А в магазин?
– Вместе сходим. Вечером.
– В какой?
– Решим. Я подумаю. Ты тоже подумай.
Может, в детский мир?
– За школьной формой? Я же в школе
буду учиться.
– Соображаешь. Точно. Твои размеры
там точно есть.
– Я спать не хочу.
– Захочешь. Надо.
– Звонить тебе можно?
– Да. Но я не всегда отвечаю. Даже если
пожар. Но перезваниваю.
– А тебе никто не звонил сегодня ещё?
– Давай посмотрим.
– Марго. Мэрр. По-очереди.
– Кто это? Мэр московский? По работе?
– Нет. Марго исполняет песни мои, Мэрр
– её соседка. У Мэрр квартира сгорела
недавно.

– Мэрр – это имя?
– Маргарита. Их две. Я её теперь одну из
них так зову.
– А кто из них твоя?
– Никто, они сами по себе. Дело старое.
Одно старое, другое случайное.
– Загадки?
– А надо читать между строк.
– Может, случилось что-нибудь?
– У Марго квартира тоже пострадала, там
ремонт нужен. Они обе, и сын Мэрр – на
даче у Марго живут. Я думаю, они
переругались. Ай, ё-ё-ё! Только сейчас
понял – Мэрр тоже рыжая. Вот почему я
тебе позвонил. Я думал, она свой
телефон забила мне в книжку. Она же с
моим день ходила. Вот и набрал тебе.
– Будь ты моложе, я бы ревновала. Или
нет. Может, тебе надо позвонить им?
– Нет. Потом. Сейчас мы вдвоём.
Впрочем, пора. Метро вверх и направо за
углом, где переход подземный.
Найдёшь?
– Найду, не маленькая.
И мы разбежались. Мне – на троллейбус.
…
– Мэрр, детка, привет, говори.

– Паш. Я так не могу. Ты не мог разве
ответить? Она орала на меня. Но мы
помирились.
– Всё в порядке, ангелочек?
– Я змея, забыл? Да, всё в порядке.
Извини, зря я.
– Прощаю, хотя и не за что. Дома?
– Да. Вчера поздно пришла. В семь утра
сегодня. Я с отцом была. Он в больнице,
в Склифе. Поезд встретила, а у него
приступ. Хорошо, там рядом. В
реанимации сейчас.
– Пусть поправляется. В итоге что?
– Марго с Кешкой, тот орал полночи. Я,
конечно, не права. Но от папы не могла
отойти, а номера Марго не было. И
твоего. Новый телефон отключился, и
всё.
– В телефоне отца мой номер.
– Я звонила!
– Подожди…
Смотрю вызовы. Действительно. С часа
ночи до двух звонки. Семь. Да, дурак-то
я. Хотя…
– Я с Марго в час разговаривал. Вообще
ровно всё было. А потом в Тверь съездил
на мотоцикле. Не до вас было.
– Марго ночь не спала, я приехала, сразу
орать.

– Стечение всех обстоятельств. Частным
охранником нет желания поработать?
Пистолет дадим.
– Что? Какая работа? Ты о чём? Мне
пистолет нельзя, убью всех. Ты же
знаешь, я без тормозов.
– Как хочешь. Дело добровольное.
– Нет, я в больнице договорилась в
приёмном на оформлении поработать.
Там одна в декрет собралась. На две
недели берут сутки трое, поближе к папе.
– Молодец. Хвалю.
– Я пойду Кешку кормить. Ты приедешь?
– Нет. Дел по горло. Проект сдаю.
– А потом?
– А зачем?
– Потому что.
– У тебя сын.
– И что? Он мешает?
– Нет, он замечателен. Просто это такое
некое обстоятельство, что мне не взять
на себя ответственность за всех, с кем
знаком.
– А не надо. Мы же просто. И больше
ничего.
– Просто только Муму топится. Если
мороза нет.
– Что, со своей помирился? Мне, кстати,
одноклассник звонил. Папа ему номер
новый дал. Справку взяла и заявление на
новый паспорт подала.

– Давай так, в праздники приеду, и…
Хотя, нет. С Марго или Анной
Николаевной договорись насчёт Кешки,
и приезжай ко мне вечером. На ночь.
– Я попробую…
– К восьми приезжай. Адрес у Марго
есть.
– А она не будет против? Может, она
заревнует!
– Посмотришь.
– А я прямо сейчас…
Все думают за всех других всегда. Она
хочет встречи. Говорю: Приезжай. Всё,
не хочет. Она хочет не встречи. Она
хочет обладания встречью.
Превосходства встречью. Смотрите, что
сейчас будет. Нет, я не знаю заранее
ответа. Я просто знаю, как поступил бы
я. А я такой же, как все.
Перезванивает:
– Она сказала – бери Кешку и езжай.
– А ты?
– Нет. Я не поеду.
– Как ты думаешь, почему?
– Почему – что?
– Почему ты так решила?
– Я не знаю. Чувствую, он… нет, ему это
не надо сейчас.
– Надо, ты за него решила. Ты и он –
одно. Но это кончится. Так схватки

вынимают из женщины ребёнка, так
отрезается пуповина. Так он становится
самостоятельным. Один раз он уже был
без тебя. Договорись с ним, и всё. Это
легко.
– Нет, он не переживёт.
– Опять за него решаешь?
– Ему три года, ты идиот?
– Других отцы собственные сжигали и
ели.
– Кто?
– Люди. Идиоты, отдающие детей в
жертву богам. И съедающие их тела.
– Правда?
– Да. Давно. Но я же не ем ребёнка?
– Но ты хочешь, чтобы он остался без
матери!
– Где его отец и почему он не с ним и не
с тобой?
В трубке воцарилась тишина. Через пять
минут звонок. Но я уже в офисе
разработчиков, и мне не до философии
того, кто почему что теряет, и что
приобретает взамен.
Скучный часовой анализ решения
системой тестовых задач показал, что
отклонения в идентификации объектов
теперь единичны даже на двух образцах.
Система готова. Этого достаточно. Цель
достигнута. Подписываю тест и

заключение электронной подписью и
отправляю инвестору и заказчику.
Готово. Ещё один день не прошёл зря.
Два образца – и выбор между ними за
человеком. Хоть что-то человек должен
делать в эру рождения искусственного
интеллекта?
Звоню Лане.
– Привет, вы там как?
– Никак. Без тебя скучно. Когда
приедешь?
– Проект закрыл один сейчас, два в
работе.
– Надолго?
– Не знаю. Не от меня зависит.
– Дети спрашивают.
– Могут позвонить.
– Могут, да. Но им нечего тебе сказать.
– Будет надо – велкам. Передай.
– Хорошо.
– Ты на работе?
– Ну а где же ещё? На работе.
– Отлично, когда есть важное занятие.
– Ты о чём? Опять ирония?
– Нет, я сам только что освободился от
груза прошлых проблем своего одного
проекта. Желаю и тебе такой же лёгкости
бытия и достижения поставленных
целей.

– Я экономист, мне цели ставят. Это не
мои цели.
– Твои цели да, другие.
– Ты о чём? Я на работе работаю. Не
смей вмешиваться!
– И не собираюсь. Вообще это не моё
дело, эта самая твоя работа.
– Что у тебя за тон? Зачем позвонил?
– Сказать о завершении проекта. И всё.
Может, у тебя какие достижения.
– У меня всё в порядке. Послезавтра
последний день, и четыре выходных.
Отосплюсь. Ты приедешь?
– У меня нет выходных. Знаешь же.
– Нельзя так работать. Свихнёшься. Надо
отдыхать.
– Я отдыхаю, переключаясь между
разной деятельностью. Всё, рад, что у вас
всё нормально. Пока.
– Приезжай сегодня.
– Нет, сегодня точно нет. Уже есть
планы, и не только мои. Извини.
– Ладно, не извиняйся. Первого числа
как обычно?
– Естественно. Автоматически. Как и
всегда.
– Хорошо, пока.
Звоню Марго:
– Рит, привет. Есть что сказать?

– Ты хочешь, чтобы Мэрр к тебе сегодня
приехала?
– Не особо. Но мешать она не будет
точно.
– Можно, я приеду?
– Вот это точно нет. Я не один дома. У
меня гостья.
– Ах, вот в чём дело! Тебе теперь одной
бабы мало?
– Здрасьте – приехали! Мне и одной –
так много, что больше не надо. Если о
бабах, то мне есть куда приткнуться.
– Тогда зачем?
– Вообще незачем. Мэрр просто
рассказала ночную историю. Давай свою
версию. Звонила же ты на эту тему?
– Да. Но, естественно, выслушав до
конца, разве я могу хоть слово сказать?
Кешку жалко было, да, но он проснулся
недавно, и как будто ничего ночью не
было.
– Это адаптация. Это – норма.
– Знаю, знаю, знаю. Не учи.
– Не учу. С работой всё в порядке?
– Да. Пусть она к тебе едет, но завтра
мне играть ночью. Верни её. И скажи,
зачем она тебе?
– Ключ дам от квартиры.
– Такой же, как у меня?
– В точности.
– У тебя их сколько? Тысяча?

– Три, с моим. Свой отдам. Пусть с твоей
шеи слезает.
– Это правильно. Хочу этого. Мои
приезжают пятого. Не хочу общежития.
И Бобик не поймёт, он этого и не
заслуживает. Хороший дядя. Дети его
папой называют.
– Вот именно.
– Когда её отправить?
– Хоть сейчас. Я не дома, объясни ей, и
ключ свой дай.
– А он работает? Я им же и не помню,
когда пользовалась.
– Работает. Не переживай. Только насчёт
гостьи скажи. Чтобы без лишних
эксцессов.
– Кто она?
– Раз встречались семь лет назад. В Ялте.
Стихи ей читал.
– А, поклонница?
– Не придумывай. Но ключ получила.
– Потом расскажешь?
– Мэрр расскажет, давай так?
– О, это ещё интереснее! Я вся в
предвкушении и горю со всех сторон!
– Фантазёрка. Я тебя называю…
Разговор оборвался, она не услышала
последней моей фразы. Моя школа. Надо
– действуй. Время идёт.
Фантазёр. Ярослав Евдокимов.

По дороге домой… а иду я пешком, тут –
полчаса, через мост перейти, и дома…
звоню Гене. Гендиректор Гена – из-за
имени я его и взял. Шутка. Не только,
понятно, но из двух вариантов выбрал
именно так. Не ошибся.
– Привет, Генгена. – Генгена, да, это его
имя только для меня. – Разговор на
полчаса. Говорим, нет?
– Привет, Паш, естественно, я бюджет с
сетевым планом штудирую перед
утверждением. Подождёт.
– Проект новый по распознаванию сдан
инвестору и заказчику. Они пришлют
акты приёмки-передачи, подпиши и жди
бабла. Деньги в долгие инструменты не
клади.
– Постой, на стопе контракты на
поставку оборудования, твоих денег
ждут. Нет? Отбой?
– Нет, не отбой, другой проект в работе,
неделю надо, кэшфлоу для него

сверстать. Масштаб не определён –
десять или сто. И мне офис нужен будет,
двести метров. С нашим оборудованием
и сопровождением. Договорись с кемнибудь.
– Две задачи понятны. Либо все
заберёшь, либо десять процентов. Офис
будет, есть запрос аж с нескольких
бизнес-парков. Замкад рассматривать?
– Да, в первую очередь. Давай так –
двести метров за городом с природой из
окна, один в городе, урбанистический
вид, лучше – стройка под окном. Проект
– с элементами шоу.
– Понял.
– И с деньгами не так всё, кэшфлоу
просто составим. Баланса нет у проекта.
Всё, что со старта не пойдёт в оборот –
заберёшь на поставки. Просто не хочу
сам решать, сами пусть.
– Много там у тебя уже людей? И тема
какая?
– Потом с темой, человек – один.
Университет культуры, её профиль. С
частным опытом. В деле. Второго ищу.
– Из наших, может, кто?
– Никто. Это дамский проект, а у тебя
дам раз, два и обчёлся. Не надо. И у
твоих типажи другие.
– Ещё что?
– Да, последнее. На область под
эксклюзив по сданному проекту надо

формировать процесс. Не сам, пусть из
твоих кто-нибудь. Со стороны не надо.
Ссылки на проекты – с актами придут.
От инвестора – его часть, позиционная,
от заказчика – техническая. Сразу на
обоих сам выходи с моей доверенностью.
Продвижение согласуй по области с
инвестором, он поможет, его люди в
регионе сидят. В поставки и сервис
интегрируйся к заказчику проекта. Сроки
сам определяй с ними. Переговоры –
только сам, но не один, бери своих, по
мозгам что потолковее. Одних туда,
других – сюда. Ты мне нужен будешь на
другом проекте. Это всё у меня.
– Хорошо. Подписать акты, разместить
приход в быстрых, два офиса с красотой,
два контракта на область, продвижение и
обеспечение закупок и сервиса. Всё
ясно…
– Не молчи. Теперь ты. Только по этой
теме давай, а, Генген? Без ваты и
текучки. Там что у тебя, в
Видеодетективе, я и так всё вижу онлайн
через приложение.
– Во-первых, где я тебе нужен? Вовторых, спасибо тебе за всё. Я на своём
месте.
– Хорошо. По области процесс –
напополам. Половина моя, половина твоя
по выходу. Плюс-минус.
– Мне пятьдесят один или сорок девять?

– Сам реши и готовь бумаги. Подпишу и
так, и так. Что возьмёшь на себя, то и
потянет тебя дальше.
– Пятьдесят один.
– Договорились. Работай. Видишь, в
полчаса уложились.
– Заезжай как-нибудь, хочешь, после
работы. Посидим, расскажешь.
– Ген, обязательно, тема созреет, и к тебе
сразу. Не только моя тема. И, поэтому,
не один приеду, девкам опыт твой на
старте не помешает.
– Буду ждать. Интересно, интересно!
– Давай, не распыляйся. И так сейчас два
процесса под тобой будут.
– Справлюсь, не переживай.
– Вообще ни грамма не переживаю. Всё,
я в лифт. Покедова, дружище.
– Жму лапу, босс.
…
Достали дела слегка. Надо и отдохнуть.
В постель, что ли, их затащить? Не, не
справлюсь с двумя. Староват. Хватит. И
алкоголь нельзя. Ладно, ограничимся
играми разума. Эй, внутренний голос!
Объявись!
– Что, Паш?
– Вот думаю, мозги им трахать, или
тело?

– Ты подготовься. Подготовка побеждает
импровизацию.
– Как?
– Камеры дома активируй…
Оппа! Реалити же! Точно! Голос, ты –
гений!
27.04.2024.
Книга забытого. Глава тринадцатая.

14. Челнок.
Первой вернулась Елизаветка.
– Привет. Лиз.
– Привет! Второго – начало занятий.
Индивидуальный план, лекции вместе с
группой общие, и вечерние занятия с
инструктором. Тир, зал, право,
психология кризиса.
– Это мой курс. Последнее это вот.
– Слегка на сон похоже. Так не бывает.
– Естественно. Но мы пешки в руках
Бога. А чем чёрт не шутит…
– Тем шутит Бог?
– Слегка, думаю, может, и шутит.
Юморит. У меня таких чудес в день по
сотне.
– Пойдём сейчас? Купи мне что-нибудь.
Красивое!
– Нет, надо поспать.
– Тогда я в душ.
– Не надо. Раздевайся, Ветка.
– Теперь я – Ветка?
– Да, сухая, сломанная, отвалившаяся от
жизни Ветка.
– А, Е-Лиза-Ветка!
– Просто Ветка… ты красивая до рези в
глазах. Повернись.
– Нет, не хочу. Там шрамы.
– Повернись, а? Веточка, ну,
пожалуйста!
–…

Она поворачивается со вздохом.
Странно, чего бы ей стесняться? Никаких
шрамов нет. Просто на лопатках набиты
два розовых крылышка. Романтично, я
считаю. А вы? Эй! Голоса?
– Ты собрал каре тузов. Две рыжих –
Ангел и Змея. Огненная смесь. Обе –
твои.
– Ммм…
Она обернулась ко мне, недовольно
промычав, но я уже в кровати, закрыв
глаза. Почти… Хватит меня так сжимать,
боль!
– Ветка, спать.
Сон. Да, нужен сон. Но будет ли он или
нет цветным – решать только ему. Или
ей…
– Кто я?
– Спи, Ангел.
– А ты?
– А я – Змея.
– Старый Мудрый Каа…
…

И, если так идти вдвоём,
Планетой станет даже дом,
И дом окажется планетой из чудес.
Сны раздвигают горизонт,
Не одинок ни ты, ни зонт
Тебя закрывший от тоскующих небес.
…
Я переписываю и переписываю один и
тот же куплет под грохот дождя о
подоконник спальни.
Опять… опять… опять… опять…
Под стук дождя тепла кровать…
А он всё не кончается,
Не даст закончить спать.
А он идёт, идёт, гремит, бушует, звук
отдельных капель сливается в
непрерывную мелодию, шумит в ушах
скрипкой и виолончелью, ударом палки
дирижёра касается треугольника со
стоном звона, молотки стучат по
натянутым нервам старого рояля так
сильно, что тонкая струна рвётся в
пропасть всепроникающей лжи голоса
дождя. Кажется, это само небо грохочет
о землю, извлекая из её струн мелодию
любви и ненависти двух бьющихся о
борта судьбы розовых, синих, чёрных и
белых крыльев, бликующих под лучами

уже заходящего за горизонт солнца. Это
грибной дождь… эта мысль рвётся,
разбившись о визг невидимого солиста,
терзающего струну, одну всего струну
соло-гитары, выкрутившего на максимум
всё, что только можно выкрутить в
усилителе звуковой и сверхзвуковой
мощности, и только барабаны своим
перестуком и перебоем молнии
останавливают эту какофонию слитых в
одну точку гармоник высших порядков,
разбив, наконец, все десятки и сотни
софитов сцены сна…
Не проснуться, не взять
в руки эту вуаль
сна, звучащего ночью
во мгле звёздных искр.
Эта звёздная рать
поглощает рояль,
поглощает меня,
ход мгновения быстр.
На глоток, на чуть-чуть
мне оставь тишины,
тишины мне оставь,
крылья счастья, замри…
те, тут вы разбиваете
искрами сны,
вы устали, сложитесь
под вуалью вины.

– Ещё, чуть-чуть, не надо, не оставляй
меня, Сон!
Тум-м-м…
С ударом входной двери сон
выбрасывает нас на гладь чёрного шёлка
в складки воздушного одеяла.
– Есть кто дома?
– Нет. Здесь не дом, а проходной двор!
Мой голос срывается в ненависть ко
всему, что забирает остатки
сползающего с тела шёлка сна. С тихим
шорохом шёлк прохлады накрывает
Ангела и Змея. В проёме двери…
– Привет. Не помешала?
– Мэрр! Какая приятная неожиданность!
А мы тут плюшками балуемся.
Познакомься – Ветка.
Удар локтя в бок свидетельствует о
некотором недовольстве визавишки.
– Елизавета я! Какая я ей Ветка? Привет.
Я тут случайно. Это всё он.
– Вет, не начинай. Она в кур-р-рсе.
– Да? То есть, это не твоя половина?
– Я не половина.

– Ну, какая же она половина? Она –
целая. Не веришь? Мэрр, разденься.
Покажи Ангелу хвостик.
– Ни хера се ты быстрый!
– Я бы посмотрела. Если она ещё и там
моя копия, я её заставлю тест ДНК
сделать. Ты не в Архангельске родилась?
– Она из Ярославля.
Когда она, наконец, повернулась левым
боком и наклонила вправо голову, Ветка
вскрикнула:
– Ах, Ъля! – точно попав в тон именно
этой музыкальной ноты, – Га-а-адю-ююка-а-а!
Выскочила из-под чёрного шёлка лёгкого
одеяла, подскочила к Мэрр и провела
ладонью от головы до самого кончика
хвоста змеи.
– Как красиво! Вот я дура!
– Почему ты дура? – Мэрр вонзила
взгляд в глаза Ветки. – Если и дура, то
очень красивая… погладь змейку ещё.
Та тут же набросилась на чешую змеи,
словно это реальный, живой питомец
типа кота Игоря.
– Как ты её назвала?

– Она – Ядовитая Душная Тварь.
– Брось. Она не душная. Симпатяга
такая. Хочу такую. Паш, можно себе
такую же набью… – Ветка ринулась ко
мне, повернувшись к Мэрр спиной.
– Ъть! Это что??? – Мэрр отказывается
принимать очевидное. – ПиЪец!
Мэрр в ярости:
– Паш, почему ты такой душнила? Мог
бы и сказать заранее.
– О чём?
– Что ты себе моего двойника с
крылышками нашёл.
– Нашёл? Я её вчера знать не знал. А
крылышки полчаса назад увидел.
– Этого не может быть.
– Ну, не может, значит и нет. Хотя я
думаю, вы – сёстры-близнецы и меня
решили развести на бабло, а так вы
работаете на мопассад какой-нибудь, и
получили задание вытянуть из меня
алгоритм самооптимизации компактного
биореактора непрерывного действия,
работающего на мазуте и парафинах. Не
так?
– Нет! – два голоса. Да, не сёстры.
Голоса абсолютно разные. Чего не
сказать ни о пропорциях телесочек, ни о
чертах личиков.
– Моя очередь трогать пёрышки… –
Мэрр рванула к нам и уселась на Ветку.

Та повернулась было на живот, но тут же
получила приказ:
– На спину, сучка. – та исполнила приказ
мгновенно. Ядовитая Тварь не шутит.
– Вот так. – Мэрр обрушилась на Ветку и
проснула ладони под неё. И… занавес.
Гадюка вонзила вестнику добра свой
раздвоенный язычок между двух тёмнокрасных складок, ища, куда бы вонзить
свой ядовитый клык.
– Попал зуб на зуб? Коса нашла на
камень? Белка затащила орешки в
гнездо? – как бы их расцепить? Болтаю,
что лезет в голову…
– Белка? Дупло? Какая белка? Где она? –
Мэрр не заканчивала университет
культуры с курсом народного фольклора.
– Я знаю, где дупло, но белки в нём нет.
Посмотри сам. – а вот Ветка университет
культуры, сразу видно, окончила явно с
отличием. И показала мне дупло белки.
Ветка же, белка с ветки на ветку, с ветки
на ветку, с ветки из клетки и в тёмное
пекло.
– Белка дома?
– Не совсем… в гостях… пусть…
– Точно можно белке в гости?
– Да… ых… можно…
– Мэрр… Мэрлин… Мэрлина… из
сказки старинной… змею приютила на
теле… своём… с ядовитым хвостом…
– Д…да… приютила…

– И два приютила крыла… дракон
сотворён изо льда… трёхглавый…
родился… дракон… и первый
исторгнут… льда стон…
– Да-а-а!
– Растаял хрусталь льда в огне, дракон и
в тебе, и во мне.
– А во мне? А мне дракона?
Ну вот, дракон рассыпался на части.
– Что тебе?
– Белку мне домой.
– Белке нужно в путешествие вдоль
ручья.
– А потом – домой. В дупло. С орешками
прямо!
– Белка уже бежит…
Белка скачет быстро-быстро, с ёлки в
лес, к ручью, где чистый горных вод
холодный ток, говорит: Не одинок!
Через минуту я вижу, как розовые
крылья ищут себе место под чешуёй
извивающейся змеи, не желающей
становится драконом на миг. Змее не
скрыться ни в горном ущелье, ни меж
невысоких равнинных холмов. Укус за
укусом зубов вдруг ставшей хищником
нежной птицы рвёт плоть змеи там и
здесь, вонзает в неё коготь, два, три, и та
рычит. Мэрр избита этой ненавистью

двух оторванных друг от друга крыльев
не знающей настоящей любви огненной
птицы страсти. Она, ярким пятном огня
на чёрной глади черного-чёрного моря
топит змею порока в его водах, доводя ту
до хрипа захлёбывающуюся тьмой
ненависти и отвращения лишившуюся
хвоста тварь, попавшую в руки своего
зеркального отражения с меткой
огненной печати.
Наконец, крылатая тварь, чьи бьющиеся
крылья прибиты к её дрожащему в
судорогах страсти телу моими ещё
влажными от воды ручья ладонями,
замирает, приоткрывая свою главную
тайну, и её крылья летят навстречу своей
неминуемой погибели. Троеглавый
дракон фениксом возрождается из пепла.
Ангела больше нет. Нет и змеи. Только
дракон…
…
– Это ты виноват.
– Ты нас заманил в свой безбашенный
замок.
– Ты будешь за это наказан.
– Расплата будет ужасна.
– Ты от нас не отделаешься просто так.
– Тебе придется заплатить кровью
девственницы.

– Ну-ка, давай мне… нам!... жертву!
– И побыстрее.
– Иначе мы сдохнем…
– От голода…
– И сожрём тебя.
– Да на здоровье. Не подавитесь… эй!...
Набираю номер хостеса затрапезной
палаты напротив:
– Здравствуй, Данияр. Это Безродный,
как у вас сейчас обстановка? На троих
тельца зарежем?
–…
– Нет, нет, что ты, не сам. Я вам
доверяю.
–…
– Ребёнка. Давай трёхлетнего, если есть.
–…
– Двух-? Пойдёт.
–…
– Нет, ноги и руки не надо. Рёбра!
Правые и левые, это дамам, само собой,
мне – что останется.
–…
– Кровь? В кувшине, естественно.
Охлаждённую.
–…
– Хлеб надо, вот его пресным бы…
–…
– Тогда, какой есть. Что уж.
–…
– Это на ваш выбор.

–…
– Приборы – три кинжала. Ложки, вилки
не нужны.
…
– Понял. Благодарю.
Две голодных фурии окаменевшими и
остекленевшими глазищами смотрят на
меня.
– Я ребёнка есть не буду.
– Я тоже.
– Это ребёнок овечки. Бе-э-э. Шерсть,
рожки. Баранина.
– Фу-у-у. Я чуть не родила.
– Меня чуть не стошнило.
– Я в душ.
– И я.
– Идите.
Шум воды, проникая через открытую
дверь, не заглушает голоса.
– Ты с ним живёшь? Что он врёт, что вы
сегодня познакомились?
– Правда это, почему врёт? Почти.
Познакомились в семнадцатом в Ялте, он
там спьяну стихи читал свои на
набережной. Он там с женой был, я с
парнем, козёл еще тот, кстати. Ночью
сегодня позвонил, говорит “Рыжая?”. А я
и не помню кто, но вспомнила потом. Он

думал, что это твой номер, что это ты
ему забила в книжку. Я ночью выехала,
машину разбила у Твери, он меня на
байке забрал.
– Жесть.
– Точно.
…
– Может, он воланд-не-тот?
– Какой из них?
– Да оба же! Дьявол ведь натуральный.
Тебе понравилось?
– Нет. Да! Не знаю. Дура я. У меня сынок
один. У Марго на даче. Это его подруга.
Пожар у меня был. Съёмная квартира
сгорела.
– Ужас. А ты где…
– Дамы, не пара бы и пора? Обед ждёт.
–…
…
– Держи, Мэрр.
– Такая же, как у Марго?
– У меня тоже такая.
– Спасибо. А можно сегодня всё
потратить? И пин-код какой?
– Пин-код – первая, пятая, девятая,
тринадцатая цифры номера. Можно
сменить в банкомате.
– А если потеряю?

– Скажешь мне. Другую дам. Идите, в
тэцэ сходите. Хотя, нет, с вами поеду. В
Авиапарк.
Через час – мы на месте.
…
Шоппинг. Шопинг. Шоппинг. Шоппинг.
Ухайдокинг кошелёкинг.
Раз, два, три, четыре, пять,
Форму школьную – искать!
– Джинсы.
– Нет, спортивный костюм.
– Джинсы сначала. Они лёгкие. Будешь
потом пакеты таскать?
– Я? А раб зачем? Эй, челядь!
Рассчитайся.
– За что?
– Это, это и это.
– Вот за это тоже. И отнеси в
примерочную. Идём.
– Чеки не забудь!
– Они электронные.
– Да? Смотри, отчитаешься за каждую
копейку.
– И возврат завтра оформишь. Если мужу
не понравится.
– Любовнику.
– Мужу!
– Это он тебе – муж. А мне – любовник.

– Ну и всё.
– Сама такая.
– Вот дура!
– Получишь у меня дома.
– А я тебя накажу. Не получишь дома
неделю… – чего кто не получит?
Неясно.
– Оплачено, дамы.
– Я первая мерить буду.
– Нет, я.
– Вы одновременно можете. Вот и вот.
Они – в двух соседних кабинках.
– Это моё. Это не моё.
– Отдай.
– Не дам. Это моё.
Они меняются абсолютно одинаковыми
наборами из пяти пар джинсов, маек,
курток, абсолютно одинаковыми по
модели и размеру. Уже не по разу
перемеренными в течение часа. Теперь
же надо что-то одинаковое надеть.
– Я это не хочу.
– А я хочу. Надевай.
– Сама носи.
– Нет, не хочу. Другое.
Ещё полчаса проходят в препинаниях.
Наконец, они приходят к согласию, когда

уже в одной кабинке они десятый раз
определяются с тем, что надеть.
– Превосходно! Вам идёт.
– И ей? Я надену другое.
– Нет, вам тоже. Оттеняет золото
локонов.
В итоге две дамочки оказываются в
одинаковых белых джинсах, белых
кроссовках, белых футболках и лёгких
белых ветровках, в бейсболках, почти
одинаковых. У одной надпись “Рumа”, у
другой – “L. is A.”.
…
Стоп…
Вихрь сжатого в пружину воздуха
обрушивается на спину, срывает с ног,
бросает меня на девушек, и мы втроём
летим на пол. Сверху падают
многотонные плиты перекрытий. Звук
пропадает одновременно со светом.
Странно. Как будто это всё уже было. Не
раз. И опять будет. Не раз.
…
Их больше нет. Они прекратили
существование.

15. Возврат.
Проанализируем жизнь героев книги.
Займёмся занимательной нумерологией
под мерное гудение по крыше капель
слабого апрельского дождя.
Итак. Что есть мысль? Застывшее?
Нестационарное? Изменяющееся?
Мысль – свойство мышления. Продукт,
процесс и контекст существования
мышления – мысль.
В мысли, в каждой, сосредоточена
общность и уникальность. Уникальность
– центр мысли, её главный смысл,
общность – её вспомогательный смысл,
формирующий контекст соотношения
ряда мыслей и единого процесса
мышления, обладающего уникальностью
и общностью.
Сейчас, когда повествование
приблизилось к третьей уже
кульминации, сформируем
последовательность сцен их называнием.
Я автор, для этого убил героев книги
взрывом. Больше никого нет внутри
ситуации. Автор остался один, без
рассказчика и трёх главных героев.

Книга не завершена, но мы можем с
точки её остановки обозреть путь
подъёма на вершину существования.
Дальше – только падение или полёт. Или
ничего, так тоже бывало. Книга
остановлена перед кульминацией.
Точка зрения.
●
●
●

●

●

ЧОП Рандеву и Сервис
Видеодетектив. Линия деловой
деятельности.
Грехопадение троицы. Духовная
жизнь. Вернее – бездуховная, но
весьма душевная.
Клубная жизнь. Хобби,
творчество в удовольствие.
Намёки. Нет их теперь, как
только герой вышел из кокона
одиночества.
Поэзия. Практические уроки
творчества на примерах. В
Истории встреч работают как
намёки.
Литературное творчество.
Исследование отношений автора
и произведения в процессе его
создания. На фоне экспрессии
действия уже малозначительно.

Три основных и два факультативных.
Пять. Не много ли? Не мало ли? Для

абсолютного большинства линий три.
Творческая публицистика книги
неинтересна никому, кроме тех, кто
внутри темы литературы и поэзии. Так
что, тройка сюжетных линий – нижняя
грань количества линий повествования
романа. Три. Нет, минимальный предел –
две, герой и его внутренний мир, но
романы одного героя – это мемуар. Да,
да, да. Мемуар. Нет стимула
воспроизводства сюжета истории в своём
развитии во времени и пространстве.
Поэтому роман – три сюжетных линии и
более. У меня здесь две вспомогательные
– нехудожественные, это публицистика.
Грани творческого опыта. Одна основная
– косвенная. Прав ли я? Неправ ли я?
Неважно. Так составлен этот абзац. Это
рассуждение и вывод. И неважно,
истинен ли он, или это заблуждение. Он
– изложен как некий постулат, не
требующий ни доказательства, ни
опровержения, ни согласия, ни
возражения. Текст этого абзаца – есть.
Как есть… были, существовали те, о ком
и кем писались предыдущие абзацы.
Сейчас их нет, а текст, о них
повествующих и говорящий их голосом,
по-прежнему есть.
Так живут в нас воспоминания. Они есть,
глубоко, но они запечатлены нами же

навсегда в том состоянии, в котором мы
их пережили, прочувствовали, ощутили
их значимость и бесценность.
Какие они, ваши воспоминания? Не те,
что живут десятилетия, те, что вошли в
вас прочтением книги.
Самое сильное: «Наконец-то автор убил
героев-блудников.» Одно из них. Ваши
мысли.
Самое слабое: «Ах, зачем же он говорит
о такой огромной трагедии, напоминая
нам о…?» Одно из них. Самое слабое, но
последнее.
«Мешанина из полной ерунды,
непонятная и далёкая от жизни.» Самое
стойкое. «Это всё неинтересно.» Бывает.
Читайте Войну и мир. Седьмой раз.
«Почему я не там, не один из героев?» А
вот этого нет. Никто не хочет быть
одиноким всю жизнь или даже часть её.
Кроме героев Альбера Камю.
Посторонний. Он скачет из произведения
в произведение, говоря нам языком
иносказательности Достоевского: Нет!
Не будьте такими! Это крах! Я – пыль!
Я! Не вы! Вы – не такие! Ты не один!

Но ты один. Их больше нет.
«И хорошо!» – скажут одни.
«Жаль…» – скажут другие.
Друзья, это художественное
произведение, история встречи героя с
двумя зеркальными отражениями друг
друга – единственное достоинство
данной Книги забытого. Их больше не
будет, как ни жаль, ни в этой книге, ни в
других. Они так захотели. Это миг их
счастья. Запретного, как читается под
ковром шёлка строки моего
повествования. Невинно
художественного, как усматривается в
прямом смысле слов. Они вечно остались
втроём на перелистанных вами
страницах. Они там, в моих и ваших
воспоминаниях. Глубоко благодарен вам,
что вы оживили их короткие,
стремительно растворившиеся в тумане
небытия книжные жизни. Лиза, Рита,
Паша, покойтесь с миром! Что же,
Марго, Лана и Андрей совершенно не
таковы, как они. И повторение истории –
лишь жалкая искра отгоревшего костра.
Прощаясь с вами навсегда, от лица всех
героев вам – низкий поклон и
аплодисменты. Вы были великолепны на
своей сцене впечатлений, демонстрируя

нам бурю чувств так, как никто кроме
вас это сделать не сможет. До встречи в
следующих книгах, дорогие мои
“Взыскательный Читатель”. Поклон.
Реверанс. Занавес.

Уф. Прости, солнце. Мы избавились от
“Взыскательного Читателя”. Нет, он –
хорош! Ну, насколько смог. Не будем
винить его? Не будем.
О, этот Взыскательный Читатель!
Поклонник Льва Толстого, словарей и
сайта грамота.ру. Сноб. С раздутыми
щеками он уверяет, будто у слова
“туфель” женский род и по-другому
нельзя, с пеной у рта доказывая и тряся
своей профессорской бородой. А если
бороды нет, так бородой самого Льва
Николаевича.
Но нам с тобой что до него? Пусть.
Какого рода туфель? У мужика –
мужского, у бабы – женского. Всё
понятно. Тем более синоним его,
башмак, мужского рода. А башмачок?
Тоже. А башмаченька? Женского.
Почему так? А кто его знает. История
тьмы веков.
Простим Взыскательному Читателю его
грешочек. Назовём его Взыска-с-пискомчитате́ль.
Итак, высокоморальных и
глубокочувствительных к слову текста
коллег мы с вами отправили к берегам
будущих книг, к полям страниц других

авторов, а ты, мой любимый читатель, не
читающий больше книги в год,
заслуживаешь награды. Да, ты – не
читающий книги читатель. Ты не
читаешь. Ты проживаешь каждую их
страницу, и достойных тебя и твоей
жизни книг – редкая птица долетит до
середины Днепра, не крякнув. Устало
крякнув, и перелётный гусь, бывает,
Ънется в пучину быстрых вод реки, и
воды эти глубоки, и вод поток – их
смертный вздох. Ох – ах и ох…
И-и-их! Поехали!
Да, да, да. Сейчас скажу.
Высокоморальных апостолов литературы
сильно заботят игры разума моего
повествования. Я, как поэт, и поэт
продвинутый, и один из немногих,
освоивший технику символицизма, и
единственный, давший этой технике своё
личное и собственное имя, научился…
Слава Господу!... одними словами
говорить о совершенно ином. Но это все
могут. И не нужны тридцать шесть лет
творческих экспериментов.
Знаете, сегодня в сети обсуждали суть
догмы и религии. Для меня это букет
фиалок на столе, собранных непутёвой
женой на клумбе у школы, где учится

дочь. Красиво, но запретно. Для других.
Завтра они завянут и там высадят другие.
Бюджет будет… должен быть освоен!
Семь тыщ каждый цветок. И паре
десятков человек хорошо настолько, что
их дети учатся в Лондоне, постигая суть
Шекспира и Достоевского. Я всё это
знаю, я же человек русский, и при этом –
поэт. Представляете, каково? Каково
видеть тайны каждого, и иногда чесать о
них свой несдержанный язык? Но не
будем о перипетиях дна жизни поэта.
Давайте о вас…
Безродный и две девочки. Они не
девочки? Ну, не знаю. Упаковочку с их
книжечек не снимал. Ах, Кеша! Да. Мэрр
врёт. Это сын её брата, погибшего в
автокатастрофе на трассе М4 перед
въездом в Новороссийск. Самосвал с
щебнем лег на бок на повороте на Хонду
Цивик. Выжил Иннокентий, погибли
трое, его мама, папа, и старший брат
Олег. Кешка был в кресле, в котором
ребёнок лежит. И с креслом его
выдавило из искорёженного кузова
ударной волной. Да, да, да. Кресло было
непристёгнутым. Я, кстати, на байк
садясь, бывает, хочу застегнуть ремень
безопасности. А его нет. Есть двадцать
килограмм мотозащиты. В любую
погоду. В поездках на любые расстояния.

Даже до парковки, где останавливается
Олег, забирающий на своём фургоне
байк на сезонное обслуживание.
Пятьдесят метров от ворот подземного
гаража. Вся защита. Включая: “Эй,
Братишка! Не нуди, отпусти!” И
крещусь. Отпусти – это про грехи. И,
знаете? Чаще успевает невидимый
Братишка грехи отпустить.
Да, возвращаясь к героям и их истории,
встаёт достаточно круглый вопрос:
Народ тут книжный, видно же, живёт
одним днём, а и? Что по итогу? Зачем
они это вот всё? Ну, как бы – в чём сольто? Жизнь – не сахар, а мы? У нас ваще
зэпэ до тридцатки не дотягивает… тыщи
в день нет… деться некуда от этой суки,
нищеты! И зачем женился? (Книги
читают семейные всякие. О бабах
молчок. Им брак не помеха… для чтения
книг… чужих…) Или, допустим: Родила
ему, а он, алкаш, вааще! (она права…
подколодная…)...
Ну, автор же мужик? Или кто? Перо в
пальто. Гусиное.
Лан. Будя. Песню хошь?
Из-за острова на стре….

Не?
Я кобыла хоть куда! Хоть туда, а хоть…
Ой…
Иди в баню, а! Я тут тебе разве вот это
вот всё? Ошибки исправь, абзацы
расставь, не ешь, не пей, а историю лей!
Достал. Всё. Закрывай книгу. Моя. Надо
тебе не так, сядь и напищи. Или напиши.
А я повеселюсь, почитав.
Не, не, не, этот ваш тот не дочитает
досюдова. Кишка тонка.
Двигай отсель! Наша малина!

Безродный кривляется. Наркоз, Склиф,
все дела.
Мне там ногу зашивал главный
травматолог страны. Говорит,
рассматривая:
– Давно на мотоцикле катаешься? Вижу,
первый раз у нас. Староват ты,
конечно…
– Доктор, не ждите. Если разобьюсь,
брать нечего. Я всегда с документами.
Он смотрит, улыбается:
– Не бзди, Павел Иванович, не тронем. Я
так, шутки ради. До тридцати вас берём
на органы. Привезут ещё раз, сошьём как
надо. В гробу как живой будешь.
– Спасибо, Вячеслав Алексеевич. Если
что, сразу говорю, печень точно не
подойдёт. Панкреатит…
– Знаю, знаю. Брата твоего уже четыре
раза оперировал. Рассказывал он про
ваше семейное. Всё, поправляйся. На
осмотр через неделю.
– Не, я в пятую инфекцию пойду. Кабели
там для видеосистемы кладём с
коллегами.
– Лилии Ивановне привет передавай. С
мамой моей училась…

Давно было. Если что, вру я по фактам.
Но люди в моей жизни – все молодцы.
Итак, мемуар – на полку! Быть
знаменитым некрасиво! Не это… э… Ну,
полетели…
Как отругать читателя?
Зачем и почему?
Он думает. Внимательный.
Сидит в своём дому.
Я не хочу такого вот,
ну, типа “Ты не прав!”
Хочу не прилагательных!
Хочу созвездий глав!
Хочу я ваши головы
собрать в один букет,
в свинец хочу я золото
переплавлять, и свет
во тьму до центра вашего
холодного мирка
свой лить строкой некрашеной
осинового зла.
Зачем мне это, спросите?
Спросите у других,
кто видел даму с косами,
кто видел смерти лик,
кто больше не напишет вам
ни строчки, ни листа…
Ответит вам холодная

прошедшего строка.
Я вам страницу чистую
для этого оставил.
Я знаю, знаю, искренний
читатель мой, ты правил
читания листов моих
дотошно соблюдал
поток, теперь ты в главы
сам вонзи строки кинжал.
Пиши. Чистый лист – для тебя. Пиши о
себе, свои впечатления на тему моего
повествования. Потом, когда-нибудь, ты
напишешь свою книгу. Для своих детей,
не для меня. Меня уже нет, а ты пока
есть, ты живой, существующий в мире
несправедливости, в мире, где плачут
взрослые и дети, в мире, где каждый
день забирает надежду в том, что завтра
будет лучше, чем вчера. В мире лжи и
обмана. В мире, где тебя предаёт самый
твой любимый человек. Я тебе помогаю
лишь складывать из наших общих слов
картинки из своей жизни и из жизни
своих героев. Тебе помогаю. Показываю
те инструменты формирования
письменной мысли, что нужны тебе.
Каждому.
Все мы в школе писали сочинения. Все
мы получали за них оценки. Но не все

мы в школе писали стихи. Не было таких
заданий на уроках литературы и русского
языка. А зря, очень зря. Создавать из
обычных слов красивое и звучное
высказывание, песню – ой, какой ценный
навык.
Стихи мои – для тебя. Читай их вслух и
пиши рядом свои. Две строчки. Одну.
Два слова. Три. Пять. Я тебе помогу.
Показывая и объясняя, что такое поэзия.
Листок зелёный…
Листок зелёный на сосне…
– Как! На сосне же иголки!
Листок зелёный, на сосне
Иголочки-иголки…
– О чём это ты?
– Не знаю. Само.
– А дальше?
Листок зелёный, на сосне
Иголочки-иголки…
Весна пришла…
– Ах, вот оно что! Весна! Она пришла!
Ура!

