Петербургский археологический вестник
№6

СПб
1993
Петербургский
археологический
вестник
6
Под общей редакцией:
д.и.н. М.Б.Щукина
Скифы.
Сарматы.
Славяне.
Русь.
Сборник археологических статей
в честь 56-летия
Дмитрия Алексеевича Мачинского
«ФАРН»
Санкт-Петербург
1993
шхшогтасш
J\b (61nrhim
Дмитрию Алексеевичу ЛЛачинскому
коллеги, друзья, ученики
Редколлегия журнала
"Петербургский археологический
вестник":
И.А.Бажан,
Б.С.Короткевич,
А.А.Мазуркевич,
О.В,Шаров,
П.В.Шувалов,
М.Б.Щукин.
Редколлегия выпуска:
С.В.Белецкий,
М.Ю.Вахтина,
Ю. А. Виноградов,
В.Ю.Зуев (отв. редактор)
О.А.Щеглова
ISBN 5 900461 016-5
© Петербургский археологический вестник, № 6 1993.

Петербургский археологический вестник № 6, 1993
7
К научному портрету Д.А.Мачинского
Сборник, который читатель держит в руках, со-
бран к 55-летнему юбилею Дмитрия Алексеевича Ма-
чинского. Те, кто хорошо знают этого человека, ни-
сколько не удивятся такой форме чествования нашего
коллеги, друга и учителя. Для других же следует кратко
объяснить, почему на сборнике статей с аббревиату-
рой С.С.С.Р. (Скифы. Сарматы. Славяне.Русь) появи-
лось именно это посвящение.
Д.А.Мачинский принадлежит ктому редкому типу
ученых, для которых внешняя, формальная, послужная
сторона научной деятельности была и остается глубо-
кобезразличной, если не сказать чуждой. В свои 56 лет
он не имеет официальных званий и не занимает науч-
но-административных постов, но многие научные идеи,
обогатившие отечественную археологию, неразрывно
связаны с его именем. Талантливый ученый (во многом
поэтически-одухотворенно относящийся к процессу
научного творчества), великолепный мастер слова (чьи
лекции и выступления всегда являются событием в
культурной жизни Санкт-Петербурга), замечательный
литературовед, тонкий ценитель русской поэзии, куль-
туролог, Д.А.Мачинский своей личностью и активной
деятельностью представляет очень яркий и редкий тип
современного русского интеллектуала.
Многое, очень многое связывает Д.А.Мачинско-
го с традициями русской культуры начала XX века, и эта
связь человека "железного века" с "веком серебря-
ным" делает его их проводником в нашу современную
жизнь. Д.А.Мачинский обладает редкой способностью
гармонично воспринимать и по достоинству оценивать
разнородные традиции, какими бы контрапунктами
музыка революций не усложняла полифонию отече-
ственной истории. Этим умением, пожалуй, и объясня-
ется редкое для нашего времени стремление ученого
постичь прошлое России во всей совокупности хитро-
сплетений отдельных периодов ее истории. В послед-
ние годы он много работает над развитием своего
© В.Ю.Зуев, М.Б.Щукин, Г.С.Лебедев, 1993 - ПАВ № 6, стр. 7-12
"...живи текущим днем.
Благослови свой синий окоем.
Будь прост, как ветр, неистощим, как море,
И памятью насыщен, как земля.
Люби далекий парус корабля
И песню волн, шумящих на просторе.
Весь трепет жизни всех веков и рас
Живет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас."
М.Волошин "Дом поэта"
концептуального взгляда на прошлое нашей страны.
Всем, ктобыл вмарте 1989 года на чествовании памяти
академика М.И.Ростовцева, несомненно, памятен
большой доклад, в котором Д.А.Мачинский с большим
одухотворением излагал свою версию развития исто-
рических событий в Скифии-России с VIII в. до Р.Хр. по
XI в. Хр.э. (Мачинский 1989в; Вахтина, Виноградов,
Зуев 1991: 292). Еще дальше он идет в своих лекциях
по истории культуры (см., например, тему его лекции:
Мачинский 1990). Если попытаться с точки зрения поэ-
зии определить сферу его исследовательских интере-
сов о Скифии и России как едином евразийском куль-
турном пространстве, то надо будет сказать, что
Д.А.Мачинский занимается культурной историей от
Гомера (и его загадочных млекоедов-абиев) до А.Бло-
ка (и его не менее загадочных "Скифов"). В этом отно-
шении к отечественной истории он опирается на бога-
тую идеями русскую научную традицию. Многие его
разработки перекликаются с идеями Н.Я.Данилевско-
го, В.О.Ключевского, П.Н.Милюкова и М.И.Ростовце-
ва. Д.А.Мачинскому, как историку, близки также мно-
гие идеи русских евразийцев. И если позволительно
здесь вспомнить одну из них — о том, что в своем
реальном географическом соотношении Россия явля-
ет собой антитезу Евразии —Азиопу, то Д.А.Мачинско-
го можно по праву назвать одним из талантливых рос-
сийских азиоповедов.
Знакомясь с работами Д.А.Мачинского, невольно
приходишь к мысли, что он задался целью пронзить
временное пространство, что вся его научно-исследо-
вательская деятельность есть некий путь из Скифии в
Россию, по которому он следует от далекого прошлого
к современности. Этот непростой для ученого путь даже
схематично трудно представить как столбовую дорогу.
Движение по нему путник совершает поступательно,
часто возвращаясь назад к дорогим емутем^м и моти-
вам. Говоря, о наиболее характерных чертах научного
творчества Д.А.Мачинского следует подчеркнуть, что
для него как археолога и историка присуще прежде
всего повышенное внимание к переломным "темным"
С.С.С.Р.
эстам древней и средневековой истории. В этом от-
эшении далеко неслучайно, что свой творческий путь
науке Д.А.Мачинский начал с изучения одной из наи-
злее проблематичных эпох— историческому перехо-
^от времени поздней античности ко времени утверж-
?ния в Восточной Европе раннего славянства. При-
jm эта эпоха для Д.А.Мачинского стала отправной не
>лько в изучении археологии и истории славян и Руси,
) и в изучении скифо-сарматского мира, мира коче-
)й культуры, импульсы которой (подчас напрямую
)поставимые с импульсами кровеносных потоков)
лывали социальные организмы севера и юга древней
?разии.
В 1971 г. вышла в свет статья Д.А.Мачинского ”0
эемени первого активного выступления сарматов в
эднепровье по свидетельствам античных письмен-
ах источников” (Мачинский 1971). В ней, пожалуй,
1ервые проявился большой талант Д.А.Мачинского
1к вдумчивого и последовательного источниковеда.
ринципиально отказавшись от метода тривиального
симного иллюстрирования данных археологии и
тгературной традиции, Д.А.Мачинский детально иро-
низировал только античные источники, сообща-
щие разрозненные сведения о сарматах. Эта работа
сазала большое влияние на развитие сарматской
эхеологии. Одним из результатов ее появления стал
эресмотр до этого казавшейся незыблемой гипотезы
5 автохтонном развитии единой савромато-сармат-
сой культуры на восточной окраине Европейской Ски-
ии начиная с рубежа эпохи бронзы и раннего железа,
праведливо поставив под сомнение идеи тождества
генетической преемственности савроматов и сарма-
>в, Д.А.Мачинский блестяще показал всю несостоя-
^льность попыток распространять имя и территори-
1ьное пространство обитания савроматов на памят-
ки кочевников Приуралья и Поволжья VII-V вв. до
Хр. (Граков 1947; Смирнов 1964). В 1975 г. под вли-
яем этой работы Д.А.Мачинского К.Ф.Смирнов пере-
лотрел свои прежние взгляды, предложив оставить
1звание "савроматская культура” в сугубо археологи-
jckom, номенклатурном, значении этих слов (Смир-
>в 1975; 153). Последующие исследования, прежде
;его М.А.Очир-Горяевой, убедительно доказали, что
1иная савромато-сарматская культура Приуралья-
эволжья есть не более чем историографический миф
)чир-Горяева 1988; Очир-Горяева 1989; Очир-Горяе-
i 1992; 32-40).
Не меньшее значение выводы Д.А.Мачинского
лели и для скифской археологии. Выясняя судьбу
епной группы памятников V-VI вв. до Р.Хр. он один из
!рвых связал факт прекращения сооружения "цар-
:их" курганов (находкам из которых Д.А.Мачинский
>святил цикл блестящих исследований по семиотике
еко-скифского искусства—Мачинский 19736: 25-26;
ачинский 1978а; Мачинский 19786) с вторжением
>вых кочевых сарматских орд в Поднепровье на рубе-
з IV-1II вв. до Р.Хр. Последующие исследования архе-
югических материалов И.В.Брашинским, К.К.Мар-
ико, Ю.А.Виноградовым, А.Н.Щегловым и А.Ю.Алек-
>евым с некоторыми коррективами подтвердили этот
жный исторический вывод Д.А.Мачинского.
Ликвидация савроматской ’’пробки” наэтногео-
афической карте Евразийского степного коридора,
торая долгое время служила’’естественной” восточ-
>й границей Скифии в концепциях сторонников авто-
онной теории формирования скифской культуры в
дверном Причерноморье, выдвинуло на повестку дня
•прос о культурно-историческом единстве европей-
их и азиатских степей в скифское время и о процес-
х, которые помогли появлению этого феномена.
Обсуждению данной проблемы во многом способство-
вали исследования Л.А.Ельницкого (1977) и А.И.Тере-
ножкина (1976), а также открытие М.П.Грязновым в
Туве кургана Аржан (1980).
Один из наиболее детально разработанных
Д.А.Мачинским аспектов проблемы культурно-истори-
ческого единства Евразии в скифскую эпоху является
тема историко-географического членения Евразий-
ского пространства. Опираясь на античную традицию
и выделяя 4 географические зоны в Евразии: Греко-
Кельтику (Европу), Персо-Индию (Азию), Азиатскую и
Европейскую Скифии-Сарматии — Д.А.Мачинский в
концептуальном плане по своему решил очень важную
для историософского сознания проблему множествен-
ной колеблющейся ориентации нашей страны (как
исторического явления) либо на ’’запад", либо на "вос-
ток", либо туда и сюда одновременно. "Наряду с ди-
леммой — "быть Европой или Азией" — пишет он — и
компромиссным решением "быть тем и другим" (т.е.
чем-то связующим или промежуточным), —закономер-
ным представляется и четвертый вариант осмысления
своего исторического пути: быть "самой собой" — Ски-
фией, Сарматией или Россией —отдельным субконти-
нентом, население которого развивает своеобразные
формы социальности, которые непросто осмыслить в
системах европейских или азиатских понятий" (Ма-
чинский 19886: 121). Четкие представления о нераз-
рывной связи культурных явлений с географическими
факторами постепенно привели Д.А.Мачинского к по-
ниманию общих закономерностей исторических про-
цессов, протекавших в Евразийских степях в скифо-
сарматскую эпоху. Размышляя над явлением культур-
ного взаимодействия скифов, греков и жителей лесо-
степной и лесной зоны, он пришел к выводу о том, что
в рамках выделенного им пространства— Европейской
Скифии (от Дуная до Дона и от Черного до Балтийского
морей) — исторические процессы (не только в скиф-
скую эпоху!) "характеризуются сменяющимися пери-
одами, когда эта область (или наиболее развитая ее
часть) то становилась в культурно-политическом отно-
шении более "европейской", то вновь обретала свою
"скифскую" самобытность" (Мачинский 19886: 120).
По мнению Д.А.Мачинского начальный момент
этой периодичной пульсации (продолжающейся вплоть
до наших дней!) скрывается в скифской эпохе —своего
рода точке отсчета Российской истории. Подчеркивая
уникальность и своеобразие скифской эпохи в исто-
рии Скифии-России, Д.А.Мачинский пишет о ней сле-
дующее: "Занятия древней историей и археологией
Евразии уже давно убедили меня в том, что население
европейских лесостепей, степей и полупустынь... в
"скифское" время (VI11-IV вв. до Р.Хр) по степени своей
включенности в мировые культурно-политические про-
цессы по ряду качественно-количественных показате-
лей своей культуры, по образной насыщенности, на-
пряженности и совершенству произведений религи-
озно-магического искусства резко превосходит насе-
ление этой же зоны в предшествующее, и, что особен-
но важно и удивительно, в последующее время. Нель-
зя... не отметить, что расцвет "скифской" культуры
хронологически совпадает с "эллинским чудом", и с
"эпохой пророков" в Палестине, с рядом глубочайших
духовных откровений в Иране, Индии и Китае" (Мачин-
ский 1989а: 7). Уточняя теорию "осевого времени"
К.Ясперса, Д.А.Мачинский в своих последних работах
убедительно доказывает, что если исходить "не из
истории "зоны городских цивилизаций", а из материа-
ла лежащей севернее "зоны кочевого хозяйства’’...
оказывается, что "этно-сакрально-социального напря-
жение" резко возрастает в это время не только в зоне
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
9
древних городских цивилизаций, но и в более север-
ных зонах, заселенных ’’первобытными” этносами”.
Это наблюдение позволило Д.А.Мачинскому назвать
начальную (скифскую) эпоху истории нашей страны
временем "великих духовных откровений и этно-со-
цио-экономических новаций” или "эпохой великих
пророков и общественных новаций”, отметив при этом,
что "глубинные причины великих перемен лежат не в
закономерностях развития цивилизаций и классовых
обществ, а имеют более всеобщий характер” (Мачин-
ский 1989а: 9,15).
Определив подобным образом скифскую эпоху,
Д.А.Мачинский много сделал для прояснения основно-
го закона степной Евразийской Скифии: неуклонного
движения кочевых орд с востока на запад, выраженно-
го в постоянной пульсации "азиатского источника"
миграций периодически сменяющихся волн кочевни-
ков — от скифов до татаро-монголов, объясняемого не
только военным преобладанием восточных номадов
над западными степняками, но и теми условиями, в
которых оказывались кочевники в Европейской Ски-
фии, окруженные разнородными (и в целом враждебно
настроенными к кочевникам) культурными провинция-
ми горных областей Кавказа и Прикарпатья, лесостеп-
ной зоны и побережья Черного моря. Для удержания
ситуации кочевникам в Северном Причерноморье тре-
бовалось много сил, и когда в созданной ими системе
политического господства появлялись определенные
конкретной ситуацией сбои, рушилась вся система, а
вместе с ней почти мгновенно рассеивался и созда-
вавший эту систему этнос.
Занимаясь в рамках скифской эпохи различными
аспектами культуры народов Евразии VIII-IV вв. до
Р.Хр., Д.А.Мачинский находит в себе силы не замы-
каться только в этом кругу проблем. Подразделяя ис-
торию Скифии-России на целый ряд периодов, он стре-
мится проследить за культурными процессами, уходя-
щими в перспективу "от эпохи великих духовных от-
кровений и этно-социо-экономических новаций (VIII-V
вв. до Р.Хр.), охвативших всю Евразию, до окончатель-
ного сложения европейской христианской феодализи-
рующейся культурно-политической общности (XI в.)"
(Мачинский 19896:6). На этом пути вполне закономер-
ной является причастность Д.А.Мачинского к решению
ряда проблем совершенно другого уровня, относяще-
гося к кругу вопросов славянского этногенеза.
Какуже отмечалось выше, свою научную деятель-
ность Д.А.Мачинский начинал с изучения эпохи пере-
хода от поздней античности к раннему средневековью
— с работы над зарубинецкой тематикой. Этому был
посвящен его университетский диплом, на эту тему
готовилась диссертация, к сожалению, по ряду обсто-
ятельств так и не завершенная.
Впервые, параллельно с Ю.В.Кухаренко (1960),
но независимо от него и своим путем Д.А.Мачинский
вышел на поморскую версию происхождения заруби-
нецкой культуры (Мачинский 19666). Впервые им был
поставлен вопрос о единстве и взаимосвязанности
процессов, приведших к сложению зарубинецкой, по-
янешты-лукашевской и пшеворской культур (Мачин-
ский 1965; 1966а; 19666). Впервые (по отношению к
юбиляру приходится очень часто употреблять это сло-
во) им была отмечена роль кельтов в этом процессе и
выявлены следы их физического присутствия в Север-
ном Причерноморье (Мачинский 1973а). Подробнее
обо всем этом см. статью М.Б.Щукина в этом сборнике.
Но уже и тогда, в 60-е годы, это была лишь часть
научных интересов Д.А.Мачинского. Больше всего,
пожалуй, его занимала острая проблема происхожде-
ния славян. И не случайно его первые экспедиции были
экспедициями под руководством И.И.Ляпушкина. И
зарубинецкая тематика в этом контексте не случайна—
в те времена ее всегда рассматривали как часть сла-
вянской проблематики. При всей широте своих инте-
ресов, Д.А.Мачинский — в первую очередь славист.
А нужно сказать, что в те годы славянская про-
блематика зашла в тупик. Открытие достоверных ран-
неславянских памятников с их небольшими бедными
поселениями и исключительно лепной примитивной
посудой начисто подрывало гипотезы происхождения
славян от носителей Черняховской, пшеворской или
зарубинецкой культур с прекрасной лощеной керами-
кой и обилием фибул, пряжек, гребней и т.д. Это чув-
ствовали многие, в том числе и Д.А.Мачинский. По-
стзарубинецкие древности киевского типа еще не были
по сути дела открыты; первые находки, еще не осмыс-
ленные, только начинали появляться. Более северные
районы лесной зоны Восточной Европы выпадали из
поля зрения археологов-славистов, поскольку это об-
ласть балтской топонимики, хотя еще в 1972 г. Иохим
Вернер призывал советских славистов преодолеть эти
"чары балтийства". В этих условиях Д.А.Мачинский и
сделал в 70-х годах попытку приблизиться к решению
проблемы в серии докладов и статей. Он попытался
по-новому взглянуть на данные письменных источни-
ков о славянах и венедах-венетах (Macinsky 1974;
Мачинский 1976; Мачинский, Тиханова 1976).
Так, в отличие от устоявшейся точки зрения по-
льских исследователей, он иначе трактовал данные
Плиния о загадочном полуострове Энингия, где живут
сарматы, венеды, скиры и гирры. Если у польских уче-
ных получалось, что земля, лежавшая напротив полу-
острова кимвров (Ютландия) — это низовья Вислы, то
Д.А.Мачинский указал на полуостров Курземе, где есть
река Вента и еще в средневековье жили некие вентий-
цы. И достаточно беглого взгляда на карту Балтийского
моря, чтобы убедиться в большей правоте Д.А.Мачин-
ского.
Последователь Плиния Тацит имел какие-то бо-
лее конкретные сведения о венедах, хотя тоже доста-
точно смутные. Польские археологи и историки отно-
сили их обычно к территории Польши. Но по Тациту
"венеды ради грабежа избродили все леса и горы...
между певкинами и феннами". Певкины-бастарны по
Плинию обитали где-то в районе верхнего Поднестро-
вья, и их Д.А.Мачинский отождествлял со своеобраз-
ными смешанными пшеворско-дакийскими памятни-
ками типа могильников в Звенигороде. До отдаленной
северной области обитания феннов остается обшир-
ная зона, охватывающая почти все лесные простран-
ства Восточной Европы, где размещаются носители
культуры штрихованной керамики, днепро-двинской,
а в южной части ее выявляются памятники "киевского
типа”. Д.А.Мачинский не рискнул уточнять, какая из
этих культур с большим основанием могла бы претен-
довать на принадлежность венедам, но сам подход к
проблеме был принципиально новым.
Далее, рассматривая этнокарту Птолемея,
Д.А.Мачинский обращал внимание на этноним "става-
ны". Они должны были бы размещаться в Полесье, где
после 40-70-х гг. I в., когда прекратилась зарубинец-
кая культура, не выявлено пока никаких памятников
вплоть до появления здесь в VI в,. славянских древнос-
тей типа Корчак. На это "белое пятно", на зону "архе-
ологической трудноуловимое™" и уповал Д.А.Мачин-
ский, надеясь, что со временем здесь могут быть об-
наружены и соответствующие ставанам древности II в.
"Белое пятно” не ограничивается Полесьем. По сути
дела, оно охватывает более обширные пространства к
востоку от Западного Буга, ту зону "обоюдного стра-
С.С.С.Р.
отделяющую германцев от сарматов, на которую
е указывал Тацит. Подобные "белые пятна" на
е, по мысли Д.А.Мачинского, могли быть и своеоб-
1ым археологическим отражением зон военной
вности предков славян до их выхода в Подунавье.
лысль Д.А.Мачинского пересекается с соображе-
1И К.Годловского, продемонстрировавшего такие
j на конкретных материалах славянского расселе-
в Центральной Европе.
В этих же работах и в ряде последующих (Мачин-
i 1981а; Мачинский 19816; Мачинский 1982)
Мачинский обращается и к конкретным событиям
II вв. на Дунае, к "дунайскому эпизоду" истории
1янства. Лишь во время этого эпизода и после него,
/жденные отходить обратно под давлением "воло-
, в которых он видел византийскую армию, славя-
>бретают, вероятно, свое этническое самосозна-
Именно этот эпизод, овеянный героикой, объяс-
г популярность мотива Дуная в славянском фольк-
э (Мачинский 1981а).
Вполне естественным для Д.А.Мачинского, одно-
з главных создателей "лесной гипотезы" славян-
о этногенеза, было обращение к последующим
1ам начальной славянской истории в северной час-
осточнославянского ареала. Северная Русь, пер-
ное ядро Новгородской (а в дальнейшем развитии,
ке Псковской и Ростово-Суздальской) земли, зона
^языкового контакта "словен ильменских" и "кри-
ей” (степень различного отношения обеих этих
ш к "праславянскому” или "балто-славянскому”
эку—предмет особых изысканий Д.А.Мачинского),
иннами и скандинавами, арена первого появления
:и” начальных летописных, и близких им повреме-
жоземных свидетельств (Славяне и скандинавы...
6; Константин Багрянородный 1989: 25 — 55, 293-
), происхождение и природа самого первичного
вания "русь" — этносоционима, становящегося на-
нием государства—Русская земля, и страны - Русь,
дмет последних по времени исследований, чре-
1чайно плодтворных и перспективных по результа-
и постановке проблем работ, логично заверша-
их обширную панораму отечественной предисто-
I в трудах Д.А.Мачинского.
Пурификационно-синтезирующий подход к ана-
у и объединению археологических, письменных и
>чих данных, развивающий в очерченной проблема-
е принципы И.И.Ляпушкина (Ляпушкин 1968: 5-27),
волил Д.А.Мачинскому убедительно обосновать
ис о времени появления словен в Приильменье (не
днее рубежа VII-VIII вв.), очертить первичную "пле-
1ную территорию" и при этом — конкретно сбалан-
овать возможное соотношение славянского, скан-
1авского и иных компонентов в "культуре сопок”,
более репрезентативной для Новгородской земли
единыVIII —началах! вв. (Мачинский 19816: 31-52;
минский 1982: 7-24; Мачинский 1984а: 5-25; Мачин-
й 1986: 3-29; Мачинский, Мачинская 1988: 44-58).
1ние сопки Нижнего Поволховья, прежде всего —
рой Ладоги, с ощутимым доминированием сканди-
ской традиции, исследователь соотносит с началь-
ли этапами становления восточноевропейской
си" как особого, динамичного и сложного этносо-
шьного организма, того "дружинно-торгового"
я, где воинственная мобильность, тороватая актив-
ть, жажда "добычи и славы" объединяли сканди-
ских викингов и словенских "изгоев" (те и другие,
своему резко рвали с племенными порядками и
(овыми гарантиями), порождая новую общность, в
орой выходцы "от рода варяжьска" клялись имена-
:< силою славянских Перуна и Велеса. Территория,
контакты, пути и центры этой "варяжской руки" в свете
исследований Д.А.Мачинского выступают со все боль-
шей рельефностью и подробностью (Мачинский 1984а:
5-25; Мачинский 1986: 3-29; Мачинский 19846: 160-
163; Булкин, Мачинский 1985: 13-26).
В единое целое складываются блистательные
этюды и наблюдения о структуре, функциях, топогра-
фии, семантике первичных "очагов руси", будь то дис-
кутируемые со времен публикаций А.Я.Гаркави "три
центра Руси" (включая таинственную "Арсу"— Рос-
тов?), или Новгород с холмом Славно, Холопьим го-
родком и Рюриковым городищем, или Изборск в соот-
ношении со Псковом; однако особое и даже централь-
ное место в ряду архаических "стольных городов" (про-
тогородов) Северной Руси занимает Старая Ладога, в
концептуальных разработках Д.А.Мачинского приоб-
ретающая все более характер общеевропейской до-
минанты для понимания процессов VIII-IX вв. (Мачин-
ский, Кузьмин, Мачинская 1986: 64-66; Давидан, Ма-
чинская, Мачинский 1985: 57-58; Мачинский, Мачин-
ская 1988: 44-57).
"Русь VIII века" — так следовало бы, вероятно,
обозначить принципиально новую тему, сама возмож-
ность которой полностью основана на освоении архе-
ологических данных (дендрошкала Ладоги и связан-
ные с нею комплексы), впервые в русской раннеисто-
рической тематике превалирующих над письменными.
"Долетописная Русь" — одно из несомненных откры-
тий Д.А.Мачинского, и в Ладоге он видит столицу этой
Руси (так как в 862-864 гг. Ладога выступает бесспорно
столицей Руси Рюрика).
Динамика формирования этнокультурного соста-
ва населения Ладоги, особенно в 750-840 гг., и диапа-
зон ее связей —от Фрисландии доХазарии, прослежи-
вание импульсов—от Беломорья до Подунавья, позво-
ляет исследователю именно в Ладоге — Альдейгью
скандинавских саг, видеть столицу "хакана росов",
направившего в 838 г. послов ("свеонов" — шведов) к
византийскому, а затем и франкскому императорам
(Мачинский 1982: 20-24; Мачинский 1986: 27-29; Ма-
чинский, Мачинская 1988: 47-48). Если эта гипотеза
получит дополнительные подтверждения, то именно
Северная Русь может встать в ряд первых по времени
образования раннесредневековых государств Европы,
наряду с Франкской империей на западе и Хазарским
каганатом на Востоке. Можно считать бесспорно уста-
новленным уже для второй половины VIII — первой
трети IX вв. стабильный характер восточноевропей-
ских коммуникаций Ладоги, исользование развитой
системы водных трасс (включая Дон, речные притоки
Двинско-Днепровского междуречья, системы Нерли-
Клязьмы и др.), континентальный — притом, охваты-
вающий огромные просторы славянского мира — раз-
мах связей. Социополитический организм с такими
характеристиками мог располагать иерархией цент-
ров, и нельзя исключать, что "хакан русов” 830-х гг. —
это, допустим, летописный Дир, связанный в таком
случае с Киевом (Лебедев 1985: 196; Кирпичников,
Дубов, Лебедев 1986:189-190). Однако бесспорно, где
бы ни искать столицу "дорюрикова каганата русов",
это раннегосударственное образование воздейство-
вало навею Восточную Европу; каркас его выразитель-
но очерчивают "ладожские связи", реконструирован-
ные в работахД.А.Мачинского (Мачинский, Мачинская
1988: 53; рис. 2); неоспорима и решающая роль Ладо-
ги,. связанных с нею земель и этносов в становлении
этой Начальной Руси.
Северная Русь в собственной структурной це-
лостности, а не только как континентального масштаба
феномен, выступила в исследованиях Д.А.Мачинского
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
1 1
существенно новыми чертами. Наряду с проблемати-
кой словен, варягов, руси в последние годы решена
проблема еще одного "этносоционима". Загадочные
"колбяги" Русской Правды, византийских, арабских,
скандинавских источников, как убедительно доказал
Д.А.Мачинский, вероятнее всего — скандо-финское
население, соотносимое с приладожской курганной
культурой XI-XII вв. Эта идентификация —одна из ряда
дешифровок северо-русской этногеографии, историчес-
кой географии Северной Руси, где помимо "Кюльфин-
герланда" соотнесен с археологической реальностью
соперник Ладоги-Альдейгьюборга, исчезнувший Ала-
борг (городище на р. Сясь, центральное в южном Прила-
дожье?), расшифрован ряд навигационных ориентиров и
трасс походов легендарных викингов — героев "саг о
древних временах", пролагавших с незапамятной поры
"долетописной Руси" и вплоть до ладожского наместни-
ка Улеба, родича Ирины-Ингегерд, жены Ярослава Муд-
рого, пути из Ладоги — в Бьярмию, к "Железным воро-
там" ледовитых морей, варяжских и ладожско-новгород-
ских первопроходцев Русского Севера (Мачинский
1988а: 90-103; Мачинский 19896: 46-49; Джаксон, Ма-
чинский 1989: 18-21; Джаксон, Мачинский 1985: 24).
Синтез саг, летописей, археологии, топонимики
в этой серии работ Д.А.Мачинского — свидетельство
высокого и динамично нарастающего, словно бы пря-
мо пропорционально реализации, творческого потен-
циала ученого, историка и археолога, дерзновенного
первопроходца и отважного бойца на непроторенных
путях, а порою и в темных лабиринтах исторической
проблематики. Словно (и действительно так) в жилах
Список литературы
Булкин В.А., Мачинский Д.А. 1985. Русь конца VIII —
начала X вв. на Балто-Волжском и Балто-Донском
путях. //Финно-угры и славяне. Сыктывкар.
Вахтина М.Ю., Виноградов Ю.А., Зуев В.Ю. 1991. Всесо-
юзный симпозиум "Скифия и Боспор", посвящен-
ный памяти академика М. И. Ростовцева. //СА-1
Граков Б.Н. 1947. FYNAIKOKPATOYMENOI (Пере-
житки матриархата у сарматов). //ВДИ — 3.
Грязнов М.П. 1980. Аржан: Царский курган раннескиф-
ского времени. Л.
Давидан О.И., Мачинская А.Д., Мачинский Д.А. 1985. О
роли балтов в формировании культуры Северной
Руси VIII-X вв. (по данным летописей и археоло-
гии). //Проблемы этнической истории балтов.
Рига.
Джаксон Т.Н., Мачинский Д.А. 1988. Связи Северной
Руси и Беломорья в IX-XIII вв. //Внешняя политика
Древней Руси. Тез. докл. М.
Джаксон Т.Н., Мачинский Д.А. 1989. Юго-восточное
Приладожье в "Саге о Хальвдане, сыне Эйнстей-
на". //Археология и история Пскова и Псковской
земли. Псков.
Ельницкий Л.А. 1978. Скифия евразийских степей. Но-
восибирск.
Кирпичников А.Н., Дубов И.В., Лебедев Г.С. 1986. Русь и
варяги (русско-скандинавские отношения домон-
гольского времени). //Славяне и скандинавы. М.
Константин Багрянородный. 1989. Об управлении им-
перией. Текст, перевод, комментарии. Под ред.
Г.Г.Литаврина, А.П.Новосельцева. М.
Кухаренко Ю.В. 1960. К вопросу о происхождении зару-
бин ецкой культуры. //СА-1.
Лебедев Г.С. 1985. Эпоха викингов в Северной Европе.
Историке-археологические очерки. Л.
самого исследователя бродит пронесенная чередою
поколений дерзновенная кровинка заморского викин-
га, одного из тех "варягов, дедов лихих", во славу ко-
торых поднимает в замечательной балладе графа
А.К.Толстого заздравную чашу князь Владимир. И впол-
не уместно, завершая этот очерк повторить его слова
— "Жива наша русская Русь’", до той поры, пока бродит
в ней эта варяжская струя, пока будит она мысль и
вдохновение Д.А.Мачинского, его единомышленников
и последователей, и восстанавливает для непредвзя-
того читателя, озаренные светом исторической исти-
ны, почти неуловимые, но достоверные образы этой
исчезнувшей и бессмертной Руси.
В кратком очерке, который открывает данный
сборник, к сожалению, нет возможности даже бегло
перечислить многие другие грани таланта юбиляра.
Оставляя в стороне литературные, поэтические и ри-
торические его дарования, мы в заключении все же
считаем необходимым сказать еще об одном из них. В
своей творческой деятельности Д.А.Мачинский не
только генерирует научные идеи, гипотезы и наблюде-
ния. Он, в большей степени, является их дарителем,
проводником в жизнь через своих друзей, всех тех, кто
откровенно общается с ним. И если можно говорить о
феноменальности Д.А.Мачинского, о загадке магне-
тизма его личности, притягательности его научных,
литературных и публицистических трудов, то в основе
всего этого, безусловно, кроется огромная человечес-
кая и научная щедрость Д.А.Мачинского, его сердеч-
ное отношение к людям и его искреннее стремление
Творить Добро.
В.Ю.Зуев, М.Б.Щукин, Г.С.Лебедев
Ляпушкин И.И. 1963. Славяне Восточной Европы нака-
нуне образования Древнерусского государства.
МИА - 152. Л.
Мачинский Д.А. 1965. О соотношении пшеворской и
зарубинецкой культур. //Тезисы докл. сов. деле-
гации на 1 Международном конгрессе славянской
археологии в Варшаве. М.
Мачинский Д.А. 1966а. К вопросу о датировке, проис-
хождении и этнической принадлежности памят-
ников типа Поянешты-Лукашевка. //Археология
Старого и Нового Света. М.
Мачинский Д.А. 19666. К вопросу о происхождении за-
рубинецкой культуры. //КСИА— 107, М.
Мачинский Д.А. 1971. О времени первого активного
выступления сарматов в Поднепровье по свиде-
тельствам античных письменных источников. //
АСГЭ - 13, Л.
Мачинский Д.А. 1973а. Кельты на землях к востоку от
Карпат. //АСГЭ — 15, Л.
Мачинский Д.А. 19736.0 смысле изображений на неко-
торых произведениях греко-скифской торевтики
и о значении их для понимания истории Скифии
IV-III вв. до н.э. // Античные города Северного При-
черноморья и варварский мир. Кр. тез.докл. Л.
Мачинский Д.А. 1976. К вопросу о территории обитания
славян в I-IV вв. // АСГЭ 17, Л.
Мачинский Д.А. 1978а. О смысле изображений на Чертом-
лыцкой амфоре. // Проблемы археологии. 2, Л.
Мачинский Д.А. 19786. Пектораль из Толстой могилы и
великие женские божества Скифии. // Культура
Востока: древность и раннее средневековье. Л.
МачинбкийД.А. 1981а. "Дунай" русского фольклора на фоне
восточно-славянской истории и мифологии. // Рус-
ский Север: Проблемы этнографии и фольклора. Л.
12
С.С.С.Р.
Мачинский Д.А. 19816. Миграция славян в Гтыс. н.э. (по
письменным источникам с привлечением данных
археологии). //Формирование раннефеодальных
славянских народностей. М.
Мачинский Д.А. 1982. О времени и обстоятельствах
первого появления славян на Северо-Западе
Восточной Европы по данным письменных источ-
ников// Северная Русь и ее соседи в эпоху ран-
него средневековья. Л.
Мачинский Д.А. 1984а. О месте Северной Руси в про-
цессе сложения Древнерусского государства и
европейской культурной общности. //Археологи-
ческое исследование Новгородской земли. Л.
Мачинский Д.А. 19846. Рец. на кн.: Дубов И.В. Северо-
Восточная Русь в эпоху раннего средневековья.
Л. 1982 //СЭ —6.
Мачинский Д.А. 1986. Этносоциальные и этнокультурные
процессы в Северной Руси. // Русский Север. Л.
Мачинский Д.А. 1988а. Колбяги "Русской Правды" и
приладожская курганная культура. //Тихвинский
сборник. I. Археология Тихвинского края. Тихвин.
Мачинский Д.А. 19886. Некоторые географические и
исторические предпосылки возникновения север-
норусского протогосударства. // АСГЭ 29, Л.
Мачинский Д.А. 1989а. Боспор Киммерийский и Танаис
в истории Скифии и Средиземноморья VIII-V вв.
до н.э. // Кочевники Евразийских степей и анти-
чный мир. Новочеркасск.
Мачинский Д.А. 19896. О скандинавском компоненте в
составе Волховской Руси. // Новгород и Новго-
родская земля. Новгород.
Мачинский Д.А. 1989в. Скифия и Боспор. // Скифия и
Боспор. Археологические материалы к конферен-
ции памяти академика М.И.Ростовцева, Новочер-
касск.
Мачинский Д.А. 1990. "Восстанови Разрушенный храм..."
(Вступление к лекции "Развитие русского самосо-
знания и этнические взаимодействия на берегах
Волхова и Невы за последние 1200 лет"). // По стра-
ницам самиздата. М. "Молодая гвардия".
Мачинский Д.А., Кузьмин С.Л., Мачинская А.Д. 1986.
Ранние скандинавославянские контакты по мате-
риалам Ладоги VIII-X вв. // Тез.докл.Х Всесо-
юзн.конф.скандинавистов. М.
Мачинский Д.А., Мачинская А.Д. 1988. Северная Русь:
Русский Север и Старая Ладога в VIII-XI вв. //
Культура Русского Севера. Л.
Мачинский Д.А., Тиханова М.А. 1976. О местах обита-
ния и направлениях движения славян I-VII вв. н.э.
(по письменным и археологическим источникам).
// Acta archaeologica Carpatica. Т.16.
Очир-Горяева М.А. 1988. Савроматская культура Ниж-
него Поволжья VI-IV вв. до н.э. Автореф.дисс.
...канд.ист.наук, Л.
Очир-Г оряева М .А. 1989. Савроматы и Савроматская куль-
тура. Ц Скифия и Боспор. Тез.докл. Новочеркасск.
Очир-Горяева М.А. 1992. Савроматская проблема в
скифо-сарматской археологии. // РА — 2.
Славяне и скандинавы. 1986. М.
Смирнов К.Ф. 1964. Савроматы. М.
Смирнов К.Ф. 1975. Сарматы на Илеке. М.
Тереножкин А.И. 1976. Киммерийцы К.
Macinsky. 1974. DiefiltestezuverlassigeurkundlicheErwah-
nung der Slaven und der Versuch, sie mit den archaol-
ogischen Daten zu vergleichen. // Ethnologia Slavica.
T.6, Bratislava.
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
13
Список работ
Дмитрия Алексеевича Мачинского*
1963
1.	О хронологии некоторых типов вещей зарубинецкой
и одновременных ей культур. // КСИ А 1963. № 94.
с.20-28 с илл.
2.	Рец.: Славянские древности. АСГЭ. Вып.4. Л. 1962.
//СА. 1963. №3. с.284-290 (совместно с Г.Ф.Кор-
зухиной, О.В.Овсянниковым, М.А.Тихановой).
1965
3.	Археологические памятники у с.Круглик и проблемы
зарубинецкой культуры. Ц Тез! Подтьсько! icT.-
краэзнав.конф. Хмельницький. 1965. с.71-72.
4.	О соотношении пшеворской и зарубинецкой культур (к
вопросу о славянах на рубеже н.э.). //Тез.докл.сов.де-
легации на 1 Международном конгрессе славянской
археологии в Варшаве. М. 1965. с. 10-13.
1966
5.	К вопросу о датировке, происхождении и этнической
принадлежности памятников типа Поянешты-Лу-
кашевка. // Археология Старого и Нового Света.
М. 1966. с.82-96.
6.	К вопросу о происхождении зарубинецкой культуры.
// КСИА 1966. № 107. с.3-8.
1969
7.	О соотношении пшеворской и зарубинецкой культур:
к вопросу о славянах на рубеже н.э. // l Miedzynar-
odowy kongres archeologii slowianskiej. Wroclaw
(i.i.). 1969. T.2. c.277-282.
1971
8.	Иван Иванович Ляпушкин (Некролог. 1902-1968). //
КСИА. 1971. № 125. с.3-6. Портрет (Совм. с
М.И.Артамоновым и Г.Ф.Корзухиной).
9.	О времени первого активного выступления сарматов
в Поднепровье по свидетельствам античных пись-
менных источников.//АСГЭ. 1971. Вып.13. с.30-
54: карт. Рез. англ.
* — Составлен Л.М.Всевиовым.
© ПАВ № 6, 1993, стр. 13-14
1973
10.	Кельты на землях к востоку от Карпат. // АСГЭ.
1973. Вып.15. с.52-64: илл. карт. Рез. англ.
11.	0 культуре Среднего Поднепровья на рубеже скиф-
ского и сарматского периодов. // КСИА 1973. №
133. с.3-9: илл. карт.
12.	0 смысле изображений на некоторых произведени-
ях греко-скифской торевтики и о значении их для
понимания истории Скифии IV-III вв. до н.э. //
Античные города Северного Причерноморья и
варварский мир. КТД НК. Л; 1973. с.25-26.
13.	Славяне на территории Белоруссии в I в. до н.э. —
VII в. н.э. И Этногенез белоруссов. КТД НК. Минск.
1973. с.56-60.
1974
14.	Кельты на землях к востоку от Карпат. // Кельты и
кельтские языки. М. 1974. с.31-41: Рез. англ.
15.	Некоторые проблемы этногеографии восточно-ев-
ропейских степей во II в. до н.э. —I в. н.э. //АСГЭ.
1974. Вып.16. с.122-132: карт. Рез. англ.
16.	Die alteste zuverlassige urkundliche ErwShnung der Sla-
wen und der Versuch, sie mit den archSologischen
Daten zu vergleichen. // Ethnologia Slavica (Bratisla-
va). 1974. Т.6, с.51-70. Рез. рус.
1976
17.	К вопросу о территории обитания славян I-IV вв. //
АСГЭ. 1976. Вып.17. с.82-100: карт. Рез. англ.
18.	О местах обитания и направлениях движения славян
I-VII вв. н.э.: по письменным и археологическим
источникам. //ActaArchaeologicaCarpatica. 1976. Т.16.
с.59-94. Рез. нем. и польск. (Совм.с МАТихановой).
19.	Рец.: Поболь Л.Д. славянские древности Белорус-
сии. АН БССР. ИА Т.1-3. Минск 1971-1974. //СА.
1976. №4. с.241-253 (Совм.с К.В.Каспаровой и
М.Б.Щукиным).
1978
20.	О смысле изображений на Чертомлыцкой амфоре. //
Проблемы археологии. 1978. Вып.2. с.232-240: илл.
21.	Пектораль из Толстой Могилы и великие женские
божества Скифии. // Культура Востока: Древность
и раннее средневековье. Л. 1978. с.131-150: илл.
Рез. англ.
4
С.С.С.Р.
1981
!2. "Дунай" русского фольклора на фоне восточно-сла-
вянской истории и мифологии. //РусскийСевер: Про-
блемы этнографии и фольклора. Л. 1981. с.110-171.
>3. Миграция славян в I тыс. н.э. (по письменным источ-
никам с привлечением данных археологии). //
Формирование раннефеодальных славянских на-
родностей. М. 1981. с.31-52.
1982.
24.	О времени и обстоятельствах первого появления
славян на Северо-Западе Восточной Европы по
данным письменных источников. // Северная Русь
и ее соседи в эпоху раннего средневековья. Л.
1982. с.7-24.
25.	Рец.: Булкин В.А., Дубов И.В., Лебедев Г.С. Археоло-
гические памятники Древней Руси IX-XI вв. Л. 1978.
//СА. 1982. №2. с.277-291 (совм.сИ.П.Шаскольским).
1984
26.	О месте Северной Руси в процессе сложения Древ-
нерусского государства и европейской культур-
ной общности. // Археологическое исследование
Новгородской земли. Л. 1984. с.5-25.
27.	Рец.: Дубов И.В. Северо-Восточная Русь в эпоху
раннего средневековья. Л. 1982. // СЭ. 1984. №
6. с.160-163.
1985
28.	Переяславль Южный и Переяславль Залесский. // ТД
сов. делегации на 5-ом МКСА. М.1985, с.134-135.
29.	Ростов©-Суздальская Русь в X в. и "три группы Руси”
восточных авторов. // Материалы к этнической
истории Европейского Северо-Востока. Сыктыв-
кар. 1985. с.3-23.
30.	О роли балтов в формировании культуры Северной
Руси VIII-IX вв. (поданным летописей и археологии).
// Проблемы этнической истории балтов. Рига. 1985.
с.57-58. (Совм. с О.И.Давидан и А.Д.Мачинской).
31.	Балтские истоки древнерусской сакральной пары
Перун — Велес/Волос (по данным языкознания,
истории, археологии). // Проблемы этнической
истории балтов. Рига. 1985. с. 186-188. (Совм. с
Ю.-С.Лаучюте).
1986
32.	Возникновение Древней Руси в контексте Средизем-
номорья: VIII в. дон.э. —XI в. н.э. Основные контуры
концепции. И Балканы в контексте Средиземномо-
рья. Проблемы реконструкции языка и культуры: Тез.и
предв. мат-лы к симпозиуму. М. 1986. с.120-122.
33.	Задачи углубленных занятий со студенческой моло-
дежью на материалах первобытной и древнерус-
ской экспозиций Гос.Эрмитажа (от Скифии до
Древней Руси). // Роль худож.музеев в эстетичес-
ком воспитании молодежи... Л. 1986. с.284-294.
34.	Ранние скандинаво-славянские контакты по мате-
риалам Ладоги VIII-X вв. // КТД НК Скандинавис-
тика 10. М. 1986. 4.1. с. 164-166 (Совм. с С.Л.Кузь-
миным и А.Д.Мачинской).
35.	Этносоциальные и этнокультурные процессы в Север-
ной Руси: период зарождения древнерусской на-
родности. // Русский Север. Л. 1986. с.3-29: карт.
36.	Русь конца Vlll-начала X в. на балто-волжских и
балто-донских путях. // Финно-угры и славяне.
Сыктывкар. 1986. с. 13-26 (Совм. с В.А.Булкиным).
1988
37.	Колбяги "Русской Правды" и приладожская курган-
ная культура". // Тихвинский сборник. 1988.
Вып.1. с.90-103.
38.	Некоторые географические и исторические пред-
посылки возникновения севернорусского прото-
государства. //АСГЭ. Вып.29. 1988. с.117-128:
карт. Рез. англ.
39.	О скандинавском компоненте в составе Волховской
Руси. // Новгород и Новгородская земля: История
и археология. Тез.науч.-практ. конф. Новгород.
1988. с.46-49.
40.	Северная Русь, Русский Север и Старая Ладога в
VIII-XI вв. И Культура Русского Севера. Л. 1988.
с.44-58: илл. карт. (Совм. с А.Д.Мачинской).
41.	Чорна могила — поховання воТводи Претича. //
Тез.докл.2-й Черыг. конф. Чернов. Н1жин. 1988.
4.2. с.15-17.
42.	Связи Северной Руси и Беломорья в IX-XIII вв. //
Внешняя политика Древней Руси. Тез. докл. М.
1988. с.24-29 (Совм. с Т.Н.Джаксон).
1989
43.	Боспор Киммерийский и Танаис в истории Скифии
и Средиземноморья VIII-V вв. до н.э. // Кочевники
евразийских степей и античный мир: проблемы
контактов. Новочеркасск. 1989. с.7-30.
44.	Скифия и Боспор. // Скифия и Боспор: Археологич.
материалы к конференции памяти М.И.Ростовце-
ва. Новочеркасск. 1989. с.5-10.
45.	Изображения оленя из алтайских и кубанских кур-
ганов как воплощение основной мифологемы Ски-
фии. // Исследования, поиски, открытия: КТД НК
к 225-летию Эрмитажа. Л. 1989. с.23-24.
46.	Территория "Славянской прародины" в системе
географического и историко-культурного члене-
ния Евразии в VIII в. до н.э. — XI в. н.э. (контуры
концепции). Ц Славяне: Этногенез и этническая
история. Л. 1989. с. 120-130.
47.	"Сага о Хальвдане, сыне Эйстейна" как источник по
истории и географии Северной Руси и сопред-
ельных областей в IX-XI вв. // Вопросы истории
Европейского Севера. (Историография и источ-
никоведение). Петрозаводск. 1989. с. 128-145
(Совм. с Т.Н.Джаксон).
48.	Юго-восточное Приладожье в "Саге о Хальвдане,
сыне Эйстейна". // Археология и история Пскова
и псковской земли. КТД НК. Псков. 1989. с.83-85
(Совм. с Т.Н.Джаксон).
1990
49.	О роли финно-язычного населения бассейнов Во-
лхова и Великой в сложении этносоциума "Русь":
VIII-XI вв. Ц Современное финноугроведение:
опыт и проблемы. Л. 1990. с. 110-120.
50.	"Восстанови разрушенный храм..." (Вступление к
лекции "Развитие русского самосознания и этни-
ческие взаимодействия на берегах Волхова и Невы
за последние 1200 лет"). — Первая публикация:
Вестник совета ЭК. 1988. № 11. //По страницам
самиздата. М. "Молодая гвардия". 1990. с.176-178.
1992
51.	Древо России. // Юность. 1992. № 3. с.66-70.
1993
52.	Скифия и Боспор. От Аристея до Волошина. (Раз-
вернутые тезисы концепции). // Скифия и Боспор.
Сборник статей по материалам конференции в
честь академика М.И.Ростовцева. Новочеркасск.
1993 с.6-27.
В печати
53.	Древо России. СПб. "Искусство".
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
15
Г. П. Григорьев
О соотношении типа
и археологической культуры
Настоящая работа имеет целью обратить внима-
ние на понятие ’’археологическая культура’’, как оно
используется в археологии палеолита. Археологи, за-
нимающиеся палеолитом, должны были заимствовать
его у коллег, работающих с материалам и неолита. В
60-е годы определение археологической культуры по
нынешним меркам было упрощенным, более всего
основанным на здравом смысле: если археологичес-
кие памятники очевидно делятся на группы, эти группы
и есть археологические культуры (Смирнов 1964:3-12;
Каменецкий 1970). Непременным свойством археоло-
гической культуры считалась территория, всегда вы-
делялись ступени развития культуры, что позволяло
установить направление ее развития. Культура, зару-
бинецкая или фатьяновская, обладает еще и террито-
риальными подразделениями или вариантами. Архе-
ологическая культура, как правило, соотнесена с поня-
тиями более высокого ранга. Правда, для эпохи брон-
зы этот вопрос теперь осложнился. То, что раньше было
археологической культурой, теперь — историко-куль-
турная общность.
Для культур эпохи верхнего палеолита очевид-
ным слабым местом было отсутствие территории рас-
пространения у большинства из них. Точнее будет ска-
зать, что территория присуща только одной культуре —
костенковской. Но и у нее территория имеет странный
характер: она вытянута с востока на запад, известные
однокультурные памятники расположены на одной ли-
нии. Раньше это казалось временным недостатком,
связанным с малым количеством памятников. Однако
увеличение количества памятников, относимыхтеперь
к стрелецкой культуре, привело к неожиданному эф-
фекту: памятники с треугольными остриями (у которых
основание вогнутое) известны от Владимира до бас-
сейна Северского Донца.
В качестве самой показательной археологичес-
кой культуры я попытался представить молодовскую
культуру, расположенную в бассейне Среднего Дне-
стра (Черныш 1959; Григорьев 1970, 43-63). Исследо-
ватель молодовских памятников А.П.Черныш полагал,
что они (МолодоваУ, Вороновица, Бабин) не обладают
особенными чертами, отличающими их оториньякаили
солютре в других частях Европы. Он относил коринья-
© Г.П.Григорьев, 1993, ПАВ № 6, стр. 15-16
ку нижний слой Бабина; средний слой этого памятни-
ка, синхронизированный им с 10-м слоем Молодовы V,
по его мнению, сопоставим с солютрейской культурой,
а 7-й слой Молодовы одновременен Костенкам (позд-
нее солютре в его понимании). Одно культурность трех
памятников мною доказывалась на основании сход-
ства скребков, ретушированных пластин с приострен-
ными или стрельчатыми концами, листовидных ост-
рий, пластинок с притупленным краем. Положение о
молодовской культуре было поддержано другими ис-
следователями. Для первоначального процесса выде-
ления культур, как распределения памятников по груп-
пам, подошла простая типология. К культурам, появив-
шимся для эпохи верхнего палеолита, никто не предъ-
являл требований содержать несколько ступеней,
включать некоторое количество памятников, иметь
очерченную территорию. Достаточным казалось уста-
новить несходство одного памятника с другим (или с
другими). Археологическая культура— сложное поня-
тие, орудие исследования, и оно соответственно нуж-
дается в совершенствовании. Сейчас намечается мес-
то этого понятия в иерархии понятий археологии. Ар-
хеологическая культура для верхнего палеолита —на-
именьшая единица анализа, и она устанавливается на
контексте стоянки. Поскольку она строится на повторя-
ющемся сочетании одних и тех же форм орудий, а это
сочетание происходите культурном слое стоянки, воз-
можность установить повторяемость возникает, когда
в нашем распоряжении имеется несколько стоянок од-
ной (предположительно) культуры. Теперь мы знаем,
что набор орудий в слое зависит от множества причин,
и одна из них — к какой фракции относится данная
стоянка (например, фракция мастерской). Некоторые
слои включают лишь малую часть форм орудий, свой-
ственных данной археологической культуре, другие —
большую часть, но никогда культурный слой не вклю-
чает всех форм, когда-то бывших в употреблении.
В недавнем прошлом исследователи верхнего
палеолита исходили из того, что орудия делятся на
типы, и тип —единственная единица классификации в
контексте артефакта. Теперь я думаю, что тип — одна
из единиц классификации, таких единиц много, и они
соотносятся иерархически. Различия между ними оп-
ределяются длиной списка признаков, необходимых
для их описания. Так, скребок с параллельными края-
16
С.С.С.Р.
ми, скребок с параллельными и ретушированными
краями, скребок со сходящимися и ретушированными
краями описываются почти одинаковым списком при-
знаков, где будут: симметричность лезвия, его попере-
чное по отношению к длинной оси положение, ров-
ность края, угол ретуши лезвия и, наконец, форма тела,
присутствие или отсутствие ретуши на краях. Это все
признаки, общие для всей категории скребков, а выде-
ляет их только ретушь краев. Из этой массы форм
выделяются скребки с ретушью по краям, у которых
схождение краев приводит к острию на конце, проти-
воположном лезвию. Максимальная ширина у них рас-
полагается не у лезвия, как у всех прочих скребков, а
ниже — примерно на высоте первой трети. Лезвие у
этой разновидности скребков отделано пологой рету-
шью, не столь крутой, как у прочих форм. Форма лез-
вия также отличает его: оно иногда бывает стрельча-
тым. Эта разновидность редка, такие скребки встрече-
ны в 7-м слое Молодовы V и в нижнем (но не среднем)
слое Бабина. Эта разновидность скребков, описыва-
емая, очевидно, более длинным списком признаков,
только и заслуживает наименования "тип", тогда как
другие разновидности по своему месту в иерархии
очень близки к категории "скребок”. Они ниже первой
категории на две-три ступеньки иерархии.
Обычно, скребки — категория, где редко удается
выделить единицы классификации с длинным списком
признаков. Типы в сумме категорий редки. Да и в об-
щей сумме орудий скребки молодовского типа редки.
Отнесение той или иной единицы классификации к типу
определяется только длиной списка признаков. Тип, в
отличие от других единиц, имеет ограниченное рас-
пространение в пространстве. Иные разновидности
скребков, о которых шла речь, встречены практически
во всех памятниках ориньякской разновидности. На-
против, скребков молодовского типа помимо Молодо-
вы и Бабина нет нигде. Условием для выделения архе-
ологической культуры является наличие типа в сово-
купности памятников, предполагаемых однокультурны-
ми. Помимо этого, для выделения культуры необходи-
мо соблюдение других условий. Необходимо суще-
ствование нескольких ступеней культуры, что дает
представление о развитии культуры, о направлении
этого развития. Совокупность однокультурных памят-
ников дает представление о территории археологи-
ческой культуры. Помимо сходных типов, при условии
существованиятипов, внутри археологической культу-
ры необходимо совпадение и в иных единицах класси-
фикации (и в категориях, и в единицах классификации
более низкого уровня, выделяемых при типологичес-
ком анализе материала). Если два слоя из колонки
Молодовы V и Бабина I и сходны благодаря сходству по
резцам, ретушированным пластинам и остриям, это не
означает, что можно говорить об археологической
культуре: нет территории, которая была бы очерчена
совокупностью памятников, нет ступеней развития.
Кажется, что соотношение во времени между Молодо-
вой У и Бабиным вряд ли можно уточнить, хотя вероят-
но, что они близки по времени. Если даже и объеди-
нить два памятника в некое единство, единицу анали-
за, это понятие на выполняет своей задачи — не орга-
низует материал соседних памятников. Некоторое
сходство форм в остальных слоях Молодовы, Бабина и
Вороновицы указывает на архаичность памятников —
они обладают общими признакакми, поскольку относя
к ориньякской ступени верхнего палеолита, до време-
ни граветийского эпизода, оканчивающего раннюю
пору верхнего палеолита. Окружающие три памятника
(Молодова, Бабин, Вороновица) другие памятники,
расположенные по соседству Кормань и Кулычивка —
на них непохожи. Перед нами та же ситуация, что на
Дону и на Десне — каждый новый памятник непохож на
ранее известные на этой территории. Это особое со-
стояние археологического материала, присущее Вос-
точной Европе.
Но существовали ли археологические культуры
где-то в другом месте в эпоху верхнего палеолита? Да,
они существовали на узкой ограниченной территории
юго-западной Франции, и они отвечают требованиям,
о которых мы говорили.
Археологическая культура может быть выделена
при условии существования в наборе форм одного-
двух типов —в узком смысле слова, типа, как наимень-
шей единицы классификации. Отсюда невозможность
выделить археологическую культуру для начала верх-
него палеолита в Восточной Европе. Единицы класси-
фикации, описывающие, например, памятники стре-
лецкого типа, описываются коротким списком призна-
ков, и не могут считаться типами в узком смысле слова.
Но доказывают ли эти единицы классификации (тре-
угольные острия, для стрелецких памятников, или ре-
тушированные пластины и острия), более высоко рас-
положенные на иерархической лестнице, единство
памятников? Эти единицы классификации указывают
на принадлежность памятников к ранней поре верхне-
го палеолита, с одной стороны, и к ориньякскому (или
стрелецкому) пути развития в пределах этой ранней
поры верхнего палеолита, с другой. Археологическая
культура — лишь одно из понятий, описывающих эпоху
верхнего палеолита. Помимо него, есть еще понятие:
путь развития, и понятие, связанное с понятием архе-
ологическая культура, — группа родственных культур.
Такое единство известно для Средней и Восточной
Европы — виллендорфско-павловско-костенковское
единство. Оно включает не только археологические
культуры, нои родственные им отдельные памятники:
Виллендорф II, Мораваны-Подковице, Спадзиста в
Кракове.
Список литературы
Григорьев Г.П. 1970. Верхний палеолит // Каменный
век на территории СССР. МИА — 166.
Каменецкий И.С. 1970. Археологическая культура — ее
определение и интерпретация // СА — 2.
Смирнов А.П. 1964. К вопросу об определении археоло-
гической культуры // СА — 4.
Черныш А.П. 1959. Поздний палеолит Среднего Подне-
стровья // Труды Комиссии по изучению четвер-
тичного периода. XV. М.
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
17
Я.А.Шер
"Господин коней" на берегу Енисея
Некоторое время я работал в одном помещении
с Д.А.Мачинским, и мы общались почти каждый день.
Знакомы мы много лет и между нами давно установи-
лись товарищеские отношения, которые позволяют
обсуждать любой научный вопрос, даже если он еще
самому не вполне ясен. Однажды Мачинский был пер-
вым коллегой, с которым я поделился своим неболь-
шим открытием, суть которого излагается ниже. Со-
мневаясь в своих догадках, я был очень благодарен
Мачинскому, который сразу уловил главную идею.
В 1978 г. в Эрмитаже состоялась выставка "Анти-
чное искусство из музея Метрополией". Среди экспона-
тов стояла большая амфора VIII-VII вв. до н.э. с росписью
геометрического стиля. На ее шейке изображение: чело-
век держит под уздцы двух симметрично стоящих по его
бокам лошадей (Античное искусство..., 1978: N 15; Rich-
ter 1953: 25; pl. 15с; Davison J961: 48: р.51).
Эта композиция сразу напомнила мне другую,
близкую по сюжету и времени, но находящуюся вообще
"на другом конце света", в Южной Сибири. Здесь, к се-
веру от Абакана (левый берег Енисея) есть гора Оглахты,
хорошо известная археологам. На прибрежной скале до
1966 г. сохранялось изображение, выбитое мелкими то-
чечными ударами: человек в островерхом головном убо-
ре держит под уздцы двух симметрично стоящих по бо-
кам лошадей. Манера изображения позволяет отнести
его к раннему этапу скифо-сибирского звериного стиля
(VIII-VII вв. до н.э.). В 1966 г. плоскость с этим и другими
рисунками была разрушена (подробнее см. Шер 1980:
155-158). К счастью, фотографии и копии сохранились.
Правда, публиковались они не всегда точно (Савенков
1910; Вяткина 1961; Шер 1980: рис. 120; Членова 1981:
рис. 4; Советова 1990: рис. 1 и др.).
Обратившись к литературе, я обнаружил целую
серию точных аналогий, хорошо известных антични-
кам. Часть их представлена на рис. 1. Естественно,
возник вопрос: не случайно ли это совпадение? Сход-
ные мифологемы и их визуальные воплощения могут
складываться конвергентно, в культурах, никогда меж-
ду собой не соприкасавшихся. Но это характерно для
сюжетов, отражающих общечеловеческие универса-
лии, такие как рождение, смерть, размножение и т.п.
Наш сюжет к таковым не относится. Мало того, при
© Я.А.Шер, 1993 ПАВ № 6, стр. 17-22
* веский ЦЕНТР »
1.ГП0ТЕ1А
внимательном сопоставлении заметно не только сю-
жетное сходство между петроглифическим и вазопис-
ными изображениями, но и близость стилистических
деталей, что при конвергенции практически невозмож-
но. Совпадают островерхий головной убор централь-
ного персонажа, подчеркнутые утолщения икроножных
мышц, сходные пропорции фигур, заполнение свобод-
ного пространства между человеком и лошадьми зна-
ками, похожими на солярные.
Если это— не случайное совпадение, то возмож-
ны только два объяснения: либо заимствование, либо
общий "предок". Первое из них отпадает сразу: ника-
кого синхронного культурного контакта на таком ог-
ромном расстоянии быть не могло. Второе — требует
более подробного рассмотрения.
Древние индоевропейцы на Енисее
Общий предок близких мифологических сюже-
тов— это миф, лежащий в их подоснове, следы кото-
рого сохранились в древних языках. Поскольку терри-
тория степной Западной Сибири в древности была
местом исторического взаимодействия трех или четы-
рехэтнических массивов: носителей урало-алтайских,
финногугорских, палеоазиатских и индоевропейских
языков, теоретически можно допустить, что рассмат-
риваемая сцена может относиться к одной из этих
мифологий. Но это только теоретически. Практически
неиндоевропейские мифы можно из этой области сра-
зу исключить по одной причине: образ коня и связан-
ные с ним сюжеты заимствованы ими из индоевропей-
ской традиции (например, у алтайских народов — Гам-
крелидзе, Иванов 1984: 939).
Археологические, антропологические и лингвис-
тические данные свидетельствуют о том, что со второй
половины IV тыс. до н.э. начинается постепенное дви-
жение крупного массива скотоводческих племен (ям-
ная культура). Вряд ли это движение было быстрым,
как иногда пишут (Гамкрелидзе, Иванов 1984: 952 со
ссылками на: Мерперт 197; Schlerath 1973). Вряд ли
оно могло ?ыть географически целенаправленным. По
мере роста стад и самих племен, они перемещались в
поисках новых пастбищ в разные стороны, но < -
пенно в силу природных условий восточное на.'^^ьль-
ние становилось преобладающим (ср. М.Гимбутас
8
СССР.
Таблица I
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
19
Таблица I: 1 - Наскальный рисунок на горе Оглахты, Енисей. 2-4— Роспись на кратере из "Малого дворца” Рас
Шамры. Угарит, около XIII в. до н.э. (Sandars N.1978, р. 154, fig. 103; Langdon S. 1989. С. 188. Рис.3);5 —
Кратер, Аргос, геометрический стиль, 725-710 гг до н.э. (Блаватский, 1953. С.142; Langdon S. 1989. Рис. 2,
см. также Рис. 1); 6 —Ойнохойя, Аттика, геометрич. стиль, VIII в. до н.э, Национальный музей, Берлин (Wiesner,
1968, тб. VI); 7 — Килик, Аттика, геометрич. стиль, 740-720 гг до н.э. Нац. музей, Афины (Блаватский, 1953;
Borell Вг. 1978, с. 63, 96, рис. 10, тб. 17); 8, 10 —Роспись на фрагментах сосудов. Афины, Керамик, отдельная
находка /8/ и могила 50 (Davison J, 1961; Kubler К. 1954, тб. 110,141 слл.); 9 — Две одинаковые фигурные ручки
от котла в виде стоящего мужчины и двух лошадей по бокам, которых он держит под уздцы; случайная находка
(Perince Е. 1904, с. 162-163,рис. 73а, 736); 11—Фигурная обкладка урартского шлема/золото ?/в видедвух
противостоящих троек/лев, крылатый бык, грифон/, между ними —мужчина держит поднятыми рукамиза гривы
двух крылатых быков (Tanabe et al., 1982, рис. 2).
Таблица II: Петроглифы: 1 — Талас, Жалтырак-Таш; 2-4—Тепсей, устье р.Тубы, правый берег Енисея; 5 — Енисей,
рисунок на плите из могильника Варга; 6, 7 — Восточный Казахстан.
20
С.С.С.Р.
(Gimbutas 1977, 1982 и др.), которая считает, наобо-
рот, главным направлением западное).
Хотя это сейчас и невозможно строго доказать,
думается, что древним племенам понадобились сотни
лет, чтобы достичь восточного предела Евразийской
степи —долины р.Енисей. За эти века в облике куль-
туры происходили определенные изменения. Однако
ведущие признаки — антропологический тип, формы
керамики, наличие повозок, охра—сохранились в куль-
туре их прямых наследников — афанасьевской.
Связь ямной культуры с древними индоевропей-
цами в настоящее время общепризнана (Gimbutas
1982; Parpola 1988; Дьяконов 1989 и др.), каки прямая
связь афанасьевской культуры с ямной. В долине Ени-
сея на стелах, скалах, камнях и могильных плитах мно-
го изображений мифологических персонажей, харак-
терных для мировоззрения скотоводов, имевших к тому
же повозки и колесницы. Они датируются III-II тыс. до
н.э. (Вадецкая, Леонтьев, Максименков 1980; Леон-
тьев 1980: 65-84; Максименков 1975; Шер 1980: 216-
229 — ссылка только на обобщающие работы, где дана
обширная библиография). Среди них встречаются
изобразительные сюжеты, восходящие к праиндоев-
ропейскому мифу (Шер 1980: 270-277).
Какие-то племена на этом пути свернули на юг и
ушли через Памир и Гиндукуш в долину Инда. Те же,
которые достигли Минусинской котловины, здесь ос-
тановились, поскольку дальше на восток пути не было
— начиналась чуждая для степняков-скотоводов тайга.
Кони у Мирового древа
Сцена с горы Оглахты—не единственная в Цент-
ральной Азии. Идентичная по сюжету композиция была
найдена нами в долине Таласа в Киргизии (Шер и др.
1987: 72: рис. 4). Таласская и оглахтинская сцены впи-
сываются в целую серию таких же петроглифических
сюжетов. Разница лишь в том, что вместо лошадей
иногда показаны иные или неопределимые животные,
а вместо человека —"рогатый столб-коновязь"— Ми-
ровое Древо (рис. 2).
Датировать эти изображения в свое время было
трудно: не было прямых данных. По стилю, технике и
загару некоторые из них были предварительно датиро-
ваны карасукским временем (Шер 1980: 269). Раскопки
Г.А.Максименкова и Н.В.Леонтьева на р.Варча полнос-
тью подтвердили эту датировку (Леонтьев 1980).
Самое тривиальное объяснение таких сцен по
принципу "правды жизни" (см. Стеблин-Каменский
1978: 180 и сл.; 1984: 20 и сл.; Дьяконов 1990: 68-69)
— пощади, привязанные к столбу-коновязи. Но и при
таком подходе остается семантический ряд: "коновязь
—жертвенный столб — Мировое древо": Yggdrasill —
столб коня Одина (Гамкрелидзе, Иванов 1984: 553). У
скотоводов Евразии коновязь с глубокой древности,
при своей чисто прагматической функции, оставалась
сакральным объектом, символом мировой оси, алтаря,
у которого происходит жертвоприношение. У бурят и
якутов коновязь—сэргэ—эквивалент мирового древа,
связывающего все три мира. При установке новой ко-
новязи приносится в жертву конь и закапывается под
сэргэ (Сорокин 1981: 30-34; Яковлев 1988: 161-163;
161 — на рисунке "рогатый столб"). У казахов "ось"
мира—Полярная звезда, а две соседние звезды — две
белые лошади, пасущиеся вокруг "золотого кола” на
привязи (Валиханов 1958: 155-156; Акишев 1978: 43).
В мифологии индоевропейских народов образ
мирового древа восходит к эпохе праиндоевропейско-
го единства. В древнейшем памятнике индоевропей-
ской культуры Ригведе этот символ встречается много-
кратно. Некоторые особенности "словесного портре-
та" Мирового древа заслуживают специального рас-
смотрения в связи с нашими наскальными компози-
циями. В Ригведе (III, 8, 10) говорится: "Жертвенные
столпы с (их) (насаженными) вершинами, (установлен-
ные) на земле, похожи на рога рогатых (животных)".
Примерно таким же видели мировое древо и шумеры
в эпосе о Гильгамеше, и древние китайцы. Относи-
тельно последних известно, что индоевропейские ми-
фологические образы и сюжеты проникали к ним еще
в эпоху бронзы. Многочисленные более поздние изоб-
ражения мирового древа на разных предметах, в том
числе на шаманских бубнах из Сибири и в недавно "жи-
вых" обрядах некоторых народов Индии (Frezer 1988:
358) воспроизводят тот же самый "рогатый" образ.
Сюжет "Конь у Мирового древа в петроглифах"
уже обсуждался в литературе (Шер 1980:265-270; Гам-
крелидзе, Иванов 1984: 549; Самашев, Шер 1989:107-
111; Самашев 1992: 197-201). Я привожу здесь его
краткий обзор, чтобы перейти к другому, близко род-
ственному образу.
Potnia Teron — Potnios Ippon
Фигура человека тоже бывает символом Мирового
древа или, точнее, может относиться к тому же семанти-
ческому полю (см. замечание И.М.Дьяконова о том, что
не всякую вертикаль следует считать мировым древом:
Дьяконов 1990:51-59). Антропоморфизация образа Ми-
рового древа прослеживается по древним текстам, и
изображениям, как в мужских, так и в женских персона-
жах (Иванов 1974: 136; Кейпер 1986: 31; Топоров 1972:
93;1974: 54, 65, 69; Иванов, Топоров 1974: 36; Топоров
1991: 79). Не исключено, что антропоморфная модель
мира в основе более архаична, чем "древовидная".
Здесьуместно вспомнить мифопоэтическую фор-
мулу власти над лошадьми, от которой образовалось
имя Potnia Ippon. Оно встречается в микенском и гоме-
ровском греческом ("госпожа коней”), в ведийском
("владеющий лошадьми", "хозяйка благоденствующих
лошадей"), в авестийском ("владеющий быстрыми
конями"), в кельтском и других древних индоевропей-
ских языках (Казанскене, Казанский 1986: 140-143;
Гамкрелидзе, Иванов 1984: 545, 550-552). Вряд ли
можно придумать семантически более точную и недву-
смысленную визуализацию этой словесной формулы,
чем изображения на рис. 1.
Исторически и генетически образу Хозяина коней
предшествуетвосходящий к общеиндоевропейской эпо-
хе более ранний персонаж, зафиксированный в тех же
языках: "хозя/-йка/-ин/двуногих и четвероногих" (Potni/
-a/-os/Teron). Близкие по смыслу образы впервые появ-
ляются еще в неолите Анатолии (Melaart 1967; 1975) и
затем постоянно фигурируют в эгейском мире эпохи
бронзы (Langdon 1989). Большинство авторов считает
этот образ заимствованным эллинами с Переднего Вос-
тока. И.Шайблер полагает, что это не прямая, а опосре-
дованная реминисценция восточного мотива "Господи-
на животных", сопоставимая посмыслу с образом Posei-
don Hippios (Schebler 1960: 20, 27, 33, 90-91). Сходные
идеи высказаны и в других исследованиях (Wiesner 1968;
Boardman 1983), включая возможное отождествление
Геракла с обликом Potnios Teron (Burkert 1979: 94).
Существуют интересные соображения об этимо-
логии слова—господин (хозяин) и его связи с dominare
— укрощать, сопоставимости его с созвучными древ-
неиндийским—damitar—укрощать и древнегреческим
damaw —укрощаю, а древнеиндийское damanah озна-
чает "укротитель коней, возница" (Откупщиков 1985:
177-178).
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
21
Итак, для Средиземноморья, Ближнего и Среднего
Востока этот сюжет может считаться "своим”, как в сло-
весном, так и в визуальном воплощении, чего не скажешь
о регионе Южной Сибири. Вообще совпадение словес-
ных и изобразительных мифологем в рамках родствен-
ных культур, связанных местом и временем, — явление
тривиальное. Например, большая часть сюжетов древ-
негреческой вазописи легко распознается и идентифи-
цируется с определенными мифами, даже в тех случаях,
когда нет надписей. При определенных методах иссле-
дования поддаются достаточноубедительному отождест-
влению с текстами мифологические сюжеты, запечат-
ленные на предметах скифской торевтики (Раевский,
1985), Правда, там речь шла о сопоставлении словесных
и изобразительныххтекстов, принадлежавших либо еди-
ной культуре (эллинской), либо тесно взаимосвязанным
и взаимодействующим культурам (эгейская, скифо-эл-
линская). Здесь же перед нами случай, когда между со-
впадающими изобразительными сюжетами, хотя и близ-
кими по времени, расстояние в 5 тыс. км по прямой,
которое кажется исключающим какие-либо прямые свя-
зи. Правда, если вспомнить находки в Пазырыкских кур-
ганах и в кургане Аржан, столь отдаленные связи не по-
кажутся такими уж невозможными. Однако более прав-
доподобный ответ на главный для данных заметок во-
прос: "Какими судьбами этотсюжетзанесло на Енисей?",
можно дать, пожалуй, только в рамках гипотезы об общем
предке.
Potnia Тегоп — очень ранний мифологический
персонаж, восходящий к эпохе праиндоевропейского
единства, если не к еще более древней — ностратичес-
кой (анатолийские статуэтки богини с животными по
бокам). Не вдаваясь в сложную и дискуссионную про-
блему "первичной" и "вторичной" прародины, можно
сказать, что в общем потоке расселения индоевропей-
ских племен по степной Евразии эта мифологема уно-
силась все дальше от места своего появления. По мере
удаления, вероятно, происходили некоторые транс-
формации образа главного персонажа, его функций и
атрибутов. Например, женский образ мог превратить-
ся в мужской или в столб-коновязь; стоящие по бокам
быки могли со временем заместиться лошадьми и т.д.
От пастухов-скотоводов ямно-афанасьевскоготипа эта
мифологема переходила к более поздним (карасук), а
затем — к раннетагарским племенам, которые были
носителями одного из индо-иранских языков.
В этой связи представляет большой интерес вве-
денная в русскоязычный научный оборот Т.В.Гамкре-
лидзе и Вяч.Вс.Ивановым идея В.Б.Хеннинга о "прото-
тохарах" в Центральной Азии и северо-западном Ки-
Tae(Henning 1978:215-230; Гамкрелидзе,Иванов 1989:
14-39). Может быть, это им принадлежал пласт изоб-
разительной мифологии, хорошо известный по ком-
плексу т.н. окуневских стел и петроглифов на Енисее
(Вадецкая и др. 1980), каракольским росписям на Ал-
тае (Кубарев 1988) и расписным наскальным рисункам
Синцзяна (Chen Zhao-fu 1987)? Может быть, их мифо-
логия и была носителем той, еще более ранней тради-
ции, в которой, в числе других, сложился образ "Гос-
подина коней"?
Список литературы
Античное искусство из музея Метрополитен. 1978. М.
Акишев А.К. 1978. Идеология саков Семиречья // КСИА
- 154.
Блаватский В.Д. 1953. История античной расписной
керамики. М.
Вадецкая Э.Б., Леонтьев Н.В., Максименков Г.А. 1980.
Памятники Окуневской культуры.
Валиханов Ч.Ч. 1961. Следы шаманства у киргизов //
Собр. соч. в пяти томах. Алма-Ата.
Вяткина К.В. 1949. Шалаболинские наскальные изоб-
ражения // Сб. МАЭ — Х11. Л.
Вяткина К.В. 1961. Наскальные изображения Минусин-
ской котловины // Сб. МАЭ — XX. Л.
Гамкрелидзе Т.В., Иванов Вяч.Вс. 1984. Индоевропей-
ский язык и индоевропейцы. Т.2. Тбилиси.
Гамкрелидзе Т.В., Иванов Вяч.Вс. 1989. Первые индо-
европейцы в истории: предки тохар в древней
Передней Азии // ВДИ — 1.
Дьяконов И.М. 1989. Языковые контакты на Кавказе и
Ближнем Востоке // Кавказ и цивилизации Древ-
него Востока. Орджоникидзе.
Дьяконов И.М. 1990. Архаические мифы востока и за-
пада. М.
Иванов Вяч.Вс. 1974. Опыт истолкования древнеиндий-
ских ритуальных и мифологических терминов, об-
разованных от ASVA— "КОНЬ" (жертвоприношения
коня и дерево asvattha в древней Индии) // Пробле-
мы истории языков и культуры народов Индии. М.
Иванов В.В., Топоров В.Н. 1974. Исследования в облас-
ти славянских древностей. М.
Казанскене В.П., Казанский Н.Н. 1986. Предметно-по-
нятийный словарь греческого языка. Крито-ми-
кенский период. Л.
