3

срб
и * ,

л и

I

Карл Каутский

- 5 0 .

Т

О

М

Я

С

М

О

П

И

Р

и
Е

Г

О

У

Т

О

Я

Перевод с немецкого

ИЗДАТЕЛЬСТВО

„КРАСНАЯ

ГЛЯВПОЛИТПРОСВЕТ

О

МОСКВА

НОВЬ"
О

1924

1939
ІЯІКѵ.

і Яі7Г.

ПРЕДИСЛОВИЕ.
Когда я стал разрабатывать план предположенного для „Интернациональной библиотека" сочинения „Начала социализма", я
сначала собирался соединить М о р а п M ю н ц е р а в одном томике. Однако, чем более я стал углубляться в изучение первого,
том более он увлекал меня, том значительнее и симпатичнее
стал казаться мне автор „Утопии". Я приступил к работе без
всякой предвзятой мысли. Современное социалистическое движение
так же мало выигрывает от благоприятного суждения о Море, как
мало оно потеряло бы от того, если бы отпестиеь к Мору отрицательно. Если, стало быть, во мне, в конце-коицов, выработался
настоящий энтузиазм к этому человеку, то его следует отнести целиком к ого личности, а не к теоретическому положению, какое он,
как социалист, занимает. Относительно его я старался никогда
не забывать своей задачи, как критика; если, тем не менее,
кому-нибудь из моих читателей покажется, что я стараюсь выставить ему Мора в односторонне-благоприятном освещении, то я
сошлюсь хотя бы на то, что мое изложение, все-таки, оказывается чрезвычайно сдержанным сравнительно со всем том, что
писали о Море другие его биографы, далеко притом не всегда
принадлежавшие к числу его партийных друзей. Мором нельзя
заниматься, не полюбив его при этом.

РОССИЙСКАЯ
ГОСУДАРСТВЕННАЯ
БИБЛИОТЕКА _

2 0 0 5 0 0 5 1 9 9

м
*
Главлит № 15833.

Тираж 10.000 экз.

Типогр. „Красный Пролетарий" Изд-ва „Красная Новь". Пименов.., д.

1/16,

В Англии о Томасе Море существует большая литература; он
является в этой стране своего рода национальным героем. В
Германии его, в сущности, кроме круга специалистов, мало кто
знает. Однако, и в Англии в нем до сих пор видели только политика* практика и ученого-гуманиста; за Мора-социалиста еще
до сих пор там не сумели приняться.
Все это заставило меня заняться Мором подробнее и полнее
осветить историческую и биографическую часть своего труда, чем
1*

я вначале предполагал. Меня к этому поощряло еще и то обстоятельство, что в британском музее я мог воспользоваться всей
важнейшей литературой о Море. Я надеюсь, что расширение
рамок моей работы может заполнить пробел не только в немецкой
с о ц и а л и с т и ч е с к о й , но и и с т о р и ч е с к о й литературах.
Тем не менее, предлагаемый труд предназначается не только
для специалистов, но и для большой публики. Я не могу, однако,
предполагать, чтобы эта большая публика могла совершенно свободно ориентироваться в исторических условиях, детищем которых
является Мор, и без понимания коих его постичь не удается.
Между тем, эти условия столь своеобразны, что в нескольких
словах их не изложишь, и приходится иногда, сообщая о них,
делать далекие экскурсии вглубь средних веков.
Таким образом возникло введение, обнимающее первый отдел
из трех, составляющих данный труд.
Предпослать труду своему такое введение представлялось мне
тем более необходимым, что точка зрения, на которой я стою,
но представляется обычной идеологической, она чисто материалистическая, в духе исторического мировоззрения Маркса.
В этой работе мне лишь редко представлялся случай ссылаться
на сочинения Маркса и Энгельса. Впрочем, единичные цитаты
далеко ire в полной мере могли бы указать, чем я обязан этим
двум мыслителям в теоретическом отношении. Ссылка может дать
указание, когда пользуешься у автора известным фактом или
точкою зрения. Между тем, очень трудно выразить ссылками весь
м е т о д и с с л е д о в а н и я , , которым пользуешься. Поэтому считаю
уместным напомнить здесь, что если мне удалось стать на новую
и, быть-может, интересную точку зрения, то я обязан этим марксистскому пониманию истории и мотоду.
Этот плодотворный метод, открывающий исследователю на каждом шагу нозые, оригинальные горизонты, в применении к лицу
и эпохе, интереснее которых трудно себе в вообразить, сделали
для меня составление настоящего сочинения источником истинного
наслаждения. Мне хотелось бы только, чтобы и на читателя
предмет нашей беседы подействовал бы таким же притягательным
образом, как на меня.
Карл Каутский.
Лондон, август 1887 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ.

Первое издание настоящей книги разошлось уже давно. Но
работы мои были столь далеки от эпохи Реформации, что я никак
не мог собраться ознакомиться с новейшей литературой о Томасе
Море. Только последним летом мне представился для этого подходящий случай. К величайшему моему изумлению, мне пришлось
убедиться { что литература эта крайне ничтожна и не дает оснований
для какого бы то ни было существенного изменения изложенных
в настоящей книге взглядов. Мне пришлось лишь внести в нее некоторые незначительные детали и вновь просмотреть ее с формальной
стороны. Я могу предложить ее читателю с приятным сознанием,
что два десятилетия, протекших со времени первого издания
моего „Мора", оставили вполне незыблемыми как конечные выводы, к которым я пришел в этой книге, так и методы, при
помощи которых я к этим выводам пришел.
„Томас^Мор" был первой более крупной исторической работой
которую опубликовал один из немецких учеников Маркса и Энгельса на основе развитого нашими учителями материалистического
понимания истории. Этот взгляд на историю, на который в то
время мало обращали внимания, стал с тех пор в социал-демократии
господствующим методом, охватывающим все пролетарское мышление. В такой же мере возросли, конечно, и критические наиадки
на эту теорию, и притом нападки, исходящие из рядов не одних
только наших врагов. Но вся эта критика на малейшим образом
не повлияла на дальнейший рост и расцвет теории материалистического понимания истории. Плодотворное влияние этой теории
выразилось как во все увеличивающейся из года в год научной
литературе на различнейших языках, дающей нам возможность

ж ;

.

всѳ глубже проникать в прошлое и все лучше понимать настоящее,
так и в той уверенности и последовательности, которые она придает практике классовой борьбы во всех культурных странах.
А это, как известно, является лучшим испытанием для всякого
метода исследования и мышления: о ценности метода судят по
результатам его применения.
Карл Каутский.
Берлин, март 1907 г.

ОТДЕЛ

ПЕРВЫЙ

Эпоха гуманизма и реформации

ВВЕДЕНИЕ.
У преддверия социализма стоят два мощных бойца—Томас
Мор и Томае Мюнцѳр. Слава этих двух мужей в свое время гремела по всей Европе. Один из них—государственный деятель и
ученый, достигший в своем отечестве высших государственных
почестей и издававший сочинения, которым удивлялись его современники; другой—агитатор и организатор, наскоро собравший
полчища пролетариев и крестьян, перед которыми содрогнулись
немецкие владельныѳ князья... Они не имели между собою ничего
общего ни в своих воззрениях, ни в методе действия, ни в темпераменте, но равны друг другу по смелости и твердости убеждений,—у обоих одна конечная цель—коммунизм; сходен также
и конец их: оба погибли на эшафоте.
Неоднократно пытались оспаривать у Мора и у Мюнцера их
право на вечную славу—право считаться в истории основателями
социализма. Придерживаясь известной поговорки: „бедных всегда
было довольно, да и будет столько ж е " , многие уверяют, что и
социалисты существовали искони и всегда будут существовать,
причем, конечно, никогда им не удастся достигнуть своей цели.
А в доказательство этого стараются приводить ряд социалистов
древности, начиная с Ликурга и Пифагора и кончая Платоном,
Гракхами, Каталиной и Христом с его аиостолами и учениками.
Нам и в голову не приходит отрицать, что с развитием товарного производства уже в древности появился класс неимущих
свободных граждаи, которых римляне называли пролетариями.

В связи с этим явлением тогда же обнаружились стремления
к уничтожению или смягчению тех или иных социальных несправедливостей. Однако, древний пролетариат в значительной степени
отличается от современного. Об этом было1 говорено ужо так
много, что разбирать здесь этот вопрос детально нам кажется совершенно излишним. Достаточно будет указать на то, что древний
и современный пролетарий относятся друг к другу так, как жалкий бродяга, ведущий паразитический образ жизни, к рабочему,
являющемуся необходимым условием существования какой бы то
ни было культуры.
И вот, подобно тому, как различается от современного древний
пролетариат, так же точно и так-называемый древний „социализм" вовсе не похож на нынешний. Установить все оттенки
этих различий мимоходом нельзя—это потребовало бы отдельного
специального труда, обнимающего вею древнюю историю, так как,
ведь, различные древние „социалистические" попытки, кажущиеся
при поверхностном рассмотрении проявлениями того же принципа,
в действительности были вызваны самыми разнообразными причинами и выражали собою подчас самые разноречивые тенденции.
Таким образом, нередко иному историку кажется, будто в Риме
при Юлии Цезаре или в Афинах при Демосфене он может найти
пролетариат, ничем не отличающийся от такового времен Наполеона III или берлинских баррикад 1848 г. На самом же деле,
однако, пролетариат даже за сравнительно небольшой промежуток
времени своего действительного существования, именно за 4 0 0 лет,
никогда не оставался тождественным, — напротив того, он все
время подвергался сильнейшим изменениям соответственно экономическому развитию данной эпохи. Пролетариат 1848 года уже
существенно разнится от современного, а тем более, значит, от
того, который жил и действовал во времена „Утопии". Капитал
находился тогда только лишь в начале своей экономической революции; феодализм оказывал еще мощное влияние на хозяйственную жизнь народных масс. Новые идеи, развившиеся вслед,
ствие изменившихся классовых интересов, должны были еще облекаться в формы отживавшего феодального кругозора, а этот,
в свою очередь, продолжал лелеять свои традиционные иллюзии,
хотя ночва для них давно уже была потрясена в самых своих
основах.

Своеобразному характеру этой эпохи, само собою разумеется,
должен был соответствовать и тогдашний социализм. Мор был
сыном своего века; он не мог высвободиться из его тесных рамок;
однако, гениальность его, проницательность и, пожалуй, даже
отчасти инстинкт ясно сказываются в том, что он сумел уже в
современном ому обществе заметить те проблемы, зародыши которых оно в то время только лишь начинало вынашивать.
Основы его социализма в общем не отличаются от современных, однако, они опутаны таким количеством отжившего, что
изолировать и выделить их из всего исторически отслужившего
свою роль представляется задачею далеко не легкою. Правда,
но своему направлению социализм Мора нигде и никогда не становится реакционным; он далек был от склонности многих „социальных реформаторов" X I X века видеть саасѳние мира в восстановлении феодального режима. Однако, для решения встречавшихся
ему на путп вопросов он нередко располагал только теми средствами, какие рекомендовал в то время феодальный строй. И вот,
в э т и х - т о случаях ему зачастую приходилось изворачиваться
вкривь и вкось, чтобы приноровить эти феодальные средства к
своим целям.
Кто без дальнейших околичностей примется за изучение коммунистической теории Т . Мора, тому многие из его положений
могут показаться дикими, нелепыми и произвольными, между тем
как на самом деле положения эти зиждутся на основательном
и продуманном изучении нужд и потребностей современной Мору
эпохи.
Как и вообще всякий социалист, так же точно и Мор может
быть понят только лишь в том случае, если стать на точку зрения современной ему эпохи. Между тем, именно эту эпоху значительно труднее понять, чем век любого последующего социалиста, так как она сильно разнится от современной нам. Чтобы
разобраться в ней, необходимо познакомиться не только с начальными стадиями развития к а п и т а л и з м а — н а д о узнать также
последнюю пору жизни ф е о д а л и з м а и прежде всего детально
постичь ту громадную роль, которая в это время доставалась на
долю, с одной стороны, ц е р к в и , е д р у г о й — м и р о в о й
торг о в л е . Мор точно также подпал под сильное влияние того и
другого, и нам пришлось бы переливать из пустого в порожнее,
если бы мы поддалась хоть на минуту искушению набросать

характеристику личности и творений первого социалиста, не
обрисовав предварительно, хотя бы даже в самых общих чертах,
то историческое положение, продуктом которого он является.
Выяснению э т и х - т о исторических соотношений и будет посвящен первый отдел этой книги.

ГЛАВА

ПЕРВАЯ.

В о з н и к н о в е н и е капитализма и с о в р е м е н н о г о
г о с у д а р с т в е н н о г о строя.
1. Феодализм.
„Науки процветают, умы пробуждаются — любо жить в такое
время"—так восклицал Гуттен о своей эпохе. И он был совершенно прав. Для такой боевой натуры, какой был Гуттен, приятно
было работать в ту пору, когда смело разрушались устарелые
традиции и унаследованные предрассудки, когда медленное движение общества по пути к прогрессу было уложено в надлежащее
русло, когда умственный горизонт европейского общества бесконечно расширился, когда создавались новые классы, новые идеи
и новые арены для умственных схваток.
Будучи „рыцарем ума", Гутген имел полное основание радоваться своему веку. Как член рыцарского сословия, он должен
был бы относиться к нему с гораздо меньшей приязнью. В то
время его сословие, несомненно, терпело поражение: он должен
был разделять его судьбу. Рыцарскому сословию представлялся
тогда лишь выбор между обнищанием или продажею себя в службу
князьям, лишая себя почвы под ногами.
Характерной, отличительной особенностью XVI века является
смертельная борьба между феодализмом и нарождающимся капитализмом. Эгот век носит на себе отпечаток обоих способов производства, он представляет из себя как бы диковинное сочетание
и того и другого.
Основою феодализма являлось к р е с т ь я н с к о е и р е м е с л е н н о е производство в п р е д е л а х о д н о й о б щ и н ы (Markgenossenschaft.).
Одна деревня или несколько обыкновенно составляли одну общину, владевшую сообща лесом, выгоном и водою, первоначально

также и полями. В пределах одной такой общины совершалось
все средневековое производство. Общее земледелие, а также поля
и сады, перешедшие в частные руки, доставляли ж и з н е н н ы е
п р и п а с ы , какие только были нужны, именно хлеб, скот, дичь
и рыбу, а также и с ы р ы е п р о д у к т ы , которые перерабатывались или в самой патриархальной семье, или же деревенскими
ремесленниками. Общественная и частная деятельность сводилась к
доставлению необходимых продуктов для с о б с т в е н н о г » п о т р е б л е н и я самого производителя или его семьи, или общины, или же,
наконец, в некоторых случаях, и самого феодального владетеля.
Община являлась, таким образом, экономическим самодовлеющим организмом, который не имел почти никаких экономических
связей с внешним миром.
Результатом подобного рода условий являлась чрезвычайная
исключительность. Кто не был общинником, считался ч у ж и м ,
бесправным или неполноправным, даже если он и навсегда селился
в общине; это продолжалось до тех пор, пока он не приобретал
себе недвижимой собственности. Весь внешний, находящийся вне
общины мир считался „заграницей".
Таким образом, у общинников, с одной стороны, появлялась
аристократическая заносчивость в отношениях к пришельцам
извне, которые не были в состоянии приобрести недвижимую собственность, G другой—крайне узкий, чисто местный патриотизм,
политика своего погоста или округа, которая во многих уединенных или экономически отсталых местностях порою сказывается
еще и поныне. На этих-то началах зиждятся п а р т и к у л я р и з м
и с о с л о в н а я р а з о б щ е н н о с т ь , составлявшие отличительный
характерный признак средних веков.
Хозяйственная (экономическая) связь феодального государства
при таких условиях могла быть только очень непрочной. Государства так же быстро распадались, как и создавались вновь. Даже
сам национальный я з ы к не мог быть сильным связующим звеном,
так как экономическая исключительность обіцин благоприятствовала сохранению и далее развитию м е с т н ы х н а р е ч и й .
Единственной сильной организацией, Стоявшей над общинами,
была вселенская католическая ц е р к о в ь с ее всеобщим латинским языком и повсеместным землевладением. Она-то одна и
связывала всю массу маленьких самодовлеющих производительных ячеек Запада.

Власть главы государства, к о р о л я , была настолько жѳ незначительна, насколько связь государственных частей между собою,
как мы уже видели, не отличалась прочностью. Из самого государства король мог черпать только ничтожную долю могущества,
главный же источник власти для правителя, как и для всякой
другой общественной силы того времени, заключался тогда в
з е м л е в л а д е н и и . Чем больше князь имел земли, чем больше
крбстьям в общине и чем больше общин в своей зависимости,, тем
большими средствами он мор располагать; он мог себе тогда
строить замок обширнее и неприступнее, мог держать при своем
дворе больше ремесленников и художников, которые изготовляли
ему платье, предметы обихода, оружие и украшения. Его вооруженная свита росла в той же мере, как и его гостеприимство, при
помощи которого да еще путем раздачи земли и людей он мог
привязать к себе большее число вассалов.
Король бывал обыкновенно самым богатым и, следовательно?
наиболее могущественным землевладельцем страны. Однако, власть
его не была так непомерна, чтобы другие крупные землевладельцы
обязаны были беспрекословно повиноваться ему. Вступая между
собою в союзы, они легко могли образовать коалиции более сильные, чем король, да и порознь наиболее богатые из них не могли
считаться ничтожными соперниками. Король должен был довольствоваться ролью первого среди равных. Его положение становилось тем печальнее, чем сильнее развивался феодализм, чем могущественнее становились отдельные феодалы, подчинявшие себе
свободных крестьян, чем больше, стало быть, уменьшалось королевское войско, и король становился в зависимость от рыцарского
ополчения. Лишь тогда королевская да и вообще княжеская
власть начала оправляться от своего подчиненного положения,
когда г о р о д а окрепли настолько, что могли протянуть ей руку
помощи.
2.

Города.

Подобно сельскому, и городовое положение в средние века возникло из общинного '). Поводом к возникновению городов послужила т о р г о в л я , главным образом, с Италией. Торговля эта не
1) Сравн. G. Z. v. Maurer— „Geschichte der Städtoverfassung in Deutschland",
4 тома, Эрлавгѳн, 1869—71 г.

прекращалась совершенно даже во времена страшного разорения,
последовавшего за падением Западной Римской империи. Положим,
крестьяне в этой торговле почти вовсе не нуждались. Ойи сами
производили все, что им было нужно. Зато владетельные князья,
высшее дворянство и духовенство постоянно требовали предметов
роскоши. Их доморощенные ремесленники могли удовлетворить
подобного рода требованиям только в самой ничтожной мере.
Они не умели изготовлять тонких тканей, украшений и т. Д.,
но крайней мере, не могли их делать так красиво, как это делали в Италии. Немецкие князья добывали себе отчасти эти пред-'
меты роскоши при своих походах на Рим; однако, на-ряду с
этим возникала и правильная торговля, которая стала особенно
сильно развиваться в Германии в X веке, когда на Гарце были
открыты серебряные рудники *).
При дворах светских и духовных владетелей, а также на
известных узловых пунктах, как, напр., в местах выхода швейцарских горных проходов к судоходным Рейну и Дунаю, вскоре
образовались скопления товаров. То же самое можно сказать
также и об укрепленных гаванях внутри страны, каковы Париж
н Лондон, вполне доступных, впрочем, еще тогдашним мелкосидевшим в воде морским судам. В настоящее время они представлялись бы жалкими складами, тогда же, напротив, они возбуждали жадность окрестных жителей, а также иноземных грабителей, норманнов, венгров и т. п. Эти места необходимо было
укрепить. Таким-то образом из деревни возник город.
Однако, еще долго после того, как город окружился стеною,
земледелие и самодовлеющее производство, удовлетворявшие собственному потреблению, составляли главное занятие жителей
укрепленного пункта. Торговля была еще слишком незначительна
для того, чтобы оказывать на занятие горожан особое влияние.
Да и сами они оставались все еще такими же узкими, исключительно местными патриотами, как и деревенское население.
Однако, на ряду с древними привилегированными сословиями
среди общинников вскоре возникла новая сила, именно р е м е с л е н н и к о в , которая организовалась, по примеру общин, в свои
специальные союзы, в ц ѳ х и.
') Рудники в Госларе начали разрабатываться" с 950 года. О влиянии их
на средневековую торговлю сравни Anderson „An historical and chronological
deduction of the origine of commerce", London, 1787. I. 9 3 .

Ремесло первоначально не было товаропроизводством. Ремесленник находился в известном подчинении у общины или в качество
крепостного у феодального владетеля. Он производил для потребностей общины или двора, к которому он принадлежал, но не
для продажи. В городах, понятно, постоянно было Много таких
дворовых ремесленников, особенно если там жил князь или духовная особа. Другие ремесленники были привлечены в города в
то время, когда торговля уже развилась достаточно, и для сбыта
изделий в городах открылись р ы н к и . Ремесленнику не нужно
уже было работать на хозяина—он мог сделаться с в о б о д н ы м
п р о и з в о д и т е л е м . Крепостные ремесленники, жившие в городах, старались свергнуть свои обязательства; деревенские их
собратья бежали в города, когда только им это удавалось сделать, и если города обладали достаточною силою, чтобы суметь
защищать их. Таким образом, городское ремесленное сословие
становилось многочисленнее и сильнее, но вместе с тем оно оставалось по большой части изолированным от общины и от управления делами города. Эта роль осталась за потомками первых
общинников, которые из крестьян превратились в гордых патрициев. Между городской знатью и цехами возникла, таким образом,
классовая борьба, которая в большинстве случаев оканчивалась
полным поражением первой. Иа-ряду с этим происходила также
борьба за независимость между городом и феодальным владельцем, и эта борьба также обыкновенно кончалась в пользу
города.
В своей борьбе с земельной аристократией ремесленное сословие до известной степени было солидарно с крестьянами, стремившимися облегчить свои феодальные тяготы. Нередко оба класс а шли рука-об-руку. В мелкой буржуазии развился, таким образом, демократический, республиканский дух, хотя црежняя общинная исключительность все еще не была совершенно уничтожена—она только расширила свои рамки, она заключила в них
и цех, и ц е р к о в н ы й приход.
Конечно, ремесленное товаропроизводство разрушило исключительность городских общинников: ремесленники, ведь, работали не
только для города,—они распространяли свои товары иногда далеко
за его пределы. Впрочем, изделия их менее находили сбыта среди
крестьян, продолжавших все потребное им приготовлять себе сами,
они отправлялись чаще их эксплоататору, феодальному князю,
Карл К а у т с к и й . Т о м а с Мор и его Утопия.

•

2

лишившемуся теперь своих дворовых ремесленников. С своей стороны, ремесленники получали жизненные продукты и сырой

ма-

териал из деревни. Начался хозяйственный обмен, а также и известный антагонизм между городом и деревней; Иа-ряду
ской общиной все больше выступал в качестве
ческой единицы город с большим

или

второй

меньшим

с

сель-

экономи-

участком

при-

надлежащей ему земли. Однако, г о р о д а п о п р е ж н е м у

оста-

вались

более

разобщенными,

несмотря на временные

или

продолжительные союзы, заключавшиеся между ними для

дости-

жения общих целей. Единство государства нисколько не выигрывало от этого,—напротив, оно скорее больше нарушалось, так к а к
богатые и гордые городские республики добивались
висимости, которая

для

немыслима. Иа-ряду

сельских

общин

была

бы

такой

неза-

совершенно

с крупными феодалами они также

являлись

причиною, препятствовавшей государственному объединению.
Могущество государя в его борьбе с дворянством

значительно

увеличилось, благодаря помощи городов. Однако, вскоре государи
могли иметь повод опасаться, что прежний союзник окончательно
уничтожит

и

их самих. Впрочем, эта тенденция

довольно слабой степени, так к а к
развилась

новая

государственного
щество

сила,

которая

в

недрах

сделала

торгового

капитала,

отдельных

их

абсолютизма, — это было

проявлялась

оплотом

городов
крепкого

революционное

появившегося

в

вследствие

могуми-

ровой торговли.

торговли.

Морская торговля с Востоком, в

особенности

полем и Египтом, развилась в средневековой
нижней

Италии,

в

с

Константино-

Европе

сначала

в

Амальфи, где греки и сарацины вступили на

первых порах во враждебные отношения с туземцами, а затем

в

торговые. Как ни глубоко пал Восток, он, все-таки, в искусствах
и технических

знаниях

бесконечно

древние

превосходил

отрасли

Запад. Там

не

только

сохранились

промышленности,

но н а -

ряду с

ними возникли и новые, к а к , напр., производство

и об-

работка шелка в Греции. Кроме того,
ведывавших ислам, привело

движение

высококультурные

народов,
страны

испо-

дальнего

востока, Индию и Китай, в более тесную связь с Египтом и

бе-

реговыми странами Средиземного моря, чем это было во времена
римского владычества.
Потому-то великие сокровища, привозимые купцами из Амальфи,
представлялись

европейским

варварам

какими-то

невероятными кладами. Жадность обладать

ими,

фееричными,

приобрести

их

скоро охватила все господствующие классы населения Европы. О н а
много способствовала тем походам на Восток
и завоевания, которые известны под именем

с

целью

грабежа

крестовых,

но

она

же пробудила в городах, занимавших благоприятное географическое положение, стремление принять участие в выгодной торговле.
Со временем возникло стремление перенять производство ввози-

торговля

между

Италией

и

мых товаров, именно тканей. Уже в Х П столетии
германским

севером никогда вполне не прекращалась даже и после

падения

римского владычества. Благодаря ей основались города. Но пока
торговля эта оставалась преимущественно мелкой, она не могла прид а т ь им своеобразного характера. Вначале в городах преобладало
н характер их жизни

мировой

Прежде всего это имело место в северной Италии.

3. Мировая торговля и абсолютизм.
К а к мы уже знаем,

условий, сделались центральными пунктами морской торговли, т.-е.

все

еще определяло

сельское

хозяйство,

позднее его вытеснило цеховое ремесло.
В о многих городах последнее имело место вплоть до X I X

сто-

летия, в других—оно остается таковым й по сей день. Но целый
ряд городов развился в к р у п н ы е ц е н т р ы и проложил, таким
образом, путь новому социальному порядку. Это те города, которые,
вследствие особо благоприятных исторических

и

географических

в Палермо шелковые ткацкие

мастерские,

в

мы

встречаем

которых

работали

греческие военнопленные. В XIV* столетии т а к и е мастерские стали
устраивать и в северно-итальянских городах.
Там, где удалось перенять производство, купцы вскоре находили
более выгодным ввозить сырье и обрабатывать

его

наемных рабочих — в

когда

свободные

том,

конечно,

случае,

дома

находились

рабочие, т.-ѳ. рабочие, не связанные ни

обязательствами, ни барщиной и не обладавшие

руками

цеховыми

средствами

про-

изводства, чтобы использовать свою свободу для себя и работать
на себя, но принужденные продавать свою рабочую силу.
Т а к возникли во многих местах зачатки мануфактуры, а вместе
с тем и о с н о в ы
водства.

капиталистического

способа

произ-

В о времена Мора, в начале X V I столетия, эги зачатки были,
однако, еще очень ничтожными. Промышленность находится преимущественно еще в руках цеховых ремесленников. Капитал является еще, главным образом, в форме т о р г о в о г о к а п и т а л а .
Но и в этой уже форме он оказывал разлагающее влияние на
феодальный способ производства. Чем более развивался товарный
обмен, том большею силою становилась д е н ь г и . Деньги были
товаром, который всякий брал, и в котором всякий нуждался; за
деньги можно было приобрести все, что давал феодальный способ
производства: личвые услуги, дом и двор, пищу и питье, но также
и множество предметов, которых нельзя было приготовить домашним способом, предметов, обладание которыми становилось все
большею потребностью, и которых
нельзя было приобрести
иначе как за д е н ь г и . Классы, добывающие деньги, производящие товары или торгующие товарами, приобретали все большее значение. Цехового мастера, достигающего только умеренного благосостояния, вследствие ограниченного законом числа
подмастерьев, вскоре обгоняет купец со своей безмерной жаждой
прибыли, с капиталом, способным к безграничному росту, и —
что для него было особенно приятно — с огромной торговой
прибылью.
Торговый капитал—революционная экономическая сила X I V , X V
и X V I столетий. С ним явилась новая жизнь в обществе, и пробудилось новое мировоззрение.
В средние века мы встречаемся с ограниченным партикуляризмом и с мелко-буржуазными интересами, с одной стороны, с
другой—с космополитизмом, охватывавшим весь западный христианский мир. Чувство национальности, напротив того, было развито очень слабо.
Купец но может ограничиться столь малой ареной деятельности, как крестьянин или ремесленник; для него, по возможности,
должен быть открыт весь мир; он стремится все дальше, старается открывать в с е новые рынки. В противоположность цеховому
мастеру, который часто за всю свою жизнь не покидал черты
родного города,-купец неутомимо стремится в неведомые страны.
Он переступает за пределы Европы и начинает век географических открытий, венчающийся открытиом Америки и морского пути
в Индию. Впрочем, строго говоря, этот век открытий продолжается еще и теперь. И в настоящее время купец, а не ученый ис-

следователь, является инициатором большинства
диций с целью открытий ').

научных

экспе-

IIa место прежнего прикрепления к земле торговля ввела космополитизм, который процветал везде, где можно было что-нибудь
заработать. Вместе с тем она заменила универсальность церкви
национализмом.
Мировая торговля расширила кругозор
западных народов далеко за пределы господства католицизма
и в то же время сузила его областью собственной национальности.
Это звучит парадоксально, но, тем не менее, легко поддается
объяснению. Хозяйственные интересы мелких самодовлеющих общин в средние века мало сталкивались между собою. Внутри общины существовали, разумеется, противоречия, но внешний мир
был для них безразличен до т е х пор, пока он оставлял их в покое. Для крупного же купца, напротив того, во безразлично,
какую роль играет за границей община, к которой он принадлежит. Торговая прибыль получается оттого, что покупают как
можно дешевле и продают как можно дороже. Прибыль много
зависит от того, в каком соотношении находятся силы покупателя
и продавца. Конечно, выгоднее всего брать товары у товаровладельца без всякого вознаграждения. В действительности торговля
вначале очень часто была тождественна с морским разбоем. Это
доказывают нам не только стихи Гомера. Мы увидим еще в 3 главе, как и в Англии X V I столетия „морской разбой является из-

Ч Лучше всего это доказывается Каспийской экспедицией 1904 г., устроенной
и обставленной вполне научно, но состоявшейся по почину и на средства
рыбопромышленников, заинтересованных в том, чтобы правительство оказало
им известные льготы. Так как правительство отказалоеь удовлетворить их
ходатайство, не имея научного материала для решения спорного вопроса, то
промышленники и собрали между собою деньги для экспедиции. '

Прим. переводчика.
Венецианец Марко Поло уже в XIII столетии добрался до Китая. Десять
лет после Марко Поло смелые генуэзцы уже пробовали проехать в Индию
морем, вокруг Африки. Предприятие это удалось, впрочем, только два столетия спустя. (Ср. Sophus Rage, Geschichte des Zeitalters der Entdeckungen.
Berlin, 1881, стр. 23). Еще бі лыпее значение имело для экономического развития открытие прямого морского сообщения из Италии в Англию и Голландию, чего достигли к концу XIII столетия генуэзцы и венециаипы. Это обстоятельство необыкновенно способствовало развитию в этих странах капитализма.
*

любленной формой" первоначального накопления капитала и пользуется поэтому г о с у д а р с т в е н н о й п о д д е р ж к о й г ).
Но вместе с торговлей возникает и конкуренция как среди покупателей, так и среди продавцов. На внешнем рынке эти противоречия становятся национальными противоречиями. Например,
противоположность интересов между генуэзским покупателем и
греческим продавцом в Константинополе приводит к национальному антагонизму; с другой стороны, противоречие интересов между
генуэзскими и венецианскими купцами на том же самом рынке
точно также оканчивается национальным антагонизмом. Чем могущественнее была Генуя сравнительно с Венецией или Грецией,
тем больших торговых привилегий могла она ожидать в Константинополе. Чем больше и могущественнее отечество, нация, тем
больше и прибыль. Еще и теперь шовинизм нигде так не велик,
к 1 к у купцов, торгующих за границей, и еще теперь считается, что
затронута „честь нации", если нашему „национальному" купцу за
границей мешают бессовестно обирать тамошнее население.
Благодаря развитию мировой торговли, возник могущественный
экономический интерес, укрепивший и упрочивший целость государства, но в то же время он способствовал отделению их друг
от друга, а вместе с тем, и распадению христианского мира на
многие, резко обособленные друг от друга нации.
После того, как возникла мировая торговля, и внутренняя торговля также

сильно

способствовала

укреплению

национальных

государств.
Торговля естественно стремится сконцентрироваться в некоторых складочных местах, узловых пунктах, где сходятся пути
больших областей. Там собираются заграничные товары, чтобы из
этого центрального пункта разойтись по всей стране по целой
сети путей. В этом же узловом пункте собираются товары из самой страны; отсюда они отправляются за границу. В с я область,
над которой господствует такой складочный пункт, становится
хозяйственным организмом, связь которого тем теснее, зависимссть
которого от центрального пункта тем крепче, чем более развито
товарное производство и чем более вытесняется производство для
собственного потребления.
«) (По оттого ли русское СЛОВО „гость" [напр., гость новгородский] звучит
сходно с латинским hostis=Bpar?).

Из всех окружающих мест люди стекаются к этому центральному пункту: одни, чтобы здесь поселиться, другие, чтобы,
устроив дела, снова вернуться домой. Центральный пункт растет,
становится большим городом, в котором концентрируется не только
хозяйственная, но также н духовная жизнь страны, находящаяся
от нее в зависимости. Языком города становится язык купцов н
ученых. ОЙ вытесняет латинский и становится литературным языком.
В то же время язык этот вытесняет крестьянские наречия. Таким
образом возникает н а ц и о н а л ь н ы й я з ы к .
Государственное управление приспособляется к экономической
организации. Оно централизуется, политическая центральная власть
сосредоточивается в центре хозяйственной жизни, и этот центр
становится главным городом в стране, над которой он властвует
не только экономически, но и политически.
Таким образом, экономическое развитие создало современное
г о с у д а р с т в о , национальное государство с своеобразным языком, с централизованным управлением и с главным городом.
Этот процесс развития далеко еще не закончен и теперь; он
многократно приостанавливался, но его направление ясно определилось в Западной Европе уже к концу X V и к началу X V I столетия и тем яснее, можѳт-быть, именно потому, что феодализм
тогда еще сильно влиял на экономическую жизнь и, благодаря
традиции, еще в большей мере на формы духовной жизни. То,
что несколько поколений спустя было понятно само собой, тогда
должно было еще доказать свое „право на существование", а
также убедить всех в устарелости старых форм. Новое экономическое, политическое и духовное направление должно было проложить себе путь, оно должно было выступить полемически, и
потому-то оно именно в эту эпоху гораздо яснее могло указать
свою роль, чем в следующем столетии.
Замечательно, что именно это направление вообще было полезно
королевской власти или лучше—власти земельного собственника
везде, где она только сохранила остаток своей силы. Естественно,
что новая политическая централизованная власть кристаллизовалась вокруг особы землевладельца, что он стал во главе централизованнаго управления и армии. Его интересы и интересы торговли совпадали. Она нуждалась в надежном полководце и в
сильной армии, которая, сообразно характеру той экономической
силы, интересам которой она служила, нанималась за д е н ь г и —

Тогда казалось, а в большинстве случаев и действительно было
наемное войеко противопоставлялось свите и'дружине феоаального собственника. Торговля нуждалась в армии для защиты своих
интересов, как внешних, так и внутренних: для поражения конкурирующих наций, для завоевания рынков, для устранения границ между мелкими общинами внутри государства, которые препятствовали свободной торговле;, для содержания полиции против
крупных и мелких феодалов, дерзко отрицавших и притом не теоретически только, право собственности, провозглашенное торговлей.
С развитием международного обмена увеличились и поводы к
столкновениям между различными нациями. Все чаще и горячее
ведутся войны из-за торговых недоразумений. А, между тем, всякая война усиливала власть владетельного князя и делала ее все
более абсолютной.
Там, где не было законной, т.-е. наследственной, династии,
которая могла бы воспользоваться подобным положением вещей,
там создавался абсолютизм вождей наемных ополчений, в котором так нуждались государства. Это мы наблюдаем в различных
республиках северной Италии.
Однако, новое государство нуждалось в князе не. только как в
верховном полководце: оно нуждалось также и в человеке, который мог бы стоять во главе государственного управления. Феодальный раздробленный механизм управления приходил в упадок,
новый же, централизованный, бюрократический только еще зарождался. Политический цептрализм был экономической необходимостью для »товарного производства с развитой торговлей на
пороге капиталистического способа производства; он усиливал
экономическую централизацию и обратно обусловливался и ускорялся последней. Централизм этот нуждался вначале в л и ч н о м
в о ж д е , который был бы достаточно силен, чтобы удержать
единство управления против тянувших в разпые стороны элементов, именно дворянства. Этой властью обладал только вождь
армии. Соединение всох орудий власти военного и административного аппаратов в о д н и х руках, другими словами, княжеский
абсолютизм, был э к о н о м и ч е с к о й н е о б х о д и м о с т ь ю в век
реформации и еще много позднее. Мы должны особенно подчеркнуть это обстоятельство, так как иначе многие поступки и сочинения Мора покажутся нам совершенно непонятными, и если
мы упустим из вида этот пункт, то с новейшей точки зрения мы
можем признать их даже противоречивыми.