Листок зелёный, на сосне
Иголочки-иголки…
Весна пришла! Пришла ко мне!
– А ко мне?
Листок зелёный, на сосне
Иголочки-иголки…
Весна пришла! Пришла ко мне!
К тебе, ко всем…
– И к ним? И что?
Листок зелёный, на сосне
Иголочки-иголки…
Весна пришла! Пришла ко мне!
К тебе, ко всем, ко всем в стране,
в зелёном платье тонком.
– Да, листики ещё маленькие. Тонкое
платье, да. А оно коротенькое? Ножки
видно?
Листок зелёный, на сосне
Иголочки-иголки…
Весна пришла! Пришла ко мне!
К тебе, ко всем, ко всем в стране,
в зелёном платье тонком.
Наряды скинули зимы
девчонки и мальчишки,
под юбкой тонкой озорных

коленок видно шишки!
– Ой, шишки? Они упали? Больно,
наверное.
Бежать, играть, с мячом и без,
в ворота бить мячами,
ходить вдвоём, вечерний лес
смотреть, где белка – с нами
играет, прыгает, коза,
орешки просит: Дай мне!
И мы даём. И голоса
мы слышим вёсен рая.
– А шишки? На коленях?
– Убрать, что ли? Пожалуйста. Вот:
Листок зелёный,
на сосне
Иголочки-иголки…
Весна пришла!
Пришла ко мне!
К тебе, ко всем,
ко всем в стране,
в зелёном платье тонком.
Наряды скинули зимы
девчонки и мальчишки,
под юбками коленки мы
рассматриваем: Слишком!
Но кто нас слушает? Весна!
Весна – причал любви.

Раскрасит щёки докрасна
Весны игривый лик.
Бежать, играть, с мячом и без,
в ворота бить мячами,
ходить вдвоём, вечерний лес
смотреть, где белка – с нами
играет, прыгает, коза,
орешки просит: Дай мне!
И мы даём. И голоса
мы слышим вёсен рая.
Весенняя.

…

– Автор. Эй. А мы?
– Что “вы”?
– Верни нас.
– Паш, как там девчонки?
– Какие они девчонки? Бестии! Весь тэцэ
скупили.
– А взрыв?
– Это не взрыв. Мужик один тиснул с
прилавка айфон, побежал и в меня
врезался.
– А наговорил тут нам… с три короба.
– Ты устал просто. Надо было отдохнуть.
Ну и, да, этих, не тех, которые, удалил с
поля.
– Кого?
– Взыска… чита… Снобов, короче.
– А, ну да. А то будут говорить нам, как
надо книгу писать. Пусть свою пишут
идут.
– Про меня? Про нас?
– Про кого угодно и про что угодно.
Рассказывай, что там?
– Нет, мы сейчас тоже отдохнём, в
кроватке поваляемся, обсудим планы.
Потом.
– Хорошо, я пока с другими героями
потолкую. Что-то там уже очередь из
них.
– Всё, покеда!
– Ауфидерзейн, майн ливер.

Итак, если вы думаете, что у меня был
план книги с самого начала, то – нет. Не
было его. Был создан контекст, затем
сформированы герои и их миры. Он – не
один, их мир. Помните? Ишо вишма
лышпло хишто? Маа там, Яйия, Ияйия,
Вотчей, Пашка, да, Безродный. Это
начало начал, так как хронологически
раньше всех других сцен это происходит
в книге. Ну, открою секрет, на самом
деле так оно и было. Не по-русски,
конечно, они там говорили, разговорный
санскрит, но примерно так, не дословно,
но было. В сценах первой главы
разворачивается мир, в котором герой
путешествует в прошлое и становится
теми людьми, кто жил раньше.
Разговаривает с котом. Называет
известные всем имена. Потом герои этой
сцены уходят на второй план, они
формируют контекстный мир
произведения, в рамках которого уже
начнётся повествование о какой-либо
интересной читателю истории. Таких
вводных сцен достаточно много, думаю,
около двадцати. Но сейчас, пока Павел с
Лизой и Ритой Второй обсуждают своё
будущее, нам с вами стоит пересмотреть
прошлое. Для чего? Чтобы составить
план развития повествования. Нет, линия
нашей троицы будет развиваться
усилиями героев, там их не три, гораздо

больше. Марго Первая, Лана, Андрей,
Гена, и множество не называемых
действующих лиц. Это герои второго
плана сюжетной линии. Главных три, да.
Но им нужны и три оппонента. Моя
модель отношений героев в этой книге –
противостояние. Эта линия, главная на
текущий момент сюжетная линия, она
такой и останется до конца, до развязки.
Надо сказать о художественных моделях.
Некоторые книги читаются легко,
некоторые – невозможно произнести
вслух текст повествования. Мне нравится
подход Александра Дюма,
использованный в серии книг о
похождениях Д’Артаньяна. Там четыре
героя, четыре друга, и четыре сюжетных
линии. Если вы посмотрите назад, в наш
рассказ, то тут появился Генгена.
Общение Паши и Гены – скорее
дружеское, чем общение начальника и
подчинённого. Эта линия отношений –
линия дружбы. Дима там был, Никита,
отношения дружбы показаны. Но это
дружба мужчин. Но что есть дружба
женщин? Пожалуйста – две Риты.
Другие. Две Рыжих Бестии. Это женская
дружба. Отношения взрослый – ребёнок
тоже есть. Паша – дети, Маргарита
первая – дети, Маргарита вторая –
Кешка, малыш. Анна Николаевна есть,

няня. Сюжетная сеть строится на сети
отношений всегда. Нам, людям,
живущим в обществе, в книге “Старик и
море” интересны не сила духа человека в
борьбе с рыбой, а его черты характера,
как человека общества. Автор нам
показал, какими бывают люди внутри.
Самые простые. Сеть отношений в этой
моей книге дополнена отношениями
людей с героями книг, отношениями
человека с Богом и историей,
отношениями человека и языка,
письменного, устного, литературного,
нелитературного, поэтического. Есть и
философия, показанная на достаточно
простых примерах. Всё это есть и в
других книгах. Согласитесь, мир сложен,
и мир книги интереснее, когда он похож
на сложный мир каждого отдельного
человека и на мир общества людей. Но
можете не соглашаться, на самом деле,
показав на этапе развития сюжета
сложность мира этой книги, я показываю
его простым и понятным разговорным
языком – и это моя цель. Сложное в
простом. Простое в сложном. Понятно?
Нет? Объясняю.
У меня есть и жаргончики, птичий язык,
где слова понятны, а о чём речь – ни
шиша. Это тоже художественный приём.
Он нужен, чтобы показать

ограниченность вашего мира. Да, он
ограничен, но за его границами есть и
другие миры, смотрите на них, как на
свой, не всегда понятный другим. Нет,
вам не надо изучать историю,
философию, маркетинг, бизнеспланирование, программирование,
системы искусственного интеллекта, вам
просто достаточно быть самим собой и
принимать других людей со всеми их
загадками и тайнами, получая
впечатления от своих воспоминаний, и
играть в свою игру фантазии со своими
воспоминаниями и мечтами. Мы с
героями книги просто приоткрываем вам
ваш собственный мир, показывая
словами книги то, что вы никогда не
видели и не слышали.
А сейчас я поработаю для себя и для
сюжета книги. Итак, герои, их
отношения, сцены, их взаимосвязь.
Герои.
Женщине достался приз в онлайнвикторине – поездка ни курорт. А мне…
Мне приходится её встречать в
аэропорту. Я сижу в лесу у края взлётнопосадочной полосы за оградой аэропорта
почти целый день, рейс перенесли на
вечер. Чартер, у него нет расписания.

Кого-то ждали. Следующую партию
счастливчиков, чей отпуск закончился.
Я вижу, как надо мной пролетает, пока
высоко, самолёт, и понимаю, она – там.
Это – он. И иду в здание аэропорта. По
дороге вижу, как люди выходят из
машин, садятся в машины, на стоянке
перед входом в терминал. Счастливые,
кто с цветами, кто нет, кто с вещами, кто
нет. Они встретились или расстаются. И
я хочу встретить, наконец, свою
любимую.
Какое счастье, когда она выходит,
весёлая и лёгкая, ко мне навстречу из
стеклянных дверей в зону встречи
прилетающих пассажиров! Она
великолепна, стройна и счастлива.
– Здравствуй, моя любимая доченька!
– Папа, привет, я тебя люблю!
– И я тебя тоже.
Не у каждого есть дочь. Не у каждой
дочери жив папа. Но у каждой женщины
есть обязательно отец. Иногда –
незнакомый ей человек, да, но есть. У
каждого мужчины есть мама и папа. У
взрослых людей, у большинства, есть
дети. Их собственные, дети других
людей, которых они встречали в своей

жизни. И встреча двух дорогих друг
другу человек – символическая ситуация.
Она здесь описана конкретными словами
не применительно к именам. Кто-то
узнает себя, кто-то других. Но за словами
возникает расплывчатый образ человека
без имени, без одежды, но в каком-то
абстрактном саду.
…
В Шереметьево дорога от терминала к
терминалу идёт мимо забора. Автобус
851 делает недалеко остановку
“Университет гражданской авиации”, где
стоят вдалеке великолепные
пассажирские лайнеры прошлого, и, если
от остановки пройти в сторону леса, вы
окажетесь как раз там, где… где раньше
был лес. Может, он там и сейчас есть,
может, от него остались редкие кусты, но
здесь можно увидеть заходящие на
посадку и взлетающие самолёты. В
других городах тоже есть такие места.
Теперь точка пространства, описанная
расплывчато и не до конца ясно,
превратилась в конкретное место. Место
моих воспоминаний. У вас же, у всех,
есть свои. Свой аэропорт, свой лес, своя
история дочери и отца, своя история
встречи и расставаний, и необязательно

это всё было в одном месте. Я собираю
эти позиции ваших воспоминаний и
ассоциаций для вас в единое целое, в
котором важны только вы сами и вами
наблюдаемое действо, действо, в
котором вы проживаете свою жизнь. Это
характерная особенность литературной
пьесы. Очень мало конкретики вне слов
рассказчика, вне его реплик и реплик
героя. Понравится книга – какой-нибудь
неизвестный никому режиссёр снимет
один, второй, третий, пятый,
семнадцатый ролик по мотивам вводной
части романа, короткометражку,
например. Если и она понравится комунибудь в ютубе или в вэкавидео, он
снимет для вас и полнометражный
художественный фильм, в котором вы
увидите уже его взгляд на ту историю,
которую, читая книгу, вы переживаете
лично. Это будет взгляд со стороны. В
сценарии требуются некоторые
отсутствующие в литературном формате
повествования вещи. Конечно, я знаю,
какие. Они здесь есть. Переключение
сцен, многоголосье, фоновые картинки и
звуки, эмоциональная окраска лиц
героев, провокационность и подтекст
отношений. Но в кино, например – не
будет поэзии как самостоятельной
деятельной сущности. Будет ученик и
учитель. Вотчей и пара мальчишек, Яйия

и Ияйия, скачущих по эпохам. И
воплощающихся в итоге в… Но это уже
секретик! Тайнушка, загадочка,
небольшой призик страждущим знать
неизведанное и тайное для всех,
известное только избранным.
Естественно, среди вас нет таких, кто не
догадался, и вы правы. Назвал ли я, в ком
воплотятся эти двое? Даже трое? Нет. Но
вам это известно уже на все сто
процентов. И в ком, и кто он, третий. Это
– откровение книги. Этой книги. Знаете,
когда читая раз, наверное, в
пятидесятый, Библию, я поймал себя на
мысли, что герои этой Книги хотят мне
сами сказать больше, чем в ней
написано. Это – Книга, и эта – книга.
Две. Но таких – тысячи и миллионы. В
каждой – откровение и Откровение.
Незначимое и Значимое. Так я
изображаю значимость. Имена –
значимы. Слова все – когда-то были
просто именами людей, представляете?
Ну, не все наши, а самые древние. Дом,
лес, час, бой, вой, свет, лёд, вода.
Короткие слова – наша связь с прошлым.
Что же невозможно изобразить в
фильме?
Искажено лицо, страдает
от ограниченности тела,

она со мной, я с ней одной,
она упала и взлетела!
Вином любви я упоён,
она пьяна вином страданий!
Ещё, ещё, ну где же сон?
Сон наслаждения печали!
Не он, не он, не он, не он!
Но пусть хотя бы так я буду
в руках у сна, я не одна,
разбей моих страданий путы!
Ещё!... ну хватит, хватит мучать…
Замри, мгновение, на долю
секунды, да… теперь мне лучше.
И отпусти меня на волю.
Она красива. Слов нет больше.
Она в руках моих – перо
Жар-птицы, феникс пред пожаром,
и вот – её огнём смело…
Она воскреснет, воскресает,
глаза открыты, губы – боль!
Меня укусом поражает
её коварства страсти роль.
“Благодарю тебя, ты – лучший.”
В словах и в голосе – покой.
Усталость проникает в души,
измучен я её игрой.
И миллиарды звёзд струятся
в глазах, теряясь в глубине
моей мечты, мечты паяца,

тебя создавшего во сне.
Что это за образ и ситуация? Да, да, да.
Если ты – взрослый, умудрённый опытом
отношений любви человек, ты точно
знаешь, кто здесь и что происходит. Ты
прав. Тот, кто не имеет этого опыта,
ничего не поймёт. Это жаргон познавших
страсть двоих. Прочитай это ребёнок – и
он спросит: Мама, это о чём? Сказка.
Про великолепную жар-птицу и дебила
Ваньку, который думает, что она, жарптичка, – просто серая мышь. Экий же он
дурачок! Мама, мама, ты про кого? Про
этого несносного поэта. Делай уроки, а
мне надо сходить к тёте Марине, соседке,
узнать рецепт цыплёнка табака. Сделаем
папе курочку красиво. На сковородке
пожарим с раздвинутыми ножками. А
мне тоже! Иди, иди. Тебе тоже ножку
дадим. Твою любимую.
– Маринка, как думаешь, о чем
стихотворение?
– Какое?
– Вот, почитай…
– …Идиоты они все, Галь. Все
одинаковые.
– Кофе есть? Налей бокальчик… полный
давай, что ты? Сейчас та-а-акое
расскажу, упадёшь…

И в ситуации вокруг стихотворения
появилась жизнь строки. Каждое, каждое
стихотворение – образ, дающий толчок
вашей жизни. Если вы не проходите
мимо, посмотрев на строчки, а читаете
вслух, с интонацией тех героев, которые
в стихотворении скрыты. Это – поэзия и
её роль в жизни читателя. Здесь она –
проста и понятна, не для всех
естественно. Тут и тайна, и откровение, и
впечатление, и наслаждение, и горечь
утрат прошлого, и надежда на будущее.
– Галя… Какая ты счастливая! А Ванька
не узнает? В морду же даст, я его знаю,
он такой страстный!… ой…
– Марин, что-о-о?
О..о о-О
О=О О_о.
– Что ты на меня смотришь?
– Заешь, что, подруга… Если мой узнает,
я тебе глаз вырву один, а другой знаешь
куда засуну? Вместе с языком. Ну-ка,
колись давай!
– Галь, да ничего не было! Ну, кофе в
субботу попили у меня.
– Значит та-а-ак? Пока я дежурю в
больнице, вы тут… вы тут? Тут? Ну, ты и
змея. Подруга называется. Рассказывай,
сучка!
– Галь, ты и сама-то не ангел.

– Рассказывай! Не то все узнают, что у
твоего пистолет без патронов, даже без
холостых!
– Как? Вот ты…
– Налей ещё кофе. Сначала ты про моего,
потом я тебе про твоего. Мне Валька с
третьего всё рассказала.
– О_о. Галь… В лифте он меня прижал.
И говорит…
Да, да, да… Читатель!… Мы с тобой на
кухне пьём кофе с двумя жёнушками
непутёвых муженьков, и, развесив ушки,
слушаем наши любимые сплетенки. С таа-акенными подробностями, что Госпожа
Весна покрывается красными пятнами на
миленьких щёчках с ямочками. Но я же
ничего предосудительного не говорю,
правда? Это – они! И вы... вы
доделываете дело чтения подтекста и
скрытого смысла. Нравится? Знаю, знаю,
нравится. Две трети книг такие, что вы
пишите или читаете. Но я, конечно же,
пишу лучше. Так как поэт. Научился.
Ладно, ладно, вскроем секрет
полишинеля. Чтобы вы не мучались
дальше.
– Налила я ему кофе стопочку, он
говорит: И себе! Что ты как не родная! Я
ему: Какая я тебе родная, у тебя вон,
Галя, красотка из красоток! Сиськи-

попка, формы, двадцатилетняя
позавидует. Он мне: Ну, ты-то сама
смотри – дюймовочка, мечта любого,
давай, на брудершафт, за близкое
знакомство…
– И что?
– Ну, значит, кофе отхлебнули, он и
целоваться… сильный же, никак не
отвертеться…
– Да, Ванька силён.. Что дальше?
– Ну, туда-сюда, я ж в халате…
– Вот кобель? Залез?
– Ну, Галь, знаешь, же, мой то
холостыми даже не стреляет… хочется…
– Ладно, Марин. И что, понравилось?
Дома-то он, раз-два, чих-пых, и готово.
– Ой, нет, и так, и этак, я уж без сил, а он
туда, сюда…
– Ну, я ему дома устрою!
– У тебя же этот теперь! Тот, в
больнице…
– Нахер мне надо! Лысый болтун. Зубы
заговорил. Мой раньше ого-го, бывало!
– А я?
– У тебя… а, ну да. Не знаю. Хочешь, он
к андрологу нашему сходит? Таблеточки
там, укольчики…
– Он так стесняется! Не идёт в
поликлинику.
– Дура, у нас в поликлинике андролог –
мужик. А у нас в больнице – Светлана
Евгеньевна, там самая дохлая муха

жужжать будет, как шмель. Девки
поговаривают, что она…
– Правда? Как ему сказать-то?
– Дура, наори, скажи – надо тебе и всё.
Или любовника найдёшь.
– Скажу, с работы придёт, скажу.
Готовить не буду ничего, пусть хлеб
жрёт. Ну-ка, забери домой жратву. Вот…
– Марин, ну ты и…! Это ты ему
наготовила?
– Ну а кому же?
– Оставь. Пусть хоть поужинает, бедный,
как царь-принц-король.
– Да? А меня кто пожалеет?
– А ты на работу устройся. Пойдёшь
санитаркой в больницу? У меня в
отделении вечно не дождёшься этих
сонных мух. Обеды на полчаса вечно
позже приносят, когда уже и процедуры,
и выписка. Хочешь? Ты вон какая, пусть
тебя этот лысый обхаживает.
– А он кто, кстати?
– Завхоз наш.
– Познакомишь?
– Он же тебя на работу принимать будет.
Краски на морду побольше, юбку –
покороче, и декольте чтобы. И всё. Я же
знаю, как он на девок смотрит, чёрт
старый.
– Сколько ему?
– Сорок пять.

– А ничего, что он на семь лет нас
старше?
– Так, ты ещё кочевряжиться будешь,
мать?
– Ну, не знаю. Мой не разрешает
работать. Зарплата-то у него ого-го.
Хватает нам.
– Ну и дура. Ты за зарплатой что ли
идёшь? У бабы должен быть “изюминка
в сухаре”.
– Изюминка – она…
– Ну и дура. Тебе она или он нужен?
– Он, конечно, я с оной – нет, не надо
мне…
– Вот именно!
– Документы какие брать?
– Паспорт.
– И всё?
– Да. Ещё кофе налей, последнюю. К
моему больше ни-ни. Поняла?
– Да, Галь, само собой. А что Валька-то?
Расскажешь?
– Приврала я. Не, Валька ничего. Сам
твой как-то насчёт андролога
интересовался. Я же врач, мать его ети.
Весь подъезд уже достал. Твой говорит, в
магазине когда встретились, типа, Галь, а
у нас в поликлинике андролог кто,
мужчина или женщина? Ну, понятно, что
не всё гладко.
– А-а-а…

Ну да, ну да. Знаю я, что и почему. Хрен
ей скажу. У них на службе та-а-акой
стресс каждый день. Бедный Андрей.
Приходится рецептик выписывать.
Прямо в ординаторской. На дежурстве.
…
И линия посторонней истории сливается
с линией повествования нашей с вами
книги, создав детализацию истории
одного из второстепенных героев в
достаточно красочной сценке общения
его супруги с соседкой. Где-то в ЮжноСахалинске. В одном из жилых
комплексов, оснащённом лифтами. Где
происходит недоступное взгляду и уху
посторонних. Помните пистолет в кобуре
скрытого ношения? Вот он и
“выстрелил” первый раз. Холостыми,
естественно. А всё началось с
“невинного” стихотворения, на которое,
как мухи на мёд, слетелись две болтушки
Галя и Марина. Очень, кстати, красивые
дамочки! Рекомендую таких к
прочтению от корки до корки. Много
чего имеют сказать в интимной
обстановке уютной квартиры друг другу
за бокальчиком ароматного сухого
красного кофе. А мне пора бы и
вернуться к…

– Дорогие мои, любимые, действующие
лица! Ау! Кто следующий?
Тишина.
Тишина, тишина, тишина
на полях белолистья историй.
Голос слышен лишь мой, я вина
разливаю в бокалы предгорий
горький мёд и печальную негу,
и бушующий вихрь страстей,
оставляя его человеку,
оставляя его для людей…
Достаточно. Куплет великолепной песни,
да. Это тематический артефакт, не
имеющий значимости вне контекста
повествования. Поэтому – один сейчас. Я
уже слышу шум прений действующих
лиц, они решают, кто лучше всего
сейчас, в начале шестнадцатой главы,
будет красоваться перед вами почти
голеньким. В тонком кружеве тумана, в
тонком кружеве фантазий на страницах у
романа, на листе рассказа с драмой…
Смотрим объём… 34948 знаков. Книгу
разделяю на фрагменты по 50 тысяч
знаков, чтобы блокнот Гугл.Документов
в телефоне не тормозил. У меня S21
Samsung и Samsung A30s, они
справляются с таким объёмом. Но когда

в тексте под 70 тысяч знаков –
происходят постоянные сбои, зависания,
отключения приложения. Чем хорош
онлайн-блокнот – текст доступен и в
обоих телефонах, и в ноутбуке, и на
рабочем компьютере. После работы я
позволяю себе полчаса-час тратить на
книгу и стихи, так как приходится
ожидать окончания рабочего дня
супруги, чтобы вместе добираться с жэдэ
станции до нашего загородного имения.
Триста метров от границы Троицка. Но
это совершенно неважно. Итак…

16. Выходной.
–…
– Абонент в сети не зарегистрирован.
В метро, значит, она. Наберу позже.
– Дамы, домой – без меня.
– Как это?
– А почему?
– Рядом с вами гормон весны бъёт в
висок. Поеду по девочкам…
– А я?
– А мы?
– А мы – деловые коллеги очень
интересного и качественного проекта.
– Да? А зачем тогда…
– Что?
– Вообще ничего не понятно. Мы любовь
будем делать? Нарассказывал нам, напел
до истерики, и в кусты?
– Сами. Не маленькие. Ночью я не
приеду. Рекомендую в клуб сходить,
оторваться. Завтра днём обсудим планы.
– Какие?
– Ты – ЧОП откроешь, отучившись, ты –
с офисами всё организуешь, как она
скажет. Ясно? Потом, когда папу
выпишут.
– Скука…
– Жратвы купите, наготовьте чегонибудь, чтобы ночью мужиков
накормить.

– Я не хочу клубных мачо. Были такие.
Чмо все.
– В ВэКа знакомствах выбери, и
пригласи. Ты тоже.
– А я там уже всех посмотрела… Не
нравятся.
– Тебе бывшие не нравятся. Не
экстраполируй. Забудь, на время хотя бы.
– Ты психолог что ли?
– Нет, но диплом писал для дочери
друга. Стихами. Поэма – закачаешься.
– Как это? И она сдала?
– Фурор был. Естественно, дубликат
прозой написал, научнопублицистической.
– А что за тема?
– Развитие отношений студента и
преподавателя классического
современного бакалавриата. Там Настя
такие сцены разыгрывала, мы с ней
заранее подготовились. Пятьдесят
сюжетов в течении четырёх лет.
Комиссия была в шоке. На пересдачу
отправили с незачотом, про них всё,
включая психологинь и психолобогов.
Но через министерство жалобу
протолкнул, в МГУ защитилась
комиссионно с красным дипломом и
приглашением на кафедру.
– Ого. И где она сейчас?

– В воронежском меде преподаёт
психологию. Стихи теперь пишет,
книжку издала.
– Круто. Трахал её?
– Только по главным темам. Ещё по
философии религии постправославного
общества. И она дочь друга, Анастасия
Геннадиевна. А шишку погреть есть где.
Я же женат. Почти.
– Как это “почти”?
– Такого не бывает.
– У меня и у неё – решение суда о
разводе и разделе имущества. Любой из
нас с ним идёт в загс и получает штамп и
свидетельство о расторжении брака. Нет,
сейчас уже – не в загс, сейчас – только
через МФЦ такие дела делаются.
– Ну, ты и кадр.
– Из детективной мылодрамы.
– Ага. Всё, садитесь в такси, и вперёд.
– А поцеловать?
– И меня!
– Давайте щёчки.
Но они, стервы, подставляют…
– Да отцепитесь уже! Всё, езжайте!
Люблю вас, люблю.
…
– Ты не любишь меня.
– Заткнись… лежи…

– Останешься?
– Да, до завтра.
– Машину надо поменять. Дымит.
– Меняй.
– Дай денег тогда.
– Выбирай, оплачу.
– А эту починишь? Хочу оставить её.
…
Женщин и детей можно любить, нужно
любить и любят бескорыстно. Мужчин
любят с условием, что они что-то могут
дать, или дают, или дадут. Дают уже или
нет, другой вопрос. Вопрос надежды и
веры. Но они должны, должны, должны
давать. Это истина, и это справедливо в
полной мере. Иногда – должны заменить
бросившего в детстве отца. Иногда –
обеспечить жизнь её и детей, и даже
детей того, кто оказался на это
неспособен. Иногда – дать чувство
собственной значимости. Вы скажете – я
люблю просто так! Знаю, знаю, знаю.
Знаю всех, кто любит “просто так”. Я
понял это давно, лет четырнадцать назад,
бросив жену с ребёнком, и уйдя в храм.
Послушником в монастырь. Заплатив за
это всем, что у меня осталось. Днями,
неделями, месяцами, годом своей жизни.

Но я отказался принимать земные
правила общежития и земной любви.
Я же ведь, недостойный раб Церкви,
будучи равным всем присутствующим,
на хиротонии нового епископа,
поставленного патриархом, держа
подсвечник с венчальной свечой, трижды
проорал: “Анаксиос! Анаксиос!
Анаксиос!”. За что и был извергнут из
сана и выгнан поганой метлой из
присутственного собрания “верных”.
Народу службу переслуживать
пришлось, а чтобы всех не попёрли с
анафемой, Патриарху и докладывать не
стали. А там человек тридцать было.
Настоятель потом пояснял за веру
сугубо-сугубо. Два зуба пришлось потом
вставлять керамических.
Отец Афанасий, конечно, прав:
– Ты раньше не мог сказать?
– Зачем, Вотчей? Ты б заткнул меня,
Елисея включив.
– Ну, Павло, ну – зачем?
– Вотчей, не надо мне тут. Да, прав ты.
Но и мне, понимаешь теперь, каково?
– Тебя разжалуют с анафемой.
– Кто? Иисус? Бать, разжалуешь?
– Опять ты начинаешь…

– Да стремится к познанию ум, да душа
ниспадёт, обнажив кость над плотью…
–…
– Да не будешь любовь предавая, круша,
у людей в горле каменной костью…
– Всё?
– Всё. Отпусти. Пусть, не переживай
только, пора мне в мир, хватит воду с
вином в ступе толочь.
– Иди. С миром. Церковь – прощает. Я –
прощаю. Бог, Господь наш – прощает.
Тебя, брат Павел. Но уж отцом, будь
добр, не называй себя никогда. Возврата
нет.
– Аминь!
И я получил по лбу ладонью. А рука у
отца Афанасия тяжела. До сих пор
помню. А владыка Александр так и
служит в своей… в моей епархии. Пусть.
Пусть помнит, дружище, каково друзей
сдавать настоятелю семинарии.
Пришлось на Машке той жениться.
Беременная же была. От кого? Ой, чужих
детей не бывает. Вот и всё. Закрылась
тропка к небесному счастью. Хорошо, я
его не сдал. Епископ теперь. Тридцать
пять лет прошло, а всё, как сейчас. И
рассказать-то никому нельзя. Даже на
исповеди. Не искушай, да не искушаем
будешь! Ну-ну.

…
– Эй, герой моего романа, это что сейчас
было?
– Не лезь, браа, в мою жизнь.
Начитаются дерьма, потом расхлёбывай
за них.
– Поясни.
– В момент становления личности, с
семи до четырнадцати лет, мир
воспринимается как есть. Внешний и
внутренний. Ты формируешь отношения
с героями книг и людьми параллельно.
Как можешь. Как видишь те отношения,
что существуют уже как данность в
семье и среди героев книг. Из этого
формируется личность. Личность.
Формируется Личность. Образ Божий.
Формируется Образ Божий. Даже если не
читаешь и не знаешь Библии. Даже если
родители не читали и не знают. Твой
отец Библию только слышал на
иностранном языке,
церковнославянском. И полюбил Матерь
Божию. Отца? Он не знал своего и так и
не узнал, каково это – быть любимым
сыном для отца и Отца. Но каждый день,
проснувшись, повторял молча, про себя:
Богородице, Дево, радуйся… А перед
сном: В руце твои, Господи, предаю дух
свой…

…
– Паш, что ты с тему на тему скачешь?
Что там с Ланой?
– Она спит. Ничего не хочет.
Разговаривать не хочет.
…
Философия книги.
Книга забытого – произведение. Но
сейчас это, когда написана половина
материала, это вселенная тех героев,
которые в ней изображают людей. Они
подчиняются законам. Это неписаные
законы. Не писанные. Высказанные.
К.З. Чтение. Стихи.

К.З. Чтение. Проза.

1. 51417.
2. 50228.
3. 49849.
4. 52350.
5. 40867.
= 244,5 тысячи знаков. 50%. 11-ый день.

17. Неожиданность.
–…
…
Не молчи! Не молчи!
Говори! Говори!
…
На авто.ру ищу машину поблизости.
Мазда CX-7. Не на ходу. Дымила.
Забирать на эвакуаторе. В Троицке.
Знакомая машина. Была такая. Двигатель
тоже под издыхание был. Жор масла.
Турбина. Знакомое дело.
– Здравствуйте. Слушаю вас.
Приятный баритон.
– Привет, по машине…
– А, да, да, да, да. Маздочка, в
прекрасном состоянии, три года стояла,
не завелась после зимы, новую купил
жене, мастер сказал – двигатель под
замену, четыреста тысяч работа,
координаты дам, в гаражах на заводе в
Наро-Фоминске, хорошо делают, мы
просто кредит…
– Дружище, дружище, погоди.
– Да, да?

– Как звать вас, молодой человек?
– Спасибо, приятно, конечно, но мне
пятьдесят два… – игривый тон не
оставляет сомнений, человек любит
поговорить…
– Представлюсь, Павел Иванович. Вы
как предпочитаете именоваться?
– Ох, извините, ради Бога, Андрей
Семёнович Васюков, о…
– Андрей Семёнович, уж не адвокат ли
вы?
– Ой, Павел Иванович, как? Мы
знакомы? Вы сказали “по машине”...
– Знакомый стиль речи. Вас не
остановишь…
– Да, да, да! Вы правы, извините,
профессиональное, так что насчёт
машины? Мы не встречались?
– Не знаю, вряд ли, я бы запомнил, хотя
рядом живу. Итак…
– Да, да, да?
– Пробег и состояние кузова у авто?
– Сто сорок, кузов – конфетка, без
аварий, задний бампер только, но –
меняли! На новый! Супруга – педант, как
и я, впрочем. Знаете, решили…
– Стоп. Давно продаёте?
– Год, голубчик… Извините, вам
сколько? А то я, так как-то,
запанибратски, наверное – не стоит?...

Пауза. Секунд двадцать. Молодец,
адвокат! Ценю таких.
– Пятьдесят два. Ровесники мы с вами,
Андрей Семёнович…
Выдерживаю паузу. Такую же. Он не
выдержал.
– Павел Иванович? Не могу припомнить.
А кто у вас в адвокатах в знакомцах?
– В школьных друзьях. Алексей
Тараторкин, из…
– Как же! Знаю! Мы же в областной
коллегии посидели в президиуме! И дела
были, по храму, помните?
– Конечно. Не посторонний в церкви.
– Вот-вот… Как? Не посторонний? А вы,
стало быть, из наших? Ох, что я
говорю…
– Из наших, их наших. По маме.
Владимирский Семён Симеонович –
дедушка. Из Белорусии.
– Ох, достойный человек… Был?
– К сожалению, таки да. Был.
– Уверен, уверен! Что мы по телефону?
Приезжайте! Далеко вы от Троицка?
– Триста метров.
– Бог мой! Да вы здесь! Немедленно
приезжайте, и берите такси! Никаких
авто! Срочно! Супруга у детей, в

Лондоне, приезжайте! Жду, и не
возражайте…
– С нескрываемым удовольствием,
Андрей Семёнович. Куда?
– Ох, как же… Жена говорит, надо уж
пора бы и научится, как координаты
отправлять, я знаете, порой из суда
выйду, а из какого, где, забываю. Она
меня забирает, душечка моя Сара, с
детства мы, и родители наши… Речной
проезд, семь, коттедж. И заходите,
заходите, я сейчас калиточку с цепочки
сниму, голубчик…
– Андрей Семёнович, с голубчиком уж
вы как-то… Будьте добры, дорогой…
– Ох, да, извините, я уж стопочку
кофейку хватил…
– Выезжаю. Рядом бывал по делу.
Полчаса и я у вас. Даже быстрее.
Через двадцать минут я перед солидным
кирпичным забором. Калитка не заперта.
Вхожу. Подтянутый, вполне в расцвете
сил немолодой человек, в спортивном
костюме ринулся навстречу. Две ладони
вперёд. Жму руку. Рядом, в беседке,
молодой человек лет двадцати пяти.
– Здравствуйте. Сын? – киваю в сторону
беседки.
– Что? Нет-нет. Коллеги. Наставничаю,
знаете ли. Проходите. К беседочке.

Гоша, организуй поколению два-икс-эль
по высшему. По высшему!
Рассказывайте, рассказывайте, Павел
Иванович.
– Можно проще, Павел, Паша, Паш. Без
церемоний.
– Андрей, да вот так вот. Рад, рад. Как
вам Гоша?
– Лишь бы вам был по нраву. Ваш же
“коллега”.
– Не осуждайте, вижу, вижу, что вы
проницательны.
– Ну что вы, Андрей…
– Можно и на ты. Без брудершафту, да?
– Андрей, всё в порядке. Не суетись,
дружище.
– Адвокатские дела как, не беспокоят?
Уж, не знаю, чем вам и угодить?
– Подожди, Андрей, подожди. Давай на
ты? А?
– Ох, сложно. Я и с детьми на вы.
– Как знаешь. – Гоша уже молча,
поглядывая на меня искоса, разлил в два
коньячных стакана Баррель без звёзд.
– Оригинал?
– Да, да. Гоша, присядь рядом.
– За ваше здоровье.
– Взаимно, взаимно. – и мы, чокнувшись,
не сговариваясь, уполовинили дозы.
– Гоша, а вы что же?
– Извините, Павел Иванович, я не пью
совсем. Диабет.

– Поправляйтесь.
– Я на инсулине.
– Тем более. Дай Бог, лекарство будет
скоро.
– Дай Бог. – и это были последние слова
молодого человека приятной
наружности.
– Да, так вот, Андрей…
– Да, благодарю вас, Павел Иванович, уж
извините, предпочитаю всегда лично…
– Понятно. Похвально. Давайте о деле,
Андрей?
– Да, да…
– Я инженер по искусственному
интеллекту в сфере видеонаблюдения.
Распознавание образов, сервис
мониторинга угроз, на обслуживание
четыре сотни объектов по Москве и
области, немного и в других регионах.
Больницы, торговые центры, бизнеспарки. ЧОП вот организую сейчас. Вот
визитка. Всё для вас.
– Браво! Я уж подумал, грешным делом,
вы, как обычно все, о своём будете,
машина, машина, подешевле, за так…
– Нет, нет, зачем же? Жизнь коротка,
зачем тратить время на поиски жар-птиц,
если они – в записной книжке? Так?
– Абсолютно верно. Идеально. Я вот
думаю, здесь в коттедже установить.
Знаете, видеодомофон есть, и только.

– Сделаю. Архитектурный свет,
встроенные камеры со звуком,
круглосуточный мониторинг и доступ из
приложений в смартфоне, уведомление
только по важным ситуациям. Сделаю.
Пара недель.
– Да, да, но дело, знаете ли,
щепетильное.
– Рассказывайте.
– Знаете, я работаю много, супруга дома,
дети разъехались, в Лондон, в ЛосАнжелес, а супруга как-то резко
охладела…
Я посмотрел на Гошу. Тот – на Андрея
Семёновича. Схватив того за локоть.
– Гоша, успокойся. Тут семейное.
– Слушаю.
– Охладела. Но – подтяжечки,
процедурки, фитнес, бассейн. Уж
наводит, наводит на размышления. Как
бы и до имущества не дошло. Деткам
нечего будет оставить, если что…
– Я понял. Пожалуйста. Во внутренних
помещениях – элементы декора бывают.
Картины, часы, статуэтки, вазы,
фоторамки…
– Вот! Фоторамки – она любит.
Посмотрите? В каждой комнате, в
гостиной, на кухне, везде!

Мы прошлись по дому. Да. Стандартные.
Ну – пожалуйста!
– Ну, пожалуйста. Всё будет. Когда она
вернётся?
– Послезавтра, послезавтра Сарочка
прилетает. Но – через Турцию, знаете,
может, и на день позже…
– Управимся. Пару минут подождите.
Звоню Генгене.
– Монтажники есть свободные? Сегодня
или завтра, срочный объект, коттедж,
выезд инженера прямо сейчас. И без
вопросов хозяину. Никаких. Лови фото
фоторамок, семь таких со склада,
светильники архитектурные на
солнечных батареях, по двадцать,
основных типов, смонтировать по кругу,
роутер с четыре-джи, и на обслуживание.
Счёт – мне. Сделаешь?
– Естественно, Паш. Ребята есть, куда?
Называю адрес.
– Через два часа.
– Прекрасно. Отбой.
– Андрей Семёнович, через два часа
встречайте ребят. трое или четверо, не
знаю, инженер будет, без вопросов всё

сделают, на ваш смартфон поставят
приложение. Просьбы будут, вы им
озвучите, послезавтра доделают. Как
вам?
– Браво! Браво, браво, браво! И ещё раз
браво!
– Благодарю.
– Вам бы в правительство наше, или в
думу!
– Это уж увольте. Теперь вы.
– Гоша, погуляй, дорогой… – Гоша
удалился. – Машина нужна? Забирайте.
Гоша всё оформит, вывоз ваш. Там,
может, заменой турбины, спутниковой
сигнализации, датчиков кислорода и
датчика коленвала обойдётся, думали
мы, а нет. Сто сорок тысяч пробег,
немного, но турбину дважды меняли. У
Сары уже Москвич третий, новый,
раскошелились мы, да. А эту забирайте.
Она – против, поэтому, пока её нет,
забирайте.
– Сколько? Я переведу прямо сейчас.
– Работал бы двигатель, миллион бы
стоила. Замена, говорил вам – четыреста
под ключ. Время, опять же, ценно. В
объявлении за миллион стоит, но это так,
сами понимаете, чтобы не надоедали
граждане, которым Бог не дал…
– И сколько перевести?
– Я бы пять сотен попросил с вас,
исключительно с вас, но не могу. Вот так

с вас – не могу. Половину. Двести
пятьдесят. Супруге отдам, только из-за
этого.
Перевожу двести пятьдесят по номеру
телефона на сбер. Курлык. У него.
– Гоша! Гоша, дорогой! – Гоша нехотя
подходит из-за угла великолепного
двухэтажного коттеджа. – Оформи ДКП,
и документы возьми в сейфе. Двенадцать
двенадцать код. – тот берёт паспорт
Ланы из моих рук, и испаряется, не издав
ни звука.
– Благодарю, Андрей Семёнович. Рад
знакомству.
– Обращайтесь. Алексей, я знаю, по
уголовным, я по гражданским. Дела с
налоговыми в первую очередь. В
Красногорске родственники, не один.
– Благодарю, обязательно, лучше
напрямую такие дела, чем через даже и
приятелей, и одноклассника. Спасибо. –
визитку кладу в карман.
– Ещё по одной, и мы – отдыхать. Ваших
мастеров ждать будем.
– Да. Эвакуатор завтра приедет, так
подойдёт?
– Да, да, я дома, пока Сары нет, отменил
все дела, все планы. С Гошей обсуждаем
его карьеру. Знакомлю с делами.

– И правильно. О молодых надо
заботится.
– Забочусь. Кто ещё позаботится?
Мальчик из детского дома, бедняжка…
– Такси прибыло. Мне пора.
Мы прощаемся, и я уезжаю. Машина
есть. Счёт? Счёт выставлю на полсуммы.
В пятьдесят уложатся ребята, думаю.
Останется оживить Чёрную Хищную
Акулу.
…
На следующий день получаю счёт за
монтаж и оборудование для Васюкова.
Двести. Великолепно. Надеюсь, он будет
доволен. Оплачиваю сам. Мазда прибыла
во двор коттеджа Ланы. Иду разбираться.
Люблю иногда сам с машинами
поковыряться. Они – отзывчивы и
благодарны. Не так, как люди.
– Лана, паспорт привезли, куда? – звоню.
– У сейфа положи, у моего, вечером
заберу. Как машина? Дрова? Хлам?
– Разбираюсь. Наберу.
Итак, Мазда. В бардачке две папки, ПТС,
СТС, паспорт Ланы, ДКП, страховка. Не
нужна уже, но пусть будет. Вторая,
толстенная, папка – акты, накладные,

инструкция, всевозможные
рекомендации. Смотрю последние
работы.
-

-

-

-

-

Замена турбины 52000 руб.
Нормально. Китайская.
Замена датчика положения
коленвала на б/у рабочий 4500
руб. Ободрали.
Замена двух датчиков
кислорода. 25000 руб. Кучеряво.
Заправка кондиционера 2200
руб. Норма.
Чистка топливной магистрали
6600 руб. Зачем, интересно?
Обслуживание АКПП со сменой
АТФ 26 л 18000 руб. Трижды
меняли? А, проливом. Понятно.
Норм.
Замена сальников редуктора
4400 руб. Оппа! Без снятия? Со
снятием. Интересно. Дальше.
Замена подушек подвеса
силового агрегата 64000 руб.
Зачем? Развод, не иначе.
Замена масла 0 руб. Бесплатно.
Щедроты для Буратин.
Счёт на 176700, скидка 700 руб.
176000 руб. Год назад. Пробег
139876 км. На счётчике точно
такие же цифры. Не завелась.

-

-

Диагностика силового агрегата.
Распечатка. Ошибки, ошибки,
ошибки. Электрика, АКПП,
рулевое, двигатель,
сигнализация.
Счёт на замену ремня и ролика
его натяжения. От руки. 600 руб.
Накладная на ролик 1200 руб,
ремень 970 руб. Аукцион
невиданной щедрости. И что там
поставили, интересно? Пойду
смотреть. Авторусь, конечно,
набила работ хорошо, запчасти
отдельно, всё в рамках приличия
в актах на работы с
материалами. Не оригинал везде,
но они отвечают за работу. А
тут… ИП Григорян А.А. Ни
печати, ни подписи.