Кейпер А. 1986. Труды по ведийской мифологии. М.
Кубарев В.Д. 1988. Древние росписи Каракола. Ново-
сибирск.
Леонтьев Н.В. 1980. Колесный транспорт эпохи бронзы на
Енисее // Вопросы археологии Хакасии. Абакан.
Максименков Г.А. 1975. Окуневская культура // Авто-
реф. докт. дисс. Новосибирск.
Мерперт Н.Я. 1978. Миграции в эпоху неолита и энео-
лита // СА —3.
Откупщиков Ю.В. 1985. Словообразование — семанти-
ка-этимология (о происхождении лат. dominus)
// Античная культура и современная наука. М.
Раевский Д.С. 1985. Модель мира скифской культуры. М.
Савенков И.Т. 1910. О древних памятниках изобрази-
тельного искусства на Енисее // Труды XIV архе-
ологического съезда. Т.1. М.
Самашев З.С. 1972. Наскальные изображения Верхне-
го Прииртышья. Алма-Ата.
Самашев З.С., Шер Я.А. 1989. Словесные мифопоэти-
ческие формулы и их изобразительные паралле-
ли в петроглифах Саяно-Алтая и Тянь-Шаня. //
Маргулановские чтения. Алма-Ата.
Советова О.С. 1990. К вопросу о семантике среднеени-
сейских петроглифов скифского времени //Пробле-
мы изучения наскальных изображений в СССР. М.
Сорокин С.С. 1981. К вопросу о толковании внекурган-
ных памятников ранних кочевников Азии
//АСГЭ — 22. Л.
Стеблин-Каменский М.И. 1978. Историческая поэтика. Л.
Стеблин-Каменский М.Й. 1984. Мир саги — становле-
ние литературы. Л.
Топоров В.Н. 1972. К происхождению некоторых поэти-
ческих символов. Палеолитическая эпоха // Ран-
ние формы искусства. М.
Топоров В.Н. 1974. О брахмане. К истокам концепции
// Проблемы истории языков и культуры народов
Индии. М.
Топоров В.Н. 1991. Ашваттха // Мифологический сло-
варь. М.
22
С.С.С.Р.
Фрэзер Дж. 1980. Золотая ветвь. М.
Членова Н.Л. 1981. Связи культур Западной Сибири с
культурами Приуралья и Среднего Поволжья в
конце эпохи бронзы и в начале железного века
// Проблемы западно-сибирской археологии.
Эпоха железа. Новосибирск.
Шер Я А 1980. Петроглифы Средней и Центральной Азии. М.
ШерЯ.А, Миклашевич Е.А., СамашевЗ.С., СоветоваО.С.
1987. Петроглифы Жалтырак-Таша // Проблемы ар-
хеологических культур степей Евразии. Кемерово.
Яковлев В.Ф. 1988. Якутские коновязи//Язык —миф —
культура народов Сибири. Якутск. 1988.
Boardman J. 1983. Simbol and Story in Geometric Art.
// Ancient Greek and Iconography. Madison.
Borell Br. 1978. Attisch geometrische Schalen. Mainz.
Burkert W. 1979. Strukture and History in Greek Mythology.
Berkley.
Chen Zhao-fu. 1987. Decouverte de Part prehistorique en
Chine. Paris.
Coldstream J.N. 1979. Geometric Greece.
CVA — Corpus Vasorum Antiquorum. Copenhagen 2.
Davison J.M. 1961. Attic geometric Workshops. New Haven.
Gimbutas M. 1977. The first wave of Eurasian steppe pasto-
ralists into copper age Europe. // The Journal of Indo-
European Studies. T.V — 4.
Gimbutas M. 1982. Old Europe in the fifth milliennium B.C.:
The European situation on the arrival of Indo-Europe-
ans. // The Indo-Europeans in the Fourth and Third
Millennia. Ed. by E.C.Polome, Ann Arbor.
Gray D. 1974. Seewesen // Archaeologia Gomerica — 6.
Gottingen.
Henning W.B. 1978. The first Indo-Europeans in history.
// Society and history. Essays in honour of
K.A.Wittfogel. Ed. A.L.UImen. The Hague. Paris,
New York.
Kulber K. 1953. Die Nekropole des 10 bis 8. Jahrhunderts.
Bd. 1. Berlin.
Langdon S. 1989. The Return of the Horse-Leader. // Amer-
ican Journal of Archaeology. — 93.
Mellaart J. 1967. Catal-Huyuk. A Neolitic Town in Anatolia London.
Mellaart J. 1975. The Neolitic of the Near East. London.
Parpola A. 1988. The coming of the Aryans to Iran and India
and the cultural and ethnic identity of the DASAS.
// Studia Orientalia. T. 64.
Pernice E. 1904. Untersuchungen zur antiken Toreutik.
//JahresheftederOsterreichischen Archaeologischen
Institutes. Bd. V11, Wien.
Richter G.M. 1953. Handbook of the Greek Collection.
SandarsN.K. 1978. The Sea Peoples. Warriors of the ancient
Mediterranean. Thames and Hudson.
Schlerath B. 1973. Die Indogermanen. Insbruck.
Scheibler I. 1960. Die simmertrische Bildform in der fruh-
griechischen Flachenkunst. Kallmunz.
Tanabe K, Hori A, Hayashi T, Miyashita S, Ishida K. 1982. Stud-
ies in the Urartian bronze objects from Japanese collec-
tions. // Bulletin of the Ancient Orient Museum. 1V.
Wiesner J. 1968. Fahren und Reisen. // Archaeologia Hom-
erica. T.1, kap. F. Gottingen.
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
23
Д.Г.Савинов
Антропоморфные изображения эпохи бронзы и
раннескифского времени из восточной части
евразийских степей
Вопрос о местонахождении Рипейских гор и о
живущих на восточной окраине Скифского мира наро-
дах—аримаспах, гипербореях и легендарных ’’стере-
гущих золото" грифах — по мере археологических от-
крытий в Центральной Азии и Южной Сибири посте-
пенно приобретает очертания исторической реальнос-
ти. Одно из последних исследований на эту тему при-
надлежит Д.А.Мачинскому, считающему, что "с мощ-
ным объединением аримаспов можно с осторожнос-
тью соотнести тасмолинскую культуру центрального и
северного Казахстана”; Рипейские горы ‘ могут быть
сопоставлены лишь с Алтаем": ’’наилучшим реальным
прообразом полумифических гипербореев могут быть
жители лежащей к северу от Алтая Минусинской котло-
вины" (в том числе — население окуневской культуры);
’’третий глаз на лбу окуневских (гиперборейских) изоб-
ражений находит некоторую перекличку с причислен-
ными античными авторами к гипербореям аримаспа-
ми" и что "третий глаз минусинских стел и единствен-
ный глаз аримаспов связан с очерченной тибетско-
индийской традицией мифологии и тайных знаний"
(Мачинский 1989: 23-28). Неожиданное обращение к
материалам окуневской культуры в плане поиска архе-
ологического эквивалента аримаспам и гипербореям,
сведения о которых дошли до Геродота уже в леген-
дарном переложении (и в этом отношении это обраще-
ние оправдано схронологической точки зрения), пред-
ставляет несомненный интерес.
Если расширить "тему" окуневских изваяний и
представить их как часть определенного вида источни-
ков, а именно —антропоморфных изображений эпохи
бронзы и раннескифского времени из восточной части
Евразийских степей, то появятся новые грани рассмат-
риваемой проблемы.
Наиболее раннее антропоморфное изображе-
ние, сопоставимое с окуневскими, происходит из Но-
ровлийн уула в Восточной Монголии (Волков 1975: рис.
2) и представляет собой изображение человеческого
лица на линзообразной зашлифованной каменной
пластине. Детально проработаны брови; близко по-
ставленные глаза, окруженные валиками; длинный
прямой нос с расширяющимися ноздрями; небольшой
миндалевидной формы рот (Рис. 1: 1). по мнению
© Д.Г.Савинов, 1993 ПАВ № 6, стр. 23-26
В.В.Волкова, лицо производит впечатление европео-
идного типа (Волков 1975: 78), хотя судить об этом
трудно, так как его пропорции могут быть вызваны ог-
раниченностью изобразительной плоскости самого
предмета. Вместе с тем, о неслучайности избранных
изобразительных приемов свидетельствует то, что они
же повторяются и в других антропоморфных изображе-
ниях эпохи бронзы; в частности, на одном из изваяний
окуневской культуры (Рис. 1: 5).
Серия подобных изображений, в целом относя-
щихся кэпохе бронзы (кроме окуневской культуры, ма-
териалы которой будут рассмотрены ниже), известна
надостаточно широкой территории. В 1979 году чре-
звычайно интересный ритуальный комплекс был от-
крыт С.Г.Кляшторным в Сайхан мононе Булганского
аймака (Северная Монголия).1 Он представляет собой
четырехугольную вымостку, по углам которой были
установлены четыре каменных изваяния (из них в на-
стоящее время сохранилось три). Изваяния (точнее —
гермообразные стелы) передают один и тот же тип
человеческого лица с низким нависающим лбом, близ-
ко поставленными глазами, длинным носом с расши-
ряющимися ноздрями и тяжелой нижней частью лица,
в одном случае выделенной невысоким рельефом (Рис.
1:4). Не исключено, что к изображениям этого же круга
относятся и некоторые наиболее архаичные по технике
исполнения каменные изваяния без реалий, условно
отнесенные сейчас к древнетюркскому времени; на-
пример, опубликованное А.Д.Грачом изваяние №4 из
Западной Тувы (Грач 1961: рис. 7, 8), в близко посажен-
ных глазах и грубой трактовке вытянутого лица которого
(Рис. 1: 3) улавливаются черты того же облика.
Из предметов мелкой пластики наиболее выра-
зительно изображение на каменном предмете (жезл?),
найденном при случайных обстоятельствах на Запад-
ном Алтае (Кирюшин 1991). На нем показаны близко
поставленные глаза, прямой широкий нос, удлиненная
нижняя часть лица и округлая мягкая "шапочка" (Рис.
1: 2). Очевидно, такие же "шапочки" изображены на
1 Приношу глубокую благодарность С. Г. Кл я шторному за
предоставленную возможность использовать мате-
риалы из Сайхан сомона в данной работе и И. И. Гох -
ману за консультацию по вопросу антропологичес
кой характеристики антропоморфных изображений.
24
С.С.С.Р.
некоторых оленных камнях с реалистическими изоб-
ражениями животных (Волков 1981: табл. 31,69, 103)
и на голове каменной скульптуры из Гордиона (Фри-
гия), привлеченной Н.Л.Членовой в качестве аналогии
оленным камням (Членова 1984: рис. 19). По своим
стилистическим особенностям алтайская фигурка
сближается с монгольскими изваяниями и отличается
от каменной скульптуры Урало-Иртышского междуре-
чья, относящейся к культурам самусько-сейминского
круга. Можно также проследить определенное сходство
между ней и каменными фигурками из Акмолинской об-
ласти и из Саразма (Зеравшан); появление последней
связывается с "выходцами с севера” (Шкода 1992).
Таким образом, приблизительно очерчивается
зона формирования определенного изобразительного
канона (Монголия, Тува, Алтай; возможно— Восточный
Казахстан), получившего яркое воплощение в двух
группах памятников —антропоморфных изображениях
окуневской культуры и на некоторых оленных камнях.
Памятники окуневской культуры (Минусинская
котловина), очевидно, благодаря своему компактному
расположению, разнообразию форм изобразительной
деятельности и высокой степени изученности, скон-
центрировали отличительные черты данного изобра-
зительного канона в наибольшей степени (Вадецкая
1967; 1980). Несмотря на различие в размерах, мате-
риале (косггь, стеатит, твердые породы камня), вида
искусства (каменная скульптура, гравировки, мелкая
пластика), внешнем оформлении (монументальные
стелы, небольшие стерженьки — амулеты, костяные
пластины) и назначении (ритуальные памятники, обе-
реги и т.д.), значительное количество антропоморф-
ных окуневских изображений передают совершенно
определенный тип лица. Для него характерны близко
поставленные глаза, длинный нос, широкие скулы и
подчеркнуто удлиненная нижняя часть лица, создаю-
щие устойчиво повторяющийся образ, скорее всего,
женского персонажа. Этот образ наиболее ярко пред-
ставлен на костяных пластинах, получивших по месту
первой находки название абаканских (Рис. 1: 10); на
стеатитовых стерженьках-амулетах (Рис. 1: 7, 8); на
известной со времен Первой академической экспеди-
ции и неоднократно опубликованной плите из с. Усть-
Есь—т.н. Усть-Есинская Кыс-таш (Рис. 1:9). Подобное
изображение (типа абаканских пластин, но помещен-
ное на каменной плите, как усть-есинское) было най-
дено в 1986 году П.Г.Павловым в ограде тагарского
кургана на могильнике Ар-хая в том же районе. Этот же
образ, несмотря на значительную стилизацию, запе-
чатлен на многих окуневских изваяниях, где показаны
близко поставленные глаза и горизонтальными линия-
ми отделена нижняя часть лица, имеющая вытянутую
или даже подтреугольную форму (Рис. 1: 6). На этих же
личинах изображен "третий глаз", который удачно
сопоставил с единственным глазом у арамаспов
Д.А.Мачинский. Хронологически изображения окунев-
ской культуры могут быть одновременны с рассмот-
ренными выше изваяниями из Монголии и их аналога-
ми, хотя сказать что-либо определенное в этом отно-
шении трудно.
Имеются основания предполагать, что традиции
окуневской культуры сохранялись достаточно длитель-
ное время. Судя по материалам многослойной стоянки
Тоора-Даш в Саянском каньоне Енисея, они доходят до
раннескифского времени (Семенов 1984: 261). По
материалам погребал ьн ых памятни ков в Туве А. М.Ман -
дельштам высказал предположение о том, что с насле-
дием окуневской культуры могут быть связаны погре-
бения в каменных ящиках, получившие широкое рас-
пространение в Туве в раннескифское время (алды-
бельская культура). "Очевидно, — отмечает А.М.Ман-
дельштам, — перед нами истоки традиции сохранив-
шейся на протяжении почти двухтысячелетий" (Ман-
дельштам 1983: 8). То же касается и произведений
изобразительного искусства. В могильнике Черновая
VIII в Минусинской котловине найден удивительный
предмет—роговой жезл с изображением головы хищ-
ника, заглатывающего другого зверя — предвестник
аналогичных композиций в скифо-сакском (например,
пазырыкском) искусстве (Максименков 1980: табл. XXIII
1). Я.А.Шер выделил ряд композиционных и стилисти-
ческих приемов окуневского искусства (изображение
хищника с оскаленной пастью и длинным высунутым
языком, разрисовка тела животных волнистыми по-
перечными линиями, билатеральное сечение головы),
близко напоминающих "хорошо известное искусство
более поздних периодов" (Шер 1989, 61). В свете этих
материалов вполне закономерно встает вопрос о типо-
логическом сходстве между окуневскими изваяниями
и оленными камнями, отмеченном уже многими иссле-
дователями (Савинов 1981:233-237; Кубарев 1979:43-
45; Подольский 1987: 127-133; и др.). Из мелких, но,
видимо, вряд ли случайных совпадений можно отме-
тить изогнутую форму окуневского изваяния из с.Пол-
таков в Хакасии (Рис. 1: 11) и оленного камня из Аргын
бригады в Монголии (Рис. 1:14), где изображения лица
помещается наторцевой части камня; рисунки кольча-
тых серег, имевших, вероятно, определенное семан-
тическое значение (Рис. 1:11,12); и некоторые другие.
Оленные камни, наиболее характерные для Цент-
ральной Азии и Южной Сибири (кроме Минусинской
котловины), несомненно, представляют собой изобра-
жение человеческой фигуры, но лицо на них обычно
передано символически — в виде трех (реже — двух)
наклонных параллельных линий. Предположение о
том, что таким образом условно передавалось лицо
мертвого человека или грань, отделяющая мертвых от
живых (Савинов 1977: 128) недавно подтвердилось
опубликованными М.А.Дэвлетнаскальными изображе-
ниями личин с аналогичными знаками из Внутренней
Монголии (Дэвлет 1990: рис. 1). Вместе с тем, на не-
которых оленных камнях, очевидно, как дань предше-
ствующей традиции, помещается настоящее изобра-
жение хорошо промоделированного человеческого
лица. Так, на бесспорно лучшем из них — оленном
камне из Ушкийн-Увэра в Монголии (Волков, Новгоро-
дова 1975: рис. 3) показаны уже знакомые нам по изоб-
ражениям эпохи бронзы и окуневской культуры глубо-
ко посаженные глаза, широкие скулы, удлиненная ниж-
няя часть лица (Рис. 1:12). На другом камне из Монго-
лии (Дунд сомон) нижняя часть лица выделена невысо-
ким рельефом (Рис. 1: 13), как на описанном выше
изваянии из Сайхан сомона. Эта же особенность отли-
чает и некоторые изваяния, относимые Л.Р.Кызласо-
вым к тазминской (по нашей терминологии — окунев-
ской) культуре (Кызласов 1986: рис. 96). Стилистичес-
ки близки к ним изображения на оленных камнях из
Аргын бригады в Монголии (Волков 1981: табл. 90), на
Чуйском тракте на Алтае (Кубарев 1979: рис. 29, табл.
1) и в уроч. Жангабыл в Центральном Казахстане (Са-
винов 1989: 154). По условиям нахождения большин-
ство оленных камней связано с сооружениями типа
херексуров, граница распространения которых дохо-
дит до Иртыша (Худяков 1987: рис. 8), являвшегося,
очевидно, одним из наиболее крупных барьеров, раз-
делявших археологические культуры западной и вос-
точной части Евразийских степей. Такое пограничное
значение перед выходом из Саяно-Алтайского нагорья
на казахский мелкосопочник бассейн Иртыша сохра-
нял и в последующее время.
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
25
Рисунок 1: Антропоморфные изображения эпохи бронзы и раннескифского времени: 1-4 —эпоха бронзы; 5-11 —
окуневская культура; 12-14 —оленные камни. 1,4, 12-14 —Монголия; 2-Алтай; 3— Тува; 5-11 — Минусинская
котловина. 1 — по В.В.Волкову; 2 — по Ю.Ф.Кирюшину; 3 — по А.Д.Грачу; 4 — по фотографии С.Г.Кляшторного;
5-11 — по Э.Б.Вадецкой; 12 —по В.В.Волкову и Э.А.Новгородовой; 13, 14 —по В.В.Волкову. 7, 8 —стеатит; 10
— кость; остальное — камень.
26
С.С.С.Р.
Было бы крайне интересно дать оценку рассмот-
ренных выше изображений эпохи бронзы, окуневской
культуры и на оленных камнях с точки зрения их антро-
пологической принадлежности. Однако, насколько
можно судить, антропологический состав населения,
проживавшего на территории, откуда происходят дан-
ные памятники, был чрезвычайно сложным и имею-
щихся материалов для подобного рода сопоставлений
явно недостаточно. Не менее сложен вопрос об антро-
пологической характеристике того обобщенного обра-
за, который представлен на рассмотренных выше
изображениях. Некоторые из отмеченных особеннос-
тей (миндалевидная форма глаз и широкие скулы)
являются признаками монголоидности. Возможно, что
намеренное подчеркивание широких скул явилось при-
чиной выделения зауженной нижней части лица, за-
крепившегося в качестве определенного стилистичес-
кого приема. Другие особенности (круглые глаза,
длинный прямой нос) сближаются с признаками евро-
пеоидности. Кроме того, изображения эпохи бронзы и
на оленных камнях, по-видимому, представляют муж-
чин; а на окуневских изваяниях—женщин, морфологи-
ческие различия между которыми также могут быть
достаточно ощутимыми.
Вывод из всего сказанного на современном эта-
пе изучения лежит в другой плоскости. На территории
Центральной Азии и Южной Сибири в эпоху бронзы и
раннескифского времени существовала, если не еди-
ная, то, во всяком случае, очень близкая изобрази-
тельная традиция, отличная в то же время по всем
своим проявлениями от антропоморфных изображе-
ний в дальневосточной области (Бродянский 1987); в
Урало-Западносибирском регионе (Студзицкая 1987),
хотя на последнем, несмненно, сказалось влияние
более южных культурных центров; позже — пазырык-
ском искусстве Горного Алтая (Баркова 1991); и т.д.
Нам неизвестно внутреннее содержание загадочного
персонажа с тяжелой нижней частью лица, сумрачно
смотрящего на нас близко и глубоко посаженными
глазами из глубины монгольских степей. Ното, что этот
образ сохранял свое значение столь длительное время
свидетельствует о единстве мировоззрения его созда-
телей, об устойчивости данной изобразительной тради-
ции, о существовании на обширной территории в восточ-
ной части Евразийских степей — отХингана до Иртыша
— в эпоху бронзы и раннескифского времени многочис-
ленного населения (народа; а, судя по дифференциации
археологических культур—группы народов), сведения о
которых, мифологизированные отделяющим их про-
странством и временем, вполне могли войти в анналы
письменных источников. С точки зрения их этнической
идентификации возможны различные предположения, но
то обстоятельство, что именно в недрах культуры этих
народов зародилась знаменитая "скифская триада" де-
лает их сопричастными к решению наиболее сложных
вопросов этногеографии Скифии.
Список литературы
Баркова Л.Л. 1991. Изображение человека в искусстве
Древнего Алтая (по материалам Больших Алтай-
ских курганов) //Археологические культуры Евра-
зии и проблемы их интеграции. СПб.
Бродянский Д.Л. 1987. Антропоморфные мифологичес-
кие образы в системе артефактов неолита и пале-
ометалла Дальнего Востока // Первобытное искус-
ство. Антропоморфные изображения. Новосибирск.
Вадецкая Э.Б. 1967. Древние идолы Енисея. Л.
Вадецкая Э.Б. 1980. Изваяния окуневской культуры //
Памятники окуневской культуры. Л.
Волков В.В. 1975. Погребение в Норовлин ууле (Монго-
лия) // Археология Северной и Центральной Азии.
Новосибирск.
Волков В.В. 1981. Оленные камни Монголии. Улан-Батор.
Волков В.В., Новгородцева Э.А. 1975. Оленные камни
Ушкийн Увэра (Монголия) // Первобытная архе-
ология Сибири. Л.
Грач А.Д. 1961. Древнетюркские изваяния Тувы. М.
Дэвлет М.А. 1990. О сакрально-магических знаках на
петроглифах и оленных камнях // Проблемы изу-
чения наскальных изображений в СССР. М.
Кирюшин Ю.Ф. 1991. Каменная скульптура эпохи брон-
зы с Алтая // История, филология и философия. 2.
Новосибирск.
Кубарев В.Д. 1979. Древние изваяния Алтая (оленные
камни) // Новосибирск.
Кызласов Л.Р. 1966. Древнейшая Хакасия. М.
Максименков Г.А. 1980. Могильник Черновая V111 —
эталонный памятник окуневской культуры // Па-
мятники окуневской культуры. Л.
Мандельштам А.М. 1983. О некоторых результатах но-
вых археологических исследований в Централь-
ной Туве // МАИКЦА, инф. бюлл. Вып.4. М.
Мачинский Д.А. 1989. Боспор Киммерийский и Танаис
в истории Скифии и Средиземноморья VIII-V вв.
до н.э. // Кочевники Евразийских степей и анти-
чный мир (проблемы контактов). Новочеркасск.
Подольский М.Л. 1987. Окуневские и оленные камни
Ц Скифо-сибирский мир. Искусство и идеология.
Новосибирск.
Савинов Д.Г. 1977. О культурной принадлежности севе-
роказказских камней-обелисков // Проблемы ар-
хеологии Евразии и Северной Америки. М.
Савинов Д.Г. 1981. Антропоморфные изваяния и вопрос о
ранних тюрко-кыргызских связах//ТС 1977 года. М.
Савинов Д.Г. 1989. Об одной группе оленных камней
(по материалам Центрального Казахстана) //
Маргулановские чтения (сборник материалов кон-
ференции). Алма-Ата.
Семенов В.А. 1984. О двух этапах окуневской культуры
в Туве // Проблемы истории Тувы. Кызыл.
Студзицкая С.В. 1987. Изображение человека в искусстве
древнего населения Урало-Западносибирского ре-
гиона (эпоха бронзы) // Первобытное искусство.
Антропоморфные изображения. Новосибирск.
Худяков Ю.С. 1987. Херексуры и оленные камни // Ар-
хеология, этнография и антропология Монголии.
Новосибирск.
Членова Н.Л. 1984. Оленные камни как исторический
источник (на примере оленных камней Северного
Кавказа). Новосибирск.
Шер Я.А. 1989. Об истоках скифского звериного стиля
Ц Маргулановские чтения (сборник материалов
конференции). Алма-Ата.
Шкода В.Г. 1992. К вопросу о северных связях Саразма
// Северная Евразия от древности до средневеко-
вья (тезисы конференции к 90-летию М.П.Грязнова). СПб.
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
27
Г.Н.Курочкин
Путешествие в преисподнюю:
шаманские мистерии
в глубинах скифского кургана
На протяжении 2,5 тысячелетий, начиная с пер-
вых веков I тыс.до н.э. и до середины II тыс.н.э. (рас-
селение ойратов-калмыков) "бурлящий котел” этноге-
неза в глубинных районах Азии с завидным постоян-
ством выплескивал все новые и новые волны воин-
ственных номадов. Наиболее известными и глобаль-
ными по последствиям среди этих этнических наше-
ствий из "глубин Азии" были гуннская, тюркская и
монгольская экспансии. В последнее время накопи-
лось достаточно много новых археологических данных,
своегорода "вещественныхулик”, свидетельствующих
о центральноазиатском происхождении и дрожжевого,
"пассионарного" компонента европейских скифов (Ку-
рочкин 1980, 1989а; Исмагилов 1988; Боковенко 1989
и др.). Хорошо известные по сообщениям античных и
древневосточных авторов переднеазиатские походы
скифов-ашкуза предстают перед нами всего лишь как
эпизод, хотя и довольно яркий, более крупномасштаб-
ной военной кампании, зародившейся в Центральной
Азии. Сам характер элементов скифской культуры
центральноазиатского происхождения: звериный
стиль, схематизированные антропоморфные изваяния,
круглые зеркала с ручкой-ушком на оборотной сторо-
не, зооморфные навершия, котлы "скифо-сибирского"
типа, некоторые элементы погребальной обрядности
(вытянутое трупоположение на спине с широтной ори-
ентировкой, конструкции элитарных курганов) и т.п.
свидетельствуют о том, что расселение в евразийской
степной зоне ранних кочевников где-то на рубеже VIII-
VII вв.до н.э. сопровождалось распространением но-
вой религиозной идеологии. Попав в различные виды
культурного "питательногобульона" (в Передней Азии,
Восточной Европе) оригинальная культура централь-
ноазиатских кочевников подверглась определенной
трансформации и ассимиляции. В глубинных же об-
ластях азиатской Скифии, прежде всего на юге Сиби-
ри, исходные формы скифской культуры сохраняются
и развиваются на протяжении столетий в условиях по-
литической и культурной самоизоляции. Создается
впечатление, что очень поздний, по сравнению с со-
седними племенами, переход южносибирских скифов
на железную индустрию, отсутствие сцен терзания,
фантастических персонажей, изваяний в виде воору-
© Г.Н. Курочкин - ПАВ № 6, стр. 27-31
женного воина в татарском искусстве, консерватизм в
других сферах материальной культуры обусловлены
причинами идеологического порядка. О сильной за-
идеологизированности татарского общества можно
судить и по тенденциям в развитии погребального
обряда (Курочкин 1989а). Недавнее открытие богатых
курганов татарской знати (Колок-3, Большой Табат-
ский, Б.Новоселовский, Б.Полтаковский курганы), в
которых отсутствует оружие, но имеется большое чис-
ло предметов культа, позволило поставить вопрос о
теократической форме управления татарским обще-
ством (Курочкин 19896, 1990; также: Пшеницына, По-
ляков 1989).
О сакральном статусе Минусинской котловины в
скифском мире писал недавно Д.А.Мачинский, пред-
ложив отождествлять древних обитателей Южной Си-
бири с легендарными гипербореями античных авторов
(Мачинский 1989). Мне кажется, что имеется больше
оснований идентифицировать тагарцев с авхатами,
известными нам по скифской этногонической легенде
и некоторым другим источникам. Этноним "авхаты"
хорошо этимологизируется из иранских языков и озна-
чает "благие, святые" (Абаев 1949: 186; Грантовский
1960: 6-7).
Уже давно было замечено, что скифские этного-
нические легенды имеютблизкие соответствия в огуз-
ском эпосе (Толстов 1948: 294-296; Грантовский 1960:
9); эпосе обских угров (Meuli 1935: 161-162), хакасов
(Боргояков 1975) и др. В XIX в. Д.И.Анучиным у кетов —
народа южносибирского происхождения — было запи-
сано предание о трех братьях, живших вместе со сво-
ими народами в верховьях Енисея. После безуспешной
борьбы с неким чудовищем, великий шаман Дох (позд-
нее взлетевший на небо верхом на олене) велел им
покинуть землю и разойтись на три стороны. Старший
брат со своим народом ушел на запад, средний ушел
на восток, а младший брат и его люди спустились по
Енисею и стали остяками-кетами (Алексеенко 1984).
Имя легендарного прародителя скифов Таргитая ока-
зывается дважды связанным с Центральной Азией. В
565 г. в Византию прибыло посольство аваров —тюр-
коязычного, с примесью угорского этнического эле-
мента, народа центральноазиатского происхождения;
возглавлял посольство нектоТаргитай. В Монголии это
имя доживает до эпохи Чингиз-хана (персонаж "Со-
28
С.С.С.Р.
кровенного сказания” Таргутай). В собственно
скифской генеалогической легенде, которая близка
огузско-уйгурскому (=телесско-динлинскому) эпосу,
если отбросить подробности и авторский коммента-
рий, сообщается следующее: ”В их земле, бывшей без-
людной пустыней, родился первый человек по имени
Таргитай... У него родились три сына: Липоксай, Ар-
поксай и младший Колаксай... ОтЛипоксая произошли
те скифыг которые носят название рода авхатов, от
среднего брата Арпоксая — те, которые называются
катиарами и траспиями, а от младшего, царя — те, что
называются паралатами (вариант: "цари, называемые
паралатами"). Т.к. страна была обширна, то Колаксай
разделил ее на три царства для своих сыновей...” (Ге-
родот IV: 5-7). Имя Колаксая встречается уже у гречес-
кого поэта VII в. до н.э. Алкмана. Зарождение легенды
относится, следовательно, к более раннему времени
и, возможно, к иной территории, чем Северное При-
черноморье. Э.А.Грантовский был совершенно прав,
когда, отметив параллелизм между скифскими этного-
ническими легендами и центральноазиатско-сибир-
ской традицией, сделал выводотом, что данная леген-
да не могла отражать племенного деления одного л ишь
Приднепровья (Грантовский 1960: 4).
Как известно, наиболее подробные сведения о
локализации авхатов содержатся в "Естественной ис-
тории" Плиния. В Северном Причерноморье — на Се-
верном Кавказе и на р.Гипанис (=Кубань) авхаты=ав-
хеты упоминаются в качестве пришельцев-завоевате-
лей (Плин.1У: 88; VI: 22). Интересно, что в одном из
наиболее ранних курганов Келермеса (курган 2, раско-
панный в 1904 г. Н.И.Веселовским) найдено бронзовое
зеркало с бортиком и ручкой, украшенной фигуркой
свернувшегося барса; близкие аналогии этому зерка-
лу встречены только в татарской культуре (Артамонов
1966: табл 35; ср.: Членова 1967: табл.27,12-14). Пли-
ний далее упоминает эвхатов (=авхатов) рядом с коти-
ерами (=катиарами) в отдаленных районах азиатской
Скифии (где, вероятно, и находилось первоначальное
место их проживания) в конце длинного этнического
перечня. "ЗаЯксартом (=Сыр-Дарьей) живут скифские
народы. Среди самых известных из них: саки, масса-
геты, даги (дахи?), аримаспы, а также эвхаты и котие-
ры” (Плин.У!: 50). Упомянуты авхаты-эвхаты после ари-
маспов, которых по наиболее убедительным основа-
ниям правильнее всего связывать с Алтаем (Исмаги-
лов 1987; Мачинский 1989 и др.). У римского поэта
Валерия Флакка в поэме "Аргонавтика” сохранилась
ценная информация, восходящая, видимо, к "Аримас-
пее" Аристея Проконнесского, о предводителе север-
ных варваров ("киммерийцев") Авхе. Авх имеет ориги-
нальный головной убор на "священной” голове — по-
вязку стремя узлами, а также белые волосы, дарован-
ные ему от рождения. Тагарцы, как известно по архе-
ологическим данным, в отличие от других скифских
племен носили именно налобную повязку с нашитыми
на нее солярными бляшками. Что касается цвета во-
лос, то заслуживает внимания сообщение китайского
источника о том, что как раз у населения Южной Сиби-
ри, ближайших потомков тагарцев, темные волосы
считались несчастьем (вряд ли это было несчастье на
бытовом уровне сознания, скорее всего здесь зафик-
сирован стойкий религиозный предрассудок). "Сягэ-
сы (хягасы) — это население древнего государства
Цзянь-гунь, живут на западной окраине сюнну, их пле-
мя смешалось сдинлинами. Люди все высокие, рыже-
волосые, зеленоглазые. Черные волосы считают не-
счастьем" (Кюнер 1961: 281, 282).
Татарская культура Южной Сибири отличается от
других культур скифского круга значительным своеоб-
разием погребального обряда. После того, как часть
тагарцев-авхатов приняла участие в Великом скиф-
ском походе на запад (об этом см.также: Курочкин,
Субботин 1992), в погребальном обряде оставшихся
на юге Сибири тагарцев произошли существенные
изменения. Примерно с рубежа VII-VI вв.до н.э., с на-
чала среднего, сарагашенского этапа татарской куль-
туры (о новой датировке сарагашенского этапа по
материалам элитарных курганов см.: Курочкин 1991,
1992а) погребальные сооружения тагарцев превраща-
ются в подземные "дома мертвых”. Это глубокая, в
человеческий рост яма с прочным деревянным сру-
бом, полом, мощным перекрытием в несколько нака-
тов из почти негниющих стволов лиственницы (позд-
нее появляется тын между срубом и стенами ямы, об-
кладка стен и дна ямы, а также деревянных конструк-
ций берестой), вход, иногда с коридором-дромосом;
архитектурно оформленное наземное сооружение-
"мавзолей" из камня и дерновых вальков и т.п. Такая
монументальная постройка была рассчитана на функ-
ционирование в течение длительного времени. Полу-
разрушившиеся курганы-склепы скифского времени
произвели сильное впечатление на позднее пришлое
население и вызвали у последних появление легенды
о том, что эти курганы — жилища древнего народа,
который, запершись в них, подрубил подпорки и был
завален землей, лежавшей на крыше (Катанов 1894:5;
также: Потанин 1899:411). Известны случаи повторно-
го использования хорошо сохранившихся тагарских
склепов в последующие эпохи —т.н. тесинцами на ру-
беже нашей эры (Разлив I, курган 3, раскопки М.Н.Пше-
ницыной 1974 г.) и даже средневековым населением
(кыргызские сосуды в двух склепах Михайловского
могильника лесостепной тагарской культуры) (Марты-
нова 1976). Стены усыпальниц сарагашенской знати
были изнутри драпированы материей с золотыми апп-
ликациями, а по углам некоторых склепов были уста-
новлены ажурные бронзовые факельницы с остатками
обугленных деревянных плошек-светильников.
Число погребенных в сарагашенских склепах ко-
леблется, как правило, от нескольких десятков до 2-3
сотен человек. В уцелевших от ограбления коллектив-
ных могилах умершие не свалены как попало, а уложе-
ны рядами, а иногда рассажены вдоль стен. В ряде
непотревоженных грабителями камер уже давно отме-
чены случаи повторногозахоронения костей и черепов
с инвентарем (Адрианов 1902-1924: 48, 62, 69-70). О
вторичных захоронениях сообщает С.И.Руденко (1960:
313-314) и другие исследователи. С.В.Киселев выде-
лял такие могилы в особый вариант (Киселев 1949:
128,152). В 1986г. нами был раскопан курган 3 могиль-
ника Интикуль на юге Красноярского края, в котором
камера 2 служила для предварительного выставления
трупов, а более поздняя камера 1 использовалась для
перезахоронения "расставшихся с душой" останков из
могилы 2. Перенос человеческих останков и погре-
бальной утвари из одной камеры в другую был зафик-
сирован антропологически и археологически (см.под-
робнее: Курочкин 19916). В Большом Полтаковском
кургане камера 2 предположительно служила для пред-
варительного захоронения, а камера 3 — для переза-
хоронения разложившихся останков из могилы 2 (Ку-
рочкин 1990, 19926,в). Похожий обряд известен по
этнографическим данным. Например, мяо оставляли
покойника в гробу без погребения несколько лет; когда
же таких гробов накапливалось около сотни, то стро-
или "зало демонов" (т.е. предков), куда их и сносили.
Могилы для временного помещения покойников они
обставляли досками или каменными плитами (Грумм-
Гржимайло 1926: 47). В наиболее позднем кургане 10
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
29
могильника Интикуль камера для предваритель-
ного выставления трупов и камера для повторного за-
хоронения были объединены в один двухэтажный ком-
плекс: наверху был наземный "дом мертвых", где му-
мифицированные и обряженные покойники были рас-
сажены вдоль стен, и под полом с люком был склеп
(Курочкин, 19916). Аналогичные конструкции погре-
бально-поминального сооружений конца тагарской
эпохи имелись также в курганах Большое Русло (Кузь-
мин 1987) и Степновка II, курган I (Ефимов, Паульс
1987). Со 2-й половины сарагашейского этапа в скле-
пах часто встречаются т.н. полати или настил с люком-
проемом. Этот настил как бы делит камеру на два уров-
ня: нижний высотой до 1 м для вторичного погребения
костяков и верхний высотой в человеческий рост, пред-
назначенный, видимо, для выставления трупов и дру-
гихрелигиозных церемоний. Количество манипуляций
с останками умерших в тагарской культуре, имеющих
своей целью консервацию и восстановление первона-
чального облика покойников, неуклонно возрастает,
начиная с посмертной трепанации и мумификации и
кончая изготовлением погребальных кукол-манекенов
с глиняными или гипсовыми масками (Павлов 1987;
Кузьмин, Варламов 1988; о религиозных процедурах с
телами погребенных внутри татарских и тесинских
склепов см.также: Кузьмин 1992).
Имеются признаки посещения татарских склепов
более поздним населением в ритуальных целях, на-
пример, находка перевернутого вверх дном котла II-I
вв. до н.э. во внутреннем пространстве сарагашенской
гробницы в могильнике Изыхские копи под Абаканом
(раскопки Е.Д.Паульсаи М.Л.Подольского в 1991 г.). С
другой стороны, в некоторых тесинских склепах най-
дены ранние татарские вещи, причем это исключи-
тельно культовые предметы (оленная бляха в тесин-
ском склепе 3 могильника Разлив-I; раннего облика
зеркало, т.н."штандарт" и коромыслообразная "мо-
дель ярма” в Берешском склепе — Субботин 1983). В
некоторых непотревоженных грабителями татарских
склепах прослеживается снятие вещей с тела спустя
какое-то время после похорон — на костях остается
характерная прозелень от окислов меди, чаще всего в
районе груди и таза, где ранее лежали крупные брон-
зовые предметы. Среди погребальной утвари встреча-
ются вещи, которыми покойники заведомо не пользо-
вались при жизни, например, глиняные модели котлов
(в конце тагарской эпохи распространение получают
уменьшенные имитации котлов, в более раннем Боль-
шом Полтаковском кургане жреческой знати VI-V вв. До
н.э. обнаружены точные копии больших бронзовых
котлов высотой 60-70 см).
Таким образом, на сарагашенском этапе тагар-
ской культуры погребальные памятники превращают-
ся в культовые постройки —"дома мертвых", где поми-
мозахоронений совершаются, судя по некоторым при-
знакам, также какие-то иные ритуальные действа.
Средствами одной археологии трудно реконструиро-
вать в полном объеме ритуалы, совершавшиеся во
внутреннем пространстве скифского (=тагарского)
кургана. На помощь археологической науке приходите
данном случае сибирская этнография, располагающая
многочисленными фактами о религиозной практике,
связанной с посещением кургана.
Например, в самодийском фольклоре известен
сюжет о неком "ищущем просвещения" самоеде, кото-
рый на одном холме нашел камень, а под ним доску и
лестницу; спустившись по лестнице, он дошел до жи-
лища подземных духов. Далее повествуется, как пове-
литель духов вручает ему шаманский бубен, говоря:
"возьми и употребляй его при нужде, мы всегда будем
приходить тебе на помощь" (Шашков 1864: 67). У нга-
насан, одного из народов самодийской группы, встре-
чается другой вариант легенды о "путешествии в пре-
исподнюю". Посвящаемый в шаманы Дюхаде подошел
к высокой сопке, заметил вход в нее и вошел внутрь.
Там сидели две женщины с оленьими рогами. Дюхаде
пошел дальше и, увидев высокие камни, вошел в от-
верстие в одном из камней; в подземелье был "голый"
человек и стояли котлы. "Голый" человек отрезает голо-
ву Дюхаде, тело разрубает на куски и кладет в котел,
пробивает ему голову молотом, отделяет мясо от костей,
подвергает чистые кости проверке и затем собирает
Дюхаде в новом качестве (Басилов 1984: 60-63).
В одном из якутских олонхо мать рассказывает
сыну, что далеко-далеко от их страны находится свя-
щеннный холм, где вкладывают в добрых молодцев три
души — кут (Емельянов 1980: 192). В другом олонхо
говорится, что юноша, обратившись в сокола (явный
мотив шаманской медитации — Г.К.), полетел прямо к
кургану, в котором жил колдун-абаасы, и сложив кры-
лья, упал сверху камнем внутрь жилища абаасы, где
принял свой настоящий вид. Оглядевшись вокруг, он
заметил железную дверь, открыл ее и нашел за ней
тайное помещение, в котором стояли два ведра с жи-
вой и мертвой водой (Емельянов 1980: 18). В третьем
олонхо упоминаются 8 скелетов давно умерших шама-
нов, помогающих шаманке Айталы воскресить Эр-Со-
готоха богатыря из его левого глаза (Кухтина 1983:17).
Еще в одном олонхо сказано о пропавших женщинах.
Герой услышал их разговор, доносившийся из глубины
кургана, и позвал своих спутников. На вершине курга-
на они обнаружили вход, заваленный большим кам-
нем, вниз вела лестница (Емельянов 1980: 138). Сын
одной якутской женщины был взят волшебством вглубь
одного из курганов и там воспитывался. Мать време-
нами ходила кормить его грудью. Когда исполнилось 9
лет со дня рождения сына, мать, уплатив за воспитание
ребенка волшебницам, привела его из кургана. Он
оказался хромым, но очень сильным богатырем-вол-
шебником (Емельянов 1980: 123). Отчего же ребенок
охромел? Какие таинства происходят в недрах курга-
на? Якутский фольклор дает ответ на этот вопрос с
исключительной обстоятельностью. Подземные бесы
или духи терзают тело посвящаемого в шаманы: за-
цепляя железным крючком, разрывают, отделяют все
суставы, кости очищают, выскребая мясо и удаляя соки
тела, оба глаза выпивают. Потом кости снова соединя-
ют, а плоть сшивают. Только после этого духи превраща-
ют посвящаемого в шаманы (Ксенофонтов W28: 33-35).
У алтайцев известно несколько описаний путе-
шествия шамана к подземному богу Эрлику. Согласно
одной из версий шаман-кам достигает каменной изго-
роди Эрлика, которая находится в "заброшенном мес-
те"; упоминается и внутренняя ограда, а также утоп-
танное место перед дворцом Эрлика. В данном случае
шаман общается с Эрликом через каменную дверь. Он
излагает цель прихода, упоминает о принесенной жер-
тве vi получает ответ на свои просьбы. По другой вер-
сии при путешествии к Эрлику в подземный мир кам
входит в отверстие земли, где находит, в частности,
котел с4-мя ушками, в котором варятся головы людей.
Ходить в мир Эрлика очень трудно, и кам отправляется
туда с духами-помощниками (Потапов 1991: 142-143).
Тело посвящаемого в шаманы у алтайцев-телеутов
также символически подвергалось определенным про-
цедурам: "У шаманки Кочон было видение: несколько
человек разрезали ее тело на куски по суставам и по-
ложили варить в котел... резали ее мясо, потрошили,
положили на железную доску и долго внимательно
разглядывали и определяли, все ли кости и мускулы
30
С.С.С.Р.
годны для шаманского служения" (Дыренкова
1930: 273-274). Согласно хакасской эпической тради-
ции, избранник-шаман, прежде чем пройти обряд по-
священия, должен побывать у хозяина горы или родо-
вого шамана-отца (адазы), который живет в горе за
огненным морем, и получить у него позволения шама-
нить в бубен. А перед этим будущий шаман проходил
символическое разрезание по суставам и устраша-
ющие магические испытания (Трояков 1991: 14). У ту-
винцев начинающий шаман в ходе "учебного" камла-
ния попадает в такие места, где его тело съедают чер-
ви, и он становится скелетом с читсыми белыми кос-
тями и обнаженным черепом. Продолжив камлание при
этих ощущениях, он начинает видеть, что на голове у
него шаманская шапка, а на теле шаманский костюм
(Дьяконова 1981: 136). В бурятском сказании сообща-
ется, как три брата во время охоты нашли в горе от-
верстие. Туда спустился старший брат Мадай и очу-
тился в подземной пещере. Через дверь в стене он
вошел в помещение, где вдоль стен стояли сундуки,
полные золота и серебра; посередине было возвыше-
ние, на котором лежала старуха — Мать Земли (Шаш-
ков 1864: 20).
Сравнительный анализ сибирских и центрально-
азиатских фольклорно-этнографических источников,
повествующих о ритуалах, связанных с путешествием
в загробный мир, позволяет выявить наиболее часто
встречающиеся моменты и тем самым реконструиро-
вать реальную первооснову подобных религиозных
представлений. Исходное сюжетное ядро выглядит
следующим образом: герой (обычно шаман или посвя-
щаемый в шаманы) идет к кургану (=сопке, горе) с
каменными и деревянными конструкциями, спускается
через вход в подземелье ("страну мертвых"), где его
встречают различные сверхъестественные персонажи,
подвергается ритуально-символической переделке
тела, после чего следует получение шаманского дара.
Описание ощущений испытуемого свидетельствует об
употреблении галлюциногенов. Из вещественных ат-
рибутов чаще всего упоминаются котлы, иногда молот
(=чекан-клевец —Скрябина, 1984), золотое простран-
стве могилы и т.п. Имеется достаточно оснований воз-
водить формирование этой ритуалистики к скифской
эпохе (Курочкин: 1992а). Зафиксированные в сибир-
ском этнографическом материале манипуляции с те-
лами посвящаемых в шаманы (а иногда и с телом умер-
шего шамана) поразительно напоминают те процеду-
ры, которые осуществлялись с телами погребенных в
элитных курганах Алтая пазырыкского этапа, в кото-
рых, судя по комплексу находок, были похоронены
верховные шаманы (Курочкин 1988: 1992а).
Возможно, что генезис заупокойно-шаманисти-
ческих ритуалов восходит еще к эпохе скифской архаи-
ки, когда впервые появляются монументальные бре-
венчатые постройки (сначала наземные), совмеща-
ющие функции усыпальницы-мавзолея и храма. Не-
давняя обстоятельно аргументированная реконструк-
ция Аржана, предложенная Д.Г.Савиновым, о функци-
онировании этого памятника как заупокойно-церемо-
ниального центра, подкрепляет такое предположение
(Савинов 1992: 109; см.также: Семенов 1992). Под
некоторыми из Бесшатырских царских курганов эпохи
Список литературы
Абаев В.И. 1949. Осетинский язык и фольклор, т.1. М.-Л.
Адрианов А.В. 1902-1924. Выборки из дневников кур-
ганных раскопок в Минусинском крае. Минусинск.
Акишев К.А., Кушаев Г.А. 1963. Древняя культура саков
и усуней долины реки Или. Алма-Ата.
скифо-сакской архаики в Вост.Казахстане выявлены
загадочные подземелья высотой в человеческий рост
и общей протяженностью до 55 м. Они были впущены
в готовую насыпь кургана, имели архитектурно офор-
мленный вход, ниши для светильников и предназнача-
лись для совершения каких-то постпогребальных ре-
лигиозных таинств (Акишев, Кушаев 1963). Р.Б.Исма-
гилов, открывший недавно аналогичное сооружение
под курганом 3 в Уш-Тобе, сопоставил эти подземелья
с сообщениями античных авторов о том, что у средне-
азиатских саков существовал обычай во время заклю-
чения брака устраивать символическую борьбу жениха
и невесты в каких-то подземных святилищах (Исмаги-
лов 1990: 32).
Следы посещений в ритуальных целях, связан-
ные с изъятием некоторых предметов погребального
инвентаря и манипуляциями с костными останками
умерших, прослеживаются и в некоторых европейских
скифских курганах, по крайней мере тех, которые име-
ют вид подземного жилища с деревянными конструк-
циями (Жук 1990). Не исключено, что своего рода "до-
мом мертвых” являлся раскопанный еще в 1846 г. и
опубликованный недавно С.А.Скорым курган Перепя-
тиха конца VII — начала VI вв. до н.э., расположенный
в украинской лесостепи и содержавший огромную
(площадью 180 м2) наземную камеру-склеп с коллек-
тивными последовательными (?) захоронениями (Ско-
рий 1990).
Упомянутое Геродотом под видом скифской
"бани" шаманское радение с воплями-песнопениями
и воскурением конопли совершалось после похорон и
составляет элемент погребального (пост-погребаль-
ного) ритуала (Геродот IV: 75). Нашедшие отражение в
русских сказках представления, связанные с посеще-
нием героем кургана-склепа или избушки с мертвеца-
ми и колдунами, варение посвящаемого в котле, полу-
чение волшебного дара в виде богатырского верхово-
го коня, дудочки, на звуки которой являются духи, или
гуслей-самогудов, игра на которых приводит к без-
умию (=шаманской одержимости), в конечном итоге
также могут восходить к скифской эпохе (Пропп, 1986,
с.174, 105 и др.).
Возникновение подобных обрядов, возможно,
связано с эпохальными изменениями в представлени-
ях о загробном мире. Если в эпоху бронзы "тот свет"
был заселен сверхъестественными существами, то в
скифскую "героическую эпоху” исторические персо-
нажи (могучие богатыри, прославленные вожди и ша-
маны) переселяются сначала в эпос, а затем становят-
ся хозяевами загробного мира, потеснив прежних его
владык. Появление клановых усыпальниц с мумифици-
рованными и обряженными покойниками, снабженны-
ми специально изготовленной для погребений вотив-
ной утварью, втагарской культуре Южной Сибири сви-
детельствует о том, что умершие остаются полноправ-
ными членами рода, просто они переходят в иное со-
стояние. Их нужно посещать, с ними нужно советовать-
ся. Перейти грань, отделяющую живых от мертвых, и
вернуться обратно могут только посвященные лица —
шаманы, одной из основных функций которых стано-
вится посредничество между членами клана—живыми
и ушедшими в "мир иной", с посещением курганов —
"жилищ предков".
Алексеенко Е.А. 1984. Этнокультурные аспекты изуче-
ния шаманства у кетов// Этнокультурные контак-
ты народов Сибири. М.
Артамонов М.И. 1966. Сокровища скифских курганов в
собрании Государственного Эрмитажа. Прага-Л.
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
31
Василов В.Н. 1984. Избранники духов. М.
Боковенкко Н.А. 1989. К вопросу о восточных импуль-
сах в раннескифской культуре Северного При-
черноморья// Скифия и Боспор (тезисы конф.).
Новочеркасск.
Боргояков М. И. 1975. Скифо-тюркские (хакасские) фольк-
лорные и этнографические параллели // НАД 6.
Грантовский Э.А. 1960. Индо-иранские касты у скифов
// XXV Международный конгресс востоковедов
(доклады делегации СССР). М.
Грумм-Гржимайло Г.Е. 1926. Западная Монголия и
Урянхойский край. Л.
Дыренкова Н.П. 1930. Получение шаманского дара по
воззрениям турецких племен// Сб.МАЭ. Т.9.
Дьяконова В.П. 1981. Тувинские шаманы и их социаль-
ная роль в обществе.// Проблемы истории обще-
ственного сознания аборигенов Сибири. Л.
Емельянов Н.В. 1980. Сюжеты якутских олонхо. М.
Ефимов В.Г., Паульс Е.Д. 1987. К методике исследова-
ния позднетагарских склепов// Исторические чте-
ния памяти М.П.Грязнова. 4.2. Омск.
Жук А.В. 1990. Курганные жители и путешествия к ним
// Реконструкция древних верований: источники,
метод, цель (тезисы докладов конф.). Л.
Исмагилов Р.Б. 1987. О локализации некоторых племен
"Истории” Геродота// Исторические чтения па-
мяти М.П.Грязнова. 4.2. Омск.
Исмагилов Р.Б. 1988. Погребение Большого Гумаров-
ского кургана в Южном Приуралье и проблема
происхождения скифской культуры// АСГЭ — 29.
Исмагилов Р.Б. 1990. О некоторых конструктивных осо-
бенностях сакских курганов// Тез.докл.научно-
практ.конф., поев.70-летию организации 4имкент-
ского областного историко-краев.музея. Алма-Ата.
Катанов Н.Ф. 1897. Отчет о поездке, совершенной с 15
мая по 1 сент.1896 г. в Минусинский округ Ени-
сейской губ.//Уч.зап.Казан.ун-та. N 3(отд.отт.).
Киселев С.В. 1949. Древняя история Южной Сибири
// МИА- 9.
Ксенофонтов Г.В. 1928. Легенды о шаманах// Изд.Якут-
ской секции Вост.-сиб.отд.РГО. Иркутск.
Кузьмин Н.Ю. 1987. К вопросу о формировании ранне-
тесинских культурных традиций// Исторические
чтения памяти М.П.Грязнова. 4.2. Омск.
Кузьмин Н.Ю., Варламов О.Б. 1988. Особенности по-
гребального обряда племен Минусинской котло-
вины на рубеже нашей эры// Методические про-
блемы археологии Сибири. Новосибирск.
Кузьмин Н.Ю. 1992. Ограбление или обряд?// Рекон-
струкция древних верований: источники, метод,
цель (Труды Музея истории религии). СПб.
Курочкин Г.Н. 1980. Гипотетическая реконструкция
погребального обряда скифских царей VIII-VII вв.
до н.э. и курган Аржан (к проблеме происхожде-
ния скифов)// Скифо-сибирское культурно-исто-
рическое единство (сборник статей). Кемерово.
Курочкин Г.Н. 1988. Сюжетные изображения на войлочных
кошмах из Пятого Пазырыкского кургана (к предыс-
тории шаманизма в Южной Сибирни и Центральной
Азии)// Историография и источники изучения исто-
рического опыта освоения Сибири. — I. Новосбирск.
Курочкин Г.Н. 1989а. Ранние этапы формирования
скифского искусства// Кочевники евразийских
степей и античный мир (сборник статей). Ново-
черкасск.
Курочкин Г.Н. 19896. Эволюция социальной структуры
тагарского общества// Новое в методике архе-
ологических работ на новостройках РСФСР. М.
Курочкин Г.Н. 1989в. Евроскифская и тагарская со-
циальные модели// Скифо-сибирский мир.
Кемерово.
Курочкин Г.Н. 1990. "Золотой" курган сибирских ски-
фов// Природа. 10.
Курочкин Г.Н. 1991а. Начальная дата татарской
культуры// Проблемы хронологии и периоди-
зации археологических памятников Южной
сибири. Барнаул.
Курочкин Г.Н. 1992а. Скифо-сибирский шаманизм (к
реконструкции религиозной системы ранних ко-
чевников Саяно-Алтая)// Вторые исторические
чтения памяти М:П.Грязнова. 4.2. Омск.
Курочкин Г.Н. 19926. Открытие богатой жреческой гроб-
ницы сибирских скифов// Археологические вес-
ти. — 1. СПб.-Прага.
Курочкин Г.Н. 1992в. Большой Полтаковский курган —
родовая гробница татарской знати// КСИА. — 207
Курочкин Г.Н., Субботин А.В. 1992 г. Боевые чеканы
(клевцы) с головкой хищной птицы между бойком
и втулкой в азиатской и европейской частях скиф-
ского мира: к проблеме происхождения и распро-
странения// Античная цивилизация и варварский
мир. Новочеркасск 4.2.
Кухтина Е.В. 1983. Космологические представления
древних якутов// Искусство и культура Монголии
и Центральной Азии. 4.II. М.
Кюнер Н.В. 1961. Китайские известия о народах Южной
Сибири, Центральной Азии и Дальнего Востока. М.
Мартынова Г.С. 1976. Погребения с "кыргызскими"
вазами в курганах Михайловского могильника//
ИЛАИ Кемерово. — 7.
Мачинский Д.А. 1989. Боспор Киммерийский и Танаис
в истории Скифии и Средиземноморья VIII-V вв.
до н.э.// Кочевники евразийских степей и анти-
чный мир (сб.статей). Новочеркасск.
Павлов П.Г. 1987. Преемственность татарских и тесин-
ских памятников на юге Хакасии// Исторические
чтения памяти М.П.Грязнова. 4.2. Омск.
Потанин Г.Н. 1899. Восточные мотивы в средневековом
европейском эпосе. М.
Потапов Л.П. 1991. Алтайский шаманизм. Л.
Пропп В.Я. 1986. Исторические корни волшебной сказки. Л.
Пшеницына М.Н., Поляков А.С. 1986. Погребения родо-
племенной знати тагарского общества на юге
Хакасии// КСИА — 196.
Руденко С.И. 1960. Культура населения Центрального
Алтая в скифское время. М.-Л.
Савинов Д.Г. 1992. Реконструкция погребального ком-
плекса кургана Аржан, его компоненты и анало-
гии// Северная Евразия от древности до средне-
вековья. СПб.
Семенов Вл.А. 1992. Курган Аржан — пространственная
картина мира и церемониальный центр ранних
кочевников Тувы// Северная Евразия от древнос-
ти до средневековья. СПб.
Скорий С.А. 1990. Курган Переп’ятиха. Ки!в.
Скрябина Л.А. 1984. Некоторые "скифо-сибирские"
черты в шаманстве южносибирских этносов//
Скифо-сибирский мир. Кемерово.
Субботин А.В. 1983. Тесинский склеп в с.Береш//Древ-
ние культуры евразийских степей. Л.
Толстов С.П. 1948. Древний Хорезм. М.
4ленова Н.Л. 1967. Происхождение и ранняя история
племен тагарской культуры. М.
Шашков С. 1864. Шаманство в Сибири// Записки
Имп.Русского Геогр.Об-ва. II.
Meuli К. 1935. Scythica.// Hermes. N 70.
32
С.С.С.Р.
Р.С.Минасян
Один из вариантов изображения
лежащего животного
в скифо-сибирском искусстве
Скифо-сибирский звериный стиль оставил блес-
тящий, самобытный след в искусстве древних народов
Евразии. Он поражает богатством духовного содержа-
ния, высоким уровнем исполнительства, раскрепощен-
ностью композиционных построений, основанных на
отличном знании особенностей и повадок изобража-
емых персонажей, прообразы которых бесспорно вос-
ходят к живой натуре. В скифо-сибирском искусстве
встречаются изображения хищных, копытных, фантас-
тических животных в разнообразных ипостасях дина-
мики движения. Меткий глаз художника очень точно
фиксирует позы стоящих, бегущих, галопирующих,
летящих, отдыхающих, нападающих и отбивающихся
от нападения, поверженных животных. Отмечаются
мельчайшие нюансы поворотов головы и других час-
тей тела. Все это говорит о чрезвычайно высоком раз-
витии анималистического направления в искусстве.
Однако, отсюда не следует, что скифо-сибир-
ский звериный стиль слепо копирует натуру. Как и
всегда в высоком искусстве, здесь мы видим тщатель-
ный отбор средств выражения, определенную услов-
ность, свой изобразительный язык, который без всяко-
го сомнения, однозначно читался древними, ноне всег-
да понятен теперь.
К числу непонятных сюжетов относятся позы жи-
вотных ст.н. ’’вывернутой” или ’’вывихнутой” задней час-
тью туловища. Этот мотив занимает значительное место
главным образом в искусстве населения Горного Алтая
скифского времени (Руденко 1953: 375;. Руденко 1960:
317). Встречается он также в Передней и Малой Азии, в
Средиземноморье (Руденко 1953: 315-316) и, правда,
значительно реже, в европейской Скифии.
Трактуется данный сюжет по разному. Одни иссле-
дователи полагают, что таким образом древние художни-
ки пытались показать животное в стремительном беге
(Руденко 1960:300-301), другие усматривают в этой позе
поверженное животное (Киселев, 1951, с.386). По мне-
нию Н.Л.Членовой, такая оригинальная манера изобра-
жения зародилась у ранних кочевников в Двуречье и
Луристане (Членова 1967: 126-127), а распространение
ее в степных районах нашей страны связано с влияниями
и древними связями населения Передней Азии с племе-
нами Средней Азии (Руденко, 1960: 315-316).
Нельзя согласиться с такой трактовкой позы жи-
вотного с вывернутой задней частью тела. Художники
древних эпох изображали не столько то, что они видят,
сколько свои представления об увиденном. Персонажи
— человек, зверь или мифологическое существо при
изображении наделялись всеми необходимыми атрибу-
тами, им присущими, причем в самом выгодном ракурсе,
обеспечивающем возможность однозначной расшиф-
ровки идейной сущности конкретного персонажа. Ком-
позиция, средства выражения, второстепенные детали
подчинялись этой генеральной идее. Задачи плоскост-
ного изображения трехмерных объектов решались по
упрощенной схеме путем проекции изображения на одну
плоскость (вид в фас, вид в профиль, либо вид в профиль
с искаженным пространством).
Наиболее яркий пример искаженных изображе-
ний мы видим в древнеегипетском искусстве, где плос-
костные фигуры человека или антропоморфного суще-
ства рисовались по следующей схеме: лицо в профиль,
глаз в фас, плечи в фас, живот и таз в три четверти,
ноги в профиль. Этот факт общеизвестен. Проекция
объемного объекта на плоскость — камень преткнове-
ния древних. Законы аксонометрического проециро-
вания им были неизвестны, и эту задачу они решали
методом совмещения двух ортогональных проекций,
или последовательного чередования двух проекций,
какэтомы видим в древнеегипетском искусстве. Таки-
ми приемами пользовались только при проецирова-
нии на плоскость. В скульптуре ничего подобного де-
лать не приходилось, поскольку скульптура сама по
себе трехмерна.
В той или иной степени, но аналогичным спосо-
бом, организовывали трехмерное пространство на
плоскости все художники древнего мира. Еще в сре-
дневековье и в эпоху Раннего Возрождения мы можем
видеть на картинах объемные предметы, показанные в
обратной перспективе, т.е. с совмещенными проек-
циями. Умение правильно изображать трехмерные
объекты в аксонометрической проекции пришло поз-
же, хотя такие попытки предпринимались и раньше.
Основополжники реалистического направления в ис-
кусстве—древние греки, уже в классический период
успешно решали некоторые несложные простран-
ственные задачи. Именно они, и никто более, рисова-
ли глаз в профиль на профильных изображениях.
© Р.С.Минасян, 1993 - ПАВ № 6, стр. 32-34
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
В скифо-сибирском искусстве трехмерные объ-
екты проецировались на плоскость также методом
совмещения двух проекций. Хищные и копытные жи-
вотные, как известно, могут лежать в разных позах. В
одних случаях они это делают, поджав ноги под себя.
Такие изображения известны в скульптуре, рельефе, в
знаменитой золотой бляхе оленя из Костромского кур-
гана, например, (Артамонов 1966: табл. 62) и ей подоб-
ных, в графике. Особо сложных проблем в данном
случае мастер не испытывал, поскольку такая поза пол-
ностью проецируется на одну плоскость. То же самое
происходит с позой животного, лежащего на боку с
 33
вытянутыми ногами. Но совсем иначе обстоит дело с
позой лежащего животного, передняя часть тела кото-
рого опирается на передние, поджатые под себя ноги,
а задняя — на одно из бедер вывернутых вбок ног.
В скульптуре эта задача решается просто, ибо
здесь мастер, не связанный с проблемой трехмерного
пространства, изображает животное в его естествен-
ной позе, что мы и наблюдаем на деревянных статуэт-
ках кошачьих хищников, найденных в Пазырыкских
курганах (рис. 1: 1-2). Сложности возникают тогда,
когда приходится проецировать эту позицию на плос-
кость. В позиции, представленной на рис. 1:1, худож-
Рисунок 1. Деревянная фигурка кошки,лежащей на подставке. Пазарык,к.2. 2 —Деревянная фигурка лежащей кошки.
Пазарык, к.4. 3 — Лежащий деревянный грифон. Туэкта, к.1. 4 — Золотая бляха со сценой терзания лошади
львиным грифоном. Сибирская коллекция Петра I. 5 — Изображение лежащего барана на татуировке погре-
бенного. Пазарык, к.2.
34
С.С.С.Р.
ник не должен был бы показывать задние ноги вообще,
т.к. они загорожены от зрителя крупом животного, но
для первобытного мышления такое решение неприем-
лемо, поскольку в данном случае часть не соответство-
вала конкретному образу целого. В той же позиции, но
с другой стороны (рис. 1:2), художник сталкивается
уже со сложнейшим ракурсом — видом в профиль, но
с задними ногами, вытянутыми вперед, на зрителя.
Этот ракурс успешно может быть показан только в ак-
сонометрической проекции (в ортогональной проек-
ции он практически не читаем), но до эпохи Высокого
Возрождения он никогда и никем не изображался. В
скифо-сибирском искусстве такая поза показывалась
путем манипуляции с совмещением двух ортогональ-
ных проекций (вида сбоку и вида сверху). Художники и
резчики выворачивали заднюю часть туловища живот-
ного в добавление к повороту естественному еще на
90°. В композициях, построенных по такому принципу,
действительно ощущается динамизм и стремитель-
ность, усиливающаяся неестественностью позы, но это
впечатление всего лишь иллюзия. Таким образом
изображались отдыхающие, лежащие или встающие
животные.
Чтобы сохранить анатомию скелета при вывора-
чивании задних ног животного, необходимо было вы-
вернуть и линию хребта, однако, по каким-то причинам
это не всегда делалось. Чаще всего отсутствие хребта
наблюдается в резьбе по дереву, камню и кости. На
фигурке деревянного грифона из Туэкты (рис. 1:3) и
других ей подобных, хребет не показан. Ошибка, ско-
рее всего, объясняется тем, что резчики не всегда четко
себе представляли, каким образом следовало показы-
вать хребет в данном случае, поскольку природного
аналога такому повороту не существует. Подтвержде-
нием этого предположения может служить факт, что
ошибки подобного рода встречаются именно в резных
работах (Руденко 1953: табл. L: 4, LI: 3; Артамонов 1973:
рис. 107; Баркова 1984: рис. 6) и аппликациях (Руденко
1953: табл. CXI). На металлических изделиях S-образ-
ная линия хребта четко выражена, а ее местоположе-
ние находится в точном соответствии с поворотом зад-
ней части животного на 180° по отношению к передней,
как это можно видеть на парных золотых чеканных
бляхах из Сибирской коллекции Петра I, на которых
изображена сцена нападения львиного грифона на
лошадь (рис. Г.4). Здесь достойны восхищения и точ-
ность передачи мимолетной ситуации, и совершен-
ство композиции, и прекрасное знание натуры. Сцена,
изображенная на этих бляхах, несмотря на неесте-
ственность поз животных, не оставляет сомнений в ее
реалистичности. В данном случае мифический зверь
навалился на лежащую лошадь, пытаясь прижать ее к
земле, лощадь же, стараясь вскочить, приподнимает-
ся на передние ноги, тогда как задние, еще лежащие,
продолжают оставаться в статичном положении.
В целях эксперимента я сделал восковую копию
правой бляхи в соответствующем оригиналу масшта-
бе. Неоднократные попытки привести изображенных
персонажей в надлежащее положение из стоящих
фигур путем подгибания ног на модели, как это делали
скифо-сибирские литейщики, на восковой пластине
оканчивались безуспешно. Не моделировались линия
хребта и опорная нога лошади. Плоскостная стоящая
модель лошади при подгибании ног имеет размер
опорной ноги, намного превышающий оригинал. Мо-
дельный аналог был получен только при эксперименте
с объемной фигуркой. Вылепленная стоящая объемная
фигурка лошади, согнутая в позу, изображенную на
бляхе, во всех деталях копировала оригинал. Только у
перекрученной скульптуры появляется S-образная
линия хребта и тот же размер опорной ноги, т.к. ’’лиш-
няя часть ноги’’, отсутствующая на плоскостной моде-
ли, прилегает к туловищу скульптуры на оборотной
стороне. Достаточно из пластилина вылепить модели,
проделать соответствующие манипуляции и истин-
ность сказанного может быть легко установлена каж-
дым.
На основании описанного наблюдения можно за-
ключить, что исполнитель данных блях, впрочем, каки
многихдругихизтойже коллекции, на первоначальной
стадии работы предварительно делал всю компози-
цию в объеме, либо четко представлял все закономер-
ности пластичной трансформации объемной фигуры и,
чеканя бляхи, держал эту схему в голове. Вероятнее
всего, правильное местоположение линии хребта вы-
вернутого животного, ввиду отсутствия ее в натуре,
могло быть найдено литейщиками, работающими с
пластичными материалами, и от них, зачастую в иска-
женной форме (Руденко 1953: табл. LIV: 8-9; LXII: 2),
заимствована резчиками.
Рассматривая особенность древнего способа
изображения объемных предметов на плоскости, про-
слеживающуюся в скифо-сибирском искусстве, нель-
зя неупомянуть случай, единственный мне известный,
когда древний художник вплотную подошел к правиль-
ному решению проблемы. На татуировке погребенного
во втором Пазырыкском кургане имеется несколько
рисунков встающих животных. Они также, как и баран
(рис. 1:5) изображены в профиль, но с крупом, обра-
щенным в сторону зрителя. На этом композицию мож-
но было бы и закончить, не показывая задних ног, скры-
тых за крупом, однако, в борьбе противоречий между
видимым и должным (баран обязан иметь задние ноги)
перевес оказался на стороне сознания. Художник все-
таки пририсовал задние ноги.
\ Проанализированный прием изображения трех-
мерного объекта на плоскости методом совмещения
проекций свидетельствует об особенностях психоло-
гического восприятия древними окружающего мира,
позволяющих им представить натуру в искаженной,
несуществующей в природе форме и, несмотря на это,
узнавать по изображению ее естественный прототип.
Список литературы
Артамонов М.И. 1966. Сокровища скифских курганов в
собрании Эрмитажа. Прага-Л.
Артамонов М.И. 1973. Сокровища саков. М.
Баркова Л.Л. 1984. Резные изображения животных на
саркофаге из 2-го Башадарского кургана//АСГЭ-24.
Киселев С.В. 1951. Древняя история Южной Сибири. М.
Руденко С.И. 1953. Культура населения Горного Алтая
в скифское время. М.-Л.
Руденко С.И. 1960. Культура населения Центрального
Алтая в скифское время. М.-Л.
Членова Н.Л. 1967. Происхождение и ранняя история
племен тагарской культуры. М.
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
35
М. А. Оч и р- Г оряева
Нашивные бляшки древних
кочевников Поволжья
В материальной культуре кочевников евразий-
ских степей раннего железного века выделяется ряд
категорий инвентаря, получивших повсеместное рас-
пространение. Нашивные бляшки из золотой фольги с
оттиснутым на них зооморфным изображением смело
можно включить в этот ряд. При более детальном рас-
смотрении, однако, в каждом районе фиксируются
свои стилистические или иные особенности, объясня-
емые пестротой культурных компонентов, составля-
ющих в целом общность евразийского кочевого мира.
Достаточно наглядным примером сказанного
могут служить нашивные бляшки кочевников скифско-
го времени Нижнего Поволжья. Первая из них была
найдена в 1924 г. в кургане 5 Сусловского могильника
в Терновском районе Саратовской области (Рыков
1925: 28-29, 41-42). Это бляшка из золотой фольги,
прямоугольной формы с отверстием для пришивания
(размеры: длина— 6,6 см, ширина —3 см). На бляшке
изображен хищник кошачьей породы в "скребущейся”
позе (рис. 1,1). Вторая бляшка была найдена П.С.Ры-
ковым в 1928 г. в развеянном погребении на дюнах
близ с.Золотушинское Сасыкольского района Астра-
ханской области (Rau 1929; 88). Бляшка неправильно
прямоугольной формы с изображением фантастичес-
кого зверя с такими же когтистыми лапами, как у хищ-
ника на сусловской бляшке. Правый торцевой край
бляшки отломан в древности (размеры: длина сохра-
нившейся части—6см, ширина —4см). В 1976 г. вXVII
группе могильника Кривая Лука были найдены сразу
две золотые бляшки (Федоров-Давыдов, Дворничен-
ко, Смирнов 1977: 321-324, 345)1. Одна из криволук-
ских бляшек (кург. 15, погр. 2) является почти полной
аналогией сусловской бляшке (размеры: длина—4,5
см, ширина —2,2 см). Различаются они только разме-
рами и некоторыми деталями. Например, пантера из
Кривой Луки обращена головой влево, а сусловская —
вправо. У обеих пантер — овальное ухо, однако у сус-
ловской оно расположено горизонтально, а у пантеры
из Кривой Луки — вертикально, как бы стоит торчком.
’. Автор благодарит Г.А.Федорова-Давыдова, В.В.Дворни-
ченко, В.В.Плахова за любезное разрешение опубликовать
золотые зооморфные бляшки, происходящие из их раскопок
в Нижнем Поволжье.
© М.А.Очир-Горяева, 1993 - ПАВ № 6, стр. 35-37
Аналогичная бляшка была обнаружена в погр. 2 кург.
19 того же могильника Кривая Лука-XVII. Бляшка отло-
мана почти наполовину (размеры: сохранившаяся
длина —3,7 см, ширина —2,8 см). Сохранилось изоб-
ражение задней части туловища животного. По всей
вероятности, это та же пантера, но только стоящая.
Такие же когтистые лапы, также трактованы плечевая
часть и бедро животного. Длинный хвост также загнут
в колечко. Поза изображения на бляшке из кургана 19
более всего напоминает позу животного, изображен-
ного в средней части заханатинекого клыка (Очир-Го-
ряева 1988: 221-223). Изображение на клыке также
сохранилось неполностью, но можно различить, что
животное также стоит на коротких когтистых лапах.
В 1982 г. при строительстве орошаемого участка
на побережье озера Цаган-Нур, близ пос.Эвдык При-
озерского района Калмыцой ССР была найдена еще
одна бляшка, происходившая, вероятно, из разрушен-
ного погребения (Цуцкин 1983). Бляшка фрагментиро-
вана (размеры: длина сохранившейся части —3,5 см,
ширина — 2 см). Изображение представляет собой
хищника в т.н. "скребущейся" позе или позе "припав-
шего к земле" хищника. Сохранилось изображение
морды от кончика носа до глаз, часть плеча и правая
лапа. Эвдыкский жищник более всего походит на волка
— вытянутая морда и характерный оскал.
Последняя бляшка была обнаружена при раскоп-
ках средневекового мавзолея в пос. Комсомольский
Красноярского района Астраханской области. При за-
чистке пола гурханы было обнаружено древнее погре-
бение 6. Инвентарь погребения оказался богатым и
разнообразным. Золотая бляшка, обнаруженная в этом
погребении, имеет прямоугольную форму (размеры:
длина — 6,7 см, ширина —3,2 см). По краям бляшки
имеются отверстия для пришивания. Поза животного
на бляшке из пос. Комсомольского сильно напоминает
позу из криволукской и сусловской бляшках. Однако,
это не хищник кошачьей породы, а скорее всего, ко-
пытное. Об этом свидетельствует сомкнутая пасть,
отсутствие когтистых лап. Вместо них нечто треуголь-
ное со сглаженными углами, напоминающее копыта.
Хвост животного не загнут в колечко, а мягко опущен.
По определению авторов раскопок это, вероятнее все-
го, кулан (Плахов 1987: 23-27, 42). Как видим, изобра-
жения на нашивных бляшках достаточно разнообраз-
36
С.С.С.Р.
ны. Кроме уже отмеченных особенностей, бляшки де-
лятся на "правые” и "левые”. Хищники на бляшках из
погребений Кривая Лука-XVII, 15/2, Комсомольский,
п.2, а также на эвдыкской бляшке обращены мордой
влево. На сусловской, золотушинской и второй криво-
лукской бляшках животные обращены мордой вправо.
К.Ф.Смирнов склонен был датировать известные
ему тогда сусловскую или золотушинскую бляшки VI в.
до н.э. на основе их стилистического единства с ран-
неархаическими скифскими вещами типа серебряного
зеркала из Келермеса (Смирнов 1964:37). Е.Ф.Чежина
считает, что много общего изображения на бляшках
имеют с хищником на ручке зеркала из с.Хабаз в Ка-
бардино-Балкарии (Чежина 1983: 22). На мой взгляд,
можно привести и другие, более восточные аналогии.
Например, пантеры на золотой обкладке меча из кург. 53
могильника Тагискен. Тагискенские пантеры близки по-
волжским по манере изображения тела животного, по
опущенной вниз голове, трактовке уха, хвоста с закру-
ченным концом. Погр. 53 датируется V в. до н.э. поформе
меча и по конструкции колчана. Эта дата хорошо увязы-
вается с общей системой датировок Тагискенского мо-
гильника, имеющего более раннюю группу VI или VII-VI
вв. до н.э. Курган 53 является наиболее показательным
в следующей группе курганов, датирующихся V в. до н.э.
