БИБЛИОТЕКА АВАНГАРДА

XXV

Salamandra P.V.V.
РЫЦАРИ

БЕЗУМИЯ

(Футуристы)

Salamandra P.V.V.
Закржевский А. К., Вавулин Н. И.

Рыцари безумия (Футуристы). Сост. и вступ. статья С.
Шаргородского. - Б.м.: Salamandra P.V.V., 2017. - 174 с.,
илл. - (Библиотека авангарда, вып. XXV).

Книга известного в начале XX века литературного критика, пи-
сателя и литературоведа А. К. Закржевского «Рыцари безумия
(Футуристы)» (1914) - одна из первых монографий, посвященных
русскому футуризму. Это - панегирик футуристическому «безу-
мию» как живительному для культуры разрушению во имя сози-
дания, «безумной идее всеразрушения и творчества из ничего».
Впрочем, мало у кого из футуристов автор находит истинно сози-
дательное «огненное» безумие...

В дополнение к «Рыцарям безумия» читатель найдет в книге
главы из сочинения Н. И. Вавулина «Безумие, его смысл и ценность»
(1913). Настоящий сборник представляет собой первое общедо-
ступное переиздание этих редких текстов.

Издание продолжает тему, открытую в рамках серии «Библио-
тека авангарда» в 2011 г., когда нами впервые за без малого юо
лет была переиздана монография психиатра Е. П. Радина «Футу-
ризм и безумие».

© S. Shargorodsky, состав, вступ. статья, 2017

© Salamandra P.V.V., оформление, 2017
ОГОНЬ БЕЗУМИЯ

Александр Карлович Закржевский (1886-1916), возмож-
но, достоин отдельного исследования как некое «знамение
времени», органической частью которого был и футуризм,
однако подобное исследование не входит в наши задачи.

Закржевский вырос в Киеве, в многодетной семье отчи-
ма, бедного чиновника-поляка, чью фамилию он носил. В
1904 г. писатель, так и не получивший сколько-нибудь упо-
рядоченного образования, опубликовал первые рассказы в
газете «Киевское слово». С 1906 г. Закржевский становится
профессиональным литератором, с 1907 - секретарем ре-
дакции модернистского журнала «В мире искусств» (1907-
1910), где помещает ряд критических статей.

С 1909 г. Закржевский зарабатывал на жизнь лекция-
ми, которые читал в Киеве и других городах, знакомя пуб-
лику с современными религиозными исканиями и литера-
турным модернизмом («Проблема смерти в творчестве Л.
Андреева и Ф. Сологуба», «Жизнь, как красота и тайна» и пр.).
Благодаря этим лекциям он заработал скандальную репу-
тацию аморалиста, «отравителя жизни» и «апологета само-
убийства». Самоубийством одной из участниц завершилась
деятельность «кружка одиноких», созданного по инициати-
ве Закржевского в Киеве в 1908 г. В этом кружке, по заме-
чанию биографов, «сгустилась атмосфера “достоевщины”
и замысел о взаимопомощи участников выродился в обсуж-
дение “последних вопросов” и взаимное мучительство»1.

К 1910-м годам, как отмечают биографы, «второй нату-
рой» Закржевского стала «потребность мыслить себя и
свою жизнь не иначе как в психологическом климате рома-

1 Никольская Т. Л., Чанцев А. В. при уч. Барабанова Е. В. Закржевский
Александр Карлович // Русские писатели 1880-1917: Биографический
словарь. Т. 2. М., 1992. С. 318-320. Из этой статьи, где взгляды А. К.
Закржевского освещены гораздо подробнее, нами взяты некоторые фак-
ты биографии писателя.
нов Достоевского (с иными персонажами которых, напри-
мер с Ипполитом из “Идиота”, он имел черты удивительно-
го сходства».

«Музыка гремит на тарусском бульваре, тополя вьются
в ветре, - вспоминает А. Цветаева. <...> Закржевский - блед-
ный, русый, в берете и пелерине. Всегда молчит. <...> Он си-
дит на скамейке, смотрит на даль за Окой, его светлые гла-
за потеряны где-то вдали <.. > Когда его компания подни-
мается, он встает с ними, и они идут по дорожкам, среди
акаций, тополей, звуков духовой музыки, черная пелерина
с его узких плечей свисает, как средневековый плащ, из-
под берета, черного, видны недлинные светлые волосы.
Нет, он совсем не занят собой, своей внешностью. Он очень
застенчив, он просто отсутствует. Он идет медленно, все в
той же задумчивости, и мне кажется, ему не хочется пере-
ставлять ноги: болен? Его черты довольно обычны, над гу-
бой маленькие светлые усы. Поляк»1.

С 1911 г. Закржевский публикует одну за другой книги:
«Сверхчеловек над бездной» (К., 1911), «Подполье» (К., 1911),
«Карамазовщина» (К., 1912), «Религия» (К., 1913) - послед-
ние три, все с подзаголовком «Психологические паралле-
ли», составили трилогию «Достоевский и современная ли-
тература». Весной 1914 года выходят «Рыцари безумия», в
1915 г. - «Лермонтов и современность», затем - брошюра
«Одинокий мыслитель: (Константин Леонтьев)» (К., 1916).
Тем временем автор этих книг мечется между правосла-
вием и католичеством, Достоевским и Ницше, Леонтьевым
и Гюисмансом, «болью о Христе»2 и неверием, Религиоз-
но-философским обществом и мечтами об очистительном по-
жаре, что обновит мир и жизнь. К середине 1910-х годов, ис-
терзанный болезнью, он доходит до бедственного положе-
ния.

1 Цветаева А. И. Воспоминания: В 2 т. Т. 1: 1898-1911 годы. М., 2008.
С. 396.

2 Прохаско О. Загробная исповедь: (Памяти А. К. Закржевского). К.,
1916. С. 29.
«Он все тяжелее болел; писал: “...боли, как будто сняли
с креста”, - продолжает в воспоминаниях А. Цветаева, мно-
го переписывавшаяся с Закржевским в эти годы. - Его ком-
ната была сырая, это ухудшало нефрит. <.. > Болезнь креп-
ла. Он писал о том, как трудно преодолевать мучения. Об
одиночестве. О счастье от моих писем. “Почувствуйте мою
радость, - писал он, - она, как последняя звезда в ночи...»
Затем он смолк»1.

Благодаря вмешательству Л. Шестова и Вяч. Иванова и
протекции великой княгини Елизаветы Федоровны Закр-
жевский незадолго до смерти был помещен в гостиницу
Покровского женского монастыря в Киеве, где и скончался
в конце мая 1916 г.

*

В основу книги «Рыцари безумия» была положена лек-
ция «О футуризме», прочитанная Закржевским в московс-
ком Литературно-художественном кружке 17 декабря 1913
года, едва ли не на пике общественного интереса к футу-
ризму (в том же декабре 1913 г., к примеру, в Москве выс-
тупали с лекциями и докладами о футуризме Г. Тастевен,
М. Фриче и М. Неведомский). Читателю не следует ждать
от этой книги глубокого анализа футуристических теорий
и практики. Закржевского интересует иное - футуризм как
элемент необходимого обновления культуры.

Как нам уже приходилось замечать, начало книги вы-
держано в духе парадигмы дегенерации (вырождения) и
распада, выдвинутой в книге врача и литератора Макса Нор-
дау «Вырождение» (Entartung, 1892-93) и в статьях, книгах
и выступлениях многочисленных русских последователей

1 Цветаева А. И. Воспоминания: В 2 т. Т. 1: 1911-1922 годы. М., 2008.

С. 471-472.
Нордау1. «Ив жизни, в литературе мы переживаем печаль-
ную эпоху конца... Для внимательных и тонких людей уже
стало истиной сознание, что мы исчерпали себя, выдохлись,
померкли, - пишет Закржевский. - Мы словно дошли до
предельной черты, за которой хаос и мрак неведения, эта
конченность поражает наблюдателя наших дней, он прихо-
дит к выводу, что положенный круг бытия стремится сом-
кнуться, а может быть уже и замкнут... <...> Все одряхлело,
все рушится, все требует или починки, или разрушения».

Естественно было бы ожидать, что подобное вступление
выльется в острую критику футуристов как носителей ба-
циллы «вырождения» - но не тут-то было. «Безумие» фу-
туристов, подарившее название книге, выступает у Закр-
жевского положительным фактором - это живительное для
культуры разрушение во имя созидания, «нечеловеческая
задача творчества из хаоса и мрака <...> безумная идея
всеразрушенья и творчества из ничего. Эти огненные ры-
цари безумия должны пройти из края в край земли огнен-
ным пожаром - и если не встрепенется и не оживет от это-
го застывшая и мертвая культура, то во всяком случае ей
придется прибегнуть к стойкой защите от этих неумоли-
мых мятежников и поджигателей».

В футуристическом безумии Закржевский видит даже
метод мистического, «теософского» познания: «До сих пор
люди мыслили в пределах логики и разума, футуристы
должны мыслить сверхразумно, они должны заглянуть в му-
чительно-темные недра невыразимого, невозможного, сверх-
жизненного и жизнь уничтожающего, они должны не оста-
навливаться в мышлении своем перед безумием, ибо толь-
ко в безумии возможно последнее откровенье. Мышление и
творчество должны стать интуитивными. Лишь в интуиции
возможно познание тайн и окрыленность, граничащая с
вознесением <...> Познание неведомого, выработка внутрен-

1 См.: Шаргородский С. Безумство храбрых. Русский футуризм и дис-
курс вырождения: вокруг «Футуризма и безумия» Е. Радина // Аван-
гард и остальное: Сборник статей к 75-летию Александра Ефимовича
Парниса. М., 2013. С. 283-312.
ней силы, стремление покорить стихии и завладеть тай-
нами, желание постичь мир всесторонне, но не в пределах
только разума, а сверхразумно, не тремя, а четырьмя и
больше измерениями - вот теософический элемент в эго-
футуризме».

Трактуя футуристическую условность как безусловный
факт, Закржевский впитывает в любимый им эгофутуризм
мистическую систему, выстроенную на понимании «безу-
мия» как магического приема и некоторых положениях
популярного учения А. Бергсона и «Четвертого измерения»
П. Успенского (1909). Оставляя в стороне вопрос о право-
мерности такой трактовки футуризма, отметим, что в этой
проповеди безумия и отказа от «земной» логики Закржев-
ский, возможно, видел ответ на постулат Успенского: «В мир
высших измерений можно проникнуть, только отказав-
шись от этого, нашего мира. Кто ищет в высшем мире по-
добия низшего или продолжения его, не найдет ничего»1.

Кубофутуристов Закржевский, вслед за К. Чуковским, в
основном считает идейными наследниками нигилизма и
подражателями западных футуристов, выделяя среди «гилей-
цев» Е. Гуро и А. Крученых. Именно последнего, а также В.
Гнедова и И. Игнатьева, Закржевский объявляет истинными
рыцарями безумия, «не побоявшимися довести средства ис-
полнения своей программы до настоящего абсурда и под-
линного бреда». Тем не менее, Закржевский отказывает
этим поэтам в благородном, созидательном или, как он
выражается, «огненном» безумии. Их стихи и прозу он счи-
тает холодной и бесплодной «алхимией слов», сомневаясь,
что процесс подобного делания в силах сотворить иско-
мый философский камень. Игнатьева же Закржевский от-
крыто сравнивает с душевнобольными, причем сравнение
это - не в пользу Игнатьева: «Его проза сильно напоми-

1 Успенский П. Д. Четвертое измерение: Обзор главнейших теорий и
попыток исследования области неизмеримого. Пг., 1918. С. 100. Курсив
авторский. Хотя о влиянии идей Успенского на русских авангардистов
написано немало, не стоит забывать, что сам эзотерик обвинял футури-
стов в мистической несостоятельности, если не шарлатанстве (там же).
нает те записки и дневники обитателей желтых домов, ко-
торые были опубликованы в некоторых психиатрических
книгах, но нужно заметить, что у сумасшедших все же боль-
ше духа в их творчестве, чем у Игнатьева. Там безумное го-
рение, у Игнатьева же только “заумное” холодное и наме-
ренное умничанье <...> Творчество Игнатьева не столько
безумно, сколько глубоко трагично по существу. <...> Пожар
безумия не коснулся его души».

Футуристическая критика в целом благосклонно отне-
слась к книге Закржевского, увидев в нем нового защитни-
ка движения; В. Шершеневич, правда, нашел сопоставле-
ние футуризма и ницшеанства поверхностным. Футуризм
кажется Закржевскому «необходимым разрушителем, про-
должателем дела Достоевского, Ницше <..> даже немец-
ких романтиков», писал С. Бобров. Однако для лидера «Цент-
рифуги» тот разрушительный и «огненно-безумный» футу-
ризм, о котором писал Закржевский, был уже мертв: «И все
уже кончено. Затеи футуризма - сожжение музеев и биб-
лиотек уже осуществлены в значительной мере в Бельгии
<...> А литературу, которую так не любит литератор Закр-
жевский, поведут совсем не “футуристы”»х.

Как бы то ни было, Закржевский не на шутку увлекся
футуризмом. Он увидел родственную душу в Д. Бурлюке, ко-
торого неожиданно объявил в книге «поэтом-мыслителем»
от футуризма, преисполненным отвращения к «тюремнос-
ти» жизни. Восторгался Гуро («это, может быть, самое зна-
чительное, самое серьезное, что есть в футуризме») и на-
чал писать о ней работу «Земля преображенная». Родное и
близкое кликушество и надрыв - слово это и его производ-
ные то и дело мелькают на страницах «Рыцарей безумия» -
Закржевский узрел и в Р. Ивневе: «В Рюрике Ивневе зажи-
гается религия футуризма, в нем надрывная и пылающая
“осанна!”, в нем мост между сегодня и завтра, воздвигнутый

1 С. П. <Рец.>. Александр Закржевский. Рыцари безумия (Футуристы) //
Современник. 1915. Январь. С. 290, 298. Под «осуществлением футу-
ристических затей» в Бельгии имеются в виду события Первой миро-
вой войны.
над костром страданья и исступленного оргиазма духа!.. Это
самый талантливый, потому что самый живой и горящий
духом певец футуризма».

Весной 1914 г. (29 апреля) Закржевский выступил с ре-
фератом о футуризме и И. Северянине на вечере последне-
го в Киеве. Судя по сходству формулировок, реферат был
основан на «Рыцарях безумия». Как отмечала пресса, ре-
ферент «охарактеризовал футуризм и остановился на Иго-
ре-Северянине - “главе русского футуризма, его зачинате-
ле”. Восхваляя на все лады поэзию Северянина, называя
его “<.. > поэтом Божьей милостью”, г. Закржевский указал,
что особенно хорош И. Северянин в тех стихотворениях, где
он забывает, что он футурист и пишет свободно, без футури-
стических тенденций»2.

*

Закономерно, что к вопросу творческого и, в частности,
футуристического «безумия» обращались не только крити-
ки «охранительного» толка и прочие противники пресло-
вутой артистической «дегенерации» либо психиатры, но и
авторы, в той или иной степени сами испытавшие хватку
безумия. Таков Закржевский с его «духовно-биографичес-
кой темой мученичества, потенциально чреватого мессиан-
ством», о чьем психическом состоянии красноречиво сви-
детельствуют слова биографов: «Усугубляя и провоцируя
друг друга, литературные и биографические факты слива-
лись в уме Закржевского в некий симбиоз, то и дело выяв-
лявший свою двусмысленно-амбивалентную сущность. Оз-
лобление против людей, длительные уходы в “подполье”,
видения и разговоры с дьяволом сменялись поиском род-
ственных душ, когда он писал горячие письма незнакомым
литераторам, чьи произведения казались ему близкими <...>

2 «Поэзо-вечер» И. Северянина // Киевлянин. 1914. № 118. 30 апр. С. 3.
Он и писал <свои книги> как в трансе; с концом работы на-
ступала депрессия и обострялась болезнь»1.

Таков и журналист Николай Иванович Вавулин (1891-?).
Арестованный в связи с революционными событиями 1905
года, он сидел в одиночной камере и - будучи прежде здо-
ровым человеком - начал испытывать галлюцинации2.

В предисловии к своей книге «Безумие, его смысл и
ценность» (1913) Вавулин откровенно признается, что его
«заинтересованность психологической стороною безумия
имела свои основания. Я боялся безумия так же, как боя-
лись его все те, кто не познал самого безумия. Мои пред-
ставления о разрушающем зле безумия были настолько пре-
увеличены, что безумие чуждых мне лиц отражалось во мне
страхом, а безумие близких - ужасом»3.

«Личные мои впечатления от обитателей “сумасшедших
домов” и мои наблюдения над ними дали мне возможность
приподнять ту завесу, которая ранее разъединяла наши ми-
ры, - пишет он. - Знакомясь с этим сокровенным миром
безумцев, я уже не мог, как психиатры, ограничиться приз-
нанием душевной болезни за сложнейшими душевными
переживаниями людей, отличающихся от нас только со-
держанием своего душевного мира»1.

Далее Вавулин излагает концепцию «безумия высше-
го порядка» - по его мнению, движущей силы человечест-
ва: «Безумие двигало человечество вперед, освещая буду-
щее <...> Безумие вносило содержание в эмоциональную
жизнь народов, будило их мысль и способствовало разви-
тию культуры и цивилизации. Чем больше было безумцев,
тем скорее развивалось человечество». Безумцы «высше-
го порядка», по Вавулину, «представляют собою также од-
ну из высших форм Бытия» и типологически сходны с ге-

1 Никольская Т. Л. и др. Закржевский..., с. 319.

2 Вавулин Н. Безумие, его смысл и ценность: Психологические очерки.
Спб., 1913. С. 66-68.

3 Там же, с. XIII.

1 Там же, с. XIV.
ниями: и те, и другие «соль земли и без них не существова-
ло бы ни эволюции, ни культуры»1.

Построения Вавулина, конечно, не лишены иронии и
полемической заостренности. В ходе работы над книгой он
встречался как с пациентами психиатрических клиник, так
и с психиатрами, снабжавшими его необходимыми мате-
риалами. Любопытно, что одним из этих психиатров был
«много содействовавший»2 автору Е. П. Радин (1879-1939),
автор книги «Футуризм и безумие: Параллели творчества и
аналогии нового языка кубо-футуристов» (1914). Однако те-
му футуризма и авангарда в целом Вавулин не затрагивает;
кажется, единственное исключение - замечание о «модных
в наше время “молодых” юродствующих художниках»3, в ко-
тором явно читается намек на общество «Союз молодежи».

*

Данный сборник напрямую продолжает тему, открытую
нами в 2011 г., когда в серии «Библиотека авангарда» была
впервые за без малого юо лет переиздана работа Е. Радина
«Футуризм и безумие»4.

В издание вошла переизданная полностью книга А. Закр-
жевского «Рыцари безумия» и избранные главы из книги Н.
Вавулина «Безумие, его смысл и ценность» (примеры твор-
чества душевнобольных и заключение). Настоящий сбор-
ник представляет собой первое общедоступное переизда-
ние этих редких текстов.

С. Шаргородский

1 Там же, с. 128, 134, 138.

2 Там же, с. XVI. В книге нетрудно заметить влияние Радина.

3 Там же, с. 217.

4 Радин Е. TL, д-р. Футуризм и безумие: Параллели творчества и ана-
логии нового языка кубо-футуристов. Salamandra P.V.V., 2011.
РЫЦАРИ
БЕЗУМИЯ

(Футуристы)

О, братья мои, разбейте, разбейте старые
скрижали!

Ницше.

Поэты-футуристы! Я научил вас ненавидеть
библиотеки и музеи. Это для того, чтобы
приготовить вас ненавидеть разум, пробудить
в вас божественную интуицию...

.. Мы освободим человека от идеи смерти
(следовательно, от самой смерти), этого
высшего определения логического разума!»

Маринетти.
ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящая работа о футуризме представляет док-
лад, читанный мною в Московском Литературно-Ху-
дожествен ном Кружке 17 декабря 1913 года.

Главная моя задача —дать общий очерк футуриз-
ма, в особенности футуризма русского, и выяснить за-
висимость его от символизма.

Из русских футуристических течений наиболее опре-
деленное и законченное выражение получил «эго-фу-
туризм», которому и посвящена большая часть моего
очерка.

«Кубо-футуризму» («Гилея») я уделил меньше вни-
мания, отчасти потому, что в то время, когда писалась
настоящая работа, — позиция «гилейцев» не совсем
еще определилась, и наиболее типичным ее вырази-
телем был один А. Крученых. Среди «гилейцев» есть
несколько оригинальных талантов (В. Хлебников, Да-
вид Бурлюк), но само это течение настолько еще хао-
тично и загадочно, что трудно отличить в нем истину
от мистификации.

Хотя противоречие между яркой программой фу-
туризма и не совсем удачным ее выполнением, —сли-
шком заметно; хотя может статься, что футуризм, вы-
дающий себя в искусстве за нечто совершенно новое
— окажется не чем иным, как дальнейшей форма-
цией декадентства и символизма, —все же в этом на-
правлении есть много жизненного, оригинального и
смелого, представляющего богатый материал для кри-
тиков и психологов.

Меня лично заинтересовала в футуризме та его
сторона, в которой он является творчеством всераз-
рушающим, посылающим грозу и свирепые жала мол-
нии на все, что до сих пор считалось нерушимым и
должным.

На мой взгляд — футуристы замечательны не как
люди искусства, не как художники и поэты, а как огнен-
ные безумцы и бесстрашные разбиватели скрижалей,
на которых тяжелая рука времени начертала свою мерт-
вую ложь.

Александр Закржевский

12 марта 1914
Киев.
I.

И в жизни, и в литературе мы переживаем печальную
эпоху конца... Для внимательных и тонких людей уже ста-
ло истиной сознание, что мы исчерпали себя, выдохлись,
померкли, что старые пути уже не удовлетворяют нас, а но-
вых не можем найти, что слово износилось, выродилось и
обезвкусилось до тошноты, что мысль состарилась и по-
тускнела, что жизнь с ее прошлым и настоящим, с ее куль-
турой и эволюцией кажется нам лишь дурманящим сном
без пробужденья!.. Мы словно дошли до предельной чер-
ты, за которой хаос и мрак неведения, эта конченность по-
ражает наблюдателя наших дней, он приходит к выводу,
что положенный круг бытия стремится сомкнуться, а мо-
жет быть, уже и замкнут... Прислушайтесь к голосам вокруг
— и вы поймете, что настало время всеобщей ликвидации.
Все одряхлело, все рушится, все требует или починки, или
разрушения. Выдохлись старые идеи и ценности, износи-
лись и увяли некогда великие, теперь пошлые и усталые
слова, потускнели и померкли возможности, человек утра-
тил веру в жизнь, ибо не нужна она ему, ибо все, что могла
дать она ему —уже дала, осталась лишь одна горькая скука
и пресыщенье... Жить нечем, стремление избавиться от
жизни переросло саму жизнь. Старый мир кончен.

В литературе неудовлетворенность старыми формами,
неискренность, слабость, бездарность и слепая пошлость
вызывают апатию у читателей, литература кончилась, боль-
ше литературы не надо, да ее и нет, есть «литературщина»,
ремесленническая фальсификация, бумагопроизводство,
литературный блуд, книга не радует читателя, современ-
ная книга бездушна, слепа, бескрыла, тяжела и, помимо без-
дарности, не нужна... Книга ищет читателя, а не читатель
— книгу, читатель же проходит мимо книг, ему надоели
книги именно потому, что в них все мертво и ничто не ра-
дует душу новыми возможностями, —и читатель —уста-
лый, с трудом преодолевая сонливую скуку, — стремится
прочь от бумажного царства, к покою, в царство безмол-
вия, к грезам без слов... Человек пережил литературу, он
ушел дальше литературы в своих потребностях и исканиях,
для него слово — звук пустой, он ищет надсловесного вы-
ражения и отклика, он ищет чуда, он хочет звуков, мело-
дий, настроений, намеков. Он уходит в одиночество от лю-
дей и рынка, он привык видеть в литературе друга, а она,
оказывается, злейший его враг, она не понимает его души,
она томит ее дряхлою гнилью празднословия и пустоты,
она вместо жизни дает ему смерть и тоску конца — и че-
ловек ненавидит печатное слово и не верит ему, ибо знает,
что эта ложь выдохлась и утратила свой врачующий и неж-
ный аромат.

В русской литературе на наших глазах завершилась
эпоха символизма, начавшаяся около восемнадцати лет то-
му назад, почти что вчера мы почувствовали конец гос-
подствующей литературной школы, она больше не прино-
сит нам ни трепета, ни удивления, ни интереса, она умерла
естественной смертью —и, может быть, оттого именно ста-
ло бессильным и мертвым слово, что оно потеряло свою
свежесть, свое обаяние и силу, что привычные средства
производить впечатление иссякли, опошлилась тайна твор-
чества и испорчен механизм литературной техники. Мы
находимся на грани; что сменит символизм, мы не знаем.
Временная победа реализма нас не трогает, и хотя аполо-
геты его вопят, что этот новый, якобы опрозраченный и
кристаллизованный реализм должен соответствовать пот-
ребностям современности, — мы этому не верим, так как
этот новоиспеченный реализм так же мертв, бездушен и
нуден, как и тот старый, с которым приходилось бороться
символизму. Наряду с неореализмом появилось в русской
литературе, как говорят одни — весьма неожиданное нап-
равление, а по моему мнению — весьма естественное и це-
лесообразное — футуризм. Эта новая литературная школа
только что встала на ноги, почти на днях сорганизовалась,
еще не умеет ходить, еще не говорит, а мычит и лепечет, а
уже завоевала всеобщий интерес и внимание. С каждым
днем успех футуристов растет и растет, в литературных
кругах только о нем и рассуждают, все толстые журналы
посвящают этому направлению статьи, литература футури-
стов раскупается нарасхват, некоторые книги уже распро-
даны и их невозможно достать, в столицах организуются
публичные диспуты футуристов и спектакли, распростра-
нился слух, что стихи футуристов будет танцевать Дункан,
словом, это, еще в прошлом году не всем известное даже
понаслышке направление теперь входит в моду и имеет
шумный успех... Если даже это успех скандала, то и тогда
футуристам смущаться нечего, ведь все новое, особенно в
России, начинается скандалом, а кончается или лаврами,
или полным забвеньем...

Публика, смертельно соскучившаяся на бездарной и
истлевающей стряпне современных писателей, набросилась
на футуристов, как на новую пряную приправу, как на ост-
рое и соленое кушанье после приторно-сладких блюд; не-
котоым просто хочется посмеяться, а так как юмористы
больше не смешат, то их заменили футуристские изданья,
это для любителей смеха и развлечения нечто получше
Аверченко... Словом —заинтересованность полная и общая.
Критика еле поспевает за публикой. Критике вообще в дан-
ном случае выпала трудная роль: кроме насмешек, вышу-
чиваний, остроумных и глупых выходок по адресу футури-
стов, она не претендует на большее, впрочем, на то она и
критика, чтобы покорно и рабски плестись за литературой
и ждать, куда ветер подует...

То, что дали до сих пор русские футуристы —мне ка-
жется —если не заслуживает полной и окончательной оцен-
ки, то, во всяком случае, —серьезного и объективного отно-
шения. Ведь как бы то ни было, —а это все —плоды твор-
чества, может быть, незрелые, может быть, неудачные пло-
ды, но все же в них —отпечаток творческих усилий, ис-
каний, молодых порывов, в них бродит бурное вино, все это
не напрасно, все это говорит, что в этом что-то есть, вот по-
чему, помимо насмешек, здесь нужно и внимание...

Интересно выяснить как происхождение футуризма, так
равно его сущность, программу и стремления, а также пси-
хологические основы творчества футуристов, связанные с
их задачами, реформами и попытками сказать новое слово...

Как и все наши литературно-художественные направле-
ния —футуризм мы унаследовали от Запада... Но в то вре-
мя, как наши другие школы привились у нас несколько
преждевременно, футуризм пришел как раз вовремя. Он по-
явился в то время, когда литература выдохлась, когда вмес-
те с жизнью умерло искусство, когда мы исчерпали себя и
стали ждать и томиться в поисках чего-то нового, еще не-
сознанного, но нужного, необходимого для нашего творче-
ства... В эпоху конца и бессилья, на самом краю пути, там,
где начинается мрак неведения, —футуризм появился с
факелом, как вестник новых идей и стремлений, как пер-
вая туча грядущей бури... Футуризм принес в нашу затхлую и
склепную атмосферу «литературщины», ремесленничест-
ва, вырожденья и запустенья что-то весеннее, свежее, во
всяком случае волнующее, он заронил золотой луч буду-
щего в стоячее болото настоящего, он наполнил воздух
шумом и грохотом западных городов-чудовищ, ревом авто-
мобилей, молниями звуков, шумов, беготни, прыжков, он
дохнул на нас бодростью смелых устремлений, оглушил
барабанным боем, просвистел бичом вызова и дерзанья:
на тусклых равнинах, где стелется неподвижный туман тос-
ки — замелькали зигзаги головокружительных прыжков
этих неутомимых борцов, плясунов, акробатов, на место
русской задумчивости и ленивой скуки была поставлена
американская изворотливость, энергия, мужество и вызов,
не останавливающийся в средствах перед кулаком и поще-
чиной, и как символ будущего —закачался над гнилыми
зданьями, охваченный пламенем молодого бунта —аэро-
план...
II.

Западный футуризм представляет нечто совершенно
противное русскому духу и творчеству, в нем много шума,
много движенья, ритма, энергии, ртути, пенистости, кипу-
чести, это не столько западное явление, сколько собствен-
но американское (по духу), хотя и возникшее на европей-
ской почве... Кроме того —в западном футуризме много
грубой рекламы, хулиганства и гаерства, но все это возник-
ло как раз во время, ибо и на Западе догматизм настолько
упрочился и заплесневел, что на нем стали уже расти гри-
бы — и царство тлетворного гниенья душило дух в тисках
мещанства, клерикализма, вырожденья и измельчания...
Творец футуризма — итальянский поэт Маринетти —воп-
лощает в себе все элементы и особенности новой школы.
Он именно —олицетворение той ртути молодого бунта, ко-
торый так нужен погрязшей во сне культурного отупенья
Европе, больше нужен, чем России. Молодой богач, обла-
датель многих талантов, а также таланта жизни, который
отсутствует обыкновенно у писателей, — Маринетти стал
разбрасывать по Европе пламенные языки нового литера-
турного крещенья, он организовал школу в Италии, в Ми-
лане имеется у него богатый дворец, находящийся в распо-
ряжении у футуристов; здесь происходят их собрания, жизнь
цветет экзотично и красиво, как в сказке, отсюда распро-
страняется по свету роскошный журнал футуристов Poesia,
насчитывающий 30 тысяч подписчиков, здесь пишутся за-
жигательные манифесты и закипает молодое вино новой
жизни в бурных попойках и оргиях... С быстротой молнии
футуризм перебрасывается из Италии во Францию, а отсю-
да — в Англию, Германию, в числе футуристов находятся
молодые силы Италии, поэзия футуристов привлекает всеоб-
щее внимание художников и поэтов...* На скрижалях фу-

Из современных итальянских футуристов наиболее замечательны
следующие. Поэты: Маринетти, вождь футуризма, пишущий свои сти-
туристов ловкой и горячей рукой Маринетти начертаны
следующие лозунги, в которых заключается сущность и
задачи нового направления: «1) любовь к опасности, энер-
гия и дерзость, 2) мужество и отвага, как элементы поэзии,
3) против неподвижности и экстаза, господствующих в ли-
тературе, футуристы выставляют движение, лихорадочную
бессонницу, беглый марш, salto-mortale, пощечину и кулак.
4) Они утверждают, что великолепие мира обогатилось но-
вой красотой — красотой быстроты. Гоночный автомо-
биль, автомобиль рыкающий, который кажется бегущим
по картечи, он прекраснее самофракийской Победы. 5) Че-
ловек, правящий маховым колесом, невидимая ось кото-
рого пронзает землю, —вот идеал футуристов. 6) Вне борь-
бы нет красоты. Поэзия должна быть дерзкой атакой про-
тив сил неведомых, чтобы заставить их преклоняться пред
человеком. 7) Мы хотим сорвать таинственные двери невоз-
можного. Время и пространство умерли вчера. Мы живем
в абсолютном. 8) Мы хотим прославить войну —единст-
венную гигиену мира — милитаризм, патриотизм, разру-
шительный жест анархистов, прекрасные идеи, ради кото-
рых умирают, и презрение к женщине. 9) Мы хотим унич-
тожить музеи, библиотеки, академии всех родов и бороть-
ся против всякой трусости оппортунистической и утили-
тарной. 10) Мы воспоем толпу, восстание во имя труда, на-
слаждения или бунта, мы воспоем многоцветные и много-
звучные приливы и отливы революции в современных го-

хи и на французском языке, Паоло Буцци, Палацески, Кавакиолли и
другие. Из художников обращают на себя внимание: Умберто Боччо-
ни (он же в скульптуре), Карра, Русолло, Балла и Северини. В своем
манифесте эти реформаторы живописи требуют полного уничтожения
«ню», борются против перспективы и пространства, заявляя, что один
и тот же предмет может быть изображен на полотне одновременно в
различных своих частях. Футуристская музыка ярко выражена в лице
даровитого молодого композитора Балила Прателла. В своем манифе-
сте он требует закрытия консерваторий и полной свободы творчества.
Композитор должен выразить в своей музыке говор природы во всей
сложности последней, со всеми ее контрастами.
родах; мы воспоем ночное дрожание арсеналов и верфей,
залитых могучим светом электрических лучей; жадные стан-
ции, мосты, корабли, широкогрудые локомотивы и скольз-
кий полет аэропланов, винты которых трепещут по ветру,
будто знамена...*

Новое направление проникает в живопись, где извест-
но под именем кубизма, оно стремится в музыке заменить
звуки шумами и создать симфонию, состоящую из одних
шумов, для каковой цели построен уже специальный те-
атр... И новые скрижали футуристов багровеют заревом
молодости, порывом вперед, желанием в настоящем тво-
рить будущее, презрением ко всякой догме, ко всему архаи-
ческому, ко всему тормозящему колесо прогресса, «моло-
дость, молодость прежде всего!» —кричат их звонкие го-
лоса, «когда мы достигнем сорокалетнего возраста, другие
люди, моложе и сильнее нас, пусть бросят нас в корзины,
как негодные рукописи. Мы хотим этого».