Ключ, сигналка, стартер. Минута…
ничего. Крутит, но не схватывает даже.
Аккумулятор? ставлю на зарядку.
Может, он? Хотя, вряд ли.
Лезу под правое переднее колесо. с
фонариком, снизу. Понятно. Ролик на
полную вытянут, не меняли ни ремень,
ни ролик. Развод. На ремне по краю
ребра – лохмотья корда. На замену. И…
Н-да…

Ставлю ещё раз блютус-сканер. Форскан
лайт у меня уже лет восемь лежит.
Подключаюсь, среди ошибок – P0335,
отсутствие сигнала датчика положения
коленвала. Лезу опять под правое колесо,
вывернув его наружу. Откручиваю
датчик, и он падает на бетон гаража. А
что с разъёмом? Выломан фиксатор
разъёма датчика. Отмываю датчик,
отмываю разъём, бензином. Очистителем
карбюратора под давлением сбиваю
остатки грязи. Закрепляю разъём на
датчике пластиковой нейлоновой
стяжкой. Прикручиваю в среднем
положении, у него ход примерно
миллиметров семь вверх-вниз.
ИП Григорян А.А. Сломали разъём
датчика положения коленвала, насадили
слегка, чтобы контакт был до первой
кочки, взяли денег за работу, которую и
не делали. Ну, может, сняли ремень, это
две минуты, сняли натяжитель, помыли и
поставили всё обратно. Скорее всего.
Чистый. Не свистит, значит, в
подшипник залили ВД40. Видимо,
засвистел ролик, а хозяйка на первый
попавшийся сервис заехала. Да, не
свистит. Но это на пару тысяч
километров. А на кочке машина встала.
Диагностика в сервисе – всё по делу.
Неисправности типичные для этой

модели. Да, сборка Япония, но слабости
есть. Там машина сто тысяч прошла, и на
утилизацию. Иначе налог дороже
обходится. Или на вывоз из страны. В
Россию, матушку нашу
многострадальную.
Итак, час работы, и Черная Хищная
Акула воскресла. Турбина новая, коробка
обслужена. Ремень с роликом я поменяю
за пять тысяч в Авторуси, и – катайся,
Ланка, сто тысяч точно. Масло только
меняй в двигателе каждые семь тысяч
километров и в коробке раз в сезон. С
фильтрами. И всё. Двести пятьдесят
цена, неполученная прибыль двести,
четыреста пятьдесят за машину
стоимостью минимум миллион двести
сейчас – вполне, вполне, вполне.
Зачем всё это? Люблю технику. Люблю
механику, гидравлику, электронику,
точные процессы, биотехнологии, я
МИТХТ заканчивал, заканчивал,
заканчивал… Да, не закончил, с третьего
курса – в деньги, деньги, деньги. Да!
Отец ослеп, почки отказали, всё – на
лечение. Семь лет. Потом мама. Рак.
Десять лет борьбы. Сначала я, потом
сестра, потом – брат. Нет, давление Злого
Хаоса не преодолеть. Тут, рядом, пять
кэмэ от Красной Пахры. Два креста, два

холма, два гранитных листа, и на каждом
– две даты. Две даты!
Два креста, два холма,
два гранитных листа,
и на каждом – две даты.
Две даты!
Мам, прости. Пап, прости.
Моет мрамор дождя
Ваши листья. Листы
камня рады!
Папа мой – автослесарь от Бога. Под
Тамбовом родился. Деревня наша, на
излучине Медведицы стоящая, это место
древнего казачьего поселения. Папа –
гармонист-самоучка. Ох, сколько песен
он мне перепел, сколько он перепел в
вечера постоянных встреч с городскими
“друзьями”. Как ему не хватало степных
просторов заливных лугов, бессчётных
дубрав и сосновых боров… Мама… Ох,
как же она его любила! Только такие
дуры, как Анька Каренина, страдающие
от любви, думают лишь о себе! Нет,
были моменты, не скрою… Нет. Скрою.
Были – да. Но – скрою. Ланке раз
рассказал, а она, сучка, только
смеялась… Смеялась недолго. Я
спрашиваю: “А за что твоего папку в
Египте убили?” Зря, конечно. Неделю не
разговаривала. Папа её, подполковник

инженерных войск, не вернулся домой.
Нет, войны уже не было. С его фамилией
и в Египет… Н-да. Русский! Он – наш.
Мы все такие. Каких бы колен мы дети
не были. Родина у всех одна. Наша. База
– это база. А за колючей проволокой –
аборигены. Везде. Везде, где мы. Везде,
где, нас нет. Но я так думаю, что и
Александр Александрович не зря, не зря.
Мы, русские, всё помним. Прощаем, да,
Бог велел. Но – помним всё. Вгоним в
песок, в землю, в глину, в чернозём всех,
кто, забыв историю, мизинец свой только
оттопырит. Всех. Я всё помню. Мы всё
помним. Прощаем, да. Но каждый –
ответит сам. Там. Наверху. Второй своей
датой.
Всё.
– Ланка, смотри фото в телеге. Пойдёт,
зайка?
– …Пашенька, любимый, ты – чудо! Она
же такая, как та наша…
– Хватит, Лан. Да. Всё – для тебя.
Недолго Акула Чёрная выбиралась…
– Прости, меня шеф вызывает. Давай
дома? Расскажешь? Я даже не предста…
– Лана, документы у сейфа. Страховку
оформил, распечатал. Пользуйся.

Извини, у этой – салон светлый. Не как у
той, твоей старой.
– Спасибо… прости…
Связь оборвалась. Время не ждёт. Моя
школа. Ланка, Ланка, Ланка…
– Зай, поедем в парк?
– Пап, нет, я занята. Лиза на связи.
– А брат где? Дома?
– Нет, я ему пельмени сделала, он
покушал и уехал к друзьям. В Марьино,
сказал, что ты разрешил…
Да, я разрешил. Лана не знает об этой
квартире. Когда-то, давно, я там хотел
обосноваться. Поближе, совсем близко к
Наталье Николаевне. К моей Второй.
Нет. Я там ни разу не был. Перегорело.
Пусть старший попользуется. Её
старший. Мой? Да! И мой! Наше
следующее поколение. Лишь бы не так:
Гоша, иди! Гоша, приди! Ну, я надеюсь.
Мужику нужна свобода. Гладиолус
зачахнет в руках у любви, материнской
любви, станет пылью…
– Зай, я поеду тогда.
– А ты приедешь?
– Позвони только. Я – приеду.
– Ладно, прости, тут Лиза…

Лиза? Её Лиза? Одноклассница. Надо
Ветке уделить внимание.
–…
54324. Хватит. Часть закрыта.
Семнадцатая глава закрыта. Что далее?
– Вот скажи мне, в чём правда, брат?
– В силе. В силе – правда.
– Нет, не в силе. Не говори только
никому. Правда – в любви.
– Бодров, хватит. Кино окончено, лавина
поглотила….
–…
…
Любишь ли ты Меня?
…
Это стихотворение я тут не буду. Старое.
…
Глава семнадцатая. Закончена.
Графомански. И ладно.
– Спасибо вам, друзья.
– И тебе. Тебя благодарим.
– Простите, если что не о вас записал.

– Паш, имеешь право.
Рвётся струн перелив,
рвётся не на надрыв.
Благодарен, наверное, каждый.
Я – один. Я – с тобой.
Открываю излив
ручейка сердца,
мучимый жаждой.
До встречи…
– С кем прощаешься?
– С нею. С ним.
– Ну, смотри сам.
– Смотрю. Вижу. Они.
– Нет. Я. Я и только.
– И Ты, брат. И Ты…
…
54943. Перебор, друзья. Последние 4943
– в топку. Извините. Расклеился. Не
повторится.
…
Вечером мы с ней доехали до Андрея
Семёновича. У его ворот набираю номер.
Выходит…
– Ну, неужели! Быстро, быстро.

– Спасибо, Андрей Семёнович. В
Это вам.
Передаю коробку с презентом.
– Вам спасибо, всё почти ваши сделали.
Завтра по фасаду стандартные камеры
смонтируют, и по забору. Для глаз
чужих.
– Правильно.
– Что я должен?
– Полностью в расчёте. Акула ваша
Чёрная теперь наша. Очень пришлась по
душе.
– Великолепно. Зайдёте?
– Нет, благодарю, домой, отдыхать.
Завтра выходные, уж посидим семьёй…
– И мы, и мы так. До свидания, Павел
Иванович.
– До свидания, Андрей Семёнович…
Круг замкнут истории
очень простой
бытового, семейного счастья.
Ты рядом со мной,
а я рядом с тобой,
у глаз твоих синих
во власти.
55683.

18. Тайная комната.
Колесо ментала.

– “Я не знаю, что, но мне в этой песне
чего-то не хватает…” – вацап недоволен
собственным творчеством.
Слушаю. Отклик отправлен. Пишу
пример песни.
Звучит дорога,
шины трут асфальт.
Мелькают дни –
на перекрёстках светофоры.
Остановится нам нельзя,
мы едем, видя фонари,
мы едем, едем…
едем, едем в горы.
Здравствуй, Кавказ,
здравствуй, Северный Урал!
Здравствуйте, алтайские предгорья!
Мы расправляем параплан,

стропа – натянутый кинжал,
вонзённый в небо
там, где дышат горы!
Друг, не спеши,
на вираж клади вираж.
По спирали забирай
в карманы небо!
Небо – это наш,
только наш сейчас вираж,
правый, только правый,
а не левый.
Здравствуй, Кавказ,
здравствуй, Северный Урал!
Здравствуйте, алтайские предгорья!
Мы расправляем параплан,
стропа – натянутый кинжал,
вонзённый в небо
там, где дышат горы!
По дороге вновь вернёмся…
возвращаемся домой,
за плечами километры на просторах
виражей, где был тугой
воздух неба нам с тобой
вверх струящимся
дыханием предгорий.
Здравствуй, Кавказ,
здравствуй, Северный Урал!
Здравствуйте, алтайские предгорья!

Мы расправляем параплан,
стропа – натянутый кинжал,
вонзённый в небо
там, где дышат горы!
30.04.2024.
Параплан.

Жанна присылает песню. Слушаю. Было.
Слышал. Да, в январе. Делаю разбор,
пишу свой пример для неё. Комбинация
баллады и романса. Параплан. Гимн
парапланеристов. Надеюсь, она
расставит себе по полкам своё
неудовольствие. Мне всё понятно с
первых нот.
Далее…
Солнце бьёт в гранитное стекло глаз.
Соберись, тряпка!
Интересы. Ох, как они различны у
людей. Дети разъехались на выходные. А

нам вдвоём… Нет, не скучно. Нам есть
что вспомнить. Но это заводит нас в два
разных тупика.
– Твоя Марго пусть приезжает, шашлыки
сделаем.
– Моя? Лана, она – твоя.
– Ну да, ну да.
Они общаются. Но через натянутую
посередине корта сетку. Как соперницы.
Даже и не знаю почему. А им,
женщинам, и не надо ничего знать. Им –
чувства.
– Позвонил? Приедет наверняка. Она же
одна эти выходные!
– Сама звони. Не хочу.
– Ладно… Ритка, привет! Приезжай на
шашлыки.
–…
– Ничего не надо.
–…
– Ага, ждём… Через полчаса приедет.
Пойду приготовлю. Налей мне чаю
бокальчик. Зелёного.
– И что будем делать?
– Музыку слушать. Всю ночь.
– Знаешь же, не люблю.
– Я твои поставлю. Дискотеку
девяностых.
– Тогда ладно. Я тоже подругу позову.

– Какую?
– Лиза, ты её знаешь.
– Лиза? Не знаю.
– Помнишь, в Ялте весной были. На
набережной я стихи орал для парочки?
Она.
– Ого! Ну ты и откопал сундук мертвеца!
Они, по-моему, из Питера были?
– Она из Питера, он местный был, чмо,
как оказалось.
– А что она? Раздел её уже? Или давно
вы…?
– Нет, у неё проблемы личные сейчас,
взял её в новый проект. Люди нужны, и
лучше, если они в моменте кризиса. И
себя вытянут, и дело. Там ещё одна есть,
у Марго живёт после пожара.
– Знаю, она говорила. Мы с Марго
болтали вчера.
– Звать Лизу?
– Зови, если хочешь. Генку пригласи
тогда. А то мы втроём девочками языки
распустим, тебе скучно будет.
– Точно.
Пишу Лизе, пишу Гене. “Обсуждение
нового проекта ЧОП Рандеву.” Оба
будут к вечеру.
…

Шашлык! В беседке жарко. Гости
приезжают. Мне не хочется ничего. Но я
знакомлю Лизу с Геной, сажаю рядом.
– Народ, давайте так: Лиза – креатив, по
всему процессу на три месяца вперёд, всё
что обсуждали и всё, что хочется. Гена –
превращение креатива в процесс. Час у
вас есть, потом за стол, пьём чай, и
продолжаете. Завтра оба готовите
меморандум, Лиза – по креативу, Ген,
поможешь, и тебе – по кэшфлоу. И Рите
отправляете оба. Ты, Лиза – учредитель и
директор, шоу-продюсер проекта, она –
исполнительный директор. Ген, на тебе
организация обеспечения. Хочешь, сам,
но лучше – дай своего человека, кому его
мирок маловат стал. Есть такие?
– Есть, но я всех на интеллектуальное
виденаблюдение хотел.
– Одно другому не помеха. Первым
проектом у человека пойдёт ЧОП
Рандеву. Проект отработают до пуска, и
свободны. Девушки сами справятся. Ко
мне вопросы есть?
– Есть, вот…
– Стоп. Вопросов нет. Я хочу увидеть
онлайн-шоу в рекомендациях ютуб и
вэка-видео. Больше я в ваши дела не
вмешиваюсь. И, пожалуйста, готовьте
план тренинга по навыкам грамотной

речи. Я проведу один, месячный, в
сентябре. Потом раз в год. Всё.
– Для шоу сценарий нужен.
– Пиши, Лиза, пиши.
– Я не умею.
– С какого момента монтаж пойдёт? –
Гена включается.
– Монтируйте камеры в офисах,
регистраторы нагрудные закупайте,
отрабатывайте сбор видео, настраивайте
модули интеллектуального
распознавания. Монтаж должна новая
система делать. Линия взгляда Лизы –
стартовая линия, главная, Рита даёт
вспомогательную линию истории, потом,
по мере вовлечения в процесс участниц –
у каждой своя линии. В монтаж – только
интересные моменты. И креативить,
креативить, креативить. Жизнь лучше
любой фантазии валит сюжеты.
– А кто на сборке демо-контента?
– Не знаю. Надо искать. У меня в кино
никого. В телевидении тоже. Сын… нет,
сам пусть там.
– У меня есть. По Питерской студии. Но
там очень отстранённые отношения.
– Мне самому не хочется рутиной
заниматься. Думать надо ещё в этом
плане. Но с базой и материалом, с игрой
и участницами ясность полная. Ладно,
подумаю. Всё, идите, обсуждайте детали.

Они ушли в беседку. Похоже, да, нужен
монтаж с режиссурой контента.
Материала будет много, уверен. Под
музыку не думается. Они уходят в дом, я
на прогулку. Шашлык сам себя сделает.
Лана же здесь.
Когда есть идея, есть заинтересованные в
её реализации люди, необходимые
ресурсы, есть цель и потребитель,
остаётся отдать всё в руки самой идеи.
Рандеву. Рандеву – это абстракция.
Встреча с самим собой для тех, кто
утратил или не нашёл свою дорогу
жизни.
Итак…
Рандеву! Не призвание, жизнью
в узел скрученная пружина,
ты одна, мир в руке, на ладони –
красота восхождения сильной.
Напоказ мощь энергии с честью
дефилирующей красоты.
Ты одна в рандеву с балериной
мира собственного, мечты!
…
Миссия сформулирована.
…

Нет, посредник не нужен. В системе
интеллектуальной видеоидентификации
предусмотрена голосовая активация
слежения. Поэтому остаётся сверстать
автоматом ролик, показывающий дамам
собственное поведение. Алгоритм
адаптивного распознавания тональности
речи был создан для распознавания лжи.
Несоответствия текста вербальным и
невербальным сигналам. Для
использования на постах охраны как
инструмент вскрытия угроз
безопасности. Отрисовав картинку дня
участницы, останется смодулировать
эмоциональный фон, зафиксировать
значимое, сформировав рейтинг
ситуаций, скомплектовать ролик
фиксированной длительности. В
сюжетах – участницы по отдельности и в
их взаимодействии друг с другом и
внешним миром. Их эмоциональность –
ключ к выстраиванию хронологии сцен.
55 минут – серия. День, неделя –
неважно. Есть сборка – пошёл выпуск. 25
минут соло, 30 минут взаимодействие. В
среднем человек говорит в день от двух
до четырёх часов, это основа сюжета, как
минимум половина, как максимум – три
четверти выкидываются, оставляя
интересное. Сцена – девяносто секунд,
переход – три секунды. Если в течении

девяноста секунд не выделена
кульминация эмоциональности, сюжет
сцены – на выброс. Что ещё? Прошлое,
настоящее, будущее. Воспоминания,
действия, планирование. Сигнализация.
Смарт-часы с модулем будильников.
Каждые шесть минут сигнал.
Попеременно. В рабочее время. Три типа
сигналов, формирующие переключение
внимания временного горизонта. Всё.
Вход процесса есть, выход есть,
критерии управления определены.
Тестовая команда, ау. Пишу тезис задачи
для моделирования самообучения
процесса. Двух тестировщиков
достаточно. Контракт с ними пока
действует, пусть расписывают условия
процесса для системы. Модель
“Рандеву”. Процессорное ядро
кластерного обработчика само
включится, получив конфигурационный
файл комплекса видеодетекции.
Вот теперь всё. И ни продюсирование, ни
режиссура, ни монтаж видео не нужны.
Всё само. Как я люблю.
Если бы не люди со злыми скрытыми
намерениями, алгоритм не был бы
разработан. Но ограничивать его сферой
безопасности – нерационально. Пусть

поработает на цель психологического
регресс-прогресса для тех, кто в
состоянии кризиса личностного
самоосознания.
Пожалуй, от меня всё. Надо ждать
пилотного выпуска. Посмотрю по
сюжетной динамике, какую сборку и
когда выдать на старт. И никаких
сценаристов! Выдыхаются всегда,
всегда, всегда. А, да, надо и авто не
забыть оснащать видеокомплексом.
Факультативные индивидуальные же
занятия…
– Шашлык готов. Народ, к столу…
А теперь просто спокойно пожрём в
узком кругу…
…
– Мы всё решили с Лизой, я домой. Мои
ждут.
– Давай, Ген, отдыхай. Ветка, пойдём
пройдёмся с собакой по лесу. Черёмуха
зацвела.
– Вдвоём?
– Лана с Марго пожар обсуждают и
Мэрр. – Марго при Лане со мной на
дистанции.
– Мне тоже интересно!

– Искренний интерес – это великолепно,
Ветка.
– Ветка? Почему Ветка?
– Что тут непонятного? Идём, белку
посмотрим.
– Ах, вот как! А Лана?
– А что Лана?
– Вы же вместе?
– Да. Нам некуда деваться друг от друга.
– Хорошо, идём.
Собака отказалась идти гулять. Куда она
от шашлыка?
Дорожка, петляя вдоль коттеджных
посёлочков и нескольких СНТ,
спускается к реке. Ветка рядом, позади,
почти наступает мне на пятки. Она
погружена в будущее полностью.
Рассказываю про сигнализацию, отдавая
ей свои часы и настроив шестиминутные
циклы.
Курлык!
– Я про сборку видео для шоу.
– Давай.
– Автоматом сервер будет собирать
фрагменты, где есть разговор, речь,
отбирая наиболее эмоционально
окрашенную тональность.
– Сам?

– Сам. Модуль отслеживания человека
будет держать в фокусе тебя и других в
такие моменты.
– И в туалете?
– Нет, конечно. И в каждом офисе будет
ещё комната без видео и аудио
регистрации. Тайная комната.
– О, это хорошо. А то постоянно в
зазеркалье-застеколье не хочется быть.
– Точно. Заключая контракт, всем
озвучиваешь смысл. Самоконтроль и
самоуправление. Шоу - обратная связь.
– То есть, нам самим на себя смотреть?
– Да, это твоя жизнь и жизнь других
девчонок.
– Я уже общалась с девочками из клуба.
Из четырёх трое прямо хотят.
– Великолепно. Ещё момент… Телеса.
– Что? Раздеваться?
– Оголяться. Когда можно. Но без
порноконтента. И без мата, естественно.
– Это я умею. Легко.
– Вот именно, и других настраивай.
– Попробую.
– Справишься. Теперь – первый выпуск,
пилотка… пилотная серия шоу. Я буду
смотреть, что система будет выдавать,
скрипт уже сегодня тестировщики
напишут, а я, как владелец процесса,
отсматривая ежедневные серии, решу,
какую сделать стартовой. И – в сеть. Но

под твоим новым аккаунтом. Жди
ссылку в телегу или вацап.
– Поняла. Как думаешь, интересно будет
народу?
– Неважно. Главное, чтобы мне было
интересно. И тебе.
– А ты будешь там?
– Конечно, на тренинге своём. Двадцать
человек у тебя будет, и готовь
программу, двадцать дней по часу
выделишь, я отчитаю, проведу, вернее.
– Хорошо. Смотри, столик. Присядем?
– Давай… не, не, встань… На колени ко
мне садись.
– Ммм? – ну а что ещё делать с дамским
телом в полном расцвете сил?
Клац-турибом!
– Что это?
– Лизка, ты настолько прелестна, что я
прямо сейчас, прямо здесь бы тебя,
прямо на столе!
– Да… делай со мной всё, что хочешь.
Люблю тебя!
– А я ненавижу тебя, ты растворяешь
меня в себе, превращаешь с преданного
безвольного пса, псину, желающего
только быть рядом, держать тебя в руках,
ощущать твоё сильное упругое тело со
всех сторон, проникать в тебя со всех
сторон этих ощущений…

– Возьми же! Вокруг никого, только
мы… – ох, какая страсть!
– Молодые люди, вы здесь не одни! Вы
что себе позволяете!
Двое неподалёку жарят рыбу на
переносном мангале. У реки суетятся
дети, несколько человек. Дама в
раскладном кресле неумолима.
– А ну, идите отсюда, пока сковородкой
не огрела, развратники! Ишь, чего
удумали… Здесь дети!
– А что? Мы просто обнимаемся и
целуемся.
– Вот именно. На глазах у всех.
– Не смотрите.
– Но я вас слышу! Орёте, как
потерпевшие!
– Уж кто орёт-то – Ветка вполголоса,
глядя на меня. Я сжимаю её между ног. –
Милый, мне та-а-ак хорошо! Никогда так
не было!
– Шалунья ты, Лиз… – под платьем у неё
гладко. – Гражданка, мы уходим!
– Вот-вот, идите отсюда!
– Ты прелесть! Будь у меня ковёрсамолёт, ты уже бы была в него
завёрнута и отправлена ко мне в башню
на краю чёрного-чёрного леса. Люблю
тебя.

– Хочу башню! Прямо сейчас, Паш. Не
мучай меня. Идём!
– Идём… – но я сижу, и не думаю даже
предпринять попытки двинутся с места.
Хватаю её волосы, прижимаю к себе её
голову.
– Ох, как хорошо же! Я так рада, что мы
здесь только вдвоём.
Дама хватает телефон и что-то пишет.
Пора бы…
Думм… Думм… Думм…
– Расскажи про свои самые сильные в
жизни впечатления.
– Это было в Греции, в отеле. Мне было
семнадцать…
– Романтика?
– Ещё какая. Там был один француз, он
по-английски еле-еле только. Но очень
красивый и галантный. Розы мне, как
только первый раз увидел. Везде меня
находил. На пятый день я сдалась. Он у
меня первым был. И всего один раз. На
следующее утро – всё, испарился. Очень
сильные впечатления. Но зато море –
шик. Солнце – шик. А у тебя?
– У меня нет никаких воспоминаний.
Нет, помню, на Камчатку летал, на
трёхдневную экскурсию на вулканы.
Мощь. Медведей видел. Лосося видел.

Кижуч. Ох, и мать моя родная! Зверь, а
не рыба. Сплошной лентой в реке. Всё
это так нелепо.
– Почему?
– Ты не была в Греции, а я на Камчатке.
Вот и всё.
– Я – была.
– Нет. Эмоциональная тональность не
соответствует содержанию. Вяленько. Не
находишь?
– Ладно. Сдаюсь. Ты прав. Я не была за
границей. Я и в Ялте, знаешь…
– Ага. А мне везде неплохо. И счастье, и
разочарование – всё внутри. Хочешь
побывать в прошлом?
– В твоём?
– Нет. Загадка.
– Я не очень люблю загадки. Вернее, не
любила. Знаешь, когда впервые
разделась на сцене, было очень неуютно.
Потом поняла, что я – просто кукла.
Объект страсти и вожделения. Стимул
для самцов. Самцы – это внутри
мужиков. Но вот с тобой, когда ты
говоришь, приказываешь, спрашиваешь,
такое же впечатление. Ты вынимаешь из
меня душу, выворачиваешь наизнанку, и
засовываешь её в меня обратно. Это ты
превращаешь меня в самку, и мне от
этого страстно хочется вырваться из
твоих лап, и быть самой собой. Но я не
могу. Я каждый раз осознаю, что я – это

уже не я. Четвёртый день, я потратила
тысяч восемь с твоей карты, и мне не
хочется больше ничего покупать. Мне
есть куда приехать переночевать, у меня
появилась подруга-двойник, только с
ребёнком, мне есть с кем теперь
поболтать о чём угодно, о тебе, о себе, о
ней, о детях, с Геной твоим я общалась
как со старым другом, я хочу работать и
точно знаю, что всё будет хорошо. Ты
опасный человек. ты меня дразнишь и
хватаешь, а ночи я провожу одна, резко
переключившись за один день в ритм
жизни нормального, обычного человека.
Зачем тебе это всё?
– Слушай, я ищу свою принцессу
Анджалисанти. Смотри… слушай…
…
Греческий профиль лица, взгляд царицы,
Голос пронзает глубины души!
В сердце вгоняет стрелу взмах ресницы,
Искрами – прикосновенья в тиши!
Вдруг зал заполнили звуки мелодий,
Вспыхнули пламенем ярким глаза!
Грацией одарена от природы,
Не восхищаться тобою нельзя!
Черное платье искрит бриллиантом,
Музыка быстрого танца гремит!

Взгляды восторженных музыкантов
Ты собираешь к себе, как магнит!
Пир завершается ночью глубокой,
Ты до утра будешь только моей!
Из королевы в царицу востока
Ты превращаешься в бликах огней!
Звёзды с луной слышат страстные
вздохи,
Мир наслаждений со струнами чувств!
Центром вселенной и целой эпохой
Ты стала мне в этой буре безумств!
Вихрь сменяется утренним штилем,
Ты обнимаешь меня в тишине.
Ночь откровения мы пережили,
Яркое солнце смеётся в окне.
15.01.2021
Танец любви.
…
Бой барабана и звон литавр,
Полон звуков шатёр царский.
Настал миг, жив минотавр,
Многоголовый зверь страсти.
Рвёт цепи, кружась в лицах,
Встал царь, поднял руку.
Голос молний, его царицы,

Новому даст место звуку.
Перед шатром ветер пылью,
В стороны, в стороны, прочь все!
Кубок полный с тобой выпью,
Ты победитель, твой тут успех!
Арена свободна, ковры на землю,
Музыку, музыку, бей барабан!
Вперед, Суламита, телом смелым,
Радуй царя и его караван!
Северным ветром руки и взгляды,
Выпад, бросок, кувырками прыжки.
В танце отчаянном царству награда,
Бей барабан, Суламита, лети!
Шесть танцовщиц прорываются вихрем,
Посередине ночная луна.
Радость подарим, печали отнимем,
Царь и царица, мы ваша страна!
Ты, Соломон, удостоился танца,
Звуки наполнили царский шатёр.
Я, Суламита, потомок ливанца,
Я для тебя зажигаю костёр!
...
Семь перед троном кружатся девиц,
Гордые взгляды небесных богинь!
Ярче сияют вечерних зарниц,

Вихрем кромсают небесную синь.
Тут торжество, тут полёт над ковром,
Сердце ударами рвётся в груди.
Перед тобой, перед царским перстом,
Ангелы кружатся в танце мои!
Царь, наслаждайся, любуйся, царица,
К вам на ковёр опустилась Любовь.
Здесь торжествуют открытые лица,
Кубок вина Суламите готовь!
Мудрость шатёр наполняет царя,
А я, Суламита, я ангел движений.
Нет и не будет прекрасней меня,
Танец достоин твоих восхищений!
Ты всё познал, ты любимец богов,
Я же рождаю великие чувства.
Нет нам ни времени, нет ни веков,
Мы - царь с царицей земного искусства!
21.07.2019
Танец любви.
– Это твоё прошлое?
– Да. Я ищу свою царицу, которая уже
подарила мне себя однажды.
– Ты не Соломон. Или Соломон?
– Нет, конечно! Но он во мне своими
посланиями.
– А-а-а…

Курлык!
– Когда я найду свою царицу, я ею буду
восхищаться, наслаждаться её станом и
её умом, дарить ей весь мир. Пока же я
её вижу в тебе, в других. Даже в тех, кто
меня предал. В тех, кого предал я.
– Я тоже предавала. Игоря, например.
Из-за разочарования. Ему всё, а он – как
будто это так и должно быть. Не подарок
и не дар, обычность и текучка.
– Мотивация всех поступков объяснима.
Но, размышляя там, в момент решения, о
прошлом и будущем, создаётся
настоящее без противоречий.
– Поэтому ты такой бесчувственный?
– Я не бесчувственный. Я
ответственный.
– Ты излишне рационален.
– Не начинай это.
– Прости, да, я помню. “Не начинай.”
Почему не начинать? Это же
естественно!
– Вот именно. А мы – люди, и мы строим
свой мир, словом в первую очередь.
– Я с тобой согласна, что жить
инстинктами – это всегда ползти по
земле, как таракан. Ты вроде свободен,
пока не наступит чей-нибудь тапок.
– Или каблучок прелестной хрустальной
туфельки.

– Я в кроссовках.
– Я тоже. Я не хочу быть тараканом. Ни
даже львом. Ни даже человеком.
– Богом хочешь быть?
– Нет, что ты! Это ещё хуже. Бог нам
свободу полную, а мы только и знаем,
что от него бежим, воротим нос,
забываем его, когда нам удобно.
– Ты не нашёл свою Суламиту? Так,
кажется, звали жену Соломона?
– Я нашёл. Не раз. И каждый раз терял.
Она, каждая, находила другого
Соломона. Лана дольше всех была моей
Суламитой. Я сам, впрочем, виноват, что
потерял её.
– Хочешь, я буду твоей царицей? Я умею
танцевать. Соло. Только для тебя
станцую, хочешь?
– Ты уже кружишься, кружишься в
танце, танце сжигающего огня, ты –
Суламита! Анджалисанти! Ты не
свободна, сейчас ты моя!
– Анджалисанти?
– Да. Имя Суламиты, то, которое ей дали
родители.
– А кто они?
– Наши родственники. Дальние. Каста
служителей Брахмы.
– Это какой-то индусский бог?
– Нет, это не бог. Братство Равных.
Хранители Веды. Её древней части.

Клац-турибом!
– Напрягает. Сбивает с мысли.
– Точно. Так и должно быть. Это
метроном времени. Прошлое, настоящее,
будущее получили свой зов.
– Получается, по сигналу я говорю либо
о будущем, либо о настоящем, либо о
прошлом? Да?
– Да.
– Ну не знаю…. а сколько минут?
– По шесть минут.
– Всегда? Я же не всегда говорю.
– Думать будешь как надо потом.
Автоматом. Это для шоу-проекта
Рандеву.
– Поняла. А другие? А если мне не
хочется обрывать разговор?
– Не надо. Это только при ощущении
пустоты внутри. Когда нечего сказать.
Когда есть – говоришь, и всё.
– Шесть минут – мало.
– Достаточно. Это не важно, на самом
деле, ты привыкнешь, и сигнал слышать
не будешь как команду уже на
следующий день. А через неделю и
сигнал не нужен будет. Сигналов вокруг
человека предостаточно.
– Я хочу спать.
– Идём домой. Отдохнём.

Мы поднялись с лавочки, дама привстала
с раскладного кресла, и, заложив руки за
спину, смотрела на нас, пока мы не
скрылись из вида по петляющей среди
кустов тропинки вверху. Первый зритель
шоу Рандеву.
– Тебе всё равно, кто вокруг тебя?
– С чего ты так решила?
– Я не решила, спрашиваю. Получается,
ты в людях видишь какие-то свои
представления об истории. Игорь, кстати
был совершенно другим. Ты как будто
проживаешь жизни давно умерших
людей, а он только наблюдает, ищет
факты, составляет теории, дискутирует с
другими. А тебе не нужно дискуссий.
Встретил Ритку, ну, Мэрр, и как будто
она – твоя потерянная принцесса.
Появилась я, и как будто я – твоя
потерянная принцесса. Всё для нас, я так
понимаю, всё, что можешь, а взамен чего
ждёшь? Любви?
– Нет, любовь не связана с чувствами и
вообще с происходящим извне. Это
решение. Быть вместе навсегда. Такое
решение невозможно принять никому,
кто не познал горечи потери всего мира.
– А ты терял мир?
– Много раз. Всё рассыпалось, как пыль,
всё, что я ценил, превращалось в прах,
много раз.

– А со мной?
– А что с тобой?
– Я готова на всё с тобой. Вернее, для
тебя.
– Во-о-от. Это ключ. А кто я? Поэт,
который помог преодолеть кризис
личного горя?
– Ты самый лучший.
– Всегда будет самый лучший и ещё
более лучший в кармане, из тех, кто и не
лучший.
– Не знаю. От тебя же зависит.
– Вовсе нет, от тебя. От твоего выбора.
– Но я не хочу выбирать ничего и
никого. Хочу жрать, пить, валятся по
выходным в постели, быть кому-нибудь
нужной… хотя бы ребёнку…
– Цыц. Подруга, да, цыц. Дальше?
– У меня будет ребёнок?
– Будет.
– Твой?
– Нет. Я стар. всё само решится. Ещё
будешь выбирать, верь.
– А такие как ты есть ещё? Мне не
встречались.
– Есть. Ты можешь сделать такого сама.
Если он тебя выберет.
– А он может быть из тех, кого я уже
знаю?
– Естественно. Ведь и тебя кто-то знает.

– Только не Игорь. Я не хочу быть в
семье мужиком рядом с бабой, у которой
морковка между ног.
– Тебе решать, Лиз.
– А, может, и хочу. Не знаю. Жила же с
ним десять лет. Нет, Паш, хватит меня
сбивать с темы! Я хочу понять, кто тебето нужен?
– Все, кто мне нужен, у меня есть. Дети.
Лана. Марго. Ты. Мэрр. Генка. Ещё
несколько человек.
– А что тогда не так?
– Лиз, ну как ты достала! Как банный
лист. Я тебе стихи прочитал же. В них –
тайная комната бытия любви.
– Ой… а ты не видишь ли во мне какуюнибудь… цари… Богиню??? Да???
– Молодец. Я вижу в тебе Богиню.
– Определённо, ты хочешь быть богом.
– Ну, нет же! Я не могу сказать, зай! Не
могу! Это лишит тебя свободы воли!
– Мамочка родненькая… Тебе не надо
быть богом, тебе надо, чтоб в тебе я
видела всегда частичку бога?
– Тссс. Это - тайна.
– Ну, ты и дерзкий. Мы же – падшие
грешники все. По нам ад плачет, все
знают.
– Ты крылья себе на спине зачем
нарисовала?

– Не знаю. Захотелось. Захотелось
летать, свободы от всего. И чтобы
видели все, что я ангел. Во мне – ангела.
– Кто видел?
– Да, с этим проблема. Кроме тебя,
наверное, никто не заслуживает видеть
мои крылышки.
– Вот ты… опять начинаешь? Не льсти.
– Не льщу. Может, я прилетела с небес
тебя утешить?
– Не соблазняй. Я и так уже ещё чутьчуть, и кину тебя в пучину греха.
– Ой, кинь! Хочу, хочу, хочу!
– Отставить! Кругом! Шагом марш! –
она развернулась на триста шестьдесят и
пошла, маршируя.
– Стой, раз-два! Верни мне Лизу, Ангел
Павший.
– Я тут, Паш.
– Я тоже, Ветка.
– Я хочу в душ. Мне надо. Кажется, надо.
И срочно.
– Скоро придём. Душ у меня в кабинете
есть.
– Я с тобой хочу лечь. Можно? Я знаю
один секрет. У меня тоже есть тайна.
– Естественно. Ты же женщина.
– Да, но не поэтому.
– Мне, уверен, твоя тайна не нужна.
– Потерпишь.
– Загадки, говоришь, не любишь?
Похоже, что ты приврала.

– Ну, это же обычная ролевая игра.
Первый курс сценического мастерства. У
меня был в универе.
– Странно. Масскульт и сцена?
Несовместимо.
– Я с третьего курса на масскульт
перевелась с актёрского. Расхотелось
играть роли. Захотелось пожить, вращая
чужие роли вокруг себя. Жаль, не
получилось.
– Получится. Рандеву же теперь есть.
Шоу. Вот тебе и масскульт, и главная
роль. И без чужого сценария.
– Спасибо тебе. Слушай, Паш, а всё-таки,
то есть, тебе надо, чтобы в тебе видели
некоего Бога?
– Некоего? Да хоть самого мелкого,
завалящего, комнатного масштаба.
Чтобы хоть каким-то ожиданиям был
стимул соответствовать.
– Ну, судя по тому, как к тебе Марго
относится, комнатный масштаб тебя не
устраивает. У вас же дружба… ой… не
дружба? Ты ей покровительствуешь? Ты
– покровитель симпатичных баб? Ланка
тоже красивая. А я? Я красива?
– Ты – прекрасна! Обожаю тебя, моя
седьмая принцесса!
– А, ну да. Сколько там у Соломона жён
было? Четыреста?
– Семьсот. Это братские жёны. Одна у
него была, Суламита.

– Что значит “братские”? Он их не
трахал?
– Это тайна. Но судя по тебе и другим,
вам без этого нельзя
“покровительствовать”.
– Вот ты жук! Хорошо устроился! Хотя,
знаешь, ты мне всё больше Игоря
напоминаешь. Он так же со своими
студентками носится. Со студентами
тоже… Ой!... А, может, он…
– Стоп, стоп, стоп. Может, не может,
фантазии воплощаются. Может, и не
“может”, а вдруг станет. Что тогда? Он
не человек?
– Фу! Мерзко!
– Мерзко – лгать человеку и забирать у
него годы жизни, превратив в
недостойного истины и истинного
счастья. Хотя, да, ЭТО – не менее
мерзко. Так как однополая связь – ложь в
квадрате. Обман интеллекта и
физиологии.
– Ну, начни теперь нудеть про
нравственный закон. Пойдём, для
красоты картины ещё ляжешь на меня,
вынешь свою харизму, вставишь её мне
«в ухо», и будешь цитировать Библию.
– Хорошая идея.
– Плохая. Это же будет ложь в кубе? Ещё
и ложь в адрес Бога?
– Точно.

– Но как быть? Разве можно жить и не
лгать?
– Себе не надо, и всё.
– А я – это ты? Твоя часть? Твоя богиня?
– Ты – да.
– И ты мне не лжёшь?
– Точно.
– Я поняла, почему с тобой легко. Для
тебя все – твои принцессы.
– Или братья. Или сёстры.
– Какая я умная!
– Ты вообще бесценное золото. Идём… –
и мы вошли во двор коттеджа Ланы.
…
Свежий воздух весеннего леса забил
каждую клетку наших тел кислородом и
ароматом распускающихся цветов,
покрывающих яблони, вишни, черешни
небольших участков вдоль тропинки.
Хочется спать. Хочется упасть в сон
разума, поставить на стоп-кадр
видеопоток вновь пришедшей весны.
– Лана, я кабинете лягу, Лиза – В
гостевой. Хорошо?
– Да. Мы посидим возле бани. Там и
останемся, да, Марго?
– Ага. Люблю зелёный диванчик! – в
комнате отдыха два зелёных дивана
напротив друг друга.

– Как хотите. С детьми всё в порядке?
– Да, отзвонились. Всё хорошо. Домой не
хотят.
– Прекрасно. Идём, Ветка. – женщины
уже не слышат нас, – я хочу спать.
– И я тоже, Паш. Гостевая, это где мы с
Геной разговаривали?
– Нет, это мой кабинет. Проходи, – и я
закрываю за нами дверь на пол-оборота
замка, – моя берлога. Раздевайся. Хватит
болтовни.
Шторы закрыты. Раскладываю диван,
кидаю простыню, одеяла и две подушки,
вынув их из недр чёрного монстра.
Секунда, и я там, где хочется быть
сильнее всего. Во сне разума и тела.
Тайная комната поглощает звуки, на
улице кто-то, ещё не успокоившись к
вечеру, косит траву электрической косой,
под этот аккомпанемент визжащей
струны жадных до идеального порядка
соседей сон тревожен, неполон, не даёт
отдаться ему полностью. Тело обжигают
плетью удары крыльев жар-птицы, не
знающей ни мгновения покоя. Она
ненасытна, хочет сжечь всё вокруг. Она
терзает меня и бьётся сама в этой
неистовой пляске огня. Как же её
усмирить! Остаётся выхватывать одно за
одним всполохи огня, бегущие, живущие

в её перьях, разбрасывать их вокруг,
чтобы, наконец, сжать её в тиски
стальной клетки и накрыть чёрным–
чёрным одеялом сна.
– Ммм… ну?
“кур-лык”...
Дверь открывается ключом, торчащим в
замке снаружи. Лёгкий быстрый топот
босых ног… шуршание шёпота
врывается в сон…
– Где она? – слышу, но не вижу, мои
глаза закрыты.
– Ммм… Мара, хватит. Она в душе.
– Иди наверх, в гостевую. Быстро… –
топот босых ног удаляется. Это всё сон.
…
– Лана рассталась с Ильёй своим. Его
уволили.
– Марго, мне-то что?
– Она только о тебе и говорит.
– Я ничего плохого не сделал.
– Вот именно. Иди к ней. Она о тебе
мечтает.
– Хватит, а? Она тебя подговорила.
– Вот ещё! Дурак, что ли? Отпусти! Не
хочу!

– Как хочешь. А я спать хочу, такой сон
мне… – не даёт говорить, вот мегера, –
Да отклейся уже! Марка! Не надо. Я
вниз.
– Нет, это я вниз, в кабинет. Я Лизе всё
объясню. Хватит с неё того, что ты над
ней, как коршун над добычей…
– Не лезь. Самой хуже будет.
– Не будет. Я Бобика люблю. И детей. И
тебя. И петь. Иди уже.
Нелогично. Очень всё нелогично.
– Мороженое будешь?
– Нет. Я толстая. Торт принеси из
холодильника.
– Целый?
– Да, я выберу кусочек без крема.
Мороженное тоже возьми. С шоколадной
крошкой которое. Только не самое
большое, я есть не хочу. Два. И чай
зелёный. Бокал. Нет, бутылку.
В мусорном баке лежат три бутылки изпод зелёного чая. Всё понятно. Чаепитие
было, пока мы по лесу гуляли. Аромат
зелёного чая наполняет комнату отдыха
сауны. Играет музыка. Лана на зелёном
диване, закинув на него одну ногу,
полулёжа.
– Включишь музыку?

Relax music.

Через минуту ей уже не нужен ни торт,
ни мороженое, ни зелёный чай. Ни я.
Только сон. Сон разума и тела.