(Толстов, Итина 1966: рис. 16).
Благодаря тому, что все перечисленные экзем-
пляры происходят из погребальных комплексов, име-
ется возможность с известной долей вероятности, ус-
тановить расположение бляшек на костюме погребен-
ных. Расположение трех из шести бляшек реконстру-
ируется достаточно четко. В погр. 2 кург. 15 могильни-
ка Кривая Лука-XVII золотая нашивная пластина с изоб-
ражением располагалась у правой ветви нижней че-
люсти погребенной, лежавшей вытянуто, на спине,
головой на юго-запад. Пантера на этой бляшке обра-
щена мордой влево, поэтому при расположении бляш-
ки с правой стороны плеча, морда животного обраще-
на вовнутрь, к осевой линии. В погр. 6 у пос.Комсо-
мольский золотая бляшка находилась под нижней че-
люстью, с правой стороны. Череп погребенной опи-
рался на правую сторону нижней челюсти, поэтому
левый конец бляшки слегка выглядывал из-под ниж-
ней челюсти. Копытное животное, изображенное на
бляшке, при этом было также обращено мордой во-
внутрь. В погр. 2 кург. 19 могильника Кривая Лука-XVII
верхняя часть костяка была слегка потревожена. По-
гребенный был положен вытянуто на спине, с неболь-
шим завалом направо. Золотая нашивная бляшка нахо-
дилась на месте, где должен находиться правый пле-
чевой сустав погребенного. Однако, кости правой руки
были потревожены. Бляшка была обнаружена среди
ребер, которые были также сдвинуты с места.
В кург. 5 Сусловского могильника погребение
было нарушено. По оставшимся на месте костям уста-
новлено, что погребенный лежал вытянуто, на спине,
головой на запад. Золотая бляшка была найдена у за-
падной стены среди сдвинутых костей человека. Учи-
тывая все это, можно предположить, что прямоуголь-
ные бляшки из золотой фольги с оттиснутыми на них
изображениями животных нашивались древними ко-
чевниками Нижнего Поволжья на костюм в верхней
части плеча или на воротнике, вероятнее всего, с пра-
вой стороны.
Относительно поволжских бляшек необходимо
отметить еще и следующее. Будучи широко распро-
страненной категорией инвентаря, они имеют свою
особенность. Если обычно нашивные бляшки встреча-
ются в погребениях в количестве от нескольких экзем-
пляров до сотен, так как они, как правило, украшали
края одежды, колчанов, покрывала и т.д. Т.е. несли
наряду с культовым значением, а иногда и прежде
всего, декоративную функцию. Поволжские же бляшки
найдены по одной и располагались на самом видном и
достаточно почетном месте. Кроме того, размеры по-
волжских бляшек более крупные, длина их достигает,
как правило, от 4,5 до 6,7 см, в то время как длина
обычных нашивных бляшек не превышает 4 см. Все
это, намой взгляд, свидетельствует о том, что поволж-
ские бляшки имели самостоятельное значение как ат-
рибут, знак особого социального статуса своего носи-
теля. Не исключено, что они выполняли определенную
функцию при отправлении культов. Как например, в
хори-бурятском обряде посвящения в белые - шанаре,
волшебными помощниками для отправления жертв на
небо были не только духи-онгоны, но и различные
шаманские атрибуты. Такие, например, как изображе-
ния различных зверей, птиц, пресмыкающихся, выко-
ванные из металла или вырезанные из мягких матери-
алов и пришитые к костюму шамана в виде апплика-
ции. Аналогия не будет казаться слишком отвлечен-
ной, если, полагаясь на специалистов, считать, что
белое шаманство тюрко-монгольских народов восхо-
дит к древнейшей религиозно-мифологической индо-
европейской традиции (Дугаров 1991).
Как правило, золотые нашивные бляшки с зоо-
морфными изображениями сочетаются в комплексах с
рядом предметов сакрально-магического характера:
зеркала, костяные ложки, другие золотые изделия,
бронзовые колесики-амулеты, а также предметы в
зверином стиле. Обращает на себя внимание необыч-
ное головное украшение погребенной из комплекса у
пос.Комсомольский — налобная усеченно-ромбичес-
кая пластина и пять круглых бляшек с рубчатым краем.
Об особом характере этих погребений в некоторых
случаях свидетельствует и погребальный обряд. На-
пример, в сусловском погребении вдоль северной и
южной стен ямы положены две обезглавленные туши
овец со связанными, судя по положению, конечностя-
ми. Почти всегда в погребениях присутствовали веще-
ства, связанные с ритуальными действиями — сера,
реальгар, охра.
При датировке комплексов с зооморфными
бляшками опорным является комплекс Кривая Лука-
XVII, кург. 15, погр. 2, в котором были найдены кольча-
тые удила с -видными и Г-образными псалиями. Пса-
лии обеих схем, появившись в VI в. до н.э., наибольшее
распространение получили в V в. до н.э. Набор стрел
из этого погребения представлен десятью массивны-
ми трехлопастными наконечниками и не может выхо-
дить за рамки V в. до н.э. В то же время здесь была
найдена бронзовая кубическая пронизь для перекрест-
ных ремней, которая характерна для раннескифского
времени. Два зеркала с плоской ручкой-черенком да-
тируются по веточным аналогиям V в. до н.э. Исходя из
сказанного, наиболее предпочтительной датой для
этого комплекса можно считать конец VI — перв. пол.
V вв. до н.э.
Петербургский археологический вестник № 6Г 1993
37
Рис. 1. Золотые нашивные бляшки. 1 — Суслы, курган 5; 2 — Золотушинское, развеянное погребение; 3 — Кривая
Лука-XVII, курган 19, погребение 2; 4 — Эвдык, разрушенное погребение; 5 — Кривая Лука-XVII, курган 15,
погребение 2; 6— Комсомольский, мавзолей, погребение 6.
Список литературы
Дутаров Д.С. 1991. Исторические корни белого ша-
манства (на материале обрядового фольклора бу-
рят). М.
Очир-Горяева М.А. 1988. Клык кабана с зооморфными
изображениями из Калмыцкого республиканско-
го музея краеведения // СА — 4.
Плахов В.В. 1987. Отчет о раскопках мавзолея XIV в. и
могильника уп.Комсомольский Красноярского
района Астраханской области // Архив ИА АН
СССР, Р-1 12519, 12519а.
Рыков П.С. 1925. Сусловский курганный могильник
// Ученые записки СаратовГУ, T.IV. Вып. 3.
Смирнов К.Ф. Савроматы. М. 1964.
Толстов С.П., Итина М.А. 1966. Саки низовьев Сыр-
Дарьи // СА — 2.
Федоров-Давыдов Г.А., Дворниченко В.В., Смирнов
А.С. 1977. Отчет о раскопках курганов в Астрахан-
ской области, Черноярском районе // Архив ИА
АН СССР Р-1, 6719 (а-г).
Цуцкин Е.В. 1983. Отчет о раскопках курганной группы
Эвдык-1 в Приозерном районе Калмыцкой АССР в
1982 г. Ц Архив КИОН РАН. Фонд 14. № 27-28.
Чежина Е.Ф. 1983. Художественные особенности зве-
риного стиля Нижнего Поволжья и Южного При-
уралья в скифскую эпоху // АСГЭ.—23.
Rau Р. 1929. Die Graber der fruhen Eisenzeit im unteren
Wolgagebiet. Pokrovsk.
38
С.С.С.Р.
В. Ю. Зуев
Изучение жаботинских гравировок и проблема
развития звериного стиля в европейской Скифии
на рубеже VII-VI вв. до Р.Хр.
В 1899 г. В.В.Хвойко раскопал в окрестностях
с.Жаботино Черкасского уезда Киевской губернии не-
сколько курганов, один из которых (№2) дал уникаль-
ный комплекс предметов из рога, украшенных очень
выразительными персонажами раннескифского зве-
риного стиля. К глубокому сожалению, сколько-нибудь
внятного описания самого памятника в свое время
издано не было — дневники В.В.Хвойко затерялись и,
несмотря на то что вещи из раскопок публиковались
неоднократно, обстоятельства их находки так и оста-
ются пока неизвестными. При внимательном чтении
суммарного описания раскопок, изданного в ’’Древ-
ностях Приднепровья" (ДП, Вып. Ill, Приложение, с.5-
6) можно понять только некоторые характеристики
рассматриваемого памятника. Так высота жаботинско-
го кургана № 2 составляла 5,5 м при диаметре 60 м.
Под насыпью находилось деревянное сооружение
(шатровоготипа—?), сильно обожженное в результате
ритуального поджога (Ковпаненко, Бессонова, Скорый,
1989, с.159, № 132, II; с.238-239; с.310-311).
Пожалуй, единственное, в чем не приходится со-
мневаться изучая жаботинские материалы из раскопок
В.В.Хвойко, так это в том, что пара удил и восемь (?)
псалиев, две четырехгранные пронизи, четыре рого-
вые пластины с гравированными изображениями, ук-
рашавшие, вероятно, ремни конского оголовья и три
роговые пряжки с резными изображениями относятся
к деталям конского убора (Рис. 1,2). За исключением
пары бронзовых удил, о которых речь еще впереди,
все изделия из рога (особенно стилистика располага-
ющихся на них изображений) образуют единую группу
вещей, позволяющую утверждать о том, что все они
были сделаны рукой одного мастера. Правда, из пере-
численных находок, до нас не дошли восемь предме-
тов: пара бронзовых удил, одна роговая пряжка со
сдвоенным изображением копытных на щитке и пять
фрагментов роговых псалиев. Отсутствие последних
особенно досадно, так как нельзя теперь с увереннос-
тью сказать, входили они когда-то в число элементов
четырех конских уборов, или же были обломками вто-
рой пары псалиев, соответствовавших найденным в
могиле удилам. Во всяком случае, характеризуя этот
комплекс, можно только отметить, что в деревянном
сооружении жаботинского кургана № 2 погребение
неизвестного нам числа людей сопровождалось захо-
ронением неменеечемдвухконей. Вот, пожалуй, и вся
информация, которой мы сегодня располагаем отно-
сительно открытия и состава данного комплекса. Един-
ственно, что могло бы увеличить объем нашей инфор-
мации ожаботинском кургане №2 - это обнаружение
в архивах дополнительных сведений о раскопках
В.В.Хвойко в 1899 г. Поиски этих материалов, несо-
мненно, составляют одну из задач дальнейшего изуче-
ния данного памятника.
Находки из этого кургана в разные годы станови-
лись предметом исследования многих специалистов в
области скифологии, среди которых особенно следует
выделить имена М.И.Ростовцева (Ростовцев, 1925,
с.479; Rostovtseff, 1929, с.28; Rostovtseff, 1931, с.424,
425), Э.Минза (Minns, 1913, рис. 30), М.Эберта (RV, IV,
тб. 206; RV, VIII, тб. 41 в; RV, XIII, с.93), К.Шефольда
(Schefold, 1938), М.И.Вязьмитиной (Вязьмитина, 1963,
с.158-170), М.И.Артамонова (Артамонов, 1968, с.37-
41), В.А.Ильинской (Ильинская, 1965, с.86-107; Ильин-
ская, 1975, с.18-21,61-62, 109-111, 158-159, тб. VI, 1-
11), А.И.Тереножкина (Тереножкин, 1976, с.182, 183,
208; Ильинская, Тереножкин, 1983, с.234), Я.А.Шера
(Шер, 1980, с.338-347), Д.А.Мачинского (Мачинский,
1989, с.18), И.Н.Медведской (Медведская, 1992, с.89),
М.Н.Погребовой и Д.С.Раевского (Погребова, Раев-
ский, 1992 а, с.151-153; Погребова, Раевский, 19226,
с.25-29).
Разбирая вопрос о времени сооружения жабо-
тинского кургана № 2 и о датировке его вещей эти
исследователи придерживались различных точек зре-
ния. При этом их мнения как бы сосуществуют в двух
различных хронологических системах — абсолютной,
предлагающей конкретные даты и относительной, вы-
ражающей мнение исследователей о месте этого кур-
гана в общем контексте скифских памятников арха-
ического времени. Эта двойственность в подходе к
определению возраста жаботинских находок суще-
ственно коррелирует предложенные даты, что позво-
ляет рассматривать их в виде схемы, представленной
в правой половине таблицы на рис. 3. Исходя из спе-
цифики археологических материалов, более значимы-
ми мне представляются выводы ученых об относитель-
ном возрасте жаботинского кургана № 2. При этом в
© В.Ю.Зуев, 1993 - ПАВ № 6, стр. 38-52
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
39
качестве репера в данном случае выступают позиции
1 и 4 Келермесских курганов, раскопанных Д.Б.Шуль-
цем. Мнение исследователей по вопросу об отноше-
нии даты жаботинского кургана № 2 ко времени ука-
занных келермесских курганов является основанием
для отнесения их к той или другой группе, несмотря на
то, что абсолютный возраст самих келермесских кур-
ганов определялся учеными разные годы по разному
(Рис. 3).
Первым, ктопредложил относительную датиров-
ку данного жаботинского комплекса был М.И.Ростов-
цев. В своем "Исследовании по истории Скифии и
Боспорского царства", рассматривая группу памятни-
ков архаического времени Киевщины, он впервые вы-
сказался в пользу стилистической зависимости изоб-
ражений на жаботинских находках из кургана № 2 от
изображений на келермесских предметах. Поскольку в
те годы считалось, что дата келермесских находок
определяется первой половиной VI в. до Р.Хр., то жа-
ботинский комплекс из кургана № 2 М.И.Ростовцев
относил ко времени середины-второй половины VI в.
до Р.Хр. (Ростовцев, 1925, с.479; Rostovtseff, 1929,
с.26-28; Rostovtseff, 1931, с.424, 425; см. также здесь
рис. 3, № 10).
Мнение М.И.Ростовцева о соотношении келер-
месских и жаботинских изображений поддержали чуть
позже в своих исследованиях М.Эберт и К.Шефольд,
предлагавшие, правда, для жаботинского кургана № 2
несколько более поздние даты (см. рис. 3, №№ 11,12).
В 1963 г. вышла в свет работа М.И.Вязьмитиной,
которая подвела первые итоги изучения этого памят-
ника отечественными и зарубежными археологами
(Вязьмитина, 1963, с.158-170). В ней М.И.Вязьмитина
на основании рассмотрения времени бытования брон-
зовых удил, отнесенных ею к изделиям VIII-VII вв до
Р.Хр., датировала находки из кургана концом VII в. до
Р.Хр., удревнив их дату на целое столетие по сравне-
нию с предлагавшимися ранее определениями. Одна-
ко в системе относительной периодизации, призна-
ваемой М.И.Вязьмитиной, данный жаботинский ком-
плекс оказался при этом значительно более древним,
нежели чем некоторые другие архаические памятники
Скифии и, прежде всего, древнее Келермесских кур-
ганов, которые тогда все еще считались памятниками
первой половины VI в. до Р.Хр. (Рис. 3, № 6). В 1968 г.
М.И.Артамонов, рассматривая персонажи гравировок,
высказался все же в пользу стилистической зависи-
мости жаботинских изображений от келермесской
изобразительной традиции и тем самым вновь опре-
делили дату жаботинского кургана № 2 первой полови-
ной VI в. до Р.Хр. (Артамонов, 1968, с.37 слл; см. здесь
рис. 3, № 9).
В последующие годы в скифологии наметилась
тенденция радикального пересмотра сделанных ранее
хронологических определений в сторону их удревне-
ния. Последствием этого стало изменение группиров-
ки казалось бы хорошо изученных скифских памятни-
ков, открылись новые, подчас неожиданные, аспекты
их видения, обновилось в целом восприятие археоло-
гической картины Скифии эпохи архаики.
В разгоревшейся в 80-х годах дискуссии о про-
исхождении скифской культуры, ее своеобразного ис-
кусства и начальных моментах политической истории
скифов, рассматриваемый археологический комплекс
занял (наряду с Келермесскими курганами) исключи-
тельно важное место.
Так в предложенной В.А.Ильинской (с опорой на
работы Е.Ф.Покровской) и А.И.Тереножкиным пери-
одизации скифской культуры Северного Причерномо-
рья все находки эпохи архаики у с.Жаботина (особенно
вещи из курганов № 2 и № 524) были отнесены ими к
самому раннему "предкелермесскому” этапу, который
даже получил наименование "жаботинского" (Ильин-
ская, 1975, с.57, 62 слл; Ильинская, Тереножкин, I983,
с.229). Разделяя мнение М.И.Вязьмитиной о бронзо-
вых удилах, В.А.Ильинская отметила, что эта находка
является единственной встречей в одном комплексе
удил новочеркасского и архаического стремячковид-
ного типов, что по ее мнению также указывает на веро-
ятность отнесения данного памятника к числу наибо-
лее древних (Ильинская, 1975, с. 10-9; Ильинская, Те-
реножкин, 1983, с.234). И хотя, в отличие от М.И.Вязь-
митиной, раннюю дату келермесских курганов
В.А.Ильинская определяла рубежом VII-VI вв до Р.ХР.,
относительно жаботинского кургана № 2, датирован-
ного ею концом VII в. до Р.Хр., все равно они остава-
лись более молодыми (Рис. 3, № 4,5).
Рассматривая процесс генезиса скифо-сибир-
ского звериного стиля Я.А.Шер в 1980 г. также отнес
персонажи жаботинских гравировок к "крайним запад-
ным проявлениям аржано-майэмирского варианта ски-
фо-сибирского звериного стиля" — т.е. самого древ-
него стилистического течения в скифском анималис-
тическом искусстве (Шер, 1980, с. 345; см. здесь Рис.
3, № 2).
К мнению перечисленных исследователей в
оценке жаботинского комплекса из кургана № 2 присо-
единяется и Д.А.Мачинский. Переводя данные относи-
тельной периодизации в абсолютные хронологичес-
кие параметры, он не видит "оснований датировать
курган № 2 у с.Жаботино, где произведения скифского
"звериного стиля” сочетаются с "предскифскими уди-
лами с двукольчатыми и стремячковидными петлями,
временем позднее рубежа VIII-VII вв до н.э." {Мачин-
ский, 1989, с.18; см. здесь Рис. 3, № 3).
И.Н.Медведская в статье, посвященной периоди-
зации скифской архаики, поместила этот комплекс в
группу памятников, датированных ею периодом сере-
дины-концом VIII в. до Р.Хр. (Медведская, 1992, с.89,
таблица; см здесь Рис. 3, № 1). Как мы видим, в двух
последних случаях основанием для передвижки даты
жаботинского комплекса вглубь служила все таже уни-
кальная совстречаемость столь разнородных бронзо-
вых удил.
И, наконец, в полемично озаглавленных тезисах:
"Жаботинские костяные пластины как аргумент в дис-
куссии о сложении раннескифского звериного стиля",
и в одной из глав только что вышедшей книги М.Н.По-
гребова и Д.С.Раевский вновь подробно рассмотрели
хронологический, репертуарный, иконографический,
стилистический, композиционный и сюжетный уровни
анализа роговых (!) пластин и пряжек из жаботинского
кургана № 2, сделав при этом целый ряд оригинальных
и даже неожиданных наблюдений, которые будут под-
робнее рассмотрены ниже (Погребова, Раевский,
19926, с.25-29; Погребова, Раевский, 1992а, с.151,153
слл). Затронув только хронологический аспект прове-
денного этими исследователями анализа, я отмечу
пока лишь явное противоречие, лежащее в основе их
датировки данного комплекса. Признавая, как и их
оппоненты, жаботинские находки одними из древней-
ших образцов скифского звериного стиля (но избегая
при этом точного хронологического определения)
М.Н.Погребова и Д.С.Раевский стремятся выяснить,
"какие из изобразительных традиций — центрально-
азиатские или ближневосточные —отчетливее прояв-
ляются в интересующих нас памятниках". Настаивая на
том, что "создатели жаботинских древностей были
близко знакомы с культурой Передней Азии и широко
использовали ее традиции", и что "черты, сходные с
40
С.С.С.Р.
центральноазиатскими древностями выражены здесь
слабо и к тому же поддаются, как правило, альтерна-
тивному объяснению", они категорично выступают
против идеи центральноазиатском происхождении
древнейших скифов рубежа VIII-VII вв до Р.Хр., их куль-
туры и искусства (Погребова, Раевский, 19926, с. 25,
28). Но подмеченная ими зависимость жаботинских
изображений от ближневосточно-келермесской сти-
листической традиции явно противоречит их утверж-
дению о том, что данный комплекс принадлежит "к
числу древнейших памятников скифской архаики" —
т.е. ко времени рубежа VIII-VII вв до Р.Хр., как это сле-
дует из работ большинства скифологов, занимающих-
ся проблемами скифской архаики (относительно этой
даты см. обзор мнений: Алексеев, 1992, с.9 сл., с. 158;
Медведская, 1992). Следует, правда, отметить, что в
понимании М.Н.Погребовой и Д.С.Раевского ранние
памятники архаической скифской культуры должны
быть датированы рубежом VII-VI вв до Р.Хр. При этом
дату келермесских курганов эти исследователи опре-
деляют широко— второй половиной VII - первой поло-
виной VI вв до Р.Хр., отмечая ее дискуссионность (По-
гребова, Раевский, 1992а, с. 83, 84).
Резюмируя обзор исследовательских мнений о
дате жаботинского кургана № 2 следует подчеркнуть,
что для правильного решения этого вопроса в системе
координат относительной хронологии действительно
огромное значение имеет корреляция данного ком-
плекса с келермесскими курганами, так как последние
являются памятниками периода активных военных дей-
ствий скифов на Древнем Востоке. Решение вопроса
об отношении материалов жаботинского кургана № 2
к келермесским находкам перерастает в серьезную
проблему, имеющую три варианта решения: 1. Жабо-
тинские находки из кургана № г’относятся к "допоход-
ному" времени скифской истории; 2. Они одновремен-
ны начальной фазе ближневосточных подходов; 3.
Данный курган свидетельствует об утверждении скиф-
ской диаспоры в Приднепровье уже по окончании за-
кавказской эпопеи или в завершающей ее фазе. Тако-
ва в самых общих чертах историческая суть решения
хронологической проблемы соотношения материалов
из второго жаботинского и келермесских курганов, при
выяснении которой я склоняюсь к третьему варианту
ответа.
Как уже отмечалось выше, некоторые из перечис-
ленных исследователей выдвигали абсолютную дату
жаботинского кургана № 2 опираясь, главным образом,
нафактсовстречаемости в данном комплексе разнород-
ных бронзовых удил—двукольчатых и стремячковидных.
Между тем, в истории ханенковской коллекции с этими
удилами связано достаточно много неясных моментов,
которые если и не делают данную находку абсолютно
сомнительной, то во всяком случае, требуют к ней мак-
симально осторожного отношения.
Как известно, издавая материалы раскопок вто-
рого жаботинского кургана, В.В.Хвойко не опублико-
вал изображения "двух пар бронзовых удил", сослав-
шись на то, что они сходны опубликованным во втором
выпуске "Древностей Приднепровья" бронзовым уди-
лам, происходящим из случайных сборов в Каневском
уезде (ДП, Вып. II, тб. XIV, №№ 277,278). Известно
также и то, что после передачи коллекции братьев
Ханенко в Киевский исторический музей, бронзовых
удил среди вещей жаботинского кургана № 2 не оказа-
лось. Это серьезное обстоятельство не смутило ни
М.И.Вязьмитину, ни В.А.Ильинскую. Они единодушно
ссылаются на то, что "удила из кургана № 2 в каталоге
Киевского музея (а значит и в каталоге братьев Ханен-
ко— В.З.) значатся как найденные в Пруссах" (Вязьми-
тина, 1963, с. 160). Этот вывод они делают на том ос-
новании, что, во-первых, эти удила типологически
сходны с указанными В.В.Хвойко, а, во-вторых, потому
что при описании находок в Пруссах В.В.Хвойко, яко-
бы, не упоминает аналогичных удил. Между тем, в
описании раскопок курганов у сел Райгород и Пруссы
В.В.Хвойко упоминает бронзовые удила во множе-
ственном числе (ДП, Вып. II, с. 12), хотя из текста не-
ясно, к каким курганам их следует отнести. Кроме того,
необходимо также отметить, что М.И.Вязьмитина и
В.А.Ильинская в своих публикациях приводят разные
образцы удил новочеркасского типа, якобы найденных
в Жаботино (Рис. 2,1 -4). При этом первая из них заяв-
ляет, что воспроизводит рисунок, к которому отсылал
в "Древностях Приднепровья" сам В.В.Хвойко (что в
действительности не так: ср. Вязьмитина, 1963, рис. 1
и ДП, Вып. II, тб. XIV, №№277, 278), а вторая дает свой
схематический рисунок удил (якобы ошибочно числя-
щихся в каталоге Киевского исторического музея про-
исходящими из кургана у с.Пруссы), который на деле
является схематической прорисовкой изображенных в
"Древностях Приднепровья" бронзовых удил, найден-
ных в разных местах Каневского уезда, (ср.: Ильин-
ская, 1975, тб. VI, 1-2 и ДП, Вып. II, тб. XIV, №№ 277,
278). Учитывая также и то обстоятельство, что ни в
одном памятнике скифской архаики мы нигде больше
не встречаем бронзовых удил подобного типа вместе,
все это делает необходимой проверку правильности
определения времени данного жаботинского комплек-
са, основанного на датировке вещей со столь сомни-
тельной и запутанной судьбой.
Подойти крешению всех этих вопросов мне пред-
ставляется возможным путем рассмотрения аналогий
и параллелей персонажам самих жаботинских грави-
ровок. При описании последних, правда, исследовате-
ли существенно расходятся как в видовом определе-
нии животных, так и в общем числе образов. Это рас-
хождение мнений исследователей представлено в таб-
лице на рисунке 4. Графа А в ней указывает исследо-
вателей и год выхода их работ о жаботинских грави-
ровках. Графа В перечисляет образы животных, знаки
и орнаменты, распознаваемые исследователями на
жаботинских вещах. Графа С указывает общее количе-
ство роговых изделий, найденных в кургане, а цифра-
ми в таблице указано число отдельных образов и мо-
тивов, которые исследователи видят на данных пред-
метах. Что же видели и видят скифологи на жаботин-
ских гравировках?
Так, М.И.Ростовцев, рассматривая жаботинские
гравировки, выделял на них помимо фигурок лосей и
хищных птиц, фигуры горных козлов (Ростовцев, 1925,
с.479). Его мнение поддержал и К.Шефольд, который
первым высказал предположение о подражании жабо-
тинских персонажей изображениям келермесского
типа (Schefold, 1938).
Иного мнения придерживалась М.И.Вязьмитина
(Вязьмитина, 1963; см.здесь тб. на рис. 4) Как считала
эта исследовательница, сюжетной канвой жаботинских
изображений являются "натуралистические сцены из
жизни лосей", на семейство которых в момент рожде-
ния лосенка "нападают" хищные птицы.
В.А.Ильинская,соглашаясь с видовыми опреде-
лениями и семантическим значением персонажей жа-
ботинских гравировок, предложенных М.И.Вязьмити-
ной, решительно отвергла ее "мнение, что на жаботин-
ских пластинах изображена натуралистическая сцена
рождения лосенка и сопричастные этому действия
различных животных". "Такая трактовка совершенно
произвольна, — пишет В.А.Ильинская, — и противоре-
чит всему тому, что нам известно о раннескифском
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
41
зверином стиле, где животные никогда не бывают объ-
единены в осмысленную сцену, определенное дей-
ствие, а, самое большее, расположены вертикальным
столбцом.или горизонтальным рядом, геральдически
парно или же просто заполняют пространство без осо-
бой системы’’ (Ильинская, 1975, с.158).
Относительно копытных персонажей жаботин-
ских гравировок М.И.Артамонов высказал совершенно
особое мнение. ’’М.И.Вязьмитина всех животных на
роговых пластинках и подвесках считает лосями, —
пишет он в статье 1968 г. — Однако только одно из них,
представленное с длинным широколопастным рогом,
может быть по этому признаку признано лосем, у всех
других рога вовсе не лосиные, также как не лосиные и
изображенные у всех коротенькие загнутые хвосты.
Развернутые в фас, в одном случае луновидные, рога
у двух фигур на длинных пластинах не имеют ничего
общего с лосиными и скорее всего принадлежат бы-
кам. Серповидный рог вдоль шеи изображается в скиф-
ском искусстве у козлов” (Артамонов, 1968, с. 39; см.
здесь тб. на рис. 4).
С трактовкой М.И.Вязьмитиной трех фигурок на
одной из жаботинских пластин и на роговых пряжках,
в которых она видела ’’лосих с лежащими рядом лося-
тами", не согласились и М.Н.Погребова и Д.С.Раев-
ский. По их мнению здесь (рис. 1: пр.16, пр.26, п.1, д-
е) представлены не лосихи с лосятами, а ... фантасти-
ческое копытное существо с двумя головами и одним
туловищем! Происхождение данного персонажа
М.Н.Погребова и Д.С.Раевский связывают со сложны-
ми образами луристанских бронз, т.е. с искусством
Древнего Востока, оказавшего , по их мнению, реша-
ющее влияние на генезис всего скифского звериного
стиля (Погребова, Раевский, 1992а, с. 153; Погребова,
Раевский, 19926, с.25-29).
Точка зрения М.Н.Погребовой и Д.С.Раевского
относительно данного персонажа представляется мне
совершенно неверной. Подробное рассмотрение "ко-
пытного животного с двумя головами" не оставляет
никаких сомнений в том, что здесь изображены фигуры
двух разных персонажей. Так гравировка на пластине
(рис. 1: п.1, д-е) передает фигурки животных весьма
своеобразно — у них ’’общий” круп, "общие" задние
ноги, на которых эти существа как бы приподнимаются
сземли. Однако передние их части дают все основания
для того, чтобы расчленить это мифические "существо
с двумя головами" на два самостоятельных персонажа
— меньшего, расположенного на переднем плане, гор-
ного козла (рис. 1: п. 1, д) и большего, расположенного
на втором плане — лося (рис. 1: п.16 е). Основанием
для такого вывода служит изображение передних ног
этих животных. У горного козла они поджаты под гру-
дину, тогда как у лося передние ноги вытянуты вперед.
На эту деталь как раз и не обратили внимания М.Н.По-
гребова и Д.С.Раевский, пользовавшиеся в своих ра-
ботах предельно некачественными прорисовками, в
основе которых легко угадываются схематичные иллю-
страции В.А.Ильинской (ср.: рис. 1: №3и п.1; см.
также Ильинская, 1975). Рассматривая головы горных
козлов и на пластине (рис. 1: п. 1, д) и на пряжках (рис.
1: пр. 1, пр.2), мы отчетливо видим, что древний мастер
везде показал характерные для этого вида животных
рога. В двух случаях они изображены незаштрихован-
ными (Рис. 7, 2-3), а в одном — с детальной проработ-
кой не только их гофрировки, но и холки животного
(признак несомненного подражания фигуркам келер-
месско-мельгуновскоготипа) (рис. 7, 1). Следует так-
же отметить, что на пластине мастер объединил туло-
вища животных в один контур таким способом, кото-
рый придает этим фигуркам своеобразную живопис-
ную пластичность, неслучайно напоминающую, как я
предполагаю, приемы ионийской вазовой живописи
ориентализирующего стиля и металлопластики (рис.
8, 1). На пряжках же мы видим совершенно отчетливо
близкий по идее, но отличный по исполнению вариант
объединения двух фигур. Здесь горные козлы вписаны
в контур фигурок лосей (рис. 1: пр. 1, пр.2), абрисной
линией которых служат края щитков роговых пряжек.
Следует также отметить, что на голове лося одной из
пряжек (рис. 1: пр.1, а), мастер достаточно ясно пока-
зал выступ, трактовать который можно только как от-
росток рогов. И конечно же жаль, что на пластине (рис.
1: п. 1, е) изображение головы лося повреждено как раз
в этом месте и оно не поддается восстановлению.
На основании всех перечисленных иконографи-
ческих наблюдений для меня представляется абсолют-
но невозможным предположение о том, что древний
мастер изобразил на жаботинских пластинах несколь-
ко существ со сдвоенными крупами, шестью ногами у
каждого, (четыре из которых были передними) и двумя
головами, одна из которых принадлежала горному коз-
лу, а другая — лосю. В искусстве звериного стиля как
скифской, так и сарматской эпох мы нигде более не
встречаем подобных существ.
Относительно сюжета жаботинских гравировок
М.Н.Погребова и Д.С.Раевский также высказывают
вполне оригинальное и интересное мнение. Категори-
чески не соглашаясь с вышеприведенной позицией
В.А.Ильинской поданному вопросу, они склоняются в
пользу сюжетной подосновы жаботинский композиций,
сближаясь в этом отношении с мнением М.И.Вязьми-
тиной. Как считают они, композиция жаботинских гра-
вировок перекликается с сюжетом, изображенным на
золотой вазе из могильников Марлик в Северо-Запад-
ном Иране, композиция которого составлена из эле-
ментов, заимствованных в разных древневосточных
центрах. "Видимо, — пишут М.Н.Погребова и Д.С.Ра-
евский, — речь может идти о воплощении какой-то
мифологемы, общей для разных групп древних иран-
цев. Показательно и то, что в иных отношениях марлик-
ская чаша обнаруживает поразительное сходство с
другим скифским памятником (выделено мной — В.З.)
— золотой пластиной из Мельгуновского кургана с
изображением птиц и обезьяны, а также... с костяными
накладками из "клада Зивие", и это позволяет гово-
рить об общем круге древневосточных памятников, из
которых черпали образы своего формирующегося ис-
кусства разные ираноязычные племена” (Погребова,
Раевский, 19926, с.28).
По поводу этой интересной идеи мне хотелось
бы сделать только одну оговорку. Если предполагать у
изготовителей марликской чаши и жаботинских грави-
ровок (как представителей разных групп древних иран-
цев) одну общую мифологему, то не совсем ясно, по-
чему одна из представленных сторон должна была
копировать в "цитатном стиле” композицию, разрабо-
танную представителями другого ираноязычного пле-
мени, составленную к тому же "из заимствований в
разных древневосточных изобразительных традици-
ях"? М.Н.Погребова и Д.С.Раевский, на мой взгляд не-
удачно, объясняют это тем, что у скифов еще не сфор-
мировалось в это время (когда: на рубеже VIII-VII или
же в конце VII в до Р.Хр.?) самостоятельное изобрази-
тельное искусство. Но не лучше ли предположить в
данном случае идею о переосмыслении иконографи-
чески близких образов, заимствованных скифами у
"другого иранского народа”? В пользу этого говорит и
временные характеристики рассматриваемых вещей.
Напомню, что В.Г.Луконин датировал сосуд из Марли-
ка IX-VIII вв до Р.Хр. (Луконин, 1987, с.228, 229). Но с
42
С.С.С.Р.
не менее обоснованной датой через некоторое время
после этого выступил и Г.Н.Курочкин, датировавший
эту чашу на основе иконографических параллелей се-
рединой II тыс. до Р.Хр. (Курочкин, 1990, с.41-50).
Существующий хронологический разрыв между жабо-
тинскими гравировками и марликской чашей, каким
бы он ни был, только усиливает вероятность того, что
скифский мастер мог видеть сюжетные сцены типа
марликской на золотых вещах, вывезенных скифами с
Древнего Востока в качестве трофеев. Он мог подра-
жать им, не совсем понимая прототипные изобрази-
тельные тексты, усекать при этом все лишнее с его
точки зрения и заменять чужие образы на более тради-
ционные и привычные его вкусу. Он мог наполнять
получавшиеся реплики своим содержанием, сохраняя
при этом некоторые "чужеродные" персонажи, близ-
кие скифским по своему духу. В том, что это было при-
мерно так меня, кстати, убеждает факт находки облом-
ка золотой обивки с изображением птиц и обезьяны в
Мельгуновском кургане, которая вовсе не является
скифской по своему производству (Придик, 1911, с. 16)
и которая действительно перекликается с изображе-
ниями, представленными назолотой чаше из Марлика.
Забегая вперед отмечу, что неслучайно именно в Мель-
гуновском кургане на золотой обкладке рукояти меча,
сделанной, несомненно, ближневосточным мастером,
мы имеем весьма точные прототипы изображениям
горных козлов жаботинских гравировок.
Что же касается вопроса о сюжетной трактовке
жаботинских композиций, то ни одна из предложенных
версий ("брэмовская" М.И.Вязьмитиной и "мифологи-
ческая" М.Н.Погребовой и Д.С.Раевского) не кажется
мне убедительной. Я вообще считаю, что понять ’’текст"
рассматриваемых гравировок вряд ли возможно хотя
бы в силу нарушенности археологического контекста
данной находки (полный состав, размещение вещей в
конских уборах и их соподчинение нам ведь неизвест-
ны). Вопрос этот, по всей видимости, так и останется
открытым, если только он вообще правомерен, учиты-
вая мнение В.А.Ильинской, о котором уже была речь.
Приступая к иконографическому рассмотрению
жаботинских гравировок в связи с проблемой их де-
шифровки, необходимо отметить следующее.
Все художественные образы, представленные на
этих вещах, восходят к определенным иконографичес-
ким прототипам. Выделение их, определение "скиф-
ского” или "не скифского" происхождения возможно
только путем анализа всех аналогичных изображений
или же близких параллелей жаботинским образам,
находимых в памятниках VIII-VI вв до Р.Хр. Хронология
этих памятников указывает на основную линию разви-
тия иконографии отдельных персонажей, а их совстре-
чаемость на жаботинских роговых изделиях дает в
конечном итоге возможность уточнения датировки все-
го комплекса, опираясь на принципы иконографичес-
кого метода, по которым выделение наиболее поздних
образов из общей массы персонажей позволяет избе-
жать хронологических ошибок при определении воз-
раста всей композиции, не увлекаясь при этом наибо-
лее ранними персонажами, как бы ярко они не были
представлены.
На рисунках 5-8 можно ознакомиться с привле-
ченными мною иконографическими параллелями и ана-
логиями жаботинским персонажам, которые происхо-
дят из разных памятников Евразийского ареала VIII-VI
вв до Р.Хр. Археологическая дата каждого привлечен-
ного комплекса, основанная на оценке всех найденных
в нем вещей, указана на рис.8 в специальной таблице,
где демонстрируется хронологическая корреляция
всех упомянутых в работе памятников с конкретными
видами персонажей жаботинских гравировок. При
этом, на особом графике в верхнем правом углу табли-
цы, показано к какому времени относится максималь-
ное количество иконографически и семантически важ-
ных параллелей наибольшему числу жаботинских изоб-
ражений (рис. 8: тб., группа С: №№ 10-24), датировка
которых (вторая половина Vll-рубеж VII-VI вв до Р.Хр.)
и является, на мой взгляд, наиболее точным времен-
ным отрезком, когда появились на свет жаботинские
гравировки.
К характеристике жаботинских персонажей, их
иконографических параллелей я намерен вернуться в
другой работе, а пока остановлюсь подробнее лишь на
перечислении образов. Исходя из иконографических
данных, на роговых предметах из Жаботинского курга-
на № 2 древний мастер изобразил три вида животных:
десять лосей в разных позах (рис. 1: ,п. 1, а-б, г, е; п.2,
a-в; пр.1, а; пр.2, а), четыре фигуры горных козлов
(рис. 1: п. 1, д; пр. 1, б; пр.2, б) и 13 хищных птиц (считая
мотив птичьих голов на одной из пластин и на возмож-
ных шести концах псалиев за отдельные персонажи —
- рис. 1: п.2, г; п.З, a-в; п.4, a-в; рис. 2, пс. 1 (бэкз.?)).
К этому перечню можно прибавить мотив копытного
животного (два копыта на роговых псалиях — рис. 2,
пс.2, пс.З), один солярный значок (на плече у горного
козла — рис. .61) и трехсоставной знак на одной из
пластин (рис. 1: п.1, в), который перекликается с орна-
ментом на шейках роговых псалиев (рис.2: пс. 1, пс.2).
Оставляя детальное рассмотрение этих персо-
нажей пока в стороне мне бы хотелось познакомить
читателя, с теми выводами, которые появились у меня
в результате проделанного мною исследования. На-
чать их изложение мне бы хотелось с повторения (но в
вопросительной форме) тех выводов, к которым при-
шли уважаемые М.Н.Погребова и Д.С.Раевский: поче-
му же из двух изобразительных традиций —"централь-
ноазиатской и ближневосточной" — на жаботинских
гравировках отчетливо выступают черты второй? По-
чему создатели жаботинских древностей были близко
знакомы с культурой Передней Азии и, наконец, поче-
му черты, сходные с центральноазиатскими образами,
выражены здесь слабо? Ответы на эти вопросы заклю-
чаются в следующем.
Композиция рассматриваемыхжаботинских гра-
вировок, несомненно, является составной, соединяю-
щей в себе знания ее создателя о существовании в его
время трех изобразительных традиций. Эти традиции
можно назвать: собственно скифской (центральноази-
атской по своему происхождению, аржано-майэмир-
ской по иконографии); ближневосточной (разработан-
ной в основном на произведениях малоазийской то-
ревтики) и ионийской, ориентализированной,извест-
ной нам (а равно и жаботинскому мастеру) по произве-
дениям вазовой живописи и по изделиям греческой
металлопластики. В первой из перечисленных тради-
ций выполнены персонажи лосей и хищных птиц. Во
второй — образы горных козлов. Третья традиция,
только угадываемая в несвойственной для нее технике
исполнения, представлена одним образом, составлен-
ным из двух фигур лося и горного козла. Строго говоря,
это даже не иконографическая традиция, а след ее
влияния, след может быть и одинокий, но достаточно
хорошо различимый (рис. 8, 1), имеющий огромное
хронологическое значение.
Из этих трех разнокультурных традиций, сведен-
ных воедино на жаботинских гравировках, древней-
шей является, безусловно, архаическая скифская тра-
диция изображения копытных животных (лосе-оленя)
и хищных птиц. Аналогии и параллели ей уводят нас в
мир азиатских памятников второй половины VIII — ру-
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
43
бежа VIII-VII вв до Р.Хр. (Табл, на рис. 8, №№ 1-9),
которые маркируют собой уже сложившееся в глуби-
нах Азии ядро скифского культурного комплекса (преж-
де всего развитый звериный стиль, конский убор, хо-
лодное, защитное и стрелковое вооружение), словом,
все то, с чем его создатели появились в это время в
"Европе" — т.е. к западу от Волги.
Следует однако отметить, что традиция эта пред-
ставлена на жаботинских гравировках уже в достаточно
развитом и модифицированном виде. Она, безуслов-
но, господствует в жаботинской композиции, указывая
нам руку именно скифского мастера, но канон ее уже
достаточно изменился. Эта новация ощущается не в
составляющих эту изобразительную традицию элемен-
тах (о них см.: Шер, 1980, с.345 слл), не в пропорциях
самих персонажей, а только лишь в их моделировке
(повернутая назад голова у многих лосей, оригиналь-
ная, не известная ранее моделировка тела птиц). Все
это дает основание видеть в жаботинских фигурках
позднейшие образы этой иконографической традиции,
уже подвергшейся в "Европе" новым влияниям со сто-
роны других культурных импульсов. Такая атрибуция
большей части жаботинских персонажей и объясняет
причину того, почему в них ощущается надлом централь-
ноазиатской традиции, возможность ее альтернативной
трактовки (скажем, воздействия ионийской традиции,
для которой изображение животного с повернутой назад
головой является одним из важнейших иконографичес-
ких канонов). Все дело в том, что на жаботинских пред-
метах мы видим не только самый западный вариант ар-
жано-майэмирского канона, как полагал Я.А.Шер, но и
самые поздние его образы.
Вторая традиция—ближневосточная, представле-
на на жаботинских гравировках персонажем горного коз-
ла. В том что это так легко убедиться. Во-первых, среди
изображений горного козла в азиатских памятниках пред-
шествующего VI в. до Р.Хр. времени мы нигде не встре-
тим такой позы (лежащее животное с повернутой назад
головой), а, во-вторых, рассматривая отдельные детали
жаботинских изображений, таких как значок на плечевом
выступе горного козла (рис. 7, 1; ср. рис. 7, 12), манеры
изображения ляжки задней ноги в виде двух полукружий
(рис. 7,1 -3; ср. рис. 76,6 12-14,16), гривы на холке (рис.
7,Г,ср. рис. 7,4,12-14,18, 19), убеждает меня в том, что
мастер, резавший фигурки нажаботинских роговых пред-
метах хорошо уже был знаком (и даже, м.б., имел перед
глазами) с изделиями и иконографией ближневосточных
мастеров.
И, наконец, в пользу присутствия третьей тради-
ции — ионийской, говорит, на мой взгляд, не только
живописная манера изображения привстающего лосе-
оленя (с наклоненным вперед— на вытянутые в прыжке
ноги—телом, см. рис. 8, 1), но и сам факт совмещения
фигур оленя и горного козла (прием, известный не
только на изделиях ионийской вазописи, но и в произ-
ведениях греческих ювелиров — рис. 8, 2-4; в послед-
нем случае важен способ совмещения разнородных
фигур). Не случайным в этой связи мне представляет-
ся и тот факт, что вблизи жаботинского кургана № 2
(как и в кургане № 1, откуда происходит характерная
бляшка, на которой хищная птица терзает горного коз-
ла, рис. 7, 4) на жаботинском поселении "Тарасова
гора" мы имеем большое число образцов ионийской
керамики ориентализированного стиля, относимых ис-
следователями к числу импортов доколанизационного
периода. *
Так как же и когда, в каких исторических условиях
могли встретиться в лесостепном днепровском право-
бережье все эти разнокультурные традиции? Что стоит
за феноменом жаботинских гравировок?
Для меня представляется несомненным, что отно-
сить жаботинские находки из кургана № 2 к кругу памят-
ников древнейших скифов (на чем настаивают в своих
исходных позициях М.Н.Погребова и Д.С.Раевский, дис-
кутируя вопрос о происхождении скифского звериного
стиля) нет ровным счетом никаких оснований. Древней-
шие скифы, сопоставимые с носителями так называемой
чиликтинско-гумаровской волны кочевников, действи-
тельно побывали в лесостепи на исходе VIII в. до Р.Хр.
Какая-то их часть закреплялась там, иначе мы не имели
бы в Жаботино столь ярких находок того времени, како-
выми являются вещи из кургана № 524 и находки с целого
ряда жаботинских городищ и поселений ("Тарасова
гора", Жаботин, уроч. Ляховка и др. См.: Ляшко, 1992, с.
51-53). Но эти события отстоят почти на три четверти
века от времени, когда в окрестностях нынешнего с.Жа-
ботина появился курган, находки которого стали предме-
том этой статьи.
Они принадлежат уже другой странице скифской
истории архаического времени, которая свидетель-
ствует нам о новом активном расселении скифов.
Жаботинский курган № 2 является памятником перио-
да скифской диаспоры, когда скифы, продвигаясь с
Кавказа через Тамань, Крым, Перекоп, степное Ниж-
нее Поднепровье уходили далеко на запад — во Фра-
кию, Трансильванию, Центральную Европу. Они рассе-
лялись среди городов и поселков лесостепного При-
днепровья, "возвращаясь” к уже существующим с кон-
ца VIII в. до Р.Хр. базам, а какая-то их часть прямо из
Предкавказья продвинулась в северо-восточном на-
правлении — вплоть до Заволжья и Приуралья.
Этому расселению предшествовала скифская ге-
гемония в Закавказье, сложные взаимоотношения и про-
тивоборство скифов с разными народами Древнего Вос-
тока. Эти процессы отразились на общей структуре скиф-
ской культуры. Ее состав в это время пополнился боль-
шим числом разнородных импульсов. О новом облике
скифского культурного комплекса можно судить потаким
эталонным памятникам, каковыми являются Келермес-
ские, Нартанские, а в VI в. до Р.Хр. — Ульские курганы.
Разбирая конкретные археологические материалы легко
убедиться в том, что именно на Кавказе в середине VII в.
до Р.Хр. концентрируются практически все достижения,
быстро усваивающиеся воинственными кочевниками.
Помимо следов их собственной (центральноази-
атской, или лучше — срединноазиатской, как предла-
гал М.И.Ростовцев (Ростовцев, 1929, с.9)) культуры
(оленные камни, особенности погребальных сооруже-
ний, стрелковый набор, наступательное (клевцы, се-
киры) и защитные (шлемы) вооружение, конская уп-
ряжь, звериный стиль, предметы туалета —бронзовые
зеркала с бортиками и ручкой-петелькой на обороте,
каменные плиты-растиральники красок) в этот ком-
плекс входят реликты новочеркасской культуры-здесь
вырабатывается классическая форма скифского аки-
нака. Огромное количество богатств скапливается в
руках скифской знати. На них работают ювелирные
мастера из разных центров Ближнего Востока. Знако-
мятся скифы и с ионийской культурой (именно этим я
объясняю появление сначала на Кавказе, а затем и в
Поднепровье бронзовых зеркал с бортиком и ручкой в
виде двух столбиков с бляшкой, часто в виде фигурки
горного козла) зеркал типологически близких соб-
ственно скифским, но отличающихся от них и по фор-
ме, и по производственным параметрам (Барцева,
1981, с.66-67; Кузнецова, 1991, с.35-44). Вполне воз-
можно, что в культуре скифов келермесской стадии
появляется и первая импортная ионийская керамика.
Особое развитие в это время получает косторезное
производство. Его изделия (псалии, детали конского
44
С.С.С.Р.
A	A
I 1_______________________________I----------------*
I________________________I------------------------1
сунок 1: Изображения роговых предметов конского убора из кургана № 2 у с.Жаботин. П -- пластины ; пр. -- пряжки;
1-4 — прорисовки этих же вещей по М.Н.Погребовой и Д.С.Раевскому.
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
45
Рисунок 2: Изображения бронзовых удил и роговых предметов конского убора оттуда же. Пс. — псалии; 1,2 —
прорисовка бронзовых удил по В.А.Ильинской; 3, 4— прорисовка этих же удил по М.И. Вязьмитиной; 5, 6 —
роговые четырехгранные пронизки.
ж	Фамилия	год	ДАТА 2ХЛЬОТМНСКОГО КУРГАНА	отиоие* НИЕ к KfAtPM.	дата Келермка			соотношение дат 2 Хаб. и Кел. курганов					
1	Медведская	1992	вт. поа. VIII в.доРХр.	до	СЕР.У1в.доРХр.		- 50	1	V 1 11 а 1  1 о	□	:\ □	а	:\ s	s	1 \ 0	0	Ц □		I	I	1	I	I			
2*	Шер	1980	Fye. VUI-VHb.boP.X*	ДО	СЕВ Уи&АвРХг.	§							
3	Мачинский	1989	РУ6.0Й-?Й8.ЛОРХР.	ДО	сер. Шло Р Ха				а ’Г о о				
						S	-50						
4	Тереножкин	1977	ВТ. пол. 51 В. АО Р.Хр.	ДО						О 0 ППС~3			
5	Ильинская	1975	кон.@«.м Р.Ъ.	ДО	РУБ. ШЙ ВВ-								
6	Вязьмитина	1963	КОН. YD В. АО Р.ХР.	ДО	ПЕР. ПОД. 0 В. АО								
													
						|>1	-50				в/		1
7*	Погребоьл, Раевский	1992	«РУбЖ-Vy -HAlVIbt	ОДН	руб.УУ~£| вв.								
											1 °  D 1		
8	Зуев	1992	ВТ. ПОА. ?[1 В. до Р.Хр.	П	сер. ВдлоРХр.								
9	Артамонов	1968	пек вол. 0 в. до Р.Хр.	П	нам. Й в.аоРХр.	о	-50						
Ю	Ростовцев	1925	ВТ. под. И в. до Р7р.	П	НАЧ.Щ ддоРХр.								
11	Ebeit	1929	РУБ- И-V uaoHp.	П	сер. 0 в.до РХр.								
12	ScKefotcl	1938	нлч.5 в. до Р Хр.	П	СЕР. 0ДДОрХв	BE КА	ГО- ДЫ	♦ 1 2,3 4-6	7*	8	9 1С	>. и	12
Рисунок 3. Таблица хронологической корреляции разными исследователями комплексов 2 Жаботинского и Келермесских курганов. Звездочкой отмечены исследователи, чьи
датировки даны по контексту их работ.
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
47
Рисунок 4: Схема распространения
памятников, в которых имеют-
ся аналогии жаботинским пер-
сонажам. 1 — Нартан; 2 — Тей-
шебаини; 3 — Келермес; 4 —
Ульская станица; 5 — Темир-
Гора; 6 — Константиновск; 7 —
Грушевка; 8 — Мельгуновский
курган, 9 — Болтышка, 10 —
Жаботин, курганы №№ 1, 2
(раскопки В.В.Хвойко), 524
(раскопки графа А.А.Бобрин-
ского); 11 — "Тарасова гора";
12 —Теклино, к.346:13 —Боб-
рица, к.35; 14— Гелон (Вельс-
кое городище); 15—Опишлян-
ка: Витова могила; 16 —Харь-
ковский уезд (золотые бляш-
ки); 17 —Герасимовка, к.1; 18-
19 — Роме некий уезд (золотые
бляшки из коллекции
Е.А.Зноско-Боровского); 20 —
курган у хут.Шумейко; 21 —
Пустая Морквашка.
А	Вязьмитина 63								Артамонов 68										Погребова раевский 92							Зуев 92						
\в С\	л I	л 2	л 3	п	п г	К	3	О р	Б	ж I	ж 2	л I	Г к	п	п г	К	3	0 Р	л I	л 3	д к	п	п г	К	3	Л	г к	п	п г	К	3	0 Р
п!	I	I	2				I		I	I	2						I		I	I	I				I	4	I				I	
п2	I	I	I	I					I	I		I		I					2	I		I				3		I				
пЗ				3										3								3						3				
п4				2	I									2	I							2	I					2	I			
пр!		I	I				I				I		I				I				I				I	I	I				I	
пр2		I	I								2										I					I	I					
прЗ*																										I	I					
* пс!					I			I							I			I					I		I				6			6
пс2						I		I								I		I						I	I					I		I
псЗ*																														I		I
Итог	2	4	5	6	2	I	2	2	2	2	5	I	I	6	2	I	2	2	3	2	3	6	2	I	4	10	4	6	7	2	2	8
Таблица корреляции мнений исследователей о видах и количестве персонажей, знаков и орнаментов, изоб-
раженных на роговых предметах из жаботинского кургана № 2. А — исследователи и год публикации; В —
Персонажи и мотивы: л 1 — лось, л2 — лосиха; лЗ — лосенок; п — птица; пг — птичья голова; к — копытце; з —
знаки; ор — орнамент; Б — бык; ж1 — животное с большой мордой; ж2 — маленькое копытное животное; гк —
горный козел; дк — двуголовое копытное животное; С — Изделия из рога: п — пластины; пр. — пряжки; пс —
псалии (номера вещей соответствуют рис. 1,2). Звездочкой указаны вещи, несохранившиеся. Двумя звездоч-
ками обозначен псалий, при описании которого упомянуты "еще 5 обломков псалиев".
48
С.С.С.Р.
3
•исунокб : Образы лосей нажаботинских гравировках и параллели к ним. 1-8—Жаботин, к. 2; 9—фрагмент роговой
пластины. Константиновск; 10 — золотая литая бляшка. Гумарово, к.1, погр.З; 11 — бронзовая литая бляха.
Уйгарак, к.41; 12,13 —золотые тисненые бляшки. Жаботин, к. 524; 14,15 —золотые тисненые бляшки. Теклино,
к.346;
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
49
Рисунок 6: Образ хищной птицы на жаботинских гравировках и аналогии к нему. 1-3 — Жаботин, к.2; 9 — роговое навершие.
Тарасова гора; 10 —бронзовая литая бляшка. Уйгарак, к. 69; 11 - бронзовая литая бляшка. Уйгарак, к. 83; 12—оттуда же;
13—бронзовая литая бляшка. Уйгарак, к. 33; 14—бронзовая литая бляшка. Уйгарак, к.39; 15—роговое навершие. Нартан,
к.6; 16—роговое навершие. Тейшебаини; 17—золотая тисненая бляшка с диадемы. Келермес, к.1,1903г.; 18—золотая
литая бляха. Мельгуновский курган; 19 — роговое навершие. Темир-Гора; 20 — Новые Серогозы; 21 — Семеновка; 22 —
роговой псалий. Грушевка; 23 —золотой литой умбон. Витова могила; 24 —золотая литая бляшка. Витова могила; 26 —
фрагмент серебряного гравированного псалия. Уль, к.2, 1908 г.; 25 —бронзовое литое навершие. Уль, к.2,1908 Г.; 27 —
бронзовое литое навершие. Уляп, к. 10; 28 —железный двудырчатый псалий. Уляп, к. 10.
С.С.С.Р.
гнок 7: Образ горного козла и аналогии к нему. 1 -3 — Жаботин, к.2; 4 — золотая тисненая бляшка. Жаботин, к. 1; 5 —
фрагмент рогового навершия. Нартан, к. 6; 6 — бронзовая бляшка с рукояти зеркала. Нартан, к. 18; 7 — такая же
бляшка, Глинище; 8 — Герасимовка, к. 1; 9 —Аксютинцы, сл. нах.; 10 — Пустая Морквашка; 11 — золотая тисненая
бляшка. Пруссы, к. 11; 12 — навершие обуха золотой обкладки секиры. Келермес, к. 1,1903 г; 13 — золотая обкладка
секиры. Келермес, к.1,1903 г; 14—золотая обкладка рукояти меча. Мельгуновский курган; 15 —тоже. Кургану хут.
Шумейко; 16 —золотая тисненая бляшка. Курган Ромейского уезда; 17—золотая тисненая бляшка. Витова могила;
18 — золотая тисненая бляшка. Бобрица, к. 35; 19 — такая же бляшка из колл. Е.А.Зноско-Боровского.
Петербургский археологический вестник Na 6, 1993
51
Рисунок 8: Сдвоенный персо-
наж, состоящий из фигур
лося и горного козла, а
также параллели к нему. 1
— Жаботин, к.2; 2 — литая
бронзовая фигурка. Уль,
к.2, 1908 г; 3 — фрагмент
изображения на щитке зо-
лотого перстня (по Фур-
твенглеру и Максимовой).
Северная Иония; 4—фраг-
мент ионийского блюда.
Эфес.
I																.в	i •У Mt A? E
							XX							~J'Q~g7		
	VIII	VU	VI	VIII I VII		VI	VIII1Vli		VI	VIII	VII	VI	VIII	VII	VI	VIII | VII 1 VI
1																R6. в
2																Rfi.iu
3 ч																R5,n
																R6, io
5																26,11,12
6																RS.io
JL																R5,s
8																R 5.12,13
9											r					Р.5,н,и	
10					г)			т								P.6, it
11																P.6,15 РЗ,Г
12																P.?,6 	
15								л								P 6,1? RT.iZjU
14								j								P.6,'9
15								J								p.6,11 Pl.N
16																	
1?																P6.1O
18																P3.11
19																РЗ.И
20																P3.8
21														4		R8.4
22														1			
23								J								P.6,9
24											J	r				Р.1.Ч
25															F	P-8.3
U																Р.6Д1
												F				РЗ.Ю
28																Р.&Д5Л1рЗ,мРЛД
29																P3.I5
. 30							L									P.6,23>,2H Rl.il
							u									P.6,27 28
Таблица хронологической корреляции жаботинских персонажей с аналогичными и близкими им образами из
других памятников Евразии: А-Е —группы памятников. 1 — Уйгарак, к. 33; 2 —Уйгарак, к. 39; 3 —Уйгарак, к. 41; 4 —
Уйгарак, к. 69; 5 — Уйгарак, к. 83; 6— Гумарово, к. 1, погр. 3; 7 — Константиновск; 8 —Жаботин, к. 524; 9 —Теклино, к.
346; 10 —Тейшебаини; 11 — Нартан, к. 6; 12—Нартан, к. 18; 13 —Келермес, к. 1, 1903; 14 —Темир-Гора; погр. 1; 15 —
Мельгуновский курган; 16—Глинище; 17—Новые Серогозы, к.З; 18—Пруссы, к. 11; 19—Бобрица, к. 35; 20—Герасимовка,
к.1; 21 — Эфес; 22 — Болтышевка; 23 — Тарасова гора; 24 — Жаботин, к. 1; 25 — Иония; 26 — Семеновка; 27 — Пустая
Морквашка; 28 — Уль, к.2, 1908; 29 — курган у хут. Шумейко; 30 — Витова могила; 31 — Уляп, к. 10. Р.6.13 — отсылка к
изображениям на рисунках в этой статье.
2
С.С.С.Р.
5ора, лучного вооружения (навершия, грибовидные
1 стежки), блюда из рога, орнаментированные плас-
ты и т.д.) составляют характерную особенность ар-
эологической культуры скифов этого времени.
Все это материальное разнообразие, силой со-
санной скифами воедино, начинает постепенно усва-
ваться их культурой. В ней происходит процесс пере-
эда от эклектики к синтезу разнородных элементов,
роцесс этот, далеко не одноактный, только нарастал
□ своей сложности по мере того как скифы стали
асселяться с Кавказа по различным культурным про-
лнциям Северного Причерноморья.
Этаже тенденция наблюдается и в области раз-
/1тия скифского звериного стиля эпохи архаики. При
го изучении очень важно уловить сосуществование и
□степенную смену различных традиций построения
ногофигурных композиций. От изображения отдель-
ых символов к их фризовому (или вертикальному)
эредованию, от геральдической уравновешенности к
вдовому и смысловому противопоставлению обра-
эв, от хаотичного нагромождения фигур на изобрази-
)льном поле к их совмещению, многократному услож-
энию, которое в конце концов перерождается в VI в.
э Р.Хр. в оригинальные формы зооморфной орнамен-
ыизации — таковы в общих чертах основные тенден-
/1и развития и композиционный ’’репертуар” скиф-
(ого звериного стиля эпохи архаики.
Рассмотрение жаботинских гравировок убежда-
ет меня в том, что многие эти композиционные приемы
уже были хорошо известны мастеру, украшавшего
резьбой эти предметы. Единственно, чего не видно на
жаботинских гравировках—приема зооморфной орна-
ментации (т.е. усиления деталей одного персонажа
изображениями частей фигур других животных. См.
рис. 7, 20, где вместо плечевого выступа у горного
козла изображена не "редуцированная" вторая голо-
ва, как предполагают М.Н.Погребова и Д.С.Раевский,
а клюв хищной птицы).
Сделанные наблюдения только убеждают меня в
том, чтожаботинские гравировки были исполнены где-
то в конце VI! в. до Р.Хр. В том, что это так, можно
убедиться еще и потому, что в первой половине VI в. до
Р.Хр. эти процессы еще продолжались. Об этом нам
свидетельствуют вещи из курганов группы Д (см. табл,
на рис. 8), среди находок в которых много изделий в
зверином стиле, близких жаботинским гравировкам.
Все это вместе взятое действительно делает жа-
ботинские гравировки из кургана № 2 очень важным
научным аргументом, но только не в дискуссии о сло-
жении раннескифского звериного стиля начальных
моментов эпохи архаики, а в деле изучения его разви-
тия на базе центральноазиатской традиции под силь-
ным воздействием ближневосточных и ионийских ху-
дожественных и общекультурных влияний.
писок литературы
пексеев А.Ю. Скифская хроника. СПб 1992.
этамонов М.И. Происхождение скифского искусства.
// СА. 1968. № 4.
язьмитина М.И. Ранние памятники скифского звери-
ного стиля. // СА. 1963. № 2.
ревности Приднепровья. Собрание Б.Н. и В.И.Ханен-
ко. Вып. II. К. 1899; Вып. III. К. 1900.
пьинская В.А. Раннескифские курганы бассейна реки
Тясмин. К. 1975.
пьинская В.А., Тереножкин А.И. Скифия VII-IV вв до
н.э. К. 1983.
)впаненко Г.Т., Бессонова С.С., Скорый С.А. Памятни-
ки скифской эпохи Днепровского правобережья.
К. 1989.
грочкин Г.Н. Золотой сосуд из Марлика. //СА 1990. №2.
^конин В.Г. Золотой сосуд с "историей козы" из Мар-
лика // Центральная Азия / Новые памятники пись-
менности и искусства / М. 1987.
ил ко Ю.Ю. Новые памятники скифского времени в райо-
не Жаботина. // Киммерийцы и скифы. Тез. докл.
конф, памяти А.И.Тереножкина. Мелитополь. 1992.
ачинский Д.А. Боспор Киммерийский и Танаис в исто-
рии Скифии и Средиземноморья VIII-V вв до н.э.
//Кочевники Евразийских степей и античный мир.
Новочеркасск. 1989.
Медведская И.Н. Периодизация скифской архаики и
Древний Восток. // РА. 1992. № 3.
Погребова М.Н., Раевский Д.С. Ранние скифы и Древ-
ний Восток. М. 1992 а.
Погребова М.Н., Раевский Д.С. Жаботинские костяные
пластины как аргумент в дискуссии о сложении
раннескифского звериного стиля. // Культурно-
историческое единство Евразии и Великий шел-
ковый путь. Вып. 2. М. 1992 б.
Придик Е.М. Мельгуновский клад 1763 года. // МАР №
31. СПб. 1911.
Ростовцев М.И. Скифия и Боспор. Изд. РАИМК. 1925.
Ростовцев М.И. Срединная Азия, Россия, Китай и зве-
риный стиль. Прага. 1929.
Тереножкин А.И. Киммерийцы. К. 1976.
Шер Я.А. Ранний этап скифо-сибирского звериного
стиля. // Скифо-сибирское культурно-историчес-
кое единство. Кемерово. 1980.
Minns Е.Н. Scythians and Greeks. Cambridge. 1913.
Rostovtseff M. The Animal Style in South Russia and China.
Princeton. 1929.
Rostovtseff M.l. Skythian und der Bosporus. Berlin. 1931.
Schefold K. Der skythishe Tierstil im Sudrussland. // ESA.
XII. 1938.
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
53
М.Ю. Вахтина
К вопросу о влиянии демографической ситуации
на становление и развитие греко-варварских
связей в различных районах
Северо-Западного Причерноморья
Известно, что характер греческой колонизации,
исторические судьбы греческих поселений в разных
частях ойкумены имели свои специфические черты и
складывались под воздействием разнообазных факто-
ров. Действие этих факторов, в частности, фактора
демографического, иногда удается проследить и по
археологическим материалам. Основным археологи-
ческим источником, на основании которого мы можем
судить о времени установления контактов между гре-
ческими переселенцами и туземным миром того или
иного региона, об интенсивности, направленности и
характере этих контактов, являются находки греческих
вещей, обнаруженные при раскопках памятников мест-
ного населения.
Задачей настоящей работы является сопостав-
ление двух карт памятников, иллюстрирующих проник-
новение греческих вещей VII-VI вв. до н.э. в туземный
мир Северо-Западного Причерноморья. Сходство или
же различия, выявленные при этом сравнении, оче-
видно, дадут возможность судить о своеобразии гре-
ко-варварских контактов в различных частях этого
обширного региона(рис. 1:1, 2).
Обычно к Северо-Западному Причерноморью
относят территории, на которых были основаны анти-
чные посления Каллатис, Томи, Истрия, Тира, Чиконий
и Ольвия; эти поселения имели сходную экономичес-
кую базу, общие черты в градостроительстве, монет-
ном деле и т.п. (Брашинский 1970: 134-135). Внутри
этого региона северную часть Добруджи с городами
Истрия, Томи и Каллатис выделяют в особый район, в
отличие от территорий, лежащих к северо-востоку, так
как в этих районах греки встретили этнически разное
население (Брашинский 1970: 135). Исходя из этого,
некоторые современные исследователи полагают, что
и сама система греко-варварских связей на Нижнем
Дунае существенно отличалась от той, которая сложи-
лась в Нижнем Побужье-Приднепровье (Марченко
1991: 190). Постараемся, исходя из археологических
материалов, проследить некоторые отличия дл VII-VI
вв. до н.э.
В обоих этих районах — Северной Добрудже и
Нижнем Приднепровье—древнейшие поселения гре-
ков были основаны выходцами из Милета практически
© М.Ю.Вахтина, 1993 - ПАВ № 6, стр. 53-55
одновременно. В 647/6 или в 646/5 гг. д(*я*э. возника-
ет греческое поселение (Eus. II, 88), отождествляемое
с поселением на о.Березань (Копейкина 1979: 106); к
638 г. относится основание Истрии (Ps-Sc, f. 769) в
Нижнем Подунавье(01тИпи 1964: 133). В период осно-
вания первых греческих поселений Побужья-Придне-
провья непосредственно в районах выведения коло-
ний отсутствовало стабильное население — степная
зона Северного Причерноморья была занята кочевни-
ками (Брашинский, Щеглов 1979, 37, 43). В районе
Нижнего Подунавья греки также не встретили постоян-
ного населения с сильной политической структурой
(Jrimia 1975: 113). Для обоих районов характерно рез-
кое сокращение общего числа памятников местного
населения и некоторое "археологические запустение"
в момент прибытия сюда переселенцев из Греции. Все
это позволило исследователям прийти к выводу о мир-
ном характере греческой колонизации в Северо-
Западном Причерноморье и считать вторую половину
VII-VI вв. до н.э. эпохой относительно мирных и ста-
бильных отношений между греческими колонистами и
автохтонным населением обоих районов (Виноградов,
Марченко 1991: 148-149; Simion 1985: 272-273). Тем не
менее, при всехвышеперечисленныхобщихчертахко-
лонизационного процесса в Северной Дорудже и Ниж-
нем Приднепровье, в распространении греческих ве-
щей в туземном мире этих двух районов можно с само-
го начала наблюдать целый ряд отличий. Попытаемся
коротко их рассмотреть.
I. Нижнее Побужье-Приднепровье
В интересующую нас эпоху основными "источни-
ками контактов" в этом районе являются Березанское
поселение и, позже, Ольвия. С деятельностью этих
центров можно с большой степенью вероятности свя-
зать находки греческих вещей в большинстве погребе-
ний степной зоны и примерно 45 памятниках на терри-
тории лесостепного течения Ю.Буга и Днепра (рис.
1:1). К VII в. до н.э. можно отнести курганы Темир-Гора,
Филатовка, Цуцкан и Литой в зоне степей; к этому
времени относятся и находки на Немировском, Трахте-
мировском, Бельском городищах и кургане у с.Бол-
тышка в лесостепи. (Вахтина 1984: 16-17). Самой ран-
ней греческой вещью, найденной за пределами гре-
С.С.С.Р.
ix поселений, в степном, туземном мире, являет-
нохоя из Темир-Горы, изготовленная еще в 40-е
VII в. до н.э. (Копейкина 1974: 156). Несмотря на
го памятник этот расположен на территории Вос-
)го Крыма, есть все основания полагать, что гре-
1й сосуд был принесен сюда из Нижнего Побужья
ина 1991: 9). Из этого же района, скорее всего,
па к кочевникам и ойнохоя из кургана у с.Филатов-
районе Перекопа, датирующаяся 635-625 гг. до
[Корпусова 1980: 103). Датировки этих сосудов
етельствуют о чрезвычайно быстром установле-
ервых контактов между греками и кочевым миром
)й; чуть позже, с конца VII в. до н.э. начинается
с греческого импорта в лесостепь.
К концу VI в. до н.э. греческий импорт охватывает
гически всю днепровскую лесостепь, достигая на
эе Хотовского городища и верхних течений Пела
1ы на востоке.
Целый ряд греческих вещей, найденных в тузем-
лире этого района, мог цениться его обитателями
)лько как предметы иноземного происхождения,
за их "смысловую нагрузку". К числу таких вещей
зятся, в первую очередь, восточногреческие сосу-
крашенные изображениями животных, и некото-
\леталлические изделия (Вахтина 1989, 85).
II. Северная Добруджа
Источниками распространения греческих вещей
вв. до н.э. в этом районе могли быть Истрия и Томи,
акже был обнаружен слой архаического времени
jlescu, Scropan 1975: 34). Рассматривая находки
jckhx вещей в памятниках местного населения на
4тории современной Румынии, мы воспользовались
гой П.Александреску, посвященной греческой сто-
ft посуде, обнаруженной в туземных комплексах (AI-
irescu 1976) и статьей В.Сирбу, содержащий сводку
док амфор VI-I вв. до н.э. (Sirbu 1983).
Нетрудно заметить, что подавляющее большин-
подобных памятников сосредоточено недалеко от
кого побережья и дельты Дуная, в непосредствен-
5лизости от греческих центров, и лишь немногие
цятся в глубине варварской территории (рис. 1:2).
:лу последних относятся находки хиосских амфор
1ахии и Румынской Молдове (Sirbu 1983: 64: рис.
Обращает на себя внимание и крайняя малочис-
ость, по сравнению с районом Побужья-Придне-
ья, находок греческих вещей архаического време-
i пределами античных поселений — известно око-
>сяти памятников, давших такие находки. По мне-
нию П.Александреску, отдельные находки греческой
посуды на территории современной Болгарии могли
также попасть к местному населению из Истрии (Alex-
andrescu 1976:118), однако и здесь эти находки доста-
точно редки и включение их в сводку памятников не
может изменить общей картины. Не стоит забывать и
о том, что многие памятники, давшие греческий им-
порт, изучены еще недостаточно, и дальнейшие их рас-
копки, возможно, выявят принадлежность некоторых
из них к поселениям хоры Истрии.
В отличие от района Нижнего Побужья, самые
ранние греческие вещи, найденные за пределами Ис-
трии и Томи, происходят из раскопок поселений их
сельскохозяйственной округи: единичные фрагменты
столовых сосудов конца VII в. до н.э. были найдены на
поселении Оргамум (Manucu-Adamesteanu 1985: 170-
171). Находки же греческой керамики в варварских
памятниках можно зафиксировать лишь начиная с VI в.
до н.э.
Хочется обратить внимание и на то обстоятель-
ство, что восточно-греческие сосуды, украшенные
изображениями животных, многочисленные фрагмен-
ты которых были найдены при раскопках Истрии (Alex-
andrescu 1978, т. 1-24), почти неизвестны за ее пред-
елами. К подобным находкам можно предположитель-
но отнести лишь ойнохою из могильника у с.Добрина
(Болгария) (Alexanrescu 1976: 118). Очевидно, сосуды
с изображениями животных в VI в. до н.э. совсем не
пользовались популярностью у местного населения
Нижнего Подунавья.
Все эти различия в распространении античного
импорта в Приднепровье-Побужье и на Нижнем Дунае
в VII-VI вв. до н.э. могут объясняться лишь различиями
в демографической ситуации на территориях этих рай-
онов. Если Добруджа была населена гето-дакийскими
племенами, то в Северном Причерноморье греки
встретились со скифскими и родственными им "наро-
дами". Высокой "контактной активностью" кочевников,
очевидно, объясяняются и большее число памятников,
содержавших греческие вещи, и более ранние даты
этих вещей. Кочевой образ жизни скифов, вероятно,
отразился в разбросанности погребений с греческими
вещами по всей степи, часто на больших расстояниях
от античных центров. Особый интерес к греческим
вещам, украшенным изображениями животных и фан-
тастических существ, объяснялся, по-видимому, тем,
что в эпоху основания и начального периода существо-
вания греческих колоний в Северном Причерноморье
активно утверждался и развивался скифский звери-
ный стиль.
1. Находки греческих вещей VII-VI вв. в
местных памятниках Северного
Причерноморья (по Онайко, 1966 с
доп. Островерхое, 1978; Вахтина,
1984)
I — греческие поселения Нижнего Побу-
жья;
II—поселения туземного населения лесо-
степи;
III	— погребальные памятники местного
населения;
IV	—случайные находки античных вещей;
V	—граница степи и лесостепи.
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
55
2. Находки греческих вещей VI в. на территории
Румынии.
I- греческие поселения Северной Добруджи;
II — памятники местного населения.
Список литературы
Брашинский И.Б. 1970. Опыт экономико-географичес-
кого районирования античного Причерноморья
// ВДИ - 2.
Брашинский И.Б., Щеглов А.Н. 1979. Некоторые про-
блемы греческой колонизации // Проблемы гре-
ческой колонизации Северного и Восточного При-
черноморья. Тбилиси.
Вахтина М.Ю. 1984. Греко-варварские контакты VII-VI
вв. до н.э. по материалам степной и лесостепной
зон Северо-Западного Причерноморья и Крыма
И Автореф. канд. дисс. Л.
Вахтина М.Ю. 1989. Греческие поселения Северного
Причерноморья и кочевники в VII-VI вв. до н.э. //
Материалы 2-го археологического семинара "Ко-
чевники Евразийских степей и античный мир". Но-
вочеркасск.
Вахтина М.Ю. 1991. "Скифский путь" в Прикубанье и
некоторые древности Крыма в эпоху архаики //
Вопросы истории и археологии Боспора. Воро-
неж-Белгород.
Виноградов Ю.А., Марченко К.К. 1991. Северное При-
черноморье в скифскую эпоху. Опыт периодиза-
ции истории // СА — 1.
! Копейкина Л.В. 1974. Росписная родосско-ионийская
ойнохоя из кургана Темир-Гора Ц ВДИ — 1.
Копейкина Л.В. 1979. Особенности развития Березан-
ского поселения в связи с ходом колонизацион-
ного процесса // Проблемы греческой колониза-
ции Северного и Восточного Причерноморья.
Тбилиси.
Корпусова В .Н. 1980. Росписная родосско-ионийская ойно-
хоя из кургана у с.Филатовка в Крыму // ВДИ — 2.
Марченко К.К. Г реки и варвары Северо-Западного При-
черноморья (проблемы, контакты, взаимодей-
ствия) Ц Рукопись диссертации на соискание
ученой степени доктора исторических наук. СПб.
Архив ИИМК. Фонд 2, on. X, д.Ых
Онайко Н.А. 1966. Античный импорт в Приднепровье и
Побужье в VII-V вв. до н.э. // САИ. Вып. Д 1 -27. М.
