ШКОЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА
Jtawjd Лебедев
ПРЕОБРАЗОВАТЕЛЬ
ПРИ РОЛЫ
Государственное Издательство
Детской Литературы Министерства Просвещения РСФСР
Ленинград
1955

Рисунки К. Клементьевой

Глава первая
ПЕРВЫЙ ПОСЕВ
Ваня распахнул дверь и зажмурился. Солнце заполняло
весь двор и всё небо. Оно слепило и жгло. Но снег
цветенья лежал и не таял на тысячах яблоневых веток.
На дворе возвышался сенной сарай с соломенной
крышей, заголубевшей от дождей. Против ворот тянулся
плетень огорода, а дальше пчелами гудел сад. Там
где-то возился отец: слышно было, как поскрипывали,
как шуршали молодым листом сучья. От огорода, еще
не зеленого, а черного, шел крепкий запах перегноя.
Гряды были уже сделаны и частью засеяны, но всходы
еще прятались под землей. Белые мотыльки колыхались
в воздухе. Они присаживались на огородные жерди,
горячие от солнца, и складывались наподобие тончайших
книжечек. Над кучей навоза плясала мелкая мошкара,
словно подвешенная на нитках.
— Ванюша, чай пить! — донеслось глуховато из
дому.
Но Ваня не спешил. Глаза его видели много интересного.
Возле стены сенника купалась курица, судорожными
взмахами кургузых крыльев она взбивала горячую
пыль. Другая курица, пробираясь по молодой поросли
лопушника и крапивы, кричала на весь мир, что
снесла яйцо.
3

Рыжеватая пушистая гусеница доползла до края
грушевого листа и неторопливо озиралась, вытягивая
длинную, во всё тело, шею. Ей не хотелось ползти назад.
После недолгого раздумья она бросилась в зеленую
глубину.
Нагруженные, усталые пчелы тяжело переваливались
через изгородь, чтобы лететь в Пронск, в Дурное, в Алабино.
А за воротами на дороге скрипели скупо смазанные
оси. Возы ползли на базар, тоже в Пронск. На возах
сидели морщинистые деды и бабы. Их головы проплывали
над покосившейся изгородью. Молодых трудно
было отличить от старых: у всех были коричневые и
угрюмые лица.
— Вань, а Вань! — слышится в щель забора. — Я
к тебе...
Это Петька, приятель из Долгова.
— Лезь! — отвечает Ваня.
Сперва показались пятки, черные и мозолистые, потом
спина с завернувшейся рубахой и наконец — вихрастая
голова. Так лазить считалось удобнее.
Петька был старше Вани года на полтора. У него
всегда был наготове целый короб новостей. Вынырнув
из подворотни, Петька поморгал и выпалил скороговоркой:
— А мы вчерась бурмору-чиригиру на ямах сеяли! ..
— Какую чиригиру? — спросил Ваня озадаченно.
— А вроде травы лецебной, — объяснил Петька, помолчав.
— Только цветы у ней с зубцами... Как змеиные
головы... А по ночам по-собачьи лает...
— А зачем? — прошептал Ваня.
— Она всю землю, бурмора, сторожит. Мне бабка
сказывала, кабы не бурмора-чиригира, нас всех давно
бы железоклювы склевали! Все бы мы померли!
— Какие железоклювы?
— А тоже птицы... Сам с петуха, а клюв во какой! ..
Как что клюнет, так и напополам. Твою мамку наверняк
железоклюв клюнул..,
Петьке известно, что мать у Вани лежит больная.
— Ты врешь, небось, — хмуро сказал Ваня.
— Я вру? Да лопни мои глаза! Неужто не веришь? ..
— Н-не. .. Не верю,— нетвердо говорит Ваня. — А
какая она?
4

— Кто «она»? Бурмора, что ли? — Петька задумался.
— Желтенькая. ..
— А ты нам дашь? Мы тоже посеем, — уже поверив
в «бурмору», просит Ваня у Петьки.
— Не дам, — сказал вдруг Петька.— У нас у самих
мало.
— А я играть с тобой не буду, — сказал Ваня.
— Ну и не играйся! ..
— фыркнул Петька. — Шибко
мне нужно,! Уйду вот...
— Ну и иди. /Меня чай пить звали. ..
Петька ткнул его ногой и помчался к воротам. Ваня
схватил камень и метнул вдогонку. Но Петька уже успел
нырнуть в подворотню — на этот раз головой вперед.
Камень с грохотом отскочил от доски.
Ваня поплелся в дом.
Там было сумрачно и сыро. Во всех углах держался
спертый, тяжелый воздух болезни. От вещей тянуло
затхлостью. Разбитое зеркало поблескивало в облупленной
раме. Диван ощерился проволокой. Кривобокий комодик
с разносортными ручками выпятил свое брюшко.
Густые тени лежали на всем. В окнах добрая половина
стекол была заклеена бумагой. На полу скапливался
мусор. К этому все в доме привыкли. Бабка считала
зазорным брать веник в руки, а остальные работу эту
сваливали друг на друга.
Когда Ваня вошел в комнату, самовар уже не шумел.
На столе было черно от мух. Они копошились на пятнах
и крошках.
Все в доме отпили чай и разбрелись кто куда: бабка
— в клеть, тетка Клеопатра — к цыплятам, а молодой
простоватый дядя Александр — голубей гонять, на деревню.
Ваня молча взобрался на шаткую, высокую табуретку.
Это было не так-то просто.
— Опять воевал, что ли? — спросил отец, проходя
через комнату и всматриваясь в сына. — Шут его знает,
вечно он где-то! — добавил он хмуро, как бы разговаривая
сам с собой. Потом, не дождавшись ответа, он ушел
в сад, скрипя длинными сапогами.
Ваня сидел, вытянув губы хоботком, и схлебывал
с блюдца чай, настоенный на яблочных сердцевинах.
Одной рукой он держался за табуретку, а другой —
тискал ломоть хлеба.
«Желтенькая, — думал Ваня про бурмору-чиригиру,
5

легонько покачивая ногой. — А цветы зубастые, лают...
Вот бы у нас во дворе посадить! Железоклюв бы уж
тогда не тронул».
Железоклюв делается всё ясней, всё живей... Крылья
у него черные, хвост как огонь... Лапы железные тоже,
а клюв будто коса, что траву косит. Только еще длиннее
и шире и в два лезвия. Как садовые ножницы... Ну что
с ним поделаешь? Как прилетит, так и убьет всех... Эх,
Петька, Петька, не дал чиригиры!
— Ты чего, Ванюшка, прирос сегодня к сиденью,
что ли? — ворчливо окликнула его бабка. — И чай весь
застыл.
Он слез с табуретки и пошел в свое любимое место
между диваном и печью. Там было сложено всё его
имущество: два больших гвоздя, кружка с ржавым дном,
дюжина «чечек» — черепков разных размеров, кирпич
побольше да кирпич поменьше, тележная гайка, обрезки
железа, кусок подковы, кучка ссохшихся, прошлогодних
китайских яблок. ..
Гвозди — это соха и борона. Одним гвоздем, покрупней,
Ваня распахивал свое поле — полшага на полшага,
а другим прочесывал, проборанивал поднятые валы.
Кружка с проржавленным дном заменяла дождевую
тучу. Вода прыскала из десятка отверстий в дне мелким
дождиком.
Сейчас всё это нужно было тащить во двор, а вечером
опять нести домой. Кто же такие вещи оставляет на ночь
незапертыми? ..
Не требовались сейчас Ване только соха и борона.
Поле его было уже распахано и пробороновано. Только
засеять... Эх, Петька, Петька! Не дал чиригиры.
Взяв свою «дождевую тучу», Ваня налил в нее воды
и понес на горячий, солнечный двор. Это был двор взрослых
— большой. А то был еще двор поменьше, с густым
садом из прутьев и с пахотой. Этот двор странствовал
по большому двору, смотря по погоде и времени
дня. В дождь он перемещался под навес сенника,
утром грелся на солнышке, а в знойный полдень
уползал в тень между плетнем огорода и стеной
дома.
«Пахотное поле» — полшага в любой конец — засевал
Ваня уже не один раз, но на нем никогда еще ничего
не всходило. Сеял он и камешки, сеял и пыль, сеял и
б

сухие травинки, мелко перетертые между ладонями, —
ничего не всходило из таких «зерен».
После Петькиного рассказа никак невозможно было
забыть про бурмору-чиригиру. Зубастые лающие цветы
покачивались перед Ваней на высоких стеблях... Вот
подлетает железоклюв, хочет клюнуть, а бурмора так
залает, да за ноги его — цоп! . .
Глядел-глядел Ваня на свое поле и вдруг догадался.
«Наверно, чиригира — это какая-нибудь такая штука,
что не валяется под ногами. Это тебе не песок и не камешки,
которых даже куры с воробьями не трогают...
Вот оно — дело какое!»
Ваня побежал в дом. Там со стола всё уже было
убрано. Только большая деревянная стопка с солью
стояла посреди стола. Соль была желтоватая, крупными
зернами.
«Желтенькая. . .
— раздумывает он, упершись руками
в бока и наморщив лоб. — Попробовать разве? ..»
Он придвигает к столу тяжелый табурет, пыхтя взбирается
на него и, навалившись животом на залежавшуюся,
всю в разноцветных подтеках скатерть, тянется
к стопке. Несколько пригоршней поблескивающих зернышек
рассовано по карманам. Одна пригоршня зажата
в кулак. Ваня снова выбегает во двор и мчится
к своей разборонованной пахоте. Но ее уже нет. Она
исчезла.
Следы больших отцовских сапог отпечатались там, где
только что был распаханный клин.
Вот тебе и раз! Что же теперь делать? Снова пахать
на этом месте или совсем оставить затею?
Нет, Ваня не отступится. Он проскальзывает между
двумя жердями, через лопуховые кустики, на огород и
густо засевает солью одну из черных, еще не занятых,
как видно, отцовских грядок.
Потом бежит за прислоненными к плетню граблями
и старательно прочесывает гряду...
— Что ты тут делаешь?! — раздается вдруг громовой
окрик отца.
Ваня роняет грабли и, запрокинув голову, смотрит
назад. Сверху, словно из облаков, глядит на него отец.
— Ты что натворил тут, баловник, выдумщик? Все
ряды мне переворошил.., Говори, что ты тут делал?
Ваня молчит,
7

Владимир Иванович не на шутку рассержен. Опять
придется возиться с грядой.. . Проучить надо мальчишку.
Но стегать его ремнем или прутом отцу всё-таки чуточку
жалко. Он вспоминает про крапиву. Возле плетня свежей
крапивы хоть отбавляй.
— Что ты тут делал? Говори!
Ваня молчит.
— Не скажешь?
Отец прижимает его к своему колену и шлепает пучком
шершавой крапивы по голяшкам. Сперва это как
будто холодит, а потом жжет...
— Вот тебе!.. Не балуй, не балуй!..
Ваня вырывается и убегает не оглядываясь... в сад,
в зелень, в кусты молодой вишни, обсыпанной пушистыми
цветами. Но везде перед ним — в тени деревьев, в тени
плетня, на кучах мусора, на жирной земле — покачивается
насмешливо крапива.
Кажется, вот настоящая хозяйка сада — крапива!
Так ее много, так ей тут привольно. Она заполняет всё,
она заслоняет солнце, она душит мелкие, более слабые
травы, да и деревья даже, вишню, яблоню, пожалуй, не
прочь бы удушить... Мерзкая, отвратительная крапива!
После того дня Ваня часто, выискав палку подлиннее,
подкрадывался к узорчатым крапивным зарослям
у плетня и начинал избиение:
— Раз-раз-раз! .. Вот-вот-вот! . . Вот тебе! .. Вот
тебе! ..
Хрупкие четырехгранные стебли переламывались и повисали
на волоконцах. Летели украшенные сережками
головы и зубчатые крылышки с волосками, наполненными
жгучим ядом. Иные стебли подпрыгивали и, падая
вниз, обжигали Ване руку.
Много крапивы изрубил Ваня, а ее всё оставалось
видимо-невидимо.
И возненавидел же Ваня крапиву с тех пор! На всю
жизнь! С этого дня и до седых волос стало слово «крапива»
для него олицетворением всего враждебного, негодного,
вредного.
— Крапива!— говорил он до самой старости, когда
хотел сказать о чем-нибудь плохое.
Он объявил крапиве на всю жизнь жестокую, беспощадную
войну.
8

Как-то раз опять пришел к нему Петька. И опять
с новостями:
— Вчерась Матвея Жука в солдаты забрали...
— А зачем? — спрашивает Ваня.
— Известно зачем: воевать... Французы да римцы
у царя всех солдат переколотили: новых надо.
«Вот бы так всю крапиву переколотить», — думает
Ваня.
— Сто городов и сто садов у царя пожгли, — продолжает
Петька.
— А чем пожгли?
— Известно чем: огоньком. . .
«Вот бы так крапиву пожечь», — думает Ваня и шепчет:
— А царь чего?
— Известно чего: злится.. . Шипит весь. . . Я-де
их... Я-де их. .. Новое войско собирает. Вот и забрали
Матвея Жука.
Ваня смотрит на Петьку — ждет, что дальше будет.
А Петька без передышки торопится досказать:
— Матвей в разбойники хочет идти... Убегу, говорит,
в разбойники и буду царевы крепости палить. Пускай,
говорит, узнают тогда.
— А чем он палить будет? — тихонько спрашивает
Ваня.
— Я ж говорил тебе: огоньком, — огрызается
Петька.
— А огонек чем? — настаивает Ваня.
— А огонек угольком, чудачок!..
В ту же самую ночь, когда над домом высоко поднялась
луна, Ваня вылез из закуты, взял свою кружку-
лейку и пробрался к печке. В печке еще тлели после
ужина полупотухшие угольки. Ваня нагреб полную
кружку угольков и потихоньку потащил ее в огород.
Проснувшийся дворовый пес гавкнул было, но тотчас
узнал своего и, повиляв хвостом, снова свернулся у конуры.
Ваня подполз к крапиве, высыпал в нее уголья и начал
изо всех сил раздувать. Стал на четвереньки и дует.
И вот уже в крапиве, точно в ответ ему, зашуршал, задышал
огонь. Ваня обрадовался, но ненадолго. Вместо
крапивы загорелся плетень. Желтые и розовые змейки
огня побежали по сухим хворостинам.
9

Ваня, как испуганная кошка, вскарабкался на стреху
сенника.
Люди, которые сбежались со всех сторон тушить
пожар, не сразу заметили на крыше сарая маленькую,
едва видную в лунном свете фигурку.
После этого стали дразнить Ваню непонятным ему
словом «лунатик».
— Лунатик... Лунатик... Иван луну любит.
А Ваня и в самом деле любил луну. Как же ее можно
было не любить? Она всё время менялась: то была похожа
на ярко начищенный медный таз для варки варенья;
то на тоненькую рыбешку уклейку, выдернутую
из воды на невидимой леске; то на розовую ноздреватую
миндалину в скорлупе; то на белесую молочную
пенку; то на большую желтую птицу, летящую сквозь
облака; то на ягоду мирабели; то на широкое человечье
лицо; то на золотое огромное яблоко, спелое, полное, без
единой отметинки...
Глава вторая
ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ
В доме становилось всё душней и душней. Мать всё
реже поднималась с постели.
«Кха-кха-кха... Кха-кха-кха»,— только и слышно было
из ее каморки. Кроме мужа да сына, редко кто подходил
к Марье Петровне. Ее глаза горели, волосы в беспорядке
свисали на потный лоб и на ввалившиеся
щеки.
Когда она судорожно обнимала Ваню, ее руки прямо
обжигали его, — такой был жар в исхудавшем теле.
— Последышек ты мой... Воробышек ты мой! ,.
—
приговаривала она хриплым прерывистым голосом и всё
гладила, гладила сына по голове своими горячими руками.
Ване было скорее страшно, чем отрадно от этих ласк.
Иной раз ему очень хотелось убежать из душной каморки
матери. Но он боялся, что, как только он убежит,
бабка Матвеевна опять заведет свою грызню и издевки.
Бабка издевалась над всеми. И над Ванюшиной ма-
10

терью, которая не может работать по хозяйству. И над
собственным сыном, у которого никак не клеилось дело
с садом.
— Ох ты, еретик! — кричала она на Владимира Ивановича.
— При самом, — она так звала своего покойного
мужа, Ивана Ивановича, — всё было по-хорошему.
И червь не трогал, и мороз не побивал. А как ты взялся,—
всё пошло прахом. А почему? Отец за новшествами не
гнался, не мудрил, не швырял денег на разную брехню,
на книжонки... Палок,— так называла она черенки, —
из-под Киева не выписывал...
Книг она терпеть не могла. Владимиру Ивановичу
приходилось прятать от нее свою немудреную библиотечку:
«Откровение садового художества Михайлы Агентова»,
да Мейера «Роспись с описанием иностранных
плодов с предложением к сообщению наилучших сортов
черенками к прививке», да Хрусталева «Подрезка фруктовых
деревьев», да Красноглазова «Правила».
И всё-таки однажды бабка нашла эти книги.
Владимир Иванович застал ее на полу в ворохе выдранных,
раскрошенных в клочья страниц. От драгоценной
«Росписи» остался только один переплет.
— Видно, вы вовсе рехнулись, мамаша! — сказал
Владимир Иванович, потемнев от гнева.
— Нет, это ты безумный мечтатель! ..
— завопила
бабка.— С рукой по миру пойдем скоро с твоих доходов.
Бабка была не права насчет деда. И дед, и прадед
тоже не мирились с убогими сортами кислых яблок. Прадед
разводил сады под Калугой в екатерининские времена.
Ничего на свете не хотел знать, кроме этого.
Но как ни возился он со своими деревьями, а яблоки
так ему и не задались. Только с грушей ему мало-
мальски посчастливилось, хоть и занимался он ею между
делом: вывел один сорт получше других.
Когда старик умирал, наказал он своему сыну, деду,
Вани: всеми силами добиваться того, чего сам добиться
не сумел и не успел.
Й сын его, Иван Иванович, наказ помнил. После наполеоновского
нашествия пришлось ему участвовать
в заграничном походе — Варшава, Берлин, Франкфурт —
всё по пятам Бонапарта.
Много обильных садами мест прошел он с полком.
И где бы ни случалось ему съесть яблоко, грушу или
11

сливу, он семена не бросал наземь, а бережно прятал в сержантский
свой ранец. По мере возможности разузнавал
и названия. То были «ренеты», «риппенапфели», «гульдерлинги»,
да «штрейфлинги», да груши «беры», тающие,
как масло, на языке. И у каждого фрукта было
свое прозвище: в немецкой земле — в честь принцев да
герцогов, а во французской — в честь самого Наполеона.
Не очень-то надеялся Иван Иванович вывести из этих
семян хорошие деревья, но не мог пройти безучастно
мимо этаких богатств.
Когда вернулся сержант, важный и хмурый, из европейского
марша и разыскал семЬю в Рязанской губернии,
под Пронском, куда переселилась она из-под
Калуги, — сразу посадил он в новом саду фруктовые
семечки, что хранились у него в походном
ранце.
Кое-что из посеянного взошло, но плодов так и не
дождался дед ни от одного деревца. Одни погибли на
первом же году роста, другие — на пятом, а третьи,
уже и цвет набивши, померзли. Махнул рукой Иван Иванович
на иноземные фрукты. С тех пор не пытался он
больше приучать к лютым российским зимам капризные
западные деревца. Занялся местными, русскими сортами,
стал отбирать из них что получше. Однако успеха не
имел и в этом. Сад его душила та же самая кислица,
которой полны были все другие сады, рязанские и тамбовские.
Но дед не хотел бросить мечту о новом сорте. Когда
он умирал, то кричал на смертном одре:
— Я Бонапарта в двенадцатом году колотил? Колотил.
Помни, Владимир, ежели новую «беру» выведешь,
не сметь оную «беру» Наполеоном именовать... Не
сметь, не сметь! ..
Владимир, один из четырех сыновей его, был сам в ту
пору человек бородатый. Смолоду служил он на казенном
заводе в Туле приемщиком огнестрельного оружия.
А когда вернулся, то стал у Ивана Ивановича главным
помощником. И за садом ходил и на базар с яблоками
ездил.
На высокую пронскую гору тяжелые, груженные
яблоками возы всползали с трудом. Рязанские скупщики
брали яблоки не на вес, а на глаз: чем больше был воз,
12

тем скорее его и брали. На квадратной площади возле
церкви возов помещалось немало. Лошади с мокрой,
всклокоченной на боках шерстью тяжко дышали после
крутого подъема. Серая пыль густо оседала на темные
вспарины. Лошади радостно ржали, что кончилось хоть
на время их мученье. Бородатые скупщики в широких
цыганских штанах, в плоскодонных картузах, тоже запыленные,
ходили вокруг возов, тыкая в них кнутовищами.
Торг шел не громкий, но злой, упорный. Скупщики презрительно
кривили рты, когда обторговывали пахучий
яблочный воз.
— Из милости покупаю, — цедил скупщик. — Разве
эта кислятина — товар? .. Картошка и та для жизни
пользительней.
Они знали наверняка, что назад с горы никто яблоки
не повезет. Всё равно, что в реку вывалить! Самые упрямые
владельцы часам к двум дня сдавались скупщикам.
Они торопливо, без удовольствия справляли нерушимый
обычай — хлопали пола об полу — и оборачивали испуганную,
закатывающую глаза лошадь в новую дальнюю
дорогу — в Рязань, вслед за покупателем.
Не сдавался только Владимир Иванович. Он не ругался,
не бросал оземь шапку, а просто брал лошадь под
уздцы и сводил ее по крутому спуску. Ему всех ближе
было везти домой несбытые яблоки. Сад его стоял на
холме верстах в четырех от Пронска.
13

Перед садом проползала проселочная колея к Скопинскому
тракту, а позади голубели гусиные пруды на
месте давно развеянной ветрами крепости татарского
хана Юмаша. За прудом, возле опушки березовой рощи,
стояла избенка. В ней-то и родился герой этой книги.
Между дедовым садом и рощей всовывалась крайними
домами деревня Долгое.
Когда деда, Ивана Ивановича, похоронили на Быковском
кладбище, обрядив его в проеденный молью мундир,
с бронзовой медалью за Бородинское сражение, —
сад сам собой перешел в полное ведение Владимира
Ивановича. Другие наследники на «канительное» это
дело не притязали.
Как только утром свет просачивался сквозь рассохшиеся
ставни, Владимир Иванович вскакивал с постели
и, прямо на босу ногу надев сапоги, шагал в сонный сад.
Он всё боялся что-нибудь проворонить. Всякое время
года требовало своих хлопот.
Ранней весной, например, когда соки устремлялись
по разогретым стволам в ветки и почки, нужно было
спешно доделать начатую с осени обрезку и приниматься
за самую трудную работу.
Словно буря проходила по саду, когда Владимир
Иванович делал обрезку. Так и летели отхваченные жировики,
длинные рыхлые ветки. Зоркость и точность
нужна была тут, чтобы нигде не спутать пузатенькую
почку будущего цветка с длинной почкою роста.
А когда начиналась прививка, тогда как будто и
птицы притихали, — такое нелегкое и торжественное было
это дело.
Владимир Иванович будто на струнах играет — на
ветвях. Вот, например, нужно ему вприкладку привить
по ходу дела.
Он срезает наискось ветку на яблоне, а к срезу
плотно, кора в кору, прикладывает срез того черенка, который
надо прирастить к дереву.
— Лычко! — приказывает мастер.
Ребята подают ему ленточку мочала, и Владимир
Иванович туго забинтовывает место сростка. Быстро
застывает на воздухе вар, и вот уже как будто так и
было. Только чуть заметная толщинка на ровной прямизне
выдает, что сращены тут ветви двух разных деревьев.
14

Многое нужно брать в расчет: и возраст ветки, и ее
направление, и толщину. Для каждого случая — своя
особая фигура на концах веток.
Со всем этим надо поторапливаться. Как только буйное
весеннее сокодвижение к началу июня сменится тихим
ходом соков и кора начнет отделяться от свежей
древесины, от камбия, — тогда уже нельзя будет соединять
ветки срезами.
«Эх, не мешало бы получше помощников, — думает,
орудуя своим ножом, Владимир Иванович. — Как ни
торопишься, а всё никак не поспеешь».
В самом деле нелегко приходилось Владимиру Ивановичу
в саду без настоящих, дельных помощников. И за
дичками в питомнике следи, и прививки делай, и червя
околачивай, и окуривай деревья дымом, и штамбы известью
бели. Много дела, много заботы.
Всё чаще и чаще слышал Ваня в доме сокрушения и
вздохи о том, что вот, мол, еще одна выписная прививка
из Умани совсем не дала завязей или дала завязи чуть-
чуть получше дикой «сибирки».
— Вырождается моментально, пропади пропадом! —
ворчал Владимир Иванович.
Лето перевалило за половину. Яблони набивали плод.
Опытный глаз хозяина уже начал подсчеты. Утешительного
было мало. Ухищрения не помогали.
С весны Владимир Иванович пробовал усилить питание
у некоторых яблочных завязей новыми для пронских
жителей способами.
Например, выбрал несколько десятков коротеньких
плодоветок и прирастил к ним ближние, более длинные
ростовые побеги. Теперь уже соки должны были идти
в завязь не по одной веточке, а по нескольким сразу.
В науке такое сращивание ветвей без срезки зовется
аблактировкой. А русские практики-садоводы переменили
оба «а» на «о», и получилось новое словечко «облоктировка».
Вроде как от слова «облокотиться». И верно: при
аблактировке деревцо на деревцо и ветка на ветку как
будто облокачиваются.
Но даже от таких штук толку было немного.
Владимир Иванович день ото дня делался всё угрюмее.
Улыбка всё реже появлялась на его лице.
И вот Ваня решил пособить отцу. Ему пришла в голову
замечательная мысль.
15

За два гвоздя и гайку Ваня заручился Петькиной
помощью. Однажды, когда тот, по своему обычаю, пролез
в подворотню, Ваня, спросил:
— Петька, ты яблоки умеешь делать?
Петька подумал и в первый раз в жизни покачал головой:
— Не-е... Не умею! ..
— Давай со мной вместе яблоки делать!..
Через пять минут работа кипела во-всю. На крепостных
ямах накопали розовой глины, щедро полили ее
водой, размесили и принялись формовать «яблоки».
В готовое «яблоко» втыкали сучок из садового хлама и
ставили «яблоко» на солнцепек.
Когда запас глины выходил весь, опять бежали на
ямы за новой партией сырья. Пот ручьями стекал по
разгоревшимся щекам. «Яблоки» получались огромные
и тяжелые. У них было некоторое сходство с настоящими
яблоками, но больше всего походили они на картофель.
Готовые изделия складывались в укромное местечко, незаметное
для чужого взгляда.
Петька весь ушел в новое занятие. Вылепливая
«яблоки», он восторженно взвизгивал, охал, подпрыгивал.
Ваня тоже работал изо всех сил, но заметно отставал
от Петьки.
За неделю Петька с Ваней наделали около сотни
«яблок». Жаркое августовское солнце отлично запекло
их. Они громоздились огромной кучей в закуте между
забором и стеной сенника. Старшие мельком видели их,
но принимали за снаряды, .приготовленные для какой-
нибудь игры в войну.
Но вот однажды в полдень, когда все спали мертвым
сном, Ваня и Петька тихонько шмыгнули в сад с первыми
охапками наделанных «яблок».
Облюбовав одну из яблонь «китаек», в кроне которой
привиты были черенки «пармена», приятели разделили,
кому что делать. Петька, взобравшись на стремянку, начал
подвязывать самодельные «яблоки» к веточкам и
сучкам, а Ваня подавал ему снизу новые и новые. Ваня
часто видел отца возле этого дерева и думал, что оно
его особенно огорчает.
Подвесив одну охапку, сбегали за второй. Ветви
яблоньки стали заметно клониться от непредвиденного
16

груза. Некоторые вязочки обрывались, но в конце концов
почти все глиняные «яблоки» прочно повисли на ветвях.
Яблоня преобразилась. В зеленой листве ее засквозили
серовато-розовые катыши глины, казавшиеся
друзьям верхом красоты.
Пот градом стекал по перепачканным лицам обоих
приятелей. Дело подвигалось не очень быстро. За полтора
часа полуденного сна домашних, когда только и
можно было действовать без опасений, удалось украсить
всего одну яблоню.
Но вот загавкал проснувшийся дворовый пес. Это
было как бы сигналом — «конец всеобщему сну». Ваня
с Петькой опрокинули наземь стремянку и убежали из
сада. Забравшись в свое убежище, они, поеживаясь, начали
радостно, с захлебом обсуждать всё по порядку.
Свою работу они никак не считали за озорство.
Для них это было серьезное дело, важное и полезное.
Но вот из дверей дома показался хмурый отец. Ворот
рубахи был у него расстегнут, волосы сбились на
лоб. Сон не согнал озабоченности с его лица, не разгладил
складок над переносицей.
Владимир Иванович расправил плечи и двинулся
17

в сад. Шел он туда мрачно, без надежды приободриться,
шел по привычке.
И вдруг и сад, и огород, и плетень, и сарай— всё
это прямо затряслось от хохота. Такого смеха давно уже
не слыхали тут.
Через минуту Владимир Иванович закричал неистовым
голосом:
— Кто это сделал? Кто это сделал, шут побери?!
Ваня, как ежик, сжался в своей норе.
Отец продолжал кричать:
— Кто это сделал? Кто это сделал?!
Сбежалась вся семья. Отец приказал всем идти в
сад.
Ваня решил: «Надо идти вместе со всеми, а то, пожалуй,
сразу подумают на нас».
Петька вдруг поскучнел. Буркнул поспешно:
— Я, Вань, домой. ..
— и тотчас умчался.
Ваня прокрался за всеми в сад, но там всё-таки
спрятался за кустами.
Отец, размахивая руками, кричал вперемежку с хохотом:
— Каково! А? Ведь надо этакое удумать! И кто,
шельмец, умудрился? .. Вхожу в сад, гляжу — что-то
неладно с моим «парменом». Не узнаю, хо-хо-хо!
Подхожу ближе — что за диво? Картошка на ветках!
..
— Чему обрадовался? — вдруг подскочила к нему
бабка. — Просто соседи подшутили. Вот, дескать, на
тебе — катыши глиняные вместо яблочек.
Отец сразу перестал смеяться. Затихли и все остальные.
— Надо мной? .. Подшутили? — повторил грозно садовод.
— Быть не может!
Он сжал кулаки.
— Да если бы я только мерзавцев этих... Головы
посшибаю! — закричал он вдруг страшным голосом. —
Головы посшибаю!..
Ване представилось, что отец уже и впрямь бежит
к соседям, чтобы посшибать им головы.
Сердце у него так и оборвалось. Что теперь будет
с соседями да и с самим отцом? Забыв про всё, он выскочил
из своей засады и кинулся к отцу, заливаясь слезами.
18

— Папа, папаня! . . Я больше не буду... Не сшибай
головы соседям. Это. . . мы. .. я.. .
Он хотел было крикнуть: «с Петькой», — но удержался.
— Это я сам яблоки наделал и сам повесил... Я думал,
ты рад будешь, папаня. ..
Несколько секунд молчания, и отец снова затрясся от
хохота. Он подхватил сына на руки, начал подкидывать
его кверху...
— Ну и мастак! Ну и затейник! Что удумал! .. Пособить.
.. Хороши «яблочки». Хороши... Почем продавать-
то их, Ваня?
Снова заулыбалась вся семья, кроме сердитой бабки
Марьи Матвеевны.
— Выдумщик, бесенок! И хлопот с ним будет, —
беда! .. Высечь обязательно его надо.
— Ну нет, — замотал головой отец. — Уж я его как-
то обидел понапрасну. Крапивой посек за то, что он
гряду мне переворошил. А верь не верь, — на этой
грядке самая лучшая редька вышла. Я у него так и не
допытался, чего ради он гряду тревожил. Может, сейчас
скажешь, Ванюшка, что ты там делал?
— Ладно... Скажу... — шептал, всхлипывая, Ваня.
— Ну, говори же!
— Бурмору сеял... Чилигиру.
— А где ты взял ее, чилигиру эту?
— На столе, в стопке...
— В какой?
— В деревянной.
— Вот те на! — молвил отец. — Да ведь это же соль
ты сеял, изобретатель! ..
Глава третья.
ПРОНСКАЯ БУРСА
С Ваниным отцом вскоре случилась беда. Когда
в один дождливый день хоронили его жену, убитую
чахоткой, неудачливый человек и сам тяжко заболел.
Пришлось его отправить в Рязань на излечение.
Бабка совсем перестала заниматься хозяйством, всё
свалила на ленивую дочку Клеопатру. Ваню тоже сразу
19

хотели было отвезти в Рязань, к дядюшке Льву, но его
пожалела и оставила у себя одна из теток — Татьяна
Ивановна Биркина, жившая тут же, в тишайшем Пронске.
У нее тоже был незатейливый, как и у других Пронских
жителей, фруктовый сад.
Время от времени отец появлялся то из лечебного заведения,
то из Тамбова, где у него были какие-то дела,
и снова начинал возиться с садами. Ваня всегда был
рад отцовским наездам и торчал возле него в саду. От
него он узнал, что штамб — это ствол, а крона — это
ветви, что пикировка — это пересадка молодых всходов
со слегка подрезанными корешками в нарочно наделанные
для этого колышком ямки. От пикировки корешки
лучше разветвляются.
Ваня узнавал незаметно для себя, что если ветки
идут сильно в рост, в длину, — их надо подрезывать,
укорачивать. Тогда больше питательных соков пойдет на
цветы, а стало быть, и на плоды: плод будет крупней
и слаще.
Узнавал Ваня и про то, какие сорта яблок, груш, вишен,
слив имеются в пронских садах. Он уже мог легко
отличить буровато-красную «титовку» от меньшей по
размерам «грушовки» с нежнорозовой росписью. Румяный
«анис» он сразу отличал от полосатой «харламовки»,
а пузатое, желтое, на маленькую тыкву похожее
«бабушкино» не смешивал с ровной, зеленоватой
«антоновкой». На «китайке» он уже не искал больших
яблок.
Помощи от него отцу было, правда, в ту пору не
очень много, но помогать отцу он всячески старался.
Когда он следил за ловкими отцовскими прививками,
у него и у самого руки чесались вот так же хватить наискось
ножом по ветке, расщепить стволик или отогнуть
кору.
Иной раз незаметно для отца он и делал это, но часто
невпопад: где надо было расщепить, там он отвернет
кору, а там, где надо сделать прямой срез, он сделает
косой, с заусеницей.
Отец дал ему совет: практиковаться не на живых
деревцах, а на разных обрезках и палках или на речном
да лесном тальнике.
С этого и пошла у Вани страсть всё точить, обстругивать
да сверлить.
20

Когда отца не было, особенно в зимнее время, Ваня
без конца всё что-нибудь мастерил.
Сделал он салазки на полозьях из узкой сундучной
жести. На них он катался не как все, а с отлогой крыши
сенника. Летя сажень по воздуху, перед тем как врезаться
в пухлый сугроб, Ваня чувствовал себя бесстрашной
птицей.
Потом он изобрел часы. Пусть часы были уже давно
изобретены, — он изобрел свои.
Часы его состояли из одного лишь зубчатого колеса
с перекинутой через него собачьей цепочкой. К цепочке
были привязаны гирьки, одна побольше, другая поменьше.
Гирька, что побольше, тянула вниз. Гирька поменьше
ее — задерживала. Стрелками были две старательно
обструганные лучинки. Колесико медленно двигалось на
оси, всё-таки стрелки за полчаса обходили половину
циферблата. Тут Ваня подоспевал на подмогу и перекидывал
цепь, чтобы стрелки могли обойти и вторую половину
своей дороги.
Часы эти явно нуждались в усовершенствовании.
Отец увидел однажды эти часы и сам присел с сыном
рядом на корточки.
— Ишь ты, щегол, чего придумал! ..
— прогудел он.
Ваня впервые увидел лицо отца на одном уровне со
своим. — Ты механик, я вижу, — продолжал отец. —
Семь лет всего, а вишь, что выдумал.. .
С этого дня Владимир Иванович начал лелеять мысль,
что сына надо пустить по ученой части.
— Из кожи вылезу, а дам Ивану образование. Из
него, может, Ломоносов новый получится.
Подошли годы ученья, годы школы. Чтение, счет,
каракульки — вся эта премудрость Пронского уездного
училища без особого труда давалась Ване, но он ею не
увлекался. Уездное училище тех времен могло отбить
охоту к ученью у кого угодно. Оно было ничуть не лучше
знаменитой бурсы.
Учителя были пьянчуги и рукоприкладцы, приверженцы
розог. Драли за уши — «Москву показывали»;
драли за волосы — «волосянку варили»; били по лбу
линейкой — плашмя и ребрышком; ставили на коленки на
горох. Горошины врезывались в тощую, не подбитую жиром
кожу, впивались, как тупые гвозди, в коленные ямки.
доводили наказанных до истошного крика. Розги висели
21

на стене в классе, чтобы не бегать, не искать, когда понадобятся.
Зубрили слова на букву «ять». По арифметике
решали задачи:
«Купец купил миткалю семь аршин по семь копеек
да плису восемь по восемь гривен. Сочти, сколько истратил
купец рублей и сколько копеек»...
Немудрено, что такое ученье отбивало вкус ко всякой
науке. Одни ребята спешили стать сапожниками или
столярами, другие мечтали о стуле и чернильнице в какой-нибудь
уездной канцелярии.
Ваня постоянно слышал дома, что от сада не прокормишься,
что садоводство — занятие пустое.
«Однако лучше уж заняться садоводством, да чтобы
заморские яблоки в саду росли, чем на горохе горевать»,
— говорил не раз он сам себе.
Что такое заморские яблоки, Ваня точно не знал. Он
представлял их себе как нечто среднее между арбузом
и дыней — по величине, между сахаром и медом —
по вкусу. Без сердцевины, без кожуры и даже без семечек.
«Такие яблоки вывести я, пожалуй, мог бы, — размышлял
Ваня. — Только беда — времени уж очень много
на это уйдет. Отец вон целую жизнь бьется, а ничего
у него так и не выходит...»
Ученье в пронской бурсе отталкивало Ваню, но книги
неизъяснимо притягивали к себе маленького мечтателя.
Ему хотелось поскорей разгадать загадку человеческого
труда — тайну удач и неудач человека. Ни одного печатного
клочка бумаги, ни одной книги не пропускал Ваня.
Он прочел и то, что осталось из отцовских книг, и скудный
школьный запас, и заплесневелые старинные книжицы,
найденные в чуланах и на чердаке в домике
тетки Татьяны Ивановны.
Между прочим на чердаке у нее же он нашел потрепанную
книжку — «Астрономический Календарь Высокочтимого
и Достославного Графа Брюса на Двести лет,
считая с Года 1800».
Календарь этот содержал предсказания по всем
вопросам, в особенности же по метеорологии, и был расположен
по планетам. Каждая из семи планет «управляла»
в среднем тридцатью годами. Юпитер, например,
оказывал влияние на годы 1806, 1817, 1823, 1834, 1845
и так далее, включая годы 1940, 1968 и даже 1996...
22

«Планета Юпитер по натуре — горяча, мужественна
и почитается планетою счастия, наук, изобилия и богатств.
Родившиеся в сии годы бывают добродетельны,
справедливы, белотелы, редкозубы, волосом — темно-
русы, долгоносы, во всем счастливы и благополучны.. .—
так начинались предсказания. — Приписывают планете
сей действие на смарагды и сапфиры, из птиц — на павлинов,
соловьев и голубей, из растений — на черемуху,
шафран и миндаль...»
Затем шли справки о погоде: «Весна тихая и приятная,
хорошие всходы хлеба. Лето сначала студеное
и мокрое, потом жаркое и сухое. Осень умеренная
и плодоносная, посеявший пожнет с удовольствием».
Ваня от начала до конца несколько раз перечел этот
календарь, законно изумляясь, как мог граф Брюс столь
далеко и подробно предвидеть будущее.
Указания календаря насчет погоды были весьма
тверды и определенны.
Ваня не в силах был устоять перед соблазном: он
решил хотя бы на сто лет выписать из календаря обстоятельные
указания графа Брюса. Меньше чем сто лет
ему никак не хотелось жить.
Медленно шла эта работа, но она очень увлекла
Ваню. Подумать только! Ведь, раскрыв, например, свой
календарь в 1930 году, он мог узнать наперед, какая
в этом году будет погода: весной, летом, осенью,
зимой.
Но вот однажды, после обеда, отец задержал сына на
табуретке, когда тот хотел мчаться к своим прививкам и
книгам.
— Надо мне с тобой, Иваша, потолковать...
Ваня приготовился к разговору.
— Так-то, брат.. . Думали мы, гадали, что с тобой
делать. .. В уездном училище как бы тебя неучем не
сделали. Способности твои развивать надо. Я из тебя
решил ученого человека сделать... А посему нужно тебя
пристроить в гимназию. ..
Такого слова Ваня и не слыхивал. Лицо его изобразило
великое недоумение.
— Это что еще? — спросил он, хмурясь.
Что такое гимназия, было, однако, не слишком ясно и
для отца.
23

— Ну, вроде корпуса военного, только, говорят, лучше,
— попробовал объяснить он. — Не так муштруют.. .
А учат всяким наукам. Физике учат. . Математике...
Выйдешь механиком заправским...
Это уже понравилось Ване.
— А где она? — пробурчал он.
— Гимназия в Рязани, братец.. Туда и придется тебя
везти.
Слово «Рязань» было уже совсем хорошо знакомо
Ване. Многое важное в жизни было связано с этим словом.
В Рязань отсылались яблоки и груши. Из Рязани
приезжали губернаторы и архиереи. И если уж Пронск
стоял на высокой горе, так Рязань должна была быть
где-то прямо под облаками.
И когда туча приходила с громом и молнией, то Ване
казалось, что она как раз из Рязани и явилась.
В Рязань шли, поскрипывая, пахнущие дегтем обозы
с хлебом, пенькой и шерстью. Из Рязани маршировали
солдаты в длинных, вонючих шинелях и в высоких твердых
фуражках; у каждого ранец за спиной и ружье на
плече. Из Рязани не столь давно какой-то разговорчивый
чиновник с красным околышем привозил царский указ
о крепостных. А до того в ту же Рязань гоняли помещики
людей на продажу.
В Рязани же, наконец, жил в ту пору самый удачливый
из всех родичей, дядюшка Лев Иванович.
Рязань представлялась Ване громадным собором,
восемью пушками у губернаторского дворца, черными
полосами на белых столбах и золоченым орлом
над главной заставой. Конечно, захотелось увидеть
Рязань.
--- Ладно,поеду,— буркнул он и побежал к своим часам.
Отец вздохнул.
— Ну, быть по сему. Только бы приняли.
Предстояло выпрашивать для сына место в общежитии,
заказывать форму. Наверное, нужно было кой-кому
дать взятку, без денег такое дело не устраивается. А где
они, деньги?
В один из ближайших дней Ваня был снаряжен
в дальний путь. Его усадили в мягкое, душистое, свежее
сено, обложили корзинками и узелками с разной снедью.
Яблок и груш положили прямо навалом, даже и руку не
24

надо было протягивать. Отец сел в передок телеги,
накрутил на руку вожжи и, сняв шапку, тронул.
Ваня тоже помахал шапчонкой, и дом славных изобретений,
качнувшись, остался позади.
Августовское небо безоблачно синело над головой.
Горячая пыль вспыхивала из-под копыт лошади.
На полях стояли желторозовые суслоны хлеба. Над
запыленными межниками замирали в воздухе бронзовые
стрекозы с невидимыми, прозрачными крыльями. Отец
задумчиво чмокал:
— Н-но, н-но. ..
Дорога была обсажена ровными белоногими березками.
По оврагам ярко рдела рябина. Тончайшая паутина
дрожала в расплавленном, стеклянном воздухе.
Близилась осень. И, как седой волос на голове еще
не старой, там и сям проглядывал в ровной зелени желтый
листочек.
— Н-но... Н-но! ..
— покрикивал отец.
Ваня ехал учиться в таинственную Рязань.
Глава четвертая
НЕУДАЧЛИВЫЙ ГИМНАЗИСТ
Рязань встретила заливистым собачьим лаем. Ваня
с отцом приехали в город под вечер, на другой день
после выезда из родного дома. Золоченый орел в самом
деле распластался над полосатым шлагбаумом заставы.
Но дальше всё походило на Пронск. В улицах также
мычали пятнистые коровы. Как и в Пронске, гукал
пастух, пощелкивая оглушительным своим кнутом. Возок
кренился, взвизгивая, на выбоинах и колдобинах. Только
столбы с закоптелыми и перебитыми фонарями отличали
эту часть города от деревни. Один раз отец ткнул кнутовищем
куда-то вверх и молвил:
— Вон он, собор-то! ..
Ваня вскинул голову, но увидал только желтое галочье
небо. Макушки деревьев заслоняли то, на что показывал
отец.
Остановились у стареньких, с отзеленью ворот. Отец
спрыгнул с воза и постучал в запертую калитку.
25

Хозяева — дядя Лев Иванович и супруга его Ольга
Павловна — приняли гостей довольно радушно. Загудел
самовар. На столе зажглись сальные свечи. На
свежей скатерти появились приветливые разноцветные
вазочки.
Ваня быстро заснул после чаепития, а отец долго
еще. выслушивал наставления и советы, расспрашивал
о сильных людях города и об окольных ходах и выходах.
— Нелегкое дело, — вздыхала Ольга Павловна. — -
Желающих много, а ведь гимназия, как ни говорите, — •
одна на всю нашу губернию. Шуточное ли дело...
Лев Иванович, аккуратный и суховатый чиновничек
с колючими бакенбардами на неулыбчивом лице, был на
слова довольно-таки скуп.
— Да, да... Дело, конечно, не так чтобы уж очень,
а всё ж таки того... Ничего, только духом падать не
надо... Может быть, и повезет...
— «Повезет, повезет»... — перебила Ольга Павловна.
— На «повезет» полагаться нечего... Дело надо делать.
К тому, к другому пойти, да на поклоны не поскупиться,
да кой-где и смазать...
На другой день пошли в гимназию, к центру города.
Шелест колес в немощеных переулках сменился грохотом
тяжелых телег, подпрыгивавших по булыжной
пупыристой мостовой. Дома шли здесь белые, двухэтажные,
под красными и зелеными крышами. Там и сям дом
перепоясывала пестрая вывеска. «Чяйная к-ца Мирона
Ступина», «Питербуржская цирульная с недорогими пиявками»,
«Боколейно-колонеальная И. В. Кононова». По
срезам крыш бегали, булькая, сизые с розовым отливом
голуби. Другие вились и кувыркались в теплом
небе.
Следя за ними, Ваня увидел, наконец, собор, его
четырехугольную башню. Ослепительно сверкали над
Окой купола. Но облака плыли еще выше, совсем высоко.
Рязань стояла, стало быть, на обыкновенной
земле.
Когда отец открыл дверь, что вела в вестибюль гимназии,
оттуда пахнуло холодной затхлостью. Ваня отшатнулся,
как от толчка в грудь. После пронских вольных
садов нелегко будет дышать этим крысиным, казенным
воздухом.
26

Швейцар не кинулся принимать у Ваниного отца
пальто и шляпу: ни пальто, ни шляпы не было на уездном
госте. Сильно потертая фуражка и кургузый сюртучок—
вот каков был костюм Владимира Ивановича.
Он робко осведомился, где канцелярия, и повел сына
туда. У двери передумал и посадил сына на отлитую из
чугуна скамейку, а сам всё-таки вошел в канцелярию.
Через полчаса он вернулся довольный, сияющий.
— С первого слова не отказали, — веселым шопотом
прокричал он на ухо сыну. — Обнадежили. Только, дескать,
«надо ж дать». Понятно, надо... Пить-есть всяк
хочет. Немножко дал уж. А с форменным заявлением
еще суну...
Владимиру Ивановичу пришлось «совать» не один
раз. Не только с форменным заявлением, но и с многими
неформенными. Однако в общежитие устроить сына
так и не удалось. Пришлось поселить его у Ольги Павловны
в шести кварталах от гимназии, откуда ему и
предстояло бегать на уроки каждое утро.
Ко дню отъезда Владимира Ивановича погода испортилась.
Моросил мелкий, ситяный дождик. Молодые,
только что выучившиеся летать галки попрятались
в сильно пожелтевшей листве. Со свисающих плакучих
веток берез ползли и падали осенние слезы.
Ваня не плакал. Отец даже обиделся:
— Экой ты, Ваня, камешок! ..
Но тут он вспомнил, что почти ни разу не видал и
раньше, чтоб сын плакал. Это его успокоило.
— Не худо, что камешок... Гниль не возьмет.
Ваня остался на хлебах у дяди,— на своем коште.
Полдороги до гимназии приходилось ему месить невылазную
грязь, а вторую половину прыгать по тротуару,
утыканному острыми каменьями.
Недешево обошлись пошивка мундира и фуражки.
По совету Ольги Павловны, был куплен на базаре
уже служивший, видно, не одному поколению гимназистов
мундир на вырост.
Хоть он и был по всем признакам лицован, но Ольга
Павловна решила, что можно еще раз перелицевать, —
и сделка состоялась.
У портного выяснилось, что с изнанки мундир даже
пестрее, чем с лица, но делать было уже нечего, и по-
29

тому, когда Ваня явился в гимназию, все его тотчас же
заметили. Немедленно началось изобретение прозвища.
— Зебра!
— Нет, тигра! ..
— Жира-аф, хо-хо-хо! ..
Ваня в конце концов хлопнул одного из обидчиков
и тотчас же был сам жестоко избит.
Обычаи в гимназии были почти такие же, как и в
уездном училище.
Ваня хоть и не знал еще гимназических правил, не
рискнул пожаловаться большому, грудастому, с кошачьими
усами надзирателю Дербуну, когда тот наткнулся
на него, поколоченного, в коридоре. Звонок давно уже
прозвенел, и все разбежались по классам.
— Ты чего бродишь? Пач-чему не на месте? — заорал
надзиратель, уставившись на Ваню глазами, похожими
на оловянные пуговицы.
Затем он взял Ваню за воротник и, подведя к классу,
толкнул его внутрь, поддав легонько носком.
— Заблудился, вишь, Иван-простота... — напутствовал
он Ваню.
Гимназисты не замедлили откликнуться радостным
шумом. Всем кличкам на смену установилась эта:
— Эй, Иван-простота, поди-ка сюда... Эй, Иван-простота,
давай играть! — орали с тех пор ребята.
Все потешались над его полосатым мундиром.
И сверстники и педагоги выпытывали, откуда он родом,
чем занимается его отец и тому подобное. Когда Ваня
в десятый раз сообщал, что отец его занимается садоводством,
неизменно поднимался веселый хохот:
— Садоводством! Ха-ха! Хи-хи!
Особенно докучал преподаватель природоведения Фабиус,
у которого было целых два прозвища: Буцефалов
и Комар. Он изводил Ваню разными каверзными вопро^
сами по части садовых растений.
— А ну-ка, Иван Мичурин,— тоненьким, комариным
голоском заводил он,— не скажешь ли ты нам, что есть
яблоко?
Ваня поднимается в оцепенении.
— Дэ-с, что есть яблоко? — повторяет Буцефалов.
Ваня молчит. Класс наслаждается. Буцефалов еще
более утончает голос. Он сдерживает смех и потому переходит
на полный писк.
30

— Как же ты, сын человека, занимающегося садоводством,
и не знаешь, что такое яблоко?
Ваня молчит, глядя на Буцефалова исподлобья.
— Знаю я,— бормочет он наконец.
— Ну, так скажи...
— Фрукт...
— Сам ты фрукт.
Ваня опять начинает страдать в поисках определения
и кончает отчаянным выкриком:
— Ну, не знаю!
— Что же, кол придется поставить... Недоросль...
Митрофанушка... Сын садовода... хе-хе... не знает, что
такое яблоко... А ну, господа гимназисты, кто может сказать,
что есть яблоко? Поднимите руки.
Не поднято ни одной руки. Буцефалов удивлен.
— Дубье! .. Болваны! .. Орясины! .. Повторяйте за
мной: яблоко есть околоплодник. Запомнили? Ну, еще
раз. Яб-ло-ко есть око-ло-плодник.
Класс хором повторяет:
— Яблоко есть околоплодник.
— Ну вот, так себе это и зарубите-с. Сие есть важно.
На всю жизнь запомнил Ваня, что «яблоко есть
околоплодник» и что «сие есть важно». В слове «околоплодник»
было для яблока нечто обидное, умаляющее
его достоинство. Но вместе с тем мудреное это слово подталкивало
на какие-то догадки, размышления.
День ото дня всё ненавистнее становилась для Вани
гимназия.
Учиться он был не прочь и учился бы не худо, но
всё, что связывалось с ученьем, наводило на него теперь
ужас: издевки учителей, разные клички, полосатый
мундир.
Однажды, в воскресенье, Ваня шел по улице. Он
размечтался о родном Пронске и не заметил, как поравнялся
с шедшим навстречу директором гимназии
Оранским.
Ваня не видел его приближения. Только почувствовав
на воротнике тяжелую руку, он вскинул голову и увидел
знакомое лицо.
— Начальство не уважаешь! — рявкнул Оранский.
Ваня окаменел на месте, как обороняющийся от
ястреба воробей. На другой день он был исключен из
Рязанской гимназии.
31

Г л а, в а пятая
СНОВА САД
Впрочем, он, наверно, не был бы исключен из гимназии,
если бы за него исправно платили деньги. Но, на
беду, отец опять был в больнице, денег не высылал ни
за учение, ни дяде Льву, за «кошт», за квартиру.
Получив постановление гимназического совета об
исключении, Лев Иванович бранил племянника, хотя
в глубине души и был рад, что скоро отделается от дарового
нахлебника.
Ваня принял дядюшкино внушение молча.
До весны потянулись дни тоскливые, как февральское
серое небо. Деваться пока что было некуда.
И дядя и жена его теперь стали относиться к нему
по-другому.
Ваня угрюмо втягивал голову в плечи и старался
держаться как можно незаметнее. Он не прекращал
свою возню с часами. Он сделал себе слесарные тиски
с двумя ключами, приспособил их на одном из лежней
темного, пыльного чердака, населенного летучими мышами.
Там и занимался он своей механикой, не забывая
и любимые книги.
Дядя Лев Иванович завел было разговор насчет
Петербургского лицея. Какой-то родственник, живший
в Петербурге, мог будто бы, по предположениям
дяди Льва, оказать Ивану протекцию для поступления
в лицей.
Ваня сперва подумал, что, пожалуй, поступить в лицей
было бы не худо, и даже начал помаленьку готовиться
к экзамену, но вскоре оказалось, что всё это
сплошное заблуждение дяди Льва.
Во-первых, выяснилось, что в лицей принимали только
детей генералов, министров и других высших сановников
да знатных дворян.
А во-вторых, как узнал Ваня, и науки в лицее проходились,
совсем его не интересовавшие: готовил лицей
юристов да дипломатов, великосветских щеголей и чиновников.
Науки о природе в лицее не изучались. Разве
лишь только, чтобы не спутать, откуда солнце поднимается
и где заходит. Впоследствии не раз он смеялся
над «лицейской затеей» дяди Льва.
32

Нахлынула весна. Вскрылись и прошли реки. Полили
теплые дожди. Небо заполнилось птичьим гомоном.
Поля зачернели. Ветры начали пахнуть раскрывающимися
почками, землей и дымом выжигаемой стерни.
Настала и садовая страда.
Ивана теперь без всяких церемоний потребовали
с чердака в сад.
Но он и не отнекивался. В гимназии он сам мечтал
о саде. К тому же он шел теперь в сад не как новичок.
Глаз у него уже наметался на отцовых прививках.
Он смело брался за нож. Прививал и седлом, сажая
прививок верхом на дичок; и в расщеп, то есть расщепляя
стволик дичка-подвоя и вставляя стесанный конец
прививка; и подсвечником под кору; и козьим копытцем
— в боковой вырез. Остро наточенным ножиком он
действовал с не меньшей ловкостью, чем тогда, когда
работал зубилом по железу. Тут никак не меньше, чем
в механике, нужны были верность глаза, точность движений,
геометрическое чутье.
Ваня снова дышал вольным воздухом, пропитанным
знакомыми, родными запахами садовой весны. На
солнце от земли шел, клубился пар. Пар этот тоже
имел свой запах. Это был запах перепрелого садового
мусора.
Ваня поглаживал деревья по коренастым, приземистым
стволам. Ведь как-никак это были живые существа.
Они не позволяли ему чувствовать себя совсем
одиноким.
Он понемногу стал не только втягиваться в садовые
дела, а даже увлекаться ими, особенно если всё шло
удачно.
Однако он всё. яснее догадывался, что необыкновенные
яблоки так не выводятся.
Обычай царил в садах рязанских, тамбовских, пензенских,
курских, орловских.
Великой редкостью было рождение нового сорта.
И еще реже удавалось новому сорту выбраться за изгородь
того сада, в котором он появился.
Хозяева давали новым яблоням ласковые имена:
«кудрявка», «снежинка», «лебедка», «золотинка», «сквозинка»
и держали их взаперти, как боярышень в теремах,
тряслись, как бы не уплыл к соседу хоть один крохотный
черенок с полудесятком глазков. Но проходило
33

