Author: Мариатеги Х.К.  

Tags: история  

Year: 1963

Text
                    

JOS E СА R LOS MARIATEGUI
Siecle Ensayos de Inrerpreracion de la Rea lidad Региапа B IE3LIOTECA AMAUTA'' L!MA-PERU
3 959



Х. К. МАРИАТЕГИ Семь очерков истолкования перуанской деиствительности ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ ХОРХЕ ДЕЛЬ ПРАДО ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Москва 1963 
Перевод стихов П. ГРУШКО Перевод с испанского М. И. ПОЛЯКОВА и К. С. ТАРАСОВА Редакция и комментарии А. Ф. ШУЛЬГОВСКОГО Научный редактор Иэдательства А. А. МАКА РОВ Редакция литературы но философским наукам 
Мариатеги и его „Семь очерков истолкования перуанской действительности" Издание на русском языке основной работы Хосе Карлоса Мариатеги «Семь очерков истолкования перуанской действительности» послужит новым признанием этого произведения как образца творческого применения марксизма-ленинизма в Латинской Америке и окажет значительную помощь исследователям проблем этой части мира. Анализ, содержащийся в этой книге, фактически помогает не только осмыслить в свете исторического материализма современную действительность древней страны инков, но и составить общее представление об эволюции всех народов, более ста лет тому назад добившихся формального освобождения от испанского ига, главный оплот которого находился в Лиме, народов, которые в наши дни, следуя примеру славной кубинской революции, напрягают все силы, чтобы разорвать цепи двойной эксплуатации ‒ американским неоколониализмом и креольской олигархией. Благодаря серьезному характеру и неоспоримой научной и идеологической компетенции Издательства иностранной литературы, а также широкому распространению его публикаций издание этого труда Мариатеги представляет неоценимый вклад в дело революционной борьбы народов Латинской Америки и интернациональной солидарности с латиноамериканским освободительным движением. 
Прогрессивные перуанцы, в частности члены Коммунистической партии Перу, основанной Хосе Карлосом Мариатеги, испытывают чувство глубокой гордости в связи с этим ценным начинанием Советского государства, которое вновь подтверждает свою верность принципам пролетарского интернационализма. Сразу же после принятия III Программы КПСС, программы построения коммунизма в СССР, которая открывает перед человечеством перспективы создания самого совершенного общественного строя, где будет царить принцип «от каждого ‒ по способностям, каждому — по потребностям», где все будет делаться «для человека и во имя человека»; в то время, когда первая, самая могущественная и развитая социалистическая страна ставит огромный потенциал своих производительных сил, техники и науки на службу делу мира во всем мире и национальной независимости народов, — именно в эти дни мы становимся свидетелями новых доказательств заботы Советского Союза о развитии мировой культуры и о сближении самых далеких народов при помощи обмена опытом и знаниями, что позволит им лучше понять историю и современное положение друг друга в свете серьезных изменений, происходящих в мире в настоящее время. Эта книга, написанная более тридцати лет назад, не потеряла актуальности. Ее основные тезисы остаются в силе, содержащийся в ней анализ продолжает служить основой и образцом применения марксистского метода для изучения основных проблем и особенностей страны, для которой она была написана. Таким образом, научная ценность книги Мариатеги не уменьшилась. Но достоинство этой книги состоит еще и в том, что по языку и стилю она является одним из самых высоких образцов латиноамериканской литературы. Однако в тех условиях, когда «Семь очерков» впервые увидели свет, это их качество имело не только положительные, но н явно отрицательные последствия. Интерес, который «Семь очерков» с самого начала пробудили в самых широких кругах, обеспечил книге чрезвычайно широкое распространение. С тех пор книга выдержала восемь изданий в странах испанского языка и занимает по общему тиражу одно из первых мест. Но, с другой стороны, люди, заинтересованные в искажении 6 
содержания этой книги, представители империализма и реакционной олигархии, которые стараются нейтрализовать идеологическую действенность революционного мышления Мариатеги, делали и делают все возможное, чтобы скрыть научную ценность книги, подчеркивая исключительно ее литературные достоинства. Таким образом, они делают все возможное, чтобы идеи Мариатеги во всей своей полноте и цельности не дошли до сознания народа. Всех псевдокритиков Мариатеги, прибегающих к различным ухищрениям, чтобы добиться вышеуказанной цели, можно разделить на четыре основные категории: 1) критики, признающие литературные достоинства «Семи очерков», но обвиняющие их автора в «европеизме», в механическом перенесении на нашу почву чужеземных формул и решений; 2) критики, не нападающие непосредственно на содержание этого произведения, но видящие в нем лишь плод игры ума, считающие Мариатеги всего лишь недюжинным писателем; 3) критики, выискивающие отдельные фразы и второстепенные отголоски идеализма, чтобы отрицать марксистско-ленинский характер «Семи очерков» и зачислить их автора в лагерь агностицизма; 4) критики, прибегающие к аналогичным средствам с целью выискать в этом произведении и в других трудах Мариатеги положения, которые можно было бы истолковать в пользу буржуазного национализма, замаскированного шовинизма и ревизионизма в области антиимпериалистической борьбы. Мариатеги за несколько лет до смерти понял намеРения этих фальсификаторов. Он говорил, что само его творчество опровергает тех, кто называет его европеистом. Сейчас уже немногие настаивают на этом обвинении. Ряд важных работ, появившихся в последнее время, отвечает тем, кто нападает на Мариатеги по другим напРавлениям. Среди этих работ видное место занимает тРуд советских ученых С. Семенова и А. Шульговского, опубликованный в журнале «Новая и новейшая истоРия» (№ 5, 1957). Совет"кий читатель имеет возможность познакомиться с этим ценным исследованием. Тем не менее мы хотели бы помочь ему лучше понять «Семь очерков», для чего и приводим в данном преди- 
словии некоторые данные о личности и многогранной деятельности их автора. В то же время это предисловие является попыткой интерпретации разбираемого нами произведения. Во введении Мариатеги сформулировал три положения, которые дают основу для любого непредвзятого и правильного толкования его произведения. Он пишет: «Моя мысль и моя жизнь ‒ это единое целое, единый процесс»; «Я открыто и всеми силами стремлюсь способствовать созданию социализма в Перу»; «Ни один иэ этих очерков не закончен и не будет закончен, пока я живу и думаю, пока у меня есть что добавить к написанному, пережитому, передуманному» '. Этих трех высказываний самого Хосе Карлоса Мариатеги достаточно, чтобы разоблачить бесплодные попытки отделить в нем писателя от человека, выделить только одну сторону его личности. Этих высказываний Мариатеги вполне достаточно, чтобы разоблачить тех, кто пытается отрицать, что все его творчество было неразрывно связано со стремлением всеми силами способствовать осуществлению социалистической революции в Перу. Именно поэтому Мариатеги считал, что «Семь очерков» ‒ не последнее его слово об этой грандиозной исторической задаче, стоящей перед страной. Кроме того, как последовательный марксист, он считал, что для решения этой задачи недостаточно писать о научном социализме и применять его для анализа определенной действительности, а необходимо сам социализм превратить в действительность. Он считал, что необходима тесная связь между теорией и революционной практикой; тщательная исследовательская работа должна быть связана с организацией и ведением борьбы за социализм. Он считал, что сложные ситуации, возникающие на пути к цели, обязывают руководителей непрерывно совершенствовать свои теоретические знания и все лучше овладевать тактикой. Мариатеги знал, какую роль ему предстояло сыграть в этом процессе. Он сам был примером личного совер- ' Здесь и далее курсив мой.‒ Х. П. 
шенствования и честности, примером того, как настоящие революционеры должны использовать самокритику. В 1926 году один из аргентинских друзей Мариатегиобратился к нему с просьбой сообщить для последующего опубликования о наиболее существенных моментах его жизни. Ответ Мариатеги уместился на одном листке и содержал следующие данные: «Я родился в 1895 году. В 14 лет поступил в редакцию газеты подсобным рабочим. В газетах работал до 1919 года (сначала в «Ла пренса», затем в «Эль тьемпо» и, наконец, в «Ла расон»). В последней газете мы выступали за университетскую реформу. С 1918 года, когда я уже по горло был сыт креольской политикой, я решительно повернул к социализму, порвав с первоначальными увлечениями литератора, зараженного декадентством и утонченным византийством конца века, которые в то время расцвели пышным цветом. С конца 1919 года до середины 1923 я путешествовал по Европе. Больше двух лет прожил в Италии, где усвоил некоторые идеи, здесь же познакомился со своей будущей женой. Я был во Франции, Германии, Австрии и других странах. Из-за жены и сына я не смог поехать в Россию. Будучи в Европе, я договорился с несколькими перуанцами о социалистической деятельности. Статьи этого времени отражают развитие моих социалистических убеждений. После возвращения в Перу в 1923 году в своих репортажах, лекциях в Студенческой федерации и Народном университете, статьях и т. д. я разъяснял положение в Европе и начал работу по исследованию национальной действительности в соответствии с марксистским методом. Я уже говорил, что в 1924 году чуть было не отправился на тот свет. Я потерял ногу. Положение было очень серьезным. Конечно, спокойное существование помогло бы мне полностью излечиться. Но ни бедность, ни беспокойство духа не позволяют мне вести спокойную жизнь. Я опубликовал всего одну книгу. Вы ее знаете. Недавно я закончил еще две книги. Предполагаю писать и впредь. Вот в нескольких словах история моей жизни. Не думаю, что стоит публиковать ее. Но я не мог отказать Вам в Вашей просьбе. Да, чуть было не забыл: я самоучка. Когда-то поступил в университет в Лиме с единственной целью ‒ изучить латынь в пределах, необходимых для моей научной 
работы. В Европе я тоже посещал лекции. Но никогда я не решался отказаться от своего внеуниверситетского положения...» Несмотря на лаконизм, эта автобиография позволяет нам оценить в полной мере, кем был Мариатеги и что он сделал. Он пишет о своей эволюции до и после усвоения марксизма. Однако на втором этапе он называет развитием своих социалистических убеждений некоторые шаги, предпринятые им до 1926 года. Хотя он указывает, что статьи этого периода, репортажи, лекции и первая книга были написаны после того, как он вел переговоры о «социалистической деятельности», он в го время еще не закончил создание своих наиболее значительных и выдающихся произведений. Эти произведения, работа над которыми уже в то время была в разгаре, были закончены лишь после 1928 года. Оценивая значение этих работ, а также то, что Мариатеги делал до последнего дня своей жизни для их совершенствования, мы не можем не считать Хосе Карлоса Мариатеги самым выдающимся перуанцем, человеком, который больше других сделал для счастья своего народа, революционером, который предпринял наиболее гигантское и плодотворное. усилие для национального и социального освобождения Перу. Прежде всего, это был первый и самый выдающийся организатор и руководитель перуанского пролетариата, создатель первого профсоюзного центра и основатель политического авангарда пролетариата ‒ Коммунистической партии Перу. Если он и начал писать как профессиональный журналист, то его талант писателя получил развитие, лишь когда он начал применять ero как мыслитель и марксистский исследователь, как выразитель идеологии пролетариата Перу. Поэтому, прежде чем приступить к рассмотрению «Семи очерков», мы должны познакомиться с биографией Мариатеги в несколько ином плане и более подробно, чем это делает он сам. Правда, объем данного предисловия не позволяет нам полностью выполнить эту задачу. Тем не менее мы должны попытаться сделать это хотя бы в с~катой форме. Итак, Мариатеги родился в 1895 году. Кроме точной даты его рождения, 14 июня, мы должны добавить, что 
этот год и все десятилетие знаменуют весьма важный этап в экономической и социальной эволюции Перу. Еще не оправившись от последствий потери территории, богатой селитрой и гуано, в войне с Чили, страна стала жертвой первых прямых капиталовложений империалистического капитализма, который захватил железные дороги и первые крупные текстильные предприятия. В то время как национальная буржуазия не имела ни времени, ни возможностей стать самостоятельным классом, пролетариат рос в геометрической прогрессии, что создавало новую расстановку сил, которая должна была вызвать к жизни новые политические явления. В официальную историю Перу, историю, написанную правящими классами для идеологического влияния на учащихся, год рождения Мариатеги (1895) вошел как год восстания так называемой Демократической партии, во главе которой стоял Николас де Пьерола. Эта партия была создана группой разорившихся помещиков и части нарождающейся буржуазии. Они пытались опереться на недовольство народа военным каудилизмом, воскресшим в начальный период так называемой Тихоокеанской войны '. Партия выдвигала также ряд лозунгов либеральной буржуазии, направленных против некоторых привилегий традиционного латифундизма, объединенного в Сивилистскую партию. Но незрелость местной буржуазии и преобладание идеологии феодализма внутри самой партии Пьеролы проявлялись как в ортодоксальном католицизме ее руководителей, так и в их быстрой капитуляции перед партией земельной аристократии, с которой она образовала позднее так называемую коалицию, еще шире открывшую двери империалистическому проникновению. Цель «коалиции» заключалась в приспособлении к мировой капиталистической системе экономической (особенно бюджетной и валютной) политики правительства, поставленного у власти усиливающими свое влияние крупными концернами для защиты их интересов. ' Тихоокеанская война (1879 ‒ 1883) — война, которую вела Перу в союзе с Боливией против Чили. Окончилась полным поражением перуанской армии. По Анконскому договору (1883),' к '!или отходили перуанские районы с богатейшими залежами селитры. 11 
Несомненно, что у Мариатеги в период его детства эти социальные и экономические явления вызывали глубокий отклик. Также несомненно, что они предопределили будущую умственную деятельность ребенка физически слабого, но одаренного блестящим умом и чуткой душой. Сын бедного служащего, Мариатеги с пяти лет рос без отца, который оставил семью, заявив, что он не в состоянии содержать ее. Старший из четырех братьев, Хосе Карлос, страдающий с семи лет неизлечимой болезнью, был вынужден прервать свои занятия в начальной школе и поступить учеником в типографию. Как позднее вспоминал сам Мариатеги, он на своем опыте убедился, что обнищание и экономические кризисы в нашей стране уже в то время препятствовали росту так называемых средних классов и традиционного феодализма и выдвигали дилемму: обогащение полуфеодальных группировок и крупного монополистического капитализма или пролетаризация. Путь пролетаризации привел Мариатеги в лагерь революционного класса нашей эпохи, класса, призванного навсегда покончить с эксплуатацией человека человеком. Можно сказать, что личность Мариатеги развивалась вместе с перуанским рабочим классом. Поэтому на ero долю выпала славная миссия стать в Перу тем человеком, в котором с наибольшей полнотой проявились основные качества пролетариата: коллективистское и социалистическое отношение к жизни, организованность и сознательная дисциплина в труде и борьбе, боевой, революционный, героический и созидательный дух, необычайная способность к исследовательской работе и к научному пониманию проблем. Поэтому, несмотря на то, что он был самоучка, несмотря на болезнь, которая лишила ero ноги, несмотря на непродолжительность его жизни ‒ он прожил всего 35 лет,— Мариатеги был самым передовым, целеустремленным и образованным перуанским интеллигентом своего времени. Он оставил глубокий след в национальной культуре и открыл перед ней широкую и светлую дорогу. В то же время он явился самым выдающимся революционным руководителем Перу. Однако развитие личности Мариатеги шло не по прямой и гладкой дороге. На этом пути он, как и всякий первооткрыватель, преодолевал многочисленные 12 
препятствия. Помимо всего прочего, ему пришлось преодолевать огромные затруднения материального порядка, а также такие препятствия, как отсутствие традиций в полуфеодальной и полуколониальной стране, что проявлялось в невероятной идеологической путанице в первые два десятилетия ХХ века. В эти годы, годы отрочества и ранней юности Хосе Карлоса, проникновение империализма и предательство национальных интересов правящей местной олигархией привели к захвату английскими и североамериканскими концернами наших богатых месторождений нефти и основных горнорудных богатств. В крупных городах американские и английские компании, а также часть креольской буржуазии развивают текстильную и обувную промышленность, железнодорожный и автомобильный транспорт. Все это приводит к значительной концентрации пролетариата и к быстрому исчезновению кустарного производства товаров первой необходимости. Классовая борьба между капиталистами и рабочими усиливается и приобретает более четкий характер, что ведет к образованию первых профсоюзов, которые вытесняют старые мютюэлистские организации ' и анархизм с его методами покушений и террора. Результатом (в значительной степени положительным) включения Перу в систему мирового рынка, где господствует империализм, явилось распространение новых философских, научных и политических течений, вызвавших идеологическую дискуссию и тесно связавших страну с социальными проблемами. Благодаря своей работе Мариатеги имел в эти годы возможность быть в курсе современных ему течений и познакомиться с происходящей полемикой. Он был рабочим в типографии газеты «Ла пренса», которой в то время руководил журналист дон Альберто Ульоа, интеллигент, отличавшийся либеральными идеями. и широтой взглядов. Газета давала читателям кое-какие сведения о происходящем в мире и предоставляла свои страницы таким передовым писателям, как, например, Педро Сулен. Однажды заболел сотрудник отдела полицейской хроники. Необходимо было срочно найти замену. Хосе ' Рабочие объединения взаимопомощи: от фр. mutuellisme— взаимный. ‒ Ред. 13 
Карлос, который посвящал свободные от работы часы самообразованию, отважно предложил испытать ero на этой должности. Ободренный директором, он добился первого журналистского успеха. Вскоре ему поручили вести спортивную хронику, сводившуюся в то время, за редким исключением, к скачкам. Надо иметь в виду, что ипподромная хроника была в некоторой степени бюллетенем общественной жизни аристократической олигархии. Мариатеги получил тем самым возможность непосредственно познакомиться с экстравагантными выходками миллионеров и их злоупотреблениями властью. В то же время звание журналиста позволяло ему делать сатирические зарисовки всего увиденного. Его популярность и растущий престиж в кругах интеллигенции дали ему возможность установить связи с журналистами, писателями и артистами, которые также начали приобретать известность в это время. Среди них был великий поэт и неудавшийся романист Вальделомар, предвестник реалистического перуанского рассказа и романа. Совместно с Вальделомаром и другими Мариатеги издавал журнал «Колонида», написал драматургическое произведение, правда неудачное, в котором изобразил живописную историческую личность ‒ «маршальшу», влиятельную и взбалмошную супругу одного из первь~х президентов республики. О ней же пишет и Флора Тристан в своем интересном произведении «Скитания парии». Этот этап своей жизни, все написанное им в это время сам Мариатеги характеризует как «первоначальные увлечения литератора, зараженного декадентством и утонченным византийством конца века». Тем временем в мире происходили важнейшие события. Одно из них явилось поворотным пунктом в истории человечества и открыло ее новую эру. Империалистические противоречия привели в 1914 году к первой мировой войне, исходной точке общего кризиса капиталистической системы. Война не только не ликвидировала экономический кризис, не только не разрешила противоречия между двумя империалистическими блоками, антагонистическое противоречие между капиталистами и пролетариями и противоречие между империалистическими метрополиями, с одной стороны, и колониями и полуколониями ‒ с другой, но еще более углубила эти противоречия, что привело к возникновению нового, 
социалистического общества в результате великой по. беды Октябрьской революции, осуществленной под умелым руководством партии большевиков, основателем и вождем которой был Владимир Ильич Ленин. В Перу, как и вообще в Латинской Америке и во всем мире, эти события привели к мощному подъему народной борьбы, и прежде всего борьбы рабочего класса за улучшение условий жизни и труда и за признание его социальных прав. Так начинался этап, на котором народы должны были сделать выбор в пользу одного из двух путей развития: капиталистического пути ‒ пути рабства или социалистического пути — пути благосостояния человека, подлинной демократии, истинного прогресса и счастья. Для таких людей, как Мариатеги, наступил момент идеологического выбора. Хосе Карлос так говорит об этом в своей автобиографии: «С 1918 года, когда я уже по горло был сыт креольской политикой, я решительно повернул к социализму...» Поэтому неверно, что социализм Мариатеги в ту эпоху был, как утверждали некоторые, следствием ero интеллектуальных колебаний, Социализм Мариатеги представлял собой' мировоззрение интеллигента, вышедшего из рабочего класса, интеллигента, который после периода блужданий находит свое место в мире, осознав новые перспективы, открывшиеся перед человечеством в результате Великой Социалистической революции в России. Позднее Мариатеги писал в своей «Защите марксизма»: «Русская революция представляет, нравится это реформистам или нет, наиболее выдающееся событие современного социализма. Именно в этом событии, исторические последствия которого пока еще невозможно предсказать, следует искать новый этап марксизма». Одним из первых его шагов на новом пути было издание журнала «Нуэстра эпока», на который, как признавал сам Мариатеги, значительное влияние оказал журнал «Эспанья», издававшийся Аракистайном. Журнал этот был закрыт после выхода второго номера из-за антимилитаристской статьи Мариатеги, которую офицеры гарнизона Лимы сочли «оскорбительной для армии». Один из этих офицеров (сейчас он генерал и депутат, пользующийся поддержкой апристской партии) показал свою «храбрость», ударив Хосе Карлоса, который уже в то время был инвалидом в результате 
болезни, явившейся несколько лет спустя причиной его смерти. Вместо «Нуэстра эпока» в 1919 году Мариатеги основывает газету «Ла расон». Главной ero целью было содействовать успеху широкой народной борьбы, происходившей в первые два года после войны. Эта борьба шла в основном по трем направлениям: движение за снижение стоимости жизни, борьба за принятие закона о восьмичасовом рабочем дне и студенческие выступления за первую университетскую реформу. «Ла расон» была рупором этой борьбы: она оказала решающее влияние на слияние всех этих движений. Хотя Мариатеги в то время недостаточно ясно понимал значение этой деятельности, он уже тогда инстинктивно чувствовал важность двух ленинских принципов: необходимость создания единого фронта эксплуатируемых классов и слоев населения и роль пролетариата как авангарда борьбы против эксплуататоров. Он также понимал, что, поскольку в ходе борьбы рабочего класса, студенчества и мелкой городской буржуазии выдвигаются требования, которые могут быть удовлетворены только государством и правительством, постольку эта борьба приобретает бесспорное политическое содержание. Кроме того, он прекрасно понимал, что в условиях, когда государственная власть находится в руках реакционной олигархии, только союз этих сил и решительная целеустремленная борьба могут обеспечить победу борющихся масс. И если мы объективно оценим деятельность Мариатеги, мы должны будем отбросить ложные представления о характере его социалистических убеждений в те годы. Что же касается незрелости его идей, незнания марксистской теории, то можно согласиться, что он был своего рода эмпирическим социалистом, но при этом необходимо указать, что с самого начала своей деятельности он сумел связать свои социалистические идеи с борьбой рабочего класса и увидеть в этом классе революционную силу современности. Поэтому Мариатеги так горячо приветствовал Октябрьскую революцию в России и очень быстро осознал необходимость близкого знакомства с ее опытом, глубокого изучения мировоззрения и науки, которые позволили Ленину и большевистской партии осуществить первую победоносную социалистическую революцию, Мариатеги реши- N 
тельно отверг как реформистскую и ревизионистскую интерпретацию марксизма, так и книжное, поверхностное толкование всемирно-исторических событий того времени. «Ла расон» постигла та же судьба, что и журнал «Нуэстра эпока», из-за того, что типография, где печагалась эта газета, принадлежала архиепископу Лимы, который, естественно, был одним из самых угодливых и ярых защитников правительства. После того как Мариатеги еще раз подрезали крылья, молодой, по-боевому настроенный журналист решил как можно лучше подготовиться к новому прыжку, использовав для получения образования в Европе стипендию, которую предоставили ему и Фалькону на словах «как поощрение блестящих способностей и для совершенствования в их профессии», а на деле фактически для того, чтобы отстранить их от деятельности, причинявшей столько беспокойства и неудобств правящим классам. Напрасно некоторые клеветники (Виктор Андрес Велаунде, Луис Альберто Санчес и др.) пытались опорочить автора «Семи очерков» в связи с этим решением. С их точки зрения, было бы более правильно, более последовательно при данных обстоятельствах отказаться от стипендии. На их взгляд, было бы лучше и честнее, если бы Мариатеги обрек себя на бездеятельность или присоединился к такой оппозиции режиму, в которой находились некоторые из этих людей. Но если бы Мариатеги избрал этот путь, революционное движение рабочего класса Перу, вероятнее всего, не имело бы впоследствии в своих рядах одного из самых выдающихся представителей этого движения и значительно бы замедлилось. Утверждая это, мы не ратуем за культ личности. Точно так же мы не разделяем ложного мнения, что без Мариатеги было бы невозможно возникновение коммунистической партии, а безвременная кончина Мариатеги была якобы причиной всех внутренних проблем и трудностей, которые испытывала партия на протяжении длительного периода своей истории. Тем не менее можно сказать, имея в виду объективные и субъективные условия тех лет, что поездка Мариатеги в Европу была, несомненно, очень ценной, так как в противном случае распространение марксизма-ленинизма в Перу и выра- 2 Мариатеги 
ботка теории и классового сознания перуанского пролетариата задержались бы на несколько лет, а револю. ционное движение не имело бы такого блестящего оратора, теоретика и организатора, каким был Мариатеги. Целесообразно несколько задержаться на этой части его биографии. Журналистская стипендия предусматривала пребывание стипендиата в Италии. Но Мариатеги хотел не только познакомиться с Италией, но и изучить опыт революционного движения во всей Европе и особенно в самом Советском Союзе, а после усвоения этого опыта поставить его на службу перуанской революции как новое, решающее оружие рабочего класса нашей страны. В одной из своих статей он писал: «В ходе европейского кризиса решается вопрос о судьбах трудящихся всего мира. Поэтому развитие этого кризиса должно интересовать в равной мере трудящихся Перу и трудящихся Дальнего Востока». И далее: «В этом кризисе пролетариат не зритель, а действующее лицо. Судьба мирового пролетариата зависит от исхода кризиса». И он не переоценил пользы, которую получил как зачинатель научного социализма в Перу, вступив в прямой контакт с этой действительностью. В статье, опубликованной в «Мундиаль», он писал: «Европа, ее жизнь, ее трагедия завладели нами полностью и безраздельно. И в конце концов мы увидели нашу собственную траге'; дию, трагедию Перу, трагедию Испанской Америки. Поездка в Европу стала для нас наилучшим и наиболее полным открытием Америки». Однако поездка эта была прервана, так как правительство, убедившись, что молодой журналист продолжает твердо идти по избранному пути, прекратило выплату стипендии. Его экономические ресурсы, впоследствии еще больше подорванные женитьбой в Италии, позволили совершить лишь короткую поездку во Францию, Германию и Австрию. На поездку в СССР денег у него не хватило. Мариатеги с присущим ему немногословием так писал об этом тяжелом времени: «Из-за жены и сына я не поехал в Россию». Но уже в Италии Мариатеги нашел то, что искал. Там он вступил в контакт с несколькими перуанцами, чтобы, как пишет он, начать «социалистическую деятельность», но не такую, как раньше, в Перу, не без теории и партии. Мариатеги примкнул не к классиче- 18 
ской социалистической партии, не к реформистскому «социализму» П Интернационала, не к фальшивому марксизму, а к революционному социализму, к подлинному марксизму, к марксизму-ленинизму. Он организовал коммунистическую ячейку и в качестве ее члена присутствовал на историческом Ливорнском съезде Итальянской социалистической партии. Происшедший на этом съезде разрыв между социал-реформистами и ревизионистами, с одной стороны, и социалистами, стоящими на марксистско-ленинских позициях, ‒ с другой, привел к созданию Коммунистической партии Италии. В этот решающий момент своего жизненного пути Мариатеги решил как можно быстрее вернуться в Перу, чтобы «заняться организацией классовой партии», партии перуанского пролетариата. Об этом совершенно четко и недвусмысленно сказано в работе Мариатеги «Предпосылки и развитие классовой борьбы в Перу». По возвращении в Перу Мариатеги увидел там ряд перемен, которые показали, что он правильно предвидел развитие событий, когда уезжал в Европу. В эти годы, с конца 1919 до конца 1923 года, правительство Аугусто Б. Легиа, выславшее Мариатеги из страны (оно пришло к власти в 1919 году на смену правительства Хосе Пардо), начало действовать как представитель неосивилизма, то есть тех кругов латифундистской олигархии и крупного капитала (помещики-сахаропромышленники), которые стремились проводить внешнюю экономическую политику, направленную на утверждение господства североамериканского империализма, вместо англофильской политики старой господствующей олигархии. При завоевании власти Легиа опирался на уже упоминавшееся нами народное движение и выдвинул демагогический лозунг «новой родины». Однако единственно «новое» в его политике заключалось в подчинении страны американским заимодавцам, иначе говоря, в получении государственных займов от концернов Уолл-стрита в обмен на нефть, медь, уголь и другие полезные ископаемые, запасы которых были открыты к тому времени. Стараясь облегчить захват внутреннего рынка этими концернами, правительство Легиа приступило к осуществлению плана общественных работ. При выполнении этих работ высшие чиновники и подрядчики быстро разбогатели и стали выражать 
интересы бюрократической и компрадорской буржуазии. Требования рабочих, студентов и всего народа были забыты. Больше того, против них было начато ожесточенное наступление, предвещавшее тот период истории Перу, который позже назвали «одиннадцатилетней тиранией». Движение 1918 ‒ 1919 годов, объединившее, как мы уже говорили, рабочих и студентов, привело в 1921 году к созданию народных университетов им. Гонсалеса Прады. Объясняя, что представляла собой эта организация, Мариатеги писал в уже цитированной нами работе: «Съезд рабочих Лимы поддержал деятельность этих университетов, направленную на повышение культуры народа. Но рабочие не особенно уверены в последовательности студентов, и, чтобы не возбуждать кривотолков, народные университеты воздерживаются от идеологической работы среди пролетариата. С другой стороны, большинству студентов, работающих в народных университетах, нужна идеологическая ориентация. Что касается социальных проблем, то студентам следует скорее учиться у пролетариата, а не учить его». Однако вскоре выяснилось, что за формальным отказом от классовой идеологии основатели народных университетов (Айа де ла Торре, Мануэль Сеоане и др.) скрывают намерение использовать в своих интересах рабочий класс и подчинить ero «идеологии» политиканствующей мелкой буржуазии. Вместо того чтобы способствовать укреплению профсоюзных организаций и их объединению в масштабе всей страны; вместо того чтобы сопротивляться репрессиям правительства и отвечать на них, используя те формы, которые с таким успехом применялись в борьбе за введение восьмичасового рабочего дня и за проведение университетской реформы (забастовки, митинги и т. д.), они использовали для выступления маловажный предлог, оскорбив при этом религиозные чувства значительной части населения. А это привело к изоляции наиболее передовых групп рабочих и студентов от народных масс. Предлогом к выступлению послужило «посвящение Сердцу Христову» (Перу). В знак протеста народные университеты организовали народную демонстрацию, которая была зверски подавлена полицией и явилась причиной ареста и высылки Айа де ла Торре и других руко- 
водителей студенческих и рабочих масс, а также усиления преследований профсоюзов. Эти события имели и положительный результат: ускорили возвращение Мариатеги из Европы. Народные университеты пригласили Мариатеги прочитать цикл лекций о его поездке в Европу. Он использовал трибуну народных университетов, чтобы направить их деятельность в новое русло. С этого момента Мариатеги начинает выковывать классовое сознание организованных трудящихся путем распространения марксизма-ленинизма. В своей автобиографии он пишет об этом этапе своей революционной работы: «...я разъяснял положение в Европе и начал работу по исследованию национальной действительности в соответствии с марксистским методом». Более подробно об этом он писал позднее в своей работе «Предпосылки и развитие классовой борьбы в Перу»: «Я прочитал цикл лекций о мировом кризисе, в которых показал его революционный характер. Анархисты отнеслись к лекциям враждебно, особенно из-за защиты русской революции, которой я частично коснулся. Однако я завоевал солидарность народных университетов и их наиболее горячих приверженцев из рабочих организаций». В апреле 1923 года по инициативе народных университетов начал выходить журнал «Кларидад» как «орган свободной молодежи». Пока журналом руководил Айа де ла Торре, его направление было столь же путаным, как и деятельность самих народных университетов. Мариатеги, встав во главе журнала, придал ему новое направление. «Пятый номер, ‒ пишет Мариатеги, — положил начало четкой идеологической ориентации, поскольку «Кларидад» оставил студенческий тон и стал органом Рабочей федерации Лимы». Чтобы укрепить журнал, обеспечить ему регулярный выход и официально защитить от полицейских преследований, Мариатеги основывает рабочее издательство, намереваясь преобразовать «Кларидад» в ежедневную газету. Но в это время впервые тяжело обострилась его болезнь, что заставило Мариатеги лечь в больницу. Ему удалось спастись от смерти ценой ампутации правой ноги. Если бы мы не были ограничены объемом настоящего предисловия, было бы целесообразно привести здесь письмо Мариатеги редакторам журнала «Клари- 21 
дад», которое он написал, как только стал немного лучше себя чувствовать. Этот документ мало известен, хотя и является одним из самых чистых и прекрасных проявлений коммунистических, марксистско-ленинских убеждений автора «Семи очерков», одним из проявлений ero глубоко партийного духа. Этот дух находит свое выражение еще до создания Коммунистической партии Перу в полной солидарности Мариатеги с интересами, чувствами и делами рабочего класса, в его оптимистической уверенности в будущем пролетарской революции, в его глубокой ненависти и презрении к господствующим классам нашей страны, в ero непоколебимом боевом духе и организующей, направляющей и утверждающей деятельности. И все эти качества Мариатеги проявлялись в момент, когда над ним нависла угроза смерти. Вот несколько выдержек из этого письма: «Если наш журнал выйдет без моей подписи, я гораздо острее почувствую свой физический недуг. Больше всего мне бы хотелось, чтобы болезнь, ворвавшаяся в мою жизнь, не оказалась настолько сильной, чтобы изменить ее или сделать неполноценной... не оставила никаких моральных последствий, не заронила ни в разум, ни в сердце ни малейшего чувства горечи или разочарования... Пусть же эти строки, написанные в доме, где я провожу долгие дни выздоравливающего больного, будут сердечным приветом моим товарищам по журналу «Кларидад» и подтверждением моей решимости и моих надежд...» И далее: «Наше дело ‒ это великое дело человечества. Вопреки скептицизму и нигилизму, этим бессознательным, немощным союзникам буржуазных интересов и привилегий, формируется новый социальный порядок... Реакция терпит поражение повсеместно. Капиталистический строй вынужден пойти на мирное сосуществование с коммунистическим строем. Советы признаны как законная форма правления. Все говорит за то, что мир идет к социализму. Неопровержимые признаки свидетельствуют о том, что будущее принадлежит революции... Наша буржуазия ничего не понимает и не замечает. Тем хуже для нее. Современное поколение буржуазии наверняка утонет в своей глупости и распутстве. Не будем мешать этому. Будем послушны голосу нашего времени и приготовимся занять свое место в истории». 
Помимо предвидения перспектив развития человече ства и других уже упомянутых моментов, в этом письме излагается тезис, в то время еще недостаточно понятый и усвоенный многими коммунистическими руководителями других стран, хотя он и был ранее сформулирован В. И. Лениным. Речь идет о принципе мирного сосуществования между двумя социальными системами, принципе, на котором основывается внешняя политика СССР ‒ последовательного защитника права народов на самоопределение и мира во всем мире. Четыре лекции, прочитанные Мариатеги в народном университете, были включены в полное собрание его сочинений, изданное в 1959 году его детьми. Разъясняя всемирно-историческое значение Октябрьской революции, Мариатеги ярко показал руководящую роль пролетариата и безусловную необходимость создания его революционной партии для свержения политического господства капитала и построения социалистического общества. Мариатеги разъяснил также принципы пролетарского интернационализма, значение политической борьбы рабочего класса и необходимость диктатуры пролетариата на этапе, продолжающемся от завоевания власти до построения коммунистического общества. Мариатеги всегда помнил о словах Маркса, что недостаточно объяснить мир ‒ нужно изменить его. Поэтому он писал во введении к «Семи очеркам»: «Мое мышление и моя жизнь — это единое целое, единый процесс. И если за мной будет признана какая-либо заслуга, то пусть зто будет то, что я вложил всего себя в свои идеи». Вот почему, едва оправившись от болезни, лишившей его ноги, он с жаром и энергией самого сильного бойца отдался работе и организаторской деятельности, чтобы воплотить в жизнь свои идеи. С 1924 по 1927 год Мариатеги вел интенсивную работу по воспитанию классового сознания перуанского пролетариата, укреплению и объединению пролетарских профсоюзных организаций. Учитывая ленинское учение о том, что крестьянство является главным союзником рабочего класса в антиимпериалистической и антилати-. фундистской революции и что этот союз призван обеспечить гегемонию пролетариата в революции, 
Мариатеги принял участие в создании Федерации янаконов ' в Перу и Региональной федерации индейцев. В то же время Мариатеги не упускал из виду особенность, имеющую важное значение с точки зрения стратегии и такткки перуанской революции и заключающуюся в существовании индейских народностей кечуа и аймара, проблемы которых тесно переплетаются с аграрным вопросом и проблемой земли, то есть с борьбой крестьянства и пролетариата. В работе по организации и классовой ориентации перуанских трудящихся выдающуюся роль сыграли написанные Мариатеги документы, до сих пор не потерявшие своего значения. Это воззвание, озаглавленное «Первое мая и единый фронт>, «Послание Второму Рабочему съезду Лимы». Оба эти документа включены в «Приложение» к данному русскому изданию книги «Семь очерков». Таким образом, советский читатель сможет непосредственно оценить правильность взглядов Мариатеги на принцип революционного профсоюзного -движения, иначе говоря, на последовательную борьбу за удовлетворение требований рабочих, на профсоюзное единство, внутреннюю демократию в профсоюзах и кл ассовую политическую независимость. Укладывая камень за камнем в возводимое здание перуанской революции, организуя, объединяя и ориентируя рабочий класс и крестьянство, Мариатеги стремился к расширению лагеря их союзников путем привлечения к антиимпериалистической и антифеодальной борьбе мелкой городской буржуазии. Для этого он использовал еще сохранившиеся дружеские отношения с Айа де ла Торре и другими руководителями и основателями народных университетов, находившимися в ссылке. Будучи в Мексике, эти деятели решили основать «Американский народно-революционный союз» (АПРА) . Как видно из этого названия, первоначально речь шла о союзе или едином фронте в масштабе всего континента с антиимпериалистической программой. Таким образом, этот союз не был политической партией и не мешал созданию партии рабочего класса, что было главной целью Мариатеги. Хосе Карлос присоединился к идее создания АПРА и решил оказать ей максимальную поддержку. ' Батраковиадольщиков. ‒ ~ед, 
Но поскольку Мариатеги уже в то время видел, что основатели АПРА могут повести свою организацию по ложному пути, он решил основать журнал, который, опираясь на народные массы страны, подчеркивая и всемерно пропагандируя руководящую роль пролетариата и его классовую политическую независимость, служил бы «трибуной идеологического утверждения> и центром группировки новых, наиболее перспективных и передовых представителей перуанской интеллигении. Этим органом и стал «Амаута» ', начавший выходить в 1926 году под девизом «Создать новое Перу в новом мире!». В 1924 году, оправившись после первого приступа болезни, Мариатеги опубликовал книгу «Современная арена», в которой дал марксистское толкование основных событий и характеристику политических деятелей того времени. Первоначально ее текст удалось опубликовать в журнале «Варьедадес», поддерживавшем тогдашнее правительство. В другом журнале с той же ориентацией (поскольку в те годы Легиа не допускал появления изданий иного типа), журнале «Мундиаль», Мариатеги начал публиковать первые работы, посвященные марксистскому исследованию перуанской действительности. Они печатались в разделе, озаглавленном самим Мариатеги так: «Оперуанизируем Перу». Опираясь на успех этих работ, «Амаута», не связанный ограничениями в отличие от других журналов, расширил и углубил марксистское исследование перуанской действительности. Идеологический уровень работ Мариатеги и других авторов, а также литературный и художественный талант постоянных сотрудников журнала быстро превратили «Амаута» в самый авторитетный орган Перу и Латинской Америки. В то же время «Амаута» был эффективным рупором пролетарской идеологии. Понятно, что для диктаторского правительства Легиа вся деятельность Мариатеги была не только нежелательной, но просто недопустимой. В поисках предлога для запрещения деятельности Мариатеги правительство прибегло к лжи. Продажной реакционной олигархией было сфабриковано дело о «коммунистическом заговоре». ' В инкской империи так называли мудрого, ученого человека. ‒ Ред. 
Вскоре после того, как начал выходить «Амаута», состоялся Второй съезд рабочей федерации Лимы, которому Мариатеги направил широко известное приветственное послание. Министр внутренних дел Селестино Манчего Муньос (матерый феодал и обскурант, являющийся в настоящее время, несмотря на свой возраст и репутацию, лидером прадистского парламентского большинства) с большой шумихой организовал налет на собрание рабочего издательства «Кларидад» и арестовал всех присутствующих. Одновременно были арестованы наиболее известные и активные профсоюзные и студенческие руководители и представители интеллигенции. Само собой разумеется, что первой жертвой был Хосе Карлос Мариатеги, которого ввиду состояния его здоровья власти были вынуждены вскоре перевести в военный госпиталь св. Варфоломея, где он находился под тюремным надзором. Это первое заключение Мариатеги, подобно ампутации ноги, явилось новым и еще большим испытанием ero непоколебимой твердости и боевого духа. Быстро перейдя в контрнаступление, Мариатеги послал в газету «Эль комерсио» письмо, разоблачающее авторов этой грубой и низкой клеветы. В письме он с гордостью заявил о своих коммунистических убеждениях. Отрицая какой-либо смысл в полемике с полицией, Мариатеги в то же время показал, что необходимо без промедления опровергать выдвигаемые абсурдные обвинения. «Я полностью признаю, ‒ пишет он, — ответственность за свои идеи, недвусмысленно выраженные в моих статьях, опубликованных в отечественных и зарубежных журналах, в которых я сотрудничаю, или в журнале «Амаута», основанном мною с вполне определенными целями. Но я категорически отвергаю предъявляемое мне смехотворное обвинение в составлении подрывного плана или в участии в заговоре. Я отсылаю обвинителей к моим записям, как опубликованным, так и частным, из которых видно, что я, убежденный и сознательный марксист, весьма далекий, как и подобает марксисту, от утопий в теории и практике, не занимаюсь нелепыми тайными сговорами... Я не отрицаю и не смягчаю своей ответственности. Я с гордостью принимаю ответственность за свои взгляды... но именно поэтому мне чужды всяческие креольские заговоры, которые еще могут быть порожде- 
ны старой традицией. Слово «революция» имеет иное значение». После того как Мариатеги и его товарищи в результате движения протеста, развернувшегося в Перу, на всем американском континенте и во всем мире, получили свободу, а журнал «Амаута» начал выходить снова, Хосе Карлос понял, что один шаг назад помог сделать два шага вперед. В то же время с началом полицейских репрессий Мариатеги был вынужден обратить серьезное внимание на обострение разногласий между Айа де ла Торре и ero друзьями, с одной стороны, и руководимым им журналом «Амаута» ‒ с другой. Айа и компания не пожелали сохранять АПРА в качестве единого антиимпериалистического фронта и решили превратить его в буржуазно-националистическую политическую партию, которая, подобно китайскому гоминдану, под предлогом создания так называемого единого фронта трудящихся физического и умственного труда подчинила бы своему влиянию рабочий класс и другие антиимпериалистические и антифеодальные слои населения. Хорошо сознавая опасность этой затеи, Мариатеги смело выступил против нее. Он решительно и принципиально встал на защиту исторической необходимости организации классовой партии пролетариата и его неототъемлемого права на независимость в рамках единого фронта. Разрыву предшествовала упорная и жаркая полемика. Работа Мариатеги «Антиимпериалистическая точка зрения» (тоже публикуемая в Приложении), а также его полемическая переписка дают полное представление о принципиальных, правильных и четких позициях Хосе Карлоса. Отвергнув план создания «националистической» партии и тщательно проанализировав лживый манифест Айа де ла Торре, Мариатеги заявил, что действительность надо изучать, а не изобретать и что этот манифест «как политический документ относится к наиболее отвратительным образцам предвыборной литературы старого режима», потому что в нем «видна тенденция положить в основу движения блеф и ложь». Мариатеги утверждает, что «Tàêòèêà, практика сами по себе — это нечто большее, чем форма и система», что фашизм в Италии сформировался на основе такой же лжи и неискренности. Он заявляет, наконец, что намерен до последних сил сопротивляться осуше- 
ствлению этих планов, потому что, «защищая свою правоту, я защищаю свою жизненную правоту». Другое письмо он заканчивает словами: «По какому бы пути ни пошла национальная политика, мы, интеллигенты, преданные социализму, должны защищать право рабочего класса на организацию в самостоятельную партию... Те же, кто предпочтут мелкобуржуазный, каудилистский путь, пусть идут своей дорогой. Я их не одобряю и не пойду с ними. Думаю, что, несмотря на мой так называемый европеизм и на воображаемое чрезмерное доктринерство, я стою ближе, чем они, к действительности и к Перу». Накануне разрыва Мариатеги начал издавать орган профсоюзного движения ‒ еженедельник «Л а бор». Когда же вновь начал выходить журнал «Амаута», целью которого стало более решительное сопротивление правительству олигархии и империализма и эффективная идеологическая борьба против реформизма и мелкобуржуазного ревизионизма АПРА, Мариатеги заявил в передовой статье, что борьба вступает на новый, высший этап, что «работа по идеологическому размежеванию завершена», что «в борьбе между двумя системами, между двумя идеями мы не намерены оставаться сторонними наблюдателями или заниматься поисками третьего пути... На нашем знамени начертано лишь одно простое и великое слово — социализм». Мариатеги подчеркивает также, что журналу «уже нет необходимости называться журналом «нового поколения», «авангарда», «левых». Все эти слова устарели... чтобы быть верным революции, ему достаточно быть социалистическим журналом». Мариатеги пишет далее, что надо выступить в защиту слова «революция», смысл которого был так извращен в Латинской Америке. «Мы должны восстановить его прямое и точное значение. Революция в Латинской Америке будет лишь этапом, фазой всемирной революции. В своей основе она будет всего лишь частью социалистической революции». Много других важных положений содержит эта передовая статья, напечатанная в «Амаута». И вот в свете современных событий спустя более 30 лет, в условиях изменения соотношения сил в пользу социализма слова Мариатеги, только что приведенные нами, оказываются настолько точными и правильными, что, кажется, они 
были написаны в наши дни. Третья ленинская Программа КПСС, программа построения коммунизма в Советском Союзе, принятая XXII съездом КПСС, и доклады Центрального Комитета КПСС, сделанные товарищем Хрущевым, наглядно показывают правоту Мариатеги и верность его идей ленинизму. Мариатеги утверждал, что в условиях общего кризиса капиталистической системы и существования двух основных социальных лагерей, двух мировых экономических систем ‒ капиталистической и социалистической — перед такими полуколониальными и полуфеодальными странами, как Перу, стоит дилемма — оставаться в капиталистическом рабстве, будучи обреченными на недостаточное развитие и на самую страшную нищету, или пойти по социалистическому пути развития, ведущему к подлинному национальному освобождению и к истинной социальной свободе, хотя на первом этапе революция и будет носить в основном аграрный и антиимпериалистический характер. Мы считаем поэтому, что кубинская революция была и остается полным подтверждением и воплощением предвидения Мариатеги. На новом, высшем этапе своей деятельности журнал «Амаута» в 1929 году вновь стал жертвой полицейского произвола. Мариатеги был арестован на основе показаний доносчика, специально поселившегося в доме, где жил Мариатеги. На этот раз в тюрьму были брошены не только старые товарищи Мариатеги и все известные профсоюзные руководители, но и ряд интеллигентов, друзей и сотрудников журнала, а также новые сторонники Мариатеги, поставившие перед собой задачу продолжать его дело. И на этот раз полицейский произвол не сломил Хосе Карлоса. Еще шире развернулась кампания международной солидарности. Вспомним, что Мариатеги, рассказывая о случившемся, ограничился следующими словами: «Тюрьма для революционеров ‒ это только несчастный случай в их работе. Поэтому единственное, что мы должны сделать сейчас, — это восполнить потерянные дни и использовать приобретенный опыт, чтобы еще лучше работать и сражаться». Тем не менее в этом эпизоде, в массовом движении за освобождение Мариатеги внутри страны и вне ее, он увидел ясный признак тех перемен, которые вскоре 
позволили ему успешно выполнить основную цель его жизни. В «Амаута» и «Лабор» все чаще публиковались протесты рабочих и крестьян против злоупотреблений империалистических предприятий, феодалов-помещиков, крупных капиталистов и властей. Труженики города и деревни переставали бояться хозяев и полицейских. Классовая борьба обострялась и все чаще принимала форму забастовок и движений протеста, быстро приобретавших политический характер. Все это убеждало Мариатеги, что уже созрели объективные условия и возникли субъективные предпосылки, которые он готовил так терпеливо, так героически и творчески. Когда после ампутации ноги родственники и друзья Мариатеги считали, что дни его сочтены, он сказал: «Я ‒ как стрела, которая не может упасть, не достигнув цели». А цель его состояла в создании партии рабочего класса, коммунистической партии, хотя сначала (по тактическим соображениям) Мариатеги считал необходимым называть ее социалистической, что вряд ли было целесообразно. Но Мариатеги понимал, что создание коммунистической партии не сводится к организации группы единомышленников. Было необходимо также обеспечить партии базу в виде организованных масс, которые поддержали бы авангард пролетариата и пошли за ним. Кроме того, было необходимо дать партии программу, основанную на марксистско-ленинской идеологи и на ее применении к анализу конкретной действительности страны, к анализу основных проблем и соотношения классовых сил в Перу. Если мы рассмотрим содержание и смысл каждого шага Мариатеги с точки зрения теории и практики, то увидим, что все они образуют гармоничный ансамбль, их нельзя оторвать друг от друга, поскольку все они преследуют одну и ту же цель, хотя и многогранны по содержанию и разнообразны по форме. Основные этапы в деятельности Мариатеги — это, несомненно, организация Первой конфедерации трудящихся Перу, увенчавшая ero гигантские усилия в профсоюзном движении; создание «Семи очерков» и основание коммунистической партии. Осуществление этих трех грандиозных задач было завершено почти одновременно, в 1928 году. 1 мая этого года был создан организационный комитет Всеобщей конфедерации трудящихся Перу, опубликовавший составленный 
Яариатеги манифест. В середине года вышло первое издание «Семи очерков>, а между 16 сентября и 7 октября был создан Организационный комитет коммунистической партии, которая хотя и называлась, как мы уже говорили, первое время социалистической, но ~примкнула к III Интернационалу и упорно боролась с социал-демократией, реформизмом и ревизионизмом. Благодаря осуществлению этих задач перуанская революция получила три основных орудия, а пролетариат и трудящиеся массы стали более подготовленными к последующим событиям. Как известно, в 1929 году начался самый глубокий и острый экономический кризис. Крах нью-йоркской биржи повлек за собой закрытие множества промышленных и торговых предприятий, что привело к невиданному росту безработицы и обнищанию масс. Как это вообще происходит на империалистической стадии капитализма, колониальные и полуколониальные страны первыми испытали на себе последствия кризиса. Это предопределило глубокую радикализацию 'пролетариата и крестьянства и рост неустойчивости правительства Легиа, которое уже не могло рассчитывать на крупные американские займы для восстановления торгового баланса и покрытия бюджетного дефицита. Забастовка шахтеров в Маракоче и создание там первой профсоюзной федерации, руководимой Мариатеги и его товарищами, открыли период крупных боев за удовлетворение требований рабочего класса, в которых уже смогла принять непосредственное участие коммунистическая партия. Руководителем и организатором этих боев выступила Всеобщая конфедерация трудящихся, также основанная Мариатеги. Не впадая в фатализм и мистицизм, а объективно оценивая явления, мы можем сказать, что «стрела» попала в цель. 16 апреля 1930 года, в самый разгар классовой борьбы и идеологических боев с апристскими руководителями и реформистской группировкой, отделившейся от партии, болезнь, захватившая Мариатеги еще в 1924 году, навсегда оборвала его жизнь, погасила гениальный ум великого амауты. Все, что Мариатеги сделал в последние месяцы своей жизни, после основания ВКТП, публикации «Семи очерков» и создания нашей партии, было направлено на 
окончательное завершение этих задач. В это время Мариатеги написал манифест об основании ВКТП (j мая 1929 года) и подготовил доклад о расовой дискриминации для 1 конгресса Конфедерации профсоюзов Латинской Америки (1929 год). Он разработал проект программы партии, определив ее как марксистско-ленинскую партию. В качестве руководителя коммунистической партии он подготовил доклад об индейском вопросе, а также доклад «Антиимпериалистическая точка зрения», которые обсуждались на 1 Конференции латиноамериканских коммунистов (Буэнос-Айрес, 1929 год). В это время Мариатеги был еще раз арестован, а журнал «Амаута» запрещен. Мариатеги составил проекты двух резолюций: о политике партии в отношении заключения союзов и о присоединении Коммунистической партии Перу к Коммунистическому Интернационалу; в первой резолюции Мариатеги анализирует классовое содержание апризма и разоблачает демагогические и фашистские наклонности его руководителей. Определив, таким образом, позиции партии, Мариа теги начал свою последнюю битву против оппортунизма. Он опубликовал книгу «В защиту марксизма», блестящую критику правого и левого ревизионизма, представленного, в частности, Анри де Маном и Максом Истменом. После этого он повел непосредственную атаку на закоренелых оппортунистов из реформистского крыла организационного комитета, которые отказались признать обе резолюции, принятые большинством голосов, и вышли из партии. Мариатеги пришел к выводу (уже в самый критический момент своей болезни), что настало время сменить тактику в отношении наименования партии: партия должна называться коммунистической. Эта его последняя воля могла быть выполнена лишь спустя несколько дней после ero смерти. Похороны Мариатеги стали первой массовой демонстрацией партии. Безмолвные толпы смотрели, как за гробом с телом Мариатеги, покрытым большим красным знаменем, шли десятки тысяч трудящихся с пением «Интернационала>. Все выступавшие на похоронах высоко оценили значение личности Мариатеги и ero деятельности для пролетариата и партии. Представитель Всеобщей конфедерации трудящихся Перу, в частности, сказал: «Наше присутствие здесь означает окончательное признание Мариатеги как 
одного изнаиболеевыдающихся вождей и руководителей организованного рабочего класса. Мы как бы являемся практическим воплощением его идей. Мы собрались здесь для того, чтобы начать кампанию защиты ero от всяческой клеветы, от всяческих злостных наветов. Мы продолжим его дело, а его имя будет служить нам знаменем борьбы и утверждения наших завоеваний и нашего освобождения... Тот, кто захочет понять его и следовать за ним, должен встать на путь классовой борьбы пролетариата... Мариатеги отдал пролетариату свою жизнь и свои знания. Именно он помог нам понять события, происходящие в мире, именно он показал нам, что борьба трудящихся за свое полное освобождение‒ это не местная, не национальная, не латиноамериканская, а всемирная борьба... Убежденный интернационалист, он вдохнул в нас новое сознание, классовое сознание пролетариата... Усвоив его знания, мы, истинные наследники его дела, сумеем использовать их на практике, несмотря на все превратности нашей борьбы, Организованный и сознательный пролетариат уже не сойдет с позиций, которые он завоевал с таким трудом благодаря идеям и делам своего мудрого руководителя. Мы пришли сюда, чтобы подтвердить наше классовое сознание, отдать дань нашего восхищения, нашей любви этому интеллигенту пролетарию, сформировавшемуся в активной школе работы, учебы, поисков и борьбы». Сопоставление этих фактов показывает, что действительно жизнь и деятельность Мариатеги представляют собой «одно целое, единый процесс>. Но в то же время это сопоставление показывает, что «Семь очерков» не занимают особого места в его творчестве и даже не являются лучшим образцом его творчества, как это обычно принято считать. Мы не преуменьшаем выдающихся достоинств этой книги, а, напротив, будем всячески способствовать их признанию. Следует вспомнить дату ее опубликования, чтобы понять, что она представляет лишь один из знаменательных шагов в выдающейся деятельности Мариатеги, заключавшейся в том, что он выковал классовое сознание перуанского пролетариата и указал нашей родине путь к социализму. С точки зрения истории «Очерки» Мариатеги фактически представляют собой теоретическое обоснование программы Коммунистической партии Перу, проект которой разработал сам 3 Мари атаги 
Мариатеги. С полным основанием историк Хорхе Басадре сказал о Мариатеги и его книге: «В отличие от некоторых он обратился к перуанской действительности не из соображений личной выгоды, а с практической и четкой целью: обосновать определенное положение, содействовать социализму». Посмотрим же, как Мариатеги выполнил эту задачу. Полемизируя с руководителями АПРА, которые под предлогом «национальной самобытности> подходили к решению перуанских проблем с точки зрения «исключительности», Мариатеги провозгласил универсальность марксизма и бессмертие его основных принципов. Но, будучи последовательным ленинцем, он неоднократно указывал, что «в каждой стране, среди каждого народа марксизм проявляется в определенных условиях, в определенной среде, с учетом всех особенностей» и что «социализм в Перу должен быть не калькой, не копией, а героическим творчеством». Таким образом, как в структуре, так и в содержании «Семи очерков» видно непреклонное желание работать в соответствии с этой концепцией. Первые вопросы, возникающие перед читателем, берущим в руки «Очерки», ‒ это вопросы, связанные с числом очерков, их наименованием и расположением. Почему очерков именно семь? Что означают слова «индеец», «регионализм» и «централизм»? Почему, кроме очерков, посвященных экономическому развитию и проблеме земли, столь большое внимание уделяется и другим вопросам? Однако, ознакомившись с содержанием книги, мы увидим, что всему есть свое объяснение. Что касается выбора тем, то необходимо сделать следующие предварительные замечания: 1. Первые три очерка относятся к иной категории, чем все остальные. В соответствии с марксистским методом в них рассматриваются вопросы базиса перуанского общества, тогда как остальные очерки посвящены проблемам надстройки. 2. «Очерками» не ограничиваются усилия Мариатеги по интерпретации нашей действительности. Он сам в 
своем предисловии пишет, что сначала думал включить в эту книгу очерк о политическом и идеологическом развитии Перу, но именно ввиду важности этой темы решил разработать ее в отдельной книге. Кроме того, мы считаем, что в неразрывной связи с «Семью очерками» должны рассматриваться тезисы о расовой дискриминации, написанные им для профсоюзного конгресса Латинской Америки, тезисы об антиимпериализме к 1 Конференции латиноамериканских коммунистов, а также его послания: «Первое мая и единый фронт» и «Послание Второму рабочему съезду Лимы», В них он дает анализ капиталистических производственных отношений и классовой борьбы пролетариата. Эти работы дополняют анализ перуанской действительности и заполняют пробелы, породившие ошибочные толкования «Семи очерков». Что касается разработки темы каждого очерка, то рамки настоящего предисловия не позволяют нам дать исчерпывающий анализ. Ввиду этого мы ограничимся определением того, каковы же, на наш взгляд, главные достоинства каждого очерка. Во-первых. Изучение сущности и путей перуанской революции Мариатеги начинает с применения к нашему обществу, как этому учит марксизм, общего и основного закона всякой социальной революции ‒ наличия непримиримого противоречия между характером существующих производственных отношений и направлением развития производительных сил. Оставив в стороне некото рые слабости и недостатки в освещении исторического процесса, мы можем утверждать, что в своем очерке «Схема экономической эволюции» Мариатеги руководствуется именно этим законом. Особенно удачными мы считаем его оценки исторических внутренних и внешних факторов, которые определили характер борьбы за независимость против испанского ига, факторов, которые определяют наличие феодальных пережитков и господство латифундистов и оценки империалистического проникновения и основного противоречия, порождаемого этим проникновением. Анализируя все эти явления, Мариатеги берет за основу производственные отношения на различных этапах их развития, но при этом подчеркивает определяющее значение производительных сил и рассматривает препятствия, которые они встречали и 
встречают в своем развитии и которые объясняются социальной структурой страны. Так, Мариатеги сумел дать правильный анализ (впервые в нашей стране) некоторых весьма важных политических событий, которые до этого служили пищей для исторических анекдотов или квасного патриотизма. В качестве примера можно привести историю гуано и селитры и последствия заинтересованности империализма в захвате этого сырья. Мы говорим о том значении, которое эти средства производства имели для развития перуанской экономики на определенном этапе и для войны с Чили. Применение этого общего закона раскрывает не только основное, доминирующее противоречие, но и другие антагонистические противоречия, дающие возможность сделать вывод о том, что Перу является полуколониальной и полуфеодальной страной. Что касается полуфеодализма, то очень ценным является установление Мариатеги общности интересов империализма и латифундизма, а также постановка вопроса в пунктах 1, 3, 4 и 5 «Окончательных предложений» в очерке «Проблема земли». Во-вторых. Творческое применение марксизма-ленинизма при этом анализе выражается не только в выявлении связи между экономическим развитием страны (аналогичным экономическому развитию других стран Южной Америки) и основными событиями нашей политической жизни, имеющей свои особенности, но прежде всего во внимании со стороны Мариатеги к характерным особенностям перуанского общества, к характерным оротиворечиям, вытекающим из его конкретного исторического развития. Наиболее важная из этих особенностей заключается и в существовании индейских народностей. Мариатеги называет эту особенность «Индейская проблема». Если бы Мари атеги догматически придерживался классической схемы, он не поставил бы очерк, посвященный этой проблеме, на второе место в книге своих очерков, то есть перед «Проблемой земли», несмотря на то что в соответствии с общепринятым порядком проблема земли должна была освещаться непосредственно после вопросов империалистического проникновения («Схема экономической эволюции»). 
