/
Author: Страхов Н.Н.
Tags: философия культуры сборник статей литературная критика литературоведение
ISBN: 5-88812-095-2
Year: 2000
Text
Н. Н. СТРАХОВ
ЛИТЕРАТУРНАЯ
КРИТИКА
Сборник статей
Издательство
Русского Христианского гуманитарного института
Санкт - Петербург
2000
Издание осуществлено при финансовой поддержке
Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ),
проект Ия 99-04-16129
Страхов Н. Н. Литературная критика: Сборник статей /
Вступительная статья и составление Н. Н. Скатова, комментарий
В. А. Котельникова. — СПб., Русский Христианский гуманитар-
ный институт, 2000. — 464 с.
Страхов Н. Н. 1828-1896) русский философ, публицист, лите-
ратурный критик, ч.-к. Петербургской АН. Деятельность его была разно-
образной, но известен он, прежде всего, как литературный критик. Для
него характерна тесная связь с философией и эстетикой Ф. В. Шеллинга,
Гегеля и принципами «органической критики» Аполлона Григорьева.
Наиболее важнейшим для художника Страхов считал внимание к ду-
ховно-нравственным коллизиям общества и человеческой личности. В
духе своих нравственно-эстетических идеалов он оценивал творчество
А. С. Пушкина, Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, И. С. Тургенева,
А. И. Герцена, А. А. Фета и других.
Сборник адресован широкому кругу читателей, глубоко интере-
сующихся литературно-общественным движением второй половины
XIX века.
ISBN 5-88812-095-2
© Н. Н. Скатов, вступительная статья и
составление, 2000
© В. А. Котельников, комментарий, 2000
© Русский Христианский гуманитарный
институт, 2000
Н. Н. Страхов
(1828-1896)
В истории общественного сознания вообще и в истории лите-
ратуры в частности есть деятели, которые, внешне вроде бы не
выходя на первый план, играют роль гораздо более существен-
ную, чем принято обычно думать. Так, вряд ли может быть всесто-
ронне понято второе полустолетие в развитии русской литерату-
ры XIX века, с центральными для него фигурами Достоевского
и Толстого, без учета жизни и деятельности Николая Николаевича
Страхова. «Да, половина моих взглядов — Ваши взгляды» *,— ска-
зал Страхову Достоевский. Правда, сообщил об этом сам Страхов.
Но возможное подозрение в преувеличении отпадает, если мы уч-
тем хотя бы то, что писал Страхову другой его великий современ-
ник, правда, в меньшей мере, чем Достоевский, соратник, но, мо-
жет быть, еще в большей мере друг, — Лев Толстой: «Нынче я го-
ворил жене, что одно из счастий, за которое я благодарен судьбе,
это то, что есть Н. Н. Страхов» " Это писалось вскоре после их
состоявшегося в 1871 году знакомства (переписка Толстого со
Страховым завязалась немного раньше), а именно в сентябре 1873
года. Через четыре года Толстой назовет Страхова единственным
духовным другом И это понятно: ведь еще через много, почти
Биография, письма и заметки из записномf 'Фь М. < Дрстое^скиго.
СПб., 1883. С. 238. р р . , ' ' ’ ‘
Толстой Л. Т1. Соор. соч.. В 20 т. М,,. 1965.’Т.' 17; СГЬЙ , ‘
Там же. Т 18. С. 78. /-////
<НЦ,?Ц if,,..
4
Николай Скатов
через двадцать лет он снова скажет о сближении со Страховым
«самыми основами» *
Человек устойчиво консервативных взглядов, принимавший
активное участие в бурных журнальных полемиках 60-х годов
прошлого века, Страхов и тогда, и позднее неизменно занимал
правые позиции, выступая постоянным оппонентом революцион-
но-демократических критиков. Кстати, и отношения его с Тол-
стым и Достоевским тоже отнюдь не были идиллическими, пред-
полагали расхождения, иногда длительные, и рождали споры, под-
час резкие.
Деятельность Страхова была разнообразной, но известен он
прежде всего как литературный критик. Эта критика, естествен-
но, тесно связана с его общемировоззренческими основами
и с позицией, которую он занимал в общественной борьбе того
времени. Что же внес Страхов в русскую критику? Что позволяет
увидеть и понять в общественно-политических боях и литератур-
ных столкновениях прошлой эпохи, чем интересна, поучительна
его литературно-критическая деятельность?
Русская литература в пору становления национального созна-
ния после 1812 года рождала ряд громадных обобщающих явле-
ний. Так было в самых разных сферах и на разных уровнях: Кры-
лов— в басне, Грибоедов — в драме, Кольцов — в песне. И, ко-
нечно, все так или иначе к себе сводящий и все покрывающий —
Пушкин. Пушкин же определил и дальнейшее развитие русской*
литературы, уже всю ее, пусть иногда в зерне, в зародыше, в на-
броске, в себе заключая. «Он,— писал Страхов,— один есть пол-
ный образ русской души, но лишь в очерке, без красок, которые
лишь потом являются в пределах его очертаний» ** Последующее
художественное развитие будет и более сложным, и более дроб-
ным, и более противоречивым.
В пушкинскую эпоху все подлинно великие писатели в общем
стоят по одну сторону В послепушкинскую определились такие
противостояния, когда мы видим часто и по многим пунктам раз-
веденных, например, Некрасова и Фета. Добролюбов в понима-
нии и истолковании написанного Тургеневым романа «Накануне»
решительно расходится с самим Тургеневым. Достоевский оказы-
вается энергичным оппонентом Добролюбова и т д. и т п. Тем не
менее те же Некрасов и Фет сознают единую, от Пушкина иду-
щую родословную, каждый не без основания претендует на часть
пушкинского наследия.
Там же. Т 18. С. 78.
" Цит. по: Сочинения Аполлона Григорьева. СПб., 1876. Т 1. С. VIII.
и. н. СТРАХОВ (1829—1896)
5
Нечто подобное, конечно в иной форме и степени, но все же
имело место и в русской критике. При начале новой русской кри-
тики, великой критики великой литературы, стоит колоссальная
фигура Белинского. Он стал для нашей критики тем, чем был
Пушкин для русской литературы, он был Пушкиным нашей кри-
тики. Многие явления русской критической мысли оказались
в пору обострившейся социальной борьбы середины века разве-
денными и противостоящими. Проще обстоит дело с пониманием
позиции критиков однозначно реакционных, подчас откровенно
рептильных. Но все усложняется, когда мы подходим к таким фи-
гурам, как Страхов и Дружинин, подходим с желанием понять,
в частности, и их отношение к Белинскому
Естественно и справедливо мы видим наследников Белинского
и продолжателей дела Белинского прежде всего в Чернышевском
и Добролюбове. Сами они это осознавали отчетливо и подтверж-
дали энергичной пропагандой идей Белинского, его имени, его об-
раза — достаточно вспомнить цикл статей Чернышевского «Очер-
ки гоголевского периода русской литературы», который отведен
в большей своей части именно Белинскому Но и многие деятели,
не только не принадлежащие к революционным демократам, но
им противостоящие, тоже претендовали на верность памяти Бе-
линского, на право наследования ему Недаром Тургенев демонст-
ративно посвятил свой, как полагали, направленный против «Со-
временника» с его обновленной демократической редакцией ро-
ман «Отцы и дети» памяти Белинского.
Конечно, во многих относящихся к Белинскому признаниях
некоторых либеральных деятелей была своя корысть, желание
приспособить Белинского к себе, осенить себя его именем, истол-
ковать его в своем духе, подчас прямо извращая. Но не только.
Критики и этого толка реально наследовали Белинскому В чем,
где и когда?
Например, за тем противопоставлением Пушкина Гоголю, ко-
торое возникло в критике середины прошлого века, ясно просмат-
ривается и реальное противостояние общественных сил. К пя-
тидесятым годам уже стало меньше ощущаться живое, злобо-
дневное содержание пушкинской поэзии. Но все явственнее
стали вырисовываться ее громадные, как бы вневременные масш-
табы — сравнения с Шекспиром, с Гёте мелькали все чаще и уже
перестали вызывать удивление. Все это рождало дополнительный
энтузиазм одних и сравнительное охлаждение других, доходив-
шее позднее уже и до прямого отрицания Пушкина (у Д. Писаре-
ва, В. Зайцева) Безмерность содержания пушкинских творений
стала иной раз пониматься как их бессодержательность. И сам Бе-
6
Николай Скатов
линский будет подвергаться нападкам, например, со стороны Пи-
сарева, прежде всего в статье «Пушкин и Белинский», за то, что
занимался «бессодержательным» Пушкиным. Уже статьи о Пуш-
кине Чернышевского сдержанны. Это, очевидно, и заставило Не-
красова написать Дружинину «Я ужасно жалею, что эти статьи
(статьи Дружинина о Пушкине — И. Ск.) не попали в «Современ-
ник» — они могли бы быть в нем и при статьях Чернышевского,
которые перед ними, правда, сильно бы потускнели» * Тогда же
Некрасов заявил об этих статьях Дружинина печатно: «Вот ста-
тьи, каких мы желали бы как можно более, вот какова должна
быть русская критика» '* Вместе с тем, говоря о толкованиях Дру-
жининым Гоголя, тот же Некрасов напишет- «Дружинин просто
врет и врет безнадежно» "*
В желании, опираясь на «вечный», «абсолютный» смысл пуш-
кинской поэзии, принизить живое, злободневное содержание со-
временного литературного движения у Дружинина прямо заявляет
себя позиция испугавшегося такого движения и отгораживающе-
гося от него либерала. Но в понимании и ощущении «вечного»
«абсолютного» смысла самой пушкинской поэзии Дружинин был
во многом прав. И здесь он реально наследовал Белинскому, а кое
в чем, например, в понимании позднего Пушкина и его мирового
значения, пытался пойти далее. Во всяком случае, Белинский мно-
гому научил наших очень разных критиков: понимать Гоголя... по-
нимать Пушкина...
Страхов полагал, что истинным создателем русской критики
был Аполлон Григорьев. Но сам-то Григорьев думал об этом ина-
че. Единственным русским писателем, к которому он прилагал
слово «гениальный», был Пушкин. И единственным крити-
ком— Белинский — «гениальный человек», «призванный»- «Ли-
тература была за него, оправдывала его доктрины, потому самому
что он ее угадывал, определял с удивительной чуткостью ее
стремления, разъясняя ее, как Гоголя и Лермонтова. Говоря о ли-
тературе нашей,— а она долго была, повторю я, единственным
средоточием всех наших высших интересов,— постоянно быва-
ешь поставлен в необходимость говорить и о нем. Высокий удел,
данный судьбою немногим из критиков! — едва ли, за исключени-
ем Лессинга, данный не одному Белинскому. И дан судьбою этот
удел совершенно по праву»
Некрасов Н.Л. Поли. соор. соч. и писем: В 12 т. М., 1952. Т 10. С. 230.
” Там же. Т 9. С. 291.
Там же. Т 10. С. 247
Григорьев Ап. Сочинения. СПб., 1876. Т 1. С. 578—579.
Н. н. СТРАХОВ (1829—1896)
7
Интересно, что Григорьев ощутит именно необычайную широ-
ту диапазона деятельности Белинского: «Если бы Белинский про-
жил до нашего времени, он и теперь бы стоял во главе критиче-
ского сознания, по той причине, что сохранил бы высшее свойст-
во своей натуры: неспособность закоснеть в теории, против
искусства и жизни» *
Белинский, подобно Пушкину, особенно в «пушкинские», три-
дцатые годы, многое в себе синтезирует заключает, еще объеди-
няет то, чему скоро предстоит разъединиться. Недаром Григорьев
часто ставит рядом имена Пушкина и Белинского, например,
в связи с первыми повестями Гоголя, которые поняли, «во-пер-
вых, Пушкин, а во-вторых,— автор „Литературных мечтаний"», то
есть Белинский.
Кстати сказать, последователь и ученик Григорьева, Страхов
тоже настаивал на необходимости обращения не только к Пушки-
ну но и к Белинскому (в статье 1861 г «Нечто о „полемике"» он
называет лишь эти два имени в числе тех немногих, кто «все по-
нимал») и сам по сути в целом ряде пунктов повторил Белинского
в своих пушкинских статьях. Страхов — наследник великого кри-
тика и в лучших своих статьях о Тургеневе, о Достоевском и, ко-
нечно, о Льве Толстом. И это при том, что Страхов, как и его учи-
тель Аполлон Григорьев, разумеется, оказывается противником
многого у Белинского и в принципе, и в конкретных оценках, осо-
бенно у Белинского конца 40-х годов, Белинского — революцион-
ного демократа и материалиста.
Родился Николай Николаевич Страхов 16 октября 1828 г. в Бел-
городе, входившем тогда в состав Курской губернии. Отец его,
священник, был магистром богословия и профессором Белгород-
ской семинарии, где преподавал словесность. Он умер, когда
Страхову было шесть или семь лет Вскоре после смерти отца ма-
льчика увезли к дяде, ректору семинарии, в Каменец-Подольский.
В 1839 году он поехал за дядей в Кострому, куда тот был переве-
ден ректором тамошней семинарии. В Костромскую семинарию
Страхов и поступил учиться в 1840 году первоначально на отделе-
ние риторики, а затем философии. Таким образом, начальное об-
разование (и даже самое начальное — один год Страхов проучил-
ся еще в Белгороде в местном духовном училище) было сугубо ре-
лигиозное — ив семье, и в школе.
Семинария помещалась в Костромском Богоявленском мона-
стыре. Страхов в своей автобиографии рассказывал. «Это был
беднейший и почти опустевший монастырь: в нем было, кажется,
* Григорьев Ап. Сочинения. Т 1. С. 579.
8
Николай Скатов
не более восьми монахов, но это был старинный монастырь, осно-
ванный еще в XV веке. Стены его были облуплены, крыши по ме-
стам оборваны, но это были высокие крепостные стены, на кото-
рые можно было выходить, с башнями по углам, с зубцами и бой-
ницами по всему верхнему краю.. Везде были признаки старины:
тесная соборная церковь с темными образами, длинные пушки,
лежавшие кучей под низким открытым сводом, колокола со ста-
ринными надписями. И прямое продолжение этой старины со-
ставляла наша жизнь: и эти монахи со своими молитвами, и эти
пять или шесть сотен подростков, сходившихся сюда для своих
умственных занятий. Пусть все это было бедно, лениво, слабо; но
все это имело определенный смысл и характер, на всем лежала
печать своеобразной жизни. Самую скудную жизнь, если она, как
подобает жизни, имеет внутреннюю цельность и своеобразие,
нужно предпочесть самому богатому накоплению жизненных эле-
ментов, если они органически не связаны и не подчинены одному
общему началу» *
Страхов, в отличие от многих выпускников семинарий, так
обильно пополнивших в середине прошлого века ряды материали-
стов и безбожников, навсегда остался человеком, преданным ре-
лигиозным догматам. Именно догматам. Вера эта, судя по всему,
была непоколебимой, какой-то школьно-семинарской, по-бурсац-
ки вдолбленной и навсегда такой оставшейся — безусловной, бес-
спорной и безвопросной.
Религия, опять-таки судя по всему написанному Страховым,
в отличие, например, от Достоевского, никогда не испытывалась
им изнутри. Что-то вроде монашества, кстати сказать, определило
в дальнейшем весь внешний образ жизни Страхова, ее ритм
и стиль. В одном из писем уже в конце жизни он наставляет одного
своего молодого адресата: «... Вы не только хорошо пишете и обла-
даете большой гибкостью ума, но... сверх того, лихорадочно воз-
буждены и рветесь к истине и к тому, чтобы сейчас же заявить
свои мысли... Зачем Вам разбрасываться и истощать свои силы
в порывистое писание и чтение. Если бы было в моей власти, я бы
предписал Вам, во-первых,— регулярный образ жизни, а во-вто-
рых, чтение хорошей немецкой философской книги. Настоящее
образование и настоящая зрелость мысли не достигаются в 3—4
года, а только в десятки лет» Сам Страхов десятки лет вел такой
«регулярный образ жизни» — бессемейный, ничем не отвлекае-
мый, и ни на что не рассеиваемый, посвященный только кни-
гам, — особенно с 1873 года, когда он стал работать в Публичной
’ Никольский Б. В. Николай Николаевич Страхов. СПб., 1896. С. 4.
Н. Н. СТРАХОВ (1829—1896)
9
библиотеке. «Когда бывало,— вспоминал Страхов,— случалось
мне объявлять свой чин статского советника, то это всегда произ-
водило благоприятное впечатление, когда потом оказывалось, что
я служу в библиотеке, то это значительно охлаждало внимание,
возбужденное моим чином» * Сама квартира его напоминала чуть
ли не келью простотой и бедностью. Довольно скудное содержа-
ние уходило на книги, составившие, наконец, уникальную библио-
теку ** Когда при выходе в отставку Страхов был награжден звез-
дой, он, по воспоминаниям современника, горестно воскликнул.
«Ну, где я найду 60 рублей?» (за орден) Подобно другому знамени-
тому библиотекарю (Н. Федорову) другой знаменитой библиотеки
(Румянцевской), Страхов был рыцарь книги, ее подвижник.
Из семинарии Страхов вынес глубокое патриотическое чувство.
Может быть, сказалось здесь и то, что Кострома издавна, еще
с 1612 года, с сусанинских времен, почиталась одним из центров
русского патриотизма, естественно, по-разному разными людьми:
официально — монархически и неофициально, например, декаб-
ристски. «В нашем глухом монастыре мы росли, можно сказать, де-
ти России,— писал Страхов.— Не было сомнения, не было самой
возможности сомнения в том, что она нас породила и питает, что
мы готовимся ей служить и должны оказывать ей всякий страх
и всякую любовь... Настоящий, глубокий источник патриотизма
есть преданность, уважение, любовь — нормальные чувства чело-
века, растущего в естественном единении со своим народом. Хо-
рошо или дурно, много или мало, но именно эти чувства воспиты-
вала в нас наша бедная семинария» Именно безусловность веры
в Россию и любви к России отличала страховский патриотизм. Он
часто в разное время и’по разным поводам цитировал стихи Тют-
чева.
Умом Россию НС понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать —
В Россию можно только верить.
Но в отличие от религиозного, патриотическое чувство Страхо-
ва подвергалось испытаниям. «С детства я был воспитан в чувствах
безграничного патриотизма, я рос вдали от столиц, и Россия всегда
являлась мне страною, исполненной великих сил, окруженною не-
сравненною славою: первою страною в мире, так что я в точном
смысле слова благодарил Бога за то, что родился русским. Поэтому
Страхов Н. Н. Воспоминания и отрывки. СПб., 1892. С. 2—3.
См.. Белов С., Белодубровский Е. Библиотека Н. Н. Страхова // Памятники
культуры: Новые открытия: Ежегодник, 1976. М., 1977. С. 134—141.
10
Николай Скатов
я долго потом не мог даже вполне понимать явлений и мыслей, про-
тиворечащих этим чувствам; когда же я, наконец, стал убеждаться
в презрении к нам Европы, в том, что она видит в нас народ полу-
варварский и что нам не только трудно, а просто невозможно за-
ставить ее думать иначе, то это открытие было мне невыразимо бо-
льно, и боль эта отзывается до сегодня. Но я никогда и не думал от-
казываться от своего патриотизма и предпочесть родной земле и ее
духу — дух какой бы то ни было страны» *
Страхов не был апологетом официального патриотизма, заско-
рузло-националистического отношения к жизни. Он умел трезво
смотреть на русскую действительность, вступал в противоречие
и с догматами казенного русофильства, и с догматами неказенного
и потому может быть, менее жесткого, но более наивного славяно-
фильства.
Наконец, еще с детских лет Страхов вынес величайшее ува-
женние к науке и преданность ей. Сам он, кстати, относил это не
на свой счет, а опять-таки на счет все той же убогой семинарии:
«Мне странно вспоминать однако, что несмотря на наше бездей-
ствие, несмотря на повальную лень, которой предавались и учени-
ки и учащие, какой-то живой умственный дух не покидал нашей
семинарии и сообщился мне. Уважение к уму и науке было вели-
чайшее; самолюбия на этом поприще разгорались и соперничали
беспрестанно; мы принимались умствовать и спорить при всяком
удобном поводе; писались иногода стихи, рассуждения, передава- *
лись рассказы об удивительных подвигах ума, совершавшихся ар-
хиереями, в академиях и т д. Словом, у нас господствовала очень
живая любовь к учености и глубокомыслию, но, увы, любовь поч-
ти совершенно платоническая, только йздали восхищающаяся
своим предметом».
Впрочем, молодой Страхов быстро предпринял усилия, направ-
ленные к тому, чтобы любовь эта перестала быть платонической,
и самостоятельно стал еще в семинарии готовиться к универси-
тетскому экзамену В 1845 году он поступил вольнослушателем по
камеральному (мы бы теперь сказали — по юридическому) факу-
льтету Петербургского университета, но уже летом того же года,
после вступительного экзамена, перешел на математическое отде-
ление. Очень рано определилась тяга Страхова к точным наукам,
особенно к естественным. «Мне хотелось, собственно изучать ес-
тественные науки, но я поступил на математику, как на ближай-
ший к ним предмет, чтобы иметь возможность получать стипен-
дию, и получал ее — по 6 рублей в месяц» Впрочем, к естествен-
• Никольский Б. В. Николай Николаевич Страхов. С. 248.
Н. Н. СТРАХОВ (1829—1896)
И
ным наукам Страхов обратился и по причинам, так сказать, «ме-
тафизическим»
Юноша уже в университете окунулся в ту студенческо-разно-
чинную среду которая питала идеи революционности, атеизма,
материализма и, в свою очередь, питалась ими: «В знаменитом
университетском коридоре мне доводилось слышать то рассужде-
ние о том, что вера в Бога есть непростительная умственная сла-
бость, то похвалы системе Фурье и уверения в ее непременном
осуществлении. А мелкая критика религиозных понятий и суще-
ствующего порядка была ежедневным явлением. Профессора ред-
ко позволяли себе вольнодумные намеки и делали их чрезвычай-
но сдержанно, но товарищи тотчас же объясняли мне смысл на-
меков. Один из университетских моих приятелей был очень
хорошим моим руководителем в этой области. Он объяснял мне
направления журналов, растолковывал, какой смысл придается
стихотворению «Вперед, без страха и сомненья», рассказывал
суждения и речи более зрелых людей, от которых сам научился
этому вольнодумству»
Таким образом, можно сказать, что по происхождению своему
по образованию, по связям Страхов был типичный разночинец,
но отнюдь не по той идеологии, которую в дальнейшем стали час-
то называть разночинской и которая в самом своем радикальном
выражении предстала как революционно-демократическая.
Уже очень рано позиция Страхова и для него самого опреде-
лилась как антинигилистическая, причем термин «нигилизм»
у Страхова, как, впрочем, и в большей части консервативной кри-
тики и публицистики, приобретает разнообразный смысл, это
и вообще всякое европейское общественно-политическое и ин-
теллектуальное движение, основанное на идеях революции, соци-
ализма, даже просто на началах либеральности и прогресса, но
прежде всего, конечно, это русская революционная демократия.
Страхов попытался обосновать свою позицию научно и не только
в сфере отвлеченных построений: «Отрицание и сомнение, в сфе-
ру которых я попал, сами по себе не могли иметь большой силы.
Но я тотчас увидел, что за ними стоит положительный и очень
твердый авторитет, на который они опираются, а именно — авто-
ритет естественных наук. Ссылки на эти науки делались беспре-
рывно: материализм и всяческий нигилизм выдавались за прямые
выводы естествознания, и вообще, твердо исповедовалось убеж-
дение, что только натуралисты находятся на верном пути позна-
ния и могут правильно судить о самых важных вопросах. Итак,
если я хотел «стать с веком наравне» и иметь самостоятельное
суждение в разногласиях, которые меня занимали, мне нужно бы-
12
Николай Скатов
до познакомиться с естественными науками. Так я и решил сде-
лать, ни за что не отступал от своего решения и понемногу привел
его в исполнение. Хотя математический факультет — ближайший
к естественному мне очень жаль было такого отклонения от пря-
мой линии. Но дело потом поправилось». Внешне, правда, «дело
поправилось» своеобразно. Сначала оно совсем расстроилось.
В результате ссоры с дядей юноша, по жалобе того к попечителю,
лишился и жилья, и стипендии и, наконец, вынужден был уйти из
университета, точнее, перейти в Главный педагогический инсти-
тут на казенное содержание.
Сравнительно с университетом физико-математический цикл
здесь сочетался с естественными предметами. К тому же в конце
40-х годов в Главном педагогическом институте (а Страхов посту-
пил туда в январе 1848 г) работала группа видных ученых-естест-
венников. По окончании института Страхов написал, а через не-
сколько лет и опубликовал свою первую и единственную по мате-
матике научную работу «Решение неравенств 1-й степени» *
Собственно научная деятельность была временно прервана, ибо
нужно было отрабатывать институтское «казенное содержание»
в течение восьми лет учителем. С 1851 года Страхов преподает
физику и математику в одесской гимназии, а с 1852 года естество-
знание во 2-й петербургской гимназии. Тем не менее за время
этой службы он сумел сдать магистерские экзамены и в 1857 году
защитил диссертацию по зоологии «О костях запястья млекопита-
ющих» ”
Страхов неизменно выступал как активный пропагандист ес-
тественнонаучных знаний. «Естественные науки,— писал он,—
имеют троякий интерес: как полезные в практике, как удовлетво-
Через много лег великий Менделеев отметит: «Достаточно вспомнить хотя
бы только примера ради между физ ико-математикам и И. А. Вишеградско-
го, И. Н. Страхова и К. Д. Кравченко, чтобы показать, каких видных людей,
каких плодовитых ученых и писателей выпускал названный институт» (Мен-
делеев Д. Заметки о народном просвещении России. СПб., 1901. С. 20). Оче-
видно, все это сообщит дополни тельную глубину и убедительность разъясне-
ниям Страхова, когда он будет знакомить Достоевского с принципами неевк-
лидовой геометрии, которая займет важное место в философских
построениях «Братьев Карамазовых».
Вообще одним из любопытных явлений середины прошлого века является
то, что в журнальных полемиках сторонниками материализма выступали ча-
сто люди гуманитарного образования (Чернышевский, Добролюбов, Писа-
рев), а в роли защитников «эстетики», идеализма вообще и религиозных воз-
зрений в частности естественники: Д. Аверкиев, Н. Соловьев, тог же
Страхов. Впрочем, нечто юдобпое имеет место и в дальнейшей борьбе идеа-
лизма с материализмом и в начале XX века, и в наше время.
И. Н. СТРАХОВ (1829—1896)
13
ряющие особые теоретические потребности ума и, наконец, как
питающие эстетическое чувство» ’
Собственные работы Страхова в этой области разнообразны.
«Теоретические потребности ума» были удовлетворены прежде
всего в работах «Мир кйк целое» и «Об основных понятиях фи-
зиологии и психологии». Уже с конца 50-х годов на протяжении
ряда лет Страхов ведет в «Журнале министерства народного про-
свещения» отдел «Новости естественных наук». Позднее, с 1874
года, в роли члена ученого комитета этого министерства Страхов
должен был рецензировать все новое, что появлялось в области
естественной истории — собственно, в этом и состояла его служ-
ба в комитете. Немало Страхов и переводил книг по естествозна-
нию как специального характера, вроде «Введения к изучению
опытной медицины» Клода Бернара, так и более общего и попу-
лярного — «Жизнь птиц» Брема и другие.
Современный историк естествознания отмечает, что Страхов
«был одним из талантливых интерпретаторов гегелевской диалек-
тики, особенно в ее приложениях к естествознанию <...> Среди
писателей по вопросам естествознания Страхов выделяется глубо-
кой философской культурой; он один из немногих в России пы-
тался построить «диалектику природы», опираясь на новейшие
достижения науки и понятийный аппарат гегелевской филосо-
фии» ’*
Занятия точными науками, и особенно естественными, вернее,
необходимость постоянно следить за их развитием, быть «в кур-
се» многое определили в облике Страхова. Он отводил таким нау-
кам четкую, достаточно ограниченную область бытия. Позднее
Страхов выступил, в частности, противником дарвинизма, рас-
сматривая его как механическое понимание развития, для которо-
го «наследственность есть не наследование развития, а только пе-
редача частиц, которая может случайно измениться» Не отри-
цая важного значения конкретной деятельности Дарвина
в качестве большого натуралиста-наблюдателя, Страхов скептиче-
ски оценивал дарвинизм как общую теорию естествознания и уж
тем более как общую теорию жизнеустройства, а такие попытки
Страхов Н. О методе естественных наук и значении их в общем образова-
нии. СПб., 1865. С. 130.
Гаврюшин Н. К. Мир как целое: Н. Н. Страхов о развитии естествознания //
Природа. 1982. № 7. С. 100.
Страхов Н. Об основных понятиях психологии и физиологии. СПб., 1886.
С. 313.
14
Николай Скатов
истолкования дарвинова учения, кстати сказать, тогда имели мес-
то, вплоть до выхода в область астрономии.
Конечно, за спором Страхова о дарвинизме явно просматрива-
ется и более общий его спор с материализмом вообще.
Ожесточенная полемика о дарвинизме произошла позднее
между Страховым и Тимирязевым. Страхов был здесь, впрочем,
во-первых, не одинок (так, его решительно поддерживал, правда,
не входя в прямую полемику, Л. Толстой, категорическим против-
ником дарвинизма оказался Ушинский и некоторые другие) и,
во-вторых, не очень оригинален.
Вообще, обладая колоссальной эрудицией, Страхов, по сути, не
создал ничего подобного общей системе воззрений ни в филосо-
фии, ни в естествознании. Может быть, поэтому-то и для работ
самого Страхова характерна известная мозаичность. В то же
время каждая из таких «мозаик» отличается предельной отделан-
ностью и законченностью. Недаром Достоевский говорил Страхо-
ву: «Вы все стараетесь для полного собрания своих сочинений!» *
И действительно, издавая в дальнейшем свои сочинения отдель-
ными книгами, Страхов почти без изменений переносит туда
журнальные публикации. Они уже как бы подготовлены для книг.
Вообще его книги есть, по сути, собрания статей, а не изложение
некоего законченного положительного учения; это критические
рассмотрения созданного другими, а не создания собственного.,
В смысле критики других Страхов, может быть, самый последова-
тельный в нашей литературе тип критика, и здесь он тоже проти-
востоит нашим революционным демократам, чьи статьи не только
критика, но и постоянное созидание и проповедь.
Очевидно, это обстоятельство тоже способствовало тому, что
верх в полемических столкновениях 60-х годов неизменно одер-
живали передовые критики. Отрицание и скепсис консерватора
неизменно побеждались тогда утверждением и энтузиазмом дея-
телей прогресса. Недаром сам Страхов однажды признался в пи-
сьме Толстому, что всегда брал «отрицательную задачу» “
Никольский Б. В. Николай Николаевич Страхов. С. 220.
Так и в случае с дарвинизмом: его взгляды были скорее отчасти развитием,
отчасти изложением взглядов Н. Я. Данилевского, известного ботаника и фи-
лософа, одно время даже директора знаменитого Никитского ботанического
сада. Выпускник Царскосельского лицея, в молодости фурьерист, Данилев-
ский привлекался еще по делу своего лицейского однокашника Пеграшев-
ского. Впрочем, вскоре все внимание он отдал естественным наукам, осваи-
вая их четыре года в роли вольнослушателя Петербургского университета.
Н. Я. Данилевский в течение ряда лет изучал мировую литературу, посвя-
щенную дарвинизму, задумав написать в опровержение его трехтомное ис-
И. Н. СТРАХОВ (1829—1896)
15
С другой стороны, скептицизм Страхова был направлен и против
того, чтобы естественные науки использовались в подкрепление
всего рассматривавшегося им как шарлатанство. В этом смысле ин-
тересна позиция, занятая Страховым по вопросу о так называемом
спиритизме, получившем одно время широкое распространение да-
же в академических кругах, где дань этому увлечению отдали та-
кие крупные ученые, как химик Бутлеров. «Грустно было думать,
что в эту цитадель науки,— писал тогда Страхов о Петербургском
университете,— закрался и укрепился в ней явный враг научных
понятий» * Очевидно, что и толстовские «Плоды просвещения»
связаны с борьбой, которую вел со спиритизмом Страхов, поле-
мизировавший, в частности, и с Бутлеровым, ибо Толстой, сочув-
ствовавший Страхову был постоянно в курсе этой полемики **
В целом постоянные занятия естественными науками способ-
ствовали тому, что у Страхова вырабатывались подчеркнуто трез-
вый взгляд на вещи, желание строго научного подхода; самый
скепсис его как бы получал постоянную поддержку и обретал
почву перед лицом строгих научных методик. Может быть, и поэ-
тому Страхов, по сути, никогда не покусился на полное последо-
вательное изложение своих позитивных воззрений. Получалась
довольно странная вещь. С одной стороны, мы имеем дело с рели-
гиозным человеком. Но уже религиозным писателем или религи-
озным мыслителем в собственном смысле Страхова назвать труд-
но, ибо, держа этот принцип в уме, он, по сути, никогда его не из-
лагал, прямо не защищал, не проповедовал. Так же, будучи
в целом сторонником государственной монархической, «истори-
ческой» власти, Страхов не пропагандировал ее.
На протяжении почти всей жизни занимаясь проблемами фило-
софии, Страхов и здесь не оставил того, что можно было бы на-
звать общей теорией познания, более или менее цельной философ-
ской системой. Неизменно борясь с материализмом, он не сумел
и не смог противопоставить ему никакого развитого позитивного
следование. В 1883 году он закончил лишь первый том. Смерть помешала Да-
нилевскому завершить работу Его труд «Дарвинизм. Критическое исследо-
вание» издал именно Н. И. Страхов.
Страхов Н. О вечных истинах: Мой спор о спиритизме. СПб., 1887. С. IX.
Вообще отношения Страхова с учеными почти всегда были отношениями
спора, полемики, противостояния. Вероятно, самый скепсис Страхова, ока-
зываясь своеобразной поверкой, привлекал таких ученых. Так было с Тими-
рязевым, так было с Бутлеровым, так было с Менделеевым, с которым, буду-
чи давними знакомцами, по свидетельству Страхова, они «спорили до ссо-
ры». Так было с, казалось бы, столь близким Страхову Достоевским,
с которым «они расходились во множестве вещей».
16
Николай Скатов
учения, и здесь пытаясь ограничиться «отрицательными задача-
ми». «Хотя меня зовут обыкновенно философом,— писал он,— но
такие приятели, как Достоевский, Майков,— вся тянули меня на
критику». Собственно философские штудии Страхова были мно-
гочисленны, и в этом смысле понятно, почему его обыкновенно на-
зывали философом. Следует учесть, что, помимо прочего, он был
переводчиком обильной и разнообразной философской литерату-
ры. Страхов впервые перевел и в 1863 году напечатал в журнале
«Якорь» «Введение в философию мифологии» Шеллинга. Им были
сделаны первоклассные по своему времени переводы четырехтом-
ной «Истории новой философии» Куно Фишера, его же «Бекона
Берулемского», «Об уме и познании» Тэна, «Истории материализ-
ма» Ланге. Но и здесь, в философии, Страхов действительно был
прежде всего критиком, осваивавшим чужое и критически его рас-
сматривавшим. Такова и единственная собственно философская
работа Страхова «Философские очерки».
Пройдя школу классической немецкой философии, прежде
всего гегельянства, Страхов вынес из нее способность к четким
диалектическим рассмотрениям и историзм мышления, которые,
конечно, много способствовали усилению в нем критического,
аналитического начала. В этой школе в большой мере сформиро-
вались и его взгляды на характер искусства, на роль художника
и т п. Именно там сложились и укрепились и его представление
о великом значении разума, о могучей силе познания. В этом
смысле Страхов всегда оставался рационалистом.
В то же время разуму им отводилась достаточно ограниченная
площадка и достаточно пассивная роль перед лицом общежизнен-
ных стихий. В этом смысле Страхов всегда оставался антирацио-
налистом, и здесь тоже лежит один из истоков страховского про-
тивостояния просветительству с его культом разума и универса-
лизацией значения разума. «Вы ведь,— обращается Страхов
к просветителям, рационалистам, «теоретикам», как он их назы-
вал,— и им (земледелием — Н. Ск.} вертите в ваших мечтах как
попало. Вы вообразили, что оно совершенно в вашей власти, что
стоит вздумать — и оно процветет; а если не процветает, так это
оттого, что не вздумано» ‘
Страхов, оставаясь рационалистом, прошел весь путь антира-
ционализма, выходя к философии Шопенгауэра, которая увлекала
его, как и его ближайших друзей —Льва Толстого, Афанасия Фе-
та. В то же время, подобно Льву Толстому (но не Фету), скептик
* Страхов Н. Из истории литературного нигилизма: 1861 —1865. СПб., 1890.
С. 99.
Н. Н. СТРАХОВ (1829—1896)
17
Страхов отверг конечные «скептические», то есть глубоко песси-
мистические, выводы этой философии. «Страшный смысл имеет
в моих глазах — отрицать все твердое в нравственности»,— писал
он о философии Шопенгауэра. Но противопоставил ей Страхов
только религию, только веру, опять-таки исходя с собственно фи-
лософской почвы или, вернее, даже и не пытаясь на нее встать.
Интересно, что, очевидно, именно скептицизм позволил Стра-
хову так близко ощутить родственную стихию скепсиса у Герце-
на. Скепсис и пессимизм Герцена, его борьба с Западом и вера
в Россию — все это должно было привлечь и привлекло внимание
Страхова и позволило ему написать много сильных и проницате-
льных страниц о Герцене. В книге «Борьба с Западом в нашей ли-
тературе» он подробно остановился на деятельности скептиков
и антирационалистов Запада (Ренана, Милля, и др.), а начал он
книгу с подробного рассмотрения Герцена — этого, по характери-
стике Страхова, «отчаявшегося западника». Страхов увидел в Гер-
цене «одно из самых крупных имен нашей литературы» и с боль-
шой силой ощутил и выразил то, что он называет в Герцене пес-
симизмом. Вспомним, что Ленин определил состояние Герцена
после 1848 года как «глубокий скептицизм и пессимизм». Но Ле-
нин видел и объяснял прежде всего только их социально-исто-
рические истоки: «Духовная драма Герцена была порождением и
отражением той всемирно-исторической эпохи, когда революци-
онность буржуазной демократии уже умирала (в Европе), а рево-
люционность социалистического пролетариата еще не созрела» * **
Страхов дает не социальные, общественно значимые объяснения
позиции Герцена, но видит истоки такого пессимизма в изначаль-
ной природе личности и дарования Герцена и потому, как приня-
то сейчас говорить, экстраполирует пессимизм на все этапы и все
стороны его деятельности: «По всему своему душевному строю,
по своим чувствам и взгляду на вещи Герцен был от начала до
конца своего поприща пессимистом, т е. темная сторона мира от-
крывалась ему яснее, чем светлая... Вот где ключ к разгадке лите-
ратурной деятельности Герцена, вот где нужно искать истоки ее
главных достоинств и недостатков» "
Для этого Страхову пришлось проделать еще одну операцию:
развести и противопоставить Герцена, писателя-мыслителя, и того
Герцена, которого он называет агитатором и пропагандистом.
Впрочем, при ближайшем и конкретном рассмотрении критик
должен был признать: «Но кроме русского сердца, нам кажется,
* Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т 21. С. 256.
** Страхов Н. Борьба с Западом в нашей литературе. Киев, 1897. Т 1. С 3.
18
Николай Скатов
Герцену помогал и его ум, его теоретические взгляды. Фейерба-
хизм и социализм в той строгой глубокой форме, в какой их дер-
жался Герцен, составляет неправильную, но все-таки чрезвычай-
но высокую точку зрения *
Заключительную главку-прибавление своей работы о Герцене
Страхов назвал «Предсказанием». Нельзя сказать, чтобы он от-
влекся от истории, но его взгляд — это, так сказать, выражение
исторического пессимизма. «... Герцен предвидел будущую роль
Бисмарка, предвидел нашествие ученых варваров на латинскую
классическую Европу (Италию и Францию) и предсказал, что оно
будет страшно по размерам смертоубийства и будет наказанием
Франции за ее нравственное падение.
Герцен вообще мрачно смотрел на вещи: он всюду ждал беды,
ждал гибели. Мы видим, однако же, что этот мрачный взгляд не
происходил из одного мрачного настроения, что он содержит в се-
бе великую долю правды: зловещие пророчества сбываются» **
Нельзя не видеть, что многие характеристики скепсиса и пес-
симизма Герцена есть у Страхова не что иное, как выражение
собственного скепсиса и пессимизма.
Скепсис Страхова, подчас столь универсальный, что, как видим,
он умел вставать в скептическое отношение даже к самому себе,
вряд ли можно рассматривать лишь как некий психологический
феномен. Здесь заявляла себя прежде всего позиция консерватора.
Очень ясно проявилась она и в собственно литературной критике’
Страхов-литератор в узком смысле, Страхов — литературный
критик и журналист — начал в кружке братьев Достоевских.
В конце 1859 года Страхов стал бывать на литературных вторни-
ках своего сослуживца А. П. Милюкова, фактического руководи-
теля журнала «Светоч» «С первого вторника, когда я явился
в этот кружок, я считал себя как будто принятым, наконец, в об-
щество настоящих литераторов и очень всем интересовался. Глав-
ными гостями А. П. оказались братья Достоевские, Федор Михай-
лович и Михаил Михайлович, давнишние друзья хозяина... Разго-
воры в кружке занимали меня чрезвычайно. Это была новая
школа, которую мне довелось пройти, школа, во многом расходив-
шаяся с теми мнениями и вкусами, которые у меня сложились. До
того времени я жил тоже в кружке, но в своем, не публичном
и литературном, а совершенно частном. Тут господствовало боль-
шое поклонение науке, поэзии, музыке, Пушкину, Глинке; на-
Страхов Н. Борьба с Западом в нашей литературе. С. 98.
” Там же. С. 137.
Н. Н. СТРАХОВ (1829—1896)
19
строение было очень серьезное и хорошее. И тут сложились
взгляды, с которыми я вступил в чисто литературный кружок.
В то время я занимался зоологией и философией и потому, разу-
меется, прилежно следил за немцами, в них видел вождей просве-
щения... У литераторов оказалось другое... Направление кружка
сложилось под влиянием французской литературы, политические
и социальные вопросы были тут на первом плане и поглощали
чисто художественные интересы» * Именно Достоевский, по сви-
детельству Страхова, прежде всего увидел в нем писателя. «Хотя
я имел уже маленький успех в литературе и обратил на себя неко-
торое внимание М. Н. Каткова и А. А. Григорьева, все-таки я дол-
жен сказать, что больше всего обязан в этом отношении Ф М. До-
стоевскому, который с тех пор отличал меня, постоянно одобрял
и поддерживал и усерднее, чем кто-нибудь, до конца стоял за до-
стоинства моих писаний» “
Сразу по учреждении Достоевским своего журнала «Время»
Страхов был приглашен в качестве одного из главных сотрудни-
ков. Журнальная работа так захватила его, что он даже вышел
в 1861 году в отставку Эта журнальная деятельность продолжа-
лась на протяжении многих лет, хотя и не была отмечена внешни-
ми успехами. После прекращения журналов Достоевских Страхов
в 1867 году редактировал «Отечественные записки» —до переда-
чи их издателем А. А. Краевским в 1868 году в руки Некрасова.
В течение двух лет он, опять-таки без особого успеха, возглавлял
журнал «Заря», в 1872 году закрывшийся. По сути, на этом и за-
вершилась его журнальная работа. «Я увидел,— пишет Страхов
в своей автобиографии,— что работать мне негде. «Русский вест-
ник» был единственным местом, но деспотический произвол Кат-
кова был для меня невыносим. Я решился поступить на службу
и с августа 1873 года принял место библиотекаря Публичной биб-
лиотеки по юридическому отделению»
В течение всего периода сотрудничества Страхова во «Време-
ни» и в продолжившей его после закрытия «Эпохе» достаточно
четко оформилось то общественное и литературное движение, ко-
торое и получило название «почвенничества» и которое в журна-
ле Достоевских было прежде всего представлено статьями
Ф. М. Достоевского, Ап. Григорьева и Н. Н. Страхова — главных
идеологов «Времени».
Обличая оторванность образованного общества от народа, поч-
венники ратовали за сближение с народом, с «почвой», в которой
Никольский. Б. В. Николай Николаевич Страхов. С. 180—183.
” Там же.
20
Николай Скатов
они видели подлинное выражение русского национального харак-
тера. При этом почвенничество отличали враждебность к буржу-
азному прогрессу и, соответственно, резко отрицательное отно-
шение к буржуазному Западу, при прекрасном знании западной
культуры. Почвенники не принимали ни революции, ни револю-
ционных идей , ни их носителей. В революции и революционерах
они видели лишь разрушительное начало, а в желании привить
революционность на русскую почву — плод кабинетного теорети-
зирования, бесплодный, хотя и отнюдь не безвредный, утопизм.
Во многом в связи со всем этим крутом проблем решались
и вопросы о месте искусства, о его задачах, о роли художника
ит п., а также давались те или иные конкретные оценки. Естест-
венно, что отношения с революционно-демократическими изда-
ниями, собственно с «Современником», первоначально опреде-
лившиеся как осторожное, даже доброжелательное прощупыва-
ние (Некрасов отметил выход первого журнала Достоевских
приветливыми шутливыми стихами и передал ему для публикации
некоторые свои стихи, уже отнюдь не шутливые), вскоре стали
настороженными и наконец перешли во враждебные.
Полемика, начавшаяся еще при Добролюбове и Чернышев-
ском, продолжалась и позднее (со стороны «Современника» ее ве-
ли прежде всего Салтыков-Щедрин и Антонович) Страхов писал
свои полемические статьи под псевдонимом «Н. Косица» псев-
донимом не случайным, а бывшим демонстративным заявлением
позиции Страхова: «Я имел дерзость выбрать себе образцом Фео-
филакта Косичкина» *, то есть Пушкина, подписывавшего так
свои направленные против Булгарина статьи. Надо сказать, что
и в этой полемике, в отличие даже от Достоевского, Страхов
прежде всего решал «отрицательные задачи», в наименьшей мере
развивая позитивную программу беря на себя собственно крити-
ку и, естественно, на себя вызывая огонь своих оппонентов.
В условиях все нараставшей общественной борьбы, перед лицом
могучей даже в жестких цензурных условиях пропаганды, ко-
торую вел «Современник», позиция Страхова не имела успеха.
Более того, прямая полемика с революционно-демократической
критикой и связанные с нею уже собственно литературные оцен-
ки и характеристики (позднее почти все материалы этого рода
Страхов объединил в книге «Из истории литературного нигилиз-
ма»),— конечно, не самая привлекательная страница в писаниях
Страхова. Отчасти это понял позднее и сам Страхов. «Что же
я сделал? — писал он.— Я стал смеяться над ними, стал вступаться
Никольский. Б. В. Николай Николаевич Страхов. С. 236.
И. Н. СТРАХОВ (1829—1896)
21
за логику, за Пушкина, за историю, за философию. Шутки мои
едва ли многим были понятны и только покрыли мое имя позо-
ром» *
Дело, однако, было не только в «логике» и «философии» Мо-
жет быть, здесь многое тогда было действительно лишь немногим
понятно. Однако многим было понятно другое: консерватизм, ан-
тиреволюционность позиции критика. Вот откуда шел «позор».
В собственно литературной критике Страхов считал себя на-
следником Ап. Григорьева, с которым был достаточно близок, ко-
торого издавал и пропагандировал. Именно Григорьева Страхов
считал создателем русской критики, а принцип «органической
критики», разработанный Ап. Григорьевым,— основным принци-
пом критического рассмотрения, ибо и само искусство жизненно,
органично, в отличие от аналитической науки, синтетично, естест-
венно. Думается, постоянная приверженность к естествознанию
и размышления над сутью органической природы придали прин-
ципу органической критики у Страхова дополнительное своеоб-
разие.
Наиболее сильные стороны критической деятельности Страхо-
ва реализовались не в журнально-полемических боях начала шес-
тидесятых годов. Правда, и тогда им была написана одна из луч-
ших его критических работ — статья о романе Тургенева «Отцы
и дети» Представление о романе, как его выразил Страхов, по-ви-
димому, было общим для деятелей «Времени». Все это сообщает
страховской статье дополнительный интерес, и вот какой.
Известно, что роман привлек пристальное внимание Достоев-
ского и Достоевский писал о нем Тургеневу Тургенев считал этот
отзыв лучшей критикой романа и наиболее глубоким пониманием
его. Письмо Достоевского утеряно, об отзыве его мы можем су-
дить лишь по косвенным свидетельствам, в частности и по свиде-
тельству Тургенева: «Вы до того полно и тонко схватили то, что
я хотел выразить Базаровым, что я только руки расставлял в изум-
лении — и от удовольствия. Точно Вы в душу мне вошли и почув-
ствовали даже то, что я не счел нужным вымолвить» **
Можно восстановить основную идею отзыва Достоевского на
основе хотя бы «Зимних заметок о летних впечатлениях», где До-
стоевский писал о беспокойном и тоскующем Базарове («признак
великого сердца») Именно в этом ключе рассмотрен образ База-
рова в статье Страхова о тургеневском романе, понимавшемся
Переписка Л. II. Толстого с II. II. Страховым. СПб., 1914. С. 447
Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: В 28 т. М.-Л., 1962. Т 4. Письма.
С. 358.
22
Николай Скатов
обычно, за исключением статьи Писарева, либо как карикатура
на новое поколение вообще и на Добролюбова в частности (Чер-
нышевским и Антоновичем в «Современнике»), либо как апологе-
тика новых людей (большею частью консервативной критики)
Трагизм Базарова — вот что увидели Страхов и стоявший
с ним тогда рядом Достоевский. Многие исходные критические
принципы Страхова, будучи приложены к роману Тургенева,
обернулись, наконец, и своей сильной стороной. Так, понимание
органичности и полноты жизни позволили критику увидеть
и жизненность героя, и то драматическое отношение, в которое
вставал он к жизни в целом: «... при всей резкости и деланности
своих проявлений — Базаров человек вполне живой, не фантом,
не выдумка, а настоящая плоть и кровь. Он отрицается от жизни,
а между тем живет глубоко и сильно... Глядя на картину романа
спокойнее и в некотором отдалении, мы легко заметим, что хотя
Базаров головою выше других лиц... есть, однако же что-то, что
в целом стоит выше Базарова. Что же это такое? Всматриваясь
внимательнее, мы найдем, что это высшее — не какие-нибудь ли-
ца, а та жизнь, которая их воодушевляет... Те, которые думают
что ради умышленного осуждения Базарова автор противопостав-
ляет ему какое-нибудь из своих лиц, например, Павла Петровича,
или Аркадия, или Одинцову — странно ошибаются. Все эти лица
ничтожны в сравнении с Базаровым. И, однако же, жизнь их, че-
ловеческий элемент их чувств — не ничтожны... Общие силы’
жизни — вот на что устремлено его (Тургенева. — И. Ск.) внима-
ние. Он показал нам, как воплощаются эти силы в Базарове, в том
самом Базарове, который их отрицает... Базаров это титан, вос-
ставший против своей матери-земли; как ни велика его сила, она
только свидетельствует о величии силы его породившей и питаю-
щей, но не равняется с матернею силою» ’
Представление о «вечном», «абсолютном» характере искусства
позволило критику увидеть в романе смысл, рожденный опреде-
ленным временем, но далеко выходящий за его рамки: «Написать
роман с прогрессивным или ретроградным направлением еще
вещь не трудная. Тургенев же имел притязания и дерзость со-
здать роман, имеющий всевозможные направления... он имел в ви-
ду гордую цель во временном указать на вечное и написал роман
не прогрессивный и не ретроградный, а, так сказать, всегдаш-
ний... Если Тургенев изобразил не всех отцов и детей, или не тех
отцов и детей, каких хотелось бы другим, то вообще отцов и вооб-
Стрихов Н. II. Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом:
1862—1885. Киев, 1901. Т 1. С. 28, 34, 37.
Н. н СТРАХОВ (1829—1896)
23
ще детей и отношение между этими двумя поколениями он изоб-
разил превосходно» \ Страхов очень глубоко понял именно траги-
ческую сторону и во взаимоотношениях Базарова с искусством.
Цитируя статью Писарева, в которой тот рассматривает отрица-
ние Базаровым искусства как непоследовательность, Страхов пи-
шет как раз о последовательности Базарова, видит в этом не про-
тиворечивость Базарова, а его цельность и верность себе. «Оче-
видно, что Базаров смотрит на вещи не так, как г Писарев.
Г Писарев, по-видимому, признает искусство, а на самом деле он
его отвергает то есть не признает за ним его настоящего значе-
ния. Базаров прямо отрицает искусство, но отрицает потому что
глубже понимает его... В этом отношении герой Тургенева несрав-
ненно выше своих последователей. В мелодии Шуберта и в стихах
Пушкина он ясно слышит враждебные начала; он чует их всеувле-
кающую силу и потому вооружается против них» **
Наконец, острое ощущение национальной жизни позволило
Страхову увидеть в Базарове не только общественное явление, со-
циальный характер, но и национальный тип — ощущение, кото-
рое, очевидно, испытывали при восприятии Базарова Достоев-
ский и сам Тургенев, сравнивавший, как известно, Базарова с Пу-
гачевым. Самую силу отрицания искусства у Базарова как
знамение времени Страхов возвел и в более общую степень: «Ко-
нечно, искусство непобедимо и содержит в себе неистощимую,
вечно обновляющуюуся силу; тем не менее веяние нового духа,
которое обнаружилось в отрицании искусства, имеет, конечно,
глубокое значение. Оно особенно понятно для нас, русских. База-
ров в этом случае представляет живое воплощение одной из сто-
рон русского духа. Мы вообще мало расположены к изящному
мы для этого слишком трезвы, слишком практичны. Сплошь и ря-
дом можно найти между нами людей, для которых стихи и музыка
кажутся чем-то или приторным или ребяческим. Восторженность
и высокопарность нам не по нутру, мы больше любим простоту,
едкий юмор, насмешку А на этот счет, как видно из романа, База-
ров сам великий художник...» «Все в нем необыкновенно идет
к его сильной натуре. Весьма замечательно, что он, так сказать,
более русский, чем все остальные лица романа. Его речь отличает-
ся простотой, меткостью, насмешливостью и совершенно русским
Страхов Н. Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. 11. Толстом. Т 1
С. 33.
Там же. С. 14—15.
Там же. С. 16.
24
Николай Скатов
складом. Точно так же между лицами романа он всех легче сбли-
жается с народом, всех лучше умеет держать себя с ним» *
Любопытно, что под этим утлом зрения Страхов посмотрел
и на «новых людей» Чернышевского и даже воздал им должное.
В статье «Счастливые люди», напечатанной в 1865 году в «Библио-
теке для чтения», он писал о романе «Что делать»: «Роман не был
бы возможен, если бы не было в действительности чего-нибудь
соответствующего... Итак, эти новые люди существуют... Немец-
кие физиологи действительно ошиблись в своих характеристиках;
есть человеческий тип, который не подходит под то, что до сих
пор называлось человеком. Он явился недавно, явился на нашей
земле, и, может быть, немцам и французам никогда не видать
у себя таких людей, хотя эти люди и воспитываются на немецких
и французских книжках. Дело не в книжках, а в крови. Разве не
слышна в этом типе частица русской силы?» **
Все это отнюдь не процеженные сквозь стиснутые зубы при-
знания. Первоначальный текст статьи «Счастливые люди», пред-
назначавшийся к печатанию в «Эпохе», а написанный еще в 1863
году вскоре после появления романа Чернышевского, очевидно,
содержал даже более высокие его оценки, ибо цензура потребо-
вала смягчения «особенных похвал романа» *’* Автор совсем не
разделяет тех представлений о счастье, которые есть у автора
и героев романа, но относится к ним в высшей степени серьезно.
Когда умер Добролюбов, Страхов откликнулся во «Времени»
некрологом не только прочувствованным, но и во многом прони-
цательным и поучительным для дела понимания добролюбовских
статей. Оценивая деятельность Добролюбова как самостоятель-
ную, но «отрицательную» и «одностороннюю», в отличие от Бе-
линского, который был «крепко связан со всем лучшим, что росло
на русской земле в его эпоху», Страхов тем не менее признает:
«Только во времена Добролюбова «Современник» был единствен-
ным журналом, которого критический отдел имел вес и который
вместе постоянно и ревниво следил за литературными явления-
ми» ****
Думается, что за всем этим стоит чуткое ощущение того,
что статьи наших великих критиков, революционных демократов
действительно не только оценка того или иного произведения.
Страхов Н. Критические статьи... Т 1. С. 23.
Страхов Н. Из истории литературного нигилизма.— С. 340.
См. об этом: Нечаева В. С. Журнал М. М. и Ф. М. Достоевских «Эпоха».
1864—1865. М., 1975. С. 209—212.
Страхов Н. Критические статьи... Киев, 1902. Т 2. С. 291.
Н. Н. СТРАХОВ (1829—1896)
25
Они — критика, но и нечто большее. Они — и творчество сами по
себе. Можно представить тип статьи, имеющий значение и цену
лишь в отношении к рассматриваемому произведению. Лучшие
статьи Белинского или Добролюбова — и безотносительная цен-
ность. В этом смысле они отличны от большинства статей того же
Страхова, чаще всего только критика, а не созидателя.
Этот творческий момент даже у своих противников Страхов не
мог не видеть и не мог не говорить о нем. Недаром он писал
о Добролюбове: «Если бы он остался жить, мы бы многое от него
услышали»
Позднее Страхов иначе, то есть гораздо более отрицательно,
оценивал и тип «нигилиста» как общественное явление, и литера-
туру его запечатлевшую, в частности, роман «Отцы и дети» Все
это так. Но и на этом он не остановился, хотя дело и не обошлось
без вмешательства извне, а именно со стороны Л. Толстого, реши-
тельно и гневно осудившего нападки на «нигилистов» и сразу за
словами увидевшего суть дела. В ответ на оправдания Страхова по
поводу того, что тот лишь отрицает отрицание, Толстой заявил. «Я
говорю, что отрицать то, что делает жизнь, значит не понимать ее.
Вы повторяете, что отрицаете отрицание. Я повторяю, что отри-
цать отрицание, значит не понимать того, во имя чего происходит
отрицание. Каким образом я оказался с Вами, не могу понять.
Вы находите безобразие. И я нахожу Но Вы находите его
в том, что люди отрицают безобразие, а я в том, что есть безоб-
разие... До сих пор уяснилось безобразие рабства, неравенства
людей, и человечество освободилось от него, и теперь уясняет-
ся безобразие государственности, войн, судов, собственности,
и человечество все работает, чтобы сознать и освободиться от
этих обманов» * «Относительно моего нигилизма,— оправдывался
Страхов.— Вы правы: все мое писание имеет односторонний вид
и может быть принято за брань на нигилистов. Так это многие по-
няли; воздерживаясь от всякого суждения о существующем по-
рядке и не воздерживаясь от самых разных суждений о нигилиз-
ме, я непременно впадаю в адвокатские приемы, в лукавство га-
зетчиков; да, молчать лучше, чем говорить» °
Еще позднее Страхов писал Толстому «Нигилизм и анар-
хизм — ведь это очень серьезные явления в сравнении с тою бол-
товнею, которая составляет верх человеческого достоинства для
Григоровичей и Фетов». И это не было лишь приноравливанием
к Толстому Ибо и с, казалось бы, прямо и предельно консерва- **
Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. С. 294.
** Там же. С. 290.
26
Николай. Скатов
тивным Розановым он делился: «Это было общее движение, поток
отрицания, захвативший почти всю литературу Конечно, в осно-
ве лежат нравственные требования, стремление к общему благу
и в этом смысле можно сказать, что нигилисты дали литературе
серьезное настроение, подняли все вопросы» * Это писалось
в 1890 году уже сравнительно незадолго до смерти.
При безусловном отрицании всех революционных программ
как прошлого, так и настоящего, предельно честно признава-
лось отсутствие у самого Страхова какой бы то ни было програм-
мы. И чем ближе к концу, тем с большей силой это ощущалось.
В этом смысле, да и во многих других переписка Страхова с Тол-
стым являет собой замечательный человеческий документ Неда-
ром сам Толстой считал самыми интересными свои письма двум
лицам: С. С. Урусову и Н. Н. Страхову Недаром С. А. Толстая уже
после смерти мужа многократно отмечает в «Дневнике»' читали...
читала... читаю... письма Н. Н. Страхова и Льва Николаевича “
Исповедуясь (трудно назвать это другим словом у обычно дово-
льно сдержанного Страхова) Толстому, Страхов пишет' «В эпоху
наибольшего развития сил (1857—1867) я — не то что жил, а под-
дался жизни, подчинился искушениям; но я так измучился, что
потом навсегда отказался от жизни. Что же я делал собственно
и тогда, и потом, и что делаю теперь? То, что делают люди от-
жившие, старики. Я берегся, я старался ничего не искать, а только
избегать тех зол, которые со всех сторон окружают человека.
И особенно я берегся нравственно... А затем — я служил, работал,
писал — все лишь настолько, чтобы не зависеть от других, чтобы
не было стыдно перед товарищами и знакомыми. Во время лите-
раторства я помню, как я сейчас же останавливался, как только
видел, что денег наработано довольно. Составить себе положение,
имущество — я никогда об этом не заботился. Так что все время
я не жил, а только принимал жизнь, как она приходила... За это,
как Вы знаете, я и наказан вполне. У меня нет ни семьи, ни иму-
щества, ни положения, ни кружка — ничего нет, никаких связей,
которые бы соединяли меня с жизнью. И сверх того, или, пожа-
луй, вследствие того, я не знаю, что мне думать. Вот Вам моя испо-
ведь, которую я мог бы сделать несравненно более горькою» * ***
В ответ на убеждения и доказательства Толстого, что это положе-
ние невозможно, так как при нем жить нельзя, Страхов резюми-
ровал. «Я и не живу» "**
Розанов В. Литературные изгнанники. СПб., 1913. Т 1. С. 236—239.
*’ См.. Толстая С. А. Дневники: В 2 т М., 1976. Т 2. С.385, 389, 401 и др.
*** Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. С. 165—166.
”* Там же. С. 171
Н. Н. СТРАХОВ (1829—1896)
27
Из всего этого, конечно, не следует, чтобы Страхов был безы-
деальным человеком. Положительные начала, как он их пони-
мал, — о программе в смысле программы действий и их пропаган-
ды в буквальном значении говорить не приходится — располага-
лись прежде всего в двух сферах: в более земной и реальной —
Россия, в более идеальной и метафизической — религия.
Страхова часто называли и называют славянофилом. Не слиш-
ком точно. Хотя Страхова объединяет со славянофилами катего-
рическое неприятие Запада, прежде всего буржуазного, и вера
в самобытный путь развития России, тем не менее ко многому
в славянофильской идеологии, и более ранней и более поздней,
он относился критически. Такое критическое отношение к славя-
нофильству было характерно для всех почвенников уже в 50—60-е
годы. Позднее представления Страхова о России, ее месте, осо-
бенностях и роли во всемирной истории обрели определенное те-
оретическое обоснование. Но опять-таки не оригинальное, стра-
ховское; он снова свое находил у другого. Как в сфере естество-
знания (в критике дарвинизма) так и в сфере исторических
построений Страхов опирался на идеи Н. Я. Данилевского, в по-
следнем случае разработанные в труде «Россия и Европа».
Концепция исторического развития Данилевского основыва-
лась на той идее, что история человечества есть не прогресс неко-
его общего ряда, единой цивилизации, а существование частных
цивилизаций, развитие отдельных культурно-исторических типов.
Среди них есть и такой, как славянство. Все это, по сути, уже сни-
мало вопрос о мессианской роли славянства вообще, России в ча-
стности. Тем не менее именно в России Данилевский усматривал
первый и самый полный, пользуясь его терминологией, «четы-
рех-основной» (то есть синтезирующий, гармонизирующий четы-
ре начала: религию, культуру, политику, экономику) тип. Правда,
скорее в возможности, но такой, для реализации которой нация
созрела: «Русский народ и русское общество во всех слоях своих
способно принять и выдержать всякую дозу свободы» *
Страхов в духе Н. Я. Данилевского рассматривал Россию как
самобытное явление и особый тип духовной жизни. Впрочем,
Страхов очень критически смотрел на характер духовного разви-
тия страны, в частности, и на развитие нашей литературы. «Бедна
наша литература» — довольно устойчивый критический рефрен
Страхова, давший, наконец, название целому большому очерку
«Бедность нашей литературы».
’ Данилевский Н. Я. Россия и Европа. СПб., 1888. С. 57.
28
Николай Скатов
Однако «чувство нашей духовной несостоятельности еще не
есть доказательство такой несостоятельности». Потому-то «первая
наша бедность есть бедность сознания нашей духовной жизни *
Потому-то Страхов дает столь резко отрицательные оценки турге-
невскому «Дыму» (в особой об этом романе статье) «...не дым все
русское». И прежде всего за потугинские нападки на Россию:
«Вообще, замечания г Потугина иногда остроумны, но в целом
удивительно мелки и поверхностны и доказывают, что русская
жизнь может показаться дымом только тому, кто этою жизнью не
живет, кто не участвует ни в едином ее интересе. Темна, бедна
русская жизнь — кто говорит! Но от этого русским людям как лю-
дям живым бывает трудно и тяжело жить, а не летят они по ветру
с легкостию дыма. В самих шатаниях и увлечениях, которые,
по-видимому, хочет казнить г. Тургенев своею повестью, мы
очень серьезны, доводим дело до конца, часто дорого-дорого за
него платимся и, следовательно, доказываем, что мы живем и хо-
тим жить, а не несемся, куда ветер повеет» “
Но есть ли у Страхова какие-либо аргументы в пользу такой се-
рьезности и основательности «русской жизни», несмотря на ее
бедность и темноту? Трезвый, скептический и строгий ум Страхо-
ва предполагал обращение к доказательствам бесспорным и таким,
о которых он сам мог судить вполне компетентно. Доказательства
брались из сферы русского искусства, русской литературы. Кстати
сказать, эту же аргументацию позднее использует Данилевский.
Говоря о прошлом русской литературы, он берет такие сравнения:
«Чтобы найти произведение, которое могло бы стать наряду
с «Мертвыми душами», должно подняться до «Дон-Кихота» ***
А говоря о ее настоящем, он уже не может найти никаких сравне-
ний: «Пусть укажут нам на подобное произведение (речь идет
о «Войне и мире».— Н. Ск.) в любой европейской литературе»
Характерно, что и в статье о «Дыме» в споре с Потугиным —
Тургеневым (ибо Страхов в отношении к России почти объединя-
ет героя с автором — близость эту, как известно, не отрицал и сам
Тургенев) Страхов обращается к Глинке. Страстный меломан,
Страхов был большим знатоком русского и западного музыкаль-
ного искусства: «Мы, например, любим музыку Глинки; серьез-
ный, строгий музыкальный вкус развивается в нашей публике;
имеются композиторы со своеобразными, неподдельными талан-
Страхов Н. Бедность нашей литературы. СПб., 1868. С. 3.
“ Страхов Н. Критические статьи... Т 1. С. 60.
*“ Данилевский Н. Я. Россия и Европа. С. 548.
“* Там же. С. 550.
Н, Н. СТРАХОВ (1829—1896)
29
тами; мы встречаем их с восторгом, и будущность русской музы-
ки нам кажется несомненною. А нам говорят на это: „О, убогие
дурачки-варвары, для которых не существует преемственность
искусства!" То есть, как же, дескать, вы надеетесь, что у вас будет
русская музыка, когда ее еще нет? Забавное рассуждение! Ведь
только на то и можно надеяться, чего еще нет Но она есть, рус-
ская музыка! Сам Созонт Иванович говорит, что Глинка чуть бы-
ло не „основал русской оперы" А что, как он в действительности
ее основал и вы ошибаетесь? С каким вы длинным тогда остане-
тесь носом! Шутка ли — русская опера\» *
Правда, некоторые важнейшие стороны в развитии русского
искусства оказались для Страхова почти наглухо закрыты. Так
было в музыке. Любя и понимая Глинку, Страхов не понимал и не
любил Мусоргского и ясно выразил это непонимание и эту нелю-
бовь в двух статьях-письмах «Борис Годунов на сцене», обращен-
ных к редактору «Гражданина» Ф. М. Достоевскому Страхову
остались чужды и музыкальная форма оперы, в частности, тяга
к речитативу, и отступление либретто от пушкинского текста
(здесь он сошелся во мнении с музыкальными критиками —
Ц. Кюи, например) Но главное — ему оказалось чуждо новое му-
зыкальное направление в целом, его дух, его «философия»; он
увидел в опере Мусоргского только «обличительство», подобное
тому, которое он увидел, например, в поэзии Некрасова. Речь
уже не об именах, а о целом направлении русского искусства.
В отношении же собственно к Некрасову Страхов пошел дале-
ко назад даже в сравнении со своим учителем Ап. Григорьевым
и соратником Ф. Достоевским. Конечно, свою роль играло и то
обстоятельство, что Некрасов стоял во главе журналов, с кото-
рыми Страхов почти неизменно вел полемику В 1870 году Стра-
хов опубликовал в журнале «Заря» статью «Некрасов и По-
лонский». Из нее особенно ясно видно, что речь идет именно
о направлении. Страхов даже называет поэзию Некрасова и по-
этов, близких к некрасовским «Современнику» и «Отечест-
венным запискам», «направленской» Уже в конце статьи критик
сделал любопытное замечание общего характера: «Поэты! Слу-
шайтесь вашего внутреннего голоса и, пожалуйста, не слушайтесь
критиков. Это для вас самый опасный и вредный народ. Они все
лезут в судьи, тогда как должны были бы быть только вашими тол-
кователями. Но толковать поэзию трудно, а судить — легко удиви-
тельно» "
Страхов Н. Критические статьи... T 1. С. 60.
Страхов Н. Заметки о Пушкине и других поэтах. СПб., 1888. С. 176.
30
Николай Скатов
Но, в сущности, именно на этот путь и встал сам Страхов. Он
«судит» некрасовскую поэзию, по сути, почти ее не «тол-
куя»,— статья оказалась в основном посвящена Полонскому. Точ-
нее, он судит направление, правда, из самого этого направления
Некрасова выделяя: «Мы были бы чрезвычайно несправедливы
к г Некрасову, если бы смотрели на него, как на некоторого
г Минаева больших размеров, хотя так смотрит на себя сам г Не-
красов, хотя в минаевщине он поставляет всю свою славу В г. Не-
красове есть нечто большее, чего нет в г Минаеве и во всем на-
правлении, которому они оба служат» ’
В результате Страхов не написал ни о том «меньшем», что он
видел в Некрасове («Особенно соблазнительно — написать такую
критику на г Некрасова. Статейку можно было бы сделать прея-
довитую...»), ни о том «большем», что он в нем ощущал («Отлага-
ем г.Некрасова до другого времени..., мы, собственно, собираемся
хвалить нашего наиболее читаемого поэта. Итак, когда-нибудь мы
будем хвалить г Некрасова...»)
Почти все суждения Страхова о Некрасове отмечены этой
двойственностью. Дело здесь не только в идеологической предвзя-
тости, но и в неспособности понять и принять новую эстетиче-
скую систему Характерно одно замечание о поэме «Мороз, Крас-
ный нос», сделанное Страховым еще в 1864 году в «Эпохе». По-
лемизируя с «Русским словом», говорившим о невозможности
светлых картин крестьянской жизни, как они предстали в пред-
смертном сне Дарьи, Страхов писал. «Какая прелесть! Эти стихи
и выписываешь с наслаждением. Какая верность, яркость и про-
стота в каждой черте» *’ И все же: «... несмотря на струи ис-
тинной поэзии, в целом поэма представляет странную уродли-
вость» (ср. аналогичный отзыв в письме Толстому об опере Му-
соргского — «чудище невообразимое»), а самое название поэмы
для него юмористическое (!): «... зачем юмористическое название
в этой печальной идиллии? К чему тут красный нос?» *** Ухо ме-
ломана Страхова не слышит Мусоргского. Ухо знатока поэзии
Страхова не слышит драматического контрапункта в поэтическом
слове Некрасова.
Известно, что после смерти Некрасова Достоевский, по его
словам, «взял все три тома Некрасова и стал читать с первой стра-
ницы». «Всю эту ночь,— вспоминает писатель,— я перечел чуть ли
не две трети всего, что написал Некрасов, и буквально в первый
Страхов Н. Заметки о Пушкине и других поэтах. С. 153.
“ Страхов Н. Из истории литературного нигилизма. С. 553.
•’ Там же. С. 553—554.
Н. Н. СТРАХОВ (1829—1896)
31
раз дал себе отчет, как много Некрасов как поэт занимал места
в моей жизни! Как поэт конечно» ’ Тогда же Страхов сообщал
Толстому «А Некрасов умирает — вы знаете? Меня это очень
волнует Когда он звал к себе обедать (в связи с переговорами
о возможности напечатания в «Отечественных записках» «Анны
Карениной».—Н. Ск.), я не пошел, но на похороны пойду Его
стихи стали для меня иначе звучать — какая сила...» ** Вот уж ис-
тинно, по пророческому слову поэта: «И только труп его увидя,
как много сделал он, поймут».
То же, что и об отношении Страхова к Некрасову, можно еще
в большей мере сказать и об отношении его ко многим другим яв-
лениям нового искусства, которое прежде всего отличала пере-
довая мысль, отчетливая, направленная. Особенно несправедли-
вые и злые характеристики неизменно получает у Страхова Щед-
рин — один из главных его противников в журнальной борьбе
еще с 60-х годов. Отмечая «несомненную талантливость» Щедри-
на, Страхов тем не менее пытался создать, например, в поздней-
шей статье 1883 года «Взгляд на текущую литературу» явно ока-
рикатуренный образ великого сатирика.
Страхов с большой настойчивостью говорил о бедности нашей
литературы: «Бедна наша литература» — правда, добавляя при
этом: «Но у нас есть Пушкин» *** Споры ли о сути русской жизни
и о ее возможностях, сомнения ли в богатстве русской литерату-
ры и ее будущем заставляли Страхова прибегать к одному бес-
спорному, все побивающему и абсолютному аргументу — к Пуш-
кину
По существу, Н. Страхов сказал о самом Пушкине не так уж
много нового, повторяя Ап. Григорьева в основной идее своих
пушкинских статей и Белинского в ряде как более существенных,
так и более частных моментов. Но особую силу этим статьям при-
давало то обстоятельство, что первые из них рождались в обста-
новке, когда имя Пушкина вызывало равнодушие, а иногда даже
подвергалось прямым нападкам, например, со стороны «Русского
слова» (прежде всего Писарева) «Есть,— писал Страхов,— нечто
безумное... есть нечто поразительно-безумное во многих сужде-
ниях и толкованиях, которым подвергался Пушкин... Прежде все-
го вас поражает безмерная диспропорция между предметом этих
суждений и силами и приемами судящих. С одной стороны, вы
видите людей с микроскопически-узкими и слепыми взглядами,
’ Некрасов в воспоминаниях современников. М., 1971. С. 482.
“ Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. С. 115—116.
” Страхов И. Бедность нашей литературы. С. 54.
32
Николай Скатов
с невероятно короткими мерками и циркулями, предназначенны-
ми для измерения и оценки великого явления... В наш многоум-
ный век непонимание великого часто также идет за признак ума;
между тем, в сущности, не составляет ли это непонимание разите-
льного доказательства умственной слабости» *
С другой стороны, Пушкин, как явление новой послепетров-
ской жизни и даже прямое следствие дел Петра (по известным
словам Герцена, на вызов, брошенный Петром, Россия ответила
сто лет спустя громадным явлением Пушкина) явно противоречит
и славянофильским концепциям. «... Никому, впрочем, не тай-
на,— писал Страхов,— холодность наших славянофилов к нашему
Пушкину Она заявляется издавна и постоянно... Дорожа понима-
нием основных черт ее (русской жизни.— Н. Ск.) духа, они равно-
душно, без боли отбрасывают родное явление, мешающее этому
пониманию, разрушающее, как резкое исключение, их свято ува-
жаемую теорию». Сама же сила отрицания Пушкина в 60-е годы
увеличивала у Страхова силу его утверждения. Позднее Страхов
с восторгом воспринял пушкинскую речь Достоевского как под-
тверждение правоты своего взгляда на Пушкина, как, впрочем,
и верности точки зрения на Пушкина всей почвеннической пар-
тии, которую он даже называет пушкинскою.
Многое сошлось для Страхова в Пушкине. В Пушкине Страхов
видел живой и, может быть, единственный настоящий и непрере-
каемый залог русской жизни и русского национального характе-
ра. К «полному» творцу Пушкину с неотразимой силой влекся од-
носторонний, не «творческий» теоретик Страхов, находя там ис-
ход и разрешение собственной неполноты, теоретичности
и односторонности. С Пушкиным скептик Страхов мог, наконец,
оставлять свои «отрицательные задачи» и становиться «утвержда-
телем», энтузиастом и проповедником, ибо пушкинские статьи
Страхова — это, так сказать, сплошная проповедь Пушки-
на— «главного сокровища нашей литературы».
Правда, говорить о более или менее полном рассмотрении Стра-
ховым творчества Пушкина не приходится. Страхов не случайно,
объединяя позднее в книгу свои статьи о Пушкине, назвал ее «За-
метками» и специально оговорил такой характер книги. Но дело не
только в жанре. На многое в самом Пушкине — вольно или неволь-
но — Страхов закрывает глаза. Так, «Историю села Горюхина» (Го-
рохина, в известном тогда подцензурном названии) Страхов соот-
нес с карамзинской «Историей государства Российского». Но бес-
спорная для нас сейчас возможность соотнесенности «Истории
Страхов Н. Заметки о Пушкине и других поэтах.— С. 17—18.
Н. Н. СТРАХОВ (1829—1896)
33
села Горюхина» с щедринской сатирой, например с «Историей од-
ного города», очевидно, показалась бы Страхову кощунственной
и уж, конечно, была у него самого невозможна. А ведь в общем ви-
де он справедливо писал: «Мы находим теперь, что, несмотря на
множество, по-видимому, новых путей, которыми шла с тех пор
русская литература, эти пути были только продолжением дорог,
уже начатых или совершенно пробитых Пушкиным» *
Но, во всяком случае, один из таких путей новой русской лите-
ратуры Страхов-критик соотнес с Пушкиным. В своих «Заметках»
он лишь обмолвился: «Важность „Летописи" (то есть „Истории се-
ла Горюхина". — Н. Ск.) видна уже из того, что с нее начинается
поворот в деятельности Пушкина, и он пишет ряд повестей из рус-
ской жизни, заканчивающийся „Капитанскою дочкою" В разви-
тии русской литературы едва ли есть пункт более важный; здесь
мы ограничиваемся только тем, что указываем на этот пункт» **
Из всего написанного Страховым ясно, почему столь важен
«этот пункт»: от него начинается в русской литературе движение,
завершившееся в «Войне и мире».
В новой русской литературе Лев Толстой оказался для Страхова
тем же явлением, что Пушкин в прошлой. И те же самые причины,
внешние и внутренние, что влекли Страхова к Пушкину, толкнули
его и к Толстому Это опять-таки был и исход собственной внут-
ренней неполноты, теоретичности, недостаточности. Потому-то
Страхов и писал Толстому о необходимом для него «жгучем инте-
ресе взаимного ауканья»*** Это было снова и безусловное подтвер-
ждение могучей жизненной силы России. Русская жизнь и русская
литература вновь заявили себя в Толстом неотразимо: «Пока жива
и здорова наша поэзия, до тех пор нет причины сомневаться в глу-
боком здоровье русского народа...» ****
Именно применительно к Толстому с полной силой и прояви-
лась знаменитая страховская способность понимания. Он не был
творцом, но он с большой силой обнаружил способность понима-
ния такого типа творца, как Лев Толстой, и такого типа творчест-
ва, как толстовское. Обнаружил, идя от себя, так сказать, «от про-
тивного». Впрочем, в Толстом Страхов увидел и подтверждение
многих теоретических начал «органической» критики: «Вера
в жизнь — признание за жизнью большего смысла, чем тот, какой
способен уловить наш разум,— разлита по всему произведению
Страхов Н. Заметки о Пушкине и других поэтах. С. 36.
*’ Там же. С. 54.
**’ Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. С. 305.
Страхов Н. Критические статьи... Т 1. С. 309.
2 Зак. 120
34
Николай Скатов
(речь идет о «Войне и мире».— Н. Ск.) графа Л. Н. Толстого;
и можно было бы сказать, что на эту тему написано все это произ-
ведение... Таинственная глубина жизни — вот мысль «Войны
и мира» * Самое столкновение Наполеона и Кутузова в «Войне
и мире», в которых Страхов видел выражение двух противопо-
ложных жизненных типов — «хищного» и «мирного», просто-
го,— он истолковывал в духе Ап. Григорьева.
Страхов даже полагал, что вообще именно он открыл в крити-
ке Толстого, которого, по его словам, не только не поняли, но да-
же вовсе о нем не говорили. Однако заявляя это в конце 60-х го-
дов, Страхов должен был бы вспомнить, что Чернышевский «от-
крывал» Толстого в цикле своих о нем статей в середине 50-х
годов. Уже тогда Чернышевский писал: «... человек, умеющий по-
нимать истинную красоту, истинную поэзию, видит в графе Тол-
стом настоящего художника, то есть поэта с замечательным та-
лантом. ... Мы предсказываем, что все, данное доныне графом
Толстым нашей литературе, только залоги того, что совершит он
впоследствии, но как богаты и прекрасны эти залоги!» " Недаром
еще в XIX веке один из авторов называл приписываемое себе
Страховым право на открытие Толстого «высокомерной неспра-
ведливостью» ***
Тем не менее, что касается позднего Толстого, во всяком слу-
чае от «Войны и мира», здесь Страхов обнаружил удивительные
и понимание, и прозорливость. Честь открытия и утверждения
в критике этого Толстого во многом действительно остается за
ним. Свои статьи в «Войне и мире» Страхов даже называл крити-
ческой поэмой в четырех песнях.
Страхов, чуть ли не единственный тогда критик, по сути, не-
медленно стал в то отношение к «Войне и миру», которое сам он
позднее формулировал в предисловии к выпущенным в 1871 году
отдельной книжкой своим статьям о «Войне и мире»* «Война
и мир» есть также превосходный пробный камень всякого кри-
тического и эстетического понимания, а вместе и жестокий ка-
мень преткновения для всякой глупости и всякого нахальства.
Кажется, легко понять, что не «Войну и мир» будут ценить по ва-
шим словам и мнениям, а вас будут судить по тому, что вы ска-
жете о „Войне и мире"» Именно на таком понимании, оче-
Страхов Н. Критические статьи... Т 1 С. 215—216.
Чернышевский II. Г Письма без адреса. М.. 1979. С. 140.
Гольцев В. Н. Н. Страхов как художсствепнный критик // Гольцев В. О ху-
дожниках и критиках. М., 1899. С. 121.
Страхов Н. Критические статьи... Т 1. С. 312—313.
н. и. СТРАХОВ (1829—1896)
35
видно, возникло и то доверие, которым быстро проникся и по-
стоянно испытывал по отношению к Страхову сам Толстой. Так,
при подготовке «Войны и мира» к изданию в составе собрания
сочинений 1873 года Толстой, в сущности, открыл принимавше-
му в нем участие Страхову carte blanche. «Еще просьба,— пишет
Толстой Страхову 25 марта 1873 года, то есть всего через два го-
да после знакомства,— я начал приготовлять «Войну и мир» ко
второму изданию и вымарывать лишнее — что надо совсем вы-
марать, что надо вынести, напечатав отдельно. Дайте мне совет
Если Вы помните, что нехорошо, напомните... Если бы, вспомнив
то, что надо изменить, и поглядев последние 3 тома рассуждения,
написали бы мне, это и это надо изменить и рассуждения со
страницы такой-то по страницу такую-то выкинуть. Вы бы очень,
очень обязали меня»
Страхов немного и осторожно, но действительно правил Тол-
стого, в частности стиль — там, где возникали грамматические не-
правильности — галлицизмы. Оставляя в стороне собственно тек-
стологическую сторону дела, обратим внимание на саму степень
доверия, которую питал к Страхову Толстой. Другой пример. По-
сылая в редакцию «Отечественных записок» статью «О народном
образовании», Толстой в письме от 30 августа 1874 года обращает-
ся к редактору журнала Н. А. Некрасову- «... очень прошу Вас
корректуры ее приказать пересылать Николаю Николаевичу
Страхову (Публичная библиотека) и всякое изменение, сделанное
им, принимать как бы мое» (курсив мой.— Н. Ск.).
Страхов, во-первых, установил прямую связь, которая сущест-
вует между Пушкиным и Толстым, а именно между «Капитанской
дочкой» и «Войной и миром». Во-вторых, он установил различие
между ранними толстовскими произведениями и «Войной и ми-
ром». Наконец — и главное — Страхов первый в критике раскрыл
смысл «Войны и мира» как русской героической эпопеи: «Худож-
ник дал нам новую русскую формулу героической жизни» * Эта
формула основана, по Страхову на уяснении русского идеала,
впервые после Пушкина так ясно себя заявившего,— духа, ко-
торый сам Толстой формулировал как дух простоты, добра
и правды.
Под этим углом зрения знаменитый Платон Каратаев не только
не выпадает из русской формулы героической жизни, но в извест-
ном смысле сводит ее к себе. Недаром именно в связи с Каратае-
вым несколько раз повторяются у Толстого слова о духе добра
и простоты. Образ Каратаева-солдата и для Пьера естественнно
Страхов Н. Критические статьи... Т. 1 С. 281
2*
36
Николай Скатов
и прямо связан с образом других солдат и общим образом войны
как войны народной. «В лице Каратаева,— отмечал Страхов,—
Пьер видел то, как русский народ мыслит и чувствует при самых
крайних бедствиях, какая великая вера живет в его простых серд-
цах». Страхов называет еще такой тип героизма «смирным геро-
измом» (его несут и Кутузов, и Коновницын, и Тушин, и Дохту-
ров) в отличие от «деятельного» который, впрочем, виден не то-
лько во французах, но и во множестве русских людей (Ермолов,
Милорадович, Долохов) «Вообще говоря, невозможно отрицать,
чтобы... русский народ не порождал людей, дающих простор сво-
им личным взглядам и силам...»
По Страхову, такой тип героизма у нас еще не нашел вполне
своего поэта-выразителя. Мы можем еще только прозревать его.
Толстой же прежде всего выразил иное: «Мы сильны всем наро-
дом, сильны тою силою, которая живет в самых простых и смир-
ных личностях,— вот что хотел сказать гр. Л. Н. Толстой, и он со-
вершенно прав». Но дело не только в, так сказать, количествен-
ной силе, во внешней победе. «Если вопрос идет о силе, то он
решается тем, на какой стороне победа, но простота, добро
и правда нам милы и дороги сами по себе, все равно, победят они
или нет... Огромная картина гр. Л.Н.Толстого есть достойное
изображение русского народа. Это — действительно неслыханное
явление — эпопея в современных формах искусства» Можно
оспаривать ту или иную обобщающую формулу Страхова, но не-
льзя не видеть, что он первый сказал о «Войне и мире» как о на-
родной книге.
О бедности русской литературы теперь уже говорить не прихо-
дится, и Страхов о ней не говорит- «Если теперь иностранцы спро-
сят у нас о нашей литературе, мы прямо укажем на «Войну
и мир», как на зрелый плод нашего литературного движения, как
на произведение, перед которым мы сами преклоняемся, которое
для нас дорого и важно не за неимением лучших, а потому, что оно
принадлежит к самым великим, самым лучшим созданиям поэзии,
какие мы только знаем и можем вообразить... Западные литерату-
ры в настоящее время не представляют ничего равного и даже ни-
чего близко подходящего к тому, чем мы теперь обладаем» *
Уже в 1870 году Страхов уверенно проронил. «„Война и мир"
скоро станет настольною книгою каждого образованного русско-
го, классическим чтением наших детей» ” Казалось бы, достигну-
ты пределы признания и самых высоких оценок. И все же они
Страхов Н. Критические статьи... Т 1. С. 308.
“ Там же. С. 308.
н. Н. СТРАХОВ (1829— 1896)
37
у Страхова нарастают и это, конечно, тоже связано с тем, что
толстовская книга продолжает жить в своем, как теперь говорят,
функциональном значении. Она развивается подобно живому ор-
ганизму оставаясь той же самой, она и другая. В 1887 году Стра-
хов пишет Толстому о его книге как о вещи, уже от автора отстра-
ненной, как о явлении совершенно самостоятельном, живущем
своей жизнью, общение с которым может быть поучительно для
автора, выступающего в роли читателя собственной книги: «Если
Вы давно не читали «Войны и мира» то убедительно прошу и со-
ветую Вам — перечтите внимательно.. Несравненная книга! До
сих пор я не умел ценить ее как следует да и Вы не умеете — так
мне кажется»
Но нужно видеть в отношении Страхова к Толстому еще одну
сторону Толстой был для Страхова носителем могучих жизнен-
ных сил. «Я давно называл Вас самым цельным и последователь-
ным писателем, но Вы, сверх того, самый цельный и последовате-
льный человек»,— писал Страхов. И несколько раньше: «Вы рас-
тянулись умом и сердцем во всю ширину земной жизни»
Так понимаемая жизнь Толстого должна была представляться
Страхову совершенно безусловной и истинной в своем развитии.
Поэтому Страхов со всем энтузиазмом воспринял позднейшие ре-
лигиозные искания Толстого.
Думается, что Толстой, невольно, конечно, определил и допол-
нительную сложность отношений Страхова с Достоевским. Эти
отношения как раз были лишены, несмотря на долголетнюю бли-
зость, предельной доверительности и — особенно — простоты, ко-
торые отличают отношения Страхова с Толстым. Сложная исто-
рия эта многократно привлекала внимание исследователей. Фак-
ты таковы: Страхов был связан с Достоевским десятки лет и, так
сказать, по работе, и дружески, семейно. О романе «Преступле-
ние и наказание» он напечатал в «Отечественных записках»
в 1867 году одну из самых интересных статей. После смерти До-
стоевского Страхов написал о нем «Воспоминания», сохранившие
ценность и документального свидетельства, и общего осмысления.
Они стали введением к первому полному собранию сочинений
писателя. Между тем, спустя некоторое время в письме Толстому
от 28 ноября 1883 года он написал о Достоевском очень злые сло-
ва и сделал явно несправедливые, даже страшные обвинения. Пи-
сьмо это было опубликовано в 1913 году, то есть через много лет
после смерти в 1896 году Страхова. На него остро реагировала
вдова Достоевского Анна Григорьевна, которая, сопоставив пуб-
личные «Воспоминания» с этим частным письмом, первая сказала
38
Николай Скатов
о лицемерии Страхова ’ И до сих пор пишут о его лицемерии.
Между тем, дело явно обстоит сложнее...
«Он (Достоевский.— Н. Ск.),— сообщает Толстому Стра-
хов,— был мой усерднейший читатель, очень тонко все пони-
мал» “ А. Г Достоевская вспоминает (еще до знакомства с пись-
мом Страхова Толстому), как дорожил беседами с ним Ф М. До-
стоевский С другой стороны, Достоевский уже опять-таки
в частном письме говорит о Страхове: «Это скверный семинарист
и больше ничего» “** В тетради «для себя» Достоевский записы-
вает' «Н. Н. <Страхов> в статьях своих говорил обиняком, по по-
воду кружил кругом, не касаясь сердцевины. Литературная карь-
ера дала ему 4-х читателей, я думаю, не больше, и жажду сла-
вы» ... Ав письме Страхову Достоевский пишет: «В конце кон-
цов я считаю Вас за единственного представителя нашей тепе-
решней критики, которому принадлежит будущее»......
Что это, лицемерие? Очевидно, имела место сложность отно-
шений и взаимовосприятия: и дружба, и близость, и расхождения,
и столкновения, все усиливающиеся. В «Воспоминаниях» о Досто-
евском Страхов не лгал, но в них он, по собственным, в «Воспоми-
наниях» же сказанным словам, возобновил «некоторые из лучших
чувств» и, по словам, сказанным уже в письме Толстому, «налегал
на литературную сторону...»* «Лично о Достоевском я старался то-
лько выставить его достоинства, но качеств, которых у него не бы-
ло, я ему не приписывал» ******* в письме, говоря о Достоевском,
он называет его и злым, и завистливым, и развратным, рисует, по
его словам, другую сторону, дает комментарий к биографии, не
отменяя самой написанной им биографии,— «но пусть эта правда
погибнет». Тем более, что: «Я прибранил Достоевского, а сам вер-
но хуже». В то же время и в письмах он с большой откровенно-
стью (и с большей, чем в «Воспоминаниях») говорит о том, чем
для него лично был Достоевский: «...чувство ужасной... пустоты не
оставляет меня с той минуты, как я узнал о смерти Достоевского.
Очевидно, А. Г Достоевская была бы сдержаннее, если бы она знала о похо-
жих обвинениях, но уже в адрес Страхова, сделанных ранее Достоевским
в одной из записей, и о том, что, разбирая архив Достоевского, Страхов, ви-
димо, с нею ознакомился (см.. Розенблюм Л. М. Творческие дневники Досто-
евского // Лит. наследство. М., 1971 Т 83. С. 12).
Переписка Л. Н. Толстого с И. И. Страховым. С. 273.
См.. Достоевская А. Г. Воспоминания. М., 1971 С. 319.
Достоевский. Ф. М. Поли. собр. соч.. В 30 т. Л., 1986. Т 29. Кн. 2. С. 16
Литературное наследство. Т 83. С. 619.
Достоевский Ф. М. Т 29. Кн. 1. С. 17.
Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. С. 310.
н. н. СТРАХОВ (1829—1896)
39
Как будто провалилось пол-Петербурга или вымерло пол-литера-
туры. Хоть мы не ладили все последнее время, но тут я почувство-
вал, какое значение он для меня имел» *
В «Воспоминаниях» запечатлено «значение». В письмах — не
только оно, но и то, что «не ладили». Дело, впрочем, не в одной
сложности отношений. Думается, что то, что предстало и было по-
нято как некий феномен лицемерия, возникло на более принци-
пиальной почве, а именно на религиозной.
В свое время исследователь творчества Достоевского А. С. До-
линин писал. «Взгляды Достоевского —действительно «наполови-
ну взгляды», высказанные ранним Страховым... Все эти мысли,
если взять их изолированно, конечно, в высшей степени не ори-
гинальны: любой «батюшка» произносил подобные речи с цер-
ковного амвона не один раз... В «Дневнике писателя», в особен-
ности в «Поучении старца Зосимы», он повторяет их почти до-
словно» " Современный исследователь оспаривает подобную
характеристику «Великий художник-гуманист в тех же «Запис-
ках из подполья» ведет внутреннюю полемику и со страховской
«рецептурой» переустройства мира на «идеалистических» нача-
лах. Страхову, напротив, все ясно, трудных проблем для него,
в сущности, не существует, ему как бы заранее известны все воз-
можные решения» ‘° Думается, ортодоксальная религиозность
Страхова здесь-то и искушалась и раздражалась исканиями До-
стоевского; недаром, чем дальше, тем больше определялись их
расхождения. Он и хочет истолковать Достоевского, и в особен-
ности «Братьев Карамазовых», в сугубо традиционном православ-
ном духе, и все же не всегда решается сделать это, и даже прямо
пишет в «Воспоминаниях» о неопределенности у Достоевско-
го-писателя «начал и принципов».
Достоевский недаром говорил, что он проходил через горнило
испытаний, что тяжко далась ему его «осанна». Писателем испы-
тывался, ставился под сомнение сам принцип религии, Бога. Иска-
ния Толстого самого принципа этого под сомнение не ставили.
Все это отталкивало Страхова от Достоевского и влекло к Толсто-
му и в этой области. Они тоже могли спорить — и многое у Тол-
стого здесь Страхов резко осуждал, но это уже был спор едино-
мышленников.
Там же. С. 266.
Шестидесятые годы. М.-Л., 1940. С. 244. 247—248.
Гуральник У Н. Н. Страхов — литературный критик // Вопр. литературы.
1972. №7. С. 142.
40
Николай Скатов
Потому-то Толстой, оспаривая те или иные оценки Страховым
Достоевского-художника (его тезис о соотношении автора и геро-
ев и др.), почти не обращая внимания на все уже данные Страхо-
вым отрицательные характеристики Достоевского-человека, при-
знавая огромные заслуги Достоевского как писателя-мыслителя,
все же упрекает (в письме от 5 декабря 1883 г.) Страхова в преу-
величении им роли Достоевского как пророка: «Мне кажется, вы
были жертвою ложного, фальшивого отношения к Достоевскому
не вами, но всеми — преувеличения его значения и преувеличе-
ния по шаблону, возведения в пророки и святого,— человека,
умершего в самом горячем процессе внутренней борьбы добра
и зла. Он трогателен, интересен, но поставить на памятник в поу-
чение потомству нельзя человека, который весь борьба».
Толстой и сам был «весь борьба». Но саму такую борьбу он
одобрял, приветствовал, поощрял, хотя и пытался истолковать
в своем духе: «... большую долю всемирной известности Толстого
нужно приписать не его художественным произведениям, а имен-
но тому религиозно-нравственному перевороту, который в нем
совершился и смысл которого он стремился выразить и своими
писаниями, и своею жизнью» * Под знаком этого начала Страхов
все меньше говорит о Толстом-художнике. Позднейшие его ста-
тьи о Толстом — это прежде всего рассмотрение писателя с пози-
ций того религиозно-нравственного переворота, который в нем
совершился.
Достоевский Страхову писал удивительно широко, точно, сме-
ло и великодушно: «Кстати, заметили Вы один факт в нашей рус-
ской критике? Каждый замечательный критик наш (Белинский,
Григорьев) выходил на поприще, непременно как бы опираясь на
какого-нибудь передового писателя, то есть как бы посвящал всю
свою карьеру разъяснению этого писателя <...> Белинский зая-
вил себя ведь не пересмотром литературы и имен, даже не ста-
тьею о Пушкине, а именно опираясь на Гоголя, которому он по-
клонялся еще в юношестве.
Григорьев вышел, разъясняя Островского и сражаясь за него.
У вас бесконечная непосредственная симпатия к Льву Толстому
с тех самых пор, как я вас знаю. Правда, прочтя статью Вашу
в «Заре», я первым впечатлением моим ощутил, что она необходи-
ма и что Вам, чтоб по возможности высказаться, иначе и нельзя
было начать как с Льва Толстого, то есть с его последнего сочине-
ния» **
‘ Страхов Н. Воспоминания и отрывки... С. 135.
” Достоевский Ф. М. Т 29. Кн. 1. С. 16
н. Н. СТРАХОВ (1829—1896)
41
Страхов писал много и о многих. Лучшие его статьи о Пушки-
не, Тургеневе, Достоевском сохраняют и ныне свое значение. Бо-
лее того. Современный читатель без большого труда заметит, как
органично вошли некоторые из мыслей и наблюдений Страхова
в наши сегодняшние представления об этих писателях. Прежде
всего это, конечно, относится к Толстому
Страхов действительно стал чем-то вроде особого критика, уже
как бы полностью Толстым поглощенного, специально при Тол-
стом, для Толстого и о Толстом. «Вы ведь,— пишет он уже сравни-
тельно незадолго до смерти,— много виноваты в моей философии
и в том, что я пренебрегаю русскою литературою». Толстой мно-
гое затмил для Страхова-критика. Но трезвость взгляда, так отли-
чавшая его лучшие оценки, не совсем изменяла Страхову «Недав-
но я кое-что перечитал и кое-что вновь прочел. Гаршин, Королен-
ко, Чехов — да ведь это серьезная литература — не чета Zola...» *
Великая литература русского реализма снова звала, обещала,
обнадеживала старого критика: «Пока жива и здорова наша поэ-
зия, до тех пор нет причины сомневаться в глубоком здоровье
русского народа».
Николай Скатов
• Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. С. 444.
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
I. РАЗЛИЧНЫЕ СТОРОНЫ НАШЕЙ БЕДНОСТИ
Бедна наша литература, и скудно наше умственное развитие:
Es ist eine alte Geschichte,
Doch bleibt sie immer neu *.
Эта старая песня нет-нет да и отзовется у нас особенно громко,
как будто что-то новое. Непонятною для нас самих силою держит-
ся Русь, с непонятною для нас самих крепостию выдерживает она
разные испытания и делает успехи и приобретения. И при каж-
дом таком случае, при каждом испытании, при каждом успехе
в нас болезненно пробуждается сознание нашей духовной несо-
стоятельности, и мы восклицаем: «Как мы бедны мыслью и ду-
хом !»
Мы чувствовали себя почти польщенными, когда, по случаю
наших успехов в Средней Азии, какой-то английский журнал за-
метил, что нужно радоваться нашим приобретениям в этих диких
странах, ибо, де, русские все-таки народ цивилизованный и при-
несут порядок и мир в эти дикие населения. Во время последнего
польского восстания долго мы перебирали оружие нашего духов-
ного арсенала, как выражался один журнал, и остались весьма не-
довольна его скудостью. Вот и теперь приезд к нам славян и успе-
хи нашего языка и нашего влияния в славянских землях опять
возбудили в нас стыд и смущение. Газета «Москва» уже не один
бедность нашей литературы
43
раз напоминает нам, что мы должны печалиться и чувствовать се-
бя униженными. Почему Россия и русский язык так притягивают
славян? Что мы для них? «Многочисленное племя,— отвечает
«Москва» (см. 1867 г. № 86),— независимая держава, внешняя си-
ла, возможность вещественной защиты от угнетений — и только!»
«По где же самостоятельное притяжение, которое должен был
оказывать наш язык на соплеменные народности в силу своего
исторического призвания?» «Нравственно покорить может только
внутреннее содержание языка, духовная жизнь, в нем проявляю-
щаяся, отражение в нем общественных нравов, науки, искусства,
словом — литература. Итак, какой печальный приговор над нашей
литературой произносится настоящими событиями, а с тем вмес-
те какой приговор произносится и над всею жизнию, в ней отра-
жаемою! Какой урок, какое предостережение дается нам на буду-
щее время!»
Итак, и радость нам не в радость, а в стыд, лестное, по-видимо-
му событие не подымает нашей народной гордости, не прибавля-
ет нам самоуверенности, а, напротив, наводит уныние... Явление,
над которым стоит остановиться. Нельзя сказать, чтобы оно было
слишком просто, чтобы мы вполне ясно понимали его источники
и хорошо видели, к чему должны нас вести подобные печальные
настроения.
Нет сомнения, важную роль играет здесь та постоянная по-
требность самоосуждения, самообличения и даже самооплевания,
которая составляет одну из черт русского характера. Самодоволь-
ство и самовосхваление для нас нестерпимы: напротив, для нас
составляет приятное препровождение времени всячески казнить
самих себя, не давать себе ни в чем пощады, прилагать к себе са-
мые высокие требования. Малым нас не удовлетворишь; шаг за
шагом мы идти не умеем; подавай нам все сразу а не то мы и слу-
шать и смотреть не станем. И так как за маленьким гоняться не
стоит, а большое не так-то легко дается, то мы и предпочитаем си-
деть сложа руки и — ругаться.
Куда нас приведет подобное настроение, это один Бог ведает
Требовательность к самому себе, недовольство собою — конечно,
черты прекрасные, подающие хорошую надежду Но оставим эту
таинственную точку зрения, с которой особенность народного ха-
рактера может быть истолкована равно и в хорошую и в дурную
сторону Возьмем дело с точек зрения общих и простых.
Чувство нашей духовной несостоятельности еще не есть дока-
зательство такой несостоятельности. Оно ведь прежде всего сви-
детельствует только, что мы не можем рассмотреть, состоятельны
мы или нет Может быть, мы вполне состоятельны в Духовном от-
44
Н. Н. Страхов
ношении; русскому человеку хочется в это верить; даже, в сущно-
сти, он не может этому не верить, если не желает лишиться вся-
кой опоры для своей мысли и деятельности. Но вполне достовер-
но то, что мы не сознаем этой состоятельности и, если она есть,
не умеем ни видеть ее ясно и отчетливо, ни выражать ее опреде-
ленно и твердо.
Итак, первая наша бедность есть бедность сознания нашей ду-
ховной жизни. Мы одинаково не знаем ни ее дурных, ни ее хоро-
ших сторон, и осуждаем ее огулом, без разбора. Драгоценнейшие
черты этой жизни, прекраснейшие ее зачатки для нас неясны
и потому все равно что не существуют
Сколько было писано, например, по польскому вопросу! Каза-
лось, все стороны его были взвешены и разобраны. А между тем,
едва ли сделались ходячими и прочно утвердились в наших умах
те черты его, в силу которых видно, что польское дело решено ис-
ториею в нашу пользу вследствие нашего нравственного превос-
ходства над поляками, а не вследствие одного перевеса внешней
силы. Еще недавно, на славянском съезде, каким ярким и неожи-
данно-решительным показался простой аргумент князя Черкас-
ского: пусть поляки в Галиции сделают для крестьян то, что рус-
ские сделали для польских крестьян в Польше!
Легко видеть, что из недоверия к своей духовной жизни, из со-
мнений в ее состоятельности должны возникать некоторые печа-
льные следствия. Необходимо возникает пренебрежение к ее яв-
лениям, высокомерное и невнимательное отношение к ним. Что
бы ни совершалось вокруг нас, какие бы формы ни принимала та
трудная, глубокая и медленная борьба, которая называется
жизнью, мы ничего не удостаиваем полного внимания, все счита-
ем пустяками. Презрительно смотрим мы на движение, вокруг
нас совершающееся; ни к чему у нас нет теплого, живого участия.
Таким образом, вторая наша бедность есть бедность уважения
и беспристрастия, совершенная потеря способности ценить явле-
ния по их достоинствам; а на место ее нам дана одна способность
пренебрегать и осуждать.
При этом обнаруживается почти полный недостаток чувства
собственнной ответственности, того чувства, которое одно мо-
жет быть плодотворно при таком положении вещей. При мысли
о нашей духовной бедности, казалось бы, каждому должна прихо-
дить на ум его собственная духовная бедность; казалось бы, каж-
дый должен был смиряться и употреблять все усилия, чтобы нако-
пить кое-какие богатства и уйти от общего приговора. Но ничуть
не бывало. Роль судьи так легка и соблазнительна, что все лезут
в судьи, и эти судьи забывают, что они в то же время и подсуди-
бедность нашей литературы
45
мые. Никто не припоминает предложения, некогда посрамившего
строгих судей: «Кто из вас без греха, тот пусть бросит первый ка-
мень» 2. Невозможно иногда надивиться при виде того, из каких
туч летят у нас камни и громы. Не люди, богатые духовными сила-
ми, укоряют других в бедности и бездействии, а, напротив, бед-
нейшие из бедняков подымают хулу на тех, кто еще кой-что име-
ет и кой-что делает.
Таким образом, чувство нашей духовной бедности, при обык-
новенном ходе дела, порождает у нас явления, не подстрекающие
и усиливающие наше развитие, а, напротив, такие, которые его
задерживают и подавляют По евангельской притче о талантах,
всякому имеющему дается и приумножится, а у неимеющего оты-
мется и то, что он имеет Будучи бедны духовною жизнью, мы,
в то же время, оказываемся бедными ее сознанием, уважением
к ее явлениям и чувством собственной ответственности.
Дело будет яснее, если мы приложим эти суждения к более
определенному предмету Заговорив о нашем духовном бессилии,
«Москва», в частности, коснулась нашей литературы, и вот каки-
ми чертами характеризует она ее бедность (см. 1867 г., №97)
«Приступит славянин к нашему письменному богатству — что
же он найдет? Два-три истинно великих художника; два-три писа-
теля с порывами к истинно самостоятельному мышлению; неско-
лько дельных исследований — больше из диссертаций, обеспечи-
вающих вступление в профессуру несколько произведений из
жанра, вроде рассказов г Успенского и отчасти драм самого
г Островского — этих попыток дагерротипировать уродства быта
и речи и возвести карикатуру в перл создания. Затем довольно пе-
реводов, не отличающихся верностью подлинникам; еще более
беллетристических произведений, не отличающихся дарованием,
наконец, творения Белинского, Чернышевского и tutti quanti —
недоваренные объедки чужих мыслей. И только. Академия издает
свои труды на французском и немецком; университеты с благора-
зумной экономией остерегаются давать публике, пропорциональ-
но числу своих профессоров, хотя бы двадцатую долю того, что
дают пропорционально числу своих деятелей заграничные уни-
верситеты. Словом, наука даже не в детстве, а в младенчестве; не
может до сих пор покончить спор даже о том, с чего должно
начинать учиться; публицистика не в авантаже3 обретает-
ся... Немного и непривлекательно...»
Затем «Москва» начинает мечтать, что будет, если русская
речь, как теперь можно надеяться, получит в славянских землях
полное гражданство и русский язык распространится в населени-
ях этих земель.
46
Н. Н. Страхов
«С тем вместе,— говорит «Москва»,— разовьется и русская пи-
сьменность, но разовьется там. Оттуда будем мы получать уве-
систые волюмы самостоятельных научных произведений; там бу-
дут лучшие органы самостоятельной периодической печати; там
явятся блестящие беллетристические произведения; словом, там
будуп’ наши и мыслители, и публицисты, и поэты. Мы окажемся
в хвосте, в положении Бельгии относительно Франции; и самый
наш язык, по неизбежному закону, подчинится влиянию наиболее
деятельной среды. Вместо того, чтобы наложить свою печать на
другие племена, мы будем обречены понести на себе чужой отпеча-
ток, и стихи Пушкина вместе с его прозой нами же самими будут
отнесены в разряд ученических попыток, не достигших уменья
владеть вполне образованною речью!»
Сделаем сперва оговорку
Мы вовсе не хотим, что называется, отделать «Москву» за
легкость ее мнений относительно русской литературы вообще
и Пушкина в особенности. В настоящем случае нас нимало не
обуревает полемический задор. Притом легкая газетная заметка,
вызванная текущими событиями, не может быть обсуждаема как
обстоятельное, отчетливое мнение; да в ней нет и той определен-
ности, с какою выразилось бы подобное мнение. Признаемся от-
кровенно: мы просто придираемся к случаю, чтобы поговорить
о предмете, сильно нас интересующем.
Прежде всего в словах уважаемой нами газеты, конечно, сле-
дует видеть выражение того высокомерия и невнимания, с кото-
рым славянофилы всегда смотрели на нашу литературу — высоко-
мерия и невнимания, давно заявляемого и всем известного. Ис-
точник этого пренебрежения также известен. Все знают, как
высоко ставят славянофилы русский народ, какие великие ожида-
ния они на него возлагают, какие огромные силы ему приписыва-
ют И вот именно в силу этих великих ожиданий и требований на-
ше настоящее умственное движение является им мелким и скуд-
ным. Славянофилы не верят в нигилистический переворот Петра;
они думают, что Россия крепка и живет все еще старыми начала-
ми, на которых складывалась и развивалась ее прежняя жизнь.
И вот именно из-за этого уважения к прошедшему, из желания
придать больший смысл и большую цельность русской истории
они недоверчиво смотрят на явления нового времени.
Но мы не будем останавливаться на этих особенных взглядах,
не станем рассматривать того, настолько ли правильно делается
приложение их к русской литературе, насколько они верны в сво-
их основах. Возьмем дело проще, с обыкновенных точек зрения.
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
47
В приведенных нами словах «Москвы» есть факты, поразитель-
но обнаруживающие нашу умственную бедность. И, во-первых,
слова эти, конечно, еще не всякому вполне докажут скудость
и слабость нашей литературы; но несомненно доказывают они
скудость и слабость нашего понимания своей литературы; из них
ясно, что мы не знаем своей литературы, что у нас не выработано
прочных, ясных понятий о тех, хотя бы и скудных и неблистатель-
ных, явлениях, которые составляют эту литературу. Сопоставле-
ние г.Островского с г Успенским и Белинского с Чернышевским,
сопоставление лукавое, сделанное по той же манере и с теми же
целями, какие в сильном ходу в наших юмористических журна-
лах, представляющее явное подражание тому остроумию, которое
так часто сводит на одну доску г. Аксакова и г. Аскоченского4,
г. Каткова и г. Скарятина 5, подобное сопоставление в таком серь-
езном органе, как «Москва»,— факт достопримечательный. Оно
показывает, что даже самые крупные явления нашей литературы
не получили надлежащей оценки, не разграничены, не выяснены
в своем значении. Газета «Москва» в приведенных словах как
будто делает следующий вызов: а нуте-ка, покажите нам, какое
различие между вашим хваленым Островским и г. Успенским,
между прославленным Белинским и г. Чернышевским?
Бедная литература! Бедная критика! Ни одного твердо сложив-
шегося мнения, ни одного общепризнанного авторитета! У славя-
нофилов и у западников мы везде находим одинаковое незнание
нашего умственного и художественного движения. Один журнал
ссылается на Белинского как на столп просвещенного западниче-
ство и по прямой линии производит от него тургеневского Поту-
гина6, стремящегося спасти Россию вовремя сказанным нужным
словом; другой журнал видит в Белинском истинно русского чело-
века и толкует его слова в совершенно славянофильском духе;
третий, наконец, ставит его на одну доску с утопистом Чернышев-
ским. Мы могли бы привести немало и других примеров, если бы
не боялись, что они, относясь к такому темному и смутному делу,
будут совершенно неясны для читателей.
Ясно одно: наша критика, то есть сознание нашего движения,
оценка различных его явлений, находится в жалчайшем положении;
она не выработала никаких точных, общепринятых результатов.
И опять ведь не то! Пожалуй, критика и не виновата. Читатели
согласятся с нами, что если порыться в нашей бедной литературе,
то найдется в ней немало страниц, в которых отчетливо и обстоя-
тельно излагаются значение г. Островского, отношение его
к прежним писателям, сущность того переворота, который он сде-
лал в русской сцене, сила или слабость тех возражений, которые
48
Н. Н. Страхов
можно против него сделать. Найдутся также страницы, в которых
по заслугам оценивается деятельность Белинского, указываются
периоды этой деятельности, влияния, под которыми она находи-
лась и отделяется то, что в ней было напускного и фальшивого, от
чистого золота, добытого этим талантом. Что касается до г Чер-
нышевского,то, по особым обстоятельствам о нем мало было писа-
но; но и о нем кое-что найдется, во всяком случае на столько-то
найдется, чтобы провести различие между ним и Белинским.
Да, эти страницы найдутся; но только кто же их станет искать?
У кого окажется настолько сильно уважение к нашей литературе
и настолько слабо пренебрежение к ней, что он займется этим как
серьезным делом, что он не побрезгует им, как брезгует всем рус-
ским тургеневский Потугин? Не покажется ли большинству даже
смешным человек, которому бы вздумалось взяться за столь мало-
важное занятие? Мы помним, как один московский журнал, из са-
мых серьезных и уважаемых, укорял другой, петербургский, меж-
ду прочим и за то, что тот «все толкует о русской литературе, да об
Островском». И когда еще сделан был упрек? В самый разгар вся-
ких толков и споров. Теперь же положение дела в десять раз хуже.
Если имена Островского и Белинского,случайно приходя на ум, вы-
зывают лишь высокомерное пренебрежение, то кто же вспомнит
об их ценителях и критиках. Бедная литература, бедная критика!
Наконец, нас смущает еще одно обстоятельство весьма яркого
свойства. Г Чернышевский считается у нас писателем вредным
и сочинения его нелепыми фантазиями. Другое дело Белинский.
Слава его, как знатока и верного ценителя произведений нашей
литературы, имеет у нас большую прочность и большое распро-
странение; кстати, в нынешнем году печатается третье издание
полного собрания его сочинений. Без сомнения, эти сочинения со-
ставляют настольную книгу каждого учителя русской словесности
в каждой русской гимназии. Спрашивается теперь, как переварит
в своей голове такой учитель или его питомец сопоставление Бе-
линского с г Чернышевским? Какой смысл он может найти в этом
сопоставлении и как выйдет из путаницы понятий, которая в нем
неминуемо возбудится? Если он поверит «Москве», то он должен
будет думать, что Белинский если не столь же вреден, то, по край-
ней мере, столь же неоснователен, как г Чернышевский. А где же
основания? Куда он обратится для того, чтобы со знанием дела от-
речься от своего прежнего руководителя и заменить его указания
новыми? Где он найдет книги и статьи, которые бы заменили ему
двенадцать томов ясной, отчетливой речи Белинского?
Мы не имеем здесь в виду заступаться за Белинского и выстав-
лять его заслуги; мы завели речь о нем для того только, чтобы вы-
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
49
яснить следующий факт* существуют у нас люди, пожалуй, целая
партия мыслящих людей, для которых сочинения прославленного
Белинского суть не что иное, как недоваренные объедки чужих
мыслей. В этом, конечно, нет ничего прискорбного. Даже приятно
воображать, что есть у нас люди, имеющие право на подобное вы-
сокомерие, что есть такие взгляды на русскую литературу, кото-
рые своею глубиной, жизненностью и цельностью совершенно
затмевают взгляды Белинского. Понятно, что такие люди должны
враждебно относиться к авторитету Белинского, считать его славу
за фальшивое явление, которое должно со временем пасть и раз-
веяться. Но вот что непонятно и прискорбно: почему же не пишут
эти люди? Не составляет ли это прямого их долга, не лежит ли это
на их ответствненности? Слава Белинского растет и укрепляется;
издание следует за изданием,— а враждебная партия молчит. Нет
в нашей литературе ни изложения взглядов этой партии на лите-
ратуру, ни ее суда над Белинским, такого суда, который бы осно-
вательно и отчетливо определял значение знаменитого критика
и не давал бы увлекаться его, по мнению партии, неосновательны-
ми сочинениями.
Только иногда, когда случайно приведет их к тому течение речи,
люди, враждебно относящиеся к славе Белинского, делают о нем
пренебрежительный отзыв, до такой степени пренебрежительный,
как будто больше говорить о нем они почитают даже ниже своего
достоинства. Точно они только нарочно дразнят его почитателей,
только желают вызвать в них недоумение и негодование...
И вот в каком положении дело относительно такой огромной
знаменитости, как Белинский, относительно человека, памяти ко-
торого наш первый современный писатель г. Тургенев посвятил
своих Отцов и детей, подобно тому, как некогда Бориса Годунова
Пушкин посвящал драгоценной для россиян памяти Карамзина...
Как тут не скажешь: бедная литература! бедная критика! *
Кстати, об изданиях сочинений Белинского: обращаем внимание почтенных
издателей на то, что эти издания все больше и больше переполняются опе-
чатками самыми грубыми и досадными, а именно искажающими не одни
слова, но и смысл речи. Положим, что это недоваренные объедки чужих мыс-
лей, но так как наша литература еще не переварила их, то желательно было
бы читать их, не спотыкаясь на каждой странице и не разыскивая того, где
наборщику угодно было пропустить частицу не и тем дать речи обратный
смысл, и действительно ли он вместо слова ручаться поставил более модный
глагол ругаться. Издания Белинского представляют одно из самых плачев-
ных доказательств того, что перепечатки постепенно искажают текст и что,
следовательно, Гуттенбергово изобретение еще не освобождает печатающих
от необходимости следить за смыслом печатаемого и вполне понимать его.
(Здесь и далее примечания Н. Страхова.— Н. Ск.).
50
Н. Н. Страхов
II. О ПРОИЗВЕДЕНИЯХ, «НЕДОСТОЙНЫХ» ХОРОШЕЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
Бедна наша литература, но какого рода эта бедность? Бедность
ли это старика, которого все труды были бесплодны, или бедность
юноши, еще мало успевшего испробовать свои силы? Бедность ли
это внутренняя, то есть скудость духовного содержания, которая
может сочетаться с довольно блестящим внешним обилием, или
это бедность внешняя, под которой скрываются богатые и глубо-
кие задатки?
Каждый согласится, что насколько легко указывать вообще на
бедность нашей литературы, настолько трудно характеризовать
эту бедность, в частности, определить ее действительные черты,
настоящее положение дела. Белинский, который знаменит тем,
что лишил нашу литературу многих мнимых богатств и, в силу
своего удивительного эстетического понимания, строго определил
ее действительные богатства, часто указывал на особенности этих
немногих сокровищ. Он говорил, например, что мы гораздо бога-
че крупными талантами, чем второстепенными, которые могли
бы, по-видимому, являться чаще первых, что у нас много является
писателей, подающих надежды, но редко эти надежды сбываются,
что самые большие наши деятели, по какой-то таинственной судь-
бе, рано умирают, чему доказательство — Грибоедов, Пушкин,
Лермонтов, Гоголь, что, наконец, наша литература развивается
необыкновенно быстро, что в какие-нибудь десять лет вкусы
и требования читателей успевают совершенно измениться. Все
это совершенно верно, и каждая из этих черт имеет глубокий
смысл, представляет указание на существенные особенности на-
шего литературного развития. Ясно, что это развитие имеет неко-
торый судорожный, неправильный, как бы чем-то подавленный и,
однако, неудержимо рвущийся ход, это литература, почему-то не
могущая ни на чем остановиться, не дающая зреть своим талан-
там, не успевающая крепнуть и развиваться в определенных фор-
мах. Только сильные таланты, крепкие сами собою, успевают де-
лать свое дело в такой литературе; мелкие она сбивает с толку,
ибо не дает образоваться никакой рутине и быстро доходит до
конца всякой раз проторенной дороги.
Итак, эта бедность есть бедность совершенно особенная, свое-
образная. Рассматривая ее черты, может быть, можно открыть ве-
сьма серьезные основания для надежд на будущее. Если мы, на-
пример, убедимся, что та безостановочность и быстрота развития,
о которой так часто говорил Белинский, имеет место и до сих пор,
то уже это одно будет свидетельством сильной живучести нашей
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ 51
литературы. Если мы взвесим все препятствия, которые эта лите-
ратура встречала в своем развитии, то, может быть, найдем, что
она немало и сделала. Может быть, окажется, что удивительным
образом в этой литературе сказалась душевная мощь великого на-
рода, того народа, который Европа до сих пор считает варварами
и который в лице своих образованных представителей сам впада-
ет иногда в сомнение и сокрушение относительно своих духовных
сил.
Собственно говоря, вот полный объем задачи для того, кто за-
говорил о нашей духовной бедности. Если мы действительно вели-
кий народ, если таковы наши надежды и притязания, то наша ли-
тература должна представлять задатки великой литературы. Так
или иначе в ней должны найтись черты той силы, которую мы за
собою признаем, должны открываться широкие и могучие стрем-
ления, достойные великого народа. Открыть и уяснить эти задат-
ки и стремления — вот задача, хотя, может быть, и весьма труд-
ная, но настоящая задача для того, кто хотел бы вполне объяснить
нам нашу бедность.
Каждая вещь должна быть судима на основании ее самой. Ни-
чего нельзя понять ни в каком деле, если мы будем становиться на
чуждые ему точки зрения, если будем прикидывать к нему чуж-
дые ему мерки. Белинский потому и верен во многих своих суж-
дениях, потому и приобрел свою славу, имел сильное влияние
и многое сделал, что он — несчастный! — сливался душой с этою
бедною литературою, жил ее скудною жизнью, принимал ее дела
всурьез самый сурьезнейший. Но только так и можно вполне вер-
но понимать литературные стремления. Не будем брезговать ими
и смотреть на них свысока; только тогда мы поймем их настоящее
значение. Литература есть дело органическое; ее недостатки тес-
но граничат с ее достоинствами, и там, где высокомерный взгляд
видит лишь больное место, в действительности, может быть, ока-
жется здоровое и глубокое усилие организма избавиться от худо-
сочия.
Так на сей раз случилось с «Москвою». Как на какое-то темное
пятно в нашей литературе она указывает на драмы самого (ее сло-
во) Островского. Эти драмы, как известно, составляют самую зна-
чительную и, пропорционально объему самую лучшую часть на-
шего репертуара; ими, главным образом, пробавляются наши сто-
личные и провинциальные театры. Но что же это за богатство?
Что в них хорошего? По словам «Москвы», это не более как «по-
пытки дагерротипировать уродства быта и речи и возвести кари-
катуру в перл создания».
52
Н. Н. Страхов
Упрек, по-видимому меткий. В самом деле, вообще говоря, не-
льзя не согласиться с Добролюбовым, что мир драм г Островско-
го есть темное царство, царство, изобилующее уродствами быта
и речи. Нельзя не согласиться и с тем, что не думал г Островский
обличать это царство, как полагал Добролюбов, а именно хотел
некоторым образом возвести его в перл создания. По выражению
Ап. Григорьева, это был культ изображаемого быта, попытка
схватить все его живые и поэтические моменты.
Многим это не нравилось. Обыкновенный, ходячий упрек
г Островскому заключается в низменности изображаемого им
быта. Все купцы да купцы!... И вот этот давнишний упрек, как на-
рочно, повторяется при таких обстоятельствах, которые, казалось
бы, должны были очень поразить упрекающих и подсказать им
более правильное понимание дела.
Кому не известно, что г. Островский с некоторого времени из-
менил свою деятельность. Он как будто послушался своих все-
гдашних корителей. Он бросил презренную прозу и пишет стиха-
ми; он покинул своих купцов и выводит нам на сцену дворян, бо-
яр, воевод, царей; он уже не изображает нам семейных драм
темного царства, а представляет исторические события, государ-
ственные перевороты.
Что же, лучше вышло? Обогатилась русская литература? Увы!
«Москва» говорит так, как будто этих стихотворных драм, изо-
бражающих высокие лица и деяния, вовсе не существует на све-
те; «Москва» помнит только бытовые драмы, возводящие в перл
сознания уродства быта и речи. И это совершенно справедливо:
именно этими драмами был и будет известен г Островский;
именно они составляют его главную и неотъемлемую заслугу
А из этого следует, что недаром он прежде так упорно держался
этой области, недаром избрал ее и в ней работал. Это было пра-
вильное, правдивое, а потому и плодотворное приложение его
таланта.
Для ясности припомним некоторые аналогические факты из
истории нашей литературы — ибо ведь наша бедная литература
уже имеет свою историю, и притом весьма поучительную, хотя
и мало известную и мало понимаемую. Когда Пушкин издал «По-
вести Белкина», то ему делали упреки, совершенно подобные
упрекам, делаемым г Островскому за бытовые драмы. Юный тог-
да Белинский приходил в отчаяние. «Вот передо мною лежат,—
писал он,— Повести, изданные Пушкиным: неужели Пушкиным
же и написанные? Пушкиным, творцом «Кавказского пленника»,
«Бахчисарайского фонтана», «Цыган», «Полтавы», «Онегина»
и «Бориса Годунова»? Правда, эти повести знаменательны, их не-
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
53
льзя читать без удовольствия; это происходит от прелестного сло-
га, от искусства рассказывать; но они не художественные созда-
ния, а просто сказки, и побасенки». «Словом,— прибавляет опеча-
ленный критик, —
... Прозаические бредни,
Фламандской школы пестрый сор!7
Из повестей, собственно, только первая, Выстрел, достойна
имени Пушкина» (Соч. Белинского, т 1, стр. 323).
Итак, эти повести признаны недостойными имени Пушкина,
и ясно из-за чего, из-за низменности лиц и событий, ими изобра-
жаемых, из-за того, что критик видит в них фламандской школы
пестрый, сор. Так точно г Островскому говорят в наши дни, что
сочинения его недостойны русской литературы, недостойны
именно по причине быта, им изображаемого.
Известна затем история с Гоголем. Даже малосведущим в на-
шей словесности, конечно, памятны упреки, которые делались Го-
голю за сальность его изображений, за то, что в его произведени-
ях нет лиц добродетельных и светлых, а одни только подлецы
и дураки. Но тут сила того таинственного процесса, который по-
ражает у нас произведения, по-видимому, недостойные великой
литературы, обнаружилась гораздо яснее. Известно, что Гоголь
сам пытался покинуть ту низменную сферу явлений, которая вы-
пала на долю его таланта, пытался подняться в более высокие об-
ласти и изобразить нам людей добродетельных и светлых, пред-
ставителей «несметного богатства русского духа» Попытка эта
должна была совершиться во второй части «Мертвых душ» Изве-
стно далее, что Гоголь не совладал с этою попыткою и умер в то
самое время, когда она лежала на его душе, так что неудача в его
усилиях в той или другой степени, очевидно, содействовала его
смерти.
Тайну своей борьбы и своей неудачи Гоголь хотел унести с со-
бою в могилу и потому сжег уже вполне готовую рукопись вто-
рой части своей поэмы. По счастию, сохранился, однако же, спи-
сок некоторых глав, и они были напечатаны, хотя уже несколько
лет после смерти автора. Поучение, которое можно извлечь из
этих отрывков и вообще из всей этой грустной истории, каза-
лось бы, не должно быть забыто. Мы попробуем изложить его по
указаниям г Писемского, который, будучи сам одарен художест-
венным дарованием, был, так сказать, кровно заинтересован
в деле. Когда вышли отрывки второй части «Мертвых душ», он
написал критическую статью (1855) в которой объяснил, в чем
состоял грех Гоголя. Грех был в том, что, обладая способностью
юмора, Гоголь «не оперся исключительно на нее в своих созда-
52
Н. Н. Страхов
Упрек, по-видимому, меткий. В самом деле, вообще говоря, не-
льзя не согласиться с Добролюбовым, что мир драм г Островско-
го есть темное царство, царство, изобилующее уродствами быта
и речи. Нельзя не согласиться и с тем, что не думал г Островский
обличать это царство, как полагал Добролюбов, а именно хотел
некоторым образом возвести его в перл создания. По выражению
Ап. Григорьева, это был культ изображаемого быта, попытка
схватить все его живые и поэтические моменты.
Многим это не нравилось. Обыкновенный, ходячий упрек
г Островскому заключается в низменности изображаемого им
быта. Все купцы да купцы!... И вот этот давнишний упрек, как на-
рочно, повторяется при таких обстоятельствах, которые, казалось
бы, должны были очень поразить упрекающих и подсказать им
более правильное понимание дела.
Кому не известно, что г. Островский с некоторого времени из-
менил свою деятельность. Он как будто послушался своих все-
гдашних корителей. Он бросил презренную прозу и пишет стиха-
ми; он покинул своих купцов и выводит нам на сцену дворян, бо-
яр, воевод, царей; он уже не изображает нам семейных драм
темного царства, а представляет исторические события, государ-
ственные перевороты.
Что же, лучше вышло? Обогатилась русская литература? Увы!
«Москва» говорит так, как будто этих стихотворных драм, изо-
бражающих высокие лица и деяния, вовсе не существует на све-
те; «Москва» помнит только бытовые драмы, возводящие в перл
сознания уродства быта и речи. И это совершенно справедливо:
именно этими драмами был и будет известен г Островский;
именно они составляют его главную и неотъемлемую заслугу
А из этого следует, что недаром он прежде так упорно держался
этой области, недаром избрал ее и в ней работал. Это было пра-
вильное, правдивое, а потому и плодотворное приложение его
таланта.
Для ясности припомним некоторые аналогические факты из
истории нашей литературы — ибо ведь наша бедная литература
уже имеет свою историю, и притом весьма поучительную, хотя
и мало известную и мало понимаемую. Когда Пушкин издал «По-
вести Белкина», то ему делали упреки, совершенно подобные
упрекам, делаемым г Островскому за бытовые драмы. Юный тог-
да Белинский приходил в отчаяние. «Вот передо мною лежат,—
писал он,— Повести, изданные Пушкиным: неужели Пушкиным
же и написанные? Пушкиным, творцом «Кавказского пленника»,
«Бахчисарайского фонтана», «Цыган», «Полтавы», «Онегина»
и «Бориса Годунова»? Правда, эти повести знаменательны, их не-
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
53
льзя читать без удовольствия; это происходит от прелестного сло-
га, от искусства рассказывать; но они не художественные созда-
ния, а просто сказки, и побасенки». «Словом,— прибавляет опеча-
ленный критик, —
... Прозаические бредни,
Фламандской школы пестрый сор!7
Из повестей, собственно, только первая, Выстрел, достойна
имени Пушкина» (Соч. Белинского, т 1, стр. 323)
Итак, эти повести признаны недостойными имени Пушкина,
и ясно из-за чего, из-за низменности лиц и событий, ими изобра-
жаемых, из-за того, что критик видит в них фламандской школы
пестрый, сор. Так точно г Островскому говорят в наши дни, что
сочинения его недостойны русской литературы, недостойны
именно по причине быта, им изображаемого.
Известна затем история с Гоголем. Даже малосведущим в на-
шей словесности, конечно, памятны упреки, которые делались Го-
голю за сальность его изображений, за то, что в его произведени-
ях нет лиц добродетельных и светлых, а одни только подлецы
и дураки. Но тут сила того таинственного процесса, который по-
ражает у нас произведения, по-видимому, недостойные великой
литературы, обнаружилась гораздо яснее. Известно, что Гоголь
сам пытался покинуть ту низменную сферу явлений, которая вы-
пала на долю его таланта, пытался подняться в более высокие об-
ласти и изобразить нам людей добродетельных и светлых, пред-
ставителей «несметного богатства русского духа» Попытка эта
должна была совершиться во второй части «Мертвых душ» Изве-
стно далее, что Гоголь не совладал с этою попыткою и умер в то
самое время, когда она лежала на его душе, так что неудача в его
усилиях в той или другой степени, очевидно, содействовала его
смерти.
Тайну своей борьбы и своей неудачи Гоголь хотел унести с со-
бою в могилу и потому сжег уже вполне готовую рукопись вто-
рой части своей поэмы. По счастию, сохранился, однако же, спи-
сок некоторых глав, и они были напечатаны, хотя уже несколько
лет после смерти автора. Поучение, которое можно извлечь из
этих отрывков и вообще из всей этой грустной истории, каза-
лось бы, не должно быть забыто. Мы попробуем изложить его по
указаниям г Писемского, который, будучи сам одарен художест-
венным дарованием, был, так сказать, кровно заинтересован
в деле. Когда вышли отрывки второй части «Мертвых душ», он
написал критическую статью (1855) в которой объяснил, в чем
состоял грех Гоголя. Грех был в том, что, обладая способностью
юмора, Гоголь «не оперся исключительно на нее в своих созда-
54
Н. Н. Страхов
ниях» что он, «как бы испугавшись будто бы бессмысленно
грязного и исключительно социально-сатирического значения
своих прежних творений и снедаемый желанием непременно
сыскать и представить идеалы, обрек себя на труд упорный, на-
сильственный»; что он принялся за создание лиц, которые «вне
его средств».
Эта измена своему таланту была глубоко противна художест-
венному чутью г Писемского. Выписав страницу, на которой
изображается «чудная славянская дева», Улинька, дочь генерала
Бетрищева, он весьма справедливо говорит-
«Описание это, по моему мнению, ниже самых напыщенных
описаний великосветских героинь Марлинского, потому что там,
по крайней мере, видно более знания дела и, наконец, положено
много остроумия. Тон речи этой восемнадцатилетней девушки
превосходит фальшивостью самое описание»
Статья заключается нравоучением, которое вполне вытекает
из басни и которое
Не худо завсегда бы помнить.
«В заключение,— говорит г Писемский,— могу пожелать всем
нам, писателям настоящего времени 8 призванным проводить жи-
вотворное начало Гоголя или внести в литературу свое но-
вое,— одного: чтобы, имея в виду ошибки великого мастера, каж-
дый шел по избранному пути, не насилуя себя, а оставаясь к себе
строгим в эстетическом отношении, говорил, сообразуясь с сред-
ствами своего таланта, публике правду» (Соч. Писемского, т II,
стр. 273)
Правда, чистая, строгая правда — вот требование, которое
в лице г. Писемского высказало русское словесное художество.
И кто знает нашу литературу, тот не может сомневаться, что это
же требование обращает к себе каждый русский художник. При-
помним здесь, кстати, еще словцо того же писателя, которому, по
некоторой особенности его таланта, привелось высказать неско-
лько откровенностей, может быть, грубых, но искренних и значи-
тельных. Г-н Писемский вывел себя самого на сцену в романе
«Взбаламученное море» Он рассказывает, как он читал свою по-
весть «Старческий грех», и заставляет одно из действующих лиц,
некоторого умного и многоопытного старца, произнести такой
приговор его таланту, что путь, которого он, г Писемский, дер-
жится, есть единственный честный путь.
Велик здесь порыв авторского самолюбия, но его не только
можно извинить, а можно найти достойным всякого уважения,
если мы поймем, на каком поприще это самолюбие состязается
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
55
с другими. В чем наши художественные писатели стремятся пре-
взойти один другого? В честности отношения к делу, в неподкуп-
ной правдивости, в строгости к самому себе, в точном сообразова-
нии своих усилий со средствами своего таланта.
Такова наша бедная литература! Невозможно не заметить того
тяжкого и упорного труда, который она на себе несет Русские ху-
дожники признают для себя требования непомерно высокие; они
работают исполненные какой-то религиозной боязни отступить
от правды; они не смеют прибегнуть ни к единому рутинному
приему, ни к малейшему облегчению своего труда посредством
готовых, привычных форм. В этом смысле мы можем выставить
некоторые произведения нашей литературы на образец всему ми-
ру Можно поравняться с ними в правдивости, но превзойти их
невозможно.
Если же так, то из этого мы можем понять, что значит для на-
шего художника выбор предметов, которые он возводит в перл
создания. Не по произволу совершается такой выбор; он соверша-
ется честно. Поэтому нужно поставлять за славу писателю, если
он строго держится границ своего таланта; напротив, горе тому,
кто их покидает!
А отсюда следует,например, что нельзя упрекать г Островско-
го за быт, который он воспроизвел в своих драмах: если вы их
признаете в известной мере художественными произведениями,
то должны вместе признать за заслугу г Островского то, что он
держался именно этого быта, а не какого другого. Он честно слу-
жил делу и, следовательно, ни в каком случае не может подпасть
презрительному отзыву
Но отчего же, спросит читатель, наши правдивые писатели из-
бирают все такие низменные предметы? Отчего они не подарят
нам ничего возвышенного, величавого? «Зачем же,— как уныло
говорил сам Гоголь,— изображать бедность да бедность, да несо-
вершенство нашей жизни?»9 Когда же, наконец, предстанет пе-
ред нами «несметное богатство русского духа»? Скоро ли?
Предмет так высок, что жутко становится говорить о нем. Надо
так полагать, что придется нам еще подождать порядком. Гоголь
обещал скоро, «еще в сей же поэме», то есть в «Мертвых душах».
Но он не сдержал обещания, а нам теперь даже странно, что он
его сделал.
Все это весьма достойно внимания. Была, значит, в нашей ли-
тературе минута такого возбуждения и напряжения, когда поэт
горячо веровал в несметное богатство русского духа, когда он
считал себя настолько прозревающим в это богатство, что смело
обещал поставить его перед глазами читателя. Это обещание как
56
Н. Н. Страхов
будто сделала нам сама русская литература в лице одного из сво-
их великих представителей. По всему этому нужно полагать, что
она его сдержит.
Но мы ясно теперь видим, что Гоголь сам не мог сдержать это-
го обещания. Не таковы были его силы и, главное, не таков был
неизбежный, неотвратимый поворот, который совершался в на-
шей литературе. В самом поэте это, очевидно, был порыв назад,
к Пушкину. Его Ульяна задумана по Татьяне. Но идти назад, идти
против развития невозможно.
Теперь, после всего того, что сделано в нашей литературе, обе-
щание Гоголя звучит какой-то дерзкой, так сказать, героической
наивностью. Теперь, когда мы так глубоко переболели всякими
муками анализа и жаждой правды, нас мудрено было бы обмануть
таким обещанием.
Мы верим в «несметное богатство русского духа», но потому
самому считаем более приличным не торопиться с этим делом
и не сокрушаться заранее. Ждали долго, подождем и еще. Дело,
как видно, не шуточное и не маленькое, коли сразу не дается. Ес-
ли это — несметное богатство, то пусть оно и будет несметным,
неисчерпаемым, а не таким, которое легко было бы представить
«в сей же поэме». Будем верить, а до тех пор постараемся только
не обманывать себя мнимыми богатствами, постараемся честно
и строго смотреть на свое дело.
Ядовитый процесс этого неудовлетворения и стремления, кото-
рый переживает наша литература, начался, как мы заметили,
в Пушкине, в кульминационной точке нашего литературного раз-
вития. Он первый оставил возвышенные сферы, которые, по-ви-
димому, были ему сроднее, чем кому-либо, первый принялся за
жанр, за пестрый сор фламандской школы, или, по его выраже-
нию, подмешал воды в свой поэтический бокал10 В величайшем
нашем писателе сказалась вдруг потребность какого-то отрезвле-
ния, и с тех пор она царит в нашей литературе. Из нее нужно объ-
яснять явления этой литературы. Из нее объясняется прозаиче-
ски-ноющий стих Некрасова, напряженный анализ гр. Л. Толсто-
го, симпатия к слабым натурам Ф. Достоевского, постоянная
несостоятельность героев Тургенева, обнаженный реализм Пи-
семского; из нее же следует объяснить поэтическое воспроизве-
дение известного быта в драмах Островского.