Таково credo западных футуристов, получившее под пе-
ром Маринетти столь блестящую форму. В этом основа фу-
туризма, но этой краткой программой он не ограничивает-
ся, он растет не по дням, а по часам — и каждая судорога
роста сопровождается новыми манифестами, но бег самого
литературного направления опережает теорию, последняя
далеко не исчерпывает сущности футуризма, ибо он —сама
жизнь, само движенье, сама радость и блаженство просы-
пающегося под поцелуями солнца юноши... Куда он бежит,
к чему он придет? это неизвестно. Он прыгает, скачет, бо-
рется, опрокидывает культурные игрушки, ломает их, пре-
одолевает легкими и гибкими скачками все заставы и пре-
пятствия, и несется все вперед, все вперед с быстротою
молнии, увлекая за собой жизнь... Так рождается в тусклых

В чисто технической части итальянский футуризм выставляет следую-
щие положения: 1) надо уничтожить синтаксис и знаки препинания; 2)
упразднить прилагательные и наречия; 3) уничтожить психологизм в
литературе; 4) интуиция — единственное средство для художника.
(См. «Манифесты итальянск. футуризма» в переводе В. Шершеневича).
далях Аполлон новой зари —молодой бог, сильный и гиб-
кий, увенчанный гроздьями винограда, прекрасный и стре-
мительно-быстрый... После мертвого отупенья в эстетиче-
ском трансе, после догматического модернизма и злове-
щего предсмертного затишья, это новое явление кажется
нужным и значительным, оно должно встряхнуть старый
мир могучим объятьем, оно должно освободить человечес-
кую душу от уз и цепей, оно должно даровать ей свободу
от долгой спячки и приблизить к выдохшемуся и ненуж-
ному кладбищу настоящего великолепный, полный звона,
полный блеска и света, чарующий новыми зданьями город
будущего.

Футуризм чисто литературное направление, но то, что
он поставил себе задачей, оставляет далеко за собой рамки
искусства и даже, как это ни странно —пытается подко-
паться под фундамент, на котором стоит искусство... В этом
жизненность футуризма. Но что делает футуризм значи-
тельным явлением — это именно его устремленность к бу-
дущему, безумная мысль сделать переворот во вселенной,
сделать возможным воплощение будущего в настоящем и
во имя этого будущего сжечь, испепелить, схоронить и раз-
рушить подгнившие зданья настоящего. Если футуризм ра-
зовьется, если его ядро выдаст из себя широкий круг адеп-
тов, если он победит, то ему суждено сыграть в области
мысли и слова почти ту же роль, какая принадлежала в
жизни —эпохе Возрожденья... Как тогда Ренессанс пошел
войной против вырожденья и мертвечины средних веков,
против фарисейства и инквизиторского насилья над сво-
бодой человека, над его индивидуальностью, как духовной,
так и физической, так и современный Ренессанс в искусст-
ве —футуризм, выступает в грозе и буре молодых сил про-
тив схоластицизма филологической и догматической куль-
туры, против господства научности и академизма в искус-
стве, против культа авторитетов и старцев, благодаря ко-
торому современное искусство выродилось в гнилой, воню-
чий и нудный архаизм... И подобно тому, как в эпоху Воз-
рожденья, среди средневековой безличности, встрепенул-
ся, взмахнул крыльями и запарил над вселенной человек
— царь земли, единственной авторитет и единственное бо-
жество, во всем потрясающем великолепии своей освобож-
дающейся животности, так в наши дни футуристы на щи-
тах борьбы своей воздвигли единого и автономного чело-
века, этим подчеркивая, что настало время славы и чести
личности и только личности, проснувшейся от мертвого
сна в коллектив, что личность должна подчинить себе и
землю, и авторитеты, и абсолют, что только в самодовлею-
щей божественности личности смысл будущего... Но в то
время, как Возрожденье для собственного роста должно
было вернуться к античности, стало воскрешать старых бо-
гов и подпало под власть эллинской культуры, —для фу-
туризма нет прошлого, он его совершенно отверг и похо-
ронил, он сжег за собой все мосты, он должен будет сло-
жить обломки старой культуры на один великий костер раз-
рушенья, и ему придется совершить то, что не в силах был
сделать до сих пор человек, ибо на долю футуризма выпа-
ла нечеловеческая задача творчества из хаоса и мрака, твор-
чества из ничего... В этом абсурдность футуризма (в обыч-
ном логическом смысле), но в этом же и его оригиналь-
ность и необычайность, ибо еще ни один из литературных
ренессансов не отваживался на безумную идею всеразру-
шенья и творчества из ничего.

Эти огненные рыцари безумия должны пройти от края
до края земли творческим пожаром — и если не встрепе-
нется и не оживет от этого застывшая и мертвая культура,
то во всяком случае ей придется прибегнуть к стойкой за-
щит от этих неумолимых мятежников и поджигателей —и
это столкновение бабушки-культуры со своими непокорны-
ми и непослушными внучатами представит интересное зре-
лище... Ведь это, что бы ни говорили, а все таки крайне лю-
бопытная, хотя, может быть, и ребяческая — непослуш-
ность. Ведь недаром же эти —только что оторванные от ло-
на кормилицы-культуры —младенцы почувствовали вдруг
отвращенье к питавшим их сосцам. Только на грани веков,
в период великой усталости, только после безумных снов о
невозможном и несбыточном, возможно такое отчаянное
восстание, такая неистовая мятежность и такое радикаль-
ное презрение ко всему, что было и что есть... Не значит ли
это, что мы пережили конец мировой, устали от конца и
возлагаем все надежды на будущий мир —неизвестный,
грядущий, в котором преобразится жизнь, в котором нич-
то не будет напоминать нам об ужасном кошмаре прош-
лого? Не говорит ли это нам о том, что настала пора осво-
божденья от призраков и обманов, от дряхлой лжи веков,
от всего, что избило, изуродовало, унизило и развратило
нашу душу и мысль, что мир кончился, что нужно начи-
нать жизнь сначала, где-то — вне времени и пространства,
в первобытных равнинах Адама, что нужно снова узнать
Эдем невинности, чистоты и мощи, что детская радость с
нами и с нами солнце, что рождается в нас из безумных
звуков, из хаотических форм того, что раньше казалось бре-
дом: —новый язык, новая мысль, новое, очищенное бурей,
опрозраченное и омытое дождем пламенным — грядущее,
великолепное, достославное бытие, бытие человека-бога,
человека —победителя вселенной, человека —гиганта и
творца?.. Может быть, золотая явь сбывшейся мечты фан-
тастов и пророков коснулась горящими перстами нашей ус-
талой души, изнемогшей в страдальческом сне? Может
быть, мы скоро проснемся?..
III.

В области искусства футуризм сыграет такую же роль,
какую Ницше сыграл в переоценке ценностей моральных...
Ницше произвел строжайший смотр ценностям, но ни од-
ну из них ему не пришлось разрушить — и это потому, что
в нем самом царила та самая мораль, которую он намере-
вался уничтожить... Ницше не мог освободить себя от лжи
веков, эту ложь, ложь культуры и ложь морали рабов, он
сам носил в себе, как вибрион. Но он поколебал многое, он
сделал закваску —и новое поколение, воспитанное на Ниц-
ше —уже не так болеет врожденною трусостью перед дрях-
лою ложью веков, оно несет с собой новую жизнь и новые
понятия, оно свободно от гнета морализма и страха перед
идолами культуры. Что начал Ницше, то оно должно окон-
чить. Ницше поколебал зданья —теперь они должны рух-
нуть под напором пламенных легионов... В этом смысл —
футуристы —наследники и продолжатели Ницше. Ницше
— это их духовное крещение. Идеал сверхчеловека, кото-
рый был создан Ницше —футуристы стараются воплотить
в жизни. Ницше лишь мечтал о нем, они же пытаются ро-
дить сверхчеловека не на бумаге, а в жизни. Сверхчеловек
Ницше — мечта, новый свободный человек футуристов есть
не миф, а действительность, вот он уже рождается в них, этот
человек будущего, которому покорятся все силы и законы
природы, который ворвется в жизнь из кошмара городов,
сильный и мощный, отважный и безумно дерзкий...

Сходство футуристов с Ницше и зависимость от него не
подлежат сомнению... Как Ницше —они презирают всякий
экстаз, всякую мечтательность и сентиментальность в чело-
веке, считая это признаком слабости и культурной немо-
щи... Христианская культура была, по мнению Ницше, кам-
нем преткновения для сверхчеловека. В молитве веков, уно-
сящей людей от жизни, он видел измену земле, декаданс и
вырождение, в приверженности к храмам и кумирам усмат-
ривал покорность ослов, —футуристы заявляют: «Литера-
тура восхваляла до сих пор задумчивую неподвижность, эк-
стаз и сон. Мы желаем восхвалять наступательное движе-
ние, лихорадочную бессонницу, беглый марш, salt о morta-
le, пощечину и кулак». Ницше восхвалял борьбу, рыцар-
ская кровь поляка горела в нем суровой жаждой побед и
сражений, наперекор европейскому бессилию кретинов,
он вещал, что нужно «быть готовым для войн и пиршеств,
а не хмурым мечтателем». Он говорил: «Хорошо быть хра-
брым, благо войны освящает всякую цель»... Футуристы так-
же восхваляют борьбу, в огненных латах носятся они по рав-
нинам своего творческого безумия, и это сверхчеловек кри-
чит в них, призывая к священному действу: «Вне борьбы
нет красоты. Не может быть шедевром творение, не имею-
щее агрессивного характера!» Более того, они идут еще
дальше Ницше, который в данном случае разумел войну в
духовном смысле, они восхваляют войну реальную, физи-
ческую, они говорят: «Мы должны прославить войну —
единственную гигиену мира, мы воспоем громадную тол-
пу, восстание во имя труда, наслажденья или бунта, мы
воспоем многоцветные и многозвучные приливы и отливы
революций в современных столицах» (маниф. Маринетти).

Ненависть Ницше к культуре была симптоматическим
показателем рождения сверхчеловека, которому культура
не нужна, ибо она ложь, полная червей и разложения, ложь,
порабощающая человека и делающая его игрушкой, пая-
цем и лакеем кумиров; он говорил о культуре и о людях
культуры: «Вы —полуоткрытые ворота, у которых ждут
могильщики. И вот ваша действительность: все стоит того,
чтобы погибнуть!»... Он предпочитал этой культуре перво-
бытное звериное состояние, более достойное сверхчелове-
ка, чем музеи, библиотеки, гробы повапленные с тлеющи-
ми костями старцев, эти холодные лазареты для неизле-
чимо больных, это царство рахитичных, чахоточных, раз-
жиженных, бумажных людей... Футуристы отвергли всю
культуру, и так же, как Ницше — стремятся от культуры к
первобытному человечеству, мечтая «начать мир с конца»...
Все написанные книги они должны уничтожить и «сбро-
сить с парохода современности» гениев мира, ибо эти кни-
ги изданы червями времени, ибо в них уже умерла правда,
а есть только усталая ложь, все слова должны погибнуть,
ибо «мысль изреченная есть ложь», а для абсолютной прав-
ды слова непригодны и мертвы, и как Ницше призывал
сделать из книг великий костер во имя гигиены духа, так
футуристы отшвырнули от себя эту гнилую ветошь ненуж-
ных слов во имя нового творчества, с иными, не этими
средствами, а другими, для которых еще не наступило вре-
мя, во имя творчества из ничего...

По мнению футуристов, современная культура есть куль-
тура по преимуществу женственная, но женственность есть
признак слабости и покоя, поэтому футуристы так прези-
рают женщину и все, что связано с нею. «Ты можешь ува-
жать женщин, сколько хочешь, — пишет Маринетти свое-
му другу —Лучини, —а для меня нет разницы между жен-
щиной и матрацем». И в этом отношении футуристы на-
поминают Ницше, который, как известно, со спартанскою
черствостью воина — питал презрение к женщине, назы-
вая ее синонимом пустоты и поверхностности и советовал,
идя к женщине, запастись плеткой...

Футуристы ненавидят покой и инертность, в неподвиж-
ности они видят причину застоя и тленья, движение, бег,
суета, грохот городских улиц, рев автомобилей, визг паро-
возов, многоцветный муравейник толпы — вот поэзия и
вдохновение футуристов, в этом тайна и признак их бун-
тарства, в этом ртуть и натиск их безумного, пламенного
бега к царству будущего... Любовь к движению, пронизы-
вающий ритм жизни, механичность, полет, стремление быть
каждую минуту крылатым — как бы символизируют в фу-
туризме его возрожденский дух, пытающийся сдвинуть зем-
лю с насиженного места, возносящий человечество к прича-
стью будущего. И опять вспоминается любовь Ницше к дви-
жению и ритму. Его сверхчеловек должен быть вечно пры-
гающим и танцующим —это первое к нему требование Ниц-
ше, он даже заявил, что мог бы уверовать лишь в такого
бога, который умел бы танцевать. «Я люблю быстрый бег»,
— говорит Заратустра, — «поднимайте сердца ваши, братья
мои, выше, все выше! И не забывайте также ног! Подни-
майте также и ноги ваши, вы, хорошие танцоры, а еще
лучше: стойте на головах!». Заратустра учил, чтобы все тя-
желое стало легким, всякое тело танцором, всякий дух
птицей, в этом альфа и омега его!»....

Цивилизованные варвары, направившие мечи свои про-
тив затхлых чертогов мира старого, разлагающегося и по-
шлого, молодые пираты, пускающие ко дну корабли с до-
бычей веков, науки, культуры, —смелые, но безумные ар-
гонавты, плывущие к заливам неизвестным, где водово-
рот, где буря, где откровенья в молниях и чудесах, — фу-
туристы кажутся мне теми молодыми наследниками, о ко-
торых мечтал Ницше и о которых пел... Он сломал крылья
— старый, опытный и угрюмый орел, но вот расправляют
крылья молодые орлята и готовятся к страстно-безумному
полету, и дух захватывает, глядя, как кружатся они, рея
над землею, над городами, окутанными пурпурными ман-
тиями пламени, над всем, что должно погибнуть!.. Оттуда,
из далекого прошлого, которое они дерзают сжечь —несет-
ся им вослед божественный голос отца их и пророка: «Я
велел им опрокинуть старые кафедры и все, на чем только
сидело это старое предубеждение. Я велел им смеяться над
их великими учителями добродетели, над их святыми и
поэтами, над их избавителями мира. Над их мрачными
мудрецами велел я смеяться им, и над теми, кто когда-ли-
бо, как черное пугало, предостерегая, сидел на дереве жиз-
ни. На краю их большой улицы гробниц сидел я вместе с
падалью и ястребами, —и я смеялся над всем прошлым их
и гнилым, развалившимся блеском его. Поистине, подоб-
но проповедникам покаяния и безумцам, изрек я гнев свой
на все, что есть у них великого и малого! И тогда летел я,
содрогаясь, как стрела, через опьяненный солнцем восторг,
—туда, в далекое будущее... туда, где боги, танцуя, стыдят-
ся всяких одежд!»....

Если бы продолжить эту параллель, то рядом с Ницше
можно было бы поставить немало других писателей, срод-
ных с футуристами и оказавшими на них влияние. Аме-
риканец Уитман, влюбленный в города и шумы поэт, хва-
лящий безумие вызова, хвалящий первобытность в чело-
веке, его орлиность, его мятежную волю, Уитман, призы-
вающий низвергнуть каноны искусства и полюбить кре-
пость мускулов, упругость и жир тел, лихорадочность аме-
риканизма, Уитман, восклицающий: «Я Уитман, я космос»,
«Я божество и внутри и снаружи» —мог бы так же, как и
Ницще, считаться предвестником футуризма, равно как и
Верхарн —этот культурный варвар, слившийся с каменной
душой городов современности во единое целое... Верлен,
стремившийся уничтожить слово музыкой, Малларме, Ос-
кар Уайльд могли бы также быть причислены к этому спи-
ску, но для футуристов, презирающих прошлое, все эти име-
на так же ненавистны, как и все то, что пахнет гнилью ве-
ков, но эта ненависть священна, это ненависть раба, полу-
чившего свободу и озлобленного на своих господ.

Что же такое футуризм? Ответить на этот вопрос крат-
кой формулой невозможно во-первых потому, что, отвер-
гая всякую формулу, —футуризм не может быть заключен
в нее, а во вторых потому, что футуризм ширится и раз-
вивается на наших глазах, и то, что было вчера его атри-
бутом, сегодня отрицается самими же футуристами... Мож-
но выяснить общий абрис футуризма, и тогда он выразит-
ся в таком виде. Футуризм есть по преимуществу направ-
ление в искусстве, ставящее своей задачей не только унич-
тожение прежних догматов искусства, но посягающее на
убийство слова, как такового, бывшего доселе в употребле-
нии, желая на его место поставить вновь сотворенное сло-
во, соответствующее запросам современности и будущего.

Все старое должно погибнуть — вот лозунг футуризма.
Отсюда отрицание культуры и ее хранилищ, отсюда през-
рение к мировым гениям и авторитетам. И единственное,
что сохранили футуристы от культурного наследия — это
технические изобретения — автомобиль и дирижабль; та-
ким образом, механичность является главнейшим атрибу-
том футуризма. Выходя в дальнейшей своей программе из
пределов собственно искусства, — футуризм есть направ-
ление эгоцентрическое и прагматическое по преимущест-
ву, так как человек, личность человеческая, его автономная
воля, его свобода выдвигаются футуристами на первый план,
а современность, с ее чудовищными гигантами-городами,
с ее фабриками, паровозами, дирижаблями, с ее кровавой,
жаркой, кошмарной борьбой, где право сильного — кулак
и пощечина, —является почти главным вдохновением фу-
туристов, выводя их из мира мечтаний и снов на арену дей-
ствия, борьбы и кипучей интенсивности... От культурности
они стремятся к первобытности, к героизму первобытно-
сти; их девиз — мужество, антифеминизм, безумное дер-
зание, энергия, их творчество есть уничтожение себя в ог-
не. Назначение человека, по футуризму, заключается в под-
чинении себе всех сил и тайн природы, в господстве над
природой и ее законами. Человек должен научиться уп-
равлять стихиями, для него нет никаких препятствий, его
воля должна послужить средством к порабощению себе тайн
мира. В этом пункте футуристы сходятся с теософами.

Строительство будущего на развалинах разрушенно-
го мира, строительство из ничего новою божественною
волею человека-творца, —вот идеал футуризма.

Подобно Заратустре, юные рыцари безумия несутся из
тьмы прошлого на бешеных конях дерзновенья к велико-
му полдню. Ничего еще не сделано, все еще только начато,
все еще в лохмотьях и обломках, в отрывочности и неяс-
ности, и это потому, что вокруг, на поле брани —«разби-
тые скрижали, а новые только наполовину исписанные».
И в том, что он еще не написаны —все счастье футуристов,
ибо все написанное и все завершенное должно в свою оче-
редь быть предано огню. Пусть же они беснуются —багря-
но-безумные, пусть кипятятся, выкидывают уморительные
прыжки, паясничают и озорничают —только из бури и ки-
пения может что-нибудь возникнуть. И если даже ничего
не возникнет, то эти молодые порывы, эти орлиные взле-
ты, эта смелость и дерзание —всколыхнут нас немного, да-
дут почувствовать, что мы не во сне, что мы живем. Такие
направления, как футуризм, обыкновенно не выливают-
ся во что-нибудь определенное, они только очищают путь,
пробивают дорогу, освежают воздух. Когда гроза пронесет-
ся —всем легче станет дышать, может быть, засмеются над
своими былыми ожиданиями, но зато почувствуют броже-
ние в крови, весенний восторг, осознают, что жить весе-
ло!.. Это особенно желательно в настоящее время в России,
где мертвый флер почил на всем, где уже не знают, что та-
кое жизнь, где задыхаются в кошмарных объятьях смер-
ти. Здесь футуризму предстоит сыграть весеннюю роль но-
вого и желанного возрожденья... Здесь безумные рыцари,
мчащиеся на бешеных конях в неизвестные дали, своими
восторженными криками, своим безудержным дерзанием,
своим огнем пылающим и неугасимым, быть может, разбу-
дят спящих, дадут им почувствовать жизнь...
IV.

В России футуризм появился недавно, всего два-три го-
да тому назад. Первое свое выражение это новое направ-
ление получило в лице поэта Игоря Северянина... В 1911
году образовалась ассоциация эго-футуристов, во главе ко-
торой стояли: Игорь Северянин, Константин Олимпов, Геор-
гий Иванов и Грааль-Арельский. Этот кружок бы первым
ядром разросшегося и развившегося впоследствии футу-
ризма. В его манифестах и грамотах встречаем программу
новой школы, которая потом получила множество видоиз-
менений, но в основе сохранилась во всех своих разветвле-
ниях... Лозунги этой новой ассоциации таковы: в основу
творчества должен быть положен индивидуализм и эгоизм.
Человек, говорят они —это эгоист. Человек един и авто-
номен, так же, как един и автономен Бог. Человек это раз-
дробление (дробь) бога. Душа мира есть вечность, родить-
ся значит быть оторванным от вечности, жизнь есть отда-
ленность, оторванность от вечности, смерть —возврат к ду-
ше мира. До сих пор люди мыслили в пределах логики и
разума, футуристы должны мыслить сверхразумно, они
должны заглянуть в мучительно-темные недра невырази-
мого, невозможного, сверхжизненного и жизнь уничто-
жающего, они должны не останавливаться в мышлении
своем перед безумием, ибо только в безумии возможно по-
следнее откровенье. Мышление и творчество должны стать
интуитивными. Лишь в интуиции возможно познание тай-
ны и окрыленность, граничащая с вознесением. Лишь в бе-
зумии и в интуиции возможно утверждение индивидуаль-
ности. Творчество теософично по существу, отсюда теосо-
фия первых эго-футуристов. Познание неведомого, выра-
ботка внутренней силы, стремление покорить стихии и за-
владеть тайнами, желание постичь мир всесторонне, но не
в пределах только разума, а сверхразумно, не тремя, а че-
тырьмя и больше измерениями — вот теософический эле-
мент в эго-футуризме. В области искусства они признают
эго-призму, то есть индивидуальное переустройство зако-
нов искусства, стиля и рифмы, а также «реставрацию спект-
ра мысли». Единой непреложной истиной они считают ду-
шу...

Таковы основные тезисы программы первых эго-футу-
ристов. Эта программа, к сожалению, не нашла себе адек-
ватного осуществления, теория оказалась ярче осуществле-
ния, последнее же выразилось в творчестве лишь одного
Игоря Северянина. Этот поэт, печатающийся с 1903 года и
только теперь своим сборником стихов сделавший себе из-
вестность, считается первым русским футуристом. В той вы-
шеупомянутой ассоциации эго-футуристов, просущество-
вавшей всего один год и потом распавшейся по воле ее
творца, этот последний — Игорь Северянин, — был не толь-
ко идолом, верховным жрецом и «ректором», по термино-
логии футуристов, но также единственным талантом. Та-
лант Игоря Северянина несомненен, это уже признано все-
ми критиками различных направлений и журналов, начи-
ная с самых авторитетных и кончая фельетонистами. Но в
данном случае одного таланта мало; он является в своем
род реформатором в глазах футуристов, пророком и ма-
гом, он, по его же словам, «покорил литературу», на него
футуризм указывает, как на своего творца и путеводителя.
В чем же новизна Северянина? Действительно ли он «по-
корил литературу», действительно ли он «литературный
мессия» и осуществилась ли им хоть отчасти та блестящая
программа новой школы, которая должна, по мнению ее
творцов, перевернуть весь мир, зажечь новые огни и водво-
рить будущее в настоящем? Должен признаться, что, по
моему мнению —ив данном случае эго-футуристская прог-
рамма оказалась выше и богаче своего осуществленья, а те
широковещательные лозунги ее, намеревающиеся опроки-
нут мир и разбить старых идолов, остались только на бу-
маге. Я нисколько не умаляю ни значенья Северянина, ни
его творческого дара. Мне радостно встретить в нем све-
жесть весны, какое-то буйное, солнечное устремление, ка-
кую-то давно небывалую у нас, в наши мертвые дни —сме-
лость, граничащую с чисто американскою дерзостью, и все
это нужно поставить ему в заслугу теперь, когда все засты-
ло в своих рамках, когда литература пахнет мертвечиной,
когда прежние поджигатели и безумцы превратились в мир-
ных, благодушествующих академистов, —теперь именно
чувствуется назревшая потребность во взрыве, в буре и на-
тиске, в том жалящем и очищающем огне, который де-
лает из литературы мистерию, действо, литургию, жизнь...
Северянин — первая ласточка грядущей весны, в нем вос-
кресло давно уснувшее русское творчество, творчество дерз-
новенное, разрушающее устои, творчество переустройства
и поворота, и в нем слабый отзвук далеких, грядущих труб
страшного Суда над скопческой, мертвой и угасающей ли-
тературой. Но все же в Северянине для меня важен лишь
дух, а не тело творчества, возможности, а не достижения,
устремления и порывы, а не то, что он успел сказать... В нем
незримо присутствует сила бурного потока, но не в нем она
разразится грозой и огненным дождем гибели...

Что же такое Игорь Северянин? Это поэт Божией ми-
лостью, поэт талантливый, но и только, и он и не думал
кончать с прошлым литературы, как этого хотят и доби-
ваются футуристы, наоборот — это прошлое в нем, он им
питается, он из него многое заимствует, более того, это пре-
зираемое футуристами и ненавистное прошлое —превоз-
носится и восхваляется Северяниным в лиц таких почтен-
ных и довольно обветшалых стариков, как Фофанов и Мир-
ра Лохвицкая. Последние даже считаются Северяниным,
по мало понятной причине, предтечами футуризма... Кро-
ме них, расцвели в Северянине достаточно ярко Бальмонт
и Брюсов, первый в особенности. В поэзии И. Северянина
много бальмонтовского, та же восторженная влюбленность
в солнце, та же беззаботность поэта, порхающего с цветка
на цветок, ничего близко не принимающего к сердцу и ни
над чем глубоко не задумывающегося, и о себе, как Баль-
монт, Северянин может сказать: «Хорошо мне, я поэт, я
ведь только облачко, —видите, плыву!». Его признание в
этом отношении слишком даже напоминает Бальмонта:
В моей душе восходит солнце,
Гоня невзгодную зиму.

В экстазе идолопоклонца
Молюсь таланту своему.

В его лучах легко и просто
Вступаю в жизнь, как в листный сад,
Я улыбаюсь, как подросток,
Приемлю все, всему я рад.

Ах, для меня, для беззаконца,
Один действителен закон:
В моей душе восходит солнце,
И я лучиться обречен!

Кто помнит бальмонтовское: «я в этот мир пришел, чтоб
видеть солнце» —тому это признание Северянина скажет,
что перед ним поэт бальмонтовского типа, поэт такой же
сквозной, легкий, порхающий и облачный, как и Бальмонт,
а футуризма тут собственно очень мало, и если есть он, то
выражается слишком скудно и слабо... В И. Северянине
много сквозного золота, много воздушности и той грациоз-
ной, изнеженной легкости, которая свойственна француз-
ским поэтам, он даже не плывет, как Бальмонт, он рит-
мично несется ввысь, как излюбленный им аэроплан, его
речь небрежно-утонченна, чуть-чуть сладка, местами пря-
но-напыщенна, и он весь сиреневый, сирень в нем пос-
тоянно дышит и сквозит, сирень в нем —лиловый символ
весны и майской влюбленности, он кокетлив и нежен, как
женщина, —ив этом он изменил анти-феминизму своей
школы... Его стихи —кружевные, легкие, как предутрен-
ний весенний сон, его стихи, читаясь, тают, как его «мо-
роженое из сирени», после них остается волнующий сире-
невый аромат, но через минуту этот аромат испаряется, и
вы забываете стихи, забываете мысль стихов, потому что
она в них отсутствует, и стихи не говорят, а легко и проз-
рачно звучат; прозвучат и замрут... Странны вкусы Северя-
нина: он восторгается музыкой Тома —этого бездарного
инвалида и консерватора, он любит, даже обожает такого
среднего и никому не нужного поэта, как Фофанов, и здесь
опять мы видим расхождение с программой футуристов,
презирающих и безумно ненавидящих всякий литератур-
ный хлам и намеревающихся сбросить с «парохода совре-
менности» не только Тома и Фофанова, но даже «Пушки-
на, Толстого и Достоевского»... Я не знаю прежних «поэз»
Северянина, печатавшихся в футуристских альманахах, но
то, что я прочел в его «Громокипящем кубке», не обнару-
живает в нем большого новатора рифмы, и я не понимаю,
почему так ухватились за него футуристы, ведь он любит,
до подражания, тех самых литературных идолов, которых
они хотят низвергнуть с пьедестала, он любит Фета, Тютче-
ва, Брюсова, Сологуба, все эти поэты наложили на него
свой отпечаток. Правда, Северянин смел, и смелость его
позволяет ему изобретать множество новых, иногда риско-
ванных глаголов, производя их от существительных, его
стихи то и дело пестрят такими то приятно, то неприятно
неожиданными ново-глаголами собственного производст-
ва, как «окалошить, омолнить, осупружиться, молоточить,
оякорить, опринципеть» и тому подобными... И если ис-
кать, в чем выражается «новизна» стихов Северянина, то
можно, пожалуй, сказать, что она —в этих его самодель-
ных глаголах... Но и в этом отношении Северянина нель-
зя признать самостоятельным, ведь он продолжает здесь
то, что начали В. Иванов и Брюсов, только у Иванова это
выразилось гораздо ярче и интереснее...

Северянин отчасти пантеист. Он любит природу, он не
только любит ее, как поэте, он ее умеет понимать в своих
стихах, настроения природы получают у него нередко очень
адекватное выражение, как например этот четкий и почти
пушкинский рисунок осени:

Морозом выпитые лужи
Хрустят и хрупки, как хрусталь,
Дороги грязно-неуклюжи,
И воздух сковывает сталь.
Как бред земли больной, туманы
Сердито ползают в полях
И отстраданные обманы
Дымят при блеске лунных блях.