немыслимым предпринять что-нибудь в государстве без ведома и
тем более против воли

князя. Все, что

совершалось в государ-

стве, должно было получить его санкцию.
Чем сильнее был в государстве абсолютизм, тем более приносил он пользы капиталу, в то время больше всего торговле и
финансовой аристократии. Интересы капитала не только до известной степени совпадали с интересами королевской власти, по
последняя становилась все более и более зависимои от первого.
' Но мере того, как развилась мировая торговля, могущество
короля все менее и менее находило опоры в з е м е л ь н о й с обс т в ѳ н и о с т и . Основой этого могущества начали становиться
деньги. Значение короля опиралось на армию и двор. То и другое стоило много и очень много денег. Феодальный способ ведения войны заменился новым, более сложным, которому далп начало богатые города. Они не только заменили нестройное рыцарское
войско строго дисциплинированной пехотой, они воспользовались
успехами техники и создали артиллерию, столь опасную для
рыцарства.
гг
Таким образом, и самая война стала зависеть от д е н е г . Только
тот мог позволить себе роскошь войны, у кого было достаточно
денег, чтобы нанять пехоту и стрелков и собрать большие склады
оружия.
Нельзя при этом упускать из виду также и дороговизны с о д е р ж а н и я д в о р а . Интересы торговли, с одной стороны, и кор о л я - с другой, требовали, чтобы упорство феодального дворянства было сломлено; однако, они не стремились к его уничтожению, но 'только требовали, чтобы оно приспособлялось к новым
условиям. Дворянство должно было оставить свои замки, распустить многочисленнную свиту, бесполезную и даже опасную для
короля и торговли.

'

Дворянин должен был поступить ко двору князя, быть под его
присмотром, на его службе; вместо того, чтобы употреблять свои
доходы на содержание собственного войска, он принужден был
расточать их в роскоши при дворе, употреблять их на покупку
именно тех товаров, на продаже которых покоилась мировая
торговля, т.-е. прибыль к у п ц а 1 ) .
1) В английском парламентском акте 1512 года, регулировавшем обложение пошлиной золотых н серебряных тканей, бархата, парчи, атласа, тафты

Придворная роскошь дворянства была одинаково, таким образом, полезна как торговле, так и королевской власти; она увеличивала прибыль купцов и разоряла дворянство, делала его зависимым от денежных подачек короля и от кредита купца и заставляла его служить обоим.
Купечество и король всеми возможными средствами способствовали тогда распространению роскоши, прежде всего, собственным
примером. Дворянство всеми возможными способами привлекалось из
замков ко двору, при случае даже и силой; по возможности же
этого достигали посредством разных почестей и приманок, напр.,
утонченным великолепием придворной жизни, сильно отличавшейся
от суровой жизни в замке.
Но если, с одной стороны, король своим примером принуждал
дворян к роскоши, то, с другой—дворяне принуждали к тому же
и короля.
В начале X V I столетия нельзя было вкладывать свое состояние
в государственные бумаги или акции, как это делается теперь.
Праздные богачи, не желавшие быть купцами, арендаторами или
мануфактуристами, именно прежде всего высшее дворянство, охотно
вкладывали поэтому накопленные богатства в благородные металлы
и драгоценные камни—предметы, которые всегда сохраняли свою
ценность и везде находили покупателя. Но не сохранять же им
было эти сокровища в ящиках. Золото и драгоценные камни были
тогда признаком могущества, как раньше многочисленная свита.
И ©той силой не только хотели обладать, ее старались выставлять на показ; в те времена это было лучшим средством приобрести влияние, склонить одних к почтению и подчинению, других к обходительности и вежливости. Подобно тому, как в средние века землевладельцы употребляли свои доходы на содержание
многочисленной свиты, так теперь они тратили их на приобретение драгоценностей; и также, как раньше в праздничные дни
они выезжали, окруженные целой свитой, чтобы произвести известное впечатление, так теперь они появлялись нагруженными
драгоценностями.
Некоторые, желая блеснуть, нередко выставляли на показ богатства, взятые на прокат.
и всяких других шелковых и золоченых тканей, упоминается, между прочим,
о том, что нередко на одном корабле привозится в Англию таких материй
3 4000 штук. <3. L. Crailt. The history of' Britisch commerce. I. 217.

Король не мог отставать от своих придворных,—он должен был
доказать преимущество своей власти также и преимуществом
своего блеска* Дворянство и королевская власть, таким образом,
поощряли друг друга к все большей роскоши.
Поэтому-то, начиная с X V столетия, пышный двор становится
потребностью правительства, без которой никак не мог ни один
князь обойтись. С этого времени появляется бешеная роскошь,
поглощавшая бесконечные суммы.
Между тем, доходы с феодальной земельной собственности короля далеко не успевали возрастать соразмерно всем этим расходам. Короли начали повышать денежные подати, но большую
часть дохода он рассчитывали получать с богатых городов, которые в то время не позволяли с собой шугать. Короли старались,
поэтому, обеспечить еебс их согласие на нодати, которые они на них
же и налагали: городам, как третьему сословию, предлагали посылать
депутатов, чтобы наравне с двумя другими сословиями, дворянством и духовенством, распределить вместе с королем сумму налагаемых податей. Там, где города имели достаточную силу, они
соглашаіись на такие подати только под известными условиями;
в Англии таким образом развилась, благодаря особо благоприятным обстоятельствам—именно вследствие объединения мелких земельных собственников с буржуазией — законодательная сила
парламента.
Однако, этих добровольных денежных жертв очень редко хватало
для того, чтобы заполнить в казне короля все недохватки,
являвшиеся результатом вечных войн и безмерного придворного
расточительства. Большинство королей было в вечном денежном
затруднении, несмотря на то, что подати страшным образом угнетали народ. Из этих денежных затруднений королей охотно вызволяли богатые торговцы и банкиры, конечно, не даром, но в
большинстве случаев под залог части государственного дохода.
Отсюда пошли г о с у д а р с т в е н н ы е д о л г и, государство и его
правительство стали слугами капитала, они должны были служить
его интеросам ').
t) „Величайшей ошибкой явдяетея мнение, будто Вильгельм Ш впервые
ввод в Англии порядок покрытия государственных нужд займами. Еще весьма
задолго до него всякое английское правительство имело привычку делать
д о л г и . Непривычку честно платить по ним ввела буржуазная революция".
(Маколей, Ист. Англии, т. 1, стр. 211, нем. исрев.).

Власть абсолютизма усилилась в ущерб н а р о д у . Она возрастала против крестьян и ремесленников, против дворян и духовенства. t IIo при посредстве абсолютизма приобрели значение
взгляды и интересы торговцев, банкиров и земельных спекулянтов.
Распространенное мнение, будто монарх необходим и неизбежен, и что дело только в том, чтобы сделать его слугой интересов буржуазии,—этот взгляд в существенном и до сих вор еще
держится в буржуазии. Борьба X V I I I столетия, закончившаяся
великой революцией, сводилась, главным образом, к тому, является
ли королевская власть орудием дворянства и духовенства или же
третьего сословия. Хотя идеологи буржуазии и были знакомы с
крестьянскими и аристократическими республиками, но едва ли
кому-нибудь из них представлялась возможною
буржуазная
р е с п у б л и к а . Философы эпохи „Возрождения и просвещения "
группировались вокруг „просвещенного", т. е. действующего в
их смысле, деспотизма. Только в силу обстоятельств у французов появилась буржуазная республика; последняя, королевство
без короля, только тогда стала совместима с буржуазными условиями, когда механизм централизованной армии и бюрократии был
вполне устроен и пошел полным ходом.

ГЛАВА

Земельная
1.

ВТОРАЯ.

собственность.

Н е д о с т а т о к земли в ф е о д а л ь н у ю
эпоху.

и

капиталистическую

Товарное производство и товарная торговля не только образовали новые классы е новыми интересами и новыми взглядами. Они
соответственно изменили также и те классы, которые существовали
еще и раньше. Новые потребности, вызванные ими, перешли из
городов в деревню и вызвали там так же, как и здесь, потребность и жажду золота и серебра,—товаров, за которые все можно
было купить. Вместе с тем возросла и необходимость приспособить феодализм к новым условиям производства, сделать из земельной собственности источник д о б ы в а н и я д е н е г ; земледелие должно было перейти к т о в а р н о м у
производству;
земледелец мог продолжать производить для собственного потребления, но он должен был, кроме того, представить избыток,
который мог быть вынесен на рынок в качестве товара.
Такой рынок представлял из себя город. Он нуждался не только
в питательных веществах, но и в сырье, притом в постоянно возрастающей степени; ему необходимы были не только зерно и
мясо, сыр и масло, но также и шерсть, лен, шкуры, дерево и т. д.
При таких обстоятельствах крестьянин до некоторой степени
сделался товаропроизводителем. Земледелие стало тогда и с т о ч н и к о м д о б ы в а н и я д е н е г , и там, где дело обстояло таким
образом, сам крестьянин был заинтересован в том, чтобы заменить личные услуги и натуральные повинности, которые он обязан был нести по отношению феодального собственника, д е н е ж н ы м и п о в и н н о с т я м и . При особо благоприятных обстоятельствах он мог даже вполне освободиться от ига феодализма.

Так же, как эти крестьяне, и сами феодальные владотели мечтали об изменении феодальных податей в денежные. Но это
изменение только при особо благоприятных обстоятельствах было
полезно крестьянину. Оно было ему вредно в тех случаях, когда
земледельческое товарное производство еще вѳ было достаточно
развито. Во всяком случае, для английских крестьян оно, конечно, служило средством для смягчения феодальных уз, для массы
крестьян в Германии денежные подати были бичем, приведшим
их в отчаяние и разорившим их, не принеся притом и феодалам
значительной прибыли.
Между тем, английские крестьяне недолго пользовались своим
благоприятным положением. Товарное производство сообщило самой земле характер товара и таким образом придало ей стоимость,
которая определялась не числом жителей, которых она прокармливала, но доставляемым ею избытком. Чем ничтожнее число
земледельцев по отношению к доходности и чем непритязательнее
жизнѳйныѳ требования последних, тем больше избыток, тем больше земельная стоимость.
Во всей Западной Европе мы, поэтому, видим в конце средних
веков и начале нового времени ,два своеобразных явления: возникает п о т р е б н о с т ь в з е м л е и именно в такой земле, которая
требует для своей обработки мало рук, как, напр., леса и пастбища. И одновременно с.этим замечается стремление по возможности у м е н ь ш и т ь з е м л е д е л ь ч е с к о е н а с е л е н и е ; этого
достигают частью таким образом, что заменяют культуры, требующие многих рук, другими, которые нуждаются в немногих
руках, частью посредством увеличения бремени труда отдельных
земледельцев таким, например, образом, что теперь двое людей
делают то, над чем прежде трудились трое, и третий становится,
следовательно, излишним.
И в феодальное время ощущался недостаток в земле, который
сказывался так же настоятельно, как и в новзйшеѳ время, но
его характер был совсем иной: старые феодалы жаждали земли
с крестьянами, новые нуждались только в земле, принадлежавшей
крестьянам.
Феодальное дворянство нуждалось не только в з е м л е , но в
з е м л е и л ю д я х . Чем гуще была заселена земля, тем больше
число платящих подати и дающих свой труд, тем больше военная свата, которую он мог содоржать. Стремление средневекового

дворянства состояло не в том, чтобы сгонять крестьян с земли,
а, напротив, в том, чтобы прикрепить их к земле и привлечь на
нее как можно больше новых поселенцев.
Иначе дело обстоит с новым дворянством.
Так как из крестьян нельзя было достаточно высосать денег,
то дворянство все более чувствовало себя вынужденным перейти
к товарному производству, затеять собственные земледельческие
промыслы. В Англии земли скоро перешли в руки капиталистических фермеров; при этом обнаружилась надобность в части
крестьянских эомель, но не в их обитателях. Дворянство было
всячески заинтересовано в том, чтобы согнать крестьян с земли.
К тому же, как упомянуто, луга и леса приобрели большую
стоимость. Феодалы начали теперь присваивать себе в частную
собственность общественные пастбища и леса и отказывать крестьянам в праве пользования ими.
От общинных же паетбищ зависело состояние крестьянского
скота. Скот опять же был для них полезен не только как поставщик молока, мяса и кожи, но прямо необходим в земледелии,
как рабочая сила и источник удобрения. Леса служили крестьянину для охоты, доставляли дрова, хворост, а также были хорошим пастбищем для свиней.
Таким образом, с потерей общественных лесов и пастбищ
крестьянин лишился важного подспорья в хозяйстве; в то же
время его угнетали, как уже упомянуто, денежные подати. Нет
ничего удивительного в том, что крестьяне разорялись один за
другим и изгонялись с насиженных мест и притом не „евреями",
а германским дворянством, исповедывавшвм христианскую религию.
Там, где экономический процесс не мог так быстро обездолить
крестьянина, как этого хотелось земельному собственнику, последний часто ускорял дело судебными процессами, ойираяеь на
незнакомое крестьянину римское право, которое теперь очень с
руки было землевладельцам; наконец, не гнушались и прямым физическим насилием, не стараясь даже найти для него никакого предлога.
Следствием этого процесса была массовая пролетаризация сельского населения. Пролетариат увеличился еще вследствие у н и ч т о ж е н и я м о н а с т ы р е й , о котором мы будем говорить в
другом месте, и р а с п у щ е н и я д р у ж и н .
До тех пор, пока для продуктов земледелия не было рынков,
землевладельцы могли только употреблять массу съестных припа-

сов, доставляемых их крепостными, и так как они, несмотря на
хорошие желудки, не могли п о т р е б и т ь всего, сира виться со
всем этим один, евіі приглашали на помощь других—друзей,
странствующих рыцарей и вооруженную дружину, которая находилась от них в зависимости, составляла их свиту и увеличивала
их значение и могущество *).
Всему этому пришел конец, когда земельным собственникам
представилась возможность п р о д а в а т ь излишек земледельческих продуктов, который они не могли потребить; при чем за это
они могли получать то, что при новых условиях давало больше
силы и могущества, чем свита, именно деньги. Одновременно
возрастало могущество владетельного князя, а вместе с тем и
власть полиции. Внутренние распри становились все реже, а потому и дружина делалась все более излишней. Она стала казаться господину шайкой ненужных едоков, которых надо было по
возможности сбыть с шеи. Владетельные князья, со своей стороны,
поощряли распущенно дружин феодалов, при чем иногда добивались этого силой,—там, по крайней мере, где свита была еще настолько сильна, что могла сделаться для них опасной.
Распущенно дружин, раскрепощение крестьян и, начиная с
реформации, конфискация монастырей, быстро создали огромную
массу пролетариев.
2.

Пролетариат.

Германские народы, вторгнувшиеся в римское государстве, переняли вместе с римским способом производства также и возможность сделаться нищими. Уже во время Мѳровингов мы встречаем
среди нищих, кормившихся у церковных ворот, некоторых, носящих франкские имена 2 ).
В продолжение всех средних веков забота о бедных была одной
из главнейших функций церкви. Но бедность была единичным
явлением. Хотя и в средние века бывали народные бедствия, но
они обыкновенно являлись результатом набега врага—венгра,
норманна, или явления природы—чумы, неурожая и т. п. Эти
*) Говорят, что граф Варвик кормил каждый день в своих замках 30.000
человек. Зато он был достаточно могуч для того, чтобы сажать и свергать
королей: ои „делал королей" (Не was the Kingmaker).
2 ) Павел Рот. История благотворительности с древнейших .времен
до десятого столетия. Эрланген. 1850, стр. 185 (по-немецки).

бедствия распространялись более или менее на весь народ и носили временный характер. Только с начала нового времени снова
возникает пролетариат, как особый многочисленный класс общества, как постоянное учреждение, подобно тому, как это было в
эпоху надония римской республики и во времена императоров.
По между этим новым и древним пролетариатом существовало
большое различие. У нового пролетариата не было класса, стоящего
ниже его, от прямой или косвенной экезлоатации которого он мог бы
жить: т у г но было рабов и бесправных провинциалов. Новойшии
пролетариат ко времени своего возникновения не обладал также
никакими верховными правами, от продажи которых он мог бы
иметь выгоду, как это было у римского плебса. Новейшей пролетариат возник не как основа господствующих, эксплоатирующих
классов: он образовался от разложения побежденных, эксплоатируемых классов. В первый раз в мировой истории мы видим в
X V столетии класс с в о б о д н ы х пролетариев, образующих н и з ш и й слой общества, класс, интересы которого состоят не в том,
чтобы заменить одно классовое господство другим, а в том, чтобы уничтожить всякое классовое господство.
Конечно, в те времена о

той великой, всемирно исторической

роли, которая выпала на долю пролетариату, никто не имел представления, менее всего

сами пролетарии;

да

иначе и быть

не

могли!
Что пролетарии составляли

НИЗШИЙ

класс

оощества,—они,

конечно, слишком ясно сознавали. Они ничем не владела,
своей рабочей силы, и у них но было другого выбора, как

кроме
про-

давать ее или же умереть с голода.
Вместе с новым товаром появились одновременно и покупатели
на н е г о - в о е н а ч а л ь н и к и и к у п ц ы . Им нужен был этот
товар для н а е м н ы х в о й с к и м а н у ф а к т у р . Пролетаризация
масс, совершавшаяся только что изложенными путями, была так
же важна для развития военного дела, как п для промышленности. Однако, далеко не все люди, ставшие свободными, находили себе занятия в этих двух отраслях человеческой деятельности. Капиталистические мануфактуры нуждались преимущественно в и с к у с н ы х рабочих, а таковых они находили среди
изгнанных крестьян, оруженосцев, монахов лишь самое ограниченное число. Правда, и ремесла начади уже доставлять пролотариов—цеховые мастера уже тогда жаловались на конкуренцию
Карл К а у т с к и й . Т< мае Мор и е г о У ю и и » .

купцов, ввозящих чужие товары и распространяющих дажо продукты отечественной мануфактурной промышленности, но считаясь
со старинными правами цехов. По в общем ремесленники еще
чувствовали тогда иод собою твердую почву. Неудивительно, что
капиталисты жаловались на недостаток в рабочих руках, между
том к а к повсюду бродили, тысячи людей, не имевших работы.
Войны, конечно, поглощали большие массы народа; однако,
земледельческое население в большинство случаев успело разучиться владеть оружием, между тем как именно к концу средних веков война стала искусством, которое приходилось уже
изучать. Не каждый мог теперь быть солдатом; а кто. раз становился им, тот уж т а к солдатом и оставался и терял способность
заниматься каким либо другим ремеслом. Однако, постоянные
войска в X V и X V I в е к а х были еще очень незначительны. Большинство солдат распускалось по окончании войны. Потеряв способность к мирному труду, одичавшие в озверевшие, эти праздные
отставные солдаты повсеместно сеяли ужас; никто не желал иметь
с ними дело. От нужды и с отчаяния они легко решались на
свой риск и страх производить в малых размерах то самое, что
в большом масштабе они делала для других под властью своих
„кондотьерн" ! ) : они становились разбойниками. Само собою
разумеется, что от них наиболее доставалось самому беззащитному классу населения - крестьянам. Будучи сами порождением
процесса пролетаризации масс, они, со своей стороны, этим опятьтаки сами способствовали этому процессу а ). Безработных, не
умевших владеть оружием, нужда заставляла приняться за'экенлоатацию чувства сострадания и доверчивости более состоятельных
людей. Бродяжничество и мошенничество сделалось общим бнчѳм,
разбойники и воры наводнили все дороги.
' ) Подобно тому, как гигантские ік стройки и технические сооружения наших дней, как-то капали и т.п., производятся подрядчиками, созывающими
полые армии рабочих, так в X I V и X V веках в Италии крупные подрядчики,
располагавшие хорошими войсками, принимали на себя сражения, осаду юродов и вообще удовлетворяли военным потребностям „мирной" торговли,—впрочем, конечно, за приличное вознаграждение. Такие крупные подрядчики военного ремесла назывались „коядотьери".
5 ) То жо само) можно сказать и о тогдашних войнах. П Германии пролетаризация масс приняла обширные размеры после крестьянского юсотапня, между тем как развитие капиталистического грокаьодстна и колониальной нолитики Сило па время подавлено тем, что нута мировых сношений подвергались

Напрасно

при помощи жесточайших

кровавых

лись положить конец этому бродяжничеству.

Этим

законов пытанельзя

было

создать работ; процесса пролетаризации земледельческого населения эти законы также не могли остановить. В с е попытки, направленные к тому, чтобы защитить крестьянина от крупного

земле-

владельца, кончались ничем. Несмотря на все законы и распоряжения, несмотря

на

виселицу и колесование,

голод и одичание

масс нисколько не уменьшались.

3. Крепостная зависимость и товарное производство.
Судьба крестьян, оставленных на своих дворах, была немногим лучше той, которая досталась в удел их раскрепощенным
братьям. Во многих местностях, особенно в Англии, крестьянство
совершенно исчезло: его заменил фермер-капиталист, хозяйничающий при пфіоіци наемных батраков, которых теперь можно было
доетать сколько угодно.
Там, где крестьян нельзя было заменить поденщиками, там
сами они принуждены были стать на их положение. В средние
в е к а феодальный владетель нуждался в своих крестьянах. Чем
больше крестьян, тем сильнее и его могущество. Когда города
окрепли настолько, что оказались в состоянии защищать бежавших к ним крестьян от их господ, когда, вместе е тем, и крестовые походы удалили из страны массу населения, тяготившегося крепостной зависимостью, .и вообще количество народонаселения сильно уменьшилось,—тогда, поневоле, самим феодалам пришлось создавать более благоприятные условия жизни для того,
чтобы удержать на земле своих людей и привлекать. к себе
новых пришельцев. Этим-то объясняется улучшение быта крестьян
в X I I I веке. Начиная с X I V века, крестьянин становится госпов то жэ время коренному изменению. Потому-то пролетариат и не мог найти:
выхода в промышленности и колониях, куда в других странах обыкновенно
оттекает его излишек, и потому ему оставалось только заняться войной и
грабежами. В этом обстоятельстве мы видим одну из важнейших причин продолжительности 30-лѳтней войны. Война эта стала возможной благодаря массе
пролетариев, пополнявших ваемныо войска. Сама же во себе война эта разоряла ноных крестьян, создавала нооых пролетариев и вместе с тем давала повый
контингент наемников. Поэтому воюющие стороны исчерпывали источники
своих армий лишь тогда, когда крестьянское сословие почти соиершеиио
исчезало. Тогда, конечно, неоткуда било доставать и солдат.

—

Ш»

-

Дену все более и более в тягость, и потому положение ого заметно изменяется к худшему. Если его не гонят прочь, то лишь
потому, что хотят заменить им поденщика. Усадебные угодья
крестьянского двора урезываются, на их счет увеличивается
область хозяйничанья господина; иногда крестьянину оставляют
только хижину и немного земли иод сад. Конечно, б а р щ и н а ,
которую крестьянину приходилось отбывать, соответствующему
сокращению не подвергалась: наоборот, она непомерно увеличилась. Производство для с о б с т в е и н о г о п о т р е б л е н и я имеет
известные границы, а именно потребность тех, на кого работа
производится, даже в том случае, если работа оказывается принудительной. Напротив того, т о в а р о п р о и з в о д с т в о с принудительным характером работы отличается тем же любостяжанием,
что и капитализм: денег никогда нельзя иметь довольно! Однако,
крепостной труд не регулируется, как труд свободного рабочего,
сопротивлением и недовольством рабочего, а капитализму с этим
обстоятельством очень и очень приходится считаться.
Поэтому товаропроизводство
с принудительным характером
труда является отвратительнейшей формой эксплоатации рабочей
силы вообще. Восточное патриархальное рабство оказывается идиллией сравнительно с тем рабством, которое господствовало на
плантациях хлопка и сахарного тростника
южных Сосд. Штатов Америки всего лишь несколько десятков дет назад. Потомуто крепостная зависимость феодального периода была несравненно
легче, чем та, которая заменила ее в эпоху развития товарного
производства '}.
Капиталистический способ производства в городах иногда способствовал усилению тягостей крепостной зависимости. Капитализм нуждался для своего развития в массовом подвозе сырья,
который при тогдашних обстоятельствах могло осилить лишь
крупTOOземледельческое хозяйство с крепостными крестьянами.
И в самом дело, крепостничество в Европе в известные эпохи
являлось таким же необходимым условном существования капиталистического производства, как впоследствии рабство в Аморшсѳ
1} Срав. К. Маркс. Капитал, т. I, глава: „Фабрикант и боярин".
'-) Еще н 1847 г. Маркс мог писать следующее: „непосредственное рабство
является для буржуазной промышленности такой же псобходнмостыо, как .машины и т. п. 1>оа рабства ист хлопка, боа хлопка нет еслремснііой иромышлеи-

~

37

—

Нет ничего комичнее, как соиерничание крупного землевладения и капитала, которые наперерыв друг перед другом стараются
заслужить любовь рабочего класса: . я являюсь естественным защитником рабочего,-восклицает п е р в ы й - я треоую, чтобы s a ,
ждый имел прочное положение в обществе, чтобы пролетариев не
существовало" ; „не слушай заманчивых восклицании , - у б е ж д а ю *
рабочего капиталист: ведь, я , а не кто ином, вырвал тебя из
ярма крепостной зависимости".
Па самом же доле землевладение

«

капитализм

нив

чем

но

могут друг друга упрекнуть: не только капитал, но и помещик
способствовали „освобождению"

рабочего

от земли. А там

капиталу крепостничество и рабовладельчество оьіло на

где

руку,

ими обоими очень и очень увлекался.
4.

Новое

дворянство,

с

экономической

является

точки

Р а з в и т и е т о в а р н н г о п р о и з в о д с т в а п р и в е л о к тому, что
ный строй

стал

земледельца,

сильнейшим

зрения,

лишним.

образом

эксплоатирбвать

которого нельзя уже называть

феодальбатрака-

крестьянином.

Б то время, как усиливалась эксплоатация крепостных, надооность в феодальном дворянство быстро падала. В средине века
не только владелец нуждался в крестьянине, но и тому нужен
был феодальный господин, защищавший его от насилии, снимавший с него часть судебных и административных обязанностей в
общине и, что самое главное, освобождавший его от тяжелого
гнета воинской повинности.
По мере возникновения современного государства, причины,
заставлявшие крестьянина в начале эпохи средних веков искать
покровительства у сильных, становились все более и более шаткими. ІІо мере усиления в государстве центральной власти, по
мере подавления полицией внутренних раздоров, по мере того,
как дворянство перестало обладать самостоятельной политическом
„ости Только рабовладельчество придало колониям их значение: колонии соз Z I мировую торговлю, и мировая торговля является условием крупной
Г р Г ы ш л Г н Г н . (Марке. „Нвшста философии-). К о * во
освобожден по английские капиталисты доказывал и, что рабовладельчество
К д і Т ш т а т о в является необходимым условном с р а с т и » » « английской
промышленности.

силой, крестьянин переставал ощущать потребность в господние,
„ который бы мог защитить его от сильных врагов. Тояерь защитником и покровителем сделался тот, против кого бы, но настоящему, следовало искать более всего защиты.
Феодальный властелин сиял с крестьянина бремя воинской новинности и взвалил его на себя. Современное государство сняло
в евою очередь это броня с феодала и вновь вз залило его на
крестьянина. П а место рыцарского ополчения, как ужо было
сказано, стало наемное войско, вербовавшеося ерѳди крестьянского
населения: ряды армии наполняли разоренные или, если этот
источник иссякал, то и настоящие хозяйствующие крестьяне.
Вскоре добровольный набор начал производиться почти насильственно, при чем этого насилия вовсе но скрывали. Крестьянину,
кроме того, приходилось и содержать армию; солдаты располагались у него в доме, и к податям, взимаемым феодалом и церковью, присоединились еще общегосударственные налоги, шедшие,
главным образом, на содержание армии. Конечно, дворянство
еще но переставало кичиться тем, что оно представляет из себя
сословие, призванное защищать отечество; однако, в нем только
и оставалось рыцарского,—что его привилегия запимать хорошо
оплачивавшиеся офицерские должности.
Землевладение все более н более теряло влияние ла административное и судебное управление: они все более н более переходили в руки бюрократии, содержать которую пришлось
опять-таки тому же крестьянину. То, что еще оставалось от
старинных патриархальных судов у феодалов, собственно говоря, сделалось лишь новым источником для эксплоатации населения.
Из всех тех услуг, которые дворянство когда-то оказывало
крестьянину, и за что оно от него, с своей стороны, требовало
взаимности, не осталось ни одной, межіу том как обязанности
крестьянина возросли в огромной степени.
Наконец, феодальные ограничения и гнет сделались настоящим
тормазом производства, которое настойчиво требовало, чтобы
сельское товаропроизводство совершенно освободилось or своего
феодалистичсского характера. Способ приобретения имущества,
практиковавшийся феодалами, стал в противоречие с требованиями
нового способа производства товаров. Феодальноо дворянство,
давно уже сделавшееся излишним, с ртон точки зрения стало yjrçe

прямо-таки вредным, и потому истерическая необходимость трсбоостановиться здесь на дальнейшем развитии этого процесса, так как в интересующую нас теперь исторнч е с к у ю э п о х у зарідышн этого движения только лиіпь начинали
проявляться. Первым,—и если не но форме своей, то, но крайней
мере но своей конечной целя,-робким протестом против зарожда в ш е е с я нового, только-что описанного нами модеркнзованиого,
т-е
приспособившегося к производству товаров, феодализма,
оказались к р е с т ь я н с к и е в о й н ы . Они, вместе с тем, представляют из себя последние предсмертные судороги умиравшей общины; однако, в них следует также усматривать и первые зародыши великой революции 1789 года.
5.

Рыцарство.

Межіу высшим дворянством и крестьянином стояло низшее
дворянство-рыцари, представлявшие из еебя, по большей части
Г т о м к о в старых, свободных крестьян, которые но каким-либо
благоприятным обстоятельствам сумели сохранить свою свободу.
Конечно, освободиться от вассальной зависимости, в которой они
находились у более могущественного феодала, им не удавалось;
однако, они все-таки были свободны от земельных податей и
ІІОВИННОСТеЙ О-

unpv

Рыцарь в то время занимал такое же положение между моіуществонным феодалом и крестьянином, какое в настоящее время
ванимает мелкий буржуа между капиталистом и рабочим. И роль
ого была такая же неопределенная; сегодня он соединялся с крестьянином против феодала для того, чтобы завтра соединиться
с князем против крестьян, когда они начинали казаться ему
опасными. Типом такого рыцаря является Гец
Ф ^ е р ™ (воспетый Гёте). Конечно, не было также недостатка и в таких
рыцарях, которые вполне и совершенно стояли за дело крестьян.
Р к Т н е слышал, напр., о Флориане Геиере? Однако, в
большинстве случаев они были для крестьян очень ненадежной опорой.
і\ I- Л ф -Маурѳр. „ В в с т г п о в
ровни, 'гброда и 0 M . n o «
редкого оригинала-

историю устройства оЛщипы, двора, до-

власти". Мюидеи. 1 8 5 4 , С т р . 230 И

ДО

м-

Даже отношение самого Ульриха ф. Гугтоиа

к крестьянам

было

далеко не решительным.
Поддерживало ли рыцарство интересы крестьян или круііных
феодалов, его гибель, как самостоятельного класса, тем не менее,
никак не могла быть предотвращена. Либо рыцарю удавалось
подняться до класса крупных феодалов, т.-е. столь увеличить свои
владения, чтобы возможно было заняться производством товаров,
или же его владоная оказывались столь незначительными, что
делались добычею более могущественного соседа,—во всяком случае, имущество рыцаря всегда оказывалось недостаточным, чтобы
дать ему возможность вести образ жизни, „приличествующий его
с а н у " . Таким образом, рыцарю оставалось одно—исчезнуть из
рядов феодалов и искать в городах куска хлеба, занимаясь торговлей, или,—что считалось менее унизительным—поступить в
дворню могущественного господина со званием литератора; особенно часто они превращались в нечто вроде высших лакеев и
личных телохранителей князя. Таким образом, рыцарь становился
придворным или ландскнехтом (наемником).
В Испании, Англии и других странах колониальная иолитика
открыла низшему дворянству удобный случай достигнуть своего
идеала, т.-е. обогатиться, ничего не делая. Кулачное право, которому дома уже был положен предел, в колониях и в морском
разбое достигло пышного расцвета.
На-ряду с купцом низшее дворянство стало

могучей пружиной

для развитая колониальной политики.
Само собой разумеется, что приспособление низшего дворянства
к новому способу производства так же точно не могло обойтись
без тяжелых конвульсий, как и другие социальные перевороты
эпохи реформации. Рыцарство упорно стремилось сохранить свою
самостоятельность, что, отнако, оказывалось возможным лишь в
тех случаях, когда феодальный саособ производства мог сохранить свои первоначальные формы. Между тем, рыцарство начало
ощущать новые потребности, которыо была вызваны у господствующих классов, благодаря развитию товаропроизводства: требования
к жизни, предъявлявшиеся рыцарством, становились все больше,:
ресурсов же удовлетворить их на почве феодального способа производства становилось меньше и меньше. Когда же, с другой сто-,
роны, рыцарство пыталось продолжать тот образ жизни, к которому привыкло во времена феодализма, то несоответствие его ç.