Островерхое А.С. 2978. Экономические связи Ольвии,
Березани и Ягорлыцкого поселения со Скифией (VII-
Vвв. до н.э.) // Автореф. дисс ... канд. истор. наук.Киев.
Alexandrescu Р. Pour une chronologie des Vl-lv slecles
// Thraco-Dacia. Recueil d'etudes a I'occasion du II
Congres International de Thracolgie. Bucuresti.
Alexandrescu P. 1978. La ceramique d’epoque archaique et
classique (VII-IV s.). // Historia. IV. Bucuresti.
Dimitriu S. 1964.Evenements du Pont-Euxin de la fin du VI
siecle av. n.e. Refletes dans rhistorie d'Historia //
Dacia, n.s. VIII.
Irimia S. 1975. Observatii privind archeologia secololor VII-
V c. n.e. in Dobrogea // Pontica —- 8.
Manucu-Adamesteanu M. 1985. Le role de la colonie Greque
Orgame dans la diffusion des elements de civilisation
hellenique. //IPAKTIKA. T.A: AOHNA.
Redulescu A, Scorpan C. Resultate preiiminare ale sapa-
turilor arheologia din Tomis. // Pontica III.
Simion S. 1985. Elements de civilisation Grecique classique
dans le monde Getique de la zone Istro-Pontique. //
IPAKTIKA. T.A: AOHNA.
Sirbu V. 1983. Nouvelles considerations generales concer-
nant I’importations des amphores grecques sur le ter-
ritoire de la Roumanie (les Vl-I siecles av. n.e.). //
Pontica — XVI.
С.С.С.Р
В.Ф. Столба
Демографическая ситуация в Крыму в V-II вв. до
н.э. (по данным письменных источников)
Сведения античной литературной традиции о
•одностях, населявших в древности Крымский полу-
ров, и об их взаимодействиях необычайно скудны.
)бенно слабо и неоднородно отражен в источниках
ересующий нас период с V по II вв. до н.э. Единич-
з прямые свидетельства (Polyaen, Strat. VIII: 56; Stra-
VII: 3, 17; VII 4,3,7) древних авторов не дают, конеч-
сколь-нибудь полного представления о характере
инамике межэтнических связей на протяжении все-
эассматриваемого периода. В какой-то мере недо-
ток информации восполняется отрывочными указа-
ми этно-географического характера, рядом косвен-
< исторических справок (Геродот, Псевдо-Скилак,
эвдо-Скимн, Полибий, Страбон, Плиний, Диодор,
ииан Марцелин и др.) и отдельными эпиграфичес-
ки документами, позволяющими в самых общих чер-
: реконструировать демографическую ситуацию,
вжившуюся в регионе к V в., и изменение ее во вре-
ни.
В соответствии с наиболее ранними письменны-
свидетельствами в V-IV вв. всю равнинную часть
пьшого Херсонеса до Каркинитиды включительно
<имали скифы (ср. Нес. fr. 153 = Steph. Byz. s.v.
ркттц), в том числе, по-видимому, и Керченский
1уостров (Hdt. IV: 20, 99-100: Ps.-Scyl. Peripl. 68. Ср.
abo VII: 4, 5).
Территория к югу от скифских племен, от Карки-
гиды на северо-западе до Феодосии и Акмонайско-
перешейка на востоке, была заселена таврами, из-
зтными дикостью и свирепостью своих нравов. По
ению некоторых исследователей, склонных ограни-
вать ареал обитания исторических тавров лишь стра-
й горного Крыма (Щеглов 1981: 205 сл., 1988: 57),
1ытки включать в зону их расселения такие равнин-
е районы крымской степной подпровинции, как Ев-
горийский и Керческий (см.: Дьяков 1939: 73 сл.,
шьц 1959: 235; Лесков 1961: 265; 1965: 3 сл., 133,
В.Ф.Столба , 1993 - ПАВ № 6, с. 56-61
193; Дашевская 1963: 209; Раевский 1968: 129; Граков
1971: 76, 78) неправомерны, так как они "полностью
противоречат письменным источникам". Однако, сле-
дует отметить, это замечание справедливо не во всех
отношениях. Если территория Керченского или Ска-
листого полуострова, как его именует Геродот, подан-
ным античных авторов действительно не входила в зону
расселения таврских племен, то в отношении района к
югу от Каркинитиды, включая Сакский район, и воз-
можно, часть Евпаторийского, литературная традиция
прямо свидетельствует об обратном. Так, Геродот,
дающий единственно конкретную и наиболее ясную
локализацию таврских земель, сообщает, что соб-
ственная (старая) Скифия простирается от Истра до
города Каркинитиды (р.ЕХР1 rcoXiot; каХеоцт^ KapKivvu-
8о<;), "отсюда(аяо таггл^— буквально от этого самого
места) страну, прилегающую к этомуже морю, горис-
тую и выступающую в Понт, заселяет племя тавров до
так называемого Скалистого полуострова (цехрг хер-
oovT|ooDTT|(;TpT|XETi^KaXEopevT|<;—Hdt. IV:99). Совершенно
определенно, что территория тавров очерчивается
здесь исключительно в пределах Крыма, да и то лишь
"гористой" по преимуществу его части. Здесь важно
подчеркнуть, что локализация упомянутой Каркинити-
ды за Перекопом, на чем и сейчас настаивают отдель-
ные исследователи (См., к примеру: Колотухин 1988:
13), несомненно противоречит последующему упоми-
нанию о скифах, живущих "за Таврикой, выше тавров
и на побережье восточногоморя... на западном берегу
Боспора Кимерийского и Меотийского озера до реки
Танаиса" (IV: 99-100). Очевидно, что информация по
этнографии Крыма подана Геродотом в виде перилла.
Каркинитида же выступает при этом южным, а не вос-
точным рубежом Скифии. Таким образом, северную
границу таврского ареала, илиТаврики в узком значе-
нии слова, Геродот однозначно определяет по линии
Каркинитида (Евпаторийское городище) — Феодосия
(см. также: Ukert 1846: 458; Eichwald 1838: 309 f.; Stein
2877: 92 f. komm. ad IV. 99, 8 ff., II ft.; Minns 1913: карты
57
Петербургский археологический вестник № 6 1993
IV и V; Ольховский 1981: 53). Это же следует и из про-
водимого им сравнения Таврики с Сунийским высту-
пом в Аттике (IV: 99).
Ввиду того, что основную часть данного ареала
составляет страна горного Крыма, определение тав-
ров как горцев в целом вполне закономерно.1 Это,
разумеется, при подчеркиваемой древними многочис-
ленности этноса, разделенного на ряд обособленных
царств (Hdt. IV: 102,1; Ps.-Scymn. Peripl. 832 sq.: Amm.
Marc. XXII 8. 33: Anonym. PPE: 79) не исключает веро-
ятности его несколько более широкого расселения,
чем страна горного Крыма (в соответствии с совре-
менным физико-географическим районированием).
Следует кроме того принимать во внимание возмож-
ную лабильность этнического ареала, обусловленную
естественным динамизмом демографической ситу-
ации, особенно в равнинной его части. Весьма показа-
тельно также, что ряд источников характеризуют тав-
ров не только как оседлых горцев исключительно, но и
как кочевников (Ps.-Scymn. Peripl. 832 sq.: Nikandr.
Metamorph. = SC. I, 445; Anonym. PPE: 79). К такому же
выводу приводит и характерное употребление глагола
vepopai в применении к таврам у Геродота, учитывая
строгую семантическую дифференциацию глаголов
обитания oikeco и vepopai в IV книге его труда в зависи-
мости от типа хозяйственной деятельности в образа
жизни описываемых племен (Гиндин 1984: 36-42). Все
это также дает возможность предполагать определен-
ную лабильность таврского ареала.
Не лишенным резона в связи со всем сказанным
представляется нам замечание С.Р.Тохтасьева. что
Геродот, говоря в указанном месте о кочевых "цар-
ских" скифах, сообщает лишь о том, какое население
преобладало в степном Крыму численно и политичес-
ки. "Коль скоро мы имеем дело лишь с топосом, то
искать у Геродота (тем более у Гекатея!) свидетель-
ство того, что хотя бы редкого таврского населения в
степи не было вовсе, значит требовать от источника
того, чего он, по самой своей природе, не может дать
современной науке" (Тохтасьев 1984: 139).
Определенные затруднения у исследователей
возникали, как правило, с интерпретацией историчес-
кой справки Страбона о расселении тавров, данной им
в VII книге. "Раньше (кротероу) боспорские тираны вла-
дели лишь небольшой областью при устье Меотиды и
при Пантикапее до Феодосии, а наибольшую часть
страны до перешейка (це/piтойiGtyiov) и Каркинитско-
го залива занимало скифское племя тавров (Тавроъ
LiarthKOv eflvo;). Вся эта страна, а также, пожалуй, и
область за перешейком до Борисфена называлась Ма-
лой Скифией" (VII: 4, 5 = SC. I, 125).
Такое указание не согласуется с очерченными
Геродотом границами собственноТаврики. Однако это
не дает оснований принять его, вслед за В.Н.Дьяко-
вым,за явный, ни на чем не основанный домысел (Дья-
ков 1939: 76). В данном случае меньше всего следует
не доверять древнему географу. От себя указать на
распределение туземных племен он не мог, так как не
был лично знаком с Северным Причерноморьем и с
Крымом в частности (Ростовцев 1914: 374; Stern 1917:
I; Honigmann 1931: 81-85; Жебелев 1955: 8). В описа-
нии этих мест он во всем следует за литературной
традицией, находившейся в его распоряжении. Необ-
ходимо помнить также, что Страбон компилировал, как
правило, весьма точно, будучи в фактологическом от-
ношении целиком зависим от своих источников, лишь
сокращая и стилистически обрабатывая порой компи-
лируемое (Niese 1878: 44 ff; Ростовцев 1925: 41; Ros-
towzew 1931: 40; Wolsky 1951: 292-293. Ср. Honigmann
1931: 98-103; Грацианская 1988: 139 слл.).
В.С.Ольховский, пытаясь "примирить" справку
Страбона с указаниями Геродота, высказал предполо-
жение, что под истмом Страбона в данном случае сле-
дует понимать не Перекоп, а Акмонайский перешеек,
как указание на восточную границу таврского ареала
(Ольховский 1981: 53; 1990: 28 сл.). С этим едва ли
можно согласиться. Отмеченная у Страбона террито-
рия, даже в случае принятия северной границы по
линии Каркинитский залив — Акмонай, значительно
шире собственно Таврики Геродота. Более того, упо-
минание в данном случае истма неразрывно связано
логической нитью с последующим предложением, где
под перешейком, несомненно, тем же самым, одно-
значно разумеется Перекоп.
По мнению А.Н.Щеглова, в указанном месте
Страбона речь может идти о группе родственных до-
скифских племен Крыма, занимавшей всю территорию
полуострова. Со входом большого Херсонеса в зону
расселения "царских" скифов степные племена могли
быть инкорпорированы в состав скифской кочевой
орды. Возможно, как полагает исследователь, отраже-
нием этого процесса явилась переданная Геродотом
легенда о потомках слепых скифских рабов (Щеглов
1988: 57. Ср. Holzer 1989: 213).
Данная реконструкция выглядит, однако, не-
сколько усложненной. Как показал в свое время
М.И.Ростовцев, все исторические справки о Крыме в
VII-й книге "Географии", в том числе и наш отрывок,
восходят к одному из писателей истории Митридата,
скорее всего к Гипсикрату из Амиса (I в. до н.э.) (Рос-
товцев 1924:379сл.; 1925:14; Rostowzew 1931:126ff.).
Именно поздним происхождением страбоновского
источника объясняется, на мой взгляд, определение
тавров как ЕкиЩкоу etfvot;, что наряду с Таврос;кв^а1 и
Екв13отавро1 в письменных памятниках постмитридатов-
ской эпохи становится весьма частым (КБН. 1008; Ni-
kol. Dam. Paradoks., 40 = SC. I, 456: Plin. NH. IV: 85;
Polyaen. Strat. VII: 46; Plut. De paroim. = SC. I: 499;
Synes. Epist., 57: Paroimiogr. Cent. V: 25; Anonym. PPE:
78; Schol. in Pind. Olymp. Г 24(13) sq.; Tzetz. Schol. in
Lycophr. Kass. = SC. I, 402 и др. Ср. Kyril. Alex. Coi. 697
= SC. I, 744; Athanas. Alex., 25 = SC. I: 682). Аналогич-
ным образом употреблено у Страбона oi Tavpoi, £кв-
Oikov eflvo<; в описании таврских разбойничьих засад в
бухте Символов (VII: 4,2). Объяснять последнее лишь
перенесением географического понятия на этничес-
кое (Шульц 1959; 262; Щеглов 1988: 59) едва ли воз-
можно. Создание таких этнонимических гибридов от-
ражает, на мой взгляд, реальные этнические процессы
в степных и предгорных районах Крыма (Ср. Minns
1913: 101; Жебелев 1939: 151; Danoff 1974: 544; Соло-
мон1к1962:155), начавшиеся, вероятно, довольно рано
и протекавшие, по-видимому, особенно интенсивно в
митридатовскую и постмитридатовскую эпохи. Ката-
лизатором этих процессов в указанное время мог стать,
вероятно, активный прессинг с севера сарматских
племен, в результате которого скифы оседали и укреп-
лялись в предгорных районах, где мы и находим основ-
ную часть позднескифских памятников Крыма. Весьма
примечательно также, что среди ряда таврских пле-
мен, названных у Аммиана Марцелина, находим напе-
ев (Napaei) (Amm. Marc. XXII: 8, 33). Между тем, вся
сохранившаяся традиция говорит о скифском проис-
хождении этого племени: Narcaxai — скифский народ
(Orph.Argonaut., 758); скифское племя Narcain царь ски-
фов Naims У Диодора (Н* 43); ср. Napaei;— народ в Азии
(Plin. NH.VI: 17,19), а также Nama^tppOBpiov в НЭПХ1, №
I. Интересна справка у Стефана Византийского: Narcu;.
ксоцдЕквФю;. о oiKrjTcop Магсаттъ; т] NarciTT]<; т] ксоцт]. Kai Narc-
uuaiEflviKov (Steph. Byz. s.v.).
С.С.С.Р.
Возвращаясь к отрывку страбоновской Теогра-
следует отметить, что Гипсикрат рисует здесь
мненно ареал расселения крымских скифов, воз-
4о, ассимилировавших частично в степных и пред-
ых районах таврское население. При этом он
раполирует на них современный ему, наиболее
|ространенный этноним, отражающий гетероген-
ь обширного этнического конгломерата. Это ста-
йся ясным также из того, что данная территория
чуется не иначе, как МгкраiKvtoa, Малой Скифией
4, 5). Таким образом, высказанные соображения
юляют считать необоснованными попытки некото-
исследователей (Раевский 1968: 129; Десятчиков
3: 134) включить в таврский ареал на основании
авки Страбона весь Северо-Западный Крым.
Какую именно эпоху скифской истории характе-
ует экскурс Страбона, сказать трудно, однако, в
юм случае, период не ранее IV в. до н.э.
На сосуществование в степном Крыму этого вре-
и различных хозяйственно-культурных типов ука-
ает, по-видимому, пассаж Страбона о крымских
>701 и vopa8a;(VII: 4, 6). Яркая, идеализирующая кар-
а жизни кочевых скифов, представленная в отрыв-
говорит, несомненно, за эллинистический источ-
, прошедший, возможно, руки Посидония (Ростов-
> 1925:101; Rostowzew 1931:92; Граков 1954:21.Ср.
тасьев 1984: 140). Попытку же О.Д.Дашевской
81: 220. Ср. также Грацианская 1981: 276 сл.) отне-
сведения, содержащиеся в VII, 4, 6, к I в. до н.э.
1ьзя признать удовлетворительной (Тохтасьев 1984:
О-
Крымские yecopyoi Страбона, находившиеся в дан-
1еской зависимости от скифов-номадов, несомнен-
варвары, однако, "слывут в отношении воинствен-
ен за людей более мирных и более цивилизован-
к, но будучи корыстолюбивы и соприкасаясь с мо-
\л, не воздерживаются от разбоев и тому подобных
законных средств к обогащению” (Strabo VII: 4,6).
В литературе неоднократно высказывалась
юль, не получившая, впрочем, широкого распростра-
нил, о тождестве крымских "земледельцев" Страбо-
со скифами-земледельцами Геродота (Артамонов
48: 68. Ср. Жебелев 1935: 925 сл. Ср. Holzer 1989:
3).2 Б.Н.Граков допускал в данном случае прямое
реселение оседлых земледельческих племен из
днепровья в Крым (Граков 1947: 85 сл; 1950: 10;
54: 22; также Щеглов 1966: 155; 196; 339). Менее
ачно, ввиду явного хронологического несоответ-
вия, сопоставление страбон овских уЕсоруог с сатарха-
I (Ольховский 1981:57 сл.). 0alaTTq<;oucTogEvoi, боль-
1я цивилизованность земледельцев в сравнении со
ифами-номадами, наряду с падением нравов в сре-
। TEcopToi могут, по-видимому, указывать на то, что
►следние не только населяли побережье, но и тяготе-
। к греческим центрам Крымского полуострова.
Итак, к концу V в. и столетие спустя античная
ггературная традиция знает в Крыму лишь два значи-
льных этнических массива: тавров и скифов.
К серьезным сдвигам в этно-политической и
биографической ситуации в степной зоне Северного
зичерноморья привело активное продвижение из-за
зна ираноязычных сарматских племен. Следствием
ого движения, рельефно отраженного в сообщениях
(киана из Самосаты (Тох. 39) и Диодора (II 46: 1-2),
илась полная девастация значительной части Ски-
/1И.
Следует отметить, однако, что в настоящее вре-
4 не существует единого мнения относительно того,
какому времени относятся упомянутые Диодором и
/кианом события. По мнению Д.А.Мачинского, пись-
менные античные источники позволяют говорить о
первом активном выступлении сарматов в Поднепро-
вье еще в последней четверти IV в. до н.э. (Мачинский
1971: 46).
Эта дата, однако, кажется несколько удр ев пен-
ной. Сообщения Антигона Каристского (III в. до н.э.),
Исигона (I в. до н.э.) и Сотиона (I в. до н.э.) со ссылкой
на Гераклида Понтийского (390-310 гг.) об озере с
дурным запахом (Сиваш?) в "земле сарматов" (раз-
рядка моя — В.С.), на которых основывается, главным
образом, Д.А. Мачинский .представляется недостаточ-
но надежной базой для решения этой сложной пробле-
мы. Не имея возможности подробно остановиться на
этом в рамках настоящей статьи, отметим лишь, что
представление о районе Сиваша и степях Днепровско-
го Левобережья как сарматских землях необязательно
восходят к Гераклиду, как это предполагает Д.А.Ма-
чинский. Географический или этнографический аспект
сообщений указанных авторов выступает, несомнен-
но, как весьма второстепенный, что делает вполне
вероятным появление Xivi]v ev тоц Еарцатагд (Eavpopa-
тац) не в самой справке Гераклида, а в более поздних
ее пересказах в соответствии с этно-географическими
реалиями той эпохи и в расчете на современного чи-
тателя.
В целом, на наш взгляд, представление о степях
Поднепровья как сарматских землях могло появиться,
очевидно, не ранее середины III в. до н.э. (ср. Латышев
1887: 89).3 Единственным надезкным terminus ante
quem для этого (если достоверно отождествление Хщ-
nv с Сивашом) выступает лишь свидетельство Антиго-
на Каристского, относящееся, как было показано У.Ви-
ламовитцем-Меллендорфом, целиком ко вт. пол. Ill в.,
во всяком случае не ранее 240 г. (WUamowitz-Moellen-
dorff 1881: 23 f.).4 Более точно определить время по-
явления сарматов в междуречье Днепра и Дона на
основе одних лишь письменных источников не пред-
ставляется возможным.
Некоторые изменения в этнографии Крыма про-
исходят, по-видимому, во 11 в. до н.э. В перилле Севе-
ро-Западной Таврики, использованном Страбоном и
восходящем, очевидно, к автору конца II-I вв. до н.э.
Артемидору из Эфеса (См.: Ростовцев 1914:374; 1925:
38), названы некие тафрии — жители побережья:
"...Заканчивается полуостров у мыса, называемого
Тамиракой и имеющего гавань, обращенную к матери-
ку. За мысом находится значительный залив Каркинит-
ский... Жители побережья называются тафриями.
Залив этот называют также Тамиракским, по имени
мыса" (V11:3,19). Населяли ли упомянутые здесь таф-
рии все побережье залива, либо какую-то его часть, из
данного отрывка понять невозможно.
Более определенно локализовать место их оби-
тания позволяют лишь упоминания других источников.
Так у Стефана Византийского (s.v. Тафраг), со ссылкой
на Домития Каллистрата (П-1 вв. до н.э.) под областью
Тафры, Тафра разумеется "страна у Меотийского озе-
ра, которую окружили рвами рабы, вступившие в связь
со своими госпожами во время долговременной войны
у скифов, когда господа их воевали с фракийцами или
живущими по эту сторону Истра, как (рассказывает)
Каллистрат в 3 книге... Эту страну-де заселили сатор-
хеи, жители — саторхеи".
Наибольшей конкретностью отличается, однако,
сообщение Помпония Мелы: "... затем косая полоса
земли, спускающаяся к Боспору, ограничивается Пон-
том и Меотидой. Сторону ее, обращенную к болоту,
занимают сатархи, — и далее,—затем море переходит
к берегу и до расстояния 5000 шагов от Меотиды, по-
стоянно следуя эа удаляющимися берегами, придает
Петербургский археологический вестник № 6 1993
59
почти вид острова (местности), занятой сатархами и
тавриками. (Местность) между Болотом и заливом назы-
вается Тафры, а залив Каркинитским" (Mela II, 2-4).
Из приведенных свидетельств становится оче-
видным, что: 1) под именами Тафрии и сатархи скры-
вается одна и та же этническая группа; этноним тафрии
(тафргот) рожден в греческой языковой среде и произ-
воден от названия района обитания сатархов —Тафры
(Тафро1 = рвы); 2) наиболее ранние упоминания сатар-
хов-тафриев в античной традиции восходят ко време-
ни не ранее II в. до н.э. (Это же подтверждается и
единственным эпиграфическим свидетельством о са-
Тархах— надписью II в. до н.э. из Неаполя Скифского
(losPE.I2.672; Соломоник 1962:38 сл.) в честь Посидея;
3) область обитания сатархов-тафриев определяется
однозначно как Северный и Северо-Восточный Крым,
так что последние имели выход как в Азовское, так и в
Черное море.
Таким образом, современные утверждения о за-
селении сатархами Северо-Западного Крыма (Гайду-
кевич 1955:87; Болтенко 1960:40,49,50; Щеглов 1966:
147; 1968: 338, 339. Ср. также Десятчиков 1973: 133;
Ольховский 1981: 56) построенные на анализе пись-
менной традиции, нельзя признать очевидными. В
равной степени, нет достаточных оснований для при-
знания их автохтонности и идентификации с потомка-
ми "слепых" рабов Геродота (Weissbach 1921: 60; Ель-
ницкий 1961: 91, 92; Щеглов 1966: 148).
Совершенно очевидно, что в путаном рассказе
Каллистрата у Стефана, на котором базировались пос-
ледние выводы, пассаж о слепых рабах приведен лишь
в связи с названием области Тафры и исключительно
для пояснения последнего. Причем, вероятнее всего,
сам Каллистрат, заимствовав данный рассказ у Геро-
дота, спутал более близкое по времени выступление
Атея против истриан и трибаллов с древним походом
скифов в Азию, о котором говорил Геродот (Каллистов
1968: 205-218; Десятчиков 1973: 134). Упоминание же
о сатархах, заселивших эту местность, отодвинуто на
второй план и связано с рассказом о потомках слепых
рабов лишь в географическом аспекте.
Напротив, отсутствие информации о сатархах в
письменных источниках эллинистической эпохи сви-
детельствует о сравнительно позднем появлении само-
го народа на Крымском полуострове. В связи с этим
весьма важно, что Плиний в отрывке NH.VI: 22 (ср. Solin
49:7),восходящем к более раннему источнику, называ-
ет у Танаиса сатархов-гертихеев и сатархов-спалеев,
в которых Кисслинг предлагал видеть более дробные
подразделения сатархов (Kissling 1912: 1150).
Анализ всех имеющихся сведений позволяет,
таким образом, видеть в сатархах-тафриях пришлое
население, появление которого в Крыму может быть
отнесено ко времени не ранее к.Ill — нач.П вв. до н.э.,
что, вполне вероятно, могло быть связано с массовыми
продвижениями из-за Дона сарматских племен (ср.:
Ростовцев 1925: 47 сл., Rostowzew 1931:46; Шелов
1970: 62 сл.; Смирнов 1971: 191; Брашинский 1973:
129, прим. 34; Скржинская 1977: 46. Ср.: Десятчиков
1973: 131-144).
1 Попытка увязать происхождение этнонима "тавры" с
оронимом "Тавр" (Соломоник 1975:85; 1976; Стри-
жак 1988: 181; Павленков 1989: 114сл.) остается
проблематичной (см.: Тохтасьев 1984: 139. Ср.
Шульц 1959: 264).
2 В.И.Абаев высказал любопытное предположение о том,
что у Геродота в отличие от скифов-пахарей, уесортси
— не название-характеристика, а адаптация мест-
ного названия *gauvarga "почитающие скот” (Абаев
1980:5; 1980а: 130; 1981:75сл.). мысльотом,что^соруэ1
в данном случае лишь греческая передача созвучного
скифского племенного наименования, находим уже у
Эйхвальда, Нойманна и ряда других ученых (Bchwald
1839:288; Newmann 1855:177Т.;см.также:Ушаков 1946:
42;Стрижак 1988: 46. Ср.,впрочем, Каллистов 1949:121
сл.). аргументированные возражения Абаеву высказал,
однако, Г.Хольцер (Holzer 1989: 197 f.).
Список литературы
Абаев В.И. 1980. О некоторых "варварских" топо-, этно-
и антропонимах у античных авторов // Античная
балканистика. Этногенез народов Балкан и Се-
верного Причерноморья. ТД. М.
Абаев В.И. 1980 а. (Обсуждение: И.В.Яценко, Д.С.Ра-
евский. Некоторые аспекты состояния скифской
проблемы // НАА 5.
Абаев В.И. 1981. Геродотовские Skythai gSorgoi// ВЯ —
2.
Артамонов М.И. 1948. Скифское царство в Крыму //
ВЛУ. 8.
Болтенко М.Ф. 1960. Herodoteanea // Матер!али з
археологи П!вничного Причерномор’я. — 3. Одес-
са.
3 Это подтверждается и общей хронологией сарматских
комплексов в междуречье Днепра и Дона (см.:
Смирнов 1966: 47 сл.; 1971: 193-196; 1984:36,123;
Костенко 1979: 196-199; 1982: 69-75. Ср., однако;
Полин, Симоненко 1990: 76 сл.). К.Кречмер пред-
лагает слишком позднюю дату, относя переход сар-
матских племен через Танаис ко II в. до н.э. (См.:
Kretschmer 1920: 2544. Ср. 1921: 1, также: Полш
1984:28,31; 1986:116-118). По-видимому, следует
отказаться и от мысли Т. Сул и мирского, полагавше-
го, что царские скифы уже в 1V в. до н.э. были
лишены своего господствующего положения в Ски-
фии (Sulimirski 1970: 100-110).
4 Келлер (Keller 1874: 127) по непонятным причинам от-
носит время жизни Антигона к сер. II в., что, однако,
встретило уже возражения Виламовитца^Паггкм-
itz-Moellendorff 1881: 17: апт.З)
Брашинский И.Б. 1973. Понтийское пиратство //ВДИ —
3.
Гайдукевич В.Ф. 1955. История античных городов Се-
верного Причерноморья // АГСП. М.-Л.
Гиндин Л.А. 1984. Членение скифских племен по дан-
ным лингво-филологического анализа (Геродот,
кн.IV) // Этногенез народов Балкан и Северного
Причерноморья. М.: Наука.
Граков Б.Н. 1947. Термин "ЕкиФоа" и его производные
в надписях Северного Причерноморья // КСИИМК
- 16.
Граков Б.Н. 1950. Скифский Геракл // КСИИМК —34.
Г раков Б.Н. 1954. Каменское городище на Днепре //
МИА- 36.
С.С.С.Р.
ikob Б.Н. 1971. Скифы. М.
щианская Л.И. 1981. (Дискуссия) //Демографичес-
кая ситуация в Причерноморье в период Великой
греческой колонизации. Тбилиси.
щинская Л.И. 1988. "География" Страбона. Пробле-
мы источниковедения //Древнейшие государства
на территории СССР. 1986. М.
шевская О.Д. 1963. О таврской керамике с гребенча-
тым орнаментом // СА — 4.
шевская О.Д. 1981. О скифах Северо-Западного
Крыма в период греческой колонизации // Демо-
графическая ситуация в Причерноморье в период
Великой греческой колонизации. Тбилиси.
сятчиков Ю.М. 1973. Сатархи // ВДИ — 1.
яков В.Н. 1939. Древняя Таврика до римской оккупа-
ции И ВДИ -3.
эницкий Л .А. 1961. Знания древних о северных стра-
нах. М.
(белев С.А. 1935. Херсонесская присяга// ИАН.ООН.
- 10.
(белев С.А. 1938. Народы Северного Причерноморья
в античную эпоху // ВДИ — 1.
(белев С.А. 1955. Источники для изучения истории
античной культуры Северного Причерноморья //
АГСП. Т.1. М.; Л.
плистов Д.П. 1949. Очерки по истории Северного
Причерноморья античной эпохи. Л.
плистов Д.П. 1968. Рабство в Северном Причерномо-
рье V-III вв. до н.э. // Рабство на периферии
античного мира. Л.
потухин В.А. 1988. Население предгорного и горного
Крыма в конце II — первой половине I тысячелетия
до н.э. Автореф. дисс. ... канд. ист. наук. Киев.
стенко В.И. 1979. Наиболее ранние сарматские по-
гребения в бассейне Орели и Самары // СА — 4.
зтенко В.И. 1982. Раннесарматский период в исто-
рии Северного Причерноморья //Древности степ-
ного Поднепровья (III -1 тыс. до н.э.). Днепропет-
ровск,
тышев В.В. 1887. Исследования об истории и госу-
дарственном строе города Ольвии. СПб.
сков А.М. 1961. Об остатках таврской культуры на
Керченском полуострове // СА — 1.
сков А.М. 1965. Горный Крым в 1 тысячелетии до
нашей эры. Киев.
минский Д.А. 1971. О времени первого активного
выступления сарматов в Поднепровье по свиде-
тельствам античных письменных источников //
АСГЭ — 13.
ьховский В.С. 1981. Население Крыма по данным
античных авторов // СА — 3.
ьховський В.С. 1990. До етн!чно1 icTOpii давнього
Криму И Археолопя.— 1.
вленков В.И. 1989. Евразийские топонимы с корнем
TAUR, DAUR и проблема происхождения этнони-
ма "тавры" // Проблемы скифо-сарматской архе-
ологии Северного Причерноморья. ТД — 1. Запо-
рожье.
лин С.В. 1984. Про сарматське завоювання
П|вн!чного Причорноморья И Археолопя — 45.
лин С.В. 1986. Появление сарматов в Северном При-
черноморье по археологическим данным // Хо-
зяйство и культура доклассовых и раннеклассо-
вых обществ. М.
лин С.В., Симоненко А.В. 1990. "Раннесарматские"
погребения Северного Причерноморья // Иссле-
дования по археологии Поднепровья. Днепропет-
ровск.
эвскийД.С. 1968. О местоположении древнего Евпа-
тория Ц ВДИ — 3.
Ростовцев М.И. 1914. Страбон как источник для исто-
рии Боспора Ц Сборник статей в честь В.П.Бузе-
скула. Харьков.
Ростовцев М.И. 1925. Скифия и Боспор. Критическое
обозрение памятников литературных и археоло-
гических.
Скржинская М.В. 1977. Северное Причерноморье в
описании Плиния Старшего. Киев.
Смирнов К.Ф. 1966. О начале проникновения сарматов
в Скифию Ц ТД. и сообщений на конф, по вопро-
сам скифо-сарматской археологии. М.
Смирнов К.Ф. 1971. О начале проникновения сарматов
в Скифию // МИА — 177.
Смирнов К.Ф. 1984. Сарматы и утверждение их полити-
ческого господства в Скифии. М.
Соломон!к E.1.1962. Про значения терм!на "тавросюфи"
// Археолопчн! пам’ятки УРСР — Х1.
Соломоник Э.И. 1975. О происхождении названий Тав-
ры и Таврика // Новые открытия советских архе-
ологов. ТД — 2: 85. Киев.
Соломон1к E.I. 1976. Таври i Taepixa (Про похождения
етнон1ма i топон!ма) // Археолопя.— 20.
Стрижак О.С. 1988. Етнон1М1Я Геродотово! Сюфн. Ки!в.
Тохтасьев С.Р. 1984. Scythica в "Трудах II Всесоюзного
симпозиума по древней истории Причерноморья
(Цхалтубо, 1979)" // ВДИ — 3.
Ушаков П.Н. 1946. К походам урартийцев в Закавказье
в IX-VIII вв. до н.э. // ВДИ — 2.
Шелов Д.Б. 1970. Танаис и Нижний Дон в III-I вв. до н.э.
М.
Шульц П.Н. 1959. О некоторых вопросах истории тавров
(Территория, хронология, взаимоотношения с
античными городами и скифами) // Проблемы
истории Северного Причерноморья в античную
эпоху. М.
Щеглов А.Н. 1966. О неселении Северо-Западного
Крыма в античную эпоху // ВДИ — 4.
Щеглов А.Н. 1968. Основные этапы истории Западного
Крыма в античную эпоху // Античная история и
культура Средиземноморья и Причерноморья. Л.
Щеглов А;.Н; 1981. Тавры и греческие колонии в Таври-
ке // Демографическая ситуация в Причерномо-
рье в период Великой греческой колонизации.
Тбилиси.
Щеглов А.Н. 1988. Тавры в VII — первой половине IV вв.
до н.э. и греко-таврские взаимоотношения //
Местные этно-политические объединения При-
черноморья в VII-IV вв. до н.э. Тбилиси.
Danoff Chr. 1974. Tauroi // Kleine Pauly's RE — 5.
Eichwald Ed. 1838. Alte Geographic des Caspischen Meeres,
des Kaukasus und des sudlichen Russlands. Nach
Griechischen, Romischen und anderen Quellen. Ber-
lin.
Holzer G. 1989. Namen skythischer und sarmatischer
Stamme. //Anzeiger. d. Osterreich. Ak. d. Wiss. Phi-
jos.-hist. KI. 125 Jhg.1988 Nr. 1-9.
Honigmann E. 1931. Strabon (3) // RE. 2. Reihe. Hbbd. 7.
Keller O. 1874. Zur Kritik des Antigonos von Karystos. //
Zeitschrift f.d. osterr. Gumnas. 25. Jhg.
Kissling. 1912. Hertichei//RE. Bd. 8, 1.
Kretschmer K. 1920. Sarmatae // RE. 2. Reihe. Bd. 1,2.
Kretschmer K. 1921. Sarmatia // RE. 2. Reihe, Bd. 2, 1.
Minns E. 1913. Scythians and Greeks. A survery of ancient
history and archaeology on the North coast of the Eu-
xine from the Danube to the Caucasus. Cambridge.
Neumann K. 1855. Die Hellenen im Skythenlande. Ein Bei-
trag zur alten Geographic, Ethnograpghie und Han-
delsgeschichte I.Berlin.
Niese B. 1878. Beitrage zur Biographie Strabos // Hermes.
Bd. X111.
61
Петербургский археологический вестник № 6 1993
Rostowzew М. 1931. Skythien und Bosporus. Bd. I. Kritische
Ubersicht der schriftlichen und archaologischen
Quellen. Berlin.
Stein H. 1877. Herodotos. ErklSrt von H.Stein Bd. II, 2: Buch
IV. 3 verbess. Aufl, Berlin.
Stern E. von. 1917. Bemerrkungen zu Strabons Geographic
der Taurischen Chersonesos // Hermes. — 52.
Ukert F. A. 1846. Skythien und das Land der Geten oder Daker
nach den Ansichten der Griechen und Roemer. We-
imar.
Weissbach F.H. 1921. Satarchae // RE. 2. Reihe Hbbd 3.
Wilamowitz-Moellendorff U. von. 1881. Antigonos von Karys-
tos // Philologische Untersuchungen. Hrsg. von
A.Kissling und U.von Wilamowitz-Moellendorff.— 4.
Berlin.
Wolsky J. 1951. Les etudes sur le texte de Strabon // Charis-
teria Thaddaeo Sinko quinquaginta abhinc annos am-
plissimis in philosophia honoribus ornato ab amicis
col I eg is discipulis oblata Varsaviae; Wtatisclaviae.
г
C.C.C.F
Р. Б. Исмагилов
САИ, СКИФЫ И БОСПОР
(научный этюд на тему судьбы ’’классической” Скифии)
В 1971 г. вышла в свет статья Д.А.Мачинского "О
ремени первого активного выступления сарматов в
1однепровье по свидетельствам письменных источ-
иков" — одна из самых заметных в потоке отечествен-
ой сарматологической литературы (Мачинский, 1971).
1ервые упоминания о сарматах (сирматах), как спра-
едливо отметил Д.А.Мачинский, относятся в анти-
ной литературе не к III-II, а к IV в. до н.э. Имя сирматов,
сивущих у Танаиса, впервые приведено Евдоксом
'нидским (SC I: 409), писавшим около 370-365 гг., а
арматов — Гераклидом Понтийским (SC I: 411). У
юследнего речь идет об одном озере с дурным запа-
ом в Сарматии (залив Сиваш). Этой фразой прочно
достоверяется тот факт, что уже в IV в. до н.э. терри-
ория обитания степных скифов в Нижнем Поднепро-
ье стала доменом какого-то сарматского союза. Но к
акому отрезку IV в. относятся эти данные? Д .А.Мачин-
кий полагает, что захват сарматами окрестностей
столицы" степной Скифии —Каменского городища —
ледует датировать концом столетия, связывая его с
юлаблением царских скифов и потерей ими своих ле-
обережных земель после поражения Атея от Филиппа
Македонского в 339 г. Вряд ли эти выводы — с учетом
ескифской принадлежности богатейших курганов
тепного Приднепровья, о чем речь идет ниже, могут
>ыть приняты. Что же касается Гераклида, то он жил
^олго, с 390 по 310 гг. до н.э. и, следовательно, его
очинение (и фраза об озере в Сарматии) может впол-
ie относиться еще к первой половине IV в. до н.э.,
удучи одновременным свидетельству того же Евдок-
а о сирматах. Возможно, что о тех же событиях, свя-
анных с завоеванием ранними сарматами Скифии,
едет свою речь в "Библиотеке" автор I в. до н.э. Ди-
дор Сицилийский (П:43), хотя у него опустошившие
)кифию кочевники и названы савроматами.
До самого последнего времени решение вопро-
се этнокультурного развития Северного Причерно-
юрья на региональном уровне было почти невозмож-
ю по причине плохого состояния общей, сквозной пе-
>иодизации. Положение изменилось к лучшему после
юявления серии блестящих работ Ю.А.Виноградова и
^.К.Марченко, которым удалось свести в непротиво-
) Р.Б.Исмагилов , 1993 — ПАВ № 6, с. 62-65
”Сарматы — кочевники и иранцы, а что
такое скифы, мы еще не знаем и должны быть
готовы к самым неожиданным открытиям здесь."
Л.А. Спицын, 1911, с.15(
речивую систему весь материал, касающийся датиро-
вок отдельных памятников и локальных групп потес-
тарных и государственных образований этой террито-
рии (Vinogradov Ju., Marcenko К. 1989; Marcenko К.,
Vinogradov Ju. 1989; Виноградов 1990; Марченко 1991,
Виноградов, Марченко 1991). Для времени между VII
и III вв. до н.э. они выделили шесть периодов, обратиЕ
при этом внимание на синхронный характер измене-
ний, распространявшихся только с В на 3.
Судя по периодизации Ю.А.Виноградова к
К.К.Марченко, в IV в. до н.э. в Северном Причерномо-
рье неизвестно крупных вторжений. На этом основа-
нии можно допустить, что миграция древнейших сар-
матов в Европу имела место раньше, в 40-30-х гг. V в
до н.э., а употребление по отношению к мигрантаы
нового имени привилось, во всяком случае, не позднее
второй четверти IV в. до н.э.
Как видим, эти выводы не согласуются с быту-
ющим в отечественной историографии мнением оС
очень позднем (не ранее II-I вв. до н.э.) появленик
сарматов в Поднепровье (М.П.Абрамова, С.В.Полин
А.В.Симоненко). Однако, чтобы согласиться со взгля-
дами оппонентов, надо забыть о приведенных свиде-
тельствах античных писателей, утверждающих обрат-
ное. Кроме того, оппоненты не просто подменяю!
"письменных" сарматов археологическими, но и по-
нимают под последними исключительно кочевни-
ков приуральско-поволжского происхождения с
культурой прохоровско-сусловского типа. Эти пос-
ледние, действительно появившиеся на Днепре не
ранее II в. до н.э., относятся уже к другой волне
сарматских миграций. Неудачной кажется и ком-
промиссная методика механического боединени?
"письменной" и "археологической" (старой) дати-
ровок с выбором какой-то средней величины, >
которой затем подгоняются факты мифологизиро-
ванной истории "Скифского царства Атея" (Граков
1971; Смирнов, 1984).
Согласно данным Ю.А.Виноградова к
К.К.Марченко, серьезные изменения в Северном При-
черноморье происходят в течение четвертого периода
(430-300 гг. до н.э.), названного авторами "периодоы
стабилизации". Главным его содержанием являете?
подлинный расцвет экономики и культуры античны)
Петербургский археологический вестник № 6 1993
63
государств на северном побережье Понта. Впервые в
эпоху РЖВ появляется огромное количество курганов
в приднепровских степях, в том числе и "царские". В
погребальном обряде населения приднепровской сте-
пи, начиная со второй половины V в. до н.э., господ-
ствуют, как известно, захоронения подбойно-ката-
комбного типа, не имеющие отношения к погребаль-
ным сооружениям предшествующего или скифского же
времени степной и лесостепной полосы Северного
Причерноморья и соседних регионов. Именно резкое
отличие этих погребений от предшествующих позво-
ляет, как мне кажется, заново поставить давно вроде
бы решенный вопрос о культурной и этнической при-
надлежности памятников степного Поднепровья пос-
ледней трети V-IV вв. до н.э. Дело в том, что анализ
многих данных свидетельствует о высокой степени
культурной близости степных катакомбных памятни-
ков с сакскими курганами Семиречья. На мой взгляд,
мы имеем здесь дело с фактом миграции в рассматри-
ваемое время кочевников из Северного Притяньшанья
в Причерноморье (Исмагилов 1992). Кем же были эти
кочевники и как трактует их приход в Причерноморье
античная литературная традиция?
О политических изменениях в Причерноморье в
это время свидетельствует, между прочим, известная
парентеза Фукидида (П:97). Имея в виду подготовку
Ситалка к походу 429 г. до н.э. на Македонию, историк
пишет, что "нет народа, который мог бы один на один
противостоять скифам, если они будут единодушны, но
они не выдерживают сравнения с другими в отношении
благоразумия и понимания житейских дел” (выделено
мною —Р.И.). Разумеется, можно допустить, что пером
Фукидида руководила рефлексия о событиях героичес-
кого прошлого скифского народа, но в сравнении по-
тенциальной военной мощи скифов с силой Одрисско-
го царства и в весьма актуальном именно для второй
половины V в. до н.э. замечании об отсутствии един-
ства среди скифов (неизвестном древнеионийской
традиции!) замечается нечто большее, чем заурядная
ностальгия по "делам давно минувших дней”.
Современником и очевидцем появления очеред-
ной кочевой волны в припонтийских степях, безуслов-
но, был основной античный автор —Геродот. Новым
для его времени этносом, попавшим на страницы "Ис-
тории", могли быть только "скифы самые храбрые и
самые многочисленные, которые считают других ски-
фов своими рабами" (IV:20) — т.е. племя скифов цар-
ских. Сделанный вывод, идущий вразрез с традицион-
ными представлениями о давности их пребывания в
Причерноморье, следует как из контекста всего скиф-
ского логоса, так и из безальтернативной локализации
их кладбища (Герр) в низовьях Днепра, где нет памят-
ников ранее V в. до н.э.
Идентификация царских скифов Геродота с пре-
дельно широким (равнозначным по объему с термина-
ми "скифы", "саки" и пр.), "родовым" понятием "сар-
маты" не служит препятствием для наличия у них еще
одного, узкого имени, возможно, являющегося их само-
названием. В науке давно утвердилось мнение, что
этноним "царские скифы” является калькой с имени
саев, упоминаемых в известном ольвийском декрете в
честь Протогена (losPE 12:32). Слово "царские" в каче-
стве составной части сложных названий сарматских
племен нередко встречается в античной литературе.
Часть ученых при этом связываетэпиграфических саев
с царскими скифами Геродота, часть — с царскими
сарматами Страбона, фиксируемыми в 1 в. до н.э. в меж-
дуречье Днестра и Дуная. Учитывая все сказанное выше
и имея в виду тот факт, что царских скифов, кроме
Геродота, не знает ни один самостоятельный источ-
ник, можно быть уверенным в том, что саи — племя
сарматское.
В китайских источниках, начиная с ханьского
времени, хорошо известен народ сэ или сай, активный
участник событий, происходивших на юге Средней
Азии и в Северной Индии со II в. до н.э. Большинство
исследователей априори ставит знак равенства между
сэ (сай) и саками, видимо, бессознательно опираясь
на подобие звукового сходства этих этнонимов друг с
другом. Подобные основания нельзя признать в пол-
ной мере обоснованными, тем более, что для сэ (сай)
китайских авторов мы находим их европейских бра-
тьев под тем же именем, в середине 1 тыс. до н.э.
покинувших Северное Притяньшанье.
В культуре европейских саев обнаруживается боль-
шое количество аналогий с культурой народов древней
Средней Азии. Ограничусь одним примером. Сходство,
вероятно не случайное, обнаруживает с названиями,
локализующимися по обе стороны Тянь-Шаня, название
некрополя царских скифов (сарматов-саев) "Герр": стра-
ны и области Харайва, Хорезм, Хорасан и т.д. Однако,
наиболее близкие и, что особенно важно, являющиеся
гидронимами названия мы имеем в лице реки Герируд и
притока Инда реки Гарры. Но вернемся в Европу.
Племенем герров, вероятно, было население
Каменского городища, которое Б.Н.Граков считал сто-
лицей степной Скифии, ее административно-полити-
ческим, торгово-экономическим и культурным цент-
ром, не исключая возможности того, что оно могло
быть "основано самим Атеем". Современные исследо-
ватели считают этот памятник либо поселением ме-
таллургов-ремесленников (А.И.Тереножкин), либо се-
зонным городом-торжищем (С.Я.Ольговский), либо,
наконец, конгломератом нескольких разновременных
поселков (Н.А.Гаврилюк). Совершенно очевидно, что
еще одной важной функцией населения городища,
мимо которой прошли ученые, могло быть обслужива-
ние культа мертвых на кладбище в Герре. Колоссаль-
ный объем земляных и иных работ, с этим связанных,
постоянно требовал большого количества безотказ-
ных рабочих рук. Принудительный характер такого рода
деятельности более чем вероятен.
В аналогичном ключе должен, как мне кажется,
решаться и вопрос о скифах-земледельцах Геродота
(IV: 53). С последними, несомненно, следует связы-
вать появление во второй половине V в. до н.э. на
нижнем Днепре поселений, жители которых занима-
лись мотыжным земледелием и скотоводством. Скла-
дывается впечатление, что за процессом т.н. седента-
ризации кочевого населения степной Скифии может
скрываться насильственное крупномасштабное и бы-
строе переселение господствующим племенем цар-
ских скифов (сарматов) политически зависимого от них
населения, происхождение которого в настоящий мо-
мент не может быть определено более точно. Оттуда
же, вероятно, происходити депортированный на Днепр
ремесленный люд, в принудительном порядке осно-
вавший там Каменское городище и ставший извест-
ным Геродоту под именем герров.
Миграционное происхождение "царскихскифов"
вполне подтверждается и т.н. легендой о происхожде-
нии скифов, изложенной у Геродота (IV, 5-110). Анализ
ее двух вариантов приводит нас к выводу о том, что оба
они имеют, бесспорно, этногонический характер и
совершенно не связаны с модулем социального члене-
ния "скифского" общества и что "греческий" вариант
легенды принадлежит собственно эллинизированным
скифам, в то время как "скифский" вариант, предва-
ряемый, как известно, фразой о молодости скифов,
является "сарматским".
64
С.С.С.Р.
Более того, приведенное Геродотом (IV: 21-25)
описание т.н. ’’торгового" пути от скифов к аргиппеям
есть не что иное, как схема маршрута миграции саев
("царских скифов"), данная, правда, в противоположном
направлении, маршрута, действовавшего и в более ран-
нее время. Исходной точкой этого маршрута были "горы
высокие недоступные" (1V: 25), под которыми скрывает-
ся система Тянь-Шаня. Входе изложения тем же Геродо-
том (IV: 6) первой, "скифской" этногонической легенды
указаны названия двух родов, будто бы являющихся по-
томками Липоксая и Арпоксая: авхатов и катиаров. Пос-
ледние, в форме аухетов (эвхатов) и котиеровупомянуты
Плинием (H:VI:50:22) в списке племен, проживающих за
Яксартом-Сырдарьей, причем авхетов он знает и в Евро-
пе (Н: IV: 88). Параллелизм этноплеменной номенклатуры
скифских народов Средней Азии и Причерноморья под-
тверждается двойной локализацией племен палеев и
напеев, зафиксированных Плинием (H:VI:50:22) как на
Яксарте, так и в Европе.
Из такого решения следует еще один важный
вывод: скифы, отделившиеся от царских и обитавшие,
согласно Геродоту (IV:22, 23), у западной кромки каме-
нистой земли, должны быть помещены в Южном При-
уралье и идентифицированы с тамошним населением,
начиная со второй половины V в. до н.э. Этим, кстати,
еще раз подтверждается научная прозорливость
М.И.Ростовцева, выводившего памятники типа По-
кровских и Прохоровских курганов из мира иранских
культур Средней Азии.
В заключение кратко рассмотрим вопрос о ха-
рактере взаимоотношений внутри возникшего в Севе-
ром Причерноморье во второй половине V в. до н.э.
политического треугольника, включающего в свой со-
став Евросарматию, Боспор и Причерноморскую Ски-
фию. Центром сарматского государства (царства, им-
перии) можно считать степные районы Днепровского
Левобережья, где наблюдается наибольшая концент-
рация курганов с катакомбными захоронениями. Вос-
точная ее граница, как сообщает Геродот, доходила
местами доДона (IV:20). На западе сарматы уже к концу
V в. до н.э.проникают в районы междуречья Днестра и
Дуная, о чем свидетельствует появление там типичных
катакомб. Последних нет, однако, ни в Крыму, нив округе
Елизаветовского городища на Дону, где в равной степе-
ни наблюдается полное господство погребальной тради-
ции, типичной для предшествующего времени. Есть все
основания считать, что крымские захоронения принад-
лежат скифам-кочевникам Геродота, т.е. собственно
скифам. Свидетельство историка (IV, 19) о том, что ко-
чевники живут между реками Пантикап и Герр, относит-
ся, очевидно, только к самому началу сарматской эпохи.
Отсутствие характерных, в виде грунтовых ям и камен-
ных конструкций, скифских погребений к северу от
Перекопа говорит за то, что очень скоро скифам был
полностью закрыт доступ в приднепровские степи.
Сами же "сарматы" (царские скифы), в полном соот-
ветствии с сообщением Геродота (IV:20), могли сво-
бодно проникать в Крым, о чем говорят редкие, прав-
да, катакомбы, найденные в районе Сиваша.
Но удивительно другое. Наиболее крупная тер-
риториальная единица, оставшаяся у скифов, Крым,
который, казалось бы, должен быть насыщен погребе-
ниями V-IV вв. до н.э., не идет ни в какое сравнение,
скажем, с территорией Нижнего Приднепровья. Един-
ственным районом, плотно заселенным скифами, яв-
ляется Керченский полуостров, принадлежащий, од-
нако, Боспору. Более или менее значительные локаль-
ные скопления скифских захоронений, фиксирующие-
ся в Предгорном и Западном Крыму, также "привяза-
ны" к центрам античного Херсонеса. Отсюда мы впра-
ве заключить, что памятники "классической" Скифии,
которые могли бы адекватно соответствовать реаль-
ному населению самостоятельного государства, оста-
ются нам неизвестны.
Эти выводы вполне подтвердил и проделанный
Ю.А.Виноградовым топохронологический анализ круп-
ных скифских курганов, расположенных в ближайших
окрестностях боспорских городов, прежде всего Пан-
тикапея. Исследователь считает, что "курганы племен-
ной аристократии позволяют судить о контактах данно-
го античного центра с... варварскими племенами... на
самом высоком уровне". Верно, позволяют. Другой
вопрос — хотим ли мы этой возможностью сполна по-
льзоваться?
Где проходит принципиальная грань, отделя-
ющая уровни взаимодействия высокоразвитой осед-
лой цивилизации и кочевой культуры? Меру контактов
— от меры политического симбиоза? Меру параллель-
ного существования автономных структур—от меры их
слияния в рамках единого государственного организ-
ма? На мой взгляд, уже Боспор времени Археанакти-
дов был ближе ко второму, нежели к первому. Начиная
же в 438 г. до н.э. — времени перехода власти в руки
скифской (Ю.М.Десятчиков) династии Спартокидов —
уверенно можно говорить о создании в Северном При-
черноморье (Восточный Крым, Тамань и дельта Дона)
единого централизованного скифо-греческого Бос-
порского царства. Таким образом, красивая идея о
"классической" Скифии, очевидно, есть историогра-
фический миф. Один из тех, на которых во многом
зиждется отечественная скифология.
Резюмируя вышесказанное, я хотел бы в заклю-
чение выдвинуть следующий тезис. В историографии
уже достаточно подробно разработана концепция от. н.
кочевых империях. Государственные образования по-
добного типа были обычной в Старом Свете в эпоху
древности и средневековья формой реализации воен-
ного превосходства кочевых союзов над высокоразви-
тыми оседлыми цивилизациями. Типичным примером
такой кочевой империи может служить, очевидно, и
Боспор — скифо-греческое государство в Северном
Причерноморье. Мощным внешним фактором, катали-
зовавшим процессы политического, экономического и
культурного симбиоза скифской и греческой культур,
приведшего к образованию жизнеспособного долгов-
ременного государства, явилась сарматская угроза
второй половины V-IV вв. до н.э. в лице среднеазиат-
ских саев.
Список литературы
Граков Б.Н. 1971. Скифы. М.
Виноградов Ю.А. 1990. Осособенности греко-варвар-
ских взаимоотношений на Боспоре в VI-III вв. до
н.э. Автореф. канд. дисс. Л.
Виноградов Ю.А., Марченко К.К. 1991. Северное При-
черноморье в скифскую эпоху. Опыт периодиза-
ции истории. // СА — 1.
Исмагилов Р.Б. Сарматское окно в Европу. // Стерли-
тамакский археологический сборник. Вып. 1 (в
печати).
Марченко К.К. 1991. Греки и варвары в Северо-Запад-
ном Причерноморье. VII-I вв. до н.э. Автореф.
докт. дисс. Л.
65
Петербургский археологический вестник № 6 1993
.Мачинский Д.А. 1971. О времени первого активного вы-
ступления сарматов в Приднепровье по свидетель-
ству античных письменных источников. //АСГЭ—13.Л.
Смирнов К.Ф. 1984. Сарматы и утверждение их полити-
ческого господства в Скифии. М.
Спицын А.А. 1911. Скифы и Гальштатт. // Сборник архе-
ологических статей, поднесенных графу А.А.Боб-
ринскому в день 25-летия председательства его в
Императорской Археологической Комиссии. СПб.
Vinogradov Ju.A., Marcenko К.К. 1989. Das nordliche
Schwarzmeergebiet in der scythischen Epoehe. Peri-
odisierung der Geschichte. // Klio. 71.2.
Marcenko K.K., Vinogradov Ju. A., 1989. The Scythian period
in the northern Black Seas region (750-250 B.C.). //
Antiquity. 63.
6
с.с.с
Ю* А. Виноградов
О РИТОНАХ ИЗ КУРГАНА КАРАГОДЕУАШХ
В 1888 г. при раскопках кургана Карагодеуашх
Прикубанье) Е. Д. Фелицыным были открыты три се-
ребряных ритона1. Они находились в главной (запад-
<ой) погребальной камере склепа, где было соверше-
<о захоронение мужчины с весьма богатым сопровож-
дающим инвентарем. В состав его входил и многочис-
1енный набор оружия: два колчана по50 и 100 наконеч-
4иков стрел, 12 железных наконечников копий и корот-
кий меч с обложенной золотом рукоятью (Лаппо- Дани-
левский, Мальмберг 1894: 10-11). Обилие предметов
вооружения, или, иными словами, воинская принад-
лежность погребенного, как представляется, имеет
немалое значение для понимания сюжета, изображен-
ного на большом ритоне.
Прежде чем обратиться к трактовке этого сюже-
та, уместно будет обратить внимание на условия на-
ходки и особенности (типологические, орнаменталь-
ные) всех трех ритонов. Два сравнительно небольших
сосуда были обнаружены в северо- западном углу ка-
меры, они были крестообразно положены друг на дру-
га в большом медном блюде. Недалеко от них был
найден и самый крупный ритон, лежавший на медной
доске или ’’щите" (Лаппо-Данилевский, Мальмберг
1894:10). Здесь же находился набор посуды для питья
вина —серебряные килики, скифос, серебряные киаф
и ситечко с ручкой в виде лебединой головки, а также
остродонная амфора2.
Первый самый маленький ритон имеет длину 35,4
см, диаметр по венцу 7,5 см и объем, если его рассчиты-
вать по формуле объема конуса, около 0,52 л. Сосуд
достаточно скромно орнаментирован — в верхней части
неширокой полосой гравированных пальметок и на око-
нечности навершием в виде бараньей головы (рис. 1).
Второй, средний по размерам (длина — 47 см,
диаметр по венцу — 8,5 см, объем — около 0,9 л), укра-
шен более богато. Юн имеет два фриза, верхний
изображает сцену терзания, нижний — четырех во-
доплавающих птиц. (рис. 2).
Третий, самый крупный по размерам ритон
(длина —62,2 см, диаметр — 14,7 см, объем — 3,52
л), имел и самую пышную орнаментацию.
Вверху представлена гирлянда из ветки аканфа с
завитками, оканчивающимися цветами и листьями кал-
© Ю.А.Виноградов, 1993 — ПАВ № 6, с. 66-71
лы и лотоса. Ниже располагается главный фриз с
давно ставшим хрестоматийным изображением
всадников. Следующие два фриза сверху и снизу
разделены полосами ов; первый изображает четы-
рех водоплавающих птиц, второй представляет со-
бой ряд пальметок. Под пальметками расположен
лавровый венок, после которого вся нижняя поверх-
ность ритона покрыта чешуйчатым или,’скорее,
перистым орнаментом.
Рассмотренные ритоны, несмотря на разли-
чия в размерах и орнаментации, относятся к одному
типу, который М. И. Максимова условно назвала
скифским (Максимова 1956: 220). Общепринято, что
эти сосуды являлись культовыми. Второй характер-
ный тип культовых сосудов скифской эпохи — се-
ребряные кубки округлой формы со слегка отогну-
тым горлом. Как выясняется, при всей близости
последних по форме и набору декоративных моти-
вов, ни один из них не повторяет другого (Мелюкова
1979: 187; Грач 1984: 101). Еще в большей степени
это характерно для ритонов — даже в случае их со-
вместного обнаружения они заметно различают-
ся по размерам, особенностям орнаментации, а
порой и типологически. Эта картина выявляется уже
в Келермесе, где найден серебряный ритон скиф-
ского типа с интереснейшими гравированными
изображениями (Максимова 1956), а также ритон
другого типа (Галанина 1991: 16-20: рис. 2: 2-4),
который М. И. Максимова сближала с керамически-
ми формами Каппадокии (1956: 215). В Семибрат-
нем кургане найдены два схожих, но отнюдь не тож-
дественных золотых ритона и знаменитый большой
серебряный сосуд, украшенный на конце протомой
козла, который отличается от двух первых еще и
типологически (Артамонов 1966:33: рис. 58; 34: рис.
59: табл. 117, 119). Два различных по типу ритона
найдены в Куль-Обе (Артамонов 1966: табл. 250,
251), по размерами орнаментации —в Таймановой
могиле (Б'щзшя 1971: 50; Ильинская, Тереножкин
1983: 146). Показательна в этом отношении и срав-
нительно недавняя находка двух ритонов в 4-м Уляп-
ском кургане, один из них—с полосой геометричес-
кого орнамента и скульптурным изображением го-
ловы льва на конце, второй — со сценами гиганто-
махии и протомой Пегаса (Анфимов 1987: 139 сл.,
67
Петербургский археологический вестник № 6 1993
144- 147; Шедевры древнего искусства Кубани 1987:
104-105, ii 100,101: табл. XV-XVI, XXI -XXII). Отмеченное
разнообразие, на мой взгляд, в высшей степени по-
казательно, оно, разумеется, не случайно и должно
было как-то мотивироваться в сознании древнего на-
селения Скифии и Прикубанья. Реконструкция этих
представлений — дело чрезвычайно трудное и риско-
ванное, но, возможно, именно ритоны из Карагодеу-
ашха позволят приблизиться к их пониманию.
Как уже говорилось, эти сосуды различаются по
размерам и орнаментации. Первый (самый малень-
кий) имеет стилизованный растительный орнамент,
второй (средний)—анималистический, третий (самый
крупный) — тот и другой, дополненный главной здесь
антропоморфной темой. В общем, последний ритон по
своей изобразительной системе представляет собой
как бы "конспект" двух первых, нос весьма существен-
ным дополнением. Подобная конспективность, сжа-
тость изображений на некоторых предметах греко-
скифской торевтики не может считаться уникальной.
Д. А. Мачинский удачно указал на пектораль из Боль-
шой Близницы, которая в одном ярусе повторяет ос-
новные элементы изображений трех ярусов пекторали
из Толстой Могилы (Мачинский 1978а: 145).
Еще М. И. Ростовцев отмечал, что карагодеуашх-
ские ритоны (ритоны, а не один ритон!) "представляют
огромный научный интерес, не меньший, чем знаме-
нитая чертомлыкская ваза, куль-обский сосуд и другие
памятники с реалистическими изображениями ски-
фов" (Ростовцев 1913: 1). И хотя ни сам он, ни тем
более другие исследователи не рассматривали эти на-
ходки в комплексе, уделяя внимание лишь главному
фризу большого ритона, приведенное его суждение
принципиально верно. Ритоны из Карагодеуашха дей-
ствительно сопоставимы со знаменитыми произведе-
ниями греко-скифской торевтики, при этом с такими,
которые несут наиболее сложную, расчлененную по
мотивам орнаментальную и семантическую систему —
амфора из Чертомлыка, пектораль из Толстой Могилы.
Трактовке этих памятников посвящены работы Е. Е.
Кузьминой, Д. А. Мачинского, Д. С. Раевского и др. При
всей несхожести подходов к конкретным объектам
исследователи едины в том, что на каждом из них пред-
ставлены три группы изображений: во-первых, расти-
тельный орнамент, затем т. н. сцены терзания живот-
ных и, наконец, сцены с изображением людей и до-
машних животных. Каждая из выделенных групп несет
специфическую семантическую нагрузку. Д. А. Мачин-
ский высказал предположение, что эта трехчленность
является отражением представления о трех мирах —
одном земном и двух неземных (Мачинский 1978:240),
и это вполне допустимо, поскольку скифская косми-
ческая модель по преимуществу воплощается в троич-
ных структурах (Раевский 1985: 190).
Растительный орнамент на названных предметах
обычно расматривается как отражение образа миро-
вого древа, соединяющего мир людей с миром "иным"
(Раевский 1985: 200; Мачинский 1978а: 133, 144-145),
и для такой трактовки есть все основания. На караго-
деуашхских ритонах растительный орнамент не осо-
бенно пышен; на первом он вообще сводится к фризу
пальметок, на третьем фриз пальметок дополнен поло-
сой более пышного орнамента по краю. Трактовка пос-
леднего в указанном русле вполне допустима. Показа-
тельно, что в отношении растительного орнамента
обивок талаевского ритона А. И. Манцевич отмечала
сходство по стилю и технике с декором чертомлыкской
амфоры (Манцевич 1957: 162). Подобные переклички
можно усматривать в верхнем фризе растительного
орнамента большого ритона, т. е. именно его можно
рассматривать как отражение идеи мирового древа.
Фриз пальметок, вероятно, предпочтительней тракто-
вать в плане связи с представлениями о подземном,
хтоническом мире. В этом, очевидно, и заключается
основной смысл и ритуальное назначение малого ка-
рагодеуашхского ритона.
На втором ритоне из Карагодеуашха представ-
лены два фриза изображений. На верхнем, более круп-
ном, выгравирована сцена терзания оленя барсами и
оленя дьвом, сходство которой с группой животных на
верхней полосе чертомлыкского горита В. К. Мальм-
бергу казалось поразительным (Лаппо-Данилевский,
Мальмберг 1894: 143). Эту сцену, скорее всего, следу-
ет рассматривать в ряду типичных для скифо-сибир-
ского звериного стиля тем "благостноготерзания", как
ихопределил Д. А. Мачинский (1978: 233; он же 1978а:
132). Сцена терзания кошачьим хищником, хищной
птицей или грифоном оленя или лошади, очевидно,
была связана с "мифологизированными представле-
ниями о вечной и необходимой смене солнца и луны,
дня и ночи, тепла и холода, жизни и смерти" (Мачин-
ский 1978а: 132).
Второй (меньший) фриз на том же ритоне состо-
ит из изображений водоплавающих птиц. Д. С. Раев-
ский, учитывая многочисленность подобных изобра-
жений на предметах скифской торевтики, в особен-
ности на ритуальных сосудах, справедливо полагает,
что образ водоплавающей птицы в скифском мире был
устойчивым религиозным символом. По его мнению,
индоиранская религиозная традиция позволяет рас-
сматривать этот символ как характерный для телесно-
го мира, противопоставляемого высшему миру, миру
богов (Раевский 1977: 59-60). Приведенные рассужде-
ния нужны Д. С. Раевскому для того, чтобы видеть в
одном из всадников, изображенных на большом рито-
не, Таргитая, божество, так сказать, среднего уровня
(Раевский 1977: 61). Однако эта трактовка не вполне
убедительна и, вероятно, могут быть найдены другие
объяснения. В этой связи укажу на достаточно тради-
ционное для нашей науки отнесение изображений во-
доплавающих птиц и рыб на шаровидных серебряных
сосудах, как, впрочем, и самих серебряных сосудов, к
почитанию Великой малоазийской богини или Афро-
диты Урании (Ростовцев 1913:16; пр. 2; 44: пр. 1; он же
1914: 83-84; Онайко 1970: 37). Именно в таком плане
хотелось бы трактовать систему изображений на сред-
нем карагодеуашхском ритоне.
На главном фризе последнего, самого крупного
ритона изображены два обращенных друг к другу всад-
ника3. Оба облачены в скифскую одежду. У левого всад-
ника в правой руке изображен ритон, в левой, как при-
нято считать, копье или скипетр. Правый всадник под-
нял правую руку в жесте адорации. Под ногами обеих
лошадей лежат трупы обезглавленных врагов; между
крупами изображено широколиственное дерево.
М. И. Ростовцев в 1913 г. с подачи Е. М. Придика
(1912:17) трактовал это изображение каксцену инвес-
титуры — вручение божеством власти царю (Ростов-
цев: 1913: 5 сл.). В своих построениях М. И. Ростовцев
опирался на известные сасанидские рельефы, кото-
рые действительно внешне схожи с изображением на
карагодеуашхском ритоне, но все-таки отстоят от него
во времени на 500-600 лет. Этотхронологический раз-
рыв как будто мало смущал исследователя, и в после-
дующих работах идея о монархической власти в Ски-
фии казалась ему бесспорной (Ростовцев 1918: 74; он
же 1925: 368; он же 1990: 193). Если эта идея и не
нашла безусловной поддержки среди советских уче-
ных, то трактовка изображения на ритоне как сцены
инвеституры царя богом все-таки стала почти общеп-
С.С.С.Р.
1
1.	Малый ритон из кургана Карагодеуашх
2.	Изображения на среднем ритоне
3.	Изображения на большом ритоне
Петербургский археологический вестник № 6 1993
69
ринятой. Опять же вслед за М. И. Ростовцевым инвес-
титура трактуется как мистическое приобщение к влас-
ти посредством вкушения священного напитка, что
связывает ее с мистериями Митры (Блаватский 1974:
39,42; Бессонова 1983: 116). Споры ведутся разве что
относительно атрибуции представленного здесь бо-
жества — Папай (Гайдукевия 1949: 130), Папай или
Гойтосир (Бессонова 1983: 116), Таргитай (Раевский
1977: 61).
Все так или иначе рассматривавшие ритон из
Карагодеуашха шли ставшим традиционным путем
внешних сопоставлений, не уделяя должного внима-
ния некоторым важным деталям сделанных здесь изоб-
ражений. Принципиально верное направление поиска,
на мой взгляд, избрал болгарский исследователь И.
Маразов. Он акцентирует внимание на изображениях
обезглавленных тел под ногами лошадей и, отдав дань
традиционной трактовке о связи сцены с идеей цар-
ской власти и т. п., сопоставляет ее со свидетельством
Геродота (IV, 66), в котором говорится, что только от-
личившиеся в бою воины получали от предводителя
чашу вина. Таким образом, всю сцену можно понимать
как прославление наиболее отличившегося воина (Ма-
разов 1978: 18). Вывод, на мой взгляд, верный, но
недостаточный.
И. А. Левинская и В. Ю. Зуев, комментируя недав-
но опубликованную статью М. И. Ростовцева "Иран-
ский конный бог и Юг России’’, также отказываются от
внешних сопоставлений изображений на ритоне (Рос-
товцев 1990: 198 сл., ком. 5). Все они, на их взгляд,
спорны и недостаточны. Авторы комментария удачно
указывают, что сам М. И. Ростовцев полагал, что без
иранских параллелей данную сцену естественнее все-
го было бы истолковывать, "как сцену адорации царя
или князька (скипетр и ритон) одним из его вассалов
или подданных" (Ростовцев 1913: 3). Убедительно об-
рисована ими и социально- психологическая обста-
новка в России, когда идея о монархической власти
божьей милостью была актуальна (Ростовцев 1990:
199). Соглашаясь с И. А. Левинской и В. Ю. Зуевым в
критической части, не могу признать удачным их стрем-
ление принизить значимость сцены на ритоне из Кара-
годеуашха, сведя ее почти к изображению встречи
начальника с подчиненным. Сама семантическая слож-
ность орнаментации сосуда, ее сзязь с системой деко-
ра двух других ритонов свидетельствует о недостаточ-
ности такого понимания. Даже априорно можно пред-
положить, что смысл изображения на главном фризе
связан с неким человеческим деянием, имеющим
сверхчеловеческое, если можно так выразиться, кос-
мическое значение.
Как писал М. И. Ростовцев, "уже на первый взгляд
сцена производит впечатление ритуальной, а не ре-
алистической" (Ростовцев 1913:3). И это, безусловно,
так. Главная фигура сцены — конечно, левый всадник.
К нему обращен жест адорации, он же в руках имеет
какие-то атрибуты, принципиально важные для пони-
мания смысла изображенного. В правой руке — ритон,
с этим согласны все исследователи. А вот в левой руке
всадника видят скипетр или копье. В отношении ски-
петров необходимо признать, что в реалиях скифо-
сарматской археологии это вещь весьма загадочная —
известные топорики- скипетры с изображением на
ритоне не имеют ничего общего (Ильинская 1965), а
"скипетр царицы" из Куль-Обы при ближайшем рас-
смотрении оказался серебряным веретеном (Яковен-
ко 1974: 88). Аналогию "длинному скипетру" в левой
руке всадника (Придик 1912: 169: пр. 5; Ростовцев
1913: 3) видели в двух резных деревянных жезлах с
серебряными украшениями, найденных в Куль-Обе
(ДБК табл. XXVII: 1, 2). Но эти предметы с петельками
для крепления, скорее всего, служили ручками от по-
гребальных носилок (Толстой, Кондаков 1889: 90).
Исходя из изложенного, можно признать, что,
хотя верхний и нижний края изображенного на ритоне
предмета видны неотчетливо, все-таки более оправ-
данно видеть в нем копье (Артамонов 1961: 73). Всад-
ник держит копье в левой руке, явно острием вниз,
верхний его край входит во фриз растительного орна-
мента, вероятно, ассоциирующегося с мировым дре-
вом. Все эти детали, конечно, не случайны, художник-
торевт как будто стремился показать, что копье явля-
ется не только средством достижения воином славы и
почестей, но и их символом, предметным воплощени-
ем почти сверхчеловеческой их значимости.
Хорошей аналогией этой сцене, на мой взгляд,
является изображение на золотом колпачке из Курд-
жипса. Попарно стоящие воины держатся за копье,
повернутое острием вниз, в руке у правого меч, у ле-
вого—отрубленная голова (Галанина 1980: 93). Обез-
главленные тела, как уже говорилось, изображены на
карагодеуашхском ритоне.
Эти особенности изображений вводят нас в во-
инский быт варварских племен с характерными для
них жестокими обрядами (см. Ельницкий 1977:230 сл.).
Прекрасное описание кровавых обрядов скифов со-
держится в труде Геродота, среди них выделю обычай
приносить предводителю головы убитых в битве вра-
гов (IV: 616 1) и делать чаши из черепов (IV: 65). Важ-
нейшее значение имеет обряд поклонения изображе-
нию Ареса — древнему железному акинаку, который
водружали на специально приготовленной куче хво-
роста, приносили жертвы, в том числе и поливали кро-
вью убиваемых пленных (IV: 62). А. Ю. Алексеев пока-
зал, что этот обряд выходит за рамки чисто воинских
кул ьтово- обряди ых устан овле н и й, связы вает их с пред-
ставлениями о плодородии и рождении людей, с над-
земной и воздушной сферами жизни (Алексеев 1980:
45). Нельзя полностью исключать того, что в среде
меотских племен божественные почести воздавались
не мечу, а копью. Изображение на упоминавшемся
курджипском колпачке как будто свидетельствует об
этом. Весьма интересны в этом плане и свидетельства
Квинта Курция Руфа о том, что послы закаспийских
скифов, прибывшие к Александру Македонскому, на-
звали копье среди даров, данных их народу богами (VII:
8, 34), а царица амазонок при встрече с Александром,
цель которой была отнюдь не военной, держала в руке
два дротика (VI: 5, 26).
Связь ритонов с мужской, воинской субкульту-
рой, на мой взгляд, очевидна. Эта связь подтвержда-
ется и тем, что при всей малочисленности на них ан-
тропоморфных изображений здесь все-таки преобла-
дают батальные сцены, на что обратил внимание еще
М. И. Ростовцев (1914: 84). В подтверждение приве-
дем изображения сражений на ритоне из Керчи (При-
дик 1912: 173 сл.: табл. IV-V; Маразов 1978: 44-46),
упоминавшемся уляпском сосуде4 и сцену, так сказать,
после битвы на ритоне из Карагодеуашха.
Смысл этих батальных сцен вряд ли уместно сво-
дить исключительно к прославлению воинской доб-
лести, восхвалению славных побед над врагами, что
само по себе, конечно, важно. Рискну высказать пред-
положение, что победа здесь понималась не как цель,
а, скорее, как средство достижения чего-то еще боль-
шего. В этой связи укажу еще на один ритон с антро-
поморфной сценой; это сосуд из Мерджан, на золотой
обкладке которого изображен всадник с ритоном в
руке, приближающийся к богине, которая сидит на
троне (Ростовцев 1913: 133 сл.: табл. X-XI; Артамонов
: 77: табл. 331). Этот сюжет в свою очередь входит
огочисленный круг изображений скифов, чаще
дых, которые стоят перед сидящей богиней. Его
ю видеть на золотых штампованных бляшках, про*
цящих из некоторых погребений скифской знати,
же на сахновской пластине (Бессонова 1983: 98-
. С. С. Бессонова трактует сюжет несколько рас-
шато, как сцену ’’приобщения” героя богине (Бес-
ва 1983: 106). Д. С. Раевский более определенно
рит об изображении здесь сакрального брака царя
гиней (Раевский 1977: 94- 101). Важные атрибуты
Iной церемонии — ритон в руке мужского персона-
зеркало в руке богини; последнее, правда, харак-
ю для Скифии, но не для Прикубанья — богини на
>не из Мерджан и золотой пластине женского го-
югоубора из Карагодеуашха изображены без зер-
Д. С. Раевский, развивая идею М. И. Ростовцева,
1гает, что изображения сцен сакрального брака слу-
и, чтобы еще раз подтвердить божественность царя,
держать идею богоданности царской власти в Ски-
(Раевский 1977:101). Однако сравнительная много-
1енность подобных изображений в находках из прак-
>ски синхронных скифских ’’царских" курганов застав-
гусомниться в правомерности такого вывода и гово-
> скорее об идее богоданности власти царского рода,
монарха. Для Прикубанья вряд ли допустимо и такое
дположение. Сакральный брак здесь уместнее свя-
атьс идеей плодородия, гарантии естественного хода
природных циклов, весеннего возрождения природы и т.
п. (Раевский 1977: 101).