несколько лет, и сорт постепенно терял свои хорошие
признаки и свое право на поэтическое, нежное имя.
Вот зацветают в мае сады. Мириады пахучих пышных
цветов — белых, розовых, алых — сверкают на
солнце. Над ними вьются старательные, жадные пчелы.
Они слетелись, наверно, со всего света,— так их много.
Какую пыльцу несут они на своих лапках и хоботках
с цветка на цветок?
Кому известно, чем оплодотворится вот этот мощный
красивый пестик?
Всё это решал случай.
Ваня уважал опытность и уменье отца и старался
ему поменьше перечить. Однако не всегда это удавалось.
То и дело разгорался у них спор.
Однажды Ване пришло на ум: нельзя ли привить на
«китайку» молодой черенок совсем близко к земле, чтобы
у этого черенка отросли свои собственные корни?
«Сытее был бы на своих корнях... Зачем ему обязательно
чужими соками жить? Он бы «китайке» помогал,
а «китайка» ему. Глядишь, и стали бы крупнее яблочки
у обоих».
Но когда он заикнулся об этом при отце, тот обозвал
его пустозвоном.
В другой раз он так же неосторожно, хоть, правда, и
туманно, высказал мысль, что цветки на плохом дереве
можно опылить пыльцой от хорошего — прямо с пальца,
без пчелиной помощи.
Отец опять обозвал его пустобрехом. Он не знал,
откуда забрела в голову к сыну такая блажь. А забрела
она небеспричинно: учитель Буцефалов успел
внедрить своим ученикам в головы, что яблоко, «кое
и есть околоплодник, вырастает в таковой из завязи,
а завязь есть следствие перенесения пыльцы с тычинок
цветка пола мужского на пестик цветка пола
женского».
«Коли так, то в чем же, собственно говоря, разница,—
рассудил уже сам Ваня,— между пчелой и рукой человека?
Умней пчела, что ли, чем человек!»
В летние душные месяцы на нем лежало чуть поменьше
обязанностей: сбивать червя, поливать и полоть
новые саженцы да глазковать кой-какие дички. Но
зато когда из глянцовитой темной зелени листьев проступали
матовые плоды и на их светлой коже всё бы-
34

стрее и заметнее проглядывали прожилки и пятнышки
горячей яблочной крови, тогда наступало самое беспокойное
время.
Беспрерывно подбирай паданец — скороспелые, подгрызенные
червем яблоки. Без конца ставь подпорки
под перегруженные ветви, чтобы не сломались... Да и
сад надо сторожить в темные, уже длинные августовские
ночи.
Было и тут, конечно, свое хорошее. Подбирая паданец,
можно было, например, попробовать яблоко получше,
не чета тем, которые оставлялись для собственного употребления.
Сторожить ночью сад — если только погода не мокра
— тоже было не худо: запекать в золе картошку, слушать
разные страсти про чертей, про разбойников, про
бродячих покойников.
Ночь как чернила. Ветер легонько шуршит листьями,
Где-то лает разбуженный пес. В соседнем саду тоже сидят
и запекают в золе молодую картошку такие же сторожа.
Фрукты во всех садах растут одинаковые, но со
скуки ли, с жадности ли всяк не прочь похозяйничать
в саду у соседа.
Вот шлепнулось яблоко. За ним другое...
«Кап... Кап... Кап...»
Будто какой-то медленный; тяжелый дождь.
Ночи еще теплые. Они пахнут дозревшими огородами,
тугой капустой, вянущей лебедой, полынью, ботвой картофеля.
А на рассвете, на зеленоватой заре, когда выглядываешь
из шалашика, деревья кажутся серыми многорукими
чудищами. Руки, лапы у них шишковатые.
И шишки те — яблоки да груши.
Ваня совсем было стал вживаться в садовое дело, но
тут пришлось ему снова расстаться с садом.
Уже по-петушиному ломался у него голос, уже нечто
похожее на пушок появилось на верхней его губе. Уже
перестали его считать мальчишкой и даже подростком.
Родня всё чаще давала Ване понять и почувствовать,
что пора ему жить на своих корнях.
И вот, распростившись с садовой жизнью, юный
Мичурин нанялся в конторщики на станции Козлов
Московско-Саратовской железной дороги.
Ему тогда было семнадцать лет, и он имел недурной
почерк.
35

Глава шестая
ВЗЛЕТ
Контора, куда он поступил в Козлове, находилась на
северном конце длинного, похожего на утюг, холма. От
самой железной дороги тянулись вдоль холма пыльные
улицы, с белыми купеческими домами. Дома прятались
в яблоневых садах.
Высокие клены толпились у церквей, похожих одна на
другую, с толстыми шпилями и с шатровыми крышами.
Холм-«утюг» стоял посреди равнины. Во все стороны
были видны поля и луга. Белые дымки ползли за поездами.
Ветры разносили дымовой пух.
Поезда ходили не часто, но зато — длинные, вроде
нескольких гусениц, сросшихся вместе.
По началу контора нравилась молодому Ивану Мичурину.
Там были широкие окна, тяжелые столы, новомодные
откидные бюро.
Весь распорядок дня напоминал движение часового
механизма. В определенный час сходились конторщики
и счетоводы, здоровались друг с другом и усаживались
на свои стулья, низкие у столов и высокие у конторок.
В двенадцать часов они клали гусиные перья,
вынимали принесенные из дому сверточки с завтраками
и начинали жевать.
Позавтракав, они смахивали крошки, хрустели пальцами
и потягивались. Потом все снова брались за гусиные
перья и начинали скрипеть и щелкать костяшками
счетов.
Свет лился во все окна, но конторщики равнодушно
выполняли свои обязанности и терпеливо ждали пяти
часов вечера, чтобы снова положить перья и откланяться.
Высшей добродетелью в конторе считалась аккуратность.
Чем аккуратнее был конторщик, тем больше
шансов он имел на повышение.
Администраторы намекали, что не мешало бы и внешне
выглядеть почище. Конторщики подхватывали и это.
Те, что посолиднее, налаживали себе бакенбарды и заводили
котелки. А те, что помоложе, пристраивали
к тужуркам светлые пуговицы и почаще помадили
кудри.
36

Но весь наружный лоск слетал немедленно, как
только часы отбивали пять и конторщики ныряли в свои
переулки. Из карманов вылезали зеленые склянки.
— Хочешь — в карты играй, а то — с гитарой за барышнями...
— соблазняли Ивана сослуживцы.
Иван карт не любил, играть на гитаре не научился,
а барышень побаивался.
В свободное время он возился с испорченными манометрами,
золотниковыми коробками, которые либо сам
подбирал из станционного хлама, либо выпрашивал у паровозников.
По вечерам в городском саду играл полковой оркестр.
По аллеям разносились певучие голоса валторны
и корнет-а-пистона.
У Ивана легонько щемило сердце. Его товарищи по
конторе вели в городской сад своих дам, наряженных
в батистовые платья с воланами, с буфами на плечах и
на талии.
Но пришел час и для нашего героя.
По соседству, через огород, жил человек с большой
рыжей бородой. Это был подручный рабочий с Козловского
винокуренного завода, Василий Петрушин. У него
было несколько дочерей.
Старшую из них звали Аля.
«Аля... Должно быть, Алевтина, — решил Иван. —
Хорошее имя».
У девушки этой были русые косы, спокойные глаза,
легкая походка, звонкий голос.
Жила она в домике с небольшим садом и огородом.
В весеннее время сад одевался белым яблоневым цветом,
а огород — тонким узором зеленых всходов.
Из окна своей светелки юный конторщик мог наблюдать
жизнь соседки. Вставая рано, он украдкой видел,
как она умывается на крылечке у дребезжащего рукомойника,
кормит кур, разбрасывая ячменные зерна по
горячей земле, или ходит по саду с негромкой песенкой.
..
Она и не подозревала, что молодой сосед наблюдает
за ней. Весело и просто двигалась и хлопотала у себя
во дворе.
А контора понемногу становилась всё теснее Ивану
Мичурину. Уже не радовали его больше светлые
окна, аккуратные столы и чинный распорядок рабочего
37

дня. Манометры и регуляторы всё больше его привлекали.
Он уже подумывал бросить контору, когда произошло
неожиданное событие. Контору участка посетил сам начальник
дороги. Главный начальник дороги собственной
персоной пожаловал в участковую контору.
Он явился незадолго до полуденного перерыва. На
удивление всем, был он одет не в мундир, а в сюртук,
и на голове у него был высокий блестящий цилиндр. Все
встали и вытянулись в струнку.
Начальник конторы бочком подкрался к начальнику
дороги и начал рапортовать:
— Имею честь доложить вашему высокопревосходительству,
что во вверенной мне конторе...
И так далее и тому подобное...
Конторщиков поименно начальнику дороги не представляли.
Затаив дыхание, все они следили за церемонией.
Начальник обвел стены и потолок зорким взглядом.
— Прошу сесть... — уронил он и прищурился, зная
уже по опыту других контор, что с одного приглашения
никто сесть не посмеет.
— Сесть... — эхом повторил секунд через пять после
начальника дороги начальник конторы. И все со вздохом
облегчения опустились на стулья.
— Прошу, э-э... показать мне главные книги, — протянул
резким, высоким голосом начальник дороги, и
тотчас контора пришла в бешеное, хоть и бесшумное,
движение.
Почтительно усаженный в стеклянном кабинете начальника
конторы, его превосходительство собственноручно
перелистал несколько объемистых книг. Ему хотелось
быть похожим на делового, во всё вникающего
человека.
Возможно, что в книгах всё было в полном порядке,
но уходить, не придравшись ни к чему, было не
совсем удобно. Поэтому, вынув из жилетного кармана
золотые часы на золотой же цепочке, начальник
дороги поднял глаза на начальника конторы и стал делать
ему служебное наставление. Говоря, он покручивал
свои часы на цепочке и нечаянно стукнул ими о край
стола.
38

Он приложил часы к уху. Гробовая тишина. Часы не
шли. Его превосходительство встряхнул их. Не идут.
Еще раз встряхнул — то же самое. Раздраженно, сердитым
жестом он сунул часы в жилетный карман и продолжал
свою беседу, уже грозившую перейти в нахлобучку.
Начальник конторы, предчувствуя худое, решился
на смелый шаг. Он сделал самое преданное лицо, какое
только способен был сделать, и озабоченно сказал:
— Если у вашего высокопревосходительства случилось
что-нибудь с часиками, не извольте, ваше высокопревосходительство,
беспокоиться. У нас есть конторщик
— из молодых, но очень по механической части
смышленый. Он всегда у нас в конторе часы налаживает,
если чуть что. . .
— Налаживает, вы говорите? — произнес мрачно начальник
дороги. — Боюсь, что с моими ему не справиться.
А впрочем, — добавил он, помолчав, — э-э... пускай
попробует...
Конторщик был тотчас приведен перед светлые очи
начальства.
— Умеете часы чинить, говорят? — уставился его
превосходительство.
— Умею. Но смотря что, конечно, — добавил он и
был за это обожжен огненным взглядом своего шефа.
Начальник дороги небрежным движением пальцев
отцепил часы и протянул их.
— Чинить здесь? Или можно выйти?
Начальник смерил его взглядом. «Почему этот молокосос
меня не титулует?»
— На пять минут, никак не больше, — сказал он через
плечо. — Мне нужно ехать.
Через пять минут часы были возвращены высокопоставленному
заказчику. Его превосходительство приложил
часы к уху. Они шли, нежно постукивая.
В конторке у Ивана всегда имелось несколько простейших
инструментов по механике, не говоря о разном металлическом
хламе, из которого он вылавливал запасные
части.
Начальник дороги приложил часы к уху, еще раз
вслушался и улыбнулся.
— Молодец, как вас, э-э...
Глава конторы услужливо подсказал.
39

— В какой вы должности?
— Конторщик... Младший конторщик... — опять
подсказал начальник конторы.
— Странно, э-э.. .
— молвил его превосходительство.
— Такие способности — и почему-то конторщик! ..
Он на секунду задумался. Он вспомнил, как возникали
анекдоты об исторических личностях. Ему захотелось
сделать что-нибудь этакое, историческое.
— На дороге из рук вон мерзко поставлено часовое
хозяйство, — сказал его превосходительство. — Нет совершено
никакой координации. А ведь железная дорога
без правильных часов — это проселок, абсурд, вызов
здравому смыслу. Хотите, э-э... молодой человек, пойти
на должность узлового надсмотрщика механизмов
на правах, скажем, помощника начальника станции?
.. А?
Такой оборот дела пришелся не совсем по нраву прямому
начальнику Мичурина.
— Он слишком молод, ваше высокопревосходительство!—
вскрикнул шеф. — Восемнадцать лет только!
— Молодость не помеха, — свысока уронил начальник
дороги. — Когда мне было восемнадцать лет, я был
почти в том же чине, в каком вы сейчас.
«Прошу не забываться!» — как бы прозвучало в этих
словах. Начальник конторы слегка согнулся, как бы для
того, чтобы легче проглотить эту пилюлю,
Глава седьмая
ЧАСОВЩИКИ И ПЕТУХИ
Иван Мичурин без возражений принял новую должность.
По сравнению с должностью конторщика это был
немалый взлет. Он и жалованья получал теперь гораздо
больше.
С охотой взялся он за свои новые обязанности. Подконтрольная
ему зона простиралась довольно далеко —
от Козлова до Ряжска. Он должен был ездить по линии
в тряских вагонах. Через плечо у него висела кожаная
сумка с механическим инструментом.
40

При этом он встречался с разными людьми. В ту
пору железными дорогами старались пользоваться только
по крайней необходимости. Ездили акцизные, военные,
переселенцы.
Великое множество человеческих горестей ехало по
железной дороге. Целые семьи с детьми, с пожитками,
немытые и нечесаные по неделям, продвигались к Сибири,
Башкирии, к киргизским степям.
Мир для Мичурина день ото дня становился всё
больше и шире. Рязань уже давно перестала быть
для него главным городом. В вагонах слышались рассказы
о далеких краях. Про Турцию, про Персию, про
Бухару и Хиву, — про то, что там растет, что вызревает.
Одно не нравилось Ивану в поездках — то, что он
подолгу не видал теперь соседку. Он, правда, уже набрался
храбрости и послал ей через казенную почту
письмо. Письмо вышло длинное, на четырех листах с
оборотом. Оно было написано солидно, без всяких «глупостей».
В нем Иван описывал главным образом устройство
станционных часов и железнодорожного движения.
Оно, однако, произвело совсем неожиданное действие.
Молодая соседка переменила утренний распорядок
и почти вовсе перестала показываться Ивану на
глаза.
Но раз, столкнувшись с ним у огородного плетня, она
нечаянно глянула ему в лицо и улыбнулась.
Улыбка не показалась Ивану недоброй или насмешливой.
Однако дело только этим и ограничилось. Разговора
не получилось. Долго еще оставались молчаливыми
такие случайные встречи.
Наконец однажды, встретившись с девушкой у ворот,
Мичурин решился заговорить.
— Позвольте с вами познакомиться лично, — вымолвил
он прерывающимся голосом. — Надеюсь, вы получили
мое письмо?
— Да, если это вы писали, то получила, — ответила
соседка тоже не без волнения в голосе. — Только меня
Александрой звать. И потом, — добавила она, помолчав,
— на конверте вы написали «госпоже», а я вовсе
не госпожа, а из крестьян мы, из приписных.
Ивану хотелось высказать очень многое. Поведать
про беспокойство сердца. И про горделивые думы о бу-
41

дущем. Но вместо всего, десятки раз обдуманного, перечувствованного,
выношенного, язык выговаривал совсем-
совсем не то...
— Может быть, у вас часы плохо идут? — молвил
Мичурин. — Так я, пожалуй, могу поправить.
Девушка удивленно глянула на собеседника и ответила:
— Да у нас часов-то и вовсе нету. По солнышку живем
да по петухам...
Тем первый разговор их и кончился. Вскоре Иван
собрал из разного лома большие стенные часы и лично
вручил их рыжебородому Василию Петрушину, отцу соседки.
— У вас, я слыхал, часов в доме нету, — пробурчал
он при этом. — Вот получайте... Разве так можно жить,
без часов? ..
И, повернувшись, зашагал прочь.
Только урывками, изредка удавалось ему видеть милую
его сердцу девушку-соседку. Кроме работы по проверке
и налаживанию станционных часов более чем на
полутора десятках станций, приходилось чинить телеграфные
аппараты и другую станционную сигнализацию,
вплоть до семафоров.
А начальник Козловского паровозного депо Граунд
поручил ему даже оборудовать электрическое освещение
на станции Козлов. Молодой Мичурин успешно справился
и с этой задачей. Но везде поспевать ему было,
конечно, нелегко.
Случилось по этой железной дороге ехать заместителю
министра путей сообщения.
Он ехал в роскошном специальном салон-вагоне,
одной серии с царскими. Большую часть своего пути он
читал заграничные романы, а всё остальное время закусывал
и дремал.
Замирали в почтительном трепете большие и малые
железнодорожные станции.
На крупных станциях заместитель министра выходил
на две, на три минуты из своего салон-вагона и принимал
от местных горожан хлеб-соль на белоснежном,
украшенном петушками полотенце. Затем он обходил
выстроившееся в ряд местное начальство и под нестройное
приветствие скрывался опять в вагон, откуда и махал
небрежно пальцами в перчатке.
42

Вникать во все подробности станционного хозяйства
важный проезжий считал для себя ненужным, да и временем
на то не располагал. Он ограничивался тем, что
проверял висевшие над перронами часы по своему парижскому
хронометру, и если замечал отклонение, то заносил
оправленным в золото карандашиком в блокнот
соответствующую заметку.
В одну из ночей знатному путешественнику плохо
спалось.
Поезд остановился на станции Кочетовка, подконтрольной
по части часов Ивану. Может быть, в честь названия
станции у всего персонала ее было огромное количество
петухов, по местному «кочетов». Может быть,
и наоборот, станция была названа Кочетовкой в честь
петухов, уже имевшихся в изобилии и до ее возникновения.
Важный сановник был раздражен оголтелым кукареканьем
петухов и, сбросив ноги с мягкого ложа, закурил
ароматную сигару.
Кукареканье продолжалось. Десятки звонкоголосых
петухов перекликались где-то рядом, над самым ухом...
Министр отдернул сборчатую бархатную занавеску и
сквозь широкое, с бемским стеклом, окно всмотрелся
в пятнистую железнодорожную ночь.
На станционных часах стрелки показывали без двух
минут два.
Сановник взглянул на свой хронометр. На нем было
ровно два часа.
Министр сердито поморщился, достал из бювара, что
лежал на столе, карандаш и блокнотик и написал следующее:
«На станции Кочетовка грязно. Чувствуется разгильдяйство.
Местные петухи правильнее показывают время,
чем станционные часы. Фамилия начальника станции,
кажется, Эверлинг».
Сановник твердо помнил со времен нянюшкиных
сказок, что первые ночные петухи начинают петь
ровно в два часа ночи, вспугивая и разгоняя всякую
нечисть.
Вскорости Эверлинг, человек со связями и нрава злопамятного,
добился того, что Мичурин был снова вынужден
вернуться на прежнюю должность.
43

Глава восьмая
ПЕРВЫЙ ШТУРМ
В те времена, по старинному обычаю, роднились
крестьяне с крестьянами, мещане с мещанами, посадские
с посадскими, купцы с купцами, дворяне с дворянами,
духовенство с духовенством. В каждом сословии
своих невест было хоть отбавляй, да вдобавок еще —
с приданым, с деньгами, домами и утварью.
Но Иван всё-таки женился на приписной крестьянке
Александре Петрушиной. От дяди Льва и от теток пришли,
вместо поздравлений, короткие письма. Они писали,
что знать больше не хотят племянника.
«Опозорил! Отблагодарил! Женился на мужичке, на
бесприданнице, — так не видать тебе за это и наследства
от нас».
Вместо старой родни Иван нашел другую, новую.
Родители Александры Васильевны, недавние крепостные,
кормились от огорода и сада, подрабатывая черной работой
на заводе.
Сад был самый простой, без какого ни один дом не
стоял в Козлове. «Бель» да «титовка», «харламовка», да
груша «поддулька», да вишни «владимирки». Когда
Иван попробовал заговорить о выписке иностранных сортов,
старики замахали на него руками.
— Нет уж, батюшка Иванушка, уволь нас от этого
дела, пожалуйста. Кроме убытку, ничего нет от заграниц...—
так отговаривался краснобородый Василий Никифорович
Петрушин. — Сколько помещиков-богатеев на
заграничных яблочках прогорело, а ты нас туда же тянешь.
.. По нашему ли достатку с заморскими штуками
возиться!
— Помещики не так делали, как надо, — хмуро возражал
Иван. — Оттого и прогорали...
— Как ни делай, всё равно прогоришь, — стоял на
своем Василий Никифорович. — Мыслимое ли дело деликатную
красоту к нашей стуже причислить? Нет, нет,
любезный зятек, Иван Владимирыч. Ослобоните вы нас,
простых людей, от душевного треволнения.
Но Иван гнул свою линию. Украдкой он опылил
около дюжины цветов на разных яблонях. Пыльцу
он добыл в оранжерее у начальника железнодорожной
44

дистанции, важного барина Ададурова, — с заграничных
«кальвилей», только что зацветших после прививки.
Это был первый самостоятельный опыт Ивана, так
как нигде никогда — ни в Пронске, ни в Рязани — он
не видел до той поры, чтобы кто-нибудь скрещивал так
цветы.
Чтобы оберечь искусственно опыленные цветы от той
пыльцы, которую приносят на себе пчелы, Иван прикрыл
их самодельными марлевыми повязками-колпачками.
Ему мечталось, что уже к ближайшей осени под
этими повязками вызреют необыкновенные плоды, большие,
сладкие, яркой раскраски, и люди будут ахать,
удивляться: как, дескать, он ухитрился это сделать.
А он тогда сможет сказать на это: суть вся в том,
что не пошел он по истоптанным, торным дорожкам, а
взялся за дело совершенно по-иному, как никто до него
не брался, не подступался...
На основе науки и логического разумения...
Однако в один из ближайших дней старики обнаружили
странные марлевые колпачки, как ни искусно они
были укрыты в листве и в цветах.
Мичурину пришлось выслушать хоть и не злое, но
всё же не очень приятное увещание:
— Мы тебя любим, Иванушка, и уважаем, как сына
родного. Всё для тебя отдать готовы, а только над’
яблоньками, сделай милость, не озорничай. Ты не сердись,
не обижайся на стариков, да ведь грешно же вольный
цвет в тряпочку завязывать. И деды наши и прадеды
никаких этаких дел не вытворяли.
Мичурин рассердился.
— Эх вы! .. Не понимаете своей же пользы. Да будь
у меня хоть двадцать собственных штамбиков, я бы такие
на них яблони вывел! .. Всему свету на удивленье.
..
Разговоры кончились тем, что у одного местного процентщика,
под роспись Василия Петрушина, Иван получил
несколько десятков рублей серебром, чтобы обзавестись
собственным плодовым участком; на этом участке
через пять лет он должен был вырастить хоть один новый
сорт. Тогда взятые деньги он мог не возвращать
назад. В случае же провала... Но о провале молодой
Мичурин даже и думать не хотел.
45

Вскоре он решил первую часть трудной задачи.
Вместо сада он заарендовал на задворках Полтавской
улицы (названной так когда-то в честь Полтавского боя)
заваленный мусором пустырь с несколькими жалкими
стволами яблонь. Это была ничейная, за городом
числившаяся земля, хозяин которой пропадал где-то «в
нетях».
Пустырь вклинивался в сады и огороды и имел такой
унылый вид, что, когда Мичурин привел жену смотреть
владение, та чуть не расплакалась.
— Что же мы тут делать будем, Ванюша? — сказала
она грустно. — Ох, уж и нашел место...
Молодой садовод усмехался.
— Всё у нас будет — и груши, и яблоньки, и вишни
со сливами. Да не как у всех, а во сто раз лучше. .. Пустырь
мне даже сподручнее...
В осенние дни закипела работа.
Везде, где только было можно, доставал он посадочный
материал. В несколько рядов посадил деревца подвойной
«дикарки-ягодницы» и низкорослого «дусена»
в возрасте от пяти до семи лет, то есть уже годного для
прививок.
У всех знакомых садоводов добывал семечки культурных
сортов и сажал их в грунт и в ящики. Черенки
выписывал из Киева, из Варшавы.. . «Алант», «графенштейн»,
«гульпембе», «кардинал», «норзерн-спай», «рамбур-мортье»,
«кентскую красавицу», «ренет-бостон» и
«пепин» Головея, и «кальвиль снежный», и груши —
«деканки», «дюшесы» и «беры».
Вскоре пустырь преобразился. Всё чаще стали показываться
над забором любопытствующие головы.
— Ишь ты, старается как! ..
— переговаривались соседи.
— Видно, какое-нибудь слово знает.
По небу бежали зябкие облака. Хозяева отряхивали
с оголившихся деревьев последние яблоки и обмазывали
стволы известкой, готовясь к зиме... Над городом висел
смутный гул. Стаи молодых галок, словно огромные серые
простыни, разрывались о шпили колоколен. Весь
город был наполнен запахом яблок. Через день просторные
площади базаров от края до края занимали скрипучие
возы с крестьянской и помещичьей «антоновкой»,
«скрыжапелью», «чернодеревкой», мелкими «аркадами» и
прочими скуповатыми дарами богатой земли.
46

Молодому садоводу еще нечем было щегольнуть на
фруктовых базарах, но он с высоко поднятой головой
проходил мимо пахучих крутобоких возов.
Он уже как бы видел на месте всех этих невзрачных,
деревянистых плодов однообразной расцветки и очертаний
— огромные, яркие груды «кандилей», «шафранов»,
«ренетов», «пепинов» и «помонов».
— Добьюсь! Будет у меня всё это.
С утроенным рвением принимался он за работу на
своем пустыре, возвратясь из конторы и наскоро пообедав.
Единственным его помощником была жена. В минуты
отдыха они присаживались на опрокинутые корзинки
из-под саженцев и начинали вслух мечтать.
— Отсталость! — говорил неразговорчивый обычно
Иван Владимирович, утирая со лба пот. — Палец о палец
никто не ударит, чтоб наши сады хоть немного улучшить.
Говорят, всё уже испробовано... Только и толкуют все:
прививка, прививка, — а хоть бы кто-нибудь попробовал
по-настоящему, как человеку подобает, новые способы
испытать. Ту же прививку, да по-новому.
Однако это новое не так-то просто давалось и ему.
Соки сильных, уже сформировавшихся подвоев заметно
сказывались тта привитой нежной молоди. У него начала
понемногу копошиться мысль: а что если соединять друг
с другом совсем молодые культурные сеянцы, местные
и иностранные?
Но для таких опытов пятилетний срок был маловат.
Нужно было спешить. Он спешил перенести взошедшие
из семечек сеянцы на подвой, чтобы поскорее получить
яблоки. Он смутно подозревал, что поступает не
совсем правильно, но упрямо сажал юные черенки на
крепкие, вполне сложившиеся ветви подвоев.
А жить становилось всё труднее. Родился сын Николай,
потом появилась на свет дочь Маша. Расходы увеличивались.
Старики тоже законно ожидали помощи
в своем хозяйстве. Конторщицкого жалования не хватало.
Иван Мичурин повесил над воротами скромную вывесочку:
ЧИНЮ ЧАСЫ И ПРОЧИЕ МЕХАНИЗМЫ
Город рос быстро. Возле станции поднялось депо.
На южном конце холма-«утюга» запыхтела паровая
мельница. На главной, Московской улице строились но-
47

вые дома в два этажа и даже выше. Большой Козловски?!
уезд сгонял в город дешевый скот, слал бесконечные
обозы хлеба и подсолнуха. Прасолы-скупщики быстро
становились стотысячниками и миллионерами. Бороды лопатами,
волосы в скобку, поддевки и лаковые сапоги
бутылками да широкодонные тугие картузы — вот какой
был самый модный наряд на улицах города.
Каждому лавочнику хотелось завести часы с цепочкой.
Часы, по мере возможности, покупались похуже,
лишь бы цепочка была хорошая, заметная издалека.
Часы ломались часто. Стало быть, часовщикам всегда
была работа. Беда была лишь та, что для работы над
часами оставались Мичурину только ночи.
Маленькое семейство его не голодало, но жизнь шла
в обрез. Чтобы чувствовать себя независимым, он переселился
поближе к своему пустырю и всё свободное
время отдавал молодому саду. Сбылось давнишнее желание:
он хозяйничал над деревьями по собственному
усмотрению.
Но время бежало.
Приближался незаметно срок.
Старики Петрушины интересовались, что выйдет из
затеи зятя, заглядывали на приукрашенный пустырь,
осматривали, что получается, и многозначительно покачивали
головами.
Молодой новатор волновался. Иную, обманувшую
ожидания яблоньку он всердцах выдергивал прямо
с корнем и швырял с глаз долой подальше.
Но потом остывал, разыскивал стволик и снова возился
с ним, стараясь вернуть его к жизни.
Наконец, пришло назначенное время, а нового сорта
всё же не вышло.
Мичурин ходил хмурый, озабоченный.
Он чувствовал, несмотря на неудачу, что стоит где-то
возле правильного решения, но какой-то малости не хватало.
— Пока что не вышло, ладно уж, — бурчал он. —
А всё-таки добьюсь своего, не отступлюсь.
Старики украдкой улыбались, довольные уже и тем,
что между делом, в виде подспорья, зять развел хоть и
небольшой, а всё же довольно ценный питомничек.
Кое-что всё-таки удержалось в саду.
Уцелели, например, ромеровские — «розмарин», «си-
48

нап» и «зеленка», яблоко «золотое семечко», «ранет
Кречетникова», «скрижапель» крупная... Из груш выжили:
«калужанка», «медведка», «мясоедовка», «зеленый
бергамот».
Медленно-медленно росли уцелевшие сеянчики, борясь
с невзгодами суровых зим и ветреных лет.
Глава девятая
«ПЕПИН» ВАРИНА «ОВИНАРЮСА»
Как всегда, и в эту осень пахло яблоками и сливами,
гуси летели к югу, и сухой лист шуршал под ногами.
Молодой садовод чувствовал себя осрамившимся
школьником.
Закусив губу и сжимая кулаки, уходил он от насмешек.
— Грозилась синица окиян поджечь... Туда же!..
Долго думал, как ему быть, что предпринять, и, наконец,
решил путешествовать.
— Говорят — учиться надо у людей опытных, понимающих.
.. На свой ум полагаться нельзя.
И вот он решил посмотреть лучшие сады родного
края.
Время было для такого путешествия подходящее —
осень.
Хозяева, уже управившись с урожаем, охотнее дадут,
пожалуй, и саженцев, и черенков, да и семян на посев.
Распростившись с домашними, Иван Владимирович
запер на большой замок свою часовую мастерскую и
двинулся в длительное путешествие: то поездом, то на
подводе, то пешком.
Нелегкое было это путешествие. Деньги надо было
экономить: дома оставалась семья.
Садов на пути лежало много, но все они были такие
же, как и в Козлове и в Пронске: «антоновка» да «титовка»,
«скрыжапель» да «поддулька».
Когда путешественник пытался порасспросить хозяев,
чем они богаты, да нет ли у них в садах чего-нибудь
необыкновенного — «ренетов», «бер», — иные улыбались,
иные сердились:
49

— Ты бы еще персиков с абрикосами потребовал да
винограду! Иди, милейший, иди... Нам шутки некогда
шутить с разными шляющими...
Некоторые были поразговорчивее и сожалели, что не
могут порадовать путника хорошими фруктами.
— Суровая сторона у нас, мил человек... Спасибо и
за то еще, что хоть такое родится. .. Рады бы и сами
поесть яблок особенных, да, вишь, не дано. Разве дальше
где найдешь, а у нас нету... Вот, говорят, в Тимском
уезде даже «пепин» будто бы родится в усадьбе
у барина Овинарюса... Вот туда бы тебе...
Уезд за уездом оставались позади, но путник не терял
надежды найти садовое чудо.
Добравшись до усадьбы барина «Овинарюса», где,
кроме «пепинов», росли будто бы на воле также и «кальвили»,
и «ренеты», не говоря уже о «синапах», — он был
горько разочарован. «Пепин» действительно рос в саду
у помещика Авенариуса, но как рос! Самым жульническим
способом. Для него сделано было нечто вроде
японского павильона. Стены, крыша — всё складное, разборное.
На лето сооружение это убиралось и вновь устанавливалось,
когда наступали заморозки.
Иван Владимирович явился как раз в тот день и час,
когда плотный Фридрих Гангардт, усадебный управитель,
лично руководил сборкой секретного павильона.
В сад мимо сторожа пришельцу пройти удалось
только потому, что он шагал твердо, уверенно. Иди он
не так, сторож наверняка не пустил бы его. Но Иван
Владимирович шел издалека, шел с большой, важной
целью, спину не горбил, гостем шел, а не попрошайкой.
И хотя одет он был неважно и нес котомочку за плечами,
сторож не посмел остановить сурового гостя.
Войдя в обширный, уже обобранный от плодов сад,
молодой садовод оглядел его зорким, понимающим
взглядом. Видно было, что обрезка у барина Авенариуса
применялась широко, но не очень толково. Опытный
глаз гостя видел переобрез и недообрез: иной раз в погоне
за ровностью крон были отхвачены плодовые
ветки, а то над плодухами оставались бесполезные,
голые сучья, только зря отнимающие у плодовых веток
соки.
Деревья стояли красивые, по-осеннему тихие, но ему
было не до красоты: он сразу почувствовал в этом
50

богатстве излишнее обилие и пестроту разных прививок.
Ему довольно было десять минут побыть в саду, чтобы
по оставшимся листочкам распознать никчемную многопородность
привитых веток. Под деревьями на английский
манер зеленел густой дерн, сейчас усыпанный опавшими
листьями. Ветер, не сильный, но холодноватый,
продувал кроны.
Иван Владимирович пошел сначала по большой аллее,
которая вела, видимо, к барскому дому, но потом
заметил людей и свернул вглубь сада. Никем не замеченный,
он подошел к людям сзади. Один из них, размахивая
руками, кричал:
— Фу, какой дурость! .. Не этот рама! . . О, думме
кёпфер! .. Мне прямо надоель с вами кричаться.
Бородатые работники натыкались один на другого,
наступали друг другу на ноги, роняли доски. . . Видно
было, что они очень боятся управителя и от страха делают
всё гораздо хуже, чем могли бы.
— Как ви не понимайть, что дерево есть тоже организмус!.
. Если вам защимлят пальцы между две двери,
как вам это будет нравиться? ..
Работники суетились еще больше, и в конце концов
одно из стекол было разбито.
Управитель взбеленился. Он индюком наскакивал на
провинившегося работника и орал до хрипоты, весь
багровый. Вот-вот ударит!
— Н-негодяй! .. Барбар! . . Косая лапа! .. Вам ничего
нельзя давать в руки.. . Ну что ты прикажешь теперь
делать? Починка будет произвестись за твой счет...
«Пепин» не может зимоваль с выбитой рама.
Иван Владимирович молчаливо наблюдал.
— Иди вон! — выкрикнул управитель.
Работник понурясь поплелся прочь. Тут управитель,
оглянувшись, увидел человека в запыленной поддевке,
в сапогах, с котомчонкой.
— Эт-та кто есть? — недоуменно спросил управитель
у тех, что стояли поближе.
Они пожали плечами.
— Кто ты такой? — уставился управитель на незнакомца.
— Зачем ви здесь?
— Посмотреть пришел, — ответил Иван Владимирович
не улыбаясь. — Сад посмотреть. А особенно ваш
«пепин». ..
51

— Кто вас пустиль?
Управитель уже перешел на «вы», но нахмурился
еще сильнее.
— Никто не пускал... Сам по себе шел и пришел.
— А разве ви не зналь, — подавляя гнев, прошипел
управитель, — что сюда вход для посторонних есть очень
строго воспрещен? ..
Иван Владимирович повернулся и зашагал в ту сторону,
откуда пришел.
Но управитель вдруг спохватился, что гость, уже
узнавший секрет «пепина», может разнести его по всей
губернии.
— Послушайте, ви! — закричал он вдогонку.—
Я должен знать, кто ви такой. Может быть, ви очень
серьезный ангекоммене — посетитель. Может быть, вам
действительно должно всё показали.
Но’ посетитель продолжал шагать. Управитель побежал
за ним вдогонку.
— Слушайте, ви... — запыхавшись, зачастил управитель.
— Может быть, ви хотите чаю напиться? .. Я теперь
понимаю, что ви не напрасно сюда зашоль. Ви хотели
видеть наши импортные сорта. К сожалению, ваша
природа имеет слишком суровый климат. Я не могу подвергнуть
наши «пепин» и «кальвиль-ренет» под такой
риск. Принимать приходится на зиму разнообразную
предосторожность. Павильон по моему чертежу сделан
есть. Очень хороший павильон. ..
52

Он ухватил гостя за рукав и потянул за собой.
Иван Владимирович подумал и пошел за управителем.
Приведя странного гостя в свои покои, управитель
начал любезно угощать его чаем, печеньем, вареньем.
.. Показал лучшие, отборные яблоки. Просил
отведать.
Иван Владимирович яблоки ел, а сердцевинные камеры
с семечками клал аккуратно в карманы, запоминая,
в какой карман что кладет.
От «пепина» — в правый карман поддевки, от «кальвиля»
— в куртку, а от «синапа» — в сапог, за голенище.
Чтобы буквы начальные сходились.
Управитель хотя и заметил это, но значения не придал.
Ему и в голову не могло прийти, что кто-то собирается
выводить драгоценные заграничные яблоки
в земле российской из голых, крохотных семечек...
Больше всего мучило его любопытство — узнать,
с кем он имеет дело. Но гость держался так сурово, так
высокомерно, что у бедняги управителя никак язык не
поворачивался спросить в упор, с кем же в конце концов
он разговаривает.
Два дня жил козловский гость в усадьбе барина
«Овинарюса», ходил по саду, осматривал всё до мелочей.
Когда прямая, высокая фигура гостя скрылась за поворотом
серой дороги, за розовато-голубым осенним
кустарником, управитель подошел к сторожу, что сидел
у главных ворот:
— Зачем пускаль не спрося, негодяй? Побить тебя
мало есть...
Глава девятая
У ПОМЕЩИКА САБЛУКОВА
После этого молодой садовод направился к помещику
Саблукову, в Лебединский уезд.
Саблуков вел хозяйство сам, без управителей. И сад
его был еще недоступнее, чем сад барина «Овинарюса».
Весь участок в сорок десятин был обнесен высоким ча-
53

стоколом. Защитное насаждение из тополей, вперемежку
с липами, укрывало от ветров и от взглядов снаружи
даже кроны яблонь и груш. Во всех углах сада стояли
вышки.
Сторожа ходили вдоль частокола до той поры, пока
не будет убрано последнее яблочко.
По саду бегали огромные клыкастые псы, чуткие ко
всякому подозрительному шороху.
Сам Саблуков ходил по саду всегда в шпорах и
с арапником, в черкеске, подпоясанной серебряным кованым
пояском. На пояске болтался в нитку наточенный
кинжал, которым помещик пользовался для прививок.
Делал он их замечательно и потому считал себя человеком
необыкновенным и презирал всех. Он придерживался
системы своего собственного, как ему думалось,
изобретения: это была многоэтажная прививка.
На дички «дусена», например, прививалась веточка
«розенапфеля». Затем на эту ветку, когда она достигала
полной зрелости, наращивались «эйзер» или «обердик»
и так далее.
Эту систему Саблуков считал самой правильной для
улучшения яблоневой крови и всех, не согласных с ней,
именовал дураками.
Когда путник подошел к воротам Саблуковской
усадьбы, случилось, что сам хозяин, пощелкивая арапником
по сапогам, украшенным шпорами, стоял в воротах
и строго глядел на малиново-багровый закат. Пальцами
в широких золотых перстнях он покручивал тугой
черный ус.
Тоненькая, холодная луна висела над садом, почти
совсем уже облетевшим.
Подойдя, Иван Владимирович поздоровался и спросил:
— Вы управитель или хозяин, позвольте узнать?..
Саблуков смерил пришедшего леденящим взглядом
и процедил сквозь зубы:
— Дурацкий вопрос. Я и хозяин и управитель. Пора
бы уже знать, что Саблуков управителей не держит.
— Прошу извинить. Я не из здешних.
— Чего тебе нужно? — высокомерно уронил человек
с арапником.
— Нужно, во-первых, чтобы вы были несколько повежливей,—
сказал Иван Владимирович, уже сер-
54

дясь,— а во-вторых, если возможно, то показали бы мне
ваше плодовое заведение.
— Каков гусь! — вымолвил, поднявши брови, Саблуков.—
Я всяких проходимцев к своему дому не подпускаю.
— Меня дом ваш, милостивый государь, совсем не
интересует. Я на постой к вам не собираюсь. Мне только
сад ваш было видеть желательно.
Помещик покрутил ус и, отвернувшись, буркнул:
— Да что ты в октябре в саду увидишь, голова!
— Это дело мое,— возразил твердо гость, — а всё-
таки прошу говорить со мной иначе...
Помещик побагровел.
— Народник, чортов сын... Разночинец... Наставления
читать явился! ..
— заорал он. — Я тебя наставлю.
..
На крик и шум сбежались люди. Незнакомца скрутили
и повели торжественно к барскому дому.
Его посадили в чулан и заперли на замок.
В щель двери барин прохрипел сдавленным от бешенства
голосом:
— Сейчас же посылаю за становым. Он те покажет!
От разговора со становым хорошего ждать было нечего.
Саблуков был в этой округе лицом известным и
уважаемым. Пришелец, никому не известный, не мог
рассчитывать, что отделается дешево.
Пленник начал обдумывать, что ему теперь делать.
Дожидаться здесь, в чулане, утра не хотелось. Пока
разберутся, становой может все зубы выщелкать. Взыскивай
после. ..
Не торопясь, потихоньку стал освобождать руки от
веревок. Это оказалось делом не слишком трудным. Через
двадцать минут он уже мог обшарить свою темницу.
Это был летний, дощатый чулан, пристроенный к другому
чулану. Перегородка была тоже дощатая. Понатужился,
нажал на одну из досок. Скрипнуло, подалось.
Нажал покрепче — доска вылезла, за ней вторая, третья,
и вскоре он очутился в соседнем помещении. Это был
тоже чулан, запертый снаружи на задвижку-вертушку.
Нужно было только просунуть в щель палец и повернуть
задвижку, чтобы дверь открылась.
Иван Владимирович выбрался в сени. Должно быть,
они примыкали к рабочему флигелю. Здесь было тем-
55

но — хоть глаз выколи. Со всех сторон слышался храп.
Люди спали в сенях, по летней привычке.
Двигаться надо было так, чтобы ни на кого не наступить,
никого не задеть, не разбудить. Это было потруднее,
чем выбраться из чулана. Медленно подвигался он
неизвестно куда, стараясь идти в ту сторону, откуда
слышно было меньше храпа. Раз или два он наступил на
чьи-то ноги, пока не нащупал щеколду выходных дверей,
от которых тянуло ночным осенним холодком. Щеколда
оказалась на редкость тугой, как видно, ржавой. Поднимая
ее, он наделал настоящего шуму. Опять затаил дыхание
и приготовился пуститься наутек при первом
признаке тревоги.
Нет, обошлось и на этот раз.
Выскользнув на крылечко, беглец тщательно прикрыл
за собой дверь и пошел в сад. Он ничего не знал про
саблуковских собак, но старался ступать как можно
тише, осторожнее.
Деревья стояли в темноте, как великаны, с лохматыми
головами и с растопыренными руками. Иван Владимирович
шел, не оглядываясь по сторонам, не рассчитывая
уже научиться чему-нибудь в саду у помещика
Саблукова.
Но как ни тихо пробирался он по саду, а всё-таки
обеспокоил одну собаку. Пес вскинулся неуверенным
лаем. Двигаться дальше было опасно. Пришлось
взобраться на яблоню. Он уселся в развилке и задремал.
Проснулся на самом рассвете от острого холода, от
октябрьского заморозка.
На ветвях дерева, в кроне которого он сидел, висели
бирки с разными надписями: «зоммер-гевюрц», «лангстон»,
«таубенапфель».
Неизвестно, плодоносили ли у Саблукова эти ветви,
или надписи висели просто для красы, но соблазн был
слишком велик, и Иван Владимирович ножичком нарезал
черенков из-под каждой бирки.
Пес важно прошествовал под деревом, взглянул
вверх, но, видимо, принял сидевшего там человека за
одного из работников, на которых лаять не полагалось.
Иван Владимирович бросил в пса сухой, завалявшейся
в кармане коркой. Пес слегка гавкнул, проглотил
56

корку и, вильнув в знак благодарности хвостом, ушел
прочь. Тогда Иван Владимирович слез с дерева и зашагал
к краю сада, к высокому ряду тополей.
Пастух еще не трубил. Осеннее солнце мешкало за
рощей. Желтая заря медленно, как опара, поднималась
над дальними деревьями. На травах лежал тончайший
слой инея. Редкие уцелевшие листья яблонь и груш,
скрученные, морщинистые, тоже были посеребрены
инеем, но теплели понемногу и осклизали.
Еще не раз останавливался он то под одним, то под
другим деревом, срезал черенок от «глогерувки», от «короля
коротконожек», от «суйслеппер», «рибстон», «лауэрс
нонпарель» и, наконец, от мощного маточного дерева
с огромной надписью:
САБЛУКОВСКАЯ
Срезав черенок и с этого дерева, Иван Владимирович
дальше не трогал уже ничего и, добравшись до забора,
перемахнул через высокий частокол. В самый последний
момент, когда он подтягивался на руках, другой
пес, задыхаясь от ярости, без лая подкрался к странному
гостю и успел отхватить кусочек полы. Но гость
взметнулся над частоколом и был таков.
Иван Владимирович перебежал через лужок в соседнюю
рощу, упаковал черенки в мокрый мох и в тряпочки,
добытые из котомки, отдохнул немного и уже верстах
в восьми от усадьбы, выйдя на какую-то дорогу, повстречал
толстого, заспанного станового.
Поравнявшись с ним, становой велел кучеру придержать
лошадей и крикнул:
— Эй ты, любезный! .. Не от Саблукова ли идешь?
— От Саблукова,— ответил путник, не моргнув глазом.
— Кого он там сцапал? Подозрительного? Смутьяна?
Ну, ладно, ладно, иди. Посмотрим, что за птица.
И, ткнув кучера в спину, становой покатил дальше.
Скупая октябрьская пыль невысоко подскакивала
из-под колес тарантаса. Воробьи падали на конский
след. Полосатая сорока, подрагивая хвостом, перелетела
через дорогу.
Даль была синяя, туманная.
57

Иван Владимирович не попусту прогулялся к помещику
Саблукову. Несколько яблоневых черенков прибавилось
у него в котомке.
Одно только по-настоящему зимоустойчивое, повсюду
одинаково неприхотливое и обильно плодоносящее деревцо
обнаружил Мичурин за время своих садовых
странствований. Это была та самая «китайка», которую
он заприметил и полюбил еще в раннем детстве, та самая
золушка «китайка», которую многие садоводы не
считали культурным деревом и применяли чаще всего
как подвой. Иначе говоря, они приравнивали ее к дичкам,
используя для прививок на нее более ценных сортов
черенками или глазками.
А между тем, хоть и крохотные, чуть больше вишни,
но румяные и довольно сочные плодики «китайки»,
широко шедшие для варки варенья, с очевидностью свидетельствовали,
что этот полудичок испытал на себе
когда-то окультуривающий труд человека и попал на просторы
великой русской равнины не случайно.
Мичурин донимал садоводов-старожилов расспросами,
не слыхали ли они от отцов, от дедов, от прадедов чего-
нибудь, проливающего свет на происхождение «китайки».
— Откуда явилось это деревцо? — допытывался он
везде и всюду.
Разноречивы были толки, которые удавалось ему
услышать, но одна из услышанных им историй больше
всего ему запомнилась. Она была такова:
— Когда Ермак завоевывал Сибирь и Кучумово царство
покорил, достался ему Кучумов сад, полный этой
самой «китайки», только куда крупней и слаще, чем
наша теперешняя... Прислал Ермак этих яблочек
в Москву царю Ивану Васильевичу Грозному в подарок,
вместе с соболями и золотом сибирским; а царь, отведав
тех яблочек, боярам роздал и велел разводить.
Делать нечего, раз царь велит... Насадили семечек от
этих яблок, и прижилась с тех пор «китайка» на русской
земле.
Это сказание понравилось Ивану Владимировичу.
В легенде этой подметил Мичурин подтверждение
некоторых своих собственных мыслей и догадок. Во-
первых, «китайка» действительно оказывалась не простым
деревцом, не дичком, а потерявшим некоторые
58

свои качества былым культурным сортом далекого восточного
происхождения, может быть, в самом деле попавшим
к сибирскому хану Кучуму из Китая.
Во-вторых, это подтверждало его уверенность, что
возможна акклиматизация культурных иноземных сортов
в условиях сурового русского и сибирского климата.
И, в-третьих, — самое главное — было это еще одним
доказательством того, что плодовые деревья ценных
сортов можно размножать посредством семечек. А в этом
Мичурин тоже был уверен с юных лет.
Глава одиннадцатая
РЕВНИТЕЛЬ НАУКИ
Наконец герой наш добрался и до Ильи Ильича Кречетникова.
Кречетников, старый садовод, не в пример другим
помещикам, не очень заносился перед людьми. Над воротами
у него открыто висела довольно зазорная для
столбового дворянина и уже тронутая ржавчиной давности
большая вывеска:
ПЛОДОВОЕ ЗАВЕДЕНИЕ И. И. КРЕЧЕТНИКОВА
Илья Ильич был человек лет пятидесяти пяти. Когда
Иван Владимирович пришел к нему, он возился в саду.
На нем были надеты теплая венгерка и ватные штаны,
заправленные в мохнатые казачьи бурки.
Прежде чем повести гостя в свою усадьбу, Илья
Ильич всё же повыспросил его слегка: откуда, да зачем,
да что видел до его сада?
Услыхав, что многие садоводы-помещики отказывались
пускать молодого садовода в свои питомники, Кречетников
возмутился:
— Архаровцы..: Волкодавы... Показать нечего,
вот и не пускают. Пойдем, пойдем, молодой человек...
Я не таков... У меня есть что посмотреть.
Сад у Кречетникова был двойной: внутри большого
59

таился сад поменьше. Большой сад, обнесенный частоколом,
содержался попросту, по-обычному, как у всех,
а тот, что поменьше, ограждала высокая каменная стена,
скрывая за собой что-то диковинное.
Осмотр начали с меньшего сада, обведенного каменной
стеной. Здесь сплошь все деревья были формовые,
фигурные. Они не походили даже и на деревья.
Вот пышный веер торчит перед глазами.
А вот — словно огромный двурогий подсвечник:
две большие ветви расходятся в стороны, и на них торчат
вверх на одинаковых расстояниях один от другого
ровные, прямые побеги, будто коричнево-розовые
свечи.
Кречетников назвал эту фигуру:
— Канделябр. ..
— и даже языком слегка прищелкнул.
Весь внутренний сад Ильи Кречетникова состоял из
таких фигурных крон, сделанных на мелкорослых дичках
— на «дусене», на «парадизке», на айве.
И сейчас, когда ветви были свободны от листвы,
все кроны ясно обозначались своими удивительными
очертаниями.
Илья Ильич таскал гостя от дерева к дереву. Он подробно,
с жаром рассказывал ему историю каждого деревца,
забрасывая гостя учеными словами.
— Это всё комплексные экземпляры... Вместо возгонки
на шипу, я часто применял прогрессивную аблактировку.
.. Устраивал для некоторых индивидов искусственное
регулирование вегетационного периода...
Гость стал чувствовать себя неловко.
Спросить, что значило какое-нибудь ядовитое слово,
он не решался: не счел бы хозяин за невежду. А так —
немало из всего, что тот рассказывал, шло попусту,
мимо.
Каким-то подростком начал чувствовать себя он
рядом с этим маленьким, но ученым старичком и, стараясь
не выдавать себя, кивал головой:
— Да, да... Гм... Гм...
Правда, когда дело касалось садовой практики, он
более или менее понимал Кречетникова. Но хозяин всё
время сыпал иностранными словами, и гость терялся
всё больше и больше. Вон ведь какая, оказывается,
сложная эта штука, садовое дело... А он-то по простоте
60

душевной до сих пор считал, что может шутя произвести
целый переворот в плодоводстве. Пытался новые сорта
вывести.
«Эх ты! — ругал он себя, шагая за старичком. — Не
с того, верно, начинать надо было! ..»
Илья Ильич, польщенный почтением и вниманием
гостя, разговаривал и поскрипывающим голоском всё
объяснял и объяснял:
— Вот обрати, молодой человек, внимание... Скрывать
не буду — на зиму делаю для этого деревца паклевую
эгиду, оно стоит, стоит того, ей-ей.. . Все плодо-
ветки из Арданпоновского питомника. Восемь «кальвилей»
на одном штамбе, все окулированы для акклиматизации
«каменичкой», — и что бы ты думал? .. Сказалось,
сказалось... Устойчивей сделались, но все на «каменичку»
стали похожи, а внутренняя дифференциация
постерлась.
«Эгида, акклиматизация, дифференциация...» — старался
запомнить Иван Владимирович.
А Кречетников тащил его дальше.
— У меня зря прививка не делается... — поскрипывал
он. — Другие готовы елку с березой свить, лишь бы
свивать... А я совсем иначе подхожу.. . Я, перед тем
как привить, года три думаю, что с чем да как... Прививка
— великое, братец мой, дело.. . Человек, может,
тысячи лет до этого доходил. Смотрел-смотрел у природы
из рук, да и догадался. Дело с аблактировки, натурально,
началось.
Это уже было понятнее. И слово «аблактировка»
было знакомо, да и вся речь Ильи Ильича стала попроще,
вразумительней.
— Видит человек то там, то сям, что ветки соседних
дерев вместе срастаются, ежели где столкнутся...
Дай попробую сам срастить так же. .. Срастил — вот
тебе и свивание. .. Потом отрезал привитую ветвь от
родного дерева. Глядит— она живет на чужом дереве
как ни в чем не бывало! А отсюда — один шаг уже и
до копулировки... А там и окулировка ждать себя
не заставила... укорачивал черенок, покуда почечка
одна не осталась в листовой пазушке, — вот тебе и
глазок.
Тут Илья Ильич остановился, перевел дух и продолжал
еще торжественней:
61

— Только ежели предки наши всё наощупь, наугад
делали, так нам это не к лицу. У нас машина по рельсам
ходит, нам надо всё по-научному. Вот, например,
возникает вопрос: почему я «антоновку» выбрал
для воздействия на «кальвили»? Вполне естественно,
молодой человек: контуры фрукта меня на то соблазнили.
..
Опять оглушали иностранные слова.
Хозяин показал ему все сокровища своего формового
внутреннего сада.
Тут было много иностранных сортов.
— Скрывать не буду, — опять признался Илья
Ильич. — Всё под укрытием. Глаз не спускаю. Не только
зимой, но даже и летом, чуть понижение температуры,
— сейчас же стволы обвязываю тюфяками, а кроны
укрываю соломенными плетенками. И дымом, дымом
обязательно, пеленой! А иначе разве можно? Есть чудаки
среди наших российских садоводов — мечтают западные
сорта полностью к нашему климату приучить,
десятки лет бьются... А я уже давно такие мечты
бросил... Мне укрывать от непогоды своих питомцев не
так уж трудно: видишь сам — все на карликовых подвоях,
формовые. А ведь иные помещики-чудаки хотят на
высоких штамбах осеверять... Невежество полное! ..
Никто по-научному подойти к делу не хочет. Все — на
авоську да на небоську полагаются.
После осмотра обоих садов Илья Ильич позвал
усталого, измученного гостя обедать. Отказа не принял.
— Брось, молодой человек, глупости... Ты у меня
гость, а гостеприимство в роду Кречетниковых — первая
добродетель со времен незапамятных... Званием твоим
я мало интересуюсь... Будешь сидеть за одним столом
со мной и с моей старухой.
Дом у Кречетникова был на высоком фундаменте
с четырьмя колоннами по фасадной террасе. Стены были
гладко оштукатурены и чисто выбелены. Широкая лестница
вела на террасу.
В комнатах от белых печей, поблескивавших начищенными
медными душниками, тянуло ласковым теплом.
Пока хозяин распоряжался насчет обеда, гость прислонился
спиной к печке-голландке, согревая озябшие на
ветру ладони о гладкие горячие изразцы.
62