фактическим

положением

вещей

увеличивалось в еще

большей

^ К о н т р а с т между тем, чего рыцарству хотелось, и тем, чего
ояо могло достичь, становился все острее и о с т р е е - о н является
характернейшей особенностью начала новой истории; несоответствие это принимало иногда трагические формы, однако, сословию
тогдашних городских литераторов, которое расточало лесть новому б о г у - д е н ь г а м , дело казалось совершенно иным. Рыцарь
вместе с монахом и крестьянином являлся представителем старого
феодального способа производства. Каждое из этих трех сословий
служило предметом презрения и ненависти населения больших
городов, в которых концентрировалась умственная жизнь. Однако,
до тех пор, пока городское население оставалось революционным,
оно не имело в себе ничего малодушного, льстивого. Нравственное возмущение редко служило ему орудием борьбы. Оно ооротесь с врагами шутками и насмешками. Глупый мужик, праздный
поп, опустившийся, гордый в своей нищете рыцарь оказываются
излюбленными действующими лицами литературы возрождения и
следующих за нею эпох.
Прежде всего мы встречаемся с ними в Италии, где новый
способ производства начал развиваться раньше всего; однако,
вскоре эти типы делаются достоянием литературы всей Европы.
Начиная с Декамерона (появился в 1 3 5 2 или 1 3 5 3 г.) Ьокаччио до Дон-Кихота (вышел в свет в 1604 г . ) Сервантеса мы
встречаем целый ряд сочинений, в которых высмеивается то
одно из вышеназванных сословий, то другое, а то и все три
ВМѲСТ6

В настоящее время большинство из этих литературных произведений забыто. Только две фигуры, являющиеся веселой надгробной речью рыцарству, знакомы в настоящее время каждому, они стали для нас бессмертными - это Д о н - К и х о т и
' ^ в и н д з о р с к и е кумушки" (написаны в 1 6 0 2 г.) в настоящее время
большинству читателей
жду тем к а к они

представляются

олицетворяют

невинной

суровую

борьбу

виями, которую гениальный автор сумел облечь
щим ключом. Мы не знаем
Шекспир
ческую

целью

провести

в

настоящее

посредством

тенденцию; однако, он сумел

комедией, мемежду

сосло-

юмором,

бью-

время, задавался ли

этой

комедии

изобрази

полита-

ШСКАЯ
ГОСУДАРСТВЕННАЯ
.БИБЛИОТЕКА

тТ,Д™СГШ" г " ~ " б 0 р Ь б г
« « " м ю щ . » своЯ век
рыцари пом, но желавшим приспособиться к укладу жизни го-

•

коТопой
" О Д 1 Ш М а в ш о і 1 Г М 0 В У буржуазией, представительниц»
которой оказываются и умнее, и даже храбрее, нем рыцари без
страха я упрека. „Виндзорские кумушки« являются самодоволь!
н н н торжествующим кликом победоносно идущей вперед буржуазин.
•*

••

ГЛАВА

I
II

!

ТРЕТЬЯ.

Ц е р к о в ь .

1. Необходимость и могущество церкви в средние века.
Классовые противоречия, которые мы старались наметить в
предыдущих главах, на пути своего развития принимали самые
разнообразные формы, чрезвычайно сильно менялись в зависимости от времени и места, комбинируясь сообразно внешним условиям, историческим традициям, степени умственного развития и
временным интересам. Тем не менее, сколь бы запутанной ни
могла бы казаться нам, благодаря всему этому, история X V и
X V I веков, через нее красною нитью проходит девиз, характеризующий всю эту эпоху: б о р ь б а е п а п с к о ю ц е р к о в ь ю 1 ).
Церковь представляла из себя господствующую силу феодального йѳриода: вместе с феодализмом должна была рухнуть и она.
Когда германцы вторглись в римскую империю, церковь стала
им поперек дороги, претендуя на наследие цезарей и являясь
организацией, благодаря которой государство только и держалось;
она же являлась представительницей способа производства эпохи
падония власти императоров. К а к бы жалко это государство ни
было, как бы низок ни был эгот способ производства, оба они
стояли значительно выше политических и экономических условий,
господствовавших у варварских германских племен. Последние в
физическом и нравственном отношениях стояли головою выше
выродившегося Рима; однако, они попались на удочку его благосостояния и сокровищ. Грабеж не является способом производства, хотя многие экономисты, невидимому, и считают его таковым.
1) Цо следует смешивать церкви с религией. О поелодвей речь будет впереди,

—

44

-

Простое ограбление римлян не могло на долгое время удовлетворить германцев, и онн начали заниматься производствами,
заимствуя их у тех же римлян. Но чем более они этим занимались,
тем сильнее они, незаметно для себя, попадали в зависимость от
церкви, потому что она-то и являлась их истинной просветительницей, и вот тут-то н встретилась надобность в
государственной
организации, соответствовавшей этому новому способу производства, а такой организации не могла в то время дать никакая
другая власть, кроме церковной.
Церковь научила германцев лучшим методам земледелия: до
позднейших эпох средних веков монастыри представляли из себя
образцовые земледельческие хозяйства. Духовные лица, равным
образом, познакомили германцев с искусствами и усовершенствованными ремеслами; под покровительством церкви благоденствовал не только один крестьянин: она оказывала защиту также и
большинству городов, пока т е не почувствовали в себе достаточно
силы, чтобы защищаться самим. Особенно церковь благоприятствовала торговле
Наконец, веем известно, что вообще всякое знание в то времена находило убежище в церкви—она доставляла архитекторов,
инженеров, врачей, историков, дипломатов и т. д.
В с я материальная и умственная жизнь имела в то время своим
источником церковь; неудивительно поэтому, что она уже заполоняла человека совершенно, что она не только определяла его
мысли и чувства, но контролировала и нредиачортывала реши1) І.ольшис рынки чаще всего устраивались в самих церквах илч близ них.
Церковь всячески заботилась о том, чтобы привлекать на эти рынки покупателей. Она же представляла из себя в эпоху средневековья единственную
сильную организацию, которая заботилась о содержании великих торговых путей и облегчала движение по ним, благодаря гостеприимству монасгырей.
Многие из них,—напр., убежища на альпийских горних проходах,—служили почти исключительно торговым целям. Торговые сношения казались церкви столь
важными, что она не остановилась для оживления и поддержания вх войти
г. соглашение с другим фактором, подобно ей являвшимся в германских іосударствзх представителем культуры павшего Рима. Элім факторем являлось
е в р е й с т в о . Паны долгое время защищали в поддерживали его. Вообще в
те времена, когда немцы представляли из себя еще чистых, ненспорчѳиных
германцев, они с радостью принимали у себя евреев н всячески старались
привлечь их к себе, видя в них представителей высшей культуры. Лишь тогла, '
когда германские куицы-хрпетнано научились обделывать свои дедцвдки но
хуже евреев, онн стали их преследовать,

--

4э -

;

'ШЬНО все бго поступки. Не только рождение, брак,
вали ей повод вмешиваться в его жизнь, даже

'

смерть

да-

рабочие и празд-

ничные дни контролировались и распределялись ею.
Однако, экономическое развитие заставляло прибегать
гам церкви не только о т д е л ь н о е

лицо

к

и семейство,

услуно

также и целое г о с у д а р с т в о .
Мы уже указывали на то, что переход германцев к высшей
форме производства, к более рациональному земледелию и к городским ремеслам, сделал необходимым также соответствующее изменение и государственного устройства. Однако, германцы так быстро перешли к этому новому способу производства, особенно в
романских странах, Италии, Испании и Галлии, где они нашли эти методы пустившими прочные корни у туземного населения, что они, конечно, не были в состоянии создать новью
органы государственности из своих примитивных правовых форм.
Церковь, развившаяся в политическую организацию уже во время
падения римской имиерин, церковь, тогда уже объединявшая
государство, почти исключительно завладела теперь государственными функциями. Она создала монарха из прежнего вождя германцев, бывшего только демократическим предводителем народа
и полководцем; однако, но мере того, как росло могущество монарха над народом, росла и власть церкви над монархом. Он стал
ее. куклой, а сама церковь из учительницы стала повелительницей.
Средневековая церковь представляла из себя но преимуществу политическую организацию. Расширение ее могущества означало также и расширение государственной власти. Основание
монархом епископни в языческой стране вовсе не обозначало
исключительного желания дать язычникам возможность пользоваться всеми вспомогательными средствами для усвоения новой
веры и молитвословня: ради этого Карл Великий не стал бы разорять франкских крестьян и не истреблял бы бесчисленных нол* чищ с а к с о в , да и саксы, отличавшиеся, как и большинство
язычников, большей веротерпимостью, не стали бы ради этого
оказывать христианству упорного сопротивления, продолжавшегося
целые десятилетия и кончившегося полным их разорением и истощением. Основание епискоиии в языческой стране было равносильно распространению гам римского способа производства и
.поглощению этой страны государством, основавшим огшекопию.

Чом более германцы совершенствовались в производстве товаров, которое ко времени падения римской империи стояло у них
необычайно низко, тем более государство и народ ощущали потребность в церкви: она была полезна тому и другому. Однако,
мы не хотим этим сказать, что она пользовалась своим положением исключительно в интересах тех элементов, которые находились в ее зависимости, а не в своих собственных. Напротив того,
она заставляла дорого оплачивать свои попечения: единственная
общая подать, которую мы повсеместно встречаем в эпоху средних веков, была „десятина" в пользу церкви. Однако, в эпоху
средних веков главнейшим иеточииком могущества и доходов была,
как мы уже слышали, з е м е л ь н а я с о б с т в е н н о с т ь . Церковь
обнаруживала такую же жадность в своом стремлении захватить
людей и земли, как это характерно и для дворянства, и она
также, подобно дворянству, старалась приобретать землю и подчинять еебо ее обитателей. Земельные угодья, которыми церковь владела во времена римского владычества, она большей
частью сохранила и при германцах; а там, где она их потеряла, она сумела быстро вновь завладеть ими и часто даже с
излишком.
Церковь давала такую же защиту, как и дворянство, н даже,
быть-может, лучшую; поэтому много крестьян подчинилось ой
добровольно. Церковь управляла, наконец, и самим государством,
так как советниками королей состояли духовные. Неудивительно
поэтому, что короли часто поддавались этим советникам и уступали церкви коронное имущество. В покоренных языческих странах значительное обеспечение монастырей н еписконий землею
диктовалось прямо-таки необходимостью. Кроме того, церковь
являлась единственною силою, которую королевская власть могла
противопоставить дворянству; когда последнее начинало становиться чересчур заносчивым, тогда королевской власти только и
оставалось ослаблять дворянство передачею части его земли в
полное или в ленное владение церкви. А там,где церковь только
чувствовала свою силу, она не ждала, пока королю,
дворянству и крестьянину заблагорассудится увеличить ее земельные
владения; напротив того, - она брала все, что могла взять, и
оправдывала свой насильственный захват в том случае, если ей
ставили его на вид, какою-нибудь подіелыюю дарственною за-

пиевю. Недаром жо
чтения и письма

1

опа одна в те времена обладала искусством

)!

Казалось бы, церкви было предназначено сделаться единственной обладательницей всей земельной собственности в христианском мире. Однако, тут было изыскано средство, помешавшео
деревьям залезать под облака. Дворянство всегда чувствовало к
церкви вражду; когда церковные владения становились уже слишком обширными, тогда и королевская власть начинала испытывать страх и старалась обуздать церковь ири помощи дворянства.
Нашествия магометан и язычников точно также прежде всего
ослабляли церковь 2 ).
Истинные размеры такой собственности, которые к тому жо
все время подвергались изменению, очень трудно теперь определить: ведь, не существовало же тогда ничего похожего н а ста1) Подделка документов в средние века являлась таким же удобным средством для узаконения захвата земли, каким пыне считается ссуда иод ростовщические проценты, тяжбы н т . п. Бенедиктинский монах Дом-Бейснер, живший в XVIII веке, уверяет, что из 1.200 заемных документов, исследованных
им в аббатство Ландевенек в Бретани, но крайней мере, SCO оказались явно
иодложиымн. Сколько па остальные 400 приходится подливных, об этом оп
не решается высказать решительного суждения.
2 ) Монтескье очень решительно описывает это волвообразпоѳ изменение могущества церкви во Франции, связанное с расширением или уменьшением
цорковных земель: „Духовенство получило так много, что при трех французских династиях (меровингах, каролангах и канегингах), наверно, ему по несколько
раз дарили все поместья королевства. Однако, если король, дворянство или народ находили сродства и повод дарить церкви все свои имения, оии выискивали не меньше средств отнимать их опять обратно. Благочестие времен меровннгов выразилось в постройке массы церквей; однако, воинственный дух
того времени заставлял церковные имущества переходить в собственность
военных, которые, в свою очередь, делили их между своими детьми. Сколько
земель духовенство потеряло таким образом! У каролингов также рука дающего не оскудевала, и они благотворили, не зная границ. Но вот явились
норманны, они грабят и расхищают все, преследование их направлено, главным
образом, против священников и монахов, они повсюду ищут аббатства и стараются выследить где-нибудь какое-либо священное место. Опять-таки нри
таких условиях духовенству пришлось утратить немало эемѳль! l i e много
тогда даже и осталось-то лиц духовного сословия, которые могли бы потребовать себе обратно захваченное имущество. Потому благочестие капетиигов
опять-таки имело достаточное число поводов к тому, чтобы основать вовые
монастыри и раздавать им землю... Духовенство всегда приобретало, утрачивало свои приобретения и в настоящее время точно такжо стараегея приобретать". (Монтескье, „Дух законов", 31 книга, глава X ) .

Фйстичоскне
века о д н а

записи. В общем можно признать, что й средние
т р е т ь земли находилась в руках церкви').

Земельное богатство церкви являлось результатом е е экономического н политического могущества. € другой стороны, это
богатство в свою очередь способствовало расширению ее могущества.
Мы раньше уже указывали на то, какую силу представляло
в средние века пользование землею. В с е , что мы об этом говорили,
не только в равной, но скорее еще в большей мере относится
и к церкви. Е е земли были наилучше обработанными и наиболее населенными, ее города были наиболее цветущими, и доход
и могущество, получаемые церковью из земли, значительно превосходил! то, что могли извлечь из такого же количества земли
дворянство и король. Однако, доходы выражались
преимущественно л сырье, а как его утилизировать? Как бы нн усердствовали господа монахи и прочий клир, всего, что км давали, они
все-таки не в состоянии были пожрать. Правда, аббатам н епископам в средние века так же приходилось вести тяжбы, как
и светским князьям; она должны были, подобно последним, содержать вооруженную свиту и нередко являться на ленную
службу; однако, церковь лишь изредка проявляла такую воинственность, чтобы е е военная сила могла поглотить большую
часть доходов. Средства, ври помощи которых она победила,
заключались не в физических, а в нравственных преимуществах,
в той экономической и политической необходимости ее, которая

всем была тогда ясна. Церкви приходилось поэтому тратить тогда
меньше

Ü невероятном расширении земельных владений церкви в Г е р м а н и и
можно составить себе понятие хотя бы из того, что еще в 1786 году церковные территории, с о с т о я в ш и е
н е п о с р е д с т в е н но в
ведении
и м п е р и и , составляли 1424 кв. миль. В этот расчет, с т а ю быть, не входят
значительные церковные имущества в светских католических государствах,
как-то: Баварии и Австрии, а также но нрипяты во внимание те владения,
которые были отобраны у церкви в протестантских странах.

на

военные

е е , между

тем,

приносили

больший

доход,

десятиною ( 1 0 % ) и с тех
лежали. Поэтому

надобности,

были
но

нежели

больше. Не
она,

кроме

дворянству,

только
того,

ее

пользовалась

земель, которые ей прямо не

церковь не была так сильно,

земли

как

принад-

дворянство,

заинтересована в том, чтобы довести экешюатацию населения до
крайней степени. Она, напротив того, в общем относилась к крепостным мягче; под пасторским кривым посохом жилось
венно

недурно,

во

всяком

князя, жадного до войны
сравнительную

случае

и

охоты.

умеренность

в

лучше,

чем

Несмотря,

поборах,

обыкно-

под

мечем

однако,

церковные

па эту

учреждения

все-таки накапливали избыток съестных припасов, и с последними
в то время не оставалось ничего другого делать, как тратить их
на п р и з р е н и е

бедных.

Церкви в этом случае, как

и во

многих

только держаться традиций, унаследованных
империи. Когда

эта

последняя

постепенно

других,

пришлось

со времен римской
начинала

клониться

к упадку, в ней соответственно этому возрастал пауперизм (обеднение),

и призрение

обязанностей

бедных

и забот

стало одной из

государства.

Однако,

еущественн. йших

старый,

языческий

строй государства оказался неприспособленным к этой цели; забота
о бодных

досталась новой

организации,

измененных условий жизни — и м е н н о
нцх,

Бо Франции залеси о размерах церковных имуществ были сделаны
в эпоху великой революции. Согласно им, владения церкви были особенно
обширны в провинциях, захваченных в 1065 году. В Камбрези ей принадлежало 1 Vit всей земли, в Энного н Артуа—три четверти, в Фраишкоите,
Руссидьоне и Эльзасе—половина, в других провинциях—треть или же, но крайней мере, четверть всех земельных угодий (Лун Блан, „История французской
революции", Брюссель, 1847, I, 423). Со времен реформации земельвоо
имущество церкви во Франции вряд ли особенно увеличилось.

средств

а доходы

явившись

результатом

явившейся

церкви.

экономических

следствием

Попечение о бѳдпричин,

сделалось

одной из важнейших функций церкви, и это обстоятельство было
одной из важных причин быстрого роста могущества и богатства
церкви.

Становившиеся

все

более

необходимыми

и

все

более

многочисленными благотворительные учреждения, основывавшиеся
частными лицами, общинами или государством, передавались церкви
в управление или просто дарились ей. По
число неимущих, росло имущество

церкви,

мере того, как

росло

росла и зависимость

неимущих от последней, а так к а к понемногу к неимущим
нала

принадлежать

все

большая

и

большая часть

в влияние церкви на народ становилось все значительнее.
Подарки и регулярные
венно

определенную

цель:

взносы церкви преследовали
служить

поддержанию

начи-

народа, то
.

обыкно-

бедных.

Так

например, расходование десятины было точно регулировано:
нужно делить на четыре части: одна доставалась
Карл К а у т с к и й . Т о м а с Мер и е г о Утопия.

ее

епископу, дру*

—.5.0

—

бед-

гая —низшему духовенству, третья шла- на .общественное -богослужение и последняя расходовалась на попечение о бедных.

ственные, общественные и оемѳдашѳ условия -не облеклись в -церковную форму. И эти ф е р м ы церковного образа мыслей и действий

По мере того, как германцы усваивали себе римский способ
производства, начали сказываться также и естественные последствия его: частная собственность с одной и отсутствие всякой
собственности с другой стороны. Общее пользование лесом и выгоном и вообще невозделываѳмой землею, которое еще сохранилось рядом с частной собственностью — частным владением обрабатываемой землею, до некоторой степени задерживало обеднение
крестьян. Однако, как раз к началу средневековья часто наступали
события, повергавшие в голод и отчаяние целые большие области. К вечным войнам и распрям феодалов и князей присоединились нашествия бесчисленных полчищ, столь гибельных для
земледельческих народов, напр., орды кочевников или пиратов,
норманнов, венгров, сарацин. Наконец, голод нередко являлся
последствием неурожая.

сохранились затем на долгое время после того, как давно
были устранены вызвавшие их материальные причины.

В т е х случаях, когда общее бедствие не достигало еще таких
размеров, что приходилось туго самой церкви, она в минуту
нужды являлась поистине спасительным гением. Она открывала
свои обширные житницы, где сохранялись запасы, и наделяла
ими неимущих. Монастыри являлись большими благотворительными учреждениями, где нередко мог найти убежище и дворянин
без кола и двора или почему-либо лишившийся наследства. Делаясь чином церкви, он становился могуществен, достигал почестей и жил в свое удовольствие.
В феодальном обществе не было ни одного класса, который не
был бы заинтересован в поддержании церкви, хотя, конечно, не
всегда в одинаковой степени. Сомневаться в необходимости церкви
было в средние в е к а равносильно сомнению в надобности общества и даже самой жизни. Конечно, церкви приходилось вести
упорную борьбу с другими классами; однако, борьба эта шла не
за ее с у щ е с т в о в а н и е , а только за большую или меньшую
степень ее могущества или за часть получаемого ею дохода.
В с я материальная и, конечно, нравственная жизнь находилась
в подчинении у церкви; она срослась со всей жизнью народа,
пока, наконец, в продолжение веков, церковный образ мыслей
сделался своего рода и н с т и н к т о м , которому слепо доверяли,
как закону природы, перечить которому показалось бы противоестественным; и это продолжалось до тех пор, пока все государ.-

уже

Естественно, что могущество средневековой церкви развилось
•прежде всего в тех странах, которые некогда входили в состав
римской империи, как-то: во Франции, Италии, Испании, Англии;
в Германии оно усилилось ужо значительно позже, а в северной
и восточной частях европейскаго запада и еще гораздо позже.
Те германские племена, которые попытались во время великого
переселения народов основать, наперекор римской церкви, свои
государства на развалинах римской империи,—что выразилось
внешне в том, что они примкнули к враждебной католичеству
с е к т е , — э т и племена или погибли совершенно, как вестготы или
вандалы, или же спаслись от гибели только ценою подчинения
католической церкви, переходя в католичество.
Между тем, господство на Западе досталось нлемени, которое
с самого начала основало свое государство в союзе с римскою
• церковью,— это было п л е м я ф р а н к о в . Король франков заключил союз с римской церковью, создав из западного христианского
мира одно общее тело с двумя головами, духовной и светской;
конечно, в ее времена, когда со всех сторон наступали враги,
такой союз был абсолютно нообходииым. Однако, ни франкским
королям, ни их последователям саксонского племени не удавалось
сделать этот союз прочным. Римские паны сумели сделать то,
чего тщетно добивались римские императоры немецкого происхождения: им удалось соединить весь христианский мир иод
управлением одного монарха. Ни один феодальный король, какого
бы то ни было племени, не был способен выполнить задачу, для
решения которой могла послужить лишь одна организация, гораздо
более могущественная, чем власть к о р о л я , — э т о сила ц е н т р а лизованной
церкви.
2. О с н о в ы м о г у щ е с т в а пап.
Римский первосвященник сделался главой западной церкви еще
•до эпохи переселения народов; он считался наследником римского
императора,

как

представитель

города,

который

фактически

продолжал быть столицей западно-римской империи, хотя и перестал быть резиденцией императора.

нялись
Вместо с падением Римской империи на некоторое время пало
также и владычество римских пап, и церковные организации
различных немецких государств освободили собя от подчинения
Риму. Однако, паны вскоре вернули себе прежний престиж и даже
сумели поднять его еще выше. К а к бы низко ни пала Италия,
ока все-таки, по культуре своей, представляла из себя самую
цивилизованную страну европейского Запада. Земледелие здесь
стояло, несомненно, выше, нежели в других странах, ремесла не
вполне заглохли; здесь существовала еще городская жизнь,
и если торговля с Востоком шла не бог весть к а к оживленно,
она все-таки еще существовала. Сокровища и вместе с ними также
и способ производства Италии сделались предметом вожделения
полуварваров, живших по ту сторону Альп. Эти последние становились богаче и достигали большого благосостояния именно в той
море, в какой укреплялась их связь с Италией. Учреждения,
особенно заинтересованные в этой связи, так к а к она давала им
выгоды, именно корона и церковь каждого государства христианского Запада, должны были поэтому вступать с Италией в самые
тесные отношения, центром же был Рим. Чем сильнее была экономическая зависимость средневековых стран Запада от Италии,
тем, конечно, сильнее становилось подчинение королей и епископов Риму, тем более центр Италии становился средоточием западного христианства.
Экономическая зависимость от Италии и влияние Рима на эту
последнюю (постольку, конечно, поскольку Италия была вообще
католической страной, а не принадлежала греческой церкви
и даже исламу),— впрочем, не т а к уж была велика, чтобы ею
можно всецело объяснить огромное могущество папства. Этим
путем можно лишь объяснить, почему
руководительство
и н а п р а в л е н и е п у т и в христианском мире достались папам.
Однако, р у к о в о д и т е л ь с т в о во время борьбы становится
п р и к а з о м ; советник перед сражением делается диктатором,
когда оно уже началось. Р а з началась борьба, угрожавшая всему
христианству, то папы, единственные личности, авторитет которых
признавался всеми христианскими народами, должны были взять
н а себя о р г а н и з а ц и ю с о п р о т и в л е н и я , и чем дальше
длилась борьба, чем большие и более отдаленные области она
захватывала, том менее ограничивалась воля руководителей,
сделавшихся самодержавными диктаторами, тем более подчи-

им

все

те

силы,

которые

противоставлялись

общему

врагу.

„

А пора для такой борьбы наступила скоро. Крушение Римской
империи

дало

толчок

не

одним только

германцам, а

и другим казавшимся прямо неистощимыми по своему
племенам полуоседлых или даже просто кочевых

также

количеству

варваров, жив-

ших по соседству с германцами и Римской империей. В той самой
мере, в какой подвигались германцы

к

западу и югу,

следовали другие народы. Славяне перешли через

за ними

Эльбу, южно-

русские степи высылали один дикий народ наездников за другим,
гунны, авары, венгры (последние к концу I X века)
вдоль беззащитного

подвигались

Дуная и продолжали свои разбойничьи

беги и дальше до Шварцвальда, до Рейна, и даже
через Альпы в северную
gentium (родительницы

переходили

Италию. Из Скандинавии, этой
народов), изливался

на-

vagina

один поток

смелых

пиратов за другим — это были норманны, для которых не

суще-

ствовало ни слишком широкого моря, величина которого могла бы
их испугать, ни страны,
чтобы

достаточно

могущественной

для

того,

удержать их нашествие. Они владычествовали на Балтий-

ском море, овладели Россией, прочно обосновались
открыли

задолто до Колумба Америку и, что

в

для

Исландии,
нас

всего, начиная с конца V I I I в е к а и впредь до X I , они

важнее

угрожали

всей культуре уже оседлых германских племен, культуре, которая
с таким великим трудом проложила себе путь. Не только берега
Иемецкаго моря совершенно опустели, вследствие этих разбойничьих
набегов, но и по рекам они

могли заплывать

на своих

утлых

ладьях далеко вглубь страны; они не останавливались перед опасностями долгих морских путешествий,

начали

даже в Испанию и, наконец, добрались до

затем

юга

вторгаться

Франции

и до

Италии.
Однако, наиболее опасным врагом германских
шихся оседлыми, оказались

арабы

к а к называли писатели средних веков
получив от арабов
рою

!

сарацины,

все те племена, которые,

толчок, двинулись

искать убежища и добычи в странах

племен, сделав-

или, вернее,

с

вследствие него и стали
более

высокой

культу-

).

1) Сказанное, конечно, не исключает возможности того, чтобы сарацины
потом сами нѳ приняли культуры этих стран и не распространяли ее дальше. Т а ким образом, арабы, напр., бывшие по сравнению с египтянами настоящими вар-

„ Г 0 Д У а Р а б ы вторглись в Египет и быстро завоевали весь
северный берег Африки, в начачѳ VIII века появились в Испании
и .менее, чем через сотню лет после своего появления в Египте
начали угрожать уже государству франков. Победа Карла Мартеля
спасла эту монархию от судьбы царства вестготов, однако, опасность со стороны сарацші таким путем еще далеко не была
устранена. Они остались в Испании, основались в южной а
местами и в северной Италии и даже в южной Франции, заняли
важнейшие горные проходы через Альпы и угрожали своими
разбойничьими набегами даже равнинам по северному склону
Адьпов.
Оседлые германские племена заняли в. эпоху великого переселения народов большую часть Европы и часть северной Африки;
теперь они оказалась скученными на маленьком пространстве и
даже того почти не были в состоянии защитить: даже Бургундия,
расположенная ириблвзитѳльно в географическом центре католического Запада, но была обеспечена от вторжения норманнов с
одной, венгров и с а р а ц и н - с другой стороны. Казалось, что илеменам христианского Запада наступил конец.

производства,"' христианство приобрело их себе, сделало их осѳд-

b38

лмми- и, стало быть, безопасными для с е б я .
Наиболее-блестящий триумф христианство одержало н а д - н о р м а н н а м и . Из самых ужасных врагов христианства оно превратило
их в храбрейших и сильнейших борцов за него, направив их
воинственный пыл против в р а г а , угрожавшего с юга. Папство
зак ючило с норманнами договор, очень похожий на тот, который
оно некогда заключало с франками. Дело в том, что норманнов
нельзя было сразу успокоить, навязав им феодальный спосоо
производства. Они остались неутомимым разбойничьим племенем,
только для их воинственной энергии был выбран другой объект.
Сделав их феодальными князьями, в них пробудили свойственную,
феодализму жадность к земельным з а х в а т а м - и з грабителей они
стали завоевателями.
•Папство превосходно сумело воспользоваться
завоеваний, направив ее против самого

сарацин. Оно столь же много выигрывало от
над

И вот как раз в это время, к о г д а натиск внешних в р а г о в
достиг высшего напряжения, бессилие государственной власти
сделалось .поистине сказочным, феодальная анархия не чувствовала никаких стеснений и единственной крепкой, сдерживающей весь
христианский мир, связью оказывалась папская церковь.
Подобно всякой другой монархической власти и папская в
борьбе с внешним врагом усилилась настолько, что оказалась
в состоянии дать отпор и внутренним врагам.
Сарацин, культура которых в общем была значительно выше
христианской, можно было удержать. только мечом: и вот для
борьбы с исламом папство собрало вокруг себя и организовало
весь христианский мир. Случайные враги на севере и востоке
могли на время быть отражаемы, однако, надолго этого сопротивления не хватало. Поэтому для покорения их воспользовались
тем же средством, при помощи которого римская церковь покорила себе германцов: им пришлось подчиниться высшей форме
варами, по отношению к германцам могли оказаться носителями высшей культуры, т. е. более высокого способа производства, а сами горманцы, казавшиеся
итальянцам варварами, в свою очередь, оказались „культуртрегерами" для
славян и венгров.
'
,

сарацинами, сколько

норманны

том, что норманны сделались
им в

ленное

владение

их

папы,

собственные

силу,

так

как

оно

который отдавал
завоевания.

обеспечивало

поддержку могущественной тогда

врага-

победы норманнов

благословлял их оружие, а благословение папы в
большую

их жаждой

от победы папства. Дело в

вассалами
же

этой

грозного своего

Папа

X I веке имело

благословляемому

о р г а н и з а ц и и - ц е р к в и . При по-

мощи пан норманны завоевали Англию и Южную Италию.
•

Сделав своими

слугами-хотя,

по

правде

сказать,

довольно

строптивыми,-норманнов, обезопасив себя, наконец, от славян и
венгров, приведенных также
достигло высшей ступени

в

вассальную зависимость, папство

своего

могущества.

Оно

не

только

восторжествовало над внутренними врагами, оно не только сумело
подвергнуть унижению германского императора в

Каноссе,

почувствовало

чтобы

в себе достаточно

наступательные

действия

силы для того,
протав

сарацин:

оно

начать

наступила

эпоха крестовых походов *).
Л) Полагаем, что следующие цифры не будут лишены для читателя интереса.
Обращение венгров в большом масштабе началось ври Стефане I ( 9 9 7 — ы м о р
Норманны обосновались прочно в Южной Италии в 1016 году, получили ее
в ленное владение в 1053, аавоевали Англию в 1066 (битва при Гастингсе!);
одиннадцать лет спустя Генрих 1Y подвергся в Каноссе публичному унижению,
а в 1095' году начался первый крестовый поход.

Папы были их организаторами, а первыми борцами их оказались нормам ы. Н а восток гнал;» их жажда земли: они о н вали
феодаль ые государства в Палестине, Сирии, Малой Ази , на
Кипре, наконец, даже в византийской Империи. В последнем
случае не ост валов». даже иллюзии „борьбы с новерн іми".
II -ряду « но мани ми глав » е ядр » кресгон сцев ост влилось
из людей, которым тягота социальных у с ю в н й на р дине стала
вевыносима, напр., и t к р е д и т н ы х , пенероятп окспдояти оьа ш »хся
фе далом, или пз низших дворян, подпавших под власть крупных
фноДЯЛ' в , и т. П.

B p ц а р с к • м и о й о к о П"рв го к ест воі о похода норманны,
нес» пенно за и мал п- рво • мѳ то. К р о г. т ь я н с к и е п о л к и ,
"то о е ь х а акте но н ходил г, ь я д п едв »лит льством неокольки обедне ших р m p e f l , m іото ых один нос. л и ш и і ш е имя
В л л ь т о р а ф о Н-Х а б е H Ч X т с (Вал ьт р, у нот Р ,го . ичего нет).
От ц в е т у т то Вост»»»>а і адея ись « ни н. лучит , то, в чей т к а ала
им р ви а : б л а он лучие н благосостояние. Если одни, пус а * с ь
в поход, им» ли в виду остаться в по о ре ни й стране господа и,
то у д »)г X бы а пи я цель: побольше награбить и вернутьея
Д 0 М О

Однако огромное могущество папской власти доказывается тем.,
что о . а суме а подвинуть на і.рестоввй поход да я ѳ такие олѳм нг , кот-рым, невидимому, на Во» токе решительно нечего было
дела ь. Даже тот или дру гой германский император не находил
возможным уклоняться от папской рекрутчины и н .девал на себя
кокарду панской военной власти—крест.

3. Крушение папской власти.
Эп х а крестовых походов совпала со временем наибольшего
могущѳ тв к папской власти. Однако, как раз они-то и послуж »ли сильнейшим средством для быстрого развития того элемента,
от котор го суждено было пасть и феодальному миру и его
монарху—п,іпе; ©тот элемент был к а п и т а л .
Крестовые походы сблизили Запад с Востоком, они же в значительной стопѳни усилили производство товаров и торговлю. Благодаря этому, церковь стала принимать другую физиономию. Описанное выше развитие земельной собственности, явившееся следствием деревенского производства товаров, очень часто имело

место и н а церковной земле. И здесь мы замечаем, начпиая с
ХіѴвѳка,
усиленное обременение крестьян работою, захват
общинного имущества и удаление крестьян с земли. В с е возрас ающ е корыстол < бие заставило и церковь все более ограничив а т ь е в о и заботы о б е д н ы х . Т о , ч т о прежде давали охотно, потому
что оно не было нужно самим, топ-рь с т л а л и с ь удержать за
собою, р з это был товар, кот рый можно было продать и обратить в деньг т. А деньги, в свою очередь, можно было обратить
в предметы роек шп или же в силу (военную ил., д р у г у ю бе -рамп <ио). Уже одно то, что в те вре.ѵена начали издава.ься
закст ы, принуждающие церковь заботиться о бедных доказывает,
что сама о . а но исполняла, как следует, этой своей обязанности ) .
В о вр мя, как цер о «ь востг.а овила п огив себя низшие
слои населения тем, что „ед.статоч о защищала их от про етаризации, а нередко даже поошряла ее. о , а в то же время не
угод ла и горожанам, потому что, все-таки, до некоторой степ ни,
служила взлом, об ітоторыі слегка разб вался натиск поел дних
на простой народ, который, все-таки, не беднел так быстро, к а к
того хотелось горожанам. П о к а еще существовала церковь, неимущий мог несколько сопротивляться, а не сдаваться без всяких
условий капигалу: ведь, он мог, все-таки, нолучиіь от ц ркви
подаяние, как бы скудно оно ни было. Позволять тысячам монахов ничего не делать, вместо того, чтобы выбросить их па улицу
и з . е т а в и і ь их продать свою рабочую силу к а п и т а л и с т у , - э т о
было в глазах подымающей голову буржуазии преступлением
против национального благосостояния. Еще более тяжкое проетуплѳние вменялось церкви в вину: настойчивое санкционирование в с е х многочисленных праздников феодального периода
хотя, по понятиям нарождающегося буржуазного общества, рабочий
работает не для того, чтобы жить, а живет для того, чтобы
работать.
В с е увеличивающееся богаіство церкви возбуждало зависть и
корыстолюбие всех имущих, главным образом крупных землевладельцев и лиц, обогащавшихся скупкою и продажею земель.
Даже короли стали зариться на церковные сокровища, чтобы на
их счет как-нибудь пополнить свои кассы и купить себе „друзей".
1) Уже ври Ричарде II английском был (в 1391 г.) издан закон, обязывавший
монастыри употреблять часть собираемых в их пользу налогов (лесятвнь.) на
благотворительность и н а содержание сельского духовенства.