Однако если мы внимательно прочтем оба очерка, то увидим, что они представляют собой единое целое в анализе антагонистических противоречий, порожденных существованием феодализма, монопольным владением землей и подчинением государства латифундистам. Так, опровергнув все реакционные или демагогические тезисы, утверждающие возможность разрешения этой проблемы административными или полицейскими, юридическими или религиозными, моральными или расовыми (или филогенетическими) методами, Мариатеги показывает в следующем очерке, что «индейская проблема порождена нашей экономикой. Ее корни ‒ в системе земельной собственности». Рассматривая эту проблему, тесно связанную с противоречием между потребностями общественного развития и феодальными пережитками, Мариатеги останавливается в дальнейшем на противоречии, имеющем определяющее значение, поскольку оно может быть разрешено только социализмом. Речь идет о том положении, в котором находятся индейцы (в основном кечуа и аймара), составляющие большинство населения и являющиеся объектом не только классовой эксплуатации — поскольку они представляют также и ббльшую часть крестьянства, — но и векового национального гнета, так как индейские массы подвергаются расовой дискриминации, а также дискриминации в области образования, судопроизводства, политики и культуры. Мариатеги не ограничивается общими рассуждениями о системе землепользования. Он горячо защищает все гражданские и национальные требования и права индейских поселений. Он характеризует двойной гнет, от которого страдают индейцы, как «гамонализм», представляющий собой внеюридическое явление и воплощающий в нашей стране социальную эксплуатацию и национальное угнетение индейцев со времен испанского завоевания. В-третьих. В плане надстройки первое место должно принадлежать государству как орудию классового господства. В книге нет очерка, посвященного этой теме. Этот пробел вызывает понятное недоумение. Но Мариатеги не забыл о данном вопросе и не обошел его. Мы уже указывали, что он глубоко проанализировал эту проблему, намереваясь опубликовать свое исследова- 37 
ние вместе с остальными очерками, но позже изменил план, чтобы посвятить этому вопросу отдельную книгу. С другой стороны, ни в одном из своих «Семи очерков» он не проходит мимо пагубной роли государства латифундистов и крупных капиталистов как орудия империалистического господства и феодальной эксплуатации и угнетения. Этим объясняется, почему после очерка «Проблема земли» Мариатеги поместил очерки «История развития народного образования в Перу», «Религиозный фактор», «Регионализм и централизм» и «Процесс над литературой». Мы не можем сейчас дать подробную характеристику каждого из этих очерков. Читатель увидит сам, как Мариатеги применяет в них тот же самый исследовательский и аналитический метод, что и в первых трех очерках. Мариатеги показывает, как производственные отношения, классовые интересы и классовая борьба влияют на жизнь нашего общества на всех этапах его исторического развития. Поэтому, рассматривая проблему народного образования, Мариатеги прежде всего констатирует, что, начиная с эпохи вице-королевства и до наших дней, существующая система народного образования не может эффективно выполнять свои социальные и национальные функции главным образом из-за подчиненного положения страны, из-за отсутствия подлинной независимости, а в настоящее время ‒ из-за господства американского империализма. Мариатеги утверждает, что из-за действий господствующих классов (раньше — испанских феодалов, теперь — латифундистов и крупных капиталистов, связанных с империализмом) национальное образование лишено национального духа и проникнуто духом колониальным и колонизаторским. Больше всего от этого страдают рабочий класс и крестьяне-индейцы, которых государство не считает перуанцами, равными всем остальным перуанцам. Затем Мариатеги анализирует, как этот процесс протекал во времени, как он отразился на университетском образовании и какое влияние на него оказывают противоречия внутри господствующих классов. В заключение Мариатеги говорит: «С рождением социалистического течения и с появлением у городского пролетариата классового сознания начинает действовать новый фактор, су- 
щественно меняющий его признак...> «Начальная школа не несет индейцу социального освобождения. Первым шагом в его просвещении должно быть уничтожение крепостного npasa». Очень правильными и актуальными являются его взгляды на ликвидацию разрыва между умственным и физическим трудом в новой школе и на последовательность, с какой эти социалистические нормы применяются в Советском Союзе. «Только в России, ‒ говорит Мариатеги, — школа трудового воспитания была выдвинута на первый план в политике в области образования». В очерке «Религиозный фактор» Мариатеги показывает, как религия вообще, и в частности католическая религия во времена испанского господства и эта же религия в настоящее время, соперничая с протестантской, служила и служит господствующим классам в качестве орудия идеологического порабощения. Мариатеги рассматривает как одно целое привилегии господствующих классов и привилегии церкви и духовенства в эпоху вице- королевства и в период республики. Он говорит: «В соответствии с выводами исторического материализма социализм рассматривает церковные культы и религиозные доктрины как явления, присущие тому социально- экономическому строю, который их поддерживает и порождает. Поэтому целью социализма является смена строя, а не этих явлений». В следующем очерке Мариатеги анализирует своеобразие перуанского государства и его административной системы, которые, являясь одним из проявлений полуфеодального и полуколониального строя, существующего в нашей стране, вот уже более века оказывают сильнейшее влияние на политическую жизнь Перу. Мы говорим о проблеме, которая рассматривается в очерке «Регионализм и централизм». В соответствии с конституцией Перу является централизованным, а не федераль. ным государством. Однако только начинающееся про-. мышленное развитие страны пока еще не создало национальной экономической общности, что предопределяет существование различных социально-экономических укладов. Даже различные географические районы еще не освоены и не связаны между собой торговыми отношениями. Все это в сочетании с пороками феодализма обус- 39. 
ловливает существование касикизма', как правило используемого латифундизмом и его «политиками». Однако это явление вызывает народный протест против чрезмерного централизма, иначе говоря, против чрезмерной концентрации в столице республики богатств, источником которых является торговый оборот и административные сборы, против концентрации и централизма, в значительной степени определяемых и активно стимулируемых господством империалистических монополий. Мариатеги считает законным требование населения внутренних районов страны об административной децентрализации, но предупреждает, что речь идет об обсуждении или пересмотре уже не механизма администрации, а экономических основ государства. Прежде всего необходимо добиться независимости страны и ликвидировать феодализм. Его последний очерк, «Процесс над литературой», посвящен анализу того явления культуры, в котором яснее всего видна идеологическая борьба между классами и между различными социальными слоями господствующих классов. Мариатеги разоблачает пережитки вице-королевства или феодализма в литературе и защищает «индихенизм» не как демагогическое течение, а как реакцию на «колониализм» и «космополитизм», за которыми скрывается стремление воспрепятствовать возникновению и развитию настоящего национального искусства и перуанской литературы. В то же время Мариатеги разоблачает все проявления декадентства и выступает горячим сторонником социального реализма во всех областях искусства и литературы. Мариатеги делает ряд правильных замечаний о влиянии языка на литературное творчество и показывает, как язык колонизаторов способствовал распространению влияния вице-королевства и на первые произведения нашей литературы. Затем Мариатеги рассматривает вопрос о метизации как проявлении нарождающейся национальности и отстаивает правомерность этого термина в современном литературном перуанском языке в том случае, если речь идет о населенных пунктах, где говорят на испанском ' Касик ‒ индейский князек, глава племени. Позднее это слово приобрело более широкое значение. В данном случае речь идет о 'господстве местных политических боссов,— Прим. ред. 
языке, подверженном социальным влияниям. Он считает, что только с этой точки зрения можно приветствовать индихенистское течение, да и то лишь в случае, если оно отражает активную борьбу против латифундизма, империализма и государственной власти эксплуататоров. Этот критерий Мариатеги применяет при анализе социального содержания произведений отдельных писателей на различных этапах развития перуанской литературы. Хотя в каждом из «Семи очерков» Мариатеги подчеркивает, что решение проблем современной действительности можно найти на социалистическом пути, он не хочет сказать этим, что социалистическую революцию необходимо совершить немедленно и непосредственно, то есть перескочив через первый этап, который в нашей стране состоит в освобождении от империалистического ига и в ликвидации латифундий и остатков феодализма. Мариатеги хочет сказать этим, что революция в своем дальнейшем развитии пойдет по социалистическому пути. Сделанный Мариатеги анализ не противоречит тому, что он сказал несколько позже, а лишь подтверждает его мысль: «Только борьба перуанского пролетариата в союзе с крестьянством и с международным антиимпериалистическим движением может обеспечить зкономическое освобождение страны. Только этот союз может поставить, а затем и решить задачи буржуазно-демократической революции, на что оказалась неспособной буржуазия». IV Мы считаем, что сказанного достаточно, чгобы разоблачить и опровергнуть недобросовестных критиков Мариатеги и его «Семи очерков» в отношении марксистско- ленинских убеждений Хосе Карлоса и выдающейся роли, которую он сыграл в теоретическом и практическом применении марксизма-ленинизма к условиям Перу. Тем не менее для большей убедительности, на наш взгляд, необходимо разъяснить некоторые моменты, весьма хитроумно используемые теми критиками, которые при помощи отдельных фраз из произведений Мариатеги и догматического и метафизического их истолкования отрицают эту роль Мариатеги и дискредитируют его творчество. 
Для этих «критиков» не лишне повторить, что Мариатеги не считал проделанный в его книге анализ проблем окончательным и поэтому скромно назвал ее главы «очерками». Несомненно, что недостатки и отдельные ошибочные положения и формулировки, встречающиеся в книге, вызваны прежде всего условиями, в которых работал Мариатеги, недостаточным количеством источников исследовательского характера и произведений классиков марксизма на языках, которыми он владел. Мы не должны забывать, что «Семь очерков» были написаны более тридцати лет назад, то есть в то время, когда коммунистические партии Латинской Америки были очень молоды или только создавались. Их деятельность на этом этапе развивалась главным образом в области пропаганды общих идей и принципов марксизма-ленинизма, а также в области борьбы за удовлетворение прав трудящихся; они при этом использовали опыт более зрелых коммунистических партий Европы. Не боясь погрешить против истины, мы можем поэтому сказать, что «Семь очерков» Мариатеги были первой серьезной и смелой для того времени попыткой марксистско-ленинского исследования на нашем континенте, осуществленного в творческом духе. В этой попытке у Мариатеги не было предшественников, которые помогли бы ему избрать более правильное направление. Как первое произведение, «Семь очерков» не могли быть совершенными, особенно если принять во внимание, что написаны они в сложных условиях полуколониальной и полуфеодальной страны, существующей всего сто лет, где рабочий класс не имел богатых традиций борьбы и не вел еще идеологических боев, которые в Европе способствовали появлению и научному мужанию создателей диалектического материализма Маркса и Энгельса и гениального продолжателя их дела Владимира Ильича Ленина. Несколько лет назад советский историк Мирошевский ', не принимая во внимание эти обстоятельства и основываясь лишь на «Семи очерках», а не на всем творчестве Мариатеги, увидел в нем представителя «народ- ' См. В. М и р о ш е в с к и й, О «народничестве» в Перу, «Историк-марксист», № 4, 1941, 
ничества» в Латинской Америке. Мирошевский пришел к этому выводу на основании того, что Мариатеги придавал чрезмерное значение проблеме земли, проблеме индейцев и общинной традиции наших индейских поселений. Все это было истолковано историком как недо-. оценка руководящей роли пролетариата в нашей революции. Благодаря исследованиям историков В. Семенова, А. Шульговского и В. Кутейщиковой в Советском Союзе смогли познакомиться с теоретической и практической деятельностью Хосе Карлоса Мариатеги. В свете разьяснений, данных в настоящем предисловии, несомненно, что, если бы тов. Мирошевский был жив, он пересмотрел бы свои взгляды по этому вопросу. Он, конечно, знал, что В. И. Ленин охарактеризовал русское народничество и родственные ему тенденции в следующих словах: «...они опирались на теорию, которая в сущности была вовсе не революционной теорией, и не умели или не могли неразрывно связать своего движения с классовой борьбой внутри развивающегося капиталистического общества»'. Что может быть общего между этой характеристикой народничества и идеями Хосе Карлоса Мариатеги после того, как он усвоил марксизм как науку? Для того чтобы дать более полное представление об этом вопросе, целесообразно, однако, пояснить некоторые формулировки, имеющиеся в «Семи очерках», которые, если их брать изолированно, вызывают сомнения относительно их научной ценности. Например, в очерках «Схема экономической эволюции», «Индеиская проблема» и «Проблема земли», а также в работе по этим проблемам, подготовленной для Конгресса профсоюзов Латинской Америки, Мариатеги говорит об обществе инков как о коммунистическом обществе и в ряде случаев называет проблему национальностей кечуа и аймара «расовой» проблемой. Что касается первого замечания, то прежде всего надо иметь в виду, что во времена Мариатеги успехи в изучении доколумбовского периода были весьма незна' чительны, а антропология еще не пришла к тем выводам, которые в настоящее время позволяют не только утверждать существование классового деления в империи 'В. И. Ленин, Соч., т, 5, стр. 443. 
инков, но и должным образом охарактеризовать тип ее классовой структуры или социально-экономической формации. В то же время тогда было немало внешне научных толкований, идеализировавших так или иначе империю инков. Сегодня мы можем с почти полной уверенностью сказать, что «к моменту испанского завоевания в стране существовало организованное и достаточно развитое общество... в котором, несомненно, существовала эксплуатация человека человеком». Кроме того, мы можем сказать, что инкскому государству действительно не удалось уничтожить остатки первобытно-общинной родовой структуры айлью', «но в производственных отношениях господствовали отношения подчинения и обязательств занятого физическим трудом населения к правящему классу инков. Роды айлью коллективно обрабатывали свои земельные участки, но при этом они должны были отдавать большую и лучшую часть получаемых продуктов государству и жрецам» (программные тезисы Коммунистической партии Перу). Поэтому мы можем утверждать, что у инков преобладали производственные отношения, наиболее близкие к рабовладельческим, но в связи с конкретными историческими условиями, в которых развивалось общество, а позднее формировалась империя инков, рабовладения того периода были своеобразной переходной формой. Поскольку в ту эпоху на нашей территории орудия труда были очень несовершенны, завоевателям кечуа незачем было применять рабский труд в его типичной форме, так как эксплуатация земли наиболее производительно и легко могла осуществляться при коллективном труде. По нашему мнению, айлью при империи инков находились в состоянии коллективной крепостной зависимости у инкского государства, рабовладельца, имевшего в каждом поселении своих представителей («куракас»), которым подчинялись местные власти. Жрецы являлись составной частью аппарата эксплуатации. Это, однако, не означает, что производственные отношения ограничивались указанной формой. На общественных работах (строительство дорог, дворцов, храмов и т. п.) янаконы и даже члены общин подвергались рабской эксплуатации, выражавшейся, в частности, в форме «митимаэс», ' Община в древнем Перу. ‒ Ред. 
то есть в принудительных, обязательных перемещениях целых поселений в другие районы по решению инки. Сейчас мы имеем возможность обосновать все это. Но во времена Мариатеги внимание первых историков нашего общества привлекало прежде всего именно существование айлью внутри такого большого государства, стоявшего (как свидетельствуют достижения ero культуры) на более высоком уровне развития по сравнению с другими цивилизациями американского континента. Жизнеспособность айлью дает себя знать в существующих в наше время индейских общинах, которые представляют собой очень видоизмененные, но стойкие остатки айлью. Мариатеги, будучи ревностным исследователем национальных особенностей, не мог не увидеть этого явления. Он выделил его из всего, что было известно об инкской организации. Мариатеги счел необходимым обратить особое внимание на эту особенность, чтобы опровергнуть тех, кто называл его «европеистом», утверждая, что коммунизм ‒ это «экзотическое растение», непригодное для наших условий. Мариатеги же хотел показать, что эта форма социальной организации относится к числу наиболее древних и славных традиций, ставших привычкой наших крестьян-индейцев. Мариатеги пришел к этому заключению не на основании «народнических» взглядов, потому что он никогда не уповал на утопический возврат к древней общинной организации и даже мысли не допускал, что социализм может быть построен в Перу именно этим путем, без руководства рабочего класса и диктатуры пролетариата. Когда же речь заходила о требованиях крестьянства и освобождении индейского населения, Мариатеги высказывал справедливые и ясные суждения, как, например, следующее: «Буржуазия не сумела и не пожелала выполнить задачи по ликвидации феодализма. Ближайший потомок испанских колонизаторов, она не могла поддержатъ требования крестьянских масс. Эта задача стоит перед социализмом. Только социалистическое учение может придать современное, конструктивное значение индейскому вопросу. Поставленная в социальном и зкономическом плане и поднятая до уровня реалистической и творческои политики, зта проблема будет решена благодаря помощи, ориентации и дисциплине класса, вкл~о- 45 
чающегося сейчас в наш исторический процесс, ‒ пролетариата». В проекте программы партии Мариатеги говорит об этом еще более четко: «Как в существовании общин, так и в крупных сельскохозяйственных предприятиях социализм видит элементы социалистического решения аграрной проблемы... Но это, так же как и поощрение свободного возрождения индейского народа и творческого проявления присущих ему сил и духа, ни в коем случае не означает романтической и антиисторической тенденции к восстановлению инкского социализма, который соответствовал не существующим сейчас условиям и от которого остаются лишь кооперативные и социалистические традиции, применимые при вполне научной технике производства. Социализм предполагает технику, науку... И он не может терпеть ни малейшего отставания в усвоении завоеваний современной цивилизации; напротив, он заинтересован в максимальном и методическом ускорении использования этих завоеваний в национальной жизни». Как хорошо видно, упоминание об «инкском социализме» сводится на нет правильным суждением Мариатеги о том, чтб он понимает под социализмом. Что касается терминологической путаницы в отношении «расы» и национальности, то ее можно объяснить тем, что Мариатеги сознательно пошел на это в связи с тем, что наиболее грубая и распространенная форма национального угнетения в нашей стране по отношению к индейцам кечуа и аймара состоит в ужасающей расовой дискриминации, даже более сильной, чем по отношению к неграм или «желтым» (китайцы и японцы). Если бы Мариатеги в то время говорил только о национальностях, ero, может быть, не поняли бы. Но Мариатеги ни в какой мере не считал это расовой проблемой и совершенно не думал о расизме. Напротив, он выше, чем кто-либо другой, поднял знамя идеологической борьбы против этого крайнего выражения человеческого вырождения и регресса. На конгрессе в Монтевидео Мариатеги совершенно недвусмысленно заявил: «Эта проблема не расовая, а социальная и экономическая». В то же время Мариатеги выступал против «индихенизма» как стремления (в частности, крупных помещиков) скрыть за ним местный касикизм и посеять ненависть по отношению к белым и метисам побережья или 
возбудить агрессивный, реакционный и фашиствующий шовинизм. Выступая против этой тенденции, Мариатеги писал: «От предрассудка о неполноценности индейской расы начинают скатываться к другой крайности ‒ к утверждению, что создание новой американской культуры будет делом исключительно автохтонных расовых сил. Подписаться под этим тезисом — значит впасть в самый нелепый и абсурднй~й мистицизм. Было бы неразумно и опасно противопоставлять убеждения расистов, презирающих индейцев, потому что они верят в абсолютное и вечное превосходство белой расы, расизму тех, кто с мессианской верой переоценивает индейцев, имеющих как раса особую миссию в американском возрождении... Возможности материального и интеллектуального развития индейцев зависят от изменения социально-экономических условий. Они определяются не расой, а экономикой и политикой. Расовая точка зрения сама по себе не приводила и не приведет к пониманию освободительной идеи... Освобождение расы обеспечивается динамизмом экономики и культуры, которые несут в себе зародыш социализма. Во время Конкисты индейская раса не была побеждена другой расой, превосходящей ее этнически и качественно; -индейская раса была побеждена техникой этой расы, значительно превосходящей технику индейцев. Порох, железо, кавалерия не были расовыми преимуществами. Это были технические преимущества... Испанский феодализм подчинил себе аграрный строй индейцев, сохранив частично его общинные формы; но это сочетание создавало статический порядок, экономическую систему, стагнационные факторы которой были лучшей гарантией крепостной зависимости индейцев. Капиталистическая промышленность ломает это равновесие, уничтожает этот застой, создавая новые производительные силы и новые производственные отношения. Постепенно растет пролетариат за счет ремесленников и крепостных крестьян. «Экономическая и социальная эволюция» вступает в период активного развития и противоречий, которые в идеологическом плане приводят к возникновению и развитию социалистической мысли... Разве без материальных элементов, создаваемых современной промышленностью или, если угодно, капитализмом, можно было бы предположить возможность социалистического государства?.. Динамизм этой экономики, 
этого строя, который лишает устойчивости все отношения и, противопоставляя классы, противопоставляет идеологии, делает возможным возрождение индейцев, предрешенное действием не расовых, а экономических, политических, культурных и идеологических сил... Заатой и инертность, порожденные феодализмом, препятствуют освобождению, пробуждению индейцев; капитализм своими конфликтами, своими методами эксплуатации толкает массы на путь борьбы за их требования, своими угрозами толкает массы на борьбу, в ходе которой они материально и духовно подготавливаются для руководства новым строем>. Правильно, что как в теоретической, так и в своей организационной и руководящей работе Мариатеги придавал большое значение требованиям освобождения индейских масс. Даже журнал «Амаута» был трибуной той литературы и того искусства, которые были названы (в положительном смысле) «индихенистской школой». Представителями этой школы были выдающийся худож.- ник Хосе Сабогаль, поэт Алехандро Перальта, Хулиа Кодесидо и другие. Но Мариатеги не был просто «индихенистом». Полемизируя с Луисом Альберто Санчесом, Мариатеги писал в 1927 году: «Индихенизм» авангардистов кажется Луису Альберто Санчесу неискренним. Мне незачем подтверждать чью-либо искренность... Я только констатирую, что слияние или соединение «индихенизма» и социализма может удивить лишь того, кто не видит содержания и существа явлений. Социализм систематизирует и определяет требования трудящихся масс. А в Перу народные массы, трудящиеся на четыре пятых состоят us индейцев. Таким образом, наш социализм не был бы перуанским и даже не был бы социализмом, если бы он не солидаризировался с требованиями индейцев. В такой постановке вопроса нет ничего оппортунистического, в ней не найдешь ничего искусственного, если чуть-чуть подумать о том, что же такое социализм. Такая постановка вопроса ‒ не хитроумная уловка. Это социализм... В этом авангардистском «индихенизме» нет ничего от «экзотического национализма», в нем есть лишь стремление к созиданию революционного «перуанского национализма»... Пусть Луис Альберто Санчес не называет меня ни «националистом», ни «индихенистом», ни «псевдоиндихенистом». Чтобы определить, кто я та- 
кой, не нужны эти термины. Называйте меня просто социалистом. Это простое и точное слово ‒ ключ ко всей моей деятельности. Я признаю, что пришел к пониманию значения и роли индейца в наше время не благодаря книжной эрудиции или эстетической интуиции, даже не путем теоретических размышлений, а лишь встав на путь социализма, путь в одно и то же время интеллектуальный, духовный и практический». В своих «Семи очерках> Мариатеги не разрабатывает также и индейский вопрос как проблему угнетенных национальностей (эта задача была выполнена членами партии, основанной Мариатеги). Но в идеях, которые мы изложили, Мариатеги уже касается этого вопроса в общих чертах. В ряде своих работ и даже в «Очерках» Мариатеги часто пишет «народ кечуа», «инкская национальность» и говорит о «социальном и политическом освобождении» этой национальности. Некоторые писатели и философы-агностики, то есть сторонники третьей позиции в философии, в социологии и тем самым в политике, все еще не оставляют бесплодных попыток использовать в своих целях личность и деятельность Мариатеги, утверждая, что он не был ни идеалистом, ни материалистом-диалектиком, поскольку часто с похвалой писал о некоторых взглядах и действиях философов, мыслителей и борцов за социальный прогресс, которые не были марксистами, Действительно, в некоторых работах Мариатеги мы находим ссылки этого типа на Ницше, Гобетти, Сореля и других. Однако подобное утверждение оказывается казуистическим и совершенно безосновательным, если принять во внимание, что в своих ссылках Мариатеги солидаризируется не с основным содержанием творчества этих авторов, а с их отдельными действиями или высказываниями, которые способствуют укреплению материалистической, диалектической, марксистской, антиидеалистической, анти- метафизической и антиреакционной концепции, Мариагеги не присоединяется к этим авторам, а использует некоторые их высказывания против них же самих. Иное понимание этого вопроса свидетельствует либо о нечестности, либо о полной неспособности понять мысли и деятельность Хосе Карлоса Мариатеги. Наконец, указывалось как на слабость «Семи очерков», что в конце каждого из них не формулируются Марнатегц 
программные выводы по решению изучаемых проблем. Эта критика носит в значительной степени формальный характер. В «Очерках», как и во всем своем творчестве, Мариатеги пользуется, подобно Карлу Марксу и В. И. Ленину, полемическим, утверждающим методом, который заставляет его при разоблачении противоположных взглядов или при критике анализируемой действительности излагать здесь же, в ходе развития каждой мысли, каждого критического анализа соответствующее решение проблемы. Мариатеги никогда не говорит «это плохо», не указав, в чем состоит зло и как надо исправить его. И если правильно, что в заключениях не всех глав этой книги дается упорядоченное перечисление выводов, то в то же время можно указать, что они систематизированы в проекте программы партии, разработанном в том же году, когда появились «Семь очерков>. Рассмотрение «Семи очерков» показывает, что вряд ли можно добавить что-либо к тому, что они сами скажут читателю. Нам остается только должным образом оценить, помимо идей, имеющих непреходящее значение и уже изложенных нами, идеи, которые сохраняют значение для постановки конкретных вопросов, и то, что должно быть актуализировано и дополнено. За годы, прошедшие после опубликования «Семи очерков», в классовой структуре перуанского общества не произошло существенных изменений, поскольку полуфеодальный и полуколониальный характер страны в основном не изменился. Таким образом, несомненно, что основные положения Мариатеги сохраняют свою силу в отношении содержания перуанской революции, а также ее особенностей и проблем, которые она должна решить. Точно так же остается в силе указание Мариатеги на то, что перуанская революция должна идти по социалистическому пути. Этот вывод Мариатеги делается еще более понятным и правильным в условиях нового этапа общего кризиса капитализма, распада колониализма и системы империализма, консолидации, укрепления и стремительного продвижения к коммунизму социалистиче ° 69 
ского лагеря, в условиях роста освободительного движения народов. Кроме того, в течение трех десятилетий после опубликования «Очерков» производительные силы страны получили некоторое развитие, несмотря на серьезные препятствия, воздвигаемые господством империализма, засильем латифундистов и крупной монополистической и компрадорской буржуазии, заинтересованных в том, чтобы воспрепятствовать этому развитию. Сегодня мы уже не можем утверждать, например, что собственно национальная буржуазия (то есть промышленная буржуазия, не зависящая от иностранного капитала) остается тем же «рахитичным растением иа феодальной почве», как справедливо охарактеризовал ее Мариатеги в свое время. 3а эти годы, и особенно после второй мировой войны, определенное промышленное развитие частично изменило экономическую структуру и соотношение классовых сил в стране. Только с 1948 по 1956 год валовая промышленность выросла с 1 390 197 000 до 2 886 000 000 солей и составила 13,3'~~~ национального дохода. Хотя эти цифры в значительной степени отражают производство на предприятиях, принадлежащих иностранным компаниям, в том числе в обрабатывающей промышленности, прежде всего легкой, однако часть легкой и горнодобывающей промышленности, а также недавно возникшая рыбная промышленность находятся в руках национальной буржуазии. В области политики и идеологии это привело к возникновению новых буржуазно-либеральных партий и к значительному росту антиимпериалистических и антилатифундистских сил. Следует отметить также, что за этот период рабочий класс вырос еще больше как количественно, так и организационно, а также повысилась его политическая и классовая сознательность. Под влиянием этих изменений и происходящих в мире событий окреп боевой дух, повысился организационный уровень и политическая сознательность крестьянства, студенчества и мелкой буржуазии. Эти изменения, в которых немалую роль сыграла активность пролетариата и его партии, сделали возможным важные победы в области удовлетворения первоочередных требований, актуальных во времена Мариатеги. С этой точки зрения программа-минимум, 
разработанная Мариатеги, уже перевыполнена. Идя по пути, указанному Мариатеги, и применяя его метод исследования, Коммунистическая партия Перу разработала новую программу, одобреннуюeeIV Национальным съездом. Как мы уже видели, Мариатеги не жалея сил отдал весь свой интеллект, весь жар своего сердца, все свои знания, все свои творческие способности и физические силы перуанской революции. И эту свою деятельность он не прекращал ни на минуту. Основанная им Коммунистическая партия Перу продолжала и с честью продолжает его дело в области теории и практики. Несмотря на все трудности, в настоящее время коммунистическая партия является одной из основных политических сил нашей страны и, несомненно, наиболее эффективным орудием освобождения Перу от империалистического ига, ликвидации латифундий, орудием прогресса и революционного преобразования Перу. Для этого наша партия, тесно связанная с массами, после завоевания власти пойдет по пути социалистического строительства, по пути построения величественного здания коммунистического общества, о котором так мечтал и для которого столько сделал Хосе Карлос Мариатеги. В письме Мариатеги в журнал «Кларидад» есть следующие призывные слова: «Будем послушны голосу нашего времени и приготовимся занять наше место в истории». Голос нашего времени ‒ это коммунизм, программа которого блестяще, с большой силой убедительности была обоснована в теоретическом и практическом плане в докладах, сделанных от имени Центрального Комитета КПСС тов. Н. С. Хрущевым. Таким образом, речь идет уже не о благородных мечтах, а о действительности, становящейся явью в наши дни. Мы, перуанские коммунисты, ответившие на призыв Мариатеги и занявшие поэтому указанное им место в истории нашей родины, глубоко признательны и благодарны за предоставленную нам возможность нарисовать в предисловии к русскому изданию «Семи очерков> картину деятельности и воссоздать образ незабвенного основателя и руководителя Коммунистической партии Перу. Хорхе дель Прадо, секретарь ЦК КПП Декабрь 1961 года 
Введение В этой книге я объединил в семь очерков работы, посвященные некоторым существенным сторонам перуанской действительности, которые были опубликованы в «Мундиаль» и «Амаута». Таким образом, как и «Современная сцена», эта книга не представляет собой единого целого. Ну, что же, тем лучше. Я работаю, как того хотел Ницше. Он не любил авторов, скованных заранее принятым решением написать ту или иную книгу. Ницше нравились авторы, мысль которых выливалась в книгу самопроизвольно и неожиданно. В часы ночных раздумий у меня возникает много планов, но я знаю заранее, что претворю в жизнь лишь те из них, которые мне подскажет настоятельная жизненная необходимость. Моя мысль и моя жизнь ‒ это одно целое, единый процесс. И если за мной будет признана какая-либо заслуга, то пусть это будет то, что я вложил всего себя в свои идеи. Я думал включить в эту книгу очерк о политическом и идеологическом развитии Перу. Но по мере того, как работа над ним продвигается вперед, я все больше ощущаю необходимость превратить его в самостоятельную книгу. Объем «Семи очерков» и так уже довольно велик, что не позволяет мне сделать некоторые из них так, как хотелось бы и как следовало бы сделать. С другой стороны, хорошо, что эти очерки появятся раньше моего нового исследования. Благодаря этому читатели смогут заранее познакомиться с моими мыслями и политическими и идеологическими взглядами. Я буду возвращаться к этим вопросам всякий раз, когда это будет необходимо по ходу моего исследования 
и полемики. Может быть, в каждом очерке есть схема, замысел самостоятельной книги. Ни один из этих очерков не закончен и не будет закончен, пока я живу и думаю, пока у меня есть что добавить к написанному, пережитому и передуманному. Этот труд является лишь попыткой внести свой вклад в дело социалистической критики проблем перуанской истории и ее современности. Немало людей считают меня европеистом, чуждым делам и насущным интересам моей страны. Пусть же мой труд послужит оправданием против легковесных и пристрастных' упреков. Лучшую школу я прошел в Европе. И я считаю, что для Индо- Америки нет спасения без европейской или западной науки и мысли. Сармьенто*, сделавший столь многодля утверждения аргентинской самобытности, был в свое время поклонником Европы. Он не видел лучшего способа быть аргентинцем. Еще раз повторяю, что я критик не беспристрастный: мои суждения основываются на моих идеалах, чувствах, страстях. Я открыто и всеми силами стремлюсь способствовать созданию социализма в Перу. Я бесконечно далек от назидательности и университетского духа. Вот все, о чем я должен честно предупредить читателя, открывшего мою книгу. Лима, 1928 год л 
СХЕМА ЭКОНОМИЧЕСКОИ ЭВОЛЮЦИИ 1. Экономика колониального периода На примере экономики лучше всего заметно, как резко делит Конкиста историю Перу. Именно в области экономики наиболее очевидно, что Конкиста была водоразделом. До Конкисты основой стихийного и свободного развития экономики Перу были земля и населяющие ее люди. В империи инков, этом сообществе земледельческих, оседлых общин, наибольший интерес для нас представляет их экономическая организация. Все исторические свидетельства подтверждают, что инки, трудолюбивый, дисциплинированный, пантеистский и простой народ, жили в материальном достатке. Средства существования имелись в изобилии; население росло. Империи была совершенно неизвестна мальтузианская проблема. Коллективистская организация, управляемая инками, не способствовала развитию у индейцев индивидуалистического импульса, но в то же время чрезвычайно развила в них (в интересах существовавшего экономического строя) смиренную, религиозную покорность социальному долгу. Инки извлекали из этого качества максимально возможную социальную пользу. Они благоустраивали обширную территорию империи, прокладывая дороги, еооружая каналы и т. д. Устанавливая свою власть над соседними племенами, они все больше расширяли империю. Коллективный труд, общие усилия плодотворно использовались для достижения социальных целей. Испанские конкистадоры разрушили эту громадную производительную машину, не будучи, естественно, в состоянии заменить ее другой. Индейское общество, экономика инков под ударами конкистадоров полностью распались и пришли в упадок. После разрушения основ 
инкского общества на месте нации остались отдельные общины. Труд индейцев перестал существовать как единое, органическое целое. Конкистадоры только тем и занимались, что спорили из-за дележа богатой военной добычи. Они разграбили сокровища, хранившиеся в храмах и дворцах; они поделили между собой земли и людей, даже не подумав об их будущем использовании как рабочей силы и средств производства. Вице-королевство знаменует начало трудного и сложного процесса формирования новой экономики. В этот период Испания старалась политически и экономически организовать свою огромную колонию. Испанцы начали возделывать землю и эксплуатировать золотые и серебряные прииски. На развалинах и остатках социалистической экономики они заложили основы феодальной экономики. Но Испания не прислала в Перу, как и вообще в остальные свои владения, значительной и однородной массы колонизаторов. Слабость испанской империи заключалась именно в том, что в ее структуре военные и церковные элементы превалировали над элементами политическими и экономическими. В испанских колониях не высаживались, как на берегах Новой Англии, большие группы пионеров. В Испанскую Америку прибывали в основном вице-короли, придворные, искатели приключений, церковники, адвокаты, доктора *и солдаты. Поэтому в Перу не сформировалась настоящая колонизационная сила. Население Лимы состояло из небольшого придворного штата вице-королей, чиновников, обитателей нескольких монастырей, инквизиторов, купцов, слуг и рабов'. Испанский пионер, кроме того, не мог создать очагов труда. Вместо того чтобы использовать индейца, он, казалось, стремился к его уничтожению. А колонизаторы сами не могли создать прочную. и цельную эко- ' Рано умерший итальянский критик Пьеро Гобетти «*, комментируя Доносо Кортеса, называет Испанию «страной колонизаторов, охотников за золотом, которым в случае неудачи слу чалось попадать в рабство>. Следует поправить Гобетти, считающего колонизаторами тех, кто были всего лишь завоевателями. Но нельзя не задуматься над следующим суждением: «Культ боя быков ‒ это одно из проявлений любви к развлечениям, характерным для католицизма столь пышного и уделяющего такое внимание форме. Естественно, что именно к внешней декоративностн устрем-. 
номику. Колониальная организация зиждилась на порочной основе. Она не имела демографического фундамента. Испанцы и метисы были слишком малочисленны, чтобы эксплуатировать в широком масштабе богатства этой колонии. И так как был начат ввоз черных рабов для работы в имениях Косты ', то к элементам и характерным чертам феодального общества примешались элементы и характерные черты рабовладельческого общества. Быть может, только иезуиты с присущим им практицизмом продемонстрировали в Перу, как и в других частях Америки, способность к экономическому созиданию. Отданные им латифундии процветали. Остатки их организации сохранились до сих пор. Тот, кто помнит широкий эксперимент иезуитов в Парагвае, где они так умело использовали врожденное стремление индейцев к коммунизму, нисколько не удивится, что эта конгрегация сыновей святого Игнатия Лойолы, как их называет Унамуно *, сумела создать на перуанской земле трудовые производственные центры, о чем нисколько не позаботились дворяне, адвокаты и священники, предававшиеся в Лиме безмятежной чувственной жизни. Колонизаторы занимались почти исключительно добычей перуанского золота и серебра. Я уже не раз писал о склонности испанцев селиться на низменностях и о смешанном чувстве уважения и страха, испытываемом ими к Андам, истинными хозяевами которых они себя так и не почувствовали. Таким образом, возникновение креольских поселений в Сьерре' вызвано, без сомнения, эксплуатацией рудников. Если бы не алчная погоня за металлами, скрытыми в недрах Анд, завоевание Сьерры было бы менее полным. Таковы исторические основы новой перуанской экономики, экономики полностью колониальной, процесс лены все помыслы оборванца, напускающего на себя важность сеньора, но неспособного следовать ни англосаксонскому примеру серьезного и стойкого героизма, ни традиционной французской утонченности. Испанский идеал дворянства смыкается с бездельем и включает в себя поэтому идею двора как символа и подходящего места действия>. ' Побережья. ‒ Ред. ' Горном районе. ‒ Ред. 57 
развития которой еще продолжается. Рассмотрим теперь следующий этап, на протяжении которого феодальная экономика мало-помалу превращается в экономику буржуазную, оставаясь, однако, в рамках мировой системы колониальной экономикой. 2. Экономические основы республики Второй этап развития экономики начинается, как и первый, с события политического и военного характера. Первый этап начался с Конкисты. Второй ‒ c завоевания независимости. Но в то время как Конкиста была решающей причиной формирования нашей колониальной экономики, завоевание независимости определялось этой экономикой и ей подчинялось. Со времени моей первой марксистской попытки обосновать в экономическом исследовании историю Перу мне уже представлялся случай заняться этой стороной революционного движения за независимость. При этом я выдвигал следующий тезис: «Идеи французской революции и североамериканской конституции попали в Южной Америке на плодотворную почву, так как там уже существовала, хотя и в зачаточном состоянии, буржуазия, которая в силу своих экономических потребностей и интересов могла и должна была проникнуться революционным духом европейской буржуазии. Испанская Америка, безусловно, не добилась бы независимости, если бы у нее не было героического поколения, восприимчивого к чувствам своей эпохи, обладавшего способностью и волей совершить в наших странах настоящую революцию. С этой точки зрения борьба за независимость предстает как романтическое предприятие. Но это не противоречит тезису об экономической основе освободительной революции. Руководители, вожди, идеологи этой революции выступили не раньше возникновения экономических предпосылок и причин этого события и не независимо от них. Интеллект и чувства не предшествовали экономическому фактору». Испания, которая не разрешала своим колониям торговать ни с какой другой страной и в качестве метрополии полностью присвоила себе право торговли и предпринимательства в принадлежащих ей владениях, 
затрудняла и сдерживала своей политикой экономическое развитие колоний. Растушие производительные силы колоний старались сбросить эти путы. Нарождающаяся экономика молодых национальных образований Америки в интересах своего развития настоятельно требовала освобождения от жестокой власти и средневекового образа мыслей короля Испании. Современный исследователь не может не апдеть в этом решающего исторического фактора южноамериканской освободительной революции. Причем интересы креольского и даже испанского населения в гораздо большей степени, чем интересы индейского населения, были вдохновляющим началом и движущей силой этой революции. В плане мировой истории война за независимость Южной Америки определяется потребностями развития западной или, точнее, капиталистической цивилизации. В достижении независимости развитие капитализма сыграло менее заметную, но, несомненно, более важную и глубокую роль, чем влияние философии и литературы энциклопедистов. Британская империя, которая позже стала так полно и ярко выражать интересы капиталистической цивилизации, в то время еще только созда. валась. В Англии, этом оплоте либерализма и протестантства, индустрия и машина подготавливали будущее капитализма как явления материального, а религия и политика выступали в процессе исторического развития как его духовная и философская закваска. Поэтому на долю Англии с ее ясным пониманием своего исторического предназначения и миссии, которым она обязана своей гегемонией в капиталистической цивилизации, выпала одна из главных ролей в борьбе Южной Америки за независимость. И в то время как премьер-министр Франции, страны, показавшей своей великой революцией пример южноамериканским республика м, отказывался признать эти республики, способные прислать ему «свои революционные идеи вместе со своими товарами> ', Каннинг*, выразитель и верный защитник интересов Англии, ' «Если Европа и вынуждена де-факто признать правительства Америки, ‒ говорил виконт Шатобриан, — то вся ее политика должна быть направлена на установление в Новом Свете монархиМ вместо республик, которые пришлют нам свои принципы с плодами их земли», 
своим признанием республик Южной Америки освятил право их народов на отделение от Испании, а следовательно, и на республиканскую и демократическую организацию. С другой стороны, Каннинга на практике опередили лондонские банкиры, финансировавшие (с получением максимальных прибылей) образование новых республик. Испанская империя приходила в упадок потому, что покоилась лишь на военном и политическом фундаменте, и особенно потому, что ее экономическая система принадлежала прошлому. Испания могла в изобилии отправлять в колонии только священников, адвокатов и дворян. А ее колониям нужно было нечто более практичное и современное. Поэтому колонии обращались к Англии, чьи промышленники и банкиры, колонизаторы нового типа, стремились в свою очередь захватить эти рынки, выступая в роли агентов империи, которая являлась созданием промышленной экономики и системы свободной торговли. Экономические интересы колоний Испании и капиталистического Запада полностью совпадали, хотя, как часто бывает в истории, исторические деятели ни той, ни другой стороны отчетливо этого не сознавали. Как только страны Южной Америки добились независимости, они, движимые тем же естественным стремлением, которое привело их к революции за независимость, стали искать в товарообмене с капиталом и промышленностью Запада элементы и отношения, соответствующие росту их экономики. Они начали поставлять капиталистическому Западу плоды своей земли и ее недр, а из стран капиталистического Запада получать ткани, машины и множество промышленных изделий. Таким образом, между Южной Америкой и западной цивилизацией установились постоянные и крепнущие контакты. В наиболее благоприятном положении, естественно, оказались в силу своей близости к Европе страны, расположенные на Атлантическом побережье. Особенно большой поток капиталов и иммигрантов из Европы устремился в Аргентину и Бразилию. Этот процесс ускорил преобразование экономики и культуры, которые постепенно приобрели функции и структуру европейской экономики и культуры. Буржуазно-либеральная демократия сумела надежно укорениться в этих странах, тогда как 
в остальной части Южной Америки этому препятствовали многочисленные живучие остатки феодализма. В этот период пути общего исторического развития Перу и остальных стран Южной Америки начинают расходиться. Географическое положение давало одним странам возможность идти вперед быстрее других. Борьба за независимость сплотила их, чтобы позже разделить. Перу находилось на огромном расстоянии от Европы. Чтобы попасть в перуанские порты, европейские корабли должны были предпринимать очень длительное путешествие. По своему географическому положению Перу оказалось ближе к Востоку. Как и следовало ожидать, торговля между Перу и Азией начала быстро развиваться. На перуанское побережье начали прибывать многочисленные группы иммигрантов-китайцев, предназначенных для замены в асьендах ввезенных во времена вице-королевства черных рабов, освобождение которых было в определенном смысле следствием преобразования феодальной экономики в экономику более или менее буржуазную. Но торговля с Азией не могла эффективно способствовать созданию новой перуанской экономики. Перу, возникшему из Конкисты и утвердившемуся в борьбе за независимость, были нужны машины, методы и идеи европейцев, людей Запада. 3. Период гуано и селитры Этап эволюции перуанской экономики, начинающийся с открытия гуано и селитры и кончающийся потерей этих богатств, полностью объясняет ряд политических явлений, имевших место в нашей стране, которые, основываясь на легковесной концепции перуанской истории, больше анекдотической и риторической, чем романтической, подвергались столь большим искажениям и извращениям. Этот схематический набросок не ставит своей целью иллюстрировать указанные явления или намеренно выдвигать их; его задача состоит в том, чтобы наметить или определить некоторые существенные черты формирования нашей экономики, дабы лучше понять ее колониальный характер. Рассмотрим лишь экономический фактор. Для начала отметим, что в борьбе, которую вела республика, на долю таких прозаических и грубых ве- 61 
щей, как гуано и селитра, выпала та же роль, которую в более рыцарские и менее материалистические времена играли золото и серебро. Наша страна была нужна Испании как поставщик драгоценных металлов. Англия же предпочла Перу как поставщика гуано и селитры. Но различие в подходе не свидетельствует о различии в побуждениях. Побуждения не менялись ‒ менялась эпоха. В эпоху, когда пионеры открыли золото Калифорнии, золото Перу потеряло свою привлекательность. В то же время гуано и селитра, которые не представляли никакой ценности для предшествующих цивилизаций, приобрели огромное значение для промышленной цивилизации, причем то и другое почти исключительно было достоянием Перу. Развивающемуся европейскому и западному индустриализму были очень нужны эти продукты с далекого тихоокеанского побережья. С другой стороны, использование этих богатств, в отличие от других перуанских товаров, не зависело от примитивного и неразвитого сухопутного транспорта. В то время как для добычи из недр Анд золота, серебра, меди, угля было необходимо преодолевать суровые горы и огромные расстояния, селитра и гуано залегали на побережье, почти в пределах досягаемости приходивших за ними кораблей. Легкость эксплуатации этих природных богатств подчинила себе все другие стороны экономической жизни страны. Гуано и селитра заняли в перуанской экономике непомерно большое место. Они превратились в основной источник государственного дохода. Страна почувствовала себя богатой. Государство проживало свое богатство, не заботясь о том, насколько его хватит. Оно пустило с молотка все, что имело, заложив свое будущее английским финансистам. Такой в общих чертах представляется вся история гуано и селитры наблюдателям, считающим себя только экономистами. Все остальное на первый взгляд относится к компетенции историков. Но в этом случае, как и во всех остальных, экономическая сторона вопроса гораздо сложнее и важнее, чем это кажется. Прежде всего гуано и селитра положили начало активной торговле с западным миром в тот период, когда Перу, занимая невыгодное положение в географическом отношении, не располагало серьезными средст- 63 
вами привлечения колонистских и цивилизаторских потоков, уже устремлявшихся в другие страны Латинской Америки. Торговля поставила перуанскую экономику под контроль британского капитала, которому в результате наших долгов, сделанных под гуано и селитру, мы были вынуждены впоследствии передать управление железными дорогами ‒ рычагами эксплуатации наших ресурсов. Гуано и селитра создали в Перу, где собственность все еще сохраняла аристократический и феодальный характер, первые прочные элементы торгового и банковского капитала. Прямые и косвенные profiteurs ' богатств побережья были первыми представителями класса капиталистов. В Перу сформировалась буржуазия, тесно связанная по своему происхождению и структуре с аристократией, которая состояла главным образом из потомков энкомендеро ~ и помещиков колониального периода. Однако по характеру своей деятельности эта аристократия была вынуждена принять основные принципы либеральной экономики и политики. С этим явлением, которое я не раз упоминаю в очерках, составляющих данную книгу, перекликаются следующие положения: «На первом этапе истории независимого Перу борьба враждующих группировок военной верхушки является результатом отсутствия сложившейся буржуазии. В Перу революция имела в своем распоряжении менее определенные и более отсталые, чем в других латиноамериканских странах, элементы либерально-буржуазного порядка. Чтобы этот порядок более или менее определился, необходим был сильный класс капиталистов. Пока же этот класс формировался, власть находилась в руках военных каудильо. Правительство Кастильи было этапом в укреплении класса капиталистов. Государственные уступки и прибыли от гуано и селитры создали капитализм и буржуазию. Этот класс, организовавшийся впоследствии в сивилистскую партию, очень скоро приступил к полному завоеванию власти>. Другая сторона этой главы экономической истории республики заключается в утверждении новой экономики как экономики главным образом побережья. Поиски зо- ~ Пенкосниматели, ‒ Ред. 
лота и серебра вынудили испанцев (вопреки их тенденции расселяться на Косте) содержать и расширять в Сьерре свои аванпосты. Горнодобывающая промышленность ‒ основная отрасль экономики, создаваемой Испанией на территории, где раньше преобладали чисто землевладельческие устои,— требовала создания в горах опорных пунктов колониального режима. Гуано и селитра изменили это положение. Они укрепили власть Косты, стимулировали становление нового Перу на низменностях побережья, усилили дуализм и конфликт, которые до сих пор составляют нашу основную историческую проблему. Поэтому этап гуано и селитры нельзя отделять от развития нашей экономики. Истоки и корни последующих событий находятся в пределах этого этапа. Тихоокеанская война, следствие борьбы за месторождения селитры и залежи гуано, не уничтожила других результатов открытия и разработки этих богатств, потеря которых показала нам с трагической силой опасность экономического процветания, основанного почти исключительно на обладании природным богатством, являющимся предметом алчности и агрессии со стороны иностранного империализма, богатством, подверженным сужению области его использования в результате постоянных изменений в промышленности, вызванных к жизни открытиями и изобретениями. Слова Кайо об экономической и промышленной неустойчивости, порождаемой прогрессом науки, весьма актуальны для капитализма '. В период торговли гуано и селитрой процесс превращения нашей экономики из феодальной в буржуазную значительно продвинулся вперед. На мой взгляд, не подлежит сомнению, что, если бы вместо медленной эволюции старого господствующего класса на арену вышел новый класс, этот процесс развивался бы более быстро и всеобъемлюще. Об этом свидетельствует история послевоенного периода нашей страны. Военное поражение, приведшее в результате потери земель, содержащих залежи селитры, к длительному упадку производительных сил, не привело даже к ликвидации прошлого. ' J. С а 111а u x, Ou va 1а France) Ou va 1'Europe?, р. 234, 239. 
4.. Характер нашей современной экономики Последний этап эволюции перуанской экономики относится к послевоенному периоду. Этот этап начинается с периода почти абсолютного упадка производительчых сил. Для национальной экономики военное поражение означало не только потерю ее основных богатств ‒ селитры и гуано. Оно означало также паралич нарождающихся производительных сил, общую депрессию производства и торговли, обесценивание национальной валюты, прекращение внешнего кредита. Тяжелейшее истощение поразило обескровленную, истерзанную страну. Снова, какипослеокончания войны за -независимость, власть попала в руки верхушки армии, духовно и психологически неспособной руководить экономической реконструкцией страны. Но прослойка капиталистов, сформировавшаяся в период гуано и селитры, очень быстро восстановила свое влияние и вернулась к выполнению своих функций, в результате чего политика реорганизации экономики страны оказалась полностью подчиненной ее классовым интересам. Например, решение денежной проблемы полностью соответствовало взглядам латифундистов или крупных собственников, безразличных к интересам не только пролетариата, но и мелкой и средней буржуазии, то есть единственных социальных слоев, которым мог нанести ущерб неожи-данный обмен денежных знаков. Эта мера и договор Грейса были, без сомнения, наиболее существенными и характерными актами ликвидации экономических последствий войны, отвечающей интересам и стремлениям земельной плутократии. Договор Грейса, утвердивший британское господство в.Перу путем передачи государственных железныхдорог -английским банкирам, которые до того времени финансировали республику и ее расходы, дал финансовому рынку Лондона залог и гарантии новых капиталовложений в перуанскую экономику. Что же касается восстановления государственного кредита, то здесь никаких существенных изменений не произошло. Возможность же делать гарантированные капиталовложения вновь начала привлекать британский капитал. Перуанская экономика получила в результате практического закрепле- 5 Мариатеги 
ния ее колониального характера некоторую помощь для своего оздоровления. Окончание строительства железной дороги в Оройа сделало доступными промышленные перевозки в департамент Хунин, дав возможность эксплуатировать в широком масштабе его горные богатства. Экономическая политика Пьеролы была полностью подчинена тем же самым интересам. Каудильо демократов, который так долго и с таким шумом вел в массах агитацию против плутократии, не пожалел усилий для создания «сивилистской» администрации. Налоговая система и финансовая политика Пьеролы не оставили места иллюзиям, порожденным ero красноречивыми излияниями и метафизическими спекуляциями. Это лишний раз показывает, что в экономическом плане смысл и характер деятельности политиков видны яснее, чем в плане политическом. Основные фазы этой главы истории нашей экономики, когда она, оправляясь от послевоенного кризиса, медленно формируется на менее благоприятной, но более надежной основе, чем гуано и селитра, можно схематично представить следующим образом: 1. Возникновейие современной промышленности. Строительство заводов, фабрик, путей сообщения, которые особенно преобразили жизнь Косты. Формирование промышленного пролетариата с его развивающейся тенденцией к восприятию классовой идеологии, что подрывает одну из старейших основ каудильского прозелитизма и меняет условия политической борьбы. 2. Деятельность финансового капитала. Возникновение национальных банков, финансирующих различные промышленные и торговые предприятия, но действующих в узких рамках в результате подчинения интересам иностранного капитала и крупных земельных собственников; создание филиалов иностранных банков, служащих интересам североамериканских и английских финансов. 3. Сокращение расстояний и рост перевозок между Перу, с одной стороны, и Соединенными Штатами и Европой ‒ с другой. В результате открытия Панамского канала, существенно улучшившего наше географическое положение, ускоряется процесс вовлечения Перу в западную цивилизацию. 