Запах хорошего обеда густо пошел по комнатам,
перебивая ровный запах яблок, постоянно державшийся,
видно, в доме Кречетникова.
За столом было человек пять: жена Ильи Ильича,
довольно чопорная дама в чепце, и какие-то родственники.
Илья Ильич не прекращал своих поучений. Тут он
еще больше стал щеголять научными терминами.
— Наша биология, правда, еще в зачаточном состоянии.
На многое она еще не может ответить. Какова, например,
корреляция между листвой и корнями? Я лично
уверен, что эта корреляция чрезвычайно существенна
и позитивна.
Кусок плохо шел в рот Ивану Владимировичу. Давно
уже не испытывал он такой робости. Ни ругань, ни
угрозы диких помещиков не наводили на него такого
трепета, как ученые разговоры Ильи Ильича Кречетникова.
Там-то он знал, как ответить, а здесь ему оставалось
только кивать да покачивать головой.
— Угу... Да... Так... Вполне согласен...
Смущала его чинность обеденного распорядка. Вино
разливала в рюмки прислуга из-за спины... Никто, кроме
хозяина, не хохотал и не разговаривал.
Наконец были поданы в двух широких и высоких
хрустальных вазах разные яблоки. Это выглядело, действительно,
великолепно. Легкий, неназойливый румянец
тугих, похожих на длинные бочонки «кандилей», тонкая
штриховка «пепинов», золотые шары «шафранового ренета»,
малиновые «апорты» — всё это пышно просвечивало
сквозь полированные грани хрусталя, высилось над
узорчатыми краями ваз.
У молодого садовода даже сердце защемило от
этой красоты. Вот о каких яблоках мечтал он целые
годы.
— Что, нравится? — молвил Кречетников не без самодовольства.
— Великих трудов мне это стоит каждый
год... Только и трясешься — не побило бы, не остудило
бы, не смешалось бы с местными, не обглодала бы пакость
какая-нибудь. Десятки инсектисидов сам изобрел.
Могу и с тобой рецептами поделиться... Мечтаю об
антифунгиальном иммунитете, — добавил он и даже бородку
погладил от удовольствия
63

«Ладно, — думал Мичурин, — дойду когда-нибудь».
Следуя приглашению хозяйки, он взял с вазы красивый
«кальвиль» и, пожевав мякоть, сунул огрызок, по
привычке, в карман.
Илья Ильич заметил это и как-то насторожился.
Иван Владимирович съел еще несколько яблок, и
каждый раз сердцевинки исчезали у него в кармане.
Наконец все поднялись из-за стола. Илья Ильич увел
гостя в свой кабинет и здесь, помолчав, вдруг резким,
сердитым голосом сказал ему:
— Разводить семечками «кальвили» думаешь? .. Да
если бы я знал, что ты таков, я бы на порог тебя не
пустил. Я его принял за опытного человека, беседую
с ним, научные термины употребляю. Ну, скажи мне по
совести, — зачем ты семечек в карман набрал?
Молодой садовод провел языком по пересохшему
нёбу.
— Вы... вырастить думал...
— Ну, а потом что? — всё так же сверлил его взглядом
Кречетников.
— А потом скрестить... то есть... ги... гибридизировать.
..
— С чем?
— С нашими яблонями... С «китайкой», например...
— Ну а потом?
— Потом и привить... На нормальный штамб...
А там бы смотреть стал... Может, опять скрестил бы
с чем-нибудь.
Илья Ильич несколько раз прошелся по комнате из
угла в угол, явно озадаченный. Потом он топнул ногой
и закричал:
— Агафья! Подай сюда вазы с яблоками.
Яблоки были принесены. Агафья ушла.
Кречетников уселся за стол. Взял ножницы, лист
бумаги, клей.
— Вот я наделаю пакетиков, надпишу на каждом
пакетике, и тогда можете идти куда угодно-с... Научно
надо всё делать, науч-но, — поймите! ..
Гордый своей ученостью, Илья Ильич, конечно, и не
подозревал, что вся его «наука» была наивным лепетом
по сравнению с теми большими идеями, которые уже
зрели у молодого новатора Мичурина.
64

Глава двенадцатая
В МОСКВУ ЗА КНИГАМИ
Молодой садовод вернулся из своего путешествия
еще угрюмее, чем уехал. Нужно было еще много-много
учиться. Нужно было, оказывается, знать очень много
и по биологии, и по физиологии, и даже по истории человечества.
Вскоре после возвращения он начал распродавать
деревца на арендованном участке и так решительно, как
будто навсегда отказывался от садового дела.
Тесть Василий Никифорович сильно расстроился,
когда про это услышал. Долго уговаривал начатого дела
не бросать.
Потряхивая огненной бородой, Василий Петрушин
сидел у зятя-часовщика и осторожно журил его за сумасбродство,
то на «вы», то на «ты».
— Экий вы, Иван Владимирыч, фармазон! Что в голову
пришло, то и подай. Ну что ж из того, что сортик
вывести с одного маху не удалось? .. Садик неплох
у тебя получался. Потом бы дошёл, авось, по малости...
Услыхав слово «авось», так осмеянное Кречетниковым,
Мичурин даже вздрогнул.
— Авось, небось! — накинулся он на Василия Никифоровича.
— Вам яблоко чуть послаще редьки, — значит,
и ладно...
— Вот уж неправда, Иван Владимирыч, — заспорил
тесть, — я во фруктах очень даже понимаю... только,
конечно, по нам и «белоантоновка» хороша.
— Ну и грызите свою «антоновку»! — ответил зять. —
А мне этого мало. Буду пока часы чинить, а к саду до
тех пор не подойду, пока толком во всем не разберусь...
Наука нужна, пойми ты, Никифорыч... Да не самодельная,
а настоящая. А где ее взять в дыре этой?
Петрушин помолчал.
— Может, в столицу возжелалось? — молвил он
после порядочного раздумья, негромко. — Так что ж,
съезди, Иван Владимирыч... Я тут семейство ваше понаблюду.
Родной дочке со внучатами голодать не дам.
На, харч наработаю.
Иван Владимирович помолчал, но мысль о поездке
в столицу мелькала и у него самого.
65

Однако мысль мыслью, а денег на поездку требовалось
немало. Путешествуя по садоводам, он не только
поиздержался сам, но и дела позапустил.
И всё-таки поехал он в Москву за книгами, за наукой.
До Москвы добраться было легче, чем до Саблукова
и «Овинарюса».
Москва была раз в двадцать больше Рязани. Тысячами
ломовых телег грохотали кривые, горбатые улицы.
Словно нарисованные, висели в сером небе матово-золотые
кремлевские купола. Снег уже выпадал, но держался
недолго, и грязь густо оседала на мостовых. Ломовики
сцеплялись оглоблями и колесами. Из трактирных
форточек и дверей шел удушливый пар от щей и солянок.
На темных вывесках с трудом можно было разглядеть
крендели и распяленных зайцев. Вдоль Китайской
стены стояли плечом к плечу съестные балаганы с горячим
сбитнем, жареной печенкой, оладьями и медовыми
пряниками.
Тут же лохматые, бородатые студенты в проволочных
очках и в обветшалых крылатках торговались с иззябшими,
синеносыми букинистами.
— Войди же ты в положение! — кричал какой-нибудь
побойчее. — Где взять студенту на все учебники?
На лекции таскаться — не в чем: сапоги разъехались,
дома сидеть — без учебников никак нельзя. И так одна
книга на пятерых.
С одним студентом Иван Владимирович разговорился.
— Физиологией интересуетесь? — спросил студент,
с усмешкой глядя, с каким благоговением высокий, по-
провинциальному одетый незнакомец уплачивает деньги
за книжицу. — Может, еще хотите чего-нибудь по этой
части? У нас найдется.
Приезжий не отказался, и студент повел его куда-то
возле Сивцева Вражка, в мезонин старенького дворового
флигеля. Пока они шагали, разошелся холодный ноябрьский
дождик. Нырнув вслед за спутником в темные сенцы
и взобравшись вверх по скрипучей лестнице, Иван Владимирович
очутился в низкой, со скошенными стенами
комнате, где плавал табачный дым. На шкафу лежал
бюст Сократа с отломанной бородой, а стены были увешаны
рваными самодельными таблицами. Спутник отфыркался
и заявил:
66

— Вот, ребята, нового Ломоноса привел. Физиологией
увлекается, а живет где-то в провинции. Часовщик,
якобы.... Показывайте-ка ему всё наше богатство. Авось,
даст подороже, чем разбойники-букинисты.
Хозяева повскакали со своих коек и обступили пришедших.
Послышались вопросы:
— На что вам физиология, если вы часовщик? —
спросил один.
— Каково там, в провинции, живется? — спросил
другой.
Хозяева нагромоздили перед гостем целую гору
растрепанных книг, сменивших не одно поколение
хозяев.
Он едва успевал прочитывать имя автора и заглавие.
Что же до качества книг, то готов был купить всю
кучу, но сами же студенты его удержали.
Когда он, хоть и не без раздумья, но всё-таки не
торгуясь, выложил семь рублей, студенты подняли
67

такое удивленное ликование, что Иван Владимирович
даже себя ругнул: «Швыряй деньгами, толстосум!»
— Качать! — заорали студенты. — Вот удружил! Мы,
уважаемый, второй день не ели. Спасибо, спасибо, господин
приезжий.. . Заглядывайте почаще! ..
Досада быстро прошла, и Иван Владимирович сказал
студентам несколько слов:
— Хоть и голодные вы сидите, а всё-таки жизнь
ваша завидная, господа... Чего бы я не дал, чтобы так
пожить... В университете поучиться...
— Вон что! — закричали студенты. — За чем же дело
стало? Вы не старик. Чуть-чуть нас постарше...
Иван Владимирович махнул рукой.
— Семья дома. Оставить не на кого. А так бы я
часу не задумался.
— Семья потерпит, — сказал тот студент, что привел
его с базара. — А зато, может, и верно в Ломоносовы
бы попали.
— А разве нельзя дома по книгам выучиться? Самоучкой?
Дома у себя сидеть и учиться...
— Не то, сударь, — ответили студенты. — Мы если на
лекции не ходим, так уж зато в лабораториях хоть
босиком, да отсиживаем что полагается. А где вы у себя
там лабораторию разыщете?
— Сам оборудую, — сказал Иван Владимирович
твердо.
— Ого, какой мастер! — засмеялись студенты. —
А всё-таки совет наш — подать заявление в университет.
.. Авось, и примут... На Ломоносовскую вакансию.
Иван Владимирович решил попытать счастья. Зашел
в университетскую канцелярию и записался на прием
к проректору.
— Что вам угодно? — спросил проректор, когда приезжий
на другой день был к нему впущен.
— Хотел бы поступить в университет.
— Ну, так в чем же дело? — сказал проректор,
осмотрев посетителя внимательно с ног до головы. —
Аттестат зрелости есть?
— Нет, — ответил посетитель.
— Ах, вот что, — опять сказал проректор равнодушно.
— Ну, в таком случае не смею задерживать.
Так и пришлось уйти ни с чем. К студентам больше
уж не заглядывал. Гордость не позволила. Поднакупил
68

еще книжек да кой-чего по механике, да с оптиком
одним знакомство свел. Тот, узнав, что молодой козловчанин
у себя дома чинит часы, порекомендовал ему заодно
заняться и оптикой, вставкой стекол в очки.
— Золотое дело, честное слово, — сказал оптик. —
С каждым днем всё больше и больше спрос на очки.
Нынче за один год очконосов больше прибавляется, чем
раньше за сто. .. Очень советую заняться оптикой. Разбогатеете
моментально.
Разбогатеть Иван Владимирович не надеялся, но всё
же купил у оптика сферометр и набор стекол — на первое
время. Держа подмышкой эти покупки, он уже повеселее
чувствовал себя в огромной, грохочущей Москве.
Он ходил по улицам, где на углах сидели, как куклы,
будочные городовые с выпученными глазами, в бляхах
и с саблями.
Под вечер тысячи московских колоколен начинали
торжественный перезвон на басовых и баритонных колоколах.
Ровный сплошной гул повисал над огромным городом.
Порядочно денег оставил Иван Владимирович
в Москве, но зато, вернувшись домой, приписал углем на
своей вывеске-дощечке еще три слова. Стало теперь
так:
ЧИНЮ ЧАСЫ И ОПТИЧЕСКАЯ МАСТЕРСКАЯ
Это было новинкой. Местные интеллигенты потянулись
к нему. Приходили, сидели подолгу, заводили
разговоры.
Но оптическое дело было ему не по душе, и он
постарался поскорей от него освободиться. Научил жену
вставлять в очки стекла, стачивать кромки, определять
сферометром конус и разговаривать с посетителями.
Александра Васильевна с радостью ухватилась за это
ремесло. А он старался высвободить как можно больше
времени для чтения книг.
На книжной полке у него становилось всё теснее. Он
читал главным образом научные книги, но кое-чего не
понимал сразу в этих солидных сочинениях. С упорством,
удивлявшим его самого, он докапывался до
смысла тяжеловесных фраз и периодов.
Далеко за полночь с керосиновой лампой засиживался
Иван Владимирович. Каждая страница вызывала
в нем боевой задор, несогласие, желание возражать и
69

спорить. Он и тут узнавал своих врагов — рутину, догму,
обычай.
Неожиданно его обрадовала новизной взгляда брошюра
с изложением теории Дарвина. В ней он узнал
собственные мысли, смутно, но настойчиво тревожившие
его.
Нет в мире застывших, раз навсегда неизменных и
не поддающихся изменению форм.
Всё изменчиво! Всё в движении... Всё поддается изменению.
..
«Согласен!», «Правильно!», «Мои мысли!» — то и
дело надписывал он на полях книжки, и законная гордость
наполняла его.
Изменчивость видов! Как близка была ему эта идея,
потрясшая мир! ..
Однако многое в брошюре было изложено слишком
скомканно, кратко. Полный же текст книги Дарвина
«Origin of Species» («Происхождение видов») в Козлове
заполучить оказалось нелегко.
Долго не мог достать сочинений Дарвина упорный
искатель, но зато уж, когда раздобыл, книги эти стали
его настольными книгами.
На улице Иван Владимирович показывался редко.
Почти ни к кому не ходил в гости. Только по делу. Он
знал, что с городом в дружбе ему не быть. Город жил
своей жизнью, накладывая на всех обывателей неписаные
обязательства. Бесчестьем считалось выйти на улицу
без чуйки — для мещанина, без сюртука — для благородного
или для купца, как бы ни жгло, ни палило
солнце... Бесчестьем считалось зимой появиться на
улице в валенках. На ногах обязательно должны были
красоваться высокие войлочные калоши, надетые на
мягкие татарские сапоги из легчайшей юфти. Бесчестьем
считалось не иметь зимой каракулевой шапки,
а летом разгуливать в картузе не такого фасона, как
у всех. Женщине, какого бы звания она ни была, никак
не полагалось выходить на улицу с непокрытой головой.
«Бесчестье» висело над каждым движением горожанина.
По форме нужно было вести жену по улице —
на полшага сзади своей персоны. По правилу нужно
было здороваться со знакомыми и с соседями: не всей
«лопатой», а только пальчиками... Разгул — и тот подчинялся
своим правилам. Уж если кутеж, так непре-
70

менно с битьем посуды, с тройками, с бубенцами, с затоптанными
курами, с раздавленными поросятами. . .
Иван Владимирович в мелочах уступал городским
правилам и обычаям. У него были и каракулевая шапка,
и картуз по форме, только кутежей он не признавал.
Однако мыслями своими он был далек от всего
этого.
Горожане считали его хорошим часовщиком. От заказчиков
отбою не было. Но он чинил медленно, вдумчиво
и зарабатывал ничуть не больше, чем остальные
часовщики, что бегали к нему поминутно за советом.
Все мысли Ивана Владимировича были в саду и
у полки с книгами.
Глава тринадцатая
ЦВЕТЫ
Он редко виделся со своими детьми. Утром, когда
брался за работу, малыши еще спали, а вечером, когда
работу кончал, Николай и Машенька были уже в постели.
Только когда Андрей Самойлович Грунди, инженер,
приятель по железнодорожной службе, приходил навестить
Ивана Владимировича в какой-нибудь праздник,
в домике поднимался веселый ералаш.
Генри Самуэль Граунд был выходец из Шотландии.
Козловчане переименовали его в Андрея Самойловича
Грунди.
Андрей Самойлович, толстоногий, громоздкий, заводил
с Николкой и Машенькой отчаянную возню. Иной
раз он втягивал в эту возню и самого хозяина.
Стол опрокидывался вверх ногами и превращался
в корабль, в паровоз, во дворец...
Гость и хозяин ложились на пол и стреляли друг
в друга из Николкиных рогаток горохом, а потом становились
на четвереньки и рычали по-медвежьи.
Николка и Маша то визжали от бешеного восторга,
то в ужасе уползали под кровати.
Неуклюжий Андрей Самойлович постоянно обо что-
нибудь ушибался: то о дверную перекладину, то о шкаф,
то о стену.
71

Он ругался и кричал другу:
— Никогда больше к тебе, Мичурин, не приду! Не
друг я тебе, пока приличного домишка не заведешь!
Но вот однажды Андрей Самойлович был приглашен
на новоселье.
Иван Владимирович купил, наконец, себе у булочника
Сушкова с рассрочкой платежа пятиоконничек с мезонином,
по очень редкостному случаю. Только Александра
Васильевна знала, во что обошлась эта покупка. Дома
не особенно были дороги в те времена, а всё-таки пришлось
влезть ради этого дела в трудные многолетние
долги. На этот раз обошлось, шравда, без поручителей,
но только потому, что в заклад пошло всё, что было
мало-мальски ценного.
Двор и участок кругом дома были запущены и захламлены
до крайности.
На подмогу пришлось позвать Василия Петрушина.
Он хлопотливо, с чувством и толком принялся приводить
в порядок новое жилье зятя и дочки. Рыжая борода
его светилась от удовольствия.
Помогал немножко и Владимир Иванович, недавно
вышедший из лечебницы после очередного лечения.
Горбясь и щурясь, с печальным лицом ходил он неторопливо
по дворовому мусору, перенося кирпичи и
доски, из которых торчали ржавые гвозди. Он часто
останавливался и тяжело кашлял, с трудом переводя
ДУХ.
Николай, сын Ивана Владимировича, с почтительным
любопытством следил за дедом. А дед к Николке обращался
почти как к равному и звал его Николаем Ивановичем,
хотя внуку не было еще семи лет.
— А ну-ка, слетай, Николай Иванович, голубчик, за
папиросами, от кашля которые... На столе справа,
возле окошка.
«Николай Иванович» еще плоховато разбирался
в том, что значит «справа» и что означает «слева», но поручение
выполнял.
Когда всё в доме, наконец, было приведено в порядок,
веселый дед Василий Никифорович выпросил у знакомых
пожарников десятка два пестрых бумажных
фонарей, оставшихся от каких-то городских торжеств.
Втихомолку развесил эти фонари в саду и устроил иллюминацию.
72

Сюрприз пришелся зятю по сердцу.
В безлунный июльский вечер цветные фонарики покачивались
в теплых потемках над расчищенными дорожками.
Иван Владимирович любовался ими не меньше
Николки, но старался не показывать вида. Тесть ходил
за ним и всё поздравлял:
— Позвольте, дорогой зятюшка Иван Владимирыч,
вас поздравить с приобретеньицем. Ножку поставишь,
а потом и обеими зашагаешь. Все, братец мой, с этого
начинали. А вы человек не нам чета!
Молодой садовод поселился в мезонине, разместил
книги, инструменты, самодельную электрическую машину,
глобус, весы и даже микроскоп. По стенам развесил
географические карты. Получилось настоящее жилье
ученого человека. И так полюбил он свой мезонин, что
к обеду иной раз забывал спускаться.
Он читал книгу за книгой и писал большие деловые
письма. На конвертах надписывал каллиграфически:
«Франция. Мец. Господину Симону Луи», или:
«Париж. Господину Вильморен», или: «Руан. Господину
Бонно».
И рядом тот же адрес латинским шрифтом, которым
он владел уже теперь довольно свободно.
В ответ на эти письма из-за границы приходили толстые
большие пакеты с иностранными марками и штемпелями.
Видя это, всё чаще называли его теперь в городе
Иваном Владимировичем.
Кроме пакетов из-за границы в город Козлов на
Московскую улицу приходили также и посылки с черенками
и семенами иноземных растений.
Осенью в первый же год была пущена в дело давно
ожидавшая своего часа коллекция вишневых косточек и
яблочных семечек, которую собрал он во время странствования
по садоводам. Часть семян посадил с осени
прямо в грунт, а часть оставил про запас под песком.
Дожили до хорошего дня и несколько стволиков, которые
он потихоньку вырастил из черенков еще у тестя —
«окоренил», как говорят садоводы.
Теперь Иван Владимирович перенес их в свой собственный
сад.
Он не говорил никому о том, что продолжает возиться
с деревьями, а весь сад наполнил цветами. Алые
73

тюльпаны, сиреневые гиацинты, желтые лилии, огненные
гладиолусы, разноцветные левкои, розы всех видов и
оттенков — всё это быстро обжилось в садике на Московской.
В небольшой тепличке распустились даже прихотливые
зяблики-орхидеи.
В ближайший июнь тесные, узкие клумбы сада запестрели
сотнями пышных и чистых красок. Иван Владимирович
и в этом деле поставил себе несколько нелегких
задач. Цветы без запаха он решил сделать душистыми.
Цветы однолетние — многолетними. Неяркие расцветки
заменить яркими. Розу задумал сделать холодостойкой,
сбить ее рост, чтобы она вся уползала на зиму
под снег, и, кроме того, выводить ее из семечек.
Он вставал рано, когда все еще спали. Солнце отдыхало
на цветах и травах после ночных заморских
странствований. Птицы негромко «разговаривали» в соседнем
саду.
Медленным шагом обходил он пестрые клумбы, влажные
после ночи. Присаживался на корточки. Смотрел.
Переносил пыльцу с одного цветка на другой, отгоняя
обиженную, сердито жужжащую пчелу.
А сын его — Николай — садовых дел не любил. Когда
отец вызывал его в цветник и заставлял поливать
клумбы, Николай шипел, как отсыревшая спичка, и норовил
поскорее кончить досадную «канитель».
Когда отец старался втолковать, например, сыну различие
между розами обыкновенными и ремонтантными,
что цветут по нескольку раз в год, Николай угрюмо сопел,
а то и просто начинал реветь.
— Ты что же, в часовщики, что ли, метишь? — спрашивал
Иван Владимирович у сына.
Николай молчал.
— Намаешься... Столько к тому времени часовщиков
разведется — с голоду умрешь.
Сын продолжал молчать.
— Молчишь всё?! Я тебя неучем в люди не выпущу.
Николай скрывался с глаз долой.
Он отлично знал, чего хочет. Он хотел стать знаменитым
механиком. У него тоже, как когда-то у отца его,
был свой секретный уголок, где он копил разный металлический
хлам. Из этого хлама он изготовлял замечательные,
страшные на вид машины.
74

У «Николая Ивановича» было несколько защитников.
Во-первых, мать, во-вторых, дед Владимир Иванович и,
в-третьих, всё тот же Андрей Самойлович Граунд, главный
инженер в железнодорожном депо при станции.
Узнав, что паренек имеет пристрастие к механизмам,
Андрей Самойлович начал время от времени приносить
ему из мастерских всякую всячину.
Иван Владимирович поймал его как-то раз, когда
он передавал Николаю свежую партию металлической
контрабанды.
— Ты что же, Андрей Самойлович, мне сына слесарем
сделать хочешь? — грозно спросил он у приятеля.
— А может быть, инженером? — не без задора ответил
тот.
Поглядев на друга, садовод молвил:
— Не отбивай у меня помощника, Андрей Самойлович.
Я бы, может, и сам его в инженеры приготовил. Да
он мне совсем для другого дела нужен. Совсем для другого.
..
Молва о цветнике «часовщика и оптика» шла уже по
всему городу.
В летние вечера, когда расправлялись на ночь звездочки
табаков, по Московской, вдоль забора начинала
прохаживаться молодежь. Запах приманивал, останавливал.
Однако покупать цветы никому из козловчан и в голову
не приходило. Самые ярые любители красоты
просто подговаривали мальчишек слазить в цветник, нарвать.
Другие, постучав в калитку или в окно, просили
«подарить букетик цветочков».
Время от времени хозяин нарезывал целую корзину
разных цветов, которым грозило увядание, и вечером
выбрасывал их через забор прямо на головы гуляющей
молодежи. Потом он уходил к себе наверх, дочитывал
при свете керосиновой лампы еще одну какую-нибудь
толстенную ученую книгу, полную латинских названий
и таблиц.
И уже совсем перед сном, раскрыв садовый дневничок,
он заносил туда всё важнейшее, что за день могло
привлечь внимание. Писал он этот дневник не как попало,
а обдумывая и обтачивая каждую фразу. Он лелеял
твердый замысел — сам написать сочинение по плодоводству.
Горожане, слыша про диковинные цветы, начали при-
75

знавать его за ученого человека, но из-за некоторого
сходства слов «оптика» и «аптека» принимали его за
аптекаря.
Однажды к нему явилась старуха с подвязанной
щекой.
— Чего тебе нужно? — спросил Иван Владимирович
из своего мезонина.
— Да я к тебе, — запричитала старуха. — С болью,
батюшка.. . Вылечи старую, благодетель, сокол ясный.. .
— Это еще что? — сказал Иван Владимирович. —
С каких это пор я в лекари попал?
— Не серчай, милостивец, — продолжала причитать
бабка. — Мы люди темные, без понятия. А ты, соколик,
говорят, все науки уразумел, райскую травку, говорят,
вырастил — «чирий-горй»...
Слово показалось Ивану Владимировичу знакомым.
Смутно припомнилось что-то из далекого детства. И вдруг
ему досадно стало, что вот нет у него во всем его редкостном
цветнике никакой «чиригиры», которая в самом
деле могла бы оборонять людей, простых и темных, от
разных болезней и- напастей безграмотной и тяжелой
жизни.
— Что ты плетешь там, старая? — с притворной суровостью
пробурчал Иван Владимирович и, махнув рукой,
ушел к себе в мезонин.
Еще глубже закапывался он в свои книги. Это начинало
тревожить безропотную Александру Васильевну.
Но вслух перед мужем она никогда не высказывала
своего недовольства. Она жаловалась изредка лишь родне
да подругам.
— Книги да часы только и знает. Раньше хоть в садике
вместе возились, — нет-нет да и перемолвимся словечком,
а теперь днями рта не раскроет. Так и врос
в книжищи свои.
Однако Александра Васильевна хоть и боялась книг,
но относилась к ним бережно, с уважением. Уборку делает
в мужниной комнате — пыль с каждого переплета
сдунет, сотрет. Задержится взглядом на мудреном названии,
на какой-нибудь «Помологии» или на «Принципах
классификации», и вздохнет.
В городе в ту пору жил француз Дюльно, державший
коммерческое садовое заведение. Он занимался у
себя в саду разными фокусами и хитро помалкивал,
76

когда горожане говорили, будто он сумел вывести яблоки
на груше.
Иван Владимирович захаживал иногда к нему и присматривался
к растениям, — что было у него поновей и
стоило внимания. Дюльно хвалился:
— У меня каждый найдет, что желает. .. И флер и
фрюи. .. Я хорошо знаю, что хочет цивилизованный
человек. А вы, миль пардон, мосье Жан, вы есть всё-
таки провинсиальный самородок. .. Вы никогда не будете
такой спесиалист, как я или Гоше. .. Но вы не имеете
также и коммерческая жилка. Почему вы не хотите продавать
ваши шпажники и гиасинты? Ужасно глюпо...
Вы имеете шанс стать богатый человек.
Иван Владимирович уходил от вертлявого говоруна
Дюльно, хмурясь и сердясь.
Поучения ловкого садовода действовали на него
совсем не так, как подействовали когда-то строгие наставления
Ильи Ильича Кречетникова. Там было нечто
отеческое, хоть и суровое, а тут он видел насмешку и
хвастовство.
Бойкий Дюльно ведь не знал, как не знал этого и
никто в городе, что у Мичурина в саду росли потихоньку
гибридные сеянцы, аккуратно записанные в секретной
тетрадке. И особенно буйно рос среди них гибрид
богатой винклеровской черешни с неприхотливой русскою
вишней «владимиркой». Иван Владимирович устроил этот
брак в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году и
теперь с замиранием сердца приглядывался, ожидая, что
из этого выйдет.
Это было его первое межвидовое скрещивание. Черешня
— южное растение, вишня — северянка, хоть и
родня, но не очень близкая.
Глава четырнадцатая
МУЗЫКАЛЬНОЕ ИМЯ
Грелль! Сколько значения было в этом имени не
только для Ивана Владимировича. Десятки, если не
сотни, садоводов из тех, что пограмотнее и помоложе,
видели в Грелле передового человека. Самое имя Грелля
звучало музыкой для садовода...
77

Доктор Александр Кондратьевич Грелль редактировал
«Русское садоводство». Этот журнал выходил в Москве.
А издателем журнала был отставной генерал Алексей
Петрович Гемильян.
В каждом номере журнала Грелль печатал по нескольку
своих статей.
Он убеждал всех садоводов России всячески улучшать
сады и приучать западные плодовые деревья к морозам.
Всем своим почитателям, которые не имели чести
знать его лично, Грелль представлялся красивым бойцом,
отважным, могучим, этаким Александром Македонским
по садовому делу.
Ивану Владимировичу Грелль тоже казался существом
необыкновенным. Правда, кое с чем в писаниях
Грелля он не соглашался. Но основная идея Грелля —
приучить зябкие нежные сорта к лютому климату русской
равнины через прививку на местных выносливых
подвоях — была давно близка козловскому садоводу.
Ведь ту же мысль лелеял он сам, когда вызывал на
спор своего тестя. Пускай он тогда просчитался, пускай
ничего путного у него не вышло, но мысль продолжала
жить, становясь всё упорнее и смелее. Теперь уже Мичурин
мечтал о большем. Он мечтал о местных «пепинах»
и «ренетах» на своих собственных корнях. И его
радовало сознание, что ему по пути с самим доктором
Греллем.
Впрочем, он не упускал случая внести и от себя что-
нибудь новое, еще не виданное, в методы Грелля.
Год за годом, втайне от всех, прививал он у себя
в саду на Московской всё новые и новые сорта, и всё по-
греллевски, в крону выносливых местных подвоев. В восемьдесят
третьем году он раздобыл черенки драгоценных
груш «бере гардпон», «дюшес-ангулем», «маслянистой
анжелики» и «сахарной зимней». В следующем году
скромный садик на Московской обогатился сортами «бонлуиз»,
«гофрата Гюрен».
Еще год — ив саду у Ивана Владимировича появились
диковинные черенки «ананас де Куратре», «солдат
Лабуер», «президент Мас», «сувенир де конгресс», «Магдалена»
и еще несколько сортов. По заверениям каталогов,
один сорт был краше, крупней другого.. .
В тысяча восемьсот восемьдесят шестом году он
78

обзавелся черенками нежнейших груш — «триумф Вены»,
«суперфен», «вандом», «бере Люксембург», «бере блютбирн».
Зато и возни же с ними было!
Иван Владимирович брал уже не тоненькое, а взрослое
деревцо-дичок и прививал к кроне его — копулировкой
— прекрасные выписанные черенки.
В первый год, облюбовав ветку, прививал черенки
к тем боковым, стоймя стоящим ее побегам, которые
всего ближе были к стволу деревца. Остальных побегов
у этой ветки он пока что не трогал.
На вторую весну выбирал из принявшихся черенков
прошлогодней прививки самые здоровые, срезал их
и снова прививал на этой же ветке, только на тех ее
побегах, которые отстояли подальше от штамба, от
ствола.
На следующую весну он повторял то же самое,
только еще дальше отодвигаясь от штамба к концу всё
той же ветки.
На четвертый год он прививал черенок уже к последнему
верхушечному побегу ветви, а на пятый — срезывал
черенки последней прививки и пересаживал их на
молоденькие дички.
Великого терпения требовала эта система, но в ней
таились многие успехи дальних будущих дней. Год за
годом, передвигая черенки по ветке дичка, Иван Владимирович
старался приучить привой к подвою. Зарождалась
идея вегетативной гибридизации.
Из всех видов наращивания он применял самый простой
— прикладку косыми срезами. Однако и этот способ
требовал великой тщательности при заделке
раны, отменной обмазки и заботливого ухода за деревьями.
Не все черенки погибали. Некоторые принимались.
Никто из домашних не был посвящен в это дело. Ни
Александра Васильевна, ни Владимир Иванович, ни дети
не подпускались к опытным деревцам.
Козловскому новатору очень хотелось познакомиться
с доктором Греллем, завязать с ним хотя бы переписку.
Но самолюбие не позволяло начать это знакомство обыкновенным
письмом, какие шлют обычно провинциалы
столичным знаменитостям. Ему хотелось чем-нибудь удивить
Грелля, чтобы он не слишком свысока отнесся к но-
79

вому корреспонденту. Вот бы послать Греллю статью
об успехах по части акклиматизации растений! Но сделать
это можно будет не раньше, чем через несколько
лет...
Однако он не удержался от соблазна. Повод нашелся
вот какой. Среди садоводов, ученых и неученых, с давних
пор держалось мнение, что вишню черенками окоренять
нельзя. Все считали, что это давно доказано, и
никто палец о палец не ударил, чтобы проверить, так ли
это на самом деле.
Но молодой ученый ничего не оставлял без проверки.
Таков уж он был! Он взял несколько черенков вишни
и прикопал их. На посрамление всем предрассудкам,
в ближайшее же лето черенки великолепно принялись,
пустили прочные корни, засверкали жирной
листвой.
Он подумал-подумал, да и написал про это статейку.
Статья, правда, была невелика, но написана была с огоньком
и кое-кого из садоводов-староверов могла задеть не
на шутку.
Послал он эту статью Греллю и стал спокойно ждать.
Ждать пришлось долго. И вот, наконец, приходит ему
из Москвы от Грелля пакет.
В пакете его же статья и надпись на ней из угла
в угол толстым карандашом:
«Не помещу. Печатаю только правду. Грелль».
Словно обухом по лбу ударило Ивана Владимировича.
— Что!? Как!? Меня Грелль в неправде заподозрил!
. . Да как он смеет!
Иван Владимирович прямо из мезонина пошел в сад,
вырвал из земли несколько черенков вместе с обильными
их корнями, запаковал всё в рогожный тюк и отправил
Греллю с первой почтой.
Когда Грелль получил эту посылку, наверно, ему
было очень не по себе. Подумать только: он, общепризнанное
светило, редактор авторитетного журнала, известного
всей России, попал в такое неудобное положение!
. . Достаточно было теперь этому Козловскому жителю
послать ненапечатанную статейку с его, Грелля,
надписью и с приложением черенков в какой-нибудь
другой журнал или даже просто в какую-нибудь газету.
.. Вот так скандал бы вышел!
80

Тотчас прилетело от Грелля письмо, в котором почтенный
доктор, отбросив свою важность, умолял снова
прислать ему статью.
«Она будет немедленно напечатана, — уверял Грелль
на этот раз. — Недоразумение должно быть исправлено,
уважаемый коллега».
«Козловский житель» не ответил Греллю. Грелль потерял
теперь для него весь интерес.
Грелль же перетрусил не на шутку. В панике он
послал в Козлов уже не письмо, а самого генерала
Гемильяна.
Но и Гемильян не помог. Сколько он ни рассыпался
в похвалах, сколько ни выпрашивал статью, Иван Владимирович
всё отмалчивался и только на прощанье сказал
генералу несколько слов:
— Пускай господин Грелль успокоится. Я его позорить
не собираюсь... Дела много и без этого!
С тем и уехал генерал Гемильян.
А вскоре встретился Иван Владимирович с крымским
садоводом, доктором Бетлингом, случайно проезжавшим
через Козлов, и тот окончательно отговорил его от подражания
Греллю.
Уже не за горами были победы.
Пришло лето тысяча восемьсот восемьдесят восьмого
года. На пыльцевом гибриде винклеровской черешни,
которая скрещена была четыре года назад с вишней
«владимиркой», вызрели теперь крупные ягоды. Лето
приближалось уже к концу, но они всё еще не краснели,
как полагалось бы вишне. Ягоды легко отделялись от
плодоножки и даже сами падали с веточки, но всё еще
оставались белокожими, как будто незрелыми. А на
вкус они были хороши. Их сладкая мякоть так и таяла
во- рту. По всем признакам, они поспели.
Трудно было поверить глазам. Сеянцу всего три
года, а он уже щедро осыпан ягодами. Кто бы мог ожидать
ягод так скоро! Струйка черешневой крови окрасила
их в кремовый, почти белый цвет. Дерзкий опыт
удался — впервые полностью, по-настоящему!
Иван Владимирович вздыхал, глядя на куст. Вот
она — удача! Только на тридцать четвертом году его
жизни пришла она — неоспоримая, настоящая удача.
Первый межвидовой гибрид с огромными белыми ягодами
около трех сантиметров в диаметре поднялся у него
81

в саду. Десять лет назад он, наверно, прыгал бы возле
этого красивого деревца, но сейчас он был уже слишком
серьезен для этого. И всё же радость победы волновала
его сильно и глубоко.
— Сынок! — закричал он. — А ну-ка, сбегай, позови
дедушку Василия! ..
Василий Никифорович вскоре явился на зов. Он гладил
огненную свою бороду, предвкушая хорошую новость.
Зять поманил его пальцем к кремовым ягодам и сказал
беззлобно, но веско:
— Вот вам и сорт новый, вот он — гибрид... Вывел
я всё-таки, что хотел...
Старик осмотрел деревцо со всех сторон, съел штук
двадцать огромных мясистых ягод:
— Верно... Спорить не буду... По сему случаю
позвольте вас, дорогой зятюшка Иван Владимирович,
поздравить...
Иван Владимирович хлопнул тестя по плечу и сказал:
— Ищи мне, Никифорыч, хороший участок. Буду
как следует питомник закладывать.
Василий Никифорович радостно закивал головой.
— Что правильно, то правильно, Иван Владимирыч...
Давно пора. Обеими руками благословляю. Хоть
и я над вами бывало посмеивался чуток, да признаюсь
— ваша взяла. Вишенка невозможно до чего
хороша...
Ободренный удачей, Мичурин написал еще две статьи
и решил послать их в Петербург, в Лесной институт, на
имя не менее знаменитого, чем Грелль, ученейшего профессора
Александра Фелициановича Рудзкого. Но сначала
запросил письмом, интересно ли будет... Профессор
Рудзкий, не в пример Греллю, откликнулся быстро —
просил незамедлительно прислать обе статьи.
В одной статье говорилось о заграничных неженках
грушах — «берах», которые прижились на холодостойких
северных подвоях. В другой статье описывались два
сорта вишни, карликовая и полукарликовая, тоже потихоньку
выведенные в садике на Московской, под гиацинтово-тюльпановым
прикрытием. Уверенно, спокойно^
деловым тоном были написаны обе статьи. На этот раз
одновременно со статьями были посланы в редакцию
82

и веточки с ягодами. Иван Владимирович боялся, как бы
не повторилась та же история, что с Греллем.
Кто были предки плодородной карлицы-вишни, было
не совсем ясно ему самому. Ее мать росла у него еще
на полтавском пустыре, но вырастить деревцо из косточки
он рискнул только после переезда в дом на Московской.
Дерево прельстило Ивана Владимировича как раз
своей малорослостью. Ему было уже около пятнадцати
лет, а оно едва-едва доходило взрослому человеку до
подмышек. Ягоды созревали числу к десятому августа
по старому стилю, когда никакой другой вишни не было
и в помине. Каждый год дерево давало от одного до двух
пудов отличных ягод.
Мелколистая полукарлица-вишня с розовыми цветами
попала в Козлов лет восемь назад от одного любителя
из-под Тамбова. Эту полукарлицу Иван Владимирович
тоже вывел из косточки. Долго раздумывал он, стоит
ли описывать в статье и этот сорт, но в конце концов решил,
что стоит.
Очень уж ценны были для промышленного садоводства
не только карлики, но даже и полукарлики. С них
легко было снимать поспевшие ягоды, не влезая на лестницу,
а зимой они сами с головой укрывались под снег,
в сугробы, под холодную шубу, которая так замечательно
защищает все растения.
Объемистый пакет со статьями и вишневыми ветками
опять поехал по железной дороге в столицу, на суд
к ученым.
Иван Владимирович был теперь спокоен. Каждая
строка его писаний была подкреплена вещественными
доказательствами.
«Можете и срисовывать и фотографировать, и даже
на вкус попробовать, уважаемые профессора! ..»
Иван Владимирович в то же лето перенес глазки
белой вишни-черешни, которую он назвал «бель-морель»,
на трехлетние сеянцы — подвои обыкновенной местной
вишни. Так поступали до него, так решил поступить
и он.
С нетерпением ждал он вишен на прививках-окулянтах.
Они, правда, не замедлили появиться на следующий
же год, но эти вишни, сохраняя все прочие качества
гибрида, оказались уже не белыми, а розовыми, с жел-
83

тым бочком. Прошло еще несколько лет — желтизна
пропала, но розовый цвет так и остался.
Мичурин сильно огорчился этим, не подозревая еще
в тот момент, что он натолкнулся на замечательное явление,
легшее впоследствии в основу его блестящей теории
«ментора».
Гибрид-прививок, попав на простую вишню, подвергся
влиянию ее соков и получил уклонение в сторону
вишни. Оттого и сменился белый цвет гибрида на розовый
в ягодах гибридных прививков.
Однако всё же были настолько хороши эти светлорозовые
вишни, что Мичурин назвал этот выдающийся новый
сорт «красою Севера».
Глава пятнадцатая
ВЫСОКАЯ КАФЕДРА
Клены желтели уже и осыпались, когда почтальон
принес туго забандероленный номер журнала «Вестник
садоводства и плодоводства» за сентябрь 1888 года.
Иван Владимирович взял увесистый номер и положил
его на полыхающую астрами клумбу. Он совсем не
ожидал увидеть так скоро свои статьи напечатанными.
Работа кончена. Он идет к дому, перелистывая шершавыми
от земли пальцами пахнущие свежей краской
страницы. И вдруг остановился, замер.
На почетном месте в журнале красовалась его большая
статья об акклиматизации груш в Тамбовской губернии.
Она занимала несколько страниц. Все другие
статьи выглядели перед ней мелкими.
Вот это успех! Вместе с лучшими знатоками, с профессорами,
с доцентами допущен он на высокую кафедру
плодоводства. Статья не урезана, мысли все напечатаны
так, как они были, без искажений. . . И даже таблица
приведена в конце статьи — выдержка из садового
реестра... С этой таблицей статья выглядит как заправская
диссертация.
Изложено всё: методика прививания, все теоретические
соображения, все фактические данные.
84

С кем поделиться удачей? С Андреем Самойловичем?
Но не бежать же к нему нарочно в депо. С Александрой
Васильевной? Но она и без того благоговеет перед своим
супругом. С отцом? Старик плоховат. Как бы не счел за
хвастовство, не огорчился бы.
И всё-таки Иван Владимирович спустился из мезонина
к отцу.
Владимир Иванович стал совсем слаб. За ним
присматривали Александра Васильевна и ее сестра
Настя.
Старик лежал с закрытыми глазами. Запоздалая
муха жужжала и билась о стекло. Сын подошел к постели
и остановился. Владимир Иванович почувствовал,
что кто-то стоит у кровати, и открыл глаза.
— А... Ваня. ..
— сказал он и попробовал улыбнуться.
Но улыбка вышла какая-то неживая.
Сыну стало очень жалко отца, почти так же, как
бывало в детстве.
— Слушай, батюшка, — пробормотал он. — Я тебе
кой-чего принес. Статью мою большую в «Вестнике»
напечатали...
— Вот что! — сказал старик. Его глаза на мгновение
заблестели.
— Да, да, — повторил поспешно сын и, развернув
перед глазами у отца номер, стал перелистывать страницы.
— Видишь, сколько вышло! .. Чуть не целая
книжица.
— А... дельно ли... написал-то? ..
— уже с трудом
вымолвил отец.
— Раз напечатали, — наверно, дельно. Может, прочесть
тебе, папаня? . .
— Что ж, почитай... — согласился старик.
Иван Владимирович присел на край постели и стал
вслух читать свою диссертацию. Отец поощрительно кивал
подбородком, а глаза держал закрытыми. Лицо
у него было торжественное. Может быть, слушая статью
сына, он узнавал мечтания деда и прадеда.
Когда статья была прочитана, отец, приподнявшись,
сказал:
— Молодец, сын, достиг... За всех... Спасибо
тебе. Умру спокойно... Спасибо... Устал, наверно, читать?
..
Отцовская похвала была дорога. Хоть на старости
85

лет Владимир Иванович увидел удачу сына, осуществление
долгих семейных мечтаний.
Андрей Самойлович Граунд сам явился поздравить
друга. Поднявшись в мезонин, он произнес целую
речь.
— Поздравляю тебя, милейший Иван Владимирович.
. . Я горжусь дружбой с таким талантом. Яблоки
каждый выводить может, а вот статью в журнал написать
— это, братец ты мой, дело нелегкое, не всякому
дано...
В феврале следующего года почтальон снова порадовал
было, но эта радость оказалась с отравой. Январская
книжка «Вестник плодоводства» была украшена
двумя роскошными, натуральной раскраски литографиями.
На обеих литографиях были изображены веточки
вишен с листвой и ягодами. В этих вишнях Иван Владимирович,
даже не глядя на подписи, узнал свои.
А подписи гласили: под первой литографией — «карликовая
плодородная», под второй — «плодородная полукарликовая»
и обе — «Мичурина», с его фамилией.
Молодой новатор долго не мог оторвать глаз от
ярких цветных литографий, но когда начал читать приложенный
к ним текст, сердце у него сжалось. Профессор
Рудзкий, оказывается, прежде чем напечатать литографии,
решил проверить, в самом ли деле провинциальный
садовод вывел новый сорт. Он послал оригиналы
литографий — раскрашенные рисунки — в Крым к видному
эксперту по вишням, Петру Семеновичу Щербине.
На экзамен. Есть ли, мол, действительно что-нибудь новое
в этих сортах? ..
По рисункам много не увидишь, но Щербина не упустил
случая блеснуть знаниями. Он объявил вишневого
карлика экземпляром «гриота длиннолистого», попавшего,
якобы, в Козлов не иначе, как из Алупки, чуть ли не из
собственного Щербины сада.
Знаменитый Петр Семенович считал себя, видимо,
единственным владельцем таких «гриотов» для всей
России.
К суровому определению своему Щербина сделал
снисходительную приписку, смысл которой был таков:
«Новизна сорта весьма сомнительна, но беды слишком
большой не будет, если присвоить этому «сорту»
имя Мичурина. Вроде как для поощрения».
86

Иван Владимирович, дойдя до этого места, даже
книгу швырнул и весь потемнел.
— Подумать только: как стараются осадить новичка.
..
И Рудзкий сам, вместо того чтоб вступиться за нового
своего корреспондента, доверился Щербине, присоединился
к его мнению.
Приписка от редакции была такая:
«Вопрос о новизне сорта остается пока что открытым.
..»
Иван Владимирович был взбешен. Подписи под роскошными
хромолитографиями насмешливо подмигивали
ему.
Уж этим-то номером журнала ему ни перед кем
не хотелось похвалиться. А в то же время так лестно
было бы показать близким, знакомым — тому же Граунду
— замечательные, яркие, на гладкой плотной бумаге
картинки.
Иван Владимирович крепко затаил свою обиду и решил
больше ничего никуда не писать.
— Даже если сами об этом просить будут!
Однако, бросив на время писательство, он не бросил
своих садовых опытов.
Он не спешил, изучал свои ошибки, вооружался для
новых штурмов.
Однажды он спустился вниз из своего мезонина веселый
и захлопал ладонью по обеденному столу.
— Эй, жители! Собираться!
— Куда? — спросила удивленно Александра Васильевна.
— В Турмасово — участок новый смотреть. Опять
начинаем яблоки растить. Поживей, поживей!..
— А как же с заказчиками? — забеспокоилась Александра
Васильевна.
— А ну их! ..
— сказал Иван Владимирович. — Надоели.
Довольно! Теперь нас яблони будут кормить.
Обойдемся и без заказчиков.
В Турмасово, за пять километров, пошли всей семьей.
Только Владимир Иванович остался дома.
Во главе шагал широким, уверенным шагом Иван
Владимирович, в высоких сапогах, чернобородый, с гордо
поднятой головой и с задумчивым взглядом, устремленным
куда-то поверх реки и леса. За ним едва поспевала
87

Александра Васильевна. Свояченица Настя вела за руку
маленькую Машу, а позади всех плелся «Николай Иванович».
Его только что оторвали от работы над замечательным
механизмом, который должен был сам подавать
воду из бочки, стоявшей под дождестоком, на все цветочные
отцовы клумбы. Механизм этот, конечно, имел
кое-что общее с пожарной машиной, но должен был
работать педалью. Это позволяло бы направлять водяную
струю, куда надо, обеими руками и избавиться от
тасканья тяжелой, надоедливой лейки по всему цветнику.
А тут, пожалуйте, — в Турмасово какое-то! За семь
верст киселя хлебать! ..
День был погожий. Солнце палило нещадно. Засохшая
грязь обжигала босые подошвы. Купаться бы в этакий
денек, а тут тащись нивесть куда вслед за упрямым
отцом.
Но Иван Владимирович в этот день был совсем не
сердитый. Целых восемь лет прошло с той осени, когда
он решил, что снова возьмется по-настоящему за плодоводство
только после того, как в совершенстве овладеет
теорией этого дела. И вот он этого добился. Линней,
Декандоль, Люкас и Диль были выучены почти
наизусть. Ботаническая география мира стала для него
осязаемой и понятной — почти как карта Тамбовской
губернии.
Не так-то ясно было на душе у его жены. Она припоминала
счастливые дни на первом питомнике. Немало
хороших дней было там пережито. Может быть,
на новом участке вдруг да вернется что-нибудь из
былого. .. А в то же время ей было жаль бросить спокойное
оптическое ремесло, к которому она уже привыкла.
Принять заказ, обточить кромку, проверить
радиус — дело простое, не хлопотное. Никуда не спешить,
не таскать тяжелые лейки, не копаться в жирной
земле.
Турмасовский участок был еще не весь раскорчеван.
Вывернутые пеньки с лохматыми корнями словно просили
о пощаде. Опять предстояло натирать на ладонях
мозоли.
Каждый день ходить в Турмасово было слишком утомительно,
и потому Мичурин поставил на питомнике
88

сначала шалаш, а потом мазанку, где и ночевал
с сыном.
Александра Васильевна всё же отстояла оптическую
мастерскую. Теперь она взяла на себя полностью всю
заботу по починке очков. Когда являлся заказчик, она
приветливо его встречала, записывала заказ, если дело
было посложнее, или выполняла его тут же, только выйдя
в соседнюю комнату, чтобы не слишком было заметно,
что это она сама чинит очки. Боялась, что, если узнают
про это местные жители, сейчас же пропадет у них всякое
почтение к оптическому ремеслу.
— Пожалуйте, — выносила она законченную работу,
и заказчик надевал на переносье починенные очки.
А тем временем Иван Владимирович с сыном, лежа
на животе на влажном турмасовском черноземе, окулировал
сотни и тысячи разных дичков. Работника нанять
было не на что, да батраку он и не доверил бы драгоценные
глазки.
— Всё делай сам, — повторял он сыну. А у того
уже и нож валился из рук. Вместо «Т» он вырезывал
на коре дичка то «Г», то «Л», то букву «И».
— Всё делай сам. Если желательно тебе хороший
сорт получить, ни на кого прививку не сваливай...
Он всё никак не мог догадаться, что у сына его нет
никакой охоты выводить даже обычные сорта, не то
что хорошие. Подумать только: на целое длинное лето
отрывал его отец от любимой механики! Труд на питомнике,
однообразный и кропотливый, часто на мокрой
грязи, под ветром и под дождиком, ничем не привлекал
«Николая Ивановича».
А отец ничего этого не замечал.
Закончив очередную сотню окулировок, он вставал,
потягивался и говорил довольным голосом:
— Ну, сынок, на хлеб сегодня мы с тобой заработали.
На несколько минут он становился веселей, мягче.
Усаживался на бугорок или на опрокинутую корзинку и
свертывал самокрутку из табака своей выморки.
Невдалеке проползал, посвистывая, товарный поезд
на Тамбов, на Саратов. Слышно было, как он грохотал
по мосту через сумбурную реку Лесной Воронеж, повыше
мельничной запруды. Возле реки торчали высокие
узловатые ветлы. Участок нравился садоводу своим про-
89

стором, вольным воздухом. Только было страшновато работать
так, на отшибе. Трудно было беречь хорошие деревца
от ребятишек, от прохожих, от цыган, каждое лето
раскидывавших тут свои драные шатры. За всеми не угонишься.
И без того нелегко было гнуться целый день над молоденькими
дичками.
И вот Николай затеял облегчить труд себе и отцу.
Он начал усиленно обдумывать, что бы такое смастерить.
Ведь смастерил же он в прошлом году свою поливочную
машину.
Дело, конечно, было посложнее, но он упрямо взялся
за свое изобретение. Кусочком угля на обойной бумаге
набрасывал чертежи фантастического механизма.
Один из таких набросков попал на глаза отцу.
— Неймется тебе с механикой, — сурово сказал он
сыну. — Ну чего, спрашивается, придумал? .. Попробуй-
ка, объясни.
Сын, подрагивая от страха, начал объяснять:
— Машинка это... Глазки пересаживать...
— Что? — изумился отец. — Мою идею перехватил? ..
Во сне, что ли, подслушал? ..
— Не подслушивал я... Сам это всё... — пролепетал
Николай.
— Оно и видно, — проворчал Иван Владимирович,
еще раз вглядевшись в неуклюжий чертеж. — Нет, чертеж
твой не годится... А вот что надо. Вот как, вот как.
Он карандашиком прибавил на чертеже с полдюжины
совершенно новых линий, и чертеж стал неузнаваем.
— Понятно ли? .. Вот как надо было чертить...
— Ну что ж, спасибо, — сказал сын. — Так я и сделаю,
папаша...
Иван Владимирович уставился удивленно на него:
— Что-о? Сделаешь? Я и то месяц потратил бы
на это.
— Я скорей сделаю, — упрямо стоял на своем сын.
Отец помолчал, подумал.
— Ну, ладно. Даю тебе на две недели волю. Попробуй,
сделай, а я погляжу. Но смотри, если не сделаешь! ..
Не хвастай, не хвастай, не морочь голову! ..
На том и покончили. Паренек упрятал чертеж за пазуху
и ушел в город.
90

Ровно через две недели четырнадцатилетний «Николай
Иванович» снова явился к отцу на участок. В руке
он держал сверток.
Иван Владимирович заметил сына издалека и дожидался
его возле мазанки, стоя во весь рост и скрестив
на груди руки. Две недели работал он здесь совсем
один — и на пикировке, и на обрезке, и на прочистке.
Но Иван Владимирович помнил свое собственное увлечение
механикой. Если даже машина не годится в дело,
всё же паренек упорно над ней потрудился и, по правде
сказать, не заслуживал трепки.
Сын приблизился, протянул сверток.
Иван Владимирович взял сверток. Развернул. Осмотрел.
Помолчал. Осмотрел опять. Взял веточку. Сунул
в машинку. Щелкнул. Машинка надрезала веточку,
словно отпечатала на ее коре букву «Т».
— Ладно... — сказал он, стараясь скрыть удовольствие.
— Годится машинка... Поди-ка, прибери мусор
на пятом квартале.
Мальчик беспрекословно повиновался. Пока что этого
было ему достаточно.
Иван Владимирович посмотрел вслед фигурке, скрывшейся
в зелени кустов и дичков. Сын хоть и по отцовскому
чертежу, но всё-таки смастерил машинку. Это
означало, что парень был для него почти потерян как
садовод. Грешно было, в самом деле, держать на положении
окулировщика мальчонку с такими способностями
по механической части. Но кто же, кто стал бы помогать
ему на питомнике?
Дожди сменялись ясными днями. Солнце как бы впитывалось
в юные завязи, раздвигало во все стороны их
тугую ткань, смягчало терпкие соки. Растущие завязи
превращались в яблоки и груши. Плодам не было тесно
в марлевых одеяниях, но Николай почему-то жалел их.
Они представлялись ему пичужками, попавшими в силок.
Не все скрещивания удавались. Но и то, что понемногу
получалось, подбадривало терпеливого садовода.
Он ходил по питомнику уже не такой суровый, как
обычно.
— Хозяином природы надо быть. Господином. Ни
в чем от нее не зависеть... Без этого настоящей жизни
быть не может. Прозябание одно.
91

Неторопливо скручивая папиросу-самокрутку, он продолжал:
— Я тоже, сынок, к механике склонность в свое время
имел большую, а сейчас весь с головой ушел в свое
плодовое дело. В мире два главных цвета имеется: зеленый
и красный. Зеленый — травы, деревья, поля, луга,
злаки, плоды, вся пышность земная. А красный — это
руда, железо, накал, горн в кузнице... Вот мы с тобой —
по зеленому мастера.
В августе надо было снимать с плодов марлю. Плоды
еще ничем особенным не отличались — ни цветом, ни
вкусом, ни величиной, но довольно было уже и того,
что они вызрели. Из созревших яблок и груш с великими
предосторожностями вынимались семенные гнезда, из
вишен и слив — драгоценные косточки... Всё это потом
тщательно укрывалось чистым песком в ожидании посева.
В конце мая часть всходов была пересажена в грунт,
часть осталась в ящиках. «Николаю Ивановичу» всё прибавлялось
и прибавлялось хлопот.
Глава шестнадцатая,
«ЭТО УЖЕ НЕ ПЛЁХО»
Ближайший год, тысяча восемьсот девяностый, был
для Ивана Владимировича памятным годом. Предыдущей
весной он скрестил много разных сортов — и яблонь,
и груш, и слив, и вишен. Большинство скрещиваний
удалось.
На пестик грубой местной «антоновки» он нанес нежную
пыльцу драгоценного «ананасного ренета». Цветы
«коричного» яблока он породнил с цветами «китайки»,
любимицы детских своих лет. Туземную грушу-тонковетку
он оплодотворил пыльцой избалованной «береди
ль».
Пыльцу на пестики Мичурин наносил в утренние
часы, как только солнце подсушивало росу. Тычинки
вокруг пестика, который надо было оплодотворить, тщательно
выстригались. Цветок покрывался марлевым колпачком.
Особым опылителем, пробочкой, прикрепленной
92