19. Тайна тайной комнаты.
Вот оно в чём дело. Я кое-что понял, и
хочу поделиться с вами. Герои отыграли
кульминацию отношений Паши и Лизы.
Экскурс в историю и в психологию
привёл Лизу к пониманию того, что
Игорь остаётся для неё одним из
допустимых вариантов будущего.
Помните, в начале повествования книги
тоже был Игорь. И по ходу книги – не
один. А рядом – Люба, уехавшая с
мужем, оставившая все свои дела и
заботы в жертву отношений внутри
брака. Да, это проявление любви. Быть
вместе, несмотря ни на что. Не всем дано
познать такое счастье.
Что касается Лизы, она получила
компенсацию своего горя и потерь. У неё
теперь есть покровитель, построивший
её будущее, предоставивший ресурсы, и
которому особо и не нужно от неё
ничего. Проводит с ней время, беседует,
и этого, похоже, достаточно. Паша ищет
свою богиню, но, похоже, хочет, чтобы
ею была Лана. Несмотря ни на что.
Марго? Марго – этакое вечное визави и
Ланы, и Паши. Гена? Видно, что
общение с Пашей ему даёт такое же
качество жизни, какое ожидает Лизу,
какое есть у Марго. Мэрр? Она за
кадром, но и её, не спрашивая,

поместили в такую же ситуацию. Я
уверен, что она не будет против. А где
трагедия? Где-то между Ланой и Пашей.
Я вот так думаю. Странно, что Павел,
имея возможность купаться в страсти с
Лизой, например, или с Марго, а она
проявляет скрытые сигналы к этому, не
затащил никого в постель. А, нет, он же
вчера играл в дракона с Лизой и Мэрр.
Уверен, там без интима не обошлось.
Хотя и не могу утверждать наверняка.
Иначе, зачем ему покупать Лане машину,
жарить шашлык у неё дома? И
приходить к ней после крайне скучной
вечеринки?
Но каков же вариант развития событий?
Герои сформировали свою
позиционность, пока расплывчатую,
неясную, но обрастающую деталями. А
где экшн? И нужен ли он?
…
Сон. Приснится. Как будто я пишу,
пишу, пишу какой-то фантастический
роман. Лана спит, прохладно ещё в
апреле, приходится её укрывать одеялом.
Дзынь.

Ах, да, я, настроив будильник, не
отключил в телефоне звук. Выключаю.
Сообщение от Лизы:
– “Царь, наложница не спит. Станцевала
тебе твоя царица? Теперь моя очередь.”
– “Мы спим.”
– “Марго спать пошла. Я соскучилась!”
–“ ”
– “Не придёшь? Тогда ты не царь.”
…
– Что, ваше величество Елизавета
Первая?
– Мне холодно.
– Накройся одеялом, будет теплее.
– Нет. Погладь крылышки. А то они
никогда не раскроются. А что там Лана?
Спит? Час прошёл.
– Лана спит. С сыном разговаривал по
телефону. Его девица бросила.
– Какая трагедия. Сколько ему?
– Семнадцать.
– Уф, “бросила”. В семнадцать все друг
друга каждый день бросают и тут же
находят.
– Примерно так я ему и объяснил. Стих
для девицы его написал, по фактам. На
этом и закончили.
– По фактам?
– Да…

Ты не такая, как все, таких ещё поискать,
Ты в зеркалах на доске не пешка,
лошадь, играть
Тебе бы в куклы ещё, шить им иглой
сарафан,
А твой играющий, лох, тобой играет,
болван…
– Фу! Она, что, заслуживает?
– Нет, конечно! Что ты! Денег ей надо. В
восемнадцать лет!
– А что же ты, не даёшь ребёнку?
– Нет. Он оператором в телестудии
работает. Учится на менеджмент
продюсерской компании.
– Как же он работает?
– Там ночные сьёмки. С семи вечера до
двух ночи. Три раза в неделю.
– А она?
– А она всё, восемнадцать лет. По рукам
пошла.
– Откуда ты знаешь?
– Что же мне, восемнадцати не было?
– Да ладно. Это было когда? Тридцать
лет назад?
– Хоть тысячу. Если дочь – один
ребёнок, то она эгоист. Эгоист –
максималист. У неё семья вполне
благополучная, родители – ровесники
Ланы, современный рабочий класс,
вечное недовольство своими позициями,

летом дача, зимой – кляча. Бабушки,
дедушки по деревням, кругозора – ноль
за пределами профессиональной
компетенции, вся семейная жизнь – в
сериалах и ток-шоу. У нас ни разу не
была. Компания школьная у неё своя,
она старше на год. А сейчас год у них –
это грань превращения принцессы либо в
ведьму, либо в королеву. Королевой не
стала, похоже. По-тихому просто
заблочила сына везде, и всё. Он, правда и
сам – онлайн-игры, онлайн-казино,
гулянки с парнями, а там что? Планов
дальше, чем на день нет, достижений
нет, музыка-песни – “О! Рэпчик!
Наступи мне на хвост, попробуй мой
бутерброд, я твой отлайкаю пост, я
шарик вброшу на рот…”. Примитив в
каждом и в каждой. Нет, поговорить есть
о чём, тем более, моему вообще бы в
школу клоунов, был бы вторым
Харламовым…
– Как-то ты пессимистичен. Может, она
хорошая? А твой просто ей мало
внимания уделял. Работает же. Мне
кажется, деньги не при чём.
– Деньги ни при чём, согласен. Если не о
чем говорить людям, зачем им быть
вместе? У него тоже окружение –
модельной внешности куклы в студии,
профдеформация. Он там год почти, а

время в семнадцать лет летит, как
Вояджер, мимо, мимо, мимо.
– В таком возрасте ценности меняются
каждую неделю. Разве нет?
– Были бы они. Обычно ребёнок – некое
продолжение родителей или их антипод.
Чаще и то, и другое. Восемнадцать лет…
Увидела капающие на асфальт слюни
самца, покрутила им, полежала под ним,
и всё – я знаю, в чём моя власть! А что
ровесник противопоставит чуть более
старшему парню? Там разница в три года
и всё – контраст такой, что выбор
очевиден. Такой за девицу зубами будет
держаться. Я так понял, из соседнего
подъезда у неё новый ухажёр, с
машиной, квартирой, выгнанной первой
женой. Я только ленту его в вэка глянул,
всё понятно. Ну и любовь… У моего же
тоже квартира есть, права будут, машину
отдам ему свою служебную, мотоцикл у
него есть, катал её, кстати, я видел, он ей
защиту покупал…
– У него карточка есть? Такая же? Как у
меня теперь?
– Да, но без снятия наличных и лимит
вполовину месячный… Так вот, отучится
– пожалуйста, любой свой проект в
сфере видеонаблюдения делай, денег
дам, придумаем классную тему, просто в
армии надо отслужить. В храм ходит, не
часто, по праздникам, там своя

тематическая тусовка “правильных”, не
парень, а мечта любой, кому золотая
клеточка лучше призрачной свободы
нравов. Найдётся, уверен. Там, на
студии, в общине молодёжной, в
академии, среди круга общения друзей.
Хочешь, тебя с ним познакомлю?
– С дуба рухнул? Я это уже проходила.
Смотришь на парня, о – он прекрасен во
всём! Чуть пообщаешься – нет, через
день не о чем говорить. Или через
неделю. С Игорем поэтому стали
общаться, он фанат истории, всегда был,
хотя в семье никто ничего. Мама с папой
в газовой службе всю жизнь, а он – в
прошлом, в прошлом, в прошлом.
Правда, он рассказывал, его первой
бабой была историчка школьная. Может,
травма психологическая. Но он и
Библию знает, и историю средних веков,
на Возрождении специализируется.
Италия, Рим, Греция. Часами может
говорить. Очень интересно! Какойнибудь пустяк, типа картины, храма,
здания древнего – и рассказывает,
рассказывает, рассказывает. Я сама не
очень понимаю, чем там восхищаться, но
его страсть прямо поглощает.
– Вот именно. А ты говоришь – историю
наблюдает. Мне кажется, проживает
просто каждый раз каждую тему, раз
тебе эта эмоциональность передавалась.

– Ты прав… А у меня что? Липкие
мужики в клубе, ни одного нормального
не видела, на работе – зависть баб друг к
дружке, и те же взгляды женатых
мужиков. Игорь же особо мной и не
восхищался никогда. На студии вообще
общения никакого, там, где озвучка.
Кастинги? Пару раз попала в эпизод, там
сценарий под мою внешность писался,
совпало, рыжая же. С голосом всё в
порядке, но роль – “Кушать подано, сэр!”
И всё. И таких, как я – десятки.
– Не десятки. Единицы.
– Да? А Мэрр твоя? Почти копия!
– Это да. Случайность.
– Сам говорил – случайностей не бывает.
– У меня. У вас – хоть отбавляй.
– Ох, ты какой! Прямо божий
избранник…
– Все мы избранники. И ты тоже.
– Нет, я наделала делов. Грехи из
пожарного шланга не смыть.
– Уж так уж и не смыть?
– В монастырь уйду. Замаливать.
– Там всё то же самое. Я там был.
– В монастыре?
– Ага.
– Кем?
– Послушником.
– Да? И как?

– А никак. Ответов никто и там не даёт.
День ото дня не отличается. Только на
ногах всё время, и рот на замке держи.
– А, вот почему ты к женщинам холоден.
А как там с этим? Ну… Друг с другом?
– Никак. На третий день хочется спать
всё время, и получать ответы на вопросы,
на которые никто не отвечает. Через
месяц превращаешься в робота. В
свободное время чтение – о! Какое
наслаждение видеть под строками одного
и того же, тысячу раз виденного текста,
оживающие образы смысла! И люди
становятся не нужны. Держи себя в
руках только, чтобы в соцсети не
брякнуть лишнего.
– А что там, интернет тоже есть? И
можно было?
– А кто запретит?
– А деньги?
– Да, это проблема, но только пока
равным другим не станешь, в сан пока
никто не рукоположит, а уж после и
деньги…
– А тебя что, священником назначили?
– Ой, назначили, ага. Сам себя назначил.
Имел дерзость просить, вот и
рукоположили. Потом, правда, лишили
сана. За язык длинный.
– А что сан даёт?
– Ну, как? Стоишь на покаянии в
праздник, когда народу много, от греха

разрешаешь паству, и, может, кто в
благословляющую ладонь и вложит чего.
– А в кассу не надо сдавать разве?
– Надо, Лиза, надо! Десятину…
– И что в итоге? Ушёл оттуда? Из
монастыря?
– Соблазнился, да. Понаслушал грешков,
и думаю: Мать честная! И я тут бьюсь о
чугун плиты алтаря со своим? Да. Ушёл.
И не с пустыми руками.
– Не с пустыми? С мешком мелочи?
– Да, вот и не мелочи. Оттуда капиталец
начальный мой. В монастырь пришёл –
всё имущество распродал, денежки в
казну. А как служить стал, вдесятеро
вернулось. Ну и познал, конечно, глас
божий. Он и сказал: Иди-ка ты, Павел,
похрусти костями там, где человек
страдает. В миру.
– А как услышал? Прямо внутри?
– Псалмы дерзнул переложить в чистую
поэзию. Так-то они прозой писаны. А вот
когда стихи полились изо рта сами, и на
любую тему, тут я и испугался. Мирское
же! А отец Афанасий вразумил: То песнь
небесная, Павел. Снизошли на тебя
небеса-то. Вот он, дар твой. Так из
кризиса тогда вылез.
– Давно было?
– Двадцать пять лет назад.
– А мог бы, например, кем-то важным в
церкви стать?

– Ха, я и так важный. “Каждый – пророк,
и все вы – боги!” В церкви каждый перед
лицом Бога – самый важный.
– Ну-ну. Если человек говорит с Богом,
это нормально. Если Бог говорит с
человеком – психушка по нему плачет.
– Хех. Бог словами что ли? Смотрислушай, а разуметь-разумей! Всё через
внешнее. Через “случайность”.
– Ага, вот ты почему мне сразу:
“Приезжай.” Я думаю – ни хера се,
“приезжай”! Нашёлся пуп земли
незавязанный! Книжечку записную
чистил, забыл меня вообще, и давай мне
тут: “Приезжай.” Не твоего царства
королева! Ишь.
– Слушай, сама же мне: “Перезвони.”
– А я уже и не знала, что делать. Хоть в
Неву с моста. Только поэтому.
– А, с Дворцового?
– Нет. На машине – раз, и с ЦКД. Чтобы
наверняка.
– Ну а сейчас? Не жалеешь, что отдала
себя во власть змея?
– Какой ты змей? Такой правильный, что
аж зубы ломит… – тут она показала
зубы. Один сломан. Нижняя четвёрка.
Вампирша!
– Вампир Ветка! Отставить болтовню.
Отставить пить кровь!
– Есть отставить пить кровь!

Перелив сигналов ночью не работает. Он
бы помог мне сопоставить прошлое с
будущим и вогнать в настоящее. Но он
молчит. Эй, Большой Брат! Не слишком
ли огненен твой подарочек? Не слишком
ли горяч наряд этого феникса?
– Слушай, у меня месячные.
– Да? Всё вырезано же всё.
– Ну, во-первых – половина. Во-вторых –
мне двадцать восемь…
– Да, да, да. Напоминай дедушке, что
совок с веничком для песочка надобно в
котомке носить, а не сыпать на сердце
дульсинеи испитерской.
– Вот ты! Песок говоришь? Таким
песком любой пожар потушить можно.
– Болтушка.
– Вот кто из нас болтушка, ещё вопрос. И
немаленький.
– Всё, отпусти. Я пойду спать. Хочу во
сне увидеть тебя через двадцать лет.
– Нет, не смей! Я такой всегда хочу быть.
Как сегодня…
– Посмотрим. Завтра расскажу.
– Ну и всё. – и она, завернувшись в
одеяло, отвернулась.
Дилемма. Проблема. Катастрофа просто.
Точка кипения. Взрыв мозга. Эта
птица…

Эта птица не моего полёта. Не моей
клетки. Чужая. Но она в моих сетях. В
моём капкане. Она даже не бьётся в
желании быть свободной. Она просто
лежит на дне колодца с опутанными
цепью крыльями. Они покрыты толстым
слоев воска, глины, засохшими комьями
греха, неизвестного ей. Она во власти
моего сна. Заколдована и распята моими
желаниями обладания тем, чего у меня
никогда не было, у меня, у старого
морщинистого трёхсотлетнего кащея,
пресыщенного жертвами принцесс и
простушек. Надо просто разжечь в ней
другой огонь. Надо в эту пустыню,
мучающаю жаждой упавшую на её
раскалённый песок одинокую птицу
влить каплю живой воды, кипящей воды,
расплавить воск апатии и разбить
изумруд её искажающих
действительность линз. Надо ли? Надо,
надо, надо. Ветка должна быть на дереве.
Только здесь она оживёт. У неё нет
корней, надо его ей дать.
– …вссс… Паша… мне…
– …тишше… тишше… ты упала с
моста… в холодную воду…
– …горячо… жжёт…
– …а так?...
– …так – нет… ты ужасен…
– …не шшипи… ты моя… навсегда…

– …умм… угу… больно…
– …я их выдеру…
Я царапаю когтями коршуна её розовые
крылья, сдирая с них воск, оставляя
красные полосы. Мне нужна кровь. Я
тоже вампир. Я получу каплю крови
своей жертвы. И отпущу. Мне нужна
живая, живая, живая…
Касаюсь губами её живой спины.
Языком. Искушенным до крови. Её кровь
смешивается с моей.
– Больно?
– Нет. Приятно. Жжёт только.
– Лежи. Не двигайся. Я превращаю
тебя…
– Ты меня… уже… в куклу… колдун
мой… любимый…
– Хочешь быть моей всегда?
– Нет! Так не хочу… не куклой…
пожалуйста… хватит… жжёт…
– Да? Сучка. В башню. На цепь.
– Не хочу… в башню нет… подругому… ну же!... не так…
– Молчи…
Всё. Расколдована. Её птица, чьи крылья
теперь в красных полосах следов когтей
коршуна, повержена. Она, феникс,
больше не будет рассыпаться в пепел.

– Иди в душ, и жди меня.
– Тебе хорошо?
– Очень. Иди.
Я беру из аптечки йод…
– Выключи воду… Повернись… –
прижигаю красные полоски следов лап
коршуна.
– …ссс… щипет.
– Терпи… Всё… Иди.
– У меня ноги трясутся.
Мы идём вместе. Кровь. Кровь жертвы.
Ох, какой я кровожадный! Темнота
поглощает звуки.
– Колдун, Ъля. Вся простынь в крови.
– На чёрном не видно. И не вся.
– Отстань… старый он. Врун. Я не
хотела же! Всю исцарапал.
– Это не я, это дракон.
– Паш, дебильная игра, хватит.
– Ты что такая?
– Я нормальная. В отличие от тебя.
Псих… Оставь меня в покое, а?
– Что же, тебе моя тайная комната не
нравится?
– Абсолютно. Так нельзя. Я не
мазохистка.
– Превосходно.

– Ой, хватит. Иди к своей Лане и её
мучай. Я не игрушка. Козёл.
– Змей. Ядовитый.
– Вот именно. Дай мне поспать.
– Ухожу, ухо…
– Стой. Поцелуй… ммм… дракошка
кровожадный. Не буди только. Отключи
пищалку.
Отключаю сигнал до завтра и иду… На
диван в гостиную
Везде диваны. Но на них
Твориться тайное в глухих
Стенах забытого коттеджа.
Давно ушедшее в погрешность…

20. Возмездие.
Всегда, всегда, всегда, абсолютно всегда
вот за таким “сдиранием татуировки с
кожи девственницы” следует возмездие
неотвратимого рока глухих подземелий
ада.
Утром тогда Ветки не оказалось в
кабинете.
– “Игорь в больнице с переломом ноги.
Попал под машину. Я еду в Питер.
Прости.”
Вот и пожалуйста. Возмездие. Почему-то
страдают от боли другие. Никогда не
понимал, и, видимо, не пойму такого
непопадания в цель выстрела стрелы
злого хаоса. Логичнее было бы, если бы
ногу сломал я. Но в моей жизни не было
переломов. И это при десятках падений с
байка. Раз ногу зашили в Склифе, и всё.
– “С Рандеву, смотри, не прощёлкай.”
– “Нет, я с девчонками приеду обратно.
Вчетвером. Последнее выступление дам
завтра, и приедем, мы уже обсудили.
Бабы мои в шоке от восторга. На
Таганку, если, не против?”
– “Тебе все карты в руки. В офисе
гостевую оборудуй, не забудь, на такие
случаи. Тайная комната. В обоих.”

– “Хорошо. Я уже была в больнице. Мы
поговорили, он едет в Москву со мной.
Учебный год сдаст, и переедет. Ты не
против? Он не хочет больше жить без
меня.”
– “Рад за вас обоих. Познакомишь.”
– “Он влог хочет свой исторический
развивать. И курс свой сделать “Следы
эпохи возрождения в культуре Руси”.
– “Пусть. А ты мне шоу Рандеву запусти.
Не тяни.”
– “Есть, товарищ Дракон. А то опять всю
спину исполосуешь. Я думала до того
момента, что ты ватный, как подушка. А
ты в своей тайной комнате – колдун
похлеще Кащея.”
– “Вот и смотри, чтобы я к тебе в офис не
нагрянул и не затащил в СВОЮ тайную
комнату.”
– “Я поняла. Больше ТАК – не хочу.”
– “Всё, лети-порхай, синица рыжая,
пиши-читай, глаза бесстыжие, где ад, где
рай в тиши под крышами, из тайных
комнат состоящих, там, где свободы –
комнат ящик. И кто из нас и них –
пропащий…”
–“ ”
–“ ”
…

Зло, зло, зло. Где оно? Капля крови,
вытекая из раны, лишает по капле жизни.
Капля крови, льющаяся из вены в вену –
спасает жизнь. Есть пределы. Стакан
крови – жизнь. Два – смерть. Но и жизнь
другого! Нет одинаковых ситуаций. Нда. Слабенькое оправдание?
Действительно. Вы-то не такие. Да, да,
да. Наслушался.
…
– Спать хочу. Почему мы здесь, в бане?
– Спи. Вы с Марго чаю зелёного вчера
лишнего хлебнули.
– Какая музыка приятная. А где девки?
– Лиза в Питер укатила, Марго не знаю.
В доме.
– Пить хочу. Что, погладил спинку
рыженькой?
– Погладил. Видишь, укатила.
– Вечно вокруг тебя не пойми что
происходит. Если бы дети такими же
были, я бы с ума сошла досрочно.
– Кофе сделай.
– Сам сделай. Кнопку нажать трудно?
– Миндальный сироп кончился. Есть
ещё?
– Нет. Забыла, не купила.
– Я хочу амаретто-латте. Ты же знаешь!
Уже десять пью его.

– Сходи в Форест Вью. Тепло же.
Прогуляйся, а то совсем на своей рыжей
свихнулся.
– Нет, я блондинок люблю.
– Любил бы, со мной бы спал.
– А я с тобой спал!
– Ага. На соседнем диване…
– Не хотел будить…
– Раньше не спрашивал…
– Раньше овёс был слаще, трава зеленее,
рога длиннее.
– Нет у тебя рогов, не ври.
– Отвалились на лето, ага. Как у лося.
– У лося осенью отваливаются.
– Вот именно. Я такой лось, что…
– Опять ты начинаешь! Ненавижу…
– Вот и ты опять. Тридцать пять – баба
не иголка в стоге сена. Не потеряешь, в
яйце не найдёшь, утку распотрошив…
– Мне тридцать восемь.
– Да, да. От недосыпа цыпа цапалацарапала…
– Ну всё. Где Марго? У неё спрошу, где
ты полночи шлялся и кого цапал,
царапал, гремя цепями, и на какой дубок
какую русалку отволок. Ещё и по
камерам посмотрю, что вы там делали.
– На здоровье. Мне скрывать нечего.
…

До ближайшей открытой кофейни
полчаса ровным шагом. На полдороге
настигает меня медуза-горгона длинным
липким щупальцем телефона:
– Паш, ты идиот? Зачем девке спину
исцарапал? Вся простынь в крови! – да,
да, в крови из крылышек дракона.
– А что такое? Не карандаши же мне
точить в точилке ночью? Писать
историю любви, калеча прочих.
– Какая точилка? Нормальная девка. И
что она к тебе липнет? Не понимаю. От
твоих стихов даже ёлки сохнут! Денег ей
дал?
– Дал. Жалко? Говорю тебе, работать
будет. Пусть.
– Мне дай.
– Тебе зачем? У столбовой дворянки
рыбы нет золотой в рукаве?
– Хватит мне сыпать чушь. Я на
Мальдивы хочу, работа достала эта…
– Да? А неделю назад другое говорила.
“Коллектив – лучше всех! Я там на своём
месте.” Не ты?
–…
–…
– Устрой меня к себе куда-нибудь. Там
рутина, скука, все грызутся, планов нет,
вечно какие-то тупые задания.

– Это не телефонный разговор. Могу в
ЧОП взять новый на бухгалтерию и
планирование.
– ЧОП? Это мрак какой-то. Какой ещё
ЧОП?
– Не мрак. В ЧОПе только девушки.
Хочешь работать – у Генки спроси.
Скажешь – я не против. Пристроит.
– Директором?
– Мозгов не хватит, директором. Сказал
же – на учёт и планирование. Это – твоё.
– Что, правда, одни бабы?
– Да.
– Ну, не знаю.
– С Геной поговори. Пояснит. Я с тобой
не могу… не хочу обсуждать дела. Это я
вообще для Веты готовлю. Ей через пару
лет уже занятие надо искать.
– Для Лизы? Для нашей?
о_о
Так и вижу её округлившиеся глаза.
Согласится? Думаю, может, ради дочери
не будет во все тяжкие по-тихому?
– Ладно, я позвоню сейчас.
…
– Амаретто один и латте один, и два
пустых стакана.
– Привет, Паш, давно не было. Я тебе
сразу сделаю, как надо.

– Привет, Юр. Что ты всё в кофейне
крутишься? Нравится?
– Нравится. Я же учусь. Здесь вечером и
по выходным только.
– Ты всех помнишь нас?
– Всех. Гостей ваших только не
запоминаю.
– Я бы не смог целый день на ногах.
– Мы по полдня со сменщиком.
– Да? Ну, полдня-то можно.
– Да и какой на ногах, утром только, и
вечером. Но она вечером не любит,
пьяных много.
– Слушай, вы же не на кофе выручку
делаете. На пирожках же.
– Это да. Ты прав.
– И когда защита? У тебя, по-моему,
национальный туризм? Ты, вроде,
полстраны искатал на байке?
– Да, у меня международный маркетинг
национального традиционного туризма.
Но сейчас даже не знаю, полная
изоляция, агентства и операторы в
заднице, куда идти – не известно. Где
практику проходил – все компании
закрылись.
– Купи сарай на среднем Дону, и
мототуры недельные делай, назови “Во
власть степей и бездорожья”. Я сам
мечтаю, места там – отпад. Кочевые
степи и следы станов древних россов. В
шоколаде будешь. Ну, эндурки,

джипчики, зимой – снегоходы и
времянки. Там в станицах местные
власти сговорчивые. Хотя и жёсткие,
казачество, всё-таки.
– Купи… На что?
– Бизнес-план сделай, делов-то. Скатай,
материал отсними, в блог, и все дела. На
байках не только голь катается. Я тебе
песен напишу казачьих для фона, порастеряевски.
– Держи кофе. Подумаю. Сколько тебя
помню, всё у тебя легко. Сам чем
занимаешься?
– Ох, чем я только… Ладно, ЧОП хочу
сделать, в видеонаблюдении всё, процесс
из зе стабилити максимус. Лицензию
получаю, пару месяцев в охране
поработаю, и буду новый проект
раскручивать. В “ЧОПе только
девушки”.
– Сериал, что ли?
– Почти. Шоу. В точку, Юр. Но по
туризму у меня никаким боком. Сам
только если катануть на пару дней куда
по асфальту пару-тройку тысяч. Мой на
грунт никак.
– А я себе Африку купил. Старенькую.
– Хорошая техника. Вечная. Вот и
катайся, я тебе комплект, хочешь, для
мотосъёмки подгоню?
– У меня гоупрошка десятая, комплект.

– Не, у меня в новом проекте боковая
ветка – транспортный видеоконтроль,
для грузовиков и автобусов, но для
легковых адаптация есть. Под круговой
обзор, онлайн обработка, эл-тэ-е
восемнадцатой категории, обработка в
онлайне, с автомонтажом и
автопостингом.
– Да? Дорого?
– За долю в деле. Без денег.
– У меня диплом, двадцатого июня
сдача. Байк есть, кредитный, и защита.
Ни палаток, ни шмурдяка походного…
– Не надо тебе, брось. Я тебе мешок дам
непромокайку, с тентом встроенным,
якорь грунтовой со стропой, полтора
кило веса и размером двадцать на десять
на десять. Летом не надо другого. Там и
дождей нет, ветра только. Можно вдвоём
рвануть, или ещё кого взять. И диплом
мне скинь почитать…
– Он у научника в работе, после майских
замечания даст. В работе пока.
– Это неважно. Диктуй номер, в телегу
кинешь, я гляну.
– Что ты такой активный? Выходные же.
Как на взводе.
– Скучно. Драйва не хватает. Цели. Мне
уже ничего, вроде не надо, вот, из вас,
людей, кровь энергии и экспрессии пью.
Что не так-то?

– В твоём возрасте надо на веранде
сидеть, мемуарчики писать, книжками
хвалиться, и редиску сажать. Ты,
помнится, стихи пишешь?
– Да, пишу. На веранде, ага. По утрам. И
в сети зубами посты рву чужие. Скукота,
говорю. Нет, надо на природу, на волю, в
степь.
– Интересно. Я смотрел, не помню у
кого, Донская кругосветка. Богучар –
Саратов – Волгоград – Ростов. Года три
назад.
– Вот именно. Интересно было?
– Да, двое там, в объезд населённых
пунктов. Потом по Среднему Уралу
катались.
– Вот видишь. Тема интересна одному –
будет интересна другим. За показать
денег не платят, правда, вот и надо
тащить людей на место. Туризм
получается. Мототуризм. Твоя тема.
– А зачем диплом тебе?
– Привязку сделаю историческую к
степному туризму. Защитишься, и крути
педаль темы.
– А деньги? Инвестиции?
– Юр, сказал же. Красиво сделаешь, с
местными законтачишь, они сложные, я
помогу, и всё, катай народ пачками.
Байки в аренду, траки в аренду, снаряга в
аренду, впечатления – бесценны. А там
мифов накидаю тебе, я эту местность

изучал, было дело, и всё – кладите
денежки в котомки, вас ждут разливы
Дона, волки! Тур недельный,
двухнедельный, выходного дня, быть
может. Вот и будет тема трелью
разливаться волчьей кожей.
– Фантастика.
– Вот именно. Мы комбайнёры,
трактористы, степь перепашем с
гармонистом.
– Выслал диплом. Смотри…
– Пришло. Ладно, пойду… нет, зайди
вечером, мотокомплект
интеллектуальной видеосъемки
заберёшь. У меня в гараже лежит,
полностью готовый с подключением. Я
смотрю, это же твой стоит перед
кофейней?
– Да. На нём езжу сюда.
– Вот и поставим.
– СпиЪят! У меня байк на улице же!
– Система оформлена как сигналка.
Пищит, датчики присутствия, голос,
информирование. Ну а если… Ещё
поставим. Волков боятся, в Тамбов не
ездить. А мы и сами Тамбовские.
– Я в Рассказово родился.
– А я там на Горького, 74, год чалился.
– Ха-ха-ха! Чалился! Мусорок, не шей
мне срок за шнурок и Приму, волк! Там
сейчас взрослых больше, чем детей.

– В восемьдесят шестом по-другому
было.
– А что ты там? Как?
– Родителей за пьянство на лишение прав
ставили. Нас в детдом, пока они
лечилиcь в области. Принудительно.
Потом назад вернули.
– Да, и тут тоже пьяных каждый день по
десятку. Но в основном мирные все.
Особых скандалов не было.
– Поскандалишь с тобой. Шкаф два на
два.
– Да, и это тоже.
– Второй номер есть?
– Подруга? Живём вместе год, да. Она
тоже учится, на одном курсе со мной.
Здесь работает по утрам в будни, у неё
свободное посещение, платка тоже.
– Я с собой кого-нибудь возьму из своих.
– У тебя их много, что ли?
– Жена кататься любит. Мы с ней так и
познакомились.
– А, понятно. Я думал, может левая
какая…
– Не, не, у меня левых нет. Не тот
возраст. Всё, я пойду, что-то каша в
голове. Траву покошу. Выходной же.
Одиннадцать, пора сверлить соседям
мозг.
– Хе. Давай, вечером заеду.

– Заезжай… – жму руку, и со вторым
стаканом, как заправский московский
пижонище, шагаю обратно.
…
Поразмыслить если, человеку
планировать ничего на будущее не надо.
Оно, это будущее, само лезет в руки, в
кошелёк, в стихи и песни. Даже
выбирать не приходится. Никогда. Уже
лет двадцать. Вот опять. Звонок. Лана:
– Гена обрадовался, к себе меня берёт,
там у вас Алла Евгеньевна в декрет через
месяц уходит, баланс сдан, годовой,
квартальный готовы, за пару месяцев всё
покажет мне.
– А, ну, давай. Полгода закроешь к
тридцатому июня?
– Ты что? К двадцать пятому июля – да.
– На июль уже другие планы.
– Не закроется. Акты июньские только к
пятому будут по коммерции, и упд к
двадцатому по госконтрактам, в лучшем
случае.
– Ясно… подожди, – смотрю календарь,
– с первого по пятнадцатое
командировка будет. Со мной поедешь.
– Как? А дети?
– Взрослые. Переживут. Мы по делу же.
– Расскажешь хоть, что за дело?

– Лень. Потом.
– Марго уехала. Её сегодня прилетают,
раньше на день. У ребят ротавирус, на
таблетках, ноют.
– Вот и хорошо. Вернее, что прилетают
раньше хорошо, что болеют – вроде как
обычное дело для всех курортов. Лиза
наша приехала?
– Завтра.
– Всё, я скоро буду.
С некоторыми лучше по телефону
говорить. Не лично и не по видео даже.
Эмоциональный ассоциатив
нейтрализован так. Плохих ассоциаций
нет. Тем более, когда о будущем речь. С
подчинёнными, с детьми, с родителями,
супругами… С… с кем ещё? С тем, с кем
связывает общая история. Общаюсь с
поэтами в соцсети, одна, две, три темы
обсуждаются, и уже даже там, в
безликом океане ненастоящих аватарок и
псевдонимов, из слов произведений и
истории короткого общения вырастают
отношения. Я проникаю в них, они в
меня. И какая, к чёрту, скажите,
объективность? Ноль или близко. Вот это
и приводит к…
Манипуляция. Поиски выгоды.
Стремление к превосходству. Получение
хоть какого-нибудь выигрыша. А он

мимолётен, и не доставляет даже капли
удовлетворения. Литр воды в пустыне.
Да, утолил жажду, но солнце печёт!
Десять минут – и дай мне ещё каплю! И
ещё! И потом ещё. И нет ни конца, ни
края этой жажде обладания, жажде
власти, мнимой власти над ситуацией.
Как по-другому? А чёрт его знает. И как
по-другому? Вся жизнь – вечная битва за
чужое добро руками своего зла. Детям
малым хорошо. Думать не надо.
Родители есть. Расти себе, бутоны
выкидывай, сей семена. И так до
пятидесяти лет, порой. Целыми
поколениями. Жаль, книги никто не
читает. Вместо цветов жизни вырастает
бурьян и ковыль. Сегодня есть – завтра
нет.
Вообще, по станицам интересно
прокатится. Безлюдно, поля и степи
бескрайни. И суслик строен, задрожит,
когда над ним орёл кружит, и змей в
гнезде змеят выводит, и ветер в травах
шагом ходит, и конь, дозорный, казака
несёт в донские степи. Стан…
Стан полевой давно разрушен,
Ход временной разрублен, в душах
Забвение и нити сна,
Забыли люди про тебя…

О Рось казацкая, свобода!
Свобода росского народа
В кольце времён удавом сжата,
Но будет, будет, будет жатва!
И гладь степей, и гладь простора
Реки большой немым укором
Недолго будет освещать
Подлунный мир. Нам волю – знать!
…
– Здравствуйте. – навстречу вчерашняя
дама “Печём рыбу!”
– Добрый день.
– Простите, вчера накричала на вас с
супругой…
– Это не супруга.
– Ах, вот оно что! Вам не по возрасту
такие.
– Точно. Я ей так и сказал. Уехала к
мужу в Питер.
– Любовница?
– Нет, сотрудница.
– Ой, не заметно. А где вы работаете?
Здесь живёте? В посёлке?
– Нет, На Лесной, в конце.
– А, там настроили, да. Не ваш дворец?
– Нет, наш в углу, у леса.

– А чем занимаетесь? Мы недавно
переехали из Москвы, соседей не знаем
пока.
– О, тут отличная компания. Судя по
чату, всё строго. Я видеонаблюдением
занимаюсь, охранным.
– У нас есть уже, централизованное.
– Знаю, моя компания и делала.
– Мне очень нравится, вообще никаких
забот! Вот раз собака соседская
пролезла, цветы потоптала, а вечером
сосед уже рассаду привёз. Мне самой
сложно, муж инвалид тоже, по спине. У
меня – суставы.
– Да вы себя берегите. Но диетами не
мучайте!
– Ой, да я знаю, что жирная. Как второго
родила, так разнесло.
– А чем живёте? Меня Павел зовут.
Вижу, мы одного возраста…
– Я семьдесят пятого, Евгения… Можно
просто, Женя. У меня магазин стильной
одежды на Южной, и на Ходынке. Мы,
правда, по-тихому шьём копии, не хуже
итальянских моделей! И шубки тоже,
итальянцы не умеют, и дорого у них. В
основном, нет, на корпоративной форме
зарабатываем. И спецодежду тоже шьём.
Немного, но стабильно.
– И сколько у вас швей?
– Около двадцати. Шестнадцать. Тут,
рядом, в Коммунарке, на бывшем заводе

арендуемся. Там и девочки живут, тихо,
миграционный контроль не лезет,
девочки по полгода работают, и домой. И
новых присылают. Под один пас…
– Стоп, Женя, прекратите. Вы меня
второй раз видите, и давай выкладывать
подноготную.
– Да, и правда! Сама удивляюсь. Вы
вчера специально, что ли перед нами
концерт устроили? Я всю ночь заснуть не
могла…
– Ну, специально, не специально.
Автоматически. Знаете, будь мы
наедине, и до греха бы недолго. Лесок,
бережок, птички, романтика.
– А мне тоже показалось, что как-то у вас
неестественно. Больше на дочь с отцом
вы похожи.
– Моей пятнадцать. Дети поздние.
– Моим вообще пять и восемь.
Подустала я уже с ними, хотя и мама
помогает, и сестра младшая с нами
теперь живёт, как няня. Мужу с делами
вообще стало трудно, он старше на
девять лет…
– Женя, Женя, Женя. Отставим
исповеди? Или поговорить не с кем?
– Да вот именно. Муж в телевизоре, мама
с сестрой по хозяйству, я же вроде как
кормилица семьи, особо не беспокоят…
– Ладно, хотите, с женой познакомлю?
Бухгалтер-экономист, одна дома сейчас.

– Любите друг друга?
– Ох, уж эта любовь! Ну, какая любовь
после двенадцати лет совместной жизни?
Она у меня такая птица, что в клетке не
удержишь.
– А давайте, Павел! Коллекцию нашу
покажу, и новую тоже, у меня модельер
на полставки, надомник, не успел лекала
к сезону. Да и мне поздно передали… Но
всё – топ! У меня и вот несколько
известных дам заказывают…
– Да, да, да, это ей надо показывать. Моя
мода – джинсы и футболка круглый год.
– Классика тоже есть. Но, правда, только
женская.
– Вот, может закажет Лана что-нибудь.
– Лана? Красивое имя. А мы Жени оба.
– Превосходно. У Жени и Жени секреты
движений раскроет на подиуме модель.
Не зная отказа и поражений, стремится
челнок вдоль вуали кружев.
– Челнок-то где, а где кружева… Ой, а
вы поэт?
– Слегка. Люблю стихи. Тут не тот
челнок и не те кружева… – но она и
обращает внимаиние ни на подтекст, ни
на меня.
– Я тоже в школе писала. Вот одно на
всю жизнь запомнила…
– “…”.
– Чуть бы продлить строку, и песня была
бы.

– Ой, что вы, что вы, уже и голову
ничего не лезет! Хотя, может, и надо
вспомнить юность. Вспомнить есть что.
Как-нибудь покажу, какая я была.
Латиноамериканские танцы – моя
любовь! Я вот на вашу спутницу вчера
смотрю, фигура – как у танцовщицы.
Икры, бёдра, плечи – идеал.
– Да, она последний сезон в клубе
танцует, и ко мне на другую работу.
– Вот видите! Хотела вчера участковому
позвонить, уж так вы развратно…
– Позвонили, Женя?
– Нет. Он молодой, это я старая. Небось,
это уже и нормально. Потом, что я, кто
я? В старую ворчащую каргу
превращаюсь…
– Вы – вполне… – и осёкся. Хватит мне
знакомств, – наш домишко.
– Да, небольшой, но красивый.
– Проходите. – Лана перед домом у
клумбы. Выпрямилась, держась за спину,
взгляд – вопрос.
– Это Евгения, рядом живёт. В кофейне
познакомились. Дизайнер, владелица
фабрики модельной одежды. Не в
Италии, конечно, но, думаю, тебе стоит
посмотреть.
– Павел, вам бы рекламой заниматься.
– Женя, расскажите, как всё на самом
деле, у нас секретов нет. Если Лане

интересно, конечно, будет. – и я потопал
в гараж.
У комплекта мобильной
видеорегистрации – два собственных
аккумулятора. Надо поставить на
зарядку. Без бортового питания за пять
дней разряжаются. Это расчёт. Я и
смотрел, сколько в дежурном режиме
максимальный срок разрядки.
Модная шмотка – тема неинтересная.
Мозгоклювство. Вот на байке летом
выехать… О-о-о! Впрочем, каждому –
своё.
…
Каждому – своё. В историю влетают
одни и вылетают другие. В жизни не так.
Болит голова. Наутро. Давление не
позволяет говорить ни о чём, кроме
болезней. Соседка, дура, мусор бросает у
квартиры. Кот бродячий метит каждый
угол. Эти, на самокатах с сумками
оккупировали тротуары зимой и летом.
Премию всем дали, а мне нет. И это при
том, что я за них две смены…! Лосины
не налезают прошлогодние. За окраску
волос уже не три, а четыре отдай! Зуб
вставить… Это вообще! Либо зуб,
...один!... Либо в Геленджик на неделю.

Этот храпит, та вечно пьяная по сотне
занимает… Не жизнь, а страдание. В
фитнес-зал записалась на год, сходила
раз, и всё тело ломит, ни сесть, ни лечь…
Не знаю, что в голову лезет. Пойду с
собакой погуляю. В соседнем посёлке, за
рекой, новый парень, тигрового окраса.
Хозяйка, правда, на вид – школьница…
А, может, она студентка? Нет,
определённо, доченьке уж три года. Пора
бы и приплод… Генка щенка просит
второй год.

– Хирамакея Лановна! Гулять!
– У-аф! Аф! – идем гулять мы с
толстячком, держа его на поводке.
Быстрей, хозяин! Впишем в том
большую букву. Даже – две!
…
52210. Норма.
9885 слов. Час чтения вслух.
Шестая часть окончена.
Да, Лана перестаёт быть антигероем. Но
появились Женя и Юра. Кто из них?
Или…?

21. Дефиле.
– А ты знаешь, пойдём ко мне. У меня
раньше твой размер был.
– И что?
– Да у меня много там дома чего, что как
память, по шкафам, по коробкам. Подвал
весь забит одеждой. Может, понравиться
что-нибудь. Заберёшь.
– У меня всё есть. Так, новенького бы
чего.
– Сошьют когда мои, подберёшь из
новенького. Пойдём, пойдём. Там,
правда, больше молодёжное, и под мои
чёрные волосы…
– Да? Ну, ладно, может и стоит
посмотреть… А тебе не жалко, Жень?
Точно?
– Лана, да ты что! Куда мне? Плюс
тридцать кило. Я и не сброшу уже,
кажется. Федор, лекальщик наш, на заказ
мне....
– Я тоже жирная… Ой, прости.
Да уж. Пятьдесят восемь у моей и,
думаю, под девяносто у Евгении. Ладно,
пять у Ланы точно лишние. Ничего из
летнего не налезло. Нет, нет, не из-за
жира, нет. Она не толстая! Просто всё,
что впору, она носила пятнадцать лет
назад, когда ещё не была беременной. До
встречи со мной, был момент, она

работала на Пражской в тэцэ в магазине
женской одежды… Не вспомню
название. То ли Мурлык-дуршлаг, то ли
Итали-модерн… Нет, не вспомню. Буквы
точно не наши, не человеческие. Говорю
же, от моды далёк. Знаю, ботинки зимние
надо брать Ессо, джинсы Рифле, куртку
Пайлот. Всё. А, очки Какурабана.
Из кабинета хорошо слышно, что говорят
в гостиной. Они ушли уже. Кстати,
ответственно заявляю, что женщины
чуть в теле гораздо более страстные в
постели. Бывало, тронешь такую за
мясо… Лишь бы не сдавить сильно,
чтобы не капало… В ушко Есенина:
Персиянка моя персиянка! Потом
Тютчева: А на травке лежится
восторженно! Рядом ты, сена запах
родного… Н-да. Утром только пихнёт, и
хорошо, если не вилами: “Очумел! Мне
на дойку! Проспала! Коровы загрызут
же!” Эх, молодость, молодость…
Отыграй нам под звёздами песню, луна,
спой, красивая нам о покосах!
Заплетай предрассветных лучей нам в
лугах
ароматы в тугие две косы!
Молодая, косу не хватай, не визжи
на меня, ты устала на поле.
Знай себе под звездою, луною лежи,

слушай, ветер поёт на просторе!
Городские, они что? Нежные, как
опарыш на рыбалке. Вроде и шевелится,
но посильнее не сдави, сок даст. И нет
рыбы. Ни на крючок, ни в туесок. С
отцом, бывало, на рыбалку… Ладно,
дело прошлое. Вот дед Фёдор, тот
вообще рыбу не любил. Прапрапрадед,
Семён, тот да. На Урале рыбу красную
брал с ватагой, и в Москву. А до того
Ларион, Безродный кстати, из отцова
рода, Тамбов строил. А вот кто до него
был, тёмное дело. Лариона же в солдаты
взяли по ремеслу, сдал батька как
младшего по указу Фёдора Михайловича
острожную линию строить…
Эх, вот времена были!
Цыпа-цыпа…
Это вайбер. Какой ещё скелет воскрес? Я
его с пандемии не открывал. Вроде все
должны были умереть, кто им
пользовался…
Лана! Фото.
Соломенная шляпка, светло-голубой
крайне элегантный костюм, жёлтая чтото там в районе декольте. Фотку не буду

ставить в книгу. Чтобы дамы не
завидовали, а мужики не влюбились.
Уведут ещё. А мне для противовесу надо
на мотоцикл ещё летом её посадить.
Цыпа-цыпа… Опять!
Ох, ты ж машки, да в три ляжки! В
красном! Купальнике! Прозрачном!
Сверьху-донизу! Вот те раз. Н-да.
Похудела, что ли? Висело же! Не висит.
Вполне, вполне читабельна.
Цыпа-цыпа… Что там ещё?
Чёрное, с иксом из страз на груди слева,
нечто. Чуть выше верхних прелестей,
чуть ниже нижних. Как будто носок
снизу отрезали, и натянули. Но –
красиво.
Цыпа-цыпа…
Футболка. Шорты джинсовые. На животе
надпись “Не кормить”. На шортах
вышито “Не трогать!”
Цыпа-цыпа…
Н-да. Чаю они там, что ли, зелёного
напились? Звоню:
– Мать, а это зачем?