Возвращаясь к карагодеуашхскому ритону и
кратко резюмируя сказанное, можно признать, что
левый всадник изображен здесь в тот момент, когда
совершил славные подвиги (тела обезглавленных вра-
гов), этим заслужил достойные его почести (жест адо-
рации правого всадника) и теперь намерен исполнить
главную цель — вступить в священный брак с богиней
(ритон в руке). ПраваС. С. Бессонова, когда пишет, что
в погребениях скифской знати идея сакрального брака
выражалась через захоронения женщины — "жены или
наложницы, которая имела какое-то отношение к куль-
ту могущественного женского божества” (Бессонова
1983: 115). Курган Карагодеуашх в этом отношении
вообще очень показателен. Как известно, в первой его
камере было открыто погребение женщины, от голов-
ного убора которой сохранилась золотая пластина с
интереснейшими изображениями в три ряда. В ниж-
нем ряду представлена богиня, окруженная различны-
ми персонажами; один из мужчин, что очень показа-
тельно, протягивает ей ритон (Лаппо-Данилевский,
Мальмберг 1894: табл. Ill, I; Ростовцев 1913: 14: табл.
II, I; Артамонов 1966:75: табл. 318). В целом это изоб-
ражение можно рассматривать как "небесную свадь-
бу" (Бессонова 1983: 109), иными словами, как завер-
шение сюжета, начатого сценой на главном фризе
большого ритона из того же кургана.
Д. Фелицын, правда, полагал, что здесь были найде-
ны 4 ритона — 2 целых и 2 в обломках. Однако В. К.
Мальмберг убедительно показал, что их было 3;
отмеченные обломки относятся к одному крупному
ритону (Лаппо-Данилевский, Мальмберг, 1894, с.
140). Это исправление ни у кого не вызывало и не
вызывает сомнения.
то херсонесская амфора группы 1 - А-2 по С. Ю. Мона-
хову, которую он относит к третьей четверти IV в. до
н. э. (Монахов 1989:49; см. также: 146: табл.). Дату
возведения кургана Карагодеуашх А. Ю. Алексеев
определяете пределах340/330-275г.дон.э. (Алек-
сеев 1984:72,74). Сучетом новой датировки амфо-
писок литературы
эксеев А. Ю. 1980. О скифском Аресе // АСГЭ—21.
эксеев А. Ю. 1984. О месте ЧертомлыксКого кургана
в хронологической системе погребений скифской
знати IV-III вв. до н. э. // АСГЭ—25.
фимов Н. В. 1987. Древнее золото Кубани. Краснодар.
тамонов М. И. 1961. Антропоморфные божества в
религии скифов // АСГЭ—2.
тамонов М. И. 1966. Сокровища скифских курганов.
Прага-Л.
ссонова С. С. 1983. Религиозные представления
скифов. Киев.
1з1ля В. I. 1971. Досл!дження Гайманово! Могили //
Археолопя—I.
аватский В. Д. 1974. Сцена инвеституры на караго-
деуашхском ритоне // СА—1.
йдукевич В. Ф. 1949. Боспорское царство. М.-Л.
ланина Л. К. 1980. Курджипский курган. Л.
Ланина Л. К. 1991. Контакты скифов с ближневосточ-
ным миром (по материалам Келермесских курга-
нов) // АСГЭ—31.
ры нижняя хронологическая граница, безусловно,
предпочтительней.
3 С. С. Бессонова полагает, что композиция была повто-
рена дважды, поскольку на прорисовке видны ноги
еще двух лошадей (1983: 115). Это абсолютно не-
верно. Задние ноги лошадей перекрывают друг
друга, и у художника А. Д. Раевского, автора прори-
совки, не было иной возможности дать развертку
изображения.
4 На ритоне из Уляпа, безусловно, изображена сцена
битвы богов с гигантами. Однако в варварской
среде смысл изображений мог быть осмыслен по-
своему.
Грач Н. Л. 1984. Круглодонные серебряные сосуды из
кургана Куль-Оба // ТГЭ—24.
Ельницкий Л. А. 1977. Скифия евразийских степей.
Новосибирск.
Ильинская В. А. 1965. Культовые жезлы скифского и
предскифского времени // Новое в советской ар-
хеологии. МИА— 130.
Ильинская В. А., Тереножкин А. И. 1983. Скифия VII-IV
вв. до н. э. Киев.
Лаппо-Данилевский А. С., Мальмберг В. К. 1894. Древ-
ности кургана Карагодеуашх. // МАР—13.
Максимова М. И. 1956. Ритон из Келермеса// СА—25.
Манцевич А. П. 1957. Ритон Талаевского кургана. //
История и археология древнего Крыма. Киев.
Маразов И. 1978. Ритоните в древна Тракия. София.
Мачинский Д. А. 1978. О смысле изображений на чертом-
лыцкой амфоре // Проблемы археологии—2. Л.
Мачинский Д. А. 1978а. Пектораль из Толстой Могилы
и великие женские божества Скифии // Культура
Востока. Древность и раннее средневековье. Л.
Петербургский археологический вестник № 6 1993
71
Мелюкова А. И. 1979. Скифия и фракийский мир. М.
Монахов С. Ю. 1989. Амфоры Херсонеса Таврического
IV-II вв. до н. э. Саратов.
Онайко Н. А. 1970. Античный импорт в Приднепровье и
Побужье // САИ. Д 1—27.
Придик Е. М. 1912. Два серебряных ритона из коллек-
ции Императорского Эрмитажа // ЗООИД—30.
Раевский Д. С. 1977. Очерки идеологии скифо-сакских
племен. М.
Раевский Д. С. 1985. Модель мира скифской культуры. М.
Ростовцев М. И. 1913. Представление о монархической
власти в Скифии и на Бослоре // ИАК—49.
Ростовцев М. И. 1914. Воронежский серебряный сосуд
// МАР-34.
Ростовцев М. И. 1918. Эллинство и ирансгво на юге России. Пг.
Ростовцев М. И. 1925. Скифия и Боспор. Л.
Ростовцев М. И. 1990. Иранский конный бог и юг России
// ВДИ—2. (с комм. В.Ю.Зуева и И.А.Левинской)
Толстой И., Кондаков Н. 1889. Русские древности в
памятниках искусства. Вып. II. Древности скифо-
сарматские. СПб.
Шедевры древнего искусства Кубани. 1987. Каталог
выставки. М.
Яковенко Э. В. 1974. Оофи Схщного Криму в V-III ст. др н. е. Кив.
С.С.С.Р
А. Ю. Алексеев
УНИКАЛЬНЫЕ УКРАШЕНИЯ КОНСКОЙ УЗДЫ ИЗ
АЛЕКСАНДРОПОЛЬСКОГО КУРГАНА
Каждое скифское "царское" захоронение явля-
гся неповторимым по своей значимости источником,
э и в ряду этих уникальных памятников есть один,
анимающий, как представляется, особое место —
пександропольский курган. Присутствие в его ком-
пексе некоторых необычныхэлементов, выделяющих -
1 из репертуара скифских изделий второй половины
' в. до н. э. и несколько нарушающих представления
5 их традиционном художественном оформлении,
аходило объяснение в относительно более поздней
ате захоронений, ограниченной в свое время М. И.
остовцевым рамками первой половины III в. до н. э.
эостовцев 1912: 149). Удревнение чернолаковой пик-
иды из первичной могилы, послужившей основанием
гой датировки, а также даты греческих амфор и неко-
эрых серийных украшений свидетельствуют о несо-
ненной синхронности александропольского комплек-
а скифским "царским" курганам второй половины IV
до н. э. (Алексеев 1986). Но в соответствии с этой
овой датой странности вещевого набора александро-
эльских погребений оказываются не устраненными,
, напротив, еще более очевидными.
Одним из таких необычных элементов является
абор украшений узды из древнейшей (первичной)
энской могилы, где была захоронена всего одна ло-
адь: наносник (или нахрапник) в виде протомы лоша-
и на пластинчатом основании, четыре золотых фала-
а с изображениями животных, два фалара-розетки
)ис. 1), украшавшие нащечные ремни оголовья (ДГС
абл. VII: 1,3, 4, 6; Ростовцев 1926: табл. I). В 1932
почти все находки из Александропольского кур-
ана вместе с некоторыми другими скифскими кол-
екциями Эрмитажа были переданы в Харьковский
сторический музей. При эвакуации музея во вре-
я Великой Отечественной войны часть из них не-
омненно погибла. В Эрмитаже в настоящее время
ранятся лишь наносник и фалар-розетка. Оценка
тих изделий как нехарактерных для скифского ху-
ожественного стиля давалась обычно лишь в об-
(их чертах. Только М. И. Ростовцев в одной из
воих работ — в статье о сарматских и индо-скиф-
ких древностях — рассмотрел их более подробно
эостовцев 1926).
А. Ю.Алексеев, 1993 - ПАВ № 6, с. 72-75
Для понимания значения этого набора в целом
чрезвычайно важен характер размещения фаларов на
нащечных ремнях. Из отчета о раскопках следует, что
"подле уха" справа находилась бляха с изображением
хищной птицы (сокола), "подле рта" —лев с маленькой
птичкой; на левом ремне соответственно были поме-
щены фалары с изображением быка и гиппокампа. Эта
схема размещения описана в тексте ДГС, но на табли-
це в атласе, да и в других изданиях, в том числе в
указанной статье М. И. Ростовцева, они расположены
произвольно. Примечательно, что фалары правой сто-
роны были снабжены с оборота припаянной золотой
петлей, к фаларам же левой стороны были прикрепле-
ны при помощи двух заклепок серебряные петли.
Что касается наносника в виде протомы лошади,
то в наборах узды Причерноморской Скифии он оче-
видных аналогий не имеет. Ближайшие соответствия
— это находки распределителей ремней конского ого-
ловья в виде лошадиных головок (без пластинчатого
основания) с территории Малой Азии и Ирана, относя-
щиеся к ахеменидской эпохе (Hauptmann, 1983: рис.
6). В данном случае очень характерной является одна
деталь — грибовидный столбик на голове, передаю-
щий, видимо, небольшой султанчик из перевязанной
челки, украшение, нехарактерное для скифских лоша-
дей, если судить по изделиям причерноморской то-
ревтики, но известное у персидских.
Репертуар представленных на фаларах живот-
ных лишь отчасти соответствует обычному бестиарию
эллино-скифского искусства IV в. до н. э. Если хищная
птица, лев, гиппокамп часто встречаются на предметах
причерноморской торевтики, то бык —редкий персо-
наж зооморфных композиций. Еще более необычно
выглядит иконография этих существ, чуждая традици-
ям восточноевропейского искусства раннеэллинисти-
ческого времени, где птица обычно представлена па-
рящей или клюющей добычу, лев присутствует в сце-
нах терзания (но никогда в паре с ним не выступает
птица) или изображен слегка припавшим к земле с
вытянутыми вперед лапами, бык никогда не изобра-
жался стоя с передней поднятой ногой. Правда, в гре-
ческой глиптике встречаются животные в позах, близ-
ких александропольским: сидящая вертикально хищ-
ная птица (Richter 1930: pl. ИХ: fig. 189, 191, 192; Furt-
wangler 1900: Taf. ХПГ.ЗЗ), бык с повернутой в фас го-
Петербургский археологический вестник № 6 1993
73
Рисунок 1: Украшения узды из первичной конской могилы Александропольского кургана.
ювой и поднятой ногой (Furtwangler 1900: Taf. XLV:5),
lee (Furtwangler 1900: Taf. XLV:5), но в причерномор-
скую торевтику они не проникли (иначе, видимо, обсто-
шодело с ахеменидскимискусством). Кстати, возмож-
на связь изображений на фаларах с предметами глип-
ики прослеживается и в характерной особенности мо-
делировки пальцев на лапах льва. В большей степени
жифо-греческому иконографическому канону IV в. до н.
э. отвечает александропольский гиппокамп, хотя его
крылья с загнутыми вперед перьями выглядят несколько
необычно и скорее характерны для азиатского искус-
ства. Зато присутствующая на фаларе рыбка, как допол-
нительный элемент, подчеркивающий морской характер
сцены, находит соответствие в торевтике Северного
Причерноморья IV в. до н. э., где таким существом мог
быть дельфин (Артамонов 1966: табл. 300).
И уж совсем необычными оказываются стилисти-
ческие особенности исполнения животных. Этот уз-
дечный набор демонстрирует почти полное отсутствие
черт, которые могли бы быть прямо сопоставлены с
синхронными или близкими по времени памятниками.
М. И. Ростовцев считал, что александропольский кур-
ган закрывает старую скифскую курганную серию и
открывает новую, с новым притоком восточных эле-
ментов. Но это верно лишь отчасти, т. к. интересовав-
шие М. И. Ростовцева фалары весьма далеки и от тех
аналогий, которые он считал достаточно очевидными,
имея в виду вещи из Федуловского клада и фалары
сарматской эпохи- -из Галиче, Янчокракского, Старо-
бельского, Таганрогского клада.
Другой круганалогий уводил М. И. Ростовцева на
Восток — к предметам Амударьи некого клада, вплоть
до орнаментов эпохи Хань. И хотя безупречных анало-
гий эти последние материалы не содержат, общее
направление поиска, в том числе и в область т. н. гре-
ко-иранского художественного стиля, было намечено
точно. Трудность представляет лишь то, что провинци-
альное ахеменидское искусство и в настоящее время
все еще известно плохо. Отдельные элементы на фа-
ларах фиксируют близость приемам "азиатского” ис-
кусства не только сарматского, но и более раннего
времени: например, выделение линий коленаубыкаи
у гиппокампа находит аналогии на Алтае (Руденко 1953:
рис. 127: табл. XXVII: 1, 2; Borovka 1928: табл. 59);
стилизованные пальметки композиционно близки
пальметкам, помещенным под зооморфными изобра-
жениями (носящими явные следы влияния ахеменид-
ского искусства) из 4-го Семибратнего кургана (Арта-
монов 1966: табл. 122). М. И. Ростовцев считал харак-
терным для восточного искусства эллинистического
времени точечный орнамент, которым украшена шея
быка. Но такой прием орнаментации встречается к
востоку от Европейской Скифии и в более раннее вре-
мя (Руденко 1962: 34: табл. XXII: 10, 12), известен он
также и в Причерноморье второй половины IV в. до н.
э. (Артамонов 1966: табл. 286, 288). Орнамент S-вид-
ныхзавитков, из которых вырастают пальметки на трех
фаларах, восходит, видимо, к греческой орнаментике
IV в. до н. э., где представлен в классическом вариан-
те, например, на подвесках из Большой Близницы (Ар-
тамонов 1966: табл. 300).
Если оценить александропольские фалары в це-
лом, тезис о новом греко-иранском стиле, проникшем
в Причерноморье, можно признать вполне справедли-
вым, оговорив лишь, что в рамках поздней истории
Великой Скифии это проникновение относилось к кон-
цу IV в. до н. э. и носило не эпохальный, как считал М.
И. Ростовцев, а скорее единичный характер. В Скифии
круглые бляхи с изображениями различных личин,
розетки, украшавшие ремни конского изголовья, по-
явились примерно в середине—третьей четверти IV в.
до н. э.: курганы Толстая Могила, Чмырева Могила,
Цимбалка (вполне вероятно, что бляхи-розетки в алек-
санропольском уборе являются элементом именно
скифской традиции). Известны они и за пределами
Скифии (Marshall 1909: fig. 9, 10).
Вопреки мнению М. И. Ростовцева, полагавшего,
что фалары выделяются не только "оригинальным сти-
лем и своими негреческими формами животных", но и
"религиозными идеями, лежавшими в основе некото-
рых сочетаний животных" (Ростовцев 1926: 241), мож-
но признать, что размещение блях на оголовье, после-
довательность и подбор животных вполне отвечает
скифо- сакской мировоззренческой концепции. Сам
М. И. Ростовцев склонялся к интерпретации в рамках
различных версий персидских религиозных представ-
лений, полагая, что четыре животных символизируют
четыре элемента: воду (гиппокамп и рыба), землю
(бык), воздух (хищная птица), огонь (лев с птицей). В
Причерноморской Скифии с середины IV в. до н. э.
обычным и типичным украшением погребальных коней
становятся фигурные нащечники, гравированный ор-
намент которых часто воспроизводит трехчленную
структуру организованного по вертикали простран-
ства: в верхней части — птица или птицеподобное су-
щество, в нижней — волнистый или зигзагообразный
орнамент (в одном случае здесь же изображения дель-
финов), маркирующий нижнюю хтоническую зону;
центральная часть заполнена растительными орнамен-
тами (Алексеев, Мурзин, Ролле 1991: 90, 91). Та же
идея воплощена и в наборе александропольских фала-
ров, представляющем в совокупности несомненную
космограмму: сокол соотносится с верхней зоной; наи-
более удаленный от него фалар с гиппокампом — с
нижней. Пара лев-бык (терзающее—терзаемое) опре-
деляет среднюю зону. Но такое толкование может ока-
заться и не единственно возможным, т. к. в размеще-
нии фаларов определенно заметно стремление к би-
нарности и к противопоставлению двух сторон — пра-
вой и левой и, соответственно, верха и низа. Птичка в
качестве дополнительного элемента на бляхе со львом
как будто бы это подтверждает. Оппозиция фаларов
правой и левой стороны с очевидностью подчеркнута
и различным металлом, из которого изготовлены их
петли: с правой стороны золотые, с левой — серебря-
ные, что ни в коем случае не могло быть случайным
обстоятельством. Намечаются и следующие ряды-пуч-
ки взаимосвязанных элементов: (1) правое—золо-
то—верх—хищная птица—хищник (лев); (2) левое—се-
ребро—низ—морское существо—копытное и рогатое
животное (бык). Но эта модель все же имеет частный
характер и не во всем совпадает с предложенными
ранее реконструкциями, основанными на анализе дру-
гих скифских памятников (Раевский 1985: 198, 199).
Наличие общих и своеобразных черт в декоре алек-
сандропольского убора свидетельствует о существо-
вании представлений, отличных от собственно при-
черноморских скифских по форме выражения, но близ-
ких им по существу.
Проникновение в Европейскую Скифию в конце IV
в. до н. э. предметов типа александропольского уздечно-
го набора свидетельствует не о появлении новой волны
кочевников, а является следствием сложившейся в пос-
ледней трети столетия кратковременной политической
ситуации, особенностью которой оказалось более актив-
ное взаимодействие скифов с окружающим миром, вклю-
чая и периферийные области (например, Среднее Подо-
нье; кстати, в Александропольском кургане были найде-
ны предметы, указывающие на связь и с этим регионом).
В эпоху Александра Македонского контакты протянулись
Петербургский археологический вестник № 6 1993
75
еще дальше — до Среднеазиатского междуречья. Д. А.
Мачинский обратил внимание на свидетельство Арриана
о дипломатических контактах скифов (около 329/328 гг.
до н. э.) с самим Александром во время пребывания
последнего в Бактрии (Мачинский 1971: 52: прим. 70).
Следствием этого контакта, по мысли Д. А. Мачинского,
могла оказаться находка рукояти ахеменидского меча в
Чертомлыкском кургане. Судя по всему, кэтому времени
контакты между Средней Азией и Северным Причерно-
морьем могли быть достаточно стабильными, о чем сви-
детельствует не только отправка европейскими скифами
посольств далеко на восток, но и готовность хорезмийца
Фарасмана провести Александра в Причерноморье (Ар-
риан, Поход Александра IV: 15: 4-5). Вполне вероятно,
что и конское оголовье из Александропольского кургана
могло быть изготовлено и доставлено в южнорусские
степи в конце IV в. до н. э., когда в Средней Азии должен
был расцвести художественный стиль, в равной степени
воспринявший традиции позднеахеменидского (уже эл-
линизированного) и греческого искусства.
Список литературы
Алексеев А. Ю. 1986. Греческая керамика из Александ-
ропольского кургана // СГЭ—51. Л.
Алексеев А. Ю., Мурзин В. Ю., Ролле Р. 1991. Чертом-
лык. Скифский "царский” курган IVb. до н. э. Киев.
Артамонов М. И. 1966. Сокровища скифских курганов в
собрании Гос. Эрмитажа. Прага-Ленинград.
Мачинский Д. А. 1971. О времени первого активного
выступления сарматов в Поднепровье по свиде-
тельствам античных письменных источников //
АСГЭ—13. Л.
Раевский Д. С. 1985. Модель мира скифской культуры. М.
Ростовцев М. И. 1912. Пиксида расписного склепа кур-
гана на Васюриной горе // ЗООИД. Т. XXX.
Ростовцев М. И. 1926. Сарматские и индо-скифские
древности И Сборник статей, посвященных памя-
ти Н. П. Кондакова. Прага.
Руденко С. И. 1953. Культура населения Горного Алтая
в скифское время. М.-Л.
Руденко С. И. 1962. Сибирская коллекция Петра I //
САИ. Вып. Д 3-9. М.-Л.
Borovka G. 1928. Scythian Art. London.
Furtwangler A. 1900. Die Antiken Gemmen. Leipzig-Berlin.
Hauptmann H. 1983. Neue Funde eurasischer Steppenno-
maden in Kleinasien // Beitrage zur Altertumskunde
Kleinasiens. Bd. 2. Mainz am Rhein.
Marshall F. H. 1909. Some recent acquisitions of the British
Museum // The Journal of Hellenic Studies—XXIX.
Richter G. M. A. 1930. Animals in Greek Sculpture. New- York.
С.С.С.Р
И. В. Тункина
НЕИЗВЕСТНЫЙ КЛАД ХЕРСОНЕССКИХ
МОНЕТ 1844 г.
19 января 1845 г. на заседании Одесского обще-
истории и древностей (ООИД) его действитель-
член, нидерландский консул в Одессе Я.В. Э.
уде Мариньи сообщил о дошедших до него сведе-
, что в конце 1844 г. близ Севастопольского каран-
была случайно открыта "древняя гробница, и в
или близ нее, найдено несколько древних медных
и, перешедших в руки некоторых севастопольских
>лей" (1: л. 7-7 об.; 2: л. 2-2 об.). Общество немед-
ю обратилось к своему почетному члену, главному
шдиру Черноморского флота и портов адмиралу
I. Лазареву с просьбой сообщить подробные дан-
о времени и месте находки, характере открытого
чтника, а также, по возможности, собрать найден-
монеты и переправить их "на рассмотрение" в
ссу (2: л. 2 об.). Запрос Одесского общества был
цен по команде к члену Севастопольского военно-
1рантина, председателю Севастопольского статис-
>ского комитета капитану 1 ранга3. А. Аркасу, впос-
ствии ставшему действительным членом ООИД
Ю). В рапорте 3. А. Аркаса от 1 апреля 1845 г. на
временного военного губернатора Севастополя
э-адмиралаА. П. Авинова дается подробная харак-
1стика обстоятельств находки интересующего нас
ja. Публикуем его текст.
"На письмо Вашего Превосходительства имею
гь донести, что действительно, в половине июля
шлого года, рабочие люди (русские мужики), запи-
сь ломкой камня в имении помещика Крюзе, распо-
енного на западной стороне Казацкой бухты, где
ествовал древний Херсонес, в двух и три четверти
зтах на SO отХерсонесского маяка и в 100 саженях
>IW от маленького острова, на котором Скилур с
овьями своими выдерживал осаду от нападения
ридата, нашли в фундаменте стен, служивших, как
этся, оградой садовым растениям, маленький кув-
। из простой красной глины, наподобие кастрюли,
щой ручкой без всяких украшений и надписей, и в
находились до 300 медных и 4 серебряных монеты
< родов: первые с изображением на одной стороне
})она, а на другой сидящего воина с луком, вторые
элесницы с четырьмя лошадьми и цветком, и третьи
та с лавровым венком и оленем, и на всех написа-
ны слова ХЕР, а на последних сверх этого SENOKAE;
других же вещей не было. Мужики, отыскавшие эти
монеты, сокрыли их от хозяина, разделили между со-
бой, разбили кувшин и продавали их скрытно в городе.
Когдаже г. Крюзе узнал об этом, тогда оставалосьу них
мало, и он отобрал от них до 5 монет, которые после
роздал. По расспросам его рабочие утверждали, что
монеты были трех сортов, а место, указанное им, ко-
торое я и осмотрел, есть каменный материк, имеющий
высоту от поверхности моря до 8 саженей1, и на по-
верхности его находятся фундаменты стен, в которых
спрятан был кувшин на 2 фута ниже поверхности зем-
ли. Гробницы или же кургана там не было и в окрест-
ностях таковых нет. Из всего этого полагать должно,
что как место это было обитаемо древними жителями
Херсонеса, то сокрывший эти деньги был житель того
места, и что монеты те были ходячие в то время, а не
положены в гробнице. Из доставшихся мне медных
монет от того кувшина при сем Вашему Превосходи-
тельству препроводить честь имею четыре: с изобра-
жением грифона, колесницы и оленя, которые прошу
Одесское общество истории и древностей оставить у
себя. Серебряные же не мог приобрести, и даже неиз-
вестно мне, с какими изображениями они были, а уз-
нать теперь невозможно, по ненахождению здесь му-
жиков для указания, кому они продали их" (3: л. 4-5).
Вице-адмирал А. П. Авинов поручил севасто-
польскому полицмейстеру разузнать у местного насе-
ления какие-либо дополнительные сведения о найден-
ных древностях, однако поиски пропавших монет ока-
зались безрезультатными (3: л. 6-6 об., 12-12 об.).
Из публикуемого документа следует, что в сере-
дине июля 1844 г. был случайно обнаружен монетный
клад, который до сегодня оставался неизвестным спе-
циалистам по нумизматике Херсонеса (Ср.: Гилевич
1973). Клад был найден на территории одного из кле-
ров Старого Херсонеса Страбона, на западном берегу
Казачьей бухты, примерно в 2,8 км на ЮВ отХерсонес-
ского маяка и в 213 м на СЗ от маленького островка,
известного в литературе под названием островок св.
Климента, вероятно, в основании плантажной стены на
глубине 60 см от дневной поверхности. Руины остров-
ка св. Климента описали П.С. Паллас, И. М. Муравьев-
1.В.Тункина , 1993 - ПАВ № 6, с. 76-78
1 Около 17 м.
Петербургский археологический вестник № 6 1993
77
Апостол и сам 3. А. Аркас, который поддержал бездо-
казательное утверждение П. С. Палласа о локализации
на островке укрепления Скилура, упоминаемого Стра-
боном (Strab.-VI: 4, 7) (Аркас 1848: 102-103).
Островок св. Климента и хутор Крузе обозначены
на карте Гераклейского полуострова, составленной 3.
А. Аркасом (Аркас 1848: табл. 5). Владельцем земель
на полуострове Фанари (Маячном) был "плантер (т. е.
садовод — И. Т.) Черноморского департамента Корпу-
са корабельных инженеров подпоручик Карл Крузе",
заведовавший т. н. лесной Маккензиевой дачей. По
поручению вице-адмирала А. С. Грейга в 1827 г. К.
Крузе проводил раскопки на городище Херсонеса (О.
В. 1827: 1-2; Тункина 1988: 119-121). Согласно указу
Николая I от 14 сентября 1828 г. была проведена раз-
дача земель морского ведомства в окрестностях Сева-
стополя "поселянами всякого рода частным людям для
разведения садов". К. Крузе получил около 20 десятин
земли в балке у Казачьей бухты (4: л. 6-7,18 об., 48, 61
об.-62).
В документах имеется упоминание, что в 1832 г.
обер-интендант Черноморского флота Н. Д. Критский
поручил Карлу Крузе начать раскопки на островке св.
Климента. Плантер провел их в следующем, 1833 году,
однако об их результатах никаких сведений нет (5: л.
179-181, 184). В известном описании путешествия Ф.
Дюбуа де Монпере зафиксирован факт раскопок К.
Крузе на мысу Айя-Бурун, где были вскрыты строитель-
ные остатки двух зданий. Крузе "ничего не нашел та-
кого, что могло бы оправдать предположение Палла-
са’’ о локализации в этом месте храма херсонесской
Девы (Dubois de Montpereux 1843: 200-201). Один из
современников охарактеризовал К. Крузе как "извест-
ного своим просвещением чиновника" (О. В. 1827: 1).
Вероятно, в среде офицеров флота он слыл знатоком
местных древностей, т. к. именно ему поручали руко-
водство раскопками, чему способствовала и должность
плантера, в ведении которого находились казенные
земли Черноморского флота, в том числе развалины
Гераклейского полуострова.
В 1852 г. по просьбе 3. А. Аркаса и секретаря
ООИД Н. Н. Мурзакевича К. Крузе составил "Топогра-
фическое описание Трахейского полуострова (Херсо-
ниса)", куда была включена приблизительная смета на
предполагаемые обществом археологические раскоп-
ки. На одном из заседаний ООИД статью К. Крузе было
решено передать графу А. С. Уварову, приступившему
к раскопкам "нового" Херсонеса (6: л. 80-80 об.). Д. В.
Айналов обнаружил ее рукопись в архиве основателя
Московского археологического общества, но опубли-
ковал только ту часть, которая относилась к описанию
фундаментов, открытых Крузе в 1827 г. трех храмов
(Айналов 1905: 48-51,69, 81). К сожалению, с тех пор
рукопись Крузе затерялась и все мои попытки найти ее
в архивах оказались тщетны. Работа Крузе могла бы
уточнить сведения о кладе 1844 г., т. к. в известном
описании 3. А. Аркаса древностей Гераклейского полу-
острова упоминаний о нем нет (Аркас 1848).
Неточность описания монет в рапорте 3. А. Аркаса
вполне объяснима и простительна. Если в начале XIX в.
в распоряжении науки имелись лишь единичные экзем-
пляры монет Херсонеса Таврического, то к концу сороко-
вых годов стали известны 204 монетных типа за более
чем тысячелетнюю историю города. Первая обобщая-
ющая монография о древностях Херсонеса, принадле-
жавшая столичному нумизмату Б. В. Кене, вышла четыре
года спустя после находки клада (Кене 1848).
Монеты клада прошли через многие руки, прежде
чем часть из них попала к 3. А. Аркасу. Судя по описанию,
медные монеты были скорее всего трех типов.
Первый, с грифоном на лицевой и коленопрекло-
ненной Девой на оборотной стороне, датируется А. Н.
Зографом340-330 гг. (Зограф 1951: 148,243: табл. 35:
16, 18), а В. А. Анохиным 330-300 гг. до н. э. (Анохин
1977: 138: табл. IV: 60-62, 64- 65, 68-69).
Второй тип — "колесница с четырьмя лошадьми
и цветком" — в монетах Херсонеса неизвестен. Веро-
ятно, рабочие, а вслед за ними и 3. А. Аркас, приняли
за цветок изображение коленопреклоненного воина со
щитом (Зограф 1951: 243: табл. 35: 10; Анохин 1977:
136-137: табл. II: 40-42; табл. Ill: 43-56). Монеты типа
квадрига — воин датируются 350-330 гг. до н. э.
Третий тип с головой Девы в лавровом венке на
лицевой, лежащей ланью и магистратским именем
SENOKAE на оборотной стороне, А. Н. Зограф датирует
Ив. до н. э. (Зограф 1951: 150: табл. 36: 6), а В. А.
Анохин —210-200 гг. до н. э. (Анохин 1977: 28-29, 144:
табл. X: 143).
К сожалению, мы не имеем сведений об изобра-
жениях на серебре и наличии надчеканок на меди.
Обращает на себя внимание почти столетний хроноло-
гический разрыв между отдельными типами монет
клада 1844 г. Очевидно, что сразу встает вопрос о
доверии к источнику, т. е. о достоверности приводи-
мых 3. А. Аркасом и его информаторами сведений.
Если поставить их под сомнение, ситуацию можно
реконструировать следующим образом. Вероятно,
рабочие нашли клад конца IV в. до н. э., впоследствии
примешав к нему монеты значительно более позднего
времени, или же обнаружили сразу два разновремен-
ных клада, представив их как один (Столба 1991: 90:
прим. 1 )2. Так, в 1895 г. на даче Савельевой (Маячный
полуостров) был обнаружен клад херсонесской меди
последней трети IV в. до н. э. с монетами двух типов:
грифон — коленопреклоненная Дева; квадрига — воин
(Гилевич 1960). Предположение о несочетаемости
монет клада 1844 г. согласуется с отсутствием меди
типа квадрига — воин на территории городища и бли-
жайшей округи Херсонеса уже к началу III в. до н. э.
Можно, напротив, априори принять ирформацию
3. А. Аркаса за абсолютно достоверную. Из текста пуб-
ликуемого документа следует, что полученные им мед-
ные монеты были трех типов. То же, по словам К. Кру-
зе, утверждали и рабочие, нашедшие клад. Если это
так, то сочетание трех указанных выше типов в херсо-
несских кладах встречается впервые. Это заставляет
задуматься о пересмотре даты, предложенной А. Н.
Зографом, для монет с изображением головы Девы в
лавровом венке и лежащего оленя, с магистратским
именем EENOKAE в сторону ее удревнения.
Легенда EENOKAEO зафиксирована на меди с
изображением мужской головы в повязке вправо на
аверсе и палицы на реверсе. В датировке этого монет-
ного типа в последнее время наметилось расхожде-
ние. Если А. Н. Зограф относил его ко II в., то В. А.
Анохин к концу III в. (Анохин 1977 №145-146), а В. Ф.
Столба даже к середине III в. до н. э. (Столба 1989: 68).
По классификации В. И. Каца, имя SevoKX^ появляется
на херсонесских магистратских клеймах в последней
четверти III в. до н. э. (Кац 1985: 105, 111).
Таким образом, хронологический диапазон иден-
тифицируемых монет клада 1844 г. входит в явное
противоречие с общепринятыми датировками пери-
одов обращения отдельных типов херсонесской меди.
А. М. Гилевич отмечено более длительное, чем в Хер-
сонесе, хождение монет квадрига — воин на сельских
поселениях Северо-Западного Крыма, встречающих-
ся там в комплексах первой трети III в. дон. э. (Гилевич
2 В. Ф. Столба имел возможность ознакомиться с копией
публикуемого рапорта 3. А. Аркаса еще в 1988 г.
78
С.С.С.Р
1987: 55). Отдельные монеты с изображением колено-
преклоненной Девы, грифона и контрамаркой "дель-
фин", по наблюдениям В. Ф. Столбы, сохранились в
ходу не только до конца III в. до н. э., но и в начале —
первой половине II в. до н. э. (Столба 1991: 89: прим.
1). Вероятнее всего, клад 1844 г. был зарыт в пределах
III в. до н. э.
Архивная информация о неизвестном кладе хер-
сонесских монет, несмотря на определенные сомне-
ния в достоверности его комплекса, заставляет по-
новому взглянуть на некоторые факты и ставит ряд
вопросов, ответы на которые дадут дальнейшие архе-
олого-нумизматические исследования территории
Херсонесского государства.
Архивные источники
1.	ГАОО.Ф.93.ОП.1.Д.2.
2.	ГАОО. Ф.93.ОП.1. Д. 44.
3.	ЦГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1. Д. 4718.
Список литературы
Айналов Д. В. 1905. Развалины храмов // Памятники
христианского Херсонеса. М.
Анохин В. А. 1977. Монетное дело Херсонеса (IV в. до
н. э. — XII в. н. э.). Киев.
Аркас 3. А. 1848. Описание Ираклийского полуострова
и древностей его // ЗООИД. Т. 2. Отд. 1.
Гилевич А. М. 1960. Клад монет из округи Страбонова
Херсонеса // СА—4.
Гилевич А. М. 1973. Хронология и топография кладов
херсонесских монет IV-II вв. до н. э. и некоторые
вопросы скифо-херсонесских взаимоотношений
//Античные города Северного Причерноморья и
варварский мир. Краткиед. д. к н. конф. Л.
Гилевич А. М. 1987. Херсонес и Северо-Западный
Крым по нумизматическим данным // Новое в
советской нумизматике и нумизматическом му-
зееведении (к 200-летию Отдела нумизматики
Эрмитажа). Краткие тезисы докладов и сообще-
ний научной конференции. Л.
4.	ЦГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1. Д. 2406.
5.	ЦГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1. Д. 2562.
6.	ГАОО. Ф. 93. Оп. 1. Д. 3.
Зограф А. Н. 1951. Античные монеты // МИА—16.
КацВ. И. 1985. Типология и хронологическая классифи-
кация херсонесских магистратских клейм //
ВДИ-1.
Кене Б. В. 1848. Исследования об истории и древнос-
тях города Херсониса Таврического. СПб.
О. В. 14 июня 1827. /Внутренние известия/. Николаев.
19 мая // Северная пчела. 71.
Столба В. Ф. 1989. Новое посвящение из Северо-
Западного Крыма и аспекты культа Геракла в Хер-
сонесском государстве // В ДИ—4.
Столба В. Ф. 1991. Херсонес и скифы в V-II вв. до н. э.
(проблемы взаимоотношений). Дисс... канд. ист.
наук. Л.
Тункина И. В. 1988. К истории археологических исследо-
ваний Херсонеса в первой трети XIX в. // Проблемы
исследования античного и средневекового Херсо-
неса. 1888-1988 гг. (т. конф.). Севастополь.
Dubois de Montpereux F. 1843. Voyage autour du Cau-
case. T. 6. Paris.
Петербургский археологический вестник № 6 1993
79
В; А. Горончаровский
КАТАФРАКТАРИИ В ИСТОРИИ
ВОЕННОГО ДЕЛА БОСПОРА
В первые века н. э. в военном деле Боспора про-
исходят существенные изменения, связанные, прежде
всего, с использованием вооружения и тактики, харак-
терныхдля сарматских племен, входивших в непосред-
ственное окружение границ государства. Значитель-
ную роль в боспорском войске в этот период начинает
играть тяжелая панцирная конница, известная под на-
званием катафрактариев. В данном случае кочевая
среда, по-видимому, послужила передаточным звеном
между Боспором и среднеазиатско-парфянским реги-
оном (Хазанов 1971: 76).
Появление катафрактариев у сарматов Северно-
го Причерноморья можно отнести ко второй половине
I в. дон. э. — первой половине I в. н. э. (Хазанов 1971:
80). Ю. М. Десятчиков, сопоставив сообщения Страбо-
на о количестве всадников, выставленных сираками и
аорсами в период правления Фарнака на Боспоре
(Strab. XI: 5, 8), и Аппиана о наличии в войске послед-
него каких-то савроматов (Арр., Mithr.: 120), предпо-
ложил, что отряд катафрактариев находился в составе
боспорской армии уже в середине I в. до н. э. (Десят-
чиков 1968: 47). Правда, это всего лишь остроумная
догадка, поскольку о том, для каких целей выставили
эти племена свои войска, мы ничего не знаем.
Сарматские катафрактарии, применяя клинооб-
разное построение (Arr., Tact.: 16, 6), могли успешно
действовать и против боспорской фаланги, и против
римских легионов, но, если в римской армии первые
всадники с таким вооружением появляются только при
Адриане (Connoly 1981: 235), то Боспор в условиях
постоянных военных столкновений с кочевниками вво-
дит это новшество, скорее всего, почти на столетие
раньше, около середины I в. н. э. Можно попытаться
связать создание катафрактарной конницы на Боспоре
с конкретной этнической группой, которая, очевидно,
должна удовлетворять двум условиям: тесные контак-
ты с кочевым миром Средней Азии и перемещение к
границам Боспора приблизительно на рубеже н. э.
Этой роли более всего соответствуют аорсы, в середи-
не I в. до н. э. кочевавшие в степях к востоку отТанаиса
и в Нижнем Поволжье, ведя караванную торговлю ин-
дийскими и вавилонскими товарами, а позднее, види-
мо, в третьей четверти I в. до н. э., занявшие северо-
© В.А. Горончаровский, 1993 — ПАВ № 6, с. 79-82
восточное побережье Меотиды (Мачинский 1974:131).
Вполне возможно, что именно военно-политические
контакты с аорсами и эффективность действий их кон-
ницы в войне Котиса и римлян с Митридатом VIII и его
союзниками сираками в45-49 гг. н. э. (Тас., Ann.,XII: 15-
17) способствовали изменению структуры боспорского
войска. Отметим, что в сообщении Тацита о составе ар-
мии, выступившей в защиту прав Котиса на трон, нет и
намека на боспорскую кавалерию, речь идет только о
вооруженных по римскому образцу боспорцах.
Косвенным подтверждением предлагаемой нами
даты появления катафрактариев на Боспоре может
служить фреска из склепа Анфестерия рубежа н. э., где
дана традиционная для местных погребальных памят-
ников сцена конного выезда умершего, в которой сам
он, представленный с длинным мечом на левом боку,
и оруженосец, везущий за ним огромной длины копье,
облачены, судя по всему, в легкие панцири до колен в
виде кафтанов с длинными рукавами, перетянутых в
поясе и армированных круглыми металлическими бля-
хами (Ростовцев 1914: 73 сл.: табл. LI: 6). Вероятно,
тяжелый всаднический доспех в начале I в. н. э. еще не
получил распространения, хотя такие элементы воору-
жения катафрактария, как длинные копье и меч, уже
присутствуют.
Катафрактарии формировались в основном из
состава граждан боспорских городов (Ростовцев 1918:
185; Гайдукевич 1949: 410). О значительной роли кон-
ницы в боспорском гражданском ополчении свиде-
тельствует тот факт, что среди надгробных рельефов
боспорцев I-II вв. н. э. около трети имеют изображения
конных воинов1. Впрочем, не отмечено ни одного слу-
чая, когда бы умерший был представлен в оборони-
тельном вооружении. Отдельные элементы его в виде
шлема и, гораздо реже, панциря встречаются только в
изображениях конных оруженосцев или слуг (Ростов-
цев 1914: 329). По-видимому, можно согласиться с
мнением В. Ф. Гайдукевича, что "надгробные рельефы
изображают воинов не в походно-бытовой обстановке,
а в парадном виде воина-героя, победителя, выступа-
ющего перед зрителем без полного набора ратных
доспехов" (Гайдукевич 1949: 385).
Самым ранним изображением катафрактария в
боспорском искусстве считается стела Афения, сына
Мены, которую Ю. М. Десятчиков относит к первой
о
С.С.С.Р.
оловине I в. н. э. (Десятчиков 1972: 71 )2. Всадник на
адгробии представлен в коническом шлеме с длин-
ым копьем в руке. На нем пластинчатый доспех, спус-
ающийся ниже колена. Защитным панцирем покрыта
ередняя часть корпуса коня. Как показывает анализ
амятников изобразительного искусства, последняя
еталь, видимо, была не характерна для боспорских
атафрактариев. С территории Боспора происходят
сего две находки конских катафракт: кольчатой из
огребения первых веков н. э. в Краснодаре и пластин-
атой из Кеп (Горончаровский, Никоноров 1987: 209).
Io мнению Ю. М. Десятчикова, панцирное покрытие
югли иметь только кони передовых бойцов катафрак-
арной конницы (Десятчиков 1968: 46).
Многие детали в этом изображении указывают
а те инновации в военном деле Боспора, которые
сходили с Востока. Прежде всего, это конический
]лем каркасной конструкции, как на граффито из Дура
вропос (Rostovtzeff 1933: 216: PL ХХП:2), поскольку
ет никаких оснований для местного происхождения
аких шлемов. Затем обращает на себя внимание плас-
инчатый доспех с короткими рукавами и воротом,
лотно прикрывающим шею. Самые ранние образцы
одобных панцирей фигурируют на монетах сакских
равителей индо- иранского пограничья I в. до н. э. —
в. н. э. (Горончаровский, Никоноров 1987: 206 сл.:
ис. 4), а панцирный ворот присутствует в изображе-
ии катафрактария на халчаянском фризе, который Г.
и Пугаченкова датирует временем около рубежа н. э.
Пугаченкова 1971: 16: илл. 61, 62, 77). Наконец, мы
идим здесь крепкого породистого скакуна, способно-
о выдержать вес тяжеловооруженного воина и кон-
кой катафракты. Еще В. Д. Блаватский отмечал, что
[ля создания катафрактарной конницы необходимы
>азведение и объездка рослых коней (Блаватский
954: 115). По-видимому, они попали на Боспор из
вредней Азии при передвижении сарматских племен.
)то вполне согласуется с мнением гиппологов, допус-
ающих влияние среднеазиатских лошадей на разви-
ие коневодства в Северном Причерноморье (Цалкин
960: 46 сл.; Цалкин 1966: 89). Такими конями могли
•бладать только состоятельные люди, т. к. высокая
тоимость хороших лошадей и тяжелых доспехов ли-
jana малоимущие слои возможности служить в катаф-
>актарной коннице.
Возвращаясь к изображению всадника на стеле
^фения, следует отметить, что он одет в доспех, оче-
идно, представлявший собой кожаный кафтан с раз-
1езами, некоторый нашиты горизонтальные ряды пря-
юугольных металлических пластин. Аналогичный до-
;пех, судя по панцирному вороту, имеет и конный воин
ia надгробии Юлия Патия второй половины I — начала
I вв. н. э. (Десятчиков 1972: 74).
Другой вариант данного пластинчатого панциря
|редставлен на уникальном для Боспора граффито на
>бломке штукатурки, найденном в 1980 г. в Илурате,
ороде-креп ости на западных подступах к Пантикапею
Шургая 1983: 98 сл.; рис. 4; Горончаровский, Никоно-
юв 1987: 201 сл.; рис. 1,2). Эта находка связана с
<илым комплексом, функционировавшим в конце II —
ретьей четверти III вв. н. э.
Панцирь изображенного на граффито катафрак-
ария не имеет рукавов и от пояса сильно расширяется
:низу. Металлические пластины, нашитые на кожаную
>снову, показаны обобщенно горизонтальными линия-
ми, образующими 30 рядов, при этом сами они не
|рорисованы. Подтверждением наличия здесь именно
(ластинчатого доспеха является присутствие анало-
ичных по манере изображения, но с более детальной
1роработкой доспехов на боспорских катафрактариях
в росписи керченского склепа второй половины I в. н.
э., открытого А. Б. Ашиком в 1841 г. (Ростовцев 1914:
375: табл. LXXXVIII:2). Единственное существенное
отличие заключается в том, что если илуратский кон-
ный воин сидит правильно, ’’по-мужски”, т. е. его пан-
цирь снабжен необходимыми разрезами, то на фреске
склепа 1841 г. два тяжеловооруженных всадника с
длинными копьями сидят "по-женски", свесив ноги на
одну сторону.
Так как оригинал росписи был утрачен и сохрани-
лась лишь копия, выполненная художником Стефан-
ским, М. И. Ростовцев высказал мнение, что "женская
посадка и доходящий до низа ног панцирь-кафтан двух
сражающихся рыцарей” являются "несомненной фаль-
сификацией или интерполяцией" и это обычное изоб-
ражение боспорских всадников в яйцевидных решет-
чатых шлемах и длинных чешуйчатых панцирях (Рос-
товцев 1914: 352). Правда, в ряде деталей с ним вряд
ли можно согласиться: доспехи катафрактариев явно
не чешуйчатые, а пластинчатые, да и форму их шлемов
лишь с большой натяжкой можно назвать яйцевидной
— это все тот же конический шлем.
Относительно посадки и защитного вооружения
всадников с росписи склепа 1841 г. существуют также
следующие предположения:
1)	в рассматриваемой сцене "изображены всад-
ники-катафрактари и, лошади которых имели пластин-
чатый панцирный доспех", неверно воспринятый при
копировании фрески (Десятчиков 1972: 75);
2)	неустойчивая "дамская" посадка использова-
лась для демонстрации пренебрежения к противнику
(Кызласов 1973: 35);
3)	конникам, одетым в длинный неразрезанный
панцирь, "ничего не остается, как сидеть боком" (Го-
релик 1971: 245).
Все эти объяснениия, однако, не могут быть при-
знаны удовлетворительными, поскольку такая посадка
для тяжеловооруженного всадника практически невоз-
можна. Тем не менее, "женская" посадка в сочетании
с длинным панцирным доспехом зафиксирована не
только на "сомнительной" копии Стефанского, но и, по
крайней мере, в двух других известных нам случаях,
которые требуют приемлемого объяснения. Во- пер-
вых, это изображение конного воина с копьем в чешуй-
чатом панцире на золотой пластине IV в. до н. э. из
Геремесова кургана (Ростовцев 1914: табл. LXXXV:2)3;
во-вторых — наскальный рисунок, обнаруженный в
Болгарии близ Преслава, где, по мнению А. Бивара,
представлен сарматский катафрактарий (Bivar 1972:
274: fig. 3) в коническом шлеме и пластинчатом доспе-
хе, причем абсолютно в той же позиции, что и у всад-
ников в батальной сцене из склепа 1841 г. _
Нам кажется возможным предложить еще один
вариант интерпретации подобной посадки. По-види-
мому, мы имеем здесь дело с доведенной до предела
тенденцией почти фронтального изображения персо-
нажей высокого социального ранга, которых хотели
показать целиком, пренебрегая тем, что в данном слу-
чае представленная сцена оказывалась далекой от
реальности. Не исключено также, что "женская" посад-
ка каким- то образом связана с сакральным характе-
ром памятников, в которых она представлена. Во вся-
ком случае, она присутствует в изображении воору-
женного копьем конного божества в росписи домашне-
го святилища одной из усадеб римского времени в
Египте (Boak, Peterson 1931: fig. 48) и на посвятитель-
ном рельефе с фигурой всадника из нижней Мезии
(Bordenache 1969: 104: tav. XCII). Более поздний при-
мер — средневековые бронзовые бляхи из культовых
мест Западной Сибири с изображением "богатыря-
Петербургский археологический вестник № 6 1993
81
птицы’ который, при наличии подчеркнутых признаков
пола, сидит на коне абсолютно фронтально с мечом в
руках или на поясе (Полосьмак 1990: 183: рис. I, 6: II, 1).
Конечно, такое средство личной защиты, как длин-
ный пластинчатый доспех, представляется достаточно
архаичным ввиду своей тяжести и излишней жесткости;
с другой стороны, это доспех универсального типа, за-
щищавший всадника в целом, включая бедра и ноги. Не
получивший широкого распространения в практике позд-
неантичного военного дела, он, тем не менее, существо-
вал на Боспоре, как показывает илуратская находка, на
протяжении нескольких столетий.
Наибольшее же применение получил другой тип
панциря, использовавшийся катафрактариями — че-
шуйчатый, который известен как у сарматов (Хазанов
1971: 59 сл.), так и в составе боспорского оборони-
тельного вооружения первых веков н. э. Можно выде-
лить два варианта таких панцирей. Первый, зафикси-
рованный в росписи склепа 1872 г., имел вид кафтана
с короткими рукавами и разрезом внизу, длиной почти
до колен (Ростовцев 1914: табл. LXXVIII: 1; LXXIX); под
него могла надеваться кожаная рубаха.
Фрески склепа 1872 г. вслед за М. И. Ростовце-
вым принято датировать первой половиной II в. н. э.,
(Ростовцев 1914: 345; Ернштедт 1955: 276) или, более
широко, II в. н. э. (Гайдукевич 1949: 415). При этом
совершенно не учитывались найденные здесь остатки
погребального инвентаря в виде двух стеклянных со-
судов (Стасов 1894: 213 сл.: табл. V). Один из них,
"слезница (т. е. бальзамарий — В. Г.) с высоким толс-
тым горлом и низким, нешироким и плоским основани-
ем" (Ростовцев 1913а: 296), относится к типу, хорошо
представленному в боспорских погребениях середины
I — начала II в. н. э. (Кунина, Сорокина 1972: 149: рис.
1), что позволяет несколькоудревнитьдатировку само-
го погребального сооружения и его росписей.
Таким образом, чешуйчатый доспех с разрезом,
по-видимому, появляется на Боспоре практически
одновременно с длинным пластинчатым панцирем.
Кстати, мы видим его и на боспорских монетах перио-
да правления Савромата II (174-210 гг. н. э.) и Реску-
порида III (211 -228 гг. н.э.), где конный царь с длинным
скипетром в руке представлен в позе адорации (Рос-
товцев 1913: табл. IV: 6, 7). В том, что здесь изображен
именно царь, убеждает наличие чешуйчатого панциря
на бюсте Рескупорида III с аверса денариев 214-216 гг.
(Анохин 1986: 20: табл. XIV: 11, 13). Может быть, это
говорит о том, что с конца II в. н. э. боспорские цари
лично возглавляли привилегированный корпус катаф-
рактариев (Десятчиков 1968: 50).
Второй вариант представлен панцирем без раз-
реза, как правило, доходящим до середины бедра. Он
присутствует в изображении катафрактария из склепа
1873 г., датирующемся первой половиной II в. н. э.
(Ростовцев 1914,: табл. LXIV: 1) и на посвятительном
рельефе Трифона, сынаАндромена, из Танаиса (около
середины II в. н. э.), где панцирь подпоясан широким
поясом (Ростовцев 1914: табл. LXXXIV: 3).
Весьма важным представляется вновь вернуться
к вопросу о посадке боспорских тяжеловооруженных
всадников4, позволявшей удерживаться в седле при
столкновении с противником. Дело в том, что испо-
льзование металлических стремян на территории Се-
верного Причерноморья в первые века н. э. не засви-
детельствовано. В то же время в Северной и Средней
Индии (близ Нагпура), т. е. в районе распространения
ранних образцов длинных пластинчатых доспехов,
известны находки железных крюков, относящихся ко II
в. до н. э. (Leshnik 1971: 147: fig. 2, 21). В сочетании с
вставками-подножками они могли служить в качестве
стремян (Littauer 1981:100), как это показано на кушан-
ской гемме середины I в. н. э. (Littauer 1981: fig. XXI).
Впрочем, вполне допустимо применение на Боспоре
мягких ременных стремян5, подобных изображенным
на рельефе из Матхуры, датирующемся I в. до н. э.
(Littauer 1981: fig. XXI).
Специальные эксперименты показали: чтобы
успешно действовать длинным копьем, даже при от-
сутствии стремян, нужно держать его правой рукой,
тогда как в левой, поддерживающей древко для нане-
сения более точного удара, находятся поводья; при
этом ноги должны плотно сжимать бока коня (Markle
1977: 334-337). Устойчивой посадке могло также спо-
собствовать использование массивного седла с при-
поднятыми передней и задней лукой, присутствующе-
го на уже упоминавшейся стеле ЮлияПатия (Десятчи-
ков 1972: 76). По- видимому, применялось и дополни-
тельное крепление копья. Вот как его описывает Ге-
лиодор: "...копье ремнем прикреплено к шее коня;
нижний его конец при помощи петли держится на кру-
пе..." (Heliod., Eth. IX: 15).
Помимо тяжелого копья важным элементом во-
оружения катафрактариев, приспособленным для ру-
копашного боя, несомненно, был длинный рубящий
меч. На памятниках боспорского изобразительного
искусства он, как правило, отсутствует, видимо, как
второстепенная деталь. С другой стороны, широкое
распространение на Боспоре в позднеантичный пери-
од мечей с кольцевым или пуговицевидным наверши-
ем, ничем не отличающихся от сарматских, засвиде-
тельствовано надгробными стелами I-II вв. н. э. (Хаза-
нов 1971: 11) и большим количеством археологических
находок (Сокольский 1954: 154 сл.).
Использование большого копья (до 4,5 м) и длин-
ного рубящего меча было рассчитано на ближний бой.
Как сообщает Тацит, сарматская тяжелая конница ста-
ралась решить исходбитвы "стремительным натиском
и рукопашной схваткой" (Тас., Ann., VI: 35). Значитель-
ную роль в ее действиях играла координация движения
отдельных отрядов тяжело- и легковооруженных всад-
ников (Arr., Tact., 35: 3). Последние могли не только
начинать сражение и заниматься преследованием про-
тивника, но и поддерживать катафрактариев в наступ-
лении (Хазанов 1971: 88). Описание битвы союзного
сармато-иберо-албанского войска с парфянами в 35 г.
н. э. показывает, что тяжеловооруженные конные вои-
ны вполне успешно взаимодействовали и с пехотой,
заставляя парфян "биться в неравных условиях, ибо
сверху на них обрушивали удары всадники, а снизу
поражали не отстававшие от них пехотинцы" (Тас.,
Ann., VI: 35).
Все описанные тактические приемы, очевидно, в
полной мере вошли в арсенал военного искусства
Боспора. Так, в росписи склепа 1841 г. мы видим среди
атакующих боспорцев не только двух катафрактариев,
но и всадников в облегченных чешуйчатых панцирях
без рукавов, а на фреске склепа 1872 г. боспорского
катафрактария поддерживает выступающая за ним тя-
желовооруженная пехота.
Таким образом, создание на Боспоре около се-
редины I в. н. э. отрядов катафрактариев, вероятно,
было вызвано необходимостью противопоставить их
тяжелой коннице соседних кочевых племен. При этом
в готовом виде был заимствован комплект сарматско-
го наступательного и оборонительного вооружения, а
также ряд характерных тактических приемов. Катаф-
рактарии, набиравшиеся из состава состоятельных
граждан, в I-III вв. н. э. стали основой боспорского
войска и сыграли большую роль в военном деле позд-
неантичного Боспора.
82
С.С.С.Р.
1	В данном случае за основу взята достаточно предста-
вительная выборка по Корпусу боспорских надпи-
сей (КБН 1965).
2	Общепринятая датировка по характеру письма —
I в. н. э. (КБН 1965: № 332).
3	Впрочем, М В. Горелик в связи со схематичностью изображе-
ния рассматривает и другой вариант реконструкции во-
оружения данного всадника, где при обычной посадке его
панцирь снабжен разрезами (Горелик 1971: 244).
Список литературы
Анохин В. А. 1986. Монетное дело Боспора. К.
Блаватский В. Д. 1954. Очерки военного дела в анти-
чных государствах Северного Причерноморья. М.
Гайдукевич В. Ф. 1949. Боспорское царство. М.-Л.
Горелик М. В. 1971. Опыт реконструкции скифских
доспехов по памятнику скифского изобразитель-
ного искусства —золотой пластине из Геремесо-
ва кургана // СА—3.
Горончаровский В. А., Никоноров В. П. 1987. Илурат-
ский катафрактарий (к истории античной тяжелой
кавалерии) // ВДИ- -1.
Десятчиков Ю. М. 1968. Появление катафрактариев на
Боспоре // Сб. докл. IX и X Всес. арх. студ. конф. М.
Десятчиков Ю. М. 1972. Катафрактарий на надгробии
Афения Ц С А—4.
Ернштедт Е. В. 1955. Монументальная живопись Се-
верного Причерноморья // Античные города Се-
верного Причерноморья. М.-Л.
Кунина Н. 3., Сорокина Н.П. 1972. Стеклянные бальза-
марии Боспора // ТГЭ—XIII.
Кызласов И. Л. 1973. О происхождении стремян //
СА—3.
Мачинский Д. А. 1974. Некоторые проблемы этногео-
графии восточноевропейских степей во II в. до
н. э. — I в. н. э. // АСГЭ—16.
Мелюкова А. И. 1989. Оружие, воинское снаряжение,
повозки, навершия // Степи европейской части
СССР в скифо- сарматское время. М.
Полосьмак Н. В. 1990. Мир-Сусне-Хум — небесный
всадник // Военное дело древнего и средневеко-
вого населения Северной и Центральной Азии.
Новосибирск.
4	Критику мнения В. Д. Блаватского об особой, т. н. "сар-
матской” посадке см.: Горончаровский, Никоноров
1987: 209 сл.
5	Гипотеза И. Л. Кызласова о появлении стремян из
органических материалов еще в IV-III вв. до н. э.
(Кызласов 1973: 35), в чем с ним в отношении
скифов солидарна А. И. Мелюкова (Мелюкова
1989: 97), пока не получила никаких подтверж-
дений.
Пугаченкова Г. А. 1971. Скульптура Халчаяна. М.
Ростовцев М. И. 1913. Представление о монархической
власти в Скифии и на Боспоре // ИАК—49.
Ростовцев М. И. 1914. Античная декоративная живо-
пись на юге России. СПб.
Ростовцев М. И. 1918. Эллинство и иранство на юге
России. Пг.
Сокольский Н. И. 1954. Боспорские мечи // МИА N 33.
Стасов В. В. 1894. Катакомба с фресками, найденная в
1872 г. близ Керчи // Соч. Т. 1. СПб.
Хазанов А. М. 1971. Очерки военного дела сарматов. М.
Цалкин В. И. 1960. Домашние и дикие животные Север-
ного Причерноморья в эпоху раннего железа //
МИА № 55.
Цалкин В. И. 1966. Древнее животноводство племен
Восточной Европы и Средней Азии. М.
Шургая И. Г. 1983. Изображение всадника и коня из
Илурата // КСИА—174.
Bivar A. D. 1972. Cavalry equipment and tactics on the Eu-
phrates frontier// Dumbarton Oaks Papers—26.
Boak A., Peterson E. 1931. Karanis. Ann. Arbour.
Bordenache G. 1969. Sculpture greche e romane del Museo
Nationale di antichita di Bucarest. T. 1. Bucarest.
Connoly P. 1981. Greece and Rome at War. London.
Leshnik L. S. 1971. Some Early Indian Horse-Bits and Other
Bridle Equipment // AJA. 75. N 2.
Littauer M. A. 1981. Early stirrups // Antiquity. Vol. LV.
Nr 214.
Markle M. M. 1977. The macedonian sarissa, spear and
Related Armour// AJA. Vol. 81. Nr 3.
Rostovtseff M. I. 1933. Graffiti // The Excavations of Dura
Europos. Vol. IV.
Петербургский археологический вестник № 6 1993
83
АЛАНЫ В ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ
В СЕРЕДИНЕ I - СЕРЕДИНЕ IV ВВ. Н. Э.
(ЛОКАЛИЗАЦИЯ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ)
Д. А. Мачинский был первым исследователем,
обратившим внимание на важные факты, касающиеся
истории аланов I в. н. э. Он допустил их локализацию
около середины I в. н. э. к западу от Днепра (Мачин-
ский 1974: 130: рис. 1), впервые подчеркнул отличие
аланов и белых аланов (рокс-аланов и алан-орсов по
В. И. Абаеву) от сарматов в представлении античных
авторов (Мачинский 1974: 125-127). Полемизировав-
шие с ним сарматологи не заметили, что античные
авторы либо прямо дают перечисление типа ’’аланы,
роксоланы, сарматы” (Ф. Вописк Сиракузский. Боже-
ственный Аврелиан: 33; Юлий Капитолин. Марк Анто-
нин: 22), либо противопоставляют аланов или роксо-
ланов сарматам (савроматам), как Страбон, Плиний,
Лукиан, Элий Спартиан и Альцим Авит. Кроме того, из
всех кочевников Сарматии середины I — середины II
вв. римские авторы называют ’’скифами” только один
этнос —аланов (Флавий, Арриан, Птолемей), чем, ве-
роятно, подчеркиваются особенности этого племени.
Д. А. Мачинский в устной форме отмечал особую
иконографическую близость изображений в ’’склепе
Анфестерия” I в. н. э. в Пантикапее и на войлочном
ковре из Пазырыка. (Действительно, наплечная одеж-
да мужчины украшена в обоих случаях крупными круж-
ками; кони в росписи склепа имеют ’’пазырыкоидный"
облик и др.)
Данный очерк кратко обобщает положения, вы-
сказанные мною в 1989-1991 гг. по двум аспектам
’’аланской проблемы”.
I. Локализация аланов в середине I — середине
IV вв. н. э. Археологов-автохтонистов всегда смущало
то, что за неполных 4 столетия аланы упоминаются
разными авторами в самых разных местах: от страны
Аланьяв ’’Хоуханьшу" (CXVIII) — Восточного Приаралья
(Боровкова 1989: 65: схемы 2 и 3) до правобережья
Днепра. С точки зрения автохтон истов, это лишь под-
тверждает бесперспективность попыток археологичес-
кого выделения аланского этноса. Высказано даже
мнение, что аланы — название не этноса, а дружинной
прослойки различных племен (Наглер, Чипирова 1985).
Это прямо противоречит сведениям Флавия и Амвро-
сия, которые описывают аланов на рубеже I-II вв. как
этнос, имеющий определенную территорию ГНа^мой
© С.А. Яценко, 1993 — ПАВ № 6, с. 83-88
взгляд, главная причина появления подобных выводов
— стремление большинстваавтохтонистов рассматри-
вать все сведения об аланах I-IV вв. суммарно. Более
продуктивной кажется попытка выделить в этих рамках
несколько периодов переселений кочевников. Карти-
на сразу же предстает совершенно иной.
Стадия 1. В самом начале правления младшей
династии Хань, где-то между 25 и 50 гг. н.э., можно
предположить конфликт между могущественным коче-
вым государством Канзюй и зависимой от него Ала-
нью. Часть прото-аланов мигрирует на запад, другая
остается в этих местах до средневековья (Скрипкин
1986). В этом свете не удивительно участие в более
поздних аланских походах саков и даев, хотя римские
авторы об аланах на Востоке ничего не знают (ср.:
Bachrach 1973: 11).
Стадия 2. Около 50 г. н. э. (возможно, сразу после
римско-сиракскои войны. 49Т.н. э J аланьГ громят верх-
них аорсов й, судя по сопоставлению этнокарт Страбона
и Плиния, оттесняют далеко на запад аорсов (гамаксоби-
ев) и сираков (Плиний. Естеств. история, IV: 80, 82).
Стадия 3. Самые ранние сообщения застают
"вечно воинственных аланов" (А. Лукан) где-то к запа-
ду от Днепрак61/62 гг. н.э, (Плиний IV780; Сенека.
Вестник: 629). Вскоре в плен к римлянам в Северо-
Западном Причерноморье попадают цари неизвестно-
го прежде народа (эпитафия Плавтия Сильвана), кото-
рым можно считать именно аланов (сравн.: у Амвро-
сия: ’’племя... неизвестное нашим"). Военные акции
Нерона, видимо, заставляют аланов отступить к восто-
ку, где в степях после их рейда образовался полити-
ческий вакуум. Показательно наличие трофейных щи-
тов, захваченных кочевниками на Дунае в 50 г. н. э.,
именно в памятниках Нижнего Дона рубежа I-II вв. н. э.
(Садовый, Высочмыо VII) (Щукин 1987: 49-51).
Стадия 4. ^72/. н. э. аланская орда под руковод-
ством Базука ("Картлис Цховреба") опеделенноукреп-
ляется на Нижнем Дону и прилегающих участках Азов^,,_
ского побережья (Иосиф Флавий. О войне иудейской
Vll: /, 4; Амвросий. О разрушении града Иерусалима V:
1). Там же локализуются Аланские горы —Донецкий
кряж (Птолемей. География, III: 5, 7). Не случайно Пли-
ний (V, 40) упоминает один из вероятных вариантов
восточного похода Нерона — к Дарьяльскому перева-
лу, т. е. против нового врага (Т. Моммзен). "Аланская"

Петербургский археологический вестник № 6 1993
85
топонимика Иранского Курдистана (Савина 1980: 141-
412), видимо, связана с аланскими походами в этот
регион на рубеже I-II вв. н. э.
Версия о том, что под Меотидой и Танаисом по-
нимаются Каспий и Узбой (Берлизов 1990: 14-15) не
учитывает локализации Алании Лукианом рядом с Бос-
пором. Интересно постепенное "убывание" знаний. В
начале века Ю. А. Кулаковским использовались Фла-
вий, Амвросий и Птолемей, К. Ф. Смирновым в 1949 г.
— два первые автора (Смирнов 1950:109), в диссерта-
циях: Б. А. Раева (1979 г.)—только Флавий, А. М. Жда-
новского (1985 г.) — ни одного автора.
Стадия 5J3 середине II в. н. э. политический центр
аланов — НижнийДон—захватывает западная групп и-^
рд^ка"позднихтармаТО'вТ Вероятно, речь идет о плёмё-
ни танаитоа {Яценко 1985: 50-91;
Даньшин 1990: 51-56]. Пришельцы приносят с собой
новые, весьма специфические имена (Шелов 1974: 85,
92). По самой ранней плите с именами этой группы мож-
но датировать нашествие — не позже 155 г. н. э. Вероят-
но, в числе новых мигрантов было и племя асеев-асов,
которые в 1-ои пблоВ^НеИ в. обитали вместе с танаитами
восточнее, в Волго-Донском междуречье (ПтолемейШ: 5,
40): Позже аланы, как известно, стали именовать себя
асами. Можно предположить, что часть "первоначаль-
ных" аланов отходит к западу. Не случайно после столет-
него отсутствия аланы появляются в Подуншзье во время
1-ой Маркоманнской войны (167-175), миланские дру-
жинники при Марке Аврелии (161-186) служат на рим-
ской границе в Британии.
„Важно отметить, что к аланам до середины II в.
прилагается терм ин^^скй^ыТФлавтгйт Арриан. Птоле-
мей), а сразу после вторжения "поздних сарматов"
—"массагеты" (бывшие массагеты)" (Дион Кассий.
Римская история, LXIX: 15, 1; Аммиан Марцеллин. Де-
яния, XXIII: 5, 16). Наименование "бывшие массагеты"
закономерно хотя бы потому, что с этого времени у
"аланов" отмечены все три особенности культуры
древних массагетов (Геродот. История, I: 215-217):
пренебрежительное отношение к старикам (Аммиан
XXX: 2, 22), глава пантеона—бог солнца (Абаев 1960:
11 -15) и легендарное изготовление доспехов и оружия
из меди (МАК 1888: 118).
Однако интересно, что еще в начале IV в. в войске
аланского царя Санессана присутствовали как."дда-
ны", так и "массагетьГ-мускуты, а также гунны и др.
(Фавстос Бузанд. История Армении JII: 7). Позже Ам-
миан Марцеллин тоже отделяет аланов европейских от
"бывших массагетов" (Безуглов 1990: 81). Видимо,
г"панние" и "поздние" аланы так и не смешались и
‘затем положили начало двум политическим групп иг
ровкам средневековых аланобгасов-дигоров армян-
(жой "Ашхарацуйц" (Габриел$иТТ989: 30) и иронцеЁГ
’*ариев" — "первоначальных" аланов (?) (сравн.: в Гал-
лии после 406 г. действовали две аланские орды с
царями Гоаром и Респендиалом, проводившими про-
тивоположную политику). Вместе с тем, именно запад-
ная группа "поздних сарматов", став новым гегемоном
Аланского союза, не только приняла имя аланов, но и
широко распространила его среди покоренных групп
номадов ("аланизация") (Аммиан XXXI: 2, 13 и 17).
Стадия 6. Нашествие готов-боранов на Нижний
Дон произошло между ?51 и 9^4 гг. (Анмг.ммлн 1989:
130). Это грозное вторжение разметало аланов. Отны-
не часть их подпадает под власть готов и воюет на их
стороне с Римом на Балканах (балканские трофеи про-
никают к кочевникам на восток до Волги: Виноградов
1984: 40-42), интегрируется в "Черняховскую культу-
ру". Часть аланов (танаиты) остается на Нижнем Дону
и устанавливает тесные связи с соседними готами
(гревтунгами), судя по многочисленным западным эле-
ментам в их культуре (сравн.: Безуглов 1990: 85-86)
Оросий, ссылаясь на источники III-IV вв., локализуем
европейскую Аланию к востоку от Дакии и Готии, не
обширной территории приазовских-степей (Историк
против язычников, I: 52).
Другая часть независимых от готов аланов с се-
редины III в. н. э. переселяется в Восточное Предкав-
казье. Земледельцы Западного Предкавказья при этоы
мигрируют в горы и на восток, где смешиваются с
аланами (Абрамова 1988:14-15). По "КартлисЦховре-
ба" Леонтия Мровели, центр Алании-Овсети в это вре-
мя находился совсем рядом с Грузией^иларь Амазасг
без труда громит их область. В этом же районе лока-
лизуют аланов и надпись Картира в "Каабе Зороастра’
и — к северу от лазов и абазгов — Певтингеровы таб-
лицы и Равеннский аноним в IV в. н. э. Переселение
аланов в Осетию и Чечню предпр^агаютокодол^реди:
ны 111 в. и на основании археологических данных (Габу-
ев 1986:15; Абрамова 1988а: 49)?Этот аланский центр
оказал "сильнейшее влияние" на культуру аланов-та
найтов (Безуглов, Захаров 1988: 26); в нем расцветаю'
крупные города — ремесленные центры (Аржанцева
Деопик 1989: 97-98).	_________—------ '
Стадия 7. Около середины IV в. гунны громя*
предкавказских аланов, причем далеко не сразу, *
^атем ,ТТ/1г?? вступают всоюз сдбндсйми танаитаму
^^ЁяТЧЙКбВ 198/. ба). ВключенныйтгГУННёкдёполити
ческое образование, аланы частично, после разрыв*
союза в 406 г., оказываются затем далеко на запада
II. Политическая история Алании в I-IV вв. н. э. I*
сожалению, важный труд Арриана "Аланская история'
почти полностью до нас не дошел. Страну Аланию i
началу II в. н. э. упоминают Лукиан (Токсарис 51) i
армянское "Мученичество Воскянов". Мы уже знаем
что в это время ее центр находился на Нижнем Дон^
(Флавий, Амвросий).
Этап 1. Есть основания полагать, что аланы еще
раньше оказали влияние на политическую ситуацию i
Северо-Западном Причерноморье. Весьма вероятег
вклад аланов в разгром бастарнов — предполагаемы:
носителей зарубинецкой культуры (Щукин 1991: 14
15,27-28). Сегодня мы можем судить о существовав
к западу от Днепра в 50-80-х гг. кочевой державь
Фарзоя-Инисмея (Симоненко, Лобай 1991: 72-75), ко
торую можно отождествить с "Аорсией" недавно най
денной на Мангупе ольвийской надписи. Ряд факто!
говорит о тесных родственных связях царских родо|
аорсов-гамаксобиев и аланов в это время.
1)	Много позже, в 234-239 гг. на Боспоре прави;
царь с тем же редчайшим именем Инисмей-Иненси
мей и с тамгой того же типа, что ранее — у Инисме$
Аорсского. Есть много оснований думать, что его ро/
пользовался в Степи большим влиянием (Яценко 1992
196). В это время аланы были единственной реально{
силой в степях, а аорсы обитали далеко в Подунавье
Следовательно, имя и тамгу можно связать с аланами
2)	Корпуса родовых тамг высшей знати предпо
лагаемой Аорсии и донской Алании заметно отличают
ся. Эти тамги найдены на узде, поясах, оселках, посу
де, каменных стелах и плитах. Показательно, однако
сопоставление двух донских "царских" тамг в Кобяко
во (рис. 2) и Царском, кург. 64/1 (рис. 4) с "аорсски
ми". Обе тамги сходны с теми, которые неоднократне
встречены только к западу от Днепра и Сиваша (рис. 2
3) и отличаются лишь одной дополнительной верти
кальной черточкой. Весьма вероятно, что это резуль
тат браков царских родов Алании и Аорсии.
3)	Показательна особая концентрация к западу о'
Днепраи Сиваша тамг, аналогичных зап ад ном он го л ьс
С.С.С.Р
I, и б^ьцю.е_коди:ч^ства^ещай центральнпазиат-
го облика в Порогах, Ногай±ине и_др. Подобные
ди отсутствуют во I! в. до н. э. — начале I в. н. э. у
юкихаорсов и могли быть принесены только алана-
Поэтому мнение о недостоверности сведений Пли-
। и Сенеки (Симоненко, Лобай 1991: 72-73) не ка-
ся убедительным. Возможно, при Нероне часть
некой орды оставалась в Северо-Западном При-
'Номорье и объединилась^ а^о^сской знатью Поз-
на рубеже I-II вв. н. э. допустимы осложнения в
ошениях Алании и Аорсии (запустение Каменского
ильника и др.) (Костенко 1990: 31).
Этап 2 (около середины 60-х гг. I в. — около 100
I. э.). Ценными источниками по истории ранней
нии являются сообщения Мовсеса Хоренаци (’’Пе-
ня Армении”) о замужестве царевны Сатиник и о
оде в Армению ее отца, а также сведения Лукиана
шано-боспоро-позднеСкифским отношениям (Ток-
ио 51-55). Оба источника принято воспринимать
рхкритично. Между тем, история Сатиникупомина-
я в ’’Истории Армении” трижды и лишь одно из
Мщений (действительно фантастичное похаракте-
связывается с преданиями области Готхан. Два
тих находят подтверждение в независимых от них
ографических сочинениях (’’Мученичество Воскя-
и "Мученичество Сукиасянов”).
Сообщения Лукиана об аланах являются во мно-
I, как принято думать, плодом фантазии этого бел-
риста и не имеют хронологических привязок. Собы-
связаны с двумя царями Боспора (им даны вымыш-
1ные имена), при которых происходят очень серьез-
э столкновения с ’’поздними скифами". Первый из
: ("Левканор”) женился на сестре двух братьев-со-
жителей из соседней Алании. Следующим царем
л "Эвбиот”, "призванный от савроматов (сарматов
I. С.), среди которых он жил”. В начале его правле-
i происходит массированное вторжение в Скифию,
>тором участвуют ’’приглашенные на помощь аланы
авроматы”. Все эти факты точно соответствуют со-
гиям в правление двух реальных царей — Рескупо-
ia II (68-92 гг.) и Савромата I (93-123 гг.) (см. ниже).
Выдвинута версия о том, что поход царей Базука
мбазука в Армению описан и Мовсесом Хоренаци,
го он произошел не в 72, а в 114 г. (Берлизов 1990:
. С этим трудно согласиться (в первом случае поход
главляли два брата, которые погибли. Во втором —
1н царь, который, каки все его близкие, остался жив
тал союзником армян. Не совпадают описания по-
^ов в целом и т. п.).
Политическими центрами Алании в это время,
юятно, были возникшие не ранее 3-ей четверти I в.
известные Плинию) нижедонские города Наварис и
юполь (Птолемей V: 8,16). Правили Аравелианы (М.