на проволоку, Мичурин набирал пыльцу из стеклянной
баночки и бережно переносил ее на рыльце пестика
у подготовленного цветка. На рыльце появлялась легкая
капелька. Это был знак удачи. Но для верности повторял
ту же операцию еще два-три раза. Л/1арлевый колпачок
так и оставался на оплодотворенном цветке, сердя
и раздражая пчел.
Но этим дело не кончалось. Дальше шли недели и
месяцы тревог, постоянных осмотров. .. Бирки на прочной
медной проволоке обозначали места в саду, которые
требовали особенной заботы и беспокойства.
К работе постепенно приучалась и десятилетняя
Маша, да, наконец, и жену заставил Иван Владимирович
бросить оптическое ремесло.
И всё-таки работы хватало на всех. У «Николая
Ивановича» с каждым днем росло желание избавиться
от ненавистного плодоводства. Он смастерил еще не
одну машинку для окулировки, но ничем не мог умилостивить
отца. В конце концов он твердо решил убежать.
Как-то на питомник приехал в шарабанчике француз
Дюльно. Со снисходительным видом прошелся он по дорожкам,
отыскивая хозяина.
— Бонжур! — крикнул он, увидев Ивана Владимировича
на одном из участков. — Почему ви не заглядывали
ко мне, мосье Жан? Это нехорошо... Как только про
человек стали писать в столичный журналь, так он и забыл
старых приятелей... Ну, что коротенького? Какие
новости? ..
Садовод, не обтирая запачканную землей руку, сунул
ее господину Дюльно.
— Новостей много, мосье Дюльно. Да только вряд ли
они вам по вкусу придутся. Восемь гибридов имею новых.
.. Нынче пять да прошлый год три. .. Все на своих
корнях, прививочные не в счет...
— Ну, а покушать что есть, фрюи, плёды? — не унимался
Дюльно.
— Есть и фрюи, мосье Дюльно... — уж.е немного сердясь,
проворчал Иван Владимирович. — В прошлом году
белую вишню вывел в три сантиметра... В прошлом же
году на «могилевке» полуторафунтовые яблоки появились.
..
Дюльно насторожился.
93

— В самом деле? Шарман.. . Это уже не плёхо. Мне
не уступите? А потом вы еще имеете карличков этих. ..
ну.. . я читаль в «Вестнике садоводства».
Мичурин нахмурился. С карликами дело у него обстояло
не очень ладно. За последнее время они почему-то
резко пошли в рост. Впрочем, все остальные хорошие качества
у них остались. Но если дать карликов Дюльно,
да они у него вытянутся выше сажени, засмеет торгаш,
осрамит...
— Осенью дам, — сказал Иван Владимирович после
некоторого раздумья. — Еще лучше станут, по всей вероятности.
Осенью приезжайте, мосье Дюльно, нагружу
вас так, что не увезете.
Дюльно ухмыльнулся.
— Прелестно... Прелестно... Если в самом деле что-
нибудь хорошее, я вам на всю Европу рекламу сделаю.
Напрасно, мосье Жан, вы так пренебрежительно относитесь
к прекрасный Запад,— продолжал развязный мосье
Дюльно. — Нигде нет настоящая жизнь, кроме как там...
Какие дворцы! Милян, Венис, Берлин, Пари... Я весь
свет объехал, но нигде я не видал ничего более прекрасного,
чем мой Пари...
-— А вы в Америке, господин Дюльно, бывали? —
спросил вдруг Николай, который внимательно прислушивался
к разговору.
— В Америке? — Мосье Дюльно как будто немного
смутился.— Да, да, разумеется, проездом. Очаровательный
страна, но всё-таки центр мира — это Пари...
— А как в Америку, господин Дюльно, ездиют? —
опять спросил подросток, сам удивляясь своей смелости.
Дюльно щелкнул пальцами.
— Можно и на пароход, можно и по железная дорога.
Иван Владимирович, тяготившийся незваным гостем,
хотел сердито прикрикнуть на Николая за то, что он ввязался
в разговор. Однако удержался. Уж очень насмешила
его выдумка господина Дюльно насчет железной
дороги до самой Америки.
Господин Дюльно, повосторгавшись заграницами еще
с полчаса, наконец сел в свой шарабанчик и укатил.
Отец подозвал сына.
94

— Ты как смел в разговор ввязываться?! — крикнул
он грозно.
Сын нырнул в кусты и исчез.
Он так и не вернулся ни в этот день, ни в следующие.
Иван Владимирович поднял на ноги весь местный
сыск. Печатал объявления в столичных газетах. Сын
будто в воду канул. Было похоже, что он и в самом
деле уехал в Америку, если не сломал голову где-нибудь
по дороге.
Наконец выяснилось, что он в Рязани, служит подмастерьем
в одном слесарно-механическом заведении.
Было немедленно послано письмо, но и письмо осталось
без ответа.
По слухам, «Николай Иванович» зарабатывал огромные
по тем временам деньги, одевался по моде, курил
и вообще наслаждался жизнью. Но, узнав, что его местопребывание
стало отцу известно, он покинул Рязань, перебрался
в Саратов. И об этом дошел слух до Ивана
Владимировича.
В один прекрасный день Иван Владимирович поехал
в Саратов. Там долго разыскивать сына ему не пришлось.
Тот как раз гулял по вокзалу с какой-то барышней.
Совсем неожиданно отец и сын встретились лицом
к лицу. Несколько секунд всматривались они друг другу
в глаза.
— Зачем вы здесь, папаша? — спросил, наконец, сын
запинаясь.
— Как так зачем? — пробормотал отец. — Часы проверяю.
..
А он уже давно перестал проверять часы на железной
дороге. Тем разговор и кончился. «Николай Иванович»
недоверчиво хмыкнул и прошел мимо со своей барышней.
Отец посмотрел ему вслед и с первым же поездом
уехал домой.
Его ошеломила потеря сына. Он был готов даже отказаться
от всяких притязаний на него как на помощника.
Он готов был всё — все садовые хлопоты — взять на
себя, лишь бы только вернулся сын. Пускай бы уж занимался
механикой, только бы жил дома. Но непреодолимое
упрямство не позволяло об этом написать открыто.
95

Иван Владимирович еще более посуровел, замкнулся.
Весь с головой ушел в садоводство. Прочитывал множество
научных книг, вел записи, реестры, дневники.
Выписывал каталоги из Европы и Америки, чтобы
обойтись без посредничества мосье Дюльно, у которого
прежде доставал их. Теперь он видеть не мог
француза, считая его косвенным виновником побега
Николая.
Каждый год приносил какую-нибудь новинку. Из плодородного
карлика, в котором когда-то усомнился Петр
Щербина, поднялся отличный полукарлик, за репутацию
которого опасений уже не было. Пустив этот сорт в обращение,
Иван Владимирович едва успевал читать письма
с похвальными отзывами.
Деревцо этой вишни не поднималось выше одной
сажени. Оно было, значит, только на аршин больше материнского
дерева. Ягоды вызревали к двадцать пятому
августа, то есть когда на рынках совсем уже и не
слышно было про вишню. Два пуда ягод давало каждое
дерево. Самые холодные зимы нипочем были этому деревцу.
В тысяча восемьсот девяносто втором году Мичурин
дал в продажу крупные белокожие, с легчайшей желтизной
яблоки, родившиеся на прозрачной «могилевке». Он
назвал их «антоновкой полуторафунтовой». Все Козловские
жители были удивлены этими невиданными яблоками-великанами.
Сад постепенно наполнялся новыми деревьями. Росла
взошедшая из семечка яблоня «трувор», дитя местной
уроженки «скрыжапели» и «золотого блонгейма».
Росли молоденькие кругловатые братья «ренклоды»,
скрещенные с терносливами.
Удалось скрещивание культурной кавказской айвы
с нижневолжской айвой-полудикаркой.
Сроки теперь не пугали. Только от вишни можно
было ожидать более раннего плода — на пятом-шестом
году жизни.. . Всё же остальное не обещало награды за
труды раньше чем через десять-двенадцать лет.
Сладкая черешня Лауермана, взошедшая в 1891 году,
принесла ягоды только через пятнадцать лет.
«Эсперен» начал плодоносить через девятнадцать
лет. «Золотая китайка» выбросила плоды на четырнадцатом
году жизни. А дочь «коричного», что взошла
96

в 1889 году, одарила мастера большими репчатыми яблоками
не раньше как через целых тридцать лет.
Но бывали изредка и радостные неожиданности. Маленькая
яблонька «славянка» начала, например, давать
плод уже на седьмом году своего роста. Порадовал его
и еще один потомок солнечной «могилевки», той самой,
которая уродила ему годом раньше «полуторафунтовую
антоновку».
В январе 1893 года Иван Владимирович посеял семечки
этой «полуторафунтовки». К следующему лету
взошел крепкий сеянец, совсем не похожий на родителей:
большой был он, с пушистыми круглыми листьями.
Садовод заботливо пересадил глазки с него на сильный
трехлетний дичок груши. Глазки принялись хорошо, но
пушок на листьях постепенно исчезал. Подумав, что это
знак вырождения, он уже собирался было отрезать привитые
побеги и выбросить их в мусор, да помешал случай.
Грушевый дичок заболел чем-то вроде сухой гангрены.
И вот, вместо того чтобы выбрасывать всё деревцо,
Мичурин решил испробовать на нем ту затею, за которую
его когда-то крепко побранил отец. Он пригнул
яблоневый прививок к земле и слегка его прикопал.
Прививок пустил свои корни. Тогда он отрезал его от
больного дерева, и вскоре прививок выпрямился, как
«ванька-встанька», уже на своем собственном штамбике.
Садовод так и назвал его в шутку «ванька-встанька».
А через три года «ванька-встанька» вдруг совершенно
неожиданно зацвел и дал удивительные плоды.
Они имели вид груши, а окраску яблочную, охряножелтую,
с ярким шарлаховым румянцем. Вкус у них был
средний между грушей и яблоком.
Гибрид этот хотя и был не семенной, но соединял
свойства яблока «ренета» и груши «бергамота». Иван
Владимирович переименовал его в «ренет бергамотный»,
вместо прежнего неуважительного прозвища «ваньки-
встаньки».
Многие годы после того гибрид радовал хозяина
обильным материалом для наблюдений. Он же вместе
с тем положил начало постепенно зревшей у смелого новатора
теории «менторов», зародышем которой был случай
с вишнечерешней «краса Севера».
97

Были, оказывалось, возможны гибриды не только семенные,
но и прививочные, вегетативные. Только путь
к их созданию был не таков, как полагали Грелль и
прочие.
Оказывалось, что возраст соединяемых деревцов играл
какую-то очень важную роль. Что не удавалось при соединении
со взрослым деревцом, то получилось вдруг
при свивании юного с юным.
Глубоко задумался над этим Иван Владимирович.
Глава семнадцатая
ЛЮДИ и годы
Пока Иван Владимирович жил в мезонине на пыльной
и душной Московской улице, к нему, кроме Граунда,
хаживали еще два брата Горбуновы, Иона и Александр.
Одевались они одинаково, оба носили рядские чуйки и
картузы, но характера были разного. Иона был нравом
помягче, любил помечтать и молча и вслух, всех угощал
мятными лепешками и изюмом — сабзой, которую всегда
носил при себе в особом кожаном мешочке. Иона любил,
кроме того, шахматную игру. Тех своих знакомых, которых
он считал потолковее, обучал он этой игре и сам
же дарил им дешевенькие шахматы, чтобы приходить
к ним после играть. Шахматным своим искусством он
весьма гордился.
— Шахматы — это, братец, не шашки, — повторял
он. — В шашки все наши лабазники режутся, а шахматы
— это искусство благородное. В древности одни короли
да султаны занимались...
Брат его Александр был краснолиц, всклокочен, говорил
хриплым басом и всех звал на «ты». В торговых рядах,
где братья Горбуновы владели кожевенной лавкой,
его хорошо знали за шумный нрав.
С Иваном Владимировичем братья Горбуновы познакомились
по часовому делу.
Иногда в мезонине сходились все — и Граунд, и Горбуновы,
и ревизор движения Именнов, которого познакомил
с Иваном Владимировичем тот же Граунд. В таких
случаях обыкновенно разговор заходил о политике.
98

За полночь затягивались беседы на мезонине.
После переезда в Турмасово такие беседы почти прекратились.
Неутомимый Мичурин весь ушел в работу на
питомнике. А городским его приятелям не очень-то по
вкусу было таскаться за семь верст до Турмасова. Только
Иона Горбунов чаще других навещал турмасовского отшельника.
Да не забывал, навещал Мичурина время от времени
очень полюбивший его профессор Московской сельскохозяйственной
академии Николай Иванович Кичунов.
Уже в ту пору, когда еще никто не считал Мичурина
настоящим ученым, молодой московский профессор распознал
в скромном козловском садоводе будущего великого
новатора науки...
Однажды в дождливый осенний день — из тех, когда
всё пространство между городом и Турмасовом превращалось
в сплошную черноземную кашу, а горизонт был
затянут густой сеткой дождя, — кто-то постучал в оконницу
турмасовского жилья.
Иван Владимирович выглянул.
У окна стоял человек с ящиком на плечах. По ящику,
по плечам, по лицу человека стекала струями вода.
Чуть не по пояс он был забрызган жирной дорожной
грязью.
Человек этот был козловский слесарь-механик Тещин,
главный когда-то его конкурент по части починок.
— Кого нужно? — спросил Иван Владимирович
удивленно.
Только какой-нибудь необыкновенный случай мог
привести сюда этого человека, да вдобавок еще в такую
погоду.
— Здравствуйте, Иван Владимирыч, — ответил Тещин.
— Не прогоните, уважаемый. Вся надежда на вас.
Вы, небось, меня знаете. Нарвался я, понимаете ли...
Машину, слышьте, исправничиха откуда-то выписала,
швейную, самошвейку. Пришел механизм в разобранном
виде. Зовут меня. «Собирай!» Я так, я эдак, — не получается.
«Дозвольте, говорю, на дом до завтрашнего дня:
инструмент не тот захватил». «Ладно», говорят. А у меня
и дома ни болта не выходит. Всю ночь, верите ли, напролет
без сна бился, завтра сдавать надо, а то городовой
придет, да и патент как бы не отобрали... На вас
вся надежда...
99

Иван Владимирович нахмурился. Не взяться — неловко,
а взяться — боязно. Вдруг да и у него не заладится.
Однако взялся. Разобрал части, вгляделся, покурил,
обдумал всё и принялся за дело полегоньку. Пошло
дело. Тещин прямо вспотел от радости, когда завертелся
маховичок и челнок зачмокал.
— Золото, а не руки, Иван Владимирович!
— Руки руками, — проворчал хозяин, — а мозги что
же в счет не ставишь?
— Про мозги и говорить нечего, — заторопился смущенно
Тещин. — Ума не приложу, зачем вы сюда на огород
забрались, Иван Владимирыч! .. С этакими мозгами,
я считаю, вам бы самому разные машины изобретать,
похитрей этой.
— Ну, ты меня, пожалуйста, не учи, а то больше не
пособлю.
Тещин опять рассыпался в благодарностях и, взвалив
ящик на плечи, захлюпал по грязи во-свояси.
Но Иван Владимирович всё-таки призадумался над
словами Тещина.
А в самом деле, не понапрасну ли загублены лучшие
годы? Не понапрасну ли принесена в жертву упрямству
спокойная и надежная профессия механика? Все уважали
бы и ценили, рос бы достаток. Не убежал бы в саратовскую
свою «Америку» любитель механики сын.
А ведь с таким помощником можно было бы, пожалуй,
даже и столице не уступить, удивить знатоков тонкой
работы.
В конце концов можно было бы и деревья не бросать,
только работать на досуге, потихоньку, полегоньку. Может,
что-нибудь когда-нибудь да и вышло бы. Во всяком
случае горя хлебнуть пришлось бы меньше.
Но тут вспомнил он своего отца, и деда, и прадеда —
упрямых неудачников садового дела. Вспомнил своих потихоньку
растущих питомцев, которые мокли сейчас
в саду под осенним дождем.
«Нет, нечего раскисать. Надо дело до конца доводить».
С тех пор Тещин являлся к Ивану Владимировичу
всякий раз, когда у него что-нибудь не ладилось. Приносил
и револьверы, и барометры, и школьные микроскопы.
Однажды зимой он явился не один, а с другим
козловским механиком, Селивановым. Этот человек уже
100

не первый год бился, изобретая специальную печку для
восточных стран.
Когда-то Селиванов отбывал воинскую повинность
в Закаспийском крае и знал, сколько досады причиняют
там жителям внезапные набеги северной стужи. Ему
пришло на ум, что если он сделает для закаспийских
жителей хорошую печку, так и пользу большую им принесет.
Замысел Селиванова Ивану Владимировичу понравился.
Начали вместе обмозговывать чудо-печку с асбестовой
футеровкой. Долго возились и всё-таки сделали.
Но добиться патента Селиванову так и не удалось.
На пятом году жизни в Турмасове отцу пришлось
расстаться с дочерью. За всеми своими делами отец и
не заметил, как она выросла и вошла уже в тот возраст,
когда, по обычаю тех времен, полагалось девицу выдавать
замуж.
Приданого, по правде сказать, у Марьи Ивановны
почти что не было. Образованья тоже было маловато.
Двенадцати лет, после бегства брата, пришлось ей из-за
садовых дел бросить ученье. С тех пор только и знала
она грядки да саженцы.
Сватать Машу для сына явился, к немалому изумлению
Ивана Владимировича, старый его знакомый ревизор
движения Именнов. Приехал он в Турмасово на извозчике,
в белом галстуке и в перчатках. О приданом
и не спросил, поделикатничал, видно, или был уверен,
что приданое должно быть не худое.
Машу выдали замуж. Александра Васильевна осталась
почти совсем одна. Муж поглощен делами, сын неизвестно
где. Шестнадцати лет, безусым упрямым мальчуганом
ушел он из родного дома.
Мать помогала сыну, как умела. Через знакомых,
через попутчиков она всегда старалась переслать ему —
сначала в Рязань, потом в Саратов, потом в Москву —
то бельишка, то деньжонок, то даже чего-нибудь съестного.
Николай Иванович откликался коротенькими, но ласковыми
записочками. Благодарил. Кланялся. Просил не
беспокоиться. Деньги возвращал с добавкой.
«Я, маменька, не пропаду, — писал он. — Не хуже
мастера зарабатываю. Вы себя-то, маменька, не обижайте.
..»
101

Случалось, присылал он и фотографии. На этих светлокоричневых
узеньких карточках видела Александра Васильевна
задорно смотревшего юнца в модном костюме,
при тросточке и с сигареткой.
Так сын выглядел в свободное от работы время, отмыв
слесарную копоть со своей смелой, сметливой физиономии.
До слез хотелось матери увидеть парнишку не на кусочке
картона, а живого, настоящего.
Но мечта эта была недостижима.
Упрямый садовод словно прирос к своему участку.
Никуда не ездил.
А без мужа Александра Васильевна никуда не отлучалась.
Единственный раз выезжала она в Москву, и то не
для удовольствия. На лечение ездила, и сына увидеть ей
не пришлось,
Он был в то время не то в Киеве, не то в Питере.
Глава в о с е см н а д ц а ?м а п
ТРУДНОЕ РЕШЕНИЕ
В тот самый год, когда была выдана замуж Маша,
Иван Владимирович взялся за то, что давно собирался
сделать.
Он раздобыл жизнетворной цветочной пыльцы с «кандиль-синапа»,
великолепного крымского яблока, похожего
на маленький прозрачный бочонок золотого вина.
Пыльцой этой он решил оплодотворить маленькую
желторумяную «китайку», восточную гостью с далеких
азиатских границ.
Немало он подумал, перед тем как решиться на этот
выбор.
Окидывая взглядом географическую карту, на которой
был нанесен весь Евразийский материк, он давно
уже старался понять законы растительного родства, законы
распространения растений. Карта висела на стене
его полустуденческого жилья, занимая почти всю стену.
Истекал девятнадцатый век. Всё больше теряли власть
над умами классификаторы из школы Линнея. Их уче-
102

ники, смелые искатели видов, забирались в дичайшие
дебри мира — в душные жаркие болота Индии и Бразилии,
на безлюдные коралловые острова Полинезии, в заполярную
тундру, в мрачные ущелья Тибета.
Каждый год отважные путешественники привозили
в своих гербариях, в чемоданах и запыленных рюкзаках
сотни новых видов и передавали свою добычу в университеты
и академии Парижа, Лондона, Рима, Стокгольма,
Петербурга.
На полках академических библиотек устанавливались
всё новые и новые томы в тысячи страниц убористого
шрифта. В этих томах до мельчайших подробностей описывались
особенности новооткрытых животных и растений.
Усики, зубчики, пятнышки, крапинки, пушок, узор...
Число линнеевских видов исчислялось уже многими тысячами,
и всё конца не было их потоку. И каждый вид
считался незыблемым, неизменным.
Но вот смущение начало прокрадываться в умы людей,
которым приходилось подытоживать и объединять
весь этот разобщенный опыт. Наконец Дарвин решительно
высказал мысль, что виды, установленные Карлом
Линнеем, изменчивы. Армия науки распалась на
яростно враждующие лагери. Последние декады века
кипели бурными спорами.
— Вид неизменен в тысячелетиях! — кричали одни.
— Вид изменяется, — возражали другие.
Иван Владимирович не сомневался в том, кто прав
в этом споре. Когда он клал перед собой зрелый плод
лесной яблони, похожий на ягоду, и рядом с ним свое
полуторафунтовое яблоко, с детскую голову величиной,
— для него было совершенно ясно, что вид изменяется.
«И листва разная, и цветы разные, и плоды ничего
общего не имеют... А ведь одно из другого получилось.
..»
Мог ли он сомневаться в податливости, изменчивости
растений, когда сам скрещивал «владимирку» с «черешней
Винклера», терн с мирабелью, «гриот» с вишней
«лотовкой»! Тут всё было для него ясно.
Но начинало мучить садовода другое. Даже и Дарвин
не успокаивал его тревожную мысль. Дарвин старался
раскрыть законы естественного возникновения
живых видов. А Иван Владимирович мечтал о боль-
103

шем — о полной власти над растительными организмами:
он хотел знать, как управлять заново созданными растениями-гибридами.
Как делать устойчивыми драгоценные
качества, с таким трудом отвоеванные.
Многое радовало настойчивого ученого. Гибридов
в саду у него становилось всё больше. Каждый год он
пускал в рост десятки и сотни новых всходов, но каждый
год наталкивался всё на те же, знакомые уже препятствия
и разочарования. Сорта, которые казались вполне
устойчивыми и год, и два, и три, постепенно утрачивали
свою устойчивость. Морозные зимы и ранние весны всё
чаще подрезали новые ветки. Погибали год за годом уже
дававшие плоды «беры» — из тех, что описаны были
Иваном Владимировичем когда-то в его первой напечатанной
статье. Всё труднее было спорить с людьми, которые
по привычке твердили, что «всякому овощу свое
время и свое место». И всё же он не сдавался. Он ломал
голову, соображал, вдумывался.
«В чем же, в конце концов, суть? С какой стороны
теперь подойти к делу?»
Все объяснения перебрал он по многу раз, но упрямо
отвергал самое, казалось бы, правдоподобное, самое
естественное, а именно: что виноват во всем климат.
Принять такое объяснение значило зачеркнуть дело
всей жизни, все мечты, все надежды.
А может быть, почва была виновата? Но об этом
тоже страшно было подумать. Ведь это означало бы новую,
полную ломку всего, с таким трудом налаженного,
новый переезд, гораздо более трудный и сложный, чем
предыдущие. Сотни порядочных уже деревцов и тысячи
совсем молоденьких нежных сеянцев нужно было бы
перетаскивать... И вдобавок — куда?
Куда?
Где найти землю лучше, чем на турмасовском участке,
лучше, чем этот жирный пойменный чернозем, насыщенный
гумусом-перегноем, как маслом? Наверное, прямо
сумасшедшим сочли бы его все соседи, если бы он взял
вдруг да перенес своих питомцев с богатейшей, плодороднейшей
этой земли на худшую почву.
Сам не свой, словно во сне, ходил Мичурин по охлестанному
ветрами питомнику.
Удач становилось всё меньше и меньше по сравнению
с неудачами. Больше толку получалось от простого от-
104

бора лучших сеянцев, чем от всей долгой возни с гибридами.
Из этих выживали чуть ли не одни только
вишни да сливы.
В 1893 году принесла плоды яблоня «ермак». Она
была сеянцем «китайки», и «ермаком» ее назвал Иван
Владимирович в честь легендарного казака, первым из
русских отведавшего когда-то ее плодов.
Плоды «ермака» были необыкновенные — длинные,
столбиками, совсем не похожие на янтарные шарики
«китайки». Эта яблоня наверняка была гибридом, но гибридом
случайным, нечаянным. Должно быть, за мастера
потрудились тут пчелы.
На следующий год «ермака» затмил другой из отобранных
сеянцев «китайки». Плоды на этом деревце
вызрели втрое крупнее обыкновенных китайских яблочков
и были до того сладки, что Мичурин так и назвал их —
«китайкой десертной».
А еще через год, на седьмом году жизни, зацвела и
выбросила яблоки «славянка», гибрид «антоновки»
с «ананасным ренетом». Это и был, собственно говоря,
первый настоящий яблочный гибрид Мичурина.
В честь этого большого события Иван Владимирович
созвал друзей и, показав им деревцо, увешанное медовыми
яблоками, начал разъяснять им значение своей
удачи. Правда, друзья понимали туговато, но на комплименты
не скупились.
— Отлично! .. Прекрасно!..— бормотал Граунд, вертя
в руках золотистое яблочко средней величины. — Успех
замечательный! ..
Хозяин чувствовал, что похвалы не настоящие. Он
сердился.
— Ты, инженер, вник бы в дело поглубже... «Отлично!
.. Прекрасно! ..» А знаешь ли, каких трудов мне
это стоило? И какие бы у меня яблоки были, если бы
всё шло как следует? Вот подожди, с «кандиля» урожай
сниму, тогда, пожалуй, поймешь.
— Да я и сейчас понимаю, — защищался инженер.
— Плохо понимаешь, сударь, — стоял на своем Иван
Владимирович. — Не похвалы мне нужны, Самойлыч,
а понимание. Ведь это первая моя удача. Вишневые гибриды
в счет не идут. Вишня она и есть вишня, мелюзга.
Ждать от нее результатов не так долго приходится.
С вишней и ты бы, пожалуй, управился.
105

Только через два года понял он, что зря говорил
о вишне так пренебрежительно.
Вишня как раз и отблагодарила его щедрее всех других
питомцев.
В это время, когда он совсем было уже запутался
в своих успехах и неудачах, когда ему только и оставалось
гадать, как быть с турмасовским черноземом, пришло
вдруг из далекой Канады письмо.
Канада похожа на русское черноземье. Степь да лес,
пшеница да вишня... Климат в Канаде примерно такой
же, как между Воронежем и Киевом. Не слишком холодный,
не слишком теплый.
Но вот в зиму 1897 года грянули по всей Канаде неслыханные
морозы. Волки забегали погреться на фермы.
С ружейным грохотом лопалась прокаленная стужей
земля. Стены бревенчатых домов, блокгаузов перекашивало
от лютых судорог. Когда зима кончилась и многочисленные
канадские садоводы стали подсчитывать, что
у них уцелело, — мороз почище зимнего пошел у них по
коже.
Погибли почти все плодовые деревья. И в особенности
пострадал вишенник. В редком саду зацвели
после той зимы вишни. А те, что зацвели, были родом из
далекой России, из города Козлова, от скромного, до
тех пор никому не известного человека.
Канадское общество сельских хозяев созвало по этому
поводу специальный конгресс. И когда всё было обсуждено,
участники конгресса — плодоводы — послали
Козловскому новатору, в Россию, вот какое письмо:
«Достопочтеннейший сэр!
Вы спасли вишню для садов Канады, В истекшую
зиму страшные семидесятиградусные морозы
1 загубили в наших садах все вишни без
исключения, кроме носящих Ваше уважаемое
имя.
Это, повидимому, лучшая вишня мира по холодостойкости,
по зимовыносливости. Просим держать
нас в известности о Ваших последующих открытиях
и успехах».
1 Канадцы считают по Фаренгейту.
106

К письму были приложены выдержки из протоколов
конгресса и из газетных отчетов.
Задумчиво вертя эти бумаги, Иван Владимирович
отыскал на карте Канаду и целый вечер пропутешествовал
по Заокеанью. Вот Квебек, вот Торонто, вот Манитоба,
где первый раз было произнесено с благодарностью
его имя...
«Эх, своими бы глазами посмотреть, как цветут и какой
плод приносят мои вишни! Оправдали название, спасибо.
..»
Иван Владимирович перебирал в памяти родословную
вишни, которая стала внезапно такой знаменитостью.
Она была дочерью той самой карлицы, которая доставила
ему так много и радости и огорчения десять лет
назад. Тогда Рудзкий и Щербина так обидно в ней
усомнились. Дочь не осталась, правда, карлицей, дошла
до сажени ростом, но все прочие качества матери сохранила:
и морозостойкость, и величину ягод, и сладость, и
замедленное созревание.
Вспомнил Мичурин и про то, что вишня эта формировалась
не на турмасовском черноземе и, стало быть,
не избалована была жирным питанием.
Обдумал он всё это еще раз и стукнул циркулем-масштабомером
по столу.
«Надо питомник переносить!»
Глава девятнадцатая
ПОСЛЕДНИЙ ПЕРЕЕЗД
Полуостровом на излучине Лесного Воронежа владели
формально два каких-то спившихся помещика, наследники
дворянина Рулева.
Они сдавали участок в аренду по дешевке донским
слобожанам. А те не знали, что им с участком делать:
то ли держать под сенокосом, то ли огород на нем развести,
то ли пустить по нему хлеба. Но и для хлебов он
был слишком тощ, и огород арендаторы развести на нем
гнушались. Так и ходили эти пять десятин под сенокосом.
И каждое лето, когда начинался дележ косовиц, дело без
драки не обходилось.
107

Братья Дробины — первейшие слободы Донской горлодеры,
бессменные маклеры всех мирских сделок — •
давно уже кричали на сходах, что не мешало бы от
аренды отказаться и передать участок в личное владение
тузу Григорьеву, самому богатому из донских кулаков.
Иван Владимирович как услыхал про это, так весь и
загорелся.
«Вот бы где обосноваться! Нет, не упущу участок!»
Ему не раз случалось пересекать Рулевскую излучину.
Он хорошо знал там почву. Иловатая супесь — вот какая
была там почва. Лучшую землю для закалки молодняка
трудно было бы подыскать.
Но как перенять участок из аренды у слобожан, как
выкупить его у рулевских пьянчуг-наследников?
Вдобавок, кроме покупки участка, надо было поставить
на нем и дом, да не мазанку какую-нибудь, а чтоб
жить можно было всей семьей. Дело было нелегкое.
Деньги, деньги нужны были на всё это. А где их взять?
Однажды, когда ревизор движения Именнов сидел
у Ивана Владимировича, ведя обычные возвышенные разговоры,
тот обмолвился насчет денег.
— Тысячу бы только... Часу тогда бы не задумался—
купил бы рулевскую бахчевню...
— Да? — участливо переспросил ревизор. — Хорошо
бы и в самом деле...
Но только этим и ограничился. Намека понять не пожелал
и бывать вскоре перестал вовсе.
После того как Именнов этак деликатно отказал в помощи,
Иван Владимирович несколько дней пребывал в немалом
гневе, а потом приуныл.
Денег, стало быть, на покупку и на постройку не
имеется. Можно, правда, пойти на хитрость. Столковаться
потихоньку с братьями Дробиными, знаменитыми ловкачами,
пообещать им хороший магарыч, выставить ведра
два водки и подвести так дело к мирскому решению —
к переаренде.
Но кланяться кулацким поддужникам не хотелось.
«Свяжись только с ними, они потом всю кровь высосут!»
После отказа ревизора Именнова гордость не позволяла
ему даже и заикнуться о займе перед кем-нибудь
из приятелей — перед Граундом или Горбуновым.
108

Может быть, приятели одолжили бы деньги Ивану
Владимировичу, но ему всё-таки просить о поддержке
было как-то неловко.
Стиснув зубы, он обдумывал, какие лишения опять
предстояло перенести, чтобы справиться с новой затеей.
Молодость уже не первая. Он считал себя, правда, закаленным,
но ведь и то сказать — можно ли без конца брать
горбом?
Бывают, однако, в жизни каждого человека минуты
великого, крайнего риска, когда на карту ставится
всё.
Опять пришлось всё, что только можно было, продать
и заложить. Иона Горбунов нашел хорошего покупателя
на турмасовский сад, и только одни книги, пожалуй,
остались нетронутыми, незаложенными. Впрочем, наверно,
нелегко было бы ему найти в Козлове покупателей для
своих книг. Кому могли понадобиться мудреные, научные
эти книги?
Тещину были заложены все механизмы. Иона Горбунов
принял в заклад все нововыведенные сорта и еще не
плодоносившие гибриды. Процентщикам пошли носильные
вещи и разная утварь да мебель.
Сверх ожидания, довольно скоро набрал Иван Владимирович
нужную сумму.
Когда с деньгами в кармане он явился в слободское
правление, братья Дробины сидели, по обыкновению, там.
Турмасовского садовода они знали хорошо. Не знали
только, с чем он явился.
— На цыган, что ли, жаловаться, Иван Владимирыч?
— встретили они гостя насмешливыми возгласами.
Всем известно было, как донимали чудаковатого
часовщика турмасовцы и донские, обивая по ночам
яблони, обшмыгивая смородину и крыжовник. А сваливали
такие дела на цыган, которые, правда, тоже были
не промах насчет садового озорства. Иван Владимирович
не раз жаловался уже в правление и на цыган, и на
местных.
Не отвечая Дробиным, он завел речь прямо со слободским
старостой:
— Хочу клин на излучине перенять...
Как только братья расчухали, о чем идет разговор,
они коршунами налетели на старосту.
109

— Рулевскому клину не мы хозяева. Григорьев Силан
Савельич давно уж за собой эту укосину числит, только
вязаться в дело ленился. Дескать, пользуйтесь, прах
с вами! ..
Староста, однако, польщенный обращением Ивана
Владимировича, начал Дробиным возражать:
— Числить-то, может, он и числит, господа слобожане,
да только нигде про это не записано...
— Что? Не записано?! — взорвались пороховыми бочками
«господа слобожане». — Собирай сход!
Сход созвали сперва не мирской, а только стариковский.
Старики постановили было принять отступные. Но
тут Дробины потребовали мирского схода.
А между сходами попробовали всё же содрать с покупателя
«комиссионные». Приходили к нему нарочно
сами.
— Давай миром кончим, Владимирыч.. . Положь нам
по четвертному, — за тебя на сходе пошумим...
— Я и без вашего шуму обойдусь, — сердито ответил
он.
Дробины ушли ни с чем, но пошуметь — пошумели на
мирском сходе, как только могли.
Народу на сходе было порядочно. Слобожане сошлись
на широкой площадке у церкви, расселись на бревнах,
уже червивых и трухлявых, — долго служили эти бревна
вместо скамеек.
Как только староста объявил, зачем сход, — поднялся
старший из братьев Дробиных и заявил:
— Имею отвод.
— Супротив кого? — спросил его староста.
— Супротив переарендателя, — мрачно ответил Дробин.
— А в каком параграфе? — важно осведомился
староста.
— Ав таком параграфе, — заорал Дробин, — что горожанам
нечего к слобожанам лезти! ..
— Правильно! — подхватил Дробин меньшой. — Всякому
свое место. Если каждому часовщику вздумается
к слобожанам подсаживаться, тогда нашему брату и для
козы сена не надергать!
— Ну, сенокосов, слава создателю, у нас покедова
хватает, — сказал один из стариков. — А ежели добрый
человек под просо пустырь занять хочет, из-за кото-
110

рого у нас всё равно бесперечь ножовщина, — так надо
ему спасибо сказать да поклон отвесить.
— Какое там просо! — крикнул сердито Иван Владимирович,
до тех пор не вмешивавшийся в перебранку.—
Я сад там садить намерен...
Так и грянул оглушительный хохот.
— Сад? — загудели удивленные голоса. — На щебне
да на супеси? Да у тебя в первый же паводок всю
посадку размоет.
— Не размоет,— тряхнул Мичурин головой.— Выведу
яблоки и на супеси. Тогда вот и смейтесь.
— Досыта насмешил уж ты нас, Владимирыч. Куда
тут больше! ..
— продолжали смеяться слобожане.
Сход постановил переуступить рулевский клин «ученому
чудаку». Братья Дробины провалились, ушли со
схода ни с чем.
Владельцы участка в обиде не остались. Им было
всё равно, получать ли за него мизерную аренду или
разом спихнуть его с рук.
За вычетом отступного арендаторам и после платежа
владельцам у Ивана Владимировича осталось кое-
что и на постройку.
Переезд можно было постепенно начинать.
Но ушел на переезд не один год.
Прежде всего на новое место должны были переселиться
питомцы сада. Этого нельзя было откладывать.
В весеннее время, в половодье, новый участок превращался
в настоящий остров. Только макушку его —
бугор — не затопляла вода разлива.
Иван Владимирович купил у рыбаков большую
нескладную плоскодонку, похожую на кашалота. Лодка
была пригнана к турмасовскому берегу. В нее грузились
постепенно сокровища турмасовского питомника и подвозились
к обрывистому краю бугра, где было намечено
поставить дом.
И снова на собственной спине перетаскивал упрямый
садовод своих питомцев.
Следя за бегством Ивана Владимировича с богатого
чернозема, кто удивлялся, кто ехидничал. Знакомые
слобожане, донские и турмасовцы, окликали:
Ш

— Не пришлось бы вам, господин Мичурин, на тот
год опять назад ворочаться. И где это вы вычитали, что
шебень лучше перегноя?
Иван Владимирович угрюмо отмалчивался. Он,
конечно, не знал, что ожидает его на новом месте, но на
турмасовский участок возвращаться не собирался.
Бугор над рекой был гол, как лысина.
Началась стройка. Вся семья копошилась на бугре.
Сестра Александры Васильевны, Настасья, сажала вдоль
берега по ниточке защитные тополя. Сам хозяин едва
успевал следить за кладкой дома, возясь с бесконечными
сеянцами, в ящиках и без ящиков, да с пересаженными
деревцами.
На постройке больше всего суетился уже заметно
тронутый временем, поседелый Василий Никифорович,
считавший себя большим знатоком строительного дела.
Он сам обстукивал кирпичи, перстом проверял густоту
цемента, спорил с артельным, хлопотал без конца.
— Всё дело в угле, — поучал он старшего кладчика.
— Угол скосишь — никакой фундамент не удержит.
Понял?
— Понял, Василий Никифорыч. Как не понять! —
соглашался кладчик.— В угле вся сила — это верно.
— То-то и есть, — жужжал, как шмель, Василий
Никифорович. — Сто кладок имеется в искусстве строительства,
а для угла из них — целых восемьдесят: двадцать
фигурных, двадцать круглых, двадцать вострых
и двадцать прямых.
Когда подходил зять, Василий Никифорович менял
поучительный тон на почтительный:
— Строим, Иван Владимирыч, строим-с... Первый
сорт кладочка получается. Свой глаз — великое, братец
мой, дело! .. Ну и артельные — молодцы.
Глава двадцатая
ГОСТЬ ИЗ АМЕРИКИ
В одно туманное утро по грязноватой, сырой дороге,
что вела от города к реке, пришел человек, одетый
в заграничную шляпу и в широкое пестрое пальто. Не
без труда добравшись до берега, он осмотрелся и при-
112

слушался. Прохлада и тишина стояли над раскидистым
садом, обнесенным сетчатой решеткой.
Профессор Франк Норрис Мэйор постоял минут
пять на берегу возле топыристой старой ветлы. Он вспоминал,
как у русских называется лодка. А лодка, похожая
на небольшого кашалота, чуть покачивалась,
уткнувшись мордой в кусты и молочайник другого
берега. За решеткой сада сквозь зелень не видно было
никакого движения. Час был, однако, не слишком ранний.
Профессор начал размышлять:
«Мир расширяется, право.. . Давно ли культура ограничивалась
одной Европой? А сейчас в любой части
света может найтись человек, у которого есть чему поучиться.
Вот и этот — мистер Мичурин, сэр Джон, разве
мало напечатал он ценных статей в лучших журналах
по плодоводству...»
Это было верно. В одном только петербургском журнале
«Прогрессивное садоводство» Мичурин поместил
десятки статей.
Довольно долго стоял профессор, пока его глаз не
уловил какое-то движение в густой листве.
— Хелло! — крикнул профессор Мэйор.— Пожальста,
лёдке, я должен перейти к вам.
Листва раздвинулась, и среди нее показался человек
в синей, выгоревшей почти добела куртке и в русской
фуражке. Профессор вгляделся. Человек, стоявший
на том берегу, был немолод. Под его крутым ястребиным
носом торчали стрельчатые, как у дон Кихота,
усы. Борода, явно предоставленная самой себе, густо
покрывала озабоченное лицо, смыкаясь с висками.
В глазах у него было что-то, сразу останавливавшее
внимание, хотя своим видом и одеждой он был очень
похож на простого садового рабочего.
— Кто таков?! — крикнул не очень громко этот человек.
Профессор Мэйор на всякий случай приподнял свою
шляпу и повторил:
— Пожальста... лёдка. Я из Эмерике... Пожальста.
Человек в выгоревшей куртке открыл маленькую
проволочную калитку, спустился в лодку и сам подогнал
ее к профессору.
115

— Из Америки,— оказал он довольно добродушно.—
Ну, что ж, залезайте на мой корабль.
Профессор улыбнулся и, покивав головой, залез
в огромную лодку. Три взмаха веслами, и лодка опять
въехала носом в молочайник,
— Ну вот, приехали, гость дорогой,— сказал перевозчик.
— Пойдем чай пить, что ли...
Профессор Мэйор зашевелил пальцами, стараясь
подобрать подходящие слова.
— Благодару за одольжение... Сведите меня, пожальста,
к сэр Джон.
Перевозчик усмехнулся.
— Сэр Джон еще спит, — сказал он гостю. — Если
сад вас интересует, могу показать.
И он повел американского гостя по тихому саду.
Он показал ему и ананасную на вкус «славянку»,
и полосатый ребристый «трувор», и медлительную
«кандиль-китайку», которая так долго заставила
ждать плодов, и недавнего «ваньку-встаньку», и зелено-коричневого
«олега», и желто-шарлаховый «шафран»
осенний. И золотую раннюю «китайку» показал
гостю, и всё остальное юное потомство «китайки»,
и дочь «могилевки» — полуторафунтовую громадину.
— Yes, yes, — только и покрякивал американец.
При виде вишен он весь так и загорелся. На «гриоте»,
на «монамахе» и на «плодородной» ягоды были
еще не обобраны. Гость по нескольку раз обошел вокруг
каждого деревца. Стоял подолгу, внимательно
116

вглядываясь в веточки, в листву, в ягоды. И все время
что-то записывал.
Хотелось даже дернуть его за рукав: «Пойдемте-ка
дальше, уважаемый...»
Перед «плодородной» американец, казалось, совсем
прирос к земле.
Иван Владимирович заглянул через плечо в записную
книжечку гостя. Там сплошь тянулись колонки
цифр.
Американец уже давно начал подумывать, не водит
ли его по саду сам сэр Джон, «король вишен», к которому
он ехал за новой наукой. Судя по всему, это не
мог быть ни сторож, ни наемный садовник. Только одет
он был как-то неподходяще.
— Вы очень корошо мне объяснял...— слегка смущенно
забормотал профессор Мэйор в ответ хозяину, —
но мне непонятно только одно...
Он опять пошевелил пальцами, подбирая слова, и
продолжал:
— АМне непонятно — почему вы, сэр Джон, не имеете
никаких офишелс, никаких слюг. Вы сами возите лёдка
и сами водите гостей по саду... Почему ваше правительство
не даст вам необходимый персонел?
Иван Владимирович махнул рукой.
— Уж очень вы догадливы, мистер гость! .. Вот и
про это сами догадайтесь. «Почему да почему»... Не
стою, стало быть.
Профессор Мэйор насторожился, — не обидел ли
хозяина?
— Пожальста, извините меня, сэр Джон... Как
иностранец, я мало понимаю ваши порьядки... Правительство
России должно было бы вас энергетично поддерживать.
— Да правительство российское про меня, мистер
гость, и знать не хочет. Оно садовым делом не интересуется.
Профессор Л^эйор всё больше изумлялся.
— Как это может быть, чтобы русский департамент
земледелия не знал про ваши успехи! Это просто невероятно!
— Как уж там угодно, — пробурчал в ответ хозяин.
— А сказать по совести, — я этим даже доволен.
Знать ничего не знаю, кроме яблонь своих. И в
117

сад свой пускаю далеко не всякого. Вот вы приехали
— ладно, пущу. . . А если кто-нибудь из чиновников
пожалует, то, извините, еще подумаю, пускать либо
нет.
— Тэнк-ю. .. Блягодару вас,— молвил американец.
Он на секунду остановился и осторожно хлопнул
Ивана Владимировича по плечу.
— А слюшайте, сэр Джон. Поедемте к нам в Юнайтед
Стейтс.
— Куда? — уставился тот на гостя.
— В Юнайтед Стейтс... То есть в Со-еди-нен-ные
Статы. Вы будете у нас знаменитый человек. .. Вам
дадут всё, что вы пожеляйть.
— Никуда я не поеду с родной земли, с ума мне сходить
нечего, — буркнул Иван Владимирович и, помолчав,
добавил: — У меня за плечами уже почти полсотни
лет, почтеннейший мистер, а вы в Америку вздумали
сманивать. Ведь работа моя русским садам нужна.
Родине служу. Разве могу я, русский человек, бросить
ее!
Выслушав это и осмотрев всё в саду, американец
опять сказал с почтительным поклоном:
— Я убедился лично, сэр Джон, что вы есть удивительный
человек. Я так и скажу за океан. Пожальста,
прошу вас, — не отвергайте приглашение от моих соотечественников,
когда оно будет. Наше правительство сделает
вас золотым (он хотел сказать: «озолотит»).
— Вот соблазнитель какой явился! — усмехнулся Мичурин.—
Нет, почтеннейший, у меня слово крепкое. Золотом
меня не сманишь.
Вскоре после отъезда профессора Мэйора Ивану
Владимировичу пришло официальное предложение из
Соединенных Штатов переселиться в Америку со всеми
деревьями и сеянцами.
Целый пароход предоставляло ему правительство
Соединенных Штатов для переезда и восемь тысяч долларов
в год чистого жалованья, не считая текущих расходов
по работам.
Но как ни сурова к нему родная сторона, а всё же
именно она своя, родная. Сразу и самому не понять,
чего тут жалко: то ли здешнего певучего тамбовского
говорка, то ли вот этих позвякивающих боталами буренок,
плетущихся по пахучей вечерней пыли, или, может
118

быть, вон тех босоногих курносых ребят с грибными кошолками,
бегущих сломя голову домой из Хоботовского
леса.
Да и мог ли он отказаться от дела, которому отдал
жизнь! А дело это не ему одному — всем русским садам
нужно.
Нет, не поедет Иван Владимирович в Америку!
А свояченица Настасья Васильевна к мыслям его
и свое слово добавила.
— В Америку зовут? — спросила она. — Смотрите,
братец, наняться далече — не натерло бы плечи...
Приговорка эта совсем неожиданный свет пролила
на всё.
«А ведь и впрямь его нанимают».
И в ответ на приглашение он написал так:
«Причин для отказа у меня много. Но главное
вот что: я давно знаю, что акклиматизация растений
простой пересадкой из родной стороны в чужую
результатов не дает. Наверно, это и к людям относится».
Так тонко и глубоко разъяснил Мичурин американцам
свою нерушимую связь с родной землей! ..
Глава двадцать первая
СИЛА ВАРЕНЬЯ
Нелегко досталось зеленым питомцам переселение
из Турмасова на новое место. Немало гибридов выбыло
из списка. Но Иван Владимирович храбрился, отмечая
все эти потери. Он держал в голове только одну
Думу:
«Неженок в питомнике быть не должно».
Решалась задача великой важности. В Турмасове
на пышном черноземе один из самых ценных гибридов
— «кандиль», породненный с «китайкой», год от
году терял выносливость своей матери — «китайки».
Сеянцы делались похожими на «кандиль-синап» и
отмирали.
119

Пожалуй, как раз это сильнее всего и удручало Ивана
Владимировича в Турмасове. Об этом гибриде больше,
чем о всех других, думал он, решаясь на переезд. Любой
ценой нужно было спасти это молодое, ненадежное
деревцо.
Нужно было, наконец, научиться управлять растением.
Он снова пошел на смелый шаг. Взяв глазки с одного
из лучших уцелевших кандилевых сеянцев, он пересадил
их в крону той самой «китайки», цветы которой
шесть лет назад были опылены «кандиль-синапом». На
ней как раз и вызрели первые плодики-гибриды.
«Получай обратно свое потомство. Постарайся вернуть
ему выносливость. Постарайся привить ему свою
стойкость, свою хорошую северную закалку».
Таков был наказ мастера деревцу, и этот наказ «китайка»
вскоре выполнила. Глазки-прививки, очутившись
на теле собственной матери, отлично переносили ближайшие
зимы.
Кровь «китайки», вливаясь в тонкое, слабое тело молодого
гибрида, быстро сделала его менее прихотливым,
более стойким.
Метод ментора — воспитания через прививку — получил
новое подтверждение.
Первое время после переезда Мичурин хватил немало
горя.
Река Лесной Воронеж была тогда многоводна —
широка и глубока,— но защищала она новое убежище
ученого далеко не от всех незваных гостей. На решетку
он не сразу наскреб денег. В праздничные дни наезжали
на лодках, по старой памяти, горожане — с самоварами,
с водкой, с закусками. Они располагались над каким-
нибудь омутом, заводили танцы и песни. Потом жгли
костры, а когда Мичурин пробовал их урезонить, —
войдя в раж, гонялись за ним и мимоходом обламывали
какие-нибудь кусты и деревья. Самодуров было немало
в те времена.
После того как была поставлена проволочная сетка,
незваным гостям оставалось только грозить сквозь нее
кулаками да выкрикивать разные ругательства. Но
хозяин не откликался, и люди в лодках ехали дальше
искать удобного места для привала.
Однако слободские и городские ребята продолжали
120

докучать набегами. Рыжая кудлатая дворняжка не поспевала
охранять весь питомник, а с годами и лениться
стала.
Ребятишки в утренний ранний час или ночью пролезали
под сетку и хозяйничали безнаказанно. Действовали
они всегда кучками, выставляли дозорных и при малейшей
тревоге, как лягушата, прыгали в реку. Только
брызги летели.
Одного из главных участников ребячьих набегов
звали Павлушкой. Это был мальчуган с соломенными
волосами, плотный и ширококостный. На деревьях он
был самый ловкий, но на бегу немного тяжеловат. Однажды
Иван Владимирович поймал его за желтые
вихры.
— Попался, разбойник! — громовым голосом оказал
Мичурин, тряся Павлушку.
Товарищи Павла были уже за спасительной проволокой.
Павел, однако, не заревел. Он остановившимся взглядом
смотрел прямо в лицо грозному длинноусому хозяину
сада.
Иван Владимирович не стал пороть Павлушку.
Держа его за плечо, отчего голова у мальчика моталась
и пригибалась к другому плечу, усатый хозяин
повел его по саду и начал рассказывать ему про
все деревья. Павел понимал плохо, но слушал внимательно.
— Вы, озорники, — говорил ему хозяин, — только
и думаете, как бы побольше яблок испортить, а невдомек,
что этим яблокам цены нет. Дороже золота яблоки
эти. Ты вот стащишь красивое яблоко, съешь — и всё,
а я бы, может, из этого яблока такие деревья вывел, что
и во сне тебе не снилось.
Павлушка сопел.
— Все до готового охочи, — продолжал мастер, разговаривая
как бы с самим собой.— А того не понимают,
что не готово еще угощение. Понимаешь ты, не го-то-
во! .. Когда готово будет, сам позову. Столы поставлю.
Грудами яблоки, груши наложу... Ешьте, радуйтесь,
поздравляйте хозяина с удачей! .. А сейчас рано... Не
готово еще.
Увидев насос-опрыскиватель, лежавший в траве
возле бочонка с парижской зеленью, Иван Владимиро-
121

вич набрал жидкости и пустил сильную струю на несколько
крон.
— Вот, гляди, как я грибную отраву напрыскиваю.
От всякой напасти защита есть — и от червей, и от
грибков разных зловредных... Только от вас ничем не
убережешься.
Павлушка всё сопел.
— Вырастешь, — может, сам будешь яблоки выводить.
Вот тогда и припомнишь, чему я тебя учил.
Хозяин подвел маленького незваного гостя к деревцу,
ветви которого, наконец, покрылись невзрачными яблочками
немного покрупней «китайки».
— Вот гляди в оба.. . Вам это шишечки простые,
откусил да выплюнул, а я лет через десять из них такой
«кандиль» выведу, какого и в Крыму наищешься...
Я вот так жду, жду годами целыми, по десять, по пятнадцать
лет, а вы заберетесь да всё мне в один день
и испортите.
Много интересного показал он мальчишке.
Павлушка, наверно, был бы рад, если бы хозяин
сада просто высек его и отпустил во-свояси, — так он
был измучен ходьбой и объяснениями. Но Иван Владимирович,
крепко держа парнишку за руку, повел его
еще и в дом.
В доме пахло книгами и яблоками. Александра
Васильевна спросила мужа:
— Кого это ты привел?
— Гостя привел, — усмехнулся Иван Владимирович,
— ставь самовар, Александра Васильевна... Почет
надо гостю оказать. Варенье к чаю подай.
Утреннее солнце играло на золоте ярко начищенного
самовара, искрилось на мелком рисунке граненых
вазочек с вареньем.
Гость-пленник сидел ни жив ни мертв, уныло помаргивая.
Александра Васильевна разлила чай. Хозяин сам
намазал вишневым, без косточек, вареньем ладный кусок
пшеничного хлеба и положил его перед мальчонкой.
У Павлушки мелькнула мысль: «Уж не с крысиной ли
это отравой?»
Но приказ был слишком строг, прям, и Павлушка
ломоть с вареньем съел.
122

— Сколько тебе лет? — спросил мастер, покручивая
ус.
Павлушка молчал.
— Говори, слышишь! ..
— стукнул хозяин по столу.
— Девять, десятый, — молвил Павел, как муху
сглотнул.
— Кто тебя яблоки учил воровать?
— Никто, — сказал Павлушка.
— А будешь еще? — спросил Иван Владимирович.
Павлушка долго-долго молчал и наконец сказал:
— У вас не буду.
— А у других будешь? — спросил Мичурин.
Тут уж Павлушка словно воды в рот набрал,— так
и не ответил ничего.
После того в питомнике Павел не появлялся. Да
и другие ребята стали воздерживаться от набегов. Причина
была, видимо, в том, что, когда Павел вернулся
к товарищам и они начали его расспрашивать, он сказал
так:
— Больше не надо у длинноусого воровать. Он во
все яблоки крысиной отравы напустил. При мне напускал.
..
Страх объял юное население деревень Панского.
Муратова и Донского, когда распространилась Павлушкина
новость. А взрослые тоже побаивались ученого
123

соседа. В темные вечера далеко за полночь светился
огонек в одном из окон небольшого дома на полуострове.
— И чего он там колдует? — шушукались старухи и
старики.
Упрямый новатор был равнодушен к молве, хотя она
до него иной раз и доходила.
Он всё свободное свое время тратил на чтение новых
толстых книг по геоботанике, по биологии, по физиологии
растений.
Читал Тимирязева, перечитывал Дарвина, сам писал
большие статьи.
Теперь уж не было никакого пути назад. Либо на
этом иловатом песке он выведет, наконец, невиданные
сорта, либо... так и закончит дни свои чудаком, садовым
Архимедом без рычага и опоры.
Глава двадцать вторая
НОВЫЙ ПРИЯТЕЛЬ
По реке двигалось много лодок. Сидели на них то
рыбаки, которые не интересовались ничем на свете,
кроме окуневого клева, то влюбленные пары. По вечерам
река светилась фонариками и цыгарочными огоньками.
Теплая черная вода отражала эти огоньки. Сонно
вскрикивали в кустах обрызнутые каплями с весел варакушки
и трясогузки.
По праздникам река попрежнему оглашалась песнями,
и лодки частенько опрокидывались, наскакивая
одна на другую. Гуляки, отфыркиваясь, вылезали на
берег.
Однажды на реке появилось особенно много лодок
с фонариками, а на одной был размещен целый духовой
оркестр. Торжество это было устроено городской
думой в честь победы русских войск над японцами при
селении Вафангоу в далекой Маньчжурии. В этом бою
сотня казаков порубила в куски эскадрон — стало быть,
тоже сотню — японских драгун. Но больше праздновать
не пришлось. Дальше сплошь пошли иные вести.
124