В своем стремлении к трезвости и правдивости наша литера-
тура доходит иногда до цинизма, до признания законными и до-
стойными сочувствия явлений, которые, в сущности, незаконны
и недостойны никакого сочувствия; доходит она и до тупости, до
непонимания и отрицания идеалов, но не нужно забывать, что это
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
57
частности и промахи, и упускать из виду существенный источник
дела.
И трудно же было нашим поэтам, постигавшим, как далеко они
стоят от несметного богатства русского духа! Уже Гоголь говорил,
что «много нужно глубины душевной, дабы озарить картину, взя-
тую из презренной жизни, и возвести ее в перл создания» 11 В по-
следовавших за ним писателях можно встретить истинные чудеса
добросовестности в работе. Стать в самое правильное, самое про-
стое отношение к жизни, ничем не затемненное и не искажен-
ное,— вот цель, которую все имели в виду Поэтому нельзя не ви-
деть, что эти писатели сделали действительные поправки того от-
ношения к действительности, которое господствовало у Гоголя.
Например, отношение г Островского к изображенному им быту
несравненно вернее, чем отношение Гоголя.
Й вот почему бытовые драмы г Островского принадлежат
к настоящим богатствам нашей литературы; они составляют про-
изведение той глубокой и трезвой струи, которая ведет начало
своего течения от Пушкина; в этом смысле они суть яркое свиде-
тельство живучести нашей литературы.
Бедная литература! Она похожа на человека, который принял-
ся за свой труд весело и бодро, который усердно работал и уже
льстился надеждой на то, что он что-то сделал, что близок конец
задачи; помните:
Я памятник себе воздвиг нерукотворный...
Вдруг в работе встречается затруднение, которое сначала ка-
жется незначительным и легко победимым; но чем дальше идет
работа, тем больше становится и затруднение; задача начинает
расти и развертываться все шире и шире; и чем упорнее работает
наш труженик, тем яснее только для него становится огромное
расстояние, отделяющее его от желанной цели.
Наша новая литература началась с первой оды Ломоносова,
с этого великолепного стиха:
Восторг внезапный ум пленил12.
а кончается она пока, кажется, выражением Тургенева: все
русское — дым. Мы начали с восторга и приходим все к большему
и большему унынию.
Ясно одно: все это признаки жизни, жизни неутомимой, нео-
станавливающейся. Не будет ли со временем нам ясно и то, что
это признаки великой жизни?
58
Н. Н. Страхов
III. СОВРЕМЕННАЯ БЕДНОСТЬ
Быстро развивается наша бедная литература, и это, может
быть, никогда не было так заметно, как в настоящую минуту
Как? скажут нам, теперь-то? У нас настало какое-то затишье,
какой-то сон царит повсюду; холод, скука, тоска — а вы говорите,
литература развивается!
Развивается, повторим мы, и в том, что вы называете затишь-
ем, мы именно и видим признак развития. Разберем сперва хоро-
шенько дело. Что это за затишье, на которое все жалуются. Если
взглянуть на дело со стороны, то, по-видимому, окажется, что мы
не имеем никакого права жаловаться. Газетное дело у нас стоит
так высоко, как никогда не стояло; журналов у нас стало больше
прежнего; книги оригинальные и переводные продолжают выхо-
дить во множестве, одна другой важнее, одна другой серьезнее.
Из своих назовем для примера книгу г Б. Чичерина «О народном
представительстве»; какого вы хотите предмета важнее и любо-
пытнее 13 Из переводов укажем, например, на недавно явившую-
ся «Критику чистого разума» Канта14; чего еще серьезнее и глуб-
же. Этого еще никогда и не бывало в русской литературе. Навер-
ное лет 60, а вероятно и более, эта критика считается у нас
величайшим произведением ума человеческого; но в течение все-
го этого времени ни разу наша литература не была в таком серь-
езном настроении, никогда переводчики или издатели не считали
наших читателей так глубоко заинтересованными философиею,
чтобы решиться усвоить отечественной словесности это знамени-
тое творение, основной камень всей германской мудрости.
А журналы? С прошлого года выходят* «Вестник Европы», «Де-
ло», «Женский вестник», «Записки для чтения»; с начала нынеш-
него стали выходить: «Журнал Министерства народного просве-
щения» (по новой программе, весьма расширенной), «Всемирный
труд», «Литературная библиотека». Неужели мало?
Сообразно с этим увеличивается и число пишущих; ведь не
один только г В. П. Авенариус составляет новость в нашей литера-
туре; появились также г-да Данкевич, Н. Киреев, Е. Бутковский,
Н. Смирнов, Демидов, Н. Хохлов, А. Боровиковский, Н. О. Бажин,
Н. Сведенцов, Г Вилламов и проч., и проч., не говоря уже о тех,
которые, как г-да А. М., Н. П., М. М-нь, Г-й, П. К. и т д., из
скромности не подписали своего полного имени. Мы ограничива-
емся при этом одною изящною словесностию, не упоминая о но-
вых критиках, публицистах, фельетонистах и проч.
Прежние писатели тоже продолжают действовать, иные даже
усерднее и удачнее прежнего; давно ли мы читали новые произ-
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
59
ведения гг Тургенева, Островского, гр. Л. Н. Толстого, Писем-
ского *
Словом, с каждым днем литература расширяется и обогащает-
ся. На следующий год у нас будет, по крайней мере, еще один но-
вый ежемесячный журнал. «Вестник Европы», журнал истори-
ко-политических наук, объявляет (см. сентябрь 1867), что он будет
выходить двенадцатью книжками. «Начав,— говорит он,— с опа-
сения за недостаток в материалах, мы весьма скоро начали за-
трудняться их обилием, и вследствие того явилась само собою
возможность и даже необходимость увеличить объем журнала».
Вместо прежних 150 печатных листов в год «Вестник Европы»
обещает давать 300 или 350. Он будет помещать произведения
изящной словесности и критические статьи.
Итак, где же оскудение? Где же затишье? Вообще нам кажет-
ся, что люди, жалующиеся на современное положение литерату-
ры, едва ли вполне ясно понимают на что они, собственно, жалу-
ются. Очень часто эти жалобы, которые так постоянно раздаются
в большинстве наших повременных изданий, производили на нас
даже весьма комическое впечатление.
А именно — литераторы как будто жалуются читателям на са-
мих же себя. Несколько смешно читать, например, фельетониста,
который жалуется на отсутствие хороших фельетонов, критика,
который плачет об упадке критики, публициста, который сокру-
шается о жалком состоянии нашей публицистики. Толстый жур-
нал вдруг дает понять, что хороших журналов у нас теперь не су-
ществует- газета ядовито намекает, что все газеты нынче из рук
вон плохи.
Так и хотелось бы обратиться ко всем этим печальным и серди-
тым людям со следующею речью: вспомните, пожалуйста, что вы
сами писатели, критики, редакторы; в ваших руках есть и газеты,
и журналы, и сборники; притом всех вас множество неисчисли-
мое. Что же мешает вам? Блистайте, гремите, изумляйте нас глу-
биною мыслей и теплотою чувствований! Вы, например, г фелье-
тонист, столь гневно и презрительно обозревающий явления на-
шей текущей литературы — что вам мешает обогатить эту бедную
литературу рядом блестящих фельетонов, в которых было бы еще
что-нибудь, кроме гнева и презрения? Вы, г публицист, что вам
мешает обновить нашу публицистику? И т. д. Ваши жалобы или
Л что сказать теперь, когда литература приобрела такое произведение, как
«Война и мир», произведение, вдруг заслонившее и отодвинувшее на задний
план все другие наши новости и затеи? Это ли оскудение? Позднейш. при-
меч.
60
Н. Н. Страхов
ничего не значат или доказывают только одно — ваше собствен-
ное бессилие.
А если так, то чем хуже вы будете себя чувствовать, тем лучше.
Великий прогресс, когда люди, воображавшие себя сильными, на-
чинают наконец, сознавать, что они обольщали самих себя, что
сила их была мнимая. Правда всегда плодотворнее лжи.
Уже по одному этому можно судить о том времени, когда г-да
жалующиеся были довольны, когда, по их мнению, литература
процветала и мы быстро шли вперед. Послушать иных— так не-
давно у нас был золотой век журналистики, было сильнейшее ум-
ственное движение, блистательное развитие. Справедливо ли это?
Действительно ли за нами славное прошедшее, обильное знамени-
тыми делами? Если мы теперь бедны, то не были ли мы еще не-
давно очень богаты? Увы! Мы думаем, что едва ли возможно пи-
тать такие розовые взгляды на нашу литературу
Будущий историк... удивительно приятно иногда предполагать,
что у нас будут историки —да еще какие! Внимательные, добро-
совестные, проницательные; но читатель должен твердо помнить,
что это одно предположение, которое может и не исполниться; не
нужно обольщать себя надеждами; весьма может быть, что мы
останемся и без историков и что все дела наши так и останутся
нераспутанными и покрытыми мраком... Итак — будущий исто-
рик нашей литературы, сравнивая книжки золотого века нашей
журналистики с иными из тех журнальных книжек, которые вы-
ходят теперь, едва ли в силах будет найти какую-нибудь разницу
между ними. В том и в другом периоде он найдет одинаковую сте-
пень учености, одинаковые взгляды, одинаковые художественные
приемы; во многих случаях даже пишут одни и те же лица. Для
него, для будущего историка, весьма трудно будет решить, почему
же книжка времен процветания была встречаема с восторгом
и читалась с жадностью, а совершенно подобная книжка времен
упадка не вызывала ни малейшего внимания. Судя по внутренне-
му достоинству этих писаний, он, пожалуй, найдет, что последнее
отношение, то есть холодность и невнимание,— гораздо правиль-
нее, чем странный восторг, с которым мы бросались когда-то на
эти пустяки. Это так верно, что для подтверждения не нужно ссы-
латься и на будущего историка, как это мы сделали для выпукло-
сти дела. У нас есть не одни предположения, а и факты, подтвер-
ждающие наши взгляды. Именно среди самого разгара процвета-
ния журналистики у нас были люди, до того хладнокровные
и скептические, что они не видели в этом процветании никаких
действительных успехов и столь же мало находили хорошего
в тогдашних книжках, как и в нынешних. Такие люди не находят,
бедность нашей литературы
61
чтобы журналистика наша упала; напротив, в настоящее время
чуть ли они не встречают больше пищи для своего ума, чем преж-
де.
Итак, подлежит весьма большому сомнению то, что наша лите-
ратура прошла некоторый блестящий период, что мы недавно бы-
ли богаты движением и развитием. Если бы было так, то у нас, ка-
залось бы, должны быть в руках ясные цветы и плоды этого раз-
вития, а их-то мы и не находим.
Презагадочное дело — эта русская литература; иногда весьма
трудно сказать, что такое в ней делается. Вместо действительных
явлений перед нами возникают какие-то миражи. Совершается
какая-то странная воздушная история, напоминающая рассказы
о том, как перед действительным сражением являются на воздухе
воины и сражаются между собою. Помните ли вы, как происходи-
ло это горячее движение, беспрерывно разраставшееся и усили-
вавшееся? Возвышались люди, до тех пор неизвестные; одни сме-
няли других; возгорались какие-то распри и торжествовались ка-
кие-то победы; была увлекательная радость, с одной стороны,
и страх — с другой; совершались какие-то перевороты, переломы;
раздавались крики восторга и злобные ругательства; словом, все
движение имело вид самой живой и яркой действительности. Ка-
залось, что перед нами совершается не воздушная, а настоящая
история.
И что же? Все помнят как все это вдруг рухнуло, осело и ис-
чезло. Дунул ветер, и фата-моргана, в которой нам виделись горо-
да, башни, битвы и кораблекрушения,— пропала. Собственно го-
воря, к этим явлениям должны быть отнесены горестные слова
г Тургенева, все русское — дым!
До сих пор, однако же, многие остаются обманутыми и счита-
ют это прошлое чем-то действительным. По неизбежному закону
всякая литературная эпоха, имевшая жарких поклонников, остав-
ляет после себя много людей, которые нелегко расстаются со сво-
ими милыми преданиями и потому становятся часто ожесточен-
ными староверами, живущими прошлым и слепыми для настоя-
щего. Еще и до сих пор встречаются старички, которые вздыхают
о временах Булгарина 15 Что же мудреного, что недавнее время
процветания имеет тоже своих вздыхателей. Какое, говорят они,
было тогда движение в литературе Какие появлялись статьи, воз-
буждавшие всеобщее внимание! Какие критики! Какие повести!
Между тем если мы потребуем более подробного отчета у этих
поклонников прошлого, если сами попробуем хорошенько вгляде-
ться в это движение, то окажется, что очень трудно уловить его
хорошие и плодотворные стороны. Напротив, прежде всего нам
62
Н. Н. Страхов
бросятся в глаза черты комические и дикие. Собственно говоря,
это было время скандалов, время, когда русская литература обна-
ружила все свои слабые стороны.
Помните ли вы, читатель, например, литовскую теорию проис-
хождения Руси16, придуманную г. Костомаровым? Какой шум
и гам был из-за нее поднят! Был публичный диспут с г Погоди-
ным, написано множество статей, а между тем, в сущности, то
есть в отношении к науке, ведь это было не что иное, как скандал
на поприще русской истории. Помните ли вы историю дамы, чи-
тавшей публично «Египетские ночи» 17, и последовавший за тем
«Безобразный поступок „Века"»? Смешно вспомнить эту неверо-
ятную кутерьму, на которую было потрачено столько чернил и бу-
маги и так мало здравого смысла. Помните ли вы Никиту Безры-
лова и грязные воротнички? 18 Странно, если забыли, ибо шуму
и грому было немало. А вопрос о тупоумных глупцах и дрянных
пошляках! Но вы, наверное, помните вопрос о классическом об-
разовании и историю ученого комитета 19 при министерстве на-
родного просвещения, который в ожесточенной полемике был
разбит «Московскими ведомостями» Это был великий скандал,
обнаруживший бедность наших умственных сил и отсутствие вся-
ких твердых педагогических понятий, несмотря на то, что со вре-
мен «Вопросов жизни» Пирогова20 у нас писались по педагогике
целые коробы статей. А помните ли вы эти «Вопросы»? Помните
ли?..
Но мы никогда не кончили бы. Довольно и этого... Пересматри-
вая это недавнее прошлое, это время оживления и процветания,
к величайшему прискорбию убеждаешься, что весь этот шум
и гам остались бесплодны, что ничего из него не выработалось, не
получилось никаких прочных и ясных результатов. Шум обыкно-
венно возбуждался скандалами, которые совершала в это время
русская литература на поприще наук, критики, художества, обще-
ственной жизни. Скандалы возбуждали противодействие; но вся
эта странная борьба и деятельность, как будто в самом корне ли-
шенная живых соков, ни к чему не приводила и ничего не порож-
дала. Какие вопросы мы решили? Какие прочные основы положи-
ли? Никаких.
А между тем прожито много, и много потрачено сил. Несерьез-
ное дело мы принимали всурьез и тратили на него свою душу. Та-
кая уж увлекающаяся у нас натура, что мы ничего не умеем де-
лать вполовину, с осмотрительностью и хладнокровием.
Один из остроумнейших и глубокомысленнейших наших писа-
телей (такие есть, читатель) сравнивает эти явления не с дымом,
как г Тургенев, а с прививною оспою. Он утверждает, что мы из-
бедность НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ 63
давна страдаем различными болезнями, но болезнями, составляю-
щими лишь подобие настоящих, глубоких потрясений организма.
Эти прививные страдания переносятся легко и проходят быстро;
и будто бы (таково мнение нашего автора) они избавляют нас от
опасности настоящего, глубокого заражения.
Как бы то ни было, мы пережили эпоху какого-то сильного и,
очевидно, болезненного возбуждения. Мы и теперь хотим жить,
но уже не хотели бы жить этою лихорадочною, миражною, при-
зрачною жизнию; вот источник того общего разочарования и не-
довольства, которое чувствуется теперь. Многое нам опротивело
навсегда; многое мы испробовали и навсегда от него отказались.
Мы чувствуем, что вернуться назад невозможно, и что нас может
удовлетворить теперь только серьезная, трезвая, здравая деятель-
ность.
Итак, чем хуже мы себя чувствуем, тем лучше. Чем меньше мы
собою довольны, чем меньше у нас задора, чем меньше мы надме-
ваемся надеждой быть руководителями и просветителями, тем
лучше. Вот почему мы сказали, что нынешнее затишье и тоска
в литературе — признаки ее быстрого развития. Мы идем на-
встречу чему-то новому
Русская литература есть весьма серьезная литература; это вид-
но в самых ее безобразиях, явных следствиях слишком серьезно-
го отношения к делу Нынешнее суровое затишье, полное разду-
мья и недоверия к себе, есть также состояние серьезное, есть дей-
ствительный шаг вперед.
IV. ОБЩИЙ ХОД НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Сознание вообще возрастает медленно.
Так точно и сознание нашей бедности возросло медленно и вы-
яснилось постепенно. Были времена, когда мы считали себя очень
богатыми и хвалились своею литературой; были времена, когда
мы кричали: у нас нет литературы! Только понемногу мы начина-
ем уразумевать, в чем дело и каково наше действительное поло-
жение.
Мы начали, как мы уже заметили, с восторгов. Наше вступле-
ние в среду европейских народов, наше присоединение к потоку
всемирной истории было блистательно и торжественно. Перене-
семся, например, в ту минуту, когда Петром была одержана пол-
тавская победа; не вправе ли он был радоваться. И вот
В шатре своем он угощает
Своих вождей, вождей чужих,
64
Н. Н. Страхов
И славных пленников ласкает,
И за учителей своих
Заздравный кубок поднимает.21
Этот тост выражает гордое, радостное самодовольство. Давно
ли Петр стал сам учиться у европейцев и заставлять учиться своих
подданных, и вот он уже дождался плодов своих стараний — уче-
ники. победили своих учителей*.
С тех пор, с этой радостной минуты прошло много времени.
Окно, прорубленное в Европу, все время стояло настежь, Петер-
бург рос не по дням, а по часам и перерос многолюдством древ-
нюю, многовековую Москву Прошло сто лет, и полтораста лет,
и более; все время мы учились усердно, перенимали у европейцев
все, начиная с их костюма и кончая их философией. И до чего же
дошли мы? Кто скажет в настоящую минуту, что мы поравнялись
со своими учителями? Кто с радостным сердцем предложит тост
за них, как за себе равных?
После стольких усилий, больше чем когда-нибудь мы сознаем,
как мы далеки от Европы; более чем когда-нибудь мы чувствуем
свое бессилие сравнительно с нею, бессилие и материальное,
и нравственное, и умственное. Севастопольский погром 22 открыл
нам глаза в отношении к нашей внешней силе; но еще более гру-
стные открытия сделаны нами потом в нашем умственном и нрав-
ственном настроении.
Где между нами европейцы? Где та масса русских людей, кото-
рая, издавна находясь в обучении у Европы, представила бы нам
деятелей, равных своим учителям и готовых потягаться с ними?
Оказалось, что подобных людей у нас вовсе не успело образовать-
ся. Европейское просвещение приносит на нашей почве скудные
или уродливые плоды, и если мы храним в себе запас какой-то та-
инственной силы, то вовсе не потому, что успели стать европей-
цами.
Что же за причина? Одно из двух: или мы народ неспособный,
скудно одаренный природою и потому навсегда обреченный на
роль учеников; или же есть некоторое препятствие к нашему об-
ращению в европейцев, есть внутренняя, глубокая причина, ме-
шающая нам идти по этой дороге, сбивающая нас с этого, по-ви-
димому, гладкого и проторенного пути.
Но мы ли неспособны к чему-нибудь? Известны мы леностию,
известны неустойчивостью и распущенностию; но в то же время
целому свету известны мы своими бойкими способностями. Итак,
есть что-то другое, в чем нужно искать разгадки наших малых
успехов. Если в самой натуре, в задатках нашего нравственного
бытия есть препятствие, не дающее нам покорно и слепо подчи-
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
65
няться чужому влиянию, если мы одарены некоторою нравствен-
ною самостоятельностию, крепкою, но не ясно сознаваемою, то
понятно, что должна возникнуть борьба между стремлениями на-
ших душевных сил и тем умственным строем, который на них на-
лагается, который ставится для них авторитетом и правилом. Та-
ким образом, вместо простой истории, по которой нам следовало
послушно принимать европейское просвещение и с каждым го-
дом преуспевать в нем все более и более,— получается история
весьма сложная и темная. Обнаруживается реакция против евро-
пейского просвещения не в смысле его отрицания, а в том смыс-
ле, что мы не хотим подчиниться ему бездеятельно, слепо, а во что
бы то ни стало желаем усвоить его себе, претворить в свою дейст-
вительную духовную собственность. Мы не хотим, да и не в том
дело, что не хотим — мы не можем просто следовать по известным
путям и указаниям; это невозможно для народа, который действи-
тельно составляет существо нравственное. И по чужим путям мы
хотим идти как по своим собственным, и чужим указаниям следо-
вать как своим собственным мыслям.
Так это необходимо должно было быть, так это и было. У нас
совершалась и совершается темная и таинственная история борь-
бы неясных начал с ясными, зачатков с развитыми формами.
Смысл этой борьбы будет нам вполне ясен только тогда, когда она
кончится, когда наступит примирение и в нем обнаружится, чего
искали, к чему стремились борющиеся силы.
Но только в этой борьбе нужно искать главного нерва нашей
умственной и литературной жизни; она придает собою многозна-
чительность явлениям нашей литературы, и различные ее фазисы
определяют ее периоды.
Наша литература — новая, разумеется,— начинается самым
странным образом: она начинается торжественною песнью —
одою, да какою! —ломоносовскою одою.
Всем нам известен удивительный литературный тип этих произ-
ведений. Тут напрасно говорить о подражании. Тон ломоносовской
оды, ее величавый и могучий стих, ее величавый и в то же время
ясный, спокойный восторг — все это типично в высшей степени,
ибо все это искренно, задушевно. Эта ода звучит как торжествен-
ный колокол, и послушавши этого звона, никто его не забудет
В своей известной диссертации К. Аксаков весьма справедиво
настаивал, вопреки Пушкину, на том, что Ломоносов был действи-
тельный поэт23 Не будучи поэтом, невозможно было создать поэ-
тический язык и творения, столь полные поэтических порывов.
Чтобы понять всю естественность, всю неодолимую силу, вну-
шившую эти оды, нужно вспомнить, что более полувека наша ли-
3 Зак. 120
66
Н. Н. Страхов
тература находилась под их влиянием. Весь период до Карамзина
можно назвать периодом оды. Пушкин, деятель совершенно иной
эпохи, был изумлен таким долгим влиянием, и написал о Ломоно-
сове следующий сердитый и потому несправедливый отзыв: «Его
влияние на словесность было вредное и до сих пор в ней отзыва-
ется. Высокопарность, изысканность, отвращение от простоты
и точности, отсутствие всякой народности и оригинальности —
вот следы, оставленные Ломоносовым» (Соч. Пушк. Т V стр. 403)
Так говорил человек, который, вместо неопределенного вос-
торга, должен был принести нам поэтическую правду, настоящую
меру всякого восторга и всякого чувства русской души. Как за-
вершитель периода, он с изумлением оглянулся на начинателя пе-
риода и записал громадную разницу, которую нашел между им
и собою.
Восторг Ломоносова был восторг неопределенный, но искрен-
ний; это было отражение радости Петра после Полтавской битвы,
чувство своей силы и твердая надежда на блестящую будущность.
Петр был любимым героем Ломоносова, как вообще он был путе-
водною звездою, краеугольным камнем, на котором опиралась си-
ла петербургской империи. Ломоносов поминает Петра в каждой
своей оде, и точно так же в каждой оде он поминает науки: то
уверяет что для них настало счастливое время, то указывает на
широкое поприще для них в России, то предается надеждам:
Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля рождать24.
И почему ему было не надеяться? Он сам сознавал в себе пол-
ную силу, сам стоял наряду с величайшими учеными того време-
ни, с Вольфами и Эйлерами; он чувствовал себя столь большим,
что считал себя выше целой академии немецких ученых, учреж-
денной в Петербурге, и полагал, что можно не его отставить от
академии, а разве академию от него...
Счастливые времена! Не было и мысли о каком-нибудь разла-
де, не было и тени сомнения в том, что мы уже навсегда слились
с Европою, что скоро во всем совершится предсказание, данное
Полтавскою битвою, то есть, что ученики победят учителей.
За Ломоносовым следует Державин. И что же? В новом поэте
восторг не только не умаляется, а делается живее, определеннее,
ярче. По-прежнему по Руси несется звук оды, звук торжествен-
ной песни, но в этой песне проступают уже краски и образы; пе-
ред нами уже обозначаются в ней живые лица: Екатерина, Потем-
кин. Это уже не простой хвалебный гул, это уже живая, теплая
поэзия.
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
67
Для характеристики этого времени мы воспользуемся словами
Хомякова, по нашему мнению, всего яснее обозначающими глу-
бину дела. Вот эта глубокая страница:
«Наступила другая эпоха. Жизнь общественная взяла свои
права. Лучший и высший представитель поэзии в екатерининское
время Державин есть в то же время общественный деятель в пол-
ном смысле слова. Правда, он не может без восторга называть
Фелицу; но Фелица была предметом любви и восторга во всех кро-
ях России. Он сопровождает победы нашего войска и наши завое-
вания торжественными одами; но эти победы и завоевания были
истинною радостию для всех русских. Измаильский штурм, Оча-
ковская зима, пожар Чесмы казались происшествиями не только
политической жизни народа, но и частной жизни каждого русско-
го: Румянцевы и Суворовы делались именами нарицательными.
И всем нашим славам был отзыв в полудиких, но могучих стихах
Державина (я называю их полудикими потому, что он гораздо ме-
нее служит художеству, чем Ломоносов). Но Державин не льстец:
его резкое и смелое слово бьет и клеймит общественный по-
рок, бьет и клеймит временщиков и более всех полудержавно-
го временщика, которого, с великодущием и правдивостью поэ-
та, он потом простил и увенчал, назвав его «великолепный князь
Тавриды». Фонвизин в своих комедиях борется с общественны-
ми слабостями и пороками; слово гражданина постоянно слышит-
ся у Болтина25 Наконец вся литература от Державина до Княж-
нина26 и Николева27, несмотря на свои формы, или вовсе необ-
работанные, или нелепо-академические, носит на себе характер
деятельности общественной. В ранней молодости, выросши под
влиянием другого направления, я часто слушал с удивлением речи
стариков, совершенно чуждых литературным интересам, о сло-
весности прежних годов. Я удивлялся их почтению к именам,
по-видимому, вовсе недостойным славы. Загадка разгадалась для
меня позднее, когда я понял, что они жили во времена словесно-
сти действительно серьезной, действительно русской — во сколь-
ко тесное общество высшего сословия может считаться предста-
вителем всей русской жизни. Эту сторону екатерининской сло-
весности мало оценили. Самодовольная, самонадеянная критика
30-х 40-х годов, вооружась против художественной отвлеченно-
сти нашей словесности, обвинила ее целиком в академизме и не
заметила преобладающей стороны екатерининской эпохи. «Сло-
на-то она и не заметила!» Впрочем, другого ждать нельзя было от
этой односторонней и близорукой критики, которая, однако же
в свое время была не бесполезна» (Соч. Хомяк., т I, 682)
3*
68
Н. Н. Страхов
Таковы черты духовной жизни екатерининского времени. Ли-
тература отличалась тогда художественною отвлеченностью
и академизмом, а между тем находила отзыв во всех краях России;
писатели, по-видимому вовсе недостойные славы, были для всех
русских предметом почтения и восторга. Было, следовательно, ка-
кое-то очарование, которым жил тогда русский народ, было вос-
торженное настроение, безмерно далеко отстоящее от нынешнего
уныния и, очевидно, слишком высокое и напряженное, чтобы
удержаться на этой высоте. Разочарование было неминуемо; но
оно наступило не вдруг, ибо этот восторг не был мгновненною
фальшивою вспышкою, а был органическим явлением, тесно свя-
занным с жизнию всего государства, всего народа. Прошли поко-
ления, и пережиты были целые литературные периоды, прежде
чем мы дошли до всяческого рода нигилизма и русская слава об-
ратилась для нас в дым.
Интересно, что первый, кому довелось в этом случае отведать
разочарования, был сам Державин. В его «Записках» есть необык-
новенно добродушное место, в котором он объясняет, как в по-
следние годы царствования Екатерины (1795—1796) исчез у него
его бывалый восторг Вот это место:
«По желанию императрицы, чтоб Державин продолжал пи-
сать в честь ее более в роде «Фелицы», хотя дал он ей в том свое
слово, но не мог оного сдержать по причине разных каверз, кои-
ми его беспрестанно раздражали; не мог он воспламенить так
своего духа, чтобы поддерживать свой высокий прежний идеал,
когда вблизи увидел подлинник человеческий с великими слабо-
стями; сколько раз ни принимался, сидя по неделе для того за-
першись в своем кабинете, но ничего не в состоянии был такого
сделать, чем бы он был доволен. Все выходило холодное, натяну-
тое и обыкновенное, как у прочих цеховых стихотворцев, у коих
только слышны слова, а не мысли и чувства» («Записки Дер-
жав.» стр. 379)
Как видно, прекрасно сознавал Державин, что прежние его
произведения были не цеховые, а внушенные искренним вдохно-
вением, и живо чувствовал, что это вдохновение рассеялось от
столкновения с действительностью.
Но до полного сознания дела было еще далеко. К этому време-
ни, к концу державинского поприща, относится и мнимое богат-
ство нашей литературы, то время, когда она представила образцы
во всех родах. У нас появились эпические поэмы, трагедии, басни,
идиллии и проч., и проч., и мы вдруг оказались обладающими ли-
тературою в полном составе.
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
69
По-видимому все это совершалось под сильнейшим влиянием
Европы, все исходило из петровского преобразования, все следо-
вало примеру и образцам иностранных писателей; а между тем
в действительности тут была своеобразная жизнь, для которой ев-
ропейские формы были лишь внешнею, несущественною оболоч-
кою. Настоящее влияние Европы началось лишь со времен Карам-
зина. Карамзин был первый русский европеец. Что же он сделал?
Его выступление на литературное поприще Ап. Григорьев расска-
зывает следующим образом:
«Посреди общества, упорно отстаивавшего свою исключитель-
ность и особенность, — является юноша с живым сочувствием ко
всему доброму прекрасному и великому что выработалось в об-
щечеловеческой жизни. Этот юноша стоит в уровне со всеми вы-
сокообразованными людьми тогдашней Европы, хотя и не пони-
мает еще уединенных мыслителей Германии, не смеет еще вполне
отдаться ее начинающим великим поэтам. Человек своей эпохи,
человек французского образования, он, однако, уже достаточно
смел для того, чтобы с весьма малым количеством тогдашних об-
разованных людей поклоняться пьяному дикарю Шекспиру до-
статочно проницателен, чтобы зайти поклониться творцу «Крити-
ки чистого разума» 28 и хоть о пустяках, да поговорить с ним... На
все, что носилось тогда в воздухе его эпохи, отозвался он с сочув-
ствием, и главное-то дело, что сочувствие это было сочувствие
живое, а не книжное... В Европу из далекой гиперборейской стра-
ны впервые приехал европеец, и впервые же русский европеец
передал своей стране свои русско-европейские ощущения, пере-
дал не поучительным, докторальным тоном, а языком легким, об-
щепонятным... Точка, с которой передает он ощущения, действи-
тельно очень невысока; но зато она верна, она общепонятна, как
самый его язык»
«Письма русского путешественника, а затем сентиментальные
повести и сентиментальные же рассуждения Карамзина — пере-
вернули нравственные воззрения общества, конечно, той части
его, которая была способна к развитию. Понятно, что его деятель-
ность возбудила сильный антагонизм во всем, что держалось
крепко за старые понятия, антагонизм отчасти правый, но вообще
слепой».
Сентиментальность Карамзина и его требования от русской
жизни были совершенно те же, как, например, у Радищева. Как
публицист и журналист Карамзин проповедовал крайние идеалы,
до которых достигла тогда европейская цивилизация. Но если так,
то как же он мог стать русским историком? Как он мог слить та-
кие непримиримые вещи, как русская жизнь и крайние требова-
70
Н. Н. Страхов
ния европейской цивилизации? Каким образом, вместо того, что-
бы в сравнении с этим идеалом отчаяться в своем народе и прий-
ти к совершенному разрыву с ним, он стал его бытописателем,
отыскал к себе сочувствие к его жизни? Тот же критик отвечает
на это так:
«Карамзин, как великий писатель, был вполне русский чело-
век, человек свой почвы, своей страны. Сначала он приступил
к жизни, его окружавшей, с требованиями высшего идеала, идеа-
ла, выработанного жизнью остального человечества. Идеал этот
конечно, оказался несостоятелен перед действительностью, кото-
рая окружала великого писателя... В этой действительности мож-
но было или только погибнуть, как Радищев, как более практиче-
ский, чем Радищев, человек — Новиков, либо., не то, чтобы ей
подчиниться, но обмануть ее.
Да... обмануть! Это настоящее слово.
И Карамзин это сделал. Он обманул современную ему действи-
тельность.
Он стал «историком государства Российского»; он, может быть,
сознательно, может быть, нет — вопрос трудный для разрешения,
ибо талантливый человек сам себя способен обманывать — он
подложил требования западного человеческого идеала под данные
нашей истории, он первый взглянул на эту странную историю под
европейским углом зрения.
Карамзин смотрит на события нашей истории точно так же, ’
как современные ему западные писатели смотрят на события ис-
тории западного мира, иногда даже глубже их; это можно сказать
без всякого народного пристрастия, потому что современные ему
западные историки весьма неглубоко смотрели на прошедшее...
В этом его слабость и в этом, если хотите, его сила, даже перед со-
временниками. В нем еще нет той мысли, что мы племя особен-
ное, предназначенное к иному, нежели другие племена человечест-
ва. Общие его эпохе идеи привносит он с собою в русскую исто-
рию, и это самое делает его историю, помимо ее недостатков,
одним из вечных памятников нашего народного развития...
Может быть, все изыскания Карамзина неправильны или дол-
жны быть дополнены; но все его сочувствия в высшей степени
правильны, потому что они общечеловеческие».
Итак, вот как совершился обман, которого непременно требо-
вала жизнь, так как она не может развиваться среди полного раз-
рыва, полной дисгармонии. Обман состоял в том, что просветлен-
ные общечеловеческими идеями русские люди находили в своей
жизни отражение этих идей, закрывая глаза на противоречия
и диссонансы. Этот период обмана продолжался долго, был оби-
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
71
лен талантами и выражал свое настроение разнообразнейшими
формами. Немецкая Ленора без малейшей трудности обращалась
в русскую Людмилу или Светлану29; мы воспевали наших чухо-
нок так, что они нам казались
Гречанок Байрона милей30.
В это время не могло существовать ни славянофилов, ни запад-
ников; мы спокойно причисляли себя к семье западноевропей-
ских народов и в самой этой семье не делали никаких значитель-
ных различений. Мы писали свою историю точно так, как ее пи-
шут европейские народы; мы искренно отзывались на все звуки
европейской поэзии, сочувствовали Шиллеру, Байрону и облека-
ли нашу собственную действительность в формы сочувственных
нам явлений.
И вот наступил, наконец, выход из этого обмана, выход, кото-
рый, рано или поздно, должен же был наступить. Выход получил-
ся мудреный и многозначительный, так как это была развязка глу-
бокого жизненного развития, а не простой логической ошибки.
В одно и то же время выпало двоякое решение, положительное
и отрицательное — в одно и то же время явились Пушкин и Чаа-
даев.
Явился, наконец, поэт, который завершил все предыдущее
трудное и странное развитие, который вышел из неопределенного
и призрачного восторга, нашедши в своей душе ясный и сущест-
венный восторг, который вышел из обманчивого взгляда на нашу
жизнь, нашедши истинную русскую поэзию и умея глядеть поэти-
ческими глазами на настоящую русскую действительность. Этот
человек, столь сильно любивший истину и отвращавшийся от вся-
кой фальши, столь зорко видевший вещи и в то же время всегда
и до конца оставшийся поэтом, был Пушкин. Его воспитание
и развитие, совершившееся в период обмана, под влиянием всяче-
ских европейских образцов, от Вольтера до Байрона, способство-
вало только развитию в нем его поэтического дара, его зоркости
и любви к правде, а истинно русская зоркость и правдивость сде-
лали из него несравненного поэта, равного всему, что есть велико-
го в поэтическом мире. Он принес нам чистейшую правду в поэ-
зии, т е. настоящую поэзию.
Но в то же время получился другой выход, другое решение.
Умы более холодные, более теоретические шли своим, по-видимо-
му, весьма правильным путем, и в то самое время, когда Пушкин
узаконивал поэзию на русской земле, эти умы пришли к полному
отрицанию русской жизни и, несмотря на то, что уже существо-
вала обманчивая история Карамзина, не усомнились вычеркнуть
жизнь русского народа из истории всемирного развития. Пред-
72
Н. Н, Страхов
ставителем таких умов был Чаадаев, приятель Пушкина, хотя че-
ловек более зрелых лет. В сравнении с Европой Чаадаев признал
ничтожною всю русскую жизнь, все задатки и плоды нашего раз-
вития и нашел, что для нас единственное спасение — перевоспи-
тать себя, принять все от Европы, до глубочайших основ духовной
жизни. Это был первый последовательный западник.
Чаадаев был то же в отношении к Пушкину, что Радищев в от-
ношении к Державину Как Радищев отнесся с величайшим отри-
цанием и унынием к действительности, вызвавшей столь громкий
восторг Державина, так Чаадаев отнесся с сомнением и неверием
к той духовной жизни, которая уже породила поэзию Пушкина.
Эти люди, как легко убедиться, не были великими русскими писа-
телями, а потому, по замечанию критика, об них нельзя с несо-
мненностию сказать, что они были вполне русские люди, какими
были Ломоносов, Державин, Карамзин, Пушкин. Но это нимало
не мешает признавать за ними общечеловеческие достоинства
и даже видеть в них людей настолько русских, что они, с большей
или меньшей болью и горечью, чувствовали свое положение пе-
ред Европою, как русских, и старались понять его правильно, на-
сколько бывает правильно отвлеченное понимание.
Радищев, впрочем, было явление слишком слабое и неглубо-
кое; он не был зрелым плодом своего времени и исчез без влия-
ния и последствий. Но ко времени Чаадаева та же мысль разви-
лась и окрепла, и Чаадаев был уже отголоском значительной
и лучшей части нашего общества.
С этого времени у нас постепенно развивались две партии, за-
падническая и славянофильская; одна — требовавшая всецелого
подчинения Европе, другая — стоявшая за нашу духовную само-
стоятельность.
Вот фундамент, на котором развивается наша литература, та
почва, на которой она растет Пушкин составляет звено, заключа-
ющее эту золотую цепь, венец этого основного развития; в его
стихах, как справедливо заметил К. Аксаков, повторились звуки
ломоносовских стихов31, а в элементах его поэзии заключаются
все зачатки, которые с тех пор развиваются нашими художест-
венными талантами.
Истинная поэзия чужда теории, чужда отвлеченных определе-
ний, так как источник ее есть жизнь, которая шире всяких тео-
рий. Поэтому, например, нашу художественную словесность со
времен Пушкина нельзя назвать ни славянофильскою, ни запад-
ническою, ни даже выражением борьбы этих направлений. Запад-
ники имели у нас большой перевес; они весьма настойчиво подво-
дили наше развитие под свою точку зрения и проповедовали, что
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
73
наши художники служат их идее и потолику и хороши, поколику
ей служат Один из таких проповедников весьма немудрено опре-
делил всю суть нашей новой литературы32, сказавши, что Турге-
нев изобличил помещиков, Островский — купцов, а Некра-
сов — чиновников. Славянофилы с своей стороны подтверждали
эти притязания тем самым, что отрекались от новой литературы
и признавали ее деятелей лишь в виде исключения, иногда делав-
шегося очень неудачно. Это неясное, но во всяком случае враж-
дебное отношение необходимо должно было усиливать притяза-
ния западников на господство их идей в нашей изящной словес-
ности.
Но и те и другие были одинаково неправы, и легко было бы по-
казать множество промахов с той и с другой стороны, доказываю-
щих, что художественная деятельность, как более широкая
в основах, ускользает от узких рамок этих теорий.
Идея западничества не могла вполне завладеть художествен-
ною сферою, но она свободно развивалась в других сферах лите-
ратуры, в критике, публицистике, и наконец выродилась в инте-
реснейшее явление — в нигилизм. Если хотите, нигилизм имеет
и свои художественные отражения, но по сущности дела в них
мы находим одну чистую видимость, скрывающую отсутствие
всякого художества; ибо где нет жизни, там не может быть худо-
жества.
Как бы то ни было, но наши современные западники суть ни-
гилисты; это — наши европейцы, искренно, добросовестно дошед-
шие до конца пути, им указанного и ими избранного, логически
доведшие свою идею до крайних ее последствий.
Результат получился странный и неожиданный, но, в сущно-
сти, совершенно правильный. Западники начали с поклонения пе-
ред Европой и кончили тем, что стали отрицать формы европей-
ской жизни, ибо стали отрицать вообще всякие сложившиеся
формы, всякую историю. Это совершенно естественно. Они так
наторели в отрицании форм русской жизни, довели свои приемы
в этом деле до такой остроты и тонкости, что потом и западная
жизнь не могла устоять перед этим изощренным оружием. Мож-
но, впрочем, сказать иначе и в известном отношении правильнее:
они довели свой взгляд на русскую жизнь до такого непонимания,
до такой тупости, что потом естественно перестали понимать и ев-
ропейскую жизнь.
Чаадаев с презрением смотрел на православие и преклонялся
перед величием католицизма. Какая нелепость! Человек, благого-
веющий перед католичеством, не впадает ли в явную нелепость,
отрицая силу и жизненность православия? Не в тысячу ли раз по-
74
Н. Н. Страхов
следовательнее тот, кто отрицая православие, в то же время отри-
цает католицизм?
Итак, тут есть своя логика, своя последовательность, и ниги-
лизм есть одна из неизбежных степеней в развитии известных
сторон русской литературы.
Таким образом, мы достигли современного положения дел. Бо-
лее чем когда-нибудь выяснились ныне элементы нашего разви-
тия, более чем когда-нибудь мы чувствуем его странную шаткость
и противоречивую многосложность. Сознание того, что нами еще
мало сделано и что предстоит нам какая-то трудная и огромная за-
дача, становится яснее и яснее. Мы видели степени, через кото-
рые проходило это сознание, и по этим степеням можем разли-
чать в истории нашей литературы следующие периоды:
1) Период восторга. Инстинктивное, неопределенное
ощущение своей силы. Поверхностное или фальшивое знакомст-
во с Европою.
2) Период обмана. Действительное знакомство с Евро-
пою и обманчивое примирение нашей жизни и ее идеями.
3) Пушкин. Эпоха, завершающая два предыдущих периода.
В одно время: поэтическое признание русской жизни и ее теоре-
тическое отрицание.
4) Западники и С л а в я н о ф и л ы. Борьба между отрица-
нием русской жизни и признанием ее самостоятельности. В худо-
жестве: развитие задатков, положенных Пушкиным.
5) Нигилисты. Отрицание русской жизни вместе с отрица-
нием европейской.
V НИГИЛИЗМ. ПРИЧИНЫ ЕГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ и силы
Нигилизм есть явление нашей умственной жизни, представля-
ющее великое множество безобразий. Всем известны эти безоб-
разия, они описаны в повестях и романах; каждый о них расска-
зывает с разными добавлениями и вариантами.
Поэтому первое невольное отношение, в которое мы становим-
ся к нигилизму, есть высокомерие. Мы обыкновенно смотрим на
него презрительно, смеемся над ним как над детским неразумием
или возмужалым сумасбродством.
Справедливо ли это? Справедливо ли судить о каком бы то ни
было факте умственной жизни по одним его безобразным прояв-
лениям? Самые безобразия, чем чаще и обильнее они происхо-
дят,— не свидетельствуют ли только о силе источника, из которо-
го они проистекают, не представляют ли очевидно крайностей, до
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
75
которых неизбежно должно вырождаться в иных последователях
настроение, глубоко проникающее в умы?
Бедна наша литература, и скудно наше умственное развитие;
но всего прискорбнее то, что мы вечно, то с той, то с другой точки
зрения, плюем на эту литературу и на это развитие. Русский чело-
век так или иначе всегда находит средство выскочить из своей ли-
тературы и из своего развития, стать если не выше их, то в сторо-
не от них и во всяком случае относиться к ним если не презрите-
льно, то вполне равнодушно. Все это — явные признаки слабости
нашей литературы и некоторой уродливости нашего развития, по
которой оно никогда не достигает полного и всеобщего влияния,
не имеет силы внушить к себе уважение всем и каждому
Пушкин написал, что Ломоносов имел вредное влияние на на-
шу словесность 33 Карамзина многие почитали и почитают также
вредным писателем за проповедь истин вроде такой: «Народы ди-
кие любят независимость, народы мудрые любят порядок» и пр.,
и вообще за весь тон его «Истории». Сам Пушкин, соблазн и ка-
мень преткновения для всяких теорий и просвещенных взглядов,
должен быть признан вреднейшим из русских писателей, так как,
по выражению одного критика, он поэт эротический и военный,
следовательно, мешающий развитию всякого серьезного и как бы
сказать гражданского чувства. А что такое славянофилы в глазах
западников? Нелепые мечтатели. Что такое западники в глазах
славянофилов? Неосновательные болтуны.
И так далее.
Принимая все это в соображение, имея в виду общую неправи-
льность в развитии нашей литературы, всегдашнюю косвенность
ее пути, и убедившись в то же время, что ее явления имеют, одна-
ко же, глубокий смысл, мало разумеемый и обыкновенно прене-
брегаемый, мы вправе требовать серьезного отношения и к ниги-
лизму, вправе ожидать, что в нем обнаружились какие-нибудь не-
маловажные черты нашей духовной жизни и сделаны некоторые
шаги в прогрессе нашего самосознания.
Прежде всего нигилизм есть некоторое западничество. Он
возник под влиянием Запада, следовательно под тем влиянием,
которое так давно и так сильно на нас действовало и постоянно
действует Напрасно у нас некоторые критики и публицисты, ра-
ди пущего унижения нигилизма, уверяют, что он есть наше до-
морощенное, туземное сумасбродство, что на Западе ничего по-
добного не существует, а все идет чинно, стройно и благополучно.
Совершенно ясно, что умственные явления Запада дали точки
опоры для развития нашего нигилизма, явления, давно там заро-
дившиеся, имеющие силу и будущность и потому составляющие
76
Н. Н. Страхов
постоянный источник, постоянную поддержку для нашего ниги-
листического движения. Нигилизм, какого бы оттенка он ни был,
всегда характеризуется великим уважением к Западу, всегда име-
ет там каких-нибудь божков и оракулов, может быть, превратно
понимаемых, но от всего сердца поклоняемых и славимых. Это та
сторона нигилизма, в которой обнаруживается недостаток у нас
самостоятельного развития — наше подчинение Западу
Во-вторых, нигилизм есть не что иное, как крайнее западниче-
ство — западничество, последовательно развившееся и дошедшее
до конца. В этом отношении он представляет действительный, не-
избежный прогресс, и напрасно некоторые наши западники чура-
ются нигилизма, утверждая, что и ныне, как встарь, можно пита-
ться западными взглядами и идеями, нимало не впадая в ниги-
лизм. Запад в умственном и нравственном отношении велик
и многообразен. Следовательно, каждый может в нем выбирать
себе по вкусу, чему следовать и подражать. На Западе много явле-
ний отживших, межеумочных, фальшивых, но держащихся там
в силу упорного консерватизма истории, консерватизма, свойст-
венного исторической жизни, как вообще всякой жизни. Кто хо-
чет, тот и теперь может преклоняться перед католицизмом, и та-
кие поклонники, как известно, у нас еще не перевелись. Кто хочет
может и теперь следовать эклектической философии Кузена 34; он
найдет для себя по этой философии целую литературу до сих пор
процветающую. Кто хочет, тот может и теперь следовать правой
гегелевской школе и толковать принцип: «что действительно, то
разумно» в самом консервативном и ретроградном духе.
Но русская мысль не остановилась и не могла остановиться на
этих и подобных умственных настроениях. Внутреннее располо-
жение, естественное сродство тянули ее в другую сторону Мы не
жили исторической жизнью Запада, для нас не могли быть дороги
формы, в которых она воплощалась. Эта жизнь являлась нам из-
дали, в общем своем движении, в крупных и общих чертах, и, сле-
довательно, по естественному ходу дел мы становились в отноше-
нии к ней в роль судей и созерцателей; мы были чужие для нее
и смотрели на нее со стороны. Следовательно, нас должен был
всегда привлекать некоторый общий смысл этой жизни, а никак
не частные ее проявления.
Глядя на Запад, мы если преклонялись перед его духовною
жизнью, то должны были последовательно отрицать всю русскую
жизнь, весь ее смысл. Так поступил Чаадаев35, и не нужно забы-
вать, что это естественная необходимая точка зрения. Полное
признание с одной стороны требовало полного отрицания с дру-
гой. Отсюда уже можно было предвидеть, что это признание, по-
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
77
купаемое такою дорогою ценою, не может долго держаться и что
если оно перейдет в сомнение, то не остановится на половине,
а должно дойти до такого же полного отрицания.
Всматриваясь в общий смысл западной жизни, мы не могли не
заметить той печати разрушения, которая лежит на ней, тех уси-
лий отрицания, которые разъедают ее формы. В нашем положе-
нии мы не могли быть слепыми для этих явлений, и отрицание,
развившееся на самой почве этой жизни, должно было привлечь
наше полное сочувствие, так как мы у себя дома были также от-
рицателями. Человек, скептически относившийся к православию,
по сущности дела не мог питать прочного благоговения к католи-
цизму Так и во всем остальном. Запад сам учил нас, что его фор-
мы преходящие, что все подчинено течению, изменению, прогрес-
су и мы, столь жаждавшие изменений у себя дома, жадно при-
мкнули к этому учению. Мы поверили всею душою теории
прогресса, которая утверждала, что рано или поздно не останется
в старой Европе камня на камне; мы не захотели исповедовать то,
что должно было скоро отжить и разрушиться, а прямо примкну-
ли к новому, к будущему, к надеждам и порываниям вперед.
В Европе, как известно, есть ряд писателей и деятелей, кото-
рые отвергают все принципы, служившие основою ее жизни.
В Европе развилась критика, постепенно распространившая свою
деятельность на все сферы, на все явления тамошней жизни. Мы
быстро и верно усвоили себе все приемы этой критики, так как
именно она представляла наибольшее сродство с нашим умствен-
ным настроением. Нельзя удивляться тому что, например, со вре-
мен Чаадаева число поклонников католицизма нимало не возрос-
ло у нас, что, напротив, число последователей левой гегелевской
школы 36, Прудона 37, Фурье 38 и т д. становилось все больше и бо-
льше. Печальный, все отрицающий взгляд на человеческие отно-
шения был нам больше по вкусу чем какие-нйбудь восторги пе-
ред явлениями нам чуждыми и не могшими вполне удовлетворить
наших требований.
Собственно мы требовали от Европы полного нравственного
мерила, полного всеразрешающего взгляда, совершенно твердого
руководящего начала, а ничего подобного Европа нам дать не мог-
ла. Мы оказались в положении учеников, которые сперва твердо
веровали в своих учителей, но мало-помалу разочаровывались
в них и убедились, что ждать от них нам нечего.
Положение по сущости дела безотрадное; это полный мрак,
безвыходное отчаяние. Между тем как Европа так или иначе жи-
ла своими старыми началами, мы уже не могли на них останови-
ться и успокоиться и остались без всяких начал, в непроницаемом
78
Н. Н. Страхов
мраке. Сознание такого отчаянного положения выразилось у нас
с большою силою. Сюда именно относится деятельность Герцена
раньше издания «Колокола»39 Остроумная и глубоко грустная
книжка «С того берега» 40 выражает как нельзя лучше положение
русского, оторвавшегося от России и вполне убедившегося, что он
не может примкнуть к Европе, что жизнь Запада не может его
привязать к себе, не дает никакой пищи его душе. Герцен проро-
чит гибель западной цивилизации; это наш первый отчаявшийся
западник.
Отсюда, казалось бы, прямой переход к признанию своей на-
родности, к преклонению перед ее началами. Но жизнь идет мед-
ленно, и наши блуждания потому-то и имеют такую длинную
и грустную историю, что вызваны нашими жизненными условия-
ми, а не составляют простых теоретических ошибок.
Многих удивляло, что нигилизм у нас распространился и уси-
лился тогда, когда в Европе были нанесены жестокие и почти уни-
чижительные удары социализму и всяческому радикализму Но
в том-то и дело, что нигилизм нельзя рассматривать как простое
отражение на нас Запада, а следует видеть в нем чисто русское
явление, возникшее только под влиянием западных явлений. Было
бы очень плачевно, если бы наши умы представляли лишь про-
стую косную массу в которой каждое движение пропорциональ-
но толчкам, получаемым извне. Ради унижения нигилизма многие
трактовали его как такое явление косности нашей умственной
жизни. Нигилизм часто причисляется к недоваренным объедкам
чужих мыслей; один наш знаменитый писатель видит в нем изно-
шенный башмак Фурье, который мы с благоговением пронесли на
своей голове.
Фурье! Этот писатель, сравнительно говоря, почти неизвестен
в России; большинство приверженцев нигилизма, конечно,
с изумлением должны узнать, что собственно он есть тайное бо-
жество, которому в сокровеннейшем святилище преклонялись
главнейшие адепты нигилизма. Поэтому именно Фурье служит
лучшим доказательством, что если для нигилизма необходим ка-
кой-нибудь идол, то, однако же, свойства самого идола тут ничего
не значат и исповедание веры от него почти не зависит Учения,
признаваемые поклонниками, создаются ими самими, и они гото-
вы потом удивляться, если им докажут, что того или другого из
этих учений не признавали их идолы.
Нигилизм есть отрицание всяких сложившихся форм жизни,
отрицание, которое мы, в силу особенного нашего развития, за-
имствовали из Европы преимущественно перед многим другим
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
79
и которое, в силу тех же особенностей развития, стало у нас хро-
ническим.
Как мысль, органически привившаяся, нигилизм органически
и развивается, извнутри, собственною силою, не требуя сторон-
него руководства и поддержки, а нуждаясь только в пище, кото-
рую он уже способен претворить в свою плоть.
Этою пищею может служить и Фурье, но могут служить и пре-
имущественно служат другие писатели, часто, по-видимому, со-
вершенно чуждые духу нигилизма. Невозможно не удивляться
той чуткости, которую нигилизм обнаруживает в своих симпати-
ях и антипатиях к западным писателям; он всегда верно угадывает
те книги, в которых есть для него питательные соки. Так, между
прочим, сочувствием нигилизма пользуются английские мыслите-
ли за свой скептицизм и эмпиризм, хотя в других отношениях они
бесконечно далеки от дерзостей нигилизма. Многие упрекали ни-
гилизм за эти и подобные противоречия, упуская из виду, что та-
ким образом они нападают на организующую силу этого настрое-
ния.
Нигилизм есть прежде всего и главнее всего — отрицание; это
его основная и здоровая, правильная черта. Все, что может слу-
жить опорою для отрицания, все, что дает отрицанию разумность
и право, все идет впрок нигилизму, составляет его законную пи-
щу, законный источник. Русская жизнь, которою в сущности дела
вызывается это отрицание, вызывает его с двух сторон. Слабость
нашего духовного развития, неясность, неформулированность его
глубоких основ внушают смелость отрицать эти основы, отвергать
их состоятельность в силу тех требований и задач, с которыми
мы, по-видимому, имеем полное право приступать к ним. С дру-
гой стороны, безобразия, которыми преисполнена русская жизнь,
составляют еще более распространенную и общедоступную пищу
отрицания. Можно сказать утвердительно, что каждое безобра-
зие, творимое ныне на русской земле, имеет своим непосредст-
венным следствием, между прочим, и усиление нигилизма, отра-
жается в его пропорциональном наращении.
Эта здоровая сторона нигилизма не должна быть упускаема из
виду. Скептицизм, недоверие, отсутствие наивности, насмешли-
вость, бездеятельная, но умная леность — все эти черты русского
характера находят здесь себе исход.
Но тут же обнаружились и другие, более плачевные черты:
в русской натуре есть задаток глубокого цинизма, составляющего
как бы противовес чистому и высокому энтузиазму, тоже несо-
мненно таящемуся в русских душах. Совершенно ясно, что в рус-
ском характере лежат какие-то непримиренные требования, ка-
80
Н. Н. Страхов
кие-то одно другому противоречащие стремления. Трудно нам
проникнуться к чему-либо пламенным восторгом, и ядовитая
струйка северного холода готова примешаться к каждому нашему
увлечению.
Холодность, доходящая до цинизма, до отрицания всех теплых
и живых движений души человеческой, составляет ту почву, на
которой удобно укрепились и разрослись известные учения ниги-
лизма. Непонимание искусства составляет здесь явление, паралле-
льное глубокому непониманию жизни. Целые ряды человеческих
чувств и отношений занесены нигилизмом в разряд фальшивых
явлений; все индивидуализирующая, фигурная, цветная сторона
жизни подвергается отрицанию. Весьма замечательно, что с поня-
тием такой обесцвеченной и обезличенной жизни у нас сочетался
некоторый эвдемонизм41, детское представление, будто жизнь,
лишенная свой формующей силы, не имеющая никаких центров
тяжести, чуждая всяких красок и всякой перспективы, будет лег-
че, спокойнее, радостнее.
Эти бледные фантазии, может быть, составляют только доказа-
тельство того, как бледна, как мало имеет нормального содержа-
ния действительная жизнь, среди которой они возникают Вооб-
ще, в целом нигилизм представляет в себе много молодого, так
как молодость предполагает незнакомство с жизнью. В нигилизме
отразилось то, что мы еще чужды настоящей жизни, политиче-
ской, общественной, научной, художественной и проч.
Итак, нельзя не видеть, что нигилизм хотя развился под влия-
нием Запада, но главные свои условия нашел в особенностях на-
шего внутреннего развития. Самая лучшая и самая важная его
сторона есть попытка освобождения ума от тех уз, которые тяготе-
ют над русским человеком. Очень смешны все эти господа, реша-
ющие ныне всяческие вопросы собственным умом; весьма нелепы
решения, к которым они приходят; но самый принцип, порождаю-
щий эти дикие попытки, нисколько не смешон и не нелеп. Жизнь
требует какого-нибудь выхода. Ужели можно было ждать чего-ни-
будь нормального и красивого от людей, разорвавших связь со
своею историею и народностию? Подчинение чужой истории, чу-
жой духовной жизни, как, например, сделал Чаадаев, не есть вы-
ход, а только продолжение той же нелепости, того же разрыва.
Волей-неволей приходилось равно оттолкнуть от себя и ту и дру-
гую сторону, остаться на воздухе, между небом и землею, и меч-
тать о переселении на луну или, по крайней мере, на необитае-
мый остров, где бы можно было навести новое человечество.
Положение дикое, но неизбежно требуемое ходом дела и пред-
ставляющее шаг вперед в нашем мудреном развитии.
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
81
VI. НЕЧТО О ПУШКИНЕ,
ГЛАВНОМ СОКРОВИЩЕ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Бедна наша литература, но у нас есть Пушкин.
Пока будет существовать русский народ и русский язык, и да-
же более — пока «жив будет хоть один пиит», пока для людей бу-
дет существовать поэзия, до тех пор будут говорить о Пушкине,
до тех пор люди будут погружаться в созерцание этого удивитель-
ного светила, услаждать и просветлять свою душу его чистыми лу-
чами, его безупречно ясным сиянием.
Есть нечто безумное (скажем высоким слогом, чтобы не упо-
треблять других слов, может быть, более точных и справедливых,
но не гармонирующих с важностию предмета, о котором мы заго-
ворили), есть нечто поразительно безумное во многих суждениях
и толкованиях, которым подвергался Пушкин в нашей — как бы
сказать? — действовавшей литературе, той части литературы, ко-
торая, исполнившись непобедимой веры в свои силы и свое при-
звание, принялась все решать вновь, взяла на себя установить
надлежащий взгляд на все вещи в мире, а между прочим и на рус-
скую литературу Не всегда следует быть строгим к суждениям
людей; мы даже впадем в смешное, если слишком усердно будем
гоняться за несостоятельностью этих суждений. Гораздо полезнее
и правильнее искать в каждом суждении истинных его поводов и,
следовательно, правдивой его стороны. Человек, даже мало разви-
тый и проницательный, если судит искренно и добросовестно,
все-таки касается какой-нибудь действительной черты обсуждае-
мого предмета, так что при надлежащем внимании можно дать его
суждению совершенно здравое истолкование. Но, разбирая суж-
дения о Пушкине, о которых мы завели речь, почти нет возмож-
ности стать даже и на такую точку зрения.
Прежде всего, здесь вас поражает безмерная диспропорция
между предметом этих суждений и силами и приемами судящих.
С одной стороны, вы видите явление громадное, глубокое, ширя-
щееся в бесконечность, явление, в котором отзывается вечная
красота души человеческой, воплощаются ее беспредельные
стремления; с другой стороны, вы видите людей с микроскопиче-
ски узкими и слепыми взглядами, с невероятно короткими мерка-
ми и циркулями, предназначаемыми для измерения и оценки ве-
ликого явления. Эти люди, очевидно, лишены всяких средств
справиться с задачею, которую они себе предлагают И вот поче-
му их усилия, дерзкие, самодовольные, а в действительности не-
возможные и нелепые, производят впечатление безумия.
82
Н. Н. Страхов
В наш многоумный век непонимание великого часто также
идет за признак ума; между тем, в сущности, не составляет ли это
непонимание самого разительного доказательства умственной
слабости?
Из всех явлений русской жизни Пушкин всего настоятельнее
требует такого отношения к себе, какого требует вообще поэзия,
искусство, красота, т е. прежде всего — созерцания. Полемизиро-
вать с Пушкиным, как это делали некоторые из наших новейших
критиков, есть великая нелепость; больше чем кого-нибудь Пуш-
кина следует изучать, и тот отнесется к нему всего правильнее,
кто всех больше извлечет из него поучения, кто всех больше най-
дет в нем откровений, указаний на глубокий и сокровенный
смысл явлений души человеческой вообще и русской души в осо-
бенности.
Так как все у нас забывается, все быстро изглаживается из па-
мяти, так как умы наши, слишком подавленные многоразличными
заботами, слишком развлеченные постоянно надвигающимися,
в различных видах и формах возобновляющимися задачами, ред-
ко пользуются тем состоянием спокойствия, которое необходимо
для остановки на прошлом и правильной его оценки, то мы счита-
ем нелишним указать здесь некоторые черты исторического и ве-
ковечного значения Пушкина.
Мы вообще мало верим в себя и до сих пор принуждены отда-
вать себе отчет в своих силах; даже столь яркое явление, как
Пушкин, не составляет для нас твердой точки опоры; так, сомне-
ваясь в своем духовном значении для наших братьев славян, мы
сделали предположение, что, может быть, они превзойдут нас
в поэзии и что тогда, может быть, «стихи Пушкина вместе с его
прозой нами же самими будут отнесены в разряд ученических по-
пыток, не достигших уменья владеть вполне образованной ре-
чью!»
Превзойти Пушкина! Отодвинуть его произведения в разряд
ученических попыток! Подобная вера в быстроту и силу человече-
ского прогресса, подобный нигилизм в отношении к драгоценней-
шим произведениям нашей литературы едва ли, однако ж, многих
поразит изумлением в надлежащей степени. Такова у нас сла-
бость сознания нашей духовной жизни, такова шаткость во взгля-
дах на нее. Немногие чувствуют а еще менее знают что Пушкина
отодвигать некуда, что затмевать его невозможно, что самые эти
выражения, взятые из ходячих формул прогресса, непристойны
в суждениях о предметах этого рода. Виктор Гюго в своей книге
о Шекспире42 утверждает, что великие поэты должны быть при-
знаваемы равными между собою. Хотя это все-таки формула, но
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
83
она несравненно ближе к истине, чем размещение поэтов по не-
которой лестнице превосходства и преемственной последователь-
ности.
Но немногие у нас признают, что Пушкин великий поэт, что
для оценки его необходимо подниматься на эти возвышенные точ-
ки зрения. Возьмем сперва внешнюю сторону Мы, по-видимому,
еще не считаем свой литературный язык вполне готовым орудием
для воплощения высоких созданий духа. Если можно было сде-
лать предположение, что стихи и проза Пушкина не достигают
полного уменья владеть образованной речью, то, значит, подобно-
го уменья вообще еще не достигла русская литература.
Эта мысль не только возможна, но многие весьма искренно ее
исповедуют В языке у нас, по-видимому, существует значитель-
ная разноголосица, и разные попытки обновить язык, внести в не-
го ту или другую струю как будто доказывают, что наш литератур-
ный язык еще не установился. Подобное мнение нам кажется ве-
сьма неправильным. Ту свободу которою пользуются наши
писатели в отношении к языку и которая доказывает полную зре-
лость этого языка, они все еще по старой привычке принимают за
признак несовершенства языка, за признак его неустановленно-
сти.
Приведем здесь слова одного из известнейших наших филоло-
гов 43, весьма определенно указывающие на состояние нашего ли-
тературного языка и на значение Пушкина в этом языке. Вот что
было сказано лет двенадцать назад:
«В поэтическом слове Пушкина пришли к окончательному рав-
новесию все стихии русской речи.
Изящество речи Пушкина вышло не из хаоса. Хаос прекратил-
ся до него, и уже до него возник стройный и правильный порядок.
Но в деятельности нашего поэта окончилось развитие этого по-
рядка; в ней, наконец, успокоился внутренний труд образования
языка; в Пушкине творческая мысль заключила ряд своих завое-
ваний в этой области, разделалась с ней и освободилась для новых
задач, для иной деятельности. Настоящий русский язык есть уже
язык совершенно создавшийся, принявший все впечатления обра-
зующей силы и дающий полную возможность для всякого умст-
венного развития.
Русский язык, слава Богу, окончательно образовался и не нуж-
дается ни в каких блюстителях. Писатели, которые в настоящее
время грешат против духа и законов языка, вредят только своей
мысли: языку же вредить отнюдь не могут и заботы о нем совер-
шенно излишни.
84
Н. Н. Страхов
Гением Пушкина завершен ряд славных усилий, которые дали
русскому слову силу всемирную, силу служить прекрасным ору-
дием духу жизни и развития.
Первый и главный признак полного равновесия, в какое поэ-
зия Пушкина привела все стихии русской речи, видим мы в со-
вершенной свободе ее движений.
У Пушкина впервые легко и непринужденно сошлись в одну
речь и церковнославянская форма, и народное речение, и рече-
ние этимологически чуждое, но усвоенное мыслью как ее собст-
венное, ни одному языку исключительно не принадлежащее
и всеми языками равно признанное выражение» («Русск. вести.»,
1856, кн. 2)
История нашей литературы после Пушкина как нельзя лучше
подтверждает эти положения. Никаких существенных перемен не
произошло и в нашем языке; нельзя указать в нем никакого ново-
го периода, хотя бы слабо отличающегося от предыдущего. По-
следняя повесть Тургенева 44 писана вполне пушкинским языком,
а всяческие отступления и новаторства, ныне очень обыкновен-
ные в литературе, суть очевидно только колебания в пределах той
же меры, той же основной гармонии, которая найдена Пушки-
ным. Ныне очень часто пишут и переводят языком, напоминаю-
щим докарамзинское время; другие, избегая этой мертвенной
книжности, до того переполняют речь изысканно русскими обо-
ротами и словами, что их читать невозможно (Кохановская45, Би-
цын46) И то и другое составляет умышленное или неумышленное
нарушение надлежащей меры нашего литературного языка, меры
не предполагаемой, не составляющей некоторого недостижимого
будущего, а уже существующей, уже указанной ясными чертами
в произведениях Пушкина.
Обратимся теперь к внутреннему значению Пушкина. Оно
вполне соответствует его значению в истории нашего языка. Мы
приведем здесь свидетельство одного знаменитого немецкого кри-
тика Варнгагена фон-Энзе. Суждения этого критика в этом случае
тысячекратно основательнее, чем наших отечественных мыслите-
лей (за исключением одного, о котором со временем мы скажем
подробно и ясно, как всегда следует говорить для наших читате-
лей) * Но, кроме того, суждения этого немца отличаются такой
очевидной искренностию, таким избытком глубокого и самостоя-
тельного убеждения, что более всяких других способны поразить
разумеющего читателя.
* Аполлона Григорьева.— Позднейш. примеч.
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
85
Варнгаген фон-Энзе говорит что в Пушкине явилась на свет
русская поэзия47 которой до тех пор не существовало. «Мы мо-
жем видеть на себе,— прибавляет он,— как долго может замедли-
ться развитие этого цветка, при роскошном процветании других
сторон народной жизни: наша поэзия со вчерашнего дня; до Гёте
и Шиллера немцы не имели поэта — выразителя их совокупного
образования во всей его целости»
Что для немцев Гёте и Шиллер, то для нас Пушкин; то есть,
во-первых, он поэт в высшем смысле слова; он, по выражению
Виктора Гюго, принадлежит к сонму «равных», а во-вторых, поэто-
му самому он «поэт оригинальный, поэт самобытный» На этом
втором положении критик останавливается с особенной настойчи-
востью, как на весьма существенном, тем больше, что, по его сло-
вам, «русские сами, по скромности или осторожности, нередко на-
зывают Пушкина подражателем», и он находит, что «они уже
слишком далеко простерли эту скромность или эту осторожность»
Критик постарался вследствие этого характеризовать особен-
ность пушкинской поэзии, и вот эту-то характеристику составля-
ющую лучшее и центральное место статьи, мы и напомним чита-
телям. Сопоставляя Пушкина с Байроном и Шиллером, Варнгаген
фон-Энзе говорит*
«В нем та же противоположность и раздор мечты с действите-
льностью, та же тоска, то же полное сомнений уныние, та же пе-
чаль по утраченном и грусть по недостижимом счастии, та же ра-
зорванность и величественная, великодушная преданность — все
эти качества, особенно преобладающие в Байроне. Но главное, су-
щественное свойство Пушкина, отличающее его от них, состоит
в том, что он живым образом слил все исчисленные нами качест-
ва с их решительной противоположностию, именно — с свежею
духовною гармониею, которая, как яркое сияние солнца, просве-
чивает сквозь его поэзию и всегда, при самых мрачных ощущени-
ях, при самом страшном отчаянии, подает утешение и надежду
В гармонии, в этом направлении к мощному и действительному
укрепляющем сердце, вселяющем мужество в духе, мы можем
сравнить его с Гёте. Истинная поэзия есть радость и утешение,
и для того, чтобы быть этим, она нисходит до всех страданий и го-
рестей. Укрепляющую, живительную силу Пушкина испытает на
себе всякий, кто будет читать его создания. Его гений столь же
способен к комическому и шутливому, сколько к трагическому
и патетическому; особенно же склонен он к ироническому, кото-
рое часто переходит у него в юмор, в благороднейшем смысле
этого слова. Светлая гармония, бодрое мужество составляю,
основу его поэзии, основу по которой все другие его свойства
86
Н. Н. Страхов
пробегают, как тени, или, лучше, как оттенки. Его характеру впол-
не равновесно его выражение: везде быстрая краткость, везде
свежий, совершенно самостоятельный, сосредоточенный образ,
яркая молния духа, резкий оборот. Мало поэтов, которые были бы
так чужды, как Пушкин, всего изысканного, растянутого, всякого
соп атоге48 набираемого хлама. Его естественность, довольствую-
щаяся самым простым словом, быстро схватывающая каждый
предмет* его могучее воображение, полное согревающей теплоты
и величия; его то кроткое, то горькое остроумие — все соединяет-
ся для того, чтобы произвесть самое гармоническое, самое благо-
творное впечатление в духе беспрерывно занятого и беспрерывно
свободного, ни минуты не мучимого читателя».
Вот страница, которая, можно предполагать, навсегда свяжет
имя немецкого критика с именем нашего великого поэта. Каж-
дый, кто знаком с Пушкиным, даже не глубоко, согласится, что
черты этой яркой характеристики вполне идут к прекрасному об-
разу пушкинской поэзии. Заметим поразительное обстоятельство.
Из слов Варнгагена фон-Энзе ясно видно, что и по духу, и по фор-
ме эта поэзия всего ближе подходит к идеалу истинной поэзии,
что в нем самый чистый (наиболее гармонический) дух воплотил-
ся в самой чистой форме. И таково действительно значение Пуш-
кина для всякого, кто успел понять и полюбить его. Как бы ни бы-
ли величавы и многозначительны произведения других поэтов,
Пушкин для каждого понимающего есть поэт несравненный, так
сказать, самый поэтичный из поэтов.
Заметим еще также, что в Пушкине, как в величайшем пред-
ставителе нашей литературы, отразились все черты, характеризу-
ющие нашу литературу Способность Пушкина к шутливому
и ироническому, способность, очевидно, поразившая Варнгагена
фон-Энзе в таком возвышенном и нежном поэте, есть общая осо-
бенность, общая сильная струна нашей литературы, столь не тер-
пящей ничего пресного и столь любящей лить слезы сквозь види-
мый миру смех. Точно так быстрая краткость выражения, све-
жесть образов, естественность, довольствующаяся самыми
простыми словами, все эти качества до сих пор составляют замет-
ное и сознательно ценимое достоинство наших писателей. Даже
самые маленькие из них не любят ничего изысканного, растяну-
того, никакого con атоге набираемого хлама. Вследствие этого об-
щего свойства наша литература вообще отличается малым объе-
мом, быстрою краткостию своих произведений и периодов. Со-
держание ее гораздо глубже и значительнее, чем можно подумать,
судя по ее малому объему, по ее скупости на форму, на выраже-
ние.
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
87
Но обратимся к Пушкину Ему не чуждо было сознание своего
величия. Этому простому человеку (одному из простейших, какие
были в мире, по замечанию некоторого критика), добродушно
признававшему себя орудием какой-то высшей силы, должно
быть, иногда странно было чувствовать себя так высоко. По вре-
менам, однако же, он ощущал в себе такую могучую уверенность,
так свободно носились его крылья по чистой эфирной области,
которой он был жителем, что душа его наполнялась гордою радо-
стию, и он невольно бросал со своих высот на другие умы взгляд,
так сказать, играющий высокомерием.
В одно из таких времен добродушный Пушкин написал две па-
родии, именно «Летопись села Горохина»49, пародию на «Исто-
рию государства Российского» Карамзина, и так называемые вто-
рое и третье «Подражания Данту», составляющие пародию на
«Ад» «Божественной комедии» Данте. Сколько помнится, никогда
не было указано на такое значение этих произведений; между тем
оно несомненно, и мы указываем на него как на свидетельство
тех проблесков сознания своего величия, которые в этом случае,
то есть у Пушкина, доказывают самое величие.
Но скажем прежде несколько слов о том, что такое пародия.
Читатели, привыкшие к современным ходячим пародиям, пожа-
луй, видят в них что-то не совсем хорошее и готовы будут найти,
что мы не делаем чести Пушкину, приписав ему охоту упражнять-
ся в этом роде поэзии. Пародия составляет нынче большею частию
бестолковое глумление над пародируемым произведением, состо-
ящее в бесцеремонном искажении его смысла, тона и духа. Это
дело легкое и бесплодное, в котором талант заменяется грязным
воображением, одевающим в пошлость все, что ни видит перед
собою.
Не такова настоящая поэтическая пародия. Она требует глубо-
кого и строгого проникновения в дух и манеру писателя, который
пародируется. Чем ближе пародия к подлиннику, тем она выше.
Во-вторых, такая пародия требует полного и меткого указания тех
противоречий, которые пародируемый писатель представляет
в отношении к действительности или к идеалу; следовательно, та-
кая пародия требует ясного понимания этой действительности,
этого идеала; она вызывается этим пониманием и служит для его
выражения и прояснения. Таким образом, из-за настоящей паро-
дии должен выглядывать тот взгляд на предмет, то лучшее и вы-
сшее его понимание, против которого фальшивит пародируемый
автор.
В таком смысле, как обличение фальши перед истиною, паро-
дия есть вполне поэтическое дело, вызываемое действительною
88
Н. Н. Страхов
поэтическою потребностию и требующее высокого таланта.
И в этом смысле пародии Пушкина суть произведения удивитель-
ные по глубине и мастерству, лучшие пародии, какие когда-либо
были писаны.
Сделаем еще отступление. Пародии Пушкина писаны в 1830
году, в самом плодотворном году его деятельности. По мнению
П. В. Анненкова, впрочем, пародия на Данте писана несколько
позднее, в 1832 году Но Пушкин до конца своей жизни никогда
не думал печатать этих странных произведений, и они явились
только после его смерти в «Современнике». Мы знаем, что в по-
следнее свое время Пушкин вообще боялся публики, поэтому
медлил с печатанием своих вещей или употреблял разные уловки
и предосторожности, чтобы охранить себя от неблагоприятных
суждений. В отношении к пародиям можно почти наверное ска-
зать, что они сделаны им только для себя. Это была свободная
игра его могучего гения, смысл которой едва ли был доступен для
его читателей.
Таким образом, эти произведения составляют одно из указа-
ний на те широкие размахи, к которым способен был Пушкин, на
те глубокие и трудные задачи, которых он касался смело, как
власть имущий. Подобных гениальных попыток немало у Пушки-
на, и они могут представить для нас высокое поучение, если мы
уразумеем их в настоящем смысле.
Не имея в виду изложить здесь полный анализ двух пародий,
о которых мы говорим, приведем, однако же, некоторые доказате-
льства своего мнения.
«Летопись села Горохина» писана языком карамзинской «Ис-
тории», этим знаменитым слогом, в котором русская проза впер-
вые зазвучала несколько искусственною и монотонною, но ясною
мелодиею. Расположение пародии напоминает первый том «Исто-
рии государства Российского». Вступление соответствует преди-
словию. От стихов и повестей Белкин, подобно Карамзину, пере-
шел к истории, и перешел с теми же чувствами. «Мысль,— пишет
Белкин,— оставить мелочные и сомнительные анекдоты для пове-
ствования великих и истинных происшествий давно тревожила
мое воображение» (т IV, стр. 223). Так смотрел и Карамзин. «И
вымыслы нравятся,— говорил он,— но для полного удовольствия
должно обманывать себя и думать, что они истина» (Предисл., X).
Взгляд на значение истории у обоих совершенно одинаков. «Быть
судиею, наблюдателем и пророком веков и народов казалось мне
высшей степенью, доступной для писателя». Так пишет Белкин,
и так же начинает Карамзин: «История есть священная книга на-
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
89
родов, главная, необходимая; зерцало их бытия и деятельности;
скрижаль откровений и правил» и пр.
За вступлением следует список источников, как и у Карамзина;
затем «Баснословные времена», соответствующие первой главе,
и «Времена исторические», соответствующие третьей главе пер-
вого тома «Истории государства Российского».
Всего яснее параллельность двух последних частей. Карамзин
всячески восхваляет древних славян; тем же хвалебным тоном пи-
шет Белкин о своих горохинцах.
Карамзин: «Славяне имели в стране своей истинное богатство
людей: тучные луга для скотоводства и земли плодоносные для
хлебопашества, в котором издревле упражнялись» (стр.64)
Белкин: «Издревле Горохино славилось своим плодородием
и благорастворенным климатом. На тучных его нивах родятся:
рожь, овес, ячмень и гречиха».
Карамзин: «Греки, осуждая нечистоту славян, хвалят их строй-
ность, высокий рост и мужественную приятность лица. Загорая от
жарких лучей солнца, они казались смуглыми, и все без исключе-
ния были русые» (стр.55)
Белкин: «Обитатели Горохина, большею частию, роста средне-
го, сложения крепкого и мужественного; глаза их серые, волосы
русые или рыжие».
Карамзин: «Поляне были образованнее других». «Древние сла-
вяне в низких хижинах своих умели наслаждаться действием так
называемых искусств изящных. Волынка, гудок и дудка были так-
же известны предкам нашим: ибо все народы славянские доныне
любят их» (стр. 69).
Белкин: «Музыка была всегда любимое искусство образован-
ных горохинцев; балалайка и волынка, услаждая чувства и сердце,
поныне раздаются в их жилищах, особенно в древнем обществен-
ном здании, украшенном елкою».
Но еще сильнее, чем в отдельных чертах, в общем тоне «Лето-
писи села Горохина» чувствуется удивительно схваченная манера
Карамзина; перечитывая потом первый том «Истории», нельзя не
чувствовать глубокой фальши, в которую впал Карамзин, резкого
и потому смешного противоречия между предметом и изложени-
ем.
Итак, вот что сделал Пушкин. Он позволил себе лукавую и ве-
селую дерзость, далеко превосходящую дерзости современных
нам нигилистов. Он решился подсмеяться над нашими летопися-
ми и над великим трудом Карамзина, без сомнения, величайшим
произведением русской литературы до Пушкина.
90
Н. Н. Страхов
Но какая разница между взглядом поэта, умеющего видеть бо-
льше других людей, и тупым отрицанием, опирающимся на одном
непонимании! Сквозь насмешки Пушкина сквозит истина дела;
как живое, встает перед нами Горохино, и вы начинаете догадыва-
ться, в каком правдивом свете можно бы изложить историю на-
ших предков. Карамзин, очевидно, употребил для этой истории
чужие мерки, облек ее в ложные краски; Пушкин глубоко почув-
ствовал фальшь и попробовал сделать несколько штрихов, вполне
верных действительности: контраст вышел поразительный.
Для наших историков «Летопись села Горохина» должна слу-
жить постоянным указанием на то, к чему они должны направ-
лять все усилия при изображении далекой старины, людей и нра-
вов, стоящих на совершенно иных ступенях развития, имеющих
совершенно иные формы жизни. Всему своя мера.
Не так легко определить смысл пародии на Данта. Но что это
действительная пародия, в этом легко убедиться. Кто читал, тот,
конечно, помнит эти стихи с нестерпимо резкими образами:
И дале мы пошли и страх обнял меня.
Бесенок, под себя поджав свое копыто,
Крутил ростовщика у адского огня.
Горячий капал жир в копченое корыто,
И лопал на огне печеный ростовщик,
А я: поведай мне, в сей казни что сокрыто?
Вергилий мне: мой сын, сей казни смысл велик.
Одно стяжание имен везде в предмете,
Жир должников своих сосал сей злой старик
И их безжалостно крутил на вашем свете.
Тут все дантовское: краски, обороты и в содержании — соот-
ветствие между казнью грешника и грехами, за которые эта казнь
воздается. Для сравнения вот отрывок из XXI песни «Ада» Дант
видит черного беса, который бежит «стуча копытами и хлопая
крылами».
Взвалив себе на острие плеча
И возле пят когтьми вцепившись в кости,
Он за ноги мчал грешника, крича:
«Вот старшина святые Зиты!»...
Швырнув его, умчался бес понурый,
И никогда с такою быстротой
За вором пес не гнался из конуры.
Тот вглубь нырнул и всплыл, облит смолой;
А демоны из-под скалы висячей
Вскричали: «Здесь иконы нет святой!»
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
91
И сто багров в него всадили вмиг,
Вскричав: «Пляши, где вар сильней вскипает
И, если можешь, надувай других!»
Так поваренков повар заставляет
Крючками мясо погружать в котле.
Когда оно поверх воды всплывает.
(Перевод Д. Мина, XXI, 34—57)
Очевидно, поэтическое чувство Пушкина было оскорблено
грубою материальностью этих картин, избытком в них ярких кра-
сок и резких движений, заслоняющих внутреннее содержание.
В этом ощущении дисгармонии выразилась и разница между юж-
ной итальянской натурой Данта и северной природой нашего поэ-
та, и, может быть, другая, еще более глубокая разница — между
миросозерцанием Запада вообще и средних веков в особенности
и миросозерцанием нашего времени и нашего русского духовного
строя. В других, уже серьезных, а не пародических терцинах
Пушкин, кажется, пробовал олицетворять свои собственные свя-
щенные идеи, и тогда получались уже совершенно иные образы.
Вспомните эту величавую жену, которую поэт видел так ясно:
Ее чела я помню покрывало
И очи, светлые, как небеса.
Какая чистота линий, какое спокойствие и простота в этом об-
разе, а между тем он исполнен невыразимого величия:
Меня смущала строгая краса
Ее чела, спокойных уст и взоров
И полные святыни словеса51.
VII. ВРЕДНЫЙ ХАРАКТЕР НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Статья наша по необходимости вышла слишком отрывочна
и несоразмерна в своих частях: причина этого в самом предмете,
чрезвычайно трудном и вместе очень богатом. Мы не имели воз-
можности ссылаться на общепринятые истины, на ходячие резу-
льтаты; приходилось или йускаться в подробные объяснения, или
делать слишком общие и отрывочные очерки.
В заключение мы хотели поговорить о вреде русской литера-
туры — тема необыкновенно интересная и поучительная, на ко-
торую уже мы намекали. Странное явление! Эта бедная литерату-
ра имеет честь возбуждать к себе сильное враждебное чувство
с самых противоположных точек зрения. Трудно даже сказать,
есть ли люди, любящие и уважающие нашу литературу; люди же,
питающие к ней вражду и считающие ее злокачественным эле-
92
Н. Н. Страхов
ментом русской жизни,— налицо, и суждения их раздаются гром-
ко и часто.
Известна всем неприязнь, исповедуемая в этом отношении на-
шими ретроградами, людьми отсталыми и мало просвещенными.
Для них литература есть источник великого зла; для них Гоголь
и Белинский — развратители юношества, новейшие же писатели
и того хуже. Естественно, что чем ретрограднее человек, тем даль-
ше назад он простирает свое осуждение, так что для иного Лер-
монтов и Пушкин суть тоже легкомысленные и безнравственные
писатели и т д.
Совершенно в обратном порядке налагают тень осуждения на
нашу литературу люди просвещенные и либеральные. Всего зло-
вреднее для них кажутся самые старые писатели: Ломоносов,
Державин; затем оценка их смягчается по мере приближения
к нашему времени. Но закон и здесь тот же: чем просвещеннее
и прогрессивнее человек, тем дальше вперед, тем ближе к настоя-
щей минуте он подвигает роковую грань осуждения; есть такие,
для которых эта грань уже захватывает Гоголя и Белинского,
а многие подвинули ее и еще дальше.
Для наших отсталых людей наша литература давно уже сби-
лась с надлежащего пути и колесит Бог знает по каким трущобам;
для наших просвещенных людей она принялась за дело только со
вчерашнего дня, а до тех пор стремилась к нелепым целям и толь-
ко сбивала людей с толку Таким образом, результат один: литера-
тура наша признается никуда не годною, в ней отрицается всякий
прогресс, всякое живое начало, и каждый ее деятель подвергается
одинаковому осуждению с противоположных сторон.
Как мы сказали, это делает великую честь литературе, ибо яв-
но обнаруживает ее силу, глубину и самостоятельность ее движе-
ния. Ничего нет мудреного, что ни наши ретрограды, ни наши
прогрессисты одинаково не понимают дела, совершаемого лите-
ратурою; понятно также, почему они всячески преследуют ее
и унижают1 она им мешает, заслоняет им свет
Весьма интересно углубиться в различные проявления этой
вражды, ибо в них мы нашли бы указания именно на те черты на-
шей литературы, которые не подчиняются узким и односторонним
взглядам и особенно беспокоят враждующих. Мы думали здесь,
в виде примера, остановиться на кратком очерке истории нашей ли-
тературы, который мы нашли в книге «Обзор истории славянских
литератур» *52 и который показался нам весьма назидательным.
СПб., 1865.
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
93
Густою тенью покрыта в этом обзоре деятельность всех наших
писателей, не исключая и Белинского, и того последнего периода
нашей беллетристики, к которому относятся «Тургенев, Гончаров
и прочие писатели этой школы» Вот как характеризуется этот пе-
риод и эта школа: «В лучших людях уже созрела мысль о необхо-
димости уничтожения крепостного права. Но затем это была едва
ли не единственная ясно сознанная общественная идея этого вре-
мени; все другие общественные потребности вызывали в «лишних
людях» только темные предчувствия, в которых они не могли дать
себе отчета».
Если таков приговор над направлением Белинского и школою
им воспитанной, то читатель легко представит, в каком виде изоб-
ражена деятельность предшествовавших писателей. Она является
в высшей степени бесплодною и ничтожною. Тень положена так
густо, что вовсе невозможно различить одного времени от друго-
го. «Новый период русской новой литературы,— говорит «Об-
зор»,— начинают с Карамзина и Жуковского» Но это, конечно,
несправедливо, так как что же можно признать действительно но-
вым в этой постоянной игре в бирюльки? И в самом деле, борьба,
возбужденная «нововведениями Карамзина и Жуковского» состо-
яла вот в чем: «...сантиментальная изнеженность одного и роман-
тический туман другого казались ересью приверженцам старой
торжественной оды», т е., как говорится в другом месте, «наибо-
лее ничтожной литературной формы». Одни пустяки сменились
другими — вот весь смысл мнимого наступления нового периода.
Но оставим отдельные отрицательные черты, так щедро рассы-
панные в небольшом очерке по всему поприщу нашей словесной
истории, что много нужно бы времени, чтобы перебрать их все
и взвесить надлежащим образом. Картина выходит туманная, бес-
связная, в которой ничего разобрать нельзя вследствие избытка
темных красок. Есть, однако же, упрек, который повторяется
очень часто в этом очерке, прилагается к писателям различных
времен и потому, как нам кажется, бросает некоторый свет на
всю картину, несколько связывает ее разрозненные части. Имен-
но, почти всех наших главных писателей «Обзор» завиняет —
в чем бы вы думали?—в некотором славянофильстве. Так,
о Фонвизине сказано, что он «из чисто славянофильских тенден-
ций бранит Западную Европу». Весьма резкий приговор над Ка-
рамзиным завершается словами: «В нем были уже задатки настоя-
щего славянофильства» О Пушкине, не оправдавшем надежд, по-
данных им в молодости, говорится: «В позднейшую эпоху
деятельности у Пушкина начинают высказываться вещи, которые
потом назывались славянофильством». С Гоголем случилось то же
94
Н. Н. Страхов
самое: он тоже подчинился «влиянию известных тенденций»
и «вздумал поставлять читателю мнимые русские идеалы»
Преинтересные замечания! Автор, к сожалению, бросил их
вскользь и не заметил, что они сливаются в нечто целое. Открыв
столь важное явление, можно было бы проследить его дальше; не
отзывается ли славянофильство и у других наших писателей? Нам
кажется, следы его есть и у Лермонтова, и у Грибоедова, и у мно-
гих других. Таким образом, славянофильство составляет, может
быть, общий характер нашей литературы — вывод необыкновен-
но важный, если бы он подтвердился основательными исследова-
ниями. Если наша бедная литература имеет какое-нибудь значе-
ние, то славянофилы, конечно, были бы вправе гордиться подоб-
ным открытием; для них было бы лестно убедиться, что каждый
замечательный русский писатель был более или менее славянофи-
лом, что если иные из них вначале шли по другому направлению,
то под конец все-таки приходили к тому же славянофильству
С другой стороны, если бы это было справедливо, то стало бы
совершенно понятно, почему люди иных убеждений смотрят так
неблагосклонно на историю русской литературы, не признают
в ней никакой жизненности и отрицают значение наших писате-
лей. Если каждый из деятелей, создавших наш язык и нашу лите-
ратуру, был более или менее славянофилом, то люди, для которых
славянофильство — соблазн и безумие, не могут признавать за
этой литературой живого содержания и живого развития.
Итак, вот еще черта глубины и самостоятельности нашей лите-
ратуры. Ее содержание, ее стремления и задачи гораздо обшир-
нее и важнее, чем думают многие ценители; западники находят ее
славянофильской, славянофилы — западнической; но она ни то
ни другое.
На прощанье мы желаем поздравить читателя с тем оживлени-
ем литературной деятельности, которое предстоит в наступающем
году Появляются новые журналы, старые обновляются. Пусть
гг фельетонисты, упрекавшие нас за твердую уверенность в безо-
становочном развитии нашей литературы, сознаются теперь, как
они были неправы. Блистательное превращение, совершающееся
в настоящую минуту, не показывает ли, что мы обильны силами,
стремлениями, деятельностью? Как только явился случай, пред-
ставилась возможность, целые ряды умственных деятелей высту-
пили на общественное поприще, и нет сомнения: новые, свежие,
живые мысли польются непрерывным потоком. Фельетонисты
должны со следующего года прекратить свои рыдания и жалобы
на пустоту и бесплодие журналистики; эти строгие судьи не будут
уже смотреть на журнальные книжки со своим обычным высоко-
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
95
мерием; напротив, будут приступать к ним с почтением и жаждою
просвещения; каждый фельетон их теперь может начинаться сло-
вами: «При том блестящем положении, в котором находится наша
журналистика, при обилии оригинальных и полных интереса яв-
лений в этой области, мы затрудняемся» и пр.
Так идут дела в нашей литературе. Пусть теперь читатель сам
решает* признак ли это действительного богатства или признак
некоторой бедности нашей литературы? Наступает ли то новое,
что мы пророчили в наших заметках, или это будет только повто-
рение старого?
Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ
ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ
Роман в шести частях с эпилогом. Ф М Достоевского.
Издание исправленное. Два тома.
Петербург. 1867
Один «критик» 1 — так обыкновенно пишут в газетах, желаю-
щих сохранить вполне приличный литературный тон, откуда сле-
дует, что ради благопристойности нам должно признать существо-
вание у нас великого множества критиков,— итак, один критик
сказал о романе г Достоевского следующее:
«Уничтожьте только тот оригинальный мотив убийства, в силу
которого Раскольников видит в убийстве не гнусное преступле-
ние, а «поправление» и «направление» природы, некоторым обра-
зом подвиг; мало того: сделайте такой взгляд на убийство только
личным, индивидуальным убеждением одного Раскольникова, а не
общим убеждением целой студенческой корпорации, всякий ин-
терес в романе г.Достоевского немедленно пропадет Это ясно по-
казывает, что основу романа г Достоевского составляет предполо-
женное им или принятое за данный факт — существующее в сту-
денческой корпорации покушение на убийство с грабежом,
существующее в качестве принципа».
Затем критик довольно хладнокровно предается некоторой го-
рячности:
«Какою,— говорит он,— разумною целью может быть оправда-
но изображение молодого юноши, студента, в качестве убийцы,
мотивирование этого убийства научными убеждениями и, нако-
нец, распространение этих убеждений на целую студентскую
корпорацию»
ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ
97
Эта критика напечатана, и слова, которые мы привели, имеют
совершенно ясный смысл. В романе г Достоевского, сказано, це-
лая студентская корпорация обвиняется в том, что она исповедует
как принцип невинность убийства с грабежом, даже в том, что
в ней существует уже самое покушение на такое убийство.
Первая мысль, которая может прийти здесь в голову разумно-
му читателю, конечно, будет та, что все это нелепость, на которую
не стоит обращать никакого внимания. Разве можно обвинять
всех студентов поголовно не только в покушении на убийство,
а в чем бы то ни было? Нужно вовсе лишиться здравого смысла,
для того чтобы сделать такое нелепое обвинение. И далее — если
бы кто и сделал подобное обвинение, то разве оно могло бы иметь
хоть малейшее значение. Разве обратил бы на него внимание хоть
единый студент? О подобной глупости не стоило бы вовсе и гово-
рить.
Клевета на студентов была бы ужасная, если бы только она бы-
ла возможна. Клевета на г.Достоевского была бы тоже ужасная,
если бы и она была возможна. И выходит — все вздор, не стоя-
щий внимания.
К сожалению, дело так просто не развязывается. Критик, мне-
ние которого мы привели, вероятно, высказал свою искреннюю
мысль. Если же он говорил неискренно, то говорил для тех, кото-
рые могут искренно питать подобные мысли. Только нет сомне-
ния, что у нас найдется множество людей, которые или поверят
критику, или сами доберутся до подобного взгляда на дело. Нет та-
кой нелепости, которая не нашла бы себе защитников вопреки вся-
кой очевидности. У нас же — мы должны это помнить — тьма, глу-
бокая тьма царит над умами; у нас нет для суждений твердых, яс-
ных точек опоры; мы до сих пор не умеем понимать широко
и тонко и потому все перетолковываем, все прикидываем на уз-
кие мерки кой-каких понятий, нахватанных нами из хаоса чужих
мнений. Можно бы привести немало примеров нелепейших обви-
нений, которые основывались на недоразумениях или даже на
прямой клевете и, однако, имели большой ход в нашей читающей
публике.
В суждении же нашего критика для многих и не найдется ни-
чего особенно нелепого. Положим, нам скажут, что кто-нибудь
ретроград, враг молодого поколения, враг науки и просвещения;
что же. Ведь у нас такие люди есть, хотя бы и в малом количестве;
а главное, у нас есть множество людей, которые считаются таки-
ми, о которых составилось и незыблемо утвердилось такое проти-
воестественное понятие. Отчего же нельзя причислить к таким
людям и нашего романиста. Далее, положим, нам скажут, что
4 Зак. 120
98
Н. Н. Страхов
кто-нибудь считает все молодое поколение нигилистами, поджигате-
лями, убийцами, готовыми из-за денег отца родного зарезать; что
же. Ведь у нас есть нелепые люди, которые держатся таких или
подобных мнений; а главное, у нас есть множество людей, кото-
рым такие мнения приписываются, которым ни за что не поверят,
если они станут уверять, что думают совершенно иначе. Отчего
же нельзя сказать, что таким-то людям и хотел угодить г Достоев-
ский.
Итак, и в силу некоторой действительности, и, главное, в силу
преувеличенных и искаженных понятий о состоянии обществен-
ного мнения, обвинение г.Достоевского становится возможным.
Есть люди и кружки, для которых оно имеет полную силу
Если же кто-то нам не поверит на основании вышеприведен-
ных соображений, то мы в настоящем случае можем привести
факты, которые тоже взяты будут с печатного. Беда еще неболь-
шая, если человека обвиняют: на всякое чиханье не наздравствуе-
шься. Но беда становится действительною, когда обвинение при-
нимается и не раздается ни одного голоса в защиту Наконец, все-
го хуже бывает тогда, когда являются усердные защитники, но по
их словам видно, что и они вполне признают виновность обвинен-
ного и стараются только адвокатскими уловками отвести глаза
публике. Такая участь довелась г Достоевскому
Явился другой «критик» 2, который стал защищать г.Достоев-
ского против первого критика. Он почел своим долгом, как он вы-
ражается, «снять обвинение с писателя честного»; он старается
доказать, «что нет никакого повода думать, чтобы автор хотел ко-
го-нибудь оклеветать, хотел навязать молодежи поголовное стрем-
ление к убийству с грабежом, как выразился один критик в нача-
ле прошлого года» 3
Доказательство очень просто. «Раскольников — больной чело-
век» — вот в чем вся разгадка. «Он — вполне сумасшедший чело-
век, потому что предметы постоянно представляются ему с одной
стороны; эту сторону он анализирует здраво, другая совсем у него
ускользает; для этой стороны от него нет разума, он умер, задав-
лен всепоглотившею идеей. Эта идея об убийстве так же поверну-
ла ему голову, как повертывает голову всякая другая идея, сводя-
щая человека с ума. Один воообразит себя Фердинандом VII4,
другой вообразит себе, что весь род человеческий преследует его,
весь занят только тем, чтобы стереть его с лица земли. Раскольни-
ков вообразил себе, что убийство ради тех целей, которые он при-
знавал благородными,— вовсе не преступление».
Вот, между прочим, маленькое доказательство такого взгляда
на дело. «Сумасшествие,— говорит критик,— проходит иногда
ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ
99
вследствие сильных нравственных потрясений, иногда даже
вследствие крутой болезни. То же делается с Раскольниковым. Он
вынес в каторге сильную болезнь». В романе рассказывается, что
после этой болезни выздоравливающий Раскольников вдруг по-
чувствовал сильный порыв любви к Соне. «В нем проснулись,—
пишет критик,— давно подавленные инстинкты, он разом понял
и Соню, которая следовала за ним на каторгу, и глубоко полюбил
ее. Он, одним словом, выздоровел (подразумевается: от сумасше-
ствия) Он воскрес,— говорит автор,— что, очевидно, одно и то
же».
Итак, г. Достоевский написал нам историю некоторого сумас-
шествия. Если так, то, конечно, нельзя думать, что «он хотел опо-
зорить молодое поколение своим Раскольниковым».
«Раскольников,— последовательно выводит критик,— вовсе не
тип, не воплощение какого-нибудь направления, какого-нибудь
склада мыслей, усвоенных множеством». И далее: «Раскольников,
как явление болезненное, подлежит скорее психиатрии, чем лите-
ратурной критике».
А как же быть с тем учением, которое Раскольников так насто-
ятельно исповедует, так последовательно развивает? Как быть
с теми совершенно отчетливыми и связными мыслями, которыми
он даже в каторге оправдывает свои убийства? Вот как объясняет
дело критик:
«Нельзя объяснить преступления Раскольникова материализ-
мом, потому что этот материализм, это неверие — в нем тоже на-
пуск, скорее следствие idee fixe, чем последняя могла быть следст-
вием материализма; с выздоровлением, с любовью и материализм
проходит у Раскольникова, и вера начинает прокрадываться в его
сердце».
Итак, вот до какой степени неповинен г Достоевский отно-
сительно нашего молодого поколения. Даже материализм и неве-
рие — эти явления, обыкновенно не предполагающие какого-либо
расстройства умственных способностей,— он приписал выведен-
ному им в романе юноше только под условием помешательства.
Как понять подобное, почти невероятное, извращение смысла
романа? Не обвинить ли в нем самый роман? Может быть, он так
неясен, так дурно выполняет избранную задачу, что легко было
ошибиться в его идее? Отчасти, конечно, так; есть в романе зна-
чительные недостатки, которые мешают художественной ясности
образов, а следовательно, и препятствуют их ясному пониманию.
Например, при вполне твердой, вполне отчетливой манере писать
лица нельзя было бы так легко причислить Раскольникова к су-
масшедшим. Но это составляет только сотую долю в объяснении
4*
100
Н. Н. Страхов
всего дела. Раскольников нарисован все-таки так ясно и отчетли-
во, что не будь других причин, никто не счел бы его расстроен-
ным в уме, кроме людей, очень грубо понимающих вещи. Главная
же причина, по которой критик решился на превратное толкова-
ние романа, очевидно, заключается в том, что он боялся прямого
толкования. Он боялся, что прямой смысл романа составляет об-
винение молодого поколения «в поголовном стремлении к убийст-
ву с грабежом» Он боялся и за молодое поколение, и за г Досто-
евского и, следовательно, верил в возможность обвинений, кото-
рые нам показались такими нелепыми.
Факт — замечательный для показания нашего умственного
строя, и мы надеемся, что г критик извинит нас, что мы восполь-
зовались его словами для изображения этого факта.
Спрашивается, чего же он боялся? Насколько в действительно-
сти он был прав в своих опасениях? Насколько эти опасения
оправдывались истинным смыслом романа? Если вникнуть в дело,
то невозможно будет воздержаться от величайшего изумления пе-
ред тем, как трудно у нас понимаются самые ясные вещи.
Нигилисты и нигилистки давно уже изображаются в наших ро-
манах и повестях. Как же они в них изображаются? Стоит толь-
ко вспомнить об этих картинах, чтобы без всякого колебания от-
вечать на этот вопрос. Читатели привыкли видеть в нигили-
стах, во-первых, людей скудоумных и скудосердечных, людей,
лишенных ясной силы ума и живой сердечной теплоты. Люди эти*
строят собственным умом теории, совершенно оторванные от
жизни, доходящие до величайших нелепостей. На основании этих
теорий они извращают свою и чужую жизнь и живут в этом изв-
ращении, не понимая и не чувствуя всего безобразия такой жиз-
ни. Поэтому нигилисты являются нам существами смешными
и гадкими, пошлыми и отталкивающими. Словом, они изобража-
ются так, что по самой сущности дела могут возбудить не симпа-
тию, а только насмешку и негодование. Посмотрите для примера,
в каком зверообразии выставлен некоторый нигилист в повести
«Поветрие» («Всемирный труд», № 2) 5 Да и вообще, каких только
гадостей, каких безобразий не было приписываемо нашим ниги-
листам.
Что же сделал г Достоевский? Он, очевидно,взял задачу сколь
возможно глубже, задачу более трудную, чем осмеивание безоб-
разий натур пустых и малокровных. Его Раскольников хотя стра-
дает юношеским малодушием и эгоизмом, но представляет нам
человека с задатками твердого ума и теплого сердца. Это не фра-
зер без крови и нервов, это — настоящий человек. Этот юный че-
ловек тоже строит теорию, но теорию, которая, именно в силу его
ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ
101
большей жизненности и большей силы ума, гораздо глубже
и окончательное противоречит жизни, чем, например, теория об
обиде, наносимой даме целованием ее руки, или другие подобные.
В угоду своей теории он также ломает свою жизнь; но он не впа-
дает в смешное безобразие и нелепости; он совершает страшное
дело, преступление. Вместо комических явлений перед нами со-
вершается трагическое, то есть явление более человеческое, до-
стойное участия, а не одного смеха и негодования. Затем разрыв
с жизнью, в силу самой своей глубины, возбуждает страшную ре-
акцию в душе юноши. Между тем как прочие нигилисты спокой-
но наслаждаются жизнью, не целуя рук у своих дам и не подавая
им салопов, и даже гордясь этим, Раскольников не выносит того
отрицания инстинктов человеческой души, которое довело его до
преступления, и идет в каторгу Там, после долгих лет испытаний,
он, вероятно, обновится и станет вполне человеком, то есть теп-
лою, живою человеческою душою.
Итак, автор взял натуру более глубокую, приписал ей более
глубокое уклонение от жизни, чем другие писатели, касавшиеся
нигилизма. Цель его была — изобразить страдания, которые тер-
пит живой человек, дойдя до такого разрыва с жизнью. Совер-
шенно ясно, что автор изображает своего героя с полным состра-
данием к нему Это не смех над молодым поколением, не укоры
и обвинения, это — плач над ним. Несчастный убийца-теоретик,
этот честный убийца, если можно только сопоставить эти два сло-
ва, выходит тысячекратно несчастнее простых убийц. Ему было
бы несравненно легче, если бы он совершил убийство из гнева, из
мщения, из ревности, из корысти, из каких хотите житейских по-
буждений, но не из теории.
«Знаешь, Соня,— говорит сам Раскольников,— если б только
я зарезал из того, что голоден был — то я бы теперь ... счастлив
был!» (т II, стр. 219).
С невыразимым мучением он чувствует, что насилие, совер-
шенное им над своею нравственною природою, составляет боль-
ший грех, чем самый акт убийства. Оно-то и есть настоящее пре-
ступление.
«Разве я старушонку убил? — говорит он Соне.— Я себя убил,
а не старушонку Так-таки разом и ухлопал себя навеки!.. А стару-
шонку эту черт убил, а не я...» (т II, стр. 228)
В этом заключается смысл романа, и приговор над Раскольни-
ковым, произносимый автором, вложен им в уста Сони.
«— Что вы, что вы над собой сделали! — отчаянно проговори-
ла она и, вскочив с колен, бросилась ему на шею, обняла его
и крепко-крепко сжала его руками.
102
Н. Н. Страхов
— Странная какая ты, Соня,— обнимаешь и целуешь, когда
я тебе сказал про это. Себя ты не помнишь.
— Нет, нет тебя несчастнее никого теперь в целом свете! —
воскликнула она, как в исступлении, не слыхав его замечания,
и вдруг заплакала навзрыд, как в истерике» (т II, стр. 251)
Итак, в первый раз перед нами изображен нигилист несчаст-
ный, нигилист глубоко человечески страдающий. Свойство широ-
кой симпатии, которое мы приписали автору, и здесь, очевидно,
воодушевляло его. Он изобразил нам нигилизм не как жалкое
и дикое явление, а в трагическом виде, как искажение души, со-
провождаемое жестоким страданием. По своему всегдашнему
обычаю, он представил нам человека в самом убийце, как умел
отыскать людей и во всех блудницах, пьяницах 6 и других жалких
лицах, которыми обставил своего героя.
Автор взял нигилизм в самом крайнем своем развитии, в той
точке, дальше которой уже почти некуда идти. Но заметим, что
сущность каждого явления всегда обнаруживается не в его обык-
новенных ходячих формах, а именно в крайних высших ступенях
развития. Здесь, очевидно, взявши крайнюю форму, автор полу-
чил возможность стать к целому явлению в совершенно правиль-
ные отношения, в те отношения, в которые трудно стать к другим
формам того же явления. Возьмем, например, Базарова (в «Отцах
и детях» Тургенева), первого нигилиста, явившегося в нашей ли-,
тературе. Этот высокомерный, самолюбивый человек скорее от-
талкивает чем привлекает Да он и не просит нашего сочувствия,
он самодоволен. Пусть читатель переберет потом все хорошо зна-
комые ему формы нигилизма. Молодая девушка обрезает свою
великолепную косу и надевает синие очки. Со стороны безобраз-
но, а между тем она очень довольна собою, как будто надела на-
ряд красивее того, который прежде носила. Она бросает романы
и читает «Физиологию обыденной жизни» Льюиса. Сначала она
запинается, но делает над собою усилие и принимается свободно
толковать о пятнах и мочевых органах. Что же? Ощущается новое
удовольствие. Пойдем далее — девушка уходит от родителей и со-
вершенно теоретически отдается некоторому юноше, чуждому
предрассудков и толкующему ей о необходимости завести на ка-
ком-нибудь необитаемом острове новое человечество. Или бывает
иначе. Брат девушки сам устраивает ее гражданский брак со сво-
им приятелем. Точно так же на основании теории муж бросает
жену, жена мужа и устраивается коммуна, в которой случается,
что один мужчина имеет связь с двумя женщинами, красноречиво
проповедуя им, что ревность — фальшивое чувство.
ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ 103
И что же? Вся эта ломка самих себя, все это искажение жизни
совершается совершенно хладнокровно. Все довольны и счастли-
вы, смотрят на себя с великим уважением и гонят от себя всякие
нелепые чувства, мешающие людям идти по пути прогресса.
Спрашивается, каким же образом можно отнестись к этим лю-
дям? Всего легче смеяться над ними и презирать их. Так как они
сами упорно выдают себя за каких-то счастливцев, то общество
не чувствует в себе никакого позыва пожалеть их — скорее оно
бывает расположено видеть в этом бесстрастном и холодном ко-
верканье своей и чужой жизни присутствие каких-нибудь темных
страстей, например, сластолюбия.
Между тем, в сущности, ведь их следует пожалеть. Ведь нет ни-
какого сомнения, что душа у них все-таки просыпается со своими
вечными требованиями. Притом не все же они пусты и сухи. Есть,
конечно, и между ними люди, в которых эта ломка своей природы,
отзовется долгими, неизгладимыми страданиями. И следовательно,
ко всем им, ко всей этой сфере кажущихся счастливцев, устраива-
ющих свою жизнь на новых основаниях, можно обратиться со сло-
вами любящей Сони: что вы, что вы над собою сделали?.
От девушки, из теории обстригающей себе косу, до Раскольни-
кова, из теории убивающего старуху расстояние велико, но все-та-
ки это явления однородные. Ведь и косы жалко, так как же не по-
жалеть погубившего себя Раскольникова? Сожаление — вот то
отношение, в которое автор стал к нигилизму,— отношение почти
новое, а в такой силе, в какой оно здесь является, никем еще не
развитое.
Но если так, то как же могло случиться, что автора обвинили
в каком-то желании опозорить наше молодое поколение, поголов-
но обвинить его в покушениях на убийство? Случилось это имен-
но в силу нового отношения к делу, отношения, которого сразу не
могли понять. Все привыкли к старому отношению, всем извест-
но, что нигилисты и нигилистки бросают своих родных, теряют
своих жен, лишаются своих кос и своей девичьей чести и т д. не
только без горя и печали, но совершенно хладнокровно и даже
с гордостью и торжеством. И вот в романе Достоевского многим
мерещится точно такое же изображение, то есть как будто некто
совершает убийство, считая себя правым и, следовательно, хлад-
нокровно и оставаясь вполне спокойным. Так, вероятно, соверша-
ли фанатики свои поджоги и свои тайные убийства. От этого-то
такие поджоги и убийства и могли быть весьма часты, могли со-
вершаться множеством людей. Есть ли же что-нибудь подобное
в романе г. Достоевского? Вся сущность романа заключается
в том, что Раскольников хотя и считает себя правым, но соверша-
104
Н. Н. Страхов
ет свое дело не хладнокровно, и не только не остается спокойным,
а подвергается жестоким мукам. Если прямо держаться романа,
то окажется, что преступление из теории несравненно тяжелее
для преступника, чем всякое другое, что душа человеческая менее
всего может выносить подобное уклонение от своих вечных зако-
нов. И следовательно, если бы случилось, что нигилист оказался
преступником, то всего вернее предполагать, что и он, подобно
прочим людям, совершил преступление из мести, ревности, коры-
сти и пр., а не из теории. Одним словом, черта, которую взял
г Достоевский, изображена им вполне верно. Читая роман, вы
чувствуете, что преступление Раскольникова есть явление необы-
чайно редкое, есть случай в высокой степени характеристический,
но исключительный, совершенно выходящий из ряду вон.
Так говорит о нем сам преступник. Он нигде не выдает свою
теорию за что-нибудь общераспространенное; он постоянно на-
зывает ее своею теориею, своею идеею; в минуты, когда он нахо-
дится под властью этой идеи, он даже с презрением отзывается
о других нигилистах. «О, отрицатели и мудрецы в пятачок сереб-
ра,— восклицает он,— зачем вы останавливаетесь на полдороге!»
(т II, стр. 424).
Нужно всегда помнить, что жизнь, натура останавливает ниги-
листов, как и других людей, не только на полдороге, но даже и на
первом шаге какой-нибудь дороги, да притом, что и дороги у них
бывают различные. Это сопротивление жизни, этот ее отпор про-
тив власти теорий и фантазий потрясающим образом представле-
ны г. Достоевским. Показать, как в душе человека борется жизнь
и теория, показать эту схватку на том случае, где она доходит
до высшей степени силы, и показать, что победа осталась за
жизнью — такова была задача романа.
То же самое нужно, конечно, отнести и к другим явлениям,
ко всем бесчисленным формам столкновения теории с жизнью.
Везде жизнь останавливает противное ей движение, везде успеш-
но борется с насилием, которое над нею делают Есть, напри-
мер, женщины, усвоившие себе бесцеремонный мужской тон; но
их очень немного. Другие, как ни стараются, а все запнутся, когда
заведут речь о регулах или мочевых органах. Казалось бы, чего
проще, как то, что называется гражданским браком. Между тем
этот брак, как и все другие безобразия, составляет лишь исклю-
чение. Обыкновенно нигилисты и нигилистки преспокойно венча-
ются в церквах, подобно другим смертным. Большая свобода в об-
ращении, которую позволили себе молодые люди под влияни-
ем нигилизма, повела, как известно, к заключению множества
супружеств, столь же чистых и, может быть, более счастливых,
ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ 105
чем иные браки, в которых нигилизм не принимал никакого учас-
тия.
Итак, никакой разумный человек, понимающий, как идут дела
в жизни, не поверит в этом случае никаким повальным обвинени-
ям, если бы они и раздавались. Всего же менее можно извлечь по-
вальное обвинение из романа г. Достоевского; это было бы во сто
раз нелепее, чем, например, извлечь из «Отелло» Шекспира, что
все ревнивые мужья убивают своих жен, или из «Моцарта и Са-
льери» Пушкина, что все завистники отравляют своих даровитых
приятелей.
Докажем теперь выписками из романа, что наша постановка
дела совершенно правильна. Что Раскольников не сумасшедший,
это даже странно доказывать. В самом романе лица, близкие
к Раскольникову, видя его мучения и не понимая источников того
странного поведения, к которому его приводят внутренние терза-
ния, начинают подозревать, не сходит ли он с ума. Но потом за-
гадка разрешается. Открывается дело несравненно менее вероят-
ное, именно, что он не сумасшедший, а преступник.
Роман написан объективною манерою, при которой автор не
говорит в отвлеченных выражениях об уме, характере своих геро-
ев, а прямо заставляет их действовать, мыслить и чувствовать.
Раскольникова же, как главное действующее лицо, автор в осо-
бенности почти ни в чем не характеризует от себя; но везде Рас-
кольников является человеком с задатками ясного ума, твердого
характера, благородного сердца. Таков он во всех других поступ-
ках, кроме своего преступления. Так на него смотрят и остальные
действующие лица, над которыми, по своим возможностям, он
очевидно возвышается. Вот как отзывается о Раскольникове сле-
дователь Порфирий, отзывается ему в глаза:
«Понимаю я, каково все это перетащить на себе человеку удру-
ченному, но гордому, властному и нетерпеливому, в особенности
нетерпеливому! Я вас, во всяком случае, за человека наиблагород-
нейшего почитаю-с и даже с зачатками великодушия-с...» (т. II,
стр. 276).
Даже само страшное дело, совершенное Раскольниковым, для
людей, коротко его узнавших, указывает на силу души, хотя изв-
ращенную и заблудшуюся.
«Вышло-то подло, это правда,— продолжает тот же Пор-
фирий,— да вы-то все-таки не безнадежный подлец! Совсем не
такой подлец! По крайней мере долго себя не морочил, ра-
зом до последних столбов дошел. Я ведь вас за кого почитаю.
Я вас почитаю за одного из таких, которым хоть кишки вырезай,
а он будет стоять, да с улыбкой смотреть на мучителей — если то-
106
Н. Н. Страхов
лько веру или Бога найдет Ну, и найдите, и будете жить» (т II,
стр. 291)
Автор, очевидно, хотел представить крепкую душу, человека,
исполненного жизни, а не слабосильного и помешанного. Тайна
авторских желаний в особенности ясно открывается в словах,
вложенных им в уста Свидригайлова. Свидригайлов объясняет се-
стре Раскольникова поступок ее брата и говорит1
«Теперь все помутилось, то есть оно и никогда в порядке-то
особенном не было. Русские люди вообще широкие люди, Авдотья
Романовна, широкие, как их земля, и чрезвычайно склонны
к фантастическому, к беспорядочному; но беда быть широким без
особенной гениальности. А помните, как много мы в этом же роде
и на эту же тему переговорили с вами вдвоем, сидя по вечерам на
террасе в саду, каждый раз после ужина? Кто знает, может, в то
же самое время и говорили, когда он здесь лежал да свое обдумы-
вал. У нас в образованном обществе особенно священных преда-
ний ведь нет, Авдотья Романовна, разве кто как-нибудь себе по
книгам составит.. али из летописей что-нибудь выведет Но ведь
это больше ученые и, знаете, в своем роде колпаки, так что даже
и неприлично светскому человеку» (т II, стр. 343)
Здесь открывается вся дальность замыслов автора. Он хотел
изобразить широкую русскую натуру, то есть натуру живучую,
мало склонную идти по пробитым, торным колеям жизни, спо-
собную жить и чувствовать на разные лады. Такую натуру, жи-
вую и вместе неопределенную, автор окружил средою, в которой
все помутилось, в которой особенно священных преданий дав-
но уже не существует Сам Свидригайлов, высказывающий это
повальное обвинение против нашего образованного общества
(вот оно, то обвинение, которого так искали), представляет нечто
вроде старого поколения тех же натур и того же общества, в па-
раллель Раскольникову, члену нового поколения. Несмотря на
фантастичность Свидригайлова, в нем все-таки возможно рас-
смотреть очень знакомые черты еще недалеко ушедшего от нас
состояния нашего образованного и зажиточного сословия. Раз-
врат жестокость с крепостными, доходящая до смертоубийств,
тайные злодеяния и отсутствие всего святого в душе — в эту сто-
рону тоже бросались широкие русские натуры, чтобы на что-ни-
будь тратить свои силы. Раскольников есть тоже человек, кото-
рому очень хочется жить, которому поскорее нужен выход, нуж-
но дело. Такие люди не могут оставаться в бездействии; жажда
жизни, какой бы то ни было, но только сейчас, поскорее, дово-
дит их до нелепостей, до ломки своей души и даже до полной ги-
бели.
ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ
107
В газетах писали, будто бы Раскольников совершает свое убий-
ство из филантропических целей, что он оправдывает его благо-
творительными намерениями. Но дело вовсе не так просто. Глав-
ный корень, из которого выросло чудовищное намерение Раско-
льникова, заключается в некоторой теории, которую он
неоднократно и последовательно развивает; самое же убийство
произошло из непременного желания приложить к делу свою тео-
рию. Вот как характеризует поступок Раскольникова следователь
Порфирий:
«Тут дело фантастическое, мрачное, дело современное, нашего
времени случай-с, когда помутилось сердце человеское; когда цити-
руется фраза, что кровь «освежает», когда вся жизнь проповедует-
ся в комфорте. Тут книжные мечты-с, тут теоретически раздра-
женное сердце; тут видна решимость на первый шаг, но решимость
особого рода — решился, да как с горы упал или с колокольни сле-
тел, да и на преступление-то словно не своими ногами пришел.
Дверь за собой забыл притворить, а убил, двух убил, по теории.
Убил, да и денег взять не сумел, а что успел захватить, то под ка-
мень снес». «Убил, да за честного человека себя почитает людей
презирает, бледным ангелом ходит» (т. II, стр. 285).
В чем же заключается та теория, которая так увлекла и заму-
чила этого юношу? В романе она во многих местах излагается по-
дробно и отчетливо; это очень ясная и логически-связная теория.
Притом она не поражает чем-либо странным; это не логика сумас-
шедшего; напротив, по замечанию Разумихина, «это не ново и по-
хоже на все, что мы тысячу раз читали и слышали» (т.1, стр. 409)
Эту теорию, как нам кажется, можно свести на три главные
точки. Первая состоит в очень гордом, презрительном взгляде на
людей, основанном на сознании своего умственного превосходст-
ва. Раскольников был очень горд в этом отношении. «Иным това-
рищам его,— говорит автор,— казалось, что он смотрит на них на
всех, как на детей, свысока, как будто он всех их опередил и раз-
витием, и знанием, и убеждениями, и что на их убеждения и ин-
тересы он смотрит, как на что-то низшее» (т I, стр. 78)
Из этой гордости рождается презрительный, высокомерный
взгляд на людей, как бы отрицание у них прав на человеческое
достоинство. Старуха процентщица, для Раскольникова, есть
вошь, а не человек. Уже долго спустя после преступления, уже
тогда, когда он решился донести на себя и вышел с этой целью на
улицу, он еще раз испытывает порыв гордости и так выражает
свое понимание людей. «Вот они,— говорит он,— снуют все по
улице взад и вперед, и ведь всякий-то из них подлец и разбойник
уже по натуре своей; хуже того — идиот» (т. II, стр. 388)
108
Н, Н. Страхов
Второй пункт теории заключается в известном взгляде на ход
человеческих дел, на историю; взгляд этот прямо вытекает из пре-
зрительного взгляда на людей вообще.
«Я все себя спрашивал, зачем я так глуп, что если другие глу-
пы, и коли я знаю уж наверно, что они глупы, то сам не хочу быть
умнее? Потом я узнал, что если ждат пока все станут умными, то
слишком уж долго будет... Потом я еще узнал, что никогда этого
и не будет, что не переменятся люди и не переделать их никому,
и труд не стоит терять! Да, это так! Это их закон!... И теперь
я знаю, что кто крепок и силен умом и духом, тот над ними и вла-
стелин. Кто много посмеет, тот у них и прав. Кто на большее мо-
жет плюнуть, тот у них и законодатель, а кто больше всех может
посметь, тот и всех правее! Так доселе велось, и так всегда будет!
Только слепой не разглядит!»
«— Я догадался тогда,— продолжал он восторженно,— что
власть дается только тому, кто посмеет наклониться и взять ее.
Тут одно только, одно: стоит только посметь! У меня тогда одна
мысль выдумалась, в первый раз в жизни, которую никто и никог-
да еще до меня не выдумывал! Никто! Мне вдруг ясно, как солн-
це, представилось, что как же это ни единый до сих пор не посмел
и не смеет, проходя мимо всей этой нелепости, взять просто за-
просто все за хвост и стряхнуть к черту\ Я... я захотел осмели-
ться» (т II, стр. 225)
Читатели, конечно, хорошо знают эти отрицания правды
и смысла в истории, тот взгляд на исторические явления, по кото-
рому все они происходили от насилия, опиравшегося на заблуж-
дения. Этот взгляд, взгляд просвещенного деспотизма, породил на
западе Европы огромные революции и до сих пор порождает там
людей, которые разрешают себе все средства, чтобы изменить
ход всемирной истории, которые считают себя вправе домогаться
места законодателей и учредителей нового, разумного порядка ве-
щей. Эти люди уже не живут под каким-нибудь авторитетом, по-
тому что сами поставляют себя авторитетом для человечества.
Они, подобно Раскольникову, желали бы, если бы могли, «взять
все за хвост и стряхнуть к черту». Но эти люди действуют, считая
своею целью благо человечества, и они имеют дело с историею
народов. Поэтому, с одной стороны, их усилия получают характер
бескорыстия, самоотвержения, с другой стороны, их деятельность
никогда не бывает удачною. История их не слушается и идет сво-
им порядком. Глупые народы не понимают того блага, которое им
предлагают умные люди.
Под влиянием эгоизма молодости Раскольников сделал еще
один шаг на пути этих мнений. Этот-то шаг и составляет ту мысль,
ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ
109
которая, по его словам, выдумалась у него одного и которой никто
никогда еще не выдумывал. Таким образом он дошел до третьего
и последнего пункта своей теории. Приведем место, где всего яр-
че высказывается эта мысль. Раскольников смеется про себя над
социалистами:
«За что давеча дурачок Разумихин социалистов бранил? Трудо-
любивый народ и торговый: общим счастием занимаются... Нет,
мне жизнь однажды дается и никогда ее больше не будет* я не хо-
чу дожидаться всеобщего счастья. Я и сам хочу жить, а то лучше
уж и не жить. Что же? Я только не захотел проходить мимо голод-
ной матери, зажимая в кармане свой рубль, в ожидании «всеоб-
щего счастия» «Несу, дескать, кирпичик на всеобщее счастие
и оттого ощущаю спокойствие сердца». «Нельзя-с! Зачем же вы
меня-то пропустили? Я ведь всего однажды живу, я тоже хочу »
(т.1, стр. 426)
И вот Раскольников решился нарушить обыкновенный ход дел
и дозволить себе всякие средства не для того, чтобы изменить ход
всемирной истории, а для изменения своей личной судьбы и судь-
бы своих близких. Чего он хотел в этом отношении, он подробно
объясняет Соне.
«У матери моей почти ничего нет. Сестра получила воспита-
ние, случайно, и осуждена таскаться в гувернантках. Все их на-
дежды были на одного меня. Я учился, но содержать себя в уни-
верситете не мог и на время принужден был выйти. Если бы даже
и так тянулось, то лет через десять, двенадцать (если б оберну-
лись хорошо обстоятельства) я все-таки мог надеяться стать ка-
ким-нибудь учителем или чиновником с тысячью рублями жало-
ванья... (Он говорил как будто заученное.) А к тому времени мать
высохла бы от забот и от горя, и мне все-таки не удалось бы успо-
коить ее, а сестра... ну, с сестрой могло бы еще и хуже случить-
ся!.. Да и что за охота всю жизнь мимо всего проходить и от всего
отвертываться, про мать забыть, а сестрину обиду, например, поч-
тительно перенесть? Для чего? Для того ли, чтобы их схоронив,
новых нажить — жену да детей, и тоже потом без гроша и без ку-
ска оставить? Ну... вот я и решил, завладев старухиными деньга-
ми, употребить их на мои первые годы, не мучая мать, на обеспе-
чение себя в университете, на первые шаги после университе-
та,— и сделать это широко, радикально, так, чтоб уж совершенно
всю новую карьеру устроить и на новую, независимую дорогу
стать.. » (т II, стр. 222)
Таковы цели, которые имел в виду Раскольников. Но эти цели
не составляли прямых побуждений к преступлению. Они могли
внушить Раскольникову самые разнообразные усилия; непремен-
по
Н. Н. Страхов
ное убийство никак логически из них не вытекает Напротив, оно
строго вытекает из его эгоистической теории. Вот почему тотчас
после приведенной речи сам Раскольников начинает говорить, что
«это не то», что он «врет, давно уже врет» и пр. Очевидно глав-
ное, что его двигало, что распаляло его воображение, было требо-
вание приложить свою теорию, осуществить на деле то, что по-
зволил себе в мысли.
В другом месте он ясно высказывает это главное побуждение
к преступлению.
«Старушонка вздор! —думал он горячо и порывисто,— стару-
ха пожалуй что и ошибка, не в ней и дело! Старуха была только
болезнь... я переступить поскорее хотел... я не человека убил,
я принцип убил\» (т I, стр. 426).
Вот самая суть преступления. Это убийство принципа. Не три
тысячи рублей тянули Раскольникова; странно сказать, между тем
верно — что если бы эти деньги могли достаться ему через воров-
ство, плутовство в карты или другое мелочное мошенничество, он
едва ли бы на него решился. Его тянуло убить принцип, дозволить
себе то, что наиболее запрещено. Теоретик не знал, что, убивая
принцип, он вместе с тем покушается на самую жизнь своей ду-
ши; но, убивши, он по страшным мукам своим понял, какое пре-
ступление он совершил.
Вот задачи, предложенные себе автором. Задачи огромные,
имеющие несравненную важность. Глубочайшее извращение’
нравственного понимания и затем возвращение души к истинно
человеческим чувствам и понятиям — вот общая тема, на которую
написан роман г. Достоевского. В следующей статье мы постара-
емся рассмотреть, как автор справился со своею задачею. Теперь
же заметим лишь то, что и без нас, конечно, угадывает читатель,
именно, что г Достоевский в таких размерах захватил свой пред-
мет и такие стороны его изобразил особенно искусно, которые
были наиболее по его силам и где, следовательно, всего ярче мог-
ла проявиться глубина и особенность его таланта.
ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ
111
ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ
Роман в шести частях с эпилогом. Ф. М. Достоевского.
Издание исправленное. Два тома.
Петербург 1867
Статья вторая и последняя
Раскольников не есть тип. То есть он не настолько своеобра-
зен, не представляет таких определенных и органически связан-
ных между собою черт, чтобы его образ носился перед нами, как
живое лицо. В частности же — это не есть тип нигилистический,
но видоизменение того типа настоящего нигилиста, который всем
более или менее знаком и который всех раньше и всех метче был
угадан Тургеневым в его Базарове.
Что же? Мешает это роману? Те, кто читал роман, мы думаем,
согласятся с нами, что отсутствие большей типичности здесь не
вредит, а даже как будто способствует делу Неопределенность,
молодая неопределенность и неустановленность Раскольникова
очень идет к его фантастическому (по словам Порфирия) поступ-
ку Кроме того, невольно чувствуется, что Базаров никаким обра-
зом не совершил бы так и такого дела. Человек, следовательно,
выбран г Достоевским нельзя сказать, чтобы не верно.
Но главное, очевидно, здесь не в человеке, не в обрисовке
известного типа. Не здесь центр тяжести романа. Цель романа со-
стоит не в том, чтобы вывести перед глазами читателей какой-ни-
будь новый тип, изобразить нам «бедных» людей, «подпольного»
человека, людей «мертвого дома», «отцов и детей» и т. д. Весь ро-
ман сосредоточивается около одного поступка, около того, как ро-
дилось и совершилось некоторое действие и какие повлекло за
собою последствия в душе совершившего. Так роман и называет-
ся; на нем надписано не имя человека, а название события, с ним
случившегося. Предмет обозначен вполне ясно: дело идет о пре-
ступлении и наказании.
И в этом отношении всякий согласится, что роман г Достоев-
ского очень типичен. Удивительно типично изображены все те
процессы, которые совершаются в душе преступника; вот что со-
ставляет главную тему романа и что поражает в нем читателей.
Живо и глубоко схвачено в нем то, как идея преступления зарож-
дается и укрепляется в человеке, как борется с нею душа, инстин-
ктивно чувствуя ужас этой идеи; как человек, вскормивший в се-
бе злую мысль, почти лишается, наконец, воли и разума и слепо
повинуется ей; как он механически совершает преступление, дол-
112
Н. Н. Страхов
го созревавшее в нем органически; как пробуждается в нем потом
боязнь, подозрительность, злоба к людям, от которых ему грозит
кара; как начинает он чувствовать омерзение к себе и к своему
делу как прикосновение живой и теплой жизни пробуждает
в нем муки бессознательного раскаяния; как, наконец, ожесточен-
ная душа не выдерживает и размягчается до чувства умиления.
Перед этим страшным процессом личность Раскольникова с ее
особенностями совершенно сглаживается и исчезает Сперва по-
глотила его извращенная идея, а потом в нем с неодолимою силою
просыпается человек, человеческая душа и мучит его своим про-
буждением, с которым он старается совладать. При таких явлени-
ях индивидуальность действующего лица, естественно, должна от-
ступить на задний план. Так следует это из самого смысла романа.
Преступление вовсе не есть действие, характеристическое для
личности Раскольникова; люди, в характеристику которых входит
преступление, совершают дела этого рода гораздо легче и совер-
шенно иначе. Раскольникову же просто довелось перенести на
себе преступление; можно сказать, что оно с ним случилось и ду-
ша его отозвалась на него так, как отозвалась бы, вообще говоря,
душа всякого человека.
Итак, понятно, что личность Раскольникова подавлена самым
событием и не представляет ясного типического образа. В этом
отношении самая тема автора ставила его в выгодное положение,
именно давала ему возможность высказать всю силу таланта, не-
смотря на недостаток полной типичности. Гораздо правильнее мы
можем требовать более ясной типичности от остальных лиц рома-
на. Их очень много, и они выполнены очень не равномерно. Наи-
более удавшимися и даже вполне удачными следует признать пья-
ницу Мармеладова и его жену Катерину Ивановну. Это действи-
тельные типы, ярко, отчетливо очерченные. В них ясно
выразились главные достоинства таланта г. Достоевского. Он от-
крыл читателям, как возможно относиться симпатически к этим
людям, таким слабым, смешным, жалким, потерявшим всю силу
владеть собою и походить на других людей.
Но главная сила автора, как мы уже заметили, не в типах,
а в изображении положений, в уменье глубоко схватывать отдель-
ные движения и потрясения человеческой души. В этом отноше-
нии он достиг во многих местах своего нового романа до полного
и удивительного мастерства.
Роман задуман и расположен очень просто, но вместе правиль-
но и строго. Три года Раскольников живет в Петербурге, один,
оторванный от своей семьи и терпящий большую нужду Эти три
года были, конечно, временем, когда молодой ум стал впервые ра-
ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ 113
ботать над пониманием жизни, и работал с увлечением и односто-
ронностию молодости. Роман открывается, когда идея преступ-
ления вполне созрела. Раскольников уже давно удалился от сво-
их товарищей и был совершенно одинок. «С некоторого времени
он был в раздражительном и напряженном состоянии, похожем
на ипохондрию» (т. I, стр. 2) и «бежал всякого общества (т I, стр.
14).
Впоследствии Раскольников прекрасно описывает свое состоя-
ние в это время. Он указывает даже на те свои наклонности, в ко-
торых злая мысль находила себе пищу, которые он разрабатывал
в свою пользу.
«Предположи,— так говорит он Соне,— что я самолюбив, зави-
стлив, зол, мерзок, мстителен» «Я вот тебе сказал давеча, что
в университете себя содержать не мог А знаешь ли ты, что я, мо-
жет, и мог Мать прислала бы, чтобы внести что надо, а на сапоги,
платье и на хлеб я бы и сам заработал, наверно! Уроки выходи-
ли, по полтиннику предлагали. Работает же Разумихин! Да
я озлился и не захотел. Именно озлился (это слово хорошее!)
Я тогда как паук к себе в угол забился. Ты ведь была в моей кону-
ре, видела... А знаешь ли, Соня, что низкие потолки и тесные ком-
наты душу и ум теснят! О, как ненавидел я эту конуру! А все-таки
выходить из нее не хотел. Нарочно не хотел! По суткам не выхо-
дил и работать не хотел, и даже есть не хотел, все лежал. Прине-
сет Настасья — поем, не принесет — так и день пройдет; нарочно
со зла не спрашивал! Ночью огня нет, лежу в темноте, а на свечи
не хочу заработать. Надо было учиться, я книги распродал, а на
столе у меня, на записках да на тетрадях на палец и теперь пыли
лежит. Я лучше любил лежать и думать. И все думал...» (т II, стр.
224).
Самолюбие и то озлобление, которое от него происходит, вот
те черты Раскольникова, на которые оперлась идея преступления.
Прекрасно изображен процесс, обыкновенно происходящий в ду-
ше преступника: человек раздражает, натравливает себя на
страшное дело, старается увлечься до самозабвения. Роман откры-
вается в минуту полного развития этого процесса. Раскольников
идет к процентщице, чтобы сделать пробу
Но природа в нем возмущается, и им овладевает чувство беско-
нечного отвращения (т I, стр. 12) Его вдруг что-то тянет к людям
(стр. 14), и он сходится с Мармеладовым, провожает его домой
и видит его семейство. Эта картина возбуждает в нем опять при-
лив злобы, и недобрая мысль опять воскресает (стр.40). Получает-
ся письмо от матери с дурными вестями: сестра жертвует собой
для блага матери и брата. Озлобление Раскольникова достигает
114
Н. Н. Страхов
высшей степени. Превосходно изображено волнение и внутрен-
няя борьба, которую испытывает Раскольников вследствие письма
матери. Мучительно разбирает он всю безвыходность своего по-
ложения, все бессилие свое поправить дело.
«Вдруг он вздрогнул, одна, тоже вчерашняя мысль опять про-
неслась в его голове. Но вздрогнул он не оттого, что пронеслась
эта мысль. Он ведь знал, он предчувствовал, что она непременно
проснется, и уже ждал ее; да и мысль эта была совсем не вчераш-
няя. Но разница была в том, что месяц назад и даже вчера еще
она была только мечтой, а теперь... теперь явилась вдруг не меч-
той, а в каком-то новом, грозном и совсем незнакомом ему виде,
и он вдруг сам сознал это... Ему стукнуло в голову, и потемнело
в глазах»
Раскольников уже не владеет собой; мысль его одолела. Встре-
ча с девушкой, которая только что увлечена на путь порока, еще
глубже вонзает ему в сердце сожаление о сестре. Инстинктивно
стараясь уйти от своей злой мысли, он направляется к Разумихи-
ну Но он не понимает себя и, опомнившись, решает* «К Разуми-
хину я на другой день после того пойду, когда уже то будет конче-
но и когда все по-новому пойдет...» (стр. 81)
Но еще раз, в последний раз со всею силою пробуждается
в нем душа. Он уходит куда-нибудь дальше от того дома, где «в уг-
лу, в этом ужасном шкафу и созревало все это». На дороге он за-
сыпает на скамейке парка7 и видит томительный сон, в котором
выражается протест души против задуманного дела. Он видит се-
бя мальчиком, надрывающимся от жалости при виде бесчеловеч-
но убиваемой лошади. Проснувшись, подавленный впечатлениями
сна, он, наконец, ясно чувствует, как противится его природа за-
мышляемому им преступлению. «Я не вытерплю, не вытерплю!»
—повторяет он.
«Он был бледен, глаза его горели, изнеможение было во всех
его членах, но ему вдруг стало дышать как бы легче. Он почувст-
вовал, что уже сбросил с себя это страшное бремя, давившее его
так долго, и на душе его стало вдруг легко и мирно. «Господи! —
молил он,—1 покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой прокля-
той мечты моей!» (стр. 92)
Рассказывать дальше — почти невозможно. Раскольников, из-
мученный и истомленный своею внутреннею борьбою, наконец
подчиняется мысли, которую так давно растил в душе своей. Опи-
сание преступления удивительно, и его невозможно передавать
другими словами. Слепо, механически выполнет Раскольников
давно окрепший замысел. Душа его замерла, и он действует как
во сне. У него почти нет ни соображения, ни памяти; его действия
Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ 115
бессвязны и случайны. В нем как будто исчезло все человеческое,
и только какая-то звериная хитрость, звериный инстинкт самосо-
хранения дали ему докончить дело и спастись от поимки. Душа
его умирала, а зверь был жив.