юнаци II: 58), сородичи Сатиник/Сатаны. Считалось,
этот род божественного происхождения и знатнее
лянского (М. Хоренаци II: 50); власть передавалась
эм от отца к сыну (М. Хоренаци II: 52). Предположи-
ьно выделена тамга этого рода (Яценко 1992: 196-
’: рис. 1, 17). Набеги аланов на запад от Днепра,
юятно, временно прекращаются, и они начинают
1ьние походы ("годичные балцы") против южных
:едей —Парфии и Армении в союзе с царями Картли
рупными племенами Северного Кавказа (Мровели
г9: 33-35; М. Хоренаци II: 50). Именно в этот период
юделилось отношение аланов к Картли, Армении и
эну на многие века (исключения крайне редки).
1имо, дружественными были связи с непосред-
енным соседом — Боспором в долгое царствие
жупорида II. Вскоре после переселения аланов на
н цари-соправители, братья Базук и Амбазук, по-
гибшие в Армении в 72 г. ("братья... живущие в Ала-
нии” поЛукиану), отдают сестру за боспорского царя
(между 68 и 72 гг.) и, видимо, совместно с ним действу-
ют против скифов. В самом деле, на Европейском Бое-
поре Рескупорид II ведет интенсивное строительство
укреплений и войны со скифами (Горончаровский 1991:
39). Весьма вероятно аланское участие в уничтожении
их крепостей в Крыму и на Нижнем Днепре на рубеже
I-II вв. н. э. (сравн.: Храпунов 1988: 312). При Траяне
заброшены и многие (позднескифские?) "города во-
круг Херсонеса” (КлементРиский. Одеяниях, путеше-
ствиях... CLXVI). Между тем, пограничный с Аланией
Танаис остается без укреплений (!).
Донские меоты-земледельцы, несомненно, оказа-
лись в жесткой зависимости от аланов. Данники постав-
ляли главным образом просо (Яценко 1991: 109). В не-
крополях их городищ (Кобяково, кург. 10) или поблизости
(Дачи) хоронили представителей кочевой аристократии,
от которой зависели жители (сравн.: уплата дани жите-
лями крепости Алектор жене царя "савроматов”-аорсов
— Дион Хризостом. Борисфенитская речь II: 48). Не ис-
ключается и принудительное переселение части меотов
с Кубани (Raev 1986: 62-63).
Этап 3 (около 100-117 гг. н. э.). Баланс сил в
регионе был нарушен Траяном (98-117 гг.) Трудно ска-
зать, с чего именно начался алано-римский конфликт.
На изображении набега кочевников на Мезию зимой
101/102 гг. на колонне Траяна в руках знаменосца мы
видим специфический аланский штандарт с матерча-
тым драконом (Малашов 1988: рис. 1). В это время
через Северное Причерноморье организуется посоль-
ство Децебала Дакийского в Парфию, невозможное
без аланского посредничества. Во всех этих событиях
важным лицом является некий Сусаг (Плиний Млад-
ший. Письма, X: 74).
После закавказского похода 109 г. н. э. власть
Рима вынужден признать и царь "савроматов” Север-
ного Кавказа, вероятно — отец царевны Сатиник (Су-
саг?), что объясняется каким-то серьезным военным
поражением (Евтропий. Бревиарий от основания горо-
да VIII: 3). Со 109 г. Траян резко урезал права царя
Боспора Савромата I (Фест. Краткий очерк истории
римского народа, XX) и сделал провинцией Армению
(114 г.), что, видимо, и вызвало столкновения обеих
стран с аланами. Неудачный аланский поход в Арме-
нию в 114 г. (Мровели 1979: 35) закончился династи-
ческим браком Арташеса с аланской Сатин и к (М. Хоре-
наци II: 50), имевшим, вероятно, антиримскую направ-
ленность. Между 111 и 114 гг. известны секретное
послание Савромата I Траяну о каких-то событиях на
боспорских границах (?) и попытка задержать его (Пли-
ний Млад., X: 63-64,67). События были действительно
грозными: около этого времени впервые в истории
государства гибнут многие крепости в самом сердце
Азиатского Боспора, а Савромат I спешно укрепляет
Танаис и Горгиппию. В алано- осетинском героичес-
ком эпосе есть важный эпизод о грозном и победонос-
ном набеге аланов (нартов) на Боспор в отместку за
пленение (унижение) одного из вождей. Если он имеет
историческую основу, то археологические данные по-
зволяют сегодня связать его только с этим событием.
Этап 4 (20-40-е гг. II в. н. э.). В Алании в 20-х
годах род Аравелианов, свергнутый неким узурпато-
ром, находит убежище в Армении, у царицы-аланки
Сатаны/Сатиник.и восстанавливается у власти армян-
ским полководцем Смбдтом (М. Хоренаци II: 52). Узур-
патор ранее правил областью Артаз, которую локали-
зуют нар. Терек(Алонта) (см.: Кузнецов 1984: 16). Это
ключевое событие, видимо, получило отражение в
одном из основных сказаний нартского эпоса (сравн.:
Петербургский археологический вестник № 6 1993
87
Абаев 1958: 54-61; Абаев 1982: 83). Потерпевший по-
ражение род (Асхартагата) просит помощи у боспор-
ского царя, но получает ее не сразу, поел еря да униже-
ний; в связи с этим фигурирует и Сатана. На деле
Боспор не оказал помощи Аравелианам.
Попытка христианской пропаганды среди аланов
Армении (Траян выслал туда 11 000 христиан) имела
некоторый успех ("Мученичество Воскянов").
Новым испытанием для алано-боспорских отно-
шений стало участие отряда Лампрокла в войске Ар-
риана, отразившем аланов в Каппадокии в 135 г. (Ар-
риан. Аланская история, фр. 3). В результате Антонину
Пию впервые пришлось "не раз обуздывать аланов"
(Юлий Капитолин. Антонин Пий, V). Царь Боспора Ри-
металк(132-154) был, несомненно, врагом аланов. При
нем в Танаисе начинаютустанавливать плиты с тамгой
царя, на донских городищах распространяются бос-
порские монеты. Вероятна координация действий Бос-
пора с новыми восточными мигрантами —"поздними
сарматами" (см. выше — стадия 5) для уничтожения
"первоначальной" Алании.
Этап 5 (середина II — середина III вв.). "Поздне-
сарматский" Нижний Дон, видимо, остается полити-
ческим центром обновленного Аланского союза. Здесь
концентрируются богатейшие погребения знати (Ва-
ловый I, Высочино, Ростов- 1983, Чугуно-Крепинка И
др.). При Савромате II (174-210) новое племятанаитов
(Даньшин 1990) занимает привилегированное поло-
жение в Танаисе (Яценко 1989: 91); при этом вероятны
и периоды нестабильности (укрепление стен в 188-192
гг.). Пришельцы здесь не смешивались с другими го-
рожанами (Герасимова 1971: 140).
Резко усиливается "сарматизация" (аланизация)
на Боспоре, формируется этнос "греко-сарматов" (Ип-
полит Портский. Книга происхождения, 34). Вводится
должность "главного аланского переводчика". Види-
мо, в это время происходят многие заимствования из
греческого быта и идеологии (Гуриев 1990). Показа-
тельно уцелевшее погребение аристократа в Горгип-
пии с рядом степных черт (саркофаг 2, 1975 г.) (The
Treasures... 1991: 139-140: таб. 177, 181).
Уникальная стандартизация "позднесарматской
культуры" II- III вв. предполагает достаточно жесткую
власть танаитов над многочисленными племенами сте-
пей. Продолжаются походы в Армению (197, 213 гг.);
царь Гигианос посылает туда в 60-70 гг. II в. отряд
Барлахи ("второго человека в государстве"), чтобы
покарать отступников-христиан на г. Сукав ("Мучени-
чество Сукиасянов") (Памятники... 1973: 172-185; Габ-
риелян 1989: 96).
Этап 6 (серединаIII—середина IVвв.). Попавшие
под власть готов аланы воюют с Римом на западе в 242
и 270 гг. Происходит переселение аланов в южную
часть Крыма.
Во 2-ой половине III в. высший слой пантикапей-
ской знати имеет тамги, прототипы которых ранее
известны у донских номадов: Чугуно-Крепинка, Цент-
ральный (сравн.: узда из гробницы 1841 г., надгробие
Марка Авралия Андроника 307 г.). Однако позже, в
правление Рескупорида VI (около 335 г.), вероятен
серьезный натиск аланов на азиатский Боспор (КБН,№
1112). Погребения кочевой знати по-прежнему извест-
ны на средней Кубани (Воронежская, 1948 г.), а в ее
верховьях Равеннский аноним (IV в.) даже локализует
на своей карте "Отечество аланов".
Независимую политику проводят Предкавказская
Алания (см. выше — стадия 6). Единственный эпизод
конфликта с Картли связан с признанием ею зависи-
мости от иранского Шапура (ок. 260-262 гг.). При этом
аланы неудачно осаждали столицу Картли г. Мцхету (т.
е. использовались осадные орудия), а в ответ царь
Амазасп, перейдя Кавказский хребет, "полонил всю
Овсети" (Мровели 1979: 36).
Отношения с Арменией в основном йраждебны.
Аланский "царь Севера” Гедреон в 316 г. полонил само-
го Трдата III (293- 330), который затем вынужден же-
ниться на Ашхен, дочери царя Алании Ашхадара. Вско-
ре новый аланский правитель Санессан нападает на
своего двоюродного брата, армянского Хосрова Кота-
ка (330-338) и почти год оккупирует Армению, до раз-
грома алано-гунно-кавказского войска (Ф. Бузанд III:
7). Креститель Армении св. Григорос организует раз-
рушение языческих святилищ и в Алании (Марр 1905:
113-115). Но окружение Санессана не приемлет новой
религии, и вскоре главного миссионера —албанского
епископа Григория — казнят (Ф. Бузанд). После 30-х
годов гунны из союзников превратились во врагов и
затем — в победителей аланов.
В целом сведения о конкретных царях ранней
Алании содержатся только в закавказских источниках.
За 300 лет упомянуто девять царей, причем правители
III в. н. э. нам пока неизвестны.
Список литературы
Абаев В. И. 1958. Сармато-боспорские отношения в
мартовских сказаниях // СА—XXVIII.
Абаев В. И. 1960. Дохристианская религия алан. Т. д. на
XXV Международном конгрессе востоковедов. М.
Абаев В. И. 1982. Мартовский эпос осетин. Цхинвали.
Абрамова М. П. 1988. Сарматы и Северный Кавказ
// Проблемы сарматской археологии и истории (т.
д. конф.). Азов.
Абрамова М. П. 1988. Кочевые ираноязычные племена
Предкавказья по археологическим данным // XV
"Крупновские чтения" по археологии Северного
Кавказа (т. д.). Махачкала.
Анисимов А. И. 1989. О продвижении племен Готского
союза в Северо-Восточное Причерноморье (по
нумизматическим данным) // Скифия и Боспор.
Археологические материалы к конференции па-
мяти акад. М. И. Ростовцева. Новочеркасск.
Аржанцева И. А., ДеопикД. В. 1989. Зилгинскоегородище
первой пол. I тыс. н. э. и проблема выделения про-
тогорода Ц Зоны и этапы урбанизации. Тезисы
докладов региональной конференции. Ташкент.
Безуглов С. И. 1990. Аланы-тан аиты: экскурс Аммиана
Марцеллина и археологические реалии // Исто-
рике- археологические исследования в г. Азове и
на Нижнем Дону в 1989 г. (вып. 9). Азов.
БезугловС. И., Захаров А. В. 1988. Могильник Журавка
и финал поз днесарматской эпохи в Правобереж-
ном Подонье И Изв. РОМК—5.
Берлизов Н. Е. 1990. Ранние аланы Северного Кавказа (по
материалам катакомбных погребений III в. до н. э.
— Ill в. н. э.). Автореф. дис... канд. ист. наук. Л.
Боровкова Л. А. 1989. Запад Центральной Азии во II в.
до н. э. — VII в. н. э. (историко-географический
обзор по древнекитайским источникам). М.
Виноградов Ю. Г. 1984. Два бронзовых котла с гречес-
кими надписями из сарматских степей Донбасса
и Поволжья // Древности Евразии в скифо-сар-
матское время. М.
88
С.С.С.Р.
Габриелян Р. А. 1989. Армяно-аланские отношения (I-
X вв.). Ереван.
Габуев Т. А. 1986. О времени прихода алан на Северный
Кавказ //XIV Крупновские чтения по археологии Север-
ного Кавказа (тезисы докладов). Орджоникидзе.
Герасимдва М. М. 1971. К вопросу об этническом со-
ставе населения древнего Танаиса // СЭ—4.
Горончаровский В. А. 1991. Греко-скифские взаимоот-
ношения на территории Европейского Боспора в
I-III вв. н. э. И Проблемы истории Крыма. Т. д.
Вып. 1. Симферополь.
Гуриев Т. А. 1990. Следы греко-скифских (аланских)
контактов И Вопросы иранистики и алановеде-
ния. Т. д. Владикавказ.
Даньшин Д. И. 1989. Городская община Тосуоетои в Та-
наисе // Проблемы исследований античных горо-
дов. Т. д. М.
Даньшин-Д. И. 1990. Танаиты и танаисцы во II-III вв. н.
" э. // КСИА—197.
Десятуиков Ю. М. 1987. Гунны и аланы-танаиты// Анти-
чная цивилизация и варварский мир в Подонье-
Приазовье (т. д. к семинару). Новочеркасск.
Костенко В. И. 1990. Сарматы в низовьях Днепра в
первые века н.э.// Проблемы археологии Север-
ного Причерноморья. Т. д. юбилейной конферен-
ции. 2. Херсон.
Кузнецов В. А. 1984. Очерки истории алан. Орджони-
кидзе.
МАК. 1888. Вып. 1.
Малашов В. Ю. 1988. Сарматы на колонне Траяна //
Материальная культура Востока. 1. М.
Марр Н. Я. 1905. Крещение армян, грузин, абхазов и
аланов святителем Григорием. (Арабская версия).
СПб.
Мачинский Д. А. 1974. Некоторые проблемы этногео-
графии восточноевропейских степей во II в. до н.
э. — I в. н. э. //АСГЭ—16.
Мровели Л. 1979. Жизнь картлийских царей. Извлече-
ние сведений об абхазах, народах Северного
Кавказа и Дагестана. М.
НаглерА. О., ЧипироваЛ. А. 1985. К вопросу о развитии
хозяйственных типов в древних обществах //
Античность и варварский мир. Орджоникидзе.
Памятники армянской агиографии. 1973. Вып. 1. Ереван.
Савина В. И. 1980. Этнонимы в топонимии Ирака //
Ономастика Востока. М.
Симоненко А. В., Лобай Б. И. 1991. Сарматы Северо-
Западного Причерноморья в I в. н. э. (погребения
знати у с. Пороги). Киев.
Скрипкин А. С. 1986. Проблемы расселения и этничес-
кой истории сарматов Нижнего Поволжья и Дона
Ц Древняя и средневековая история Нижнего
Поволжья. Саратов.
Смирнов К. Ф. 1950. Сарматские племена Северного
Прикаспия И КСИИМК—34.
Храпунов И. Н. 1988. Основные этапы истории поздних
скифов // Т. д. Крымской научной конференции
"Проблемы античной культуры"—III. Симферополь.
Шелов Д. Б. 1974. Некоторые вопросы этнической ис-
тории Приазовья II-III вв. н. э. по данным танаис-
ской ономастики // В ДИ— 1.
Щукин М. Б. 1987. Умбон щита из кургана "Садовый" (к
вопросу о сармато-германских контактах) // Анти-
чная цивилизация и варварский мир в Подонье-
Приазовье (проблемы контактов). КТД НК. Ново-
черкасск.
Щукин М. Б. 1991. Центральная и Восточная Европа на
рубеже нашей эры. Опыт историко археологичес-
кой реконструкции политических событий III в. до н.
э. — I в. н. э. Автореф. дисс. ... док. ист. наук. Л.
Яценко С. А. 1989. Политический центр Алании во 2-ой
пол. I — И вв. н. э. Ц Первая кубанская археоло-
гическая конференция. КТД. Краснодар.
Яценко С. А. 1991. Сиракский союз в Прикубанье (про-
блемы увязки археологических и письменных ис-
точников) Ц Древности Кубани (материалы науч-
но-практической конф.) Краснодар.
Яценко С. А. 1992. Плиты-энциклопедии тамг в Монго-
лии и Сарматии //Северная Евразия от древности
до средневековья. ТД НК. СПб.
Bachrach В. S. 1973. A History of the Alans in the West.
Minneapolis.
Raev B. A. 1986. Roman Imports in the Lower Don Basin //
BAR International Series. 286. Oxford.
The Treasures of nomadic tribes in South Russia. 1991.
Catalogue. Kyoto.
Петербургский археологический вестник № 6 1993
89
М. Б. Щукин
ПРОБЛЕМА БАСТАРНОВ И ЭТНИЧЕСКОГО
ОПРЕДЕЛЕНИЯ ПОЯНЕШТЫ-ЛУКАШЕВСКОЙ
И ЗАРУБИНЕЦКОЙ КУЛЬТУР
Указанная в заглавии тема некогда была предме-
том пристального внимания Д. А. Мачинского, но, к
сожалению, в монографическом виде осталась нере-
ализованной, а позднее он к ней практически не обра-
щался. Однако, если перечитать подряд статьи Д. А.
Мачинского, вышедшие между 1963 и 1976 гг., общие
черты разрабатывавшейся исследователем концепции
станут более или менее ясны.
1.	Сложение названных культур происходит поч-
ти одновременно за счет сдвига носителей поморской
культуры к юго-востоку и востоку под давлением про-
цесса формирования пшеворской группы в Польше,
где существенную роль сыграли некие группы при-
шельцев (Мачинский 1965). Откуда взялись пришель-
цы, в тексте не уточняется, но из бесед с Д. А. Мачин-
ским знаю, что в первую очередь он предполагал ви-
деть в них выходцев с севера Европы, из Ютландии и
с островов Балтики.
2.	Продвижение поморцев происходит в земли
Правобережной Украины и Молдовы после того, как на
рубеже IV-III вв. до н. э. сарматы разорили Скифию и
превратили ее, по данным Диодора, в пустыню (Ма-
чинский 1971). В промежутке между нашествием сар-
матов и возникновением новых культур, где-то в ин-
тервале 275-125 гг. до н. э., сюда же пытались проник-
нуть кельты, оставившие следы своего пребывания в
виде отдельных находок и топонимики. Об этом же
событии сообщает декрет в честь Протогена (Мачин-
ский 1966; 1973; 1974).
3.	Население поморской культуры составляет
основу новых культурных образований, причем в число
"поморцев” Д. А. Мачинский включает и нижнелужиц-
кую группу памятников западной Польши. Проника-
ющие до верховьев Днестра носители поморской куль-
туры и представляют "ранних бастарнов- пришель-
цев", совершавших походы на Балканы по приглаше-
нию македонских царей в 179-168 гг. до н. э. "Поздние
бастарны" конца П-1вв. до н. э. связаны с образовав-
шейся поянешты-лукашевской культурой (Мачинский
1966: 94-95). С бастарнами, возможно, связана и часть
памятников зарубинецкого типа по Южному Бугу и в
южной части Среднего Поднепровья поТясмину (Ма-
чинский 1966: 34).
© М.Б.Щукин, 1993 - ПАВ № 6, с. 89-95
4.	"Не исключена возможность, что в лице бас-
тарнов мы сталкиваемся с неизвестной пока этничес-
кой общностью, язык которой, возможно, не сохранил-
ся до наших дней" (Мачинский 1966: 66).
5.	Поянешты-лукашевская культура представля-
ет собой один из вариантов зарубинецкой, наряду со
среднеднепровским, полесским и верхнеднепров-
ским. Каждый вариант складывается на основе раз-
личных групп поморского населения. Поянешты-лука-
шевский — за счет продвижения в Молдову представи-
телей силезской ("нижнелужицкой") группы; среднед-
непровская создана носителями поморской культуры
со средней и верхней Вислы, Западного Буга и Верх-
него Днестра (Мачинский 1966а: 7-8); полесская воз-
никает "на базе полесской группы поморских памятни-
ков" (Мачинский 1966а: 5); верхнеднепровская — "по-
томки какой-то крайней восточной группы поморского
населения".
6.	Пшеворская культура возникает за счетупомя-
нутых северных "пришельцев" наряду с остатками
поморцев и кельтов Силезии, исчезнувших в момент
сложения новой общности. Последние передали пше-
ворцам свои формы вооружения и металлических из-
делий, хотя на первом этапе это влияние и было по-
верхностным (Мачинский 1965).
7.	Перемещения, приведшие к сложению всех
групп зарубинецкой и пшеворской культур, происхо-
дят либо в середине II в. до н. э., либо в конце этого
века (Мачинский 1963; 1966). В отличие отЮ. В. Куха-
ренко, считавшего, что первой возникла полесская
группа памятников (Кухаренко 1960), Д. А. Мачинский
предполагает приблизительную синхронность событий.
8.	Прекращение поянешты-лукашевской культу-
ры связывается с походом Марка Красса против бас-
тарнов в 29 г. до н. э. (Мачинский 1966: 94), а конец
зарубинецкой приходится на 40- 70-е годы I в. н. э.,
вероятно, в связи с нашествием сарматов в Среднее
Поднепровье (Мачинский 1976: 93).
Не ставя сейчас перед собой задачи полного
охвата материала и изложения всей историографии
вопроса, попробуем, однако, уяснить, как же измени-
лось состояние проблемы бастарнов за прошедшие 20
лет, в какой мере так и не сформулированная до конца
концепция Д. А. Мачинского адаптирована этим состо-
янием, в какой мере — отторгнута.
С.С.С.Р.
Самые существенные изменения произошли в об-
сти хронологии. В 60-е гг. и Д. А. Мачинский, Ю. В.
харенко, А. К. Амброз, К. В. Каспарова, и ряд других
следователей опирались на хронологию кельтских
ювностей Я. Филипа (Filip 1956) и блестящие хроноло-
ческие разработки Р. Хахмана для культур "поздне-
1мского времени” Северной и Восточной Европы, син-
•онизировавшего весь рассмотренный им период со
упенью Д Латена, начинающейся около 120 г. до н. э.
lachmann 1961). Обе работы, тогда еще совсем свежие,
юизвели своей солидностью большое впечатление не
(лько на наших археологов, но и на большинство евре-
йских; хронология стала общепринятой и сомнениям
) подвергалась, хотя по сравнению с существовавшей
шее системой П. Рейнеке (Reinecke 1902) датировки
элыиинства вещей сдвигались вверх до 100 лет, осо-
энно для среднелатенских древностей.
Однако вскоре стали накапливаться противоре-
1я и выяснилось, что система Я. Филипа явно завы-
ает даты.
Развернувшаяся дискуссия вокруг датировки
азрушения кельтского оппидума Манхинг, одного из
ажнейшихопорных пунктов системы, привела к реше-
но о более ранней дате — не 15 г. до н. э., во время
ккупации Рэции римлянами, как полагал Я. Филип, а
60-50 гг. до н. э., во время нападений даков Буребис-
бегства бойев, теврисков и гельветов на запад и
вижения свевов Ариовиста (Rieckhoff 1975; Glusing
964-65; Christlein 1964; Shchukin 1989: 22-25).
Находка кельтского браслета пластинчатого сти-
я на Истмийском перешейке в Греции, связанная,
Корее всего, с набегом кельтов на Дельфы в 279 г. до
. э., снижала время появления вещей этого стля и
тупени С латенской хронологии (Kramer 1961).
Возникали противоречия и при разработках ло-
альных шкал хронологии (Benadik 1962; Hodson 1964;
1 uller-Beck, Ettlinger 1964; Todorovic 1968; Cizmar 1970;
leduna 1970; Graue 1974; Polenz 1982).
Итоги дискуссии были подведены К. Годлевским
Godlowski 1977), более детальное её изложение можно
айти в работе автора этих строк (Shchukin 1989:18-30).
Новые данные в пользу более ранней даты ступе-
и С1 в Италии оказались в распоряжении В. Круты и
I. Крута-Поппи (Kruta 1979; Kruta-Poppi 1975; Kruta-
’oppi 1979): новая, белее детальная система относи-
ельной хронологии кельтских памятников Карпатско-
о бассейна разработана И. Буйной (Bujna 1982); денд-
охронология позволила уточнить некоторые абсолют-
ые даты (Haffner 1979).
Последнее изложение современного состояния
ронологической системы Латена опубликовано
Shchukin 1989:18-30,226-228; Scukin, Eremenko 1991).
I результате мы вынуждены возвращаться в основных
ертах к датировкам, предлагавшимся ещеП. Рейнеке,
отя и более детальным и уточненным.
Параллельно выяснилось, что Р. Хахманн был не
овеем прав, синхронизируя культуры "позднего пред-
•имского времени” только с Латеном D. Самые ранние
эазы всех”латенизированных” культур—пшеворской,
•ксывской, стадий Рипдорф-Зеедорф, ясторфской
юянешты-лукашевской и зарубинецкой —синхронизи-
»уются по ряду форм фибул (среднелатенские вариан-
а А, фибулы с шариками и с "восьмерками”) еще с
1атеном С2 и даже еще с Латеном С1 (Godlowski 1977;
аспарова 1984; Dabrowska 1988; Shchukin 1989: 26-27).
В результате и предлагавшиеся Ю. В. Кухаренко
I Д. А. Мачинским даты образования зарубинецкой и
юянешты-лукашевской культур должны сдвинуться на
^елое столетие, к рубежу III-II вв. до н. э. Что, впрочем,
1ля концепции в целом даже лучше: снимается ряд
возникающих противоречий.
Д. А. Мачинский и К. В. Каспарова вели довольно
оживленную хронологическую дискуссию с Е. В. Мак-
симовым и другими сторонниками скифского, местно-
го происхождения зарубинецкой культуры. Одним из
аргументов первых было наличие большого хроноло-
гического разрыва. Вторые возражали, предполагая
более раннюю дату возникновения зарубинецкой куль-
туры, непосредственно смыкающейся со скифской в
пределах II! в. до н. э. (Максимов 1969; 1971; 1982).
Самым весомым аргументом были находки ручек
греческих амфор со штемпелями астиномов. На заруби-
нецком поселении Пилипенкова Гора еще 230-220 гг. до
н. э., а на поянештских поселениях Лукашевка II и Лунка
Чурей—220-180 гг. до н. э. (Пачкова, Романовская 1983).
Получалась парадоксальная ситуация: поселения суще-
ствовали уже на рубеже III-II вв. до н. э., а могильники
появляются, судя по датировкам фибул, не ранее рубежа
II-I вв. до н. э. Не имея возможности аргументированно
опровергнуть хронологию Я Филипа и Р. Хахманна, сто-
ронники ранней даты пыталйс выделить особую "бес-
фибульную” стадию культуры «Максимов 1969: 18, 23;
Поболь 1971-1974). Сторонники ’поздней" даты возра-
жали: нельзя назвать типы вещей этой стадии, которые
не были бы представлены и в погребениях с фибулами,
"стадия" не выделяется (Каспарова, Мачинский, Щукин
1968). Сдвиг хронологии Латена и позднего римского
времени решал эту амфорно-фибульную антиномию.
Нужно сказать, что решение это психологически
давалось не без затруднения, требовалось преодолеть
определенный психологический барьер, не легко ра-
ботать на своих постоянных оппонентов. Но давление
фактов сильнее, и барьер с большей или меньшей
решительностью был преодолен. К. В. Каспарова сда-
валась постепенно, сначала снизив дату до середины
II в. до н. э. (Каспарова 1977: 75), затем до второй
четверти II в. до н. э., где амфорные и фибульные даты
соприкасаются (Каспарова 1989:90-93). Этой же пози-
ции придерживается и М. Бабеш (Babes 1985; 1988).
К. Годловский (Godlowski 1977), М. Б. Щукин и В.
Е. Еременко (Shchukin 1989: 60-78; Scukin, Eremenko
1991), начавшие заниматься этой проблемой несколь-
ко позже и не имевшие столь устойчивого стереотипа,
преодолели этот барьер проще, признав возможность
существования интересующих нас культур в соответ-
ствии с датами амфор. Спор о 20-30 гг. особого смысла
уже не имеет. Начальные этапы археологических куль-
тур, периода их формирования, естественно, улавли-
ваются хуже, чем уже сформировавшаяся и стабилизи-
ровавшаяся общность. Впрочем, В. Е. Еременко и М. Б.
Щукин предложили некоторое уточнение датировки
амфор в пределах интервала 220-180 гг. Исходя из
политической ситуации в Причерноморье и Средизем-
номорье, можно предположить, что родосские амфоры
могли попадать к жителям Нижнего Подунавья и Под-
нестровья преимущественно между 197 и 183/179 гг.
до н. э. Ранее и позднее Родос и население этого ре-
гиона или оказывались во враждебных друг другу ко-
алициях, или военные действия должны были препят-
ствовать торговле (Scukin, Eremenko 1991).
Последние подтверждения ранней дате получе-
ны совсем недавно. При раскопках поселения Сота-
Ноу в Добрудже, в IV слое был обнаружен выразитель-
ный набор поянештской посуды. Стратиграфия посе-
ления достаточно отчетлива, а IV слой содержит ам-
форные штемпеля с 260 до 190 гг. (Irimia, Conovici 1989:
121-122: Fig. 24).
Снижение даты облегчало и задачу отождествле-
ния поянешты- лукашевской и зарубинецкой культур с
бастарнами. Уже нет необходимости в использовании
Петербургский археологический вестник № 6 1993
91
сложной конструкции с "ранними" бастарнами-помор-
цами и "поздними" — поянештцами. Появление бас-
тарнов на страницах истории совпадает со сложением
новых культур в Причерноморье с достаточной очевид-
ностью.
Первый раз бастарны упомянуты Помпеем Тро-
гом в изложении Юстина в связи с событиями на Бал-
канах. Из контекста ясно лишь одно: где-то между убий-
ством королевы Эпира Лаодомеи (Дедомеи) в 239 г. до
н. э. и смертью македонского царя Деметрия в 229 г.
до н. э. в среде бастарнов происходили какие-то дви-
жения (Р. Trog, Proleg. XXVIII, 1). Где в это время нахо-
дились бастарны, откуда и куда двигались, источник не
сообщает. Были ли они на Балканах, или Помпей Трог
дает лишь хронологическую привязку известных, оче-
видно, читателям передвижений, сказать трудно.
Первую локализацию бастарнов дае г Деметрий
из Каллатиса около 216 г. до н. э. Отрывок из него
дошел до нас в передаче Псевдо-Скимна. Описывая
нижнее Подунавье, Деметрий, сам житель этого ре-
гиона, называет "бастарнов- пришельцев" (Латышев
1916: 87-88).
Затем следует известный эпизод с походами
бастарнов на Балканы, описанный Титом Ливием (Liv.
XL; XLIV). Потерпев в 197 г. до н. э. крупное поражение
при Киноскефалах от римлян, Филипп V Македонский
жаждал реванша. Ему по договору запрещалось иметь
армию более чем в 5 тысяч. Но договор, вероятно, не
предусматривал возможности использования наемни-
ков из отдаленных стран. Этим Филипп и воспользо-
вался. К бастарнам были направлены послы, они вер-
нулись со знатными юношами и несколькими лицами
царского рода, один из которых обещал выдать за сына
Филиппа свою сестру. Союз с бастарнами вызвал в
царе подъем духа.
Бастарнам предстояло пройти через территорию
фракийцев и скордисков, и Филипп договорился с
местными правителями, что они пропустят бастарнов
беспрепятственно и снабдят продовольствием. Когда
войско достигло города Амфиполя, в 179 г., Филипп
неожиданно умер; начались стычки бастарнов с фра-
кийцами, и основная часть их войска вернулась обрат-
но. В Македонию пришли 30 тысяч во главе с Клонди-
ком, которые были использованы для борьбы против
племени дарданов.
Судя по недавно найденной в Болгарии надписи,
если предположения ее издателя верны, то операция
по переброске войска бастарнов началась в 182 г. и
организатором ее был некий Антигон, сын Гераклита
из Стиберы, перешедший затем на службу к одному из
фракийских царьков Сариаку (Лазаров 1985).
Второй поход намечался на 175 г. до н. э., но
буквально провалился на тонком льду Дуная (Орозий
IV: 20, 34).
Третий состоялся в 168 г. до н. э., когда III Маке-
донская война была в разгаре и римляне уже перешли
в решительное наступление. Прибыло 10 тысяч бас-
тарнов во главе с Клондиком, но они потребовали не-
померной платы, по 10 золотых всаднику и по 5 — пе-
хотинцу, по 1000 —вождям. Персей пожадничал и рас-
платился головой и царством, завоеванным римляна-
ми. Бастарны же вернулись к Истру, опустошив по пути
часть Фракии.
Этот эпизод из истории бастарнов неожиданно
получил отчетливое археологическое отражение. К. В.
Каспарова убедительно продемонстировала, что зна-
менитые "зарубинецкие фибулы" с треугольным щит-
ком, этнографический признак зарубинцев, имеют
прототипы в "копьевидных" балканских фибулах, рас-
пространенных в землях дарданов и скордисков (Кас-
парова 1978; 1984). Идея такого оформления фибул
могла быть получена только бастарнами и только во
время походов на Балканы. Балканское происхожде-
ние (Brescak 1962) имеют, очевидно, и бронзовые ве-
дерки типа Баргфельд из Сипотен в Молдавии (Серге-
ев 1956) и из Субботова наТясмине (Максимов 1972,
табл. XXV: 12). На это же направление связей указыва-
ет распространение фибул с "восьмерками”, фибула
"орнавасского" типа из Велемичей, поясной крючок
типа Ламинцы и некоторые другие вещи (Каспарова
1984). Идея Д. А. Мачинского в результате обрела
плоть.
После бастарнских походов зарубинецкая и по-
янешты- лукашевская культуры выступают уже в сло-
жившемся виде. На протяжении всего периода от II в.
дон. э. до III в. н. э. бастарны упоминаются практически
всеми источниками, когда речь заходит о северо-за-
падном Причерноморье, нижнем Подунавье или При-
карпатье. Наиболее точную локализацию ихдает Стра-
бон.
Сначала он описывает подробно сам берег Понта
от Истра до Борисфена, затем степную зону, где "гот-
ская пустыня", область тирагетов, а далее живут языги,
сарматы царские и урги. После этого Страбон обраща-
ется, очевидно, к лесо-степной зоне, описывая ее в
том же порядке. "В глубине материка (курсив мой — М.
Щ.) обитают также бастарны, быть может германская
народность, и делятся на несколько племен. Действи-
тельно, одни из них называются атмонами, другие —
сидонами; те, что владеют Певкой, островом на Истре,
носят название певкинов, а самые северные, обита-
ющие на равнинах между Борисфеном и Танаисом,
роксоланов" (Strabo VII: 3, 12).
Археологические изыскания в дельте Дуная с
речными наносами и меняющимися руслами затрудне-
ны. Сам остров Певка уже не существует. Отголоском
пребывания здесь певкинов могут быть лишь находки
на поселении Сата-Ноу.
Исследователей смущало включение сарматов-
роксоланов в число бастарнских племен, вызывая не-
доверие ко всему пассажу в целом. Объясняли его или
невежеством Страбона, или опиской переписчика. Д.
А. Мачинский склонен был доверять "Географии" и
предложил свое объяснение: если роксоланы и бас-
тарны в какой-то момент находились в политическом
союзе, то информаторы Страбона могли рассматри-
вать их как нечто единое (Мачинский 1974: 126). А
союзниками они могли быть во времена Митридата
Евпатора, во всяком случае и те, и другие входили в
политическую систему его державы. Имеются и архе-
ологические свидетельства сармато-зарубинецких
контактов (Shchukin 1989: 98-99). Существует предпо-
ложение, что Страбон описывает ситуацию рубежа Hi-
ll вв. до н. э. (Карышковский, Клейман 1985: 66-70), но
более вероятно митридатовское время рубежа II-I вв.
до н. э. Здесь Страбон, уроженец Амиса, происходив-
ший из семейства приближенных Митридата, был ин-
формирован лучше всего. Это же время расцвета и
стабилизации поянешты-лукашевской и зарубинецкой
культур.
Был, вероятно, Д. А. Мачинский прав, и когда
предполагал принадлежность бастарнов к неким ис-
чезнувшим народам. До нас дошло 6 бастарнских слов,
из них, пожалуй, лишь имя их вождя напоминает гер-
манское имяХлодвиг, остальные не объяснить с доста-
точной надежностью ни из одного из сохранившихся
языков (Браун 1899: 108-117). Тит Ливий называл их
галлами (кельтами), но и от последних они отличны по
многим показателям. Остается предположить, чтобас-
тарны относились к тем народам "между германцами
92
С.С.С.Р.
и кельтами", существование групп населения которых
фиксируется в Европе и несколько позже (Hachmann,
Kossack, Kuhn 1962). Бастарны были, очевидно, бастар-
нами, что не помешало им позже считаться германцами,
поскольку с последними у них были общие корни.
Сдвиг латенской хронологии и последовавшее
изменение датировки начала наших культур, казалось
бы, должны были привести кукреплению позиций сто-
ронников их местного скифо- милоградского и гетско-
го происхождения. Но этого не произошло, потому что
сместилась и конечная дата позднейших предшеству-
ющих памятников, причем для скифских это произош-
ло вне зависимости от латенской хронологии. Уточне-
ние скифской хронологии показало, что нам пока неиз-
вестны скифские памятники позже самого начала III в.
дон. э. (Алексеев 1984; 1987; Брашинский 1965: 102;
Петренко 1967:13). Хронологический разрыв все рав-
но состоялся.
Не все скифологи и сарматологи восприняли
идею Д. А. Мачинского о разгроме скифов сарматами
на рубеже IV-III вв. до н. э., главным образом из-за
того, что нет и сарматских достоверных памятников III
в. до н. э., основная масса надежно датированных не
ранее II в. дон. э. (Полин, Симоненко 1991). Объясне-
ние ищут в природных катаклизмах (Полин 1989), но
одно не мешает другому: возможно, отсутствие захо-
ронений тех сарматов, что громили Скифию, объясня-
ется лишь несовершенством сарматской хронологии и
малым числом памятников этой эпохи. Для начального
периода сарматской экспансии их и не должно было бы
быть много. Так или иначе, Скифия в III в. до н. э.
действительно выглядит пустынной.
Но сдвиг латенской хронологии ослабил и гет-
скую (Shchukin 1989: 63, 73; Еременко 1990), и помор-
скую версии происхождения поянешты-лукашевской,
зарубинецкой и пшеворской культур (Еременко 1988).
И гетские памятники Молдовы, и поздние поморские в
Польше, Белоруссии и на Украине датируются по на-
ходкам на них поздних вариантов раннелатенских дух-
цовских фибул. В системе Яна Филипа они относились
к III-II вв. до н. э. и все было хорошо, новые культуры
смыкались с поморской. В уточненной же хронологии
эти фибулы характеризуют ступени В1 и В2а, объеди-
ненные В. Крутой в фазу Духцов-Мюнзинген. Их позд-
няя дата по В. Круге—-самое начало III в. до н. э. (Kruta
1979). М. Б. Щукин допускает возможность доживания
вещей этой фазы до 60-х гг. Ill в. до н. э. (Shchukin 1989:
228), но для более позднего времени их существова-
ния нет никаких данных; до сложения пшеворской,
поянешты-лукашевской и зарубинецкой культур оста-
ется еще по крайней мере порядка 30-60 лет (фаза
С1 а) — жизнь одного поколения, а то и больше.
, В свое время Д. А. Мачинский совершенно спра-
ведливо и обстоятельно отметил удивительное сход-
ство поянешты- лукашевской культуры с памятниками
"нижнелужицкой" группы в Польше (Мачинский 1966).
Последующие находки еще нагляднее подтвердили
этот тезис, например, материалы поселения Горошова
на Среднем Днестре (Пачкова 1983), датирующиеся
первой половиной или второй третью II в. до н. э.
(Shchukin 1989: 236), исходя из новой хронологии, а не
второй половиной II в. до н. э., как получалось у С. П.
Пач^овой, опиравшейся на датировки, принятые по
системе Я. Филипа.
"Нижнелужицкую” группу памятников между Оде-
ром и Нейсой относили иногда к пшеворской культуре
(Tackenberg 1925; Tackenberg 1934). Д. А. Мачинский
считал ее поморской, но после раскопок могильника
Любошицы Г. Доманьским и выхода в свет его книги
(Domanski 1975) стало ясно, что это одна из окраинных
групп обширной ястдорфской культуры, охватывающей
все пространство между Одером и Рейном, Данию и
южные районы Скандинавии. Она состоит из ядра в меж-
дуречье нижнего Одера и Эльбы и многочисленных пери-
ферийных групп (Germanen 1976: 83-95). Нужно сказать,
что на ранних этапах развития ястдорфская культура,
сложившаяся еще к V в. до н. э., имеет довольно много
общего с поморской культурой Польши. Обе составляют
некую общую среду Северной и Средней Европы с много-
численными локальными вариациями.
Одной из периферийных групп ястдорфской куль-
туры и оказалась "нижнелужицкая” группа, получив-
шая теперь название губинской, по упоминавшемуся и
Д. А. Мачинским могильнику Губин. Возникаетэта груп-
па, какпоказал Г. Доманьский, в результате продвиже-
ния в междуречье Одера-Нейсы выходцев из Средней
Эльбы и из более северных районов, из ядра ястдорф-
ской культуры. Происходит это где-то в пределах се-
редины — второй половины III в. до н. э.
Передвижение части носителей ястдорфской
губинской группы вдоль северных и восточных склонов
Карпат на территорию Молдовы и привело, вероятно,
к возникновению культуры Поянешты-Лукашевка, что
достаточно убедительно доказывалось еще и Д. А.
Мачинским. В промежутке, на Любельщине, теперь
выявлена еще одна группа памятников с ястдорфскими
элементами—черниченская, относимая иногдакзару-
бинецкой культуре (Dabrowska 1988: 196-8), пока еще,
правда, слабо изученная, из-за чего не совсем ясен
вопрос о ее хронологии.
Последние исследования показывают, что кар-
тина еще сложнее. Проведенный В. Е. Еременко (1990)
корреляционным методом хронологический анализ
могильников Любошицы, Поянешты, Лукашевка и До-
линяны продемонстрировал определенную асинхрон-
ность этих памятников. 1-ая фаза Поянешт соответ-
ствует 2-й и 3-й фазам Любошицы, а 2-я фаза Лука-
шевки — 2-й фазе Поянешт; начало недавно раскопан-
ного могильника Долиняны совпадает с 3-й фазой
Лукашевки. В. Е. Еременко предполагает, что возник-
новение каждой фазы и новых памятников связано с
очередным культурным импульсом с северо-запада.
Подобная картина получилась и для памятников зару-
бинецкой культуры.
Один из таких импульсов приходится на рубеж II-
I вв. до н. э. — закладка могильника Долиняны на Бу-
ковине, появление новых западных элементов в верх-
неднепровской группе памятников (Еременко 1990).
Так что Д. А. Мачинский (1966а: 10) где-то верно чув-
ствовал определенные изменения ситуации в эту эпо-
ху и связь их с нашествием кимвров и тевтонов (Щукин,
Еременко 1991; Еременко, Щукин 1992), хотя это име-
ло место не в начальной стадии развития этих культур,
а в период их расцвета. Для Долинян С. П. Пачкова в
качестве исходного региона называет среднее тече-
ние Одера (Пачкова 1984), а в Чаплинском могильнике
В. Е. Еременко отмечает элементы ястдорфско-ют-
ландские и оксывские (Еременко, Щукин 1992).
Сложение же культур произошло раньше, и в
последние годы все отчетливее выявляется в этом
процессе роль выходцев с севера Европы, с берегов
Балтики, из Ютландии и с островов Балтийского моря.
Это отмечено длятерритории Германии (Grunert 1958),
детально исследовано для территории Польши (Dab-
rowska 1988; Nieweglowski 1981), для культуры Поянеш-
ты- Лукашевка (Bades 1985; 1988; Dabrowska 1988).
Ястдорфские элементы заметны и в зарубинецкой
культуре (Каспарова 1984; Еременко 1990).
Отчетливым показателем проникновения выход-
цев из Ютландии накануне образования новых общнос-
Петербургский археологический вестник № 6 1993
93
тей или в момент их сложения является распростране-
ние своеобразных украшений — гривен-корон, пред-
метов сакральных, не предназначенных для торговли.
Наибольшая их концентрация (около 80), в том числе
самых ранних типов, наблюдается в Ютландии и Се-
верной Германии (Kostzewski 1926; Keiling 1970), 9
находок в Польше (Dabrowska 1988), 2 — в румынской
Молдове (Bades, Untrau 1969), 10 — на Украине, при-
чем 7 из них концентрируются в Подесенье (Shchukin,
Val’kova, Shevchenko. In print).
В отличие от гривен-корон, для прочихястдорф-
ских и губинских элементов в "латенизированных"
культурах далеко не всегда можно указать исходный
район, можно говорить лишь об обширной зоне Поэ-
льбья, Ютландии и островов Балтики в целом.
Конкретизация процесса сложения всех новых
культур — дело будущего, но в целом можно предста-
вить его как результат взаимодействия двух культур-
ных импульсов—постепенного и не одноразового про-
никновения выходцев с севера и сдвигов населения к
югу, встречи их с кельтской цивилизацией и быстрое
восприятие кельтской моды на фибулы, их воспроиз-
водство в своей среде, так же как некоторых форм
керамики и других вещей, что нивелировало облик всех
этих культур"кельтской вуалью"; это и мешаетулавли-
вать первоначальный облик пришельцев и определять
их исходные районы. Первыми латенизации подвер-
глись создатели группы Боденбах-Подмоклы в севе-
ро-восточной Чехии, губинской в междуречье Одера-
Нейсы и, вероятно, группы Каммер на Средней Эльбе.
Это произошло еще в середине III в. до н. э. Далее
процесс латенизации распространялся, возможно, уже
через них (Shchukin 1989: 33-35; Еременко 1990).
Как и полагал Д. А. Мачинский (1985), особую
роль в сложении пшеворской культуры сыграла группа
кельтов Силезии, проникших сюда еще в IV в. до н. э.,
в эпоху кельтской "исторической экспансии", что, воз-
можно, и вызвало новое движение поморцев к востоку
— в Белоруссию и на Украину (этому соответствует
датировка духцовских фибул в поморских комплексах
этого региона). Что же касается кельтов Силезии, то,
оторванные от остальной Кельтики, жители "Силез-
ской Галатии” могли сохранять военно-политическую
структуру эпохи "исторической экспансии" и избежать
перестройки в торгово-промышленное общество, ох-
ватившей основной массив кельтов в периоды "сред-
неевропейской консолидации" и "горизонта оппиду-
мов" (Filip 1956). Вместе со своим вооружением и ря-
дом верований (святилище на горе Шлеенза) они, ис-
чезнув в момент формирования пшеворской культуры,
могли передать новой общности и свою военно-поли-
тическую структуру. Это объяснило бы особую роль
пшеворской культуры, насыщенной оружием и соци-
ально структурированной (Kietlinska 1963) в дальней-
шей истории Европы и проникновение отдельных групп
на Эльбу, Майн, в Ютландию (Крагхеде), позднее в
Южную Германию (Гроссромштедт) и т. д. вплоть до
конца IV в. до н. э. Специфику же зарубинецкой куль-
туры в значительной мере определил юго-западный,
балканский импульс (Каспарова 1984).
Что касается поморского компонента во всех ука-
занных культурах, то его роль при современном состо-
янии источников сильно ослабляется из-за указанного
хронологического разрыва, хотя окончательно сбра-
сывать поморский компонент со счета не приходится.
Сходство некоторых сосудов полесской группы с по-
морскими поразительно (Каспарова 1976: рис. 15,16),
могильник Доманевицы губинской группы начинался
как поморский (Kolodziejski 1973).
В пшеворской культуре ситуация парадоксаль-
ная — поморские формы вдруг вновь появляются на
второй фазе развития культуры, при отсутствии их на
первой (Dabrowska 1988: 96-100).
Это позволяет некоторым польским исследова-
телям предполагать существование на ранней фазе
некой поморско-пшеворской чересполосицы, хотя до-
казать этот тезис трудно из-за отсутствия соответству-
ющих материалов. Остается, также как для полесской
и губинской групп, ждать их появления.
Сложность заключается еще и в том, что, как
говорилось, восточные варианты Ястдорфа и помор-
ская культура имеют достаточно много общего (напри-
мер, трехчастность сосудов), поскольку обе сложились
с участием лужицкого элемента. В поморской, правда,
чаще встречаются сосуды с выделенной шейкой и без
венчика, которые рассматриваются как поморский
элемент зарубинецкой культуры, но есть такие сосуды
и в Ястдорфе (Keiling 1969: Taf. 16; 80; 10g; 11е, g; 20r;
22j; 33d; 41a, d; Becker 1961: PI. 22a; 42b; 65B; 103,353;
108, 30-15a; Germanen 1976: Abb. 42b).
Априори нельзя отрицать и участие местного
населения в других культурах латенизированного кру-
га: гетскогов поянешты-лукашевке, скифского и мило-
градского— в зарубинецкой. Но доказательства опять
же ослабляются хронологическим разрывом, а также
тем обстоятельством, что к западу от поянешты-лука-
шевской общности продолжало жить гето-дакийское
население, а к югу отзарубинецкой, в низовьях Днепра
— скифское. Трудно сказать, в каких случаях может
идти речь об элементах, перенятых от предшественни-
ков, а в каких случаях — от соседей.
Что касается кельтов, проникавших в III в. до н. э.
к востоку от Карпат, то их роль в осложнении рассмат-
риваемых культур и их латенизации врядли могла быть
особенно существенной. Хотя число находок и возрос-
ло по сравнению с известными Д. А. Мачинскому
(Shchukin 1989: 63-64, 234-236), но все-таки остается
незначительным. Изменение хронологии латенских
древностей позволяет отнести большую часть кельт-
ских находок в Причерноморье к несколько более ран-
нему времени, к первой половине III в. до н. э., к пику
их восточной экспансии в 280-х годах или чуть позже.
А это заставляет поставить вопрос и о более ранней
дате событий, отмеченных в декрете Протогена, дати-
руемом обычно рубежом III-II вв. (Щукин 1989). Скло-
няют к этомуже и некоторые другие соображения (Мар-
ченко 1985). Пока можно говорить об интервале между
170-120 гг., когда галаты угрожали Ольвии и был запи-
сан декрет. Точнее определить невозможно. Быть мо-
жет, между этими двумя событиями есть временной
разрыв, что и вызывает расхождения. Интересно, что
близкая дата, 175-125 гг. до н. э., называлась Д. А.
Мачинским для времени проникновения кельтов, хотя
он ее специально не аргументировал (Мачинский
1966а: 8).
Сохраняют силу до сих пор и датировки, предпо-
лагавшиеся для конца зарубинецкой и поянешты-лука-
шевской культур, хотя для последней можно думать,
что прекращение могильников в Поянештах связано
скорее с деятельностью Буребисты в середине I в. до
н. э., и ясно более длительное бытование северных,
буковинских памятников (могильник Долиняны, посе-
ление Круглик) до конца I до н. э.
Возникает проблема бастарнов римского време-
ни, тех, что известны Плинию, Тациту, участвовали в
действиях Плавтия Сильвана и т. д. вплоть до III в. н. э.
Определенные наметки для решения ее имеются, но это
особая тема, которой мы сейчас не будем заниматься.
Подводя итог, можно сказать, что в проблемати-
ке в целом произошли серьезные изменения.
С.С.С.Р.
Снизились датировки, что позволяет непосред-
аенно сомкнуть время сложения новых культур с
рвыми свидетельствами о бастарнах.
Идею Д. А. Мачинского о единстве поянешты-
кашевской и зарубинецкой культур поддерживает,
жалуй, лишь М. Б. Щукин, предпочитая, впрочем,
зорить о зарубинецко- поянештской культурной об-
юсти. В кругу древностей "латенизированного" кру-
они выглядят как явления самостоятельные, но в
еде окружающих культур лесной зоны, скифо-сар-
тских и фракийских, как нечто единое.
Изменилась хронология поморских древностей,
морская версия начинает вытесняться ястдорфской.
явления, которые Д. А. Мачинский отмечал для
пшеворской культуры, не только получили дополни-
тельное подтверждение, но оказались действенными
и для других территорий, на каждой, конечно, со своей
спецификой. Бастарнская принадлежность не только
поянешты-лукашевской, но и всей или почти всей за-
рубинецкой культуры приобрела большую очевид-
ность, чем это вытекало из работ Д. А. Мачинского. И
тем не менее, общие контуры концепции сохранились,
очень многое, с присущей ему интуицией, он предуга-
дал, многие из его идей подтвердились с некоторыми
уточнениями или нашли свое развитие. Некоторые
остались пока не востребованными, но имеют еще
немало шансов быть использованными. Для того, что-
бы о них не забыли, и написана эта статья.
писок литературы
ексеев А. Ю. 1984. О месте Чертомлыкского кургана
в хронологической системе погребений скифской
знати IV-III вв. до н. э. Ц АСГЭ—25.
ексеев А. Ю. 1987. Хронография Скифии второй по-
ловины IV в. до н. э. Ц АСГЭ—28.
аун Ф. 1899. Разыскания в области гото-славянских
отношений. СПб.
ашинский И. Б. 1965. Новые материалы к датировке
курганов скифской племенной знати Северного
Причерноморья // Eirene. IV. Praha.
еменко В. Е. 1988. Поморская культура, кельты Юж-
ной Польши и поморская версия сложения лате-
низированных культур // Древнее производство,
ремесло и торговля по археологическим данным.
Тез. докл. IV конф, молодых ученых. М.
еменко В. Е. 1990. Процесс латенизации археологи-
ческих общностей позднего римского времени
Восточной Европы и сложение зарубинецкой
культуры. Диссертация... канд. ист. наук. Л.
еменко В. Е., Щукин М. Б. 1992. Кимвры, тевтоны, кель-
то-скифы и некоторые вопросы хронологии рубежа
среднего и позднего Латена // ПАВ—I. Проблемы
хронологии Латена и римского времени. Материа-
лы 1-х чтений памяти М. А. Тихановой. СПб.
рышковский П. О., Клейман И. Б. 1985. Древний го-
род Тира. К.
спарова К. В. 1972. Зарубинецкий могильник Веле-
мичи II Ц АСГЭ—14.
спарова К. В. 1976. Новые материалы могильника
Отвержичи и некоторые вопросы относительной
хронологии зарубинецкой культуры Полесья //
АСГЭ—17.
спарова К. В. 1978. О фибулах зарубинецкого типа
//АСГЭ—18.
спарова К. В. 1981. Роль юго-западных связей в про-
цессе формирования зарубинецкой культуры
Ц СА—2.
спарова К. В. 1984. Зарубинецкая культура в хроно-
логической системе культур эпохи Латена //
АСГЭ—25.
спарова К. В. 1989. Припятское Полесье на рубеже
эр (по материалам Белорусско-Полесской экспе-
диции) // Итоги работ археологических экспеди-
ций Государственного Эрмитажа. Л.
спарова К. В., Мачинский Д. А., Щукин М. Б. 1976.
Рец. на кн.: Поболь Л. Д. Славянские древности
Белоруссии. Минск. 1971. 1973. 1974. // СА—4.
харенко Ю. В. 1960. К вопросу о происхождении за-
рубинецкой культуры // СА—1.
Лазаров М. 1985. Новооткрытая надпись Антигона за
царя Сариока // ВДИ—3.
Максимов Е. В. 1969. Хронология древностей заруби-
нецкой культуры в Среднем Поднепровье //
М ИА—160.
Максимов Е. В. 1971. Про датування зарубинецькой
культури Ц Археолопя. 1.
Максимов Е. В. 1972. Среднее Поднепровье на рубеже
нашей эры. К.
Максимов Е. В. 1982. Зарубинецкая культура на терри-
тории УССР. К.
Марченко К. К. 1985. Ойкеты декрета в честь Протогена
(losPE, I2, 32). К вопросу о зависимом населении
Ольвии эллинистического времени // Материалы
III Всесоюзного симпозиума по древней истории
Причерноморья. Цхалтубо—1982. Тбилиси.
Мачинский Д. А. 1963. О хронологии некоторых типов
вещей зарубинецкой и одновременных ей куль-
тур // КСИА—94.
Мачинский Д. А. 1965. О соотношении пшеворской и за-
рубинецкой культур //Тез. докл. делегации на I Меж-
дунар. конгрессе славянской археологии в Варшаве. М.
Мачинский Д. А. 1966. К вопросу о датировке, проис-
хождении и этнической принадлежности памят-
ников типа Поянешты-Лукашевка // Археология
Старого и Нового Света. М.
Мачинский Д. А. 1966а. К вопросу о происхождении
зарубинецкой культуры // КСИА—107.
Мачинский Д. А. 1971. О времени первого активного
выступления сарматов в Поднепровье по свиде-
тельствам античных письменных источников
//АСГЭ—13.
Мачинский Д. А. 1973. Кельты на землях к востоку от
Карпат Ц АСГЭ—15.
Мачинский Д. А. 1973а. О культуре Среднего Поднепро-
вья на рубеже скифского и сарматского периодов
// КСИА—133.
Мачинский Д. А. 1974. Некоторые проблемы этногео-
графии восточноевропейских степей II в. до н. э.
-I в. н. э. Ц АСГЭ—16.
Мачинский Д. А. 1976. К вопросу о территории обитания
славян в I-IV вв. // АСГЭ—17.
Пачкова С. П. 1983. Археологические исследования
многослойного поселения у с. Горошова Терно-
польской области // Археологические памятники
Среднего Поднестровья. К.
Пачкова С. П. 1984. Про культурну належнють могиль-
ника поблизу с. Долиняны на П1вн!чн1 Буковин! //
Археолопя. 47.
Петербургский археологический вестник № 6 1993
95
Пачкова С. П., Романовская М. А. 1983. Памятники Кар-
пато- Днестровского региона конца I тыс. до н. э.
Ц Славяне на Днестре и Дунае. К.
Петренко В. Г. 1967. Правобережье Среднего Подне-
провьятв V-III вв. до н. э. // САИ. Вып. Д 1-4. М.
Поболь Л. Д. 1971. Славянские древности Белоруссии
(ранний этап зарубинецкой культуры). Минск.
Поболь Л. Д. 1973. Славянские древности Белоруссии
(могильники раннего этапа зарубинецкой культу-
ры). Минск.
Поболь Л. Д. 1974. Славянские древности Белоруссии.
Свод археологических памятников раннего этапа
зарубинецкой культуры с середины III в. до н. э.
по начало II в. н. э. Минск.
Полин С. В. 1989. Письменные источники о сарматском
завоевании Северного Причерноморья // Пробле-
ми icTOpii та археологи давнього населения
Укра1ньско! РСР. Одеса. Жовтень. К.
Полин С. В., Симоненко А. В. 1990. "Раннесарматские"
погребения Северного Причерноморья // Исследо-
вания по археологии Поднепровья. Днепропетровск.
Сергеев Г. П. 1956. Находка медных сосудов в Молда-
вии Ц Известия МФ АН СССР—4 (31).
Щукин М. Б. 1989. О галатах и дате декрета Протогена
// Скифия и Боспор. Археологические материалы
конференции памяти академика М. И. Ростовце-
ва. Новочеркасск.
Щукин М. Б., Еременко В. Е. 1991. К проблеме кимвров,
тевтонов и кельто-скифов. Три загадки // Архе-
ологические культуры Евразии и проблемы их
интеграции. Краткие тез. докл. на научной конф.,
посвященной 60-летию Отдела археологии Вос-
точной Европы и Сибири Гос. Эрмитажа. СПб.
Babeg М. 1985. Data archeologice fi istorice privind partea
de nord-est a Dacici in ultimele secole inaintea erei
noasre // SCIVA. T. 36, N 3.
Babe§ M. 1988. Die Friihgermanen im dstlichen Dakien in den
letzten Jahrhunderten v. u. Z: ArchSologische und histo-
rische Belege// FrQhe Volker in Mitteleuropa. Berlin.
Babej M., Untaru I. 1969. Der frQheste latenezeitliche Ger-
manische Fund aus der Moldau, der Kronenhalsring
von Davideni // Dacia. XII.
Becker C..J. 1961. Forromersk jernalder i Sydog Midtjylland.
Kobenhavn.
Benadik B. 1962. Chronologicke vstahy keltskich pochrebisk
na Slovensku // SIA. X-2.
BefeSak D. 1962. Anticno bronasto posodje Slovenije// Situ-
ia. 22/1. Ljubljana.
BujnaJ. 1982. SpiegelungderSozialstrukturauf Latenezeitli-
chen Grfiberfeldern im Karpatenbecken // Pamatky Ar-
cheologicke. Roc. LXXIII.
ChristleinR. 1964. Datierungsfragen derspStlatenezeitlichen
* * BrandgrSbern SQdbayerns // BVb. Jg. 29. Heft 1/2.
Ciimar M. 1970. Zur relativ-chronologischen Stellung der
jungsten Horizonts des keltischer Gr&befelder in
MShren // ArcheologickS rozhledy. Roc. 22.
Dgbrowska T. 1988. Wczesne fazy kultury przeworskiej.
Chronologia-zasi§g-powifzania. Warszawa.
Domanski G. 1975. Studia z dziejow srodkowege Nadodrza
w lll-l wleku p. n. e. Wroclaw.
Filip J. 1956. Keltove ve Strednl Europe. Praha.
Die Germanen. 1976. Geschichte und Kultur der germanis-
chen Stamme in Mitteleuropa. Ein Handbuch in zwei
Banden. Bd. I. Berlin.
GlOsing P. 1964-1965. Frtihe Germanen sOdlich der Donau.
Zur ethnischen Deutung der spatlatenezeit lichen Grab-
funde von Uttenhofen und Krohwinkl in Niederbayern
//Offa. Bd. 21-22.
Godtowski K. 1977. Okres latenski w Europe //Archeologiapier-
wotna i wczesnosredniowieczna. Cz§sc IV. Krakow.
Graue J. 1974. Graberfelder von Ornavasso. Hamburg.
Griinert H. 1958. Fruheste Germanen in Sudan der DDR.
AuF.Bd.3.
Hachmann R., Kossak G., Kuhn H. 1962. Volker zwischen
Germanen und Kelten. NeumQnster.
Hachmann R. 1961. Die Chronologie der jungeren vorromis-
chen Eisenzeit/7 41. BRGK.
Haffner A. 1979. Zurabsoluten Chronologie der Mittellatdnezeit
// Archaologische Korrespondenzblatt. Jg. 9, Heft 4.
Hodson F. R. 1964. LaTene Chronology. Continental and British
// Bulletin of the Institute of Archaeology. London. Vol. 4.
Irimia M., Conovici N. 1989. A§ezarea getica fortificata de la
Satu Nou —"Valea Lui Voicu" (com. Oltina, Jud. Con-
stanta). Raport preliminary/Thraco-Dacia. X. 1-2.
KeilingH. 1969. Die vorromische Eisenzeit im Elbe- Karthane
— Gebiet. Schwerin.
Keiling H. 1970. Bemerkungswerts Metallsachgut von spat-
latenezeitlichen Grabersfeld Fridrichshof. Kr. Gustrow
// AuF. Bd. 15. Heft 4.
Kietlinska A. 1963. Struktura spoleczna ludnosci kultury pr-
zeworskiej // MS. T. 9.
Kotodziejski A. 1973. Badania cmentarzyska w Domaniowi-
cach pow. Gtogow, w latach 1964-1971 // Sprawozda-
nia archeologiczne. 7. 25.
Kostrzewski J. 1926. Kronenhalsring. In: M. Ebert. Reallex-
ikon der Vorgeschichte. Bd. VII.
Kramer W. 1961. Keitische Hohlbuckelring von Istmus von
Korinth // Germania. Bd. 39.
KrutaV. 1979. Duchcov-Munsingen: nature et diffusion d'une
phase latenienne // Colloque Internacional "Les Mou-
vements celtique du Vе au ler siecld avant notre ere.
Nice. 1976". Paris.
Kruta V. 1980. Les Boiens de Cispandane essai de paleoeth-
nographie celtique // EC. Vol. XX.
Kruta-Poppi L. 1975. Les Cdites a Marzabotto (Province de
Bologne) // EC. Vol. XiV. Fasc. 2.
Kruta-Poppi L. 1979. La sdpulture de Ceretolo (Province de
Bologne) // EC. Vol. XIX.
Meduna J. 1970. Das keitische Oppidum Stare Hradisko in
MShren // Germania. Bd. 48.
Muller-Beck H.-J., Etlinger E. 1964. Die Besiedlung der En-
gel-halbinsel in Bern auf Grund des Kenntnisstandes
von Februar des Jahres 1962 // BRGK. 43-44.
Niew^glowski A. 1981. Obrzsadek pogrzebowy ludnosci kul-
tury przeworskiej na przetomie er. Wroclaw.
Polenz H. 1982. Munzen in latenezeitlichen GrSbern Mittel-
europas aus der Zeit zwischen 300 und 50 vor Christi
Geburt // BVb. Jg.47.
Reinecke P. 1902. Zur Kenntnis der La Tene-Denkmaler der
Zone nordwSrts der Alpen. Mainz.
Rieckhoff S. 1975. Munzen und Fibeln aus dem Vicus des
Kasteiles Hufingen // Saalburg Jahrbuch. Bd. XXXII.
Scukin M., Eremenko V. 1991. Zur Frage der Datierung kel-
tischer Altertumer im Transkarpaten Ukraine und ein-
ige Probleme der Latene-Chronologie// AAC. T. XXX.
Shchukin M. 1989. Rome and the Barbarians in Central and
Eastern Europe 1st Century BC — 1st Century AD И
BAR, International Series 542. Oxford.
Shchukin M., Val'kovaT., Shevchenko Yu. 1993. New Finds
of the "Kronenhalsringen" at the Chernigov region
(Ukraina) and Some Problems of Their Interpretation/
/ Acta Archaeologica. Vol.63-1992. Kobenhavn.
Tackenberg K. 1925. Die Wandalen in Niederschleisen. Berlin.
Tackenberg K. 1934. Die Urnenfriedhoffe in Niedersachsen.
Bd.l. Heft 3-4. Leipzig.
Todorovic J. 1968. Kelti u Jugoistocnoj Evropi. Beograd.
96
С.С.С.Р.
В.А.Булкин
Мачинский, Ставаны, КШК и др.
Будущие историографы отечественной археологии
второй половниы XX в. наверняка приостановят свое
внимание на состоянии петербургской славистики конца
60-70-х гг. как времени трагических и одновременно
ярких событий. В 1968 г. скончался И.И.Ляпушкин, через
4 года из жизни ушел его учитель М. И. Артамонов, а потом
— Г.Ф.Корзухина, М.К.Каргер, П.Н.Третьяков, В.И.Рав-
доникас, М.А.Тиханова, чуть позже — Ф.Д.Гуревич. Уда-
ром для всех нас стала кончина Жени Горюнова...
При всей сложности, неординарности их научных
биографий и личных взаимоотношений бесспорно одно
— именно они составляют золотой фонд российской
археологии, в которой одно из первостепенных мест
всегда занимала славяно-русская археология. Заложен-
ный А.А.Спицыным и закрепленный нашими учителями
фундамент славистики оказался достаточно мощным и
никак не вписывался в навязываемое свыше "прокрусто-
во ложе" славяно-финской тематики.
Уже в начале 70-х гг. — 20 ноября 1970 г., 22
января 1971 г., 2 февраля 1971 г. в ИА АН СССР и
Гос.Эрмитаже прозвучали доклады Д.А.Мачинского и
М.Б.Щукина о судьбах славянства в первой половине
I тыс.н.э. Затем одна за другой выходят их статьи, на-
писанные, в том числе, в соавторстве с М.А.Тихановой,
которые определили новое видение истории раннего
славянства —через его восточноевропейские лесные
истоки в обход зарубинецких древностей.
В феврале 1979 г. на кафедре археологии Ленин-
градского (ныне Санкт-Петербургского) университета
был прочитан доклад "Археологические и историко-
географические данные к истории населения средней
Беларуссии в первой половине I тыс.н.э." Докладчи-
ком и автором основной идеи был Д.А.Мачинский.
Впервые в отечественной археологии публично была
высказана гипотеза о праславянской принадлежности
одной из культур раннего железного века Верхнего
Поднепровья и Подвинья — белорусской штрихован-
ной керамики (КШК). Гипотеза вопиюще противоречи-
ла давнему (со времен А.Н.Лявданского) и ныне гос-
подствующему положению о балтской прописке этой и
соседних культур I тыс. до н.э. — первой половины I
тыс. н.э. Позднее эта идея в довольно осторожной и
краткой форме была доведена Д.А.Мачинским до све-
© В.А.Булкин, 1993 - ПАВ № 6 стр. 96-97
дения читателя. Спустя еще одно десятилетие "лес-
ной" путь раннего славянства был развернут в доктор-
ской диссертации М.Б.Щукина "Центральная и Вос-
точная Европа на рубеже нашей эры".
Болезненное восприятие новой идеи было связано
с необходимостью преодоления того устоявшегося науч-
ного (и психологического) стереотипа, который отчуж-
дал истоки славянства от пространств Восточной Евро-
пы, заставлял искать их в Повисленье или Подунавье.
Пересмотр этнической принадлежности КШК создавал
определенный научный дискомфорт: балтская пирамида
археологических культур давала гибельную трещину,
нарушалась по своему стройная этническая история
Восточной Европы. Все это усугублялось и своеобразной
манерой статей Д.А.Мачинского — писать предельно
сжато, тезисно, ограничиваясь лишь самыми необходи-
мыми доказательствами и единичными сносками на ли-
тературу. Эта манера не вызывала восторга у многих. По
существу и сегодня, в начале 90-х гг., концепция "лесно-
го" пути не получила среди отечественных славистов
сколь-нибудь серьезных развернутых откликов — ни по-
ложительных, ни отрицательных. Впрочем, вековой опыт
нашей науки определенно свидетельствует о том, что
идеи, порожденные петербургской археологией, рано
или поздно находят признание.
Подготавливая совместный доклад в 1979 г., я
прикоснулся к обоснованию одного из важных положе-
ний общей концепции. Это положение, впервые вы-
двинутое Д.А.Мачинским, не нашло, на мой взгляд,
достаточно развернутой аргументации в последующих
публикациях самого автора и поэтому у ряда археоло-
гов вызывает недоумение.
Речь идет о географической и археологической
привязке древнейшего упоминания о славянах (под не-
сколько искаженным самоназванием stavani), содержав-
шемся в "Географии" Клавдия Птолемея (II в. н.э.). Со-
гласно этому сочинению, Сарматию ниже венедов, оби-
тавших по побережью Венедского залива, занимали "га-
линды, судины и ставаны до алан". Последовательность
перечисления народов от Балтики до Черноморья отра-
жает, как считается, существование одного из речных
путей "от моря до моря": вдоль подобных путей античная
историко-географическая наука, как правило, фиксиро-
вала населяющие Европу варварские племена. Опозна-
нию данного пути помогают географические сведения
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
97
самого Клавдия Птолемея и авторов IV в. н.э. — Маркмана
Гераклейского и Аммиана Марцеллина, а также данные
гидронимии и исторической картографии.
У названных авторов имеется уникальный пере-
чень рек, впадающих в Сарматский океан восточнее
Вислы: Хрон, Рубон (Рудон), Турунт, Хесин. Размещение
этих рек на современной географической карте обычно
наталкивалось назначительныетрудности. Новая попыт-
ка предпринята с учетом немногочисленных и обрывоч-
ных данных XVI-XX вв., в той или иной мере системати-
зированных в трудах П.Шафарика, О.Турчиновича, Н.Ог-
лоблина, А.Сапунова, Е.Замысловского и других.
Маркиан пишет: "За устьями реки Вистулы сле-
дуют устья реки Хрона; а за рекою Хроном далее нахо-
дятся устья реки Рудона. Эти реки изливаются в Венед-
ский залив, который начинается от реки Вистулы, про-
стираясь на огромнейшее пространство. За рекою
Рудоном находится устье реки Турунта; а за рекою
Турунтом следует река Хесин и ее устье. За рекою
Хесином находится неизвестный Иперборейский оке-
ан, прилежащий к Иперборейской неизвестной земле.
По реке Хесин живут агафирсы, народ Европейской
Сарматии. Река Хесин и Турунт текут с вышележащих
гор, которые называются Рипейскими горами и лежат
внутри материка между Меотийским озером и Сармат-
ским океаном. Река же Рудон течет из Аланской горы;
у этой горы и вообще в этой области живет на широком
пространстве народ Аланов-Сарматов, в землях кото-
рых находятся истоки реки Борисфена, впадающей в
Понт" (перевод В.В.Латышева).
В описании четырех рек проступают такие черты
индивидуальности, которые трудно объяснить кабинет-
ной фантазией и именно они вызывают чувство осторож-
ного доверия к географической информации. Если Вис-
тула (Висла), Хрон и Рудон определенно впадают в Ве-
недский залив, то Турунт и Хесин явно не связаны с тем
же заливом, простиравшемся на огромнейшее простран-
ство. Название части Океана, принимавшего обе реки,
Маркиан не приводит. Не менее отчетливо различаются
позиции истоков рек. Рудон начинается из Аланской (ва-
риант: Алаунской) горы и, судя по описанию, где-то в тех
же землях берет начало Борисфен. Турунт и Хесин текут
с Рипейских гор, расположенных между Меотидой и
Океаном. В связи с этим еще П.Шафарик заметил, что в
описании содержится косвенное указание на северную
ориентировку течения последних двух рек.
Можно ли найти эти реки на современной геогра-
фической карте? Более или менее определенно можно
судить о Борисфене — это Днепр в нижней и средней
части, а верховья Борисфена, поданным исторической
географии, следует приурочивать к правому притоку
Днепра—Березине. Истоки реки, таким образом, связа-
ны с Минской возвышенностью. Намного сложнее опоз-
нать другие реки. Самая дальняя к востоку — Хесин —
идентификации пока не поддается, если, правда, не
иметь ввиду возникающие ассоциации с северной час-
тью летописного пути "из варяг в греки". Остаточные
гидро- и топонимические явления, а также данные исто-
рической географии позволяют высказать догадку о при-
уроченности Турунта к озерно-речной системе Полота-
Великая-Чудское озеро-Нарова-Финский залив (мысль
принадлежит Д.А.Мачинскому), а Рудона — к нижнему и
среднему течению Зап.Двины с продолжением по одно-
му из ее левых притоков (Ушача, Улла?). Что же касается
Хрона — реки, ближайшей к Висле, то в ее атрибуции
стоит прислушаться к мнению П.Шафарика и Е.Замы-
словского, видевших в нем Неман. Под двойным именем
—Неман-Хрон —эта река обозначается на картах XVI в. О
том же свидетельствуют материалы географического
словаря Польского королевства.
В предложенной реконструкции истоки Борис-
фена, Рудона и Хрона находятся вблизи Минской воз-
вышенности. Замечательно то, что эту и прилегающие
возвышенности еще в XIX в. называли Алаунским кря-
жем, т.е. именем, созвучным с географической номи-
нацией античных авторов.
Сближенные верховья Борисфена и Хрона отмече-
ны еще одной особенностью. На современной карте
Минская возвышенность и ее округа дают начало десят-
кам небольших одноименных рек, растекающихся ради-
ально в сторону Березины, Вилии и Немана (Уши, Усы,
Лоши, Цны и др.). Но самым впечатляющим является
повторяемость (зеркальность) сравнительно крупных рек
верхненеманского Правобережья (Березина-Ислочь-
Волма) и верхнеднепровского Правобережья (Берези-
на-Свислочь-Волма). По мнению топонимистов, назва-
ния Свислочь-Ислочь-Иследь-Висла образуют единый
топонимический ряд и общую, не совсем ясную основу.
Характерна заменяемость названий: Свислочи (днепров-
ской) на Выславицу, Вислы на Ислу. Возникновение по-
добного явления — одинаковых названий рек, сближен-
ных истоками и растекающихся в противоположные сто-
роны, известного и в других частях Восточной Европы,
обычно объясняют опытом регулярного использования
таких рек как путей сообщения. Это позволяет рассмат-
ривать поречье верховьев Немана (Вилии) и Березины
(днепровской) с центральным положением Минской воз-
вышенности как водораздельный участок пути, соеди-
нявшего бассейны Днепра, Немана и Вислы. О реальном
и долговременном функционировании днепро-неманско-
го пути в I — начале II тыс. н.э. свидетельствует локали-
зация вдоль него ряда категорий импорта: римских мо-
нет, предметов убора с выемчатыми эмалями, кладов и
отдельных находок арабского серебра, комплексов и
отдельных находок эпохи викингов, изделий киевских
мастеров в юго-восточной Прибалтике и изделий при-
балтийских мастеров в киевском Поднепровье.
Итак, цепочка этносов, приведенная Клавдием
Птолемеем, действительно соответствует трассе реч-
ного пути, расположенного восточнее Вислы, на одном
из кратчайших расстояний между Балтикой и Черным
морем. Если балтские племена галиндов и судинов —
предков средневековых ятвягов локализовать в соот-
ветствии с данными более позднего времени в между-
речье Вислы и Немана, а алан, ставших в I в. н.э. вну-
шительной и грозной силой, от степей Приазовья до
Поднепровья, то тогда территория обитания ставан
должна приходиться на Центральную Беларусь и юж-
ную часть Верхнего Поднепровья, включая лесное и
лесостепное пограничье.
Завершение общей картины — поиск ставанам
археологического эквивалента—на сегодняшний день
не вызываетбольшихзатруднений: для II в. н.э. в выше-
ограниченном пространстве днепро-неманского пути
реальным претендентом на это соответствие может
выступать прежде всего население КШК и отчасти куль-
туры киевского типа.