4. Постепенное вытеснение британского влияния американским. Панамский канал больше приблизил Перу к Соединенным Штатам, чем к Европе. Участие североамериканского капитала в добыче перуанской меди и нефти, превращающихся в наши основные товары, создает широкую и прочную основу для растущего американского влияния. Экспорт в Англию, составлявший в 1898 году 56,7% от общего объема экспорта, к .1923 году снизился до 33,2%. 3а тот же период экспорт в Соединенные Штаты вырос с 9,5 до 39,7%. Этот процесс еще более интенсивно проходил в области импорта. В то время как за указанный период, продолжительностью 25 лет, импорт из Соединенных Штатов вырос с 10 до 38,9%, импорт из Великобритании упал с 44,7 до 19 6% '. 5. Развитие класса капиталистов, в котором старая аристократия перестает играть решающую роль. 3емельные собственники сохраняют свое могущество, но влияние семей времен вице-королевства уменьшается. Буржуазия набирает силы. 6. Каучуковый мираж. В годы его апогея стране кажется, что она нашла Эльдорадо в районе Монтаньи ', которая временно приобретает чрезвычайное значение в экономике страны и особенно в воображении народа. В Монтанью хлынули многочисленные представители «сильной расы искателей приключений». Падение цен на каучук рассеяло этот мираж, имевший достаточно выраженный тропический характер с точки зрения его происхождения и особенностей '. 7. Сверхприбыли европейского периода. Повышение цен на перуанские продукты приводит к быстрому росту частного национального богатства. В перуанской экономике усиливается гегемония Косты. 8. Политика займов. Восстановление иностранного кредита снова привело к тому, что правительство начало ' «Extracto Estadistico del Регй». В 1924 ‒ 1926 годах торговля с Соединенными Штатами все больше и больше обгоняла торговлю с Великобританией. Импорт из Великобритании упал в 1926 году до 15,6% от общего объема импорта Перу, а экспорт — до 28,5%. В то же время импорт из Соединенных Штатов достиг 46,2%, что с избытком компенсировало уменьшение экспорта до 34,5%. 2 Гористого района, покрытого тропическими лесами ‒ сельвой. а См. примечание в очерке «Регионализм и централизм», стр.237. 67 
прибегать к займам для осуществления программы общественных работ'. И здесь Соединенные Штаты вытеснили Великобританию. Наилучшие условия предлагает насыщенный золотом рынок Нью-Йорка. Американские банкиры интенсивно изучают возможности помещения капитала в виде займов государствам Латинской Америки. Они, конечно, заботятся, чтобы эти капиталовложения принесли выгоды североамериканской промышленности и торговле. В этом, на мой взгляд, заключаются основные аспекты экономической эволюции Перу в период, начавшийся с окончанием войны. В наших кратких заметках нет возможности подробно рассмотреть только что сделанные утверждения и выводы. Мои намерения ограничивались схематичным определением некоторых существенных моментов формирования и развития перуанской экономики. Окончательный вывод: в Перу в настоящее время сосуществуют элементы трех различных экономик. В условиях феодальной экономики, возникшей как результат Конкисты, в Сьерре все еще живы некоторые остатки индейской коммунистической экономики. На Косте растет на феодальной основе буржуазная экономика, которая развивается, по меньшей мере в интеллектуальном отношении, замедленными темпами. 5. Аграрная экономика и феодальный латифундизм Несмотря на развитие горнодобывающей промышленности, Перу остается аграрной страной. Обработкой земли занято подавляющее большинство населения. Индейцы, составляющие четыре пятых населения страны, ‒ это земледельцы по традициям и жизненному укладу. Начиная с 1925 года в результате падения цен на сахар и хлопок и уменьшения урожаев экспорт про- ' Внешний долг Перу, по данным' «Extracto Estadistico del Регй», за 1926 год вырос до 10341906 перуанских фунтов. Позже в Нью-йорке был получен заем на 50 миллионов долларов в силу закона, уполномочивающего правительство выпустить национальный перуанский заем не менее чем «а 86% этой суммы из расчета не более чем 6% годовых с иелью погасить предыдущие займы, выпускавшиеся из расчета 7,5 ‒. 8%. 
дуктов горнодобывающей промышленности значительно превысил экспорт продукции сельского хозяйства. Решающую роль в этом процессе сыграл быстрый рост экспорта нефти и нефтепродуктов (с 1 387 778 перуанских фунтов в 1916 году он увеличился до 7 421 128 перуанских фунтов в 1926 году). Однако следует заметить, что если на экспорт идет лишь часть продуктов сельского хозяйства ‒ хлопок, сахар и изделия из него, шерсть, кожа, древесная смола (поскольку земледелие и животноводство обеспечивают национальное потребление), — то продукция горнодобывающей промышленности почти полностью экспортируется. Импорт продуктов питания и напитков достиг в 1925 году 4 148 311 перуанских фунтов. Основная часть этого импорта приходится на пшеницу, которая производится в стране все еще в весьма недостаточном количестве. Полной статистики национального производства и потребления нет. Если мы предположим, что стоимость ежедневно потребляемых продуктов сельского хозяйства на душу населения составляет 50 сентаво, то при населении 4 609 999 человек (по переписи 1896 года» мы получим общую сумму в 84 000 000 перуанских фунтов. При населении 5000000 человек стоимость национального потребления составит 91 250 000 перуанских фунтов. Эти цифры показывают, насколько велико значение сельскохозяйственного производства в экономике страны. С другой стороны, число рабочих, занятых в горнодобывающей промышленности, все еще незначительно. По данным «Статистического сборника», в 1926 году в этой отрасли промышленности было занято 28592 рабочих. Количество рабочих в перерабатывающей промышленности также невелико '. Только на плантациях сахарного тростника в 1926 году на полевых работах было занято 22367 мужчин и 1173 женщины. На хлопковых плантациях побережья в сезон 1922 ‒ 1923 годов (более поздних статистических данных нет) работало 49 557 сельскохозяйственных рабочих. На рисовых плантациях в сезон 1924 — 1925 годов работало 11332 человека. Большая часть потребляемых в стране продуктов земледелия и животноводства производится в долинах ' «Extracto Estadistico del Регй» не дает по этому вопросу никаких данных; «Estadistica Industrial del Регц» инж. Карлоса P. Хименеса также не дает общей цифры. 
и на равнинах Сьерры. В асьендах Косты выращивание пищевых культур находится ниже обязательного минимума, установленного законом в тот период, когда рост цен на хлопок и сахар побудил помещиков почти полностью переключиться на эти культуры, что привело к значительному удорожанию продуктов питания. Класс помещиков не превратился в капиталистическую буржуазию, хозяина национальной экономики '. Горнодобывающая промышленность, торговля, транспорт находятся в руках иностранного капитала. Латифундисты удовольствовались ролью его посредников в производстве хлопка и сахара. Эта экономическая система способствовала сохранению полуфеодальной организации нашего сельского хозяйства, представляющей самое серьезное препятствие на пути экономического развития страны. Пережитки феодализма на Косте обусловили слабость и бедность ее городов. Количество поселений и городов на побережье незначительно. Деревня в собственном смысле слова существует лишь на тех немногочисленных островках земли, где феодальное поместье окружено наделами. В Европе деревня возникла в результате распада феода'. На перуанском побережье деревень почти нет, потому что там все еще существует феод в более или менее нетронутом виде. Преобладающий тип сельского поселения ‒ это асьенда с ее резиденцией, построенной в более или менее классическом стиле, бараком для батраков (обычно весьма убогим) и сахарным заводом со складами. Отсутствие деревень, редко встречающиеся поселки придают обрабатываемым плодородным долинам вид пустыни. ' Аграрная жизнь страны рассматривается в очерке «Проблема земли». ~ «Деревня, ‒ пишет Люсьен Ромье, — не возникает, подобно поселку или городу в результате объединения, а является результатом дробления старого поместья, феода, светских или церковных угодий с церковью в центре. О подобном возникновении деревни свидетельствуют такие пережитки, как «дух церковной общины», сохранившееся с незапамятных времен соперничество между приходами. Этим объясняется такой бросающийся в глаза факт, что старые дороги не пересекают деревень, а обходят их стороной, поскольку деревни рассматриваются как частная собственность» («Explication de Notre Temps»). 
В соответствии с законом экономической географии города возникают обычно в долинах, на местах пересечения дорог, На богатых и обширных долинах перуанского побережья, занимающих видное место в статистике национального производства, не возникло пока ни одного города. Лишь изредка на перекрестке дорог или на месте стоянок встретится сонное, малярийное, жалкое поселение, жители которого не обладают ни деревенским здоровьем, ни городской внешностью. А в некоторых случаях, как, например, в долине Чикама, латифундия начала душить город. Капиталистическое предпринимательство становится более враждебным по отношению к правам города, чем замок или феодальная асьенда. Оно отнимает у города торговлю, лишает город его функций. В рамках европейского феодализма, несмотря на сельскую экономику, элементы роста, жизненные факторы города были более многочисленны, чем в рамках креольского полуфеодализма. Деревня нуждалась в услу. гах города, как бы замкнуто она ни держалась. Кроме того, у деревни был излишек продуктов земледелия, который она должна была предлагать городу. В то же время асьенда Косты производит хлопок или сахарный тростник для далеких рынков. Если транспортировка этих продуктов обеспечена, то проблема сообщения с окрестностями имеет для владельца асьенды лишь второстепенное значение. Пищевые культуры (если их не вытеснил полностью хлопок или сахарный тростник) выращиваются для удовлетворения потребностей асьенды. Во многих долинах поселки ничего не получают от деревни и ничего сами не имеют. Поэтому поселок живет в нищете, за счет случайной работы в городе, за счет людей, сезонно работающих в асьенде, где в результате тяжелого труда через их руки за сезон проходят многие тысячи тонн плодов земли. Среди деформированных феодов с машинами и рельсами, но без феодальных традиций редко встретишь клочок земли, обрабатываемый свободными людьми, в пределах своей общины. В большинстве случаев асьенда полностью закрывает свои ворота перед всякой торговлей с внешним миром, поскольку ее население снабжают исключительно харчевни. Эта практика, с одной стороны, свидетельствует о традиции обращения с батраком как с вещью, а не как 
с человеком, а с другой ‒ лишает поселки функции, которая гарантировала бы их существование и развитие в условиях аграрной экономики долин. Асьенда, располагая землей и промышленностью по переработке продуктов земледелия, завладела торговлей и транспортом, лишила город средств к существованию и обрекла его на прозябание. Городская промышленность и торговля подлежат различным видам контроля, муниципальному налогообложению. Жизнь города и коммунальные услуги зависят от их состояния. В то же время на латифундию эти правила и ограничения не распространяются, что дает ей преимущество в конкурентной борьбе с городской торговлей и промышленностью. Латифундия может их уничтожить. Излюбленный аргумент адвокатов крупной собственности состоит в том, что без нее якобы невозможно создать крупные центры производства. Современное сельское хозяйство, говорят они, требует дорогих машин, огромных капиталовложений, опытного руководства. Мелкая собственность не в состоянии удовлетворить. эти требования; кроме того, экспорт сахара и хлопка создает равновесие нашего торгового баланса. Однако плантации, сахарные заводы и экспорт, которыми гордятся латифундисты, ‒ дело отнюдь не их рук. Производство хлопка и сахара развилось на захваченных землях, где использовалась дешевая рабочая сила, в результате обильных кредитов, полученных специально для этой цели. Финансовая организация этих плантаций, развитие и прибыльность которых зависят. от положения на мировом рынке, не представляет собой результат предвидения или инициативы латифундистов. Крупная собственность всего лишь приспособилась к полученному извне импульсу. В своих постоянных поисках земель, рабочих рук и рынков иностранный капитал финансировал и направлял деятельность землевладельцев, предоставляя им деньги под залог их. продуктов и земель. Уже многие заложенные и перезаложенные земли стали переходить в руки экспортных фирм. Наиболее яркий и типичный пример способностей помещиков нашей страны дает округ Ла-Либертад. Крупные асьенды его долин находились в руках латифундист- ской аристократии. Результат капиталистического раз- 72 
вития многих лет виден из следующих' примечательных фактов: концентрация сахарной промышленности этого района на двух больших заводах, принадлежащих иностранному капиталу («Картавио» и «Каса Гранде»); захват внутренней торговли этими двумя фирмами, особенно последней; переход внешней торговли в руки этой же компании; торговый упадок города Трухильо и ликвидация большей части его импортных фирм '. Провинциальные системы, феодальные привычки старых крупных собственников округа Ла-Либертад не смогли оказать сопротивления экспансии иностранных капиталистических компаний. Успех этих компаний объясняется не только наличием капитала, но и техникой, методами, дисциплиной.. Вообще их успех обусловлен всем тем, чего не было у местных собственников, а некоторые из них, если бы они обладали необходимыми для руководителей промышленности качествами, могли бы сделать то же, что сделала немецкая компания. Испанское наследие и воспитание мешают креольскому землевладельцу понять подлинное отличие капитализма от феодализма. Моральные, политические и психологические элементы капитализма, видимо, не нашли у нас благоприятной почвы'. Креольский капиталист, вернее землевладелец, думает прежде всего не о производстве, а о ренте. Предприимчивость и смелость, стремление к созиданию, организаторская сила, характерные для настоящего капиталиста, нам почти не известны. Концентрации капитала предшествовал этап свободной конкуренции. Поэтому крупная современная собственность не возникает из крупной феодальной собственности, как считают, может быть, креольские помещики. Напротив, необходимым условием возникновения современной крупной собственности был раздел, уничто- ' Недавно Альсидес Спелусин в одной из лимских газет весьма объективно и основательно изложил причины и этапы этого кризиса. Хотя его критика касается главным образом экспансии иностранного капитала, все же основную ответственность он возлагает на местный капитал, его пасоивность, непроницательность, инертность. 2 К Капитализм ‒ это не только техника; это, кроме того, еще н дух. В англосаксонских странах этот дух получил наивысшее развитие, а у нас он слаб, хил и неразвит. 73 
жение крупной феодальной собственности. Капитализм‒ явление городское. Он проникнут духом промышленного, производительного, торгового города. Поэтому одним из первых его актов было освобождение земли, уничтожение феода. Развитие города основывалось на свободной деятельности крестьянина. В Перу вопреки смыслу республиканской эмансипации создание капиталистической экономики было возложено на носителей феодального духа ‒ противоположность и отрицание городского духа. 
ИНДЕЙСКАЯ ПРОБЛЕМА Краткий исторический обзор ' По самым скромным подсчетам, население империи инков составляло не менее десяти миллионов человек. Некоторые даже считают, что оно достигало двенадцати и даже пятнадцати миллионов. Конкиста была прежде всего страшной бойней. Поскольку испанских конкистадоров было очень мало, они могли установить свое господство, лишь запугав индейцев, которых повергли в суеверный ужас оружие и кони захватчиков, этих сверхъестественных, по их мнению, существ. Политическая и экономическая организация колониального периода, последовавшего за Конкистой, не уничтожила расы индейцев. Вице-королевство установило режи|м жестокой эксплуатации. Жажда драгоценных металлов направила экономическую активность испанцев на эксплуатацию рудников. При инках залежи металлов разрабатывались в весьма скромном масштабе, так как золото и серебро применялись лишь для украшений, а использование железа инкам, в большинстве своем земледельцам, было неизвестно. На рудниках и в мастерских испанцы ввели безжалостную систему бесплатного принудительного труда, которая приводила к вымиранию местного населения. Таким образом, индейцы были превращены не только в крепостных ‒ как это случилось бы, если бы испанцы ограничились эксплуатацией земли, сохранив земледельческий характер страны, — но большей частью в рабов. ' Настоящая статья написана Хосе Карлосом Мариатеги для нью-йоркского отделения ТАСС. Она дополняет в определенном смысле главу «Индейская проблема» книги «Семь очерков истолкования перуанской действительности» и представляет собой краткую историю вопроса. Поэтому мы сочли целесообразным включить ее в настоящее издание,‒ Прим. ред. перуанского издания. 75 
До короля Испании не раз доносились гоЛоса гуманнь1х и цивилизованных людей в защиту индейцев. Выдающуюся роль в этой защите сыграл падре де Лас-Касас '. Законы Индии **, признавшие традиционную общинную организацию индейцев, были составлены для защиты индейцев. Но на практике индейцы все так же оставались под властью жестоких феодалов, разрушивших общество и экономику инков и не заменивших их каким- либо устройством, способным обеспечить развитие производства. Тенденция испанцев оседать на Косте привела к такому бегству коренных жителей из этого района, что там стало не хватать рабочей силы. Вице-королевство хотело решить эту проблему ввозом черных рабов, которые были приспособленными для работы в теплых долинах или на равнинах Косты, но оказались непригодными для работы в рудниках, расположенных в холодной Сьерре. Черные рабы укрепили господство испанцев, которые, несмотря на вымирание индейцев, чувствовали себя слишком неуверенно по отношению к порабощенным, но враждебно настроенным индейцам. Негры занимались домашней работой и ремеслами. Белые легко смешивались с неграми, в результате чего появился тип жителей Косты, отличающийся самой сильной приверженностью ко всему испанскому и самой сильной неприязнью ко всему индейскому. Революция освобождения, как известно, не была движением индейского населения. Ее осуществили в своих интересах креолы и даже испанцы колоний. Но они использовали поддержку индейских масс. Кроме того, некоторые образованные индейцы, например Пумакуа, сыграли в этой революции важную роль. Либеральная программа революции предусматривала, естественно, освобождение индейцев, что автоматически следовало из провозглашения ею принципов равенства. В числе первых своих актов республика приняла несколько законов и декретов, отвечающих интересам индейцев, в частности о разделе земли, об уничтожении бесплатного труда и т. д., но, поскольку революция в Перу не привела к власти новый класс, все эти законы остались на бумаге, так как не нашлось руководителей, способных претворить их в жизнь. Стоявшая у власти латифундистская аристократия сохранила в неприкосно- 
венности свои феодальные права на землю, а следовательно, и на индейцев. Все законы, направленные на защиту индейцев, ничего не могли изменить, так как они шли вразрез с интересами существующего до настоящего времени феодализма. На вице-королевство ложится меньшая часть вины, чем на республику. Вице-королевство несет, безусловно, всю ответственность за нищету и угнетение индейцев. Но в тот период инквизиции громко звучал голос христианина, брата Бартоломе де Лас-Касаса, в защиту индейцев от зверского обращения колонизаторов. Республика не дала такого деятельного и убежденного защитника коренного населения. В то время как вице-королевство было строем средне вековым и чужеземным, республика формально является строем перуанским и либеральным. Поэтому республика имеет обязанности, которых не было у вице-королевства. Она должна была улучшить условия существования индейцев. Вопреки этому республика разорила индейцев, усугубила их бедственное положение и ввергла в еще большую нищету. Республика означала для индейцев возвышение нового правящего класса, систематически захватывавшего принадлежащие им земли. Для расы землевладельцев по обычаям и склонностям, какой была раса индейцев, этот грабеж был причиной их материального и морального упадка. В земле ‒ счастье индейца. Он лелеет ее, как молодую супругу. Он убежден, что «жизнь начинается в земле> и кончается в ней. Поэтому индеец может быть безразличен ко всему, но только не к владению землей, которую он с религиозным трепетом обрабатывает и оплодотворяет своими руками и дыханием. В этом отношении креольские феодалы проявили больше алчности и жестокости, чем испанские. У испанского феодала часто давали себя знать некоторые благородные привычки сеньора. Креольскому феодалу присущи все недостатки плебея и ни одно из достоинств идальго. Так, крепостная зависимость индейцев при республике не уменьшилась. Все бунты, все вспышки недовольства индейцев были потоплены в крови. На требования, вызванные отчаянием, индейцы всегда получали ответ силой. Трагическую тайну этих ответов охраняло молчание пуны. Наконец, под видом привлечения 
индейцев к дорожным работам республика восстановила систему принудительного труда, Кроме того, республика несет ответственность за то, что подорвала и ослабила энергию индейского народа. Вопрос улучшения положения индейцев превратился при республике в предмет демагогической спекуляции. Креольские партии внесли его в свои программы. В результате этого у индейцев ослабла воля к борьбе за свои требования. В горах, где живут главным образом индейцы, сохранился почти без всяких изменений самый варварский и всемогущий феодализм. Обладание землей отдает в руки гамоналов судьбу индейцев, опустившихся на низшую ступень упадка и невежества. Кроме крайне примитивного земледелия, в горных районах Перу существует и отрасль промышленной экономики ‒ горнодобывающая, — находящаяся почти целиком в руках двух крупных североамериканских компаний. В шахтах господствует наемный труд; заработная плата ничтожна, техники безопасности почти нет, а закон о возмещении при несчастных случаях на работе не соблюдается. Система «энганче» *, порабощающая рабочего при помощи авансов, отдает индейцев на милость капиталистических компаний. Однако, несмотря на все это, нищета, на которую индейцев обрекает феодализм, такова, что они предпочитают судьбу, уготованную им на рудниках. Распространение в Перу социалистических идей привело к усилению борьбы за права индейцев. Новое поколение перуанцев чувствует и знает, что прогресс Перу будет мнимым или по меньшей мере не перуанским, если он не станет делом рук перуанского народа, четыре пятых которого составляют индейцы-крестьяне, и не принесет ему благосостояния. Это же движение находит выражение в национальном искусстве и литературе, где все усиливается переоценка самобытных форм и сюжетов, ранее находившихся в забвении из-за испанского колониального духа и образа мышления. На долю индихенистской литературы, видимо, выпала та же самая задача, которую выполняла «мужицкая» литература в период, предшествовавший русской революции. У самих индейцев начинает пробуждаться новое сознание. Изо дня в день крепнут связи между различными группами индейского населения, ранее разделенными огромными 78 
расстояниями. Начало этим связям положил периодический созыв пользующихся поддержкой правительства конгрессов индейского населения. Но так как их требования вскоре приобрели революционный характер, состав конгрессов был изменен путем исключения передовых элементов и фальсификации представительства. Индихенистское движение уже оказывает влияние на деятельность официальных лиц. Впервые правительство было вынуждено принять и провозгласить индихенистские требования, осуществив ряд мер, которые, однако, не затрагивают интересов «гамоналов> и являются поэтому неэффективными. Кроме того, впервые индейская проблема, ранее искаженная и фальсифицированная риторикой правящих классов, ставится в экономическом и социальном плане, причем на первое место выдвигается проблема земли. С каждым днем растет убеждение, что эта проблема не может быть решена с помощью гуманистической формулы или филантропического движения. Патернализм касиков и адвокатов-шарлатанов не что иное, как издевательство. Лиги типа распущенной Ассоциации в защиту индейцев ‒ это глас вопиющего в пустыне. В свое время Ассоциация в защиту индейцев не сумела вызвать к жизни сколько-нибудь массовое движение. Ее деятельность постепенно свелась к личной благородной и самоотверженной деятельности Педро' С. Сулена и Доры Майер. Опыт Ассоциации в защиту индейцев подчеркнул и показал всю моральную жестокость поколения и эпохи. Индейская проблема должна решаться в социальном плане и при этом самими индейцами. Эта концепция позволяет видеть в созыве конгрессов индейцев исторический факт. Эти конгрессы, характер которых в последние годы был искажен бюрократизмом, все еще не выработали какой-либо программы, но они с самого начала показали путь, установив связь между индейцами различных районов. Индейцам не хватает связей в национальном масштабе. Их протесты всегда носили региональный характер. Это способствовало в значительной степени их апатии. Четырехмиллионный народ, знающий о своей численности, никогда не впадает в отчаяние, он верит в свое будущее. Те же четыре миллиона людей, 79 
будучи аморфной массой, неорганизованной толпой, не могут определить своей исторической судьбы. Индейская проблема и новая постановка вопроса Все тезисы по индейской проблеме, в которых она не рассматривается как проблема социально-экономическая, ‒ это всего лишь бесплодные теоретические (иногда только словесные) упражнения их авторов, обреченные на полную дискредитацию. Даже добрые намерения некоторых из них не спасают положения. Практически все они служили лишь тому, чтобы скрыть или исказить истинную суть проблемы. Социалистическая критика выдвигает и разъясняет истинный характер этой проблемы, потому что ищет ее причины в экономике страны, а не в ее административном, юридическом или церковном механизме, не в существовании двух или многих рас, не в их культуре и морали. Индейская проблема порождена нашей экономикой. Ее корни ‒ в системе земельной собственности. Пока существует феодализм «гамоналов», любая попытка решить этот вопрос административными или полицейскими мерами, при помощи образования или дорожного строительства будет носить поверхностный, несущественный характер '. ' Во введении к «Буре в Андах> Валькарселя, этому пламенному и воинственному евангелию индихенистов, я объяснил свою точку зрения следующим образом: «Вера в возрождение индейцев не проистекает из процесса материального «озападнивания» земли кечуа Не цивилизация и не алфавит белого человека поднимают душу индейца, а миф ~, идея социалистической революции. Надежды индейцев абсолютно революционны. Тот же самый миф, та же самая идея играют решающую роль в пробуждении других древних народов, других древних рас: индийцев, китайцев и т. д. Сейчас, как никогда ранее, мировая история проявляет тенденцию руководствоваться этим компасом. Почему же лишь народ инков, создавший самую развитую и гармоничную коммунистическую систему, должен оставаться безразличным к охватившему мир волнению? Близость индихенистского движения к мировым революционным течениям настолько очевидна, что не нуждается в доказательствах. Как уже было сказано, я пришел к пониманию и правильной оценке всего индейского через социализм; То, что произошло с Валькарселем, подтверждает правильность моего личного опыта. Человек иного склада ума, находящийся под влиянием своих традиционных вкусов, руководствующийся иными мыслями и исследованиями, Валькарсель видит поли- 
Гамонализм неизбежно сводит на нет любой закон или постановление в защиту индейцев. Землевладелец, латифундист ‒ это феодальный сеньор. Закон бессилен против его власти, опирающейся на существующую обстановку и обычаи. Неоплачиваемый труд запрещен законом, однако неоплачиваемый и даже принудительный труд все еще существует в латифундиях. Судья, помощник префекта, начальник полиции, учитель, сборщик тическое выражение своего индихенизма в социализме. В этой книге он пишет, в частности, что «индейсюий пролетариат ждет своего Ленина». Любой марксист сказал бы то же самое . Пока выступления в защиту индейцев не выходят за пределы философских рассуждений или культурных начинаний, они будут лишены конкретного исторического содержавия. Чтобы приобрести его, то есть чтобы приобрести реальность, вещественность, эти требования должны стать требованиями экономическими и политическими. Социализм научил нас по-новому ставить индейскую проблему. Мы рассматриваем ее уже не абстрактно, как этническую или моральную проблему, а конкретно, как проблему социальную, экономическую и политическую. Это позволило нам в первый раз увидеть эту проблему ясно, во всех ее аспектах. Те, кто еще не сбросил цепи буржуазно-либерального образования и, рассматривая индейскую проблему с позиции абстракции и литературы, занимается пережевыванием ее расовых аспектов, забывают, что пути решения этой проблемы определяются политикой, а следовательно, и экономикой. Эти люди прибегают к псевдо- идеалистическому языку, чтобы спрятать действительность под ворохом второстепенных деталей. Революционной дмалектике онн противопоставляют невразумительную болтовню о том, что при решении индейской проблемы нельзя исходить из какой-либо реформы или политического акта, так как они не затронут запутанного клубка обычаев и пороков, который может распутать только медленная, обычная эволюция. К счастью, история рассеивает все сомнения и недоразумения. Конкиств была политическим явлением. Она резко прервала процесс самостоятельного развития индейцев кечуа, но не привела к быстрой замене законов и обычаев индейцев законами и обычаями завоевателей. Однако для всех явлений, как духовных, так и материальных, Конкиста, как явление политическое, ознаменовала начало нового периода. Смены строя было достаточно; чтобы изменить до основания жизнь индейцев кечуа. Борьба за независимость также была явлением политического характера. Но она не означала коренного преобразования экономической и социальной структуры Перу. Тем не менее завоевание независимости открыло новый период нашей истории. И если борьба зв независимость практически и не улучшила положения индейцев, поскольку она почти не затронула структуру колониальной экономики, она изменила их юридический статус и проложила путь к их политической и социальной эмансипации. Ответственность за то, что республика не пошла по этому пути, падает исключительно на класс, который использовал б марнатегя 84 
налогов ‒ все они подчиняются крупной собственности. Закон бессилен в отношении гамоналов. Чиновник, упорствующий в проведении закона в жизнь, будет принесен в жертву центральной властью, которая даже не сопротивляется влиянию гамоналов, осуществляемому либо непосредственно, либо через парламент, но одинаково эффективно и в том, и в другом случае. Поэтому сейчас основы законодательства о защите индейцев интересуют изучающих индейскую проблему по-новому гораздо меньше, чем последствия режима крупной земельной собственности. Начало этой тенденции, непрерывно усиливающейся с тех пор, было поло- в своих интересах дело освободителей, столь богатое потенциальными ценностями и созидательными принципами. Индейская проблема уже не допускает мистификации, которой постоянно занималась орава адвокатов и литераторов, вольно или невольно игравших на руку латифундистской касте. Слишком очевидно, что моральная и материальная нищета индейцев ‒ это всего лишь результат социального и экономического строя, навязанного им много веков назад. Этот строй — преемник колониального феодализма, гамонализм. Пока он властвует, нельзя серьезно говорить об освобождении индейцев. Термин «гамонализм> обозначает не только социальную и экономическую категорию, категорию латифундистов или крупных земельных собственников. Он определяет целое явление. Под гамонализмом подразумевается не только гамонал в собственном смысле этого слова. Он включает в себя целую иерархическую лестницу чиновников, посредников, агентов, прихлебателей и т. д. Грамотный индеец превращается в эксплуататора своих соплеменников, поскольку он начинает служить гамонализму. Определяющий фактор этого явления состоит в гегемонии крупной полуфеодальной собственности в политике и государственном аппарате. Следовательно, именно по этому институту должен быть нанесен удар, если мы хотим поразить зло в самой его основе. Некоторые же видят только разрозненные и второстепенные проявления этого зла. Ликвидацию гамонализма, или феодального уклада жизни, республика могла осуществить, только руководствуясь либеральными и капиталистическими принципами. Однако по причинам, о которых я уже говорил выше, эти принципы не определяли процесс нашего развития. Но поскольку данные принципы подвергались саботажу со стороны класса, призванного проводить их в жизнь, они больше века не могли освободить индейца от крепостничества, ни в чем не противоречившего феодальному образу жизни. Нельзя ожидать, что сейчас, когда эти принципы переживают кризис во всем мире, они внезапно приобретут в Перу необычайную созидательную силу. Революционная и даже реформистская мысль уже не могут быть либеральными. Они должны быть социалистическими. Появление социализма в нашей истории обьясняется не случайностью, не 82 
жено в 1918 году исследованием доктора Хосе А. Энси. наса «Вклад в законодательство о защите индейцев»'. Но по самому характеру своей работы д-р Энсинас не мог сформулировать в ней социально-экономическую программу. В своих предложениях, направленных на охрану индейской собственности, он должен был ограничиться юридическим аспектом. Излагая основы индейского homestead', доктор Энсинас рекомендует произвести раздел государственных и церковных земель. Он даже не упоминает об экспроприации гамоналовлатифундистов. Однако его работа, выделяющаяся резким и безоговорочным осуждением латифундизма и ero последствий, явилась в некотором роде прелюдией современной социально-экономической критики индейского вопроса '. подражанием и не модой, как это утверждают поверхностные умы, а исторической неизбежностью. Таким образом, получается, что, в то время как, с одной стороны, мы, люди, верящие в социализм, логически и последовательно обосновываем необходимость реорганизации страны на социалистической основе и, констатируя, что экономический и политический строй, с которым мы боремся, постепенно превратился в силу, способствующую колонизации страны иностранным империалистическим капиталом, заявляем, что на данном этапе нашей истории нельзя быть подлинным националистом и революционером, не будучи социалистом, с другой стороны, в Перу нет и не было прогрессивной буржуазии с национальным чувством и либерально-демократическими убеждениями, политика которой вдохновлялась бы положениями ее доктрины». ' Гонсалес Прада уже в одной из первых будораживших умы речей говорил, что настоящее Перу ‒ это миллионы индейцев в долинах Анд. В главе «Наши индейцы>, включенной в последнее издание книги «Часы борьбы>, он высказывает мысли, дающие основание назвать его предвестником нового социального сознания: «Ничто не меняет психологию человека так быстро и так глубоко, как собственность. Стоит человеку избавиться от власти желудка, как он сразу же вырастает на сто голов. Достаточно человеку приобрести что-нибудь, как он поднимается по социальной лестнице, потому что классы — это группы, классифицируемые в соответствии с размером богатства. Чем легче воздушный шар, тем выше он поднимается. В обществе действуют другие законы — выше поднимается тот, у кого больше веса. Если скажут: «Образование», отвечайте: «Образование и хлеб». Индейская проблема в большей степени проблема экономическая и социальная, чем проблема образования». » Участка земли с находящимися на нем постройками. ‒ Ред. » «Более надежный способ улучшить социальное положение индейца, ‒ пишет Энсинас, — это оставить его образ жизни без изменений. Его экономическая сила — земля. Землей же ограничивается и сфера его деятельности, Оторвать его от земли — это 83 
Эта критика отвергает различные тезисы, рассматривающие индейский вопрос с любой из следующих изолированных и односторонних точек зрения: административной, юридической, этнической, моральной, образовательной или религиозной. Уже давно потерпели очевидное поражение те, кто сводят защиту индейцев к чисто административным мерам. Со времен колониального испанского законодательства тщательно составленные мудрые распоряжения, разработанные в результате детальных расследований, не дают никаких результатов. Республика начиная еще с периода борьбы за независимость была не менее плодовита на декреты, законы и постановления, направленные на защиту индейцев от вымогательства и злоупотреблений. Однако нынешний гамонал, как и вчерашний «энкомендеро», мало боится административной теории. Он знает, что практика не имеет с ней ничего общего. Индивидуалистический характер законодательства республики способствовал, без сомнения, поглощению латифундиями принадлежащих индейцам земель. Испанское законодательство более реалистично подходило к этой стороне жизни индейцев. Но при сохранении экономической структуры феодализма юридическая реформа имеет не большее практическое значение, чем реформа административная. Захват большей части общинной и индивидуальной земли индейцев уже завершился. Опыт всех стран, покончивших с феодализмом, учит нас, что либеральное право может функционировать только при условии уничтожения феода. Утверждение, что индейская проблема является проблемой этнической, основывается на самом дряхлом значит изменить с далеко идущими и опасными последствиями Вековые устои его расы. Улучшить экономические условия индейца может только работа на земле. Земля и только земля ‒ вот наиболее надежный источник его благосостояния' («Contribucidn а цпа legislacion tutelar indigena», р. 39). В другом месте этой работы Энсинас говорит: ~Относящиеся к собственности юридические институты возникли на основе экономической необходимости. Наш гра жданский кодекс противоречит экономическим принципам, потому что он носит индивидуалистический характер в том, что касается собственности. Неограниченное право на собственность привело к созданию латифундии в ущерб индейской собственности. А тот факт, что у индейцев сохранилось лишь право собственности на непродуктивные земли, привел к их порабощению и обнищанию» (стр. 13). 84 
репертуаре империалистических идей. Концепция расового превосходства белого человека использовалась Западом для оправдания экспансии и завоеваний. Ожидать эмансипации индейцев в результате активного смешения туземной расы с белыми иммигрантами было бы антисоциологической наивностью, допустимой разве лишь для примитивного мышления импортера мериносовых баранов. Азиатские народы, которые ни в чем не превосходят индейский народ, прекрасно усвоили наиболее динамические и творческие элементы западной культуры без притока европейской крови. Вырождение перуанского индейца ‒ это дешевая выдумка прихлебателей феодализма. Тенденция рассматривать индейскую проблему как проблему моральную исходит из либеральной, гуманистической, просветительской концепции, ведущей в политической системе Запада к созданию «Лиг прав человека». Эта тенденция, последователи которой всегда переоценивали значение своих призывов к морали цивилизованного общества, порождает в Европе конференции и общества борьбы с рабством, тщетно разоблачающие преступления колонизаторов. Гонсалес Прада испытывал влияние этой тенденции, когда писал: «Есть два пути к улучшению положения индейцев: либо сердце угнетателей смягчится настолько, что они признают права угнетенных, либо дух угнетенных приобретет до-' статочную силу и они расправятся с угнетателями»1. Ассоциация в защиту индейцев (1909 ‒ 1917) также находилась под влиянием той же тенденции, хотя ее настоящая эффективность заключалась в конкретных и непосредственных предложениях в защиту индейцев, выдвинутых ее руководителями. Эта направленность ассоциации во многом объясняется практическим, характерным саксонским идеализмом Доры Майер 2. Опыт в ' G о и z а 1 е z P r à d à, Horas de Lucha, 2~ ed. «Nuestros indios». ' Дора Майер следующим образом обобщает опыт Ассоциации в защиту индейцев: «С точки зрения фактов Ассоциация в защиту индейцев означает для историков то, что Мариатеги называет экспериментом по освобождению отсталых и порабощенных индейцев организацией извне, которая безвозмездно, на основе законности пыталась выступать в качестве их адвоката перед государством». Но далее Дора Майер в этом же интересном обобщении опыта Ассоциации считает, что усилия Ассоциации были направлены в основном на формирование чувства ответственности. «Через сто 85 
основном завершен как в Перу, так и во всем мире. Гу манистические проповеди в Европе ни в малейшей степени не обеспокоили империализм и не оказали никакого влияния на его методы. Теперь борьба симпериализмом основывается только на солидарности и силе освободительных движений колониальных народов. В наше время этой концепцией руководствуется антиимпериалистическое движение, к которому примкнули такие либеральные умы, как Альберт Эйнштейн и Ромен Роллан, иэто движение тем самым не может считаться чисто социалистическим движением. Религия весьма энергично или по меньшей мере весьма авторитетно начала вмешиваться в интеллектуальный и моральный аспекты индейской проблемы уже много веков назад. Однако результатом этого крестового похода были всего лишь законы и постановления, правда хорошо задуманные. Судьба индейцев сколько-нибудь существенно от этого не измейилась. Гонсалес Прада, который, как мы знаем, не рассматривает подобные явления с чисто социалистических позиций, ищет объяснения этого положения в экономической сути вопроса: «Иначе и быть не могло. Официальная политика основывалась на эксплуатации. Гуманность старались примирить с насилием, а справедливость ‒ с произволом. Чтобы искоренить злоупотребления, необходимо было уничтожить систему репартимьенто и миты*, короче говоря, изменить весь колониальный режим. Своим трудом американский индеец наполнял сундуки испанской казны> '. Но при всех условиях религиозная проповедь имела большие шансы на успех, чем проповедь либеральная: лет после установления республики в Перу, ‒ пишет она, — у правителей, у гамоналов, у духовенства, у просвещенной и полупросвещенной общественности еще не пробудилось сознание своих обязанностей по отношению к индейскому населению, которое не только заслуживало филантропического избавления от бесчеловечного притеснения, но и ожидало от перуанского патриотизма восстановления национального достоинства, потому что раса инков была унижена насмешками и издевательствами>. Однако важнейший результат деятельности Ассоциации заключался, по свидетельству самой Доры Майер, в том, что она способствовала пробуждению индейцев. «То, чего мы хотели, свершилось. Сами индейцы, освободившись от опеки чуждых им классов, начали понимать, что нм надо делать». ' Gопzа1еz Ргàdа, Ногаз 4е 1ucha. S6 
первая взывала к фанатичному и действенному испанскому католицизму, вторая ‒ к бесплодному и формальному креольскому либерализму. Но сейчас надежды на религиозное решение вопроса носят, бесспорно, наиболее реакционный, антиисторический характер. Те, кто выступает за такое решение, даже не думают в отличие от своих далеких ‒ и каких далеких! — учителей добиваться новой декларации прав индейцев с соответствующими полномочиями и распоряжениями. Они думают лишь о том, чтобы возложить на миссионера посредничество между индейцем и гамоналом '. Как же церковь может добиться успеха этого дела сейчас, если ей не удалось сделать подобное при средневековом порядке, когда ее интеллектуальные и духовные возможности определялись такими людьми, как падре Бартоломе де Лас-Касас7 Не случайно протестантские миссии с этой точки зрения берут верх над католическим духовенством, чьи монастыри привлекают все меньше и меньше желающих посвятить себя проповеди евангелия. Точка зрения на индейскую проблему как проблему образования не выдерживает критики даже с чисто педагогических позиций. Сейчас, больше чем когда-либо, педагогика учитывает социальные и экономические факторы. Современный педагог хорошо знает, что образование ‒ это вопрос, касающийся не только школы и дидактических методов. Социально-экономическая среда неизбежно обусловливает работу учителя. Гамонализм крайне враждебно относится к образованию индейцев. Ero существование зависит от неграмотности индейцев в такой же степени, как и от культивирования среди них 1 «Только миссионер,‒ пишет сеньор Хосе Леон-и-Буэно, один из лидеров Социального действия молодежи, — может облегчить участь индейца и восстановить его положение. Будучи неутомимым посредником между гамоналом и колоном, между латифундистом и членом общины; не допуская произвола губернатора, руководствующегося только политическими интересами креольского касика; разьясняя в доступной форме объективные законы природы и истолковывая жизнь с ее фатальностью и свободой; осуждая чувственную распущенность толпы во время праздников; в корне пресекая невоздержанность и разъясняя народу ero высшее назначение, миссионер может вернуть Перу былое единство, достоинство и силу» («Бюллетень Социального действия молодежи», май 1928 года). 87 
алкоголизма '. Современная школа ‒ если даже предположить, что при существующем положении она сумеет охватить всех крестьянских детей школьного возраста,— нвсовместима с феодальной латифундией. Механизм крепостничества полностью уничтожил бы эффективность школы, если бы она каким-то чудом, которое невозможно представить себе в существующих социальных условиях, сумела сохранить в атмосфере феодализма свою чисто педагогическую миссию. Самаяэффективная и грандиозная система среднего образования не могла бы совершить это чудо. Школа и учитель под влиянием атмосферы феодализма, непримиримого врага самой элементарной прогрессивной или эволюционист- ской концепции развития мира, обречены на вырождение. Когда эта истина недостаточно осознается, выдвигается спасительная формула — индейские интернаты. Однако вопиющая несправедливость данной формулы становится очевидной, как только подумаешь, какую ничтожную часть индейских детей школьного возраста можно разместить в существующих школах. Педагогическое решение индейской проблемы, отстаиваемое во многих случаях с наилучшими намерениями, отвергнуто даже официальными кругами. Повторяю, меньше всего можно рассчитывать на отделение образования от социально-экономической действительности. Таким образом, сейчас существует только нечеткая, бесформенная концепция, которую не берет на вооружение ни одна организация и ни одна доктрина. Новая постановка вопроса состоит в том, чтобы искать решение индейской проблемы в проблеме земли. ' Слишком хорошо известно, что производство (а также контрабанда) водки из сахарного тростника представляет собой одно из самых выгодных дел для землевладельцев Сьерры. Даже на Косте землевладельцы используют в определенной степени этот источник наживы. Алкоголизм пеона и колона превратился в непременное условие процветаныя. крупного землевладения. 
ПРОБЛЕМА ЗЕМЛИ Аграрная и индейская проблемы Сторонники. изучения и анализа индейской проблемы с позиций социализма решительно заявляют о бесповоротной устарелости гуманистических и филантропических взглядов, лежащих в основе давней кампании в защиту индейцев, ставшей своего рода продолжением битвы, которуюстаким апостольским рвением вел падре де Лас-Касас. Прежде всего мы заинтересованы в том, чтобы подчеркнуть, что эта проблема имеет в своей основе экономический характер. Мы решительно выступаем против инстинктивной, оборонительной тенденции креола, или «мисти», рассматривать индейскую проблему исключительно с административной, педагогической, этнической или моральной точки зрения, чтобы попытаться любыми средствами выхолостить ее экономическое содержание. Вот почему столь абсурдно звучат в наш адрес упреки в лиризме или литературщине. Выдвигая на первый план социально-экономическую проблему, мы тем самым исключаем возможность обвинить нас в этих грехах. Мы не можем ограничиться признанием прав индейца лишь на образование, культуру, прогресс, любовь, небеса, а самым решительным образом провозглашаем его право на землю. Одного этого чисто материалистического требования было бы вполне достаточно,. чтобы нас не смешивали с наследниками и продолжателями евангельской проповеди великого испанского монаха, к которому мы, несмотря на наши материалистические убеждения, относимся с восхищением и глубоким уважением. А проблему земли, которая, бесспорно, связана с индейской проблемой, мы также не намереваемся сколько-нибудь смягчать или затушевывать. Совсем наоборот. Что касается меня, то я стремлюсь поставить 
эту проблему так, чтобы не было никаких кривотолков и недомолвок. Аграрный вопрос ‒ это прежде всего вопрос ликвидации в Перу феодализма. Эту задачу должен был бы решить еще буржуазно-демократический режим, который был формально установлен в стране в результате революции независимости. Однако за все сто лет существования республики в Перу у нас так и не сложился подлинный буржуазный класс, настоящий класс капиталистов. Старый класс феодалов, закамуфлированный под республиканскую буржуазию, сумел сохранить свои позиции. Политика дезамортизации земельной собственности ', начатая революцией независимости, что явилось логическим следствием ее идеологии, не привела к развитию мелкой собственности. Гегемония старого класса землевладельцев не была подорвана. Сохранение латифундистского режима привело на практике к сохранению латифундии. Известно, что от дезамортизации пострадали в сущности лишь индейские общины. И факты говорят о том, что за сто лет существования республики крупная земельная собственность укрепила и усилила свои позиции вопреки всем зафиксированным в нашей конституции теоретическим положениям либерализма и наперекор практическим нуждам капиталистического развития нашей экономики. Мы встречаем в Перу две формы сохраняющегося феодализма: латифундию и крепостничество. Обе они сопутствуют друг другу и существуют бок о бок. Анализируя эти формы, мы не можем не прийти к выводу, что невозможно ликвидировать крепостничество, от которого страдает индейская раса, не уничтожив латифундизм. Поставленная таким образом аграрная проблема Перу не дает основания ни для каких кривотолков. Она предстает перед нами во всей ее социально-экономической, а следовательно, и политической значимости, и решить ее должны те, кто учитывает эти факторы и придерживается этих идей. И поэтому совершенно бессмысленны все попытки превратить данную проблему, например, в проблему технико-сельскохозяйственную, решение которой входит в компетенцию специалистов сельского хозяйства. ' Свободной купли и продажи земель, ‒ Ред. 
Ни для кого не секрет, что в соответствии с индивидуалистической идеологией либеральное решение этой проблемы заключалось бы в разделе земель латифундий с целью создания мелкой собственности. В нашей среде существует такое невежество в отношении знакомства с самыми элементарными понятиями социализма (с чем мы сталкиваемся на каждом шагу), что не будет бесполезным и лишним напомнить, что эта формула ‒ раздел латифундий для создания мелкой собственности — не является ни утопической, ни еретической, ни революционной, ни большевистской, ни авангардистской, но ортодоксальной, конституционной, демократической, капиталистической и буржуазной. И истоки этой формулы следует искать именно в либеральном мировоззрении, положенном в основу конституционных институтов всех буржуазно-демократических государств. Следует также напомнить, что в странах Восточной и Центральной Европы, где кризис, порожденный войной, смел последние бастионы феодализма с согласия капиталистического Запада, который с тех пор противопоставляет именно России этот блок антибольшевистских стран (Чехословакия, Румыния, Польша, Болгария и др.), были приняты аграрные законодательства, ограничивающие земельную собственность максимумом в 500 га. В соответствии со своей идеологической позицией я считаю, что уже прошло то время, когда в Перу можно было использовать либеральный метод решения аграрного вопроса, индивидуалистическую формулу. Оставляя в стороне соображения доктрины, я убежден, что правильность и бесспорность такого вывода подтверждается следующим фактором, который придает специфический характер нашей аграрной проблеме. Речь идет о сохранившихся индейских общинах и элементах практического социализма в земледелии и быте индейского населения. Однако те из перуанцев, которые придерживаются либерально-демократической доктрины,‒ конечно, если они действительно всерьез пытаются найти решение индейской проблемы и прежде всего ликвидации крепостной зависимости — могут ознакомиться хотя бы с опытом Чехословакии или Румынии, раз уж, по их мнению, опыт Мексики ~ по своим методам и характеру является опасным примером. Для них есть еще время выступить в защиту либеральной формулы. В этом слу- 
чае они, по крайней мере в споре, ведущемся новым поколением вокруг аграрного вопроса, хотя бы в какойто степени представляли то либеральное течение, дух которого, согласно официальной историографии нашей страны, лежит в основе развития Перу с момента возникновения республики. Колония и феодализм Аграрный вопрос вскрывает отношение социалистов или авангардистов к унаследованным нами пережиткам эпохи вице-королевства. Литературный «перричолизм» * представляет для нас интерес лишь постольку, поскольку он является отражением экономического колониализма. То колониальное наследие, которое мы хотим уничтожить, состоит для нас не в отказе от мантильи и вуали, от жалюзи, а прежде всего в уничтожении феодального экономического строя, проявлениями которого являются гамонализм, латифундизм и крепостничество. Колониалистская литература ‒ ностальгическое воспроизведение эпохи вице-королевства и ее событий — является для меня не чем иным, как жалким духовным порождением этого строя. Поэтому наследие вице-королевства — это отнюдь не «перричолизм» отдельных ее трубадуров и хроникеров, а феодализм; на базе которого покоится, не подчиняя его своим законам, зарождающийся и развивающийся в крайне деформированной форме капитализм. Мы не отрицаем, собственно говоря, испанское наследие. От чего мы отказываемся, так это отнаследия феодального. Испания ввезла в нашу страну средневековье: инквизицию, феодализм и т. д. Затем к нам пришла испанская контрреформация с ее реакционным духом, иезуитскими методами и схоластической казуистикой. От большей части этого наследства мы постепенно и с трудом освобождались, ассимилируя лучшие достижения западной культуры, иногда и с помощью самой же Испании. Но мы до сих пор так и не освободились от экономической базы этого наследства, что объясняется интересами класса, гегемонию которого не уничтожила революция независимости. Корни феодализма не были уничтожены. Этим, например, объяс- 
няется запоздалость развития капитализма в нашей стране. Форма земельной собственности определяет форму политического и административного строя всего нашего государства, а аграрный вопрос, который республика до сих пор так и не решила, определяет все другие проблемы. На базе полуфеодальной экономики не могут процветать ни демократические, ни либеральные институты. Что касается индейской проблемы, то в силу ряда специфических причин ее зависимость от аграрного вопроса еще более очевидна. Индейская раса ‒ это земледельческая раса. Инкский народ был народом крестьянским, ero главным занятием было земледелие и скотоводство. Промышленность и ремесла имели домашний, сельский характер. Как нигде, в инкском Перу царил принцип: «Земля — это жизнь». Наиболее значительные общественные работы народа Тауантинсуйо * были направлены на удовлетворение военных, религиозных или сельскохозяйственных потребностей. Ирригационные каналы в районе Сьерры и Косты, террасы земледельческих культур на склонах Анд являются лучшим памятником и доказательством высокой ступени экономической организации, достигнутой инкским Перу. Инкская цивилизация во всех своих наиболее характерных чертах была земледельческой цивилизацией. «С точки зрения инков, — писал Валькарсель, анализируя экономическую жизнь народа Тауантинсуйо,— земля была началом начал. Она не только давала продукты, но и порождала самого человека. Земля была началом всех вещей. Культ Мама Пача существовал рядом с культом Солнца. Подобно тому как само по себе Солнце — ничто, так и Земля без Солнца также ничто. Эти две концепции слились в мировоззрении индейцев. Так родился аграризм — общинная собственность на землю и общая для всех религия дневного светила» '. Вот почему инкский коммунизм ‒ а его существова. ние нельзя отрицать или умалять только потому, что он развивался в рамках автократического строя инков,— был аграрным коммунизмом. Важнейшими чертами инкского экономического строя, как об этом пишет ' Luis Е. V a 1 ñ à ã ñå1, Del Ayllu al Imperlo, р. 166 
Сезар Угарте, с глубоким знанием дела излагая главные особенности развития нашей страны, являются: «коллективная собственность на обрабатываемую землю в форме «айлью», или сообщества родственных семей, хотя земля и была поделена на индивидуальные участки, которые не могли быть переданы другому лицу; коллективная собственность «марки», или племени, или, другими словами, федерации айлью, расположенных вокруг одной деревни, на водные источники, пастбища и леса; совместный труд; индивидуальное присвоение плодов урожая» '. Уничтожение этого экономического строя и, следовательно, базировавшейся на нем культуры ‒ наиболее явная вина колониальной эпохи. И ее следует обвинять, разумеется, не в том, что были ликвидированы автохтонные формы, а что взамен их она не принесла формы более прогрессивные. Колониальная эпоха, покончив с аграрным экономическим строем инкского государства, не дала другого, более прогрессивного экономического строя. В эпоху господства индейской аристократии Перу было страной с десятимиллионным населением, с эффективным и довольно развитым государством, деятельность которого охватывала все стороны жизни общества. В эпоху же господства иностранной аристократии местное индейское население сократилось до одного миллиона человек и представляло собой разрозненную и неорганизованную массу людей, оказавшуюся в крепостной зависимости и превращенную в «феллахов». В этом отношении демографические показатели являются наиболее убедительными, решающими. На все нападки, которым может подвергнуться строй инков с позиций либеральной, то есть современной, концепции свободы и справедливости, можно возразить, ссылаясь на позитивный и неопровержимый исторический факт, что строй инков обеспечивал существование и рост численности населения и, когда конкистадоры появились в Перу, его население насчитывало десять миллионов человек, а спустя три века после установления испанского господства индейское население сократилось до одного ' Cesar Antonio Ugarte, Bosquejo de la Historia Ecoпописа del PerG, р. 9. 
миллиона. Данный факт выносит окончательный приговор колониализму. Основанием для этого служат не абстрактные, теоретические или моральные (называйте их как хотите) соображения справедливости, а практические, конкретные и материальные соображения целесообразности и пользы. Колониальный режим, не способный создать в Перу даже феодальной экономической организации, внес в ее экономику элементырабовладельческнхотношений. Политика колониализма: уничтожение населения и рабство Нетрудно найти объяснение тому факту, что Испания не сумела создать в Перу экономический строй чисто феодального типа. Невозможно создать экономический строй без ясного понимания и четкой оценки если не принципов, то по меньшей мере его потребностей. Индейская автохтонная экономика складывалась органически, в силу развития собственных законов. Она сама же стихийно способствовала созданию своих институтов. В то же время колониальная экономика складывалась в Перу частично на искусственной, иностранной основе, подчиняясь интересам колонизаторов. Следовательно, ее развитие зависело от умения последних приспособиться к местным условиям или изменить их. Испанский колонизатор был полностью лишен такой способности. У него были несколько фантастические представления об экономической ценности богатств природы, но он был почти полностью лишен всякого понимания экономической ценности человека. Практика уничтожения индейского населения и ликвидации его институтов ‒ зачастую это делалось вопреки распоряжениям и законам мегрополии — вела ктакомуобескровливанию и обнищанию баснословно богатой страны, завоеванной конкистадорами для короля Испании, что они даже и не могли представить всех последствий, вытекающих из этого. Один южноамериканский государственный деятель XIX века при виде нашего превращенного в полупустыню континента 'так сформулировал позднее экономический принцип своего времени: «Упра- 95 
влять ‒ значит заселять» ~. Испанский колонизатор был страшно далек от такого пониМания. Он проводил в Перу лишь одну политику: уничтожение индейского населения. Преследование и порабощение индейского населения со стороны испанских колонизаторов нанесли непоправимый ущерб самому важному из капиталов страны ‒ человеку. Испанцы с каждым днем испытывали все большую нужду в рабочих руках для освоения захваченных богатств . И тогда они прибегли к самому антиобщественному и примитивному методу колонизации: к ввозу рабов. Таким образом, испанский колонизатор отказался и от той цели, которую первоначально ставили перед собой первые конкистадоры, — ассимиляции индейского населения. Представители негритянской расы, которых начали ввозить колонизаторы, помимо всего прочего, должны были уменьшить демографическое несоответствие между белым и индейцем. Ненасытная жажда драгоценных металлов ‒ это было вполне логичным в эпоху, когда столь отдаленные земли не могли дать Европе что-либо другое, — привела к тому, что испанцы почти исключительно стали заниматься горнодобывающей промышленностью. Поэтому они были заинтересованы превратить в горняков народ, который при инках с самых давних времен оставался исключительно народом земледельческим. Так возникла необходимость в превращении индейца в раба. Земледельческий труд в условиях обычного феодального строя превратил бы индейца в крепостного, привязанного к земле. Но труд в шахтах и в городе должен был превратить его в раба. Посредством миты испанцы установили принудительный труд для индейского населения, оторвав его от земли и веками сложившегося уклада жизни. Ввоз черных рабов, удовлетворявший спрос испанцев Косты, где была расположена резиденция и двор вице- королей, на батраков и прислугу, предопределил политические и экономические ошибки Испании. Рабства пустило корни на почве созданного испанцами строя, что поразило его тяжелым недугом и сделало еще более несостоятельным. Профессор Прадо, взгляды которого, естественно, отличны от моих, в своем исследовании социального положения Перу времен колонии пришел к 
выводам, разъясняющим как раз один из аспектов краха этого колониального предприятия. «Негры,‒ говорит Прадо,— на которых смотрели как на товар и говорящие орудия труда, ввозились в Испанскую Америку, чтобы в поте лица обрабатывать ее землю. Но их труд не обогащал Америку, не приносил каких-либо благотворных результатов. Это было своего рода непрерывное самоуничтожение, которому неизменно подвергает себя цивилизация в истории различных народов. Труд раба был непроизводительным во времена Римской империи, таким же он был и в Перу. В общественноморганизме рабство — это рак, подтачивающий все чувства и идеалы нации. Раб в Перу не оставил обработанных полей, но зато он отомстил белой расе, с кровью которой смешалась его кровь, в результате чего упал моральный и интеллектуальный уровень тех, кто сначала были господами последних, а затем их крестными, товарищами и братьями» '. Обвинение, которое можно выдвинуть против колониализма, состоит не в том, что он ввез в нашу страну «низшую расу»,‒ это было основным обвинением, выдвигаемым социологами полвека назад,— а в том, что с появлением этой расы в стране было введено рабство, потерпевшее полный провал как метод эксплуатации и экономической организации колонии и в то же время укрепившее режим, основанный исключительно на завоевании и силе. Колониальный характер земледелия Косты, от которого оно не избавилось и поныне, объясняется в значительной степени рабовладельческой системой. Латифундисту Косты для обработки принадлежащей ему земли нужны были не люди, а рабы, рабочая сила. И когда ему не хватало рабов-негров, он находил им замену в лице китайских кули. Ввоз кули, также типичный для режима «энкомендеро», как и ввоз негров- рабов, препятствовал нормальному развитию либеральной экономики, соответствующей тому политическому строю, который был установлен революцией независи- ' J a v i е г P r а 4о, Estado Social del Рега durante la domlаас1бп еврайо1а, «Anales Vniversitarios del Peru», t. 1. XXI I. Р. 125 ‒ 126. 7 Мариатеги 97. 