По море того, к а к распространение товарного сцособа производства увеличивало, с одной стороны, богатство церкви, а с другой-^- .
ее жадность, но мере этого она сама делалась все более и более
излишнею в экономическом и политическом отношениях. Новый
іпос б производства развивался в городах, которые были сильнее
феодалов, и города сами начали уже поставлять людей и организацию, без которых новое общество и новое государство не могли
обойтись. Духовные с каждым днем все более и. более переставали быть учителями народа, знаняо народа, особенно в городах,
переросло их—духовные сделались одною из невежественных частій
народа. Если мы вспомним то, что выше было сказано о пользовании землею, то поймем, что церковь в роли землевладельца,
сделалась совершенно излишнею.
Да и для самого государственного управления не оказывалось
более нужды в церкви. Правда, современное государство, еще нуждалось в с е л ь с к о м д у х о в е н с т в е и в специальной - организации, которая могла бы им ведать; еще и сейчас в наиболее
отсталых странах сельское духовенство исполняет некоторые,
впрочем, обыкновенно очень неважные административные функции,
напр., ведет метрики и поименные списки. Только тогда, когда
современная бюрократия уже достигла высокой степени развития,
она могла совершенно упразднить светские правительственные
функции сельского духовенства или даже вовсе уничтожить его,
как государственное учреждение.

защитить народ также против бедности, так как перестали раздавать милостыню; перестали они служить рассадниками наук и
искусств, так как в городах последние преуспевали лучше; в
управлении и сплачивании государства они также утратили всякую роль: одним словом,, они стали излишними потому, что стало
излишним панство, для которого они служили крепкой защитой
Не исполняя никаких функций в общественной и политической
жизни, невежественные, ленивые, грубые, притом чересчур богатые монахи все больше и больше погрязали в праздности и
разврате и сделались предметом всеобщего презрения. В своем
Декамероне" Бокаччио лучше всякого ученейшего исследования
показывает нам, как низко иало монашество в Италии в X I V веке.
Следующий век ничего не изменил к лучшему. Дальнейшее развитие товаропроизводства распространяло нравственное разложение монастырей и в Германии и Англии.
Сголь же ненужной,

;

В X V I веке сельское духовенство еще было нужно; никто и
не помышлял об его упразднении; однако, современная королевская власть, которая зиждется на власти денег, не могла долее
п о д ч и н я т ь с я ему и его руководителям, епископам. Духовные
лица должны были сделаться ч и н о в н и к а м и государства, насколько, конечно, оно нуждалось в них.
Два элемента, входящие в состав церкви, особенно становились
в экономическом и политическом отношениях все более и более
излишними, даже, наоборот, делалиеь для государства вредными;
а , между тем, они-то как раз и составляли в средние века наиболее важные .части церкви,—это были м о н а с т ы р и и п о п ы .
Почему имѳвно монастыри стали совершенно лишними, мы
можем уже понять из сказанного выше: для крестьян они стали
столь же излишними, как и всякий другой феодальный владелец;
учителями народа они уже тоже перестали быть; не могли они ' .

к а к монастыри,

сделалась также

и пап-

ская власть. Е е главнейшейшая функция-объединение христианства против неверных—была
походов. Правда,

устранена результатами

крестовых

западно-европейским авантюристам но удалось

удержать за собою своих завоеваний в странах, где господствовали ислам и восточная церковь. Однако, сила сарацин
ки

все-та-

была сокрушена крестовыми походами. Их изгнали из Испа-

нии и Италии, и потому они уже перестали представлять для Запада какую-либо опасность.
Правда, на место арабов и сельджуков появился новый восточный могущественный народ, о с м а н ы , которые уничтожили
византийскую империю и начали угрожать даже Западу. Однако,
на этот раз опасность шла с другой стороны—она надвигалась
не с ю г а , а с в о с т о к а , удар был направлен не на Италию, а
на п р и д у н а й с к и ѳ страны.
В период нашествия сарацин самая возможность дальнейшего
существования папства оказалась под сомнением. Папство просто
из чувства самосохранения должно было собрать против неверных силы всего христианского мира. Напротив того, от турок
папам нечего было бояться, пока венецианцы и орден иоаннвтов.
оказывали им сопротивление в восточных бассейнах Средиземного
моря. Зато прежде всего почувствовали на себе удар турок в е н г р ы ; на них турки направились после того, как смяли южных
славян; далее, после них, опасность должна была угрожать ю ж -

ной I орма н„и и Польше.

Борьба

о т н я л а с ь общим долом всего

хрвстнанского

скорее местный интерес для тох

стран,

против

турок

но

„нра-она

которые служили

нрод.
„мола
ооло-

овРаин
"" Г " 1 "
Подобно тому, как некогда
борьба против сарацин объединила в е с ь христианский мир в одну
папскую монархию, так теперь борьба „ротпв турок соединила

чехо

и ГГ

"

Р С Т В е

Н О е

ол:ѴвГвоото,ных

°е' "

ЦвЛ

вемцов

-и

М0ПарХИЮ

е ы в

Га

«»«УР™.

владатыи

э

™а

венгров,

° ря»и

м ва

в е Г т и Р Г Н 0 С И Л И и ш г е Р а ™ Р « У » в « Р » У , то это объясняется,
Е
Г
" Т 0 ° П И 0 К а і Ы 8 М І Г С Ь ^тественяыми защитниками
Херманскои империи против турок 1 ) .
Некоторое время папство еще оставалось верным своим традициям, хотя смысл этих последках Все более и более утрачивался; папы даже делали вид, будто хотят выполнить свою историческую миссию, т.-е. организовать сопротивление туркам.
Однако, чем дальше, тем попытки эти оказывались все менее и
менее серьезными, а средства, которые собирались панами со
всего христианского мира для борьбы е неверными, стали уходить „ а частные потребности пап,•.кого двора. Влияние папства и
вера в его миссию, которые до X I I века служили к с п а с е н и ю
христианских народов, с X I V века обратились в средство
э к сп л о а т и р о в а т ь их.
Централизация церкви повела к тому, что все могущественные
средства последней были предоставлены в распоряжение папы
Оттого власть и сила его страшно возросли; однако, пока товаропроизводство было слабо и находилось на низкбй ступени развития
до тех пор богатства папы увеличивались лишь в незначительной
степени. Пока большая часть церковных доходов поступала в
') Уже к ковцу Х І У века начались набеги турок на Венгрию,
Г

Г

Т

о°йЛЖвН

Д

бЫД

В ы с т у и и т ь

вследствие

против них в подо . о Г и Г е р

В 1 3 9 6 Г0ДУ СТраШН0Ѳ
П0^ЖѲВИѲ- Вт°Р°е
Z
Г а ! Г Т Ѳ
же СИ .
нее поражение понесли поляки в союзе с венграми, под предводительством

tIZZ—T6

Констаптипополем!
М
СТ0Р0НЫ
ТуР°к' « • »
ж учею С Н 3 8 г п Т ' °
Г
прямо-таки
ГамыГппп
года императорский титул оставался за Габсбургами до тех
Щ О 0 Я е у Щ е С Т В 0 В 8 Л Сю 1806 г., когда император германо 7 с Г
Г
е я Э Т 0 Т С а и и п р н в я л т а т у л оператора австрийского). Опасногть v t n l
ность угрожавшая со стороны турок, вероятно, много способствовала тому,
(1444)
К

-

В

1 4 5 3

Т0РаЯ Г Р 0

папе т Г о Г р в ф 0 р м а ц и п Б а в а Р и я
паве, т.-е. остались католическими.

й

Г

°ДУ

а

остались верными императору и.

виде сырья, папы не могли получить с них больших барышей.
Папы но могли требовать, чтобы епископы или князья посылали
им в Италию мясо, молоко и зерно через Альпы. Между тем,
деньги до самого конца крестовых походов, были ощо очень
редкой вещью. Правда, папы, усилив свое могущество, добились
права распоряжаться раздачею церковных должностей за пределами Италии. Таким образом, весь клир был поставлен в зависимость от папы. Однако, до т е х пор, пока с этими должностями
были связаны политические или социальные функции, а доходы
по большей частя поступали в виде сырья, папам приходилось
передавать эти должности людям трудолюбивым, знакомым с
местными условиями и желавшим оставаться в с гране. Папа, таким образом, не мог раздавать этих мест своим любимцам—итальянцам, не мог он их также и продавать.
* В с е это изменилось с того времени, когда началось производство товаров. Церковь, князь, народ—все обзавелись теперь
деньгами. Деньги легко можно перевозить, они не теряют дорогою
своей цены, и их с такою же пользою можно израсходовать в Италии,
как и в Германии. Вот тут-то и выросло стремление папства к
эксплоатации всего христианского мира. Конечно, папство всегда
старалось обратить в свою пользу то обстоятельство, что в нем
многие еще нуждались; в этом случае оно поступало, как всякий
другой класс, а классом его, все-таки, приходится п р и з н а н ;
ведь, к папству принадлежат но только один папа, но еще и
большая часть духовенства, особенно романского, которое чаяло от
паны почестей и должностей и обладало тем большими доходами,
чем больше были доходы самого папы. Потому-то, по мере роста
папского могущества, папы иопробоьали сделать себе источник
дохода из церковных организаций и из денег свотркого мира, а ,
ведь, для выполнения всех своих функций папству денег требовалось не мало. Однако, спешим оговориться, — вначале подати
были еще очень невелики. По мере развития товарного производства увеличилась ж ш д а пап к деньгам; они сделались настоящими эксплоататорами, между тем как функции их постепенно
сводились к нулю.
Папы X I V , X V
насчет добывания

и

XVI

денег,

веков

были

как

нынешние

и

так

же

П р я м ы е подати в общем были невелики. Л ѳ n i а
наложенная на Польшу

в 1 8 2 0 году, вряд

изобретательны

финансовые
св.

ли могла

гении.
Петра,

достигать

больших: размеров. В А н г л и и она достигла уже больших сумм,
•при чем ѳѳ отсылали отсюда в Рим, уже начиная с V I I I века;
сначала она была также незначительна и служила только для
содержания в Риме английской духовной школы, затем, в X I V
веко, она настолько увеличилась, что оказалась выше доходов
английского короля.
Однако, подобно другим финансовым гениям, и папы тоже
предпочитали косвенные налоги прямым, так к а к в этом случае
грабеж не так бросается в глаза. Торговля служила тогда лучшим средством надувать людей и быстро достигать значительного
благосостояния. Почему же и папам не сделаться было торговцами, не выступить на рынок с теми товарами, которые им самим ничего но стоили? Таким образом началась торговля ц е р ковными должностями и отпустите льными грамот а м и (индульгенциями).
В самом доле, церковные должности ко времени развития товарного производства сделались очень ценным товаром. Ряд
прежних обязанностей церкви совсем исчез или потерял всякий
смысл: они сделались чистой формальностью. Между тем, должности, которые были созданы для исполнения таких обязанностей,
оставались, а подчас число их даже еще более увеличивалось.
Доходы, сопряженные с такими должностями, увеличивались вместе с ростом и корыстолюбием церкви, и н а долю денежных сборов приходилось все более и более, а, ведь, такой доход можно
было использовать где угодно, не только на том месте, к которому приурочивалась должность. Ряд церковных должностей
сделался прямо источником денег, и, как таковые, они и расценивались. Паны отдавали их своим любимцам или просто продавали их, конечно, прежде всего, лицам из окружающей свиты,
итальянцам и французам, которые вовсе и не думали действительно вступать в исправление обязанностей, связанных с должностью, в особенности тогда, когда им ' для этого пришлось бы
ііерезжать в Германию. Они просто выписывали себе из-за Альіі
свое жалованье.
Однако, папская власть знала еще и другие средства, при
помощи которых умела извлекать выгоды из церковных должностей; т а к , напр., она заставляла при каждом назначении на пост
епископа выплачивать себе особые суммы, называвшиеся а и п а т а м п.

, г ? Оюда же относится; торг свидетельотваммн
ков,

который

отпущение - гре-

становился в с е более . бесстыдным.

следовали быстро друг за другом (незадолго
было последовательно выпущено пять
1504,1509 и

на

1 5 1 7 годах);

наконец,

изданий—в
право

Индульгенции

до реформации
1600,

продажи

их

1501,

индульген-

ций стали отдавать на о т к у п - ) .
1

1) Превосходный материал, где собраны и сопоставлѳпы все уловки, к которым прибегали папы для эксплоатадии населения, можно найти в „жалобах
немецкой нации (Gravamina nationis Germanicae"), которые были поданы Баасльскому собору (1431—1449), созванному для реформирования церкви. Там
мы читаем следущеѳ: „1) Папы нисколько ие считают себя связанными буллами, договорами, выданным и привилегиями и документами, которые были
изданы их предшественниками; по просьбе какого-нибудь негодяя они ^тотчас
•же издают онровержения (ревокации) и отказываются от постановлений предшественника (суспензия). 2) Папы не признают никаких выборов (на церковные должности), они раздают «пископии, деканатетва, ириорин и аббатства по
своему усмотрению даже в тех случаях, к о г д а з а э т о м е с т о и м у ж е о ч е н ь
' д о р о г о з а п л а ч е н о (что за наглое нарушение прав товарной торговли!).
3) Іучшие немецкие церковные должности достаютея всегда итальянским кардиналам и протомотариям. 4 ) Папская канцелярия столь беззастенчиво распродает кандидатуры (экспектанции) на должности или церковные доходы, что
при этом, конечно, зря теряется много денег и неизбежно возникает огромное
количество тяжб, б) Аниаты (ср. выше) становятся все дороже и дороже; в
Майнце они стоили сначала 10.000, затем 20.000 и, наконец, дошли до 25.000
дукатов. А что ееди вдруг, за один год, номрот два епископа? 6) Церковные
должности замещаются итальянцами, которые не владеют местным языком и
отличаются дурными нравами. 7 ) Старые, давно оплаченные индульгенции
объявляются недействительными для того, чтобы иметь возможность начать
торговлю новыми. 8) Десятинный сбор для борьбы с турками взимается очень
исправно, а между тем деньги но идут ни на борьбу с турками, пи на помощь
грекам. 9) Всякого рода тяжбы разбираются в Риме, где за деньги сделают
решительно все, что угодно".
Гораздо менее дипломатично, чем эта официальная ягалоба, звучит то обвинение, которое Гуттен бросил в лицо папству в своем диалоге „Vadiscus",
появившемся в 1520 году; этот диалог принадлежит к наиболее блестящим
творениям агитационной литературы нового времени. Раззѳ можно придумать
б одер зажигательный конец, чей тот, который мы приводим пнже и который
ясно показывает нам, в каком виде представлялось папство немцам эпохи реформации. Вот этот конец: „Взгляните на великую житницу земного шара
"(Рим), куда стаскивается все то, что награблено и отнято у других земель; в
середине ее сидит ненасытный хлебный червь, поглощающий несметные количества .зерна; он окружен сонмом сотрапезников, высосавших сначала нашу
[кровь, затем обглодавших наше мясо, добравшихся, наконец, до мозга наших
кос гей, которые они для этого разбивают и перегрызают и пережевывают

У папства можно заметить так жѳ, как и у феодального землевладельца,

только гораздо скорое

последнего,

общее

явление:

эксплоатация масс идет тем сильнее, чем польза от эксплоататора
становится меньше, более того, когда он становится

даже

вред-

ным. Ясно, что должен, наконец, наступить такой момент, когда
терпение народа лопается, и он выгоняет своего кровопийцу вон.
Катастрофа ускорилась

еще и от

того, что само папское до-

стоинство сделалось совсем жалким. Это уж судьба всякого
вящего

класса,

переживающего

своего падения. Пока

самого

накопляется

себя и созревшего

его богатство,

для

уничтожается

его функция,—классу ничего не остается более, как
то, что он выжимает

пра-

прокучивать

из эксплоатируемого им класса

общестоа.

Он вырождается в умственном, нравственном, а иногда и в физическом

отношениях.

В том же масштабе,

в

каком

растет

на-

родное негодование, раздражаемое бессмысленною роскошью гибнущего класса, он теряет силы и возможность удержать за собою
власть. Т а к постепенно уничтожается всякий

класс, сделавшийся

для общества вредным.
все, что еще от нас осталось. Неужели не возьмутся за оружие, тазвѳ но
ста'пут они защищаться огнем и мечом? Вот грабители нашего отечества,
которые раньше обирали наиболее сильную нацию только с непомерной жвдпостыо, а теперь делают это с великим остервенением и нахальством; они
утопают в немецком ноте и в германской крови, они заполняют свою утробу
кишками бедняков н ими упитывают свое чревоугодие. Мы даем им деньги;
на них они держат себе лошадей, собак, мулов, ; любовниц и мальчиков. На
ваши деньги они удовлетворяют свою злобу, живут праздно н весело, одеваются в пурпур, обряжают лошадей и мулов в золото, строят себе дворцы из
чистого мрамора. Являясь носителями благочестия, они не только не благочестивы, но прямо презирают добродетель, глумятся над вей и оскорбляют
ее. Прежде они опутывали нас мнимыми добродетелями, ложью, хитростями и
обманом и добирались таким образом до нашего кошелька; теперь они прибегают к угрозам, запугиванию и силе, чтобы ограбить пас, как это делают
голодные волки. А нам еще приходится за ними ухаживать; мы не только не
вправе ощипать или заколоть их, мы но смеем даже слегка их коснуться.
Когда же мы, наконец, поумнеем настолько, что примемся мстить им? Если
прежде нас удерживала от этого мнимая религия, то теперь нас принуждает к
тому необходимость".
Мы нарочно отвели этнм двум документам столько места, чтобы ясно покааать, что реформация, это возмущение против п а п с т в а , - в существенных
чертах сводилась кборьбе э к с п л о а т и р у е м ы х с э к с п л о а т а т о р ам и,
а вовсе не была просто борьбою за догму о „монашестве" нди другие пустые слова, напр., борьба „авторитета" с „индивидуализмом"; если не стать на
такую точку эрения, то невозможно поиять сущность реформации.

Йапство бо времени крестовых походов служило для веруюіДих
стимулом к развитию к а к нравственному, так и умственному.
К а к мы уже знаем, Италия в эпоху средних веков была самой
богатой страной европейского Запада; она лучше всего сумела
сохранить традиции римского способа производства; она стала
посредницей в торговых сношениях Запада с Востоком; в Италии
раньше всего явилось производство товаров и, к а к результат его,
капитализм. Н а - р я д у
с этим там прежде всего развилось
новое мировоззрение, шедшее как-раз нааерекор феодально-церковному. Буржуазия с бешеным, юношеским задором накинулась
на все традиционные стеснения и разрушила их; благочестие,
прежняя сдержанность и чистые нравы—все это выкинули за
борт и не остановились даже перед глумлением. Паны не сумели
уберечься от влияния окружавшей их среды. Более того, в качестве с в е т с к и х п р а в и т е л е й И т а л и и они шла во главе
этого нового революционного настроения умов. Они преследовали
ту же, онисанную уже нами выше политику, как и всо другие
князья их времени: они поощряли буржуазию, товаропроизводство, торговлю и национальное могущество. В качестве к н я з е й
ц е р к в и нм, с другой стороны, приходилось быть космополитами
и крепко держаться самой основы церковного могущества, т . - е .
феодального строя производства. К а к с в е т с к и е к н я з ь я , они
являлись революционным элементом ; как к н я з ь я ц е р к о в н ы е ,
папы были настроены реакционно. Поэтому паны X V и начала
X V I веков представляют из себя странную смесь двух совершенно
различных элементов—юношеского задора и старческой жадности.
Чисто революционное презрение к традиции, присущее всякому
развивающемуся классу, слилось здесь с противоестественной жадностью к наслаждениям, свойственным классу экедлоататоров,
близкому к уничтожению. Эта своеобразная смесь, которая вообще
сказывается во всей умственной жизни итальянского возрождения,
будет еще предметом нашего обсуждения в следующей главе. Таким образом, смесь революционного элемента с реакционным была
одной из особенностей гуманизма и отразилась также на гуманисте Т о м а с е М о р е .
Как бы ни относиться к этому явлению, признать ли его революционным или реакционным, результатом являлась, однако, жизнь,
прямо противоположная всем прежним воззрениям на обычаи и
приличия. И эта свободная жизнь достигла полного своего развиКарл Каутский. Т о м а с Мор и его Утопия.

"

&

тия в эпоху, когда Германия еще была скована цепями феодализма.
Рим играл тогда ту же роль, которая еще всего несколько
десятилетий назад исполнялась Парижем. Как еще недавно каждый почитал долгом совершить паломничество в Париж, так
вплоть до реформации всякий, кто мог, отправлялся на богомолье
в Рим. В результате многие добрые немцы подверглись той же
участи, которая несколько столетий спустя постигла их потомков—они попробовали заразиться итальянской „распущенностью
н р а в о в " ; однако, она не пришлась им по нутру, и точно с хмельным угаром, полные негодования против Вавилона на Тибре, они
возвращались домой *).
Понятно, что портрет „святого отца", который эти „богомольцы" рисовали своим слушателям у себя дома, мало соответствовал тому, что в средние века понимали под словом „святость".
Благочестивые души более всего возмущались, вероятно, и е в ор и е м , которое господствовало в Риме и едва ли могло быть
скрыто папами 2 ).
Однако, как ни мало верующи были папы и их придворные,
папство считало в е р у основою своей власти, да так оно и в
самом доле было. Когда миновали материальные условия, сделавшие папу господином христианского мира, единственною опорою
его власти явились воззрения, бывшие результатом этой веры.
Однако, эти воззрения с каждым днем становились в более и более сильные противоречия с действительным положением вещей
) „Три вощи,—говорит Гуттеп,—приносят с собою богомольцы с берегов Тибра: неспокойную совесть, расстроенный желудок и пустой кошелек". Если бы
он не придерживался принципа тройственности, то мог бы еще упомянуть и
о сифилисе, как четвертом даре Рима.

fi обществе. Папская власть только и могла еще держаться тем,
что народ обманывали, нарочно держали в невежестве, ничего о
вышесказанных безобразиях ему не говорили и вообще всячески
задерживали его развитие. Хотя этот мотив был ясен, быть может,
всего немногим из наиболее дальновидных сынов церкви, однако,
монахи всех орденов, становясь неверующими, тотчас же смекали,
что народ лучше всего держать во тьме, чтобы выжать из него побольше д е н е г . Лучше всего это было известно, конечно, римскому духовенству. Начался мошеннический торг чудотворными иконами, мощами и т. п. Наглядным результатом свободной конкуренции, развившейся вместо с товарным производством, явилось стремление различных церквей и монастырей наперерыв друг перед другом лгать о
своих мощах и т. п., а также о великих чудесах, вми творимых *).
1) Вместе с конкуренцией распространилось господство изменчивой м о д ы .
Папы каждый день должны были выдумывать новых святых, репутация которых но была еще расшатана, так что можно было привлечь к ним народные
массы прелестью новизны (впрочем, дураи, попадавшиеся па удочку в виде
того или другого святого, не были, все-таки, глупее многочисленных клиентов
совремеяных шарлатанов, изобретающих универсальные средства). Как мало
старые святые могли выдерживать конкуренцию е новыми, показывает следующий пример. В кѳптерберийском соборе, в Англии, были 3 часовни, к которым ходили па богомолье; одна была посвящена Христу, другая Богоматери,
третья Томасу Векѳту. Последний был объявлен святым всего лишь в 1172 году, мощи его помещены в упомянутой часовне в 1221 году. Насколько выгоднее для церкви оказался этот новый святой, показывает Вернет в своей History of the reformation (История реформации). К сожалению, он не приводит
года. По его таблице, пожертвования составляют:

1

) О Льве X , папе, при котором началась реформация, рассказывают,
будто он допускал баспю об Иисусе Христе, так как опа ему во многом помогала. Однако, ото выражение приписывается ужо Бонифацию VIII, жившему
на два века раньше. Очевидно, эта поговорка сделалась постоянной присказкой при папском дворо, либо передавалась, как характерный для пап анекдот. Во всяком случае верно одно, что Дев X благословлял народ с усмешкой
и строжайше наказал своим капелланам читать ему проповеди не дольше четверти часа. Ясно, что папы также не очень строго относились к своему
обѳту безбрачия. Саннацаро (1458—1530) рассказывает с усмешкой, что папа
Иннокентий VIII сумел вновь заселить своими детьми Рим, обезлюдевший от
его же поборов. Людовик Гейгер, „Возрождение и гуманизм в Италии и Германии". Берлип. 1881. Стр. 2 6 1 . (Ludwig Geiger, „renaissance u. Humanismus
In Italien u. Deutschland. Berlin. 1881. S . 261)].
2

Христу.

Богоматери.

За один год 3 фун. 2 ганл. 6 ней.
В след. году

—

—

—

63 ф . 5 ш. 6 п.
4

„

1 „

8 „

Св. Томасу.
832 ф. 12 ш. 3 и.
954 „

6

„

3 „

Мы видим, следовательно,что вновь ангажированный святой оказался прекрасной притягательной силой.
От этих сборов в пользу св. Томаса нала отрывал себе львиную долю. Мученическая смерть произошла эимою, т.-е. в такое время, когда богомолье крайне неудобно. Поэтому кентѳрберийские монахи обратились к папо эа разрешением перенести праздиик святого на лето. „Святой отец" (Гонорий III)
согласился на это только под условием, чтобы ему была уделена приличная
часть лишнего барыша, ожидавшегося от этого перемещения. Возгорелся долгий спор. Папа требовал половины валового дохода; монахи объявили, что
при таких условиях торг святйм не выдержит, что они не вернут своих расходов. В конце-ковцов папа уступил и удовлетворился половиною чистой прибыли. (S. Е. Thorold Rogers „Six Centuries of Work and Wages. The History
of English Labour". 1883, стр. 359).

Чем сильнее росло неверие к папской среде, тем более содействовало папсіво распространению суеверий. Таким образом, оно
возмущало благочестивых людей первым, а вольнодумцев—вторым.
Однако, вряд ли распущенноегь, неверие и суеверие, вызывавшие нравственное возмущение, могли бы возыметь такое действие,
если бы, как уже было сказано, папство не превратилось в совершенно излишнюю машину для выжимания денег из населения.
Еще в то время, когда папство не успело достичь апогея своего
могущесгва, оно находилось уже в довольно плачевном нравственном состоянии. Вспомним кровавый режим Марозив и е е дочерей
(в X в е к е ) , которые замещали панский престол своими сыновьями
н любовниками. Экономические и полигические причины, наступавшие с этих пор, а вовсе не нравственные, заставляли целые
народы отпадать от папства. Во многих странах, особенно в
Г е р м а н и и , все классы были заинтересованы в том, чтобы порвать связь с папством; не только эксплоатируемый народ, но и свои
„национальные", т . - е . местные, эксплоататоры очень скорбели о
громадном количестве денег, которые уплывали за границу, между
тем как им гораздо интереснее было набить свои карманы. Даже
местное духовенство ничего не имело против освобождения церкви.
Ведь, ему доставалась только роль сборщика податей для римского престола; от всего того, что местное духовенство отнимало
у народа, львиную долю приходилось уступать панским фаворитам из Рима, а самому довольствоваться плохо оплачивавшимися
должностями в приходских церквах, где к тому жо приходилось
еще много работать. Как-раз интересы той именно части духовенства, которая играла еще в 'жизни государства известную
роль, именно белого духовенства, пользовавшегося еще в народе
известным уважением, требовали оказания римскому престолу
самой энергичной оппозиции.
Централизация церкви вовсе не далась папам легко; напротив
того, каждой отдельной стране приходилось навязывать церковную
организацию после долгой и тяжелой борьбы. Самым лучшим
средством для подчинения белого духовенства оказались различные монашеские" ордена. Еще в X I веке папа и немецкие епископы относились друг к другу враждебно. Последние стали н а
сторону Гонхриха I V , между тем как высшее дворянство играло
в руку пане. Французская и английская церкви точно также подчинились напской власти лишь после продолжительной борьбы.

Однако, вполне борьба между Римом и различными национальными церквами никогда не прекращалась, и после крестовых походов она усилилась тем более, чем сильнее увеличились поборы
на папский престол. Наконец, борьба эта у различных наций
закончилась полным разрывом с папою. Духовенство, особенно
низшее, взяло на себя руководство этой борьбой с Римом; все
реформаторы были духовными л и ц а м и - Л ю т е р , Цвгшгли, Кальвин
и т. п.; сам клир дал мысли то направление, по которому пошла
борьба за реформацию.
Однако, в эпоху реформации церковь представляла из себя нечто иное нежели в первые века средневековья.

Тогда она явля-

лась организацией, которою держалось государство
теперь она стала простым орудием правительства;
государства

и общество,
самые основы

изменились в корне. С отделением церкви от Рима

порвалась последняя нить, еще поддерживавшая до некоторой степени ее господство в г о с у д а р с т в е - а

именно

традиционная

и л л ю з и я ; поэтому духовные лица реформированной церкви сделались повсюду служителями правительства; там,

где правитель-

ство находилось в руках монарха, пасторы сделались чиновниками
самодержца. Теперь уже не церковь определяла то, чему людям
приходилось верить и как им в известных случаях поступать, теперь государственная власть

определяла то,

чему должна

была

учить церковь.
Не все народы и не в с е классы каждого отдельного народа
христианского мира были, однако, заинтересованы в том, чтобы
отделиться от папства. Прежде всего в И т а л и и в этом не был
заинтересован решительно никто. Чем более развивалось товарное производство, чем более упрочивалась национальная идея,
тем теснее Италия сливалась с папством. Господство, папства соответствовало преоблаіанию Италии над христианским миром,
иными словами, давало Италии возможность обирать его.
Владелец габсбургских земель, и м п е р а т о р , точно также не
был заинтересован в реформации. Его власть над Германией была
т а к же призрачна, к а к и власть папы; т а и другая основывались
отчасти на одинаковых иллюзиях и должны были прекратиться
сейчас же после того, как эти иллюзии падут под ударами действительности. Требовать от императора отложения от папы было
равносильно требованию от него самоубийства. Как князь габсбургских земель, представлявших из себя самую пеструю смесь, он

также не мог содействовать реформации. Страны эти только и
сдерживались вместе, благодаря католицизму, и только от него
можно было ожидать крестового похода иротив турок, который,
конечно, укрепил бы прежде всего дом Габсбургов. Вместо с реформацией пропадала всякая надежда на такой крестовый поход.
Не имели также причин отложиться от папства государи Ф р а н ц и и и И с п а н и и , в которых королевская власть тогда не была
ничем ограничена. В обеих этих странах очень рано появились
торговля и товарное производство. Раньше всего это произошло в
южной Франции, гдо, поэтому, впервые и разразилось восстание
против папской влаети: это была „ересь" альбигойцев, которая
была уничтожена в X I I I в е к е после кровопролитной войны. Чего
но могла достичь городские республики южной Франции, того
впоследствии добились французские короли. Уже в 1269 году Людовик „Святой" издал „прагматическую санкцию", которая была
возобновлена и расширена в 1 4 3 8 году Карлом VI. ІІо этому
распоряжению французское духовенство в высокой степени освободилось от Рима и подчинялось королю, т . - е . в общих чертах
король добился того, чего достигла лишь 1 0 0 лет спустя немецкие князья при помощи реформации. Королю принадлежало решающее слово при замещении высших духовных должностей;
сборы в пользу папы, не получившие разрешения со стороны короля, были запрещены.
Нечто подобное имело место и в Испании. С 1 4 8 0 г. тамошняя
инквизиция явилась полицейским орудием в руках королевской
власти, которая назначала инквизиторов и пользовалась ими для
своих политических целой. Так же, как и во Франции, и в Испании папа не имел права взимать поборов без согласия короля ' ) .
Короли и духовенство во Франции и Испании добились, однако,
задолго до реформации больших преимуществ, за которые немецким

приходилось еще долго бороться, но только потону, что страны
Г стоял* выше и своем экономическом развитии. Они стали столь
сильны

что решили

с д е л а т ь

п а п у с в о и м о р у д и е м и во -

пользоваться его влиянием и могуществом для своих личных я "ой Таким Образом, им но только не интересно было освободитьот папы, а нап отив того, они старались поднять его власть
над христианским миром, который, иа самон-то дело, принадде
Я

УяГкТчілу

что

X I V века французские короли стали столь сильны

подчинили себе

римских пап,

заставив

их

с

1308-1Ö77

год) переселиться на французскую территорию, в Авиньон
Но влиянию церкви, а, напротив, усилению Италии и развитию
итальянской национальной и монархической идея, я в и в ш о й с я в
свою очередь, результатом экономического развития, папы обязаны тем, что им, наконец, удалось вырваться из Франции и вер„уться в Рим. Однако, тут-то французы и начали стремиться вновь
подчинить себе всю Италию вместе с папою. Точно такую же
попытку сделала также Испания, положение которой, к началу
оеформапии было особенно благоприятно, так как Карл V соедин е н а себе германскую императорскую и испанскую королевскую
Т Т р а з

тогда,

когда

немецкие князья

лпшь

осторожно п с

отладкою пытались свергнуть с себя папское иго, две обширные
католические страны вели между собой ожесточен,,ук, борьбу^взза господства над папой. В 1521
«

У

Карлу V,

году папа Лев

и в том же году

Лютера вне закона. Адриан V I , преемник Льва X ,
рой его императорского

величества«.

Адриана,

сделал

Климент VII,

X

подчинился

этот поододив
А

попытку

был

когда затем
стать

объявил
в^ату
преемник

независимым

от

императора, тогда этот защитник католической веры послал „ротив „святого отца« своих ландскнехтов,

которые (в

1527

году)

взяли Рим штурмом и страшно разграбили его.
' ) За разрешение иа торговлю индульгенциями, давшими повод к началу
реформации, Льну X пришлось заплатить Франции и Испании не цсшево.
Карл V получил бессрочный заом в 175.000 дукатов; Ф>ранциск I Французский
иродиочел веять значительную часть валового дохода. Из н е м е ц к и х князей
только князь-архиспискон Майнцский, в качество свотского и духовного владыки, оказался достаточио сильным для того, чтобы потребовать себе часть
награбленной добычи; н он действительно нолучил оѳ. Другие немецкие князья
.ничего но получили, на что они сильно обиделиіь и что заставило их отно*'
çuTbca к реформации значительно благосклонное.

Если Италия, Франция и Испания остались католическими странами, то этого нельзя приписывать их умственной о т с т а л о ™ , как
г о о ыкновенно делают, а, напротив, их значительно более силь
ному экономическому
-

развитию

' ) . Эти страны были

господами

» П О . О І ; » ТОМУ как многие историю, борьб, между протестантизмом и ка-

папы, при его посредстве они грабили немецких христиан. Последние должны были отпасть от папы, чтобы избавиться от вечных поборов, но это оіпадение влекло за собой разрыв о самыми
богатыми и развитыми странами Европы. В этом смысле слова
реформация была борьбою варваров против культуры. Нельзя
считать случайностью то обстоятельство, что прежде всего борьба
за реформацию началась в двух наиболее отсталых странах Е в ропы—в Ши-ции и Шотландии.
Мы этим вовсе но хотим осуждать реформации. Мы установили
этот факт, т а к как он отлично объясняет нам, почему именно
наиболее светлые умы Германии и Англии ничего но хотели и
слышать о реформации. На первый взгляд, если признать, что
реформация имеет чисто умственное происхождение,—это кажется
странным; ведь, обыкновенно принимают как-раз обратное: именно,
что реформация явилась результатом борьбы более высокого
умственного развития, протестантского, против болео н и з к о г о католического.
14 действительности дело обстояло как" 1 раз обратно.
н и з м являлся прямою противоположностью реформации.

Гума-

сгавляют благословенный богом немецкий народ, как носителя принципа индивидуализма, мѳкду тем как ромапцы оказываются рабами авторитетного начала. Стремление к протестантизму, якобы, врождено немцам, а приверженность
католицивму—романцам. Чрезвычайно удобный способ объяснять исторические,
явления.

ГЛАВА

ЧЕТВЕРТАЯ.

Г у м а н и з м .

1. Язычество и католицизм.
Новый способ производства вызвал к жизни новые формы мысли
и дал этим мыслям новое содержание.