Здесь обнаруживается богатство живописных средств,
но то, что раз встречено у И. Северянина, —можем гораздо
чаще встретить у Брюсова и Сологуба, так что и это нельзя
поставить в заслугу поэту, от которого ждешь чего-то осле-
пительно нового, небывалого и ликвидирующего оконча-
тельно с прошлым. И опять с грустью отмечаешь безум-
ную мысль футуризма о строительстве из ничего; оказы-
вается, мы видим это на примере И. Северянина, парал-
лельно стихам которого можно поставить стихи других по-
этов, оказывается, что, как ни презирай это ненавистное
прошлое, а строить приходится из его обломков, заимст-
вуя и пользуясь наследством предшественников или же,
если не боишься насмешек и скандалов — выдумывать
свой собственный, ни на что не похожий язык...

Стремление к примитиву и первобытности —другие ори-
гинальные свойства Северянина. Футуристы вообще ухва-
тились за примитив, как за одно из средств спасенья, в этом
они находят свой стиль, но нужно же знать, что и в этом ни-
чего нет нового, примитивы уже давно нашли себе культ у
Блока, еще в первой книге его стихов, правда —у футу-
ристов примитив нашел более богатую разработку, японс-
кого пошиба, но все же это старая погудка на новый лад...
Что же касается первобытности, то эта основная черта фу-
туризма, развитая не Северяниным, а его позднейшими по-
следователями —для самого Северянина послужила якорем
спасенья не только от литературщины, но также от самого
эго-футуризма, с которым он, после недолгого союзниче-
ства, распрощался такими словами:

Не ученик и не учитель,
Над чернью властвовать устав,
Иду в природу, как в обитель,
Петь свой осмеянный устав.
Иду туда, где вдохновитель
Моих исканий —говор хат.
V.

После выхода Северянина из ассоциации эго-футурис-
тов последняя чуть не погибла естественной смертью, но
ей поспешили на помощь другие смельчаки и рыцари бе-
зумия, — и вот, вместо распавшегося, возникает новый со-
юз эго-футуризма, объединенный вокруг альманахов «Пе-
теребургский глашатай». Во главе этой ассоциации стоят:
Ив. Игнатьев, Павел Широков, Василиск Гнедов и Димит-
рий Крючков... Они издают новую грамоту эго-футуризма,
которая гласит:

I.	Эго-футуризм —непрестанное устремление каждого
эгоиста к достижению возможностей будущего в настоя-
щем.

II.	Эгоизм есть индивидуализация, осознание, прекло-
нение и восхваление «я».

III.	Человек-сущность. Божество —тень человека в зер-
кале вселенной.

Бог—природа. Природа—гипноз. Интуит-медиум.

IV.	Созидание Ритма и Слова.

Эта ассоциация эго-футуристов, возникшая в начале
1913 года, отличалась довольно плодотворною деятельно-
стью. Она выпустила девять альманахов, а также издала
сборники произведений отдельных поэтов; вообще, из всех
футуристских организаций, эго-футуристы, объединенные
вокруг издательства «Петербургский глашатай», проявля-
ли особенную кипучесть творчества... В то время, как Игорь
Северянин в своих стихах мало чем приблизился к прог-
рамме бунтарской деятельности эго-футуризма, ассоциа-
ция «Петербургский глашатай» взяла на себя непосильное
бремя осуществления всей этой программы полностью...
Мы знаем, какие результаты дало это безумное дерзание,
ставящее целью достижение будущего в настоящем и сози-
дание новых форм в искусстве. Многое из этих достиже-
ний послужило темой для всевозможных злостных выхо-
док со стороны критиков и фельетонистов, над футурис-
тами смеялись, что называется, вволю, их не щадили, и по-
вторилось приблизительно то же самое, что и в 1895 году,
когда появление первых русских декадентов вызвало злоб-
ную и уничтожающую критику Михайловского и Влад. Со-
ловьева... Замечательно, что метод этой критики и ее прие-
мы до того усвоились нашими журнальными ценителями
искусства, что они ни на йоту от него не отступают, и их
отношение к футуристам точно такое же, как и их учите-
лей по отношению к первым декадентам... Но что всего за-
мечательнее — те же самые декаденты, получившие ныне
силу и власть и почивающие на лаврах академизма, так же
презрительно отнеслись к молодым бунтарям, как когда-то
к ним их противники, ничуть не подозревая, что футури-
сты — плоть от плоти их, их, так сказать, произведение,
дальнейшая формация. А ведь футуризм, как это признают
теперь сами его апологеты, это возрожденное декадентство,
футуристы стремятся снова осуществить то, что только бы-
ло начато декадентами, но мне кажется, что их задачи, как
это видно из вышеизложенной грамоты эго-футуризма, го-
раздо шире и радикальнее... И вот, в этой же ссылке на
декадентство, как на первообраз, снова обнаруживается про-
тиворечие в теории футуристов: ведь они должны сжечь за
собой все мосты, презрение к прошлому этого требует, а
они, вместо этого —ссылаются на декадентство, сданное в
архив, то есть сами стремятся к ненавистному и столь пре-
зираемому ими музею... Но футуризм вообще состоит из
противоречий, в этом, впрочем, не только его слабость, но
и сила: это признак брожения молодой крови...

Принцип эго-футуристов, по словам их главы —И. Игна-
тьева — есть «борьба». Борьба против чего? Против «зас-
тывших форм искусства», против «конюшен» реализма»,
безличности и измельчания творчества, а главное — борь-
ба как таковая, то есть бунт ради самого бунта... Вот имен-
но это бурное кипенье в крови рыцарей безумия важнее и
значительнее всех программ, лозунгов и грамот, оно долж-
но вызвать творчество, огонь, пожар и взрыв, оно встрях-
нет литературой, оно пойдет напролом сквозь сонную одурь
пошлости и мещанства, а это ведь самое главное и самое
нужное... Все это доказывает, что мы у порога новой эпохи
в искусстве...

Крайний индивидуализм петербургской школы эго-фу-
туристов отличает их от западного первоисточника. В Рос-
сии вообще легко прививается всякая анархия духа и вся-
кие крайние направления... у эго-футуристов есть свой пред-
теча —Достоевский, но они не хотят признать этого, а ведь
весь эго-футуризм пронизан Достоевским. И если эго-фу-
туризм не замкнется в узкие рамки искусства, а выйдет на
широкую дорогу духа —то тут уж не избежать пути, про-
ложенного Достоевским. Вне этого пути и мимо его для
анархистов духа нет исхода, и они должны вступить имен-
но на этот путь, путь, в котором погибают все возможные
пути и начинается строительство из хаоса и безумия. Ведь
Достоевский тоже строил из ничего, не разумом строил и
не из человеческих понятий, и путь Достоевского есть та
же самая интуиция, которую футуристы так превозносят,
как единственную форму творчества и познания, и он был,
как они —нигилистичен по существу, и в нем Люцифер гос-
подствовал над богом добра и света; Ив. Карамазов и Ки-
риллов дошли тридцать лет тому назад до эго-футуристс-
кой истины, что «божество —тень человека в зеркале все-
ленной», только разница в том, что у Достоевского страни-
цы о Кириллове и Ив. Карамазове сама жизнь, само гениаль-
ное мученическое творчество, а у современных его наслед-
ников больше рекламы и книжной изобретательности, чем
истинного, страдальческого горения... То, что эго-футури-
стами выдается за открытие, давно уже было выражено у
Достоевского в следующих словах: «Свое собственное, воль-
ное и свободное хотение, свой собственный, хотя бы са-
мый дикий каприз, своя фантазия, раздраженная иногда
хотя бы даже до сумасшествия —вот это-то все и есть та
самая, пропущенная, самая выгодная выгода, которая ни
под какую классификацию не подходит и от которой все
системы и теории постоянно разлетаются к черту...»

Дерзость футуристов, приглашающих столкнуть с паро-
хода современности Достоевского, есть дерзость, конечно,
неслыханная, но в ней нет ничего гениального, это просто
безумное желание избавиться от всякой тени прошлого, но
эта тень почиет на современности, несмотря на все бешен-
ство новых «дерзателей», и не будь Достоевского, не было
бы и эго-футуристских грамот, не было бы и русского де-
кадентства вообще... Я этим не желаю поддерживать культа
прошлого и музейную атмосферу архаизма, мне только
приходится констатировать тот факт, что каждый шаг эго-
футуристов, который считается ими шагом вперед, вызы-
вает невольно ту тень прошлого, от которой они желали
бы отделаться, и при каждой торжественно изрекаемой ис-
тине за спиной «эго-футуриста» незримо стоят то Ницше,
то Достоевский, то Малларме или кто-нибудь другой из
современников!... Впрочем, дело то вовсе не в этом, а в той
внутренней, незримой, можете быть, еще не совсем вы-
раженной огненной волне бури, которая бьется внутри
этого нового течения, делая его, что бы ни говорили —
все-таки реформационным по существу. Но об этом я ска-
жу подробнее после. Теперь же проследим достижения эго-
футуристов.

Психологическая основа эго-футуризма может быть вы-
ражена словами одной из великих теней прошлого —Мак-
са Штирнера: «Ищите самих себя, станьте эгоистами, и пусть
каждый из вас обратится во всесильное “я”»!»... Но дея-
тельность эго-футуристов не есть философская или мета-
физическая борьба, их творчество не выходит из пределов
искусства —и если эго-футуристы останутся эстетами, если
тепличная атмосфера декадентского квиетизма не вытолк-
нет их из тюрьмы слова, как такового —то их постигнет
преждевременная смерть. Люди, убедившиеся в смерти ис-
кусства, должны отвергнуть его совсем, должны выйти из
пределов словесной жизни на темные поля безумия, оди-
ночества, подполья, религии, всего, что угодно, только не
слова, которое есть смерть для всякой души и для всякой
веры... Признавая эту истину, которую я подчеркнул в кон-
це моей первой книги* — эго-футуристы, однако, неотде-
лимы от чистого искусства, и их анархия есть больше раз-

«Подполье».
рушение старых канонов искусства, чем —жизни... Таким
образом, они стремятся к оживлению трупа. Но как ни раз-
малевывай и ни гальванизируй мертвеца, труп останется
трупом!

Прошлое исчерпано — утверждают эго-футуристы, —
слово мертво, язык убит и опошлен, нет средств для выра-
жения тайн души, каждое произнесенное слово теряет обая-
ние таинственного, внесловесного и внемысленного твор-
чества, которое предшествует опошляющему акту слова, по-
следнее становится только скучной и привычной ложью.
Нужно творить новое слово, новый язык, новые методы ис-
кусства... Но как творить и из чего творить? Тут может прий-
ти на помощь только гений. Гений создаст язык будущего,
понятный только немногим посвященным, гений откроет
новые средства творчества и сразу же покончит с традиция-
ми и авторитетами... Такого гения должен произвести XX
век, он, может быть, выполнит то, о чем мечтали безумцы
слова, начиная от французских декадентов и кончая Васи-
лиском Гнедовым, но пока у эго-футуристов гения нет, и ес-
ли И. Северянин взывает: «Я гений Игорь Северянин», то
это звучит только литературно, то есть лживо... У них даже
нет порядочных талантов, вот почему их «созидание рит-
ма и слова» производит такое мизерное впечатление. В этом
отношении они уступают русским символистам. Если пос-
ледние выковали новый язык, который теперь проник всю-
ду, которым даже злоупотребляют газетные репортеры, —
то это произошло благодаря талантливости Брюсова, Вяч.
Иванова и Андрея Белого... Футуристы подобными талан-
тами пока не обладают, и все, что сделано в этом отноше-
нии Игнатьевым, В. Гнедовым и Александром* Крученых,
не столько талантливо, сколько дерзко и безумно! И здесь
теория футуризма победила само творчество. Теория эта
прекрасна, неоспорима, даже талантлива, здесь мысль Тют-
чева о лживости слова, идея Верлена о замене слова музы-
кой —получили свое дальнейшее логическое развитие. Вот
как выражена эта теория главой эго-футуризма —Ив. Иг-

Таку автора (Прим. ред.).
натеьвым. «Разве не ясна была для каждого искусстца аго-
ния настоящего, прошлого и пошлого? Разве все не в нап-
ряжении к последнему биенью пульса его? Искусство дня
умерло. Умер Шекспир, умерла живопись, умерла литера-
тура. Умерла скопная жизнь. Люди, превратившие искус-
ство и жизнь в жратву, хлопочут вкруг пугающего их одра
искусства (а затем и жизни), —но кислород, но возбуж-
дающие снадобья их лишь ускоряют ждутный миг... Слово
подошло к пределу. Оно утонченно до совершенства. За-
путанный клубок человечьих психо-пертурбаций разматы-
вается младенчески легко на катушки современного слов-
ства... Когда человек был один, ему не нужно было спосо-
бов сношения с прочими, ему подобными существами. Че-
ловек говорил только с Богом, и это был так называемый
рай. Никто не знает эту пору, но мы не знаем, будем ли и
впредь в незнании ее. Человеком постигнуты земля, вода,
твердь, но не вполне. Раскроются они полностью —и неиз-
вестное падет пронзенным от меча узная, и может быть
вернется человеку потерянная горнесть. Пока мы коллек-
тивны, общежители —слово нам необходимо. Когда же каж-
дая особь преобразится в объединиченное Ego-я, слова от-
бросятся самособойно. Одному не нужно будет сообщения
с другим» *.

И. Игнатьев. «Эго-футуризм».
VI.

Поэт эго-футурист —Василиск Гнедов —это крайний
анархист в футуризме. В своем презрении к установившим-
ся традициям и формам искусства он зашел так далеко, что
с ним в этой области никто не сравнится, даже А. Круче-
ных... С головокружительною смелостью он пишет свои бе-
зумные стихи на собственном, ему только понятном язы-
ке, и посвящает их тем, «кто глух и слеп»... Этот язык пред-
ставляет одну непроглядную темь иероглифов, стихи, на-
писанные на этом языке первобытных людей и сумасшед-
ших, не подлежат пониманию и, может быть, вся их пре-
лесть в том, что никакой Венгеров не сможет никогда их
расшифровать... Их можно читать нараспев, и тогда полу-
чается впечатление, будто нет ни двадцати веков культу-
ры, ни человеческих понятий и тяжелой логичности, с ни-
ми связанной, будто мы вернулись снова к темному звери-
ному раю, и язык наш звериный, и еще царит в слабом со-
знании бредовое очарование хаоса... Это особенно заме-
чается в том ни на что не похожем «шедевре» Гнедова, ко-
торый он назвал «первовеликодрамой». Эта «первовели-
кодрама» «происходит без помощи бездарей Станиславс-
ких и прочая», и читается так:

беляьтавилючиъмохаиодроби
сычякаьяпульсмиляетъьгадай
оснахъповеликайьустыизъосами
одназамотыноодноичепраком
устыеустыпомешасидит
извилоизъдоъмкипооянетяликъ
ивотънасукуположоистукайькосмато
ЗавивайЗавиьвайпроносоияуайайнемоьй
стойиспогьнетзалежутънасваяьхдупи
Овотгдерослоьймореплавосива.
Гнедова, Игнатьева и Крученых можно назвать настоя-
щими рыцарями безумия, не побоявшимися довести сред-
ства исполнения своей программы до настоящего абсурда
и подлинного бреда. О Крученых скажу после, теперь же ос-
тановлюсь на Игнатьеве... Как и его собратья —Игнатьев хо-
чет не только оживить мертвое слово, но также заставить
его звучать, иметь цвет и даже вкус... Он хочет «увидеть
звук и услышать спектр»... Творчество его так же безумно,
как и творчество Гнедова, он раз навсегда порывает вся-
ческую связь с творчеством прошлого, творчеством логи-
ческим, осмысленным и общедоступно понятным, он всту-
пает дерзко и смело на скользкие пути алогизма, бестем-
ности и слепого ощупывания в провалах безумия каких-то
еле достижимых, невозможных, ускользающих форм. Им в
этом процессе не владеет вдохновенье, это ясно, он просто
хочет заявить своеволие, показать, как можно писать «за-
умно» и не считаясь со здравым смыслом литературы. Его
проза сильно напоминает те записки и дневники обита-
телей желтых домов, которые были опубликованы в неко-
торых психиатрических книгах, но нужно заметить, что у
сумасшедших все же больше духа в их творчестве, чем у
Игнатьева. Там безумное горение, у Игнатьева же только
«заумное» холодное и намеренное умничанье... И в бессмыс-
ленности можно уловить скрытый смысл, —Игнатьев же и
Гнедов пишут бессмысленно только затем, чтобы поизде-
ваться над старыми формами, но они не дают новых, их
работа в сущности только разрушительная, они опрокиды-
вают литературу вверх ногами, они изобретают фразы и
слова и бросают их в одну, нарочно взбаламученную кучу,
затем все опять перемешивается и взбалтывается до тех
пор, пока не получится винегрет, потерявший все формы и
всяческую связь, — ив таком виде все это преподносится
читателю с весьма характерною просьбой: «бей, но выслу-
шай!»...*

* Творчество Игнатьева не столько безумно, сколько глубоко трагично
по существу. Хотя он и взывает к алогизму («растай в алеющей химере
костлявый полоскатель суеверий — мой ум!»), но пожар безумия не
Для того, чтобы усилить впечатление и, так сказать,
выразить невыразимое, Игнатьев украшает свои «опусы»
нотами, алгебраическими знаками, «опус» же 45-й «пред-
назначен», по словам самого автора, «исключительно для
взирания, а слушать и говорить его нельзя». Бессилие твор-
чества у Игнатьева дошло до того, что в одной из его кни-
жек появилось сообщение в траурной рамке, гласящее: «вви-
ду технической импотенции opus Игнатьева “Лазоревый
логарифм” не может быть выполнен типо-литографским
способом»...

Стремление к цветному звучанию слова, вообще свойст-
венное футуристам — находит себе разработку в статье од-
ного из сотрудников «Петерб. глашатая» Всеволода Свет-
ланова, озаглавленной «Символическая симфония». Здесь
лингвистические искания футуристов выливаются в опре-
деленный канон. Символическая симфония есть синтез зву-
ка и краски. Между гаммой музыки и живописи сущест-
вует, по мнению Светланова — «давно установленное нау-

коснулся его души. И это потому, что душа его была холодна и в ней
царил тот же самый ужас пустоты, который свойственен русскому твор-
честву вообще. Он призывал к бунтарству, находясь в футуристичес-
кой маске («В пропасть у кратера прыгайте! Вздрогнет Время-ремес-
ленник, бешеней забьется Двигатель!»), но его футуристическая бодрость
была только маской, он трагически копировал западный жизненный
огонь, сам же в душе был настоящий русский пессимист-беспочвен-
ннк. Разве не служат доказательством этого следующие его слова:

Почему не желая живу?

Почему умираю, живя?

Почему оживая умру?

Почему я — лишь я?

Почему я мое — вечный гид,
Вечный гид без лица?

Почему Бесконечность страшит,
Безначальность конца?

(«Эшафот»)
кой сходство». Автор преследует идею выражения музыки
в красках и предлагает для осуществленья этой идеи вос-
пользоваться усовершенствованным кинематографом...* Иг-
натьев и его сотрудники также стремятся придать слову
звук, краску и (даже вкус), для этой цели они вводят ноты
в текст своих произведений. Все это лишний раз указы-
вает, в какой зависимости находятся футуристы от симво-
листов и их лингвистических исканий. Ведь ясно, что и «ла-
зоревые логарифмы» Игнатьева, и символические симфо-
нии, и все эти опусы, где слова расположены с особен-
ными ухищрениями типографского искусства — все это не
что иное, как дальнейшее развитие той «магии и алхи-
мии» слов, которую начали Малларме и Рембо и закон-
чил, доведя до абсурда, Рене Гиль... Рембо, еще в то время,
когда во Франции господствовал натурализм, доказывал,
что гласные имеют определенный цвет (а имеет черный
цвет, о —синий, у —зеленый и т. д.). Рене Гиль вводит,
подобно немецким романтикам, в сочетания гласных с со-
гласными, оркестровые инструменты... Таким образом, и в
этом отношении «новизна» футуристических реформ вну-
шает подозрения... Впрочем, преемственного отношения к
символистам эго-футуристы не отрицают, по словам того
же Игнатьева... Особенно в начинаниях этого рода над фу-
туристами царит Малларме. То, что футуристами считает-
ся новшествами, как напр. знаменитая страница с одним
только словом «поюй», стихотворения Гнедова, Бурлюка,,
Маяковского, Крученых, совершенно лишенные смысла и
содержания, отсутствие знаков препинания, затейливые ти-
пографские фокусы и тому подобное —все это давным-дав-
но проделывалось Малларме к ужасу критики и симулиро-
ванному удивлению друзей... Всем известно, что Маллар-
ме, так же, как и современные футуристы, в своих стихо-
творениях, особенно последнего периода, отказался от вся-
кого содержания и смысла, заменив последние утонченной

Подробно эта же мысль была развита Н. Кульбиным (в сборнике
«Студия импрессионистов»).
логикой словорасположения; в этих стихах мысль и идея
совершенно отсутствуют, но зато грамматика и синтаксис
достигают апогея совершенства, чего, между прочим, нет у
футуристов... И у Малларме также попадались не только
страницы с одним, ничего не выражающим словом, но стра-
ницы совершенно пустые, и у него отсутствовали знаки пре-
пинания, и им были использованы всевозможные ассонан-
сы, «анаколуфы, ломающие фразу, эпитеты, согласованные
не с тем словом, к которому относятся грамматически, все
метафорические ухищрения и тому подобное»*. Таким об-
разом, и в чисто внешней технике своих произведений эго-
футуристы, желающие во что бы то ни стало считаться не-
законнорожденными, должны признать в Малларме своего
родного отца, который такой же их несомненный роди-
тель, как в области духа Ницше и Достоевский... К чему
приведет их эта алхимия слов, покажет будущее, пока же
они недалеко ушли от образца...

* * *

Принадлежащий к эго-футуристам поэт Конст. Олим-
пов, член их первой ассоциации — в своих стихотворе-
ниях идет по стопам Северянина. Его оригинальность вы-
ражается в попытках создать «аэропланные поэзы» с тре-
угольником в центре, внутри которого красуется магичес-
кое слово Ego, а по сторонам разбросаны какие-то кабалли-
стическия надписи... В нем по временам чувствуются элек-
трические токи той одержимой устремленности ввысь, ко-
торая у И. Северянина слишком пахнет литературой, а у
Олимпова приобретает металлический звук реальности. Его
алогичность и уединенность иногда приобретает лихора-
дочный оттенок, и тогда он не скрывает своей влюбленно-
сти в то, что нормальные люди зовут болезнью. В следую-
щих стихах Олимпова замечается уклон в область проро-
чественного безумия:

См. статью Рене Гиля о Малларме («Весы» 1908 г., книга 12).
Я хочу быть душевно-больным,
Чадной грезой у жизни облечься,
Не сгорая гореть неземным,
Жить и плакать душою младенца
Навсегда, навсегда, навсегда!

Надоела стоустая ложь,
Утомили страдания душ,
Я хочу быть душевно-больным.

Над землей, словно сволочный проч,
В суету улыбается Дьявол,
Давит в людях духовную мочь,
Но меня в смрадный ад не раздавит
Никогда, никогда, никогда!

Я стихийным эдемом гремуч,
Ослепляю людское злосчастье,
Я на небе, как молния зряч,
На земле, в облаках, —без поместья.

Для толпы навсегда, навсегда
Я хочу быть душевно-больным.

У Олимпова попадаются недурные стихи, как напр.:

Тепло в июне, воздух чудный,
Под вечер грезит коростель
И пеленою изумрудной
Травы ослезена постель.

Вдали плывет над плоскогорьем
Завечерелый серп луны.

В слезах долина, точно в горе,
Полна небесной тишины.

Селенье спит, душе не спится,
И чуда ждет —и мнится в тишь:
Вот-вот примчится колесница,
В эдемы рая улетишь.

Пока об этом поэте определенного ничего нельзя ска-
зать, он находится еще в процессе роста...

Более определенно выражен Димитрий Крючков. Но у
него заметное влияние Блока, проявившееся в молитвен-
ном обожании женственности (снова в пику анти-фемини-
стским тенденциям футуризма, но нужно заметить, что в
этом отношении грешат все футуристы, за исключением
Игнатьева и отчасти Крученых)...У Крючкова впервые встре-
чаем религиозные мотивы в творчестве, и это опять гово-
рит в пользу жизненности футуризма, ведь еще Новалис
сказал, что «настоящая анархия есть именно тот элемент,
из которого возникает религия». Истинный индивидуализм
без религии невозможен, и в этом смысле путь футуристов
есть путь Достоевского, этого вечного двигателя мировой
мысли и всех новых направлений. У Крючкова «ко кресту,
к полевому кресту, торопливо бегут все тропинки, —и лучи
ранних звезд невидимкой, посылают моленья Христу». При-
митивизм Блока и Жамма переплетается у Крючкова со
всеми религиозными устремлениями современности, и этот
поэт, спевшийся душой с полями и лесами русской при-
роды — повинуясь все тому же знакомому мистическому
зову —уходит в келью, в затвор, в уединение, полное лада-
на и цветущей тишины, чтобы

Сладко слезами кропить и кропить
Лик Пресвятой и божественной Девы,
Вьющей златую, блестящую нить.

Петербургский эго-футуризм, как мы видим, в корне
эготичен и теософичен, в созидании ритма и слова идет по
следам символизма, с уклонами в безумие и первобытность
(Игнатьев, Гнедов), творческая работа его направлена к
возрождению заветов декадентства и к интуитивизму в ли-
тературе и критике...
VIL

В то время, как петербургские эго-футуристы не отри-
цают своей зависимости от символистов, —Александр Кру-
ченых в своих критических статьях и «манифестах» объя-
вил открытую войну символизму. В своей статье «Новые пу-
ти слова», он заявляет: «Прежде были жалкие попытки раб-
ской мысли воссоздать свой быт, философию и психоло-
гию (что называлось романами, повестями, поэмами и пр.),
были стишки для всякого домашнего и семейного употреб-
ления, но искусства слова не было». Крученых громоглас-
но заявляет, что «слово шире смысла». Его война имеет
целью отринуть в художественном произведении не толь-
ко смысл, но даже всякий намек на него; по его мнению,
литература до сих пор занималась праздным делом, вся-
кими не относящимися к чистому искусству проблемами,
больше думали о разных вопросах духа, чем о стилистике
и рифмотворчестве, и это привело к тому, что «Пушкин ни-
же Тредьяковского, как поэт, Лермонтов обезобразил рус-
скую поэзию, внесши в нее этого смрадного покойника и
щеголяя в лазури, а Достоевский в своем дерзании посяг-
нул лишь на запятую и мягкий знак»... Взвесив все эти со-
ображения, Крученых снова повторяет, что остается толь-
ко одно: «Сбросить Пушкина, Толстого, Достоевского и проч,
с парохода современности, чтобы не отравляли воздух!..»
Нужно сжечь всю русскую литературу, кроме былин и «Сло-
ва о полку Игореве» и начинать создавать новый язык, сло-
ва и грамматические правила. Нужно жить словом как та-
ковым, вне слова нет жизни!.. Крученых не заставляет долго
ждать, он вместе с разрушительной работой занимается со-
зиданием, он уже написал несколько стихотворений на своем
собственном языке. Одно из них, по словам самого автора,
боле национально и гениально, чем вся поэзия Пушкина и
звучит так:

дыр бул щыл
убещур
скум
вы со бу
рлэз

Во всех этих замечательных стихотворениях нет ни ка-
пли смысла, но это именно входит в задачу Крученых, так
как обыкновенный, логический смысл ему совершенно не
нужен. Он открыл новую истину, что «неправильное пост-
роение предложений (со стороны мысли и гранесловия)
дает движение и новое восприятие мира, и обратно -^дви-
жение и изменение психики рождают странные, “бессмыс-
леннные” сочетания слов и букв». Поэтому —продолжает
Крученых —«мы расшатали грамматику и синтаксис, мы
узнали, что для изображения головокружительной совре-
менной жизни и еще более стремительной будущей —надо
по-новому сочетать слова, и чем больше беспорядка мы вне-
сем в построение предложений, тем лучше». Творчество
должно видеть мир с конца, должно научиться постигать
объект интуитивно, насквозь, и постигать его не тремя из-
мерениями, а четырьмя, пятью и более, нужно уничтожить
бывшие до сих пор в употреблении слова и выдумывать но-
вые, чисто русские, например, вместо слова университет —
«всеучбище», вместо слова драма —«деюга» и т. д. Хотя
Крученых и критикует итальянских футуристов, упрекая
их в шарлатанстве и пустозвонстве, а о себе и о своих то-
варищах говорит: «мы торжественны», это только наивное
игнорирование своей собственной несерьезности. Именно
в нем много неприятной игривости и школьничества, боль-
ше, чем у других футуристов, а его стихи производят впе-
чатление какого-то бесцеремонного вздора... Кроме того,
нужно заметить, что и сам Крученых так же, как его про-
тивники — эго-футуристы — воспринял относительно куль-
та слова, как такового, метод все того же Малларме, у ко-
торого также слово постепенно изгнало из его стихов чув-
ство, идею, логику и синтаксис... Но Малларме был талант-
лив и в его «заумном» творчестве был вкус, была красота,
было уважение к чуду словотворчества, а у Крученых, Хлеб-
никова и Маяковского, кроме самоуверенности и желания
поиздеваться над читателем, ничего нет... В своем отноше-
нии к символизму Крученых напоминает акмеистов. Мо-
тивы отрицания символизма и у Крученых, и у акмеистов
одни и те же, но акмеисты, если станут последовательны,
должны прийти к самому обнаженному и мертвому реализ-
му, путь же Крученых и Маяковского приведет их к футу-
ристическому парнассизму и бессмысленному жонглерст-
ву словами... Крученых и его сотрудники —самое радикаль-
ное направление в футуризме, это гасители духа в твор-
честве, это крайние анархисты в искусстве. Впрочем, даже
товарищи Крученых по сборникам неотделимы от духа сим-
волизма; так, Лившиц говорит, что сущность футуризма
«не ограничивается словотворчеством, что это лишь сред-
ство преходящего сегодня» («Дохлая луна»), а у Хлебни-
кова представление о числах чисто символического харак-
тера, напоминающее Метерлинка... (там же)...*

В Петербурге возник еще один лагерь футуристов, отчасти родствен-
ный кубо-футуристам, под названием «Чемпионат поэтов». Радикализм
этой группы безудержен. «Пушкин, — говорят они, — золото, симво-
лизм — серебро, современность — тускл оме дная Всёдуръ, пугливая вы-
явленьем Духа жизни». Они также признают, что человечество у мерт-
вой точки, что мир кончился, но стремления «Чемпионата» противопо-
ложны кубо-футуризму. В то время, как последний заявляет, что важ-
но лишь слово, как таковое (Крученых), «Чемпионат» идет против сло-
ва «поэтическим боксом», утверждая, что «слово сгнило в слюнявой
жевательнице разума» и что язык в поэзии = 0. Они признают лишь ме-
ханичность, движение, энергетику, последняя — для них вдохновенье.
«В сё дурь», по их мнению, должна окончательно утонуть в энергетике.
Во многом они приближаются к акмеистам, на самом же деле идут в
совершенно противоположную сторону, называя акмеизм «простоду-
шием бараньего стада». К слову и к книге «чемпионисты» относятся
презрительно. «Использованная книга и колбасная кожура выметают-
ся» — говорят они. «Чемпионисты» замечательны тем, что в то время,
как все футуристы, в стихах подражая звериным голосам —в критике
почему-то объясняются общедоступной человеческой речью, — «чем-
пионисты» и в «манифестах» своих верны пресловутому «заумному»
методу, который местами изобличает в них обыкновенную безгра-
Крученых является выразителем группы так называе-
мых кубо-футуристов или «гилейцев» (издательство «Ги-
лея»). К ней примыкают: Бурлюки, Хлебников, Маяков-
ский, Кандинский, Лившиц. Это направление преследует
задачи собственно западного футуризма и усердно повто-
ряет возгласы Маринетти и его друзей. Это они заявили о
необходимости сбросить с парохода современности Толсто-
го, Достоевского и Пушкина. Они же приглашают бойко-
тировать «парфюмерный блуд Бальмонта», «бумажные ла-
ты воина Брюсова», «грязную слизь книг Леонида Андрее-
ва», это в их словаре вы найдете такие эпитеты: «Пушкин
—прославленный пошляк», «Чайковский —любимец писа-
рей и кухарок»... Но они идут еще дальше: они ненавидят
не только стариков, но также и своих соратников, они на-
зывают эго-футуристов «эго-блудистами», а московских «ме-
зонинистов» —пшютистами, вообще проявляют крайнюю
нетерпимость к своему же направлению. Они заявляют:
«Только мы —лицо нашего времени». Они унаследовали
от западных футуристов ненависть к женщине, а также к
мировым гениям в искусстве. «Не посещайте музеев, —
взывают они, —ибо это испортит ваш вкус». «Отвергнем
вчерашний день, его не было!» —говорят кубо-футуристы.
Особенно усердствует в этом отношении тот же Крученых.
Он является самым геростратным из геростратствующих.
Анти-феминизм его беспощаден. «Из неумолимого презре-
ния к женщине и к детям, —говорит он, —в нашем языке
будет только мужской род». Но он сам же себе противо-
речит, так как некоторые собственные его стихи воспевают
безумную любовь к женщине. Как например:

мотность, так что из всей их речи можно лишь понять, что «в настоя-
щее время они распылительно популярят бокс» и что следствием этого
явится на символической могиле Брюсова «поэтическая потаскунка!»...
Как трусишка, раб, колодник,
Ей будь преданнейший сводник
И не лай!