После совершения преступления для Раскольникова начинает-
ся двоякий ряд мучений. Во-первых, мучения страха. Несмотря на
то, что все концы спрятаны, подозрительность не оставляет его ни
на минуту, и малейший повод к опасению нагоняет на него мучи-
тельный страх. Второй ряд мучений заключается в тех чувствах,
которые испытывает убийца при сближении с другими людьми,
с лицами, у которых нет ничего на душе, которые полны теплотою
и жизнью. Сближение это происходит двояким образом. Во-пер-
вых, самого преступника тянет к живым людям, потому что ему
хотелось бы стать с ними наравне, отбросить ту преграду, кото-
рую он сам положил между ними и собою. Вот отчего Раскольни-
ков отправляется к Разумихину. «Сказал я (думает он про себя)
третьего дня... что к нему после того на другой день пойду ну что
ж, и пойду! Будто уж я не могу теперь зайти...» По этой же причи-
не он так усердно начинает хлопотать о раздавленном Мармела-
дове и сближается с его осиротевшим семейством, особенно с Со-
нею.
Второе обстоятельство, по которому Раскольников очутился
среди людей живых и имеющих близкие к нему отношения, за-
ключается в приезде его семейства в Петербург То письмо, кото-
рое было последним толчком к убийству, содержало в себе изве-
стие, что мать и сестра Раскольникова должны явиться в Петер-
бург, где сестра и пожертвует собою, вышедши за Лужина.
Таким образом, Раскольников, бывший до тех пор одиноким
и удалявшимся от людей, теперь и волею и неволею окружен лю-
дьми, с которыми связан всего ближе. Читатель чувствует, что ес-
ли бы эти люди были около Раскольникова прежде, то он никогда
бы не совершил преступления. Теперь же, когда преступление со-
вершено, эти люди дают повод к пробуждению в душе преступни-
ка всевозможных мук, вызываемых прикосновением жизни к ду-
ше, извратившей себя и коснеющей в своем извращении.
Таково весьма простое, но вместе очень правильное и искус-
ное построение романа.
Очень правильно также развита известная постепенность в ду-
шевных страданиях преступника. Сперва Раскольников совер-
шенно подавлен случившимся и даже заболевает Первая его по-
пытка сойтись с живыми людьми, свидание с Разумихиным, про-
сто ошеломляет его. «Подымаясь к Разумихину он не подумал
о том, что с ним, стало быть, лицом к лицу сойтись должен. Те-
116
Н. Н. Страхов
перь же, в одно мгновение, догадался он уже на опыте, что менее
всего расположен в эту минуту сходиться лицом к лицу с кем бы
то ни было на свете» (т I, стр. 173) Он уходит не владея собою.
Точно так первые муки от боязни подавляют его. Они разрешают-
ся страшным, томительным сновидением (удивительные две стра-
ницы, 178—179) после которого Раскольников заболевает
Мало-помалу однако же, преступник становится крепче. Он
сходится с Разумихиным, хитрит с Заметовым, принимает деяте-
льное участие в судьбе семейства Мармеладовых, в судьбе своей
сестры, увертывается от хитрого следователя Порфирия, открыва-
ет свою тайну Соне и пр. Но, по мере того как преступник овла-
девает собою, страдание его не ослабевает, а становится только
постояннее и определеннее. Сначала он еще чувствует порывы
радости, когда страх, нагнанный какою-нибудь случайностию, от-
легает вдруг от сердца или когда ему удается сблизиться с други-
ми людьми и почувствовать себя все еще человеком. Но потом эти
колебания исчезают
«Какая-то особенная тоска,— рассказывает автор,— начала
сказываться ему в последнее время. В ней не было чего-нибудь
особенно едкого, жгучего; но от нее веяло чем-то постоянным,
вечным, предчувствовались безысходные годы этой холодной,
мертвящей тоски, предчувствовалась какая-то вечность на «арши-
не пространства» (т II, стр.239).
Вот те мотивы, на которые написана самая большая, централь-
ная часть романа. Можно заметить,— хотя, право, в подобных ве-
щах трудно полагаться на собственное суждение и лучше довери-
ться проницательности художника,— что в душе Раскольникова,
сверх страха и боли, должна была занимать большое место третья
тема — воспоминание о преступлении.
Воображение и память преступника, казалось бы, должны ча-
ще обращаться к картине страшного дела. Чтобы пояснить свою
мысль, припомним превосходное описание преступления в рома-
не Диккенса «Наш общий друг». Учитель Брадлей Гедстон убивает
Евгения Рейборна. Состояние убийцы тотчас после преступления
и избавления от опасности описывается так:
«Он находился в том состоянии духа, которое тяжелее и мучи-
тельнее угрызений совести. В нем угрызений совести не было; но
злодей, который может отстранить от себя этого мстителя, не
в состоянии избежать более медленной пытки, состоящей в бес-
прерывной переделке своего злодеяния, в переделке его все с бо-
льшим и большим успехом. В оправдательных показаниях и в при-
творных сознаниях убийц карающую тень этой пытки можно
проследить в каждой говоримой лжи. Если бы я сделал это, как
Ф. И. ДОСТОЕВСКИЙ. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ
117
показывают, можно ли вообразить, чтоб я сделал такую-то ошиб-
ку Если бы я сделал это, как показывают неужели я оставил бы
не замкнутою эту лазейку, которую ложный и злонамеренный
свидетель так бесчестно выставляет против меня. Состояние зло-
дея, беспрерывно открывающего слабые места в своем преступле-
нии, старающегося укрепить их, когда сделанного дела уже нель-
зя изменить, есть такое состояние, которое усиливает тяжесть
преступления тем, что заставляет совершать его тысячу раз вмес-
то одного; но это в то же время и такое состояние, которое в нату-
рах злобных и нераскаянных карает преступление самым тяжким
наказанием»
«Брадлей спешил вперед, тяжко прикованный к идее своей не-
нависти и своего мщения, и все думал, что он мог бы удовлетво-
рить то и другое многими способами, гораздо более успешными
в сравнении с тем, что он сделал. Орудие могло быть лучше, место
и час могли быть лучше выбраны. Ударить человека сзади в тем-
ноте, на окраине реки — дело довольно ловкое; но следовало бы
тотчас же лишить его возможности защищаться; а вместо того, он
успел обернуться и схватить своего противника, и потому, чтобы
покончить с ним прежде, чем явилась какая-нибудь случайная по-
мощь, пришлось отделаться от него, поспешно столкнуть его в ре-
ку прежде чем жизнь была окончательно выбита из него. Если бы
можно было опять это сделать, то следовало бы сделать не так.
Предполагается, что его голову нужно бы подержать несколько
времени под водой. Предполагается, что первый удар должен
быть вернее; предполагается, что его следует застрелить; предпо-
лагается, что его следует задушить. Предполагайте что угодно, то-
лько не предполагайте оторваться от этой идеи; это оказалось бы
неумолимой невозможностью».
«Учение в школе началось на следующий день. Ученики видели
небольшую перемену, или совсем не видали таковой, на лице
своего учителя, потому что оно всегда носило на себе медленно
изменяющееся выражение. Но в то время, как он прослушивал
урок, он все переделывал свое дело, и все переделывал его лучше.
Становясь с куском мела у черной доски, он, прежде чем прини-
мался писать на ней, задумывался о месте на берегу, и о том, не
была ли вода глубже, и не могло ли падение совершиться прямее,
где-нибудь выше или ниже на реке. Он был готов провести черту
или две на доске, чтобы выяснить себе то, о чем думал. Он переде-
лывал дело сызнова, все улучшая переделку — во время классных
молитв, во время вопросов, задаваемых ученикам, и в течение
всего дня» (кн. четвертая, гл. VII)
118
Н. Н. Страхов
Казалось бы, нечто подобное должно совершаться и с Расколь-
никовым. Между тем Раскольников только два раза возвращается
воображением к своему преступлению. Нужно при этом отдать
справедливость автору, что оба воспоминания изображены с уди-
вительною силою. В первый раз Раскольников по невольному вле-
чению приходит сам на место преступления (т I, стр. 265—268)
Во второй раз после того, как мещанин назвал его на улице убив-
цем, он видит сон, в котором вторично убивает свою жертву (т I,
стр. 428—431). Этот сон и также два прежних сна, которые мы
приводили, составляют едва ли не лучшие страницы романа. Фан-
тастичность, свойственная сновидениям, схвачена с изумительной
яркостию и верностию. Странная, но глубокая связь с действите-
льностию уловлена во всей ее странности. С этими снами невоз-
можно и сравнивать последнего сна, который Раскольников видит
в каторге (т. II, стр. 429, 430) и который есть явное сочинение, хо-
лодная аллегория.
Итак, центральная часть романа главным образом занята изоб-
ражением припадков страха и той душевной боли, в которой ска-
зывается пробуждение совести. По своему всегдашнему приему
автор написал множество вариаций на эти темы. Одно за другим
он описывает нам всевозможные изменения одних и тех же
чувств. Это сообщает монотонность всему роману, хотя не лишает
его занимательности. Но роман томит и мучает читателя, вместр
того чтобы поражать его. Поразительные моменты, которые пе-
реживает Раскольников, теряются среди его постоянных муче-
ний, то ослабевающих, то снова поражающих. Нельзя сказать,
чтобы это было неверно; но можно заметить, что это неясно. Рас-
сказ не сосредоточен около известных точек, которые бы вдруг
озаряли для читателя всю глубину душевного состояния Расколь-
никова.
Между тем многие из таких точек схвачены в романе, много
в нем сцен, где состояние души Раскольникова обнажается с бо-
льшою яркостию. Мы не станем останавливаться на сценах бояз-
ни, на этих припадках звериного страха и звериной хитрости (как
выражается сам автор, см. т I, стр. 189). Для нас, разумеется, го-
раздо интереснее другая, положительная сторона дела, именно та,
где душа преступника пробуждается и протестует против совер-
шенного над нею насилия. Своим преступлением Раскольников
оторвал себя от живых и здоровых людей. Каждое прикосновение
к жизни мучительно отзывается в нем. Мы видели, как он не мог
видеть Разумихина. Впоследствии, когда добрый Разумихин стал
заботиться и хлопотать о нем, присутствие этого добродушного
человека раздражает Раскольникова до исступления (т. I, стр. 259).
ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ
119
Но как рад Раскольников сам заботиться о других, как рад случаю
примкнуть к чужой жизни по поводу смерти Мармеладова! Очень
хороша сцена между убийцею и маленькою девочкою Полею.
«Раскольников разглядел худенькое, но милое личико девочки,
улыбавшееся ему и весело, по-детски на него смотревшее. Она
прибежала с поручением, которое, видимо, ей самой очень нрави-
лось»
«— Послушайте, как вас зовут... а еще: где вы живете,— спро-
сила она торопясь, задыхающимся голоском».
«Он положил ей обе руки на плечи и с каким-то счастием гля-
дел на нее. Ему так приятно было на нее смотреть — он сам не
знал почему» (т I, стр. 290).
Разговор кончается очень глубокою чертою. Поличка расска-
зывает, как она молится вместе с своею матерью, с меньшою се-
строю и братом; Раскольников просит ее молиться и за него.
После этого прилива жизни Раскольников сам идет к Разуми-
хину, но скоро теряет минутную бодрость и самоуверенность. За-
тем следует новый удар: приезд матери и сестры.
«Радостный, восторженный крик встретил появление Расколь-
никова. Обе бросились к нему Но он стоял как мертвый: невыно-
симое внезапное сознание ударило в него как громом. Да и руки
его не поднимались обнять их: не могли. Мать и сестра сжимали
его в объятиях, целовали его, смеялись, плакали... Он ступил шаг,
покачнулся и рухнулся на пол в обмороке» (т I, стр.299)
Каждый раз присутствие родных и разговор с ними составля-
ют пытку для преступника. Когда мать объясняет ему, как она ра-
да его видеть, он перебивает ее:
«— Полноте, маменька,— со смущением пробормотал он, не
глядя на нее и сжав ее руку,— успеем наговориться!»
«Сказав это, он вдруг смутился и побледнел, опять одно недав-
нее ужасное ощущение мертвым холодом прошло по душе его:
опять ему вдруг стало совершенно ясно и понятно, что он сказал
сейчас ужасную ложь, что не только никогда теперь не придется
ему успеть наговориться, но уже ни об чем больше, никогда и ни
с кем нельзя ему теперь говорить. Впечатление этой мучительной
боли было так сильно, что он на мгновение почти совсем забылся,
встал с места и, не глядя ни на кого, пошел вон из комнаты» (т I,
стр. 355)
По естественной реакции, эти муки вызывают в нем ненависть
к тем, кто их вызывает собою.
«Мать, сестра,— думает про себя Раскольников,— как любил
я их! Отчего теперь я их ненавижу Да, я их ненавижу, физически
ненавижу, подле себя не могу выносить...» (т I, стр, 428).
120
Н. Н. Страхов
Очень замечательно следующее место среди несвязных мыс-
лей полубредящего Раскольникова:
«Бедная Лизавета! Зачем она тут подвернулась!.. Странно одна-
ко ж, почему я об ней почти и не думаю, точно и не убивал... Ли-
завета! Соня! бедные, кроткие, с глазами кроткими... Милые! За-
чем они не плачут. Зачем не стонут Они все отдают... глядят крот-
ко и тихо... Соня, Соня! тихая Соня!..» (там же)
Затем Раскольников увлекается в борьбу с Лужиным и Свид-
ригайловым. Но мысль как-нибудь опять вступить в живые отно-
шения к людям продолжает мучить его. Он идет к Соне, с тем что-
бы открыть ей свою тайну Из разговора с нею он видит всю ее
кротость, незлобие, нежную сострадательность. На него находит
минута умиления.
«Он все ходил взад и вперед, молча и не взглядывая на нее. На-
конец подошел к ней; глаза его сверкали. Он взял ее обеими рука-
ми за плечи. Взгляд его был сухой, воспаленный, острый, губы его
сильно вздрагивали... Вдруг он весь быстро наклонился и, припав
к полу, поцеловал ее ногу» (т II, стр. 76).
Он откладывает, однако же, признание до другого раза. Насту-
пает новая борьба с Порфирием и с Лужиным, и Раскольников
опять набирается бодрости. Он идет к Соне признаваться уже
как будто с надеждой убедить ее в своей правдивости; но его за-
мыслы разлетаются в прах перед соприкосновением с живым лц-
цом.
Сцена сознания есть лучшая и центральная сцена всего романа
(т II, 207—222). Раскольников терпит глубокое потрясение. «Он
совсем, совсем не так предполагал объявить, и сам не понимал то-
го, что с ним делалось» (стр. 212)
Когда наконец признание сделано, оно вызывает в Соне те сло-
ва и действия, в которых содержится приговор Раскольникову,
приговор гуманнейший, как того требует самая натура Сони.
«Вдруг точно пронзенная, она вздрогнула, вскрикнула и броси-
лась, сама не зная для чего, перед ним на колени.
— Что вы, что вы это над собой сделали! — отчаянно прогово-
рила она и, вскочив с колен, бросилась ему на шею, обняла его
и крепко-крепко сжала его руками.
Раскольников отшатнулся и с грустною улыбкой посмотрел на
нее:
— Странная какая ты, Соня — обнимаешь и целуешь, когда
я тебе сказал про это. Себя ты не помнишь.
— Нет, нет тебя несчастнее никого теперь в целом свете! —
воскликнула она, как в исступлении, не слыхав его замечания,
и вдруг заплакала навзрыд, как в истерике.
Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ
121
Давно уже незнакомое чувство волной хлынуло в его душу
и разом размягчило ее. Он не сопротивлялся ему две слезы выка-
тились из его глаз и повисли на ресницах.
— Так не оставишь меня, Соня,— говорил он, чуть не с надеж-
дой смотря на нее.
— Нет, нет; никогда и нигде!—воскликнула Соня».
Здесь человек вполне сказался в Раскольникове. Он не сознает
еще, но уже чувствует что несчастнее его нет никого на свете
и что он сам виноват в своем несчастии.
«Соня, у меня сердце злое»,— говорит он через несколько ми-
нут.
Наконец, муки его достигают крайнего предела. Тогда он, гор-
дый, высокоумный Раскольников, обращается к бедной девочке за
советом.
«— Ну, что теперь делать, говори! — спросил он, вдруг подняв
голову и с безобразно искаженным от отчаяния лицом смотря на
нее.
— Что делать! — воскликнула она, вдруг вскочив с места, и гла-
за ее, доселе полные слез, вдруг засверкали.— Встань! (Она схва-
тила его за плечо; он приподнялся, смотря на нее почти в изумле-
нии.) Поди сейчас, сию же минуту, стань на перекрестке, покло-
нись, поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, а потом
поклонись всему свету, на все четыре стороны, и скажи всем
вслух: «я убил!» Тогда Бог опять тебе жизни пошлет Пойдешь?
Пойдешь? — спрашивала она его, вся дрожа, точно в припадке,
схватив его за обе руки, крепко стиснув их в своих руках и смот-
ря на него огневым взглядом»
Как видно, бедная Соня очень хорошо знает, что нужно делать.
Но Раскольников все еще противится и старается побороть свое
мучение. Он решается исполнить совет Сони только тогда, когда
ловкий Порфирий довел его до того, что мог сказать ему в глаза:
«Как, кто убил...— да вы убили, Родион Романыч!» — и потом дал
тот же совет, как и Соня.
Решившись наконец выдать себя, он прощается с матерью, ко-
торая только догадывается о том, в чем дело, и сестрою, которая
все знает Эти сцены, как нам показалось, слабее других. А глав-
ное, они не рождают в душе Раскольникова никакого нового чув-
ства. Гораздо более значения и силы имеет одна из последних ми-
нут перед формальным сознанием Раскольникова. Он уже шел
в контору через Сенную.
«Когда он дошел до середины площади, с ним вдруг произошло
одно движение — одно ощущение овладело им сразу, захватило
его всего — с телом и мыслию.
122
Н. Н. Страхов
Он вдруг вспомнил слова Сони: «Поди на перекресток, покло-
нись народу, поцелуй землю, потому что ты и перед ней согре-
шил, и скажи всему миру вслух: «я убийца!» «Он весь задрожал,
припомнив это. И до того уже задавила его безвыходная тоска
и тревога всего этого времени, но особенно последних часов, что
он так и ринулся в возможность этого цельного, нового, полного
ощущения. Каким-то припадком оно к нему подступило: загоре-
лось в душе одной искрой, и вдруг, как огонь, охватило всего. Все
разом в ней размягчилось, и хлынули слезы. Как стоял, так и упал
он на землю...»
«Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и по-
целовал эту грязную землю с наслаждением и счастием. Он встал
и поклонился в другой раз».
Тотчас после этого он предал себя.
Вот и весь душевный процесс Раскольникова. Мы не говорим
о том воскресении, которое описано в эпилоге. Оно рассказано
в слишком общих чертах, и сам автор говорит, что оно относится
не к этой истории, а к новой, к истории обновления и перерожде-
ния человека.
Итак, Раскольников до конца не мог понять и осмыслить дви-
жений, подымавшихся в его душе и составлявших для него такую
муку Он не мог понять и осмыслить и того наслаждения и счас-
тия, которые почувствовал, когда вздумал последовать совету Со-
ни. «Он был скептик, он был молод, отвлеченен и, стало быть, же-
сток» — так говорит сам автор о своем герое (т II, стр. 73) Ожес-
точение не давало Раскольникову понимать того голоса, который
так громко говорил в его душе.
Теперь будет ясно, если мы скажем, что автором выполнена то-
лько одна из двух сторон, представляемых задачею. В самом деле,
в чем главный интерес романа? Чего ждет постоянно читатель
с той минуты, как совершено преступление? Он ждет внутренне-
го переворота в Раскольникове, ждет пробуждения в нем истинно
человеческого образа чувств и мыслей. Тот принцип, который
Раскольников хотел убить в себе самом, должен воскреснуть в его
душе и заговорить еще с большею силою, чем прежде.
Но автор так поставил дело, что для него эта вторая сторона за-
дачи оказалась слишком большою и трудною, чтобы браться за
нее в этом же самом произведении. Тут заключается и недоста-
ток, и вместе достоинство романа г Достоевского. Он задался так
широко, его Раскольников так ожесточен в своей отвлеченности,
что обновление этой падшей души не могло совершиться легко
и представило бы нам, вероятно, возникновение душевной красо-
ты и гармонии очень высокого строя.
Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ 123
Раскольников есть истинно русский человек именно в том, что
дошел до конца, до края той дороги, на которую его завел заблуд-
ший ум. Эта черта русских людей , черта чрезвычайной серьезно-
сти, как бы религиозности, с которою они предаются своим иде-
ям, есть причина многих наших бед. Мы любим отдаваться цель-
но, без уступок, без остановок на полдороге; мы не хитрим и не
лукавим сами с собою, а потому и не терпим мировых сделок
между своею мыслью и действительностью. Можно надеяться,
что это драгоценное, великое свойство русской души когда-ни-
будь проявится в истинно прекрасных делах и характерах. Теперь
же, при нравственной смуте, господствующей в одних частях на-
шего общества, при пустоте, господствующей в других, наше
свойство доходит во всем до краю — так или иначе — портит
жизнь и даже губит людей.
Одно из самых печальных и характеристических явлений та-
кой гибели и хотел изобразить нам художник.
А. С. ПУШКИН
ИЗ КНИГИ «ЗАМЕТКИ О ПУШКИНЕ И ДРУГИХ ПОЭТАХ»
ПРЕДИСЛОВИЕ
С именем Пушкина неразлучно связано какое-то очарование^
Есть такие чарующие имена в истории человечества, имена, о ко-
торых можно повторить выражение «Песни песней»:
Скажут имя твое пролитой аромат! 1
Таково было у древних греков имя Платона, у римлян — Верги-
лия; таковы у итальянцев имена Рафаэля, Петрарки, у немцев —
Моцарта, Шиллера... Эти имена составляют синонимы света
и красоты, высшей прелести, до какой могут достигать человече-
ские чувства и мысли и их проявление.
Судить о таких явлениях в истории человечества, об этих пер-
лах на поприще духовной жизни людей, есть дело, представляю-
щее свои особые трудности. Во-первых, нужно быть способным
к очарованию; непременно нужно испытать на самом себе обая-
ние того чародея, о котором хотим рассуждать. Восторг понимает-
ся только восторгом, и кто его никогда не чувствовал в ясной сте-
пени, тот пусть лучше о нем не говорит
Во-вторых, нужно совладать с своим очарованием, нужно на-
столько выбиться из-под его власти, чтобы иметь возможность
обратить его в наслаждение сознательное и отчетливое. Когда
что-нибудь приводит нас в восторженное настроение, то в нас
А. С ПУШКИН
125
обыкновенные пробуждается память и способность многих дру-
гих очарований, ничуть не связанных с тем, что действует на нас
в эту минуту Мы подымаемся, как говорится, в идеальный мир
и начинаем блуждать по этому миру* мы приходим в возвышен-
ное настроение и смутно наполняемся всякого рода мыслями
и чувствами, свойствнными этому настроению. Иногда одно сло-
во, один звук, одно движение заставляют нас плакать и задыхать-
ся от нахлынувшего потока ощущений, где-то глубоко в нас спав-
ших.
Эту восторженность, расходящуюся во все стороны, нам следу-
ет обратить в определенное и отчетливое внимание к тому, что
у нас перед глазами; нужно уметь идти за писателем и художни-
ком всюду куда он нас ведет и видеть все, что он нам показыва-
ет Тогда только мы будем различать поэзию от умозрения, музы-
ку от поэзии ит д. и в каждом явлении находить его своеобраз-
ную красоту в каждой частности — известную жизнь и силу
Но и этого еще мало. Когда мы проникнемся тем особым оча-
рованием, которое свойственно тому или другому творцу или тво-
рению, нам нужно и это очарование довести до сознательности
и определенности. От речей великих писателей, от форм и звуков
великих художников выходит какой-то свет проникающий их со-
здания, ослепляющий нас, так что мы сперва не в силах отчетливо
видеть каждую черту, и все нам кажется одним потоком красоты.
Каждое слово Пушкина есть слово очарованное уже потому, что
оно — Пушкина. Мы встречаем это слово с полным и чутким вни-
манием, даже самый ничтожный след несравненного таланта, ле-
жащий на какой-нибудь речи, не ускользает от нас,— этого дово-
льно, чтобы самая простая и незначительная речь окружилась для
нас каким-то сиянием.
Если мы не выйдем из-под власти этого обаяния, мы никогда
не получим способности вполне и правильно судить о нашем поэ-
те. Для полного понимания нам нужно свободно подниматься на
всякие точки зрения; философия, поэзия, художество — не раз-
влечение или прихоть,— они в конце концов требуют для себя са-
мого высокого и строгого суда, и этому суду не должно мешать
никакое пристрастие. Воплощенные мысли должны быть судимы
по высшему мерилу красоты — по глубине своей правды и чисто-
те своего чувства.
Итак, вот какие требования должен исполнить тот кто берется
за критическое обсуждение поэтов. Задача такого обсуждения
мне всегда представлялась столь трудною и огромною, что я ни-
когда не брался за нее в полном ее объеме. Из требований, мною
выставленных, одно, самое начальное, было, однако же, мною вы-
126
Н. Н. Страхов
полняемо в сильной степени: любовь к поэзии, очарование всеми
ее прелестями. Если это восторженное поклонение в некоторых
случаях, может быть, ослепило меня, то оно же давало мне, как
мне думается, и ту проницательность, которая без него невозмож-
на. Во всяком случае, название, данное этой книжке, совершенно
точное; это не более как заметки, не имеющие притязания на за-
конченность и на исчерпывание даже какого-нибудь отдельного
вопроса.
Издать эту книжку меня побудил некоторый успех статьи За-
метки о Пушкине, помещенной в «Складчине»2 А. Д. Галахов
в своем учебнике по истории русской словесности и Л. И. Поли-
ванов 3 в своем учебном издании сочинений Пушкина употребили
в дело мои заметки,— большая честь, показавшая мне в то же вре-
мя, с какой стороны эти заметки могут представлять нечто новое,
как говорится, «восполняющее пробел» По этому поводу скажу
здесь несколько слов.
Читатель увидит, что во всем том, что в разные годы было пи-
сано мною о Пушкине, я очень мало касаюсь внутренней стороны
поэта, его существенного содержания, того образа чувств и мыс-
лей, который он нам завещал. «Пушкин,— говорит Аполлон Гри-
горьев,— наше все: Пушкин — представитель всего нашего ду-
шевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, осо-
бенным после всех столкновений с чужими, с другими мирами.
Пушкин — пока единственный полный очерк нашей народной
личности, самородок, принимавший в себя, при всевозможных
столкновениях с другими особенностями и организмами,— все то,
что принять следует, отбрасывающий все, что отбросить следует,
полный и цельный, но еще не красками, а только контурами на-
бросанный образ нашей народной сущности, образ, который мы
еще долго будем оттенять красками. Сфера душевных сочувствий
Пушкина не исключает ничего до него бывшего и ничего, что по-
сле него было и будет правильного и органически нашего»
«В великой натуре Пушкина, ничего не исключающей: ни тре-
вожно-романического начала4, ни юмора здравого рассудка, ни
страстности, ни северной рефлексии,— в натуре, на все отозвав-
шейся, но отозвавшейся в меру русской души,— заключается
оправдание и примирение для всех наших теперешних, по-види-
мому, столь враждебно раздвоившихся сочувствий» (Сочин. Ап.
Григорьева, т I, стр. 238, 239. Статья 1859 года).
Если становиться на такие и подобные точки зрения, то мы
увидим, что нам предстоит еще огромный труд в изучении и пони-
мании Пушкина. В своих Заметках я несколько останавливаюсь
только на одной черте внутреннего мира Пушкина, на чувстве
А. С. ПУШКИН
127
страдания, упускаемого из виду, может быть, чаще, чем многое
другое. Выражение страдания у нашего великого поэта казалось
мне всегда необыкновенно трогательным; оно так сдержанно,
просто, но вместе так глубоко и искренне, что часто действует го-
раздо сильнее, чем самые напряженные и пространные излияния
отчаяния и печали. Вы чувствуете перед собой человека, полного
неистощимой жизни и бодрости, который, однако, горько жалует-
ся или горько кается; но он вовсе не думает ни любоваться поры-
вами своей тоски, ни потешать себя злобою на других и прокляти-
ями.
Затем, почти все остальное в моих Заметках относится к язы-
ку, стиху, течению речи, тону, форме произведений, словом, к то-
му, что может быть названо техникой искусства, его внешними
приемами. У Пушкина совершенство этих приемов изумительное,
и, конечно, тот, кто не умеет ценить его с этой стороны, никогда
не может понять всего его величия и красоты. В самом деле, в сло-
весном художестве, точно так как и во всяком другом, вся сила за-
ключается только в воплощении, то есть в том, что мысль и чувст-
во достигают конкретного, индивидуального выражения. Под име-
нем поэзии не следует понимать каких-нибудь мечтаний, смутных
порывов, чувств и мыслей, уносящих нас от всего действительно-
го; напротив, поэзия есть искусство воплощать, делать определен-
ным, превращать в живое и понятное, высказывать точными сло-
вами все самое неуловимое и недостижимое, что бывает в душе
человеческой. Только эта чудесная власть поэтов над всякими
мечтами дает им право быть мечтателями. Воплощенная мысль,
в истинном смысле этого слова, всегда неотразима, потому что это
непременно будет живая мысль, не пустая игра слов или пустой
мираж образов.
Итак, тут форма неразрывна с содержанием, и очень неправи-
льно судят те, кто не понимает этой неразрывности. В настоящее
время, в отношении к форме поэтических произведений,— у нас
большой упадок вкуса. Обыкновенно хватаются прямо за содер-
жание и даже заявляют, что форма — дело второстепенное, не
важное. Но это значит только под содержанием разуметь вовсе не
истинно поэтическое содержание, а что-нибудь другое; ну тогда,
конечно, можно довольствоваться и не поэтическою формою. От
этого и выходит, что иные стихи имеют тем больший успех, чем
в них меньше поэзии.
Мне казалось поэтому, что изучение формы, на которое на-
правлены мои Заметки, есть большая потребность в настоящее
время. После несравненных образцов, данных Пушкиным и так
долго действительно бывших для всех образцами, мы, через пять-
128
Н. Н. Страхов
десят лет после его смерти, находимся среди ужасной распущен-
ности, которая губительно действует на таланты и породила це-
лый поток плохих стихов.
Как это случилось, я пытался рассказать в мнении, представ-
ленном в Академию Наук при соискании Пушкинской премии
в нынешнем году повторю здесь свои слова.
Вспоминая последние тридцать лет, нельзя не подивиться
странной судьбе стихов в нашей литературе. Николаевское время,
именно сороковые годы и начало пятидесятых, дало нам несколь-
ко поэтов, составляющих действительное украшение нашей лите-
ратуры. Из них особенно известен знаменитый триумвират Май-
кова5, Полонского6 и Фета7, к нашей радости, здравствующих
и пишущих до сих пор. Об этих поэтах и судьбах поэзии мы гово-
рить не будем; мы хотим говорить о новых явлениях в области по-
эзии за эти последние тридцать лет. С 1856 года, когда литература
вдруг необыкновенно расширилась и оживилась, появились, ко-
нечно, и новые стихотворцы. Но они неожиданно и незаслуженно
потерпели очень горькую участь во время этой так называемой
зари обновления. Тогда в литературе получило силу и с каждым
годом разрасталось гражданское направление, то есть стремление
возбудить общественную деятельность в России. Внутренняя по-
литика поставлена была главною задачею литературы, и перед
этою задачею должны были отступить на задний план все другие
интересы. Явилась обличительная литература, и вообще пропове-
довалась теория, что всякое искусство и писательство, всякая нау-
ка и умственная деятельность должны иметь в виду прямую поль-
зу для общества, а не отвлеченный интерес самого искусства и на-
уки. В силу этого все тогдашние светила литературы стали
подвергаться нападениям; журналистика старалась уронить их ав-
торитет в глазах публики и показать ей, что есть заслуга гораздо
важнее, чем писание художественнных произведений, и что чте-
ние таких произведений есть только пустая забава. Стихотворная
поэзия была в особенном загоне. Стихов печаталось много, но это
были или какие-нибудь обличения и воззвания, так называемые
гражданские мотивы, или же шутки, пародии, сатирические пе-
сенки, которые появились в огромном количестве. Настоящая по-
эзия, можно сказать, едва влачила свое существование. Но" всего
хуже пришлось поэтам, которые только что выступали и явились
в печати с первенцами своей музы. Некоторых из них вывел пе-
ред читателями сам Н. А. Некрасов, человек с большим вкусом
и с искреннею любовью к литературе. Но и такое покровительст-
во им не помогло. Вновь выступавшие поэты встречены были це-
лою бурею насмешек и издевательств. В журналах поднялась на
А. С. ПУШКИН
129
них истинная травля, в которой особенно выдавался В.С.Куроч-
кин 8, человек не без дарования, хорошо владевший стихом, но не
имевший настоящего вкуса. Молодые люди, встреченные этим
ужасным гамом при выступлении на поэтическое поприще, были
сильно поражены. Дело дошло до того, что некоторые из них, чуть
ли не самые даровитые, перестали вовсе писать и печатать, отда-
лись другим занятиям и только через пятнадцать или двадцать лет
решились робко вновь явиться перед читателями. Нужно вспом-
нить, что значат для юноши его стихи, каким напряжением и вол-
нением сопровождается его восторг и творчество, и мы поймем,
что для иных тут произошло настоящее несчастье, переворот це-
лой жизни.
Событие, о котором мы рассказываем, совершилось около
1860-го. С тех пор великая строгость относительно стихов была,
так сказать, объявлена в приказе по русской словесности. Новых
стихотворцев не появилось, или же они не смели заявлять своих
дум и чувств, а должны были ограничиваться самыми казенными
гражданскими темами или же шуточными стишками, так что ни-
кто не замечал новых имен, стоявших под стихами, да и вообще,
читатели почти не обращали внимания на стихотворения, поме-
щавшиеся по старой привычке в журналах. И в таком положении
дело было почти двадцать лет.
Можно бы думать, что такая строгость составляет шаг к лучше-
му. Вообще весь гам и шум той эпохи, когда отрицалась чистая эс-
тетика9 и были гонимы писатели, не служащие известному на-
правлению, можно бы истолковать как настоятельное требование
от литературы большей серьезности. В этом смысле мы не можем
считать бесполезным для литературы этот период, который в ис-
тории нашей словесности, кажется, придется назвать нигилисти-
ческим. Без сомнения, нигилизм, в обширном смысле этого слова,
имел большое влияние на писателей всевозможных направлений:
он их возбуждал, заставлял углублять и расширять свои идеи и во-
площать их с большею силою и строгостью. Но такое действие
производилось только на крепких, а не на слабых или еще не укре-
пившихся. Сильных литературный нигилизм возбуждал, а слабых
он подавлял, сбивал совсем с пути, так что он был вреден для бо-
льшинства пишущих, а особенно для огромной массы читающих.
Вредные последствия теперь перед нашими глазами, и ни в чем
другом они так не ясны, как в нашей стихотворной поэзии. К кон-
цу семидесятых годов, в эпоху турецкой войны 10, литературный
террор уже совершенно затих и стали чаще и свободнее появлять-
ся в журналах стихотворения под новыми именами, а потом пока-
зались и сборники этих стихотворений, изданные особыми книж-
5 Зак. 120
130
Н. Н. Страхов
ками. Это новое стихотворство стало расти чрезвычайно быстро.
Лет шесть или семь тому назад оно все еще не бросалось сильно
в глаза; но теперь новые поэты считаются едва ли не сотнями, и мы
имеем до полусотни отдельных сборников, большею частью поя-
вившихся в последние годы. Это уже не плеяда, а целая туман-
ность, состоящая из звезд, неразличимых простым глазом. В этом
множестве нашлось несколько книг, имевших успех, раскуплен-
ных и вновь изданных, даже иногда несколько раз. Новые поэты
читаются, возбуждают восторги; их стихотворения затверживают-
ся читателями наизусть, а сами они ревниво следят друг за другом,
осуждают и пересуживают чужие успехи. Словом — все идет обык-
новенным порядком, и нам, по-видимому, следовало бы поздравлять
себя с быстрым и неожиданным процветанием стихотворства.
Между тем если мы станем судить по существу, а не по одной
видимости, то окажется, что перед нами такое же плачевное явле-
ние, как и прежний двадцатилетний застой в поэзии. Оказывает-
ся, вообще говоря, что уровень новых поэтов очень низок и что
они обязаны своим успехом только столь же низкому или еще бо-
лее низкому уровню читающей публики, которая очень возросла
в числе, но очень упала в своих требованиях. Как будто порвалась
нить предания, как будто и писатели, и читатели уже забыли, что
такое хорошие стихи, а потому довольствуются такими слабыми
произведениями, с какими прежде автор не смел бы явиться в пе-
чать и какие прежде читатель забраковал бы с первых же строк.
Правильно судить о словесном художестве есть дело трудное,
многим и многим вовсе недостает способностей, которые для это-
го требуются. Но это не значит еше, что область поэзии есть не-
что неопределенное, что в суждениях об ней простительна всякая
произвольность и разноречивость. Существует граница, отделяю-
щая истинное творчество от всяких его подобий, от бесчисленных
искажений и подделок; более или менее ясное различение этой
границы — вот чего можно желать и требовать от критиков и чи-
тателей художественных произведений. Приступая ко всякому
произведению, являющемуся под именем творческого, мы обык-
новенно прежде всего стараемся решить, действительно ли оно
принадлежит к художественной области, и уже потом отдаемся
его внимательному рассмотрению.
Относительно стихов, граница, о которой мы говорим, имеет
большую определенность и ясность. Стихотворец, обладающий
действительным дарованием, всегда имеет, во-первых, совершен-
но ясную стихотворную певучесть речи, во-вторых, в самой этой
певучести заметное своеобразие, т е. свой стихотворный слог
и свой стихотворный язык. Для стихов вовсе недостаточно ка-
А. С. ПУШКИН
131
ких-нибудь поэтических мыслей и образов, а непременно нужен
этот особый дар речи; иначе настоящих стихов никак не выйдет,
и лучше тогда писать прозой. Вот почему и даровитого и бездар-
ного стихотворца можно узнать часто с двух-трех стихов.
Это — неизменное, первое условие. Затем, для создания хо-
роших стихотворных произведений, конечно, требуется еще и ум,
и чувство, и вкус; требуется и образование, и ширина взгляда,
и даже забота о точности и правильности самого языка. Словом,
особый дар речи должен быть тщательно возделан и в эту фор-
му облечено надлежащее содержание. Но все-таки дар формы —
conditio sine qua non 11
В настоящее время, можно сказать, этого не понимают ни сти-
хотворцы, ни читатели. Охотники писать стихи обыкновенно ду-
мают, что вся сила в приемах, в соблюдении правил стихосложе-
ния и в гладкости речи; между тем, при всем этом, стихи их оста-
ются только рубленою прозою, то есть лишены всякой певучести.
Если же автор и придаст им певучесть, то она у него совершенно
заемная; он подделывается под мелодию, которую почувствовал
в чужих стихах. Чуткое ухо сейчас слышит эту чужую форму, ли-
шенную своей настоящей жизненности и только наложенную на
содержание, а не сливающуюся с ним воедино.
Таким образом, для настоящего любителя поэзии нынешнее
стихотворное наводнение, почти без исключений, составляет то-
лько предмет огорчения и досады. Если кой у кого из новых сти-
хотворцев и обнаружился дар истинной стихотворной речи, то
под влиянием современной распущенности они топят свой пре-
красный дар, мало обдумывая и обрабатывая свои стихотворения.
Огромное же большинство пишет только размеренные строчки,
а не настоящие стихотворения. Исключение составляют два-три
имени, которых не называю, так как нужно было бы не оставить
их без всякой характеристики, указать разную степень похвал
и упреков, которых они заслуживают
Таланты у нас есть, как есть они у нас и для всяких других об-
ластей; но у нас нет школы, которая давала бы талантам выдерж-
ку, приучала бы их к строгим требованиям, и нет атмосферы лю-
дей со вкусом и вниманием, которая поддерживала бы всякий та-
лант, когда он движется по настоящему пути.
Покойный И. С. Аксаков в 1877 году писал в одном частном пи-
сьме 12:
«Несмотря на разные предложения и советы, я не соглашаюсь
и не соглашусь издать свои стихотворения особой книжкой».
«Я ни теперь, ни прежде не обманывал себя на счет их досто-
инства. В них нет никакой художественности и, с точки зрения
5*
132
Н. Н. Страхов
артистической,— все эти сотни стихов я бы сам охотно отдал не
только за один стих Федора Ивановича (Тютчева), но даже за
иной стих Полонского. Но мне кажется, что они не лишены иск-
ренности, лирического жара, силы и какого-то исторического rai-
son d'etre» 13 (Ив. Серг Аксаков в его письмах. Т 1, стр. 6, 7)
Так верно и строго судил о своих произведениях человек, у ко-
торого есть, однако, несколько стихотворений превосходных не
только по мысли и силе лиризма, но и по совершенству стиха
и языка. Если бы нынешние новые стихотворцы приложили к се-
бе хотя отчасти подобные требования ума и вкуса, то, конечно,
почти все они увидели бы, что им никак не следует выпускать
своих стихотворений.
В заключение мне следует просить у читателей извинения за
недостатки, которые они найдут в этой книге. Некоторые статьи,
очевидно, захватывают слишком мало в том предмете, о котором
говорят’ другие имеют слишком крикливый тон, отзывающийся
дурными привычками журналистики. Особенно мне жаль, что не
довелось исполнить своего давнишнего намерения — поговорить
серьезнее о Некрасове, поэте с огромными недостатками, но
и с огромными достоинствами. Его чрезвычайная оригинальность
обнаруживается не только в особом языке и стихе, часто притом
достигающем высшего мастерства, но и в его пародических и иро-
нических приемах, и в той близости его тем к действительной
жизни, которая доводила его иногда до прозы и водевильности*
Он заслуживает очень большого внимания и изучения.
Каковы бы ни были, впрочем, недочеты и промахи этой книги,
могу одно сказать в ее защиту везде в ней берутся одинаковые
мерки для оценки и заявляются одни и те же требования от поэ-
тических произведений; не новость, а скорее, забытость этих ме-
рок и требований позволяет мне надеяться на некоторую благо-
склонность и снисхождение читателей.
I. НЕСКОЛЬКО ЗАПОЗДАЛЫХ СЛОВ
И сердцу вновь наносит хладный свет
Неотразимые обиды 14.
Недавно в «Русском слове» наш великий поэт Пушкин был
осыпан всякого рода бранью 15 Этот скандал, который старались
совершить с возможно большим треском, обратил, однако же, на
себя очень мало внимания; но и этого малого внимания он едва
ли, кажется, заслуживал. В самом деле, кому, хотя мало сведуще-
А. С. ПУШКИН
133
му в нашей журналистике, могли показаться удивительными по-
добные сукждения со стороны «Русского слова»? И далее — кто,
даже одаренный проницательным умом, может найти в этих суж-
дениях что-нибудь новое и достойное размышления?
Наша духовная жизнь — еще хаос, наше умственное разви-
тие — сумятица, нет еще никаких крепких основ и точек опоры
для русских умов, они еще бродят в потемках и носятся по всем
ветрам; они не умеют ни правильно понимать, ни верно слышать
и видеть; что же мудреного, что нашлись такие, для которых
и Пушкин недостаточно громок и светел?
Нашлись люди, глазам которых это прекрасное светило
представилось в виде темного пятна; вот образчик того положе-
ния, в котором находятся все наши светила, большие и малые, все
крепкие основы и точки опоры, какие у нас есть. Эти основы, по-
жалуй, и крепки, да мало таких, которые на них опираются; боль-
шинство или их не знает, или считает их хрупкими. Эти светила,
пожалуй, и светят да для большинства этот свет так же незаметен,
как свет солнца для слепых, а некоторые даже считают его тьмою.
Вот откуда это блуждание в потемках, «без кормила и весла».
Оставим же этих блуждающих, как огромное отрицательное
явление, где ничего нельзя найти, кроме отсутствия света, и обра-
тимся к тем, для глаз которых сколько-нибудь ясен свет наших
родных светил, кто среди хаоса руководится этим светом и нашел
что-нибудь твердое, на что можно опереться.
В нынешнем году (1865) праздновался у нас большой празд-
ник — столетний юбилей памяти Ломоносова. Это был праздник
русской науки и русской литературы; в лице Ломоносова воздава-
лась честь той науке и той литературе, которых он был представи-
телем. Мы торжествовали одно из светлых явлений нашей духов-
ной жизни.
Казалось бы, при таком смысле этого торжества мысль неволь-
но должна была обратиться ко всей нашей духовной жизни; каза-
лось бы, мы невольно должны были вспомнить и других ее пред-
ставителей. Торжественно произнося имя Ломоносова, мы дол-
жны бы, по-видимому почувствовать у себя на губах другие
имена, достойные стать рядом, равно дорогие и славные. О ком
же нам напомнило великое имя Ломоносова? Чье имя было про-
изнесено?
Ничье. Восторг, возбужденный памятью Ломоносова, не вызвал
восторга ни к какой другой памяти; не нашлось ни одного светила,
которое бы по яркости могло поравняться с этим светилом.
Между тем такое имя есть, и одно только есть такое имя. Есть
светило, которое у нас не уступает никакому другому светилу но,
134
Н. Н. Страхов
по общей участи русских светил, все еще остается бледным и ма-
лым для многих глаз. Это имя и это светило — Пушкин.
Говоря о русской литературе, нельзя не говорить о Пушкине.
Поэтому и странно, и жаль, что на первом торжестве, где чество-
вались подвиги русской мысли, имя его было забыто.
Этого мало. Вскоре после торжества в «Дне» (№ 15) явилась
статья, объясняющая смысл этого торжества и объясняющая его
так, что как раз имя Пушкина и было бы лишнее на этом праздни-
ке, что память о Пушкине чуть ли не была бы противоречием духу
всего торжества 16
Имя Пушкина в статье не упоминается. Но статья старается
объяснить, почему именно Ломоносов обладает у нас исключите-
льным величием, с которым никто другой не может равняться.
Статья указывает на происхождение Ломоносова из простого на-
рода; вот, по ее мнению, причина, почему он обнаружил такую
цельную, здоровую, громадную силу духа. Западное просвещение
здесь упало своим зерном еще на добрую, не испорченную почву.
Зараза еще только начиналась. Но потом она приняла злокачест-
венный характер, она отрывала людей от источника силы, от духа
родной земли. Вот отчего весь остальной период нашей умствен-
ной и литературной жизни уже не мог произвести ничего равного
Ломоносову Единственное сколько-нибудь здоровое явление еще
составляют славянофилы — как отвлеченные мыслители, уразу-
мевшие этот корень общего бессилия.
Таков очерк всего нашего умственного развития по теории ста-
тьи. В эту теорию никоим образом не вмещается Пушкин, кото-
рый и не был простолюдином, и не стал мыслителем. Его не при-
ходится, следовательно, считать чем-нибудь важным в нашем бед-
ном развитии.
Никому, впрочем, не тайна холодность наших славянофилов 17
к нашему Пушкину. Она заявляется издавна и постоянно. Это пе-
чальный факт, который еще и еще раз свидетельствует о безмер-
ной путанице нашей жизни. Люди, даже всего глубже понимаю-
щие эту жизнь, все еще недостаточно согреты ее живым скрытым
теплом, так что им бывают чужды самые горячо бьющиеся кро-
вью ее явления. Дорожа пониманием основных черт ее духа, они
равнодушно, без боли, отбрасывают родное явление, мешающее
этому пониманию, разрушающее, как резкое исключение, их свя-
то уважаемую теорию.
Пушкин был поэт, поэт в самом высоком значении, какое мо-
жет иметь это слово. Вот та точка зрения, с которой одной можно
понять его и с которой, как мне кажется, объясняются все эти
обиды, которых он столько перенес при жизни и которые, как мы
А. С. ПУШКИН
135
видим, преследуют его и по смерти,— и так давно уже преследу-
ют!
В том, что славянофилы отрицают Пушкина, есть, может быть,
какое-то указание на сущность дела, невольное проникновение
в истину Если бы кто-нибудь сказал, что Пушкин есть явление
странное, неожиданное, необъяснимое, что он явился не к месту,
не вовремя, что его поэтическая натура была вовсе не кстати
в эпоху, когда он жил, и среди людей, которые его окружали, то
с таким отрицанием Пушкина, может быть, отчасти можно было
бы согласиться. Разве не видим мы, в самом деле, странного явле-
ния, что неполный поэт Гоголь был признан славянофилами за
русского художника, тогда как Пушкин, поэт полный, подвергся
с их стороны сомнению? Очевидно, что-то мешает нам понимать
настоящую поэзию, и нам понятно то, что не восходит до ее эфир-
ной высоты.
Таинственный певец, как называет, очевидно, самого себя
Пушкин в стихотворении «Арион», очень живо чувствовал свою
загадочную судьбу; в своих произведениях он оставил нам множе-
ство указаний, из которых видно, как тяжела была эта судьба. Вот
где можно искать самого лучшего пояснения наших разноречи-
вых и холодных отношений к Пушкину
Начиная с 1826 года у Пушкина является целый ряд произведе-
ний, тема которых — значение поэта, его достоинство, его отно-
шение к окружающей жизни. Вот главнейшие из этих произведе-
ний: «Пророк», «Поэт», «Чернь», «Поэту», «Арион», «Эхо», «Не
дорого ценю я громкие права», «Памятник». Далее, некоторые
стихотворные отрывки, принадлежащие к последним годам Пуш-
кина, и из прозаических статей: «Египетские ночи» и два удивитель-
ных наброска, которые служили приготовлением к «Ночам» «Мы
проводили вечер на даче» и «Цесарь путешествовал»
Этот ряд начинается великолепными стихотворениями «Про-
рок» (1826) и «Поэт» (1827) Пушкин торжественными, величест-
венными чертами рисует поэтическую силу, которую он с такой
полнотой чувствовал в своей груди. Поэт — это преображенный
человек, пророк, которому серафим вложил жало змеи вместо
языка и угль, пылающий огнем, вместо сердца. Душа поэта слы-
шит божественные глаголы, от которых она вдруг
встрепенется
Как пробудившийся орел 18.
Пушкин, очевидно, дожил в это время до полного сознания
своего поэтического призвания, он знал уже, что на его челе
«вспыхнул огненный язык» 19, что он, как говорит кривляющийся
Гейне20, «божиею милостию — поэт».
136
Н. Н. Страхов
Это сознание своего важного значения не покидало Пушкина
до конца; но странно! чем дальше мы идем в его жизни, тем силь-
нее нападает на него какое-то беспокойство и смущение. Его
окружает какая-то загадка, которой он не может понять, его
что-то тревожит глубоко и болезненно. Отсюда ряд его стихотво-
рений, которые можно назвать неправильными, так как в них
слышно нарушение ясного течения творческой силы, слышна тре-
вога и дисгармония, с которою эта сила не совладала до конца.
Рассказывают, что в последние годы жизни Пушкина, то есть
в годы полного расцвета его поэзии и полного сознания этого рас-
цвета, масса читателей все больше и больше к нему охладевала.
И в самом деле, вскоре после полного сознания своего великого
значения у Пушкина начинает слышаться борьба между этим со-
знанием и между холодностью, упреками и требованиями читате-
лей. Из этой борьбы он не вышел до конца, и она, без сомнения,
играла большую роль в раздражительности и равнодушии к жиз-
ни, которыми была ускорена его безвременная смерть.
Сначала поэт очевидно старался уйти от борьбы в высокоме-
рие и презрение к своим читателям. По его словам, «небес изб-
ранник»
К ногам народного кумира
Не клонит гордой головы
(«Поэт», 1827 г.)
В стихотворении «Чернь» (1828) поэт называет себя «божест-
венным посланником», «сыном неба», а этот народ, приступавший
к нему со своим «дерзким ропотом»,— «червем земли», «холодной
и надменной» толпою, которая «бессмысленно внимает» поэту
Но такое равнодушие и гордое отношение к читателям, очевид-
но, не было в натуре Пушкина; с ним не могла помириться та глу-
бокая сердечная теплота, которою он весь проникнут И в самом
деле, в музыке его стихов скоро послышались звуки боли и печа-
ли, и чем дальше, тем грустнее и грустнее становятся эти звуки.
Стоит сравнить сонет «Поэту» (1830) с «Памятником» (1836), что-
бы убедиться, как гордому поэту все тяжелее и тяжелее было не-
сти свой поэтический крест
Сначала поэт все еще хочет казаться гордым и презирающим,
но уже видно, что он старается в чем-то утешить себя, устранить
от себя какие-то несбывшиеся желания.
Поэт, не дорожи любовию народной!
Так начинается сонет Этот сонет, обращенный к самому се-
бе, показывает только, какие желания жили в душе поэта. Им,
очевидно, обладало высокое честолюбие — ему хотелось любви
А. С. ПУШКИН
137
народной1. Но, чувствуя вокруг себя холод и равнодушие и, однако
же, твердо веря в свое призвание, он прибегает к гордому совету
Поэт, не дорожи любовию народной!
Были, однако же, минуты, когда он побеждал свое уныние, ког-
да он тверже верил в себя, и тогда первою его мыслью была эта
самая народная любовь. Так, когда он воображал свой «Памят-
ник», он надеялся, что
К нему не зарастет народная тропа.
Здесь своею высшею наградою, своим лучшим утешением он
считает именно память и любовь народа:
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык.
И долго буду тем народу я любезен21,
Что чувства добрые я лирой пробуждал.
Но отчего же прежде он не доверял этой любви, почему сове-
товал сам себе отказаться от нее? Говорят, в Москве в это время
начало распространяться немецкое учение о великом значении
поэтов22, и некоторые приписывают влиянию этого учения тог-
дашние высокомерные стихотворения Пушкина. Кажется, однако
же, они могут быть вполне объяснены тем, что совершалось тогда
с самим Пушкиным. Прямо из своей собственной жизни он вы-
нес горькую необходимость уединиться от народа, так или иначе
перенести его равнодушие и остаться самим собою. С ним случи-
лось то самое, что он вообще предвещает поэту
Восторженных похвал пройдет минутный шум,
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной
(«Поэту»)
Итак, вот причина: его судили глупцы, толпа отвечала на его
речи холодным смехом. Ничем не мог он победить холодности
толпы, ничем не мог изменить мнения глупцов. Поэтому и в «Па-
мятнике» он гордо успокаивает себя:
И не оспоривай глупца.
Своих судей он называет глупцами, своих читателей — вообще
холодною толпою. Но эти жесткие слова у него вырвались как
будто невольно; он никак не мог смотреть хладнокровно, равно-
душно на «тупую чернь». Чувствуя в душе гнев, или скорее го-
речь, он сам старается успокоиться, он говорит себе:
Но ты останься тверд, спокоен...
Вы думаете, это величавое спокойствие, высокомерное возне-
сение себя над другими? О, нет!
138
Н. Н. Страхов
Но ты останься тверд, спокоен и угрюм!
Угрюм! При всех утешениях самому себе, он чувствует, однако
же, что не может не быть угрюмым.
Ты царь: живи один!
говорит он сам себе; а между тем, несмотря на то, что в нем
так живо чувство своего царственного величия, он остается печа-
льным, угрюмым; ему тяжело жить одному, тяжело без сочувст-
вия.
Какая грустная история! Прочтите эти стихи, вы не найдете
в них ни одного намека на какие-нибудь личные несчастия поэта,
на его положение в обществе просто как человека, на притесне-
ния или гонения, которые претерпел он; нет — здесь выступает
только одно отношение между поэтом и его читателями, между
писателем и публикою. Пушкин всею натурою своею был поэтом;
что бы он сам ни говорил в минуты печали, для поэта главное —
сочувствие его произведениям, или, говоря широкими словами са-
мого Пушкина, народная любовь. И потому немудрено, что он во
всем мог утешиться своею поэзией, но что ничто не могло его уте-
шить в невнимании и холодности к его поэзии. Это было его глав-
ным несчастием, глубочайшею язвою его жизни. Тоскуя и печа-
лясь, он предавался даже религиозным помышлениям, он старался
найти некоторое успоение в той мысли, что, вероятно, такова во-
ля всевышнего, чтобы он страдал в своем высоком призвании. »
Веленью Божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшись, не требуй и венца23.
Несмотря на все величавое спокойствие этих стихов, нельзя не
чувствовать всей горечи, которая вызвала их. Суд глупцов и смех
толпы холодной, о которых так презрительно прежде говорил по-
эт, он называет здесь обидою, и, без сомнения, были минуты, ког-
да он обижался этою обидою. Не бойся, говорит он своей музе,
как будто одобряя ее на битву, как будто уже несправедливо то,
что он сказал о себе:
не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.
Не требуй и венца! — Не требуй венца, хотя венец заслужен,
хотя он и принадлежит поэту по всем правам. И до сих пор нет те-
бе венца, Пушкин!
Вообще нельзя не заметить, что хотя в «Памятнике» поэт бли-
же к спокойствию, но страдания, от которых поэт хочет уйти
в свое величие, указываются более резкими и мрачными чертами.
Стараясь сохранить перед обидой равнодушие, поэт говорит себе:
А. С. ПУШКИН
139
Обиды не страшись, не требуй и венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно...
Клевету! — это уже не суд глупцов, не смех толпы холодной,
а что-то гораздо хуже. Это уже не прежние жалобы поэта на то,
что толпа бранит его труд
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник.
Клевета уже не детская резвость, не холодность, не глупое
суждение, а уже прямо действие злобы, умышленный вред, прояв-
ление того недоброжелательства, которое замечал вокруг себя
Пушкин.
К печатному раздумью о своей судьбе принадлежат у Пушкина
некоторые стихотворения, которых он не печатал и которые на-
шлись в его бумагах. Тема их та, что поэт как будто добровольно
отказывается от славы, от всякого значения для толпы, от всяких
ее требований. Вот, например, два таких отрывка:
1
Исполнен мыслями златыми,
Не понимаемый никем,
Перед кумирами земными
Проходишь ты уныл и нем.
С толпой не делишь ты ни гнева,
Ни нужд, ни хохота, ни рева,
Ни удивленья, ни труда.
Глупец кричит: куда, куда?
Дорога здесь! Но ты не слышишь,
Идещь, куда тебя влекут
Мечтанья тайные. Твой труд
Тебе награда — им ты дышишь.
А плод его бросаешь ты
Толпе — рабыне суеты... * 24
2
На это скажут мне с улыбкою неверной:
Смотрите! Вы поэт; уклонкой лицемерной
Вы нас морочите. Вам слава не нужна:
Смешной и суетной вам кажется она;
Зачем же пишете?» Я? Для себя! «За что же
Печатаете вы?» — Для денег! — «Ах, мой боже!
Как стыдно!» Почему ж?..25
Итак, горькая мысль отказаться от славы, другими словами, от
любви народной, не раз приходила в голову поэта. Эта награда
* Черновая строфа из «Родословной моего героя», следовательно, писана
в 1833 г
140
Н. Н. Страхов
ему казалась недоступною, потому он и пишет* твой, труд тебе
награда.
Все это раздумье наконец вылилось в превосходном стихотво-
рении, которое он, вероятно, хотел напечатать. Можно заключить
это из надписи над ним: из Пиндемонте. Пушкин в последние го-
ды часто прибегал к печальной уловке — ставить над своими про-
изведениями чужие имена — так горька, должно быть, была сла-
ва, которую ему приносили произведения, признаваемые им за
свои собственные! — В этом стихотворении он мечтает о счастье,
которого желал бы для себя, и описывает его так:
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи,
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Безмолвно утопать в восторгах умиленья
Вот счастье! вот права!..
{1836/
Что же это значит? Пушкин просто хочет быть поэтом, хочет
идти, куда его влекут мечты невольные, и не гнуть ни совести, ни
помыслов, ни шеи. Но ему как видно, мешают идти этим свобод-
ным поэтическим путем. Толпа глупцов со всех сторон кричит* ку-
да, куда? дорога здесь!
Немало можно было бы найти еще других доказательств этого
странного и мучительного беспокойства. Одну из сторон этого
беспокойства Пушкин таки одолел и поэтически воплотил ее
в своих «Египетских ночах» Пушкин разбил самого себя на две
фигуры, на Чарского и на импровизатора. Он совмещал в себе
обе эти натуры и в лице импровизатора испытывал некоторые из
тех страданий, которые испытывала его поэтическая душа среди
нашего общества. Как великий поэт, Пушкин был слишком ши-
рок, чтобы подходить под границы известного приличия или
условной нравственности. Была минута, когда он создал такую
изумительную вещь, как «Египетские ночи». Но как выступить
перед публикой с таким безнравственным, языческим произведе-
нием? Глупцы подняли бы смех невообразимый, и наставлениям
не было бы конца. И вот Пушкин, чтобы растолковать толпе свое
произведение, старается вложить его в уста нарочно для этого по-
яснения созданного лица. Две попытки такого рода. «Мы прово-
дили вечер на даче» и «Цесарь путешествовал» не удовлетворили
поэта. Наконец третья «Импровизатор» — вполне удалась и бы-
ла кончена поэтом.
А. С. ПУШКИН
141
Импровизатор — конечно, сам Пушкин, одна частица его
огромного таланта, которою он вздумал одарить бедного итальян-
ского проезжего. Рассказывая о нем, он в образах показал, как
должна была страдать эта частица его души, как общество подав-
ляло свободное развитие этой частицы. Припомните смех мужчин
и вообще всю маленькую историю этой импровизации; наконец,
это место:
«Импровизатор сошел с подмостков держа в руках урну
и спросил, кому угодно будет вынуть тему? Импровизатор обвел
умоляющим взором первые ряды стульев. Ни одна из блестящих
дам, тут сидевших, не тронулась. Импровизатор, не привыкший
к северному равнодушию, казалось, страдал...»
Бедный Пушкин! Так и кажется, что он сам все старался при-
выкнуть к этому северному равнодушию и все никак не мог к не-
му привыкнуть, все страдал от него. Все эти последние годы он
старался себя успокоить, сдержать, затвориться в своем внутрен-
нем святилище поэта; но его теплой душе, очевидно, не было, да
и не могло быть примирения и успокоения. Холод царил вокруг
него, наш северный русский холод, нежная душа поэта была не по
климату, она сжималась и дрожала.
Об этом холоде, который Пушкин чувствовал вокруг себя, есть
у него другое указание, чрезвычайно драгоценное. На этот раз по-
эт является перед нами не итальянцем, а испанцем, на что имеет
большие права, если судить по его произведениям, изображаю-
щим Испанию, и вот как излагает свои впечатления («Гости съез-
жлись на дачу», 1830)
«— Вы так откровенны и снисходительны,— сказал испанец,—
что осмелюсь просить вас разрешить мне одну задачу Я шатал-
ся по всему свету представлялся во всех европейских дворах, вез-
де посещал высшее общество, но нигде не чувствовал себя так
связанным, как в проклятом вашем аристократическом кругу
Всякий раз, когда я вхожу в залу княгини В.— и вижу эти непо-
движные мумии, напоминающие мне египетское кладбище, ка-
кой-то холод меня пронимает. Меж ними нет ни одной мораль-
ной власти, ни одно имя не натвержено мне славою... Перед кем
же я робею?
— Перед недоброжелательством,— отвечал русский.— Это
черта наших нравов. В народе выражается она насмешливостью,
в высшем кругу — невниманием и холодностью».
Итак, холод и недоброжелательство — вот что постоянно чув-
ствовал вокруг себя Пушкин; можно себе представить, как дол-
жна была страдать чуткая и нежная душа поэта. Не нужно при
этом упускать из виду, что Пушкин представляет нам один из об-
142
Н. Н. Страхов
разцов полного душевного здоровья. Малодушия в нем не было
и тени; он не мог предаваться сентиментальному унынию, не мог
падать духом и изливаться в жалобах. Поэтому проблески страда-
ния, которые мы у него видим, имеют такой сдержанный харак-
тер и выразились как будто помимо его воли.
Со всем мирился Пушкин; во что бы то ни стало он хотел жить,
сохранять душевную бодрость и силу и петь свои «дивные песни».
Ему ставят обыкновенно в упрек, почему он не был деятелем про-
теста против современного ему порядка вещей, почему он ужи-
вался в нем. Но тут великая тайна. Он ужился со своим временем
только потому, что был великий поэт, у него был алтарь, огонь ко-
торого он должен был свято охранять.
Есть случаи, когда человек имеет право служить только вечным
требованиям души. Так было при появлении христианства. Для
спасения себя, для того, чтобы остаться человеком в вечном смыс-
ле этого слова, человек одарен страшною живучестию. Так, цве-
ток иногда вырастает в трещине скалы и, несмотря на зной и бес-
плодие окружающей его пустыни, блещет и благоухает Ужели
кто-нибудь, вместо того чтобы любоваться им, станет укорять его
за то, что он не чахнет?
Пушкин и без того умер рано, умер жертвою своих отношений
к окружавшим его людям; но он успел сохранить нам в себе вели-
кого поэта. В этом обнаруживается такое обилие жизни, такая
твердость характера, такая вера в себя и гениальная проницатель-*
ность относительно своей судьбы, что невольно является мысль об
избранной натуре и высшем назначении.
Но холод, холод, на который жаловался Пушкин при жизни,
окружает, как видно, до сих пор его «дивные песни». Мы все еще
не сроднились с нашим поэтом; все еще он как будто чужой меж-
ду нами и терпит обиду непонимания.
III. ЗАМЕТКИ О ПУШКИНЕ
Имя Пушкина растет Уже при самом своем появлении оно
производило на людей какое-то магическое действие, но, тогда
как такое действие обыкновенно с годами слабеет или исчезает,
очарование имени Пушкина продолжается до сих пор и даже ста-
новится глубже.
За новизной бежать смиренно
Народ бессмысленный привык,26
вот обыкновенный ход дела; люди имеют несчастие забывать про-
шлое и обращаться душою к новым предметам. Понемногу они
А. С. ПУШКИН
143
перестают понимать и чувствовать даже самое прекрасное, самое
великое, чтб только может явиться на земле, и предпочитают ему
предметы часто гораздо низшего разряда. Так было и с Пушки-
ным; было после него несколько минут, когда новые литератур-
ные явления, казалось, навсегда заслоняли его; вкус к Пушкину
тупел, и все внимание сосредоточивалось на новом предмете вос-
торга. Но проходило время, и то, что вблизи казалось огромным,
становилось на расстоянии меньше, и, наконец, мы видели, что
Пушкин по-прежнему возвышается над всею нашею литературой,
и до него и после него.
Конечно, понимание старого писателя всегда бывает менее до-
ступно, менее распространено, чем иного нового. Но зато это по-
нимание стало глубже; мы приписываем теперь Пушкину гораздо
более важное значение, чем приписывалось прежде. Мы с удивле-
нием видели, что когда мы изменяли и старались возвысить свою
точку зрения, то это не вело к умалению нашего поэта, а только
открывало нам новые, еще не виденные нами черты его силы
и красоты. Мы находим теперь, что, несмотря на множество, по-ви-
димому, новых путей, которыми шла с тех пор русская литерату-
ра, эти пути были только продолжением дорог уже начатых или
совершенно пробитых Пушкиным. В настоящую минуту с удово-
льствием читается большой роман27, в котором молодой автор
между прочим развил черты одного из произведений Пушкина,
даже не взявши всех черт, какие годились бы для его предмета.
Сделана была не одна попытка формулировать значение Пушки-
на, но это огромное и многообразное явление, наполняя каждую
из добытых для него формул, как будто не вмещается ни в одной
из них; чувствуется, что в нем есть еще многое, перехватывающее
края самой широкой формулы.
Вот почему до сих пор всякий, желающий говорить о Пушкине,
должен, нам кажется, начать с извинения перед читателями, что он
берется в том или в другом отношении измерять эту неисчерпае-
мую глубину Мы здесь не думаем предлагать черты, которыми ри-
суется полный образ Пушкина; мы предложим только частные за-
мечания, отдельные наблюдения: искренняя любовь к произведе-
ниям поэта, может быть, не даст нам провиниться в дерзости.
I
Нет нововведений
Пушкин не был нововводителем. Он не создал никакой новой
литературной формы и даже не пробовал создавать. Он писал
точно такие же элегии, послания, поэмы, сонеты, романсы, какие
144
Н. Н. Страхов
обыкновенно писались тогда у нас и в иностранных литературах.
«Евгений Онегин» имеет форму произведений Байрона, форма
«Капитанской дочки» взята с романов Вальтера Скотта, а «Борис
Годунов» есть, по-видимому, прямой сколок с трагедий Шекспира.
Чтобы убедиться, как мало было у Пушкина реформаторских
стремлений в этом отношении, стоит припомнить, что на «Бориса
Годунова» он смотрел как на огромное нововведение 28 только по-
тому, что до тех пор трагедии у нас писались в французской клас-
сической форме и что ему пришлось первому вводить шекспиров-
скую форму «Борис Годунов», как известно, был раскуплен с не-
слыханною быстротою, но в литературе и между друзьями поэта
был встречен холодом и молчанием. Так как Пушкин был твердо
уверен во внутренних достоинствах своего произведения, то он
приписывал его неуспех только одному — новости формы. Что
же он вывел отсюда? Весьма любопытно, что он почти готов был
обвинить самого себя. Вот что он писал. «Каюсь, что я в литерату-
ре 29 скептик (чтоб не сказать хуже) и что все ее секты для меня
равны, представляя каждая свою выгодную и невыгодную сторо-
ны. Обряды и формы должны ли суеверно порабощать литератур-
ную совесть? Зачем писателю не повиноваться принятым обыча-
ям в словесности своего народа, как он повинуется законам свое-
го языка? Он должен владеть своим предметом, несмотря на
затруднительность правил, как он обязан владеть языком, несмот-
ря на грамматические оковы» (т I, стр. 146, изд. Анненк.).
И несколько далее:
«Воспитанные под влиянием французской критики, русские
привыкли к правилам, утвержденным сею критикой, и неохотно
смотрят на все, что не подходит под ее законы. Нововведения
опасны и, кажется, не нужны» (стр. 147).
В этих словах выражается не одно огорчение; они слишком точ-
ны и ясны, и притом вполне согласуются с обыкновенною практи-
кою Пушкина. Мы видим на опыте, что для него все формы были
равны; с удивительною гибкостью он ценил и уловлял все достоин-
ства данной формы и умел приспособляться к ее стеснениям. Вот
отчего он был скептик, то есть ни за какою формою не признавал
ни безусловной законности, ни безусловной невыгодности, вот от-
чего он не был, как он выражается, суеверно порабощен формами,
то есть был вполне свободен от них, мог по произволу держаться
той, какой ему вздумается. В каждой он чувствовал себя почти оди-
наково ловко; он вливал в них обыкновенно столько содержания,
что оно, так сказать, поглощало форму.
Были в его время привычные образы, привычные украшения
для поэтических произведений; таковы, например, мифологиче-
А. С. ПУШКИН
145
ские образы: Муза, Аполлон, Вакх, Киприда и пр. Пушкин цели-
ком принял и до конца дней сохранил их. Он употребляет их даже
в самых искренних, вырвавшихся из сердца стихах:
Я слышу вновь друзей предательский привет
На играх Вакха и Киприды, и пр. 30.
И как хорошо выходит! Ибо дело всегда не столько в словах
и образах, сколько в том, что они выражают
Любимый размер Пушкина опять самый обыкновенный, самый
общеупотребительный,— четырехстопный ямб Ломоносовских од.
Если мы вспомним, как играли стихом Жуковский, Дельвиг и по-
том Лермонтов, то убедимся, что у Пушкина не было желания раз-
нообразить размеры или выдумывать новые. Его стих не ему при-
надлежит, он по справедливости должен быть приписан Ломоносо-
ву, владевшему им с совершенно поэтическим мастерством.
Пушкин, написавший сам несколько од (напр., «Чудесный жребий
совершился», «Великий день Бородина» — причем он только упро-
стил форму строфы), нашел, сверх того, что нет нужды искать дру-
гих размеров для других родов стихотворений и что в том же стихе
он может выражать и множество других чувств. И здесь форма для
него была безразлична, стих получал другой звук вследствие внут-
реннего течения речи, а не внешнего своего размера.
Но всего яснее обнаруживалась эта беспримерная гибкость
и подвижность пушкинского гения в языке. Пушкин так точно
чувствовал значение, оттенок, красоту, физиономию каждого сло-
ва и каждого оборота слов, что не исключал из своей речи ни еди-
ного слова и ни единого оборота. Он употреблял их все, как скоро
приходило их место и наступала в них надобность. Поэтому ника-
кой изысканности, манерности, односторонности нет в языке
Пушкина. Можно сказать, что он навсегда закончил образование
нашего литературного языка; в самом деле, он лишил нас возмож-
ности отличиться старомодностью или нововведениями, потому
что делом и примером разрешил литературе всякие старомодно-
сти и всякие нововведения с одним условием — чтобы они были
уместны и нужны. В настоящее время можно и должно иметь
свой слог, но попытка иметь свой язык невозможна и смешна,
ибо она значила бы уклоняться от употребления каких-нибудь
слов или оборотов даже в тех случаях, где именно они должны
быть упротребляемы.
Вот почему у нас нет писателя такого обильного словами и обо-
ротами, как Пушкин. В этом и заключается истинное мастерство
языка. Если сравнить язык Пушкина с языком Карамзина, то
можно подумать, что язык Пушкина гораздо старее, так как в нем
встречается множество форм, уже изгнанных Карамзиным. Сла-
146
Н. Н. Страхов
вянизмы, старые слова так же мало пугали Пушкина, как и фор-
мы простонародные, До конца жизни он писал (особенно в прозе)
сей, оный, токмо, потребный, являет и т п. Теперь благодаря ему
же нам это не странно; но прежде было не то, как свидетельству-
ет хотя бы война против сих и оных31.
Очень трудно, почти невозможно разуметь что-нибудь опреде-
ленное под выражениями пушкинский стих, пушкинский слог,
и этот стих и этот слог до такой степени гибки и разнообразны,
что их, кажется, можно определить только отрицательными каче-
ствами, например, отсутствием всего лишнего, неуместного, одно-
стороннего, монотонного. Так называемая пушкинская фактура
стихов32 едва ли не большею частью принадлежит Ломоносову,
следовательно, есть как бы общая фактура, свойственная русско-
му языку Несомненно, что стихи Жуковского или Лермонтова
имеют особенности гораздо более ясные, гораздо большее своеоб-
разие в звуке, чем бесконечно разнообразные стихи Пушкина.
Возьмите стихи:
О люди! все похожи вы
На прародительницу Еву:
Что вам дано, то не влечет,
Вас непрестанно змий зовет
К себе, к таинственному древу;
Запретный плод вам подавай,
А без того вам рай не рай33.
Это чудесные стихи, но вместе с тем это самая простая русская
речь, которую можно характеризовать только тем, что в ней нет
ничего лишнего, ничего книжного, ничего натянутого и т д. А вот
другие ямбы:
Для берегов отчизны дальней
Ты покидала край чужой,
В час незабвенный, в час печальный,
Я долго плакал пред тобой 34
здесь та же простота и отчетливость, но стих получил несравнен-
ную, волшебную музыкальность.
II
Переимчивость
Изумительная чуткость была причиной того, что Пушкин упо-
треблял в дело весь запас внешних форм, какой нашел в литерату-
ре своей и чужой. Но она иногда вела его еще дальше. Иногда
Пушкин становился как бы подражателем, то есть перенимал весь
склад речи, все настроение и тон какого-нибудь поэта. Известно,
что Пушкин высоко ценил современных ему и предшествовавших
А. С. ПУШКИН
147
русских поэтов. Это происходило от необыкновенно живого ощу-
щения красот, которые он в них находил и которые заслоняли от
него их недостатки и малое достоинство в целом. Ценя таким об-
разом чужие произведения, Пушкин иногда совершенно входил
в их тон. Вот, например, стихотворение, которое как будто напи-
сано самим Жуковским:
Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись,
В день уныния смирись, —
День веселья, верь, настанет.
Сердце в будущем живет,
Настоящее уныло:
Все мгновенно, все пройдет;
Что пройдет, то будет мило.
Три послания к Языкову совершенно сбиваются на языковские
стихи и звуком и мыслями.
Языков! кто тебе внушил
Твое посланье удалое?
Как ты шалишь и как ты мил,
Какой избыток чувств и сил,
Какой буйство молодое!
Нет, не кастальскою водой
Ты воспоил свою Камену;
Пегас иную Ипокрену
Копытом вышиб пред тобой.
Она не хладной льется влагой,
Но пенится хмельною брагой,
Она разымчива, пьяна,
Как сей напиток благородный,
Слиянье рому и вина,
Без примеси воды негодной,
В Тригорском жаждою свободной
Открытый в наши времена.
Эту шаловливую шутку можно принять за злую насмешку;
Пушкин передразнил Языкова, конечно, нимало о том не думая
и искренно восхищаясь удалым посланием.
Точно так, нам кажется, что склад Державина отразился, и ед-
ва ли выгодно для Пушкина, в следующих стихах «Памятника»*
Нет! весь я не умру: душа в заветной, лире
Мой прах переживет и тленья убежит —
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой.
И назовет меня всяк сущий в пей язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык.
148
Н. Н. Страхов
Мы подчеркнули особенно бросающиеся в глаза выражения;
эти архаизмы и галлицизмы несколько принужденны и объясня-
ются едва ли не одним влиянием Державина.
Батюшков едва ли не чаще всего отзывается в пушкинских
стихах. Чистою, античною красотою своего выражения он дол-
жен был особенно привлекать Пушкина. Примеров можно бы
привести множество. Удивительное стихотворение «В младенче-
стве моем она меня любила» представляет в высшей степени все
характерные достоинства Батюшкова, которые Пушкин пустил
в дело, подражая в то же время своему любимому Шенье.
Таким образом, Пушкин был воспитан на наших поэтах, ему
предшествовавших. Благодаря им уже были готовы и тот язык,
и тот стих, которыми он писал. Они недаром так усердно заботи-
лись о словах и без конца толковали о красоте стихов; их труды
не пропали. Недоставало у них только чего-то неуловимого, но са-
мого важного, недоставало такой сильной поэзии, которая бы дала
полную жизнь всему ими созданному и накопленному Пушкин
явился, и все их чаяния совершились, все порывания исполнились.
Разумеется, Пушкин стоял выше всех предшествовавших ему
поэтов и, следовательно, впадал в заметное подражание им боль-
шею частью только тогда, когда его талант действовал не полною
своею силою; обыкновенно же поэзия, на которой он был воспи-
тан, преображалась у него в формы несравненно высшие и неуз-
наваемые. Но, кроме наших поэтов, встречались ему и такие со-
здания человеческого слова, которые стояли наравне с ним, и тог-
да его подражательность производила непостижимые чудеса
искусства. Однажды он хотел писать повесть из времен Нерона.
Рассказ должен был идти от лица какого-то молодого римлянина;
и вот Пушкин стал писать по-русски прозу, звучащую и текущую
совершенно так, как классическая латинская речь. Приведем не-
сколько строк:
«Цезарь путешествовал, мы с Титом Петронием следовали за
ним издали. По захождении солнца нам разбивали шатер, рас-
ставляли постели — мы ложились пировать и весело беседовали.
На заре снова пускались в дорогу и сладко засыпали каждый
в лектике своей, утомленные жаром и ночными наслаждениями.
Мы достигли Кум и уже думали пуститься далее, как явился
к нам посланный от Нерона. Он принес Петронию повеление Це-
заря возвратиться в Рим и там ожидать решения своей участи,
вследствие обвинения. Мы были поражены ужасом: один Петро-
ний выслушал равнодушно свой приговор, отпустил гонца с по-
дарком и объявил свое намерение остановиться в Кумах. Он по-
слал своего любимого раба выбрать ему дом и стал ожидать его
А. С. ПУШКИН
149
возвращения в кипарисной роще, посвященной Евменидам» (т I,
стр. 397 изд. Анненк.)
Лучше не рассказал бы самый лучший римский прозаик. Труд-
но рассмотреть даже внешние приемы, при которых совершено
это чудо искусства: чуть-чуть заметные латинские обороты, плав-
ность течения, несколько отвлеченные, но совершенно точные
слова. Но главное дело, кажется, в том внутреннем строе речи,
в силу которого ясность и краткость доведены здесь до высочай-
шей степени. Как прост и естествен рассказ, а между тем расска-
зано очень много; ни одно слово не пропало даром, и они так рас-
положены, что картина как будто развертывается сама собою.
Другое чудо, еще более удивительное, представляют подража-
ния Пушкина народным стихам. Дух и склад народной поэзии
уловлены так, что сомневаешься, действительно ли это сочинено
Пушкиным, а не подслушано у народа.
Только что на проталинах весенних
Показались ранние цветочки,
Как из чудного царства воскового,
Из душистой келейки медовой
Вылетает первая пчелка.
Полетела по ранним цветочкам
О красной весне поразведать:
Скоро ль будет гостья дорогая,
Скоро ль луга позеленеют,
Скоро ль у кудрявой у березы
Распустятся клейкие листочки,
Зацветет черемуха душиста. 35
Это не конченная вещь, точно так, как не кончен и другой бо-
льшой отрывок:
Как весенней теплою порою,
Из-под утренней белой зорюшки,
Что из лесу, из лесу из дремучего,
Выходила медведиха,
и пр.36
Это только пробы пера, наброски, сами собой явившиеся в то
время, когда Пушкин предавался своим невольным мечтам; меж-
ду тем они несомненно превосходят все многочисленные и упор-
ные попытки приблизиться к народной поэзии, которые мы виде-
ли до сих пор.
После этого не прав ли был Пушкин, когда он сравнивал себя
с эхом, отражающим всякий звук?
Ты внемлешь грохоту громов
И гласу бури и валов,
И крику сельских пастухов,
И шлешь ответ.
150
Н. Н. Страхов
Тебе ж нет отзыва: таков
И ты, поэт. 37
Он хорошо чувствовал, что его поэтическая сила способна все
обнять, везде находить себе пищу
Такой прямой поэт: он сетует душой
На пышных играх Мельпомены —
И улыбается забаве площадной
И вольности лубочной сцены. 38
И!
Подражания
Но не пассивно, как эхо, отзывалась пушкинская поэзия на все
явления. Пассивное отражение было исключением, случайною,
легкою игрою таланта. Обыкновенно же отражаемый предмет
возводился, говоря известными словами Гоголя, в перл создания 39
Он был насквозь проникаем светом поэзии, и все его краски, все
темные и светлые черты выступали с совершенною яркостию
и тонкостию.
Есть у Пушкина ряд подражаний, в которых во всей силе обна-
руживается эта способность вполне видеть красоту и безобразие,
цвет и тень взятого предмета, ценить и измерять их до малейшей
черты. Сюда относятся, например, его «Подражания Корану», де-
вять стихотворений первостепенного достоинства.
Коран есть книга очень загадочная, очень трудная для оценки.
Ее содержание, по-видимому, незначительно: так можно судить
отчасти уже потому что она вообще мало занимает европейских
читателей. Между тем она, очевидно, способна производить на
людей самое сильное действие, и в настоящую минуту дух этой
книги совершает большие завоевания в Индии и Китае, побежда-
ет там древнейшие религии человечества, среди которых христи-
анство делало лишь слабые успехи.
Шопенгауэр, философ, умеющий так глубоко понимать все ре-
лигиозные явления, с недоумением смотрит на силу Корана и от-
зывается о нем очень резко. «Эта плохая книга,— говорит он,—
была достаточна, чтобы основать мировую религию, удовлетво-
рять вот уже 1200 лет метафизической потребности бесчисленных
миллионов людей, сделаться основой их морали и значительного
презрения к смерти, а также одушевить их на кровавые войны
и обширные завоевания. Мы находим в ней плачевнейший
и скуднейший вид теизма. Многое в ней, может быть, теряется от
перевода; но я не могу в ней открыть ни единой ценной мыс-
ли».(Die Welt als Wille etc. Bd. 2. S. 178)40
А. С. ПУШКИН
151
Сами арабы, как упоминает Ренан, утверждают, что главная си-
ла Корана заключается в его поэтическом достоинстве, и притом
не столько в содержании, сколько в форме, в таком удивительном
течении речи, что даже они, привыкшие ко всяким стихотворным
тонкостям, не могли устоять против очарования этой прозы.
Не любопытно ли после этого взглянуть, что же сделал Пушкин
в своих подражаниях? Известно, как обыкновенно делаются по-
дражания восточному европеец берет кой-какие чужие краски
и даже мысли, но располагает и развивает их по-своему, по-евро-
пейски. Пушкин же, со своею невероятною гибкостью, старался
уловить весь склад Корана, весь беспорядок, всю быстроту и силу
переходов, и даже то, что он в другом месте называет какою-то
восточною бессмыслицею, имеющею свое поэтическое достоин-
ство. (Путей!, в Арзрум). Шутливые примечания, которыми снаб-
жены «Подражания Корану», кажется, могут быть приведены
в подтверждение того, что Пушкин превосходно видел свой ори-
гинал и с этой стороны, что он, искренно чувствуя всю его поэ-
зию, в то же время почти готов был пародировать его. Речь Алла-
ха начинается так:
Клянусь четой и нечетой,
Клянусь мечом и правой битвой,
Клянуся утренней звездой,
Клянусь вечернею молитвой.
Нет, не покинул я тебя,
и пр.
В этой клятве есть какая-то загадочность и разнородность пред-
метов, игра слов {утренней и вечерней) и в то же время странная
сила и гармония. Лермонтов пленился этими стихами, и в его «Де-
моне» тоже есть клятва, даже гораздо длиннее. Но какая разница!
Клянусь я первым днем творенья,
Клянусь его последним днем,
Клянусь позором преступленья
И вечной правды торжеством,
Клянусь паденья горькой мукой,
Победы краткою мечтой,
И пр., и пр.
Все это очень красноречиво, но вместе совершенно бледно
и холодно; демон делает правильные антитезы, логически перехо-
дит от одной мысли к другой, почти пускается в рассказ; порыва,
загадочности, страсти нет нисколько. Взят восточный оборот ре-
чи, но лишен всего характерного.
Конец стихотворения у Пушкина представляет также удивите-
льную черту быстрое, яркое противоречие, которое вполне выра-
жает быстроту душевных движений.
152
Н, Н. Страхов
Мужайся ж, презирай обман,
Стезею правды бодро следуй,
Люби сирот и мой Коран
Дрожащей твари проповедуй.
Не успел Аллах дать заповедь милосердия: люби сирот, как
в следующем стихе уже вспыхнул в душе араба гнев, и он требу-
ет, чтобы тварь дрожала пред его Кораном.
Второе «Подражание» объяснено самим Пушкиным.
Третье представляет поразительное течение речи. В начале
раздаются величественные звуки:
С небесной книги список дан
Тебе, пророк, не для строптивых.
Потом тон смягчается, делается кротким, тихим.
Почто ж кичится человек?
За то ль, что наг на свет явился,
Что дышит он не долгий век,
Что слаб умрет, как слаб родился?
За то ль, что Бог и умертвит
И воскресит его по воле?
Что с неба дни его хранит
И в радостях, и в горькой доле?
За то ль, что дал ему плоды,
И хлеб, и финик, и оливу,
Благословив его груды,
И вертоград, и холм, и ниву?
И вдруг раздается гром негодования:
Но дважды ангел вострубит!
Угрозы сыплются градом и величественно замолкают
Но дважды ангел вострубит,
На землю гром небесный грянет:
И брат от брата побежит,
И сын от матери отпрянет,
И все пред бога притекут,
Обезображенные страхом,
И нечестивые падут,
Покрыты пламенем и прахом.
Музыка удивительная! Поставить союз но так, как он тут по-
ставлен, едва ли бы решился какой европейский поэт Полный
разрыв течения мыслей и вместе строгая связь душевных движе-
ний, явный беспорядок и чудесная гармония.
Остановимся еще на шестом подражании. По звуку оно похо-
же на воинственный марш, дышащий жаром битвы:
Недаром вы приснились мне
В бою с обритыми главами,
С окровавленными мечами,
Во рвах, на башне, на стене.
Внемлите радостному кличу,
А. С. ПУШКИН
153
О дети пламенных пустынь,
Ведите в плен младых рабынь,
Делите бранную добычу!
Вы победили: слава вам,
А малодушным — посмеянье!
Они на бранное призванье
Не шли, не веря дивным снам.
Прельстясь добычей боевою,
Теперь в раскаяньи своем
Рекут: возьмите нас с собою!
Но вы скажите: не возьмем!
И вдруг все оканчивается сладкими, светлыми звуками;
Блаженны падшие в сраженьи,
Они теперь вошли в Эдем
И потонули в наслажденьи,
Не отравляемом ничем.
Мы не станем разбирать других подражаний, так как для ясно-
сти разбора пришлось бы приводить стихотворения целиком.
Скажем вообще, что все они имеют ту же яркую своеобразность.
Смешение чувственности с религиозными движениями души, бы-
стрые порывы и переходы чувств, немногосложная, но сверкаю-
щая фантазия, и при всем этом полнейшая музыкальность, вол-
шебное течение речи — таков характер Корана, как он уловлен
Пушкиным. Мы сомневаемся, чтобы у какого-нибудь другого ев-
ропейского поэта были стихотворения в такой степени восточ-
ные. А прекрасны они в первой степени.
IV
Пародии
Наконец, Пушкин писал иногда и пародии, в которых обнару-
живается та же его изумительная чуткость. Способный по произ-
волу принять тон и склад какого угодно писателя, он тонко чувст-
вовал малейшие уклонения от идеала поэтической красоты; этот
идеал был так ясен для Пушкина, что уклонения выступали, как
темные пятна на ярком свете, и наш поэт иногда забавлялся, по-
дробно обозначая густоту и контур этих пятен.
Так он писал пародию на Данта, на его Божественную коме-
дию. В пародии изображены две казни, совершаемые в аду Спер-
ва Дант и Вергилий увидели, как бесенок
Крутил ростовщика у адского огня,
Горячий капал жир в копченое корыто,
И лопал на огне печеный ростовщик.
Вергилий объясняет, за что казнится этот человек:
154
Н. Н. Страхов
Жир должников своих сосал сей злой старик
И их безжалостно крутил на вашем свете.
Наконец, передается речь самого ростовщика:
Туг грешник жареный протяжно возопил:
«Сто на сто я терплю! процент неимоверный!»
Вторая казнь совершается над двумя сестрами. Бесы забавля-
ются, пускают раскаленное ядро по стеклянной горе и, когда гора
растрескалась,
Схватили под руку жену с ее сестрой
И обнажили их, и вниз пихнули с криком —
И обе сидючи пустились вниз стрелой.
Стекло их резало, впивалось в тело им...
За что совершалась такая казнь и какие признания вырыва-
лись у жертв, остается неизвестным, так как рассказ не кончен.
Мастерские стихи, мастерская живопись, в то же время оче-
видная насмешка. Грубо-чувственные образы и краски Данта
схвачены вполне и пересмеяны так же, как пересмеяна и наивная
торжественность речи.
Может быть, в то же самое время, когда писалась эта пародия,
Пушкин как будто задавал себе вопрос: а как же следовало бы пи-
сать настоящие, безупречные поэтические терцины? — и написал
удивительное стихотворение:
В начале жизни школу помню я...
Г-жа Кохановская справедливо полагает41, что в ярких образах
этих стихов изображаются некоторые важнейшие события духов-
ной жизни Пушкина и что
Смиренная, одетая убого,
Но видом величавая жена,
вероятно, есть олицетворение религии.
К пародии на Данта близко, по нашему мнению, стихотворе-
ние: «Как с древа сорвался предатель ученик»42. Точно так есть
нечто напоминающее пародию не только в монологе Изабеллы из
трагедии Альфиери (т I, стр. 350, изд. Анненк.), но и в переводе из
Ариоста (стр. 465) 43 И в том, и другом отрывке выпукло выступа-
ют неестественность и изысканность.
Но самая замечательная пародия Пушкина есть «Летопись села
Горохина», в которой он пародировал первые главы «Истории го-
сударства Российского». Ложный тон Карамзина здесь разобла-
чен совершенно, притом не вообще, а с точным указанием истин-
ных свойств предмета, по отношению к которому этот тон ложен.
Черты русской жизни, намеченные здесь Пушкиным, истинно
драгоценны — и стоили бы подробного разбора (положим, напри-
А. С. ПУШКИН
155
мер, так называемые крепостные отношения), ибо верность этих
черт и правдивость их освещения поразительны. Важность «Лето-
писи» видна уже из того, что с нее начинается поворот в деятель-
ности Пушкина, и он пишет ряд повестей из русской жизни, за-
канчивающийся «Капитанской дочкой»44 В развитии русской ли-
тературы едва ли есть пункт более важный; здесь мы
ограничиваемся только тем, что указываем на этот пункт
V
Прямодушие
Цель наша была указать, в какие отношения становился Пуш-
кин к литературе своей и иностранной, и вообще к явлениям поэ-
зии, которые ему встречались. Это была сила безмерно гибкая
и широкая; она готова была принять всякую форму, всякий тон,
всякий образ, но вместе с тем она никогда до конца не покорялась
формам, по-видимому, принимаемым с величайшей любовью
и пониманием. Пушкин недаром называет себя в этом отношении
скептиком; он способен был отнестись критически к тому самому,
чем увлекался и во что, так сказать, воплощался. Он оставался са-
мим собою и в то время, когда принимал всякие формы; а когда
сбрасывал их с себя, то являлся в невообразимой самобытной
красоте.
Если сравнить Пушкина с современными ему поэтами, Бара-
тынским, Дельвигом, Языковым и т д., то при всем внешнем сход-
стве окажется та разница, что у Пушкина форма была лишь оруди-
ем для выражения чувства и мысли, а у них, наоборот, форма часто
занимает первое место, беспрестанно слышится, что забота о кра-
соте стиха и выражения перевешивает заботу о содержании. От-
сюда произошло то неотразимое очарование, которое производили
стихи Пушкина; казалось, что в них русский язык, всякие красоты
стиха и формы, о которых хлопотали целые поколения литературы,
в первый раз получили свой настоящий смысл, в первый раз оказа-
лись вполне нужны, вполне уместны, совершенно естественны.
Все изысканности и искусственности становились в устах Пушки-
на живою, точно выражающею свой смысл речью; красота слов
и образов вдруг обратилась в красоту чувств и мыслей.
Отчего же это происходило? Оттого, что Пушкин поэзию, жив-
шую в его душе, ценил выше всего, ей одной служил, одну ее хо-
тел выражать. Пушкин был правдивейший и искреннейший из
поэтов. Несмотря на всю свою гибкость, он никогда не сочинял
ни чувств, ни их выражения, несмотря на его любовь ко всему
красивому, к красивым формам, звукам, словам, никакие слова,
156
Н. Н. Страхов
звуки, формы не могли подкупить его своею красотой. С совер-
шенной отчетливостью он чувствовал, когда в ней действует вдох-
новение и когда нет, и не писал ни одного произведения, которое
бы не вытекало прямо из души.
Необыкновенная сила пушкинского гения обнаруживается
именно в этом прямодушии. Более открытого, более прямо себя об-
наруживающего поэта невозможно найти. Расстояние между ду-
шою Пушкина и его стихотворениями было так мало, что меньше
и не бывает и быть не может При сравнении его с другими поэта-
ми оказывается, что одни часто, а иные постоянно говорят не сво-
им языком, поют так сказать, не своим голосом, кто фальцетом,
кто напряженным басом, тогда как у Пушкина каждый звук есть
чистый грудной голос, не измененный никаким напряжением.
Вот почему в Пушкине наша поэзия сделалась правдою. Исчез-
ло то разногласие и противоречие, которое прежде чувствовалось
между поэзией и жизнью; в стихах Пушкина при всей полноте
поэзии жизнь являлась со всею своею реальностью, без искаже-
ний и подкрашиваний.
Всем известно, с каким мастерством Пушкин возводил в поэ-
зию самые, по-видимому, прозаические предметы. Он никогда не
выбирал того, что покрасивее и повеличавее; грязь Одессы и мо-
щение в ней улиц он описывает так же звучно, как море и горы.
Но он мог это делать с полным правом только потому, что никогда
ни в чем не отступал от истины. Чтобы показать, как велика его
точность, сделаем небольшое сравнение. Пушкин часто говорил
о Петербурге, и всякий, кто знает этот город, должен согласиться,
что в описаниях Пушкина нет ни единой фальшивой черты:
Свод небес зелено-бледный,
Скука, холод и гранит...
Мосты повисли над водами,
Темно-зелеными садами
Ее покрылись острова...
Твоих оград узор чугуннный,
Твоих задумчивых ночей
Прозрачный сумрак, блеск безлунный...
И ясны спящие громады
Пустынных улиц, и светла
Адмиралтейская игла....45.
Все это безукоризненно точно. Возьмите же теперь другого по-
эта, Лермонтова, и попробуйте сравнить. Описывается такая же
ночь, как у Пушкина.
А. С. ПУШКИН
157
Задумчиво столбы дворцов немых
По берегам теснилися как тени,
И в пене вод гранитных крылец их
Купалися широкие ступени.
Прекрасные стихи, но в этой картине почти все ложно.
Вид дворцов не похож; они никак не теснятся и не близки к бе-
регам — все в Петербурге просторно * А гранитные крыльца, ши-
рокие ступени, пена вод — все чистая выдумка, все сказано, как
говорится, только для красоты слога. Далее описывается дом:
Из мрамора волнистого колонны
Кругом теснились чинно, и балконы
Чугунные, воздушною семьей,
Меж них гордились дивною резьбой 46.
Дивная резьба на чугуне — ужасное сочинение, а балконы,
гордящиеся такой резьбой,— еще большее.
Все это, конечно, только промахи, но они показывают направ-
ление таланта, его напряженность и расположение не дорожить
истиною. У Пушкина вовсе нет подобных промахов — вот что за-
мечательно; нет даже в слабых и молодых произведениях.
Интересно сравнить у обоих поэтов описание Кавказа. Одна об-
молвка Лермонтова в «Демоне» очень известна; об ней даже гово-
рил в «Вестнике естественных наук» покойный профессор Рулье.
И Терек, прыгая как львица,
С косматой гривой на хребте...
Но есть там же не обмолвка, а настоящая фальшь, явное преу-
величение красок. Мы находим эту фальшь в описании Грузии:
Счастливый, пышный край земли!
Столбообразные руины47
Звонкобегущие ручьи
По дну из камней разноцветных
И кущи роз, и пр.
Что такое столбообразные руины! Читатель, не видавший Гру-
зии, вообразит себе полуразрушенные колоннады. Между тем на
деле — это изредка попадающиеся развалины круглых башен,
очень грубых, небольших и невысоких построек, замечательных
только тем, что они действительно круглые, то есть они представ-
ляют подобие чего-то архитектурного.
* Покойный Кеневич напомнил мне, что и у Пушкина
Здесь и там,
По оживленным берегам
Громады стройные теснятся.
Но, несмотря на эту черту, во всей картине у Пушкина слышится простор
и свет, а у Лермонтова — стеснение и сумрак.
158
Н. Н. Страхов
Звонкобегущие ручьи — конечно, хорошее название для горных
потоков, всегда имеющих быстрое течение. Но сказать, в виде по-
хвалы, что дно их из камней разноцветных, значит почти то же,
что восхищаться камнями петербургской мостовой: один потем-
нее, другой посветлее, а есть и красноватые.
Нигде у Пушкина не заметно расположения к таким преувели-
чениям. Мы привели здесь примеры из описаний, как самые яс-
ные и убедительные; но то же самое должно сказать и о характе-
ре лиц и о свойстве изображаемых чувств. Пушкин не был распо-
ложен ни сам становиться, ни ставить свои лица на ходули. Тогда
как многие поэты стремятся поразить читателей напряжением
и надуманною крайностью своих чувств, он становился, чем даль-
ше, тем проще и правдивее.
Поэтическая сила Пушкина была так велика, так истинна,
что прямота и правдивость была для него самым естественным де-
лом. Он не мог соблазниться никакою фальшью, ничем надуман-
ным, навеянным, напряженным. И вот почему он стал создате-
лем русской поэзии. Он сбросил с себя все иноземные влияния,
под которыми развивалась наша литература; некоторая искусст-
венность и изысканность, которыми она отзывалась до Пушкина,
исчезли у него без следа. В поэзии стали прямо выражаться ин-
стинкты русского сердца, стала отражаться русская действитель-
ность.
VI
Истинная поэзия
Поэзия есть дело таинственное. Откуда она рождается, к чему
ведет, в каких отношениях находится к другим явлениям человече-
ской жизни — все это трудные вопросы, несмотря на то, что в про-
стейших своих формах поэзия встречается нам ежеминутно и что
почти каждый человек есть поэт, хотя бы и в очень слабой степени.
Самым понятным на свете люди считают жизнь, то есть наши
потребности, желания, наслаждения и страдания, практические
цели и практические труды. Все это имеет для нас непосредствен-
ную достоверность и несомненное значение, ибо все это, как го-
ворится, прямо берет нас за живое. Искусство же не принадле-
жит к этой области; это какое-то придаточное и производное яв-
ление, стремление зачем-то переживать нашу жизнь еще раз, но
не в действительности, а в воображении, в мечтах, как говорили
во времена Пушкина и Жуковского. Человек, положим, испыты-
вает радость или горе. Ему мало того, что эти чувства действитель-
но присутствуют в его душе; он начинает петь, то есть он повторя-
А. С. ПУШКИН
159
ет свои чувства в словах и звуках. Ему для чего-то нужно это во-
площение испытываемых им движений души, и легко убедиться,
что оно есть не простое повторение. Чувства в песне являются
в некотором преображенном виде и получают, очевидно, какое-то
другое значение.
Странно действуют песни. Положим смерть отняла у человека
любимое, дорогое существо, и он подавлен своим несчастьем.
Убежать от трупа и забыть его — вот самое практическое, что
можно сделать. Между тем люди стараются как будто растравить
свою горесть, упиться ею. Раздаются похоронные песни, и сердца
надрываются, и льются слезы даже у тех, кто без этого мог бы
остаться спокойным и равнодушным. Но удивительное дело. Горе,
нарочно вызванное, нарочно повторенное и углубленное, стано-
вится легче; оно потеряло свой прежний грубый характер, подня-
лось на какую-то высоту и преобразилось.
Тут мы взяли искусство в непосредственном соприкосновении
с жизнью. Но в других случаях непрактический характер искусст-
ва обнаруживается еще резче и яснее. Любитель песен поет
и грустные и веселые песни, когда ему не о чем ни грустить, ни
веселиться. Он при этом испытывает и радость и грусть, но, оче-
видно, не такие, какие свойственны действительной жизни. Если
бы печаль, ужас, негодование и тому подобные чувства, испыты-
ваемые нами, когда мы отдаемся созерцанию произведений ис-
кусства, были вполне похожи на чувства, которые теми же имена-
ми обозначаются в действительности, то мы, конечно, убегали бы
от большей части художественных произведений. Между тем сре-
ди веселого общества часто исполняется мрачный Requiem, и мы
готовы каждый день смотреть в театре на убийства и сумасшест-
вия. Люди, для которых недоступен истинный характер художест-
ва, которые слишком погружены в жизнь, иногда удивляются это-
му «Охота наводить на себя тоску!» — замечают они. Но и весе-
лая музыка их иногда не веселит, а только раздражает Очевидно,
для искусства нужно быть несколько свободным душою, немнож-
ко забыть о себе.
Чтобы потрясти чувства черни древнего Рима, люди должны
были действительно убивать друг друга на сцене, быть действите-
льно растерзываемы зверями. Но мы, когда сидим в театре, не то-
лько не должны думать, что убийства, пожары, сумасшествия со-
вершаются перед нами действительно, но даже, для полного дей-
ствия искусства, все время должны быть твердо уверены, что все
вокруг нас совершенно благополучно и безопасно. Если бы мы,
забывшись, вообразили, что на сцене раздаются действительные
вопли боли или действительно совершается убийство, то художе-
160
Н. Н. Страхов
ственное впечатление было бы мгновенно разрушено этим впе-
чатлением жизни, мы бы почувствовали действительную жалость,
действительный ужас, и были бы вырваны из мира художества.
Даже если мы заметим, что актер смеется не искусственно, а по-
тому, что действительно расхохотался и не может удержаться, ху-
дожественное впечатление нарушается. Очевидно, жизнь и искус-
ство — два мира различные. Непременное условие искусства есть
искусственность, то есть чтобы перед нами была не природа, а то-
лько какой-то ее образ.
Этот образ имеет для нас особенное значение. Несмотря на то,
что искусство есть только созерцание, чувства, испытываемые на-
ми при его действии, глубже, яснее, определеннее, чем действите-
льные чувства. Как будто краски художественного мира гуще, яр-
че, чем мира действительности. Вот почему, когда мы говорим
о предметах, о явлениях жизни, мы часто не довольствуемся
обыкновенным языком, а заимствуем слова из сферы искусства.
«Тут есть что-то поэтическое», «да это роман\», «какова сцена или
картина!», «случай чисто трагический, или чисто комический»,
«он в этой драме играет очень дурную роль» и т д. Такие выраже-
ния обозначают, что мы нашли в действительности больше, чем
она обыкновенно дает нам, что она почему-то вдруг окрасилась
ярче своего обыкновенного цвета.
Если мы возьмем художников, то отдельность искусства от
жизни выступит уже вполне. Они на все смотрят не так как обык-
новенные люди, то есть они беспрестанно видят вокруг себя поэ-
тическое, трагическое, комическое, картины, драмы — словом,
все то, что обыкновенному человеку открывается лишь изредка,
когда и в нем вспыхнет художественная искорка, а многим и во-
все не открывается. Но этого мало. Художники умеют, часто по
самым ничтожным поводам, переноситься в чужую жизнь или
в свое прошлое и переживать самые разнообразные чувства.
И этим они занимаются как настоящим делом, то есть вместо то-
го, чтобы жить и чувствовать в действительности, они лучшее
свое время проводят в том, что забывают мир, как говорит Пуш-
кин, и отдаются чувствами образам, лицам, возникающим в их во-
ображении. В этом их собственном мире не соблюдается никако-
го порядка времени и места, и ход его явлений больше всего зави-
сит от какого-то глубокого внутреннего движения души,
называемого вдохновением.
Все, что мы сказали, еще не объясняет нам сущности искусст-
ва, его цели и происхождения. Но здесь указана та его существен-
ная черта, которая никогда не должна быть упускаема из виду
Какая бы ни была цель искусства и каково бы ни было его содер-
А. С. ПУШКИН
161
жание, оно всегда будет каким-то преображенным повторением
жизни, созерцание которого дает другие результаты, чем простое
соприкосновение с жизнью.
Вот отчего говорят, что искусство есть подражание природе,
что оно украшает природу что оно выше природы, что оно есть
творчество, что цель его — наслаждение прекрасным, что оно
имеет примиряющую силу и т д. Все эти формулы имеют свою
справедливую сторону в том, что стремятся выразить некоторую
разнородность искусства с действительностью.
Отсюда же объясняются те уклонения, в которые впадает ис-
кусство. Стремясь, по самой своей природе, подняться над дейст-
вительностью, оно легко обращается в ложь, пренебрегает
жизнью и ее правдой, приучает людей жить и довольствоваться
воображением, раздвояет их существование, обращает их в суще-
ства, которые вечно умиляются, восхищаются, ищут прекрасного
и возвышенного, следовательно, по-видимому живут очень высо-
кою душевною жизнью, на самом же деле часто не обладают ни-
какою действительною красотою чувств.
Из той же существенной черты проистекает наконец непони-
мание искусства и вражда против него.
В самом деле, причину отрицания искусства составляют не од-
ни его ложные и дурные явления: самая сущность его недоступна
и враждебна многим людям. Кто весь поглощен жизненными ин-
тересами, тот естественным образом смотрит враждебно на это
созерцание, при котором человек видит в жизни не предмет лич-
ной своей деятельности, а какое-то зрелище, смотрит на нее поч-
ти так, как смотрел бы житель иной планеты, случайно залетев-
ший на землю. Для многих же, никогда не подымавшихся мыслью
выше насущных интересов, искусство не имеет и этого смысла;
оно для них глупая, скучная забава, возможная только для людей
ничего не делающих.
Все это доказывает только идеальную природу искусства, кото-
рая от него неотъемлема и без понимания которой в нем нельзя
ничего понять.
Припомним некоторые слова Пушкина об искусстве. В преди-
словии к одной из его поэм сказано: «Творение искусства — об-
ман» * (Бахчисарайский фонтан. Москва, 1824, стр. XVII) Так вы-
Вот пушкинское представление настоящего поэта: «Поэзия бывает ис-
ключительною страстью немногих, родившихся поэтами: она объемлет и по-
глощает все наблюдения, все усилия, все впечатления их жизни» (т. V с.
541).
6 Зак. 120
162
Н. Н. Страхов
разил тогдашний взгляд на дело кн. П. Вяземский. Сам Пушкин
обыкновенно называет произведения искусства вымыслами, на-
пример:
Над вымыслом слезами обольюсь.
Вот с какою поразительною наивностью он выражал ту мысль,
что область искусства есть нечто отдельное от жизни. Но эти вы-
мыслы и обманы он, конечно, считал чем-то очень высоким
и важным, так как посвятил им свою жизнь. В таком смысле че-
го-то высокого и важного употреблено слово обман и в знамени-
тых стихах:
Тьмы низких истин мне дороже
Нас возвышающий обман.
Обман тут не значит мошенничество или ложь, а только неко-
торый образ, который, хотя бы был вымыслом, возвышает нас, да-
вая нам понимать в чем состоит истинная красота человеческой
души. Выше находится стих еще более парадоксальный:
Да будет проклят правды свет!
Но тотчас же следует многознаменательное пояснение:
Да будет проклят правды свет,
Когда посредственности хладной,
Завистливой, к соблазну жадной,
Он угождает праздно! 4°
Вот чудесное указание на свойства поэзии. Она, положим, есть
вымысел, обман, но такой, который не возбуждает или, по край-
ней мере, не должен возбуждать в нас ни зависти, ни соблазна,
никаких задних мыслей, никакого своекорыстного, низкого жела-
ния. Между тем правда, то есть жизнь, действительность, посто-
янно не дают нам смотреть на дело беспристрастно и с высоты;
они затрагивают нас лично, наш эгоизм, они часто угождают на-
шим низким страстям. Нужна поэзия для того, чтобы оторвать нас
от своекорыстных помыслов. К несчастью, поэзия недоступна по-
средственности хладной, а всегда найдется такая правда, которая
угодит этой посредственности.
Но мы знаем, что Пушкин был правдивейший и искреннейший
из поэтов. Значит, он только дурно выражался, называя поэзию
вымыслом и обманом, тогда как сам всею душою стремился к прав-
де. Собственным примером он показывает, что правда есть неиз-
менное требование истинного искусства, та внутренняя правда,
о которой Аристотель говорил, что она истиннее самой действитель-
ности. Дурна та поэзия, которая, подымаясь над миром, теряет чув-
ство правды; нехорош и тот поэт, кто бережно хранит это чувство,
но, сознавая свое бессилие, робко держится за действительность.
А. С. ПУШКИН
163
Пушкин в этом отношении образец поэтов, он свободно восходил
на всякие высоты поэзии, никогда не изменяя правде.
IV К ПОРТРЕТУ ПУШКИНА
Живой души благодаренье
За миг восторга золотой.
Великую любовь и великую жалость должны мы чувствовать
при взгляде на эти черты. Из писателей своих и чужих русский
человек никого не может любить так, как Пушкина. Другим исто-
рическим деятелям он может удивляться больше, чем ему, призна-
вать за ними больше силы, больше заслуг; но никого нельзя при-
знать более достойным любви, чем Пушкина. И в этом заключает-
ся, конечно, заслуга несравненная, в этом самая дорогая, самая
лучшая слава нашего поэта. Пушкин был по размеру своих сил
и деятельности довольно обыкновенным человеком; он не обнару-
жил преждевременной зрелости, не питал каких-нибудь необы-
чайных идей и планов, не шел вразрез с окружающими людьми
и не совершил в области мысли подвигов, которые поставили бы
его выше его современников. Но у него был дар, превосходящий
своею ценностью всякие подвиги и усилия; именно — красота ду-
шевных чувств, та самая красота, которую он выражал в своей
поэзии и от которой зависело и зависит все обаяние этой поэзии.
Ибо Пушкин был человек очень простой и очень искренний, и то,
что он писал, было прямым выражением его души.
Эту красоту мало и редко понимают, потому что она хоть и ча-
рует но не бросается резко в глаза. Чтобы нас поразить, обыкно-
венно нужно что-нибудь резкое, блестящее, шумное; мы скорее
готовы засмотреться на уродливое и отталкивающее, чем на про-
стое и чистое. Красоту души, выражающуюся в произведениях
Пушкина, можно всего лучше сравнить с красотою его языка. На
первый взгляд пушкинский язык ничего особенного не представ-
ляет; только вчитавшись и вдумавшись, можно оценить его не-
сравненную простоту, свободу и бесконечную гибкую силу Так
и душевные чувства Пушкина, по-видимому, не имеют блеска
и особенной высоты; но вникая и углубляясь, мы увидим в них та-
кую чистоту, здравую силу, безграничную преданность сердечной
святыне, что будем готовы поставить нашего поэта выше всех
других «властителей наших дум» На Пушкине не лежит ни еди-
ного упрека в этом отношении; он не воспел ни единого злого
и извращенного движения человеческой души, и каждое чувство,
6*
164
Н. Н. Страхов
им воспетое, имеет бесподобную меру красоты и здоровья. Поэто-
му Пушкина следует считать великим воспитателем своего наро-
да; он заставлял звучать в душах читателей наилучшие струны, ка-
кие в них только могли отзываться.
Возьмите какие-нибудь существенные чувства людей: любовь,
дружбу, патриотизм... И вы найдете у Пушкина самую правиль-
ную форму, самый чистый образ этих чувств.
Любовь, вечный предмет поэтических песен, есть чувство слож-
ное, обнимающее все стороны человеческой природы и потому
способное подниматься до духовной высоты и спускаться до скот-
ской грязи. В Пушкине это чувство имеет такую глубину, серьез-
ность и чистоту, как ни в каком другом поэте. У нас в России он
первый поставил женщину на ее место, первый заговорил о любви
без шутливой веселости, без фальшивой восторженности, без гру-
бой чувственности, заговорил как о существенном деле человече-
ской жизни. Свой идеал женщины он воплотил в Татьяне и заста-
вил Онегина преклониться ^теред нею с уважением и раскаянием.
Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюбленными глазами,
Внимать вам долго, понимать
Душой все ваше совершенство,
Пред вами в муках изнывать,
Бледнеть и гаснуть вот блаженство! 49
Вот выражение страсти со всею ее силой и без всякого преуве-
личения, вот любовь, наполняющая тело и душу и потому соеди-
няющая пламенное влечение с уважением, даже страхом. В такой
любви не теряются между мужчиной и женщиной чисто челове-
ческие отношения, а, напротив, достигают особенно тонкого и яс-
ного развития.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам бог любимой быть другим 50.
Все стихотворения Пушкина, посвященные любви, заслужива-
ют в этом смысле самого внимательного изучения. От грубой
и веселой чувственности, которую он застал в ходу и которая
лишь отчасти изгладилась от моды на притворную сентименталь-
ность и на мечтательность, он перешел к сильным, правильным
и чистым чувствам.
Даже в шутливых непристойностях, которыми он заплатил до-
вольно большую дань своему времени, нельзя не изумляться тому,
что грубое содержание вполне закрывается остротою, шалостью,
А. С. ПУШКИН
165
грациею, чем-нибудь стоящим выше грязного предмета. Могучая
чувственность, которою был наделен Пушкин от природы, была
в нем вполне покорена духовными чувствами.
Дружба играет в жизни и в поэзии Пушкина такую роль, как
ни у какого другого поэта. Пушкина много любили, но не друзья
его прославились своей необычайной преданностью, а он знаме-
нит той нежностью, которую питал к ним. Его Лицейские годов-
щины и множество других стихотворений исполнены необыкно-
венной задушевности и показывают как он был жаден до этих
теплых отношений и как в то же время был в них искренен
и прост.
Из края в край преследуем грозой,
Запуганный в сетях судьбы суровой,
Я с трепетом на лоно дружбы новой,
Устав, приник ласкающей главой...
С мольбой моей, печальной и мятежной,
С доверчивой надеждой первых лет,
Друзьям иным душой предался нежной;
Но горек был небратский их привет51
Так он жаловался и рассказывал тем, кого называл братьями,
друзьями своей души, своими милыми, бесценными.
И какое бы мы жизненное отношение ни взяли, мы везде най-
дем у Пушкина живой, глубокий отзыв, всегда найдем движения
сердца, поражающие несравненной красотой, несравненной
правдою и силой. Кто яснее Пушкина чувствовал свое призвание?
Кто живее и правдивее выразил положение поэта?
Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв52.
Но, будучи вполне поэтом, Пушкин был в то же время вполне
человеком в лучшем смысле этого слова. Его отношения к обще-
ственным делам, к отечеству заслуживают тщательного изучения.
Они очень сложны, но живая правда прорывается в них широки-
ми молниями.
Покойный М. П. Погодин указывал на то, что Пушкин предска-
зал не только освобождение крестьян, но и самую форму, в кото-
рой произойдет это событие. Когда Пушкину было двадцать лет
(1819), он был пламенным поклонником свободы и ненавидел на-
ше крепостное право; и вот, изображая картину этого рабства, он
с негодованием и надеждой воскликнул.
Увижу ль я, друзы», парод неугнетенный,
И рабство, падшее по манию царя,
И над отечеством свободы просвещенной
Взойдет ли наконец прекрасная заря?
166
Н. Н. Страхов
Мы дождались совершения этого пророчества; рабство пало на
наших глазах именно по манию царя.
Другие два стиха Пушкина часто были повторяемы, как фор-
мула, в которой ясно и просто выражается историческое положе-
ние России:
Славянские ль ручьи сольются в Русском море,
Оно ль иссякнет вот вопрос!53.
Эти стихи, может быть, возникли не без влияния Погодина,
бывшего хорошим приятелем Пушкина. Но вообще у Пушкина
нужно учиться политическому взгляду на Россию. Он первый по-
нял сердцем, что Европа для нас чужой мир, и сказал ей , как до
него никто не решился бы сказать:
Оставьте: это спор славян между собою...
Оставьте нас: вы не читали
Сии кровавые скрижали... 54
Он сердцем почувствовал, что наша сила в том единодушии
и самоотвержении, которое воплощается для нас в повиновении
нашему царю. Хотя была минута, выраженная им стихом:
В Москве не Царь, в Москве Россия!
но единодушие царя и народа воспето Пушкиным в лучшем его
смысле и во всем его могуществе. Когда поэт грозил врагам Рос-
сии, он, как одну из самых страшных угроз, говорил им:
Иль русского царя уже бессильно слово?
Все русские люди, конечно, знают этот вопрос и повторяют
его. В минуты уныния, когда надвигаются великие внешние опас-
ности, или когда внутреннее расстройство раздирает государство,
мы говорим:
Иль русского царя уже бессильно слово?
И в минуты гордости, когда мы предаемся великим надеждам
и хотим внушить страх недругам, мы говорим точно так же:
Иль русского царя уже бессильно слово?
Патриотизм есть чувство очень сложное; он является часто
в виде грубых, слепых пристрастий к своему, в виде закоснелости
в привычках и нравах; но он может восходить и до самой чуткой
и возвышенной преданности лучшим началам своего народа. Та-
ков был патриотизм Пушкина; слепого пристрастия в нем не бы-
ло. Чтобы убедиться в этом, стоит прочесть суждения поэта о на-
шей литературе, то есть о той области, к которой он был наиболее
пристрастен, в которой Дельвига и Баратынского готов был ста-
вить выше себя. Но еще лучше — прочесть его отрывок «Рослав-
лев», начало повести, в которой он хотел в поэтической форме
А. С. ПУШКИН
167
противопоставить свой настоящий патриотизм неправильному
патриотизму Загоскина и его поклонников. Там есть описание мо-
сковского общества в 1812 году, описание даже чуть ли не более
резкое, чем картины Л. Н. Толстого в «Войне и мире», эти карти-
ны, как известно, возбуждали и возбуждают негодование узких
патриотов; но мы думаем, что именно у Пушкина и Л. Н. Толстого
следует учиться истинному патриотизму
Религиозность Пушкина, сказавшаяся в последние его годы,
имеет тот же характер чистоты и силы, как и другие движения
его души. Что прекраснее и проще его любимой молитвы?
Владыко дней моих!
Дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей;
Но дай мои мне зреть, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.
Итак, это была душа необычайной красоты, отзывавшаяся на
все высокое, что встречалось ей в жизни, и предававшаяся ему
искренне и живо, без напускной восторженности, без сентимен-
тальности и мечтательности, без всякой фальши. В этой душе не
было неизлечимых язв, не было дурных чувств, облекающихся
в поэтический и грандиозный вид.
И потому понятно, как он должен был страдать, как на него
должны были обрушиться несчастье за несчастьем, пока, наконец,
не случилось то несчастье, которое вырвало его из ряда живых.
Пушкина часто упрекают в увлечениях и непостоянствах, но ведь
никто из нас не родится зрелым человеком, и если можно указать
на людей, подлежащих упреку гораздо меньше Пушкина, то, мо-
жет быть, их спасла вовсе не твердость души, а только слабость ее
стремлений. Пушкин же так был полон жизни, что должен был
подпасть соблазнам, и гораздо большее достоинство нужно пола-
гать не в том, что он от них уклонялся, а в том, что он их поборол
и от них очистился. Когда он выступил в жизнь, его окружили со-
блазны необыкновенно сильные и увлекающие. Во-первых, свобо-
домыслие, тогдашний наш революционаризм, подготовивший де-
кабрьский мятеж и бывший в полном цвету Другой соблазн
был — большой свет, тогдашнее избранное общество, открывшее
к себе доступ поэту за его талант и манившее молодого человека
своим блеском и тщеславием. Прибавьте сюда кутеж, разгул не-
слыханных размеров, который был в моде у тогдашней молодежи
наравне со стихами, дуэлями и свободомыслием. Сама литература
была не чужда соблазнов; Пушкин вырос на французской ритори-
168
Н. Н. Страхов
ческой и чувственной словесности, и его стремились покорить
с одной стороны сентиментальность Жуковского, с другой — эго-
истическое разочарование Байрона. Представим же себе двадца-
типятилетнего юношу, одаренного душою подвижною и кипящею
и телом, в котором еще было много африканской крови, и мы
поймем, как естественно и неизбежно он должен был поддаться
обступившим его соблазнам и какая великая сила обнаружилась
в его победе над ними. Эти соблазны, которых не он искал, а ко-
торые сами его искали, сами тянули его в себя, были его несчасть-
ем, бедою, постигшею его и перенесенною им. Когда он вышел
из-под их влияния, он иногда горько жаловался на эту свою судь-
бу Ему не было еще тридцати лет, когда он писал.
Я вижу — в праздности, в неистовых пирах,
В безумстве гибельной свободы,
В неволе, бедности, в гонении, в степях
Мои утраченные годы;
Я слышу вновь друзей предательский привет
На играх Вакха и Киприды,
И сердцу вновь наносит хладный свет
Неотразимые обиды55.
(Это написано 19 мая 1828 г.). Перед концом жизни он повто-
рил ту же жалобу, и еще трогательнее. Он писал:
В уныньи часто
Я помышлял о юности моей,
Утраченной в бесплодных испытаньях,
О строгости заслуженных упреков,
О дружбе, заплатившей мне обидой
За жар души доверчивой и нежной
И горькие кипели в сердце чувства! 56
И этот отрывок (1835 года), и предыдущий — были тайными из-
лияниями Пушкина и не назначались им к печати. Это его иск-
ренние, свободно выраженные чуства, и тут есть все, о чем мы го-
ворили: и безумство гибельной свободы, и хладный свет, и неис-
товые пиры, и, наконец, обида и предательский привет с той
стороны, с которой они были всего больнее для Пушкина, со сто-
роны дружбы.
Да, с такою душою, какая была у Пушкина, он должен был мно-
го страдать. Это была душа, как он сам говорит, доверчивая и неж-
ная; вообразим же себе обыкновенные недостатки нашего обще-
ства: русское недоброжелательство, русское взаимное недоверие,
наконец, русское невежество и русский цинизм, и мы поймем,
что душевные чувства Пушкина были непрерывно оскорбляемы.
Не только свет наносил ему неотразимые обиды, но и в любви,
в дружбе, в патриотических и религиозных чувствах он страдал от
противоречия своих стремлений с тем, что находил вокруг себя.
А. С. ПУШКИН
169
Он, например, возвел любовь к женщине до ее чистой силы, даже
до благоговения пред святыней красоты; понятно, что он должен
был натолкнуться на жестокие разочарования, как он жалуется на
друзей, так он еще раньше и открыто жаловался на женщин:
Нечисто в них воображенье,
Не понимает нас оно,
И признак бога — вдохновенье
Для них и чуждо и смешно.
Когда на намять мне невольно
Придет внушенный ими стих,
Я содрогаюсь, сердцу больно,
Мне стыдно идолов моих.
К чему, несчастный, я стремился?
Пред кем унизил гордый ум?
Кого восторгом чистых дум
Боготворить не устыдился? 57
Если мы сведем все это вместе, если вспомним, как бурно тек-
ла жизнь поэта среди этих беспрерывных обид и как доведена бы-
ла до своего безвременного конца, то бесконечная жалость овла-
деет нами. Дорого поплатился Пушкин за тонкость своих чувств,
за бесподобную красоту своих душевных движений. Истинной
чувствительности в нем было во сто раз больше, чем в Карамзине
и Жуковском, и только неистощимая бодрость и сила духа зале-
чивала беспрерывные раны и сохраняла ясность мысли. И все-та-
ки стихотворения последнего года его жизни (1836) дышат глубо-
кою, суровою грустью. На лицейском празднике этого года он на-
чал читать одно из них:
Была пора: наш праздник молодой
Сиял, шумел и розами венчался...58 —
и вдруг залился слезами и не мог продолжать чтения. И нет ни-
чего радостного в тех стихах, которые обыкновенно стоят в самом
конце драгоценной книги его лирических произведений:
Веленью божию, о муза, будь послушна!
Обиды не страшась, не требуй и венца;
Хвалу и клевету приемли равнодушно;
И не оспоривай глупца59.
VI. ПУШКИНСКИЙ ПРАЗДНИК
(Открытие памятника Пушкину в Москве)
Я был на этом великом празднике, продолжавшемся три дня,
6-го, 7-го и 8-го июня (1880 г.), начиная с обедни и панихиды
в Страстном монастыре, я присутствовал на всех торжествах это-
го праздника: шел в процессии, клавшей венки к подножию ста-
170
Н. Н. Страхов
туи, был на трех заседаниях: одном ученом в Университете и двух
литературных в Обществе Любителей Российской Словесности;
был на двух обедах, на обеде Думы, данном депутатами, и на обе-
де Общества Любителей; был на двух музыкально-литературных
вечерах; я слышал все речи, стихи и чтения, говорил почти со все-
ми деятельными участниками праздника, со знакомыми и незна-
комыми зрителями, и москвичами, и приезжими,— потому и заду-
мал написать рассказ об этом событии, надеясь, что я довольно
верно понимаю и дух всего празднества, и внутренний ход той
драмы, которая на нем разыгралась, хотя и была для многих, мо-
жет быть, совершенно незаметна.
Приготовиться к празднику было довольно времени. Открытие
памятника было назначено на 26 мая, день рождения Пушкина, но
23 мая скончалась государыня, и торжество было отложено на две
недели глубокого траура.
Собираясь на праздник, откровенно признаюсь, я не ожидал
ничего особенно хорошего. Мне живо представлялось, что должен
произойти большой шум и восторг то явление, которое Достоев-
ский так хорошо называл «увизжаться от восторга» Но легко мог-
ло случиться, что из этого воодушевления ничего не выйдет Мы
чрезвычайно легко приходим в энтузиазм, и нельзя не любить
всею душою этой благородной способности, в основе которой,
может быть, у нас лежат очень высокие задатки. Но этот энтузи-
азм, иногда вспыхивающий таким чистым пламенем, обыкновен-
но гаснет без следа; в большинстве случаев это энтузиазм бес-
плодный, сам собою питающийся и удовлетворяющийся, не по-
рождающий ни твердых и определенных убеждений, ни усердной
и определенной деятельности. Я предполагал, что, может быть,
мне предстоит и теперь видеть подобное зрелище. Но на этот раз,
к счастью, я обманулся; можно прямо сказать, что именно речь
Достоевского дала празднику некоторое существенное содержа-
ние и осталась после него, как твердое и блестящее украшение,
не улетевшее вместе с дымом и пламенем этого фейерверка.
6-го июня все мы с 10 часов утра собрались в Страстной мона-
стырь слушать обедню и панихиду Церковь наполнилась литера-
торами и вообще отборною интеллигенцией), которая сдержанно
разговаривала под звуки сладкого пения. Служил митрополит Ма-
карий; в конце службы он говорил проповедь на ту простую тему
что нужно благодарить Бога, пославшего нам Пушкина, и нужно
молиться Богу, чтобы он даровал нам и для всяких других поприщ
подобных сильных деятелей. Проповедь показалась мне несколько
холодной, и не было заметно, чтобы она произвела особенное впе-
чатление. Первая минута восторга наступила, как мне кажется,
А. С. ПУШКИН
171
когда мы вышли на площадь, когда был сдернут холст со статуи
и мы при звуках музыки пошли класть свои венки к подножию па-
мятника. Церемония у памятника имела совершенно светский ха-
рактер и состояла из этого положения венков и из чтения бумаги,
которою комиссия, сооружавшая памятник, передавала его в соб-
ственность городу Москве. Бумагу читал с высокой эстрады
ф. П. Корнилов. Почему-то нельзя было совершить окропления па-
мятника святою водой, как это принято при всяких сооружениях.
Начиная с этой короткой церемонии, всеми овладело радост-
ное, праздничное настроение, не прерывавшееся целых три дня
и не нарушенное никаким печальным или досадным случаем. То-
го, что называется скандалом, легко можно было ожидать; во-пер-
вых, легко могла обнаружиться вражда, которой всегда немало
бывает между литераторами; во-вторых, кто-нибудь мог соблазни-
ться случаем и сказать резкое словцо против дел и лиц, стоящих
вне литературы. Литературные несогласия, правда, успели-таки
сказаться и на этом празднике. В самой Москве обнаружилось
у некоторых лиц враждебное настроение к «Московским ведомо-
стям» и заявило себя настолько, что редакция этой газеты поло-
жила не присутствовать на празднике. Участие ее поэтому огра-
ничилось только речью М. Н. Каткова на обеде, данном Думою,
речью, после которой, как рассказывают, Тургенев тоже сделал
попытку заявить свою вражду к говорившему60 (сам я этого не
видел и не слышал) Следствием таких отношений было, что в то
время, как петербургские газеты печатали множество телеграмм
и писем обо всем, что происходило на празднике, «Московские
ведомости» не только не описывали его и не рассуждали о нем, но
даже вовсе не помещали никаких о нем известий.
Кроме этого прискорбного факта, некоторые другие разногла-
сия заявили себя разве тем, что на общее торжество литературы
не явились иные писатели (очень замечено было отсутствие
Л. Н. Толстого)61; затем все остальное прошло совершенно благо-
получно. Могу свидетельствовать, что в продолжение трех дней,
когда я слушал с утра до вечера, не было сказано ни одного слова
действительно враждебного; напротив, были примеры дружелюб-
ных отношений, завязавшихся между враждовавшими. Вот одно
из чудес, которые совершило воспоминание о Пушкине. Общее
впечатление праздника было чрезвычайно увлекающее и радост-
ное. Многие говорили мне, что были минуты, когда они едва удер-
живали или даже не успевали удержать слезы. Эта радость все
росла и росла, не возмущаемая ни единым печальным или досад-
ным обстоятельством, и только на третий день достигла наиболь-
шего напряжения, совершенного восторга.
172
Н. Н. Страхов
«Ну, что-то будет сказано о Пушкине?» —думал я, когда ехал
на праздник; и праздник сам собою все больше и больше направ-
лялся на этот вопрос, все сильнее устремлялся к единой мысли —
воздать нашему великому поэту самую высокую и самую справед-
ливую похвалу Это была цель мирного состязания, и соперники,
наконец, действительно все забыли, кроме этой цели. Участника-
ми были люди самых различных направлений и кружков; тут бы-
ли не только ученые и писатели, но и депутаты от всякого рода
наших государственных и частных учреждений; прислан был де-
путат от французского министерства просвещения; тут читались
телеграммы и письма от иностранных учреждений и писателей;
особенно важны были телеграммы и приветствия от чехов, поля-
ков и от других славянских земель, приветствия, искренность
и теплота которых была невольно замечена. Но все это была толь-
ко обстановка; главная роль, существенное значение, очевидно,
принадлежали нашим ученым и литераторам; им предстояла труд-
ная и важная задача — растолковать дух и величие Пушкина.
Первый день состоял из торжественного заседания в универ-
ситете и из обеда, который московская дума давала депутатам. От
памятника все отправились в университет Здесь академики
и профессора читали свои статьи; в этих статьях были интерес-
ные факты, точные подробности и верные замечания, но вопрос
о Пушкине не был поднимаем во всем своем объеме. Самою
оживленною минутою заседания, конечно, была та, когда ректор
провозгласил, что Тургенев избран почетным членом университе-
та. Тут раздались потрясающие восторженные рукоплескания,
в которых всего больше усердствовали студенты. Сейчас же по-
чувствовалось, что большинство выбрало именно Тургенева тем
пунктом, на который можно устремлять и изливать весь накопля-
ющийся энтузиазм. Каждый раз, когда и потом в течение празд-
ника произносилось это знаменитое имя, или даже название про-
изведения им подписанного, толпа откликалась рукоплесканиями.
Тургенева вообще чествовали, как бы признавая его главным пред-
ставителем нашей литературы, даже как бы прямым и достойным
наследником Пушкина. И так как Тургенев был на празднике са-
мым видным представителем западничества, то можно было ду-
мать, что этому литературному направлению достанется главная
роль и победа в предстоявшем умственном турнире. Известно бы-
ло, что Тургенев приготовил речь, и, как рассказывали, нарочно
ездил в свое поместье, чтобы на свободе обдумать и написать ее.
Представителем славянофильства был И. С. Аксаков62; чрезвы-
чайное уважение и расположение, которыми он пользовался, по-
стоянно обнаруживалось в продолжение всего праздника. Около
А. С. ПУШКИН
173
этих двух вождей группировались многие более или менее извест-
ные имена, которых не перечисляю, боясь кого-нибудь пропус-
тить и не имея времени для справок. Внимание людей, давно зна-
комых с литературой, в том числе и мое, было все направлено на
указанных мною представителей. На этот раз, как и во многих
других случаях, и прежде и потом, было ясно, что в нашей литера-
туре существует один существенный антагонизм, а потому и одно
наиболее важное подразделение: прогрессивистов-подражателей
и консерваторов-самобытников. Мы с нетерпением ждали, что-то
скажут два представителя этих направлений о таком великом
предмете, как Пушкин.
За университетским заседанием следовал думский обед в залах
дворянского собрания, тех залах, которые с этой минуты и до
конца были местом праздника, так как в них происходили публич-
ные заседания Общества Любителей Русской Словесности (утром
7 и 8 июня) и литературно-драматические вечера. Никакого улич-
ного торжества нельзя было устроить вследствие траура по импе-
ратрице, и потому среди будничной Москвы празднование шло
только в этих залах, где три дня с утра до вечера толпился народ
и раздавались взрывы рукоплесканий. Думский обед был по все-
му истинно великолепен; а особенно приятно вспомнить, что сам
Н. Г Рубинштейн дирижировал оркестром 63, так что увертюра из
«Руслана»64 была исполнена вполне художественнно (дело ред-
кое). За обедом были произнесены небольшие речи преосвящен-
ным Амвросием65, М. Н. Катковым, И. С. Аксаковым и читал свои
стихи А. Н. Майков. Все было к месту и содержало прекрасные
мысли, но еще не захватывало всего предмета, т. е. значения
Пушкина. Больше всего мое внимание было поражено речью Ак-
сакова. Он сказал, что настоящим торжеством, принявшим неожи-
данно огромные размеры, «всевластно объявилось действитель-
ное, доселе, может быть, многим сокрытое значение Пушкина для
русской земли». Пушкин, продолжал он, «это — народность и про-
свещение, это залог чаемого примирения прошлого с настоящим,
это — звено, органически связующее, хотя бы еще только в обла-
сти поэзии, два периода нашей истории.
Не случайно, поэтому, а глубокий исторический смысл сказал-
ся в том, что именно в Москве воздвиглась медная хвала первому
истинно русскому, истинно великому народному поэту».
Слова эти, прекрасно произнесенные и громко прозвучавшие
во всех концах залы, заключали в себе, как мне думалось, боль-
шую важность и новость. Мне припомнились знаки некоторой хо-
лодности, обнаруженной к Пушкину прежними славянофилами;
известно, что они истинно народного поэта готовы были видеть
174
Н. Н. Страхов
лишь в Гоголе, с такою резкостью показавшем полную ориги-
нальность в творчестве. Теперь же славянофилы как бы торжест-
венно усвояли себе Пушкина. Эти мысли очень занимали меня,
и я чувствовал большое любопытство к речи, которую Аскаков
должен был говорить на другой день. Не могу однако же сказать,
что краткое заявление Аксакова многих поразило. После обеда
толки шли больше об выходке против Каткова, о речи преосвя-
щенного Амвросия и т д. В этой речи было обращение к Тургене-
ву и напоминание о том, что он первый указал на нигилизм; но
понемногу дело так переиначили, что, наконец, кто-то рассказы-
вал, будто преосвященный назвал Тургенева первым нигилистом.
Прошу читателя извинить мне эти подробности. Едва ли удаст-
ся мне, но очень хотелось бы изобразить то необыкновенное воз-
буждение, которое овладело всеми деятельными участниками тор-
жества. Они волновались и напрягались, как борцы, которым
предстоит победа или поражение. Рукоплескания публики, смот-
ревшей на них с уважением и постоянно готовой к восторгу, под-
держивали их оживление и силы. Мне встретились две дамы, при-
ехавшие из Петербурга, большие поклонницы просвещения и ли-
тературы; они горько жаловались, что просто не узнают знакомых
им литераторов: так они стали надменны и заняты лишь собою,
своим участием в празднике.
Настоящее состязание и действительная литературная оценка
Пушкина должны были начаться 7 июня, в первом публичном за-*
седании нашего «Общества». В этот день, среди других речей,
должен был читать свою речь Тургенев, а потом Аксаков, т е. оба
представителя противоположных направлений. Но так как заседа-
ние затянулось за множеством речей, стихов, вызовов и т д., то
успел читать один Тургенев. Его речь, разумеется, была встречена
и провожена громкими, восторженными рукоплесканиями. Но
между литераторами поднялись оживленные толки о мыслях, вы-
сказанных в этой речи, и обнаружилось даже прямое желание
как-нибудь возразить на нее и дополнить ее. Иначе и не могло
быть в «Обществе», заключавшем в себе так много славянофиль-
ствующих писателей. Главный пункт, на котором остановилось
общее внимание, состоял в определении той ступени, на которую
Тургенев ставил Пушкина. Он признал его вполне самостоятель-
ным поэтом, «великолепным русским художником». Но он ставил
еще другой вопрос: есть ли Пушкин поэт национальный! Нацио-
нальным, по мнению оратора, может быть назван только поэт ве-
ликий и всемирный, потому что если поэт вполне выражает дух
своей нации, то он тем самым есть великий поэт, а потому вместе
и всемирный поэт, вносящий свой вклад в сокровищницу челове-
А. С. ПУШКИН
175
честна. Так поставил оратор вопрос, но поставил только затем,
чтобы отказаться отвечать на него. «Мы не решаемся,— сказал
он,— дать Пушкину название национально-всемирного поэта, хо-
тя и не дерзаем его отнять у него». Эти слова возбудили большие
толки, некоторые из сочленов собирались даже обратиться к Тур-
геневу с вопросом о причинах его нерешительности, потому что
в своей речи он ничего не сказал о том, почему не решается
утверждать, ни о том, почему не осмеливается отрицать национа-
льное значение Пушкина. Много говорили также о тех рассужде-
ниях Тургенева, в которых он старался показать историческую
необходимость порицаний и глумлений над Пушкиным, долго
происходивших в нашей литературе и едва недавно затихших.
Оратор упоминал также, что муза мести и печали имела свои пра-
ва на внимание и естественно отвлекла умы от великого поэта.