мости. Это признает Сезар Угарте в уже упоминавшемся нами труде по экономике Перу. Он без обиняков утверждает, что Перу нужны именно «люди», а не «рабочие руки» '. Испанский колонизатор Неспособность колониального строя организовать перуанскую экономику на ее естественной сельскохозяйственной основе объясняется самим типом испанского колонизатора, действовавшего в нашей стране. В Северной Америке колонизация несла в себе зародыш того духа и той экономики, которые в то время все больше определяли европейскую жизнь и которым принадлежало будущее. В Испанской же Америке колонизация несла сходящие со сцены дух и экономический строй, которым принадлежало только прошлое. Для тех, кто видит в этом положении лишь одну экономическую сторону, оно может показаться слишком упрощенным. Но, находясь, хотя и не осознанно, в плену старой риторической схоластики, оии демонстрируют неспособность понять экономический фактор, что составляет главный порок наших любителей истории. Нам приятно поэтому обнаружить в недавно вышедшей книге Хосе Васконселоса «Индология» аналогичную нашей мысль, что особенно ценно, ибо автора трудно заподозрить в увлечении марксизмом или пренебрежении к испанизму *. «Если бы даже не было многих других причин морального и физического характера, прекрасно объясняющих невиданный прогресс англосаксов в Северной Америке и медленное хаотическое развитие латинян в Южной, ‒ указывает Васконселос, — достаточно одного лишь сравнения двух систем, двух типов собственности, чтобы объяснить имеющееся различие. На севере не было королей, которые бы распоряжались чужой землей, как своей собственной. Без какого-либо одобрения и благословения своих королей, а скорее как проявление определенного духовного мятежа колонисты Северной Америки развивали систему частной собственности, при которой каждый платил за свою землю и не захва- ' Ug art e, Bosquejo 4е la Historia Econonuca del Регй, р. 64. 98 
тывал больше того, что он мог обработать. Поэтому вместо энкомьенд там и были обработанные участки. И вместо военной и земледельческой аристократии, кичащейся своим весьма относительным королевским происхождением, проявлявшимся на деле в придворном лакействе и убийствах, вырастала аристократия способностей, которая и представляет то, что обычно называютдемократией, демократией, ставящей на заре своего существования превыше всего лозунг французской революции: свобода, равенство и братство. Северяне покоряли девственные лесные районы, но никогда не позволяли себе, чтобы полководец, одержавший победу над индейцами, поступал так, как это делали испанцы: «Все, что можно охватить взглядом,‒ мое». Вновь завоеванные земли не становились собственностью короля и не делились им по собственному усмотрению для создания двоедушной аристократии: лакейской по отношению к своему суверену и угнетательской по отношению к более слабым. На севере республика развивалась одновременно с расширением ее территории, и поэтому государство полу. чило в качестве резерва значительную часть хороших земель. Хотя они и были изъяты из сферы частной торговли, их не растрачивали на создание герцогств, не раздавали за патриотические заслуги, а использовали для развития народного образования. По мере роста населения увеличивалась и стоимость этих земель, что гарантировало функционирование системы образования. И всякий раз, когда на пустынном месте возникал новый город, действовал не принцип уступок или каких-либо привилегий, а принцип публичного аукциона, на котором свободно продавались земельные городские участки, исходя из предварительного набросанного плана города. При этом ставилось условие, что одно лицо не могло одновременно приобрести несколько участков. Этот мудрый и справедливый общественный порядок и обусловил могущество Соединенных Штатов. Мы шли иным путем и поэтому плетемся где-то далеко позади>'. Итак, по мнению Васконселоса, феодализм ‒ это клеймо, оставленное нам колониальной эпохой. Страны, сумевшие после завоевания независимости смыть это клеймо, успешно развиваются. Страны, которые не ' J o s e V a s с о п с е1о s, Indologia. 7' 99 
сумели этого сделать, отстали в своем развитии. Мы уже видели, что в нашей стране к язве феодализма прибавилась и язва рабства. Испанец не имел тех данных для осуществления колонизации, какими обладал англосакс. Создание Соединенных Штатов Северной Америки было делом рук пионера. Испания после эпопеи Конкисты посылала нам лишь аристократов, монахов да деклассированные элементы. Если конкистадоры принадлежали к героическому поколению, то колонизаторы уже не были ими. Испанские колонизаторы считали себя знатными сеньорами, а отнюдь не пионерами. Поскольку единственным богатством Перу объявлялись благородные металлы, то с помощью миты горная промышленность страны была превращена в фактор уничтожения человеческого капитала и ликвидации сельского хозяйства. Даже в работах самих сивилистов можно встретить осуждение этой политики. Хавьер Прадо пишет: «То состояние, в котором находилось сельское хозяйство Перу во времена вице-королевства, достойно самого глубокого сожаления. Причина ‒ абсурдная экономическая система, установленная испанцами» '. Она же, по словам Прадо, является и причиной резкого уменьшения численности населения Перу. Испанский колонизатор устремился не на поля, а в рудники. Поэтому его психология является типичной психологией золотоискателя. Он, таким образом, небыл созидателем богатств. Экономика же и общество создаются колонизацией и освоением земельных пространств, а не выкачиванием сокровищ из недр земли. История расцвета и упадка многочисленных колониальных поселений Сьерры, связанная с началом и концом эксплуатации рудников вследствие быстрого истощения запасов, достаточно красноречиво иллюстрирует проявление этого исторического закона в нашей стране. Пожалуй, действительными колонистами, которых нам посылала Испания, были только иезуитские и доминиканские миссионеры. Оба ордена, особенно орден иезуитов, создали в Перу ряд важных производствен- 1 Jачi er P r a do, Estado Social del Peru durante la domiпасюп espahola, «Anales Universitarlos del Peru», t. 1. ХХ11. р. 37. 
ных очагов. И хотя деятельность 'иезуитов в Перу не приобрела такого большого размаха, как, например, в Парагвае, где они осуществили свой наиболее известный и значительный эксперимент, тем не менее в основе их деятельности лежали все те же три фактора: религиозный, политический и экономический., Деятельность этих конгрегаций велась в соответствии с общим направлением политики, осуществляемой иезуитами в Испанской Америке, и общими традициями монастырей средневековья. Помимо всего прочего, монастыри играли в средние века и экономическую роль. В эпоху войн и расцвета мистики они взяли на себя миссию спасения искусства и ремесла. Они развивали и приводили в систему те элементы, которые позднее стали базой создающейся капиталистической промышленности. Представитель современных экономистов, наиболее глубоко изучающих роль монастырей в экономической жизни Европы, Жорж Сорель считает, что орден бенедиктинцев был предшественником всех монастырей, которые занимались предпринимательской деятельностью. «В те времена,‒ указывает Сорель,— найти капиталы было весьма трудным делом. Но для монахов это не представляло большой сложности. Вклады и дары богатых фамилий очень быстро позволили им скопить в своих руках значительное количество благородных металлов. Именно поэтому первоначальное накопление и не было для них столь сложным делом. С другой стороны, монастыри расходовали мало денег, а их соответствующая уставу строгая и жесткая экономия весьма напоминает бережливость и умеренность первых капиталистов. Долгое время монахи имели все условия для увеличения состояния монастырей>. Сорель отмечает, что «после того, как монахи оказали в этом деле немалую и ни у кого не вызывающую сомнения услугу, их роль быстро сошла на нет> и, подобно бенедиктинцам, «они перестали быть рабочими, объединенными в почти капиталистических цехах, а превратились в удалившихся от дел буржуа, думающих лишь о том, как бы ничто не потревожило их сладостное безделье» '. ' G e o г g e s S o r е1, Introduction 3 1'Есопопие Moderne, Р120, ,130. 101 
Этот аспект процесса колонизации нашей страны, как, впрочем, и многие другие аспекты нашего экономического развития, еще мало изучен. Мне, не скрывающему свои марксистские убеждения, первому приходится обращать на это внимание. Подобный анализ совершенно необходим: он даст возможность наметить справедливый экономический подход к будущей аграрной политике по отношению к собственности монастырей и конгрегаций, поскольку позволит понять,что практические основы их господства уже отжили свой век, так же как и права, на которых основывалось это господство. Община в эпоху колонии Законы Индии защищали собственность индейцев и признавали ее коммунистическую организацию. В отношении индейских общин законодательство исходило из принципа: не преследовать институты и обычаи, которые не наносят ущерба религиозному духу и политической организации колонии. Сохранившийся после уничтожения инкского государства аграрный коммунизм «айлью» не противоречил как религиозному духу, так и политической организации колонии. Как раз наоборот: чтобы обратить население в новую веру, иезуиты воспользовались в Перу, Мексике и особенно в Парагвае именно индейским коммунизмом. Средневековый строй и теоретически и практически допускал сосуществованиефеодальной и общинной собственности. Признание законами Индии общинного строя и его экономического правопорядка не только говорит о реалистичности и проницательности колониальной политики, но и полностью соответствует теории и практике феодализма. Положения колониального законодательства, которые не затрагивали экономического механизма общины, в то же время по вполне естественным причинам изменяли обычаи, несовместимые с католической доктриной (вопрос о браке и т. д.), и были направлены на превращение общины в одно из звеньев административной и фискальной машины колониальной системы. Поэтому община и могла и должна была существовать для вящей славы и выгоды короля и церкви, 
Мы хорошо знаем, что это законодательство в большей своей части осталось только на бумаге. Собственность индейцев не могла найти действенной защиты по причинам, вытекающим из повседневной колониальной практики. По этому вопросу нет иного мнения. Угарте пишет: «Ни соответствующие предписания из Толедо, ни специальные решения, которые неоднократно пытались провести в жизнь, не помешали практически тому, что большая часть индейской собственности законным или незаконным путем перешла в руки испанцев или креолов. Одной из форм, облегчивших это замаскированное ограбление, была система «энкоменды». Согласно официальному положению, энкомьендеро было пору.чено взимание налогов, а также наблюдение за порядком и обращением своих подопечных в христианскую веру. Однако на деле он был феодальным сеньором, хозяином жизни и имущества индейцев. Он обращался с ними так, как будто они были не живыми людьми, а деревьями в лесу, когда же они умирали или длительное время отсутствовали, он тем или иным способом прибирал к рукам их землю. Одним словом, аграрный строй колонии привел к замене большинства сельских индейских общин латифундиями, которые составляли индивидуальную собственность и обрабатывались индейцами в условиях господства феодального строя. Эти колоссальные феодальные владения не дробились, а, напротив, концентрировались в немногих руках. Данный процесс вызывался тем обстоятельством, что передача недвижимой собственности из одних рук в другие была затруднена множеством оговорок и условий ‒ все это придавало латифундии устойчивый характер, что обусловливалось майоратом, капелланством, землями религиозных конгрегаций, патронатом и т. п.» ' Аналогичным образом сохранялись со времен феодализма и общины России, страны, сравнительная параллель с которой особенно интересна в силу того факта, что нашим аграрным и полуфеодальным странам ее историческое развитие значительно ближе, чем, скажем, развитие капиталистических стран Запада. Евгений Шкаф, изучавший историю русского мира, писал: «СеньоРы, нв которых лежала ответственность вв сбор налогов, ' UR acte, Bosqoejo ee la Historic Ecooqmics del Pecq, р. 24. 
стремились, чтобы каждый крестьянин имел более или менее одинаковый надел земли, с тем чтобы он мог уплатить эти налоги. Для гарантии сбора налогов они ввели круговую поруку. Правительство распространило эту систему на всех крестьян. Перераспределение земельных участков происходило только в том случае, если менялось число крепостных. Феодализм и абсолютизм мало-помалу превратили общинную организацию крестьян в орудие их эксплуатации. Освобождение крепостных не внесло с этой точки зрения никакого изменения» '. В условиях феодальной системы собственности русский мир, как и перуанская община, пережил полную трансформацию. Земли, отводимые общинникам, с каждым разом уменьшались, а их распределение про-. изводилось все более и более неудовлетворительно. Мир не обеспечивал своих членов необходимым для существования количеством земли. Зато он обеспечивал крупных землевладельцев необходимым им количеством рабочих рук, Когда в 1861 году было отменено крепостное право, крупные земельные собственники нашли ему замену: передали крестьянам такие ничтожно малыеземельные участки, которые не могли их прокормить. Таким путем русское сельское хозяйство сохранило свой феодальный характер. Латифундист использовал реформу в своих интересах. Он понял, что в его же собственных интересах наделить крестьянина парцеллой, но таких размеров, чтобы она не могла прокормить крестьянина и его семью. Не было более верного способа привязать крестьянина к земле и одновременно свести до минимума его передвижение. Крестьянин был вынужден идти в услужение к землевладельцу, который, чтобы заставить крестьянина работать в латифундии, использовал ‒ если к этому крестьянина не принуждало его нищенское положение, обусловленное ничтожной парцеллой,—. и тот факт, что в его руках находились луга и пастбища, лес, мельницы, источники воды и т. д, Следовательно, сосуществование латифундии и общины в Перу вполне можно объяснить, исходя не только из особенностей колониального режима, но и из всего опыта феодальной Европы. Однако в этих условиях община не могла найти действительную защиту; ее только ' Eugene S chkaf f, Là Question Agraire en Russie, р. 118. 
лишь терпели. Латифундист диктовал ей свои законы деспотической силы, а защиты со стороны государства не ощущалось. Община сохранилась, но сохранилась в рамках крепостнического строя. Раньше она составляла ячейку самого государства и это придавало ей динамичный характер, необходимый для улучшения положения ее членов. Колониальный режим втиснул общину в рамки крупной собственности, являвшейся основой нового государства, которому был чужд интерес общины. Либеральный характер законов республики, бессильный покончить с феодализмом и обеспечить победу капитализма, позднее лишил общину даже той формальной защиты, которую предусматривали законы испанского абсолютизма во времена колонии. Революция освобождения и земельная собственность Посмотрим теперь, как решается аграрный вопрос в период республики. Чтобы уточнить свои взгляды в отношении аграрной проблемы этого периода, я вынужден еще раз повторить свою оценку характера революции освобождения в Перу. К началу революции процесс формирования перуанской буржуазии еще только начинался. Элементы капиталистической экономики в нашей стране были в еще более зародышевом состоянии, чем в других странах Америки, где революция застала сравнительно развитую и сильную буржуазию. Если бы эта революция была движением широких индейских масс или же представляла их интересы, она неизбежно приняла бы аграрный характер. Мы хорошо знаем, что от французской революции особенно выиграло крестьянство, в поддержке которого революция была заинтересована, чтобы не допустить реставрации старых порядков. Это явление, по-видимому, характерно как для буржуазной, так и для социалистической революции, если учитывать те положительные результаты, которые имели для крестьянства ликвидация феодальных порядков в Центральной Европе и свержение царизма в России. Первые плоды революции, руководимой буржуазией, и революции, руководимой рабочим классом, 106 
получили именно крестьяне. Особенно это характерно для России, где крестьянство первым пожало плоды большевистской революции, прежде всего потому, что в России так и не была осуществлена буржуазно-демократическая революция, котораядолжна былапокончить с феодализмом и абсолютизмом и привести к установлению либерально-демократического строя. Но чтобы либерально-демократическая революция могла привести к таким результатам, необходимы были две предпосылки: наличие буржуазии, осознающей свои цели и интересы, и наличие крестьянства, проникнутого революционным духом и прежде всего отстаивающего свое право на землю в несовместимой с господством земледельческой аристократии форме. В Перу в еще большей степени, чем в других странах Америки, революция не располагала этими предпосылками. Революция в Перу победила в силу естественной континентальной солидарности всех народов, восставших против испанского гнета, а также в силу благоприятной международной политической и экономическойобстановки. Континентальный национализм испано-американских революционеров слился с неизбежным единством судеб этих народов, что позволило встать в один ряд народам, более продвинувшимся на пути к капитализму, и наро-. дам, только начинавшим идти по этому пути. Эчеверриа *, анализируя аргентинскую и в целом ла. тиноа мер иканскую революции, следующим образом охарактеризовал классовую структуру той эпохи: «Американское общество слагается из трех противостоящих друг другу по своим интересам классов, которых не объединяют ни моральные, ни политические узы. В первый входят судебные власти, духовенство и бюрократия; второй образуют разбогатевшие за счет монополий или каприза фортуны; третий составляет чернь, которую называют «гаучо», или «компадритос», на Рио де ла Плата, «чолос» ‒ в Перу, «ротос» — в Чили, «леперос» — в Мексике. Индейские и африканские касты находились на положении рабов и стояли вне общества. Первый класс, ничего не производя, пользовался всеми благами, ему принадлежали власть и права идальго. В этот класс входила аристократия, состоявшая большей частью из испанцев и из очень немногих уроженцев Америки. Второй класс пользовался благами, спокойно занимаясь 
торговлей и промышленностью. Это был средний класс, представители которого заседали в кабильдо*. Третий класс ‒ единственный класс, представители которого занимались физическим трудом. В него входили ремесленники и различные группы пролетариев. Уроженцы Америки, выходцы из первых двух классов, получившие какое-либо образование у себя на родине или в Испании, и подняли знамя революции» '. Революция в Испанской Америке, вместо того чтобы привести к конфликту между землевладельческой знатью и буржуазией, сплошь и рядом порождала их тесное сотрудничество. Аристократия сама усваивала либеральные лозунги; кроме того, во многих случаях она видела в революции всего лишь движение, направленное на освобождение от испанской короны. Крестьянство (в Перу ‒ индейцы) не принимало в революции прямого, активного участия, а программа революции не включала в себя его требований. Однако революция взяла свои лозунги из арсенала либерализма. Программа революции не могла обойти молчанием принципы, которые признавали существование аграрных требований, основываясь на практической необходимости и теоретической справедливости: освободить земли от феодальных пут. Поэтому республика и включила эти принципы в свои законы. Но в Перу не было класса буржуазии, который мог бы проводить их в жизнь в соответствии со своими экономическими интересами и своей политической и юридической доктриной. Правда, республика должна была возникнуть на основе либеральных и буржуазных принципов, ибо так требовали сам ход и веления истории. Однако практические результаты революции, там, где речь шла о земельной собственности, не могли выйти за пределы, устанавливаемые интересами крупных земельных собственников. Вот почему политика дезамортизации земельной собственности, провозглашенная в соответствии с политическими принципами республики, не затронула латифундий. И хотя в качестве компенсации новые законы предусматривали передачу земель индейцам, тем не менее во имя тех же либеральных ' Esteban Echeverria, Antecedentes у ргипегоз pasos 4е la revolucidn 4е mayo 107 
постулатов именно община подверглась ударам со стороны государства. Так был создан новый режим, при котором, несмотря на все его принципы, положение индейцев не только не улучшилось, но даже еще более ухудшилось. И в этом не была повинна идеология, положенная в основу новой политики, потому что в случае ее правильного применения она должна была бы покончить с феодальным владением землей, превратив индейцев в мелких собственников. Новая политика формально отменила систему «миты», энкомьенд и т. д. Она предусматривала ряд мер, которые могли бы покончить с рабским положением индейца. Но, поскольку эта политика оставляла в неприкосновенности феодальную собственность, не подрывала силу и мощь ее позиций, она сводила на нет свои же собственные мероприятия, направленные на защиту мелкой собственности и сельского труженика. Землевладельческая аристократия, если и не сохраняла своих первоначальных привилегий, зато сохраняла на деле свои позиции. Она продолжала оставаться господствующим в стране классом. Революция фактически так и не поставила у власти новый класс. Торговая буржуазия и лица свободных профессий были слишком слабы, чтобы управлять государством. Отмена крепостничества оставалась поэтому только теоретической декларацией, так как революция не затронула латифундии. А крепостничество является лишь одной из сторон феодализма, но еще не самим феодализмом. Аграрная политика республики В период правления военных каудильо, который последовал сразу же после революции освобождения, либеральная политика в отношении земельной собственности не могла сколько-нибудь последовательно проводиться в жизнь или даже хотя бы определиться в общих чертах. Появление военных каудильо было естественным результатом развития событий в период революции, которая так и не привела к образованию нового господствующего класса. В этих условиях власть неизбежно должна была попасть в руки военных, участвовавших в революции: с одной стороны, они пользова- 108 
лись известным авторитетом, пожиная плоды своей военной славы, а с другой ‒ могли оставаться у власти, опираясь на силу оружия. Разумеется, каудильо не был свободен от влияния классовых интересов или иных социальных сил, боровшихся в то время между собой. Каудильо опирался или на расплывчатый и риторический либерализм городского «демоса», или на колониальный консерватизм землевладельческой касты. На политику каудильо оказывала влияние клиентура адвокатов и ораторов из лагеря городской демократии или же литераторы и политические деятели из лагеря латифундистской аристократии. Это было обусловлено тем, что в борьбе между либералами и консерваторами крестьяне не выступали активно за включение либералами в свою программу крестьянских требований перераспределения аграрной собственности, Государственный деятель крупного масштаба без труда заметил бы эту важнейшую для страны проблему и отвел бы ей подобающее место. Но ни один из наших военных касиков того периода не был в состоянии это сделать. Военный каудилизм вообще был органически неспособен осуществить реформу, которая прежде всего требует глубокой правовой и экономической основы. Чинимые каудильо насилия создавали такую атмосферу, в которой просто невозможно было проводить мероприятия, основанные на новых правовых и экономических принципах. Васконселос сделал в этой связи следующее замечание: «В экономическом плане каудильо постоянно поддерживал латифундизм. Хотя он иногда и объявлял себя противником крупной земельной собственности, но почти невозможно было найти каудильо, который сам в конце концов не превратился бы в крупного землевладельца. Дело в том, что военная власть фатально шествует рука об руку с правом исключительной собственности на землю. Идет ли речь о солдате, каудильо, короле или императоре ‒ деспотизм и латифундизм всегда являются синонимами. И, естественно, экономические и политические права можно защитить и сохранить только в условиях строя, основанного на принципах свободы. Абсолютизм неизбежно обрекает большинство населения на нищету, в то время как небольшая кучка живет в роскоши и злоупотребляет властью. Только демократия, несмотря на все свои не- 
совершенства, способна приблизить нас к лучшим csepшениям социальной справедливости. Речь идет о демократии, которая еще не выродилась в империалистические устремления слишком процветающих республик, окруженных приходящими в упадок народами. Так или иначе, но каудильо и военные правительства всегда способствовали укреплению латифундистов в наших странах. Достаточно лишь беглого взгляда на историю возникновения владений наших крупнейших землевладельцев, чтобы убедиться, что почти все они либо пожалованы испанской короной, либо незаконно получены влиятельными генералами наших лжереспублик. Эти пожалования и передачи земли сплошь и рядом оформлялись без учета прав целых поселений индейцев и метисов, которые были бессильны их отстоять» 1. Во всяком случае, новый юридический и экономический правопорядок создает не какой-либо каудильо, а класс. Каудильо действует как выразитель интересов класса или как его доверенное лицо. Политику каудильо в этом случае определяет не его личная прихоть, а сочетание коллективных интересов и потребностей. В Перу не было класса буржуазии, способногосоздатьсильную и эффективную государственную власть. Господство милитаризма было временно и непрочно, и как только он перестал быть нужен, возникла необходимость заменить его более передовым и прочным строем. Милитаризм не только не сумел понять аграрный вопрос, но даже и не был в состоянии осознать его значение. Деятельность милитаризма ограничивается лишь мелкими и преходящими проблемами. Своего наивысшего расцвета военный каудилизм достиг в годы правления Кастильо. Проницательность, оппортунизм, тонкое коварство, грубый ум и абсолютный эмпиризм Кастильо предостерегали его от последовательного и решительного проведения либеральной политики. Кастильо понял, что ли- ' Ч а s со и се 1o s, El Nacionalismo en la America 1.atina, «Amauta» № 4, р. 15. Это мнение правильно в отношении взаимосвязи военной диктатуры и земельной собственности в Испанской Америке, но оно не имеет равной силы для всех времен и эпох. Такая оговорка в данном случае кажется нам совершенно необходимой. 110 
бералы представляют кружок, группировку, а не класс, поэтому он последовательно воздерживался от любого акта, серьезно ущемлявшего интересы и принципы консервативного класса. Однако положительным в его политике являются некоторые реформаторские и прогрессивные элементы. К таким его актам, имеющим историческое значение и свидетельствующим о либерализме, относятся отмена рабства негров и освобождение индейцев от повинностей. Провозглашение Гражданского кодекса открыло в Перу период некоторого порядка. Вряд ли стоит говорить, что это, помимо всего прочего, свидетельствовало об упадке милитаризма. Основанный на тех же принципах, которые легли в основу первых декретов республики по аграрному вопросу, кодекс продолжал и усиливал политику дезамортизации и мобилизации земельной собственности. Отмечая положительные сдвиги в национальной аграрной политике, Угарте указывает, что кодекс «подтвердил упразднение индейской общины и господствующих в ней отношений; внося новые по сравнению с предыдущим законодательством моменты, кодекс подчеркивал, что одной из форм приобретения не имеющей владельца земельной недвижимости является ее захват. В положениях о порядке наследования кодекс благоприятствовал развитию мелкой собственности> '. Франсиско Гарсиа Кальдерон видит в Гражданском кодексе такие нововведения, которых в действительности и не было или по меньшей мере они не носили столь радикального и абсолютного характера, каким наделяет их его оптимизм. «Конституция, ‒ пишет Кальдерон, — покончила с привилегиями, и Гражданский кодекс децентрализовал земельную собственность и обеспечил равные права для членов всех семей. В политическом плане это привело к ликвидации олигархии, аристократии и латифундизма, в общественном плане — к возвышению буржуазии и усилению процесса метизации. Что касается экономики, то право равной доли в наследовании способствовало укреплению мелкой ' U ga г te, Boaquejo de la Historia Есопбписа del Peru, р. 57. 
собственности, развитию которой раньше препятствовали крупные феодальные землевладения>1. Все это, конечно, входило в планы создателей Гражданского кодекса, однако в действительности он представлял собой лишь одно из орудий либеральной политики и капиталистической практики. По признанию Угарте, в перуанском законодательстве «наметилась тенденция к демократизации земельной собственности, но демократизации с помощью чисто негативных средств: ликвидировались препятствия на этом пути, вместо того чтобы предусмотреть позитивные меры для защиты интересов земледельцев»'. Никогда еще раздел земельной собственности ‒ или, точнее, ее перераспределение— не был возможен без издания специальных законов об экспроприации, которые передавали бы право на землю тем, кто ее обрабатывает. Вот почему, несмотря на принятие Гражданского кодекса, расцвет мелкой собственности в нашей стране так и не последовал. Наоборот, латифундии укрепили свои позиции и расширили принадлежащиеим владения. От политики этого деформированного либерализма пострадала в результате лишь индейская община. Крупная земельная собственность и политическая власть Два фактора ‒ крайняя слабость городской буржуазии и положение индейцев, поставленных, по словам Эчеверриа, вне общества, — воспрепятствовали тому, чтобы революция освобождения поставила и решила в Перу аграрный вопрос. Эти же факторы помешали позднее правительству республики проводить политику, хотя бы в какой-то мере направленную на более справедливое и равное перераспределение земли. В период господства военного каудилизма укреплялись позиции не городского демоса, а латифундистской аристократии. Так как торговлю и финансы страны захватили иностранцы, то не было поэтому и экономических предпосылок для возникновения сильной городской буржуазии. Испанская система образования, ничегооб- ' «Le Perou Contemporain», р. 98, 99. ' Ug а гt e, Bosquejo de la htstoria econornica del Peru, р. 58. 112 
щего не имеющая с нуждами и запросами индустриализма, не была предназначена для подготовки торговцев или инженеров, а плодила лишь адвокатов, литераторов, теологов и т. д., которые, если они не испытывали особой склонности к якобинству или демагогии, неизбежно превращались в клиентуру касты земельных собственников. Владельцы торгового капитала, почти исключительно иностранцы, в свою очередь, естественно, стремились найти общий язык и сблизиться с этой аристокра тией, сохранявшей в явной или скрытой форме свое политическое господство. Неслучайно земледельческая аристократия и ее союзники пользовались всеми выгодами как от таможенной политики, так и от добычи селитры и гуано. Неслучайно также, что эта каста в силу своей экономической мощи выступила в роли буржуазного класса, не потеряв, однако, своих колониальных и аристократических привычек и предрассудков. И, наконец, это привело к тому, что представители буржуазии, а также торговцы и лица свободных профессий оказались поглощенными сивилизмом. Основу политического господства этого класса ‒ сивилистов, или «неогодов»*,— составляла прежде всего земельная собственность. В первые годы после завоевания независимости у нас не было класса капиталистов как такового, а был лишь класс собственников. То об стоятельство, что это был лишь класс собственников, а не просвещенный класс, позволило ему приспособить свои интересы к интересам иностранных торговцев и заимодавцев и распоряжаться в силу этого государством и национальными богатствами. Владение землей, унаследованное 0Т вице-королевства, дало этому классу в республиканский период торговый капитал. Таким образом, привилегии колонии породили привилегии республики. Вполне естественно, что взгляды этого класса в отношении земельной собственности отличались крайним консерватизмом. Тот же факт, что индейцы находились на положении изгоев общества ‒ чем и определялось их сознание, — не давал возможность выдвинуть противостоящих феодальным интересам латифундизма четких и осознанных требований крестьянских масс. Таковы важнейшие причины, способствовавшие сохранению и усилению крупной земельной собственности. 9 Мариатегц 
Бессильный против феодальной собственности либерализм республиканского законодательства проявлял свою активность лишь по отношению к собственности общины. Разрушения общины у народа с коммунистическими традициями совсем не означает создания мелкой собственности. Нельзя искусственно преобразовать общество, тем более крестьянское общество, которое тесно связано со своими традициями и юридическими учреждениями. Ни в одной стране частная собственностьне создавалась государственной конституцией или гражданским кодексом. Процесс ее возникновения всегда был гораздо более сложным и в то же время стихийным. Разрушение общины не означает превращения индейцев в мелких собственников и тем более в наемных рабочих. Оно приводит лишь к переходу общинных земель к гамоналам и их клиентуре. Латифундист получал, таким образом, возможность прикрепить индейца к латифундии. Уверяют, что главной причиной концентрации земельной собственности на побережье была потребность собственников в спокойном владении достаточным количеством воды. Согласно этому тезису, процветание крупной земельной собственности и упадок среднего и мелкого землевладения объяснялись нуждами поливного земледелия в долинах, где протекают мелководные реки. Но это ‒ ложный тезис; во всяком случае, он лишь частично объясняет суть дела, так как технический, или материальный фактор, которому придается гипертрофированное значение, оказывает влияние на процесс концентрации земельной собственности только после того, как на побережье появляются и начинают развиваться обширные плантации технических культур. До тех пор пока сельское хозяйство Косты не стало капиталистическим, необходимость обеспечить нормальные условия для ведения хозяйства не была настолько сильной, чтобы стать главной причиной концентрации земельной собственности. Конечно, нехватка воды для орошения и трудности в ее распределении между многочисленными хозяйствами были на руку крупному собственнику. Но это отнюдь не означает, что именно этот факт явился причиной, затрудняющей дробление собственности. Корни латифундий Косты уходят в эпоху колонии. Обезлюдение Косты в 
результате политики колониального периода ‒ вот в чем следует видеть одновременно следствие и причину существования режима крупной земельной собственности. Единственная трудность землевладельцев Косты — нехватка рабочих рук — всецело порождена существованием латифундизма. Земельные собственники стремились решить эту проблему сначала ввозом негров-рабов (во времена колонии), затем китайских кули (в эпоху республики). Но эти попытки были обречены на провал: нельзя вновь заселить землю рабами, нельзя ожидать, что рабский труд способен поднять плодородие земли. Вот почему в результате подобной политики в руках крупных земельных собственников Косты оказалась почти вся земля, но у них не было достаточного числа рабочих рук, чтобы обрабатывать ее. В этом и состоит аргументация защитников крупной земельной собственности, что одновременно является и причиной ее слабости и ее коренным пороком. Положение сельского хозяйства в Сьерре показывает всю надуманность рассматриваемого нами выше тезиса. В Сьерре не существует проблемы воды. Более чем достаточное количество осадков позволяет и латифундисту и общинникам заниматься одними и теми же культурами. Тем не менее и здесь мы сталкиваемся с процессом концентрации земельной собственности. Это обстоятельство свидетельствует преимущественно о социально-политическом характере проблемы. Развитие технических культур ‒ экспортного направления сельского хозяйства в крупных владениях Косты — неразрывно связано с экономической колонизацией стран Латинской Америки капитализмом Запада. Английские торговцы и финансисты только тогда и заинтересовались возможностью эксплуатации наших земель, когда убедились, что их можно выгодно приспособить для производства сначала сахара, а затем и хлопка. Ипотека крупной земельной собственности уже с давних времен предопределила тот факт, что эти земли находились под контролем иностранных фирм. Крупные земельные собственники, став должниками иностранных торговцев и финансистов, превратились в посредников, почти янаконов, англосаксонского капитализма, обеспечивая последнему все выгоды от эксплуатации земель, на кигорых трудились порабощенные и забитые сельскохозяй- 8~ 115 
ственные рабочие, удерживаемые в повиновении бичом новых рабовладельцев. Однако в латифундиях Косты все же в той или иной степени происходило развитие капиталистической техники, хотя эксплуатация земель все еше основывалась на феодальных методах и принципах. Хозяйства, культивирующие сахарный тростник и хлопок, по своему характеру являются капиталистическими. Они располагают значительными капиталовложениями, а земли обрабатываются с помощью машин и современных методов. Для переработки продукции построены мощные промышленные предприятия. В то же время в Сьерре производственные показатели латифундий, как правило, не превосходят показатели общинных хозяйств. И если свидетельством эффективности какой-либо производственной системы являются ее показатели, как этого требует объективный экономический критерий, то одного этого факта достаточно, чтобы самым решительным и бесповоротным образом осудить аграрный строй, существующий в Сьерре. Община и республика Мы уже видели, что формальный либерализм республиканского законодательства проявлял активность только в отношении индейской общины. Можно сказать, что в период республики концепция индивидуальной собственности играла почти антисоциальную роль из-за своего постоянного конфликта с сохранявшейся общиной. В самом деле, если бы в результате широкого и независимого развития капитализма общинная собственность была ликвидирована и экспроприирована, то это, несомненно, было бы велением экономического прогресса. Индеец в этом случае перешел бы от общества, основанного на смешанных коммунистических и крепостнических принципах, к обществу, построенному на принципах свободной продажи своей рабочей силы. Такие изменения, безусловно, несколько выбили бы индейца из привычной колеи, но зато позволили бы ему организоваться и освободиться как классу, идущему по пути, по которому идут пролетарии всего мира. В то же время захват и постепенное поглощение общинных зе- 116 
мель латифундистами, с одной стороны, еще более усугубляет крепостнические отношения, а с другой ‒ подрывает зкономические и правовые институты, которые частично способствовали сохранению материальных и духовных ценностей древней цивилизации индейцев '. В республиканский период и законодатели и писатели более или менее единодушно осуждали общину как остаток примитивного общества или как пережиток колониальной структуры. Такая позиция в одних случаях объяснялась интересами гамонализма, в других‒ ' Если бы у вас и возникли какие-либо сомнения относительно исторической достоверности инкского коммунизма, то существование общины ‒ специфической ячейки этого коммунизма — полностью рассеяло бы все сомнения. Инкский «деспотизм» ранил нежные либеральные чувства некоторых современных людей. Я хочу еще раз со всей силой выступить в защиту инкского коммунизма и вступить в полемику со взглядами одного из его последних противников — Аугусто Агирре Моралеса, автора романа <Народ Солнца». Нельзя сравнивать представление о современном коммунизме с коммунизмом инков. Это два совершенно разных явления, что следует прежде всего иметь в виду всем исследователям государства Тауантинсуйо. И тот и другой явились продуктом различного человеческого опыта, разчичных ступеней человеческой цивилизации. Если коммунизм инков был продуктом их аграрной цивилизации, то коммунизм Маркса — цивилизации индустриальной. В первой человек был рабом природы, во второй природа, как правило, сама подчиняется человеку. Поэтому абсурдно сравнивать формы и институты инкского и современного коммунизма. .Единственное, что здесь можно сравнивать, так это их формальное совпадение в рамках материального и существенного различия в пространстве и во времени. Для такого сравнения необходимо немного исторического релятивизма. Иначе можно впасть в грубейшие ошибки, как это и произошло с предпринявшим такую попытку Виктором Андресом Белаунде. Авторы хроник времен Конкисты и колонии смотрели на жизнь индейцев глазами средневековья. Поэтому мы и не можем безоговорочно принимать их свидетельства, не подвергнув их прежде всего самому тщательному анализу. Ведь они отражали точку зрения испанцев и католичества. Но и Агирре Моралес в свою очередь стал жертвой ложного взгляда на вещи. Его позицию в изучении истории никак не назовешь релятивистской. Агирре подходит к изучению истории инкской империи с априорных, либеральных и индивидуалистических позиций. Агирре убежден, что инкский народ — народ рабов и он был несчастлив, поскольку не был свободным. Индивидуальная свобода представляет собои один из аспектов сложного явления — либерализма. Реалистическая критика может определить индивидуальную свободу как правовую основу капиталистической цивилизации. (Без свободы воли не могло быть ни свободы торговли, ни свободы конкуренции, ни свободы предпринимательства). Идеалистическая критика может определить индивидуальную свободу как духовное завоевание современ- Н7 
являлась отражением либерального и индивидуалистичеокого мировоззрения, которое стихийно определяло культуру, где преобладали фраза и экзальтация. Доктор М. Вильяран, один из представителей той интеллигенции, которая с наибольшей критической способностью и единством во взглядах выражала эти представления в первое столетие нашего независимого существования, положил начало осторожному пересмотру своих взглядов относительно индейской общины. Теоретически доктор Вильяран стоял на либеральных ной эпохи. Такого рода свободы в инкском обществе не было. Человек государства Тауантинсуйо не испытывал ни малейшей потребности в индивидуальной свободе, так же как, к примеру, ему совсем не нужна была и свобода печати. Свобода печати может быть полезной, скажем, Агирре Моралесу или мне, но индейцы могли быть вполне счастливыми, даже и не подозревая о ее существовании. Жизнь и ум индейца не были поглощены стремлением заниматься интеллектуальными построениями и теоретизированием. Не было у него нужды и в торговле, заключении различных сделок и контрактаций. Для чего же в таком случае могла бы служить ему эта свобода, порожденная нашей цивилизацией? Если же дух свободы и коснулся души кечуа, то это, бесспорно, проявилось не в таком виде или, точнее, не в такой эмоциональной форме, как это проявляется в либеральной, якобинской и индивидуалистической концепции свободы. Откровение свободы, как и откровение божье, изменяется в зависимости от времени, народов и климата. Было бы ошибкой и иллюзией сводить абстрактные понятия свободы к конкретным ее проявлениям, к свободе, обряженной во фригийский колпак, то есть свободе, являющейся порождением протестантства, Возрождения и французской революции. Эта иллюзия ‒ результат простого, хотя и не бескорыстного философского астигматизма буржуазии и ее демократии. Концепция Агирре, отрицающая коммунистический характер инкского общества, всецело основана нв ошибочных предпосылках. Агирре исходит из идеи, согласно которой автократия и коммунизм являются взаимоисключающими понятиями. Раз строй инкского общества, утверждает Агирре, был деспотическим и теократическим, он не мог быть коммунистическим. Но если подходить к коммунизму с исторической точки зрения, то он не включал вначале индивидуальной свободы и всеобщего избирательного права. Автократия и коммунизм в нашу эпоху несовместимы. Но иначе обстояло дело в примитивном обществе. Теперь ни один новый общественный строй не может отказаться от моральных завоеваний, достигнутых современным обществом. Современный социализм ‒ а мы знаем, что другие эпохи имели свои формы социализма, которые история называла различными именами, — является антитезисом либерализма. И тем не менее он вышел из его недр и основывается на его опыте. И он не отрицает ни одного морального завоевания либерализма, Социализм не чернит все огульно, а отвергает лишь недостатки 118 
позициях, выступая в принципе за индивидуализацию земельной собственности. Однако на практике он признавал необходимость государственной защиты общин от латифундистов. Но первая органическая и документированная за-. щита индейской общины должна была черпать свое вдохновение в социалистических идеях и основываться на конкретном изучении ее природы, осуществляемом в соответствии с методами исследования современной социологии и экономической науки. Об этом свидетель- и ограниченность либерализма. Он ценит и берет на вооружение у либерализма все положительное, а осуждает и критикует только отрицательное и преходящее. Действительно, инкский строй был теократическим и деспотическим. Но такова общая черта всех государств древности. Все известные истории монархии зиждились на религиозном мировоззре.нии своих народов. Разделение светских и духовных властей ‒ это новое явление, и, точнее сказать, оно представляет не простое разделение, а образование двух институтов. Даже еще во времена Вильгельма Гогенцоллерна монархи ссылались на свое божественное право. Нельзя говорить о тирании абстрактно. Тирания — явление вполне конкретное. Она существует только в том случае, если подавляется воля народа или же подавляются и душатся его жизненные импульсы. Неоднократно в древности встречаются примеры, когда абсолютистский и теократический строй как раз и выражал эту волю и эти жизненные импульсы. Все говорит о том, что история инкской империи как раз и дает нам такой пример. Я не считаю, что инки обладали какой-то чудодейственной силой, но считаю бесспорной способность инков к политической деятельности. Для меня не менее бесспорно и то, что задача инков заключалась в создании империи на основе человеческого и морального материала, сцементированного веками. Айлью (община) была ячейкой империи. Инки добились объединения, создали империю, но не они создали эту ячейку. Поэтому юридическое государство, созданное инками, воспроизводило, бесспорно, естественный порядок вещей, существовавший еще раньше. Инки ничего не разрушали, и именно их деятельность достойна восхищения. И это не означает, что тем самым игнорируются или преуменьшаются все многовековые усилия масс, в результате которых и удалось создать инкскую империю. Нельзя преуменьшать и тем более отрицать ту 'роль, которую сыграли в этой деятельности народные массы. Индивидуалист-литератор Агирре находит особое удовольствие в отрицании за «массой» всякой роли в истории. Его романтический взор ищет исключительно только героя. Остатки инкской цивилизации опровергают обвинения Агирре Моралеса. Автор «Народа Солнца» ссылается на тысячи образцов гончарного искусства, посуды, ваз и т. д., которые он видел собственными глазами. Отлично! Но ведь они как раз и говорят о том, что инкское искусство было искусством народным. И оно является лучшим свидетельством инкской цивилизации. Стилизованные сложные керамические изделия индейцев не могли 119 
ствует книга Хильдебрандо Кастро Посо «Наша индейская община». В этой интересной работе Кастро Посо полностью отказался от либеральной предвзятости, что дало ему возможность правильно подойти к проблеме общины и понять ее. Кастро Посо показывает, что индейская община, несмотря на нападки либерального формалистического законодательства, поставленного на службу феодального режима, не только сохраняет свою жизнеспособность, но и, несмотря на враждебную ей бы быть делом рук варварского и отсталого народа. Джемс Джордж Фрэзер, который очень отличается от составителей хроник времен колонии, пишет: «Восходя к истокам истории, мы найдем также, что неслучайно первые шаги на пути цивилизации были сделаны под деспотическим теократическим управлением вроде того, какое было в Китае, Египте, Вавилоне, Мексике, Перу‒ странах, где верховный вождь требовал и достигал рабского послушания со стороны своих подданных в силу своего двойного положения короля и бога. Едва ли будет преувеличением сказать, что в эту отдаленную эпоху деспотизм — величайший друг человечества и, хотя это покажется большим парадоксом, также и свободы. Так как, в конце концов, больше свободы в лучшем смысле слова, свободы иметь собственные мысли и устраивать свою судьбу, существует при самом абсолютном деспотизме и наиболее угнетающей тирании, нежели при кажущейся свободе первобытной жизни, когда судьба личности от колыбели до могилы отливается в косную форму наследственных обычаев» (Д ж е м с Ф р э з е р, Золотая ветвь, вып. 1, «Магия и религия», М.— Л., 1928, стр. 73). Агирре Моралес говорит, что инкское общество не знало кражи только потому, что у инков просто-напросто не хватало воображения, чтобы совершить злое дело. Однако нельзя с помощью пусть даже и тонкого литературного юмора опровергнуть реальный общественный 'факт, доказывающий существование как раз того, что Агирре столь упорно пытается отрицать: инкского коммунизма. Французский экономист Шарль Жид считает, что-формула «кража есть собственность» более точна, чем знаменитая формула Прудона, В инкском обществе не было кражи, ибо там не было собственности. Илн, если хотите, потому, что там существовала социалистическая организация собственности. Мы можем при необходимости вообще поставить под сомнение свидетельства составителей хроник времен колонии. Но именно здесь теория Агирре ищет себе поддержку, особенно в изложении этими авторами хроник, средневековом по самому своему духу, вопросов распределения земель и ее продуктов. Продукты земли нельзя накапливать, как сокровища. Поэтому маловероятно, чтобы две трети нх действительно потреблялись одним чиновничеством и духовенством империи. Гораздо более правдоподобно предположить, что продукты, которые, как утверждают, отдавались знати и инки, составляли государственные запасы. И, следовательно, сам этот факт являлся примером социальной 'предусмотрительности, весьма характерной именно для социалистического строя, 120 
среду, которая обрекает общину на прозябание, душит и деформирует ее, спонтанно проявляет бесспорную способность к эволюции и развитию. Кастро Посо утверждает, что «айлью, или община, сохранила свой идиосинкразический характер, свой характер почти семейного института, в недрах которого и после Конкисты продолжали жить его важнейшие первоначальные элементы» '. В этом отношении Посо вполне согласен с Валькарселем, взгляды которого в отношении айлью воспринимаются некоторыми как чрезмерное преувеличение идеала индейского возрождения. Что же представляют собой современные индейские общины? Как они функционируют? Посо считает, что их можно классифицировать следующим образом: <Во-первых, есть земледельческие общины; во-вторых, земледельческо-скотоводческие; в-третьих, общины, построенные на принципе совместного владения пастбищами и водными источниками; в-четвертых, построенные на принципе совместного пользования имуществом, доходами и т. п. Следует иметь в виду, что в таких странах, как наша, где один и тот же институт имеет различные черты в зависимости от среды, в которой он развивается, ни один из этих типов общин не существует в чистой ярко выраженной форме, не является своего рода образцом, моделью. Дело обстоит как раз наоборот: у земледельческих общин мы встречаем черты, свойственные второму и третьему типу, а у них ‒ элементы, присущие первому типу. Однако поскольку местные условия предопределили для каждой общины определенный род занятий, образ жизни, систему труда, форму собственности, то мы и характеризуем ту или иную общину в зависимости от того, что в ней превалирует — земледелие, скотоводство или совместное использование пастбищ и водных источников. Но во всех общинах единственным собственником является айлью»'. Различия между общинами складывались не в силу особенностей их развития или естественного упадка старой общины, а исключительно под влиянием существующего аграрного законодательства, направленного на индивидуализацию собственности, и прежде всего в ре- ' С а s tго Po z î, Nuestra Comunidad Indigena. ' Castro P o z î, Nuestra Comunidad Indigena, р, 16, 17, 121 
зультате эксплуатации общинных земель в интересах латифундиста. Так или иначе, но общины продемонстрировали жизненность индейского коммунизма, заставляющего индейцев использовать различные формы кооперации и объединения. Таким образом, причина состоит совсем не в том, что индеец якобы является противником всякого прогресса, как это пытается изобразить легковесная критика предвзятых хулителей индейцев; она заключается в том, что в условиях феодального строя индивидуализм попросту не имел условий, необходимых для своего становления и развития. Коммунизм же, напротив, продолжал оставаться для индейца единственной защитой. Индивидуализм может процветать или даже просто обеспечить себе существование только в обществе, в основе которого лежит принцип свободной конкуренции. А индеец никогда не чувствовал себя столь несвободным, чем тогда, когда оказывался в одиночестве. Поэтому в индейских селениях, где живут . семьи, утратившие связи, основанные на общинной собствен. ности или совместном труде, все еще сохраняются сильные привычки к кооперированию, крепкое чувство солидарности, что является эмпирическим выражением сохраняющегося коммунистического духа. Община соответствует этому духу. Она является его проявлением. Когда захват и раздел общинных земель, казалось, уже покончил с общиной, индейский социализм всегда находил в себе силы воспрепятствовать уничтожению общины ‒ если не сохранить ее, то по крайней мере найти ей замену. На смену совместному труду и общинной собственности приходит помощь всех членов общины отдельному ее члену. Как отмечает Кастро Посо, «обычай совместного труда свелся к «мингас>', или сбору всей айлью для оказания безвозмездной помощи одному из членов общины своим трудом в работе на поле, в доме или при рытье оросительных канав. Они работают под звуки арф и скрипок, подкрепляясь тростниковой водкой, листьями коки и сигарами». Эти обычаи обусловили тот факт, что индейцы больше склонны— конечно, это находится в зачаточном, неоформленном ' Общественным работам на нужды общины,‒ Ред. 
виде ‒ к коллективному найму на работу, чем индивидуальному. Собственнику, вербовщику предлагают свой труд не отдельный человек, а артельно все трудоспособные люди общины. Община и латифундия Мы защищаем индейскую общину отнюдь не во имя какой-то абстрактной справедливости или из-за сентиментальных соображений приверженности к традициям. В основе нашей защиты лежат конкретные мотивы экономического и социального порядка. Общинная собственность в Перу не является примитивной экономической формой, которую постепенно заменила прогрессивная экономическая форма, основанная на индивидуальной собственности. Отнюдь нет! Общины были лишены своих земель феодальными или полуфеодальными латифундиями, которые органически лишены какой бы то ни было способности к техническому прогрессу '. На Косте латифундии эволюционировали (с точки зрения производства) от феодальной рутины к капиталистической технике. В то же время община с ее коммунистическими формами обработки земли сошла здесь со сцены. Однако в Сьерре латифундии полностью сохранили свой феодальный характер и оказали куда большее сопротивление развитию капиталистической экономики, чем общины. Действительно, индейская община по мере развития железнодорожного сообщения, приобщаю- щего ее к торговле и связывающего с главными транспортными коммуникациями, стихийно превратилась в кооператив. Кастро Посо.‒ тогда руководитель Отдела по делам индейского населения министерства экономики, — собравший обширнейший материал о жизни общин, указывает на интересный пример одной общины, находившейся в Мукийайо. Эта община, по его словам, имела черты, характерные для производственных, потре-. бительских и кредитных кооперативов. «Община владела ' Уже после написания данной работы нам представилась возможность ознакомиться с книгой Айа де ла Торре «3а освобождение Латинской Америки». Точка зрения ее автора на аграрный вопрос вообще и особенно на индейскую общину полностью совпадает с нашей. Мы исходим из одинаковых посылоК и поэтому приходим к одним и тем же выводам, 
превосходной электростанцией на берегах Маитаро, снабжавшей электроэнергией маленькие предприятия в районах Хауха, Консепсьон, Мито, Муки, Синкос, Уарипампа и Мукийайо, и в основном сохранила характер общинного института. В ней не исчезли индейские обычаи. Наоборот, они способствовали более успешному проведению работ. Деньги общины расходовались на приобретение машин, облегчавших труд членов общины. То же самое происходило, когда речь шла о строительстве какого-либо общинного здания: в «мингас» принимали участие все, даже женщины и дети, они подвозили и подавали строительные материалы» '. Сравнение общины с латифундией с точки зрения сельскохозяйственного производства явно не в пользу латифундии. При капиталистическом способе в силу интенсификации производства на основе применения более высокой техники возделывания сельскохозяйственных культур крупная собственность заменяет и вытесняет мелкую земельную собственность. Механизация сельскохозяйственного производства влечет за собой концентрацию земельной собственности. Крупная собственность оправдывается в данном случае соображениями развития производства, что совпадает, по крайней мере теоретически, с интересами общества, а латифундия не дает этого эффекта и, следовательно, не отвечает потребностям хозяйства. В Сьерре в латифундиях и общинах выращиваются одни и те же культуры, исключение представляют, пожалуй, только латифундистские хозяйства по выращиванию сахарного тростника, культивируемого для производства водки, которой затем спаивают и отравляют крестьян-индейцев. Производственные показатели также ничем не отличаются. Отсутствие статистических данных по сельскому хозяйству не дает возможности с точностью выявить частичные расхождения в показателях. Но и те данные, которые имеются в нашем распоряжении, дают основания сделать вывод, что урожайность в хозяйствах общин в основном не уступает урожайности в латифундиях. Единственные статистические данные по сельскохозяйственному производству Сьерры, данные по производ- 124 ' Castro P o zo, Nuestra Gomunidad Jndigena, р. 66, 67. 