– А что? Как тебе?
– Там полон дом народа, а ты…
– Они наверху. Мы в подвальчике. Тут
гардеробчик, как у нас почти. Побольше,
правда, в три раза…
– Всё, хватит. Давай домой.
– Заедь, забери. Тут пару пакетиков
набралось.
– Хорошо. Жди.
Кидаю в машину коробку с
видеокомплектом, и выруливаю. Я не
спрашиваю, куда, у неё брелок от ключей
с тревожной кнопкой и геометкой. Иначе
откуда бы я знал о её вояжах “по
магазинам”. Завожу Юрию комплект, у
него еще пара часов до конца смены.
Кидаю ссылку на веб-панель комплекса в
ответ на сообщение с дипломом. И еду за
Ланой. Шлагбаум закрыт. Выходит
Фёдор.
– Привет. Какими судьбами?
– Привет, начальник. В гости.
Шестнадцатый дом, кажется. Евгения и
Евгений хозяева.
– Четырнадцатый. Звонка не было.
– Сейчас…
– Лана, пусть Женя на пост сообщит.
Порядок тут. Застрелят ещё…

Через полминуты шлагбаум
поднимается. Вообще, он
автоматический, я свою машину внёс в
списки, но эта другая. Лень
подключаться. На выезд уже автоматом
отработает.
Забираю весёленькую Лану и три
огромных коробки с вещами. Женя зовёт
остаться, но мне уже бы и на завтра план
подбить. Диплом Юрия глянуть.
– В выходные заходите с Ланой.
– Жень, лучше ты к нам. У тебя шумно.
Мы отвыкли.
– Хорошо. В пятницу зайду. До встречи.
– Ага, до встречи.
– “Мы на Таганке завтра будем. Привет.
Вчетвером.” – Елизавета. Вацап.
– “Хорошо.”
…
Закрытие сюжетных линий. Главное
отличие грамотного художественного
произведения от продукта умственных
потуг графомана – возврат к прошлому
сюжета и закрытие сюжетных линий.
Формирование новых веток
повествования. Сеть должна свернуться в
капкан. Но здесь, сейчас, только близкие

линии. Герои, появившиеся на старте,
формирующие контекст, тоже должны
получить свою награду. Как? Через
прямое общение, косвенно –
неуважительно по отношению к героям.
В современном мире недопустимы
письма. Быстрые сообщения – да.
Звонки, многочисленные – да. Встречи
только с ключевыми действующими
лицами. Интим… ну, это для молодёжи.
Обзвонить, назначить встречи,
поочерёдно. Пообщатся. Обмозговать
результат. Сделать выводы. Перед
встречей тоже поразмышлять,
подготовиться.
Итак, Андрей Семёнович, Женя, Игорь
Домовоев, Гена – вот круг общения
равных. Андрей с Сахалина – близко.
Юра? Ну, Мэрр нужен же мужик. Не
один он? Я умоляю. Сокурсники редко
выживают вместе, коллеги – тем более.
Пара скандалов, тихих, за закрытыми
дверями, и всё. А, Бобик у Марго. Мне
думается, достойный человек. Люба с
мужем. Голоса из прошлого, Вотчей в
первую очередь. Светлана Николаевна из
ЧОПа. Надо её на свои дела подрядить.
Лицензия же нужна будет. А её знают,
где надо. И она кого-то. Отец Афанасий.

Надо бы и на покаяние скататься.
Пожалуй, это важнее всего.
– “Отче, не откажите блудному сыну в
аудиенции. Когда? Куда?”
Жду ответа. Из монастыря отца
Афанасия попёрли. Из-за меня. Давно
уже, но в той епархии уж точно не
служить. Да и жив ли? Шестьдесят, но в
наше время и в таком возрасте коней
двинуть можно с доски под доску. То
пандемия, то ещё какая напасть. Два года
на исповеди не был. Но сейчас как-то
прямо перед Пасхой навалилось. И то, и
это. Пожар, проекты, новые знакомые.
Разложить бы по полкам. Стихи до
конца, до предела, ответа не дают. В
центре смыслов – туманно. Лана опять
же.
Вторым планом идут и главные, и
второстепенные персонажи, слегка или
не слегка влетевшие в круг общения, но
явно долго не задерживающиеся в
фокусе внимания. Отработались
позиционные выигрыши – и
разбежались. Марго, Мэрр, Ветка с
Игорем, Юра, ещё люди. Электронные
системы. Как без программ?
Интеллектуальная система
видеонаблюдения, система управления

компанией, интересно же? Нет? А
геометка Ланы? Приложение для
домашнего видеонаблюдения? Это тоже
сущности, имеющие статус
вспомогательных, но важных. А вэка?
Тут страниц на сто по этим темам только
описательная и сценарная часть займёт.
Сценарий взаимодействия.
Это не всё. Да, произведение создаётся
как литературная пьеса, голоса…
реплики героев – основа сюжета. Но
части читателей этого недостаточно.
Обязательно надо написать таким, что
“берёзка белая не тянется к ручью,
склонив макушку. Она готова пасть к
ногам моей любви навзничь, совсем.
Надломлен корень по плечо, а рядом
крест того солдата, что не пришёл,
шагая, сам, его в гробу, несли дитяти…”
– “Будь здоров. Климовск, у станции,
Воскресенский храм. Завтра утром. Один
будешь предстоять за своих на
Покаянии. В семь утра. Готовься.”
– “Аминь.”
Придётся писать. От руки.
“Согрешил, Отче.

1. Исцарапал спину ногтями чужой жене.
Седьмая. Без десятой. Каюсь.
2. Играл в дракона с двумя девицами.
Одной потом как раз спину и царапал.
Седьмая. Каюсь.
3. Проездной дал мотобрату в форме.
Два. Скорость превышал сильно.
Восьмая. Каюсь.
4. Стихов наплёл про то, про сё. Как бы
девятая. Каюсь.
5. В храме год не был. Четвёртая. И
девятая. Каюсь.
6. В пост говорил прописными твёрдыми
знаками. Вторая. С девятой. Каюсь.
7. Ругал Татаринова ни за что. Это
десятая, само собой. Каюсь.
8. Библейскую историю переврал.
Девятая. Каюсь.
9. Старичков литераторов запанибратски
поминал. Пятая. Каюсь.
10. Чай зелёный и чёрный без меры
принимал на грудь и не по бокалу. И дым
сигареты нюхал с подругой. Первая.
Каюсь.
В остальном Бог миловал, на него
надеюсь, честный отче, жду милости от
Господа, а от тебя – суда церкви, коему
себя и вверяю добровольно.
Недостойный раб божий Павел я,
Аминь.”

Шлю наставнику. Чего ждать-то?
– “Сии грехи велики и величайшие из
величайших, канон читай, грешник!
Половину. И на Покаяние к семи утра. С
Богом!”
Ёлки-палки! Где у канона половина-то?
Эх, прими, Боже, душу грешную!
…
Отче наш…
…
Торжественно:
Как по суше прошел Израиль по бездне
стопами, и взывал, гонителя фараона
видя утопавшим: «Богу победную песнь
воспоем!»
Сокрушённо:
Помилуй меня, Боже, помилуй меня!
Ныне приступил я, грешный и
обременённый, к Тебе, Владыке и Богу
моему; но не смею взирать на небо,

только молю, возглашая: «Дай мне,
Господи, разум, чтобы оплакивал я дела
мои горько!»
Помилуй меня, Боже, помилуй меня!
О горе мне, грешному! Более всех людей
окаянен я: покаяния нет во мне. Дай мне,
Господи, слёзы, чтобы оплакивал я дела
мои горько!
Духом:
Безумный, окаянный человек, ты время в
лености губишь! Помысли о жизни своей
и обратись ко Господу Богу, и плачь о
делах своих горько!
С надеждой:
Матерь Божия пречистая! Воззри на
меня, грешного, и от сети диавола избавь
меня, и на путь покаяния направь меня,
чтобы оплакивал я дела мои горько!
…
Торжественно:
Нет святого, как Ты, Господи Боже мой,
возвысивший верных Тебе, Благой, и

утвердивший нас на камне исповедания
Твоего.
Сокрушённо:
Помилуй меня, Боже, помилуй меня!
Когда поставлены будут престолы на
Страшном Суде, тогда всех людей дела
обличатся; горе там будет грешным, в
муку отсылаемым! И зная это, душа моя,
покайся в злых делах твоих!
Праведники возрадуются, а грешники
возрыдают: тогда никто не сможет
помочь нам, но дела наши осудят нас.
Потому прежде конца покайся в злых
делах твоих!
Духом:
Увы мне, многогрешному! Я, делами и
мыслями осквернившись, ни капли слёз
не имею от жестокосердия! Ныне
воспрянь от земли, душа моя, и покайся в
злых делах твоих!
С надеждой:
Вот, взывает, Госпожа, Сын Твой, и нас
научает доброму; я же, грешный, всегда
бегу от добра! Но Ты, Милостивая,

помилуй меня, чтобы я раскаялся в делах
моих злых!
Помышляю о дне страшном и плачу о
деяниях моих лукавых, как отвечу
Бессмертному Царю? И как дерзну
воззреть на Судию, я, блудный?
Милосердный Отец, Сын Единородный,
Дух Святой, помилуй меня.
Ныне, связанный многими узами грехов
и теснимый лютыми страданиями и
бедами, к Тебе прибегаю, моему
спасению, и взываю: «Помоги мне, Дева,
Матерь Божия!»
…
Торжественно:
Христос моя сила, Бог и Господь, святая
Церковь благоговейно поёт, взывая, от
чистого разума в Господе торжествуя.
Сокрушённо:
Помилуй меня, Боже, помилуй меня!
Широк путь здесь и легко делать
приятное, но горько будет в последний
день, когда душа с телом разлучаться

будет! Храни себя от того, человек, ради
Царства Божия!
Зачем бедного обижаешь, плату
работника удерживаешь, брата своего не
любишь, к блуду и гордыне стремишься?
Оставь же все это, душа моя, и покайся
ради Царствия Божия!
Духом:
О безумный человек! Доколе будешь
суетиться, словно пчела, собирая
богатство своё? Ведь вскоре погибнет
оно, как прах и пепел; но ты прежде
взыщи Царствия Божия.
С надеждой:
Госпожа Богородица! Помилуй меня,
грешного, и в добродетели укрепи и
сохрани меня, чтобы внезапная смерть не
похитила меня неготовым, и доведи
меня, Дева, до Царствия Божия!
…
(Достаточно. Половина.)
Отче наш…
Верую…

Богородице, дево, радуйся…
…
Уже засыпая, перечисляю имена тех, с
кем меня связывает дело или случай. Или
и то, и другое.
Вдруг сон яркой вспышкой. Нас много.
– Достань её! – она требует!
Достаю ей из-за стекла зеркала овечек,
две, одна без головы. Первую отдаю, она
её ставит на пол, и та скачет в другую
комнату. Первая…
– Слоник без головы, смотри!
Смотрю. Из оторванной шеи в глаза
льётся нестерпимо яркий свет. Он
соединяет меня с телом овечки.
– Как же красиво! – голос дочери меняет
картинку.
Эта овечка превращается в
переливающийся световой кубок, кубок
из света. Мерцающий, красивый.
Выпускаю его из рук, он чуть вверху.
Темнота. Свет. Свет рассвета.

– Маргарита, Мэрр, Елизавета, Лиза,
Лана, Игорь, Игорь, Игорь, Игорь… их
много… Яйия, Ияйия, Вотчей, Тотчей….
Сон исчезает, а я продолжаю вспоминать
имена. Надо их записать… Но они уже
записаны! Вписывать ли себя? Не знаю.
Всё знаю, а вот это – нет.
Надо дописать всех своих. И на
Предстояние. Утром рано.
– Тебе плохо?
– Очень. – её тошнит. Лану тошнит.
– Тест сделай днём…
И тут…
Я вспоминаю Жанну. Первый раз в
Москве, поступаю в полиграфическое
училище в Люблино. У родственников на
Люблинской мне поставили раскладушку
на кухне. Но я там не бываю уже со
второго дня. Сергей, местный парень,
абитуриент тоже, знакомит меня со своей
компанией, они по вечерам обитают в
подвале старинного дома на
Люблинской. Ольга, Антон, Игорь,
Жанна…
– Пойдём покурим. – она тащит меня за
руку к выходу. Идёт летний дождь.
– Дай сигарету.

– У меня нет, Жан.
– Тогда вот. Я у Ленки взяла две. – Ленка
старше меня, здоровая, почти с меня,
девица с круглым лицом. Её подруга.
– Давай… зажги… – вручает мне
коробок спичек… – на гитаре играешь?
– Нет.
– А я учусь. Сама. У меня есть
самоучитель. И гитара, папина, дома.
Хочешь научится?
– Очень. Но у меня слуха нет, отит был, в
интернате. Год назад. Чуть не умер.
– Ерунда. Там слух не нужен.
– Тогда попробовал бы. – я ей сразу
верю.
Она на полголовы ниже, слегка округлое
личико, короткие вьющиеся каштановые
волосы, даже нет, золотистые,
соломенного цвета, они переливаются на
солнце, искрят. Искрят и её глаза.
– Идём. Родители на дачу уезжают
сегодня с ночёвкой. – время часа четыре,
наверное.
– Ты курила только что. Ругать не будут?
– Хммм!… Нет! Убьют. Но не за это.
Идём.
– Хорошо.
Но мы стоим и не двигаемся. Дождь.
Сильный. Под козырьком у лестницы в
подвал до нас долетают капли. Ветер.

Прохладно. И я её обнимаю, видя, как её
сотрясает дрожь. Какая же она… мягкая.
Тёплая. Живая. Трепещущая. Она
сливается со мной, и впивается в мои
губы на пару всего лишь мгновений.
– Идём!
Дождь? Дождь. Он идёт. Сильный. Через
два дома – её подъезд. Второй этаж.
Дверь открыта. Навстречу выходят
мужчина с женщиной, в руках … Я не
помню, что у них в руках, но руки
заняты.
– Жанночка, мы на электричку. Кто это?
– Пашка. В полиграфическое поступает.
Он на гитаре играет, научит меня. Я буду
с ним заниматься.
– Да? – женщина недоверчиво смотрит
на меня снизу вверх. Совсем маленькая.
Мужчина молчит.
– Мы с дядей Игорем на электричку
бежим. Смотри у меня! Чтобы ни-ни!
Курила опять?
– Нет. Это он.
– Сколько тебе лет, Павло? – мужчина
знает уже моё имя.
– Пятнадцать.
– Пятнадцатилетний капитан… Читал?
– Читал.
– Раньше в пятнадцать лет в армию
служить уходили. Или на флот. – он
сжимает кулак, поворачивает тыльной

стороной, в кулаке авоська с дачным
грузом, но это не мешает кулаку
оказаться перед моим носом, на уровне
повыше его головы. Он тоже низкий. На
тыльной стороне ладони якорь, обвитый
змеёй каната. – Подводный флот. Видал?
– Якорь со змеёй.
– Знаешь, где он будет, если девку
пальцем тронешь?
– Догадываюсь. – кулак этот размером с
два моих.
– Идём, Ленусь. А то опоздаем. – и они
бегом рванули вниз.
– Заходи, Паш, что ты на лестнице
торчишь. – она закрывает за мной дверь
на ключ. – Раздевайся, мокрый весь.
Снимай джинсы.
– Дай одежду какую-нибудь. – но она
снимает блузку через голову,
расстёгивает джинсы…
Она расстёгивает джинсы… ещё одни, и
исчезает в прошлом.
В старом парке у пруда
с тобой гуляем вечерами,
Солнце гладит вечерами
кроны сильных тополей.
Это всё происходило,
но не с нами, но не с нами
Парк остался старый, старый

в стае мыслей-голубей.
Ты была моей любовью,
ты была моей печалью,
Ты осталась в этом парке,
старом парке, навсегда.
Я тебя не повстречаю,
мы с тобой не обвенчаем
Ночь со звездами над парком,
в старом парке, никогда.
Я ей тогда сыграл и спел свою первую,
самую первую песню. Безо всякой
гитары. Они тем же летом уехали в
Питер. Её отчим Игорь получил
должность воспитателя в каком-то
училище. Это были две недели любви,
нахлынувшей внезапно…
На лист вписываю имена: Жанна, Игорь,
Лена. Павел. Тот, из прошлого. Мой же?
Мой… нет, не герой романа. Моя роль,
исчезнувшая в тумане лет навсегда в
прошлом. Забытом прошлом.
…
Такси в шесть утра находится
моментально. Холодное утро Великого
Четверга.

Я – внутри. Отец Афанасий уже
благословляет хор, прислужников.
Молодые ребята. Я встаю в конец
небольшой чинной очереди. За мной
встаёт ещё несколько человек. Он
смотрит на того, кто за мной:
– Иди сюда, что ты? Не видишь,
захожанин мимо проходил. И вы тоже,
все. А ты жди. Ходят тут разные.
Пара минут, и, получив благословение,
молодые люди разбредаются по храму.
Кто на хоры, кто в алтарь. Жду. Он
подходит сам, мы обнимаемся:
– Здоров будь, браа, рад, очень рад.
Присядем. Давай сюда… – в руках у
меня тетрадный лист в клетку. У дочери
вырвал из тетради.
– Прости, честный отче… – он хватет
лист, рвёт, возвращает пачку клочков
бумаги.
– Говори, голос слышишь?
– Слышу, отче, слышу. Каждый день.
– Семья как?
– По-разному, но – здоровы.
– Во благо, значит. Просить будешь что?
– Нет, Господь милостив. И желать-то
нечего. Манна, да и только.
– Манна, браа, это – в пустыне. С ложки
тебя кормит Бог.
– Знаю, всё знаю.
–…

–…
– Без креста почему? Где распятие?
– Отдал. Только что, перед храмом.
– Это Светка. Алкашка. Дура-дурой.
Пропьёт ведь!
– Просила же чего-нибудь.
– Ну, я её! Будет лбом по полу стучать,
дура!
– Прости её, отче.
– Добрый ты. На-ка вот. Знаю я тебя,
хитрец. – он достаёт из-под рясы крестик
на цепочке. Вешает на шею.
– Благодарю, отче. Заслужил разве?
– Богу ведомо. Дают, носи.
Благословляться будешь?
– Благослови, отче! – я встаю, сложив
ладони друг на друга тыльной стороной
вниз, и склоняю голову.
– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!
– Аминь! – и мне прилетает по лбу. Как
всегда.
– Вторую давай. Грамоту свою. –
протягиваю ему лист с именами. Они с
двух сторон. Он читает молча. – Аминь!
Вернув лист, произносит:
– Отдай в лавку, Вере. Денег не давай.
две свечи положи ей, она знает, что к
чему.
– Спасибо, отец.
– Да что же ты заладил, “отче”, “отец”!
Отец на небесах. Братия мы. Вечные.

Иди, пора мне. Народ, гля, как валит? В
будни бы так. – он картинно удивляется.
Оборачиваюсь, оглядываю приход, в
храме – движение. Рабочий день сегодня,
а народу уже полно. В лавке очередь. С
отцом Афанасием обнимаемся молча, и
он бежит в алтарь.
Беру пару свечей, кладу перед молодой
женщиной поверх своей записки. Та
зовёт другую:
– Ира! Ира! Вот, зажги Господу обе. – и
кладёт лист в пачку других записок, не
глядя. И продолжает разбираться с
другими.
На улице поют птицы. Серая кошка
смотрит на меня. Неопрятная женщина
голосит у ограды храма наружи:
– Подайте, подайте… – видя меня,
замолкает.
– Свет, хорош бухать. Окочуришься. –
она открывает рот, но сказать ничего не
может. – Иди внутрь, чудо.
Сую ей в руки свечу, что стащил из
храма по-тихому:
– Отдай батюшке. Да исповедуйся, чудо
в перьях.
– Прости, Господи…

– Давай, давай. Господу в храме служат.
– она окаменела.
– Грешна я, Бог накажет.
– Дура, кто тебя накажет, сама себя
наказала тыщу раз. Иди, кому говорю! –
она вздрогнула, и рванула внутрь. Н-да,
достанется ей. Но не сегодня. Сегодня
таинство совершается без исповеди. Для
всех, кроме меня.
…
Бог или Церковь? Господь или Матерь
Божия? Даёт или отнимает? Заповеди
или послушание? Вещать или слушать?
Указывать или слушаться? Выбор или
Выбор? Выбор. Лишь бы свой
собственный, без подсказки, если
можешь. Ну, если нет, тогда да, слушай
других. Туманно? Разумей сам.
– Разумей сам, дурачина. – так мне
отвечали на все вопросы, когда я в чёмлибо сомневался и спрашивал.
Полгода в семинарии, год в монастыре,
до этого два года в приходе. Разумею, а
куда деваться? Ни на один из моих
вопросов по Писанию так никто и не дал
ответа. А потом, пару лет спустя после
изгнания из братства, редкие беседы с
отцом Афанасием всегда приводили к

тому, что он яростно спорил со мной на
всевозможные темы, мне совершенно
понятные до мельчайших деталей. Чаю
было выпито – вёдра. С плюшками.
– Не так всё было! Написано же!
– Написано пером гуся, да с него на лист
– вода.
– Эх… Фантазёр.
– Фантазёр, не фантазёр, да на спор
мыслишкой скор.
– Вот ты дубовый лоб, Пашка!
– Лоб дубов и деревянн, да не пуст
внутри болван.
– Хватит. Живот от смеха лопнет. Всё,
пора, не один ты на белом свете…
Да, кто ещё повеселит Вотчьего? Кроме
нас, молодых? Никто.

Часть третья. Новый дом.
22. Переезд.
– Две.
– Ланка, поздравляю! Справимся? Как
думаешь?
– Рожать что ли?
– Само собой.
– Скучно будет.
– Поедем на юга. В Геленджик хочешь?
В Анапу? В Сочи?
– Не знаю. Надо посмотреть.
– Смотри. Завтра поедем.
– Куда?
– На море, куда же ещё?
Мы мечтали, давно, осесть на югах. В
Краснодаре у нас филиал, Генка
родственников оттуда подрядил.
Видеонаблюдение везде нужно.
Санаториев несколько, частные дома,
минигостиницы, гостевые дома. В
двадцатом – вал заказов. В двадцать
первом – ещё один. В двадцать втором –
третий. Лана не знает, что в Геленджике
уже построен гостевой дом на десяток
номеров, с офисом на первом этаже.
Филиал уже работает на местный рынок.
Не говорил ей почему? Так ведь скучно
ей со мной стало. Всё на Генку оформил,
на его компанию. Правда, переживал он,
что Лана не в курсе. А мечта её, да.

Сидеть у моря, общаться с гостями.
Людей много, всегда разные, всегда
интересно. Ну, сюрприз, значит, будет.

23. Нирвана.
– В этом корпусе – офис на первом и
десять квартир на втором, в том – одна.
Для нас.
– Как это?
– Это наше с тобой всё.
– Идиот ты. А я – дура…
…
Июль…
Первый.
Второй.
Третий.
Четвёртый.
Пятый.
Шестой.
Седьмой.
Восьмой.
Девятый.
Десятый.
Одиннадцатый.
Двенадцатый.
…

24. Гости.
Апрель выдался что надо.
– Мам, пап, я с Артёмом приеду, окей?
На неделю. – Лана включила громкую.
Вопросительно смотрит на меня. Я
киваю.
– Приезжай. Брат где?
– К нему армейский друг приехал. Год
дембеля празднуют. В Троицке.
– А ты где?
– В гостях. Мам, у нас диплом с
Артёмом! Групповая тема же. Папа
дома?
– Дома я. Говори.
– Мне дядя Игорь сказал, у тебя
материал взять. По Гомеру, мне не
хватает исторических основ.
– Знаю, он звонил. Я тебе уже три
потерянных песни Елены Прекрасной
написал Гомером.
– Правда? Люблю тебя!
– Ждём. Тут пальмы уже цветут.
– Пришли фотку.
– Телеграм мамин открой, дитя.
– Ой, правда, очень красиво! Вам
привезти чего-нибудь?
– Свою толстую тушку.
– Пап! Я не толстая! Гошка с вами?
Читать научился?
– Георгий Палыч изволят гулять по
набережной с няней. Зачем ему читать?

Он же уже пишет. Что там читать, в
шестом классе?
– А, ну, пока. Пап, мам, люблю вас!
– Пока, пока.
– Что за Артём? – Лана не знает ничего.
– Лан, ей двадцать два. Разберётся.
…
Тридцатое апреля. Елизаветка с Артёмом
укатили. Философы, мать их. Не
заткнёшь. Чирикают, как воробьи.
Во двор мимо шлагбаума заруливает
Бульвар. Сузуки. Ну надо же. Эти
никогда не звонят.
– Ну, что глазеешь? Давай, спускайся. –
не снимая шлем, Мэрр орёт на меня без
“здрасьте, как дела”.
– Павел Иванович, я на заправку и
мойку. Потом не отмоешь ни лак, ни
стекло. – и этот такой же.
Мэрр бросает шлем и перчатки на столик
передо мной и плюхается на колени.
– Не ждал Змеюку? А она тут. Дракончик
не хочет поиграть с принцессой?
– Рита, отвянь от моего мужа. А то я ему
яйцо разобью и иглу сломаю.
– Это кто тут у тебя в башне? Опять
новая принцесска? – Мэрр вскакивает,

хватает Лану за щёки… – А эта потолще
прошлогодней. Молодец, бать!
– Рита, я не толстая! Я похудела! Где
Кешка?
– В Ярославле. С дедушкой.
– Как он? Держится?
– Лучше всех. Что расскажу, упадёшь,
короче, там у них одна преподша
овдовела… – косится на меня, – так
папик её и…
– Пойдём в дом. Ключ дам от номера.
Голодная?
– Так вот…
– Там расскажешь. Паша не любит
сплетни.
– Да я всё знаю! Вот ещё новость.
– Ъ, достал он. Ришелье королевского
двора, блин. Пойдём, расскажу то, что он
не знает. Мне Кешка рассказал по
секрету…
Всё я знаю потому, что зимой они уже у
нас были втроём. Чай зелёный пили
нового урожая. Домашний.
Юра вернулся через полчаса. Здесь всё
рядом. Ставлю на паузу очередную
серию “Двух комедий”. Сценарий – ни к
чёрту! Зла не хватает. Ветке втык будет.
– Рассказывай, Юр.

– Здорово, Павел Иванович, – жмёт руку,
– тема на сезон – Байкальская.
Байкальская кругосветка. Две недели,
группа сама выбрала тему, из
постоянных клиентов ребята все. У них
уже свой форум, старший у них,
Алексей, выбрали они сами. Байки
китайские, уже в Барнауле. С нас
обкатка, точки, маршруты, запаски,
заправки… Там с ними задница. Но
ребята уже развезли бочки.
– Нравится?
– Ещё как! Без заправок получается, по
тайге никак. А у нас есть уже.
– А сопровождение?
– Из местных. Лицензии всем оформили,
приодели, оснастили. Как тайные
клиенты едут. Все с регистраторами, на
шести точках спутниковый интернет. С
собой тоже берём трубки, но ребятам –
ни слова.
– Один круг?
– В четыре круга раскидали с июня по
август, ещё четыре свободны. Промо
будет, как только снег сойдёт, из
проводников пилотный круг сделаем. Но
я уже посмотрел, трасса сложная, но не
сверхдопустимого. Из иркутской
администрации едет сын шишки одной.
В штат взяли на сезон. Нормальный
мужик, отслужил своё, с детства на
байке.

– Хватит, Юр. А по остальным
маршрутам?
– Все шесть в деле, на сезон минимум
шестеро на круг. В Карелии только в
этом году с погранцами согласовывать
каждого надо. Полная проверка.
Некоторым отказ дали. Другие
маршруты откатают со скидкой.
– С Маргаритой как у вас?
– Гладенько, командует. Рожать только
не хочет. Поговори…
– Посмотрим. Сейчас её Георгий Палыч
в оборот возьмёт. Посмотрим. Но ты и
сам давай, давай. Думай. Или прям
помогать во всём?
– Нет, она, дура, таблетки глотает. Что я
сделаю? По-тихому же.
– Какие?
– В сумке у неё. Не знаю.
– Н-да. Они нумерованные… Ладно.
Фото пришлёшь со всех сторон. У меня
один фармацевт в клиентах
зеленоградский. Упакует тебе с десяток
блистеров. Скатаешься, заберёшь.
Подменишь. Вот и всё.
– Обман же!
– Сиди ты! Обман… Природу Ъй
обманешь у меня тут! Не парься.
Отмолимся. Дети – святое дело.
Богоугодное. Чай будешь?
– Нет. Пройдёмся по набережной,
посидим, вспомним наше первое лето.

– Правильно. Летом вдвоём на маршрут?
– Да, но уже без пыли. В Иркутске сняли
домик под техточку, под мониторинг
камер и видео с байков…
– Молодец. Знаешь, что? Ты же от нас
туда?
– Хотели, да. Погода тёплая по
маршруту. Дней за десять хотим, не
спеша. Скарб там уже, местные приняли.
– Адрес давай, отправлю таблетки
курьерской. Там заберёшь. Дай знать, как
на месте будете.
– Спасибо, Павел Иванович!
– Мэрр… Маргарита не шалит? Всё под
контролем?
– Всё отлично. В Ярославль только часто
мотается.
– Ну, сын же там, папа. Кнопку
отслеживай только.
– Смотрю всегда. Всё отлично, говорю
же.
На балкон выходят дамы.
– Юр, жрать идём? – Мэрр оглядела
вполне стройную фигуру Ланы. –
Салатик возьмём с рыбкой. Нехер бока
наедать. Да, дорогой? Идём. Потом
поболтаешь.
Уходят. Эти тут всё знают. Вряд ли мы
их увидим теперь ближайшие дня три.
Вроде и не совсем молодёжь, а где, что, с

кем? Это вот они никогда не перешагнут
рубеж таких, кто выдохся, и до ста лет.
…
– У Ольги Владимировны уже всё, бронь
на нас до августа расписана. И на нас, и
на группу. Из твоих… из наших кто
будет, как думаешь?
– Разберёмся. Если что, у нас поселим,
сами – на виноградник поедем.
– Здесь теплее. Не хочу.
– Говорю – “если что”. Это как ты
решишь. Игорь с Лизой точно приедут в
конце июля. Со своими двумя и до
сентября.
– Ах, вот как! Нет.
– Игорь же у нашей руководитель. Так и
отказать?
– Пусть без неё едет. Знаю я тебя.
– Да, что ты, мать? Ланка, ничего не
было никогда.
– Не заговаривай зубы, дед. Кишки
вырву! Раздавлю “ангелочка” твоего!
– Э… ну-ка, дорогая, быстренько на
второй этаж!
– Потом. Гоша дома. Не заговаривай
зубы.
– Ревнуешь?
– Ой, было бы кого! Песок не растеряй,
мачо седобородый. Очень надо. Ха…

Ревную, и что? Это ты всё! Никак не
успокоишься! Ненавижу!
– Я спокоен уже двенадцать лет.
– Ну и всё тогда…
На столе появляется два стакана кофе.
Латте-амаретто.
– Пусть едут. Мы с тобой на
виноградник уедем тогда. Бассейн мне
сделаешь в этом году. Георгия тогда с
ними оставим. Да?
– Молодец. Ты – лучшая! Лана
Александровна Безродная.
– Попова я!
– Знаю, знаю. В прошлом. Пойдём лодку
проверим…
…
– “Ген, что там?”
– “Сейчас зайду.”
Через пару минут входит Генгена. Весь
мокрый.
– Так сильно льёт?
– Ноябрь же. Ещё и ветер.
Из офиса до коттеджа двадцать метров.
Зонт бесполезен. Мы уже неделю не
выходим из дома. Гена поселился на
втором, один в этот раз.

– Всё нормально. Но Гришка в
обезьяннике в Краснодаре. Трое суток
точно, пока пострадавшие в реанимации.
Двое. Оба без сознания. Камеры ищем,
уличных нет, в ресторане уже всё
потёрто. Но мы найдём. Там, во время
драки, минимум три машины стояло с
нашим комплексом. Надо собственников
найти, на связь выйти, договорится.
Заплатим, что ещё делать.
– Хорошо, он без оружия был.
– Проблема. С травматом личным.
– Нельзя же! Он что, совсем без вертил у
тебя?
– Такой, что сделаешь. Но работает на
все сто. Прибрежный филиал уже
краснодарский обошёл по сервисному
плану. По продажам в этом сезоне
наравне почти.
– Ладно. Стрелял он?
– Нет, но ствол на экспертизе. Двое суток
минимум. Отстрел, сводки по региону,
центральная база. Потом суд.
– Какие перспективы?
– Из Москвы Андрей Семёнович
включился. Гоша едет, судья – моих
знакомых родственница. Гоша ей
поможет оформится. Там превышение
явное, два алкаша, с ножами, правда, но
теперь их нет, ножей. Свидетели все их.
Видео надо, тогда – всё, закроется дело.
Но я после решения суда хочу материал

дать, чтобы не перевозбудили дело
родители отморозков. И чтобы их
закрыли. По административке, на
полную. Хоть пятнадцать суток, но всё
же.
– Давай, ищи материал. На сервере точно
есть. Пострадавшие местные?
– Нет, из Ставрополя.
– Кто там за них хлопочет?
– Некий Иван Иванович. Отец одного.
Военный вроде.
– О, другое дело… Всё, Ген, отдыхай.
Завтра дождя не будет. С тобой на этаже
Жанна отдыхает, вдова, соседка из
Троицка.
– Я её помню. На свадьбе была у Лизы.
Болтушка.
– Нормальная она. Зайди, вспомни
старое. Ей скучно. Не всё работать…
– Зайду. Может, вместе?
– Посмотрим. Может, и вместе. Завтра.
Сейчас дождь, она тебя накормит. Сама
на диете, но ей только и дай, что мужика
накорми. Хорошая женщина. И без
комплексов.
– Да ладно тебе!
– А что? Козёл капусту ест, а чужой
огород смотрит.
– Гришку вытащить надо. Других и
мыслей нет. И не надо!

– Надо, надо. Всё, иди, я подумаю. К
Лане зайди на кухню, пожрать даст, если
к Жанне не хочешь.
– Ну уж нет. Пойду с Жанной
поздороваюсь.
– Вот и правильно. Или неправильно. Но
ведь дождь? Дождь. Сильный.
Как тогда…
– Товарищ генерал?
– Аюшки? Чё надо? У меня совещание.
– Ты что же, уважаемый, ледь свою по
всей стране с гастролями таскаешь, а к
нам – не извольте беспокоится?
– Па-а-авел Ива-а-анович… Ледьлебёдушка-то моя разве? Так,
покровительствую. – генерал
оправдывается. – Секунду, коллега… По
делу письменно. Все свободны. Погодь,
генерал-майор. Кофе мне принесут
сейчас… – это мне. Пыль в глаза.
– … (молчу).
– Ты про Маргариту? А всё. Замужем
она. Какая она мне ледь?
– Да ладно! – я в шоке… будто бы. – Не
может быть! Кого ж поздравлять?
– Меня, кого же ещё.
– Жму руку. Главное, чтобы сердце не
подвело. А что Галя?
– Нормально всё. Главврач там, у нас.
По-товарищески разошлись.

– Ну и счастья вам обоим, за все года,
что его не было. Вдвойне.
– Спасибо. Чего хотел? По делу?
– Точно. В Краснодаре сотрудник мой
двоих в реанимацию отправил. У одного
папа – Иван Иванович из Ставрополя.
Военный.
– Не мой сектор. Мой – Дальний Восток,
и то не весь.
– Нет, так нет. Спросить – не купить,
разве не так?
– Ладно, что сам думаешь?
– Я работаю, тут всё чисто, видеофакты.
Ребят жаль, что пострадали. Сам
понимаешь, молодёжь, сын чей-то.
Поговорить бы. Чтобы чего ещё не
полезло. Вдруг человек на руку скор? Не
спасёшься.
– Поговорить? И всё? Решать не надо?
– Да у вас либо через приказ, либо
“рекомендовано, брат, рекомендовано”.
И без права выбора. Решать ничего не
хочу. А поговорить надо бы.
– Экий ты. Сам ехать хочешь?
– И сам съезжу, и гостя приму. Сам когда
к нам?
– На пенсии. Если доживу. Обстановка,
как всегда. У нас вечный бой. И днём, и
ночью.
– Ну, смотри сам, мой дом – твой дом.
Пусть Марго приезжает.
– Ишь, быстрый. Моя белка теперь.

– Да и ладно. У меня Лана.
– Давай так, наберу чуть позже.
Отдыхай.
Через полчаса звонок.
– Что у тебя там? Дождь?
– Дождь. Сегодня да, на завтра –
маловероятно.
– Ну и зря. Марго завтра прилетит, меня
не жди. Не люблю дождь.
– Ну и зря. У меня чай зелёный и
чёрный. Нового урожая. Не открывали
ещё бочку. Приедешь, откроем пробную.
– Так, хватит. Мне нельзя. Марго
привезёт файл. Посмотришь, сотрёшь,
телефон почистишь. Потом звони. С
телефона Марго и звони. Он без пыли…
Сын его – нормальный парень. Крыша
только поехала после контузии. Пить
нельзя ни грамма.
– Про тебя спросит?
– Не спросит. Я поговорил уже. Общих
знакомых нет, но это ничего не значит. В
деле он, в нашем, лямку тянет неплохо. И
на хорошем счету у кого надо. Но – свой,
всё по-справедливости всегда. Это всё,
справишься, не ребёнок.
– Спасибо, Андрей, спасибо. С меня –
алаверды.
– Не надо. Под одним небом ходим.
…

Утром прилетела Марго. Телефон, досье,
номер телефона.
– Иван Иваныч, здравствуйте, минуту
найдёте?
– Добрый день. Говорите.
– Сын ваш моему сотруднику под руку
попал. Павел Иванович Безродный я.
– А-а-а, я уже разобрался. С моим всё в
порядке. Алкогольный токсикоз. Ну,
сотрясение, да. Мелочь. Чего хотел?
Извини, на ты могу?
– Да. За ребят как решил, кто что
должен?
– Да хорош, Паш! Какие долги? Не
первый раз мой попадает. Пьёт. Ничего
не интересно.
– Увлекается чем?
– Ничем. Пенсию в барах проедает.
Пропивает, вернее.
– Подумай, отец ты, а не я. И никто
другой.
– Григорий твой ЧОПом руководит, я
понял. Ну, не знаю. Мой комиссию не
пройдёт на профи. Поэтому и к себе
никуда не могу пристроить.
– До смерти нянчится думаешь?
– Куда деваться? Один он у меня…
Думаю… Категории у него все.
Мотоцикл был, я отобрал. Расшибётся
враз.

– Есть у меня дело, мототурфирма, на
Байкале, в Иркутске, круглогодичные
туры. Там везде сухой закон. Предложи.
Вдруг зайдёт тема ему.
– Хорошо. А что с делом-то? Я там ни
при чём, местные ход дали, может,
выслуживаются, знают, кто я, что я.
– У меня видео есть уже, твоему –
административка, пятнадцать суток. Не
показать не могу, иначе на моего
повесят.
– Да пусть сидит. Две недели – не
навечно в гробу. Хотя, по службе мне
аукнется. Но лучше так, чем что-то более
серьёзное. Сам служишь?
– В храме только по воскресеньям.
– А, тоже не сахар дело. У меня батя
священником был в Тамбове.
– Я из-под Рассказово.
– Коренной?
– Как сказать. Предки – казаки. Сам –
обычный советский человек.
– Обычный. Скажешь тоже. Обычные
генералов не тягают приказы другим
генералам отдавать.
– Какой приказ? Знаешь, я человек
простой. Моё дело – предложить, что
могу, а другому – решать и выбирать. Не
люблю приказы. Поэтому и не служу ни
там, не там.
– Это тоже верно. Сам где?

– Геленджик, офис тут, минигостиница,
коттедж.
– Ну, слушай, неплохо!
– Летом – да.
– Брось, сам здесь двадцать лет. Грех
жаловаться.
– Это я согласен! Жаловаться вообще
грех. Бесполезный.
– У меня тоже тут дом, жена, служба.
Давай так, со своим поговорю сейчас,
что решит, то решит, я тебе сейчас
личный номер пришлю. По этому же
лично отчитываюсь за каждый разговор,
тот – попроще, пишут всё. Звони, если
что надо по региону. В твоих краях буду,
заеду. Тоже позвоню. Так что мне сразу
смс пришли с фамилией, я запомнил.
– Договорились. До встречи, Иван
Иванович!
– Да встречи, Павел Иванович!
Через три часа Григорий – дома.
…
Дождя второй день нет. Звонок:
– Это Андрей Иванович. Иванов. Отец
ваш номер дал…
Ещё одна рваная нить связана узлом и
держит душу на волоске. Злой молодой

парень получил карт-бланш на сегодня.
Что будет завтра? Решать ему.
Марго? Марго уже улетела в Москву.
Бобик умер, давно, от разрыва сердца
прямо в момент ежедневной щекотки
пяток. В квартире, после её ремонта, чуть
позже, они с Андреем встретились снова.
Теперь у неё новый Бобик, у него – новая
игрушка. Правда, в этот раз –
официальная и близко никто не подойди.
…
Щёлк.
– Ну, и что тут у тебя? Рыбу жрёшь?
– Рыбу жру, глотаю кости. Жду тебя,
бывает, в гости.
– Прекрати, браа! Голова болит!
– Как у тебя болит? Она ж в гробу.
– Креста на тебе нет! Опять… Иди в
храм! Кайся!
– Кто грешит, а кто безгрешен, кто тут
здесь, а кто… Что, Вотчей, скажешь про
картинку?
– На стенку, что ли, повесил? Не фото,
надеюсь?
– Твоих фото стены не хватит
развешивать. Иконочку. И крестик твой,
тот, последний.