Содержание

умствен-

ной жизни менялось скорее, нежели их ф о р м ы . Последние оставались еще долго церковными, т. е. соответствовали феодальному
способу

производства,

вторгалось

между

товаропроизводство,

тем

в

содержание

сообщавшее

этих

мыслей

им „светский

ха-

рактер.
Между тем, новому образу мышления традиционные церковные
формы лишь недолго могли удовлетворять. Ему тем легче было
отступить от этих форм, что он нашел готовое миросозерцание,,
которое ему надо было только принять,-это миросозерцание раз
ужо послужило выражением образа мыслей, во многих частях
своих вполне соответствовавшего новому направлению. Это было
миросозерцание древнего языческого античного искусства и науки.
Товаропроизводство, вытеснившее натуральное хозяйство феодального периода, прежде всего, как мы уже не раз отметили,
появилось в Италии, в стране, где оставались еще бесчисленные
следы античного римского язычества, и где традиции этого языческого мира никогда не были уничтожены с корнем. Развитие
торговых сношений с Грецией заставило итальянцев познакомиться
с античной эллинской литературой, которая еще более соответствовала новому миросозерцанию, чем римская. Итальянские торговые республики, которые старались как в умственном, так и в
материальном отношении стряхнуть с себя иго феодализма, разразилась взрывом восторга, когда им удалось в литературе древней торговой республики-города А ф и н - и а й т и миросозерцание,

во многих отношениях совпадавшее с их собственным мировоззрением (но мало общего было и в материальной жизни обоих
республик). К тому же там это миросозерцание было выражено
очонь полно, и форма изложения его была поистине восхитительна. То, чего новому развивающемуся способу производства
приходилось добиваться с огромными усилиями,—именно новое
мировоззрение, новые науки и искусства,—это было лишь скрыто
под слоем мусора, нанесенного средними веками, и умственные
вожди Италии X I Y вока могли ограничиться тем, что в эпоху
быстрого развития товаропроизводства только разрывали этот
мусор и доставали из-под него наследие античного мира.
Изучение древнего мира началось с того, что нужно было при
посредстве античного наследия получить понятие о современном
мире и окончательно уничтожить следы недавнего прошлого. Умственное движение, явившееся результатом такого знакомства с
древним миром, получило название р е н е с с а н с а (возрождение,
подразумевается, древнего мира) и г у м а н и з м а (стремление к
чисто человеческому образованию, в отличие от схоластического
богословия, занимавшегося исключительно божественными вещами).
Первое выражение обозначает новое направление в и с к у с с т в е ,
второе—в л и т е р а т у р е .
Если бы именно идеями создавались материальные отношения,
а но наоборот, то возрождение античных идей наверно должно
было бы иметь последствием и возрождение античного общества.
Ведь, в самом дело, никогда еще какое-либо мировоззрение но
было принято с большим энтузиазмом, чем тот, с каким гуманисты отнеслись к античному миру. Тем не менее, и они также восприняли из этих идей только то, что действительно соответствовало фактическим отношениям. Они скорее готовы были допустить логическое противоречие, чем противоречие фактам. Конечно,
делалось это совершенно бессознательно, так как образ мыслей,
отвечающий действительности, легко может быть воспринят даже
без строгого логического доказательства. Таким образом, миросозерцание гуманизма во многих отношениях сделалось крайне
своеобразным;
В древности, так же как и в эпоху средних веков, в городахреспубликах появилось производство товаров и торговли. Однако,
то, что в древности было высшим пунктом развития общества, к
концу средневековья сделалось исходной точкой для Р звития HOBOFO

общества. Мы выше ужо видели, как начатки капиталистического
строя поощрили развитие самодержавной

монархии и националь-

ной идеи. Таким образом, и гуманисты стали ревностными поборниками соединения всей нации под властью государя, несмотря
на их преклонение перед Демосфеном и Цицероном и даже на то,
что многие из гуманистов сами были родом из республик-городов.
Даже отец гуманизма, флорентинец Данте, объявлял себя ревностным монархистом и страстным сторонником

единства Италии,

хотя для достижения этого единства ему пришлось обращаться к
германскому императору, так как папы в то время были ставленниками Франции. Однако, поело

возвращения

пап из

Авиньона

они начали представлять из себя ту силу, вокруг которой стали
группироваться итальянские гуманисты, чаявшие от пап объединения Италии.
Большинство гуманистов придерживалось того мнения, что развивающееся государство нуждается в личном возглавлешш. ІІо
именно по тому-то самому, что благо и горо в государстве, по
их мнению, зависят от усмотрения государя (а, ведь, в те времена такой взгляд соответствовал истинному положению вещей),
казалось далеко не безразличным, какого рода человеком будет
этот государь. По воззрению гуманистов, для государства необходим был вождь с сильною властью, но, с другой стороны, они
полагали, что руководить этим вождем, воспитывать и направлять
его должны именно о н и - г у м а н и с т ы . Толкование следствий такой
точки зрения зависело от личности каждого отдельного гумани• ста. Государь представлялся им естественным благом для народов, но, конечно, только добрый государь, т.-о. рассуждающий
так, как делают это они—гуманисты. Сопротивляться плохому
государю, стараться свергнуть и даже убить его, чтобы .очистить
место лучшему, это вовсе не противоречило принципам гуманистов, хотя, впрочем, только очень немногие из них имели смелость от слов переходить к делу. Многие из них были бесхарактерными льстецами. Однако, в общем, они в с е - т а к и твердо держались принципа, что над князем духовно господствовать должны они. Таким образом, идеологи развивающейся буржуазии
только защищали классовую точку зрения последней, с которою
мы уже имели случай познакомиться.
Характерным следствием этой точки зрения
ленное

количество

гуманистических

является

сочинений,

которые

бесчисимели

назначением служить инструкцией для государей и даиать им советы в том, как устроить государство и править им. Самым
известным из сочинений этого рода является „Государь" (II principe) Маккиавелли.
Однако, гуманисты, при этом вовсе не затевали борьбы с ветряными мельницами. Они в самом дело представляли из себя
силу, которая была нужна государям и которую им приходилось
привлечь на свою сторону. Водь, не только материальные средства буржуазии были нужны государям, они не могли также
обойтись и без се идеологов. „Общественное мнение, т. е. воззрения городского буржуазного населения, представляло из себя
и в ту эпоху в тех странах, где процветал гуманизм, силу, которую гуманизм держал в своих руках. Кроме того, государям
нужны были ученые нового направления для управления страною.
Бюрократии тогда еще не было; гуманисты были единственными,
которые наряду с законоведами и высшим духовенством, и даже
лучше их обоих, были в состоянии править государством и служить советниками князю или представлять его в качестве послов
при иностранных дворах.
В е д ь , не спроста император Максимилиан воскликнул, что
„ученые по-настоящему должны бы были править страною, а
вовсе но быть подданными; им следовало бы оказывать высшие
почести, так как бог и природа предпочли другим людям именно
и х " . Каждый государь, за исключением немецких и специально
северо-германских князей, которые в виду своей экономической
отсталости очень мало заботились о гуманизме и очень скаредно
обходились с гуманистами, старалея ' привлечь к своему двору
возможно больше гуманистов и знаменитому ученому воздавались
почти царские почести. В те времена ученые играли при дворах
другую роль, чем теперь: они являлись там не послушной ученой прислугой, присутствие которой терпят, а друзьями государей, искавших их дружбы. Этим отчасти объясняется отношение
Генриха Y I I I к Мору.
Такие же логические противоречия, какие мы отметили в политических воззрениях гуманистов, встречаются и в их религиозных

способ производства противоречил феодальному, так и всо иойбѳ
мировоззрение являлось противоположностью феодального. Чем
ниже падало прежнее нагуральаоѳ хозяйство, тем смелее гуманисты
восставали против в с е х традиций, глумились над семейным бытом
и формами брака средних веков и не щадили также и религии.
Э м а н с и и а ц и я женщины обозначает ее
освобождение
(по крайней море, до известной степени) о т
одиночного,
о т д е л ь н о г о х о з я й с т в а . Эта эмансипация стала возможною тогда, когда наиболее тяжелые домашние рабоіы вновь сделались общественными. Впрочем, существует еще и другой путь
достижения эмансипации, именно тот, что женщина сваливает
работы по своему хозяйству на д р у г и х . Конечно, таким образом, путем порабощении других женщин, может освободиться
только небольшая часть их.
Первый способ эмансипации
работы в

общественную

женщин
работу,

путем

превращения

достающуюся

известным специалистам, в существеннейших

чертах

своих

надлежит еще будущему. Между тем, второй уже несколько
становился

неоспоримым

господствующий

класса до того, что

прираз

историческим фактом: хорошие условия

для такой эмансипации появлялись
когда

ее

н а долю

класс

каждый раз в

доводил

не только

том

эксидоатацию

случае,
рабочего

мужчины, но и женщины

этого

класса могли совершенно освободиться от необходимости работать.
Примером такой эмансипации женщин, обусловливаемой эксплоатацией

является

буржуазная

Рим

в

эпоху

эмансипация

императоров; современная
женщин )
1

нам

относится к той

же категории явлений, равно как и эмансипация женщин, провозглашенная гуманизмом.
Отдельное хозяйство и единобрачие являлись для ремесленников и крестьян в высокой степени экономической необходимостью.
Почти невозможно было поддерживать в полном ходу крестьянское или ремесленное производство без правильного домашнего
хозяйства, которое также должно было иметь свою госпожу, к а к
самое производство не могло обходиться без г л а в ы - х о з я и й а .
Крестьянин не был бы в состоянии держать батраков или слу-

взглядах. Если они, с одной стороны, мечтали о древних античных
республиках и вместе с тем

оказывались

ревностными

монархи-

стами, то, с другой стороны, они становились все более и более
язычниками, и притом оставались верными католиками. Как новый

1) Потому-то жешцшш этой категории инстинктивно ненавидят социализм
и мечтают о безграничной экешюатации ио только мужчин рабочего класса,
но н женщин.

круги, чем, напр., тс, на которые это движение распространилось
жанок, а ремесленник — подмастерьев без жѳнй-хозяйки; ведь,
слуги и подмастерья принадлежали к семье, ели с хозяевами эа
одним столом, жили в их доме.
Иначе обстояли дела у купца. Его занятия совершенно не приурочивались к домашнему хозяйству; была ли у него домашняя
хозяйка или нет, это для хода его торговых оборотов значения
не имело. Б р а к и семейная жизнь из экономической необходимости превратились для него в предмет роскоши. Если купец был
бережлив, то ему вовсе не стоило жениться, разве только жейа
входила в его дом не в качестве хозяйки, а как богатая наследница. А раз семейное хозяйство сделалось предметом роскоши,
если оно имело значение лишь по отношению к расходам купца,
но никак не влияло на его доходы, то, конечно, купец мог поручить ведение своего хозяйства и наемным лицам, если только
его барыши позволяли ему это. Р а з он женился на женщине ради
ее приданого или наследства, а не имел в виду получить хозяйку в дом, то, само собою разумеется, дело так на самом деле
и выходило.
Таким образом, в X V и ХѴГ веках, под влиянием огромных торг
говых барышей, жена купца, а также городского юриста, врача,
чиновника и т. п., если у них было достаточно денег, освобождалась от работы по домашнему хозяйству и вообще от всякой
работы. У нее оказалось время и желание заниматься вопросами,
которые были очень далеки от ее прежнего круга деятельности,
которые были не „женственными и . Однако, на-ряду с этой эмансипацией, традиционная форма брака в купеческих и гуманистических кругах делалась все более и более предметом роскоши;
между полами возникли вследствие этого более свободные отношения, и прежде всего это имело место в Италии, отечестве гуманизма; с юношеским задором революционная богатая буржуазия
вырвалась из тисков патриархальной семьи, одиночного брака;
так как, однако, здесь, как и в императорском Риме, эмансипация
женщин являлась следствием того, что она из необходимой работницы стала бесполезной эксплоататоршей, то к новой половой
жизни присоединилось много элементов сладострастной распущенности погибающего класза.
Вот те элементы, которые сообщили эмансипации женщин в
эпоху гуманизма ее своеобразный характер. Впрочем, в те врст
мена эмансипация женщин охватывала значительно более тесные

ныне ')
Смѳлосгя гуманизма по отношению к половой жизни
Д е й ствовала такисо и свобода в религиозном отношении. Сначала
языческий атеизм выступал еще скрытым в « Д «
Д
ченин, затем он переставал понемногу стесняться и обратился
бы в полное и безусловное неверие (гуманистов, конечно, а
не народных масс), если бы ему не преградила дороги реформацил ' ) .
.) Поборники современной женской эмансипации стараются обосновать ььобх ^
Г
этого общественного переворота ф и з и о л о г и ч е с к и м и
»
„ о и х НИССКИМИ причинами, как нечто отвечающее п р и р o ï е и с и р а
в е д л " в о с и а В О L ко апеллируют к особенный историческим условия»
Т а ю в е точно и гуманисты прежде всего обращались к р е л и г и и , несмотря
н а то что первоначальное учение церкви откосилось к равноправности же. Г . и і Г т е б и о т а и , напр., Харнгас, сестра гшрибергца Перкгеймера, быв!
в г у м е п ь е Ѵ монастыря^ с в . Клары в Нюрнберге и
д
е
я
т
,
;
ссылалась , а то, .что другой иол имеет того ж е - т в о р ц а « « Д
«
теля и что одна рука иыешего создателя никак пе должна оыть щ
короче И скупее другой. Водь, у него хцапвтся ключ благоволения » он паделярт каждого по усмотрению, не считаясь с отдельною личностью-.
церковной т р а м д н е й может, между прочим, служить поступок атеиста Сиги церковной ірадид
0
1445—1450 году построил св. Фран" Z

н Г н Г л Г н Х Г

„ей ~
колопх
—
Т

и

,

сношениях,

°ѴодГм "

и и

^

^

н

—

и

Из J r c , которую ому хотелось

к

своеобразной с н я т о й -

кано,газировать.

Среди лиц

цазывают Фравческо Поджпо ( 1 3 8 0 - Н о Я ) , духовного
оставил не менее 18, признанных им за своих, доыслящих гуманистов б ы , флорентинец і у и д -

« „ ттѵгюгн ( 1 4 3 3 - 1 4 8 4 ) , В комически-героической поэме „Моргайте-, насмеи"ой над хри О юбиаым рыцарством, он, между п р о ч . » , сообщает следующую
пародию иа католический символ веры: „Верую я теперь лишь к синюю краск у ' а червой больше не доверяю, зато верую в откормленных кур во все в а
ре ее и жареное, иногда также в масло, п пиво, a когда его
»
Z I
но лучше . сухой, нежели сладкий, более же всего я верую и доброе
вино- уповаю я что тот кто верует в п е г о - с п а с е т - я . Я верую в „ироги и
Г ч ^ья
рвы - м а т ь , вторые—сын; настоящим же „Отче наш" ври.иаю жарепую пѳчепку— в Tperi лицах „она, все-таки, едина«. Писал это высовопо ав л Г ы й вельможа и друг Юренно Медичи; о„ во подяоргся эа сто в . судебпому преследованию, ви церковноиу отлучению.

2. Язычество и протестантизм.
Робко ли, екрытно ли, однако, все гуманисты самым решительным образом боролись, все-таки, с ноустройотвами церкви, особенно с монашеством, которое было любимою мишенью их нападок и глумления.
ІІо как бы сильны эти нападки ни были, они не шли дальше
известного предела. Логика действительносги навязывала гуманистам нелогичность мышления.
Мы видели уже в предыдущей главе, что господствующие,
эксплоататорскаѳ классы романских стран, и прежде всего Италик, были сильно заинтересованы в сохранении престижа папской
власти. Идеологи новых общественных сил должны были считаться с этам обстоятельством, сколь бы оно подчас ни противоречило их системе. В действительности почтя все гуманисты и в
том числе и еімыѳ выдающиеся из них без исключения обрушивались не на ц е р к о в н ы е у с т а н о в л е н и я , а на л и ч н о с т ь
священнослужителей и на т о т . д у х , который их обуял. Прежние
формы церкви должны были, по их мнению, быть сохранены,
только содержимое их должно было перемениться. Церковь должна
была остаться самым могущественным и самодержавным учреждением, однако, она должна была сделаться церковью гуманистов,
гуманисты должны были сделаться ее слугами (т.-е. обладателями
теплых доходных мест), а папа представлялся им первым среди
гуманистов *). Посредством гуманистов папа должен был управлять
государями и народами и пользоваться ими для целей гуманизма.

!) Хорошим образчиком сказанному является, по нашему мнению, идеальный
монастырь телемитов, описанный Рабле. В своей „Гаргантюа" (глава 52—57)
Рабле рассказывает о фантастическом аббатстве Телема, которое он устраивает совершенно во вкусе гуманизма. Нам кажется, что описание этого монастыря основано на такой же серьезной тепдснции, как и „Утопия" Мора. Мы
ыожом познакомиться в этом сочинении с теми морами, при помощи которых
гуманизму желательно было реформировать церковь. Эксплоатация церковью
народных масс могла продолжаться, аббатство Телема также без нее не может
обойтись; одчако, места монахов занимают гуманисты, а прежний орденский
аскетизм заменяется свободою наслаждений и научных исследований. Указанное место „Гаргантюа" удивительно характерно для гуманизма вообще и для
того способа, каким во времена Мора предлагались идеи о необходимых реформах. (См. „Гаргантюа" пер. А. Энгельгарда. Сиб. 1899. Изд. Вест. Нов.
Иностр. литературы).

Своеобразное положение Италии, бывшей родиной гуманизма,
заставляло гуманизм занять по отношению к папству дружественную позицию, что противоречило не только теоретическим основам гуманизма, но и потребностям всех общественных сил вне
романских стран, выразителем которых он явился. Благодаря
этому противоречию, гуманизм должен был погибнуть, лишь только Италия перестала занимать первенствующее положение.^
В Италии гуманизм отвечал реальным интересам. Иначе состояло
дело в германских странах. Здесь он всегда был и оставался заморским растением, не имевшим сил пустить глубокие корни а
местную почву. Потому-то немецкий гуманизм так крепко и цеплялся за Италию, откуда шла всякая наука и искусство. Только
при непосредственной связи с Италией немецкие гуманисты могли
рассчитывать покорить северное, особенно немецкое, варварство
и привлечь на свою сторону правящие классы. Отделение от Рима
означало крушение их намерений, было равносильно победе варварства над цивилизацией. Потому гуманисты так противились
реформации и оставались католиками, что стояла на высшей ступени развития, нежели протестанты, бывшие тогда злостными противниками наук и искусств

1) Сказанное касается из одних только северных реформаторов. Попытай
реформации в Италии также исходили от полукреетьяпских представителей
низшего духовенства. Возьмем, напр., Савонаролу. В своих проиоведях он
говорит: „Единственно хорошее, сделанное Платоном и Аристотелем, сводится
к тому, что они дали много аргументов, которые ішне с пользою могут быть
направлены против еретиков. Тем иѳ менее и они тоже, как н другие философы, томятся в аду. Старая баба знает больше об истинной вере, нежели
Платон. Для воры было бы полезно, если бы много книг, кажущихся на первый взгляд хорошими, были сожжены. Когда еще не было столько книг а
столько разумных положений и разных диспутов, вера росла скорее, чем ныне,
когда все это имеется". Эта цитата очень напоминает нападки Лютера на
„блудницу-разум"! Благочестивый Савонарола велел сжечь сотни экземляров
„Декамерона" Бокаччио, пока, наконец, церковь во прекратила его деятельности и не казнила его самого. Папы сжигала иа кострах не атеистов, обращавшихся к образованным, а тех ревнителей веры, которые взывали к маееам
и, таким образом, могли оказаться опасными для папского кармана. Напротив
того, неверующие, в роде Рабле, изливавшего самое задорное глумление над
церковью и верою, щадились, а нередко даже поощрялись папами и войсконами. Католический фанатизм был, сгадо-быть, не фанатизмом веры, а фанатизмом корыстолюбия, одевшегося в церковные облачения.
Карл К а у т с к и й . Т о м а с М о р и е г о У т о п и я .

(і

-

to

-

Ученые идеологи Германии и Англии, етановигшиѳся на сторону католицизма из желания снасти цивилизацию, находившуюся
в опасности, забывали, однако, об одном: эта католическая культура, высокое развитие наук и искусств в Италии, величие папской
власти,—все это покоилось на невежестве н эксплоатации народных масс. Для того, чтобы.поощрять науки и искусства в Италии,
папство должно было держать Германию в бедности и невежество.
Гуманисты забывали, что варварство, ниспровергшее путем реформации католическую культуру, было варварством, искусственно
поддерживавшимся папами. Гуманисты не заметили того, что
историческое положение дел стало таково, что только победа
варварства над итальянской культурою могла открыть Германии
путь к освобождению от варварства, что только при этой победе
делалось возможным ее дальнейшее экономическое и умственное
развитие.
Между тем, гуманисты обращала внимание только на тот ущерб,
который, несомненно, должны были понести в северных странах
науки и искусства под влиянием реформации. К этой причине,
заставлявшей их оставаться верными католичеству, присоединялась
еще и другая: реформаторы обращались к народным массам, ко
всему населению. 13 различных протестантских странах весь народ представлял собою но отношению к папству один класс—
класс экеплоатируемых. Протестантские страны (кроме Англии,
где реформация вообще прошла довольно своеобразно) были
вместе с тем экономически наиболее отсталыми, где абсолютизм
не так-то уж был силен, как в романских странах, и где крестьянин и рыцарь обладали еще большой силой и самосознанием.
Хотя в конце-концов преимущественно государа и капиталисты
сумели извлечь наибольшую пользу из реформации, тем не менее
началась она часто народным движением, с единодушного восстания всего населения против папского лихоимства. Само собою ра^
зумёется, что после крушения папской власти это движение не
остановилось, а повело к кровавым столкновениям между отдельными классами, истощившим их еилу и подготовившим победу
самодержавия.
Всякое народное движение казалось гуманистам чем-то ужасным. Иное правление, кроме правления государя, иное влияние
и а дела государства, кроме того, которое оказывается через него,
казалось им совершенно противоестественным. Нужды и трѳбова-

_

M

-

ния народа, в общем, были им совершенно непонятны и большинство гуманистов ие проявляет к ним никакого интереса. С отвращением взирали они поэтому на движение, которое

могло окон-

читься всеми ужасами междоусобной войны.
Поэтому понятно, что гуманисты в большинстве германских
стран оказались на стороне противников народа, так как приняли
сторону католицизма, что реформаторы клеймили их позорной
кличкой отступников; неудивительно также, что они потеряли
всякое влияние и, наконец, исчезли, не оставив в народе никак и е следа. Однако, и в самой Италии реформация нанесла гумаГнГму с д е л ь н ы й удар. К. этому времени уже был открыт морской путь в Индию вокруг Африки, уже были открыты новью
торговые пути, связывавшие Индию с Европою до открытия Сумского канала; с берегов Средиземного моря торговля направилась
в Атлантический океан. В то же самое время немецкие земли
восстали против папства: бесконечные суммы, переливавшиеся
каждый год через Альпы в Рим, теперь оставались на родине.
Источники богатства Италии иссякли, и вместе с тем понизилось
и умственное ее величие. Материальными основами гуманизма
были торговля и экешюатацвя. Раз они должны были прекратиться—кончился и гуманизм.
Однако, он исчез не бесследно. Его тенденции воскресли в
и е з у и т и з м е . Иезуитизм - это гуманизм, несколько выродившийея в умственном отношении, лишенный своей интеллектуальной самостоятельности, втиснутый в тесные рамки служения церкви
и потому хорошо организованный. Иезуитизм так относится к
гуманизму, как христианство времен римских императоров к нееплатонизму. Именно в этой форме католическая церковь усвоила
гуманизм, сделала его пригодным для современных наДобяюстеі
и при посредстве его, сумела отрешиться от своих прежних феодальных устоев и стала на фундамент, на котором строилось
общество в эпоху с X V I по X V I I I век. Иезуитизм стал ужаснейшим оружием реформированной католической церкви потому, что
Г лучше всего подходил к новым экономическим и политичееким условиям.
Иезуитизм действовал тем же самым оружием, которым ноль
вовались гуманисты: преимуществами классического образования
влиянием на государей, приспособлением к капитализму. Подобно
гуманистам, и иезуиты поддерживали самодержавную власть

однако, лишь в том случае, если государь старался для них.
Подобно гуманистам, они, несмотря иа свое монархическое настроение, не задумывались устранять правителя, который почемулибо казался им неудобным.
Что касается денег, то в этом отношении члены братства
Иисуса шли дальше гуманистов. Они не только повсюду представляли интересы нового способа производства, но и пользовались его услугами. Иезуиты представляли из себя самую обширную торговую компанию Европы—конторы их были рассеяны по
всему миру, они первые поняли, как легко миссионеру исполнять
должность торгового агента, они же впервые устроили в заокеанских странах настоящие капиталистические предприятия, напр.,
сахарные заводы. Вспомним по этому случаю об иезуитском государстве — Парагвае, который антисоциалистическими хитроумцами с любовью приводится как довод против социалистической
пропаганды. Говорят, что иезуитское государство Парагвай показывает пам, куда приводит социализм; на самом деле, это государство может служить нам гримером того, что может быть и у
нас, если капиталистический способ производства развивается
беспрепятственно. Государство, в котором средства производства и
продукты принадлежат не рабочему классу, а классу лентяев и, тем
более еще—иностранцев-капиталистов, и где работа организуется
не теми, кто работает, а теми, кто ничего не делает,—представляет из себя во всяком случае довольно своеобразный пример
социализма!

3. Неверие и суеверие.
Гуманизм имел своей конечной тенденцией полное отрицание
средневекового миросозерцания — он приводил в полнейшему
атеизму. Вместо этого из него, к концу его жизненного пути,
развивается религиозный фанатизм, да еще такой сильный, какого
средние века даже и не знали. К. тому же этот фанатизм проявляется не только в странах, в которых гуманизм никогда не
пускал глубоких корней, но даже и у себя на родине, в Италии.
Причиною такого явления оказывалось не только экономическое
падение Италии, не только жестокая борьба между эксплоататорами-итальянцами и страдающим от них населением, заставившая
фанатизм корыстолюбия перейти в фанатизм веры, так как, ведь,
вера была тем девизом, на котором основывалось выжимание дѳ-

ног. Усиление пульса религиозной жизни к концу эпохи гуманизма являлось результатом общих условий этого времени. Один
корень религии в период гуманизма слегка подгнил, зато другой
пустил пышные побеги...
Интеллектуальные корни религии, причины религиозного н а с т р о е н и я и образа мыслей (религиозных о р г а н и з а ц и й мы
в этом случае не касаемся) лежат в сверхчеловеческих и непостижимых силах, против которых человек не в состоянии бороться, которых он не может ни направить, ни понять, которые
оказывают на его благосостояние самое решительное влияние,
так что он считает необходимым как-нибудь устроиться с ними.
Эти силы оказываются не обыкновенными, е с т е с т в е н н ы м и
или о б щ е с т в е н н ы м и , а совсем иного порядка.
В первобытном коммунизме первые (естественные и общественные силы) не играют особой роли. Экономические соотношения
определяются там людьми, поскольку они зависят от их общего
сотрудничества. Том значительнее зависимость человека, находящегося на такой низкой ступени развития, от п р и р о д ы . Однако,
он чувствует себя одною из ее частей, подобно животному; он,
так сказать, еще не перервал пуповины, связывающей его с природою, и живет, не думая о завтрашнем дне. О религии тут еще
не может быть и речи.
Только постепенно у человека, под влиянием технического прогресса, является потребность подчинить природу своей воле; тогда
он отрывается от нее, она становится объектом, находящимся
вне его, и задачею человека является е е изучение. Однако, первый опыт в этом направлении приводит человека к признанию
его полного бессилия; необходимо огромное количество времени,
требуется длинное историческое развитие для того, чтобы человек
мог понять природу, изучить ее законы и направлять ее силы
к известной, полезной для него цели.
Религия становится потребностью человека с той самой минуты,
когда человек начинает задумываться над окружающей природою,
и кончается там, где начинается правильное е с т е с т в о з н а н и е .
Религии, явившиеся последствием этой потребности постичь
окружающий мир, могут быть названы е с т е с т в е н н ы м и р е л и г и я м и ; они жизнерадостны, веселы и терпимы, как те люди, в
голо-ах которых они зародились; в явлениях природы они видит
скорее ве ш іествешюе, божественное, неже ш страшное, дьявольское.

: С началом производства товаров появляются, однако, такие
о б щ е с т в е н н ы е силы, которыми человек также не в силах
управлять, и это дает начало второму корню религии. В маленьких общественных группах древности и средних веков проявления
этого стимула еще очень слабы; экономические соотношения тут
нетрудно охватить умом, и счастье или несчастье кажутся обыкновенно следствием л и ч н о й деятельности, не требуя для своего
объяснения вмешательства сверхчеловеческой силы. Социальные
явления должны были стать явлениями м а с с о в ы м и , прежде
чем человек повял роль социальных сил и свое ничтожество
сравнительно с этими силами; все это произошло еще гораздо
раньше, чем социальные силы заполнили воображение и рассудок
и начали влиять на характер религии.
Е с т е с т в е н н ы е р е л и г и и носят чаще всего местный харастер; о б щ е с т в е н н ы е р е л и г и и , понемногу вытесняющие
их, становятся р е л и г и я м и б о л ь ш и х м а с с , делаются мировыми.
Римская мировая империя создала хорошую почву для такой
религии. Общественные явления, вызвавшие ее появление, далеко
не представляли из себя чего-либо веселого. Массовые бедствия,
в роде голода и повальных болезней, на-ряду с этим корыстолюбие
и самодурство небольшого числа чрезмерно богатых людей, уменьшение народонаселения и вообщ-з упадок всего государстве,—
вот при каких условиях возникло христианство. Горе и отчаяние,
ненависть и жажда крови овладели человечеством. Жизнерадостные
боги языческого мира сделались отвратительными демонами; творец и судья мира етал грозным и неумолимым—он наказывал
малейший проступок вечными муками ада; самый мир стал преддверием ада, наполненным дьяволами, жадно искавшими, кого бы
поглотить.
И вот, сюда-то ворвался первобытный народ—германцы и наполнил христианский мир своим веселым, жизнерадостным духом.
Хотя бсти их стали демонами и дьяволами, однако, сам дьявол
утратил большую часть ужаса, который он раньше вселял; средневековый чорт .был добродушным, остроумным, безобидным чортом,
с которым можно было подчас пошутить, подчас безнаказанно
поглумиться—это был добрый, глупый чорт. Распятый в терновом
венце отступил на задний план и его место занял благодетельный
спаситель; добрый пастырь стал излюбленной личностью церкви;

которому она посвящала свое искусеіво; на-ряду с ним св. дева
стала олицетворять собой идеал женщины, украшенный всей красотою и прелестями, которые немец привык чтиіь в женщине.
Развитие цорковной д о г м ы в эту „мрачную эпоху", конечно,
остановилось, зато с огромным энтузиазмом справлялись всякие
церковные праздники. Христиане первых веков христианства с
упоением обращали свою фантазию на сюжеты различных мучительных, кровавых казней; теперь память о дпе, в котором некогда проливалась кровь, стала днем радости и веселья, стала
поводом к пиршеству..
Наши либеральные историки, если, конечно, сами они принадлежат к свободомыслящим, считают религию следствием недостаточного „просвещения". О социальных основаниях религии они
ничего не хотят знать. Если бы взгляд их был правилен, тогда
гуманизм должен был бы встретить чрезвычайно благоприятную
почву и как-раз у немцев, и в той море, как увеличивалось „просвещенно" гуманизма, должно было бы возрастать и просвещение
масс. Между тем, мы замечаем своеобразное явление, что, чем
более свободомыслящим становится гуманизм, тем более народная религия теряет свой первоначальный характер и принимает
тот характер, который отличал ее в эпоху римской империи. Это
явление можно понять только в том случае, если принять в соображение тот э к о н о м и ч е с к и й переворот, который в ту
эпоху имел место.
Производство товаров и торговля содействовали, конечно, успехам естествознания, которое, в свою очередь, оказывало влияние
и на них. Сношения с Востоком обогащали Запад не только товарами, а также знаниями, исходившими из этой колыбели древнего культурного мира. Однако, все это пока еще мало влияло
на религию.
Гуманизм в своем развитии опирался, главным образом, на
классическую афинскую литературу; естествознание оттуда почти
ничего не могло почерпнуть. Только весьма немногие ученые
гуманисты обращались к тем отраслям знания, с которыми нас
прежде всего познакомили арабы, именно: к анатомии, химии и
астрономии. Они желали при этом м е т о д и ч е с к и ус^новито
законы природы и подготовили этим великие открытия XVI и х ѵ і і
веков. Большинство из тех гуманистов, которые занимались естественными науками, имело в виду получить практическую личную

—

выгоду, что вполне соответствовало новому способу производства.
А там, где для этого нехватало средств, там прибегали к умозрениям и гипотезам, которых вовсе но нужно было подтверждать
фактами, а достаточно было в виде довода и доказательства привести мнения и тексты из старинных писателей.
Тогда н е теряли времени над изучением организма человека
и животных, а только старались добиться каких-нибудь общих
правил, с помощью которых можно было бы возвращать человеку
здоровье. Анатомия двигалась вперед медленно, зато с чрезвычайной быстротой развивалось м е д и ц и н с к о е
шарлатанс т в о , знахарство. Скопление больших масс народа в городах,
роскошь—с одной, и все более развивающийся пролетариат, с
другой стороны, торговля с Востоком,—все это подготовляло почву
для повальных и всяких других болезней. Вместе с капиталистическим производством распространились по Европе яд алкоголизма *), восточная чума (с XIV века), сифилис (с конца X V века)
и, как следствие их, торговля всевозможными лечебными средствами.
Х и м и я находила тогда но меньше работы, чем медицина.
Ведь она знакома с искусством разлагать тела на составные части
и создавать их вновь из элементов. Конечно, кому, как не этой
науке, суждено было ваняться фабрикацией того металла, которого
тогда все жаждали, именно золота? Таким образом, опошлилась,
стало-быть, и химия и обратилась к погоно за изобретением
сродства д е л а т ь
золото.
Сведения по астрономии среди образованных людей эпохи гуманизма и реформации распространялись очень широко. Астрономия имела огромное практическое применение в мореходном
деле. Без нее невозможна была бы торговля с заокеанскими странами, и потому ее изучали очень старательно. Законы астрономии,
полученные от древних, сначала были единственными законами
природы, которые в те времена были известны в широких'кругах;
однако, вскоре и им пришлось служить не просвещению, а, напротив, суеверию и эксплоатации. Так как пути светил оказалось
!) В о і к а давно уже была взвѳстпа арабам (алкоголь—слово арабское); во
Франции спирт употреблялся как лекарство с XII века, однако, уже в 1493 г .
в одной поэме описываются несчастия, вызываемые демоном—водкою (A. Wacbsmuth „Europäische Sittengeschichte", Loipzig, 1837. IV, 280,—А. Ваксмут
„История европейских нравов", 1837 г.).

Ь9

-

возможным до некоторой степени вычислить и возникло предположение, что они, несомненно, влияют на земную планету, то
начали пытаться предсказывать по ним будущее. Чем более
усложнялась человеческая жизнь, тем более человек стремился
предсказать свою судьбу. Звезды были утешением людей в это
революционное время, когда, казалось, не оставалось ничего незыблемого, кроме неба. Но, наконец, и его коснулась всеобщая
Астродогия, аліимия, з н а х а р с т в о - в о т те формы, в которых
естествознание сделалось известным в средние века сначала массам народа, а затем уже и многим образованным. Такого рода
естествознание*4 не в состоянии было устранить потребность в
религии Неверие гуманнистов явилось, собственно говоря, лишь
результатом протеста против существующей веры или плодом безразличия, а вовсе не следствием научного познавия закономерности явлений природы. Вместо выродившейся веры большинство
гуманистов установило другую, которая нередко сводилась к
астоологии или мистической кабалистике.