ству пшеницы, подтверждают этот вывод. Основываясь на данных статистики за 1917 ‒ 1918 годы, Кастро Посо делает вывод: «Урожайность пшеницы в хозяйствах общин и отдельных частных землевладениях составила в среднем соответственно 450 и 580 килограммов с гектара. Однако нужно иметь в виду следующее: лучшие земли, пригодные для обработки, перешли к помещикам, так как борьба за эти земли в южном департаменте приняла такой ожесточенный характер, что индейца насильно лишают земли' или даже убивают его; обычно общинник скрывает истинные размеры своего урожая,,преуменьшая его из-за боязни новых налогов или вымогательств со стороны местных властей и сборщиков налогов. Учтя все эти факторы, легко понять, что было бы неточно говорить о разнице в производственных показателях, так как все свидетельствует о том, что такой разницы не существует, ибо обе эти формы собственности имеют одни и те же орудия труда и методы производства» '. В феодальной России прошлого века урожайность в латифундиях была выше, чем в мелких хозяйствах. В гектолитрах с гектара она составила по ржи соответственно 11,5 и 9,4; по пшенице ‒ 11 и 9,6; по овсу — 15,4 и 12,7; по ячменю — 11,5 и 10,5 и по картофелю 92,3 и 72'. Следовательно, латифундия перуанской Сьерры по своим производственным показателям была ниже даже ненавистных латифундий России. В противовес этому община, с одной стороны, проявляет эффективные возможности для развития и преобразования, а с другой ‒ выступает как производственная система, способная сохранить у индейца моральные стимулы, необходимые для максимального проявления его способности как трудящегося человека. Кастро Посо справедливо замечает, что индейская община сохраняет два великих социально-экономических принципа, которые до сих пор оказались не в состоянии сколько-нибудь удовлетворительно претворить в жизнь ни социологическая наука, ни практика крупных предпринимателей: коллективный труд, осуществляемый с минимальным фи- ' С а s t r o P o z o, Nuestra Comunidad Indigena, р. 434. ' Eugene Schk a f f, La Question Agraire еп Russie, р. 188. 125 
зиологическим износом, и дух приподнятости, дружеского соревнования и товарищества '. Ликвидируя или оттесняя общину, феодально-латифундистский строй не только разрушает определенный экономический институт, но и сложившийся общественный институт, который отстаивает индейские традиции, сохраняет крестьянскую семью и является юридическим выражением тех народных настроений, которые так высоко ценили Прудон и Сорельз. Условия труда. Крепостничество и наемный труд Условия труда в сельском хозяйстве предопределяются в первую очередь существующей формой собственности. И не удНвительно, что в той же степени, в какой в стране сохраняется феодальная латифундия, сохраняется также в различной форме и под различными названиями крепостничество. Что же касается условий труда, то здесь различия между сельским хозяйством Косты и Сьерры намного меньше, чем в отношении технической вооруженности сельского хозяйства. Сельское хозяйство Косты с большей или меньшей быстротой эволюционирует в направлении капиталистических методов обработки земли, переработки продукции и торговли. Что же касается условий труда, то здесь' почти без изменений сохраняются старые взгляды и практика. Колониальная латифундия не отказывается в пользу трудящихся от своих феодальных привычек до тех пор, пока обстоятель- ' См. С а s t r o P î z î, Nuestra Comunidad Indigena, р.' 47. У автора имеется ряд интереснейших мыслей относительно духовных элементов, лежащих в основе общинной экономической системы. «Энергия, упорство и заинтересованность,‒ пишет Посо,— с которыми член общины сеет и жнет пшеницу или овес, таскает на себе грузы (индейцы Сьерры имеют обыкновение носить грузы на спине, в то время как грузчики Косты переносят грузы на плечах), идет легким шагом в ожидании более лучших времен, ободряя товарища меткой шуткой, переживая за тех, 'кто особенно обездолен, резко отличаются от той медлительности, равнодушия, душевной пассивности и кажущейся усталости, с которыми янаконы работают в латифундии, выполняя те же самые обязанности. С первого взгляда бросается в глаза эта пропасть между обоими психофизическими состояниями. И невольно задаешь себе вопрос: какое же влияние на трудовой процесс оказывают те конкретные условия, в которых он протекает, те непосредственные цели, которые он преследует». 2 Сорель, уделявший столь большое внимание учению Прудона и Ле Плея о роли семьи в духовной и экономической жизни обще- 
етва самым настоятельным образом не заставляют этого сделать. Это явление объясняется не только тем, что земель ную собственность сохранили в своих руках старые феодальные группировки, которые, выступая в качестве посредников иностранного капитала, усвоили лишь практику капитализма, а не ero дух. Оно объясняется еще и колониальными представлениями этой касты собственников, привыкших смотреть на труд глазами рабовладельцев и «работорговцев». В Европе феодальный сеньор в известной степени воплощал патриархальные традиции. Поэтому он, считая себя выше своих подданных, не чувствовал тем не менее особого различия в этническом или национальном отношении. В силу этого даже самые аристократические земельные собственники Европы могли согласиться принять новую концепцию и новую практику в своих отношениях с тружеником земли. Что касается Латинской Америки эпохи колонии, то такой эволюции препятствовало высокомерное убеждение белого в своем превосходстве над цветными. На Косте труженик сельского хозяйства, если он не был индейцем, был негром-рабом или китайцем-кули, к которым относились с еще большим, если такое может быть, презрением. Латифундист Косты одновременно был и средневековым аристократом и белым колонизатором, ко всему этому были щедро примешаны еще расовые предрассудки. Янаконазго и энганче не являются единственными примерами сохраняющихся в сельском хозяйстве Косты методов эксплуатации, носящих более или менее феодальный характер. Вся атмосфера, царящая на асьенде, всецело ства, глубоко и тщательно изучал духовный аспект экономической среды. Единственное замечание, которое Сорель делал в адрес Маркса, заключалось в его недостаточном юридическом подходе к явлениям, хотя он и признавал, что диалектик из Трира не оста-. влял без внимания эту сторону производства. <Известно, ‒ указывает Сорель в своей работе «Введение в современную экономику»,— что знакомство Ле Плея ' с жизнью и обычаями англосаксонских народов произвело на него исключительное впечатление и оказало решающее воздействие на его мировоззрение. Я задавал себе вопрос: а разве Маркс не принимал во внимание эти древние обычаи, когда обвинял капитализм в том, что он лишает пролетариат семьи?» Я хотел бы напомнить в связи с соображениями Кастро Посо еще одно положение Сореля: «В сильнейшей степени труд зависит от тех чувств, которые к нему питают рабочие». 127 
проникнута феодальным духом. На территории латифундии государственные законы сохраняли свою силу только в том случае, если на это было дано молчаливое или формальное согласие крупных землевладельцев. Фактически представители политической или административной власти на территории латифундии находятся в подчинении у крупного собственника, который, по сути дела, считает, что его владения находятся вне юрисдикции государственной власти. Поэтому он полностью игнорирует все гражданские права населения, живущего на территории его латифундии. Латифундист сам собирает налоги, предоставляе~ по своему усмотрению монопольные права на торговлю, применяет санкции, которые всегда направлены против свободы сельскохозяйственных рабочих и их семей. Латифундист контролирует пути сообщений, торговлю. В его власти находится даже личная жизнь населения. В итоге поселки, в которых живут сельскохозяйственные рабочие, ничем не отличаются от невольничьих бараков. Крупные землевладельцы Косты не имеют по закону таких феодальных или полуфеодальных прав, но тот факт, что они являются господствующим классом, что они овладели огромным количеством земли на территории, лишенной промышленности и средств транспорта, дает им практическую возможность осуществлять почти бесконтрольную власть. С помощью системы янаконазго и энганче латифундисты препятствуют установлению системы свободной купли-продажи рабочей силы, необходимой для нормального функционирования либеральной капиталистической экономики. Система энганче, которая лишает сельскохозяйственного рабочего права самому распоряжаться самим собой и своей рабочей силой до тех пор, пока он не выполнит всех обусловленных контрактом обязательств в отношении землевладельца, бесспорно, берет свое начало от полурабовладельческих методов торговли кули. Янаконазго является одной из разновидностей крепостнических отношений, с помощью которых феодализм сохраняет свои позиции в политически и экономически отсталых странах даже в современную эпоху капитализма. Перуанская система янаконазго близка к издольщине старой России, по которой полученный урожай делился между крестьянином и земель- 128 
ным собственником либо по принципу половина на половину, либо в отношении одна треть и две трети в пользу землевладельца '. Немногочисленность населения Косты представляет для землевладельцев постоянную угрозу нехватки рабочих рук. Янаконазго привязывает к земле местное население, которое при отсутствии этой минимальной гарантии пользования землей сократилось бы еще больше изза эмиграции. Энганче обеспечивает сельское хозяйство Косты сельскохозяйственными рабочими из Сьерры, которые, хотя и оказываются в асьендах Косты в совершенно необычных для них условиях, по крайней мере пояучают более высокооплачиваемую работу. Все это свидетельствует о том, что положение сельскохозяйственных рабочих в асьендах Косты хотя бы внешне лучше, чем в латифундиях Сьерры, где феодализм полностью сохраняет свое господство '. Землевладельцы Косты вынуждены допускать, хотя в урезанной и смягченной форме, существование системы свободной купли-продажи рабочей силы. Капиталистический характер их предприятий заставляет землевладельцев встать на путь конкурентной борьбы. Сельскохозяйственный рабочий сохраняет, хотя и в относительной форме, свое свободное право эмигрировать или уйти от хозяина, не в меру жестоко его эксплуатирующего. Близость портов и городов, связанных между собой современными средствами транспорта и торговыми отношениями, дает им возможность бросить сельское хозяйство и уйти на поиски новых источников хлеба насущного. Если бы сельское хозяйство Косты имело действительно прогрессивный и более капиталистический характер, то, несомненно, уже была бы решена так долго дебатируемая проблема рабочих рук. Наиболее трезво мыслящие собственники поняли бы, что в своем тепереш- ' См. Eugene Schkaff, 1à Question Agraire en Russie, р. 135. е Не следует забывать, что рабочие из Сьерры, попадая на Косту, оказываются в жарком нездоровом климате, который плохо отражается на их здоровье. Индеец Сьерры легко заболевает злокачественной лихорадкой, нередко приводящей к туберкулезу. Надо также помнить, что индеец глубоко привязан к своему дому, к своей среде. На Косте он чувствует себя изгнанником ‒ сердце его осталось в Сьерре. 9 'Марнатегн 129 
нем виде латифундии лишь способствуют обезлюдению Косты и что проблема рабочей силы является одним из наиболее явных и естественных следствий латифундизма '. С проникновением в сельское хозяйство Косты капиталистической системы хозяйствования на смену системе янаконазго приходит система найма рабочей силы. Производство, основанное на научных принципах (применение машин, удобрений и т. д.), не может сосуществовать с системой труда, свойственной примитивному и отсталому сельскому хозяйству. Но развитию капитализма сильно мешает демографический фактор («проблема рабочих рук»). Янаконазго и ее разновидности в районах Косты гарантируют латифундистам минимум рабочих рук, необходимый для проведения постоянных работ. Пришлый рабочий не может предоставить им таких же гарантий непрерывности в работе, каких можно ожидать от местных колонов или янаконов. Тем более что система янаконазго вынуждает в той или иной степени продавать владельцу асьенды рабочую силу и старших детей янакона. Под влиянием этого фактора в наши дни даже самые крупные землевладельцы начинают чувствовать необходимость создавать, правда весьма осторожно и постепенно, так, чтобы ни в коей мере не затрагивались их интересы, колонии или центры мелких земельных собственников. В Эль Империаль, например, для них с этой целью была даже зарезервирована часть орошаемых земель. Подумывают распространить аналогичную практику и на другие зоны с орошаемым земледелием. Один богатый землевладелец, которому нельзя отказать в уме и большом жизненном опыте, недавно заявил в беседе со мной, что существование мелкой земельной собственности наряду с крупной необходимо как источник рабочей силы. В противном случае обработка земли всегда будет зависеть от притока пришлых сельскохозяйствен- ' Все это говорит о самой тесной связи, существующей между аграрной и демографической проблемами. Концентрация земли в руках гамоналов ‒ это злокачественная опухоль на теле нации. Она препятствует решению национальной демографической проблемы. Лишь разрушив эту преграду на пути прогресса, Перу действительно проведет в жизнь южноамериканский принцип <управлять— значит населять». 
ных рабочих и системы энганче. Программа компании по разделу земли есть также проявление аграрной политики, преследующей цели постепенного создания мелких хозяйств '. Однако, поскольку эта политика постоянно обходит вопрос об экспроприации земель, точнее, об экспроприации государством земель в широком масштабе, ‒ а именно это отвечало бы интересам общества и задачам справедливого распределения земли, — постольку сфера аграрной политики весьма ограничена, иногда даже пределами немногих районов. Поэтому нет основания надеяться, что мелкая собственность своевременно и в широких масштабах заменит систему янаконазго в качестве демографического фактора. Поэтому в тех районах, где приток сельскохозяйственных рабочих из Сьерры недостаточно велик (с точки зрения интересов латифундистов), рядом с системой найма рабочей силы будет существовать в течение некоторого времени в различных формах и система янаконазго. На Косте и в Сьерре формы янаконазго, апарсерии или аренды меняются в зависимости от конкретных условий того или иного района, землепользования и характера производства. Они поэтому и называются по-разному. Но каковы бы ни были их отличия в деталях, все они по существу аналогичны тем докапиталистическим формам эксплуатации земли, которые существовали и в других странах с полуфеодальным сельским хозяйством. Например, в сельском хозяйстве царской России система отработок имела такие же разнообразные натуральные, денежные и смешанные формы аренды, которые ныне существуют в Перу. Чтобы убедиться в этом, достаточно ознакомиться с тем, что писал об отработках Шкаф в своей документированной работе по аграрному вопросу 1 Правительственный проект создания мелкой земельной собственности основывается на либеральном и капиталистическом экономическом критерии. Осуществление его на Косте в форме экспроприации земельных владений и ирригации пустующих земель действительно может содействовать более или менее широкой колонизации. Но в Сьерре осуществление правительственных планов дало бы гораздо меньшие и притом сомнительные результаты. Как и во всех предыдущих попытках наделения землей, имевших место в истории нашей республики, правительственный проект характеризуется полным игнорированием социальной ценности общины и 131 
в России: «Между старой крепостнической системой, построенной на насилии и принуждении, и системой капиталистического свободного найма, в которой принуждение носит чисто экономический характер, лежит промежуточная система, для которой характерно наличие необычайно многообразных форм, носящих на себе следы и барщины и наемного труда. Это и есть отработочная система. Заработная плата может существовать в форме денежной, в случае оказания услуг ‒ натуральной или в форме предоставления земельного участка. В строгом смысле слова отработка означает, что землевладелец предоставляет крестьянину землю в качестве заработной платы за его работу на земле помещика... При отработках землевладелец всегда уплачивает значительно меньшую заработную плату, чем при свободном капиталистическом найме. Уплата продуктами делает землевладельцев более независимыми в отношении колебания цен на хлебном рынке и рынке наемного труда. В лице крестьян, живущих вблизи его владений, землевладелец имеет более дешевую рабочую силу, и тем самым он фактически пользуется монопольными правами в этом районе... Арендная плата, уплачиваемая крестьянами, имеет ряд разновидностей. В одних случаях крестьянин, помимо личного труда на землевладельца, уплачивает ему определенную сумму в денежной или натуральной форме. Так, за полученную десятину земли он должен обработать полторы десятины помещичьей земли, а также преподнести помещику десять яиц и курицу. Даже навоз ‒ и тот он должен отдать в хозяйство помещика. Так все, включая и навоз, становится предметом уплаты. Сплошь и рядом крестьянин обязуется «делать все, что робостью перед латифундией, чьи интересы он защищает с завидным рвением. Принцип денежной уплаты за предоставленную парцеллу в виде единовременного взноса или в виде двадцатилетней рассрочки не может найти применения в условиях района, где до снх пор отсутствует торгово-денежная экономическая система. В этом случае разумнее было бы требовать уплату не в денежной, а в натуральной форме. Предусмотренная в проекте практика приобретения земельных владений для раздела их между индейцами свидетельствует об исключительной заботе в отношении латифундистов, которые получают возможность продать на выгодных условиях малопроизводительные или необрабатываемые земли. 132 
потребует помещик»: перевозить его урожай, заготовлять дрова, вязать снопы» '. В сельском хозяйстве Сьерры мы видим все эти характерные черты феодальной собственности и феодальной системы труда. Система свободного наемного труда не получила еще здесь развития. Латифундист не заботится о продуктивности земель. Он думает лишь о том, чтобы они были как можно более доходней. Для него производство практически сводится к двум факторам‒ земля и индеец. Наличие земли в руках латифундиста дает ему возможность неограниченной эксплуатации индейцев. Доходы, получаемые от эксплуатации, ввергающей в нищету сельскохозяйственного рабочего, присоединяются к земельной ренте. Латифундист оставляет себе лучшие земли, а менее продуктивные сдает в аренду батракам-индейцам, которые обязаны бесплатно и в первую очередь обрабатывать его лучшие земли и довольствоваться для поддержания своего существования скудными плодами с полученной ими в аренду земли. 3а арендованную землю индеец отрабатывает личным трудом или отдает часть своего урожая. Денежная форма встречается очень редко. Это и понятно: землевладелец заинтересован именно в рабочей силе, труде индейца. Обычно же встречаются смешанные типы аренды. Доктор университета в Куско Понсе де Леон, исследования которого я здесь использую наряду с другими источниками, тщательно ознакомившись со всеми разновидностями аренды и системы янаконазго в крупном департаменте Куско, нарисовал в своей книге достаточно объективную картину феодальной эксплуатации, если не считать выводов автора, относящегося с почтением к привилегиям крупных собственников. Приведем ряд выдержек из его исследования: «В провинции Паукартамбо землевладелец предоставляет в аренду часть своих земель группе индейцев с условием, что они в течение всего года будут выполнять все необходимые работы на остальных землях асьенды. Арендаторы, или янаконы, как их называют в этой провинции, обязуются также бесплатно перевозить в город урожай землевладельца на своих вьючных животных, служить в доме землевладельца и его хо- ' Eugene Schkaff, La Question р. 133 ‒ 135. Agr aire еп aussie, 
зяйстве, обычно в городском доме землевладельца s Куско, где, как правило, он и проживает... То же самое мы видим и в Чумбивилкас. Арендаторы обрабатывают предоставленную им землю, а за это работают на хозяина столько, сколько он потребует. В общих чертах это выглядит следующим образом: землевладелец говорит арендатору: «Ты можешь брать себе столько земли„ сколько сможешь обработать, но за это будешь работать на меня столько, сколько мне нужно...» В провинции Анта землевладелец сдает землю в аренду на следующих условиях: арендатор вкладывает капитал (семена, удобрения и т. д.) и свой труд, достаточные для того, чтобы процесс сельскохозяйственного производства был доведен до сбора урожая. После сбора урожая обе стороны делят его поровну. Другими словами, землевладелец получает половину урожая только за то, что он предоставляет свою землю, даже не удобряя ее. Но и это еще не все. Арендатор обязан являться по первому требованию землевладельца и выполнять для него ту или иную работу. В лучшем случае он получит за это 25 сеитаво в день» '. Сравните все это с тем, о чем писал Шкаф, и вы увидите, что в нашей феодальной Сьерре можно найти любую форму мрачной докапиталистической системы собственности и труда. «Колониальный» характер сельского хозяйства Косты Степень технической оснащенности сельского хозяйства Косты, достигнутая в условиях внедрения капиталистических методов и техники, объясняется главным образом заинтересованностью английского и североамериканского капитала в перуанском сахаре и хлопке. Расщирение земельных площадей, занятых под этими культурами, отнюдь не объясняется деловой предприимчивостью или капиталистической хваткой наших землевладельцев. Они занимают свои земли под производство хлопка и сахарного тростника, поскольку их финанси- ' Francisco Ponse de 1 ебп, Sistemas de arrendamiento de terrenos del culivo en departamento del Сосо у el problems de la tierra. 
руют крупные экспортные фирмы. Лучшие земли на Косте заняты под хлопок и сахарный тростник отнюдь не потому, что они наиболее подходят именно под эти культуры, а исключительно из-за того, что в данный момент именно их экспорт интересует торговцев Англии и Соединенных Штатов Америки. Сельскохозяйственный кредит, который целиком подчинен интересам этих фирм, не стимулирует производство других культур. И так будет продолжаться, пока не создадут Национальный сельскохозяйственный банк. Производство же продовольственных культур, идущих на внутренний рынок, находится, как правило, в руках мелких собственников и арендаторов. Только в окрестностях Лимы в силу непосредственной близости важных городских рынков существуют обширные земельные массивы, собственники которых используют их под производство продовольственных культур. На хлопковых и сахарных асьендах продовольственные культуры часто вовсе не производятся или же производятся в совершенно недостаточном количестве, чтобы удовлетворить потребности хотя бы сельского населения. Даже мелкие землевладельцы и арендаторы вынуждены переключаться на производство хлопка, увлеченные этой общей тенденцией, столь мало принимающей во внимание действительные интересы национальной экономики. Вытеснение традиционных продовольственных культур хлопком в тех районах Косты, где сохраняется мелкая земельная собственность, послужило одной из главных причин резкого роста дороговизны продовольственных товаров в населенных районах Косты. Как правило, сельскохозяйственный производитель получает благоприятные условия для сбыта только в том случае, если он культивирует хлопок. Различные льготы распространяются почти исключительно на производство хлопка, важность которого определяется отнюдь не каким-либо критерием национальной экономики. Хлопок производится для мирового рынка, и не существует никакого контроля, который мог бы предусмотреть в интересах национальной экономики последствия возможного понижения цен на хлопок, вызываемого промышленными кризисами или перепроизводством хлопка. Один скотовод как-то сказал мне, что если кредит, который может получить производитель хлопка, лимитируется только колебаниями цен, то скотовод располагает 
более неустойчивым и случайным кредитом. Скотоводы Косты лишены банковских кредитов, необходимых для развития животноводства. В аналогичном положении находятся вообще все, кто не может предоставить в качестве обеспечения кредита урожай хлопка или сахарного тростника. Если бы сельскохозяйственное производство удовлетворяло национальные потребности, эта тенденция, бесспорно, не была бы столь искусственной. Но этого как раз и нет. Страна еще не производит продукты питания в размерах, необходимых ее населению. Основной статьей нашего импорта является продовольствие; в 1924 году мы импортировали его на сумму в 3620235 перуанских фунтов. Если учесть, что весь импорт составил 18 миллионов фунтов, то этот факт достаточно ясно показывает всю остроту создавшегося положения. Но если мы и не можем обойтись без импорта некоторых видов продовольствия, то это вполне можно сделать в отношении его значительной части. Наиболее крупные суммы расходуются, например, на импорт пшеницы и пшеничной муки: в 1924 году они составили более 12 миллионов солей. Самые неотложные и бесспорные потребности нашей экономики уже давно диктуют необходимость собственного производства пшеницы, чтобы снабжать хлебом население страны. Если бы страна решила эту проблему, ей бы не пришлось ежегодно тратить по 12 и более миллионов солей на закупку за границей пшеницы, необходимой для городского населения Косты. Но что же мешает решению этой проблемы? Вина здесь не только правительства, игнорирующего правильный подход к производству продуктов питания. Дело заключается и не в том, повторяю, что почвы и климат Косты благоприятствуют разведению хлопка и сахарного тростника. Буквально любой из андских районов, любая андская долина могут полностью удовлетворить потребности населения Перу в пшенице, ячмене и т. д., если прокладкой железной или шоссейной дороги открыть эти районы для торговли. В первый период существования колонии испанцы культивировали на Косте пшеницу до тех пор, пока в результате стихийного бедствия не изменились климатические условия побережья. И никто уже и не подумал изучить тщательно и с научных позиций возможно- 136 
сти возрождения этой культуры. А ведь практика северных районов Перу ‒ особенно в районе Саламанки— свидетельствует о том, что имеется целый ряд сортов пшеницы, невосприимчивых к заболеваниям, которым она подвержена на Косте, и только инертностью креолов можно объяснить тот факт, что, если не считать этого эксперимента, они, по сути дела, спасовали перед трудностями '. Главным препятствием, главным тормозом решения этой проблемы является сама структура нашей. экономики. Ее развитие целиком подчинено интересам и нуждам внешних рынков, рынков Лондона и Нью-йорка. Для них Перу представляет лишь склад необходимого сырья и место сбыта своих промышленных товаров. По этой причине в сельском хозяйстве Перу кредитование и дорожное строительство осуществляются лишь в районах, производящих продукты, на которые есть спрос на рынках крупных капиталистических стран. Сегодня иностранный финансовый капитал интересует каучук, завтра ‒ хлопок, послезавтра — сахар. И в один прекрасный день, когда Лондон сможет получать эти продукты из Индии или Египта на более выгодных условиях, он бросит на произвол судьбы своих перуанских поставщиков. Какие бы иллюзии ни питали наши латифундисты и землевладельцы в отношении своей независимости, на деле они являются всего лишь посредниками или агентами иностранного капитала. Заключение К вышеприведенным соображениям об аграрном вопросе в Перу я бы хотел добавить следующее: 1. Характер землевладения в Перу представляет одно из важнейпгих препятствий на пути развития национального капитализма. Подавляющее большинство землевладельцев не ведет хозяйства, а сдает землю в аренду крупным или средним арендаторам. Эти землевладельцы, абсолютно чуждые сельскому хозяйству и его проб- ' Недавно комиссия по стимулированию посевов пшеницы провела в ряде районов Косты успешные опыты. Хороший урожай даже на склонах гор дал сорт «Каппли Эммер», обладающий иммуНитетом против головни. М7 
лемам, живут за счет земельной ренты, совершенно не внося никакого вклада, ни духовного, ни материального, в экономическую жизнь страны. Они принадлежат к категории аристократии или рантье, иными словами ‒ к непроизводительному потребителю. Их наследственное право на землю, в силу которого они и получают ренту, нельзя не считать пережитком феодализма. Арендатора же, связанного с землей, с большим или меньшим правом можно считать принадлежащим к категории главы капиталистического предприятия. В условиях подлинной капиталистической системы прибавочная стоимость, получаемая этим предприятием, должна была бы попадать в руки IIpoMIIIIIJIBHHHKB и превращаться в капитал, необходимый для деятельности предприятия. Монополия землевладельцев на землю тяжелым грузом ложится на все производство, которое должно давать ренту в размерах, не зависящих от возможных колебаний объема сельскохозяйственной продукции. Арендатор при таких условиях не имеет стимула для проведения работ по улучшению земель, сельскохозяйственных культур, внедрения новой техники. Он боится, что по истечении арендного договора землевладелец повысит арендную плату, и крайне скупо и осторожно делает новые капиталовложения. Естественно, арендатор всей душой стремится стать собственником земли. Но его усилия лишь способствуют повышению стоимости земельной собственности, что выгодно латифундистам. Исключительная слабость сельскохозяйственного кредита в Перу препятствует более интенсивной капиталистической экспроприации земель в интересах этого промышленного класса. В силу этого внедрение новой техники и капиталистических методов эксплуатации в сельское хозяйство, для полного развития которых необходимо устранение всех феодальных пережитков, происходит. крайне медленно. Что именно в этом состоит суть решения этой проблемы, понимают не только сторонники социалистической ориентации, но и приверженцы капиталистической идеологии. Эдуард Эррио так сформулировал один из постулатов аграрной программы французской либеральной буржуазии: «Земля требует личного участия» '. Уместно заметить, что Запад в этом отношении также не может ' Edouard Herriot, Сгеег. 
похвастаться приоритетом перед Востоком. Магометанство, как это отметил Шарль Жид, считает, что земля принадлежит тому, кто ее обрабатывает и ухаживает за ней. 2. Латифундизм в Перу служит серьезным препятствием для притока белого населения из других стран. По вполне понятным причинам мы в основном можем рассчитывать на иммигрантов из числа крестьянского населения Италии, Центральной Европы и Балкан. Городское население стран Западной Европы иммигрирует в значительно меньших масштабах, к тому же промышленные рабочие знают, что не так уж много дел ждет их в Латинской Америке. Больше того, крестьянин из стран Европы соглашается стать батраком в Латинской Америке только в том случае, если он будет получать высокую заработную плату, что позволит ему скопить деньги. Но этого он не найдет в Перу. Даже самый бедный крестьянин из Польши или Румынии не согласится разделить судьбу наших батраков хлопковых и сахарных плантаций. Он мечтает приобрести собственный клочок земли. Для того чтобы Перу смогло привлечь иммигрантов, необходимо предоставить им землю, причем землю, лежащую недалеко от железной дороги и рынка, и, кроме того, жилище, домашний скот и орудия производства. Один чиновник, а может быть, пропагандист фашистского режима, посетивший Перу примерно три года назад, опубликовал в местной газете заявление о том, что система крупного землевладения в нашей стране несовместима с программой колонизации и иммиграции, способной привлечь итальянских крестьян. 3. Подчинение сельского хозяйства Косты интересам американского и английского капиталов и рынков препятствует не только формированию и развитию сельского хозяйства в соответствии с действительными потребностями национальной экономики, то есть удовлетворению в первую очередь потребности населения в снабжении продовольствием; оно препятствует также расширению посевных площадей новых культур. Единственное крупное достижение за последние годы в этой области‒ создание табачных плантаций в Тумбес — стало возможным благодаря вмешательству правительства. Этот факт убедительнее, чем какой-либо другой, подтверждает тезис о том, что либеральная политика laissez faire, которая дала столь скудные результаты в Перу, должна бес- 
поворотно уступить место политике национализации крупных источников богатств в интересах всего общества. 4. Режим земельной собственности на Косте, несмотря на то что временами условия для ее развития были благоприятны, до сих пор не в силах решить проблему оздоровления сельских районов даже в той степени, в какой этого требует правительство, то есть в весьма скромных размерах. Все предписания управления здравоохранения владельцам асьенд относительно борьбы с малярией до сих пор остаются на бумаге. Не было даже предпринято каких-либо мер по улучшению условий жизни в поселках. Доказано, что сельское население Косты стоит на первом месте в стране по смертности и различным заболеваниям, если, конечно, исключить районы Сельвы, являющиеся рассадником болезней. Данные демографической статистики сельского округа Пативелка показывают, что смертность здесь три года назад превышала рождаемость. Инженер Саттон, основываясь на примере района Олмос, заявил, что ирригационные работы, вероятно, могли бы радикально покончить с проблемой болот, являющихся рассадником малярии. Однако за последние годы усилия частного капитала Перу по ирригации Косты были совершенно незначительными, если не считать работ в Уачо по использованию избыточных вод реки Чанкай, которые велись Антонио Граньей, а также работ по использованию подпочвенных вод в Чиклине и ряда других проектов, относящихся к северным районам Перу. 5. Феодализм, сохраняющийся в сельском хозяйстве Сьерры, показал свою полную неспособность к прогрессу и созданию богатств. Если не считать животноводческих латифундий долин и равнины Сьерры, экспортирующих шерсть и некоторые другие продукты животноводства, производственные показатели латифундий смехотворно малы, урожайность низка, методы производства примитивны. Одна из выходящих в Сьерре газет писала, что здесь сам гамонал немногим-то богаче нищего индейца. Этот аргумент, который сам по себе бессмыслен, если встать на точку зрения относительности, не только не оправдывает гамонала, но, наоборот, жестоко осуждает его. В глазах современной экономической науки единственным оправданием для капитализма, промыш- 
ленных и финансовых магнатов может служить только факт создания благ. А наши гамоналы и феодалы в экономической области сами являются главными виновниками жалкого состояния своих хозяйств. Мы уже говорили, что латифундиста интересует не продуктивность его земли, а ее рентабельность. Мы также видели, что, хотя в руках латифундиста находятся лучшие земли, производственные показатели его хозяйства ненамного лучше показателей хозяйства индейца, располагающего самыми примитивными орудиями труда и скверными общинными землями. Поэтому роль гамонала в экономике полностью дискредитирована. 6. Причины этого явления некоторые объясняют исключительной зависимостью экономического положения сельского хозяйства Сьерры от коммуникаций и транспортных средств. Сторонники приведенной точки зрения совершенно не понимают той глубокой разницы, которая имеется между феодальной или полуфеодальной и капиталистической системой хозяйства. Они не понимают и того, что и сам примитивно-патриархальный облик феодала-помещика совершенно отличен от типа современного руководителя капиталистического предприятия. С другой стороны, гамонализм и латифундизм тормозят даже ту политику дорожного строительства, которую в настоящее время проводит правительство. Интересы и прерогативы гамонала вызывают его враждебное отношение к правильному проведению в жизнь закона о дорожной повинности. Индеец инстинктивно чувствует, что этот закон является оружием в руках гамонала. В инкском обществе участие в дорожном строительстве было общественной обязанностью, полностью соответствующей принципам современного социализма. В условиях господства латифундизма и сохранения крепостнических отношений участие в дорожном строительстве приобретает уже ненавистный характер «миты», 
ИСТОРИЯ РАЗВИТИЯ НАРОДНОГО ОБРАЗОВАНИЯ В ПЕРУ Наследие колониального прошлого, влияние США и Франции История развития народного образбвания в Перу‒ это история сменявших друг друга влияний. Сначала влияние или, точнее, наследие испанского колониального прошлого. Затем французское и североамериканское влияние. Но лишь испанскому влиянию в свое время удалось добиться полного господства. Влияние же Франции и США лишь поверхностно затрагивает систему, созданную испанским влиянием. История развития народного образования в Перу делится, таким образом, на три периода, определяющиеся наличием соответствующего влияния '. Границы этих периодов довольно неопределенны. Однако в Перу почти всем явлениям присущ подобный недостаток. Даже у людей вы редко встретите резко выраженный характер и ясно выраженные черты. Все выглядит как-то туманно, расплывчато. Как и во всех других областях нашей жизни, в истории народного образования существуют наслоения различных иностранных элементов, плохо привившихся на нашей почве. Причины подобного положения следует искать в самом происхождении современного Перу, порожденного Конкистой. Мы не принадлежим к числу таких народов, которые ассимилируют идеи и людей других наций, испытывают влияние их мировоззрения и всего уклада жизни, тем самым обогащая, но не деформируя свой национальный характер. Поэтому в нашем народе ' Роль бельгийских, немецких, итальянских, английских и других деятелей просвещения в истории нашего народного образования была эпизодической, носила случайный характер. Онн не могли поэтому повлиять на основные направления развития нашей политики в области образования, 142 
бок о бок существуют, так и не слившись и не достигнув взаимопонимания, аборигены и конкистадоры. Республика чувствует свою близость с вице-королевством. Она даже открыто об этом заявляет. Как и в эпоху вице-королевства, республика Перу сейчас ‒ это республика колонизаторов, а не коренного населения.'В формировании нашей национальности и ее институтов стремление и интересы четырех пятых населения не играют почти никакой роли. По этой причине народное образование страны не проникнуто национальным духом. В лучшем случае оно имеет колониальный характер. Всякий раз, когда правительство в своих программах народного образования упоминает индейцев, оно говорит о них яе как о перуанцах, имеющих такие же права, как и остальные жители страны, а рассматривает их как какую-то низшую расу. В этом отношении республика Перу ничем не отличается от вице-королевства Перу. В то же время Испания оставила нам в наследство аристократические взгляды в отношении образования и богословско-литераторский подход к нему. Культура в соответствии с этими воззрениями, закрывшими метисам двери университетов, есть выражение привилегии определенной касты. Народ не имел права на образование. Цель обучения ‒ подготовка священников и докторов изящной словесности. Революция независимости, находившаяся под влиянием якобинской идеологии, привела к временному провозглашению принципа равноправия. Но это было равенство на словах. На деле же оно распространялось только на креола и игнорировало индейца. Помимо всего прочего, у колыбели новорожденной республики стояла нищета. Республика не могла позволить себе роскошь проводить широкую политику s области образования. Среди идей, позаимствованных нашими либералами у великой французской революции, не нашлось лишь места для благородного учения Кондорсе*. Поэтому в области образования, как, впрочем, почти во всех других областях, фактически сохранился свойственный колониальной эпохе образ мыслей. После того как риторический и либеральный пыл несколько поостыл, явно господствующие позиции вновь стал занимать принцип привилегий. Правительство 1831 года, провозгласившее 
бесплатное образование, обосновывало свое решение‒ оно так и не было претворено в жизнь — тем, что «явный упадок состояний частных лиц поставил множество отцов семейств в столь горестное положение, что оно не позволяет им дать своим детям достойного их образования. А это привело к тому, что надеждам многих молодых талантов не суждено было сбыться» '. Следовательно, правительство было обеспокоено отнюдь не желанием предоставить возможность всему народу получить нужное образование. Согласно заявлению правительства, оно стремилось в срочном порядке разрешить проблему получения образования детьми тех семей, у которых несколько пошатнулось имущественное положение. Литературно-риторическая концепция образования по-прежнему оказывает решающее влияние. В качестве типичных заведений первых лет республики Фелипе Барреда-и-Лаос указывает на «Колехио де ла тринидад» в Уанкайо, «Эскуэла де Философиа и Латинидад» в Уамачуко и на кафедры философии, догматической теологии и юриспруденции при «Колечио де Мокегуа»'. Культ гуманитарных наук был одинаково близок и либералам, и старой землевладельческой аристократии, и молодой городской буржуазии. И те и другие находили удовлетворение в том, что университеты и училища выступали в виде неких фабрик по изготовлению литераторов и законников. Либералы были падки на риторику не меньше, чем консерваторы. Не было никого, кто бы выступал за придание образованию практической направленности, что позволило бы привить любовь к труду, использовать молодежь в торговле и промышленности. И тем более не было лиц, требовавших демократизации образования, открывавшей доступ к культуре для всех людей. Наследие эпохи испанского господства проявлялось не столько в психологическом и интеллектуальном плане, сколько в плане социальном и экономическом. Привилегия на образование сохранялась по той простой причи. не, что остались привилегии богатства и касты. Аристократически-гуманитарная концепция образования пол- ' Циркуляр министра Матиаса Леона от 19 апреля 1831 года. ~ «Реформы общественного образования>, речь, произнесенная по случаю открытия учебного года в университетах в 1919 году; опубликовано в «Revista Universitaria>, 1919. 
ностью соответствовала феодальному строю и его экономике. Революция независимости не ликвидировала в Перу этого строя и этой экономики'. И, следовательно, она не могла вычеркнуть из жизни и свойственные им взгляды на образование. Четверть века назад доктор Мануэль Висенте Вильяран, представитель буржуазно-демократического направления в истории народного образования в Перу, выражая сожаление по поводу испанского наследия, сказал в своей речи о свободных профессиях: «Перу в силу множества экономических и социальных причин должно было бы стать, подобно Соединенным Штатам, землей пахарей, колонистов, горняков, торговцев, людей труда. Но исторические судьбы и воля людей решили иначе, превратив страну в центр литераторов, родину интеллигентов и рассадник бюрократов. Окинем взором наше общество, присмотримся внимательно к любой семье: будет величайшей удачей, если мы встретим среди ее членов земледельца, торговца, промышленника или моряка, но, вне всякого сомнения, вы найдете в ней хотя бы одного адвоката или медика, военного или чиновника, высшее должностное лицо или политического деятеля, преподавателя или литератора, газетчика или поэта. Мы являемся народом, которым овладела мания старых и угасающих наций: болезненная потребность говорить, писать, но не работать, «создавать> слова, а не вещи, ‒ болезнь, достойная сожаления, признак слабости и упадка сил. Почти каждый из нас со страхом смотрит на активные профессии, требующие энергичной воли и боевого духа, потому что мы не хотим сражаться, страдать, рисковать и пробивать себе дорогу к благосостоянию и независимости. Лишь очень немногие решаются подвергнуть себя суровым испытаниям в горных районах, жить в пунах, бороздить наши моря, исследовать наши реки, строить ирригационные сооружения для наших полей, извлекать богатства из наших рудников! Даже промышленные предприятия и торговля с их риском и заботами отпугивают нас. В то же время мы видим, как с каждым годом' растет число тех, кто любой ценой стремится достичь спокойствия, обеспеченности, положения 1 См. очерки о национальной экономике и аграрной проблеме в данном труде. 10 Мариатеги 
государственного чиновника или лица свободной профессии с их полудремотным состоянием. К этому нас толкает и поощряет все общество. Отцы семейств отдают предпочтение адвокатам, докторам, чиновникам, литераторам и преподавателям. Итак, книжные знания торжествуют, слово и перо переживают свой золотой век, и, если это положение быстро не исправится, Перу станет, подобно Китаю, землей обетованной для чиновников и литераторов> '. Изучение истории капиталистической цивилизации дает возможность понять с исчерпывающей полнотой причины существования в Перу общественного строя, характеристику которому дал доктор Вильяран в приведенном выше отрывке. Испания отстала в своем капиталистическом развитии. Она до сих пор не сумела еще освободиться от оков средневековья. В то время как в Центральной и Восточной Европе в результате войны были сокрушены последние бастионы феодализма, в Испании они продолжают оставаться неприкосновенными по сей день, пребьгвая под защитой монархии. При углубленном изучении истории Испании можно обнаружить, что эта страна никогда не пережила закончен~ной буржуазно-либеральной революции. Третьему сословию здесь никогда не удавалось одержать полной победы. Капитализм все с большей отчетливостью выступает как явление, неразрывно связанное с либерализмом и протестантизмом и созвучное с ними. Это, собственно, не есть какой-то принцип или теория. Скорее это эмпирический вывод, основанный на практике. Установлено, что капитализм ‒ индустриальное и машинное производство — достиг наиболееполного развития у англосаксонских народов, этих приверженцев либерализма и протестантства 2. Лишь в этих странах капиталистическая цивилизация развивалась в полную силу. Среди романских стран Испании в наименьшей степени удалось приспособиться к капитализму и либерализму. Пресловутый упадок Испании, который романтически настроенные истолкователи объясняют самыми ' М. V. Ч i11а r а п, Estudios sobre Educacion Naciona1, р.8,9. ~ Интересно и примечательно, что французские реакционеры называют францию скорее буржуазной, чем капиталистической нацией. 
различными и невероятными причинами, был всего-навсего следствием вышеуказанной неспособности. Требование европеизации Испании было требованием ее переустройства по образу и подобию буржуазно-демократической капиталистической Европы. Естественно, что основанные в Америке испанские колонии должны были страдать теми же недостатками. Вполне объяснимо, что в то время, как колонии Англии ‒ нации, предназначенной играть роль гегемона в век капитализма, — получали духовные и материальные ценности и энергию, исходившие от бурно развивавшейся страны, колонии Испании— нации, скованной традициями века аристократии, — подвергались влиянию, отмеченному печатью упадка. В колонизацию Америки испанцы привнесли свой средневековый дух. Они были всего лишь конкистадорами, но не колонизаторами. Перестав посылать к нам конкистадоров; Испания стала направлять сюда лишь одних вице-королей, духовных лиц и докторов. Сейчас считается, что испанская буржуазная революция произошла в Америке. Испанский либеральный буржуазный класс, задыхавшийся в метрополии, сформировался именно в колониях. В силу этого испанская революция и произошла не в метрополии, а в ее колониальных владениях. В период исторического развития, открытого этой революцией, в лучшем положении оказались те страны, где элементы этого либерального и буржуазного класса и соответствующей ему экономики были наиболее жизнеспособными и устойчивыми. В Перу они лишь зарождались. Здесь, на развалинах экономики и общественного уклада инков, остатки которых, подобно отдельным островкам, были рассеяны по всей территории страны, вице-королевство воздвигло феодально- аристократический строй, представлявший собой копию строя деградировавшей метрополии со всеми ее пороками, но без ее корней. Таким образом, сложившийся в Перу общественный строй, который доктор Вильяран обличал в своей академической речи, произнесенной в 1900 году, был обусловлен в основном испанским наследием. Это признает и доктор Вильяран, хотя сама его принадлежность к сивилистской партии не давала ему возможности сколько-нибудь свободно высказывать свои суждения, идущие вразрез с позицией того класса, интересы которого выражала 147 
его партия, класса, непосредственно порожденного эпохой вице-королевства и считающего себя законным наследником его привилегий. «Испанская Америка была, ‒ писал доктор Вильяран, — не местом трудовой деятельности и поселения, а лишь объектом эксплуатации. Испанские колонисты приезжали туда в погоне за легкой наживой, за уже созданными и открытыми богатствами, которые можно было получить, не прибегая к какому-либо труду и сбережениям. Эти богатства были самой сокровенной мечтой испанских авантюристов, д~ворян, солдат, короля. И в самом деле, зачем трудиться, если в этом нет необходимости? Разве там нет индейцев? Разве их мало и они не достаточно кротки, старательны, неприхотливы и привычны к земле и климату? Вот так и породил индеец-раб праздного и расточительного богача. Но наихудшим из всего этого было то, что понятия «труд» и «рабство> как бы слились воедино, ибо фактически не было труженика, который не являлся бы рабом. На всякий физический труд начали смотреть с предубеждением, с естественным отвращением. Стали даже считать, что труд ‒ это дурное и позорное занятие. Этот взгляд на труд был оставлен нашими предками в качестве неотъемлемого наследства. Таким образом, уже в крови, от рождения в нас заложено отвращение к труду, любовь к приобретению денег без затраты собственных усилий, пристрастие к приятному безделью, увлечение праздниками и склонность к расточительству> '. Соединенные Штаты Америки являются творением рук пионера-поселенца, пуританина и еврея ‒ людей, обладавших огромной силой воли и стремившихся, помимо всего прочего, к достижению утилитарных и практических целей. В Перу же, напротив, обосновалась раса, которая и на своей родной земле была лишь расой вялых и мечтательных людей, почти совершенно неприспособленных для свершения дел индустриальной и капиталистической эпохи. Потомки же этой расы скорее унаследовали от нее ее пороки, чем достоинства. Этот тезис о неспособности испанской расы освобо диться от оков средневековья и приспособиться к требованиям эпохи капитализма и либерализма с каждым 148 ' М. Ч, Vi t ta r a n, Estudios sobre Educacion Nacional, р, 27. 
днем все более подтверждается научной интерпретацией истории '. Среди нас, всегда явно тяготевших 'к примитивному идеализму в историографии, в настоящее время утверждается реалистический взгляд на данный вопрос. Сесар А. Угарте в своем «Очерке экономической истории Перу» пишет, например, следующее: «Какую новую жизненную энергию дала Перу новая раса? Психологический склад испанского народа XVI столетия не совсем подходил для целей экономического развития гористой и неисследованной земли. Это был народ воинов и рыцарей, только что закончивший восьмивековую борьбу за отвоевание своей земли у мавров и целиком захваченный процессом политического объединения. Он не обладал в тот период качествами, необходимыми для занятия экономической деятельностью, привычкой к постоянному труду и бережливостью. Родословные предрассудки и пристрастие к бюрократизму отвращали испанцев от работы в поле и на промышленных предприятиях, поскольку они смотрели на нее как на занятие для рабов и черни. Большинство конкистадоров и первооткрывателей XVI века были неимущими людьми, но их вдохновляло отнюдь не стремление найти свободные и богатые земли, чтобы добиться на них с помощью мирного, упорного труда процветания. Наоборот, ими двигали лишь ненасытная жажда легкодоступных сказочных богатств и авантюристский дух завоевания и власти. И если среди этой толпы невежд и авантюристов и встречались отдельные лица, обладавшие большей культурой, то они были одержимы религиозным фанатизмом и стремились обратить аборигенов в христианскую веру» я. М~не кажется, что религиозный дух сам по себе не являлся препятствием для организации экономической жизни в колониях. Этот дух в еще большей степени был свойствен пуританам Новой Англии. Именно он и явился для Северной Америки тем источником духовной силы, благодаря которой она и достигла экономического величия. Что же касается набожности, то эпоха испанской ~ Испания ‒ это страна контрреформации. Следовательно, в основном она является антилиберальным государством, противником всего современного. 2 C. А. U g а г t е, Bosquejo 4е la Htstoria Есопоппса 4е] Peru. 149 
колонизации не отличалась особым усердием'. Унаследовав от вице-королевства, то есть от феодально-аристократического строя, его институты и методы народного просвещения, республика обратилась к Франции в поисках образца, по которому можно было перестроить свою систему образования. А такая перестройка началась сразу же после зарождения в стране элементов капиталистической экономики и класса капиталистов. Тогда деятельность нового государства стала характеризоваться определенной прогрессивной направленностью и известной способностью к упорядочению дел. Таким образом, к порокам, порожденным испанским наследием, присовокупились и отрицательные стороны французского влияния. Вместо ослабления и отхода от унаследованной республикой от вйце-королевства литературно-риторической концепции в области образования французское влияние скорее подчеркнуло и усугубило ее. Во Франции в противоположность тому, что произошло в Англии, Германии и Соединенных Штатах, капиталистическая цивилизация не достигла своего полного развития. Одной из причин этого были недостатки во французской системе просвещения. В этой стране, с которой мы скопировали много того, что стало теперь анахронизмом, до сих пор не разрешены коренные проблемы образования, например проблема единой начальной школы и проблема техническогообразования. Детально рассматривая этот вопрос в своей книге «Созидание>, Эррио отмечает следующее: «Действительно, сознательно или нет, мы остались верными тому преклонению перед всемирной культурой, овладение которой, как казалось нашим отцам, являлось лучшим средством достижения утонченности и изящества ума. Француз ‒ поклонник общей идеи, хотя он никогда не осознает, что же подразумевается под этим понятием. Наша печать, наши речи полны общих мест»а. «Хотя мы уже живем в ХХ веке, у нас все еще нет своего плана национального образования. Господствовавшие у нас политические течения каждое по-своему оказывали влияние на проблему образования. Если посмотреть на этот !50 . ' См. очерк «Религиозный фактор>. ' Edouard Herriot, Сгеег, р. 95. 
вопрос с более беспристрастных позиций, то предпринятые усилия покажутся просто жалкими> '. И далее, напомнив, что Ренан * возлагал часть ответственности за поражения Франции в 1870 году на существовавшую систему народного образования, враждебную всякому прогрессу и исходящую из того, что на веки веков обеспечено величие французского духа, Эррио добавляет: «Поколение 1848 года оставило для нашей страны программу народного просвещения, которая никогда не была претворена в жизнь и даже не понята. Наш учитель Константин Пекье** сожалел о том, что народное образование все еще не имеет социальной направленности и что привилегии от рождения остаются в силе и в сфере воспитания детей» 2. Эррио, демократические взгляды которого не подлежат сомнению, в подкрепление своих идей приводит также и точку зрения сотрудников «Университе Нувель» и других сторонников радикальной реформы образования. Согласно его концепции 'истории народного образования во Франции, французская революция привела к возникновению новых идей, отличающихся широтой взгляда на проблемы образования. <С необыкновенной энергией и решительностью Кондорсе требовал предоставления всем гражданам неограниченных возможностей для получения образования, бесплатного обучения на всех ступенях, одновременного развития физических, умственных и моральных способностей учащихся». Но после Кондорсе пришел Наполеон. «1808 год, ‒ пишет Эррио, — явился антитезисом 1792 года. В дальнейшем борьба междуэтими антагонистическими принципами не прекращалась. Оба принципа были положены в основу деятельности наших учебных заведений. Они и по сей день довольно плохо увязаны между собой. Наполеон занимался в основном средней школой, которая должна была подготовить необходимых ему чиновников и офицеров. Мы считаем, что значительная доля вины за столь длительное невежество, в котором пребывал наш народ в течение XIX века, ложится на Наполеона. Деятели 1793 года мечтали о чемто другом. Даже в колледжах и лицеях не было ничего, что могло бы пробудить свободную мысль, даже в 1 Е d î и а г d Н е г r i î t, Сгеег, р. 125. ' Там же, стр. 127. 
высших учебных заведениях не было места для бескорыстного служения науке или искусствам. Третьей рес-публике удалось освободить университеты от этих оков и вернуть их к традициям так называемых сектантов, основавших Нормальную школу, Консерваторию технических наук и искусств'. Но она не смогла полностью порвать с той узкой точкой зрения, приверженцы которой пытались отгородить университетскую жизнь от жизни всей нации. Республика сохранила от времен империи чрезмерную страсть к ученым степеням, излишнюю приверженность к различным церемониям и ритуалам, которые составляли не только силу, но и опасность воспитания иезуитов> '. Таково было, по овидетельсгву либерально-демократического представителя французской буржуазии, состояние образования в стране, из которой мы в течение долгих лет с достойным сожаления заблуждением импортировали методы преподавания и учебники. Этим просчетом мы обязаны аристократии времен вице-королевства, которая, обрядившись в одежды республиканской буржуазии, сохранила и при республике свои привилегки и принципы колониальных времен. Аристократия уже не хотела давать своим детям сугубо догматическое воспитание в королевских колледжах метрополии, а стре.милась дать им утонченное консервативное воспитание по образцу французских иезуитских колледжей эпохи реставрации. В 1908 году доктор М. В. Вильяран, выступивший за принятие североамериканской системы просвещения, заявил в своей диссертации, посвященной иностранному влиянию в области образования, об ошибочности нашей ориентации на Францию: «Несмотря на свою замечательную интеллигенцию, ‒ отмечал он, — эта страна не смогла до сего времени в достаточной мере модернизировать, демократизировать и унифицировать свою систему и методы образования. Наиболее выдающиеся французские писатели первыми признают этот факт» '. При этом доктор Вильяран опирается на точку зрения Тэна **, считавшегося неоспоримым авторитетом среди интеллигентов партии сивилистов, к которым он обращался. 152 ' Ed ouard Нег riot, Сгеег, р. 120, 123, 124. ' М. Ч. Ч111агап, Estudios sobre Educacion Nacional, р. 74. 
Французское влияние не ликвидировано и по сей день. Следы его сохранились еще в наших учебных программах, но особенно сильно его дух дает себя знать в средней и высшей школе. Однако период французского влияния закончился после того, как начали распространяться североамериканские принципы образования, под влиянием которых и были осуществлены последние реформы. Итак, мы можем подвести итог этому влиянию, уже заранее зная, что он будет сведен с огромным пассивом. К пассиву следует отнести и ответственность за преобладание в стране лиц свободных профессий. С исторической точки зрения основной порок системы народного образования в Перу, неспособной подготовить здоровые и способные кадры руководителей, заключался в том, что она не соответствовала требованиям национального экономического развития страны и игнорировала существование индейского фактора. Стоит добавить, что этот порок присущ почти всем аспектам политического развития республики. Период реорганизации экономики страны на сивилистской основе, начатой в 1895 году правительством Пьеролы, повлек за собой и пересмотр системы и методов народного образования. Вновь начинается процесс, прерванный войной 1879 года и ее последствиями, ‒ процесс создания экономики капиталистического типа. И уже в силу этого обстоятельства возникает вопрос о постепенном приспособлении народного образования к нуждам этой развивающейся экономики. Государство, не занимавшееся во времена своего безденежья и упадка начальной школой и возложившее эту заботу на муниципальные советы, вновь берет школу под свою опеку. С созданием «Эскуэла Нормаль де Пресепторес» ' закладываются основы для развития публичной, или, точнее говоря, общедоступной начальной школы, которая ранее была лишь олицетворением креольской косности и дилетантства. С восстановлением «Эскуэла де Артес и Офисиос»' был намечен путь развития и для технического образования. ' Высшее учебное заведение, готовившее преподавателей для начальных школ. ‒ Прим. ред. ~ Высшая школа прикладных наук, ремесел и искусств. Готовила кадры технической и гуманитарной интеллигенции,‒ Прим. ред. 
В истории народного образования этот период характеризуется своей прогрессивной направленностью и ориентацией на англосаксонские образцы. Первым шагом в этом направлении была реформа среднего образования, предпринятая в 1902 году. Однако этот шаг мало что изменил, поскольку реформа ограничилась всего лишь областью образования. Сивилистский режим, восстановленный Пьеролой, не сумел и не мог дать верного направления своей политике в области образования. Окружавшие его интеллигенты, воспитанные в духе пустопорожней и напыщенной риторики или академического и расплывчатого эрудизма, были всего-навсего посредственными адвокатишками. Касики и чинуши режима, даже если они и стояли иногда по своему умственному развитию выше поставщика кули или торговца сахарным тростником, оставались в плену самых закоренелых аристократических предрассудков. Начиная с 1900 года доктор М. В. Вильяран выступает за реформу в области образования, которая привела бы систему просвещения в соответствие с начавшимся капиталистическим развитием страны. Его выступление в том же 1900 году, посвященное свободным профессиям, было первым эффективным обвинительным актом против аристократическо-гуманитарной концепции образования, унаследованной республикой от вице-королевства. В своей речи, защищая явно материалистическую, то есть капиталистическую, концепцию прогресса, он осуждал никчемный и архаичный иностранный идеализм, преобладавший до того времени и сводивший все к обучению «достойных» молодых людей. В заключение Вильяран заявлял о необходимости «срочной перестройки системы нашего образования с таким расчетом, чтобы поменьше производилось дипломатов и литераторов, побольше готовилось полезных людей, создателей богатств». «Великие европейские народы, ‒ добавил он, — пересматривают сейчас свои планы в области образования, избирая, как правило, систему американского образования, потому что они понимают, что потребности эпохи требуют прежде всего людей дела, а не литераторов и эрудитов, а также потому, что все эти народы вовлечены в той или иной степени в великое гуманное предприятие по широкому распространению своей торговли, своей цивилизации и своей расы, Следуя примеру великих наций Евро- 
пы, мы также обязаны исправить ошибочный курс нашего национального образования с тем, чтобы готовить людей-практиков, наиболее энергичных, так как именно в них нуждается наша родина, чтобы стать богатой и, следовательно, сильной> '. Реформа 1920 года означает победу направления, восхваляемого доктором Вильяраном, и, следовательно, торжество североамериканского влияния. С одной стороны, в основу конституционного закона об образовании, принятого и вступившего условно в силу в 1920 году, был положен законопроект, первоначально подготовленный комиссией, председателем которой был Вильяран, а советником ‒ американский специалист доктор Бэрд. Этот законопроект был затем переработан в другой комиссии, которую также возглавлял доктор Вильяран, и, наконец, он выправлялся доктором Бэрдом — главой североамериканской миссии, приглашенной правительством для реорганизации системы народного образования. Кроме того, осуществление положений этого закона было временно доверено той же группе американских специалистов. В целом импорт американских методов обучения был вызван отнюдь не всеобщей усталостью от пустопорожнего славословия романской школы, а духовной потребностью, порожденной становлением и ростом нашей капиталистической экономики. В политическойобласти этот исторический процесс развития вызвал падение олигархии, представлявшей феодальную касту, которая была не в состоянии превратиться в класс капиталистов; в области образования он привел к окончательному принятию решения о перестройке нашей системы образования, вдохновленного примером страны, добившейся наибольших успехов в своем промышленном развитии. Таким образом, реформа 1920 года была шагом, отвечавшим общему ходу исторического развития страны. Однако оба движения, как политическое, сломившее господство старого аристократического сивилизма, так и параллельное и солидарное с ним движение за реформу системы народного образования, были обречены в конечном счете на застой. Существование феодального режима на большей части территории страны препятствовало и срывало практическое осуществление либерально-демо- i N. V. Vi!1à г а n, Estudios sobre Educacion Nacional, р. 33. 
кратической программы. Демократизировать образование в какой-либо стране невозможно без демократизации ее экономики, а следовательно, и ее политической надстройки. У народа, который сознательно творит собственную историю, руководить реорганизацией своей системы образования должны его представители. Участие же в этом деле иностранных специалистов не должно выходить за рамки сотрудничества. Вот по этой причине эксперимент с североамериканской миссией и потерпел провал. Прежде всего по этим же причинам новый конституционный закон остался скорее теоретической программой, чем руководством к действию. Ни существующая в стране система образования, ни сама практика обучения не отвечают духу и букве этого закона. По сколько-нибудь значительным проблемам нельзя смягчить противоречия и уменьшить разрыв, существующий между положениями закона и практикой. В своем исследовании, о котором никто не сможет сказать, что оно написано в негативном или полемическом духе, доктор Буронклэ отметил ряд просчетов и поправок, имевших место на протяжении всей неспокойной истории проведения этой реформы в жизнь. «Уже беглое знакомство с нынешними законоположениями и регламентами в области народного образования, ‒ пишет он, — позволяет нам увидеть, что многие из них не могли быть претворены в жизнь. Во-первых, положение о создании Главного управления и Национального совета по образованию было пересмотрено после принятия особого законодательного акта, упразднившего региональные управления — исполнительные органы, наделенные наибольшими техническими и административными полномочиями в области просвещения. Изменилась структура управлений и отделов, а учебные планы начальных и средних школ были пересмотрены. Положение о создании школ различных типов, предусмотренное законом, предано забвению, а система сдачи экзаменов и присвоения учительских званий нуждалась уже в полном пересмотре. Вопрос об определении категорий школ и сложной классификации колледжей, чего требовал регламент о среднем образовании, остался нерассмотренным. Функции Национального экзаменационного совета были переданы экзаменационно-учебному управлению, а вся система в целом изменена. И, наконец, в области высшего образо- 
вания, структура которого нашла наиболее детальное отражение в законе, были осуществлены лишь частичные преобразования. Уже в самом начале окончились неудачей попытки создать университет технических школ, а высшие учебные заведения по сельскому хозяйству, педагогике, инженерному делу и торговле не были даже основаны. Учебный план для университета Сан-Маркос выполнен неполностью, а университетский студенческий центр, для руководства которым пригласили специальный персонал, вообще не был создан. И если мы рассмотрим ныне действующие регламенты, касающиеся начального и среднего образования, то также увидим, что бесчисленное количество положений было пересмотрено или вообще не осуществлено. Немного найдется в Перу законов и регламентов, которые сразу же после принятия подвергались всестороннему пересмотру. Дело дошло до того, что сейчас в школьной практике существует гораздо больше пересмотренных или даже неприменяемых положений по сравнению с теми, которые были зафиксированы в законе и его регламентации» '. Такова умеренная и осторожная критика одного из чиновников, который отнюдь не руководствовался революционными идеями. И, несомненно, имдвигаложелание помочь стране. Нет нужды IIDHBQIlHTh какие-то дополнительные доказательства (например, то, что до сих пор не удалось добиться выделения на нужды начальной школы предусмотренных законом 10 процентов от дохода казначейства!), чтобы с полным правом заявить о крахе реформы 1920 года'. К тому же это было косвенно признано и самим Национальным советом по образованию, высказавшимся за пересмотр конституционного закона. Тем из нас, кто в этой дискуссии стоит на позициях революционной идеологии, следует прежде всего подчеркнуть, что провал реформы 1920 года обусловлен ' В о uro и с l е, Cien anos de politica educacional, «Là Prensa» el 9 de diciembre de 1924. В 1926 году общие расходы по государственному бк)дебету составили 10 518 960 перуанских фунтов. На образование было выделено 1000184 перуанских фунта, из них на начальное ‒ лишь 859 807. 