– …хрр… …крр… Будь здоров, не
кашляй. Есть что благословить?
– Не знаю. Тут всем вокруг чего-нибудь,
да и нет-нет, и – надо. Все вечно жить
хотят.
– Пиши, пиши. Авось, кто и выберется из
хаоса и мрака. А то так вечно втроём и
будем бродить по головам.
– Как там браа? Старший?
– Мир вам… Я не старший. Мы все
равны. Все равные.
– Прозой заговорил?
– Проза не проза, уж какие вопросы…
Тебе, что ли, песню спеть?
– Не надо.
– А что надо?
– Вы там мне с Вотчьим готовьте финал.
Вечно мы втроём не встречаемся.
– Отдувайся там пока. Дыши.
Встретимся. Уж на три дня, но
встретимся.
Голоса из дали запредельных веков
Собираются вместе нечасто.
Это просто закон. О звучании слов.
Не напрасно. Лишь так – не напрасно.
Говори. Говори. Говори.
Ты со мной. Ты со мной. Ты со мной.
Фонари. Фонари. Фонари
Глаз открытых навечно с тобой.

…
– Простите…
Мужчина слега старше меня, лет на
пятнадцать,
расспрашивает
об
участковом. На бумажке фамилия его…
имя
отчество…
другие…
номер
телефона…
другой.
Параллельная
вселенная. В пятницу ещё висел график
работы участкового. Сегодня – нет.
– Меня Павел зовут. А вас?
– Иосиф…
– Рад знакомству…
Двадцать минут общаемся с отставным
полковником. Как я понял? Он
спрашивает:
– В каком звании участковый?
Полковник?
– Нет, не помню. Капитан или майор. Не
помню. Раз у него был.
– Ладно. Буду ждать.
– Желаю успехов. Но в пятницу было
написано – вторник, четверг с пяти до
семи. С семнадцати до девятнадцати…
Позвоните.
– Позвоню. В девять позвоню.

Но уже девять десять. И я, извиняясь,
иду в свой офис.
– До свидания, Иосиф.
– Да, извините, до свидания, Павел.
Ему мешает жить хлам в подъезде. Мне –
ничего. Кроме слишком быстро бегущих
секунд.
– Не ври! Говори правду! Быстро!
– Ладно, ладно. “Кроме слишком быстро
бегущих веков и тысячелетий.”
Прости, Иосиф, что тайну твою выдал.
-- Бог простит…
02.05.2024.
Книга забытого. Окончание.
Вот бы жизнь свою, как киноплёнку
Прокрутить опять, опять назад.
Там, где ты ещё совсем ребёнок,
Там, где в мир – открытые глаза.
Посмотреть наискосок,
Как идут дожди непроливные,
Где стучат часы в висок,
Где ещё меня не все забыли!
Сложен мир, и он же прост,
Растворяется в огне сомнений
В этом мире среди гроз
Не последнее стихотворенье!

Список сцен первой книги.
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
12.
13.
14.
15.
16.
17.
18.
19.
20.
21.
22.
23.
24.
25.
26.
27.
28.

Вотчей и браа.
Монолог Павла.
Диалог с котом.
Хлоя.
Я. Представляюсь.
Разговор с Любой.
Планы и ресурсы.
Обращение к читателям.
Песня о том, чего никогда
не было. Хеловин.
Поиск салона связи.
Посещение МТС.
Статистика.
Дневник рабочего дня.
Планирование романа.
О писании романов.
Кормление тигра.
Монолог Ияйи.
Спор с Яйей. Тотчей.
Звонок Ланы.
Окрик кота.
Конфликт.
Обсуждение Татаринова с
Любой.
Исследование реальной
публикации.
Псевдодиалог с автором.
Иов. Байка.
Послание Алексею.
Отказ Любы от встречи.
Звонок с работы.

29.
30.
31.
32.
33.
34.
35.
36.
37.
38.
39.
40.
41.
42.
43.
44.
45.
46.
47.
48.
49.
50.
51.
52.
53.

Догматы. Рассуждение с
невидимым оппонентом.
Апокриф.
Тайная Вечеря. Байка.
Спор об откровении.
Дискуссия о поэзии.
Эльфриде.
Роман в стихах? Легко.
Ответ Альберту Оразову.
Пушкин.
О поэме, рассуждение.
Курсив. Авторский.
Поэма. Часть романа в
шестнадцати песнях.
Об абортах. Песня.
Встреча с домовым.
Гостиница.
Вторая часть романа в
стихах.
Завтрак кота.
Имена.
Трифон Ростовский.
Фото автора.
Разбор песен романа в
стихах.
Исход. Первый исход.
Улисс. Прослушивание.
Ад и рай.
Жизнь героя.
Третья часть романа в
стихах.
Мышление.

54.
55.
56.
57.
58.
59.
60.
61.
62.
63.
64.
65.
66.
67.
68.
69.
70.
71.
72.
73.
74.
75.
76.
77.
78.

Звонок на совещании.
Категории читателей.
Тайна сказки.
Самоубийство божка.
Четвёртая часть романа в
стихах.
Поликлиника.
Пятая часть романа в
стихах.
Фото у поликлиники.
Медкомиссия.
Обсуждение начала романа.
Работа с чужой жертвой
аборта.
Шестая часть романа в
стихах.
Символизм и символицизм.
Седьмая часть романа в
стихах.
Исполнение и декламация
стихов.
Редактор со стажем…
О редактуре.
Солнечный сезон.
Скрижали.
Заключение романа в
стихах.
Маргарита.
Вострепенется сокол.
Встреча с Марго.
Пожар.
Спасение.

79.
80.
81.
82.
83.
84.
85.
86.
87.
88.
89.
90.
91.
92.
93.
94.
95.
96.
97.
98.
99.
100.
101.
102.
103.
104.
105.
106.
107.

Марго-рыжая.
Переезд на дачу в машине.
Змея.
Ужин. Именование. Мэрр.
Первый сон.
Статистика.
Анализ героев.
Монолог рассказчика.
Чистка тату.
Говорение о жизни.
Поток мысли.
Фантазия.
Фантастика.
Лиза. Реализм.
Закрытие сюжетных линий
первое.
Статистика.
Краткость – сестра…
О той песне про сокола.
Музыкальная композиция
Рассвет.
Марго и Павел.
Квест.
Светлана Николаевна.
Слежка.
Проект реплицирования
биосырья.
Встреча в магазине.
“Юбилейное”.
Звонок Светлане.
Чистка контактов.
Авария.

108.
109.
110.
111.
112.
113.
114.
115.
116.
117.
118.
119.
120.
121.
122.
123.
124.
125.
126.
127.
128.
129.
130.
131.
132.
133.
134.
135.
136.

Мотопрохват.
Мотобат.
Встреча с Лизой.
Диалог с Лизой.
Завтрак в кафе.
Разговор с Мэрр.
Приглашение.
Офис.
Разговор с Ланой.
Разговор с Марго.
Фантазёр. Музыкальная
пауза.
Генгена. Дела.
Игры разума.
Крылышки.
Дождь. Второй сон.
Ангел и демон.
Игрище дракона.
Шопинг.
Взрыв.
Анализ.
Прощание с взыскательным
читателем.
Чистый лист.
Разговор с нечитателем.
Чистый лист.
Склиф.
Весенняя.
Возвращение в сюжет.
Галя и Марина.
Плетение сюжетной сети.
Тишина.

137.
138.
139.
140.
141.
142.
143.
144.
145.
146.
147.
148.
149.
150.
151.
152.
153.
154.
155.
156.
157.
158.
159.
160.
161.
162.
163.
164.
165.
166.
167.
168.

Расставание с парой рыжих.
С Ланой.
Анафема.
Чтение вслух.
Поиск машины.
Адвокат.
Ремонт машины.
Поток мыслей.
Презент.
Гимн парапланеристов.
Шашлыки.
Гена, Лиза, Паша. Дела.
Рандеву.
Прогулка.
Сон в кабинете.
Разговор с Марго.
Разговор с Ланой.
Анализ.
Болтовня с Лизой.
Расцарапанная спина.
Потеря Лизы.
Утро с Ланой.
По тропинке в кофейню.
Кофейня.
Смена работы Ланы.
Монолог забытого.
Евгения. Знакомство.
Каждому своё.
Фото дамы с собачкой.
Фотодефиле.
Анализ.
Покаяние. Предстояние.

169.
170.
171.
172.
173.
174.
175.
176.

Канон.
Сновидение.
Воспоминание о Жанне.
Встреча с Вотчьим.
Беременность Ланы.
Новый дом.
Встречи. Встречи. Встречи.
Десять встреч.
Содержание. Титры.
Финиш.

Статистика первой книги.
●
●
●
●
●
●
●
●

Страниц всего (А5, поля 10 мм,
Таймс Нью Роман, 12) – 439.
Слов всего – 67097.
Знаков с пробелами – 429439.
Знаков без пробелов – 358957.
Начало создания – 18.04.2024
15:40.
Окончание драфт-редактуры
03.05.2024 14:20.
Всего 15 дней создания и
предварительной редактуры
рукописи.
Чтение вслух без аудиовставок –
7 часов.

КНИГА НЕ ЗАБЫТОГО.
01. Смерть.
“Павел Иванович Безродный умер.
Похороны в среду. Лана.”
Такое сообщение я отправила всем, кто у
него есть в контактах. И его фото в
чёрной рамке. Последний пост в его
паблике в вэка.
Я не написала где. Телефон отключен.
Его больше нет. Паши больше нет. Прах
его – в урне. Готов к исполнению его
завещания. Оно – у меня. Копия.
“Развейте прах мой в чёрном море.
Кидайте чашу с ним в пучину.
Не плачьте. Смерть – ещё не горе,
Смерть – жизни только половина.
03.05.2024.
П.И.Безродный.”
…
Звонки. Второй уже день. До среды ещё
три дня.

– Что случилось с папой? – Лиза
позвонила первая.
– Тромб. – говорить было невозможно.
– Я приеду.
– Тебе нужно будет разобрать его записи.
Он только тебе сделал доступ к его
документам. Не просто же так?
– Хорошо. Я возьму отпуск. Мам… Ты
как?
– Никак. Здесь всё хорошо. Гоша в
Питере, Ольга Владимировна с
гостиницей сама управляется. Гена
бизнесом рулит. Фонд доходы шлёт. Я
телевизор смотрю. За вашими делами
наблюдаю в интернете.
И рассвет, и закат одинаково красны.
День на день не похож. Всё прекрасно.
Прекрасно…
– Ты что, стихи стала писать?
– Нет, в голову пришло. Куда мне до
папы.
– Мне тоже часто хочется сказать
стихами.
– Наследственное, наверное.
– Да. Наследственное. Сегодня вечером
не спится, день неоконченной страницей
идёт, идёт, идёт, идёт. И слёзы льёт.
Дождь всё идёт.
– Брату звонила?

– Он в командировке. Телефон
выключен.
– Может, завтра увидит. Приезжайте
вместе. Детей возьми, лето же. На море
походят.
– Нет, им рано. Мы же плакать будем.
– Будем. Ну и что? Все плачут.
– Нет. Не надо. С Артёмом пусть
остаются.
– Ну, хорошо. Пойду, прогуляюсь. В
храм зайду. Свечку зажгу.
– Ладно. Пока, мам.
– Пока.
Та, так. Что же надеть? Тощая кобыла.
Мне бы жрать в три рыла. И зачем
худеть? Некому смотреть. Тьфу, опять
эта рифма! То он мне мозги полоскал, то
я себе сама.
Так, вот это чёрное. Со стразами. Как раз
– ХХХ. Три креста. Храм же. Платочек…
хм… где он? Идёт?
Нет, синий не идёт. Зелёный же был!
Второй… ага, вот он! Ин-те-рес-нень-ко!
Ко-о-о! Ого! Класс. На шею пока его…
Фу! Как стюардесса я. Или
сбербанковская девка. Нет, стю-ар-десса… точно! Покажите посадочный талон.
Вот он. Сеньор. Проходите, проходите.
Ряд и кресло поищите. Великолепно!

Хе, с белыми кроссовками вообще отпад!
Нет, надо чёрные. Траур же. Вдова!
Вдова! Весёлая вдова! Смотрите,
смотрите, как стюардесса я! Опереточка
прям. Всё, так и пойду. Ой, а сумка? Нда. Где же чёрная маленькая кожаная
сумочка? Нет, клатчик возьму. И
пакетик. Да, на рынок зайду, возьму
фруктиков. Потом.
Но сначала надо пожрать. Или нет?
Ладно, сначала на литургию же надо. Что
я как нехристь нажираться перед
причастием буду? И надо узнать,
отпевать когда? Всё! Вот! Иду. Топ, топ.
Топ, топ. Ну где же поп? Оте-е-ец
Алексан– дыр-дыр-дыр!
Что-то я слишком э… траур же! Лук
траурный, да. Лук! Точно! Плакать –
нужен лук. Look, кстати, неплох, неплох.
Зеркало не врёт. Хотя, а кто что скажет?
Ладно, вечером поплачу. Точно! Женьке
позвоню. Она вообще по каждому
пустяку ревёт. Как бы ей потрагичней
расписать-то? Чтобы сразу разревелась!
Глядишь, и я за компанию. А то всё:
“Ланка, ты счастливая!” Ой, батюшки!
Странно, почему двое? Понедельник же.
Так, вот этот, молодой, новенький. К
нему пойду!

– Батюшка, ой, грешна я как! Ваще! Вас
как звать? Я вас раньше не видела. Вы
теперь у нас будете служить? Можно у
вас исповедуюсь? Вы не строгий? Тут
дело такое, важное. Вот, возьмите, это
вам…
– Имя, женщина!
– Как Имя? Отец Имя? Не может быть!
– Твоё имя, сестра…
– Лана, Лана Александровна…
– Ох, ты ж плошки-фитили! Крещена
как? Что ты мне мирское?
– Анной крещена.
– Это кто так тебя нарёк? Во
младенчестве крестилась?
– Что вы, батюшка, что вы! Муж
заставил. Говорит, а ну, пора бы и грехи
отмаливать. А сам-то, батюшка, та-аакой… печати сатанинские ставить
некуда…
– Не тараторь, сестра. В честь какой
Анны наречена? Кому мне о тебе
молиться? Ангел кто?
– А, святая? Анна Пророчица, я ж
шестнадцатого февраля родилась,
Водолей, а вы?
– Какой ещё Водолей? Мать, прекрати,
а? Церковь гороскопы не признаёт.
– Да? А, ну да, знаки же мясные все. Но
есть же Рыба! Постный знак! Как раз,

бывает и Великий пост вот на Рыбу
попадает…
– Анна, чадо! Прекрати болтать! Что там
с грехами?
– А, ну да. Я вот и говорю, муж мой…
– Отставить! Своё излагай!
– Что вы так орёте? Я расплачусь сейчас!
А, хотя, да. Орите… Нет, ну вы
поглядите! Батюшка, что же вы мне имя
своё не говорите? А я кому должна о вас
молится? Как ваше имя-то?
– Прости, сестра, отец Павел я. Два дня
как переведён из Кириллова монастыря.
Давай, кайся, Анна.
Священник в чёрной рясе,
облокотившись на Евангелие и двумя
руками сжав крест, зажмурился.
– Муж мой, тоже Павел, кстати…
– Опять?!
– Да послушай ты… вы! Отец Павел, я ж
не дура! Умер он два дня назад! Каюсь
же!
– Извини, сестра. Продолжай.
– Умер мой, в среду похороны, а мне и
слеза в глаз не идёт. Вот, вроде начинаю
тосковать, а сразу мысли как-то о
мирском. То в зеркало посмотрю – прям
красотка…
– Да, да. Красота – дело богоугодное.
Образ мы божий…

– Так это вы, мужики, а мы то?
– Жена человеку тоже по образу Его,
Божия, сотворена. И не из глины, как
человека, а уже из человека. Ребро отняв,
сотворил на шестой день Бог жену…
– Как на шестой? Там же Адам уже в
саду эдемском со зверями возился? Спал
потом?
– Анна, прекрати спор. На шестой
сотворил, потом – создал. И жену
сотворил по образу своему.
– Так что же он, и мужика по образу, и
бабу? Батюшка, как-то не верится. Мы
же слегка разные. В образе.
– То – душа же! Горе мне будет, чую, с
тобой. Эх, послал Отец испытание…
Давай ближе к делу. Ты не одна тут.
Я обернулась. Да, пара человека за мной
встали, было. Но сейчас все к отцу
Александру стоят. Вон, один головой
качает. По-моему, его Фёдор звать.
Зимой на рождество был тоже здесь.
– Так вот. Не горюется что-то совсем.
– Горевать не надо. Сильно. У Бога все
живы. Как его звали? А, ну да. Павел.
Вечная память. Дальше.
– Вот ещё, в пост, представляете, рыбу
ела. Красную.
– Это всё?

– Не всё. Форель была это.
Соблазнилась. И как? Она сама лежала,
чешуя гладкая, глазищи смотрят, жабры
растопырила, гляжу – красненькие. И
рыбой пахнет свежей. Вот я её и в
фольгу, с укропчиком, с петрушкой, с
лимончиком, и на решёточку. Дыму-то
было! Соседка зашла, говорит: Пост! Ты
что скоромное-то готовишь? А сама
накануне в мясном вырезку брала.
Представляете? Я не осуждаю, конечно,
но вот форель, если разделать, на
вырезку похожа, похожа. Не по вкусу,
конечно. Но если в фольгу с травками
завернуть, и на решёточку… Батюшка,
грешна я, видите же сами?
– Не вижу. Пост не в еде. Для мирян
монастырский устав не писан. Кто
благословил от мяса-рыбы отказаться?
– Никто. Так, традиция же.
– Монастырская. А мирянам в пост
достаточно язык за зубами держать.
– Ой, язык… Точно. Был язык. Говяжий,
но это не я, гости были, мужа друзья, они
готовили, а нам-то как отказать?
Согрешила, батюшка, с языком. Каюсь,
каюсь, каюсь.
– Ты слышишь, чадо, что тебе говорю?
– Да. “Чадо.” У меня внуков уже двое!
Какое я чадо?
– Хорошо, сестра, сестра. Во Христе…
– А у вас дети есть?

– Духовные. Само собой.
– Нет, а родные?
– Не о мне речь же! Ты на Покаяние
пришла или зачем?
– Ой, не хотите, не говорите. А матушка
у вас есть? Что вы такой занудный? Как
вас жена терпит?
– Тайна брака – тайна брака. Не чужих
ушей дело.
– Как хотите. Вот. Больше грехов нет.
– Точно? Чужого не желала? Против
десятой заповеди не согрешила?
– Нет. Хитрый вы, конечно, но у меня
муж похитрее был. Не желала чужого.
Всё, что Бог даёт, всё моё.
– Да? – отец Павел открыл глаза, – Ну-ка,
ну-ка! А что это мы по мужу не горюем?
Любовник есть?
– Ха, батюшка! Тайна брака – тайна
брака. Сами же…
– Так, не учи отца Богу служить.
Исповедь! Тут нужно…
– Ну, раз так, то да. Любовник – есть.
– Любовник есть, а греха нет? Что же он,
не чужой?
– Естественно. Не чужой, конечно, мой
собственный.
– Так это же грех! Вот и седьмая
заповедь есть. Тут ты уж сама думай, что
к чему.
– Батюшка, а любовник, это кто, повашему?

– Та-а-ак… А скажи-ка, дорогая, что
такое плотский грех, знаешь ли?
– Конечно. Не согрешишь – не
покаешься.
– Это ты брось. За плотский грех от
Церкви и отлучить могу.
– Ну и отлучай. Я здесь причём? У меня
не было.
– Никогда?
– А вот кто прошлое помянет, тому шиш
с маслом. Было не было, а старые грехи
исповедала, и прощена была.
– А любовник снова есть?
– Какой вы любопытный. Говорю, не
грешна в этом, о чём вы думаете.
Телевизор мой любовник. Сериалы
смотрю. Очень люблю телевизор.
– Сериалы приличные?
– Да откуда? Приличные что-то
разучились снимать. Мыло же. А что
делать? Нет, хотя есть один, подруга
Пашкина, Лиза, снимает. Пятнадцать лет
уже. Рандеву называется.
– Рандеву? Это где женщины над
мужиками глумятся?
– Не глумятся, что вы сразу. Просто раз –
и под каблучок. А то мужикам ещё что
надо разве. Как у Христа за пазухой!
– Ладно, оставим. Телевизор, значит, в
любовниках?
– Ну да.

– А Богу молишься? В храм каждое ли
воскресение ходишь? Четвёртая заповедь
же. Не нарушаешь?
– А за меня муж молился. За нас обоих, в
этом смысле. Ой, кто же теперь-то
помолится? Я же, дура, не разумею
гласа-то божьего. Ай-яй-яй, бедная я,
бедная!
– Анна, прекрати комедию разыгрывать.
Муж молился – хорошо. Так и ты за него
бы должна…
– А я свечки ставлю. Бог сам разумеет
пусть, что мне давать, что не давать. А
вообще – всё есть.
– Да-а-а? А смерти не боишься? Жизнь
вечную просить надо. Всегда. Если всё
остальное есть. А то, как бы не попасть,
как Иов, в грех самособойности.
– Ой, Иов такой длинный! Устанешь
читать. Мне муж рассказывал.
– А сама Писание читаешь?
– Ох, нет. Читать - не читаю. Зрение
плоховато. Вроде буквы и слова вижу, а
о чём они – не поймёшь. Нет. Не читаю.
– Надо.
– Да?
– Да. Приходи после службы на чайобед, вот про сотворение и поговорим.
Кто кого из чего сотворил, и кому чего с
этим делать.
– Ладно. А отец Александр против не
будет?

– С чего бы? Вразумлять паству – дело
богоугодное и служба святая. Не будет
против.
– Ну, я бы на вашем месте не была бы
так уверена…
– Почему?
– У него спросите… – отец Павел
повернул голову к соседнему аналою,
стоящему напротив храмовой иконы.
Рядом на стульчике сидит отец
Александр и смотрит на нас. Покрутив
пальцем у виска, махнул ладонью,
спрятал её в складках рясы и кивнул,
улыбаясь.
– И что это значит?
– А то, что яйца курицу не учат,
батюшка! – это я погромче.
– Разберёмся. Всё у тебя?
– Всё.
– Каешься?
– Каюсь. – склоняю голову.
– Во имя… – батюшка что-то там
бормочет, – …Анна!
– Аминь!
– Причащаться будешь? Готовилась?
– Не ела.
– Канон читала?
– Нет.
– Вечером прочитаешь. Половину.
– Спасибо.
– Бога благодарить будешь.
– Ему тоже спасибо.

– Всё, иди, Анна. Про чай-обед не
забудь.
– Не забуду я, не первый раз.
– “Во имя Отца и Сына и Святого
Духа…” – это уже из алтаря отец
Александр возглашает.
– Стой. – я уже развернулась,
перекрестившись ещё раз, и хотела
свечек понаставить. Что ему ещё?
– Ась? Что, батюшка?
– Муж умер?
– Да. С субботы на пятницу. Ой,
наоборот, дура я. С пятницы на субботу.
– Мучался?
– Нет. Скоропостижно. Скорая приехала,
тело забрала. Вскрыли – тромб. И в печь
вчера.
– Кремировали? Что же не по традициито? Отпевание надо, прощание…
– Попрощаемся, отпоём. Воля была
такая. Вот… – зачем-то я его стих
“Завещание” положила утром в клатч.
– Он писал? – отец Павел, прочитав,
вернул обратно лист.
– Он. Давно.
– Он что же, поэтом был?
– Ну, так, баловался. Вообще он не знаю
даже кем был. Его отец Александр знал,
у него спросите. Потом.
– После службы панихида будет. Надо
помянуть?
– Как хотите.

– Помянем, помянем брата Павла. Не
чужой. – это уже отец Александр
подошёл. – хватит болтать, Лана. Пора
нам.
– А я не держу. Идите.
– Иди с нами.
– В алтарь? Батюшка, с дуба рухнул?
Пожалуется же кто, взгреет тебя ваше
святейшество.
– Не взгреет. Ты теперь невеста
Христова. А то так и будешь с
телевизором обниматься. Идём, говорю.
Врата царские открыты.
– Сочетается сестра Анна Христу! Да не
будет Слову Божиему предела!
Бах! Вот те нате. В монахини записал,
негодник. Против воли! А вот шиш!
– Аминь! – вот я дура-то! Да кто ж за
язык-то тянет?
Отец Александр схватил за руку, и давай
кругами вокруг престола таскать,
бормоча что-то там своё.
– Всё, стой здесь. – поставил меня
напротив жертвенника, у стены. –
помалкивай только, Аннушка. Поняла?
Кивни.
– … – киваю молча.
– Херувимскую отпоём, и иди к народу.
Ясно?

– … – киваю. Ничего не понятно,
объяснит, думаю. Жук!
…
– Верую… – тут всё, как обычно, по
чину.
…
Ничего такой батюшка. Оба.
Современные. Пусть расскажут теперь
мне, что, чего, когда и где.
Литургия – превосходная! Но
проповедь… Я проповеди на диктофон
записываю. Чтобы голос послушать. А то
сразу и не поймёшь, о чём батюшка
вещать изволят.
– “Слышали вы сегодня, что сказал
Господь: Блаженны нищие духом, обо их
есть царствие небесное. Блаженны, да, не
только эти, но и те, разные. Алчущие,
плачущие, ненавидимые и поносимые за
имя божие.” – а что на меня коситься?
Ну, не алчу я, не плачу, и ненавидеть
меня некому, да и поносить за что? Не за
что…
– “А как нам уразуметь, где это оно,
царствие? Вот сестра Анна, мужа
лишившись, провожает его в путь долгий

и тернистый, без печали и горя.
Возрадуемся, ещё одну душу принимает
Господь в кущи свои небесные. И да
пребудет с ней Господь Бог наш, во имя
Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.”
Батюшки-светы! Про меня прям. Точно
святейшеству доложат. Вон, сестра
Ольга так и зыркает! Чуть не сожрёт. И
что она так злится-то?
– Оль, ты что, меня сожрать, что ли
хочешь?
– А чего тебя в алтарь потащили? Ну,
умер муж, и что? У меня тоже умер,
панихиду отслужили, и всё. Это
неправильно.
– А я-то что? Батюшка сказал – иди, что
мне, дуре, рассуждать?
– Вот именно. Дура дурой.
– Сама такая.
– Владыке расскажу.
– Да и пожалуйста. Да и пусть. Мне-то
что?
– А может, ты в монастырь собралась?
– Что я, совсем уж трижды дура? У меня
дети. Внуки.
– Вот именно. О земном печёшься.
– Ой, ой, ой, ты прям испеклась в
небесном огне. Аж позеленела. От чего
бы?
– Как от чего? Не по чину служба!

– Ой, мать-настоятельница прям.
– Я здесь двадцать лет уже! Порядок
должен быть. Меня владыка знает!
– Владыка – не Бог. Иди, скрижаль
погрызи.
– Ну ты и…
– Кто?
– Кто? Кто? Блаженная! Вообще берегов
не знаешь!
– А что мне твои берега? У меня на
своём неплохо.
– Ты… ты… а я… я… – слова
закончились, видимо.
– Оль, хватит. Иди, обниму. Слышишь?
Христос посреди нас.
Ольга разревелась. Бедняжка. Помоги ей,
Господь, а? Приходится гладить по
платочку.
– “Двери! Двери!” – я бегу прикрыть
двери. Всё. Кто не успел, тот опоздал.
– А можно зайти? – мужик с ребёнком
рвётся внутрь.
– Зайди. – пропускаю его, а жену его нет,
– а ты подожди. Пять минут.
После пения символа веры впускаю
девку.
– А почему его пропустили, а меня нет? –
вот любопытная.

– Иди, кто не пускает. Символ веры
пели, что же, на тебя отвлекаться люди
должны? Они с утра, на исповеди были,
участвуют в литургии.
– Нам ребёночка причастить.
– Иди. Причастят ребёночка. Ребёночек
не виноват же, что родители на минуту в
храм забегают.
– Простите…
– Ой, не извиняйся, никто тебя не винит.
Так, для порядка болтаю. Это ты прости.
Я – Лана.
– А я Светлана, из Краснодара мы, на три
дня…
– Иди, Свет, ребёнка причащайте, и
отдыхайте. Не слушайте меня, Свет,
простите. Просто бзик у меня такой.
Одни поют – другие мешают. Извините.
– действительно, что это я?
Совершенно мне вот это не надо.
Каждый сам за себя отвечает. Дура
дурой, точно. Ольга права.
…
В трапезной после службы и панихиды –
отец Александр, отец Павел, я, Ольга.
Остальным и дела нет до бесед со
священником.
– Так, сёстры, рассказывайте. Конфликт?

– Нет. Никакого. – какой ещё конфликт у
меня с ней? Никакого.
– А почему её в алтарь пустили? Нельзя
же. – Ольга категорична.
– Это мне брат Павел, почивший, муж её,
поручил моим заботам после смерти его.
Было дело, в прошлом году у него когда
микроинсульт был, попросил.
– Да? А мой когда умер…
– А твой не просил. Это раз. Во-вторых,
мне такая забота вовсе и не нужна.
Господь пусть заботится.
– А-а-а… – Ольга слегка задумалась, – а
я? А я как же?
– Ну, а куда я от тебя, чадо. Я тут. Пока.
– Как это “пока”? А что, вы куда от нас,
батюшка, навострились?
– Куда владыка поставит, туда и туда.
– Вот те раз. А мы?
– А вот – отец Павел. Чтобы вы тут не
там чего.
– Понятно. Бросаете значит.
– Служба такая. Мы – люди
подневольные.
– Ага, вот, значит, как!
– Всё, всё, сестра Ольга. Достаточно.
Вопросы какие ещё?
– Никаких. Пойду убираться. Дел полно.
– Вот именно. А у тебя, Аннушка?
– Не Аннушка я. Лана.
– Ох, прям так и Лана?

– Древнее имя. Согласная, значит. Паша
рассказал.
– Ну, согласная, так согласная.
Голосишь, бывает, как несогласная
гласная.
– Да. Что мне, молчать? Если есть что
начать… Ой. Заговорилась.
– Ну, и что? Какие вопросы? – отец
Павел раскрыл рот.
– У неё вопросов-то и не бывает.
– Бывает! Вот надо было так? В алтарьто? Бесчинство! Не по чину. В монашки
не собираюсь.
– Да ладно, будет кривляться-то. Это
твоё дело, сказал – под божию
ответственность. Мне – не надо.
– Ну, не знаю. Ни к чему было, Ольга
вон…
– Раньше, знаешь, как было? В первые
века? На трапезу всех звали. Агапы
назывались.
– А то не знаю. Да только позабыли все и
всё. И правильно, всё должно быть
чинно. А то вином кто упьётся, и
таращится на баб. Нечего.
– Причём здесь это? Кто о вышнем
думает, тому какие бабы? Бог дал одну, и
будет. – отец Александр засобирался… –
Пойду я. Матушке моей с детьми помочь
надо.

– А мне на рынок надо. За фруктами. Эх,
теперь всё самой придётся. – вот теперь
как-то грустно стало.
– А что по Писанию? Что-то я хотел
тебе, Анна, растолковать.
– Лана я. Давай. Толкуй. Плюшки
откуда?
– Матушка пекла.
– Ах, матушка. С матушкой живёшь?
Сколько лет-то? Тридцатник есть?
– Тридцать три. Матушка – местная, а я
вот на севере отучился и отслужил в
монастыре.
– Монах, что ли?
– Нет. Вдовец просто. Пневмонией
отболел, сюда попросился. Юг же,
здоровье пора беречь начинать.
– Ой, не напоминай, милок, бабушке-то.
Чего там по Писанию?
– Да, так вот, Сотворил Бог человека,
мужчину и женщину сотворил их.
– Их?
– Их. Это – задумка. Понимаешь?
Придумал Бог. А создались они, вот
Адам, мужчина, из глины. Ева, женщина,
из ребра. На вид – как задумано, а по
сути – Богу равные. Но не совсем.
Сподобится ещё надо как-то подобным
Богу быть. Самостоятельно,
добровольно. Чтобы в шкуре зверя не
остаться навечно.
– Их? Это кто вам такое начирикал?

– Моисей. Книга бытия.
– Уж так именно “их”?
– Их. А что не так? Писание же.
– Очень молодец Творец. А как думаете,
батюшка, моего мужа тоже сотворил?
– Всех сотворил.
– И меня сотворил?
– И тебя сотворил.
– Почему же люди разные? Один
красивее, другой – умнее?
– Все красивые. Все умные. В меру свою.
– А я красивая?
– Красивая.
– А я умная?
– Не разумею ума чужого. Сказано, всех
сотворил.
– Вот вы, батюшка, умный.
– Какой есть. Не мне судить. Моё дело –
людям служить. И Богу.
– Служите, служите. Что ещё скажете?
– Анна, ты..
– Лана. Анна – это для церкви.
– Мы и есть церковь. Лана, так Лана.
– Ну. Что ещё мне рассказать надо. Что
там голос тебе говорит?
– Какой голос?
– Как какой? Христов.
– Голос? Мало ли что какой голос
говорит. Я всё по делу.
– А мне голос говорит: Слушай умного,
сама за умную сойдёшь.
– Правильно. А…

– Что?
– Ничего… сейчас… – вот уставился.
Как баран на новые ворота.
– … – эх, нечего ему сказать, видать. Или
не хочет. Ну, ладно. Пусть помолчит.
Даю ему половину плюшки, в чай
обмакнув.
– Ешь, батюшка. Да не тяни руки. Из
моих ешь. Чистые, не бойся. – молодец,
послушный.
– А…
– Жуй, жуй молча. Тебя, стало быть, на
замену отцу Александру прислали. Буду
к тебе на исповедь ходить. Знаю я все
твои писания, мой муж за пятнадцать
лет, как мы здесь обосновались, все уши
прожужжал. Вот, вроде нету теперь его, а
вроде и есть он где-то рядом. Сон мне
был, в первую ночь. Говорит, что ты
ревёшь, вспомнишь меня, я тут как тут. В
памяти. Бесплотный только. А ты живи
пока. Встретимся когда-нибудь. А вот
вроде и страшно одной-то, а он раз – тут
как тут. Как шмель что-то жужжит,
жужжит, в окно летит. Как думаешь, не
свихнулась ли я?
– … – да, бедняга, не может ответить.
– Нет, не свихнулась. Давай, хватит
молчать, скажи что-нибудь, батюшка.
– Лана, ты как это делаешь? Это почему
такое?

– Ничего я не делаю.
– Да я тебе и слова ни поперёк, ни вдоль
сказать не мог! Колдовство!
– Ага, ещё ведьмой назови и на костёр
сунь. Не я это, говорю тебе.
– А кто?
– Не скажу. Сам думай. Умный же.
–…
– Что, не думается? Не думается. Ничего,
послужишь здесь с годок, и сам
научишься.
– А… а отец… отец Александр знает? – с
явным трудом даются слова. Словно свет
в голове выключен. У всех так.
– Знает, конечно. Люди – что, каждый –
отражение другого. Отражение как образ
Божий. А будь каждый Богу подобен, как
бы жили? О себе и не думали бы. Потому
и дана нам игла в плоть – и о себе
думать. Так-то. Богом-то оно как быть –
вокруг зла крутишься, а не пощупаешь,
не поймаешь его. А слышать будешь. А
оно надо, если с ним ничего не сделать?
Ждать только, когда само растает в
небытие. Да вот как бы и не с человеком
растает. Ему его жалко, сам же сотворил
его Бог. Поэтому, хороший, плохой, сам
себе путь-срок отмеряет до царствия
небесного. Всё, мне на рынок бы.
Фруктиков прикупить. Вот так, Павел.
– Туманно… – батюшка ожил. – но
истинно.

– Не понял ещё? Ну, голова садовая. Я
твой голос истины. И другие, когда в
башке – пусто. Выросла капуста. На вот,
купи себе чего-нибудь. Жертва. – даю
ему купюрку.
– Чудеса. Это мне тебя благодарить бы…
– ну, наконец, сообразил.
– Благодари, батюшка. Благодарность –
дело богоугодное.
– Спаси, Господи!
– Аминь.
Молодец муж. Хоть какая-то польза для
жизни. Вот хорошо, что я вместе с ним в
храм всё-таки походила. Авось, Господь
не оставит, глядишь, и спасёмся. Кто
захочет. Я – согласная.
04.07.2039.
Смерть.
Как видите, я, проживя пятнадцать лет
с мужем, показала теперь себя с такой
стороны, с которой и женщину-то
никто не видел. Вот Анна-пророчица
примерно такой была, я думаю.
Пророчила со властью и дерзостью,
недоступной и мужчинам своего
времени. Да и сейчас, разве такую
встретишь? Если только в глухой
тьмутаракани страниц романа.

Ни служить священно, ни
пророчествовать вольно женщинам не
дано было никогда. Но разве же Богу
может кто ставить условия, чьи
пророчества воплощать, и чьим голосом
истину возвещать? Я вот не рискну. Тем
более, что верность Богу иных женщин
– пример и даже и вам, сынам божиим.
А уж о будущем и говорить нечего.
Жаль, я не такая.

02. Тризна.
Всё. На километр от берега можно,
дальше не надо.
– Прощай… – отвинтив крышечку,
кидаю железную урну в море, за борт. –
так, я два слова, друзья. Паша был каким
был, по мне, так самым лучшим. Теперь
он на небесах, надеюсь, и нас не оставит
память о нём. Всё.
– Я скажу так, – Гена тут же
подхватывает, – как друг – пример
многим. Царствие небесное душе его.
– А я, Ланка, тебе завидую, мне кажется,
вы были самой счастливой парой. –
Маргарита, конечно, не всё знает, ну да
ладно. Жаловаться и правда мне грех.
– Умный был мужчина. Упокой душу. –
Женька тут в точку попала. Правда, с его
ленью каким ещё быть?
– Всё, покатили домой. Там закончим.
Ни детей, ни внуков, ни родственников
нет на катере. Ну, и невелика беда. А что,
жизнь идёт, к чему трагедию мусолить.
Через полчаса мы уже на причале. В час
уложились. Аренда, правда, на три, но
что там, в море, делать? Нечего.
…

– Ольга Владимировна, всё. Всё сделали.
Присядешь с нами? Помянем Пашу
нашего.
– Нет, я всё приготовила, а вы уж посемейному. Мне ещё ж гостям готовить.
– Успеешь. Присядь. Полчаса побудь.
– Вот полчаса если только. На кухне всё
в порядке, но ведь ходят же?
– Отлично. Ген, компот лей. Что уж.
– У Павла мечта была… – Гена уже с
бокалом. У всех бокалы. – Мечта была
жить вечно. А ушёл раньше всех.
– Ген, он нас всех старше…
– Не перебивай. При чём здесь возраст?
Не о возрасте речь. Вот как-то у него
всегда всё ровно было. Будто бы всё,
весь мир – игрушка в его руках. Вот что
горе нестерпимое, а я знаю, не раз было,
так на момент. Посидит, зубы сжав,
подумает, может, помолиться, не знаю, а
через минуту выдаст пару фраз, и как
будто и не его горе-беда. “Прошло.” –
скажет и только. И снова всё ровно. Вот
что хочу сказать, это его ровность и
злила часто, как общаться мы начали, а
теперь, так скажу, и я, бывает, и нередко,
в тупике каком если, посижу, вспомню
его, и обязательно слышу: Прошло.
Делом займись. Как будто рядом он. И
давно так, лет десять. Звоню ему, или
при встрече, рассказываю, а он:
Великолепно! Молодец! И ни слова

больше. И всё, что неразрешимой
проблемой висит, растворяется в тумане.
Ему вот и за это я лично, очень
благодарен. Уважаю.
Гена сел, бокал опорожнив. Да, этого не
отнять у виновника торжества. Тризна,
как он сказал бы. Походили, походили,
походили, полежим. Его присказка.
– Ровно, не ровно, а рычал дома, как
раненый волк. И часто. – да, а то прям
ангела из него сделают.
– Ланка, ну и что. Зато интересно с ним
было всегда. И, потом, а где ж ему
эмоции-то выплёскивать, как не дома.
Стих напишет, или песню, поорёт, и всё.
Опять всё нормально.
– Марка, давай уже о стихах не будем.
Хватит. Пусть дети разбирают, если
надо. Я наслушалась.
– Ну и не будем. Как хочешь.
– Не хочу. Хотя, иной раз и завидовала,
как это он, раз, наболтает в диктофон,
послушает, и нет проблем.
– Стихи скучные его. Хорошо, что он сам
это понимал. Не всем же поэтами быть.
Для себя – тоже хорошо. – Женя врёт.
Сама всё время восхищалась, а тут нате –
скучные. Женя, солнце, здравствуй, лето
скоро, надо, надо цвета бы добавить в

твой костюм, чтобы был, как раньше, юн.
Скучные, ага. Аж за бока дерут.
Подвисшие за зиму. Вот про меня, да, не
стихи, а мрак. Что я, дьявол какой?
Чертовщина, фу.
– Вот, вроде и всё. Больше вспоминать
нечего. Ген, а что там с делами?
– Всё в порядке. Всё работает. Ваша с
ним доля в фонде, я отчитываюсь
поквартально, другие тоже. У нотариуса
оформишь, и всё твоё теперь. Через
полгода, вернее.
– А делать надо что-то?
– Ничего не надо. Все компании и без
нас работают. Я в ВэДэ сижу, иначе
скучно. А так суета, народ отчитывается,
о планах рассказывает. Но это так, для
проформы. Всё хорошо. Как
доверенному лицу, из фонда мне сводки
каждый месяц шлют. Вот только…
– Что?
– Он хотел как-то конкурс сделать
поэтический, да всё не решался. Учусь
стихи писать – всю жизнь говорил.
Подумай, может, организуем?
Маргарита, как думаешь? Ты к стихам
ближе.
– Можно было бы. Но, если делать, то
серьёзно.
– А сколько надо денег?

– Лан, не в деньгах дело. Вот если
серьёзно, то очень сложно народ
заинтересовать, как оценивать
придумать, и что делать с материалом
решить. И потом, а как отбирать? Я бы
вот хлам всякий на конкурс не пустила.
А другие -– не знаю.
– Нет, я против. Хватит уже.
Натерпелась. Не хочу.
– Что ты там натерпелась, как сыр в
масле катаешься, проблем нет, горя не
знаешь!
– Жень, я от своего натерпелась в жизни
и слёз наелась по горло. А что Бог дал, за
то спасибо и благодарю.
– Я со своим тоже намыкалась.
– И что? Я упрёков не заслужила. Чем
могли, тем помогли.
– Спасибо.
– Пожалуйста. Всегда на здоровье.
– А не помогло.
– А я не Господь Бог.
– Хватит, Лан. Я неправа. Просто мы тут
как на свадьбе, а человек умер…
– Ой, да, что было-то тут как-то недавно!
У нас в храме батюшка новый, отец
Павел, что тут было в понедельник!
Сейчас расскажу.
Рассказываю всё. Про исповедьлитургию. Но всем как-то по барабану.
Ну и ладно. Я к тому, что панихиду

отслужили. Чтобы не думали, что я
нехристь какая. Хотя – нет разницы, что
кто думает.
Спать хочется.
– Я спать хочу. Полежу пойду час-два.
Сами тут, ладно?
– Лана сама на себя не похожа. Вы
останетесь с ней?
– Я останусь.
– И я.
– Мне улетать сегодня, июль, надо
полугодие подбить и отчитаться.
Это я уже слышу через открытые двери
балкона. И потом что-то... И ещё... Но
уже в тумане… сон…
Возьми и сделай.
Возьми и сделай.
Ничего не пойму никак.
Что сделать?
Что взять?
Тишина.
И опять:
Возьми и сделай.