Р€

Таким образом, если е с т е с т в о з н а н и е
едва коснулось
одного корня религии, зато другой ее корень получил значительное подкрепление в э к о н о м и ч е с к о м
развитии.
Учреждения, на которые опирались массы народа,

постепенно

исчезали. Прежде всего исчезло общинное
могало им противостоять всем бурям средневековья. Началась новая
классовая борьба, гораздо более ужасная, чем та, которая имела
место в эпоху феодализма. При феодализме обыкновенно борьба
шла лишь но поводу большего или меньшего числа прав и обязанностей, теперь же между подымающими голову и падающими
классами началась борьба на жизнь и на смерть. Эксплоатация и
пролетаризация крестьян становились все сильнее и сильнее,
вместо с ними увеличивалась бедность и росло число бродяг. Попытки успокоить порабощенные классы и сделать их безопасными
становились все жестокосерднее и стоили больших потоков крови.
Но и сильнее делались предсмертные судороги казнимых, старавшихся сбросить с себя ярмо. Ненависть, ужас, отчаяние были
ежедневными гостями и в хижине, и во д в о р ц е ; каждый с трепетом
ждал завтрашнего дня, плакал о вчерашнем и боролся за сегодняшний. Война стала профессией, человекоубийство-ремеслом,
отставленный от должности солдат был вынуждаем силою обстоя-

деревушке можно бывает еще найти слабое воспоминание о жизнетельств следовать в мирное вромя сзоим военным привычкам,
а
те, кому он угрожал, поневоле относились к нему, как к хищному
зверю. А вместе с тем по Европе распространялись, точно раесеваемые ангелом смерти, чума и сифилис. Повсюду господствовали неуверенность в своей безопасности, горе, отчаяние, постоянный ужас перед непреодолимыми социальными силами, перед
силами, которые действовали уже не в матом районе общины, а
являлись бичами, угрожавшими целому народу или даже всему
миру.
Под действием этих обстоятельств усиливались потребность в
религии, жажда лучшего мира, стремление к признанию всемогущего бога, который, казалось, один был в состоянии положить
конец общему неечастию. Вместе с этим из религии исчезла и
жизнерадостная, веселая струпа—религия развернула своп мрачные,
самые грозные стороны. Дьявол вновь всюду стал мерещиться
людям, и фантазия того времени старалась изобразить его возможно жестоким. Со сладострастным упоением придумывались для
грешников самые ужасные мучения в аду, а пока на вомле их
также приводили в исполнение над живущими на ней. Иа-ряду с
законодательными мерами, кроваво преследовавшими нищего и
бродягу, пошла мода на ведьм, которых находили повсюду и сжигали без числа.
Эта перемена в настроении масс совершалась очень медленно;
только реформация окончательно определила ее. Реформация порвала не только со старыми традициями народной религии, которые
сидели в массе еще очень крепко, она дала ярко вспыхнуть
пламени всех классовых недоразумений, которые до того времени
тлели под густым покровом, и, вместе с тем, открыла свободный
путь всем описанным выше тенденциям эпохи первоначального
накопления капитала. Суеверие и фанатизм, жестокость и жажда
крови достигли прямо ужасающего напряжения. Начиная с крестьянской войны и до вестфальского мира ( 1 5 2 5 — 1 6 4 8 гг.) Европа
уподоблялась дому умалишенных, обитатели которого очутились
иа свободе.
В этом веке развилось то, что мы подразумеваем теперь под
именем религии, а также различные протестантские толки, равно
как и иезуитский, тридентийский католицизм. Старый католицизм
феодальной эпохи, тот, который исповедывался пародом, а но
папским двором, пропал, только кое-где в католической горной

пажоетности и бодрости германизированного христианства.
Д е Г ѳ л Т э п о х и просвещения (энциклопедисты) X V I I I века нашли
в религии своего опаснейшего врага, свое главное препятствие
она стала барьером между ними и народом, с одной, и ^ л е в с к о ю
властью с другой стороны. В борьбе с нею энциклопедисты и
окрепли По образцу этой религии, историки, пошедшие по стопам
филсщофов энциклопедистов, стали понимать все религии вообще
и христианство всех эпох в частности.
Германстто-католической
народной религии средних веков они тем легче могли не отлич Г
что именно первоначальное христианство и христианство
эпохи реформации необыкновенно похожи друг на друга, между
тем как о народной религии средних веков, т . - е . о наиболее
жизнерадостном времени христианства, связывавшем эти две эпохи,
остались лишь скудные сведения.
Однако, если продолжать придерживаться того же неправильного
взгляда, то можно получить совершенно превратное понятие о
средних веках. В . частности, такой взгляд приводит к совершенно
неправильному представлению о личности Т о м а с а М о р а •), в
видѵ чего мы и постарались столь подробно развить его.
МОР погиб, как мученик католицизма. Чтобы понять его, нам
надо хорошо знать тот католицизм, приверженцем которого он
являлся. Потому не следует упускать из виду того, что феодальный, старый, народный католицизм сильно разнился от современного иезуитского католицизма. Мор был одним из последних
представителей первого, поскольку он вообще был к а т о л и к о м ОН не был ни ханжой, ни святошей, не закатывал глаз к небу и
не извивался з м и е м - о н
ле

этого

был

мужем

в

лучшем

смыс-

слова.

Мы в общих чертах познакомились с историческим положением
вещей, среди которых развивалась его личность. Познакомимся же
теперь с нею и с теми особыми условиями,

среди

которых

ему

пришлось действовать.

1) Вольтер, именно, и сделался жерпвою такой ошибки. Мор. стольочюрно
цеплявшийся за католицизм, представлялся ему огратшченвым, фанатичным

ОТДЕЛ

ВТОРОЙ

ГЛАВА

ПЕРВАІІ.
•

Б и о г р а ф ы Т о м а с а Мора.
1.

УИЛЛЬЯМ

Ропер.

Кто принимается з а жизнеописание первого социалиста в современном смысле этого слова, тому, поистине, не приходится жаловаться на недостаток материала. Он может воспользоваться работою многочисленных предшественников. Однако, вскоре биограф
Мора приходит к выводу, что почти ко всем прежним биографам
пристал запах фимиама, при чем иногда запаха этого оказывается
даже слишком много. Это не тот ладан, который благодарное
потомство кадит мужам, подвинувшим, по его мнению, человечество на пути к прогрессу—нет, это ладан, жертвуемый католической церковью своему святому. Этот ладан нередко кадится для
того, чтобы его дымкою слегка заволокнулись чувства верующих.
В решительной борьбе, разыгравшейся во времена Мора между
папством и протестантизмом, Мор занял вполне определенную
позицию; он стал на сторону первого и умер за свои убеждения.
У католицизма со времен реформации но насчитывается
такого
большого числа великих мыслителей, чтобы он не пожелал предъявить свои права на великого гуманиста. Мор стал мучеником
католической церкви, сделался ее с в я т ы м ' ) . Во всяком.случае со
времени его смерти набожные люди, почитали его, как святого, в
это для него, а еще более для его биографа, очень невыгодно.
Мор умер в 1 5 3 5 г. Первая его биография была составлена
двумя десятилетиями позже (вероятно, в 1557 г . ) ; автором ео был
его зять У и л л ь я м
Ропер,
католик; это было первое сочинение, изданное с целью реабилитировать Мора; составлено оно
•л

1) Правд», до недавнего времени он был только официозным святым. Лишь
в 1886 г. он быд канонизирован Ватиканом официально.

было вправление „кровавой" Марин, дочери Генриха Ѵ Ш , в эпоху
сильной католической реакции против разделения церквей, совершеннаго этим государем. При таких обстоятельствах трудно
ожидать от биографа беспристрастия. Однако, насколько мы можем
судить, Роперу удалось сохранить ого BGe-таки настолько,
что
он противостал искушению, которому благоприятствовали внешние
обстоятельства, и не выставил нам Мора, как святого. Просто и
скромно, трезво, даже сухо и совершенно правдиво передает он
факты, а не легенды; а, ведь, он был в состоянии дать действительно достоверное изложение дела. Сам он, во вступлении к
своему сочинению, говорит об этом: „ Я , Уилльям Ропер,
зять
(и, конечно, весьма недостойный) Мора, супруг его старшей дочери '), не знаю никого, кто бы мог знать о нем и его поступках
более, чем я сам, более ш е с т н а д ц а т и
л е т проживший беспрерывно в его доме".
Что касается жизни Мора, то Ропер является самым важным и
надежным источником. Однако, именно то обстоятельство, которое
делает этот источник столь надежным, виеетѳ с тем является причиною того, что из него мы можем узнать о Море лишь немногое.
Сухость ого характера мешала ему впадать в мечтательный экстаз
и делать из своего героя сверхчеловеческое существо; но это же
качество помешало ему также понять все значение Мора и сообщить как раз те обстоятельства, которые для этого были бы
особенно характерны. Большинство из того, о чем рассказывает
Ропер, приходится признать верным; по крайней море, мы не могли
найти у него ни одной существенной ошибки 2 ); однако, он сообщает нам вовсе не то, что мы жолали бы от него узнать. Если бы
у нас не имелось ничего, кроме биографии Ропера, то мы, напр,
но знали бы даже, что Мор написал „Утопию". Зато суд над Мором
описан Ропером очень подробно 3 ).

2.

Стэплтон.

Ближайшим биографом Мора был архидиакон

кентерберийскші

Николай Гарпсфѳльд (Nicholas Harpsfield), написавший

свою био-

графию также в царствование „кровавой" Марии, но после Ропора.
Е г о труд но был напечатан. Бриджетт, которому какой-то иезуит
дал прочесть сохранившуюся еще писанную копию

этого

труда,

говорит, что Гарпсфольд пользовался для своей биографии, кроме
труда Ропера, еще произведениями самого Мора, но что

он

ни-

чего нового в своей биографии не сообщает.
Следующим

биографом

Мора

был

испанский

монах

св. Доминика, Людовик Пацѳй (Ludovicus Pacaeus),
1 5 6 0 — 1 5 7 0 гг.;
Должно-быть,

ордена

писавший

однако, он умер, не окончив своего

zt

сочинения.

мы мало от этого потеряли. Что мог, в самом деле,

знать в те времена доминиканский монах в Испании

об

англий-

ском гуманисте! Вряд ли сведения его были чем-либо иным, кроме
благочестивых сплетен.
Эти два духовных биографа открывают длинный ряд католических священников, прославлявших мученическую кончину святого
Томаса Мора. Самым выдающимся и первым по времени (если
не считать вышеуказанных двух) был Т о м а с С т э п л т о н , родившийся в 1 5 3 5 году, в том самом году и даже месяце,
когда
погиб Мор. Он сделался католическим священником, получил при
кровавой Марии место каноника в Чайчестере, бежал из Англии,
когда с воцарением Елизаветы там начались преследования католиков, и сделался профессором богословия в Дуэ, где в 1 5 8 8 году
и умер. В том же году появилась в Дуэ его биография трех Томасов: апостола Ѳомы, святого Томаса Бекета (см. прим. на стр. 66)
и Томаса Мора *). Биография последнего ( „ V i t a et illustre шагового, давшей Константину Великому победу над его конкурентом Максенцнем,
ему будто бы являлось видение в виде креста с этою

подписью—с

тех

пор

*) Маргариты; он женился на ней в 1521 г. и умер в 1577 г. через 33 года
пссле ѳѳ смерти.

христианская религия стала в Римской империи господствующей).

) Впрочем, е хронологией и он, как вообще все первые биографы Мора,
совершенно не ладит. Разные события следуют у пего друг за другом в хаотическом беспорядке, без всяких дат. Он даже не сообщает нам года рождения
Томаса Мора.

Series"), приложена перепечатка этой биографии по изданию Гирпса 1716 года.

2

) Заглавие этого сочинения гласит: „The Life of Sir Thomas More, written by
his son-m-law William Roper" (т.-ѳ. „Жизнь сэра Томаса Мора, описанная его
зятем Уилльямом Ронером"). В виде девиза стоит крест и иод ним подпись:
„In hoc signo vinces" (т.-е. „сим знаком победишь"; как известно, перед би8

скому изданию „Утопии", выпущенному в Кэмбриджѳ в

1885 г .

К англии.
(„Pitt-Press-

Ссылки на страницы сочинения Ропера сделаны у нас по этому изданию.
1) Автор пользовался кельпеким изданием этого сочинения 1612 года: . T r è s
Thomae, seu res gestae S . Thomae Apostoli, S . Thomae, Archiepiscopi Cantua
. rionsis et Martyr!, Thomae Mori, Angliae quondam cancellnrii. Autore Thoma
Stapletone. Cofoniao Agrippinae", 1612, 3S2 стр. (посвящено аббату Герману
Майору). Эта биография имеется в плохом французском переводе, сделанном
7
Карл К а у т с к и й . Т о м а с Мор н его У т о п и я .

tyrîum Thomae Mori"— „Жизнь и славное мученичество Т. Мора")
занимает две трети книги; она написана „для вящшей славы божией и для умиления читателя 14 . В самом деле, все в этой книге
рассчитано на умиление; это вовсе не исторический труд, а-скорее
напоминает по характеру евангелие. К а к евангелисты, так же точно и Сгэплтон (и Ропѳр) тщательно избегают всяких хронологических дат. Он заменяет их ничего не выражающими словамиваплагами, в роде „в это время 44 , „после этого 44 , „затем44 и т. д.
Да и к чему даты, когда автор не задается вовсе целью дать
картину исторического развития,—а приводит пестрый калейдоскоп
анекдотов, легенд и чудес (часть которых даже не касается Мора,
а других „благочестивых мужей44)!
Здесь можно ясно проследить развитие легенды. Уже у Ропера
встречаются чудеса. Однако,—при ближайшем рассмотрении они
теряют свой чудесный характер и становятся очень прозаическими.
Мы можем смело принять, что все сообщаемое им в действительности и происходило *).
Такие простые чудеса казались профессору богословия недостаточными. На основании сплетен среди челяди и других тому подобных авторитетных источников, он собрал изрядное количество
чудес, предзнаменовании, сновидений и т. п , которыми после
биографии Ропера снабдили память о Море. Вполне отвечая источникам, какими пользовался Стэплтон, рассказы эти необычайно
глупы и плоски, что имеет по отношению к автору ту хорошую
сторону, что его никак нельзя заподозрить в произвольном их
сочинительстве. Мы, по крайней мере, из уважения к католичеА. Мартеном, с примечаниями и комментарием Одена (Audin); самые лучшие
места сцисапы из „Morus'»44 Рудгарта; заглавие: „Histoire de Thomas -More,
par StapletoB, Paris". 1849.
*) Так, напр., он сообщает н а * следующее (стр. XVIII, XIX): бог проявил к
Мору, в воздаяние за его благочестие и добродетель, свое особое благоволениепосредством я в н о г о
ч у д а . Маргарита, жена Ропера, страдала английской потовой лихорадкой (sweating sickness). Врачи признали ее положение
безнадежным. Они но знали более среяств, которые могли бы помочь. Тогда
Мор отправился ъ свою домовую часовню и обратился ко всевышнему о горячей мольбою. И вот господь внял его молитве и просветил его: ему пришло
в голову, что клистир может помочь больной. Иомедлевно Мор сообщает об
атом врачам, в те признаются, что, если вообще еще воэможно спасение, то
только этим средством, н удивляются, что оно им раньше но пришло в голову.
Его примеппли, и Маргарита поправилась.

скому богословию X V I века, должны признать, что сам он выдумал бы их поискуснее *).
Тем не менее Стэплтон после Ропера является важнейшим
источником для биографа Т. Мора. Он дополняет Ропера, ближе
касаясь литературной деятельности Мора, и особенно ценен тем,
что очень прилежно собирал богатый материал, особенно из писем Мора и его современников, который сохраняет свое значение
даже и в том случае, если вовсе не разделяешь точки зрения
автора.

3. Кресакр Мор и другие.

«

Иа ряду с Ропѳром и Стэплтоном нередко называют, как третий
главный источник для биографического материала о Море, его правнука и тезку, католического духовного, умершего в 1 6 2 5 году
в Риме. Среда оставшихся после него бумаг нашли рукопись—
жизнеописание его прадеда, которая и была издана в Лондоне
в 1627 году 2 ).
1 ) Вит,
напр., образец одного из этих глупых „чудес": по смерти Мора
Маргарита раздала все свои деньги бедным на помин души ее отца. Когда же
ой пришлось хоронить его тело, у нее уже ничего не оставалось на саван.
Как тут быть? Добрый совет в таких случаях дорогі Наконец, одна из ее
служанок, г-жа Гарри с, решилась пойти к соседу-лавочнику и попытаться
получить материю в долг. Однако—какой восторг! Придя в лавку, она находит
при себе как раз столько денег, сколько нужно для покупки ткани—ни одним
пенсом больше или меньше. Авторитетом, па который ссылается Стэплтоп,
повествуя об этом чудо, оказывается Доротеа Колли, служалка Маргариты.
Автора при этом ничуть не смущает то обстоятельство, что Ропер ни единым
словом но обмолвился об этом происшествии.
а ) Эта биография стала очень популярна и вскоре сделалась такой библиографической редкостью, что неизвестное лицо переиздало ее в 1726 г. под
заглавием: „The Life of sir Thomas More, Knight, Lord Chancellor of England
under King Henry the Eight and His Majesty 4 s Embassadour to the courts of
France and Germany. By his great Grandson Thomas More Esq.", London.
1726. XXXI-f-336 стр. (Жизнь сэра Томаса Мора, рыцаря, дорда-кавцлера
Англии при короле Генрихе VIII, посла его величества при дворах Франции
и Германии. Составлена его правнуком Томасом Мором). Это издание очень
полезно, в виду примечаний издателя, который кажется нам толковее, добросовестнее и равумнеѳ самого автора. Немецкий перевод этой биографии появился в Лейпциге в 1741 г. под заглавием: Das Leben des sir Thomas More
usw. Von dem Herausgeber des Lobens Covet undErasmi ins Deutsche uobersetzt
nebst der Vorrede Dr. Christian Gottlieb Jöcher Professor zu Leipzig. Новейшее иядапио выпущепо Іосифом Гентером. „The Life of Sir Tomas More,

Однако, в

виду

сообщений, которые

автор

биографии

дает о

себе самом, последний издатель ее, Иосиф Гентер, приходит к убеждению, что

не

младший брат

Томас

был составителем

Крссакр

этого сочинения, а его

М о р . Этому внолне соответствуют в с е

попали

в книгу профессора богословия. Эти добавления, однако,

еще, пожалуй, глупое, чем у Стэплтона ').
Книга

Кресакра

Мора

не

имеет

^

пи малейшей ценности. Не-

смотря на это, она стала наиболее популярным источником сведе-

вышеназванные указания автора. Поэтому мы и признаем автором

ний о Томасе Море; в самом деле -

Кресакра. Впрочем, вопрос этот имеет лишь второстепенное зна-

сочинений Ропера

чение, так

сочинение последнего, выдержано в стиле молитвенника.

как

Ііресакр такой

же

фанатичный

католик, как

и

Большое

брат его Томас.
Последней биографией пользуются более всего, и в самом деле
можно было бы ожидать, что она самая лучшая, т а к
на-ряду с

к а к автор,

устными сообщениями т е х , кто еще лично помнил

прадеда, мог

пользоваться

семейными архивами

его

и результатами

исторического исследования, продолжавшегося почти целое столетие. Он мог соединить со знанием фактической стороны дела широкие

горизонты историка, который

окидывает

события

взором

человека, стоящего выше и дальше и х . Однако, в действительности, об этом нет и помину. Кресакр Мор пнеал, как он и говорит
во

введении, для наставления

делал и Стэилтоіі; его
сколько
для

хотелось

достижения

людей, так

ж е , как

это

менее интересовала

строгая

правдивость,

привести души в умилительное

раньше

настроение, и

этой цели ему вовсе не казалось нужным слиш-

ком утруждать себя.

Вея

книга

представляется

беззастенчивым

число

и Стэплтона
последующих

представляют из себя только
книги Кресакра

Мора;

католической

литературы, которая

который

взял на себя

труд

недобросовестно,
это

доказал

сравгіить

кое-как,

издатель

1726

соответствующие

делая
года,

места

у

Стэплтона и Ропера.
Оригинальные творения Кресакра Мора ограничивались сообщением

нескольких

сплетен насчет

историек, которые

чудес

уже

после

возникли

книги

из

католических

Стэплтона и потому не

by bis great Grandson Crosacre More, with a biographical preface, notes and
other illustrations", London. 1828. (Жизнь сэра Томаса Мора, написанная его
правнуком Кросакром Мором с биографическим введением, примечаниями и
другими пояснениями). LXIV-f-376 сгр. В предисловии Гептер приводит, между
прочим, совершенно верное замочапие, что каждый раз, когда католики в Англии думали, что ворнулась их пора, появлялась и новая биография Мора:
Роперовская, появилась при Марии Кровавой, Стэплтона тогда, когда испанская армада угрожала Лпглии (в 1588 г.), Кресакрова при Карло I, вскоре
поело его женитьбы на католической прішцсссе, Генрнетто - Марии французской (стр. ЬХII).

мере, мы это

Мора

пересказ

можем

смело

появилась о Море, начиная с

выяснения себе образа нашего социалиста, а нескольких примеров,
выхваченных иа удачу, нам показалось более, чем достаточно.
В протестантской литературе тоже нельзя найти сколько-нибудь
значительной биографии Мора. Книга Кэйли не представляет собою в биографическом

отношении

выдающегося сочинения. UHO

приобрело значение тем, что сделало лучшие литературные творения Мора достоянием большой публики
Кроме у к а з а н н ы х

трех

у

промахи, к а к

плохой

X V I I в е к а . Трудно было ожидать от нес какой-нибудь пользы для

гарте

грубые

по крайней

биографии

менее

наверно, не посетует на нас за т о , что мы не переработали всей

необходимым упомянуть

другого, да и с п и с ы в а е т - т о

католических

более или

более, чем

сказать о т е х , с которыми нам удалось • познакомиться^ Читатель

плагиатом из Стэплтона и Ропера. Он то списывает у одного, то
подчас

это очень удобный конспект

и, б ы т ь - м о ж е т , еще

а

)

литературных
всего

и Брнджетте

и

2

).
источников нам кажется

лишь о четырех: католиках
протестантах

Сибомѳ

и

РудХэт-

т о н ѳ ')• Рудгарт и Сибом были достаточно религиозны для того,
Ä~üjpнвёдом только один пример: два брата владели одним зубом М о р а каждому хотелось получить эту драгоценную реликвию в собственность ! ^
зуб и лежал на столе. Однако, покойный мученик самым простым образом
вывел их из недоумения: к вящшему удивлению обоих братьев зуб вдруг разчѵба (і.
О е.,
е u
СТР.
делился и иа столе оказалось 9і зуоа
p . 304).
ou*,. Жалко,-что разделивг

шаяея кость но принадлежала к таким, каких в теле человека всего одна как,
напр. нижняя челюсть. Святой с двумя нижними челюстями был бы еще большим чудом, нежели святой с 33 зубами.
2) Arthur
Cay ley the younger. „The Memoirs of Sir Thomas Моте« (Артур Кэйли младший. Воспоминания о Томасе Море) 2 тома. Лондон1804
3) D r . Georg Thomas Rudhard. „Tomas Morus. Aus den Quellen bearbeitet
ГГомас Mop. Обработано по источникам)". Nürnberg, 1829, X , 458 стр.
( " )
Frederic Se'ebohm, „The Oxford Reformers of 1498 Being a h,sR>ry of the
fellow work of John Colet, Erasmus and Thomas More", London. 1867, X U +
? 4 с т Г 2-е издание, 1869, X I V + 5 5 1 стр. (Фредерик Сибом Оксфордские
реформаторы 1498 года. История юношеских творений Джона Колета, Эразма

чтобы можно было заметить их специфически вероисповедную
точку зрения, однако, оба настолько выше вероисповедной исключительности, что она не заволакивала ясности их взглядов на
дело.
Руд гарт был южно-германским ученым, никогда, невидимому,
не посещавшим Англии, который, однако, сумел хорошо воспользоваться значительным материалом о Моро, собранным в Геттшігенѳ. Он пытался представить Мора во всех отраслях его деятельности и проверять показания его биографов другим материалом современной Мору эпохи, которым он то дополнял сведения
биографов, то исправлял их. Конечно, всего значения Мора он
постичь не мог; его точка зрения мелочна и одностороння. Однако,
его работа, все-таки, представляет из себя добросовестный, прилежный и честный труд, труд немецкого ученого первой половины
X I X века, когда немецкая наука еще не была проникнута насквозь карьеризмом и не пала так низко, как мы это замечаем
теперь. Рудгарту мы лично обязаны вееьма полезными сведениями.
Сибом поетарался подойти к Мору с такой стороны, с какой
его вообще мало исследовали: он хотел представить Мора-гуманиста в его сотрудничество с обоими другими, жившими и работавшими в Англии одновременно с ним, К о л е т о м и Э р а з м о м
Р о т т е р д а м с к и м . Изложение доведено лишь до 1519 года,
когда умер Колет. В это время, действительно, кончается гуманизм в Англии—его сменяет реформация. Вопрос и том, как мог
Т. Мор веѳми силами отстаивать дело католицизма, в книге, поэтому, уже не разбирается. За то „Утопия" уже включена в'число
объектов, изучаемых Сибомом. Однако, он так жо мало умеет
справиться е этой книгой, как и Рудгарт или вообще любой из
прежних биографов Мора. Рудгарту „Утопия" представляется шуткою, Сибом относится к ней серьезно; однако, главное внимание
он удоляет христианской философии, изложенной в этой книго,
и передает ее в столь ограниченно-протестантском смысле, как
и Томаса Мора). Только лишь успело появиться 1-е издание эгоё книги, как
была найдена рукопись, по которой удалось установить год рождения Т . Мора.
Благодаря этому сделались излишними вся хронология и большая часть гипотев, высказанных в книге. Тогда Сибом наскоро составил второо шданнѳ
книга и остановил продажу остатков первого. Наши выписки сделаны частью
ив первого, частью из второго издания, так как последнее позже попалось нам
на глава.

только

можно было это

сделать. Коммунистического

характера

„Утопии" он даже вовсе не заметил или не хотел замечать, так
как совершенно не знает, как к нему отнестись.
Наконец, мы должны еще упомянуть о новейших биографиях
Мора, появившихся после выхода в свет первого издания настоящей к н и г и 1 ) . Авторы и и х - о б а духовные лица. Один из них,
Т . К. Бриджетт, член конгрегации святейшего искупителя, написал свой труд для прославления причисленного в 1886 г . к лику
святых католического мученика. Он работает при помощи аппарата современной науки, особенно в часги хронологии, и от наиболее грубых нелепостей стоиг далеко. Но, конечно, об историческом понимании Мора у него не может быть и речи. В ней
католические ф о р м ы , которые мышление Мора приняло особенно
к концу его жизни, настолько выставляются вперед, что читатель,
так же как у Ропера, и не подозревает, каким духовным гигантом был Мор. В с я его духовная жизнь укладывается его биографом в прокрустово ложе ограниченного католического правоверия.
Поэтому не приходится говорить о бесчестности автора.
Наконец Хэттон, оксфордский теолог, труд которого ) в первом
издании появился в 1895 г., а во втором годом позже, подобно
Бриджетту, также написал биографию Мора с теологической тенденцией. Он хочет доказать, что теологию Мора очень легко
согласовать с теологией английской государственной церкви. Так,
например, на стр. 282 своей биографии он пишет:
Было бы бесполезно спорить с римскими священниками об
их"праве почитать его (Мора) как своего мученика; но ни одна
справедливая теологическая оценка не станет отрицать, что он
принадлежит к исторической церкви Англии. Внимательное изучение его религиозных сочинений и его жизни показывает, что
Мор был святым, которым Англия должна гордиться и поныне
(Ср. также стр. 2 0 1 ) .
•
Однако, из борьбы католических и протестантских попов за
труп их Патровла — Мора мы получаем мало нового. Все же
« Rev Т С. Bridgett, Life and Writings of Sir Thomas More, Lord Chancellor
of L g l a a d and Marty; under Henry VIII, London, 1891. X X I V + 4 5 8
=
(Т. К. Бриджетт, Жизнь и сочинения сэра Томаса Мора лорда-канцл ра Англии
и мученика, погибшего в царствование Генриха
f
страи
William Holden Ilutton, Sir Thomas More, London, 1900, X-J-290 стран.
(Уильям Хольден Хэгтоп, Сэр Томас Мор, Лондон, 1900).

в книге Хэттона теологическая тенденция не слишком бьет в нос,
и книга е г о представляет собою довольно удобочитаемое
тельное

и тща-

описание хода развития Мора, при чем автор проявляет

даже некоторый интерес к социализму автора „Утопии".

4. Эразм Роттердамский.
Р а з мы имеем дело с такими биографами, то для того, чтобы
понять с о ц и а л и с т а Мора, для нас очень важным и ценным
является источник, из которого Мора легче всего узнать. К счастью,
источник этот сохранился очень хорошо: э т о е г о с о б с т в е н ные с о ч и н е н и я и большая часть его переписки.
Оригинальные издания его отдельных сочинений очень редки.
Однако, полное собранно его сочинений, особенно латинских, можно найти даже в немецких библиотеках. Английские сочинения
Мора, были изданы в 1557 г . в Лондоне, по повелению королевы
Марии 1 ).
Латинские сочинения Мора были изданы полным собранием три
раза: первый раз в Базеле в 1 5 6 3 году, второй—в Лувене (Левей в Бельгии) в 1 5 6 6 году и третий — во Франкфурте и Лейпциге в 1 6 8 9 году. ІІо мнению Кэйли (L с. стр. 2 7 4 ) , последнее
издание лучше других и потому мы его и держались 2 ) .
Ряд статей, стихотворений и т. и. Мора вошел в упомянутые
уже выше „Воспоминания о Томасе Море" (Memoirs of sir Thomas
More) А. Кэйли, изданные в начало X I X века. Подобное же собрание (частью из отрывков и извлечений) некоторых сочинений
!) „Тііѳ workes of sir Thomas More, Knyght, sometime Lorde Chauncellor of
England, written by him in the Englysh tongue", Printed at London, 1557.
1458 страниц в листовом формате. (Сочинения сира Т. Мора, рыцаря, бывшого лорда-каицлера Англия, написанные им на английском языке).
2) „Thomae Mori, Angliao quondam Cancellarii, opera omnia quotquot reperiri
potuerunt ex Basiliensi anni MDLXIII et Lovaniensi anni MDLXVI editionibus
deprompta, diverse ab istis serie deposita emendatioraque édita, praefixao do
vita et morte Thomae Mori Erasmi et Nucerini epistolae ut et doctorum virorum
de eo eulogia", Francofurti ad Moenum et Lipsiae, sumptibus Christiani Gensehii, anno MDCLXXX1X.. (Все-сочинения Т. Мора, бывшего капцлера Англии,
которые оказалось возможным найти, извлеченные из базельского издания
1563 и лувеяского 1566 года, с отличающими ого от прежних издапий дополнениями, с приложением писем Эрапма и Нуцорина о жизни и смерти Мора
и с похвальным словом о нем ученых мужей, Франкфурт на Майне и Лейн-.
цнг, издание Хргстпана Гоіша 1589 года).

Мора издал

(на английском

языке)

добрый

католик-американец

У. Джоз. У а л ы е р ')•

'

В последнее время, кроме
ворить

„Утопии", о которой мы будем го-

подробнее ниже, был переиздан

чард I I I "

2

только

моровский „Ри-

) и его книга о Пико делла Мираидола.

На-ряду с сочинениями самого Мора важнейшими источниками
для
нем.

суждения

о нем являются письма его друзей к нему или о

Особенный интерес представляет одно из них, в виду того,

что и адресат и автор, а также и лицо, о котором в письме идет
речь

представляются замечательнейшими людьми.

сано в 1 5 1 9 г . , т . - е , к а к раз в год начала
мом

Роттердамским

Ульриху

Письмо

реформации,

ф.-Гуттену.

напиЭраз-

Оно

со-

держит настоящее жизнеописание Мора до этого года, написанное
его ближайшим другом, с которым он долгие годы вместо жил и
работал.

Кто мог бы лучше его познакомить нас е Мором?

кажется,

что,

желая

дать

представление

лучшее введение к нему, как привести это письмо.
тем охотнео приводим
скучных, ничего не

его целиком

(выпуская

значащих выражений

Нам

о Море, нельзя дать
Поэтому

мы

только несколько

вежливости,

которых

требовал напыщониый стиль писем гуманистов), что, сколько нам
известно, немецкий перевод этого письма
не

опубликован 3 ).

Письмо

написано

до сих пор еще никем

но-латыни и, по обычаям

того .времени, испещрено греческими выражениями 4 ).
1) Sir Thomas More. A selection from his works, as well in prose as in
verse,"forming a sequel to „Lifo and Times of Sir Thomas More" by W . Jos.
W alter. Бальтимор, 1842, 364 страницы. (Сэр Т. Мор. Избранные места из
ого сочинений, в прозе и стихах; приложение к .Жизни и времени Т . Мора";
состава. Б. Джоз. Уальтером.
2) „Mores History of King Richard III. Edited with Notes, Glossary, Index of
Names" by J . Rawson Limby. Pitt Press Scries. Cambridge. University Press".
Лѳйпаиг. Ф. А. Брокгауз. 1885. (Морова история короля Ричарда III. Издана
с примечаниями, словарем и указателем имен И. Раусоном Іемби и т. д.) В пародаом издании отпечатана Моровская история Эдуарда V и Ричарда 111,
вмо те с Мильтоновским Britain under Trojan, Roman,Saxon Rule и Бэконовским Henry VII. London. В 1890 г. вышло новое издание сочинения Мора:
Life of John Picus Ear lo of Mirandula etc.
3) Письмо помещено в полном собрании лативских сочинений Мора, издания 1689 г. Значительные отрывки из него напечатаны у Бриджотта.
«) Для нашего издания мы пользуемся переводом этого письма, сделанным
II А. Макшоевой и помещенным в „Утопии" Мора (порсв. А. Геикеля при участии
И. Макшоевой, СПБ. 1905 года.
перев.

„Судя по твоим словам, прекрасные ученые сочинения Томаса
Мора *) приводят тебя в такой восторг, что ты любишь его до
обожания; но не ты один, высокочтимый Гуттен, а и многие
разделяют твое восхищение. И оно взаимно, потому что Мор так
увлекается твоими произведениями, что я готов тебе завидовать..
Впрочем, если ты настаиваешь, я могу тебе набросать портрет
Мора; но я хотел бы иметь для этого силы, не уступающие твоему страстному интересу, так как и самому мне отрадно предаться порою воспоминанию о самом дорогой из моих друзей. ГІе
всякий способеп понять дарования Мора, и я не знаю, удалось
ли бы его изобразить и лучшему из художников. Я думаю, нарисовать его не легче, чем Александра Великого или Ахиллеса:
и они но были достойнее его бессмертия. Здесь нужна рука
Апеллеса, а я боюсь, что напоминаю скорее Фульвия Руту б у.
Но я попытаюсь сделать хотя бы набросок его фигуры во весь
рост, каким он представляется мне после долгой совместной жизни...
Начнем с описания внешнего облика Мора, о котором ты менее
всего, имеешь понятие. Он среднего роста и так хорошо сложен,
что не остается желать ничего лучшего. Кожа у него белая, но
лицо не бледное и не слишком румяное, а с нежно-розовой
окраской. Волосы темные с черным отливом (sufflavo mgrore), борода
редкая, глаза серовато-голубые с отблеском, отражающие высокоодаренную душу и внушающие полное доверие. Такие глаза считаются англичанами очень красивыми, тогда как у нас более нравятся
черные; говорят, что такие глаза лучше всего оберегают от вреда.
Его наружность соответствует душе и выражает приветливую и
мягкую веселость, часто сопровождаемую улыбкой. Говоря откровенно, он гораздо болое склонен к веселью, чем к чопорности,
хотя и далек от пустого балагурства. Его правое плечо немного
выше левого,—особенно при ходьбе: у него это не от природы,
а скорее от привычки, что часто случается наблюдать. Самое некрасивое в его наружности—это слишком грубые по отношению
ко всей фигуре руки.
1) В подлиннике стоит ,Morns". Окончание приставлено, чтобы латинизировать имя, как это вообще было принято в век гуманнвма. Окончание us
мог приставлять себе всяким, имевший ученую степень. В Швеции измененная
таким образом фамилия'передавалась даке по наследству, отчего мы там и
ныне встречаемся со многими такими фамилиями (Рульковиус, Гѳдьсннгиус,
Гермопиус и т, п.).