Данный сюжет всего лишь один из элементов
концепции раннеславянской истории, плодотворно
разрабатываемой Д.А.Мачинским и его коллегами, —
заставляет задуматься и о другом. Как видно, пред-
ставленное решение вопроса достигнуто благодаря
междисциплинарному синтезу. Традиционная архе-
ологическая ретроспекция тоже результата не даст:
между древнейшей достоверно славянской культурой
Прага-Корчак и КШК нет стыка ни в пространстве, ни
во времени, ни в ведущих признаках материальной
культуры. Такое несовпадение создает еще одну дис-
комфортную ситуацию в "благонамеренном" этноге-
ническом исследовании.
8
С.С.С.Р.
Ю.М.Лесман
К теории этногенеза:
этногенез древнерусской народности
В процессе реконструкции и изучения прошлого
юделирование играет исключительно важную, но да-
еко не всегда осознаваемую исследователями роль.
Ice исторические исследования осуществляются в
амках некоторых априорных представлений об обще-
тве и протекавших в нем процессах, а тот факт, что эти
редставления не формулируются, лишь ослабляет до-
азательность полученных результатов. Создание и
ербализация динамических моделей, раскрывающих
1еханизмы процессов, дают возможность, во-первых,
роверять сами эти модели на фактическом материа-
е, во-вторых, глубже понять протекавшие процессы и
олучить более адекватные их реконструкции. Особен-
о ярко проявляется необходимость моделей в меж-
.исциплинарных исследованиях, когда изучению под-
ежат исторические процессы, нашедшие свое выра-
жение в разных подсистемах общества и отразившие-
я в разных источниках. Одним из направлений таких
1еждисциплинарных исследований является рекон-
трукция этнических процессов, протекавших в древ-
ости. Отсутствие прямого соответствия: материальная
ультура (в частности, отражающая ее археологическая
ультура) — этнос сейчас уже не требует специального
боснования, но справедливое негативное заключение
е дает никаких механизмов реконструкции.
Несколько лет назад была предпринята попытка
азработать модель этногенетического процесса при-
1енительно к условиям лесной зоны и апробировать
ту модель на таком крупном рубеже этнической исто-
пи Центральной и Восточной Европы как этногенез
лавян (Лесман, 1989, с. 12-18). Предложенная модель
сходитиз понимания этноса как исторически сложив-
юйся на определенной территории устойчивой, меж-
околенной, выходящей за рамки круга лиц, непосред-
твенно общающихся друг с другом, совокупности
юдей, обладающих общими сравнительно стабиль-
ыми чертами в культуре и самосознанием, зафикси-
ованном в самоназвании. Самосознание включает в
ебя сознание своей принадлежности к этносу, своего
тличия от лиц и коллективов, не входящих в этнос, а
акже сознание общности исторической судьбы чле-
юв этноса (близкое понимание см.напр. Современ-
1ые... 1977: 11). Модель этногенеза базируется на
£) Ю.М.Лесман, 1993 - ПАВ № 6 стр. 98-104
информационной модели этноса (Арутюнов, Чебокса-
ров 1972; Арутюнов 1989). Этногенез понимается как
локализуемый во времени процесс рождения этноса (в
отличие от трактовки В.П.Алексеева 1988), .однако
продолжительность этого процесса может колебаться
в существенных пределах. Этногенез означает появ-
ление достаточно большой способной к воспроизво-
дству хозяйственно автономной группы человеческих
коллективов, обладающих самоназванием, то есть
именем, сознанием своего единства (в чем бы это
единство реальноне выражалось), и в частности убеж-
дением в единстве своей дальнейшей судьбы. Для по-
явления этноса необходимо наличие реальной общнос-
ти, пронизанной информационными связями, интен-
сивность которых является достаточной для усвоения
всеми членами формирующегося этноса своей при-
надлежности к нему и своих отличий от чужих. Нами
были сформулированы минимально необходимые ус-
ловия возникновения этноса (Лесман 1989: 14), кото-
рые, после некоторых уточнений, выглядят следующим
образом.
1.	Наличие общности, например, политической,
языковой, религиозной или культурной (характер и
глубина единства априорно неопределимы).
2.	Хозяйственно-экономическая и демографичес-
кая самодостаточность общности как совокупности спо-
собных к автономному существованию коллективов.
3.	Наличие регулярно действующих средств ком-
муникации: внутренних —между частями общности и
.внешних — с окружающим миром. Этногенез может
протекать только в рамках тех частей общности, кото-
рые охвачены одновременно обоими типами связей.
4.	Наличие языка общения, понятного для членов
общности.
Каждое из условий может выполняться в разной
степени и чем выше степень реализации этих условий,
тем более вероятен процесс этногенеза. Безусловно
повышает вероятность этногенеза большая степень куль-
турного единства общности, наличие единого полити-
ческого (потестарного) образования, единый язык, ком-
пактная и удобная для передвижения территория.
Этнос, как и культура в целом, является адаптив-
ным механизмом, облегчающим входящим в него членам
приспособление к окружающему миру. Следовательно,
этнос возникает тогда, когда большие группы людей
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
99
нуждаются для выживания (или улучшения своего поло-
жения) в устойчивом осознании своей общности. Таким
образом, мы приходим к собственно причине этногенеза
—устойчивой актуальности для членов общности осозна-
ния своего единства и отличия от окружающих.
Актуальность может диктоваться как внутренни-
ми, так и внешними факторами. Возможны четыре ти-
пичные ситуации, когда необходимо укрепление един-
ства общности путем осознания этого единства.
Первая ситуация — миграция, когда в условиях
переселения, освоения новых земель и связанного с
ними противостояния окружающим необходимо укреп-
ление взаимопомощи и координации действий.
Вторая ситуация — возникновение политическо-
го (потестарного) образования внутри общности или
формирование самой общности в рамках существу-
ющего (возникающего) политического образования.
Осознание единства бесспорно укрепляет подобное
образование.
Третья ситуация — внешняя по отношению к об-
щности экспансия (завоевание или его опасность,
миграции, проходящие через территорию общности,
дискриминациячленов общности), когда объединение
и взаимопомощь больших групп людей позволяет со-
хранить как уровень жизни, так и самое жизнь малых
коллективов (реально связанных в хозяйственной и
иных сферах) и отдельных людей.
Четвертая ситуация — изменение природной
среды (естественное или искусственное), а также из-
менение экологического баланса, требующие длитель-
ного объединения усилий больших коллективов людей
для улучшения (сохранения) уровня жизни или самой
возможности проживать в зонах, где подобное объ-
единение усилий по сохранению (восстановлению,
созданию) благоприятной природной среды жизненно
необходимо.
Фактически, рассмотренные четыре ситуации, при
которых становится актуальным осознание единства
общности, являются типичными ситуациями этногенеза
(конечно, при выполнении прочихусловий) и демонстри-
руют взрывной, скачкообразный вариант процесса. Тео-
ретически возможна еще одна — пятая ситуация этноге-
неза — плавное, эволюционное возникновение этноса
путем сегментации разросшегося малого коллектива,
связанного личными связями (хозяйственными, род-
ственными и т.д.) и обладающего самосознанием. Со-
хранение такой разросшейся общностью информацион-
ной проницаемости и актуальности единства обеспечи-
вает дальнейшую жизнь этноса.
Требование устойчивой актуальности позволяет
определить минимальную продолжительность процесса
этногенеза (максимальная продолжительность этноге-
неза может быть достаточно велика и теоретической
оценке не поддается). Процесс этногенеза можно счи-
тать завершившимся, когда в сознании членрв общности
их единство уже не вызывает сомнения. Поэтому в каче-
стве самой ранней возможной даты окончания этногене-
за следует признать такой момент времени, к которому
в подавляющем большинстве уже умерли люди, в созна-
тельном возрасте заставшие в живых свидетелей начала
этногенеза. В зависимости от продолжительности жизни
этот минимальный интервал, равный удвоенной продол-
жительности сознательной жизни, может колебаться от
80-100 лет (для древности) до 160-180 лет (для совре-
менности). При наличии Широко распространенной пись-
менной традиции минимальная длительность этногене-
за может оказаться еще выше.
Этническое самосознание, как основной стер-
жень этноса, в момент своего появления резко увели-
чивает единство, гомогенность общности, делает ее
более сильной и устойчивой, повышает адаптивность.
Усилившаяся общность становится способной к рас-
ширению, что обычно приводит к экспансии (внешней
— территориальной, военной, политической или внеш-
ней сугубо этнической, выражающейся в ассимиляции
инородцев), которая до определенных пределов спо-
собствует дальнейшему усилению общности.
Когда адаптивная необходимость сознания при-
надлежности к общности отпадает, этнос в силу своей
инерционности продолжает существовать подчас до-
вольно продолжительное время, так что единственной
причиной его существования может оказаться даже
такой чисто внешний фактор как отрицательное отно-
шение к представителям данного этноса со стороны
иноэтничного окружения. К гибели этнос может при-
вести:
1)	физическое исчезновение членов этноса в
результате войн, эпидемий и пр.;
2)	ассимиляция — вытеснение традиционного
этнического самосознания сознанием более актуаль-
ной принадлежности к иному этносу, информацион-
ные, культурные, хозяйственные связи с которым ока-
зались сильнее внутриэтнических;
3)	возникновение, в силу новой обстановки, но-
вого этноса, самосознание которого отодвигает ста-
рый этнос на второй план (то есть превращает старый
этнос в суперэтнос, субэтнос, этнографическую, кон-
фессиональную, профессиональную группу, сословие
и т.д.) или вообще его аннулирует;
4)	дезинтеграция общности—утрата (качествен-
ное ослабление) синхронныхинформационныхсвязей,
сопровождаемая утратой (качественным ослаблением)
асинхронных информационных связей (историческеой
памяти и традиций этнического единства). Вероят-
ность этого особенно высока для бесписьменных этно-
сов, хранителями основного фонда исторической па-
мяти которых является часто сравнительно узкий круг
лиц и, самое главное, — утрата одной из ведущих ха-
рактеристик этнического самосознания — сознания
единства дальнейшей исторической судьбы.
Четвертая из перечисленных выше ситуаций ги-
бели этноса наиболее типична в догосударственный
период для континентальной части лесной зоны с ха-
рактерной для нее островной системой расселения.
Это предопределяет безэтническое состояние подав-
ляющего большинства населения лесной зоны Восточ-
ной Европы вплоть до эпохи, непосредственно пред-
шествующей образованию древнерусского государ-
ства. Историческая память может сохраняться еще
продолжительное время после исчезновения этноса,
приняв форму родовых генеалогических преданий раз-
ной степени достоверности, но самосознание общнос-
ти умирает, потеряв перспективную составляющую.
Эта же ситуация предопределяет этническую беспер-
спективность чисто эволюционного пути этногенеза в
реальных условиях лесной зоны с медленным ростом
населения и слабой связанностью зон заселения.
Реально этногенез происходит при реализации
одновременно двух или более ситуаций из пяти рас-
смотренных, в частности, исходным ядром этноса мог-
ла быть сравнительно небольшая, развившаяся из
одного коллектива группа, вокруг которой объедини-
лись другие коллективы, группы коллективов и отдель-
ные люди.
Возникновение этноса стимулирует активизацию
этнических процессов у соседей, что выражается либо в
ихассимиляции, либо в усилении у них этнического само-
сознания, вплоть до возникновения новых этносов.
Обратимся теперь к анализу отражения процес-
са этногенеза в неэтнических подсистемах общества.
100
С.С.С.Р.
Это рассмотрение особенно важно для изучения про-
шлого, когда этносы не подвергались специальному
синхронному натурному этнографическому изучению,
вследствие чего прямыми сведениями об этногенезе
мы не располагаем. В области культуры условия этно-
генеза означают обычно наличие некоторой культур-
ной общности уже существующей или возникающей в
рамках политического (потестарного) объединения,
причем эта общность должна охватывать хозяйственно
целостные коллективы, а не отдельные небольшие
группы внутри этих коллективов (иначе мы не сможем
отличить этносы, например, от формирующихся со-
словных групп). Культурная общность должна вклю-
чать в себя информацию, особенности поведения,
вещи и т.д., циркулирующие в пределах общности,
причем как местного происхождения, так и попада-
ющие в нее извне, но пронизывающие ее по всей тер-
ритории. Попадать эти чужеродные элементы могли
путем торговли, заимствований, а также вместе с но-
сителями иной культуры. Для этого необходимо нали-
чие стабильных средств коммуникации (дорог, рек и
пр.), охватывающих всю территорию этногенеза. От-
ражаются в культуре и типичные ситуации, диктующие
актуальность этногенеза (миграция, возникновение
политического/протестарного объединения, экспан-
сия извне, менее непосредственно—природная среда
и ее изменение), не говоря уже о физическом разрас-
тании исходного небольшого единого коллектива. Де-
тальное рассмотрение этих ситуаций выходит в дан-
ный момент за рамки нашей задачи (ситуация мигра-
ции рассмотрена в специальной работе Л.С.Клейна
1973 г.). Собственно этногенез проявляется в области
культуры резким возрастанием культурного единства
и унификацией, обычно сопряженной с созданием
фактически новой культуры (в этом случае этногенез
сопровождается культурогенезом). Эта новая культура
сначала в целом, а затем трансформируясь и нередко
уже лишь в виде тех или иных элементов сохраняется
этносом длительное время.
В области исторической памяти (фиксируемой в
фольклоре, а затем и письменно) яркие события пе-
риода этногенеза составляют обычно древнейший
цельно сохранившийся пласт исторического предания.
В языке условия этногенеза означают наличие
одного языка, близких языков или хотя бы lingua fran-
ca. Как и в культуре, этногенезу обычно предшествует
проникновение языковых заимствований, ведет же он
к резкому повышению гомогенности языковой среды,
а часто и к возникновению единого языка, причем
можно ожидать, что заимствования периода этногене-
за войдут в общий для всего этноса языковой фонд.
В области религии начальные этапы этногенеза
могут отражаться по-разному, но его завершение, как
правило, сопровождается некоторой унификацией ре-
лигиозной системы, которая становится если не еди-
ной, то хотя бы согласованной (как минимум, обеспе-
чивая предотвращение или смягчение религиозной
конфронтации) для всего этноса.
В политической (потестарной) области наличие
определенной политической ситуации, как уже указы-
валось, является причиной этногенеза, а завершение
этногенеза создает условия для резкого усиления со-
ответствующего этносу общественного организма и
его экспансии.
Соотношение этногенеза и антропологических ха-
рактеристик общности носит неоднозначный характер.
Начальной стадии этногенеза соответствует обычно про-
никновение пришельцев на территорию общности, сам
же этногенез снижает число межэтнических браков, в то
же время расширяя брачный круг за счет присоединя-
ющихся к этносу коллективов и отдельных людей. Если
завершениеэтногенеза сопровождается экспансией, она
обычно приводит к смешанным бракам.
Обзор подсистем общества можно было бы про-
должить, однако уже приведенного анализа достаточ-
но, чтобы перейти к вопросу об отражении процесса
этногенеза в различных группах источников и, соот-
ветственно, к возможности его реконструкции.
В археологических источниках, фиксирующих
развитие материальной культуры, процесс этногенеза
должен находить следующее выражение. Некоторая
культурная совокупность (археологическая культура,
группа культур, серия памятников на определенной
территории, оставленная древними коллективами)
насыщаются инокультрурными элементами (импорта-
ми, заимствованиями, подражаниями), чересполосно
могут появиться памятники иных культур. Группы па-
мятников (зоны заселения) утрачивают свою изолиро-
ванность от внешнего мира, часть поселений могут
быть разрушены, другие укреплены, третьи сменить
местоположение. Культурная эволюция теряет свою
плавность и непрерывность. Затем фиксируется воз-
никновение новой культуры, охватывающей сначала
костяк (или ядро) общности. На этапе своего возник-
новения новая культура достаточно однородна, но за-
тем она обычно расширяет свою территорию и при
этом может утратить в какой-то мере свою однород-
ность. Новая культура может возникнуть на основе
одной из локальных культурных групп. Если эта группа
сначала плавно разрастается, а затем начинает вби-
рать в себя соседние — мы имеем дело, скорее всего,
сначала с ситуацией роста и сегментации, а затем, с
возникновением политического (потестарного) объ-
единения. Новая культура может не иметь конкретного
предшественника и носить синтетический характер —
в таком случае мы имеем дело скорее всего с форми-
рованием культуры на базе политического (потестар-
ного) объединения или мигрирующей группы, культура
которой существенно отличается от культуры исходно-
го района миграции.
Восстановление духовной культуры древнего
общества настолько сложно, и результаты в подавля-
ющем большинстве случаев столь гипотетичны, что
использование ее в качестве непосредственного и
достаточно надежного источника для реконструкции
этногенеза малопродуктивно. В целом можно ожидать,
что отражение процесса этногенеза в духовной клуьту-
ре в общих чертах аналогично процессам, фиксиру-
емым в материальной культуре. В фольклорных источ-
никах, зафиксированных много веков спустя, процесс
этногенеза отражается сугубо опосредованно, но, как
уже отмечалось, историческая память обычно сохра-
няет отчетливые воспоминания о миграциях, завоева-
ниях, политических новообразованиях, начиная с пе-
риода этногенеза, в то время как более ранние собы-
тия отражаются лишь в виде обрывочных ассоциаций
(которые могут фиксировать предшествующий этап
этнической истории). Таким образом, появляется воз-
можность использовать историческую память как еще
один источник для реконструкции процесса этногенеза.
Весьма информативным источником в этногене-
тических исследованиях прошлого являются данные
языка. Топонимика позволяет проследить распростра-
нение языковых явлений и даже, с известными оговор-
ками, выявить зоны глоттогенеза (см.напр.работу
Удольфа о славянских топонимах — Udolph, 1981).
Имеются возможности для относительной и, с некото-
рыми оговорками, абсолютной (глоттохронология)
датировки глоттогенеза. Локализовать район глотто-
генеза позволяет ландшафтная лексика. Несмотря на
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
101
неясность самих механизмов языкового взаимодей-
ствия, можно предполагать, что процесс этногенеза в
лингвистических источниках фиксируется сначала
пластом заимствований (период, предшествующий
собственно этногенезу и этап формирования этноса,
если он сопряжен с появлением нового языка), а затем
языковой консолидацией на основе нового языка (если
он сложился) и экспансией. Наиболее мощный пласт
заимствований можно ожидать в политической, куль-
турной, в том числе культовой лексике, а также антро-
понимии.
Историческая география позволяет наметить в
лесной зоне регионы, наиболее благоприятные для
протекания этногенеза — это достаточно большие
участки, где, с одной стороны, возможны регулярные
связи между жителями разных частей региона (ланд-
шафтные пограничья, в первую очередь, лесостепь и
грани цалеснойзоны, дол ины круп н ых рек), а, с другой
стороны, может достаточно безопасно и стабильно
существовать постоянное население (что исключает
степь, южную часть лесостепи и морские побережьяя).
Рассмотрение на основе предложенного подхо-
да проблемы этногенеза славян (Лесман 1989) приво-
дит к следующим выводам. Наиболее вероятно, что
процесс славянского этногенеза протекал, начиная с
III-IV вв. н.э. на юге лесной, отчасти в лесостепной зоне
и в предгорьях Карпат, причем новая общность форми-
руется в рамках подчиненного готам региона, археоло-
гически представленного в первую очередь киевской
культурой с типичными для нее немногочисленными
Черняховскими находками (третья ситуация этногене-
за). Накапливается пласт общеславянских готских за-
имствований. BVb. происходит появление нового эт-
носа— носителя весьма монолитной пражской культу-
ры. Ядром этногенеза скорее всего была предгорная
зона в Буковине, где известны наиболее ранние памят-
ники (Русанова, Тимощук 1984) и где, по-видимому,
был заимствован курганный обряд погребения. Моло-
дой этнос интенсивно вбирает в себя культурно близ-
кие группы и в ходе быстрой экспансии выходит на
Дунай. Не случайно, современный славянский фольк-
лор в качестве древнейших исторических ассоциаций
сохранил воспоминания о периоде дунайской актив-
ности (Мачинский 1981), вто время как для летописца
дунайские события были еще не забытым прошлым,
хотя прошлым уже не своего народа, а общих с запад-
ными соседями предков. Экспансия славян на север не
успевает завершиться полным исчезновением созна-
ния славянского единства, но сознание общей даль-
нейшей судьбы всех славян для летописца не актуаль-
но. Славянская этническая общность быстро дезинтег-
рируется и исчезает.
Рассмотрим, в самой сжатой форме, как проте-
кавшие в Восточной Европе в последней четверти I —
начале II тыс. процессы проявили себя в различных
подсистемах общества и как они отразились в различ-
ных источниках. В VIII — первой половине X вв. архе-
ологические источники фиксируют на обширной тер-
ритории целую серию в той или иной степени самосто-
ятельных археологических культур: Луки-Райковецкой,
ромейскую, бор ше вс кую, смоленских длинных курга-
нов, северных длинных курганов, сопок, Камно-Рыуге
и др. Постепенно вся территория от Киева до Ладоги
все более интенсивно насыщается инородными веща-
ми: салтовская (салтоидная) керамика и украшения,
арабские монеты, скандинавское и западноевропей-
ское оружие, скандинавские же украшения и амулеты,
каменные и стеклянные бусы из разных центров про-
изводства, круговая керамика, восходящая к традици-
ям южной Балтики и пр. Наряду с импортами появляют-
ся местные подражания, вещи-гибриды, а в ряде слу-
чаев налаживается местное производство (круговая
керамика, стеклянные бусы и др.). С cep.VIII в. появля-
ются скандинавские поселенческие и погребальные
комплексы: сначала на северо-западе —на побережье
Балтийского моря и в Ладоге, затем в глубине матери-
ка вплоть до Киева, Шестовиц и до Березани на берегу
Черного моря. Происходят изменения в распростране-
нии отдельных культур, предопределяющие их взаи-
модействие (наиболее наглядно эти процессы фикси-
руются в западных районах Новгородской земли во
взаимодействии культуры сопок с культурой северных
длинных курганов —Кузьмин, 1991). ВХв. начинается
формирование новой археологической культуры. Пер-
вым зафиксированным археологами проявлением это-
го процесса стал пласт т.н."дружинных курганов"
(Гнездово, Тимерево, Михайловское, Петровское,
Киев, Чернигов, Шестовицы и др.). Однако, не менее
определенно этот же процесс фиксируется и на посе-
лениях. Характерно, что раньше всего он начинается в
протогородских центрах разного уровня — от виков
(открытых торгово-ремесленных поселений) до не-
больших локальных центров — "постоялых дворов".
Общей чертой всех этих протогородских поселений
является их расположение на крупных военно-торго-
вых речных путях: "из варяг в греки" и балтийско-волж-
ском (Булкин, Дубов, Лебедев 1978 и др.). С этих по-
селений и примыкающих к ним могильников происхо-
дит основная масса инородных для Восточной Европы
X в. находок, и именно здесь на основе сплава, гибри-
дизации местной культуры и самых разноообразных
влияний раньше всего (примерно со второй четверти
— середины X в.) возникает новое культурное явление
— древнерусская культура, затем распространяющая-
ся на более удаленные от магистральных путей регио-
ны (см.напр.фиксацию такого распространения на
юго-восточной окраине Руси —Узянов, 1991). Возник-
новение и распространение древнерусской культуры в
ряде регионов протекает в форме достаточно посте-
пенного перерастания и унификации (такова судьба,
по-видимому, культур Луки-Райковецкой и сопок,
длинных курганов на Полотчине и др.), но нередко
сопряжен с уничтожением предшествующей культуры,
как это происходило в Смоленском Поднепровье с
памятниками культуры длинных курганов или в Кур-
ском Посемье с памятниками ромейской культуры.
Процесс формирования и одновременно распростра-
нения единой культуры, занимающей огромные терри-
тории Восточной Европы, длился не многим более
одного века и в основном завершается в середине XI
в. С этого времени различия в характере археологи-
ческих памятников.от Причудья на северо-западе до
средней Оки на юго-востоке и от Ростова и Суздаля на
северо-востоке до Днестра на юго-западе не выходят
за рамки локальных вариантов единой культуры. Во
второй половине XI — первой пол.XII вв. памятники
древнерусской культуры распространяются еще в ряде
регионов лесной зоны: на Ижорском плато, в юго-вос-
точном Приладожье, Костромском и Нижегородском
Поволжье, Подмосковье и др., влияние же древнерус-
ской культуры можно проследить практически на всей
территории Восточной Европы и даже в северном
Зауралье. Последующие века, вплоть до современнос-
ти, дают развитие материальной культуры для всех
древнерусских регионов (кроме южной части лесосте-
пи, где культурная непрерывность многократно нару-
шалась кочевниками) на базе древнерусской археоло-
гической культуры и одновременно расширение тер-
ритории культурной общности на восток до Тихого
океана и на юг до Черного моря, северного Кавказа и
С.С.С.Р.
рного Казахстана. В XIX-XX вв. этнография фикси-
ряд восточно-славянских этнографических реги-
i со своей несомненной спецификой, однако не
>дящей за рамки одной общности. Границы между
онами носят достаточно размытый характер.
Духовная культура древнерусского и, особенно,
древнерусского времени в силу, в частности, спе-
лки источников, изучена несопоставимо хуже, чем
триальная. Однако следует отметить, что в области
|гии, последняя четверть X в. ознаменовалась дву-
опытками ввести единую унифицированную рели-
ную систему для всех входящих в состав Древней
। земель. Успеха Владимиру удалось добиться
ь со второго раза в 989 г., однако о завершении
(веса христианизации можно говорить лишь при-
цельно ко времени правления в Киеве его сына
злава Мудрого, т.е. в рамках первой половины XI в.
/бление этого процесса продолжалось и позже).
Народная историческая память в фольклорном
»м отображении сохранила в качестве яркого обра-
игуру лишь шестого Рюриковича, великого князя
1имира, с которым связан целый цикл былин. Ле-
,ы о его предшественниках, зафиксированные в
XX вв., в подавляющем большинстве несут явные
1Ы позднего церковного или вторичного ученого
i схождения (’’Рюриково” и ’’Труворово" городища,
1еусов курган”, вторично идентифицированная
5гова могила”, "Ольгин крест" и пр.).
Политическая обстановка в Восточной Европе
X вв. реконструируется лишь весьма приблизи-
ло. Летопись сообщает о зависимости южной час-
/дущих древнерусских земель от Хазарского кага-
, а северной от каких-то варяжских группировок,
ествовали локальные "племенные" княжения (по
1ней мере в X в.), а также некая северная федера-
(конфедерация?), осуществившая около 862 г.
1вание варягов из-за моря во главе с Рюриком. В
г. Олегом предпринимается удачная попытка со-
1ия единой протогосударственной структуры, объ-
1яющей северный (Новгород) и южный (Киев) цент-
эднако завершает собирание всех земель под влас-
новой династии только Владимир Святославич,
хнейшие междоусобицы князей касались лишь
ренних переделов в рамках единого политическо-
бразования, понимавшегося как Русская земля в
оком смысле. Однако, наряду с широким толкова-
а термина "Русская земля" распространено было и
е его понимание, охватывающее только ряд южных
тыкающих к Киеву и Чернигову районов (Насонов
). Учитывая эволюцию слова "русь" от социально-
этносоциального к государственному и этногосу-
гтвенному (Мельникова, Петрухин 1986), а в пе-
1ы распада единого государства к этническому и
(иториальному значениям, представляется воз-
ным понимать Русскую землю в узком значении в
стве своего рода княжеского домена — владения
। в лице великокняжеской династии Рюриковичей
зуто 1965; 73; Петрухин 1989). Не случайно Русская
1я находится не на севере, куда князья пришли по
вору, а на захваченном силой юге.
К сожалению, из-за господства вплоть до конца X
ряда трупосожжения, восстановить процессы изме-
1Я антропологического облика населения лесной и
степной зоны Восточной Европы не удается, да и
ло II тысячелетия остается весьма слабо изученным.
Языковая ситуация в Древней Руси отличалась
ютной сложностью, что определялось не только
1чием существенных диалектных особенностей,
1модействием с другими языками, но и с о суще-
ванием двух близких языков — собственно древ-
нерусского и церковнославянского. Рассматривая во-
прос о формировании и развитии древнерусского язы-
ка с интересующей нас точки зрения, важно отметить,
что основной пласт лексических заимствований отно-
сится к концу X-XI вв. и связан с христианизацией. Это
греческие и церковнославянские заимствования, хотя
часть из них могла появиться и раньше. Сложнее об-
стоит дело с тюркскими заимствованиями, по-видимо-
му, часть из них относится к хазарскому или печенеж-
скому времени (Добродомов 1966; Хабургаев 1967 и
др.). Мощный пласт заимствований прослеживается в
антропонимии: почти все русские имена, устойчиво
бытующие в последующие столетия, относятся либо к
пришедшим на Русь вместе с христианством (еврей-
ские, греческие, латинские), либо к скандинавским,
особо популярным сначала в княжеской среде, а потом
расширившим социальную сферу. Динамика процесса
сближения (расхождения) диалектов почти не обеспе-
чена источниками и плохо изучена. Впоследствии диа-
лектные различия внутри русского языка сохраняются,
но не создают существенных проблем взаимопонима-
ния. С этой точки зрения даже выделившиеся отдель-
ные восточнославянские языки (украинский, белорус-
ский, великорусский), в сравнении с языковой ситу-
ацией в Западной Европе, не выходят за рамки групп
диалектов (Срезневский 1959: 39).
Рассмотрение ряда подсистем общества Восточ-
ной Европы последней четверти I — начала II тыс.,
реконструированных на основе различных источников,
показывает, что протекавшие процессы вполне соот-
ветствуют предложенной модели этногенеза (созда-
валась онапервоначальнов рамках рассмотрения про-
блемы славянского этногенеза—Лесман 1989) позво-
ляют предложить наиболее вероятные рамки этноге-
неза древнерусской народности. Вторая половина I
тыс., следующая за славянским этногенезом, связана
с экспансией славян на Балканах, в Центральной Евро-
пе, в лесной зоне Восточной Европы. Расселение на
огромной слабосвязанной территории приводит к по-
степенному исчезновению славянской общности как
единого этноса. Формирование на территории Вос-
точной Европы сети трансконтинентальных военно-
торговых путей (проходящих по наиболее удобным для
перемещения людей, товаров, информации долинам
крупнейших рек: Нева, Волхов, Ловать, Мета, Запад-
ная Двина, Волга, Днепр и др.), втягивание лесной
зоны в европейскую торговлю вкупе с установлением
в значительной части регионов внешнего господства
подготавливают условия для протекания процесса эт-
ногенеза. Возникновение древнерусского государства
актуализирует этот процесс, и при создании устойчи-
вого единого государственного образования (сер.Х —
сер.XI вв.) формируется новая древнерусская этничес-
кая общность. Апогеем процесса этногенеза следует
считать время великого княжения Владимира Свято-
славича (980-1015 гг.), хотя завершился он в основ-
ном, по-видимому, при Ярославе Владимировиче Муд-
ром (великий князь в 1016/1019-1054). "Повесть вре-
менных лет”, создававшаяся в 1091-1115 гг. фиксиру-
ет уже сформировавшиеся представления о русском
единстве, в отличие от локальной и лишь на основе
сложных умозаключений интерпретируемой "руси"
времен призвания варягов, а также от зафиксирован-
ного Ибн-Фадланом при непосредственном наблюде-
нии четкого разделения славян и русов в 921 г. (Путе-
шествие...1939). Несомненная дифференциация руси
и славян сохраняется по крайней мере и к 948-952 гг.,
когда о ней пишет хорошо информированный о ситу-
ации в Восточной Европе Константин Багрянородный
(Константин, 1989). Еще в 1015-1016 гг. краткая редак-
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
103
ция "Русской Правды", в отличие от более поздней
пространной редакции, различает "русинов” и ”сло-
вен", что симптоматично независимо от того, как ин-
терпретировать эту дифференциацию. Диагностична
динамика исчезноения в летописных статьях упомина-
ний локальных славянских групп — этносов: полян (до
944 г.), древлян (до 970 г.), хорватов (до 992 г.), словен
(до 1036 г.), северян (до 1024 г., но в территориальном
значении вплоть до XVII в.), радимичей (до 984 г., нов
территориальном значении до 1169 г.), кривичей (до
1127 г.), дреговичей (до 1149 г.), вятичей (до 1197 г.).
Процесс этот отражает утрату не только политической,
но и этнической самостоятельности, хотя этноним и
переживал, по-видимому, сам этнос, сохраняясь в виде
территориального или, возможно, субэтнического на-
именования. С другой стороны, у нас нет оснований
для вывода о том, что названные "племена" были уже
сформировавшимися этносами, а не находились еще
сами в состоянии так и не завершившегося этногене-
за. Показательно, что в целом процесс исчезновения
"племен" со страниц летописей соответствует процес-
су формирования и распространения древнерусской
археологической культуры, хотя и несколько запазды-
вает по сравнению с ней. Таким образом, прямые сви-
детельства письменных источников позволяют ограни-
чить процесс этногенеза древнерусской народности
сер.Х — нач.ХП вв., в то время как косвенные сужают
датировку до cep.X-cep.XI вв. Дальнейшее уменьшение
этого интервала, по-видимому, невозможно, т.к. он со-
ставляет около ста лет, что соответствует, с учетом про-
должительности жизни bX-XI вв., минимальной продол-
жительности этногенеза.
В подзаголовке статьи говорится об этногенезе
древнерусской народности, однако уже само употреб-
ление научного неологизма "древнерусская" создает
проблему—о каком собственно этносе идет речь и чем
"древнерусский" отличается от "русского". Термино-
логически верхняя хронологическая граница "древне-
русского" до сих пор однозначно не определилась и
колеблется от середины XIII (монгольское завоевание)
до конца XVII вв. (петровские реформы). Тем более
неопределенна эта граница применительно к этничес-
кой истории. Концом древнерусской народности мог-
ло бы считаться возникновение на ее основе новых
этнических общностей, снимающих сознание этничес-
кого единства, общей исторической судьбы в прошлом
и будущем (третья ситуация гибели этноса). Тема эта
требует специального рассмотрения, однако следует
обратить внимание на то, что процесс этногенеза не
завершился еще даже у украинцев (с этой точки зрения
показательна развернувшаяся в националистической
литературе борьба за древнерусское историческое
наследство), не говоря о белорусах и великороссах.
Если выполнение первых четырех условий этногенеза
в эпоху развитого средневековья и в новое время не
вызывает сомнения, то собственно причина этногене-
за—актуальность в полной мере начинает действовать
лишь в 1990-х гг. XX в. Самостоятельные, обособлен-
ные, и обладающие реальной властью и единством
политические образования (вторая ситуация этноге-
неза) раньше всего появились в Малороссии (пользу-
ясь термином того времени), что предопределило на-
чало процесса украинского этногенеза еще в XVII в., но
нестабильность и эфемерность территориально-поли-
тической автономии вплоть до развала СССР не дава-
ла этногенезу возможности завершиться. Лишь теперь,
если украинская государственность приобретет ста-
бильный характер, можно ожидать быстрого окончания
затянувшегося этногенеза со всеми вытекающими от-
сюда последствиями (см.выше). Белорусы вообще
никогда не имели реальной государственной самосто-
ятельности, а национально-неполноправными могли
быть лишь в составе Речи Посполитой (где неполноп-
равие носило скорее религиозный, чем этнический
характер), но тогда они этнически ориентировались на
Россию и русских (как и некоторые группы живших вне
Российской империи украинцев — ср. самоназвание
"русины"). Самостоятельность Белорусской Советской
Социалистической Республики носила иллюзорный
характер, хотя сам факт ее существования вкупе с вве-
денной при советской власти обязательной фиксацией
в документах национальной принадлежности граждан,
способствовали некоторой активизации процесса эт-
нической консолидации. Сейчас, если независимость
Республики Беларусь приобретет реальные черты и
стабильный характер, следует ожидать превращения
белорусов, фактически являющихся пока субэтносом
— этнографической группой, в самостоятельный
многочисленный этнос. Русские (великороссы в тра-
диционной терминологии), являясь основной наци-
ональной группой сначала Российской империи, аза-
тем Советского Союза, дольше всех сохраняют при-
верженность "историческому единству трех братских
восточнославянских народов". Не случайно непонима-
ние и удивление, которое вызывает у многих, если не у
большинства, происходящее обособление украинцев и
белорусов. Лишь постепенно и с большим трудом усва-
ивается сама возможность раздельного существования.
Этническая история русских, в соответствии с массовым
сознанием, начинается по крайней мере с X в. и включает
в себя всех восточных славян. Собственно великорус-
ский этнос, избавившийся от наследия древнерусского
единства, находится пока на самом пороге своего зарож-
дения. Для завершения этногенеза (если таковое про-
изойдет) потребуется, по-видимому, по меньшей мере
около двух столетий, если учесть продолжительность
жизни и наличие прекрасно зафиксированной в литера-
туре и других современных средствах хранения и пере-
дачи информации традиции общерусского великорус-
ско-украинско-белорусского единства (см., например, у
М.Булгакова в "Белой гвардии" рассуждение Алексея
Турбина о "китах" и "котах").
Список литературы
Алексеев В.П. 1986. Этногенез. М.
Арутюнов С.А. 1989. Народы и культуры: развитие и
взаимодействие. М.
Арутюнов С.А., Чебоксаров Н.Н. 1972. Передача инфор-
мации как механизм существования этносоциаль-
ных и биологических групп человечества//Расы и
народы. 2. М.
Булкин В.А., Дубов И.В., Лебедев Г.С. 1978. Археологи-
ческие памятники Древней Руси IX-XI вв. Л.
Добродомов И. Г. 1966. История лексики тюркского про-
исхождения в древнерусском языке (на материа-
ле Повести временных лет). //Авто-
реф.дисс...канд.ист.наук. М.
Клейн Л.С. 1973. Археологические признаки миграций
//IX Международ ный конгресс антропологических и эт-
нографических наук. Доклады советской д елегации. М.
Константин Багрянородный. 1989. Об управлении им-
перией. М.
С.С.С.Р.
ьмин С.Л. 1991. О хронологическом соотношении
сопок и длинных курганов (по материалам запад-
ных районов Новгородской земли)//Проблемы
хронологии и периодизации в археологии. Л.
ман Ю.М. 1989. К постановке методических вопро-
сов реконструкции этногенетических процессов
// Славяне. Этногенез и этническая история. Л.
1инский Д.А. 1981. "Дунай” русского фольклора на
фоне восточнославянской истории и мифологии
//Русский север. Л.
1ьникова Е.А., Петрухин В.Я. 1986. Славяно-фенно-
скандинавскйе языковые контакты в раннем сре-
дневековье //X Всесоюзная конференция по изуче-
нию истории, экономики, литературы и языка скан-
динавских стран и Финляндии. Тезисы докладов. М.
онов А.Н. 1951. "Русская земля" и образование
территории Древнерусского государства. М.
jyro В.Т. 1965. Черты политического строя Древней
Руси//Древнерусское государство и его между-
народное значение. М.
рухин В.Я. 1989. К проблеме формирования "Рус-
ской земли" в Среднем Поднепровье//Древней-
шие государства на территории СССР. Материа-
лы и исследования. 1987 год. М.
Путешествие ибн-Фадлана на Волгу. 1939. Под
ред.И.Ю.Крачковского. М.-Л.
Русанова И.П., Тимошук Б.А. 1984. Кодын — славянские
поселения V-VIII вв. на р.Прут. М.
Срезневский А. 1959. Мысли об истории русского
языка. М.
Современные этнические процессы в СССР. М. 1977.
Узянов А.А. 1991. Специфика урбанизационного
процесса в условиях пограничных зон в ран-
нем средневековье (к проблеме дифферен-
цированного подхода к условиям и формам
процесса). //Методические проблемы иссле-
дования становления и развития древнего
города. М.
Хабургаев Г.А. 1967. Лошадь — конь и судьба восточно-
славянских племенных диалектов//Уч.зап.МОПИ
им.Н.К.Крупской. Т.197. М.
Udolph J. 1981. Studien zu slavischen Gewassernamen und
Gewasserlereihnung.// Beitrage zur Namenforschung.
Neue Folge. Beiheft. 17. Heidelberg.
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
105
Г. С. Лебедев
Русь Рюрика как объект
археологического изучения
Русь Рюрика (или "Верхняя Русь” по реконстру-
ированной древнерусской терминологии, предложен-
ной два десятилетия назад В. Т. Пашуто (1970: 51-62))
— историко-географическая общность, объединяющая
земли словен ильменских, кривичей, мери, веси, чуди
вводного текста "Повести временных лет”, и в датиро-
ванной части обрисованная ареной первых славяно-
финно-скандинавских контактов середины IX в. (ва-
ряжская дань, изгнание варягов, призвание варяжских
князей), с 862 по 882 гг. выступает как целостное по-
литическое образование, возглавленное князем Рю-
риком и его ближайшими преемниками. Структура этой
территории первоначально, по-видимому, полностью
охватывавшей зону взаимодействия восточных славян
и финнов (а частично — верхнеднепровских балтов или
балто-славян = "кривичей") к северу от Даугавы —
Западной Двины и Оки и до акватории Онеги — Ладоги
— Финского залива, определена распределением
древнейших политических центров вдоль ведущих
речных коммуникаций: Ладоги и Новгорода — на Во-
лхове, Изборска и Пскова — на трассе Нарова — Чуд-
ское и Псковское озера — Великая; Белоозеро, Ростов,
Муром (а на заключительном этапе — Ярославль) — на
Балтийско-Волжском речном пути, Полоцк и Витебск—
на Двине, Смоленск — на Днепре. Летописные сведе-
ния позволяют наметить определенную иерархию или,
по крайней мере, последовательность вовлечения в
политическое единство этих центров: Ладога (862-864
гг.), Изборск, Белоозеро (с 862 г.), Новгород (864 г.),
Ростов, Муром, Полоцк (после 864 г.), Смоленск (882 г.),
Псков (907 г.), Витебск и Ярославль (до 1030 г.) (Булкин,
Дубов, Лебедев 1978: 61-99; Лебедев 1985: 199-227;
Кирпичников, Дубов, Лебедев 1986: 190-205).
Ядро территории Руси Рюрика образуют земли
современной Ленинградской области, сохранившие
черты внутрирегионального членения на субрегионы,
восходящие к летописным временам (Лебедев 1977:
9-22). Ладога стягивала в единое целое субрегионы
вокруг Ладожского озера, летописного Нево: Карельс-
кий перешеек (первичные племенные земли корелы),
бассейн Невы и южное побережье Финского залива
(ижора), понизовье Луги-Наровы (водь), заселенные
финноязычными племенами; южное Приладожье в ле-
© Г.С.Лебедев, 1993 - ПАВ № 6 стр. 105-109
тописную эпоху, видимо, заселяли в западной части
(междуречье Сяси-Паши-Ояти) таинственные "колбя-
ги” (плод скандо-финской метисации), с востока гра-
ничившие с весью — они засвидетельствованы отече-
ственными и зарубежными письменными источника-
ми, блистательно проанализированными в работе Д.
А. Мачинского (1988: 9-22). Расселение славян с наи-
более ранней племенной территории Западного При-
ильменья шло по Волхову — к Ладоге, от Ильменя —на
Верхнее Полужье и далее — на Ижорское плато (до XI
в. включительно, вероятно, слабозаселенное и в даль-
нейшем занятое, скорее всего, в основном славянским
земледельческим населением) (Лебедев 1982: 26-41;
Лебедев 1985: 109-204; Конецкий 1989: 26-30).
Появлению первых датированных сведений в
письменных источниках, связанных с именем Рюрика,
предшествовал не менее чем столетний (по предполо-
жениям Д. А. Мачинского, с рубежа VII-VI11 вв. — Мачин-
ский 1981: 31-52; Мачинский 1982: 7-24) период фор-
мирования этно-культурно- территориальной общнос-
ти "Руси Рюрика”, представлявшей собою процесс
взаимодействия ряда этносоциальных организмов,
засвидетельствованных археологическими культура-
ми псково-боровичских (вологодских) длинных курга-
нов, новгородских сопок, двинско-днепровских горо-
дищ и сменяющих их памятников. В течение IX-XII и
последующих столетий он продолжался в развитии
ряда производных от названных и новых культур: древ-
нерусской (дружинной, городской, сельской), культу-
ры приладожских курганов, кургано-жальничной куль-
туры Ижорского плато и др. (Лебедев 1981: 22-28).
Наиболее значимыми результатами этого развития,
наряду со сложением древнерусской этнотерритори-
альной общности Верхней, Северной, Новгородской
Руси следует признать начало товарно-денежного об-
ращения (выразившегося в распространении монет-
ных кладов арабского серебра, весовых гирек, импор-
тов по Балтийско-Волжскому и Волховскому, а затем
Волховско-Днепровскому пути) (Носов 1976: 95-110);
Носов 1981: 18-24; Nosov 1980: 49-63; Lebedev 1980:
91-102), развития внешних и внутренних коммуника-
ций и урбанизации со становлением крупнейших ран-
негородских центров, прежде всего Ладоги и Новгоро-
да (начиная с "Рюрикова городища” IX-X вв.) (Лебедев
1985: 205-217; Кирпичников 1985: 3-27; Носов 990), а
106
С.С.С.Р.
Этносы
Процессы
РУСЬ РЮИЖА
Уровни взаимо-
действия
БАЛТИЙСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ
ХРИСТИАНСКО-ФЕОДАЛЬНАЯ СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА
ФЕОДАЛЬНО-ХРИСТИАНСКИЕ ГОСУДАРСТВА		
Западные	Скандинавские	Древняя
королевства	страны	Русь
ХРИСТИАНСКАЯ ИМПЕРИЯ	
Римская /западная/	Византийская /восточ./
ЭТНОСЫ; Ск - Скандинавы; Ф - Финны; Б - Балты; Сл - Славяне.
УРОВНИ ВЗА-
ИМОДЕЙСТВИЯ; М - Материальный; Сем - Семантический; Соц - Соци-
альный; Ид - Идеологический
ПРОЦЕССЫ; 1 - Специализация, обмен; 2 - Урбанизация; 3 - Феода-
лизация; 4 - Христианизация
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
107
затем и новых, углублявших социоструктурную, а мес-
тами и этнокультурную сложность, политических обра-
зований — таких как ’’Ладожское ярлство” XI в. или Рос-
товская земля ("Арса”?) IX-XI вв. (Кирпичников 1979: 92-
110; Кирпичников 1985:21-22; Глазырина 1984:200-208;
Дубов 1982; Леонтьев 1981). Единый характер, темп и
ритм этих процессов экономического, культурного,
этнического и политического развития заставляет рас-
сматривать Русь Рюрика в едином контексте с более
широкой, динамичной, хотя и сравнительно недолго-
вечной культурной общностью VIII-XI веков, выявлен-
ной в ранней истории Северной Европы исследова-
ниями последних десятилетий: Балтийской цивилиза-
цией раннего средневековья (Лебедев 1986: 158-160;
Кирпичников, Дубов, Лебедев 19866: 362-363).
Отсылка к монографическому очерку позволяет
опустить характеристику этого принципиально важно-
го явления, завершившего первичную интеграцию на-
родов Европы в единую феодально-христианскую це-
лостность. Отметим лишь, во-первых, установленную
иерархичность уровней взаимодействия и характер
процессов, связавших основные этносы-строители
’’Балтийской цивилизации"; во-вторых, принципиаль-
ное единство этих процессов как для Европы в целом,
так и для общности, определяемой как "Русь Рюрика”:
она находится примерно в таком же структурном соот-
ношении с "Балтийской цивилизацией", как та — со
средневековой Европой ("христианскому этносу" =
"паке кретьен" Л. Н. Гумилева) (Гумилев 1990: 51,82-
102, 141-160). Эти отношения может выразить графи-
ческая модель (см. рис.).
Содержательный аспект всех этих процессов,
равно как их конкретно-историческое проявление,
выразившее трансконтинентальное культурное движе-
ние от языческого "варварства" античности и раннего
средневековья к христианской цивилизации Европы,
движение, рефлективно осознанное автором "Повести
временных лет" в апокрифе о путешествии Св. апосто-
ла Андрея Первозванного по пути из Варяг в Греки (из
Синопа — через "Скифию", по местам Киева и Новго-
рода, с возвращением в Рим), и реализуемое с 830-х гг.
христианскими миссиями св. Анскария и других пропо-
ведников Гамбургской церкви, а по мере освоения пути
из Варяг в Греки от Скандинавии до Византии блиста-
тельнозавершенное Крещением Руси в 988 г. при Вла-
димире Святом и торжеством христианства в Сканди-
навии после мученической гибели конунга Слава Свя-
того (1030) при ощутимом доминировании духовных и
культурных импульсов конца X — середины XI вв. "с
Востока, из Гардов", из могущественной и просвещен-
ной Древней Руси "конунгов Вальдамара и Ярицлей-
ва" — Владимира и Ярослава — в древнесеверной
"Хеймскрингле", движение потока "культурной энер-
гии", средокрестие которого приходится на Ладогу и
прилегающие к ней древнерусские земли. Все это,
безусловно, делает "Русь Рюрика" перспективным и
значимым объектом археологического изучения. Это
так хотя бы уже потому, что именно отсюда практичес-
ки начиналась история отечественной археологии, с
первых раскопок петербургского пастора петровских
времен Вильгельма Толле (1708-1709 гг.) и Зориана
Ходаковского в Ладоге и Новгороде (1820-е гт.), а в
течение последнихсталетсоставившая посути непре-
рывный процесс археологического изучения региона,
связанный с именами и деятельностью А. С. Уварова,
Н. Е. Бранденбурга, Л. К. Иваницкого, А. А. Спицына,
В. И. Равдоникаса, А. В. Арциховского и ряда других
исследователей минувших поколений.
Качественный сдвиг в представлениях археоло-
гов о структуре и объеме археологического содержа-
ния Руси Рюрика, однако, определился в течение пос-
ледней четверти века. Начало 1960-х гг. было отмече-
но глубоким кризисом исследования (всего ярче про-
явившимся в драматической судьбе материалов и кон-
цептуального фонда Староладожской экспедиции
В. И. Равдоникаса). Выходу из этого кризиса способ-
ствовали, во-первых, работы И. И. Ляпушкина — пури-
фикация источников и концепций славянского этноге-
неза и раскопки ключевого и эталонного поселения
славян лесной зоны — Гнездова под Смоленском; и,
во-вторых, ревизия староладожских материалов и До-
следование норманнского могильника Плакун в Ста-
рой Ладоге, проведенные Г. Ф. Корзухиной (Ляпушкин
1968: 5-23;Ляпушкин 1971:33-37; Корзухина 1961:76-
84; Корзухина 1971:123-130; Корзухина, Давидан 1969:
16-17). В работах обоих исследователей к проблема-
тике региона приобщилось новое поколение, вырос-
шее в "Проблемном семинаре" Л. С. Клейна на кафед-
ре археологии ЛГУ (1964-1968 гг.) и так или иначе уча-
ствовавшее в "Норманнской дискуссии" 1965 г. на
истфаке Ленинградского университета (Джаксон, Пли-
мак 1988: 45-46), где в итоге и были определены ос-
новные актуальные задачи изучения "норманнских
древностей" (Клейн, Лебедев, Назаренко 1970: 226-
252), прежде всего, естественно, Руси Рюрика.
Русь Рюрика, собственно, и обрисовалась как
археологическая реальность именно в результате ре-
шения этих задач. Начиная с раскопок Гнездова (1967,
1968) и Ладоги (Плакун, 1968), с 1969 г. кафедра архе-
ологии объединила усилия молодых исследователей в
Северо-Западной археологической экспедиции (СЗАЭ
ЛГУ). Работы в Ленинградской области начались с
разведок в Приладожье (1969), а затем многолетних
раскопок В. А. Назаренко (1970 и следующие годы);
обследования Старой Ладоги (1970) и последователь-
ный цикл исследований В. П. Петренко (1970-1978 гг.,
ладожские сопки, раскоп на Варяжской улице), Е. А.
Рябинина (1972-1982 гг., Земляное городище), А. Н.
Кирпичникова (1972 и следующие годы — каменная
крепость, с 1984 г. — Земляное городище Старой Ла-
доги), к середине 1980-х гг. были монографически
обобщены (Старая Ладога, 1985) при одновременно
завершенной полной паспортизации памятников Ста-
рой Ладоги и ее округи (Лебедев, Седых 1985: 15-25).
Ладога и Приладожье — наиболее традиционный
район археологических исследований древностей
Верхней Руси. С 1970 г. СЗАЭ ЛГУ начала работы в
Верхнем Полужье, и за двадцать лет определилось
археологическое своеобразие этого субрегиона, наи-
более ранней зоны массового взаимодействия сла-
вянского и неславянского населения "Руси Рюрика", а
со времен "погостов” Ольги (947 г.) — формирования
административно-территориальной системы Новго-
родской земли (Лебедев, Платонова, Лесман 1982:45-
49; Платонова 1988). И в Старой Ладоге (с 1972 г. —
образования Староладожской экспедиции ЛОИА), и в
Полужье — с 1979 г. СЗАЭ ЛГУ передавала эстафету
новообразованным экспедициям. Примерно также с
1970-75 гг. были инициированы работы на Ижорском
плато, планомерно развернутые Е. А. Рябининым в
исследованиях Ижорского отряда ЛОИА и увенчавшие-
ся открытием достоверных археологических памятни-
ков води (а в последние годы и ижоры, изучаемой О. И.
Коньковой (Рябинин 1991)).
Карельский перешеек в конце 1970-х и 1980-х гг.
стал зоной целенаправленного поиска карельских
могильников, поселений и святилищ; эти работы А. И.
Саксы, характеризующие племенную структуру коре-
лы, дополняют многолетние исследования Выборга,
где раскопками В. А. Тюленева, в частности, обнаруже-
108
С.С.С.Р.
но дошведское карел ьско-новгородское поселение, на
руинах которого встал рыцарский шведский замок
(Сакса, Тюленев 1990: 68-82; Тюленев 1980: 29-31;
Тюленев 1982).
Каменные крепости Новгородской Руси с 1968 г.
(раскопки Орешка) методично изучал А. Н. Кирпичников.
Кольцо твердынь, формировавшееся с 1^-Х1вв. (соору-
жение Ладоги), образовало вокруг Ладоги, Новгорода и
Пскова мощную систему оборонительных комплексов:
Ладога-Орешек-Корела-Копорье-Ямгород-Ивангород-
Гдов-Псков-Изборск-Печоры-Порхов, фиксируя bXV-XVI
вв. территориальную общность, восходящую к Руси Рю-
рика летописных времен (Кирпичников 1984).
Качественно новое состояние археологической
базы, достигнутое к началу 90-х гг., проявилось преж-
де всего в основанной на дендрошкале Ладоги, дета-
лизированной археологической периодизации: охва-
тывая интервал с 750-х по 1110-е гг., в последних ис-
следованиях она распространяется, во взаимодей-
ствии с хронологией Новгорода, на древности Ижор-
ского плато, Приладожья и других субрегионов и цент-
ров. Достигнутая дробность шкалы (интервал до 20
лет, т. е. по существу генерационный) приближает
информативность археологических источников к ин-
формативности письменных (Черных 1985: 76-80; Ря-
бинин, Черных 1988: 93-97; Кузьмин, Мачинская 1989:
142-144; Богуславский 1991: 99-114).
Именно поэтому неожиданно плодотворными
оказались и новые исследования письменных текстов,
ранее отбрасывавшихся как недостоверные: древне-
северных ’’фантастических саг” и близких им по кругу
источников, опиравшихся, скорее всего, на несохра-
нившийся мифо-эпический фон особого, условно "се-
веро-восточно-балтийского” цикла. Осторожно затро-
нутые еще Е. А. Рыдзевской, эти источники в послед-
ние годы активно изучают Т. Н. Джаксон и другие скан-
динависты, и плодотворность этого изучения во мно-
гом определена их сотрудничеством с археологом Д.
А. Мачинским (Рыдзевская 1978: 159-236; Мельникова,
Г лазырина, Джаксон 1985:36-53; Г лазырина 1979; Джак-
сон 1991: 5-169; Джаксон, Мачинский 1989: 18-21; Ма-
чинский, Мачинская 1988: 44-58; Джаксон 1988: 58-66).
Географические реалии — пути и центры, прежде
всего соперник Ладоги —Алаборг в Приладожье; гене-
алогические цепочки местных правителей "дорюрико-
вой Ладоги" и Ладожского ярлства; варяги и колбяги в
политической жизни Древней Руси, Византии, Фенно-
Скандии; "Русь до Рюрика", пути формирования, со-
став, области и центры полулегендарных "русов”, пер-
воначальной "руси" летописных и восточных текстов;
масштабы, время формирования, территория и цент-
ры первого засвидетельствованного государственно-
го образования—"каганата русов" 830-х гг., на полве-
ка ранее Рюрика засвидетельствованного своими по-
сольствами в Константинополе и Ингельгейме, при
дворах византийского и франкского императоров, —
вот далеко не полный перечень новых проблем и задач
исследования, поставленных на основе нового совме-
щения накопленных и систематизированных археоло-
гических и письменных данных. По мере постепенного
приближения к общеевропейскому "Миллениуму" —
Тысячелетию утверждения христианства на Руси Свя-
того Владимира и в Скандинавии Слава Святого—а эту
дату европейцы отметят лишь в 2030 г. — Северная
Русь, Русь Рюрика становится не только все более
значимым объектом археологического изучения, но и
неотъемлемой и важной частью общеевропейского
культурного наследия.
Список литературы
Богуславский О. И. 1991. К хронологии юго-восточного
Приладожья IX-XII вв. // Проблемы хронологии и
периодизации в археологии. Л.
Булкин В. А., Дубов И. В., Лебедев Г. С. 1978. Археоло-
гические памятники Древней Руси IX-XI вв. Л.
Глазырина Г. В. 1979. Скандинавские "саги о древних
временах" как исторический источник (на мате-
риале "Саги о Тидреке Бернском") // Автореф.
дис... канд. ист. наук. М.
Глазырина Г. В. 1984. Alaborg "Саги о Хальвдане, сыне
Эйнстейна": к истории русского Севера // Древ-
нейшие государства на территории СССР: Мате-
риалы и исследования 1983 г. М.
Гумилев Л. Н. 1990. География этноса в исторический
период. Л.
Джаксон Т. Н. 1988. Русский Север в древнескандинав-
ских сагах // Культура русского Севера. Л.
Джаксон Т. Н. 1991. Исландские королевские саги как
источник по истории Древней Руси и ее соседей X-
XIII вв. // Древнейшие государства на территории
СССР: Материалы и исследования 1988-1989 гг. М.
Джаксон Т. Н., Мачинский Д. А. 1989. Юго-Восточное
Приладожье в "Саге о Хальвдане, сыне Эйнстей-
на" // Археология и история Пскова и Псковской
земли. Псков.
Джаксон Т. Н., Плимак Е. Г. 1988. Некоторые спорные
проблемы генезиса русского феодализма (в свя-
зи с изучением и публикацией в СССР "Разобла-
чений дипломатической истории XVIII века" К.
Маркса) // История СССР. 6.
Дубов И. В. 1982. Северо-восточная Русь в эпоху ран-
него средневековья. Л.
Кирпичников А. Н. 1979. Ладога и Ладожская волость в
период раннего средневековья // Славяне и Русь.
Киев.
КирпичниковА. Н. 1984. Каменные крепости Новгород-
ской земли. Л.
Кирпичников А. Н. 1985. Раннесредневековая Ладога
(итоги археологических исследований) // Средне-
вековая Ладога. Л.
КирпичниковА. Н., Дубов И. В., Лебедев Г. С. 1986. Русь
и варяги (русско-скандинавские отношения домон-
гольского времени) // Славяне и скандинавы. М.
Клейн Л. С., Лебедев Г. С., Назаренко В. А. 1970. Нор-
маннские древности Киевской Руси на современ-
ном этапе археологического изучения // Истори-
ческие связи Скандинавии и России IX-XX вв. Л.
Конецкий В. Я. 1989. Население долины р. Ловать в
процессе сложения первоначальной территории
Новгородской земли // Новгород и Новгородская
земля. История и археология. Новгород.
Корзухина Г. Ф. 1961. О времени появления укреплен-
ного поселения в Ладоге // СА— 3.
Корзухина Г. Ф., Давидан О. И. 1969. Раскопки на уро-
чище Плакун близ Старой Ладоги // Археологи-
ческие открытия 1968 г. М.
Кузьмин С. Л., Мачинская А. Д. 1989. Ладога и ее округа
в VIII-IXbb. //Тез. докл. XI Всесоюзной конферен-
ции скандинавистов. М.
Лебедев Г. С. 1981. Проблемы генезиса древнерусской
курганной культуры // КСИА— 166. М.
Лебедев Г. С. 1982. Археологическое изучение Новго-
родской земли // Новгородский исторический
сборник. I (XI). М.
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
109
Лебедев Г. С. 1985. Эпоха викингов в Северной Европе.
Историко-археологические очерки. Л.
Лебедев Г. С. 1986. Балтийская субконтинентальная
цивилизация раннего средневековья //Тез. докл.
X Всесоюзной конференции скандинавистов.
Часть II. М.
Лебедев Г. С., Платонова Н. И., Лесман Ю. М. 1982.
Археологическая карта Верхнего Полужья // Се-
верная Русь и ее соседи в эпоху раннего средне-
вековья. Л.
Лебедев Г. С., Седых В. Н. 1985. Археологическая карта
Старой Ладоги и ее ближайших окрестностей //
Вестник ЛГУ. 9.
Леонтьев А. А. 1991. Археология мари (к предыстории
Северо-Восточной Руси). Автореф. дисс... докт.
ист. наук. М.
Лесман Ю. М. 1988. Погребальные памятники северо-
запада Новгородской земли и Новгород XI-XIV вв.
(синхронизация вещевых комплексов). Автореф.
дисс... канд. ист. наук. М.
Ляпушкин И. И. 1968. Славяне Восточной Европы нака-
нуне образования Древнерусского государства
// МИА- 152. М.-Л.
Ляпушкин И. И. 1971. Гнездово и Смоленск // Пробле-
мы истории феодальной России. Л.
Мачинский Д. А. 1982. О времени и обстоятельствах
первого появления славян на Северо-Западе
Восточной Европы // Северная Русь и ее соседи
в эпоху раннего средневековья. Л.
Мачинский Д. А. 1988. Колбяги "Русской Правды" и
при ладожская курганная культура // Тихвинский
сборник. I. Археология Тихвинского края. Тихвин.
Мачинский Д. А., Мачинская А. Д. 1988. Северная Русь,
Русский Север и Старая Ладога в VIII-XI вв. //
Культура Русского Севера. Л.
Мельникова Е. А., Глазырина Г. В., Джаксон Т. Н. 1985.
Древнескандинавские письменные источники по
истории Европейского региона СССР // Вопросы
истории. 10.
Носов Е. Н. 1976. Нумизматические данные о северной
части Балтийско-Волжского пути конца VIII-IX вв.
// ВДИ— 8. Л.
Носов Е. Н. 1981. Волховский водный путь и поселения
конца I тыс. н. э. // КСИА— 164.
Носов Е. Н. 1990. Новгородское (Рюриково) городище. Л.
Пашуто В. Т. 1970. Русско-скандинавские отношения и
их место в истории Восточной Европы // Сканди-
навский сборник. XV. Таллин.
Платонова Н. И. 1988. Погосты и формирование систе-
мы расселения на Северо-Западе Новгородской
земли (по археологическим данным). Автореф.
дис... канд. ист. наук. Л.
Рыдзевская Е. А. 1978. Древняя Русь и Скандинавия IX-
XIV вв. //Древнейшие государства на территории
СССР: Материалы и исследования 1978 г. М.
Рябинин Е. А. 1991. Финно-угорские племена в
составе Древней Руси (к истории славяно-
финских культурных связей). Историко-архе-
ологическое исследование. Автореф. дисс...
докт. ист. наук. Л.
Рябинин Е. А., Черных Н. Б. 1988. Стратиграфия, за-
стройка и хронология нижнего слоя Староладож-
ского земляного городища в свете последних ис-
следований // СА— 1.
Сакса А. И., Тюленев В. А. 1990. Корелы // Финны в
Европе VI-XV века. II. Русь, финны, саамы, веро-
вания. М.
Средневековая Ладога. 1985. Новые археологические
открытия и исследования. Л.
Тюленев В. А. 1980. Предыстория древнего Выборга
Ц Строительство и архитектура Ленинграда. Т. 1. Л.
Тюленев В. А. 1982. Каменные оборонительные соору-
жения Выборга XIII-XVI вв. Автореф. дисс... канд.
ист. наук. Л.
Черных Н. Б. 1985. Дендрохронология древнейших го-
ризонтов Ладоги (по материалам раскопок Зем-
ляного городища) //Средневековая Ладога. Новые
археологические открытия и исследования. Л.
Lebedev G. 1980. On the early date of the Way "from the
Varangians to the Greeks"// Fenno-ugri et Slavi. 1978.
Helsinki.
Nosov E. 1978. International trade routes and early urban
centers in the North of Ancient Russia // Fenno-ugri et
Slavi. 1978. Helsinki.
С.С.С.Р.
Т.Н. Джаксон
О гидрониме GANDVIK
В памятниках древнескандинавской письменное-
:тречается гидроним Gandvik (Гандвик) — (букв.:
довской залив”) — "Белое море", по мнению по-
лющего большинства исследователей. Существу-
,ве этимологии этого названия. Согласно первой,
Gandvik происходит oTgandr "чары, колдовство” и
залив" (Тиандер 1906:76; Cleasby, Vigfusson 1957:
Ellis Davidson, Fisher 1980: 23 и др.). По второй, в
>ве гидронима Gandvik лежит местное финское
^ание Kanta-lahti (откуда и соврем. Кандалакша)
эп, 1896: 115; Браун 1907: 422; Mikkola 1942:
ries 1957-1961: 155; Holmberg 1976: 171-172; Prit-
1981: 134, прим. 75 и др.)
Каким бы по происхождению ни было это назва-
всеми исследователями оно воспринимается как
значение Белого моря или еще уже — его Канда-
иского залива. Лишь К.Тиандер в 1906 г. обратил
иание на то, что некоторые скандинавские источ-
л обозначают этим термином не Белое море, а
,овитый океан. По его мнению, "весь Ледовитый
ан на север от европейских берегов был понят как
лв — sinus septentrionale и назван Гандвиком. С
знием времени, однако, понятие Гандвика стало
аться" (Тиандер, 1906, с.73). К сожалению, этаточ-
рения осталась незамеченной.
Самая ранняя фиксация гидронима — в висе ис-
цского скальда Эйольва Вальгердарсона (ум. ок. 985
-в ниде, хулительном стихе, адресованном датскому
унгу Харальду Гормсону, в котором скальд призывает
их соотечественников (исландцев) встретить с ору-
:м сына Горма "в старой туманной земле Гандвика"
976 г. — Skj. А, 1, 100). Трудно даже предположить,
бы Gandvik здесь относился к Белому морю. В висе
1ива Годрунарсона из его поэмы Porsdrapa (ок. 1000
оснований для отождествления Гандвика и Белого
>я ничуть не больше (Skj.A,1,148). Тексты, содержа-
з описание границ Норвегии (Описание земли 1, Кра-
ая кожа и др.), помещают Gandvik на севере Норве-
, "там, где Финнмар" (см.: Мельникова 1986: 76-77;
к.: 154; ср: Flat. b. 1V: Ы. 11). Вполне очевидно, что
дневековые авторы не понимали под Гандвиком в
м контексте Белое море. В сагах, рассказывающих о
и из Бьярмаланда (о локализации Бьярманланда в
западном Беломорье см.: Джаксон, Мачинский 1988), как
о пути по Гандвику (в Отдельной саге об Олаве Святом и
в Хеймскрингле Снорри Стурлусона, в Пряди о Хауке
Длинные Чулки, в Саге о Хальвдане Эйстейнссоне), кон-
текст позволяет понимать под Гандвиком как Белое море,
так и Баренцево море или Северный Ледовитый океан в
целом.
Однако, наше сегодняшнее противопоставление
Ледовитого океана и Белого моря неприложимо к ран-
несредневековым источникам. Географических зна-
ний о Европейском Севере не хватало для того, чтобы
делать различия между омывающими его северными
морями и собственно океаном. Не случайно, первые
попытки картографического изображения, скажем,
Белого моря относятся только к XV в. (Вальдман 1973).
В сущности тоже, нечеткое, по сегодняшним поняти-
ям, представление зафиксировано в древнескандинав-
ских источниках. Так, в Деяниях датчан Саксона Грам-
матика (нач. XIII в.) читаем: "Впрочем, верхний изгиб
океана, пересекая Данию, касается южной части Готии
своим обширным заливом (Балтийское море —Т.Д.),
нижнее же его течение, проходямимоее (Готии—Т.Д.)
северного берега и Норвегии в сторону востока и уве-
личиваясь в ширине, заканчивавется большим изги-
бом. Этот предел моря древние (люди) нашего народа
именовали Гандвиком. Следовательно, между Гандви-
ком и южным морем находится узкое пространство
суши, имеющее с двух сторон примыкающие к нему
моря, если бы эта суша не была природой противопо-
ставлена почти сходящимся водам, как бы разграничи-
вая их, то волны соединившихся заливов превратили
бы Свецию и Норвегию в остров” (Saxo: 18 —перевод
А.В-.Подосинова). Гандвик здесь —оконечность "верх-
него изгиба океана". Ср. в Истории Норвегии: "Одна-
ко, когда некие моряки стремились проплыть от Ледя-
ного острова (Исландии — Т.Д.) к Норвегии и встреч-
ными бурными ветрами были отброшены в зимнюю
область, они прибились между вириденами (гранланд-
цами —Т.Д.) и бьярмонами" (HN: 75 — перевод А.В.По-
досинова). Гандвик в тексте не назван, но картина—та
же: Гренландия мыслится как вытянувшаяся далеко на
северо-запад часть Европы и, соответственно, Ледо-
витый океан превращается в залив.
Итак, Гандвик —большой залив внешнего океана.
Он омывает на севере Норвегию и Финнмарк. К нему
Т.Н.Джаксон, 1993 - ПАВ № 6 стр. 110-111
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
1 1 1
тянется Ботнический залив (Helsingjabotn), где-то на его
берегах расположен Бьярмаланд. И в то же время Ган-
двик — область чудес: вокруг него живут великаны, про-
рицательницы, колдуньи и проч. (см. ПрядьоХауке Длин-
ные Чулки — Flat. b. 11: Ы.63-70; см. также ряд саг о
древних временах: Сагу о Хервер и конунге Хейдреке,
Сагу о Гриме Мохнатая Щека, Сагу о Хальвдане Эйстенс-
соне, Сагу об Иллуги Воспитаннике Гридира —Fas., b. 1:
41; Ь.11: 144, 150, 152; Ь. 111: 557, 652).
При всей всей филологической убедительности
мнения, сформулированного в частности Я. де Фри-
сом, что Gandvik был образован из местного финского
топонима Kanta-lahti, но путем народно-этимологичес-
кого осмысления его первый корень был превращен в
gandr "чары, колдовство", я все же сомневаюсь, что
весь большой "залив” внешнего океана мог называть-
ся по самой дальней, а на практике — еще и очень
труднодоступной (см.: Глазырина 1989), оконечности
этого "залива". Скорее, все же стоит отдать предпо-
чтение первой эитмологии имени Gandvik (раньше моя
точка зрения была иной— Джаксон 1988, 1991) и вслед
за К.Тиандером признать, что Gandvik—"весьЛедови-
тый океан на север от европейских берегов” — это
"Колдовской залив". При этом следует принять во вни-
мание тот факт, что крайний Север представлялся в
древности неким мифическим царством (см.: Lid.
1951), и потому магическое название опасных для пла-
ванийсеверных вод имело под собой известное осно-
вание. Что касается некоторого звукового сходства
топонимов Gandvik и Кандалакша (Kanta-lahta) то оно,
думается, — не более значимо, чем сходство топони-
мов Холмогоры и Holmgardr (см. Джаксон 1986).
Список литературы
Браун Ф.А. 1907. Рец. на кн.: Тиандер К.Ф. Поездки скан-
динавов в Белое море. СПб., 1906 // ЖМНП — 10.
Вальдман К.Н. 1973. Об изображении Белого моря на
картах XV-XV11 вв. // История географических
знаний и открытий на севере Европы. Л.
Глазырина Г.В. 1989. Беломорско-Двинский отрезок
северного морского пути из Скандинавии в Вос-
точную Европу И Х1 Всесоюзная конференция по
изучению истории, экономики, литературы и язы-
ка Скандинавских стран и Финляндии. ТД. 4.1. М.
Джаксон Т.Н. 1986. Наименование Древней Руси и Нов-
города в древне-скандинавской письменности: О
возникновении топонимов // Скандинавский
сборник. Таллинн. XXX.
Джаксон Т.Н. 1988. Русский Север в древнескандинав-
ских сагах // Культура Русского Севера. Л.
Джаксон Т.Н. 1991. Исландские королевские саги как
источник по истории Древней Руси и ее соседей.
Х-ХШ вв. // ДГ. 1988-1989 годы. М.
ДжаксонТ.Н., Мачинский Д.А. 1988. Связи Северной Руси
и Беломорья в IX-XIII вв. (по данным письменных
источников) //Внешняя политикаДревней Руси. Юбилей-
ные чтения, посвященные 70-летию со дня рождения чл.-
корр. АН СССР Владимира Терентьевича Пашуго: ТД М.
Мельникова Е.А. 1986. Древнескандинавские геогра-
фические сочинения (тексты, перевод, коммен-
тарий). М.
Тиандер К.Ф. 1906. Поездки скандинавов в Белое море.
СПб.
Cleasby R., Vigfusson G. 1957. An Icelandic-English Dictio-
nary. Oxford.
Davidson H. Ellis, FisherP. 1980. Commentary//Saxo Gram-
maticus. The History of the Danes. Books. 1 -1X. Cam-
bridge.
Holmberg M.-L. 1976. Finnland och ovriga finnlander i den
islandska fornlitteraturen. // ANF. Bd. 91.
Lid N. 1951. The Mythical Realm of the Far North: As it
Appears in the National Finnish Epic Kalevala and
the Scandinavian Fornaldar-Saga Tradition. //
Laos. T. 1.
Liden E. 1896. Vermischtes zur Wortkunde und Grammatik
// Beitrage zur Kunde der indogermanischen Sprachen.
Gottingen. Bd. 21. Heft 2.
Mikkola J.J. 1942. Lannen ja idan rajoilta. Porvoo.
Pritsak O. 1981. The Origin of Rus'. Vol.: Old Scandinavian
Sources other than the Sagas. Cambridge (Mass.).
Vries J.-de. 1957-1961. Altnordisches etymologisches Wort-
erbuch. Leiden.
112
С.С.С.Р
С.В.Белецкий
Изборск "Варяжской легенды"
и Труворово городище
(проблема соотношения)
Проблема локализации Изборска — одного из
древнейших городов на Руси, впервые упомянутого в
летописи в контексте рассказа о призвании варягов —
до недавнего времени не принадлежала к числу дис-
куссионных. Все исследователи сходились в том, что
город Изборск находится в черте д.Старый Изборск в
30 км к западу от Пскова, а детинцем его в IX-X вв.
являлось "Труворово городище" на северной окраине
деревни. Именно эта локализация принята, в частнос-
ти, В.В.Седовым, под руководством которого с 1971 г.
по настоящее время проводятся плодотворные архе-
ологические раскопки на площадке Труворова городи-
ща. И именно благодаря работам В.В.Седова данная
идентификация вошла в последнее время в подавля-
ющее большинство св.одных работ по истории древней
Руси (Булкин, Дубов, Лебедев 1978: 83-85; Борисевич и
др. 1985:23; Лебедев 1985:222-223; Куза 1989:108,109).
Кажется, Д.А.Мачинский первым усомнился в
достоверности локализации Изборска IX-X вв. на Тру-
воровом городище. "То городище, которое ныне отож-
дествляется с древним Изборском, находится не в
бассейне Великой, а у истоков ничтожной речушки,
впадающей в Псковское озеро. Трудно предположить,
что центр, где осели варяго-русы (Трувор), находился
в стороне от важных водных путей, тем более, что оп-
ределенная группа источников связывает Изборск-
Исборг и с именем княгини Ольги-Хельги... Место
происхождения Ольги связано с Великой. Может быть,
на месте погоста Выбуты и был древнейший Изборск-
Исборг?" — писал исследователь, не исключая, впро-
чем, что "первичный Изборск находился и еще юж-
нее..., у впадения в Великую Исы, Сороти или Синей"
(Мачинский 1986: 20, 21).
Как бы неожиданна ни была гипотеза Д.А.Мачин-
ского, она, вне всякого сомнения, нуждалась во внима-
нии. Этого, однако, не произошло, и результаты раско-
пок Труворова городища продолжали выступать в лите-
ратуре в качестве источника для воссоздания истории
города Изборска (Седов 1989: 41). К сожалению, сами
"То, что я рассказал Тебе, рассказано со слов
Горлума, хотя он-то, конечно, не так
рассказывал... Каждое слово его приходится
обчищать"
Дж.Р.Р.Толкиен. Хранители. М., 1988. с.93
материалы раскопок при этом не публиковались, так что
степень аргументированности выводов фактическим
материалом продолжает оставаться не обнародованной.
В1985-1987 гг., завершая работу посоставлению "Сво-
да памятников истории и культуры Псковской области" (ра-
бота проводилась в Секторе археологических сводов ИА АН
СССР), я, по распоряжению В.В.Седова, проработал отчет-
ную документацию и публикации, посвященные многолет-
ним раскопкам наТруворовом городище. Ранее, в 1973-1980
гг., мне пришлось принимать участие в полевых исследова-
ниях Изборской экспедиции ИА АН СССР; в рамках работ
экспедиции я, по заданию начальника экспедиции В.В.Седо-
ва, обрабатывал массовый керамический материал из рас-
копок Труворова городища. Результатом этих работ явились
соответствующие разделы диссертации, посвященной кера-
мике Псковской земли (Белецкий 1979:9-14) и статья, напи-
саннаядля "Свода..." (рукопись "Свода..." хранится вархиве
Сектора археологических сводов ИА РАН). Последняя из
названных работ легла в основу предлагаемой статьи.