Возьми и сделай.
Да что сделать? Наваждение.
Луна! За окном тёмная звёздная ночь.
Только звёздная лунная тёмная ночь
знает, кто ты, жена, знает кто ты,
Полно́чь,
знает имя твоё, имя гласное и
знает тайное имя далёкой мечты.
Тьфу ты! Докатилась. Во сне писать
стихи. И ведь явно так! Как наяву. Нет,
строчки по-другому стояли. И как будто
кто диктовал же! Женским голосом! Не
луна же, в самом деле? Сроду никогда
стихи не… Нет, в школе в дневник
сочиняла. Пока мама не заболела. А…
ах… голос на мамин похож…
Надо записать, а то забуду.
Только звёздная лунная тёмная ночь
знает, кто ты, жена,
знает кто ты, Полно́чь,
знает имя твоё, имя гласное и
знает тайное имя далёкой мечты.
Так же, вроде, было во сне… Не помню!
Жена? А почему женский голос? Ладно
бы, Пашин был, я бы поняла. Ладно,

голос есть голос. Может, и мне. Чудеса.
Значит, это как в храме в понедельник
было. Пашкины штучки колдовские.
Голос, голос… надо слушать. Надо
слушаться, если тебе.
А что здесь слушать? Так, не пойми что.
Только звёздная лунная
тёмная ночь
знает, кто ты, жена,
знает, кто ты, Полно́чь,
знает имя твоё,
имя гласное и
знает тайное имя
далёкой мечты.
Да, вот так. Так лучше.
Какое имя? Имя Анна? Имя – Анна. Из
тумана. Интересно как…
Имя – Анна.
Из тумана.
Интересно, соединится вместе?
Только звёздная лунная
тёмная ночь
знает, кто ты, жена,
знает, кто ты, Полночь,
знает имя твоё,

имя гласное и
знает тайное имя
далёкой мечты,
имя – Анна,
из тумана.
Мама этого имени не знала. Крестилась
потом с ним. Чудно́. Оставлю. Но конец
некрасивый. А я и не Ахматова. А,
может, имя не то? А настоящее?
Только звёздная лунная
тёмная ночь
знает, кто ты, жена,
знает, кто ты, Полночь,
знает имя твоё,
имя гласное и
знает тайное имя
далёкой мечты,
имя – Лана,
из тумана.
Некрасиво. И причём здесь туман?
Только звёздная лунная
тёмная ночь
знает, кто ты, жена,
знает, кто ты, Полночь,
знает имя твоё,
имя гласное и
знает тайное имя
далёкой мечты,

имя – Лана,
Лик Тумана.
И что за Лик Тумана? Почему Полно́чь?
Хрень. Полночь… чья дочь? Мамы с
папой. Или чья? Лана, Лана. Да, я –
Лана! Вот пристало! Отстань от меня,
стихотворение! А…
Только звёздная лунная
тёмная ночь
знает, кто ты, жена,
знает, кто ты, чья дочь,
знает имя твоё,
имя гласное и
знает тайное имя
далёкой мечты,
имя – Лана.
Да, я – Лана!
Дочь барана. Тьфу ты! Папа не баран.
Хотя, мог бы хотя бы пару месяцев после
смерти мамы не таскать домой разных…
Нет, не баран. Пап, ты не баран! Я-то
ещё хуже. Через два дня уже вон мужику
глазки строила, дура. Это я коза. Нет, я –
Лань. Во! Сама себя не похвалишь, кто
тогда? Никто. Я молодец какая! Стишок
написала. Я поэтесса… Лана
Безродная… Дал же муженёк фамилию.
Надо девичью взять. Нет, Попова – не то.
Гончарова буду. По первому мужу. Вот

кто козёл и баран. Рогатый зато, ха!
Лань. Красиво? Красиво. Надо вставить в
стих.
Только звёздная лунная
тёмная ночь
знает, кто ты, жена,
знает, кто ты, чья дочь,
знает имя твоё,
имя гласное и
знает тайное имя
далёкой мечты,
имя – Лана.
Лань…!
Лань дивана. Ну и что? Это давно было!
Я не такая!
Никак не закончить. Тумана? Бурана?
Дивана? Посмотрю в словаре синонимов.
Ъ! Путана? Лань-путана? Ну уж нет.
Каштана…
Обмана…
Капкана…
Кальяна…
Лимана…
Мужлана…
Султана…
Болвана…
Тирана…
Титана…

Вулкана… ?
Светлана…
Романа…
Опять он. Ромка Гончаров. Только не
Романа. Фу. Пусть будет вулкана.
Вулкан страстей. Да, про меня.
Только звёздная лунная
тёмная ночь
знает, кто ты, жена,
знает, кто ты, чья дочь,
знает имя твоё,
имя гласное и
знает тайное имя
далёкой мечты,
имя – Лана.
Лань вулкана!
Фух, устала. И что? Непонятно. “Имя –
важно.” Он говорил. Постоянно. И что?
И ничего. Надо на диктофон записать.
…
Мамочки! Это не мама во сне была! Это
же мой голос! Только там – Полно́чь и
концовки не было. Или была? Не помню.
Но голос точно мой. Чудеса!
…

Я Лана, поэтесса,
Стишок пишу для прессы,
Легко! Легко
Мне написать… ЧЕГО?
Его? Отстань! Фу! Гадость. Лезет в
бошку всякое. Ещё! Ещё написать!
Я Лана, поэтесса,
Стишок пишу для прессы,
Легко! Легко
Мне написать ещё!
И вот что делать? Взял, умер. Хоть
оценил бы.
Я Лана, поэтесса…
Надо Женьке показать. Она оценит.
Точно.
06.07.2039.
02. Тризна.
Фух! Это же надо! Аж руки устали.
Нет, надо, конечно, всё было записать.
Забудется же потом.
Да, всё-таки это – первое в жизни
стихотворение. В школе, да, писала чтото в столбик. Но это прям стих-стих!
Вот угораздило же в сорок шесть лет!

–…
– Как хочу, так и считаю года. Я
женщина! Имею право. Отстань…

03. Критика.
– Не может быть.
– Говорю же, приснилось! Половина.
– Половина? Прям приснилось?
– Да, Жень, ночью вчера. В полночь.
– А почему мне такое не снится? Небось,
у Паши нашла. Как пить дать.
– Не веришь?
– Нет. Вот давай, расскажи стишок.
Вот… вот… а вот, например, про вазу! С
розами!
– Этот последний его букет.
– Давай, придумай прямо сейчас.
Букет... Последний... В вазе… Живы…
Цветы твои… Последний раз...
Теперь тебе я… с дочью, сыном…
Носить букеты… не для глаз…
Тебя нечасто вспоминая…
Я буду рвать цветы, живая…
– Это всё?
– Нет, постой, не так!
Букет последний в вазе, живы
Цветы твои в последний раз.
Теперь тебе я с дочью, сыном
Носить букеты не для глаз,
Тебя нечасто вспоминая,
Я буду. Рву цветы, живая.
– Вот. Видишь?

– Очуметь! Как это?
– Не знаю. Внутри голос подсказывает,
как будто.
– Круто. Конечно, не Есенин. И далеко.
– Ты дура совсем? Это мой второй стих,
вообще-то! Да ещё экспромт! А ночью я
часа три сидела, и так, и этак… думала.
– Ну, не знаю. Даже у твоего стихи
получше.
– Глухая ты, я смотрю. Нормальный
стих.
– Ой, да ладно. Но следующий, если
станешь писать, получше сделай.
– Они все разные. Получше – это как?
Муха села на котлету, муж остался без
обеда? Я прихлопнула её, с мухой жри
давай… её?
– С мухой? Фу. Не очень как-то.
– Вот сама и напиши, как тебе надо. А
мне не надо. Говорю, приснилось. А
потом оказалось, что это я себе и
диктовала во сне, и я сама же его писала.
Сон же!
– Я не умею. Ни так, ни сяк. Пробовала,
такая ерунда получается.
– Ой, слушала бы ты полжизни моего,
тебя бы рвало от стихов. Это хорошо, что
я умная, поэтому и не слушала их
никогда. И не собираюсь. Сон просто.
Дурацкий. Просто въелось от моего в
подсознание. И вообще, тема закрыта.
Хватит одного стихоплёта в семье.

– Правильно. А что там, в храме,
батюшка новый женат?
– Вдовец. Им два раза нельзя жениться.
– Да ладно! Твой тоже батюшкой был.
После второго брака.
– Ну, не знаю. Может он и не сказал
вообще там, что женат был. Что у них
разве, проверяет кто? Джентльменам
верят на слово.
– Вот именно. Деньги только гребут
лопатой…
– А я тоже не жалуюсь.
– И мне грех. Зря я это. Но я работаю!
– Это да. Смотри, не перетрудись,
подруга. О себе подумай. Оставайся на
всё лето, а то мне скучно будет.
– Нет, что ты! Детей кормить надо.
– Выросли уже. Пусть сами себя кормят.
– Нет, что ты, они маленькие. Постирать,
погладить…
– Ага. Денег дать, в кино сводить, с
девками познакомить, свечку
подержать…
– Да уж. Нет у тебя девок на примете?
Может, здесь местные есть?
– Здесь полно и местных, и неместных, и
на час, и на всю жизнь. Пусть
приезжают, и выбирают. Я не против.
– Они у меня оба какие-то
неразборчивые. Всё ими девки вертят,
как хотят. То одна, то другая. Старший
привёл тут одну зимой, ох и страшная!

Толстая, одета не пойми как, и мат через
слово. Еле выгнала её.
– Выгнала?
– Да. Айдишку его заблокировала на
автопополнение и на вход в дом тоже. И
вечером её уже след простыл. Вот он
орал на меня.
– Ой, а я айдишкой не пользуюсь. У меня
для банка карта, и ключи в ней все.
– Ещё бы. Твой же видеоайдишку создал.
И ты одна у нас в стране без неё…
– Не одна. Любой может отказаться, по
решению батюшки своего. Ну и по
службе… У кого ни одной, у кого – сто
разных.
– Ох, ох, ох, прям королева! А у меня –
две. Паша по дружбе договорился. С
Самим!
– С Андреем, что ли?
– Тихо ты! Андрей Андреевич же…
Звонок телефона прозвучал через
минуту. На этот отвечать и не надо.
– Ланка, привет. Ты что там, меня
вспоминаешь?
– Андрей, держи пистолет бодрей. В
гости приезжай. Пашка умер. Погрустим.
Костями похрустим.
– Знаю, что же, жизнь идёт. Соболезную,
Лан.
– Спасибо. Как дела в стране? Живём?

– Живём-поём. Там у тебя под боком
Андрей Иванович, Иванов, мне его надо
на дело государственное забрать. Пусть
Гена замену готовит. Сын твой молодец.
К награде представлен. Всё, на пенсию, в
твой регион отправлю. Но лет десять он
нужен будет. А вообще и мне бы замена
нужна. Готовить надо.
– И что я?
– Я к себе приеду в августе, приезжай. К
тебе не могу, извини, так что ты ко мне.
Там рядом. Посмотрим друг на друга…
– Я тебя в телевизоре через день вижу.
Бравый мужик!
– Вот. С моей пообщаетесь. Только не до
драки.
– Вот ещё. Очень надо!
– Ты там подруге растолкуй подетально,
что к чему. Язык без костей. Ладно, мне
знакома, но и у меня терпение не вечно.
Мне хвосты прошлого, бывает,
приходится обрубать. И в воду.
– Жень, слышала? О других думай. Закон
есть закон.
– Поняла. Андрей Андреевич, не
повторится. Простите.
– Молодец, Евгения. Не беспокойся, да
язык держи на привязи. Я сам такой
ерундой не каждый день занимаюсь,
могут подчинённые и не понять. Поняла,
надеюсь?
– Поняла.

– Всё, девушки, время вышло. Лана, в
августе, второго, жди кортеж.
– Пока, пока. Я на месте.
– Слышала? Будешь болтать про мои
стихи, пожалуюсь. Мигом поедешь
допобразование получать. В монастырь.
– Фу, ну ты и злюка.
– Вот и не надо мне тут.
– Не буду, успокойся, коза важная.
– Сама коза. Поехали, на пляж съездим.
– На какой?
– На дикий.
– Вдвоём?
– Нет, не вдвоём. С ночёвкой.
– Поехали. К…?
– Да.
– А ты?
– Не знаю…
В прошлом году попала. Как тогда,
давно…
Не поговорить, ни поделится.
Одиночество. Даже с подругами не
поболтаешь. Вот надо было мне, дуре,
за этого козла замуж выйти. Думала,
лох, как все. Нет же, прицепился, как
клещ. Никакой жизни. Всё ему не так
было. Дура была, дурой осталась. Но,
ничего. Время есть ещё пожить для
себя.

Помоложе только надо себе найти.
Может, и двух даже? Все, правда, на
второй день на других смотрят. Некого
и вспомнить.

04. Воспоминание.
Как воскресает Господь
сегодня и ежедневно?
Ты вспоминаешь его,
когда накроют проблемы,
когда всё рушится в жизни,
когда не в силах принять:
В лоб метит пуля и – выстрел!
Когда в слезах… Плачет мать.
Вода. Вода? Всё нормально?
В кровь слёзы капают часто.
Вокруг миры инфернальные,
здесь каждый первый несчастлив.
и рядом снова предательство,
и снова, как и всегда,
летит на Бога ругательство:
Тебя здесь нет! Ни следа!
Господь мой, я не виновен!
Я согрешил, каюсь, да!
Я просто сделан из крови,
внутри меня не вода,
не нужно мне оправданий,
прощений тоже не нужно!
Я отдаю жертву данью
своею мёртвою тушей.
Бери и жри плоть разврата,
проклятий, пьянства и боли
моей души, без возврата,
взамен дай новые роли,

не надо хлеба и крови,
вина и плоти Твоей,
я Евхаристию соли
приму из слёз матерей!
И будет кровью испачкан
вход дома каждого, где
сын твой заблудший накачан
водой остывших сердец,
Ты не войдёшь в эти двери,
войдёт в них горе, беда,
и, если он не поверит,
к нему войду в двери я.
Воскреснет Бог. Воскресает
Господь во мне ежедневно.
приходит Он не из рая,
Он – ад, струящийся в венах
солёной крови и слёз,
огонь сжигающий, пламя
решит извечный вопрос,
с кем ты, с другим или с нами,
и кто в твоё сердце врос
корнями белых берёз.
Открыта книга, страница
гласит, что Слово – в начале.
Смотри ему прямо в лица
строки, познавшей печали.
Она живой мой источник,
она источник и твой.
Ты в ней останешься точкой,

останусь я – запятой.
05.05.2024.
Пасха слёз.
– Он это написал в воскресенье пасхи, в
двадцать четвёртом.
– Да, я помню. Я сидела на веранде,
смотрела Карпова, второй сезон,
двадцать первую серию. Там все друг
друга убивают. А он читал и читал
полдня это стихотворение.
– И что с этим делать, мам?
– Не знаю.
– Ладно, пока.
– Пока.
Он всё знал. Он всё всегда знал.
– Кто знал, Лан?
– Жень, прости, вырвалось. Вспомнила
просто. Сейчас Лиза прислала стих, она
Пашины стихи разбирает, напечатать
хочет десять экземпляров в память об
отце.
– Да? Прочитай…
Читаю. С третьего раза только. Не
люблю читать стихи, сбиваюсь
постоянно.
– Воскресение? Какое-то злое.

– У него все такие. Я помню тот день.
Пасха была. Я сериал смотрела, Карпов,
второй сезон, двадцать первую серию. А
он полдня бубнил вот это. Как
специально, назло мне.
– Почему назло? Это же про каких-то
блудных же.
– Специально. И откуда только про нас
узнал.
– Про кого? А что было?
– Вообще ничего не было! Как будто я
шалава какая?
– Ах, не было? Это ты про Илью, что ли?
Ну-ну. Мне-то тут будешь. У тебя такой
муж, а ты всё налево, налево.
– Нет, ничего не было! И вообще, я тогда
пьяная была. Вернее – как пьяная. Это
ни-че-го не значит! Я Пашу любила
всегда.
– Не было бы у меня моего Жени, я бы у
тебя твоего отбила. Ты не права.
– Жень, не тебе решать, кто прав. Я от
своего натерпелась.
– Ну и что же не разводилась?
– Из-за детей. И мы почти развелись
тогда.
– Я своему никогда не изменяла.
– Ты? Ну, если на тебя никто не
смотрел…
– Ха-ха! Постоянно. Денег хватало, муж
паралитик, времени полно свободного.

Смотрели многие. Я не смотрела. Из-за
детей тоже.
– Я не виновата была.
– А я ничего не говорю. Сама себе врёшь
просто. Сейчас-то зачем? Всё прошло.
– А я бы и не вспомнила. Мелочь. Стих
этот просто. Вообще так нельзя было!
– Что нельзя?
– В храм заставил на исповедь идти
вместе. Перед той пасхой. Урод.
– Ты его ненавидишь.
– Да! Ему-то что? Пил, курил, в храм не
ходил, лгал, ругал, болтал, писал. Стоит
ещё, улыбается. Я думаю, они
сговорились. Батюшка как начал
спрашивать по заповедям меня, с конца,
пришлось на четвёртой врать. Лучше бы
одна пошла тогда.
– А что с четвёртой не так? Это же про
субботу, суббота у иудеев праздник.
– Ну, ты и дура.
– Ты на исповеди врала, а дура я? Нет,
скажи, что с субботами не так?
– Я вообще не об этом! Говорю тебе, с
конца начал меня спрашивать.
– А-а-а, с конца? Шестая, значит?
– Всё, не хочу вспоминать. Пойду
искупаюсь. Вода чистая.
Вода – чистая. На диком пляже чистая
вода. Она возьмёт себе уставшую меня.

– Перешли мне стих, я хочу почитать
сама.
– Он в интернете есть.
– Не хочу искать, перешли.
– Жень, поговорить не о чем, что ли? Где
Николай? Скоро придёт?
– Тут десять минут от кемпинга пешком.
Не знаю, как сможет, придут они.
– Вдвоём?
– Наверное. Я не спрашивала.
Хоть поговорить можно будет. Что там
они расскажут? Опять про стройки?
– Лан, вообще про тебя ни слова. Это
вообще про историю, про иудейскую
пасху. Я помню, мне твой рассказывал.
– Нет. Про предательство…
Я – не виновата. Надо было внимания
больше уделять. Я не стальная.
– Ты о чём? Что он, тебе внимания не
уделял?
– Ой, это я случайно вслух., Жень, это я
про другое.
Дура, надо язык за зубами держать. Ъ!
Нигде, ни с кем не расслабиться? Маразм
близится.
– Это я про другое вспомнила.

– Да уж, есть что вспомнить. Не хочешь,
не говори. Тем более, по пятому разу.
Никаких пятых разов. Ты и половины не
знаешь, и не узнаешь. Это только меня
касается. Будут мне всякие указывать!
Сами все такие же.
– Ланка, не переживай так. Другие все
такие же.
– Точно. Я тоже так подумала. Позвони
Коле, спроси, когда он придёт? А то
тоскливо становится.
– Смотри! Вот они…
По крутой тропинке спускаются двое.
Надо парео намотать на жир. Хоть и
пляж, а не двадцать лет.
– Жень, я нормально выгляжу?
– Уж на свои года ты точно не
выглядишь.
– Ты тоже молодец. В форме себя
держишь.
– С трудом. Диеты, бассейн… Николай,
здравствуйте!
– Привет, дамы. Отдыхаем?
– Не устаём. Здравствуйте, Николай.
– Знакомьтесь, это Павел.
– Добрый день, сёстры.
– А мы знакомы с батюшкой.
– Евгения. Очень приятно.

Конечно, знакомы. Только непривычно
видеть батюшку в шортах и футболке. И
откуда только нарисовался? Но так он
поживее, поживее выглядит. Вот кого не
ожидаешь встретить там, где
прошлогодние грешки на пляже
позагорать решили.
– Лана, не ожидал вас встретить. Но
встрече рад. Отдыхаете? – Женя с
Николаем уже в море. Пока народу нет,
можно не стеснятся возраста.
– Ну а что мне? Слёзы в келье лить? Лоб
о камни бить?... – вот же язык мой!...
Приклеилась стихотворщина эта.
– Подруга ваша? Николай ничего не
говорил.
– Подруга. А вы давно с Николаем
знакомы?
– Да, он в монастыре реконструкцией
руководил. Помогал. А я ему по своей
службе. Теперь я здесь, а он как в гости.
Вот же совпадение!
– То есть, он из ваших духовных чад?
– Получилось так.
– Да вы молодой, куда вам.
– Я молод, Господь – вечен. Справляюсь,
с Его помощью.
– Да? Ну и как он? Безгрешен? Смотрю
я…

– Что? А что смотреть?
– А ничего. Жена дома, в Ярославле, а он
каждый год тут по два месяца один.
– Не один, а с сыном. Сыну врачи
рекомендуют, жена солнце не выносит. С
его сыном и курорт – не курорт.
– А он и про себя не забывает. А то я не
знаю.
– Нехорошо другого за глаза обсуждать.
Каждый сам отвечает перед Воскресшим.
Некоторые и за других ещё.
– За других? Что там вам отвечать,
помолился, в алтарь затащил, и: Н-на
тебе, Боже, что мне негоже!
– Затащил? А вы с мужем венчались?
– Нет.
– Ну вот. А что же вы – “в алтарь
затащил”?
– Я про вчерашнее. Про понедельник.
– Лучше бы вас муж “затащил”. Всю
жизнь с вами же.
– А мне не надо. И не всю жизнь “со
мной”.
– Дети есть, умер дома. Что же, рядом
быть достоин, а под венец – нет?
– А он не настаивал.
– И не звал?
– Звал.
– И что же?
– Вот теперь это уже неважно. Ничего не
изменить. Время ушло.

– Важно всё. Изменить нельзя мир,
отношение к нему – можно. И нужно. В
этом всё христианство, вера наша.
– Мой также говорил. Перед каждой
исповедью совместной.
– Этому учат нас. Иначе как вас в храм
затащить.
– Ещё бы не умирали люди, не
предавали, и заботились друг о друге,
вообще бы всё хорошо было. А жить
когда? Когда всё это существует рядом?
– Молитесь, дано будет. В это верим.
– Мать с отцом с кладбища Бог не
вернёт. Мужа тоже.
– А тут уж какая у кого вера. Внутри все
ушедшие остаются. У Бога все живы.
– Все, все. Я всю жизнь о себе сама
заботилась.
– Забота заботе рознь. Не знаю о чём
речь. Главное, это чтобы…
Женька с Николаем вылезли из воды.
Что там главное в жизни у него? Знай,
молись, крути волчок, знай шесток, и
терзай стручок.
– Отец Павел, вот вы знающий батюшка,
мы тут стих один Пашин обсуждали,
может, вот посмотрите. Лана говорит, он
про предательство, а я думаю, он вообще
не о том.

– Посмотрю. А как думаете, Евгения, о
чём он?
– Я думаю, о том, что каждому Бог посвоему открывается, и каждый сам перед
ним в ответе. Но вот мне непонятно, тут
сразу “я невиновен” и “я согрешил”
рядом. Это как? Разве так можно?
Вот она всех решила достать?
– Жень, что уже по десять раз обсуждать
одно и то же? Пусть батюшка отдохнёт.
Смотри, как он устал. Это мы с тобой
болтаемся, где хотим, а он, может, и
море раз за лето видит. Весь в делах
забот духовных. – бедняжка же.
– Лана, ну что вы. Нам тоже отдых дан.
Свыше. Вот на севере, да. Там времени
нет о себе подумать.
– Вот-вот. Я и говорю…
– Зря. Где потребность есть слово сказать
тому, кто его слышать хочет, там и
служба. Курорт тоже не для всех сахар.
Сидишь вся такая на пляже, всё о грехах
вспоминаешь, нет-нет, и вспомнишь
забытое. И – в храм.
– Ничего подобного! Может, сидишь, и
ими, грешками, наслаждаешься,
вспомнив молодость. И ночью хорошо
спится. Бывает и так.

– Спорить не буду, а текст давайте
посмотрю. Перешлите, Евгения, мне
на… – диктует номер. И отходит.
– Николай, как сын?
– Всё так же.
– Вот досталась вам доля. Но, хорошо,
живой. Без ног тоже люди живут. Если
бы не конту…
– Лана, не будем. Плох он, пневмонию
перенёс, а с одним лёгким – это край
почти. Не будем. Вы как? Соболезную,
муж всё-таки.
– Тоже давайте не будем. Как это вы с
отцом Павлом так? Не случайно же тут
встретились?
– Нет, это я предложил ему сюда
перевестись, когда он заболел сильно.
– Сюда перебраться?
– Да, вот он и попросился. Не отказали
власти его. Причина медицинская,
уважительная. Правда, от нас подальше
теперь, ну уж, как-нибудь.
– Евгения, – Павел подошёл, видимо,
прочитав всё. – вот у вас какой вопрос?
– Тут “я невиновен” и тут же – “я
согрешил”. Как-то не понятно, виновен
или нет.
– Здесь всё просто, это же
стихотворение, объёмное, этакое. Но это
не монолог, вернее, монолог, но в

котором всё собрано. Надо понимать так,
что вот, говоришь Богу: “Господь мой, я
невиновен!”, а Господь тут же разумение
даёт, мол, оглянись, точно ли не
виновен? И тут же, сказать не успеешь,
что невиновен, это как вроде грехов нет,
думаешь – “А вот – вот это против воли
божией, тут брату или сестре не уступил,
там с детьми неправ был или с
родителями.” И всё, каешься тут же. Тут
же, моментально. Без всяких переходов.
Я так разумею, да и по опыту могу
сказать, что так тоже бывает, и нередко.
Особенно – в монастыре.
– Поняла! Как просто, оказывается! Я
вот, глупая, дальше читала, и
сомневалась, и уже следующие строки
как будто мимо ушей льются.
– Так если такое пережить… Вернее,
если опыт есть, то понятно. А когда нет,
приходится спрашивать у других, у кого
опыт есть.
– А Лана говорит, стих про
предательство. Расскажи, Лан,
батюшке…
– Прекрати. Жень, я сказала, вспоминать
не хочу. – треснуть, что ли ей? Достанет
ведь с этой нудятиной.
– Хорошо, не буду. Батюшка, а как
считаете, хорошее стихотворение?
– Нет, обычное. Для себя, по всему
видно.

– Лана говорит, что… – ну всё! Достала!
– Жень! Хватит! Поругаемся!
– Всё, сёстры, не ругайтесь, Евгения,
хотите, на службу приходите, после
побеседуем. Завтра. Можно на исповедь.
– На исповедь? А я не согрешила пока…
Ой… – она покосилась на Николая. Тот
помотал головой. В прошлый раз он
другой был. Повеселей. Видимо, сын
плох совсем.
– Там поговорим. “Господь, не виновен
я…”. Тема интересная. Многое что
можно обсудить.
Вот те раз. Со мной нельзя, что ли?
– Жень, иди купайся.
– Лана, а ты? Идёшь в воду? Пока
тёплая?
– Нет, мне хватит. На солнце погреюсь.
Идите. – они с Николаем опять ушли.
– И что же вы ей расскажете, батюшка?
– Моё дело наставлять, на вопросы
отвечая, а не рассуждать в пустоту. Не
будем, раз не хотите, Лана.
– Хочу. Но не при всех же!
– А, у вас секреты. Даже от подруг,
видать. Ну, и мне не стоит говорить, я не
на службе.
– А мне всё равно. Да, про меня стих. Он
написал, когда, наверное, узнал что-то

про меня. Я его предала, получается. И
на исповеди соврала потом.
– Ну, раз врать на покаянии силы есть,
что тут скажешь. Веры нет если, верным
и не будешь. Кому Бог не отец, а судья,
так вечно и ходит в грехе своём. А
вокруг все страдают, мужья, дети.
– Ничего не страдают. Бог там где-то. А
тут – всё самой, самой, самой. Это я
тогда думала.
– А теперь?
– Всё давно по-другому. Не так.
– И благодаря чему же?
– Ну, уж точно не благодаря мужу и его
стихам этим. Он меня всю жизнь ими
мучал.
– Стихи – небесная гармония. Красота
слов истины если – колют в самое
сердце. А коли красота лжи, соблазняют
сразу ей верить. Это уж как кто считает и
чему верит. Мы в храмах песни не зря
поём. Голос истины.
– Вот тут истины у него – ни капли! И не
по-церковному. Всё как-то не так. Где
тут истина?
– Уж я не знаю, где, а если внутри
отозвалось, тут уж сам каждый разумеет,
где его истина, где не его. Что же вас,
Лана, задело так?
– Задело, что он мне в глаза про
предательство кричал, читая это. Слова-

то пустые, а если так, в лицо – обвинение
получается. А надо же прощать.
– Что же прощать? Кто просит
прощения, того прощают. А кто не
просит, тот и не виноват сам в себе.
– Можно и простить.
– Тут так, коли человек согрешил, и в
грехе сознательно пребывает, тот душу
свою распял и отказался от неё. Просто
тело, зверье тело. Без души, без истины,
и пользы от этого никому.
– А если человек ради других живёт
такой, помогает другим?
– Это он так самооправдание ищет. Кто
свечки ставит, забежав в храм на минуту,
кто кается и душу себе возвращает, а кто
так и умрёт со своим грехом, и никто не
вспомнит. И зря жил, и предназначение
не исполнил.
– Неизвестно, у кого какое
предназначение.
– Вот именно. Его же самому выбрать и
надо, и следовать ему. А раз за грешок
держишься, то всё – кому ты нужен, если
себе не нужен. Из пустоты этой, вечной
алчности греха, жизнь и состоит. И дети
такие же. А внуков и не будет, порой. А
то и детей нет, всё для себя, для себя
пожили, прожили, как трава в поле.
– Это вы так думаете.
– Я не думаю, я говорю, это вам об этом
думать. Думаю я совсем другое.

– Интересно, что же?
– Думаю я, что если кто что решил, и
небеса упадут, и ад разверзнется, и
язвами человек покроется, и видеть
видимое не будет, и слышать слышимое
не захочет, и умрёт, а так и останется сам
себе и бог, и судья, и душа его с его
уверенностью во лжи никому из живых
не нужна. А вот стихотворение это о
воскресении видимом и невидимом, а кто
Богу не верен, того мимо пройдёт, и ему
стих не тронет ни душу, ни тело, ни глаз,
ни ухо. Пойду я, за вас обоих помолюсь,
и пусть Господь сам решает с вами,
грешны, вы, не грешны, нужны Ему и
друг другу, не нужны.
– Стойте. Я в храм хочу. На исповедь.
Ладно, признаюсь, я виновата…
– Там это бы лучше. Покаяние – не
признание. Таинство. Не моё и не ваше,
общее.
– Хорошо. ЖЕНЬ! ПОДЬ!
– Что?
– Жень, в храм хочу сходить. На
исповедь. Пойдёшь?
– Нет, я решила в кемпинге остаться,
помогу Николаю. Завтра приеду.
– Всё тогда, пока.
– Евгения, до свидания.
– До свидания, батюшка.

Пусть. Одиночество – не сахар. Может,
когда-нибудь и я перестану быть
одинокой.
– Что же друг ваш, Коля, не попрощался?
– Я в кемпинге рядом с ним сейчас живу.
Увидимся вечером.
– А что же, дома мама одна?
– Матушка. Прихожанка одна, Мария, у
неё комнату снимаю. Рядом с храмом.
Старенькая, но бодрая.
– Фёдоровна? – у нас одна такая.
– Да, Мария Фёдоровна. Родителей нет у
меня. В авиакатастрофе погибли, я ещё в
школе учился. Поэтому в семинарию
пошёл.
– У меня тоже погибли. Я из-за этого в
Бога не верила.
– А я – наоборот, веру обрёл поэтому.
– Какие люди разные, да, Павел?
– Разные. Истину глаголишь, матушка
Анна.
– Лана я.
– Права ты, Лана. Вам что в лоб, что по
лбу. Эх, тёмный народ!
– Ох, ох, ох! Пророк нас просветит! Сам
Павел-батюшка свет!
– Легко. И не в знании дело-то.
– Прореки что-нибудь чудно́е, учитель!
– А тут что сказать? Язык за зубами бы
держать, чтобы змея не укусила. Нет,
помолчу…

– Я не змея. Ко мне в гостиницу
переезжайте, номер однокомнатный с
кухней вам выделю, за спасение души. И
тела. Не хочу в гиене гореть вечно.
– В геене. Гиена – зверь такой. Падалью
питается.
– Одинаково мне. Переезжайте. А то мне
скучно будет…
– За спасение души? За так, что ли?
– Что же вам, одна душа ничего не
стоит?
– Стоит, а иная – и целого мира стоит. А
иной души – и целый мир не стоит.
– Вот. Будете меня просвещать, и в храм
будить. А то я поспать люблю с
телевизором в обнимку…
– Дело богоугодное. Только – без
искушений!
– Конечно, конечно. Куда мне. Старуха
же.
– Ну не старуха. Сестра – в самом
расцвете жизни. У иных к сорока пяти
только ум и просыпается, чтобы телом
как следует управлять.
– Мне не сорок пять.
– По виду – так и не больше, мадам.
– Спасибо, конечно. Я подумаю, сколько
мне, и есть ли у меня ум уже, или нужен
ещё какой телом моим поуправлять. Да,
дура я. Наверное, нужен, как думаете?
– Бог рассудит.

– Рассудит, рассудит. А вы –
перебирайтесь. Отсюда час до города.
Что время на дорогу терять?
– Мне в домик зайти надо, вещи взять.
Домик ничего, небольшой, но красив. В
прошлом году не было, видимо, за зиму
построили. До такси ещё двадцать минут
топать, оно сюда не поедет, дорога –
камни. Только на внедорожниках,
смотрю и добираются. Ну и хорошо,
народу не так много, как в городе и в
ближнем пригороде.
Что же мне на исповеди-то сказать?
Правду? Ну, а что терять, муж же умер.
Терять нечего. И так одна.
…
Я никогда столько не писала и не
говорила о таком пустяке, как покаяние
и воскресение. Нет, Бога нет. Нет и не
было. Кто-то верит, кто хочет, а кто
живёт, как может. Я так жила всю
жизнь. Из сил выбивалась для других.
Должно же что-нибудь для меня быть?
Поэтому измены мужу – мелочь.
Компенсация за слёзы мои. Теперь его
нет, и мне стыдится нечего. А если бы
он семью не обеспечивал, так и вообще –
пустое место. Никто. Поэтому умер – и

умер, с глаз долой, из сердца вон. Но
одной не хочется быть. И не буду.
Другой найдётся.
Ладно, признаю, стихи хорошие у него. А
вот человек он – никто и звать никак.
Ничего не добился в жизни. Мне, правда?
миллиард оставил, так это и так
благодаря мне всё. И за что его дети
любят? Ненавижу.
Хорошо, не поэтесса я.
Не поэтесса, не болтушка.
Я ещё – вполне, невеста,
Ни к чему мне камень в душу.
…
Не зря я тогда на исповедь сходила.
Никакого камня на душе!
Надо заканчивать эту книгу. А то ещё
проболтаюсь…

Список сцен второй книги.
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
12.
13.
14.
15.
16.
17.
18.
19.
20.
21.

Извещение о смерти.
Звонок дочери.
Исповедь.
Литургия.
Зависть Ольги.
Беседа в храме.
Плюшка.
Прямая речь Ланы.
Похороны.
Поминки.
Сон.
Первый стих.
Критика.
Фантастика.
Одиночество.
Пляж. Воспоминание.
Встреча.
Беседа.
Предложение.
Заключение.
Послесловие.

Послесловие.
“Две рукописи эти вообще ни о чём.
Читать тяжело, стихов зачем-то автор
напихал”. Естественно, дружище
читатель. Пустячок, признаюсь.
Писалась книга восемнадцать дней,
чисто, чтобы тему закрыть о том, а зачем
жить вообще двум людям, один из
которых лох рогатый, пьянь, бездельник,
стихоплёт и болтун, а вторая – дура,
ложью набитая? Лучше сразу, время не
теряя, разбежаться пораньше. Бог даст,
баба недовольная себе поинтересней
мужика, да найдёт, а мужик выберет
себе, может не самую красивую и
умную, да верную. А то проживут вместе
жизнь, а зря.
Хорошо, у меня жена не такая, как эта
Лана, героиня двух этих книг. Моя жена,
Лана Александровна Попова, другая, ей
этот труд пары недель посвящается. Она
– совершенно, абсолютно другая, лучшая
во всех отношениях. Это все знают.
Никогда не изменяла. Мне просто
несказанно повезло в жизни и ни за что
её бы не променял даже на первую
красавицу и умницу империи. Принцесса
моя. Третья.
Автор.
Заключение.

НОВАЯ КНИГА..
15. Возврат.
Катя. 11.09.2022.
– Здравствуйте, Павел Иванович.
– Привет. Знакомый голос! А мы точно
знакомы? Номер неизвестный.
– Это Катя, из салона Теле2 у Беговой.
– А, привет, Кать! У меня всё работает,
спасибо.
Вчера пришлось срочно, а по-другому и
не бывает, покупать четыре-джи модем и
симку для глонасс-трекера под
сотрудника, отправляемого в
командировку. Обычно, если заранее, то
симку мы берём под корпоративный
договор, а тут… Срочно! Беги на себя
оформляй! В отчёт включишь затраты!
– Я такая дура, вы не будете жаловаться?
– Постой, Кать, с чего мне жаловаться?
– Я вам паспорт не отдала. Прихожу
утром, а он в сканере…
– Да?
Открываю бумажник. Паспорта нет.
Точно! Я был в девять, перед закрытием,
и решил попросить распечатку всех
номеров, что на себя оформлял. Обычно
симки эти после командировок,

отпусков, продажи машин вместе с
нашими трекерами, я просто не
оплачиваю и через три месяца они
выводятся из пула активных. Но надо же
знать, какие ещё в работе? Не надо, но
интересно. За последние четыре года на
меня оформлено штук сорок номеров
было. Половина почти – в Теле2. Во
время пандемии пришлось так
организовывать дистанционный доступ к
офисной сети нескольких клиентов.
Потом по каждому неактивному номеру
писал заявление о выдаче детализаций. А
они же заблокированы! На каждое
заявление – скан паспорта. Час там
торчал вчера. И ещё не по всем номерам
всё написал.
– Кать, не переживай так, я же вечером
приду, нам ещё по двум номерам
заявление отправить надо.
– Да? Только потом не забудьте забрать,
– Не забуду, не переживай.
Новая система делает скан паспорта
прямо из их программы. Чтобы данные
паспортов не использовались
мошенниками. Я поэтому не даю никому
сканы, только чёрно-белые копии, если
уж совсем надо. А то квартиру

перепишут на Абрдахмана Саидбековича
Ицмаджана какого-нибудь.
– Хорошо, Павел Иванович, тогда до
вечера. Я сегодня допоздна, могу
задержаться, если надо. Завтра выходная.
– Не, я в девять приду. Паспорт никому
только не давай, чтобы на меня кредитов
не набрали.
– У нас строго, три камеры, мы не
мошенничаем! Вы что!
– Ой, да ладно, знаю я вас. Небось
парень твой хакер, и по-тихому ты ему
копии паспортов сливаешь. А потом
деньги с карточек пропадают. У тебя там
своей камеры нет случайно? Коды
карточек наших фоткать?
– Нет! Нет у меня никакого парня, и
хакеров ни одного не знаю. Я вообще из
другого города, знакомых в Москве нет,
кроме Ольки. Ой, мне пора, извините…
– Ладно, пока, до вечера, Кать.
– До свидания, Павел Иванович.
Да, был случай недавно, но не в Теле2, в
Билайне. У меня карта с продлением,
CVC код неправильный, старый, поэтому
тогда просто в банк пришлось идти,
заявление писать. С моего счёта
мошенники пытались оплатить на
Алиэкспрессе кучу товаров, потом на
Озоне, запросов на переводы было

больше ста в разных интернет-магазинах
за час, пока карту не заблокировали.
Я ещё думал, откуда ноги выросли? А в
тот день только в Билайне покупал шнур
тайп-си перед работой. Пришлось
проверять. Поставил им микрофон под
панель столика в зале. Хороший! С
записью и трансляцией через четыре
джи. Вообще, это один из трекеров для
установки на груз, с датчиком
температуры и движения. Так грузы
клиентов заказчика отслеживается.
Десять дней, правда, автономной работы
в активном состоянии. Приходится
иногда и три, и четыре ставить, у них
просто режим активации разный
выставляется, и всё. В дежурном режиме
полгода батарея держит.
Тогда я и узнал, как мошенники данные
собирают. После закрытия девушка
голосовым номера карт отправляла. Если
бы она фотки сделала, или текстом, то я
бы ничего не узнал. А так – пожалуйста!
Участковому рассказал, он говорит –
трёху получишь! Ага, ага. Докажи-ка? Не
идиот я, материал давать. Говорю,
хочешь палку срубить, оперов напряги.
Нет если, в ФСБ на анонимный адрес
информацию отправлю. Вон, уборщицу
попрошу, она наговорит, и с левой почты

отправлю. И про тебя расскажу.
Закрывай лавку эту!
Чем закончилось, не знаю, а мне
пришлось в банке карту новую получать.
Эту эсбэ заблокировала, транзакции из-за
границы шли, запросы, вернее. Там
сейчас новые правила какие-то. Не знаю,
я за границей не бываю.
Вечером захожу, смотрю, никого. Кроме
директора салона.
– Кать, привет.
– Павел Иванович, здравствуйте, вот…
– Погоди. Давай вчерашнее закончим.
– Хорошо, вот. И вот.
Распечатка вчерашняя, осталось два
заявления написать, и можно в шредер. И
два бланка. Заполняю.
Катя. 27.04.2024.
– Кать, привет.
– Паш, привет, кофе…?
– Да, и симку для смарт-устройств. Сто
гэбэ.

Пока она оформляет симку, вспоминаю,
когда я её первый раз увидел. Это было
два года назад.
Мы давно знакомы, да, и с Катей, и с
Олей. Странно, они подруги, но вместе
их никогда не видел. Ни разу за два года.
Салон Теле2 в том же здании, где офис у
одного из моих заказчиков. Они с Ольгой
работают два через два по очереди, с
открытия этого офиса. Студентки, обе,
правда, Оля на юриста учится, а Катя –
на детского психолога. Обе из одного
города, из Кировской области, Ряжские
поляны, кажется. У Ольги парень тоже в
Теле2, в линейном отделе, Андрей, мы у
него кое-какое оборудование берём, с
операторскими частотами. По-тихому.
Для мобильных трансляций под
телекомпанию “Трэвэл драйв”. Живут
девчонки недалеко, пару остановок
отсюда. В салоне связи стоит кофейный
аппарат, и я утром и в обед забегаю к
ним, сделать свой любимый амареттолатте. Отдельно латте, отдельно
амаретто, и в два других стакана мешаю
под крышку. Один ей, один себе. Ей?
Либо Ольге, либо Кате. Когда в этом
офисе работаю. Вот и сегодня забежал
утром, пока у заказчика офис ещё
закрыт. Полтора часа есть, не на улице

же торчать. Хач-мач-бургерных здесь
нет. Заодно симку оформлю, опять на
праздники бухгалтерша одна с дачи
поработать хочет.
– Что у вас новенького? Давно не было
вас.
– Книгу пишу.
– Интересную?
– Естественно! Кать, конечно,
интересную.
– А про что? Фантастика? Сейчас все
фантастику пишут.
– Нет, не совсем, это и мемуар, и сказка,
и роман в стихах, и мистика, и история, и
публицистика… Короче – графомания.
– А зачем так? Разве такое будут читать?
– Мне всё равно. Это чтобы дома не
сидеть, на жену не смотреть… Достала
она уже.
– Опять поругались?
– Нет. Надоело уже. Она опять себе
нашла одного му…
Тут я, конечно, зря. Мужик, может, и
му… Но не в нём дело. Сучка не захочет,
кобель не подскочит.
– А, так она “сучка”?
Кажется, у меня вслух вырвалось
лишнее.