Все это и другое подобное было иным не совсем по душе.
В группе деятельных участников торжества пронеслось чувство не-
которой неудовлетворенности, даже прямой досады. Одни крити-
чески разбирали слова Тургенева; другие, которым самим приходи-
лось читать на следующий день, надеялись выразить мысли, нис-
провергающие тургеневские замечания; кто-то успел написать
даже насмешливые стихи — конечно, не для публичного чтения.
Но то, что случилось на другой день, превзошло все ожидания
и расчеты. По порядку следовало бы читать сперва Аксакову и по-
том Достоевскому; но, не знаю по какой причине, решено было,
что Достоевский будет читать в первую половину заседания, а Ак-
саков во вторую (эти половины разделялись маленьким антрактом),
эта перемена порядка оказалась важнее, чем сперва думали сами
ораторы. Как только начал говорить Достоевский, зала встрепену-
лась и затихла. Хотя он читал по писанному, но это было не чтение,
а живая речь, прямо, искренне выходящая из души. Все стали слу-
шать так, как будто до тех пор никто и ничего не говорил о Пушки-
не. То одушевление и естественность, которыми отличается слог
Достоевского, вполне передавались и его мастерским чтением.
Разумеется, главную силу этому чтению давало содержание. До
сих пор слышу, как над огромною притихшею толпою раздается
напряженный и полный чувства голос: «Смирись, гордый человек,
потрудись, праздный человек!» Такое нравоучение вывел Досто-
евсий из Цыган, с которых начал свою характеристику, как с про-
изведения уже полного глубокой и вполне русской мысли. Потом,
под тот же тип скитальца, оторванного от родной жизни, он под-
вел лицо Евгения Онегина, превознес удивительными похвалами
Татьяну, с большою яркостью изобразил пушкинское понимание
чуждых национальностей (на Пире во время чумы, на Каменном
176
Н. Н. Страхов
госте, на отрывке «Однажды странствуя среди долины дикой»)
и заключил той мыслью, что в Пушкине ясно сказалась русская
всеобъемлющая душа, что поэтому его поэзия пророчит нам вели-
кую будущность,— предвещает, что в русском народе, может
быть, найдут себе любовь и примирение все народы земли.
Здесь я хочу не разбирать или излагать эту речь, хочу только
напомнить ее содержание читателям, для связи, для порядка рас-
сказа. Восторг, который разразился в зале по окончании речи,
был неизобразимый, непостижимый ни для кого, кто не был его
свидетелем. Толпа, давно зарядившаяся энтузиазмом и изливав-
шая его на все, что казалось для того удобным, на каждую гром-
кую фразу, на каждый звонко произнесенный стих, эта толпа
вдруг увидела человека, который сам был весь полон энтузиазма,
вдруг услышала слово, уже несомненно достойное восторга, и она
захлебнулась от волнения, она ринулась всею душою в восхище-
ние и трепет. Мы тут же все принялись целовать Федора Михай-
ловича; несколько человек зрителей вопреки правилам и загород-
кам стали пробираться из залы на эстраду; какой-то юноша, как
говорят, когда добрался до Достоевского, упал в обморок.
Восторг толпы заразителен. И на эстраде и в «комнате для ар-
тистов», куда мы ушли с эстрады в перерыв заседания, все были
в радостном волнении и предавались похвалам и восклицаниям.
«Вы сказали речь,— обратился Аксаков к Достоевскому,— после
которой И.С.Тургенев, представитель западников, и я, которого
считают представителем славянофилов, одинаково должны выра-
зить вам величайшее сочувствие и благодарность». Не помню дру-
гих подобных заявлений, но живо осталось в моей памяти, как
П.В.Анненков66, подошедши ко мне, с одушевлением сказал. «Вот
что значит гениальная, художественная характеристика! Она ра-
зом порешила дело!»
Кстати, замечу здесь один маленький случай, очень характер-
ный. В первой половине своей речи, говоря о пушкинской Татья-
не, Достоевский сказал. «Такой красоты положительный тип рус-
ской женщины почти уже и не повторялся в нашей художествен-
ной литературе — кроме разве образа Лизы в «Дворянском
гнезде» Тургенева...» При имени Тургенева зала, как всегда, за-
грохотала от рукоплесканий и заглушила голос Достоевского. Мы
слышали, как он продолжал. «... и Наташи в «Войне и мире» Тол-
стого». Но никто в зале не мог этого слышать, и он должен был
остановиться, чтобы переждать, пока утихнет вновь и вновь поды-
мавшийся шум. Когда он стал продолжать речь, он не повторил
этих заглушенных слов, и потом выпустил их в печати, так как
они действительно не были произнесены во всеуслышание. Тако-
А. С. ПУШКИН
177
ва была горячка этого заседания, и так горячо шла внутренняя бо-
рьба в публике и в представителях литературы.
Приходилось затем еще говорить перед публикой И. С. Аксако-
ву Его речью должна была открыться вторая половина заседания.
Он вышел и, как давнишний любимец Москвы, был встречен
жаркими и долгими рукоплесканиями. Но, вместо того чтобы на-
чать речь, он вдруг объявил с кафедры, что не будет говорить. «Я
не могу говорить,— сказал он,— после речи Федора Михайловича
Достоевского; все, что я написал, есть только слабая вариация на
некоторые темы этой гениальной речи». Слова эти вызвали гром
рукоплесканий,. «Я считаю,— продолжал Аксаков,— речь Федора
Михайловича Достоевского событием в нашей литературе. Вчера
еще можно было толковать о том, великий ли всемирный поэт
Пушкин или нет; сегодня этот вопрос упразднен; истинное значе-
ниме Пушкина показано, и нечего больше толковать!» И Аксаков
сошел с кафедры. Восторг опять овладел залою, восторг, относив-
шийся и к благородной горячности Аксакова, и еще более к той
речи, которою была она вызвана и которую публика слушала час
тому назад. Аксаков высказал приговор, составившийся в массе
читавших и слушавших, объявил, что словесный турнир кончился
и что первый венок принадлежит Достоевскому, что его состяза-
тели явно превзойдены.
Когда шум затих, Аксакова стали, однако, просить и понуждать
прочесть свою речь. Он уступил и прочел ббльшую часть того, что
написал. Прекрасное чтение часто вызывало рукоплескания. На-
пример, когда, прочитав стихи:
Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв
Аксаков воскликнул. «Какой же пользы еще нужно? Да ведь
такие стихи — благодеяние1.»
Речь его по содержанию, конечно, не повторяла речи Достоев-
ского, но вполне согласовалась с нею, содержала даже канву не-
которых ее мыслей.
В конце заседания на эстраде вдруг появилась группа дам, они
принесли огромный венок Достоевскому, Его упросили взойти на
кафедру, сзади его, как рамку для головы, держали венок, и долго
не смолкали рукоплескания всей залы.
Таким образом, Достоевский был чествуем как герой этого дня.
Все чувствовали себя довольнее, все, очевидно, были благодарны
ему за то, что он разрешил, наконец, томительные ожидания, дал
всему празднику содержание и цвет. Поэтому публика уже не
178
Н. Н. Страхов
упускала его из виду и осыпала его наиболее громкими знаками
одобрения. День этот, последний день торжества, кончился лите-
ратурно-музыкальным вечером, на котором и Достоевский читал
некоторые стихотворения Пушкина. Всего значительнее было
чтение стихотворения «Пророк» Достоевский дважды читал его,
и каждый раз с такой напряженной восторженностью, что жутко
было слушать. Зная его, я не мог без невольной жалости и умиле-
ния видеть его истощенное маленькое тело, охваченное этим на-
пряжением. Правая рука, судорожно вытянутая вниз, очевидно,
удерживалась от напрашивающегося жеста; голос был усиливаем
до крика. Чтение выходило слишком резким, хотя произношение
стихов было прекрасное. В этом отношении я вполне разделял
вкус Достоевского, любившего напирать на музыкальность, на
ритм стихов,— разумеется, без нарушения естественности. При
конце жизни он достиг в таком чтении удивительного мастерства
и любил читать и перед публикой, и в частных кружках.
Этот второй и последний вечер заключился, как и первый,
увенчиванием бюста Пушкина на сцене, на которую выходили
для этого все исполнители. В первый вечер венок был возложен
Тургеневым, в последний — Достоевским, которого при всех при-
гласил к тому сам же Тургенев.
Этим и кончился весь праздник. Замолкли последние востор-
женные рукоплескания, и мы разошлись, утомленные и доволь-
ные.
Итак, вот что случилось на пушкинском празднике. Когда на
другой день я уже катился в вагоне, мне ясно представился весь
ход этих событий. Очевидно, западники и славянофилы были тут
равно побеждены; славянофилы должны были признать нашего
поэта великим выразителем русского духа, а западники, хотя все-
гда превозносили Пушкина, тут должны были сознаться, что не
видели всех его достоинств. И вот на этом мирном состязании обе
партии радостно признали себя побежденными.
Но кто же победил? К какой партии принадлежит Достоев-
ский? Как известно, он любил примыкать к славянофилам; но для
меня, как для давнишнего сотрудника журналов, было несомнен-
но, что он не есть прямой славянофил 67г или, по крайней мере,
что не из славянофильства он почерпнул то восторженное покло-
нение Пушкину, которое так блистательно выразил и которое да-
ло ему победу. И я вспомнил с большою живостью ту партию,
к которой он принадлежал. Ее можно назвать чисто литератур-
ною, или, пожалуй, пушкинскою, наконец, просто русскою. Она
всегда сильно тяготела к славянофильству, но не выставляла рез-
ких положений и законченных общественных теорий, и потому
А. С. ПУШКИН
179
никогда не успевала добиться такого внимания публики, каким
пользовалось западничество и славянофильство. Она постоянно
проповедовала величайшую любовь к художественной литерату-
ре, придавала ей почти первенствующее значение в духовной
жизни народа, а потому можно сказать, благоговела перед Пуш-
киным, как перед главным явлением нашей литературы. Она, эта
партия, уклонялась от подражательности западничества и всегда
видела в современной русской жизни больше внутреннего содер-
жания, чем его находило исключительное славянофильство, а так-
же всегда менее славянофильства чуждалась жизни иных наро-
дов. Вот какая партия победила на пушкинском торжестве.
И я вспомнил моих покойных знакомых, Аполлона Григорьева, то-
ньше и глубже которого у нас никто не объяснял Пушкина,
вспомнил восторженные и благородные фигуры Е. Н. Эдельсона68
Б. Н. Алмазова69 и других. От этой молодой редакции погодинско-
го «Москвитянина»70 я перешел памятью к другим покойным
журналам, к первому году «Русского слова» (1859), ко «Времени»
и «Эпохе» (1861 —1864), выходившим под главным руководством
и при главном участии Достоевского и поместившим лучшие ста-
тьи Аполлона Григорьева, и, наконец, к «Заре» (1869—1872), ста-
равшейся сохранить и поддержать предания этой школы. В самой
речи Достоевского и даже в его чтении пушкинских стихов я не-
вольно узнал столь знакомые мне дух и приемы школы, к которой
сам принадлежал, дух и приемы, только возведенные в перл со-
здания.
Итак, то, что случилось, было естественно и неизбежно. На
пушкинском торжестве должна была одержать верх та партия, ко-
торая во все продолжение последних тридцати лет питала и испо-
ведовала поклонение Пушкину, и Достоевский, самый важный
и деятельный представитель этой партии, должен был получить
венок первенства, как то, что ему принадлежало по всем правам
и заслугам.
Надеюсь, я верно рассказал историю, которой был свидетелем.
Другое истолкование едва ли возможно ей дать — и из моего рас-
сказа, может быть, станет понятно читателям, почему я испыты-
вал большую радость. Все еще исполненный торжественным вол-
нением праздника и мыслями о его значении, я повторял про себя
милые слова А. Н. Островского, сказанные им на обеде 7-го июня:
«Будем веселиться,— сегодня на нашей улице праздник!» Чем кто
больше любил русскую литературу и следовательно Пушкина,
тем больше ему и досталось радости на этом торжестве.
Но на речь Достоевского и можно, и следует взглянуть еще
с другой стороны. Зажигающее действие этой речи много зависе-
180
Н. Н, Страхов
ло от того, что на ней лежит печать особенного настроения, свой-
ственного Достоевскому Именно тут сказалась его широкая спо-
собность всему симпатизировать, его уменье примирять в себе
по-видимому несогласимые настроения, его стремление ничего не
отвергать, ничего не исключать безусловно и оставаться верным
в любви к тому, что раз он полюбил.
Можно вообще сказать, что с него можно брать пример в двух
отношениях: он не только может быть образцом истинного кон-
серватора, но и образцом того, как следует нам держать себя в от-
ношении к тому, с чем мы враждуем, что считаем ложным и гибе-
льным. По направлению, по духу, он самый широкий из совре-
менных писателей, и потому естественна его любовь к самому
широкому из наших гениев, к Пушкину
Консерватизм, патриотизм часто понимаются как нечто узкое,
тупое, глупое. Так оно, конечно, нередко и бывает, потому что это
душевное настроение свойственно огромным массам людей,
а умы людские вообще слабы и ограниченны. Но это не относится
к существу дела, точно так, как, например, глупые ученые или
глупые книги, встречающиеся так часто, не составляют возраже-
ния против учености и книг вообще. По сущности же, может ли
что быть естественнее и правильнее, чем любовь к тому, что нас
окружает, и желание сохранить то, что мы любим? Мы и любить
учимся на людях близких к нам и понимать на том умственном со-
держании, которое сообщается нам сначала. Сердце чуткое, ум
чуткий постепенно открывает и усвояет положительную сторону
окружающей жизни, то добро, тот свет ума, ту красоту, которые
составляют главный нерв всякого человеческого существования,
без которых это существование невозможно. А раз что-нибудь по-
любивши, раз что-нибудь понявши, глубокая натура уже не забы-
вает этого потом, уже не может этого выкинуть из себя, как не-
нужный сор. Таким образом, процесс самый простой и обыкно-
венный может достигать в одаренных людях самого высокого
значения. Люди, мало способные к консерватизму, легко и без
следа отвергающие те чувства и мысли, которые некогда в них
жили, очевидно, свидетельствуют этим о малой своей чуткости,
о слабости своей сердечной памяти. Они обыкновенно увлекают-
ся своею энергиею, и в ней заключается их оправдание; но зло
непонимания, презрения, насилия неизбежно примешивается
к их деятельности и часто искажает дела, совершаемые во имя
благороднейших целей.
Достоевский был консерватором по натуре. В нем сильно, но
быстро совершился тот процесс, которым почти неизменно харак-
теризуется развитие всех значительных русских писателей: спер-
А. С ПУШКИН
181
ва они увлекаются отвлеченными мыслями, идеалами, заимство-
ванными с Запада, потом возникает внутренняя борьба и разоча-
рование и, наконец,— пробуждаются лишь на время подавленные
чувства, любовь к родной святыне, к тому, чем жива и крепка рус-
ская земля. У каждого бывает минута возрождения, когда он гово-
рит вместе с Пушкиным:
Так исчезают заблужденья
С измученной души моей
И возникают в ней виденья
Первоначальных чистых дней71
Но, отказавшись от искания на Западе высших руководитель-
ных начал, Достоевский сохранил любовь и уважение к духовной
жизни Европы. Да и у нас, среди разлива того крайнего западни-
чества, которое называется нигилизмом, он умел видеть корень
и этих извращенных стремлений, умел понимать и жалеть и эти
заблудшие души. Этот взгляд, находящий возможность выхода
и примирения, эта тонкая и широкая симпатия, обнимающая оба
полюса нашей умственной жизни и ищущая соединения их в не-
котором высшем начале и деле,— есть прекрасная и характерная
черта Достоевского. Его вражда, такая горячая и волнующаяся,
никогда не была безусловным отвержением. Покаявшийся ниги-
лист — вот тема, которую он любил, на которую написано «Пре-
ступление и наказание» и которая отзывается во всех последую-
щих его произведениях. Понятно, почему он имел такую привле-
кательность для молодых людей, почему на многих из них он
успевал производить самое благотворное действие. Та же самая
черта примиряющей симпатии обнаружилась и на пушкинском
празднике. Он нашел формулу, которая объединяла стремления
западников и славянофилов, направляя их к общей высшей цели,
естественно, что восторг овладел в эту минуту давнишними про-
тивниками, и они искренно подали друг другу руки.
Хороший был праздник, и очень торжественный, и очень со-
держательный. Вернувшись с него, я тогда смело написал. «Статуя
и торжество, конечно, много будут содействовать увековечению
имени Пушкина». Теперь, через восемь лет, я бы этого никак не
сказал. И монумент, и праздник уже кажутся мне очень незначи-
тельным делом для имени, которому выпала на долю действитель-
ная слава,
Могильный гул, хвалебный глас,
Из рода в роды звук бегущий72.
182
Н. Н. Страхов
Не мы Пушкину устроили памятник и праздник; скорее, он их
для нас устроил, он дал нам три дня чистого воодушевления, за-
жег в нас, хоть на время, искру лучшего существования.
И вообще, наши права и заслуги в рассуждении памяти Пуш-
кина, мне кажется, еще очень не велики, и мы лучше сделаем, ес-
ли будем помнить о своих обязанностях. Повторю слова, которые
я написал тотчас после праздника:
«Может быть, уже и теперь звук этого имени достаточно часто
и громко повторялся, чтобы навсегда остаться в памяти человече-
ства, как остаются в ней неизгладимо на веки не только Гомер
и Шекспир, но и Пиндар, Гораций, и множество имен самого раз-
личного значения. Скоро должны наступить и со временем умно-
житься в громадном количестве перепечатки произведений поэта,
комментарии, биографии, критические оценки, сравнения, толко-
вания, и конца этой веренице уже никогда не будет. Пожелаем
же, чтобы как можно позже наступила для Пушкина судьба тех
бессмертных писателей, которые перепечатываются каждый год,
изучаются каждым подрастающим поколением, но дух которых
уже улетел от нас, уже никого не занимает, ни на кого не действу-
ет. Правда, всегда найдутся люди, для которых и до сих пор слово
Горация или Пиндара исполнено души и жизни, как будто оно то-
лько вчера написано; но эти люди всегда редкие исключения. По-
желаем же, чтобы для Пушкина такое положение дел еще долго
не наступало; чтобы и потом эти исключения были как можнб
многочисленнее. Только в понимании духа поэта заключается его
истинная слава».
И. С.ТУРГЕНЕВ
ОТЦЫ И ДЕТИ
Русский вестник, 1862 г №2
Чувствую заранее (да это, вероятно, чувствуют и все, кто у нас
нынче пишет), что читатель всего больше будет искать в моей ста-
тье поучения, наставления, проповеди. Таково настоящее положе-
ние, таково наше душевное настроение, что нас мало интересуют
какие-нибудь холодные рассуждения, сухие, строгие анализы,
спокойная деятельность мысли и творчества. Чтобы занять и рас-
шевелить нас, нужно нечто более едкое, более острое и режущее.
Мы чувствуем некоторое удовлетворение только тогда, когда хоть
ненадолго в нас вспыхивает нравственный энтузиазм или закипа-
ет негодование и презрение к господствующему злу Чтобы нас
затронуть и поразить, нужно заставить заговорить нашу совесть,
нужно коснуться до самых глубоких изгибов нашей души. Иначе
мы останемся холодны и равнодушны, как бы ни были велики чу-
деса ума и таланта. Живее всех других потребностей говорит
в нас потребность обличения, потребность бичевания собствен-
ной плоти. К каждому, владеющему словом, мы готовы обратиться
с тою речью, которую некогда слышал поэт:
Мы малодушны, мы коварны,
Бесстыдны, злы, неблагодарны;
Мы сердцем хладные скопцы,
Клеветники, рабы, глупцы;
Гнездятся клубом в нас пороки...
184
Н. Н. Страхов
Давай нам смелые уроки! 1
Чтобы убедиться во всей силе этого запроса на проповедь, что-
бы видеть, как ясно чувствовалась и выражалась эта потребность,
достаточно вспомнить хотя немногие факты. Пушкин, как мы сей-
час заметили, слышал это требование. Оно поразило его стран-
ным недоумением. «Таинственный певец», как он сам называл се-
бя, то есть певец, для которого была загадкою его собственная су-
дьба, поэт, чувствовавший, что «ему нет отзыва», он встретил
требование проповеди как что-то непонятное и никак не мог от-
нестись к нему определенно и правильно. Много раз он обращал-
ся своими думами к этому загадочному явлению. Отсюда вышли
его полемические стихотворения, несколько неправильные и, так
сказать, фальшивящие в поэтическом отношении (большая ред-
кость у Пушкина!), например Чернь2, или
Не дорого ценю я громкие права3.
Отсюда произошло то, что поэт воспевал «мечты невольные»,
«свободный ум» и приходил иногда к энергическому требованию
свободы для себя, как для поэта:
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи...
Вот счастье, вот права!..4
Отсюда, наконец, та жалоба, которая так грустно звучит в сти-
хотворениях «Поэту», «Памятник», и то негодование, с которым
он писал.
Подите прочь! Какое дело
Поэту мирному до вас?
В разврате каменейте смело,
Не оживит вас лиры глас5.
Пушкин умер среди этого разлада, и, может быть, этот разлад
немало участвовал в его смерти.
Вспомним потом, что Гоголь не только слышал требование про-
поведи, но и сам уже был заражен энтузиазмом проповедования.
Он решился выступить прямо, открыто, как проповедник в своей
«Переписке с друзьями». Когда же он увидел, как страшно ошиб-
ся и в тоне й в тексте своей проповеди, он уже ни в чем не мог
найти спасения. У него пропал и творческий талант, исчезло му-
жество и доверие к себе, и он погиб, как будто убитый неудачею
в том, что считал главным делом своей жизни.
В то же самое время Белинский находил свою силу в пла-
менном негодовании на окружающую жизнь. Под конец он стал
с некоторым презрением смотреть на свое призвание критика; он
уверял, что рожден публицистом. Справедливо замечают, что
в последние годы его критика вдалась в односторонность и поте-
И. С. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
185
ряда чуткость, которою отличалась прежде. И здесь потребность
проповеди помешала спокойному развитию сил.
Как бы то ни было, но только требование урока и поучения как
нельзя яснее обнаружилось у нас при появлении нового романа
Тургенева. К нему вдруг приступили с лихорадочными и настояте-
льными вопросами: кого он хвалит, кого осуждает, кто у него об-
разец для подражания, кто предмет презрения и негодования, ка-
кой это роман — прогрессивный или ретроградный?
И вот на эту тему поднялись бесчисленные толки. Дело дошло
до мелочей, до самых тонких подробностей. Базаров пьет шампан-
ское! Базаров играет в карты! Базаров небрежно одевается! Что
это значит, спрашивают в недоумении. Должно это, или не дол-
жно! Каждый решил по-своему, но всякий считал необходимым
вывести нравоучение и подписать его под загадочною баснею. Ре-
шения, однако же, вышли совершенно разногласные. Одни на-
шли, что «Отцы и дети» есть сатира на молодое поколение, что
все симпатии автора на стороне отцов. Другие говорят, что осме-
яны и опозорены в романе отцы, а молодое поколение, напротив,
превознесено. Одни находят, что Базаров сам виноват в своих не-
счастных отношениях к людям, с которыми он встретился; другие
утверждают, что, напротив, эти люди виноваты в том, что Базаро-
ву так трудно жить на свете.
Таким образом, если свести все эти разноречивые мнения, то
должно прийти к заключению, что в басне или вовсе нет нравоу-
чения, или же, что нравоучение не так легко найти, что оно нахо-
дится совсем не там, где его ищут Несмотря на это, роман читает-
ся с жадностью и возбуждает такой интерес, какого, смело можно
сказать, не возбуждало еще ни одно произведение Тургенева. Вот
любопытное явление, которое стоит полного внимания. Роман,
по-видимому, явился не вовремя; он как будто не соответствует
потребностям общества; он не дает ему того, чего оно ищет.
А между тем он производит сильнейшее впечатление. Г Тургенев
во всяком случае может быть доволен. Его таинственная цель
вполне достигнута. Но мы должны отдать себе отчет в смысле его
произведения.
Если роман Тургенева повергает читателей в недоумение, то
это происходит по очень простой причине: он приводит к созна-
нию то, что еще не было замечено. Главный герой романа есть Ба-
заров; он и составляет теперь яблоко раздора. Базаров есть лицо
новое, которого резкие черты мы увидели в первый раз; понятно,
что мы задумываемся над ним. Если бы автор вывел нам опять по-
мещиков прежнего времени или другие лица, давно уже нам зна-
комые, то, конечно, он не подал бы нам никакого повода к изум-
186
Н. Н. Страхов
лению, и все бы дивились разве только верности и мастерству его
изображения. Но в настоящем случае дело имеет другой вид. По-
стоянно слышатся даже вопросы: да где же существуют Базаро-
вы? Кто видел Базаровых? Кто из нас Базаров? Наконец, есть ли
действительно такие люди, как Базаров?
Разумеется, лучшее доказательство действительности Базарова
есть самый роман; Базаров в нем так верен самому себе, так по-
лон, так щедро снабжен плотью и кровью, что назвать его сочи-
ненным человеком нет никакой возможности. Но он не есть ходя-
чий тип, всем знакомый и только схваченный художником и вы-
ставленный им «на всенародные очи» 6 Базаров во всяком случае
есть лицо созданное, а не только воспроизведенное, предугадан-
ное, а не только разоблаченное. Так это должно было быть по са-
мой задаче, которая возбуждала творчество художника. Тургенев,
как уже давно известно, есть писатель, усердно следящий за дви-
жением русской мысли и русской жизни. Он заинтересован этим
движением необыкновенно сильно; не только в «Отцах и детях»,
но и во всех прежних своих произведениях он постоянно схваты-
вал и изображал отношения между отцами и детьми. Последняя
мысль, последняя волна жизни — вот что всего более приковыва-
ло его внимание. Он представляет образец писателя, одаренного
совершенной подвижностью и вместе глубокою чуткостью, глубо-
кою любовью к современной ему жизни.
Таков он и в своем новом романе. Если мы не знаем полных
Базаровых в действительности, то, однако же, все мы встречаем
многб базаровских черт всем знакомы люди, то с одной, то с дру-
гой стороны напоминающие Базарова. Если никто не проповедует
всей системы мнений Базарова, то, однако же, все слышали те же
мысли поодиночке, отрывочно, несвязно, нескладно. Эти бродя-
чие элементы, эти неразвившиеся зародыши, недоконченные
формы, несложившиеся мнения Тургенев воплотил цельно, полно,
стройно в Базарове.
Отсюда происходит и глубокая занимательность романа, и то
недоумение, которое он производит Базаровы наполовину, База-
ровы на одну четверть, Базаровы на одну сотую долю — не узна-
ют себя в романе. Но это их горе, а не горе Тургенева. Гораздо
лучше быть полным Базаровым, чем быть его уродливым и непол-
ным подобием. Противники же базаровщины радуются, думая,
что Тургенев умышленно исказил дело, что он написал карикату-
ру на молодое поколение: они не замечают, как много величия
кладет на Базарова глубина его жизни, его законченность, его не-
преклонная и последовательная своеобразность, принимаемая
ими за безобразие.
И. С. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
187
Напрасные обвинения! Тургенев остался верен своему худож-
ническому дару: он не выдумывает, а создает, не искажает, а толь-
ко освещает свои фигуры.
Подойдем к делу ближе. Система убеждений, круг мыслей, ко-
торых представителем является Базаров, более или менее ясно
выражались в нашей литературе. Главными их выразителями бы-
ли два журнала: «Современник» и «Русское слово», недавно зая-
вившее их с особенною резкостью. Трудно сомневаться, что от-
сюда, из этих чисто теоретических и отвлеченных проявлений из-
вестного образа мыслей взят Тургеневым склад ума,
воплощенный им в Базарове. Тургенев взял известный взгляд на
вещи, имевший притязания на господство, на первенство в нашем
умственном движении; он последовательно и стройно развил этот
взгляд до его крайних выводов, и — так как дело художника не
мысль, а жизнь — он воплотил его в живые формы. Он дал плоть
и кровь тому, что явно уже существовало в виде мысли и убежде-
ния. Он придал наружное проявление тому, что уже существовало
в виде мысли и убеждения. Он придал наружное проявление то-
му, что уже существовало как внутреннее основание.
Отсюда, конечно, должно объяснить упрек, сделанный Турге-
неву, что он изобразил в Базарове не одного из представителей
молодого поколения, а скорее, главу кружка, порождение нашей
оторванной от жизни литературы.
Упрек был бы справедлив, если бы мы не знали, что мысль, ра-
но или поздно, в большей или меньшей степени, но непременно
переходит в жизнь, в дело. Если базаровское направление имело
силу, имело поклонников и проповедников, то оно непременно
должно было порождать Базаровых. Так что остается только один
вопрос: верно ли схвачено базаровское направление?
В этом отношении для нас существенно важны отзывы тех са-
мых журналов, которые прямо заинтересованы в деле, именно
«Современника» и «Русского слова». Из этих отзывов должно
вполне обнаружиться, насколько верно Тургенев понял их дух.
Довольны ли они или недовольны, поняли Базарова или не поня-
ли,— каждая черта здесь характеристична.
Оба журнала поспешили отозваться большими статьями.
В мартовской книжке «Русского слова» явилась статья г Писаре-
ва, а в мартовской книжке «Современника» — статья г. Антонови-
ча7 Оказывается, что «Современник» весьма недоволен романом
Тургенева. Он думает, что роман написан в укор и поучение моло-
дому поколению, что он представляет клевету на молодое поколе-
ние и может быть поставлен наряду с «Асмодеем нашего време-
ни», соч. Аскоченского.
188
Н. Н. Страхов
Совершенно очевидно, что «Современник» желает убить г Тур-
генева во мнении читателей, убить наповал, без всякой жалости.
Это было бы очень страшно, если бы только так легко было это сде-
лать, как воображает «Современник» Не успела выйти в свет его
грозная книжка, как явилась статья г Писарева, составляющая
столь радикальное противоядие злобным намерениям «Современ-
ника», что лучше ничего не остается желать. «Современник» рас-
считывал, что поверят на слово в этом деле. Ну, может быть, най-
дутся такие, что и усумнятся. Если бы мы стали защищать Тургене-
ва, нас тоже, может быть, заподозрили бы в задних мыслях. Но кто
усумнится в г Писареве? Кто ему не поверит?
Если чем известен г Писарев в нашей литературе, так именно
прямотою и откровенностью своего изложения. Г Писарев никог-
да не лукавит с читателями; он договаривает свою мысль до кон-
ца. Благодаря этому драгоценному свойству роман Тургенева по-
лучил блистательнейшее подтверждение, какого только можно
было ожидать.
Г Писарев, человек молодого поколения, свидетельствует о том,
что Базаров есть действительный тип этого поколения и что он
изображен совершенно верно. «Все наше поколение,— говорит
г Писарев,— со своими стремлениями и идеями может узнать себя
в действующих лицах этого романа» «Базаров — представитель
нашего молодого поколения; в его личности сгруппированы те
свойства, которые мелкими долями рассыпаны в массах, и образ
этого человека ярко и отчетливо вырисовывается перед воображе-
нием читателей». «Тургенев вдумался в тип Базарова и понял его
так верно, как не поймет ни один из молодых реалистов». «Он не
покривил душою в своем последнем произведении» «Общие отно-
шения Тургенева к тем явлениям жизни, которые составляют кан-
ву его романа, так спокойны и беспристрастны, так свободны от
поклонения той или другой теории, что сам Базаров не нашел бы
в этих отношениях ничего робкого или фальшивого». Тургенев
есть «искренний художник, не уродующий действительность,
а изображающий ее, как она есть» Вследствие этой «честной, чис-
той натуры художника» «его образы живут своею жизнью; он лю-
бит их, увлекается ими, он привязывается к ним во время процесса
творчества и ему становится невозможным помыкать ими по своей
прихоти и превращать картину жизни в аллегорию с нравствен-
ною целью и с добродетельною развязкою».
Все эти отзывы сопровождаются тонким разбором действий
и мнений Базарова, показывающим, что критик понимает их
и вполне сочувствует. После этого понятно, к какому заключению
должен был прийти г. Писарев как член молодого поколения.
И. С. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
189
«Тургенев,— пишет он,— оправдал Базарова и оценил его по
достоинству Базаров вцшел у него из испытания чистым и креп-
ким». «Смысл романа вышел такой: теперешние молодые люди
увлекаются и впадают в крайности; но в самых увлечениях сказы-
ваются свежая сила и неподкупный ум; эта сила и этот ум дают
себя знать в минуту тяжелых испытаний; эта сила и этот ум без
всяких посторонних пособий и влияний выведут молодых людей
на прямую дорогу и поддержат их в жизни.
Кто прочел в романе Тургенева эту прекрасную мысль, тот не
может не изъявить ему глубокой и горячей признательности как
великому художнику и честному гражданину России1.»
Вот искреннее и неопровержимое свидетельство того, как ве-
рен поэтический инстинкт Тургенева, вот полное торжество все-
покоряющей и всепримиряющей силы поэзии!
В подражание г Писареву мы готовы воскликнуть: честь и сла-
ва художнику, который дождался такого отзыва от тех, кого он
изображал.
Восторг г Писарева вполне доказывает, что Базаровы сущест-
вуют, если не в действительности, то в возможности, и что они
поняты г Тургеневым по крайней мере в той степени, в какой са-
ми себя понимают Для предотвращения недоразумений заметим,
что совершенно неуместна придирчивость, с которою некоторые
смотрят на роман Тургенева. Судя по его заглавию, они требуют,
чтобы в нем было вполне изображено все старое и все новое по-
коление. Почему же так? Почему не удовольствоваться изображе-
нием некоторых отцов и некоторых детей? Если же Базаров есть
действительно один из представителей молодого поколения, то
другие представители должны необходимо находиться в родстве
с этим представителем.
Доказав фактами, что Тургенев понимает Базаровых по край-
ней мере настолько, насколько они сами себя понимают, мы те-
перь пойдем дальше и покажем, что Тургенев понимает их гораз-
до лучше, чем они сами себя понимают Тут нет ничего удивитель-
ного и необыкновеннного: таково всегдашнее преимущество,
неизменная привилегия поэтов. Поэты ведь — пророки, провид-
цы; они проникают в самую глубину вещей и открывают в них то,
что оставалось скрытым для обыкновенных глаз. Базаров есть
тип, идеал, явление, «возведенное в перл создания»; понятно, что
он стоит выше действительных явлений базаровщины. Наши Ба-
заровы — только Базаровы отчасти, тогда как Базаров Тургенева
есть Базаров по превосходству, по преимуществу Й следователь-
но, когда о нем станут судить те, которые не доросли до него, они
во многих случаях не поймут его.
190
Н. Н. Страхов
Наши критики, даже и г Писарев, недовольны Базаровым. Лю-
ди отрицательного направления не могут помириться с тем, что
Базаров в отрицании дошел до конца. В самом деле, они недоволь-
ны героем за то, что он отрицает 1) изящество жизни, 2) эстетиче-
ское наслаждение, 3) науку Разберем эти три отрицания подроб-
нее, таким образом нам уяснится сам Базаров.
Фигура Базарова имеет в себе нечто мрачное и резкое. В его
наружности нет ничего мягкого и красивого; его лицо имело дру-
гую, не внешнюю красоту: «оно оживлялось спокойною улыбкою
и выражало самоуверенность и ум». Он мало заботится о своей
наружности и одевается небрежно. Точно так же в своем обраще-
нии он не любит никаких излишних вежливостей, пустых, не име-
ющих значения форм, внешнего лаку который ничего не покры-
вает Базаров прост в высшей степени, и от этого, между прочим,
зависит та легкость, с которою он сходится с людьми, начиная от
дворовых мальчишек и до Анны Сергеевны Одинцовой. Так опре-
деляет Базарова сам юный друг его Аркадий Кирсанов:
«Ты с ним, пожалуйста, не церемонься,— говорит он своему
отцу,— он чудесный малый, такой простой, ты увидишь»
Чтобы резче выставить простоту Базарова, Тургенев противо-
поставил ей изысканность и щепетильность Павла Петровича. От
начала и до конца повести автор не забывает посмеяться над его
воротниками, духами, усами, ногтями и всеми другими признака,-
ми нежного ухаживания за собственною особой. Не менее юмо-
ристически изображено обращение Павла Петровича, его прикос-
новение усами вместо поцелуя, его ненужные деликатности и пр.
После этого очень странно, что почитатели Базарова недоволь-
ны его изображением в этом отношении. Они находят, что автор
придал ему грубые манеры, что он выставил его неотесанным,
дурно воспитанным, которого нельзя пустить в порядочную гос-
тиную. Так выражается г Писарев и на этом основании приписы-
вает г. Тургеневу коварный умысел уронить и опошлить своего
героя в глазах читателей. По мнению г Писарева, Тургенев посту-
пил весьма несправедливо; «можно быть крайним материалистом,
полнейшим эмпириком и в то же время заботиться о своем туале-
те, обращаться утонченно-вежливо со своими знакомыми, быть
любезным собеседником и совершенным джентльменом. Это я го-
ворю,— прибавляет критик,— для тех читателей, которые, прида-
вая важное значение утонченным манерам, с отвращением по-
смотрят на Базарова, как на человека mal dlevd и mauvais ton 8 Он
действительно mal dleve и mauvais ton, но это нисколько не отно-
сится к сущности типа...»
И. с. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
191
Рассуждения об изяществе манер и о тонкости обращения, как
известно, предмет весьма затрунительный. Наш критик, как вид-
но, большой знаток в этом деле, и потому мы не станем с ним тя-
гаться. Это тем легче для нас, что мы вовсе не желаем иметь в ви-
ду читателей, которые придают важное значение утонченным ма-
нерам и заботам о туалете. Так как мы не сочувствуем этим
читателям и мало знаем толку в этих вещах, то понятно, что База-
ров нимало не возбуждает в нас отвращения и не кажется нам ни
mal eleve, ни mauvais ton. С нами, кажется, согласны и все дейст-
вующие лица романа. Простота обращения и фигуры Базарова
возбуждают в них не отвращение, а скорее внушают к нему ува-
жение; он радушно принят в гостиной Анны Сергеевны, где засе-
дала даже какая-то плохенькая княжна.
Изящные манеры и хороший туалет, конечно, суть вещи хоро-
шие, но мы сомневаемся, чтобы они были к лицу Базарову и шли
к его характеру Человек, глубоко преданный одному делу пред-
назначивший себя, как он сам говорит, для «жизни горькой, терп-
кой, бобыльной», он ни в каком случае не мог играть роль утон-
ченного джентльмена, не мог быть собеседником. Он легко схо-
дится с людьми; он живо заинтересовывает всех, кто его знает’ но
этот интерес заключается вовсе не в тонкости обращения.
Глубокий аскетизм проникает собою всю личность Базарова;
это черта не случайная, а существенно необходимая. Характер
этого аскетизма совершенно особенный, и в этом отношнении
должно строго держаться настоящей точки зрения, то есть той са-
мой, с которой смотрит Тургенев. Базаров отрекается от благ это-
го мира, но он делает между этими благами строгое различие. Он
охотно ест вкусные обеды и пьет шампанское; он не прочь даже
поиграть в карты. Г Антонович в «Современнике» видит здесь то-
же коварный умысел Тургенева9 и уверяет нас, что поэт выставил
своего героя обжорой, пьянчужкой и картежником. Дело, однако
же, имеет совсем не такой вид. Базаров понимает, что простые
или чисто телесные удовольствия гораздо законнее и проститель-
нее наслаждений иного рода. Базаров понимает что есть соблаз-
ны более гибельные, более растлевающие душу, чем, например,
бутылка вина, и он бережется не того, что может погубить тело,
а того, что погубляет душу Наслаждение тщеславием, джентль-
менством, мысленный и сердечный разврат всякого рода для него
гораздо противнее и ненавистнее, чем ягоды со сливками или пу-
лька в преферанс. Вот от каких соблазнов он бережет себя; вот
тот высший аскетизм, которому предан Базаров. За чувственными
удовольствиями он не гоняется, он наслаждается ими только при
случае; он так глубоко занят своими мыслями, что для него никог-
192
Н. Н. Страхов
да не можент быть затруднения отказаться от этих удовольст-
вий; одним словом, он потому предается этим простым удоволь-
ствиям, что он всегда выше их, что они никогда не могут завла-
деть им. Зато тем упорнее и суровее он отказывается от таких
наслаждений, которые могли бы стать выше его и завладеть его
душою.
Вот откуда объясняется и то более разительное обстоятельство,
что Базаров отрицает эстетические наслаждения, что он не хочет
любоваться природою и не признает искусства. Обоих наших кри-
тиков это отрицание искусства привело в великое недоумение.
«Мы отрицаем,— пишет г Антонович,— только ваше искусст-
во, вашу поэзию г Тургенев; но не отрицаем и даже требуем дру-
гого искусства и поэзии, хоть такой поэзии, какую представил,
например, Гёте». «Были люди,— замечает критик в другом мес-
те,— которые изучали природу и наслаждались ею, понимали
смысл ее явлений, знали движение волн и трав прозябанье, чита-
ли звездную книгу ясно, научно, без мечтательности, и были вели-
кими поэтами».
Г Антонович, очевидно, не хочет приводить стихов, которые
всем известны:
С природой одною он жизнью дышал.
Ручья разумел лепетанье,
И говор древесных листов понимал,
И чувствовал трав прозябанье;
Была ему звездная книга ясна,
И с ним говорила морская волна 10.
Дело ясное: г Антонович объявляет себя поклонником Гёте
и утверждает, что молодое поколение признает поэзию великого
старца. От него, говорит он, мы научились «высшему и разумно-
му наслаждению природой». Вот неожиданный и, признаемся, ве-
сьма сомнительный факт! Давно ли же это «Современник» сде-
лался поклонником тайного советника Гёте. «Современник» ведь
очень много говорит о литературе; он особенно любит стишки.
Чуть, бывало, появится сборник каких-нибудь стихотворений, уж
на него непременно пишется разбор. Но чтобы он много толковал
о Гёте, чтобы ставил его в образец, —этого, кажется, вовсе не бы-
вало. «Современник» бранил Пушкина11: вот это все помнят; но
прославлять Гёте,— ему случается, кажется, в первый раз, если не
поминать давно прошедших и забытых годов. Что же это значит?
Разве уж очень понадобился?
Да и возможное ли дело, чтобы «Современник» восхищался
Гёте, эгоистом Гёте, который служит вечною ссылкою для поклон-
ников искусства для искусства, который представляет образец
олимпийского безучастия к земным делам, который пережил ре-
И. С. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
193
волюцию, покорение Германии и войну освобождения, не прини-
мая в них сердечного участия, глядя на все события свысока!..
Не можем мы также думать, чтобы молодое поколение училось
наслаждению природой или чему-нибудь другому у Гёте. Дело это
известное; если молодое поколение читает поэтов, то уж никак
не Гёте; вместо Гёте оно много-много читает Гейне, вместо Пуш-
кина — Некрасова. Если г. Антонович столь неожиданно объявил
себя приверженцем Гёте, то это еще не доказывает, что молодое
поколение расположено упиваться гетевскою поэзией, что оно
учится у Гёте наслаждаться природою.
Гораздо прямее и откровеннее излагает дело г. Писарев. Он
также находит, что, отрицая искусство, Базаров завирается, отри-
цает вещи, которых не знает или не понимает. «Поэзия,— гово-
рит критик,— по его мнению, ерунда; читать Пушкина — поте-
рянное время; заниматься музыкою — смешно; наслаждаться при-
родою — нелепо». Для опровержения таких заблуждений
г Писарев не прибегает к авторитетам, как сделал г Антонович,
но старается собственноручно объяснить нам законность эстети-
ческих наслаждений. Отвергать их, говорит он, нельзя: ведь это
значило бы отвергать наслаждение «приятным раздражением
зрительных и слуховых нервов». Ведь, например, «наслаждение
музыкою есть чисто физическое ощущение». «Последовательные
материалисты, вроде Карла Фохта, Молешотта и Бюхнера, не от-
казывают поденщику в чарке водки, а достаточным классам в упо-
треблении наркотических веществ. Они смотрят снисходительно
даже на нарушения должной меры, хотя признают подобные на-
рушения вредными для здоровья». «Отчего же, допуская употреб-
ление водки и наркотических веществ вообще, не допустить на-
слаждения природою». И точно так, если можно пить водку, то от-
чего же нельзя читать Пушкина. Отсюда мы уже должны ясно
видеть, что так как Базаров допускал питье водки и сам ее пил, то
он поступает непоследовательно, смеясь над чтением Пушкина
и над игрою на виолончели.
Очевидно, Базаров смотрит на вещи не так, как г Писарев.
Г Писарев, по-видимому, признает искусство, а на самом деле он
его отвергает, то есть не признает за ним его настоящего значе-
ния. Базаров прямо отрицает искусство, но отрицает его потому,
что глубже понимает его. Очевидно, музыка для Базарова не есть
чисто физическое занятие, и читать Пушкина не все равно, что
пить водку. В этом отношении герой Тургенева несравненно вы-
ше своих последователей. В мелодии Шуберта и в стихах Пушки-
на он ясно слышит враждебное начало; он чует их всеувлекаю-
щую силу и потому вооружается против них.
7 Зак. 120
194
Н. Н. Страхов
В чем же состоит эта сила искусства, враждебная Базарову?
Выражаясь как можно проще, можно сказать, что искусство есть
нечто слишком сладкое, тогда как Базаров никаких сладостей не
любит, а предпочитает им горькое. Выражаясь точнее, но несколь-
ко старым языком, можно сказать, что искусство всегда носит
в себе элемент примирения, тогда как Базаров вовсе не желает
примириться с жизнью. Искусство есть идеализм, созерцание, от-
решение от жизни и поклонение идеалам; Базаров же реалист, не
созерцатель, а деятель, признающий одни действительные явле-
ния и отрицающий идеалы.
Все это верно чувствовалось и чувствуется многими, между
прочим и «Современником». «Современник» стяжал себе не мало
лавров в борьбе против искусства, начиная от хвалебной рецен-
зии на диссертацию г.Чернышевского: «Эстетические отношения
искусства к действительности» (1854) и до последних экономиче-
ских соображений самого г Чернышевского, по которым худож-
ники не заслуживают никакого вещественного вознаграждения
за свои произведения, а наслаждаться этими произведениями по-
зволительно только тогда, когда уже ничем полезным заняться не-
возможно («Современник», 1861 г., №11).
Вражда к искусству составляет важное явление и не есть ми-
молетное заблуждение; напротив, она глубоко коренится в духе
настоящего времени. Искусство всегда было и всегда будет обла-
стью вечного: отсюда понятно, что жрецы искусства, как жрецы
вечного, легко начинают презрительно смотреть на все времен-
ное; по крайней мере, они иногда считают себя правыми, когда
предаются вечным интересам, не принимая никакого участия во
временных. И, следовательно, те, которые дорожат временным,
которые требуют сосредоточения всей деятельности на потребно-
сти настоящей минуты, на насущных делах,— необходимо дол-
жны стать во враждебное отношение к искусству
Что значит, например, мелодия Шуберта? Попробуйте объяс-
нить, какое дело делал художник, создавая эту мелодию, и какое
дело делают те, кто ее слушает? Искусство, говорят иные, есть
суррогат науки; оно косвенно способствует распространению све-
дений. Попробуйте же рассмотреть, какое знание или сведение
содержится и распространяется в этой мелодии. Что-нибудь одно
из двух: или тот, кто предается наслаждению музыкой, занимает-
ся совершенными пустяками, физическим ощущением; или же его
восторг относится к чему-то отвлеченному, общему, беспредель-
ному и, однако же, живому и до конца овладевающему человече-
ской душою.
И. С. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
195
Восторг—вот зло, против которого идет Базаров и которого
он не имеет причины опасаться от рюмки водки. Искусство имеет
притязание и силу становиться гораздо выше приятного раздра-
жения зрительных и слышательных нервов; вот этого-то притяза-
ния и этой власти не признает законными Базаров.
Как мы сказали, отрицание искусства есть одно из современ-
ных стремлений. Напрасно г Антонович испугался Гёте или, по
крайней мере, пугает им других: можно отрицать и Гёте. Недаром
наш век называют антиэстетическим. Конечно, искусство непобе-
димо и содержит в себе неистощимую, вечно обновляющуюся си-
лу тем не менее веяние нового духа, которое обнаружилось в от-
рицании искусства, имеет конечно, глубокое значение.
Оно особенно понятно для нас, русских. Базаров в этом случае
представляет живое воплощение одной из сторон русского духа.
Мы вообще мало расположены к изящному мы для этого слиш-
ком трезвы, слишком практичны. Сплошь и рядом можно найти
между нами людей, для которых стихи и музыка кажутся чем-то
или приторным или ребяческим. Восторженность и высокопар-
ность нам не по нутру мы больше любим простоту, едкий юмор,
насмешку А на этот счет, как видно из романа, Базаров сам вели-
кий художник.
Пойдем далее. Базаров отрицает науку На этот раз наши кри-
тики разделились. Г Писарев вполне понимает и одобряет это от-
рицание, г. Антонович принимает его за клевету, взведенную Тур-
геневым на молодое поколение.
«Курс естественных и медицинских наук, прослушанный База-
ровым,— говорит г Писарев,— развил его природный ум и отучил
его принимать на веру какие бы то ни было понятия и убеждения;
он сделался чистым эмпириком; опыт сделался для него единствен-
ным источником познавания, личное ощущение — единственным
и последним убедительным доказательством. Я придерживаюсь от-
рицательного направления, говорит он,— в силу ощущений. Мне
приятно отрицать, мой мозг так устроен — и баста! Отчего мне
нравится химия? Отчего ты любишь яблоки? Тоже в силу ощуще-
ния — это все едино. Глубже этого люди никогда не проникнут. Не
всякий тебе это скажет, да и я в другой раз тебе этого не скажу».
«Итак,— заключает критик,— ни над собой, ни вне себя, ни внутри
себя Базаров не признает никакого регулятора, никакого нравст-
венного закона, никакого (теоретического) принципа»
Что касается до г Антоновича, то такое умственное настроение
Базарова он считает весьма нелепым и позорным. Весьма жаль то-
лько, что, как он ни усиливается, он никак не может показать,
в чем же состоит эта нелепость.
?♦
196
Н. Н. Страхов
«Разберите,— говорит он,— приведенные выше воззрения
и мысли, выдаваемые романом за современные; разве они не по-
ходят на кашу? Теперь «нет принципов, то есть ни одного прин-
ципа не принимают на веру»; да самое же это решение не прини-
мать ничего на веру и есть принцип!»
Конечно, так. Однако же, какой хитрый человек г Антонович:
нашел противоречие у Базарова! Тот говорит, что у него нет прин-
ципов,— и вдруг оказывается, что есть!
«И ужели этот принцип нехорош?—продолжает г Антоно-
вич.— Ужели человек энергический будет отстаивать и проводить
в жизнь то, что он принял извне, от другого, на веру, и что не со-
ответствует всему его настроению и всему его развитию?»
Ну вот это странно. Против кого вы говорите, г Антонович?
Ведь вы, очевидно, защищаете принцип Базарова; а ведь вы со-
брались доказывать, что у него каша в голове. Что же это значит?
Но чем дальше, тем удивительнее.
«И даже,— пишет критик,— когда принцип принимается на ве-
ру, это делается не беспричинно, а вследствие какого-нибудь
основания, лежащего в самом же человеке. Есть много принципов
на веру’ но признать тот или другой из них зависит от личности;
от ее расположения и развития; значит, все сводится к авторите-
ту который заключается в личности человека (т. е., как говорит
г Писарев, личное ощущение есть единственное и последнее убе-
дительное доказательство); он сам определяет и внешние авто1
ритеты, и значение их для себя. И когда молодое поколение не
принимает ваших принсипов *, значит, они не удовлетворяют его
натуре; внутренние побуждения (ощущения?) располагают в по-
льзу других принципов».
Яснее дня, что все это суть базаровские идеи. Г Антонович,
очевидно, против кого-то ратует’ но против кого, неизвестно; по-
тому что все, что он говорит, служит подтверждением мнений Ба-
зарова, а никак не доказательством, что они представляют кашу
Должно быть, сам г Антонович почувствовал, наконец, что из его
слов выходит не совсем то, что нужно, и потому он заключает так:
«Что значит неверие в науку и непризнание науки вообще,— об
этом нужно спросить у самого г Тургенева; где он наблюдал такое
явление и в чем оно обнаруживается, нельзя понять из его романа».
По этому случаю мы могли бы много вспомнить, например, хо-
тя бы то, как «Современник» смеялся над историей, как он потом
намекал, что можно обойтись и без философии и что немцы нын-
* По произношению Павла Петровича.
И. с. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
197
че дошли до такой премудрости, что опровергли некоторые науки
целиком. Говорим это для примера, а не то чтобы мы указывали
важнейшие случаи. Но — не станем отвлекаться от дела.
Не говоря о проявлении образа мыслей Базарова в целом рома-
не, укажем на некоторые разговоры, которые поясняют дело.
«—Это вы все, стало быть, отвергаете?—говорит Базарову
Павел Петрович.— Положим. Значит, вы верите в одну науку?
— Я уже доложил вам,— отвечал Базаров,— что ни во что не
верю; и что такое наука, наука вообще? Есть науки, как есть ре-
месла, знания, а науки вообще не существует вовсе»
В другой раз не менее резко и отчетливо возразил Базаров
своему сопернику.
«—Помилуйте,— сказал тот,— логика истории требует..
— Да на что нам эта логика? — отвечал Базаров,— мы и без
нее обходимся.
— Как так?
— Да так же. Вы, я надеюсь, не нуждаетесь в логике для того,
чтобы положить себе кусок хлеба в рот, когда вы голодны. Куда
нам до этих отвлеченностей!»
Уже отсюда можно видеть, что воззрения Базарова не пред-
ставляют каши, как старается уверить критик, а, напротив, обра-
зуют твердую и строгую цепь понятий. Вражда против науки есть
также современная черта, и даже более глубокая и более распро-
страненная, чем вражда против искусства. Под наукою мы разу-
меем именно то, что разумеется под наукою вообще и что, по мне-
нию нашего героя, не существует вовсе. Наука для нас не сущест-
вует, как скоро мы признаем, что она не имеет никаких общих
требований, никаких общих методов и общих законов, что каж-
дое знание существует само по себе. Такое отрицание отвлечен-
ности, такое стремление к конкретности в самой области отвлече-
ния, в области знания, составляет одно из веяний нового духа.
Представителем его был и есть тот знаменитый философ 12, кото-
рого некоторые мыслители у нас провозгласили последним фило-
софом, а себя при этом случае его верными учениками * Ему при-
надлежит отрицание науки в ее чистейшей форме, в форме фило-
софии: «Моя философия,— говорит он,— состоит в том, что
я отвергаю всякую философию».
Конечно, г Антонович легко бы поймал его, точно так, как он
поймал Базарова. «Ну вот,— сказал бы он,— вы отрицаете всякую
• Фейербах.
198
Н. Н. Страхов
философию, а между тем самое это отрицание уже и составляет
философию!» Дело это, однако же, не разрешается так легко.
Отрицание отвлеченных понятий, отрицание мысли составляет
следствие более крепкого, более прямого признания действитель-
ных явлений, признания жизни. Это разногласие между жизнью
и мыслью никогда так сильно не чувствовалось, как теперь. Оно
проявляется в бесчисленных формах и есть важное современное
явление. Никогда философия не играла такой жалкой роли, как
в настоящее время. Над нею, кажется, сбывается пророчество Шел-
линга 1806) «Тогда,— говорит он,— пресыщение отвлеченностя-
ми и голыми понятиями само укажет нам единственное средство
исцелить душу — именно погрузиться в частные явления». И дей-
ствительно, всего более разрабатываются, всего более уважаются
всеми естественные науки, т е. науки, для которых исходом слу-
жат факты, частные явления. Другие науки потеряли то уважение,
которым некогда пользовались. Мы даже привыкли к мысли, что
они несколько портят человека, уродуют его, а не возвышают Мы
знаем, что занятия науками отвлекают от жизни, порождают док-
тринеров, мешают живому сочувствию к современности.
Ученость стала для нас подозрительною; кафедра потеряла
свое значение, история - свой авторитет Это обратное движение
ума, это самоотвержение мысли совершается с глубокою силою
и составляет один из существенных элементов современной умст-
венной жизни.
Чтобы еще указать некоторые его характеристические черты,
приведем здесь места из романа, поразившие нас необыкновен-
ною проницательностью, с которою Тургенев понял дух базаров-
ского направления.
«— Мы ломаем, потому что мы сила,— заметил Аркадий.
Павел Петрович посмотрел на своего племянника и усмехнулся.
— Да, сила, так и не дает отчета,— проговорил Аркадий и вы-
прямился.
— Несчастный! — возопил Павел Петрович,— хоть бы ты поду-
мал, что в России ты поддерживаешь твоею пошлою сентенцией...
Но вас — раздавят!
— Коли раздавят, туда и дорога! — промолвил Базаров,— толь-
ко бабушка еще надвое сказала. Нас не так мало, как вы полагае-
те»
Это прямое и чистое признание силы за право есть не что
иное, как прямое и чистое признание действительности; не
оправдание, не объяснение или вывод ее,— все это здесь лиш-
нее,— а именно простое признание, которое так крепко само по
себе, что не требует никаких посторонних поддержек. Отречение
и. с. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
199
от мысли, как от чего-то совершенно ненужного, здесь вполне яс-
но. Рассуждения ничего не могут прибавить к этому признанию.
«Наш народ,— говорит в другом месте Базаров,— русский,
а разве я сам не русский?» «Мой дед землю пахал». «Вы порицаете
мое направление, а кто вам сказал, что оно случайно, что оно не
вызвано тем самым народным духом, во имя которого вы ратуете?»
Такова эта простая логика, сильная именно тем, что не рассуж-
дает там, где рассуждения не нужны. Базаровы, как скоро они
стали действительно Базаровыми, не имеют никакой нужды
оправдывать себя. Они не фантасмагория, не мираж: они суть не-
что крепкое и действительное; им нет нужды доказывать свои
права на существование, потому что они уже действительно су-
ществуют Оправдание нужно только явлениям, которые подозре-
ваются в фальши или которые еще не достигли действительности.
«Я пою, как птица поет»,— говорил в свое оправдание поэт «Я,
Базаров, точно так, как липа есть липа, а береза — береза»,— мог
бы сказать Базаров. Зачем ему подчиняться истории и народному
духу или как-нибудь сообразоваться с ними, или даже просто ду-
мать о них, когда он сам и есть история, сам и есть проявление на-
родного духа?
Веруя таким образом в себя, Базаров несомненно уверен в тех
силах, которых часть он составляет «Нас не так мало, как вы по-
лагаете»
Из такого понимания себя последовательно вытекает еще одна
важная черта в настроении и деятельности истинных Базаровых.
Два раза горячий Павел Петрович приступает к своему противни-
ку с сильнейшим возражением и получает одинаковый многозна-
менательный ответ
«— Материализм,— говорит Павел Петрович,— который вы
проповедуете, был уже не раз в ходу и не раз оказывался несосто-
ятельным...
— Опять иностранное слово! — перебил Базаров.— Во-первых,
мы ничего не проповедуем: это не в наших привычках...»
Через несколько времени Павел Петрович попадает на эту же
тему
«— За что же,— говорит он,— вы других-то, хоть бы тех же об-
личителей честите? Не так же ли вы болтаете, как и все.
— Чем другим, а этим грехом не грешны,— произнес сквозь зу-
бы Базаров».
Чтобы быть вполне и до конца последовательным, Базаров от-
казывается от проповедования, как от праздной болтовни. И в са-
мом деле, проповедь ведь была бы не чем иным, как признанием
прав мысли, силы идей. Проповедь была бы тем оправданием, ко-
200
Н. Н. Страхов
торое, как мы видели, для Базарова излишне. Придавать важность
проповеди значило бы признать умственную деятельность, при-
знать, что людьми управляют не ощущения и нужды, а также
мысль и облекающее ее слово. Пуститься проповедовать — значит
пуститься в отвлеченности, значит призвать в помощь логику
и историю, значит сделать себе дело из того, что уже признано
пустяками в самой своей сущности. Вот почему Базаров не охот-
ник до споров и разглагольствий и не придает им большой цены.
Он видит, что логикой много взять нельзя; он старается больше
действовать личным примером и уверен, что Базаровы сами со-
бою народятся в изобилии, как рождаются известные растения
там, где есть их семена. Прекрасно понимает этот взгляд г. Писа-
рев. Например, он говорит* «Негодование против глупости и под-
лости вообще понятно, но, впрочем, оно так же плодотворно, как
негодование против осенней сырости или зимнего холода». Точно
так же он судит и о направлении Базарова: «Если базаровщина
болезнь, то она болезнь нашего времени, и ее приходится выстра-
дать, несмотря ни на какие паллиативы и ампутации. Относитесь
к базаровщине как угодно — это ваше дело, а остановить не оста-
новите; это та же холера».
Отсюда понятно, что все Базаровы-болтуны, Базаровы-пропо-
ведники, Базаровы, занятые не делом, а только своею базаровщи-
ною,— идут по ложному пути, который приводит их к беспрерыв-
ным противоречиям и нелепостям, что они гораздо непоследова-
тельнее и стоят гораздо ниже настоящего Базарова.
Вот какое строгое настроение ума, какой твердый склад мыслей
воплотил Тургенев в своем Базарове. Он одел этот ум плотью
и кровью и исполнил эту задачу с удивительным мастерством. Ба-
заров вышел человеком простым, чуждым всякой изломанности,
и вместе крепким, могучим душою и телом. Все в нем необыкно-
венно идет к его сильной натуре. Весьма замечательно, что он, так
сказать, более русский, чем все остальные лица романа. Его речь от-
личается простотою, меткостью, насмешливостью и совершенно
русским складом. Точно так же между лицами романа он всех лег-
че сближается с народом, всех лучше умеет держать себя с ним.
Все это, как нельзя лучше, соответствует простоте и прямоте то-
го взгляда, который исповедуется Базаровым. Человек, глубоко
проникнутый известными убеждениями, составляющий их полное
воплощение, необходимо должен выйти и естественным, следова-
тельно, близким к своей народности, и вместе человеком сильным.
Вот почему Тургенев, создававший до сих пор, так сказать, раздво-
енные лица, например, Гамлета Щигровского уезда, Рудина, Лав-
рецкого, достиг, наконец, в Базарове до типа цельного человека.
и, С. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
201
Базаров есть первое сильное лицо, первый цельный характер,
явившийся в русской литературе из среды так называемого обра-
зованного общества. Кто этого не ценит, кто не понимает всей
важности такого явления, тот пусть лучше не судит о нашей лите-
ратуре. Даже г. Антонович это заметил, как можно судить по следу-
ющей странной фразе: «По-видимому, г. Тургенев хотел изобра-
зить в своем герое, как говорится, демоническую или байрониче-
скую натуру, что-то вроде Гамлета». Гамлет — демоническая
натура! Это указывает на смутные понятия о Байроне и Шекспире.
Но действительно, у Тургенева вышло что-то в роде демоническо-
го, то есть натура богатая силою, хотя эта сила и не чистая.
В чем же состоит действие романа?
Базаров вместе со своим приятелем Аркадием Кирсановым,
оба студенты, только что окончившие курс,— один в медицинской
академии, другой в университете,— приезжают из Петербурга
в провинцию. Базаров, впрочем, человек уже не первой молодо-
сти; он уже составил себе некоторую известность, успел заявить
свой образ мыслей. Аркадий же — совершенный юноша. Все дей-
ствие романа происходит в одни каникулы, может быть, для обоих
первые каникулы после окончания курса. Приятели гостят боль-
шею частью вместе, то в семействе Кирсановых, то в семействе
Базарова, то в губернском городе, то в деревне вдовы Одинцовой.
Они встречаются со множеством лиц, с которыми или видятся то-
лько в первый раз, или давно уже не видались; именно, Базаров
не ездил домой целых три года. Таким образом, происходит раз-
нообразное столкновение их новых воззрений, вывезенных из
Петербурга, с воззрениями этих лиц. В этом столкновении заклю-
чается весь интерес романа. Событий и действий в нем очень ма-
ло. Под конец каникул Базаров почти случайно умирает, заразив-
шись от гнойного трупа, а Кирсанов женится, влюбившись в сест-
ру Одинцовой. Тем и кончается весь роман.
Базаров является при этом истинным героем, несмотря на то,
что в нем нет, по-видимому, ничего блестящего и поражающего.
С первого его шагу к нему приковывается внимание читателя,
и все другие лица начинают вращаться около него, как около
главного центра тяжести. Он всего меньше заинтересован други-
ми лицами; зато другие лица тем больше им интересуются. Он ни-
кому не навязывается и не напрашивается и, однако же, везде,
где появляется, возбуждает самое сильное внимание, составляет
главный предмет чувств и размышлений, любви и ненависти.
Отправляясь гостить у родных и приятелей, Базаров не имел
в виду никакой особенной цели; он ничего не ищет, ничего не ждет
от этой поездки, ему просто хотелось отдохнуть, проездиться; мно-
202
Н. Н. Страхов
го-много, что он желает иногда посмотреть людей. Но при том
превосходстве, которое он имеет над окружающими его лицами,
и вследствие того, что все они чувствуют его силу, сами эти лица
напрашиваются на более тесные отношения к нему и запутывают
его в драму, которой он вовсе не хотел и даже не предвидел.
Едва он явился в семействе Кирсановых, как он тотчас возбуж-
дает в Павле Петровиче раздражение и ненависть, в Николае Пет-
ровиче уважение, смешанное со страхом, расположение Фенич-
ки, Дуняши, дворовых мальчишек, даже грудного ребенка Мити,
и презрение Прокофьича. Впоследствии дело доходит до того, что
он сам на минуту увлекается и целует Феничку, а Павел Петрович
вызывает его на дуэль. «Экая глупость! экая глупость!»— повторя-
ет Базаров, никак не ожидавший таких событий.
Поездка в город, имевшая целью смотреть народ, также не об-
ходится ему даром. Около него начинают вертеться разные лица.
За ним ухаживают Ситников и Кукшина, мастерски изображен-
ные лица фальшивого прогрессиста и фальшивой эмансипирован-
ной женщины. Они, конечно, не смущают Базарова; он относится
к ним с презрением, и они служат только контрастом, от которого
еще резче и рельефнее выступают его ум и сила, его полная не-
поддельность. Но тут же встречается и камень преткновения —
Анна Сергеевна Одинцова. Несмотря на все свое хладнокровие,
Базаров начинает колебаться. К величайшему удивлению своего
поклонника Аркадия, он раз даже сконфузился, а другой раз по-
краснел. Не подозревая, однако же, никакой опасности, твердо
надеясь на себя, Базаров едет гостить к Одинцовой в Никольское.
И действительно, он владеет собою превосходно. И Одинцова, как
и все другие лица, заинтересовывается им так, как, вероятно, ни-
кем не интересовалась во всю свою жизнь. Дело оканчивается,
однако же, плохо. В Базарове загорается слишком сильная
страсть, а увлечение Одинцовой не достигает до настоящей люб-
ви. Базаров уезжает почти отвергнутый совершенно и опять начи-
нает дивиться себе и бранить себя: «Черт знает, что за вздор!
Каждый человек на ниточке висит бездна под ним ежеминутно
разверзнуться может, а он еще сам придумывает себе всякие неп-
риятности, портит свою жизнь».
Но, несмотря на эти мудрые рассуждения, Базаров все-таки
продолжает невольно портить свою жизнь. Уже после этого уро-
ка, уже во время вторичного посещения Кирсановых он увлекает-
ся Феничкою и принужден выйти на дуэль с Павлом Петровичем.
Очевидно, Базаров вовсе не желает и не ждет романа; но роман
совершается помимо его железной воли; жизнь, над которою он ду-
мал стоять властелином, захватывает его своею широкою волною.
и. с. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
203
Под конец рассказа, когда Базаров гостит у своих отца и мате-
ри, он, очевидно, несколько потерялся после всех вынесенных по-
трясений. Не настолько он потерялся, чтобы не мог поправиться,
не мог через короткое время воскреснуть в полной силе; но
все-таки тень тоски, которая и в самом начале лежала на этом же-
лезном человеке, под конец становится гуще. Он теряет охоту за-
ниматься, худеет, начинает трунить над мужиками уже не друже-
любно, а желчно. От этого и выходит, что на этот раз он и мужик
оказываются не понимающими друг друга, тогда как прежде вза-
имное понимание было до известной степени возможно. Наконец,
Базаров несколько оправляется и увлекается медицинскою прак-
тикой. Заражение, от которого он умирает, все-таки как будто
свидетельствует о недостатке внимания и ловкости, о случайном
отвлечении душевных сил.
Смерть — такова последняя проба жизни, последняя случай-
ность, которой не ожидал Базаров. Он умирает, но и до последне-
го мгновения остается чуждым этой жизни, с которою так стран-
но столкнулся, которая встревожила его такими пустяками, заста-
вила его наделать таких глупостей и, наконец, погубила его
вследствие такой ничтожной причины.
Базаров умирает совершенным героем, и его смерть произво-
дит потрясающее впечатление. До самого конца, до последней
вспышки сознания, он не изменяет себе ни единым словом, ни
единым признаком малодушия. Он сломлен, но не побежден.
Таким обазом, несмотря на короткий срок действия романа
и несмотря на быструю смерть Базарова, он успел высказаться
вполне, вполне показать свою силу. Жизнь не погубила его,— это-
го заключения никак нельзя вывести из романа,— а пока только
дала ему поводы обнаружить свою энергию. В глазах читателей
Базаров выходит из искушения победителем. Всякий скажет, что
такие люди, как Базаров, способны много сделать, что при этих
силах от них можно многого ожидать.
Базаров, собственно говоря, показан только в узкой рамке, а не
во всю ширину человеческой жизни. Автор ничего почти не гово-
рит о том, как развился его герой, каким образом могло сложить-
ся такое лицо. Точно так же быстрое окончание романа оставляет
совершенною загадкою вопрос: остался ли бы Базаров тем же Ба-
заровым, или вообще,— какое развитие суждено ему впереди? И,
однако же, то и другое умолчание имеет, как нам кажется, свою
причину, свое существенное основание. Если не показано посте-
пенное развитие героя, то, без сомнения, потому, что Базаров об-
разовался не медленным накоплением влияний, а, напротив, быст-
рым, крутым переломом. Базаров три года не был дома. Эти три
204
Н. Н. Страхов
года он учился, и вот он вдруг является нам напитанным всем тем,
чему он успел выучиться. На другое утро после приезда он уже
отправляется за лягушками, и вообще он продолжает учебную
жизнь при каждом удобном случае. Он — человек теории, и его
создала теория, создала незаметно, без всего такого,что можно бы
было рассказать, создала одним умственным переворотом.
Базаров скоро умирает Это нужно было художнику для про-
стоты и ясности картины. В своем теперешнем, напряженном на-
строении Базаров остановиться надолго не может Рано или позд-
но он должен измениться, должен перестать быть Базаровым. Мы
не имеем права сетовать на художника за то, что он не взял более
широкой задачи^и ограничился более узкою. Он решился остано-
виться только на одной ступени в развитии своего героя. Тем не
менее на этой ступени развития, как вообще бывает в развитии,
перед нами явился весь человек, а не отрывочные его черты. В отно-
шении к полноте лица задача художника исполнена превосходно.
Живой, цельный человек схвачен автором в каждом действии,
в каждом движении Базарова. Вот великое достоинство романа,
которое содержит в себе главный его смысл и которого не заме-
тили наши поспешные нравоучители. Базаров — теоретик; он че-
ловек странный, односторонне-резкий; он проповедует необыкно-
венные вещи; он поступает эксцентрически; он школьник, в кото-
ром вместе с глубокою искренностью соединяется самое грубое
ломанье; как мы сказали — он человек, чуждый жизни, то есть он
сам чуждается жизни. Но под всеми этими внешними формами
льется теплая струя жизни; при всей резкости и деланности своих
проявлений — Базаров человек вполне живой, не фантом, не вы-
думка, а настоящая плоть и кровь. Он отрицается от жизни,
а между тем живет глубоко и сильно.
После одной из самых удивительных сцен романа, именно по-
сле разговора, в котором Павел Петрович вызывает Базарова на
дуэль и тот принимает его предложение и условливается с ним,
Базаров, изумленный неожиданным поворотом дела и странно-
стью разговора, восклицает* «Фу-ты черт! Как красиво и как глу-
по! Экую мы комедию отломали! Ученые собаки так на задних
лапках танцуют!» Мудрено сделать более ядовитое замечание;
и однако же, читатель романа чувствует, что разговор, который
так характеризуется Базаровым, в сущности весьма живой и серь-
езный разговор; что, несмотря на всю уродливость и фальшивость
его форм, в нем отчетливо выразилось столкновение двух энерги-
ческих характеров.
То же самое с необыкновенною ясностью указывает нам поэт
в целом своем создании» Беспрестанно может показаться, что дей-
И. с. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
205
ствующие лица, и особенно Базаров, комедию ломают, что они,
как ученые собаки, танцуют на задних лапках; а между тем
из-под этой видимости, как из под прозрачного покрывала, чита-
телю отчетливо видно, что чувства и дейстия, лежащие в основа-
нии, совсем не собачьи, а чисто и глубоко человеческие.
Вот с какой точки зрения всего вернее можно оценить дейст-
вия и события романа. Из-за всех шероховатостей, уродливостей,
фальшивых и напускных форм слышна глубокая жизненность
всех явлений и лиц, выводимых на сцену Если, например, База-
ров овладевает вниманием и сочувствием читателя, то вовсе не
потому что каждое его слово свято и каждое действие справедли-
во, но именно потому что в сущности все эти слова и действия
вытекают из живой души. По-видимому, Базаров человек гордый,
страшно самолюбивый и оскорбляющий других своим самолюби-
ем; но читатель примиряется с этой гордостью, потому что в то же
время в Базарове нет никакого самодовольства, самоуслаждения;
гордость не приносит ему никакого счастия. Базаров пренебрежи-
тельно и сухо обходится со своими родителями; но никто ни в ка-
ком случае не заподозрит его в услаждении чувством собственно-
го превосходства или чувством своей власти над ними; еще менее
его можно упрекнуть в злоупотреблении этим превосходством
и этой властью. Он просто отказывается от нежных отношений
к родителям, да и отказывается не вполне. Выходит что-то стран-
ное: он неразговорчив с отцом, подсмеивается над ним, резко ули-
чает его либо в невежестве, либо в нежничанье; а между тем отец
не только не оскорбляется, а рад и доволен. «Насмешки Базарова
нисколько не смущали Василия Ивановича, они даже утешали его.
Придерживая свой засаленный шлафрок двумя пальцами на же-
лудке и покуривая трубочку, он с наслаждением слушал Базарова,
и чем более злости было в его выходках, тем добродушнее хохо-
тал, выказывая все свои черные зубы, его осчастливленный отец»
Таковы чудеса любви. Никогда мягкий и добродушный Аркадий
не мог так осчастливить своего отца, как Базаров осчастливил
своего. Базаров, конечно, сам очень хорошо чувствует и понимает
это. Зачем же ему было еще нежничать с отцом и изменять своей
непреклонной последовательности!
Базаров вовсе не такой сухой человек, как можно бы думать по
его внешним поступкам и по складу его мыслей. В жизни, в отно-
шениях к людям Базаров не последователен себе; но в этом самом
и обнаруживается его жизненность. Он любит людей. «Странное
существо человек,— говорит он, заметив в себе присутствие этой
любви,— хочется с людьми возиться, хоть ругать их, да возиться
с ними». Базаров не есть отвлеченный теоретик, порешивший все
206
И. Н. Страхов
вопросы и совершенно успокоившийся на этом решении. В таком
случае он был бы уродливым явлением, карикатурою, а не челове-
ком. Вот почему, несмотря на всю свою твердость и последователь-
ность в словах и действиях, Базаров легко волнуется, все его заде-
вает, все на него действует Эти волнения не изменяют ни в чем его
взгляда и его намерений, большею частью они только возбуждают
его желчь, озлобляют его. Однажды он держит своему другу Арка-
дию такую речь: «Вот ты сегодня сказал, проходя мимо избы ваше-
го старосты Филиппа — она такая славная, белая — вот, сказал ты,
Россия тогда достигнет совершенства, когда у последнего мужика
будет такое же помещение, и всякий из нас должен этому способ-
ствовать... А я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа
или Сидора, для которого я должен из кожи лезть и который мне
даже спасибо не скажет... да и на что мне его спасибо. Ну будет он
жить в белой избе, а из меня лопух расти будет- ну а дальше?» Не
правда ли, какие ужасные, возмутительные речи?
Через несколько минут после них Базаров делает еще хуже: он
обнаруживает поползновение задушить своего нежного приятеля,
Аркадия, задушить так, ни с того ни с сего, и в виде приятной
пробы уже растопыривает свои длинные и жесткие пальцы..
Отчего же все это нимало не вооружает читателя против База-
рова? Казалось бы, чего хуже? А между тем впечатление, произво-
димое этими случаями, служит не во вред Базарову до того не во%
вред, что сам г Антонович (разительное доказательство), который
для того, чтобы доказать коварное намерение Тургенева очернить
Базарова, с чрезмерным усердием перетолковывает в нем все
в дурную сторону,— совершенно упустил из виду эти случаи!
Что же это значит? Очевидно, Базаров, столь легко сходящий-
ся с людьми, столь живо интересующийся ими и столь легко начи-
нающий питать к ним злобу сам страдает от этой злобы более,
чем те, к кому она относится. Эта злоба не есть выражение нару-
шенного эгоизма или оскорбленного себялюбия, она есть выраже-
ние страдания, томление, производимое отсутствием любви. Не-
смотря на все свои взгляды, Базаров жаждет любви к людям. Если
эта жажда проявляется злобою, то такая злоба составляет только
оборотную сторону любви. Холодным, отвлеченным человеком
Базаров быть не мог; его сердце требовало полноты, требовало
чувств; и вот он злится на других, но чувствует что ему еще боль-
ше следует злиться на себя.
Изо всего этого видно по крайней мере какую трудную задачу
взял и, как мы думаем, выполнил в своем последнем романе Турге-
нев. Он изобразил жизнь под мертвящим влиянием теории; он дал
нам живого человека, хотя этот человек, по-видимому, сам себя без
И. с. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
207
остатка воплотил в отвлеченную формулу От этого роман, если его
судить поверхностно, мало понятен, представляет мало симпатиче-
ского и как будто весь состоит из неясного логического построе-
ния; но, в сущности, на самом деле,— он великолепно ясен, необык-
новенно увлекателен и трепещет самою теплою жизнью.
Почти нет нужды объяснять, почему Базаров вышел и должен
был выйти теоретиком. Всем известно, что наши живые предста-
вители, что «носители дум» наших поколений уже с давнего вре-
мени отказываются быть практиками, что деятельное участие
в окружающей их жизни для них издавна было невозможно.
В этом смысле Базаров есть прямой, непосредственный продол-
жатель Онегиных, Печориных, Рудиных, Лаврецких. Точно так,
как они, он живет пока в умственной сфере и на нее тратит ду-
шевные силы. Но в нем жажда деятельности уже дошла до по-
следней, крайней степени; его теория вся состоит в прямом требо-
вании дела; его настроение таково, что он неизбежно схватится за
это дело при первом удобном случае.
Лица, окружающие Базарова, бессознательно чувствуют в нем
живого человека, вот почему к нему обращено столько привязан-
ностей, сколько не сосредоточивает на себе ни одно из действую-
щих лиц романа. Не только отец и мать вспоминают и молятся
о нем с бесконечной и невыразимой нежностью; воспоминание
о Базарове, без сомнения, и у других лиц соединено с любовью;
в минуту счастья Катя и Аркадий чокаются «в память Базарова»
Таков образ Базарова и для нас. Он не есть существо ненавист-
ное, отталкивающее своими недостатками; напротив, его мрачная
фигура величава и привлекательна.
Каков же смысл романа? — спросят любители голых и точных
выводов. Составляет ли, по-вашему, Базаров предмет для подра-
жания? Или же, скорее, его неудачи и шероховатости должны на-
учить Базаровых не впадать в ошибки и крайности настоящего
Базарова? Одним словом, написан ли роман за молодое поколение
или против него? Прогрессивный он или ретроградный?
Если уж дело так настоятельно идет о намерениях автора,
о том, чему он хотел научить и от чего отучить, то на эти вопросы
следует, как кажется, отвечать так: действительно, Тургенев хочет
быть поучительным, но при этом он выбирает задачи, которые го-
раздо выше и труднее, чем вы думаете. Написать роман с прогрес-
сивным или ретроградным направлением еще вещь нетрудная.
Тургенев же имел притязания и дерзость создать роман, имею-
щий всевозможные направления; поклонник вечной истины, веч-
ной красоты, он имел гордую цель во временном указать на веч-
ное и написал роман не прогрессивный и не ретроградный, а, так
208
Н. Н. Страхов
сказать, всегдашний. В этом случае его можно сравнить с матема-
тиком, старающимся найти какую-нибудь важную теорему. Поло-
жим, что он нашел, наконец, эту теорему; не правда ли, что он
должен быть сильно удивлен и озадачен, если бы к нему вдруг
приступили с вопросами: да какая твоя теорема — прогрессивная
или ретроградная? Сообразна ли она с новым духом или же угож-
дает старому!
На такие речи он мог бы отвечать только так: ваши вопросы не
имеют никакого смысла, никакого отношения к моему делу моя
теорема есть вечная истина.
Увы! на жизненных браздах,
По тайной воле провиденья.
Мгновенной жатвой — поколенья
Восходят, зреют и падут;
Другие им во след идут... 13
Смена поколений — вот наружная тема романа. Если Тургенев
изобразил не всех отцов и детей или не тех отцов и детей, каких
хотелось бы другим, то вообще отцов и вообще детей, и отноше-
ние между этими поколениями он изобразил превосходно. Может
быть, разница между поколениями никогда не была так велика,
как в настоящее время, а потому и отношение их обнаружилось
особенно резко. Как бы то ни было, для того, чтобы измерять раз-
ницу между двумя предметами, нужно употреблять одну и ту же
мерку для обоих; чтобы рисовать картину, нужно взять изобража-
емые предметы с одной точки зрения, общей для всех их.
Эта одинаковая мера, эта общая точка зрения у Тургенева есть
жизнь человеческая, в самом широком и полном ее значении. Чи-
татель его романа чувствует, что за миражем внешних действий
и сцен льется такой глубокий, такой неистощимый поток жизни,
что все эти действия и сцены, все лица и события ничтожны пе-
ред этим потоком.
Если мы так поймем роман Тургенева, то, может быть, перед
нами всего яснее обнаружится и то нравоучение, которого мы до-
биваемся. Нравоучение есть, и даже весьма важное, потому что
истина и поэзия всегда поучительны.
Глядя на картину романа спокойнее и в некотором отдалении,
мы легко заметим, что, хотя Базаров головою выше всех других
лиц, хотя он величественно проходит по сцене, торжествующий,
поклоняемый, уважаемый, любимый и оплакиваемый, есть, одна-
ко же, что-то, что в целом стоит выше Базаров. Что же это такое?
Всматриваясь внимательнее, мы найдем, что это высшее — не ка-
кие-нибудь лица, а та жизнь, которая их воодушевляет. Выше Ба-
зарова — тот страх, та любовь, те слезы, которые он внушает. Вы-
И. С. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
209
ше Базарова — та сцена, по которой он проходит. Обаяние при-
роды, прелесть искусства, женская любовь, любовь семейная,
любовь родительская, даже религия, все это — живое, полное, мо-
гущественное,— составляет фон, на котором рисуется Базаров.
Этот фон так ярок, так сверкает, что огромная фигура Базаро-
ва вырезывается на нем отчетливо, но, вместе с тем, мрачно. Те,
которые думают, что ради умышленного осуждения Базарова автор
противопоставляет ему какое-нибудь из своих лиц, например Пав-
ла Петровича, или Аркадия, или Одинцову,— странно ошибаются.
Все эти лица ничтожны в сравнении с Базаровым. И, однако же,
жизнь их, человеческий элемент их чувств — не ничтожны.
Не будем говорить здесь об описании природы, той русской
природы, которую так трудно описывать и на описание которой
Тургенев такой мастер. В новом романе он таков же, как и преж-
де. Небо, воздух, поля, деревья, даже лошади, даже цыплята — все
схвачено живописно и точно.
Возьмем прямо людей. Что может быть слабее и незначитель-
нее юного приятеля Базарова, Аркадия? Он, по-видимому, подчи-
няется каждому встречному влиянию; он — обыкновеннейший из
смертных. Между тем он мил чрезвычайно. Великодушное волне-
ние его молодых чувств, его благородство и чистота подмечены
автором с большою тонкостью и обрисованы отчетливо. Николай
Петрович, как и следует,— настоящий отец своего сына. В нем
нет ни единой яркой черты и хорошего только одно, что он чело-
век, хотя и простейший человек. Далее, что может быть пустее
Фенички. «Прелестно было,— говорит автор,— выражение ее
глаз, когда она глядела как бы исподлобья, да посмеивалась ласко-
во и немножко глупо». Сам Павел Петрович называет ее пустым
существом. И, однако же, эта глупенькая Феничка набирает чуть
ли не больше поклонников, чем умница Одинцова. Ее не только
любит Николай Петрович, но в нее, отчасти, влюбляется и Павел
Петрович, и сам Базаров. И, однако же, эта любовь и эта влюблен-
ность суть истинные и дорогие человеческие чувства. Наконец,
что такое Павел Петрович, щеголь, франт с седыми волосами,
весь погруженный в заботы о туалете? Но и в нем, несмотря на
видимую извращенность, есть живые и даже энергические звуча-
щие сердечные струны.
Чем дальше мы идем в романе, чем ближе к концу драма, тем
мрачнее и напряженнее становится фигура Базарова, но вместе
в тем все ярче и ярче фон картины. Создание таких лиц, как отец
и мать Базарова, есть истинное торжество таланта. По-видимому,
что может быть ничтожнее и негоднее этих людей, отживших
свой век и со всеми предрассудками старины уродливо дрях-
210
Н. Н. Страхов
леющих среди новой жизни? А между тем какое богатство про-
стых человеческих чувств! Какая глубина и ширина душевных яв-
лений — среди обыденнейшей жизни, не подымающейся и на во-
лос выше самого низменного уровня!
Когда Базаров заболевает, когда он заживо гниет и непреклон-
но выдерживет жестокую борьбу с болезнью, жизнь, его окружа-
ющая, становится тем напряженнее и ярче, чем мрачнее сам База-
ров. Одинцова приезжает проститься с Базаровым; вероятно, ни-
чего великодушнее она не сделала и не сделает во всю жизнь. Что
же касается до отца и матери, то трудно найти что-нибудь более
трогательное. Их любовь вспыхивает какими-то молниями, мгно-
венно потрясающими читателя; из их простых сердец как будто
вырываются бесконечно жалобные гимны, какие-то беспредельно
глубокие и нежные вопли, неотразимо хватающие за душу
Среди этого света и этой теплоты умирает Базаров. На минуту
в душе его отца закипает буря, страшнее которой ничего быть не
может Но она быстро затихает, и снова все становится светло.
Самая могила Базарова озарена светом и миром. Над нею поют
птицы, и на нее льются слезы...
Итак, вот оно, вот то таинственное нравоучение, которое вло-
жил Тургенев в свое произведение. Базаров отворачивается от
природы; не корит его за это Тургенев, а только рисует природу
во всей красоте. Базаров не дорожит дружбою и отрекается от
романтической любви; не порочит его за это автор, а только изоб-
ражает дружбу Аркадия к самому Базарову и его счастливую лю-
бовь к Кате. Базаров отрицает тесные связи между родителями
и детьми; не упрекает его за это автор, а только развертывает пе-
ред нами картину родительской любви. Базаров чуждается жизни;
не выставляет его автор за это злодеем, а только показывает нам
жизнь во всей ее красоте. Базаров отвергает поэзию; Тургенев не
делает его за это дураком, а только изображает его самого со
всею роскошью и проницательностью поэзии.
Одним словом, Тургенев стоит за вечные начала человеческой
жизни, за те основные элементы, которые могут бесконечно из-
менять свои формы, но в сущности всегда остаются неизменны-
ми. Что же мы сказали? Выходит, что Тургенев стоит за то же, за
что стоят все поэты, за что необходимо стоит каждый истинный
поэт И следовательно, Тургенев в настоящем случае поставил се-
бя выше всякого упрека в задней мысли; каковы бы ни были част-
ные явления, которые он выбрал для своего произведения, он рас-
сматривает их с самой общей и самой высокой точки зрения.
Общие силы жизни — вот на что устремлено все его внимание.
Он показал нам, как воплощаются эти силы в Базарове, в том са-
я с. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
211
мом Базарове, который их отрицает- он показал нам, если не бо-
лее могущественное, то более открытое, более явственное вопло-
щение их в тех простых людях, которые окружают Базарова. Ба-
заров — это титан, восставший против своей матери-земли; как
ни велика его сила, она только свидетельствует о величии силы,
его породившей и питающей, но не равняется с матернею силою.
Как бы то ни было, Базаров все-таки побежден; побежден не
лицами и не случайностями жизни, но самою идеею этой жизни.
Такая идеальная победа над ним возможна была только при усло-
вии, чтобы ему была отдана всевозможная справедливость, чтобы
он был возвеличен настолько, насколько ему свойственно вели-
чие. Иначе в самой победе не было бы силы и значения.
Гоголь о своем «Ревизоре» говорил, что в нем есть одно чест-
ное лицо — смех; так точно об «Отцах и детях» можно сказать,
что в них есть лицо, стоящее выше всех лиц и даже выше Базаро-
ва — жизнь. Эта жизнь, подымающаяся выше Базарова, очевидно,
была бы тем мельче и низменнее, чем мельче и низменнее был бы
Базаров — главное лицо романа.
Перейдем теперь от поэзии к прозе: нужно всегда строго раз-
личать эти две области. Мы видели, что, как поэт, Тургенев на
этот раз является нам безукоризненным. Его новое произведение
есть истинно поэтическое дело и, следовательно, носит в себе са-
мом свое полное оправдание. Все суждения будут фальшивы, если
они основываются на чем-нибудь другом, кроме самого творения
поэта. Между тем поводов к таким фальшивым суждениям в на-
стоящем случае скопилось много. И до выхода, и после выхода ро-
мана делались более или менее явственные намеки, что Тургенев
писал его с заднею мыслью, что он недоволен новым поколением
и хочет покарать его. Публичным же представителем нового поко-
ления, судя но этим указаниям, служил для него «Современник»
Так что роман представляет будто бы не что иное, как открытую
битву с «Современником»
Все это, по-вйдимому похоже на дело. Конечно, Тургенев ни-
чем не обнаружил ничего похожего на полемику- самый роман
так хорош, что на первый план победоносно выступает чистая по-
эзия, а не посторонние мысли. Но зато тем явственнее обнару-
жился в этом случае «Современник». Вот уже полтора года, как
он враждует с Тургеневым и преследует его выходками, или пря-
мыми, или даже незаметными для читателей. Наконец, статья
г Антоновича об «Отцах и детях» есть уже не просто разрыв,
а полная баталия, данная Тургеневу «Современником»
Положим, что «Современник» имеет в себе много базаровско-
го, что он может принять на свой счет то, что относится к Базаро-
212
Н. Н. Страхов
ву Если даже так, если даже принять, что весь роман написан то-
лько в пику «Современнику», то и в таком превратном и недо-
стойном поэта смысле все-таки победа остается на стороне
Тургенева. В самом деле, если в чем могла существовать вражда
между Тургеневым и «Современником», то, конечно, в некоторых
идеях, во взаимном непонимании и несогласии мыслей. Положим
(все это, просим заметить, одни предположения), что разногласие
произошло в рассуждении искусства и заключалось в том, что
Тургенев ценил искусство гораздо выше, чем это допускали
основные стремления «Современника». От этого «Современник»
и начал, положим, преследовать Тургенева. Что же сдалал Турге-
нев? Он создал Базарова, т е. он показал, что понимает идеи «Со-
временника», и притом он постарался блеском поэзии, глубокими
отзывами на течение жизни подняться на более светлую и высо-
кую точку зрения.
Очевидно, победа на стороне Тургенева. Трудно ведь сравнить-
ся с поэтом! Вы отвергаете поэзию? Это возможно только в тео-
рии, в отвлечении, на бумаге. Нет, попробуйте отвергнуть ее
в действительности, когда она вас самих схватит, живьем вопло-
тит вас в свои образы и покажет вас всем в своем неотразимом
свете! Вы думаете, что поэт отстал, что он дурно понимает ваши
высокие мысли? Попробуйте же сказать это тогда, когда поэт
изобразит вас не только в ваших мыслях, но и во всех движениях
вашего сердца, во всех тайнах вашего существа, которых вы сами
не замечали!
Все это, как мы уже говорили,одни чистые предположения.
В самом деле, мы не имеем причины обижать Тургенева, предпо-
лагая в его романе задние мысли и посторонние цели. Эти мысли
и эти цели до тех пор недостойны поэта, пока они не просветле-
ют, не проникнутся поэзиею, не потеряют своего чисто временно-
го и частного характера. Если бы этого не было, то не было бы
и никакой поэзии.
дым
Повесть
Русский вестник, 1867, март
Главный герой этой повести есть, очевидно, Литвинов; его чув-
ствам, волнениям и действиям отведено в рассказе самое боль-
шое место; ему достается то, что достается только избранным,
именно любовь — даже не одной, а двух, далеко выдающихся над
общим уровнем женщин: ослепительной Ирины и ангельской Та-
тьяны; наконец, из его мыслей, из его рассуждений о собствен-
ных его приключениях, взято и самое слово «Дым», которым так
многознаменательно обозначена повесть.
Итак, хотя ошибка невольно напрашивается, но ошибиться не-
возможно: Литвинов — главное лицо. Что же это за герой?
Подобно прежним героям г Тургенева это мелкопоместный
владелец, человек средней руки; подобно прежним героям он взят
в цветущую эпоху жизни — главные события совершаются с ним,
когда ему наступает тридцать лет Но затем начинается новое.
Литвинов, как оказывается, человек положительный, (стр. 127),
предусмотрительный, благоразумный (стр. 108), честный и спра-
ведливый (стр. 95), человек прямой и всегда говорящий правду
(стр.72), человек живой, а не мертвая кукла (стр.67 и стр.74) дель-
ный, несколько самоуверенный малый (стр.8), спокойный и про-
стой (стр. И).
Вот какими похвальными чертами рисуется герой. Он стоит да-
леко выше окружающей его толпы юношей, так что и смело об-
рывает их, как власть имущий, и возбуждает их удивление. Вос-
214
Н. Н. Страхов
торженный Бамбаев так говорит о нем с приятелями: «Видите вы
этого человека? Это камень! Это скала! Это гранит!!!...» (стр.86).
Ну, а дальше? Какие взгляды, какие вкусы у этого человека?
По тщательному исследованию оказывается, что Литвинов не
имеет никаких политических убеждений (стр. 19) и равнодушен
к родной словесности (стр. 147) У этого положительного человека
существует, однако же, одно пристрастие. «Пожив в деревне, он
пристрастился к хозяйству» и потому отправился за границу
и там четыре года «изучал агрономию и технологию» (стр. 10).
Вот вам и весь герой. В нем ничего нет, кроме благоразумия
и честности. Этому человеку не о чем думать и нечего говорить,
и он, действительно, ничего не говорит, а только слушает, что го-
ворят другие. Совершенно ясно, что, несмотря на похвалы, расто-
чаемые Литвинову и автором и другими лицами, автор не мог да-
же порядочно заинтересоваться такою будничною, бесцветною
личностью. Тургеневу ли не знать, как рисуются интересные ли-
ца, Рудины, Базаровы, как схватывается в них каждая черта, каж-
дое слово, каждое движение и как все вместе составляет отчетли-
вый, ясный образ! В отношении к Литвинову автор и не пытается
сделать что-либо подобное, и образа перед нами никакого нет
Между тем ведь ясно, что в нем автор хотел изобразить одного
из представителей современной молодежи, из тех трезвых или от-
резвленных людей, которые теперь нужны для России, которые
имеют принести пользу своим землякам (стр. 10), которым в на-
стоящую минуту принадлежит деятельность, жизнь, будущность.
Но, как видно, не знает этих людей художник или и знает, да нет
у него к ним сердечного внимания.
С Литвиновым, судя по его натуре, не должно бы случиться ни-
каких особых приключений; «но,— как замечает автор,— природа
не справляется с логикой, с нашею человеческою логикой; у ней
есть своя, которой мы не понимаем и не признаем до тех пор, по-
ка она нас, как колесом, не переедет» (стр. 127). Вот в силу тако-
го-то, таинственного, но всесильного и неотразимого действия
природы (мысль истинно-поэтическая!) и сбылись с Литвиновым
происшествия, о которых рассказывает повесть.
Представительницею таинственной природы является некото-
рая Ирина и по справедливости приковывает к себе все внимание
художника и все сочувствие читателей. Ирина весьма сильно за-
интересовалась Литвиновым — гораздо сильнее, чем интересуют-
ся им и автор и читатели,— и тем чуть было не погубила героя.
Два раза она сходится с Литвиновым; в первый раз она чуть не
вышла за него замуж, во второй раз чуть не убежала с ним от
своего мужа. И в том и в другом случае гибель Литвинова была бы
И. С. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
215
неизбежна. В самом деле, и в том и в другом случае Литвинов от-
дается Ирине весь, всем существом своим; Ирина же скоро чувст-
вует, что не может отдаться Литвинову вся, всеми своими мысля-
ми, чувствами и потребностями. И в том и в другом случае Литви-
нов целиком заполнен только частью Ирины, только внешнею ее
прелестью, обаянием красоты; души ее он не понимает и по скла-
ду своего ума совершенно не способен понять ее и сродниться
с нею. Таким образом, после того, как два раза эта женщина обра-
щала на него порывы своей страстности, после того, как он даже
владел ею, она все-таки не стала для него понятною и знакомою:
через два года в его душе Ирина «побледнела и скрылась, и толь-
ко смутно чуялось Литвинову что-то опасное под туманом, по-
степенно окутавшим ее образ» (стр. 153)
В первый раз, когда Ирине довелось сойтись с Литвиновым,
она была семнадцатилетней девушкой, а он двадцатилетним юно-
шей, студентом. Красота Ирины была так поразительна, что «он
влюбился в нее, как только увидал ее» (стр.36). С ее стороны, ве-
роятно, было не то: любовь к Литвинову явилась как отзыв на его
любовь, как первое пробуждение женского сердца. Как бы то ни
было, он счастлив, он ее жених. Но в девушке говорят еще другие
инстинкты. Она возмущается тем, что сама ходит замарашкой,
что Литвинов часто бывает вовсе не distingue. Не то с Литвино-
вым: «Ирина вполне завладела своим будущим женихом, да и он
сам охотно отдался ей в руки. Он словно попал в водоворот слов-
но потерял себя... Размышлять о значении, об обязанностях су-
пружества, о том, может ли он, столь безвозвратно покоренный,
быть хорошим мужем, и какая выйдет из Ирины жена, и правиль-
ны ли отношения между ними, он не мог решительно: кровь его
загорелась, и он знал одно: идти за нею, с нею, вперед и без кон-
ца, а там будь что будет!» (стр.39)
И все-таки — какая сила и нежность в чувстве Ирины! Насту-
пает минута испытания — бал в дворянском собрании, где будет
и двор. Ирина отказывается ехать. Так верно знает она себе цену,
так хорошо понимает, что может случиться на этом бале. Для Лит-
винова она отказывается от дороги, открытой ей в высший свет.
Литвинов ничего не понимает Он сам уговаривает Ирину
ехать на бал. Вероятно, и тогда уже мечтавший об агрономии
и равнодушный к русской словесности, он не имеет настолько во-
ображения, чтобы представить, что делается и может сделаться
в душе Ирины, чтобы приревновать ее к этому блеску, в котором
она будет жить несколько часов, в котором не он, а что-то другое
может до конца наполнить ее душу
Его непонимание раздражает Ирину
216
Н. Н. Страхов
«— Помните,— говорит она ему,— вы сами этого желали».
Затем она требует, чтобы его не было на бале.
«— Покоряюсь,— отвечает со вздохом Литвинов и, спохватив-
шись, прибавляет* — Ирина, ты как будто сердишься?
— О, нет, я не сержусь. Только ты...— Она вперила в него свои
глаза, и ему показалось, что он еще никогда не видал в них такого
выражения» (стр. 42)
Очевидно, в этом недоконченном «ты...» и в этом взгляде со-
держится приговор Литвинову Ирина ищет над собою власти
и управы и ясно чувствует, что она не найдет их в Литвинове.
Уже совсем одетая на бал, она еще раз отдается во власть и распо-
ряжение его и опять встречает покорный отказ. Тогда она уже пе-
рестает и слушать его и глядеть на него.
Несмотря на все это, Ирина ужасно страдает; она плачет целую
ночь, она во всем обвиняет себя и пишет Литвинову, чтобы он
простил ее, что она его не стоит.
Литвинов же уже на третий день после бала, после того, как
Ирина дважды отказалась его видеть, все еще ничего не понимает
«Ирина не хочет меня видеть,— беспрестанно вертелось у него
в голове — это ясно; но почему же? Что такое могло произойти
на этом злополучном бале?»
И понимает все только тогда, наконец, когда прочитал он запи-
ску
«Все это естественно,— думает он,— я всегда этого ожидал...
(Он лгал перед самим собою,— замечает автор: — он никогда ни-
чего подобного не ожидал)».
Он сомневается в ее страданиях:
«Плакала?.. Она плакала... О чем она плакала? Ведь она не лю-
била меня!»(стр. 47).
Но и в самом порыве отчаяния он чувствует ее превосходство.
«Она, она меня не стоит... вот как!» (стр. 48).
Очевидно, если б она решилась удовольствоваться Литвино-
вым, то он был бы в ее руках, никогда бы ее не понял и был бы
несчастлив.
Проходит десять лет Литвинов опять счастлив. Он изучил аг-
рономию и технологию; у него есть невеста, подруга его детства,
Татьяна Шестова, которая, неизвестно зачем, может быть ради
некоторого довершения образования, тоже находится за грани-
цею, в Дрездене, где и приняла его предложение. Литвинову пред-
стоит жениться и вступить на новое поприще, к которому он
вполне готов. Он спокоен и весел.
А Ирина? Ирина не нашла себе счастья. Она вступила в вы-
сший свет, и даже, в силу каких-то странных обстоятельств, на
И. С. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
217
которые автор набрасывает покров, заняла в этом свете высокое
и твердое место. Это видно из того, как она помыкает своим му-
жем, посылая его к какому-то графу, которого называет дураком
(стр. 70), из того, что презрительно смеется над мужем, когда тот
вздумал приревновать ее (стр. 93), из того, что обещает Литвино-
ву, если тот хочет, найти занятия в Петербурге (стр. 134). Но, за-
нимая высокое и твердое положение в высшем свете, Ирина глу-
боко несчастлива, потому что находит этот свет пустым, глупым
и бездушным. У нее нет в нем никаких привязанностей; единст-
венный ее приятель, Потугин, взят ею из другого мира. Это мел-
кий чиновник из семинаристов, человек, надломленный жизнью
и глубоко симпатичный.
И вот они случайно встречаются после десятилетней разлуки.
Литвинов все забыл, душа его полна новыми чувствами и забота-
ми. Ирина ничего не забыла; «среди блеска, который ее окружа-
ет», она следила за судьбою Литвинова, и никто не успел загла-
дить и вытеснить из ее души этого воспоминания. Поэтому Лит-
винов встречается с нею холодно, а она ужасно ему обрадовалась.
Но при первой встрече пустые аристократы, среди которых он
застает ее, возмущают его гордость, «его честную, плебейскую гор-
дость» (стр. 58), в которой, однако, слишком много щекотливости
и слишком мало самоуверенности, и он решается не идти к ней.
Однако же и тут, несмотря на свою холодность и отвращение, он
не мог не заметить душевной силы и прелести Ирины. «Почему,—
думает он,— на ней не лежит того противного светского отпечатка,
которым так резко отмечены все те другие. Почему, ему сдается,
она как будто скучает, или грустит, или тяготится своим положени-
ем. Она в их стане, но она не враг» (стр. 59).
Литвинов опять ничего не понимает «Литвинов взялся за кни-
гу»,— пишет автор; вероятно, за агрономическую, и, конечно, не
нашел в ней разъяснения своих мыслей.
А как должно было поразить Ирину то, что он нейдет к ней!
Когда, наконец, Потугин привел к ней Литвинова, она так выра-
жает свою радость: «Наконец-то, наконец, один человек, живой
человек, который нашего ничего не знает! И по-русски можно
с ним говорить, хоть дурным русским языком, да русским, а не
этим вечным, приторным, противным, петербургским француз-
ским языком!» (стр. 67)
Но Литвинов начинает чувствовать опасность и тяжело упира-
ется. Он не кланяется Ирине, встретив ее в горах. Больно под-
стрекает это Ирину.
«Мне стало,— говорит она ему на третьем свидании,— уже
слишком невыносимо, нестерпимо, душно в этом свете, в этом за-
218
Н. Н. Страхов
видном положении, о котором вы говорите; встретив вас, живого
человека, после всех этих мертвых кукол, я обрадовалась, как ис-
точнику в пустыне...» (стр. 74)
«Я протягиваю к вам руку, как нищая, я милостыни прошу,
а вы...»
«Я требую малого, очень малого, только немножко участия, то-
лько чтобы не отталкивали меня, душу дали бы мне отвести...»
(стр. 75)
А что же Литвинов? «Он не мог себе дать ясного отчета в том,
что он ощущал» «Чудачки эти светские женщины,— думал он,—
никакой в них нет последовательности...» (стр. 76)
Происходит еще свидание, на котором Ирина показывает Лит-
винову большой свет, и затем все кончено. Литвинов не спит ночь
в тяжелых думах. «Он еще удивлялся и недоумевал,— пишет ав-
тор,— а вот уже перед ним, словно из мягкой, душистой мглы, вы-
ступал пленительный облик, поднимались лучистые ресницы —
и тихо, неотразимо вонзались ему в сердце волшебные глаза,
и голос звенел сладостно, и блестящие плечи молодой царицы ды-
шали свежестью и жаром неги...» (стр. 96)
Литвинов влюблен, как говорится, по уши.
Все ясно, все отчетливо в душе Ирины. Пусть читатели пере-
чтут те немногие, но удивительные страницы, где она является на
сцену Она недаром говорит Литвинову при первой же встрече,
что она «ни в чем не переменилась». Какая искренность, простота
в каждом ее слове! Сколько задушевности, теплоты, живой, так
сказать, горячей прелести!
Напротив, все смутно и тяжело в душе Литвинова. Он отдается
страстному чувству не свободно, не радуясь этому наплыву и из-
бытку жизни, а стараясь подавить его и сохранить свое спокойст-
вие. Дело в том, что любовь Литвинова только половинчатая. Он
не сочувствует, не сострадает Ирине, он, скорее, боится ее и смот-
рит на нее, как на существо более сильное. Его покорила одна ее
красота. Опять он чувствует, как в Москве, что он попал в руки
Ирины, что он «тотчас попал в водоворот» (стр. 97)
Литвинов понимает, что ему следует уехать, но он хитрит сам
с собою, как хитрят люди влюбленные, и идет к Ирине, по-види-
мому, с тем, чтобы проститься, а втайне с тем, чтобы признаться
ей в любви и посмотреть, что будет Действие, произведенное
признанием на Ирину, опять совершенно ясное и отчетливое: на
лице ее, закрытом руками, происходило вот что: «и страх и ра-
дость выражало оно, и какое-то блаженное изнеможение и трево-
гу; глаза едва мерцали из-под нависших век, и протяжное, преры-
вистое дыхание холодило раскрытые, словно жаждавшие губы...».
и. С. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
219
Когда, через два часа, он вернулся к ней, она с своей стороны
признается ему в любви. Действие, произведенное на него при-
знанием, вполне сообразно с его состоянием. «Литвинов пошат-
нулся, словно кто его в грудь ударил». И далее: «он задыхался:
восторг, но восторг безотрадный и безнадежный, давил и рвал его
грудь» (стр. 103).
После признаний Литвинов решается ехать, потому что, как
сказала Ирина, оставаться опасно, страшно... Литвинов, конечно,
и уехал бы, точно так, как он уехал через три дня. Но не так ре-
шила Ирина. Она идет к Литвинову, и тот «побежден, но побеж-
ден внезапно...» (стр. 105).
В ней загорелась удивительная нежность к этому человеку Ей
было ужасно жаль его и тогда, в Москве, и теперь, и вот она ре-
шилась всем пренебречь, всем пожертвовать, чтобы только его
осчастливить (стр. 129). Чувства Ирины вполне выражаются в сло-
вах, сказанных ею Литвинову на другой день:
«— О, мой милый! ты не знаешь, как я тебя люблю, но вчера
я только долг свой заплатила, я загладила прошедшую вину... Ах!
я не могла отдать тебе мою молодость, как бы я хотела, но ника-
ких обязанностей я не наложила на тебя, ни от какого обещания
я не разрешила тебя, мой милый! Делай что хочешь; ты свободен,
как воздух, ты ничем, ничем не связан; знай это, знай!» (стр. 114).
Какая беззаветная, бесконечная нежность! В ответ на эти сло-
ва Литвинов говорит:
«— Но я не могу жить без тебя, Ирина; я твой навеки и навсег-
да со вчерашнего дня... Только у ног твоих я могу дышать...»
Он трепетно припал к ее рукам. Ирина посмотрела на его на-
клоненную голову.
«— Ну, так знай же, что и я не пожалею никого и ничего. Как
ты решишь, так и будет Я тоже навек твоя... твоя»
Итак, любовь, всесильная страсть покорила себе эти существа
и взяла верх над всеми прежними связями и отношениями. Лит-
винов отказывается от своей невесты и своей будущности. Ирина
нарушила свой супружеский долг и готова покинуть свое блестя-
щее положение.
Но что же делать дальше? На минуту страсть покрыла все и не
дает любящим видеть своего положения. Но безвыходность это-
го положения должна же раскрыться, и она раскрывается очень
быстро, благодаря душевному разладу, происходящему в душе
Литвинова. Ирина весьма справедливо замечает, что это «человек,
который сам не знает, что происходит в его душе» (стр. 130). И ху-
дожник, правдиво изображающий безобразие его чувств, неволь-
но приходит к заключению, что «людям положительным, вроде
220
Н. Н. Страхов
Литвинова, не следовало бы увлекаться страстью» (стр. 127) В са-
мом деле, Литвинов не хотел любить Ирину и полюбил, не хотел
овладеть ею и владел, не хотел отказываться от Татьяны и отка-
зался. Наделавши таких дел, которых не следовало бы делать,
и весьма последовательно считая себя за то вором и подлецом,
Литвинов думает поправить все тем, что увезет Ирину и навсегда
соединится с нею, то есть думает все поправить делом, которое
всего менее следует ему делать, которое окончательно погубило
бы и его и Ирину
Ирина согласна. Она первая написала ему, что готова пойти за
ним на край света. Но где же ему, такому слабому, «безвозвратно
покоренному», с такою сумятицею в голове и сердце, увлечь за
собою такую сильную женщину! И потом, чем он наполнит ее
жизнь, чем заменит тот блеск, который теперь ее окружает?
Литвинов колеблется и пишет Ирине письмо, в котором просит
подумать и «не брать на себя ношу не по плечам». Когда он потом
приходит к ней и, заставши ее в слезах, просит объявить ему при-
говор, она невольно меряет глазами его душу
«— Не гляди на меня такими глазами,— говорит он ей...— Они
напоминают мне прежние московские глаза.
Ирина вдруг покраснела и отвернулась, как будто сама чувст-
вуя что-то неладное в своем взоре» (стр. 139)
Литвинов, по обычаю, не понимает, что приговор уже ска-
зан. Но Ирине не хочется выйти из-под обаяния; она, плача, все
обещает Литвинову и начинает ласкать его. «День наш — век
наш»,— говорит она благоразумному юноше, и тот ничего не воз-
ражает на такое неблагоразумное правило.
И до того потерялся Литвинов, до того его отуманила страсть,
что он не видит практической несбыточности дела, которое зате-
ял. Он попадает в комическое положение человека, не смеющего
самому себе сознаться в нелепости своих планов. По художест-
венной правдивости, автор, столь много восхваляющий своего ге-
роя, изобразил, однако, его и в эту минуту, изобразил с сожалени-
ем, но не без язвительности. Литвинов, положительный, практи-
ческий Литвинов идет к банкиру занимать деньги! Потом играет
в рулетку; «и он действительно,— замечает автор,— округлил
свой капитал, спустив излишние двадцать восемь гульденов» (стр.
142). Разум его не был, однако, заглушен до конца, до полной сле-
поты. «Против его воли, мимо его воли, что-то несерьезное, почти
комическое проступало, просачивалось сквозь все его размышле-
ния, точно самое его предприятие было шуточным».
Таким оно и оказалось. Ирина написала ему, что не может бе-
жать с ним, не в силах оставить свет, в котором она живет.
И. С. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
221
После бури, поднятой в нем этим письмом, Литвинов наконец
принимает твердое решение уехать. (Вообще решительности
в нем очень много, по словам автора) Он извещает Ирину, что от-
казывается от нее, и, действительно, уезжает, то есть он поступа-
ет наконец, так, как следует, и перестает делать то, чего делать не
следовало.
Проходит два года. Литвинов опять счастлив, как и следует
быть счастливым человеку положительному Он мирится со своею
прежнею невестою, женится на ней и благоденствует, прилагая
к делу свои агрономические познания.
А Ирина? Ирина по-прежнему несчастлива, по-прежнему блис-
тает в большом свете, по-прежнему даже следит за Литвиновым;
но только никого нет, кто бы занял в ее сердце какое-нибудь место.
Литвинов очень ошибся, когда в порыве негодования думал, что
«его заменит тучный генерал, или господин Фиников» (стр. 144)
Вот и вся басня новой повести г Тургенева. Чему же сия басня
научает? Кому в ней сочувствовать и кого осуждать?
Не пожалеть ли Литвинова? Но за что же? Очевидно, таким
людям легко живется на белом свете. Обыкновенное их состояние
есть состояние спокойствия, веселости и некоторой самоуверен-
ности. Конечно, Ирина заставляет его несколько страдать. Но
у благоразумного юноши достало духу тотчас (через три дня) ото-
рваться от своей сооблазнительницы, и затем вся эта история не
оставила на нем никакой мрачной тени, никакого неизгладимого
следа.
Другое дело Ирина. Она гораздо памятливее и не питает особен-
но светлого взгляда на жизнь. Когда Литвинов приходит к ней по-
сле своего мучительно-вырвавшегося признания, она говорит ему-
«— Жить, вообще, не легко, Григорий Михайлович, как вы по-
лагаете?» (стр. 102)
«—Как кому!» — грубо отвечает непроницательный юноша,
желая намекнуть, что ей, вероятно, жить легко, а вот ему — так
очень тяжело. Но, судя по правдивому изображению художника,
Ирине не обошлись без страданий ее встречи с Литвиновым, и да-
же нет сомнения, что на ее долю выпали более жгучие, более жи-
вые мучения. Вспомните сцены, когда Потугин уводит ее от квар-
тиры Литвинова и когда она прибегает к отъезжающему вагону
Литвинов постоянно считает себя правым и имеющим на Ирину
какие-то права; она же всегда кается, как виноватая, как нанес-
шая рану любимому существу
Но Тургенев давно уже научил нас, как судить в подобных слу-
чаях. Мораль, которую он так долго проповедовал, которую он
развил и разъяснил в целом ряде прекрасных произведений, за-
222
Н. Н. Страхов
ключается в том, что если мужчина не успевает вполне овладеть
женщиною, добиться от нее полной, беззаветной любви, то зна-
чит он ее не стоит он так слаб, так мал, что не может наполнить
собою ее душу Следовательно, Литвинову поделом досталось. Он
пигмей перед Ириной, как весьма выразительно и намекает ему
на это философствующий Потугин: «Человек слаб, женщина силь-
на» ’,— говорит он ему в виде предостережения (стр. 84)
Человек слаб, женщина сильна, природа имеет свою непости-
жимую для нас логику вот единственная мораль нашей басни.
Она извлечена из нашей русской жизни и показывает нам, что
у нас бывают женщины, в которых природа воплощает свою та-
инственную силу женщины с таким обилием душевной мощи
и прелести, с такою сияющею внутреннею и внешнею красотою,
что перед ними все покоряется, и высший и низший свет как буд-
то перед урожденными царицами, что Потугины и Литвиновы
внезапно теряют перед ними все свое благоразумие и решитель-
ность. Эти женщины иногда изливают избыток своей душевной
жизни на таких людей, как Литвинов; но они не могут навсегда
остановиться на Литвиновых, как бы искренно этого не хотели;
над Финиковыми же и изящными генералами они смеются в гла-
за и потому остаются всю жизнь несчастными и страдающими,
так как нигде не находят себе полного ответа равноправной силы.
Итак, Тургенев к числу прежних своих женских образов, кото-
рые он один умеет рисовать с таким глубокоим пониманием, при-
соединил новый, который, по прелести и по несчастливой судьбе,
станет рядом с Наташей (в «Рудине») Асей, Лизой (в «Дворян-
ском гнезде»), Еленой (в «Накануне») ..
Но что же это? Куда мы зашли, следуя, однако, по стопам поэ-
та, руководясь его ясными указаниями? Мы пришли к заключени-
ям, которые прямо противоречат словам поэта, буквальным выра-
жениям его повести. Насколько все лица повести хвалят Литвино-
ва, настолько же они осуждают Ирину Только сам поэт, сам
рассказчик не решился коснуться ее ни единым словом. Но, по
словам Погугина, эта женщина испорчена до мозга костей (стр.
84)* ее недовольство своим положением Литвинов называет раз-
вращенною меланхолиею модной дамы (стр. 142), наконец, сама
она, вечно виноватая и вечно кающаяся Ирина, пишет что яд
слишком глубоко проник в нее, что, видно, нельзя безнаказанно
в течение многих лет дышать этим воздухом (стр. 143) И таким
* Это неправильный перевод с французского: L’homme est faible etc. Правиль-
но нужно перевести: мужчина слаб и пр.
и. с. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
223
образом, вся повесть превращается, в глазах Литвинова, в рассказ
о безнравственности высшего света и о гибели, уготовляемой
светскими дамами неопытным юношам (стр. 118)
Посмотрим, однако, в чем состоит эта испорченность, этот яд.
Образ Ирины далеко не дорисован художником, но те черты, ко-
торые он успел набросать, очень ясны. Ирина любит роскошную,
блестящую светскую жизнь. Но роскошь, как замечает одна из ге-
роинь г Тургенева (Зинаида в «Первой любви»), — красива, сле-
довательно, имеет непререкаемое право на любовь. В самом «Ды-
ме» граф Рейзенбах весьма остроумно замечает по поводу этого,
что «мед сладок» (стр. 48) Что же касается до пустоты и пошлос-
ти, скрывающейся под блеском и роскошью в высшем свете, то
Ирина их ненавидит всею душою. На ней самой не лежит «про-
тивного светского отпечатка» (стр. 59); «она никогда не гнушалась
людей, низко поставленных, и графиня не раз пеняла ей за ее из-
лишнюю, московскую фамильярность (стр. 120); Ирина даже не
равнодушна к русскому языку (стр. 67)
Итак, где же испорченность? Не в том ли, что она полюбила
Литвинова? Да ведь это — новое доказательство правильности ее
симпатий, если судить по словам автора. Итак, все обвинение про-
тив Ирины заключается в том, что она не ушла с Литвиновым. Но
спрашивается, взамен той, хотя призрачной, но блестящей жизни,
которую она любила, что предлагал ей с своей стороны Литви-
нов? Какой мир, какую жизнь, какую деятельность, какую пищу
для жадной души? Ничего, кроме собственной особы. Ну, если
этого оказалось мало, то не другие же виноваты. Литвинов даже
не Рудин с его неистощимым, увлекательным энтузиазмом, не Ба-
заров, с которым, по выражению Одинцовой, «говоришь — точно
по краю пропасти ходишь»; Литвинов просто — потерявшийся
мальчик; из-за чего же тут жертвовать жизнью?
А ведь она чуть не пожертвовала! Чем жалеть Литвинова, не
лучше ли немножко ее пожалеть? Мы решительно становимся на
сторону почтенного Созонта Ивановича, который так хорошо зна-
ет Ирину; заметив отношение ее к Литвинову, он говорит ему:
«Но я за нее боюсь... я боюсь за нее» (стр. 119).
«—Много чести, господин Потугин»,— иронически отвечает
Литвинов.
Но, как бы то ни было, честь эта досталась господину Литвино-
ву Возьмем дело с этой, так сказать, мужской точки зрения. Тогда
окажется, что «Дым» повествует о том, как обольстительные юно-
ши, подобные Литвинову, опасны для светских дам, как один из
них чуть не погубил до конца одну из блистательнейших цариц
великосветского общества.
224
Н. Н. Страхов
Вот мы и довели до конца это трудное разбирательство. Мы из-
ложили дело подробно для того, чтобы читатель мог отчетливо су-
дить, насколько правильно заключение, выводимое из рассказан-
ных событий самим автором. Это заключение он влагает в раз-
мышления Литвинова, которым тот предается, уезжая из Бадена
и глядя на дым, вылетающий из трубы паровоза.
«Он глядел-глядел, и странное напало на него размышление...
Он сидел один в вагоне; никто не мешал ему «Дым, дым»,— по-
вторил он несколько раз; и все вдруг показалось ему дымом, все,
собственная жизнь, русская жизнь, все людское, особенно все рус-
ское». (стр. 150).
Положительно нет ничего в повести, что оправдывало бы такое
странное размышление, даже ничего такого, что вязалось бы
с ним.
Не дым ли высший свет? Конечно, не дым, если в нем являют-
ся такие сильные и прелестные женщины, как Ирина. Обладая
всем, что есть хорошего в этом свете, они протестуют против его
пошлости и пустоты, они неустанно язвят его и ищут для себя ка-
кого-нибудь выхода. Эти ищущие и страдающие силы, конечно,
представляют прекрасный задаток. Как искренни они в своих ис-
каниях, видно из того, что, будь Литвинов крошечку пошире и по-
крепче, Ирина отдалась бы ему безвозвратно.
Что же касается до низшего света, то тут дела обстоят еще бла-
гополучнее. Оказывается, что тут при помощи одного изучения
агрономии и технологии можно быть веселым, спокойным и не-
сколько самоуверенным, можно почти неотразимо привлекать
к себе цариц высшего общества, не видящих вокруг себя подоб-
ных светлых личностей, и, наконец, можно достигнуть полного
счастья, можно найти девушку, у которой «золотое сердце, истин-
но ангельская душа» (стр. 116), и навсегда соединить с нею свою
судьбу
Серьезно, мы находим в повести Тургенева слишком много
счастья; на этот раз он слишком на него расточителен. Ни одного
из прежних своих героев он не наделял счастьем так легко и так
надолго, как Литвинова. Кроме несчастного Инсарова 1, так быст-
ро умершего, Тургенев даже не женил ни одного из своих героев
и не давал им удачи в любви. Мы уже говорили, какая здесь кры-
лась мораль. Мораль все та же со времен Онегина и Татьяны. Рус-
ское общество имеет так мало крепких основ, так сильно пораже-
но различными недугами, что в нем трудно быть счастливым, ибо
для счастья требуется прочный строй жизни, требуется атмосфе-
ра, в которой бы спокойно и свободно могли раскрываться душев-
ные силы.
и. с. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
225
Как не сказать после этого,что Литвинову дешево досталось
его счастье! Современные недуги прошли мимо него, и никакое
сильное внутреннее стремление не беспокоило его.
Итак, откуда же отчаянная мысль, что все человеческое дым?
Нужно говорить правду, это мысль не Литвинова, а самого г Тур-
генева. Вот уже третье произведение, в котором проглядывает эта
мысль. «Призраки», «Довольно»2, «Дым» — все это вариации на
старинную тему суета сует и всяческая суета\ В «Дыме» автор
развивает ее почти так же, как древний Экклезиаст*
«Все дым и пар; все как будто беспрестанно меняется, всюду
новые образы, явления бегут за явлениями, а в сущности все то
же да то же; все торопится, спешит куда-то, и все исчезает бес-
следно, ничего не достигая».
Не то же ли говорит Экклезиаст*
«Что пользы человеку во всем труде его, которым он трудится
под солнцем. То, что было, есть то же, что будет; и то, что сделано
было, есть то же, что сделано будет; и нет ничего нового под солн-
цем» 3
Мысль хотя не новая, как видит читатель, но хорошая; нель-
зя запретить поэту смотреть на вещи с этой стороны, если к тому
влечет его душевное настроение. Нужно только, чтобы мысль была
выражаема с надлежащею силою и поэтическою ясностью. К со-
жалению, этого нет «Призраки» есть наиболее правильное из этих
произведений. Эллис, сама воплощенная поэзия, носит поэта по
земле, показывает ему современный мир и воскрешает перед ним
грозные картины истории. С тоскою и унынием отворачивается
поэт от настоящего и прошедшего и, наконец, встречает смерть
и отдается ужасу при мысли о ничтожестве всего на свете.
В «Довольно» мысль о суете выражена наголо и не оправдана
поэтически, а обставлена холодными и слабыми рассуждениями.
Наконец, в «Дыме», как мы видели, она нимало не связана
с предметом, которому посвящен рассказ. Литвинов и проповедь
о ничтожестве всего земного — можно ли не видеть здесь явного
разногласия?
Что не связано, то так несвязным и остается. Рассуждая о суе-
те мирской, Литвинов нимало не думает пояснить свои рассужде-
ния событиями своей жизни, но вдруг начинает говорить о совер-
шенно других вещах, совершенно до него не касающихся. Вот
продолжение этого странного размышления:
«Другой ветер подул, и бросилось все в противоположную сто-
рону и там опять та же безустанная, тревожная и ненужная игра.
Вспомнилось ему многое, что с громом и треском совершалось на
его глазах в последние годы... дым, шептал он, дым; вспомнились
8 Зак. 120
226
Н. Н. Страхов
горячие споры, толки и крики у Губарева, у других, высоко и низ-
ко поставленных, передовых и отсталых, старых и молодых лю-
дей... дым, повторял он, дым и пар; вспомнился, наконец, и знаме-
нитый пикник, вспомнились и другие суждения и речи других го-
сударственных людей — и даже все mof что проповедовал
Потугин... дым, дым и больше ничего» (там же)
Ветер переменился! Вот отчего все и показалось дымом, пока-
залось опять-таки не в глазах Литвинова, а в глазах г Тургенева;
вот слово, объясняющее весь смысл романа, настоящий ключ
к его загадке.
Что же это за ветер? Конечно, дело здесь не в том, что Ирина
изменила Литвинову или что он изменил Татьяне и т п. Нет, Лит-
винов ни с того ни с сего начинает размышлять о тех партиях,
спорах и криках, в которых не принимал ни малейшего участия,
которые не имели никакого отношения к истории его любви
и о которых поэтому нам и не пришлось до сих пор говорить.
В романе выведена на сцену целая толпа лиц всевозможных от-
тенков, консерваторов, либералов, радикалов и пр., есть даже
один спирит Консерваторы, спириты и т п. группируются около
Ирины; радикалы и революционеры — около некоторого Губаре-
ва. Сказать что-нибудь об этих лицах нет никакой возможности,
до того слабо они обрисованы; об ином ничего и не узнаешь, кро-
ме того, что у него гнусный затылок; три генерала различаются
тем, что один тучный, другой раздражительный, а третий снисхо-
дительный и т д. По справедливому замечанию одного человека
со вкусом, повесть г Тургенева представляет большую картину,
на которой не вполне дописано прелестное лицо Ирины, других
же лиц совсем нет, и там, где им следует быть, поставлены мелом
кружки вместо голов и линиями обозначено положение тела. Вот
эти-то люди и составляют дым, а отнюдь не Ирина и Литвинов,
которые не имеют с ними ничего общего.
Куда же несется этот дым? И какая случилась перемена ветра,
в силу которой дым, как и подобает дыму, понесся в другую сто-
рону? К сожалению, едва ли кто найдет в повести ясные ответы
на эти вопросы. Одно только ясное и определенное указание на-
шли мы по сему предмету Продолжая утешать себя размышлени-
ями о важных материях, Литвинов между прочим думает*
«Вот в Гейдельберге теперь (1862) более сотни русских студен-
тов; все учатся химии, физике, физиологии, ни о чем другом и слы-
шать не хотят... а пройдет пять-шесть лет, и пятнадцати человек на
курсах не будет у тех же знаменитых профессоров... Ветер переме-
нится, дым хлынет в другую сторону... дым... дым... дым!» (стр. 152).
и. С. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ 227
«Предчувствия Литвинова сбылись, — прибавляет автор, — в
1866 году было в Гейдельберге учащихся в летний семестр 13,
в зимний 12».
Другое указание автор сделал невольно, обмолвившись. Имен-
но, Потугин очень горячится в одном месте против повести г-жи
Кохановской Рой на спокое. Но эта повесть появилась в 1864 году,
а г. Потугин, предполагается, философствует против нее в 1862 г
Итак, эпохи несколько смешаны в повести, и все показывает, что
ее тенденции ничуть не ограничиваются чертой 1862 года, а про-
стираются и до настоящих дней. Вслушайтесь еще раз в речи Поту-
гина, вникните в намеки, рассеянные в повести, и вы, наконец,
поймете, о какой перемене ветра глубокомысленно рассуждает
Литвинов.
Да, вот оно что! Действительно, ветер-то переменился, дейст-
вительно несет в другую сторону Это факт очевидный, обшир-
ный, ясный, общеизвестный. До 1862 года движение, постепенно
возрастая, шло в одну сторону, после 1862 года оно поворотило
и пошло в другую. Если уж говорить о переменах ветра, то сейчас
же придет на мысль эта перемена, перед которой все другие ни-
чтожны; опустить ее или не иметь ее в виду невозможно.
Увидев эту перемену, столь крутую, неожиданную, поразитель-
ную, г. Тургенев воскликнул из своего прекрасного далека: суета
сует и всяческая суета! Все человеческое — дым, а все русское —
дым по преимуществу!
Теперь, когда мы вскрыли внутреннюю подкладку повести, так
сказать, ее нерв, нам легко уже будет судить о тех ее местах,
где выражаются не поэтические, а публицистические мнения.
В этой повести все задето, все наши партии, почти все явления
нашей жизни, и высший свет, и учащаяся молодежь, и Глинка,
и Телушкин4, и проч., и проч. Можно подумать, что для ответа на
все эти бранчливые и брезгливые отзывы придется воевать
с г Тургеневым целые годы, придется спорить без конца. Но дело
гораздо проще и не требует особенно сильных военных приготов-
лений.
Немало в «Дыме» выходок против людей и мнений, принадле-
жащих к движению до 1862 года; но несравненно многочислен-
нее, продолжительнее и сравнительно сильнее выходки против
мнений и настроений, получивших верх после 1862 года. Увы! Не
равнодушен наш поэт и не до конца искренно он исповедует, что
все прах и суета. Ветер переменился, и все понесло в другую сто-
рону; «все дым», шепчет поэт; но, несмотря на это успокоительное
изречение, перемена, очевидно, раздражила поэта, и он написал
повесть против господствующего ветра.
8*
228
Н. Н. Страхов
Ясно, как день, что в повести слышна раздражительность; ясно,
как день, что эта раздражительность направлена против господст-
вующего ветра. Этот ветер, вероятно, слышится г Тургеневу, как
и всякому в каждом листке любой русской газеты. Это ветер про-
тивный обличительному и самооплевательному, веяние некоторой
народной гордости, самоуверенности, большее уважение к нашей
истории, большая вера в насущные силы России, большая надежда
на ее будущность. Говоря литературными формулами, все мы до
1862 года были более или менее западниками, а после этого года
все более или менее стали славянофилами. Вот та превратность
земных вещей, которая не нашла себе сочувствия в душе нашего
поэта.
Но — трудно плыть против ветра! Кто же обратит внимание на
эти брезгливые и мелкие выходки, когда жизнь, сама жизнь, сама
история увлекает нас, когда то, над чем издевается г Тургенев, не
находится вдалеке от нас, не составляет предмета наших наблюде-
ний со стороны, а составляет часть нас самих, составляет то, чем
мы живем и волнуемся.
Мы, например, прилежно изучаем раскол; литература по рас-
колу растет, и мы вникаем в нравственные причины, которые
его породили и так тесно связаны с самою глубью нашего на-
родного духа, и нам вдруг предлагают такое остроумное мнение:
«Видят люди: большого мнения о себе человек, верит в себя, при-
казывает — главное приказывает; стало быть, он прав, и слушать-
ся его надо. Все наши расколы, наши Онуфриевщины да Акулинов-
щины точно так и основались. Кто палку взял, тот и капрал».
(стр.27)
Мы, например, оказались способными к естественным наукам.
Имена наших натуралистов почетно известны в ученом мире;
в наших университетах кафедры по этим наукам все заняты, за-
няты людьми, стоящими на уровне современных знаний, а об
этом рассуждается так: «Теперь мы все к естественным наукам
в кабалу записались... Почему, в силу каких резонов мы записыва-
емся в кабалу, это дело темное; такая уже видно наша натура. Но
главное дело, чтобы был у нас барин» (стр. 26)
Мы, например, любим музыку Глинки; серьезный, строгий му-
зыкальный вкус развивается в нашей публике; являются компози-
торы с своеобразными, неподдельными талантами; мы встречаем
их с восторгом, и будущность русской музыки нам кажется несо-
мненною. А нам говорят на это: «О, убогие дурачки-варвары, для
которых не существует преемственность искусства!» (79) То есть,
как же, дескать, вы надеетесь, что у вас будет русская музыка,
когда ее еще нет. Забавное рассуждение! Ведь только на то
И. С. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ
229
и можно надеяться, чего еще нет Но она есть, русская музыка!
Сам Созонт Иванович говорит, что Глинка чуть было не «основал
русской оперы». А что, как в действительности он ее основал,
и вы ошибаетесь. С каким вы длинным тогда останетесь носом!
Шутка ли — русская onepal
Вообще, замечания г. Потугина иногда остроумны, но в целом
удивительно мелки и поверхностны и доказывают, что русская
жизнь может показаться дымом только тому, кто этою жизнью не
живет, кто не участвует ни в едином ее интересе. Темна, бедна
русская жизнь — кто говорит! Но от этого русским людям как
людям живым бывает трудно и тяжело жить, а не летят они по
ветру с легкостию дыма. В самых шатаниях и увлечениях, кото-
рые, по-видимому, хочет казнить г Тургенев своею повестью, мы
очень серьезны, доводим дело до конца, часто дорого-дорого за
него платимся и, следовательно, доказываем, что мы живем и хо-
тим жить, а не несемся, куда ветер повеет
Если же смутно и странно наше умственное и нравственное
настроение, если все бродит у нас, как чреватый хаос, то это не
значит еще, что все это один дым. Внимательный наблюдатель
должен признать, что благодаря нынешнему царствованию дейст-
вительно вскрылись все язвы, которые мы носили в своем теле,
воображая себя вполне здоровыми; мы знаем теперь свои болез-
ни, и еще более: появились некоторые черты, обозначились изве-
стные точки, указывающие нам на склад в будущем нашего посте-
пенно обновляющегося нравственного организма. Еще много ды-
му пускается на эти черты, но они все яснее и яснее проступают
из-под него.
Собственно, здесь мы могли бы кончить наш разбор. Мы виде-
ли из самой повести, что жизнь русская в ней нимало не казнит-
ся, и знаем, что выходки действующих лиц относятся к такому
важному перелому и перевороту в этой жизни, что никак не мо-
гут представлять собою серьезное суждение о нем. Но положим,
что в «Дыме» действительно казнится русская жизнь, как полага-
ет сам автор. Тогда спрашивается, во имя чего же она казнится?
Перед каким светлым и определенным идеалом ее явления оказы-
ваются мутным дымом, летящим по ветру? В повести есть очень
бойкие указания на этот идеал, так что их невозможно оставить
без внимания. Возьмем главное, центральное место, которое, по-
видимому, должно объяснить все остальные замечания, разъясне-
ния в повести.
Беседуют Потугин и Литвинов, то есть два лица, к которым ав-
тор относится совершенно сочувственно, и в беседе своей каса-
ются самых общих вопросов. Потугин весьма жестоко отозвался
230
Н. Н. Страхов
о славянофилах вообще и о г-же Кохановской в особенности; тог-
да Литвинов замечает*
«— После того, что вы сейчас сказали, мне нечего спрашивать,
к какой вы принадлежите партии и какого вы мнения о Европе»
(стр. 29).
Итак, Потугин принадлежит к некоторой партии, и Литвинов
нимало над ним за это не смеется, хотя, по его мнению, русским
еще рано иметь политические убеждения или воображать, что
мы их имеем (стр.20). Притом Литвинов так проницателен, что да-
же вполне угадывает мнение Потугина о Европе. Любопытно!
В чем же состоит это мнение?
«Потугин приподнял голову» (очевидно, движение гордости
и уверенности).
— Я удивляюсь ей (Европе) и предан ее началам до чрезвычай-
ности, и нисколько не считаю нужным это скрывать».
Казалось бы, за этою смелою и открытою речью немедленнно
должно было последовать хотя какое-нибудь указание на предме-
ты, перед которыми преклоняется Потугин. Он должен был бы
хоть намекнуть, в чем он удивляется Европе и каким началам он
так предан. Ведь Европа велика, и чего-чего в ней нет! Какие на-
чала разумеет Потугин? Английское начало самоуправления или
французское начало администрации? Свободу печати или систе-
му предостережений? Народность или космополитизм? Социа-
лизм или политическую экономию? Уж не начала ли 89 года, на
которые любит ссылаться французский император? Что-нибудь
и как-нибудь да должен бы был обозначить Потугин.
Ничуть не бывало. Он совершенно довольствуется тем, что ска-
зал. Он начинает хвалиться тем, что смело всем высказывает это
свое мнение (какое? желательно бы знать?), и с некоторым азар-
том так продолжает речь:
«— Да-с, да-с, я западник, я предан Европе; то есть, говоря точ-
нее (посмотрим!), я предан образованности, той самой образован-
ности, над которою так мило у нас теперь потешаются, цивилиза-
ции — да, да, это слово еще лучше,— и люблю ее всем сердцем,
и верю в нее, и другой любви, другой веры у меня нет и не будет.
(Видите, как горячо!) Это слово: ци... ви... ли... зация (Потугин от-
четливо, с ударением произнес каждый слог), и понятно, и чисто,
и свято, а другие все, народность там, что ли, слава,— кровью пах-
нут... Бог с ними!»
Итак, г. Потугин предан той цивилизации, которая противопо-
ложна народности, славе и другим словам, пахнущим кровью. Кто
поймет подобную складную речь? Народность есть начало, как
известно, заправляющее современною историею Европы. Но это-
л. н. толстой
231
му началу г. Потугин не предан. Слава никогда никаким началом
не была. Уж не разумеет ли здесь г. Потугин la gloire militaire5
французов, которая действительно пахнет кровью? Если так, то
значит, воинственности французов он не сочувствует. Но чему же
он сочувствует и чему предан?
Цивилизации, ци-ви-ли-зации.
Признаемся, это нам невольно напомнило то, как г. Анучкину,
любителю французского языка и тонкого обращения, понравилось
слово Сицилия (в «Женитьбе» Гоголя). «Сицилия,— обращается он
к Жевакину,— вот вы говорите Сицилия, как же это Сицилия...»
Да, хорошие бывают слова!
Между тем собеседник Потутина вполне удовлетворяется его
словами. Он как будто до тонкости узнал мнения Потутина о Ев-
ропе и потому, оставляя исчерпанный сюжет, обращает разговор
на любезное отечество.
«— Ну, а Россию, Созонт Иваныч, свою родину, вы любите?
Потугин провел рукой по лицу
— Я ее страстно люблю и страстно ее ненавижу».
Прекрасно. Спрашивается, после подобных слов какой вопрос
должен быть предложен Созонту Ивановичу? Казалось бы любо-
пытствующий Литвинов должен был спросить: что же вы в
России страстно любите и что вы в ней ненавидите? Какие сторо-
ны вы находите светлые и какие темные?
Но ничуть не бывало. Можно подумать, что опять Литвинов
как будто до тонкости узнал мнения Потутина о России, что он
угадал их. Однако нет
«Литвинов пожал плечами.
— Это старо, Созонт Иваныч, это — общее место».