Ивану Владимировичу было очень не по себе от этих
вестей. И он частенько говорил, что из-за бездарных
царских генералов зря течет русская кровь.
Приятели редко бывали теперь у него. Каждый
дождь делал дорогу от города до питомника почти непроходимой.
Нелегко было пожилым людям, а в особенности
такому толстяку, как Андрей Самойлович, тащиться
без малого почти за два километра по черноземному
киселю.
Ревизор движения Именнов после отказа свояку
в деньжонках совсем как бы перестал существовать. Не
только на глаза не показывался, но даже и вообще —
ни слуху, ни духу.
Всё-таки изредка и братья Горбуновы, и Андрей Самойлович
еще забредали в рабочую комнатку на Зеленом
полуострове. Ели яблоки, разговаривали.
Андрей Самойлович стал рассуждать как-то по-новому.
Он всё чаще говорил о том, как было бы разумно
в бараний рог согнуть всех, кто в трудное для государства
время занимается бунтовщичеством.
Иван Владимирович с недоумением и любопытством
вглядывался в старого приятеля.
— Ты что, инженер, не шутишь?— спрашивал он.
— Какие шутки, Владимирыч! — сердился тот. —
Депо у меня развинтилось... Никакого сладу нет с крикунами.
Того и гляди, сам куда-нибудь угодишь...
— Ты что ж, — в упор ставил вопрос Иван Владимирович,—
выходит, только до той поры с народом, пока
тебе на хвост не наступят? Это, как бы этак сказать, —
не очень красиво...
— А чорт с ней, с красотой! — бурчал инженер. —
Я за депо и перед хозяевами, и перед министерством
отвечаю. Я — человек дела, в краснорубашечники записываться
не собираюсь.
Однажды Иван Владимирович услыхал, что Граунда
хотели вывезти из депо на тачке.
«Эх, Самойлыч, Самойлыч... Замарался-таки.. .» —
сказал он сам себе.
Андрей Самойлович больше и не появился у Мичурина.
Вскоре после происшествия с тачкой он исчез из
города неизвестно куда.
Царь двинул против революции отборных гвардейцев.
Семеновский полк, считавшийся у царя самым на-
125

дежным, помчался по Казанской дороге под командой
генерала фон Мина. Железнодорожники гибли сотнями
под пулями отменно выдрессированных людей-автоматов.
Уцелевшие скрывались кто куда.
Однажды поздно вечером на полуостров явился человек,
который, судя по одежде, добирался до него не без
труда.
— В чем дело? — спросил Иван Владимирович.
— Хотелось бы поступить к вам на работу, — ответил
незнакомец.
— Откуда и кто?
— Можно не говорить? — тоже вопросом ответил
незнакомец.
Мичурин всмотрелся в собеседника. Лицо у того было
спокойное. Глаза смелые, ясные, лоб высокий. Ивану
Владимировичу понравилось лицо человека.
— А кем желал бы у меня работать? — спросил он.
— Мне безразлично, — сказал незнакомец. — Работы
я не боюсь никакой. Можете хоть мусорщиком поставить.
Мичурин сказал:
— Ну, что ж... Живи у меня, ладно. Я ведь понимаю,
откуда ты взялся. От царя-батюшки убежал. Ну,
ну, ладно, иди...
Он сам свел незнакомца в маленькую комнатку
в нижнем этаже.
— Вот здесь и живи. Не пропадать же и в самом
деле человеку.
И человек обжился на полуострове. Паспорта он так
и не предъявил, а назвался Николаем Петровичем Перелогиным.
Работал добросовестно и толково.
Иван Владимирович вскоре заметил, что Перелогин,
как собеседник и компаньон, ничуть не хуже потерянных
приятелей — ревизора движения и Андрея Самойловича.
Он начал разговаривать с Перелогиным, стал понемногу
посвящать нового островитянина в тайны своего
искусства и даже теории свои стал раскрывать перед
Николаем Петровичем.
Николаю Петровичу, разумеется, нелегко было сразу
во всем разобраться, но ученый чувствовал, что помощник
его слушает серьезно, со вниманием, с интересом, и
этого было довольно.
126

Он таскал Перелогина с собой везде: и на опыление,
и на окулировку, и на прививки черенками, и на все
прочие работы в саду.
Перелогин уже не таился. Как-то раз он признался
хозяину, что где-то за Рязанью, на одной из станций,
осталась у него семья.
— Ну что ж, Петрович... Выписывай, пожалуй,
свое семейство. Только как бы тебя по следу шпики не
разнюхали.
— Я и сам этого опасаюсь,— отвечал Перелогин.
— А всё-таки выписывай. Отстоим как-нибудь.
С того дня Иван Владимирович уже как бы официально
взял на себя роль укрывателя.
Шило в мешке утаить, однако, было нелегко. Тамбовская
жандармерия понемногу пронюхала про то, что
у «садовода» живет на нелегальном положении какой-то
«девятьсотпятник».
Начались визиты разных чинов: то околоточный, то
квартальный, то просто урядник из Донского.
Иван Владимирович по началу гнал всех таких гостей
прочь без околичностей, но когда сам уездный жандармский
ротмистр в пышных аксельбантах и при палаше
в блестящих ножнах пожаловал на полуостров, пришлось
с ним поговорить. Только, пока ротмистр переправлялся
через реку, Перелогин успел навострить лыжи в сторону
Панского.
— Вам известно, что у вас проживает лицо нелегальное?
— спросил у Ивана Владимировича ротмистр,
опершись на палаш.
— Нет, неизвестно, — был ответ.
— По нашим сведениям, проживает, — заявил ротмистр.
— Ну, кто же? — спросил Иван Владимирович.
— Эсдек Десенчук.
— Нет такого, — хладнокровно ответил ученый.
— Как так нет! .. По нашим сведениям, есть.
— А по моим сведениям, нет. Нет у меня такого.
— Я буду вынужден произвести обыск.
— Пожалуйста, если не боитесь нарваться на крупные
неприятности, — всё так же хладнокровно ответил
Иван Владимирович.
Ротмистр подумал и сказал:
— Завтра явлюсь к вам с предписанием свыше...
127

— Что же, попытайте счастья,— насмешливо ответил
Мичурин.
Ротмистр откланялся и, бренча шпорами, удалился.
Когда затих гром жандармской сабли, Перелогин пришел
к хозяину и сказал:
— Спасибо вам за всё, Иван Владимирович, но
больше подводить вас я не хочу. Пришло время мне
уносить ноги. ..
— Брось тревожиться, — махнул на него хозяин.—
Никуда не смей уходить. Никто, во-первых, больше не
явится, а, во-вторых, если кто и явится, так я тебя хоть
в лаборатории у себя спрячу. И не пущу в нее никого.
Ни под каким видом. Скажу: опыт сложный, важнейший.
..
Однако ротмистр действительно не явился. Достаточно
было намека на «крупные неприятности», чтоб
ротмистр струсил.
«Кто, дескать, его знает — ив самом деле... Вдруг
да и в самом деле что-нибудь негодное получится...»
Перелогин остался жить на питомнике. Так он и существовал
под защитой у садовода.
Немало злобных слушков ходило про Ивана Владимировича
среди городских купцов, чиновников, черной
сотни.
— Опеку бы над ним, над философом этим, учинить.
.. Узнал бы тогда, как с крамолой заигрывать!
Но разговоры оставались разговорами. Город шушукался,
а Иван Владимирович не обращал на то никакого
внимания. Работал себе и работал. И Перелогин с ним
тоже.
Глава двадцать третья
ОТКРЫТИЕ ИНСПЕКТОРА МАРФИНА
После визита Франка Норриса Мэйора иностранцы
стали часто наведываться в город Козлов. Заграница
не на шутку заинтересовалась человеком, который год
за годом преподносил мировому плодоводству какой-
нибудь сюрприз: то новую яблоню, то новую грушу, то
новую сливу, то новую вишню... В печати он никогда
128

не выступал с пустой болтовней, никогда не трактовал
то, что всем известно. Он писал только о новом.
И Европа и Америка всё внимательнее приглядывались
к козловскому новатору науки. Голландцы, французы,
немцы слали запросы, советы, каталоги, направляли
к нему агентов, представителей.
Лишь русский департамент земледелия не очень-то
интересовался Мичуриным, — он хранил гробовое молчание.
Наконец, видно, устыдившись за свое учреждение,
один из чиновников этого департамента, инспектор
земледелия Марфин, сам себя командировал на питомник.
Инспектор земледелия был по тем временам фигурой
крупной. Но Иван Владимирович не любил чиновников.
Когда Настасья Васильевна, разыскав его
в саду, доложила, что его хочет видеть какая-то важная
личность, Иван Владимирович нехотя пошел к
калитке.
— Что вам угодно? — холодно спросил он инспектора
Марфина, подойдя к калитке, но не спеша ее открывать.
— Как «что угодно»? — благодушно удивился
гость. — Имею намерение осмотреть ваше заведение.
Весьма к этому расположен.
— А я вот, представьте себе, не очень-то расположен
вас принимать, — еще холоднее сказал Иван Владимирович.
Инспектор Марфин приосанился и заявил:
— Да знаете ли вы, кто я такой? .. Ведь я инспектор
департамента земледелия. Вы даже и права не
имеете меня не принять. Понятно вам это?
Хозяин постоял молча, подумал. Смерил инспектора
взглядом с головы до ног.
— Ну, а если я всё-таки вас не пущу, сударь... —
сказал он.
— Пошлю за полицией! — закричал Марфин. —
Дверь с петель снимем.
Хозяин подумал еще и медленно открыл калитку.
— Проходите уж, ладно, — буркнул он. — Только,
пожалуйста, уговор: пустых вопросов не задавать и
время чужое уважать. Это вам хорошо кататься — на
всем готовом — от двадцатого до двадцатого, а мне каждая
минута дорога. Так вы это и памятуйте.
129

Инспектор не знал, принимать ли ему всерьез ворчанье
странного садовода. Однако обида быстро уступила
место искреннему и шумному восхищению, как
только Марфин углубился в невиданный сад.
— Слушайте, — хватал он поминутно Мичурина то
за рукав, то за пуговицу, — да ведь это же прямо невероятно!
.. Ваш питомник сейчас же должен быть взят
на государственную субсидию. Сегодня же пишите заявление
в департамент. Я сам свезу. Это возмутительно!
Целое открытие... Школу устроить тут надо, училище.
Питомник, верно, разрастался на славу. Кроме старых
сортов с турмасовского участка вступили в строй
новые.
Взошли в этом году многие замечательные гибриды
от прекрасной золушки — «китайки», которая, наконец,
полностью оправдала надежды.
Полностью оправдала себя выношенная годами теория
о том, что юный гибрид лучше может приспособиться
к новому месту, чем его родители. И чем дальше
друг от друга лежат страны матери и отца, тем легче
приучить к промежуточной новой отчизне гибридный
сеянец.
Взошел и с каждым летом крепнул сынок «китайки»
от знаменитого «борсдорфа». В этом же году пробились
на свет драгоценные семечки «бельфлера» желтого, тоже
скрещенного с «китайкой».
«Кандиль» от «китайки», главный виновник переезда
из Турмасова, теперь уже наливал плоды, обещавшие
обогнать и по величине, и по вкусу крымские яблоки
«кандиль-синапа». Пышно развивались двухлетние
сеянцы «кулон-китайки». Со всеми этими разноплеменными
детьми «китайки» не без труда состязались другие
гибриды и отборные сеянцы.
Большие красные яблоки зрели на двенадцатилетнем
«олеге» и на «шафране северном осеннем». Тяжелые
ровные ягоды сбросили с себя черешни «залетная ласточка»
и «первенец».
Как обычно, роскошествовали старые любимцы новатора
— вишни «плодородная» и «краса Севера».
— Сегодня же пишите в департамент, — повторял
Марфин. — Пишите сегодня' же. .. Я сделаю всё, от меня
зависящее. Вы тотчас получите субсидию.
130

— Что ж, напишу, ладно уж, — сказал Иван Владимирович.
На другой день инспектор Марфин увез его заявление
в питерский департамент земледелия.
Он сдержал свое обещание, передал заявление по
инстанции и приложил свой рапорт о том, что видел
в саду козловского чудодея. Но, наверно, очень в этом
раскаивался, так как вскоре был отчислен от службы...
«за выслугой лет».
Достаточно было восторженного отзыва о «тамбовском
самородке» да двух-трех неосторожных, резких замечаний
насчет малоподвижности департамента, — и вот,
готово: инспектора Марфина официально попросили
в отставку.
— Какое вы имели право, будучи официальным лицом,
чиновником департамента, обещать без надлежащего
на то полномочия государственное содействие какому-то
частному питомнику? Да вдобавок еще и в рапорте
о том писать!
Узнав об отставке инспектора Марфина, Иван Владимирович
и пожалел его слегка, и посмеялся.
— Вот рыцарь какой выискался! .. Хотел мне субсидию
выхлопотать, а сам очутился на сухом хлебе.
Открытие, открытие! .. Вот тебе и открытие!
Однако молчать дольше департамент земледелия
счел, видно, уже неудобным. Вскоре пришло от департамента
длинное, витиевато составленное письмо, гласившее
так:
«Департамент земледелия крайне редко, только
в самых исключительных случаях оказывает материальную
поддержку частным лицам, занимающимся
тем или иным видом сельского хозяйства.
Однако, допуская наличие известных достижений
в принадлежащем Вам питомнике, могущих
иметь некоторый интерес для дела развития садоводства
и плодоводства в некоторых районах средней
полосы...»
— Вот наглецы! — не удержался ученый и даже
топнул. — Какое выкручивают, только бы от сути увильнуть!
.. «Допуская наличие...» Да пропади они со своей
субсидией!..
131

Дочитал, однако, до конца:
«.. .департамент земледелия нашел бы возможным
оказать Вам некоторое материальное
воспомоществование, но при условии, если бы Вы
приняли на себя обязательство считать себя
вполне подотчетным департаменту и вообще выполнять
его поручения».
Подписей было две.
Тотчас под текстом стояла подпись директора департамента:
«Крюков», а в самом низу страницы, выдерживая
дистанцию, мелконько — «начальник отделения
такой-то».
Так царские служаки, кабинетные сановники писали
человеку, имя которого было уже известно и в России
и за рубежом.
Иван Владимирович с досадой усмехнулся:
— Поручениями заняться!... Чиновник особых поручений.
.. хо-хо! Не на такого наскочили. У меня и своих
собственных поручений хватает, без ваших...
Спрятал в архив письмо и пошел в сад, к своим
питомцам. Они в самом деле требовали разнообразной
заботы.
Сердил «трувор», гибрид багрово-румяного грубого
«скрыжапеля» и золотого «блонгейма». При пересадке
на последний участок «трувор» оказался неподалеку от
своей скромной родственницы — «скрыжапели». Пчелы и
шмели переносили пыльцу со «скрыжапели» на цветы
«трувора», и после такого случайного оплодотворения
плоды «трувора» стали заметно уклоняться в сторону
«скрыжапели».
Пришлось рассаживать их подальше друг от друга,
«трувора» этого и «скрыжапель».
Было и еще немало задоринок.
Давно добирался упрямый садовод до «кальвилей».
Белый зимний «кальвиль» был известен в Европе еще
во времена крестовых походов и считался в России
роскошью почти что царской. Даже в Крыму не удавался
этот «кальвиль». Иван Владимирович дерзко смешал
пыльцу его с пыльцой «ренета шампанского» и оплодотворил
«китайку» этой пыльцевой смесью. Семена получились.
Они взошли тоже в тысяча девятьсот восьмом
году. Но пришлось немало погоревать с этими сеянцами.
132

Каждый год молодые, отросшие за год ветки на них
отмерзали. Молодой гибрид оказывался невыносливым.
Тогда, подождав еще года два, Иван Владимирович повторил
с ним то самое, что он проделал когда-то
с «кандиль-китайкой». Он привил глазки с гибрида на
ветки его родной матери — «китайки». Если бы и на этот
раз дело удалось, это означало бы большой шаг вперед
в теории плодоводства.
Глазки развились отлично, и вскоре выросшие из
них ветви заменили «китайке» ее прежние, срезанные им
ветви. К морозам любой зимы эти новые побеги из
глазков были совершенно равнодушны. На четвертый
год после пересадки глазков, то есть в тысяча девятьсот
тринадцатом году, они уже обвешались прекрасными
светлопалевыми яблоками кальвилевой ребристой формы,
а вкус имели средний между кальвилевым и ренетным.
Мичурин назвал этот сорт звучным именем «шампанрен
кальвилевый».
Едва успевал он теперь придумывать имена для новых
сортов. Это тоже не очень легкое было дело.
Глава двадцать четвертая
ЦАРСКИЕ ВЗЯТКИ
Питерское правительство узнало про приглашение
Козловского садовода в Америку со значительным запозданием,
лишь после того, как об этом заговорили газеты.
Сам царь, «Николай Цусимский» (так звал его в беседах
с приятелями Иван Владимирович после русско-
японской войны), был извещен о необыкновенном садоводе.
— Этак у нас все разбегутся, — сказал Николай
своему министру земледелия. — Рекомендую принять
меры. Надо бы послать к нему кого-нибудь. Пристращать,
может быть, следует его...
Решено было послать сановника Салова с сугубо
секретным поручением — разубедить козловчанина, буде
он склонен принять заманчивое предложение американцев.
133

Весеннее солнце уже пригревало деревца. Иван Владимирович
хлопотал с обрезкой. На зернистый снег, покрытый
лиловыми тенями, валились мышиные хвостики
ненужных побегов.
Салов не без труда нашел хозяина в одной из аллеек
сада.
Увидев приближающуюся рослую фигуру в шинели
с роскошным бобровым воротником, ученый, как
был, с ножницами и в ватной куртке двинулся навстречу
гостю.
— Где хозяин? — грозно спросил человек в шубе.
— Да вот — тут он и есть, — ответил Иван Владимирович.
Салов смерил его недоверчивым взглядом.
«Неужели действительно этого человека приглашало
американское правительство?»
Помолчав немного, Салов зловеще спросил:
— Вас приглашают переехать в Соединенные
Штаты?
— Да, приглашали.
— И много денег дают?
— Порядочно. Восемь тысяч долларов в год.
— И что же, — вы намерены стать изменником своему
отечеству?! — рявкнул Салов.
— Прошу на меня не кричать! — в свою очередь
повысил голос Иван Владимирович. — Я вам не мальчик.
Под судом тоже не был, прав не лишен...
— Изменников карать надо без суда всякого, —
вспылил сановник.
— Сами вы изменники... Порт-Артур пропили, —
так же отвечал ему садовод. — А я от приглашения отказался,
было бы вам известно.
— Что? Отказались? От восьми тысяч долларов
в год? — изумился Салов самым искренним образом,
забыв даже про оскорбление.
— Да, отказался, — повторил Иван Владимирович. —
Ради русских садов, ради научных своих опытов.
Салов заулыбался.
— Рад слышать... Рад слышать... Какие бы там ни
были причины, но это замечательный образец бескорыстия.
Ведь восемь тысяч долларов в год — это больше,
чем любой министр получает, Заслуживаете награды..•
Берусь вам выхлопотать.
134

— Вы о себе лучше похлопочите, а я в наградах не
очень нуждаюсь,— не удержался, буркнул Иван Владимирович.
Но Салов опять пропустил дерзость мимо ушей. Он
был очень доволен. Он мог рапортовать своему начальству,
что чудаковатый садовод в Америку не поедет.
Однако, чтобы внушить дерзкому ученому побольше уважения,
царский посланец приказал подать землемерную
рулетку и позвать работника.
— Это зачем? — спросил хозяин.
— Нужно измерить ваш участок.
— А для чего?
— Должен же сообщить я его императорскому величеству,
на какой территории вы работаете. Может быть,
вам будет пожалован другой участок, более обширный.
..
— Не надо мне никаких других участков, — замотал
Мичурин головой. — Для моих опытов этот участок самый
подходящий.
— Но позвольте в таком случае всё-таки у вас
узнать, — становясь всё вежливее, сказал сановник, —
что же за причина вашей привязанности к этому месту?
— Сказал бы, пожалуй, — ответил Иван Владимирович
не без резкости, — да только вам, пожалуй, этого
не понять. Образование у вас не то.
Салов побагровел и, круто повернувшись на каблуках,
зашагал прочь.
— Так-то вы принимаете посланных вашего государя!
..
— Чайку не угодно ли? — с явной насмешкой крикнул
ему вслед хозяин. — Сейчас распоряжусь самовар
вскипятить.
Салов не оглянулся.
Когда Мичурин за обедом рассказал вкратце домашним
про визит знатного столичного гостя, поднялся переполох.
— Ох и попадетесь вы, Иван Владимирович, когда-
нибудь,— сказала укоризненно Настасья Васильевна.—
Известно ведь, говорится: «Не дразни, кот, пса — придешь
домой без уса...»
— На всё у тебя, матушка, поговорки,— усмехнулся
Иван Владимирович. — Своим умом надо жить, а не
чужим — не поговорками...
135

— И-и, батюшка, кто поговорки эти придумывали,
не глупей нас наверняка были. «Дойдет до порки —
вспомнишь все поговорки».
— Ну, а ты, Маша, что молчишь? — обратился
Иван Владимирович к сумрачной, молчаливой дочке, не
очень давно вернувшейся в отчий дом после неудачного
замужества.— Правильно ли отец с опричником обошелся?
— Правильно, папа, так их и надо! — с внезапной,
неожиданной энергией ответила Марья Ивановна отцу.
И с того дня он стал чувствовать в ней надежную
союзницу и опору, начал по-новому глядеть на дочь, не
как на недавнюю девчонку Машутку.
Около того же времени и ордена в сопровождении
царской грамоты прибыли на берег Лесного Воронежа.
Распечатав посылку, Мичурин засмеялся на весь питомник.
— Настасья, Маша, Александра Васильевна, идите-
ка сюда все... Вот так царские взятки! ..
Ордена, впрочем, домашним понравились, особенно
Настасье Васильевне.
— Чем плохи ордена, Иван Владимирович? .. С такими
регалиями в собор войдешь — всяк посторонится.
— Только и есть, что посторонится, — смеялся тот.
В царских орденах он так никуда и не показывался.
Узнав про ордена, городской голова Коржевников,
владелец целого квартала торговых каменных корпусов,
решил нанести Мичурину визит.
А городских купцов царские ордена прямо-таки сна
и аппетита лишили.
— Нас обошли, а этому новому Ломоносову пожаловали!
. .
Однако делать было нечего. Не поздравить согражданина
было неудобно.
«Кто его знает, может, он и впрямь силу заимеет,—
рассуждал сам с собой Коржевников. — Знакомство
возобновить не мешает».
Лихие рысаки примчали голову на берег Лесного
Воронежа. Денек выдался погожий.
«Кашалот» был на всегдашнем месте, возле решетки
сада. Над садом стояла обычная тишина.
136

— Покричи, — ткнул Коржевников кучера своего
перстом между лопаток.
Кучер завопил:
~ Ээ-эй!
— Тише ты, олух, ведь не грабят нас! — недовольно
одернул его голова. — Не умеешь, постой, я сам.
Привстав в коляске, он крикнул тоненько:
— Послушайте, кто там! .. Нельзя ли лодку
сюда? ..
Солнце припекало. В кустах звенели овсянки, иволги,
пеночки, в травах кузнечики радовались хорошей
погоде. Сад не откликался. Голове становилось не по
себе.
— А ну, шумни еще, — ткнул он опять своего кучера.
— Ээ-эй! — опять завопил кучер так, что, наверно,
и в городе стало слышно.
На этот раз между деревьями показалась фигура.
Это был Николай Петрович Перелогин.
— Что вам угодно?! — крикнул он.
— Мне нужно видеть хозяина. Скажи, что городской
голова приехал. Поздравить, скажи, приехал.
— Сейчас доложу, — сказал Перелогин и ушел.
Через минуту он вернулся и крикнул:
— За поздравление Иван Владимирыч благодарит,
но принять вас не может. Занят сильно.
— То есть как так не может? — вздулся от возмущения
Коржевников. — Сказал ли ты ему, кто приехал?
Городской го-ло-ва, — раздельно повторил он.
— Как же, сказал, — ответил Перелогин.— Но Иван
Владимирыч всё равно не велел пускать. Если, говорит,
всех чиновников принимать, тогда ни на какое дело
137

времени не останется. Надоели, говорит, разные ревизоры
да инспекторы. Он уже не первому вам отказывает.
— Да какой же я чиновник? Я городской голова!—
взмолился весь синий от ярости и конфуза купец Коржевников.
— Не могу знать, — ответил Перелогин. — Что мне
наказано, то я и передаю.
Голова грохнул кулаком в спину своему кучеру. Тот
огрел наборными вожжами лихих рысаков, и неудачливый
поздравитель умчался в клубах богатой черноземной
пыли домой, в управу.
Каких только отместок ни придумывал он по дороге!
Но так и не мог ничего придумать.
Слезая возле управы с коляски, он погрозил кулаком
своему кучеру:
— Если хоть кому-нибудь проболтаешься, я тебя
в тот же день в три шеи... в три шеи... в три шеи!..
Глава, двадцать пятая
ПОДАРКИ ИЗ МОНГОЛИИ
Среди выжженных солнцем степей Восточной Монголии,
на плоских, как столы, холмах одиноко стояли
обнесенные высокими стенами ламаитские монастыри.
Молчаливые старички-ламы в черных скуфьях, с морщинистыми
лимонно-желтыми лицами хранили там обет
покорности и молчания. Полудикие кочевники раскидывали
вокруг монастырей юрты на помете своих овец
и верблюдов. Трудно было добраться в степях до такого
монастыря, а еще труднее попасть в его стены. Немало
диковинного скрывалось за этими стенами.
Все европейцы, хитростью проникавшие в монастыри,
находили там что-нибудь необычное: невиданные цветы,
особенные плоды, странные овощи. Так, монастырь
Квацотенцзы вблизи селения Уцзими кроме гробниц
древней китайской династии хранил будто бы внутри
ограды несколько замечательных растений. Лютые зимы
не мешали здесь вызревать отменному абрикосу. Здесь
же росло какое-то лилейное растение с тонким и неж-
138

ным фиалковым запахом. Никто не знал, как оно могло
бы называться по-европейски.
Мичурин наткнулся на эти смутные, отрывочные упоминания
в одной из прочитанных книг.
Назойливая мысль давно уже тревожила его, да
только не знал он, как к ней подступиться. /Мысль эта
была такая: как заставить расти на Севере южные косточковые
— абрикос, персик?
Можно было попробовать прямой массовый отбор.
Высевать в землю тысячи косточек, дожидаться, когда
вырастут из них деревца, отбирать лучшее потомство
посеянных косточек. Но этот способ не нравился Мичурину.
Так действовал известный американец Лютер
Бербанк. Иван Владимирович не мог считать себя нетерпеливым,
— терпению у него мог бы поучиться и сам
Лютер Бербанк. Но было неразумно затрачивать по
три, по четыре десятка лет на то, что можно было сделать
гораздо быстрее.
Бербанк тысячами сжигал неудавшиеся сеянцы, те,
которые не обнаруживали нужных качеств.
Мичурин опылял строго по плану. Для каждого скрещивания
он брал не очень много цветов. Завязей получалось
еще меньше, семечек и косточек выходило уже
совсем наперечет. Сеянцев вырастало из них и того
меньше. Он жалел каждый сеянец, заботился о нем,
поправлял на корню повторными прививками.
— Живое существо заботу чувствует, — говорил он
полушутя. — Тянется, оправдать труды хочет.
Но абрикос с персиком вели себя не так, как хотелось
Ивану Владимировичу.
Еще за год до русско-японской войны скрестил он
высокорослую разновидность монгольского дикого персика-бобовника
с диким американским миндалем. Вышел
гибрид, совершенно равнодушный к морозам России,
но плодов ценных он не давал. Это могло считаться
только первым шагом к осеверению капризного персика,
родича ц бобовнику и американскому миндалю. Мичурин
назвал этот гибрид «посредником».
С абрикосами дело обстояло несколько лучше. По
всему было видно, что абрикос давно уже приручен
человеком, но нащупать, хотя бы полудикую, вполне
морозостойкую форму абрикоса было делом всё же нелегким,
139

Прочитав про монастырь Квацотенцзы, новатор науки
так весь и загорелся.
«Как бы достать косточек этого железного абрикоса,
что переносит суровые монгольские зимы! .. Зимы, которых
даже наша «антоновка» не выдерживает».
Он стал перебирать в памяти, кто мог бы помочь
ему в трудном этом деле.
Он вспомнил про капитана пограничной стражи Куроша,
с которым его довольно уже давно познакомил
Александр Горбунов.
Капитан Курош произвел тогда на него впечатление
неплохое. Он не выглядел заурядным царским служакой.
К удивлению Мичурина, он проявил даже некоторые
знания по ботанике.
Иван Владимирович припомнил свой разговор с капитаном
Курошем.
— Вы, господин капитан, где вас там носит по границам,
гербарий хоть собирали бы, что ли, — сказал он
тогда Курошу.
А капитан, вместо того чтобы обидеться, весело так
ему ответил:
— Уже собираю, Иван Владимирович. Пока что для
дочки с сыном насобирал, а дальше посмотрим, — может,
и для науки кое-что удастся.
Мичурин тогда же его немножко поэкзаменовал и
вполне был удовлетворен, когда капитан перечислил ему
дикорастущие плодовые деревья Восточной Азии. Немало
интересного поведал тогда, между прочим, Курош ему
про уссурийское Приморье. Рассказал и известную у приморцев
легенду:
«После того как творец мира рассадил по земле все
растения, — которые на Севере, которые под тропиками,
которые на экваторе, — осталась у него еще с горсть семян.
Взял он да и высыпал на первое попавшееся
место — уже без всякого порядка, с климатом не сообразуясь.
И вот получилась картина на удивление. На березе
лоза вьется виноградная, груши в лесу растут рядом
с кедрами, елка и граб, актинидия и морошка, орхидея
и лютики, женьшень и багульник, крыжовник и мао-
тхао...» Вот так и получился будто бы край Уссурийский
— тайга Приморская.
Вот этим знакомством Иван Владимирович и решил
воспользоваться. Он написал письмо:
140

«Любезный капитан Курош!
Не случится ли Вам попасть в окрестности монастыря
Квацотенцзы? Если случится, то достаньте
мне оттуда, пожалуйста, несколько косточек зимнего
абрикоса и еще что-нибудь, что подвернется.
Уважающий Вас, известный Вам Мичурин».
Письмо пришло к капитану Курошу, когда тот был
уже полковником и находился со своей частью примерно
в пятистах километрах от монастыря Квацотенцзы.
Но по монгольским масштабам такое расстояние считалось
ничтожным. Вскоре полковник вызвал из своей
части с десяток охотников, и на мохнатых выносливых
лошадках маленькая экспедиция двинулась к ламаитскому
монастырю.
На четвертые сутки, к вечеру, отряд разбил бивуак
невдалеке от монастыря. В бинокль на золотистом небе
были ясно видны изгибы трехъярусных крыш и ровные
линии высоких стен. Последние лучи солнца кровавили
черепицу скатов.
Когда наступила темнота, полковник Курош со своими
охотниками, применив хитрую уловку, проник в примонастырский
сад.
Очень скоро они нашли то, что нужно. Карманы
у всех быстро наполнились абрикосовыми косточками и
клубнями, корневищами разных растений.
Маленькая экспедиция благополучно выбралась из
сада.
Месяца через два Иван Владимирович получил тщательно
упакованную посылку со многими драгоценностями.
Двести с лишним косточек холодостойкого монгольского
абрикоса, клубни лилейного растения и еще что-
то мало понятное, по некоторым признакам принадлежавшее
к семейству камнеломковых.
Ученый по-детски радовался посылке.
— Вот, — приговаривал он, показывая присланные
сокровища, — это вам не царские ордена... Из этих косточек
я уж что-нибудь да выведу, непременно. Ну, удружил
мой капитан!..
Ближайшей весной почти все присланные косточки
дали всходы. Они были аккуратно пронумерованы от
141

первого до последнего Самым крепким, могучим всходам
он вскоре дал имена: «сацер», «монгол», «курош»,
«товарищ», а остальные остались с номерами.
Клубни лилейного тоже были посажены с почетом.
Только со странным корневищем не знал он, как
поступить. Название растения было ему неизвестно,
род его — тоже. Всё-таки он прикопал его — невдалеке
от лозы уссурийского винограда и ствола грецкого
ореха.
«Расти, пожалуй. Места у меня хватит... Посмотрим,
что из тебя выйдет».
Год от году сеянцы абрикоса тянулись, крепли. А из
непонятного корневища поднялись какие-то пушистые
соцветия, напоминавшие огромные одуванчики.
Ботаник Мэйор, проезжая как-то опять из Америки
в Тибет, заметил в саду у русского своего коллеги загадочное
растение и на обратном пути привез Мичурину
такое же корневище.
Новое корневище тоже было посажено.
И вот однажды Иван Владимирович заметил возле
таинственного растения мышей. Они обгладывали соцветия.
Иван Владимирович призадумался. Мыши траву зря
не едят.
Он надавил из соцветия соку и подмешал в питье
старой собаке, готовившейся умирать. Вскоре собака
стала на все четыре лапы, начала лаять, бегать и прожила
еще четыре года.
Иван Владимирович запомнил это.
Корешок-то, оказывалось, не простой. Надо его на
людях попробовать, — может, и вырастет, наконец, та
«чиригира», о которой и сам он когда-то мечтал да
в которой и люди так сильно нуждались, — может быть,
даже еще больше, чем в яблоках да в грушах...
«И могу ли я, — раздумывал он, — пройти мимо
этого?»
Ему вспомнилось и далекое, на заре жизни, утро
под Пронском, когда ему мучительно хотелось, чтобы
выздоровела тяжело больная мать. Вспомнил он и старуху,
приходившую за чудодейственным лекарством под
названием «чирий-гори», и многих других, обращавшихся
к нему с просьбами пособить от разных тяжелых болезней.
142

Глава dead г^атъ шестая
ОТЕЦ ЯБЛОК
Однажды утром, выйдя в свой сад, обрызнутый росой
и полный птичьего щебетанья, Иван Владимирович
увидел в аллее двух совсем необычных людей.
Они были одеты в фески, в халаты поверх курток
и в широкие шаровары. На ногах у них были остроносые
мягкие сапоги, прикрытые напусками у щиколоток.
У одного за плечами висел большой холщевый на
лямках мешок, какие носят странники, а другой держал
в руках мелкоплетенную корзинку, чем-то увесисто нагруженную.
Заметив хозяина, узнанного ими, как видно, по
осанке, гости с поклонами заспешили ему навстречу.
— Селям... Селям, — бормотали они, кланяясь и
кланяясь.
Иван Владимирович изумленно смотрел на необыкновенных
гостей.
— Селям-то селям, — молвил он наконец, — да только
что вам от меня нужно? .. Что я — шах, что ли, персидский,
что вы мне этак кланяетесь?
Гости заговорили еще быстрее. Тот, кто держал в руках
корзину, поставил ее на дорожку, раскрыл и показал,
что в ней таилось.
Там были прекрасные яблоки разных форм и оттенков.
Даже дыханье перехватило, когда он увидел это
пестрое, пахучее богатство.
— Шехир Козлов гечиоруз... Селям ата, — бормотал
старший гость.
— Ничего не понимаю, вот ведь, право... Маша! —
закричал мастер.
Явилась дочь, Мария Ивановна.
— Ну-ка, Машута, сбегай в город, позови Рахматуллу,
что квасом торгует на Московской. Может, он их
поймет и мне объяснит...
Через полчаса Маша вернулась вместе с Рахматуллой.
Рахматулла почтительно поздоровался с хозяином
и с его гостями. Приложив обе руки к уху и согнувшись,
он вслушивался в то, что говорил ему — уже с оттенком
высокомерия, повелительности — турок.
143

Потом он закивал и начал переводить:
— Эти богатые и уважаемые люди прибыли из Арзрумского
округа и приказали мне вас приветствовать,
как их учителя и альма-ата, что значит по-мусульмански:
«отец яблок». Они много знают про ваши труды по садовому
делу и много ваших поучений применили к своей
работе. У них в Арзруме заведение... Два брата...
Хуссаин и Абдрахман...
— Вон что, — сказал садовод, не в силах скрыть
удовольствие. — Тысяч верст не устрашились... А яблоки
для чего?
Рахматулла с поклонами осведомился у гостей, что
означают яркие яблоки в корзинке.
Оказалось, что это подношение и что часть этих яблок
выведена так, как советовал в своих статьях хозяин
сада.
— Вот аг-альма — белое яблоко... Вот даш-альма, по
русскому — каменное яблоко.
— Каменичка, что ли, турецкая? ..
— прищурился
мастер.
— Вот кирмизы-альма — красное яблоко, — продолжал
Рахматулла. — А вот узун-сары-альма — длинное
желтое. А это емлык-альма — ясельное, в яслях доходит
до своей спелости. А вот особенные подарки, — продолжал
Рахматулла, — яблоки, улучшенные по вашему поучению.
Мазалы-шен-альма — веселое на вид яблоко.
Каун-альма — на дыню похожее...
Иван Владимирович стал улыбаться.
Редко он позволял себе такое удовольствие. Искорки
смеха замелькали в глазах.
Морщинки разгладились на большом, озабоченном
лбу.
— Веселое на вид, говоришь, а ведь и верно!.. Веселенькое
яблочко, спорить не приходится. Не худые
яблоки. Спасибо...
Восточных гостей он самолично повел по саду.
Было чем похвалиться перед гостями.
Новинки в питомнике всё прибывали.
Принес плоды еще один потомок «китайки», гибрид,
названный «шампанреном китайским». Красивые
звездчатые кальвилевые плоды обильно увешивали его
ветви.
— Отведайте, — сказал ученый заморским своим
144

гостям, сам сорвав несколько «шампанренов» получше.
Рахматулле не понадобилось переводить. Гости удивленно
и одобрительно зачмокали:
— Иаахши... Иаахши...
Угостил их хозяин и «шафрановой антоновкой», начавшей
давать плоды в тысяча девятьсот девятом году.
Дал им откушать и крупных двухсотграммовых яблок
«бельфлера-китайки», происшедших от брака «бельфлера»
желтого с «китайкой».
Гости, причмокивая, ели сочные, свежие, с пряным
привкусом яблоки «бельфлера». Иван Владимирович показал
им и всё обширное потомство «китайки». И «борсдорф-китайку»,
и «анис-китайку», и «кулон-китайку»,
и «шафран-китайку», и «пепин-китайку», и «челеби-
китайку».
Почти все уже приносили плоды. Остальные готовились
к этому, год от году становясь всё краше видом,
статнее, крупнолистее, раскидистее.
— Вот, смотрите, что можно из китаечного гороха
сделать, — время от времени повторял ученый, показывая
гостям, например, свой «китайский кандиль». Золотистые
его бочонки к этому времени достигали уже почти
полутораста граммов веса.
«Помон-китайка» весила тоже около этого. Этому деревцу
было лет десять. Оно совершенно равнодушно переносило
зимние стужи и весенние заморозки. Плоды
его крепко сидели на ветвях. Не без труда можно было
оторвать их от ветки.
В саду уже было немало таких хороших, крупноплодных,
выносливых крепышей.
Только окраска портила приятное по очертаниям
яблоко «помона». Оно дозревало до шарлахового румянца
в лежке, а при осеннем съеме было зеленое, вроде
простой «антоновки».
— Ничего не поделаешь, записал во второй разряд,—
сказал Иван Владимирович вздохнув. — По одежке
встречают, дело известное.
Рахматулла, переводя последнюю фразу туркам,
видно, переврал ее слегка. Гости, приняв эту фразу за
комплимент пышным своим нарядам, весело заулыбались
и что-то велели передать Рахматулле. А младший тотчас
же сбросил с себя халат.
145

— Уважаемые гости просят сказать вам, Иван
Владимирович, что они рады похвале вашей и просят
принять в подарок этот халат, — так сказал Рахматулла.
Иван Владимирович замахал руками:
— С ума сошли, что ли! ..
Но гости стояли на своем.
— У них обычай такой, Иван Владимирович, — твердил
Рахматулла. — Раз чего похвалишь, — обязательно
дарить надо.
— Ну их с такими обычаями!.. А им взбредет весь
мой питомник похвалить, что же, тоже дарить прикажешь?
.. Нет уж, уволь...
Кончилось тем, что Иван Владимирович принял
только трубку да феску. Феску вскоре куда-то затащили
внучата, дети Марьи Ивановны, а трубка жила у него
долго.
Сам же он подарил туркам несколько садовых инструментов
своего изобретения да черенков нарезал со всего
сада.
Разговору с турками сильно мешала малограмотность
Рахматуллы. Он перевирал всё. Когда Мичурин рассказывал
про какое-нибудь огорчение, гости почему-то ухмылялись.
А когда он, наоборот, имел в виду что-нибудь
радостное, гости соболезнующе щелкали языками, сочувственно
вздыхали.
Рахматулла совсем запутался. Он был измучен.
— Иван Владимирович, я не могу, — сказал он, тряхнув
своей бритой головой.
— Чего не можешь? — воззрился на него ученый.
— Толмачевать не могу. Вы не по-русски, не по-
турецки говорите... Всё по науке! Ничего не пойму...
Беридасия... Кофесием... Не понимаю... Бельмеймен...
Говорите, пожалуйста, сперва по-русски, либо давай —
записку пиши. Пускай по науке разберутся. Откуда я
знаю!
Иван Владимирович вспомнил свои страдания у Кречетникова
и, засмеявшись, повел гостей обедать.
— Лет через десять приезжайте опять, если живы
будете, — напутствовал он гостей при прощанье. — К тому
времени еще больше гибридов должно накопиться.
Вполне ясно видно будет, — прав я или нет... Очень рад
буду вас повидать.
146

С собой гостям Иван Владимирович дал по целому
мешку яблок разных сортов. Пришлось звать из города
к реке извозчика.
А город помалкивал, но присматривался.
Глава двадцать седьмая
БОЛЬШИЕ ПОТЕРИ
Со своего острова Иван Владимирович видел и слышал,
как в одно окутанное лесной гарью лето потянулась
к Козлову из деревень запыленная молодежь, как
застонали гармошки и бабы, как сухо защелкали
на стрельбище винтовки наспех подучиваемых запасных.
Это началась война с Германией и Австро-Венгрией.
Мичурину некого было провожать на войну. Внуки
его, дети Марьи Ивановны, еще не выросли, а сын
Николай, ставший к тому времени первоклассным
столичным механиком, из призывного возраста уже
вышел.
На войну, на смерть уходили люди, только-только
вступившие в жизнь, недавно женившиеся, недавно сделавшиеся
отцами. Новая война была далеко не то, что
русско-японская. Тогда, десять лет назад, с японцами
воевали главным образом сибиряки да уральцы, а тут
вся страна была двинута под огонь...
Прекратились вечерние веселые катанья по извивам
реки — возле полуострова, — с гитарами, с балалайками,
с китайскими фонариками. Огромный багровый
месяц одиноко отражался в неколышимой глади. На
холме, в городе, с утра да поздней ночи гремел оркестр.
Летом на втором году войны Иван Владимирович потерял
своего самого верного и самого давнего друга —
Александру Васильевну.
Она погибла от шальной холеры, пронесшейся нежданной
гостьей по русской равнине.
Река не уберегла полуостров от злой напасти. Александра
Васильевна была любительница навещать ближайших
по берегу слобожан, если у кого что-нибудь
147

случалось неладное. Прослышав, что у железнодорожника
Туровцева, который жил на краю села Донского,
девчонка заболела животом, Александра Васильевна, никому
не докладываясь, вечерком сбегала пособить, чем
умела: лекарств дала, горячие бутылки на животишко
поставила.
А наутро и сама не смогла подняться. Вглядевшись
в нее, Иван Владимирович не узнал привычной спутницы
многих лет жизни. Мертвенная зеленоватость пятнами
расплылась по обострившемуся ее лицу. Дыхание
было со стоном, трудное.
— Ты что? — сказал он как только мог мягче. —
Схватило?
— Схватило, схватило, — отозвалась еле слышно бедная
Александра Васильевна. — Не встать мне... Смерть
пришла, видно.
Слезы поползли по ее щекам. У Ивана Владимировича
тоже защекотало в горле и слезы подступили
к глазам... За долгие годы так сжиться, свыкнуться
с человеком, что он уже начинал казаться чуть ли не
бессмертным, привычно-всегдашним. И вот в один
страшный день увидеть, что и этому человеку приходит
конец...
Всё разом воскресло в памяти. И солнечные утра на
Петрушинском огороде, и робкие первые разговоры и
дружная работа на пустыре.
Как многим он был обязан этому верному, преданному
другу!
С этой минуты до конца не оставлял Иван Владимирович
теперь ни на час свою долголетнюю подругу.
— Отошел бы, — шептала она, — а то и ты заразишься,
помрешь...
Но суровый человек, у которого давно уже не видал
никто улыбки, только бормотал растерянно:
— Молчи... Молчи... Сорок два года вместе всё
переносили — неужели на сорок третьем одну оставлю? ..
Ты, главное дело, не поддавайся, не поддавайся, тебе
говорю. Тысячи случаев известны, что и от холеры выздоравливают.
Когда Александра Васильевна всё-таки умерла,
осиротевший ученый несколько дней сидел у себя в комнате,
никуда не показываясь. И не обедал, и в сад не
выходил.
148

Потом еще разразилась беда: ушел, никого не спросись,
на войну и был убит один из внуков — сын Марьи
Ивановны, юноша лет семнадцати.
Помощниками остались теперь по дому — Настасья
Васильевна, по садовым записям да по разной иногородной
корреспонденции — племянница Шура, а по
ручной работе в саду — Марья Ивановна да Перелогин.
Племяннице Шуре было в то время лет пятнадцать,
но шустрая, смышленая девочка не худо справлялась со
своими обязанностями.
Ученый стал замкнутым, нелюдимым. Долго не мог
он прийти в себя по-настоящему.
Уже год спустя после смерти Александры Васильевны
приехал однажды к нему из-под города Костромы, из
туманного северного Поволжья, любитель-садовод Николай
Осипович Деянов. Только после того как Иван Владимирович
узнал, что гость приехал издалека, впустил
он его в питомник. Разговорились.
— Сторона наша, — сказал Деянов, — больше еловая
да сосновая. Яблоню вывести — что колокольню поставить,
а то и потрудней. Потому я этим делом и занялся.
— И долго думаешь заниматься? — спросил хозяин
хмуро, но не без иронии.
— Пока не выведу, — спокойно, не моргнув глазом,
ответил Николай Осипович.
Ответ понравился Ивану Владимировичу.
— А долго ли занимаешься? — задал он еще вопрос.
— Долго... Давно, — ответил гость. — Лет, пожалуй,
уже около десятка.
— Не велик срок. Я и за двадцать лет немногого
добился смолоду. Я на сто лет терпением запасался,
а тебе десять за «долго» показалось. Вывести, конечно,
выведешь... Человек всё может. Только вот мертвых
воскрешать не умеет.
Сказал и, без надобности нагнувшись к какому-то
кустику, защелкал своим секатором. Слеза навернулась
на глаза.
Многими своими мыслями поделился старый мастер
с Деяновым и в особенности теми, что относились к плодоводству.
149

— Ты, Николай Осипыч, — говорил он, — один мой
совет твердо запомни: старайся всегда до всего доходить
собственным разумом.
— Ну, как же так, Иван Владимирыч? — заспорил
Деянов. — Как же не слушать тех, кто меня опытнее,
ученее? ..
— Слушать ты можешь, если время есть, да только
слепо ни за кем не следуй, — стоял на своем Иван Владимирович.
— Сколько я лет убил, слушавши Греллей
да Регелей разных... А как стал собственным разумом
до всего доискиваться, так и пошло всё по-хорошему.
— А не похоже ли это на басню про два калача и
одну баранку? — спросил с усмешкой Николай Осипович.
— Помните: съел парень один калач — не сыт, съел
другой — тоже не сыт, а как закусил баранкой, так и
сыт сразу стал. А потом и жалеет: почему сразу баранку
не взял... Вот и тут: чужая наука — два калача, а собственное
разумение — баранка.
Хозяин помолчал. Потом сказал.
— Ты это верно, пожалуй, говоришь, Николай Осипыч.
Если теорией не запасешься, практика тебе бока
пообломает.
Почти дружески расстался он с Деяновым. Дал
гостю бесплатно — в виде премии — несколько черенков
«бельфлера-китайки» и «бере зимней».
— Маловероятно, что они у тебя там, на севере,
приживутся, а всё же попробуй. Да напиши о том, как
и что...
Глава двадцать восьмая
НЕУДАВШАЯСЯ ОТМЕСТКА
Зимой 1916 года на одном из своих собраний городские
заправилы, совсем запутавшиеся в трудностях
военного времени, обдумывали, как быть, что предпринять.
Как раз свыше, из Питера, пришел приказ обеспечить
к весне население земельной площадью под огороды.
150

На заседании «отцов города» первую речь держал
городской голова Коржевников.
— Распоряжение, надо признать, очень разумное, —
так начал Коржевников, — и исполнить его, по-моему,
мы можем полностью. Доколе, например, дерзкий будет
злоупотреблять нашим долготерпением! ..
Тут он остановился, чтобы посмотреть, каков эффект.
Остался доволен: гласные насторожились.
— Я вспомнил бессмертного Цицерона не без причины,
— продолжал оратор. — Перефразируя его изречение,
можно сказать: доколе будем мы, в самом деле,
обижать население нашего города, позволяя в то же
время кому-то изображать из себя независимого герцога
под самым боком у города? Вы понимаете, наверно,
господа гласные, о ком идет речь? ..
Коржевников снова остановился, оглядел слушателей.
Судя по их лицам, они действительно понимали, о ком
идет речь.
— Этот человек — помесь какая-то Толстого, Кропоткина,
Дарвина там, что ли, — продолжал он, — возомнил
себя чуть ли не владетельной какой-то особой,
вроде как даже и государю императору нашему не подданным.
.. Кто читал полную дерзости великой его,
с позволения сказать, автобиографию, напечатанную
каким-то чересчур предприимчивым издателем, тот мог
видеть, каких опасных мыслей человека терпел город
наш у себя за спиной. Какие вызовы по адресу правительства,
какое непочтение к верховной власти! Отказывает
в приеме чиновникам его императорского величества
и открыто тем хвастает, а мужичье, лапотье принимает.
Для чего? Ясно для чего — для агитации...
Дает кров людям весьма подозрительным, вплоть до
состоящих под надзором полиции. Как всё это назвать,
как определить?
Речь головы Коржевникова была покрыта аплодисментами.
Начали обсуждать, как быть.
— Загвоздка, господа гласные, большая загвоздка,—
поднялся владелец паровой мельницы Кораблев. — Формально
придраться не к чему... Живет себе и живет...
Налоги платит, уголовных преступлений за ним не числится.
Очень загвоздистое дело!.. Опять же — орден
святыя Анны... Не всем это так просто дается. Из нас,
151

почетных граждан города, многие так и помирают
с одними медалями.
— Эк привязался ты, Кораблев, к святыя Анны, —
досадливо перебил оратора голова.— Ты дело говори.
А коли дела сказать не можешь, давай я выложу. Дано
нам, как городскому самоуправлению, неограниченное
усмотрение, ежели требуют того нужды отечества и
военного времени. Обязаны мы снабдить население огородной
площадью? Обязаны. Откуда мы эту площадь
возьмем? Родим ее, что ли? Нет, изыскать должны...
Тут-то мы нашего Дарвина возьмем да и побеспокоим...
Вот, мол, вам, уважаемый согражданин, выбор. Участок
ваш должен идти под огороды, а заместо него — ежели
по-хорошему — получайте другой, какой отведем...
А будет спорить, протестовать — оплатим по таксе, и весь
разговор.
Собрание призадумалось.
Мысль в общем казалась недурной, но всё-таки кое-
что пугало. Там и здесь руки потянулись к затылкам.
Коржевников старался во-всю. Очень уж хотелось
ему свести старые счеты. Никак не мог он позабыть, что
Мичурин прогнал его однажды от своей двери.
— Господа гласные! — продолжал голова. — Нельзя
оставлять таких людей безнаказанными, неприкосновенными.
Их надобно ущемлять, да-да! .. У-ще-млять, как
ущемляют скорпиона и сколопендру. Прошу никаких
последствий не опасаться. А в крайнем случае готов
взять всю ответственность на себя лично. Да-с... На
себя лично-с. А кому угодно меня поддержать, прошу
о том заявить протоколисту.
Голову поддержало больше половины гласных. Причин
тому было много. Одними руководило простое мелкое
торгашеское недоброжелательство, которое они, торгаши,
начинали питать к любому человеку, едва лишь
он мало-мальски станет на свои ноги. Другим было досадно,
что «островитянин» был пожалован орденом, мечтою
каждого купца. Третьим хотелось просто насолить
человеку — так, озорства ради: «Пускай расхлебывает! ..»
Четвертые, самые, правда, немногочисленные, искренне
считали, что без этого город обойтись не может. И, наконец,
с превеликИхМ удовольствием голосовала за предг
ложение головы оголтелая черная сотня.
152

Коржевников торжествующе огласил цифры голосования
и сказал:
— Если он действительно стоющий человек, так и
на новом месте не пропадет, на том, которое мы ему
предложим. А ежели пропадет, — туда ему и дорога.
И без него город наш не один век стоял. Не им славен
будет.
Заключительное слово головы тоже понравилось.
— Крепко сказано, что говорить! ..
На том и покончили.
Вскорости Иван Владимирович получил от городской
управы уведомление, что по постановлению городской
думы предполагается его земельный участок, который
под питомником, взять для огородов с предоставлением
взамен другой земли — по его выбору или по усмотрению
городской думы.
Рассерженный Мичурин скомкал бумагу и закурил от
нее самокрутку. Потом взял чистый конверт, надписал:
«Городской думе от такого-то», наложил в конверт окурков,
обгорелых спичек, рваной бумаги и послал всё это
по адресу.
Получив такой ответ, думцы растерялись. Даже Коржевников
не сразу обрел дар речи. Он мог ждать чего
угодно, только не этого. Предать оказию гласности было
зазорно. Насмех думу поднимут. Публика рада каждому
поводу, лишь бы к чему-нибудь прицепиться. Управа
всем шею понатерла.
Пришлось Коржевникову гадать и думать, как поступить
в затруднительном этом положении. А пока он
думал, произошла февральская революция, и пошли
именитые думцы-думальцы вместе с головой своим на
долгий «отдых»...
Буйно таял мартовский снег. По улицам города двигались,
как черная лава, тысячи людей с красными бантами,
с оркестрами.
Оркестры безустали грохотали «Марсельезу», «Варшавянку»,
«Вы жертвою пали»... Музыка явственно доносилась
по ветру до берега, и Иван Владимирович специально
послал Настасью Васильевну узнать, что там
такое творится.
Настасья Васильевна, женщина расторопная и понятливая,
мигом всё разузнала и поспешно вернулась.
— Иван Владимирыч!.. Иван Владимирыч!,.
153

Дело-то какое... И не вымолвить! .. Царя сбросили...
Конец, кричат, самодержавию.
Старый ученый так и остановился на месте, как был,
с сеянцевым ящиком.
— Неужели? ..
Настасья Васильевна упорно настаивала на своем:
— Пойдите сами, Иван Владимирыч, коли не верите.
Да зря не верите, зря не верите! .. Я всё до точности
выведала. Царь Николай престол сдал брату своему
Михаилу, а тот сдал думе, а дума престол, говорят, и
вовсе постановила считать как ненужный. Да уж вы бы,
Иван Владимирыч, сами, лучше всего, прогулялись.
Только новую шляпу надеть не забудьте.
Иван Владимирович подумал и сказал:
— Ладно, схожу и в самом деле _ И верится и не
верится... Довоевался, выходит, питерский царь... А
сколько людей сгубил! ..
Надев свою лучшую куртку и шляпу, опираясь на
палочку, он зашагал в город.
Ему было уже шестьдесят два года, но сил было еще
много.
Если только царь действительно свергнут, это предвещало
и для него много перемен к лучшему.
Город, залитый солнцем, на длинном своем холме
продолжал громыхать оркестрами и песнями... Медь
труб гудела над быстрыми, круто мчавшимися с холма
потоками талой воды. На домах висели красные
флаги.
Придя на главную, Московскую улицу, Иван Владимирович
стал было на тротуаре, но люди двигались так
густо и широко, что устоять на тротуаре он не мог, был
захвачен общим сплошным движением.
«Как радуются! — улыбаясь, говорил он сам себе,
медленно подвигаясь вместе с ликующей толпой. — Еще
бы не радоваться!.. Давно пора было...»
Ярко рдели, колыхались знамена. Люди торжественно
пели слова, похожие на клятву:
Но мы подымем гордо и смело
Знамя борьбы за великое дело..,
«Большое, верно, дело, — думал старый ученый. —
Всерьез пошла река человеческая...»
154