Своею внешностью он не занимался с малых лет, не заботясь
даже о том, что особенно лелеять советует мужчинам Овидий.
О его красоте в юности можно судить уже потому, каков он теперь, а я познакомился с ним, когда ему было не более 23 лет;
тенерь ему 4 0 . Он отличается здоровьем, хотя и но могучим, но
силен настолько, что может выполнять работы, какие подобают
почтенному гражданину, и не подвержен почти никаким болезням;
будем надеяться, что он унаследовал свою выносливость от
огца, еще очень крепкого, несмотря на свои преклонные годы,
старика.
Я не шіаю никого, менее прихотливого в пище, чем мор. до
юношеского возраста он, подобно отцу, охотно пил воду. Чтобы
не нарушить веселой компании, он отводил глаза товарищам,
распивая из оловянной (stanneo poculo) кружки пиво, а то и
простую воду. Так как англичане пьют вино из круглой чаши, то
и он прихлебывал, чтобы не выказывать нежелания и не выделять
себя. Говядина, соленая рыба и простой кислый хлеб для него
лучше тонких блюд, которые он употреблял умеренно, без вреда
для здоровья. Молочное, фрукты, а в особенности яйца ел он
всегда охотно.
Его голос, не слишком громкий и не тихий, отличается гибкостью и звучностью без излишней мягкости. К пению он не чувствует наклонности, хотя и большой любитель музыки. Его речь
ясная, не торопливая и не медленная. Он любит простоту, не
носит ни шелка, ни пурпура, ни золотых цепей, разве по служебной необходимости. Поразительно, до., чего он мало придает
значения формам, принимаемым большинством за вежливость и
приличие: он не требует их от других, не соблюдает строго и
сам ни на торжественных собраниях, ни в веселой компании, и
пе от неуменья это происходит, а потому, что он считает недостойным мужчины тратить время на подобные пустяки. Ог двора
и общения с принцами он всегда держался в стороне, так как
т и р а н и я ему о с о б е н н о н е н а в и с т н а , и н и ч е г о
нет
д л я н е г о д о р о ж е р а в е н с т в а . Ибо навряд ли ты найдешь
двор хотя бы самый скромный, где бы не было суеты и честолюбия, лицемерия и блеска, и непричастный никакому насилию.
Поэтому Мор с большим трудом был притянут ко двору Генрих а VIII, хотя нельзя себе представить более милого и скромного
государя.

Одно
Мор любит свободу
кому

нѳ

и

досуг,

но

когда коснется дола, он ни-

уступит своим усердием и выносливостью

кажется рожденным для дружбы и поддерживает
и постоянством, не

боясь слишком

о

несочувственно ,

котором

так

отзывчивый

при

заключении

в труде.

се

Он

с верностью

большого количества друзей,
говорит

дружбы,

он

Гезиод.
но

Очонь

слишком

тре-

из

его

наружностью,

любимых

жизнью

Е д в а ли найдется

и

вромяиренровшдений-иаблюдать
проявлением

когда ему приходится увидать редкое
напр.,

обезьяну,

лисицу,

хорька

виде удовольствия других ').

ему

случается напасть на человека не-

исправимого в своих недостатках, он расходится с ним постепенно,

без

насильственного

считает надежными

и

разрыва.

Общение же с теми, кого он

себе по душе, доставляет ему величайшее

удовольствие, т а к к а к он терпеть но может всяких игр, которыми
знатное

простонародье

(vulgus procerum) убивает время: в мяч,

карты и тому подобные игры. Насколько он беззаботно относится
к своей выгоде,

настолько

бережно

в предо

или

куницу

рвотное
или

как

что-нибу
Весь

его

дом наполнен животными, и, куда ни пойдешь, находишь что-нибудь

Когда

животных.

экзотическое, он старается сейчас жо его приобрести.

шениях

ними.

у

порода птиц, которую бы он но держал дома

бователен при выборе друзей, снисходителен и постоя пен в относ

чувств

за

замечательное,

В

юности

Мор

радуется,

как

в

первый раз, при

он НС был женоненавистником, но и не давал пово-

да к дурной
навстречу,

а

славе,

тем,

и

предпочитал

которых

слаждение не имело для
взаимным увлечением -).

женщин,

надо было покорять;
него прелести,

которые шли ему
чувственное

на-

если не соединялось со

оберегает интересы друзой.

Словом, кто ищет образец истинной дружбы, не найдет лучшего,
чем Мор. В обществе он т а к

оживлен и приятен, что развеселит

самого хмурого и рассеет всякую с к у к у .
изощрялся в шутке и весельи, словно это

Еще

мальчиком он так

его

призвание, но ни-

когда острота его не была ни насмешливой, ни обидной. В юности
он писал

и разыгрывал комедии; он до того любил остроумные

шутки, что они
на его счет

и

ему

нравились

"
L
»
более . 0 будем „.мель случая в е р я у , , , » « «
теме о
заметим что Мор далеко -о был пуритиипсш. П я к а г а а я острота могла

даже тогда, когда они делались

были несправедливы.

Уже юношей он складывал

плясать верблюда *). Мцмо чего он ни пройдет, во всем отыщет

м Г иах шм целый ряд таких шалостей пера. Для характеристики Мора
нереводим дну нз n « Юноша застает девушку в одиночестве. Он обнвмас*
ее и нолит о любви. Напрасно: она с отчаянием защищается руками м ю гами. Тогда терпению его наступает конец. Выхватив меч из пожен, он

веселую сторону, даже в самых серьезных предметах. Имея дело

восклицает:

эпиграммы и увлекался Лукианом. Даже меня он подбил написать
„Похвалу

глупости"

(сатиру),

а

ото

всо равно, что заставить

с учеными и мудрыми людьми, он радуется их уму, общество же
необразованвных
Самый глупый

и

глупых

человек

доставляет

ему случай посмеяться.

ему не досаждает, так как у него заме-

чательное уменье входить в настроение

каждого.

С

женщинами,

дажо с женой, он обыкновенно шутит: ты принял бы его за второго Демокрита или скорее за пифагорейского философа, который
на досуге беззаботно разгуливал по базару, наблюдая с улыбкой
толкотню купцов и

покупателей.

Никто

не относился

равноду-

шнее Мора к мнению толпы, с другой стороны никто так но общителен и доступен.
>) Иереведепа

на русский

'
язык проф.

Ардашевым.

Изд.

1902

года.

Прим. népeo.

"

„Мечем я кляпуся,
„Если не ляжешь ты смирно и тихо, я быстро, сейчас же,
ІС этого места у й д у ! ' - О т страшной угрозы бледнея,
Дева упала и тихо юноше молвила: „Что же,
- „Силе должна уступить я, но помни: одной только силе . . .

Соль анекдота заключается тут не столько в т о м , ч т о ^оворят как в
« ш , к а к оно сказано. В переводе, конечно, утрачивается часть эффекта.
Потому приводим четверостишие в подлиннике:
.Per tibi ego hune ensem juro, simul etulit ensem,
Commode ni jaceas ac taceas, abeo.
Illico succumbuit tam tristi territa verbo:
Alqne age, sed quod agis, vi tarnen, inqnit, agis".

С ранних лет он отдался классической литературе. Еще юношей он изучал греческую словесность и философию, против воли
своего отца, прекрасного и умного человека, который, однако,
лишил его всякой поддержки и готов был порвать с ним из-за
того, что сын, повидимому, не хотел итти по стопам отца, ученого законоведа английского права. К а к ни чуждо это занятие
истинной науке, но тот, кто добился на этом поприще известности, очень ценится и уважается в Англии, и навряд ли найдется
там дорога более выгодная для приобретения славы и денег, чем
изучение права, а многим оно доставляет и дворянство. Но надо
много лет попотеть,, прежде чем чего-либо добиться. Мор, который родился для более высокого призвания и питал не безосновательное отвращение к судебной деятельности, добился, однако, таких успехов в ней за короткий срок, что клиенты охотное всего
шли к нему, и никто пз его товарищей, исключительно посвятивших себя этому занятию, не приобрел большей известности и доходов. Т а к велики были его способности ' и находчивость.
Но кроме того он положил много труда на изучение отцов
церкви. Еще юношей он вел публичные беседы перед многочисленными слушателями но поводу книги Августина „О царствии
Божием" (De civitate Dei); священники-старики сходились к светскому молодому человеку слушать разъяснения религиозных догматов, и им не приходилось раскаиваться. При этом он отдался
также всей душой делам благочестия и старался бдением, постом,
молитвой и тому подобными искусами подготовиться к священному сану. Но он понял лучше т е х , которые без размышления
стремятся к такому трудному призванию, что оно вместе с том
и самое опасное. Лишь одно препятствие удержало его от решительного шага: он не мог преодолеть своего стремления к браку
и захотел быть лучше целомудренным мужем, чем развратным
священником. И он женился на девушке, почти еще ребенке,
благородного происхождения, выросшей в деревне в семейном
кругу, еще без всякого образования, так что он мог развить ѳѳ
вполне по своим наклонностям. Он обучил ее наукам, музыке и
подготовил из нее настоящую жену, с которой мог бы провести
целую жизнь, если бы преждевременная смерть но унесла ее
в могилу. Она оставила ему несколько человек детей, из ко-

торых живы три дочери: Маргарита, Алоизия *) и Цецилия и Оын
Джон.
: и.
Мор не долго вдовствовал, может быть, послушав совета друзей,
через несколько месяцев пос.дѳ смерти жены, он женился на
вдове, более ради хозяйства, чем лично ради нее, потому что она
не была ни молода, ни хороша, как сам он шутливо отзывался,
но оказалась деятельной и заботливой хозяйкой. И он живет о
„ей т а к ж е хорошо, как если бы она была бог весть какая красавица. Навряд ли другой муж добьется от семьи такого послушания строгостью, как он добротой и шуткой. В чем может ему
отказать жена, если ему удалось обучить е е , женщину не первой
молодости, не мягкого характера и при том натуру прозаическую,
игре на струнных инструментах
и на флейте, и если она ежедневно исполняла заданные упражнения в угоду мужу? Так же
кротко, как и с женой, обращается он с детьми и прислугой: в
его доме не бывает ни ссор, ни споров, а если грозит что-нибудь
подобное, то он умиротворяет иди пресекает их в самом начале.
Никто не уходит от него врагом. Его дом как будто предназначен доставлять благоденствие, никто там не бывал обиженным,
и всякий, кто жил там, чувствовал себя счастливым.
Редко кто так сходится е матерью, как он с мачехой: его
отец женился на второй жене, которая любила Мора, как сына.
Недавно старик женился на третьей, и Мор клянется и божится,
что не видал лучшей женщины. Родителей, детей, сестер он любил так, что и не надоедает им любовью, и но упускает своего
долга по отношению к ним.
У него нет стремления к наживе. Из своего дохода он часть
откладывает для своих детой, а остальное раздает полными пригоршнями. Е щ е будучи адвокатом, он помогал всякому, кто
только к нему обращался, дружеским и дельным советом, заботясь
более о его выгоде, чем о своей собственной. Большею частью
он советывал войти в соглашение с противником, так как это
1) Сам Мор называет своих дочерей: Маргарита,

Елизавета

и Цеци-

лия (напр., в одном рифмованном письме к детям, приложенном к его эпиграммам).

Вероятно, Эразма спутало английское произношение сокращенного

имени.
2) Эразм называет их три: cythara, testudo и monochordum. Предоставляем свёдущии в истории музыки разобраться в том, какие именно инструменты он подразумевает под этими названиями, особенно под последним.

дѳшевлѳ

стоит;

если

этого

сделать

не удавалось, он указывал

своим клиентам путь, как повести процесс самым дешевым способом. Другой жо радуется частым и долгим процессам.
В своем родном Лондоне он был несколько лет судьей *) по
гражданским делам. Эта должность не сопряжена с большими
трудами, но очень почетная. Заседания происходят только по четвергам и продолжаются лишь до обеда. Никто не разбирал т а к
много жалоб, никто не был бескорыстнее его: скольким он простил
полагающиеся ему самому судебные пошлины! При ведении процесса он установил, что истец и подсудимый должны внести всего
по три гроша

и никто не мог с них требовать больше. Благо-

даря такому образу действий, он стал популярнейшим граждани.
ном в своем родном городе. Его удовлетворяло это положение,
почетное и не налагающее вместе с тем тяжелых обязанностей.
Два раза ему пришлось быть послом, и т а к как он очень умно
выполнил свою миссию, то славный король Генрих Ѵ Ш не мог
успокоиться, пока не перетащил Мора ко двору. Я сказал „перетащил", потому что никто другой не употреблял таких стараний приблизиться ко двору, как Мор—оставаться вдалеке от
него. Но так как король задался целыо собрать вокруг себя
ученых, почтенных, мудрых и бескорыстных людей, то приблизил
к себе вместо с другими, но впереди всех—Мора, и так к нему
привязался, что совсем не отпускает его от себя. Когда речь
идет о серьезных предметах, то нет никого опытнее Мора; если
же государь хочет освежиться легкой беседой, Мор является самым веселым собесѳдввком. Часто в важных вопросах требуется
справедливый, разумный советник: Мор так их разрешает, что
обе стороны остаются удовлетворены. Но никому еще не удававалось заставить его принять от себя подарок. Счастливы бы
были государства, если бы помощниками царей являлись повсюду
люди, подобные Мору!
Ни тени высокомерия не коснулось его при дворе. В водовороте дел, взваленных на него, не забывал он старых друзей, не забрасывал и любимых занятий. В с е могущество своего
положения, все влияние свое на короля употреблял он лишь на
1) Мор сделался в 1509 г. помощником шерифа в Лондоне.
2) ІІаш классически образованный Эразм пишет drachmas. Драхма ^была
древне-греческой соребряиой монетой. Здесь речь идет о groat, мелкой серебряной монете, равнявшейся 4 пенсам.

Никто не

Ъ

благотворит

7 3

охотнее его, не

г

РѲ0УЯ

д

г

д

г

л

-

упражнения. Еще юношей ші pa

Т

-

»

d

a

ниях. . » т о ш ш
—
—
Англию, которую
И И

У б Х

огп;ГоаннГИИ0;Ел

г ;

Л Г ѵ ю

Т а к о й

X ь

,мѳнит^0Н

работами над усовершені
гпвооить

т.™« рпбетвенного

Г

чня

I i . — . r ï i "

О Мором. 13 своей
А
т р у д н ы м и
скоро заменил ѳе долгими и трудным

г

Т

т

а

™ р а н а « ) Лукиана и желал „»ель

особенности же имел в в и д у
' и ^ а л . Вторая книга написана
о а п „соединил к

которую напасал

случайно, за один присест.

н а в ы к приобрел этот богато одаренны« человек в искусстве

ѵстного И пиеьаенного выражения своих мыслей.
Е Г Ѵ М находчив и стремителен, память у него очень развита.
Л а Г ѵ с н о и л то передает живо в без завивок, сообразно
положению дела В сворах' нет с о искуснее, так что он вривоі и - Г в затруднение знаменитых богословов, даже когда дело коснется
их области Иоанн Колет, проницательный человек о р е д к и м ; уждоннем) часто высказывал в дружеской беседе, что Англия облаКарл К а у т с к и й . Т о м а с Мор и е г о У т о п и я .

дает единственным гением, Мором, между том как на этом острове
процветают многие выдающиеся умы.
Он отличается истинным благочестием, потому и чужды ему
всякие предрассудки. У него есть определенные часы, когда он
приносит свою молитву богу, но по привычке только, но из глубины души. С друзьями он говорит о будущей жизни в таком
духе, что чувствуется горячее убеждение и высшая надежда.
Таков Мор, стоящий при дворе, а, между тем, существуют люди, которые убеждены, что истинных христиан можно найти только в
монастырях".
Этим заканчивается

эразомвское описание первого

в современном смысле слова.

ГЛАВА

Мор,

социалиста

как

ВТОРАЯ.

гуманист.

1. Юношеские годы Мора.
Мы не поставили себе задачей дать
" » W » 6 » * » ^ *
Mona Тогда мы далеко вышли бы из предоставленных нам ра
мок и ударились бы в стороны, не имеющие ни,его общего с
Утопией"' Мы ведь интересуемся только к о м м у н и с т о м Моііом в его умственным развитием и тех областях, в которых р . з виваотся социальная жизнь. Поэтому нас наиболее интересует
развитие его экономических, политических и религиозных во зрений внешние события его жизни будут интересовать нас лишь
Г с л ку, поскольку они оказали влияние на иыработку зтих
воззрений. Поэтому нам достаточно будет ограни,итьс»лишь не
большим числом данных, тем более, что письм Эразма. уже со
обшило нам важнейшие факты из жизни Мора до 1519 года.
Для первых биографов Мора характерно то, что они не еооб
щают нам года его рождения. До сих нор обыкновенно годо
рождения Мора считался 1 4 8 0 год; однако, Эразм пишет в своем
письме к Гуттену от 1519 г . , - о « о р у н е м н о г о более 0
Стало-быть, он должен был родиться в 1479 году. П О д в д ^ « * »
недавно указал, на основании рукописи, хранящейся в
W y
College Library в Кембридже, что Мор родился 7 февраля
1 4 7 8 года Нам „о стоит ближе касаться этого вопроса, которому
Сибом в его сочинении „Реформаторы Оксфорда« посвятил много
" Т о ш н о ю Томаса Мора был Лондон, который тогда, правда, во
считался еще столицею мира, том не менее был одним из важней.
~

.) 1-00 издание, где за год рождения Мора припивается 1480. Ср. стр. 427

я далее. Си. г а я м 2-00 изд., стр. 521 и и д е е .

^

т е х торговых пуавтов Европы, где тенденции нового способа
производства проявлялись очень ясно и резко. Он происходил из
семьи почтенных, но далеко
не выдающихся
горожан
).
Отец его Джон Мор, был судьею в высшем придворном суде
(Kings Bench). Это был трезвый, строгий, почта сухой человек,
который всячески старался возбудить у .своего сына интерес к
экономическим отношениям и познакомить его с материальными
условиями жизни.
По обычаю того в р е м е н и , Томас должен был, прежде всего, изум и т ь латинский язык; для этой цели ему прошлось посещать школу
св Антония в Лондоне, затем отец поместил его в дом архиепископа, позднее кардинала Мортона, известного государственного
деятеля, который играл важную роль в английской политике,
особенно в эпоху войны Алой и Белой Розы. ( В 1478 г. он едедался лордом-канцлером Англии и затем присоединился к І е н риху VII, против Ричарда I I I ) . Этот кардинал оказывал на Мора
самое лучшее влияние 2 ).
Если отец познакомил его с материальной нуждою, которая в
то время давила весь мир, то у архиепископа кенторберийского он
узнал те силы, которые тогда управляли судьбами вселенной или,
по крайней мере, собирались ими управлять. Таким образом, в
нем рано были пробуждены зародыши к познанию современного
ему мира, главным образом, его материальных нужд, а этого в
общем недоставало большинству северных гуманистов, чисто кал
бинетных ученых.
Поэтому, несмотря на всю свою юность, он уже не был более
1) На его надгробном памятнике стоит надпись, которую Мор сам составил
ия себя- Thomas Morns urbe Londinensi, famßia non celebri, sed honesta
(T Мор, гражданин Лондона, из мало знаменитой, но почтенной семьи).
2) Благодарный Мо Р воздвиг ему в первой книге своей „УТОНЕН*4 намятник Между прочим, он там говорит о Нортоне следующее: Его речь была
красива, проста н энергична; е г о юридические познания глубоки, его решеГ я - н а х о д ш в ы , его память-замечательна. Эти богатые дары природы он
еще более развил упражнением и занятиями. Мнение его уважало^ корнем,
который в мое время смотрел ва него, как на одну из самых крезквх^ опор
государства. Получав доступ ко двору еще в молодые годы прямо со школьной скамьи, проведя жизнь спою среди важнейших событий и постоянно кач у с ь на бурном море житейского счастья, он выработал себе среди постоянных затруднений необыкновенную проницательность и глубокое заавие жизни,
которыв оп сохранил до самой смерти".

мальчиком, когда и о н ы в высшую школу в Оксфорде ( - № « £ » •
Г ш " ИЛИ 1493 г.). Там на-ряду со старой схоластикой с,или
себе гнездо также и современные гуманистические знания.Главными
поедставителями их были Лииакр, Греции и Колет, а позже в
Э р а з м
Го тердамский, который в 1498 г. поступил в Оксфорд пр Х а т « м греческого языка. Мор чувствовал к г у м а н и з м такое же влечение, как и сии к кому. Вскоре он совершенно „реХ і р Г м о Г — я .

немало посетовал,

узнав, что

сыи его

Томас предается занятиям древними классиками, от которых нельзя
X
ждать никакого дохода. Поэтому он сразу, не без насилия,
зял его из университета и поместил в школу, где специально
a T L L X
право (New ^ п ) . Э т о было вероятие
1494 или 1495 году. Здесь, а затем позже в Линкольн-Инне 1о
« к о л ь к о лет иод-ряд изучал английское право, а потом одедался популярным адвокатом.
2 . М о р , как

писатель-гуманист.

Однако любовь к пауке не замерла от таких усиленных заняX
не только усовершенствовался в древних языках, латником и греческом, но вскоре начал выступать в качество и . « толя. Некоторые указания на ото можно найти уже в письмо
„

Х ё ч ' е е к и х авторов Мор предпочитал латинским и был соверГ п Г в
Г Г с Г

Ведь
р

—

п о с л е д н и е

н

о

в большинстве случаев

представляли

в ы х и „ р и том п о д р а ж а л и - т о о н и

далеко

не всегда удачно. В .Утопии« о Рафаиле Гитлодее, который иеГ
е Г м о р а , говорится следующее; „Он действительно ялав а л Т о морям, но не как Палкнур, а скорее играл рол У лисса
или даже II л а т о н а . Этот Рафаил Гитлодей ( в т о р о е - е г о фамиГ
і
:
знает по-латыни, ко в совершенстве владеет ч>еческим языком. Последним он занимался гораздо прилежнее чем
л Г ы н ь ю так как ои исключительно посвятил себя философии. Л
"
области, кроме некоторых сочинений Сенеки и Цицерона,
» аятияекой литературе не очень-то много найдешь . ..
греческих писателей Мор всем другим предпочитал П л . Из философов оп охотнее всего читал и изучал Платова
в ила онвков", пишет Стэплтон (стр. 107), .так как из их соС р е д и

т

о

н

а

Платонова .Республика" во многих отношениях сделалась первообразом .Утопии", и в этом отношении .Утопия" представляется
в полном смысле слова гуманистическим произведением. Однако,
мы рискуем зайти слишком далеко, если станем утверждать как
это делали весьма многие, что „Утопия" (но крайней мере ее
вторвд—положительная часть) представляет из себя чисто академическое творение, в роде литературной безделки, попытку представить в новой форме платоновскую республику. Совершенно
неверный взгляд! Мы увидим, что .Утопия" явилась р е з у л ь т а т »
тех условий, которые окружали Мора, что она носит вполне со
временный характер и что сродство ее с Д'°саубликою"
П ™
ограничивается чисто внешним сходством, по крайней мере, в

чиненйЙ можно много узнать об управлении, о совместной жизнн
граждан и о их взаимных отношениях" *).
Если сопоставить е этими местами важное указание в письме
Эразма, из которого видно, что Мор уже юношей познакомился с
коммунистическими идеями Платона и так увлекся ими, что хотел ііѳчатно защищать их (до общности жен включительно), тогда
мы поймем, какое сильное влияние на „Утопию" имела „Республика" Платона.
Что при создании „Утопии" перед Мором носился платоновский идеал государства, явствует из короткого стихотворения
(приписываемого им плѳмянику Гитлодея), которое он поставил
на своей книге эпиграфом:

существенных ее частях.
,,„„„„„„
Утопия" вовсе не представляет из себя простого школьного
опыта- она предназначалась к тому, чтобы возыметь на историю
род; практическое действие. А с другой стороны она вполне
гуманистична, так как написана не на языке всего народа, а на
л а т и н с к о м языке, который понимала лишь небольшая часть

Utopia priscis dicta ob infrequeutiam
Nime civitatis aemula Platonicae
Fortasse victrix (nam quod ilia litteris
Dclineavit, hoc ego una praostiti)
Virfs et opibus optimisque legibus
Eutopia merito sum voeaada nomino.

(Названная древними Утопией вследствие пустынного местоположения, быть может, более благоустроенное государство, чем
республика Платона (потому что то, что там только намечено
словами, во мне уже воплощено), я, благодаря населению своему,
богатству и превосходным законам, более заслуживаю названия
Евтопии) 2 ).
И во многих других частях „Утопии" сказывается влияние
Платона. Приведем еще один пример: в первой книге Гитлодей
говорит: „Когда я сравниваю учреждения утопийцѳв с том, что
мы видим у других народов, я всегда принужден бываю отдать
полную справедливость Платону и нисколько но удивляюсь, что
он отказывался писать законы для таких народов, которые отвергали общность имущества".

Т е л о ' не в том, что Мор не умел писать иначе, как ио-латынн,
а в том, что гуманизм, в противоположность варварской «онастырской латыіш, с одной стороны вырабатывал вновь классический
язык языческого мира, а с другой стороны, являлся первым лиг а т у р н ы м выразителем национальной мысли, национального
языка Гуманисты, начиная с Данте, Петрарки и Боккаччно н
только воскресили классическую латынь, но также создали и я ѵ
циональную прозу, которая одинаково годилась для выражения
Х Ы н Х ™ Г н " о
считался одним из изящнейших
латинских стилистов своого времени, но и . о т ц о м а н г л и й с в о й
„ р о з ы " ; так, по крайней мере, называет его сэр Джемс Макни
Г
он был одним из первых прозаиков, писавших по-английски
оказавши сильное влияние на р а з в и т и е английского литературного
языка. Еше ранее .Утопии" Мор писал по-английски. Он перевел
Г а — н а
английский биографию итальянского гуманиста
Пиво делла Мирандола «) и составил в 1513 г. свою знаменитую

1) „Сіѵііега couversationem" — вероятно, Стэпдтов не хотел этим выразить
„светские разговоры", что, пожалуй, соответствовало бы буквальному переводу.
2j Церв слов: о»'=по-грочески отрицание, топо? место; стало быть, У т о п и я страна» не имеющая на вежде места (сам Мор предложил латинский перевод
для этого слова Nusquiana=misquam—нигде). Н а з н а ч и т по-гречески хорошо;
Евтопия = блаженная страна. Заметим кстати, что англичане произносят оба
слова „Eutopia" и „Utopia" одинаково: „ ю т о п и я " .
• »,

- ^ І І Г І .

Of John Pi сив, Earlo of Mirandula, a grunt Lord о П Ы у . an

If

/

ГпГГне

-

историю Ричарда Ш *), к сожалению, оставшуюся неоконченной.
Она появилась лишь после смерти Мора и сейчас жо была
знана классическим изображенном

описываемой

при-

ею эпохи. Веро-

ятно, он-то и был творцом того очень нелестного образа Ричарда III,
который сделался бессмертным, благодаря драме Шекспира.
Остальные его английские сочинения были написаны уже после
„Утопии":

они

относятся к эпохе реформации и все носят поле-

мический характер. Принявшись за эти трактаты и диалоги, Мор
. точно также изменил гуманизму, как это сделал и Гуттѳн в своих
немецких сочинениях. Национальным языком они оба пользовались
не для целей науки и искусства, а для п о л и т и к и — они обра. щались к народу, от которого гуманисты

с высокомерием

отво-

рачивались.

3. Мор о женском
Усовершенствование

образовании. — Его
приемы.
национального

языка

педагогические
и пользование

им

для целей пропаганде было общим у гуманистов и реформаторов,
но у в а ж е н и е
изящным

к женщине, к естественным

искусствам,

наукам,

к

было свойственно исключительно г у -

манистам.
Что же касается

Мора, то среди

гуманистов он, в этом отно-

шении, стоял в первых рядах.
wisedom; whose life and workes bene worthy and digne to be road and often
to be hold in memory. Translated out of latin into English by Master Thomas
More" (Жизнь Иоанна ІІико, графа Мирандола, вельможи Италии, знатока
всех наук, человека добродетельной жизни; с различными письмами и другими
творениями названного И. Пико, полными высоких знаний, добродетели и премудрости; жизнь его и творения очень ценны и следует их читать ыочащо и
вспоминать. Переведоио с латинского языка на английский магистром Т . Мором).
Джованни Пико делла Мирандола родился в 1462 году; он славился замечательной памятью; он знал, напр., кроме латинского и греческого языков,
еще еврейский и арабский. Сгараясь примирить религию с философией, он
навлек на себя подозрение в ереси. Умер в 1494 году во Флоренции. Город
Мирандола, близ Модевы, насчитывает теперь около 4.000 жителей.

Прим. перев.

1) „The history of King Richard tho Third (unfinished) written by Master
Thomas Morus,-than one of the undersheriffs of London, about the year of
the Lord 1513" [История короля Ричарда III (оставшаяся неоконченной), составлена магистром Т . Мором, одним из подшерифов Лондона, в год после
P.. X . 1513]. См. стр.. 35 полного собрания английских сочиноний Мора,.

Его отношение к ж е н с к о м у о б р а з о в а н и ю прекрасно выясняется из письма к Гоннеллю, воспитателю его детей; это один
из тех документов, опубликование которых составляет заслугу
Стэплтопа. Там говорится, между прочим, следующее:
„Ученость в соединении с добродотолыо заслуживает, но моему
мнению, предпочтения перед всеми сокровищами королей; однако,
знание без добродетели означает не что иное, как позор, прикрытый
блестящей мишурой. Особенно касается это учености женщин, у
которых, как известно, всякое знание считается обыкновенно
большою редкостью и часто осуждается, причем мужчине ставят
в упрек его леность. В том случао, однако, когда существо женского иола соединяет хотя бы небольшие знания со многими похвальными добродетелями, тогда я ставлю ого выше сокровищ
Кроза и красоты Е л е н ы . . Разница пола в смысле учености значения не имеет, так к а к , ведь, при наступлении жатвы совершенно
безразлично, были ли посеяны зерна рукою мужчины или женщины.
Разум отличает людей обоих иолов от животных; поэтому и мужчины и женщины одинаково способны к тем занятиям, которые
совершенствуют и оплодотворяют разум, подобно почве, на которой ноеѳяны семена мудрости. Если бы, как говорят те, сто желает удержать женщин от таких занятий, у женского пола, действительно почва неплодородна и легко заростает плевелами, то,
по моему крайнему разумению, это должно было бы только служить лишним поводом исправить эту ошибку природы усидчивым
прилежанием и изучением н а у к " .
Этим своим убеждениям Мор остался верен и в практической
жизни, при воспитании трех своих собственных дочерей и приемной дочери, Маргариты Гиггс, которых он и сам и при помощи
учителей основательно познакомил с гуманистическими науками.
Е г о старшая дочь Маргарита более всего походила на отца
умом и юмором; она обладала столь обширными познаниями, что
среди современного ей ученого мира пользовалась огромным у в а жением. Литературные произведения е е возбуждали к себе внимание в широких кругах; Эразм пишет ей всогда с глубоким
уважением и раз даже называет ее „украшением Британии". Она
бегло говорила по-латыни и по гречески, перевела Евсевия с греческого на латинский и даже, как уверяет Иоанн Костѳрий,
восстановила искаженное место у Кипрнана—все это вощи, кажущиеся нам ныне простыми школьными упражнениями, между том

как в X V I веке им придавали огромное значение и к ним повсюду относились с живым интересом. Мор сильно любил свою
Маргариту. Еще сохранилось письмо его к ней, в котором он ѳн,
как супруге Ропера, его будущего биографа, желает счастья в
виду ожидаемых родов: пусть родит она дочь, похожую на нее
самое; такую девочку он предпочтет трем мальчикам.
Она, к сожалению, умерла уже в 1544 году, через 9 лет после
казни ее отца, еще при жизни Генриха VIII, т.-е. в ту эпоху,
когда к памяти Мора еще предписывалось относиться с презрением. Если бы она успела дожить до времени католической реакции, то, наверно, написала бы лучшую биографию Мора, чем
сумел сделать это ее супруг.
В прекрасном воспитании своих детей Мор обнаруживает талант, общий всем великим утопистам, без которого они вряд ли
сумели бы ими сделаться, именно п е д а г о г и ч е с к и й . Первые
социалисты, главным образом, потому-то самому и были утопистами,
что они находили тот материал, т е х людей, из которых нужно
было создать общество, слишком неразвитыми, стоящими слишком
низко, чтобы от них самих они могли бы ждать достаточных сил
для их собственного освобождения. Воспитание народа не в процессе классовой борьбы, а при помощи различных педагогических
нриѳмов, вот что, главным образом, требовалось от утопического
социализма. Без педагогического таланта, никто в этой области
ничего не мог дать. К а к Роберт Оуэн, так и Т . Мор, как педагоги, стояли значительно выше своего века. Один в своей фабрике, другой в еемьо и среди слуг, на практике показали, каких
прекрасных результатов можно было достичь, применяя их метод.
Средствами, которыми оба они добивались своих успехов, б ы л и любѳзность, кротость, последовательность и умственное превосходство. Эразм показал нам в своем письме, как отлично Мор таким
способом воспитывал детей, челядь и, особенно, свою вторую
жену, которая по всему, что мы про нее знаем, была невидимому
вначале настоящей Ксантиппой для этого второго Сократа.
Некоторые из педагогических приемов, употреблявшихся Мором,
сохранили свою силу еще до наших дней. Так, напр., мы читаем
в вышеуказанном письме его к Тоннелю: „Ты говоришь, что детям слишком трудно удерживаться от тщеславия, которого не
могли победить даже мужи, отличавшиеся большою ученостью.
Однако, чем труднее вырвать эту сорную траву, тем раньше мы

должны приступать к полотью. Причину, отчего зло это сидит
так крепко, надо видеть в том, что мамки, родители и учителя,
начиная с младенческого возраста, развивают и воспитывают его
в детях, так что, к а к только ребенок сделает какое-нибудь доброе
дело, он сейчас же ждет себе похвал и ради этой похвалы старается заслужить себе одобрение большинства окружающих, т.-ѳ
именно худших из его среды".
Симпатичнее всего сам Мор описывает нам свои отношония к
детям в прелестном стихотворении „К своим возлюбленным детям",
из которого мы приведем следующий отрывок:
„Много я вам надавал поцелуев, побоев же мало;
Если когда вас иобид я, то раввѳ лишь порьев пучками.
Я постоянно и нежно любнл вас, мною рожденных,
Мягко воспитывал с кротостью, отчему свойственной сердцу,
Ныне ж любовь моя так возгорелася с новою силой,
Что иногда мне сдается, что раньше я совсем не любил вас.
С юностью ваших годов сочетается строгость стремлений;
Ваши умы искушены в иознаниях, также в искусствах;
Речь ваша льется приятно, журчанью ручья подражая,
И не одни только звуки, а смысл в ней глубокий таится.
_ Вот почему к вам, друзья мои, сердце мое так стремится,
Вот почему я люблю вас, что с вами меня так сближает.
Не потому лишь, что мной рождены вы, что вы мои дети" .

И в настоящее время еще кротость и нежность этих строк
крайне привлекательны. ІІо к а к же нам отнеетить к ним, если
вспомнить, что они написаны в X V I веке, в одном из самых жестоких и кровожадных веков, какой история только помнит! Ведь,
век г у м а н и з м а далеко не был веком г у м а н н о с т и . В педагогическом отношении этот век дал начало эпохе п а л о ч н о г о воспитания и б е с с м ы с л е н н о г о в ы з у б р и в а н и я
н а и з у с т ь непонятных слов ' ) .