Совершенно справедливое замечание. Литвинов ничего не уз-
нал и не мог узнать из такого общего места, что Россия имеет
и темные и светлые стороны. Собеседникам, очевидно, следует
пуститься в частности; тогда разговор будет интереснее. Но не
тут-то было. Созонт Иванович возражает*
«— Так что ж такое? Что за беда? Вот чего испугались! Общее
место! Я знаю много хороших общих мест». И проч.
На это, конечно, следовало бы отвечать, что никто общих мест
не пугается и никто не отрицает их достоинств; но только никто
же на общих местах не останавливается и не считает их выраже-
нием ясного и определенного мнения о частном вопросе.
Вместо того Литвинов нападает на Потутина с той точки, будто
взгляд его устарел.
«— Байроновщина,— перебил Литвинов,— романтизм тридца-
тых годов».
232
Н. Н. Страхов
На это Потугин победоносно отвечает цитатою из Катулла, ко-
торая неопровержимо доказывает, что его общее место есть дейст-
вительно очень общее место. Затем он начинает горячиться по по-
воду России точно так, как прежде горячился по поводу Европы.
«— Да-с,— говорит он,— я и люблю и ненавижу свою Россию,
свою странную, милую, скверную, дорогую родину. Я теперь вот
ее покинул, нужно было проветриться немного после двадцати-
летнего сидения за казенным столом, в казенном здании; я поки-
нул Россию, и здесь мне очень приятно и весело; но я скоро назад
поеду, я это чувствую. Хороша садовая земля... да не расти на ней
морошке!»
Вот и понимайте как знаете! Литвинов, однако, вполне доволь-
ствуется этою тирадою, и разговор переходит на другие предме-
ты.
Как не подивиться после этого русским людям! Вот из толпы
набитых дураков и беспардонных болтунов выходят двое умных
людей. Один из них только что язвительно подсмеялся над своими
соотечественниками за то, что у них вечно «возникает вопрос
о значении, о будущности России, да в таких общих чертах, от
яиц Леды, бездоказательно, безвыходно» (стр.26) Но о чем же бе-
седуют сами два умника?
— Какого вы мнения о Европе? —спрашивает один.
— Хорошего мнения,— отвечает другой. —Только вот не люб-
лю, когда что-нибудь кровью пахнет
— А о России?
— Многое одобряю, но многое и порицаю.
Ну может ли.быть еще что-нибудь общее этих общих черт
и общих мест?
Приглядитесь еще немножко, и вы увидите, что разговариваю-
щие сами не понимают своего отношения к предметам речи. Что за
вопрос: какого вы мнения о Европе? Разве на европейской точке
зрения можно быть какого-нибудь, хорошего или дурного, мнения
разом о всей Европе, о всех ее государствах, делах и партиях? Во-
прос есть нелепость для всякого, кто не считает Европу особым ми-
ром, развившимся из особых начал, например, положим, из рим-
ской цивилизации, и кто не противополагает этому миру некоторо-
го другого мира. Для настоящего европейца Европа есть все,
всецелый мир, и он называет и чувствует себя европейцем только
перед людьми, которых считает чуждыми настоящей исторической
жизни, перед китайцами, малайцами, неграми. Среди же Европы
никто себя европейцем не величает и если питает какие-нибудь
мнения о Европе вообще, то эти мнения для него равнозначитель-
ны с мнениями о состоянии и развитии человечества вообще.
л. н. толстой
233
Точно так никакой настоящий западник не называет себя за-
падником. Слово это придумано славянофилами и означает лю-
дей, отрицающих существование у нас народных начал. Но никто
не станет определять себя одним отрицанием. Всякий западник
назовет себя вам или конституционалистом, или республиканцем,
демократом, социалистом и т д., но никто не назовет себя просто
западником. Никто не скажет, что он держится западных начал,
всякий скажет, что он держится общечеловеческих начал, и имен-
но таких-то и таких-то.
Итак, о чем же рассуждают умные люди г. Тургенева? Соглас-
но с славянофильскими понятиями, они вообразили, что можно
отнестись к Европе, как к особому единому миру, и, согласно с
славянофильской терминологией, именуют себя западниками.
В смысле славянофилов, какой бы вы западной теории ни держа-
лись, вы будете западник, человек, держащийся начал особого ев-
ропейского мира. Вот почему Потугин вместо всяких мнений
твердит только одно: я западник, я европеец!
Вот, следовательно, в чем разгадка: умные люди не столько пы-
лают любовью к цивилизации, сколько нерасположением к славя-
нофильской теории. Они рассуждают о вопросах этой теории,
употребляют ее же формулы, но заявляют свое полное несогласие
с нею. Своего же за душой у них пока ничего нет
Приведем еще одно пояснение. Ни один француз, ни один не-
мец, конечно, не задаст своему соотечественнику такого неопре-
делительного и в сущности ничего не значащего вопроса: какого
вы мнения о Европе? Но есть один народ,— в настоящую минуту,
конечно, первый из народов мира,— в котором встречается нечто
подобное нашим русским разговорам. Это англичане. Когда анг-
личанин в первый раз отправляется с своего острова на материк
Европы, то по возвращении или среди самого материка он слы-
шит от своих соотечественников вопрос: ну, что вы скажете
о континенте! Как вы находите континентальную жизнь, конти-
нентальные порядки?
Понятно, на каком взгляде опираются подобные вопросы. Все
не английское, все чуждое тех широких, крепких, правильно раз-
витых, ясно сознаваемых начал, которыми проникнута английская
жизнь, должно являться англичанину чужим миром, миром, держа-
щимся на каких-то иных началах, следующим в жизни иной, не ан-
глийской, логике. Тут является такая определенная противополож-
ность, что континент сливается в глазах англичанина в одно целое,
все его разнообразие покрывается одним общим колоритом.
Спрашивается теперь, в таком ли смысле Потугин и Литвинов
сообщают друг другу свои мнения о Европе. Увы! Оказывается,
234
Н. Н. Страхов
что перед нами не два образованных европейца, из которых каж-
дый имеет свое определенное мнение, свое profession de foi6, осу-
ществлению которого и посвящает свои мысли и труды; но это
также и не два образованных русских, сознающих своеобразие
русских, сознающих своеобразие своей народности и размышля-
ющих об отношении ее к иному миру, к Европе. Нет, они всего
скорее похожи на каких-нибудь попавших в Европу сиамцев или
японцев, которые в каждой стране ее одинаково чувствуют себя
не европейцами; это действительно убогие дурачки-варвары, кото-
рые столбенеют в тупом и неопределенном удивлении к зрелищу,
раскрывающемуся перед ними, люди, восхищающиеся цивилиза-
циею вообще — в противоположность варварству, господствую-
щему в их темном отечестве.
Но неужели же мы, русские, находимся в таком положении?
Опять заметим, что, только глядя на русскую жизнь со стороны,
можно было так поверхностно понять это отношение. В действи-
тельности в настоящую минуту ни один русский человек не мо-
жет стоять в таком отношении к Европе, в какое ставит себя поч-
тенный Созонт Иванович. Потому что ведь скоро будет двести
лет, как мы явились в Европу такими точно «варварами-дурачка-
ми», и с той поры много воды утекло. С тех пор каких влияний мы
не пережили, кому не подражали , кого не передразнивали! Мы
и перед гробом Ришелье преклонялись 7, и писали «Наказ» в духе
энциклопедистов 8, мы проникались и началами 89 года9, и нача-
лами первой империи 10, мы когда-то «Гегеля изучали и знали Гёте
наизусть» н, мы были бойцами республики 48 года 12 и потом пла-
кали о ее падении как о гибели кровных наших надежд, мы всегда
сочувствовали лучшим, избраннейшим умам Европы, но вообще
каждому ее крупному явлению мы непременно платили и платим
дань; мы платим ее, например, теперь и Наполеону III13, и свобод-
ной торговле Англии, и т д.
И чем дальше, тем шире и глубже этот наплыв, как это и в по-
рядке вещей. Этот ветер веет сильно. И мы все яснее понимаем
его действие, потому что переживаем это действие на себе, на
своих костях и своей плоти. Мы знаем, что влияние Европы вызы-
вает не одни светлые явления; мы перенесли от него и переносим
не только явления жалкие, смешные, пустые и бесплодные, но
и мрачные и грустные до высочайшей степени, и, следовательно,
мы не можем стоять в таком идиллическом отношении к влиянию
Европы, как Созонт Иванович.
Но есть у нас другой ветер, тоже постепеннно усиливающийся,
но далеко еще не достигший силы для равноправной борьбы с за-
падным ветром. Это — влияние того, что г. Тургенев некогда ост-
л. н. толстой
235
роумно назвал «черноземною силою», веяние духа нашей народ-
ности. От времени до времени мы, гнущиеся, как тростник, от за-
падного ветра, обнаруживаем силу упругости, выпрямляемся
и даже наклоняемся в другую сторону от ветра, потянувшего
с востока. Естественная реакция умов и душ, но главное — столк-
новения с Европою, ход событий, неизбежно заставляющий дей-
ствовать нас, нас, в другое время готовых стереться с лица земли,
слететь с нее, подобно дыму,— дают у нас простор этому ветру
Его действия мы тоже знаем, ибо переносим их на себе, на своей
плоти и своих костях, и все яснее различаем темные и светлые яв-
ления, им порождаемые.
Эти два ветра не случайны, как видит читатель. Существование
именно их, а не каких других ветров, всего лучше показывает, что
не дым все русское, что не каприз случая вертит нами. Напротив,
кто живет среди борьбы этих направлений, для кого она составля-
ет насущную задачу, радость и горе, для того должны показаться
дымом слова и рассуждения, отрицающие серьезность нашей
жизни.
л. н. толстой
СОЧИНЕНИЯ ГР л н толстого
В двух частях. СПб., 1864
(Издание Ф Стелловского)
А чтб, барин, ваше дело господское.
Что,— спросил я.
Дело-то, дело господское,— повто-
рил он, шамкая беззубыми губами.
Л.Н.Толстой. «Юность»
Статья первая
Что делает в последнее время наша поэзия? Чем заняты умы
наших людей, одаренных творческою силою?
Работа наших творческих сил заслонена и отодвинута на зад-
ний план всякого рода историческим движением, так шумно со-
вершающимся теперь на нашей родине. Но тем не менее эта ра-
бота продолжается: поэзия делает свое дело. И должно считать да-
же весьма замечательным явлением, что среди той шумной
сумятицы мнений и направлений, которая у нас недавно господст-
вовала, среди того общего упадка внимания к литературе, того все
более и более возрастающего равнодушия читателей, которое по-
следовало за этой сумятицей, наша поэзия делала свое дело, свое
настоящее дело.
Это дело всегда одинаково: оно во все времена устремлено на
раскрытие, как говорится, тайн души человеческой. Так было
и в наше последнее время. Внутренний вопрос души, уяснение се-
л. н. толстой
237
бе идеала душевной красоты — вот куда были обращены помыслы
наших творческих умов. И если мы внимательно вглядимся в то,
какие ответы даны на вопрос, как поставлено его решение, то
найдем немало достойного размышления. Тут сказалось верное
слово, может быть, слабым и неполным образом, но сказалась
боль и радость русской души, отразилась и наша всегдашняя сущ-
ность, и та минута, которую эта сущность переживает в ходе на-
шей истории.
Возьму здесь пока трех наших писателей: Тургенева, Писем-
ского и гр. Л. Толстого, причем нисколько не думаю равнять их по
таланту Дело не в этом, а в том, что все они несомненно одарены
поэтическою силою. Тургенев в прошлом году напечатал свое
«Довольно», а Писемский «Русских лгунов». Оба эти произведе-
ния незначительны по объему, но они очень замечательны пото-
му, что и то и другое дает ключ к уразумению остальных произве-
дений этих двух писателей. Так, иногда невольно вырвавшееся
слово или восклицание объясняет нам многие действия и речи че-
ловека. Что касается до гр. Л. Толстого, то полное собрание его
сочинений, вышедшее в позапрошлом году, мне кажется, всего
удобнее может подтвердить главную мысль настоящей статьи, по-
чему мы остановимся на них в особенности.
Что изображает нам Тургенев в своем «Довольно»? Русского
человека, художника, у которого гаснет свет, исходящий из серд-
ца человека, который скрещивает ненужные руки на пустой гру-
ди. Как же это случилось? Как возможно, чтобы этот человек,
мысливший, любивший, создавший художественные произведе-
ния, вдруг почувствовал, что грудь у него пуста, что источник же-
ланий и радостей у него иссяк, что ему нечем жить и не для чего
жить? Если такие явления есть в русской жизни, если эта струна
в ней отзывается, то стоит об этом подумать.
Не сломала ли тургеневского художника жизнь? Не подвергся
ли он тяжким страданиям и несчастиям? Вовсе нет В прошлом,
по его собственному уверению, все светло у него. Его жизнь, как
он сам говорит, проходила в том, что он нежился сладкой негой не-
определенных, но пленительных ощущений, бежал за каждым но-
вым образом красоты, ловил каждое трепетание ее тонких и си-
льных крыл.
Нет, он не страдал и не страдает Если б у него было горе, то
грудь его не была бы пуста: ее наполняло бы это горе, хотя бы
и терзая эту грудь. Но самое горькое, как видно, не то, что у чело-
века есть горе, есть то, что обыкновенно называется горем; самое
горькое то, когда человек почувствует себя неспособным стра-
дать, неспособным носить в себе горе. Вот в чем его горькая беда.
238
Н. Н. Страхов
Точно так,— сам он говорит,— ему страшно то, что нет ничего
страшного, что ему нечего бояться.
Человеку не по чем страдать и нечего бояться — да это ужас-
но! Значит, нет для него ничего дорогого, о чем бы радовалась
и печалилась душа, что было бы источником и надежд и страха.
Но откуда же могло возникнуть такое душевное настроение?
Как возможна такая мертвенность души? Люди гоняются, пишет
художник, за вздором, две тысячи лет назад осмеянным Аристо-
фаном... 1
Смех? Отчего же нет? Смех — тоже живое явление. Если чело-
век может смеяться яро, с увлечением, если грудь его полна зло-
бы, веселости или насмешки, то это не будет пустая грудь. Но са-
мый великий вздор выходит тогда, когда человеку нечего назы-
вать вздором, так как все уравнялось перед его глазами; самую
горькую насмешку вызывает тот, для кого уже ничто не горько
и не смешно.
Итак, откуда нам сие? Коротенький рассказ художника пре-
красно изображает нам это настроение духа, но, к сожалению,
нимало не исчерпывает вопроса. Рассуждения, в которые он пус-
кается, нисколько не помогают объяснить недостаток жизни в его
сердце. Его миросозерцание интересно лишь потому, что вполне
гармонирует с его душевной пустотой. Вот оно в его собственных
словах:
«Бессознательно и неуклонно покорная законам, природа не
знает искусства, как не знает свободы, как не знает добра; от ве-
ка движущаяся, от века преходящая, она не терпит ничего бес-
смертного, ничего неизменного...
Человек — дитя природы; но она — всеобщая мать, и у ней нет
предпочтения: все, что существует в ее лоне, возникло только на
счет другого и должно в свое время уступить место другому
Где же нам, бедным людям, сладить с этой глухонемой, слепо-
рожденной силой, которая даже не торжествует своих побед,
а идет, идет вперед, все пожирая; как устоять против этих тяже-
лых, грубых, бесконечно и безустанно надвигающихся волн?»
Итак, мир есть слепорожденная, глухонемая сила, которая, не
ведая ни искусства, ни свободы, ни добра, от века движется свои-
ми тяжелыми, грубыми, но неотразимыми волнами, а человек —
дитя этой силы, наравне с другими ее детьми, без всякого пред-
почтения от всеобщей матери. В конце концов выходит, что наше
искусство, наша свобода, наше добро — призрак, обман, которым
мы только тешимся.
И здесь, как и в тысяче других случаев, нужно помнить, что не
мысль создает человека, а человек мысль; не это миросозерцание
л. н. толстой
239
опустошило грудь нашего художника, а, наоборот, пустая грудь
подсказала ему такой безотрадный взгляд. Прекрасно выразился
об этом предмете покойный Аполлон Григорьев.
«Наши мысли вообще,— пишет он,— если оне точно мысли,
а не баловство одно — суть плоть и кровь наша, суть наши чувст-
ва, вымучившиеся до формул и определений. Немногие в этом со-
знаются, ибо немногие имеют счастие или несчастие рождать из
себя собственные, а не чужие мысли» («Эпоха», 1865, февр. Нов.
письма, стр. 164).
Таким образом, Тургенев после целого ряда людей, поражен-
ных душевною пустотою, после всех лишних людей, не знающих,
что делать с жизнью, или, как Гамлет Щигровского уезда, живу-
щих в поте лица, словно в подражание разным изученным ими со-
чинителям, после всех этих комических и жалких фигур Турге-
нев, наконец, выставил нам грандиозную фигуру, изображаю-
щую, однако же, ту же самую пустоту души, то же самое
малодушие.
От Тургенева, от этих страниц, которые все еще благоухают,
где все еще слышно трепетание тонких и сильных крыл красоты,
обратимся к Писемскому. У этого писателя есть своя определен-
ная задача, которой он остается верен. Он сам так ясно сознавал
служение этой задаче и столько гордился им, что с великою сме-
лостию назвал однажды свой путь единственно честным путем.
Читатель найдет это место в той части «Взбаламученного моря»,
где автор выводит на сцену самого себя и заставляет другое лицо
произносить суждение о своей повести «Старческий грех». Тут
же встречаются и насмешки над Майковым, Полонским и в осо-
бенности над Тургеневым.
Путь Писемского — изображать пошлость пошлого человека,
и в особенности изображать ее там, где она прикрыта фальшивым
блеском благородства, ума, изящества и т д. Писемский постоян-
но изображает фальшь и беспощадно обнажает то, что под нею
скрывается. Поэтому такая тема, как «Русские лгуны», совершен-
но в его духе, непременно совпадает с его единственно честным
путем. Но на этот раз обнаружилась странность, которая, как мне
кажется, прекрасно объясняет, откуда идет этот единственно че-
стный путь, откуда такое упорное и неутомимое искание фальши.
Г Писемский пробовал искать фальши даже в сфере таких собы-
тий, как Крымская война или освобождение крестьян, и ему заме-
чено было, что это искание без понимания самого смысла великих
событий,— дело неуместное. В настоящем случае сущность един-
ственно честного пути обнаружилась еще проще и определеннее.
Именно, совершенно неожиданно в число «Русских лгунов» попал
240
Н. Н. Страхов
Ромео, известный герой известной шекспировской трагедии. В за-
ключение рассказа «Красавец», где изображается фальшь страст-
ной любви, г. Писемский обращается к своим читательницам та-
ким образом:
«Смеем вас заверить, что сам пламенный Ромео покраснел бы
до конца ушей своих или взбесился бы донельзя, если бы ему на-
помнили, букву в букву, те слова, которые он расточал своей бо-
жественной Юлии, стоя перед ее балконом,— особенно, если бы
жестокие родители не разлучили их, а женили!»
Итак, самая любовь Ромео и Юлии есть фальшь, такая же
фальшь, какую напускали на себя герои и героини г Писемского
и под которою, как это весьма искусно показывает г Писемский
относительно своих героев и героинь, скрывается одно простое
живое сластолюбие. Человек, впавший в такую фальшь, должен
потом всю жизнь беситься и краснеть при воспоминании о ней,
и в особенности будет беситься и краснеть, если женщина, кото-
рую он полюбил, станет потом его женою, матерью его детей
и проживет с ним долгие годы.
Дело весьма замечательное. Великий поэт Шекспир изобразил
нам любовь; он записал, от слова до слова, речи, которые Ромео
расточал Юлии перед балконом. Русский писатель г. Писемский
находит, что все это фальшь, что за эти речи вчуже становится со-
вестно и стыдно. Итак, образ прекрасных мыслей и чувств, дан-
ный Шекспиром, не годится. Но есть ли у русского писателя свой
образ, которым он вправе был бы заменить шекспировский? Увы!
как ни ищите в сочинениях г. Писемского, там не найдется ни
единой черты этого образа; в действительности, которой он так
усердно держится, существует, по его изображению, одно живот-
ное влечение.
Бедная русская жизнь! Она порождает людей с пустою грудью,
которым нечем жить и незачем жить, а шекспировские образы
для созерцателей этой жизни кажутся пустым ломаньем, неснос-
ною фальшью! Не думаю вполне соглашаться с этими печальными
заключениями, но полагаю, что важно и любопытно исследовать
тот недуг, который отзывается в настроениях и взглядах, дающих
повод к таким заключениям. Есть, очевидно, какое-то зло, по ко-
торому нам смешон и странен любой шекспировский герой, по
которому мы не можем подчас дать себе отчета, зачем человек
живет на свете.
Особенно удобно заняться разбором этого дела на произведе-
ниях гр. Л. Толстого. У Тургенева зло, о котором идет речь, скво-
зит, очевидно, помимо его воли; оно не составляет прямого объек-
та, который он имеет в виду; Тургенев, насколько мог, искал
л. и. толстой
241
и изображал красоту нашей жизни. Писемский изображал ее бе-
зобразие и фальшь, но совершенно обратно, не сознавая отчетли-
во, во имя каких идеалов он казнит это безобразие, так что иногда
выходило, что безобразие имеет все права существовать, так как
оно-то и есть истинное и действительное явление, а все остальное
только фальшь и призрак. Только у гр. Толстого задача, которая
нас занимает, поставлена прямо, то есть прямо рисуются люди,
у которых идеал оскудел, которые ищут прекрасного образа мыс-
лей и чувств и страдают среди этого искания.
Сочинения гр. Л. Толстого представляют в этом отношении
книгу прекрасную и в то же время глубоко-печальную. Она пре-
красна по мастерству, которое можно сравнить с тургеневским,
по правдивости, которая не уступает Писемскому, и по душевной
теплоте и силе, которою, может быть, превосходит того и другого.
Любовь есть та сторона жизни, которая своею красотою всего до-
ступнее людям; любовь может хотя на время наполнить самую
опустошенную грудь, оживить самую мертвенную душу. Поэтому
понятно и то, что художник Тургенева отыскал-таки в своей груди
следы любви, ее наполнявшей. Граф Л. Толстой, мне кажется, еще
теплее и живее Тургенева понимает это чувство, еще правильнее
к нему относится. В его любовной поэме «Семейное счастье», не-
смотря на некоторую дробность и, так сказать, напряженность
анализа, чувство любви и вся его история выяснены в живых
и полных чертах.
Есть у графа Л. Толстого еще и другие страницы, в которых
красота жизни уловлена с необыкновенною ясностию. Это —
описание детства. И опять, прелесть детства, этих свежих ощуще-
ний, когда новому жителю мира
новы
Все впечатленья бытия2,
эта прелесть редко бывает заглушена в ребенке даже самым тяже-
лым положением и потому знакома всем даже в таком обществе,
которое страдает пустотою и мертвенностию.
Любовь и детство нашли себе выражение в книге гр. Л. Толсто-
го. Но не в них заключается главный центр тяжести книги; эти
светлые стороны изображены правдивою рукою художника имен-
но для того, чтобы резче оттенить его главную мысль, его глубокую
и печальную думу В книге много разнообразия, но главная ее
мысль постоянно царит над рассказом, чего бы этот рассказ ни ка-
сался, и сообщает всей книге отпечаток тяжелой грусти.
В чем же дело? Толстой каждому, конечно, известен, как боль-
шой мастер в анализе душевных явлений. Но какой характер име-
ет этот анализ? В чем заключается его источник, его первая дви-
242
Н. Н. Страхов
жущая причина, от которой необходимо зависит его направление
и цель? На это можно бы отвечать, что анализ нашего авто-
ра — просто его художественная потребность, просто преоблада-
ющая черта его таланта. Ответ этот действительно годится для не-
которых мест книги, именно для тех, где, как в «Семейном сча-
стье» и «Детстве», художественная сила идет наравне с анализом,
вполне им владеет, употребляет его как орудие, дающее полноту
образам и краскам. Но в других местах анализ, очевидно, играет
другую роль и служит сам по себе удовлетворением какой-то по-
требности, говорящей в душе художника помимо его стремления
создавать образы.
Во-первых, этот анализ постоянно имеет в виду совершенную
правдивость, постоянно вооружен против всякой фальши. Что бы
ни рассказывал художник, его явным образом томит забота не от-
ступать ни на йоту от верности действительности и не поддаться
никакой, даже самой тонкой и едва уловимой фальши. В этой чер-
те гр. Л. Толстой сроден с Писемским, и это весьма характеристи-
ческая черта их как русских писателей. Наш художник как будто
прежде всего боится впасть в обман, прежде чувствует недостаток
истинной красоты, вообще истинного содержания в окружающих
его явлениях и потому постоянно настороже, постоянно озабочен
и затруднен и думает уже не о красоте, а только о правдивости,
о том, чтоб самому как-нибудь не сфальшивить, не принять мира-
жа за действительность.
Мы, русские, вообще — люди серьезные и не любим ничего
внешнего, никакой риторики, никакой шумихи и высокопарно-
сти. Для нас кажется лишним всякий избыток в проявлении внут-
реннего чувства. Тем более нам противно всякое выражение, пре-
увеличенное в сравнении с содержанием. Мы — народ скептиче-
ский и насмешливый и вместо того, чтобы находить наслаждение
во внешнем излиянии внутренних движений, готовы подсмеяться
даже над самым искренним и истинным их выражением. Эта чер-
та, с одной стороны, представляет некоторую душевную стыдли-
вость, то есть постоянную боязнь профанировать свои чувства,
такое ощущение их святости и красоты, при котором всякая
внешняя форма кажется негодною, несоответствующею. Таким
образом, при постоянной насмешливости и отсутствии всяких
внешних проявлений у нас сохраняется в душе огромный запас
энтузиазма, тем более сосредоточенного, чем меньше он проявля-
ется. Но, с другой стороны, неверие в форму, в выражение и неу-
менье найти эту форму и это выражение, граничат с цинизмом, то
есть с отрицанием всякого энтузиазма, с неверием в самую закон-
ность и действительную силу душевных движений. Постоянно ко-
л. н. толстой
243
леблясь между этим цинизмом и этим энтузиазмом, мы, очевидно,
можем быть удовлетворены только совершенною правдою и про-
стотою как в жизни, так и в художественных произведениях.
Вот коренная черта нашей литературы, и она с большою силою
отзывается в произведениях графа Л. Н. Толстого. Посмотрим же,
что он нашел в нашей жизни, приступив к ней с этим требованием
русской правдивости. Если вникнуть во все подробности этих мас-
терских произведений, то окажется, что они с поразительной ярко-
стию рисуют нам душевную пустоту, которою страдают русские
люди и которою они, без сомнения, еще долго будут страдать. Ана-
лиз гр. Толстого весь направлен к тому, чтобы отыскать истинно
живые явления в душах людей. Это не простая поэзия, которая
свободно сочувствует каждому живому явлению и свободно вопло-
щает его в художественные формы. Нет, это упорное искание кра-
соты и жизни и, следовательно, непременно — анализ, рассечение,
доискивающееся до живых частей и отбрасывающее мертвые.
В этом случае свойства таланта оказались вполне соответствующи-
ми предмету Пустота и малодушие, если составляют не комиче-
ское явление, а действительное страдание, так сказать, серьезное
состояние человека,— не дают пищи поэзии, не могут быть источ-
ником художественных произведений, но именно всего лучше вы-
разятся в анализе; это их настоящая форма.
В этом отношении гр. Л. Н. Толстой весьма замечателен и сто-
ит прилежного изучения. В нем сказалась с большою силою жаж-
да истинной правдивой жизни, ее искания и обнаружения пусто-
ты того, что выдает себя за жизнь. Отсюда нужно объяснить
и форму, и весь цикл его произведений. Центральную часть их со-
ставляют рассказы о личной судьбе героев, которые все молодые
люди и, что называется, вступают в жизнь, впервые знакомятся
с нею. Эти лица обыкновенно принадлежат к высшему классу, не-
которые даже называются князьями, следовательно, вообще при-
надлежат к сословию помещиков, тому сословию, о котором до
недавнего времени можно было сказать, что оно одно жило в Рос-
сии, и из которого поэтому брали свои картины и Гоголь, и Турге-
нев, и Писемский. Герои гр. Л. Н. Толстого обыкновенно протес-
танты, то есть они очень скоро отказываются от своего сосло-
вия, скоро находят, что в нем невозможно искать удовлетворения
своей души. Затем они пускаются в жизнь, исполненные очень
благородных, но совершенно смутных стремлений. Собственно,
эти люди, потерявшие свой идеал, и которым жизнь, их окружаю-
щая, не представляет никакой точки опоры, никакого руководст-
ва. Они не имеют никакой определенной цели, никакого твердого
желания. Они совершенно на воздухе и не знают, что им любить
244
Н. Н. Страхов
и что им делать. Стараясь жить, то есть вступить в живые отноше-
ния к людям, они с изумлением замечают, что им жить нечем, то
есть что они в своей душе не находят живых связей, не находят
того сродства с окружающею жизнью, того притяжения к ней, ко-
торые нужны для образования этих связей. И вот, они рассказы-
вают свои приключения, имея постоянно в виду свою томящую
думу, рассказывают, чтобы показать, как ничтожны и пусты были
в их душе все начатки любви, дружбы и вообще всяких живых от-
ношений к людям. Даже смешные вещи, которые с ними случают-
ся, они принимают серьезно. Им больно и не до смеха.
Таков центр, точка зрения. Понятно, что при таком душевном
настроении в людях должно проявиться большое уважение к яв-
лениям настоящей, правдивой жизни. Искание жизни дает понять,
оценить и полюбить те явления, в которых жизнь проявляется не-
сомненно. Отсюда возникает у гр. Л. Н. Толстого, как и у других
наших писателей, очень тонкое понимание простого народа.
В простом народе есть так называемая непосредственная жизнь,
которая, какова бы она ни была, все-таки есть настоящая жизнь.
Народ знает, зачем он живет и как ему следует жить. То же самое
отношение, по которому так прекрасно изображена Наталья Са-
вишна в «Детстве», руководило гр. Л. Толстым и в картинах из
жизни казаков и черкесов.
Затем есть еще сфера, где присутствие жизни несомненно; это
явление исторической жизни народа, это великие события, в кох
торых внутренняя сила вещей проявляется помимо людской воли.
Уважение к истории и уменье понимать ее — вот самый трудный,
но правильный результат искания жизни.
Но история совершается перед нами. На наших глазах проис-
ходила страшная борьба нескольких государств с Россиею, и уз-
лом этой борьбы был Севастополь. Была, следовательно, возмож-
ность увидеть историческую жизнь лицом к лицу, так близко, как
только возможно. Позволим себе сказать, что это желание вхо-
дило в число побуждений, приведших гр. Толстого на бастионы
Севастополя. Поэт был при обороне Севастополя и рассказал нам
это событие, если не вполне, то все же в некоторых чертах, до-
стойных самого события.
Но, повторяем, главный центр не здесь: главный центр в томи-
тельной думе об истинной жизни и красоте и о душевном бесси-
лии, не дающем людям доступа к этой жизни и красоте. Мы по-
пробуем в следующей статье анализировать эту думу и подтвер-
дить выписками наши общие положения.
л. н. толстой
245
Статья вторая
В заключение одной из мастерских своих повестей (Севасто-
поль в мае 1855) гр. Л. Н. Толстой как бы невольно высказал глу-
бочайший мотив своей поэзии.
«Герой моей повести,— говорит он,— которого я люблю всеми
силами души, которого старался воспроизвести во всей красоте
его и который всегда был, есть и будет прекрасен — правда» (ч.П,
стр. 61)
Тут разом высказывается и то, что поэт ищет героя, ищет пре-
красных явлений жизни, и то, что он приступает к жизни с требо-
ваниями неподкупной правды, и то, что в своем строгом искании
он не находит героя, не находит прекрасной жизни. Ему остается
одно — признать свое искание за прекрасную черту, свои требо-
вания за нормальное явление. Так он и сделал, восхваляя свою
правдивость.
Как мы уже сказали, поэт в своих поисках за жизнью и красо-
тою приходил на бастионы Севастополя во время его обороны.
И что же? По-видимому, он и тут не нашел героических черт Окан-
чивая повесть, из которой мы привели заключение, он говорит’
«Где выражение зла, которого должно избегать? Где выраже-
ние добра, которому должно подражать в этой повести? Кто зло-
дей, кто герой ее? Все хороши и все дурны».
Если бы это было последним словом автора, то отсюда следова-
ло бы, что все явления, какие поэт нашел в русской жизни, без-
различны, все имеют, так сказать, одну степень, все одинаково да-
леки от явлений прекрасной, героической жизни. Мы увидим, од-
нако же, что не таков окончательный вывод, что тяжелым трудом
наш автор достиг до других, более отрадных взглядов.
Но вот постановка дела. Требуется открыть героя на русской
земле, то есть героя в смысле поэзии, такое лицо, которое можно
было бы воспевать, которому бы можно было сочувствовать. И
вот автор выводит нам целую вереницу лиц, могущих иметь при-
тязание на сочувствие, и со своею беспощадною правдивостью
доказывает нам, что они не герои, а люди малодушные и пустые,
несмотря на употребляемые ими старания быть вполне хорошими
людьми.
Что же это за люди? Одного из них автор определяет весьма
отчетливым образом:
«Оленин был юноша, нигде не кончивший курса, нигде не слу-
живший (только числившийся в каком-то присутственном месте),
промотавший половину своего состояния и до двадцати четырех
лет не избравший еще себе никакой карьеры и никогда ничего не
246
Н. Н. Страхов
делавший. Он был то, что называется «молодой человек» в мос-
ковском обществе» (ч. II, стр. 153)
Всякий заметит, что это старая история. Это тот же Онегин,
который
Дожив без цели, без трудов
До двадцати пяти годов,
Без службы, без жены, без дел,
Ничем заняться не умел3.
Но процесс тоски, снедавшей Онегина, у этих людей стал глуб-
же и определеннее, то есть симптомы болезни раскрылись в не-
сравненно большей степени.
Воспитание — вполне похожее на онегинское. Николай Ирте-
ньев с величайшею живостию рассказал нам свое «детство» и «от-
рочество», и тут видно, что эти люди росли, не испытывая ника-
ких нравственных и умственных влияний, которые бы помогли
развитию их души и наложили бы на нее свою печать. Что до
нравственного влияния, то Иртеньев прямо говорит:
«Заботою о нас отца было не столько нравственность и образо-
вание, сколько светские отношения» (ч. I, стр. 102)
Что касается до умственного развития,то нельзя не обратить
внимания на замечание Иртеньева, что история всегда казалась
ему самым скучным, тяжелым предметом, и нельзя не найти ко-
мическим следующий урок из истории:
«— Позвольте перышко,— сказал мне учитель, протягивая ру-
ку.— Оно пригодится. Ну-с.
— Людо... Кар... Людовик святой был... был... был... добрый
и умный царь...
— Кто-с?
— Царь. Он вздумал пойти в Иерусалим и передал бразды
правления своей матери.
— Как ее звали-с?
— Б...б...ланка.
— Как-с? Буланка?
Я усмехнулся как-то криво и неловко.
— Ну-с, не знаете ли еще чего-нибудь? — сказал он с усмеш-
кой» (ч. 1, стр. 63)
При этом рассказе невольно чувствуется, что из чужеземной
истории, как она у нас до сих пор передается, нам всего доступ-
нее
Лишь дней минувших анекдоты4.
При таком ходе дела было, однако же, одно влияние, которое
обнаруживала окружающая среда на этих отроков и которое, ра-
зумеется, действовало на них очень сильно. Именно, на место раз-
л. н, толстой
247
личения добра и зла, света и тьмы, красоты и безобразия, в душах
их было развиваемо понятие comme il faut3, понятие,— говорит
Николай Иртеньев,— «которое в моей жизни было одним из са-
мых пагубных, ложных понятий, привитых мне и воспитанием
и обществом.
Род человеческий можно разделять на множество отделов — на
богатых и бедных, на добрых и злых, на военных и статских, на
умных и глупых и т. д„ но у каждого человека есть непременно
свое любимое, главное подразделение, под которое он бессознате-
льно подводит каждое новое лицо. Мое любимое и главное по-
дразделение людей, в то время, о котором я пишу, было на людей
comme il faut и comme il ne faut pas6
Comme il faut было для меня не только важной заслугой, пре-
красным качеством, совершенством, которого я желал достигнуть,
но это было необходимое условие жизни, без которого не могло
быть ни счастья, ни славы, ничего хорошего на свете. Я не уважал
бы ни знаменитого артиста, ни ученого, ни благодетеля рода чело-
веческого, если бы он не был comme il faut. Человек comme il faut
стоял выше и вне сравнения с ними; он предоставлял им писать
картины, ноты, книги, делать добро — он даже хвалил их за это,—
отчего же и не похвалить хорошего, в ком бы оно ни было? — но
он не мог становиться с ними под один уровень; он был comme il
faut, а они нет — и довольно. Мне кажется даже, что ежели бы
у нас был брат, мать или отец, которые бы не были comme il faut,
я бы сказал, что это несчастие, но что уж тут между мной и ими
не может быть ничего общего» (ч. I, стр. 123)
Вот катехизис, который был внушаем этим людям средою, их
окружавшею. Как не вспомнить здесь Онегина, который не преж-
де влюбился в Татьяну, как увидевши ее блестящей светской да-
мою, такою, что
Она, казалось верный снимок
Du comme il faut7
и который был очень удивлен, когда под этою внешностью нашел
настоящую Татьяну, Татьяну не comme il faut, честную русскую
женщину
И большой Онегин, и маленький Печорин, несмотря на тос-
ку, их грызущую, остаются, однако, в том обществе, среди кото-
рого родились. С героями гр. Толстого дело происходит иначе.
У них рано начинается разлад с понятиями, привитыми обще-
ством, и они уходят из своего круга и пускаются по всевоз-
можным путям, ища иных людей и иной жизни для себя. Нехлю-
дов уходит в деревню, Оленин в казацкую станицу, другие
248
Н. Н. Страхов
на Кавказ в действующие отряды, или в Севастополь, или даже,
как Делесов, на петербургские щпиц-балы, чтобы встретиться там
с Альбертом.
Разлад происходит не у всех, а именно только у тех, кого гр. Тол-
стой избирает своими героями. Другие юноши легко сливаются с
своею средою. Так, брат Николая Иртеньева, Володя, спокойно всту-
пает на путь своего отца. Так, Белецкий, встретившийся с Олени-
ным среди казаков, не чувствует ни малейшего разлада с жизнью.
«Общее мнение о Белецком было то, что он милый и добро-
душный малый. Может быть, он и действительно был такой; но
Оленину он показался, несмотря на добродушное хорошенькое
лицо, чрезвычайно неприятен» (ч.П, стр. 187).
Немудрено: между этими людьми нет ничего общего. Один
принадлежит окружающей жизни, другой от нее оторвался. Один
легко ко всему прилаживается, для другого всякое жизненное яв-
ление составляет задачу
«Белецкий,— расскаывается далее,— сразу вошел в обычную
жизнь богатого кавказского офицера в станице. Он подпаивал
стариков, делал вечеринки» и пр. «Казаки, ясно определившие се-
бе этого человека, любившего вино и женщин, привыкли к нему
и даже полюбили его больше, чем Оленина, который был для них
загадкой».
Прибавим — загадкой и для самого себя. Далее, в разговоре с
Белецким, Оленин сам выражает сознание своей разнородности
с ним и с целым миром, к которому тот принадлежит Оленин гово-
рит*
«— Я знаю, что я составляю исключение (он, видимо, был сму-
щен) Но жизнь моя устроилась так, что я не вижу не только ника-
кой потребности изменить свои правила, но я бы не мог жить
здесь, не говорю уже жить так счастливо, как живу, ежели бы
я жил по-вашему И потом, я совсем другого ищу, другое вижу
в них (женщинах), чем вы» (ч. II, стр. 189)
Вот эти-то загадки для себя и других, эти исключения из обще-
го правила и составляют главных лиц, выводимых у гр. Толстого.
Лица эти — несчастные, страдающие люди, в противоположность
счастливым и довольным собою Володям, Белецким, Дубковым
и всему множеству вообще. У наших героев есть только одно сча-
стливое время жизни — не юность, которая, по ходячему романи-
ческому мнению, составляет лучшую пору каждого человека, не
мужество, которое по сущности дела должно бы представлять
полное раскрытие жизни, а детство, первоначальная пора, когда
человека еще нет, а есть только задаток человека. Детство являет-
л. н. толстой
249
ся для них единственною светлою точкою. Вот как они говорят об
нем в зрелых летах:
«Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не
любить, как не лелеять воспоминаний об ней. Воспоминания эти
освежают, возвышают мою душу и служат для меня источником
лучших наслаждений» (ч. 1, стр. 24).
«Вернутся ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность, потреб-
ность любви и силы веры, которыми обладаешь в детстве? Какое
время может быть лучше того, когда две лучшие добродетели, не-
винная веселость и беспредельная потребность любви, были един-
ственными побуждениями в жизни?
Где те горячие молитвы? Где лучший дар — те чистые слезы
умиления? Прилетал ангел-утешитель, с улыбкой утирал слезы
эти и напевал сладкие грезы неиспорченному детскому воображе-
нию.
Неужели жизнь оставила такие тяжелые следы в моем сердце,
что навеки отошли от меня слезы и восторги эти? Неужели оста-
лись одни воспоминания?» (Там же, стр. 25).
Конечно, можно считать очень несчастливыми людей, у кото-
рых есть детство, но нет юности и мужества в настоящем смысле.
Жизнь, имеющая такой ход, очевидно, поражена глубокой непра-
вильностию.
Что же случается? Как мы уже сказали, у героев гр. Толстого
возникает разлад с окружающим миром. Процесс возникновения
этого разлада описан у гр. Толстого со всею отчетливостию. Не то,
чтобы окружающая действительность поражала этих людей своим
безобразием или производила на них давление, из-под которого
они старались выбиться, не то, чтобы в душе их существовали
стремления, которые не находили себе пищи, существовала жаж-
да деятельности, для которой не оказывалось простора: нет — де-
ло здесь имело совершенно иной вид.
Среди той пустоты, того отсутствия влияний, в котором эти
люди провели свое детство и отрочество, у них в известную пору,
в силу внутреннего развития души, возникали идеальные стремле-
ния, чрезвычайно сильные и совершенно неопределенные. В этом
была их беда, пощадившая других юношей. Свет возникшего иде-
ала был так силен, что мир comme il faut исчезал перед ним без
следа; идеал почти не удостаивал бороться с этим миром. Таким
образом, эти люди оставались наедине с собою, отрезанные от
своей действительности. Но в то же время молодой позыв к идеа-
лу не успевает сформироваться в определенные требования и же-
лания. Недостает руководства, примеров, форм, слов и очертаний,
которые помогли бы широкому и сильному идеалу, так сказать,
250
Н. Н. Страхов
сложиться в определенный организм. Поэтому душа, если можно
так выразиться, недорастает- являются страдающие люди, кото-
рые не знают, что им делать и как им делать, которые и в себе
и в других постоянно отыскивают идеальную сторону жизни, му-
чатся ее отсутствием и иногда доходят до совершенного сомнения
в ее существовании.
Перелом, которым начинается этот разлад, наступает в юности.
«Под влиянием Нехлюдова,— рассказыывает Николай Иртень-
ев,— я невольно усвоил и его направление, сущность которого со-
ставляло восторженное обожание идеала добродетели и убежде-
ние в назначении человека совершенствоваться. Тогда исправить
все человечество, уничтожить все пороки и несчастия людские
казалось удобоисполнимою вещью,— очень легко и просто каза-
лось исправить самого себя, усвоить все добродетели и быть сча-
стливым...» (ч.1, стр. 80).
Совершенно определенно эта эпоха обозначена несколько да-
лее:
«Те добродетельные мысли, которые мы в беседах перебирали
с обожаемым другом моим Дмитрием, чудесным Митей, как я сам
с собою шепотом иногда называл его, еще нравились только мое-
му уму, а не чувству Но пришло время, когда эти мысли с такой
свежей силой морального открытия пришли мне в голову, что
я испугался, подумав о том, сколько времени я потерял даром,
и тотчас же, ту же секунду, захотел прилагать эти мысли к жизни,
с твердым намерением никогда уже не изменять им,
И с этого времени я считаю начало юности.
Мне был тогда шестнадцатый год в исходе».
Тут же сказывается и неопределенность этих порывов, пробу-
дившихся с такою силою.
«Этот пахучий сырой водух и радостное солнце — говорили
мне внятно, ясно о чем-то новом и прекрасном, которое, хотя я не
могу передать так, как оно сказывалось мне, а постараюсь пере-
дать так, как я воспринимал его — все мне говорило про красоту,
счастье и добродетель, говорило, что как то, так и другое легко
и возможно для меня, что одно не может быть без другого, и да-
же, что красота, счастье и добродетель — одно и то же».
Иртеньев мечтает о своей новой жизни:
«... в точности буду исполнять все (чту было это «все», я никак
бы не мог сказать тогда, но я живо понимал и чувствовал это
«все» разумной, нравственной, безупречной жизни)».
А вот описание подобного пробуждения идеала у другого ге-
роя, двадцатичетырехлетнего Оленина — лица, к которому автор
отнесся более строго, чем к Иртеньеву Оленин в лесу задает себе
л. н. толстой
251
вопрос: «как же надо жить, чтобы быть счастливым, и отчего он
не был счастлив прежде?»
И вдруг ему как будто открылся новый свет «Счастье вот что,—
сказал он сам себе,— счастье в том, чтобы жить для других. И это
ясно. В человека вложена потребность счастья, стало быть, она за-
конна. Удовлетворяя ее эгоистически, то есть, отыскивая для себя
богатства, славы, удобств жизни, любви, может случиться, что об-
стоятельства так сложатся, что невозможно будет удовлетворить
этим желаниям. Следовательно, эти желания незаконны, а не по-
требность счастья незаконна. Какие же желания всегда могут быть
удовлетворены, несмотря на внешние условия? Какие? Любовь,
самоотвержение!» Он так обрадовался и взволновался, открыв эту,
как ему казалось, новую истину, что вскочил и в нетерпении стал
искать, для кого бы ему поскорее пожертвовать собой, кому бы
сделать добро, кого бы любить» (ч. II, стр. 183).
Как все это молодо и благородно! Несмотря на то, что автор не
только не льстит этим юношам, а напротив, почти готов отнестись
к ним комически (чисто комического отношения, как мы замети-
ли, у него не бывает, потому что это — не свободное, самооблада-
ющее творчество), нельзя не сочувствовать этим порывам. «Бог
один знает,— говорит с сомнением автор,— точно ли смешны бы-
ли эти благородные мечты юности»; но в другом, более объектив-
ном месте гр. Толстой ясно высказывает, какую цену имеют эти
мечты.
«Этот-то голос раскаяния и страстного желания совершенства
и был главным новым душевным ощущением в ту эпоху моего
развития, и он-то положил новые начала моему взгляду на себя,
на людей и на мир Божий. Благий, отрадный голос, столько раз
с тех пор, в те грустные времена, когда душа молча покорялась
власти жизненной лжи и разврата, вдруг смело восстававший
против всякой неправды, злостно обличавший прошедшее, указы-
вавший, заставляя любить ее, ясную точку настоящего и обещав-
ший добро и счастие в будущем — благий, отрадный голос! Неуже-
ли ты перестанешь звучать когда-нибудь?» (ч. I, стр. 86).
Есть люди, у которых никогда не звучал этот голос; есть такие,
у которых он звучит в известную пору, но легко заглушается голо-
сом нужд, страстей, привычек и примеров окружающей жизни;
чаще же всего люди, подавляемые жизнью, чувствуют смирение
перед нею, не смеют становиться выше ее и предлагать ей требо-
вания, считают дерзостию возложить и на себя большие надеж-
ды и потому слепо влекутся обстоятельствами, смутно сознавая,
что должна быть какая-то другая жизнь, которая, однако, им не по
силам.
252
Н. Н. Страхов
Но у героев гр. Толстого голос идеала звучит громко и не дает
им никогда успокоиться. Один из них, чувствуя, что мелкие стра-
сти и привычки совершенно завладели его душою, стал так для се-
бя гадок, что застрелился. («Рассказ маркера»). Все они приступа-
ют к себе и к жизни с огромными требованиями; у всех постоян-
но шевелится в душе вопрос, который рано задал себе Николай
Иртеньев: «Зачем все так прекрасно, ясно у меня на душе и так
безобразно выходит на бумаге и вообще в жизни, когда я хочу
применять к ней что-нибудь из того, что думаю?..»
Тут нам следовало бы привести целый ряд комических явлений
с молодыми людьми гр. Толстого — явлений, впрочем, очень
обыкновенных у всякого рода молодых людей. Явления эти состо-
ят в том, что юноши прикидываются взрослыми людьми, обнару-
живают интересы, желания, потребности, которых не имеют, вол-
нуются чувствами, которых не питают, одним словом, напускают
на себя всякого рода содержание, которого еще лишены их юные
души. Николай Иртеньев рассказывает про себя:
«Я продолжал считать своею непременною обязанностию
скрывать от всего общества Нехлюдовых, и в особенности от Ва-
риньки, свои настоящие чувства и наклонности, и старался выка-
зывать себя совершенно другим молодым человеком от того, ка-
ким я был в действительности, и даже таким, какого не могло
быть в действительности» (ч. I, стр. 136).
Подобных обезьянничаний приведено множество в рассказах
гр. Толстого. Смысл явлений так прост, что не нуждается ни в ка-
ком пояснении. Комизм — вот единственное правильное отноше-
ние к ним; но замечательно, что именно этого-то отношения и не
устанавливается у гр. Толстого. Очевидно, комизм был бы возмо-
жен только в том случае, если бы у юношей, о которых идет речь,
наряду с фальшивыми проявлениями постепенно возрастали
и усиливались действительные чувства, желания и потребности.
Тогда эта действительная душевная жизнь могла бы утешить чело-
века в том, что он в иных случаях поддался фальши, и дать ему на-
дежду, что он, наконец, навсегда избавится от фальши. Но, к не-
счастию, здесь нет этого утешения и этой надежды. Герои гр. Тол-
стого чувствуют, что в душе их нет живых движений, и потому
с горестию и унынием видят в себе одну фальшь. Прекрасный
идеал, который они носят в душе, заставляет их страдать от той
фальши, которой другие предаются с увлечением и о которой
вспоминают потом со смехом. Какое глубокое недовольство со-
бою должен был чувствовать Николай Иртеньев, например, при
таком собственном поведении:
л. н. толстой
253
«Вспомнив, как Володя целовал прошлого года кошелек своей
барышни, я попробовал сделать то же; и действительно, когда
я один вечером в своей комнате стал мечтать, глядя на цветок,
и прикладывал его к губам, я почувствовал некоторое прият-
но-слезливое расположение и снова был влюблен или так предпо-
лагал в продолжение нескольких дней» (ч. I, стр. 132)
Бедный мальчик! Он, очевидно, ясно чувствует фальшь, кото-
рой Володя, конечно, предавался, не задумываясь, как будто дело
делал.
Откуда же, спрашивается, такое отсутствие живых интересов
и потребностей у этих юношей? Мы уже указывали на отсутствие
умственных и нравственных влияний, среди которых они разви-
вались. Внешние их обстоятельства давали им полную возмож-
ность жить особняком, не связывая себя тесно ни с какими людь-
ми, ни с каким определенным делом. Вот как автор описывает по-
ложение Оленина:
«В восемнадцать лет Оленин был так свободен, как только бы-
вали свободны русские богатые молодые люди сороковых годов,
с молодых лет оставшиеся без родителей. Для него не было ника-
ких, ни физических, ни моральных оков; он все мог сделать, и ниче-
го ему не нужно было, и ничто его не связывало. У него не было
ни отечества, ни веры, ни нужды. Он ни во что не верил и ничего
не признавал» (ч. II, стр. 153)
Другой герой следующим образом указывает на то, как поня-
тия, среди которых он воспитывался, отрывали его от действите-
льности:
«Ни потеря золотого времени, употребленного на постоянную
заботу о соблюдении всех трудных для меня условий comme il fa-
ut, исключающих всякое серьезное увлечение, ни ненависть и пре-
зрение к девяти десятым рода человеческого, ни отсутствие вни-
мания ко всему прекрасному, совершающемуся вне кружка com-
me il faut, все это еще было не главное зло, которое мне
причинило это понятие. Главное зло состояло в том убежде-
нии,что comme il faut есть самостоятельное положение в обще-
стве, что человеку не нужно стараться быть ни чиновником, ни
каретником, ни солдатом, ни ученым, когда он comme il faut, что,
достигнув этого положения, он уже исполняет свое назначение
и даже становится выше большей части людей.
В известную пору молодости, после многих ошибок и увлече-
ний, каждый человек обыкновенно становится в необходимость
деятельного участия в общественной жизни, выбирает какую-ни-
будь отрасль труда и посвящает себя ей; но с человеком comme il
faut это редко случается. Я знал и знаю очень, очень многих лю-
254
Н. Н. Страхов
дей старых, гордых, самоуверенных, резких в суждениях, кото-
рые на вопрос, если такой задастся им на том свете: «Кто ты та-
кой? И что ты там делал?» — не будут в состоянии ответить ина-
че, как: «Le fus un homme trds comme il faut»8.
Эта участь ожидала меня» (ч. I, стр, 124)
Из этого видно,что пустая, бессодержательная среда не давала
этим юношам никакой точки опоры, никакого живого, теплого
прикосновения к действительности. Но это только внешнее усло-
вие или возможность для их особого развития. Внутреннее, суще-
ственное условие, по которому они не стали в ряды очень и очень
многих, почему они были выброшены из своей среды и почуяли
в себе такую страшную пустоту, заключается в их душевном про-
буждении, в том порыве к идеалу, от которого начинается разлад
их жизни.
«Бывают люди,— замечает автор,— лишенные этого порыва,
которые сразу, входя в жизнь, надевают на себя первый попав-
шийся хомут и честно работают в нем до конца жизни».
Вся беда наших героев в том и заключается, что они нимало на
таких людей не похожи и, например, прежде всего сбрасывают
с себя хомут comme il faut, в котором многие чувствуют себя так
счастливо.
«Оленин,— рассказывает автор,— раздумывал над тем, куда
положить всю силу молодости, только раз в жизни бывающую
в человеке, тот неповторяющийся порыв, ту на один раз данную
человеку власть сделать из себя все, что он хочет, и, как ему ка-
жется, и из всего мира все, что ему хочется.
Оленин слишком сознавал в себе присутствие этого всемогу-
щего бога молодости, эту способность превратиться в одно жела-
ние, в одну мысль, способность захотеть и сделать, броситься го-
ловой вниз в бездонную пропасть, не зная за что, не зная зачем».
Итак, вот каковы герои гр. Толстого. Это не худшие наши лю-
ди, а скорее лучшие. Это исключения из нашей жизни, но исклю-
чения, порожденные самою нашею жизнью, ее пустотою и бессо-
держательностью. В них проснулась неумирающая душа челове-
ческая, они почувствовали в себе порыв к идеалу, услышали его
зовущий голос. Они пошли за ним и попали в тот тяжелый разлад
с самим собою и с окружающими людьми, который составляет
главную тему гр. Толстого. При свете своего идеала они сами себе
кажутся пустыми и мертвенными, а окружающая их жизнь явля-
ется им темною и мелкою.
Что же делают герои графа Толстого? Они буквально бродят
по свету, нося в себе свой идеал, и ищут идеальной стороны жиз-
ни. Они мучительно заняты решением самых общих и, по-видимо-
л. н. толстой
255
му, очень наивных вопросов такого рода: существует ли на свете
истинная дружба, существует ли истинная любовь к женщине, су-
ществует ли высокое наслаждение природою или искусством, су-
ществует ли истинная доблесть; например, храбрость на войне?
Эти вопросы, которые мы обыкновенно считаем признаком по-
шлости человека, их задающего, пошлости у нас очень обыкно-
венной и всем знакомой, эти вопросы не стыдятся задавать себе
юноши гр. Толстого, потому что для них это мучительные вопро-
сы, потому что они во что бы то ни стало хотят увидеть собствен-
ными глазами ту прекрасную сторону жизни, о которой они слы-
шали и к которой их влечет внутреннее чувство. Двадцатичеты-
рехлетний Оленин подъезжает к Кавказским горам.
«Оленин с жадностью стал вглядываться, но было пасмурно,
и облака до половины застилали горы. Оленину виднелось что-то
серое, белое, курчавое; как он ни старался, он не мог найти ниче-
го хорошего в виде гор, про которые столько читал и слышал. Он
подумал, что горы и облака имеют совершенно одинаковый вид
и что особенная красота снеговых гор есть такая же выдумка, как
музыка Баха и любовь к женщине, в которые он не верил».
Но недаром же он приехал на Кавказ, а не остался в Москве,
вместе с Сашкой Б. ...— флигель-адъютантом и князем Д. ... На
другое же утро он почувствовал всю бесконечность красоты гор.
Но если горы достались так легко, то в других случаях приходи-
лось вынести долгое искание и тысячи тяжелых колебаний, преж-
де чем жизнь открывала свою таинственную красоту
Бедная, бедная жизнь! Так ли ты уже дурна и темна на самом
деле, что каждую прекрасную черту твою нужно отыскивать, как
клад, зарытый в глубоком подземелье? Или же эти люди, жажду-
ющие твоей красоты, почему-то поражаются слепотою и неспо-
собны увидеть то, что прямо перед их глазами? Они слышат, они
читают про какой-то дивный мир, где есть любовь к женщине,
музыка Баха, красота природы; но, хотя женщин вокруг них мно-
го,— они не любят кого-нибудь из них, музыка звучит — они не
чувствуют восторга, природа перед глазами — они ее не видят
Отыскивая по свету идеальную сторону жизни, герои графа
Толстого нередко приходят в отчаяние, нередко теряют веру в то,
что они когда-нибудь достигнут цели. В сочинениях графа Толсто-
го много есть мест, выражающих полное неверие в жизнь, при-
знание ее совершенного ничтожества, совершенного отсутствия
в ней идеала. У него встречается, например, отрицание любви, ни-
мало не уступающее тому неверию, которое г Писемский выра-
зил относительно Ромео и Юлии. В «Юности» есть глава, которая
называется Любовь. В ней Николай Иртеньев порешает дело так:
256
Н. Н. Страхов
«Есть три рода любви:
1) Любовь красивая,
2) Любовь самоотверженная и
3) Любовь деятельная
Я говорю не о любви молодого мужчины к молодой девушке
и наоборот; я боюсь этих нежностей, и был так несчастлив в жиз-
ни, что никогда не видал в этом роде любви ни одной искры прав-
ды, а только ложь, в которой чувственность, супружеские отноше-
ния, деньги, желание связать или развязать себе руки до того за-
путывали самое чувство, что ничего разобрать нельзя было».
Это настоящий взгляд г. Писемского. Отвергается именно та
любовь, к разряду которой относится любовь Ромео и Юлии.
Остальные три рода любви тоже оказываются фальшью. Вот, на-
пример, заметка о любви красивой:
«Смешно и странно сказать, но я уверен, что было очень много
и теперь есть много людей известного общества, в особенности
женщин, которых любовь к друзьям, мужьям, детям сейчас бы
уничтожилась, ежели бы им только запретили про нее говорить
по-французски» (ч. I, стр. 112)
Во втором рассказе о Севастополе — рассказе, где автор с по-
разительным мастерством изобразил сцены мелочных страстей,
тщеславия, зависти, трусости, скупости и т. д., которые он нашел
в том месте, где, казалось бы, можно было найти только невыра-
зимо-величественную и грозную эпопею, гр. Толстой усомнился
в достоинстве души человеческой и заключает свой рассказ так:
«Вот я и сказал, что хотел сказать на этот раз. Но тяжелое раз-
думье одолевает меня. Может быть, не надо было говорить этого;
может быть, то, что я сказал, принадлежит к одной из тех злых
истин, которые, бессознательно таясь в душе каждого, не должны
быть высказываемы, чтобы не сделаться вредными, как осадок ви-
на, который не надо взбалтывать, чтобы не испортить его.
Где выражение зла, которого должно избегать, где выражение
добра, которому должно подражать в этой повести? Кто злодей,
кто герой ее? Все хороши и все дурны» (ч. II, стр. 61).
Злые истины, о которых говорит здесь автор, встречаются
у него беспрестанно. Это — больное место в душе его героев, до
которого они любят дотрагиваться. Тема этих злых истин одна —
ничтожество и малодушие человеческого племени. Доказывается
эта тема всегда одинаковым образом, именно тем, что герои ловят
себя постоянно на отступлении от своего идеала, на том, что не
выдерживают своих благороднейших планов и предположений.
Они так любят свои высокие мечтания, что ни за что не хотят от
них отказаться, так что противоречие жизни этим мечтаниям
д. и. толстой
257
огорчает их до глубины души и наводит на самые мрачные идеи.
Иногда это выходит комически, как огорчение от неисполнения
совершенно чуждых действительности желаний. Вот, например,
мрачные размышления Николая Иртеньева:
«Мой друг был совершенно прав; только гораздо, гораздо позд-
нее и я из опыта жизни убедился в том, как вредно думать и еще
вреднее говорить многое, кажущееся очень благородным, но что
навсегда должно быть спрятано от всех в сердце каждого челове-
ка,— и в том, что благородные слова редко сходятся с благородны-
ми делами. Я убежден в том, что уже по одному тому, что хоро-
шее намерение высказано, трудно, даже большею частию невоз-
можно, исполнить это хорошее намерение. Но как удержатьь
от высказывания благородно-самодовольные порывы юности? То-
лько гораздо позднее вспоминаешь об них, как о цветике, кото-
рый — не удержался, сорвал не распустившимся и потом увидел
на земле завялым и затоптанным.
Я, который сейчас только говорил Дмитрию, своему другу,
о том, чем деньги портят отношения, на другой день утром, перед
нашим отъездом в деревню, когда оказалось, что я промотал все
свои деньги на разные картинки и стамбулки, взял у него два-
дцать пять рублей ассигнациями на дорогу, которые он предло-
жил мне, и потом очень долго оставался ему должен»
Экая беда, в самом деле, эти двадцать пять рублей! И как отсю-
да ясно следует, что благородных намерений не следует высказы-
вать, а если раз выскажешь, то уже потом никак не исполнишь!
Эти фантастические страдания тем не менее суть страдания;
они свидетельствуют все о том же — о силе идеальных стремле-
ний, которым преданы эти юноши, слишком много требующие от
себя и от жизни. Они строго судят людей и себя; но у них нет ни-
какого руководства, которое бы научило их различать добро от
зла, давало бы им ясно видеть, что любить и что презирать. Юно-
ша, который мучится избытком благородных чувств и намере-
ний — собственно есть очень милое явление, разумеется, как за-
даток. Но если этот задаток не развивается, если его мечты не по-
лучают со временем определенных форм, если в душе его не
возникает живых потребностей, которые подсказали бы ему, что
любить и что ненавидеть, то это будет болезненное явление пус-
той, холодной жизни. Для князя Д. Нехлюдова в «Люцерне» мир
все еще представляется хаосом.
«Кто определит мне,— спрашивает он,— что свобода, что дес-
потизм, что цивилизация, что варварство? И где границы одного
и другого? У кого в душе так непоколебимо это мерило добра
и зла, чтобы он мог мерить им бегущие факты?»
9 Зак. 120
258
Н. Н, Страхов
Чем же оканчиваются, и оканчиваются ли вообще, все эти вол-
нения, сомнения и колебания? Находят ли, наконец, эти люди
в себе и в других ту идеальную сторону жизни, по которой они
так мучатся? Как мы уже заметили, дело не останавливается на
полном отчаянии, к которому они иногда приходят Для них от-
крываются проблески истинной жизни, истинной духовной кра-
соты, большею частию не в них, а в других людях, которых они
в своем упорном искании идеала наконец начинают ценить и лю-
бить. Таким образом, они приобретают веру, что красота жизни
существует, что есть души, вполне сохраняющие достоинство че-
ловека, вполне достойные сочувствия.
Особенно подробно и полно разработан у графа Толстого во-
прос о храбрости, о том, как делается война, по выражению од-
ного из лиц его севастопольских рассказов, Козельцова, т е. как
она делается по отношению к неделимым, к душе лиц, тем или
другим путем попавших на театр войны. Начинается разработка
этого вопроса с повести «Набег», а концом разработки можно
считать «1805 год» *, где, во второй части, война изображена уже
с полным мастерством, с полным знанием дела, с полным облада-
нием предметом. Центр же, поворотную точку, где достигнута на-
конец суть дела, где храбрость найдена лицом к лицу, составляет
последний севастопольский рассказ.
В «Набеге» выведен на сцену волонтер, который, как подобает
герою графа Толстого, ищет проявлений истинной жизни и пото-
му просится в дело, чтобы видеть, проявляется ли и как проявля-
ется храбрость. Его отговаривают
«— И чего вы не видали там? — продолжал убеждать меня ка-
питан.— Хочется вам узнать, какие сражения бывают! Прочтите
Михайловского-Данилевского «Описание войны»9 — прекрасная
книга: там все подробно описано — и где какой корпус стоял,
и как сражения происходят
— Напротив, это-то меня и не занимает,— отвечал я.
— Ну так что же? вам просто хочется, видно, посмотреть, как
людей убивают!.. Вот в тридцать втором году был тут же неслужа-
щий какой-то, из испанцев, кажется. Два похода с нами ходил,
в синем плаще в каком-то... таки ухлопали молодца. Здесь, батюш-
ка, никого не удивишь!»
Вот полное заглавие этой книги: Тысяча восемьсот пятый год. Гр. Льва Тол-
стого. Две части. Москва, 1866. Это не что иное, как начало «Войны и мира»,
до Шенграбенского сражения включительно.
Д. н. толстой
259
Немудрено, что этот истинно прекрасный человек, капитан
Хлопов, не понимает, чего хочется волонтеру Для него не сущест-
вует душевного вопроса, который мучит молодого человека. Для
него храбрость такое же простое и ясное понятие, как и все дру-
гие, и он понимает «Описание» Михайловского-Данилевского. Во-
лонтер же не понимает этого слова, как и многих других, о кото-
рых слышал а читал. Это сейчас и оказывается из его расспросов.
«— Что, он храбрый был? — спросил я капитана (про испанца)
— А Бог его знает; все бывало впереди ездит; где перестрелка,
там и он.
— Так, стало быть, храбрый,— сказал я.
— Нет, это не значит храбрый, что суется туда, где его не спра-
шивают ..
— Что же вы называете храбрым?
— Храбрый, храбрый,— повторил капитан с видом человека,
которому в первый раз представляется подобный вопрос...» (ч. II,
стр. 7)
Вопрос этот никогда не беспокоил капитана, между тем как он
глубоко тревожит волонтера. И вот волонтер напряженно при-
сматривается к тому, как держат себя различные лица во время
похода и дела.
«Я с любопытством вслушивался в разговоры солдат и офице-
ров и внимательно всматривался в выражения их физиономий; но
решительно ни в ком я не мог заметить и тени того беспокойства,
которое испытывал сам; шуточки, смехи, рассказы выражали об-
щую беззаботность и равнодушие к предстоящей опасности» (ч.
II, стр.И)
Испытывая сам некоторое чувство страха, он видит лицом
к лицу все проявления мужества и удивляется им, но еще не по-
нимает их. В одном месте он прямо и говорит* я совершенно ниче-
го не понимал (там же, стр. 12).
Стараясь, однако же, решить, которое из этих различных явле-
ний храбрости достигает совершенной полноты, которое пред-
ставляет настоящее воплощение идеала, волонтер останавливает-
ся в заключение на капитане Хлопове:
«В фигуре капитана было очень мало воинственного; но зато
в ней было столько истины и простоты, что она необыкновенно по-
разила меня. «Вот кто истинно храбр»,— сказалось мне невольно.
Он был точно таким же, каким я всегда видел его.
Легко сказать: таким же, как и всегда; но сколько различных
оттенков я замечал в других: один хочет казаться спокойнее, дру-
гой суровее, третий веселее, чем обыкновенно; по лицу же капи-
тана заметно, что капитан и не понимает, зачем казаться»
9*
260
Н. Н. Страхов
Вот первое решение вопроса, очевидно, весьма слабое и недо-
статочное. Капитан Хлопов, конечно, прекрасный и храбрый че-
ловек; но не все же могут быть так просты, как он. Может быть,
храбрыми могут быть и люди, которые понимают несколько боль-
ше его, которые понимают, зачем казаться, задавали себе вопрос:
что такое храбрый, равно как и многие другие вопросы, никогда
не приходившие в голову капитана Хлопова.
Итак, требуются новые этюды. Автор рисует множество людей,
менее спокойных, чем капитан, волнуемых страхом при виде
опасности, иных совершенно поддающихся этому страху, других
успешно борющихся с ним, и многих вполне и блистательно по-
давляющих это чувство и владеющих собою. Среди этого анализа
попадается и злая истина на своем надлежащем месте. В «Рубке
леса» юнкер рассказывает свой разговор с ротным командиром
Болховым, который «имел состояние, служил прежде в гвардии
и говорил по-французски» Этот Волхов объявляет юнкеру, что он
не способен к кавказской службе.
«— Я,— говорит он,— не могу переносить опасности., просто,
я не храбр..
Он остановился и посмотрел на меня без шуток» (ч. II, стр. 27)
Волхов, очевидно, трус, до того падающий духом, что уже не
может владеть собою. Казалось бы, подобное малодушие должно
было неприятно подействовать на юнкера. Между тем вот разго-
вор, который происходит между ними в тот же день:
«Волхов с улыбкой посмотрел на меня.
— А я думаю, вам очень странным показался наш разговор ут-
ром,— сказал он.
— Нет отчего же? Мне только показалось, что вы слишком от-
кровенны: есть вещи, которые мы все знаем, но которых никогда
говорить не надо».
То есть все мы трусы, да только нельзя же об этом рассказы-
вать. Бедный юноша! Он, очевидно, испуган не опасностию, а тем,
что чувствует в душе своей страх, несмотря на свое отвращение
от этого чувства и желание подавить его. Стыдливо скрывает он
свою внутреннюю благородную борьбу, и когда малодушный
и мелочный Волхов открывает ему свою трусость, он не смеет
укорить его, ставит себя с ним наравне и называет и себя трусом.
Много и других проявлений малодушия анализировано авто-
ром с его необыкновенным мастерством. Черты тщеславия и дру-
гих мелких страстей, разыгрывающихся среди самого разгара
битв и великих событий, тоже выставлены, как явления, подрыва-
ющие веру в достоинство души человеческой. Человек доблест-
ный среди битвы — через минуту становится мелочным в обыкно-
л. н. толстой
261
венной жизни. Что же такое эта доблесть, так быстро уступающая
место малодушию? На эту тему как мы уже упоминали, написан
второй севастопольский рассказ. Но Севастополь взял-таки свое.
В третьем, последнем севастопольском рассказе уже вполне раз-
решен вопрос: что такое храбрость. Этот рассказ писан уже пол-
ною художественною манерою, тою же самою, которою писан
«1805 год» В рассказе «Севастополь в августе 1855 года» уже
твердо записано важное замечание, «что страх, как и каждое силь-
ное чувство, не может в одной степени продолжаться долго» (ч. II,
стр. 79)
Замечание весьма важное для того наивно-идеального взгляда,
который готов потребовать, чтобы человек постоянно питал весь-
ма сильные и весьма благородные чувства.
По обыкновению автор и здесь рисует свои лица со всею прав-
дивостию, изображает все их мелочные слабости, всевозможные
переходы от доблести к малодушию. Он рассказывает, например,
как накануне битвы офицеры в оборонительной казарме играют
в карты. Они жадничают, злятся, наконец, завязывается ссора.
Автор перестает рассказывать.
«Опустим,— говорит он,— скорее занавесу над этой сценой.
Завтра, нынче же, может быть, каждый из этих людей весело
и гордо пойдет навстречу смерти и умрет твердо и спокойно; но
одна отрада жизни в тех ужасающих самое холодное воображе-
ние условиях отсутствия всего человеческого и безнадежности
выхода из них, одна отрада есть — забвение, уничтожение созна-
ния. На дне души каждого лежит та благородная искра, которая
сделает из него героя: но искра эта устает гореть ярко — придет
роковая минута, она вспыхнет пламенем и осветит великие дела».
Итак, вот разгадка! Вот объяснение возможности героизма
и признание его действительного существования. Стыдливый юн-
кер и бесстыдный трус Волхов уже никого не заставят усумниться
в возможности доблести в душе человеческой.
Само собою разумеется, что присутствие душевной доблести
не могло быть подвергнуто сомнению гр. Толстым в простом на-
роде, не в среде юнкеров, волонтеров и офицеров, а в среде про-
стых солдат Здесь дело было столь же ясное, как и относительно
капитана Хлопова. Храбрость была налицо, и оставалось только
изучать ее. В этом отношении найдется немало прекрасных изоб-
ражений у гр. Толстого. Величие народного духа особенно пора-
жает в первом севастопольском рассказе «Севастополь в декабре
1854 г ». Это как будто первое неотразимое впечатление, которое
потом забылось в силу постоянного и неизменного присутствия
предмета, его производившего, так что явилась возможность воз-
262
Н. Н. Страхов
никнуть колебаниям и грусти второго рассказа. Но, очевидно, за-
ключение первого рассказа годится и для всех трех.
«Надолго,— оканчивает автор,— оставит в России великие сле-
ды эта эпопея Севастополя, которой героем был народ русский,..»
Итак, герой найден, наконец. Герой несомнительный, в кото-
ром ни разу не приходилось усумниться, рассказывая о котором,
нельзя было ни разу окончить правдивую повесть грустным во-
просом: «кто же герой этой повести?»
Нам довелось бы долго черпать в книге, столь богатой поэзиею
и наблюдательностию, как сочинения гр. Толстого, если бы мы
вздумали проследить другие черты душевной жизни тех героев
автора, на которых устремлено его главное внимание, то есть де-
тей нашего общества, Иртеньевых, Олениных, князей Нехлюдо-
вых и пр. Они больны, эти люди, одною болезнью — пустотою
и мертвенностью души. Но у них в душе несомненно таится бла-
городная искра, которая стремится вспыхнуть пламенем и только
почему-то не находит пищи для своего огня. Если бы эта искра
вспыхнула, она озарила бы прекрасную душевную жизнь; стрем-
ление к этой жизни составляет мучение этих душ.
Насколько наш общий духовный склад, наше образование, об-
раз мыслей и чувств или отсутствие мыслей и чувств в нашем об-
ществе содействует порождению таких болезненных явлений,—
вопрос, который мы не будем решать, но который ясно затрагива-
ется этими явлениями.
Но еще интереснее вопрос: какие живые начала обнаруживаёт
здесь русская душа, какой нравственный и эстетический склад
она проявляет, выбиваясь из-под какого-то давящего ее недуга?
ВОИНА И МИР
СОЧИНЕНИЕ ГРАФА Л Н ТОЛСТОГО
ТОМЫ I, II, III, и IV
Издание второе Москва, 1868
Статья первая
Все, что делается у нас в литературе и литературной критике,
забывается быстро и, так сказать, поспешно. Таков, впрочем, во-
обще удивительный ход нашего умственного прогресса; сегодня
мы забываем то, что сделано вчера, и каждую минуту чувствуем
себя так, как будто за нами нет никакого прошедшего,— каждую
минуту готовы начинать все сызнова. Число книг и журналов,
число читающих и пишущих возрастает с каждым годом; между
тем число установившихся понятий — таких понятий, которые
получили бы ясный и определенный смысл для большинства, для
массы читающих и пишущих,— по-видимому не только не уве-
личивается, а даже уменьшается. Наблюдая, как в продолжение
десятков лет на сцене нашего умственного мира фигурируют все
одни и те же вопросы, постоянно поднимаемые и постоянно не
делающие ни шагу вперед,— как одни и те же мнения, предрас-
судки, заблуждения повторяются без конца, каждый раз в виде
чего-то нового, — как, не только статья или книга, а целая деятель-
ность иного человека, горячо и долго работавшего над известной
областью и успевшего внести в нее некоторый свет исчезает
по-видимому, без всякого следа, и опять бесконечной вереницею
появляются все те же мнения, все те же ошибки, те же недоразу-
мения, та же путаница и бессмыслица,— наблюдая все это, можно
264
Н. Н. Страхов
подумать, что мы вовсе не развиваемся, не движемся вперед, а то-
лько толчемся на одном месте, вертимся в заколдованном кругу
«Мы растем,— говорил Чаадаев,— но не зреем» 1
Со времен Чаадаева дело не только не улучшилось, а ухудши-
лось. Тот существенный порок, который он заметил в нашем раз-
витии, раскрывался все с большею и с большею силою. В те вре-
мена дело шло медленнее и касалось сравнительно небольшого
числа людей; нынче припадки болезни ускорились и охватили
огромную массу. «Наши умы,— писал Чаадаев,— не браздятся не-
изгладимыми чертами последовательного движения идей»; и вот,
по мере внешнего развития литературы, все больше и больше рас-
тет число пишущих и читающих, которые чужды всяких основ, не
имеют для своих мыслей никаких точек опоры, не чувствуют в се-
бе ни с чем никакой связи. Отрицание, бывшее некогда смело-
стию и делавшее первые шаги с усилием, сделалось, наконец, об-
щим местом, рутиною, казенщиною; как общая подкладка, как ис-
ходная точка для всевозможных блужданий и шатаний мысли
образовался нигилизм, то есть почти прямое отрицание всего про-
шедшего,— отрицание всякой надобности какого бы то ни было
исторического развития. «У каждого человека, когда бы и где бы
он ни родился, есть мозг, сердце, печенка, желудок: чего же еще
нужно для того, чтобы он мыслил и действовал по-человечески?»
Нигилизм, имеющий тысячи форм и проявляющийся в тысячах
поползновений, нам кажется, есть только пробившееся наружу
сознание нашей интеллигенции, что ее образованность не имеет
никаких прочных корней, что в ее умах никакие идеи не оставили
следов, что прошедшего у нее вовсе нет.
Многие негодуют на такой ход дел, да и как возможно иногда
сдержать негодование? Как не окрестить глупостию и нелепо-
стию все эти безобразнейшие мнения, формирующиеся, по-види-
мому, без всякого участия правильной мысли? Как не назвать гру-
бым и диким невежеством это полное непонимание и забвение
прошлого,— эти рассуждения, не только не опирающиеся на изу-
чение предмета, но явно дышащие совершенным презрением ко
всякому изучению? И, однако же, мы были бы совершенно непра-
вы, если бы приписывали плачевные явления нашего умственного
мира этим двум причинам, то есть слабости российских умов
и господствующему между ними невежеству. Умы слабые и неве-
жественные не суть еще по этому самому умы блуждающие и за-
бывчивые. Очевидно, причина здесь другая, более глубокая. Ско-
рее же беда в том, что мы не только не считаем, но даже имеем
некоторое право не считать себя невежественными; беда в том,
что мы действительно обладаем каким-то образованием, но что
ВОЙНА И МИР
265
это образование внушает нам только смелость и развязность и не
вносит никакого толку в наши мысли. Другая же причина, парал-
лельная первой и составляющая главный, коренной источник зла,
очевидно, та, что у нас при этой ложной образованности недоста-
ет действительного настоящего образования, которое своим дей-
ствием парализовало бы все уклонения и блуждания, порождае-
мые какими бы то ни было причинами.
Итак, дело гораздо сложнее и глубже, чем обыкновенно дума-
ют Общая формула нам нужно больше образования подобно дру-
гим общим формулам не разрешает вопроса. Пока всякий но-
вый наплыв образования будет иметь следствием только нараще-
ние нашей бессодержательной, не имеющей никаких корней,
словом, фальшивой, образованности, образование не будет при-
носить нам никакой пользы. А это не прекратится и не может
прекратиться до тех пор, пока у нас не разовьются и не укрепятся
ростки и побеги настоящего образования,— пока не получит пол-
ной силы движение идей, «оставляющее в умах неизгладимые
черты».
Дело трудное до высокой степени. Ибо для того, чтобы образо-
вание заслуживало своего имени, чтобы его явления имели надле-
жащую силу, надлежащую связь и последовательность, чтобы мы
сегодня не забывали того, что делали и о чем думали вчера,— для
этого необходимо требуется весьма тяжелое условие, требуется
самостоятельное, самобытное умственное развитие. Необходимо,
чтобы мы жили не чужою, а своею умственною жизнью, чтобы
чужие идеи не просто отпечатлевались или отражались на нас,
а превращались бы в нашу плоть и кровь, перерабатывались бы
в части нашего организма. Мы не должны быть воском, отливаю-
щимся в готовые формы, а должны быть живым существом, кото-
рое всему, им воспринимаемому, дает свои собственные формы,
образуемые им по законам своего собственного развития. Такова
высокая цена, которою одною мы можем купить действительное
образование. Если мы станем на эту точку зрения, если подумаем,
как неизбежно это условие, как оно трудно и высоко, то нам мно-
гое объяснится в явлениях нашего умственного мира. Мы не бу-
дем уже дивиться тем безобразиям, которые наполняют его, и не
станем надеяться на скорое очищение его от этих безобразий.
Всему этому следовало быть и следует быть еще долго. Разве мож-
но требовать, чтобы наша интеллигенция, не выполняя сущест-
венного условия правильного развития, произвела что-нибудь хо-
рошее? Разве не должна естественно, необходимо возникнуть эта
призрачная деятельность, это мнимое движение, этот прогресс, не
оставляющий после себя никаких следов? Зло, для того чтобы
266
Н. Н. Страхов
прекратиться, должно быть исчерпано до конца; следствия будут
продолжаться, пока будут существовать причины.
Весь наш умственный мир давно уже разделяется на две облас-
ти, только изредка и ненадолго сливающиеся между собою. Одна
область, самая большая, объемлющая большинство читающих
и пишущих, есть область прогресса, не оставляющего следов, об-
ласть метеоров и миражей, дым, несущийся по ветру2, как выра-
зился Тургенев. Другая область, несравненно меньшая, заключает
в себе все, что действительно делается в нашем умственном дви-
жении, есть русло, питаемое живыми родниками, струя некоторо-
го преемственного развития. Это та область, в которой мы не то-
лько растем, но и зреем, в которой, следовательно, так или иначе
совершается труд нашей самостоятельной духовной жизни. Ибо
действительным делом в этом случае может быть только то, что
носит на себе печать самобытности, и (по справедливому замеча-
нию, давно сделанному нашей критикой) каждый замечательный
деятель нашего развития непременно обнаруживал в себе вполне
русского человека. Понятно теперь противоречие, существующее
между этими двумя областями,— противоречие, которое должно
возрастать по мере уяснения их взаимных отношений. Для пер-
вой, господствующей области явления второй не имеют почти ни-
какого значения. Она или не обращает на них никакого внима-
ния, или понимает их превратно и искаженно; она их или вовсе
не знает, или узнает поверхностно и быстро забывает.
Они забывают, и им естественно забывать; но кто же помнит?
Казалось бы, у нас должны существовать люди, для которых столь
же естественно помнить, как для тех — забывать,— люди, способ-
ные оценить достоинство каких бы то ни было явлений умствен-
ного мира, не увлекающиеся минутными настроениями общества
и умеющие, сквозь дым и туман, видеть настоящее движение впе-
ред и отличать его от пустого, бесплодного брожения. Действите-
льно, у нас есть люди, по-видимому, вполне способные для этого
дела; но, по несчастию, такова сила вещей, что они этого дела не
делают, не желают делать, да в сущности и не могут Наши серь-
езные и основательно-образованные люди неизбежно находятся
под злополучным влиянием общего порока нашего развития.
Прежде всего их собственное образование, обыкновенно состав-
ляющее некоторое исключение, и хотя высокое, но большею ча-
стью одностороннее, внушает им высокомерие к явлениям наше-
го умственного мира; они не удостаивают его пристального вни-
мания. Затем, по своим отношениям к этому миру, они
разделяются на два разряда: одни питают к нему полнейшее рав-
нодушие, как к явлению, для них более или менее чуждому; дру-
ВОЙНА И МИР
267
гие, теоретически признавая свое родство с этим миром, останав-
ливаются в нем на кой-каких единичных явлениях и тем с боль-
шим презрением смотрят на все остальное. Первое отношение —
космополитическое, второе — национальное. Космополиты грубо,
невнимательно, без любви и проницательности подводят наше
развитие под европейские мерки и не умеют в нем видеть ничего
особенно хорошего. Националы, с меньшею грубостию и невни-
мательностию, прилагают к нашему развитию требование само-
бытности и на этом основании отрицают в нем все, кроме немно-
гих исключений.
Очевидно, вся трудность заключается в уменье ценить прояв-
ления самобытности. Одни вовсе не желают и не умеют их нахо-
дить, не мудрено, что они их не видят Другие именно их и жела-
ют* но, будучи слишком скоры и требовательны в своих желани-
ях, вечно недовольны тем, что есть на самом деле. Таким образом,
дело бесценное и совершаемое с тяжким трудом постоянно оста-
ется в пренебрежении. Одни поверят в русскую мысль только тог-
да, когда она произведет великих всемирных философов и поэтов;
другие — только тогда, когда все ее создания примут яркий наци-
ональный отпечаток. А до тех пор те и другие считают себя впра-
ве с презрением относиться к ее работе — забывать все, что она
ни сделает,— и по-прежнему подавлять ее все теми же высокими
требованиями.
Такие мысли пришли нам на ум, когда мы решились приступить
к разбору «Войны и мира» И нам кажется, эти мысли всего умест-
нее, когда дело идет именно о новом художественном произведе-
нии. С чего начать? К чему нам примкнуть свои суждения? На что
бы мы ни сослались, на какие бы понятия ни оперлись, все будет
темно и непонятно для большинства наших читателей. Новое про-
изведение гр. Л. Н. Толстого, одно из прекраснейших произведе-
ний русской литературы, составляет, во-первых, плод движения
этой литературы, ее глубокого и трудного прогресса; во-вторых,
оно есть результат развития самого художника, его долгой и сове-
стливой работы над своим талантом. Но кто же имеет ясное поня-
тие о движении нашей литературы и о развитии таланта гр.
Л.Н.Толстого? Правда, наша критика некогда внимательно и глубо-
комысленно оценила особенности этого удивительного таланта ’;
но кто же об этом помнит?
Недавно один критик объявил, что перед появлением «Войны
и мира» все уже забыли о гр. Л. Н. Толстом и никто о нем больше
не думал. Замечание совершенно справедливо. Конечно, вероят-
Здесь разумеется статья Аполлона Григорьева.
268
Н. Н. Страхов
но, были еще отсталые читатели, которые продолжали восхищать-
ся прежними произведениями этого писателя и находить в них
бесценные откровения души человеческой. Но наши критики не
принадлежали к числу этих наивных читателей. Наши критики,
конечно, меньше всех других помнили о гр. Л. Н. Толстом и дума-
ли о нем. Мы будем правы, если даже распространим и обобщим
это заключение. Есть у нас, вероятно, читатели, которые дорожат
русской литературой, которые помнят и любят ее, но это отнюдь
не русские критики. Критиков же наша литература не столько за-
нимает, сколько беспокоит своим существованием; они вовсе не
желают об ней помнить и думать и только досадуют, когда она на-
поминает им о себе новыми произведениями.
Таково, действительно, было впечатление, произведенное по-
явлением «Войны и мира» Для многих, с наслаждением занимав-
шихся чтением последних книжек журналов и в них своих собст-
венных статей, было чрезвычайно неприятно убедиться, что есть
какая-то другая область, о которой они не думали и думать не хо-
тели и в которой, однако же, созидаются явления огромных раз-
меров и блистательной красоты. Каждому дорого свое спокойст-
вие, самолюбивая уверенность в своем уме, в значении своей дея-
тельности,— и отсюда объясняются те озлобленные вопли,
которые у нас поднимаются, в частности, на поэтов и художни-
ков, а вообще на все, что уличает нас в невежестве, забвении
и непонимании.
Из всего этого мы выведем сперва одно заключение: у нас
трудно говорить о литературе. Вообще замечено, что у нас трудно
говорить о чем бы то ни было, не возбуждая бесчисленных недо-
разумений, не вызывая самых невероятных извращений своей
мысли. Но всего труднее говорить о том, что называется литерату-
рой по преимуществу, о художественных произведениях. Тут нам
следует не предполагать у читателей никаких сколько-нибудь
установленных понятий; следует писать так, как будто никто ни-
чего не знает ни о нынешнем состоянии нашей литературы и кри-
тики, ни об историческом развитии, которое привело их к этому
состоянию.
Так мы и поступим. Не ссылаясь ни на что, мы будем прямо за-
являть факты, описывать их с возможною точностию, анализиро-
вать их значение и связь и отсюда уже выводить свои заключе-
ния.
ВОЙНА И МИР
269
I
Факт которым вызвано настоящее исследование и за объясне-
ние которого, вследствие его огромности, мы беремся не без со-
мнения в своих силах, заключается в следующем.
В 1868 году появилось одно из лучших произведений нашей ли-
тературы «Война и мир» Успех его был необыкновенный. Давно
уже ни одна книга не читалась с такою жадностию. Притом это
был успех самого высокого разряда. «Войну и мир» внимательно
читали не только простые любители чтения, до сих пор восхи-
щающиеся Дюма4 и Февалем 5 но и самые взыскательные читате-
ли — все, имеющие основательное или неосновательное притяза-
ние на ученость и образованность; читали даже те, которые вооб-
ще презирают русскую литературу и ничего не читают по-русски.
И так как круг наших читателей с каждым годом возрастает то
вышло, что ни одно из наших классических произведений — из
тех, которые не только имеют успех, но и заслуживают успеха,—
не расходилось так быстро и в таком количестве экземпляров, как
«Война и мир». Прибавим к этому, что еще ни одно из замечатель-
ных произведений нашей литературы не имело такого большого
объема, как новое произведение гр. Л. Н. Толстого.
Приступим же прямо к анализу совершившегося факта. Успех
«Войны и мира» есть явление чрезвычайно простое и отчетливое,
не заключающее в себе никакой сложности и запутанности. Это-
го успеха нельзя приписать никаким побочным, посторонним для
дела причинам. Гр. Л. Н. Толстой не старался увлечь читателей ни
какими-нибудь запутанными и таинственными приключениями,
ни описанием грязных и ужасных сцен, ни изображением страш-
ных душевных мук, ни, наконец, какими-нибудь дерзкими и но-
выми тенденциями,— словом, ни одним из тех средств, которые
дразнят мысль или воображение читателей, болезненно раздража-
ют любопытство картинами неизведанной и неиспытанной жиз-
ни. Ничего не может быть проще множества событий, описанных
в «Войне и мире» Все случаи обыкновенной семейной жизни,
разговоры между братом и сестрой, между матерью и дочерью,
разлука и свидание родных, охота, святки, мазурка, игра в карты
и пр.— все это с такою же любовью возведено в перл создания,
как и Бородинская битва. Простые предметы занимают в «Войне
и мире» так же много места, как, например, в «Евгении Онегине»
бессмертное описание жизни Лариных, зимы, весны, поездки
в Москву и т п.
Правда, рядом с этим гр. Л. Н. Толстой выводит на сцену вели-
кие события и лица огромного исторического значения. Но никак
ты
Н. Н. Страхов
нельзя сказать, чтобы именно этим был возбужден общий инте-
рес читателей. Если и были читатели, которых привлекло изобра-
жение исторических явлений или даже чувство патриотизма, то,
без всякого сомнения, было немало и таких, которые вовсе не лю-
бят искать истории в художественных произведениях или же си-
льнейшим образом вооружены против всякого подкупа патриоти-
ческого чувства и которые, однако же, прочли «Войну и мир»
с живейшим любопытством. Заметим мимоходом, что «Война
и мир» вовсе не есть исторический роман, т е. вовсе не имеет
в виду делать из исторических лиц романических героев и, рас-
сказывая их похождения, соединять в себе интерес романа и ис-
тории.
Итак, дело чистое и ясное. Какие бы цели и намерения ни бы-
ли у автора, каких бы высоких и важных предметов он ни касал-
ся, успех его произведения зависит не от этих намерений и пред-
метов, а от того, что он сделал, руководясь этими целями и каса-
ясь этих предметов, то есть от высокого художественного
выполнения.
Если гр. Л. Н. Толстой достиг своих целей, если он заставил
всех вперить глаза на то, что занимало его душу, то только пото-
му что вполне владел своим орудием, искусством. В этом отноше-
нии пример «Войны и мира» чрезвычайно поучителен. Едва ли
многие отдали себе отчет в мыслях, руководивших и одушевляв;
ших автора, но все одинаково поражены его творчеством. Люди,
приступавшие к этой книге с предвзятыми взглядами, с мыслию
найти противоречие своей тенденции или ее подтверждение, час-
то недоумевали, не успевали решить, что им делать — негодовать
или восторгаться, но все одинаково признавали необыкновенное
мастерство загадочного произведения. Давно уже художество не
обнаруживало в такой степени своего всепобедного неотразимого
действия.
Но художественность не дается даром. Да не подумает кто-ни-
будь, что она может существовать отдельно от глубоких мыслей
и глубоких чувств, что она может быть явлением несерьезным, не
имеющим важного смысла. В этом случае нужно отличать истин-
ную художественность от ее фальшивых и уродливых форм. По-
пробуем анализировать творчество, обнаружившееся в книге
гр. Л. Н. Толстого, и мы увидим, какая глубина лежит в его осно-
вании.
Чем все были поражены в «Войне и мире»? Конечно, объектив-
ностию, образностию. Трудно представить себе образы более от-
четливые, краски более яркие. Точно видишь все то, что описыва-
ется, и слышишь все звуки того, что совершается. Автор ничего не
ВОЙНА И МИР
271
рассказывает от себя; он прямо выводит лица и заставляет их гово-
рить, чувствовать и действовать, причем каждое слово и каждое
движение верно до изумительной точности, то есть вполне носит
характер лица, которому принадлежит Как будто имеешь дело
с живыми людьми, и притом видишь их гораздо яснее, чем умеешь
видеть в действительной жизни. Можно различать не только образ
выражений и чувств каждого действующего лица, но и манеры
каждого, любимые жесты, походку Важному князю Василию при-
шлось однажды, в необыкновенных и трудных обстоятельствах,
пройтись на цыпочках; автор в совершенстве знает, как ходит каж-
дое из его лиц. «Князь Василий,— говорит он,— не умел ходить на
цыпочках и неловко подпрыгивал всем телом» (т I, стр. 115) С та-
кою же ясностию и отчетливостию автор знает все движения, все
чувства и мысли своих героев. Когда он раз вывел их на сцену, он
уже не вмешивается в их дела, не помогает им, предоставляя каж-
дому из них вести себя сообразно со своею натурой.
Из того же стремления соблюсти объективность происходит,
что у гр. Толстого нет картин или описаний, которые он делал бы
от себя. Природа у него является только так, как она отражается
в действующих лицах; он не описывает дуба, стоящего среди доро-
ги, или лунной ночи, в которую не спалось Наташе и князю Анд-
рею, а описывает то впечатление, которое этот дуб и эта ночь про-
извели на князя Андрея. Точно так битвы и события всякого рода
рассказываются не по тем понятиям, которые составил себе о них
автор, а по впечатлениям лиц, в них действующих. Шенграбенское
дело описано большею частью по впечатлениям князя Андрея, Аус-
терлицкая битва — по впечатлениям Николая Ростова, приезд им-
ператора Александра в Москву изображен в волнениях Пети,
и действие молитвы о спасении от нашествия — в чувствах Ната-
ши. Таким образом, автор нигде не выступает из-за действующих
лиц и рисует события не отвлеченно, а, так сказать, плотью и кро-
вью тех людей, которые составляли собою материал событий.
В этом отношении «Война и мир» представляет истинные чуде-
са искусства. Схвачены не отдельные черты, а целиком та жиз-
ненная атмосфера, которая бывает различна около различных лиц
и в разных слоях общества. Сам автор говорит о любовной и се-
мейной атмосфере дома Ростовых; но припомните другие изобра-
жения того же рода: атмосфера, окружавшая Сперанского; атмо-
сфера, господствовавшая около дядюшки Ростовых; атмосфера те-
атральной залы, в которую попала Наташа; атмосфера военного
госпиталя, куда зашел Ростов, и пр. пр. Лица, вступающие в одну
из этих атмосфер или переходящие из одной в другую, неизбеж-
но чувствуют их влияние, и мы переживаем его вместе с ними.
272
Н. Н, Страхов
Таким образом, достигнута высшая степень объективности,
т е. мы не только видим перед собою поступки, фигуру, движе-
ния и речи действующих лиц, но и вся их внутренняя жизнь пред-
стает перед нами в таких же отчетливых и ясных чертах; их душа,
их сердце ничем не заслоняются от наших взоров. Читая «Войну
и мир», мы в полном смысле слова созерцаем те предметы, кото-
рые избрал художник.
Но что же это за предметы? Объективность есть общее свойст-
во поэзии, которое должно всегда в ней присутствовать, какие бы
предметы она ни изображала. Самые идеальные чувства, самая
высокая жизнь духа должны быть изображаемы объективно.
Пушкин совершенно объективен, когда вспоминает о некоторой
величавой жене; он говорит*
Ее чела я помню покрывало
И очи, светлые, как небеса.6
Он слышал ее голос:
Приятным, сладким голосом, бывало,
С младенцами беседует она.
Точно так, он вполне объективно изображает ощущения «Про-
рока»:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
Объективность гр. Л. Н. Толстого, очевидно, обращена в дру-
гую сторону — не на идеальные предметы, а на то, что мы проти-
вополагаем,— на так называемую действительность, на то, что не
достигает идеала, уклоняется от него, противоречит ему и, однако
же, существует, как бы свидетельствуя о его бессилии. Гр.
Л. Н. Толстой есть реалист, то есть принадлежит к давно господ-
ствующему и весьма сильному направлению нашей литературы.
Он глубоко сочувствует стремлению наших умов и вкусов к реа-
лизму, и его сила заключается в том, что он умеет вполне удовлет-
ворить этому стремлению.
В самом деле, реалист он великолепный. Можно подумать, что
он не только изображает свои лица с неподкупной верностью
действительности, а как будто даже умышленно совлекает их
с идеальной высоты, на которую мы, по вечному свойству челове-
ческой природы, так охотно и легко ставим людей и события. Без-
жалостно, беспощадно гр. Л. Н. Толстой обнаруживает все слабые
стороны своих геров; он не утаивает ничего, не останавливается
ни перед чем, так что наводит даже страх и тоску о несовершенст-
ве человека. Многие чувствительные души не могут, например,
ВОЙНА И МИР
273
переварить мысли об увлечении Наташи Курагиным; не будь это-
го,— какой вышел бы прекрасный образ, нарисованный с изуми-
тельной правдивостью! Но поэт-реалист беспощаден.
Если смотреть на «Войну и мир» с этой точки зрения, то можно
принять эту книгу за самое ярое обличение александровской эпо-
хи, за неподкупное разоблачение всех язв, которыми она страда-
ла. Обличены своекорыстие, пустота, фальшивость, разврат, глу-
пость тогдашнего высшего круга; бессмысленная, ленивая, обжор-
ливая жизнь московского общества и богатых помещиков в роде
Ростовых; затем величайшие беспорядки везде, особенно в армии,
во время войны; повсюду показаны /поди, которые среди крови
и битв руководятся личными выгодами и приносят им в жертву
общее благо; выставлены страшные бедствия, происходившие от
несогласия и мелочного честолюбия начальников, от отсутствия
твердой руки в управлении; выведена на сцену целая толпа тру-
сов, подлецов, воров, развратников, шулеров; ярко показана гру-
бость и дикость народа (в Смоленске муж, бьющий жену; бунт
в Богучарове).
Так что, если бы кто-нибудь вздумал написать по поводу «Вой-
ны и мира» статью, подобную статье Добролюбова «Темное цар-
ство», то нашел бы в произведении гр. Л. Н. Толстого обиль-
ные материалы для этой темы. Один из писателей, принадлежа-
щих к заграничному отделу нашей литературы, Н. Огарев, когда-то
подвел всю нашу нынешнюю литературу под формулу обличе-
ния7,— именно сказал, что Тургенев есть обличитель помещиков,
Островский — купцов, а Некрасов — чиновников. Следуя такому
взгляду, мы могли бы порадоваться появлению нового обличителя
и сказать: гр. Л. Н. Толстой есть обличитель военных —обличи-
тель наших воинских подвигов, нашей исторической славы.
Весьма знаменательно, однако, что подобный взгляд нашел се-
бе только слабые отголоски в литературе — явное доказательство,
что самые пристрастные глаза не могли не видеть его несправед-
ливости. Но что подобный взгляд возможен, на это мы имеем дра-
гоценное историческое свидетельство: один из участников войны
1812 года, ветеран нашей литературы А. С. Норов, увлеченный
пристрастием, внушающим к себе невольное и глубокое уваже-
ние, принял гр. Л. Н. Толстого за обличителя. Вот подлинные сло-
ва А. С. Норова:
«Читатели поражены при первых частях романа («Война
и мир»), сначала грустным впечатлением представленного им
в столице пустого и почти безнравственного высшего крута обще-
ства, но вместе с тем имеющего влияние на правительство, а по-
том отсутствием всякого смысла в военных действиях и едва не
Н. Н. Страхов
отсутствием военных доблестей, которыми всегда так справедли-
во гордилась наша армия» «Громкий славою 1812 год как в воен-
ном, так и в гражданском быту представлен нам мыльным пузы-
рем; целая фаланга наших генералов, которых боевая слава при-
кована к нашим военным летописям и которых имена переходят
доселе из уст в уста нового военного поколения, будто бы состав-
лена была из бездарных, слепых орудий случая, действовавших
иногда удачно, и об этих даже их удачах говорится только мель-
ком и часто с ирониею., Неужели таково было наше общество, не-
ужели такова была наша армия?» «Будучи в числе очевидцев ве-
ликих отечественных событий, я не мог без оскорбленного патри-
отического чувства дочитать этот роман, имеющий претензию
быть историческим» *
Как мы сказали, эта сторона произведения гр. Л. Н. Толстого,
столь больно затронувшая А. С. Норова, не произвела заметного
впечатления на большинство читателей. Отчего же? Оттого, что
ее слишком сильно заслоняли другие стороны произведения, что
на первый план выступали в нем другие мотивы, более поэтиче-
ского свойства. Очевидно, гр. Л. Н. Толстой изображал темные
черты предметов не потому, что желал их выставить на вид, а по-
тому что хотел изображать предметы вполне, со всеми их черта-
ми, следовательно, и с темными. Целью его была правда в изобра-
жении — неизменная верность действительности, и эта-то прав-
дивость и приковывала к себе все внимание читателей.
Патриотизм, слава России, нравственные правила, все забыва-
лось, все отходило на задний план перед этим реализмом, высту-
пившим во всеоружии. Читатель жадно следил за этими картина-
ми; как будто художник, ничего не проповедуя, никого не обли-
чая, подобно некоторому волшебнику, переносил его из одного
места в другое и давал ему самому видеть, что там делалось.
Все ярко, все образно и в то же время реально, все верно дей-
ствительности, как дагерротип или фотография, вот в чем сила
гр. Л. Н. Толстого. Чувствуешь, что автор не хотел преувеличивать
ни темных, ни светлых сторон предметов, не хотел набросить на
них никакого особенного колорита или эффектного освещения,—
что он всею душою стремился передать дело в его настоящем,
действительном виде и свете,— вот неодолимая прелесть, побеж-
дающая самых упорных читателей! Да, мы, русские читатели, дав-
но уже упорны в отношении к художественным произведениям,
«Война и мир» (1805—1812) с исторической точки зрения и по воспоминани-
ям современника. По поводу сочинения графа Л. Н. Толстого «Война и мир»
А. С. Норова. СПб., 1868. С. 1 и 2.
ВОЙНА И МИР
275
давно уже вооружены сильнейшим образом против того, что на-
зывается поэзиею, идеальными чувствами и мыслями; мы как буд-
то потеряли способность увлекаться идеализмом в искусстве
и упрямо упираемся против малейшего соблазна в эту сторону
Мы или не верим в идеал, или (что гораздо вернее, так как не ве-
рить в идеал может частное лицо, но не народ) ставим его так вы-
соко, что не верим в силу художества — в возможность какого-ли-
бо воплощения идеала. При таком положении дела художеству
осталась одна дорога — реализм; что вы сделаете, чем вооружи-
тесь против правды — против изображения жизни, как она есть?
Но реализм реализму рознь; искусство, в сущности, никогда не
отказывается от идеала, всегда стремится к нему; и чем яснее
и живее слышно это стремление в созданиях реализма, тем они
выше, тем ближе к настоящей художественности. Немало у нас
людей, которые понимают это дело грубо, именно — воображают
что они должны для наилучшего успеха в искусстве превратить
свою душу в простой фотографический прибор и снимать с него
те картинки, какие попадутся. Наша литература представляет
множество подобных картинок: зато простодушные читатели, во-
ображавшие, что перед ними выступают действительные худож-
ники, немало потом удивлялись, видя, что из этих писателей ров-
но ничего не выходит Дело, однако же, понятное; эти писатели
верны были действительности не потому, чтобы она у них ярко
была озарена их идеалом, а потому, что сами не видели дальше то-
го, что писали. Они стояли в уровень с тою действительностью,
которую описывали.
Граф Л. Н. Толстой не реалист-обличитель, но он и не реа-
лист-фотограф. Тем и дорого его произведение, в том его сила
и причина успеха, что, удовлетворяя вполне всем требованиям на-
шего искусства, он выполнил их в самом чистом их виде, в самом
глубоком их смысле. Сущность русского реализма в искусстве ни-
когда еще не обнаруживалась с такой ясностию и силою; в «Вой-
не и мире» он поднялся на новую ступень, вошел в новый период
своего развития.
Сделаем еще шаг в характеристике этого произведения, и мы
уже будем близко к цели.
В чем заключается особенная, ярко выступающая черта талан-
та гр. Л. Н. Толстого? В необыкновенно тонком и верном изобра-
жении душевных движений. Гр. Л. Н. Толстого можно назвать по
преимуществу реалистом-психологом. По прежним своим произ-
ведениям он давно известен как изумительный мастер в анализе
всякого рода душевных перемен и состояний. Этот анализ, разра
батываемый с каким-то пристрастием, доходил до мелочности, до
276
Н. Н. Страхов
неправильной напряженности. В новом произведеннии все край-
ности его отпали и осталась вся его прежняя точность и прони-
цательность; сила художника нашла свои пределы и улеглась
в свои берега. Все внимание его устремлено на душу человече-
скую. У него редки, кратки и неполны описания обстановки, кос-
тюмов — словом, всей внешней стороны жизни; но зато нигде не
упущено впечатление и влияние, производимое этой внешнею
стороною на душу людей, а главное место занимает их внут-
ренняя жизнь, для которой внешняя служит только поводом или
неполным выражением. Малейшие оттенки душевной жизни
и самые глубокие ее потрясения изображены с одинаковою от-
четливостию и правдивостию. Чувство праздничной скуки в От-
радненском доме Ростовых и чувство всего русского войска в са-
мый разгар Бородинской битвы, молодые душевные движения
Наташи и волнения старика Болконского, теряющего память
и близкого к удару паралича,— все ярко, все живо и точно в рас-
сказе гр. Л. Н. Толстого.
Итак, вот где сосредоточивается весь интерес автора, а в силу
того и весь интерес читателя. Какие бы огромные и важные собы-
тия ни происходили на сцене,— будет ли это Кремль, захлебнув-
шийся народом вследствие приезда государя, или свидание двух
императоров, или страшная битва с громом пушек и тысячами
умирающих,— ничто не отвлекает поэта, а вместе с ним и читате-
ля от пристального вглядывания во внутренний мир отдельных
лиц. Художника как будто вовсе не занимает событие, а занимает
только то, как действует при этом событии человеческая ду-
ша,— что она чувствует и вносит в событие?
Спросите теперь себя, чего же ищет поэт? Какое упорное любо-
пытство заставляет его следить за малейшими ощущениями всех
этих людей, начиная от Наполеона и Кутузова до тех маленьких де-
вочек, которых князь Андрей застал в своем разоренном саду?
Ответ один: художник ищет следов красоты души человече-
ской, ищет в каждом изображаемом лице той искры Божией,
в которой заключается человеческое достоинство личности,—
словом, старается найти и определить со всею точностию, каким
образом и в какой мере идеальные стремления человека осущест-
вляются в действительной жизни.
II
Очень трудно изложить, даже в главных чертах, идею глубоко-
го художественного произведения, она воплощается в нем с та-
ВОЙНА И МИР
277
кою полнотою и многосторонностию, что отвлеченное изложение
ее всегда будет чем-то неточным, недостаточным,— не будет, как
говорят, вполне исчерпывать предмета.
Идею «Войны и мира» можно формулировать различным обра-
зом.
Можно сказать, например, что руководящая мысль произведе-
ния есть идея героической жизни. На это намекает сам автор, ког-
да среди описания Бородинской битвы делает следующее замеча-
ние: «Древние оставили нам образцы героических поэм, в кото-
рых герои составляют весь интерес истории, и мы все еще не
можем привыкнуть к тому, что для нашего человеческого времени
история такого рода не имеет смысла» (т IV, стр. 236)
Художник, таким образом, прямо заявляет нам, что он хочет
изобразить нам такую жизнь, которую мы обыкновенно называем
героическою, но — изобразить в ее настоящем смысле, а не в тех
неправильных образах, которые завещаны нам древностию; он
хочет чтобы мы отвыкли от этих ложных представлений, и для
этого дает нам истинные представления. На место идеального мы
должны получить реальное.
Где же искать героической жизни? Конечно, в истории. Мы
привыкли думать, что люди, от которых зависит история, которые
совершают историю,— суть герои. Поэтому мысль художника
остановилась на 1812 годе и войнах, ему предшествовавших, как
на эпохе по преимуществу героической. Если Наполеон, Кутузов,
Багратион — не герои, то кто же после того герой? Гр. Л. Н. Тол-
стой взял громадные исторические события, страшную борьбу
и напряжение народных сил, для того чтобы уловить высшие про-
явления того, что мы называем героизмом.
Но в наше человеческое время, как пишет гр. Л. Н. Толстой,
одни герои не составляют всего интереса истории. Как бы мы ни
понимали героическую жизнь, требуется определить отношение
к ней обыкновенной жизни, и в этом заключается даже главное
дело. Что такое обыкновенный человек в сравнении с героем?
Что такое частный человек в отношении к истории? В более об-
щей форме это будет тот же вопрос, который давно разрабатыва-
ется нашим художественным реализмом: что такое обыкновенная
будничная действительность в сравнении с идеалом, с прекрас-
ною жизнью?
Гр. Л. Н. Толстой старался разрешить вопрос как можно пол-
нее. Он представил нам, например, Багратиона и Кутузова в вели-
чии несравненном, поразительном. Они как будто обладают спо-
собностию становиться выше всего человеческого. В особенности
это ясно в изображении Кутузова, слабого от старости, забывчн
278
Н. Н. Страхов
вого, ленивого,— человека дурных нравов, сохранившего, по вы-
ражению автора, все привычки страстей, но самых страстей уже
вовсе не имеющего. Для Багратиона и Кутузова, когда им прихо-
дится действовать, исчезает все личное; к ним даже вовсе непри-
менимы выражения: храбрость, сдержанность, спокойствие, так
как они не храбрятся, не сдерживаются, не напрягаются и не по-
гружаются в покой... Естественно и просто они делают свое дело,
как будто они — духи, способные только созерцать и безошибоч-
но руководиться чистейшими чувствами долга и чести. Они прямо
глядят в лицо судьбы, и для них невозможна самая мысль о стра-
хе,— невозможно никакое колебание в действиях, потому что они
делают все, что могут, покоряясь течению событий и своей соб-
ственной человеческой слабости.
Но сверх этих высоких сфер доблести, достигающей своих вы-
сших пределов, художник представил нам и весь тот мир, где тре-
бования долга борются со всеми волнениями страстей человече-
ских. Он изобразил нам все виды храбрости и все виды трусости.
Какое расстояние от первоначальной трусости юнкера Ростова до
блестящей храбрости Денисова, до твердого мужества князя Анд-
рея, до бессознательного геройства капитана Тушина! Все ощуще-
ния и формы битвы — от панического страха и бегства при Аус-
терлице до непобедимой стойкости и яркого горения скрытого
душевного огня при Бородине — описаны нам художником. Этц
люди являются нам то мерзавцами, как назвал Кутузов бегущих
солдат то бестрепетными, самоотверженными воинами. В сущно-
сти же, все они — простые люди, и художник с изумительным ма-
стерством показывает как, в различной мере и степени, в душе
каждого из них возникает, потухает или разгорается искра добле-
сти, обыкновенно присущая человеку
И главное — показано, что значат все эти души в ходе истории,
что они вносят в великие события, какую долю участия имеют
в героической жизни. Показано, что цари и полководцы тем и ве-
лики, что составляют как бы центры, в которых стремится сосре-
доточиться героизм, живущий в душах простых и темных. Пони-
мание этого героизма, сочувствие ему и вера в него составляют
все величие Багратионов и Кутузовых. Непонимание его, прене-
брежение им или даже презрение к нему составляют несчастие
и малость Барклай де Толли и Сперанских.
Война, государственные дела и потрясения составляют попри-
ще истории, поприще героическое по преимуществу Изобразив
с безупречною правдивостию, как люди ведут себя, что чувствуют
и что делают на этом поприще, художник для полноты своей мыс-
ли хотел показать нам тех же людей в частной их сфере, где они
ВОЙНА И МИР
279
являются просто как люди. «Жизнь между тем,— пишет он в од-
ном месте,— настоящая жизнь людей с своими существенными
интересами здоровья, болезни, труда, отдыха, с своими интереса-
ми мысли, науки, поэзии, музыки, любви, дружбы, ненависти,
страстей, шла, как и всегда, независимо и вне политической бли-
зости или вражды с Наполеоном Бонапарте и вне всех возможных
преобразований» (т III, стр. 1 и 2).
За этими словами следует описание того, как князь Андрей ез-
дил в Отрадное и встретился там в первый раз с Наташею.
Князь Андрей и его отец в сфере общих интересов суть насто-
ящие герои. Когда князь Андрей уезжает из Брюнна в армию, на-
ходящуюся в опасности, насмешливый Билибин два раза, без вся-
кой насмешки, дает ему титул героя (т I, стр. 78 и 79) И Билибин
совершенно прав. Переберите все действия и мысли князя Анд-
рея во время войны, и вы не найдете на нем ни единой укоризны.
Вспомните его поведение в Шенграбенском деле, никто лучше его
не понимал Багратиона, и он один и видел и оценил подвиг капи-
тана Тушина. Но Багратион мало знал князя Андрея, Кутузов зна-
ет его лучше и к нему обращается во время Аустерлицкого сраже-
ния, когда нужно было остановить бегущих и повести их вперед.
Вспомните, наконец, Бородино, когда князь Андрей долгие часы
стоит со своим полком под выстрелами (он не хотел остаться при
штабе и не попал в ряды сражающихся), все человеческие чувства
говорят в его душе, но он ни на мгновение не теряет полного са-
мообладания и кричит прилегшему на земле адъютанту* «Стыдно,
господин офицер!» в тот самый миг, когда разрывается граната
и наносит ему тяжкую рану. Дорога таких людей действительно —
дорога чести, как выразился Кутузов, и они могут, не колеблясь,
сделать все, что требуется самым строгим понятием мужества
и самоотвержения.
Старик Болконский не уступает своему сыну. Вспомните то
спартанское напутствие, которое он дает сыну, идущему на войну
и любимому им с кровною отеческою нежностию: «Помни одно,
князь Андрей, коли тебя убьют, мне старику больно будет... А ко-
ли узнаю, что ты повел себя не как сын Николая Болконского,
мне будет... стыдно!»
И сын его таков, что имел полное право возразить своему отцу:
«Этого вы могли бы не говорить мне, батюшка» (т I, стр. 165)
Вспомните потом, что все интересы России становятся для это-
го старика как будто его собственными, личными интересами, со-
ставляют главную часть его жизни. Он жадно следит за делами из
своих Лысых Гор. Его постоянные насмешки над Наполеоном
и нашими военными действиями, очевидно, внушены чувством
280
Н. Н. Страхов
оскорбленной народной гордости; он не хочет верить, чтобы могу-
чая его родина вдруг утратила свою силу, он желал бы приписать
это одной случайности, а не силе противника. Когда же началось
нашествие и Наполеон подвинулся до Витебска, дряхлый старик
совсем теряется: сперва он даже не понимает того, что читает
в письме сына: он отталкивает от себя мысль, которой ему пере-
нести невозможно,— которая должна сокрушить его жизнь. Но
пришлось убедиться, пришлось, наконец, поверить: и тогда старик
умирает Вернее пули, его сразила мысль об общем бедствии.
Да, эти люди — действительные герои; такими людьми бывают
крепки народы и государства. Но отчего же, спросит, вероятно,
читатель, героизм их как будто лишен всего поражающего, и они
скорее являются нам обыкновенными людьми? Оттого, что ху-
дожник изобразил их нам вполне, показал нам не только то, как
они действуют по отношению к долгу, к чести, к народной гордо-
сти, но и их частную, личную жизнь. Он показал нам домашнюю
жизнь старика Болконского с его болезненными отношениями
к дочери, со всеми слабостями одряхлевшего человека — неволь-
ного мучителя своих ближних. В князе Андрее гр. Л. Н. Толстой
открыл нам порывы страшного самолюбия и честолюбия, холод-
ные и вместе ревнивые отношения к жене, вообще весь его тяже-
лый характер, своею тяжестию напоминающий характер его отца.
«Я его боюсь»,— говорит Наташа о князе Андрее перед самым его
предложением.
Старик Болконский поражал посторонних лиц величием; явив-
шись в Москву, он стал главою тамошней оппозиции и возбуждал
во всех чувство почтительного уважения. «Для посетителей весь
этот старинный дом с огромными трюмо, дореволюционной мебе-
лью, этими лакеями в пудре, и сам прошлого века крутой и умный
старик с его кроткою дочерью и хорошенькою француженкой, ко-
торые благоговели перед ним, — представлял величественно-при-
ятное зрелище» (т III, стр. 190). Точно так же князь Андрей вну-
шает всем невольное уважение, играет в свете какую-то царст-
венную роль. Его ласкают Кутузов и Сперанский, его боготворят
солдаты.
Но все это имеет полную силу для посторонних, а не для нас.
Нас художник ввел в самую сокровенную жизнь этих людей; он
посвятил нас во все их думы, во все волнения. Человеческая сла-
бость этих лиц, те минуты, в которые они становятся наравне
с обыкновеннейшими смертными, те положения и душевные дви-
жения, в которых все люди одинаково чувствуют, одинаково —
люди,— все это открыто нам ясно и полно; и вот отчего героиче-
ские черты лиц как будто тонут в массе черт просто человеческих.
ВОЙНА И МИР
281
Это следует отнести ко всем лицам «Войны и мира», без иск-
лючения. Везде та же история, что с дворником Ферапонтовым,
который бесчеловечно бьет свою жену, просившуюся уехать,—
скаредно торгуется с извозчиками в самую минуту опасности,
а потом, когда увидел, в чем дело, кричит- «Решилась! Россея!»
и сам зажигает свой дом. Так точно в каждом лице автор изобра-
жает все стороны душевной жизни — от животных поползнове-
ний до той искры героизма, которая часто таится в самых малых
и извращенных душах.
Но да не подумает кто-нибудь, что художник, таким образом,
хотел унизить героические лица и действия, разоблачив их мни-
мое величие, напротив, вся цель его заключалась в том, чтобы то-
лько показать их в настоящем свете и, следовательно, скорее нау-
чить нас видеть их там, где мы их прежде не умели видеть. Чело-
веческие слабости не должны заслонять от нас человеческих
достоинств. Другими словами — поэт учит своих читателей про-
никать в ту поэзию,которая скрыта в действительности. Она глу-
боко закрыта от нас пошлостию, мелочностию, грязною и бестол-
ковою суетою ежедневной жизни, она непроницаема и недоступ-
на для нашего собственного равнодушия, сонливой лени
и эгоистической хлопотливости; и вот поэт озаряет перед нами
всю тину, опутывающую людскую жизнь8, для того, чтобы мы
умели видеть в самых темных ее закоулках искру божественного
пламени,— умели понимать тех людей, в которых это пламя горит
ярко, хотя его и не видят близорукие глаза,— умели сочувство-
вать делам, которые казались непонятными для нашего малоду-
шия и себялюбия. Это не Гоголь, озаряющий ярким светом идеала
всю пошлость пошлого человека; это художник, который сквозь
всю видимую миру пошлость умеет разглядеть в человеке его че-
ловеческое достоинство. С неслыханною смелостию худож-
ник взялся изобразить нам самое героическое время нашей исто-
рии — то время, от которого собственно начинается сознательная
жизнь новой России; и кто не скажет, что он вышел победителем
из состязания со своим предметом?
Перед нами картина той России, которая выдержала нашестие
Наполеона и нанесла смертельный удар его могуществу Картина
нарисована не только без прикрас, но и с резкими тенями всех
недостатков — всех уродливых и жалких сторон, которыми стра-
дало тогдашнее общество в умственном, нравственном и правите-
льственном отношении. Но вместе с тем воочию показана та сила,
которая спасла Россию.
Мысль, которая составляет военную теорию гр. Л. Н. Толстого,
наделавшую столько шуму, заключается в том, что каждый солдат
282
Н. Н. Строхов
не есть простое материальное орудие, а силен преимущественно
своим духом, что в конце концов все дело зависит от этого духа
солдат, могущего или упасть до панического страха, или возвыси-
ться до геройства. Полководцы бывают сильны тогда, когда они
управляют не одними передвижениями и действиями солдат
а умеют управлять их духом. Для этого полководцам самим необ-
ходимо стоять духом выше всего своего войска, выше всяких слу-
чайностей и несчастий,— словом, иметь силу нести на себе всю
судьбу армии и, если нужно, всю судьбу государства. Таков, на-
пример, дряхлый Кутузов во время Бородинского сражения. Его
вера в силу русского войска и русского народа, очевидно, выше
и тверже веры каждого воина; Кутузов как бы сосредоточивает
в одном себе все их воодушевление. Судьба битвы решается соб-
ственно его словами, сказанными Вольцогену «Вы ничего не зна-
ете. Неприятель побежден, и завтра погоним его из священной
земли русской» В эту минуту Кутузов, очевидно, стоит неизме-
римо выше всех Вольцогенов и Барклаев, он стоит наравне с Рос-
сией.
Вообще описание Бородинской битвы — вполне достойное
своего предмета. Похвала немалая, которую гр. Л. Н. Толстой
успел вырвать даже у таких пристрастных ценителей, как А.С.Но-
ров 9 «Граф Толстой,— пишет А. С. Норов,— в главах 33—35 пре-
красно и верно изобразил общие фазисы Бородинской битвы» *
Заметим в скобках, что если Бородинская битва изображена хоро-
шо, то уже нельзя не поверить, что такой художник сумел хорошо
изобразить и всякого рода другие военные события.
Сила описания этой битвы вытекает из всего предыдущего рас-
сказа, это как бы высшая точка, понимание которой подготовлено
всем предыдущим. Когда мы доходим до этой битвы, то мы уже
знаем все виды храбрости и все виды трусости, знаем, как ведут
себя или могут себя вести все члены войска, от полководца до по-
следнего солдата. Поэтому в рассказе о битве автор так сжат
и краток; тут действует не один капитан Тушин, подробно описан-
ный в Шенграбенском деле, тут целые сотни таких Тушиных. По
немногим сценам — на кургане, где был Безухов, в полку князя
Андрея, у перевязочного пункта — мы чувствуем все напряжение
душевных сил каждого солдата, понимаем тот единый и непоколе-
бимый дух, который оживлял собою всю эту страшную массу лю-
дей. Кутузов же является нам как будто связанным какими-то не-
видимыми нитями с сердцем каждого солдата. Едва ли была ког-
См.. Русский архив. 1868. № 3. Несколько объяснительных слов гр. Л. Н. Тол-
стого.
ВОЙНА И МИР
283
да-нибудь другая такая битва, и едва ли что-нибудь подобное было
рассказано на каком-нибудь другом языке.
Итак, героическая жизнь изображена в самых возвышенных
проявлениях и в своем действительном виде. Как делается война,
как делается история — эти вопросы, глубоко занимавшие худож-
ника, разрешены им с мастерством и проницательностию, кото-
рые выше всех похвал. Нельзя не вспомнить при этом объяснений
самого автора насчет его понимания истории * С наивностию, ко-
торую по всей справедливости можно назвать гениальной, он поч-
ти прямо утверждает что историки, по самому свойству своих
приемов и исследований, могут изображать события только
в ложном и превратном виде,— что настоящий смысл, настоящая
правда дела доступны только художнику И что же? Как не ска-
зать, что гр. Л. Н. Толстой имеет немалые права на подобную дер-
зость относительно истории? Все исторические описания двенад-
цатого года действительно являются какою-то ложью в сравнении
с живою картиною «Войны и мира» Несомненнно, что наше ху-
дожество в этом произведении стоит безмерно выше нашей исто-
рической науки и потому имеет право учить ее пониманию собы-
тий. Так некогда Пушкин своею Летописью села Горохина хотел
выставить на вид ложные черты, ложный тон и дух первых томов
Истории государства Российского Карамзина.
Но героическая жизнь не исчерпывает собою задачи автора.
Предмет его, очевидно, гораздо шире. Главная мысль, которою
он руководится при изображении героических явлений, состо-
ит в том, чтобы открыть их человеческую основу, показать в геро-
ях — людей. Когда кнзь Андрей знакомится со Сперанским, автор
замечает- «Ежели бы Сперанский был из того же общества, из ко-
торого был князь Андрей,— того же воспитания и нравственных
привычек, то Болконский скоро бы нашел его слабые, человече-
ские, негероические стороны; но теперь этот странный для него
логический склад ума тем более внушал ему уважения, что он не
вполне понимал его» (т III, стр.22) То, что не давалось в этом слу-
чае Болконскому, художник с величайшим мастерством умеет де-
лать относительно всех своих лиц: он открывает нам их человече-
ские стороны. Таким образом, весь его рассказ получает не герои-
ческий, а человеческий характер; это не история подвигов
и великих событий, а история людей, которые в них участвовали.
Итак, более обширный предмет автора есть просто человек; люди,
очевидно, интересуют автора совершенно независимо от их поло-
См.: Русский архив. 1868. № 3. Несколько объяснительных слов гр. Л. Н. Тол-
стого.
284
Н. Н. Строхов
жения в обществе и тех великих или малых событий, которые
с ними случаются.
Посмотрим же, как гр. Л. Н. Толстой изображает людей.
III
Душа человеческая изображается в «Войне и мире» с реально-
стию, еще небывалою в нашей литературе. Мы видим перед собою
не отвлеченную жизнь, а существа вполне определенные со всеми
ограничениями места, времени, обстоятельств. Мы видим, напри-
мер, как растут лица гр. Л. Н. Толстого. Наташа, выбегающая
с куклою в гостиную в первом томе, и Наташа, входящая в церковь
в четвертом,— это действительно одно и то же лицо в двух различ-
ных возрастах — девочки и девушки, а не два возраста, только при-
писанные одному лицу (как это часто бывает у других писателей)
Автор показал нам при этом и все промежуточные ступени этого
развития. Точно так — перед нашими глазами растет Николай Рос-
тов, Петр Безухов из молодого человека превращается в москов-
ского барина, дряхлеет старик Болконский и пр.
Душевные особенности лиц гр. Л. Н. Толстого так ясны, так за-
печатлены индивидуальностию, что мы можем следить за родст-
венным сходством тех душ, которые связаны родством по крови.
Старик Болконский и князь Андрей явно одинаковые натуры; то-
лько одна — молодая, другая — старая. Семейство Ростовых, не-
смотря на все разнообразие своих членов, представляет удиви-
тельно схваченные общие черты,— доходящие до тех оттенков,
которые можно чувствовать, но не выразить. Почему-то чувству-
ется, например, что и Вера есть настоящая Ростова, тогда как Со-
ня явно имеет душу другого корня.
Об иностранцах и говорить нечего. Вспомните немцев: генера-
ла Мака, Пфуля, Адольфа Берга, француженку M-lle Bourienne,
самого Наполеона и пр. Психическое отличие национальностей
схвачено и выдержано до тонкости. Относительно же русских
лиц не только ясно, что каждое из них — лицо вполне русское, но
мы можем различать даже и классы и состояния, к которым они
принадлежат Сперанский, являющийся в двух небольших сценах,
оказывается семинаристом с головы до ног, причем особенности
его душевного строя выражены с величайшей яркостью и без ма-
лейшего преувеличения.
И все, что происходит в этих душах, имеющих столь опреде-
ленные черты,— каждое чувство, страсть, волнение,— имеет точ-
но такую же определенность, изображено с такою же точно реаль-
ВОЙНА И МИР
285
ностью. Нет ничего обыкновеннее отвлеченного изображения
чувств и страстей. Герою обыкновенно приписывается какое-ни-
будь одно душевное настроение —любовь, честолюбие, жажда
мщения,— и дело рассказывается так, как будто это настроение
постоянно существует в душе героя; таким образом, делается
описание явлений известной страсти, взятой отдельно, и припи-
сывается выведенному на сцену лицу.
Не то у гр. Л. Н. Толстого. У него каждое впечатление, каждое
чувство усложняется всеми теми отзывами, которые оно находит
в различных способностях и стремлениях души. Если представить
себе душу в виде музыкального инструмента со множеством раз-
личных струн, то можно будет сказать, что художник, изображая
какое-нибудь потрясение души, никогда не останавливается на
преобладающем звуке одной струны, а схватывает все звуки, да-
же самые слабые и едва заметные. Припомните, например, описа-
ние Наташи, существа, в котором душевная жизнь имеет такую
напряженность и полноту; в этой душе все говорит разом: само-
любие, любовь к жениху веселость, жажда жизни, глубокая при-
вязанность к родным и пр. Припомните князя Андрея, когда он
стоит над дымящеюся гранатою.
«Неужели это смерть? —думал князь Андрей, совершенно но-
вым, завистливым взглядом глядя на траву, на песок и на струйку
дыма, вьющуюся от вертящегося черного мячика.— Я не могу, не
хочу умереть; я люблю жизнь, люблю эту траву землю, воздух»...
Он думал это и вместе с тем помнил о том, что на него смот-
рят» ( т IV, стр. 323)
И далее,— какое бы чувство ни владело человеком, оно изобра-
жается у гр. Л. Н. Толстого со всеми его изменениями и колебани-
ями,— не в виде какой-то постоянной величины, а в виде только
способности к известному чувству, в виде искры, постоянно тлею-
щей, готовой вспыхнуть ярким пламенем, но часто заглушаемой
другими чувствами. Вспомните, например, чувство злобы, которое
князь Андрей питает к Курагину, доходящие до странности проти-
воречия и перемены в чувствах княжны Марьи, религиозной,
влюбчивой, безгранично любящей отца и т п.
Какую же цель имел при этом автор? Какая мысль им руково-
дит? Изображая душу человеческую в ее зависимости и изменчи-
вости,— в ее подчинении собственным ее особенностям и времен-
ным обстоятельствам, ее окружающим,— он как будто умаляет
душевную жизнь, как будто лишает ее единства — постоянного,
существенного смысла. Несостоятельность, ничтожество, сует-
ность человеческих чувств и желаний — вот по-видимому, глав-
ная тема художника.
286
Н. Н. Страхов
Но мы и здесь ошибемся, если остановимся на реалистических
стремлениях художника, выступающих с такою необыкновенною
силою, и забудем об источнике, которым внушены эти стремле-
ния. Реальность в изображении души человеческой необходима
была для того, чтобы тем ярче, тем правдивее и несомненнее явля-
лось перед нами хотя бы слабое, но действительное осуществле-
ние идеала. В этих душах, волнуемых и подавляемых своими же-
ланиями и внешними событиями, резко запечатленных своими
неизгладимыми особенностями, художник умеет уловить каждую
черту, каждый след истинной душевной красоты — истинного че-
ловеческого достоинства. Так что, если мы попробуем дать новую,
более широкую формулу для задачи произведения гр. Л. Н. Тол-
стого, мы должны будем, кажется, выразить ее так.
В чем заключается человеческое достоинство? Как следует по-
нимать жизнь людей, от самых сильных и блестящих до самых
слабых и ничтожных, чтобы не упускать из виду ее существенной
черты — человеческой души в каждом из них?
На эту формулу мы нашли намек у самого автора. Рассуждая
о том, насколько мало было участие Наполеона в Бородинском
сражении, насколько несомненно в нем участвовал своею душою
каждый солдат,— автор замечает: «Человеческое достоинство го-
ворит мне, что всякий из нас, ежели не больше, то никак не мень-
ше человек, чем великий Наполеон» (т IV, стр. 282).
Итак, изобразить то, чем каждый человек бывает не меньше
всякого другого,— то, в чем простой солдат может равняться На-
полеону человек ограниченный и тупой — величайшему умни-
ку,— словом, то, что мы должны уважать в человеке, в чем дол-
жны поставлять его цену,— вот широкая цель художника. Для
этой цели он вывел на сцену великих людей, великие события
и рядом — приключения юнкера Ростова, великосветские салоны
и житье-бытье дядюшки, Наполеона и дворника Ферапонтова. Для
этого же он рассказал нам семейные сцены простых, слабых лю-
дей и сильные страсти блестящих, богатых силами натур,— изоб-
разил порывы благородства и великодушия и картины глубочай-
ших человеческих слабостей.
Человеческое достоинство людей закрывается от нас или их
недостатками всякого рода, или же тем, что мы слишком высоко
ценим другие качества и потому измеряем людей их умом, силою,
красотою и пр. Поэт научает нас проникать сквозь эту внешность.
Чту может быть проще, дюжиннее, так сказать, смиреннее фигур
Николая Ростова и княжны Марьи? Ничем они не блестят, ничего
не умеют сделать, ни в чем не выдаются из самого низкого уровня
обыкновеннейших людей, а между тем эти простые существа, без
ВОЙНА И МИР 287
борьбы идущие по самым простым жизненным путям, суть, оче-
видно, существа прекрасные. Неотразимая симпатия, которою ху-
дожник успел окружить эти два лица, по-видимому, столь малые,
а в сущности никому не уступающие душевною красотою, состав-
ляет одну из самых мастерских сторон «Войны и мира». Николай
Ростов — очевидно, человек по уму весьма ограниченный, но, как
замечает в одном месте автор, «у него был здравый смысл посред-
ственности, который показывал ему чту было должно» (т III,
стр. ИЗ)
И действительно, Николай делает множество глупостей, мало
понимает и людей и обстоятельства, но всегда понимает что дол-
жно; и эта бесценная мудрость во всех случаях охраняет чистоту
его простой и горячей натуры.
Говорить ли о княжне Марье? Несмотря на все ее слабости,
этот образ достигает почти ангельской чистоты и кротости, и по
временам кажется, что его окружает святое сияние.
Туг нас невольно останавливает страшная картина — отноше-
ния между стариком Болконским и его дочерью. Если Николай
Ростов и княжна Марья представляют лица явно симпатические,
то, по-видимому нет возможости простить этому старику всех му-
чений, которые переносит от него дочь. Из всех лиц, выведенных
художником, ни одно, по-видимому не заслуживает большего не-
годования. А между тем, что же оказывается? С изумительным
мастерством автор изобразил нам одну из самых страшных чело-
веческих слабостей,— не одолимых ни умом, ни волей,— и более
всего способных возбудить искреннее сожаление. В сущности,
старик беспредельно любит свою дочь — в буквальном смысле не
мог бы без нее жить; но эта любовь у него извратилась в желание
наносить боль себе и любимому существу Он как будто беспре-
станно дергает ту неразрывную связь, которая соединяет его с до-
черью, и находит болезненное наслаждение в таком ощущении
этой связи. Все оттенки этих странных отношений схвачены
у гр. Л. Н. Толстого с неподражаемою верностию, и развязка,—
когда старик, сломленный болезнью и близкий к смерти, выража-
ет наконец всю нежность к дочери,— производит потрясающее
впечатление.
И до такой степени могут извратиться самые сильные, самые
чистые чувства! Столько мучений могут наносить себе люди по
собственной вине! Нельзя представить картины, более ясно дока-
зывающей, как мало иногда человек может владеть сам собою.
Отношения величавого старика Болконского к дочери и сыну,
основанные на ревнивом и извращенном чувстве любви, состав-
ляют образец того зла, которое часто гнездится в семействах,
288
Н, Н. Страхов
и доказывают нам, что самые святые и естественные чувства мо-
гут получить безумный и дикий характер.
Эти чувства составляют, однако же, корень дела, и их извраще-
ние не должно закрывать от нас их чистого источника. В минуты
сильных потрясений их истинная, глубокая натура часто вполне
выступает наружу; так, любовь к дочери овладевает всем сущест-
вом умирающего Болконского.
Видеть то, чту таится в душе человека под игрою страстей, под
всеми формами себялюбия, своекорыстия, животных влечений,—
вот на что великий мастер граф Л. Н. Толстой. Очень жалки,
очень неразумны и безобразны увлечения и похождения таких
людей, как Пьер Безухов и Наташа Ростова; но читатель видит
что, за всем тем, у этих людей золотые сердца, и ни на минуту не
усумнится, что там, где бы дело шло о самопожертвовании,— где
нужно было бы беззаветное сочувствие доброму и прекрасно-
му,— в этих сердцах нашелся бы полный отзыв, полная готов-
ность. Душевная красота этих двух лиц поразительна. Пьер —
взрослый ребенок, с огромным телом и со страшною чувственно-
стию, как дитя непрактичный и неразумный, соединяет в себе
детскую чистоту и нежность души с умом наивным, но по тому
самому высоким,— с характером, которому все неблагородное не
только чуждо, но даже и непонятно. Этот человек, как дети, ниче-
го не боится и не знает за собою зла. Наташа — девушка, одарен-
ная такой полнотою душевной жизни, что (по выражению БезухЪ-
ва) она не удостаивает быть умною, т е. не имеет ни времени,
ни расположения переводить эту жизнь в отвлеченные формы
мысли. Безмерная полнота жизни (приводящая ее иногда в состо-
яние опьянения, как выражается автор) вовлекает ее в страшную
ошибку, в безумную страсть к Курагину,— ошибку, искупаемую
потом тяжкими страданиями. Пьер и Наташа — люди, которых,
по самой их натуре, должны постигать в жизни ошибки и разоча-
рования. Как бы в противоположность им автор вывел и счастли-
вую чету, Веру Ростову и Адольфа Берга,— людей, чуждых всяких
ошибок, разочарований и вполне удобно устраивающихся в жиз-
ни. Нельзя не подивиться той мере, с которою автор, выставляя
всю низменность и малость этих душ, ни разу не поддался иску-
шению смеха или гнева. Вот настоящий реализм, настоящая прав-
дивость. Такова же правдивость и в изображении Курагиных,
Элен и Анатоля; эти бессердечные существа выставлены беспо-
щадно, но без малейшего желания бичевать их.
Что же выходит из этого ровного, ясного, дневного света, кото-
рым автор озарил свою картину? Перед нами нет ни классиче-
ских злодеев, ни классических героев; душа человеческая являет-
ВОЙНА И МИР
289
ся в чрезвычайном разнообразии типов, является — слабая, под-
чиненная страстям и обстоятельствам, но, в сущности, в массе
руководимая чистыми и добрыми стремлениями. Среди всего раз-
нообразия лиц и событий мы чувствуем присутствие каких-то
твердых и незыблемых начал, на которых держится эта жизнь.
Обязанности семейные — ясны для всех. Понятия о добре и зле
отчетливы и прочны. Изобразив с величайшею правдивостью фа-
льшивую жизнь высших слоев общества и разных штабов, окру-
жающих высокие лица, автор противопоставил им две крепкие
и истинно живые сферы — семейную жизнь и настоящую воен-
ную, то есть армейскую жизнь. Два семейства, Болконских и Рос-
товых, представляют нам жизнь, руководимую ясными, несомнен-
ными началами, в соблюдении которых члены этих семейств по-
ставляют свой долг и честь, достоинство и утешение. Точно так
же армейская жизнь (которую гр. Л. Н. Толстой в одном месте
сравнивает с раем) представляет нам полную определенность по-
нятий о долге, о достоинстве человека; так что простодушный Ни-
колай Ростов даже предпочел однажды остаться в полку, а не
ехать в семью, где он не совсем ясно видит, как ему следует вести
себя.