Глава двадцать девятая
ЗАКОННЫЕ ХОЗЯЕВА
Весенняя революция оказалась какой-то ненастоящей,
неокончательной. Правительство было временное. И всё
было какое-то временное.
Иван Владимирович не очень занимался политикой.
Он не ходил в город на митинги, но политика сама просачивалась
сквозь сетку питомника. В доме жил большевик.
Под одной кровлей со старым ученым жила политика.
Он привык к Николаю Перелогину, как к родственнику.
Так же и спорил, и ссорился с ним подчас, как
ссорятся только с близкими. А мирясь, вел с ним новые
разговоры. Не всё совпадало в его глазах со взглядами
Перелогина.
— Войну кончать надо, это верно, — говорил он
Перелогину, сидя у себя на крылечке и подкармливая
пичужек. — И так, небось, миллиона полтора людей перекалечено.
..
— Он не подозревал настоящих цифр. —
Но как войну кончить? — продолжал он, как бы сам
с собой разговаривая. — Если так прямо взять да и прекратить,
— за что же тогда люди погибли? .. А? Ну-ка,
изволь, большевик, ответить.
— Почем знать? .. Наверно, не зря, Иван Владимирыч.
На их крови новое вырастет. Такое, что и не снилось
никому. Социализм...
— Социализм, — ворчал старый ученый. — Как бы
у нас так не поняли социализм, что, дескать, дели всё
по едокам и кушай сразу. Вот, скажем, сад мой: растил-
растил, а грянет гром — всё прахом...
— Большевики ваш сад в обиду не дадут, Иван Владимирыч,
— возражал Перелогин. — Могу ручаться.
— Да еще спросят ли их, большевиков-то, — волновался
старый мастер. — Набегут под шумок разные ненавистники
да завистники и повыдернут всё, над чем
я десятки лет бился, создавал. Думаешь, я про революции
не читал? Революция, что коса, всех под корень берет,
некогда разбирать, кто прям, кто крив... Стихию,
братец, словами не улестишь.
— А большевики не только словами действовать
собираются, Иван Владимирыч, — всё так же спокой-
155

но и уверенно возражал Перелогин. — У них власть
будет.
— Да до того ли им будет, о каком-то питомнике
беспокоиться? — спросил хозяин. — Им впору будет свое
дело отстаивать. Что я им? Да и мало ли таких, как я,
чудаков?.. Взять Асканию-Нову, взять Шатиловское
имение... Десятки опытных очажков... Что же, обо всех
они станут тревожиться, большевики? ..
— Станут, Иван Владимирыч, станут. Обо всех позаботятся,
— уверял Перелогин.
— Ну, посмотрим, — ворчал Иван Владимирович и
уходил, чтоб надеть рабочую куртку и опять идти к своим
молчаливым зеленым любимцам. На одной из аллей сада
его всегда встречала лягушка с бархатной зеленоватосерой
спинкой.
В саду шла обычная жизнь.
Летом семнадцатого года принесло плоды десятилетнее
деревцо «пепина-китайки». Это деревцо родилось от
«глогерувки» и верной «китайки» в тысяча девятьсот
седьмом году.
Желтовато-белые, с легким солнечным румянцем,
крупные яблоки нового гибрида висели на горизонтальных,
чуть пониклых ветвях, какие обычно бывают у «пепинов».
Формой плоды тоже были совсем как у «пепина».
Они походили на спящих голубей: вверх — шире,
книзу — уже. И ветры не очень-то подступались к этому
деревцу: у «пепинов» плоды держатся крепко. На этот
раз «китайка» уже нисколько не подвела: передала новому
сорту только свое самое лучшее качество — морозостойкость,
— а всё остальное перешло в новое деревцо
от «пепина».
Плоды появились и на «флаве» — дочери «ренета»
и всё той же «китайки». «Флава» не сразу обрадовала
ученого.
По началу яблоки на ней были весом всего около
восьмидесяти граммов с небольшим, окраски неяркой,
зеленоватой. Но зато деревцо могло похвастаться большим
урожаем и редкостной неприхотливостью.
Впрочем, в ближайшие же годы яблоки «флавы» дошли
весом до трех на фунт.
Первого октября того же семнадцатого года Иван
Владимирович снял очередной урожай и со своей «зимней
беры». Груш выходило тоже по три в фунте, но они
156

были всё еще слишком нежны. Долежали только до
конца октября.
И вот, той же осенью грянула настоящая революция.
В Петрограде над Невой раздались выстрелы
с «Авроры». Руководимые коммунистической партией,
трудящиеся России двинулись на штурм старого мира.
Большевики взяли государственную власть. Радиостанции
оповестили весь мир о том, что на смену временному
правительству фабриканта Коновалова, заводчика Терещенко
и адвоката Керенского пришел к власти большевистский
Совет Народных Комиссаров во главе с
Лениным.
Но не везде установился сразу советский строй. Старый
мир в этой борьбе сдался не сразу. В Москве и
в ряде других городов буржуазия оказала революции вооруженное
сопротивление.
В Козлове власть несколько месяцев тоже оставалась
у эсеров.
Ивану Владимировичу опять пришлось пережить немало
страха за свой питомник.
Подгородные кулаки давно точили зубы на его сад.
Братья Дробины из Донского подавали осенью иск
в эсеровский мировой суд. Они требовали вернуть уже
раз десять пропитый ими участок. За их спиной стоял во
весь рост Силан Григорьев.
Старый ученый был даже вызван к мировому. Но,
посоветовавшись с Перелогиным, не пошел.
— Пошлите к черту всех этих судей, Иван Владимирыч,
— сказал Перелогин. — Скоро им тоже крышка
будет.
Перелогин оказался прав. Предсказание его сбылось.
И вот снова шагает Мичурин по сугробистой, заметенной
тропе в город. Пурга порошит ему глаза, кидает
пригоршни мелких, колючих снежинок. Ветер сбивает
его с ног, не пускает идти, но он идет.
Он идет в город.
Вчера Перелогин сказал ему, что эсеровским начальникам
пришлось, наконец, сдать свои столы и кресла
упрямым большевикам.
Иван Владимирович волновался всю ночь, разговаривал
с самим собой.
Пятьдесят лучших лет жизни он потратил на то,
157

чтоб стать бесконтрольным распорядителем своей судьбы,
своего сада, своих опытов.
С краской стыда он вспоминал свое обращение
к царскому министерству, посланное через восторженного
инспектора Марфина. Потом он уже никаких Марфиных
не слушал, — гнал взашей всех царских чиновников,
когда они пытались вмешаться в его работу, навязать
ему свою опеку, присвоить себе его удачи.
Иван Владимирович всегда гордился своей независимостью,
которую отвоевал с таким трудом у жадного,
тупого купеческого города, у косных, невежественных чиновников.
Он давно боролся против старого мира, только
своим особым оружием. Он вышел из долгой этой борьбы
победителем, пронес сквозь десятки лет свою независимость.
И вот сейчас он готовился эту свою независимость
собственными руками отдать новым хозяевам страны,
хозяевам по праву. Но отдать не из страха за себя, а отдать
то, что он для этих законных хозяев готовил.
«Идти, идти... Не враги они мне... У меня руки с мозолями,
и у них тоже. Они за новое, и я за новое. Тут не
во мне дело. А вот если гибриды мои погибнут, — это
для всех большая потеря будет... Пускай берут обязательно
под свою охрану».
В городе ветер буйствовал тоже.
Дом, куда пришел Иван Владимирович, был прокурен
и душен. Махорочный дым колыхался в коридорах.
Вдоль стен лежали люди. Кто обнимал винтовку, кто
чистил наган, кто спал, подсунув под голову походный
вещевой мешок.
Отыскав дверь с надписью «Президиум», старый ученый
вошел.
Люди, сидевшие за столом, повернули к нему головы.
— По какому делу? — спросил председатель, не сразу
узнав посетителя, запорошенного снегом.
Иван Владимирович назвал себя.
Председатель, поднявшись, велел подать стул и пригласил
садиться.
— Чем можем быть вам полезны, товарищ Мичурин?
— спросил он.
Ученый откашлялся и сказал:
158

— Меня все власти до сих пор не любили, как и я
их... Да... Только вы совсем по-другому всю жизнь
повернуть собираетесь, чем до сих пор было... Вот я и
пришел к вам, чтобы всё это выяснить... Люди вы, как
видно, занятые, но хотел бы я знать, хватит ли у вас
времени и желания разобраться, кто я таков, нужен я
народу или не нужен...
— Надеюсь, что хватит, — улыбнулся председатель.—
Разберемся ведь? .. А?— повернулся он к своим товарищам.
И, снова обратившись к гостю, сказал:
— Внимательно слушаем вас, Иван Владимирович.
— Прошу вас определить, — сказал Иван Владимирович,
— раз и навсегда, ясно и точно, представляет ли
мой питомник ценность для общества... Мне не то
важно, что он моими руками создан, выхожен, что каждое
деревцо я в нем выпестовал, а важно, чтобы опыты
все нерушимо в нем продолжались... Все деревца в нем
должны быть сохранены... Вот и прошу вас считать его
с сегодняшнего дня собственностью всенародной... Для
народа я его создавал, — пусть народ им и владеет.
Он остановился, взволнованный, и обвел взглядом
людей, сидевших вокруг стола.
— Включим в повестку незамедлительно, — сказал
большевик, который председательствовал.
— Включим, конечно, — отозвались голоса.
— Ну вот, сейчас же, стало быть, ваше предложение
и обсудим, Иван Владимирович, — сказал председатель.
— И уверен, что примем его с благодарностью.
— Прежде чем обсуждать да решать, посмотреть бы
не мешало в натуре да разузнать о деле моем побольше,
— слегка сдвинул брови старый ученый.
— А мы вас с великим интересом выслушаем —
информацию вашу...
Что-то напоминало Ивану Владимировичу в этом
большевике такого близкого ему Перелогина.
— Впрочем, — добавил председатель, — вы, может
быть, думаете, Иван Владимирович, что мы ничего о вашем
деле не знаем?.. Нет, мы очень хорошо знаем,
что у вас там дело большое, в мировом масштабе. И наперед
вам говорим, что иного решения у нас и быть
не может, как тотчас же взять ваш питомник под госу-
159

дарственную охрану и даже больше того — на государственное
снабжение...
Он снова поглядел на своих товарищей. Одобрительные
возгласы были ему ответом:
— Правильно... Безусловно... Так и постановляем.
Благодарить!
Старый ученый был очень порадован и польщен таким
исходом дела.
Он начал было с воодушевлением рассказывать про
свою работу — работу всей жизни. Про свои наиболее
сложные, наиболее заботившие его научные опыты, замыслы.
Но вдруг остановился.
— Что же это я! .. Ведь коротко не расскажешь, а
у вас каждая минута дорога! Время боевое, поважнее
дел куча... Если заинтересовались, — буду ждать вас
теперь к себе. .. А за решение ваше и от меня и от деревцов
моих — спасибо...
Глава тридцатая
ОРИГИНАЛ И ОРИГИНАТОР
Город Козлов год от года становился всё бойчее, всё
шумнее.
На горе, на холме-«утюге», вырастали новые здания.
Начали появляться трехэтажные и даже четырехэтажные
дома.
Станция тоже всё разрасталась. Теперь через Козлов
ходили поезда и на Царицын, и стало быть, и на
Астрахань, и на Ростов Донской, и на Тифлис, через
Воронеж. Шли поезда и по новой линии Смоленск —
Камышин. Козлов стал понемногу слыть «городом пересадок».
Тысячи людей, высаживаясь из одних поездов,
ожидали на станции Козлов пересадки на поезда других
магистралей. Некоторым приходилось проводить в таком
ожидании по нескольку суток.
От нечего делать такие ожидальщики бродили по улицам
Козлова, заглядывая в окна домов, в двери лавок,
калитки садов, вступая в разговоры с горожанами —
о погоде, о ценах, о пожарах...
160

О чем угодно шел такой разговор. Но редко-редко
касался он сада, лежавшего под боком у города, на берегу
реки Лесной Воронеж.
Имя упрямого обновителя земли известно было уже
по всему свету, да и в России был он уже небезызвестен,
но город Козлов попрежнему всё еще мало замечал своего
согражданина — великого ученого.
Однажды разборщик корреспонденции почтового вагона
Козлов — Смоленск, Александр Голенков, в ожидании
прицепки своего вагона к обратному составу гулял
по сонным, нагретым июльской жарою поперечным улицам
городка.
Вдруг за одним из палисадников он увидел среди запыленных
мальв и давно отцветшей бузины веселые, спиралью
закрученные усики винограда, знакомые ему по
одной из поездок с вагоном в Крым. Да и не только
усики, а тугая многоягодная гроздь, правда еще зеленая,
еще не дозревшая, тяжело свисала вниз, под осенением
северных берез и кленов, росших тут же возле
скромного обывательского домика.
Голенков не утерпел. Постучался в дверь домика.
Ему открыли.
— Кого вам?
— Скажите, пожалуйста, — спросил Голенков, — откуда
это у вас в палисадничке виноград?
— А я и не знаю, — был равнодушный ответ.
Голенков, однако, не успокоился.
Он постучал в соседний дом.
— Простите за беспокойство, — сказал он, когда ему
открыли, — может быть, вы знаете, откуда вон в том
палисадничке, у ваших соседей, могла взяться виноградная
лоза?
Старичок, открывший Александру Голенкову, наморщил
лоб, как бы стараясь что-то припомнить.
— Точно не знаю, но, пожалуй, не от того ли это
чудака-садовода, что раньше часовщиком при станции
состоял, а потом поселился вон там, за речкой... Он,
слыхал я, пробует природу перебороть, по своей дудке
плясать ее заставить, только что у него выйдет — не
знаю-с, не знаю-с... Хе-хе-хе...
Идти за реку было небезопасно для почтовика. Вагон
мог оказаться прицепленным: до поезда оставалось
уже не так много времени. Однако Голенков не удер-
161

жался. Почти бегом он кинулся под гору, по отлогому
съезду. Ушибаясь о камни, предательски таившиеся под
густой черноземной пылью, он через пятнадцать минут
был на берегу, возле того места, где «кашалот» перевозил
немногих, получавших доступ в «Зеленую лабораторию»
полуострова.
— Не перевезете ли?!— крикнул он копошившемуся
за решеткой сада человеку, уже пожилому, но с черной
бородой, слегка тронутой сединою.
— А по какому делу? — отозвался, подняв голову,
этот человек.
Голенков сбивчиво, задыхаясь от волнения и от быстрой
ходьбы, постарался объяснить, зачем он пришел.
— Виноград, говорят, есть у вас... — начал он.
— Ну, что ж, а вы, стало быть, проверить пришли? —
сказал, выслушав его, чернобородый человек.
— Да нет, не проверять, — не смущаясь, возразил
Голенков. — А если бы вы продали, я, кажись, никаких
денег не пожалел бы... на отводочки.
— А вы откуда? — спросил Иван Владимирович.
— Из Смоленска, — ответил Голенков.
Иван Владимирович подумал, как бы прикидывая,
подойдет ли лоза его для Смоленска, и двинулся к
лодке.
Но в этот момент от станции донесся паровозный
гудок, и Александр Голенков так и побледнел от
ужаса.
Вдруг да это его поезд?
Не зная, как быть, он постоял несколько секунд, как
вкопанный, а когда лодка с хозяином сада уже приближалась
к берегу, вдруг повернулся и бегом кинулся обратно
к городу.
— Это ты куда же?! — в крайнем удивлении закричал
вслед старый ученый, никак не ожидавший такого поворота.
Голенков, не останавливаясь, крикнул в ответ:
— Поезд на Смоленск! .. Ведь я — почтовик...
Иван Владимирович вытащил из кармана часы своей
собственной конструкции, с сорокасуточным заводом,
и крикнул вслед странному визитеру:
— Ровно сорок минут до вашего поезда. Я расписание
не хуже знаю!
162

Голенков вернулся, рассыпаясь в извинениях.
— Простите, пожалуйста, господин садовник. Струхнул,
перепугался, — как бы от поезда не отстать. ..
— Ничего, ничего... Это бывает, — усмехаясь, сказал
Иван Владимирович. — Только имей в виду: я не
садовник, а если знать хочешь, — садовод... А самое
правильное — оригинатор.
— Это что же такое значит — «оригинатор»? — спросил
Голенков, не слыхавший такого слова. — Может,
«оригинал»? Вроде чудака, что ли?
— Сам ты оригинал, — полусердясь, полусмеясь,
ответил старый ученый. — Так тебе, говоришь, виноградную
лозу получить захотелось? Что ж, это можно...
Только тебе ее сейчас по жаре такой до Смоленска, пожалуй,
не довезти... Если часто сюда ездишь, в другой
раз без спешки заходи. И потолкуем и лозу как следует
упакуем. Да и денег уж я с тебя тогда, как со знакомца,
не потребую.
Явившись в следующий раз на полуостров, Голенков
нашел у старого мастера еще одного гостя. Оба они
сидели на высоком крылечке дома и оживленно о чем-то
беседовали.
До Голенкова, подошедшего незамеченным, доносились
слова горячего спора:
— Уж насчет Котласа-то, пожалуй, вы, друг мой,
чересчур хватили... Ведь это почти что у Полярного
круга. Да ведь там и долгота дня совсем другая, не
говоря уже о морозах. ..Яс трепетом душевным здесь,
в Козлове, за опыты свои брался, а вы, как видно, сто
очков мне хотите дать, не промахнитесь.
— Нет, не промахнусь, — басил собеседник с большой
уверенностью. — И думаю, что этим немалое удовольствие
вам доставлю... Ведь по вашим же стопам
всё время иду. Вашими заповедями руководствуюсь.
Ведь там световой период гораздо длиннее...
— А ну-ка перечисли, какие это заповеди, если на
то пошло, — перешел на дружеское, ласковое «ты» хозяин.
— Надо тебя проверить, чтобы не вздумал после на
меня сваливать.
— Первым делом — гибридизация...
— Какая?
Последовало несколько секунд молчания. Гость, как
видно, был озадачен.
163

— Ну вот видишь — споткнулся сразу...
— Какая? — пробасил гость, наконец, смущенно. —
Известно какая — перекрестная, пыльцевая. Разве еще
есть какая? ..
— Есть, — сказал хозяин торжественно, подчеркивая
каждое слово. — Две есть гибридизации, милейший северянин.
Одна — через опыление, а другая — через прививку.
Только свивать нужно не старые, не установившиеся
уже организмы, а юные, податливые на воспитание.
Пыльца дает семя, а прививка — племя. Заруби себе
эти слова. Соединение этих двух способов гибридизации
и есть основа моей работы, главная и первая моя заповедь,
если тебе угодно так называть. По-научному говоря,
— метод ментора! И, разумеется, можно этими
двумя способами очень многого добиться даже и под
Архангельском, не то что под Котласом... Это итог моих
трудов, многих неудач, ошибок и промахов.
Тут, почуяв чужого, залаяла на Голенкова собака,
с крылечка вспорхнули клевавшие там что-то из рук
хозяина пичуги, и сам он, перегнувшись через перила,
спросил:
— А ну, кто это там еще?
— Это я, господин оригинатор, — пробормотал Голенков,
и Иван Владимирович сразу узнал недавнего своего
посетителя.
— А, почтовый! Ну, подымайся, подымайся. Тоже
гостем будешь. Ну вот, знакомьтесь... Тоже мечтатель,
ты из Смоленска, а этот из-под Котласа... Спицын Василий
Владимирович. На виноград, правда, еще не претендует,
но в остальном меня за пояс заткнуть собирается.
Что ж, я буду очень рад, да еще и как! Только,
чур, держать меня в известности, как дело у вас идет.
Глава тридцать первая
БЕЛЫЕ КОННИКИ
Пальба продолжалась. Белые конники Мамонтова
примчались из-за Турмасовского бугра. Они вброд перешли
реку повыше железнодорожного моста, громоздкого
и старомодного. Это была одна из групп деникинского
164

конного корпуса, который прорвался в тыл к красным.
Их пушка-скорострелка дала несколько выстрелов с
бугра по галкам, что жили в южной стороне города,
и затихла. Снарядов было у белых, видно, в обрез. Экономили.
Растекшись по городу, конники начали вылавливать
коммунистов. Пойманных спешно приводили в летучий
штаб и расстреливали.
Николай Петрович Перелогин как раз по партийным
делам был в городе. Иван Владимирович один работал
в саду на своем полуострове. Он слышал выстрелы, но
не знал, кто палил и по какому случаю пальба. Год
прошел тихо. Приняв ученого с его деревьями под свое
покровительство, советская власть держала слово твердо.
Никто не обижал Ивана Владимировича. Перелогин
продолжал работать у него так, как будто ничего не
случилось. Это тоже немало удивляло и волновало мастера.
«Вот оно как! — размышлял он. — Коммунист, член
правящей партии, а нос не задирает, исполняет, что
скажу».
Уходя, Николай Петрович всегда спрашивался:
— Можно ли?
Иван Владимирович сердито ворчал:
— Чего ты спрашиваешься? .. Или лицемеришь? ..
— Зачем лицемерить, Иван Владимирович, — улыбался
Перелогин. — Мне никто прав не дал дисциплину
нарушать, да тем более трудовую.
Старый ученый немало размышлял о большевиках.
«Пока что трудновато им приходится. .. Без передышки,
из года в год, всё война да война... Одного генерала
расколотят — другой вылезает, — будто только
фуражку переменит... Никак не могут лодыри успокоиться,
что земли свои потеряли да капиталы».
Издалека донесся конский топот. Он приближался.
Через несколько секунд топот сменился шумом воды,
вспарываемой тонкими конскими ногами.
— Э-э-э-й! ..
— донеслось вдруг от главной калитки,
с отмели. — Ыыть... оота! ..
Это обозначало, без сомнения:
— Открыть ворота!
Хозяин, не торопясь, положил на землю инструменты
и пошел к воротам. Сквозь сетку он увидал пятерых
165

конных, правда без погон, но по всей повадке своей —
старой муштровки. Фуражки лихо были заломлены набекрень,
торчали чубы. ..
— Что лениво идешь?! — заорал было один из конных,
но другой его остановил:
— Чш-ш... Не замай. Энтот не из простых...
Когда Иван Владимирович подошел к калитке, один
из конников, видимо старший, приложил руку к козырьку
и сказал:
— Вы хозяин питомника?
Ученый смерил его взглядом и ответил:
— Ну я... А что вам здесь надо?
Конник осклабился:
— Мы представители Добровольческой армии. Мы
ликвидируем большевиков и евреев. У вас, по имеющимся
сведениям, живет коммунист. Будьте любезны нам
его выдать.
Старый ученый закрыл калитку перед носом у офицера.
— Езжайте, откуда приехали... Мне пустяками
с вами некогда заниматься, — сказал он и зашагал
было прочь.
— Стой, стрелять будем! .. — завопил конник.
Иван Владимирович остановился, но к калитке не
пошел. Конники сами, сквозь решетку, подняли крючок
и въехали в сад, похлестывая нагайками по ветвям
яблонь. Поравнявшись с хозяином, старший конник опять
остановился и грозно сказал:
— Показывайте, где у вас живет коммунист... Нам
всё известно. Запирательство и укрывательство не приведут
ни к чему. Ваш возраст и положение не спасут вас
от шомполов.
— Никакого коммуниста здесь нет, — сказал Иван
Владимирович. — И разговаривать с вами я не имею ни
времени, ни желания. Пугать же меня, милостивый государь,
поостерегитесь! — заключил он сам довольно-таки
грозно, хотя и совсем не знал, чем мог бы подкрепить
свою угрозу.
Тот, что назвался представителем Добровольческой
армии, опять смягчил тон.
— Я же вас прошу, — молвил он очень примирительно.
— У вас коммунист живет, мы должны его взять.
Только об этом и разговор...

— Никаких коммунистов у меня не живет, сказано
вам! — крикнул Иван Владимирович громко и зло.—
Извольте оставить, сударь, меня и владение мое в
покое.
— Ваши отрицания бесполезны! — не унимался офицер.
— Прошу вас идти с нами к дому...
Обступив хозяина, конники начали подталкивать его
к дому. Одна из лошадей опрокинула его, и всадники,
друг за другом, перепрыгнув через упавшего, поскакали
к дому.
Они перерыли весь дом, объехали вокруг всего сада
и, ничего не найдя, поехали прочь.
— За всё ответите! — крикнул садовод вдогонку верховым.
— Я это дело так не оставлю!
Весь дрожа от возмущения, он пошел к своим дичкам.
Конников он больше не видал. Но не явился из
города и Николай Петрович — ни в этот день, ни в следующие.
Вскоре мамонтовцы покинули город совсем. Вернулись
красные, и снова на питомнике потекли мирные
дни. Однако дела ухудшались. Некому было работать.
Мужчины почти все были отвлечены гражданской войной,
а те, что оставались в городе, предпочитали идти
на работу на паровозный завод, в депо, на железную
дорогу, где легче было добывать продовольствие. Кропотливая,
трудная работа на питомнике никого не прельщала.
Питомнику начинало угрожать захирение.
С трудом поспевал теперь следить за деревьями, за
167

всеми своими сеянцами Иван Владимирович. Их было
много — целые сотни. Каждое деревцо, каждый сеянец
имели свою собственную судьбу. Свои собственные черты
были у каждого деревца. Неженок в питомнике Иван
Владимирович не жаловал, но ни один гибрид не забрасывал
без призора, с каждым возился до конца, до тех
пор, пока либо не выходит, не укрепит, либо не спишет
в убыль.
Некогда было подчас даже удильники на берегу поставить,
некогда было и с приятельницей-лягушкой потолковать.
Надвигалась настоящая старость — шестьдесят пять
лет жизни было уже за плечами. Впереди каждый год
мог оказаться последним.
«Царевна-лягушка» оставалась верна хозяину сада.
Она всё так же выползала на аллею и приветственно
квакала. Присев на корточки, он разговаривал с лягушкой,
выкладывая ей из коробочки мух:
— Старость подходит, да-да... Шестьдесят пять лет
прожито, царевнушка... А много ли сделано? Со стороны
глядеть — много. А самому — всё мало кажется...
А сейчас руки до всего не доходят... Тебе что, ты
знай попрыгиваешь да поквакиваешь, а у меня дела
горы.
Лягушка смотрела на него своими блестящими бусинками,
как будто понимала.
— Ну, беги, ладно... Прыгай, квакай — дело твое
такое... — Он поднимался и уходил.
Сад жил своей жизнью.
Чтобы проверить, насколько устойчива молодая
яблоня «бельфлер-китайка», мистер нарезал с нее
черенков и привил их в крону двадцати летней «антоновки».
Опыт был с заковыкой. Богатая листва дерева-хозяина
могла оказать на жильца-нахлебника влияние
более сильное, чем нужно. Но Ивану Владимировичу
было интересно узнать, не увеличатся ли плоды
«бельфлер-китайки» в сожительстве с огромными
яблоками «полуторафунтовки». Результат не заставил
долго себя ожидать. Метод ментора опять подтвердился.
Через два года на привитой ветке «бельфлера» повисли
почти фунтовые золотистые, светлопалевые шары
168

с яркокрасной штриховкой и крапинками. Белоснежная
мелкозернистая мякоть с легкой пряностью вкуса осталась
без всякого ухудшения.
«Кандиль-китайка» тоже из года в год увеличивала
свои плоды. Они доходили уже весом до полуфунта, а
по форме приближались всё больше и больше к длиннотелому
«кандиль-синапу». Желтые, с карминным румянцем,
они были обтянуты плотной гладкой кожицей, не
боящейся грибных паразитов. Ментор выручил, помог
славно!
Лето девятнадцатого года было буревое. Словно
с цепи сорвались ветры равнины. Они бесновались над
городом, сталкивались, сшибались в садовых кронах и нагромождали
горами облака... Случалось, что ветер сбрасывал
в реку неосторожного пешехода.
Но гордо стоял в саду любимец мастера — молодой
«пепин шафранный». Он тоже был потомок «китайки».
Двенадцать лет подряд следил Иван Владимирович,
как выравнивается в стройное кудрявое деревцо драгоценный
этот гибрид.
Еще в тысяча девятьсот седьмом году был опылен
тепличный барич «ренет-орлеан» пыльцой-первоцветом
с гибрида «китайки» и «пепина».
Не зря потрудился мастер над этой диковинкой.
Теперь, через двадцать лет, плоды его — по три, по
четыре штуки на фунт — так и висели фунтовыми кучками,
и бешеные ветры равнины были бессильны что-
нибудь сделать с этими яблочками, разрисованными густой
шарлаховой росписью по желто-шафранному заревому
фону. Редкое яблочко удавалось сбить неистовым
ветрам.
Наконец, в этом же тысяча девятьсот девятнадцатом,
голодном, трудном году старый ученый начал свои самые
дерзкие опыты — с «церападусом». Он оплодотворил
степную вишню пыльцой японской черемухи.
Скрещение удалось: завязь набухала медленно, но
неуклонно. Однако работы, хлопот предстояло еще тут
великое множество.
Не без причины жаловался Мичурин, что руки не доходят
до всего. Нужен был дельный, толковый помощник,
человек, которому можно было бы передать драгоценное
наследство.
169

Опаска иной раз всерьез подступала к сердцу.
«Жил, трудился — и вдруг всё пойдет прахом. ..»
Люди кругом все были заняты своими делами.
У всех были свои интересы. Заводить знакомства
Иван Владимирович не умел и раньше. Только с давними
своими друзьями Кичуновым и Пашкевичем, двумя
профессорами, продолжал он поддерживать связь. Выбраться
с питомника для него всегда было целым событием.
Но вот однажды — по приглашению земельного отдела
— выступил он в роли оратора на большой конференции
агрономов и других работников земли.
Он сказал так:
— Старое не вернется никогда. Надо глядеть вперед
и работать для будущего, для нового... Я вот работаю
и впредь намерен работать для нового, ничего, что старик.
А молодежь боится, что ли, ко мне идти над новым
работать? .. Стыдно, господа, — и поправился не спеша,
строго: — стыдно, товарищи!
Г л а в а тридцать вторая
ПЕРВЫЙ ПОМОЩНИК
Иван Владимирович сидел однажды на своем крылечке,
с которого видны были и сад, и река, и Донское,
и город. В несчетный раз смотрел он на холм-«утюг».
На перила слетались синицы и воробьи поклевать крошки,
рассыпанные для них морщинистой уже рукой.
У его ног нежилась маленькая коричневая собачка, пушистая,
похожая на теплую шапку-ушанку.
В памяти проплывали обрывки прошлого. Вот он
примеряет свой первый и единственный сюртук. Вот он
идет по улице, хмуро раскланиваясь со знакомыми обывателями.
Вот «часовая и оптическая» на Ново-Московской.
Вот его первый сад — незадачливый пустырь на
Украинской.
Жизнь, жизнь, как ты медленно текла и как быстро
промелькнула! Дело уже к семи десяткам. Пора подводить
итоги. Пора посмотреть, что сделано, что не сделано
из того, что задумано было в молодости^ И можно
170

ли в самом деле еще чего-нибудь ждать от жизни?
Плохо, когда человек умирает на полдороге. Невесело
так умирать... Но никто не может сказать, что он сойдет
в могилу бесславно. Весь мир знает, что он прожил свою
жизнь не зря.
Уже не меньше ста новых сортов вложил он в сокровищницу
плодоводства: удивительная даже для него
самого китайская серия с «кандилем», «пепином» и
«бельфлером» во главе; группа облагороженных «антоновок»;
группа больших, высокой лежкости груш —
«бер» — «бере зимняя», «бере победа», «бере народная»;
вишни — «плодородная» и «краса Севера»; серия могучих
слив «терно-ренклодов» и, наконец, как увенчание
всех трудов жизни,— удавшееся в прошлом году скрещение
японской черемухи с самарской степной вишней.
Окончательно сломаны межвидовые границы. Под
сомнение ставится понятие рода!
Американцы не унимаются. Они недавно опять делали
ему соблазнительное предложение:
«Ваша страна охвачена голодом и разрухой. Вы
не в состоянии продолжать в таких условиях Ваше
дело. Приезжайте в Соединенные Штаты, в страну
частной инициативы».
Предоставляли и на этот раз специальный пароход и
даже предлагали полностью перенести в Соединенные
Штаты всю его усадьбу, как она есть,— с домом, с сараями,
с парниками, со всеми деревьями, саженцами и
сеянцами...
«Можете даже местность подобрать себе похожую
на вашу. Реку, луг, холм...»
Однако он снова категорически отказался:
— Не к лицу мне в эмигранты записываться... Да
и для дела народного пользы от этого не вижу. Я для
своей страны всю жизнь работал. Сначала сам дворян
на все манеры позорил, а теперь вдруг возьму да вслед
за ними... Смешно...
Об отказе своем он и не вспоминал. Страшно было
только, что некому передать питомцев, опыты, задачи,
оставшиеся еще не решенными.
На дорожке, огибавшей угол дома, послышались
171

вдруг чьи-то быстрые шаги, и через минуту Иван Владимирович
увидел на нижней ступеньке человека в мешковатой
военной шинели, в защитной выгоревшей фуражке
с пятиугольным пятном на околыше вместо
снятой звезды. Светлые волосы свисали из-под фуражки.
Глаза у человека были острые, серые. Тонкие губы
были плотно сжаты. Взгляды хозяина и гостя встретились.
— Кто таков? — молвил хозяин немного ворчливо.
— Здравствуйте, Иван Владимирович, — взмахнул
фуражкой пришедший. — Моя фамилия Глушков, уездный
инструктор по садоводству.
— Инструктор... — медленно произнес Иван Владимирович.
— Что ж, ты и меня инструктировать будешь?
— Инструктировать не инструктировать, а помогать,
наверно, придется, — ответил гость, не очень-то смущаясь.
— Помощники мне нужны — это верно,— сказал задумчиво
ученый. — Как бы не развалилось мое дело...
Сад сторожить некому, опрыскивать некому, подпорки
ставить некому, снимать плоды некому...
— Рано, Иван Владимирович, про развал думать, —
отозвался Глушков. — Всё это дело поправимое, на что
вы жалуетесь. Вот поглядите, как мы через месяц-другой
всё опять в норму приведем...
— Кто это «мы»-то? — спросил подозрительно оригинатор,
немножко недовольный самоуверенностью гостя.
— Я вашу речь на конференции помню, Иван Владимирович,
очень хорошо,— сказал, всё так же не смущаясь,
инструктор Глушков.— Помню, как вы сердились,
что к вам молодежь не идет на подмогу. Ну вот, я к вам
и пришел от этой самой молодежи.
— Лениться будете — прогоню, — сказал ученый. — -
Не посмотрю, что инструктор... Я и не таких персон
гонял...
Глушков усмехнулся.
— Надеюсь, не придется гнать вам меня, Иван Владимирович.
Изо всех сил буду стараться, чтоб этого не
случилось...
— Ну ладно, ладно, — сказал хозяин. — С чего же
начнем?
— Если не трудно вам будет,— сад покажите мне,
Иван Владимирович. Что и как... А я быстренько смету
172

составлю на все расходы, и тогда будем разговаривать
с центром.
— Гладко у тебя получается,— кивнул Иван Владимирович.
— А как звать тебя?
— Зовут меня Осип Степанович.
Иван Владимирович повел гостя по саду. Давно
уж за эти годы не водил он никого по саду. На каждом
шагу взгляд останавливала какая-нибудь неурядица:
то отломилась под тяжестью плодов ветка, то целая
куча падалицы гнила под деревом, никем не прибранная,
то, словно опаленная пожаром, свернулась и поседела
листва от разгулявшейся безнаказанно листовой
тли.
Старый ученый вздыхал на каждом шагу.
— Приходите с запозданием, молодые... Что бы
раньше явиться к старику на подмогу? Глядишь, и было
бы всё в порядке...
Расстались Иван Владимирович с Глушковым довольно
тепло.
— Заглядывай, Осип Степанович,— напутствовал Мичурин
гостя.
— Спасибо, загляну.
В следующий, раз Глушков принес от Узем-
отдела официальную бумажку, в которой было сказано,
что «.. .товарищ О. С. Глушков командирован для
непосредственной помощи в работе заведующему опытной
плодовой станцией Ивану Владимировичу Мичурину».
— Вон как! — сказал Иван Владимирович, прочитав
бумажку.— Ты не шутя, значит, решил мне помогать.
.. Ну, что ж, хорошо... Время сейчас горячее —
раннеосеннее сокодвижение. А ну, какие работы сейчас
производятся?
Часа два гонял он инструктора Глушкова по всем
вопросам садовой практики и теории: и про методику
прививочную, и про искусственное опыление, и про обрезку,
и про опрыскиватели, и про систему классификации,
и про хранение плодов после уборки расспрашивал.
Пот не один раз прошибал инструктора Глушкова,
когда, прищурившись и покачивая головой, старый
ученый говорил время от времени:
— Нет, ошибаешься, Осип Глушков. Не так, не
173

так... Можешь ли ты, например, Осип Степанович, отличить
надежный сеянец от ненадежного, обещающий от
необещающего? — задал, между прочим, Мичурин довольно
коварный вопрос своему гостю.
И, видя, что Глушков задумался, сам начал, с добродушной
прищуркой, посвящать его в глубочайшие тонкости
оценки гибридов по их внешнему виду.
— Ты не смущайся, Осип Степанович. В этом деле
и я не гарантирован от ошибок, а кто гибридизацией
специально не занимался, с тех и совсем нечего спрашивать.
Уже с семядолей надо начинать оценку будущего
гибрида. Надежный, многообещающий гибрид
должен иметь большие, мясистые семядоли, а подсемядольные
колена у него должны быть толстые и короткие.
Если семядоли окрашены, и в особенности, если подсемядольное
колено окрашено,— это значит, что и плоды будут
иметь хорошую окраску. Чем больше семядолей
у гибридного всхода, например три, четыре, тем лучше,—
тоже признак благоприятный... А когда листву и побеги
выбросит сеянец — гибрид груши или яблони,
тогда гораздо больше данных для суждения и оценки.
Следи за толщиной побегов, за их изогнутостью, граненостью,
опушением и за окраской также, — чем гуще,
темнее окраска, тем лучше... Почки на побегах должны
быть крупные, округлые и плотно прижатые к побегу.
Подпочечные подушки должны заметно выступать под
почками. Частые междоузлия и меж побегами и между
листьями — признак урожайности гибрида. Листья у
гибридного сеянца должны быть крупные, плотные,
с лицевой стороны у яблонь сильно морщинистые и матово-зеленые,
сильно опушенные. Нервация листа, его
сетчатка должна быть частая, а сами нервы — крупные.
.. Чем слабее зубчатость у листьев, тем лучше.
Черешок у листьев должен быть недлинный, толстый,
пушистый, с большими, крупными прилистниками у
основания... Чем сильнее черешок окрашен, тем больше
данных, что будет интенсивно окрашен и плод. Но
густотою листвы на гибриде и вообще буйным его ростом
в первые годы жизни не обольщайся, Осип Степанович.
Чаще всего бывает так, что именно такие буйнолистые
«торопыги» не дают впоследствии добрых
плодов. И если всмотришься в эти буйные листья, в большинстве
случаев сразу заметишь — нервация редкая,
174

под острым углом к главным сосудам, зазубренность
частая, острая, пильчатая. Черешки листьев — длинные,
слабоокрашенные... По боковым побегам — обилие колючек.
Вот как надо оценивать гибриды, Осип Степанович,
с такой же придирчивостью их экзаменовать, с какой
я тебя сейчас экзаменую.
Но итог строгого экзамена оказался всё-таки благополучный.
— Напутал ты кое в чем, молодой товарищ,— так
резюмировал ученый. — Но это всё поправимо. Будешь
работать — дойдешь до всего. Я боялся, что ты куда
меньше знаешь.
Слова эти обозначали, что Осип Глушков как бы
посвящен в почетную степень оруженосца при стареющем
рыцаре плодоводства.
Началась для Глушкова великая страда. Кроме прямой
работы на питомнике рука об руку с учителем,
Глушков по должности инструктора должен был ведать
всей канцелярской перепиской по всем направлениям:
и вверх, и вниз, и во все стороны.
Напролет просиживая ночи, при свете тускло мигающей
керосиновой лампы, Глушков написал большую докладную
записку в Наркомзем.
Докладная записка эта дошла до председателя
Совнаркома.
Это был первый председатель первого в мире рабоче-
крестьянского правительства. Ненавистник шаблона,
враг рутины, покровитель всего нового, смелого, председатель
Совнаркома очень интересовался всем, что было
связано с сельским хозяйством. Незадолго до получения
наркомземовского доклада он прочитал книгу про
американца Лютера Бербанка, который в далекой солнечной
Калифорнии выводил новые фрукты и овощи.
Эта книга была переведена на русский язык Тимирязевым.
«Вот бы нам такого...» — мелькнула мысль, но память
тотчас же подсказала, что и в России есть талантливый
оригинатор Мичурин.
Тотчас было дано распоряжение подобрать все существующие
материалы о русском сопернике Бербанка.
И вот через некоторое время на большом письменном
столе у председателя Совнаркома лежала обстоятельная
информация. Не на последнем месте в этой пачке
175

была докладная записка инструктора Козловского земотдела.
Внимательно прочитал председатель Совнаркома всё
про русского новатора науки.
Он несколько раз просмотрел перечень сортов, выведенных
Иваном Владимировичем. Наконец весело хлопнул
по листам доклада и молвил:
— Этого человека надо беречь нам и беречь. Это
больше, чем Бербанк...
Глава т, р и д ц а т, ъ третья
РУКОПОЖАТИЕ РЕСПУБЛИКИ
Вождь первого в мире социалистического правительства
— Ленин — смотрел далеко в будущее.
Он видел огромную страну переделанной наново. Он
видел пашни и сады там, где пузырились и фыркали
стокилометровые трясины. Он видел железные дороги
там, где лесистые увалы громоздились над сонными озерами.
Он видел рощи на месте песков и солончаков, города
в диких киргизских степях, электропахоту на берегах
Волги, города в Якутской тайге и Верхоянской
тундре, сев с самолетов на черноземах Сибири... Он
видел гигантские электростанции на туманных торфяниках
и на безвестных горных речонках, на валунастом
суровом Волхове и на голубых предательских
порогах Днепра, на синем Чирчике и зеленом Рионе...
Его замыслы не были простыми мечтами. Это были
уверенные, смело планированные расчеты.
Владимир Ильич Ленин был твердо уверен, что человек
может и должен постигать самые сокровенные
законы природы, чтоб переделывать ее по своим планам.
Упорный козловский новатор как раз и старался переделать
природу. Когда Владимир Ильич, по разным
статьям и отрывкам, разбросанным в журналах, ознакомился
с методами и принципами козловского садовода,
он увидел в нем настоящего революционера-естествоиспытателя.
176

Именно таких людей, быть может, даже и совсем
еще никому не известных, разбросанных по необъятной
стране, должна была выявить намеченная на тысяча девятьсот
двадцать третий год первая сельскохозяйственная
выставка республики.
Во все концы страны были разосланы призывные
письма:
«Всё лучшее, что выращено вами на земле, что отвоевано
в борьбе с природой, готовьте и шлите на сельскохозяйственную
выставку. Крупный, тяжелый колос,
тонкий лен, большую картофелину и морковь, сахаристую
свеклу... Тугой, расписной тюменский катанок и
пышную владимирскую набойку, и вятский ведерный
туес. И самодельный ветряный двигатель, и самодельную
же молотилку, и всякое яблоко послаще, и всякую
грушу посочнее. Шлите узоры рукодельниц, скрашивающие
деревенские зимние досуги, и певцов с песней, помогающей
жить и работать».
Получил такое приглашение и упорный козловский
ученый-новатор.
Он, конечно, не мог готовиться к выставке этой как-
нибудь специально. Многих лет труда стоил ему каждый
экспонат. И как раз последние годы перед выставкой
вознаградили его хорошими экспонатами, на которых
он мог показать свое удивительное терпение. Это
были еще два новых сорта — яблоко «парадокс» и груша
«аврора».
Двадцать три года назад, еще в Турмасове, скрестил
Иван Владимирович «славянку» с «Олегом». Немало
экспериментов проделал он над этим гибридом и всё-
таки добился своего. На «парадоксе» вызрели, наконец,
крупные, с ярким бордовым румянцем яблоки. Они доходили
весом почти до фунта.
Другое деревцо было и того старше. Ему было целых
тридцать шесть лет. Еще на Московской улице, когда
висела там оптическая вывеска, посадил искатель нового
в уголке своего маленького сада отобранное семечко
груши «сапежанки».
Через два года сеянец был пересажен на турмасовскую
жирную черноземную суглинь. Прошло еще десять
лет, и сеянец, ставший уже порядочным деревцом,
снова пришлось пересадить на полуостров, в песчаный
ил.
177

В тысяча девятьсот втором году Иван Владимирович
окулировал глазками с этого деревца целую гряду
двухлетних дичков... И вот один из этих глазков в тысяча
девятьсот двадцать втором, то есть на тридцать
шестом году от роду и на двадцатом после окулировки,
дал прекрасные груши. Они были гораздо лучше, чем
плоды матушки — «сапежднки».
Терпение и упорство были и тут полностью вознаграждены.
Ни долгие годы роста, ни дичок-подвой, ни бесконечные
переносы с места на место не убили в «авроре»,
как назвал эту грушу Иван Владимирович, сладкую и
сильную кровь «сапежанки».
В том же памятном для него двадцать втором году
город был взбудоражен большим событием. Сам председатель
ЦИК советской республики, Михаил Иванович
Калинин, приехал с визитом к старому ученому на его
полуостров.
С вокзала он проехал прямо на полуостров, не замеченный
никем. Мичурин никак не ждал его. Встретил
в чем был.
— Здравствуйте, Иван Владимирович, — сказал,
крепко пожимая ему руку, Калинин. — Рад познакомиться
лично с русским Бербанком.
— Здравствуйте, товарищ Калинин, — ответил с волнением
садовод, совсем не зная, как ему держаться,
первый раз в жизни. — Только простите... всё-таки не
Бербанк я, а у меня и система своя есть, и методы свои
тоже разработаны...
Михаил Иванович дружески, понимающе улыбнулся
и сказал:
— Ну вот и хорошо будет, Иван Владимирович,
если сразу меня в суть вашего метода посвятите... Сами
понимаете — век живи, век учись. Вот и приехал к вам
поучиться...
— Милости прошу... С удовольствием, — почувствовав
в приезжем нечто совершенно для себя новое и
вместе с тем близкое, начал улыбаться и старый ученый.
— Гостем будете... Ведь вы и сами, слыхал я, из
сельских жителей... Вам объяснять долго не придется.
..
И он повел Михаила Ивановича по всему саду, от
дерева к дереву, показывая с особым воодушевлением и
178

подъемом живую историю своей борьбы, своих трудов.
«Китайка», ровесница его первых успехов, основа его
системы осеверения, предстала перед высоким гостем во
всем многообразии своих превращений.
«Бельфлеры», «пепины», «шампанрены», «борсдорфы»
— многочисленное прекрасное потомство дала «китайка»
в мудрых и заботливых руках преобразователя
природы.
— Отдаленное скрещивание пыльцой — вот первое
звено моего метода, — объяснял великий садовод. —
Воспитание гибридного сеянца — вот второе его звено.
И способ ментора, то есть подправка деревца-сеянца
прививками в пору его юности, иначе говоря — вегетативная
гибридизация — вот третье звено моего метода.
..
Он рассказал Михаилу Ивановичу и про «кандиль-
китайку», и про кальвилевый гибрид китайки «шампанрен»,
и про гибрид уссурийской груши с «бере-рояль»,
и сразу, как на ладони, стал ясен гостю весь его трехзвеньевой
замечательный метод.
О многом поговорили эти два человека. И о природе,
и о политике, и о старости, и о молодости.
На том и расстались — добрыми друзьями.
Михаил Иванович просил побольше прислать экспонатов
на сельскохозяйственную выставку.
— Ваши работы, Иван Владимирович, украшением
всей выставки должны быть...
— Мало что должны. Да будут ли? Вот что...
— Будут, будут, — настаивал Михаил Иванович.
— Ну что ж, пришлю, ладно, — пообещал садовод.
Когда замечательный гость уехал, Иван Владимирович
в сильном возбуждении долго ходил по дому. Наконец
сел к столу и написал письмо двоюродной сестре
в Рязань, хоть и поздний был уже час и хоть не очень
часто писал он вообще письма.
«Большой неожиданностью, — писал он в этом
письме, — порадовала меня судьба. Сегодня сам
Михаил Иванович Калинин навестил меня и мой
сад. С поезда прямо ко мне заехал... Простой, хороший
человек. До сих пор с рук мозоли у него не
сходят...»
179

Летом, перед открытием выставки, из Москвы прислано
было человек шесть студентов, чтобы ознакомились
как следует с необыкновенным садом на полуострове
и после — во время выставки — могли давать
посетителям точные объяснения.
— Вы кто такие? — спросил хозяин сада, когда студенты
к нему явились.
— Будущие профессора! — гаркнул гордо один из
приехавших, и хозяин не мог удержаться от смеха вместе
со всеми.
Самый рослый из студентов — по фамилии Щиров —
доставал рукой до любой яблоневой ветки, а самый маленький,
Ребров, становясь Щирову на плечи, мог обследовать
даже верхушки яблонь.
Веселая и дотошная компания не оставила в покое
ни одного деревца. Обмерены были и корни, и стволы,
и листья, и побеги.
Яблоки и груши, правда, еще не созрели, но уже
вполне ясно видно было, что должно было получиться.
Студенты тормошили не только деревья. Они всё
время осаждали расспросами и самого «отца яблок».
«Иван Владимирович, а как это у вас получилось?
Иван Владимирович, а как вот это вышло?» — только
и раздавалось с утра до вечера по саду, пока гостили
«будущие профессора» на Зеленом полуострове.
Хозяин не отмалчивался, отвечал на все вопросы,
терпеливо объяснял и даже снялся с молодыми гостями
в день их отъезда.
Когда пришло время упаковывать плоды для выставки
в опилки, в ящики, старый ученый весь извелся.
Упаковкой ведал Глушков.
Иван Владимирович по нескольку раз заставлял
Глушкова откупоривать, переколачивать пахучие ящики,
менять кладку.
— Ты сходи, Ося, поищи там получше, получше...
Экая досада — нынче всё словно хуже вызрело! Как назло,
право...
Глушков с полным ртом гвоздей бежал в сад или
в подвал. Иван Владимирович шел за ним следом, и
снова оба копошились то в кронах, спугивая чижей, то
в кучах снятых уже плодов.
180

— Не то важно, Ося, чтобы чересчур велики были, —
поучал старший младшего, — а чтоб доехали, не помякли..
. Кому приятно будет на мякушки глаза пялить?
Вот уж, дескать, и прислал яблочек Мичурин... Разве
это мыслимо? Ты смотри, если побитые будут, изволь
приехать за другими... Я не желаю на старости лет позориться.
Ты пойми: ведь тысячи людей смотреть придут!
Наконец Глушков выехал в столицу с драгоценными
ящиками.
Павильон был уже готов к приему экспонатов. Пышной
цветастой грудой легли «бельфлеры», «кандили»,
«шампанрены», «пепины», не «овинарюсовские», не фальшивые,
а крепкие, добротные, не боящиеся ни червя,
ни мороза, ни сердитых ветров. Легли душистыми пирамидами
«беры», хоть и не дошедшие еще до полной
зрелости, но уже для каждого заметные по размерам
и красоте. Лежали огромные терносливы «ренклоды»
тончайших золотистых оттенков, лежали первые тамбовские
абрикосы, огромный осеверенный виноград и сладкая
рябина величиной с вишню... Богатые дары земли
лежали перед глазами.
Толпы людей теснились возле сокровищ великого садовода.
Глушков и сам пояснял им без отдыха с утра
до вечера, и шестерым студентам хватало работы.
Может быть, роскошь этих, плодов и не нуждалась
особенно в пояснениях, но Глушков справедливо считал,
что каждый должен знать их замечательную историю.
Не только простые смертные тысячами толпились
у столов с козловскими ослепительными яблоками. Целые
комиссии из знатоков, ученых, профессоров сами собой
возникали вокруг мичуринских фруктов. Одни искренне
восторгались, без зависти и скептицизма, другие в сомнении
хмурили лбы, пожимая плечами; шушукались,
бормотали что-то неясное. Некоторые задавали каверзные
вопросы:
— Как вы обеспечивали термический оптимум?
— Никак, — разгадывал скрытый подвох Глушков.—
Как росли, так и росли. Напротив, Иван Владимирович
намеренно иной раз бросал вызов природе.
Жюри выставки немало посовещалось по поводу необыкновенных
экспонатов. С трудом верилось людям,
183

главным образом кабинетным, книжным, что один человек,
без украшенного орлами диплома, без ученых
помощников, мог создать за полсотни лет более чем сто
таких сортов.
Если бы он вывел даже десятую часть, и того было
бы вполне достаточно, чтобы включить его в число мировых
светил.
Наконец, после целого ряда дегустаций и осмотров,
новатору-ученому была присуждена высшая премия.
Глава тридцать четвертая
УКУС ИСПОДТИШКА
После выставки в академических и наркомземовских
коридорах, дымных, прокуренных, долго еще шли кислые
разговоры.
— Откопали-таки гения... Свой, доморощенный,
«танбовский»...
Дело не ограничилось разговорами.
Однажды к Ивану Владимировичу явился изящный
молодой человек, по фамилии Локонов. Он был снабжен
кучей мандатов и верительных грамот. Он переступил
порог с расшаркиваниями и поклонами.
— Счастлив возложенным на меня поручением, •—
бормотал он. — Великий мастер.. . Союз науки и практики.
.. Грандиозные перспективы... Победа над косностью.
..
Старый ученый внимательно вгляделся в гостя. Что-
то в госте ему не понравилось, но присылка человека
с академического «Олимпа» была приятна сама по себе.
Давно поджидал он такого гостя.
Вернувшись с выставки, Глушков всё-таки обмолвился,
что кое-кто выражал сомнения, действительно ли
козловский новатор сам вырастил всё, что выставил.
— Да что они — с ума сошли? — возмущался Иван
Владимирович. — Что я, им весь свой сад послать должен
был, что ли, со всеми деревьями? Пускай сюда
едут — смотрят в натуре. А если к стульям своим там
приросли, так хоть бы прислали кого-нибудь понимающего.
184

И вот, хоть и не вдруг, хоть и с немалой затяжкой,
а всё-таки прислали ученого спеца. Каков ни на есть,
а всё-таки представитель академической науки, из высших
сфер. Пускай посмотрит, пускай...
Чтобы скрыть удовольствие, осадил, однако, гостя
своим обычным вопросом:
— А вы в моем деле, в селекции моей, что-нибудь
понимаете?
Локонов развел руками слегка обиженно:
— Я ученый агроном, Иван Владимирович. Неужели
посмел бы я, будучи профаном, вас беспокоить?
— Ну ладно, пойдемте... Я пошутил, — сказал хозяин
успокоительно и повел гостя.
— Вечно вы не во-время приезжаете, — ворчал
он. — Нет чтоб приехать, когда весь сад в яблоках,
когда ветки ломаются. Наглядные были бы доказательства.
Я деревьев на выставку послать не мог, к сожалению.
.. Да если бы и послал, так, наверно, нашлись
бы и тогда сомневающиеся.
Он не прочь был обстоятельно поговорить с понимающим
человеком. Пошли в сад. Хозяин впереди,
а гость, почтительный и внимательный, чуть-чуть позади.
Хозяин рассказывал обо всем, не скрывая от гостя и
своих неудач, разочарований.
— Никогда хвастуном не был. Кроме успехов у меня,
конечно, и промахи случаются... Заедает... Взять вот
«борсдорф». Плод мелковат, хоть и красив, и вкусен, и
лежкости долгой.
Гость записал.
— Просчитался я немножко и с красным «штандартом»,
— рассказывал Иван Владимирович. — Скрестил
своего любимца «пепина шафранного» с «рубиновой»
в пятнадцатом году. Ждал прямо чуда, не
яблочка, а вышла мелочь... по семьдесят пять граммов
всего...
Опять записал гость.
— «Кулон» меня тоже обманул... Вот уже четыре
года, как он плодоносит, а всё не то получается, о чем
я мечтал, когда с «китайкой» ≪£ренет-кулон» скрещивал.
Второй разряд.
Гость записал и это.
Перешли к грушам.
185