Труворово городище находится в 0,3 км к ССЗ от
д.Старый Изборск (Печорский р-н, Псковская обл.),
близ современного кладбища. Городище занимает мыс
коренного берега оз.Городищенское при впадении в
пойму озера глубокого оврага, по дну которого проте-
кает безымянный ручей. Высота площадки над поймой
38-40 м. Площадка подтреугольная в плане, площадью
около 1 га. По ее южному краю проходит подтреуголь-
ный в сечении подковообразный вал высотой до 6 м.
Раскопками 1971-1987 гг. (материалы исследова-
ний последующего времени остались мне незнакомы)
площадка городища исследована практически полнос-
тью. Установлено, что культурный слой достигает мощ-
ности 2,3-2,5 м. Выделяются три стратиграфических
слоя. Верхний, в основном совпадающий с дерново-па-
хотным, на большей части площадки не превышает 0,2-
0,25 м и только в юго-восточной стороне площадки до-
стигает 1 м за счет остатков каменных построек XVI-XVIII
вв. Второй—основной—слой представлен отложениями
светло-серого и серо-коричневого цвета с прослойками
глины, песка, золы, угля, включениями угольков и частиц
прокаленной почвы. Он достигает 1,8-2 м и во многих
© С.В.Белецкий, 1993 - ПАВ № 6 стр. 112-114
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
113
местах лежит непосредственно на материке. В основа-
нии второго слоя пятнами прослежены остатки третьего
— предматерикового слоя: темная до черного гумусиро-
ванная супесь мощностью 0,05-0,25 м с включениями
угля. Остатки предматериковогослоя сохранились также
под насыпью вала.
Важнейшей характеристикой культурного слоя го-
родища являются фрагменты керамики. Из нижнего слоя
происходят обломки исключительно лепных сосудов VIII-
IX вв. (Седов 1978). Основу керамического набора —
более 60% (количественные характеристики приведены
по подсчетам автора, см.: Белецкий 1979) —составляют
сосуды, находящие себе соответствие в славянских древ-
ностях южного побережья Балтийского моря (Седов 1979:
134-139: рис. 26, 29, ср.: Седов 1975: 69; 1978: 63-67:
рис. 1). Однако, более 30% керамики нижнего слоя пред-
ставлено фрагментами кухонной и столовой посуды, ха-
рактерной для памятников типа Камно-Рыуге (Седов
1978: 65: рис. 2; ср.: Белецкий 1977: 92-95; 1980: 6: рис.
3: 5-13; 1983), принадлежащих прибалтийско-финскому
населению Нижнего Повеличья и Западного Причудья.
Прочие типы сосудов (Седов 1978: 65: рис. 1:Б) пред-
ставлены единичными фрагментами. Сочетание находок
разнотипной керамики, бытовавшей на памятнике в одно
и то же время, позволяет уверенно утверждать, что со-
став первопоселенцев городища был достаточно пе-
стрым: при заметном преобладании иммигрантов среди
постоянного населения было немало и аборигенов края.
Основной слой городища характеризуют находки
круговой керамики XIII-XIV вв. Отсутствие хронологичес-
ки промежуточных слоев от конца IX и до XII в. включи-
тельно можно было бы объяснять уничтожением части
культурного слоя (Седов 1978:63; 1985:119) при насыпке
вала городища (Лопатин, Яковлев 1990: 100-101). По
отношению к части напластований такое заключение
верно. Единичные фрагменты керамики XI-XII вв. найде-
ны в насыпи вала и, во взвешенном состоянии, в слоях
XIII-XIV вв. Кроме того, керамика XI-XII вв. найдена во
многих материковых ямах, фиксирующих в это время на
площадке городища достаточно плотную застройку.
Фрагменты предкруговой и примитивно-круговой кера-
мики конца IX-X вв. (хорошо известной по материалам
соседнего Пскова, см.: Белецкий 1980: 6: рис. 3: 1-4;
1983) полностью отсутствуют не только на площадке го-
родища, но и на территории примыкающего к городищу
посада (Гроздилов 1965: 71-72; коллекция хранится в
фондах Гос. Эрмитажа), так что объяснять отсутствие
слоев IX-X вв. их уничтожением, кажется, не приходится.
Верхний слой городища характеризуется наход-
ками круговой керамики XVI-XVIII вв.
Открытые при раскопках остатки построек и оборо-
нительных сооружений позволяют выявить три основных
периода в застройке поселения. Древнейи ий период
(VIII-IX вв.) соответствует отложениям нижнего слоя. С
южной, напольной стороны городище в это время было
укреплено валом из плотной глины (Седов 1982:82: табл.
XVI:9; 1985:122; 1987:14: рис. 1). Вал проходил севернее
ныне существующего и окружал полукольцом мысовую
часть площадки (около 0,5 га). В пределах внутреннего
пространства укреплений фиксируется, как будто бы,
незастроенная площадь. Сохранность подавляющего
большинства построек крайне плохая, отопительные
сооружения в основном представлены в виде развалов.
Фиксируются следы пожара, в котором погибли построй-
ки горизонта (Седов 1975: 68; 1985: 119). Около трети
открытых при раскопках печей и очагов принадлежат к
типам, характерным для домостроительства поселений
типа Камно-Рыуге (Седов 1985:120-122), остальные; по
мнению В.В.Седова, находят себе соответствие в древ-
ностях юго-западной группы славянства (Седов 1982:56;
1985:121). Ссылка на работы В.Г.Котигорошко и П.Дона-
та, которая приводится в обоснование тезиса, однако,
вряд ли оправдана: сохранность печей, открытых в ниж-
нем слое Труворова городища, не настолько хороша,
чтобы можно было проводить уверенные параллели. Это
же относится и к характеристике конструктивных особен-
ностей построек и их интерьеру—типичным, по мнению
В.В.Седова, для "северной части восточного славянства
средневековой поры" (Седов 1987: 16).
За пределами древнейшего вала застройка была,
как будто бы, более хаотичная (Седов 1987:14: рис. 1),
однако надежно восстановить здесь систему застрой-
ки трудно из-за плохой сохранности остатков сооруже-
ний и явной недостаточности вскрытой площадки.
Для второго периода (XI-XII вв.) более или менее
отчетливо фиксируется только система оборонительных
сооружений городища. Мысовая его часть (0,4 га) была
окружена по периметру дубовым частоколом, следы от
которого сохранились в виде материковых канав, в за-
полнении которых найдены частицы древесного тлена. В
центре южной стены детинца прослежены остатки ворот-
ного проезда, дошедшие до нас в виде крупных столбо-
вых ям (Седов 1987:23: рис. 5). Возможно, в центральной
части детинца в это время существует незастроенная
площадь, неуверенности в этом нет, как нет уверенности
и в застройке детинца жилыми постройками по перимет-
ру вдоль частокола (Седов 1987: 22, 23: рис. 5): слои
этого времени полностью уничтожены при планировоч-
ных работах XIII в. Вероятно, в XI был срыт вал городища
VIII-IX вв., не вписывавшийся в новую систему фортифи-
кации. Однако нет никаких данных о существовании в IX-
ХПвв. укреплений на южном краю нынешней площадки
городища, как нет данных и о существовании рва в том
месте, где ров существует в настоящее время. Поэтому
высказанные в литературе суждения о двучленной (дети-
нец + окольный город) топографической структуре кре-
пости (Седов 1987: 22-24) остаются только догадкой.
В третий строительный период (XIII-XIV вв.) пол-
ностью меняется система фортификаций: исчезают ук-
репления детинца XI-XII вв., вместо них появляются вал
и ров на южном краю площадки городища. По гребню
вала прослежены остатки каменной крепостной стены.
Вероятно, на рубеже XII-XIII вв. каменные стены проходи-
ли по всему периметру площадки городища, однако в
других местах они перекрыты кладками стен более позд-
него времени. Фиксируется не менее двух реконструк-
ций фортификаций городища. Первая из них связана с
досыпкой вала и возведением по его гребню новой ка-
менной крепостной стены, вторая фиксирует досыпку
вала до высоты 6 м и сооружением по периметру площад-
ки городища мощных каменных стен. На мысу возводится
башня; ее шестигранная в плане форма наводит на мысль
о существовании яруса, возведенного из дерева.
Пространство в пределах укреплений плотно за-
страивается срубными жилыми постройками с дощаты-
ми полами на лагах и печью-каменкой в одном из углов
или у стены. Топография построек фиксирует, как будто
бы, следы уличного проезда, ведущего к мысовой пло-
щади, свободной от застройки (Седов 1984:117). У мно-
гих построек прослеживаются два и более периода су-
ществования, поэтому можно полагать, что горизонт за-
стройки XIII-XIVbb. существовал стабильным длительное
время.
В первой трети XIV в. крепость на Труворовом го-
родище ветшает. Прослежены участки крепости, под-
вергавшиеся вычинкам, зафиксированы застрявшие в
кладке арбалетные наконечники стрел — свидетельства
осад Изборска войсками Ордена в 1269 и 1299 гг. (Арте-
мьев 1978: 70). Во время одной из кампаний начала XIV
в. (1323 г.?) крепость была разрушена и более не возоб-
С.С.С.Р.
ялась. В 1329 г., в годы псковского княжения Алек-
ра Тверского и посадничества Шелоги, детинец
река перенесен наЖеравью гору. Культурный слой
дины — второй половины XIV и XV вв. на площадке
цища отсутствует; вероятно, в это время жилой за-
йки здесь не было.
Попробую подвести итоги. В VIII-IX вв. на площадке
орова городища существует крупное поселение. При
бладании в составе населения славянского компо-
а, не менее трети жителей поселка составляли при-
лйско-финские элементы, заселявшие округу. Вмес-
щнными о ремесленной деятельности (Седов 1985:
126) и фактом знакомства населения с товарно-де-
1ыми отношениями уже в начале IX в. (Гайдуков 1983:
9; Гайдуков, Фомин 1986: 101-110) это свидетель-
эт о нерядовом, вероятно — протогородском харак-
поселения (Седов 1982:57, 242; 1985: 128; 1989: 41).
Во второй половине IX в. поселение наТруворовом
цище прекращает свое существование. Зафиксиро-
ые в нижнем слое следы пожара вместе с находками
длетов вооружения северо-европейских типов (Арте-
1978:67-70; 1982:87,88: рис. 3; 1991:183; 1987) позволяют
пъ, что жизнь наТруворовом городище прекратилась,
икшее в XI в. поселение справедливо рассматривается
статки древнерусского города Изборска. Однако ника-
анныхотом, что городХ1-ХК/вв. являлся непосредствен-
1реемником протогородского центра VIII-IX вв. и, в част-
1, унаследовал наименование от этого центра, в распо-
нии исследователей нет.
Показательно, что поселение на Труворовом горо-
э пребывает в запустении именно в то время, с ко-
м связаны события "призвания варягов". Полагаю,
1зборск, зафиксированный в летописи в контексте
рассказа о призвании варягов, не имеет отношения к
поселению на площадке Труворова городища. Вывод же
о том, что "в археологических материалах Изборска (т.е.
Труворова городища — С.Б.) проникновение скандина-
вов и пребывание дружины одного из легендарных бра-
тьев Рюрика не находит какого-либо подтверждения"
(Седов 1986: 180), представляется не вполне коррект-
ным: отсутствие следов проживания в IX-X вв. на Труво-
ровом городище скандинавов связано с отсутствием в
это время на площадке городища сколько-нибудь замет-
ного населенного пункта вообще.
Таким образом, гипотеза Д.А.Мачинского о несо-
ответствии Труворова городища Изборску "варяжской
легенды" представляется мне в высшей степени заслу-
живающей внимания. Что же касается локализации Из-
борска IX-X вв., то этот вопрос оставляю пока открытым,
хотя одну из возможных версий я уже излагал в печати
(Белецкий 1990: 8-14).
В виде доклада ("О первоначальном местоположе-
нии Изборска”) статья была предложена к обсуждению на
XI Скандинавскую конференцию (Архангельск, 1989). К
сожалению, доклад не был включен в повестку конфе-
ренции, а тезисы — не опубликованы. Публикуя статью,
я хотел бы исправить мнение об информативных возмож-
ностях материалов раскопок Труворова городища, сло-
жившееся во время дискуссии в Архангельске; сошлюсь
на письмо проф. Г.Шрамма, полученное мною летом 1991
г.: "Я уже очень стал сомневаться в своей этимологии от
Изборска, которую Попов независимо от меня снова
нашел, так как господин Седов на конгрессе скандина-
вистов в Архангельске объяснил, что в Изборске не най-
дены никакие археологические (норманнские) находки
из соответствующего периода" (письмо в архиве автора).
1сок литературы
мьев А.Р. 1978. Наконечники стрел из раскопок
Изборска // КСИА— 155.
мьев А.Р. 1982. Копья из раскопок в Изборске
Ц КСИА - 171.
мьев А.Р. 1987. Скандинавские предметы воору-
жения из раскопок Пскова и Изборска // Доклад
на заседании сектора истории древнейших госу-
дарств на территории СССР Института истории
СССР АН СССР 15 декабря 1987 г.
мьев А.Р. 1991. О редких типах наконечников ко-
пий в Новгороде и Новгородской земле. // Мате-
риалы по археологии Новгородской земли. 1990. М.
»цкий С.В. 1977. Керамика городища Камно Псков-
ской области // КСИА — 150.
цкий С.В. 1979. Керамика Псковской земли второй
половины I — начала II тысячелетий н.э. как исто-
рический источник. Культурная стратиграфия ре-
гиона. / Автореф. дисс. ... канд. ист. наук. М.
>цкий С.В. 1980. Культурная стратиграфия Пскова.
Археологические данные к проблеме происхож-
дения города // КСИА — 160.
цкий С.В. 1983. Псковское городище (керамика и куль-
турный слой)//Археологическое изучение Пскова. М.
>цкий С.В. 1990. Происхождение Пскова // Города
Верхней Руси: истоки и становление. Торопец.
юевич и др. 1985. Древняя Русь. Город, замок, село
’//Археология СССР. Т.15. М.
ин В.А., Дубов И.В., Лебедев Г.С. 1978. Археологи-
ческие памятники древней Руси IX-XI веков. Л.
уков П.Г. 1983. Монетные находки Изборска
// АИП — 3. Псков.
уков П.Г., Фомин А.В. 1986. Монетные находки
Изборска Ц КСИА - 183.
дилов Г.П. 1965. Археологические памятники Ста-
рого Изборска Ц АСГЭ — 7.
Куза А.В. 1989. Малые города древней Руси. М.
Лебедев Г.С. 1985. Эпоха викингов в Северной Европе.
Историко-археологические очерки. Л.
Лопатин Н.В., Яковлев А.В. 1990. Исследования вала
Изборского городища // АИП — 11. Псков.
Мачинский Д.А. 1986. Этносоциальные и этнокультур-
ные процессы в Северной Руси (период зарожде-
ния древнерусской народности) // Русский Се-
вер. Проблемы этнокультурной истории, этногра-
фии, фольклористики. Л.
Седов В.В. 1975. Раскопки в Изборске в 1971 и 1972 гг.
// КСИА — 144.
Седов В.В. 1978. Лепная керамика Изборского городи-
ща// КСИА - 155.
Седов В.В. 1979. Происхождение и ранняя история
славян. М.
Седов В.В. 1982. Восточные славяне в VI-XIII вв. // Ар-
хеология СССР. Т. 14. М.
Седов В.В. 1984. Изборск— город-крепость XII-XIII вв.
И Древнерусский город (материалы Всесоюзной
археологической конференции, посвященной
1500-летию города Киева). Киев.
Седов В.В. 1985. Изборск в 8-10 веках// Новое в архе-
ологии Прибалтики и соседних территорий.
Таллинн.
Седов В.В. 1986. О скандинавских находках в Изборске
И X Всесоюзная конференция по изучению исто-
рии, экономики, литературы и языка Скандинавских
стран и Финляндии. Тезисы докладов. 4.1. М.
Седов В.В. 1987. Начало городов на Руси // Труды V
Международного конгресса славянской археоло-
гии. Т. 1.Вып. 1. М.
Седов В.В. 1989. Становление европейского раннесре-
дневекового города Ц Становление европейско-
го средневекового города. М.
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
1 15
К.М.Плоткин
К вопросу о топониме "Изборск"
и реке Исе
В научной и краеведческой литературе существу-
ет около десяти различных этимологий названия ’’Из-
борск". В настоящее время общепринятой является
точка зрения, согласно которой топоним является при-
тяжательным прилагательным от личного имени Из-
бор, известного у словенцев с 1Х в. (Седов 1990: 24-
26), хотя существуют и иные этимологии (Джаксон,
Рождественская 1988).
Д.А.Мачинский обратил внимание, что на картах
Московии Изборск иногда обозначался как Isborg, ls-
burg, Jseborg. Исследователь предположил существо-
вание наряду со славянским вариантом финно-скан-
динавского топонима Исборг или Исаборг (град на Исе)
с использованием прибалтийско-финского корня iso
("великий’’, "высокий", ’’длинный”) и предложил ис-
кать первичный Изборск-Исборг на р.Великой, кото-
рая, согласно гипотезе А.И.Попова (Попов 1981), пер-
воначально называлась Иса, как и один из ее основных
притоков (Мачинский, 1986).
Неожиданный археологический комментарий к
гипотезе Д.А.Мачинского предложил С.В.Белецкий. По
его мнению, Исаборг —это раннегородское поселе-
ние, основанное в конце 1Х в. пришлым, преимуще-
ственно скандинавским населением на месте Псков-
ского городища и включавшее в свой состав детинец,
посад и курганный некрополь. Псковский Исаборг,
согласно гипотезе С.В.Белецкого, в XI в. прекращает
свое существование и переносится с берегов р.Исы-
Великой на Труворово городище (Белецкий 1990).
Дополнительные данные о местоположении за-
гадочной р.Исы удалось обнаружить в картографичес-
ком материале. С 20-х годов XV11 в. благодаря инстру-
ментальным съемкам появились сравнительно точные
и подробные карты Прибалтики. На карте А.Буреуса
1626 г. были впервые правильно изображены Ливония,
Ингрия, Карелия, часть псковских и новгородских зе-
мель. Последователи А.Буреуса широко использовали
эту карту в качестве основы, детализируя и дополняя
ее. Особый интерес представляет карта Ливонии и
Курляндии Геральда Фалька, охватывающая восточ-
ное и южное побережье Псковско-Чудского водоема и
содержащая большое количество географических на-
званий (Valek 1690). 
© К.М.Плоткин, 1993 - ПАВ № 6 стр. 115-116
В русской части карты Г.Фалька имеются много-
численные неточности в изображении рек, местополо-
жении и названиях населенных пунктов. Печеры (Pit-
zur) показаны на р.Пиуза. Печки (Petsky) и Митковицы
(Metkofka monast.) размещены неверно. Камно назва-
но Cambi, Снетогорский монастырь — Smitniegorod и
т.п. Однако некоторые данные, приведенные на карте
Фалька незаменимы, так как другими источниками не
дублируются. .
Псков (Pleskow) показан в низовьях реки с двой-
ным названием— "Muddowfl. als Welicha Recha". Mud-
dowfl. может быть переведено как Илистая или Мутная
река (шведск. mudd — ил, грязь, эстонск. muda — ил,
грязь, тина). О наличии у р.Великой такого названия
свидетельствует и Жильбер де Ланноа, посетивший
Псков в 1413 г.: "Этот город лежит на устье на двух
реках —Moede и Плескове" (Емельянов 1873). Таким
образом, главная водная артерия Псковской земли
была известна в Европе под двумя названиями: Вели-
кая и Moede/Muddow.
Изборск (ISBURSKY) на карте Фалька показан на
реке с названием "Isa Reha fl.’’, соответствующей
р.Бдеха/Обдех (Оптийоки), вытекающей из системы
Мальского и Городищенского озер. Дублирование сло-
ва "река" по-русски и по-шведски свидетельствует,
что гидроним заимствован из русского источника.
Таким образом, картографические данные впол-
не допускают предположение, что в шведской и иной
германоязычной среде название Изборска восприни-
малось по привычной топонимической модели "X-
борг", описанной Т.Н.Джаксон для Ладоги (Джаксон
1991: 149-151). В пользу этого свидетельствует и ав-
стрийский поэт П.Сухенвирт (1356-1395). Описывая
участие двух странствующих рыцарей в сражении при
Изборске в 1348 г., он называет его Eysenburk.
Материалы многолетних раскопок Труворова го-
родища (д.Старый Изборск, Псковская обл.), отождест-
вляемого обычно с детинцем города Изборска, пока, к
сожалению, остаются недостаточно подробно введены
в научный оборот. Но до тех пор, пока не будет дока-
зано обратное, можно утверждать, что Изборск всегда
оставался на своем месте, у истоков р.Бдеха (извест-
ной также под названием Иса), а Псков — на своем
месте, в низовьях р.Великая или Moede/Muddow.
116
С.С.С.Р.
Список литературы
Белецкий С.В. 1990. Происхождение Пскова// Города
Верхней Руси. Истоки и становление. Торопец.
Цжаксон Т.Н. 1991. Исландские королевские саги как
источник по истории древней Руси и ее соседей. XIII
вв. //Древнейшие государства на территории СССР.
Материалы и исследования. 1988-1989 годы. М.
Джаксон Т.Н., Рождественская Т.В. 1988. К вопросу о
происхождении топонима "Изборск" // Древней-
шие государства на территории СССР. Материа-
лы и исследования 1986 года. М.
Емельянов. 1873. Путешествие Гилльбера-де-Ланноа в
восточные земли Европы в 1413-14 и 1421 годах.
// Университетские известия. Киев.
Мачинский Д.А. 1986. Этносоциальные и этнокультур-
ные процессы в Северной Руси (период зарожде-
ния древнерусской народности) // Русский Се-
вер. Проблемы этнокультурной истории, этногра-
фии, фольклористики. Л.
Попов А.И. 1981. Следы времен минувших. Из исто-
рии географических названий Ленинградской,
Псковской и Новгородской областей. Л.
Седов В.В. 1990. Топоним Изборск // АИП — 11.
Псков.
/Valek/ 1690. Tabula Dukatum Livoniae et Curlandlae re-
centlor lusisa editaque per Gerartdum Valek. Am-
sterdam.
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
117
О. И. Богуславский, А. Д. Мачинская
СЯСЬСКОЕ ГОРОДИЩЕ И ПОСЕЛЕНИЯ
НИЖНЕГО ПОВОЛХОВЬЯ
(опыт сопоставления)
История изучения древностей юго-восточного
Приладожья насчитывает к сегодняшнему дню более
двухсот лет и является одной из самых продолжитель-
ных в России. Вместе с тем, исследование этого ре-
гиона проводилось исключительно на материалах рас-
копок погребальных памятников. Более того, поселе-
ния юго-восточного Приладожья не только почти не
подвергались археологическим раскопкам, но даже
неизвестны исследователям. Такое "однобокое" изу-
чение региона — исключительно на основе погребаль-
ной культуры — не может не сказаться на полноте на-
ших представлений о культурной истории региона.
Вместе с тем в бассейне р. Сясь уже с начала XX
в. известен уникальный для юго-восточного Приладо-
жья комплекс памятников, включающий по крайней
мере одно поселение. Но, к величайшему сожалению,
история его археологического изучения не очень бога-
та событиями. Большинство исследователей ограни-
чивалось только внешним осмотром памятников. Ис-
ключением явился, пожалуй, только В. И. Равдоникас,
который в 1929 г. предпринял достаточно масштабные
раскопки (Равдоникас 1934:37-39). Однако, поскольку
значительных находок не оказалось, работы не были
доведены до конца ни в 1929 г., ни впоследствии.
Ситуация осложнилась еще и тем, что материалы рас-
копок В. И. Равдоникаоа были утеряны, а центральная
часть комплекса— городище—было разрушено карье-
ром при строительстве автодороги.
В 1987-1990 гг. этот комплекс исследовался
Сясьской группой Приладожского курганного отряда
ЛОИА АН СССР (Богуславский, Мачинская, в печати).
На сегодня комплекс археологических памятников уд.
Городище на р. Сясь состоит из:
—	остатков городища, расположенного на мысу, об-
разованном р. Сясь и ручьем;
—	селища, расположенного на мысу, образованном
р. Сясь и ручьем;
—	группы сопок из 15 насыпей северо-западнее горо-
дища (в 1920-е гг. насчитывалось более 20 насыпей);
—	группы из 8 насыпей в самой д. Городище;
—	группы из 25 невысоких насыпей в 1 км к юго-
востоку от городища;
—	остатков практически полностью раскопанной
© О. И. Богуславский, А.Д.Мачинская, 1993-ГАВ №6стр. 117-122
В. И. Равдоникасом курганной группы из 29 "древне-
русских" курганов в 1 км северо-западнее городища.
Для полной характеристики комплекса следует
также указать, что до настоящего времени не сохрани-
лось значительного большинства сопок, которые, судя
по плану Н. И. Репникова, располагались цепочкой
вдоль правого берега реки (Репников 1915: 37). По
подсчетам Н. И. Репникова, существовало 10 насыпей,
из которых сохранилось только две. Сравнительно
подробное освещение материалов археологических
исследований этой группы памятников в литературе
(Равдоникас 1934; Репников 1915; Богуславский, Ма-
чинская, в печати) избавляет нас от необходимости
детально рассматривать собственно материалы рас-
копок и позволяет перейти непосредственно к рас-
смотрению характера и значения этого пункта.
Необычность Городищенского комплекса для
юго-восточного Приладожья заставляет нас обратить-
ся для поиска близких похарактеру памятников к более
широкой территории. С этой точки зрения нас не мо-
жет не заинтересовать группа памятников нижнего
Поволховья, среди которых находится уникальное Ста-
роладожское поселение. Эти памятники достаточно
давно привлекли внимание исследователей именно с
точки зрения их контактов с юго-восточным Приладо-
жьем (Спицын 1895: 143, 154). Но их исследованность
далеко не равномерна. Сейчас в этом районе по архе-
ологическим данным (наличие культурного слоя, слу-
чайные находки, погребальные сооружения) поселе-
ния второй половины I — первой четверти II тыс. н. э.
известны в 20 пунктах (Петренко, Шитова 1985: 189).
Однако сравнительно широко раскопано всего четыре
поселения: поселение Горчаковщина, городище Люб-
ша, городище Новые Дубовики и Староладожское по-
селение. Безусловно, ведущая роль в понимании этих
памятников принадлежит Земляному городищу Старой
Ладоги. Значительная история исследования, широ-
кие масштабы раскопок, уникальная сохранность куль-
турных остатков дают редчайшую возможность для
изучения древней истории как нижнего Поволховья,
так и всего Северо-Запада Руси. Однако наиболее
значительные результаты дает изучение поселений в
комплексе с погребальными памятниками. К сожале-
нию, вследствие ряда причин некрополь древней Ла-
доги сохранился далеко не полностью. Вместе с тем
8
С.С.С.Р.
сериальная культура средневековой Руси остается
вестной в основном по погребальным памятникам,
о положение создает весьма значительные труднос-
в сопоставлении материалов Ладоги и других сре-
евековых памятников.
Неоднократно рядом ученых подчеркивались
язи юго-восточного Приладожья и древней Ладоги
азаренко 1979: 110- 113), но характер и масштабы
их связей не получили в литературе должного осве-
зния. Публикация исследований последних лет в
щоге и новые раскопки комплекса памятников у д.
уродище позволяют вновь обратиться к этой пробле-
з. Совместное рассмотрение этих двух памятников
м более интересно, что позволяет отчасти воспол-
пъ существенные пробелы в их источниковедческой
1зе, такие как фрагментарность некрополя Ладоги и
>чти полная утрата городища на р. Сясь.
Сходство памятников нижнего Поволховья и
тсьского комплекса отчетливо проявилось в топогра-
ической ситуации и их размещении. Эта ситуация
эвольно характерна для северо-запада Руси. Посе-
эния Северного Поволховья, как и Сясьская группа
эселений, приурочены к излучинам рек, что позволя-
э контролировать русло на большом отрезке. Во всех
1учаях поселения связаны с крупными сопочными
огильниками—одним издревнейшихтиповпамятни-
ке, представляющих погребение покойников под ис-
(сственными курганными насыпями. Вместе с тем
□селения Нижнего Поволховья и бассейна р. Сясь ни
коем случае нельзя рассматривать как тождествен-
ые друг другу. Сясьское городище однозначно при-
мочено к тому месту, где русло реки перегораживают
ороги, и безраздельно господствует над ними. Боль-
1ИНСТВО же поселений Северного Поволховья распо-
ожено на участке спокойного течения реки. Исключе-
ием можно считать только городище Новые Дубови-
и, расположенное близ волховских порогов (Носов
976:80). Однако на городище Новые Дубовики, как
на городище Любша, достаточно ярко выражены
скусственные укрепления (Носов 1976: 76; Пет-
енко, Шитова 1985: 181), в то время как на Сясьс-
ом городище достоверные следы фортификации
ам неизвестны.
В литературе определение Сясьского поселения
ак городища, т. е. имеющего укрепления, принадле-
жит Н. И. Репникову, впервые обследовавшему этот
амятник в 1900 г. Однако подробного описания сис-
емы укреплений исследователь не оставил (Репников
915: 36-38). О следах вала с напольной стороны, ко-
орый "...совершенно уже уничтожен...’’, писал и В. И.
'авдоникас (Равдоникас 1934: 37). Возможно, за ос-
атки искусственных укреплений В. И. Равдоникас при-
ял частично разрушенную сопку, которая, судя по
лану Н. И. Репникова (Репников 1915: 37), существо-
ала на краю древнего поселения.
Таким образом, отсутствие ярко выраженных
скусственных укреплений при наличии серьезных
стественных водных преград, защищавших основные
одступы к поселению, сближает Сясьское городище с
[ревним Ладожским поселением. Правда, система
естественных укреплений вообще типична для всех
крепленных поселений Южного Приладожья. На наш
згляд, их отличает приуроченность к стрелке, образо-
ванной впадением небольшой речки или ручья с круты-
in высокими берегами в крупную реку, причем ма-
1енькая речка прикрыват подступы к поселениям со
тороны Ладожского озера.
Хотя отсутствие следов искусственных укрепле-
1ий сближает Сясьское городище и древнее поселе-
1ие на Земляном городище Старой Ладоги, между
ними существуют значительные различия. Старола-
дожское поселение занимало низменные, местами
болотистые участки берега рядом с удобной гаванью
при впадении в Волхов р. Ладожки. В то же время
Сясьское городище располагалось на высоком сухом
моренном холме, на высоте около 20 м над уровнем
реки, причем говорить об удобной вместительной га-
вани в его окрестностях не приходится.
Достаточно широкую базу для сопоставления
памятников дают предметы, обнаруженные при рас-
копках поселений Южного Приладожья. Наиболее мас-
совым материалом всех этих памятников является ке-
рамика. Особую роль здесь играет огромная коллек-
ция керамики Ладожского поселения. К сожалению, на
сегодняшний день мы не имеем работы, представляю-
щей сделанный на современном уровне анализ ладож-
ской керамики, но многие исследователи в последнее
время свободно оперируют понятием ’’ладожский тип
керамики’’ (Носов 1976: 77; Носов 1981: 22; Белецкий
1977: 92-96). Однако н/где в литературе точно не оп-
ределяется, что именно обозначается этим термином.
Большинство исследователей понимает под "ладож-
ским типом” лепные сосуды о ярко выраженным реб-
ром при переходе от венчика к тулову (Носов 1976:77).
Однако такие сосуды среди лепной керамики Земля-
ного городища Старой Ладоги не составляют и трети
определимых фрагментов (19 % по Е. А. Рябинину)
(Рябинин 1985: 64). Остальной материал представлен
слабопрофилированными баночными формами, сосу-
дами с четким переходом от шейки к плечику и округ-
лобокими сосудами со слегка отогнутым венчиком (Ря-
бинин 1985: 64). Такой характер керамического ком-
плекса сохраняется на всем протяжении бытования в
Ладоге лепной керамики. Б связи с этим нам кажется,
что выделять реберчагые формы как наиболее харак-
терные для Ладоги было бы преждевременно, тем
более что происхождение всех форм ладожской кера-
мики до настоящего времени не определено. Реберча-
тые формы керамики распространены очень широко —
от Смоленщины и юго-восточной Эстонии до Аланд-
ских островов и Швеции (Петренко, Шитова 1985: 188,
прим. 17). Для нас наиболее существенными пред-
ставляются связи ладожской керамики с керамикой
сопок, неоднократно отмечавшиеся исследователями
(Станкевич 1950: 200: рис. 5; Седов 1970: 25). Напо-
мним также о находках реберчатых форм на городищах
Изборском, Камно и Рыуге (Седов 1978: 63-67; Белец-
кий 1977:92-95; Шмидехельм 1959:145-185: табл. 1:10;
11:1, 2; 1Н:6).
К сожалению, керамический комплекс городища
на р. Сясь представлен неполно. Отсутствие целых или
достоверно реконструируемых форм, сравнительно
небольшое количество керамики вообще затрудняют
исследование. Однако можно констатировать в кера-
мическом комплексе Сясьского городища, представ-
ленном исключительно лепной керамикой, наличие
’’реберчатых” форм, а также близких к ним сосудов с
четко обозначенным переходом от шейки к плечикам.
Именно за этим набором форм и закрепилось назва-
ние ’’ладожский тип”. По тесту и составу примесей
керамика городища на р. Сясь также идентична ладож-
ской, а именно керамическому комплексу толщи гори-
зонта Е Земляного Городища. Некоторое своеобразие
Сясьской керамике придает красноватый цвет отдель-
ных черепков, что объясняется использованием мест-
ной красной глины. Однако следует заметить, что ке-
рамический комплекс, практически идентичный ла-
дожскому, наблюдается на всех раскопанных поселе-
ниях нижнего Поволховья (Петренко, Шитова 1985:
181-188: рис. 3; 16-42).
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
1 1 9
Следующая категория находок, характерная для
городища на р. Сясь — это бусы. Серия из 13 бус про-
исходит из раскопа площадью немногим более 50 м2,
расположенного на самом краю площади городища,
где культурный слой едва достигает 20 см. Такая зна-
чительная концентрация бус имеет аналогии на Севе-
ро-Западе, пожалуй, только на Земляном Городище
Старой Ладоги. На других поселениях нижнего Пово-
лховья находки бус единичны (Петренко, Шитова 1985:
190). Среди бус, найденных на Сясьском городище,
особого внимания заслуживают те бусы, аналогии ко-
торым широко известны в приладожских материалах.
Это 1ем более важно, что можно определить датировку
Сясьскогогородища (авторы приносят свою благодар-
ность 3. А. Львовой за помощь в определении бус):
—	многочастйая серебростеклянная пронизка с тон-
ким поверхностны^ слоем стекла желтоватого цвета—
преобладают в Ладоге в слоях Е2—нижней части слоя
Д (Львова 1968: 82, 84: Львова 1970: 95: табл. 5);
—	серебростеклянная пронизка с поверхностным
слоем из прозрачного бесцветного стекла — преобла-
дают в Ладоге в слоях Е1—Д (Львова 1970: 95: табл. 5);
—	лимонообразная зеленая бусина с продольными
рубчиками — преобладают в Ладоге в слоях ЕЗ—Е1
(Львова 1968: 88; Львова 1970: 99);
—	ярко-зеленый бисер "классической” формы в
виде "горбушки" — преобладают в Ладоге в слоях
ЕЗ-Е2 (Львова 1970: 96, 97: табл. 7);
—	молочно-белая бусина с печеночным орнаментом
— преобладают в Ладоге в слоях ЕЗ—Е2 (Львова 1968:
73, 75: рис. 3);
—	синяя прозрачная бусина с печеночным орна-
ментом— преобладают в Ладоге а слоях Е2—Е1 (Льво-
ва 1968: 78);
-	ярко-синяя бусина с зелеными глазками в белых
ободках—в Ладоге преобладают в слоях ЕЗ—Е2 (Льво-
ва 1968: 71: рис. I: 45-48, 49-51);
—	бусина из серовато-серого просвечивающего
стекла с глазками — преобладают в Ладоге в слоях
горизонта Д (Львова 1968: 78, 79);
—	округлая бусина из розового просвечивающего
стекла — преобладают в Ладоге в нижней части гори-
зонта Д (Львова 1968: 90).
К сожалению, в настоящее время мы не имеем
полного свода всех ладожских бус, детально опреде-
ляющего их стратиграфию и хронологию. В связи с
этим можно сказать л ишь то, что подавляющее количе-
ство бус, найденных на Сясьском городище, хорошо
известны по находкам на Земляном городище Старой
Ладоги и в целом датируются VII-IX вв. Характерно, Что
в материалах Сясьского городища найдены бусы, из-
вестные как только для периода VIII-IX вв., так и для IX-
X вв. С представленным материалом сравнима только
серия из 8 бус, происходящая из раскопок поселения
Новые Дубовики, датируемая в целом VII-IX вв. (Носов
1976:78-79). Однако следует заметить, что эта коллек-
ция происходит из раскопа площадью 170 м2, в кото-
ром культурный слой достигал мощности 30 см.
Из других предметов, найденных при раскопках
памятников Приладожья, лишь некоторые позволяют
высказать предварительные соображения относитель-
но их культурной принадлежности. Так, контакты с куль-
турами Псковщины и юго-восточной Эстонии вырази-
лись, в частности, в присутствии предметов из оловя-
нистых сплавов, а также литейных форм для их изго-
товления (Мачинская 1988: 17). Для Сясьского ком-
плекса эти связи проявились в первую очередь в на-
ходке на городище каменной литейной формочки, на-
ходящей ближайшие аналогии на городищах Псков-
ском, Камно и Рыуге (Тараканова рукопись: рис. 17:
табл. ХП:4, табл. Xl:3; Тараканова 1956: 41: рис. 20;
Шмидехельм 1959:166: табл. V:9). Литейная формочка
того же круга древностей найдена в насыпи кургана N
3 в могильнике севернее jf. Городище (Мачинская 1988:
17). Формочка происходит из культурного слоя посе-
ления, который был использован для сооружения по-
гребальной насыпи. Ближайшие аналогии формочка
имеет на Псковском городище, городище Камно, на
Земляном городище Старой Ладоги, а бляшки, отли-
тые в подобных формочках, известны в каменном мо-
гильнике на о-ве Сааремаа (Тараканова 1949: рис. 296;
Тараканова 1953: 207; Давидан 1980: 60-61: табл. 1:5;
Моора 1965: рис. 3:1). Украшения из оловянистыхспла-
вов и формочки для их отливки известны в Нижнем
Поволховье только на Староладожском поселении (Ря-
бинин 1985: рис. 23:1-6; Мачинская 1988: 17-18). Ана-
логии к этой группе вещей также имеются на городи-
щах Псковском, Камно, Рыуге, а также в погребениях
культуры псковских длинных курганов в юго- восточ-
ной Эстонии-(Мачинская 1988: 17-18).
Почти одновременно с упомянутыми вещами в
Ладоге появляются бронзовые и костяные украшения,
представляющие собой детали убора балтского типа,
характерного для культуры смоленских длинных курга-
нов (Плоткин 1972: 40-41; Давидан 1986:101-102: рис.
2:8-14; Мачинская 1990: 56-57). Этот круг древностей
отразился в материалах раскопок Сясьского городища
много слабее; отметим бронзовую трапециевидную
подвеску, которая в период VIII-IX вв. одинаково харак-
терна и для псковских, и для смоленских длинных кур-
ганов, а также железную спиралевидную фибулу, ха-
рактерную для костюмабалтского типа. Вещи, близкие
к этому кругу древностей, кроме Сясьского городища
и Старой Ладоги, известны в южном Приладожье на
поселении Новые Дубовики, где к ним можно отнести
бронзовую трапециевидую подвеску и бронзовую тис-
неную бляшку (Носов 1976: рис. 2:8, 9), а также на
городище Л юбша (бронзовая обойма с пуансонным ор-
наментом по краю) (Петренко, Шитова 1985: 183) и
поселении Горчаковщина (обойма из низкопробного
серебра с пуансонным орнаментом) (Петренко, Шито-
ва 1985: 188).
Упомянем вещи скандинавского происхождения
или поступившие при посредстве скандинавов. В ма-
териалах раскопок непосредственно Сясьского горо-
дища эти материалы невыразительны. Можно упомя-
нуть только находку ледоходного шипа в раскопе на
городище, которая л ишь с определенными оговорками
может быть отнесена к скандинавскому кругу древнос-
тей. Гораздо более представительны такие находки в
материалах погребальных памятников, прежде всего в
инвентаре захоронений юго-восточной курганной груп-
пы. В нижнем Поволховье такого рода находки скон-
центрированы на Староладожском поселении и в Ла-
дожском некрополе. Достаточно определенно эти
древности, кроме упомянутых пунктов, представлены
только на поселении Новые Дубовики, где найдены
костяной наборный односторонний гребень группы I по
типологии О. И. Давидан, фрагмент накладки другого
аналогичного гребня и ледоходный шип (Носов 1976:
78: рис. 2:15, 20).
Кроме внешнего сходства, проявляющегося, по
нашему мнению, в соответствии отдельных компонен-
тов материальной культуры, важным доказательством
близости различных памятников является сходство их
исторических судеб. Имеющиеся в нашем распоряже-
нии материалы раскопок поселений, к сожалению,
даютслишком маломатериаладлясопоставления.Так,
ввиду недостаточной изученности большинства посе-
лений, за исключением, пожалуй, Староладожского
ления, оказывается невозможным сравнить такие
|ые показатели, как система застройки и особен-
и домостроительства различных поселений. Не
уставляется возможным делать какие-либо заклю-
1Я на основании стратиграфических наблюдений,
:ольку в большинстве случаев они не отличаются
[льностью. Некоторые данные для сравнения дает
юлогия существования и изменения характера
олений. В отношении даты их возникновения без-
>вные доказательства имеются только в отношении
оги, что относит ее начальную дату к середине VIII
идимо, достаточно близки к этому времени и ран-
датировки других поселений. Судя по полному
тствию кружальной керамики в материалах Сясьс-
»городища, оно было заброшено до 930-х гг., если
пять дату появления кружальной керамики в Ладо-
о Е. А. Рябинину (Рябинин 1985: 37). Это не озна-
г прекращения существования поселений в этом
□не, поскольку существуют находки кружальной
амики в районе сопочного могильника. Таким обра-
, следует говорить о забрасывании именно укреп-
ной части комплекса. Говоря о поселениях нижнего
олховья, следует отметить, что отсутствие на них
амики X-XII вв. (Петренко, Шитова 1985: 191) сви-
эльствуеттакже о затухании жизни на них не позд-
первой четверти X в. Возобновление же на них
1вной жизнедеятельности можно отнести лишь к
XIV вв. Характерно, что этот процесс затронул не
ько укрепленные поселения —Любшу, Дубовики —
1 неукрепленные —Горчаковщину, Наволок. В про-
оположность сельским поселениям нижнего Пово-
вья, Староладожское поселение демонстрирует
ичные от упомянутых процессы. Отражением этого
яется увеличение плотности застройки на Земля-
। городище и выделение центральной (по-видимо-
укрепленной) части, расширение площади самого
;еления (Кузьмин, Мачинская 1989: 142-143).
Определенный материал для сравнения дают
ребальные комплексы, связанные с рассматрива-
ем и поселениями. Уже при первом знакомстве об-
цает на себя внимание тот факт, что разнообразие
ребальных памятников, демонстрирующее разви-
! погребального обряда в течение весьма длитель-
о времени, имеется только в некрополе Ладоги и в
»естностях Сясьского городища. С сельскими посе-
1иями нижнего Поволховья связаны могильники,
стоящие исключительно из монументальных сопо-
jx насыпей. Кроме состава некрополя, указывающе-
на определенные черты сходства могильников Ла-
кской округи и среднего течения р. Сясь, показа-
1ьна, по нашему мнению, и их динамика. Раннюю
гу некрополя Ладоги, по всей видимости, маркирует
1ка Ns 140, исследованная Н. Е. Бранденбургом
)анденбург 1895: 137- 138). Ее дата определяется
содкой бляшек неволинской поясной гарнитуры —
1ец VII-VIII вв. (Голдина 1980: 140). Верхняя дата
>го типа памятников, по нашему мнению, связана с
пкой в урочище Плакун, раскопанной Е. Н. Носовым
эсов 1985:147-155). Погребение № 4 совершено по
ряду трупоположения, что не характерно для сопо-
ых памятников, однако автор этих раскопок не счи-
эт упомянутое погребение впускным (Носов 1985:
1-155). Определяя время совершения этого погребе-
я по датировкам вещей на основании приладожской
энологической шкалы, мы относим его к периоду меж-
890-ми и 920-ми гг. Отчасти датировке противоречит
1ько сам обряд погребения, не характерный для этого
емени (Богуславский 1991: 108: рис. 2).
Среди сопок, раскопанных в могильнике уд. Го-
дище, датированные вещи встречаются только в
насыпи №3. Они позволяют определить дату соверше-
ния центрального погребения первоначальной насыпиь
периодом конца VII — началом VIII вв., а разрушенное
погребение верхнего яруса погребения — второй по-
ловиной VIII — IX вв. (Богуславский, Мачинская, в печа-
ти). Однако при определенной хронологической бли-
зости сопочных памятников нижнего Поволховья и
среднего течения р. Сясь, необходимоупомянуть силь-
ные различия в погребальном обряде, которые сбли-
жают сопку Сясьского комплекса с памятниками Воло-
годской области (Башенькин, Иванищева 1988:32-34).
Вопросы, связанные с отказом от сопочного об-
ряда погребения и с переходом к подкурганным захо-
ронениям, являются сейчас одними из самых дискус-
сионных. К сожалению, в Старой Ладоге мы не имеем
материалов, позволяющих решить эту проблему. Пер-
выми курганными погребениями в некрополе Ладоги
традиционно считаются курганы в урочище Плакун. В
настоящее время ранняя дата этого могильника опре-
деляется на основе кургана Ns 7, обозначенная Г. Ф.
Корзухиной как "...IX в., возможно, его первая полови-
на” (Корзухина 1971: 62-63). На наш взгляд, эта дати-
ровка может быть уточнена на основе хронологии бус
из этого комплекса, а именно зеленой прозрачной
бусины, аналогии которой известны на Земляном го-
родище не ранее горизонта Е1 (860-920-е гг.). Осталь-
ные находки, по нашему мнению, не противоречат это-
му. Для определения верхней даты могильника очень
важен курган № 6. На основании датировки серебря-
ной лунницы, определенной Г. Ф. Корзухиной какХ —
первая половинаХ! вв. (Корзухина 1954:62-67), и вре-
мени бытования в юго-восточном Приладожье ланце-
товидных черенковых стрей (900-950-е гг.) (Богуслав-
ский 1991: 108: рис. 2), можно определить его хроно-
логию первой половиной XI в. Кроме уникального не
только для южного Приладожья, но и для всего Северо-
Запада Руси скандинавского могильника, к близкому
времени можно отнести и другой могильник Ладожско-
го некрополя, а именно грунтовый могильник, распо-
ложенный в районе Никольского монастыря (Орлов
1941: 116-138). В настоящее время не представляется
возможным с определенностью установить нижнюю
дату этого могильника. Что касается его верхней даты,
то на основании аналогий в юго-восточном Приладо-
жье ее можно отнести к 950-м гг. (Богуславский 1991:
108: рис. 2).
Сложение курганного обряда погребения в райо-
не среднего течения р. Сясь освещается несколько
большим количеством данных. В первую очередь это
относится к отдельному кургану на северной окраине
д. Городище. Этот курган представляет собой высокую
насыпь, объединяющую черты сопки и приладожского
кургана (Богуславский, Мачинская, в печати). Время
его сооружения может быть отнесено к рубежу IX-X вв.
Продолжением линии трансформации сопочного об-
ряда, на которую указывают черты одиночного кургана,
являются покурганные захоронения могильника юго-
восточнее д. Городище. В свою очередь, хронология
этого могильника определяется временем между 890-
ми и 950-ми гг. (Богуславский 1991: 108: рис. 2).
Следующим этапом в развитии погребальной
обрядности является появление погребений, характер-
ных для древнерусского времени. Вопросы их возник-
новения еще слабо изучены и плохо освещены в лите-
ратуре. Единственным могильником в некрополе Ла-
доги, близость погребального инвентаря которого
древнерусскому погребальному набору не вызывает
сомнения, является грунтовый могильник в районе
Успенского монастыря. Более того, автор* раскопок
С. Н. Орлов отмечал, что это, видимо, остатки разру-
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
121
шейного курганного могильника (Орлов 1956: 94-98).
Его нижняя дата на основании датировок аналогичных
вещекв юго-восточном Приладожье может быть отне-
сена ко времени между 920-ми и 950-ми гг. (Богуслав-
ский 1991: 108: рис. 2). В среднем течении р. Сясь
погребальные комплексы с инвентарем и обрядом,
близким классическим древнерусским погребениям,
происходят из могильника Красная Заря, раскопанно-
го В. И. Равдоникасом (Равдоникас 1934:39-46). Нача-
ло совершения погребений в этом могильнике, на наш
взгляд, также относится ко времени между 920-ми и
950-ми гг.
Таким образом, проведенное сравнение свиде-
тельству? о значительной близости Сясьского комплек-
са и памятников нижнего Поволховья. Наибольшее
сходство видится нам между поселением Новые Дубо-
вики и Сясьским городищем, однако целый ряд черт, а
именно состав некропроля, определенные черты ма-
териальной культуры и состав находок, отсутствие ярко
выраженной фортификации сближает Сясьский ком-
плекс со Старрладожским поселением. Видимо, в ос-
нове этого сходства лежит близость исторических су-
деб этих памятников. Возникнув в близкое время в
малоосвоенном регионе, где они являются памятника-
ми нового типа, эти поселения являются свидетель-
ством единства процессов, приведших к их появле-
нию. С другой стороны, своеобразие каждого региона
в отдельности обусловило различие этих памятников.
Например, ограниченность земельного фонда, дела-
ющая невозможным возникновение в среднем течении
р. Сясь системы разнофункциональных поселений,
привело к образованию такого комплекса, как Сясьс-
кое городище. Оно объединило определенные функ-
ции Ладоги как торгового и, возможно, ремесленного
центра и укрепленного поселения, контролировавше-
го важный участок реки — пороги. Вероятно, близость
функций Сясьского поселения и Ладоги привела к тому,
что в VIII — первом десятилетии X в. эти комплексы
прошли общий путь развития. Сильные изменения,
происшедшие в регионе в 920-е -930-е гг., привели
к возникновению в Ладоге раннегородской культуры. К
этому времени жизнь непосредственно на Сясьском
городище затухает. Причины этого нам видятся в не-
возможности дальнейшего развития этого пункта как
раннегородского центра, обусловленные не в послед-
нюю очередь недостатком пахотных земель. Дальней-
шее его развитие, хотя и отличается некоторым свое-
образием, во многом аналогично развитию сельских
поселений Новгородской земли, очем свидетельству-
ет характер древнеруского могильника.
В последнее время была введена в научный обо-
рот "Сага о Хальвдане, сыне Эйстейна" (Джаксон, Ма-
чинский 1989: 128- 145). На основании этой саги Т. А.
Джаксон и Д.А. Мачинский предлагают новую гипотезу
о местонахождении Алаборга скандинавских источни-
ков. В свете новых данных Алаборг предстает как пункт,
связанный с Ладогой — Альдегьюборгом, и локализа-
ция этого пункта в среднем течении р. Сясь не вызы-
вает сомнений. Единственным поселением, в наиболь-
шей степени соответствующим характеру описанного
в сагах Алаборга, является Сясьское поселение. Одна-
ко окончательное решение этого вопроса возможно
только после детального изучения структуры поселе-
ний в бассейне р. Сясь.
Список литературы
Башенькин А. Н., Иванищева М. В. 1988. Раскопки соп-
ки и курганов Усть-Бельского могильника на р.
Кобоже // Новгород и Новгородская земля. Исто-
рия и археология. Новгород.
Белецкий С. В. 1977. Керамика городища Камно Псков-
ской области. И КСИА—150.
Богуславский О. И. 1991. К хронологии юго-восточного
Приладожья IX-XII вв. // Проблемы хронологии и
периодизации в археологии. Л.
Богуславский О. И., Мачинская А. Д. Комплекс памят-
ников у д. Городище в юго-восточном Приладо-
жье // Материалы по археологии новгородской
земли. 2. (в печати).
Бранденбург Н. Е. 1895. Курганы Южного Приладожья
// МАР-18. СПб.
Голдина Р.Д., Королева О. П., Макаров Л. Д. 1980. Агафо-
новский I могильник — памятник ломоватовской
__ культуры на севере Пермской области // Памятники
эпохи средневековья в Верхнем Прикамье. Ижевск.
Давидан О. И. 1980. Бронзолитейное дело в Ладоге //
АСГЭ-21. Л.
Давидан О. И. 1986. Этнокультурные контакты Старой
Ладоги VIII-IXbb. // АСГЭ-27. Л.
Джаксон Т. Н., Мачинский Д. А. 1989. "Сага о Хальвдане
сыне Эйстейна” как источник по истории и гео-
графии Северной Руси и сопредельных областей
в IX-XI вв. // Вопросы истории Европейского Се-
вера. Петрозаводск.
Корзухина Г. Ф. 1971. Курган в урочище Плакун близ
Ладоги Ц КСИА—125.
Корзухина Г. Ф. 1954. Русские клады. М.-Л.
Кузьмин С. Л., Мачинская А. Д. 1989. Ладога и ее округа
в VIII-IX вв. (этапы становления северного ран-
несредневекового города. // Тезисы докладов XI
Всесоюзной конференции по изучению истории,
экономики, литературы и языка скандинавских
стран и Финляндии. М.
Львова 3. А. 1968. Стеклянные бусы Старой Ладоги.
Часть I. // АСГЭ-10.
Львова 3. А. 1970. Стеклянные бусы Старой Ладоги.
Часть II. //АСГЭ-12.
Мачинская А. Д. 1988. Украшения из оловянистых спла-
вов из Старой Ладоги // Новгород и новгородская
земля. История и археология. Новгород.
Мачинская А. Д. 1990. Ладога и культура смоленских
длинных курганов: проблемы хронологии // Нов-
город и новгородская земля. История и археоло-
гия. 3. Новгород.
Моора X. 1963. Об оловянных украшениях и их изготов-
лении в Прибалтике //
Назаренко В. А. 1979. Исторические судьбы Приладо-
жья и их связь с Ладогой // Славяне и Русь. Киев.
Носов Е. Н. 1976. Поселение у волховских порогов //
КСИА - 146.
Носов Е. Н. 1985. Сопковидная насыпь близ урочища
Плакун в Старой Ладоге // Средневековая Ладога. Л.
Орлов С. Н. 1956. Вновь открытый раннеславянский грун-
товый могильник в Старой Ладоге // КСИИМК—65.
Могильник в Старой Ладоге. 1941. Ученые записки ЛГУ.
Сер. ист. наук. 10. Л.
Петренко В. П., Шитова Т. Б. 1985. Любшанское горо-
дище и средневековые поселения Северного По-
волховья // Средневековая Ладога. Л.
Плоткин К. М. 1972. Балтские элементы в нижних гори-
зонтах Старой Ладоги // Проблемы комплексного
изучения Севере- Запада РСФСР. Л.
С.С.С.Р.
1никас В. И. 1934. Памятники эпохи возникнове-
ния феодализма в Карелии и Юго-Восточном При-
ладожье // ИГАИМК—94.
ikobH. И. 1915. Разведки и раскопки в Тихвинском
и Шлиссельбургском уезде // ЗОРСА—XI.
1ин Е. А. 1985. Новые открытия в Старой Ладоге
(итоги раскопок на Земляном городище в 1973-
1975 гг.) Ц Средневековая Ладога. Л.
i В. В. 1970. Новгородские сопки // САИ Е 1-8.
riH А. А. 1895. Дополнительные замечания
Ц МАР-18.
Станкевич Я. В. 1950. Керамика нижнего горизонта
Старой Ладоги // СА. XIV.
Станкевич Я. В. 1951. Классификация керамики древ-
него культурного слоя Старой Ладоги // СА. XV.
Тараканова С. А. Городища Псковское и и Камно. Рукопись
книги и альбом //Рфмв ИИМК. Ф. 35. Оп. 2.1859,1859а.
Тараканова С. А. 1956. Псковские городища // КСИ-
ИМК-62.
Шмидехельм М. X. 1959. Городище Рыуге в Юго-Вос-
точной Эстонии //Труды Прибалтийской объеди-
ненной комплексной экспедиции. М.
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
123
АГСП
АИП
АСГЭ
ВДИ
ВЛГУ
вя
ГАОО
ДГС
ДП
жмнп
зооид
ЗОРСА
ИАК
ИАН ООН
Изв.ГАИМК
Изв.РОМК
ИИМК
ИЛАИ
КБН
КСИА
КСИИМК
КТД НК
ЛОИА
МАИКЦА
МАК
МАР
МИА
МКСА
НАА
ПАВ
РА
РАИМК
РГО
СА
САИ
Сб.МАЭ
СГЭ
СЭ
ТГЭ
ТС
Уч.зап.МОПИ
ЦГАВМФ
ЭК
ААС
AJA
AUF
BAR
BVb
BRGK
ЕС
ESA
Fas.
Fask.
Flat.
HKR.
HN
losPE
MS
RV
Saxo
SC
SCIVA
SIA
Skj A,I,...
Список сокращений
Античные города Северного Причерноморья. М.-Л.
Археология и история Пскова и псковской земли. Псков.
Археологический сборник Государственного Эрмитажа. Л.
Вестник древней истории. М.
Вестник Ленинградского Университета. Л.
Вопросы языкознания. М.
Гос. архив Одесской области. Одесса.
Древности Геродотовой Скифии. СПб.
Древности Приднепровья. Киев.
Журнал Министерства народного просвещения. СПб.
Записки Одесского общества истории и древностей. Одесса.
Записки Отделения русской и славянской археологии Императорского Русского
Археологического общества. СПб.
Известия Императорской Археологической Комиссии. СПб.
Известия Академии Наук СССР. Отделение общественных наук.
Известия Гос. Академии истории материальной культуры. Л.
Известия Ростовского областного музея краеведения. Р.-Д.
Институт истории материальной культуры. Л.
Известия лаборатории археологических исследований Кемеровского
государственного университета. Кемерово.
Корпус Боспорских надписей. Л.
Краткие сообщения Института археологии. М.
Краткие сообщения Института истории материальной культуры.
Краткие тезисы докладов научной конференции.
Ленинградское отделение Института археологии.
Международная ассоциация по изучению культур Центральной Азии. М.
Материалы по археологии Кавказа. М.
Материалы по археологии России. СПб. Пг.
Материалы и исследования по археологии СССР. Л.М.
Международный конгресс славянской археологии.
Народы Азии и Африки. М.
Петербургский археологический вестник.
Российская археология.
Российская Академия истории материальной культуры. Пг. Л.
Русское Географическое общество.
Советская археология. М. Л.
Свод археологических источников. М.
Сборник Музея антропологии и этнографии. Л.
Сообщения Государственного Эрмитажа.
Советская этнография. М.
Труды Государственного Эрмитажа. Л.
Тюркологический сборник. М.
Ученые записки Московского областного педагогического института. М.
Центральный Гос. архив Военно-Морского Флота СССР.
Экология культуры. Л.
Acta Archaeologica Carpathica. Krakow.
American Journal of Archaeology.
Ausgrabungen und Funde. Berlin.
British Archaeological Reports. Oxford.
Bayerische Vorgeschichtsblatter. Munchen.
Bericht der Romisch-Germanischen Komission. Frankfurt a.M.
Etudes Celtique. Paris.
Eurasia Septentrionalis Antiqua. Helsssinki.
Fornasldar sogur Nordlanda. I C.C.Rafn. Bd.l-lll. Kobenhavn. 1829-1830.
Fagrskinna. Noregs konongatal. I F.Jonsson. Kobenhavn. 1902-1903 (SUGNL. b.XXX).
Flatejarbok. IS.Nordal. Akranes. 1944-1945. Bd. I-IV.
Snorri Sturluson. Heimsskringla. / Bjarni Adalbjamarson. // Islenzk Fomit. B.XXVI-XXVIII. Reykjavik.
1941-1951.
Historia Norwegiae. И Monumenta historica Norvegiae.Latinske kildeskrifter til Norges histsorie i
middelalderen. // G.Storm. Kristiania. 1880. P. 69-124.
Iscriptiones antique orae septentrionalis Ponti Euxini. Graecae et latinae. Petropoli.
Materialy starozynte. Warszawa.
Reallexicon der Vorgeschichte.
Saxonis Gesta Danorum. I A.JIrik, H. Rae der. Hauniae 1931.
Латышев В.В. Известия древних писателей греческих и латинских о Скифии и
Кавказе. СПб.
Studii si cercetari de istoriee veche si archeologia. Bucuresti.
Slovenska archeologia. Bratislava.
Finnur Jonsson. Den Norsk-lslandske Sjaldedigtning A - Text efter Handskrifterne. Kobenhavn. 1967.
Bd. I: 800-1200.
4
С.С.С.Р.
Summary
V.Ziiev, M.Shchukin, G.Lebedev
A scientific portrait of D.Machinsky
Studying the early medieval history of Russia, D.Machinsky formulated a number of original ideas. His main
Jblems as a scholar were the ethnogeography of Ancient Europe; the place and role of Scythia in the world historical
Dcess; character of Scythian art; testimony of European Sarmatia; contacts between Celts, Scythians and Sarmatians
pearance of Slavic people, formation of basic old Russian centres (particularly — North Russia). The essay charac-
ises innovations, which were made by D.Machinsky in the studying of these problems. 1 he text is accompanied by
) bibliography of the works of D.Machinsky, composed by L.Vseviov.
G.Grigoriev
On the relationship between type and archeological culture
Types of Palaeolithic tools ought to be determined by the number of things listed in the description. The
ihaeological culture is distinguished by a presence of type in the total sum of relics.
Ja.Scher
"Potnios ippon" on the bank of the Enisey-river.
The paper considers a well-known composition of the VIII-VII centuries B.C. from Oglachty mountain, where
rsemen, holding two horses by the reins, are depicted. The author relates a broad cirele of analogies to the scene
otnios Ippon”. He supposes that this subject has at its source an Indo-European myth, whose traces are reflected
ancient languages. The composition ’’Potnios Ippon" is compared with another subject — "Horses near the World
e", and the author supposes that the antropomorphic interpretation of the world-intersecting vertical line precedes
3 image of the World tree. In this context the author considers the "Potnia terron" motif, which corresponds to the
thor’s idea that there was one original source for all known and interrelated subjects.
D.Savinov
Anthropomorphic images of the Bronze and Early Scythian Ages from the
Eurasian steppes region
Anthropomorphic images from the eastern Eurasian steppes are represented by sculptures of the "Okunevo"
Iture, "deer"-stones and individual works of small plastic. The majority of images are distinguished by closely related
flised features and reproductions of a definite type of face which is characterised of the population of the Bronze and
rly Scythian ages. It is important evidence of the existence of a long standing relationship between population, which,
э probably connected with the elementary developmental stages of culture of the Scythian type.
G.Kurochkin
rhe journey to a nether world: shaman mysteries in the depths of Scythian
burial.
According to archaeological materials, in XIII-VII centuries B.C. there was a migration of pre-scythian nomads
>m the Sajano-Altay.region to Europe. Among initial protoscythian archaeological cultures there is the "minusinskaya
rial" or Tagarskaya culture. The excavation of rich burials in South Siberia showed, that Tagarsky tribes were ruled
priests. Beginning from the VI c. B.C. Tagarians constructions turned into "horses of the dead" — tribal tombs or
nctuaries. The folklore of different peoples of Siberia and Central Asia include similar myths concerning about the
;it to a burial by a shaman or shaman initiate, to receive initiation (ordination). By referring to various attributes
auldrons, fighting hammers, gold found in the tomb), this motif can be traced back to the scythian epoch. Special
ves for the accomplishment of such rites were contained in "tsar’s" Besschatyr burials in Kazakhstan. The visit with
r ritual purposes can be traced in european scythian burials too.
R.Minasjan
One variation of depiction the lying animal in Scytho-Siberian art
In the monuments of Scytho-Siberian animal style, the depiction of animals is represented in different dynamic
ises. Among distinct images, incomprehensible in their dynamic, are the depictions of animals bent trunks. This motif
kes an important place in the art of Altay and Minusa in Tagarian times. It can also be found in Asia Minor, the
Петербургский археологический вестник Ns 6, 1993	1 25
Mediterranean and more rarely in European Scythia. The appearance of such depictions in Scytho-Siberian base reliefs
is explored by a three-dimensional model. To reproduce the pose of lying animal, whose back legs streched sideways.the
master had to bend the back of the animal in an "S" shape.
M .Ochir-Gorjapva
Sewn plates of ancient nomads in the Volga region
The paper considers a small series of gold sewn plates from monuments in the Volga region. At their location of
intevment the author trys to restore the possible position of the plates sewn on the costumes of dead, analyses originality
of animal style and also determines the chronological limits of their existance.
V.Zuev
The study of Jabotino engravings and the problem' of animal style
development in European Scythia at the turn of the VII-VI centuries B.C.
Based on the iconographic analysis of animal designs (motifs) on Scythian objects from the Nr 2 burial near the
village of Jabotino, the author marks three figurative traditions: Scythican, Near Eastern and Greek (Ionian). This
compilation could have been possible just when the Scythians migrated to the Dnepr basin after their dominance in
Transcaucasia at the end of VII с. B.C., but not earlier as it was supposed by other investigators, who dated the Nr 2
burial near Jabotino village to VIII-VII cc. B.C.
M. Vakhtina
On the question of influence of demographic situation on foundation and
development of greek-barbarian connections in different regions of the
North-West Black Sea Coast
The paper considers the process of interaction between Greek and barbarian populations in two regions of the
North-West Black Sea Coast: 1) the Lower Bug and Dnepr regions, and 2) the Dobrudjia region. The author indicates
the differences in the spreading of ancient imports in the VII-VI centuries B.C. to these regions and explains this fact
by the differences in demographic situations of the Dnepr, Bug and Dobrudjia regions.
V.Stolba
Demographic situation in Crimea in V-ll cc B.C. (from written sources).
The paper investigates the dynamic of the demographic situation in Crimea in the V-ll cc B.C., based on analysis
of narrative sources. In accordance with them, during the V-IV cc B.C. in Crimea only Taures and Scythians were known
contingents in contact with Greek colonists. Though from the III c. B.C. one could already see the appearance of
Sarmatian as a new element in the ethnopolitical structure of Crimea. Contrary to the prevalent opinion (Machinsky,
1971) that the written sources don’t give any foundation to ascribe the active appearance of Sarmatian from Don river
west, any time before the middle of III c. B.C. Some changes in ethnogeography ofTavrics also took place around the
beginning of the II с. B.C., after the appearance ofsatarkho-tafries, whatisproperly connected with the mass migration
from the East the new wave of Sarmats nomads.
R.Ismagilov
Sales, scythians and bosporus
This paper discusses the contradictions between the information of Greek writers about the early appearance
of Sarmatians on the North Black Sea Coast, and modern opinion that archaeological data indicate their arrival much
later around the II c. B.C. The author decides on the hypothesis of advancement of Sarmatians (Middle Asia Saies) in
the second part of the V c. B.C Jt was they who brought to the North Black Sea Coast the custom of catacomb tombs,
founded the fort of ’’Kamenskoye” and so on.
Only Crimea remains Scythian, but they don’t create their own state in the pure sense. Only Bosporus could have
been a Scytho-Greek state, a peculiar empire of nomads.
Ju.A.Vinogradov
About rythons from karagodeuasckh burial
The paper is devoted to studying the archaeological material from the Karagodeuasckh burial. Three rythons from
there form a unique collection of occult objects. The largest one ornamented with vegetable designs, animal and bird
designs decorate the smaller rythons. These elements are supplemented with anthropomorphic scenes, which seem
to be the traditional design of ceremonial-investiture. But it’s more logical to connect this subject with the ideas of the
antique population of the Kuban’ region, about sacred marriage as the beginning moment of Hera’s joining (the left
horseman with rythons in hand) to Great Goddess.
A. Alexeev
The unique designs of horse bridles from Alexandropolsky burial
In the inventory of Alexandropolsky burial there are a number of objects, distinguishing this complex from surrounding
burials of Scythian nobles in the second part of IV century B.C. One such distinction is the set of designs from the oldest
hor^ grave. Stylistical analyses of this bridle set shows almost total absence of creatures, which could have been compared
with synchronous or contemporary Scythian objects the search for analogies leads one to the East, to the outlying districts
of Scythia. Evidently a penetration of European Scythia, such an object like this bridle set is a consequence of a peculiar
С.С.С.Р.
sal situation, which took place at the end of IV century B.C., when there was more active interaction of Scythians with
ending cultures. At that time contacts were stable enough between Black Sea Coast and Middle Asia, where an original
ic style formed which combined traditions of late Achaemenidian and Greek art.
I.Tunkina
Unknown hoard of Chersonessos coins, discovered in 1844
The paper relates the history of the finding of a hoard of Chersonessos coins in 1844, based on archive
ments. Byway of carefully documented analysis, the author obtained more specific information on the composition
e hoard and based the dating around III century B.C.
V.Goroncharovsky
Cataphractus in the history of military art of Bosporus
The paper is devoted to the problem of the use of cavalry, cataphractus, in the military art of Bosporus in l-lll
jry A.D. The appearance of cataphractus Horse in this region is supposed connected with the Aorses, military and
cal contacts with whom could have been conducive in changing the structure of the Bosporian army. The author
rmizes the materials used as two types of heavy armour (long plate and short scaly). The great attention is given
э question of tactical methods of application of heavy cavalry, which had become the base of the Bosporian army
e antique period.
S.Yatsenko
Alans in Eastern Europe in the middle of the 1 -st — middle of the IV-th
centuries A.D. (localisation and political history)
Subjects of history powerful nomads (Alans) and their localisation in Eastern Europe has a contradictory inter-
ition in modern literature. The author uses 16 new written reportsand makes new conclusions from the comparsion
j known sources. The traditional political course of Alans in their relationship with Rome, Bosphor, Armenia and
gia during a few centuries is revealed in detail. Alans, who had come from the Aral Sea, first arriving to the right
of the Dnepr (mid. II century A.D.), then for a long time they lived on Lower Don. Part of them migrating in the
le of III century A.D., after invasion of Goths to the north-east foothills of Caucasus.
M.Shchukin
To the problems of Bastarnae and Ethnical definition of Poenesti-
Lukashevka and Zarubintsy cultures
The author tries to show that works of the last years, particularly new chronological elaborations on one hand,
rm the idea of D.Machinsky advanced in the 60’s about North-Western, Central European origin of the Poenesti-
schevka and Zarubintsy cultures (Machinsky, 1960), and on the other hand, give a possibility to simplify the
thesis by D.Machinsky.
The chain of his reasoning link the ’’Early Bastarnae” as carriers of Pommeranian culture to the East (Machinsky,
), is becoming superfluous. After changes in the European chronological system (Shchukin, 1989) the period of
ormation of both cultures in question coincides with the appearance of the Bastarnae on historical stage in late
early II century B.C.
New arguments also have been advanced for the sake of the connection of both mentioned cultures more with
astorf one than with the Pommeranian culture, and for their belonging to the Bastarnae, for example the idea of
ingin of so-called "Zarubintsy fibulae" (Kasparova. 1981).
V.Bulkin
lachinsky, Stavani, the culture of ceramics with stamped ornaments and
others.
Tiiis article touches the topic which always took the particular part in scientific works of D.Machinsky — that’s
t the sources a further development of Slavonics. The unfold basis of localisation of "ptolemey stavani" in western
of the forest zona of Eastern Europe (Belorussia belonging territories) is of main interest.
Ju.Lesman
The theory of ethnogenesis: ethnogenesis of Old Russian nationality
The paper formulates a model of the ethnogenesis process and considers a mechanism of reflection for ethno-
sis in different subsystems of society and different groups of sources. Based on the suggestion model, the author
iders ethnogenesis of Old Russian nationality and determines its chronological limits (middle X — middle XI
jries). The Old Russian nationality is interpreted as a conventional name for Russian people, whose ethnogenetical
tegration into Ukrainians, Belorussians and Russians (Great Russians) had not yet been completed.
G.Lebedev
Ruric's Russia as an object of archaeological investigation
The paper traces the basic stages and summarizes the results of many years of complex research of "Ur ocr
.•a": the political formation of north-west Russia. In the middle of the IX century it was headed by the
ns nearestsuccessors. In the auihor's opinion Rune's Russia is not onlya significant object of arc:^ <	< 1	' c;
Петербургский археологический вестник № 6, 1993
127
but an important part of pan-European cultural heritage.
T.Jackson
About the hydronyme Gandvik
The paper considers history, etymology and localisation of hydronyme "Gandvik”, known from monuments of Old
Scandinavian literature dated from the IX-X centuries. The author subscribes to an opinion of K.Tiander that "Gandvtk"-
"Colodovsky bay" is a “whole Arctic Ocean to the north of the European coast".
S.Beletzky
Izborsk of norman legend and Truvorovo Gorodische"
The paper analyses the results of many years of archaeological excavations of a settlement in the village Old
Izborsk (Pskov region), known as ’’Truvorovo gorodische". which is traditionally juxtaposed with the town Izborsk, one
of three centers of Rune’s Russia (862). In the author’s opinion, archaeological materials indicate the destruction of
"Truvorovo gorodische’ in the middle of IX-th century and its rise again just in the XI century. On these grounds the
author makes a conclusion about the incongruity of the settlement to Izborsk of Normann legend.
K.Plotkin
On the question of toponime "Izborsk”
The paper attempts to etymologize toponyme "Izborsk" with a drawn geographical map of G.Falk (1690). The
author considers that among German speaking peoples the name"lzborsk" was proceeded by accustomed toponymical
model "X-borg"; the Isa-river, from which Izborsk (Izbursky) could have received its name, is identified with the Bdecha/
Obdech (Optiyoky) river, flowing from the systems of the "Mal’skoye" and "Gorodischenskoye” lakes, and flowing to
"Pskovskoye" lake (Isa Rehafl).
0.Boguslavsky, A.Machinskaya
"Sjas'koye" and settlement forts of the Volkhov basin (the experience of
juxtaposition)
The paper analyses archaeological materials, which were obtained by research of the settlements and group of
tombs near the village of Gorodische on Sjas’-river (St-Petersburg region). The author’s consider that the complex was
contemporary with settlements in that part of the Volkhov region, in particular, Old Ladoga’s settlement and suggest
that from the VIII to the beginning of the X century A.D. these settlements had similar historical roots.
J
С.С.С.Р.
Содержание
О.Зуев, М.Б.Щукин, Г.С.Лебедев.
К научному портрету Д.А.Мачинского................................................7
И.Всевиов	Список работ Дмитрия Алексеевича Мачинского....................12
^Григорьев	О соотношении типа и археологической культуры..................15
\.Шер	"Господин коней" на берегу Енисея............................  17
Г.Савинов	Антропоморфные изображения эпохи бронзы и раннескифского
времени из восточной части евразийских степей.................23
-1. Курочкин	Путешествие в преисподнюю: шаманские мистерии в глубинах
скифского кургана.............................................27
3.Минасян	Один из вариантов изображения лежащего животного в
скифо-сибирском искусстве.....................................32
,А.Очир-Горяева Нашивные бляшки древних кочевников	Поволжья....................35
Ю.Зуев	Изучение жаботинских гравировок и проблема развития звериного
стиля в европейской Скифии на рубеже VII-VI вв. до Р.Хр.......38
.Ю.Вахтина К вопросу о влиянии демографической ситуации на становление
и развитие греко-варварских связей в различных районах
Северо-Западного Причерноморья...................................................53
Ф. Столба	Демографическая ситуация в Крыму в V-II вв. до н.э. (по данным
письменных источников)........................................56
Б.Исмагилов Саи, скифы и Боспор (научный этюд на тему судьбы
"классической" Скифии)...........................................................62
). А. Виноградов	О ритонах из кургана Карагодеуашх..............................66
. Ю. Алексеев	Уникальные украшения из Александропольского	кургана............72
. В. Тункина	Неизвестный клад херсонесских монет 1844 г.....................76
. А. Горончаровский Катафрактарии в истории военного дела Боспора................79
> А. Яценко Аланы в Восточной Европе в середине I — середине IV вв. н.э.
(локализация и политическая история)..........................83
I. Б. Щукин	Проблема бастарнов и этнического определения
поянешты-лукашевской и зарубинецкой культур...................89
.А.Булкин	Мачинский, Ставаны, КШК и др...................................96
).М.Лесман	К теории этногенеза: этногенез древнерусской народности........98
. С. Лебедев	Русь Рюрика как объект археологического изучения..............105
НДжаксон	О гидрониме GANDVIK...........................................110
.В.Белецкий Изборск "Варяжской легенды" и Труворово городище
(проблема соотношения)..........................................................112
.М.Плоткин	К вопросу о топониме "Изборск" и реке Исе.....................115
|. И. Богуславский, А. Д. Мачинская
Сясьское городище и поселение нижнего Поволховья
(опыт сопоставления)............................................................117
Список сокращений............................................123
Summary......................................................124
Петербургский археологический вестник, № 6
Скифы. Сарматы. Славяне. Русь.
Научный журнал.
Редактор номера:	В.Ю.Зуев.
Перевод:	Ф.В.Федчин, Скотт Карр (Сан-Франциско, США).
Корректор:	А.Г.Митрофанова.
Цензор:	О.В.Шаров.
Макетирование:	С.В.Стремилов.
Сдано в набор: 6.09.93. Подписано в печать 6.10.93.
Формат: 60x90 %.Объем 15 п.л.
Бумага офсетная. Гарнитура "Прагматика"
Тираж 1000 экз. Заказ № 322
Отпечатано в типографии РНИИ "Электростандарт"