Таким образом, в крупных и ясных чертах изображена нам
Россия 1812 года как масса людей, которые знают, чего от них
требует их человеческое достоинство,— чту им следует делать по
отношению к себе, к другим людям и к родине. Весь рассказ
гр. Л. Н. Толстого изображает только всякого рода борьбу, кото-
рую это чувство долга выдерживает со страстями и случайностя-
ми жизни, а также борьбу, которую этот крепкий, наиболее мно-
голюдный слой России выдерживает с верхним, фальшивым и не-
состоятельным слоем. Двенадцатый год был минутою, когда
нижний слой взял верх и, в силу своей твердости, выдержал на-
пор Наполеона. Все это прекрасно видно, например, на действиях
и мыслях князя Андрея, который ушел из штаба в полк и, разгова-
ривая с Пьером накануне Бородинской битвы, беспрестанно вспо-
минает об отце, убитом вестью о нашествии. Чувства, подобные
чувствам князя Андрея, спасли тогда Россию. «Французы разори-
ли мой дом,— говорит он,— и идут разорить Москву, оскорбили
и оскорбляют меня всякую секунду Они враги мои, они преступ-
ники все, по моим понятиям» (т. IV, стр. 267)
После этих и подобных речей Пьер, как сказано у автора, «по-
нял весь смысл и все значение этой войны и предстоящего сраже-
ния».
Война была со стороны русских оборонительная и, следовате-
льно, имела святой и народный характер; тогда как со стороны
Ю Зак. 120
290
Н. Н. Страхов
французов она была наступательная, то есть насильственная и не-
справедливая. При Бородине все другие отношения и соображе-
ния сгладились и исчезли; друг против друга стояли два народа -—
один нападающий, другой защищающийся. Поэтому тут с вели-
чайшей ясностью обнаружилась сила тех двух идей, которые на
этот раз двигали этими народами и поставили их в такое взаимное
положение. Французы явились как представители космополити-
ческой идеи,— способной, во имя общих начал, прибегать к наси-
лию, к убийству народов; русские явились представителями идеи
народной,— с любовью, охраняющей дух и строй самобытной, ор-
ганически-сложившейся жизни. Вопрос о национальностях был
поставлен на Бородинском поле, и русские решили его здесь
в первый раз в пользу национальностей.
Понятно поэтому, что Наполеон не понял и никогда не мог по-
нять того, что совершилось на Бородинском поле; понятно, что он
должен был быть объят недоумением и страхом при зрелище нео-
жиданной и неведомой силы, которая восстала против него. Так
как дело, однако же, было, по-видимому, очень простое и ясное,
то понятно, наконец, что автор счел себя вправе сказать о Наполе-
оне следующее:
«И не на один только этот час и день были помрачены ум и со-
весть этого человека, тяжеле всех других участников этого дела
носившего на себе всю тяжесть совершившегося, но и никогда до
конца жизни своей, не мог понимать он ни добра, ни красоты, ни
истины, ни значения своих поступков, которые были слишком
противоположны добру и правде, слишком далеки от всего чело-
веческого, для того, чтобы он мог понимать их значение. Он не
мог отречься от своих поступков, восхваляемых половиной света,
и потому должен был отречься от правды и добра и всего челове-
чества» (т IV, стр. 330, 331)
Итак, вот один из окончательных выводов: в Наполеоне, в этом
герое из героев, автор видит человека, дошедшего до совершен-
ной утраты истинного человеческого достоинства,— человека, по-
стигнутого помрачением ума и совести. Доказательство налицо.
Как Барклай де Толли навсегда уронен тем, что не понял положе-
ния Бородинской битвы,— как Кутузов превознесен выше всяких
похвал тем, что совершенно ясно понимал, чту делается во время
этой битвы,— так Наполеон навеки осужден тем, что не понял то-
го святого, простого дела, которое мы делали при Бородине и ко-
торое понимал каждый наш солдат В деле, так громко вопиявшем
о своем смысле, Наполеон не понял, что правда была на нашей
стороне. Европа хотела задушить Россию и в своей гордости меч-
тала, что действует прекрасно и справедливо.
ВОЙНА И МИР
291
Итак, в лице Наполеона художник как будто хотел представить
нам душу человеческую в ее слепоте, хотел показать, что геро-
ическая жизнь может противоречить истинному человеческому
достоинству,— что добро, правда и красота могут быть гораздо до-
ступнее людям простым и малым, чем иным великим героям. Про-
стой человек, простая жизнь поставлены поэтом выше героиз-
ма — и по достоинству и по силе; ибо простые русские люди с та-
кими сердцами, как у Николая Ростова, у Тимохина и Тушина,
победили Наполеона и его великую армию.
IV
До сих пор мы говорили так, как будто автор имел совершенно
определенные цели и задачи, как будто он хотел доказывать или
разъяснять известные мысли и отвлеченные положения. Но это
только приблизительный способ выражения. Мы говорили так то-
лько для ясности, для выпуклости речи; мы умышленно придавали
делу грубые и резкие формы, чтобы они живее бросились в глаза.
В действительности же художник не руководился такими голыми
соображениями, какие мы ему приписали; творческая сила дейст-
вовала шире и глубже, проникала в самый сокровенный и высо-
кий смысл явлений.
Таким образом, мы могли бы дать еще несколько формул цели
и смысла «Войны и мира» Истина есть сущность каждого дейст-
вительно художественного произведения, и потому, на какую бы
философскую высоту созерцания жизни мы ни поднялись, мы
найдем в «Войне и мире» точки опоры для своего созерцания.
Много было говорено об исторической теории графа Л. Н. Тол-
стого. Несмотря на чрезмерность некоторых его выражений, лю-
ди самых различных мнений согласились, что он если не вполне
прав, то на один шаг от правды.
Эту теорию можно бы обобщить и сказать, например, что не
только историческая, но и всякая человеческая жизнь управляет-
ся не умом и волею, т. е. не мыслями и желаниями, достигшими
ясной сознательной формы, а чем-то более темным и сильным,
так называемою натурою людей. Источники жизни (как отдель-
ных лиц, так и целых народов) гораздо глубже и могуществен-
нее, чем тот сознательный произвол и сознательное соображение,
которыми, по-видимому, руководятся люди. Подобная вера
в жизнь — признание за жизнью бульшего смысла, чем тот, какой
способен уловить наш разум,— разлита по всему произведению
10*
292
Н. Н. Страхов
графа Л. Н. Толстого; и можно бы сказать, что на эту мысль напи-
сано все это произведение.
Приведем небольшой пример. После своей поездки в Отрадное
князь Андрей решается ехать из деревни в Петербург. «Целый
ряд,— говорит автор,— разумных логических доводов, почему
ему необходимо ехать в Петербург и даже служить, ежеминутно
был готов к его услугам. Он даже теперь не понимал, как мог
он когда-нибудь сомневаться в необходимости принять деятель-
ное участие в жизни, точно так же, как месяц тому назад он
не понимал, как могла бы ему прийти мысль ехать из деревни.
Ему казалось ясно, что все его опыты жизни должны были про-
пасть даром и быть бессмыслицей, ежели бы он не приложил их
к делу и не принял опять деятельного участия в жизни. Он даже
не помнил того, как прежде, на основании таких же бедных ра-
зумных доводов, очевидно было, что он бы унизился, ежели бы те-
перь, после своих уроков жизни, опять бы поверил в возможность
приносить пользу и в возможность счастья и любви» (т. III,
стр. 10)
Такую же подчиненную роль играет разум и у всех других лиц
гр. Л. Н. Толстого. Везде жизнь оказывается шире бедных логиче-
ских соображений, и поэт превосходно показывает, как она обна-
руживает свою силу помимо воли людей. Наполеон стремится
к тому, что должно погубить его, беспорядок, в котором он застал
наше войско и правительство, спасает Россию, потому что завле-
кает Наполеона к Москве,— дает созреть нашему патриотизму,—
вызывает необходимость назначить Кутузова и вообще изменить
весь ход дел. Истинные, глубокие силы, управляющие событиями,
берут верх над всеми расчетами.
Итак, таинственная глубина жизни — вот мысль «Войны и ми-
ра».
Но с таким же правом мы могли бы взять и какое-нибудь дру-
гое высокое созерцание явлений и приписать его этому произве-
дению. Можно, например,сказать, что высшая точка зрения, на
которую подымается автор, есть религиозный взгляд на мир, ког-
да князь Андрей — неверующий, как и его отец,— тяжело и боль-
но испытал все превратности жизни и, смертельно раненый, уви-
дел своего врага Анатоля Курагина, он вдруг почувствовал, что
ему открывается новый взгляд на жизнь.
«Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к нена-
видящим нас, любовь к врагам, да, та любовь, которую проповедо-
вал Бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой
я не понимал, вот отчего мне жалко было жизни, вот оно то, что
еще оставалось мне, ежели бы я был жив» (т IV, стр. 329)
ВОЙНА И МИР 293
И не одному князю Андрею, но и многим лицам «Войны и ми-
ра» открывается в различной степени это высокое понимание
жизни, например, многострадальной и многолюбящей княжне
Марье, Пьеру после измены жены, Наташе после ее измены же-
ниху и пр. С удивительною ясностью и силою поэт показывает
как религиозный взгляд составляет всегдашнее прибежище души,
измученной жизнью,— единственную точку опоры для мысли, по-
раженной изменчивостью всех человеческих благ Душа, отрека-
ющаяся от мира, становится выше мира и обнаруживает новую
красоту — всепрощение и любовь.
В одном месте автор замечает в скобках,что люди ограничен-
ные любят говорить «в наше время, в наше время, так как вообра-
жают, что они нашли и оценили особенности нашего времени,
и думают, что свойства людей изменяются со временем» (т. III,
стр. 85) Гр. Л. Н. Толстой, очевидно, отвергает это грубое заблуж-
дение, и, на основании всего предыдущего, мы, кажется, имеем
полное право сказать, что в «Войне и мире» он повсюду верен не-
изменным, вечным свойствам души человеческой. Как в герое он
видит человеческую сторону, так в человеке известного времени,
известного круга и воспитания он прежде всего видит человека,—
так в его действиях, определенных веком и обстоятельствами, ви-
дит неизменные законы человеческой природы. Отсюда происхо-
дит, так сказать, общечеловеческая занимательность этого удиви-
тельного произведения, соединяющего в себе художественный
реализм с художественным идеализмом, историческую верность
с общепсихическою правдою,— яркую народную своеобразность
с общечеловеческою шириною.
Таковы некоторые общие точки зрения, под которые подходит
«Война и мир». Но все эти определения еще не указывают частно-
го характера произведения гр. Л. Н. Толстого — его особенностей,
дающих ему, сверх общего смысла, еще определенный смысл для
нашей литературы. Эту частную характеристику возможно сде-
лать не иначе, как показав место «Войны и мира» в нашей литера-
туре, объяснив связь этого произведения с общим ходом нашей
словесности и с историей развития самого таланта автора. Мы по-
пытаемся сделать это в следующей статье.
294
Н. Н. Страхов
ВОЙНА И МИР
СОЧИНЕНИЕ ГРАФА Л. Н. ТОЛСТОГО
ТОМЫ I, II, III И IV
Издание второе. Москва, 1868
Статья вторая и последняя
Окончательное суждение о «Войне и мире» составить теперь
едва ли возможно. Пройдут многие годы, прежде чем вполне уяс-
нится значение этого произведения. И это мы говорим не в осо-
бенную ему похвалу, не ради его превознесения, нет, такова вооб-
ще судьба фактов слишком к нам близких, что мы слабо и дурно
понимаем их смысл. Но, разумеется, всего плачевнее такое непо-
нимание и всего яснее открывается его источник, когда дело идет
о важных явлениях. Часто великое и прекрасное проходит перед
нашими глазами, но мы, в силу нашей собственной малости, не
верим и не замечаем, что нам дано быть свидетелями и очевидца-
ми великого и прекрасного. Мы обо всем судим по себе. Поспеш-
но, небрежно, невнимательно мы судим о всем современном, как
будто все оно нам по плечу, как будто имеем полное право обра-
щаться с ним запанибрата; больше всего мы любим даже не про-
сто судить, а именно осуждать, так как этим думаем несомненно
доказать наше умственное превосходство. Таким образом, о са-
мом глубоком и светлом явлении являются равнодушные или вы-
сокомерные отзывы, которых изумительной дерзости и не подо-
зревают те, кто их произносит И хорошо еще, если мы опомним-
ся и уразумеем наконец, о чем мы смели судить, с какими
великанами равняли себя в своей наивности. Большею частью
и этого не бывает и люди держатся своих мнений с упорством то-
го столоначальника, у которого несколько месяцев служил Гоголь
и который потом уже до конца жизни не мог поверить, что его
подчиненный стал великим русским писателем.
Мы слепы и близоруки для современного. И хотя художествен-
ные произведения, как назначенные прямо для созерцания и упо-
требляющие все средства, какими можно достигнуть ясности впе-
чатления, по-видимому, должны бы более других явлений броса-
ться нам в глаза, но и они не избегают общей участи.
Беспрестанно сбывается замечание Гоголя: «Поди ты, сладь с че-
ловеком! не верит в Бога, а верит, что если почешется перено-
сье,то непременно умрет* пропустит мимо создание поэта, ясное
как день, все проникнутое согласием и высокою мудростию про-
стоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напута-
ет, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно понравит-
ВОЙНА И МИР
295
ся,и он станет кричать: вот оно, вот настоящее знание тайн серд-
ца!» 10
Есть, впрочем, в этом неуменье ценить настоящее и близкое
к нам другая, более глубокая сторона. Пока человек развивается,
стремится вперед, он не может правильно ценить то, чем он обла-
дает Так дитя не знает прелести своего детства, и юноша не подо-
зревает красоты и свежести своих душевных явлений. Только по-
том, когда все это сделается прошлым, мы начинаем понимать, ка-
кими великими благами мы обладали; тогда мы находим, что этим
благам и цены нет так как возвратить их, вновь приобрести не-
возможно. Минувшее, неповторимое становится единственным
и незаменимым, и потому все его достоинства выступают перед
нами ясно, ничем не заслоняемые, не помрачаемые ни заботами
о настоящем, ни мечтами о будущем.
Понятно поэтому, отчего, переходя в область истории, все по-
лучает более ясный и определенный смысл. Со временем значе-
ние «Войны и мира» перестанет быть вопросом, и это произведе-
ние займет в нашей литературе то незаменимое и единственное
место, которое современникам трудно разглядеть. Если же мы хо-
тим теперь же иметь некоторые указания на это место, то мы мо-
жем добыть их не иначе, как рассмотрев историческую связь
«Войны и мира» с русскою литературою вообще. Если мы найдем
живые нити, связывающие это современное явление с явлениями,
смысл которых для нас уже стал яснее и определеннее, то и его
смысл, его важность и особенности станут для нас понятнее. Точ-
кой опоры для наших суждений будут в этом случае уже не отвле-
ченные понятия, а твердые исторические факты, имеющие впол-
не определенную физиономию.
Итак, переходя к историческому взгляду на произведение
гр. Л. Н. Толстого, мы вступаем в область более ясную и отчетли-
вую. Говоря так, мы, однако же, должны прибавить, что это спра-
ведливо лишь вообще и сравнительно. Ибо история нашей литера-
туры, в сущности, есть одна из историй, наиболее покрытых мра-
ком, наименее общеизвестных, и понимание этой истории,— как
этого и следовало ожидать от общего состояния нашего просве-
щения,— в высшей степени искажено и запутано предрассудками
и ложными взглядами. Но, по мере движения нашей литературы,
смысл этого движения должен, однако же, уясняться, и такое
важное произведение, как «Война и мир», конечно, должно от-
крывать нам многое относительно того, чем внутренне живет
и питается наша литература, куда стремится ее главное течение.
296
Н. Н. Страхов
I
Есть в русской литературе классическое произведение, с кото-
рым «Война и мир» имеет больше сходства, чем с каким бы то ни
было другим произведением. Это — «Капитанская дочка» Пушки-
на. Сходство есть и во внешней манере, в самом тоне и предмете
рассказа, но главное сходство — во внутреннем духе обоих произ-
ведений. «Капитанская дочка» тоже не исторический роман, то
есть вовсе не имеет в виду в форме романа рисовать жизнь и нра-
вы, уже ставшие для нас чуждыми, и лица, игравшие важную роль
в истории того времени. Исторические лица, Пугачев, Екатерина,
являются у Пушкина мельком в немногих сценах, совершенно
так, как в «Войне и мире» являются Кутузов, Наполеон и пр. Глав-
ное же внимание сосредоточено на событиях частной жизни Гри-
невых и Мироновых, и исторические события описаны лишь
в той мере, в какой они прикасались в жизни этих простых лю-
дей. «Капитанская дочка», собственно говоря, есть хроника семей-
ства Гриневых; это — тот рассказ, о котором Пушкин мечтал еще
в третьей главе Онегина,— рассказ изображающий
Преданья русского семейства.
Впоследствии у нас явилось немало подобных рассказов, меж-
ду которыми высшее место занимает Семейная хроника С. Т Ак-
сакова. Критики заметили сходство этой хроники с произведени-
ем Пушкина. Хомяков говорит* «Простота форм Пушкина в пове-
стях и особенно Гоголя, с которыми С. Т был так дружен,
подействовали на него» ’
Стоит немножко вглядеться в «Войну и мир», чтобы убедиться,
что это — тоже некоторая семейная хроника. Именно, это хрони-
ка двух семейств: семейства Ростовых и семейства Болконских.
Это — воспоминания и рассказы о всех важнейших случаях
в жизни этих двух семейств и о том, как действовали на их жизнь
современные им исторические события. Разница от простой хро-
ники заключается только в том, что рассказу дана более яркая, бо-
лее живописная форма, в которой всего лучше художник мог во-
плотить свои идеи. Голого рассказа нет; все — в сценах, в ясных
и отчетливых красках. Отсюда — видимая отрывочность рассказа,
в сущности, чрезвычайно связного; отсюда же то, что художник по
необходимости ограничился немногими годами описываемой им
жизни, а не стал рассказывать ее постепенно от самого рождения
того или другого героя. Но и в этом — сосредоточенном для боль-
шей художественной ясности — рассказе не выступают ли перед
Сочинения Хомякова. Т 1. С. 665.
ВОЙНА И МИР
297
глазами читателей все «семейные предания» Болконских и Росто-
вых?
Итак, руководясь сравнением, мы нашли наконец тот род сло-
весных произведений, к которому следует отнести «Войну и мир»
Это не роман вообще, не исторический роман, даже не историче-
ская хроника; это — хроника семейная. Если прибавим, что мы не-
пременно разумеем при этом художественное произведение, то
наше определение будет готово. Этот своеобразный род, которого
нет в других словесностях и идея которого долго тревожила Пуш-
кина и, наконец, была осуществлена им, может быть характеризо-
ван двумя особенностями, на которые указывает его название.
Во-первых, это — хроника, т е. простой, бесхитростный рассказ,
без всяких завязок и запутанных приключений, без наружного
единства и связи. Эта форма, очевидно, проще, чем роман,— бли-
же к действительности, к правде: она хочет, чтобы ее принимали
за быль, а не за простую возможность. Во-вторых, это — быль се-
мейная, т е. не похождения отдельного лица, на котором должно
сосредоточиваться все внимание читателя, а события, так или
иначе важные для целого семейства. Для художника как будто
одинаково дороги, одинаково герои — все члены семейства, хро-
нику которого он пишет И центр тяжести произведения всегда
в семейных отношениях, а не в чем-нибудь другом. «Капитанская
дочка» есть рассказ о том, как Петр Гринев женился на дочери
капитана Миронова. Дело вовсе не в любопытных ощущениях,
и все приключения жениха и невесты касаются не изменения их
чувств, простых и ясных от самого начала, а составляют случай-
ные препятствия, мешавшие простой развязке,— не помехи стра-
сти, а помехи женитьбе. Отсюда — такая естественная пестрота
этого рассказа; романической нити в нем собственно нет
Нельзя не подивиться гениальности Пушкина, обнаружившей-
ся в этом случае. «Капитанская дочка» имеет все внешние формы
романов Вальтера Скотта, эпиграфы, разделение на главы и т п.
(Так, внешняя форма «Истории Государства Российского» взята
у Юма). Но, вздумавши подражать, Пушкин написал произведе-
ние в высшей степени оригинальное. Пугачев, например, выведен
на сцену с такою удивительною осторожностию, какую можно
найти только у гр. Л. Н. Толстого, когда он выводит перед нами
Александра I, Сперанского и пр. Пушкин, очевидно, считал делом
легкомысленным и недостойным поэтического труда малейшее
уклонение от строгой исторической истины. Точно так же рома-
ническая история двух любящих сердец доведена у него до про-
стоты, в которой исчезает все романическое.
298
Н. Н. Страхов
И таким образом, хотя он считал необходимым и основать за-
вязку на любви, и ввести в эту завязку историческое лицо, но
в силу своей неуклонной поэтической правдивости он написал
нам не исторический роман, а семейную хронику Гриневых.
Но мы не можем показать всего глубокого сходства между
«Войною и миром» и «Капитанской дочкой», если не вникнем во
внутренний дух этих произведений,— не покажем того многозна-
менательного поворота в художественной деятельности Пушкина,
который привел его к созданию нашей первой семейной хроники.
Без понимания этого поворота, отразившегося и развившегося
в гр. Л. Н. Толстом, нам не будет понятен полный смысл «Войны
и мира». Внешнее сходство ничего не значит в сравнении с сходст-
вом того духа, которым внушены оба сравниваемые нами произве-
дения. Тут, как и всегда, оказывается, что Пушкин есть истинный
родоначальник нашей самобытной литературы,— что его гений по-
стигал и совмещал в себе все стремления нашего творчества.
II
Итак, что же такое «Капитанская дочка»? Всем известно, что
это одно из драгоценнейших достояний нашей литературы. По
простоте и чистоте своей поэзии это произведение одинаково до-
ступно, одинаково привлекательно для взрослых и детей. На «Ка-
питанской дочке» (так же, как на «Семейной хронике» С. Аксако-
ва) русские дети воспитывают свой ум и свое чувство, так как
учителя без всяких посторонних указаний находят, что нет в на-
шей литературе книги более понятной и занимательной и вместе
с тем столь серьезной по содержанию и высокой по творчеству
Что же такое «Капитанская дочка»?
Решение этого вопроса мы уже не имеем права брать только на
себя. У нас есть литература и есть также критика. Мы желаем по-
казать, что в нашей литературе существует постоянное разви-
тие,— что в ней в различной степени и разных формах раскрыва-
ются все те же основные задатки; миросозерцание гр. Л. Н. Тол-
стого мы связываем с одною из сторон поэтической деятельности
Пушкина. Точно так мы обязаны и хотели бы связать наши суж-
дения со взглядами, уже высказанными нашей критикой. Если
у нас есть критика, то она не могла не оценить того важного на-
правления в нашем художестве, которое началось с Пушкина, жи-
ло до настоящего времени (около сорока лет) и, наконец, породи-
ло такое огромное и высокое произведение, как «Война и мир».
ВОЙНА И МИР 299
На факте подобного размера всего лучше можно проверить про-
ницательность критики и глубину ее понимания.
О Пушкине у нас писано много, но из всего писанного резко
выдаются два произведения; у нас есть две книги о Пушкине, ко-
нечно, известные всем читателям: одна — 8-й том сочинений Бе-
линского, заключающий в себе десять статей о Пушкине
(1843—1846), другая — «Материалы для биографии Пушкина»
77. В. Анненкова, составляющие 1-й том его издания сочинений
Пушкина (1855). Обе книги весьма замечательны. У Белинского
в первый раз в нашей литературе (у немцев о Пушкине уже писал
достойным поэта образом Варнгаген фон Энзе) сделана отчетли-
вая и твердая оценка художественного достоинства произведений
Пушкина; со всею ясностию Белинский понимал высокое досто-
инство этих произведений и с точностью указал, какие из них ни-
же, какие выше, какие достигают высоты, по словам критика
утомляющей всякое удивление. Приговоры Белинского относите-
льно художественной ценности произведений Пушкина остаются
верны до сих пор и свидетельствуют об удивительной чуткости
эстетического вкуса нашего критика. Известно, что наша литера-
тура в то время не понимала великого значения Пушкина; Белин-
скому принадлежит слава, что он твердо и сознательно стоял за
его величие, хотя ему не было дано постигнуть всю меру этого ве-
личия. Так точно ему досталась слава — понять высоту Лермонто-
ва и Гоголя, с которыми тоже запанибрата обращались современ-
ные им литературные судьи. Но иное дело — эстетическая оцен-
ка, и другое — оценка значения писателя для общественной
жизни, его нравственного и народного духа. В этом отношении
книга Белинского о Пушкине рядом с верными и прекрасными
мыслями заключает много ошибочных и смутных взглядов. Тако-
ва, например, статья IX о Татьяне. Как бы то ни было, эти статьи
представляют полный и, в эстетическом отношении, чрезвычайно
верный обзор произведений Пушкина.
Другая книга, «Материалы» П. В. Анненкова, содержит такой
же обзор, изложенный в тесной связи с биографиею поэта. Ме-
нее оригинальная, чем книга Белинского, но более зрелая, состав-
ленная с величайшею тщательностию и любовью к делу, эта книга
дает всего больше пищи для того, кто хочет изучать Пушкина.
Она превосходно написана; как будто дух Пушкина сошел на био-
графа и дал его речи простоту, краткость и определенность. «Ма-
териалы» небыкновенно богаты содержанием и чужды всяких
разглагольствований. Что касается до суждений о произведениях
поэта, то, руководясь его жизнью, близко держась обстоятельств,
его окружавших, и перемен, в нем происходивших, биограф еде-
300
Н. Н. Страхов
дал драгоценные указания и начертил с большою верностию,
с любовным пониманием дела историю творческой деятельности
Пушкина. Ошибочных взглядов в этой книге нет так как автор не
отклонялся от своего предмета, столько им любимого и так хоро-
шо понимаемого: есть только неполнота, вполне оправдываемая
скромным тоном и слишком скромным названием книги.
И вот к таким-то книгам мы естественно обращаемся за реше-
нием нашего вопроса о «Капитанской дочке». Что же оказывает-
ся? И в той и в другой книге этому удивительному произведению
посвящено лишь несколько небрежных строчек. Мало того, обо
всем цикле произведений Пушкина, примыкающих к «Капитан-
ской дочке» (каковы: Повести Белкина, Летопись села Горохина,
Дубровский), оба критика отзываются или с неодобрением, или
с равнодушными, вскользь сказанными похвалами. Таким обра-
зом, целая сторона в развитии Пушкина, завершившаяся создани-
ем «Капитанской дочки», упущена из вида и внимания, признана
маловажною и даже недостойною имени Пушкина. Оба критика
пропустили то, что существенным образом повлияло на весь ход
нашей литературы и отразилось, наконец, в таких произведениях,
как «Война и мир»
Факт знаменательный в высшей степени и объясняемый толь-
ко внутреннею историей нашей критики. Весьма понятно, что для
понимания столь многостороннего и глубокого поэта, как Пуш-
кин, нужно было долгое время и что не одному человеку доста-
лось на долю потрудиться на этом поприще; много труда предсто-
ит еще и впереди. Сперва мы должны были понять ту сторону
Пушкина, которая всего доступнее, всего больше сливается с об-
щим направлением нашей образованности. Уже до Пушкина
и в его время мы понимали европейских поэтов — Шиллера, Бай-
рона и других; Пушкин явился их соперником, соревнователем;
так мы на него и смотрели, измеряя его достоинства знакомою
нам меркою, сравнивая его произведения с произведениями за-
падных поэтов. И Белинский и Анненков — западники; поэтому
они и могли хорошо чувствовать только общечеловеческие красо-
ты Пушкина. Те же черты, в которых он являлся самобытным рус-
ским поэтом, в которых его русская душа обнаруживала некото-
рого рода реакцию против западной поэзии, должны были остать-
ся для наших двух критиков малодоступными или вовсе
непонятными. Для понимания их нужно было другое время, когда
появились бы иные взгляды, кроме западнических, и другой чело-
век, который пережил бы в своей душе поворот, подобный пово-
роту пушкинского творчества.
ВОЙНА И МИР
301
III
Этот человек был Аполлон Александрович Григорьев. Им был
в первый раз указан важный смысл той стороны поэтической дея-
тельности Пушкина, лучшим плодом которой была «Капитанская
дочка». Взгляды Григорьева на этот предмет и вообще на значе-
ние Пушкина, были часто им повторяемы и развиваемы, но в пер-
вый раз были изложены в «Русском слове» 1859 года. То был пер-
вый год этого журнала, имевшего тогда трех редакторов: гр.
Г А. Кушелева-Безбородко, Я. П. Полонского и Ап. А. Григорьева.
Перед этим Григорьев года два ничего не писал и жил за границею,
большею частию в Италии и большею частию в созерцании худо-
жественных произведений. Статьи о Пушкине были плодом его
долгих заграничных размышлений. Этих статей собственно шесть;
две первые под заглавием: Взгляд на русскую литературу со смер-
ти Пушкина; четыре остальные называются — И. С. Тургенев и его
деятельность, по поводу романа «Дворянское гнездо», и содержат
развитие тех же взглядов и приложение их к Тургеневу *
В чем же состоит мысль Григорьева? Постараемся высказать
ее яснее, ограничиваясь тем вопросом, который мы разбираем.
Григорьев нашел, что деятельность Пушкина представляет душев-
ную борьбу с различными идеалами, с различными, вполне сло-
жившимися историческими типами, тревожившими его натуру
и пережитыми ею. Идеалы эти или типы принадлежали чуждой,
не русской жизни; это были мутно-чувственная струя ложного
классицизма, туманный романтизм, но всего больше байронов-
ские типы Чайльд-Гарольда, Дон-Жуана и т д. Эти формы иной
жизни, иных народных организмов вызывали сочувствие в душе
Пушкина, находили в ней стихии и силы для создания соответст-
вующих идеалов. Это не было подражание, внешнее передразни-
вание известных типов; это было их действительное усвоение, их
переживание. Но вполне и до конца природа поэта покориться им
не могла. Обнаружилось то, что Григорьев называет борьбою с ти-
пами, то есть, с одной стороны, стремление отозваться на извест-
ный тип, дорасти до него своими душевными силами и, таким об-
разом, помериться с ним, с другой стороны, неспособность живой
и самобытной души вполне отдаться типу, неудержимая потреб-
ность отнестись к нему критически и даже обнаружить и при-
знать в себе законными сочувствия, вовсе несогласные с типом.
Эти статьи перепечатаны в первом томе сочинений Ап. Григорьева, заключа-
ющем все его общие статьи. Сочинения Аполлона Григорьева. Т 1 СПб.,
1876. С. 230—248.
302
Н. Н. Страхов
Из такого рода борьбы с чуждыми типами Пушкин всегда выхо-
дил самим собою, особенным типом, совершенно новым. В нем
в первый раз обособилась и ясно обозначилась наша русская фи-
зиономия, истинная мера всех наших общественных, нравствен-
ных и художественных сочувствий, полный тип русской души.
Обособиться, характеризоваться этот тип мог только в том чело-
веке, который действительно жил другими типами, но имел силу
им не поддаться и поставить наравне с ними свой собственный
тип, смело узаконить желания и требования своей самобытной
жизни. Оттого Пушкин и есть творец русской поэзии и литерату-
ры, что в нем наше типовое не только сказалось, но и выразилось,
то есть облеклось в высочайшую поэзию, поравнялось со всем ве-
ликим, что он знал и на что отзывался своею великою душою. По-
эзия Пушкина есть выражение идеальной русской натуры, поме-
рявшейся с идеалами других народов.
Пробуждение русского душевного типа с его правами и требо-
ваниями можно найти во многих произведениях Пушкина. Одно
из самых важных мест представляет тот отрывок из путешествия
Онегина, в котором говорится о Тавриде (попросту — о Крыме):
Воображенью край священный!
С Атридом спорил там Пилад,
Там закололся Митридат,
Там пел Мицкевич вдохновенный
И посреди прибрежных скал
Свою Литву воспоминал.
Прекрасны вы, брега Тавриды,
Когда вас видишь с корабля,
При свете утренней Киприды,
Как вас впервой увидел я!
Вы мне предстали в блеске брачном:
На небе синем и прозрачном
Сияли груды ваших гор;
Долин, деревьев, сел узор
Разостлан был передо мною.
А там, меж хижинок татар...
Какой во мне проснулся жар!
Какой волшебною тоскою
Стеснялась пламенная грудь!
Но, Муза! прошлое забудь.
Какие б чувства ни таились
Тогда во мне — теперь их нет:
Они прошли иль изменились...
Мир вам, тревоги прошлых лет!
В ту пору мне казались нужны
Пустыни, волн края жемчужны,
И моря шум, и груды скал,
И гордой девы идеал,
И безымянные страданья...
Другие дни, другие сны!
ВОЙНА И МИР
303
Смирились вы, моей весны
Высокопарные мечтанья,
И в поэтический бокал
Воды я много подмешал.
Иные нужны мне картины;
Люблю песчаный, косогор,
Перед избушкой две рябины,
Калитку, сломанный забор,
На небе серенькие тучи,
Перед гумном соломы кучи
Да пруд под тенью ив густых —
Раздолье уток молодых;
Теперь мила мне балалайка,
Да пьяный топот трепака
Перед порогом кабака;
Мой идеал теперь — хозяйка,
Мои желания — покой,
Да щей горшок, да сам-большой.
Порой дождливою намедни,
Я, завернув на скотный двор...
Тьфу! прозаические бредни,
Фламандской школы пестрый сор!
Таков ли был я, расцветая,
Скажи, фонтан Бахчисарая,
Такие ль мысли мне на ум
Навел твой бесконечный шум,
Когда безмолвно пред тобою
Зарему я воображал?
(Изд. Исакова, I-e, т. Ill, стр. 217}.
Что происходит в душе поэта? Мы очень ошибемся, если най-
дем здесь какое-нибудь горькое чувство; бодрость и ясность духа
слышны в каждом стихе. Точно так же неправильно видеть здесь
насмешку над низменностью русской природы и русского быта;
иначе можно бы, пожалуй, истолковать это место и совершенно
наоборот, как насмешку над высокопарными мечтаниями юности,
над теми временами, когда поэту казались нужны безымянные
страданья и он воображал себе Зарему, следуя Байрону, «от кото-
рого тогда с ума сходил» (см. там же, т IV, стр. 44).
Дело гораздо сложнее. Очевидно, в поэте рядом с прежними
идеалами возникает что-то новое. Много есть предметов, которые
издавна священны для его воображения; и мир греческий с его
Кипридою, Атридом, Пиладом; и римское геройство, с которым
боролся Митридат* и песни чуждых поэтов, Мицкевича, Байрона,
внушившие ему гордой девы идеал, и картины южной природы,
предстающей глазам в блеске брачном. Но вместе с тем поэт чув-
ствует, что в нем заговорила любовь к иному быгу, к иной приро-
де. Этот пруд под сенью ив густых, вероятно, тот самый пруд, над
которым он бродил
304
Н. Н. Страхов
Тоской и рифмами томим11
и с которого спугивал уток пеньем сладкозвучных строф (см. Евг
Он., гл. четв., XXXV), этот простой быт, в котором веселье выра-
жается топотом трепака, которого идеал—хозяйка, а жела-
ния — щей горшок, да сам-большой; весь этот мир, столь непохо-
жий на то, что священно для воображения поэта, имеет, однако
же, для него неотразимую привлекательность. «Поразительна,—
говорит Ап. Григорьев,— эта простодушнейшая смесь ощущений
самых разнородных — негодования и желания набросить на кар-
тину колорит самый серый с невольной любовью к картине,
с чувством ее особенной, самобытной красоты! Эта выходка поэ-
та — негодование на прозаизм и мелочность окружающей его об-
становки, но вместе и невольное сознание того, что этот проза-
изм имеет неотъемлемые права над душою,— что он в душе
остался как остаток после всего брожения, после всех напряже-
ний, после всех тщетных попыток окамениться в байроновских
формах» (соч. Ап. Григорьева, т I, стр. 249, 250)
В этом процессе, совершавшемся в душе поэта, нужно отли-
чать три момента: 1) пламенное и широкое сочувствие всему ве-
ликому что он встретил готовым и данным, сочувствие всем свет-
лым и темным сторонам этого великого; 2) невозможность впол-
не уйти в эти сочувствия, окаменеть в этих чуждых формах;
поэтому — критическое отношение к ним, протест против их пре-
обладания; 3) любовь к своему, к русскому типовому, «к своей
почве», как выразился Ап. Григорьев.
«Когда поэт,— говорит этот критик,— в эпоху зрелости самосо-
знания привел для самого себя в очевидность все эти, по-видимо-
му, совершенно противоположные явления, совершавшиеся в его
собственной натуре,— то, прежде всего правдивый и искренний,
он умалил себя, когда-то Пленника, Гирея, Алеко, до образа Ивана
Петровича Белкина...» (там же, стр. 251)
«Тип Ивана Петровича Белкина был почти любимым типом по-
эта в последнюю эпоху его деятельности. В тоне и взгляде этого
типа он рассказыват нам многие добродушные истории, между
прочим, «Летопись села Горохина» и семейную хронику Грине-
вых, эту родоначальницу всех теперешних «семейных хроник»
(стр. 248).
Что же такое Пушкинский Белкин?
«Белкин есть простой здравый толк и здравое чувство, кроткое
и смиренное,— вопиющее законно против злоупотребления нами
нашей широкой способности понимать и чувствовать» (стр. 252)
«В этом типе узаконивалась, и притом только на время, только
отрицательно, критически, чисто типовая сторона» (там же).
ВОЙНА И МИР
305
Протест против высокопарных мечтаний, против увлечения
мрачными и блестящими типами выразился у Пушкина любовью
к простым типам, способностию к умеренному пониманию и чув-
ствованию. Одной поэзии Пушкин противопоставил другую, Бай-
рону — Белкина, будучи великим поэтом, он спустился со своей
высоты и сумел так подойти к бедной действительности, его окру-
жавшей и невольно им любимой, что она открыла ему всю поэ-
зию, какая только в ней была. Поэтому Ап. Григорьев вполне
справедливо мог сказать:
«Все простые, не преувеличенные юмористически и не идеали-
зированные трагически отношения литературы к окружающей
действительности и к русскому быту — по прямой линии ведут
свое начало от взгляда на жизнь Ивана Петровича Белкина» (там
же, стр. 248)
Таким образом, Пушкин в создании этого типа совершил вели-
чайший поэтический подвиг; ибо, чтобы понимать предмет нуж-
но стать к нему в надлежащее отношение, и Пушкин нашел такое
отношение к предмету, который был вовсе неизвестен и требовал
всей силы его зоркости и правдивости. «Капитанскую дочку» не-
льзя рассказывать в ином тоне и с иным взглядом, чем как она
рассказана. Иначе все в ней будет искажено и извращено. Наше
русское типовое, наш душевный тип здесь в первый раз был во-
площен поэзиею, но явился в столь простых и малых своих фор-
мах, что потребовал особого тона и языка; Пушкин должен был
изменить возвышенный строй своей лиры. Для тех, кто не пони-
мал смысла этой перемены, она показалась шалостью поэта, недо-
стойною его гения; но мы видим теперь, что тут-то и обнаружи-
лась гениальная широта взгляда и вполне самобытная сила твор-
чества нашего Пушкина.
IV
Для ясности мы должны еще несколько времени остановиться
на этом предмете. Открытие значения Белкина в пушкинском
творчестве составляет главную заслугу Ап. Григорьева. Вместе
с тем это была для него исходная точка, с которой он объяснял
внутренний ход всей послепушкинской художественной литера-
туры. Таким образом, уже тогда, в 1859 году, он видел в настрое-
нии нашей литературы следующие главные элементы:
1) «Тщетные усилия насильственно создать в себе и утвердить
в душе обаятельные призраки и идеалы чужой жизни».
306
Н. Н. Страхов
2) «Столь же тщетная борьба с этими идеалами и столь же
тщетные усилия вовсе от них оторваться и заменить их чисто от-
рицательными и смиренными идеалами».
Уже тогда Аполлон Григорьев, следуя своей точке зрения, так
определил Гоголя: «Гоголь явился только меркою наших антипа-
тий и живым органом их законности, поэтом чисто отрицатель-
ным, симпатий же наших кровных, племенных, жизненных он
олицетворить не мог, во-первых, как малоросс, а во-вторых, как
уединенный и болезненный аскет» (там же, стр. 240)
Весь же общий ход нашей литературы, ее существенное разви-
тие выражены Григорьевым так: «В Пушкине надолго, если не на-
всегда, завершился, обрисовавшись широким очерком, весь наш
душевный процесс — и тайна этого процесса в его следующем,
глубоко душевном и благоухающем стихотворении (Возрожде-
ние}'.
Художник варвар кистью сонной
Картину гения чернит,
И свой рисунок беззаконный
На ней бессмысленно чертит.
Но краски чуждые с летами
Спадают ветхой чешуей,
Созданье гения пред нами
Выходит с прежней красотой.
Так исчезают заблужденья
С измученной души моей.
И возникают в ней виденья
Первоначальных, чистых дней.
«Этот процесс со всеми нами в отдельности и с нашею обще-
ственною жизнью совершался и поныне совершается. Кто не ви-
дит могучих произрастаний типового, коренного, народного —
того природа обделила зрением и вообще чутьем» (там же, стр.
246).
Итак, из взгляда на Белкина, из проникновения в смысл борь-
бы, совершавшейся в Пушкине, у Ап. Григорьева вытекает взгляд
на русскую литературу, которым все ее произведения связуются
в одну цепь. Каждое звено этой цепи может служить доказатель-
ством и поверкою того, что действительно найдена их взаимная
связь. Каждый послепушкинский писатель может быть вполне
объяснен не иначе, как если мы примем в основание общую
мысль Ап. Григорьева. Уже тогда отношение наших современных
писателей к Пушкину было формулировано нашим критиком
в следующих общих чертах.
«Пушкинский Белкин,— пишет Ап. Григорьев,— это тот Бел-
кин, который плачется в повестях Тургенева о том, что он — веч-
ный Белкин, что он принадлежит к числу «лишних людей» или
ВОЙНА И МИР
307
«куцых»,— которому в Писемском смерть хотелось бы (но совер-
шенно тщетно) подсмеяться над блестящим и страстным типом,—
которого хочет не в меру и насильственно поэтизировать Толстой,
и перед которым даже Петр Ильич драмы Островского: «Не так
живи, как хочется» — смиряется... по крайней мере до новой мас-
леницы и до новой Груши» (там же, стр. 252) <...>
VI
Общие начала критики Ап. Григорьева очень просты и общеиз-
вестны или, по крайней мере, должны быть почитаемы общеизве-
стными. Это те глубокие начала, которые завещаны нам немец-
ким идеализмом, единственною философиею, к которой до сих
пор должны прибегать все, желающие понимать историю или ис-
кусство. Этих начал держатся, например, Ренан 12, Карлейль 13; эти
самые начала в последнее время с таким блеском и с немалым
успехом приложил Тэн к истории английской литературы 14 Так
как немецкая философия, в силу нашей отзывчивости и слабости
нашего самобытного развития, у нас принялась гораздо раньше,
чем во Франции или в Англии, то немудрено, что наш критик дав-
но уже держался тех взглядов, которые в настоящую минуту со-
ставляют новость для французов и впервые успешно распростра-
няются между ними.
В общих чертах, как мы сказали, взгляды эти просты. Они со-
стоят в том, что каждое художественное произведение представ-
ляет отражение своего века и своего народа, что есть существен-
ная неразрывная связь между настроением народа, его своеобраз-
ным душевным складом, событиями его истории, его нравами,
религиею и пр. и теми созданиями, которые производят художни-
ки этого народа. Принцип национальности господствует в худо-
жестве и литературе, как и во всем. Видеть связь литературы
с племенем, которому она принадлежит, найти отношение между
литературными произведениями и теми жизненными элементами,
среди которых они явились, значит понимать историю этой лите-
ратуры.
Заметим здесь же существенную разницу, которая отличает
Аполлона Григорьева от других критиков, ближайшим образом,
например, от Тэна. Для Тэна всякое художественное произведе-
ние есть не более как некоторая сумма всех тех явлений, под ко-
торыми оно явилось: свойств племени, исторических обстоя-
тельств и пр. Каждое явление есть не более как следствие преды-
дущих и основание последующих. Григорьев же, вполне
308
Н. Н. Страхов
признавая эту связь, видел еще, что все явления литературы име-
ют один общий корень, что все они суть частные и временные
проявления одного и того же духа. В данном народе художествен-
ные произведения представляют как бы многообразные попытки
выразить все одно и то же — душевную сущность этого народа;
в целом же человечестве они составляют выражение вечных тре-
бований души человеческой, ее неизменных законов и стремле-
ний. Таким образом, в частном и временном мы всегда должны
видеть только обособившееся и воплотившееся выражение обще-
го и неизменного.
Все это очень просто; эти положения давно стали, особенно
у нас, ходячими фразами; отчасти сознательно, а большею частию
бессознательно они признаются почти всеми. Но от общей фор-
мулы до ее приложения еще далеко. Как бы твердо ни был убеж-
ден физик, что всякое явление имеет свою причину, это убежде-
ние не может быть нам порукою, что он откроет причину хотя бы
одного, самого простого явления. Для открытия требуется иссле-
дование, нужно близкое и точное знакомство с явлениями.
Ап. Григорьев, рассматривая новую русскую литературу с точ-
ки зрения народности, видел в ней постоянную борьбу европей-
ских идеалов, чуждой нашему духу поэзии, с стремлением к само-
бытному творчеству, к созданию чисто русских идеалов и типов.
Опять — мысль в своем общем виде очень ясная, очень простая
и вероподобная. Зачатки этого взгляда можно найти у других,
у И. Киреевского, у Хомякова, ясно указывавших на преоблада-
ние у нас чуждых идеалов, на необходимость и возможность для
нас своего искусства. У Хомякова в особенности встречаются ис-
тинно глубокомысленные, поразительно верные замечания о рус-
ской словесности, рассматриваемой с точки зрения народности.
Но это не более как общие замечания, притом не чуждые одно-
сторонности. Странное дело! От глаз этих мыслителей, в силу са-
мой высоты их требований, ускользнуло именно то, что должно
бы их всего более радовать; они не видели, что борьба своего с чу-
жеземным уже давно началась, что искусство, в силу своей все-
гдашней чуткости и правдивости, предупредило отвлеченную
мысль.
Для того, чтобы видеть это, недостаточно было глубоких общих
взглядов, ясного теоретического понимания существенных вопро-
сов; нужна была непоколебимая вера в искусство, пламенная
страсть к его произведениям, слияние своей жизни с тою
жизнью, которая разлита в них. Таков и был Ап. Григорьев, чело-
век, до конца своей жизни оставшийся неизменно преданным ис-
кусству, не подчинявший его чуждым для него теориям и взгля-
ВОЙНА И МИР
309
дам, а напротив — от него ждавший откровений, в нем искавший
нового слова.
Трудно представить себе человека, у которого бы его литера-
турное призвание еще теснее сливалось с самою жизнью. В своих
«Литературных скитальчествах» вот что он говорит о своих уни-
верситетских годах:
«Юность, настоящая юность, началась для меня поздно, а это
было что-то среднее между отрочеством и юностию. Голова рабо-
тает, как паровая машина, скачет во всю прыть к оврагам и без-
днам, а сердце живет только мечтательною, книжною, напускною
жизнью. Точно не я это живу, а разные образы литературы во
мне живут. На входном пороге этой эпохи написано: «Москов-
ский университет» после преобразования 1836 года,— универси-
тет Редкина, Крылова, Морошкина, Крюкова, университет таин-
ственного гегелизма с тяжелыми его формами и стремительной,
рвущейся неодолимо вперед силой — университет Грановского»...
За Московским университетом следовал Петербург и первая
эпоха литературной деятельности, затем — опять Москва и вторая
эпоха деятельности, более важная. Об ней он говорит так:
«Мечтательная жизнь кончена. Начинается настоящая моло-
дость, с жаждой настоящей жизни, с тяжкими уроками и опыта-
ми. Новые встречи, новые люди — люди, в которых нет ничего
или очень мало книжного,— люди, которые «продергивают» в са-
мих себе и в других все напускное, все подогретое и носят в душе
беспритязательно, наивно до бессознательности, веру в народ
и народность. Все «народное» даже местное (т е. московское), что
окружало мое воспитание, все, что я на время успел почти заглу-
шить в себе, отдавшись могущественным веяниям науки и лите-
ратуры, поднимается в душе с нежданною силою и растет, растет
до фанатической исключительной веры, до нетерпимости, до про-
паганды...
Двухгодичное пребывание за границею, следовавшее за этою
эпохою, произвело новый перелом в душевной и умственной жиз-
ни критика.
«Западная жизнь,— говорит он,— воочию развертывается пре-
до мною чудесами своего великого прошедшего и вновь дразнит,
поднимает, увлекает Но не сломилась и в этом живом столкнове-
нии вера в свое, в народное. Смягчило оно только фанатизм веры»
(«Время», 1862 г., дек.).
Вот в кратких чертах тот процесс, в котором сложились убеж-
дения нашего критика и по окончании которого были им написа-
ны первые статьи о Пушкине. Ап. Григорьев пережил увлечение
западными идеалами и возвращение к своему, к народному, не-
310
Н. Н. Страхов
истребимо жившему в его душе. Поэтому он с величайшей ясно-
стию видел в развитии нашего искусства все явления, все фазисы
той борьбы, о которой мы говорили. Он превосходно знал, как
действуют на душу типы, созданные чужим художеством, как ду-
ша стремится принять формы этих типов и в каком-то сне и бро-
жении живет их жизнью,— как вдруг она может очнуться от это-
го лихорадочно-тревожного сна и, оглянувшись на божий свет
встряхнуть кудрями и почувствовать себя свежею и молодою,
такою же, какою она была до увлечения призраками... Искусство
приходит затем в некоторый разлад с самим собою; оно то под-
смеивается, то сожалеет, то даже впадает в яркое негодование
(Гоголь), но с непобедимою силою обращается к русской жизни
и начинает в ней искать своих типов, своих идеалов.
Ближе и точнее процесс этот обнаруживается в тех результа-
тах, которые из него получились. Григорьев показал, что к чужим
типам, господствовавшим в нашей литературе, принадлежит поч-
ти все то, что носит на себе печать героического — типы блестя-
щие или мрачные, но во всяком случае сильные, страстные, или,
как выражался наш критик, хищные. Русская же натура, наш ду-
шевный тип явился в искусстве прежде всего в типах простых
и смирных, по-видимому, чуждых всего героического, как Иван
Петрович Белкин, Максим Максимыч у Лермонтова и пр. Наша
художественная литература представляет непрерывную борьбу
между этими типами, стремление найти между ними правильные
отношения — то развенчивание, то превознесение одного из двух
типов, хищного или смирного. Таким образом, например, одна
сторона деятельности Гоголя сводится Ап. Григорьевым на следу-
ющую формулу
«Героического нет уже в душе и жизни: что кажется героиче-
ским, то в сущности —хлестаковское или поприщинское...»
«Но странно,— прибавляет критик,— что никто не потрудился
спросить себя, какого именно героического нет больше в душе
и в натуре — ив какой натуре его нет. Предпочли некоторые или
стоять за героическое, уже осмеянное (и замечательно, что за ге-
роическое стояли господа, более наклонные к практически-юри-
дическим толкам в литературе), или стоять за натуру».
«Не обратили внимания на обстоятельство весьма простое. Со
времен Петра Великого народная натура примеривала на себя вы-
деланные формы героического, выделанные не ею. Кафтан оказы-
вался то узок, то короток; нашлась горсть людей, которые кое-как
его напялили и стали преважно в нем расхаживать. Гоголь сказал
всем, что они щеголяют в чужом кафтане — и этот кафтан сидит
на них, как на корове седло. Из этого следовало только то, что ну-
ВОЙНА И МИР
311
жен другой кафтан по мерке толщины и роста, а вовсе не то, что-
бы вовсе остаться без кафтана или продолжать пялить на себя
кафтан изношенный» (Соч. Ап. Григорьева, I, стр. 332).
Что же касается до Пушкина, то он не только первый почувст-
вовал вопрос во всей его глубине, не только первый вывел во всей
правде русский тип смирного и благодушного человека, но в силу
высокой гармонии своей гениальной натуры, первый же указал
правильное отношение к хищному типу Он не отрицал его, не ду-
мал его развенчивать; как примеры чисто русского страстного
и сильного типа, Григорьев приводил Пугачева в «Капитанской
дочке», «Русалку». В Пушкине борьба имела самый правильный
характер, так как его гений ясно и спокойно чувствовал себя рав-
ным всему великому, что было и есть на земле; он был, как выра-
жается Григорьев, «заклинатель и властелин» тех многообразных
стихий, которые в нем возбуждались чуждыми идеалами.
Вот в кратком очерке направление Григорьева и тот взгляд, ко-
торого он достиг, следуя этому направлению. Взгляд этот до сих
пор сохраняет свою силу, до сих пор оправдывается всеми явле-
ниями нашей литературы. Русский художественный реализм на-
чался с Пушкина. Русский реализм не есть следствие оскудения
идеала у наших художников, как это бывает в других литературах,
а напротив — следствие усиленного искания чисто русского идеа-
ла. Все стремления к натуральности, к строжайшей правде, все
эти изображения лиц малых, слабых, больных, тщательное укло-
нение от преждевременного и неудачного создания героических
лиц, казнь и развенчивание разных типов, имеющих притязание
на героизм, все эти усилия, вся эта тяжкая работа имеют себе це-
лью и надеждою — узреть некогда русский идеал во всей его
правде и в необманчивом величии. И до сих пор идет борьба меж-
ду нашими сочувствиями к простому и доброму человеку и неиз-
бежными требованиями чего-то высшего, с мечтою о могучем
и страстном типе. В самом деле, что такое «Дым» Тургенева, как
не отчаянная новая схватка художника с хищным типом, который
он так явно хотел бы заклеймить и унизить в лице Ирины? Что та-
кое Литвинов, как не тип смирного и простого человека, на сторо-
не которого, очевидно, все сочувствия художника и который, од-
нако же, в сущности, позорно пасует в столкновении с хищным
типом?
Наконец, сам гр. Л. Н. Толстой не явно ли стремится возвести
в идеал именно простого человека? «Война и мир», эта огромная
и пестрая эпопея — что она такое, как не апофеоза смирного рус-
ского типа? Не тут ли рассказано, как, наоборот, хищный тип спа-
совал перед смирным,— как на Бородинском поле простые рус-
312
Н. Н. Страхов
ские люди победили все, что только можно представить себе са-
мого героического, самого блестящего, страстного, сильного,
хищного, т. е. Наполеона I и его армию?
Читатели видят теперь, что наши отступления, касавшиеся
Пушкина, нашей критики и Ап. Григорьева, были не только уме-
стны, а даже совершенно необходимы, так как все это теснейшим
образом связано с нашим предметом. Скажем прямо, что, объяс-
няя частный характер «Войны и мира», то есть самую существен-
ную и трудную сторону дела, мы не могли бы быть оригинальны-
ми, даже если бы этого желали. Так верно и глубоко указаны Ап.
Григорьевым существеннейшие черты движения нашей литерату-
ры, и так мало мы чувствуем себя в силах тягаться с ним в крити-
ческом понимании.
VII
История художественной деятельности гр. Л. Н. Толстого, ко-
торую всю вплоть до «Войны и мира» еще застал и успел оценить
наш единственный критик, замечательна в высокой степени. Те-
перь, когда мы видим, что эта деятельность привела к созданию
«Войны и мира», мы еще яснее понимаем ее важность и характер,
яснее можем видеть и правильность указаний Ап. Григорьева.
И обратно, прежние прозведения гр. Л. Н. Толстого всего прямее
приводят нас к пониманию частного характера «Войны и мира»
Это можно сказать вообще о каждом писателе; у каждого есть
связь настоящего с прошлым, и одно другим поясняется. Но ока-
зывается, что ни у одного из наших художественных писателей
эта связь не имеет такой глубины и крепости, что ничья деятель-
ность не представляет большей стройности и цельности, чем дея-
тельность гр. Л. Н. Толстого. Он выступил на свое поприще вмес-
те с Островским и Писемским: он явился со своими произведени-
ями немногим позже Тургенева, Гончарова, Достоевского. Но
между тем, как все его сверстники по литературе давно уже вы-
сказались, давно обнаружили наибольшую силу своего таланта,
так что можно было вполне судить о его мере и направлении,—
гр. Л. Н. Толстой все продолжал упорно работать над своим даро-
ванием и вполне развернул его силу только в «Войне и мире». Это
было медленное и трудное созревание, которое дало тем более
сочный и огромный плод.
Все предыдущие произведения гр. Л. Н. Толстого суть не более
как этюды, наброски и попытки, в которых художник не имел
в виду какого-нибудь цельного создания, полного выражения
ВОЙНА И МИР
313
своей мысли, законченной картины жизни, как он ее пони-
мал,— а только разработку частных вопросов, отдельных лиц, осо-
бенных характеров или даже особенных душевных состояний. Во-
зьмите, например, рассказ «Метель»; очевидно, все внимание ху-
дожника и весь интерес рассказа сосредоточивается на тех
странных и едва уловимых ощущениях, которые испытывает че-
ловек, заносимый снегом, беспрестанно засыпающий и просыпа-
ющийся. Это простой этюд с натуры, подобный тем этюдам, на
которых живописцы изображают клочок поля, кустарник, часть
речки при особенном освещении и трудно передаваемом состоя-
нии воды и пр. Такой характер, в большей или меньшей степени,
имеют все прежние произведения гр. Л. Н. Толстого, даже те, ко-
торые имеют некоторую внешнюю цельность. «Казаки», напри-
мер, по-видимому, представляют полную и мастерскую картину
жизни казацкой станицы; но гармония этой картины, очевидно,
нарушена тем огромным местом, которое в ней дано чувствам
и волнениям Оленина; внимание автора слишком односторонне
направлено в эту сторону, и, вместо стройной картины, выходит
этюд из душевной жизни некоторого московского юноши. Таким
образом, «совершенно органическими, живыми созданиями» Ап.
Григорьев признавал у гр. Л. Н. Толстого только «Семейное сча-
стье» и «Военные рассказы». Но теперь, после «Войны и мира»,
мы должны изменить это мнение. «Военные рассказы», казавшие-
ся критику вполне органическими произведениями, оказывают-
ся, в сравнении с «Войною и миром», тоже не более как этюда-
ми, приготовительными набросками. Остается, следовательно, то-
лько одно «Семейное счастье», роман, который по простоте своей
задачи, по ясности и отчетливости ее разрешения действитель-
но составляет вполне живое целое. «Это произведение — ти-
хое, глубокое, простое и высокопоэтическое, с отсутствием вся-
кой эффектности, с прямым и неломаным поставлением вопроса
о переходе чувства страсти в иное чувство». Так говорит Ап. Гри-
горьев.
Если же это справедливо, если действительно, за одним исклю-
чением, до «Войны и мира» гр. Л. Н. Толстой делал только этюды,
то спрашивается, из-за чего бился художник, какие задачи его за-
держивали на пути творчества. Легко убедиться, что в нем все это
время происходила некоторая борьба, совершался некоторый
трудный душевный процесс. Ап. Григорьев хорошо это видел
и в своей статье утверждал, что этот процесс еще не кончился; мы
видим теперь, как справедливо это мнение: душевный процесс ху-
дожника завершился или, по крайней мере, значительно созрел
не прежде, как с созданием «Войны и мира».
314
Н. Н. Страхов
В чем же дело? Существенною чертою внутренней работы,
происходившей в гр. Л. Н. Толстом, Ап. Григорьев считает отри-
цание и относит эту работу к тому отрицательному процессу, ко-
торый начался уже в Пушкине. Именно — отрицание всего нанос-
ного, напускного в нашем развитии — вот что господствовало
в деятельности гр. Л. Н. Толстого вплоть до «Войны и мира».
Итак, внутренняя борьба, совершавшаяся в нашей поэзии, по-
лучила отчасти новый характер, которого она еще не имела во
время Пушкина. Критическое отношение прилагается уже не
просто к «высокопарным мечтаниям», не к тем душевным настро-
ениям, когда поэту «казались нужны»
Пустыни, волн края жемчужны,
И гордой девы идеал,
И безымянные страданья 15.
Теперь правдивый взгляд поэзии устремлен уже на самое наше
общество, на действительные явления, в нем совершающиеся.
В сущности, впрочем, это тот же самый процесс. Люди никогда не
жили и никогда не будут жить иначе, как под властью идей, под
их руководством. Какое бы ничтожное по содержанию общество
мы ни вообразили, заправлять его жизнью всегда будут некото-
рые понятия, может быть, извращенные и смутные, но все-таки
не могущие утратить своей идеальной природы. Итак, критиче-
ское отношение к обществу есть в сущности борьба с идеалами,
которые в нем живут
Процесс этой борьбы ни у кого из наших писателей не изло-
жен с такою глубокою искренностию и правдивою отчетливо-
стию, как у гр. Л. Н. Толстого. Герои его прежних произведений
обыкновеннно мучатся этою борьбою, и рассказ о ней составляет
существенное содержание этих произведений. Для примера возь-
мем то, что один из них, Николай Йртеньев, пишет в главе, носящей
французское заглавие «Comme il faut».
«Мое любимое и главное подразделение людей в то время,
о котором я пишу, было — на людей comme il faut и на comme il
ne faut pas. Второй род подразделялся еще на людей собственно
не comme il faut и простой народ. Людей comme il faut я ува-
жал и считал достойными иметь со мной равные отношения; вто-
рых — притворялся, что презираю, но в сущности ненавидел их,
питая к ним какое-то оскорбленное чувство личности, третьи
для меня не существовали — я их презирал совершенно».
«Мне кажется даже, что ежели бы у нас был брат, мать или
отец, которые бы не были comme il faut, я бы сказал, что это не-
счастие, но что уж тут между мной и ими не может быть ничего
общего».
ВОЙНА И МИР
315
Вот какова может быть сила французских и иных понятий,
и вот один из ярких образцов той общественной фальши, среди
которой росли герои гр. Л. Н. Толстого.
«Я знал и знаю,— заключает Николай Иртеньев,— очень, очень
много людей старых, гордых, самоуверенных, резких в суждениях,
которые на вопрос, если такой задастся им на том свете: „кто ты
такой? И что ты там делал?” — не будут в состоянии ответить
иначе как ,,je fus un homme tres comme il faut”
Эта участь ожидала меня» *
Вышло, однако же, совершенно другое, и в этом внутреннем
повороте, в том тяжком перерождении, которое совершают над
собою эти юноши, заключается величайшая важность. Вот что го-
ворит об этом Ап. Григорьев:
«Душевный процесс, который раскрывается нам в „Детстве
и отрочестве” и первой половине „Юности”,— процесс необыкно-
венно оригинальный. Герой этих замечательных психологических
этюдов родился и воспитался в среде общества, столь искусствен-
но сложившейся, столь исключительной, что она, в сущности, не
имеет реального бытия,— в сфере так называемой аристократиче-
ской, в сфере высшего света. Неудивительно, что эта сфера обра-
зовала Печорина — самый крупный свой факт — и несколько бо-
лее мелких явлений, каковы герои разных великосветских повес-
тей. Удивительно, а вместе с тем и знаменательно то, что из
нее, этой узкой сферы, выходит, т. е. отрекается от нее посред-
ством анализа, герой рассказов Толстого. Ведь не вышел же из
нее, несмотря на весь свой ум, Печорин; не вышли же из нее ге-
рои графа Соллогуба 16 и г-жи Евгении Тур!..17 А с другой сторо-
ны, становится понятным, когда читаешь этюды Толстого, каким
образом, несмотря на туже исключительную сферу, натура Пуш-
кина сохранила в себе живую струю народной, широкой и общей
жизни, способность и понимать эту живую жизнь, и глубоко ей
сочувствовать, и временами даже с нею отождествляться».
Итак, внутренняя работа художника имела необыкновенную
силу, необыкновенную глубину и дала результат несравненно вы-
сший, чем у многих других писателей. Зато какая же это была тя-
желая и продолжительная работа! Укажем здесь хотя на главней-
шие ее черты.
Прежние герои гр. Л. Н. Толстого обыкновенно питали в себе
очень сильный и совершенно неопределенный идеализм, т. е.
стремление к чему-то высокому, прекрасному, доблестному без
‘ Сочинения графа Л. Н. Толстого. СПб., 1864. Ч. I. С. 123.
318
Н. Н. Страхов
Оканчивая один из севастопольских рассказов, в котором он жад-
но искал и, по-видимому, не нашел явлений истинной доблести
в людях, художник с глубокой искренностию говорит-
«Тяжелое раздумье одолевает меня. Может быть, не надо было
говорить этого, может быть, то, что я сказал, принадлежит к од-
ной из тех злых истин, которые, бессознательно таясь в душе
каждого, не должны быть высказываемы, чтобы не сделаться
вредными, как осадок вина, который не надо взбалтывать, чтобы
не испортить его».
«Где выражение зла, которого должно избегать? Где выраже-
ние добра, которому должно подражать в этой повести? Кто зло-
дей, кто герой ее? Все хороши и все дурны» *
Поэт часто и с удивительною глубиною высказывал свое отчая-
ние, хотя этого и не заметили читатели, вообще мало расположен-
ные к подобным вопросам и чувствам. Так, например, отчаяние
слышно в «Люцерне», «Альберте» и еще раньше — в «Записках
маркера» «Люцерн»,— как замечает Ап. Григорьев,— представля-
ет очевидное выражение пантеистической скорби за жизнь и ее
идеалы, за все сколько-нибудь искусственное и сделанное в душе
человеческой». Еще яснее и резче та же мысль высказана в «Трех
смертях». Тут смерть дерева является для художника самою нор-
мальною. «Она поставлена сознанием,— говорит Ап. Григорьев,—
выше смерти не только развитой барыни, но и выше смерти про-
стого человека». Наконец, само «Семейное счастье» выражает, по
замечанию того же критика, «суровую покорность судьбе, не ща-
дящей цвета человеческих чувств».
Такова тяжкая борьба, совершавшаяся в душе поэта, таковы
фазисы его долгого и неутомимого искания идеала в действитель-
ности. Немудрено, что посреди этой борьбы он не мог произ-
водить стройных художественных созданий, что его анализ имел
часто характер напряженный до болезненности. Только вели-
кая художественная сила была причиной, что этюды, порождае-
мые столь глубокою внутреннею работою, сохранили на себе пе-
чать неизменной художественности. Художника поддерживало
и укрепляло высокое стремление, с такой силой высказанное им
в конце того самого рассказа, из которого мы выписали его тяже-
лое раздумье.
«Герой моей повести,— говорит он,— герой несомненный, ко-
торого я люблю всеми силами души, которого старался воспроиз-
вести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет пре-
красен — правда».
* Сочинения графа Л. Н. Толстого. Ч. II. С. 61.
ВОЙНА И МИР
319
Правда есть лозунг нашей художественной литературы; правда
руководит ее и в критическом отношении к чужим идеалам
и в искании своего.
Какой же окончательный вывод из этой истории развития та-
ланта гр. Л. Н. Толстого, истории столь поучительной и в таких
ярких и правдивых художественных формах лежащей перед нами
в его произведениях? К чему пришел, на чем остановился худож-
ник?
Когда Ап. Григорьев писал свою статью, гр. Л. Н. Толстой за-
молк на некоторое время, и критик приписал эту остановку той
апатии, о которой мы говорили. «Апатия,— писал Ап. Григорь-
ев,— ждала непременно на середине такого глубоко искреннего
процесса, но что она не конец его,— в этом, вероятно, никто из
верующих в силу таланта Толстого даже и не сомневается». Вера
критика не обманула его, и предсказание его оправдалось. Талант
развернулся со всею своей силою и дал нам «Войну и мир»
Но куда клонился этот талант в прежних своих произведени-
ях? Какие симпатии в нем выработались и окрепли среди его
внутренней борьбы?
Уже в 1859 году Ап. Григорьев замечал, что гр. Л. Н. Толстой не
в меру и насильственно стремится опоэтизировать тип Белкина;
в 1862 году критик пишет-
«Анализ Толстого разбил готовые, сложившиеся, отчасти чу-
жие нам идеалы, силы, страсти, энергии. В русской жизни он ви-
дит только отрицательный тип простого и смирного человека
и привязался к нему всею душою. Везде следит он идеал простоты
душевных движений: в горести няни (в «Детстве» и «Отрочестве»)
о смерти матери героя — горести, противополагаемой им несколь-
ко эффектной, хотя и глубокой скорби старой графини; в смерти
солдата Валенчука, в честной и простой храбрости капитана Хло-
пова, явно превосходящей в его глазах несомненную же, но край-
не эффектную храбрость одного из кавказских героев а 1а Мар-
линский; в покорной смерти простого человека, противопостав-
ленной смерти страдающей, но капризно страдающей барыни...»
Вот самая существенная черта, самая важная особенность, ко-
торою характеризуется художественное миросозерцание гр.
Л. Н. Толстого. Понятно, что в этой особенности заключается и не-
которая односторонность. Ап. Григорьев находит, что гр. Л. Н. Тол-
стой дошел до любви к смирному типу — преимущественно по не-
верию в блестящий и хищный тип,— что он иногда и пересаливает
в своей строгости к «приподнятым» чувствам. «Немногие,— гово-
рит критик,— будут, например, с ним согласны насчет большей
глубины горя няни перед горем старухи графини».
320
Н. Н. Страхов
Пристрастие к простому типу, впрочем, есть общая черта на-
шей художественной литературы; поэтому как относительно
гр. Л. Н. Толстого, так и вообще относительно нашего искусства
имеет огромную важность и заслуживает величайшего внимания
следующее общее заключение критика.
«Неправ анализ Толстого потому, что не придает значения бле-
стящему действительно и страстному действительно и хищному
действительно типу, который и в природе и в истории имеет свое
оправдание, т е. оправдание своей возможности и реальности»
«Не только мы были бы народ весьма не щедро одаренный при-
родою, если бы мы видели свои идеалы в одних смирных типах,—
будь это Максим Максимыч или капитан Хлопов, даже и смирные
типы Островского; но пережитые нами с Пушкиным и Лермонто-
вым типы — чужие нам только отчасти, только, может быть, по
своим формам и по своему, так сказать, лоску. Пережиты они на-
ми потому собственно, что к воспринятию их наша природа столь
же способна, как и всякая европейская. Не говоря уже о том, что
у нас в истории были хищные типы, и не говоря уже о том, что
Стеньку Разина из мира эпических сказаний народа не выжи-
вешь,— нет, самые в чуждой жизни сложившиеся типы не чужды
нам и у наших поэтов облекались в своеобразные формы. Ведь
тургеневский Василий Лучинов 18 — XVIII век, но русский XVIII
век, а уж его, например, страстный и беззаботно прожигающий
жизнь Веретьев 19 — и подавно».
VIII
Вот те точки зрения, с которых мы можем судить о частном
характере «Войны и мира». Покойный критик поставил их ясно,
и нам остается сделать только их приложение к новому произве-
дению таланта, так верно и глубоко им понятого.
Он угадал, что апатия и лихорадочная напряженность анализа
должны пройти. Они миновали совершенно. В «Войне и мире» та-
лант вполне владеет своими силами, спокойно распоряжается
приобретениями долгого и тяжкого труда. Какая твердость руки,
какая свобода, уверенность, простая и отчетливая ясность в изоб-
ражении! Для художника, кажется, нет ничего трудного, и куда
бы ни обратил он свой взгляд — в палатку Наполеона или в верх-
ний этаж дома Ростовых,— ему все открывается до малейших по-
дробностей, как будто он имеет силу видеть по своей воле во всех
местах и то, что есть, и то, что было. Он ни перед чем не останав-
ливается; трудные сцены, где в душе борются разнообразные чув-
ВОЙНА И МИР
321
ства или пробегают едва уловимые ощущения, он, как будто шутя
и нарочно, дорисовывает до самого конца, до малейшей черточки.
Мало того, например, что он с величайшей правдою изобразил
нам бессознательно-геройские действия капитана Тушина; он еще
заглянул ему в душу, подслушал те слова, которые тот шептал, сам
того не замечая.
«У него в голове,— рассказывает художник так же просто
и свободно, как будто дело идет об обыкновеннейшей в мире ве-
щи,— у него в голове установился свой фантастический мир, ко-
торый составлял его наслаждение в эту минуту Неприятельские
пушки в его воображении были не пушки, а трубки, из которых
редкими клубами выпускал дым невидимый курильщик».
«— Вишь, пыхнул опять,— проговорил Тушин шепотом про се-
бя, в то время, как с горы выскакивал клуб дыма и влево полосой
относился ветром,— теперь мячик жди, отсылать назад.
Звук то замиравшей, то опять усиливавшейся ружейной пере-
стрелки под горою представлялся ему чьим-то дыханием. Он при-
слушивался к затиханию и разгоранию этих звуков.
— Ишь, задышала опять, задышала,— говорил он про себя.
Сам он представлялся себе огромного роста, мощным мужчиной,
который обеими руками швыряет французам ядра» (т I, ч. 2-я,
стр. 122)
Итак, это — тот же тонкий, всепроницающий анализ, но полу-
чивший уже полную свободу и твердость. Мы видели, что отсюда
вышло. Художник спокойно, ясно относится ко всем своим ли-
цам и ко всем чувствам своих лиц. Борьбы в нем нет, и он как не
вооружается усиленно против «приподнятых» чувств, так и не
останавливается с изумлением перед простыми чувствами. И те
и другие он умеет изображать во всей их правде, в ровном днев-
ном свете.
В «Люцерне», в одну из минут тяжелого раздумья, о котором
мы упоминали, художник с отчаянием спрашивал себя: «У кого
в душе так непоколебимо это мерило добра и зла, чтобы он мог
мерить им бегущие факты?»
В «Войне и мире» это мерило, очевидно, найдено, имеется
в полном обладании художника, и он с уверенностью измеряет им
всякие факты, какие только вздумает взять.
Из предыдущего понятно, однако же, какие должны быть резу-
льтаты этого измерения. Все фальшивое, блестящее только по
внешности беспощадно разоблачается художником. Под искусст-
венными, наружно-изящными отношениями высшего общества
он открывает нам целую бездну пустоты, низких страстей и чисто
животных влечений. Напротив, все простое и истиннре, в каких
1 1 Зак. 120
322
Н. Н, Страхов
бы низменных и грубых формах оно ни проявлялось, находит
в художнике глубокое сочувствие. Как ничтожны и пошлы сало-
ны Анны Павловны Шерер и Элен Безуховой и какой поэзией об-
лечен смиренный быт дядюшки\
Мы не должны забывать, что семейство Ростовых, хотя они
и графы, есть простое семейство русских помещиков, тесно свя-
занное с деревнею, сохраняющее весь строй, все предания рус-
ской жизни и только случайно соприкасающееся с большим све-
том. Большой свет есть сфера, совершенно от них отдельная, тлет-
ворная сфера, прикосновение которой так гибельно действует на
Наташу По своему обыкновению, автор рисует эту сферу по тем
впечатлениям, которые испытывает от нее Наташа. Наташу живо
поражает та фальшь, то отсутствие всякой естественности, кото-
рое господствует в наряде Элен, в пении итальянцев, в танцах Дю-
пора, в декламации m-lle George, но вместе с тем пылкую девушку
невольно увлекает атмосфера искусственной жизни, в которой
ложь и аффектация составляют блестящий покров всяких стра-
стей, всякой жажды наслаждений. В большом свете мы неминуе-
мо наталкиваемся на французское, на итальянское искусство;
идеалы французской и итальянской страстности, столь чуждые
русской натуре, действуют на нее в этом случае развращающим
образом.
Другое семейство, к хронике которого принадлежит то, что
рассказывается в «Войне и мире», семейство Болконских точно
так же не принадлежит к большому свету Скорее можно сказать,
что оно выше этого света, но во всяком случае оно вне его. При-
помните княжну Марью, не имеющую никакого подобия свет-
ской девушки; припомните враждебное отношение старика и его
сына к маленькой княгине Лизе, самой очаровательной светской
женщине.
Итак, несмотря на то,что одно семейство— графское, а дру-
гое — княжеское, «Война и мир» не имеет и тени великосветско-
го характера. «Великосветскость» некогда очень соблазняла нашу
литературу и породила в ней целый ряд фальшивых произведе-
ний. Лермонтов не успел освободиться от этого увлечения, кото-
рое Ап. Григорьев называл «болезнью морального лакейства».
В «Войне и мире» русское искусство явилось совершенно свобод-
ным от всякого признака этой болезни; эта свобода имеет тем бо-
льшую силу, что здесь искусство захватило те самые сферы, где,
по-видимому, господствует большой свет
Семья Ростовых и семья Болконских, по их внутренней жизни,
по отношениям их членов,— суть такие же русские семьи, как
и всякие другие. Для лиц той и другой семьи семейные отноше-
ВОЙНА И МИР
323
ния имеют существенную, господствующую важность. Вспомните
Печорина, Онегина; у этих героев нет семьи, или по крайней мере
семья не играет в их жизни никакой роли. Они заняты и поглоще-
ны своею личною, индивидуальною жизнью. Сама Татьяна, оста-
ваясь вполне верною семейной жизни, не изменяя ей ни в чем,
несколько чуждается ее:
Она в семье своей родной
Казалась девочкой чужой. 20
Но, как только Пушкин стал изображать простую русскую
жизнь, например, в «Капитанской дочке», семья тотчас взяла все
свои права. Гриневы и Мироновы являются на сцену как два се-
мейства, как люди, живущие в тесных семейных отношениях. Но
нигде с такою яркостью и силою не выступала русская семейная
жизнь, как в «Войне и мире». Юноши, как Николай Ростов, Анд-
рей Болконский, живут и своей особой, личною жизнью, често-
любием, кутежом, любовью и пр., они часто и надолго отрывают-
ся от дома своею службою и занятиями, но дом, отец, семья — со-
ставляет для них святыню и поглощает лучшую половину их дум
и чувств. Что касается до женщин, княжны Марьи, Наташи, они
вполне погружены в сферу семейства. Описание счастливой се-
мейной жизни Ростовых и несчастной — Болконских, со всем
разнообразием отношений и случаев, составляет существенней-
шую и классически превосходную сторону «Войны и мира».
Позволим себе сделать еще одно сближение. В «Капитанской
дочке», как и в «Войне и мире», изображено столкновение част-
ной жизни с государственною. Оба художника, очевидно, чувст-
вовали желание подсмотреть и показать то отношение, в котором
русский человек находится к своей государственной жизни. Не
вправе ли мы отсюда заключить, что к числу существеннейших
элементов нашей жизни принадлежит двоякая связь: связь с се-
мейством и связь с государством?
Итак, вот какая жизнь изображена в «Войне и мире» — не лич-
ная эгоистическая жизнь, не история индивидуальных стремле-
ний и страданий; изображена жизнь общинная, связанная во всех
направлениях живыми узами В этой черте, нам кажется, обнару-
живается истинно русский, истинно самобытный характер произ-
ведения гр. Л. Н. Толстого.
А что же страсти? Какую роль играют личности, характеры
в «Войне и мире»? Понятно, что страстям здесь не может ни в ка-
ком случае принадлежать первенствующее место и что личные
характеры не будут выдаваться из общей картины огромностью
своих размеров.
!!♦
324
Н. Н. Страхов
Страсти не имеют в «Войне и мире» ничего блестящего,кар-
тинного. Возьмем для примера любовь. Это или простая чувствен-
ность, как у Пьера в отношении к жене, как у самой Элен к ее
обожателям; или, наоборот это совершенно спокойная, глубоко
человечественная привязанность, как у Софьи к Николаю или как
постепенно возникающие отношения между Пьером и Наташею.
Страсть, в чистом своем виде, является только между Наташею
и Курагиным; и тут она со стороны Наташи представляет какое-то
безумное опьянение, и только со стороны Курагина оказывается
тем, что называется passion у французов, понятие не русское, но
как известно, сильно привившееся к нашему обществу Припом-
ните, как Курагин восхищается своею богинею, как он, «с приема-
ми знатока, разбирает перед Долоховым достоинство ее рук, плеч,
ног и волос» (т III, стр. 236) Не так чувствует и выражается ис-
тинно любящий Пьер: «Она обворожительна,— говорит он о На-
таше,— а отчего, я не знаю: вот все, что можно про нее сказать»
(там же, стр. 203)
Точно так и все другие страсти, все то, в чем раскрывается от-
дельная личность человека, злоба, честолюбие, мщение,— все это
или проявляется в виде мгновенных вспышек, или переходит в по-
стоянные, но уже более спокойные отношения. Вспомните отно-
шения Пьера к его жене, к Друбецкому и пр. Вообще, «Война
и мир» не возводит страстей в идеал, над этой хроникой, очевид-
но, господствует вера в семью и, столь же очевидно, неверие
в страсти, то есть неверие в их продолжительность и проч-
ность,— убеждение, что как бы сильны и прекрасны ни были эти
личные стремления, они со временем поблекнут и исчезнут
Что касается до характеров, то совершенно ясно, что сердцу
художника остались по-прежнему неизменно милы типы простые
и смирные,— отражение одного из любимейших идеалов нашего
народного духа. Благодушные и смиренные герои, Тимохин, Ту-
шин, благодушные и простые люди, княжна Марья, граф Илья Ро-
стов, обрисованы с тем пониманием, с тою глубокою симпатиею,
которая нам знакома из прежних произведений гр. Л. Н. Толсто-
го. Но всякий, кто следил за прежнею деятельностию художника,
не может быть не поражен тою смелостию и свободою, с которою
гр. Л. Н. Толстой стал изображать и типы сильные, страстные.
В «Войне и мире» художник как будто в первый раз овладел тай-
ною сильных чувств и характеров, к которым прежде всегда отно-
сился с такою недоверчивостию. Болконские — отец и сын — уже
никак не принадлежат к смирному типу Наташа представляет
очаровательное воспроизведение страстного женского типа, в од-
но время сильного, пылкого и нежного.
ВОЙНА И МИР
325
Свою нелюбовь к хищному типу художник, впрочем, заявил
в изображении целого ряда таких лиц, как Элен, Анатоль, Доло-
хов, ямщик Балага и пр. Все это натуры по преимуществу хищ-
ные; художник сделал из них представителей зла и разврата, от
которого страдают главные лица его семейной хроники.
Но самый интересный, самый оригинальный и мастерский тип,
созданный гр. Л. Н. Толстым, есть лицо Пьера Безухова. Это, оче-
видно, сочетание обоих типов, смирного и страстного, чисто рус-
ская натура, одинаково исполненная добродушия и силы. Мягкий,
застенчивый, детски-простудушный и добрый, Пьер по временам
обнаруживает в себе (как говорит автор) натуру своего отца.
Кстати — этот отец, богач и красавец екатерининского времени,
который в «Войне и мире» является только умирающим и не про-
износит ни одного слова, составляет одну из поразительнейших
картин «Войны и мира» Это вполне — умирающий лев, до по-
следнего издыхания поражающий могуществом и красотою. На-
тура этого-то льва порой и отзывается в Пьере. Вспомните, как он
трясет за шиворот Анатоля, этого буяна, главу повес, делавших
штуки, которые обыкновенному человеку давно бы заслужили Си-
бирь (т III, стр. 259).
Каковы бы, впрочем, ни были сильные русские типы, изобра-
женные гр. Л. Н. Толстым, все-таки очевидно, что в совокупности
этих лиц мало блестящего, деятельного и что сила тогдашней Рос-
сии гораздо более опиралась на стойкость смирного типа, чем на
действия сильного. Сам Кутузов, величайшая сила, изображенная
в «Войне и мире» не имеет в себе блестящих сторон. Это медли-
тельный старик, главная мощь которого обнаруживается в той
легкости и свободе, с которою он носит на себе тяжелое бремя
своей опытности. Терпение и время — его лозунг (т IV стр. 221)
Самые две битвы, в которых с наибольшей ясностию показаны
размеры, каких может достигать сила русских душ,— Шенграбен-
ское дело и Бородинская битва,— имеют, очевидно, характер обо-
ронительный, а не наступательный. По мнению князя Андрея,
успехом при Шенграбене мы обязаны более всего геройской
стойкости капитана Тушина (т I, ч. 1, стр. 132). Сущность же Бо-
родинской битвы заключалась в том, что атакующая армия фран-
цузов была поражена ужасом перед врагом, который, «потеряв
половину войска, стоял так же грозно в конце, как и в начале сра-
жения» (т IV, стр. 337) Итак, здесь повторилось давнишнее заме-
чание историков, что русские не сильны в нападении, но что
в обороне им нет равных на свете.
Мы видим, следовательно, что все геройство русских сводится
на силу типа самоотверженного и бестрепетного, но вместе смир-
326
Н. Н. Страхов
него и простого. Тип же истинно блестящий, исполненный деяте-
льной силы, страстности, хищности, очевидно, представляют, и по
сущности дела должны представлять французы со своим предво-
дителем Наполеоном. По деятельной силе и блеску русские ни
в каком случае не могли поравняться с этим типом, и, как мы уже
заметили, весь рассказ «Войны и мира» изображает столкновение
этих двух столь различных типов и победу типа простого над ти-
пом блестящим.
Так как мы знаем коренное, глубокое нерасположение наше-
го художника к блестящему типу то здесь именно нам следует ис-
кать пристрастного, неправильного изображения; хотя, с другой
стороны, пристрастие, имеющее столь глубокие источники, мо-
жет повести к бесценным откровениям,— может достигнуть прав-
ды, не замечаемой равнодушными и холодными глазами. В Напо-
леоне художник как будто прямо хотел разоблачить, развенчать
блестящий тип, развенчать его в величайшем его представите-
ле. Автор положительно относится враждебно к Наполеону
как будто вполне разделяя чувства, которые в ту минуту пита-
ла к нему Россия и русская армия. Сравните то, как держат себя
на Бородинском поле Кутузов и Наполеон. Какая чисто русская
простота у одного и сколько аффектации, ломанья, фальши у дру-
гого!
При такого рода изображении нами овладевает невольное не-
доверие. Наполеон у гр. Л. Н. Толстого не довольно умен, глубок
и даже не довольно страшен. Художник схватил в нем все то, что
так противно русской натуре, так возмущает ее простые инстинк-
ты; но нужно думать, что эти черты в своем, то есть французском,
мире не представляют той неестественности и резкости, какую
в них видят русские глаза. Должно быть, в том мире была своя
красота, свое величие.
И однако же, так как это величие уступило величию русского
духа, так как на Наполеоне лежал грех насилия и угнетения, так
как доблесть французов была, действительно, помрачена сиянием
русской доблести, то нельзя не видеть, что художник был прав,
набрасывая тень на блестящий тип императора, нельзя не сочув-
ствовать чистоте и правильности тех инстинктов, которыми он
руководился. Изображение Наполеона все-таки изумительно вер-
но, хотя мы и не можем сказать, чтобы внутренняя жизнь его
и его армии была захвачена в такой глубине и полноте, в какой
нам воочию представлена тогдашняя русская жизнь.
Таковы некоторые черты частной характеристики «Войны
и мира». Из них, надеемся, будет ясно по крайней мере, сколько
чисто русского сердца положено в это произведение. Еще раз
ВОЙНА И МИР
327
каждый может убедиться, что настоящие, действительные созда-
ния искусства глубочайшим образом связаны с жизнью, душою,
всею натурою художника; они составляют исповедь и воплоще-
ние его душевной истории. Как создание вполне живое, вполне
искреннее, проникнутое лучшими и задушевнейшими стремлени-
ями нашего народного характера, «Война и мир» есть произведе-
ние несравненное, составляет один из величайших и своеобраз-
нейших памятников нашего искусства. Значение этого произведе-
ния в нашей художественной литературе мы выразим словами Ап.
Григорьева, которые были сказаны им десять лет тому назад и ни-
чем так блистательно не подтверждены, как появлением «Войны
и мира».
«Кто не видит могучих произрастаний типового, коренного,
народного—того природа обделила зрением и вообще чутьем».
ЛИТЕРАТУРНАЯ НОВОСТЬ
(О появлении 5-го тома)
3-го марта появился в Петербурге давно жданный 5-й том
«Войны и мира» и производит сильнейшее впечатление. Читатели
уже были подготовлены к этому впечатлению четырьмя предыду-
щими томами; они уже научились понимать автора, знали его ма-
неру рассказа, были знакомы со всеми его лицами. И потому пя-
тый том, где гр. Л. Н. Толстой, вследствие тех событий, которые
ему пришлось в нем рассказывать, должен был развернуть всю
силу своего таланта, где ему нужно было сделать новые и глубо-
чайшие откровения душевной жизни своих героев, поразил чита-
телей с большею силой, чем все прежние томы. Это была капля,
переполнившая чашу,— новый восторг, тем более всех изумив-
ший, что и прежнему восторгу, казалось, не было меры. Читатели,
глубоко увлеченные и потрясенные прежними томами, не могут
надивиться, откуда взялась у автора сила — увлечь и потрясти их
еще глубже, раскрыть перед ними еще более серьезные, еще
труднее постижимые тайны жизни и истории. Пятым томом рас-
сказ не кончается; но уже теперь совершенно ясно, что, каковы
бы ни были последующие томы, и даже будут они или нет,— «Вой-
на и мир» есть произведение гениальное, равное всему лучшему
и истинно великому, что произвела русская литература. Каждый
читавший и уразумевший не может не чувствовать, что такие сце-
ны, как свидание Наташи с князем Андреем, встречи Николая Ро-
стова с княжною Марьею в Воронеже, смерть князя Андрея, Ку-
тузов, получающий весть об оставлении Москвы французами,
328
Н. Н. Страхов
и пр. — суть сцены бессмертные. Немногие страницы, где являет-
ся солдат Каратаев, имеющий столь важный смысл во внутренней
связи целого рассказа, едва ли не заслоняют собою всю ту литера-
туру, которая была у нас посвящена изображениям быта и внут-
ренней жизни простого народа. Одним словом, с появлением 5-го
тома «Войны и мира» невольно чувствуется и сознается, что рус-
ская литература может причислить еще одного к числу своих ве-
ликих писателей. Кто умеет ценить высокие и строгие радости ду-
ха, кто благоговеет перед гениальностию и любит освежать
и укреплять свою душу созерцанием ее произведений, тот пусть
порадуется, что живет в настоящее время.
ВОЙНА И МИР
СОЧИНЕНИЕ ГР Л. Н. ТОЛСТОГО.
ТОМЫ V И VI
МОСКВА, 1869
Нет величия там, где нет простоты,
добра и правды.
Война и мир, т. VI, стр. 62
I
Наконец, великое произведение кончено. Наконец, оно перед
нами, оно навсегда наше, и исчезли всякие наши волнения. В то
время, как гр. Л. Н. Толстой как будто замедлил окончанием свое-
го труда, мы невольно мучились страхом и надеждой. Художник,
как мы видим теперь, спокойно и уверенно продолжал свою рабо-
ту; твердою рукою он доканчивал ее последние части; но мы, про-
стые смертные, с невольным замиранием сердца ждали соверше-
ния таинственного дела. Мы дивились до изумления, как могла
творческая сила, не ослабевая ни на минуту, действовать в таких
громадных размерах, и, еще не сумев понять всего величия от-
крывшихся перед нами сил, не успев привыкнуть к этому вели-
чию, малодушно страшились за окончание великого и бесценного
дела. Самые нелепые опасения приходили нам в голову
Но, наконец, картина готова и вся перед нами. Красота ее от-
крывается с новою, с поразительною силою. Только теперь все
подробности заняли свое надлежащее место, ясно обозначился
центр, ясно выступил колорит отдельных частей, и, обнимая кар-
тину одним взглядом, мы можем отчетливо видеть ее общее осве-
щение, связь всех ее фигур и неотразимую мысль, которая со-
ВОЙНА И МИР
329
ставляет душу всего произведения, которая дает ему полное един-
ство, полную жизнь. Всмотритесь, вчитайтесь, попробуйте
обозреть весь рассказ как одно целое — впечатление будет усили-
ваться и возрастать по мере вашего внимания и изучения.
Какая громада и какая стройность! Ничего подобного не пред-
ставляет нам ни одна литература. Тысячи лиц, тысячи сцен, все-
возможные сферы государственной и частной жизни, история,
война, все ужасы, какие есть на земле, все страсти, все моменты
человеческой жизни, от крика новорожденного ребенка до по-
следней вспышки чувства умирающего старика, все радости и го-
рести, доступные человеку, всевозможные душевные настроения,
от ощущений вора, укравшего червонцы у своего товарища,
до высочайших движений героизма и дум внутреннего просветле-
ния — все есть в этой картине. А между тем ни одна фигура не за-
слоняет другой, ни одна сцена, ни одно впечатление не мешают
другим сценам и впечатлениям, все на месте, все ясно, все разде-
льно и все гармонирует между собою и с целым. Подобного чуда
в искусстве, притом чуда, достигнутого самыми простыми средст-
вами, еще не бывало на свете. Эта простая и в то же время нево-
образимо искусная группировка не есть дело внешних соображе-
ний и прилаживаний, она могла быть только плодом гениального
прозрения, которое одним взглядом, простым и ясным, объемлет
и проникает все многообразное течение жизни.
Ревниво осматриваем мы наше сокровище, это неожиданное
богатство нашей литературы, честь и украшение ее современного
периода: нет ли где недостатков? Нет ли пропусков, противоре-
чий? Нет ли каких-нибудь важных несовершенств, за которые
мы, конечно, с избытком были бы вознаграждены сильными сто-
ронами «Войны и мира», но которые нам все-таки больно было бы
видеть в этом произведении? Нет, нет ничего, что могло бы поме-
шать полной радости, что смущало бы наш восторг Все лица вы-
держаны, все стороны дела схвачены, и художник до последней
сцены не отступил от своего безмерно широкого плана, не опус-
тил ни одного существенного момента и довел свой труд до конца
без всякого признака изменения в тоне, взгляде, в приемах и силе
творчества. Дело поистине изумительное!
Для ясности попробуем сделать коротенький очерк двух по-
следних томов.
Пятый том содержит занятие Москвы французами и все вре-
мя их пребывания в ней. Шестой — бегство французов и эпи-
лог — развязку всех событий, государственных и частных. Над
пятым томом царит ужас, а над шестым, несмотря на все его
мрачные картины, уже носится веяние мира, уже ясно, что все
332
Н. Н. Страхов
действий наших войск показан с такою же ясностию и верно-
стию, как и смысл Бородинской битвы и значение гибели Москвы
для нас и для французов. События идут быстро, но не опущено
ничего, требуемого полнотою картины. Обрисована партизанская
война, положение бегущих французов, жестокость одних рус-
ских, благодушие других, «чувство величественного торжества
в соединении с жалостью к врагам и сознанием своей правоты»
как говорит автор (т VI, стр. 91) Наконец, Кутузов, подобно тому
как в пятом томе, является в начале, «когда уже стало ясно, что
неприятель везде бежит» (стр.88), и в конце, когда он в Вильне
выслушивает выговор государя (стр. 107)
Мы видим при этом, как погибали юноши (смерть Пети Росто-
ва),как невесты горевали о женихах и сестры о братьях (Наташа
и княжна Марья о князе Андрее), как матери убивались об детях
(графиня Ростова о Пете) Когда же кончилась война, наступают
свидания в Москве тех лиц, которые были разлучены войною, на-
чинаются рассказы и расспросы, завязываются новые отношения
и начинается новая жизнь.
Внутренний смысл хроники заканчивается последними поуче-
ниями, преподаваемыми Пьеру его собственными страданиями
и предсмертными речами и смертью Каратаева. Живо и глубоко
изображает художник обновление Пьера. В этом обновлении оли-
цетворено обновление всей России, то раскрытие духовных сил,
которое должно было последовать за испытаниями и борьбою.
Для Пьера, как и для России, начался новый, лучший период. Очи-
стившийся, укрепленный и просветленный страданием Пьер за-
служивает любовь Наташи и испытывает все счастье, к какому то-
лько способен.
Тут опять художник вступает в область неизменных, непрехо-
дящих интересов человеческой жизни и опять поднимается до вы-
соты удивительной и несравненной. Он рисует нам две семьи, две
новые семьи, сложившиеся под влиянием всех рассказанных им
событий и составляющие как бы венец дела, как бы плод на одной
из бесчисленных веток дерева, выдержавшего благотворную бу-
рю,— России. Никогда еще не было на свете подобного описания
русской семьи, т е. самой лучшей из всех семей на свете. Любовь
между мужем и женою в полном расцвете их сил, чистая, нежная,
твердая, незыблемо глубокая,— в первый раз изображена нам во
всей ее высокой силе и без единой прикрасы.
Картина двух новых семейств удивительно гармонически за-
канчивает всю хронику Когда начинался рассказ, перед нами от-
крывались два семейства, уже давно сложившиеся,— семейство
Болконских, в котором были взрослые сын и дочь, и семейство
ВОЙНА И МИР
333
Ростовых, в котором Николай был еще студентом, а Наташе было
двенадцать лет Через пятнадцать лет (таков период, обнимаемый
хроникою) перед нами являются две молодые семьи с маленькими
детьми. С гениальным тактом художник начал свою семейную
хронику с людей настолько взрослых, что мы можем ими заинте-
ресоваться, и кончил картинами, в которых даже грудные дети
нам бесконечно милы, так как принадлежат к семействам, с кото-
рыми мы сжились и сроднились во время рассказа.
Полная картина человеческой жизни.
Полная картина тогдашней России.
Полная картина того, в чем люди полагают свое счастие и ве-
личие, свое горе и унижение.
Вот что такое «Война и мир».
II
Но какой же смысл великого произведения? Нельзя ли в ко-
ротких словах изобразить существенную мысль, разлитую в этой
огромной эпопее, указать на ту душу, для которой все подробно-
сти рассказа составляют только воплощение, а не сущность?
Дело трудное. Скажем здесь несколько слов по этому поводу
для разъяснения кое-каких недоразумений.
«Война и мир» испытывает на себе судьбу всего истинно вели-
кого. Истинно великое часто вовсе не признается людьми; иногда
оно увлекает их, покоряет их своей силе; но не понимается оно
почти всегда, почти без всякого исключения. Обыкновеннейший
ход дела таков, что люди чувствуют величие, но его не понима-
ют. Так это было с Пушкиным в последнюю эпоху его деятельно-
сти; так это продолжается с Пушкиным до сих пор, несмотря на
удивительнейший прогресс, который мы у себя сочинили; так это
случилось, и необходимо должно было случиться, и с «Войною
и миром». Неотразимая прелесть художественного рассказа всех
поразила, всех покорила; но в то же время обнаружилось поваль-
ное недоумение, совершенная неспообность понять самый смысл
произведения. Читатели, подобно черни в стихотворении Пушки-
на, никак не могли решить вопрос:
Зачем так звучно он поет?
Напрасно ухе поражая,
К какой он цели нас ведет?
О чем бренчит? Чему нас учит?
Зачем сердца волнует, мучит,
Как своенравный чародей? 21
334
Н. Н. Страхов
Можно сказать, что «Война и мир» есть самое непонятное из
всех произведений русской литературы, столь же непонятное, как
сам Пушкин.
Но что же тут мудреного и как же иначе могло быть? Чем вы-
ше явление само по себе, тем оно труднее для понимания. В отно-
шении к «Войне и миру» нельзя даже сваливать всю вину на дур-
ное состояние нашей литературы и вообще наших читателей;
главная вина непонимания и недоумения заключается в той
страшной высоте, на которую поднялся гр. Л. Н. Толстой и кото-
рая недоступна для большинства.
В самом деле, ведь «Война и мир» подымается до высочайших
вершин человеческих мыслей и чувств, до вершин, обыкновенно
недоступных людям. Ведь гр. Л. Н. Толстой есть поэт в старинном
и наилучшем смысле этого слова, он носит в себе глубочайшие во-
просы, к каким только способен человек; он прозревает и откры-
вает нам сокровеннейшие тайны жизни и смерти. Как же вы хо-
тите, чтобы его поняли люди, для которых подобных вопросов во-
все не существует, и которые так тупы или, если хотите, так
умны, что никаких тайн ни в себе, ни вокруг себя не находят
Смысл истории, сила народов, таинство смерти, сущность любви,
семейной жизни и т п.— вот ведь предметы гр. Л. Н. Толстого.
Что же? Разве все эти и подобные предметы — такие легкие ве-
щи, что их может понимать первый попавшийся человек? Разве
есть что-нибудь мудреное в том, что для понимания их у многих и
многих не хватает ни ширины ума, ни жизненного опыта?
Если мы только сообразим обыкновенное умственное состоя-
ние не столько простых читателей, сколько главным образом «це-
нителей и судей», то мы перестанем удивляться кривым и пустым
толкам, которыми было встречено произведение гр. Л. Н. Толсто-
го и которые будут, конечно, раздаваться около него еще нескон-
чаемые годы. Есть ведь множество людей, которые никогда не
мыслили и не чувствовали, а только всю жизнь прикидываются
мыслящими и чувствующими. Всю жизнь они, собственно говоря,
мошенничают, то есть постоянно обманывают других, надевая на
себя маску мыслей и чувств, которых вовсе не имеют Многие из
них даже вовсе не верят, что на свете существует мысль и чувст-
во, и простодушно считают людей мыслящих и чувствующих за
таких же обманщиков, как они сами. Они судят как Пандалевский
(благодарим Вас, г Тургенев), который, послушав Рудина, признал
его в глубине души только «очень ловким человеком», то есть го-
раздо ловчее себя (соч. Тургенева, т III, стр. 274)
И такие люди судили, судят и будут судить о «Войне и мире».
Говорить ли о множестве других?
ВОЙНА И МИР
335
Большею частью поэзия, наука, все области мысли и творчества
являются людям каким-то дремучим и беспредельным лесом, в ко-
тором они, боясь заблудиться, ходят только по тропинкам, уже про-
топтанным другими, а чаще всего держатся большой, давно изъез-
женной дороги. Большею частью люди, для собственного удобства
и собственной безопасности, смотрят в землю, а не на небо, заме-
чают только то, что приходится по их росту, успевают разглядеть
на своем жизненном пути только подножия великих явлений нрав-
ственного мира и никогда не становятся на точку зрения, с кото-
рой бы ясно открывались истинные размеры этих явлений. А если
люди и попадают случайно на такую точку то они слишком близо-
руки, чтобы видеть то, что открывается пред ними.
Как бы то ни было, безмерная высота «Войны и мира» необхо-
димо должна была повести к непониманию. В нашей молодой
и слишком быстро движущейся литературе еще мало распростра-
нено понятие о тех опасностях, которые предстоят людям, пуб-
лично объявляющим свои мысли. «Война и мир», естественно,
должна была стать камнем преткновения для тех, кто брался су-
дить об этом произведении. Многим суждено было по этому слу-
чаю собственными руками наложить на свой лоб клеймо тупости
и непонятливости, соединенной с самодовольством и дерзостию.
Постараемся же избежать подобного позора и быть почтительны-
ми и понятливыми, сколько можем.
III
Итак, какой же смысл «Войны и мира»?
Всего яснее, нам кажется, этот смысл выражается в тех словах
автора, которые мы поставили эпиграфом: «Нет величия,— гово-
рит он,— там, где нет простоты, добра и правды».
Задача художника состояла в том, чтобы изобразить истинное
величие, как он его понимает, и противопоставить его ложному
величию, которое он отвергает Эта задача выразилась не только
в противопоставлении Кутузова и Наполеона, но и во всех малей-
ших подробностях борьбы, вынесенной целою Россиею, в образе
чувств и мыслей каждого солдата, во всем нравственном мире
русских людей, во всем их быте, во всех явлениях их жизни, в их
манере любить, страдать, умирать. Художник изобразил со всею
ясностию, в чем русские люди полагают человеческое достоинст-
во, в чем тот идеал величия, который присутствует даже в слабых
душах и не оставляет сильных даже в минуты их заблуждений
и всяких нравственных падений. Идеал этот состоит, по формуле,
336
Н. Н. Страхов
данной самим автором, в простоте, добре и правде. Простота, доб-
ро и правда победили в 1812 году силу, не соблюдавшую просто-
ты, исполненную зла и фальши. Вот смысл «Войны и мира».
Другими словами — художник дал нам новую, русскую форму-
лу героической жизни, ту формулу, под которую подходит Кутузов
и под которую никак не может подойти Наполеон. О Кутузове ав-
тор прямо говорит: «Простая, скромная и потому истинно величе-
ственная фигура эта не могла улечься в ту лживую форму евро-
пейского героя, мнимо управляющего людьми, которую придума-
ла история» ( tVI, стр. 88). Но то же самое следует разуметь обо
всех русских людях, обо всех фигурах, выведенных в «Войне
и мире». Их чувства, мысли и желания, насколько в них есть геро-
ического, насколько в них проявляется стремление к героическо-
му и понимание героического, не укладываются в те чужие
и лживые формы, которые созданы Европою. Весь русский ду-
шевный строй проще, скромнее, представляет ту гармонию, то
равновесие сил, которые одни согласны с истинным величием
и нарушение которых мы ясно чувствуем в величии других наро-
дов. Обыкновенно нас пленяют и долго еще будут пленять блеск
и мощь тех форм жизни, которые создаются силами, не соблюда-
ющими гармонии, вышедшими из взаимного равновесия. Этих
ярких форм всякого рода страстей, всякого рода душевных напря-
жений, разрастающихся до ослепляющего величия, много создала
Европа, много создал древний мир. Мы, младший из великих на-
родов, невольно увлекаемся этими формами чуждой жизни, но
в глубине души у нас хранится другой, своеобразный идеал,
в сравнении с которым часто меркнут и являются безобразием
воплощения в действительности и искусстве идеалов, не соглас-
ных с нашим душевным строем.
Чисто русский героизм, чисто русское героическое во всевоз-
можных сферах жизни — вот что дал нам гр. Л. Н. Толстой, вот
главный предмет «Войны и мира». Если мы оглянемся на нашу
прошлую литературу, то нам будет яснее, какую огромную заслу-
гу оказал нам художник и в чем состоит эта заслуга. Основатель
нашей самобытной литературы, Пушкин один только в своей ве-
ликой душе носил сочувствие всем родам и видам величия, всем
формам героизма, почему и мог он постигнуть русский идеал, по-
чему и мог стать основателем русской литературы. Но в его див-
ной поэзии этот идеал проступал только чертами, только указани-
ями, безошибочными и ясными, но неполными и неразвитыми.
Явился Гоголь и не совладал с безмерною задачею. Раздался
плач по идеале, полились «сквозь видимый миру смех незримые
слезы», свидетельствовавшие, что художник не хочет отказаться
ВОЙНА И МИР
337
от идеала, но и не может достигнуть его воплощения. Гоголь стал
отрицать эту жизнь, которая так упорно не выдавала ему своих
положительных сторон. «Нет у нас героического в жизни; мы все
или Хлестаковы, или Поприщины»,— вот заключение, к которому
пришел несчастный идеалист
Задача всей литературы после Гоголя состояла только в том,
чтобы отыскать русский героизм, сгладить то отрицательное отно-
шение, в которое стал к жизни Гоголь, уразуметь русскую дейст-
вительность более правильным, более широким образом, чтобы не
мог от нас укрыться тот идеал, без которого народ так же не мог
бы существовать, как тело без души. Для этого требовалась тяж-
кая и долгая работа, и ее-то сознательно и бессознательно несли
и совершали все наши художники.
Но первый разрешил задачу гр. Л. Н. Толстой. Он первый одо-
лел все трудности, выносил и победил в своей душе процесс отри-
цания и, освободившись от него, стал творить образы, воплощаю-
щие в себе положительные стороны русской жизни. Он первый
показал нам в неслыханной красоте то, что ясно видела и пони-
мала только безупречно гармоническая, всему великому доступ-
ная душа Пушкина. В «Войне и мире» мы опять нашли свое герои-
ческое, и теперь его уже никто от нас не отнимет
Попробуем частнее и определеннее указать, что сделано
гр. Л. Н. Толстым. Не вся задача решена, не вся широкая область
русской души исчерпана гр. Л. Н. Толстым, но та половина задачи,
которая в настоящую минуту была всего настоятельнее и важнее,
получила в «Войне и мире» решение, по своей силе и ясности не
уступающее никакому другому созданию поэзии, принадлежащее
к высшим ее проявлениям, какие только существуют и будут су-
ществовать.
Не весь русский идеал воплотился у гр. Л. Н. Толстого, но с не-
отразимою силою и прелестию у него раздался «голос за простое
и доброе, поднявшийся в душах наших против ложного и хищно-
го». Этот голос в первый раз послышался у Пушкина, а смысл его
в первый раз понят и засвидетельствован Ап. Григорьевым, упо-
требившим и приведенное нами в кавычках выражение (соч. Ап.
Григорьева, I, стр. 326, 333 и др.). Замечательно то буквальное
сходство, которое оказывается в формуле Григорьева и в опреде-
лении гр. Л. Н. Толстым истинного величия. Это величие должно
совмещать простоту, добро и правду, т е. быть чуждо всего лож-
ного.
Голос за простое и доброе против ложного и хищного — вот су-
щественный, главнейший смысл «Войны и мира» Это тот пре-
красный и своеобразный элемент нашей литературы, который
338
Н. Н. Страхов
был открыт в ней и прослежен с великою чуткостию Ап. Григорь-
евым. Но критик, столь верно понимавший глубочайшие струны
нашей поэзии, едва ли предвидел и ожидал, что этот голос после
его смерти раздастся несравненно сильнее, чем он когда-либо его
слышал, что могучий звук этого прекрасного голоса некогда по-
кроет гам нашей литературы и примкнет по своей несравненной
чистоте и силе к дивным звукам пушкинской поэзии.
Особенный смысл этого голоса — вот что нам следует опреде-
лить. Если мы для этого проследим все лица и события «Войны
и мира», то мы ясно увидим, что симпатии автора имеют некото-
рую односторонность, выкупаемую тем большею проницательно-
ностию и глубиною относительно той стороны, в которую обра-
щены эти симпатии. Существует на свете как будто два рода геро-
изма: один — деятельный, тревожный, порывающийся, другой —
страдательный, спокойный, терпеливый. Ап. Григорьев заметил
в нашей литературе появление лиц, представляющих в своей на-
туре это различие, и называл их двумя различными типами, хищ-
ным и смирным. Гр. Л. Н. Толстой, очевидно, с величайшим сочув-
ствием относится к страдательному или смирному героизму и,
очевидно же, мало питает сочувствия к героизму деятельному
и хищному В пятом и шестом томе эта разница в симпатии высту-
пила еще резче, чем в первых томах. К категории деятельного ге-
роизма относятся не только французы вообще и Наполеон в осо-
бенности, но и множество русских лиц, например Растопчин, Ер-
молов, Милорадович, Долохов и пр. К категории смирного
героизма принадлежит прежде всего сам Кутузов, величайший
образец этого типа, потом Тушин, Тимохин, Дохтуров, Коновни-
цын и пр., вообще вся масса наших военных и вся масса русского
народа. Весь рассказ «Войны и мира» как будто имеет целью до-
казать превосходство смирного героизма над героизмом деятель-
ным, который повсюду оказывается не только побежденным, но
и смешным, не только бессильным, но и вредным. Самая ясная
и живая фигура, в которой гр. Л. Н. Толстой с удивительной си-
лой очертил тип людей, думающих быть деятельными героями,
есть Растопчин. Мы слышали, что это лицо угадано автором со-
вершенно верно, что самые подробные и многолетние историче-
ские изыскания только подтверждают поэтическую проницатель-
ность гр. Л. Н. Толстого * Перед величием совершающихся собы-
тий люди, подобные Растопчину, являются ничтожными
и жалкими не потому, чтобы это были личности очень слабые са-
ми по себе, а потому, что они порываются вмешаться в ход собы-
Так отзывался покойный Александр Николаевич Попов22
ВОЙНА И МИР
339
тий, неизмеримо превышающих собою размеры их сил. В этом
преувеличении своего значения, в этом нелепом и дерзком само-
обольщении у автора оказываются виновными не только отдель-
ные лица, но целые народы, например французы, приведшие на
нас Европу, и целые сферы в самой России, например придворная
сфера, сфера военных, штабов и т д. Автор показывает, как по-
всюду уверенность в своей силе, признание за своею личностию
способности изменять и направлять события ведет только к ошиб-
кам и неизбежно соединяется с игрою самых дурных страстей,
самолюбия, тщеславия, зависти, ненависти и пр.
Таким образом, по смыслу всего рассказа у хищного типа отня-
то всякое поприще действия. Между тем, вообще говоря, невоз-
можно отрицать, чтобы люди решительные, смелые не имели ни-
какой важности в ходе дел, чтобы русский народ не порождал лю-
дей, дающих простор своим личным взглядам и силам.
Совершенно справедливо, что при таком развитии личности она
большею частью отличается весьма непривлекательными черта-
ми; но несомненно также, что в этих людях проявляются и пре-
красные свойства русской душевной силы.
Итак, есть сторона русского характера, которая не вполне
схвачена и изображена автором. Нужно ждать еще художника,
который бы сумел так отнестись к этой стороне, как, например,
Пушкин относился к Петру I:
Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе,
Какая сила в нем сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
О, мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной,
На высоте, уздой железной
Россию вздернул на дыбы?
(«Медный всадник»)
Но пока нет у нас чистых и ясных образов деятельного героиз-
ма, пока этот героизм не нашел себе своего поэта-выразителя, мы
должны смиренно преклониться перед поэтом, прославившим
и воплотившим перед нами героизм смирения. Мы только можем
гадать и смутно прозревать черты иного величия, также свойст-
венного русской натуре, а то величие, которое изображено
гр. Л. Н. Толстым, мы уже видим воочию, в ясном воплощении.
И в существенном пункте мы не можем не согласиться с поэ-
том, то есть мы вполне признаем превосходство смирного героиз-
ма над героизмом деятельным. Гр. Л. Н. Толстой изобразил нам
340
Н. Н. Страхов
если не самые сильные, то во всяком случае самые лучшие сторо-
ны русского характера, те его стороны, которым принадлежит
и должно принадлежать верховное значение. Как нельзя отри-
цать, что Россия победила Наполеона не деятельным, а смирным
героизмом, так вообще нельзя отрицать, что простота, добро
и правда составляют высший идеал русского народа, которому
должен подчиняться идеал сильных страстей и исключительно си-
льных личностей. Мы сильны всем народом, сильны тою силою,
которая живет в самых простых и смирных личностях,— вот что
хотел сказать гр. Л. Н. Толстой, и он совершенно прав. Прибавим,
что мы должны бы были преклониться перед лучшими чертами
нашего народного идеала и в том случае, если бы нам не было до-
казано, что простота, добро и правда могут победить всякую лож-
ную, злую и неправую силу Если вопрос идет о силе, то он реша-
ется тем, на какой стороне победа, но простота, добро и прав-
да нам милы и дороги сами по себе, все равно, победят они или
нет
Все сцены частной жизни и частных отношений, выведенные
гр. Л. Н. Толстым, имеют одну и ту же цель — показать, как стра-
дает и радуется, любит и умирает, ведет свою семейную и личную
жизнь тот народ, высший идеал которого заключается в простоте,
добре и правде. Разница, столь ясно изображенная, между Куту-
зовым и Наполеоном, та же самая разница существует между
Пьером и капитаном Рамбалем, толкующим о своих любовных
приключениях, между Бурьенкой и княжной Марьей и т д. Тот
же народный дух, который проявился в Бородинской битве, про-
является в предсмертных думах князя Андрея, и в душевном про-
цессе Пьера, и в разговорах Наташи с матерью, и в складе вновь
образовавшихся семейств, словом, во всех душевных движениях
частных лиц «Войны и мира».
Везде и повсюду или господствует дух простоты, добра и прав-
ды, или является борьба этого духа с уклонениями людей на иные
пути, и рано или поздно — его победа. В первый раз мы увидели
несравненную прелесть чисто русского идеала, смиренного, про-
стого, бесконечно нежного и в то же время незыблемо твердого
и самоотверженного. Огромная картина гр. Л. Н. Толстого есть до-
стойное изображение русского народа. Это — действительное не-
слыханное явление — эпопея в современных формах искусства.
ВОЙНА И МИР
341
IV
Необходимо сказать здесь хотя несколько слов о предмете, ко-
торый мы охотно отложили бы до другого времени,— именно,
о философских взглядах гр. Л. Н. Толстого на историю. Есть много
читателей, для которых эти взгляды составляют помеху впечатле-
нию самой хроники, слишком резко выдаваясь вперед и развлекая
внимание, недостаточно живо заинтересованное самим художест-
венным произведением. В этом отношении автор, кажется, вполне
достиг своей цели, то есть действительно всех заставил обратить
внимание на свои любимые мысли. Читая его полемические выход-
ки, замечая, как он начинает горячиться, чуть только дело доходит
до его философских идей, можно подумать, что он гораздо меньше
занят и увлечен своим существенным предметом, то есть изобра-
жением России, победившей Наполеона, чем некоторыми общими
соображениями относительно истории. Так, говорят, Бетховен
считал своим главным призванием юриспруденцию и почти жалел,
что слишком много времени посвятил музыке.
Прежде всего сознаемся со всею откровенностию, что одно де-
ло вредит другому Философские рассуждения гр. Л. Н. Толстого
сами по себе чрезвычайно хороши; если бы он выступил с ними
в отдельной книге, то его нельзя было бы не признать отличным
мыслителем, и книга его была бы одною из тех немногих книг ко-
торые вполне заслуживают название философских. Но в соседст-
ве с хроникою «Войны и мира», наряду с ее животрепещущими
картинами эти рассуждения кажутся слабыми, мало заниматель-
ными, мало соответствующими величию и глубине предмета.
В этом отношении гр. Л.Н.Толстой сделал большую ошибку про-
тив художественного такта: его хроника, очевидно, подавляет со-
бою его философию, и его философия мешает его хронике. Мно-
гие «ценители и судьи» 23, из тех, которые
Имеют дар одно худое видеть24,
обрадовались этой ошибке и тотчас напали на «Войну и мир» со
слабого места, со стороны рассуждений об истории, очевидно, во-
ображая, что тут-то они победят наверное. Эти господа, нам ка-
жется, очень ошиблись; мы не помним ни единого дельного заме-
чания со стороны тех, кто весьма презрительно отзывался об фи-
лософских взглядах гр. Л. Н. Толстого, и полагаем вообще, что
авторы этих отзывов еще далеко не доросли до своего подсуди-
мого.
Вся беда, впрочем, заключается только в первом впечатлении
пройдет немного времени, и наши глаза привыкнут ясно разд'
лять два предмета, которые смешиваются только на первым
342
Н. Н. Страхов
взгляд: хронику «Война и мир» и ее философию. Хроника сама по
себе составляет такое стройное, ясное, законченное целое, что
для всякого, сколько-нибудь способного понимать художествен-
ные произведения, никакие приставки и вводные мысли не могут
ослабить неотразимого впечатления, не затемнят в ней ни одной
черты, так как все ее черты чисты, просты и вполне отчетливы.
Что же касается до философии гр. Л. Н. Толстого, то, когда мы
привыкнем рассматривать ее отдельно от хроники,— и она обна-
ружит те неотъемлемые достоинства, которые теперь теряются
в слишком блестящем соседстве хроники.
Философские взгляды гр. Л. Н. Толстого тесно связаны с со-
держанием его хроники; они содержат в себе замечательно точ-
ную и глубокую формулировку некоторых вопросов, касающихся
истории вообще, но они не захватывают, не исчерпывают в отвле-
ченной форме всего содержания, которое «Война и мир» пред-
ставляет в форме художественной. Вот наше суждение, которое
мы постараемся подкрепить кое-какими замечаниями и ссылками.
Мысль о том, что история совершается помимо людского про-
извола, что в ней, неожиданно для разума и усилий людей, обна-
руживается действие других, более могучих и глубоких сил,— вот
главная мысль и философии и хроники гр. Л. Н. Толстого. Что
движет народами? От чего зависят их страшные столкновения, их
победы и поражения? Вот вопросы, на которые отвечает
гр. Л. Н. Толстой своими рассуждениями, и на эти же вопросы
еще яснее, еще вразумительнее отвечает вся хроника «Война
и мир», излагающая в лицах и картинах, как Наполеон оказался
«ничтожнейшим орудием истории» (т. VI, стр. 84), как он ничего
не мог сделать против той силы, которою действительно управля-
ются события. Высокоумные господа, считающие возможным вос-
хищаться поэзиею гр. Л. Н. Толстого и глумиться над его филосо-
фиею, очевидно, не замечают этой связи между тою и другою, то
есть не замечают, как говорится, слона, чем ясно показывают, что
и их глумление и их восхищение одинаково бессмысленны. Нель-
зя восхищаться безукоризненно правдивым художественным рас-
сказом гр. Л.Н.Толстого и не видеть, что этим рассказом вполне
подтверждаются его мысли о великих людях, о власти, о значении
каждого отдельного человека в общем ходе событий, о том, что
недостаточны и лживы объяснения историков и т д. Это целый
ряд прекрасных истин, тесно связанных между собою и лишь
иногда выраженных преувеличенно, что очень легко исправить,
держась несомненно руководства, данного нам самим
гр. Л. Н. Толстым, т. е. его хроники.
ВОЙНА И МИР
343
Пусть, например, кто-нибудь попробует отрицать то положе-
ние, которое мы только что привели, именно, что Наполеон был
ничтожнейшим орудием истории. По смыслу хроники это ведь не
значит, что Наполеон был человек тупой умом и слабый волею;
напротив, все дело в том, что он был необычайно проницателен
и энергичен и, однако же, не мог ничего уразуметь и ничего сде-
лать, когда на сцену выступили действительные силы исто-
рии; в самой ссылке, на острове св. Елены, как доказывает
гр. Л. Н. Толстой, он не понимал того, что с ним случилось в Рос-
сии, и, следовательно, он был вполне слепым орудием высших су-
деб, обнаружил самым разительным образом свое ничтожество,
так как столкнулся с силою, безмерно превышавшею его волю
и его разум.
Из «Войны и мира» ясно, что каждый солдат, повиновавшийся
силе истории и потому содействовавший событию, которое она со-
вершила, был в этом отношении выше Наполеона, который ничего
не сделал и не мог сделать ни в пользу события, ни против него. Де-
ятельность солдата была направлена на возможное, которое и со-
вершалось; деятельность Наполена была направлена на невозмож-
ное — и, следовательно, была совершенно бесплодна. Вот смысл,
в котором Наполеон оказался ничтожнейшим орудием истории.
Люди сами не знают, чему они служат орудием; наибольшее
посрамление выпадает на долю тех, которые имеют притязание
на наибольшее величие. Вот простые истины, к которым сводятся
многие рассуждения гр. Л. Н. Толстого. В этих рассуждениях так
много верного и ясного, что они в большей части не составляют
новых открытий, а представляют только оригинальное развитие
мыслей, давно уже высказанных, хотя далеко не общераспростра-
ненных.
Фатализм — вот как называли философский взгляд
гр. Л. Н. Толстого на историю25, не догадываясь, что это название
само по себе ничего еще не выражает Фатализм, точно так же
как пантеизм, идеализм — суть общие термины, под которые под-
ходит всякая философия, что немало удивляет тех, которые в пер-
вый раз знакомятся с философскими системами. Вы хотите объ-
яснить, как мир произошел от божества, держится им и зависит
от него,— это будет пантеизм. Вы хотите объяснить сущность яв-
лений, смысл, для которого вселенная составляет оболочку,— это
будет идеализм. Вы, наконец, хотите понять причины, по которым
история необходимо должна была совершаться так, а не ина-
че,— это будет фатализм.
Итак, мы не находим чего-либо совершенно нового или че-
го-либо резко уклоняющегося от истины в основных взглядах
344
Н. Н. Страхов
гр. Л. Н. Толстого; но всякий беспристрастный читатель должен,
по нашему мнению, признать, что эти взгляды развиты с необык-
новенной оригинальностию, с настоящим философским талантом
и изложены мастерским языком, соединяющим чрезвычайную
простоту и ясность с силою и выразительностию.
Последняя половина эпилога вся посвящена гр. Л. Н. Толстым
изложению его философии истории. Тут в порядке и связи изло-
жены его мнения; и мы были удивлены многими превосходными,
чисто классическими страницами этих рассуждений. Вопрос
о свободе воли туг поставлен с замечательною глубиною, которой
мы не найдем и малой доли у Бокля26, или Милля27, или других,
ныне у нас любимых философов.
Приведем некоторые, наиболее выдающиеся места.
«Если бы сознание свободы,— говорит гр. Л. Н. Толстой,— не
было отдельным и независимым от разума источником самопо-
знания, оно бы подчинялось рассуждению и опыту; но в действи-
тельности такое подчинение никогда не бывает и немыслимо.
Ряд опытов и рассуждений показывает человеку, что он, как
предмет наблюдения, подлежит известным законам, а человек
подчиняется им и никогда не борется с раз узнанным им законом
тяготения или непроницаемости. Но тот же ряд опытов и рассуж-
дений показывает ему, что полная свобода, которую он сознает
в себе, невозможна, что всякое действие его зависит от организа-
ции, от его характера и действующих на него мотивов; но человек
никогда не подчиняется выводам этих опытов и рассуждений.
Сколько бы раз опыт и рассуждение не показывали человеку,
что в тех же условиях, с тем же характером он сделает то же са-
мое, что и прежде, он, в тысячный раз приступая в тех же услови-
ях, с тем же характером к действию, всегда кончавшемуся одина-
ково, несомненно чувствует себя столь же уверенным в том, что
он может поступать, как он захочет, как и до опыта. Всякий чело-
век, дикий и мыслитель, как бы неотразимо ему ни доказывали
рассуждение и опыт то, что невозможно представить себе два по-
ступка в одних и тех же условиях жизни, чувствует, что без этого
бессмысленного представления (составляющего сущность свобо-
ды) он не может себе представить жизни. Он чувствует, что, как
бы это ни было невозможно, это есть; ибо без этого представле-
ния свободы он не только не понимал бы жизни, но не мог бы
жить ни одного мгновения.
Если понятие о свободе для разума представляется бессмыс-
ленным противоречием, как возможность совершить два поступка
в один и тот же момент, то это доказывает только то, что созна-
ние свободы не подлежит разуму (т. VI, стр. 267 и 268).
ВОЙНА И МИР
345
Итак, свобода и вопросы о ней составляют область, не подле-
жащую обыкновенному познанию, обыкновенным приемам и вы-
водам рассуждений и опытов. Обыкновенное знание есть не что
иное, как отыскивание необходимости и, следовательно, отрица-
ние свободы. Мы получаем, следовательно, две области мышле-
ния: одна — вполне подчинена разуму и неизбежно ведет к фата-
лизму; другая имеет источники познания, независимые от разума,
и обнимает вопросы о свободе.
«Только в наше самоуверенное время популяризация знаний,—
продолжает гр. Л. Н. Толстой,— благодаря сильнейшему орудию
невежества — распространению книгопечатания, вопрос о свобо-
де воли сведен на такую почву, на которой и не может быть само-
го вопроса. В наше время большинство так называеых передовых
людей, т. е. толпа невежд, приняла работы естествоиспытателей,
занимающихся одной стороной вопроса, за разрешение всего во-
проса.
Души и свободы нет, потому что жизнь человека выражается
мускульными движениями, а мускульные движения обуловлива-
ются нервной деятельностию; души и свободы нет, потому что мы
в неизвестный период времени произошли от обезьян,— говорят,
пишут и печатают они, вовсе не подозревая того, что тысячелетия
тому назад, всеми религиями, всеми мыслителями не только при-
знан, но никогда и не был отрицаем тот самый закон необходим-
ей, который с таким старанием они стремятся доказать теперь
физиологией и сравнительной зоологией. Они не видят того, что
роль естественных наук в этом вопросе состоит только в том, что-
бы служить орудием для освещения одной стороны его. Ибо то,
что, с точки зрения наблюдения, разум и воля суть только отделе-
ния (secretions) мозга, и то, что человек, следуя общему закону,
мог развиться из низших животных в неизвестный период време-
ни, уясняет только с новой стороны тысячелетия тому назад при-
знанную всеми религиями и философскими теориями истину
о том, что с точки зрения разума человек подлежит законам необ-
ходимости,— но ни на волос не подвигает разрешение вопроса,
имеющего другую, противоположную сторону, основанную на со-
знании свободы.
Если люди произошли от обезьян в неизвестный период време-
ни, то это столь же понятно, как и то, что люди произошли от гор-
сти земли в неизвестный период времени (в первом случае X есть
время, во втором происхождение), и вопрос о том, каким образом
соединяется сознание свободы человека с законом необходимо-
сти, которому подлежит человек, не может быть разрешен срав-
нительною физиологией и зоологией, ибо в лягушке, кролике
346
Н. Н. Страхов
и обезьяне мы можем наблюдать только мускульно-нервную дея-
тельность, а в человеке — и мускульно-нервную деятельность
и сознание.
Естествоиспытатели и их поклонники, думающие разрешить во-
прос этот подобны штукатурам, которых бы приставили заштука-
туривать одну сторону стены штукатуркой и которые, пользуясь
отсутствием главного распорядителя работ, в порыве усердия за-
мазывали бы своей штукатуркой и окна, и образа, и леса, и неут-
вержденные еще стены и радовались бы на то, что с их штукатур-
ной точки зрения все выходит ровно и гладко» (т VI, стр. 269 и 270)
Вот истинно глубокомысленная, превосходно выраженная и до
конца выдержанная постановка различия, существующего между
исследованиями, для которых верховным законом может быть то-
лько необходимость, и между совершенно иною областью мыс-
ли,— вопросами о свободе. Происхождение человека от обезьяны,
столь сильно смущавшее многих, здесь поставлено на настоящее
место, правильно и точно отнесено к тем положениям, которые
нимало не касаются главной сущности дела.
Итак, гр. Л. Н. Толстой отнюдь не фаталист в строго опреде-
ленном смысле этого слова и никак фаталистом быть не может
Он отличает историю как науку фаталистическую (подобно всем
другим частным наукам) от тех умозрений, которые содержат глу-
бочайшие начала наук и высшие вопросы о свободе.
«Точно так же,— говорит он,— как предмет всякой науки есть
проявление неизвестной сущности, сама же эта сущность может
быть только предметом метафизики,— точно так же проявление
силы свободы людей в пространстве, времени и зависимости от
причин составляет предмет истории; сама же свобода есть пред-
мет метафизики» (т. VI, стр. 284)
В другом месте он указывает на то, что метафизические вопро-
сы составляют главные центры наук нравственного мира. В самом
простом виде он излагает эти вопросы так:
«Человек есть творение всемогущего, всеблагого и всеведуще-
го Бога. Что же такое есть грех, понятие о котором вытекает из
сознания свободы человека? Вот вопрос богословия.
Действия людей подлежат общим, неизменным законам, выра-
жаемым статистикой. В чем же состоит ответственность человека
перед обществом, понятие о которой вытекает из сознания свобо-
ды? Вот вопрос права.
Поступки человека вытекают из его прирожденного характера
и мотивов, действующих на него. Что такое есть совесть и созна-
ние добра и зла поступков, вытекающее из сознания свободы?
Вот вопрос этики.
ВОЙНА И МИР
347
Человек, в связи с общей жизнью человечества, представляет-
ся подчиненным законам, определяющим эту жизнь. Но тот же
человек, независимо от этой связи, представляется свободным.
Как должна быть рассматриваема прошедшая жизнь народов
и человечества,— как произведение свободной или несвободной
деятельности людей? Вот вопрос истории» (т VI, стр. 269)
Итак, без понятия свободы нравственные науки не имели бы
никакого смысла. Вопросы, относящиеся к свободе, составляют
самую душу этих наук, несмотря на то что и тут господствует фа-
тализм, который вообще свойствен знанию. Подводя поступки
людей под законы статистики, их душевные свойства под законы
образования характера, развитие народов под общие законы жиз-
ни человечества, мы стремимся внести фатализм в эти науки; но
весь интерес их заключается не в этом фатализме, а в том, что
держится под ним, как под оболочкой. Чем резче и глубже в них
проводится фатализм, тем определеннее и отчетливее выступает
перед нами область свободы, тем громче звучит противоречие
и яснее слышен голос, возвещающий нам нравственный смысл
явлений.
Прекрасно слыша этот голос, хорошо понимая, что в нем од-
ном заключается значение истории, автор, однако же, посвятил
весь конец своего труда задаче чисто формальной; его заинтерео-
вал не действительный смысл истории, а только вопрос о прими-
рении необходимости и свободы, то есть о том, каким образом ис-
тория возможна как наука в тесном смысле. Целый ряд остроум-
ных и тонких рассуждений определяет отношения между
необходимостью и свободою, и автор приходит к заключению,
что в истории, не отвергая действительной свободы и не пытаясь
проникнуть в ее сущность, мы должны отказаться от несущест-
вующей * свободы и признать не ощущаемую нами зависимость.
Этими словами оканчивается «Война и мир». Какое — скажем
прямо — нехудожественное заключение! Скучно и странно чи-
тать хотя превосходные, но совершенно сухие рассуждения после
живых лиц и картин хроники. А что нехорошо в художественном
отношении, то непременно будет нехорошо и в других отношени-
ях. Так случилось и здесь. Конечно, были бы не скучны такие рас-
суждения, которые бы вполне стояли на высоте хроники, вполне
исчерпывали ее предмет Но этого здесь нет Читатель, следя за
философскими мыслями автора, все ждет, что автор приложит
свои общие соображения к главному своему предмету, к борьбе
’ То есть такой, какую мы обыкновенно в себе воображаем.
348
Н. Н. Страхов
России с Европой. Но автор как будто вовсе забыл о том, что со-
ставляет весь интерес его произведения.
Ошибка заключается не в неправильности мысли, а в ее непол-
ноте. Очевидно, все рассуждения автора нимало не показывают
нам, какой смысл имела борьба, изображенная в хронике, какие
силы в ней проявились. Так, справедливо оказывается учение
Канта и других философов, что связь причин и следствий, изыс-
кание необходимого хода вещей,— в чем состоят все цели науки
в тесном смысле,— не исчерпывает содержания явлений, что при-
чинность есть не что иное, как форма нашего ума, которая, в ка-
честве формы, не может захватить собою сущности. Между тем
вопрос о свободе воли, о нравственном смысле явлений есть во-
прос о сущности.
Сущность дела перед нами живо и ясно выступает в хронике
и вовсе не затрагивается в рассуждениях автора об истории. Если
бы художник закончил свою книгу философскими или какими
угодно мыслями, из которых нам стал бы яснее смысл Бородин-
ского сражения, сила русского народа, тот идеал, который нас
тогда спас и живит нас до сих пор, мы были бы довольны. Но фор-
мулы обыкновенного знания сами по себе холодны, бесстрастны,
безразличны; они не уловляют ни красоты, ни добра, ни правды,
то есть того, что всего выше на свете, в чем заключается самый
существенный интерес нашей жизни. Для науки — самое отвра-
тительное явление, как и самое высокое, есть только следствие
известных причин, но для живых людей это не все равно. Для на-
уки мир превращается в мертвую, однообразную игру причин
и следствий, но для живого человека мир имеет красоту, жизнь,
составляет предмет отчаяния или восторга, благоговения или от-
вращения,— и в этом состоит для нас существенная сторона дела.
Ум не находит в мире ничего, кроме какой-то бесконечной и бес-
смысленной механики; но сердце указывает нам другой смысл,
который, в сущности, один только и важен.
Итак, главной мысли «Войны и мира» нельзя искать в философ-
ских формулах гр. Л. Н. Толстого, а нужно искать в самой хронике,
где жизнь истории изображена с такой изумительной полнотою,
где для нашего сердца столько высоких откровений. Тут очевидно,
что вопрос о нашей борьбе с Европою есть совершенно особенный
вопрос; тут ясно светится тот чисто русский идеал, который нам
дороже всего на свете и в котором, наконец, все дело.
Сам автор в некоторых местах приходит к отвлеченным поло-
жениям, очевидно, не вытекающим из его заключительных рас-
суждений. Называя войну 1812 года величайшею из всех извест-
ных войн (т. VI, стр. 2), он замечает, что она была в то же время
ВОЙНА И МИР
349
войною, не подходящею ни под какие «прежние предания войны»
(стр. 4). Бородинское сражение он называет одним из самых поу-
чительных явлений истории (стр. 1) именно потому, что оно пред-
ставляет какое-то противоречие обыкновенному ходу историче-
ских явлений.
«Все факты истории,— говорит он,— подтверждают справедли-
вость того, что большие или меньшие успехи войска одного наро-
да против войска другого народа суть причины или, по крайней
мере, существенные признаки увеличения или уменьшения силы
народов. Войско одержало победу, и тотчас же увеличились права
победившего народа в ущерб побежденному Войско понесло по-
ражение, и тотчас же по степени поражения народ лишается
прав, а при совершенном поражении своего войска — совершен-
но покоряется.
Так было (по истории) с древнейших времен и до настоящего
времени. Все войны Наполеона служат подтверждением этого
правила. По степени поражения австрийских войск, Австрия ли-
шается своих прав и увеличиваются права и силы Франции. Побе-
да французов под Иеной и Ауерштетом уничтожает самостоятель-
ное существование Пруссии.
Но вдруг, в 1812 году, французами одержана победа под Моск-
вой. Москва взята, и вслед за этим, без новых сражений, не Рос-
сия перестала существовать, а перестала существовать 600-тысяч-
ная армия, потом — наполеоновская Франция. Натянуть факты
на правила истории, сказать, что поле сражения в Бородине оста-
лось за русскими, что после Москвы были сражения, уничтожив-
шие армию Наполеона,— невозможно» (т V стр. 12)
Вывод, к которому приходит автор и в котором содержится по-
учительность Бородинского сражения и новый результат, не под-
ходящий под предания истории, состоит в следующем:
«Период кампании 1812 года от Бородинского сражения до изг-
нания французов доказал, что выигранное сражение не только не
есть причина завоевания, но даже и не постоянный признак заво-
евания,— доказал, что сила, решающая участь народов, лежит не
в завоевателях, даже не в армиях и сражениях, а в чем-то другом»
(там же, стр.З)
Итак, история не есть однообразная игра одних и тех же сил,
не есть бесконечная вереница повторяющихся причин и следст-
вий; в ней есть события особенные, представляющие особенный
смысл, особенную поучительность, так как они обнаруживают
действие сил дотоле неясных или не существовавших. В истории
раскрывается и обнаруживается что-то закрытое и глубокое, яв-
ляется нечто новое, воплощается то, что еще никогда не было во-
352
Н. Н. Страхов
лами и наставниками, то большею частию мы справедливо видим
в этом одно их излишнее самолюбие.
Итак, обязанности писателя, по нашему мнению, проще и легче.
От него, строго говоря, требуется только одно — полная искрен-
ность. Требуется не то, чтобы он сам строго и точно взвешивал свои
слова (этот дар не всякому дается), а чтобы он нам, читателям, давал
полную возможность произвести это взвешивание. Требуется не то,
чтобы он сам никогда не обманывался и не ошибался (кто за себя
поручится), а чтобы он нас не обманывал, нас не вводил в ошибку
А для этого нужно не только не лгать заведомо, не только не писать
того, что не думаешь, но каждую свою мысль высказывать открыто
и ясно, не скрывая тех оснований и побуждений, по которым она
возникла и сказана. Когда мы знаем, что человек говорит искренно,
и видим, с какою целью он говорит, чего хочет, чем заинтересо-
ван,— мы можем быть вполне довольны добросовестностию такого
человека и уже сами разберем, есть ли толк в его словах или нет
Поэтому мы считаем, что писатель погрешает против своих
обязанностей, если он говорит намеками, если он умышленно по-
льзуется своим авторитетом и как будто невзначай роняет иные
веские слова, надеясь, что они произведут в такой форме больше
действия. Писатель, который, подобно злоязычной бабе, говорит
об одном, а думает о другом, который в мягкую и ласковую речь
вставляет шпильки для тех или других слушателей, который
льстит под видом общих рассуждений и жалит, изливаясь любо-
вью к литературе,— такой писатель преступает самые простые
и скромные свои обязанности.
Совершенно мимоходом, занятый, по-видимому, очень важны-
ми соображениями, г Тургенев назвал гр. Л. Н. Толстого писате-
лем пристрастным и невежественным. Вот слова г Тургенева:
«Самый печальный пример отсутствия истинной свободы, про-
истекающего из отсутствия истинного знания, представляет нам
последнее произведение гр. Л. Н. Толстого «Война и мир», кото-
рое в то же время по силе творческого поэтического дара стоит
едва ли не во главе всего, что явилось в нашей литературе с 1840
года» (Соч. Тург., т I, 1869, стр. С).