отнюдь не чрезмерной притязательностью и не ультрасовременными идеалами ее постулатов. Со многих точек зрения эта реформа ограничена по своим целям и консервативна по самой своей сущности. Она сохраняет в области образования без всяких существенных изменений все классовые и имущественные привилегии. Реформа не открывает дорогу к высшим ступеням образования тем детям, которые проявили свои способности уже в начальной школе, поскольку ни в коей мере не обязывает последнюю заниматься подобным отбором. Реформа ограничивает детей пролетарского происхождения рамками начального обучения, подразделяющегося на общее и профессиональное, и не предусматривает никакого отбора учеников. В то же время она сохраняет частную начальную школу, разделяющую детей непреодолимым барьером с самого раннего возраста по их классовой и даже узкосословной принадлежности. Единственно, что предусматривает реформа, ‒ это бесплатное начальное образование. Что касается обучения в средней школе, то в реформе даже не говорится о старой системе предоставления государственных стипендий небольшому числу учащихся — исключительно лучшим ученикам. В отношении стипендий в конституционном законе вообще говорится в чрезвычайно туманных выражениях, причем закон практически признает право на поддержку со стороны государства лишь за учащимися, уже поступившими в колледжи. Так, статья 254 гласит: «По предписанию регламента право на обучение и на содержание в интернатах национальных колледжей может быть предоставлено в виде поощрения несостоятельным молодым людям, выделяющимся своими способностями, поведением и прилежанием в учебе. Эти стипендии должны назначаться директором регионального управления по представлению Совета профессоров соответствующего колледжа» '. Все эти ограничения не позволяют считать реформу 1920 года, за которую в свое время выступал доктор Вилья ран во имя буржуазно-демократических принципов, даже демократической. 1 «Ley Organica 4е Ensenanza 4е 1920», Е41с14п Oficial, р. 84 
Университетская реформа. Идеология и требования Студенческое движение, начало которому положила борьба студентов университета Кордовы за университетскую реформу, свидетельствовало о рождении нового поколения латиноамериканцев. Материалы о движении за университетскую реформу в странах Латинской Америки, умело подобранные Габриэлем дель Масо по поручению Университетской федерации Буэнос-Айреса, дают ряд убедительных доказательств духовного единства этого движения '. Выступления университетских студентов в Аргентине, Уругвае, Чили, Перу и других странах имеют одинаковое происхождение и вызваны одной причиной. Поводом к этим выступлениям, как правило, был какой-нибудь второстепенный инцидент. Однако движущим и стимулирующим фактором этих выступлений было то душевное состояние, то идейное течение, которое можно назвать, не совсем, может быть, точно, «новым духом>. Поэтому-то движение за университетскую реформу во всех университетах Латинской Америки имело сходные черты. В связи с этим, хотя студенты латиноамериканских стран руководствовались в этой борьбе специфическими требованиями внутренней жизни своих университетов, все они, казалось, говорили на одном и mM же языке. Кроме того, это движение за университетскую реформу тесно связано с послевоенным брожением умов. Мессианские настроения, революционные чувства, мистические страсти, столь свойственные послевоенному периоду, находили особенно глубокий отзвук среди университетской молодежи Латинской Америки. Распространявшееся убеждение, что мир вступает в новую эпоху, пробуждало среди студентов жажду выполнить героическую миссию, свершать исторические деяния. И естественно, что понимание пороков и недостатков существовавшего социально-экономического строя было мощным стимулом, укрепляющим волю и стремление к обновлению всей жизни. Мировой кризис поставил народы Латинской Америки ' «Là Reforma Universitaria>. Buenos Aires, 1926 ‒ 1927, 6 tomos. Совместное издание Аргентинского медицинского общества и Центра студентов-медиков. 159 
перед острой необходимостью скорейшего пересмотра H решения всех проблем, связанных с организацией и развитием их стран. Вполне естественно, что новое поколение относилось к этим проблемам с такой обостренностью чувств, какой не знали предыдущие поколения. И в то время как деятельность прошлых поколений в соответствии с темпами развития их эпохи была эволюционной, а подчас и пассивно-эволюционной, деятельность нового поколения была стихийно революционной. Вначале идеологии студенческого движения недоставало целостности и самостоятельности. В ней явно чувствовалось влияние идей Вильсона. Либерально-демократические и пацифистские иллюзии, порожденные в 1918 ‒ 1919 годах проповедями Вильсона, принимались латиноамериканской молодежью за чистую монету и считались революционными. Причины этого легко объяснимы. Так же обстояло дело и в Европе, где не только левые буржуазные течения, но и старые социал-демократические партии сочли за новые либерально-демократические идеи, которые были омоложены красноречием и апостольским рвением североамериканского президента. Только в результате крепнущего с каждым днем сотрудничества с рабочими профсоюзами, в огне борьбы против консервативных сил и конкретной критики интересов и принципов, служащих опорой существующего строя, университетский авангард смог выработать определенную идеологическую направленность своего движения. Такова позиция наиболее авторитетных представителей нового поколения студенческой молодежи, с которой они оценивают начало и ход борьбы за универ. ситетскую реформу. Ни у кого не вызывает сомнения, что это движение, которое еще совсем недавно только выработало свою программу, далеко не ограничивается постановкой чисто университетских проблем и что, судя по его тесным и крепнущим связям с авангардом трудящихся и борьбе против старых экономических привилегий, его следует рассматривать как одно из свидетельств процесса глубокого обновления Латинской Америки. Так, Паласиос, делая самые крайние выводы о ведущейся борьбе, заявляет, что «пока существует нынешний общественный строй, университетская реформа не сможет затронуть глубинных корней проблемы образования». «Она достиг- 
нет своей цели, ‒ добавляет он, — если очистит университеты от плохих профессоров, смотрящих на свою работу как на бюрократическое занятие; если обеспечит, как это имеет место в других странах, допуск к преподаванию всем лицам, способным им заниматься, вне зависимости от их общественных, политических или философских убеждений; если, хотя бы отчасти, устранит шовинизм и разовьет у учащихся привычку к исследовательской работе и чувство лежащей на них ответственности. В лучшем случае правильно понятая и удачно проведенная реформа будет способствовать тому, чтобы университет не был тем, чем по сути дела он является во всех странах и каким он был даже в России (где в отличие от других стран имелась передовая интеллигенция, в решительный час, однако, позорно саботировавшая революцию) — Бастилией реакции, — а стремился бы отвечать высоким требованиям века» '. Существующие оценки значения университетского движения, естественно, полностью не совпадают. Однако если исключить оценку реакционных кругов, заинтересованных в том, чтобы сузить цели реформы, свести ее к вопросам внутренней жизни университета и образования, то все, кто был искренне вдохновлен ее подлинными идеалами, видят в ней утверждение «нового духа», подразумевая под этим революционный дух. Рассматривая этот вопрос со своей философской точки зрения, Рипа Альберди склонялся к тому, чтобы считать это становление победой идеализма ХХ века над позитивизмом XIX века. «Возрождение духа аргентинского народа, ‒ заявлял он, — вызвано деятельностью молодого поколения, которое, проходя по нивам современной философии, почувствовало, что их чело овевает ветер свободы». Однако и сам Рипа Альберди понимал, что реформа должна была сделать университет способным выполнить лежащую на нем «социальную функцию, составляющую весь смысл его деятельности»и. В двухтомнике работ, посвященных движению за университетскую реформу, Хулио В. Гонсалес приходит к более правильным выводам. «Движение за университетскую реформу, ‒ пишет он, — свидетельствует о появлении 1 «La Reforma Universitaria>, t. 1, р. 55. ' Там )ке, р. 44. 11 Мариатеги 161 
нового поколения, не связанного с предыдущим, ‒ поколения, обладающего иными чувствами, собственными идеалами и своей особой миссией, которую ему предстоит выполнить Реформа — это не простое и изолированное от всего явление, если такие вообще встречаются. С точки зрения причины и следствия она связана с последними событиями, местом действия которых была наша страна и которые, в свою очередь, являются следствием происходящих в мире событий. Рассматривать университетскую реформу только как проблему чисто университетскую или, более того, только под углом зрения тех возможных последствий, которые она могла бы иметь в области культуры, было бы просто ошибкой, если не сказать абсурдом. Подобное заблуждение неизбежно привело бы нас к такому решению проблемы, которое совсем не соответствовало породившей ее реальной действительности. Скажем без обиняков: университетская реформа — это часть вопроса, который был выдвинут материальным и духовным развитием нашего общества в результате кризиса, порожденного войной» '. Гонсалес тут же указывает на европейскую войну, на русскую революцию и на приход к власти партии радикалов как на решающие факторы, вызвавшие в Аргентине движение за университетскую реформу. Хосе Луис Лануса указывает на другой фактор‒ на эволюцию среднего класса. Большинство студентов принадлежит к различным прослойкам этого класса. А бесспорно, что пролетаризация среднего класса явилась одним из социальных и экономических последствий войны. Лануса выдвигает следующий тезис: «Коллективное студенческое движение такого широкого общественного диапазона, как движение за университетскую реформу, не могло бы возникнуть в период, предшествовавший войне в Европе. Со времен Альберди, когда начала развиваться наша еще слабая промышленность, стала ощущаться необходимость в обновлении методов обучения и выявилась отсталость университета в свете современных течений мировой мысли. Однако в те времена университетский средний класс, занимая привилегированное положение, был спокоен. К несчастью для этого класса, по мере роста крупной промышлен- 162 ' «Là Reforma Universitaria», t. 1, рр. 58, 86, 
ности, усиления классового расслоения и процесса пролетаризации интеллигенции безмятежному спокойствию приходит конец. Учителя, журналисты и торговые служащие объединяются в профессиональные союзы. Студенты не могли остаться в стороне от общего движения» '. Мариано Уртадо де Мендоса в целом присоединяется к выводам, сделанным Ланусой. «Университетская реформа, ‒ указывает он, — представляет собой прежде всего и главным образом общественное явление, причины которого коренятся в другом, более общем и более широком явлении, порожденном всем ходом экономического развития нашего общества. Поэтому было бы ошибкой рассматривать борьбу за университетскую реформу лишь в узкоуниверситетском аспекте, как какуюто проблему обновления руководства университета, под углом зрения методики преподавания или как некую попытку применения новых приемов исследования для овладения богатствами культуры. Но мы допустим ошибку и тогда. когда будем рассматривать эту борьбу лишь как результат новых идей, порожденных великой войной и русской революцией, или как дело рук только нового поколения, появившегося и «выступающего вне всякой связи с предыдущим, обладающего иными чувствами, собственными идеалами и своей особой миссией, которую ему предстоит выполнить». Уточняя свою точку зрения, Мендоса далее добавляет: «Университетская реформа — не что иное, как результат пролетаризации среднего класса, неизбежно происходящей, когда капиталистическое общество достигает определенной стадии своего развития. Это значит, что в нашем обществе происходит пролетаризация среднего класса и что университет, почти все учащиеся которого являются представителями этого класса, первым ощущает ее последствия, ибо он был типичным и самым характерным порождением капиталистического строя» ~. Во всяком случае, в ходе борьбы за реформу повсеместно создавались группы студентов, которые в тесном единении с пролетариатом взялись за распространение передовых общественных идей и изучение марксистской ~ «Là Reforma r Iniversitaria», t. 1, р. 125. ' Там же, р. 130. 163 
теории. Возникновение народных университетов, при создании которых руководствовались совсем иными взглядами, чем те, которыми в былые времена вдохновлялись робкие попытки распространения университетских знаний, происходило по всей Латинской Америке под непосредственным влиянием студенческого движения. Во всех латиноамериканских странах из стен университета вышли группы специалистов по экономике и социологии, которые поставили свои знания на службу пролетариата, обеспечив его в ряде стран интеллектуальным руководством, которого раньше у него обычно не было. Наконец, наиболее энергичные пропагандисты и глашатаи политического единства Латинской Америки принадлежали большей частью к бывшим лидерам движения за университетскую реформу, сохраняя таким образом свои континентальные связи, что является еще одним доказательством реальности существования «нового поколения». Если сопоставить данное явление с тем, что происходит в университетах Китая и Японии, то станет очевидной строгая историческая правомерность этого явления. В Японии идеи социализма впервые стали пропагандироваться с университетской кафедры. В Китае университет играл, по вполне очевидным причинам, еще более активную роль в формировании нового национального самосознания. Китайские студенты составляют авангард революционного националистического движения, которое, вдохнув в эту огромную азиатскую нацию новые силы и указав ей новое направление, предопределило огромное влияние последней на судьбы мира. И здесь оценка наиболее авторитетных исследователей Запада полностью совпадает. Однако в данном очерке я не ставлю своей задачей проанализировать все последствия и взаимосвязи университетской реформы с важнейшими проблемами политического развития Латинской Америки. Поскольку факт солидарности студенческого движения с общим историческим движением этих народов выявлен, попытаемся теперь рассмотреть и определить специфические, лишь ему свойственные черты. Каковы же главные положения или идеи движения за реформу? 
Международный конгресс студентов, состоявшийся в Мехико в 1921 году, выдвинул следующие проблемы: 1) участие студентов в управлении университетами; 2) введение института независимых преподавателей и свободное посещение лекций. Студенты Чили объявили о своей поддержке следующих принципов: 1) автономия университета, рассматриваемого как объединение студентов, профессоров и лиц, уже получивших диплом; 2) реформа преподавательской системы путем учреждения института независимых преподавателей и, следовательно, свободного посещения учащимися кафедр, заключающегося в том, что в случае, когда два преподавателя ведут одну и ту же дисциплину, студенты могут свободно отдавать предпочтение лучшему; 3) пересмотр методики и содержания лекций и 4) расширение деятельности университета, которая рассматривается как средство эффективной связи университета с жизнью общества. Студенты Кубы выразили в 1923 году свои требования в следующей форме: 1) подлинная демократизация университетской жизни; 2) подлинное обновление педагогических и научных методов; 3) придание образованию подлинно народного характера. Студенты Колумбии потребовали в своей программе, сформулированной в 1924 году, организации университета на основе подлинной независимости, участия студентов в управлении, изменения методов работы. «Пусть наряду с кафедрой, ‒ говорится в этой программе,— функционирует семинар, открываются специальные курсы, создаются журналы. Пусть наряду с ординарным профессором работают внештатные профессора, а для работы преподавателя будут созданы такие условия,которые могли бы обеспечить его будущее, и пусть будет открыт доступ к преподаванию всем тем, кто достоин занять место в университете». Студенческий авангард университета в Лиме, верный принципам, провозглашенным в 1919 и 1923 годах, выдвинул в 1926 году следующую платформу: защита автономии университетов; участие студентов в управлении и выработке программы деятельности своих соответствующих университетов или специальных школ; предоставление студентам права голоса на выборах ректоров университетов; обновление педагогических 
методов; предоставление студентам совещательного голоса при решении вопроса о замещении должностей на кафедрах; привлечение к преподаванию в университете виднейших представителей неуниверситетского мира; распространение культуры среди общества путем создания народных университетов и т. д. Принципы, выдвинутые студентами Аргентины, видимо, более широко известны в силу того, что с момента их провозглашения в университете Кордовы они оказали огромное влияние на студенческое движение Америки. К тому же они в основном совпадают с принципами, провозглашенными студентами других латиноамериканских университетов. Из этого беглого обзора видно, что к основным требованиям университетской реформы можно отнести: первое ‒ участие учащихся в управлении университетами и второе — функционирование наряду с официальными независимых кафедр, обладающих идентичными правами и возглавляемых преподавателями, доказавшими свои познания в данной области. Содержание и причины выдвижения этих двух требований помогут нам понять значение университетской реформы. Политика в области университетского образования и система преподавания в университетах Латинской Америки Обусловленный господством колониальной аристократии экономический и политический строй, и по сей день сохраняющийся в некоторых латиноамериканских странах, хотя и происходит его прогрессирующий распад, надолго поставил университеты Латинской Америки под опеку этой олигархии и ее клиентуры. Университетское образование, став привилегией богачей, если не касты или, по меньшей мере, определенной общественной прослойки, интересы которой полностью совпадают с интересами олигархии, неизбежно порождает тенденцию к академической бюрократизации. Это была своего рода судьба, от которой университеты не могло избавить даже эпизодическое влияние со стороны некоторых исключительных личностей. 
Университеты, казалось, ставили своей главной целью обеспечение господствующего класса докторами или адвокатами. Слабое развитие народного образования, ничтожный охват им населения закрывали представителям неимущих классов путь к высшему образованию. Даже начальной школой была охвачена (такое положение сохранилось и сейчас) лишь часть народных масс. Университеты, находившиеся под идейной и материальной опекой со стороны касты, лишенной, как правило, творческого начала, не могли даже и мечтать о выполнении более высокой функции по подготовке и отбору одаренных лиц. Их бюрократизация неизбежно приводила к духовному и научному оскудению. И это отнюдь не было исключительным или характерным только для Перу явлением. В нашей стране оно продержалось дольше обычного лишь потому, что здесь с большим упорством цеплялись за сохранение полуфеодальной экономической структуры. Но даже и в таких странах, как Аргентина, которая гораздо быстрее индустриализировалась и демократизировалась, дух прогресса и преобразования коснулся университета лишь в самую последнюю очередь. Доктор Флорентино В. Сангинетти дает следующую краткую характеристику предреформенной истории университета Буэнос-Айреса: «В первые годы истории страны начинания университета на поприще культуры были весьма скромны, но он создал те очаги в городах, которые пропагандировали среди сельских жителей идею политического единства и конституционного правопорядка. Научный багаж университета был крайне скудным, но его хватало для нужд тогдашней среды и для проведения в жизнь медленных и скромных завоеваний человеческого ума. Позднее, когда произошла политическая консолидация страны, университет с ero аристократическо-консервативным характером породил на свет новый общественный тип ‒ доктора. Доктора стали патрициями второй республики, заменив постепенно в руководстве делами скотовладельцев и сельских касиков. Однако они покидали .стены университета, не имея достаточной интеллектуальной подготовки, необходимой для того, чтобы с полным знанием дела работать в сфере образования или руководить использованием нежданно-негаданно появлявшихся богатств, приносимых пампой и тропическим районом. На 167 
протяжении последних пятидесяти лет наша скотоводческая знать была вытеснена вначале из экономической жизни в силу все возраставшего и имеющего положительное значение соперничества со стороны более подготовленных в техническом отношении иммигрантов, а затем ‒ из политической жизни вследствие появления партий среднего класса. Тогда она, испытывая необходимость в каком-то рычаге, чтобы удержать свое влияние, овладела университетом, который и превратился вскоре в кастовую организацию. Его директора назначались пожизненно, а преподаватели набирались на основе права наследования. Это привело к установлению системы подлинного закостенелого рабства, исключающей проникновение каких-либо передовых влияний» |. Естественно, движение за реформу прежде всего должно было обрушиться на это консервативное засилье в университетах. Произвольное замещение должностей на кафедрах, покровительство бездарным профессорам, отстранение от участия в системе высшего образования внеуниверситетской интеллигенции, придерживавшейся независимых и новаторских взглядов, ‒ все это являлось явным следствием господства олигархической профессуры. Эти пороки можно было устранить только путем участия студентов в управлении университетами, учреждения независимых кафедр, введения свободного посещения и удаления бездарных профессоров, путем честного соперничества с более пригодными для преподавательской работы людьми. В ходе борьбы за реформу противодействие консервативной олигархии неизменно выступало в двух формах: 1) упорная солидарность с бездарными профессорами, отвергнутыми студентами, особенно в том случае, когда затрагивались фамильные интересы олигархии, и 2) не менее упорное сопротивление введению в состав профессуры внеуниверситетских или просто независимых преподавателей. Таким образом, эти два основных требования реформы имели диалектическую взаимосвязь: они не были следствиями абстрактных доктринерских рассуждений, а были порождены самой действительностью, опытом уроков, почерпнутых студентами в ходе своей борьбы. Большинство университетских препода- ' «Là Reforma Цпиега11апа», t. 1, р. 140, 141. 
вателей заняло явно непримиримую позицию в отношении этих важнейших принципов университетской реформы, первый из которых был теоретически провозглашен еще на конгрессе студентов в Монтевидео. Как в Аргентине, так и в Перу благоприятная внутриполитическая обстановка позволила добиться признания этих принципов со стороны правящих кругов. Однако как только эта обстановка изменилась, консервативные элементы из числа университетских преподавателей начали контрнаступление, которое в Перу уже практически свело на нет почти все завоевания реформы, в то время как в Аргентине, о чем свидетельствуют последние выступления студенчества против вылазок реакции, оно наталкивается на решительное сопротивление студентов. Однако без открытого и честного признания двух указанных принципов нельзя претворить в жизнь идеалы университетской реформы. Предоставление студентам права голоса ‒ мера, преследовавшая скромную цель: служить в качестве морального контроля над политикой профессоров, — является единственным жизненным импульсом, единственным элементом прогресса в жизни университета, в котором в противном случае бесповоротно возобладали бы силы застоя и регресса. Без этой предпосылки второе требование реформы — учреждение независимых кафедр — не может быть полностью осуществлено. Более того, право наследования, о котором нам рассказывает с такой убедительностью доктор Сангинетти, опять же становится правилом набора новых преподавателей. А сам научный прогресс теряет свой основной стимул, ибо ничто так не приводит к снижению уровня образования и науки, как олигархическая бюрократизация. Лимский университет В Перу в силу ряда обстоятельств колониальный дух свил свое гнездо именно в университете. Первой причиной этого явилось продолжение или сохранение в республике господства старой колониальной аристократии. Но этот факт был осознан только после того, как разрыв с колониалистской концепцией, точнее говоря, с «сивилистской» историографией, позволил новому поко- 169 
лению свободно подойти к исследованию перуанской действительности. Однако для того, чтобы правильно и всесторонне осмыслить нашу действительность, необходимо было, чтобы позиции старой касты пошатнулись, что проявилось в 1919 году, когда смену правительства пытались выдать за своего рода «разрыв» с прошлым. Когда доктор В. А. Белаунде назвал университет «связующим звеном между республикой и колонией», стремясь возвести его в ранг единственного и основного института исторической преемственности, он это облек в такую форму, как будто бы сделал важное открытие. До этого времени правящему классу, несмотря на его врожденную склонность к ностальгическому культу эпохи вице-королевства, что достаточно ясно раскрывало его подлинные чувства, все же удавалось сохранять иллюзии, что республика есть нечто отличное и независимое от колонии. Университет, эта, по избитому выражению, альма-матер нации, всегда считался официальными властями самой высокой трибуной республиканских принципов и идеалов. Тем не менее всегда ‒ исключая, по-видимому, лишь краткий период, при Галвесе и Лоренте, когда в нем действительно чувствовалось влияние либерализма, что отражало восстановление и продолжение того идеологического направления, которое наметил Родригес де Мендоса, — университет продолжал оставаться верным своим схоластическим, консервативным и испанским традициям. Разрыв между деятельностью университета и перуанской действительностью, которую так меланхолически констатировал Белаунде (что, однако, не помешало ему наделить университет титулом единственного и священного воплощения исторической. преемственности судьбы отечества), всецело объяснялся совершенно очевидным, хотя и не общепризнанным фактом разрыва между старым правящим классом и перуанским народом. Белаунде писал: «Печальная судьба уготована нашему университету, и это чувствуется в том, что его цели носят узкопрофессиональный характер и даже черты своего рода научного снобизма, а не преследуют задачи образования и тем более утверждения национального самосознания. Уже при беглом ознакомлении с историей РО 
университета, от его возникновения и до наших дней, в глаза бросается его следующая неприятная и пагубная черта ‒ оторванность от перуанской действительности, от жизни перуанцев, от нужд и чаяний страны»'. Белаунде не мог пойти дальше этого в своих исследованиях. Связанный по своему воспитанию и складу характера с феодальной кастой, примыкая к партии, вожаком которой он являлся, будучи одним из наиболее верных ее представителей, Белаунде и должен был ограничиться лишь констатацией этого ненормального явления, не пытаясь вскрыть его подлинные причины. Более того, он был вынужден в качестве объяснения причины этого разрыва выдвинуть некую «печальную судьбу». В действительности же влияние колониальной эпохи продолжало сохраняться в университете потому, что оно сохранялось ‒ несмотря на революцию независимости и существование либерально-демократической республики — в социально-экономической структуре страны, задерживая ее историческое развитие и подрывая ее жизненные импульсы. Вот почему университет не сыграл своей прогрессивной и творческой роли в жизни Перу. Он был не только чужд ее жизненно необходимым потребностям и обновительным общественным течениям, но даже враждебен им. Каста колониальных помещиков, укрепившаяся у власти в республике в бурный период военного каудилизма, — наименее национальный из всех факторов, действовавших в истории независимого Перу. «Печальная судьба» университета и была порождением именно этого фактора. После окончания периода, характеризовавшегося влиянием Галвеса и Лоренте, в университете вновь началась мрачная эпоха господства духа колониальной эпохи. И так продолжалось вплоть до студенческих выступлений 1919 года. Академическая речь доктора Хавьер Прадо на тему «Общественный строй Перу во времена испанского господства», произнесенная им в 1894 году, несмотря на осторожность и благоразумие ее автора, все же содержала попытку пересмотреть взгляды колониальной эпохи. Она могла бы стать исходным пунктом для преобразований, направленных на то, чтобы в какой-то степени приблизить работу университета к нашей исто- > V. А. В е! à и и d е, 1.а Vida Universitaria, р. 3. 171 
рии и нашему народу. Но поскольку доктор Прадо был тесно связан с теми интересами и взглядами, против которых в силу самой логики вещей оказались бы направленными эти преобразования, то он и предпочел возглавить одно из течений плоского позитивизма, который, апеллируя к Тэну, стремился теоретически оправдать деятельность сивилизма, вооружая его внешне вполне современными политическими идеями. Но они даже не смогли придать погрязшему в догматическом и красно- байском дилетантстве университету научного направления, что чувствуется и по сей день. Несколько позднее, в 1900 году, в произнесенной доктором Вильяраном речи о свободных профессиях в Перу также звучала осторожная критика господствующего в университете влияния колониальной эпохи, которое сохраняло и поддерживало аристократические предрассудки, вело к перепроизводству докторов и адвокатов. Но эта речь, как и все остальные эпизодические выступления сивилизма, отнюдь не ставила своей целью всколыхнугь (разве что слегка) это застоявшееся интеллектуальное болото. Застрельщиком процесса обновления методов обучения и духа, царившего в университете, выступило поколение, произвольно названное «футуристами>. К этому поколению принадлежали студенты, ставшие впоследствии профессорами. Они представляли Перу на студенческом конгрессе в Монтевидео и организовали университетский центр, заложив тем самым основы солидарности. А в ходе движения за реформу были конкретизированы организационные формы этой солидарности и определены более четко цели борьбы. Однако руководство в лице Ривы Агуэро, работа которого о перуанской литературе насквозь пропитана колониалистским духом, воспитывало это поколение университетских студентов в консервативном и традиционном духе. Характерно также, что это поколение, учитывая его происхождение и связи, появилось на исторической арене с миссией начать поход против литературного движения, возглавляемого Гонсалесом Прадой, и восстановить интеллектуальную гегемонию сивилизма, которую подрывала, особенно в провинциях, стихийная популярность радикальной литерат~ры. 172 
Реформа и реакция Студенческое движение, развернувшееся в Перу в 1919 году, черпало свои идейные стимулы из победоносного восстания студентов университета Кордовы и пламенного воззвания профессора Альфредо Л. Паласиоса. Однако вначале это восстание, являясь массовым выступлением студентов, в основном было направлено лишь против некоторых профессоров, известных своей явной бездарностью. Студентов же, стремившихся придать этой борьбе более широкий размах и сделать из нее далеко идущие выводы, студентов, добивавшихся того, чтобы первоначальный протест против бездарных профессоров и архаических порядков перерос в протест против закостенелого духа университета, было меньшинство. Движение пользовалось поддержкой и тех сту. дентов, которые придерживались ортодоксально сивилистских взглядов и следовали за глашатаями реформы постольку, поскольку разделяли мнение о явной без. дарности этих преподавателей и были убеждены, что они принимают участие всего лишь в более или менее безобидной школярской выходке. Это свидетельствует о том, что если бы преподавательская олигархия, которая была столь кровно заинтересована в сохранении своего интеллектуального престижа, своевременно предприняла минимум мер в университете по улучшению и модернизации образования, необходимых для того, чтобы не показать свою полную несостоятельность, она легко смогла бы сохранить свои позиции неуязвимыми еще целый ряд лет. Кризис 1919 года, которому преподавательская олигархия столь неумело пыталась противостоять, был ускорен попытками продлить на неопределенное время такое нетерпимое положение, когда между уровнем преподавания на кафедрах и общими успехами нашей культуры в целом ряде областей было явное несоответствие, что особенно проявлялось в литературе и искусстве. «Футуристское» поколение, выступая против романтически настроенного и находившегося вне стен университета «радикального» поколения, стремилось укрепить духовную мощь университета путем сосредоточения в его стенах всех лучших сил национальной культуры. Но оно не захотело или не смогло своевременно 
заменить на факультете словесности ‒ самом уязвимом факультете в этом отношении — старых, отставших от века и некомпетентных профессоров другими. Разрыв между постановкой дела преподавания литературы на этом факультете, с одной стороны, и улучшением вкусов и качества литературной продукции — с другой, стал особенно нетерпимым, когда появление нового поколения, открыто порвавшего с академизмом и консерватизмом наших парадоксальных «футуристов», явилось началом этапа расцвета и возрождения национальной литературы. Молодежь, посещавшая университетские лекции по литературе, стихийно приобретала вне университетских стен эстетический вкус и навыки, достаточные для того, чтобы понять всю отсталость и бездарность некоторых своих профессоров. Эти студенты, если рассматривать их как читателей, уже пережили увлечение «модернизмом», а университетская кафедра все еще продолжала оставаться в плену критериев и догм первой половины испанского XIX столетия. Историческая и литературная направленность группы, возглавившей движение 1919 года в университете Сан-Маркос, способствовала суровому, гневному и непримиримому осуждению и обличению профессоров, обвиняемых в отсталости и анахронизме. С факультета словесности критический дух распространился и на другие факультеты, где интересы олигархии и порожденная ей рутина также способствовали сохранению потерявших всякий авторитет профессоров. Но первая брешь была пробита именно на факультете словесности, и поэтому даже некоторое время спустя борьба велась скорее против «плохих профессоров», чем против «плохих методов» обучения. Наступление студентов началось с составления списка бездарных преподавателей, из котороготщательным образом были исключены те фамилии, по поводу которых могло возникнуть подозрение в том, что они были включены по мотивам личной неприязни к ним или под влиянием эмоций. Движение за реформу исходило в то время лишь из критерия профессиональной ценности преподавателя; идеологические соображения при таком критерии полностью исключались. Солидарность ректора и ученого совета с профессорами, попавшими в список, явилась одной из тех преград, которые лишь углу- 174 
били цели и задачи студенческого движения. Борющиеся студенты начали понимать, что олигархический характер профессуры и бюрократизм и застой в образовании были двумя сторонами одной и той же медали. Студенты выдвинули более широкие и определенныетребования. Первый национальный конгресс студентов, созванный в марте 1920 года в Куско, показал тем не менее, что движение за реформу еще не имело по-настоящему целеустремленной и до конца разработанной программы. Наиболее важным шагом этого конгресса было решение о создании народных университетов, которые должны были объединить революционное студенчество с пролетариатом и придать студенческим выступлениям более представительный и массовый характер. И несколько позднее, в 1921 году, позиция, занятая студентами в конфликте между университетом и правительством, свидетельствовала о полной дезориентации университетской молодежи. Более того, энтузиазм, с которым часть студентов, плененная оппортунистической и демагогической риторикой, являвшейся той идеологической контрабандой, с помощью которой реакция пыталась протащить предрассудки колониальной эпохи и пробудить к ней интерес, ринулась на поддержку реакционных профессоров, говорит о том упрямом преклонении, которое большинство студенчества все еще испытывало перед своими старыми кумирами. Тем не менее было очевидно, что поражение традиционного сивилизма способствовало победе студентов, достигнутой в 1919 году, когда 20 сентября был принят закон, разрешающий существование независимых кафедр и представительство студентов в Совете университета. Затем были приняты законы Ке 4002иМю 4004, наоснове которых правительство объявило вакантными места на кафедрах, занятые бездарными профессорами. С возобновлением работы университета ‒ в период, когда он был закрыт, связи между преподавателями и частью студенчества укрепились — новое университетское руководство свело на нет большинство завоеваний реформы. Однако «новый дух» среди студенческой массы уже пустил глубокие корни. И новые выступления студенческой молодежи уже не страдали идеологической путаницей, имевшей место до закрытия университета. Возобновле- 17ф 
ние университетских занятий в 1922 году, когда на пост ректора был избран доктор М. В. Вильяран, явилось в первую очередь компромиссом между правительством и профессорами, положившим конец конфликту, приведшему к закрытию университета в 1921 году. Основой для примирения явился конституционный закон об образовании. Закон этот был провозглашен исполнительной властью в 1920 году на основе полномочий, полученных от конгресса в октябре 1919 года, когда им был принят закон № 4004, санкционировавший принцип представительства студентов в управлении делами университета. Конституционный закон признал автономию университета, что удовлетворило профессорский состав, склонный по вполне понятным причинам в большей степени, чем раньше, к компромиссу. С другой стороны, правительство, также стремившееся найти основу для нормализации положения, было вынуждено полностью ратифицировать этот законодательный акт. Естественно, что компромисс поставил под угрозу все завоевания студенчества, достигнутые в значительной степени именно благодаря той обстановке, которую этот компромисс, хотя и временно, разрядил. И действительно, очень скоро были предприняты плохо замаскированные попытки аннулировать одну за другой все реформы 1919 года. Некоторые профессора возродили отвергнутую практику учета посещения лекций. Однако все эти попытки встретили сопротивление со стороны студентов. На настроения последних сильно повлияли решения конгресса студентов в Мексике, а затем страстное обращение молодежи юга страны, возглавленной Айа де ла Торре. Приступив к исполнению своих обязанностей, новый ректор, со свойственной ему умеренностью и благоразумной уравновешенностью, заявил о своей верности духу реформы и даже отважился на критику некоторых положений закона об образовании, заменившего свободную ассоциацию учащихся «центром университетских студентов» ‒ сугубо авторитарным и бюрократическим органом. Учитывая реакцию студенчества, Вильяран сразу же оценил все преимущества применения политики компромисса также и в отношении студенчества, избегая всяких неразумных реакционных акций, которые могли бы совсем некстати возбудить воинственный дух 17á 
студентов. Время ректорства Вильярана, когда ему удавалось ликвидировать все местные конфликты, спровоцированные консервативными профессорами, было также периодом сотрудничества между профессорами и студентами. Полная поддержка ценной и новаторской деятельности Сулена в университетской библиотеке, внимательное отношение к мнению и чаяниям студентов, с которыми часто консультировались, не касаясь особенно различия во взглядах, помогли ректору снискать глубокую симпатию. Еще более восторженно воспринималась деятельность декана медицинского факультета доктора Гастаньета. Он проводил аналогичную линию поведения, дальновидно руководствуясь в своих действиях духом сотрудничества со студентами. Улучшению отношений между профессорами и студентами способствовала деятельность молодых преподавателей. Подобная политика помешала возобновлению борьбы за реформу. С одной стороны, профессора проявляли готовность прилежно проводить в жизнь прогрессивную программу, отрекаясь, по крайней мере на словах, от реакционных идей. С другой ‒ студенты согласились на этот эксперимент с сотрудничеством, который многим из них казался необходимым в интересах защиты автономии и даже самого дальнейшего существования университета. События 23 мая наглядно показали все общественные и идеологические последствиясближения авангарда студенчества с трудящимися классами. Этот день был днем исторического крещения нового поколения, которое в силу чрезвычайно благоприятных обстоятельств начало играть свою роль в процессе нашего исторического развития, перейдя от борьбы за чисто студенческие требования к борьбе за общие или национальные требования. Это обстоятельство оживилореволюционное движение университетских студентов, вдохнув в него новую силу. Оно предопределило также перевес левой тенденции в реорганизованной вскоре после этого Федерации студентов и особенно на студенческих ассамблеях, которые в то время развернули необычайно живую и бурную деятельность. Помимо упразднения обязательного посещения лекций, завоевания реформы фактически свелись лишь к установлению неофициального контроля со стороны студенчества за общим курсом или, точнее, руковод- Д Мариатегц 
ством обучения. Хотя принцип представительства студентов в Совете университета официально признавался, но, располагая в то время таким средством, как ассамблея, они пренебрегали назначением в Совет своих постоянных депутатов, предпочитая оказывать свое влияние на ход рассматриваемых в нем вопросов путем проведения стихийных плебисцитов среди студенческих масс. И хотя эти массы возглавлял крайне боевой и динамичный авангард, но ‒ то ли потому, что перипетии борьбы с внутренней и внешней реакцией отвлекали его внимание, то ли потому, что у него еще не было достаточно ясного представления о целях и задачах образования,— он не использовал ассамблеи, которые носили скорее стихийный, чем целеустремленный характер, для выдвижения и достижения требований об улучшении методов преподавания. В этом отношении этот авангард довольствовался получением лишь скромных подачек да туманных обещаний, которые таяли в воздухе по мере того, как в аудиториях университета слабел или угасал дух авангардизма. Поэтому университетская реформа как реформа образования, несмотря на введение нового конституционного закона и благоприятную позицию, которую занимала по отношению к ней определенная часть преподавателей, дала очень немного. То, что пишет Альфредо Паласиос об аналогичном этапе реформы в Аргентине, может быть отнесено и к нашему университету. «Всеобщее движение, определявшее характер борьбы за реформу,‒ указывает Паласиос, — на своем первом этапе проявлялось исключительно в виде вмешательства студенчества в дела руководства университетом и в свободном посещении лекций. Но не было самого главного— обновления методов обучения и оживления самих занятий. Особенно трудно этого было добиться на факультетах права, где царили древние окаменевшие критерии. Существующие методы обучения приводили к невероятным крайностям. Чистые теории и чистые абстракции и никаких научно-исследовательских и экспериментальных работ. Подразумевалось, что из этих университетов должна выходить общественная элита, которая предназначена стать «правящим классом»; что там должны были рождаться финансисты, дипломаты, литераторы, политики... Однако оттуда выходили обла- 
давшие энциклопедическим невежеством утилитарные недоросли. Они знали все тонкости ведения тяжб и были в жизни опорой всякой несправедливости. Студенты слушали лекции без малейшего интереса, не стремились ни к упорным исследованиям, ни к настойчивым поискам, да и не было лабораторий, которые могли бы разбудить дремлющую энергию, укреплять характер, дисциплинировать волю и тренировать ум» '. Поскольку у нашего университета не было таких руководителей, как доктор Паласиос, которые были бы способны понять необходимость обновления методов преподавания, требуемого движением за реформу, и посвятить себя осуществлению этого дела со всей страстью и оптимизмом, аналогичное движение в Перу застряло на том этапе, до которого его смогли довести энтузиазм и усилия студентов. Период 1924 ‒ 1927 годов был неблагоприятным для движения за реформу университетского образования в Перу. Исключение 26 студентов из университета Трухильо в ноябре 1923 года явилось прелюдией наступления реакции. Через некоторое время все консервативные силы Лимского университета выступили на борьбупротив завоеваний 1919 — 1923 годов. Репрессивные меры правительства против студенческого авангарда университета Сан-Маркос развязали руки преподавателям: было исключено большинство студентов, которые своей бдительностью поддерживали среди студенчества боевую готовность, побуждали к борьбе, поддерживали дух реформы. Смерть двух молодых преподавателей, Сулена и Борха-и-Гарсия, свела до минимума число профессоров, стоявших на позициях новаторства. Уход доктора Вильярана привел к забвению традиции сотрудничества со студентами. Ректорат вступил в период временщины с присущими ей неорганизованностью и бесплодностью. Такое стечение неблагоприятных обстоятельств неизбежно должно было привести к возрождению старого духа консерватизма и олигархии. Исчезли стимулы прогресса и реформы, и обучение вновь погрязло в рутине. Типичные представители сивилистского мировоззрения возродили свою прежнюю абсолютную гегемонию. В обстановке затянувшейся временщины некоторое ~ А! f ге d î L. P a 1à сi î s, Là Nueva Universidad. 179 
время еще удавалось скрывать факт возвращения консерватизма на те позиции, с которых он был частично сметен реформистской волной. На выборах делегатов в 1920 году наметилось объединение левых сил студенчества. В предвыборных платформах группы, преобладавшей в новой Федерации студентов, были выдвинуты все основные идеи реформы'. И вновь репрессии пришли на помощь интересам реакции. Характерным явлением рассматриваемого периода реакции, пожалуй, была помощь, оказанная консервативным элементам Лимского университета теми самыми силами, которые, повинуясь развитию истории, пред- определившему их победу над традиционалистским «сивилизмом», внесли решающий вклад в борьбу за университетскую реформу в 1919 году. Но это ‒ не единственная причина кризиса университетского движения. В какой-то степени в кризисе была повинна и сама молодежь. Ход ее борьбы показывает, что в своем большинстве молодежь лишь короткое время проявляет энтузиазм. Это действительно недостаток, в котором издавна обвиняют латиноамериканцев. В одной из своих последних статей Васконселос пишет: «Основной порок нашей расы ‒ непостоянство. Неспособные к длительному усилию, мы не можем по этой причине действовать согласно плану или проводить в жизнь какое-либо намерение». И далее он добавляет: «Вообще не следует доверять энтузиастам. Энтузиаст— это то слово, которое принесло нам гораздо больше вреда, чем все остальные слова толкового словаря. Благородным словом «энтузиазм» мы взяли себе за правило прикрывать нашу национальную слабость: мы годны на то, чтобы начать или обещать, но никуда не годимся, когда нужно что-то заканчивать или выполнять обещанное> а. Но еще больше, чем непостоянство настроений студентов и их склонность к фразе, проведению реформы мешают расплывчатость и неточность программы и направленность большинства таких движений. Цели реформы не были ни ясно определены, ни до конца по11яты. Их обсуждение и изучение продвигается медленно. Реакция бессильна поработить молодежь умственно и духовно. Поэтому ее победы имеют лишь преходящее значение. ' «Amauta>, № 3, Noviembre de 1926. ' «Repertorio Атепсапо», t. ХЧ, 1927, р. 145. 180 
Напротив, исторические факторы реформы продолжают и сейчас оказывать свое действие на умы студентов, в душе которых по-прежнему живут, несмотря на временные разочарования, те идеалы, которые воодушевляли молодежь в кампаниях 1919 ‒ 1923 годов. Если в Лимском университете движение за обновление задерживается, то в университете Куско оно успешно развивается. Здесь профессорская элита принимает и одобряет принципы, выдвинутые студентами, свидетельством чему является проект реорганизации университета в Куско. Проект был подготовлен назначенной для этой цели правительством комиссией после того,, как оно временно закрыло университет. Проект, в составлении которого принимали участие профессора Фортунато Л. Эррера, Хосе Габриэл Коеио, Луис Э. Валькарсель, Х. Уриэль Гарсия, Леандро Пареха, Альберто Аранибар, П. и Х. С. Гарсия Родригес, безусловно, является наиболее важным официальным документом, когда-либо появлявшимся в связи с университетской реформой в Перу. Еще никогда не звучал в нашей стране столь громко голос преподавателей университета. Комиссия университета Куско порвала с традиционной рутиной и посредственностью, присущими, как правило, официальным комиссиям. Выдвинутый ею план предусматривает полное преобразование университета в крупный культурный центр, который мог бы эффективно направлять и стимулировать социально-экономическое развитие района Анд. В то же время устав университета в Куско содержит важнейшие положения реформы университетского образования в Испанской Америке. К числу «основных предпосылок>, на которые опиралась комиссия, относятся: создание института независимых преподавателей в помощь штатному профессорату; введение системы семинаров и коллоквиумов, упразднение экзаменов при окончании учебного года; обязанность преподавателей университета целиком посвятить себя просветительской миссии; участие занимающихся и окончивших студентов в выборах руководства университета; представительство студенчества в Совете. университета и в Совете факультета; демократизация обучения '. > «Revista Universitaria 4е1 Cuzco>, Ns 56, 1927, 181 
Кроме того, в решении уделяется особое внимание необходимости организовать университет таким образом, чтобы все аспекты ero деятельности имели практическую направленность и строго научную ориентацию. Университет в Куско стремится стать подлинным центром научноисследовательской работы, целиком поставленной на службу социального прогресса. Чтобы убедиться в том, что между основными положениями университетской реформы высшего образования ‒ в том виде, как они были сформулированы и подтверждены студенческими ассамблеями различных испаноамериканских стран, — и положением в Лимском университете существуют растущие противоречия, достаточно сравнить эти положения с соответствующими сторонами обучения в этом университете и его функционированием. Схематически это сравнение можно представить так. Участие студентов в руководстве университетом. Реакция борется за восстановление старой жесткой концепции дисциплины, понимаемой как абсолютное подчинение мнению и авторитету преподавателя. Совет деканов или от его имени ректор часто не разрешают проводить ассамблеи, на которых студенты могли бы высказывать свое мнение. Право студентов собираться для обсуждения своих вопросов впервые стало нарушаться. Назначение представителей студенчества, неугодных преподавателям, не санкционируется. Комитет последнего созыва Федерации студентов не смог начать работу и даже не был полностью укомплектован, поскольку он не имел на то благословения совета. Таким образом, кризис Федерации не был вызван самими студентами. Мнение студентов не только перестало оказывать влияние на ход обсуждения вопросов в совете, больше того, студенты потеряли всякую возможность свободно и организованно его выразить. Представительство студенчества в руководстве университетом при таком положении является фарсом. Обновление педагогических методов. За исключением некоторых новых методов, применяемых отдельными преподавателями, здесь наблюдается полное господство ста 182 
рой методологии. Недавно доктор Луис Э. Гальван, высокопоставленный чиновник министерства просвещения, поставил в своей статье вопрос: «Что делает наш университет в области научных исследований?»' Хотя доктор Гальван и является приверженцем университета СанМаркос, он был вынужден дать крайне неблагоприятный ответ на свой вопрос. Методы научной работы остались почти прежними. Те незначительные изменения, которые и были осуществлены, сделаны по собственной инициативе некоторых профессоров, действительно осознавших чувство своей ответственности. Лишь незначительное число преподавателей порвало с устаревшей практикой механического зачитывания своих лекций. Дух догматизма господствует по-прежнему почти безраздельно. Реформы, предпринятые в период 1922 †19 годов, частично были приостановлены или потерпели провал. Такая судьба постигла инициативу Сулена в библиотечном деле. Реформа. преподавательской системы. Институт независимых преподавателей, никогда еще не практиковавшийся у нас, не имеет соответствующих условий практического выяснения его пригодности. Олигархические интересы, господствующие в системе образования, препятствуют существованию независимой кафедры. В отношении преемственности руководства кафедрами по- прежнему применяется старый критерий «права наследования», разоблаченный еще доктором Сангинетти' в старинном университете Буэнос-Айреса. Таким образом, все формальные завоевания 1919 года были утрачены. Процент бездарных преподавателей не сократился и по сей день, несмотря на чистку, правда очень поверхностную и робкую, проведения которой в свое время добились студенты. Факультет словесности, где в 1919 году был выдвинут лозунг с требованием реформы, практически оказался в отношении методов преподавания и преподавательского состава в еще худшем состоянии. Большинство положений реформы, проведение которых декретировалось законом 1920 года, не осуществлено до сих пор. Со стороны Совета университета не > «АтаШа», № 7, Narzo 4е 1927, 
проявляется никакого желания продолжать осуществление программы, намеченной этим законом '. Ничего положительного не сделано и в отношении создания нового типа преподавателя, целиком посвятившего себя делу просвещения. Преподаватель университета продолжает оставаться дилетантом, отводящим в своей душе и деятельности миссии учителя второстепенное место. Конечно, в значительной мере это проблема экономического характера. Университетское образование будет находиться в руках дилетантов до тех пор, пока преподавателям, способным полностью отдаться исследовательской и преподавательской работе, не будет гарантирован ' Когда настоящая работа уже печаталась, правительство в соответствии с предусмотренным законодательным правом издало новый устав университетского обучения, который войдет в силу в 1928 году, поэтому учебный год и начинается с опозданием. Данная реформа почти исключительно касается структурных воппосов университетского образования, руководство которым поручается высшему совету во главе с министром просвещения. Ни характер, ни содержание обучения законом не затрагиваются. Это могло бы быть сделано лишь в рамках всеобщей реформы всей системы просвещения, которая превратила бы учебу в университете в высшую ступень профессионального обучения для способных людей, отбираемых без каких-либо привилегий, определяемых материальным положением. Данной реформой преследуются прежде всего цели организационного устройства университетов, в ней сознательно делается упор на те же принципы, что и в законе 1920 года, хотя в некоторые пункты и вносятся незначительные изменения. Президент республики в речи на церемонии, посвященной началу учебного года в университетах страны, заявил, что реформа имеет своей целью привести университетское образование в соответствие с практическими нуждами нации и нашего индустриального века; подчеркивая эти слова, президент как бы осуждает линию, проводимую пропагандистами абстрактной, классической культуры, не ставящей перед собой никаких утилитарных целей. Однако осуществление руководства университетом в новый период жизни, которая в своих существенных чертах столь напоминает его старую жизнь, было поручено доктору Деустуа. Хотя в нашей стране Деустуа известен как знающий и вполне добросовестный университетский деятель, он, кроме того, является и наиболее видным поборником именно того самого направления, которое было осуждено в целом в речи президента. Подобные противоречия были бы трудно объяснимы в тех странах, где идеология и доктрина обычно связаны между собой. Но Перу, как нам известно, не принадлежит к числу этих стран, Устав, общую оценку которого нельзя дать в кратком примечании, устанавливает пути формирования университетских кадров и специалистов-преподавателей. В этом смысле он является законодательным инструментом для изменения системы образования, Ero эффективность зависит от характера его применения, 18% 
доход, обеспечивающий им хотя бы средний уровень жизни. Но даже при имеющихся средствах университет должен искать решение этой проблемы. Ее нельзя решить автоматически введением определенной статьи в бюджете университета; для этого нужны еще (чего не было до сих пор) моральные стимулы к научно-исследовательской работе и специализация в области преподавания. Кризисы небольших университетов ‒ это кризисы, аналогичные кризису в университете Сан-Маркос, но только в меньшем масштабе. Как мы уже видели, наиболее слабому и анемичному из них, университету Трухильо, и принадлежит реакционная инициатива. Изгнание из его стен 26 студентов говорит о его крайней реакционности, поскольку именно нехватка студентов является здесь одним из основных и больных вопросов. Чтобы аудитории не пустовали, профессора университета Трухильо вынуждены, насколько мне известно, проводить весьма любопытную работу по набору студентов, в ходе которой они взывают к местному патриотизму, чтобы убедить родителей не направлять своих детей в Лимский университет. И если, несмотря на недобор учащихся, преподаватели университета Трухильо решились поте. рять 26 студентов, нетрудно предположить, до какой крайней нетерпимости может дойти их слепой консерватизм. Университет Арекипы всегда был неприступной твердыней для всех новаторских влияний. Консервативная атмосфера, царящая в этом городе, предохраняег университет от всех новых веяний, которые могли бы нарушить его покой. Духом новаторства, который за последние годы начал проявлять явные признаки оживления, охвачены все еще немногие. Лишь университет в Куско предпринимает мужественные усилия с целью добиться у себя преобразований. Мы уже говорили о проекте реорганизации, представленном правительству ведущими преподавателями этого университета и, по всей видимости, являющемся самым прогрессивным проектом реформы высшего образования в Перу. Между тем идея реформы с каждым днем все более определенно и твердо завоевывает умы авангарда испаноамериканского студенчества. Об этом свидетельствует и формулировка проблемы народного образования, данная студенческим авангардом университета Ла Платы в Аргентине, Ниже мы приводим основные положения этой 
декларации: «l. Проблема образования ‒ это всеголишь одна из сторон социальной проблемы; поэтому ее нельзя решать изолированно. 2. Культура всякого общества есть идеологическое выражение интересов господствующего класса. Поэтому культура нынешнего общества является идеологическим выражением интересов капиталистического класса. 3. Последняя империалистическая война, нарушившая равновесие буржуазной экономики, привела к кризису связанной с этой экономикой культуры. 4. Данный кризис может быть преодолен лишь с наступлением эпохи социалистической культуры»'. В то время как чаяния нового поколения, неопределенно прозвучавшие еще в 1918 году во время событий в университете Кордовы, находят свое ясное и знаменательное революционное выражение в Аргентине, в наших университетах все более усиливается реакция (что я и показал в данной работе). Над реформой университетского образования в Перу нависла угроза со стороны старой преподавательской касты, стремящейся полностью восстановить свое былое господство. Столкновение мировоззрений В период практических поисков и теоретических колебаний, приведших к постепенному импорту в страну североамериканской системы народного образования и североамериканских специалистов, доктор Деустуа олицетворял реакцию старых аристократических воззрений, более или менее приукрашенных современным идеализмом. Доктор Вильяран облек в форму позитивизма программу буржуазного и в конечном счете либерально-демократического сивилизма. 3а современно звучащими учениями и философскими рассуждениями доктора Деустуа скрывалось мировоззрение феодального сивилизма л энкомендеро времен вице-королевства. Не случайно одной из фракций сивилистской партии было дано название «исторический сивилизм». Истинный смысл дискуссии между Деустуа и Вильяраном ускользнул от внимания исследователей и их современников. Так называемые народные партии той эпохи ' «Sagitario>, La Plata, № 2, 1925, 186 
оказались несостоятельными и не смогли занять определенной теоретической позиции в этом споре. Пьеролизм был способен лишь на монотонные декламации, направленные против налогов и займов, что далеко не составляло всю экономическую политику сивилизма. Кроме того, пророк этого течения периодически выступал с беседами и декларациями о концепциях свободы, правопорядка, родины, гражданства и т. д. Так называемый либерализм ничем не отличался от пьеролизма; с другой стороны, либерализм и пьеролизм были связаны лишь спорадическими антиклерикальными выступлениями масонского толка и неопределенными романтическими федералистскими устремлениями. (Идеологическая нищета, умственное убожество этой оппозиции, которая опиралась на уже угасшую славу ее руководителя, позволили сивилизму взять инициативу обсуждения одной из важнейших национальных проблем.) И лишь теперь стало исторически возможным выяснить смысл этой университетской полемики, в отношении которой Франсиско Гарсия Кальдерон пытался занять одну из тех крайне эклектических и соглашательских позиций, что он так мастерски умеет делать благодаря своему осторожному и несколько скептически настроенному критическому уму. Идеологическая позиция доктора Деустуа в вопросе о народном образовании характеризовалась наличием всех словесных орнаментов, необходимых для того, чтобы произвести впечатление на нашу интеллигентную публику, темпераменту которой так свойственны пустая риторика и декламация. В своих метафизических рассуждениях об образовании доктор Деустуа выступал в роли защитника идеализма от позитивизма своих весьма умеренных и осторожных противников. Последние, вместо того чтобы показать во всей своей наготе антидемократические и антиобщественные воззрения доктора Деустуа, освободив их от философской мишуры, предпочитали разглагольствовать о своем почтительнейшем преклонении перед высокими идеалами, вдохновлявшими этого профессора. Нетрудно было бы, однако, доказать, что взгляды доктора Деустуа на народное образование по существу были характерны не для современного идеализма, а для старого аристократического мировоззрения латифундист- 187 
ской касты. Но никто не взял на себя задачу выяснения подлинного смысла сопротивления доктора Деустуа проведению более или менее демократической реформы в области народного образования. Университетское красноречие заблудилось на запутанных дорогах доктрины реакционного профессора-сивилиста. С другой стороны, споры велись исключительно в рамках сивилистской партии, в которой и боролись два мировоззрения ‒ феодальное и капиталистическое, — причем последнее было подорвано и деформировано первым. Для выяснения истинных взглядов доктора Деустуа и вскрытия их средневековой и аристократической сущности достаточно указать на те предрассудки и предубеждения, которыми они изобилуют. Доктор Деустуа придерживается идей, антагонистических не только по отношению к принципам новой системы образования, но и по отношению к самому духу капиталистической цивилизации. Его концепция труда, например, находится в явном противоречии со взглядами, которые уже давно определяют прогресс человечества. В одном из своих трудов по философии образования доктор Деустуа высказывал такое же пренебрежительное отношение к труду, какое высказывалось в прошлом определенным кругом людей, считавших благородным и достойным занятием лишь военное дело и изящную словесность. Он писал: «Ценность и труд, мораль и эгоизм нераздельны в едином процессе воли, однако их роль весьма различна в этом процессе. То же самое происходит и в процессе образования. Ценность свободы состоит в образовании; образование заключается в воплощении ценностей в реальность; труд, однако, не дает образования; труд обогащает, возвышает, вырабатывает навыки; но он скован эгоистическими стимулами, порабощающими души; даже такой стимул, как стремление к труду, дающему счастье и радость, является эгоистическим, как и остальные; свобода не может родиться в труде; свободу дают моральные и эстетические ценности. Даже наука, которая в известной мере просвещает, дисциплинируя познавательную деятельность и упорядочивая ее с помощью дедуктивного метода или содействуя ее интуитивной функции посредством индукции, даже эта так называемая логическая ценность не вносит в труд элементы свободы, составляющей сущность человеческой 188 
личности. Труд может содействовать выражению духа через производимые материальные ценности, но это выражение может зачастую быть символом слепого эгоистического побуждения; можно сказать, что в большинстве случаев так оно и происходит; таким образом, труд не означает подлинной свободы, свободы внутренней, моральной и эстетической; свободы, составляющей цель и содержание образования» '. Хотя эта концепция труда выдвинута доктором Деустуа совсем недавно, она вся проникнута средневековым и аристократическим духом. Западная цивилизация полностью основана на труде. Человек борется за создание общества трудящихся, производителей, и поэтому он не может считать труд рабством. Напротив, труд должен возвысить и облагородить человека. И в этом не следует усматривать одну лишь заинтересованность и исключительность, присущие только западной цивилизации. Научное исследование и собственные догадки уже полностью убеждают нас в этом. Цель человека ‒ созидание. Труд — это созидание, более того — освобождение. Человек выражает себя в труде. Изменение целей и самого характера труда вызвано фактом порабощения человека машиной и уничтожением ремесла индустрией. Реформаторы, начиная от Джона Рескина и кончая Рабиндранатом Тагором *, горячо осуждали капитализм за отупляющее человека использо ванне машин. Введение машин и особенно тэйлоризм сделали труд тяжелым ненавистным занятием. Но это произошло только потому, что труд был деградирован, принижен, из него была вытравлена созидательная сущность. Пьер Амп, создавший в серии великолепных книг эпопею труда ‒ «Là peine des hommes»,— высказал по этому поводу слова суровой правды: «Величие человека сводится к умению хорошо выполнять свое дело. Прежняя любовь к своей профессии, которую так презирает современное общество, является признаком его здоровья. Умелые человеческие руки всегда вызывают гордость, даже в самом грязном виде труда. Если бы презрение ~ «А proposito de un cuestionario аоЬге la reforma de la ley de instruccion», Coleccion de articulos, 1914. Imp. М. А. Davila, р. 58; «Là cultura superior еп Italia», Lima, 1912, Imp. E. Rosay, impresor, р. 145 и далее. 189 
к труду было свойственно всем в той же мере, что и белоручкам, и если бы рабочие занимались своим делом только по принуждению, не получая от него абсолютно никакого морального удовлетворения, безделье и коррупция привели бы к гибели отчаявшийся народ>'. Именно такого принципа должно придерживаться наше общество, являющееся наследником духа и традиций инкского общества, где безделье считалось преступлением, а любовно исполненный труд ‒ самой высокой добродетелью. Архаичные взгляды доктора Деустуа, которые не желает принимать даже наша робкая и неорганизованная буржуазия, непосредственно продолжают линию, намеченную вице-королевством, которое один из осторожных «сивилистов», доктор Ксавье Прадо, назвал обществом чувственной вялости. Но не только концепция труда свидетельствует об аристократизме и реакционности взглядов доктора Деустуа и определяет его идеологическую позицию в дискуссии о народном образовании. Его общее отношение к проблемам образования прежде всего и говорит о его концепции как о взглядах, проникнутых феодальным духом. Доктора Деустуа в его исследованиях интересует вопрос об образовании почти исключительно в связи с высшими или господствующими классами. Для него вся проблема национального образования сводится к вопросу образования для «элиты». И, без всякого сомнения, эта «элита» представляет собой группу людей с наследуемыми привилегиями. Следовательно, все его старания и заботы были посвящены исключительно проблеме университетского образования. Ничто так резко не расходится с современной точкой зрения на образование, как подобные взгляды. Доктор Вильяран, выступавший с ортодоксально-буржуазных позиций, не без основания противопоставлял тезису доктора Деустуа пример CIIIA, напоминая о том, что «начальная школа явилась там логической предпосылкой средней школы и исторически предшествовала ей, а последняя предшествовала университету» '. Сегодня мы можем указать на более близкий нам пример Мексики, страны, которая, по словам Педро Энрикеса Уреньи, уже 1 E. 1.e f e v re, Une heure ачес, Deuxieme serie, р. 172. 2 М. V. V i11a r а п, Estudios sobre Educacion Naciona1, р. 62. 