— От «уссурийки» и «бере-рояль» вышла прекрасная
у меня «бера»... Небось, на выставке видели. Не
грешно собственным именем ее окрестить. А вот от «бередиль»
и «тонковетки» совсем не то получилось. И вес незавидный,
и лежкость неважная.
Гость всё записывал.
— А зимняя «деканка» и совсем подвела. Первые
годы еще ничего была — и крупная, и довольно-таки
сладкая, а потом словно под гору покатилась. Сейчас
только на третий разряд годится... Тоже с «уссурийкой»,
слышь, была скрещена, как и «бере-рояль», но
признаки, видно, не так сложились, как следовало. Крапива,
а не груша вышла.
Постепенно старый ученый до того увлекся перечислением
своих неудач, что об успехах почти ничего Локонову
так и не поведал.
Когда дошла речь до персиков, он тоже начистоту
выложил настороженному, напряженно слушавшему
гостю все свои огорчения.
— Еще в девятьсот третьем году задумал я персик
северный вывести. Но как подойти? .. Скрестил бобовник
монгольский — «амигдалюс нана» — с американским
диким миндалем — ■ «амигдалюс давидиана». Получился
гибрид «нана-давидиана». Я назвал его «посредником».
Расчет мой был таков, что, опыляя его пыльцой персика
настоящего, «амигдалюс персика», я и добьюсь в конце
концов нужного результата. Однако до сих пор вожусь,
а ничего путного не получается. До двадцати процентов
завязей всегда имею после искусственных опылений,
а плод всё еще меня не удовлетворяет.
И это занес внимательный гость в свою записную
книжечку.
Молчаливая внимательность гостя Ивану Владимировичу
нравилась. Ему совсем невдомек было, что гость,
в сущности, записывает только плохое. Зато Глушкова,
который присутствовал при беседе Ивана Владимировича
с Локоновым, так и подмывало дернуть учителя за
рукав, остановить, перевести разговор на победы, на
успехи.
Когда гость уехал, Глушков не мог удержаться:
— Эх, Иван Владимирович, — сказал он с досадой,—
не так надо было разговаривать.
Старый ученый рассердился.
186

— Ты что ж, милый мой, хочешь, чтобы я перед
каждым заезжим щеголем на задних лапках плясал, товар
лицом показывал? .. Нет, шалишь! Хвастуном быть
мне не к лицу.
Глушков, чтоб не раздражать учителя, отступился,
спорить не стал.
В столице шли приготовления к празднованию первого
за всю жизнь юбилея трудов великого ученого.
В газетах и в журналах печаталось множество заметок,
статей о нем.
Вся страна, увидевшая своими глазами смысл и значение
этой жизни, собиралась отпраздновать пятьдесят
лет, отданные саду. Михаил Иванович Калинин готовил
ему замечательный подарок. И вдруг в одном научном
журнале появилась статья, полная ехидных подковырок
по адресу юбиляра.
«Неудач больше, оказывается, чем успехов в деятельности
этого человека, — возвещала статья. — Вряд ли законен
шум, который создан вокруг этого имени. Сплошные
искания, пока что ни к чему еще не приведшие.
Местное крестьянство, — автор привел в пример кулаков
села Стаева, исстари державшихся за наследственные
сады с «антоновкой», «грушовкой» и «тонковеткой», —
почти ничего не знает и не применяет из так называемых
достижений пресловутого гибридизатора. В беседах
с автором пресловутый гибридизатор тоже не похвалился
почти ничем. Многое преувеличено, не проработано,
очень сомнительно, очень подозрительно. А самое главное
— Мичурин совершенно не признает менделевскую
азбуку генетики...»
Такова была статья. Автор ее был прав только в одном:
Мичурин действительно не признавал в отношении
плодовых растений — груш, яблонь и прочих — пресловутую
менделевскую генетику, так называемые «законы
Менделя».
Австрийский монах Мендель обнаружил на основе
тридцати летних наблюдений некоторые случаи распределения
наследственных признаков у гороха. Он назвал
свои выводы «правилами». А его последователи — Вейсман
и Морган решили распространить эти менделевские
«правила» на всё царство живой природы.
187

Мичурин проверил «гороховые законы» Менделя, как
иронически он их называл, в отношении своих деревьев.
Оказалось, по выводам Мичурина, что к плодовым
растениям «законы» Менделя неприменимы. И Мичурин
стал с той поры жестоко высмеивать как менделизм в целом,
так и «творцов» этого «учения» — Менделя, Вейсмана,
Моргана...
Мичурин был одним из первых, вместе с Тимирязевым,
русских ученых, резко критиковавших и высмеивавших
менделизм.
Последователи Менделя не могли простить этого
Ивану Владимировичу.
Выпад журнала был вполне понятен.
Кто были редакторы этого журнала? Там значились
крупные академические имена. А под статьей стояла
подпись: «Локонов».
Первому на глаза статья попалась Глушкову. Сердце
у него сжалось.
— Вот она — ложка дегтю. Как быть? .. Показать
или не показывать?
Решил не показывать. Но вскоре Иван Владимирович
сам наткнулся на статью Локонова.
Глушков не поверил своим глазам, войдя в тот день
в комнату к старому ученому. Иван Владимирович сидел
за столом, держал в руках книжку журнала и хохотал
до слез, несмотря на свой возраст.
— Вот, Осип Степанович. Перед каким дураком я
бисер метал...
— Смешного тут мало, Иван Владимирович, — сказал
Глушков, сразу поняв, в чем дело. — Плакать хочется,
что находятся такие мерзавцы...
— Нет, Ося. Совсем не так дело обернулось, как
я предполагал. Шавку выпустили недоброжелатели
мои... Моську натравили... Пускай, дескать, полает.
— Нет уж, это дело так оставлять никак нельзя,
Иван Владимирович, — заспорил Глушков. — Надо этого
Локонова разоблачить, чтобы всем стало ясно, куда он
гнет, чего добивается.
— Да брось ты, Осип, тебе говорят... Вот осень
придет, позовем через Михаила Ивановича специальную
экспертную комиссию. Пускай обследует всё до тонкости.
Уже не на выставочных столах, а прямо на вет-
188

ках... Наглядно... А мне на брехню разных Локоновых
ровнехонько наплевать. Вот если бы Келлер выступил,
или Кичунов, или Пашкевич, — ну, тогда дело другое.
Я их уважаю.
Однако, как ни скрывал это учитель, всё-таки статья
Локонова его задела. Во-первых, он был огорчен тем,
как предательски гость использовал его искренность,
прямоту в рассказах про неудачи. Во-вторых, его очень
уколола фраза, что крестьяне окрестных сел не пользуются
его сортами и методами.
Промышленные сады в окрестностях были в ту пору
у кулаков, у бывших прасолов. Местные крестьяне действительно
не очень-то знали своего земляка как садовода.
Они приходили к нему за лечебными снадобьями
и за житейскими советами, но плодоводческие дела старого
ученого казались им чересчур сложными, мудреными,
таинственными.
«Без колдовства никак у него не обходится,— вот какое
было у многих мнение. — А колдовать не всяк умеет.
Не всякому дано...»
Разумеется, у некоторых местных жителей сорта его
были. Буйно цвела, например, «бере зимняя» в саду
у горожанки Давыдовой. Щедро плодоносила, давала немалый
доход хозяйке. Были деревья у Марьи Фирсовой
на Красной улице, у Анны Егоровны Астафуровой, у кочегара
Ульянищева... А слесарь ремонтного завода
Костин сам вывел по методу Ивана Владимировича большущий
«апорт». Кое-что было и у других. Но всё-таки
гораздо больше могло быть, если бы Козлов годами и
десятилетиями не привык считать Ивана Мичурина за
чудака, за мечтателя.
Зато шли в изобилии письма изо всех других местностей
страны. Из северного Поволжья от Николая Деянова
прибыло большое письмо, про которое ученый говорил,
что оно ему дороже даже выставочной грамоты.
В этом письме Деянов сообщал, что у него за пятьдесят
восьмым градусом северной широты прекрасно вызрели
и «бельфлер-китайка» и «пепин шафранный», и «бере
зимняя».
— Вот самый высший мне аттестат! — размахивал
Иван Владимирович письмом Деянова перед Глушковым,
когда тот заходил его проведать. — Ты только
подумай — на пятьсот верст севернее Тамбовской гу-
189

бернии! Какие зимы переносили мои молодчики! .. Уж
вряд ли теперь что-нибудь может меня сильнее обрадовать.
Однако радостей еще немало приберегала для него
жизнь.
От Михаила Ивановича Калинина он получил в подарок
большой шкаф-ларец со множеством выдвижных
ящиков, весь выжженный красивым узором и украшенный
по верхнему поясу надписью:
БОЛЬШОМУ МАСТЕРУ НОВЫХ РАСТЕНИЙ
М. КАЛИНИН
Собственноручно всё это было сделано председателем
ЦИК республики.
Однажды на берег Лесного Воронежа приехала автомашина.
Из нее вышла целая делегация и, разыскав
Ивана Владимировича в саду, просила его поехать
в город.
— Это зачем? — спросил хозяин.
— На праздник, на торжество, в честь вашего, Иван
Владимирович, юбилея...
Хозяин замахал на них садовым секатором:
— Ну вас, и то сказать! .. Я думал, случилось что, *
а то юбилей! Ни под каким видом не поеду.
Приехавшие взмолились:
— Иван Владимирович, ведь вы же всё дело у нас
сорвете. Сколько людей на праздник съехалось —
из Москвы, из Питера, профессора, студенты, молодежь.
..
— Пускай бы ко мне сюда и шли все, — упрямился
Иван Владимирович. — Я стар по балам ездить...
— Да никакого бала у нас не предвидится, Иван
Владимирович. Будет торжественное заседание...
— Ну вот и это зря. Что же за праздник без бала
для молодежи?
— Да им не бал важен, Иван Владимирович. Им на
вас хочется посмотреть... Каков вы есть.
— Что ж — я им картина? Глядеть на меня?..
Глушков, подойдя сбоку, шепнул на ухо:
— Надо ехать, Иван Владимирович. Поедете да там
всех гостей ученых к себе на питомник и позовете. Вот
вам и будет экспертная комиссия.
190

Иван Владимирович подумал, спрятал секатор в карман
и сказал:
— Ну ладно, везите. Только чтоб через час меня обратно.
Я спать ложусь рано...
С нетерпением, с любопытством ждали его в городском
театре. Зал закипел аплодисментами, когда на
трибуне появилась уже начавшая горбиться, но еще
сильная фигура в простой садовой куртке, карман которой
топорщился от всунутых туда садовых ножниц. Бородка
у необыкновенного юбиляра была уже с сединой,
длинные, совсем седые усы были расправлены в стороны.
Загремела музыка. Начались речи. Старому ученому
казалось, что чествуют кого-то другого. С весны семнадцатого
года ни разу не видел он так много людей, собравшихся
в одно место. К тому же глаза всех этих людей
смотрели только на него и ни на кого больше. Семь
лет назад он был еще почти чужой внешнему большому
миру. А сейчас всё это множество людей считает
его своим, родным, нужным.
В честь его горят эти яркие огни рампы, вспыхивает
магний фотоаппаратов, гремит оркестр...
Семьдесят лет жизни позади. Много побед, много
радостей и ни одного юбилея. Этот юбилей — первый.
Его справляет молодой, новый мир, мир будущего.
Что значит тявканье какого-то Локонова рядом со всем
этим торжеством! Но когда слово было предоставлено
виновнику праздника, он встал неловко, боком и молвил:
— Прошу вас всех ко мне завтра в гости на питомник.
Посмотреть, что за пятьдесят лет я сделал. Милости
прошу ко мне в гости... Я вас яблоками попотчую.
.. Плодами дел...
Зал снова загрохотал — хлопками, криками, музыкой.
На другой день сад на полуострове был переполнен
разным людом. Лодка едва успевала перевозить всё новые
и новые партии гостей. Иван Владимирович, принаряженный,
водил их от дерева к дереву, от одного потомка
«китайки» к другому, от одной «беры» к другой
и, прямо с веток срывая великолепные яблоки и груши,
угощал всех.
— Дегустируйте... Определяйте, кто прав — Локо-
191

нов или я... Устанавливайте, есть чему здесь поучиться
или нет...
Притихли пичуги сада, глядя на необыкновенное
зрелище. Молодежь теснилась вокруг старого ученого,
хозяина сада. А он торжествовал, наконец, полную и
окончательную победу. Она далась не легко, но была
решительной, твердой...
Глава, тридцать п л а я
ВОЗВРАЩЕНИЕ ПАВЛА ЯКУШЕВА
Когда все гости разошлись и разъехались, в саду
остался один только посторонний молодой человек в тужурке
с зелеными кантами агронома. Он был крупен
ростом, белокур и плечист. Губы у него были плотно
сжаты, и всё лицо показывало крайнюю решимость.
Он остался сидеть на лавочке, когда старый ученый,
распростившись с гостями, ушел вздремнуть. Молодой
человек терпеливо сидел и дожидался, чертя на песке
груши и яблоки... Сентябрьский день был еще довольно
долог. Солнце не торопясь сползало к закату за береговые
ветлы.
Уже перед сумерками хозяин снова появился в саду.
Молодой человек в тужурке подошел к нему и заговорил
быстро, возбужденно:
— Иван Владимирович... Вы меня, наверно, не
узнали. Меня зовут Павел... По фамилии Якушев. Лет
пятнадцать назад вы дали мне очень хороший урок...
Помните мальчишку, которого вы поймали, а после
водили по саду и чаем поили с вареньем? Я этот
самый мальчишка и есть. Я теперь агроном, прошел
полный курс. Даром урок ваш не пропал... Я решил
специализироваться по садовым культурам. У меня всё
время была одна мечта — попасть на работу в ваш питомник.
Примите меня, Иван Владимирович, на работу
к себе...
Мичурин настороженно, сосредоточенно слушал поспешную,
прыгающую речь молодого человека. Ему
вспомнился Локонов, и он уже собрался сказать что-
нибудь резкое, отстраняющее, когда со всей отчетли-
192

востью воскресла картина далекого утреннего чаепития.
Вихрастый мальчуган, вымазанный вареньем. Короткие,
судорожные ответы. Испуганные глаза. . . Иван Владимирович
всмотрелся в крупного, плечистого молодого
человека. Трудно было узнать в нем босоногого озорника
былых лет.
— Однако ты вырос... — и усмехнулся. — Может,
только головой вырос, а не мозгами?
— Трудно судить, Иван Владимирыч.. . самому-
то, — сказал с достоинством Павел Якушев. — Но я диплом
не сам себе писал и подписывал.
Иван Владимирович отметил слово «диплом».
— Дипломированный, стало быть.. . Какой же тебе
смысл, дипломированному, в ученье снова идти? Теперь
у тебя дорога широкая. Везде возьмут.
— Да мне неинтересно в другое место идти, Иван
Владимирыч. Кроме как у вас, нигде работать не хочу
и не буду.
— Вот ты какой! — сказал старый ученый и вслух
подумал: — А может, тебя тоже с подвохом с каким-
нибудь подослали? .. Как этого... Локонова. ..Яс ним
как с путным говорил про свои неудачи, а он, прохвост,
изобразил всё мое дело как сплошное недоразумение.
— Нет, — сказал твердо Якушев, — от меня этого не
ждите.
Иван Владимирович помолчал, подумал.
— Ну вот что, Якушев. Если ты верно хочешь
у меня работать, то имей в виду: я белоручек не терплю.
Хоть ты и агроном, и дипломированный, а я тебя всякое
дело делать заставлю. Заставлю навоз сгребать — сгребай.
.. Заставлю грядки копать — копай... Учиться так
учиться. Небось, ты и глазок вставить как следует не
умеешь...
— Умею, Иван Владимирыч.
— А ну, покажи.
— Сейчас не время, Иван Владимирыч, глазки
вставлять. Сокодвижение кончается, — ранка на стволике
может не затянуться. Зачем зря сеянец опасности
подвергать? — выложил Якушев то, чему его учили.
— Это ты молодец, — сказал ученый, — что сеянчики
жалеешь, а всё-таки на-ка нож — покажи свое искусство.
.. У меня дичков хватит...
— Как ни много, Иван Владимирыч, а всё-
193

таки два-три года его выращивать надо, каждый дичок,
— сказал Якушев, опасаясь какой-нибудь каверзной
штуки.
— Сади глазок, тебе говорят! — крикнул старый
мастер. — Если ты этак со мной и потом спорить будешь,
на что ты мне нужен? ..
«Раз, два, три, четыре, пять», — Якушев быстро и
точно выполнил операцию. Срезал глазковую пластинку—
раз, вертикальный надрез сделал — два, поперечный
надрез — три, вставил глазок — четыре, замотал
лычко — пять.
— Ладно... Умеешь, — сказал Мичурин, осмотрев. —
Ну что ж, согласен на мои условия?
— Вполне согласен, Иван Владимирыч, — тряхнул
Якушев головой. — И навоз метать, и грядки копать.
И он стал с этого дня ближайшим помощником старого
садовода.
Глушков уже не мог поспевать всюду. Ему еле
впору было управляться с новым участком — участком
массового производства деревьев, что находился по другую
сторону города, возле стен бывшего монастыря. Дело
всё разрасталось. Всё новые и новые участки занимал
Осип Глушков привитыми штамбами. Из основного питомника
всё время что-нибудь переезжало в монастырскую
рощу. В большинстве случаев это делалось с ведома
Ивана Владимировича, но иной раз, случалось, и потихоньку.
«А вдруг да не позволит? ..»
Так перекочевало под каменные стены монастыря,
к высокой башне с часами несколько лоз винограда «арктик»,
давно уже прижившегося на речном полуострове.
Глушков ткнул их в местечко поукромнее, чтоб не увидел
часом старый ученый, наведавшись как-нибудь на
участок. Глушков даже на некоторые уже немолодые
деревья, посаженные еще монахами, привил в опытном
порядке черенки, взятые с далекого полуострова. Удач
своих от Ивана Владимировича Глушков не таил.
С каждым успехом он бежал к учителю, — блестя глазами,
хвалился, рассказывал и показывал.
Иван Владимирович одобрительно улыбался, поздравлял,
давал советы. За контрабандные переселения сортов
ругал не очень. Он понимал, что Глушков действительно
хочет расширить питомник.
194

Планов своих Глушков от учителя не скрывал.
— Пора, давно уже пора, Иван Владимирович, вашим
сортам на большую дорогу выходить.
— Разбойничать, что ли? — шутил с добродушной
усмешкой Иван Владимирович.
— На большую дорогу истории, — поправлялся
Глушков. — Страна ждет от вас теперь уже массового
выпуска вашего материала. Нужно поставить дело так,
чтобы оно походило на своего рода индустрию — на
крупный завод. Мы будем снабжать вашими сортами
весь СССР. Ведь вас уже заваливают письмами люди
со всех концов страны... Из Сибири, из Поволжья,
с Урала, из Ивановской области. Вот мы и будем удовлетворять
весь этот спрос. Не отписываться, что, дескать,
у самих мало, а прямо упаковывать и посылать. Тогда
ваши труды можно будет действительно считать бессмертными,
Иван Владимирыч. Ваши деревья завоюют
всю огромную страну.
Иван Владимирович, прищурившись, всматривался
в широкую картину, раскинутую перед ним Глушковым.
Ему не была неприятна эта картина. Она ему нравилась,
но он старался всё же не слишком обольщаться.
— Размахиваться, Осип Степанович, с толком надо,
с умом... Ты вот пошлешь, скажем, в ту же Сибирь
какой-нибудь наш «бельфлер» или «шампанрен»,
а глядь — он там в первую же зиму и вымерзнет... На
смех подымут... Очковтирателями обзовут... Посылать
надо, милейший, осмотрясь. Ведь ты пойми, — сколько
всего предвидеть надо! На неподходящую почву попало
— плохо. Неумело посажено — еще хуже. Чересчур
ветрам открыто — скажется. Хоть я свои сорта и закалял
всячески, нарочно на самой плохой почве выращивал,
а всё-таки условия могут во много раз хуже на
новом месте оказаться. Да еще как попадет в руки не
очень грамотному человеку — вот и совсем худо... Ты
это всё учитывать должен. За рекламой гнаться нечего,
не к лицу нам. Можно больше навредить делу, чем
пользы принести. Не просто надо посылать, а брать
в расчет: кому посылаешь, куда... Надо опорную, проверочную
сеть наладить, чтобы не в литавры бить, а настоящее
дело делать... А еще лучше, чтобы каждый
195

садовод у себя на месте свои сорта выводил... Мы бы
им помогали.
— Это всё так, Иван Владимирыч, да людей у нас
мало, — вздыхал Глушков. — Дело всё растет. Вы попросили
бы у центра и штат наш расширить... Иначе
как же нам справиться.
— Не в штате дело, Осип. Если людей подходящих
нет, и штат ни к чему. Людей надо толковых, дельных,
а люди будут, так и вакансии будут, не беспокойся.
Место Глушкова по основному питомнику занял Никанорыч,
как учитель звал по началу Павла Якушева.
В этом человеке он тоже не разочаровался. Никто не
знал, когда Якушев спит. В любое время суток можно
было увидеть Никанорыча между деревьями, на грядках,
у ящиков с сеянцами. Он иной раз даже в глухую
ночь забирался с фонарем в сад и считал зубчики у разных
листьев, вроде того как школьник-марочник считает
зубчики у своих марок.
Старому ученому нравилась въедливость Якушева.
В Никанорыче он узнавал самого себя — времен боевой,
упрямой молодости.
— Иначе и нельзя, — говорил он. — Только так и делаются
мастерами. А толк получится наверняка.
Вскоре на полуострове появился еще новый житель.
Это был Андрей Никитич Вяхирев, бывший редактор
козловской газеты. Описывая изо дня в день работу
Ивана Владимировича в скромной своей газете, Вяхирев
понемногу настолько увлекся этим делом, что был уже
не в силах ни о чем больше писать. Однажды, набравшись
храбрости, он явился к Мичурину и предложил ему
свои услуги.
— Кем угодно готов у вас быть, Иван Владимирович,
— заявил Вяхирев категорически. — Лишь бы служить
вашему делу.
— Ну, что ж, — сказал Иван Владимирович. — Теперь
это дело не только мое, — народное дело.
Так молодежь тянулась к великому преобразователю
природы. Зеленый полуостров под Козловом привлекал
к себе не меньше, чем какие-нибудь далекие, заморские
страны. Столько необыкновенного, почти невероятного
росло, возникало в его садах...
196

Глава тридцать шестая
«ЦЕРАПАДУС»
Этот «зверь» рос себе и рос. Он пробил крышку земли
весной тысяча девятьсот двадцатого года. Он набирал
силу, тянулся к солнцу и разбрасывал длинные, тонкие
пальцы ветвей. На них каждую весну лопались разогретые
почки новых побегов. И вот на пятом году своей
жизни «церападус» зацвел. Скрещение вишни и черемухи
удалось.
Цвел весь сад.
Горячий, розовый, нетающий снег в несчетный раз
лежал на деревьях. Из-под этого снега весело кричали
и свистели разные птицы. Цвели «ренеты», «пепины»,
«кальвили», нежные «беры», «ренклоды», абрикосы.
Иван Владимирович ходил по саду и соединял всё
новые пары растений. Он опылил «розмарин тирольский»
пыльцой «бельфлера-китайки». Вишню «идеал» скрестил
с японской черемухой. Горькую русскую рябину опылил
пурпуровой пыльцой боярышника.
— Вот, Павел Якушев, — говорил он при этом своему
помощнику, — соединяю два рода — кратегус и сорбус.
До сих пор два вида скрестить — и то не каждый раз
храбрости хватало... А чтобы роды между собой скрещивать
— это уже ни в каком законе не значится. Полнейшее
беззаконие, хо-хо... Вот поглядим, что получится,
когда цвет выбросит... «Церападус»-то цветет... А цветет,
так, наверно, и ягодки принесет.
«Церападус» — дитя черемухи и вишни — цвел мелкими
цветами — крупней, чем у черемухи, но мельче, чем
у степной вишни. Пушистые кисточки тычинок раскрашивали
пчелам бока и брюшки. Пчелы немножко недоумевали:
запах от пыльцы шел необычный, какой-то
новый. Однако взяток забирали охотно. Может быть, и
мед у них получался особенный...
Иван Владимирович подолгу стоял возле черешни,
на которую были несколько лет назад привиты глазки
«церападуса». Из этих глазков выросли сейчас довольно
длинные побеги, уже одетые цветами и листочками. Какие-то
плоды принесут эти цветы? .. Он скрещивал и
до этого сотни растений, но никогда еще видовое расстояние
между ними не было так велико. Сейчас перед
197

мастером было подлинное и полное создание его мысли,
воли, уверенности. Даже нынешний, еще более решительный
шаг — межродовое скрещивание боярышника и
рябины — не требовал уже такой смелости. Это был всё-
таки второй шаг. Его уже легче было сделать. Успех первой
дерзости родил вторую.
Старый ученый иногда приносил с собой даже складной
стул и, усевшись, рассматривал «церападус». - Выискивал
ничтожнейшие подробности.
— Паша, а Паша1 — вдруг кричит он. — Никанорыч!
Пойди-ка сюда...
Когда Никанорыч с лопатой (он копал грядки) подходил,
Иван Владимирович начинал проверять его наблюдательность.
— А ну-ка, Паша, посмотри вместе со мной на это
чудище.
Ученик всматривался в «чудище».
— Ну, что ты видишь? Рассказывай...
Нужно было действительно видеть, чтобы с честью
выдержать такое испытание. Никакие увертки и хитрости
не могли бы помочь. Нужно было видеть то, чего не
заметят не только миллионы неспециалистов, но и тысячи
профессионалов.
— Вижу, во-первых, короткогроздевидные соцветия,
— начинает Якушев не очень смело.
— Это и галки, наверно, видят, — вставляет Иван
Владимирович.
— Короткие цветоножки, — продолжает, краснея, Никанорыч.
— На месте топчешься, — ворчит учитель. — Оттого и
соцветия короткогроздевидные, что цветоножки короткие.
Ты мне про дело говори, а не вокруг печки танцуй.
.. Побеги какие?
— Смерить бы надо, Иван Владимирович, — говорит
Якушев и ищет по всем карманам рулеточку.
— Да ты мне так окажи, глазомером! .. С рулеткой-то
всякий сумеет.
— Верхние два побега длиннее, Иван Владимирович,
— выпаливает Паша после нелегкой паузы.
— Насколько длиннее? — неумолимо звучит вопрос
учителя.
— Сантиметров на пять...
— Нет, больше. Проверь.
198

Якушев прикидывает рулеткой. Верхние побеги длиннее
нижнего не на пять а на семь сантиметров.
— Ну, что?
— Действительно, Иван Владимирыч. Два сантиметра
недоглядел...
— То-то... Ну, а еще что видишь?
— Толщина словно бы разная, Иван Владимирыч, —
уже смелее говорит Павел.
— Вот, обрадовался! .. Да это тоже, наверно, каждая
пичуга уже знает. Точней говори, ученый человек.
— Примерно, вдвое, Иван Владимирыч.
— Правильно, вдвое... Ну дальше, дальше.
— Листья осадистей... Черешки толще у нижнего
побега...
— Ладно, а что из этого следует, из всего?
Якушев трет лоб. Наконец, догадавшись, выпаливает:
— Разная высота на штамбе подвоя! ..
— Верно и это, но что из этого следует?
Опять заминка.
— Разное влияние подвоя — усилителя на привой, —
говорит медленно Иван Владимирович. — Подвою, черешне,
сколько лет? Пять. А глазок для прививки мы
с какого деревца взяли? С четырехлетнего... Кипит всё,
бурлит в гибриде... Ну, а черешневый подвой как ментор,
то есть воспитатель, в нижнем прививке вишню поддерживает.
.. Значит, уклон в сторону вишни. ..Ав
верхних — черешня слабей себя проявила. Значит, берут
верх черемуховые признаки... Понял ли?
— Понял, Иван Владимирович... Я и сам так хотел
сказать...
— Хотел, так что же не сказал? — ворчит Иван
Владимирович. — Это и есть главная опора для гибридизации.
Великое дело — ментор. Из молодого гибрида
культурным подвоем-ментором можно, как из воска,
фигуры лепить. Ты это твердо запомни, Павел! Как
только заметишь, что гибрид крен дает в нежелательную
для тебя сторону, сейчас же, не откладывая, подбирай
ментора нужных кровей и прививай либо к нему
гибрид, либо его на гибрид... Если желаешь, чтоб сильней
ментор на гибриде сказался, ставь ментор подвоем,
а то наоборот... Вот и всё... Ну, а еще что замечаешь
в «церападусе»?
199

Якушев отчаянно всматривался в дерево.
— А видишь, — уже благодушно говорит старый
учитель, — на нижнем побеге, на черешках листьев — •
наростики бородавчатые, как у черешни это бывает.. .
Еще один признак того же самого, о чем я тебе только
что толковал... Ментор физиономию свою просовывает.
Только всё это видеть надо... Въедаться надо глазами
в деревцо, в сеянец. Без этого шагу самостоятельного
не сделаешь. В этом и искусство всё заключается, и радость
вся в этом... Как математику, когда он сложную
задачу решает...
Поднявшись со складного стула, Иван Владимирович
шел к рябине, скрещенной с боярышником.
— А этот гибрид, если удастся он, Павлуша, — всю
нашу Россию преобразит., . Ты только подумай —
сколько рябиновой горечи у нас по садам и лесам... Видимо-невидимо.
Красная, приманчивая, да обманчивая,..
И вот — ты только вообрази — если бы всю эту рябину
осластить. Съедобной сделать. Это, пожалуй, поважнее
всякого персика будет. Страшно даже подумать, что
получиться может... Ты это тоже имей в виду...
Вообще, если за что-нибудь берешься, всегда прикинь,
будет ли польза от этого народу и много ли будет ее,
примерно.
Стул оставался возле «церападуса». Если в ночь
ударял дождь, Павел относил стул в дом, а сам шел
«грызть науку» и воевать с винтами заржавленного, по
случаю купленного, но зато собственного микроскопа.
В микроскоп видно было немногое, но и того, что Якушев
видел, хватало ему, чтобы ощущать, как приподнимается
таинственная завеса над живой тканью, над
клеткой, над протоплазмой. Молодого ученого обуревали'
радостные думы. Он видел себя настоящим ученым, преемником
своего учителя, смелым исследователем и практиком.
Он был кряжист и упрям. На ладонях у него огнем
горели свежие, каждый день новые мозоли. Сегодня
он и навозу немало переметал, и грядок поделал вдосталь.
Радость разливалась по усталому телу. День не потерян.
Великий мастер его учит. Считает, стало быть, что
есть смысл учить.
Нелегко было охватить и усвоить молодому ученому
200

в год-два всё многообразие методов, какие применял
учитель.
Разговоры не оставались только разговорами. Каждый
вечер тщательно записывал Павел Никанорович то,
чему поучал его старый ученый.
В толстой тетради-дневнике Якушева было уже немало
записей о методе ментора. Учитель недаром считал
метод ментора краеугольным камнем своего дела.
— Скрещивали и до меня, Павлуша, — не раз напоминал
Иван Владимирович ученику. — А вот ментор
применяли ли, — неизвестно. А если и применяли, то
наверняка ощупью, вслепую, невзначай, не давая себе
отчета, что это может дать и практике и теории плодоводства.
.. Могу смело считать метод ментора моим
детищем — и детищем любимым. Многим я этому
методу обязан. Это путь к вегетативной гибридизации.
В беседах возле «церападуса» старый ученый с загоревшимся
взглядом вспоминал разные случаи, когда
выручал его способ ментора.
Особенно любил он вспоминать о спасении «бельфлера»:
— Через семь лет после скрещивания «бельфлера»
с «китайкой» принес мне гибрид этот прекрасные плоды.
Но, увы, к великому моему сожалению, слишком ранние.
.. А «бельфлер» тем и замечателен, тем и ценен, что
сорт этот — позднего созревания и, стало быть, долгой
зимней лежкости... Что делать? .. Раскидывал, раскидывал
умом и, наконец, придумал: дай-ка привью в крону
гибрида несколько черенков с маточного деревца «бельфлера».
Сказано — сделано! И что же? .. Год за годом
передвигалось созревание «бельфлера-китайки» всё
дальше к осени, пока, наконец, не стала через несколько
лет и моя «бельфлер-китайка» сортом совершенно зимним
и даже выдающимся по до л го лежкости. Затем —
вишенка моя милая — «краса Севера»... — с еще большей
теплотой в голосе вспоминал старый мастер. — Может
быть, и она в черешню уклонилась бы, если бы не
подставил я под нее ментором рядок молоденьких .сеянцев
простой нашей красной вишни. И качество сохранил,
и стойкости добился. ..
Попутно, перебирая в памяти былые годы, старый
ученый вспомнил однажды и о календаре достославного
201

графа Брюса. В архивах своих разыскал он этот календарь
и вместе с Якушевым смеялся над расписанием
погоды на двести лет вперед.
— Ну-ка, поглядим там, какая погода в лето тысяча
девятьсот двадцать шестое быть должна!
И всё оказывалось как раз наоборот!
Вполне усвоив идею ментора, Павел Якушев задумал
сам произвести смелый опыт: он решил попробовать
соединить взаимной прививкой — аблактировкой —
два юных сеянца груши и лимона и посмотреть, что из
этого может получиться.
«Не удастся ли этак перешагнуть не только границы
видов, но даже и семейств? ..»— рассуждал Павел
Якушев.
И даже дух захватывало у него от дерзновенности
этого замысла.
А люди из молодого мира всё чаще бывали на полуострове.
Для «кашалота» пришлось нанять осенью мальчугана-перевозчика,
Алексашу. Он иногда по три десятка
раз в день перегонял плоскодонку с одного берега на
другой. Но как бы шумна, голосиста ни была толпа
гостей, все становились молчаливы, переступая порог
заповедника. Медленно ходили люди, молодые и старые,
от дерева к дереву, от «бельфлера» к «кандилю», всматривались:
весной — в пышное цветение, летом — в сверкание
листвы, осенью — в тихое богатство яблок. Редкий
из посетителей не вздыхал потаенно о том, что нельзя
тут остаться. Сотни людей проходили через питомник,
но редкая рука поднималась, чтобы украдкой сорвать
что-нибудь с дерева. Так и казалось всем, что сделай
кто-нибудь это — и грянет вдруг гром или тревожный
звон пойдет по всему саду и строгий хозяин сердито
погрозит пальцем.
Затаив дыхание, ходили посетители кучками, с Павлом
Якушевым, от дерева к дереву, от куста к кусту.
И каждый постепенно становился робким, как подросток.
Ведь это был не простой сад: каждое дерево, наливавшее
под горячей июльской листвой ароматными соками
прекрасные свои плоды, было воплощением мысли сме-
202

лого, упорного человека. И особенно волновало всех, что
человек этот, в простой полотняной куртке, потертой и
выгоревшей от долгой носки шляпе, продолжал потихоньку
работать тут же, почти незаметный среди зелени
кустов и ветвей. Седеющий, слегка сутулый, озабоченный
чем-то...
— Вот он, глядите, — шептались гости, увидев его
невдалеке. — Вот он, сам Мичурин...
Никто не решался подойти к нему первый: не спугнуть
бы какую-нибудь мысль, не помешать бы в чем-
нибудь.
Но вот как-то раз от кучки посетителей отделился
один.
— Не подведете ли меня к Ивану Владимировичу?
— спросил он Якушева. — Яс вами...
Тот кивнул головой в знак согласия и повел его
к старому ученому. А следом двинулись и остальные.
Подойдя к Мичурину, волгарь почтительно и как
будто робко поклонился, но вопрос задал не простой,
а с загвоздкой:
— Справедливо ли, Иван Владимирович, что садовод
с одного дерева десятки лет урожай снимает, а вот
землепашец-хлебороб каждый год должен всё сызнова
проделывать: и пахать, и боронить, и сеять?
Старый ученый всмотрелся в человека, задавшего
ему вопрос. Легкая улыбка искрилась в умных глазах
незнакомца, но чувствовалось вместе с тем, что вопрос
этот его глубоко волнует.
— Вопрос о справедливости природе не задавай, —
ответил, помолчав, Иван Владимирович. — Природе
наши горести и заботы неинтересны. Природа нам не
обязана сковородки с яичницей под ногами раскладывать.
— Понимаю, понимаю, Иван Владимирович, — продолжал,
не смущаясь, незнакомец. — Вот и засела у меня
забота: нельзя ли природу и в этом деле подправить —
добиться того, чтоб хлеб насущный не таких трудов
стоил человеку, как это сейчас обстоит...
Иван Владимирович, явно заинтересовавшись собеседником,
тронул его за плечо.
— Идемте-ка на крылечко посидеть — потолковать
поподробней, пообстоятельней...
Оказалось, что незнакомец — агроном-зерновод. Вол-
203

гарь. Из мест, где летом свирепствуют засухи, а зимы
люты и губительны для всего растущего.
Теперь уже, дав чувству полную волю, пылко принялся
излагать гость хозяину свою заботу, свои мечты
и мысли.
— Высевая на огромных степных пространствах и
озимую и яровую пшеницу из года в год, крестьяне
наши еще нередко чувствуют зависимость от стихий, —
так начал гость, волнуясь, излагать свою мысль. — Малоснежная
зима каленым железом выжигает озимые посевы,
не укрытые снегом... Бездождное лето иссушает
всходы — сводит на-нет труды многих десятков дней.
Но каждый год нужно вновь рисковать — вкладывать
в землю труд и семена без полной уверенности, что
этот труд и семена не погибнут от каприза природы.
Можно ли, Иван Владимирович, изменить такой порядок?
Можно ли сделать так, чтобы посевы не зависели
от погоды? Можно ли вывести, наконец, многолетнюю
породу хлебов — с зимующим корнем, с повторными
урожаями? Скажите мне ваше мнение, Иван Владимирович.
— Думаю, что можно, — ответил старый садовод
после некоторого размышления.
— Ия тоже так думаю, — обрадованно вскочил
гость. — И думаю добиться этого, Иван Владимирович,
не чем иным, как вашим методом — скрещиванием.
..
— И это правильно, — сказал Мичурин, опять подумав.
— Только что с чем скрещивать собираешься? Культурные
растения между собой?
— Ну да, разумеется, — ответил гость, слегка озадаченный
вопросом.
Иван Владимирович покачал головой.
— Нет, милый человек. В этом, думается мне, ты
ошибаешься. От скрещивания пшеницы с пшеницей
вряд ли получишь то, что тебе нужно. Ведь, суди сам,
любая пшеница есть растение, весьма избалованное заботой
человека. Потому-то так и страшны ей щелчки да
щипки суровой нашей природы. Ты же хочешь вернуть
злак по выносливости чуть не к сорнякам-дикарям,
а полезность его для человека сохранить полностью...
Это и меня когда-то терзало: пробовал не один раз культурные
сорта с культурными скрещивать, ну и провали-
204

вался.. . Пока-то сообразил, что неженку скрещивать
надо с выносливой полудикаркой — «китайкой»... Сделал
так — и вот добился. .. Советую тебе пшеницу не
с пшеницей скрещивать, а с чем-нибудь другим... покрепче,
поновей.
— С чем же, Иван Владимирович? — вскинулся гость.
— А уж об этом ты сам подумай, — сказал старый
ученый. — Тебе виднее, как зерноводу. Говорю: покрепче,
повыносливее взять надо что-нибудь, а уж вывод сам
делай... Чтобы искусственный наш подбор, или, иначе
сказать, гибридизация, успех имел, надо, чтобы он
дарвиновским, естественным отбором подкреплялся...
Природу совсем-то отстранять тоже нельзя. Мы заботимся,
чтобы растение нам побольше пользы давало,
а природа заботится, чтобы само растение как можно
живучей было, чтобы процветало оно, несмотря на все
самые неблагоприятные для него условия.. . Да неженки
и нам не очень нужны... Небось, ведь не в оранжереях
собираешься пшеницу свою культивировать... Да и
гибридизацией одной не ограничивайся. Надо действовать
в содружестве с природой.
Молодой агроном глубоко задумался над словами
мудрого знатока растений.
С тем, пока что, он и уехал.
Глава тридцать седьмая
ПЧЕЛА ВОЗВРАЩАЕТСЯ ИЗ ОТСТАВКИ
Жителей на Зеленом полуострове всё прибывало.
Они по-настоящему любили садовое дело и не гнушались
самой неблагодарной, черной работы — возились
с навозом, с грядками, с пересадкой, с обрезкой.
Весной, в дни цветения, Зеленый полуостров покрывался
сотнями и тысячами белых марлевых колпачков.
Каждый такой колпачок обозначал место нового, только
что заложенного опыта, начало какой-то новой садовой
судьбы, нового сорта или даже вида. Колпачки должны
были предохранять от всяких случайностей только что
205

опыленные по плану соцветия. Марлевые колпачки препятствовали
пчелам, шмелям, бабочкам и даже ветру
заносить на выбранное для нового скрещивания соцветие
«незаконную», не предусмотренную планом пыльцу.
Но хотя пчела и получила от великого мастера
отставку по части скрещиваний, она всё-таки в обширных
садах питомников пользовалась сладкими соками цветов.
Хозяйственный Осип Степанович Глушков не мог
оставить это без внимания и устроил при новом питомнике
большую пасеку. Ведать этой пасекой поручено
было Игнату Краюхину. Он был пчеловод-
практик, родом, как и сам Иван Владимирович, из-под
Рязани.
А кроме того, был он, как и Иван Владимирович,
большим любителем механики. И когда старый мастер
об этом узнал, то стал приглашать земляка к себе, в особенности
зимой, чуть ли не ежедневно.
После таких занятий Краюхин уходил обычно с книгой
подмышкой. Это Иван Владимирович давал ему
почитать какое-нибудь из любимых своих сочинений: то
Дарвина, то Фламмариона, то Тимирязева. Приходя домой,
Краюхин просиживал напролет ночи, вчитывался
в мудреные строки, чуть не до слез мучаясь, вникая
в мысли и формулы прославленных искателей истины.
Двойное чувство росло в Краюхине: с одной стороны —
гордость за людей, срывающих покров за покровом
с мировых тайн, а с другой стороны — яростное
желание самому догнать всех этих ученых и мыслителей.
Несбыточного в этом ничего не было. Разве
не такое же яростное желание и упорство вывело
бывшего козловского часовщика на высоты научной
мысли?!
Краюхин, стиснув зубы, изучал Дарвина и Фабра, и
толстый курс химии, и такой же толстый курс физики,
и всё думал, думал. И больше всего он думал над
жизнью и делами своего наставника по садовому и механическому
делу.
Однажды во время куренья зашел у земляков важный
разговор о пчеле.
— За пчелу мне, по правде сказать, немного обидно,
Иван Владимирыч, — сказал Краюхин. — Вы ее своим
методом на второй план отодвинули в плодовом деле.
По уму же пчеле надо бы не насекомым быть, а где-
206

нибудь повыше птиц и даже многих млекопитающих.
Ученый подумал и молвил:
— Мне, Краюхин, и самому пчелу жалко, да что
поделаешь! .. Пчела, она в самом деле старый наш
друг.
Краюхин так весь и загорелся.
— Хочу я придумать, Иван Владимирыч, — вздохнул
он, — как бы пчеле отставку всё-таки не давать... Как
бы и пчелу к гибридизации приспособить.
Иван Владимирович посмотрел на него и усмехнулся.
— Подумал ли как следует, что говоришь? .. Я тебя
как пчеловода ценю и к слесарному делу способности
у тебя вижу большие, но, видно, ты в гибридизации
пока что еще неуч. Ты почитай получше про
это дело, тогда и увидишь, что ересь молвил. Да ведь
гибридизация на том и основана, чтобы пчелу отстранить!
Краюхин не сдавался.
— Вас, небось, тоже когда-то в ереси обвиняли, Иван
Владимирыч. А в результате что получилось? .. Я только
одно скажу: сначала была пчела. Потом вы ей дали отставку,
а потом опять пчела должна в ход пойти, только
по-новому, на широкой основе...
— Пчеловод ты и есть пчеловод: только и свету
в окошке, что пчела. На пчеле свет у тебя клином сошелся!
— сказал Иван Владимирович.
Однако, хоть и поругал он Краюхина, а над словами
пчеловода призадумался. С тех пор нет-нет да и спросит:
— Ну что, Краюхин? Придумал что-нибудь в пользу
пчелы? .. Выкладывай.
Краюхин отшучивался:
— Пока еще нет, Иван Владимирыч, но придумаю
обязательно. Иначе какой же я пчелам начальник!
Краюхин действительно взялся за дело серьезно.
Мысль упорно вертелась вокруг нелегкой задачи.
Порой задача эта казалась неразрешимой, но Краюхин
— упрямый ученик упрямого учителя — не хотел отступаться.
Он очень много знал о пчеле. Он знал все ее привычки,
весь жизненный распорядок, все правила пчелиного
общежития — и лёт, и зимовки. Но во всем этом
207

нужно было глубоко разобраться, выделить важное и
нужное, проследить тонкую ведущую ниточку.
Краюхин знал, что в течение трех-четырех дней цветенья
на каждом цветке яблони перебывает немало
посетителей: сотни три пчел, около сотни разных мух,
десятка полтора бабочек, больше десятка пушистых шмелей,
с дюжину разных жуков.
Краюхин знал и то, что пчела в среднем задерживается
на цветке только четверть секунды, бабочка —
треть секунды, а палец гибридизатора — почти полторы
секунды.
Краюхин сделал из этого свой первый вывод: чтоб
опылить деревцо с тысячей цветков, человек должен
потратить полторы тысячи секунд на одни лишь прикосновения
к пестику, не считая нескольких часов, которые
уходят на лазание по лестнице, перегибание ветвей
и обвязку опыленных цветов марлей. На другой и на
третий день приходится для верности повторять от начала
до конца всю ту же самую процедуру. А если бы
напустить на деревцо три сотни пчел с нужной пыльцой
на лапках, грудках и хоботках, то вся операция опыления
заняла бы, самое большее, пятнадцать минут и повторять
ее не понадобилось бы. А вместо обвязки марлей
каждого цветка порознь можно всё деревцо обвернуть
марлевым сплошным полотнищем.
Стало быть, при крупной селекции с тысячами деревьев
прямая выгода пчелу сохранить в роли работницы
по опылению. Но как всё-таки добиться этого на деле, на
практике?
Краюхин продолжал думать. Нужен рой пчел. Поодиночке
даже и тысячу пчел не используешь. Не будешь
же палочкой каждую пчелу на дерево загонять. Рой нужен
обязательно. Но какой рой?
Обыкновенный улейный рой с тридцатью-сорока тысячами
рабочих пчел слишком велик. Такая сила всё
дерево, чего доброго, покалечит, а уж про покрышку
и говорить нечего — любое ограждение утащит. К тому
же работать на небольшом деревце такое полчище наверняка
не будет.
Поэтому первым делохМ Краюхин основательно обдумал,
как ему сделать искусственный рой. И вот он
разделил улей на четыре секции — рамками. В каждом
отделении выделилась своя матка, и вскоре загудели,
208

забушевали веселым гулом новые рои. Но это было еще
только четверть дела. Как теперь добиться, чтобы
из роя вся нужная пчела принимала участие в работе?
Опять Краюхину пришлось немало поразмыслить, и
опять его выручило знание пчелиных повадок.
Работает пчела старая, трудолюбивая. Попробуй, выдели
ее из роя, из густой толщи молодняка! ..
Но тут Краюхин вспомнил, что старая пчела при
переносе улья с места на место старается вернуться на
старое место, а молодая остается на новом.
Проверил — правильно: остались в рабочем улье
только пчелы-работницы, числом две тысячи штук на
первый раз, в четырех секциях.
Казалось, победа в руках. Краюхин хотел было уже
бежать к учителю на полуостров, но задержался: у него
еще не всё было додумано насчет улья.
Вход в улей он закрыл шторкой с висячими клапанами
— влезть пчела влезет, а вылезать должна через
другое отверстие. А там трубочка стеклянная, и в трубочку
насыпана нужная пыльца, чтобы пчела перед
вылетом как следует перепачкалась в ней. Одна беда —
пчела к стеклу непривычна. Видит — прозрачно; значит,
— можно лететь, а стекло не пускает. Раскроет
пчела крылышки раньше времени и застрянет в трубочке.
Еще целый месяц пришлось думать Краюхину,
пока, наконец, решил он и эту задачу. Вместо стеклянной
трубочки вставил он в выходной леток фарфоровый
изолятор от электрического провода и пыльцу в него
насыпал. Пчела теперь по изолятору в потемках ползет,
перепачкается в пыльце и летит на цветок.
А цветок — тут же, у нее над головой. И не один,
конечно, а тысяча, целое деревцо. И всё это деревцо
вместе с ульем марлевым пологом окутано.
Внутри — летай, а наружу не смей...
Через десять минут все цветы опылены и переопылены
нужной пыльцой с полной гарантией успеха.
С замиранием сердца явился Краюхин к учителю,
неся на плече улей, а подмышкой сверток подробных
чертежей. Старый ученый встретил Краюхина благожелательным
возгласом:
— А! Это ты? Садись, садись... Не оставил свою
мысль? Хвалю за упрямство.
209

— Упрям я, — верно, Иван Владимирыч... Вернул
всё-таки пчелу из отставки.
К его изумлению, учитель на этот раз ни капли не
удивился.
— Вернул? .. Что ж, молодец! Я, братец, тоже немало
об этом без тебя думал и пришел к мысли, что
должно выйти, если крепко этим заняться. Ну, показывай.
.. Рой подходящий сумел сделать?
Из этого вопроса видно было, что Мичурин в самом
деле крепко обдумывал краюхинский замысел.
— Сумел рой сделать, Иван Владимирыч, — откликнулся
Краюхин ошеломленно.
— А встречную пыльцу как очищаешь? Рой на сорт,
что ли?
Опять изумился Краюхин. Вопрос опять был в самую
точку и показывал, что старый садовод помозговал над
задачей не меньше своего ученика.
Собравшись с мыслями, Краюхин изложил до конца
свою систему. Старый ученый помолчал, подумал, а потом
сильно пожал ему руку и сказал:
— Ну, поздравляю. Работает голова у тебя неплохо ...
Еще одну страничку перелистнул в большой книге!
Глава тридцать восьмая
ЛИМОН И ГРУША
Много нового, и кроме «церападуса», выросло в саду
у Ивана Владимировича за эти годы. В зелени листвы
заалел еще один потомок «китайки» — красный «штандарт»,
яблоко с сочной, густорозовой мякотью. Из семечка
«кандиль-китайки» вывелся маленький румяный
красавец— «синап». Он так понравился старому ученому,
что тот дал ему свое имя, хоть и занес за мелкость
только во второй разряд. Иван Владимирович строг был
к детищам Зеленого полуострова.
Тридцать с лишним лет ждал он плодов от одного
гибрида. Еще в 1889 году, в самый первый год турмасовского
житья, скрестил он «коричное» с «китайкой».
Переезды сказались, видно, и на этом гибриде. Целых
тридцать лет дразнило его это деревцо. Растет, живет,
210

а плодов не дает. . . И вот, наконец, почти в одно время
с грушей «авророй», которая тоже перенесла несколько
переездов и пересадок, стройная тридцатилетняя яблоня
вдруг покрылась впервые в своей жизни красивыми, довольно
крупными, пурпурной штриховки плодами.
Вызрела пятиграммовая ягода «комбината» — огромная
вишня почти в два сантиметра по диаметру.
Бойко росли новые сливы — из косточек, присланных
с Дальнего Востока.
Целая шеренга абрикосов аккуратно приносила плоды
из года в год.
Прижилась в саду и еще одна китайская гостья —
вишня «аньдо». Она была посеяна косточками в 1923 году.
Лет через пять на низкорослом густом кустарнике
с вырезными, совсем не вишневыми листьями, покрытыми
шерстистым пушком, вдруг появились вишневые
ягоды. Этот вишневый кустарник Иван Владимирович
предназначил для обсадки железнодорожных линий, —
чтобы снегом не заносило. То-то дразнила бы летом эта
веселая защитная изгородь проезжающих пассажиров!
Как-то в сентябре 1926 года Павел Якушев отрапортовал:
— Можете, Иван Владимирыч, меня от себя выгнать
и никогда больше к себе не пускать, но я всё-таки их
породнил...
— Кого это «их»?
— Грушу с лимоном, Иван Владимирыч, — сказал
Якушев и даже сам вздрогнул.
— Как? — приложил учитель руку лодочкой к уху. —
Грушу с лимоном? Ты что ж — меня за пояс заткнуть
хочешь? .. Цитрусы с пирусами? .. Семейства ломаешь...
Да и где ж ты пыльцы достал лимонной?
— А я не пыльцой их скрестил, Иван Владимирыч, —
пояснил ученик, — а через прививку...
Иван Владимирович подумал:
— Ну что ж, за это тебя особо похвалить можно. Неужели
глазком?
— Нет, аблактировал, Иван Владимирыч. Два одновозрастных
сеянчика.
— И принялись?
≪— Отлично принялись, Иван Владимирыч'
— А почему от меня в секрете держал?
211

— Боялся, Иван Владимирыч, что насмех подымете,
отговорите...
— Вот за такие слова тебя действительно насмех надо
поднять! — вспылил учитель.
— Ну ладно, Иван Владимирыч, не сердитесь...
Удался опыт — вот и оповещаю вас законно.
— Да, вероятно, рано еще о результатах судить...
— Нет, уже кое-что намечается, Иван Владимирыч.
Глянец на листьях появился.
— А когда привил?
— В начале июня.
— А ну, пойдем, покажи мне!
Ученик повел учителя показывать первую свою удачу,
первый самостоятельный свой успех.
Иван Владимирович целый час разглядывал сросшихся,
как сиамские близнецы, погодков. И груша «бере»
и лимон были годовалые сеянцы. Еще зеленые, неодеревенелые
стебельки крепко держались друг за друга, искусственно
сращенные аблактировкой.
— Не оторвешь! ..
Учитель с интересом глядел на эту пару.
— Молодец, Паша! ..
— молвил он, наконец. — Наблюдай
за этой новинкой... И меня ставь в известность
немедленно. Обо всех изменениях.
Ученик был на седьмом небе.
А старый ученый тоже вполне искренне был доволен
своими помощниками.
«Нелегко бы мне было без Павла да без Осипа... —
раздумывал иногда он. — Дело на месте не стоит. Каждый
год новые сорта появляются. Каждый год новые
гибриды всходят...»
У Осипа Глушкова работы было не меньше, чем
у Павла Якушева. Спрос на продукцию необыкновенного
сада всё рос и рос. Отовсюду шли запросы, требования,
заказы. Кто просил десять саженцев, кто тысячу, а кто
и на десять тысяч размахивался.
Высокие горы упаковок громоздились на обоих питомниках.
Постепенно Глушков добрался и до турмасовского
сада, вернул его под хозяйскую руку старого садовода.
Иван Владимирович хотя и расстался когда-то с Турмасовом
без сожаления, но был очень обрадован удачею
Осипа Глушкова.
212

— Молодец, Ося.. Ты у нас вроде Ивана Калиты,
что Москву собирал...
Глушков был доволен и этим комплиментом. Дело
росло, крепло, развертывалось бурно.
Глушков предвидел расцвет еще больший.
Осенью 1926 года принесла плоды новая яблоня,
гибрид «бельфлера-китайки» и . «рубиновой». Яблоки
были красные, красивые, моложавые. Новую яблоню
оригинатор назвал «комсомолец».
— В честь тебя, Осип Степанович, так называю...
Глушков и тут не стал протестовать.
Глава тридцать девятая
НОВЫЕ УЧЕНИКИ
Полуостров на Лесном Воронеже всё чаще называли
Зеленой лабораторией.
Старый ученый был общепризнанным ее главой, и то,
что он приказывал, безотказно выполнялось и людьми,
и деревьями. Не только профессора и академики ездили
к нему теперь в гости. К нему приезжали члены правительства,
руководители огромных областей страны и хозяйства.
От города была проложена мощеная камнем
дорога, и по ней, на удивление и слобожанам и горожанам,
всё чаще мчались весело покрикивающие автомобили.
Во все концы страны отправлялись теперь с Зеленого
полуострова научные экспедиции: то по обследованию
садов, то на поиски новых дикорастущих разновидностей.
Государство рабочих и крестьян не скупилось, не
жалело денег на расцветающее большое дело, столько
десятилетий и даже столетий бывшее достоянием «чудаков».
Со всех концов мира — экспрессами, срочными пакетами
на аэропланах — доставлялась теперь знаменитому
оригинатору драгоценная пыльца разных растений: абрикосов,
персиков, миндалей, виноградов, черешен, цитрусов,
актинидий...
В оборудованных по последнему слову науки лабораториях
шла кропотливая работа по изучению огромного
опыта, накопленного старым ученым.
213

Город, в котором он более полувека жил и трудился,
тоже преображался и рос год от года. Со всех сторон
его охватывали новые сады. На месте приземистых купеческих
особнячков вырастали прекрасные высокие здания;
камнем и асфальтом одевались пыльные Козловские
улицы; и, наконец, когда и по виду город
стал более достоин нового имени, — новое имя ему было
дано. Это было имя великого естествоиспытателя
Ивана Владимировича Мичурина, преобразователя природы.
Возле вокзала ширился огромный паровозоремонтный
завод. По вечерам высокие окна горели переливающимся
огнем: то мертвенно-фиолетовым светом электросварки,
то зеленоватым светом паянья, то красным, багряным
светом поковки, то желто-белым светом литья.
Глухой гул шел от каменных стен завода, от огромных
кирпичных его корпусов. Из его ворот убегали по железным
путям свежепокрашенные паровозы на просторы
советской земли.
Но было еще двое ворот. Одни вели в бывшую монастырскую
рощу с белой, украшенной часами башней,
а другие — в тихий сад Зеленого полуострова. Эти ворота
манили к себе множество людей. Ежедневно Ивана
Владимировича и Глушкова осаждали разные люди,
прося принять на работу, в ученичество, в практиканты,
в прививальщики, в сторожа. Больше всего среди
этих людей было молодежи, но приходило немало
и бородатых. И даже старики седые приходили.
..
Штат не вмещал и сотой доли всех желающих.
И в письмах и лично люди упрашивали научить их высокому
искусству выведения плодов. Люди просили научить
их властвовать над природой.
Старый ученый не чувствовал себя теперь одиноким.
Некогда было ему скучать не только летом, но даже и
в долгие зимние вечера.
В беседах с Якушевым, с Вяхиревым, с Глушковым
он коротал длинные зимы. Недостатка в учениках, в помощниках
теперь не было. Но великий ученый смотрел
глубже и дальше.
Однажды он взял большой конверт, сложил в него,
сколько убралось, писем и заявлений от людей, жаждавших
научиться плодовому делу, и послал с несколькими
214