И только! Г Тургенев прикидывается наивным и простодуш-
ным и делает вид, что ему нужен был этот отзыв только для при-
мера, только ради небольшого пояснения его собственных мыс-
лей, как будто о таких вещах можно говорить мимоходом! Как
будто, признавши «Войну и мир» выше всего, что явилось у нас
с 1840 г., то есть с «Мертвых душ»30, и, следовательно, выше соб-
ственных своих творений, г Тургенев имел право говорить о про-
изведении гр. Л. Н. Толстого вскользь, мельком и с улыбкой на
ВОЙНА И МИР
353
устах и взором, устремленным на созерцание высших истин, про-
изнести об этом произведении сколь возможно тяжкий приговор!
Нам и читателям теперь приходится разбирать и догадываться,
какой смысл имеет эта шпилька, так искусно вставленная в изящ-
ные «Воспоминания» г. Тургенева. Что значит, например, отсут-
ствие истинного знания у гр. Л. Н. Толстого, заявляемое г Турге-
невым так положительно и без малейших околичностей, как будто
это дело самое ясное и не подлежащее никакому сомнению? Это
значит, во-первых, вообще, что г Тургенев считает себя несрав-
ненно образованнее гр. Л. Н. Толстого, а, во-вторых, в частности,
что г. Тургенев, вероятно, недоволен невежественными, по его
мнению, взглядами гр. Л. Н. Толстого на историю, на Наполеона,
на войну 1812 года.
Предмет любопытный, и если бы г Тургенев поступил соглас-
но с обязанностями всякого писателя, большого и малого, то есть
выразил бы ясно мысль, какую ему Бог послал, то мы могли бы по
мере сил и сами рассудить об этом предмете. Теперь же ограни-
чимся следующими замечаниями.
Образование само по себе, без ума, без сердца, есть вздор.
Можно долго учиться философии, всю жизнь читать умнейшие
книги, знать множество языков и все-таки не только не сделать ни-
чего путного, а даже не быть умным человеком. Все дело в истин-
ном знании, как выразился г Тургенев весьма неудачно для себя
и очень удачно для нас. Мы ничего не знаем об образовании
гр. Л. Н. Толстого, кроме только того, что, как писатель с высоким
настроением ума, он никогда, ни в одной строчке своих произведе-
ний не вздумал ни похвалиться малейшей чертой своего образова-
ния, ни в каком бы то ни было смысле унизить действительно ум-
ные вещи. Что же касается до истинного знания, то чрезвычайное
обилие этого знания у гр. Л. Н. Толстого есть дело, не подлежащее
никакому сомнению и для всякого очевидное. Чего только не знает
этот человек! И притом, чего только не знает он — не по книгам,
а этим истинным знанием, которого часто ни в каких книгах не до-
ищешься! Не только душа человеческая — истинная область поэ-
та — ему знакома лучше, чем всяким ученым психологам; бесчис-
ленные сферы жизни и деятельности известны ему так, как одной
из них не знает иной человек, вращающийся в ней целую жизнь.
Сверх художетвенной гениальности мы должны признать за
гр. Л. Н. Толстым огромную способность знания, сверх поэтиче-
ского дара — философский талант, сверх изумительного уменья
понимать смысл того, что пишется в книгах, и того, что еще ни
в каких книгах не написано,— огромную начитанность по предме-
ту наших войн с Наполеоном.
12 Зак. 120
354
Н. Н. Страхов
В словах г. Тургенева о невежестве гр. Л. Н. Толстого нам слы-
шится всего яснее одно — страх перед авторитетом западной нау-
ки, страх, весьма распространенный в русском обществе и в рус-
ской литературе. Г Тургенев вздумал нас попугать своею образо-
ванностью и ссылкою на какое-то знание, о котором, мы уверены,
он и сам не имеет ясного понятия. Эти вечные пуганья какою-то
неопределенною и неизвестно где существующею западною нау-
кою приличны только тому, кто сам не знает, что ему думать и че-
го держаться. У кого же есть собственная мысль, того ничем не
испугаешь.
Мы переходим, таким образом, ко второму упреку, заключаю-
щемуся в шпильке г Тургенева; именно г Тургенев называет Тол-
стого человеком несвободным, конечно, разумея под этим то, что
Толстой будто бы пристрастен к своему народу и своей истории,
что он подчиняется этим великим авторитетам. Но умственная
свобода и умственное рабство вовсе не этим определяются, вовсе
не состоят в независимости от всяких авторитетов, а заключаются
в том, чтобы и наше подчинение и наше восстание исходили из
нас самих, были ясным и сознательным делом нашего ума и наше-
го сердца. Не подчиняться никаким авторитетам есть сущая глу-
пость, ибо это значило бы ничего не уважать и ничего не любить.
«Есть,— сказал один умный человек,— свобода разного рода: есть,
например, свобода от здравого смысла, да только какой же толк
в подобной свободе». Истинно свободен не тот, кто не имеет силы
ни во что поверить, не имеет ума, чтобы понять верховную важ-
ность известных начал, а тот, кто, веря и понимая, действует при
этом своим умом, своею душою, а не под чужим влиянием, не под
страхом общественного мнения, не ради посторонних делу при-
чин. Собственное убеждение — вот истинная свобода.
Если мы взглянем с этой точки зрения, то без сомнения убе-
димся, что нет человека более свободного, чем Толстой, и что если
мы захотим найти пример рабства, то самый разительный пример
представляет г. Тургенев, тот самый, который теперь поднял тол-
ки о свободе писателя. Кто, в самом деле, может укорить
гр. Л. Н. Толстого в том, что он когда-нибудь плыл по ветру, что он
подчинялся чужим мнениям или минутным настроениям обще-
ства и литературы. Ни на одном произведении этого писателя не
лежит отпечатка какого бы то ни было подчинения. Везде слышна
упорная, независимая работа его собственного ума. Повторим то,
что мы доказывали в «Заре» прошлого года: ни один из наших пи-
сателей не представляет такого длинного и цельного, вполне орга-
нического развития, как гр. Л. Н. Толстой. Вспомните, что дела-
лось в это время в литературе, какие в ней совершались воздуш-
ВОЙНА И МИР
355
ные революции, какими метеорами наполнен быд воздух, какими
обманчивыми миражами заслонен был весь горизонт Чего-чего
только у нас не было! Люди самые проницательные готовы были
обмануться и признать важность и существенность того, что
в действительности было пеной и брызгами. Гр. Л. Н. Толстой во
все это время не подпал ни единому из многих влияний. Глубокая,
упорная внутренняя работа делала его совершенно независимым
от всяких влияний минуты. Каждое его произведение свидетель-
ствует, что он писатель свободный в лучшем, в высочайшем смыс-
ле этого слова,— то есть писатель самостоятельный, имеющий
свои мысли, свои задачи.
Возьмите же теперь, для контраста и пояснения, г Тургенева,
который сам напросился на невыгодное для себя сравнение. Чем
только не был г Тургенев, каким влияниям он не подчинялся!
Каждое минутное настроение наших журналистов и наших лите-
ратурных кружков отражалось на нем с такою быстротою и си-
лою, какой мы едва ли найдем другой пример. Вот истинный раб
минуты, человек, как будто не имеющий ничего своего, а все за-
имствующий от других. К нему больше, чем к кому-нибудь, идут
слова, сказанные вообще о поэтах:
Вы все на колокол похожи,
В который может зазвонить
На площади любой прохожий. 31
Самостоятельности и, следовательно, независимости нет
в г Тургеневе никакой; будучи эхом чужих взглядов и настрое-
ний, г Тургенев не сумел до сих пор выработать себе точки зре-
ния, которая подымалась бы выше изображаемых им явлений.
Что из того, что во время разгара нигилизма он написал «Отцов
и детей», а во время разгара патриотизма — «Дым»? Если человек
руководится желанием противоречить настроению минуты, он
все-таки зависит от минуты, он говорит не свое, а то, что в нем
вызывается этим противоречием. Некоторое время можно было
думать, что у г. Тургенева есть какие-нибудь высшие взгляды,
из-за которых он осуждает мимолетные явления нашего прогрес-
са. Но теперь плачевная истина вполне обнаружилась, оказалось,
что г Тургенев стоит даже ниже этих явлений, не зная, что ему
делать, где установить свою точку опоры, он решился, наконец,
объявить себя приверженцем нигилизма, т е. самой последней и,
по нашему мнению, самой уродливой формы нашего прогресса.
И этот человек объявляет себя свободным! И он имеет смелость
укорять других в рабстве, да еще кого — Л. Н. Толстого!
12*
356
Н. Н. Страхов
VI
Предыдущее разбирательство оказалось вовсе не лишним де-
лом: оно прямо приводит нас к некоторым общим замечаниям от-
носительно нашей литературы, которыми мы и закончим нашу
статью. Совершенно ясно, что с 1868 года, то есть с появления
«Войны и мира», состав того, что собственно называется русскою
литературою, то есть состав наших художественных писателей,
получил иной вид и иной смысл. Гр. Л. Н. Толстой занял первое
место в этом составе, место неизмеримо высокое, поставившее
его далеко выше уровня остальной литературы. Писатели, быв-
шие прежде первостепенными, обратились теперь во второсте-
пенных, отошли на задний план. Если мы вглядимся в это переме-
щение, совершившееся самым безобидным образом, т е. не в си-
лу чьего-нибудь понижения, а вследствие огромной высоты, на
которую взошел раскрывший свои силы талант, то нам невозмож-
но будет не радоваться этому делу от всего сердца.
До сих пор кто были представители русской литературы, кто
занимал в ней первое место и для нас, и для иностранцев? Конеч-
но, Тургенев, Островский, Некрасов. Вот те таланты, которые
своею деятельностью, своим успехом, своим неотразимым обая-
нием господствовали над массою читателей. И что же? Ни один из
них, по несчастию, не заслужил полного сочувствия, ни один не
был человеком вполне свободным, — так как уже пошла речь
о свободе, ни один не был чист от важных недостатков. О колеба-
ниях г Тургенева мы уже говорили; колебания г Островского не
менее многочисленны, хотя менее были замечены и истолкованы
читателям нашею критикою. Что же касается до г Некрасова, то
о нем давно известно, что он отдал свою музу в крепостное рабст-
во известным идеям и направлениям. Это самый талантливый из
наших стихотворцев, но, вместе, наименее смелый, наиболее уро-
дующий и пригибающий свои чувства в угоду стремлениям, кото-
рым подчинился.
Таким образом, наша литература представляла жалкое зрели-
ще. Вследствие неправильности нашего умственного развития,
люди самые талантливые были испорчены; они или шли по лож-
ной дороге, покоряясь общему течению, или сами не знали, что
делать, и метались из стороны в сторону Но явился наконец бога-
тырь, который не поддался никаким нашим язвам и поветриям,
который разметал как щепки, всякие тараны, отшибающие у рус-
ского образованного человека ясный взгляд и ясный ум, все те ав-
торитеты, под которыми мы гнемся и ежимся. Из тяжкой борьбы
с хаосом нашей жизни и нашего умственного мира (мы говорили
ВОЙНА И МИР
357
об этой борьбе в прошлом году) он вышел только могучее и здоро-
вее, только развил и укрепил в ней свои силы и разом поднял на-
шу литературу на высоту, о которой она и не мечтала.
Как же не радоваться? Теперь мы будем даже снисходительнее
к нашим прежним представителям литературы; мы не станем ис-
пытывать той печали и злобы, которые, бывало, волновали нас,
когда мы видели, что руководство толпы принадлежит людям, или
упорно коснеющим на ложном пути, или не знающим хорошень-
ко, чего им держаться, и потому угождающим господствующему
ветру Бог с ними! Их царство миновало!
Как же не радоваться? После долгих уклонений от настоящей
дороги, после всяких зараз, которые русская литература выноси-
ла в своем теле со всеми их последовательными симптомами, она
наконец возвращается к своему прежнему здоровью. Та могучая
гармоническая сила, которая некогда сказалась в Пушкине и с тех
пор как будто обмелела, разбилась на мелкие ручьи, затерялась
в трясинах и болотах, вдруг снова воочию явилась нам, вдруг по-
казалась нам в новых формах, но с тою же печатью несравненной
прелести, здоровая, чистая, по своей простоте и внутреннему рав-
новесию превосходящая самые высокие поэтические силы других
народов. Как же не радоваться!
Если теперь иностранцы спросят у нас о нашей литературе, то
мы не скажем им в ответ, что она подает прекрасные надежды,
что она заключает великолепные задатки, не станем пускаться
в оговорки и приводить разные смягчающие обстоятельства, что-
бы объяснить уродливость и односторонность современных на-
ших литературных авторитетов; мы прямо укажем на «Войну
и мир», как на зрелый плод нашего литературного движения, как
на произведение, перед которым мы сами преклоняемся, которое
для нас дорого и важно не за неимением лучших, а потому что оно
принадлежит к самым великим, самым лучшим созданиям поэзии,
какие мы только знаем и можем вообразить. Западные литерату-
ры в настоящее время не представляют ничего равного и даже ни-
чего близко подходящего к тому, чем мы теперь обладаем.
Если братья славяне попросят теперь у нас книг, то мы не бу-
дем, скрепя сердце, посылать им Тургенева, Островского, Некра-
сова; нет, мы пошлем им этих писателей спокойно и безбоязнен-
но, потому что вместе с ними пошлем и «Войну и мир». Свет, ко-
торым сияет произведение гр. Л. Н. Толстого, так силен, что при
нем не страшны все эти меньшие светила, озаряющие нашу
жизнь таким слабым и неровным, а часто даже совершенно не-
правильным светом. Все слабые и больные стороны нашей лите-
ратуры теперь сами собою обличаются; у нас есть мерка здоровой
358
Н. Н. Страхов
и могучей поэзии, и в сравнении с этим образом получают свое
настоящее значение те неполные и искаженные проблески поэ-
зии, с которыми мы так долго возились, которым поневоле припи-
сывали больше важности, чем они ее имеют на самом деле.
Но главное, конечно, не в том, что мы скажем Европе или что
пошлем славянам; главное — в нас самих, в том благотворном вли-
янии, которое может иметь «Война и мир» на духовное развитие
нашего общества — этого больного общества, пораженного неду-
гами, приводящими иногда в ужас и отчаяние людей, преданных
своему народу В изящной литературе, в журналистике, в массе
читающих и пишущих людей — везде господствует такая слабость
мысли, такое искажение инстинктов и понятий, такое обилие
предрассудков и заблуждений, что невольно является страх за на-
ше духовное развитие, невольно приходит в голову мысль, не по-
ражены ли мы какою-нибудь неизлечимою болезнью, не суждено
ли русскому уму и сердцу заглохнуть и вымереть под язвами,
разъедающими наш духовный строй. Вот то существенное дело,
в котором «Война и мир» может принести нам помощь и отраду
Эта книга есть прочное приобретение нашей культуры, столь же
прочное и непоколебимое, как, например, сочинения Пушкина.
Пока жива и здорова наша поэзия, до тех пор нет причины сомне-
ваться в глубоком здоровье русского народа и можно принимать
за мираж все болезненные явления, совершающиеся, так сказать,
на окраинах нашего духовного царства. «Война и мир» скоро ста-
нет настольною книгою каждого образованного русского, класси-
ческим чтением наших детей, предметом размышления и поуче-
ния для юношей. С появлением великого произведения
гр. Л. Н. Толстого наша поэзия опять займет подобающее ей мес-
то, сделается правильным и важным элементом воспитания как
в тесном смысле — воспитания подрастающего поколения, так
и в обширном смысле — воспитания всего общества. И все креп-
че и крепче, все сознательнее мы будем питать приверженность
к прекрасному идеалу, проникающему собою книгу гр. Л. Н. Тол-
стого, к идеалу простоты, добра и правды.
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. И. ГЕРЦЕНА
ИЗ КНИГИ «БОРЬБА С ЗАПАДОМ В НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЕ»
Я зритель; только это и не роль
и не натура моя, это мое положение.
(С того берега.}
Mir gab ein Golt zu sagen, was ich leide.
Gothe. Torquato Tasso 1
ПЕССИМИЗМ.
«ЗАПИСКИ ОДНОГО МОЛОДОГО ЧЕЛОВЕКА».
ГЁТЕ
По всему своему душевному строю, по своим чувствам и взгля-
ду на вещи Герцен был, от начала до конца своего поприща, пес-
симистом, т. е. темная сторона мира открывалась ему яснее, чем
светлая; болезненные и печальные явления жизни он восприни-
мал с несравненно большей живостию и чуткостию, чем всякие
другие. Вот где ключ к разгадке литературной деятельности Гер-
цена, вот где нужно искать ее главных достоинств и недостатков.
Мысль Герцена постоянно работала в этом направлении, и, при
его значительном философском и художническом таланте, при
том мужестве перед истиной, которым он хвалился и которое
в нем действительно было,— эта умственная работа привела его
к некоторым очень важным открытиям, к таким взглядам, кото-
рые не останутся без следа в русской литературе. Все, что есть
360
Н. Н. Страхов
глубокомысленного у Герцена, глубокомысленно только в этом от-
ношении, то есть, как глубокое развитие пессимизма,— безотрад-
ного, мрачного воззрения на мир. В этом заключается весь инте-
рес его философских рассуждений и главный нерв его художест-
венных произведений.
Для ясности перейдем поскорее от общих положений к фак-
там, то есть разберем главнейшие произведения Герцена. Тогда
наша мысль уяснится сама собою.
Первым замечательным литературным произведением Герце-
на были два отрывка из некоторого рода автобиографии, явив-
шиеся под заглавием Записки одного молодого человека («Отеч.
зап.», 1840, декабрь) и Еще из записок одного молодого человека
(«Отеч. Зап.», 1841, август) Второй отрывок уже представляет не-
что весьма характеристическое для Герцена, уже проявляет его си-
лу и оригинальность. Тут выведен на сцену некто Трензинский, ли-
цо, к которому автор относится с величайшим сочувствием и в ко-
тором изображен один из действительных людей, дядя автора,
имевший, очевидно, большое влияние на его образ мыслей. Этот
Трензинский выставлен человеком, воспитанным на идеях про-
шлого столетия и потому находящимся в противоречии с идеями
новыми, с направлением, имевшим силу тогда, в 1840 году Тогда —
господствовало поклонение Гёте, то есть проповедовался велича-
вый и спокойный пантеизм, некоторого рода обоготворение зем-
ной жизни людей, вера в ее разумность и красоту Станкевич, Бе-
линский были, как известно, этой веры в ту эпоху Этой же веры
был и Герцен, еще не смевший восстать открыто против духа вре-
мени, против таких авторитетов, как Гегель и Гёте. Но в Герцене
сильно говорило противоречие этому господствующему духу, и он
с удивительною энергиею и ясностию воплотил свои новые, свои
собственные мысли в фигуре Трензинского.
Во-первых, что такое сам Трензинский? Это познанский поляк,
который, впрочем, вовсе не имеет качеств представителя поль-
ской народности. Напротив, Герцен хотел вывести лицо, так ска-
зать, между-народное, лишенное всякой определенной почвы.
Трензинский уже старик, имеющий более пятидесяти лет, следо-
вательно, человек, уже проживший главную часть своей жизни,
и сам он определяет свою судьбу так:
«Для того, чтобы быть брошену так бесцельно, так нелепо в ми-
ре, как я, надобен целый ряд исключительных обстоятельств.
Я никогда не знал ни семейной жизни, ни родины, ни обязанно-
стей, которые врастают в сердце с колыбели. Но заметьте, я ни-
сколько не был виноват, я не навлек на себя этого отчуждения от
всего человеческого; обстоятельства устроили так» (стр. 179).
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. И. ГЕРЦЕНА 361
Таким образом, в Трензинском выступает перед нами одно из
тех лиц, которые так любил Герцен,— человек несчастный без
всякой вины, жертва случая, не оправдываемая никакою систе-
мою оптимизма, осужденная на страдания, не имеющие смысла.
В заключение рассказа, Герцен сам пытается произнести сужде-
ние о своем герое и говорит так:
«В Трензинском преобладает скептицизм d'une existence man-
guee2; это равно ни скептицизм древних, ни скептицизм Юма,
а скептицизм жизни, убитой обстоятельствами, беспредельно гру-
стный взгляд на вещи человека, которого грудь покрыта ранами
незаслуженными, человека, оскорбленного в благороднейших
чувствах, и между тем человека полного силы» (стр. 187).
Такой человек не мог, конечно, держаться светлого созерцания
пантеизма, видящего всюду разумность и красоту. Поэтому панте-
ист Герцен называет взгляды Трензинского «странными мнения-
ми и парадоксами», но тем не менее говорит, что этому человеку
«удалось нанести глухой удар некоторым из его теплых верова-
ний» (стр. 174).
Как пример Герцен приводит свои разговоры о предмете вели-
чайшей важности, об олимпийце Гёте, которого так величала
и славила тогдашняя философия. Трензинский рассказывает что
он два раза встречался с Гёте. Эти встречи оставили в нем небла-
гоприятное впечатление от личности великого поэта; рассказ так
мастерски выставляет некоторые черты Гёте и имеет такое важ-
ное значение для характеристики взглядов Герцена, что мы при-
ведем его вполне.
«Первый раз,— рассказывает Трензинский,— я видел Гёте ма-
льчиком, лет шестнадцати. При начале революции отец мой был
в Париже, и я с ним. Regime de terreur как-то проглядывал сквозь
сладко-глаголивую жиронду... Иностранцам было опасно ехать
и еще опаснее оставаться. Отец мой решился на первое, и мы тай-
ком выбрались из Парижа».
После разных приключений и опасностей они добрались, нако-
нец, до союзной армии, которая шла тогда на Францию для подав-
ления революции.
«Нас повели к генералу и после разных допросов и расспросов
позволили ехать далее; но возможности никакой не было достать
лошадей; все были взяты под армию, для которой тогда наступило
самое критическое время. Армия гибла от холода и грязи. На дру-
гой день пригласил нас один владетельный князь на вечер. В мале-
нькой зале, принадлежавшей сельскому священнику, мы застали
несколько полковников, как все немецкие полковники — с седы-
ми усами, с видом честности и не слишком большой дальновидно-
362
Н. Н. Страхов
сти. Они грустно курили свои сигары. Два-три адъютанта весело
говорили по-французски, коверкая германизмами каждое слово;
казалось, они еще не сомневались, что им придется попировать
в Palais Royal и там оставить свой здоровый цвет лица, заветный
локон, подаренный при разлуке, и немецкую способность крас-
неть от двусмысленного слова. Вообще, было скучно. Довольно
поздно явился еще гость, во фраке, мужчина хорошего роста, до-
вольно плотный, с гордым, важным видом. Все приветствовали его
с величайшим почтением; но его взор не был приветлив, не вызы-
вал дружбы, а благосклонно принимал привычную дань вассальст-
ва. Каждый мог чувствовать, что он не товарищ ему Князь пред-
ложил кресло возле себя; он сел, сохраняя ту особенную Steifheit.
которая в крови у немецких аристократов. «Нынче утром,— ска-
зал он после обыкновенных приветствий,— я имел необыкновен-
ную встречу Я ехал в карете герцога, как всегда; вдруг подъезжа-
ет верхом какой-то военный, закутанный шинелью от дождя. Уви-
дев веймарский герб и герцогскую ливрею, он подъехал к карете
и — представьте взаимное наше удивление — когда я узнал в во-
енном его величество короля, а его величество нашел вместо гер-
цога— меня. Этот случай останется у меня долго в памяти».
Разговор обратился от рассказа чрезвычайной встречи к коро-
лю, и естественно перешли к тем вопросам, которые тогда зани-
мали всех бывших в зале, т е. к войне и политике. Князь подвел
моего отца к дипломату (новому гостю) и сказал, что от него мож-
но узнать самые новые новости. «Что делает генерал Лафайет
и все эти антропофаги?» — спросил дипломат «Лафайет,— отве-
чал мой отец,— неустрашимо защищает короля и в открытой бо-
рьбе с якобинцами». Дипломат покачал головою и выразительно
заметил. «Это одна маска: Лафайет, я почти уверен, заодно с яко-
бинцами».— «Помилуйте! — возразил мой отец,— да с самого на-
чала у них непримиримая вражда». Дипломат иронически улыб-
нулся и, помолчав, сказал. «Я собирался ехать в Париж года два
тому назад, но я хотел видеть Париж Лудовика Великого и вели-
кого Аруэта, а не орду гуннов, неистовствующих на обломках его
славы. Можно ли было ожидать, чтоб буйная шайка демагогов
имела такой успех. О, если б Неккер в свое время принял иные
меры, если б Лудовик XVI послушался не ангельского своего серд-
ца, а преданных ему людей, которых предки столетия процветали
под лилиями, нам не нужно бы было теперь подниматься в крес-
товый поход! Но наш Готфред скоро образумит их, в этом я не со-
мневаюсь; да и сами французы ему помогут; Франция не заключе-
на в Париже».
Князь был ужасно доволен его словами.
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. И. ГЕРЦЕНА 363
Но кто не знает откровенности германских воинов, да и вои-
нов вообще. Их разрубленные лица, их простреленные груди да-
ют им право говорить то, о чем мы имеем право молчать. По не-
счастию, за князем стоял, опершись на саблю, один из седых пол-
ковников; в наружности было видно, что он жизнь провел с 10 лет
в бивуаках и в лагерях, что он хорошо помнит старого Фрица;
черты его выражали гордое мужество и безусловную честность.
Он внимательно слушал слова дипломата и наконец сказал.
— Да неужели вы, не шутя, верите до сих пор, что французы
нас примут с распростертыми объятиями, когда всякий день пока-
зывает нам, какой свирепо народный характер принимает эта
война, когда поселяне жгут свой хлеб и свои дома для того, чтобы
затруднить нас. Признаюсь, я не думаю, чтобы нам скоро при-
шлось обращать Париж на путь истинный, особенно ежели будем
стоять на одном месте.
— Полковник не в духе,— возразил дипломат и взглянул на не-
го так, что мне показалось, что он придавил его ногой.— Но я по-
лагаю, вы знаете лучше меня, что осенью, в грязь, невозможно ид-
ти вперед. В полководце не благородная запальчивость, а благора-
зумие дорого; вспомните Фабия-Кунктатора.
Полковник не струсил ни от взора, ни от слов дипломата.
— Разумеется, теперь нельзя идти вперед, да и назад трудно.
Впрочем, ведь осень в нынешнем году не в первый раз во Фран-
ции, грязь можно было предвидеть. Я молю Бога, чтоб дали гене-
ральное сражение; лучше умереть перед своим полком с оружием
в руке, от пули, нежели сидеть в этой грязи...
Й он сжал рукою эфес сабли. Началось шептанье, и издали
слышалось: «Ja, ja der Oberst hat recht... Ware der grope Fritz... oh,
der grope Ftitz!» 3 Дипломат, улыбаясь, обернулся к князю и ска-
зал. «В какой бы форме ни выражалась эта жажда побед воинов
тевтонских, нельзя ее видеть без умиления. Конечно, наше насто-
ящее положение не из самых блестящих; но вспомним, чем уте-
шался Жуанвиль, когда был в плену с Святым Лудовиком: «Nous
en parlerons devant les dames»4
— Покорно благодарю за совет! — возразил неумолимый пол-
ковник.— Я своей жене, матери,сестре (если бы они у меня были)
не сказал бы ни слова об этой кампании, из которой мы принесем
грязь на ногах и раны на спине. Да об этом, пожалуй, нашим да-
мам прежде нас расскажут эти чернильные якобинцы, о которых
нас уверяли, что они исчезнут, как дым, при первом выстреле.
Дипломат понял, что ему не совладать с таким соперником,
и он, как Ксенофонт5, почетно отступил со следующими 10000
словами: «Мир политики мне совершенно чужд; мне скучно, ког-
364
Н. Н. Страхов
да я слушаю о маршах и эволюциях, о прениях и мерах государст-
венных. Я не мог никогда без скуки читать газет; все это что-то
такое преходящее, временное, да и вовсе чуждое по самой сущно-
сти нам. Есть другие области, в которых я себя понимаю царем:
зачем же я пойду без призыва, дюжинным резонером, вмешивать-
ся в дела, возложенные провидением на избранных им нести тяж-
кое бремя управления? И что мне за дело до того, что делается
в этой сфере!»
Слово «дюжинный резонер» попало в цель: полковник сжал
сигару так, что дым у нее пошел из двадцати мест, и, впрочем до-
вольно спокойно, но с огненными глазами, сказал: «Вот я простой
человек, нигде себя не чувствую ни царем, ни гением, а всегда
остаюсь человеком и помню, как, еще будучи мальчиком, затвер-
дил пословицу Homo sum et nihil humani a me alienum puto6 Две
пули, пролетевшие через мое тело, подтвердили мое право вмеши-
ваться в те дела, за которые я плачу своею кровью».
Дипломат сделал вид, что не слышит слов полковника; к тому
же тот сказал это, обращаясь к своим соседям. «И здесь,— про-
должал дипломат,— среди военного стана, я так же далек от поли-
тики, как в веймарском кабинете»
— А чем вы теперь занимаетесь? — спросил князь, едва скры-
вая радость, что разговор переменился.
— Теориею цветов; я имел счастие третьего дня читать отрыв-
ки светлейшему дядюшке вашей светлости.
Стало, это не дипломат «Кто это?» — спросил я эмигранта, ко-
торый сидел возле меня и, несмотря на бивуачную жизнь, нашел
средство претщательно нарядиться, хотя в короткое платье. «Ah,
bah; c'est un сё!ёЬгё podte allemand, m-r Koethe, qui a dcrit... qui a
ecrit... ah!.. La Messiade!»7 «Так это автор романа, сводившего ме-
ня с ума: «Werters Leiden!» — подумал я, улыбаясь филологиче-
ским знаниям эмигранта8 Во Франции, кроме «Вертера», не было
ни одного из его сочинений.— Вот моя первая встреча».
Прошло несколько лет Мрачный террор скрылся за блеском
побед. Дюмурье, Гош и, наконец, Бонапарт поразили мир удивле-
нием. То было время первой итальянской кампании, этой юноше-
ской поэмы Наполеона. Я был в Веймаре и пошел в театр. Давали
какую-то политическую фарсу Гётева сочинения. Публика не сме-
ялась, да и, по правде, насмешка была натянута и плосковата. Гёте
сидел в ложе с терцогом. Я издали смотрел на него и от всей души
жалел его; он понял очень хорошо равнодушие, кашель, разгово-
ры в партере и испытывал участь журналиста, не попавшего
в тон. Между прочим, в партере был тот же полковник. Я подошел
к нему; он узнал меня. Лицо его исхудало, как будто лет десять мы
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. И. ГЕРЦЕНА
365
не видались, рука была на перевязке. «Что же Гёте тогда толко-
вал, что политика ниже его, а теперь пустился в памфлеты. Я дю-
жинный резонер и не понимаю тех людей, которые хохочут там,
где народы обливаются кровью, и, открывши глаза, не видят, что
совершается перед ними. А может быть, это право гения...»
Я молча пожал ему руку, и мы расстались. При выходе из теат-
ра какие-то три, вероятно, пьяные, бурша с растрепанными воло-
сами в честь Арминия9 и Тацитова сказания о германцах10,
с портретом Фихте на трубках,— принялись свистать, когда Гёте
садился в карету Буршей повели в полицию, я пошел домой,
и с тех пор не видал Гёте» (стр. 182—185)
Вот мастерской рассказ, в котором с удивительною кратко-
стию и силою выставлена известная черта Гёте — его равнодушие
к современным практическим вопросам. Смысл рассказа весьма
многозначителен, соответствует многим задушевным стремлени-
ям Герцена. Во-первых, тут слышно отрицание авторитетов, та
мысль, что только мечтатели и идеалисты «строят себе в голове
фантастических великих людей, односторонних и, следовательно,
неверных оригиналам». (Так выражается в заключение Трензин-
ский.) Во-вторых, слышно горячее сочувствие к практическим ин-
тересам, к людям жизни, в противоположность с поэтами и мыс-
лителями. Но главный центр рассказа заключается в противопо-
ложности между Гёте и Трензинским, между поэтом,
примирявшимся с жизнью, и человеком, который ничем
с жизнью не примиряется. Главная мысль заключается в сочувст-
вии к лицу, которое отвергло всякую идею примирения. «Филосо-
фы,— говорит Трензинский,— примиряются с несчастиями, сле-
по и грубо поражающими ежедневно индивидуальность, мыслью
о ничтожности индивидуума» (стр. 186) Трензинский не признает
этого выхода из противоречия; он упорно держится того взгляда,
что человеку не в чем искать утешения и успокоения, если он
страдает нелепо, бесцельно, без всякой вины, единственно в силу
случайностей и обстоятельств. Идея такого страдания есть глав-
ная идея Герцена. В заключение этого отрывка из Записок моло-
дого человека Герцен делает разные оговорки, выражает опасе-
ние, чтобы рассказа его как-нибудь не сочли мелким камнем, бро-
шенным в великого поэта, уверяет, что сам он благоговеет перед
Гёте, и объясняет все дело следующим образом:
«Трензинский — человек по преимущетву практический, всего
менее художник. Он мог смотреть на Гёте с такой бедной точки;
да и должен ли был вселить Гёте уважение к себе, подавить авто-
ритетом — человека, который рядом бедствий дошел до неуваже-
ния лучших упований своей жизни» (стр. 187)
366
Н. Н. Страхов
Итак, есть случаи, в которых невластны и бессильны всякая
поэзия, всякая философия; есть несчастия, перед которыми не
может устоять никакой авторитет, разлетается всякий ореол, ко-
торые дают право на самого олимпийца Гёте смотреть так, как
смотрит Трензинский.
По тому времени это были мысли чрезвычайно дерзкие и воль-
нодумные, так как поклонение Гёте господствовало у нас с вели-
кою силою и было подкрепляемо авторитетом гегелизма, видев-
шего в Гёте поэта наиболее глубокого, всего ближе подходящего
к духу этой философии. Источником же этих дерзких мыслей бы-
ло признание в мире горя, не исцелимого никакой философией.
«КТО ВИНОВАТ?»
СТРАДАНИЯ БЕЗ ВИНЫ
Наиболее известное русским читателям произведение Герцена
есть его роман Кто виноват?, появившийся в первый раз в Оте-
чественных записках 1845 года, в декабрьской книжке, и потом
дважды изданный отдельно, в 1847 г (СПб., тип. Праца) и в 1866 г.
(СПб., изд. Ковалевского). Мы остановимся на нем дольше и по-
дробнее, как на вещи не только известной более других, но
и вполне законченной, вполне обработанной и, вместе, чрезвы-
чайно поучительной с той точки зрения, которой мы держимся.
По порядку времени нам следовало бы говорить сперва о фило-
софских статьях Герцена; но для ясности мы отложим эту речь до
другого места и сперва разберем роман; мысль Герцена здесь вы-
ражена в образах, следовательно, в самой общедоступной и жи-
вой форме.
История, которая рассказывается в этом романе, чрезвычайно
проста по основным своим чертам. Благородный и умный молодой
человек встречает на своем жизненном пути молодую девушку,
точно так же умную и чистую. Они влюбляются друг в друга, пре-
одолевают некоторые препятствия, мешавшие их браку, и женят-
ся. Наступает семейное счастие, ясное, простое, которое тянется
целые годы; у молодых супругов есть сын, следовательно, есть
и то звено, которое необходимо для полноты супружества, без ко-
торого супружество теряет свой главный смысл. Вдруг на эту се-
мью обрушивается несчастие. Случайно в тот город, где она жи-
вет, приезжает Бельтов, молодой холостяк, блистательный, ум-
ный, энергический. Он знакомится с счастливою семьею,
начинает часто бывать в ней; и вот между ним и молодою женщи-
ною с неудержимою силою и быстротою возникает страсть.
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. И. ГЕРЦЕНА
367
Такова завязка романа.
Очевидно, случай, взятый Герценом, относится к так называе-
мому женскому вопросу, к вопросу о свободе сердечных наших
чувств, о стеснении, представляемом неразрывностью брака, о не-
разумности такого чувства, как ревность, и т д. На эти и подоб-
ные темы было у нас написано немало всяких рассуждений и бес-
численное множество повестей и романов. Существует целая ли-
тература, весьма любопытная, трактующая о разных
затруднениях и случаях, встречающихся в делах любви и брака.
Общее решение, к которому приходит эта литература, состоит
в том, что все можно уладить, что все беды, претерпеваемые лю-
дьми в этом отношении, происходят или от дурных законов, или
от грубых и непросвещенных чувств и нравов; изменив законы
и внушив людям просвещенные и истинно гуманные взгляды на
дело, мы могли бы, по мнению многих наших писателей, водво-
рить на земле совершенное благополучие, по крайней мере, в лю-
бовных и семейных делах. Если бы пригласить для решения во-
проса, например, г Авдеева11, самого знаменитого из наших про-
поведников о правах любви, то, мы вполне уверены, он нимало не
затруднился бы решением. Жена должна свободно следовать вле-
чению страсти, а муж не должен мешать ее счастью и не имеет
права быть несчастным только оттого, что другие счастливы,—
вот как следует решить на основании уроков, заключающихся
в произведениях г. Авдеева и многих других.
Герцен решил иначе. Он вывел на сцену самых добрых, умных,
гуманных людей, которые чужды всяких предрассудков и вполне
готовы были бы пожертвовать собою для того, чтобы как-нибудь
выйти самим и вывести других из рокового столкновения; но выхо-
да нет, и потому эти люди неизбежно должны страдать. Первый на-
чинает страдать муж, который тотчас догадался, что потерял нераз-
дельную нежность жены, потерял то, чем прежде жил и дышал. За-
тем страдает жена, замечающая мучения мужа и чувствующая, что
она ни за что не может покинуть его и ребенка, что она для них
должна отказаться от новой своей любви. Наконец Бельтов, видя,
что его страсть приносит только горе другим, уезжает, отрываясь
от женщины, которую полюбил так, как уже не полюбит, вероятно,
никакую другую. Спокойствие и счастие всех действующих лиц
нарушено и едва ли когда-нибудь к ним возвратится.
Трагизм этого столкновения взят Герценом во всей чистоте
и силе. Если бы брак Круциферских совершился не по любви,
а под давлением тех или других обстоятельств, если бы муж был
дурен, стар, болен или опостылел бы своей жене с нравственной
стороны, тогда любовь жены к другому мужчине имела бы неко-
368
Н. Н. Страхов
торое оправдание. Если бы Бельтов или Круциферская были люди
легкомысленные и порочные, которые только слишком поздно
одумались и спохватились,— тогда беда, в которую они себя втя-
нули, была бы некоторого рода наказанием за легкомыслие. Но
ничего подобного здесь нет. Супруги искренно, нежно любят друг
друга. Страсть Круциферской и Бельтова возникает из самых чис-
тых отношений, из беспорочного душевного сочувствия. Все нака-
заны, и никто не виноват
Таков действительно смысл этого романа. Попробуйте отвечать
на вопрос, которым он озаглавлен: Кто виноват? — и вы увидите,
что нельзя найти никакого определенного ответа, нельзя припи-
сать вину ни кому-нибудь из действующих лиц, ни той среде, тем
нравам и законам, среди которых они живут Счастие нарушено
не тем, что герои рассказа связаны в своих действиях государст-
венными или религиозными постановлениеми, и не тем, что они
подвергаются преследованию и угнетению со стороны грубого
и невежественного общества. Нет — беда заключается единствен-
но во взаимных отношениях, в которых стоят лица романа и в ко-
торые они пришли без всякой своей вины, без всякого дурного
поползновения. Вот истинная мысль романа.
Эта мысль ясно выражается в словах доктора Крупова, играю-
щего роль некоторого Стародума 12 в этой драме. «Недаром я все-
гда говорил,— проповедует он в заключение,— что семейная
жизнь — вещь преопасная» (стр. 366) А в чем заключается опас-
ность семейной жизни, видно из слов Круциферской, сидящей
над больным ребенком и чувствующей, что она любит другого, не
мужа, не отца этого ребенка. «Что за непрочность всего, что нам
дорого,— страшно подумать! Так, какой-то вихрь несет, кружит
всякую всячину, хорошее и дурное; и человек туда попадает,
и бросит его на верх блаженства, а потом вниз. Человек вообра-
жает, что он сам распоряжается всем этим, а он, точно щепка
в реке, повертывается в маленьком кружочке и плывет вместе
с волной, куда случится — прибьет к берегу, унесет в море или
увязнет в тине... Скучно и обидно!» (стр. 324).
Неизбежная непрочность счастья, ничем не предотвратимая
возможность потерь и бед, не зависящих от нашей воли,— вот та
обидная и страшная сторона жизни, которую изображает роман.
Если мы ближе всмотримся, то найдем и другую мысль, кото-
рая, впрочем, только яснее оттеняет первую. Попробуем разо-
брать симпатию автора к его лицам. Нравственно или, пожалуй,
юридически виноватым он не считает никого; но все-таки есть
точка зрения, в которой он одним лицам сочувствет более, а дру-
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. И. ГЕРЦЕНА
369
гим менее, есть какой-то высший суд, который одних осуждает,
а других оправдывает
Приговор этих симпатий и этого суда у Герцена выходит прямо
обратный обыкновенному пониманию. Герцен наименее сочувст-
вует Круциферскому, то есть тому человеку, который, по обыкно-
венным понятиям, всего менее виноват, который не подал никако-
го повода к несчастию, его поразившему. А более всех оправдыва-
ет Герцен Бельтова — того человека, от которого произошла вся
беда, который своим появлением и вмешательством в чужую се-
мью разрушил ее счастие.
Круциферский виноват именно потому, что он слишком исклю-
чительно предан любви к своей жене. Это не значит, что он любит
эту женщину больше и страдает из-за нее сильнее, чем Бельтов, но
значит только, что в его сердце не осталось силы и места ни для че-
го другого. Любовь Круциферского Герцен описывает так:
«Кроткий от природы, он и не думал вступать в борьбу с дейст-
вительностью, он отступал от ее напора, он просил только оста-
вить его в покое; но явилась любовь, так, как она является в этих
организациях: не бешено, не безумно, но на веки веков, но с та-
ким отданием себя, что уже в груди не остается ничего не от-
данного...
Во всех его действиях была та же кротость, что и на лице, то
же спокойствие, та же искренность и та же робкая задумчивость.
Нужно ли говорить, как такой человек должен был любить свою
жену. Любовь его росла беспрерывно, тем более что ничто не
развлекало его; он не мог двух часов провести, не видавши тем-
но-голубых глаз своей жены; он трепетал, когда она выходила со
двора и не возвращалась в назначенный час; словом, ясно было
видно, что все корни его бытия были в ней...
Круциферский далеко не принадлежал к тем сильным и на-
стойчивым людям, которые создают около себя то, чего нет; от-
сутствие всякого человеческого интереса около него действовало
на него более отрицательно, нежели положительно, между про-
чим, потому, что это было в лучшую эпоху его жизни, т. е. тотчас
после брака. А потом он привык, остался при своих мечтах, при
нескольких широких мыслях, которым уже прошло несколько
лет, при общей любви к науке, при вопросах, давно решенных.
Удовлетворения более действительным потребностям души он ис-
кал в любви, и в сильной натуре своей жены он находил все» (стр.
278—280)
Вот вина Круциферского: он любил слишком беззаветно,
слишком много. На беду и жена попалась слишком хорошая, то
есть такая, что могла поглотить весь запас душевных потребно-
370
Н. Н. Страхов
стей, какой был у ее мужа. Чем исключительнее была любовь
Круциферского, чем меньше у него оставалось жизни помимо
этой любви, тем опаснее было бы положение, тем большая беда
грозила ему в том случае, если бы пошатнулась эта единственная
опора его существования. Вот почему, когда катастрофа разрази-
лась, Бельтов произносит над Круциферским такой приговор:
«Дмитрий Яковлевич хороший человек, он ее безумно любит,
но у него любовь — мания; он себя погубит этой любовью — что ж
с этим делать... Хуже всего, что он и ее погубит» (стр. 364)
Любовь есть чувство личное по самому существу дела, то есть
чувство, удовлетворяемое только отношениями другого человека
к нашей личности, а не к чему-либо другому Поэтому, хотя лю-
бовь имеет источник совершенно отличный от эгоизма, она носит
на себе все признаки, все существенные принадлежности эгоиз-
ма. Этот эгоизм любви — дело давно известное, и черты его, ко-
нечно, всего яснее выступают при такой исключительности
в любви, какою страдает Круциферский. Нужно отдать полную
справедливость Герцену, что эту больную сторону своего героя он
описал превосходно. Вот несколько подробностей.
«Да, она его любит. Сознавшись в этом, он с ужасом стал от-
талкивать эту мысль, но она была упорна, она всплыла; мрачное,
безумное отчаяние овладело им. «Вот они, мои предчувствия! Что
мне делать? И ты, и ты не любишь меня!» И он рвал волосы на го-
лове, кусал губы, и вдруг в его душе, мягкой и нежной, открылась
страшная возможность злобы, ненависти, зависти и потребность
отомстить; и в дополнение — он нашел силу все это скрыть. На-
стала ночь...
Он заплакал. Слезы, молитва и покойный вид спящего Яши не-
сколько облегчили страдальца; толпа совсем иных мыслей явилась
в размягченной душе его. «Да прав ли я, что обвиняю ее? Разве
она хотела его любить? И притом он... я чуть ли сам не влюблен
в него...» И наш восторженный мечтатель, сейчас безумный рев-
нивец, карающий муж, вдруг решился самоотверженно. «Пусть
она будет счастлива, пусть она узнает мою самоотверженную лю-
бовь, лишь бы мне ее видеть, лишь бы знать, что она существу-
ет; я буду ее братом, ее другом!» И он плакал от умиления, и ему
стало легче, когда он решился на гигантский подвиг — на беспре-
дельное пожертвование собою, и он тешился мыслью,что она бу-
дет тронута его жертвою; но это были минуты душевной натя-
нутости; он менее нежели в две недели изнемог, пал под бреме-
нем такой ноши.
Не станем винить его; подобные противуестественные добро-
детели, преднамеренные самозаклания вовсе не по натуре челове-
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. И. ГЕРЦЕНА
371
ка и бывают большею частию только в воображении, а не на деле.
На несколько дней его стало; но первая мысль, ослабившая его ге-
роизм, была холодная и узкая: «Она думает, я ничего не вижу, она
хитрит, она притворяется». О ком думал он это? О женщине, ко-
торую так любил, которую должен был бы знать, да не знал» (стр.
340—342)
Таковы эти мучительные волнения. Ни желание добра, ни же-
лание зла не могут оторваться от эгоистической подкладки; цент-
ром остается все-таки личность любящего, которую он никакими
усилиями не может выбросить из вопроса. Вот почему Круцифер-
ская, хорошо понимая душевное состояние своего мужа, пришла
к таким мыслям:
«Как все странно и перепутано в людских понятиях1. Подума-
ешь иногда и не знаешь, сердиться или хохотать. Мне сегодня
пришло в голову, что самоотверженнейшая любовь — высочайший
эгоизм, что высочайшее смирение, что кротость — страшная
гордость, скрытая жестокость: мне самой делается страшно от
этих мыслей, так, как бывало маленькой девочкой я считала себя
уродом, преступницей, за то что не могла любить Глафиры Львов-
ны и Алексея Абрамовича; что же мне делать, как оборониться от
своих мыслей и зачем? Я не ребенок. Дмитрий не обвиняет меня,
не упрекает, ничего не требует; он сделался еще нежнее. Еще! вот
в этом-то еще и видно, что все это неестественно, не так; в этом
столько гордости и унижения для меня и такая даль от понима-
ния» (стр. 335).
Очевидно, Круциферский лишился возможности относиться
к жене свободно, без всякой примеси эгоистических волнений.
В его душе не осталось, так сказать, ни одного здорового места,
никакой точки опоры для объективного понимания дела. Он му-
чится ревностию, то есть эгоистическим требованием от любимой
женщины такой же исключительной любви, какую сам к ней пи-
тает. Человек всегда судит о других по себе, и тот, кто живет
и дышит одною страстью, предполагает и в другом или такую же
страсть, или полное ее отсутствие. Отсюда — все подозрения рев-
ности, ее слепота, ее извращение правильного понимания лиц
и отношений.
Не так малодушна, хотя, по словам автора, не менее сильна лю-
бовь Бельтова и Круциферской. Этим двум лицам всего более
симпатизирует автор, особенно Бельтову Круциферская еще ко-
леблется, еще готова признать себя виноватою и только понемно-
гу убеждается в своей невинности. Бельтов же от начала до конца
считает себя не подлежащим никакому упреку и наставляет
в этом смысле Круциферскую.
372
Н. Н. Страхов
Когда он начинает объяснение в любви, Круциферская гово-
рит, что она любит мужа.
«Позвольте,— возражает он,— разве непременно вы должны
отвернуться от одного сочувствия другому, как будто любви у че-
ловека дается известная мера»
Круциферская недоумевает и говорит' «Я не понимаю любви
к двоим»
Бельтов в ответ выражается еще определеннее. «Если любовь
вашего мужа,— говорит он,— дала ему права на вашу любовь, от-
чего же любовь другого, искренняя, глубокая, не имеет никаких
прав? Это странно!... Вы говорите, что не понимаете возможности
любить вашего мужа и еще любить. Не понимаете? Сойдите по-
глубже в душу вашу и посмотрите, что в ней делается теперь, сей-
час».(стр.311)
Круциферская принуждена наконец сознаться, что Бельтов
прав, что она любит и его и сохраняет прежнюю любовь к мужу
Однако же, когда Бельтов вырвал у нее признание и поцеловал ее,
она не решается сказать о том мужу и потом сама раскаивается
в этой скрытности. «Бедный Дмитрий! — пишет она в своем днев-
нике,— ты страдаешь за беспредельную любовь твою; я люблю те-
бя, мой Дмитрий! Если бы я с самого начала была откровенна
с ним, этого бы никогда не было; что за нечистая сила остановила
меня?
Господи! Как мне объяснить это ему? я не другого люблю,
а люблю его и люблю Вольдемара; симпатия моя с Вольдемаром
совсем иная...
Как только он успокоится, я поговорю с ним и все, все расска-
жу ему...» (стр. 331, 332)
Оказывается, однако же, что все попытки тщетны, что Круци-
ферский не в состоянии понять чувств своей жены; он не верит
словам любви, которые она ему расточает, и должен погибнуть
жертвою этого непонимания и неверия. Убедившись в этом, жена
его следующим образом определяет свое душевное состояние
и всю меру их общего несчастия:
«Хуже всего, непонятнее всего, что у меня совесть покойна;
я нанесла страшный удар человеку, которого вся жизнь посвяще-
на мне, которого я люблю, и я сознаю себя только несчастной;
мне кажется, было бы легче, если бы я поняла себя преступной; о,
тогда бы я бросилась к его ногам, я обвила бы моими руками его
колени, я раскаянием своим загладила бы все: раскаяние выводит
все пятна на душе; он так нежен, он не мог бы противиться, он бы
меня простил, и мы, выстрадавши друг друга, были бы еще счаст-
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. И. ГЕРЦЕНА
373
ливее. Что же это за проклятая гордость, которая не допускает
раскаяния в душу?» (стр. 336).
Итак, есть случаи, есть положения, которые хуже всего, что
обыкновенно считается самым худым на свете,— хуже греха
и преступления. В грехе можно раскаяться, преступление искупа-
ется самым сознанием виновности; но мучиться самому и мучить
других, не чувствуя себя ни в чем виноватым,— вот горе самое
тяжкое. В изображении такого горя и состояла настоящая цель
Герцена; вот его любимая, задушевная мысль.
Бельтову автор симпатизирует всего больше, и легко догадать-
ся, что в этом лице он изобразил самого себя, свое душевное на-
строение, свои взгляды. Бельтов ни минуты ни в чем не кается, ни
минуты ни в чем не колеблется, хотя после всей истории глубоко
страдает и говорит даже, что он, может быть, вдвое несчастнее
других. Бельтову, как мы видели, не мешает любовь Круцифер-
ской к мужу; Бельтов не ревнив и не требует от любимой женщи-
ны пожертвования ее другими привязанностями; его любовь так
широка, так чужда всякой исключительности, что не ослепляет
его, не возбуждает в нем никакой злобы, никаких несправедли-
вых укоров и жалоб. Он ясно видит свое и чужое положение, тот-
час догадывается, что сам попал и привел других в неотвратимую
беду, и, мучась прямо этим настоящим горем, не мучится никаки-
ми напрасными мыслями и сомнениями. Он уезжает, уверенный
в любви Круциферской, в своем несчастии и несчастии других.
Когда доктор Крупов упрекает Бельтова в необдуманности,
в том, зачем он не предупредил несчастия, зачем не оставил зара-
нее дом Круциферских, Бельтов отвечает-
«Вы проще спросите, зачем я живу вообще? Действительно, не
знаю! Может, для того, чтобы сгубить эту семью, чтобы погубить
лучшую женщину, которую я встречал. Вам все это легко спраши-
вать и осуждать. Видно, у вас сердце-то смолоду билось тихо, а то
бы осталось хоть что-нибудь в воспоминании.
Первый раз человек узнал, что такое любовь, что такое сча-
стье, и зачем он не остановился? Это наконец становится смешно,
столько благоразумия у меня нет Да и потом, это вовсе было не
нужно. Когда я отдал отчет, когда я сам понял,— было поздно»
(стр. 362, 364)
Итак, смешны и нелепы все укоризны, основывающиеся на
том, что беду можно было предотвратить и предвидеть. Если бы
Круциферский не женился на женщине, которая ему не под пару
если бы Бельтов не приезжал в город, где жили Круциферские,
если бы он сторонился от всякой любви и заранее знал меру сво-
их чувств, то, конечно, все было бы благополучно и не о чем было
374
Н. Н. Страхов
бы рассказывать. Но это значит что люди для спасения себя
от бед должны отказаться от жизни и всего больше беречься
именно тех опасных случаев, когда им предстоит любовь и сча-
стье. Что-нибудь одно из двух: или не жить или жить и страдать —
такова дилемма, которую поставил роман. На вопрос: кто вино-
ват? — роман отвечает* сама жизнь, самое свойство человеческих
душ, не могущих отказаться от счастья и предвидеть, как далеко
заведут их собственные чувства, и вследствие того страдающих от
всякого рода встреч и случайностей, которые наносят удары этим
чувствам и разрушают это счастье.
«ПО ПОВОДУ ОДНОЙ ДРАМЫ»
ТРИ ВЫХОДА СТОИЦИЗМ, РЕЛИГИЯ, ОБЩИЕ ИНТЕРЕСЫ.
ПЛАТОН КАРАТАЕВ.
БЕСПОЛЕЗНЫЕ ЛЮДИ
Нужно сказать правду — любовь Бельтова и Круциферской
описана у Герцена слабо, без той художественной живости и яс-
ности, которая позволяла бы нам видеть ее внутренние движения.
Особенно неопределенно рассказаны ощущения Бельтова. Между
тем в этой любви все дело. Роман собственно изображает проти-
воположность двух родов любви. Одна любовь — Круциферско-
го,— старый, известный род любви,— приводит к гибели того, кто
ей подвергся. Другая любовь — новая, более нормальная; Бельтов,
как ни сильно он влюблен, не погибнет, не пропадет в своем не-
счастии; у Бельтова есть выход в другую сферу, есть другие инте-
ресы, которыми он может жить. Таково поучение, заключающее-
ся в романе.
Если взять дело с этой точки зрения, то роман Кто виноват?
представляет, очевидно, воплощение мысли, постоянно занимав-
шей Герцена и выраженной им гораздо раньше романа в статье:
По поводу одной драмы («Отеч. зап.», 1843, июль).
В этой статье тот же самый вопрос трактуется в отвлеченной
форме и поставлен превосходно, с истинно философской глуби-
ною. Статья написана по поводу какой-то французской театраль-
ной пьесы, которой Герцен не называет и которая теперь забыта
вместе с двумя ее авторами, Arnaud et Fournier 13 Пьеса содержит
целый ряд несчастий, происходящих от столкновений любви.
Суждения Герцена, относящиеся к этой пьесе, так же хорошо от-
носятся и к его роману Кто виноват?
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. И. ГЕРЦЕНА
375
«Жизнь лиц,— говорит он,— печально прошедших перед на-
шими глазами, была жизнь одностороннего сердца, жизнь личных
преданностей, исключительной нежности.
При таком направлении духа начала кроткого, тихого семейно-
го счастия лежали в них; они могли бы быть счастливы, даже неко-
торое время были — и их счастье было бы делом случая, так же,
как и их несчастие. Мир, в котором они жили,— мир случайности...
Таким хрупким счастием человек не может быть счастлив...
Судьба всего исключительно личного, не выступающего из се-
бя, незавидна; отрицать личные несчастия нелепо; вся индивидуа-
льная сторона человека погружена в темный лабиринт случайно-
стей, пересекающихся, вплетающихся друг в друга; дикие физи-
ческие силы, непросветленные влечения, встречи — имеют голос,
и из них может составиться согласный хор, но могут произойти
раздирающие душу диссонансы» (стр. 105).
«Лица нашей драмы отравили друг другу жизнь, потому что
они слишком близко подошли друг к другу и, занятые единствен-
но и исключительно своими личностями, они собственными рука-
ми разрыли пропасть, в которую низверглись; страстность их, не
имея другого выхода, сожгла их самих. Человек, строящий свой
дом на одном сердце, строит его на огнедышащей горе. Люди,
основывающие все благо своей жизни на семейной жизни, ставят
дом на песке. Быть может, он простоит до их смерти; но обеспече-
ния нет, и дом этот, как домы на дачах, прекрасен только во время
хорошей погоды. Какое семейное счастье не раздробится
смертью одного из лиц?
Там, где жизнь подчинена чувствам, подчинена частному и лич-
ному, там ждите бед и горестей...» (стр. 107).
Вот мысли, которые с большою силою занимали Герцена. Его
глубоко поражала невозможность счастия в той области, которую
следует назвать по преимуществу областью счастия, в сфере лич-
ных привязанностей. Он не думал, подобно многим утопистам,
что можно устранить эти страдания — иным устройством обще-
ства, облегчением разводов, узаконением более легких связей
между мужчинами и женщинами и т п. Он прямо признавал, что
здесь беды и горести пропорциональны счастию и радостям, что,
допуская одни, нужно допустить и другие, что никакой прочнос-
ти, никакого спокойствия здесь быть не может, и, следовательно,
не может быть и истинного счастия. Нельзя быть благополучным,
когда все зависит от случая, от обстоятельств, которых невозмож-
но предотвратить и предвидеть. Эта страшная изнанка жизни че-
ловеческой была очень ясна Герцену, и над нею-то он задумы-
вался.
376
Н. Н. Страхов
«Случайность,— продолжает он,— имеет в себе нечто невыно-
симо противное для свободного духа; ему так оскорбительно при-
знать неразумную власть ее, он так стремится подавить ее, что, не
зная выхода, выдумывает лучше грозную судьбу и покоряется ей;
хочет, чтобы бедствия, его постигающие, были предопределены,
т е. состояли бы в связи с всемирным порядком; он хочет прини-
мать несчастия за преследования, за наказания: тогда ему есть
утеха в повиновении или в ропоте; одна случайность для него не-
выносима, тягостна, обидна; гордость его не может вынести без-
различной власти случая. Эта ненависть и стремление выйти
из-под ярма указывают довольно ясно на необходимость другой
области, иного мира, в котором враг попран, дух свободен и дома»
(стр. 105)
Итак, требуется выход из царства случайности, требуется не-
который иной мир, в котором бы человек мог жить более прочно
и спокойно. Герцен разбирает следующие три выхода:
1 Стоический формализм.
2. Религия.
3. Общие интересы.
«Формализм,— по словам Герцена,— стремится рабски подчи-
нить страсти сердца, всю естественную сторону, все личные тре-
бования — разуму, как бы чувствуя, что он не совладает с ними,
пока они на воле» (стр. 103). Формализм хотел бы, чтобы сердце
подчинялось отвлеченному понятию долга, чтобы люди постоянно
жертвовали собою ради осуществления некоторых идей, напри-
мер идеи брака, исполнения принятых обязательств и т п. Этот
выход Герцен называет мертвящим и насильственным.
Другое дело религия. «Религия,— говорит Герцен,— устремля-
ется в другой мир, в котором также улетучиваются страсти зем-
ные; но этот другой мир не чужд сердцу; напротив, в нем сердце
находит покой и удовлетворение; сердце не отвергается им, а рас-
пускается в него; во имя его религия могла требовать жертвова-
ния естественными влечениями; в высшем мире религии личность
признана, всеобщее нисходит к лицу, лицо поднимается во всеоб-
щее, не переставая быть лицом; религия имеет собственно две ка-
тегории: всемирная личность божественная и единичная личность
человеческая... Религия снимает (т. е. отрицает, aufhebt) семей-
ную жизнь, как и частную, во имя высшей, и громко призывает
к ней: «Кто любит отца своего и мать более меня — тот недостоин
меня». Эта высшая жизнь не состоит из одного отрицания естест-
венных влечений и сухого исполнения долга: она имеет свою по-
ложительную сферу в всеобщих интересах своих; поднимаясь
в нее, личные страсти сами собою теряют важность и силу —
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. И. ГЕРЦЕНА 377
и это единственный путь обуздания страстей — свободный и до-
стойный человека» (стр. 104)
Вот прекрасное указание на значение религии. Герцен призна-
ет, что единственное решение, достойное человека, должно быть
подобно тому решению, которое дает религия. Нужно найти ка-
кую-нибудь высшую жизнь, подобную той, к которой устремляет-
ся религия, такую жизнь, где бы сердце человека могло обрести
обильную пищу. Только такою жизнью могут быть заглажены
и исцелены несчастия личных привязанностей, неизбежные горе-
сти индивидуальной жизни. И вот настоящий выход, настоящее
решение:
«Не отвергнуться влечений сердца, не отречься от своей инди-
видуальности и всего частного, не предать семейство — всеоб-
щему, но раскрыть свою душу всему человеческому, страдать
и наслаждаться страданиями и наслаждениями современности,
работать столько же для рода, сколько для себя, словом, раз-
вить эгоистическое сердце в сердце всех-скорбящее, обобщить его
разумом, и в свою очередь оживить им разум... Человек без серд-
ца — какая-то бесстрастная машина мышления, не имеющая ни
семьи, ни друга, ни родины; сердце составляет прекрасную и не-
отъемлемую основу духовного развития; из него пробегает по жи-
лам струя огня всесогревающего и живительного; им живое со-
трясается в наслаждении, радо себе. Поднимаясь в сферу всеоб-
щего, страстность не утрачивается, но преображается, теряя свою
дикую, судорожную сторону; предмет ее выше, святее; по мере
расширения интересов уменьшается сосредоточенность около
своей личности, а с нею и ядовитая жгучесть страстей» (стр. 106).
Вот тот иной мир, в который должен уходить человек из облас-
ти своей личной жизни; это мир всеобщих интересов, жизнь об-
щественная, художественная, научная. Решение, по-видимому, са-
мое полное, самое ясное и удовлетворительное.
Одно только дурно — решение это принадлежит не самому ав-
тору Герцену принадлежит только вопрос, а решение он заимст-
вовал из немецкой книги, из той знаменитой философии, которая
тогда царила в Европе. Эта философия породила бесчисленные
ряды формул, разрешающих всевозможные вопросы, определяю-
щих отношения между всевозможными понятиями. Но эти фор-
мулы большею частию оказались впоследствии или тавтологиями,
или двусмысленностями, оказались столь широкими и неопреде-
ленными, что как будто не имели своего содержания, а могли вме-
стить в себя самые противоположные учения.
Так и здесь. Герцен хочет сказать, что для спасения себя от
личных бед и превратностей человек должен следить за современ-
378
Н. Н. Страхов
ностью, принимать участие в общественной, научной, художест-
венной жизни. Он хвалит Бельтова за то, что тот постоянно сле-
дит за прогрессом человеческой мысли, и осуждает Круциферско-
го за то, что он отстал от идей века и перестал о них заботиться.
Но в формуле, данной Герценом, не заключается именно этого
определенного смысла. Не сосредоточивайся около своей лично-
сти, раскрой свою душу всему человеческому — этот совет одина-
ково годится и для революционера, пытающегося изменить ход
всемирной истории, и для монаха, удалившегося от всяких дел
и всякой современности,— и даже для второго годится гораздо
больше, чем для первого. И в том и в другом случае можно ска-
зать: «Кто погубит свою душу, тот спасет ее» — эпиграф одной из
статей Герцена (Буддизм в науке. «Отеч. зап.», 1843, декабрь). Где
бы ни жил человек, он живет среди людей, среди некоторых инте-
ресов, некоторой жизни, и весь вопрос в том, как поставить себя
к этой жизни, как относиться к ней своею душою.
Для ясности укажем на тот удивительный образ, который со-
здан гр. Л. Н. Толстым, на Платона Каратаева. Вот человек, в кото-
ром прочно и ясно установились все жизненные отношения, кото-
рый в силу этого спокоен и прост среди всяких бед и в самую ми-
нуту смерти. Он представляет живое, воплощенное решение той
задачи, которая мучила Герцена. Сюда относятся следующие чер-
ты духовной жизни Каратаева:
«Он любил говорить и говорил хорошо; главная прелесть его
рассказов состояла в том, что в его речи события самые простые,
иногда те самые, которые, не замечая их, видел Пьер, получали ха-
рактер торжественного благообразия. Он любил слушать сказки,
но больше всего он любил слушать рассказы о настоящей жизни.
Он радостно улыбался, слушая такие рассказы, вставляя слова
и делая вопросы, клонившиеся к тому, чтобы уяснить себе благо-
образие того, что ему рассказывали. Привязанностей дружбы,
любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он
любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в осо-
бенности с человеком,— не с известным каким-нибудь человеком,
а с теми людьми, которые были перед его глазами. Он любил свою
шавку, любил товарищей, французов, любил Пьера, который был
его соседом; но Пьер чувствовал, что Каратаев, несмотря на всю
свою ласковую нежность к нему, ни на минуту не огорчился бы
разлукой с ним.
Жизнь Каратаева, как он сам смотрел на нее, не имела смысла
как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица цело-
го, которое он постоянно чувствовал» («Война и мир». Т V, стр.
235, 236).
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. И. ГЕРЦЕНА
379
Вот разрешение, которое представляет не только выход из бед-
ствий случайности, но и положительное благополучие, не только
победу над личным страданием, но и совершенную свободу от та-
ких страданий. Вместо науки и искусства для Каратаева сущест-
вуют только рассказы, песни и сказки; вместо современной жиз-
ни человечества — жизнь тех простых людей, с которыми столк-
нул его случай. А между тем формула Герцена исполнена
совершенно; эгоистическое, естественное сердце превратилось
во всех-скорбящее и даже во всех-радующееся.
Итак, формула Герцена имеет слишком широкий смысл и ни-
мало не характеризует его собственных мыслей. В этом отноше-
нии вообще можно заметить, что в каждом писателе следует раз-
личать, что в нем свое и что наносное. Так, поклонение Гёте не
могло составлять особенности Герцена; это было общее явление
тогдашней умственной жизни; для Герцена же характеристично
именно противоположное явление — сомнение в справедливости
этого поклонения. Так точно и здесь; оригинальной мысли Герце-
на следует искать в том углублении, которое он придает вопросу,
а не в отвлеченных формулах, которые он берет из чужих рук
и которыми, следуя духу времени, думает разрешить вопрос. Неу-
довлетворенность решением невольно проглядывает у самого Гер-
цена: ее нетрудно заметить и выделить из общих рассуждений.
Настоящая мысль Герцена яснее всего выражена в начале статьи;
это не мысль примирения, а, напротив, мысль тревоги и разлада.
«Все окружающее,— говорит он,— подверглось пытующему
взгляду критики. Это болезнь промежуточных эпох. Встарь было
не так: все отношения, близкие и дальние, семейные и обществен-
ные, были определены — справедливо или нет,— но Определены.
Оттого много думать было нечего: стоило сообразоваться с поло-
жительным законом, и совесть удовлетворилась...
На всех перепутиях жизни стояли тогда разные неподвижные
тени, грозные привидения для указания дороги, и люди покорно
шли по их указанию...
Ко всему привязывающийся, сварливый век наш, шатая и рас-
качивая все, что попадалось под руку, добрался наконец до этих
призраков, подточил их основание, сжег огнем критики, и они
улетучились, исчезли. Стало просторно; но простор даром не до-
стается; люди увидели, что вся ответственность, падавшая вне их,
падает на них; упреки стали злые грызть совесть. Сделалось то-
скливо и страшно — пришлось проводить сквозь горнило созна-
ния статью за статьею прежнего кодекса... Ясное, как дважды
два — четыре, нашим дедам — исполнилось мучительной трудно-
сти адя нас. В событиях жизни, в науке, в искусстве нас преследу-
380
Н. Н. Страхов
ют неразрешимые вопросы, и, вместо того, чтобы наслаждаться
жизнью, мы мучимся. Подчас, подобно Фаусту, мы готовы отказа-
ться от духа, вызванного нами, чувствуя, что он не по груди и не
по голове нам. Но беда в том, что дух этот вызван не из ада, не
с пламенем, а из собственной груди человека, и ему некуда исчез-
нуть» (стр. 96 и 97).
Вот правдивое изложение душевного и умственного настрое-
ния Герцена. Вопросы являются ему неразрешимыми; они его му-
чат, не дают ему жить, наводят на него тоску и страх.
Как хорошо в этом виден действительный скептик, действите-
льный мыслитель! Какая разница между ним и теми самодоволь-
ными тупицами, для которых скептицизм составляет какое-то на-
слаждение, которые без малейшей боли касаются заветнейших
струн человеческого существования и точно радуются тому, что
сердце их пусто и глухо, что для них нет ничего дорогого на свете!
Герцен не был болтуном, услаждающимся своею болтовнею; под
его речами и умствованиями всегда была живая подкладка; теоре-
тические вопросы превращались у него в жизненные вопросы;
они его мучили, как нравственные задачи, без разрешения кото-
рых невозможно спокойно и уверенно жить и действовать.
Решение того вопроса, о котором говорится в статье По поводу
одной драмы, Герцен заимствовал из тогдашней немецкой мудро-
сти. Но легко заметить, как мало оно его удовлетворяло. Уже по-
ставивши чужую формулу для разрешения вопроса, он тотчас
проговаривается и высказывает свою собственную мысль:
«Человеческая жизнь — трудная статическая задача». (Стати-
ка — наука о равновесии.)
«Человек развившийся — равно не может ни исключительно
жить семейной жизнью, ни отказаться от нее в пользу всеобщих
интересов».
Отсюда вытекает, как неизбежное следствие, то обилие чело-
веческих бедствий, которое занимает Герцена, именно постоян-
ная «возможность скорбных катастроф», поражающих нежные
одухотворенные существования развитых стран...» (стр. 106).
Очевидно, прибавление общих интересов к интересам личным
только увеличивает трудность задачи, только умножает число тех
случаев, когда сердцу человеческому необходимо приходится
страдать. Роман Кто виноват? есть развитие в образах и лицах
той самой темы, на которую написана статья По поводу одной
драмы. В романе мы находим ту же самую мысль в более зрелой
и ясной форме. Что же мы видим? Бельтов есть человек вдвойне
несчастный, вдвойне страдающий. Преданность общим интересам
не только не дала ему твердой точки опоры, а привела к мыслям
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. И. ГЕРЦЕНА
381
горьким и странным (стр. 312), к безотрадному и грустному взгля-
ду на мир (стр. 234) Новая беда, которую он сделал и которой он
сам подвергся в романе, есть только следствие прежних его стра-
даний. Когда доктор Крупов упрекает Бельтова за его любовную
историю, тот объясняет свое поведение следующим образом:
«Я приехал сюда в одну из самых тяжелых эпох моей жизни.
В последнее время я расстался с заграничными друзьями; здесь не
было ни одного человека, близкого мне; я толкнулся к некоторым
в Москве — ничего общего! Это укрепило меня еще более в наме-
рении ехать в NN. Вы знаете, что здесь было и весело ли я жил.
Вдруг я встречаю эту женщину...
Какие мгновения истинного блаженства я испытал в эти вече-
ра, когда мы долго беседовали! — Я отдохнул за весь холод, испы-
танный мною в жизни. Первый раз человек узнал, что такое лю-
бовь, что такое счастье, и зачем он не остановился? Это, наконец,
становится смешно...» (стр. 362—364).
Итак, Бельтов влюбился в Круциферскую, спасаясь от того хо-
лода и тяжести, которые он испытывал в служении общим инте-
ресам. Выходит так, что сфера этих интересов иногда не отвлека-
ет от катастроф личной жизни, а наталкивает на них. В другом ме-
сте Бельтов причисляет самого себя к людям, одаренным такими
силами и стремлениями, которых некуда употребить, для кото-
рых история, т. е. вся совокупность общих интересов, не пред-
ставляет выхода, поприща, запроса.
«Всего реже,— говорит он о таких людях,— выходят из них ти-
хие, добрые люди; их беспокоят у домашнего очага едкие мысли.
Действительно, странные вещи приходят в голову человеку, когда
у него нет выхода, когда жажда деятельности бродит болезнен-
ным началом в мозгу, в сердце, и надобно сидеть сложа руки,
а мышцы так здоровы, а крови в жилах такая бездна... Одно мо-
жет спасти тогда человека и поглотить его... это встреча... встреча
с...» (стр. 298, 300).
Бельтов разумеет встречу с такой женщиной, как Круцифер-
ская. Итак, он потому особенно расположен влюбляться, и даже
в чужих жен, что в общей сфере ему некуда девать свои силы.
Это положение внушает ему даже отчаянную жадность ко всяко-
го рода минутным отрадам. Рассуждая с доктором Круповым
о своем здоровье, он выражается так:
«Что будет пользы, если я проживу еще не десять, а пятьдесят
лет? Кому нужна моя жизнь, кроме моей матери, которая сама
очень ненадежна? Я бесполезный человек, и, убедившись в этом,
я полагаю, что я один хозяин над моею жизнью: я еще не настоль-
ко разлюбил жизнь, чтобы застрелиться, и уж не люблю ее насто-
382
Н. Н. Страхов
лько, чтобы жить на диете, водить себя на помочах, устранять си-
льные ощущения и вкусные блюда, для того, чтобы продлить на
долгое время эту жизнь больничного пациента» (стр. 273)
Итак, это человек страшно голодный сердцем и с этого голоду
неудержимо бросающийся на ту пищу личного чувства, которая
пришлась ему по вкусу Вот почему он полюбил Круциферскую,
и ни за что не хотел остановиться в этой любви. Печальное состо-
яние, которое, разумеется, ни к чему доброму привести не может!
Очевидно, следовательно, Герцену хотелось изобразить в Бель-
тове человека, для которого трудная статическая задача жизни
неразрешима, который одинаково подвергся страданию и в облас-
ти общих интересов, и в области индивидуальных радостей. Та-
ким образом, вместо ясного философского решения, представляе-
мого статьею, роман представляет смысл более запутанный, более
мрачный, более соответствующий истинному миросозерцанию
Герцена. Не одна область личных интересов подвержена неразум-
ной, грубой случайности, делающей невозможным счастие,— как
то доказывает судьба Круциферского; область общих интере-
сов, история — столько же неразумно и жестоко может погубить
человека, не давая выхода его силам, не представляя запроса
на живущие в нем стремления, как то доказывает своею судьбою
Бельтов. Счастье для Бельтовых еще менее возможно, чем
для Круциферских: для первых возможны только счастливые ми-
нуты, вторым могут выпасть на долю целые годы радости. Общий
вывод — человек не может быть счастлив.
«Надо быть погрубее,— говорит в одном месте Круцифер-
ский,— для того, чтобы быть посчастливее; посмотрите, как не-
возмущаемо счастливы, например, птицы, звери оттого, что они
меньше нас понимают» (стр. 230)
В другом месте он выражает ту же мысль с некоторым сомне-
нием:
«Всякий зверь ловко приспособлен природой к известной фор-
ме жизни. А человек... не ошибка ли тут какая-нибудь? Просто,
сердцу и уму противно согласиться с возможностью того, чтобы
прекрасные силы и стремления давались людям для того, чтобы
они разъедали их собственную грудь. На что же это?»
Но Бельтов отвечает на это без колебаний и раздумья:
«Вы совершенно правы,— с жаром возразил он Круциферско-
му,— и с этой точки зрения вы не выпутаетесь из вопроса» (стр.
298).
Таков смысл романа. Он содержит в себе вопрос, из которого
выпутаться невозможно; он устанавливает точку зрения, с которой
жизнь человеческая является с ее темной, безотрадной стороны.
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. И. ГЕРЦЕНА
383
Всякая поэзия, всякая философия есть некоторого рода теоди-
цея. Поэты и философы обыкновенно делают то же дело, какое
составляло главную черту умственной жизни Платона Каратаева:
они придают жизни и миру «характер торжественного благообра-
зия», они умеют самй видеть и уяснять другим лицевую сторону
предметов и событий. Герцена же неудержимо привлекала другая
сторона, то, что он сам называл «страшною изнанкою жизни че-
ловеческой». Во всем, чего он ни касался своею мыслию, он видел
этот испод; вещи самые простые, которые мы видим, не замечая
их, получали у него характер самого грустного безобразия, самой
жестокой безотрадности.
«ДОКТОР КРУПОВ».
«ЛЕВИАФАНСКИЙ»
Уже незадолго перед отъездом за границу, с которого начина-
ется новый период деятельности Герцена, была написана им шут-
ка, которая до сих пор, наравне с романом Кто виноват?, живет
в памяти русских читателей. Это небольшой отрывок под заглави-
ем Из сочинения доктора Крупова ((О душевных болезнях вообще
и об эпидемическом развитии оных в особенности» («Современ-
ник», 1847 Т. V)
Кто помнит доктора Крупова, тот помнит, конечно, и его тео-
рию. Она состоит в том, что люди, вообще говоря, повреждены
в уме, что человечество поражено повальным сумасшествием.
Упорные заблуждения людей, их слепое подчинение страстям, их
действия, явно противоречащие их собственной пользе,— все это
доктор Крупов считает следствием давнишнего эпидемического
помешательства.
Для того, чтобы подобная шутка была остра и занимательна,
нужно было одно условие — нужно было, чтобы она как можно
ближе походила на правду, чтобы почти вполне представляла выра-
жение искреннего убеждения. Истинно остроумен может быть то-
лько тот, кто истинно глубокомыслен. Шутка у Герцена вышла
страшная: из простой насмешки над людскими слабостями и пред-
рассудками она переходит в скорбную, в отчаянную думу о бедст-
виях и страданиях людей, и под конец кажется, что мысль о хрони-
ческом и повальном умопомешательстве гораздо легче и отраднее,
чем представление, что люди все свои безумства и злодейства дела-
ют в полном разуме и с неповрежденным сердцем.
Фигура дурачка Левки — едва ли не лучшее лицо, созданное
Герценом. В описании этого лица он наглядно и превосходно со-
384
Н. Н. Страхов
поставляет человека дикого с людьми грубыми; на стороне грубых
людей оказывается больше непонимания, больше бесчеловечия,
чем у несчастного юродивого. Тонко и ясно схвачены нежные,
детские черты ума и сердца Левки; выпукло и резко выставлена
нелепая затверделость понятий людей, считающих только себя ра-
зумными, только свою жизнь нормальною. Невозможно лучше
показать все неразумие неподвижных форм жизни, о которые
разбивается всякая отступающая от них индивидуальность.
«Меня поразила,— пишет доктор Крупов,— мысль, которая по-
том преследовала всю жизнь: с чего люди, окружающие его (Лев-
ку), воображают, что они лучше его? С чего считают себя вправе
презирать, гнать это существо, тихое, доброе, никогда никому не
сделавшее вреда? И какой-то таинственный голос шептал мне:
«Оттого, что и все остальные — юродивые, только на свой лад,
и сердятся, что Левка глуп по-своему...» В самом деле,— думалось
мне,— чем Левка хуже других? Тем, что он не приносит никакой
пользы. Ну, а пятьдесят поколений, которые жили только для того
на этом клочке земли, чтобы их дети не умерли с голоду сегодня
и чтобы никто не знал, зачем они жили и для чего они жили,— где
же польза их существования! Наслаждение жизнию? Да они ею
никогда не наслаждались, по крайней мере гораздо меньше Левки.
Для них жизнь была тяжелая ноша и скучный обряд. Дети? Дети
могут быть и у Левки: это дело нехитрое. Зачем Левка не работа-
ет? Да что же за беда; он ни у кого ничего не просит, кой-как сыт
Чем же он хуже умников, которые, несмотря на то, что работа-
ют денно и нощно, не богаче его! Работа — не наслаждение ка-
кое-нибудь; кто может обойтись без работы, тот не работает...
Левка никогда дома не живет, не исполняет обязанностей сына,
брата? Ну, а те, которые дома, разве исполняют? У него есть еще
семь братьев и сестер, живущих в постоянной ссоре между собою,
которая длится в роде тридцатилетней войны... И я постоянно воз-
вращался к основной мысли, что причина всех гонений на Левку
состоит в том, что Левка глуп на свой собственный салтык, а дру-
гие повально глупы; и так, как картежники не любят неиграющих
и пьяницы непьющих, так и они ненавидят бедного Левку» (стр.
И и 12)
Читатель видит, что это вовсе не шутки, а совершенно серьез-
ные мысли, что здесь берутся те точки зрения, с которых откры-
вается пустота, следовательно, неразумность и ничтожество жиз-
ни. Люди похожи на безумных потому, что чем-то довольны
и из-за чего-то бьются, тогда как в сущности они достойны только
жалости, и жизнь их часто не имеет никакой цели.
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. И. ГЕРЦЕНА
385
Затем Герцен еще более сглаживает тонкую черту, разделяю-
щую ум от безумия. Мысли обыкновенных людей часто бывают
так же нелепы, как и мысли сумасшедших, и разница только
в том, что чувство действительности одних останавливает, а дру-
гих — нет.
«Странные поступки безумных,— рассказывает доктор Кру-
пов,— их раздражительную злобу объяснил я себе тем, что все
окружающее нарочно сердит их и ожесточает беспрерывным
противоречием, жестким отрицанием их idee fixe. Замечательно,
что люди делают все это только в домах умалишенных; вне их су-
ществует между больными какое-то соглашение, какая-то пато-
логическая деликатность, по которой безумные взаимно призна-
ют пункты помешательства друг в друге... Объясню примерами.
Главный доктор в заведении был добрейший немец в мире, без
сомнения, более поврежденный, чем половина больных его.
Больные не любили его оттого, что он, сам стоя на одной почве
с ними, вступал всегда в соревнование.
«Я китайский богдыхан!» — кричал ему один больной, привя-
занный на толстой веревке, которая по необходимости ограничи-
вала богдыханскую власть его. «Ну когда же китайский импера-
тор сидит на веревке?» — отвечал добрейший немец с пресерьез-
ным видом, как будто он сам сомневался, не действительно ли
китайский богдыхан перед ним. Больной выходил из себя, слыша
возражение, скрежетал зубами, кричал, что это Вольтер и иезуи-
ты посадили его на цепь, и долго не мог потом успокоиться. Я, со-
всем напротив, подходил к нему с видом величайшего подобостра-
стия. «Лазурь неба, прозрачнейший брат солнца,— говорил
я ему,— позволь мне, презренному червю, грязи, отставшей от
бессравненных подошв твоих, покапать холодной воды на светлое
чело твое, да возрадуется океан, что вода имеет счастие освежать
почтенную шкуру, покрывающую белую кость твоего черепа»...
и больной улыбался и позволял с собою все, что я желал. Обра-
щаю особенное внимание на то, что я для этого больного не делал
ничего особенного, а поступал с ним так, как все добрые люди по-
ступают друг с другом везде, на улице, в гостиной и пр. Надобно
заметить, что в заведение ездил один тупорожденный старик, во-
ображавший, что он гораздо лучше докторов и смотрителей знает,
как надобно за больными ходить, и всякий раз приказывал такой
вздор, что за него делалось стыдно; однако главный доктор слу-
шал его до конца и не говорил ему, что все это вздор, не дразнил
его — а китайского богдыхана дразнил. Где же тут справедли-
вость?» (стр. 17 и 18).
1 3 Зак. 1 20
386
Н. Н. Страхов
Наконец Герцен переходит к главному доказательству Он ука-
зывает на тот явный, постоянный вред, который наносят люди се-
бе самим в силу своих предрассудков, на их явное и постоянное
стремление к целям несущественным и упущение целей действи-
тельных. Это уже черта настоящего безумия, то есть такого со-
стояния, в котором действительность не имеет силы над челове-
ком. Если человек подвергается бедам и мучениям, действуя по
известным понятиям, и однако же не может образумиться и про-
должает прежний образ действий, то он всего ближе к безумно-
му Нам привелось бы выписать весь отрывок, если бы мы стали
приводить превосходные образы и сцены, которыми доктор Кру-
пов подтверждает свою мысль.
Эта мысль выражена так ярко и поразительно, что, наконец,
вместо смеха наводит на читателя ужас. Невозможно читать без
некоторого содрогания заключение доктора Крупова.
«Успокоившись насчет жителей нашего города (т е. убедив-
шись, что они безумные), я пошел далее. Выписал себе знамени-
тейшие путешествия, древние и новые исторические творения,
и подписался на «Гамбургский Беспристрастный Корреспондент»
Отовсюду текли доказательства очевидные, не подлежащие сомне-
нию, моей основной мысли; слезы умиления не раз наполняли гла-
за мои при чтении. Я не говорю уже о Гамбургской газете; на нее
я с самого начала смотрел, не как на суетный дневник всякой вся-
чины, а как на всеобщий бюллетень разных богоугодных заведе-
ний для несчастных страждущих душевными болезнями. Все рав-
но, что бы историческое я ни начинал читать, везде, во все времена
открывал я разные безумия, которые соединялись в одно всемир-
ное помешательство. Тита Ливия или Муратори я брал, Тацита или
Гиббона — никакой разницы: все они доказывают одно, что исто-
рия — не что иное, как связный рассказ родового хронического бе-
зумия и его медленного излечения (этот рассказ дает нам, по неве-
дению, полное право надеяться, что через тысячу лет двумя-тремя
безумиями будет меньше) Истинно не считаю нужным приводить
примеры: их миллионы. Разверните какую хотите историю; везде
вас поразит, что вместо действительных интересов всем заправля-
ют мнимые, фантастические интересы; вглядитесь, из-за чего льет-
ся кровь, из-за чего несут крайность, что восхваляют, что порица-
ют,— и вы ясно убедитесь в несчастной на первый взгляд истине,
и истине полной утешения на второй взгляд, что все это — следст-
вие расстройства умственных способностей» (стр. 26, 27)
Такова шутка Герцена. Нужно ли говорить, как сильно в ней
отражается мрачный взгляд Герцена на человеческую природу
его чуткость ко всем темным сторонам жизни!
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. И. ГЕРЦЕНА
387
Опять заметим ту великую разницу которая обнаружилась
и в этом случае между Герценом и другими из наших писателей,
трактовавшими о всемирной истории. Есть у нас мыслители (чи-
татель найдет их немало, например, в любопытном журнале «Де-
ло») которые смотрят на всемирную историю, по-видимому весь-
ма мрачно, а в сущности очень весело. Для них вся история пред-
ставляет сплошной ряд сумасбродств и безумств, и род
человеческий от начала и до сих пор состоит большею частию из
людей, пораженных душевными болезнями. Эти мыслители при-
нимают за правду то, что Герцен говорил как шутку Но зато они
имеют утешение, которое почему-то не имело силы над Герценом.
Именно они полагают, что, с тех пор как они сами явились на
свет на свете уже существуют люди вполне здоровые умственно
и нравственнно, что, с тех пор как издается журнал «Дело» и дру-
гие подобные органы, уже засиял свет ума среди всеобщего безу-
мия. Такая приятная мысль совершенно примиряет этих мысли-
телей с мрачным взглядом на историю. Им кажется, что чем бе-
зумнее окажутся другие люди, тем больше разумности выпадает
на их собственную долю.
Более логически и менее весело думал Герцен. «Человек, счи-
тающий историю хроническим безумием, сам помешанный»,—
говорит он в предисловии (стр.5) И действительно, разве мы не
имеем полного права распространить на мыслителей «Дела» тот
самый взгляд, под который они подводят весь род человеческий
и всю его историю?
В свое время шутка Герцена имела большой успех. Это была
одна из самых удачных форм, в которых выразилось его недово-
льство и отчаяние. Через двадцать лет, в 1867 г., он написал еще
небольшую вещь на ту же тему В «Полярной звезде» на 1869-й,
вышедшей в 1868 г., находится статья под заглавием: Aphorismata
по поводу психиатрической теории д-ра Крупова. Сочинение про-
зектора и адъюнкт-профессора Тита Левиафанского 14
Здесь тон шутки поднят еще на одну ноту Левиафанский счита-
ет ошибкою Крупова надежду на постепенное излечение рода че-
ловеческого. «Как же,— спрашивает он,— постоянное состояние
какого-нибудь животного рода или вида может излечиться?.. Это
не болезнь, а особенность, признак» «Человек,— говорит он да-
лее,— с бесконечным творчеством меняет idees fixes и пункты по-
мешательства и постоянно пребывает верным безумию. Если у лю-
дей являлась редкая мания жить по чистому разуму и по разуму
устроиться, то она количественно всегда так была незначительна,
что ее можно отнести к личным умопомешательствам, а не к тем,
которыми зиждутся царства и империи, народы и целые Эпохи»
13*
388
Н. Н. Страхов
Этого мало. Левиафанский не только считает безумие постоян-
ной принадлежностью человека, но и видит в безумии благо, не-
обходимое условие истории и прогресса.
«Без хронического, родового помешательства,— говорит
он,— прекратилась бы всякая государственная деятельность; с из-
лечением от него остановилась бы история. Не было бы ей заня-
тия, не было бы в ней интереса. Не в уме сила и слава истории, да
и не в счастии, как поет старинная песня, а в безумии.
Без него мы были бы сведены на логику и математику
Умом и словом человек отличается от всех животных. И, как
безумие есть творчество ума, так вымысел — творчество слова.
Одно животное пребывает в бедной правдивости своей
и в жалком здравом смысле. Природа молчит или звучит бессвяз-
но, ибо она-то и находится под безвыходным самовластием разу-
ма, в то время как человек городит целые Магабараты 15 и Урва-
зии 16 Все сковано в природе железною необходимостию, она не
усовершается, не домогается, не ждет обновления и искупления;
она только перерабатывается, «не ведая, что творит», и в эту-то
кабалу, в этот дом без хозяина, без добродетелей и пороков, тол-
кают человека под предлогом излечения?» (стр. 137)
Ум Левиафанский называет «началом антисоциальным и разъ-
едающим», тогда как безумие есть начало зиждительное, которым
все живет и движется.
ГЛАВНОЕ ОТКРЫТИЕ ГЕРЦЕНА
Да не подумает кто-нибудь, что, указывая на постоянную одно-
сторонность мыслей Герцена, на глубокое субъективное настрое-
ние, которым проникнуто все, что он писал, мы желаем как бы за-
ранее отнять у него всякие права на истину, на правильное пони-
мание вещей. Наша цель совершенно другая. Мы хотели бы,
напротив, показать, что Герцен обладал необыкновенною чутко-
стию для известных сторон жизни, что ему могло быть ясно и по-
нятно то, что совершенно закрыто для обыкновенных глаз. Обык-
новенно люди довольны и самими собою, и теми, часто ничтож-
ными, благами, которых они добиваются. Следовательно,
большею частию люди слепы, так как не замечают ни собственно-
го ничтожества, ни пустоты тех целей и желаний, которыми на-
полнена их жизнь. Герцен принадлежал к другой, далеко не столь
многочисленной породе людей, к тем натурам, которых настрое-
ние можно назвать по преимуществу религиозным, которых этот
мир, эта жизнь не удовлетворяют Идеал, живущий в душах таких
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. И. ГЕРЦЕНА
389
людей, может, по-видимому, вовсе не совпадать с идеалом церкви,
но результаты выходят те же. Настойчиво, неотразимо открывает-
ся этим душам темная сторона каждого явления; мир обнаружива-
ет им все, что в нем достойно смеха, плача, негодования. Таков
был Гоголь, таков был и Герцен.
Такие люди, если не видят всей истины, зато могут совершать
великие открытия в той области, которая доступна их проницате-
льности.
Мы разбирали до сих пор преимущественно художественные
произведения Герцена, следовательно, такие, в которых выражал-
ся его общий взгляд на жизнь, общее его настроение. Нам кажет-
ся, мы ясно доказали, что пессимизм есть главная черта этого на-
строения. Несчастия, не имеющие смысла и цели, безвыходные
вопросы и столкновения, игра случайности, как постоянная из-
нанка человеческой жизни, наконец, вечное противоречие между
счастием и собственными усилиями людей, их безумное упорство
в действиях, ведущих к их собственному вреду и гибели,— таковы
общие темы разобранных нами произведений Герцена.
Теперь нам следует обратиться к его философским и историче-
ским статьям, разобрать, какого взгляда он держался в филосо-
фии и как смотрел на современную историю, на русскую и на за-
падную. Легко понять, что со своим глубоким пессимизмом он
сразу схватил то, что было всего безотраднее, всего болезненнее
в современном ему строе европейской мысли и европейской ис-
тории. Фейербахизм, философское воззрение, с которым так бла-
годушно и спокойно уживаются немцы, был понят Герценом
в смысле самом суровом и безнадежном. Скажем заранее — это
понимание мы считаем вполне правильным, вполне соответствую-
щим делу.
Запад тянул к себе Герцена. Он уехал из России и не только
стал внимательно и зорко всматриваться в строй и движение За-
пада, но и сам пытался вмешаться в это движение. К какому же
выводу пришел Герцен? С неотразимою силою в нем вкоренилось
убеждение, что Запад страдает смертельными болезнями, что его
цивилизации грозит неминуемая гибель, что нет в нем живых на-
чал, которые могли бы спасти его.
Вот главное открытие Герцена. России он не понимал, как Чаа-
даев, он ничего не умел видеть ни в ее настоящем, ни в ее про-
шедшем. Но Запад он знал хорошо; он был воспитан на всех
ухищрениях его мудрости, он умел сочувствовать всем движени-
ям тамошней общественной жизни, был зорким и чутким зрите-
лем нескольких революций. И он пришел к тому убеждению, что
нет живого духа на Западе, что все его мечты обновления не име-
390
Н. Н. Страхов
ют внутренней силы, что одно верно и несомненно — смерть, ду-
ховное вымирание, гибель всех форм тамошней жизни, всей за-
падной цивилизации.
Эту мысль Герцен проповедовал упорно и постоянно до конца
своей жизни. На эту тему написаны лучшие, остроумнейшие
и глубокомысленнейшие его статьи. И наибольшее поучение, ко-
торое можно извлечь из Герцена, конечно, заключается в том ана-
лизе явлений западной жизни, которым он подтверждает свою
мысль о падении Запада.
ВЗГЛЯД НА ТЕКУЩУЮ ЛИТЕРАТУРУ
Вы расчесываете у себя зуд вашего
мнения до тех пор, пока не станете пар-
шивыми с головы до ног.
Шекспир 1
I
Отличительная черта русской литературы, и черта очень печа-
льная, есть ее очевидная искусственность, то есть что она не рас-
тет естественно из наших духовных сил и жизненных потребно-
стей, а развивается больше всего в силу побочных влияний, из по-
дражания, из тщеславия, для развлечения или из расчета. Таков,
впрочем, общий характер всей нашей умственной деятельности,
и от этого происходит, что объем этой деятельности гораздо ши-
ре, чем ее содержание. У нас есть Академия наук, университеты
и другие ученые учреждения, но ученых и учености очень мало.
Точно так же пишется и печатается несравненно больше, чем сле-
дует то есть пропорция дельных книг, настоящего умственного
труда необыкновенно мала сравнительно с другими просвещен-
ными странами. Читающая публика растет с каждым днем, но
число серьезных, истинно просвещенных читателей ничтожно и,
можно думать, не только не растет, а убывает У нас множество
392
Н. Н. Страхов
газет, но политической силы, то есть настоящего государственно-
го и общественного значения, они почти не имеют
В самом деле, чтб такое русская газета? Стоит ли за нею ка-
кое-нибудь определенное дело, определенная партия? Очевидно,
нет так как нет у нас дел и партий, имеющих обязанность и пра-
во говорить самостоятельно. Поэтому, в сущности, у нас газета
есть личный орган ее редактора, и «Московские ведомости» од-
нажды весьма правильно объявили себя таким органом. В других
странах определенная партия или известное направление обще-
ственного мнения создают себе орган в газете; у нас наоборот —
газета стремится возбудить общественное мнение, образовать се-
бе партию. Так точно в других странах университет есть создание
той учености, которая уже развилась в обществе; у нас наобо-
рот — университет стремится насадить ученость в обществе, еще
чуждом учености. Преимущественно правительство у нас забо-
тится об успехах наук и распространении просвещения; так точно
оно же сочло нужным вызвать в известной мере развитие обще-
ственного мнения. Но, в сущности, правительство придает значе-
ние не партиям, а голосам отдельных лиц, и наши публицисты —
не выразители мнений общества, а внушители этих мнений, руко-
водители общества.
В новом журнале «Устои» 2 мы встретили следующие сетова-
ния:
«В то время, когда западноевропейские партии вырабатывают
свои программы на основании богатого опыта жизни, русские
должны их созидать чисто математическим путем, оперируя над
отвлеченными величинами, или, того хуже — над иксами. Запад-
ноевропейский публицист, утверждая, положим, что необходимы
такие-то и такие-то реформы, такие-то и такие-то законодатель-
ные меры, прямо вам сошлется на резолюцию такого-то и тако-
го-то митинга, на постановление такой-то и такой-то ассоциации,
на прессу, не имеющую надобности скрывать истину, и т д. За
него, следовательно, говорит, и в большинстве случаев громко
и ясно, сама жизнь, и на его долю остается, таким образом, только
нетрудная задача регистрации. Но что прикажете делать публици-
сту русскому?» и т д. («Устои», 1882, №№9 и 10, стр. 82).
Все это довольно верно. Но вот вопрос, кто же вас просил быть
русским публицистом? Откуда такое призвание? Как случилось,
что вы избрали себе деятельность, для которой нет никаких пря-
мых требований, никаких надлежащих условий? Что это за пар-
тии, не имеющие программы, но во что бы то ни стало желающие
ее составить? Очевидно, роль публициста выбирается только по-
ВЗГЛЯД НА ТЕКУЩУЮ ЛИТЕРАТУРУ
393
наслышке, по подражанию, из желания стать руководителем, но
неизвестно в чем и неизвестно кого.
И этому отвлеченному публицисту соответствует его публика,
точно такая же отвлеченная. Публика у нас не просвещенная, не
проникнутая какими-нибудь определенными идеями, вкусами,
учениями, а только еще стремящаяся к просвещению, только еще
жаждущая идей, ищущая убеждений и вкусов. Все стараются
быть образованными, но никто еще не знает, в чем состоит истин-
ное образование. Просвещение у нас почти не растет само собой,
из своих естественных корней, а распространяется сверху, преи-
мущественно усилиями правительства. Молодежь мужская и жен-
ская постоянно стекается в столицы и большие города, отчасти из
отвлеченного честолюбивого желания чему-нибудь учиться, еще
больше из желания куда-нибудь девать себя, но главное — из рас-
чета на чины и места, для которых образование поставлено непре-
менным условием. Правительство имело сперва в виду пригото-
вить себе нужных людей и, приготовивши, размещало их по на-
значению; но потом оно вполне расширило свою задачу и стало
хлопотать о всякого рода просвещении, и в размерах неограни-
ченных. Вместе с тем оно отказалось от размещения своих питом-
цев, от доставления им поприща деятельности. Оно вводило к нам
патентованные на Западе программы и порядки, посылало за гра-
ницу молодых людей, но не могло само давать направление наше-
му образованию, вливать в него некоторый дух; а еще меньше
могла быть во власти правительства серьезность и глубина, с ко-
торою принималось просвещение. Нельзя даровать того, чего не
существует; очевидно, само общество, сам народ должен создать
свою серьезную науку, твердое и ясное направление своего про-
свещения. Так, Ломоносов, Державин и т д. создали русскую ху-
дожественную литературу не в силу правительственных про-
грамм и указаний, а по внушению своего гения. В научной же
сфере у нас не укрепилось и не развилось ничего самостоятель-
ного. Мы особенно отличились в тех науках, где самостоятель-
ность почти невозможна — в математике, химии и т п. Не нуж-
но, однако, забывать главного. Пусть наш Чебышев один из пер-
вых математиков, пусть Менделеев даже первый химик в мире —
Кеплер химии; но те народы, с которыми мы желаем соперни-
чать, не только производят великих химиков и математиков, они
могут гордиться большим — они создали самую химию и самую
математику
В науках же нравственного мира, то есть в тех, где есть про-
стор для установления самобытных точек зрения, для открытия
своих особых горизонтов, мы ничего почти не сделали. Поэтому
394
Н. Н. Страхов
тут мы подвергаемся непрерывному и жалкому колебанию. Каж-
дое поколение учится по новым европейским книжкам филосо-
фии, истории, юриспруденции; но далеко еще не успеют наши
профессора выслужить свой двадцатипятилетний срок, как ока-
зываются давно уже отсталыми в сравнении с движением Евро-
пы; тогда молодые люди устремляются на вновь явившиеся книги
или на новых европейских профессоров и становятся на некото-
рое время современными и передовыми, а затем в свою очередь
запаздывают и отстают Так мы вечно гонимся за Европой и вечно
от нее отстаем. Очевидно, только в том случае, если бы у нас со-
вершалось свое собственное движение, мы могли бы поравняться
с нею или даже перегнать ее.
При таком положении дел, что же такое наша публика, наш чи-
тающий мир? Это — масса людей, потерявших всякие точки опо-
ры, не приуроченных ни к какому делу или интересу, не имею-
щих никаких умственных преданий и авторитетов, но сильно воз-
бужденных и вместе подавленных требованием образования.
Всякая публика во всех странах мира жаждет авторитета, ищет
готовых мнений, печатных указаний, которые бы каждое утро вы-
водили ее из нерешительности, помогали ей мыслить и говорить.
Газета в этом случае так же необходима, как обед. Но нет в мире
публики такой боязливой и нерешительной, как русская; тут ис-
тинно: кто палку взял, тот и капрал. Полуобразованные с робо-
стью затверживают слова и мысли, выдаваемые им за выражение
просвещенных взглядов, а наши публицисты — большие мастера
терроризировать свою публику и, вместо разъяснения дела, пу-
гать ее отсталостию и изменою разным священным знаменам.
Прибавьте к этому ту зыбкость ума и ту наклонность к идеа-
лизму, которые составляют наши природные черты, и даже преи-
мущественно черты великорусского племени. Способность дохо-
дить до последних краев каждой мысли, отрицать самое заветное
и легкое, бросаться от одной крайности в противоположную по-
рождает в нас ту умственную шаткость, от которой мы обыкно-
венно спасаем себя каким-нибудь упорным староверством или же
беспрекословной, радостной покорностью родине, государству
Склонностью к идеализму я называю здесь то погружение в себя,
в свои мысли, в силу которого мы чрезвычайно мало способны
к объективности. Мы ненормально дальнозорки и видим в окру-
жающей действительности только то, что нам указывают наши
мысли; для остального же мы совершенно слепы. От этого проис-
ходит что мы в некоторых вещах очень щепетильны, очень требо-
вательны, но вообще — небрежны и неряшливы; мы бываем при
случае такими энтузиастами или, наоборот — такими циниками,
ВЗГЛЯД НА ТЕКУЩУЮ ЛИТЕРАТУРУ
395
каких еще мир не производил, но мы почти неспособны видеть
предметы в надлежащем свете и в их действительных размерах.
При такой подвижности умов, при отсутствии корней в нашем
просвещении, при господстве полуобразования, естественно, что
власть над умами существует только одна — авторитет Запада. Не
те или другие частности, а общее направление западной жизни
действует на нас, не встречая своему влиянию никаких серьезных
препятствий. А в чем состоит теперь это направление? На Западе,
очевидно, одна идея заслонила собою все другие и усиливается
с каждым днем — идея политическая. Религия, искусство, наука
отодвинуты на задний план, и политика стремится обратить их
в свои служебные силы. В политике ищут себе исхода нравствен-
ные потребности человечества; энергия людей все больше и боль-
ше устремляется в эту сторону, и Запад, с свойственной ему по-
следовательностию и твердостию, конечно, будет развивать свою
идею, пока не изживет ее вполне.
Политическая идея выступила на смену религиозной идеи, ко-
торою до XVIII века жила Европа. Новое направление жизни, ра-
зумеется, встретило себе сопротивление в других исторических
стихиях, и из этого сопротивления развились различные рестав-
рации, иногда высокого значения, например, в искусстве — ро-
мантика, в философии — гегелизм, в государственной сфере —
начало национальностей. Но политическая идея, как такой прин-
цип, который установлял новое единое на потребу, или обращала
эти реставрации в свою пользу, или понемногу брала верх над ни-
ми и совершенно их устраняла. История нам постоянно показыва-
ет подобное преобладание одной стороны жизни над всеми други-
ми, и прогресс заключается как будто в том, что люди, перебрав-
ши эти стороны одну за другою, возвращаются к началу одного
и того же круга.
Всем этим течениям европейской жизни мы подчинялись в на-
шем умственном и литературном развитии. Романтика дала нам
нашу поэзию, немецкая философия возбудила у нас первое дви-
жение самостоятельной мысли, движение самосознания. Со сла-
вянофилов начинается поворот в нашей умственной жизни. Как
известно, они — националы в смысле отрицания космополитиче-
ских идей; они — самобытники, как противники подражательно-
сти; они — консерваторы, как защитники тех живых начал, на ко-
торых выросла, окрепла и держится Россия. С тех пор, как это на-
правление выступило с такою силою мысли и слова, которая дала
ему место в высшем разряде литературных явлений, направления
в нашей умственной жизни установились, и началось не только
логическое, но и сознательное их развитие, которое имеет вер-
396
Н. Н. Страхов
ховное значение в литературе и которому предстоит далекая бу-
дущность. Все наши русские партии, всякие консерваторы и пат-
риоты не только не имеют права отрекаться от славянофильства,
а обязаны признавать его существенные принципы и могут расхо-
диться только в частностях, следовательно, работать лишь в поль-
зу более правильного и полного раскрытия и приложения этих
принципов. У нас много бессознательных славянофилов, и, как не
раз было сказано, весь наш простой народ — такие славянофилы.
Но мы говорим здесь не о бессознательных явлениях, а об литера-
туре; в ней мы имеем право требовать сознания.
С появлением славянофильства и западничество должно бы-
ло получить настоящий сознательный характер; оно также обяза-
но — и стать в отчетливые, ясные отношения к русской идее, вы-
ставляемой славянофилами, и сознательно держаться той запад-
ной идеи, которая все сильнее и сильнее проникает собою
умственную жизнь Европы. Вопрос поставлен, формулирован;
уйти от него некуда, разве только в легкомыслие или равнодушие.
II
Вот те точки зрения, с которых, нам кажется, следует рассмат-
ривать движение нашей литературы. Эта литература, представля-
ющая столько отвлеченности и искусственности, разыгрывающая
роль образованной, взрослой литературы, плодящая все боль-
ше и больше не только поэтов и романистов, но и партий и их
программ и публицистов, приобретающая с каждым годом все бо-
льшее число читателей, которые жаждут идей и руководства и за-
имствуют от нее и все опоры для суждений и самые слова для их
выражения,— эта литература, естественно, должна иметь преиму-
щественно теоретический характер, должна быть, главным обра-
зом, поприщем общих мест, общих вопросов. Но из всех вопросов
самый существенный и господствующий над всеми другими есть
вопрос об авторитете Запада, так как этот авторитет, непрерывно
гнетущий и непрерывно возбуждающий, есть единственный яс-
ный авторитет в нашей умственной среде. Против него поднялась
реакция, заявлен протест, и все наши вражды и партии сводятся
к этому главному раздвоению, к борьбе этих двух начал.
Давно уже наша умственная история совершается одинаковым
порядком. Со времен Грибоедова и до наших дней наши мальчики
набираются «каких-то новых правил», а отцы в глупом самодово-
льстве восклицают:
ВЗГЛЯД НА ТЕКУЩУЮ ЛИТЕРАТУРУ
397
Извольте посмотреть на нашу молодежь.
На юношей, сынков и внучат:
Журим мы их, а если разберешь,
В пятнадцать лет учителей научат! 3
До наших дней что делают образованные и достаточные люди?
Кто путешествует, в деревне кто живет...4
До наших дней люди серьезные молятся все о том же:
Чтоб истребил Господь нечистый этот дух
Пустого, рабского, слепого подражанья,
Чтоб искру заронил он в ком-нибудь с душой,
Кто мог бы словом иль примером
Нас удержать, как крепкою вожжой,
От жалкой тошноты по стороне чужой5.
И со времен Грибоедова и до наших дней мы слышим о своих
общественных порядках все тот же возглас:
Лохмотьев Алексей чудесно говорит,
Что радикальные потребны туг лекарства:
Желудок больше не варит! 6
В течение шестидесяти лет, прошедших с тех пор, когда указа-
ны эти черты, существенное положение дел осталось то же, и ес-
ли мы станем подводить итоги того, что сделано у нас в науке
и литературе по этому главнейшему вопросу, то нельзя будет
удержаться от глубокого уныния. По-видимому, все так же обсто-
ит, как и прежде, и мы только толчемся на одном месте. Умствен-
ный мир наш растет, но не зреет, как выражался Чаадаев. Даже
наоборот, можно думать, что нынче западная идея получила неко-
торый перевес. Влияние ее отчасти обострилось и породило то
в высшей степени злокачественное явление, которое называется
нигилизмом. Нигилизм есть очень характерное порождение нашей
земли, в котором равно сказались и западное влияние, и наш рус-
ский ум с его быстротою и отчаянностью. Это — самая последова-
тельная, самая определенная и потому наиболее оригинальная
и поучительная из наших партий. Теперь, когда Бакунины7 и Кро-
поткины 8 стали словом и делом работать в самой Европе, мы мог-
ли бы злобно посмеяться и сказать, что уже платим Западу свой
долг, что уже вносим свою долю участия в его политическое раз-
витие.
Но какие же у нас другие, более отрадные успехи? Мудрено
сказать. Не будем несправедливы. Задача — совладать с западною
идеею, конечно, громадная задача, и естественно, что она подав-
ляет наши силы. Однако же, если мы точно великий народ, то бы-
ло, кажется, достаточно времени, чтобы совершить какие-нибудь
из умственных подвигов, которых требует эта задача. Между тем
мы до сих пор не только в математике и химии, а и во всех других
398
Н. Н. Страхов
науках, имеющих на Западе свое особенное, одностороннее на-
правление, рабски следуем европейцам. Появились, правда, неко-
торые прекрасные зачатки, некоторые довольно твердые указа-
ния самобытных путей и постановок, но нет ничего целого, завер-
шенного. А что всего печальнее — постоянно обнаруживается
чрезвычайная слабость научного духа, поразительная неспособ-
ность к общим идеям, к их ясному и твердому развитию. Все идет
порывами, скачками, брызгами, и ничего не выходит последовате-
льного, полного и сознательного. Эта черта грустна потому что
отнимает надежду на будущее, заставляет сомневаться в годности
наших сил для цели им поставленной. Собственно говоря, в лите-
ратуре теперь не господствуют определенные течения, а царит
полный хаос, существуют лишь поползновения, порывания, а не
убеждения. Чтобы увериться в этом, стоит только обратить вни-
мание на то, как у нас один пишущий понимает мысли другого
пишущего. Он всегда так их искажает, что, очевидно, не имеет яс-
ного представления ни о своей, ни о чужой точке зрения. Между
тем восторги и негодования происходят великие и все усиливают-
ся. Наши публицисты, как мы видели, никак не могут составить
своих программ; но пугать публику дразнить ее, подзадоривать
и науськивать они умеют превосходно и занимаются таким делом
с величайшим усердием. Читатели, даже и те, которые могли бы
еще кое-что ясно видеть, совершенно дуреют от этих непрестан;
ных возбуждений и уже ничего не видят в правильном свете и ви-
де. Есть люди, которые занимаются таким омрачением или моро-
ченьем публики долгие годы, и со стороны невозможно не удивля-
ться, как совесть ни разу не подсказала им, что они сами слепы,
сами не имеют определенной мысли и, следовательно, не делают
ничего хорошего, упражняясь в напускании в чужие головы той
путаницы, какая царит в их собственной. Вероятно, они извиняют
себя известным учением, что всякое движение, всякая кутерьма
лучше, чем застой и спокойствие, то есть что в рассуждении про-
гресса цель оправдывает средства.
Но не только чужды умственной работе люди мало добросове-
стные и легкомысленные; и те, за которыми нужно признать и си-
льный ум и высокие чувства, страдают у нас какой-то мыслебо-
язнью. Они нередко отличаются великою чуткостию относительно
всего враждебного дорогим для них интересам; но ограничивают-
ся только указаниями своего чувства, а не стремятся к раскрытию
идеи этих драгоценных интересов, к возведению своих чувств
в ясные и твердые мысли. Они питаются только своим фанатиз-
мом и готовы видеть что-то кощунственное и святотатственное
в попытках анализа и логической формулировки, обращенных на
ВЗГЛЯД НА ТЕКУЩУЮ ЛИТЕРАТУРУ
399
предметы их уважения. Понятно, что при таком ходе дела поло-
жительные учения не делают никаких успехов, и смута умов толь-
ко увеличивается. Ссылаясь на самые священные знамена, на за-
ветнейшие интересы души человеческой, русские люди и прямо
и косвенно называют друг друга мерзавцами, изменниками, ере-
тиками, извергами и сумасшедшими и забывают или лучше —
знать не хотят что эти их любимые масштабы не годятся для дей-
ствительных явлений. Семена злобы сеются усердно и успешно,
а семена мыслей так скудно, что страшно подумать, каков будет
созревший посев.
Другое дело отрицательные учения. Они действительно у нас
делают успехи в своем сознательном развитии, потому что всякая
смута им идет впрок, потому что они требуют не широкой и яс-
ной мысли, а только отрицания, потому что нигилизм есть самое
естественное исповедание людей, у которых нет преданий, нет ав-
торитетов, нет никаких опор для чувств и мыслей. Нигилизм есть
прямое выражение умственной и нравственной скудости нашего
образованного слоя, и можно считать большим прогрессом, что
эта скудость наконец высказалась в такой ясной, сознательной
формуле. Задача поставлена ясно, бесповоротно, но большинство,
вместо того чтобы содрогнуться и задуматься, остается по-преж-
нему довольным пестрою смесью своих нанесенных ветром поня-
тий, не имеющих ни корней, ни взаимной гармонии, или же изби-
рает своим делом греметь и пылать, но никак не думать. Между
тем если уже навсегда прекратилась бессознательная жизнь Рус-
ской земли, если мы приняли в себя закваску западного просве-
щения, то нам не остается другого выхода, как самостоятельно ра-
ботать мыслью; мы сильны, здоровы, но нам недостает умственно-
го труда, и нам угрожают беды, от которых только он один нас
может спасти.
За последние годы в нашей литературе занимало большое, да-
же огромное место одно явление, о котором здесь кстати сказать.
Покойный Ф. М. Достоевский в своем «Дневнике писателя» 9 дей-
ствовал как публицист, касался всяких вопросов дня, возводя их
к общим вопросам, и имел необыкновенный успех, возбуждал
симпатию, какой мало можно найти примеров. Если мы вспомним
прежнюю журнальную деятельность Достоевского, начинающую-
ся с 1861 г., с начала «Времени» 10, то можно вообще сказать, что
он был главным деятелем и представителем некоторого петербур-
гского славянофильства, составившего совершенно особую струю
в потоке петербургской журналистики, струю, расширявшуюся
с каждым годом. Его «Дневник», его речь на Пушкинском празд-
нике, его публичные чтения были рядом истинных побед над пуб-
400
Н. Н. Страхов
дикою; когда он умер, уважение и любовь к нему вспыхнули яр-
ким пламенем, которого не забудет никто из видевших.
Огромное влияние Достоевского нужно причислить, конечно,
к самым отрадным явлениям, и в нем есть одна черта, заслужива-
ющая величайшего внимания. Эта черта — отсутствие злобы в по-
становке нашей великой распри между западной и русской
идеею. Эта черта поразила всех в пушкинской речи Достоевского,
но она же характеризует собою и его «Дневник», и его романы.
При всей резкости, с какою он писал, при всей вспыльчивости его
слога и мыслей, нельзя было не чувствовать, что он стремится
найти выход и примирение для самых крайних заблуждений, про-
тив которых ратует «Смирись, гордый человек, потрудись, празд-
ный человек!» Эти слова, которые с такой неизобразимою силою
прозвучали в Москве над толпою, эти слова звучали не угрозой,
не ненавистью, а задушевным, братским увещанием. Та же нота
постоянно слышалась в «Дневнике», который поэтому с жадно-
стию читался даже многими нигилистами и направлял их на луч-
ший путь. Молодые люди, именно те, которые искали выхода из
своих мрачных и страшных убеждений, не только охотно читали
Достоевского, но и обращались к нему частным образом, ожидая
опоры и руководства. Достоевский, однако, не был ни мыслите-
лем, ни публицистом в настоящем смысле слова; больше всего он
был художником, и своим художническим чутьем он различал *
правду и заблуждение, добро и зло. Он проповедовал не столько
логически, сколько психологически, и в своих романах он всего
полнее выразил свои стремления и свои взгляды на состояние
русских умов и душ. Никто с такой верностью и глубиною не
изображал всякого рода нигилистов, и при этом он обнаруживал
в отношении к одним презрение и негодование, но в отношении
к другим — участие и сострадание. Он понимал то, что совер-
шается в людях, сбившихся с прямого пути. Главною темою его
был — раскаявшийся нигилист', таковы: Раскольников, Шатов11,
Карамазов и пр.
Вот пример и поучение для всех наших партий. Против чего бы
мы ни боролись и как бы горячо мы ни восставали, нам нужно не
коснеть в одной вражде и злобе, а стремиться к пониманию своих
противников и отыскивать ту более высокую сферу, в которую
мы могли бы вывести их из мрака и духовного извращения.
Прежде всего и больше всего нужно искать света, потому что,
Увидя свет, уж никому
Назад не хочется во тьму12.
ВЗГЛЯД НА ТЕКУЩУЮ ЛИТЕРАТУРУ
401
III
Настоящая литература, в тесном смысле, есть литература худо-
жественная, творческая. Художество представляет возможность
такого полного и широкого выражения идей, какого не способны
дать никакие другие приемы изложения. Русский характер, досто-
инства и недостатки русского ума и сердца и смысл движений на-
шей жизни яснее выражаются в произведениях Пушкина, Гоголя,
Л. Н. Толстого, чем во всех рассуждениях наших историков и пуб-
лицистов. Художество создает живые лица, воплощает явления
жизни со всем их содержанием, с корнями и задатками. Поэтому
главным предметом литературного обозрения всегда должна быть
художественная словесность. У нас она, как известно, процветает*
мы можем, кажется, прямо сказать, что словесное художество
у нас более серьезно, исполнено большей жизни и глубины, чем
в других странах Европы. Эта словесность, как и другие отрасли
литературы, состоит у нас из нескольких очень крупных и важ-
ных явлений и затем из великого множества подражательных
и очень слабых, то есть и у нее объем несравненно шире содер-
жания; но на этот раз содержание так веско, что жаловаться не
приходится.
Возьмем настоящую минуту Что теперь в руках читателей?
Во-первых, сочинения Достоевского, которых полное собрание,
четырнадцать очень больших томов, быстро выходит том за то-
мом; конечно, только теперь эти сочинения получают наибольшее
свое распространение и действие. Потом — усердно читается Не-
красов; недавно напечатан третий десяток тысяч посмертного со-
брания его сочинений. С этими двумя покойниками по успеху
можно сопоставить Л. Н. Толстого, которого рассказ «Чем люди
живы» без конца перепечатывается, и непрерывно пишущего
г Салтыкова, которого в последние два-три года многие прямо
провозглашают великим сатириком. Нам кажется, эти четыре
имени представляют уже очень серьезное содержание для читате-
лей, и если требуется, чтобы изящная литература питала умы
и сердца, то в настоящую минуту она у нас производит довольно
обильное питание. Какого рода это питание, есть ли в нем ясность
и гармония,— это другой вопрос; можно страшиться этого пита-
ния или печалиться о нем, но нельзя не признать, что у нас есть
серьезная словесность, нельзя не задуматься над глубиною ее за-
гадочных явлений. Вспомните, например, сочинения Достоевско-
го; это целая туча самых живых и разнообразных задач.
Конечно, нынешняя минута есть развитие и продолжение пре-
дыдущих годов. Чтобы взять нашу мысль полнее и яснее, мы ду-
14 Зак. 120
402
Н. Н. Страхов
маем остановиться на трех явлениях, которые рассмотрим в свя-
зи: это — «Новь» г. Тургенева (1877 г.), роман очень поучитель-
ный, хотя и неудачный по своей вялости и бессвязности, «Анна
Каренина» гр. Толстого (1877г.), роман, в котором следует видеть
пролог к рассказу «Чем люди живы», и, наконец, «Братья Карама-
зовы» (1881 г.), последний роман Достоевского. Нам кажется, из
этих трех произведений можно извлечь любопытные указания на
духовное состояние наших образованных классов.
IV
Один Гоголь умел изображать русскую глупость. Гениальный
малоросс, серьезный, глубокий, поэтический, он был поражен тем
ветром в голове, тем отсутствием всякой твердости мысли, кото-
рая так часто у нас встречается, и изобразил его в своих Хлеста-
ковых, Ноздревых, Кочкаревых и т д. Он изумительно уловлял
пустоту ума, неспособность мысли видеть действительность,
и дважды, в Ревизоре и в Мертвых душах, представил нам гранди-
озное комическое зрелище, как целый город волнуется нелепей-
шими представлениями. Очень жаль, что мы не вспоминаем этих
картин каждый раз, когда случится с нами то,что называется по-
роть горячку. Если бы мы внимательно всмотрелись в то, что тог-
да с нами происходит, мы увидели бы, как поразительно все наши
горячки похожи на волнения, возбужденные некогда Чичиковым
и Хлестаковым.
После Гоголя никто уже не умел смеяться так, как он, смеяться
так от души, без всякой примеси другого чувства, ибо смех был
полным ответом на изображенные фигуры и сцены. Наше настро-
ение изменилось, мы ударились в печаль и тоску и разучились
смеяться. Теперь случается слышать, что Гоголь скучен, что в нем
нет серьезного содержания; удивительное художество перестало
на нас действовать, и комические картины мы принимаем за дей-
ствительные глупости. Этот перелом начался давно, и следы его
можно найти, например, у Аполлона Григорьева. Сначала он был
восторженным поклонником Гоголя, говорил, что только у Гоголя
отношение к предметам вполне правильно, что, например, у До-
стоевского возводится в трагедию то, что заслуживает лишь коме-
дии (направление Достоевского Ап. Григорьев вообще называл
сентиментальным натурализмом). Но потом взгляды критика из-
менились; увлеченный движением литератуы, ее попытками вы-
ставить положительные типы, он охладел к Гоголю ив 1861 году
писал: «Чем более я в него на досуге вчитываюсь, тем более див-
ВЗГЛЯД НА ТЕКУЩУЮ ЛИТЕРАТУРУ
403
люсь нашему бывалому ослеплению, ставившему его не то что
в уровень с Пушкиным, а, пожалуй, и выше его. Ведь Федор-то
Достоевский — будь он художник, а не фельетонист,— и глуб-
же, и симпатичнее его по взгляду,— и главное, гораздо проще
и искреннее. Ведь прямое, хотя несколько грубое последствие Го-
голя — Писемский, а косвенное Гончаров...» *13
Критик разумеет здесь свой давнишний упрек этим двум писа-
телям, именно: что у них мало идеальности. Точно так, как извест-
но, Гоголю приписывалось порождение «натуральной школы»
и далее — «обличительной литературы». Но эта генеалогия, равно
как и предпочтение Гоголю других талантов, представлявших уже
не мнимое развитие его недостатков, а как бы их восполнение,—
едва ли справедливы. Можно согласиться, что последовавшая ли-
тература полнее, шире захватила предмет, но по художест-
веннной силе, а следовательно, и по глубине внутренней правды,
она не подымалась выше Гоголя. Что же касается до дурных по-
следствий, которые ему приписывают и которых он сам испугал-
ся, то виноват в них не он, несчастный художник, потерявший си-
лы, но, в сущности, никогда не изменявший возвышенного строя
своей лиры, а виновата сама жизнь, постоянно действующая так,
что высокие явления в ней понижаются в своих формах, вырож-
даются и искажаются. Ясный пример этому можно видеть в той
судьбе гоголевского смеха, о которой мы сказали. Этот удивитель-
ный смех, представляющий одно из высочайших явлений художе-
ства, исчез у нас почти без следа. Тяжелое настроение духа лиши-
ло прямого, правильного действия эти чудесные образцы. Истори-
ку и критику, который всегда должен воздерживаться от
современных пристрастий и смотреть на дело с высоты, в настоя-
щее время потребен известный труд, чтобы оживить в себе и по-
казать другим то, что так далеко от нынешних литературных вку-
сов и привычек.
Нынешний смех, которого представителем нужно считать
г Щедрина, есть совершенно особенная потеха, очень характер-
ная для нашего времени. Все называют г. Щедрина сатириком, то
есть относят его к межеумочному роду, не принадлежащему к на-
стоящему художеству, и даже ярые его приверженцы самым есте-
ственным образом пропускают его имя, когда вздумают говорить
о наших художественных писателях. Но и понятие сатиры есть
нечто слишком точное и определенное в сравнении с тем, что пи-
шет г Щедрин. Это не сатира, а переходящая всякую меру кари-
Эпоха, 1864, окт.
14*
404
Н. Н. Страхов
катура, не ирония, а нахальная издевка, неистовое глумление, не
насмешка, а надругательство над всяким предметом, за который
берется этот сатирик. Все это совершается с несомненным талан-
том; скажем более — несомненный талант нахальства и глумления
один только и руководит автора в его долгой деятельности: он дав-
но уже забыл требования мысли и художества, давно уже обду-
мывает не лица, а только прозвища, не действия, а только сильные
выражения и язвительные обороты речи. Но художество не дает
попирать себя безнаказанно; та правда, которой мы в нем ищем
и в которой состоит его сущность, не открывается писателю, ко-
торый не служит искусству добросовестно. Вот почему этот фель-
етонист, конечно, не стоящий имени сатирика, так успешно поте-
шает свою публику но невообразимо скучен, почти невозможен
для чтения для людей сколько-нибудь серьезных. Изредка можно
полюбоваться теми чертами нашей ноздревщины и хлестаковщи-
ны, которые схватывает г. Щедрин, но в целом из этого ничего не
выходит, и внимательный читатель скоро убеждается, что тут не
только нет самого отдаленного последствия Гоголя, а даже наобо-
рот, что вся эта пресловутая сатира сама есть некоторого рода
ноздревщина и хлестаковщина, с большою прибавкою Собакевича.
V
Как бы то ни было, в русской словесности, очевидно, все боль-
ше и больше утрачивается художественная свобода. Замолк кара-
ющий, но ясный и твердый смех Гоголя, и слышится шипение
злобных издевок. И во всех других отношениях светлый мир ис-
кусства потерял свою светлость, потускнел и исказился. Литера-
гура подавлена какими-то требованиями и не может избавиться
от думы, нагоняющей мрак на все его создания. Часто случается
слышать, что литература нынче стала серьезнее и что этой боль-
шей серьезности следует радоваться. Между тем общий ход дела,
если взять его в существе, вовсе не радостный. Все наши крупные
таланты, какие есть налицо, образовались и заявили себя еще
в николаевское время. Прошлое царствование, когда наша лите-
ратура так непомерно расширилась, не произвело ни одного зна-
чительного таланта. Очевидно, было какое-то влияние, подавляю-
щее развитие художественных сил, не дававшее им зреть и скла-
дываться, сбивавшее их с их естественной дороги. Если мы
вздумаем присмотреться к новым и новейшим произведениям на-
шей литературы, то мы сейчас и увидим, где корень зла. Невооб-
разимая распущенность, полная небрежность формы указывает,
ВЗГЛЯД НА ТЕКУЩУЮ ЛИТЕРАТУРУ
405
что авторы очень мало интересуются идеями тех предметов, о ко-
торых вздумали писать, что у них есть другие, посторонние цели,
ради которых они каждую минуту готовы пожертвовать требова-
ниями искусства. Это даже не тенденциозность, а одна голая тен-
денция, без всякого зазрения сбрасывающая с себя форму, в ко-
торую она как будто только ради шутки вздумала воплощаться.
Никакое дело не может хорошо делаться, если его не делают серь-
езно. Нельзя служить разом двум господам, и вот почему литера-
турная школа, господствовавшая до 1855 года и исповедовавшая,
что художник должен всецело предаваться искусству 14, воспитала
целый ряд талантов, тогда как после зари обновления все явивши-
еся таланты неизбежно искажались, не успевая созреть и окреп-
нуть. Нет ничего мудреного, что и теперь писатели, более других
сохранившие или усвоившие старые предания, например, Марке-
вич 15 Авсеенко 16, Стахеев 17 Боборыкин 18 и т. д., дают нам про-
изведения наиболее цельные и колоритные. У автора такого рода
может недоставать определенности и высоты взгляда, но и в та-
ком случае их фигуры бывают выпуклее и интереснее, чем у пи-
сателей, задающихся самой выспренней, по их мнению, тенден-
цией, но ради этой тенденции пренебрегающих и попирающих
искусство.
Искусство требует свободного служения себе, и оно дает сво-
боду тому, кто ему служит Оно не стесняет нас в выражении на-
ших дум и чувств, а, напротив, дает средства выразить их в такой
полноте и глубине, какая недоступна ни для какого другого спосо-
ба выражения. И потому счастливы те, кому выпал на долю дар
художества; им нет нужды оглядываться по сторонам: искренно
служа своему делу, они могут быть уверены, что выскажут в сво-
их произведениях все лучшее, что хранится в самой глубине их
сердца, о чем они сами не знают и не могут судить и что без ис-
кусства осталось бы навсегда сокрытым и несказанным.
Таков идеал художественной деятельности; но он редко и сла-
бо осуществляется в действительности. Внутренняя свобода, все-
гда и везде возможная, является у людей как редкое исключение
и, к нашему стыду, возникает иногда лишь в виде отпора внешне-
му стеснению. Прошлое царствование, исполненное такого шума
и движения, глубоко потрясшее весь русский быт, было неблаго-
приятно для искусства, очевидно, в силу чрезвычайного возбуж-
дения умов, устремления их внимания на практические вопросы
и интересы. Началось это время радостным ликованием, розовы-
ми мечтами и надеждами; но странно! — только что стали отчасти
сбываться эти мечты и надежды, обнаружился какой-то внутрен-
ний разлад, ясная и прямая дорога понемногу стала казаться ту-
406
Н. Н. Страхов
манною и ненадежною; появились общее недоумение и растерян-
ность, нагонявшие на умы все большую и большую тоску. Напрас-
но говорят, что тут происходила правительственная реакция; так
говорят журналы, не имеющие у себя никакого другого слова
и понятия для названия совершавшегося и судящие лишь по по-
верхности; в действительности, покойный Государь, очевидно, не-
смотря ни на что, не хотел изменять и не изменял своему раз при-
нятому пути. В тот период, который кончился гибелью велико-
душного Освободителя, происходила не реакция, а нечто
несравненно более сложное и поучительное; а именно, в наших
образованных слоях обнаружилась шаткость, несостоятельность
всяких идей и принципов, сказался крайний, томительный недо-
статок высшего руководства, прямых целей и надежных путей для
деятельности. Жизнь как будто потеряла свои животворящие на-
чала, и, несмотря на то, что Россию следует признать не только
крепкою, на здоровом корню сидящею, но и непрестанно возрас-
тающею из силы в силу, несмотря на то, что над нами не висит
никакого внешнего бедствия, не душит нас никакое насилие,—
мы не можем разогнать мрачной думы, твердящей нам о нашей
внутренней растерянности. Не о хлебе едином жив будет человек;
мы мучительно страдаем нравственным и умственным голодом.
VI
Искусству вообще свойственна чуткость и отзывчивость, так
что, собственно говоря, художникам нужно поставить в обязан-
ность воздерживаться от слишком легкой отзывчивости, держать
в руках свою впечатлительность и направлять ее от случайных
и минутных предметов на предметы более общие и глубокие. Но
есть школа, которая, напротив, обязанностию художников счита-
ет гоняться за современными явлениями, уловлять последние на-
родившиеся типы людских характеров и положений. К такой
школе принадлежали Тургенев и Достоевский; разница между ни-
ми в этом отношении только та, что Тургенев очень твердо дер-
жался указанного правила, тогда как Достоевский, по некоторой
счастливой непоследовательности, соединял с этим правилом
стремление к чистому искусству, то есть к глубочайшим и веко-
вечным задачам. Как бы то ни было, произведения этих писате-
лей, отражая в себе дух минугы, представляют чрезвычайный со-
временный интерес, которому они и обязаны значительною до-
лею своего успеха.
ВЗГЛЯД НА ТЕКУЩУЮ ЛИТЕРАТУРУ
407
Роман Новь есть, может быть, самый чистый образчик произ-
ведений этого рода. Он очень любопытен и важен по содержанию
и если не имел никакого успеха, то это только доказывает, что ни-
какое содержание не спасет произведения, грешащего против ху-
дожества, не подымающегося на высоту действительного поэтиче-
ского созерцания.
Дело было так. Романом Отцы и дети автор провинился перед
молодым поколением. В этом романе он с великою чуткостию уга-
дал народившийся тип нигилиста и, изображая его с полною сво-
бодою художника, положил на него все тени, какие следует Юно-
ши, узнавшие себя в зеркале, были неприятно поражены, и сам
автор признал себя потом, как говорится, без вины виноватым.
Чтобы поправить эту вину очень тяготившую художника, он и на-
писал Новь. Он очень усердно следил за всеми нарождавшимися
типами молодых людей (ибо так уже завелось и утвердилось, что
у нас только молодые люди дают новые типы, а люди в летах, оче-
видно, возвращаются в типы давно отжившие), и наконец, когда
явились опростелые, то есть те, которые шли в народ и старались
опроститься, слиться с народом во всем своем быте, романист
решился нарисовать большую картину, которая захватывала бы
всякого рода типы этой нови, но в которой была бы и чета совер-
шенно образцовых опростелых (Соломин, Марианна), могущих
быть принятыми за идеалы. Для контраста и ясности картины
главным лицом рассказа выбран Нежданов, юноша тоже безу-
пречный по образу мыслей, но носящий в себе уже отжившие
свойства и наклонности; он сознает это сам, борется сам с собою
и погибает в этой борьбе, решившись на самоубийство. Замысел,
как видите, очень недурной и даже глубокий. Внутренняя борьба
Нежданова со своими художественными наклонностями, с осо-
бенною тонкостию понимания могла бы быть очень интересною,
и, вероятно, в мечтах автора смерть его должна была заставить
расплакаться читающую Россию.
Отчего же произошла неудача? Отчего никто не плакал, а все
скучали? Очевидная вялость и бессвязность романа, в котором
лица без достаточного основания мечутся из одного места в дру-
гое и внутренние мотивы их действий выясняются очень слабо,
зависят, нам кажется, от слабости того интереса, который автор
питает к предмету Автор сочинял, а не вдохновлялся широкою
и свободною точкою зрения. В Нови наголо выступает та мораль,
которую мы знаем по всем другим произведениям автора. Она со-
стоит в том, что Рудиных сменяют Лаврецкие, Лаврецких Базаро-
вы, Базаровых Соломины и т д. и что при каждой смене все чело-
веческое достоинство (а потому и героиня романа) принадлежит
408
Н. Н. Страхов
новому типу, старый же тип отступает на задний план и на низ-
шую ступень. При такой точке зрения нельзя было не почувство-
вать, наконец, совершенного равнодушия к этому великолепному
прогрессу, в котором каждая ступень одинаково законна и, следо-
вательно, в сущности все ступени одинаково незаконны. Траге-
дия, совершающаяся в душе Нежданова, была бы очень интерес-
на, если бы автор стал на одну из сторон, то есть или на сторону
художественной чуткости, или на сторону революционного задо-
ра; она была бы еще интереснее, если бы автор разом стоял за обе
стороны, то есть сам бы мучился этим противоречием, ища ему
примирения в чем-то высшем; но она теряет всякую заниматель-
ность, если нам показывают, что обе стороны законны, но что
позднейшая ступень, исключая собою предыдущую, вполне
и с избытком заменяет ее и превосходит
Как бы то ни было, картина, изображаемая Новью, поразитель-
на, если в нее вдуматься, преодолевая скуку романа. Чем держит-
ся эта жизнь? Где в ней струи той нравственной стихии, которая
одна делает возможным общежитие людей, одна имеет связую-
щую и примиряющую силу? В виде каких-то светлых точек эта
стихия мелькает в главных лицах романа; все остальное кругом —
мрак и хаос, с которым они борются. Изображение это нельзя на-
звать неверным; автор старательно изучал свой предмет и всяче-
ски тщился быть точным в подробностях. Но изображение верно
только до тех пор, пока мы ищем одних сознательных нравствен-
ных начал и в них одних способны видеть нечто светлое; бессоз-
нательную нравственную стихию автор вовсе упустил из виду, не
умев ни разглядеть, ни изобразить ее,— а это великое горе, пото-
му что доказывает нам, что, хотя бы она была и велика и прекрас-
на, она, однако же, действительно глубоко бессознательна.
VII
Анна Каренина есть произведение не чуждое художественных
недостатков, но представляющее и высокие художественные до-
стоинства. Во-первых, предмет такой простой и общий, что мно-
гие, и долго, не могли найти его интересным, не воображали, что-
бы в романе могла оказаться современность и поучительность.
Рассказ распадается на две части или на два слоя, слишком слабо
связанных внешним образом, но внутри имеющих тесную связь.
На первом плане городская, столичная жизнь, и рассказывается,
как Каренина влюбилась в Вронского, вошла с ним в связь, ушла
к нему от мужа, но, живя с Вронским, так измучилась своею стра-
ВЗГЛЯД НА ТЕКУЩУЮ ЛИТЕРАТУРУ
409
стью, что бросилась под вагон. На втором плане, более широком
и имеющем более существенное значение, история деревенского
жителя Левина; рассказывается, как он объяснялся в любви, делал
предложение, говел, венчался, как у него родился сын и стал, на-
конец, узнавать отца и мать. Величайшая оригинальность автора
обнаруживается в том, что эти обыкновенные события по ясности
и глубине, с которою он их изображает, получают поражающий
смысл и интерес. Общая идея романа, хотя выполненного не вез-
де с одинаковою силою, выступает очень ясно; читатель не может
уйти от невыразимо тяжелого впечатления, несмотря на отсутст-
вие каких-нибудь мрачных лиц и событий, несмотря на обилие со-
вершенно идиллических картин. Не только Каренина приходит
к самоубийству без ярких внешних поводов и страданий, но и Ле-
вин, благополучный во всем Левин, ведущий такую нормальную
жизнь, чувствует под конец расположение к самоубийству и спа-
сается от него только религиозными мыслями, вдруг пробудивши-
мися в нем, когда мужик сказал, что нужно Бога помнить и жить
для души. Это и есть то нравоучение романа, по которому он со-
ставляет введение к рассказу Чем люди живы.
Каренина живет своею страстью. До этой страсти она была го-
лодна душою; с удивительной тонкостию и ясностию нам изобра-
жена эта столичная и придворная жизнь, в которой нет никакой
душевной пищи, где интересы искусственные, миражные. Анна
и Вронский чуть ли не лучшие люди этой среды, потому что в них
естественные чувства взяли верх над всеми искусственными вле-
чениями, составляющими радость и горе их круга. Они вполне от-
дались своей любви; и для Анны эта любовь до конца осталась
единственною жизнью, почему и погубила ее. Анна Каренина
принадлежит к числу чрезвычайно редких произведений, в кото-
рых действительно изображена страсть любви. Несмотря на то,
что любовь и сладострастие составляют неизменную тему повес-
тей и романов, обыкновенно авторы довольствуются тем, что вы-
ведут на сцену молодую пару и, рассказывая всякого рода встречи
и разговоры, предоставляют воображению читателя подсказать
ему чувства и волнения, сопровождающие эти встречи и разгово-
ры. В Анне Карениной, напротив, точно описан самый душевный
процесс страсти,— дело столь новое и необыкновенное, что мно-
гие критики и читатели даже не могли понять его и печатно выра-
зили свое недоумение. Страсть здесь возникает с первого взгляда,
без предварительных разговоров о вкусах и убеждениях. По ста-
ринным романам это так и должно быть, но мы почему-то почти
уже забыли эти старые истории. Затем страсть растет, и автор
рассказывает каждый ее фазис так же ясно и понятно, как этот
410
Н. Н. Страхов
первый взгляд влюбившихся. Все полнее и полнее раскрывается
чувство; Анна начинает ревновать, —
Кто любит, гот ревность невольно питает,
как поется в Руслане. Сущность ревности, внутренняя борьба Ан-
ны и Вронского рассказаны так убедительно и отчетливо, что
ужасно видеть неизбежную последовательность этого развития.