Схорони надежды рано,
Чтоб забыла сердца раны,
Помогай!

Позволяй ей издеваться,
Видом гада забавляться,
Не пугай!

И тогда в года отрады
Жди от ней лакей награды,
Выжидай!

Поцелуй поймаешь жаркий,
Поцелуй единый, жалкий
И рыдай!

Ты от большего сгоришь,
Пусть же будут вздох и тишь,
Не мешай!

Вместо выставок картин, кубо-футуристы рекомендуют
«открыть музей народных вывесок и лубков»; чувствуется
также презрение к труду в искусстве, Крученых советует поэ-
там писать на своих книгах: «Прочитав, разорви!..» Сочи-
чинения Крученых и его сподвижников без комментариев
необъяснимы. Их творчество всецело и вполне «заумно».
«Наша будетлянская книга (‘Трое”) имеет несколько кож,
как трудно будет грызть нас!» —радуется Крученых. Бле-
стящую, хотя и не лишенную иронии, характеристику кубо-
футуристов дал К. Чуковский. Его теория, что «гилейцы»,
или «кубо-футуристы», являются наследниками русского
нигилизма —вполне разделяется мною. Их бунт, бунт ли-
тераторов против литературы —мне очень близок, по мое-
му мнению, —в этом бунте даже есть что-то надрывное, но
опять повторяю —та заметная примесь гаерства, которая
наблюдается у некоторых кубо-футуристов, —пачкает дух
их бунтарского творчества, и последнее не рвется к небу,
как подобает футуризму, а бессильно опускается в болото...
Бесспорно, между ними наиболее смел и искренен все тот
же Алекс. Крученых*, он идет напролом настоящим «бок-
сом», но его бунт лишен духовного благородства, которое
присуще Маринетти. Влияние последнего на А. Крученых
не подлежит сомнению. Грамоты Крученых («Слово, как
таковое», «Декларация слова» и пр.), являются только сла-
бой копией манифестов Маринетти. (Последний за год до
«декларации» Крученых требовал в своем замечательном
манифесте упразднения психологии в литературе и призы-
вал уничтожить синтаксис и знаки препинания)...

Из поэтов-«гилейцев» меня поразил Давид Бурлюк.
Кроме несомненного таланта, в нем есть нечто, что слиш-
ком много говорит моим личным настроениям и симпа-
тиям, вот почему не могу не отметить этого оригинальней-
шего мыслителя в футуризме... Какая тяжелая, ог-
рубевшая в тупом проклятии —усталость дышит в этих сти-
хах и как много в них отвращенья к жизни и тюремности!..
Как тускло, как безотрадно и горько воспринимается им
мир и какая каменная скорбь в этом понятии —«жить!»
Солнце у него —каторжник, небо —труп, а звезды —«чер-

* Удивительно хороша и тонко-ядовита его брошюрка «Черт и рече-
творцы»... Здесь он подложил мину под всю русскую литературу, на-
чиная с Гоголя и кончая Сологубом. Это больше, чем сатира, и никто,
кажется (кроме разве В. В. Розанова) на нечто подобное не отважился
бы!.. Тут все наши «неприкосновенные» авторитеты и старцы осмея-
ны, и осмеяны зло, с бешенством вызова, с огнем и злобой. Никого не
пощадил бесстрашный будетлянин!.. Особенно пострадал Л. Толстой,
Достоевский и Сологуб!.. Читая эту замечательную книжку, я простил
А. Крученых все его «Бухи лесиные» и «Взорвали!».. Ведь это же именно
то, что, так нужно в наше рабски-бездарное и бездушное время!.. Ведь
это же та самая пощечина, в которой так нуждается наша заплесневшая
«литературщина!» Нет, я вижу, что и Крученых нужен!
ви, пьяные туманом»... Озлобленно смотрит на природу Д.
Бурлюк, она у него грязная, помятая, и усталая, и он не
может написать ни одного стихотворения без какого-ни-
будь тяжелого ругательства или тупо-скверного эпитета,
больною бодростью хочет оправдать кличку «футурист»,
но даже его подбадриванья дышат отравой («будем лопать
пустоту!» —сколько горькой немощи в одной этой бес-
крылой надежде)... А сам изнемог, сам источен все теми же
червями пустоты, проклятья и одиночества, которые непо-
нятны ни Маринетти, ни футуристам (настоящим), в чем не
побоялся и откровенно признаться:

А я идти устал, и все мне надоело,

И тот, кто днем был ал, и то, что было бело...
VIII.

К кубо-футуристам принадлежала ныне уже покойная
писательница — Елена Гуро. Об этом удивительном даро-
вании трудно сказать в нескольких словах, творчество этой
нездешней, безумно-прекрасной души требует отдельной
статьи... Мне же приходится только ознакомить читателей
с ее обликом. В своей книге рассказов «Шарманка», Гуро
находится на грани между мистическим реализмом и тем
новым символизмом, к которому она пришла впоследствии
и который толкнул ее к футуристам. Душа утонченная до
последнего надрыва, влюбленная в нездешнее чудо, вся по-
груженная в свои, никому не доступные, бредовые откро-
венья, постигающая сначала нутром, потом алогичными
усилиями, ту закрытую для нас душу земли, то навеки за-
печатанное и непостижимое, к чему стремимся лишь в
редких расцветах чуда... В этих рассказах Е. Гуро дошла до
виртуозности в том слепо ощупывающем, проникающем
насквозь постижении земляной тайны, которое граничит с
гениальной интуицией... Она безумно любила свою род-
ную землю —и земля цвела, колдовала, баюкала чарами в
ее рассказах. Умела сливаться с никому не ведомой душой
мебели, пустых, старинных комнат, детских и улиц, пред-
меты оживали под ее пером, перешептывались, сквозили
темной своей жизнью... В своей драме «Осенний сон», Гуро
воссоздала бледный очерк чародея русской тайны —князя
Мышкина; сколько любви и женственной глубины вложе-
но ею в этот образ!.. Только один Вячеслав Иванов в замет-
ке, полной удивительного понимания тайны Гуро, отме-
тил ее книжку, эта заметка (журнал «Труды и дни», 1912 г.,
№ 4-5) является ключом к дверям творчества преждевре-
менно угасшей поэтессы; быть может, она заставит полю-
бить чудно-безумную душу тех немногих, которые так же,
как она, печально и больно ищут внежизненного!

Последние произведения Гуро (в сборниках «Садок су-
дей», «Трое» и друг.) это, может быть, самое значительное,
самое серьезное, что есть в футуризме. Здесь нет кривля-
ний и выпадов кубо-футуристов, а есть лишь мучительное
желание проникнуть в неизведанные бездны мира... Здесь
символизм дошел до крайней своей черты, и хотя некото-
рые вещи еще отзываются Метерлинком, —в них бесспор-
ная оригинальность и нечто совсем неожиданное по прие-
мам и по форме...

Совершенно особый характер носит творчество футу-
ристов московских, объединенных вокруг альманахов «Ме-
зонин поэзии» с поэтом Шершеневичем во главе. В их на-
строениях царит Игорь Северянин, но они свободны от
крайностей футуризма, они как бы составляют его правое
крыло. Они уже успели возвести северянинские мотивы в
догмат, а сами открыто признаются в любви к романтизму,
заявляя: «Мы романтики более, чем другие, мы романти-
ки от котелка до башмаков». Все они влюблены в Очаро-
вательную Даму и грезят о ней чисто по-блоковски, это —
напудренные Пьеро, забавляющиеся своим детским весе-
льем, галантно-улыбчивые и слегка жеманные; весь их фу-
туризм выражается в ассонансах и ново-глаголах по рецеп-
ту И. Северянина, они и не думают отказываться от прош-
лого, наоборот —они даже влюблены в это прошлое со всею
нежностью юности... Они переругиваются с Бурлюками и
Крученых и, вопреки последнему, заявляют, что «слово не
есть только сочетание звуков, но в нем есть что-то неопре-
деленное». Московские «мезонинисты» не столько футури-
сты, сколько, собственно, модернизированные романтики,
верные Блоку, но влюбленные также и в И. Северянина...

Среди них выделяется даровитый поэт — Вадим Шер-
шеневич. Это поэт еще очень молодой, начавший печа-
таться чуть ли не с прошлого года, но уже много написав-
ший. В его стихах заметно влияние И. Северянина, и влия-
ние это настолько сильно, что мешает увидеть настоящую
физиономию поэта. Но даже несмотря на зависимость от
Северянина, в Шершеневиче есть много оригинального и
самобытного. Уже в первой книге «Сагтта» —он обнару-
живает тонкий аристократизм в понимании прекрасного,
в любовном и строгом отношении к рифме. В последую-
щих книгах («Романтическая пудра» и «Экстравагантные
флаконы»), Шершеневич уже яркий футурист, но в его на-
строениях меньше северянинской пошловатости, зато боль-
ше восемнадцатого века, утонченной галантности и чисто
женственного кокетства... Словно видишь перед собой, чи-
тая его стихи —изнеженное лицо пажа, влюбленного не
столько в даму, сколько в самого себя. Паж пресытился утон-
ченностью влюбленности, устал от нежных воздыханий и
любовных турниров, глаза его подернуты сладостной дым-
кой истомы и, легко скользя по паркету —он словно тает
в галантностях и кошачьих ужимках, но не чужд также и
легкой иронии и болтливости...

Напудренный и надушенный, поэт любит мистику ду-
хов, насыщенные одурью женственности будуары, малень-
ких, бледных дам, а также —Лафорга, которому поклоняет-
ся, как идолу... Иногда он любит погаерничать и не прочь
даже «спеть “Miserere” на мотив кэк-уока», и ему, как и Д.
Бурлюку, ведома пресыщенность пустотой, но он не делает
из этого трагедии, а забавляется хандрой, обладая секре-
том превращать всякое настроение в стих. Для него форма
— это все, и вне формы нет искусства; этой фанатической
преданностью форме Шершеневич напоминает француз-
ских декадентов, в этом смысле он больше декадент, чем
футурист... В следующем стихотворении —абрис В. Шер-
шеневича:

Вы воскресили «Oiselaux de Chypre» в Вашем
Наивно-голубом с фонарем будуаре,
И снова в памяти моей пляшут

Духов и ароматов смятые арии.

Вы пропитаны запахом; в Ваших браслетах
Экстравагантные флаконы парижских благовоний...
Я вспоминаю паруса Клеопатры летом,

Когда она выезжала на rendez-vous с Антонием.

Аккорды запахов... В правой руке фиалки,
А в левой, как басы, тяжелый мускус...
Маленькая раздетая! Мы ужасно жалкие,
Оглушенные музыкой в будуаре узком.

Кружатся в глазах потолок и двери...

Огоньки, как котята, прыгают на диванах...

О, кочующий магазин парфюмерий!..

О, Галлия, бальзамированная Марциалом!

Шершеневич не только поэт, но также критик и пере-
водчик. Он удачно переводит Рильке, Гейне, Верлена и Ла-
форга. Он —автор теоретической книжки о футуризме
(«Футуризм без маски»), в которой с чисто брюсовской на-
меренной сухостью представлена картина возникновения
и развития футуризма. Вообще можно сказать, что В. Шер-
шеневич — живое доказательство того внутреннего про-
тиворечия, которое характеризует футуризм: в этом поэте
совершенно отсутствует варварское презрение к прошлому
и к культуре, которым так гордятся футуристы, наоборот,
Шершеневичу свойственен даже некоторый переизбыток
культурности...

* * *

Отчасти примыкающий к этой группе поэт Рюрик Ив-
нев —резко отличается от всех русских футуристов. В его
сборниках стихов «Самосожжение» есть несомненно что-
то пророчественное, какой-то безумный экстаз самораспя-
тья, какое-то бурное, лихорадочное желание взойти на кос-
тер, сжечь себя в огне мук и страданий, преобразиться в
огне и в пламени огненном взлететь в вышину безмер-
ную... В его стихах багряные жала огней лижут молитвен-
но возносящуюся душу. Он вкусил тайну сладостную кре-
стной боли, он знает тихую свою, пламенную истину, что
нужно «отряхнуть бремя жизни разом и губами к огню
прильнуть», нужно сгореть дотла в страданиях земли, в по-
рывах безмерных, в одиночных скитаниях!.. В сырые туск-
лые дни всеобщего умирания, постылой жизни, увядших
душ как радостно, как блаженно звучит этот голос —и как
яро, как пышно огневеет дух в кровавых клубах желанной,
близкой, безумной зари:

Я верю в твою очистительность, Горящий,

Палящий Огонь,

В пронзительность верю твою я, молю я,

мне душу затронь:

И искры немеркнущей Истины вложи на

мгновение в кровь

И Дух мой да будет очищенный, и вспыхнет,

и встанет любовь.

Я верю в твою очистительность, Горящий,

Палящий Огонь.

Развей же безумных сомнительность, и душу,
и сердце затронь!

Сквозь огненную боль восторга Рюрик Ивнев, вместе с
Крючковым, входит в храм. Его храм одинок и блаженен
тоской, его храм на самом краю жизни, там, где кончается
разум и кончается крестная мука, расцветая алою розой
любви. И безумно раскрытыми глазами он смотрит в лицо
своего невидимого и ненайденного бога —и ему больно, и
ему нежно, и ему страшно и свободно в огне великом, в ог-
не жертвенном и очищающем!... И он молится:

Тебе, Создатель, я молюсь,
Молюсь, как раб немой, покорный.
Сегодня я, как тать тлетворный,
Но завтра я преображусь.

Тебе, Создатель, я молюсь.
Молюсь! Дрожит и ноет тело.
Молитва новая созрела,
И я, как ангел, вознесусь.
Сгорит, как хлам ненужный тело,
Но дух над миром воспарит.

Пусть плоть и кровь в огне горит:

Душа моя заголубела.

И как он понимает страдальческий путь духа, как он лю-
бит гвозди креста и алую, алую кровь в безднах надрыва, и
молящие, бессильно-пьяные поцелуи, в которых душа без-
донно отдается Палачу усталому и нежно-убийственному!..
Как покорна душа распинающему и изводящему голгоф-
скому чуду, как нежна и восторженна песнь у алтаря жес-
токого Карателя, имя которого —тайна, милость которого
—бич!..

Я ненавижу тело бренное,
Я сердце злое не люблю.
Пусть жизнь берет меня аренная,
Молчу. Прощения молю.

И свист бича, как обжигающий,
Как изнуряющий огонь.

Вот я, —больной и умирающий,
Целую белую ладонь.

Во мне смеется сердце грубое,

Во мне поет шальная кровь,
Картонные целую губы я
И нарисованную бровь.

Горит, горит свеча недвижная,
Сильна прижатая рука.

Ах, нет, не выдуманно-книжная
Моя зажженная тоска.

Я ненавижу тело сочное,
Изгибы рук, изгибы ног,
И вот сознательно, нарочно я
Свое мучение зажег!..
В Рюрике Ивневе зажигается религия футуризма, в нем
надрывная и пылающая «осанна!», в нем мост между сегод-
ня и завтра, воздвигнутый над костром страданья и исступ-
ленного оргиазма духа!.. Это самый талантливый, потому
что самый живой и горящий духом певец футуризма — и
если бы у них было больше таких огненных и неистовых
поэтов, —они бы зажгли огнем неугасимым и возрождаю-
щим нашу гнилую литературу.
IX.

Что же нового дал русский футуризм в искусстве? Мы
видели, что, стремясь выйти из рамок символизма и от-
крыть совершенно новые миры —русский футуризм или
невольно повторяет приемы того же символизма, или же
изобретает бредовый, «заумный» язык, но... и в последнем
случае здесь, собственно, мало нового, так как «заумные»
речи футуристов сильно напоминают плоды крайнего де-
каденства...

Все, созданное до сих пор русскими футуристами —есть
лишь отчаянное стремление победить литературу. И в этом
отношении они несомненно кое-чего достигли. Их писания
действительно не похожи на литературу, литературы здесь
нет, футуризм есть кратковременный отдых от литератур-
ной пошлости и вместе с тем —начало какого-то нового,
еще неизвестного творчества.

Но для меня важно совсем не то, что дал русский фу-
туризм и чего не дал, для меня гораздо важнее тот дух, та
бешено несущаяся волна, та мятежность, которыми проник-
нуто это новое направление. Вот почему я сочувственно от-
несся к его теоретической части и остался мало удовлетво-
рен ее осуществлением. Хотя многое в теории футуризма,
особенно западного, мне чуждо, даже противно (как напр.
культ современной техники, всех этих автомобилей, дири-
жаблей, кинематографов и прочей пошлости, которая имен-
но прежде всего должна погибнуть), но есть в этой теории
нечто, что для меня важнее всего, что и возбудило во мне
интерес к футуризму. Это: безумная апология личности,
крайний индивидуализм, дерзающий, огненный, острый,
подобный раскаленному мечу, пронзающему застывшую мер-
зость наших дней херувимской молнией; ненависть к ав-
торитетам и старческому хламу, превращающему порывы
мысли в злачное цветение мертвой лжи; адогматизм, бес-
страшные стремления к неизведанному и желание поста-
вить новый храм над бездной времен, наперекор всему ми-
ру!.. Эти элементы составляют, по-моему, важнейшую суть
футуризма, в них последний является бешеной, геростра-
товской вспышкой, пламенным импульсом к творчеству.
И этот порыв к творчеству, этот весенний зеленый шум, не-
сущийся к нам с Запада сквозь упругие тела молодой Рос-
сии —является вестником возрожденья для нашего време-
ни. Теперь, когда смерть —содержание дней наших, когда
смерть —символ всей нашей захудалой и пустой жизни, фу-
туризм может и должен влить в истощенные жилы совре-
менности бурную кровь новой жизни... Назначение футу-
ризма — победить смерть русского творчества. Он должен
засыпать могилы душ багряно-пышными цветами, и на них
отпраздновать буйную, полную пьяного веселья, вызова и
безумия —весеннюю вакханалию!..

Трудно и бесполезно говорить о будущем футуризма, о
тех формах, в которые он со временем может вылиться. Тут
ему не избежать, я думаю, в конце концов, в свою очередь,
того же академизма и пошлой благонамеренности, против
которых он так горячо ополчается нынче... Да у таких нап-
равлений, как футуризм —и нет будущего, а есть лишь на-
стоящее. Это sturm und drang минуты, это граната, разры-
вающаяся от безумного напряжения всех творческих сил, а
от нее, быть может, ничего и не останется, разве лишь дым
да мгновенно потухающий огонь!.. Но задача футуризма
не в том, чтобы созидать, а в том, чтобы разрушать, уни-
чтожать и жечь то, что в искусстве и в мысли убило дух,
убило творчество и индивидуальность, то есть: рутину, ака-
демизм, измельчанье, гнилой догматизм и литературную
ложь.

Может быть, достижения футуристов тусклее их теории,
может быть, они достигли совсем не того, чего хотели до-
стигнуть. Все это не так уж важно. Ценно в этом, во всяком
случае, —удивительном направлении лишь одно: его дер-
зающая смелость и его безумная мечта... И за эту бешеную
дерзость, за этот рыцарский вызов миру, можно простить
футуристам все их ошибки и недостатки... И не то в них
замечательно, что они плохие литераторы, а то, что они не
побоялись заявить неслыханное своеволие и пошли пламен-
ной ратью против мировой лжи, против жизни и ее желез-
ных законов!

Огненными крыльями зашумели они над землей, над
человеческим стадом. Молниеносной зарею вспыхнул их
творческий бунт... Море смеха и тупости преградило им
путь, тяжелые тучи сгустились пред ними грозой...

Но бесстрашно напирают на косную массу безумные ле-
гионы.

Врезавшись острым напором в мертвое тело культуры
—звонко бросают молодые пираты старому миру свой гор-
дый клич:

...Дерзновенной атаки

Возводим довлеющий столп
Для себя,
Чтобы рушить вожделенно
Неизменный
Миф бытья!

(Ив. Игнатьев).

4 Декабря 1913 г.
Киев.
БЕЗУМИЕ, ЕГО СМЫСЛ
И ЦЕННОСТЬ
НИКОЛАЙ ВДВУЛИНЪ.

БЕЗУМ1Е,

ЕГО СИЫСЛЪ и ЦЕННОСТЬ

ПСИХОЛОГИЧЕСК1Е ОЧЕРКИ

-- СЪ 24-мя И Л Л Ю С Т Р А Ц IЯ М И. -

AtJA

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Гяпографи Ф ВаАсМргл и П I ершунина, Звмагородс мая ул., соб да. М-Л»
19X3.
ТВОРЧЕСТВО БЕЗУМЦЕВ

I.

Психология творчества. Творчество в состоянии безумия и
гипноза. —Намеренные и ненамеренные заимствования и под-
ражания в произведениях безумцев. — Как совершается про-
цесс творчества.

О психологии творчества наука и по сие время имеет
смутные представления, оставляя далеко не разрешенным
вопрос о таланте, о происхождении творческого импульса,
об индивидуализации творчества и о тех психо-физических
состояниях, при которых оно происходит.

Быть может, в будущем откроют законы, по которым со-
вершаются процессы художественного творчества; пока же
законы эти непознаны, все теории о творчестве не могут
считаться удовлетворительными.

Что же касается вопроса о творчестве безумцев, то, на-
до сознаться, и здесь ничего не было сделано, если не счи-
тать общеизвестных и односторонних взглядов психиат-
ров, рассматривающих творчество безумцев едва ли не как
симптом какой-нибудь душевной болезни.

Я не задаюсь целью сказать что-нибудь новое в области
психологии творчества и ограничусь лишь тем, что выска-
жу некоторые соображения, возникшие при моем знаком-
стве с творчеством безумцев.

Как известно, безумие не уничтожает умственных и твор-
ческих способностей, существовавших в состоянии душев-
ного здоровья. Так, например, ремесленники, художники,
писатели, медики и литераторы не утрачивают своих спо-
собностей в состоянии безумия, за исключением тех слу-
чаев, когда высшая степень слабоумия или какая-нибудь
другая болезнь мозга не разрушит этих способностей. По
форме выражения и по содержанию, творчество таких бе-
зумцев мало чем отличается от творчества, бывшего до бе-
зумия. Совсем другое дело, когда безумие открывает сок-
ровенные тайники человеческой души, в которых обнару-
живаются, скрытые до того, совершенно новые способно-
сти, граничащие со способностями гениев и крупных та-
лантов. Человек, не бравший кисти в руки, превращается в
художника, не бывший до безумия музыкантом, поэтом,
скульптором, начинает в безумии изобретать музыкаль-
ные инструменты, превращается в композитора, в скульп-
тора, в поэта и т. д. То, что было лишь потенциальной
способностью — безумие развивает в кинетическую, давая
широкий простор творчеству, исторгнутому из темных недр
души. В силу каких причин происходит подобная метамор-
фоза —неизвестно, но интересно отметить, что точно такая
же метаморфоза происходит и в состоянии гипнотическо-
го сна. Так, например, Vogt’y удалось путем опыта доказать,
что в гипнозе усиление душевных способностей значитель-
но выше нормы у интеллигентных лиц (медиков, филосо-
фов). По этому же поводу Gilles de la Touretie замечает: «Мы
видели в состоянии сомнамбулизма бедных, необразован-
ных, обычно абсолютно неспособных девушек, все поведе-
ние которых совершенно менялось, как только они засыпа-
ли. Обыкновенно скучные, они в этом состоянии делались
живыми, возбужденными, иногда даже богато одаренны-
ми» . Ломброзо тоже отметил тот факт, что безумие возвы-
шает ум необразованных людей над общим уровнем и в
значительной степени развивает их интеллектуальные спо-
собности.

Несмотря на приведенные взгляды психологов и пси-
хиатров о душевных способностях в состоянии безумия и
гипноза, творчество считалось патологическим и, следова-
тельно, менее ценным, чем творчество душевно-здоровых.
Но доказать, что творчество безумцев —патологично, а про-
фессионалов —нормально, не удалось, да и вряд ли может
удаться, так как процессы творчества вообще не поддают-
ся экспериментально-психологическому исследованию и,
следовательно, познать психологию творчества нельзя ина-
че, как путем самонаблюдения и путем опроса самих творя-
щих.
При сравнении творчества безумцев с творчеством на-
ших патентованных талантов, приходится сознаться, что
продукты творчества первых и последних —не равноценны.
Но если творчество безумцев и не имело такой же цены,
как творчество наших патентованных талантов, то это про-
изошло совсем не в силу того, что творчество безумцев,
действительно, не имело никакой цены, а просто потому,
что одним их творчество совершенно не было знакомо, дру-
гим же оно было известно в освещении психиатров, взгля-
ды которых на творчество безумцев лишили возможности
дать этому творчеству настоящую цену.

Чтобы не быть пристрастным, я, прежде чем перейти к
обозрению литературных и художественных произведений
безумцев, нахожу нужным упомянуть и об отрицательной
стороне их творчества. Такой отрицательной стороною в
творчестве некоторых безумцев надо признать различные
заимствования и подражания, изредка встречающиеся в
их произведениях. У одной категории безумцев, чаще всего
у одержимых хроническими психозами (за исключением
хронических параноиков), эти заимствования и подража-
ния делаются намеренно и вполне сознательно. Разумеет-
ся, творчество этой категории безумцев не имеет высокой
цены, что многими из них и сознается.

Один из таких безумцев в письме ко мне высказался
довольно откровенно о своем творчестве:

«...Я не сомневаюсь, —писал он, —что хуже пишу, чем
Некрасов и Никитин... Сведения и материал наш, как Вы са-
ми убедились, ограниченный. О своих трудах и, напр., М-ва,
могу сказать одно, что вы ошибаетесь, если думаете, что это
плоды чистого вдохновения, —это плоды корпения, не луч-
ше канцелярского чиновника».

В произведениях другой категории безумцев, по преиму-
ществу у одержимых различными острыми психозами, так-
же изредка встречаются заимствования и подражания, но
с той лишь разницею, что подобные явления происходят
ненамеренно и несознательно. Так, например, вниматель-
но присматриваясь к художественным произведениям безум-
цев этой категории, я иногда замечал, что и в продуктах их
вдохновенного творчества, протекающего всегда стихийно
и неожиданно для самого автора, попадаются образы или
идеи, уже ранее использованные другими авторами. По-
добное сходство в форме или в содержании какого-нибудь
произведения и дает многим повод упрекать авторов в
намеренном плагиате. На самом же деле то, что другим
кажется бессовестным плагиатом — объясняется механиз-
мом самого процесса творчества.

Как известно, далеко не все внешние впечатления, обо-
гащающие наш внутренний мир, могут быть проконтроли-
рованы нашим сознанием. Процесс накопления впечатле-
ний, в большинстве случаев, совершается незаметно для на-
шего сознания (контролирующего я). В момент внезапно-
го, так называемого вдохновенного творчества, автор всег-
да убежден, что он творит нечто новое и оригинальное, не
замечая, что это новое и оригинальное есть не что иное,
как бессознательная вариация тех впечатлений, которые
накопились в его душе незаметно для самого себя. Но ко-
гда человек, повинуясь творческому импульсу, создает та-
кие вещи, в которых другие узнают уже нечто существо-
вавшее раньше, то это еще не значит, что совершен пла-
гиат. Давно полученное впечатление, хотя и при участии
нашего сознания (например, когда-то прочитанное стихо-
творение, рассказ и т. п.), но стертое нашей памятью, ожи-
вает в психической лаборатории автора вновь, чаще всего
бессознательно переработанное и искаженное так же, как
искажается действительность в наших сновидениях.

В произведениях маньяков, некоторых параноиков и
лиц, находящихся в маниакальном состоянии, несознатель-
ные заимствования и подражания, благодаря дефектам па-
мяти, встречаются не чаще, чем у профессионалов. В этом
случае, те из авторов, которые не отдают себе отчета в
своем творческом экстазе, —менее всего имеют право на
упреки в плагиате. От такого нечаянного плагиата не га-
рантированы и величайшие художники всех эпох. Как из-
вестно, Шекспир, Мольер, Вольтер, Бальзак, Золя, Толстой
и многие другие не раз подвергались упрекам в таком пла-
гиате.
Подобными рассуждениями я не имею намерения оп-
равдать творчество безумцев сомнительного достоинства.
Указывая на отрицательные стороны их творчества, я пре-
доставляю читателю судить и о его достоинствах по ниже-
помещенному материалу, состоящему из различных родов
творчества безумцев. Несмотря на то, что приведенный ма-
териал не одинакового достоинства, я надеюсь, что он, тем
не менее, вполне достаточно характеризует безумцев в их
творчестве и бытии.

II.

Поэзия. — Лирические и гражданские мотивы в стихотворе-
ниях безумцев.

Характерною чертою большинства поэтов, не бывших
до безумия таковыми, является искренность и отсутствие
элементов «сочинительства», неизбежного у профессиона-
ла, у которого вдохновение —лишь праздничный эпизод,
облегчающий его творчество. Часто, в ущерб художествен-
ности, некоторые безумцы не исправляют своих произве-
дений, оставляя их такими, какими они создались в период
вдохновения.

Однообразная внешняя жизнь, невозможность удовлет-
ворить свои духовные потребности заставляет безумцев
сосредоточивать свое внимание на прошлом. Прошлое бе-
зумцев, при бедности их внешней жизни, становится более
выпуклым и, невольно, отражается в их произведениях.
Если же принять во внимание одиночество и чувство грусти
или тоски безумца, то неудивительно, что лиризм играет
доминирующую роль в его произведениях.

Вот, например, три стихотворения одного из одиноких,
надломленных суровой действительностью поэтов:
ВОЛНЫ И ЧУВСТВА

Бурные волны моря мятежного

В вихре бушуя вы носитесь:
Бурные чувства, из сердца вы нежного
Песнею вылиться проситесь.
Бурные волны моря смятенного

Скоро ли вы успокоитесь?

Бурные чувства, из сердца влюбленного
Скоро ль исчезнете, скроетесь?

* * *

Ночью холодною
Звезды мерцают

С темного неба
Далекого.

Взор мой печальный
Они привлекают:

Манят к себе
Одинокого.

В жизни унылой
Нам счастье сияет

Искоркой светлой
Заманчиво.

Так же, как звезды,
Оно нас прельщает,
Издали только,
Обманчиво.

❖ ❖ ❖
НЕ ПРИНОСИ СИРЕНИ

Не приноси сирени, ради Бога

Не приноси.

Цветком любви, прекрасным и душистым,
В груди моей страданий не буди.