короткими сопроводительными строчками пакет в
Москву. Адрес на пакете был такой: «Правительству
РСФСР».
И вот в ближайшую осень в галочий сентябрьский
гомон вплелся молодой веселый гомон юношей и девушек,
ставших студентами первого плодоводческого техникума
имени великого ученого-садовода.
Но не только молодежь должна была учиться. Все
обитатели Зеленого полуострова получили от старого
ученого приказ — повысить еще больше свое уменье, свое
знание садового дела и плодоводческой теории. И чем
ближе, чем дороже был ученому его помощник, тем труднее
получал он задачу.
Однажды Иван Владимирович позвал к себе Якушева.
— Слушай, Никанорыч, — сказал шутливо старый
ученый. — Вот тебе мое задание: изволь-ка в кратчайший
срок сделаться академиком!
У Павла глаза округлились от удивления.
— Я... академиком? .. В кратчайший срок?
■— Ну да, ты.. . ты... Я вот тебе рекомендацию написал.
Поезжай... Явись в академию. Скажи, чтобы назначили
тебе испытание для поступления в аспирантуру.
Испытание это, разумеется, изволь выдержать! Не выдержишь
— лучше и не возвращайся!
— А если всё-таки не выдержу, Иван Владимирыч,
куда же мне деться?
215

— К Глушкову пойдешь. Ящики сторожить, — буркнул
Иван Владимирович, не улыбаясь, но явно в шутку.
— Выдержать изволь, я тебе говорю. ..
— Хорошо, постараюсь, Иван Владимирыч, — вздохнул
Якушев, озабоченно и радостно одновременно. — Ну,
а потом что?
— Потом учись. Чтобы пар от тебя шел, — вот как
учись. .. Кончишь, напишешь диссертацию, а там и до
академика рукой подать. Будешь тогда нашу методику
отстаивать во всеоружии... В одной руке диплом и
в другой руке диплом, — как махнешь ими, так все враги
и рассыплются.
— Шутить вздумали, Иван Владимирыч, — сказал
Якушев.
— Ну, а то как же! — закричал на него учитель. —
Думаешь — легко мне с тобой расставаться? Для пользы
дела...
— Нелегкое дело вы мне задали, Иван Владимирыч.—
ответил Якушев. — Но всё-таки за вашу заботу
я очень вам благодарен...
— Меня нечего благодарить... Я в первую очередь
о деле забочусь... Да, смотри, в академию попадешь —
держись по-настоящему.
— А как же вы тут без меня будете? — спросил ученик
помолчав.
— А ты на лето на практику приезжай, вот и будет
всё по-хорошему, — ответил Иван Владимирович, тоже
немножко помолчав. И добавил: — Ну, а для текущих
дел Аслан имеется. Способный паренек...
Аслан — родом из татар — остался в питомнике от
какой-то экскурсии. Он был до этого видным работником
в комсомоле. На питомнике не было для него ни
места, ни должности. Но упрямый, выносливый, полный
решимости, он сперва сам себе оплачивал житье
возле чудесного сада, потом стал на поденщину,
а в конце концов так вошел в быт полуострова, что
Глушкову пришлось зачислить его в штат садовым рабочим.
Аслан был всегда под рукой. Стоило только Ивану
Владимировичу подумать, кого бы послать, скажем, за
секатором или за фотоаппаратом, или за лычком для
обвязки, — Аслан тут как тут. Учитель именовал его
ласково «сатаненком» и «вихорьком».
216

Но «вихорек» редко улыбался и много работал.
Приют ему дали в дворовом флигеле вместе со сторожами.
И он постоянно злил сторожей тем, что засиживался
далеко за полночь.
— Довольно тебе керосин переводить! — покрикивали
на него сожители.
Аслан гасил коптилку, но перед тем как уснуть, полностью
про себя повторял всё, что прочитано было в вечер,
— Аслан тоже готовился в академики.
Правда, ему предстоял путь более длинный, чем Якушеву.
Первым делом нужно было поступить в техникум,
пройти его, отбыть стаж, поступить в институт, пройти
его, отбыть стаж, пройти аспирантуру, отбыть стаж, стать
доктором наук и только тогда уже претендовать на почетное
звание.
Случайность помогла Аслану. Он готовился в техникум
так старательно, что вместо техникума попал прямо
в вуз. На Зеленом полуострове, видно, и люди росли
много быстрее.
В вуз, в первый плодоводческий вуз страны, съехались
студенты со всех концов СССР.
Лучшее здание города сотнею окон глядело на огромную
базарную площадь. В распахнутые окна шел запах
яблок — «грушовок», «чернодеревок», «боровинок»...
Профессора знакомились со студентами, звали их
деликатно: товарищ такой-то. .. товарищ такой-то...
Выясняли развитие.
— Товарищ Ерикеев, скажите, что выше: практика
или теория?
Аслан поднимается, немного смущенный, и излагает:
— Ленин учил нас, что ни теория, ни практика одна
без другой обойтись не могут. Теория вырастает из
практики, и практика нуждается в теоретическом обосновании.
— А как вы смотрите на успехи практика-садовода,
имя которого носит наш вуз? Как обходился он в своей
деятельности без теоретического фундамента?
Аслан прищуривается.
— Напрасно вы думаете, товарищ профессор, что он
не имел теоретического фундамента. Он получше нас
с вами знает все ботанические дисциплины.
Очередь профессора смутиться.
— Теперь да... возможно... Но раньше...
217

— Он — гениальный человек, товарищ профессор...
А у таких людей теория и практика — одно неразрывное
целое.
— «Вот молодчина Ерикеев! .. Так и режет», — слышится
шопот, шушуканье сзади. Студенты восхищены
находчивостью Аслана.
— Откуда вы пожаловали к нам в вуз, товарищ Ерикеев?
— почтительно спрашивает профессор.
— С основного питомника. От этого самого плодовода.
..
— Научный сотрудник?
— Нет, садовый рабочий...
— Ого! — говорит профессор. — Если там рядовые
рабочие такие, тогда я полностью беру назад всё, что
сказал!
.. .В один из ноябрьских дней тысяча девятьсот тридцать
второго года, когда снег уже лежал на дорожках
сада, а ветер бесновался над домом старого мастера,
агроном-волгарь снова явился на полуостров. Во всех
карманах у него были какие-то свертки, а в руках он
бережно нес матерчатый потертый саквояж. Замок у саквояжа
не сходился: так был он переполнен. В отверстие
торчали горлышки стеклянных колб и пробирок, заткнутые
пробочками и ватой.
Иван Владимирович встретил знакомца и радостно, и
слегка сердито:
— Объявился! Наконец-то! Ты что же это пропал?
Сколько времени глаз не казал! А я уж думаю:
вот побывал, поговорил, помахал руками, да и отступился.
..
— Нет, не отступился, Иван Владимирович, — улыбаясь,
возразил приезжий. — С пустыми руками приезжать
не хотелось... А вот теперь кое-что есть показать.
..
— Ну? Молодцом, если так... Раздевайся, садись...
И старый мастер с бережностью взял из рук у гостя
его набитый склянками саквояж.
Усадив гостя к своему столу, Иван Владимирович
дружеским нетерпением заторопил его:
— Показывай.. . Рассказывай... Пять лет вестей от
тебя дожидаюсь... С чем свою пшеницу скрестил?
— С пыреем, Иван Владимирович, — ответил гость.
— Что? — даже приподнялся на стуле старый ма-
218

стер. — С пыреем? Да что ты — шутки со мною
шутишь?
— Нет, не шучу, Иван Владимирович... Какие шутки!
Совершенно серьезно... Скрестил пшеницу с пыреем
и, по всей видимости, не ошибся...
Учитель, улыбаясь, развел руками.
— Ну и молодежь у нас пошла: один лимон с грушей
соединил, другой пшеницу с пыреем... Смело!
Смело! Хвалю. .. Однако толк вышел ли? Получается ли
что путное?
— Вроде как получается, Иван Владимирович. Вот,
смотрите...
Гость открыл саквояж и начал оттуда вынимать
колбы и пробирки разных размеров, наполненные зерном.
— Три поколения уже имею, Иван Владимирович.
Есть из чего выбрать материал и для широких опытов.
Сейчас в Ленинград думаю поехать, там в Академии
наук показать...
, Мичурин внимательно рассмотрел все колбы, высыпая
содержимое некоторых из них на ладонь и любовно
пересыпая зернышки с руки на руку.
— Можно и на зуб попробовать? — смеясь, спросил
он. — Налив хороший... Ну, могу поручиться — победа
будет,
Пырей недаром носит латинское название «агропирум»,
что значит в переводе «огонь полей». Хотя и родственник
пшенице, это в то же время один из самых
страшных сорняков — врагов культурного земледелия.
С незапамятных времен ненависть и проклятия обрушивают
земледельцы всех стран на эту траву из семейства
злаков. «Ведьмин колос», «волчья пшеничка»,
«сосун-корень» — вот названия, которые дал пырею
народ.
Неистребимостью своей страшен пырей. Закладывая
под землей широко ветвящиеся, прочные корневища, он
как бы смеялся всегда над усилиями хлеборобов избавиться
от него пахотой и бороньбой. Несколько оставшихся
обрывков корня — и вот опять всё пропало! Снова,
как подземный пожар, разбегаются новые разветвления
корневища, и на них выколашиваются бесчисленные
стебли «ведьмина колоса».
Пырею не страшны ни самые лютые зимы, ни самые
219

палящие засухи, он не боится ни солонцов, ни песков,
ни каменистых почв, ни грибковых болезней. Он
стоек и вынослив: борьба за существование легка
для него. Недаром и наводнил он собою весь земной
шар.
Пшенице — нежному, холеному созданию человека —
есть что позаимствовать у пырея. Могучее корневище
разом обеспечило бы пшенице и многолетность, и зимоустойчивость,
и равнодушие к засухам.
— Желаю тебе всяческих успехов, — еще раз повторил
великий садовод, выслушав обстоятельный рассказ
гостя о том, как пришел он к своей идее, — и особенно
рад я тому, что мой совет помог тебе на верный путь
натолкнуться. Только опять повторяю: одной гибридизацией
не довольствуйся... Вспомни и о методе ментора,
о воспитании гибрида...
Иван Владимирович попросил оставить ему колбочку
зерен пшенично-пырейного гибрида.
— Высею весной и сам полюбуюсь... Да, может быть,
и еще что-нибудь полезное посоветую. .. А есть у тебя
где остановиться в Ленинграде?
Иван Владимирович написал Павлу Якушеву, аспиранту
Академии наук, в Ленинград письмо с просьбой
оказать всяческое содействие агроному с Волги.
— Еще один шаг, и немалый шаг, делает наша сельскохозяйственная
наука, молодой человек, — так напутствовал
этого своего гостя Иван Владимирович. —
Страна без внимания твою работу не оставит. Только
с правильной дороги не сбивайся.
Глава сороковая
ДУМЫ О СИБИРИ
Немало размышлял Мичурин о гигантском крае,
именуемом Сибирью. Ему было известно, что неприхотлив
народ сибирский, довольствуется мелкоплодным
наследием старины — так называемыми «ранетками».
А «ранетки», по всем признакам, были в том или ином
родстве с «китайкой».
Два хороших сорта вывел Иван Владимирович спе-
220

циально для Сибири: «ермак» и «золотое таежное». Но
-сам он считал это лишь маленьким вкладом в трудное
дело обогащения сибирского садоводства.
Он мечтал о том, что будут и в Сибири полноценные
сады — с высокими, раскидистыми кронами, с обильными
урожаями крупных, вкусных плодов, и взгляд человека
радующие, и тень дающие, — словом, сады, которые
можно было бы называть идеальными садами...
Мичурин вел теплую, дружескую переписку со своими
сибирскими единомышленниками — энтузиастами полноценного
садоводства — Бедро, Крутовским, Оданиченко.
Давал им советы, подбадривал и хвалил их при успехах,
утешал при неудачах.
Конечно, и сибирякам рекомендовал он свою методику
терпеливого, настойчивого выведения новых сортов
посредством гибридизации и прививочного довоспитания
гибридов...
Однажды в саду Зеленого полуострова появился человек,
который, в отличие от многих других посетителей,
больше всего интересовался необыкновенными стелющимися
розами Ивана Владимировича.
Возле каждой из таких роз он подолгу стоял, внимательно
всматривался; даже на корточки присаживался,
измеряя складной линейкой расстояние от земли до
стеблевых узлов и цветоносных побегов.
Мичурин заметил этого человека и сам заинтересовался
его вниманием к своей любимой питомице из
царства цветов.
Ученый подошел к незнакомцу-гостю, и первый заговорил
с ним:
— Не скажете ли, уважаемый, чем привлечено тут
ваше внимание?
Гость, поднявшись, почтительно поклонился великому
садоводу и ответил:
— Думается мне, Иван Владимирович, что вы этими
стелющимися розами должны ничуть не меньше гордиться,
чем самыми удивительными своими гибридами —
«бельфлером», «ренетом бергамотным» и «церападусом»...
Ответ этот показывал, что гость — человек понимающий,
разбирается в гибридных достижениях Мичурина.
Но Мичурин не удовлетворился этим ответом. Он
сказал:
221

— Не гордость свою я тешил, когда над гибридами
работал, а стремился жизнь народную улучшить, украсить.
..
В дальнейшем выяснилось, что собеседник Ивана
Владимировича — приехавший из Сибири преподаватель
Омского сельскохозяйственного техникума — интересуется
стелющимися розами неспроста.
Он задался целью применить то, что сделал Мичурин
с розами, к плодовым деревьям.
И вот начали возникать в суровой Сибири, под Омском,
Красноярском и даже в еще более северных,
таежных районах, яблоневые сады, еще не виданные
в мире.
Яблони в этих садах росли не вверх, как свойственно
всем деревьям, а расстилались своими ветвями по земле.
А яблоки вызревали на этих ветвях наподобие того, как
вызревают дыни, тыквы, кабачки, огурцы, — на поверхности
почвы.
Омский новатор, последователь Мичурина, добился
этого очень простым способом: когда деревцо только начинало
свой рост на самой ранней стадии жизни, его
пригибали и привязывали к невысокому колышку.
Ветви, которые на нем появлялись, тоже подвязывали
к таким же колышкам.
Податливые, еще не сложившиеся ткани и сосуды деревца
легко приспосабливались к новому положению, тем
более, что польза от этого для деревца была огромная.
Когда выпадал глубокий сибирский снег, он как бы надежной
белой шубой укрывал и защищал юные деревца
от жестоких морозов.
Стелющееся деревцо оказывалось в таком же положении,
в каком находится, например, хлебная озимь.
Всем известно, как посеянные с осени рожь или пшеница
спокойно уходят на зиму под снег своими зелеными
всходами и, благополучно перезимовав, без задержки
продолжают свой рост, когда снег стает,— как будто
и зимы никакой не было.
Есть данные, что даже зимой не прекращается тепловое
излучение земной поверхности. Не удивительно поэтому,
что стелющиеся яблони развиваются, хотя и лежа,
очень быстро и мощно и дают большие урожаи крупных,
сочных^ сладких яблок.
Сибирские последователи Мичурина, создавшие сте-
222

лющиеся сады, сделали для своего родного края, Сибири,
великое дело. Сейчас десятки тысяч гектаров таких стелющихся
садов цветут и плодоносят среди суровой сибирской
тайги, завоевывая всё более и более высокие
широты Севера.
Мичурин очень любил, когда к нему являлись школьники,
пионеры.
Если взрослых гостей-экскурсантов водили по саду
обыкновенно либо Якушев, либо Ерикеев, либо племянница
Александра Семеновна, тоже ставшая научным работником,
то к пионерским экскурсиям, как правило, выходил
сам Иван Владимирович.
Он знал, какую огромную радость доставит он ребятам,
когда сам поведет их от дерева к дереву, от куста
к кусту, лично давая им пояснения, отвечая на их робкие,
но порою очень занятные вопросы.
Знал он и то, что эти юные гости, полные любознательности,
смекалистые, живые, могут стать в дальнейшем
его пламенными последователями. Он помнил,
как превратился в ближайшего его помощника былой
участник ребячьих набегов на его сад — Павлик
Якушев, а ведь эти новые, советские ребята приходили
в сад полные уважения к его трудам.
Тысячи юннатов перебывали в Мичуринском саду при
жизни Ивана Владимировича. Он охотно снимался
с юными экскурсантами, дарил им на память снимки,
а для разведения — семена и отводки своих сортов, угощал
плодами и ягодами.
Когда юные гости начинали его благодарить, он отвечал
им так:
— Мне ваших словесных благодарностей не надо...
Уж если хотите — так постарайтесь отблагодарить делом.
Перед вами широкая дорога, вы полны сил и задора.
.. Отыскивайте новые формы растений всюду, где
вам случится быть, особенно в тех местах, куда еще
мало заглядывали ученые-исследователи... Сейте, скрещивайте,
овладевайте искусством прививок... Я двенадцати
лет мог выполнить любую, самую сложную прививку,
советую и вам к этому приучаться...
И вот однажды группа пионеров-юннатов через Все-
223

союзное бюро юных пионеров обратилась к Ивану Владимировичу
с письмом:
«Посоветуйте нам, Иван Владимирович, куда
лучше всего поехать за новыми растениями, которые
не только для нас могут быть интересны, но и
для вас...»
Мичурин в ответном письме посоветовал юннатам поехать
на Алтай, в эту гористую, мало исследованную
местность Сибири.
Пионеры-юннаты выполнили его совет. Они поехали
на Алтай и за два месяца своего пребывания там собрали
множество ценного материала.
С гордостью за своих юных последователей писал
Мичурин в своем обращении к комсомолу СССР:
«Знаете ли вы, что в этом году маленькая пионерская
экспедиция на Алтай закончилась огромной победой?
Дети смогли в течение двух месяцев в 500-километровой
зоне найти 20 разновидностей крыжовника,
20 — черной смородины, 9 разновидностей малины, 2 разновидности
совершенно сладкой черемухи, ежевику,
много чрезвычайно интересных декоративных растений.
Это сделала горсточка детей! Подумайте же, что можно
сделать, если вы, комсомол советской страны, сделаете
это своим постоянным делом!»
Глава сорок первая
ВОТ ОН, СЫН!
Снаряжая Павла Якушева в академический Питер,
Иван Владимирович лелеял еще одну глубокую, тайную
думу. Никто не догадывался об этой думе.
Якушеву удалось всё. Выдержал испытания. Получил
стипендию и комнату на Седьмой линии Васильевского
острова. Из институтской библиотеки ходил домой по
двухвековому граниту набережной.
В академической библиотеке он вдыхал воздух, пропитанный
запахом старинной кожи и манускриптов. Не
224

такой ли запах волновал в свое время славного Михайлу
Ломоносова? ..
Академики были вежливы, внимательны к «полпреду
Мичурина», как неофициально именовался у них Якушев.
А он обо всех своих успехах и неудачах писал Ивану
Владимировичу.
«... Вместо работы над каким-нибудь растительным
организмом меня опять нагрузили анализом
ядерных нитей мухи-дрозофилы. Уж не хотят ли мне
учебный план водой разбавить?»
— написал он в одном из писем.
Ответ пришел такой:
«Таких штук, пожалуйста;мне не пиши. Я великолепно
понимаю, для чего тебя там мухами пичкают.
Изучай оружие противника. Без знания их
академиком тебе не стать. А в заключение вот тебе
моя лично особая просьба. Тебе, наверно, до
сих пор не было известно, что у меня есть
в Питере сын. Работает по механике. Расстались
мы с ним лет тому назад около сорока. Звал я его
поначалу не один раз — не вернулся. Доверенных
у меня нет, кроме тебя. Будь же любезен,
разыщи, если это возможно, сына и передай
ему еще раз мое приглашение. Дело мое к концу
подвигается, скоро, пожалуй, хоронить будете.
Пускай он это учтет. Ну, будь здоров, учись как
следует...»
Якушева поразила новость.
Он действительно ничего до этого дня не знал о том,
что у старика есть где-то сын. Он привык себя и Глушкова
считать чем-то вроде приемных сыновей старого
ученого.
«Судя по датам, сын уже не молод, интересы у него
другие, а всё-таки он настоящий сын, а не мы...»
В один из ближайших свободных дней Якушев поехал
на розыски. В адресном бюро ему дали несколько
адресов, которые приходились на разные концы широко
раскинувшегося города. В одно место приехал — не
225

то. .. В другое приехал — тоже не то. .. Один Николай
Иванович оказался настройщиком роялей, другой —
водопроводчиком, а третий — актером. Пожимали плечами
и дверь захлопывали у Павла Якушева перед носом.
Наконец, далеко по Финляндской дороге, почти
у Парголова, нашел Якушев того, кого искал.
— Кого имею удовольствие видеть? — суховато спросил
его человек солидных лет, седоватый, с резкими движениями
и с острым взглядом.
«Отцов взгляд», — подумал мельком Якушев и произнес
тут же на пороге заранее припасенную фразу:
— Батюшка ваш, Иван Владимирович, просил меня
разыскать вас и передать вам его приглашение — навестить
как-нибудь его по силе возможности...
Радость блеснула в глазах у хозяина.
— Пройдите, пожалуйста! .. Садитесь, — пригласил он
тотчас гостя.
Тот вошел в просторную, светлую комнату с окнами,
выходившими в сад. Обстановка была солидная, не
с бору да с сосенки. Чувствовалось, что хозяин знает
толк в хороших вещах.
Посадив гостя в широкое удобное кресло, Николай
Иванович, как будто немножко волнуясь, заговорил:
— Что же, рад, что старик обо мне вспомнил. Но
заранее говорю, что воспользоваться приглашением я не
могу. Сорок лет ни одним словом не перемолвились —
и вдруг я теперь к нему явлюсь, когда про него во
всех газетах трубят. Каждый подумает и скажет, что
либо надо было мне раньше к нему явиться, либо
не являться совсем. Очень вам благодарен, но так,
пожалуйста, отцу моему и передайте. Благодарит, дескать,
за честь, но на наследство никаких видов не
имеет.
В комнату вбежала белокурая девочка лет четырех,
с косичками.
— Это ваша? — спросил Якушев.
— Да, моя дочь, одна из трех,— ответил хозяин. —
Можете передать старику и про это.
Якушев откланялся и удалился.
Вскоре он поехал домой на каникулы и с глазу на
глаз рассказал Ивану Владимировичу про питерский
разговор.
226

• Старый ученый молчал долго, а потом сказал:
— Молодец всё-таки! Упрямый. .. Я бы так тоже, наверное,
сделал. Адрес-то ты мне всё же оставь. Да никому
про это — ни единого звука. У него самолюбие, а
у меня нет, что ли? . .
Однако вскоре весь полуостров и даже весь город
были потрясены удивительной новостью: к старому ученому
приехал сын.
Иван Владимирович дремал после обеда, когда
свояченица доложила ему про приезд Николая Ивановича.
И вот они встретились — отец и сын, разделенные сорока
с лишним годами притворного внешнего равнодушия.
— Приехал? — спросил отец нетвердым голосом.
— Как видишь, — ответил сын, смущенно поглядывая
вбок на высокое, заселенное птицами необыкновенное
дерево — грецкий орех.
— Ну, давай обнимемся,— молвил отец с неловкой
улыбкой и, разглядев вблизи седину на голове у сына,
добавил, покачав головой:
— Э, да ты сам уж старичок.
— Бегаю еще,— ответил сын.
— Да бегать-то и я бегаю,— сказал отец. — Только
уж эта беготня плохая... Долго не набегаю...
— Поживете еще,— произнес сын. — От этакого почета
помирать не годится...
— Ты про почет мне не смей говорить, — буркнул
Иван Владимирович. — С садом вот жалко расстаться,
это верно.
— Как мне с заводом, видно,— молвил бывший Николка,
ныне ответственный заводский конструктор, автор
станков и сложнейших машин.
— Любишь свое дело?
— Не меньше, чем вы свое,— ответил ему сын, виски
которого были уже густо побелены сединой.
Ответы сына пришлись по нраву отцу.
«Самостоятельный»,— подумал он и повел гостя пить
чай.
Он показал ему и шкаф — подарок Калинина, и ордена,
и грамоты ВЦИК, и письма Деянова, и Крутовского,
и Лисавенко, и Спирина, и Кизюрина, и других, разбросанных
по всей стране скромных упорных учеников-
227

последователей... Из Сибири, с Урала, из Поволжья,
из Казахстана...
Сыну-механику с гордостью показал отец свои собственные
новые механизмы — барометр с автоматической
поправкой, сорокасуточные часы, новый прибор для
окулировки и даже маленькую, но удивительную зажигалку.
Напоследок на стол были поданы вазы с сочными
сладкими плодами.
— Ешь, ешь... Наверно, там у вас в Питере никакой
ягоды не растет, кроме брусники да клюквы. А я и
клюкву осахарить собираюсь. Вот только бы здоровье
позволило.
После чаепития Иван Владимирович повел сына по
саду.
Подолгу задерживался у любимцев — у «бере зимней»,
у «пепина шафранного», у «плодородной», с которой
сорок лет назад немало хлопот было и самому тогдашнему
Николке.
— А вот полюбуйся на эту красавицу, — сказал
отец, ткнув своей железной палочкой в большой
трельяж, обвитый тугой лианою актинидии. — Ананасная.
Может заменить виноград по всем областям севернее
пятидесятого градуса. Вот бы вам в Ленинграде развести.
.. Великое будущее у актинидии.
Показал и сладкую рябину, еще не дозревшую, но
уже крупную и не горькую.
— Удался межродовой гибрид рябины с боярышником.
Полное подтверждение всех моих мыслей... Напрасно
ты, сынок, ушел тогда!
Он показал сыну всё, чем гордился, все произведения
последних лет. Не боящийся болезней крыжовник,
только что выбросивший плоды в этом году. Новые
вишни — «ширпотреб», «ультраплодную» и «мелкокостную».
У этой «мелкокостной» вишни косточка была
чуть побольше пшенного зернышка. Показал бессемянный
барбарис. И «краснознаменное» яблоко — дочь четырех
матерей: «китайки», «шампанрен-китайки», «антоновки»,
«недзвецкианы».
— Не знаю, что у меня из других получится, — сказал
Иван Владимирович. — А пока что, думается мне,
красивей «краснознаменного» трудно придумать яблоко
по наружности.
228

На дереве, ярко освещенном солнцем, гладкокожие,
словно отлакированные, карминовые эти плоды
с оттенком пламени казались яблоками из какой-то
сказки.
— Ты не подумай, что я хвалюсь, — добавил отец. —
Просто рад, что успел тебе показать. Рассудишь трезво
теперь, наконец, — умно или не умно ты поступил, когда
сбежал во время оно.
— Всякому свое, батя, — возразил сын.
После прогулки по саду отец и сын уселись опять на
крыльце-террасе, на излюбленном месте старого ученого,
откуда были видны зеленый ковер поймы-луговины,
башни города и голубовято-желтое предвечернее небо,
еще не остывшее, сияющее.
— Всякому свое, это ты верно, — сказал Иван Владимирович.
— Ну, расскажи, что тебе выпало...
Сын молчал, глядя, как отец кормит крошками пернатую
мелюзгу.
— С чего начинать? — спросил он хмуро.
— С Саратова, — тоже немножко подумав, ответил
отец. — В Саратове последний раз мы с тобой виделись.
— Ну что ж... В Саратове жилось мне не худо...
Работал в слесарной мастерской подмастерьем. Зарабатывал
порядочно...
— Что бы домой прислать, голова! Знал ведь, как
отцу туго приходится.
— Матушке посылал я. Всё время посылал, — взметнулся
сын горячо.
Иван Владимирович припомнил свои недоумения, как
ухитрялась Александра Васильевна, после того как закрылась
мастерская во время турмасовского житья, сводить
концы с концами. Теперь ему стало многое понятно.
Что-то дрогнуло внутри у старого садовода. С трудом
сдержал он свое волнение.
— После Саратова перебрался в Москву. Открыл
мастерскую по починке велосипедов, — продолжал Николай
Иванович. — Совсем хорошо стало с финансами.
Да нарвался на одно дело: дал поручительство за пройдоху.
Тот скрылся, а у меня всё оборудование описали.
Поехал в Киев — заработков искать. Одно время даже
формы делал для монпансье. Еще несколько городов пе-
229

ременил — и, наконец, в Ленинграде обосновался...
Заметили, оценили.. . Дослужился до конструктора
и вот работаю... От первой жены детей у меня не
было, а от второй — три девчурки... Вот и вся моя
история.
— Всё рассказал? — спросил старый мастер.
Сын нахмурился.
— Всё, если коротко... А если с подробностями,
тогда больше выйдет.
— Что ж, давай с подробностями... Я с удовольствием
послушаю.
— Да будут ли интересны мои подробности?
— А ты не вламывайся в амбицию, — молвил старый
ученый. — Сам же сказал ты, что всякому свое, —
и добавил с улыбкой: — вот если нервы у тебя не в порядке,
могу лекарство предложить... Сотни людей я
этим лекарством от разных болезней излечил. Может, и
от нервов оно пригодится.
— Вы, значит, и лекарь? — усмехнулся сын недоверчиво.
— Не я лечу — природа лечит, — заговорил Иван
Владимирович веско и медленно, теперь уже без улыбки.
— А я только секреты ее подмечаю. И что мне за
цена была бы, если бы я сам только пользовался тем,
что подмечу... Всё время жил я и работал для того,
чтобы приятней стала жизнь человеческая. Меня иные
считали за нелюдима. И ты, надо полагать, такого же
мнения был. Неверно это...
Сын с удивлением вгляделся в лицо отца. Да, не таким
представлял он себе старика.
А тот продолжал:
— Я тебе только хорошего желал. Ты своей дорогой
пошел, но прихлебателем, тунеядцем, как видно,
на свете не жил... Что ж! И за то тебе от меня спасибо.
..
Расстались друзьями. Старый ученый приказал каждое
лето присылать маленьких внучек на отдых к нему,
на Зеленый полуостров.
— Да и сам жалуй... На завод нечего ссылаться.
Как-нибудь обойдутся и без тебя.
— Не очень что-то обходятся, батя,— отпарировал
сын прощальную добродушную шутку отца..
230

Глава сорок вторая
АМЕРИКА УЧИТСЯ
Увидев, что упрямого Мичурина ждать за океан уже
не приходится, «Америка» снова сама приехала к Ивану
Владимировичу. Профессор Хансен во всех энциклопедиях
мира значился как человек, создавший целых
два новых сорта вишен и приучивший к американским
прериям сибирскую люцерну. Он был много знаменитее
всех тех американцев, которые бывали до него у Козловского
новатора науки. И всё-таки он поехал.
Хансена в Америке считали, после Бербанка, единственным
достойным его преемником, как бы хранителем
пустующего трона. Хансен настолько был солиден
и знаменит, что поехал к Ивану Владимировичу, не зазубрив
даже традиционных русско-американских выражений:
«нитчего», «здравствуйте», «благодару».
Профессора Хансена разбирало любопытство: что
представляет собой человек, выведший больше ста новых
плодовых сортов?
Хансен добрался до Зеленого полуострова в разгаре
лета.
Лето было жаркое, с горячими облаками
Иван Владимирович встретил «Америку» в аллее. Он
был принаряжен и в новой шляпе, которой насчитывалось
лет уж двадцать. Чесучовый просторный пиджак
по-старчески обвисал на ссутулившихся плечах.
— Гуд дэй,— поднял свою шляпу профессор Хансен
и протянул хозяину руку. — Счастлив вас видеть, мистер
Мичурин!
— Добро пожаловать,— сказал хозяин, тоже приподняв
шляпу и тронув тонкими сухими пальцами пухлую
ладонь гостя.
— Скажи ему,— молвил Иван Владимирович переводчику,—
что я по-английски не очень говорун. Пускай
бы лучше по-русски беседовал, если умеет...
— No, — покачал головой профессор Хансен, когда
переводчик сообщил ему это.
Во время завтрака разговор поддерживал главным
образом переводчик. Он рассказывал заокеанским гостям
(профессор был с ассистентом) про всё, что было
в комнате.
231

— Oh! — сказал Хансен, когда узнал, кем сделан
был резной, с выжженным рисунком шкаф.— Наш президент
не сделал бы для меня даже и одного ящичка
такого шкафа.
Спускаясь по лестнице с веранды, Хансен спросил
у старого ученого:
— Кто же владелец этого питомника — вы или государство?
Иван Владимирович усмехнулся.
— Скажи почтенному мистеру,— обратился он к переводчику,—
что мы с государством сотоварищи. Такая
фирма, скажи, не скоро прогорит. .. Он этак лучше
всего поймет... Ведь они все, американцы,— коммерсанты
большие... А если хочет более точно знать, так
пускай Карла Маркса почитает.
Сад встретил Хансена, как встречал десятки и сотни
людей до него — чириканьем птиц и шелестом густой
июльской листвы.
Многое не нуждалось в объяснениях: мощные завязи
на пышных ветвях говорили сами за себя. Но Павел
Якушев, аккуратно приезжавший каждое лето на родной
полуостров, свои обязанности выполнял точно. Ему поручено
было водить по саду профессора Хансена и читать
ему лекцию обо всем, что было кругом.
Снова раскрывалась зеленая книга, тысячелистная,
исписанная иероглифами жилок, сеток. Опытному
чтецу достаточно было одного взгляда, чтоб схватить
суть.
Всё чаще слышалось «Oh!» — удивленное и восторженное
американское восклицание. Всё быстрее бегал по
листам записной книжки карандаш, переводя на английский
язык эту богатую речь листвы, почек, коры, побегов
коротких и побегов длинных.
Якушев читал свою лекцию так, словно его слушало
по крайней мере пятьсот человек. А слушатель у него
был всего один.
Всё, о чем рассказывал Якушев, всё это создано сутуловатым,
молчаливым участником экскурсии, который
шагает поодаль, как посторонний наблюдатель, и только
изредка поглядывает на него, Якушева, словно проверяет,
на что он годен.
Они шли вдоль могучего ряда «китаек», породненных
с «пепинами», «ренетами», «кальвилями» и «кандилями»,
232

мимо прекрасных зимостойких «бер», мимо гибрида
вишни и груши, мимо почти пятидесятилетней бабушки
вишен — «плодородной», завоевавшей еще в прошлом
веке Канаду,— к незябнущим абрикосам и актинидиям.
Переходили от равнодушного к любому холоду винограда,
от пушистых кустов миндалеперсика к диковинной
заместительнице лимона — «шизандре», к пышным, гигантским
розам...
«Oh! Oh!» — только и успевал восклицать профессор.
И вот, наконец, американца подвели к участку, засаженному
его собственным сортом — песочной вишней.
Тут Хансен остановился и торжественно сказал:
— Вы делаете подлинные чудеса... Благодарю вас
за эту высокую честь! Вы — сверх-Бербанк!
Склонившись над низкоствольной малиной «техас»,
усыпанной огромными ягодами, профессор съел целую
горсть удивительных ягод, а на сладкую вишнеподобную
рябину он смотрел — не мог оторваться — добрых
десять минут.
Целую неделю жил профессор Хансен в гостях у Мичурина.
Потом он уехал на Дальний Восток сам искать
в дебрях тамошней неизученной флоры чего-нибудь для
собственных своих опытов.
После отъезда Хансена старый ученый вдруг что-то
сильно задумался... Ходит и думает озабоченно, напряженно.
Однажды он позвал к себе секретаря и сказал ему
так:
— Вот что, Андрюша... Немало я последнее время
думал над своей жизнью и трудами... Припоминал всё
до мельчайших подробностей, и стало мне на себя досадно.
.. Кто ко мне заглядывал до революции? Да никто,
кроме ревизоров каких-нибудь непрошенных... Куда
сорта мои расходились? .. Да по таким же одиночкам-
чудакам, как и сам я... Теперь всё стало по-другому...
Правительство обо мне без конца заботится, дело мое
всё расширяют, автомобили мне дарят, юбилеи устраивают,
сорта мои по всей стране продвигают... А я всё
это будто должное принимаю и ухом не веду... Так,
дескать, мне всё это и полагается...
— Что же вас заботит, Иван Владимирыч? ..
— удивился
секретарь. — Вам всё это действительно пола-
233

гается: и почет, и внимание, и забота... Заслуженно всё
это...
— Нет, Андрюша... Давай-ка садись да перепиши
набело, что я тут вот стариковскими каракульками нацарапал.
..
Андрей Никитич взял в руки протянутую ему бумажку
и прочитал на ней следующее.
«Москва, товарищу Сталину.
Дорогой вождь народа! Разрешите Вам написать
вот что: Советская власть превратила начатое
мною 60 лет тому назад дело выведения
новых сортов плодов во всенародный центр промышленного
плодоводства с тысячами гектаров садов,
с великолепными лабораториями, с хорошими
научными работниками.
Советская власть и Коммунистическая партия
превратили и меня самого из опытника-
одиночки, не признанного и осмеянного официальной
наукой и царскими чиновниками, в руководителя
работы над сотнями тысяч растений.
Партия коммунистов дала мне всё необходимое,
всё, чего может желать экспериментатор
в своей работе. Сбылась мечта моей жизни;
выведенные мною сорта двинулись с опытных
участков не к богатеям-кулакам, а в колхозные
и совхозные сады, заменяя там отжившую
свое время кислятину. Советское правительство
наградило меня высшими орденами,
переименовало даже в честь меня город, в котором
я живу, издало и переиздало мои труды.
Знайте же, что я всё это принимаю не как
мне следуемое, а за всё приношу Вам, как
вождю трудовых' масс, благодарность, преданность
и любовь от имени того дела, которому я отдал
шестьдесят лет жизни и работы.
Дорогой вождь страны! Мне уже восемьдесят
лет, но та энергия, какую я вижу во всех окружающих,
и в меня, старика, вселяет жажду жить
и работать для того народа, которому я отдал свой
сад во владение и распоряжение.
234

Горжусь тем, что народ мне доверил управлять
этим расширенным, разросшимся садом,
продолжать в нем свои опыты и эксперименты.
..»
Покуда Вяхирев читал это письмо, Иван Владимирович
заметно волновался.
— Ну что, как? ..
— спросил он.— Можно послать?
Не будет сочтено за неуместность?
— Ну что вы! ..— ответил Вяхирев.
Еще раз продуманное и тщательно переписанное после
этого письмо было послано по адресу.
Ответ на письмо пришел такой:
«От души приветствую вас, Иван Владимирович,
в связи с шестидесятилетием Вашей
плодотворной работы на пользу нашей великой
Родины.
Желаю Вам здоровья и новых успехов в деле
преобразования плодоводства.
Крепко жму руку...»
Под телеграммой стояла подпись того, кому он писал,—
подпись вождя людей, перестраивающих мир,—
Сталина.
Обновитель природы обменялся заочным рукопожатием
с обновителем жизни народов.
Профессор Хансен вернулся в город к самому празднику,
который страна устроила по случаю шестидесятилетия
садовых трудов старого мастера. Такого торжества
профессор Хансен не видал еще никогда в своей
жизни.
Он подоспел как раз к необыкновенной конференции
садоводов-опытников, учеников и последователей великого
оригинатора.
Здесь, на конференции, поднимались с мест и показывали
совещанию, а также и всему миру, свои достижения
один за другим работник из Смоленска Александр
Голенков, вологодский энтузиаст Василий Спирин, горьковчанин
Карунин, сибиряк Лисавенко и многие десятки
других людей — со всех концов Советской республики.
— Вот мой виноград,— сказал было Голенков, держа
на вытянутых руках огромные гроздья, и тотчас же
237

поправился: — вот виноград нашего славного Ивана
Владимировича, полностью освоенный в Смоленске.
Восемь отличных зимостойких сортов вывел я из полученных
от него лоз и по его замечательным методам.
Смоленск имеет теперь свой мичуринский виноград.
..
С тяжелым ящиком своих плодов поднялся на трибуну
Василий Спирин, уже седой старик.
Показывая конференции яблоко за яблоком, кисти
ягод, ветви, цветы, он как бы воскрешал своим
рассказом жизнь и судьбу самого Ивана Владимировича:
— Я стремился завоевать для плодов высокий Север.
.. Архангельск, Котлас, Сыктывкар знают и ценят
эти труды, не пропавшие, стало быть, даром... За
Полярным кругом хорошо знают вот это яблоко...
За Полярным кругом знают и крыжовник... Тридцать
сортов крыжовника выведено мною по методу Мичурина.
.. К суровому климату Севера я приучаю канадский
клен, пенсильванскую сливу, бальзамическую пих~
238

ту, боярышник... И, как увенчание моих трудов,
я вывожу садовую северную розу, могущую расти
в открытом грунте. Роза эта будет называться «роза
Мичурина»... Ибо ведь это его мысли, его советы,
его упорство вдохновляли и все мои труды и искания.
..
Колхозник Карунин из Горьковского края показал
конференции необыкновенную ягоду.
Никто не мог сразу догадаться, что это такое, пока
не объяснил он, что это особый вид крыжовника, выведенный
им тоже по-мичурински.
Яблоки и груши, выведенные ими, показывали Казанцев
из Свердловска, Лисавенко с Алтая, Михайлов
из Иванова. ..
А за ними поднимались всё новые и новые участники
конференции — у каждого было что показать, у каждого
было что рассказать.
И американский профессор Хансен не знал, чему
больше удивляться — успехам ли учителя, достижениям
ли учеников.
На другой день с утра до поздней ночи гремели
оркестры на холме. Десятки тысяч людей двигались по
улицам города. Красные флаги колыхались на теплом
ветру. Блестели золоченые буквы надписей:
«Да здравствует великий преобразователь природы!»
«Многие годы жить еще мастеру земли!»
«Пламенный привет от молодежи — славному Отцу
яблок!»
Шли паровозники со слегка закоптелыми лицами.
Шли станционные и заводские рабочие. Шли служащие
и школьники. Шли в полном составе делегаты конференции
опытников...
Народ бесконечной рекой медленно тек по главной
улице, мимо открытой, специально воздвигнутой трибуны.
А с нее профессора, академики, государственные
деятели говорили о человеке, который в течение
многих десятков лет ни на день не изменил своему
делу.
— Мы чествуем в нем упорство,— говорили ораторы.
— Мы прославляем в нем гениальность,— говорили
другие.
239

— Мы видим в нем гражданина грядущих эпох,—
говорили третьи.
А вот что сказал один пионер:
— У этого дедушки — миллиард внуков ..
Его поправили — «миллион»...
— Нет, миллиард,— настойчиво повторил мальчик.
Гремели оркестры. Медленно плыли горячие облака
бабьего лета.
Профессор Хансен взошел на трибуну и сказал тоже
небольшой спич:
— Моя страна кое-кем считается страной, где уважают
личность. Вашу страну в наших газетах и в наших
книгах описывают как страну, где личность насмерть
раздавлена победным шествием толп. Мне неловко за
наши газеты и книги. Сегодня я увидел, как относятся
к личности в вашей стране. Благодарю вас за этот прекрасный
урок.
Когда в медленно двигавшемся автомобиле народ
увидел знакомого морщинистого старичка в фетровой
шляпе и с неизменной железной палочкой, вся улица
забушевала, загудела от приветствий.
Переполненный театр встретил великого ученого бурей
рукоплесканий. Торжество открылось приветствием
от правительства:
«Привет смелому обновителю природы, создавшему
огромное количество новых, превосходных сортов
плодовых деревьев...»— говорилось в этом приветствии.
Когда окончились все бесчисленные выступления,
просил слова и сам старый мастер.
«Товарищи! — сказал он. — На мою долю выпала
довольно-таки редкая радость — увидеть плоды трудов.
Шестьдесят лет тому назад начал я на жалком участке
свою работу как опытник-одиночка. А теперь вы и
в вашем лице весь трудовой народ чествуют то для многих
когда-то мелкое и смешное дело, которому я отдал
десятки лет жизни.
Я знаю, кому обязан всем развитием моего любимого
дела. Я обязан этим великой трудовой советской
власти. Ленин и Сталин — вот те люди, которые при
всей огромной занятости государственными делами
находили время позаботиться и обо мне, и о моем
240

деле. Они стремились обратить внимание всех трудящихся
на плодоводство, ведущее к зажиточной, хорошей
жизни.
Очень хотелось бы мне, чтоб в каждом совхозе и
колхозе каждый колхозник имел хоть одно дерево, выращенное
своим трудом. Уже есть немало примеров
этого, но надо еще больше развивать это дело.
Мне уже недолго осталось жить. Но я еще хочу и
надеюсь поработать. Земля меня, конечно, не пугает.
Всю жизнь я ничего не боялся — только за сад и были
у меня страхи. Но я теперь вполне спокоен: ваши руки
не дадут после меня заглохнуть моему саду.
Ну, а за чествование еще раз спасибо и вам, и всему
народу, и его любимым вождям. Надеюсь, питомцы
мои в долгу не останутся... Сейте только и сами побольше».
Эпилог
НАСЛЕДСТВО
Прямая, как стрела, дорога легла от приземистой
окраины города. Она ведет к холму с рощей. Роща
раскинулась, как зеленые крылья. На вершине холма —
круглая белая башня с часами, видная издалека.
Вдоль дороги стоят невысокие деревья. Они молодые.
Незагрубелая кора, ветви, полные могучего сока.
На них — огромный груз яблок.
Нет никаких изгородей, ни проволочных, ни деревянных.
Деревья защищены только маленькими надписями:
«Бельфлер-китайка», «Шампанрен-китайка», «Борсдорф»,
«Пепин-китайка»... Это всё любимые сорта великого
садовода — потомство славной «китайки».
Еще только начало августа, а яблоки «бельфлера»
уже не умещаются в руке. Розовые блики проступают
под светлозеленой кожицей.
Небо жарко светится над головой. Дорога укатана
грузовиками. В полукилометре от нее шевелятся платочки
женщин. Это идет глазкование дичков, предназначенных
для размножения. Женщины-работницы быстро
и ловко надрезают тончайшую кору молодых подвоев и
всаживают в надрезы крохотные кусочки улучшенных
сортов — глазки.
241

Плечистый парень с развевающимися кудрявыми волосами,
без фуражки носится по участку. Он проверяет
чистоту работы.
— Плохо. Повторить. Хорошо. Можно продолжать.
Время от времени он садится к столику, на котором
лежат замусоленные ведомости. Десятки тысяч прививок
отмечены в этих ведомостях. Каждый принявшийся
глазок — памятничек великому ученому.
Он умер спокойно. Он умер, как умирает могучее
дерево, давшее много корневых отпрысков.
Его провожали в могилу внуки и правнуки. В почетном
карауле стояли многие сыновья и многие дочери.
Один сын и одна дочь настоящие, по крови, а остальные
— по труду, по созиданию, по идеям.
А у могилы в последний и бессрочный караул стали
тонкоствольные, молодые, но уже плодоносящие детища
Ивана Владимировича: четыре деревца «пепина
шафранного», любимой его гибридной яблони, в которой
тоже течет мощная, добротная кровь «китайки».
Множеством глаз смотрит на могилу Ивана Владимировича
большое стооконное здание. Пятьсот юношей
и девушек готовят себя в этом здании к труду и
к жизни.
Среди них, конечно, немало мечтателей. Они надеются
продвинуть под Вологду и Красноярск лимоны
и мандарины.
Над такими мечтателями, однако, никто не смеется.
Все помнят, как смеялись когда-то козловские чуйконосы-торгаши
над дерзкими замыслами новатора. Страна
ждет многого от молодых мечтателей. Сбылись самые
дерзкие мечты страны. Из отсталой, нищей, безграмотной,
слабой она превратилась в самую сильную,
в передовую и радостную. Сотни тысяч тракторов тарахтят
на полях, тысячами комбайнов управляют те, кто
раньше и плуга не знал,— башкиры, алтайцы, киргизы,
чуваши.
Летом большое каменное здание пустеет. Молодые
плодоводы разъезжаются по всей обновленной, преображенной
стране.
Глушков возглавляет семью преемников великого
ученого. Он носит то же звание, какое носил в последние
годы жизни сам Иван Владимирович. Глушков —
директор лаборатории. У Глушкова под началом сотни
242

людей. Механизм выверен и работает, как часы. Каждый
человек имеет свое задание, свой план.
Всё разрастается дело Мичурина. От огромных
садов идет густой яблочный дух. Круглый день десятки
людей только и делают, что собирают с веток яблочный
груз. Ночью сторожа слушают, как отбивают минуты
яблоки, шлепающиеся в темной и теплой тишине.
Яблочный запах пронизывает всё. Он вытеснил казематную
тюремную затхлость из старых каменных зданий,
что сгрудились на вершине холма вокруг башни
с часами. Яблочный запах висит над дорогой, над городом.
В садах — не только деревья. Клумбы сверкают розами,
огромными георгинами, лилиями и гиацинтами.
Каменщики выкладывают стены гигантской оранжереи
для опытов с цитрусами.
По гравиевым дорожкам расхаживают экскурсанты.
Их припекает горячее солнце.
В аллее трещит киноаппарат. Он запечатлевает легчайшее
шевеление листвы, колыхание паутинок, падение
тяжелого яблока.
Сотни писем привозит почтовый автомобиль. Со всех
концов необъятной страны идут эти письма.
Страна требует саженцев, семян, черенков, людей,
могущих точно и успешно применять методы Ивана
Владимировича. Пишут колхозы, пишут совхозы, пишут
кружки юных натуралистов и чудаковатые, упрямые
одиночки, чем-то похожие на своего умершего упрямца-
учителя.
В тысячах точек необъятной страны заложены колхозные
гектары имени великого ученого. Их берегут,
как зеницу ока. Как над детьми, дрожат хозяева над
молодыми деревцами.
Только добротное, проверенное, вполне надежное
должно идти на эти разбросанные по всей стране
гектары. Мичуринская база снабжает страну сотнями
тысяч саженцев, миллионами глазков, центнерами семян.
То тут, то там поднимаются ряды «борсдорфов», шеренги
«кандилей» и «пепинов»...
Эх, прошелся бы между ними старый мастер, потрепал
бы ветки своим особым, на вид небрежным, а на
самом деле заботливым, ласковым движением руки!
243

Подозвал бы колхозника, что сторожит деревца, и строговато
сказал бы:
— Чуть только тлю заметишь — сейчас же хоть
пальцем, да вычисти ее со всех листочков! Разве дерево
— палка? Сразу откликнется на заботу...
Куда ни поедешь, куда ни пойдешь по громадной
стране, везде натолкнешься на такие площадки с детищами
великого новатора.
Спирин за Вологдой, Коркунов в Калинине, Тяжельников
в Томске, Лукашов в Хабаровске, Олониченко в Красноярске
неутомимо, упорно, под стать учителю своему,
работают над выведением новых плодов, среди снеговых
просторов русского Севера.
Каждая оброненная великим искателем мысль подхвачена,
лелеется, пестуется, доводится до осуществления.
Уходящие под снег, стелющиеся формы яблонь,
груш, вишен широко прославили имя мичуринца Кизюрина.
Его труды оценены народом.
Московская область полна последователей и учеников
великого новатора. Десятки и сотни пытливых умов,
разбуженных им и вдохновленных его победами, продолжают
его искания, его стремление переделать природу.
Идет как бы состязание областей: Глушков, Якушев,
Чесаев, Черненко высоко- держат знамя старого
мастера над садами и нивами родного ему тамбовско-
рязанского края; Голенков дерется за Смоленщину;
Григорьев и Успеньев действуют в Ленинградской
области; Никонов — на Урале; Карунин — в Горьком;
Трохин — в Чувашии... А сколько еще в других
областях, краях и районах!..
Украина тоже не отстает. Хоть и неплохие родятся
фрукты на Украине, но ей хочется еще лучших. Одни
трудятся над высокосортностью, другие над засухоустойчивыми
сортами, третьи экспериментируют с цитрусами,
мечтают обогатить сады Украины лимоном и
даже бананом.
Нет предела исканиям — ни вширь, ни ввысь. Каждый
год сотни вестей о новых удачах со всех концов
великой страны подтверждают это. Преобразователь
природы может спать спокойно...
244

Изо дня в день продолжается дело Ивана Владимировича.
Большое хозяйство всё разрастается.
Пчела, вернувшаяся из отставки, тоже работает, по
точному плану.
Рои — целые пчелиные батальоны — атакуют под
марлевыми пологами сотни и тысячи цветов, осыпая их
драгоценной пыльцой. Всё новые и новые сорта вступают
в скрещивание. К исконным русским сортам народной
селекции — «антоновке», «анису», «грушовке» и
другим — добавляются новые сорта, выведенные Мичуриным.
Пчелы весело гудят, радуясь, что они опять допущены
к любимому делу, каким занимались многие тысячи,
а может быть — десятки тысяч лет. Отцветает весна,
проходит жаркое лето, к осени готовится земля...
На деревьях ждет своего часа обильный урожай.
Плоды похожи на круглотелых пичуг.
Близится день, когда разлетятся эти красивые, молчаливые
птицы. Они полетят по всей стране... В Сибирь,
на Алтай, в Приуралье, в Карелию, на зональные
станции, на грядки опытников», в сады юннатов при заводах
и фабриках преображенной страны.
Полон жизни старый сад. В листве высокого грецкого
ореха щебечет выводок иволги. За рекой, на холме, сдержанно
шумит обновляемый город. Падает яблоко, как тяжелая
капля... Еще... и еще..

ОГЛАВЛЕНИЕ
Глава первая. Первый посев . 3
Глава вторая. Тяжелые дни . 10
Глава третья. Пронская бурса . 19
Глава четвертая. Неудачливый гимназист . 25
Глава пятая. Снова сад . ,
3*2
Глава шестая. Взлет . 36
Глава седьмая. Часовщики и петухи . 40
Глава восьмая. Первый штурм . 44
Глава девятая. «Пепин» барина «Овинарюса» . 49
Глава десятая. У помещика Саблукова . 53
Глава одиннадцатая. Ревнитель науки . 59
Глава двенадцатая. В Москву за книгами . 65
Глава тринадцатая. Цветы . 71
Глава четырнадцатая. Музыкальное имя . 77
Глава пятнадцатая. Высокая кафедра . 84
Глава шестнадцатая. «Это уже не плёхо» . 92
Глава семнадцатая. Люди и годы . 98
Глава восемнадцатая. Трудное решение . 102
Глава девятнадцатая. Последний переезд . 107
Глава двадцатая. Гость из Америки . 112
Глава двадцать первая. Сила варенья . 119
Глава двадцать вторая. Новый приятель . 124
Глава двадцать третья. Открытие инспектора Марфина . . 128
Глава двадцать четвертая. Царские взятки . 133
Глава двадцать пятая. Подарки из Монголии . 138
Глава двадцать шестая. Отец яблок . 143
Глава двадцать седьмая. Большие потери . 147
Глава двадцать восьмая. Неудавшаяся отместка . 150
Глава двадцать девятая. Законные хозяева . 155
Глава тридцатая. Оригинал и оригинатор . 160
Глава тридцать первая. Белые конники . 164
246

Глава тридцать вторая. Первый помощник . 170
Глава тридцать третья. Рукопожатие республики .... 176
Глава тридцать четвертая. Укус исподтишка . 184
Глава тридцать пятая. Возвращение Павла Якушева . . . 192
Глава тридцать шестая. «Церападус» . 197
Глава тридцать седьмая. Пчела возвращается из отставки 205
Глава тридцать восьмая. Лимон и груша . 210
Глава тридцать девятая. Новые ученики . 213
Глава сороковая. Думы о Сибири . 220
Глава сорок первая. Вот он, сын! . 224
Глава сорок вторая. Америка учится . 231
Эпилог. Наследство . 241

СГ 57
Л-33
ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!
Присылайте нам ваши отзывы о прочитанных
вами книгах и пожелания
об их содержании и оформлении.
Укажите свой точный адрес и возраст.
Пишите по адресу: Ленинград, наб.
Кутузова, 6, Дом детской книги Детгиза.
ДЛЯ СРЕДНЕЙ ШКОЛЫ
Лебедев Вячеслав Алексеевич. „Преобразователь природы®
Ответственный редактор Г. П. Гроденский. Художник-редактор Ю. Н. Киселев.
Технический редактор Н. ЛГ. Сусленникова. Корректоры А. К. Петрова и
А. П. Нарвойш. Подписано к набору 21/Ш 1955 г. Подписано к печати 12/V 1955 г.
Формат 84Х1081/32. Физ. п. л. 7,75. Усл. печ. л. 12,73. Уч.-изд. л. 12 7.
Тираж 100 000 экз. М-38807. Цена 4 р. 80 к. Зак. № 3191
Ленинградское отделение Детгиза, Ленинград, наб. Кутузова, 6.
Отпечатано на фабрике детской книги № 2. Ленинград, 2-я Советская, 7,
зак. № 232, с матриц 2-й типографии им. К. Е. Ворошилова Управления
Военного Издательства Министерства Обороны Союза ССР.