не смотрит на культуру глазами XIX века. Энрикес Уренья пишет: «Под господствующей культурой уже никто не имеет в виду культуру эпохи капитала, рядившегося в одежды либерализма, культуру дилетантов, исключительных личностей, культуру индивидуального садика, где возделываются искусственные цветы, культуру башни из слоновой кости, культуру мертвого знания, похороненного в музеях. Теперь речь идет о социальной культуре, предоставляемой и действительно доступной всем членам общества, культуре, в основе которой лежит труд. Учиться ‒ это не значит только изучать что-то, это в равной степени значит уметь делать. Не может быть подлинно высокой культуры там, где нет народной культуры; в противном случае она будет фальшивой и эфемерной» '. Нужно ли говорить о том, что я готов подписаться под этими строками, прямо противоположными точке зрения доктора Деустуа? Проблема образования ставилась доктором Деустуа исключительно в чисто философском плане. Опыт же учит, что пренебрежение реальными и историческими факторами не позволяет не только разрешить проблему в этом плане, но даже вообще ее понять. Доктор Деустуа проявляет полное равнодушие к взаимосвязи образования и экономики. Более того, в отношении экономики он проявляет непонимание, свойственное законченному идеалисту. Поэтому его выводы не только антидемократичны и антиобщественны, но и антиисторичны. Проблема народного образования не может быть в наше время правильно понята, если она не рассматривается как экономическая и социальная проблема. Ошибка многих реформаторов заключалась в их абстрактно-идеалистическом подходе, в исключительно педагогическом характере их доктрины. В их проектах игнорировалась тесная связь, существующая между образованием и экономикой. Они пытались изменить систему образования, но не знали законов последней. Поэтому они были бессильны что-либо изменить ‒ разве что в такой степени, в какой это им позволяют третируемые ими или просто неизвестные им социально-экономические законы. Споры между сторонниками классицизма и модернизма в вопросе образования 1 P. Н. U г е й à, Utopia 4е America. 191 
предопределялись ритмом капиталистического развития не в меньшей мере, чем борьба между консерваторами и либералами в политической сфере. Программы и системы народного образования в эпоху, которая сейчас идет к закату, определялись интересами буржуазной экономики. Реалистический или современный подход диктовался в первую очередь потребностями индустриализма Не случайно, что индустриализм, являющийся специфическим и существенным проявлением этой цивилизации, в свою очередь в силу собственного развития требует от школы больше технических специалистов, чем идеологов, и больше инженеров, чем политиков. Антинаучное и антиэкономическое направление в дискуссии по вопросу народного образования претендует на высокий идеализм. Но это не более чем метафизика реакционеров, противоречащая и чуждая историческому развитию, следовательно, лишенная всякого действительного значения в качестве инструмента для прогресса и возвышения человечества. Выпускаемые гуманитарными факультетами адвокаты и литераторы, получавшие риторическую, псевдоидеалистическую подготовку, всегда оказывались гораздо более аморальными людьми, чем технические специалисты с научных факультетов. Практическая, теоретическая или эстетическая деятельность последних соответствовала направлению развития экономики и цивилизации, тогда как практическая, теоретическая или эстетическая деятельность первых зачастую определялась весьма вульгарными консервативными интересами и чувствами. И это помимо того, что достижения науки являются стимулом философских построений. Роль науки всем известна, и ее трудно переоценить. Мир идей этой цивилизации более обязан точным наукам, чем гуманитарным. Взаимосвязь экономики и образования нашла свое конкретное воплощение в теории тех просветителей, которые действительно преследовали цель обновить школу. Песталоцци, Фребель и другие, которые действительно работали над перестройкой школы на новых началах, отдавали себе отчет в том, что современное им общество должно быть в целом обществом производителей. Школа трудового воспитания представляет собой новое направление в образовании, является характерным признаком цивилизации трудящихся. Капиталистическое государ- 192 
ство не желало полностью признавать и претворять в жизнь эту теорию. Оно лишь ограничивалось включением в обучение первой ступени «учебного ручного труда». Только в России школа трудового воспитания была выдвинута на первый план в политике в области образования. В Германии попытки к введению этой школы предпринимались главным образом в период преобладания влияния социал-демократов во время революции. Таким образом, важнейшей реформой является реформа начальной школы, а средняя и высшая школы, находящиеся во власти консерватизма, представляют собой пока еще мало подходящую область для любых попыток радикального обновления, область, мало реагирующую на новую экономическую действительность. Согласно современным взглядам на образование, физическому и умственному труду должно уделяться одинаковое внимание. Тщеславие закоренелых приверженцев гуманитарного образования, питаемое романтизмом и аристократизмом, не позволяет им согласиться с такой нивелировкой. В противовес взглядам этих ценителей изящной словесности трудовая школа является естественным продуктом и основной концепцией цивилизации, созданной трудом и для труда. В этом очерке я остановился лишь на основных идеологических и политических моментах проблемы народного образования в Перу. При этом я не касался технической стороны данной проблемы. Я этого не сделал не только из-за своей некомпетентности в этой области, но и потому, что она подчинена теоретическим принципам и политическим и экономическим требованиям страны. Я показал, например, что испанское, или колониальное, наследство заключается отнюдь не в методике преподавания, а в определенном общественно-экономическом строе. Позднее усилиями тех, кто видел во Франции родину якобинской и республиканской свободы, а также тех, кто вдохновлялся мировоззрением и практикой эпохи реставрации, к этому наследству добавилось французское влияние. Наконец, к нам проникло североамериканское влияние, что явилось следствием развития капита- 13 Мариатегы 193 
лизма в нашей стране, а также импорта американских капиталов, специалистов и взглядов. В последний период за столкновениями идеологий и влияний отчетливо видно противоречие между растущей силой капитализма и упорным сопротивлением со стороны феодально-аристократической реакции; в сфере народного образования первая проявляется в пропаганде практической направленности обучения, а вторая ‒ в защите псевдоидеалистического направления. С рождением социалистического течения и с появлением у городского пролетариата классового сознания начинает действовать новый фактор, существенно меняющий его признаки. Создание народных университетов имени Гонсалеса Прады, поддержка университетской молодежью принципа социализации культуры, влияние новых взглядов на образование, на преподавательский состав и так далее ‒ все это окончательно ставит точку над академическим спором между сторонниками буржуазных либерально-демократических взглядов и сторонниками латифундистско-аристократической концепции '. Баланс первого столетия существования республики в отношении народного образования был сведен с огромным пассивом. По сути дела, еще не приступили к решению проблемы ликвидации неграмотности среди индейцев. До сих пор государство не создало школы на всей территории республики. Диспропорция между имеющимися в распоряжении государства средствами и масштабами стоящей задачи огромна. Даже для осуществления предусмотренной бюджетом страны скромной программы народного образования не хватает учителей. Число преподавателей, окончивших специальные педагогические училища, составляет менее 20% от всей численности преподавателей начальной школы., Ассигнования же на эти специальные педагогические училища не позволяют строить иллюзий в отношении возможности разрешения' этой проблемы в более или менее короткий срок. Карьера преподавателя начальной школы в Перу все еще зависит ' Линию сторонников обновления среди преподавателей средней школы выражают опубликованные за последние годы в Лиме и провинциях следующие издания: «La Revista Peruana de Educaci6n», 1ппа, 1926; <Revista del maestro>, <Revista de Ейисас1бп», Таспа; «Ideario Pedagogico», Arequipa; <El Educador Andino», Puno. 
от тупого и всемогущего гамонала и произвола касиков. Это карьера нищеты. Учителям не гарантирован хотя бы относительный прожиточный минимум. Мнение конгрессмена, привыкшего видеть учителей среди смиренных просителей у дверей своего кабинета, значит для официальных властей больше, чем длинный послужной список честного и достойного учителя. Проблема ликвидации неграмотности среди индейцев выходит далеко за узкие рамки чисто педагогического вопроса. Каждый день приносит подтверждения тому, что научить грамоте ‒ это еще не воспитать. Начальная школа не несет индейцу социального освобождения. Первым шагом в его просвещении должно быть уничтожение крепостного права '. Таково мнение, которого придерживаются в Перу инициаторы движения за возрождение страны. В первых рядах этого движения находятся молодые деятели университетов, чьи взгляды уже значительно отличаются от взглядов доктора М. В. Вильярана, который двадцать пять лет назад осторожно, но решительно выступил против идеологии колониальной эпохи, хотя его выступления, как мы это видели при анализе генезиса и развития реформы 1920 года, и имели весьма незначительные результаты. ' Доктор Оливейра, министр просвещения, в речи, произнесенной в конгрессе страны в 1927 году, признал взаимозависимость проблемы образования индейского населения и земельной проблемой. Тем самым он признал истину, от которой неизменно отворачивались его предшественники. 
РЕЛИГИОЗНЫЙ ФАКТОР I. Религия Тауантинсуйо Канули в Лету времена антиклерикального априоризма, когда «свободомыслящая» критика удовлетворялась бесплодной и быстрой расправой со всеми богами и вероучениями во имя утверждения догмы и вероучения «свободного мышления», ортодоксально атеистического, светского и рационалистического. Понятие религии стало более широким и глубоким. Ее уже не сводят исключительно к одной церкви и ее ритуалам, а начинают понимать под религиозными институтами и убеждениями нечто отличное от того, что под ними понимали фанатично настроенные представители радикализма, для которых религиозность была синонимом «обскурантизма». Революционнай критика уже не отрицает и не оспаривает заслуг религии, и даже различных церквей, перед человечеством, их места в истории. У нас не вызовет удивления, что такой мыслитель и артист, как Уолдо Фрэнк *, обладавший глубокой и созвучной современности душой, при анализе генезиса Соединенных Штатов самым внимательным образом прослеживает и роль религиозных факторов. По убедительной концепции Уолдо Фрэнка, основателями Соединенных Штатов Америки были пионеры, пуританин и еврей. Пионер ‒ это производное от пуританина. Больше того, первый рожден вторым, ибо в основе пуританского протеста, по Фрэнку, лежит главным образом жажда власти. «Пуританин,— пишет Фрэнк,— начинает со стремления господствовать в Англии. Это желание толкнуло его на путь аскетизма, в котором он очень скоро открыл много для себя сладостного. Именно здесь он понял все значение власти над собой, над другими, над всем чувственно осязаемым миром. Девственная и враждебная пуританину земля Америки требовала от него напряжения всех сил, кото- 196 
рые только он мог ей отдать. И его жизнь, построенная на принципах умеренности и воздержания, лучше, чем всякая иная, позволила ему отдать ей свои силы>'. Англосаксонский колонизатор не встретил на североамериканской территории ни развитой культуры, ни многочисленного населения. Христианство и его дисциплина по этой причине не сыграли в Северной Америке евангелической роли. Иной была судьба иберийского колонизатора, не говоря уже о том, что и сам колонизатор был явно иного склада. Миссионер должен был обращать в свою веру многочисленное население Мексики, Перу, Колумбии и Центральной Америки, имевшее собственные и уже укоренившиеся религиозные институты и культы. Следовательно, для этих народов религиозный фактор представлял более сложную проблему. Католический культ был силой поставлен над местными культами, но не поглотил их (разве что частично). Поэтому исследование религиозных взглядов той части Америки, которая была завоевана испанцами, следует начинать именно с тех религиозных культов, которые застали здесь конкистадоры. Эта работа не из легких. Составители хроник эпохи колониальных времен не рассматривали местные религиозные взгляды и ритуалы иначе, как нагромождение варварских суеверий. Их записи искажают и затемняют содержание местного культа. Так, один из наиболее характерных мексиканских культов, показывающий, что в Мексике знали и воспринимали идею об отделении духовного от материального, для испанцев был всего-навсего дьявольской проделкой лукавого. Но хотя современная наука еще не выработала относительно перуанской мифологии общую точку зрения, она все же располагает достаточными данными для выяснения ее места в религиозном развитии человеческого общества. Религии инков недоставало духовной мощи, чтобы устоять перед евангелием. Некоторые историки на основе ряда филологических и археологических свидетельств устанавливают родство между мифологиями Перу и Индостана. Однако их главный тезис основывается на сходстве в мифологиях, а не на сходстве духовного склада и религии ‒ другими словами, носит формальный характер. 1 W a 1d o F r а и К Our America. 
Важнейшими чертами религии инков являются теократический коллективизм и материализм. Эти черты значительно отличают ее от индустанской религии, столь спиритуалистической в своем существе. Даже не соглашаясь с выводом Валькарселя, что человек Тауантинсуйо полностью был лишен понятия потустороннего, нельзя не признать скудости и схематизма его метафизических взглядов. Религия кечуа была, прежде всего, сводом правил морали,а не метафизической концепцией. Этот факт сближает нас с Китаем в гораздо большей степени, чем с Индией. Государство и церковь в Перу полностью сливались друг с другом, религия и политика основывались на одинаковых принципах и признавали один и тот же авторитет. Религиозное проявлялось через социальное. С этой точки зрения очевидно, что различие между религией инков и религиями Востока такое же, как и различие между религиями Востока и греко-романской цивилизацией, на что указал Джемс Джордж Фрэзер. «Общество в Греции и Риме, ‒ пишет Фрэзер,— покоилось на идее подчинения личности обществу, гражданина — государству. Общество это ставило безопасность и благополучие республики как основной критерий поведения выше безопасности и благополучия личности как в этом мире, так и в будущем. Граждане, воспитывающиеся с детства в этом альтруистическом идеале, посвящали эту жизнь служению государству и бывали готовы принести эту жизнь в жертву ради общего блага. Если же они пасовали перед этой высшей жертвой, то они отлично знали, что они поступают низко, когда они личному существованию оказывают предпочтение перед национальными интересами. Распространение восточных религий все это изменило. Восточные религии внедрили в сознание людей идею, будто общение души с богом и вечное спасение этой души является единственной целью, ради которой следует переносить тяготы жизни, целями, в сравнении с которыми благополучие и даже существование государства яв- ' ляются пустяками> '. Слившись с социальным и политическим строем, религия инков и не могла пережить инкского государства. ' Д ж е м с Ф р эз е р, Золотая ветвь, вып. III, «Умирающие и воскресающие боги растительности», М., 1928, стр. 72, 
Она больше преследовала земные цели, чем цели духовного характера, и ее в первую очередь интересовало не царство небесное, а царство земное. Поэтому она и является скорее религией всего общества, но не религией индивида. В результате один и тот же удар нанес смертельную рану и теократии и теогонии. Если что и осталось в душе индейцев от этой религии, так это отнюдь не ее метафизическая концепция, а ее связанные с сельскохозяйственными работами ритуалы, магия и пантеистические воззрения '. Согласно всем тем гипотезам, которые имеются у нас относительно инкских мифов и религиозных ритуалов, религия кечуа была значительно больше, чем государственная религия (если посмотреть с точки зрения ее значения для нашей тысячелетней истории) . Инкская церковь являлась политическим и общественным институтом, по существу она и не была мыслима вне государства. Религиозный культ подчинялся политическим и общественным интересам инкской империи. Эта сторона инкской религии ясно видна в отношении инков к религиозным символам подчиненных или завоеванных ими народов. Инкская церковь больше стремилась подчинить себе богов этих народов, чем преследовать и проклинать их. Вот почему Храм Солнца превратился в храм своего рода федеральной религии и мифологии. Кечуа в религиозном вопросе не отличались особой склонностью ни к насильственному обращению всех в свою веру, ни к методам инквизиции. Их усилия, направленные, естественно, на более прочное объединение империи, имели тенденцию к уничтожению зверских ритуалов и варварства, а не к распространению новой и абсолютной метафизической истины. Для инков речь шла не столько о том, чтобы ' Антеро Перальта в одной из статей, опубликованных в журнале «Амаута» (№ 15), выступает против широко распространенного мнения о пантеизме индейцев. Перальта утверждает, что пантеизм индейцев Перу не похож ни на одну из известных в истории философии пантеистических систем. Можно возразить Перальте, вклад которого в исследование элементов и характерных черт религиозных взглядов индейцев Перу говорит о его способностях и призвании исследователя, что, ограничивая употребление слова «пантеизм», он впадает в крайность. Со своей стороны, я думаю, что для всех очевидно, что индейцу Тауантинсуйо присуши пантеистические взгляды, а не пантеистическая философия. 199 
заменить, сколько о том, чтобы усилить религиозность народов, присоединенных к их империи. С другой стороны, религия Тауантинсуйо не нарушала ни одного из представлений или обычаев индейцев. В ее основе лежали не непонятные никому абстракции, а всем доступные простые аллегории. Питательной средой этой религиями были стихийные инстинкты и обычаи земледельческих племен нации, нации здоровых сельских пантеистов, более, склонных к миру, чем к войне. Инкские мифы покоились на примитивных и отсталых религиозных верованиях местных жителей, не подрывая и не преследуя эти верования, за исключением только тех случаев, когда они стояли неизмеримо ниже инкской культуры или же представляли опасность для социального и политического строя Тауантинсуйо. Племена империи скорее верили в божественную сущность инков, чем в божественность какой-то их религии или их догматов. Поэтому самые существенные стороны религии древних перуанцев, объяснение которых представляет наибольший интерес, составляют не мистика и символика ее метафизики и едва развитой мифологии, а ее природные элементы: анимизм, магия, тотемизм и табу. Только такое исследование может привести нас к надежным выводам о состоянии морального и религиозного развития перуанских индейцев. Абстрактные размышления об инкских богах зачастую приводят науку к тому, что из внешнего соответствия или совпадения определенных символов или названий делаются выводы о предполагаемом родстве расы кечуа с другими отличными от нее своим духовным и умственным складом расами. Изучение же исходных элементов инкской религии, напротив, ведет к признанию всеобщности или почти всеобщности грандиозного числа магических ритуалов и верований и, следовательно, представляет нам благоприятный случай отыскать в этой 06- ласти доказательства предполагаемой общности их происхождения. Сравнительное изучение религий сделало в последнее время большие успехи, поэтому при объяснении особенностей или значения того или иного религиозного культа теперь уже очень трудно было бы придерживаться старых точек зрения. Джемс Джордж Фрэзер, которому в значительной степени мы и обязаны этими успехами, считает, что у всех народов магия предшество- 
вала религии. Фрэзер показал и аналогичность, или идентичность, применения понятий «сходство», «симпатия» и «касание» у совершенно разных между собой народов. Инкские божества стояли на вершине иерархической лестницы, царствуя над целым сонмищем местных богов более низшего ранга, которые существовали еще до воцарения первых. Их родила индейская земля и душа индейца. Они возникли первоначально как стихийные элементы этих примитивных религий. Судьба предназначила им пережить религию инков. «Анимизм» индейцев населял всю территорию Тауантинсуйо местными божествами или духами. И культ последних оказал христианской евангелизации значительно большее сопротивление, чем инкский культ солнца или бога Кона *. «Тотемизм», неразрывно связанный с существованием «айлью» и племен, более прочных, чем инкская империя, нашел себе убежище не только в традициях, но и в самой крови индейца. Магия, которую следует понимать как самое примитивное искусство лечения больных, обладая жизненно необходимыми импульсами, имела достаточно глубокие корни, чтобы существовать долгое время при любых религиозных верованиях. Эти естественные, примитивные элементы религиозности отлично уживались с монархическим характером государства инков. Более того: именно эти элементы диктовали необходимость обожествления инков и их правящих кругов. Существование инкской теократии во всех ее деталях объясняется прежде всего самим индейским социальным строем. Мы не станем прибегать к самому легкому объяснению и наделять инков какой-то чудотворной мудростью. Подобная точка зрения была бы достойна лакея от науки и не может не вызвать презрения. Такой глубокий исследователь магического происхождения королевской власти, как Фрэзер, дал анализ и классификацию различных типов царей-священников, бого- людей и т. д., типов, которые в той или иной степени близки к нашим инкам. «У индейцев в Америке,‒ пишет Фрэзер, имея в виду именно этот случай, — наиболее передовыми и цивилизованными государствами были Мексика и Перу с их монархическим и теократическим строем; к сожалению, мы очень мало знаем о первобытной истории этих стран, чтобы быть в состоянии определенно сказать, были или не были предшественники обожеств- 301 
ленных царей Мексики и Перу колдунами и знахарями. Возможно, что некоторым свидетельством о происхождении царской власти из функций колдуна является та молитва, которая произносилась мексиканскими царями при восшествии на престол. В этой молитве-присяге царь клялся заставить солнце сиять, вызывать дождь и росу, давать земле плодородие и содействовать урожаю. С несомненностью установлено, что у туземцев в Америке колдун или знахарь, окруженный ореолом тайны, почтения и страха, был весьма значительной персоной, возможно, что у многих туземных народов он сделался начальником или царем, хотя у нас и недостаточно положительных доказательств, чтобы говорить об этом утвердительно» '. Автор «Золотой ветви» из-за недостатка исторического материала осторожен в своих суждениях, и тем не менее он неизменно приходит к одному и тому же выводу: «Похоже, что в Южной Америке магия и была тем путем, который вел к трону». В другой главе своей работы Фрэзер еще раз уточняет свою мысль: «Претензии на сверхъестественную и божественную власть, которые неизменно выражались монархами таких великих исторических империй, как Египет, Мексика и Перу, имели своим источником не пустое тщеславие и простое хвастовство. Это было пережитком дикарского обычая обожествлять царей во время их жизни. Инкам Перу, например, называвшим себя детьми Солнца, поклонялись, как богам: никто не мог и помыслить причинить какой-нибудь вред или ущерб чести, имуществу монарха или членам его семьи. Инки в противоположность обычному мнению людей отнюдь не рассматривали болезнь как зло. болезнь в их глазах являлась посланницей отца-солнца, призывавшей их на покой в небесное лоно» 2. Инкский народ не делал никакого различия между религией и политикой, он не видел никакой разницы между государством и церковью. Все его государственные институты и религиозные воззрения были теснейшим образом переплетены с его экономическим строем земледельческого народа и его душевным складом, обусловлен- ' Д ж е м с Ф р э з е р, Золотая ветвь, вып. 1, «Магия и религия», стр. 114. ' Там же, стр. 130, 
ным оседлой жизнью. Теократический строй Перу покоился на обычном и повседневно ощущаемом, а не на чудотворной силе какого-то пророка и его слова. Инкское государство и было инкской религией. Несколько недооценивая значение самобытных культур Америки, Васконселос считает, что, не имея некоей великой книги или верховного кодекса, они уже в силу этой своей неполноценности обречены на полное исчезновение. Конечно, с точки зрения духовного развития эти культуры еще полностью не порвали с эпохой господства магии. Если же говорить о культуре инков, то мы, кроме того, хорошо знаем, что она создавалась расой, значительно более способной к художественному созиданию, нежели к интеллектуальным спекуляциям. Вот почему, оставив нам великолепное народное творчество, она не оставила нам своих Ригведы и Зенд-авесты ~. Поэтому тем более достоин восхищения достигнутый ею уровень общественно- политической организации. Религия инков была всего лишь одной из сторон этой организации. И она ее не пережила. II. Католическая Конкиста Выше уже отмечалось, что завоевание Америки было последним крестовым походом Испании. С конкистадорами оканчивается и эпоха ее величия. Уже сам характер Конкисты как крестового похода предопределил и ее военно-религиозную форму. Конкиста осуществлялась крестом миссионера и шпагой конкистадора. В завоевании Перу принял участие даже целый триумвират, поскольку этот перечень был бы явно неполным без Эрнандо де Луке~*. Этому священнику выпало на долю играть в названной кампании роль адвоката и наставника, представителя святейшей церкви и учения христова. Его присутствие обеспечивало права католической догмы и вооружало это авантюрное предприятие доктриной. В Кахамарке носителем религиозной идеи Конкисты был святой отец Вальверде. Казнь Атаульпы ~**, причиной которой хотя и был исключительно примитивный политический макиавеллизм Писарро, тем не менее оправдывалась религиозными мотивами. Фактически Атауальпа был первой жертвой испанской инквизиции в Перу. 
И после трагедии в Кахамарке миссионер продолжал ревниво диктовать свои законы Конкисте. Духовная власть вдохновляла власть земную. На развалинах инкской империи, в которой государство и церковь составляли одно целое, возник новый теократический строй, в котором «энкомьенда», являвшаяся административным, духовным и религиозным институтом, породила латифундию, институт экономического характера. Монахи взяли в свои руки храмы инков. Доминиканцы обосновались в Храме Солнца. Вероятно, на это повлияло и известное предрасположение последователей томизма к схоластическим попыткам примирения христианства с языческими традициями '. Таким образом, католическая церковь приняла самое активное и непосредственное участие в Конкисте. Но если в отношении англосаксонской Америки мы и можем сказать, что ее колонизация осуществлялась пуританином-пионером, то Испанскую Америку колонизировал отнюдь не крестоносец, не рыцарь. Конкистадор действительно духовно был близок к ним, чего нельзя сказать о колонисте. И это нетрудно понять. Пуританин олицетворял собою движение, которое находилось на подъеме: протестантскую реформацию. Крестоносец, рыцарь ‒ уходящую эпоху: католическое средневековье, Англия еще долгое время продолжала посылать пуритан в свои колонии, тогда как Испания скоро исчерпала свои возможности отправки в колонии крестоносцев. Такого рода людей уже не стало. Духовная энергия Испании, вызванная к жизни реакцией на протестантскую реформацию, вылилась в бурный религиозный ренессанс, необычайная мощь которого была истрачена на непримиримое восстановление ортодоксальности, на контрреформацию. «Мистика сыграла роль подлинной испанской реформации, — писал Унамуно. — Именно она, для которой столь далека была протестантская реформация, превратилась в Испании в неодолимую преграду идей реформации. Святая Тереза ' и испанская Реформация сделали ' Самые ревностные хранители латинских традиций и римского правопорядка являлись больше язычниками, чем христианами, Они укрылись за святого Фому Аквинского ‒ самый прочный бастион католической мысли. 
в Испании, пожалуй, не меньше для дела контрреформации, чем святой Игнатий Лойола» '. Конкиста исчерпала последние ресурсы крестоносцев. И крестоносцы Конкисты в подавляющем большинстве случаев уже, собственно говоря, ими и не являлись. Речь шла скорее об их духовном сходстве. Знатные люди уже не подходили для рыцарских дел. Огромные размеры территории и богатство испанских владений обеспечивали им безбедное существование при королевском дворе. Крестоносец, если он принадлежал к дворянскому сословию, был, как правило, беден. В других случаях он происходил из низшего сословия. Когда конкистадоры прибывали из Испании завоевывать земли для своего короля, которого испанские миссионеры считали прежде всего покровителем римской церкви, у них часто появлялось предчувствие, что на смену им придут люди, лишенные их величия и смелости. Смутный и неопределенный инстинкт заставлял их восставать против метрополии. Даже в героической высадке Кортеса, приказавшего сжечь свои корабли *, незримо ощущалось присутствие этого чувства. И в основе мятежа Гонсало Писарро** лежала все та же трагическая гордость, безмерная и безнадежная ностальгия. После его гибели начинается закат деятельности и самой расы конкистадоров. Конкиста заканчивалась, начинался период колонии. Но если Конкиста была предприятием военного и религиозного характера, то колония ‒ политического и церковного. Начало этой эпохи связано с именем представителя церкви дона Педро де ла Гаска. Церковник сменил миссионера. Находящееся в сонной дреме вице- королевство привлекало в Перу просвещенную знать да докторов схоластики, людей совсем другой Испании, Испании инквизиции и упадка. В колониальный период, несмотря на инквизицию и контрреформацию, цивилизаторская деятельность все же носила в основном религиозно-церковный характер. Элементы образования и культуры были исключительным достоянием церкви. Монахи внесли свой вклад в дело консолидации вице-королевства не только обращением неверующих и преследованием еретиков, но и обучением искусствам и ремеслам, насаждением новых культур и 1 U и а m u п 0, Là Mistica Еврайо!а.. 
новых отраслей производства. В те времена, когда столица вице-королевства представляла небольшое селение из жалких домишек, монахи основали там первый в Америке университет. Вместе со своими догматами и религиозными обрядами они привезли семена злаков и виноградную лозу, домашний скот и орудия труда. Они изучали обычаи и традиции местных жителей, начали собирать материал, касающийся их истории. Иезуиты н доминиканцы одной только своей способностью воспринимать и ассимилировать (особенно характерной для иезуитов) постигли многие тайны истории и душевного склада индейцев. И индейцы, эксплуатируемые в рудниках, в «энкомьендах» и на различных работах, нашли в монастырях и особеннно у приходских священников своих наиболее активных защитников. У отца де Лас-Касаса, в .лице которого сочетались лучшие достоинства миссионера и проповедника, были как предшественники, так и последователи. Католицизм с его величественным богослужением и эмоциональными обрядами был наделен единственной в своем роде способностью пленять воображение и душу населения, не сумевшего сразу же подняться до абстрактно-духовной религиозности. Кроме того, католицизму свойственна удивительная особенность: он легко приспосабливается к любой эпохе, любой исторической обстановке. Ассимилирование древних мифов и использование в своих целях языческих празднеств, начавшееся много веков тому назад на Западе, имело место и в Перу. Район озера Титикака, где, по-видимому, и зародилась инкская теократия, превратился в наиболее известное место 'поклонения культу божьей матери. Глубоко эрудированный писатель Эмилио Ромеро сделал ряд интересных наблюдений относительно этой стороны замены инкских богов изображениями католических святых и обрядами. «Индейцы замирали в благоговении, ‒ пишет Ромеро, — перед торжественностью католического ритуала. В сверкающих и расшитых парчой ризах и уборах они видели образ Солнца, а в расшитых тончайшими шелковыми нитями фиолетовых одеяниях— цвета радуги. Они находили символы кипу' в кистях, украшающих одеяния аббатов, в веревках, опоясываю- ' Кипу (ucn.) ‒ узелковое письмо древних перуанцев, — Ред. 
щих босоногих монахов... Этим и объясняется тот языческий страх, охвативший толпы индейцев Куско при виде изображения «Сеньоры де лос Темблорес». Они увидели в нем ощутимый образ своих воспоминаний и предмет поклонения, будучи сами весьма далекими от духа учения монахов. Индейское язычество жило и в религиозных празднествах. Именно поэтому они несли к алтарям церквей свои дары, первые плоды своих полей и то, что давали им их стада. Позднее они начали воздвигать пышные алтари всевышнему, украшенные многочисленными зеркалами с орнаментом из серебра и вычурными фигурками своих божков. Они складывали у этого алтаря плоды своих нив, замирали перед своими святыми с такой же глубокой и невыразимой скорбью, как некогда в дни религиозного праздника Капак Райми. И, наконец, между стенаниями своих молитв, в которых испанские священники хотели видеть проявление их покаяния, а сами индейцы слышали крики своего ужаса, они отплясывают шумные качампас и пластические кашуас перед своими богами с их вселяющей ужас застывшей каменной улыбкой» '. Пышность и внешняя сторона католицизма легко привлекали к себе индейцев. Действительное обращение и убеждение никогда не затрагивали самых сокровенных глубин их души, как раз из-за отсутствия сопротивления индейцев. Для народа, который не делал различия между духовным и земным началом, политическое господство подразумевало и церковное. Миссионеры навязали ему не дух евангелия, а только ритуалы, литургию, успешно приспособив все это к индейским обычаям. Местное язычество продолжало жить под оболочкой католического культа. Это явление связано отнюдь не только с обращением в католицизм народа Тауантинсуйо. Исторически католичество характеризуется именно способностью формально приспосабливаться к окружающей среде. В том, что касается политики колонизации и ассимиляции находящихся под ее властью народов, римская церковь может считать себя законной наследницей Римской империи. Анализ генезиса великих событий, отмеченных грегорианским календарем, обращает внимание исследователей 1 Статьи «Католический Куско» а «Amauta», № 10, декабрь 1927. 
на удивительные подмены. Фрэзер делает из этого следующий вывод: «Будучи рассмотрены в своей совокупности, совпадения христианских празднеств с языческими оказываются слишком точными и слишком многочисленными, чтобы быть случайными. Они свидетельствуютотом компромиссе, который церковь в час своего торжества вынуждена была заключить со своими побежденными, но еще опасными противниками. Непреклонный протестантизм первых проповедников с их пламенным отвержением язычества уступил место более гибкой политике, более удобной терпимости и широкой снисходительности предусмотрительных церковников, которые отлично понимали, что если христианство хочет покорить мир, то оно может добиться этого, только смягчая слишком строгие и суровые принципы своего основателя, расширяя помаленьку узкую дверь, которая ведет к спасению. С этой стороны можно было бы провести весьма поучительную парал'лель между историей христианства и историей буддизма»'. Этот компромисс со временем становится характерным не только для католицизма, но и для других христианских течений. Но как по своему чисто формальному характеру компромисса (в догматической или теологической областях католицизм отличался, напротив, непримиримостью), так и в силу того обстоятельства, что лишь римская церковь сумела удачно и систематически использовать его при обращении американских и других народов, этот компромисс скорее всего унаследован от Римской империи. С этой точки зрения инквизиция была внутренним делом католической религии, а ее целью явилось подавление внутренней ереси. Другими словами, инквизиция преследовала еретиков, но не неверующих. Однако эта способность к адаптации является одновременно не только силой, но и слабостью римской церкви. Религиозный дух выковывается только в бою, в агонии. «Христанство, религия и учение, ‒ говорит Унамуно, — с самого момента их рождения в душе святого Павла не были некоей доктриной, хотя их и можно выразить диалектически: жизнь, борьба, агония. Доктриной были евангелие и благовещение, а христианство являлось подготовлением к смерти и воскрешению для вечной ' Д ж е м с Ф р э з е р, Золотая ветвь, вып. III, «Умирающие и воскресающие боги растятельиоети», стр. 76, ~о8 
жизни»'. Та пассивность, с которой индейцы дали себя обратить в католичество, не поняв катехизиса, духовно ослабила католицизм в Перу. Миссионеру не приходилось беспокоиться за чистоту догматов, а его миссия свелась к роли морального руководителя и церковного пастора послушной и простой паствы, не обуреваемой никакими сомнениями. Период вице-королевства с его административно- бюрократическим аппаратом пришел на смену героическому периоду Конкисты и в политической и в религиозной областях. Франсиско Гарсиа Кальдерон дал в целом этой эпохе следующую характеристику: «Если Конкиста была царством усилий, то колониальная эпоха ‒ это долгий период морального бессилия>2. Первый этап, символом которого является миссионер, духовно соответствует эпохе расцвета мистики в Испании. В мистике, в контрре. формации Испания, по словам Унамуно, исчерпала те духовные силы, которые другие народы исчерпали в реформации. Унамуно следующим образом характеризует мистиков: «Отбросив в сторону бесполезную науку, они искали смысл жизни и стремились стать ближе к всевышнему. Но не только ради того, чтобы поклоняться ему, а дабы возлюбить его и действовать по подобию его. Знали это мистики или нет, но они были антиинтеллектуалистами. И это разделяет их, например, с Эккартом. Мистики склонялись к волюнтаризму, стремились познать всеобщее и единое, ту мудрость, в которой, максимально сливаясь, объединяются знание, чувство, желание. По словам отца Авилы, мы любим правду потому, что она прекрасна, и поскольку мы ее любим, мы верим в нее. Эта подлинная мудрость есть сочетание и, если так можно выразиться, сгусток в едином правды, доброты и красоты. Естественно поэтому, что этот мистицизм достигает наивысшего своего расцвета именно у женщины, обладающей менее аналитическим складом мышления, чем мужчина. В ней душевные порывы находят свое наиболее глубокое звучание, или, лучше сказать, они наиболее непосредственны и стихийны»'. Мы уже знаем, что в Испании искра духовного пламени, из которой возникла контрреформация, зажгла 1 U u a m u и î, L'Agonie du Christianisme. 2 Р Garcia С a 1 deron, Le Perou Contemporain. ' U и am u è î, Là Mistica Espanola. 14 мариатегч 209 
душу святой Терезы, святого Игнатия и других величайших мистиков, но затем она исчерпала себя и с мрачным трагизмом завершилась кострами инквизиции. Правда, в Испании ее мог еще как-то оживлять временами сам ход борьбы против еретиков и реформации. Поэтому там иногда мы и видим живые, энергичные отблески этой вспышки. В Перу же навязанный с такой легкостью языческому мировоззрению индейцев католический культ привел католичество к потере своей моральной мощи. «Даже такая великая святая, ‒ замечает Гарсиа Кальдерон, — как Роса де Лима, весьма далека от другой сильной личности, имеющей такую созидательную энергию, как великая испанка, святая Тереза» '. .В прибрежном районе, особенно в районе Лимы, еще один фактор ослаблял духовную энергию католицизма. Негр-раб внес в католический культ свой фетишистский сенсуализм и смутное суеверие. Индеец был здоровым пантеистом и материалистом. Он сумел подняться в своем этическом развитии до уровня великой теократии инков. Что касается негра, то ему был присущ примитивизм африканских племен. Хавьер Прадо делает следующее замечание: «Христианская религия среди негров превратилась в аморальный культ суеверий. Опьяненные чрезмерным потреблением спиртного, возбужденные собственной чувственностью и распутством, что свойственно этой расе, подобно необъезженной лошади, сначала негры, а за ними и креолы, дико крича и приплясывая, делая непристойные телодвижения, шли в праздничных народных шествиях, неся фигуры дьяволов, гигантов, мавров и христиань 2. Церковники растрачивали львиную долю своей энергии если не на внутренние склоки и охоту за еретиками, так на постоянную и активную борьбу с представителями светской администрации. Даже в апостольском рвении отца де Лас-Касаса профессор Прадо усматривает влияние этой борьбы. Но в данном случае рвение священнослужителя было по крайней мере использовано ради высокой и справедливой цели. Даже спустя много времени после политического освобожде- ' F. Garcia С а! й е г б и, Le Perou Contemporain. ~ J а ч ie r P г а 4о, Estado aocial del Peru durante la domlnlcion espahola, 
ния нашей страны церковь не имела таких упорных борцов. Если пышный ритуал и величественная литургия обладали необычайной притягательностью для язычников- индейцев, то как концепция жизни и дисциплина духа испанский католицизм не был пригоден к стимулированию в своих колониях трудовых навыков и созданию богатства. Как я уже отметил в своем очерке экономики Перу, это было наиболее слабым звеном испанской колонизации. Однако было бы неточно и необоснованно обвинять только католицизм в той упорной приверженности Испании к средневековью, которая обусловила запоздалое движение к капитализму. Известно, что в других латинских странах католицизму удалось удачно приблизиться к принципам капиталистической экономики. Духовные конгрегации, особенно иезуиты, действовали и в экономической сфере более эффективно, чем светская администрация. Испанская знать презирала труд и торговлю. Чрезвычайно отставшей в своем развитии испанской буржуазии были также свойственны эти аристократические замашки. Но вся история Запада говорит о том, что между капитализмом и протестантством существовала прочная и весьма конкретная взаимосвязь. Протестантство появляется как своего рода духовная закваска капиталистического развития. Протестантская реформация заключала в себе сущность, зародыш либерального строя. Протестантство и либерализм являлись соответственно религией и политикой развивающихся элементов капиталистической экономики. Так говорят факты. Капитализм и индустриализм нигде не имели такого успеха, как в протестантских странах. Наиболее полного развития капиталистическая экономика достигла именно в Англии, Соединенных Штатах и Германии. В рамках этих государств католики инстинктивно сохранили свои средневековые вкусы и привычки. Католическая Бавария ‒ это прежде всего аграрная страна. Что же касается католических стран, то ни одна из них не достигла высшей стадии своего индустриального развития. Франция, о которой мы не можем судить лишь по космополитическому рынку капиталов Парижа или по «Комите де Форж», скорее аграрная, чем индустриальная страна. Италия, демографический фактор которой толкает ее на путь использования рабочей 211 
силы в промышленности, вследствие чего и возникли такие капиталистические центры, как Милан, Турин, Генуя, продолжает оставаться страной аграрного типа. Муссолини частенько восторгается провинциальным и аграрным характером Италии. Так, в одном из недавних выступлений он подчеркнул свое отрицательное отношение к излишествам урбанизма и индустриализма в силу их депрессивного влияния на рост народонаселения. Испания, наиболее замкнувшаяся в своих католических градициях страна, изгнавшая со своей земли евреев*, имеет наиболее отсталую и анемичную капиталистическую структуру. Это обстоятельство усугубляется еще тем, что промышленная и финансовая слабость не компенсируется хотя бы более высоким уровнем развития ее сельского хозяйства. Если итальянский землевладелец унаследовал от своих предков римлян глубокое уважение к земле, то испанский идальго упорно не желает расстаться с предрассудками о благородных занятиях. Когда в Испании речь шла о выборе военной или литературной карьеры, единственной альтернативой, которой отдавалось предпочтение, была духовная карьера. Протестантская реформа, по мысли Энгельса, была первым этапом освобождения буржуазии. Догма Кальвина, писал знаменитый автор «Анти-Дюринга», «отвечала требованиям самой смелой части тогдашней буржуазии. Его учение о предопределении было религиозным выражением того факта, что в мире торговли и конкуренции удача или банкротство зависят не от деятельности или искусства отдельных лиц, а от обстоятельств, от них не зависящих»'. Мятеж, поднятый против римской церкви передовыми, обуреваемыми честолюбием кругами буржуазии, привел к созданию местных церквей, призванных воспрепятствовать возникновению каких-либо конфликтов между светскими и духовными властями, между церковью и государством. Принцип свободы вероисповедания заключал в себе и зародыши всех важнейших принципов буржуазной экономики: свободной конкуренции, свободного предпринимательства и т. д. Индивидуализм, неотъемлемая черта развития общества, основанного на этих принципах, нашел в мо- ' К. М а рис и Ф. Э н г ель с, Избранные произведения, том11, М., 1955, стр. 94. 212 
рали и практике протестантства свои самые мощные стимулы. Маркс вскрыл различные аспекты взаимосвязи между протестантством и капитализмом. Особенно метким является следующее его замечание: «Монетарная система по преимуществу ‒ католическая, кредитная по преимуществу — протестантская система. В бумажных деньгах денежное бытие товаров является лишь общественным бытием. Лишь вера дает спасение. Вера в денежную стоимость как имманентный дух товаров, вера в способ производства и его предустановленный порядок, вера в отдельных агентов производства как в простые олицетворения самовозрастающего по своей стоимости капитала. Но кредитная система столь же мало освободилась от базиса монетарной системы, как мало протестантизм освободился от основ католицизма»'. Это кровное родство двух величайших явлений отмечали не только основоположники диалектического и исторического материализма. И ныне, в эпоху господства реакции как в интеллектуальной, так и политической сфере, испанский писатель Рамиро де Маэсту объясняет причины слабости своего народа именно отсутствием у mero практицизма. Следующим образом оценивает Маэсту роль моральных факторов в развитии американского капитализма: «Американцы обязаны своим стремлением к власти учению Кальвина, согласно которому с момента сотворения мира бог предопределяет одних людей к спасению души, а других ‒ к вечной смерти. Это спасение заключается в выполнении каждым лежащих на нем обязанностей в соответствии с родом занятий. А отсюда делается вывод, что то преуспевание, которого человек добивается в результате выполнения им своих обязанностей, и есть знак того, что данное лицо пользуется божьим расположением; а посему и следует сохранять его любой ценой, что требует необходимости подходить с моральной меркой к трате денег. Все эти теологические постулаты уже давно стали достоянием истории, а народ Соединенных Штатов продолжает все же идти вперед. Однако его можно уподобить брошенному чьей-то рукой камню — руки больше нет, и ничто уже не придаст камню новой силы, когда ' К. М а р к с, Капитал, т. 111, М., 1955, стр. 606. 213 
исчерпается запас старой» '. Неосхоластики пытаются отрицать за реформацией это влияние на развитие капитализма. Они стремятся приписать эту честь себе, утверждая, что в учении Фомы Аквинского уже сформулированы основные принципы буржуазной экономики 2. Сорель признает за Фомой Аквинским заслуги перед западной цивилизацией, что проявилось в том реализме, с каким он пытался обосновать церковные догматы наукой. Особенно высоко он оценивал положение томизма, гласящее, что «человеческие законы не могут изменить юридическую сущность вещей, определяемую их экономическим содержанием»з. Но если католицизм в лице Фомы Аквинского и дошел до такой ступени понимания экономики, то реформация выковала то моральное оружие для буржуазной революции, с помощью которого она расчистила путь капитализму. Неосхоластическую концепцию нетрудно объяснить. Неотомизм имеет буржуазное, но не капиталистическое содержание. Как понятие «пролетариат» не означает еще понятия «социализм», так и понятие «буржуазия» не адекватно полностью понятию «капитализм». Буржуазия ‒ это класс, капитализм — общественно-экономический строй, цивилизация, дух, порождаемый этим классом. Буржуазия существовала много ранее капитализма, но только впоследствии ее именем стал ~называться целый исторический период. По мнению Папини, высказанному им в то время, когда он еще стоял на позициях прагматизма, религиозное чувство может идти в двух направлениях: по пути обладания или по пути отречения4. С первых же своих шагов протестантство избрало первый путь. В основе мистического импульса пуританизма Уолдо Фрэнк удачно усматривает прежде всего жажду власти. Разъясняя происхождение Северной Америки, он пишет: «Дисциплина протестантской церкви закалила людей, дав им возможность бороться с материальными трудностями в еще не освоенной и не покоренной Америке. В резуль- ' R a m i r o M a e z t u, Колб у el Poder, «Repertorio Americano», 1926, t. ЧП, № 6. ' Rene Job а nnet, Eloge du bourgeois franglais, з S, о г е 1, Introduction а 1'Есопопие Moderne, р. 289, Santo Tomas, secunda secondae. ' P à p i п i, Pragmatismo. 214 
тате сознательного отказа от жизненных удобств и был рожден тот максимальный запас энергии, который обратился на удовлетворение жажды власти и богатства. Чувства, умерщвляемые во имя принципов аскетизма в соответствии с существующими суровыми жизненными условиями, берут реванш в борьбе за богатства». Североамериканские университеты в соответствии с названными религиозными принципами воспитывали молодежь в духе такой культуры, «в основе которой лежат принципы святости частной собственности, моральной ценности успеха» '. Следовательно, католицизм являлся постоянным компромиссом между двумя принципами: обладанием и самоотречением. Его жажда власти проявлялась в военных и особенно политических актах, но он не вдохновил ни одно из крупных экономических начинаний. С другой стороны Испанская Америка отнюдь ~не была подходящей почвой для католического аскетизма. На этом континенте вместо умерщвления плоти и чувств господствует стремление к удовольствиям, праздности и лени. Евангелизацию. Испанской Америки нельзя расценивать как религиозное мероприятие, а надо рассматривать как мероприятие церковное. Евангелизация приобретает этот характер уже спустя несколько веков после возникновения христианства. Только мощная церковная организация, способная привести в действие закаленные в боях когорты священников и проповедников, была способна обратить в веру Христову многочисленные и различные по своему характеру народы. Но протестантству, как это я уже отмечал выше, всегда недоставало именно таких возможностей для успеха своей проповеднической деятельности из-за своего индивидуализма, стремившегося свести к минимуму церковную сторону религии. Распространение протестантства в Европе объясняется исключительно рядом политических и экономических причин. Конфликт между римской церковью, с одной стороны, государствами и монархами Европы ‒ с другой, привел к выступлению последних против этой церкви и присоединению к протестантским течениям. В лице протестантства растущая буржуазия нашла более удобную для себя религиозную систему. Она была враждебно ~ W а1d o F г а п k, Our America, 
настроена против Рима нз-за его явных симпатий к феодальным привилегиям. Когда протестанты приступили к пропаганде своего учения и обращению других в эту религию, они взяли на вооружение метод, сочетавший церковную практику с дальновидными опытами социальной взаимопомощи. В Северной Америке англосаксонские колонисты отнюдь |не стремились к евангелизации коренного населения. Им выпал удел колонизировать эти почти девственные земли, ведя жестокую борьбу с природой, победа над которой требовала всей их энергии. В этом ‒ важнейшее отличие англосаксонской колонизации от испанской. Англосаксонская колонизация как по своему происхождению, так и по всему ходу являлась мероприятием исключительно индивидуалистическим и требовала от людей, которые в нем участвовали, напряжения всех их жизненных сил. Поэтому индивидуализм, практицизм и активность и по сей день являются отличительными чертами североамериканцев. Англосаксонская колонизация не требовала особой церковной организации. Индивидуализм пуритан делал из каждого пионера одновременно и пастора: пастыря самого себя *. Для пионера Новой Англии достаточно было его библии. Унамуно в этой связи называет протестантство «тиранией буквы». Северная Америка была колонизирована с огромной экономией материальных средств и людских ресурсов. Англосаксонский колонист обходился без миссионера, проповедника, теолога и монастыря. В тяжелом труде по освоению земель они были ему просто не ~нужны. Колонист должен был подчинять себе территорию, а не народ и его культуру. Некоторые скажут, что его уделом была бедность. Что же, это так. Но надо иметь в виду, что из этой бедности родилось могущество и богатство Соединенных Штатов. Перед испанско-католической колонизацией стояли более широкие задачи, ее миссия была более трудной. Конкистадоры нашли в открытых ими землях народы, города, их культуру, дороги. Стереть эти следы они были не в силах. Евангелизация индейского населения пережила свой героический период, когда Испания посылала к нам миссионеров, в душе которых горел огонь мистики и воинствующий дух крестоносцев. «Вместе с солдатами, ‒ читаем мы у джульена Люшэра,— на берег высаживались многочисленные, лучшие из лучших като- ~16 
лические священники и монахи>'. Но вот помпезный католический культ одержал верх над отсталым местным язычеством. Обращение индейцев и негров в рабство и их эксплуатация порождают изобилие и богатство, ослабляя испанского колониста. Религиозное чувство было поглощено церковной организацией, подчинено ей. Священнослужители перестали быть героическим и пламенным воинством: они превратились в избалованную, хорошо оплачиваемую и франтоватую бюрократию. «Так наступает, ‒ писал доктор М. В. Вильяран, — второй этап истории духовенства колониальной эпохи: этап спокойной и удобной жизни в прекрасных монастырях и в приносящих огромный доход приходах, этап влияния на общество, господства в политической жизни, время роскошных празднеств. Следствием этого ~неизбежно явились злоупотребления и падение нравов. В те времена самой желаемой была духовная карьера, выгодная и благородная профессия. Избравшие этот путь жили, как гранды, владели дворцами, становились идолами для своих добрых колонистов, которые их любили и уважали, лелеяли и делали их законными наследниками своего имущества. В монастырях были ризницы, часовни, кафедры для проповедей, личные молельни — одним словом, все что душе угодно. Жители отличались горячей набожностью. Они щедро поставляли все необходимое для служителей алтаря. Поэтому все младшие дети знатных семей предназначались к духовной карьере» а. Такая церковь уже не была ни церковью контрреформации, ни церковью инквизиции. Святейший трибунал просто не имел в Перу еретиков, которых можно было бы преследовать. Поэтому он боролся скорее с гражданскими лицами, не ладившими с церковными властями, а также с процветающими в общей обстановке идолопоклонства языческими суевериями и распущенностью нравов, отягощаемыми влиянием магии. И прежде всего он боролся со всеми, кто подозревался в попытках ослабить его власть. В этом смысле инквизиция играла роль скорее политического, чем религиозного института. Хорошо известно, что в Испании она обслуживала скорее интересы абсолютизма, чем самой церкви. «Святейший ' 1 ц сh à i ге, ГЕд11ае et le seizieme siecle. а М. Ч. Ч i 11 à r а и, Estudios аоЬге Educacion Nacional, р. 10, 11. 217 
трибунал, ‒ пишет Люшэр, — могуществен прежде всего потому, что так хочет испанский король, потому, что на него возложена задача преследования всех политических противников короля, равно как и религиозных реформаторов. Оружие находилось в руках короля, а не папы. Король использовал его как в своих интересах, так и в интересах церкви» '. С другой стороны, богословская наука вместо того, чтобы перекинуть мостик между нашей страной и достижениями человеческой мысли той эпохи, наоборот, отделяла нас от них. Пока схоластическое учение в Испании получало от мистики ее огонь и горение, оно еще носило живой и созидательный характер. Но однажды застыв в педантичных казуистических формулах, оно потеряло всю свою гибкость, стало высушенной мыслью эрудита, неподвижной и риторической ортодоксальностью испанского теолога. В сивилистской критике не было недостатка в обвинениях этого этапа деятельности католицизма в Перу. «Какой науке нас учили священнослужители?» ‒ спрашивает Хавьер Прадо в своем действительно схватывающем суть проблемы исследовании. И отвечает: «Вульгарной теологии, формалистическому догматизму, чудовищной мешанине из различных пери- патетических учений и схоластических силлогизмов. Всякий раз, когда церковь не может дать действительно научных познаний, она прибегает к попытке отвлечь или усыпить наше внимание словесно-терминологическим жонглированием, никчемной, пустой и бесплодной аргументацией! В Перу произносились по-латыни речи, которые никто не понимал, тем не менее ~на них ссылались как на подтверждение своих взглядов. У нас в изобилии водились ученые мужи, новоявленные Пико де ла Мирандела *, которые имели готовые на все случаи жизни рецепты, чтобы решить проблемы всех наук; здесь разрешались все вопросы, относящиеся как к божественному, так и человеческому с помощью религии и авторитета учителя, хотя полное невежество царило не только в отношении естественных наук, ~но и в отношении философии и работ Боссюэ и Паскаля» ~**. ' L u c h a i r e, 1'Eglise et !е seizieme siecle. ~ Javier Prado, Estado social del Peru durante la dominiс~бп espafiola. 218 
Война за независимость, которая открыла новые дороги и горизонты перед лучшими умами, показала, что мистицизм, страстная вера сохранились в душе некоторых священников креольского или индейского происхождения. Среди них либеральная революция как в Перу, так и в Мексике обрела целый ряд своих провозвестников и великих трибунов. III. Независимость и католическая церковь Революция независимости, не затронувшая феодальных привилегий, в равной степени не затронула и церковных привилегий. Естественно, что консервативно-традиционалистская церковная верхушка оставалась верной королю и метрополии. Но, как и землевладельческая аристократия, она быстро увидела, что республика практически бессильна перед унаследованной от колониальной эпохи общественно-экономической структурой, и поэтому приняла ее. Латиноамериканская революция, возглавляемая романтически настроенными вождями наполеоновского толка, получила теоретическое оправдание со стороны трибунов с догматическим и формалистическим складом ума. Эта революция, хотя она, как известно, находилась под влиянием идей и настроений французской революции, не унаследовала от нее религиозной проблемы. Во Франции, как и во всех других странах, где реформации не удалось взять верх, буржуазно-либеральная революция не могла не носить антиклерикального характера, не иметь своих якобинцев. Антифеодальная борьба в этих странах вскрывала явную взаимосвязь, существующую между католической церковью и феодальным строем. Реакционное происхождение церковной верхушки и ее консервативные симпатии, ее упорное сопротивление всему, что в либеральном мировоззрении признавалось индивидуализмом и национализмом протестантства, ‒ все это толкало католическую церковь на неосторожные шаги, слишком связывающие ее судьбу с судьбой аристократической и монархической реакции. Однако в Испанской Америке, особенно в тех странах, где революция упорно цеплялась за политическую 219 
формулу (независимость и республика), сохранение феодальных привилегий вполне логично сопровождалось сохранением и привилегий духовенства. Поэтому, когда в Мексике, например, революция посягнула на привилегии первых, она тотчас же оказалась в конфликте со вторыми. В Мексике в руках церкви находилась значительная часть земли. Поэтому их интересы совпадали не только политически, но и имели общую материальную основу. В Перу с первых же дней революции часть духовенства заняла либерально-патриотические позиции и лишь очень немногие представители сивилистского либерализма стояли на непримиримых'якобинских позициях, а еще реже занимали даже откровенно антиклерикальные позиции. В подавляющем большинстве наши либералы происходят из масонских лож, которые приняли самое активное участие в подготовке борьбы за независимость. Поэтому почти все они придерживались деистских взглядов, что и превратило масонство в латиноамериканских странах в своего рода духовно-политический суррогат реформации. В самой Франции даже в период якобинской диктатуры революция не посягала на христианство. Олар проницательно замечает, что во Франции антиклерикальные и антихристианские выступления вызывались привходящими причинами, а отнюдь не соображениями доктрин. «Из всех причин, вызвавших то состояние душ, которое породило попытки дехристианизации, наиболее важной и действенной было в силу его клерикальной формы восстание в Вандее. Без Вандеи, я убежден, не было бы и культа Разума»'. Олар вспоминает о деизме Робеспьера, считавшего, что «атеизм аристократичен», а «идея Верховного существа, заботящегося об угнетаемой невиновности и карающего преступление, подлинно народна». Культ разума-божества сохранял свою жизненность в той степени, в какой это был культ Родины, которой угрожала иностранная реакция, опиравшаяся на помощь святейшего папы римского. Кроме того, «культ разума», по словам Олара, «был почти всегда 220 ' А. А u l а г d, Ье Chrietianisme et la revolution franqaise, р. 88, 
деистическим, а не материалистическим или атеистическим» '. Французская революция отделила церковь от государства. Несколько позже Наполеон нашел в конкордате формулу, подчиняющую церковь государству*. Однако период реставрации свел на нет всю эту работу, так как между церковью и светскими властями вновь возникает конфликт, который, по словам Люсьена Ромье, составляет суть истории республики. По мнению Ромье, феодализм был уже побежден, когда началась революция. Он считает (и в этом с ним соглашаются все реакционные писатели), что при монархии буржуазия установила свои порядки. «Победа над аристократической знатью, ‒ пишет Ромье, — уже одержана. Французские короли уже принадлежали к феодальному прошлому. Аристократия еще существовала, но она была лишена своей силы. Всеми своими прерогативами и титулами аристократия была обязана центральной власти и скорее являлась корпусом расфранченных чиновников, обязанности и права которых передавались в более или менее наследственном порядке. Это были осколки былого могущества, и их смыла первая же республиканская волна. Легко покончив с ними, республика должна была лишь поддерживать сложившееся положение, не применяя никаких дополнительных усилий. Напротив, борьба королевской власти с римской церковью так и не кончилась в пользу первой. Несмотря на попытки сделать церковную верхушку страны более национальной, несмотря на то, что король за королем боролись с римской курией, несмотря на неоднократные угрозы полного разрыва, борьба королевской власти с папой римским никогда уже не давала ей такой власти над религией, какой она обладала во времена Филиппа Красивого. Именно против римской церкви и ультрамонтански настроенного духовенства были направлены усилия республики в течение целого столетия» '. В испанских колониях Южной Америки положение было совсем иным. В Перу, например, революция столкнулась с совершенно нетронутыми феодальными порядками. Столкновения между светскими и церковными 1 А. А ц1а г d, Le Christianisme et 1а revolution franqaise, р. 162 ' Lucien Rom m i er, Explication de notre temps, р. 194, 195. 221 
властями не вызывались какими-либо доктринами..Это была просто семейная склока. Она объяснялась соображениями соперничества и стремлением к равновесию, что было характерно для всех стран, где колонизация в значительной степени сопровождалась обращением в христианство и где духовные власти без особого труда берут верх над светскими. С первых же своих шагов республика провозгласила католицизм государственной религией. Находясь в плену испанских традиций, наши страны были лишены элементов протестантской реформации. Для народов с недостаточной интеллектуальной активностью, со слабой и неустойчивой философской культурой культ Разума был бы просто экзотическим явлением. Не было и других исторических предпосылок для создания светского государства. Поэтому вскормленное испанским католицизмом перуанское государство не могло не конституироваться как католическое и полуфеодальное. В этой области, так же как и в других, республика продолжала политику, начатую испанцами. «Введениепатронажа, десятинного сбора, привилегий духовенства,‒ пишет Гарсиа Кальдерон, — привело к установлению для церкви по французскому примеру гражданской конституции. В этом смысле наша революция являлась традиционалистской. Начиная с первых абсолютистских королей испанские монархи пользовались в отношении церкви правом вмешательства и покровительства. В их руках защита католического культа превратилась в гражданский и законодательный акт. Испанская церковь являлась общественной силой, однако слабость ее верхушки препятствовала осуществлению ее политических планов. Она не могла, как это было в А|нглии, заключить с государством конституционный пакт и свободно разделить с ним сферы влияния. Испанский король был покровителем инквизиции. Он был более ревностным католиком, чем сам папа римский. Его личное воздействие было таково, что оно исключало конфликт между государством и церковью; его суверенная воля являлась последней и единственной инстанцией» '. Здесь Гарсиа Кальдерон обнаруживает больное место. внутренний порок всех латиноамериканских стран, не ' F. G а гс i a С а1d ero и, 1.е Perou Contemporain. 222 
сумевших добиться отделения церкви от государства. Католическое государство, если его католицизм носит живой и активный характер, не может проводить светскую политику. Последовательное проведение в жизнь этого принципа до самых крайних последствий ведет к теократии. С этой точки зрения взгляды такого консерватора ультрамонтанского толка, как Гарсиа Морено*, кажутся более цельными и логичными, чем взгляды умеренных либералов, которые изощряются в попытках гармонически согласовать католический статут государства с некоей светской, либеральной и национальной политикой. Перуанский либерализм, слабый как в экономическом, так и в политическом отношении, не мог, естественно, быть иным и в своих взаимоотношениях с церковью. Совершенно неверно утверждать, как это некоторые делают, что клерикальному и церковному влиянию был противопоставлен якобинский принцип. Это неправильно. Позиция, занятая Вихилем, страстная позиция свободного мыслителя, порвавшего с церковью, отражает его личную точку зрения и поэтому, собственно говоря, не принадлежит нашему либерализму. Наш либерал не только никогда не помышлял о ликвидации феодальной структуры государства, но и не пытался превратить Перу в светское государство. Хорхе Гильермо Легия вполне обоснованно охарактеризовал взгляды Хосе Гальвеса, наиболее видного лидера либерализма: «Идеологические взгляды Хосе Гальвеса вращались вокруг двух идей: равенства и нравственности. Следовательно, заблуждаются те, кто, ссылаясь ~на его отрицательное отношение к церковной десятине, заявляют о принадлежности Гальвеса к якобинцам. Гальвес никогда не отрицал,ни самой католической церкви, ни ее догматов. Напротив, он их уважал и верил в ~них. Поэтому аббатиса, узнав 2 мая о прискорбном взрыве «Торре де ла Мерсед» ** и воскликнув при этом:«Порох не потрачен зря!», была просто неверно информирована. Депутат, взывавший в написанном им вступлении к конституции к пресвятой троице, не мог быть антиклерикалом. И если Гальвес и выступал против привилегий, которые церковь сохранила в силу существования феодальных пережитков, то он имел в виду экономическую и демократическую реформу и отнюдь не преследовал 223 
каких-либо антиклерикальных целей. Гальвес, следовательно, просто ~не мог быть инициатором той реформы, с которой выступил достойный восхищения Вихиль» '. После того как в силу своего положения правящего класса землевладельческая аристократия была вынуждена усвоить буржуазные идеи и привычки, она частично взяла на вооружение остатки этого либерализма. В ее истории наступил известный эволюционный момент, момент возникновения сивилистской партии, когда либеральные тенденции, выражающие мировоззрение рождающегося капитализма, отпугнули от землевладельческой аристократии церковные круги, которые больше склонялись к сотрудничеству с консервативным пьеролизмом, что,нашло свое отражение не только в совместном издании газеты. В этот период нашей истории, о чем я уже говорил ранее, землевладельческая аристократия рядилась в одежды либерализма. В качестве ответной реакции демос, хотя он и выступал против душившей его спекулятивной деятельности, занял консервативные и клерикальные позиции. В руководящих сферах сивилистской партии имелись умеренные либералы, которые стремились придать политике правительства капиталистическую ориентацию, очистив ее, насколько возможно, от феодальной традиционности. Однако засилье феодальной касты в сивилистском движении, а также тихоокеанская война, которая задержала наше политическое развитие, помешали всем адвокатам и юрисконсультам сивилизма зайти в этом направлении'слишком далеко. В отношении духовенства и церкви сивилизм, как правило, занимал позиции пассивного прагматизма и консервативного позитивизма. 3а немногими единичными исключениями, это и характеризует образ мыслей нашего сивилизма. Первые действительно антиклерикальные выступления связаны с движением радикалов, поставившим перед собою задачу разоблачить и осудить три важнейших элемента перуанской внутриполитической жизни конца XIX века: сивилизм, пьеролизм и милитаризм. Руководимое людьми, литературный и философский темперамент которых явно превосходил их политический темпе- ' «Là Convencion de 1856 у don Jose Galvez», «Revista de Ciencias Juridicas у Sociales», № 1, р. 36. 224 
рамент, движение отдало этой борьбе свои лучшие силы. Но если это движение и вызвало особенно в провинции известный рост религиозного индифферентизм а (что еще не было победой), то оно не представляло собою ни малейшей угрозы для существующей общественно-экономической структуры страны. А ведь именно здесь и были те глубокие корни критикуемого радикалами порядка. Движение радикального протеста (или «движение Гонсалеса Прады») было лишено внутренней силы, поскольку оно не имело своей общественно-экономической программы. Два его главных лозунга ‒ антицентрализм и антиклерикализм — сами по себе были недостаточны, чтобы представлять угрозу феодальным привилегиям. Только либеральное движение в Арекипе, которое недавно возродил Мигель Анхель Уркета ', попыталось перенести борьбу в общественно-экономическую область, хотя и здесь дело ограничилось лишь выработкой программы. В тех южноамериканских странах, где либерализм смог свободно развиваться, стимулируемый естественной эволюцией капитализма и демократии, по крайней мере хотя бы теоретически, был выдвинут тезис, что протестантство и национальная церковь с необходимостью присущи современному либеральному государству. Однако, поскольку капитализм утратил свою революционность, этот тезис устарел под напором новых фактов '. В соответствии с выводами исторического материализма социализм рассматривает церковные культы и религиозные доктрины как явления, присущие тому социально- экономическому строю, который их поддерживает и -порождает. Поэтому целью социализма является смена строя, а не этих явлений. Антиклерикальные выступления лишь сами по себе с точки зрения теории социализма есть одно из проявлений буржуазного либерализма. Они являются характерной чертой тех европейских стран, где протестантская реформация не сумела обес- ' См. статью «Gonzalez Prada у Urquieta» («Amauta», № 5). ' Лидер ИМКА ' Хулио Наварро Монсо, проповедник новой реформации, признает в своем труде «Проблема религии в латиноамериканской культуре», что «величайшее несчастье латинских стран состоит в том, что они остались за бортом реформации XVI века, а сейчас уже слишком поздно думать об их превращении в протестантские страны», 15 Марн«тети 
лечить единства гражданского и религиозного самосознания, где местный политический национализм и римский универсализм находятся то в открытой, то в скрытой борьбе и всякий компромисс между ними может лишь уменьшить на время накал борьбы, но не снять ее совсем с повестки дня. Протестантству удается проникнуть в Латинскую Америку не в результате своей духовной деятельности, а посредством своих социальных организаций (ИМКА, методистские миссии в Сьерре и т. д.). Все это говорит об очень ограниченных возможностях протестантства для его нормального распространения. Это еще более усугубляется наличием в латиноамериканских странах антиамериканского движения, которое рассматривает протестантские миссии как аванпосты англосаксонского, английского или американского капитализма. Рационалисты XIX века видели решение проблемы религии в философии. Прагматизм с ero более реалистическим подходом отводит религии то место, с которого, как самоуверенно считала философия XIX столе. тия, она ее вытеснила. По словам Сореля, исторический опыт последнего времени убедительно показал, что современные политические и социальные мифы способны захватить воображение людей не менее глубоко, чем религиозные мифы древности. 