Я помню нежную головку: как мечтанье,
Увитую сиренью голубой...

Мне грезятся заглохшие страданья

В очах, измученных тоской —
Не приноси сирени, ради Бога,
Не приноси.

Я помню, как о светлом счастье грезы
С прелестных уст, алевших, словно розы
Слетали весело в те роковые сны.

Недолго им пришлось носиться на просторе.
Нет! о скалистый берег жизненного моря
Безжалостно разбилися они.

Не приноси сирени, ради Бога,
Не приноси.

Я помню о сметенных моря волнах

От бури и грозы,

Я помню, как в глазах мольбы и страха полных,
Дрожали две слезы...

Не приноси сирени, ради Бога

Не приноси.

Я помню гроб, украшенный сиренью,

В печальный, хмурый день,

И похорон унылых пенье

И вкруг могил цветущую сирень...

О, пощади.

Не приноси сирени, ради Бога,
Не приноси.
Печатью тихой грусти отмечено большинство стихот-
ворений, написанных, под влиянием воспоминаний, одино-
нокими поэтами, забытыми, нередко, даже и ближайши-
ми родственниками.

Один из таких поэтов пишет:

ОСЕННЕЕ ВОСПОМИНАНИЕ

О, неужели должны завянуть розы,
И лилии утратить белизну?

Замолкнуть хоры птиц и ручеек веселый
Льдом заковать певучую волну?

О, неужели, юный друг, прелестный,
Должны угаснуть и в твоей груди
Огни святых желаний беззаветных
И ждет тебя могила впереди?!

Другой поэт из северной страны мысленно переносит-
ся в Индию и сопоставляет свои мечты с мечтами «презрен-
ного и худого» факира:

Меж пышных зарослей тропического леса

Где плещет светлый Ганг таинственной волной
И солнцем залиты святыни Бенареса,
Стоял факир, презренный и худой.

Пестрели стаи птиц, резвились обезьяны,
От тысячи цветов весь лес благоухал...

Но он отверженный, лишь холода Нирваны

Под зноем Индии бесстрашно ожидал.

А в северной стране, суровой и далекой
Где воды и леса мороз оледенил,
Дрожа от холода в больнице, одинокий
Заброшенный поэт лишь о тепле молил,
И грезились ему святыни Бенареса,
Под солнцем пламенным и чудной синевой.
Он видел заросли тропического леса,
И Ганг шумел ему таинственной волной.

И лотос, сладостно вокруг благоухая,
Склонясь вершиною в красавице-волне,
Рассказывал ему про горы Гималаи,
Что белою стеной сверкали в вышине.

Следующие два стихотворения принад лежат перу отстав-
ного офицера, некогда служившего на Кавказе:

ВОСТОЧНЫЕ МОТИВЫ

Тихо шепчутся чинары,
Солнца луч давно погас.
И волшебной грезы чары
Льет восток в вечерний час.

Полусонная картина:
Всюду нега, тишина...
Мусульманка властелина
Ждет с покорностью одна.

С чутко дремлющей душою
Вся склонилась на ковер,
И восточною красою
Блещут профиль и убор.

На плече и нежной шейке,
Как змея, лежит коса,
Слезы две блестят злодейки
На ресницах, как роса.
Мнится ей: за темной далью,

Где ручей меж гор бежит,
Ранен друг смертельно сталью
И беспомощный лежит.

Весь залитый алой кровью,
Что в теченье многих лет
Нежной к ней пылал любовью
И кого при ней уж нет.

Стук глухой калитки дома!..

Кто-то ходит у ворот?!

Поступь мерная знакома...

Сны, прощайте! Муж идет!

* * *

Ветер вздымающий
Волны, пронзающий,
Точно холодная сталь,
Гонит безбрежное,
Море мятежное,
Море Каспийское вдаль;
Тучки небесные
В дали безвестные
Темною лентой плывут;
Тени минувшего,
Тихо уснувшего
В памяти робко встают
И за отливами,
Вечно бурливыми
Манят и в море зовут.
Бездной холодною,
Жадной, голодною,
Даль его кажется мне,
Рока ужасного
И самовластного
Тайны в его глубине.
В море клокочущем,
Злобно рокочущем
Трудно не сбиться с пути,
Где же усталому
И запоздалому
Путнику пристань найти.

Ниже я привожу стихотворение даровитого юноши, о
котором мне еще придется писать, как о художнике, музы-
канте и философе. Стихотворение написано под впечатле-
нием встречи на танцевальном вечере в психиатрической
больнице.

ВАЛЕНТИНЕ

Твой гибкий стан кружил я в вихре вальса...
И в этом вихре все кружились мы.

Ах, никогда бы с ним я не расстался!
Не выпустил бы из рук своей мечты.
Любили ли танцоры, —я не знаю,
Кружились ли?.. Кружились мы одни...
Пылал, любил лишь я, не уставая
Сжимать тебя и прижимать к груди.
Мне грустно лишь одно: —что холодно и гордо,
Хоть вежливо, со мной рассталась ты.

Быть может, этот зал с его толпой притворной...

В другом же месте —обнялись бы мы...

Гражданские мотивы в произведениях безумцев-поэ-
тов встречаются чаще, чем у свободных поэтов, и это не уди-
вительно. Искренних выразителей мировой скорби боль-
ше в «сумасшедших домах», чем на свободе. Нервность, впе-
чатлительность, чрезмерно развитая эмоциональная жизнь
и чувствительность —вот признаки страдальцев за миро-
вую скорбь. Их психо-физический организм не выносит
страданий; хрупкие, нежные натуры надламываются и при-
носятся преждевременно в жертву «сумасшедшим домам».
Одного поэта глубоко волнуют такие события, как извест-
ный кишиневский погром, и он высказывает свои думы в
стихотворении, озаглавленном:

МИРНЫЕ ДУМЫ
(после чтения газет)

Мне тяжело читать кровавые страницы,
Что нам о племенных раздорах говорят
Как тяжело смотреть на сумрачные лица
Семьи, где издавна господствует разлад.

Отчизну я люблю глубоко, и желаю

Всей полнотой души цвести и крепнуть ей,
Но к племенам чужим вражды я не имею,
Ей места нет в душе незлобливой моей.

Чтоб миновали дни тревог ожесточенья,
Чтоб позабыть вражду и ненависть свою
Покорные Христа высокому ученью
Все племена сошлись в единую семью.

Другого волнуют несправедливость, неравенство, и он
в длинном стихотворении задает «проклятые» вопросы:

ОБЪЯСНИ ПОЧЕМУ?

Объясни, почему без нужды можешь ты
Тратить деньги на прихоти вздорные,
Объясни, отчего не могу нищеты
С плеч моих сбросить бремя позорное?
Ты мне должен сказать, отчего можешь спать

Весь свой век, не трудясь, не работая?

Мне же глаз не сомкнуть и болит моя грудь
И весь полон тревог и забот я.

Средь роскошных палат, уважаем, богат,
Ты ведешь жизнь привольно-свободную,
У меня ж крова нет, я в лохмотья одет,
И влачу долю вечно-голодную.

Объясни, почему, в толк того не возьму,
Все при встрече тебе улыбаются?

А меня, бедняка, как лихого врага,
Иль как вора, с презреньем чуждаются.

Закрутив волоса, твоя женка-краса
В бархат, шелк и атлас наряжается,
А моя же —боса, видят то небеса,
Над работой в грязи надрывается.

Вижу, детки твои, средь довольства, любви,

В резвых играх, смеясь, хороводятся.
А мои же сынки —хилы так бедняки,
И от голода, стужи, изводятся.

Вдохновение иногда застигает поэта врасплох, когда под
рукой нет ни бумаги, ни карандаша; в такие минуты поэт
царапает на стене или на подоконнике, не в силах проти-
востоять неожиданному вдохновению. Я привожу стихот-
ворение поэта, который, расхаживая по коридору, неожи-
данно вдохновился и, не имея под рукой бумаги и чернил,
принужден был написать на печке выпрошенным у служи-
теля карандашом:

Траурным флером муза оденется,
Лира умолкнет, увянут цветы.
Сон золотой этой жизни рассеется;
Грезы земли сменят неба мечты.
Стоны умолкнут, стихнут рыданья.
Слезы иссякнут, затихнет печаль,
И отдохну я, забуду страданья.

* * *

Не встречу с улыбкой я солнечный день,
Нет! В трауре вечном, с грустным лицом
Сумрачно буду брести до могилы,
Изнеможденный, под тяжким крестом
Бесплодно потрачу последние силы.

До сих пор, душа поэта, как безумца (в смысле его ис-
ключительных душевных переживаний) не отражалась в
приведенных мною стихотворениях. По содержанию поме-
щенные стихотворения ничем не отличаются от стихотво-
рений других поэтов. Но из этого не следует, что у безум-
цев нет иного содержания, кроме уже выраженного выше.
Наоборот, безумие только и характеризуется тем, что одер-
жимый им переживает совершенно новые настроения, жи-
вет более интенсивными чувствами, ощущает внешний мир
тоньше, чем, например, душевно-здоровый. Разумеется, что
и новый мир грез, призраков и тончайших настроений дает
огромную пищу душе безумца, заставляя его, нередко, изме-
нять коренным образом свое отношение к людям и к миру.
К сожалению, у безумца редко является желание отразить
этот новый мир в своих произведениях. Причины этого не-
желания, может быть, кроются в несовершенстве нашего
языка, неприспособленного к выражению всего того, что
находится за пределами повседневного опыта. Если же но-
вые душевные переживания мучительны, то большинство,
конечно, стремится их не вспоминать. В таких случаях бе-
зумец сосредоточивает свое внимание на прошлом, как это
и видно из предыдущих стихотворений.

Но у некоторых поэтов хватает силы не только бередить
свои незажившие раны воспоминаниями, но и делать эти
раны предметом своего вдохновения. Как пример, я приве-
ду стихотворение одного из таких поэтов, взявшего эпиг-
рафом к своему стихотворению глубокое изречение: «Не
подымай пыли на жизненной дороге». Привожу его полно-
стью:

РАТНЕМА

Неприятные мысли
(Посвящается врачам и знакомым)

Образы... слезы... порывы... апатия...

Ночи бессонные... Бред наяву...

Чувства расслаблены... Воля притуплена...

Боль в голове и в мозгу.

Чудятся прошлые цели, стремления,
Все —обрывается вдруг...

Где ты, энергия? Сила влечения?

Гнетом сковали вокруг!

Вижу пейзаж: За рекой, за широкою,

Лес зеленеет. Сено в копнах,

В водную зыбь, погрузись, одинокая
Чайка ныряет в волнах...

В призраках зорких встают привидения:
Говор людской отдается в лесу.

Все говорит о бездельном терпении,
Долю затрат и лишений несу.
Нет постоянства в болезных видениях:

Все —пронеслося, смолкая вдали.

Всходит звезда, но мерцая в мгновениях: —

Свет —замирает в тени.

Мне непонятны томящие тяжести,
«Страдная участь» —ответ.

Жизнь —пустозор... Все щемящие радости—
Ряд «наседающих» бед.

Снова фантазма: ночь надвигается,

Сыплет по небу звездный надел...

Сонные ветви к земле опускаются...

Чу... Кто-то песнь «всепрощения» запел.

Чудятся образы... светлые, милые,
Близких, отшедших в покой.

Мати... всепетая! Волей и силою
Крест донести удостой.

В заключительных строках этого стихотворения отме-
ченные мною курсивом слова «мати», «крест», «удостой»
написаны автором по-славянски. По всей вероятности, эти
слова случайно ассоциировались с такими же словами в свя-
щенном писании на славянском языке, и автор, желая их
оттенить или символизировать, прибег к помощи славян-
ского шрифта.

Следующие два стихотворения продиктованы желанием
авторов изменить нелепые взгляды на безумие. Один из
них пишет:

Мне говорят: родной, ты болен,
Твой мозг окутан пеленой,
И, темным роком обездолен,
На жизнь ты смотришь, как больной.
О, если к правде порываться,
Лелеять нежные ростки,
И чутко, больно отзываться
На отзвук горя и тоски.

О, если видя ежедневно
Ярмо нужды —венцом труда
Пить горечь слез, терзаться гневно —
Пусть буду болен я тогда!

Другой свое стихотворение посвящает психиатрам под
таким заглавием:

ПЕСНЬ БОЛЬНОГО ВРАЧАМ, ПОСЛЕДОВАТЕЛЯМ
ОТЖИВАЮЩЕЙ ПСИХИАТРИИ

Как имя нам? Что за собранья
На праздниках для нас чужих?
Нам имя: «Тяжкое страданье»,
Собранье ж —совестей больных.

Веками созданное горе
Мы на своих несем плечах,
И слез людских бездонно море
Заключено в наших очах.

О люди, люди! помогите
Нам одолеть недуг души,
Словами Бога нам скажите:
«Иди, но впредь лишь не греши».

О, верьте нашему сознанью
Вы не всегда с нами правы.
Нам имя: «Тяжкое страданье»
Но мы такие же, как вы.
Мы ждем и жаждем исцеленья
Но не от вас, как от врачей,
С собой мы ищем примиренья
Чрез вас, как равных нам людей.

Обзор поэзии безумцев был бы неполон, если б я умол-
чал о поэтессах.

Замечу, что женщины в психиатрических больницах
пишут довольно редко. Это обстоятельство объясняется тем,
что в интеллектуальном отношении женщина менее устой-
чива, чем мужчина. Сильные душевные потрясения скорее
истощают ее мозг, и, следовательно, скорее распадается и
ее духовная жизнь. Но за исключением, пожалуй, слабо-
умных и тех, кто находится в состоянии острого психоза
(сноподобной формы безумия), все остальные не чужды ли-
тературного дарования. В состоянии безумия у многих ду-
шевные процессы протекают интенсивнее и индивидуаль-
ность женщины становится ярче.

Тяжелая больничная обстановка и скудость впечатлений
невольно приковывает их к своему прошлому, которое в
большинстве случаев и служит содержанием их произведе-
ний.

Так, например, одна пишет:

Как томительны ночи в больнице!

Словно своды несчастной темницы
Угнетают и давят.

В эти серые стены-громады
Не заронит хоть искру отрады
Даже солнышко яркого дня.
Вдоль облезлой и бурой панели
Приютились рядами постели,
Покоробленный, в пятнах весь стол;
Нет в окне занавески кисейной,
Не прикроет и коврик затейный
Этот грязный, некрашеный пол.
Голосок не раздастся здесь детский
Здесь улыбки и радости редки,
И мучительно тянется ночь.

И томят меня стены больницы...

Кабы крылья мне, крылья бы птицы —
На свободу я вырвалась прочь!

Той же грустью и тем же томлением по свободе обвея-
ны два стихотворения другой поэтессы:

Мне вечер помнится над мирными полями,
В бездонной синеве барашки облаков,
Чуть видный огонек меж дальними стогами,
В уснувшем море ржи мелькание цветов.

Я помню темный сад, величественно-гордый,
Заката отблеском он ярко озарен,
И жизни трепетной могучие аккорды
В тиши загадочной таит безмолвно он.

Я помню старый сад с мечтательною тенью
Заросших, сумрачных, таинственных аллей
С кустами нежных роз, с душистою сиренью,
С беседкою среди запутанных ветвей.

Мне помнится село и тихий пруд в осоке
Душистых ив седых задумавшийся ряд,
Тревожно крик гусей несется издалека,
Полыни, конопли струится аромат.

На берегу пруда мне помнится дорожка
К плотине... на пруду купальни силуэт,
И церковь на горе, и ветхая сторожка —
Картины милые, увы, минувших лет.
Мне хочется опять прильнуть к груди природы,
И аромат полей всей грудью вновь вдохнуть,
Вкусить их вольных грез, блаженство и свободы
И гнет тоски моей мучительной стряхнуть.

Мне душны этих стен унылые преграды

Где только чрез забор лазурь небес видна
Где в тесном дворике, за плотною оградой
Как в клетке зверь метаться я должна.

Как пленница, средь стен я этих изнываю.

О, если б хоть на миг, хоть в мимолетном сне
Картины милого, оставленного края
И прежних светлых дней увидеть снова мне!

III.

Прозаические произведения безумцев. Чем отличаются их
произведения от произведений профессионалов. Психология и
быт в рассказах безумцев. Рассказы: «Бал эксцентриков», «Мой
дом», «Любовь к человечеству». «Патологическое» творче-
ство. Страницы из дневника безумца. «Послание хорошенькой
женщине» и рассуждение на тему: «Нагая женщина».

Прозаические произведения безумцев заключаются в
их дневниках и исповедях, в повестях и рассказах, крити-
ческих и философских статьях. По внешнему своему виду,
произведения безумцев иногда не обладают теми художе-
ственными достоинствами, какие свойственны произведе-
ниям талантливых профессионалов. Но это и неудивитель-
но, если принять во внимание, что творчество безумца в
большинстве случаев является настоящим вдохновенным
творчеством, создавшимся импульсивно, ненадуманно и с
наименьшей тратой своей душевной энергии. Для дости-
жения художественного эффекта, безумец не прибегает к
некоторым техническим приемам и пишет искренне и прав-
диво, оставаясь более свободным и индивидуальным в про-
явлении своего творчества, чем профессионал, заражен-
ный «школой», тенденцией и заботящийся о выработке сти-
ля, интересной фабулы и т. п.

Ниже помещенные произведения безумцев являются да-
леко не лучшими образчиками их прозаических произве-
дений, и я выбрал наиболее интересные произведения толь-
ко из тех, которые имелись у меня под рукой.

Начну с рассказа, принадлежащего перу одного из бе-
зумцев, душевное состояние которого может быть отнесе-
но к группе так называемых острых или, по моему, снопо-
добных психозов (для данного случая —paranoia acuta или
amentia acuta). Разумеется, рассказ, помещенный ниже, под
названием «Бал эксцентриков», не мог быть написан в наи-
более острый период одного из упомянутых психозов и, по
всей вероятности, он написан или в состоянии выздоров-
ления или в светлые промежутки такого психоза.

Автор начинает свой рассказ с описания того момента,
который предшествовал приступу маниакально-галлюци-
наторного состояния. Интересен анализ душевных пере-
живаний, произведенный автором «Бала эксцентриков»,
анализ, дающий нам возможность следить за тончайшими
настроениями героя рассказа, незаметно переходящего из
мира реального —в мир призраков. Интересны в изображе-
нии автора и сами «эксцентрики» —аборигены «сумас-
шедшего дома», фигурирующие в рассказе под теми же
именами, под какими они значатся в психиатрических клас-
сификациях. Сухие и безжизненные психиатрические опи-
сания мании, меланхолии, прогрессивного паралича, ипо-
хондрии и паранойи с ее подвидами в рассказе вопло-
тились в живые фигуры «эксцентриков», которые ожили и
заговорили своим характерным языком. Правдиво переда-
ны и те настроения героя рассказа, которые создались под
впечатлением встречи со златокудрой красавицей Амен-
цией, символизирующей его безумие.
Весь рассказ интересен более в психологическом отно-
шении, чем в художественном, а потому помещаю его це-
ликом:

БАЛ ЭКСЦЕНТРИКОВ

Много дней и бессонных ночей я провел за своею рабо-
той. Она уже близилась к концу. Оставалось завершить ее
заключительными выводами, в которых я должен был ра-
скрыть, полные глубокого и неожиданного значения, мысли.

Я писал, отрываясь от стола лишь на самое короткое
время; засыпал, когда на побелевшем небе уже горела ут-
ренняя заря, тут же над раскрытыми томами, продолжая и
во сне развивать нить своих размышлений.

Впрочем, несколько дней я стал замечать явственно ощу-
тимое, все нарастающее препятствие к ходу своей работы:
я чувствовал, что мозг мой мыслит уже не с прежней ог-
ненной энергией, что черепашьими шагами плетется, раз-
бредясь по сторонам, мое мышление, еще недавно кипев-
шее в неудержимом беге по строго намеченному руслу, как
стремительный поток. Я чувствовал теперь, что какая-то
полупрозрачная пелена отделяет и отделяет меня от мира
и от моего творчества,

— «Надо отдохнуть. Я переутомился», —думал я, все с
большим трудом преодолевая душевную усталость.

Так настал день, в событиях которого я не в силах разо-
браться до сих пор. Дать разгадку происшедшего, объяс-
нить все несообразности и неожиданности, жертвой кото-
рых я стал —я не могу. Последние ночи я провел в полу-
дремоте, во власти быстро сменяющихся грез.

После минутного забытья, в это утро я почувствовал ка-
кой-то странный подъем настроения, желание забыть свой
упорный труд, желание снова окунуться в веселый омут
жизни. Я решительно отбросил в сторону перо, к которому
тянулась инстинктивно привычная рука, с грохотом обру-
шил на пол груду скучных книг и натолкнулся на письмо,
которое, как будто, я не замечал раньше.

Да, мне вчера еще принесли это письмо. Я забыл про-
честь его... Мой друг Альберт приглашал меня к себе се-
годня вечером. Он обещал нечто интересное, не похожее
на то, что мы привыкли встречать в эти дружеские вечера
в его гостеприимном доме. Доктор Альберт звал меня на
«бал эксцентриков».

—«Так кстати», —подумал я.

Вот потянулся день, бесконечный, как вечность. Я с не-
терпением ждал вечера. Пробовал было рисовать себе в во-
ображении возможную картину этого странного бала, но
лукавая мысль, точно издеваясь или опьянев, не останав-
ливалась на том, о чем хотелось думать, и расплывалась как-
то, касаясь поверхностно того, другого, третьего... Я старал-
ся думать, сидя в уютном кресле, о той великой будущ-
ности, которая ждет мою работу, и мечты развертывались
перед мною одна другой роскошнее и заманчивее. Порой я
до того уходил в этот несуществующий, но яркий мир грез,
что, с трудом себе веря, возвращался к действительности, к
серым потемкам уже надвигающейся ночи.

Я оделся двумя часами раньше, хотел было читать, но,
помня утренний обет —провести день, не касаясь книг, от-
бросил раскрытые страницы и вновь отдался бурному кру-
говороту своих мечтаний.

Пробило десять. Пора идти к Альберту. Я поднялся и вы-
шел на улицу. По тротуарам, плечом к плечу, двигались
люди, вплетая свои голоса и громкий смех в хаос звуков,
висевший над улицей. Я шел меж них, чуждый этой вечер-
ней суеты, как окрыленный, не чувствуя ни давки, ни рас-
стояния. Быстро мелькали предо мною вереницы освещен-
ных домов. Вот, наконец, поворот налево, и я уже шел по
знакомой улице, погруженный в темную тишину. Мне от-
крыли дверь, и на верху лестницы меня встретил сам хозяин,
доктор Альберт.

—Добро пожаловать!

—Альберт, скажи, что это за бал эксцентриков?

—Заинтересовал тебя, не правда ли? Сейчас увидишь.
Мы шли над колоннадою, опоясавшей белый зал, где в
легком танце кружились юные красавицы и молодые лю-
ди во франтовских костюмах, точно сейчас сошедших с ил-
люстрации модного журнала. Мне бросилась в глаза одна
особенность картины бала, ласкавшей взор —я сказал бы
— музыкальной красотой: эта призрачность красок, бес-
плотность очертаний. Я видел точно незаконченное, наме-
ченное еще неуверенными штрихами произведение вели-
кого художника, претворившего в жизнь свои мечты.

—Позвольте познакомить вас: ш-Пе Мания —мой друг
Даниэль.

Беспечный смех, порывистая речь, развязные широкие
манеры, поверхность суждений — вот, в нескольких словах,
черты моей новой знакомой девушки с горячими глазами.

Но д-р Альберт влек меня дальше, —через два шага
представил следующему гостю. Меланхолик —было его имя.

Он обладал, должно быть, сосредоточенным характе-
ром, скуп был на слова, лицо его носило печать глубокой
скорби и я был доволен, когда Альберт подозвал к себе смею-
щегося гостя, развязного, милого, с неуверенной, шаткой
походкой.

— Побеседуйте: господин Паралитик, человек прогрес-
сивного направления.

—Да, да! —подхватил его слова г. Паралитик, —знаю, ми-
лейший, мы с вашим дедом летали на воздушном автомо-
биле на южный полюс. Зазябли там страшно, но потом ото-
грелись на самом дне кратера Везувия... Кстати, сегодня я
в тринадцатый раз посетил небо: оно вымощено звездами
и притом прескверно. Приезжайте ко мне, милейший. Мой
дворец на луне, на вершине ледяных гор.

Чудак говорил все это убежденным тоном и, если бы не
лукавая усмешка, порой пробегавшая по его лицу, я мог
бы подумать, что он меня считает за человека слишком лег-
коверного.

—Г-жа Паранойя, счастливая мать прелестной семьи...

Г-жа Паранойя задала мне несколько незначительных
вопросов и перевела разговор на своих детей, показывая их в
толпе танцующих.
— Вот младшая — Оригинария, моя приемная дочь, ее
отец... —и моя знакомая назвала одно всем известное вы-
сокопоставленное лицо: —вы можете видеть в ее чертах
сходство с этим человеком... Высокое происхождение кру-
жит ей голову... Вторая —Религиоза: бедная девочка, не-
видимому, угодна небу... были очевидные знамения, что она
избрана для великого служения Богу... Там сын мой —Кве-
руленс: изумительный знаток законов. Мой любимец мно-
го лет уже с железной энергией восстановляет наши фамиль-
ные права... Там Персекуторий... Обратили вы внимание
на его унылый и мрачный вид? Это несчастный и хмурый
неудачник. Предмет озлобленных гонений со стороны его
бесчисленных врагов...

—Нет, позвольте, —перебил г-жу Паранойю чей-то на-
стойчивый голос. — Позвольте. Ведь не правда ли, я похо-
жа на разлагающийся труп? Бессильны все средства, меня
гложет ужасная, еще невиданная болезнь...

Перед мною стоял, явно волнуясь, человек с гримасою
страдания на осунувшемся лице.

—Г-жа Ипохондрия, —познакомил нас Альберт.

Так проходили мы от одного гостя к другому, и везде я
находил своеобразные черты характера, своеобразный ду-
шевный мир.

Так вот они, эксцентрики. Как странно; их имена как
будто мне давно знакомы, как будто я когда-то слыхал уже
их-

Но расступилась толпа и я столкнулся лицом к лицу с
той, чье имя звучит для меня роковым приговором.

—Аменция, Аменция!

У ней были голубые глаза и золотые кудри по плечам.
Мы сели вдали от шума и повели оживленную беседу, ра-
зом касаясь многих и глубоких тем.

Я не замечал, как мчалось время, и легко, странно лег-
ко становилось на сердце... Там в толпе послышался шум,
кто-то вскрикнул, кто-то ответил угрозой и поднялся свар-
ливый шум многих голосов.

—Уйдем?

—Да, да.
—Я провожу вас?

Не замеченные никем, мы покинули белый зал. Весен-
няя ночь была величаво-спокойна. Надо ли говорить вам,
что прошептала мне Аменция, когда после многих часов
блуждания по сонным улицам, я привел ее к резным две-
рям роскошного дворца?

—Люблю! До завтра, —как эхо ответил я ей и, как су-
масшедший, побежал домой. Уже стало давно светло. Все в
доме поднялись, и каждому я сумел сказать в то памятное
утро несколько счастливых, теплых слов, но люди сторо-
нились от меня.

Дома я сразу погрузился в волшебный водоворот бе-
зумно-радостных, безумно-грустных мыслей... Порою мне
казалось, что я теряю сознание, утопавшее в зыбучем море
идей, затопивших мой горячечный мозг. Какой ненужной,
скучной показалась мне моя работа. Я собрал вместе мел-
ко написанные листы и сжег их в веселом, дымном огне:
ярко вспыхнула бумага, истлела и погасла, а вместе с ней
погасли и мои сомнения, и мои недавние муки...

Помню, кто-то приходил ко мне, кто-то ушел, в недоу-
мении пожимая плечами.

Когда на лестнице застучали грузные шаги и незнако-
мые люди пригласили меня следовать за ними, я покорно
покорился: я догадался, что это Аменция прислала ко мне
своих слуг, что она ждет меня сама в своем богатом зам-
ке...

Коротка была дорога, и я —я до сих пор еще нахожусь
в том заточении, куда кинула меня проклятая страсть. Три
стены с решетчатым окном вверху, крепкая дверь. Люди в
белом приносят мне пищу, а там, за дверью, стоит кто-то
худой, растерзанный и страшный и кричит мне прямо в
уши:

—Ага, ты с нами, ты с нами!

Утром сегодня пришел ко мне человек и, глядя мне в
глаза, сказал:

— Ну, поправляйтесь. Сегодня вы ведете себя молод-
цом.
Где я? В больнице? В холодном подземелье замка? В
предверии Ада? —не знаю.

А бал эксцентриков? Был ли он на самом деле? — не
знаю.

Может быть, это все мне показалось, подумалось сейчас,
пока я торопливо пишу эти несколько строчек? Опять,
опять ничего не знаю...

Я умер бы с тоски, если бы не таинственные видения,
которые я призываю, как властный чародей, из небытия к
жизни...

Вот они мелькают на стене... Кружатся вокруг, крив-
ляясь в уродливой, безумной пляске... Вот... вот на той сте-
не...

* * *

Автор следующего рассказа, озаглавленного «Мой дом»,
написанного в форме дневника — принадлежит к типу
наиболее загадочных людей. Лет 18-ти от роду он совер-
шил ужасное и нелепое преступление —раздробив лопатой
голову 7-милетнему мальчику. Причин своего преступле-
ния он не мог объяснить суду, и суд, при посредстве экс-
пертизы, признал его невменяемым, подверг испытанию в
психиатрической больнице, где он и находится уже 12 лет.
Этот человек, несмотря на свое маленькое образование (он
окончил городское училище), производит впечатление впол-
не интеллигентного, вдумчивого, но очень скрытного чело-
века. Всегда замкнутый, одинокий, избегающий людей, он
целые дни проводит за рисованием, обнаруживая недю-
жинные способности. В своих записках он тщательно скры-
вает свой внутренний мир и остается таким же замкнутым
и холодным созерцателем внешней жизни «сумасшедшего
дома».

Я помещаю некоторые страницы его дневника, инте-
ресные в бытовом отношении. Жизнь «сумасшедшего дома»,
типы безумцев, врачей и больничного персонала обрисова-
ны выпукло, а порой даже художественно.

МОЙ ДОМ

Отрывки из дневника

21-го июня.

Всех в карете нас четверо: я и еще другой больной и
двое служителей, сопровождающих нас.

В карете тесно, колени наши соприкасаются, и мы, при
толчках, не можем даже покачиваться, так как тела наши,
встречаясь, препятствуют этому и только на минуту стиски-
ваются еще сильнее. На дворе теплый весенний день и в
карете, где от дыхания и испарения тел воздух тяжелый,
спертый, делается невыносимо жарко. Голова кружится.
Во всем теле выступает липкая влага. В глазах мутнеет. Хо-
телось бы встать, расправить затекшие члены, которые то-
скливо замирают и болят, но они так сжаты, что трудно и
порою невозможно даже пошевелиться. Все тело охваты-
вает какое-то изнеможение...

«Скорее бы хоть приехать», —думается мне.

Я смотрю на больного, сидящего напротив. Красноватое,
покрытое испариной, лицо его перекошено. Мутные глаза
блуждают. Изо рта, покрытого в уголках пузырьками пены,
течет слюна и, по мере накопления, выплевывается боль-
ным куда попало, причем порою попадает и в окружаю-
щих. Подбородок и жиденькая, похожая на пучок мочалы
борода заплевана. Поверх платья на нем надета длинная,
грубого, серого холста «рубашка» с длиннейшими рукава-
ми; руки сложены на груди и длинные рукава рубашки за-
кинуты за спину, где завязаны в узел.

Больной весь в движении: мотает головой и, в такт сту-
ку колес кареты, беспрерывно издает какие-то непонятные
звуки.
Тело поддергивается судорогами, колени подпрыги-
вают. Запрокидываемая голова ежеминутно ударяется об
оконное стекло, которое, кажется, вот-вот разобьется.