– Прости, не хотел вслух. Вырвалось.
– И про неё книга?
– Да.
– Откуда вы про неё всё знаете?
– Я же айтишник. По работе много чего
делаю. Скрытое наблюдение,
аудиоконтроль. У неё в сумке прибор
встроен. Я ей подарил, чуть доработав. И
телефон. И зажигалки. И косметичку. И
машину.
– Вы ей машину подарили?
– Да. Старенькую. Линкольн Навигатор.
– Ого! Белая?
– Нет, она чёрные любит. Чёрные, как её
душа.
– Мне белые нравятся. Мечтаю Ладу
Гранту купить, надо накопить на первый
взнос только.
– Накопишь. Много накопила?
– Триста семьдесят пока.
– Так ты можешь оформлять уже.
– Нет, прав нет ещё, и я хочу четыреста
накопить, чтобы кредит меньше был.
Летом куплю, в Тольятти поеду. Права в
мае получу, я отучилась уже.
– Правильно. Лане тоже надо машину
другую. Её уже сдохла почти.
– Зачем ей покупать, если она изменяет?
Пусть любовник и покупает.
– Он жадный. И у него своя жена. И
дети.

– Это ужасно. Мне Вовка тоже изменял.
Я ушла от него.
– Первый раз слышу, что у тебя парень
был.
– А, это там ещё, дома. Я из-за этого не
хочу возвращаться. Диплом сдам, и буду
работу искать.
– Правильно. А что за…
В салон вошли двое. Покажите телефон,
а какие тарифы? Вот это всё. Смотрю,
парень зубы заговаривает, а девка,
молодая, встала сбоку от стойки, и ждёт,
явно, рока я уйду. Тиснуть что-нибудь
хочет? Не знаю.
– Кать, я подожду, потом мне оформишь,
смотри, люди торопятся, да, обслужи их.
Громко так, и подмигиваю девке. Через
полминуты они уходят, ничего не купив.
– Странные.
– Кать, явно замыслили недоброе. Пусть
катятся.
– У меня мой телефон неделю назад
украли так.
– А, вот видишь. Всё должно быть под
контролем.
– Всё, готово. Тысяча двести.

Оплачиваю. А час ещё есть. Обычно тут
утром никого. Зато вечером толпа, часов
с шести. Я пишу экспромт в вэка.
Экспедиция! Голос! Пишет
самописец: “жив тчк”.
Во вконтакте у старой вишни
синий план, а над ним рука:
Вот Антоний, а вот Гильермо,
здесь Зеленая, тут Гюго…
Господа! Берегите нервы!
Возвращается! Он спасён!
Замерла деловая группа,
всё внимание на балкон,
на балконе в одежде трупа
нараспашку, простужен тон:
Гумилёв. Гумилей Голевич.
Я вернулся. Итак, народ!
Где тут Кто Кто-то-там Ктоевич?
Этот старый знакомый крот?
Простудился. Надуло в ухо, –
отвечают ему в её, словно
старую, в трещинах, шлюху,
из публичного – и на лёд.
Простудился? – с неё словами
отрыгает Гумилли яд,
голова на балконе тает, –
Жаль, хороший не был солдат.
Отвечающий умирает.

Однозначно и навсегда.
И уже головами тает
под балконом. Хрустит рука.
Снег идёт, опадают листья,
Пыль засыпала Боальбек.
Жаль. Хороший был, точный выстрел.
Жаль хороший не был человек.
Приказали. А кто он, что он?
Разве важно? Убил. И всё.
Просто пыль, и в пыли заколот,
Лопнул труп, миллионноскот.
Пистолет на столе, заряжен,
Наготове, взведён курок…
Револьвером мгновенья всажен
Забытью огневой ожог.
Перелита, до капли, жидкость
сверху вниз. Оборот часов.
Тунеядец! Иосиф, важно
быть в обойме револьверов!
Вон! На каторгу! В шею! На Ъуй!
Изо взгляда и из сердец
давит капли души и страха
новый образ. Привет, Отец.
Естественно, вполголоса проговариваю.
Это в ответ на подражание Гумилёву. И
там, и у меня – графоманский бред.
– Чё пишешь?

– Воспитываю подписчика. Бред
квадратирую.
– Ты там прямо так и пишешь – “на
Ъуй”?
– Естественно. Вот, смотри…
Показываю блокнот. Положив ладонь ей
на круглозор.
– Паш! Ну?
Ой, ой, ой! Ну, нет, так нет.
– Недотрога экая. Я бы, конечно, да, но
если нет, то нет. Извини.
– Тут камеры же! Потом заставят писать
отчёт. Правда, твою седую морду уже все
знают…
– Кто? Это как это? Меня нельзя
снимать! Я не телеЪзда! – я картинно
удивляюсь, подмигивая в камеру. И
повторяю проделку.
Она поворачивается, и корчит страшную
рожу, отступив на шаг назад.
– Лучше бы пригласил в кино.
– В театр хочешь? В оперетту? – на
манту это кино. Хлам.
– Да? А я не была никогда в оперетте. А
что там?
– Поют. А я ругаюсь матом на них. Потихому.
– Не нравится? А зачем ходишь?

– Нравится. Потом свою оперетту пишу.
Типа:
Погаснут свечи в зале через миг,
Софит один останется, краснеет,
О, Боже! Боже! Мне вчера старик
Признался, как он от меня дуреет!
Он, представляете, кошмар! Совсем
седой,
А я студентка педуниверсама!
Куда ему, он через год полуживой
Останется лишь там, где мелодрама…
Со сцены льёт сонет и льёт души канкан,
Где ножки девушек мелькают
разодетых…
Где сцена прячет бок актрис совсем
раздетых,
Где взгляды костюмера, как туман…
– Ха-ха-ха! Весело. Я бы сходила.
– Идём сегодня?
– Я работаю до десяти.
– Оле позвони, пусть подменит.
– Она в академии сегодня. Зачёты
закрывает. И сегодня Андрей придёт к
ней, она просила до двенадцати
подождать… Ой…
Она закрыла рот ладонью.

– И что ты будешь делать?
– Я тут останусь после закрытия. Диплом
делать. Дома компа нет же.
– Ах, вот в чём дело. Машину хочешь, а
ноута нет?
– Тут могу писать. Интернет есть, сканер
есть. А хороший ноут двенадцать тысяч
стоит!
– Ничего себе, какой дорогой!
У меня трансформер
двенадцатидюймовый шестнадцатого
года, купил в том году за семьдесят. В
полцены. На барахолке у знакомого
жучка. Но не ворованный! Просто
корпус треснут.
– Сколько тебе лет?
– Двадцать шесть. А тебе?
– Мне пятьдесят два.
– Моему отцу сорок четыре.
– Круто, чё…
– Он не родной просто. Маме тоже
пятьдесят два.
– Ой, не пугай, детка. И в тринадцать
дети умирают. Вот был случай…
Дзынь!
Опять захожане.
– Проверка. Участковый Самохин Иван
Григорьевич. Документы предъявите.

Я сижу на барном стуле у кофейного
аппарата, он тут один. Самохин на меня
не смотрит. Капитан Самохин. Катя чуть
не заикается:
– Какие документы?
– Паспорт, регистрация, прописка,
лицензия, разрешение на торговлю,
сертификаты на оборудование связи,
разрешение на эксплуатацию вывески,
заключение инспекций по санитарному и
пожарному надзору, документы на
кассовый аппарат, свидетельство на
терминал приёма карт, журнал
инструктажа по технике безопасности на
рабочем месте, журнал допуска к
высотным работам…
– Партбилет и вкладыш об уплате
членских взносов! – это я добавляю,
помогая Самохину заполнить вдруг
возникшую паузу, – Чек на покупку
туалетной бумаги, и предъявите
свидетельство о поверке лифчика…
– Гражданин!... – Самохин наконец
оборачивается. – А-а-э…
Самохин хватается за кобуру, роняя
папку. Машинально. Она у него пустая.
А я сижу в подшлемнике, который успел
натянуть, пока он перечислял требуемое.
– Не двигаться! Стреляю на поражение
без предупреждения!

– Самохин, из чего ты стрелять
собрался?
– А ну-ка, снимите маску, гражданин!
Снимаю маску, он скривил рожу:
– Иваныч, ты что здесь делаешь?
– Кофе пью. Будешь?
– Та-а-ак. Твоя точка?
– Нет, Вань, зашёл просто. Ты-то чего на
Катеньку-заиньку мою налетел?
– Твою?
Тут он посмотрел оценивающе, с
нездоровым скепсисом, на Катьку.
– Ну, слушай… Неожиданно… Не
ожидал. Извините, девушка, заявление
поступило, вы не думайте, я разберусь.
– Я чуть не описалась. Думала, всё, вы
меня арестуете. У меня кроме паспорта
ничего нет.
– А регистрация?
– Иван, хорош. Моя знакомая же…
русская она.
– Екатерина, заявление поступило, на
шум после одиннадцати. Поясните, что
здесь происходит?
– Я иногда остаюсь, ну, может, кино
включу посмотреть, но тихо, негромко.
– Наушники используйте. Над вами
семья живёт с ребёнком-инвалидом, там
девочка от каждого шороха просыпается.
– Хорошо, больше шума не будет.

– А почему вы здесь после закрытия
салона находитесь?
– В комнате с подругой живём, она
учится, я тоже, дома невозможно
заниматься одновременно, вот, мы здесь.
По очереди вечерами остаёмся иногда.
– Комнату снимаете? Официально?
– Да, по договору.
– Давайте паспорт, отпишу материал, не
бойтесь, ничего страшного.
Отреагировал, опросил, отказ дам. Я
фото сделаю? Завтра зайдите ко мне в
опорный пункт, подпишете.
Он делает фото паспорта.
– Иван, спасибо.
– Не за что. Ты что же, на мотоцикле
уже? Прохладно.
– Нормально. По сезону защита.
Сижу в мотозащите, сняв куртку. Шлем
– на подоконнике.
– Мне пора. – Самохин протягивает руку.
Жму. – Завтра жду, Екатерина, до
свидания.
– До свидания.
– Кать, давай после десяти сходим,
посидим в кафешку. Знаю чайхану одну,
Байхан, пять минут отсюда. На такси.
– А мотоцикл?

– Оставлю у офиса. Форму переодену на
гражданскую.
– Хорошо, я не против.
…
Вечер был превосходным. Манты,
шашлык, шурпа, лепёшка. Катя
рассказала мне всю свою жизнь. Надо
познакомить её с… С кем? Подумаю.
– Кать, есть дело одно.
– Какое?
– ЧОП Рандеву. Это такая школа жизни
для неуверенных в себе девушек,
женщин. В ЧОПе только девушки. Как
онлайн шоу. Хочешь попробовать себя
там? Дело на всю жизнь, если
раскрутить.
– Интересно!
Я рассказываю ей идею, даю контакт
Лизы.
– Мне диплом надо сдать только.
– Давай, показывай, что за тема. Может,
помогу. Есть опыт.
Тема – воспитание самостоятельности
ребёнка как дискретный процесс.
…

– Ёлки-палки! Кать! У тебя процедурная
модель не к тому опорному процессу
привязана. Зря ты по годам
раскладываешь.
– А как надо? Это же привязка просто к
типовым программам. Дошколка,
школка, послешколка.
– Ошибку вносит опыт родительский.
Родитель сам на этапе разделения
родитель-родитель и родитель-ребёнок
остаётся в ребёнке внутреннем с
моделью обобщённости “ребёнок
внутренний – ребёнок внешний”. Это
проблема. Через воспитание
самостоятельности и отделяемости
внутреннего ребёнка надо путь строить.
А это этапы “первый ребёнок –
следующий ребёнок, рекурсивно”. Через
последование надо строить от ребёнка к
ребёнку, где первый – внутренний
ребёнок родителя, а последующий –
взрослый ребёнка внешнего. Именно как
модель для каждого внешнего. Тогда
взрослый взрослого будет иметь модель
обособления внутри, и тянуть
формирование взрослого в ребёнке как
отображение взрослого в родителе. Всё
же элементарно, Кать!
– Паш, то есть, нужен пересмотр
родителем внутреннего ребёнка как
отделяемой модели? Это историю
пересобрать свою сначала?

– Умничка. Только у обоих родителей
надо переформатирование моделей
сделать для игры “дети родителей внутри
процесса воспитания общего ребёнка
через их обособление в отношениях
симбиоза моделей взрослости в части
самостоятельности с взаимным
дополнением”.
– Точно! Это так просто, Паш! А я, дура,
как в тумане, взяла постулаты
программные, а они в конфликте таком,
что никак не могла на доказательство
выйти!
– Слушай, времени мало, с теорией
понятно всё, это элементарно, а
эксперимент?
– Я на лето беру отпуск, в Анапу еду в
детский пансионат-профилакторий
“Знамя”, как воспитатель-практикант,
там можно базовую группу собрать. Я
смотрела уже, больше тридцати детей на
три месяца отправлены. Это уже путь к
самостоятельности, да.
– А по возрастам как?
– Дошколят нет. Восемь-десять есть
хорошая группа, одиннадцатьтринадцать, ну и четырнадцатьпятнадцать. Можно отработать модель.
– Ох, что предложу… Сложно будет…
– Что?
– Смотри состав семьи у каждого.
Братья-сёстры. На дошколят можно

проекцию сделать из внутрисемейной
позиции ребёнка…
– Ой, правда! Как я не подумала! Значит,
фокусная дошкольная группа –
виртуальная? Модельная? Младшие
братья и сёстры других участников
эксперимента?
– Ага. Умничка ты.
– Класс! Так всё теперь понятно стало!
Ужас просто, как всё ясно! Ты… ты…
ой, Паш… кто же ты?
– Неравнодушный. Непосторонний.
– Спасибо тебе!
– Пожалуйста.
– Я тогда с научруком план
эксперимента должна разобрать…
– По теории сама справишься?
– Конечно! Тут всё-всё понятно. Вот с
обработкой если результатов
эксперимента поможешь…
– Ты теорию откорректируй под
эксперимент, план сформируй и утверди,
а потом мы с тобой статистическую
модель соберём на таблицах экселя. Я
тебе планы опроса подготовлю, и
регулярные, и этапные, для деток и
родителей. По телефону нормально,
думаю, с родителями. Я так составлю,
чтобы сами планы опроса формировали у
них процесс целевой.
– А как закрывать эксперимент?

– Прощальное письмо. Дети напишут
прощальное письмо лету 2024 года. Там
всё будет. Заключение я тебе выведу в
план, распишешь просто с привязкой к
ключевым тезисам темы.
– Паш, а как думаешь, по уникальности в
обособленную тему выйдет диплом?
– Кать, тема не уникальная, знаю. Но,
смотри, в ЧОП Рандеву ты можешь
построить длительный социальный
эксперимент. Женщины же, без детей
невозможно женщине. Вот и по итогам
эксперимента в вузе договорись о
научном сопровождении, и в тематику
исследований надо чтобы вуз включил
полярные твоей теме программные
исследования. Будешь ребят брать на
практику, и в многолетние исследования
ставить обособляющим фактором их
работы на том же материале. Я думаю,
три года – и кандидатскую защитишь.
– Ох, а я думала… Я думала, что мне ещё
придётся допобразованием педагогику
брать. Нет, в такой программе у меня
базы хватит. Пашка! Научрук с ума
сойдёт!
– Кто у тебя? Ты же в педе? Я там койкого знаю.
– Оксана Владимировна Тонкова.
– Нормально всё будет. Её тема
“Психологический рефрен студентпреподаватель”.

– Откуда…? Ты её знаешь?
– Знаю. Долгая история. В соседнем
подъезде она жила в девяносто
четвёртом на Южной. В малосемейке.
Вместе с моей племянницей училась там
рядом.
– С ума сойти! Я ей про тебя расскажу?
– Расскажи. Скажи: “Дядя Паша
Безродный приветик шлёт без поцелуя.”
– Что это? Игра какая-то?
– Игра, игра. Но это секрет. Подрастёшь,
узнаешь.
– Проводишь меня? – уже двенадцать,
чайхана опустела, мы последние.
– Конечно, Кать. Спасибо тебе, вечер
изумительный! Иди, поцелую… в
щёчку…
– Спасибо тебе, Паш…
В такси она берёт мои руки в свои, и мы
так сидим плечом к плечу.
– Ну, и кем ты меня ощущаешь в себе,
гражданка Психология?
– Ты – невидимые руки, что обнимают
моего внутреннего ребёнка.
– Красиво сказано, Катюш. Всё, пока.
Иди.
Трель домофонного замка раскрывает
сезам подъезда.

– Зайдёшь?
– Нет, отдыхай, у тебя месяц до лета, не
теряй ни минуты. Пока.
– Пока, Паш! – ну и вот кто просил
такого поцелуя? Безобразие. Совсем
молодёжь распоясалась.
Оксана. 09.05.2024.
– Дядь Паш… С Днём Победы тебя!
– Привет, Оксан. И тебя. Говори,
принцесса…
– Ты меня не перестаёшь удивлять. Катя
от тебя в восторге! Я ей план подписала.
Только увидела правки шестого в
понедельник, сразу поняла, без сильной
руки не обошлось. Любовница твоя?
Катюша? Не староват ты для неё?
–…
– Что молчишь?
– Госпожа Учитель! Не хотите преподать
урок номер два?
– Ах, даже так? Значит – “нет”?
– Оксан, нет, не любовница. Рядом с
офисом работает в салоне связи. Я у них
там кофе четыре года пью. Случайность.
Совпало.
– Ты эти случайности ищешь прямо.
– Ну, Ксю, он же слу-чайности. Им же
надо случаться. Чаю хочешь?
– Я замужем, дядь Паш.

– А, теперь чай – только с мужем?
Хвалю. Наконец-то появился “сапожник
не без сапог”.
– Паш, без сапог. Без сапог твоя
сапожница.
– Тогда – кофе?
– Кофе ночью не пью. Другое. Только
смотри, желаний только три у рыбки…
четвёртого не будет.
– У трёх желаний – три звезды. Как на
одной картине малой. По ноль-один?
Звоним? Горим? Горим искрением
бокалов…
– Сейчас девять тридцать девять. Я
салют еду смотреть с подругами.
Девочками. К десяти вечера на
Поклонку. Но салют трёх звёзд, уверена,
будет гораздо красивее.
– С подругами? А муж?
– А муж на даче, зюзится с соседями.
Завтра туда. На эмцэдэ-три до
Малаховки.
– Отлично.
– Ты встретишь?
– Да. У выхода того, где в первый раз
вдвоём писали мы себе неписьменный
диплом…
– Когда?
– Не жди мгновений! Бег их быстр, как
пушки гром, как пушки выстрел, как бег
Невы под мост дворцовый, я буду там. В
двенадцать. Ровно.

– Успею, но учти. Пятнадцать лет не
добавляют ума и красоты.
– Мать, мать, мать… как и седины в
ребро. Приезжай….
…
Воспоминаний дикий рой
осой, пчелой и шершнем ранят!
Лишь три звезды у нас с тобой
в бесплотной вечера программе.
О, как ты хороша! Богиня!
Учитель первая, вторая…
Я таю в звёздах этих линий,
твоих изгибов, дорогая!
Я таю в линиях надежды,
я таю в тесноте пещер
Трёх звёзд танцующей одежды,
где танец – звёздный кавалер.
На миг всего неразделимы
трёх звёзд бесцветие и я…
И я, и ты – идущим мимо
мгновениям любви рука.
– Паш, как там с твоей звездой?
– Летает в облаке ночном, никак найти
не может дом.
– Загадки? Не хочу.
– Всё как прежде. Юность и мудрость в
антагонизме.

– По Катиной теме как думаешь, может,
мне на доктора выйти?
– Нет, твоя тема же для взрослых. Другая
плоскость.
– Я ещё ребёнка хочу.
– Да? Сорок пять – предел. Знаешь.
– Усыновим мы. На проверке документы.
– Ого! Возраст?
– Пять. Мальчик. Гемофилия, но в лёгкой
степени…
– Ксю, это ещё восемь лет. Выдержишь
потерю?
– Выдержу. Знаешь же. Вера…
– Да, навалилось на тебя невыносимое.
Тринадцатилетние тоже уходят.
– Нет, муж – золото. Выдержали. И
младшие тоже. Не зря я психолог?
– Не зря, Ксю, не зря. Всё не зря.
– Поможешь?
– Говори, чем.
– Посмотри файл. Сергей, отказ. Как
преодолеть негатив разрыва с матерью?
– Сколько лет было?
– В один и семь отец умер, в два и два –
мать на химии отъехала в жёлтый дом.
Необратимое изменение мозга.
– Воспитывался где?
– Патронажная семья, пятнадцать детей.
Он – младший. Там у родителей
пневмония, последствия пандемии,
младших отдают троих, мать лежачая,
паралич нижних конечностей.

– Словарный запас?
– По возрасту, формируется, читает по
слогам.
– Молодец. Ты там как? В какой роли?
– Консультативная поддержка, с момента
передачи в семью.
– Всё, бери, не сомневайся. Роль няни
нужна, приходящей, на два-три года.
Катю возьми на три часа в неделю,
замещение твоей собственной роли. Под
обучение чтению-слушанию.
– Да? Я не подумала. Действительно! Ты
прав. Вот чего не хватало. Ты – чудо,
Паш! Чудо…
– Твой как? Не ревнует?
– Это мне ревновать надо. У него завод,
светильники стеклянные выдувают. Там
всё. Крутятся вокруг него там всякие. А
он таких и берёт. Секретарши-бухгалтера
каждый год меняются.
– А, ясно. Бес в ребро. Но дома? Вечераночи?
– Это да, люблю его. Не как тебя…
– Ксю, не начинай. Твой был выбор. Я
привык.
– Ты самый лучший друг, Паш! Лучший!
Жаль, что редко видимся.
– У тебя всё закрыто по уровням
потребностей.
– Благодаря тебе. Есть одна, правда, не
совсем до конца закрытая тема…

– Да? Интересно.
– Есть.
– Запретная?
– Очень.
– Так и закрывай.
– Не решаюсь. Всё время на последней
грани торможу.
– Ладно, какая тема. В моём понимании
границ много у каждого.
– Включи ноут.
Прикладываю палец, экран оживает. Ксю
открывает браузер. На экране через
минуту – ролик. Два тела…
– Никак выйти не могу из сюжета. Как?
– Сейчас. Подумаю.
Нет, непрожитое останется навсегда.
Нужна реализация, проживание.
Ксю…
– Оксанка, прекрати. Подожди. Не будет
закрытия, даже если…
– Ну хочется же!
– Я всё сейчас сделаю…
– Да! Давай!
Резкое движение вихрем наполняет
пространство гостиной. Не спрятаться.
Но это – табу. Нет.
– Сядь рядом.

– Что?
– Давай так…
…
Мне приходится с трудом преодолевать
дрожь срывающегося голоса. Я тоже не
каменный…
– Да? Без реализации? Без воплощения?
– Наедине, это не в одиночестве. Вот
логин-пароль твой, вот мой. Эм – Жэ.
Реализуешь переписку фантазий ты, в
обеих ролях, я у себя – наблюдателем.
Мне надо будет реализоваться в
фантазии – ты наблюдаешь.
– А если мой увидит? Или твоя?
– Психологический эксперимент.
Построй как задание по теме, например,
путь реализации эротической фантазии
без воплощения через позиционирование
внутреннего дуализма половых ролей.
– Не совсем тема, в плане соответствия
научному профилю.
– Не парься. Реализуем как дуализм
студент-студентка.
– Точно! Так. Тебе не отвертеться.
Давай. Я спать хочу. Наяву. Последний
раз…
– Последний? Уверена?
– Уверена. Давай.
…

О, терпкий вкус звезды запретной!
О, этот вихрь тихой лжи!
На безответной – безответный
Кладёт ладонь своей души!
Лежи, не двигайся, во власти
Моей твоя тень миражей…
Миг запрещенного у счастья
Не рядом, на его ноже.
…
– Да, Паш. Конечно, я ошиблась тогда.
– Нет, Ксю, выбор есть выбор.
– Ошиблась. Дура! Такого… такого!
Никогда не было. Ни с кем.
– Теперь у тебя есть тема. Он-она. Пиши
свою историю фантазий. И пусть твой
визави, муж, конечно же, увидит эту
историю. Думаю, тут всё понятно. И
реализуешься воплощением, уже безо
всяких фантазий.
– Ты думаешь?
– Ну вот же – смотри…
…
“Он повернул её к себе лицом резким и
властным рывком руки, шепча так
ожидаемые ею слова. Руки ощутили
гладь нежной кожи там, где она

недоступна была и ещё остаётся
недоступной взгляду. Она… Она! Мечта!
Запретная мечта о той, что вернётся
через час к мужу, она рвётся наружу,
выворачивая душу… У-у-ы! Сладостное
тяжестью опустилось в самый низ
живота.
– Только не отпускай меня, сейчас не
отпускай!
– Тебе…
– Молчи, самец. Молчи только!
–…
Это не может, но должно длится вечно…
– Ты лучший… лучший… лучший…
надо… надо… так… только молчи…
молчи… ещё молчи…
На искрах слёз не будет вечно
Ждать вожделения она.
Она тебе любовь на плечи
Отдаст запретного вина…
– Тебе хорошо, мой… мой… ой… мой
волшебник?
– Да, очень!
– Всё, отпусти. Синяк…
– Больно?
– Чуть-чуть. Пройдёт. Завтра теперь?
– Да, но посмотрим. Решим завтра,
ладно?
– Хорошо. Я пойду? Мне пора.
– Иди, я через десять минут.

– До завтра.
– До завтра. Нет! Не надо.
Он пожал плечами, и они расстались.”
– Загадочно?
– Прозрачно почти.
– Вуали ткань слов скроет тайну.
Откроет только тем глаза, кто знает,
здесь мир линий рая того, где есть запрет
“нельзя”!
– О, люблю тебя! Хочешь ещё?
– Хочу. Но не так.
– Напиши мне, как ты хочешь завтра.
Хорошо?
– Да, Ксю. Напишу.
…
Часовой сеанс онлайн терапии закончен.
На прощание она присылает мне три
фотографии сюда же, в телеграм. Она на
диване. Серый велюр оттеняет нежность
светлой кожи, восхитительной кожи, так
никогда и не побывавшей в моих руках…
– И кто тебя там щёлкает?
– Не скажу. Это – тайна. Моя
вожделенная тайна. Пока. Спасибо.
Всё, я уверен, и эта позиция вожделения
у неё закрыта. Пора на дачу. Ух, Лана,
держись!

09.05.2024.
Пятнадцатилетняя Тайна.

16. Выходной.
Заяц. Или белка.
На дорогу выскочил заяц. Или не заяц.
Возможно, это была белка. Но размером
с зайца. Что странно, так это то, как это я
оказался здесь?
Белая палата. Четыре больничных койки.
Окно. Облака. На одной койке лежит
туловище. Это я.
У туловища нет головы. Вместо головы –
чугунное колесо паровоза. И оно болит.
Итак, я – водитель мотоцикла марки
Сузуки Джиксер. Угораздило же! Шины
– новые, диски сцепления – новые.
Шлем… Шлем старый. Внутри шлема –
голова. Она не болит. Но – заяц! Или
белка. Размером с зайца. Других мыслей
нет. Заяц и белка. Они уже бесплотны,
они сменяют друг друга как две фразы
заевшего на одной дорожке граммофона.
– Ай!
Стены палаты за пару секунд
окрашиваются в зелёный. У окна
появляется ещё одна кровать, на всех –
туловища. Ого! С одного сползло одеяло,

обнажив груди, упакованные в лифчик
третьего размера. Как это в мужской
палате – женщина? Это первая мысль,
вторая – а я кто? движением руки
ощупываю ажурную ткань явно не
семейных трусов. Между ног… Это
провал. А где, собственно говоря, то,
зачем со мной сегодня поехала кататься
по Большому кольцу Катька? Вопрос.
Ого-го какой. Вот же, минуту назад этот
вопрос был в наличии! Стоял! И где?
Непонятно… Чугунное колесо паровоза
в голове ударилось о стык рельса. Я
понял! Как же болит голова…
Стены больничной палаты приобрели,
задрожав, белый цвет. Кровать у окна
пропала. Туловища на других койках
испарились. Есть! Фу-у-у, слава Богу.
Между ног всё на месте. Наваждение.
Заяц или белка? Он или она? Кажется, я
сошёл с ума. Или в процессе.
Телефон! Дайте мне телефон! – мне
показалось, я проорал так, что окно
должно было распахнуться. Нет. Я не
могу открыть рот, металлический
привкус во рту говорит:
– У тя скобами челюсть скреплена. Ты
мордой ударился о бордюр, шлем – в
щепки!

– Му! Му! – вслух получается только
это. Проклятая белка! Или заяц?
Стены палаты стали зелёными.
– Кать, апельсин будешь?
– Не, он калорийный. А тортика нет,
Валь? – это говорю я!
И никакого привкуса во рту. И я хочу…
Тортик! Пашка – идиот. Ладно бы на
обратной дороге упали, после ресторана.
Нет же. Даже пожрать вчера вкусненько
не успела. Ладно, завтра выпишут… ох,
грудь болит… хорошо, сиськи целые.
Трещина в ребре – ерунда. Только на
левом боку спать не удобно, болит.
Сроду на левом боку не спала. А тут
нате! Понадобилось. Что интересно,
прям хочется на левый бок. И Валька
рядом. Задолбала жрать. Как она не
толстеет? Жрёт и жрёт, жрёт и жрёт!
– Валь, как ты жрёшь всё время и не
толстеешь?
– Кать, а я же эта… ну… Не в коня корм!
Во!
– Не в коня корм – это значит, что тебе
корм дают за что-то, за работу,
например, а ты её не делаешь. Жрачка ни
причём тут.
– Ой, ой, ой! Умная нашлась. Не дам
больше. А то, смотри, разожрёшься до

пятидесяти двух, жир будет висеть с
подбородка!
– А тебе сколько лет, Валь?
– Мне сорок два.
– Голова не болит о том, что…
Да, голова… побаливает… Стены
палаты, задрожав, побелели. Что это
было? Похоже, я как-то становлюсь то
Катькой, то самим собой. Она – не
замечает. Я ей сказать ничего не могу, но
чувствую всё. Мрак. Хотя…
А, интересно, а она? Нет, она бы уже об
этом трындела с соседкой по палате. Так,
а здесь я могу что-нибудь? Только
правая рука двигается. Фух, Князь
Мышкин работает, главное. Стоял же
только что, как конь перед травой.
Остальное…
– Здравствуйте, Павел Иванович.
– Му-у-у!
– У вас челюсть на фиксаторах, не
старайтесь. Голова зафиксирована,
просто моргните раз, если понимаете,
два, если надо дать сигнал отрицания.
Моргаю три раза.
– О, а вы шалун! Давайте
отпроцедуримся, и продолжим. Хорошо?

Моргаю раз. Да. Не знаю, какая
процедура, но мне надо… вссс… белая
утка весьма кстати. Через минуту
женщина заговорила.
– Я вас протру, пока мыть нельзя, завтра
попробуем…
О, эта беспомощность! Особенно, когда
красотка в белоснежном полупрозрачном
халате поверх ажурного светлого белья, с
чёрными вьющимися волосами и
пронзительными жгучими глазами
начинает протирать тебя прохладными
влажными салфетками. Начинает с того
места, где Князь Мышкин отказывается
быть учтивым с дамой.
– Ой, какой вы шалун…
– Му-у-у!
– Неприятно? – моргаю три раза.
– Приятно? – моргаю один раз.
– Прекратить процедуру? – моргаю
дважды.
– Совсем другое дело. Сейчас, минутку.
Через минуту она, накрыв меня одеялом,
встаёт с краешка кровати и
поворачивается спиной.
– Му!
– Павел Иванович, вы не один. Я с
другими закончу, зайду, поговорим. – и
уходит.

Возвращается тут же:
– Маша я. Ваша медсестра. Ваша жена
оплатила отдельную палату и уход.
Ждите.
Хорошенькое дело! Так, как мне тут
теперь? Ммм… раздразнила только.
Ладно. Как мне туда, в зелёную палату?
Ничего не происходит. Всё эта белка.
Или заяц? Стены позеленели.
“— Нет, просто я суеверен. Мой
контракт истекает и еще не возобновлен.
Вот и все.
— Клерфэ, — сказал Хольман спокойно,
— кто разбился?
— Сильва.
— Умер?
— Еще нет. Если ему повезет, отделается
ампутацией ноги. Но та, сумасшедшая,
которая с ним повсюду разъезжала,
самозванная баронесса, отказывается
видеть его. Сидит в казино и ревет. Ей не
нужен калека… А теперь пошли, и дай
мне джину.
Они сели за столик у окна. Отпив
немного апельсинового соку, Клерфэ под
столом долил в свой стакан джину.”

Ёлки-палки! Она Ремарка читает! Жизнь
взаймы. Классная книга, кстати. Но я не
хочу! От чтения голова болит…
Стены палаты побелели.
Так. Всё понятно… Белка или заяц!
Стены палаты позеленели. Голова болит!
Стены палаты побелели. Всё, я управляю
позицией. Прикольно. Ну, Катюшка!
Если это будет продолжаться после
выхода из больницы… Так, так, так.
Значит… И чего же хотят женщины, а?
Чего, товарищ Мел Гибсон?
…
План. О, он великолепен! Эх, когда уже!
А? Где Маша? Уже, наверное, час
прошёл. Наконец-то!
– Му!
– Павел Иванович. Познакомимся? – она
присаживается на койку. Моргаю раз. Да.
Правую руку кладу ей на ногу, слегка
сжимая. Она словно не замечает,
игнорируя очевидное.
– Вы помните? Знаете, что произошло?
– “Нет.” – моргаю дважды.
– Вы с Екатериной упали с мотоцикла.
Челюсть треснула у вас… А можно на
ты? Я на ты, мне проще. Что мы выкать

будем? Когда я вам тут… – и она
показала, что мы тут…
– Вот. С ней всё хорошо, завтра
выпишут, корсет поносит неделю, и всё.
У вас фиксатор на челюсти нижней,
через три дня снимет доктор. Но вы
старайтесь открыть-закрыть рот, чтобы
нагрузку давать. Попробуйте.
– Му-у-у.
– Молодец какой. Послушный мальчик.
Так, я проверю стяжку… – она
наклоняется так, что халат чуть
приоткрывает внутренность.
– Му-у-у…
– Ой! Не смотрите. Есть хотите? Пить?
– “Да.” – моргаю раз.
– Вот, учимся пить. Капельницу сегодня
утром сняли. Надо пить. Вот трубочка,
губками её вот так, как мамкин сосочек
держите… сосите. Вижу, что можете.
Да, могу. Обычная вода.
– Вот, а это фруктовое пюре. Трубочка
потолще… сосите…
Ну, уж, нашла, что сказать! Выплёвываю
пюрешку и вращаю глазами:
– Му! Му!
– Что-то не так? Ах, сосать не хочешь?
Не получается? Не идёт? – тут она берёт
конец трубки в рот, на щёчках

появляются ямочки. Она двигает трубку
вперёд-назад, глядя мне в глаза.
Приходится сжимать её ногу, чтобы она
прекратила дразнить.
– А теперь ты, малыш…
– Великолепно! Только давай без рук. – и
она пододвигается ближе, – я тут не
просто так. Двенадцать пятьсот в сутки.
Вот моя коечка, Павлик…
Вот уж!
– Му! Му! – хлопаю глазами по два раза,
пока она не въезжает.
– Ах, не Павлик? Паш, я пошутила. Лана
Александровна сказала – Павликом не
называть. Желание клиента – закон! Да,
Павлик? – и она… Белка, заяц! Белка!
Заяц!
Палата позеленела. Уф. Не, не, не, я на
Павлика не согласен. Всё, что угодно, но
не Павлик!
– Кать, обед.
– Не, я не буду. Торта обожралась, дура.
У меня диета.
– Тут картофельный суп, на второе
картофельное пюре с картофельными
оладьями. Диетическое всё.
– Это углеводы! Чистый жир на бока! А
макароны есть? С котлеткой?

– Нет, вечером будут.
– Я до вечера подожду. Белок же.
Котлетки говяжьи?
– Нет, Кать! Из кролика.
– Зайчатина? Ой, представляешь, Валь,
заяц нам поперёк мотоцикла пригнул!
Или белка? А…
Голос пропал.
– Кать, ты чего? И что? Спишь? Да,
девки, видали? Её там, наверное,
контузило. Уснула в момент. А глаза
открыты…
Баба лет пятидесяти на вид, с двойным
подбородком, почти ложащемся
складками на грудь, наклоняется надо
мной.
– Кать, жива хоть?
– Ммм… – как ни странно, мычание
вполне удаётся. Блин, слюни бы не
потекли. А то отсюда в дурку отправят.
Ну и где? А… Неужели? Правда? Ёлкипалки, если там ещё эта Маша надо
мной, беспомощным, издевается…
Голова! Больная! Болит…
– Чмок… чмок… ну как? Я не очень
непослушная медсестра?
– Му… у-у-му! У! У-ум! – надо срочно
её…

Моргаю по два раза, пока она не
посмотрела на меня.
– Нет? Ну и ладно. – вскакивает,
засстёгивает халат и убегает.
Да, Катюша, Катюша. Это – не я! Она –
сама! Слышишь? Я тут ни при чём! –
поднимаю руку, сжимаю кулак. – Это
она всё, медсестра, Машка – дура!
– Му?
Нет. Ни единой мысли. Ничего. У тебя
голова не болит? У меня болит.
Ничего. Интересно, поняла она? Или
просто очумела? Непонятно. Ладно.
Надо думать, как её просветить. Там я
только мычать могу… нет! Рука! Правая!
Да, точно. Спать только хочется. Потом,
вечером. Надо же! Рассказ надо написать
будет. Или роман. Короче, книгу. В
принципе, сюжет прост: она в нём, он – в
ней. Но тут это управляемо! Ещё бы
общение наладить внутри. Интересно,
что она захочет сделать с моим телом? В
моём теле? Моим телом?
Интересно, а что мне надо от неё? От её
туловища? Непонятно. Так, надо…

Надо встать, разыскать эту дуру Машку,
еврейскую морду, и выдрать все волосы!
Нехрен к моему мужику лезть? Ой, бок
болит, сука!
Оппа. Кать? Кать! Ау! Ладно, потом. Как
же хочется спать. Да уж, Маша, Маша.
Получишь ты у меня… во сне…
Драка.
На часах четыре. Интересно, придёт кто
навестить? В палату врывается Катюха.
– Где эта сучка? Нет? С тебя, Паш…
Рестораном не отделаешься, понял? – и
убегает. Шум в коридоре нарастает. Катя
вталкивает Машу в палату, закрывает
дверь.
– Ты тут к мужику моему не смей!
Какого хрена руки распускаешь?
– Екатерина, не кричите. Я к нему не
лезла, вообще мне это не надо. Я
замужем.
– Вот и тискайся со своим мужиком!
– Я вообще ничего не делала и его не
трогала, прекратите истерику.
– Я всё знаю. Ты… – да, именно это и
было. Но Маша ловко округляет глаза.
– Вам привиделось. Я ничего не делала
такого.

– Да? А это что? – я не вижу, что там. На
что она показывает? – Твоя помада, вот,
тон твой!
– Да, интересно. Может… Не может
быть! Павел Иванович, у вас тут кто-то
был?
– “Да.” – моргаю, хочу сказать “ты”,
но… – Му!
– Я разберусь. Это не я.
– Ах, ты, сука! – пощёчина влетела Маше
справа.
– Сама такая, я звоню его жене. Вообще!
“Мой мужик!” У него жена есть. Пусть
разбирается. Будешь руки распускать,
прямо сейчас вылетишь из больницы.
– Дура! Пошла вон отсюда! – Маша
выходит.
– Видал? Врёт и не краснеет, сучка. Она
же была? Ты помнишь?
– “Нет.” – вру я, моргнув дважды.
– А кто я, знаешь?
– “Да.”
– Извини. Я что-то не то делаю. Ты
женат, вообще, я не собираюсь на
женатых вешаться. Ты сам. Ты виноват.
Ещё эта… ой… я что, в твоём теле была?
– “Да.”
– А ты – в моём?
– “Да.”
– Это психушка. Точно.
– “Да.”

– И что делать? – я не знаю, что отвечать,
и закрываю глаза.
Мистификация. Фантастика. Фантазия.
Всё меркнет перед чудом волшебства,
Когда реальность изменяется,
проказница,
Когда нам шепчет шалунишка: “Я –
твоя.”
Проваливаюсь в сон.
…
Мне снится, что я сижу в электричке
МЦД2, девять сорок шесть, я еду на
работу в Конобеево… зачем? Я там
никогда не был… Там меня ждёт
рыжебородый высокий Джон Доу в
ковбойской шляпе со штыковой лопатой
в руках и пистолетом ТТ за поясом, он
получил задание убить меня и закопать у
дальнего карьера голову, у ближнего
карьера – две ноги, руки закатать в бетон
в месте ремонта Большого бетонного
кольца… туман скрывает картинку…
…
Кто-то орёт:
– Где визуализация! Где бигбосс! Где
путешествие! Какого… байк разбит!

– Му-у-у… – вокруг туман и только
голос коровы, жующей листы
рукописи…
…
В салун врывается рыжебородый
наёмник, и кричит:
– Безродный! Кто тут Безродный!
Я смотрю на себя в зеркало… а ничо! Я
совсем не толстая! Хорошо, картошку не
жрала.
– Джон, Безродному капец! Это мой был
объект. Налей шампусика, скажу, где
тело…
…
Нет, ну она и глушит! Голоса и
калейдоскоп образов покидают тело
сюжета.
Финиш. Чугунное колесо головы бьётся
о клавиатуру ноутбука-трансформера.
– Лана, смотри, не вздумай читать тут
мою рукопись. Она не готова…
10.05.2024.
Заяц. Или белка?

Содержание.

Оглавление
Три книги. ................................................. 1
КНИГА ЗАБЫТОГО. ............................... 2
Часть первая. Одиночество. ................ 2
01. Бред. ............................................ 2
02. Пух и прах. ................................ 16
03. Картинка. .................................. 41
04. Где графомания? ...................... 50
05. Поэма. ........................................ 95
06. Многоточечность. .................. 116
07. Исход. ...................................... 139
08. Новый путь. ............................ 173
Часть вторая. История. .................... 205
09. Камни. Разбрасывание. .......... 205
10. Сборка камней. ....................... 254
11. Диалоги, диалоги. ................... 268
13. Четвёртая башня, раз-два! ..... 287
14. Челнок. .................................... 360
15. Возврат. ................................... 376
16. Выходной. ............................... 415
17. Неожиданность. ...................... 424

19. Тайна тайной комнаты. .......... 480
20. Возмездие................................ 496
21. Дефиле..................................... 520
Часть третья. Новый дом. ................ 546
22. Переезд. ................................... 546
23. Нирвана. .................................. 548
24. Гости........................................ 549
Список сцен первой книги. ............. 569
Статистика первой книги. ............... 575
КНИГА НЕ ЗАБЫТОГО...................... 576
01. Смерть. ........................................ 576
02. Тризна. ........................................ 602
03. Критика. ...................................... 616
04. Воспоминание. ........................... 623
Список сцен второй книги............... 644
Послесловие. ..................................... 645
НОВАЯ КНИГА.. ................................. 647
15. Возврат. ....................................... 647
Катя. 11.09.2022............................ 647
Катя. 27.04.2024............................ 651
Оксана. 09.05.2024. ...................... 670
16. Выходной. ................................... 681
Заяц. Или белка. ........................... 681

Драка. ............................................ 692
Содержание. ......................................... 696