РЕГИОНАЛИЗМ И ЦЕНТРАЛИЗМ I. Основные положения Как ставится в наше время вопрос о регионализме? В некоторых департаментах, особенно на юге страны, наличие регионалистских настроений достаточно очевидно. Однако регионалистские устремления лишены четкости, неопределенны, не зафиксированы в ясных и категорических требованиях. Регионализм в Перу не является движением или течением и не имеет программы. Он не больше чем туманное проявление брожения и недовольства. Причины следует искать в социальной и экономической действительности Перу, в особенностях исторического развития страны. Нами вопрос о регионализме ставится по-иному. Мы уже не можем трактовать и изучать его с тех позиций, которые были характерны для якобинцев или радикалов XIX века. С нашей точки зрения, при исследовании проблемы регионализма следует исходить из следующих положений: 1. Полемика между централистами и федералистами явно устарела и стала анахронизмом, как и спор между консерваторами и либералами Теоретически и практически борьба выходит за рамки чисто политической области и переходит в область социально-экономическую. Новое поколение интересует в нашем режиме не столько формальное ‒ административный механизм, сколько существенное — экономическая структура. 2. В нашей истории федерализм не выступает как одно из народных требований, а скорее представляет требование гамонализма и его клиентуры. Лозунг федерализма не выдвигался и индейским населением страны. В число его приверженцев входит исключительно мелкая буржуазия старых колониальных городов. 15' 
3. Централизм опирается на касиков и гамоналов, склонных временами причислять себя к сторонникам федерализма, о чем они открыто заявляют. Федерализм вербует своих сторонников среди тех касиков и гамоналов, которые оказались в опале у центральной власти. 4. Одним из существенных пороков нашей политической организации, бесспорно, является централизм. Но решение этой проблемы следует искать отнюдь не в федерализме, имеющем феодальное происхождение. Экономическая и политическая структура нашего общества нуждается в полном и радикальном пересмотре и изменении. 5. В Перу трудно выделить исторически сложившиеся районы. Департаменты ведут свое происхождение от искусственно созданных интендантств вице-королевства. Следовательно, они совершенно не связаны с традициями и реальностью перуанского народа, с историей развития страны. Идея федерализма не имеет по-настоящему глубоких корней в нашей истории. Единственным идеологическим конфликтом, единственным столкновением доктрин первой половины XIX столетия был конфликт между либералами и консерваторами. Но его нельзя воспринимать как борьбу между столицей и провинциями: этот конфликт выражает антагонизм между «энкомендеро>, или латифундистами, ‒ потомками феодалов и колониальной аристократии и демосом — метисами городов, являющимися наследниками либеральной риторики эпохи борьбы за освобождение. Этот антагонизм естественно нашел свое отражение и в административной системе. Консервативная конституция Уанкайо, упраздняя муниципалитеты, выражала отношение консерваторов к идее self-government '. Ho как для консерваторов, так и для либералов административная централизация и административная децентрализация не были главными вопросами их полемики. Только впоследствии, когда старинные «энкомендеро» и аристократы, объединившись с торговцами, разбогатевшими на контрактах и торговле с государством, превратились в класс капиталистов и начали понимать, что либеральные идеи более соответствуют интересам и потребностям капитализмв. чем 228 ' Самоуправления. ‒ Ред. 
идеи аристократизма, децентрализация нашла себе более или менее платонических трубадуров как среди либералов, так и среди консерваторов. Консерваторы и либералы одинаково выступали как за, так и против децентрализации. Бесспорно, что в этот новый период либерализм и консерватизм, которые теперь даже так не называют,,также не могут быть ориентиром для тех или иных классов. В этот любопытный период богатые становятся чуть-чуть либералами, а массы, наоборот, чуть- чуть консерваторами. Однако как бы там ни было в 1873 году каудильо сивилистов Мануэль Пардо, создавая департаментские советы, намечает контуры децентралистской политики. Несколько лет спустя каудильо демократической партии Николас Пьерола, консервативный политик и государственный деятель (хотя внешне его демагогические выступления и жесты и свидетельствовали как будто об обратном), включил в «Декларацию принципов» своей партии следующий тезис: «Существующие расовые, языковые, климатические, территориальные различия, так же как и имеющаяся разобщенность между нашими центрами населения, вызывают необходимость введения федеральной формы правления для решения настоящих и будущих проблем. Однако она должна соответствовать как практике других схожих с нами народов, так и особенностям развития Перу> '. После 1895 года выступления против централизма усиливаются. Лидер либеральной партии Аугуст Дюран высказался за федеральную форму правления. Радикальная партия яростно выступала с критикой и нападками на централизм. И даже, как по мановению волшебной палочки, появляется федеральная партия. Лозунг централизма поддерживали исключительно сивилисты, которые в 1873 году и начали склоняться к проведению политики децентрализма. Однако все это было лишь теоретическими спекуляциями. В действительности партии отнюдь не торопились покончить с централизмом. Немногочисленные искренние федералисты, к тому же рассеянные по различным партиям, не могли оказать эффективного влияния на ~ «Пес!агас1бп de Principios del Partido Democrata», Lima, 1897, р. 14. 
общественность. Они не выражали чаяний народных масс. Пьерола и демократическая партия находились у власти несколько лет. Дюран и его друзья в течение некоторого времени также делили власть вместе с демократами. Однако ни первые, ни вторые не использовали эту возможность для реорганизации существующего строя и изменения конституции. После банкротства нежизнеспособной федеральной партии и естественного распада гонсалес-прадистского радикального движения знамя федерализма продолжает нести лишь либеральная партия. Дюран понимает, что идея федерализма, которая у демократической партии свелась к платонической и осторожной декларации, может служить либеральной партии для укрепления своих позиций в провинциях путем привлечения на свою сторону местных противников центральной власти. Поэтому его федералистский манифест был прямо направлен против правительства Хосе Пардо. Однако последующая политика либеральной партии со всей очевидностью показывает, что, несмотря на свои широковещательные заявления о приверженности к федерализму, она только в пропагандистских целях выдвигает идею федерализма. Во время второго правления Пардо либералы получили ряд министерских портфелей и большинство мест в парламенте. И тем не менее ни министры-либералы, ни парламентарии-либералы и пальцем не пошевельнули, чтобы возобновить борьбу за федерализм. То же самое произошло и с Биллинхерстом, который также был сторонником децентрализма и, пожалуй, с еще большей страстностью отстаивал свои убеждения, чем другие политики, выдвигавшие аналогичные лозунги. Вряд ли можно упрекать как демократов, так и либералов в том, что, придя к власти, они забывали о федерализме: слишком уж кратким было их пребывание у власти. Однако, если оценивать факты объективно и беспристрастно, нельзя также не констатировать, что в лице Биллинхерста вступил на пост президента враг центра лизма и тем не менее не было сделано ни одного шага в интересах антицентрализма. На первый взгляд некоторым может показаться, что такое быстрое изменение позиций перуанских партий в отношении идеи централизма доказывает, что в Перу, особенно в период с момента опубликования «Деклара- 
ции принципов» демократической партии и до федералистского манифеста доктора Дюрана, существовало ясно выраженное и жизнеспособное федералистское движение. Но это только видимость. В действительности такое изменение позиции партий свидетельствует о том, что идея федерализма не вызвала ни ясно выраженного сопротивления, ни энергичной, бурной поддержки. Это был только лозунг или принцип, такой незначительный и неэффективный, что он не мог стать сам по себе программой какого-либо движения или партии. Это совсем не означает, что бюрократический централизм приобретает ценность и практическую необходимость. Тем не менее очевидно, что туманный регионализм юга Перу так и не оформился и до наших дней в действенное и широкое федералистское движение. II. Регионализм и гамонализм Для всех внимательных наблюдателей нашего исторического развития, каких бы при этом взглядов они ни придерживались, не может не показаться очевидным, что перуанскую современную общественную мысль отнюдь не волнуют исключительно политические вопросы ‒ термин «политика» в последнем случае является синонимом «старой политики», или «буржуазной политики», — а экономические и социальные проблемы. Индейский вопрос и аграрная проблема интересуют перуанцев нашего времени гораздо больше, чем, скажем, вопрос о «принципах власти», «суверенности народа>, «всеобщем избирательном праве», «суверенности интеллигенции», которые служили предметом дебатов между либералами и консерваторами. Это вызвано совсем не тем, что политические взгляды предшествующих поколений были более абстрактными, более философскими, более универсальными и что, наоборот, политические взгляды современного поколения более реалистичны, больше проникнуты перуанским духом. Причина заключается в том, что в полемике между либералами и консерваторами обе стороны выражали интересы и стремления только одного социального класса. Класс пролетариев не имел своих требований и своей собственной идеологии. Либералы и консерваторы рассматривали индейцев с позиций высшего и ничего 231 
общего не имеющего с ними класса. И если индейскую проблему нельзя было никак обойти или игнорировать, то ее сводили к филантропии, к абстрактной гуманности. Но уже в это время появляется новая идеология, отражающая интересы и стремления широких народных масс. Постепенно она все больше начинает отражать растущее классовое самосознание. Вот тогда и возникает национальное движение, представители которого осознают свою солидарность с судьбой индейцев. Для них решение индейской проблемы составляет основу программы обновления и преобразования перуанского общества. Проблема индейцев перестает быть второстепенной, незначительной проблемой, какой она была во времена дебатов между либералами и консерваторами. Она становится главной проблемой. Это как раз и является одним из фактов, который вопреки всем утверждениям и инсинуациям так называемых националистов показывает, что вырабатываемая в сознании нашего поколения программа носит в тысячу раз более национальный характер, чем взгляды прошлого, поддерживаемые аристократическими настроениями и суевериями или идеями и формулами якобинцев. Точка зрения, отстаивающая примат индейского вопроса, в одно и то же время является глубоко национальной и гуманной, глубоко идеалистической и реалистической. Тот факт, что эта точка зрения коренится в самом духе нашей эпохи, подтверждается совпадением мнения по этому вопросу сторонников таких взглядов внутри страны и их критиков извне. Возьмем, к примеру, Эухенио Д'Орса. Это испанский профессор, который пользуется большим уважением, если не сказать больше, со стороны тех, кто отождествляет в Перу национализм с консерватизмом. Он писал в связи со столетием Боливии: «В отношении определенных американских народов отчетливо видно, в чем заключается оправдание независимости в соответствии с законом добрых услуг. Понятны стоящие перед независимостью цели и задачи, направление деятельности, миссия. Это можно показать на примере вашей страны. Перед Боливией, как и перед Перу и Мексикой, стоит серьезная национальная проблема, которая в свою очередь является и мировой проблемой. Это ‒ индейская проблема, положение индейца по отношению к культуре. Как поступить с индейской расой? Из- 232 
вестно, что исторически существовали два противоположных метода. Саксонский метод основывался на том, чтобы заставить отступить индейскую расу, рассеять ее и постепенно уничтожить. Испанский метод, наоборот, имел в виду ассимиляцию этой расы, ее подчинение и смешение. Я не хочу сейчас говорить, какой из этих двух методов более предпочтителен. Но то, что должно быть ясно и твердо установлено,‒ это обязательность применения того или другого метода. Было бы противно морали встать на путь, просто-напросто игнорирующий индейский вопрос и допускающий жалкое прозябание индейцев рядом с белыми, и эгоистически, алчно и жестоко использовать их положение для того, чтобы эксплуатировать индейцев на тяжелой работе и в качестве своих слуг»'. Я считаю неуместным вступать здесь в полемику с концепцией Эухенио Д'Орса о якобы гуманном характере испанского метода и стремлении англосаксов к беспощадному уничтожению индейцев. Возможно, для Эухенио Д'Орса испанский метод отождествляется с благородными делами отца де Лас-Касаса, а не с политикой, проводимой во времена Конкисты и вице-королевства, проникнутой предрассудками не только по отношению к индейцам, но и к метисам. Приводя высказывание Эухенио Д'Орса, я только хотел сослаться на один из недавних примеров, показывающих единодушие в понимании требований эпохи просвещенными участниками, а также умными наблюдателями нашей исторической драмы. Если признано, что «индейская проблема» и «аграрный вопрос» имеют первостепенное значение по сравнению с другими вопросами, относящимися больше к механизму самого режима, чем к структуре нашего государства, то абсолютно невозможно рассматривать вопрос регионализма, или, более точно, административной децентрализации, не связывая его с необходимостью радикального и органического решения двух названных выше проблем. Децентрализация, которая не ставит перед собой достижения этих целей, не заслуживает даже обсуждения. Сама по себе децентрализация как простая политическая или административная реформа не означает еще 1 Письмо Эухенио Д'Орса по поводу столетия со дня осво бождения Боливии. Опубликовано в «Repertorio Americano». 
шага вперед в решении «индейской проблемы» и «аграрного вопроса», составляющих по существу единую проблему. Наоборот, децентрализация, осуществляемая с единственной целью предоставить районам или департаментам более или менее широкую автономию, лишь приведет к усилению власти гамонализма и нанесет ущерб такому решению вопроса, которое учитывало бы интересы индейских масс. Чтобы убедиться в этом, достаточно задать себе вопрос, какая же каста, строй, класс сопротивляется освобождению индейцев. Ответ может быть только один: гамонализм, феодализм, касикизм. Следовательно, как можно сомневаться в том, что чем больше автономии получит региональная администрация со стоя- Шими во главе ее гамоналами и касиками, тем сильнее будут саботироваться и отвергаться все требования индейцев? На этот счет не может быть никаких иллюзий. Здоровые слои городского населения никогда не достигли бы перевеса над гамонализмом в региональной администрации. Более чем вековой опыт вполне достаточен, чтобы понять всю иллюзорность надежд на то, что в ближайшем будущем в Перу начнет действовать демократическая система, которая, по крайней мере формально, обеспечит проведение в жизнь якобинского принципа «народного суверенитета>. Однако крестьянские массы и индейские общины все равно остались бы в стороне от выборов и не помияли бы на их исход. И вот по этой причине, даже если в действие вступает только принцип «les absents ont toujour tort» ', учреждения и органы вла:ти, созданные на основе «законных выборов» без участия крестьянских масс и индейских общин, не смогут и не захотят быть в отношении их справедливыми. Действительно, кому только может прийти в голову наивная мысль, что наши районы с их современными экономическими и политическими условиями управляются на основе «всеобщего избирательного права»? Как система «департаментских советов» президента Мануэля Пардо, так и федеральная республика, превозносимая в манифестах Аугуста Дюрана и других приверженцев федерации, не представляли и не могли представлять ничьих интересов, кроме интересов гамонализ- 234 ' «Отсутствующие всегда неправы»,‒ Ред. 
ма. Практически «департаментские советы» передавали касикам департаментов ряд полномочий, которыми располагала центральная власть. Федеральная республика в общем-то располагала бы такими же функциями и полномочиями. Защитники интересов районов и провинций безусловно правы, когда они выступают против централизма, его методов и учреждений. Они безусловно правы и тогда, когда разоблачают то положение, при котором вся полнота административной власти концентрируется в столице. Но они абсолютно неправы, когда, увлекаемые миражем, считают, что децентрализация сама по себе решит все их основные проблемы. Гамонализм в условиях централизованной и унитарной республики является союзником и агентом столицы в районах и провинциях. Гамонализм несет ответственность за все недостатки и пороки централистского режима. Одним словом, если децентрализация ведет лишь к установлению прямого контроля гамоналов над местной администрацией и местными властями, то замена одной системы другой не сможет уничтожить какое-либо из глубоко укоренившихся зол. Луис Валькарсель прилагает все усилия для доказательства существования «инкского общественного строя без инки». Это исследование стбит больше любого перепева старых политических воззрений. Оно доказывает, что основные проблемы нашей эпохи не носят поверхностного и исключительно политического характера, а требуют прежде всего изучения экономики и общественных отношений. Поэтому Валькарсель проникает в самую суть индейского и -аграрного вопросов. Он ищет выход не в гамонализме, а в «айлью». III. Роль районов в республике Мы подошли к рассмотрению одной из важнейших сторон регионализма: определению понятия «район». Я считаю, что регионалисты старого типа никогда и не ставили этот вопрос сколько-нибудь серьезно и реалистически. Этот недостаток еще больше подчеркивает абстрактно-поверхностный характер их взглядов. Ни один здравомыслящий регионалист не будет утверждать, что 235 
районирование уже осуществлено самой политической организацией страны, то есть что «районы» соответствуют существующим «департаментам». Департамент является термином сугубо политическим, не отражающим действительное положение вещей, тем более экономическое и историческое единство. Департамент ‒ это прежде всего условный термин, используемый в своих практических целях централизмом. Трудно себе представить такой регионализм, который, осуждая с абстрактных позиций централизм, в то же время не имел бы собственных взглядов по территориальному вопросу. Федерализм. является логическим развитием регионализма. Так или иначе, но регионализм находит свое выражение в той или иной форме децентрализма. Регионализм, который ограничивается требованием лишь муниципальной автономии, собственно говоря, и не является регионализмом. Эррио пишет в одной из глав своей книги «Созидание», посвященной административной реформе: «Регионализм противопоставляет департаменту и общине новый орган: район»'. Однако этот орган является новым только с политико- административной точки зрения. Район не возникает в результате политического устройства государства. Его происхождение значительно более сложное. Обычно он даже более древнего происхождения, чем сама нация. Чтобы район мог претендовать на предоставление ему некоторой автономии, он должен уже существовать как таковой. Во Франции никто не может отрицать за Провансом, Эльзас-Лотарингией, Бретанью и т. д. права быть и считать себя действительно исторически сложившимися районами. Мы уже не говорим ни об Испании, где национальное единство менее сильно, ни об Италии, где оно зародилось несколько позднее. В Испании и Италии районы ясно различаются по своим традициям, характеру, населению и даже по языку. В физико-географическом отношении Перу делится на три района: Косту, Сьерру и Монтанью. Можно сказать: если в Перу что-то имеет вполне определенные черты, так это природа. Но указанное деление не является только физико-географическим. Оно оказывает влияние ' Е d î и а г d Н е г г i î t, Сгеег, t. 11, р. 191. 
на всю нашу социальную и экономическую действительность. Монтанья с социологической и экономической точек зрения еще не играет большой роли. Можно утверждать, что Монтанья, или, лучше сказать, Флореста,‒ это район, который перуанское государство еще должно освоить. Что касается Косты и Сьерры, то это действительно два района, значительно различающиеся друг от друга как по размерам территории, так и по населению '. Сьерра ‒ это индейский район, Коста — испанский или метисский. Последнее наиболее правильно в отношении Косты, потому что термины «индейский» и «испанский» в этом случае получают несколько более широкое толкование. Я хотел бы в этой связи напомнить слова, написанные мной в статье, посвященной ' Роль Монтаньи в перуанской экономике, возразит нам Миге- пина Акоста, нельзя определять по итогам последних лет. Послед. ние годы ‒ это годы кризиса, которые не могут характеризовать экономику рассматриваемого района. Монтанья в настоящее время почти не играет какой-либо роли во внешней торговле Перу. Однако в довоенные годы ее удельный вес был гораздо больше. Современное положение, в котором очутился район Лорето, можно сравнить со стихийным бедствием. Все это вполне справедливо. Для того чтобы выяснить эконо. мическое значение Лорето, совершенно недостаточно рассматривать только его настоящее. До недавнего времени район Монтаньи играл исключительно важную роль в нашей экономике. Это был период, когда Монтанья начала пользоваться славой. Эльдорадо. Это случилось тогда, когда каучук был сказочным богатством. Франсиско Гарсиа Кальдерон в своей работе «Современное Перу», опубликованной примерно двадцать лет тому назад, писал, что каучук является исключительно богатством будущего. Тогда все разделяли эту иллюзию. Но в действительности судьба каучука зависела от ряда преходящих обстоятельств. Это было богатство, зависящее от игры случая. И если мы этого не понимали, то это вполне объяснимо. Изрядно устав от легковесного скепсиса, мы с такой же легкостью ударились тут же в панглоссовский оптимизм. Каучук не шел ни в какое сравнение с теми или инымиместорождениями минералов, которые, пожалуй, можно встретить лишь в Перу. Кризис района Лорето ‒ это не временный кризис его экономики. Мигелина Акоста знает очень хорошо, что промышленная жизнь Монтаньи еще только зарождается. Успехи, связанные с каучуком, были совершенно случайными, зависящими от ресурсов Флоресты, эксплуатация которых, с другой стороны, зависела от близости зоны — ресурсы которой, кстати говоря, хищнически расточались, а не планомерно разрабатывались — к транспортным путям. Следовательно, экономическое прошлое района Лорето нисколько не опровергает моих утверждений по существу. Я считаю, что Монтанья с экономической точки зрения не имеет еще большого значе. 237 
книге Валькарселя: «Дуализм перуанской истории и духа в нашу эпоху проявляется в конфликте между исторической формой, складывающейся в Косте, и индейским мировоззрением, сохраняющимся в Сьерре и глубоко уходящим своими корнями в природу. Современное Перу, как и перуанская нация, ‒ это продукт Косты. Испанцы и креолы не сумели покорить Анды. В Андах испанцы появлялись только как пионеры или миссионеры. Настроения жителей Анд захватывали и креолов, которые также начинали смотреть на испанцев как на завоевателей, постепенно все более осознавая себя местными жителями» '. Вытесненные из Косты испанцами и испанским языком, индейская раса и индейский язык нашли прибежище в,Сьерре. Поэтому Сьерра имеет ace характерные ния. Ясно, что причины такого положения следует искать прежде всего в настоящем этого района. Кроме того, я хотел бы, чтобы этот район мог быть сравним с Костой и Сьеррой. В общем все суждения о Монтанье относительны. Эту же сравнительную оценку я могу применить для характеристики социологического значения Монтаньи. В перуанском обществе я выделяю два основных элемента, две силы. Этим мы не хотим сказать, что в нем нет других сил. Я лишь нодчеркиваю, что все остальное, что имеется в нашей действительности, нами не отрицается, а рассматривается как второстепенная велйчина. Однако я не хотел бы ограничиться лишь этим объяснением. Мне хочется более объективно проанализировать взгляды Мигелины Акосты. Одним из ее важнейших положений является то, что о социологической структуре Монтаньи известно очень немного. Перуанцы Косты и Сьерры игнорируют жителей Монтаныи. Там же, или, точнее говоря, в старинном департаменте Лорето, существуют поселения со специфическими обычаями и традициями, не имеющие почти никакого родства с обычаями и традициями поселений Косты и Сьерры. В нашей социологии и истории Лорето, несомненно, занимает особое место. С точки зрения биологического происхождения его население отличается от жителей других районов страны. Социальная эволюция департамента Лорето шла иными путями. В этой связи нельзя не согласиться с мнением доктора Акосты Карденаса, которая внесла свой вклад в исследование перуанской действительности, скрупулезно изучив социологию Лорето. Полемика вокруг проблемы регионализма не может оставить в стороне вопрос о Лорето как районе. (Мы подчеркиваем, что речь идет о Лорето, а не о Монтанье.) Регионалистские требования Лорето неоднократно выливались в стихийные выступления. Если регионализм и не оформился в доктрину, то зато он выражался в практических действиях. Все это, без сомнения, дает основания для серьезного раздумья над проблемами регионализма. ' См. <Мундналь», сентябрь 1925, <К вопросу <О жизни инков», 
черты района, если не сказать нации. Перуанская Коста, наследница испанского господства и Конкисты, господствует из Лимы над перуанской Сьеррой. Однако она недостаточно сильна как демографически, так и духовно, чтобы ее поглотить. Проблему перуанского единства еще предстоит разрешить. И эту проблему нельзя разрешить путем объединения и сосуществования в рамках единого государства различных древних мелких государств или свободных городов. В Перу проблема единства является во много раз более сложной, так как здесь речь идет не о том, чтобы разрешить проблему существования множества местных или региональных традиций, а о том, чтобы разрешить проблему дуализма расы, языка и чувств, порожденную вторжением в автохтонное Перу чуждой ей расы, которая не смогла ни слиться с индейской расой, ни уничтожить ее, ни поглотить. Регионалистские настроения в тех городах или в селениях, где они действительно глубоки и не ограничиваются лишь простым недовольством со стороны части гамоналов, явно порождаются, хотя и бессознательно, существующим контрастом между Костой и Сьеррой. Регионализм, порожденный этими причинами, гораздо больше говорит о противоречиях между перуанской Костой, населенной испанцами, и перуанской Сьеррой, населенной индейцами, чем о противоречиях между столицей и провинцией. Но установив таким образом факт деления страны на зоны, или, точнее сказать, районы, мы еще не продвинемся ни на шаг в конкретном решении проблемы децентрализации. Наоборот, при этом упускается из виду то обстоятельство, что проблему легче понять именно при анализе Перу в целом. Сьерра и Коста с географической и социологической точек зрения представляют собой два района, но они не могут считаться ими с политической и административной точек зрения. Расстояния в андских районах больше, чем расстояние между Сьеррой и Костой. Перуанская экономика стихийно развивается в направлении установления связей между Сьеррой и Костой. Она больше склонна к развитию связей между ними, чем связей самих андских районов. Развитие центров производства в Сьерре зависит от выхода к морю. И вся положительная программа де. централизации должна исходить главным образом из 2З9 
существующих экономических условий и необходимости развития национальной экономики. Историческая задача децентрализации состоит не в том, чтобы разъединять, а, наоборот, объединять. Децентрализация не преследует цели разделения страны на отдельные изолированные районы, она должна обеспечить более органическое и менее принудительное единство этих районов в рамках одной страны. Регионализм отнюдь не является синонимом сепаратизма. Все это позволяет нам сделать вывод о том, что причины расплывчатого и туманного характера перуанского регионализма и его требований следует искать в отсутствии четко сложившихся районов. Мне кажется, что одним из наиболее убедительных фактов, подтверждающих этот тезис, является тот факт, что нигде так не глубоки и искренни регионалистские настроения, как на юге страны, особенно в департаментах Куско, Арекипа, Пуно и Апуримак. Эти департаменты являются наиболее сложившимися и ярко выраженными районами страны. Коммуникации и экономический обмен уже с давних времен поддерживают между этими районами единство, унаследованное еще от времен инкской цивилизации. На юге страны понятие «район» покоится на прочном историческом фундаменте. Анды являются его бастионом. Юг страны в основном горист. Здесь побережье сужается, оно представляет узкую полоску земли, на которой прибрежное Перу, Перу метисов, не могло прочно обосноваться. Анды вплотную подходят к морю, превращая побережье в узкий карниз. Поэтому здесь нет городов на берегу. Все они находятся в Сьерре. На берегу же расположен ряд портов и небольшие бухты. Вот почему, несмотря на Конкисту, эпоху вице-королевства и республики, юг страны, если он и не сохранил индейский характер, продолжал сохранять все черты района Сьерры. К'северу побережье расширяется. Оно уже господствует в экономическом и демографическом плане. Такие города, как Трухильо, Чиклайо, Пиуро, ‒ чисто испанские и по облику и по своему духу. Сообщение между этими городами и Лимой постоянно и поддерживается без труда. Но особенно их делает близкими к Лиме родственный характер традиций и духовного склада. Таким образом, с помощью простой географи- 2Щ 
ческой карты Перу можно понять корни перуанского регионализма гораздо лучше, чем с помощью многочисленных абстрактных теорий. Централистский режим делит национальную территорию на департаменты. Но иногда он принимает и более общее деление, деление, которое объединяет департаменты в три района: Север, Юг и Центр. Перуанско-Боливийская конфедерация *, созданная Санта-Крусом, разделила территорию Перу на две части. Не менее произвольный и искусственный характер, по сути дела, имеет демаркация и территории республики. Под названиями Север, Юг и Центр объединяются департаменты, или провинции, не имеющие между собою никаких связей. Сам термин «район» приобретает в этом случае явно условный характер. Однако ни перуанское правительство, ни отдельные политические партии так и не сумели по-другому определить районы страны. Демократическая партия, о теоретическом федерализме которой я уже говорил выше, применила свои федералистские принципы, создав Центральный комитет, стоящий во главе трех районных комитетов ‒ Северного, Южного и Центрального. Можно сказать, что централизм этой партии был централизмом для внутреннего потребления. И конституционная реформа 1919 года, учредив региональные конгрессы, санкционировала аналогичный порядок. Но подобная демаркация, так же как и демаркация департаментов, на деле отвечает исключительно интересам централистов. Она вполне соответствует их взглядам и настроениям. И регионалисты не могут взять ее на вооружение без риска оказаться невольными проповедниками взглядов, характерных для централистов столицы. Всем попыткам децентрализации был как раз свойствен этот коренной порок. Ю. Цеитралцстская децентрализация Все попытки насадить различные формы децентрализации, предпринимавшиеся на протяжении истории республики, страдали одним коренным пороком ‒ они отражали явно выраженные централистские взгляды и настроения. Неоднократно политические партии и кау- 16 мариатегц 
дильо из оппортунистических соображений использовали лозунг децентрализации. Но всякий раз, когда они пытались претворить его в жизнь, они никак не могли выйти за рамки централистской практики и не знали, как это сделать. Это тяготение к централизму летко объяснимо. Дело в том, что стремления регионалистов не были выражены в конкретной программе, они не выработали определенных и ясных методов осуществления децентрализации или автономии, поскольку не выражали народные требования, а выступали во имя феодальных интересов. Гамоналы стремились лишь к укреплению своего феодального господства. Регионализм был неспособен выработать собственную доктрину. B лучшем случае он лишь огранйчивался невнятными рассуждениями о федерации. Следовательно, доктрина децентрализации оставалась типичным порождением столицы. В теоретической сфере столица не с очень-то большим пылом и красноречием защищала централистский режим. Однако в практической жизни она с успехом умела сохранять его привилегии. Теоретически столицене представляло большого труда пойти на некоторые уступки идее административной децентрализации. Однако методы решения этих вопросов никогда не выходили за рамки централистской концепции и не нарушали интересов централизма. Первой эффективной попыткой децентрализации обычно считается опыт с департаментскими советами, учрежденными согласно закону 1873 года о муниципалитетах. Опыт с федерацией, основанной Санта-Крусом, был слишком непродолжительным. Однако мы не рассматриваем его не столько в силу этой причины, сколько из-за наднационального характера, навязанного государственным деятелем, который прежде всего стремился к объединению Перу и Боливии. Департаментские советы, созданные по закону 1873 года, и по своей структуре и по духу своей деятельности были явно централистского происхождения. Эти новые институты были скопированы у Франции, то есть страны крайнего централизма. Наши законодатели пытались применить в Перу в качестве реформы децентрализации систему статутов Третьей республики, явившейся прямым продолжением централистских принципов эпохи 242 
консульства и империи. Реформа 1873 года представляла характерный пример централистской децентрализации. Она не привела к удовлетворению каких-либо действительных требований регионализма. Наоборот, департаментские советы противоречили подлинному регионализму и препятствовали его проявлению, так как усиливали искусственный характер деления республики на департаменты или избирательные округа, необходимые централистскому режиму. В своем исследовании, посвященном проблеме местного самоуправления, Карлос Конча утверждал, что «структура этих институтов, скопированная с французского закона 1871 года, не соответствовала уровню политического развития нашей эпохи» '. Такова сивилистская точка зрения на реформу, проведенную сивилизмом. Департаментские советы потерпели крах уже в силу той простой причины, что они совершенно не соответствовали исторической действительности Перу. Они были предназначены для того, чтобы передать региональному гамонализму часть обязанностей центральной власти в области начальной и средней школы, правЬсудия, жандармской службы и гражданской полиции. По правде говоря, региональный гамонализм и не был особенно заинтересован в том, чтобы взять на себя все эти функции, не говоря уже о том, что он и не мог бы этого сделать. Кроме того, эта система и ее функционирование были крайне сложны. Советы представляли собою что-то вроде маленьких парламентов, выбираемых избирательными коллегиями каждого департамента и включающих провинциальные муниципалитеты. Для влиятельных касиков эти парламенты представляли весьма запутанную систему. Они были заинтересованы в чем-нибудь более простом по своей структуре и более легком для управления. А с другой стороны, разве могло интересовать их народное образование? Все эти утомительные обязанности должна была нести центральная власть. Поэтому департаментские советы не пользовались доверием ни в народе, стоявшем в стороне от политической игры, особенно среди крестьянских масс, ни у господ феодалов и их клиентуры. Этот институт носил от начала до конца искусственный характер. ~ Carlos Concha, El Regimen 1.ocal, р. 135. 
Война 1879 года похоронила этот эксперимент. Но департаментские советы обанкротились еще раньше. Недолгий век, прожитый ими, показал, что они неспособны выполнить возложенные на них задачи. После окончания войны, когда возникла необходимость реорганизации административной системы, никто уже и не вспоминал закона 1873 года. Закон 1886 года, в соответствии с которым были созданы департаментские хунты, преследовал, однако, все те же старые цели. Разница здесь состояла лишь в том, что на этот раз централизм даже формально проявлял значительно меньше желания провести показную децентрализацию. Хунты действовали под руководством префектов вплоть до 1893 года. Они были, как правило, полностью подчинены центральной власти. Единственная цель этой мнимой децентрализации состояла отнюдь не в создании режима административной автономии департаментов. Создавая хунты, правительство не помышляло о том, чтобы пойти навстречу регионалистским устремлениям. Оно было озабочено лишь тем, чтобы свалить со своих плеч заботы о распределении денежных фондов, предназначенных на образование и дорожное строительство. Вся структура административного устройства по-прежнему носила строго централистский характер. 3а департаментами признавали только такую независимость, которую мы бы назвали независимостью распоряжаться своей бедностью. Каждый департамент ограничивался (не сваливая никаких забот на плечи центральной власти) строительством такого количества школ и прокладкой и починкой такого количества дорог, которое ему позволяли денежные средства, получаемые от сбора местных пошлин. Департаментские хунты не имели никаких других прав, кроме распределения департаментских бюджетов на нужды образования и на общественные работы. О том, что такой была действительная роль департаментских хунт, можно судить по истории их упадка и ликвидации. По мере того как финансовое положение страны после войны 1879 года улучшалось, центральная власть постепенно сосредоточивала в своих руках те функции, которые она раньше передала департаментским хунтам. Правительство полностью взяло- в свои руки управление народным образованием. Авторитет централь- 
ной власти рос ло мере увеличения общего бюджета республики. Департаментские сборы составляли очень небольшую часть по сравнению с денежными доходами государства. В результате этого укреплялся централизм. Департаментские хунты, лишенные центральной властью тех функций, которые были им ранее переданы на таких непрочных основаниях, быстро приходили в упадок. И когда их деятельность была ограничена исключительно ревизией работы муниципалитетов по второстепенным вопросам и некоторыми другими чисто бюрократическими функциями в управлении департаментом, их упразднили. Конституционная реформа 1919 года не могла не пойти, хотя бы формально, навстречу регионалистским требованиям. Наиболее решительный ее шаг ‒ муниципальная автономия — так до сих пор и не осуществлен. Принцип муниципальной автономии был включен в конституцию Перу. Но в механизме и структуре местного режима ничего не было изменено. Наоборот, был сделан шаг назад: правительство само назначает членов муниципалитетов. Зато начали без промедления экспериментировать с региональными конгрессами. Эти парламенты Севера, Центра и Юга были своего рода детищем национального парламента. Они зародились одновременно с последним, в той же самой избирательной атмосфере, в одном и том же месте и в одно и то же время. Региональные конгрессы имеют вспомогательные, второстепенные функции. Даже их создатели, безусловно, уже убедились, что эти конгрессы ни на что не пригодны. Шестилетнего опыта их деятельности вполне достаточно, чтобы сделать вполне определенный вывод: это самая абсурдная пародия. Но даже не было необходимости в этом опыте для того, чтобы понять, какой эффективности можно ждать от региональных конгрессов. Регионализм стремится не к законодательной децентрализации, а к административной. Невозможно себе представить, чтобы региональные парламенты могли бы существовать без соответствующего исполнительного органа. Насадить огромное множество законодательных институтов ‒ это еше не значит осуществить децентрализацию. Региональные конгрессы не смогли даже разгрузить национальный конгресс. В обеих палатах конгресса по- 245 
прежнему дебатируются даже незначительные местные вопросы. Следовательно, вопрос о децентрализации все еще остается открытым. V. Новый регионализм Выше я уже проанализировал теорию и практику старого регионализма. Теперь мне следует сформулировать свою точку зрения по вопросу децентрализации и более конкретно показать, в какой форме эта проблема, по моему мнению, встает перед новым поколением. Прежде всего необходимо подчеркнуть ту солидарность или компромисс, к которому постепенно пришли региональный гамонализм и централистский режим. Гамонализм мог выступать с более или менее федералистских и антицентралистских позиций, пока эта солидарность только намечалась, находилась в процессе становления. Однако после того, как он превратился в лучший инструмент, в незаменимого агента централистского режима, гамонализм отказался от всех требований, которые могли не понравиться его союзникам в столице. Следует подчеркнуть, что старая вражда между централистами и федералистами из господствующих классов, вражда, которая, как я уже говорил раньше, никогда и не принимала драматического характера, в наше время сошла на нет. Теоретические разногласия нашли свое разрешение в полном взаимопонимании на практике. Только те гамоналы, которые находятся в опале у центральной власти, проявляют известную склонность к регионалистской деятельности. Но они немедленно бросают ее, как только их политическое положение улучшается. В настоящее время вопрос о форме правления уже не является доминирующим. Мы живем в такое время, когда экономика явно преобладает над политикой и ее подчиняет. Народы мира уже не занимаются дискуссиями относительно изменений только лишь административного механизма. Речь прежде всего идет о необходимости преобразований экономической основы государства. Пережитки испанского феодализма особенно сильны в Сьерре, где они пустили более глубокие корни, чем в других районах страны, Интересы нашего прогресса на- 
стоятельно и безотлагательно требуют ликвидации этого феодализма, являющегося пережитком колониальной эпохи. Возрождение и спасение индейского населения‒ такова программа и цель обновления Перу. Новое поколение требует, чтобы Перу основывалось на своем естественном биологическом фундаменте. Оно считает своим долгом создать такой строй, который по своему характеру был бы более перуанским, более автохтонным. Традиционными, вполне естественными противниками этой программы являются наследники Конкисты, защитники традиций колониальной эпохи. Иначе говоря, ими являются гамоналы. В этом не может быть никакого сомнения. Поэтому следует решительно отвергнуть и изгнать такой регионализм, который отвечает интересам феодализма и единственной целью которого является усиление власти гамоналов. Леру стоит перед выбором: или гамонал, или индеец. Такова поставленная дилемма. Третьего пути не дано. С постановкой этой дилеммы все вопросы об административной структуре режима отходят на второй план. С точки зрения нового поколения важно прежде всего то, чтобы Перу отвергло гамонализм и избрало путь решения индейской проблемы. Новые идеи и факты, заставляющие нас с каждым днем все с большей силой задумываться над этой неизбежной дилеммой, приводят к возникновению в регионализме двух совершенно различных по целям и задачам тенденций, точнее сказать, начинает вырисовываться новый регионализм. Этот регионализм возникает не просто как протест против централистского режима. Он отражает рост самосознания Сьерры, настроения населения Анд. Новые регионалисты являются прежде всего индихенистами. Их никоим образом нельзя смешивать с антицентралистами старого типа. Валькарсель чувствует, что под тонким колониальным слоем сохраняются в неприкосновенности корни инкского общества. В своей деятельности новые регионалисты выступают в первую очередь не как представители регионализма, а как защитники интересов Куско, Анд, индейцев-кечуа. Они вдохновляются индейскими настроениями и автохтонными традициями. Проблемой проблем для этих регионалистов является индейский и аграрный вопрос. И в этом пункте их идеи 247 
смыкаются со взглядами новых людей в столице. В наше время нелепо говорить о противоречии между столицей и провинциями. Речь идет о противоречии двух мировоззрений, идейных направлений: одно из них переживает упадок, второе ‒ подъем. Сторонников того и другого можно встретить и в Сьерре, и на Косте, и в провинции, и в столице. И ошибаются те из представителей молодежи, которые все еще пытаются говорить языком федерализма минувших времен. Перед новым поколением стоит задача добиться единства страны на прочной основе социальной справедливости. А если поддержать эти принципы, бороться за осуществление этих целей, то любые значительные разногласия, порождаемые эгоистическими интересами регионализма и централизма, будут отброшены и совершенно исключены. Осуждение централизма идет рука об руку с осуждением гамонализма. И их осуждение опирается на один и тот же идеал, на одни и те же надежды. Проблемы муниципальной автономии, самоуправления, административной децентрализации нельзя рассматривать лишь сами по себе. Но имея в виду полное и радикальное обновление, их следует рассматривать и оценивать во взаимосвязи с социальной проблемой. Никакая реформа, которая усиливает гамонала в ущерб интересам индейца, не может считаться хорошей и справедливой реформой, пусть даже она и кажется реформой, удовлетворяющей регионалистским чаяниям. Важнейшие требования индейского вопроса выше всяких формальных успехов децентрализации или автономии. Они стоят на первом месте в революционной программе авангарда. Vl. Проблема столицы Антицентралистские настроения регионалистов зачастую проявлялись в нападках на Лиму. Но и в этом случае, как и во всех остальных, это недовольство не выходило за рамки словесного протеста. Они и не помышляли о выдвижении сколько-нибудь серьезного и обоснованного обвинения в адрес столицы, хотя для этого в их распоряжении было более чем достаточное количество доказательств. Но подобная задача, несомненно, выходила за рамки тех мотивов и интересов, которые двигалн гамоf48 
налистским регионализмом. Однако новый регионализм должен и может решить эту задачу. Но пока он приступит к выполнению этого позитивного аспекта своей миссии, мне кажется небесполезным проанализировать старую проблему «регионализм и централизм», рассмотрев проблему столицы. До какой степени привилегированное положение, в котором находится Лима, оправдано национальной историей и географией? На этом вопросе следует остановиться подробнее. По моему мнению, гегемония Лимы зиждется не на такой уж незыблемой основе, как это может показаться в силу умственной инерции. Она связана с определенной эпохой, с определенным периодом национальной истории. Ее корни следует искать в застарелой привычке, в отживающей свой век традиции. Внешняя сторона бурного развития города, которое он переживает в последние годы, вызвала у впечатлительной лимской публики своего рода прилив лихорадочно восторженного оптимизма относительно ближайшего будущего столицы. Кварталы новых домов, широкие асфальтированные авениды с мчащимися по ним со скоростью 60 ‒ 80 километров автомобилями легко убеждают лименьо — за тонким слоем насмешливого скептицизма скрывается подлинный лименьо, который гораздо менее недоверчив, чем это может показаться,— в том, что Лима бурно развивается по пути Буэнос-Айреса или Рио-де-Жанейро. Эта убежденность складывается под влиянием чисто внешнего наблюдения за ростом города. При этом внимание фиксирует лишь появление все новых и новых кварталов. Указывается на то, что в ближайшее время растущий город поглотит Мирафлорес и Магдалену. На проектируемых планах и картах Лима уже занимает территорию, на которой могло бы уместиться по меньшей мере до миллиона жителей. И тем не менее сама по себе урбанизация еще ничего не доказывает. В силу того, что перепись населения давно не проводилась, мы не можем проследить в полной мере демографический рост Лимы с 1920 года и до наших дней. Согласно переписи 1920 года, в Лиме насчитывалось 228740 жителей'. Мы не знаем, насколько увеличилось ее население за последние восемь лет, однако ' «Extracto Estadistico del Puru» de 1926, р. 2. 249 
имеющиеся в нашем распоряжении данные свидетельствуют о том, что ни естественный прирост, ни иммиграция не достигли значительных размеров. Следовательно, растущая территория Лимы намного обгоняет рост ее населения. Эти два процесса развиваются в различных плоскостях, изолированно один от другого. Урбанизация происходит сама по себе. Оптимистические взгляды лименьо на ближайшее будущее столицы в значительной степени связаны с убеждением, что она будет и впредь пользоваться всеми выгодами централистского режима, обеспечивающего Лиме ее привилегии как центра власти, развлечений, законодателя мод и т. д. Но в основе развития всякого города лежат привилегии не политического и административного характера, а экономические привилегии. Следовательно, мы должны выяснить, действительно ли органическое развитие перуанской экономики обеспечивает Лиме необходимые условия для того, чтобы ее будущее было таким, каким его предсказывают, или, точнее сказать, пророчествуют. Разберем в общих чертах законы развития городов и посмотрим, насколько они благоприятны для Лимы. В основе развития всякого города лежат три важнейших фактора: естественный, или географический, фактор, экономический и политический. Из перечисленных выше трех факторов лишь последний сохранит свою силу и действенность в применении к Лиме. Анализируя историю развития городов Франции, Люсьен Ромье пишет: «Если в основе развития обычных городов лежат и обычные причины, то развитие крупных городов тесно связано, переплетено с причинами общенационального или международного характера. Их судьба зависит от действия целого ряда первостепенных факторов. Значение этих городов выходит далеко за административные рамки и даже иногда за национальные границы».'. Так вот, что касается Перу, то развитие ее столицы отнюдь не связано с причинами общенационального и международного развития. По своему географическому положению Лима не является центром перуанской экономики. Лима прежде всего не представляет центр, где сливаются потоки национальной торговли. Сезар Фаль- ' Lu ci е и Ro micr, Explication de notre Temps, р. 50. 
кон в статье «Духовная столица>, опубликованной в итальянском журнале, сделал ряд верных замечаний по этому вопросу. Он указывает, что в основе необычайного роста Буэнос-Айреса лежат в основном причины экономического и географического порядка. Буэнос-Айрес‒ это порт, ворота страны для вывоза продуктов ее животноводства и земледелия. Сюда сходятся все потоки аргентинской торговли'. Лима же является лишь одним из портов вывоза перуанских продуктов. Продукты юга и севера Перу вывозятся через различные порты, расположенные на вытянутом побережье страны. Все это совершенно очевидно. Список таможенной статистики возглавляет и в течение долгого времени еще будет возглавлять Кальяо. Но это не значит, что освоение национальной территории и ее природных богатств будет усиливать роль лишь Кальяо. Оно обусловливает рост и других портов побережья страны. Примером может служить Талара. Буквально за несколько лет Талара по размерам внешнеторгового оборота превратилась во второй по значению порт республикиа. Развитие нефтяной промышленности в Перу не оказало никакого влияния на Лиму. Экспортно-импортные операции ведутся не через столицу и ее порт, которые в этом случае уже не могут играть роли посредника. То же самое можно сказать и в отношении других зарождающихся в Сьерре или на побережье отраслей экономики. Посмотрите на карту любой страны, столицей которой является город международного значения. Прежде всего вы обратите внимание на то, что он является центром, куда сходятся железные и другие дороги страны, соединяет все важнейшие ее коммуникации. Любая крупная столица нашего времени ‒ это прежде всего крупнейший железнодорожный узел. Железнодорожная карта лучше, чем любая другая, и более наглядно показывает ее ключевое положение, ее роль центра страны. Конечно, развитие железнодорожной сети в известном смысле предопределяется и политическими причинами. Однако основной причиной была и остается экономиче- ' См. «Le Vie <ГИаИа dell America 1.atina», 1925. а По данным «Статистического ежегодника Перу», в 1926 году через Талару, занявшую второе место после Кальяо, было экспортировано товаров на сумму 6 171 983 перуанских фунта, а импортировано = на 2453 719 перуанских фунтов. 251 
ская. Производственные центры стихийно и логично стремятся связаться со столицей, самым крупным центром, самым большим рынком. В этом смысле действие экономического фактора совпадает с действием географического. Столицы возникают не в силу чьей-то прихоти. В основе их создания лежит целый ряд причин, предопределивших их гегемонию. Но ни одна из них не спасет положения, если географическое место столицы более или менее не соответствует отводимой ей роли. Но одних политических причин мало. Говорят, что если бы Рим не стал резиденцие