Путь, предстоящий нам, довольно длинен. Служители,
старающиеся удерживать больного в спокойном положе-
нии, что им удается с большим трудом, в конце концов утом-
ляются, выбиваются из сил и, в раздражении, запыхавшие-
ся, с красными потными лицами, озлобленно ругаются.
Больной совершенно безучастно относится к окружающе-
му и ругательства, сыпящиеся по его адресу, не производят
на него никакого впечатления.

Один из плевков попадает в служителя. Тот, выведен-
ный из терпения, с озлоблением хватает больного за лицо,
сжимает челюсти и закрывает ладонью рот. Больной, пы-
таясь освободиться, задирает голову, пробует отшатнуться
в сторону, порывается вперед, судорожно бьется на месте,
но тщетно: рука служителя всюду преследует и настигает
его. Усилия больного делаются отчаянными. Ему с закры-
тым ртом трудно дышать. Налившиеся кровью глаза выпу-
чены, лицо краснеет, багровеет. Он, по-видимому, начинает
задыхаться.

Для меня тягостна наблюдаемая сцена. Я вмешиваюсь:

—Смотрите, ведь он задохнется? —говорю я.

Служитель освобождает тяжело дышащего больного.

—Что же с ним, лешим, делать? —говорит он.

У другого служителя в руках какая-то тряпка, не то пла-
ток.

Я советую повязать больному рот.

—Пусть плюет в платок, —говорю я.

Однако служитель не следует моему совету и, помедлив
и что-то сообразив, снимает с головы больного фуражку и
держит ее у того перед лицом, ограждая таким образом се-
бя и нас от плевков. Больной некоторое время плюет в фу-
ражку. Это продолжается недолго. У служителя устает ру-
ка, которую он держит вытянув или, может быть, ему прос-
то надоедает это занятие, но только он снова надевает фу-
ражку на голову больного.
Соседство больного для меня тягостно. Вид его дейст-
вует на меня угнетающе. Я смотрю на его мутные, беспо-
койно бегающие глаза, на нелепые движения тела, от кото-
рых я чувствую непрерывные толчки, в уши мои врывают-
ся дикие звуки, издаваемые им и во мне подымается ка-
кое-то жуткое чувство. Оно зарождается где-то в глубине
меня и быстро растет и крепнет. Чтобы отвлечься от не-
приятного зрелища, я смотрю в окно, с нетерпением ожидая
конца дороги.

Я смотрю в окно. Тяжелое чувство постепенно замирает,
сменяется другим, радостным, громадным, всеобъемлющим
чувством, говорящим мне:

—«Как хорошо».

Там, вверху, синеет небо, плывут белые тучки, напоен-
ный светом воздух сверкает и дрожит. Впереди виднеется
узкая лента шоссейной дороги. Ее обступает хвойный лес,
прерывающийся по временам широкими просеками. Вни-
зу у дороги зеленеет и колышет своими стебельками моло-
дая травка, кивают головками цветочки —красные, белые,
синие, желтые...

—Как хорошо, —говорю я себе.

Я смотрю на ветви деревьев и хочется взобраться туда,
в их тень, посидеть, полежать на траве. Там, на воздухе, в
лесу, где так тепло, так привольно, так легко дышится, на
воздухе, который напоен лесными ароматами — как хоро-
шо. Это так близко, несколько шагов, но для меня все рав-
но, что тысяча верст... Я несвободен, и только глаза мои
свободно могут наслаждаться зелеными деревьями, небом,
солнцем, а руки и ноги, которые так тоскуют по свободе,
уныло замерли и стиснуты, как в тисках. И все-таки в моей
груди какая радость, какое веселье, какая жизнь.

—Как хорошо...

Нас везут в психиатрическую больницу, находящуюся
верстах в 15-16-ти от большого города. Проходит около ча-
са. Лес кончается. На смену ему выступают поля широкие,
изумрудные, то спускающиеся в овраги, то убегающие вдаль,
к синеющему лесу. Вот и поля кончаются. Впереди видны
какие-то постройки. Мы приближаемся и едем вдоль вы-
сокого забора, из-за которого выглядывают одноэтажные
деревянные строения —павильоны больницы, как объяс-
няет один из служителей. Он называет отдельные здания:

— Это десятый павильон... А это двенадцатый... Дом
смотрителя... Здесь живет главный врач... Это контора боль-
ницы...

23 Июня.

Ясное, солнечное утро. Солнце греет, но не печет. Лег-
кий ветерок доносит запах молодой весенней зелени и аро-
мат цветов с соседних полей. Голубое небо, прозрачное и
искристое, с чуть заметными, как пух, облачками, словно
нежит землю теплым, ласкающим дыханием.

Посередине большого двора, огороженного высоким за-
бором стоит, бросая широкую тень, старый развесистый дуб.
Под дубом деревянные столы и скамейки: здесь больные
летом обедают, ужинают, пьют чай. Кроме дуба и молодой
травки, никакой растительности на дворе нет.

Я лежу на траве и наслаждаюсь прекрасным утром. Во-
круг меня люди с сильно загорелыми, порою совершенно
черными лицами, в старых, изношенных, заплатанных, ко-
гда-то черных — теперь порыжевших, выгоревших от солн-
ца платьях. Одни из них лежат так же, как и я, на траве,
другие бродят по двору, сидят в тени дуба. Несколько че-
ловек в серых форменных блузах, подпоясанных черными
кушаками, стоят в стороне. Толпа людей, окружающая ме-
ня, напоминает мне толпу босяков с Горячего поля или Ни-
кольского рынка.

Ко мне подходит надзиратель.

—Г-н Быхов, вас доктор просит в кабинет.

Я встаю и следую за ним. Мы проходим длинный и до-
вольно широкий коридор, разделяющий павильон на две
половины, и входим в кабинет —небольшую комнату в два
окна. Несколько столов со стульями и два шкафа состав-
ляют обстановку комнаты. На стенах развешены планы па-
лат, какие-то расписания, таблицы. У одного из столов си-
дит человек средних лет с порядочной лысиной на голове.
Он оборачивается и внимательно смотрит на меня через зо-
лотые очки.

—Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста, —говорит он, де-
лая жест рукой по направлению к стулу.

Я сажусь. Доктор, ибо человек в очках —доктор, накло-
няется над бумагами, лежащими перед ним, и с минуту ос-
тается в таком положении.

— Ваша фамилия Быхов? — говорит он, выпрямляясь
на стуле.

-Да.

—Вы знаете, где вы находитесь?

—В больнице для душевно-больных.

—А скажите, кто я такой?

—Вы —врач.

— Скажите, какой нынче год? —продолжает доктор. —
Какое сегодня число, день?

Я отвечаю. Доктор время от времени отмечает что-то в
бумагах.

—Скажите, сколько стоят пять трехкопеечных булок?

—Пятнадцать копеек.

—А сколько стоят три пятикопеечных булки?

—Столько же, —говорю я, —сколько и пять трехкопееч-
ных булок.

—Кто у нас царь?

Доктор несколько картавит и говорить «цар», так что я
не сразу понимаю вопрос и несколько раз переспрашиваю,
прежде чем ответить,

— Повторите за мною: «Двад-цать че-твер-та-я гвар-
дей-ска-я ар-ти-ллерий-ска-я бри-га-да»...

Я повторяю.

— Скажите, кого вы более всего любите на свете? —
продолжает допытывать меня доктор.

Он выжидающе поглядывает на меня в то время, когда
я в недоумении долго размышляю, не зная, что отвегить.

— Право, доктор, я затрудняюсь ответить на ваш воп-
рос, —наконец, говорю я.
Доктор предлагает мне раздеться и подвергает меня
целому ряду различных экспериментов. Он стукает моло-
точком по коленям, подносить к глазам зажженную спич-
ку, при свете которой рассматривает зрачки; колет игол-
кой грудь и заставляет с закрытыми глазами стоять на од-
ной ноге; хватает рукой и жмет в разных местах мое тело,
приговаривая:

—Вам здесь больно?.. А здесь?.. Здесь?.. Тут вы чувствуе-
те боль?..

Мне не особенно приятны все эти опыты, производи-
мые надо мною, и я рад, когда, наконец, доктор меня от-
пускает.

26-го июня.

Вечер. Лежу в кровати. До сна еще далеко. Скучно. Вре-
мя от времени перекидываюсь словами с соседом-изобре-
тателем, с которым вел разговор о воздушной железной до-
роге.

Комната, в которой я помещаюсь, находится напротив
кабинета, она такой же величины, как и последний; в ней
также два окна. Разница только в том, что на окнах желез-
ные решетки.

Шестой павильон, —павильон для буйных, хотя сюда по-
падают и спокойные больные. Так, сюда часто сажают вновь
поступающих больных, и когда врач убеждается, что боль-
ной не имеет склонности к буйству, то его переводят в дру-
гой павильон, где содержатся спокойные больные. В па-
вильоне у больных на ночь отбирается платье, обувь, кни-
ги. Курить разрешается: больным выдается дешевый табак.

Часов в десять вечера служитель с лампой в руках вхо-
дит в комнату, ставит лампу в фонарь, повешенный на сте-
не, и закрывает его на замок.

Мне сильно хочется курить, но, однако, я не могу удов-
летворить свое желание, так как нельзя достать спичек,
которые выдаются только до восьми часов вечера.
Мне приходит в голову мысль попытаться добыть огня
из лампы. Я встаю на стул и просовываю в небольшую щель
вверху фонаря жгутик, свитый из папиросной бумаги. Од-
нако, щель недостаточно велика и жгут застревает в ней,
так что после нескольких неудачных попыток я должен от-
казаться добыть таким путем огонь. Я обращаю внимание
на дверцу фонаря, замкнутую небольшим медным замоч-
ком, который и пытаюсь сломать, что также мне не удает-
ся. Раздраженный препятствиями на пути к удовлетворе-
нию моего желания, которое еще более разжигается от это-
го, я захватываю рукою край дверцы, делаю усилия и в кон-
це концов добиваюсь того, что дверцы приоткрываются на
вершок и одновременно, но уже совершенно неожиданно,
выпадает из фонаря стекло, которое со звоном и разби-
вается на полу.

Я быстро соскакиваю со стула, ложусь в постель и зак-
рываюсь с головой одеялом. В коридоре слышен шум, то-
пот ног. В комнату вбегает служитель, осматривается по
сторонам: взгляд его падает на осколки разбитых стекол.
Он встает на стул и осматривает фонарь.

— Вот так фунт, — говорит он, с изумлением созерцая
исковерканный замок.

Я под одеялом с трудом удерживаюсь, чтобы не фырк-
нуть. Служитель смотрит на меня. Я имею вид спящего че-
ловека. Тогда он переносит взгляд на соседа и говорит:

—Господа, вы не знаете, кто разбил стекло?

—А вы чего смотрите, —отвечает сосед-изобретатель. —
Больные из других палат врываются к нам, выбивают стек-
ла, а вы вместо того, чтобы дежурить —спите и нас же спра-
шиваете, кто разбил фонарь...

—Я не видел, чтобы кто-нибудь входил к вам в комна-
ту, —говорит служитель и, собрав осколки стекол, уходит.

Через некоторое время он возвращается, снимает со сте-
ны фонарь, уносит его в кабинет.

Мы остаемся впотьмах.

На следующий день утром, когда я еще лежу в постели,
в комнату входит надзиратель и спрашивает о вчерашнем
случае с фонарем.
Я высказываюсь в том смысле, что не имею никакого
понятия о происшедшем. То же самое делает сосед-изоб-
ретатель. Надзиратель, подозревает, что фонарь разбили мы,
но не уверен в этом, и ограничивается выражением удив-
ления как мы не слыхали шума, звона разбиваемых сте-
кол —ведь было всего около десяти часов вечера и мы, на-
верное, еще не спали.

Я высказываю предположение, что не с спиритически-
ми ли духами мы имеем здесь дело.

Надзиратель улыбается и уходит.

Часов в десять приходит доктор. Надзиратель просит ме-
ня в кабинет. Когда я вхожу и, по приглашению доктора,
сажусь, тот некоторое время испытующе на меня смотрит:

—Это не вы, г-н Быхов, разбили фонарь? —говорит он.

На полу стоит фонарь с разбитым стеклом и исковер-
канным замком, при виде которого я с трудом удерживаю
смех и отвечаю:

—Нет, не я.

—Может быть, вы знаете, кто сделал это? —говорит док-
тор.

—Нет, не знаю.

—В таком случае, г. Быхов, я должен буду перевести вас
и вашего соседа в общую палату. Я уверен, что это сделал
кто-нибудь из вас.

— Ну что же, доктор, переводите, я ничего не имею про-
тив этого.

После ухода врача меня переводят в общую палату.

2-го июля.

Я сижу на крылечке павильона, ведущем в сад, и читаю
книгу.

—Быхов! —называют мое имя.

Я поворачиваюсь. Позади меня в дверях павильона не-
знакомый больной в новеньком черном больничном кос-
тюме. Молодое безбородое и безусое лицо, темные мягкие
длинные волосы. Выражение лица, глаз — не знаю, что
именно —напоминает мне что-то... Да... Такое выражение
глаз, такое же впечатление произвел на меня другой боль-
ной, виденный ранее... Тот больной страдал извращением
полового чувства...

—Позвольте познакомиться... Муравин... —говорит он,
подавая руку. —Я много слышал о вас,

Он усаживается рядом со мной на крылечке.

—Вы что читаете? —осведомляется он, помолчав.

Я называю вещь, которую читаю: мы говорим об авто-
ре книги и других его произведениях, многие из которых,
как оказывается, мы оба читали. Затем мы беседуем о ли-
тературе вообще, поверяем друг другу свои вкусы, симпа-
тии. Муравин говорит складно, литературным языком. У
него живой, подвижный ум. Вкусы наши во многом сход-
ятся.

—Вы давно в больнице? —спрашиваю я.

Муравин рассказывает.

5-го июля.

У меня завелось в больнице еще несколько человек зна-
комых, из которых один Фофанов, отставной поручик и
бывалый человек, попавший в больницу из-за безумной
любви к спиртным напиткам, а другой — с рыжими во-
лосами и изрядной лысиной, хотя и молодой, немец Гуп-
пер, играющий недурно на скрипке. Впрочем, не так инте-
ресна его игра, хотя и приятно его слушать, как то, что со-
путствует ей. Исполняя какую-нибудь пьесу, он внезапно
прерывает игру и, отложив скрипку в сторону, пристально
уставляется глазами в пол, причем это продолжается до-
вольно долго. Он смотрит все внимательнее и вниматель-
нее и, по-видимому, чем-то сильно заинтересован. Если про-
следить за его взглядом, то оказывается, что внимание его
привлекает какая-нибудь соринка, лежащая на полу. Он
нагибается, поднимает ее и снова рассматривает, пробует
на язык. По лицу видно, что его волнуют все более и более
сложные чувства; заинтересованность переходит в любо-
пытство, которое сменяется испугом, недоумением, ужа-
сом и т. п. И все это по поводу какой-то соринки...

Этот немец Гуппер отличается многими странностями.
Одна из них —поразительное слабоволие, в котором я, од-
нако, убеждаюсь, наблюдая такую сцену: Фофанов, обра-
щаясь к Гупперу, говорит:

—Гуппер, ступайте встаньте в угол.

Гуппер некоторое время переминается.

—Зачем мне становиться в угол? —спрашивает он.

—Я вам приказываю стать в угол... Слышите...

—Да что я, дурак какой, что ли?..

— Вы встанете в угол? —грозно вопрошает Фофанов.

—Да, я...

—Ах, вы не хотите... Хорошо же...

В тоне Фофанова слышится угроза.

—Ну, хорошо... Я встану в угол... —говорит Гуппер.

Он более не в состоянии сопротивляться и с жалкой
улыбкой удаляется в угол, где и стоит до тех пор, пока не
получает разрешения выйти.

Иногда, во время игры, Гупперу приходит в голову бле-
стящая идея — перекувырнуться через голову, и он немед-
ленно ее осуществляет, отложив предварительно скрипку
в сторону.

Жаркий день. В лучах солнца, которые снопами проры-
ваются между деревьями, сверкают, залетая в сад, белые мо-
тыльки. С окрестных полей и из цветочных клумб сада не-
сутся потоки благоуханий. Грудь моя высоко поднимает-
ся...

Прогулка подходит к концу. Я подхожу по мосткам к жен-
скому павильону и, подняв глаза вверх, к величайшему свое-
му удивлению вижу редкое явление. На крылечке стоит
женщина и собирается спуститься в сад. И как характерны,
художественно близки к истине показались мне, придя на
ум, слова поэта:

Эти очи —свет со тьмою,

Очи, полные зарниц,
Окаймленные густою

Ночью темною ресниц...

Это определение поэта кажется мне здесь поразитель-
но образным и точным... Молодая женщина или девушка
как будто осветила все своим прелестным лицом, своею
улыбкой, своими черными глазами, в которых есть что-то
не европейское. Маленькие молнии, вроде зарниц, по вре-
менам сверкают в ее глазах и как бы озаряют меня. Разу-
меется, это явление в этом уголке мира может почесться
праздником.

Я останавливаюсь и несколько мгновений как-то тупо
оглядываю ее. Она, с своей стороны, пристально взгляды-
вает на меня, интересуясь мною, вероятно, по той единст-
венной причине, что я новый больной. Молодая женщина,
подвижная и нервная, легко сходит с крылечка и идет по
мосткам. Я иду некоторое время сзади, но, сообразив, что
таким образом не увижу ее лица, поворачиваю назад, а так
как сад круглый, то чрез минуту я иду ей навстречу и снова
заглядываюсь на красавицу.

Она взглядывает на меня выразительно и упорно, но сей-
час же опускает глаза. Через мгновение ее взор снова свер-
кает, устремленный на меня зорко и вызывающе.

Так продолжалось некоторое время. Мы расходимся и
снова сходимся. Я при встречах упираюсь в нее взглядом.
Она, взглянув на меня, опускает глаза или отводит их в сто-
рону каждый раз, когда встречается с моим взглядом.

Это своеобразная игра глазами.

С ее стороны —это серия взглядов гордых, иногда вели-
чественных, с высоты величия своей красоты, но... мило-
стивых.

С каждой встречей все менее и менее становятся горды
и строги ее взгляды. Не приходит и четверти часа, как вы-
ражение лица моей красавицы уже не только не гордое, а
совсем приветливое... В лице ее даже нечто большее, чем
приветливость, нечто такое, что уже несколько неприятно.
Таковы мужчины... Женщина, поразившая своею красотою
или просто нравящаяся, вдруг менее нравится потому, что
оказывается чересчур податливою... Впрочем, на этот раз я
решил, что тут нечего философствовать и анализировать, а
надо пользоваться случаем и спасаться от удручающей ску-
ки в этой трущобе.

Меня занимает вопрос, замужняя ли она или девушка.
Познакомимся ли мы тотчас? Пожелает ли она избегнуть
этого знакомства или, напротив, облегчит его? Познако-
миться со мной ей можно было немедленно. Стоило ей
только этого захотеть.

—И начнется роман... —думается мне, —дешевенький,
грошовый, который не только рассказывать, но и вспоми-
нать никогда не придется.

22 июля.

У меня с первого же дня знакомства установились с
Муравиным дружеские отношения. Чем-то иным, новым и
свежим веет на меня от юноши после затхлости Фофанова
и убожества Гуппера. Я отдыхаю с ним от порядочно на-
доевших рассказов Фофанова о себе самом и от полупонят-
ных разговоров, вернее, лепета Гуппера, который прини-
мает близко к сердцу только то, что касается музыки.

Надо прибавить, что наружность Муравина мне все бо-
лее и более нравится. Он, право, может быть причислен к
красавцам. Выше среднего роста, стройный, пропорцио-
нально сложенный, с правильными чертами лица, с преле-
стными серыми глазами и с вьющимися темными волоса-
ми — он, вдобавок, имеет еще одну особенность: чрезвы-
чайно симпатичную улыбку. В чем заключается прелесть
этой улыбки —я объяснить себе или уловить не могу.

Он улыбается любезно, кротко, мило и скажу даже...
как-то поэтично. Такою улыбкой при его чудных глазах он,
разумеется, должен с ума сводить прекрасный пол.

Фофанов, находящий всех мужчин дурными, считаю-
щий чуть не идеалом красоты только самого себя, все-таки
как-то раз говорит мне:
— Он, пожалуй, может сильно нравиться здешним неу-
мытым дурам... В другом месте его, разумеется, женщины
и не заметили бы. Здесь же, за неимением лучшего и по
пословице: «на безрыбьи и рак рыба» —может прослыть кра-
савцем.

Я, конечно, и на этот раз спорить с Фофановым не же-
лаю... Он столько же упрямый, насколько враль и хвастун...
Хотя, прибавлю, добродушный враль и бессознательный
хвастун...

Предположение, что Муравин должен сильно нравить-
ся здешним женщинам, оправдывается вскоре на моих гла-
зах. Не проходит еще недели, как я пользуюсь общей прогул-
кой, как я обнаруживаю уже две жертвы его очарователь-
ной наружности. Хорошенькая больная Светлова, гуляя в
саду, не спускает с него глаз и глядит как-то особенно за-
бавно. Она таращит глазки, раскрыв улыбающийся рот, и
не только восхищается им, но, кажется, изумляется. И по
первому его слову и даже взгляду, она кидается к нему,
срываясь с места, и с такими жестами, с такими взглядами,
которые прямо говорят:

— Я не только себя, потребуй, и я жизнь свою отдам
тебе.

Мы все, т. е. Фофанов, Гуппер и я, тотчас замечаем это
и не удивляемся. Муравин ведь не то, что мы, простые лю-
ди-человеки.

Но одновременно мы оригинально смущены, каждый
на свой лад. Гуппер нещадно таращит глаза. Фофанов фыр-
кает, сдерживая смех, который душит его, а я просто кон-
фузливо потупляюсь или стараюсь глядеть в сторону и да-
же вверх.

Причина исключительно редкостная.

Глаз не спускает с Муравина, впиваясь в него, пожирая
его взглядом, пылким, огненным, с нежным и страстным
оттенком... сама великанша Огнева...

Сомнений быть не может... Наша великанша, существо
среднего рода или гиппопотам в женском платье, повер-
жена к ногам и во прах перед Муравиным.
Она не владеет собой... Ей не до приличий и осторож-
ности перед нами. Она теряет голову или сразу сходит с
ума от темнокудрого и сероглазого красавца... И нельзя ви-
нить это страшилище. Если мы им любуемся, то каково же
ей, нашей усатой толстухе... При ее врожденной слабости к
прекрасному полу выдержать такой искус, появление и бли-
зость такого именно Париса, конечно, не под силу...

И на наших глазах гиппопотам млеет, даже робеет и буд-
то смущается, тяжело дышит и, конечно, потеет, как нико-
гда. К жару на дворе прибавляется жар души...

А милый и наивный Муравин только удивленно пос-
матривает на это страшилище и ему положительно на ум
не приходит, что г-жа Огнева, годная лишь быть огород-
ным пугалом, все-таки ощущает в себе нежные чувства. Да
и кто бы догадался, что толстуха вдобавок считает себя не
только женщиной, но и особенно, исключительно интерес-
ной, благодаря своим монументально-могучим размерам.

В конце концов, я тоже заражаюсь весельем Фофанова,
который все время тяжко охает и вздыхает как от боли. А
когда Огнева особенно пронзительно и пламенно взгляды-
вает на Муравина, фофанов говорит мне негромко:

—Джульетта. Ни дать, ни взять Джульетта.

Немец Гуппер, конечно, все видит и понимает, но по
своему убогому рабству и вследствие робости, чувствуемой
перед Огневой, только поглядывает на нас с удивлением, и
лицо его говорит:

— И как это они не боятся подсмеиваться... Бесстраш-
ные! Помилуй Бог.

* * *

Автором другой, глубоко задуманной новеллы являет-
ся параноик, который коснулся одного из сложнейших ду-
шевных состояний. В новелле «Любовь к человечеству» он
с настроением, картинно, поведал историю о том, как вид
спящей девочки пробудил в нем новое мироощущение, за-
ставив его понять, «что под повседневной горой болезни,
греха, тупости и равнодушия кроется бессмертная красота,
дивная музыка человеческих чувств».

Привожу это небольшую новеллу целиком, без изме-
нения:

ЛЮБОВЬ К ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ

(Новелла)

Когда я в первый раз увидел эту девочку, она так не-
приятно поразила меня, что я невольно стал обращать на
нее больше внимания, чем на друг их детей.

Я жил в маленьком уездном городе, где все знали друг
друга. Каждый вечер, когда спадала жара, дети местной
интеллигенции собирались в общественный сад и играли
на особо отведенной для них площадке. И в то время, ко-
гда местные обыватели тащились на «музыку», когда дамы
под визгливые переливы скверного оркестра, с явно напи-
санной скукой на лицах, метя шлейфами пыль, гуляли по
аллеям, и мужчины стучали шарами биллиарда или глубо-
комысленно сидели за картами — с площадки неслись та-
кие радостные крики, раздавались такие взрывы неподдель-
ного веселья, что вчуже становилось завидно. Я уходил к
детям, следил за их играми и подчас принимал в них уча-
стие. Тут узнал я Лизу. Это была девочка лет ю-ти, с хо-
рошеньким лицом, всегда нарядно одетая, с цветными бан-
тиками на головке.

Я никогда еще не встречал настолько изломанного, раз-
вращенного взрослыми, несимпатичного ребенка. В ней не
было ни одного простого, искреннего движения. Она все
время «умничала», по выражению детей, держалась недо-
трогой, не играла с мальчиками, отказывалась бегать, и в
толпе детей то и дело слышался ее недовольный, манер-
ный голос:

—Ах, как не стыдно, пра-а-а-во!
Наоборот, когда с ней заговаривали взрослые, она вся
розовела от удовольствия и ее правильное, красивое ли-
чико искажалось отталкивающей, уродливой, слащавой
улыбкой.

Дети, особенно мальчики, дружно ее ненавидели, я сам
также едва подавлял в себе невольную антипатию к ней, и
во время игр, на все ее льстивые обращения ко мне, отве-
чал сухо и строго.

В середине лета мне встретилась надобность проехать в
губернский город, для чего нужно было ехать верст 30-ть
на лошадях до ближайшей железнодорожной станции. Пе-
ред отъездом у меня явилась неожиданная попутчица —Ли-
за. Она ехала гостить к своему дяде —начальнику стан-
ции —и родители ее просили меня взять ее с собой.

Мы выехали в 9 часов вечера. Пламя зари еще горело
на западе, когда мы, миновав тряские улицы городишка,
покатились по мягкой проселочной дороге. Сидеть в до-
рожном тарантасе, пахнувшем сеном и дегтем, было мягко
и удобно; с засыпающих полей веял слабый, задумчивый
ветерок, хотелось ни о чем не думать и, покачиваясь на не-
ровностях дороги, погрузиться в немое созерцание и слить-
ся с окружающей тишиной. Бледная, почти не светящая,
луна смотрела на нас с чистого, темно-синего неба задум-
чиво и мечтательно. Лиза, прижавшись в полумраке к угол-
ку тарантаса, смирно сидела рядом со мной и казалась ма-
ленькой, робкой птичкой. Невольно забыв о своей неприяз-
ни, я спросил ее ласково:

—Вы, Лиза, может быть, спать хотите?

— Ах, что вы! Я не привыкла так рано. Мамочка мне
разрешает сидеть до одиннадцати.

Опять тот же ненавистный, ненатуральный голос де-
вочки- паиньки. Мы помолчали.

— Ужасно не люблю ездить на лошадях: так трясет, —
заговорила Лиза, видимо, считая необходимостью поддер-
живать разговор.

—Какие нежности, —возразил я насмешливо.

Лиза сконфузилась.

—Нет, пра-а-а-во, —протянула она.
—Что же, у вашего дяди есть дети? —спросил я.

—Да, две девочки, да я их не люблю: противные.

—Зачем же вы едите в таком случае?

—Да знаете, неловко. Дядя с тетей уж давно зовут. Они
меня очень любят и всегда в пример ставят Кате и Оле, а
они меня за то и ненавидят. Представьте, они как есть маль-
чишки: лазают по крышам, в лошадки играют, дерутся...
Как есть мальчишки.

—Драться нехорошо и мальчикам и девочкам, —возра-
зил я сухо, — ну, а лазить по крыше и играть в лошадки —
это вовсе не преступление.

— Нет, мне мамочка говорит, что девочкам неприлич-
но...

— Мамочка, мамочка, — с невольною грубостью прер-
вал я, —не все же «мамочка», надо и своим умом жить.

Она замолчала, видимо, оробев. Я отвернулся и закурил
папиросу; на этот раз молчание воцарилось надолго, желчь
шевельнулась во мне и мое созерцательное настроение бы-
ло испорчено. Когда я снова взглянул на Лизу, она дрема-
ла, прислонившись головой к боку тарантаса.

— Лиза, вы хотите спать? —тоном приказания сказал
я, —ложитесь вот сюда на подушку.

—Ах, что вы! —пролепетала она, но через минуту уже
спала крепким, детским сном. Мы выехали на шоссе, по
обеим сторонам которого до горизонта тянулись поля.

Боже, какая тишина и какой простор.

Луна, яркая и одинокая, казалось, смотрела на нас, за-
ливая светом тарантас и дорогу быстро бегущими, черны-
ми тенями от лошадей. А кругом все дремало в призрач-
ных далях... Только сонное понукание ямщика да стук ко-
лес нарушали чужую тишь... Лиза крепко спала... В моей
руке лежала ее мягкая, теплая, ребячья ручонка и чистое,
ровное дыхание долетало до меня. Черты лица ее были див-
но-спокойны и выражали трогательную задумчивость. В ее
детском лице, в доверчивом прикосновении мягкой, безгре-
шной руки исчезло все суетное, лживое, отталкивающее и
явилось что-то небывало значительное, серьезное, говоря-
щее о возможности и в этом уже испорченном существе —
иных чувств и иных мыслей... Странное состояние овладе-
ло мною: я бы назвал его словами Достоевского —«высший
синтез жизни».

Походило, что кто-то властной рукой поднял завесу, пред
которой с тупой тоской слепого человека стоял я, и сказал:

—Вот!

Я глядел на спящее личико Лизы и думал о человече-
стве. Любить человечество значит непрестанно помнить, что
под повседневной горой болезней, греха, тупости и равно-
душия, кроется бессмертная красота, дивная музыка чело-
веческих чувств. И чем сильнее любовь, тем острее страда-
ние при виде уродства жизни, тем страстнее жажда иных,
совершенных форм существования. Пусть жестокая жизнь
давит их нуждой и болезнями, пусть бьет ударами разоча-
рований и несчастий —изнемогая, задыхаясь, истекая кро-
вью, мы не будем спускать глаз со светлого будущего, и от-
блеск его будет последним впечатлением наших, уже зас-
тывающих глаз... Так думал я, и сердце мое тихо расширя-
лось от прилива мужества, жажды жизни и борьбы.

По произведениям трех предыдущих авторов можно су-
дить не только о степени их талантливости, но также и об
их характере, о степени их умственных способностей и о
развитии художественного вкуса. Но, конечно, не все безум-
цы способны так ясно, точно и образно излагать свои мы-
сли. Так, творчество безумцев со следами слабоумия резко
отличается от творчества безумцев высшего порядка. Для
примера я привожу произведения безумца, у которого пси-
хиатры определили «раннее слабоумие» (dementia ргаесох).
Лично на меня он производил впечатление робкого, дели-
катного, богато одаренного человека, но — отнюдь не сла-
боумного. Судьба наградила его многими талантами: он —
художник, музыкант, поэт*, очень начитанный, говорящий
на трех иностранных языках.

Стихотворение, посвященное «Валентине», принадлежит ему.
Несмотря на все свои достоинства, в его литературных
произведениях проглядывает что-то такое, что невольно
заставляет обращать на него внимание в большей степени,
чем на других.

Для специалистов, приведенное ниже произведение это-
го безумца, покажется типичным произведением слабоум-
ного. Многие также найдут некоторые места его произве-
дения нелепыми, но, тем не менее, я привожу отрывки из
его дневника, озаглавленные «Послание хорошенький жен-
щине». Это «послание» написано под впечатлением зарож-
дающейся любви к одной девушке, отданной на излечение
в ту же больницу от чрезмерно повышенного полового чув-
ства.