Несчастная Анна, положившая всю душу на свою страсть, необхо-
димо должна была сгореть на этом огне. Когда она почувствовала,
что ей изменяет ее единственное благо, она позвала смерть. Она
не стала дожидаться полного охлаждения или измены Вронского;
она умерла не от оскорблений или несчастий, а от своей любви.
История трогательная и жестокая, и если бы автор не был так бес-
пощаден к своим героям, если бы он мог изменить своей непод-
купной правдивости, он мог бы заставить нас горько плакать над
несчастной женщиной, погибшей от бесповоротной преданности
своему чувству Но автор взял дело полнее и выше. Тонкими, но
совершенно ясными чертами он обрисовал нам нечистоту этой
страсти, не покоренной высшему началу, не одухотворенной ни-
каким подчинением. Мало того. У Карениной и ее мужа в минуты
потрясений и болезни совершаются сознательные проблески чис-
то духовных начал (вспомните больную после родов Анну и Каре-
нина, прощающего Вронского), проблески, быстро затянутые ти-
ною других враждебных им чувств и мыслей. Один Вронский
остается плотяным с начала и до конца.
Таким образом, с ужасающею правдою нам показан этот мир
полной слепоты, полного мрака. Контраст ему составляет мир,
по-видимому, гораздо более светлый, мир Левина, человека иск-
реннего, простого, со многими недостатками, но с чистым сердцем.
Каренин и Вронский — типы чиновника и военного, Левин — тип
помещика. Их собственно три брата: старший, от другого отца,
Кознышев — славянофил, второй, Николай Левин,— нигилист;
третий, Константин Левин, герой романа,— представляет как бы
просто русского человека без готовых теорий. Это сопоставление
очень поучительно; оно дает нам образчики главнейших умствен-
ных настроений в нашем обществе, картину нашего умственного
брожения. Наилучший представитель этого брожения, имеющий
на своей стороне все симпатии автора, есть Константин Левин,
вечно умствующий о самых общих вопросах и не принимающий
ходячих решений. Конечно, это расположение к умствованию
есть чисто русская черта, и вся наша современная литература
единогласно свидетельствует, что такое умствование никогда не
было в большем ходу, чем теперь.
ВЗГЛЯД НА ТЕКУЩУЮ ЛИТЕРАТУРУ
411
Но роман изображает нам не умствования, а жизнь Левина, да-
же самый полный расцвет его жизни, и автор именно хотел нам
показать, как возникают мысли Левина из событий его жизни, из
неотразимых чувств его сердца. По-видимому, это совершенно
благополучная жизнь; Левин человек достаточный, он молод, си-
лен, он забавляется охотой и очень предан своим занятиям хозяй-
ством, он женится на той, которую любит, и становится счастли-
вым отцом семейства. Картины всех этих удовольствий и радо-
стей принадлежат к лучшим и истинно удивительным страницам
романа. Спрашивается, откуда же могли взяться мрачные мысли
и даже мысль о самоубийстве? Если всмотреться, то мы почувст-
вуем пустоту этой жизни, и нам станет понятен душевный голод
Левина. Автор приводит Левина в столкновение с различнейшими
сферами людей и дел и везде с своей чудесной ясностию показы-
вает, как Левин не мог примкнуть ни к одной из этих сфер. Он
страшно одинок, и одинок в силу своей чуткости, своей правдиво-
сти и искренности, не допускающей никаких компромиссов, от-
вергающей всякую фальшь. Таким образом, лучший из людей, вы-
веденных в романе, менее всего способен слиться с окружающей
жизнью. Он ее отвергает, и это отвержение тем сильнее, что оно
совершается без раздражения и невольно; Левин ничего не обли-
чает, ни на что не нападает,— он просто уходит от того, что ему
противно. В конце романа изображена волна общественного оду-
шевления, пробежавшая во время сербской войны; Левин и гут
устраняется, уходя от волны в те глубокие народные слои, кото-
рые остались незатронутыми, хотя вполне подчинились ей по об-
щему течению своей жизни. В свое время этот эпизод наделал
шума, и даже журнал, печатавший Анну Каренину, отказался его
напечатать. Но, в сущности, роман содержит много картин, гораздо
более безотрадных. Несмотря на полнейшую мягкость приемов,
едва ли было когда-нибудь сделано более мрачное изображение
всего русского быта. Только мир крестьян, лежащий на самом да-
льнем плане и лишь изредка ясно выступающий, только этот мир
сияет спокойною, ясною жизнью, и только с этим миром Левину
иногда хочется слиться. Он чувствует однако, что не может этого
сделать.
Что же остается Левину? Что остается человеку, который под-
пал такому жестокому разобщению с окружающею жизнью? Ему
остается он сам, его личная жизнь. Но личная жизнь есть всегда
игралище случая. Когда смертельно заболел брат Николай, когда
жена мучится родами, когда гром упал на дерево, под которым
спал малютка-сын, и в тысяче других, более мелких событий, в са-
мых своих радостях и удачах, Левин чувствует, что он во власти
412
Н. Н. Страхов
случайностей, что самая нить его жизни ежеминутно может по-
рваться так же легко, как тонкая паутинка. Вот откуда его отчая-
ние. Если моя жизнь и радость есть единственная цель жизни, то
эта цель так ничтожна, так хрупка, так очевидно недостижима,
что может внушать лишь отчаяние, может лишь давить человека,
а не воодушевлять его. И вот где начинается поворот Левина к ре-
лигиозным мыслям.
VIII
Таков очевидный смысл Анны Карениной. Задача взята глубо-
ко, взят вековечный вопрос человеческой жизни, а не один лишь
современный тип и современный интерес. Если бы автор не рас-
точил на Левина столько реализма, столько беспощадно правди-
вой растушевки, он мог бы сделать из Левина не простого смерт-
ного, неловкого и колеблющегося, исполненного слабостей,—
а какого-нибудь нового Гамлета, замученного своими мыслями не
вследствие горя и поражающих его преступлений, а, напротив,
среди полного внешнего благополучия. Но этот роман действите-
льно изображает нашу современность; на горе нам (или, может
быть, на радость?) вечные вопросы у нас волнуют обыкновенных
людей и при обыкновенных обстоятельствах. У нас совершается
какое-то колебание человеческой совести, заражающее целые
толпы всевозможных людей, конечно, из образованных классов.
Помещик, не верящий в свое право владеть землею; чиновник, не
верящий в свое дело и полагающий, что его труд никак не может
стоить получаемого им жалованья; образованный и достаточный
человек, завидующий мужику отец, отрекающийся от всякой
собственной жизни ради своих детей; человек в полном цвете сил
и среди молодой семьи, не находящий смысла в своей жизни
и преследуемый мыслью о самоубийстве,— эти и подобные черты
свидетельствуют, что в этом быте исчезли твердые начала, что
почва колеблется под ногами этих людей. Левин нашел спасение
в религиозных мыслях, но Анна, принадлежавшая к миражному
верхнему слою, несмотря на все свои мучения, не образумилась
ни на минуту, не знала даже, куда обратиться, чтобы искать спа-
сения. Это отсутствие всякой серьезности в понятиях так называ-
емых образованных людей, отсутствие того, что собственно назы-
вается нравственностию, с великим мастерством изображено
в картинах большого света. Весь же роман есть изображение об-
щего душевного хаоса, господствующего во всех слоях, кроме са-
мого нижнего.
ВЗГЛЯД НА ТЕКУЩУЮ ЛИТЕРАТУРУ
413
Этот же нравственный хаос, очевидно, есть главный предмет
Братьев Карамазовых. Тема этого романа отчасти есть повторе-
ние темы Преступления и наказания, но слегка напоминает и Ан-
ну Каренину Здесь совершается уже не простое убийство, а отце-
убийство, к которому приводят нигилистические мысли о том, что
все позволено, что самоуправство, имеющее ясные, разумные
основания и цели, может быть простираемо на все, что не сущест-
вует никакой границы, которой бы оно не имело права пересту-
пить. Выведены на сцену три брата, как представители трех раз-
личных направлений: младший, Алексей, исповедует славянофи-
льские убеждения в высокой религиозной их форме; средний,
Иван, есть нигилист, тоже самого высокого разряда; старший,
Дмитрий, есть простой малообразованный русский человек с бо-
льшой наклонностью умствовать, но без определенного образа
мыслей. В начале автор говорит, что настоящий герой его расска-
за есть Алексей; но по мере писания романа первая часть его раз-
рослась сама в целый огромный роман, а остальные две части, ко-
торые должны были вполне выразить мысль рассказа, к несчас-
тию, унесены автором в могилу19 Таким образом, главным героем
Братьев Карамазовых оказался не Алексей, а пока старший брат
Дмитрий. По обыкновению автора весь роман имеет несколько
фантастический колорит, состоящий в том, что события и встречи
следуют друг за другом с ненатуральною быстротою и отчасти
произвольно, но еще более в том, что все действующие лица ис-
полнены слишком сложных и слишком быстро сменяющихся
чувств. Любовь и ненависть, подозрение и вера, радость и отчая-
ние и т д. говорят в душе каждого лица почти в одно время; при
взаимных сношениях эти лица почти не могли бы понимать друг
друга, если бы все не имели равно этого особенного душевного
строя. Хотя, таким образом, внутренние и внешние элементы рас-
сказа сочетаются ненормально и, сверх того, беспрерывно повто-
ряются в новых вариациях, но сами по себе эти элементы глубоко
реальны, в чем и состоит сила Достоевского и на чем основано
было его собственное убеждение в реализме создаваемых им кар-
тин. Внутренняя правда душевных движений, которые он выстав-
лял напоказ, неотразимо увлекала читателей, несмотря на все
внешние недостатки рассказа.
В Карамазовых рассказывается, как гнусный отец, Федор Пав-
лович, убит ради грабежа своим незаконным сыном, Смердяко-
вым, одною из гнуснейших и фантастичнейших фигур романа.
Смердякова посвятил в нигилизм и почти подбил на убийство
Иван Карамазов. Оба они, как Раскольников в Преступлении и на-
казании, неожиданно для себя чувствуют страшные угрызения со-
414
Н. Н. Страхов
вести, до того, что Иван впал в нервную горячку, а Смердяков по-
весился. Между тем обвинение и кара за убийство по ошибке па-
дает на Дмитрия, который тоже ненавидел отца, не только вообще
за его гнусность, но и из-за недоданных денег, а особенно из рев-
ности к гулящей девушке Груше. Существенная черта рассказа
заключается в том, что Дмитрий, несмотря на свою злобу, несмот-
ря на отчаяние, к которому его привели страсти и всякие проступ-
ки и в котором он мечтает уже о самоубийстве,— Дмитрий воз-
держивается от убийства отца. При всех своих кутежах и буйст-
вах он исполнен идеальных порывов, он верит в Бога
и бессмертие души, и этот строй мыслей спасает его от злодейст-
ва, для которого у него были всяческие поводы и возможности.
Когда же на него обрушивается приговор в каторгу, он не роп-
щет, он понимает, что несет наказание не только за других, но
и за свои вины; он чувствует в себе поворот к обновлению, к вос-
крешению в себе нового, чистого человека.
Фон для это хаотической картины поставлен автором самый
определенный и светлый, именно — монастырь, олицетворяющий
в себе религию, православие, разрешение всяких вопросов и не-
сокрушимую надежду на победу истинно живых начал. К послуш-
нику Алеше и теперь все обращаются, ища душевного успокоения
и руководства. В следующем романе Алеше предстояли, вероятно,
еще большие волнения и испытания. Иван Карамазов, судя по
всему, должен был выйти на дорогу политического преступника
и совершить какое-нибудь страшное покушение (недаром Кара-
мазов так похож на Каракозов). И все оканчивалось, вероятно,
победою светлых начал и их ярким откровением в лице Алеши.
В настоящем же романе изображена, главным образом, душев-
ная шалость, доходящая до крайних пределов. Как будто автор во-
обще задавался мыслью о так называемой ширине русской натуры,
об этом поразительном сочетании в той же душе великого добра
с великим злом, об готовности в одно время и к подвигу и к злодея-
нию, о равной способности и всем жертвовать и все попрать. В Ле-
генде о великом инквизиторе нигилизм возведен на свою высшую
точку, до мыслей грандиозных в своей кощунственности; чувству-
ется, что этот Иван Карамазов должен повернуть и, если повернет,
с такою же силою уйдет в противоположную сторону
Таковы три самые крупные произведения нашей литературы
за последнее время. В каждом из них есть по самоубийству и во-
обще много отчаяния; каждое из них изображает нравственный
ВЗГЛЯД НА ТЕКУЩУЮ ЛИТЕРАТУРУ
415
хаос, жестокое колебание человеческой совести; два последние —
Анна Каренина и Братья Карамазовы указывают на религию, как
на выход из хаоса и отчаяния.
Очевидно, мы переживаем некоторый внутренний перелом,
имеющий, судя по указанным чертам, величайшую важность
и глубину Беспокойное чувство этого нравственного переворота
смутно отзывается в душах. Но до сознания, до настоящего пони-
мания далеко; для господствующих понятий и вкусов, для того,
что нынче называется образованием и просвещением, разумение
дела трудно, почти недоступно; и ветреное племя, как выразился
Гоголь, еще не содрогается...
А. А. ФЕТ
БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК Н. Н. СТРАХОВА
Афанасий Афанасьевич Фет родился 23 ноября 1820 года в Но-
воселках (прежде Козюлькино), деревне, в семи верстах от Мцен-
ска, на реке Зуше. Отец его, ротмистр в отставке, Афанасий Нео-
фитович Шеншин, принадлежал к старому и обширному роду
Шеншиных, различные члены которого владели половиною всего
Мценского уезда, и был богатым помещиком, жившим в деревне,
так что поэт вырос исключительно под влиянием тогдашнего по-
мещичьего быта. Фамилия Фета произошла следующим образом.
Афанасий Неофитович во время своего пребывания в Германии
в 1819 году женился в Дармштадте на г-же Шарлотте Фет (Foeth),
дочери обер-кригс-комиссара К. Беккера, носившей фамилию
Фет по своему первому мужу, с которым она развелась и от кото-
рого имела дочь * Первым плодом брака А. Н. Шеншина был Афа-
насий Афанасьевич, который до 14 лет своего возраста и писался
Шеншиным, но потом долго носил фамилию своей матери, так
как обнаружилось, что лютеранское благословение на брак ° не
имело у нас законной силы, а православное венчание было совер-
шено после его рождения. Из следовавших затем детей два брата
* Каролину Петровну Фет, бывшую потом замужем за А. И. Матвеевым, рек-
тором Киевского университета.
‘ См.: Мои воспоминания 1848—1889 гг. А. Фета, 2 части. Ч. П. М., 1890. С. 275.
А. А. ФЕТ
417
и две сестры Шеншиных были постоянными членами семьи, в ко-
торой рос Афанасий Афанасьевич.
В его памяти сохранялись с большою яркостию события и кар-
тины детства, проведенного в Новоселках. Главное влияние имели
два лица: мать, язык которой, наравне с русским, стал родным
языком ребенка, и дядя Петр Неофитович, восприемник матери,
по которому она звалась Елизаветой Петровной, чрезвычайно лю-
бивший своего старшего племянника, большой почитатель поэзии
и истории. Случайно попалась мальчику тетрадка с переписанны-
ми поэмами «Кавказский пленник» и «Бахчисарайский фонтан»:
он с величайшим наслаждением выучил наизусть эти поэмы
и приводил ими в восторг своего дядю.
Особенное положение в семье, по которому он не мог носить
фамилию своего отца, имело огромное значение в жизни Афана-
сия Афанасьевича. Ему приходилось выслужить себе дворянские
права, в которых он не был утвержден отчасти по случайности,
отчасти по своеобычности отца, запустившего это дело. Поэтому
он постарался кончить курс в университете и потом принялся
ревностно служить.
До 14 лет он жил и учился дома, в Новоселках. Затем он был
увезен в пансион Крюммера в городке Верро, в Лифляндии, где
провел три года. В 1837 году его перевезли в Москву и поместили
в число молодых людей, живших у М. П. Погодина, нашего изве-
стного историка. Через полгода он поступил в университет, спер-
ва на юридический факультет, но уже через несколько недель пе-
репросился на филологический, на котором и кончил курс в 1844
году действительным студентом.
Московский университет находился в это время в самой блес-
тящей своей поре. В числе профессоров были: Шевырев, Гранов-
ский, Крюков, Крылов, Редкин Шевырев стал почитателем и по-
кровителем поэта. В числе товарищей были Аполлон Григорьев,
Я. П. Полонский, К. Д. Кавелин, кн. В. А. Черкасский2 и др. Почти
все студенческое время Афанасий Афанасьевич прожил в семье
Григорьевых. Аполлон Александрович от начала стал его горячим
поклонником, собирал и подводил под особые отделы его стихо-
творения. Они уже тогда так высоко ценились, что ободренный
похвалами поэт решился издать свои произведения отдельной
книжкою: «Лирический Пантеон А. Ф. Москва, 1840», не имев-
шей, однако, никакого успеха, хотя благосклонно встреченной
журналами. В «Москвитянине» 1842-го и следующих годов неред-
ко помещались стихотворения Фета, и А. Д. Галахов3 с большой
смелостью внес некоторые из них в свою «Хрестоматию» (1843 г.,
первое издание). Наибольшее влияние на поэта имел Гейне, кото-
418
Н. Н. Страхов
рым тогда зачитывалась молодежь. Но наш поэт усвоил от Гейне
только его чудесные художественные приемы и бессознательно
вкладывал в них совершенно иное содержание: свежее, радостное
чувство красоты.
Новая полоса жизни началась для Афанасия Афанасьевича
с поступлением в военную службу.В 1845 году, 21 апреля, он был
принят унтер-офицером в кирасирский Военного ордена полк.
Постепенно он был произведен в корнеты (14 марта 1846 г.), в по-
ручики (14 августа 1849 г.), и штаб-ротмистры (6 декабря 1851 г.)
В 1853 году, 2 мая, он был прикомандирован к лейб-гвардии улан-
скому Его Величества полку и 28 января 1854 года произведен
в поручики сего полка. Во время Крымской войны, в 1854 году (с 8
марта по 7 октября) и в 1855 году (с 16 апреля по 15 ноября), он
находился в составе войск, охранявших берега Эстляндии. В 1856
году (23 июня) уволен в отпуск, сперва на 11 месяцев, а потом
в бессрочный, и, наконец, 27 января 1858 года вышел в отставку
штаб-ротмистром. Но дворянских прав ему не удалось достигнуть,
так как чиновный ценз на эти права все повышался по мере того,
как он подвигался по службе.
Время военной службы было второю яркою эпохою в жизни
Афанасия Афанасьевича. Много трудов и волнений, много радо-
стей, строгая дисциплина службы, множество разнообразных лиц,
успехи в любви, в дружбе, в литературе — всем была богата эта
жизнь. И можно прямо сказать, что на Афанасии Афанасьевиче
до конца были ясно видны два отпечатка: старого помещичьего
быта, с его тонкою общительностью и изяществом жизни, и воен-
ной службы николаевских времен, с ее строгим пониманием влас-
ти и обязанности.
Эти годы были расцветом его поэтической деятельности. Уже
в 1850 году он нарочно приезжал в Москву, чтобы напечатать
сборник своих произведений: «Стихотворения А. Фета. Москва,
1850». Книжка была встречена в литературе похвалами, даже вос-
торженными, но расходилась плохо. Зато журналы наперерыв пе-
чатали стихи Афанасия Афанасьевича, и это приносило ему доход
не маловажный для его тогдашних средств. Перейдя в гвардию, он
воспользовался в Петербурге первым случаем, чтобы познакоми-
ться с кружком «Современника»: Некрасовым, Панаевым, Дру-
жининым, Лонгиновым, Анненковым, Гончаровым, М. А. Языко-
вым4, и пр., и тут же встретил прежних своих знакомых: Тургене-
ва и В. П. Боткина5 Позднее он познакомился у Тургенева
с Л. Н. Толстым, вернувшимся из Севастополя. Этот кружок вы-
соко ставил нашего поэта; например, Тургенев тогда писал ему од-
нажды: «Что Вы мне пишете о Гейне? Вы выше Гейне, потому что
А. А. ФЕТ
419
шире и свободнее его,» * — оценка, в которой много справедливо-
го. Во главе кружка стоял, конечно, Тургенев, и под его председа-
тельством кружок решил общими силами выбрать, очистить
и красиво напечатать собрание стихотворений Афанасия Афана-
сьевича. Это и была книга «Стихотворения А.А.Фета. СПб., 1856».
С оставлением военной службы совпадает вторая и самая боль-
шая поездка за границу *• и женитьба. В Париже Афанасий Афа-
насьевич женился (16 августа 1857 г.) на Марье Петровне Ботки-
ной, сестре своего давнишнего почитателя и приятеля, Василия
Петровича Боткина. После женитьбы три года были проведены зи-
мою в Москве, а летом в Новоселках, принадлежавших (по смерти
Афанасия Неофитовича, 1855 г.) замужней сестре, Борисовой. Но
оставаться без дела Афанасий Афанасьевич не мог, и для него на-
ступила пора новых усилий. С согласия жены он решился серьезно
посвятить себя сельскому хозяйству и в 1860 году купил за 20 ты-
сяч (из приданых денег) Степановку, хутор с 200 десятин земли, во
Мценском уезде. Это было ровное голое место, где стоял неболь-
шой дом, только что построенный и еще вовсе не отделанный, где
не было ни речки, ни дерева и росла лишь в стороне березовая ро-
щица на трех десятинах. Тут Афанасий Афанасьевич энергически
принялся хозяйничать и жил 17 лет, лишь зимою наезжая ненадол-
го в Москву Он отделал дом и расширил его пристройками, развел
цветники, насадил аллеи, выкопал пруды и колодцы и, главное,
усердно повел хлебопашество.
К этому времени относятся его служба мировым судьею в
течение 10,5 лет (1867—1877) *’*, его статьи по вопросам о сель-
ских порядках, очень редкое писание стихов, которые тогда, как
он убедился, уже не могли составлять для него какой-нибудь «ма-
териальной опоры» •***, и постепенное возрастание его имущест-
ва, достигшего под конец той величины, которою можно назвать
богатством.
По высочайшему указу 26 декабря 1873 года была, наконец,
утверждена за Афанасием Афанасьевичем отцовская фамилия
Шеншина со всеми связанными с нею правами.
‘ Мои воспоминания. Ч. 1. С. 104.
“ В первый раз он ездил за границу по выходе из университета, именно в Дар-
мштадт, за маленьким наследством, доставшимся его матери, и за своей сест-
рою Каролиной Петровной, переселившейся в Россию.
*“ Мои воспоминания. Ч. II. С. 124.
“* Там же. Ч. I. С. 314, 440. «Оскудение этого источника было причиною бегст-
ва в Степановку». В начале поселения в Степановке были, однако, напечата-
ны Солдатенковым «Стихотворения Л. Л. Фета. 2 части. Москва, 1863».
420
Н. Н. Страхов
В 1877 году Афанасий Афанасьевич решился бросить Степа-
новку и купил за 105 тысяч рублей Воробьевку (так называемую
Ртищевскую Воробьевку, по фамилии давнишнего владельца)
в Щигровском уезде Курской губернии, на реке Тускари, в десяти
верстах к востоку от известной Коренной пустыни6 Деревня Во-
робьевка стоит на левом, луговом берегу реки, а господская усадь-
ба на правом берегу очень высоком. Каменный дом окружен
с востока каменными же службами, а с юга и запада огромным
парком на 18 десятинах, состоящим большею частью из вековых
дубов. Место так высоко, что из парка ясно видны церкви Корен-
ной пустыни. Множество соловьев, грачи и цапли, гнездящиеся
в саду, цветники, разбитые по скату к реке, фонтан, устроенный
в самом низу против балкона,— все это отразилось в стихах вла-
дельца, писанных в этот последний период его жизни.
Вообще, тут началась новая жизнь. Хозяйство, как на 850 деся-
тинах, прилегавших к Воробьевке, так и в других имениях, велось
управляющим, а сам владелец, можно сказать, вернулся к литера-
туре. Кроме стихотворений,внушенных минутами вдохновения,
началась непрерывная работа переводов. Были переводимы: Шо-
пенгауэр («Мир как воля»), Гёте («Фауст»), Овидий, Вергилий, Ка-
тулл, Тибулл, Марциал7 Во всех этих трудах Афанасий Афанасье-
вич подписывался Фетом, дорожа именем, которому он приобрел
такую громкую известность, и как будто твердо желая установить
различие между поэтом и человеком,— то различие, которое час-
то было темой его разговоров. Под этим именем, принадлежащим
к самым драгоценным именам нашей литературы, выпускаются
и настоящие книги.
В воробьевский период были издаваемы собрания стихотворе-
ний под заглавием «Вечерние огни», первая книга в 1883 году,
второй выпуск в 1885-м, третий — в 1888-м, четвертый — в 1891-м.
В 1881 году был куплен в Москве, на Плющихе, небольшой
дом, и с тех пор установился тот обычный порядок жизни, в кото-
ром она шла до конца. Зиму Афанасий Афанасьевич проводил
в Москве, раннею весною, никак не позже 15 апреля, переезжал
в Воробьевку и оставался там до последних чисел сентября.
Эту последнюю эпоху жизни поэта можно назвать временем
довольства, житейского покоя и почета, прочной славы и спокой-
ной литературной деятельности. Под конец он задумал написать
свои воспоминания и оставил нам две большие книги: «Мои вос-
поминания» (1848—1889), 2 тома, Москва, 1890 г., и «Ранние годы
моей жизни», Москва, 1893 г (посмертное издание) Тут читатели
найдут множество всякого рода подробностей этой деятельной
А. А. ФЕТ
421
и разнообразной жизни. Прибавим лишь не занесенные туда
главные события.
К их числу нужно отнести сближение с великим князем Кон-
стантином Константиновичем. Как ревностный почитатель талан-
та Афанасия Афанасьевича, великий князь прислал ему в первых
числах декабря 1886 года книгу своих стихотворений и письмо.
Отсюда началась переписка, не прерывавшаяся до конца жизни.
В 1887 году старец-поэт ездил в Петербург и лично представлялся
великому князю. Эти отношения он высоко ценил, и они состав-
ляли большую радость его последних дней.
В 1889 году, 28 и 29 января, был с большим торжеством празд-
новав в Москве пятидесятилетний литературный юбилей Фета.
Вслед за тем, 26 февраля, Государю угодно было пожаловать юби-
ляру звание камергера.
Уже лет тридцать страдал Афанасий Афанасьевич одышкой,
постоянно усиливавшейся, несмотря на всякие предосторожно-
сти. Не раз встречаются и в стихах его жалобы на «трудное дыха-
ние» Впоследствии, лет за десять до смерти, к этому присоедини-
лось хроническое воспаление век. В 1892 году, по приезде в Моск-
ву, он заболел бронхитом; эта болезнь прошла, но общая слабость
усилилась, и 21 ноября, в полдень, поэт скончался, не доживши
двух дней до 72 лет Хотя его многолетняя болезнь в последние го-
ды была мучительно тяжела, он бодро переносил ее, жаловался
очень мало и редко, в последний день он был на ногах, но, чувст-
вуя приближение роковой минуты, уговорил жену выехать за ка-
кой-то покупкой и умер, присевши на стул в своей столовой.
Вообще, душевные качества Афанасия Афанасьевича представ-
ляли очень заметное и прекрасное своеобразие. Он обладал энер-
гией) и решительностью, ставил себе ясные цели и неуклонно
к ним стремился. Ему всегда нужна была деятельность; он не лю-
бил бесцельных прогулок, не любил оставаться один или молча
погружаться в книгу- когда же имел собеседников, был неисто-
щим в речах, исполненных блеска и парадоксов. Переписка с дру-
зьями и знакомыми составляла для него не тягость, как для боль-
шинства писателей, а наслаждение. Стихотворения его были не
плодом обдумывания и труда, а прямыми дарами вдохновения.
В них обыкновенно нет никаких вступлений, а прямо изливается
чувство, возникшее в известную минуту, в известной обстановке.
Что касается его характера, то близко знавшие его согласятся без
всяких колебаний с Василием Петровичем Боткиным, который
приписывает ему «чистое, доброе, наивное сердце» *.
Мои воспоминания. Ч. II. С. 96.
422
Н. Н. Страхов
Отпевание происходило 24 ноября в универстетской церкви,
и потом гроб был отвезен Марьею Петровною в село Клейменово,
в двадцати пяти верстах от Орла, во Мценском уезде. Село это —
родовое имение Шеншиных. Там на кладбище старой церкви по-
хоронены отец и мать Афанасия Афанасьевича и некоторые чле-
ны предыдущего поколения Шеншиных. Но сам он положен не
здесь, а в склепе под новою церковью.
Там же похоронили и Марью Петровну, скончавшуюся 21 мар-
та 1894 года. Детей у них не было.
ЗАМЕТКИ О ФЕТЕ Н. Н. СТРАХОВА
I
«Вечерние огни». Собрание неизданных стихотворений А. Фе-
та. Москва, 1883.
Жалко было бы пропустить без всякого привета эту чудесную
книжку, вышедшую в настоящем году,— этот листок чистого зо-
лота, появившийся среди мишуры и фольги и того хлама ломаных
гвоздей и ржавых жестяных листов, с которым можно и всегда,
а особенно теперь, сравнить общую массу литературных явлений.
«Вечерние огни»—чистая поэзия в том смысле, что тут ни
в мысли, ни в образе, ни в самом звуке нет никакой примеси про-
зы. Это — особая область, и счастлив тот, кому она доступна, и не
без основания сердятся на нее те, кто не может в нее проникнуть,
кому нужны для этого большие прозаические подмостки, чья
грузная мысль не может двигаться, не опираясь прямо на землю.
Больше всего у Фета поразительна именно та легкость, с которою
он подымается в область поэзии. Эта область у него граничит,
по-видимому, с самыми обыденными предметами и мыслями.
Обыкновенно он не воспевает жарких чувств, отчаянья, восторга,
высоких мыслей — всего того, что считается почти непременною
принадлежностью поэзии. Нет, он очень часто останавливается на
чем-нибудь самом простом, на первой встретившейся картине
природы, на переменах дня и ночи, на дожде и снеге или же на
самом простом движении мысли и чувства, и вдруг магическим
стихом он преображает все это в яркую красоту, в чистое золото
поэзии. В этом отношении он величайший чародей, несравненный
поэт; чтобы отделиться от земли ему не нужно никакого прыжка,
почти вовсе не нужно усилия. Оттого-то тому, кто его не понима-
ет, он может показаться вычурным и малосодержательным, тогда
как для понимающего он самый прямой и полный жизни поэт От
А. А. ФЕТ
423
свободы и легкости творчества зависит и тот радостный и свет-
лый тон, то чувство света и покоя, которое слышится в его поэ-
зии. Ни воплей и стонов, ни крика и хохота здесь не слыхать, от-
того что все становится музыкой, все преображается в пение. Кто
доступен этому волшебству, тот с изумлением начинает видеть —
не то, что поэзия, как иные толкуют,есть нечто чуждое для жизни,
а то, что повсюду в жизни резкая черта отделяет красоту и пре-
лесть от грязи и пошлости.
Фет очень небрежен. Его стихотворения, несмотря на образцо-
вую краткость, свойственную лирике, часто не имеют полной пра-
вильности в постройке, того отвлеченного порядка, который так
помогает прозаическим читателям. Но этого нашему поэту и не
нужно: каждый стих у него с крыльями, каждый сразу подымает
нас в область поэзии. Когда он скажет, например:
Та трава, что вдали на могиле твоей,
Здесь на сердце, чем старей оно, тем свежей,
то эти два стиха производят такое же впечатление, как целая кни-
га лирики. Тут и молодая любовь, и смерть, и долгие годы, прожи-
тые после этой смерти, и далекая могила, и старое сердце, давно
ставшее могилой любимого существа, могилой свежей, даже веч-
но свежеющей. Прелесть этого по-фетовски смелого, но простого
и ясного образа бесподобно выражает нежность внушившего его
чувства, бесконечную нежность, которая с годами все глубже, все
светлее, но горит, как в первую минуту
Не всякому времени дается чувство поэзии. Фет точно чужой
среди нас и очень хорошо чувствует,что служит покинутому тол-
пою божеству*
А я, по-прежнему смиренный,
Забытый, брошенный в тени,
Стою коленопреклоненный
И, красотою умиленный,
Зажечь вечерние огни.
И это правда: его звуки по-прежнему — одно поклонение пре-
красному, одно чистое золото поэзии; в них послышались только,
кроме прежних, еще новые, глубокие и важные струны.
Недурно было бы сказать нашим бесчисленным стихотворцам
(ибо им конца нет), что этой книжки Фета им следует не выпус-
кать из рук; при ее помощи, если Аполлон пошлет им, наконец,
разумение, они могли бы убедиться, что и те стихотворения, кото-
рые появляются в печати, и те страшные груды стихов, которые
в редакциях постоянно предаются уничтожению,— что все это,
почти без всякого исключения, пишется только по неведению, то
есть потому,что авторы не имеют и понятия о том, что такое на-
стоящие стихи.
424
Н. Н. Страхов
II
ЮБИЛЕЙ ПОЭЗИИ ФЕТА
А я, по-прежнему смиренный,
Забытый, брошенный в тени,
Стою коленопреклоненный
И, красотою умиленный,
Зажечь вечерние огни.
Сегодня празднуется пятидесятилетие писательской деятельно-
сти Афанасия Афанасьевича Фета (Шеншина), и хотелось бы нам
высказать ему публично самые лучшие похвалы, каких он стоит
и какие мы способны почувствовать и выразить. Давно знают по-
нимающие, что он в своем роде поэт единственный, несравнен-
ный, дающий нам самый чистый и настоящий поэтический вос-
торг, истинные бриллианты поэзии. У понимающих дело давно
сложилась поговорка, что кто восхищается стихами Фета, тот дей-
ствительно знает толк в поэзии, а кто не чувствует любви к этим
стихам, тот вообще не знает настоящего вкуса в стихах, как бы он
ни восторгался другими поэтами. Это верно как нельзя больше,
и чем дальше будет идти время, тем яснее будет это для всех, тем
тверже установится мысль, что Фет есть истинный пробный ка-
мень для способности понимать поэзию. Если теперь еще много
равнодушных к его произведениям, много не умеющих их ценить,
то это происходит, по-видимому, от узкости той сферы, которой
держится поэт, оттого, что он не касается того разнообразного
множества мыслей и чувств, которое занимает различных людей.
Хотя Фет лирик, следовательно, принадлежит к простейшему,
распространеннейшему и доступнейшему роду поэтов, хотя ро-
манс есть даже любимейшая форма русских читателей, но Фет
как будто не трогает сильно ни одной из бесчисленных струн ду-
ши, звон которых может отзываться в лирической поэзии. Что же
он выражает? Он певец и выразитель отдельно взятых настрое-
ний души или даже минутных, быстро проходящих впечатлений.
Он не излагает нам какого-нибудь чувства в его различных фази-
сах, не изображает какой-нибудь страсти с ее определившимися
формами в полноте ее развития; он улавливает только один мо-
мент чувства или страсти, он весь в настоящем, в том быстром
мгновении, которое его захватило и заставило изливаться чудны-
ми звуками. Каждая песня Фета относится к одной точке бытия,
к одному биению сердца и потому неразложима; это — аккорд,
в котором на звук мгновенно тронутой струны вдруг гармониче-
ски отозвались другие струны. И по тому самому тут красота, ес-
тественность, искренность, сладость поэзии доходят до полного
совершенства. Поэт как будто доволен только тогда, когда может
вполне облечь свое настроение в певучие слова, когда найдет
А. А. ФЕТ
425
формы и звуки для самых ускользающих и тайных движений,
проснувшихся в его душе. И потому он не выбирает предметов,
а ловит каждый, часто самый простой случай жизни; он не состав-
ляет сложных картин и не развертывает целого ряда мыслей,
а останавливается на одной фигуре, на одном повороте чувства.
Если взять Фета, с одной стороны, то мы не только не найдем
в нем однообразия, а будем изумлены шириною его захвата, раз-
нообразием и множеством его тем. Как чародей, который, до чего
ни коснется, все обращает в золото, так и наш поэт преобразует
в чистейшую поэзию всевозможные черты нашей жизни. Ночь
и день и все часы ночи и дня, вёдро и ненастье, дождь и снег, все
времена года и все высоты солнца, месяц и звезды, сады и степи,
море и горы — все отозвалось в душе поэта; здоровье и болезнь,
тоска и радость, бдение и сон, любовь и музыка, надежды и вос-
поминания, бред и сновидения во всех их степенях и формах —
словом, все переливы нашего существования, от самых буднич-
ных состояний до самых возвышенных, нашли себе поэтическое
выражение. Какие чудеса! Кто любит и понимает Фета, тот стано-
вится способным чувствовать поэзию, разлитую вокруг нас
и в нас самих, то есть научается видеть действительность с той
стороны, с которой она является красотою, является попыткой во-
плотить смысл и жизнь, осуществить идеал. Бесценная заслуга по-
эта, право на величайшую благодарность! Он, как ярко загорев-
ший факел среди ночи, вдруг освещает все предметы и далеко
разгоняет сумрак, в котором мы живем.
Будем же у него учиться. Иногда трудно понять его с первого
раза, потому что у него обыкновенно нет вступлений, объясне-
ний, и он прямо входит в medias res8, в изображение минуты, про-
будившей в нем поэтическую силу. Его стихи — как будто внезап-
ная молния поэтического озарения действительности. Первые
куплеты часто есть только затихающий аккорд. Наконец, поэт, со-
средоточиваясь на нескольких стихах, часто небрежен и неясен
в остальных. Но зато когда вникнем и поймем, нас поразит совер-
шенство этих песен. Стих Фета имеет волшебную музыкальность
и при том постоянно разнообразную; для каждого настроения ду-
ши у поэта является мелодия, и по богатству мелодии никто с ним
не может равняться * Образность, реалистическая точность изоб-
Фет почти никогда не берет ходячей мелодии (которая, разумеется, сама по
себе не есть что-нибудь непозволительное). Он очень богат своими звуками,
и он до последнего времени запевает на новый, неслыханный прежде лад.
Так, недавно, он написал удивительное стихотворение: «Измучен жизнью, ко-
варством надежды», очень своеобразное по мелодии. Отчасти своеобразие.
426
Н. Н. Страхов
ражения, смелость, не знающая пределов, нежность, грация, по-
рыв, разом уносящий нас от земли в область идеала,— все это по-
стоянные принадлежности Фета. Наконец, позволим себе выра-
жение, которое, нам кажется, обнимает почти всю эту
характеристку стихи Фета всегда имеют совершенную свежесть;
они никогда не заношены, они никаких других стихов, ни своих,
ни чужих, не напоминают- они свежи и непорочны, как только
что распустившийся цветок; кажется, они не пишутся, а рождают-
ся целиком.
Для такого обилия и совершенства поэзии, для такой полной
отзывчивости на каждый призыв музы, очевидно, нужно обладать
бодрою и ясною душою. И действительно, мы не найдем у Фета
ни тени болезненности, никакого извращения души, никаких язв,
постоянно ноющих на сердце. Всякая современная разорван-
ность, неудовлетворенность, неисцелимый разлад с собой и с ми-
ром,— все это чуждо нашему поэту Недаром он питает такую ве-
ликую любовь к Горацию и вообще к древним; он сам отличается
совершенно античною здравностью и ясностью душевных движе-
ний, он нигде не переходит черты, отделяющей светлую жизнь
человека от всяких демонических областей. Самые горькие и тя-
желые чувства имеют у него бесподобную меру трезвости и само-
обладания. Поэтому чтение Фета укрепляет и освежает душу
Вечный, нерукотворный памятник воздвигнул себе Фет! По яр-
кости, законченности он — явление необыкновенное, единствен-
ное; мы можем гордиться им пред всеми литературами мира
и причислить его к неумирающим образцам истинной поэзии.
К нашей радости, он пишет до сих пор, и пишет с тою же силой,
с неувядающей свежестью. В нынешний торжественный день
всем нам следует сердечно приветствовать его, сердечно желать
бесценному поэту здоровья на многие годы.
это зависит от размера, которого, кажется, еще никто не употреблял. Это
два ямба и два анапеста: размер чрезвычайно красивый. Например:
И так прозрачна огней бесконечность,
И так доступна вся бездна эфира,
Что прямо смотрю я из времени в вечность
И пламя твое узнаю, солнце мира!
И неподвижно на огненных розах
Живой алтарь мирозданья курится:
В его дыму, как в творческих грезах,
Вся сила дрожит и вся вечность снится.
И все, что мчится по безднам эфира,
И каждый луч плотский и бесплотный.
А. А. ФЕТ
427
III
НЕСКОЛЬКО СЛОВ ПАМЯТИ ФЕТА
Omnia praeclara lam difficilia, quam гага sunt.
Spinoza 9
Как трудно все на свете, как мучительно трудно! Едва закры-
лась могила Фета, как мы принимаемся произносить свои приго-
воры об его стихах, обсуживать значение его поэтической деяте-
льности. Может быть, лучше было бы помолчать, лучше бы пере-
ждать, пока затихнут скорбные чувства, пока образ умершего
поэта перестанет вставать между нами и его неумирающей поэ-
зиею. Но молчать нельзя, необходимо торопиться и воспользова-
ться тем, что внимание публики возбуждено, что у читателей на
минуту возник вопрос: что же такое Фет и как нам следует ценить
его? Для огромного большинства тех, до кого дошло имя поэта,
этот вопрос, как известно,— чистая загадка; теперь удобное время
отвечать на вопрос и загадку, и почитатели великого таланта дол-
жны постараться писать, хотя бы сквозь слезы.
Фет был поэтом вполне и до конца; и поэтому прославлять
его — значит то же, что прославлять поэзию. И наоборот: для по-
нимания тайны поэтического творчества он такой живой и ясный
пример, какого другого не найти. Он сам, конечно, хорошо созна-
вал, что носит в себе эту тайну, и часто выражал ее очень стран-
ными речами. Он говорил, что поэзия и действительность не име-
ют между собою ничего общего, что как человек он — одно дело,
а как поэт — другое. По своей любви к резким и парадоксальным
выражениям, которыми постоянно блестел его разговор, он дово-
дил эту мысль даже до всей ее крайности; он говорил, что поэзия
есть ложь, и что поэт, который с первого же слова не начинает
лгать без оглядки, никуда не годится.
Люди, всею душою погруженные в действительность, твердо
в нее верящие и постоянно хватающиеся за нее всеми возможны-
ми способами, должны прийти в великий соблазн от таких речей.
«Чем хвалится, безумец!» 10
Значит,— скажут они,— мы были правы, не находя в поэзии
вкуса и не видя в ней никакого толка. Но заметим, что поэт, гово-
ря такие речи, конечно, не хотел унизить то, чем он жил и дышал,
то есть поэзию. Он хотел со всею резкостью выразить, до какой
степени поэзия преобразует действительность, возводит ее
в «перл создания»; как истый лирик, он хотел научить нас, что
внешний мир есть только повод к поэзии, что она коренится
и растет лишь в нашем внутреннем мире. И, подумавши, мы убе-
428
Н. Н. Страхов
димся, что поэт своим парадоксом хотел понизить достоинство не
поэзии, а действительности.
Мы, бедные жители земли, обречены на постоянный обман.
Вокруг нас все тлен и прах, все носит печать зла и безобразия. Но
нам во всем этом видится что-то прочное и твердое, нам все это
кажется тем единственным, в чем мы можем найти удовлетворе-
ние наших желаний. И вот отчего мы преданы вечному исканию,
вечной борьбе, вечному разочарованию. А между тем у нас есть
истинная, не обманчивая действительность, которую мы забываем
в погоне за ложною; эта действительность — наше чувство, наша
душа. «Gefuhl ist alles», «чувство — все», говорит Фауст у Гёте.
Кто признает свою душу за настоящую действительность, для того
этот мир станет призрачным. А кто, напротив, считает этот при-
зрак полною и совершенною действительностью, тот должен ду-
шу свою считать чистою мечтою и видеть в поэзии, в этом прямом
порождении души, одну лишь ложь. Вот что хотел сказать наш ли-
рик своим парадоксом.
Но призрак ли мир, или действительность,— не все ли рав-
но? — он недоступен, он объемлет нас отовсюду, он не дает нам
покоя и тянет нас к себе, иногда ласкает и убаюкивает, но чаще
терзает нас. Где спасение, где убежище? В песне,— отвечал себе
Фет, и он был прав: те песни, которые он пел всю жизнь, были
действительным его спасением, его освобождением от мира.
Всегда и всюду мы связаны, не можем двинуться, не можем ни
о чем подумать, не встречая помехи, не тяготясь прошлым, не
страшась будущего, не стесняясь окружающим. Но в песне мы
вполне свободны, и кто умеет петь, испытывает это великое бла-
женство. Пение, как молитва, принадлежит к тем человеческим
делам, которые человек может делать один, про себя, и в которых
может достигать полного своего удовлетворения. Не будь мы спо-
собны к таким делам, бедственность нашей жизни увеличилась
бы неизмеримо. Поющему песню, очевидно, ничего и никого не
нужно, кроме самой песни. Он поет только для себя, и чем лучше
поет, тем больше и полнее услаждает себя, но ему для этого нет
нужды в слушателях или в обстановке, почти нет надобости в по-
водах и в предмете. Любящий петь готов приняться за пение каж-
дую свободную минуту
Не истинная ли это загадка? Каким образом ложь может нас
гак утешать? Каким образом мы способны вполне насыщаться не
какою-нибудь действительностью и не самым чувством нашей ду-
ши, а именно этим воплощением чувства в звуки? Тут великая,
глубокая тайна. Есть для нас несказанная прелесть и отрада в том,
что мы останавливаем минуту среди непрерывно несущегося по-
А. А. ФЕТ
429
тока времени, уловляем определенный образ среди зыблющейся
и исчезающей действительности. Душа наша, как говорит Платон,
родилась в царстве вечных форм, вечных образцов существующе-
го, и она ищет на земле их подобия. Все временное, неполное,
случайное, неясное, следовательно, вся наша жизнь со всеми ее
событиями и чувствами,— не может удовлетворить нас. Нам нуж-
на неизменная мысль, содержащаяся в бегущих явлениях; нужны
незыблемые образы, краски, формы, которые мы могли бы созер-
цать; нужен определенный строй звуков, который воплощал бы
для нас сущность нашего мятущегося чувства. Хоть на короткие
сроки, но мы вырываемся из потока жизни и с великою отрадою
чувствуем себя в положении вечных существ, которые не живут,
а только видят самую глубину всего живущего, смысл всякого
чувства, всякого мгновения. С этой стороны Фет совершенно
прав: между жизнью и поэзиею существует полная противопо-
ложность.
Он превосходно понимал всю поэтическую деятельность и час-
то выражал это понимание с удивительной ясностью. В одном
стихотворении он просит красавицу хоть на миг показать вид, что
она его любит, и подарить ему розу со своей груди. Ему будет сла-
док уж один вид любви, и за розу он обещает большую награду —
свой стих. Какие бы радости и горести с тобой потом ни случи-
лись, говорит он красавице, но этот светлый миг для тебя останет-
ся; ты можешь потом испытывать в жизни много потерь,
Но в стихе умиленном найдешь
Эту вечно душистую розу.
И он прав: роза действительно навсегда осталась в волшебном
стихе. Вот почему и в том восторженном гимне, который он про-
пел «Поэтам», он с такою силою останавливается на той же мыс-
ли:
В ваших чертогах мой дух окрылился,
Правду провидит он с высей творенья;
Этот листок, что иссох и свалился,
Золотом вечным горит в песнопенье.
Только у вас мимолетные грезы
Старыми в душу глядятся друзьями,
Только у вас благовонные розы
Вечно восторга блистают слезами.
Не следует понимать этих слов так, что стихи поэтов остаются
навсегда в памяти людской, что они переживают современность
и таким образом, как говорится, увековечивают известные имена
и события. Нет, смысл здесь совершенно другой: Фет восхищен
тем, что у поэтов все принимает форму вечности, облекается
в вечность. Пусть забудут поэта, пусть никто его не читает; но, не-
430
Н. Н. Страхов
смотря на это, сам он, да и всякий, кто прочтет, видит эту вечную
форму эту «незыблемую мечту». Для нее уже нет времени, нет
перемены, и она так же свежа, как в первый день.
В последнем, невыразимо трогательном стихотворении Фета
(23 октября) повторен тот же мотив. Поэт уже дошел тогда до со-
стояния,
Когда дыханье множит муки
И было б сладко не дышать,
он уже называет свой дом «обителью смерти»; и вдруг эту оби-
тель пробудил звук «райской струны», вдруг послышался привет,
от которого «вскипела слеза» у поэта и освежила его тяжко горя-
щие, больные глаза. Он пожелал, чтобы эти мгновенные слезы не
пропали бесследно «на земле, где все так бренно», где и сам поэт
скоро станет бренным, и вот он уверяет:
Их сохранит навек нетленно
Пред вами старческая грудь.
Конечно, сохранит! В этих стихах и для того, к кому они обра-
щены, и для всякого, кто прочтет их, навсегда сохранится чувство,
которое их внушило, и образ поэта с его старческой грудью, для
которой больно дышать, с горящими веками, которые вдруг
увлажнились отрадною слезою.
Фет пел почти накануне своей смерти; ему до конца не изме-
нила эта радость, это лучшее утешение его жизни. Он сам всегда
живо чувствовал и исповедовал примиряющую силу того чудного
дара, которым обладал. Страдание не может петь; оно издает во-
пли или молчит А кто поет, тот уже покорил свое страдание, тот
уже облекает его в вечные образы, созерцание которых есть са-
мое чистое наслаждение. В одном из позднейших стихотворений
Фета «муза» отказывается идти на призыв не понимающих ее по-
этов и с негодованием говорит:
Страдать! Страдают все, страдает темный зверь
Без упованья, без сознанья;
Но перед ним туда навек закрыта дверь,
Где радость теплится страданья.
Для музы из всякого страдания возникает радость, незнакомая
Ожесточенному и черствому душой,
и она хочет приводить нас к этой радости, отучать нас от ожесто-
чения и черствости.
Поэтическое настроение бывает так сильно в певце, что он да-
же отталкивает от себя действительность, когда она мешает ему
предаваться «радости страданья».
А. А. ФЕТ
431
He нужно, не нужно мне проблесков счастья,
Не нужно мне слова и взора участья.
Оставь и дозволь мне рыдать!
Когда б ты знала, каким сиротливым,
Томительно-сладким, безумно-счастливым
Я горем в душе опьянен!
И в другом месте:
О, я блажен среди страданий!
Как рад, себя и мир забыв,
Я подступающих рыданий
Горячий сдерживать прилив!
Значит, есть страдание, которому сладко предаваться всею ду-
шою, есть муки, которые выше и дороже спокойствия, в которых
больше счастья, чем в иных радостях. Лучше плакать о несбыв-
шемся блаженстве, чем отказаться от высокого стремления души;
бывают потери, в которых мы не хотим никакого утешения, как
бывает и смерть, которая лучше жизни.
Поэзия учит нас этому упоению горя, этому «безумному сча-
стью». Мы поднимаемся с нею в какую-то сферу, где все прекрас-
но, и страдание, и радость, где ничтожен всякий наш личный ин-
терес, а царствуют лишь вечные, божественные образы истинно
человеческих чувств и стремлений.
Этот мир — нам родной, но действительность не дает нам
в нем оставаться. Очень хорошо поэт сравнивает себя с соловьем,
который всю ночь «терзается» над розой, —
Но только что сумрак разгонит денница,
Смолкает зарей отрезвленная птица:
И счастью и песне конец.
КОММЕНТАРИИ
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Впервые опубликовано: Страхов Н. Бедность нашей литературы. СПб., 1868.
Печатается по тексту этого издания.
I. РАЗЛИЧНЫЕ СТОРОНЫ НАШЕЙ БЕДНОСТИ
1 «Es ist eine alte Geschichte, Doch bleibt sie immer пей».— Это старая история,
однако она остается вечно новой (нем.}.— Строки из стихотворения Г. Гейне «Ein
JUngling liebt ein Madchen» («Lyrisches Intermezzo»).
2 Слова Христа, обращенные к фарисеям, осуждавшим блудницу (Евангелие от
Иоанна, VIII, 7).
3 Авантаж {фр. avantage) — выгода, польза, благоприятное положение (уст.)
4 Аскоченский Виктор Ипатьевич (1813—1879) —журналист, редактор журнала
«Домашняя беседа», автор обскурантистских статей и антинигилистического ро-
мана «Асмодей нашего времени».
5 С каря тин Владимир Дмитриевич публицист, редактор газеты «Весть».
6 Потугин герой романа И. С. Тургенева «Дым».
II. О ПРОИЗВЕДЕНИЯХ, «НЕДОСТОЙНЫХ» ХОРОШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
7 Белинский цитирует «Отрывки из путешествия Онегина».
8 У Страхова описка: в статье А. Ф. Писемского «По поводу сочинения Гоголя,
найденного после его смерти, «Похождения Чичикова, или Мертвые души». Часть
вторая» (1855) было: «... пожелать всем вам...» (Писемский А. Ф. Поли. соор. соч.
Изд. 3-е. СПб. — М., 1912. Т 7. С. 458).
9 Цитируются первые строки второго тома поэмы Гоголя «Мертвые души».
10 Имеются в виду строки из «Путешествия Онегина»:
Смирились вы, моей весны
Высокопарные мечтанья,
И в поэтический бокал
Воды я много подмешал...
Комментарии
433
11 Цитата из поэмы Гоголя «Мертвые души».
12 Строка из ломоносовской «Оды блаженный памяти Государыне Императрице
Анне Иоанновне на победу над турками и татарами и на взятие Хотина 1739 года»
(1739).
III. СОВРЕМЕННАЯ БЕДНОСТЬ
13 Имеется в виду книга русского историка, теоретика государства и права Чи-
черина Бориса Николаевича (1828—1904) «О народном представительстве» (М.,
1866). В ней Б. Н. Чичерин (в свое время бывший любимым учеником Т Н. Гранов-
ского и затем участвовавший вместе с К. Д. Кавелиным в издании политической
литературы либерально-западнического направления) доказывал невозможность
осуществить в России в ближайшее время конституционное устройство, высказы-
вался за сохранение самодержавия, предлагая в то же время относительно либера-
льную программу деятельности правительства.
14 Этот труд И. Канта в переводе М. Владиславлева был издан в Петербурге
в 1867 юду.
15 Булгарин Фаддей Венедиктович (1789—1859) журналист и писатель, литера-
турный противник Пушкина.
16 Известный русский историк И. Костомаров считал, что принятое славянски-
ми племенами название «Русь» происходит, как и ряд других имен и названий, от
литовских топонимов и корней. Из Литвы («руси литовской») происходили, по его
мнению, русские князья и часть русского населения («жмудь, жившая на берегах
реки Руси»), В. Костомаров изложил свою точку зрения в статье «Начало Руси»
(Современник. 1860. № 1. С. 5—32), а затем на публичном диспуте (с М. Погоди-
ным) 19 марта 1860 г. (Современник. 1860. № 3).
17 «Египетские ночи» Пушкина читала на музыкально-литературном вечере 27
ноября 1860 г. в Перми некая Толмачева. Вскоре в газете «Век» (1861, №8) появи-
лась статья Виногорова (псевдоним П. И. Вейнберга), в которой автор называл без-
нравственным публичное чтение женщиной «Египетских ночей» и допустил ряд
бестактных высказываний. Страхов отверг выдвинутые Виногоровым обвинения
и указал на ложность его нравственной позиции. (См.. Страхов Н. Один поступок
и несколько мнений Камня Виногорова // Время. 1861. №3.) На статью Виногоро-
ва откликнулись также М. Л. Михайлов (С.-Петербургские ведомости. 1861. №51)
и Ф. Достоевский (Время. 1861. №5).
18 Никита Безрылов псевдоним А. Ф. Писемского. Его фельетоны в «Библио-
теке для чтения» в 1861 —1862 гг. были направлены против выступлений «Петер-
бургских ведомостей», «Северной пчелы», «Искры». Как писал П. В. Анненков,
«Никита Безрылов усмотрел в противниках легкомысленные претензии овладеть
литературой с помощью терроризации писателей; злобно смеялся над неразборчи-
востью средств, употребляемых ими для поддержки своего властолюбия, не оправ-
дываемого ни талантом, ни познаниями, обличал комическую несостоятельность
их мнений и приговоров {Анненков П. В. Художник и простой человек // Писем-
ский А. Ф. Поли. собр. соч. 3-с изд. Т 8. СПб.; М., 1912. С. 766). Однако Писемский
часто обращался к второстепенным чертам своих противников, был излишне раз-
дражителен и не мог выйти победителем в борьбе с завоевавшим известную попу-
лярность «направлением умов».
19 В 1863 г. Ученый комитет при министерстве народного провещения завер-
шил составление проекта нового устройства гимназий. «Московские ведомости»
(в приложении «Современная летопись») после обсуждения проекта неоднократно
выступали с резкой, но некомпетентной критикой проекта. Страхов в статье
«Спор об общем образовании» (Библиотека для чтения. 1863. № 9) писал о бес-
плодности предпринятой полемики: «В ней не было положительных основ... она не
15 Зак. 120
434
Комментарии
проповедовала того начала, на которое ссылалась, а только осмеивала защитников
противоположного начала...». «Необходимость собственной мысли, собственной
точки опоры, собственной руководящей нити совершенно очевидна. Чтобы проч-
ным образом устроить воспитание, чтобы знать, как его вести, нужно иметь неко-
торую определенную идею воспитания (да вы не пугайтесь!). Вот этой-то идеи,
признаюсь, напрасно искал в нашем знаменитом споре. <...> Чем усерднее рато-
борцы ссылались на Европу, на Германию, на Англию, тем яснее они обнаружива-
ли, что настоящего вождя, что собственной идеи воспитания у них не было»
В конце статьи Страхов, несомненно памятуя о педагогических дискуссиях
1856—1857 гг. (см. об этом в следующем примечании), так излагает свой взгляд на
главный принцип всякого воспитания: «Прежде всего нужно развить в ребенке
все духовные человеческие силы, постараться развить их самым правильным
и твердым образом; только таким образом мы можем получить самого выгодного
человека, человека, наиболее пригодного для всякого рода приложений (Страхов
//. Из истории литературного нигилизма. СПб., 1890. С. 280—281, 286—287, 291).
20 Статья выдающегося хирурга, педагога, общественного деятеля Пирогова Ни-
колая Ивановича (1810—1881). «Вопросы жизни. Отрывок из забытых бумаг, выве-
денный на свет неофициальными статьями «Морского сборника» о воспитании»
была помещена в «Морском сборнике» (1856, № 9). Н. И. Пирогов указывал на во-
пиющий разлад между высокими целями нравственного воспитания личности
и «материальными стремлениями» современного общества. Главная идея Н. И. Пи-
рогова состояла в том, что «общечеловеческое» образование и нравственно-хрис-
тианское воспитание человека должны иметь первостепенное значение и безу-
словно подчинять себе всякую специализацию в системе воспитания.
Статья была перепечатана многими периодическими изданиями и, по мнению
К. Д. Ушинского (расцвет педагогической деятельности которого пришелся на эту
же эпоху), пробудила «спавшую у нас до тех пор педагогическую мысль». Сочувст-
венные отзывы на статью появились в «Современнике» (1856. №8; 1857 №6),
в «Морском сборнике» откликнулись В. Михайлов, В. И. Даль, П. А. Валуев,
И. И. Давыдов и др. Идеи Н. И. Пирогова были подхвачены русской публицисти-
кой и вызвали ряд статей о воспитании. К деятельности Пирогова с большим инте-
ресом относился Ф. Достоевский.
IV. ОБЩИЙ ХОД НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
21 «В шатре своем, он угощает...» строки из поэмы Пушкина «Полтава»,
песнь третья.
22 Севастопольский погром Крымская кампания 1854—1855 гг., закончившая-
ся, несмотря на героическое сопротивление русских солдат, взятием Севастополя
англо-французскими войсками.
23 Одно из основных положений магистерской диссертации К. Аксакова состоя-
ло в утверждении, что Ломоносов является первым истинно национальным поэтом
(см.. Аксаков К. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка. М.,
1846. С. 62—64, 409—416 и др.).
24 «Что может собственных Платонов...» строки из «Оды на день восшест-
вия на Всероссийский престол Ея Величества Государыни Императрицы Елисаве-
ты Петровны 1747 года» М. Ломоносова (строфа XXII).
25 Болтин Иван Никитич (1735—1792) публицист, автор книги «Примечания
на историю древней и нынешней России г Леклерка» (Т 1—2, СПб., 1788), в кото-
рой он отвергает выдвинутые Леклерком негативные и часто невежественные тол-
кования русской истории. Не отрицая присущих России недостатков, и прежде
всего пороков крепостного права, Болтин энергично отстаивал национальное до-
стоинство, способность русского общества к совершенствованию.
Комментарии
435
26 Княжнин Яков Борисович (1740—1791) писатель-просветитель, поэт, драма-
тург и переводчик; в ряде его комедий и в трагедии «Вадим Новгородский» звуча-
ли социально-критические мотивы.
27 Николев Николай Петрович (1758—1815) — поэт, драматург, не чуждый в сво-
их пьесах социальной критики и политической заостренности.
28 «... творцу «Критики чистого разума»...— т. е. немецкому философу И. Кан-
гу.
29 Баллады В. А. Жуковского «Людмила» (1808) и «Светлана» (1812) сюжетно
близки балладе немецкого поэта Г А. Бюргера «Ленора».
30 «Гречанок Байрона милей...» строка из стихотворения Пушкина «К Бара-
тынскому» (1826).
31 В диссертации о Ломоносове К. Аксаков неоднократно сближает поэзию
Пушкина с ломоносовской поэзией, видя в том и другом случае образцы полного
и богатого выражения национального языка: «Мы у Пушкина видим стих Ломоно-
сова, или, по крайней мере, у обоих видим мы один стих, одного рода» {Аксаков К.
Указ. соч. С. 421). В доказательство приводилось стихотворение Пушкина «Чем ча-
ще празднует лицей...» (1831). См. также наши примечания к «Заметкам о Пушки-
не».
32 Имеется в виду предисловие Н. П. Огарева к сборнику «Русская потаенная
литература XIX века» (Лондон, 1861. 4.1): «Боль от гнета чиновничества, которое
давит даже само себя, обрекая свои низменные ступени на нищенство и пролета-
риат, нашла свой голос в Некрасове <...> У него все облито одной скорбью,
скорбью перед властью чиновника. <...> С этой точки зрения он любит народ, тес-
нимый чиновником, и все теснящее возбуждает в нем ненависть <...> Тургенев,
истинный художник по объему и силе впечатлительности, преимущественно до-
канчивал помещичество и брал из жизни светлые образы простолюдинов, любя
и лелея их. Островский ударил по болячке, до него пропущенной в литературе,—
по купеческому быту...» (Огарев Н. Избр. произведения: В 2 т. М., 195b. Т. 2.
С. 496—498).
V. НИГИЛИЗМ. ПРИЧИНЫ ЕГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ И СИЛЫ
33 Пушкин писал об этом в статье «Путешествие из Москвы в Петербург»
(1834). Страхов приводит соответствующее место из этой статьи в «Бедности па-
шей литературы» (см. с. 66 настоящего издания).
34 Кузен Виктор (1792—1867) французский философ-идеалист, убежденный
эклектик, пытался сочетать в своих воззрениях идеи сенсуализма, идеализма,
скептицизма и мистицизма.
35 Русский философ и политический мыслитель Чаадаев Петр Яковлевич
(1794—1856) в «Философических письмах» (1828—1830) высказал глубоко отрица-
тельный взгляд на историю и современное ему состояние России. Причины обще-
ственного и духовного упадка Чаадаев видел в отказе России от принципов евро-
пейской цивилизации, чему способствовала, по его мнению, изоляционистская по-
литика православия. В отличие от православия, западный католицизм, как считал
Чаадаев, был благотворной в общественном и культурном отношении силой.
36 Левые гегельянцы, или младогегельянцы,— Б. Бауэр. Л. Фейербах. А. Руге
и др.— выступили против ортодоксально религиозного истолкования учения Геге-
ля.
37 Прудон Пьер Жозеф (1809—1865) французский мелкобуржуазный социа-
лист, теоретик анархизма, идеалист и эклектик по своим философским взглядам.
38 Фурье Франуса Мари Шарль (1772—1837) — французский утопический соци-
алист, давший социально-экономическую критику европейской цивилизации
15*
436
Комментарии
и выдвинувший проект будущего общества, в котором должна царить экономиче-
ская справедливость и социальная гармония.
39 ...деятельность Герцена раньше издания «Колокола» т. е. до 1857 г.
40 Над книгой «С того берега» Герцен работал в 1847—1850 гг.; издана в 1850 г.
41 Эвдемонизм принцип истолкования природы морали и обоснования мораль-
ных требований. Ведет свое начало от античных принципов жизнепонимания;
основным началом человеческой деятельности полагает стремление к счастью.
VI. НЕЧТО. О ПУШКИНЕ, ГЛАВНОМ СОКРОВИЩЕ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Впервые опубликовано: «Отечественные записки». 1867. № 12.
42 Имеется в виду книга: Hugo V. William Shakespeare. Paris, 1864.
43 Цитируется статья критика и публициста М. Н. Каткова «Пушкин» (Русский
вестник. 1856. № 1), написанная в ту пору, когда Катков занимал умеренно-либера-
льные позиции, а «Русский вестник» еще не был выразителем охранительной
идеологии.
44 Вероятно, имеется в виду роман «Дым» (который, как и сам Тургенев, критик
называет повестью). Страхов сближал «Дым» с «Евгением Онегиным», прежде
всего на том основании, что в обоих случаях «рассказана чисто русская история»,
и считал «Дым» «вещью прекрасной, первостепенной, могущей стать наряду со
всем лучшим, что написал Тургенев» (Страхов Н. Критические статьи об
И. С. Тургеневе и А. Н. Толстом (1862—1885). 4-е изд. Киев, 1901. С. 110—111).
45 Кохановская пседоним русской писательницы Соханской Надежды Степа-
новны (1823—1884). В творчестве Кохановской главное место занимало изображе-
ние народной жизни. Славянофилы ценили в ней единомышленника и талантливо-
го беллетриста. Несмотря на склонность к идеализации народной жизни и некото-
рый общественный индифферентизм, творчество Кохановской закрепляло
демократические традиции в русской литературе.
46 Бицын Н.— псевдоним русского историка и литератора Павлова Николая Ми-
хайловича (1836—1906). Он печатался в основном в «Русском вестнике», отдель-
ные статьи публиковались в «Московских ведомостях», «Дне», «Руси», «Русском
архиве». Написал несколько исторических повестей, воспоминания, книгу «Наше
переходное время» (о реформах 1860—1870 гг., о литературе тех лет, в частности,
о творчестве Кохановской). Из последних работ Н. М. Павлова интересна статья
«Полемика Каткова с Герценом» (Русское обозрение. 1895. №5).
47 Статья К. А. Фарнхагена фон Энзе «Werke von Alexander Puschkin. Band I-I1I.
St.-P., 1838» написана по случаю выхода в 1838 г. трехтомного собрания сочине-
ний Пушкина, опубликована в берлинском журнале «JahrbOcher for wissenschaftlic-
he Kritik». Русский перевод M. Каткова был помещен в «Отечественных записках»
(1839, №5). В предисловии М. Катков особенно подчеркивал факт высокой оценки
Пушкина в авторитетном журнале, основанном самим Гегелем: «Этот журнал из-
дается теперь достойными учениками бессмертного учителя — ив этом журнале
выговорено иностранцем полное, торжественное сознание величия нашей роди-
ны, произнесена достойная оценка нашего Пушкина. В лице Гегеля подает нам ру-
ку Германия, в лице Германии вся Европа и целое человечество» (Отечественные
записки. 1839. №5. С. 4. Прилож.).
В статье, проникнутой искренним уважением к русской нации и ее культуре,
Фарнхаген фон Энзе писал, что истинная «поэзия в новейшее время пробилась на
свет у русских, и ее чистейшее, могущественнейшее выражение есть Пушкин».
Сближая Пушкина с крупнейшими художественными гениями Европы, немецкий
критик утверждал: «... это указывает только, с кем можно его сравнивать, а не от
Комментарии
437
кого должно его производить» (Отечественные записки. 1839. №5. С. 10, 11. При-
лож.)
48 Con amore с любовью (ит./.
49 «Летопись села Горохина» название пушкинской повести «История села
Горюхина» Страхов приводит по заглавию, данному при первой публикации пове-
сти в «Современнике» (1837. №7).
50 П. В. Анненков в издании сочинений Пушкина (СПб., 1855), повторяя первое
посмертное издание, под общим заглавием «Подражания Данту» поместил стихо-
творения «В начале жизни школу помню я...» и «И дале мы пошли и страх обнял
меня...». Второе стихотворение разделено на две части, над которыми стоят номе-
ра второй («И дале мы пошли...) и третий («Тогда я демонов увидел черный
рой...»). Эти две части и имеет в виду Страхов.
51 Строки из стихотворения Пушкина «В начале жизни школу помню я...»
(1830).
VII. ВРЕДНЫЙ ХАРАКТЕР НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
52 «Обзор истории славянских литератур» название книги А. Н. Пыпина
и В. Д. Спасовича (СПб., 1865).
Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ
ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ
Впервые опубликовано: «Отечественные записки». 1867. № 3, 4.
Печатается по тексту первой публикации.
Общую оценку художественного таланта Достоевского Страхов дал еще в за-
метках, посвященных двухтомному собранию сочинений писателя (изд. Стеллов-
ского, 1865—1866 гг.) и опубликованному в «Русском вестнике» (1866) «Преступле-
нию и наказанию». Страхов подчеркнул у Достоевского «способность к очень ши-
рокой. симпатии, умение симпатизировать жизни в очень низменных ее
проявлениях, проницательность, способную открывать истинно человеческие дви-
жения в душах искаженных и подавленных, по-видимому, до конца» (Отечествен-
ные записки. 1867. №2. С. 551), а также умение изображать «все виды страданий,
порождаемых нравственной неустойчивостью» (там же. С. 556).
1 Один «критик»... — Г 3. Елисеев, сотрудник «Современника». В заметке «Еще
несколько слов о новом романе г. Ф. Достоевского» он относил писателя к эпиго-
нам натуральной школы. Критик усмотрел в романе мотивирование преступления
«научными убеждениями» и попытку распространить «эти убеждения на целую
студенческую корпорацию» и писал по этому поводу: «Кому оказывается этим
услуга, если не обскурантам, которые в распространении света видят причину вся-
кого зла в мире? Какое впечатление и влияние может иметь подобное изображе-
ние на читающую публику, которая привыкла видеть в науке основание и залог
всего лучшего для своего будущего?» (Современник. 1866. № 3. С. 39). Главной те-
мой романа, по мнению рецензента, оказался «процесс чистого, голого убийства
с грабежом», и этот прием не мог быть оправдан никакими эстетическими целями,
а потому все произведение Елисеев счел лишенным истинной художественности
и получившим сугубо реакционную идейную направленность.
2 «... явился другой „критик"...» А. И-н в газете «Русский инвалид». Под этим
псевдонимом А. С. Суворин, близкий тогда к демократическим кругам, писал:
«Раскольников вовсе не тип»; «... причины, побудившие Раскольникова на пре-
ступление <...> чисто индивидуального свойства, а вовсе не из тех, которые носят-
438
Комментарии
ся в воздухе»; «Раскольников как явление чисто болезненное подлежит скорее
психиатрии, чем литературной критике» (Русский инвалид. 1867. №63).
3 «... как выразился один критик в начале прошлого года». — Г 3. Елисеев (См.
примечание 1 к данной статье).
4 Видимо, имеется в виду герой гоголевских «Записок сумасшедшего» Попри-
щин, объявивший себя испанским королем Фердинандом VIII.
5 В повести В. П. Авенариуса «Поветрие» (Всемирный труд. 1867 № 2—3) в ка-
честве такого нигилиста изображен студент Чекмарев.
6 Это суждение Страхова прямо предвосхищает известную формулу самого
Достоевского: «При полном реализме найти в человеке человека. Это русская чер-
та по преимуществу...» (Биография, письма и заметки из записной книжки
Ф. М. Достоевского. СПб., 1883. С. 373).
ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ. СТАТЬЯ ВТОРАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ
7 В романе Раскольников, оказавшийся на Петровском острове, заснул прямо
на траве в кустах.
А. С. ПУШКИН. ИЗ КНИГИ «ЗАМЕТКИ О ПУШКИНЕ И ДРУГИХ ПОЭТАХ»
ПРЕДИСЛОВИЕ
Предисловие было написано Страховым для книги «Заметки о Пушкине и дру-
гих поэтах» (СПб., 1883). В эту книгу Страхов включил опубликованные в 1874 г
«Заметки о Пушкине» и ряд других статей. В настоящее издание, кроме «Заметок
о Пушкине», вошли статьи «Несколько запоздалых слов», «К портрету Пушкина»,
«Пушкинский праздник».
Печатается по тексту книги: Страхов //. Заметки о Пушкине и других поэтах.
СПб., 1888.
1 Строка из стихотворения русского поэта и переводчика А. А. Мея «Поцелуй
же меня, выпей душу до дна...». Стихотворение входит в цикл «Еврейские песни»,
написанный на мотивы библейской «Песни Песней Соломона».
2 «Складчина» (СПб., 1874) «литературный сборник, составленный из трудов
русских литераторов» в пользу пострадавших от голода в Самарской губернии.
В сборнике участвовали: П. А. Вяземский, В. С. Курочкин, И. С. Тургенев,
Я. П. Полонский, В. А. Соллогуб, Ф. М. Достоевский, И. А. Некрасов, Н. Н. Страхов
и многие другие поэты, прозаики, публицисты.
3 Известный историк литературы А. Д. Галахов ссылался на страховские «За-
метки о Пушкине» при характеристике стихотворной формы Пушкина (См.. Гала-
хов А. Д. История русской словесности. Учебник для среднеучебных заведений.
СПб., 1879. С. 204).
Поливанов А.— педагог и писатель, издавший «Сочинения А. С. Пушкина
с объяснениями их и сводом отзывов критики» (М., 1887), неоднократно обращался
к суждениям Страхова о творчестве поэта. Мнения Страхова о пародиях и подра-
жаниях Пушкина приводятся А. Поливановым как примеры глубокого и верного
понимания пушкинского творчества.
4 ...тревожно-романического начала...—вероятно, у Страхова опечатка. У А.
Григорьева — «тревожно-романтического» (Григорьев А. Взгляд на русскую лите-
ратуру со смерти Пушкина. Статья первая // Сочинения Ап. Григорьева. СПб.,
1876. Т 1. С. 239).
Комментарии
439
5 Майков Аполлон Николаевич (1821—1897) поэт, отличавшийся пластиче-
ски-живописным и в то же время строго гармоническим стихом.
ь Полонской Яков Петрович (1819—1898) поэт-лирик; традиционные лириче-
ские темы нашли у него самобытную разработку; был не чужд интереса к совре-
менным общественным вопросам.
7 Фет Афанасий Афанасьевич (1820—1892) поэт, создавший новую область
лирических мотивов и образов в русской поэзии.
8 Курочкин Василий Степанович (1831 — 1875) поэт и переводчик, издатель
(совместно с Н. А. Степановым) сатирического журнала «Искра» (1859—1873).
Свою поэтическую сатиру обратил на многих литераторов, стоявших вне лагеря
«Современника» и «Искры» (стихотворения «Дерево», «Возрожденный Панглосс»,
«Морозные стихотворения» и др.).
9 Эстетический принцип, полагавший главную и единственную цель искусства
в нем самом.
10 Имеется в виду война России с Турцией в 1877—1878 гг.
11 Conditio sine qua non — непременное условие (лат.).
12 Цитируется письмо И. С. Аксакова к Д. Ф. Тютчевой от 12 марта 1877 г.
13 raison d'etre право на существование (фр.). И. С. Аксаков имел в виду
оправданность своих стихов историческим моментом.
I. НЕСКОЛЬКО ЗАПОЗДАЛЫХ СЛОВ
Впервые опубликовано: «Отечественные записки». 1866. Nq 1.
Печатается по тексту книги: Страхов Н. Заметки о Пушкине и других поэтах.
СПб., 1888.
14 Строки взяты из стихотворения Пушкина «Воспоминание» (1828). В данной
редакции стихи опубликованы П. В. Анненковым (Пушкин А. С. Сочинения. Т I.
СПб., 1855).
15 В «Русском слове» скептические и резкие суждения о Пушкине высказывал
Д. Писарев в статьях «Сердитое бессилие» (1865, № 2), «Прогулка по садам россий-
ской словесности» 1865, № 3), «Пушкин и Белинский» (1865, № 4,6). Критик сожа-
лел о якобы отсутствии «смысла» в пушкинской лирике, упрекал поэта в непони-
мании «великих общественных и философских вопросов нашего века», называл
его «величайшим специалистом по части всяких юношеских мечтаний, пегих и бу-
ланых» (Русское слово. 1865. №2. С. 18). Он утверждал даже; «Идеи Пушкина
я считаю бесполезными,— поэтому я говорю о них с пренебрежением» (Русское
слово. 1865. №3. С. 55). Следует сказать, что отношение Писарева к Пушкину не
было столь однозначным, как его представил Страхов. В статье «Наша универси-
тетская наука», противополагая существующей системе обучения словесности
свою позитивную программу, Писарев писал: «А что, если бы учитель, оставив
в стороне теорию словесности и историю русской литературы, начал читать с уче-
никами лучшие поэмы и прозаические сочинения Пушкина» и т. д. (Русское слово.
1863. №8. С. 30).
16 Торжества по случаю столетия со дня смерти Ломоносова проходили в Пе-
тербурге, Архангельске, Нижнем Новгороде в начале и середине апреля 1865 г.
Статья (передовая) по этому поводу появилась в газете «День» (№ 16). Там же была
напечатана и речь известного славянофила, историка В. И. Ламанского, произне-
сенная 6 апреля на обеде в память Ломоносова. В этих выступлениях Ломоносов
провозглашался едва ли не единственным в русской истории «образцом», вопло-
тившим лучшие свойства национального духа, образцом, «с которым еще не срав-
нились последующие поколения» (День. 1865. № 16. С. 362). «Последовавшие за
440
Комментарии
Ломоносовым деятели,— говорилось в статье,— не имели уже в себе чистоты
и упругости русского народного типа» (там же. С. 363). Страхов и многие совре-
менники видели в таких заявлениях умаление роли Пушкина в русской культуре.
17 Страхов прав лишь отчасти. С одной стороны, искания национальной специ-
фики в культуре и в истории действительно уводили некоторых славянофилов
в сторону от Пушкина, органически впитавшего европейскую «образованность».
Например, весьма категорично высказывался о «слабостях» Пушкина А. С. Хомя-
ков (см. письмо Н. С. Соханской к И. Аксакову от 22 ноября 1859 г. / Русское
обозрение. 1897. № 2. С. 609—611). «В Жуковском, в Пушкине и еще более, может
быть, в Лермонтове...» Хомяков находил лишь «следы старорусского песенного
слова» (Хомяков А. С. Поли. соор. соч. Т. 3. М., 1914. С. 111). Он не считал, что
Пушкин в своих творениях выступил «как человек вполне русский».
Иным было отношение к Пушкину И. В. Киреевского, философа и критика,
разработавшего позднее общие мировоззренческие основания славянофильства.
Будущий славянофил одним из первых оцепил Пушкина как истинного народного
поэта, увидев в его творчестве «поэзию действительности», средоточие эстетиче-
ского и нравственного смысла русской литературы. Это прямо предвосхищало
мнения Ап. Григорьева (См.: Киреевский И. Нечто о характере поэзии Пушкина;
Обозрение русской словесности 1829 года; Обозрение русской литературы за 1831
год). Сам Страхов соотносил взгляд на русскую литературу Ап. Григорьева с воз-
зрениями Киреевского. Возможно, что Страхову И. Киреевский представлялся до-
статочно далеким от наиболее активных идеологов славянофильства (Хомякова,
И. Аксакова), когда он говорил об их отношении к Пушкину.
18 Строки из стихотворения Пушкина «Поэт» (1827).
19 Вероятно, имеются в виду строки из стихотворения Пушкина «Герой» (1830):
Да, слава в прихотях вольна.
Как огненный язык, она
По избранным главам летает.
Но нам уж то чело священно,
Над коим вспыхнул сей язык.
20 Подобная оценка Гейне не единична у Страхова. В «Заметках летописца»
(Свалка авторитетов // Эпоха. 1864. №6) он писал: «... Гейне <...> несмотря на все
свое легкомыслие, невольно бросает свои грациозные кривлянья, свою иронию
и напыщенность, как скоро дело зайдет о величии немецкой науки. Тут он почти
искренен» (Страхов Н. Из истории литературного нигилизма. 1861—1865. СПб.,
1890. С. 420—421).
21 Строка из стихотворения Пушкина «Памятник» в подцензурной редакции
В. А. Жуковского, перешедшая в издание П. В. Анненкова «Сочинения Пушкина»
(СПб., 1855).
22 Имеются в виду эстетические концепции немецкого философского романтиз-
ма, в центре которых стоит субъект поэтического творчества.
23 Строка из стихотворения Пушкина «Памятник» в редакции В. А. Жуковско-
го.
24 Строки из незавершенной поэмы Пушкина «Езерский» (строфа XIV), над ко-
торой поэт работал в 1832—1833 гг.
25 Цитируется стихотворный набросок Пушкина, относящийся к 1835 г
III. ЗАМЕТКИ О ПУШКИНЕ
Впервые опубликовано: «Складчина». СПб., 1874.
Комментарии
441
Печатается по тексту книги: Страхов Н. Заметки о Пушкине и других поэтах.
СПб.. 1888.
26 Цитата из стихотворения Пушкина «Герой» (1830).
27 Исторический роман Е. Салиаса «Пугачевцы» (в 4-х томах) вышел в Москве
в 1874 году. Эпиграфом к роману послужили слова Пушкина: «Русский
бунт—бессмысленный и беспощадный»; в таком ключе строится вся историче-
ская концепция «Пугачевцев». Очевидна связь фабулы и некоторых мотивов рома-
на с «Капитанской дочкой»: судьба главного героя Ивана Хвалынске го схожа с су-
дьбою Петра Гринева, крупно и резко изображен Пугачев и т. д.
28 Об этом Пушкин писал в статье «Письмо к издателю «Московского вестни-
ка» (1828).
29 Цитируется статья Пушкина «Письмо к издателю «Московского вестника».
30 Цитируется оставшееся при жизни Пушкина в рукописи продолжение стихо-
творения «Воспоминание» (1828).
31 Имеется в виду ряд статей О. И. Сснковского в «Библиотеке для чтения»
(1835), в которых доказывалась необходимость изгнания из литературного языка
подобных архаизмов. На статьи Сенковского отозвался Пушкин в «Письме к изда-
телю», опубликованном в «Современнике» в 1836 году.
32 Здесь, как и в некоторых других местах статьи, Страхов в рассуждении о рус-
ском стихе и поэзии Пушкина опирается, в частности, на мнения К. Аксакова, вы-
сказанные в его магистерской диссертации «Ломоносов в истории русской литера-
туры и русского языка» (1846). Фактура русского стиха, как считал К. Аксаков,
определилась исключительно свободным и полным развитием всех возможностей
русского языка, что впервые явилось у Ломоносова. «Очень ошибутся те.— писал
Аксаков,— которые подумают, что гладкость стиха принимаем мы за его достоин-
ство или что великолепие языка понимаем мы здесь отдельно; нет, это не так:
у Ломоносова именно полный содержания стих, стих, который никогда не может
стать условным, стих, который, может быть создан только поэтическим талан том,
устремленным к самому языку <...> Язык и собственно стих Ломоносова, именно
потому, что Ломоносов был истинный поэт <...> до нашего времени прошел непо-
вторенный, и только (скажем еще) у Пушкина, вполне по крайней мере, вновь раз-
дался. Здесь удивляемся мы именно русскому языку. Вопрос языка был вопросом
момента; отсюда является второстепенность самого создания поэтического» (Акса-
ков К. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка. М., 1846.
С. 414—416).
33 Цитата из романа Пушкина «Евгений Онегин» (глава 8, строфа XXVII).
34 Строки из стихотворения Пушкина «Для берегов отчизны дальней...» (1830).
35 Строки из стихотворения Пушкина «Еще дуют холодные ветры...» (1828).
36 Начало пушкинской «Сказки о медведихе» (1830). Как доказательство под-
линной народности поэта упоминает эту сказку Ф. М. Достоевский в «Речи о Пуш-
кине»: «В Пушкине же есть именно что-то сроднившееся с народом взаправду, до-
ходящее в нем почти до какого-то простодушнейшего умиления. Возьмите сказа-
ние о медведе и о том, как убил мужик его боярыню-медведицу, или припомните
стихи: «Сват Иван, как пить мы станем»,— и вы поймете, что я хочу сказать». (До-
стоевский Ф. М. Собр. соч.. В 10 т. М., 1958. Т 10. С. 453).
37 Цитируются строки из стихотворения Пушкина «Эхо» (1831).
38 Цитируются строки из стихотворения Пушкина «Гнедичу» (1832).
39 ...возводился, говоря известными словами Гоголя, в перл создания. — Выраже-
ние из поэмы «Мертвые души» (т. I, гл. VII).
40 Страхов цитирует А. Шопенгауэра по изданию: Schopenhauer A. Die Welt als
Wille und Vorstellung. Dritte... Auflage. Band 2. Leipzig, 1859. S. 177—178.
442
Комментарии
41 Кохановская (И. С. Соханская), разбирая (в статье «Степной цветок на моги-
лу Пушкина») пушкинское стихотворение «В начале жизни школу помню я...»,
в связи с образом «величавой жены» писала: «Кто она? Сама ли олицетворенная
жизнь, со смущающей строгой красотою ее глубокого смысла, открывающегося
нашему разумению? Или эта жена святая жизненная мудрость, исходящая от
божественной премудрости и простыми несомненными запечатлениями налегаю-
щая на наши души? Нельзя сказать. Только это невыразимое, чем таинственно вра-
зумляет и научает нас жизнь, вся эта общность непередаваемых влияний, которая
отовсюду дышит на нас,— смысл нашей бедной жизненной доли,— поэт выражает
все дивно созданным образом...» (Русская беседа. 1859. №5. С. 19).
42 Стихотворение «Как с древа сорвался предатель ученик...» (1836) представля-
ет собой вольный перевод «Сонета об Иуде» итальянского поэта Джанни Ф.
(1760—1822). Вероятно, мысль о пародировании Данте возникла у Страхова в свя-
зи с некоторым сходством пушкинского стихотворения и XXXIV песни «Ада».
43 Монолог Изабеллы из трагедии итальянского драматурга Альфиери «Филипп
II» (действие I, явл. I) передлагается Пушкиным в стихотворении «Из Alfieri» («Со-
мненье, страх, порочную надежду...») (1827). В ряду пародий оказывается для Стра-
хова и пушкинский вольный перевод двенадцати октав «Orlando furioso» итальян-
ского поэта Ариосто («Пред рыцарем блестит водами...») (1826).
44 Говоря о «ряде повестей из русской жизни» и «Капитанской дочке», Страхов
указывает на существеннейший момент становления реалистического художест-
венного сознания, который прямо предвосхищает, по его мнению, творчество
Л. Н. Толстого и появление «Войны и мира» (см. статьи Страхова о «Войне и мире»
в настоящем издании).
45 Цитируются строки из стихотворения Пушкина «Город пышный, город бед-
ный...» (1828) и из поэмы «Медный всадник» (1833).
46 Цитируются строки из поэмы Лермонтова «Сказка для детей» (1840), строфы
11, 13.
За упреками Страхова Лермонтову стоит неприятие романтического типа
мышления в поэзии и в философии, острой индивидуализации стиля, подчеркну-
той экспрессии и «выисканности» изображения. Литературные критерии Страхо-
ва, тесно связанные с «почвенническими» убеждениями, с этическим подходом
к социальной истории и культуре, тяготели к эстетике ясного и строгого реализма.
47 «...столбообразные руины». — У Лермонтова «столпообразные». Здесь при-
дирчивый анализ Страхова оказался во многом определен опечаткой, которая из
первого издания «Демона» (Карлсруэ, 1857) перешла в ряд последующих (Сочине-
ния М. Лермонтова под ред. С. Дудышкина. СПб., 1863. Т 2. С. 9; Сочинения М.
Лермонтова под ред. П. А. Ефремова. СПб., 1873. Т 1 С.4). Страхов пользовался
одним из этих изданий, где напечатано «руины». А в рукописи Лермонтова, на
основе которой внесены исправления в позднейшие издания,— «столпообразные
раины», т. е. похожие на столпы пирамидальные тополя.
48 Цитируются строки из стихотворения Пушкина «Герой» (1830).
IV К ПОРТРЕТУ ПУШКИНА
Впервые опубликовано: «Нива». 1877. № 18.
Печатается по тексту книги: Страхов Н. Заметки о Пушкине и других поэтах.
СПб., 1888.
49 Строки из «Евгения Онегина» (глава 8. строфа XXXII).
50 Строки из стихотворения Пушкина «Я вас любил: любовь еще, быть может...»
(1829).
Комментарии
443
51 Строки из стихотворения Пушкина «19 октября» (1825).
52 Строки из стихотворения Пушкина «Поэт и толпа» (1828).
53 Строки из стихотворения Пушкина «Клеветникам России» (1831).
54 Строки из стихотворения Пушкина «Клеветникам России» (1831).
55 Строки из стихотворения Пушкина «Воспоминание» (1828) (продолжение,
остававшееся в рукописи при жизни Пушкина).
50 Строки из варианта окончания пушкинского стихотворения «... Вновь я посе-
тил...» (1835).
57 Строки из стихотворения Пушкина «Разговор книгопродавца с поэтом» (1824).
58 Первые строки стихотворения Пушкина 1836 г.
59 Строки из стихотворения Пушкина «Памятник» (1836).
VI. ПУШКИНСКИЙ ПРАЗДНИК
Страхов составил эту статью в 1888 г. по своим «Воспоминаниям о Ф. М. До-
стоевском» (1883).
Печатается по тексту книги: Страхов Н. Заметки о Пушкине и других поэтах.
СПб., 1888.
Открытие в Москве памятника Пушкину, состоявшееся 6 июня 1880 г., было
выдающимся литературно-общественным событием, в котором приняли самое ак-
тивное участие литераторы разных убеждений, деятели различных идейных лаге-
рей. С речами выступали И. С. Тургенев, Ф. М. Достоевский, И. С. Аксаков и мно-
гие другие.
Хотя чувство внутренней общности оказалось недолго вечным и уже во время
праздника вспомнились прежние раздоры, в момент общего подъема, душевного
энтузиазма, охватившего всех, преобладающим мотивом торжества стала мысль
о духовном единении людей под знаменем пушкинского всеобъемлющего гения.
Кульминацией такого настроения была известная речь Достоевского о Пушкине.
60 И. С. Тургенев относился с глубокой неприязнью к М. Н. Каткову, известному
в 1860—1870 гг. крайней реакционностью и ожесточенными нападками не только
на революционно-демократические силы, но и на любые проявления либерализма.
В 1880 г. позиции Каткова в правительственных кругах несколько пошатнулись;
к удивлению всех, в его выступлении на Пушкинском празднике прозвучали при-
мирительные ноты, и закончил свою речь он словами «Вакхической песни»: «Да
здравствует солнце, да скроется тьма!». После этого Катков, как вспомнает очеви-
дец, «позволил себе протянуть бокал» к присутствовавшему тут Тургеневу. «Но
при всем своем добродушии Иван Сергеевич уклонился от этой дерзкой попытки
возобновить старые отношения: «Ведь есть вещи, которых нельзя забыть,— дока-
зывал он в тот вечер Достоевскому,— как же я могу протянуть руку человеку, ко-
торого я считаю ренегатом...» (Ковалевский М. Воспоминания об И. С. Тургеневе
// Минувшие годы. 1908. №8. С. 13).
61 В связи с этим эпизодом биограф Л. Н. Толстого вспоминает: «Зная отрицате-
льное отношение Льва Николаевича ко всякого рода торжествам и юбилеям, Ко-
митет по устройству празднеств порешил обставить как-нибудь особенно пригла-
шение его на открытие памятника Пушкину. И было предложено Тургеневу лично
пригласить Льва Николаевича. Тургенев согласился, будучи убежден, что миссия
его увенчается успехом. <...> Но Лев Николаевич наотрез отказался участвовать
в торжестве. <...> Тургенева этот отказ так поразил, что, когда после пушкинского
праздника Ф. М. Достоевский собирался приехать из Москвы к Льву Николаевичу
и стал советоваться об этом с Тургеневым, тот изобразил настроение Льва Никола-
евича в таких красках, что Достоевский испугался и отложил исполнение своей за-
ветной мечты» (Бирюков П. Биография Толстого. Берлин. 1905. Т 2. (^. 397—398).
444
Комментарии
62 Аксаков Иван Сергеевич (1823—1886) поэт, публицист, один из ведущих де-
ятелей славянофильства.
63 Рубинштейн Николай Григорьевич (1835—1881) пианист, основатель и ди-
ректор Московской консерватории, дирижировал оркестром на торжествах 6
июня 1880 г.
Ь4 ...увертюра из «Руслана» то есть из оперы М. И. Глинки «Руслан и Людми-
ла».
65 Преосвященный Амвросий (А. И. Ключарев), в то время московский викарий,
произнес на торжественном обеде 6 июня речь, в которой рассматривал Пушкина
как поэта и христианина, а затем провозгласил тост за здоровье И. С. Тургенева.
Анненков Павел Васильевич (1813—1887) литературный критик, мемуа-
рист, занимавший либерально-западническую позицию.
67 Вопрос о славянофильской окраске взглядов Достоевского сложен, в частно-
сти, и потому, что само русское славянофильство явление многосложное, про-
тиворечивое, подвижное. Самого Пушкина Достоевский однажды назвал «главным
славянофилом России» (Литературное наследство. Т 83. С. 579). В то же время он
утверждал, что славянофильство «барская затея». Зная и учитывая эту слож-
ность позиции Достоевского, Страхов поэтому и определял его «партийную» при-
надлежность столь уклончиво. «Пушкинская», «просто русская» партия, так назы-
ваемое почвенничество, идейное течение 1860—1870 гг., организационно не офор-
млявшееся, было представлено такими деятелями, как Ап. Григорьев,
Ф. М. Достоевский, сам Страхов. Вернуть интеллигенцию, культуру, обществен-
ную мысль к народным истокам, к «почве», развиваться, не отрываясь от нее,— та-
кова программа почвенников; в той или иной мере ей следовала критика и публи-
цистика названных литераторов, сказалась она и в художественном творчестве
Достоевского.
68 Эдельсон Евгений Николаевич (1824—1868)— критик и журналист, член «мо-
лодой редакции» «Москвитянина», писал преимущественно по чисто эстетическим
и литературным вопросам, мало касаясь общественных проблем.
69 Алмазов Борис Николаевич (1827—1876) поэт и критик, близкий к славяно-
фильскому лагерю (см. стихотворение «Старая русская партия») и к сторонникам
«чистого искусства»; входил в состав «молодой редакции» «Москвитянина».
70 Пришедшие в 1850 г. в журнал М. П. Погодина новые сотрудники составили
так называемую молодую редакцию: А. Н. Островский, А. А. Григорьев, Б. Н. Ал-
мазов, Е. Н. Эдельсон, Т И. Филиппов и др. В эту пору журнал богаче выражал
основные реалистические тенденции русской литературы как в художественном,
гак и в критическом отделе, где ведущим критиком был А. А. Григорьев. Однако
разногласия с издателем М. П. Погодиным привели в 1853 г. к уходу «молодой ре-
дакции» из журнала.
71 Цитируются строки из стихотворения Пушкина «Возрождение» (1819).
72 Цитируются строки из поэмы Пушкина «Цыганы».
Заключение к статье об открытии памятника Пушкину, написанное через во-
семь лет после праздника, обнаруживает значительный скептицизм Страхова от-
носительно умонастроений и нравственной атмосферы русского общества в 80-е
годы, не только не приближавшегося, но, напротив, все больше отходившего от
тех идеалов, которые были провозглашены на пушкинских торжествах в начале
десятилетия.
И. С. ТУРГЕНЕВ
ОТЦЫ И ДЕТИ
Впервые опубликовано: «Время». 1862. № 4.
Комментарии
445
Печатается по тексту книги: Страхов Н. Критические статьи об И. С. Тургене-
ве и Л. Н. Толстом (1862—1885). 4-е изд. Киев, 1901.
1 Приводится неточная цитата из стихотворения Пушкина «Поэт и толпа»
(1828); у Пушкина вместо «давай» «давать».
2 Видимо, имеется в виду стихотворение Пушкина «Поэт и толпа» (1828).
3 Строка из стихотворения Пушкина «Из Пиндемонти» (1836).
4 Цитируется отрывок из стихотворения Пушкина «Из Пиндемонти» (1836).
5 Отрывок из стихотворения Пушкина «Поэт и толпа» (1828).
6 Перефразированное выражение Гоголя из поэмы «Мертвые души», гл. VII.
7 Статья Д. И. Писарева «Базаров» была напечатана в «Русском слове» (1862,
№ 3).
Статья М. А. Антоновича «Асмодей нашего времени» появилась в «Современ-
нике» (1862, № 3). Антонович озаглавил статью по названию романа В. И. Аскоченг
ского, в котором тот обрушился на первые признаки нигилистической «ереси».
8 Mai ё1еуё, mauvais ton плохо воспитанный, дурно себя ведущий (фр.).
9 В статье «Асмодей нашего времени» М. Антонович писал: «Г Тургенев хочет
уверить нас, что этот человек (Базаров) мелкий хвастунишка и пьянчужка, гоня-
ющийся за шампанским ... Потом г. Тургенев старается выставить главного героя
обжорой... Почти на каждой странице видно желание автора во что бы то ни стало
унизить героя, которого он считал своим противником и потому взваливал на него
всевозможные нелепости и всячески издевался над ним...» (Современник. 1862.
№3. С. 69—70).
10 Цитируются строки из стихотворения Е. Баратынского «На смерть Гёте»
1832).
11 В журнале высказывались упреки Пушкину за «обращение к чистой художе-
ственности» (в последний период творчества), за противоречивость позиций, за
«слабость характера», не имевшего внутренней опоры «в серьезных, независимо
развившихся убеждениях» (Чернышевский Н. Г Сочинения Пушкина. Седьмой,
дополнительный том. Изд. П. В. Анненкова. СПб., 1857 // Современник. 1858. № 1.
С. 29—43).
В этом же номере «Современника» Н. Добролюбов в статье «О степени учас-
тия народности в развитии русской литературы» писал о Пушкине: «Натура неглу-
бокая, но живая, легкая, увлекающаяся, и притом, вследствие недостатка прочного
образования, увлекающаяся более внешностью» (там же. С. 154). По мнению кри-
тика, Пушкин был «чужд упорной деятельности мысли», ему мешали «генеалоги-
ческие предрассудки»; Пушкину было недоступно «содержание народности», он
овладел только ее формой; наконец, следовал вывод, что сил Пушкина «не хватало
на серьезное обличение» пустоты действительности (там же. С. 155—156). Однако
Страхов умалчивает о том, что отношение критиков «Современника» к Пушкину
отнюдь не сводилось к такого рода характеристкам. О Пушкине как великом поэте
многократно писал Чернышевский. В статье «О степени участия народости в раз-
витии русской литературы» на «великое историческое значение» Пушкина указы-
вал Добролюбов.
12 Речь идет о Фейербахе Л. (1804—1872), немецком философе-материалисте
и атеисте. Он писал во «Фрагментах к характеристике моей философской биогра-
фии»: «Никакой религии! такова моя религия; никакой философии! такова
моя философия» (Фейербах Л. Избр. философские произведения. Т I. М., 1955.
С. 268). Ср., в статье «Фейербах» (1864) Страхов писал: «Что говорит, например,
Фейербах, этот последний философ? Он отвергает религию, потому что отвергает
философию. <...> Очевидно, Фейербах открыл более тесную связь между рсли-
гисю и философисю, чем какую признавали прежде очень многие. Он нашел, что
446
Комментарии
одна необходимо требует другой, что, отрицая одну, нужно отрицать и дру1ую.
Следовательно, он показал, что отрицание гораздо труднее, чем мы думали преж-
де, доказал, что явления человеческой души имеют более тесную связь, чем мы
прежде легкомысленно полагали» (Страхов Н. Философские очерки. СПб., 1895.
С. 95—96).
13 Цитируются строки из романа Пушкина «Евгений Онегин» (глава 2, строфа
XXXV11I).
ДЫМ
Впервые опубликовано: «Отечественные записки». 1867. №5.
Печатается по тексту книги: Страхов Н. Критические статьи об И. С. Тургене-
ве и Л. Н. Толстом 1862—1885). 4-е изд. Киев, 1901
1 Инсаров — герой романа Тургенева «Накануне».
- «Призраки», «Довольно» рассказы И. С. Тургенева, опубликованные соот-
ветственно в 1864 и 1865 гг.
3 Страхов неточно цитирует два стиха из библейской «Книги Екклесиаста, или
Проповедника» (гл.2, ст. 22; гл. 1, ст. 9).
4 В связи с именем Глинки Михаила Ивановича (1804—1857), выдающегося рус-
ского композитора, герой романа Тургенева Потугин выражает глубоко скептиче-
ский взгляд на русскую музыку и на русскую культуру вообще (глава XIV).
В конце романа упоминается также русский поэт Глинка Федор Николаевич
(1786—1880), который написал религиозно-мистическую поэму «Таинственная
капля» (1861).
Телушкин Петр Семенович, петербургский кровельщик, прославился тем, что
в 1830 г без лесов отремонтировал фигуру ангела на шпиле Петропавловского со-
бора. а в следующем году (также без лесов) работал на верхушке адмиралтейского
шпиля. В романе он фигурирует как пример русского удальства и сноровки.
6 La gloire mil Haire — военная слава (фр.).
b Profession de foi кредо (фр.).
7 Ришелье Арман Жан дю Плесси (1585—1642) кардинал, первый министр
Людовика XIII, фактический правитель Франции. Впоследствии Ришелье воспри-
нимался в Европе и в России как политический гений, выдающийся деятель абсо-
лютистского государства.
8 В 1767 г был издан «Наказ» для депутатов Комиссии об Уложении, написан-
ный русской императрицей Екатериной II. Более 400 стачей этого философ-
ско-юридического трактата, ориентированного на идеологию Просвещения, пред-
ставляли собой переложения и заимствования из сочинений Монтескье, Беккариа
и других просветителей.
9 То есть идеями Великой французской революции 1789—1794 гг
10 Имеются в виду государственно-политические принципы, положенные
в основу французской империи, провозглашенной в 1804 г., когда Наполеон Бона-
парт стал императором.
11 Неточная цитата из рассказа И. С. Тургенева «Гамлет Щигровского уезда»
(1849).
12 То есть сочувствовали февральской буржуазно-демократической революции
1848 года, которая привела во Франции к ликвидации Июльской монархии и уста-
новлению Второй республики.
13 Наполеон III Шарль Луи Наполеон Бонапарт (1808—1873) французский
император (1852—1870). Находясь в изгнании до 1848 г. и стремясь к власти, пред-
Комментарии
447
принял ряд политических авантюр; в 1848 г. добился избрания президентом Фран-
ции. В результате контрреволюционного переворота был провозглашен в 1852 г
императором, после чего установил в стране режим жестокой диктатуры. Написал
несколько панегирических брошюр о Наполеоне 1, которому приписывал радика-
льные решения многих социальных проблем. Эти брошюры способствовали рас-
пространению в широком общественно-литературном обиходе понятия «бонапар-
тизм».
Л. Н. ТОЛСТОЙ
СОЧИНЕНИЯ ГР. Л. Н. ТОЛСТОГО. В ДВУХ ЧАСТЯХ.
Впервые опубликовано: «Отечественные записки». 1866. № 12.
Печатается по тексту книги: Страхов Н. Критические статьи об И. С. Тургене-
ве и А. Н. Толстом (1862—1885). 4-е изд. Киев, 1901.
Аристофан (ок. 446—385 до н.э.) древнегреческий комедиограф, боров-
шийся против новых общественных тенденций, расшатывавших устои афинской
демократии.
2 Строки из стихотворения Пушкина «Демон» (1823).
3 Страхов неточно цитирует строки из романа Пушкина «Евгений Онегин»
(глава 8, строфа XII). У Пушкина:
До двадцати шести годов,
Томясь в бездействии досуга,
Без службы, без жены, без дел,
и т. д.
4 Неточная цитата из «Евгения Онегина» (глава 1, строфа VI). У Пушкина: «Но
дней минувших анекдоты...».
5 Сотте il faut приличный, порядочный (фр.).
6 Сотте il пе faut pas неприличный (фр.).
7 «Она, казалось верный снимок Du comme il faut...» неточно цитируются
строки из романа Пушкина «Евгений Онегин» (глава 8, строфа XIV).
8 ... /е fus ип homme tres comme il faut я был чрезвычайно приличным челове-
ком (фр.).
9 Имеется в виду книга военного деятеля и историка Михайловского-Данилев-
ского А. И. (1790—1848) «Описание войны 1813 года» (части 1, 2. СПб., 1840).
ВОЙНА И МИР. СОЧИНЕНИЕ ГРАФА Л. Н. ТОЛСТОГО. ТОМЫ I, II, III и IV.
Статья первая
Впервые опубликовано: «Заря». 1869. №2.
Печатается по тексту книги: Страхов Н. Критические статьи об И. С. Тургене-
ве и Л. Н. Толстом (1862—1885), 4-е изд. Киев, 1901.
1 Эти суждения высказаны П. Я. Чаадаевым в «Первом философическом пись-
ме» (Телескоп. 1836. № 15).
2 См. размышления Литвинова в романе И. С. Тургенева «Дым» (гл. XXVI).
3 Говоря так, Страхов, вероятно, мог вспомнить не только статью Ап. Григорье-
ва «Граф Л.Толстой и его сочинения» (Время. 1862. N9), но и статьи и отзывы о
Л.Толстом, появившиеся в печати в 1850—1860 гг., в частности статью П. В. Аннен-
кова «О мысли в произведениях изящной словесности» (Современник. 1855. №1),
448
Комментарии
статьи А. В. Дружинина «Метель.— Два гусара. Повести графа Л. Н. Толстого»
(Современник. 1856. №3, 5), «Военные рассказы графа Л. Н. Толстого» («Русский
вестник». 1856. No 16, 18), статьи Н. Г Чернышевского «Детство и отрочество.—
Военные рассказы графа Л. Н. Толстого» (Современник. 1856. No 8), «Рассказы гра-
фа Л. Н. Толстого» (Современник. 1856. № 1), статью К. Аксакова «Обозрение со-
временной литературы» (Русская беседа. 1857. Кн. 1) и некоторые другие материа-
лы.
4 Дюма Александр (Дюма-отец) (1802—1870) французский писатель, автор
популярных историко-авантюрных романов «Три мушкетера», «Королева Марго»
и др.
5 Февалъ Поль (1817—1887)—французский романист, работавший в жанре
легкой и занимательной беллетристики.
ь Строки из стихотворения Пушкина «В начале жизни школу помню я...» (1830).
7 См. примечание 32 к статье «Бедность нашей литературы» (с. 435 настоящего
издания).
8 Перефразированное выражение Гоголя из поэмы «Мертвые души» (глава
VII).
9 Бывший министр народного просвещения, участник Бородинского сражения
А. С. Норов в статье «Война и мир» с исторической точки зрения и по воспомина-
ниям современника» (Военный сборник. 1868. Noll) резко критиковал эпопею
Л. Толстого.
ВОЙНА И МИР. СОЧИНЕНИЯ ГРАФА Л. Н. ТОЛСТОГО. ТОМЫ I, II. Ill и IV
Статья вторая и последняя
Впервые опубликовано: «Заря». 1869. № 2.
Печатается по тексту книги: Страхов Н. Критические статьи об И. С. Тургене-
ве и А. Н. Толстом (1862—1885). 4-е изд. Киев, 1901.
10 Отрывок из поэмы Гоголя «Мертвые души» (глава X).
11 Строка из романа Пушкина «Евгений Онегин» (глава 4, строфа XXXV).
12 Ренан Жозеф Эрнест (1823—1892) французский писатель и ученый-восто-
ковед.
13 Карлейль Томас (1795—1881) — английский писатель, историк и философ.
14 Имеется в виду фундаментальная работа французского философа и эстетика
И. Тэна «Histoire de la literature anglaise», первый том которой вышел в 1863 г.
(Русский перевод под названием «Развитие политической и гражданской свободы
в Англии в связи с развитием литературы» появился в 1871 г.). В подходе к литера-
туре Тэн выдвинул принципы культурно-исторической методологии. Тэн тяготел
к позитивистскому взгляду на общество, человека, искусство, и в то же время ме-
тодология Тэна испытала влияние классической немецкой философии. Страхов,
в целом к позитивизму в философии относившийся враждебно, положительно
оценил этот труд Тэна, а в 1872 г. перевел его книгу «Об уме и познании» («De
I’intelligence»).
15 Цитируются «Отрывки из путешествия Онегина».
16 Соллогуб Владимир Александрович (1813—1882) писатель, в свое время от-
дал дань жанру так называемой светской повести.
17 Тур Евгения (Е. В. Салиас де Турнемир) (1815—1892) — писательница; основ-
ная тема ее творчества — жизнь светского общества.
18 Василий Лучинов — герой повести И. С. Тургенева «Три портрета».
19 Веретьев — герой повести И. С. Тургенева «Затишье».
Комментарии
449
20 Цитируются строки из романа Пушкина «Евгений Онегин» (глава 2, строфа
XXV).
ЛИТЕРАТУРНАЯ НОВОСТЬ
Впервые опубликовано: «Заря». 1869. №3.
Печатается по тексту книги: Страхов Н. Критические статьи об И. С. Тургене-
ве и А. Н. Толстом (1862—1885). 4-е изд. Киев, 1901.
ВОЙНА И МИР. СОЧИНЕНИЕ ГР Л. Н. ТОЛСТОГО. ТОМЫ V И VI
Впервые опубликовано: «Заря». 1870. № 1.
Печатается по тексту книги: Страхов Н. Критические статьи об И. С. Тургене-
ве и А. Н. Толстом (1862—1885). 4-е изд. Киев, 1901.
21 Приводится отрывок из стихотворения Пушкина «Поэт и толпа» (1828).
22 Попов Александр Николаевич (1820—1877)—русский историк, автор книг
«Французы в Москве в 1812 году» (М., 1876), «Отечественная война 1812 г. От Ма-
лоярославца до Березины» (СПб., 1877).
23 Слова из комедии Грибоедова «Горе от ума» (действие 2, явл. 5).
24 Имеется в виду следующее место из басни И.А.Крылова «Свинья»1
Но как же критика хавроньей не назвать,
Который, что ни станет разбирать,
имеет дар одно худое видеть?
25 О фатализме Толстого писал М. Де-Пуле в статье «Война из-за „Войны и ми-
ра"»: «Автор „Войны и мира" фаталист самый крайний. <...> Фатум судьбы ца-
рит над всем произведением гр. Толстого, дает ему поэтическое единство, а изоб-
ражаемой в нем жизни придает величавое, эпическое течение» (С.-Петербургские
ведомости. 1869. № 144). Отрицательно оценивал фатализм как «последнее слово
философии графа Л. Н. Толстого» рецензент газеты «Голос» (1869. №360).
26 Бокль Генри Томас (1821—1862) английский историк и социолог-позити-
вист; признавая умственный прогресс, отрицал наличие нравственного прогресса
в историческом развитии.
27 Милль Джон Стюарт (1806—1873) английский экономист и философ-пози-
тивист, склонный к утилитаризму в этике.
28 Решетников Федор Михайлович (1841 —1871) писатель; главенствующая
тема его повестей — изображение темных сторон простонародного быта, бедст-
венного социального положения крестьян и рабочих.
29 Выражение Гоголя из «Выбранных мест из переписки с друзьями» (глава IV
«О том, что такое слово»).
30 Поэма Гоголя «Мертвые души» вышла в 1842 г.
31 Сгроки из поэмы Ап. Майкова «Три смерти» (1863), герой которой, эпикуре-
ец Люций, упрекает поэтов в том, что их «мечты и верования» изменчивы и подчи-
нены случайным обстоятельствам.
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ГЕРЦЕНА. ИЗ КНИГИ «БОРЬБА
С ЗАПАДОМ В НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЕ»
Впервые опубликовано: Страхов Н. Борьба с Западом в нашей литературе.
Герцен. Милль. Парижская коммуна. Ренан. Штраус. СПб., 1882.
Печатается по тексту этого издания.
450
Комментарии
1 «Mir gab ein Gott zu sagen, was ich leide». Gdthe. Torquato Tasso.— «Мне Бог
дал сказать, что я выстрадал». Гёте. Торквато Тассо (нем.).
2 ...d'une existence manquee...— неудачника (фр.).
3 «Ja, Ja, der Oberst hat recht... Ware der grofte Fritz... oh, der grofie Fritz!» «Да,
да, полковник прав... Если б был жив великий Фриц... о, великий Фриц!» (нем.).
Фриц немецкий император Фридрих II.
4 «Nous еп parlerons devant les dames». — Мы будем рассказывать об этом дамам
(фр)-
5 Ксенофонт — древнегреческий писатель и историк, возглавлявший во время
одной из войн (401 г. до н. э.) отступление десятитысячного отряда греческих вои-
нов.
6 «Ното sum et nihil humani a me alienum puto».— Я человек, и ничто человече-
ское мне не чуждо (лат.).
7 Ah, bah; c'est ип celebre poete allemand, m-r Koethe, qui a ecrit, qui a ecrit... ah!..
La Messiade! — «Да, это знаменитый немецкий поэт г-н Кете, который написал, ко-
торый написал... ну... Мессиаду!» (фр.).
8 Упомянутая поэма «Мессиада» принадлежит не Гёте, а Клопштоку.
Werthers Leiden роман Гёте «Страдания молодого Вертера».
9 Арминий (17 до н. э. 21 н. э.) вождь германского племени херусков,
боровшийся с римлянами; в 9 г. н. э. нанес поражение римскому полководцу Вару
в Тевтобургском лесу.
10 Имеется в виду книга римского историка Тацита «Германия».
11 Авдеев Михаил Васильевич (1821—1876) русский писатель; в романах «Та-
марин», «Подводный камень» изображал «лишнего человека» и положение жен-
щины в дворянском обществе.
12 Стародум персонаж комедии Д. И. Фонвизина «Недоросль», образ просве-
щенного и гуманного резонера.
13 В статье «По поводу одной драмы» (1843) Герцен имеет в виду пьесу француз-
ских авторов О. Арну и Н. Фурнье «Преступление, или Восемь лет старше».
14 Это произведение Герцена было впервые опубликовано на французском язы-
ке в газете «Kolokol», №6 от 1 апреля 1868 г
15 Магабарата (Махабхарата) — памятник древнего индийского эпоса.
16 Урвазия поэма о небесной нимфе Урваши, основанная на сюжетах индий-
ской мифологии.
ВЗГЛЯД НА ТЕКУЩУЮ ЛИТЕРАТУРУ
Впервые опубликовано: «Русь». 1883, 6 янв.
Печатается по тексту книги: Страхов Н. Критические статьи об И. С. Тургене-
ве и А. Н. Толстом (1862—1885). 4-е изд. Киев, 1901
1 Приводится цитата из пьесы В. Шекспира «Кориолан» (акт 1, сцена 1). В со-
временном переводе: «...зачем, чесотке умыслов своих поддавшись, себе вы стру-
пья расчесали?»
2 Либерально-народнический журнал «Устои» издавался в Петербурге
в 1881 — 1882 гг. под ред. С. А. Венгерова, при участии В. М. Гаршина, Н. Н. Златов-
ратского, А. Н. Плещеева и др.
3 Цитируются строки из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (действие 2,
/Твл. 5).
4 Строка из комедии Грибоедова «Горе от ума» (действ. 2, явл. 2).
Комментарии
451
5 Строки из комедии Грибоедова «Горе от ума» (действ. 3, явл. 22).
6 Строки из комедии Грибоедова «Горе от ума» (действ. 4, явл. 5).
7 Бакунин Михаил Александрович (1814—1876) русский революционер, один
из идеологов анархизма и народничества. В 30-е годы играл видную роль в кружке
Н. В. Станкевича, был близок с Белинским, впоследствии с Герценом и Огаре-
вым.
8 Кропоткин Петр Александрович (1842—1921) русский революционер, один
из теоретиков анархизма, испытавший влияние П. Прудона и М. А. Бакунина.
9 «Дневник писателя» внутренне связанный цикл публицистических и худо-
жественных выступлений Ф. М. Достоевского сначала в журнале «Гражданин»
(1873), затем в виде ежемесячных отдельных выпусков (с 1876 по 1881 г.). «Днев-
ник писателя» охватывал самые разнообразные политические, нравственные, эс-
тетические проблемы.
10 Журнал «Время» издавался в Петербурге в 1861 —1863 гг. М. М. Достоевским
при ближайшем участии Ф. М. Достоевского, его фактического редактора. Актив-
ным сотрудником журнала был Страхов. В связи с его статьей «Роковой вопрос»
журнал был закрыт в апреле 1863 года. Общее направление журнала имело поч-
веннический характер.
11 Шатов — герой романа Достоевского «Бесы».
12 Цитируются строки из трагедии А. Н. Майкова «Два мира», часть 3 (1881).
13 Цитата из письма Ап. Григорьева к Н. Страхову от 19 октября 1861 г. Опубли-
ковано в журнале «Эпоха», 1861, №9.
14 Имеются в виду эстетические принципы так называемого «чистого искусст-
ва», выразившиеся в поэтической и литературно-критической деятельности
А. Н. Майкова, Н. Ф. Щербины, Я. П. Полонского, А. А. Фета. А. В. Дружинина,
П. В. Анненкова и др.
15 Маркевич Болеслав Михайлович 1822—1884) писатель, выступивший в ан-
тинигилистических романах («Марина из Алого Рога», «Четверть века назад», «Пе-
релом» и др.) защитником охранительных начал.
16 Авсеенко Василий Григорьевич (1842—1913)— писатель, занимавший консер-
вативные позиции, автор антинигилистического романа «Злой дух» и др.
17 Стахеев Дмитрий Иванович (1840—1918)—писатель, автор ряда путевых
очерков, повестей, романов; Страхов заметил и оценил литературное дарование
Стахеева.
18 Боборыкин Петр Дмитриевич (1836—1921) писатель, автор многих социаль-
но-бытовых романов.
19 Имеется в виду замысел многочастного романа «Житие великого грешника»,
к которому Достоевский вернулся в 1878 году. В «Братьях Карамазовых» воплоти-
лась часть предполагаемо io романа-жития о нравственных скитальчествах Алексея
Карамазова.
А. А. ФЕТ
Печатается по тексту книги: Фет А. А. Полное собрание стихотворений. Т 1.
СПб., 1912.
1 Шевырев Степан Петрович (1306—1864) поэт, критик, историк и теоретик
литературы; Грановский Тимофей Николаевич (1813—1855) — историк, обществен-
ный деятель, профессор Московского университета в 1839—1855 гг.; Крюков Дмит-
рий Львович (1809—1845) латинист, профессор Московского университета, уча-
стник кружка Герцена; Крылов Никита Иванович (1808—1879) декап юридиче-
452
Комментарии
ского факультета Московского университета, профессор римского права; Редкий
Петр Григорьевич (1808—1891) — правовед, профессор Московского универси-
тета.
2 Кавелин Константин Дмитриевич (1818—1885) юрист, публицист; Черкас-
ский Владимир Александрович (1824—1878) государственный деятель, играл
видную роль в подготовке и проведении реформы 1861 г.
3 Галахов Алексей Дмитриевич (1807—1892) — историк литературы, писатель,
составитель известной «Русской хрестоматии» (1842), включавшей произведения
первоклассных русских авторов.
4 Панаев Иван Иванович (1812—1862) — писатель, журналист, издатель (совме-
стно с Н. А. Некрасовым) «Современника»; Дружинин Александр Васильевич
(1824—1864) писатель, критик, редактор журнала «Библиотека для чтения»; Лон-
гинов Михаил Николаевич (1823—1875) библиограф, историк литературы; Ан-
ненков Павел Васильевич (1813—1887) — критик, мемуарист; Языков Михаил Алек-
сандрович (скончался в 1885 г.) — директор стеклянного завода и основатель биб-
лиотеки в Новгороде, участник литературных кружков.
5 Боткин Василий Петрович (1810—1869) — критик.
6 Коренная пустынь — монастырь (построен в 1597 г.),основание которому бы-
ло положено около 1295 г., когда один из местных жителей, по преданию, нашел
на корне старого дерева образ Богоматери, а под ним ключ с целебной водой.
7 Шопенгауэр Артур (1788—1860) — немецкий философ; полное название его
главного труда: «Мир как воля и представление». Овидий (Публий Овидий Назон)
(43 до н.э.—ок. 18 н.э.) —древнеримский поэт; Вергилий Марон Публий (70—19 до
н.э.) —древнеримский поэт; Катулл Гай Валерий (ок. 87 — ок. 54 до н.э.) —древ-
неримский поэт; Тибулл Альбий (ок. 50 19 до н.э.) — древнеримский поэт; Марци-
ал Марк Валерий (ок. 40 — ок. 104)—древнеримский поэт.
ЗАМЕТКИ О ФЕТЕ Н. Н. СТРАХОВА
Печатается по тексту книги: Фет А. А. Полное собрание стихотворений. Т 1.
СПб., 1912.
8 medias res — суть дела (лат.).
9 Omnia praeclara tarn difficilia quam гага sunt. Spinoza.— Все прекрасное насто-
лько же трудно, насколько редко. Спиноза (лат.). Эти слова восходят к известно-
му выражению Цицерона «Все прекрасное редко».
10 Строка из трагедии А. С. Пушкина «Борис Годунов» (Сцена «Ночь. Сад. Фон-
тан»),
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Авдеев М. В. 367, 450
Авенариус В. П. 58, 438
Аверкиев Д. В. 12
Авсеенко А. Г 405, 451
Аксаков И. С. 47, 131, 132,
172- 177, 439, 440, 443, 444
Аксаков К. С. 65, 72, 434, 435,
441, 448
Аксаков С. Т 296, 298
Александр I 271, 297
Алмазов Б. Н. 179, 444
Альфиери В. 154, 442
А. М. 58
Амвросий (А. И. Ключарев)
173, 174, 444
Анненков П. В. 88, 144, 149,
154, 176, 299, 300, 418, 433,
437, 439, 440, 444, 445, 447,
451, 452
Антонович М. А. 20, 22, 187,
191-193, 195-197, 201, 211,
445
Аполлон 145, 423
Ариосто Л. 154, 442
Аристотель 162, 365, 450
Арну О. (Arnaud) 374, 450
Аруэт М. Ф. (псевд. Вольтер)
71 312, 362
Аскоченский В. И. 47, 187 432,
445
Атрид 302, 303
Багратион П. И. 277 — 279
Бажин Н. О. 58
Байрон Д. Г 71, 85, 144, 168,
201, 300, 303, 435
Бакунин М. А. 397, 451
Баратынский Е. А. 155, 166,
435, 445
Барклай де Толли М. Б. 278,
282, 290
Батюшков К. Н. 148
Бауэр Б. 435
Бах И. С. 225
Безрылов Никита (псевд.
А. Ф. Писемского) 62, 433
Беккариа 446
Беккер К. 416
Бекон Ф. (Бэкон) 16
Белинский В. Г 5 — 7, 24, 25,
31, 40, 45, 47-53, 92, 93,
184, 299, 300, 360, 432, 439,
451
Белов С. 9
Белодубровский Е. 9
Бернар К. 13
Бетховен Л. ван 341
Бирюков П. 443
Бисмарк О. 18
Бицын Н. (псевд. Н. М. Пав-
лова) 84, 436
Боборыкин П. Д. 62, 405, 433,
451
454
Именной указатель
Бокль Г Т 344, 449
Болтин И. Н. 67, 434, 435
Боровиковский А. 58
Боткин В. П. 418, 419, 421, 452
Боткина М. П. 419, 422
Брем А. Э. 13
Булгарин Ф. В. 20, 61, 433
Бутковский Е. 58
Бутлеров А. М. 15
Бюргер Г А. 435
Бюхнер Л. 193
Вакх 145, 168
Валуев П. А. 434
Вар П. К. 450
Варнгаген (Фарнгаген) фон
Энзе К. А. 84-86, 299,
436-437
Вейнберг П. И. 433
Венгеров С. А. 450
Вергилий М. П. 124, 153, 420,
452
Вилламов Г 58
Виногоров (псевд.
П. И. Вейнберга) 433
Вольф X. 66
Вольцоген А. В. 282
Вишеградский И. А. 12
Вяземский П. А. 162, 438
Гаврюшин Н. К. 13
Галахов А. Д. 126, 417, 438,
452
Гаршин В. М. 41, 450
Гегель Г В. Ф. 77, 234, 360,
435, 436
Гейне Г 135, 193, 417, 418, 432,
440
Герцен А. И. 17, 18, 32, 78,
359-361, 366, 367, 369, 370,
373-380, 382, 383, 385-390,
436, 449-451
Гете И. В. 5, 85, 192, 193, 195,
234, 359 — 361, 364-366,
379, 420, 428, 445, 450, 451
Глинка М. И. 18, 28, 29,
227-229, 444, 446
Глинка Ф. Н. 446
Г-й 58
Гнедич П. П. 441
Гоголь Н. В. 5, 6, 40, 50,
53-57, 92, 93, 135, 174, 184,
211, 231, 243, 281, 294, 296,
299, 306, 310, 336, 337, 351,
389, 401, 403, 404, 415, 432,
433, 445, 448, 449
Гольцев Н. В. 34
Гомер 182
Гончаров И. А. 93, 312, 316,
403, 418
Гораций 182, 426
Готфред 362
Гош Л. 364
Грановский Т Н. 309, 417, 433,
451
Грибоедов А. С. 4, 50, 94, 396,
397, 449-451
Григорович Д. В. 25
Григорьев А. А. 4, 6, 7, 19, 21,
29, 40, 52, 69, 84, 126, 179,
239, 267, 301, 304-319, 322,
327, 337, 338, 402, 417 438,
440, 444, 447, 451
Гуральник У 39
Гюго В. (Hugo) 82, 85, 436
Давыдов И. И. 434
Даль В. И. 434
Данилевский Н. Я. 14, 15, 27,
28
Данкевич 58
Данте А. 87, 88, 90, 91, 153,
154, 437, 442
Дарвин Ч. 13—15
Дельвиг А. А. 145 155, 166
Именной указатель
455
Демидов 58
Де-Пуле М. 449
Державин Г Р 66 — 68, 72, 92,
147, 148, 393
Джанни Ф. 442
Диккенс Ч. 116
Добролюбов Н. А. 4, 12, 20, 22,
24, 25, 52, 273, 445
Долинин А. С. 39
Достоевская А. Г 37, 38
Достоевский М. М. 18 — 20, 24,
451
Достоевский Ф. М. 3, 4, 7, 8,
12, 14-16, 18-24, 29, 30,
32, 37 41, 56, 96-100,
103- 105, 110, 111, 170,
175- 181 312, 399-403,
406, 413, 433, 434, 437, 438,
441, 443, 444, 451
Дохтуров Д. С. 36
Дружинин А. В. 5, 6, 418, 448,
451, 452
Дудышкин С. С. 442
Дюма А. 448
Дюмурье Ш. 364
Евмениды (Эвмениды) 149
Екатерина II 66, 68, 296, 446
Елисавета Петровна 434
Елисеев Г 3. 437, 438
Ермолов А. П. 36, 338
Ефремов П. А. 442
Жуанвиль 363
Жуковский В. А. 93, 145, 146,
158, 168, 435, 440
Загоскин М. М. 167
Зайцев В. А. 5
Златовратский Н. Н. 450
И н А. (псевд. А. С. Суво-
рина) 437 — 438
Иппокрена 147
Исаков Я. С. 303
Кавелин К. Д. 417, 433, 452
Камены 147
Кант И. 58, 69, 348, 433, 435
Карамзин Н. М. 49, 66, 69 — 71
88-90, 93, 145, 154, 283,
348, 433, 435
Каракозов Д. 414
Карлейль Т 307, 448
Катков М. Н. 19, 47, 171, 173,
174, 436, 443
Катулл Г В. 232, 420, 452
Кеневич В. 157
Кеплер И. 393
Киприда 145, 168, 302, 303
Киреев Н. 58
Киреевский И. В. 308, 440
Клопшток Ф. Г 450
Княжнин Я. Б. 67, 435
Ковалевский М. 443
Кольцов А. В. 4
Коновницын П. П. 36, 338
Константин Константинович,
вел. князь 421
Корнилов Ф. П. 171
Короленко В. Г 41
Косица Н. (псевд. Н. Н. Стра-
хова) 20
Косичкин Феофилакт (псевд.
А. С. Пушкина) 20
Костомаров Н. И. 62, 433
Кохановская (псевд. Н. С. Со-
ханской) 84, 154, 227, 230,
436, 440, 442
Кравченко К. Д. 12
Краевский А. А. 19
Кропоткин П. А. 397, 451
Крылов И. А. 4, 427, 449
Крылов Н. И. 309, 417,
451-452
Крюков Д. Л. 309, 417, 451
456
Именной указатель
Ксенофонт 363, 450
Кузен В. 76, 435
Курочкин В. С. 129, 438, 439
Кутузов М. И. 34, 36, 276-278,
280, 282, 290, 292, 296, 325,
326, 330, 332, 335, 336, 338,
340
Кушелев-Безбородко Г А. 301
Кюи Ц. 29
Ааманский В. И. 439
Ланге Ф. А. 16
Лафайет М. Ж. 362
Леда 232
Леклерк Ж. 434
Ленин В. И. 17
Лермонтов М. Ю. 6, 50, 92, 94,
145, 146, 151, 156, 157, 310,
316, 320, 322, 440, 442
Лессинг Г Ф. 6
Ливий Т. 386
Ломоносов М. В. 57, 65, 66, 75,
92, 133, 134, 145, 146, 393,
434, 435, 439-441
Лонгинов М. Н. 418, 452
Лудовик XVI 362
Лудовик, святой 363
Людовик XIII 446
Льюис 102
М. 58
Майков А. Н. 16, 128, 173, 239,
439, 449, 451
Мак, генерал 284
Макарий, митрополит 170
Маркевич Б. М. 405, 451
Марлинский (псевд. Бесту-
жева-Марлинского А. А.)
54, 317
Марциал М. В. 420, 452
Матвеев А. И. 416
Мей Л. А. 438
Мельпомена 150
Менделеев Д. И. 12, 15, 393
Милль Д. С. 17, 344, 449
Милорадович М. А. 36, 338
Милюков А. П. 18
Мин Д. 91
Минаев Д. Д. 30
Митридат 302, 303
Михайлов В. 434
Михайлов М. Л. 433
Михайловский-Данилев-
ский А. И. 258, 259, 447
Мицкевич А. 302, 303
Молешотт Я. 193
Монтескье Г 446
Морошкин 309
Моцарт В. А. 124
Муратори 386
Мусоргский М. П. 29, 30
М-нь М. 58
Н. П. 58
Наполеон Бонапарт 34, 276,
277, 279-281, 284, 286,
289-292, 296, 312, 320, 326,
330, 335, 336, 338, 340-343,
349, 350, 353, 364, 446, 447
Наполеон III 234, 446-447
Неккер Ж. 362
Некрасов Н. А. 4, 6, 19, 20,
29-31, 35, 56, 73, 129, 193,
273, 356, 357, 401, 418, 435,
438, 452
Нерон 148
Нечаева В. С. 24
Николаев Н. П. 67, 435
Никольский Б. В. 8, 10, 14, 19,
20
Новиков Н. И. 70
Норов А. С. 273, 274, 282, 448
Овидий 420, 452
Огарев Н. П, 273, 435, 451
Именной указатель
457
Островский А. Н. 40, 45, 47, 48,
51-53, 55-57, 59, 73, 179,
307, 312, 356, 357, 435, 444
Панаев И. И. 418, 452
Пегас 147
Петр I 32, 46, 63, 64, 66, 310,
339
Петрарка Ф. 124
Петрашевский (Буташевич-
Петрашевский М. В.) 15
Петроний Т 148
Пилад 302, 303
Пиндар 182
Пиндемонте И. 140, 445
Пирогов Н. И. 62, 434
Писарев Д. И. 5, 6, 12, 22, 23,
31 187-190, 193, 195, 196,
200, 439, 445
Писемский А. Ф. 53, 54, 56, 59,
237, 240-243, 255, 256, 307,
312, 403, 432, 433
Платон 124, 429
Плещеев А. Н, 450
Погодин М. П. 62, 165, 166,
417, 433, 444
П. К. 58
Поливанов Л. И. 126, 438
Полонский Я. П. 29, 30, 128,
239, 301, 417, 438, 439, 451
Попов А. Н. 338, 449
Потемкин Г А. 66
Прудон П. Ж. 77, 435, 451
Пугачев Е. И. 23. 296, 297, 310
Пушкин А. С. 4-7, 18, 20, 21,
23, 29-33, 35, 40, 41, 46,
49, 50, 52, 53. 56, 57, 65,
66, 71, 72, 74, 75, 81-92,
103, 105, 124-127, 132,
134-158, 160-169, 171-176,
178-182, 184, 192, 193, 272,
283, 296-302, 304-306,
309, 311-314, 320, 323, 333,
334, 336, 339, 357, 401, 403,
433-447, 449, 452
Пфуль К. Л. А. 284
Пыпин А. И. 439
Радищев А. Н. 69, 70, 72
Разин С. Т 320
Растопчин Ф. В. 330, 331, 338
Рафаэль С. 124
Редкин П. Г 309, 417, 452
Ренан Ж. Э. 17, 151, 307, 448,
449
Решетников Ф. М. 351, 449
Ришелье 234, 446
Розанов В. В. 26
Розенблюм Л. М. 38
Рубинштейн Н. Г 173, 444
Руге А. 435
Рулье К. Ф. 157
Румянцев П. А. 67
Салиас Е. (Е. А. Салиас де
Турнемир) 315, 441, 448
Салтыков-Щедрин М. Е. 20,
31, 403, 404
Сведенцов Н. 58
Сенковский О. И. 441
Скарятин В. Д. 47, 432
Скотт В. 144, 297
Смирнов Н. 58
Солдатенков К. Т 419
Соллогуб В. А. 315, 438, 448
Соловьев Н. 12
Соханская Н. С. См. Коханов-
ская
Спасович В. Д. 437
Сперанский М. М. 271, 278,
280, 283, 284, 297
Спиноза Б. (Spinoza) 427, 452
Станкевич Н. В. 360, 451
Стахеев Д. И. 405, 451
Стелловский Ф. 236
458
Именной указатель
Степанов Н. А. 439
Суворов А. В. 67
Тассо Т 359, 450
Тацит 365, 386, 450
Телушкин П. С. 227, 446
Тибулл А. 420, 452
Тимирязев К. А. 14, 15
Толстая С. А. 26
Толстой Л. Н. 3, 4, 7, 14-16,
21-23, 25, 26, 30, 31, 33-41,
56, 59, 167, 171 236, 237,
240-245, 247 249, 251, 252,
254, 255, 258, 260, 261, 263,
267 - 277, 280 - 289, 291-295,
297, 298, 307 311-320,
323-328, 331, 334, 336-338,
340-346, 348, 350, 352-356,
358, 378, 401, 402, 418, 436,
442-450
Тур Е. (псевд., наст имя
Е. В. Салиас де Турнемир)
315, 448
Тургенев И. С. 4, 5, 7, 21-23,
28, 41 49, 56, 57, 59, 61, 62,
73, 84, 93, 102, 111 171,
172, 174-176, 178, 183,
185-192, 196, 198, 200, 201,
206-214, 221, 223, 225-229,
233, 234, 237, 239, 241, 312,
316, 334, 350-357, 402, 406,
407, 418, 419, 435, 436, 438,
443-447, 449, 450
Тэн И. 16, 307, 448
Тютчев Ф. И. 9, 132
Тютчева Д. Ф. 439
Урусов С. С. 26
Успенский Н. В. 45, 47
Ушинский К. Д. 14, 434
Фабий-Кунктатор М. 363
Феваль П. 269, 448
Федоров Н. 9
Фейербах Л. 197, 435, 445 — 446
Фердинанд VII 98, 438
Фет (Шеншин) А. А. 4, 16, 25,
128, 416-430, 439, 451, 452
Фет К. П. 416, 419
Фет (Foeth) Ш. 416
Филиппов Т И. 444
Фихте И. Г 365
Фишер К. 16
Фонвизин Д. И. 67, 93, 450
Фохт К. 193
Фриц 363, 450
Фурнье Н. (Fournier) 374, 450
Фурье Ф. М. Ш. И, 77-79,
435-536
Хомяков А. С. 67, 296, 308,
440
Хохлов Н. 58
Цезарь Ю. 148
Цицерон М. Т 452
Чаадаев П, Я. 71-73, 76, 77
80, 264, 389, 397, 435, 447
Черкасский В. А. 417, 452
Чернышевский Н. Г 5, 6, 20,
22, 24, 34, 45, 47, 48, 194,
445, 448
Чехов А. П. 41
Чичерин Б. Н. 58, 433
Шевырев С. П. 417, 451
Шекспир В. (Shakespeare) 5,
69, 82, 105, 144, 201, 240,
391, 436, 450
Шеллинг Ф. В. И. 16, 198
Шеншин А. Н. 416, 419
Шеншин П. Н. 417
Шенье А. 148
Шиллер Ф. 71, 85, 124, 300
Шопенгауэр А. 16, 17, 150, 420
Именной указатель
459
Штраус Д. Ф. 449
Шуберт Ф. П. 23, 193, 194
ЕЦедрин (псевд.). См. Салты-
ков-Щедрин
Щербина Н. Ф. 451
Эдельсон Е. И. 179, 444
Эйлер Л. 66
Экклезиаст 225, 446
Эллис 225
Юм Д. 297, 361
Языков М. А. 147, 155, 418,
452
Zola Е. (Золя) 43
Николай Николаевич Страхов
ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
Сборник статей
Подписано в печать с готовых диапозитивов 16.02.2000 г.
Формат 60x90 / . Объем 29 печ. л. Печать офсетная.
Бумага офсетная. Гарнитура BalticaC.
Тираж 1500 экз. Заказ 120.
Издательство Русского Христианского гуманитарного института
191011, Санкт-Петербург, наб. р. Фонтанки, 15
Лицензия ИД № 00944 от 09.02.2000.
По вопросам оптовых закупок обращаться в издательство РХГИ
Тел. (факс): (812) 311—30 — 75
E-mail: rector@rchgi. spb.ru
URL: http://www.rchgi.spb.ru
а так же в Издательско-торговый дом «Летний сад»:
Санкт-Петербург, Большой пр. П. С.
Тел. (факс): (812) 232-21-04
Москва, ул. Большая Никитская, 46.
Тел. (факс): (095) 290-06-88
ОАО «Санкт-Петербургская типография № 6».
193144, Санкт-Петербург, ул. Моисеенко, 10.
Телефон отдела маркетинга 271-35-42.
СОДЕРЖАНИЕ
Николай Скатов. Н. Н. Страхов (1828—1896)......3
БЕДНОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ.....................42
Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ....96
А. С. ПУШКИН. ИЗ КНИГИ «ЗАМЕТКИ О ПУШКИНЕ
И ДРУГИХ ПОЭТАХ» ............................124
И. С. ТУРГЕНЕВ. ОТЦЫ И ДЕТИ..................183
ДЫМ..........................................213
Л. Н. ТОЛСТОЙ. СОЧИНЕНИЯ ГР Л. Н. ТОЛСТОГО...236
ВОЙНА И МИР..................................263
ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. И. ГЕРЦЕНА......359
ВЗГЛЯД НА ТЕКУЩУЮ ЛИТЕРАТУРУ.................391
А. А. ФЕТ....................................416
Комментарии..................................432
Именной указатель ...........................453