«Послание хорошенькой женщине» —своеобразная
«Песня песней», вырвавшаяся из-за стен «сумасшедшего
дома». С первых же страниц читателя удивляет неуравно-
вешенность чувства автора, резкая смена настроений и не-
ожиданные переходы от страсти —к экстазу, от грусти —к
пафосу. В «Послании» много красивых поэтических срав-
нений; но внимание целиком поглощается нелепым окон-
чанием каждой главы. Этот нелепый конец, которым окан-
чивается каждая глава, поражает своей бессмысленностью
и требует некоторого пояснения, что я и сделаю, предвари-
тельно ознакомив читателя с « Посланием».

ПОСЛАНИЕ ХОРОШЕНЬКОЙ ЖЕНЩИНЕ

I.

Бросаю за окно лимонные семена и втайне думаю: авось
либо у меня под окном вырастет лимонная роща...

Когда я сижу с Вами, Валерия Николаевна, у меня та-
кие побуждения: вдруг ни с того, ни с сего закричать неес-
тественным голосом:

—Валя!
И, сохраняя страшный взгляд очей, броситься на Вас и
сжать Вас в своих объятиях...

Бледно, но откровенно!

Я хотел бы сказать больше. Меня подмывает увлечь Вас
куда-нибудь и насладиться Вашим телом, Вашим лобзанием,
—увлечь, пока не увлекся сам. Или: задушить Вас в своих
богатырских объятиях, поцеловать взасос, расцеловать Вас,
целовать, целовать и целовать без конца, замучить Вас до
смерти поцелуями... Горячими, страстными, нежными, влю-
бленными... Сжечь Вас единым поцелуем, единым лобза-
нием... Сжечь ее! Сжечь! Сжечь на костре моей страсти. И
если двупламенный факел, —объятие и поцелуй, —не сож-
жет Тебя, то Ты не колдунья и не святая, ибо те горели...
Ты простая смертная... Зачем не горишь Ты? Не сгоришь
от лобзания и не сгоришь от стыда? Зачем же ты прель-
щаешь меня, бедного художника, своими грациозными фор-
мами? Ах, зачем ты так близка ко мне своим девственным
телом? Зачем? Уйди! Или ты хочешь соблазнить меня?
Или ты, силою притворного целомудрия, хочешь вырвать
из меня с корнем все, зреющие в недрах моей души, ге-
ройские порывы, все, прозябающие в ней, благие начи-
нания? все, всосанные мной с молоком матери, чистые по-
рывы и побуждения? О, скажи, так ли? Скажи, царица души
моей, не скрывай! И если ты не решишься покинуть меня
после того, то я отрекусь от тебя, отвернусь. Что ты хочешь?
Влюбить меня в себя? О, нет! Ты хочешь жить со мной? хо-
чешь исправиться. Хочешь поискать утерянную доброде-
тель? Долго ли Ты будешь искать? Не разоришь ли Ты ме-
ня в первый же день после свадьбы? Не обезумею ли я от
Твоей измены, от Твоей блажи, от Твоих нарядов, от Твоих
излишеств? Нет, нет, еще раз нет и тысячу раз нет! Уйди от
меня, светлая фея «Каприз», исчезни, душистый полевой
цветочек, сгинь с глаз, красавица, не имеющая ни дома, ни
крова! Прощай, мой ангел, мой идеал, мое сокровище, мое
блаженство, царица души моей, повелительница сердца мое-
го, радость моя, восхищение мое, губительница сердец, по-
коя моего, души моей! Прощай! О tempora, о mores! Дайте,
пожалуйста, папиросочку.
II.

Не жалея бумаги, продолжаю на ту же тему. Не уходи!
побудь со мною! К чему краса твоя? Ты скажешь: «если я
тебе нравлюсь, —не пиши мне посланий, согреши со мной,
насладись мной! А если ты этого не сможешь, то что ж ты
можешь?» А знаешь ли ты, что я и так грешу с тобой?
Знаешь ли ты, что я в тебя влюблен до безумия? Знаешь ли
ты, что ты бессознательно калечишь мою душу, заставляя
ее сгорать и возрождаться через тебя и для тебя? Не уходи,
не сказав мне слова ласкового в утешение! Кому польза от
красы твоей? Ты скажешь: «Я не боюсь быть проданною;
если ты, первый из поклонников, не сумел воспользовать-
ся случаем, то найдутся цари и князья, которые сумеют
оценить меня». А знаешь ли ты, что и за стенами палат и
дворцов ты не скроешься от назойливого преследования
моего? Знаешь ли ты, что и туда будет проникать всевидя-
щая любовь моя? Знаешь ли ты, что не избежишь ревниво-
го взгляда, немолчного ропота укоризны моей? Не уходи,
не взглянув на досуге голубиным взором очей своих в свое
будущее! Долговечна ли краса твоя? Нет. Не долговечна.
Она завянет. Но ты скажешь: «Если ты знаешь, что краса
моя недолговечна, отчего же ты, тем сильнее, не стре-
мишься поймать момент и сжать меня в своих объятиях;
сжимая, лобзать и сжимать и лобзать до тех пор, пока я не
закричу: “больно”». А знаешь ли ты, что уста твои яд, что
тело твое тленно и скует меня позором? Знаешь ли ты, что
не осмелюсь броситься в твои объятия даже и тогда, когда
ты, подобно Венере, поникнешь дивными кудрями своими
ко мне на плечо? Знаешь ли ты, что я бегу тебя, ища тебя!
Нет!.. Не знаете?.. Ну, так я вам скажу: у нее есть один
маленький недостаток, у нее есть одно маленькое дитё, что
не стоит о таких пустяках и говорить... Да, да, да! Но зато
—сорок тысяч приданого! Знаю. Знаю! Пришлите телеграм-
му! Дайте отбой!
III.

Что ты шепчешь стыдливо: «Я твоя!..» Что ты стыдливо
потупила взор? Не зарождается ли в тебе то нежное чувст-
во, —то чувство, которое и я испытал не раз? —то чувство,
которое по своему существу так близко к сладострастию? —
то чувство, которое во многих из нас выродилось, превра-
тилось в эротоманию, сатириазис, нимфоманию, которое
есть не что иное, как половое влечение самца и самки? Нет,
Боже сохрани тебя от этого зла! Ты —песня. Не удивляйся.
Ты вся соткана из мелодий. Не порочь же своего целомуд-
рия, не грязни своего воображения, не черни своей ясной
души и не суши раньше времени своей телесной красоты.
То обаяние, которое ты приносишь с собою и которым ты
пропитываешь все тебя окружающее, должна бы, по воз-
можности, стараться сохранить, не тратить всуе, зря, по-
пусту. Это обаяние заключает в себе музыку и вот —ты для
меня песня... Ты, ты... Везде и всюду. Ах, зачем я не Мо-
царт!? Я убаюкал бы тебя нежной мелодией. Я принес бы
тебе тихую серенаду. Я увлек бы тебя звонкой лирой. Ты —
картина. Дивная, божественная, чудная картина! Гениаль-
ная кисть нарисовала твой образ на листах великой книги
природы. Не рви из нее этого листа, не марай своей чести,
которая красит тебя, как и все прочие твои качества.

Тот художник, который создал столь великолепное тво-
рение, каковым являешься ты, велит мне преклониться
перед величием своего произведения и признаться, не утаи-
вая своих мыслей, что ты для меня —картина. «Мадонна»...
Это —ты. «Джиоконда»... Это опять ты. «Форнарина»... Это
тоже ты. Ты, ты... Во всем. Ах, зачем я не Рафаэль!? Я на-
рисовал бы твой девичий, утренний сон. Я похитил бы свет
луны, чтобы озарить им ночь твоих очей. Я направил бы
на тебя луч солнца, который очертил бы твой стройный
стан. «Амур и Психея». Воплотитесь в нас.

Ты рифма. Ты резвишься и играешь, хохоча светлым,
звонким смехом! О, не томи меня думой, что ты настолько
резва и ветрена, что, даже вселяя веселость в других, сама
лишилась невинности! Нет, ты должна быть моей музой,
была ею и будешь ею.

Ты, ты... Одна ты и всегда ты. Ах, зачем я не Пушкин?
Я воспел бы твои прелести. Я излил бы весь пыл моей
страсти в пламенных, звучных стансах. Я списал бы с твоих
слов нежные признания, те, что так мило шепчут твои алые
уста и от которых веет на меня интересной страницей ро-
мана. «Признаюсь откровенно вам: —таких не видывал я
дам». И если всего этого тебе недостаточно, то я... я сойду с
ума. «А знаете, что у Алжирского бея под самым носом ши-
шка» .

Прежде всего, возникает вопрос, намеренно ли автор
заканчивает каждую главу фразами, не ассоциированными
с предыдущими и не имеющими никакого отношения к
ранее высказанному?

Подвергая анализу это произведение, я убеждаюсь, что
заключительные строки каждой главы написаны ненаме-
ренно. Невозможность поставить последние строки каждой
главы в связи с предыдущими говорит нам только об от-
сутствии необходимых нам для понимания «Послания» ас-
социаций, из чего, конечно, не следует отрицать существо-
вание скрытых ассоциаций, обусловливающих появление
заключительных фраз каждой главы, не выраженных в си-
лу того, что скорость всех психических процессов у автора
была значительнее, чем скорость механического процесса
письма. В этом нетрудно убедиться, если проанализиро-
вать хотя бы две заключительные фразы последней главы.
Так, например, между фразами «И если всего этого тебе не-
достаточно, то я... я сойду с ума» и следующей за ней фра-
зой: «А знаете, что у Алжирского бея под самым носом
шишка» —на первый взгляд не улавливается связи. Но эта
связь будет налицо, если проследить внутренние (не выра-
женные автором) ассоциации. Эти внутренние ассоциации
таковы: автор, находясь в сумасшедшем доме, пишет за-
писки; фраза: «я с ума сойду» ассоциируется с записками в
сумасшедшем доме или с записками сумасшедшего, что, в
свою очередь, ассоциируется с «Записками сумасшедше-
го» Гоголя, заканчивающимися фразой: «У алжирского бея
под носом шишка». Таким образом, внутренние ассоциа-
ции протекали в таком порядке: Записки + «я с ума сой-
ду» + записки сумасшедшего + «Записки сумасшедшего»
Гоголя + «У алжирского бея» и т. д.

Все это произведение является результатом вдохновен-
ного творчества, которое, широким потоком хлынув из
недр его души, исключило всякую возможность контроля
иад ним со стороны автора, вследствие чего и не были ис-
правлены все эти пробелы в ассоциациях. Творчество бы-
ло бы типичным для слабоумного в том случае, если бы и
дальнейшие его произведения, явившиеся не плодом его
вдохновения, а плодом размышления, включали бы в себя
пробелы в ассоциативной деятельности, но этого нет, до-
казательством чего может служить следующее произведение
того же автора, написанное на тему:

НАГАЯ ЖЕНЩИНА

Вообще, по-моему, женская красота, красота женского
нагого тела, если этим телом, действительно обладает тот
или иной индивидуум, та или иная «прекрасная душа», —
эта красота есть высшее и важнейшее в нашей жизни, есть
то, чем стоит интересоваться и что стоит любить.

Вопреки мнению о тленности материи и доминирую-
щему в клерикальных сферах мнению, что нагота — грех,
что открывать, оголять части тел —стыдно, —я утверждаю,
что все же тело или, вернее, его формы — это красивей-
шие*, величественнейшие явления природы. Все, что мог-
ла создать природа Всевышней Волею Создателя; все, что

Курсив автора.
она могла создать красивейшего и изящнейшего, —все это
соединилось и воплотилось, отразившись в очертаниях че-
ловеческого, и преимущественно женского, тела. Не могу
мириться с поклонением красоте природы преимущест-
венно в образе, например, водопада, леса, моря, грозы, гор-
ных вершин. Все это —непостоянно, хотя и поразительно,
все — грубо, сурово, часто неопределенно, иногда уродли-
во.

Итак, я проповедую поклонение красоте женского тела
в отвлеченном, идеальном смысле; такой красоте, какую,
пожалуй, встретишь разве только на картинах Рафаэля,
Мурильо, Рубенса, Лейтона и других им подобных гениаль-
ных мастеров. Я призываю к поклонению красоте форм
нагого женского тела. И не только того, которое воспроиз-
ведено на картинах вышеупомянутых художников, но так-
же и реального, живого тела... Но... где вы встретите такое
тело? А только при условии, что это тело служит выразите-
лем, отражением чистой, ясной, прекрасной души, то есть,
короче, души, которой нигде не встретишь, —только при
этом условии я допускаю поклонение телу; это —conditio
sine qua non!*

IV.

Юмор и сатира. —Психология смеха. —Сатирические произве-
дения безумцев. Карикатуры. — Юмористические стихотво-
рения. —Анекдоты. -Литературно-художественные журна-
лы безумцев.

Было бы странно пытаться найти в юморе и сатире бе-
зумцев что-либо особенное, специфическое. Психологичес-
кия основы смеха, как у здоровых, так и у безумцев —оди-
наковы. По форме и по содержанию юмор и сатира безум-

Непременное условие (лат.) (Прим. ред.).
цев ничем не отличаются от юмора и сатиры здоровых, по
качеству же своего остроумия, безумцы в массе, как это и
будет видно ниже, даже превосходят остроумие здоровых.

Признавая, что в психологии творчества безумцев и
здоровых меньше разницы, чем в психологии юмористов и
сатириков, я скажу несколько слов о тех признаках, кото-
рые отличают вообще юмориста от сатирика.

Несомненно, что сила остроумия вообще, меткость иро-
нии и сарказма, находятся в зависимости от характера и тем-
перамента, степени умственного развития и художествен-
ного дарования. Так что разница между юмористом и са-
тириком (как здоровым, так и безумцем) не только в их
творчестве, но и в их душевной природе.

Характерные черты юмориста заключаются в его мягко-
сти, слабоволии, подвижности и подражательности. Юмо-
рист, по преимуществу, человек сангвинического темпера-
мента, между тем как сатирик, исключительно, —холери-
ческого, который, главным образом, и является причиной
его желчного и злостного творчества.

Продолжая сравнивать юмориста и сатирика, замечаешь,
что юморист —прост и незлобив, сатирик —тенденциозен
и зол; юморист может быть ограниченным человеком, са-
тирик —обязан быть умным. Душа юмориста —это кривое
зеркало, отражающее в себе мир в его искаженном виде;
душа сатирика —скорее увеличительное стекло, с помощью
которого он рассматривает человеческие пороки и недостат-
ки. Цели их творчества —различны. Юморист —развле-
кает, сатирик—изобличает; произведения юмориста зас-
тавляют смеяться, произведения сатирика —вызывают зло-
радство.

Люди меланхолического и флегматического темпера-
ментов совершенно не способны к юмору; самоуглубление
первых и равнодушие и вялость вторых мешает им быть
наблюдательными, в силу чего от них ускользают все те яв-
ления безвредно-искаженной действительности, которые у
других обычно вызывают реакцию смеха. Те из безумцев,
которые у психиатров слывут под именами меланхоликов
и ипохондриков, в силу своей самоуглубленности и подав-
ленности также не способны к юмору. Юмористами и са-
тириками из среды безумцев являются, обыкновенно, так
называемые, хронические параноики истерики, маньяки и
алкоголики.

Параноик, по складу своего ума и характера, в большей
степени сатирик, чем юморист; алкоголик же, наоборот,
редко бывает сатириком и чаще —юмористом. Алкоголи-
ки вообще являются самыми производительными юморис-
тами; можно с уверенностью сказать, что, если бы не суще-
ствовало на свободе алкоголиков, то ни один из юмористи-
ческих журналов с его трезвыми юмористами не мог бы су-
ществовать.

Мишенью для острот безумцев служат обыкновенно на-
ша общественная и политическая жизнь, слабые стороны
человеческой натуры и даже «сумасшедший дом» со всеми
его обитателями и больничной администрацией. Их остро-
ты, шаржи и карикатуры злы и метки. К сожалению, по
цензурным условиям, наиболее удачные остроты по адресу
власть имущих и некоторых государственных учреждений,
— не могут быть мною помещены, и мне приходится ог-
раничиться очень скромным материалом.

Начну с сатирических произведений так называемых
параноиков и алкоголиков.

В длинном стихотворении, один из параноиков ядови-
то подтрунивает над Государственной Думой:

Не шумя, как прежде
Бурными речами
Занялась ты, Дума,
Мирно мелочами.
Никого ты, Дума,
Не обидишь кровно,
И глядят министры
На тебя любовно.
Ты им неопасна,
Нет, —ты им удобна:
Так ты благонравна,
Так «трудоспособна» и т. д. и т. д.
А вот мнение другого параноика о некоторых обществен-
ственных деятелях, выраженное в такой форме:

ЧЕМ ЗАНИМАЮТСЯ НЕКОТОРЫЕ ЖИВОТНЫЕ
В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

ЛЕВ —в глубокой старости отлученный от общества, до-
живает век в своем родовом владении; вопреки известной
басне, пользуется некоторым уважением даже и у ослов, кро-
ме подвергнутых особому тренированию на победоносцев-
ских конюшнях.

ВЫДРА —худосочная, перезрелая девица, посещает кур-
сы.

ВАМПИР —существо, долгое время считавшееся мифи-
ческим, однако, по последним известиям, оно несомненно
существует в действительности, хотя водится только в со-
вершенно диких и некультурных странах, вроде, например,
знаменитой Думбадзии.

ВОНЮЧКА —примостившись к зубрам —пуришкевни-
чает.

ДИКОБРАЗ — беспартийный правый, интересуется не
столько политикой, сколько посуточной депутатской пла-
той, как средством поглощать непомерное количество «че-
лышевки».

ТЮЛЕНЬ — субъект с вялым, ограниченным умом и
флегматическим темпераментом: примыкает к октябрис-
там.

ВЕРБЛЮД — в качестве любителя пережевывать ста-
рую жвачку, почитается «убежденным» консерватором.

ЛИСА—прозывается ныне... Гучковым.

ВОЛ —обремененный многочисленным семейством, ра-
ботает в невидной и плохо оплачиваемой должности; по
убеждениям —трудовик.

ПОПУГАЙ —социал-демократ из «правоверных»; подоб-
но анекдотическому офицеру, умевшему танцевать только
«от печки», способен мыслить только «по Марксу».
Ниже помещаю несколько

карикатур, высмеивающих

нашу политическую жизнь:

Рис. 1

СТАРОЕ ПО НОВОМУ

Старая Россия. —Ох, батюшка! Ох, светушки! Оставьте
меня, родимые... Женщина я сырая!

Черносотенец. Тяни покрепче! Подтягивай ее,
мягкотелую!

Октябрист. — Потерпите, сударыня! Вот мы вас
подтянем немножко да подмалюем хорошенько... Такой у нас
раскрасавицей выйдет, что прелесть!

Рис. 2

Избиратели. — Ходим, бродим, депутата не на-
ходим даже под свой дом.
ДЕПУТАТ

Ни одна из 8 великих держав не применяет так широко начал
государственного социализма, как наше отечество.
Больничная администрация чаще всего питает остроу-
мие обитателей «сумасшедшего дома». Слабости врачей,
фельдшеров и надзирателей, смотрителей и служителей жи-
во подмечаются, комментируются и жестоко высмеивают-
ся местными сатириками и юмористами.

Привожу одну песню, сочиненную крестьянином-алко-
голиком, — позднее покончившим самоубийством там же,
в «сумасшедшем доме». Песня посвящена фельдшерам и
поется на мотив «барыни»:

На Удельной, при больнице
Фельдшера и фельдшерицы.

Образцовые.

На них белые халаты
Накрахмалены, не мяты
Все, как новые.

Только в них хирурги ходят,
А уж нашим —не подходит
Положительно.

Фельдшеров-то из них мало,
Служат просто как попало
Все неграмотны,
Полуграмотны.

По-латыни, как прочесть:

«На то доктор, —скажут, —есть».

Мы неграмотны,
Полуграмотны.

Наше дело —надзирать,
За больными наблюдать!

Основательно.
Чтоб больные не бежали,
Чтоб служащие не спали
Обязательно.

Захотел больной бежать, —
Что же, за ноги держать?

Нежелательно,

Мы местами дорожим
Исполняем свой режим.

Все, как следует.

А довольны ли больные, —
Разговоры тут иные
Кто их ведает?

Одним словом, службу знаем,
С нетерпеньем ожидаем
Все двадцатого.

Как бы мне за эту песню
По режиму, господа,
Не отняли бы котлеты,
Да и кружку молока.

Ниже помещаю несколько остроумных замечаний, ха-
рактеризующих порядки «сумасшедшего дома».

ПОЛИЦЕЙСКИЕ ПСИХИАТРЫ

Если у человека «душа нараспашку», то его признают
больным и отправить в сумасшедший дом. Там стараются
сделать так, чтобы у этого человека «душа ушла в пятки» и
тогда назовут его здоровым.
РЕЦЕПТ ДЛЯ ПРЕВРАЩЕНИЯ ЗДОРОВОГО
В БОЛЬНОГО

Раздеть донага, запереть под замок, выдержать на дие-
те. При помощи служителей надавать затрещин и подза-
тыльников. Подсыпать в пищу белены, нюхательного таба-
ка и прочей дряни. С голоду будет съедено и результат по-
лучен. Человек вылупит глаза, начнет галлюцинировать —
словом, будет форменным сумасшедшим.

«ВЕРНОЕ СРЕДСТВО ДЛЯ ИСТРЕБЛЕНИЯ КРЫС
И МЫШЕЙ»

«Попросите ординатора выписать мышеловку и порцию
ветчины. Мышеловку с кусочком хлебца и салом поставьте
под кровать, а ветчину скушайте сами. При дружбе с ор-
динатором достаньте и мензурку виноградного вина».

ИЗ ХРОНИКИ БОЛЬНИЧНОЙ ЖИЗНИ

«3-го и 4-го марта, в местечке “Желудки” происходили
аграрные беспорядки. На место беспорядков командиро-
ван Касторкин и Гофманский. Порядки восстановлены. За-
чинщики беспорядков — некипяченный чай и бобовое мас-
ло —предаются суду по 279 ст. св. воен, пост.».

Один. —Смотрите, смотрите! Кажется, сумасшедший
идет?!

Другой. —Что вы! Да разве вы не видите —у него
все ребра целы.
Жизнь в «сумасшедшем доме» недурно осмеяна в ни-
жепомещенном юмористическом стихотворении, принад-
лежащем перу алкоголика, отставного поручика:

СНОВИДЕНИЯ

Когда во сне увидишь таракана;

Усами водить он и медленно ползет,
Сердечная, наверно, будет рана
Или тебя товарищ твой прибьет.

Когда во сне, в лесу поток увидишь грозный
Иль крик совы нарушит мирный сон,
Скандал наутро будет грандиозный
И перевода жди ты в буйный павильон.

Приснится ль вдруг тебе гробокопатель
И сладкую ты будешь кушать карамель,
Появится нежданно надзиратель
И в «наблюдательной» уложит на постель.

Когда приснится вдруг твой добрый ординатор
И руку он тебе с улыбкою пожмет,
Оставь надежды! Только изолятор
Тебя теперь с открытой дверью ждет.

А вот и карикатуры, обнажающие все недостатки боль-
ничного персонала:

Рис. 4

БОЛЬНИЧНАЯ АДМИНИСТРАЦИЯ

Доктор. Господи, Боже мой! Рожи-то, рожи, одна одной
страшней! Ну и подобрал же я блюстителей порядка, нечего ска-
зать, даже и самому-то смотреть страшно. С ними и на большой
дороге не пропадешь, ей Богу.

Смотрител ь.—Здравствуйте, мои свинушки, не желаете
ничего?
Свиньи. —Желаем, чтобы сравнили нас правами с боль-
ными. Чем мы хуже их?

Смотритель. —Успокойтесь, мои милые! Больные давно
уравнены в правах с вами.

Один параноик по поводу недоброкачественного обеда
не без злорадства послал психиатрам следующее заявле-
ние:

В «уголовный музей» при медиц. библиотеке.

Vivorum doctorum cujusdam negligentiae corpora delicti
duo*

«картофель проросший» —выловлен в постном супе;

«картофель гнилой» —открыт в так называемой «трес-
ке с картофелем».

Септемврия дня 25-го лета от Р. Хр. 1902, в бытность
главным врачом X. а ординаторами Y, Z, Q.

ДАР сумасшедшего VI пав. Икса.

Иногда мишенью для остроты безумцев служат и их со-
братья по несчастью. Так, один из безумцев, узнав интим-
ную жизнь своего соседа по койке, бывшего повара, осмеял
его в песне, которую другие безумцы переложили на музы-
ку. И нередко тяжелый воздух палаты оглашался каким-
нибудь фальцетом, поющим перед бывшим поваром:

Жил на свете старичок,
Маленький, плешатый,
От господских пирожков

Два вещественных доказательства преступной небрежности ученых
мужей.
Сделался пузатый.
Домик в гавани купил,
Денег накопивши,
Все по клубам, у господ
Поваром служивши.
Поженился с молодой
Горничной Акулькой,
А в придано получил
Два ребенка с люлькой.
Ярославочка —жена,
Муж-хохол наивен,
Чорез годик, через два
Стал он ей противен.
Полюбился сын попа,
Молодой, красивый,
Уж не повару чета,
Да и не плешивый.
Вот они его вдвоем
Домик обобрали,
А из дома своего
Козленку прогнали.
Наш Козленко обалдел,
А жена и рада,
И упрятала его
Туда, куда надо.

Лет уж двадцать он сидит
В доме сумасшедшем,
О котлетах все балдит,
Пирогах прошедших.

А вот образчик и горького смеха, смеха сквозь слезы од-
ного из безумцев:

Черты знакомых выражений
Сокрыты этим бугорком,
Но вновь они в воображеньи
Ума больном.

Я с вами жил. Не понимаю.
Куда исчезнул человек!

Теперь я распростился с вами
Навек.

Другие вас мне заменили,
Меня заменят тоже так,
И плакать будет на моей могиле

Дурак.

Дурак его заменит тоже,
И так пойдут до страшного Суда.
И я скажу: прости мне, Боже
Жизнь ерунда!

Не лишены юмора карикатуры и анекдоты безумцев на
разнообразные темы:

Рис. 6

— Что это ты, mon cher, подряд уж ю дней обедаешь теля-
чьими мозгами, пора и надоесть?
— Разве ты не знаешь, что я держу в настоящее время экза-
мен на ученую степень доктора-психиатра.

—А!.. Это другое дело.

Рис. 7

—Что это, Петр Алексеевич! Вы на рыбную ловлю идете не с
удочкой, а с дубиной?

— Да, видите ли: в нашей реке рыбы совсем нет, зато жу-
ликов по берегам много.

— Неужели, Анфиса Павловна, ваш муж Вавила Семе-
нович в гласные баллотируется?

— У него ведь нет времени городскими делами зани-
маться.
ИЗ РАССКАЗА ОХОТНИКА

Мой дядя был такой же страстный охотник, как и я. Вот
как то раз пошли мы с ним на охоту... Вдруг смотрим —
прямо на нас несется белый медведь... Сам бежит, а хвост
по земле волочится... Дядя прицелился: бац-бац. Я —тоже.
Ну и, разумеется, наповал. Дядя хвать медведя за хвост, да
в сумочку, а он оттуда —«мяу-мяу».

— Послушайте: да какой же это медведь?! Это просто
была кошка.

—Ну вот, вечно вы спорите: и вовсе не кошка, а кот.

—Мама, отчего это папа плешивый?

—Оттого, что он умный и очень много думает!

—А тогда, отчего у тебя такие длинные волосы?

—Ты вечно пристаешь со всяким вздором. Иди в свою
детскую.

НЕОЖИДАННЫЙ РЕПРИМАНД

Оратор. — Господа! В сей высокоторжественный
день...

Нетерпеливый слушатель. —Ур-ра!!!

Оратор. —Дурак!

ОБРАЩЕНИЕ С КОРМИЛИЦЕЙ

Обращаться с кормилицей надо вежливо, не доить и
молоко не продавать.
Женский вопрос также нашел отзвук в душах юморис-
тов-карикатуристов. Три следующие карикатуры посвяще-
ны женскому движению:

Рис. 8

ЖЕНСКИЙ ВОПРОС

—Как, обижать меня... женщину!
Слабое, бесправное и беззащитное
создание... Злодей, тиран, изверг!
Вот же, вот тебе за это!..

—Нет, голубчик, шалишь!
Теперь старые времена про-
шли: женщина осознала
свои права. Так вот же, вот
тебе и за меня и за вековое
угнетение женщины.

Рис. 9

ЗАЩИТА ЖЕНСКИХ ПРАВ

Практическая защита

Теоретическая защита
(делом)

(словом)

Рис. 10.

О н. Жду вашего ответа, почтеннейшая Евлалия Кузьминич-
на. Осчастливите ли вы меня на всю жизнь или нет?
Она. —Прежде, чем принять ваше предложение, Сидор Кар-
пович, необходимо выяснить: солидарны ли мы во взгляде на
классовую борьбу, как на основной фактор мировой истории?..
Для меня идентичность убеждений прежде всего!..

Почти в каждой психиатрической больнице издаются
литературные и юмористические журналы. Редакторами и
сотрудниками подобных журналов являются исключитель-
но сами безумцы. Печатаются журналы на гектографе, «без
предварительной цензуры» и не более, чем в 20-25 экземп-
лярах. Нередко журналы имеют вполне определенную фи-
зиономию, и можно только удивляться организованности
такой разнородной публики, как безумцы. Чтобы ознако-
мить читателя с внутренней жизнью редакции такого жур-
нала, я привожу часть ответов из «Почтового ящика» жур-
нала «Психопат»:

ПОЧТА «ПСИХОПАТ А»

3. Г - в у. Берем только тенденциозные стихотворения.

Г. С. «Когда журнал?» —А когда деньги?

В контору. Сильно стесняете выдачею бумаги,
анилина и массы. Так невозможно.

Инспектору В. Цензуровать? —К черту!

г. Пьеру. Однако, вы пришиблены!

П ечальнику о больных. Последний срок
доставки —суббота до 6-ти час... Ждать вас не будем.

Веселому психопату. Надо писать разборчиво.
Давайте обещанные этюды.

г - ж е С. Разве это стихи? Вы пишете: «Где бедный
крестьянин слез не проливал. Кто его на теле, тот не обе-
жал». Сообщите факты из вашей службы в сыскной поли-
ции.
V.

Живопись. — Условность живописи. — Чем надо руководство-
ваться в оценке живописи. —Эволюция живописи. —Живопись
слабоумных и сравнение их рисунков с рисунками детей, асси-
рийцев, египтян и китайцев. —Живопись параноиков, импрес-
сионистов, символистов и других представителей новейших те-
чений.

Приглядываясь к творчеству художников, находящих-
ся в психиатрических больницах, и сравнивая их творчест-
во с творчеством наших патентованных художников, я при-
шел к убеждению, что не только в живописи, но и вообще
в искусстве нет никаких оснований считать одних ненор-
мальными, других нормальными. Творчество и тех и дру-
гих может быть не равноценно, но оно равно истинно, так
как совершается по одним и тем же психологическим за-
конам, которые исключают возможность существования так
называемого патологического творчества. Но, к сожалению,
у нас принято подводить под дегенерацию или патологию
не только все исключительное и оригинальное по своему
душевному переживанию, но нередко под эту рубрику под-
водят и различные направления в искусстве, недоступные
пониманию толпы.

У нас забывают, что творчество художника есть свобод-
ное понимание и изображение природы так, как она пре-
ломляется в его душе. Несвободен и верен «школе», тра-
дициям и техническим познаниям —только ремесленник.
Истинный же художник всегда индивидуален, всегда в ис-
каниях, и всегда в условностях. Но толпа —против условно-
стей. Толпа жаждет того, к чему она привыкла, на чем вос-
питался ее глаз. Толпа, будучи сторонницей так называе-
мого реализма, забывает, что то, что она считает в настоя-
щее время реализмом в живописи, было когда-то таким
же новшеством, каким в наше время является для нее имп-
рессионизм, символизм и другие направления в искусстве.
Толпа забывает, что перспектива и тени в живописи —это
та же условность, а фотографический аппарат, с помощью
которого она оправдывает свое понимание «реалистиче-
ской» живописи, есть не что иное, как сколок с нашего не-
совершенного глаза, снимки с которого будут непонятны
той же толпе, если точно таким же аппаратом воспроизве-
сти природу хотя бы с птичьего полета.

Таким образом, критериума, с помощью которого мы мо-
гли бы сказать, что творчество одного художника —нор-
мально, а другого —ненормально, не существует. Уравно-
вешенность, принимаемая психиатрами за признак нор-
мальности, —в искусстве не может иметь места. Истинный
творец в состоянии творчества, будь он поэт, художник, ар-
тист, музыкант, никогда не бывает уравновешен. «Муки твор-
чества» всегда сопровождаются известными функциональ-
ными изменениями в организме самого творца, и в этом
смысле, различие между «сумасшедшим» и здоровым совер-
шенно стирается.

Нахождение художника в психиатрической больнице не
характеризует его, как «безумного», и не накладывает печать
«безумия» на его творчество. Психиатры могут подтвер-
дить тот факт, что художник, бывший таковым до болезни,
не утрачивает своих способностей, как я уже и заметил рань-
ше, и остается по-прежнему верен своей школе, технике и
традициям. Более интересны те, кого «безумие» сделало ху-
дожником. Превращение в художника человека, до безумия
не умевшего держать карандаша и кисти в руке, заставляет
предполагать, что благодаря безумию создаются новые пси-
хофизические условия, способствующие образованию нового
художественного таланта.

Если мы обратим свое внимание на тех «безумных» ху-
дожников, которые до безумия не были художниками, то
мы увидим, что, в большинстве случаев, творчество этих ху-
дожников вполне самостоятельно, чуждо какой-либо «шко-
ле», более свободно и искренно.

Ставя в тесную зависимость проявления художествен-
ных способностей от обусловливающих их, своеобразных,
якобы «патологических» психофизических процессов, я при-
хожу к заключению, что представители новейших течений
в живописи почти ничем не отличаются от своих собра-
тьев, находящихся в психиатрических заведениях. Творче-
ство и тех и других — индивидуально и оригинально, так
как возникло непосредственно в силу творческого импуль-
са наиболее нервных, чутких и впечатлительных людей. Ти-
пичным примером такого непосредственного творчества мо-
жет служить возникший 50 лет тому назад импрессионизм
в живописи, образовавшийся в силу особой душевной ор-
ганизации. Неудовлетворенные приемами своих предше-
ственников, импрессионисты, как например Эдуард Мане,
Ренуар, Клод Моне и другие, вынуждены были заменить
старые средства в живописи —новыми, более выгодными
для достижения своей цели, т. е. прибегли к некоторому
оптическому обману, упростили технику, пренебрегали теня-
ми и перспективой и стали воспроизводить природу в рас-
плывчатых тонах дневного света.

С приведенным примером и сравнением может не сог-
ласиться только тот, кто слепо верит психиатрическому мне-
нию, утверждающему, что творчество безумцев — патоло-
гично и не имеет никакой цены. Разделяющим эту психиат-
рическую точку зрения, навязанную нам, как научную, ко-
нечно, покажется обидным сравнение живописи предста-
вителей новейших течений с живописью безумцев.

Чем же надо руководствоваться в оценке творчества во-
обще? —спросят меня.

На это я отвечу, что мы можем производить оценку, мо-
жем судить о производительности таланта и степени твор-
ческого развития художника путем аналогий, сравнивая
его творчество с творчеством различных эпох.

Нельзя не признать, что понимание и выражение худо-
жественных задач находится, как я уже упоминал, в зави-
симости от духовного развития самого художника.

Так, например, сравнивая рисунки детей, ассирийцев,
египтян и дореформенных китайцев и японцев, мы найдем
в них много общего. Как известно, рисунки детей, слабо-
умных и идиотов не тверды, непропорциональны и в боль-
шей степени условны, чем рисунки более одаренных натур.
Перспектива и тени —ребенку незнакомы, как незнакомы
были они и египетскому художнику. Ощущение форм и
цветовых представлений у ребенка, у слабоумного и у егип-
тянина —почти одно и то же. Подобное сходство в творче-
стве заставляет меня признать, что творчество детей и егип-
тян находится на низшей ступени своего развития.

Присматриваясь к живописи, так называемых в психиат-
рии, параноиков и дементиков (слабоумных), я вижу, что
творчество параноиков резко отличается от творчества де-
ментиков. Параноик —революционер не только в религии
и в политике, но также и в искусстве. Творческий импульс
ведет его кисть по совершенно новому пути. Охваченный
экстазом, он, незнакомый с техническими приемами, соз-
дает такие шедевры, которые поразят не только по форме,
но и по содержанию и по силе экспрессии.

У дементиков —наоборот: рисунок всегда неудачный,
нетвердый; перспектива отсутствует, тени условны, а
краски —самые яркие, т. е. то же самое, что и у детей.

Эта разница между живописью параноика и дементика
наводит на мысль, что живопись имеет свой возраст, свое
духовное развитие.

Что же касается оценки творчества художников, то та-
ковая производится всегда субъективно. Так, например, од-
ному, более нервному и нежному ценителю, нравится Вру-
бель, умерший, как известно, в психиатрической больнице,
другому, более «здоровому» —нравится Малявин с его кри-
кливыми, яркими красками. Европеец любит темные, гар-
моничные одежды, азиат —наоборот: яркие, пестрые.

Нижепомещенные рисунки безумцев разнообразны не
только по форме, но и по содержанию. Все, что улавливает
глаз художника, заточенного в неволю —находит свое вы-
ражение в его произведениях.

Вот например, две акварели талантливого юноши (рис.
11 и 12), написанные с натуры. Глубокими, нежными крас-
ками этот юноша точно и выразительно изобразил пави-
льоны «сумасшедшего дома». Но невеселый пейзаж, огра-
ниченный к тому же пространством (художник пользуется
только больничным садом и двором), не удовлетворяет ху-
дожника, и большинство сюжетов его художественных про-
изведений представляет собою воплощение его мечтаний,
не осуществленных в жизни. Страстный любитель танцев,
он воспроизводит в своей акварели «Бал» (рис. 13). Ри-
сунок «Бала» неверен, но сама акварель очень колоритна и
выразительна. Другой рисунок, «Танец» (рис. 14), сделан
более точно, и фигура танцующей отлично передает дви-
жение танца. Иногда в его произведениях замечается не-
которое поучение. Так, например, акварель «Диссонансы»,
написанная им в первые годы своего нахождения в боль-
нице, имеет тенденцию показать неравенство положений
В другой акварели, «Кошмар» (рис. 16), художник делает
приписку: «Вот что остается в голове читателя после чте-
ния современной порнографической литературы». Не лише-
ны интереса и такие его акварели, как «На стрелке» и «По-
жар на Удельной» (рис. 17 и 18).

Более интересна живопись параноиков.

Творчество параноиков всегда поражает глубиной свое-
го замысла, необыкновенно гармоничными красками и свое-
образной манерой владеть кистью. Типичным параноиком
в живописи можно считать известного литовского худож-
ника Чурляниса, умершего в психиатрической больнице.
Его картины недоступны пониманию широкой публики, и
символика в его картинах для большинства остается нере-
шенной загадкой. Можно только предчувствовать тот поту-
сторонний мир, полный сказочных фантазий, капризных
и пестрых, как сновидения, грез, рассеянных в картинах
Чурляниса.

Живопись большинства параноиков непонятна так же,
как и картины Чурляниса. Но несмотря на загадочность их
живописи, она все-таки притягивает к себе и очаровывает
прелестью и новизной своего рисунка и приятной гаммой
нежных красок. Иногда нервность параноика отражается на
его работе отрицательно. В таких случаях чувствуется ка-
кая-то стихийность и резкость в красках и полное пренеб-
режение рисунком.

В тех больницах, где существуют психиатрические му-
зеи, нередко можно встретить рисунки параноиков с их уди-
С У М Е Р К11 (ак на рель).

Рис. 12.

РАННЕЮ ВЕСНОЙ (акварель).
БАЛЪ (акварель».


ТАНЕЦЪ |рис. карандашемъ).
(акварель).

ДИССОНАНСЫ.
К О Ш М А Р Ъ.
НА .СТРЪЛКЪ- (акварель).

Рис. 18.

ПОЖАРЪ НА УДЪЛЬНОЙ (акварель).
вительной манерой письма и оригинальным замыслом.

К сожалению, за неимением, в данный момент, дру-
гих рисунков мне приходится ограничиться двумя рисун-
ками параноиков, не вполне еще типичными для них. Так,
например, рис. 19 изображает фантастический цветок, часть
листьев которого художником олицетворена. На рис. 20 ху-
дожник символически изобразил «Опасность». Но и эти два
рисунка довольно резко отличаются от рисунков других ху -
дожников.

Следующие рисунки, «Черт и грешник», «После ванны»,
«Контрасты» и «Смерть Клеопатры» (рис. 21, 22, 23 и 24)
написаны в различное время одним и тем же художником,
автором помещенного вначале пятой главы «Послания хо-
рошенькой женщине». «Черт и грешник» и «Смерть Клео-
патры» написаны им значительно раньше, чем другие два
рисунка, что и становится заметным сразу. Несмотря на
недостатки первых его рисунков, все же обращаю внима-
ние читателя на «Смерть Клеопатры», написанную декора-
тивно, с намеренно искаженной фигурой. По манере и по
рисунку «Смерть Клеопатры» напоминает живопись мод-
ных в наше время «молодых» юродствующих художников.

Приведенный здесь материал, собранный случайно, ко-
нечно, не исчерпывает всех творческих способностей худож-
ников «сумасшедшего дома». Но этот материал, в малой
степени, все-таки, как мне кажется, даст представление о
развитии в состояния безумия художественная таланта. По
этому материалу можно судить о художественном вкусе бе-
зумцев и о понимании ими формы и красок.
Рис. 21.
ЧЕРТЪ И ГР'ЬШНИКЪ (акварель).

КОНТРАСТЫ акварель).

Рис. 24.

ПОСЛЪ ВАННЫ (рис. карандашемъ).
VI.

Изобретатели. — Пророки. — Реформаторы. — Основатель
«Богочеловеческого завета».

Нигде, по всей вероятности, нет так много изобретате-
лей, пророков, проповедников и реформаторов, как в пси-
хатрических больницах. Любой «сумасшедший дом» пред-
ставляет собою мир высших идей, гениальных замыслов и
самых разнообразных проектов.

Оторванные от жизни, непрактичные и неприспособ-
ленные к условиям нашего общественного строя, безумцы
высшего порядка переступают грань нашего обывательско-
го мира с тем, чтобы уйти в иной мир, где нет ничего зап-
ретного, невозможного и нерешенного.

С того момента, когда безумцы высшего порядка под-
вергаются насилию и препровождаются в «сумасшедшие
дома» (добровольно из них никто туда не идет), все их по-
ведение и весь их образ действий в глазах интеллигент-
ного общества приобретает характер той странности и не-
нормальности, которые легче всего объяснить душевной бо-
лезнью.

В третьей главе, говоря о ценности безумия высшего
порядка, я уже указывал на тех идейных безумцев, у кото-
рых отсутствие успеха и несочувствие со стороны общества
к их идейным предприятиям являются, нередко, одними из
главных причин их нахождения в «сумасшедшем доме».

Несовременность идей безумцев высшего порядка, сме-
лость и настойчивость, с которой они стараются проводить
свои идеи в жизнь, несмотря ни на какие препятствия, их
своеобразный характер с органической потребностью быть
во главе общественных движений и непреодолимое жела-
ние работать во имя высших целей — все это, по мнению
психиатров, одни из многих признаков их душевной болез-
ни, в частности, хронической паранойи.
Попадая в «сумасшедший дом», эти безумцы не изле-
чиваются, а остаются такими же, какими были и на свобо-
де, со дня своего рождения. Подчиняясь печальной необхо-
димости — отбывать свое заточение в «сумасшедшем до-
ме», безумцы высшего порядка не отвечают, за редкими иск-
лючениями, насилием на насилие, и продолжают оставать-
ся и в «сумасшедшем доме» изобретателями, пророками и
реформаторами, всегда глубоко убежденными в правоте
своей миссии. Нередко, обостренные и утонченные ощуще-
ния этих безумцев позволяют им постигать то, что сокрыто
от нас; их пылкое воображение, порой, опережает собы-
тия и влечет их за пределы земли, к великим тайнам Бы-
тия.

Безумцы высшего порядка были пионерами великих
идей, открытий и изобретений. Как это ни странно, но та-
кие изобретения, как телефоны, железные дороги, телег-
рафы, моторы и воздухоплавательные аппараты и т. п. преж-
де, чем сделаться нашим достоянием, еще ранее сущест-
вовали в виде неясно выраженных идей в мозгу безумцев.
В этом нетрудно убедиться, просмотрев старые психиатри-
ческие архивы, где в «скорбных листах», в качестве вещест-
венньих доказательств болезни безумцев, приложены их
рукописи, проекты, а также и записи их «бреда», сделан-
ные психиатрами.

Конечно, не все изобретения безумцев достойны вни-
мания, но некоторые из них имеют свою ценность. Тра-
гедия изобретателей-безумцев заключается в том, что они
дают только идею, не имея возможности, за редкими иск-
лючениями, воплотить свою идею в жизнь, развить и вы-
разить ее связно и определенно. Но их достоинство заклю-
чается в том, что они способны, не имея знаний, интуитив-
но дойти до понимания того, до чего другие доходят путем
обширных знаний и правильных умозаключений.

Чтобы ознакомить читателя с деятельностью изобрета-
телей-безумцев, ниже я привожу список различных изобре-
тений, открытий и попыток разрешить сложнейшие миро-
вые проблемы.
Наименование изобретений, перечисленных ниже, при-
надлежит самим изобретателям-безумцам.

МЕХАНИЧЕСКИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ:

Воздушный велосипед.

Perpetuum mobile.

Летающий фламандрион.

Водяной велосипед.

Парадоксон.

Землеобрабатыватель.

Пружинный в водеплаватель.

МУЗЫКАЛЬНЫЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ:

Истинная арфа для небогатых.
Народная скрипка.

МАТЕМАТИЧЕСКИЕ И ФИЗИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ:

Новооткрытый закон —закон соотношения кубов меж-
ду собою: (почему сумма кубов двух чисел не может быть
кубом какого-нибудь числа?).

Решение великого предложения Ферма: an + Ьп не рав-
но Сп при а, Ь, с, целых.

Отыскание квадратуры круга.

Открытый закон атмосферного потенциала.

Религиозная жизнь людей, с ее уклонами от «нормы»
и с необычайными душевными переживаниями, всегда по-
нималась психиатрами превратно. Такие явления в душев-
ной жизни религиозных людей, как аскетизм, экстазы, кос-
мичность сознания, пророчества, молитвенные и сексуаль-
ные настроения, в большинстве случаев, как я уже замечал
раньше, рассматривались психиатрами, как явления пато-
логические.

Чтобы дать представление о подобных «патологичес-
ких» субъектах, я перейду к наиболее интересному типу тех
религиозных реформаторов, которые продолжают находить-
ся в психиатрических заведениях на излечении от пресло-
вутой хронической паранойи.

Обращаю внимание читателя на одного из таких ре-
форматоров, который производит удивительно симпатич-
ное впечатление не только на больных, но и на самих пси-
хиатров. Еще до поступления в больницу он создал «Бого-
человеческий завет», представляющий собою целое законо-
дательство, легшее в основу его нравственной религии.

Доктор Образцов в своей книге* так описывает этого
реформатора:

«Больной параноик производит чрезвычайно сильное
и глубокое впечатление на окружающих своей беспредель-
ной кротостью и непоколебимыми убеждениями в высо-
ких нравственных началах своей идеи. Он отрицал хрис-
тианство, называя его идолопоклонством, и потому явился
основателем так называемого «Богочеловеческого завета».
С точки зрения новых начал, больной пересоздает в бук-
вальном смысле всю жизнь до мелочей, не оставляя камня
на камне, так как старые жизненные рамки не могли удо-
влетворить, по его мнению, последователей нравственной
религии».

При внимательном знакомстве с «Богочеловеческим за-
ветом», нельзя не заметить влияния социалистических уче-
ний, но, тем не менее, в своем целом, «Богочеловеческий
завет» производит впечатление своеобразной, оригиналь-
ной системы, с помощью которой автор думает устроить
земной рай на совершенно новых, коммунистических на-
чалах. По существу, его учение отличается от христианс-
кого учения своим материалистическим рационализмом и

Д-р Образцов: «Письма душевно-больных».
тем, что оно создавалось не во имя царства небесного, а во
имя любви и царства земного.

Весь «Богочеловеческий завет» состоит из 35 статей, с
дополнениями к нему законоположений о быте и чрезвы-
чайно огромным перечнем человеческих пороков и дос-
тоинств.

Я не имею возможности ознакомить читателя с «Бо-
гочеловеческим заветом» в его полном виде, и ограничи-
ваюсь только незначительной его частью.

БОГОЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ЗАВЕТ

Ст. I. Я, Бог, справедливый отец всех существ, Бог про-
свещения и познания, Бог — защитник угнетенных и оби-
женных, Бог, уважающий и защищающий самодеятель-
ность и нравственность людей и безвредный для людей и
животных, Бог правосудия и разумного самоуправления,
Бог строгий, но прощающий искренно раскаявшегося, Бог
помощник и покровитель нравственных людей, Бог Сча-
стья и Радости, Бог советник и наставник, Бог враг войны
и вражды, лжи и обмана, Бог враг пыток и смертоубий-
ства, обрядности и идолопоклонства, Бог, уважающий нрав-
ственную самодеятельность людей и не требующий угож-
дения себе в ущерб нравственности, Бог требующий к себе
уважения и внимания, а не поклонения и молитвословия.

Ст. 2. Заключаю Завет сей с моими детьми человеками
и пусть будет он основанием нравственной религии.

Ст. 3. Не причиняй мучения живому существу.

Ст. 6. Уважай собственность другого существа, его само-
деятельностью приобретенную.

Ст. 7. Не исполняй законы и обряды того бога, который
тебе обещал блаженство на небе, а на земле ничего не дает.

Ст. 8. Проповедник учения Бога, прежде чем пропове-
дыовать, должен сам исполнять учение этого Бога и давать
своим одноверцам средство для такого же исполнения.
Если же учение Бога при строгом выполнении вредно и
безнравственно, то такое учение есть идолопоклонство, а
проповедь его —обман.

Ст. 10. Старайся развить в себе хорошие свойства ха-
рактера, полезные для Общества, и оставляй дурные при-
вычки, вызывающие в других к тебе отвращение и презре-
ние.

Ст. 11. Обращай внимание на нравственное и научное
воспитание детей своих; старайся, чтобы из них выросли
деятельные и нравственные люди.

Ст. 22. Последователи Нравственной Религии должны
в общественных делах давать право голоса только своим
одноверцам; но в своих решениях должны быть по возмож-
ности беспристрастны даже к иноверцам.

Опасаясь быть ложно понятым, автор «Богочеловече-
ского завета», счел необходимым сделать дополнения к «Бо-
гочеловеческому завету». Часть этих дополнений я поме-
щаю ниже:

ДОПОЛНЕНИЯ К БОГОЧЕЛОВЕЧЕСКОМУ ЗАВЕТУ

Ст. 2-ая. Любовь есть чувство сердца, требующее нас-
лаждений. Любовь человека к своему ближнему проявляет-
ся только тогда, когда этот ближний способен дать наслаж-
дение любящему. Наслаждение у людей заключается в удо-
влетворении следующих страстей: сердечной, половой, пьян-
ства, обжорства, охоты, рыболовства и друг. Страсти сер-
дечные и половые могут быть только между людьми раз-
ных полов. Но идолопоклонническое учение «люби ближ-
него, как самого себя» требует проявления любви ко всяко-
му ближнему, не принимая в расчет пола. Все сорта лю-
бовных страстей непривлекательны, даже в тех случаях,
где они проявляются умеренно. Религия же, требующая
усиленного проявления таких вредных чувств от своих по-
следователей, не могла иметь в виду пользу этих людей, а
несомненно хотела принести им вред.
Ст. 12-ая. Послушание и покорность.

Невежественные идолопоклонники не могут самостоя-
тельно обсуждать не только религиозные вопросы, но и яв-
ления из своего быта, что вредно отражается на их бла-
госостоянии. Это невежество идолопоклонников всеми сред-
ствами поддерживается жрецами и самой религией, кото-
рая требует от своих последователей полного послушания
и покорности учению. Жрецы, пользуясь этими чувствами
единоверцев для своих выгод, сами нисколько не забо-
тятся о собственном исполнении ученья, которое требует
от своих проповедников нищенского существования. Меж-
ду тем, жрецы заставляют своих единоверцев строго ис-
полнять религиозные обряды, от которых главным обра-
зом зависит материальное благосостояние самих жрецов.

Ст. 13-ая. Идолослужение состоит из телодвижений, пес-
нопений, молитвословий, курений и колдовства. Причем,
тут дело не обходится без обмана.

Ст. 18-ая. Добро и зло. Добро по понятиям идолопок-
лонников заключается в усвоении, достижении и искании
следующих вышеописанных чувств, качеств и обрядов: люб-
ви, веры слепой, надежды слепой, цели, успеха, милосер-
дия, благости, кротости, смирения, исповеди, послушания,
покорности, обрядности, рабства и господства, бедности,
нищенства и молитвы. Зло идолопоклонников заключает-
ся в неусвоении, недостижении и неисполнении вышепри-
веденных чувств, качеств и обрядов и в проявлении ереси
и кощунства.

Честь есть признание и сохранение собственных дос-
тоинств.

Бог есть душа имеющая высокий разум, могучую волю
и нравственные чувства.

Из приведенных статей «Богочеловеческого завета» не-
льзя не заметить, что критика автора и его толкование ос-
новных начал христианства, — наивна и немногим отли-
чается от обычного толкования евангелия нашими сектан-
тами. Как автор «Богочеловеческого завета», так нередко
и русские сектанты придают огромное значение слову, а не
смыслу, форме, а не содержанию. Религиозные споры неко-
торых христианских сектантов сводятся лишь к толкованию
слов священного писания. Каждая секта понимает какой-
нибудь тезис или слово по-своему, вкладывая нередко свой
особенный смысл в то или иное слово священного писания.
Подобное буквоедство является типичною чертою почти
всех сектантов.

Оригинален написанный автором «Богочеловеческого
завета» длинный перечень достоинств, которые, по его мне-
нию, надо культивировать в себе, а также перечень соот-
ветствующих достоинствам пороков, от которых надо избав-
ляться.

Всех пороков и достоинств автор насчитывает около
500-т. При этом надо сказать, что основатель «Богочелове-
ческого завета» резко расходится с общепринятой оценкой
достоинств и пороков. Чтобы понять подобную переоцен-
ку, достаточно ознакомиться с тем психологическим ана-
лизом, который произвел основатель «Богочеловеческого
завета» над душевными свойствами человека:

Ст. 35. Перечень достоинств, которые должно разви-
вать или поддерживать в себе и им соответствующих по-
роков, от которых должно всеми возможными добросове-
стными мерами избавляться:

ПОРОКИ:

ДОСТОИНСТВА:

Отдохновение.
Мир.

Самостоятельность.
Самоуправление.
Гордость.

Приобретение.
Независ имостъ.

Барство.

Война.

Подражательность.

Господство.

Спесивость.

Нажива.

Власть есть право сильного,
который может пользоваться
трудом, собственностью и даже
жизнью подданного для своих выгод.
Единодержавие и деспотизм.	Народоуправление.
Преданность есть слепая привязанность раба к господину, позволяющая переносить рабу все самодурство господина.	Самоуважение.
Храбрость есть бешенство внушенное болвану руководителями.	Смелость.

Мужество есть совокупность свире- Стойкость.
пости, зверства, ненависти и беспощад-
ности.

Верность есть слепое соблюдение рабом интересов своего господина, вызываемое возможностью получить подачку.	Постоянство.
Одурение (энтузиазм) есть дикое само отвержение в пользу поработи- телей, во вред рабам и самому себе.	Самовоодушевле- ние.
Любовь есть чувство сердца, требую- щее наслаждений даже во вред другим людям.	Бесстрастие.
Прение (спор) есть дикое невеже- ственное стремление насильно вбить в голову друг друга свои бестолковые мысли.	Беседа есть разум- ный обмен мыслями.
Кротость (бесчувствие). Идоло- поклонническое учение(«если тебя ударят в щеку, то подставь другую») требует от своих последо- вателей бесчувствия, так как при получении удара в щеку, человек	Самозащита.
чувствует боль и стыд. При не-
справедливом же нападении,
обиженный человек, кроме
боли и стыда, чувствует него-
дование или гнев. Сам осно-
ватель этого учения, полу-
чивши удар в щеку, вознего-
довал, но другую щеку не под-
ставил. Отсутствие таких чувств
делает человека неспособным к
самозащите.

Страсть любовная есть чувство
которое при удовлетворении
дает вечное, мучительное нас-
лаждение, переходящее при
излишестве в мучительное стра-
дание, при неудовлетворенности
его вызывает в сердце чувство
тоски, скуки, кручины и уныния.

Колкость (язвительность, злая
насмешка).

Самолюбие есть чувство заставляю-
щее человека заботиться о своей
пользе в ущерб благополучия
других людей.

Уважение сердечное.

Шутливость (безо-
бидное остроумие.

Самоуважение.

Исходя из совершенно новых определений наших ха-
рактерных свойств, основатель «Богочеловеческого завета»
бесспорно прав, называя принимаемые нами достоинства
—пороками.

Последователем его нравственной религии должен быть
только свободный, сильный духом человек. Личная ини-
циатива, слово и дело, направленные на высшие цели со-
вершенствования, являются первым условием для после-
дователей его нравственной религии.

В перечне достоинств и недостатков встречаются и си-
нонимы, не замеченные автором. Так, например, отрицая
спесивость, автор признает гордость, вместо наживы —при-
обретение и т. д.

Бытовой стороне человека автор «Богочеловеческого за-
вета» уделил немало статей, часть которых я и предлагаю
вниманию читателя:

О БЫТЕ

Ст. 34-я. Половое общение между супругами у последо-
вателей Нравственной Религии может происходить только
тогда, когда это нужно: для размножения потомства, а не
для удовлетворения любовной похоти.

Примечание 1-ое. Половое общение между супругами у
Последователей Нравственной Религии не должно происхо-
дить.

Примечание 2-ое. Половое общение, особенно между По-
следователями Нравственной Религии и идолопоклонни-
ками не должно происходить.

Ст. 38. Супружество не может Последователями Нрав-
ственной Религии заключаться между близкими родствен-
никами следующего родства: отец с дочерью, мать с сы-
ном.

Ст. 41. Пищу, одежду и другие предметы для домашних,
общественных или каких-либо других потребностей, долж-
ны Последователи Нравственной Религии употреблять из
веществ только растительного или минерального, а не жи-
вотного происхождений.

Ст. 43. Обычаи и привычки заключающееся: в поце-
луях, излишних рукопожатиях, бесцельных взаимных посе-
щениях (визитах), в употреблении: спиртных и других опья-
няющих веществ, за исключением табака и чая; в охоте, в
рыболовстве и других поступках должны последователями
Нравственной Религия избегаться.

Ст. 50. Общество Последователей Нравственной Рели-
гии должно своих одноверцев наделять землей таким об-
разом, чтобы на каждого человека, без различия пола, при-
ходилось: три квадратных стошага пахотной земли и три
квадратных стошага лесной земли.

Я считаю излишним касаться других пророков и ре-
форматоров, находящихся в психиатрических заведениях
под именами параноиков. При ближайшем знакомстве с ду-
шевным миром таких, свыше одаренных людей, делается
вполне понятным их поведение и их образ действий. Сом-
неваться же в их умственных способностях могут разве толь-
ко те, для которых не существует веры в святость человека,
веры в его высшую душевную организацию, для которых
даже такие пророки, основатели сект и реформаторы, как
Магомет, Лютер, Св. Терезия, Петр Пустынник, Сведен-
борг, Анна Ли, Дж. Фокс, Жанна Д’арк и мн. др. суть не что
иное, как эпилептики, истерики, галлюцинанты и паранои-
ки.

Приведенные в этой главе образчики творчества безум-
цев, как мне кажется, в достаточной степени освещают тот
сокровенный мир безумцев, который только и доступен нам
в их творчестве. Но их мир будет яснее для нас, когда мы,
вместо кажущегося нам бреда безумцев, будем присматри-
риваться к их миросозерцанию, основанному на их миро-
ощущении. До тех же пор, пока отношение человечества к
безумцам не изменится, их мир грез, призраков, символов
и идей останется для нас по-прежнему психологической
загадкой.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Как видно из сказанного в этой книге, я, чтобы пред-
ставить более ясно сокровенный мир безумцев, чтобы ука-
зать — в чем заключается смысл и ценность самого безу-
мия —принужден был рассмотреть три вида безумия:

Безумие, как наказание за грех.

Безумие, как приятный сон, снизошедший на чрезмер-
но усталого от жизни человека.

Безумие, как возрождение к новой жизни.

Примиряясь, как с печальной необходимостью, с безу-
мием, несовершенная природа которого —очевидна, я на
безумие высшего порядка смотрю, как на горнило, через
которое должно пройти человечество в новое царство Све-
та и Радости.

Для меня нет сомнений в том, что человеческий мозг —
еще в пути своего совершенствования. Нет сомнений, что
пройденный человечеством путь есть узкий путь человека,
ограниченного в своих пяти чувствах и познающего мир в
пределах трех измерений.

Признаки Грядущего Человека уже есть, и знамение его,
— это мозг безумца высшего порядка. Его безумие множит-
ся, его безумие несет нам утонченные чувства, наивысшее
прозрение, красоту и молитву.

Все, что совершается в мире —все говорит нам о при-
шествии в мир Грядущего.

Развитие культуры и цивилизации приводит человече-
ский мозг в состояние наибольшей восприимчивости, изме-
меняет его нервную систему, создает ряд новых психичес-
ких организаций, необходимых для строительства царства
Грядущего. Уже исчезают жестокие средства в борьбе за су-
ществование, введенные звероподобным обликом Homo Sa-
piens’а. На наших глазах физический труд, как тормоз че-
ловеческой мысли, сменяется механическим, требующим
наименьшей затраты времени и напряжения. Техника и
промышленность с одной стороны, искусства и науки — с
другой, все это вместе, повторяю, способствует росту тех
нарождающихся психо-физических организаций, духовный
облик которых для многих еще представляется гримасой
нелепого безумия. Но, нет сомнения, что все то, что излу-
чает мозг безумцев, в глазах людей будет безумием до тех
пор, пока они не научатся понимать новое слово.
Примечания

Включенные в книгу тексты публикуются в новой орфографии с
исправлением наиболее очевидных опечаток, а также ряда уста-
ревших особенностей пунктуации и т. д. В оформлении обложки
использовани рисунок У. Боччони.

А. Закржевский. Рыцари безумия (Футуристы)

Публикуется по изд.: Закржевский А. Рыцари безумия (Футури-
сты). К.: Тип. Акц. О-ва «Петр Барский в Киеве», 1914.

Н. Вавулин. Из книги «Безумие, его смысл и ценность»

Публикуется по изд.: Вавулин Н. Безумие, его смысл и ценность:
Психологические очерки. СПб.: Тип. Ф. Вайсберга и П. Гершуни-
на, 1913. Для удобства чтения набранные в оригинале с разряд-
кой слова даны курсивом.
Оглавление

С. Шаргородский. Огонь безумия	5

А. Закржевский. Рыцари безумия (Футуристы)	14

Н. Вавулин. Из книге «Безумие, его смысл
и ценность»	73

Примечания	172
Настоящая публикация преследует исключительно
культурно-образовательные цели и не предназна-
чена для какого-либо коммерческого воспроизведе-
ния и распространения, извлечения прибыли и т.п.