1) Эразм сообщает, что иосле общей трапезы воспитатель всегда выбирал
из среды школьников одного и отдавал его на встязавиѳ грубому специалисту
по части сечения; однажды последний до тех пор колотил слабого мальчика,
пока сам не стал обливаться потом, между тем как мальчик был уже наполовину мортв. Тогда педагог со спокойным лицом обратился к ученикам со
следующими словами: „X о т я о н н и ч е г о н е с д е л а л , н о н е о б х о д и м о
б ы л о н а к а з а т ь е г о , ч т о б ы он в п р е д ь н е з а э и а в а л с я ' .
Сравните с этим педагогические воззрения Мора.

4. Отношение Мора к искусству и естествознанию.
Мор был более гуманен, чем другие гуманисты. Зато он вполне
разделял их интерес к искусству. Мы уже узнали из письма
Эразма о его пристрастии к музыко. Однако, и пластические
искусства также живо интересуют ого. Нам в этом смысле кажется
особенно интересным его отношение к Г а н с у
Гольбѳйну
младшему, великому немецкому живописцу. Последний приехал в
Англию в 1526 году с рекомендательным письмом от Эразма к
Мору с тем, чтобы „наскрести несколько английских талеров,
ибо в Гормаіши искусства находятся в оскудении", том более, что
произведения художника были ему знакомы и раньше. Гольбейн
иллюстрировал „Утопию" в издании Фробина 1518 г. так же,
как раньше он украсил своими рисунками „Похвалу глупости"
Эразма. Мор принял художника с распростертыми объятйями и
долгое время оказывал ему гостеприимство в своем доме. Зато
благородный Гольбейн украсил стены этого дома картинами и нарисовал портреты Мора и его семейегва. Под влиянием Мора,
говорят, были написаны две его знаменитые картины в Стильярде, лондонском доме немецкого ганзейского союза. Одна
из них изображала „Триумф богатства", другая — бедности.
К сожалению, обе картины погибли при страшном пожаре в
1666 г. *).
Впоследствии, вероятно, в 1528 году, Мор представил Гольбѳйна ко двору и обратил на гениального художника внимание
Генриха VIIÏ, который и принял его к себе на службу.
На ряду с любовью к искусствам Мор сильно увлекается также
и естественными науками.
К тем немногим избранникам, которые к началу X V I века заинтересовались исследованием законов природы и предсказывали
молодому в те времена естествоведению широкую дорогу, принадлежал также и Томас Мор. Он понял, что оно может служить не
только удовлетворению минутных потребностей. Это можно понять
из той роли, которую он отводит естествознанию в своей „Утопии". Когда мы будем излагать содержание „Утопии", то остановимся подробнее на соответствующих местах.

>) Ср. Рудгарт I. Си. сгр. 230, 231,

Здесь, где дело идет лишь о том, чтобы несколькими крупными
мазками набросать характерные черты образа Мора, мы укажем
лишь на некоторые факты, иллюстрирующие его отношение к
естествознанию. Из письма Эразма мы уже узнали, с каким удовольствием он наблюдал за животными — черта, которая в ого
время встречалась далеко не часто.
От биографов Мора мы узнаем, что он, наряду с геометрией»
изучал также и астрономию, и в последней науке он, наверно,
достиг высокого совершенства, так как в первый период его пребывания при дворе Генрих VIII смотрел на него более, как на
астронома, чем как на государственного деятаія. Что он при этом
занимался одной лишь научной астрономией и не извлекал из
нее пользы в смысле гадания гіо звездам, видно из его нападок
на астрологов, с которыми, впрочем, он боролся не при помощи морального возмущения, а при помощи своего излюбленного
оружия—наем е ш к и. Целый ряд его латинских эпиграмм направлен против астрологов; из них мы считаем наиболее меткою
одну, в которой он издевается над одним астрологом, который
все может узнать по звездам, только никогда не узнает, когда
жена наставляет ему рога.
Однако, не к одним только астрологам Мор относился с насмешкою. Он вышучивал также легковерие святош и их любовь
к страшным сказаниям. На-ряду с Платоном, ого излюбленным
писателем был Лукиан Самоеатский, этот Гейне римской империи
времен упадка, для которого не было „ничего святого", и который
с таким же успехом изливал чашу своей насмешки на только-что
появившееся христианство и модных философов, как и на древнеязыческие верования.
Он читал сочинения этого атеиста, несмотря на увещания своих
набожных друзей, которые опасались, что подобного рода чтение
„испортит" его, и защищал от них этого своего любимого автора.
В одном из его писем (к Ретголлю) он говорит о Лукианѳ следующее: „ІІе удивляйся, что невоспитанные умы черни оскорбляются этими сочинениями; они полагают, что творят нечто великое
и навсегда завоевывают себе заступничество Христа, когда им
удастся сочинить какую-нибудь сказку о святом муже или чтонибудь страшное об аде, по поводу чего умиленно захныкает
или от ужаса содрогнется разве старая баба. У нас вряд ли найдется хоть один святой пли благочестивая дева, о которой не

сочиняли бы подобных небылиц, конечно, с самыми лучшими
намерениями; они, ведь, опасаются, что правде но поверят и потому нужно ей хорошенько помочь ложью".
Мор и не подозревал, что через несколько десятилетий ему
самому придется вступить в число тех „святых мужей", на счет
которых католическое духовенство старается заслужить „расположение Христа".
ГЛАВА

Мор

и

ТРЕТЬЯ.

католицизм.

1. Религиозность Мора.
Мор был насмешником, обладал критическим складом ума,
однако, он, подобно другим английским и немецким гуманистам,
не дошел до неверия, распространенного среди гуманистов Италии
и Франции. Экономическое развитие немецких стран в общем
значительно отставало от романских, и то же самое приходится
сказать также и об умственном развитии. И как вообще гуманизм, так и высшая ступень его развития, именно языческий
атеизм, представлял из себя смесь противоречивых элементов.
Неверие гуманистов было отчасти революционным протестом против навязываемого всем церковного образа мыслей, частью же
проявлением малокровного равнодушия вырождающегося класса,
который глумится над всяким сильным энтузиазмом, которым он
сам когда-то отличался в молодости, однако, теперь давно уже
утратил к нему способность. При дворе пап точно так же глумились над церковного верою, как в настоящее время „либералы,
состоящие на государственной службе", глумятся над демократечѳскими увлечениями своей юности: они с тех пор не стали умнее,
а только утратили свою силу.
Атеизм такого

жалкого рода, конечно, должен был

вызывать

у северных „варваров" гадливое отвращение; ведь, здесь

старый

способ производства еще сохранил первобытную энергию и способность увлекаться.
Даже самые свободные умы севера оставались верующими
и благочестивыми и тем в большей степени, чем более они были
способны к энтузиазму. Это мы можем проверить на Гуттоне,
Эразме Роттердамском и Море. Благодаря энергичному характеру

«

последнего, благочестие его нередко граничило с фанатизмом
и аскетизмом. Намеки на это мы ужо видели в письме Эразма.
Большое количество других примеров можно было бы извлечь
из сочинений ого католических биографов. Мы, однако, не станом
этим заниматься, так как нам вполне достаточно свидетельства Эразма, да кроме того у этих биографов нередко трудно
бывает определить, где кончается правда и где начинается вымысел.
Из итальянских гуманистов наиболее сильное влияние на Мора
оказал П и к о д е л л а М и р а н д о л а , биографию которого, как
мы уже знаем из прошлой главы, Мор перевел с латинского
языка на английский. Пико, родившийся в 1462 г. и умерший
в 1494 году, был одним из немногих итальянских гуманистов,
старавшихся научным путем очистить церковь и ее учения, и имел
поэтому некоторое сходство с реформаторами, хотя знаниями
и широтою взгляда последние совершенно не могли с ним помериться.
Папам Пико казался вряд ли менее опасным, чем реформатор
Савонарола. Ведь доходы их страдали не от деятельности н е в ер у ю щ и х г у м а н п с т о в , которых народ не понимал, а от тех
благочестивых людой, которые серьезно относились к церкви,
образ мыслей которых был понятен народу и близок ему.
Пико сделал попытку очистить христианское учение, подняв
его до уровня современных ему знаний. Для этой цели он не
только изучил языческий греческий мир, но был одним из первых христиан, изучивших основательно и научно е в р е й с к и й
язык для того, чтобы подойти к уразумению тайн христианства
путем изучения мистической философии каббалы. Результаты своих
исследований он изложил в своих „900 тезисах", в которых он,
между прочим, отрицал вечность адских мук, присутствие Христа
в просфоре и т. п. Если бы Пико был настоящим реформатором,
т.-е. агитатором, то он, наверно, был бы сожжен за эти тезисы
на костре. Так как он, однако, был только человеком науки, то
папа Иннокентий VIII ограничился тем, что запретил его сочинения. Это напоминает блаженной памяти времена покойной цензуры 1848 года, когда обращали мало внимания на писателей,
сочинения которых толщо 20 листов; чем тоньше книга, тем
опаснее аптор и тем строже цензор.
Этот полу-оретик Пико был идеалои Мора.

2. Мор-противник власти духовенства
Уже отношение Мора к Пико достаточно доказывает, что Мор
не был рабом священников, каким его нередко выставляют кѳж
католические, так и протестантские духовные лица. Правда, в молодости он пошел в монастырь картезианцев и долгое время навидался там в благочестивых искусах. Однако, то, чего он там
насмотрелся, повидимому, не способствовало вящшему усилению
ого уважения к монахам. Даже монаху Стэплтону приходится
сознаться, что Мор отказался от своего первоначального намерения постричься, так как „наши духовные в его время утратили
свое прежнее благочестие и строгий образ жизни". Мор вовсе не
старался екрыаать своего отношения к духовенству. Он, подобно
всякому другому гуманисту, умел глумиться над монахами.
ІІоедушаѳм, для примера, следующие места из первой книги
Утопии". Рафаил Гитлодей описывает пир у кардинала Мортона,
г"дѳ, между прочим, присутствует некий хитроумец, заменяющий
придворного шута, и монах ордена нищенствующих. Речь заходит
о том, как поступить с нищими, ставшими нетрудоспособными от
старости или других причин. Шутник говорит: „Я никогда не подаю милостыню, поэтому они оставляют меня в покое. Они
отлично знают, что получат от меня не больше, чем от священника *). Потому я предлагаю всех этих нищих определить следующим образом: мужчины поступают послушниками (fieri laicos
ut vocant monachos) в монастыри бенедиктинцев, женщины становятся монахинями". Кардинал улыбнулся на эту выдумку
и одобрил ее как шутку, все же остальные присутствующие
отнеслись к ней серьезно. Особенно один из присутствующих
духовных пришел от нее в добродушное настроение; на мрачном
челе этого почтенного брата даже несколько разгладились морщины, и он стал шутить. „ Н е т , - с к а з а л о н , - в ы не уничтожите
бедствующей братии до тех пор, пока не придумаете средства
обеспечить и нас, нищенствующих м о н а х о в " . - „ Э т о уже с д е л а н о сказал хитроумец—ибо господин кардинал и на это обратил
свое высокопросвѳщенноо внимание, указав, что бродяг надо
1) Во многих старых изданиях „Утопии" имеется иа полях применение
„распространенная пословица у нищих". Доказательство тому,, как сильно
церковь из пен ила своему первоначальному призванию-помогать бедным.
К а р л К а у т с к и й . Т о м а с Мор и его Утопия.

-

Запирать и заставлять нх работать. А водь н и щ е н с т в у ю щ и й
м о н а х и — п о р в ы е б р о д я г и в м в р с Г . . . Монах страшно
обижается на эту шутку. Между ним и шутником возгорается
еиор, причем Мор выставляет монаха таким дураком, что спор
прекращается, наконец, при общем смехе. Конечно, монах кончает тем, что начинает угрожать шутнику гневом б о ж и й : „Осмеявших пророка Елисея было много, и все они были наказаны
аа то, что надругались над одним п л е ш и в ы м
старцем.
Какое же наказание должно пасть на голову человека, дерзающего глумиться над таким множеством братьев, из которых
м н о г и е с л ы с и н а м и ? У нас есть панская булла, по которой
мы можем отлучить от церкви всякого, кто осмелится глумиться
над нами".
Тут кардинал переменяет разговор, чтобы положить конец
издевательству над монахом. Этим инцидент исчерпывается после
того, что немногими словами была высмеяна глупость, леность
и скаредность монахов.
Таким же юмором отличается стихотворение, помещенное среди
латинских эпиграмм Мора. Передаем его в прозе.
„Поднялась буря, корабль вздрогнул, моряки стали дрожагь
• за свою жизнь. Прости нам, боже, взмолились они: прегрешения
наши вызвали эту непогоду.
„На судне случился монах; все обетуиили его, исповедуясь
ему во грехах; однако, корабль все еще бросает как щепку—
все ещо опасность для жизни моряков не миновала.
„Тогда один, более находчивый, воскликнул. Корабль еще гнется
под тяжестью наших грехов. Броеьтѳ мОнаха, взявшего их на
себя, в море, и вы увидите, как легко корабль понесется по
волнам.
„Оказано—сделано: вое бросаются на него и выкидывают его
за"борт. И вот, действительно, судно, корпус которого теперь
облегчен, легко носится парусами.
„Мораль этой истории заключается в том, чтобы показать, какой
вес имеют прегрешения".
Что бы сказал благочестивый Крѳсакр Мор, если бы он вычитал из сочинений своего „святого" прадеда, как этот святой глумился над таинством исповеди и отпущения грехов?
Насмешки нашего „мученика св. католической церкви" не
ограничиваются одним только низшим духовенством; ѳшісйопам

ІЗІ

-

также здорово достается от него. Особенно один, называемый
имПостумом, делается в Рпиграммах частою мишенью> е г о . н а с с т
шѳк В одной из них (In Posthumum Episcopum) Мор выражает
Г е удовольствие по поводу того, что названный Пост У м сделан
епископом, так как вообще епископы назначаются зря при назначении их не принимаются во внимание, обыкновенно, их епо0 Г о с т и между тем как в этом слупае выбор был произведен
несомненно, о ч і тщательно: ведь глупее и хуже нельзя было ы
найти и сведи тысячи епископов. В следующей эпиграмме (In Еріь
S L n )
о том же самом епископе говорите.: он част
" повторяет

пословицу: буква убивает, а дух оживля т

а

тем Бостум слишком невежествен для того, чтобы его моіли
убить кадше либо буквы, а если бы они это сделали, то все
равно в неи „е было бы того духа, что заставляет воскреснуть
Т а Г с а Х м п а п а представляется Мору простым с м е р т и ^ В
1510 году Эразм пишет в доме Мора и по его просьбе „Похвалу
глупости", которою Мор очень восхищался и в которой, быть-может сотрудничал; рукопись тайно была похищена одним из друZ
М ,
быть-может, самим Мором и отправлена в Париж.
Где она в І 5 И году была напечатана и за несколько месяцев
разошлась в семи изданиях. Это была удивительно смелая и задорная сатира на все тогдашнее общество, особенно же на монашѳство и на п а п с т в о О*
Впрочем, нам не требуется такого косвенного доказательства
для того, чтобы выяснить отношение Мора к папству. У на
Г е ю т с я в распоряжения некоторые из его выражений уже из
" Г после начала реформация, когда б о р ь б а против п р о т е с т а ^
ства заставила Мора значительно теснее примкнуть к панству. Не
смотря на ото, он пишет, напр., в своем „Возражении на ответ Тиндадля*(L532 г)., что" вселенский собор стоят в ы ш е » п « ,
™
вправе увещевать папу и наказывать его я, наконец, если пана
окажется неисправимым, может его д а ж е н с м е с т и т ь (стр.621).
Столь же ларактерен следующий эпизод.
когда началась реформация, Генрик Ѵ Ш английский в ы с т у п «
ее энергичным противником и заступился за папу. Он даже опуI) Книг, эта, ио.ичио, по«».» . c u e o u » р е и е ю ш х ИШ-. Тим «в -вние,
жи.пшй . . у ч и . т и к с , л « ПИ ж.дел, что ,.рш.имчл » -<ш участи».

to^

бликовая книгу против Лютера, в которой защищал таинства ').
Она появилась под его именем; однако, говорят, была написана
другими, что в ту пору случалось но редко. Между прочим, автором называли также и Мора, однако, вряд ли он принимал в ней
большое участие. Зато когда Генрих Ѵ Ш порвал с папством, то
книга эта, конечно, сделалась для него крайне стеснительной, и
авторы его сочинения стали теперь государственными изменниками.
Среди других обвинений против Мора, которые были высказаны
но сложении е него сана лорда-канцлера (1532), одно, между
прочим, гласит, будто он „отвратительными кознями совершенно
противоестественно довел короля до того, что тот издал книгу в
защиту семи таинств и папства. Таким образом, он изменническим
образом вручил папе оружие против короля".
Самым комическим в этом нравственном возмущении бедного
обманутого короля оказывается то, что последний в продолжение
десяти лет спокойно выдавал себя за автора и принимал на свой
счет все похвалы, расточаемые книге. Папа дал за нео Гонриху
титул „Защитника веры" (defensor fidei) и обещал всем, прочитавшим ее, отпущение грехов.
Теперь книга эта оказалась позорным творением, н Мору пришлось за нее отдуваться. Последний, но словам Ропера, ответил
на обвинение следующим образом: „Милорды, такими угрозами
можно испугать детей, но не меня. Однако, в ответ на ваше
главное обвинение, я скажу, что вряд ли его королевское величество будет поддерживать его. Никто не может лучше защитить
меня от этого пункта обвинительного акга, как само ого величество, которое отлично знает, что при составлении этой книги
со мною вовсе даже и не советовались и что мне только пришлось,
по повелению его величества и с согласия авторов, ее проредактировать (only a sorter out and placer of the principal mattor
therein contayned), когда она уже была совершенно готова.
И так как я нашел, что авторитет папы был слишком подчеркнут и очень горячо отстаивался, то я сказал его величеству: „Мне
приходится напомнить вашему величеству, что папа, как его ве1) Assertio. soptem sacramentorum adversus Martinum Lutherum édita ab
invictissimo Angliae et Franciae rege et dominö Hiberniae Henrico eius nominis
octavo, Londini. 1521. (Защита семи таинств против Мартина Лютера, изданная поиобеднмым королем Англии и Франции, ыовелвтѳлем Ибернвйским,.Генрихом YIH. Лондол. 1521 г.).

личѳсгву доподлинно известно, представляет из себя т а к о г о ж е
г о с у д а р я , к а к и в ы , и заключает союзы е другими христианскими государями. Поэтому легко может случиться, что ваше
величество и он можете по разным частностям вашего союзного
договора б ы т ь в р а з н о г л а с и и и д а ж е о б ъ я в и т ь д р у г
д р у г у в о й н у . П о э т о м у я п о л а г а ю , ч т о б ы л о бы прав и л ь н е е и з м е н и т ь с о о т в е т с т в у ю щ и е м е с т а и не т а к
уже р е ш и т е л ь н о н а с т а и в а т ь на а в т о р и т е т е папы".
„Нет,—возразил его величество, этого не должно быть. Мы
столь многим обязаны римскому престолу, что но можем даже достаточно почтить е г о " . Тогда я напомнил ему о статуте Praemunire,
по которому добрая часть пастырских обязанностей папы в Англии устраняется. На это его величество ответило: „Что бы нам
ни возражали, мы, все-таки, будем возможно высоко ставить его
авторитет, так как от него мы получили нашу королевскую корону". Об этом я раньше никогда ни слыхал".
Обвинение, таким образом, вышло в пустую. Ни сам Генрих,
ни кто-либо другой никогда не оспаривали правильности показания Мора. Поэтому, надо полагать, Мор в этом отношении был
прав. Однако, из него можно ясно усмотреть, так же впрочем,
как из указанного выше моста полемики с Тиидаллем, что Мор
далеко не представлял из себя рабского поклонника панского
престола. Он видел в папстве, как это мы постараемся еще выяснить в следующей главе, интернациональное связующее начало,
без которого христианский мир распался бы на хаое враждебных
друг другу наций. Однако, он защищал права отдельных наций,
а равно и всей церкви, против папы, который в ого глазах был
не чем иным, как только ответственным и даже, в случао надобности, устранимым, смещаемым президентом христианского мира.

3. Религиозная терпимость Мора.
Как свободно Мор мыслил в области религиозных вопросов,
явствует лучше всего из той идеальной религии, которую он приписывает жителям своей Утопии. Мы познакомимся с нею в третьем отделе нашей книги. Пока напомним лишь о той характерной
особенности, которою Мор поднимался на целую голову выше
тогдашнего католицизма и протестантизма, и которая вообще была
свойственна лишь очень немногим из его современников; м ы г о -

в о р и м о е г о р е л и г и о з н о й т е р п и м о е т и . Он но только
провозгласил ее в своей „Утопии" еще до реформации, но настаивал
на ней даже в эпоху жесточайшей борьбы между протестантами и
католиками, когда повсеместно дымились костры, складывавшиеся
для „еретиков". И он не только в ы с к а з ы в а л с я в пользу терпимости, но и д о к а з ы в а л ее на деле.
Стэплтон (стр. 215) высказывает крайнее удивление по поводу
того, что католический „святой" мог приютить в своем доме лютеранина.
С и м о н Г р и н е й , ученик и последователь Мѳлапхтона, прибыл в Англию, чтобы собрать там материалы для перевода греческого философа—неоплатоника Прокла. При этом Мор, который был в это время лордом-канцлером, оказал ему столь сильное
содействие, что он даже посвятил свой перевод Иоанну, сыну Т.
Мора, так как ко времени окончания этого труда Мор успел
уже погибнуть мучеником католической церкви. Это посвящение
воспроизведено у Стэплтона. Для характеристики Мора оно кажется нам не лишенным значения. Мы читаем там: „Твой славный отец, который в то время как по должности, так и по евоим
отличным качествам был первым в государстве, оказал мне, никому неизвестному частному лицу, массу благодеяний. Он доставил мне доступ во многие общественные и частные учреждения,
он носивший королевский скипетр, оказал гостеприимство и сам
представил меня ко двору. Но болеѳ того: кротко и добродушно
заметил он, что мои религиозные убеждения во многих отношениях отличаются от исповедуемого им, что, впрочем, он мог
ожидать заранее. Однако, несмотря на это, он не изменил ко мне
своего заботливого отношения и даже уетроил так, что все мои
расходы покрывались из его кармана. Кроме того, он д а л ь н е на
дорогу в провожатые ученого молодого человека, Иоанна Гарриеа,
и рекомендательное письмо к председателю ученой школы в Оксфорде, которое подействовало магическим образом и открыло
предо мною но только все библиотеки, но также и сердца. Все
библиотеки, а их в этой школе около двадцати (и все они богаты
старыми книгами), мог я перерыть и, с разрешения начальника,
взял с собою не малое чиело таких, какие имеют отношение к
Провлу. Я думал, что в год или два мнѳ удастся их разобрать.
Я оставил Англию в полном восторге от этого сокровища, богато
одаренный твоим отцом и вообще всячески им обласканный ,

И все это произошло более чем через 10 лет после того, как
Лютер объявил войну Риму.
Тем не менее протестантские а также либеральные писатели
старались выставить Мора преследователем еретиков *).
Доказательством этой мнимой нетерпимости Мора служит, наряду с некоторыми недоказашшми утверждениями протестантских
сплетников, составленная им самим себе эпитафия, которая гласит: „faribus, homicidis, haereticis molostus", т.-е. от него сильно
доставалось ворам, убийцам и еретикам. Правда, сопоставление
для еретиков не особенно лестно, однако, molestus (тягостный)
вовсе еще не указывает на какое-либо другое оружие, кроме
духовного, а в этом оружии у Мора, конечно, недостатка не было.
Терпимость Мор понимал так: но убивать противника сокрушительными доводами так, чтобы он навеки лишался языка и, во1) Так, например, Вольтер писал о ном:
Ночги все историки, особенно католического вероисповедания, единодушно
изображают Томаса Мора, как добродетельного мужа, павшего жертвой законов, как мудреца, полного мягкости, доброты н знания. Но в действительности
это был суеверный человек, с варварской жестокостью преследовавший инаковерующих". Он подверг пытке и приказал сжечь разных людей из-за их религиозных верований. „Смертную казнь он заслужил именно за вти жестокости,
а не за отрицание им высшей церковной власти Генриха VIII. Он умер с
шуткой на устах. Было бы, однако, лучше, если бы он обладал характером
более серьезным и менее жестоким". Essai surles moeurs et l'esprit des nations
(Очерк нравов и духа наций, глава 13Ö, о Генрихе VIII н религиозной революции в Англии).
Па-ряду с этим отзывом середины X V I I I века, следует упомянуть еще
о Джемсе Антони Фроудѳ, составившем сочинение „History of England, from the
Fall of Wolsey to the Defeat of the Spanish Armada". London. 1870 (История
Англии, начиная с падения Уолсея до уничтожения Испанской Армады). Здесь
он всячоски старается обкромсать историю английской реформации, чтобы
втиснуть ее в рамки своего узко-буржуазного, прогестанского мировоззрения.
Этот самый джентльмен, столь сильно возмущающийся мнимыми „гонениями
еретиков со стороны Мора", считает своей задачей о б ъ я с н и т ь и о и р а в д а т ь казнь Мора по поводу крошечного подозрения его в „опасных для общества взглядах" (opinions subversive of society). Он полагает, что подобная
мера может иногда стать необходимой в Англии еще и в X I X веке. В 1848 г.
Англия, якобы, была недалека от такой необходимости. Она, несомненно, наступила бы, еслн бы английские чартисты связались о парижскими „убийцами" •
„мятежниками". Какой бы вой поднял мистер Фроуд, если бы парижские „мятежники" 1848 г. последовали д л я с в о е й п о л ь з ы , его совету? На
войне очень весело стрелять в сторону противника; к сожалению, однако, последний тоже иногда не остается в долгу!

нѳчно, уже не мог больше спорить. Однако, Мору, конечно, не
могло бы притти в голову считать нетерпимостью желание всей
силою своего интеллекта отстаивать свое мнение и сокрушать
мнение противника. Он был слишком энергичной, боевой натурою
для того, чтобы в этом отношении требовать пощады со стороны
противника, но и сам но считал нужным тупить свое оружие.
Его удары были сильны и метки. Пусть старые бабы, полные
нравственного возмущения, негодуют по поводу „легкомысленности"
и „грубых выражений" Мора. Конечно, в наш малокровный и
ханжеской в е к многие из полемических приемов, какие тогда допускались н а диспутах, могут показаться грубыми, и решительные выражения, которые тогда, в пылу спора, срывались у
противников, быть-может, в настоящее время, покажутся чересчур крепкими даже уху снисходительного человека. Однако, способ речи, с а м по с е б е , далеко еще не свидетельствует о н е терпимости.
О том, как Мор п р е с л е д о в а л еретиков, он сам рассказывает нам в своей „Апологии", написанной им в 1533 году,
после того, как он сложил с себя сан лорда-канцлера. Его объяснения производят впечатление полнейшей правдивости, их подтверждают все факты, известные нам со слов противной стороны,
и заслуживают доверие хотя бы потому, что Мору не было никакого расчета иекажать истину, а заведомая ложь вообще както совсем уж не идет к нему. В е т ь , два года спустя, после окончания своей „Апологии", он пошел на'казнь именно потому,
что не согласился солгать!
В упомянутом сочинении он, между прочим, говорит: „Небезызвестно, какого рода сочувствием пользовался от меня клир,
когда я заседал в совете короля, когда я был канцлером герцогства Лэнкерстерского и особенно тогда, когда сделался лордом-канцлером. Если я хвалил и уважал хороших, то зато не
останавливался перед наказанием негодных, поступки которых
огорчали добрых людей и роняли достоинство всего сословия.
Те, кто шли против заповедей религии и с д е л а л и с ь в о р а м и
и у б и й ц а м и , находили во мне столь отъявленного врага, что
вряд ли кого 'боялись они более, чем меня". Выяснивши таким
образом свое отношение к тогдашнему католическому клиру и
воздавши ему попутно должную оценку, он переходит к тому
пункту обвинения, по которому он, якобы, преследовал оретиков;

„Многие из них (лютеран) заявляли, что я, будучи канцлером,
[ с пристрастием" допрашивал своих слуг, при чем заставлял привязывать их к деревьям своего сада и нещадно колотить. Об
этой басне многие из этих милых братьев столь усердно сплетничали, что один мой добрый приятель, наконец, тоже услышал
про нее. Чего только не наскажут еще про меня эти милые господа, если у них хватает бесстыдства утверждать подобные вещи? Конечно, мне иногда приходилось при посредстве чиновника
или вообще власти засаживать кого-нибудь в темницу, если дело
шло о крупном грабеже, отвратительном убийстве или святотатстве, похищении св. даров или мощей... Ііо так я поступал с
ворами, убийцами и святотатцами, н о н и к о г д а в ж и з н и я
н и ч е м н о о б и д е л з а и х в е р у е р е т и к о в , за исключением,
впрочем, двух случаев". Затем Мор подробно описывает эти два
случая. Первый из них заключается в том, что один мальчик из
прислуга Мора хотел научить другого осквернить дары на алтаре. За это Мор велел слуге поступить с ним „как вообще поступают с мальчиками", т.-е. несколько раз вытянуть его пониже
спины, в присутствии всех домочадцев. Другой случай „преследования еретиков" касался сумасшедшего, уже сидевшего раньше в
доме умалишенных в Бедламе. Этот субъект находил особое удовольствие в том, что ходил к обедне и во время „священнодействия" подымал громкий крик и вообще затевал скандал. Когда
он однажды проходил мимо его дома, Мор велел полицейскому
схватить его, привязать к дереву, стоявшему среди улицы, и йаказать розгами.
Эти два наказания побоями были, конечно, очень невинны в
такую эпоху, когда вообще все очень легко решались сжигать
еретиков и ведьм, долго над этим но задумываясь.
Мор продолжает: „Из всех тех, кого приводили ко мне по
обвинению в ереси, решительно ни один человек, клянусь господом, но получил от меня ни пощечины, ни удара, ни даже щелчка
в нос. Все, что требовал от меня служебный долг, сводилось к
тому, чтобы держать их под запором, хотя последний был не так
уж крепок, чтобы помешать Георгу Константину удрать". Лютеране утверждают, что бегство этого человека цривело Мора в
бешенство. Однако, на самом деле, он никого за это даже но
выбранил; привратнику, напр., он сказал следующее: „Джон, присмотри за тем, чтобы решетки скорее были исправлены и за-

—

— 138 —
пѳрты, а то удравший узник, пожалуй, вновь прокрадется к нам
назад. То, что сделал Константин (т.-ѳ. ого бегство), он сделал
не без основания. Никогда я не буду етоль неразумен, чтобы
сердиться на человека, пожелавшего переменить положение потому,
что ему надоело долгое сидение".
Все другие росказіш о его жестокости к еретикам и т. п. Мор
объявляет вымыслом: „Что касается еретиков, то я просил бы не
понимать меня превратно. Я ненавижу их з а б л у ж д е н и я , но
не их л и ч н о с т и ; мне хотелось бы уничтожить первые и сохранить вторые".
Позволим себе привести цитату из этого сочинения, характерную в том отношении, что из нее видно, как Мор относится к
делам религии: „Перейдем теперь к последней ошибке, за которую сетуют на меня братья: говорят, что я в самые важные дела
вплетаю каламбуры, остроты и анекдоты. Гораций пишет: ridentem
dicere verum (quid vetat)—почему не говорить правды, емоясь?
Мирянину, подобно мне, более пристало высказывать свои суждения в шутливой форме, нежели серьезно и торжественно проповѳдывать".
Мор в этом случае совершенно прав—проповедником в смысле
новейшего католицизма он не был. Сколь он ни старается сохранить в своих религиозных полемических сочинениях серьезный тон, в
нем, все-таки, нет-нѳт да и прорвется юмор. Нельзя придумать более веселого чтения, чем некоторые места его Supplication of Souls
(Мольба за бедные души) 1529 года, полемический ответ на памфлет: Supplication of beggars (Мольба нищих). Памфлет этот был
роздан при одной процессии и относился к Генриху V I I I , которому предлагали в нем уничтожить богоугодные заведения и помочь пролетариату, остающемуся без работы. Между прочим,
Файш, автор памфлета, предлагал выгнать духовенство из монастырей плетьми, заставить их приняться за работу и всех переженить: таким образом и производительность страны и ее народонаселение увеличатся. Мора это предложение привело в неистовый восторг. „Подумайте только: человек предлагает королю
ограбить, заключить в оковы, выдрать и, наконец, женить духовенство Г Как автор относится к женитьбе,—видно из того, что он
предлагает его в виде последнего и, конечно, самого сильного
наказания; и в самом деле, если бы автор считал женитьбу хорошим делом, то, разумеется, не пожелал бы ого духовенству".

139

—

Затем Мор соболезнует несчастным-душам, которые обречены
были бы навеки оставаться в чистилище, если бы были уничтожены богоугодные заведения, так как, ведь, не останется никого,
кто стал бы за них молиться. А, ведь, какие муки испытывают
там эти бедные душиі Подумайте только, ведь, они принуждены
к тому чтобы любоваться на весь тот вздор, что совершается на
земле. А, ведь, как скоро забывают об умершем! И вот муж, сидящий в чистилище, должен наслаждаться зрелищем того, как
жена его быстро выходит за другого, а дети веселятся, и никто
уже но вспомнит об отце, о котором забыли так же скоро, как о
сношенном башмаке. Только тогда жена иногда вспомнит о нем,
когда поссорится со вторым мужем.
В своей „Confutation of Tyndals Answer" (Возражение на ответ
Тиндалля) он описывает спор протестантского проповедника Барнса,
в присутствии всего прихода, с двумя женщинами; одна из н и х —
жена купца, д р у г а я - ц е л овал ьница из Ботольфс Харфа. Дело касается признаков, по которым можно отличить истинного пастыря
Христова. Варне говорит, что таковым признаком он считает
истинное толкование ев. писания и жизнь согласно этому писанию.
Тогда содержательница трактира восклицает: „Клянусь св. зябликом (malkin), отец Варне, все эти признаки, о которых ты толкуешь не выдерживают сравнения с вывескою на моем трактире
или на мелочной лавочке. Если я увижу такую вывеску, то знаю,
что получу там горячих булок или горшок с горчицею. А твои
оба признака не дают мне в этом никакой уверенности, т.-е.
ровно ни на грош!"
Вот в каком тоне выдержаны моровские „богословские
трактаты. Верно, что к концу его жизни они становятся уже менее
веселыми, нередко проникаются экстазом или фанатизмом; нередко
также приходится вычитывать в них вещв, идущие в разрез о
его прежними воззрениями, напр., теми, которые он высказывал
в „Утопии". Исследование того, каким образом могла произойти
такая перемена, относится скорее к области п с и х о л о г и и , нежели к и с т о р и и ; что такой пылкий ум, как моровский, в пылу
битвы может хватить через край и высказывать мнения, противоречащие его прежним воззрениям, вряд ли кому-нибудь покажется
странным; разве только какой-нибудь пастор из противоположного
лагеря оскорбится тем; что в пылу борьбы Мор пропитывается ненавистью к своим противникам и нередко оказывается фа-

натиком, и что, наконец, сочинения его, написанные в тюрьме в
ожидании смерти, проникнуты религиозным экстазом. Предоставим
католическим и лютеранским пастырям черпать из сочинений Мора
доводы в пользу и против него. Для нас, рассматривающих Мора
только как с о ц и а л и с т а , мыслителя, эти сочинения могут предГ Г Г Р Т Т 0 Л Т п а т о л о г и ч ^ К И Й интерес. Б о г о с л о в е ^
сочинения Мора объясняются сами собою, раз мы поймем те причины, которые заставили Мора примкнуть к к а т о л и к а м а н е
к п р о т е с т а н т а м . Раз он стал на сторону католицизма,'то всо
последующее является естественным результатом этого шага
™ У Г М П Р Я Ч Н Н Ы ' с т а в и в ш и е его противиться протестам
Н0
д 0 г м а т и к о-б о г о с л о в с к и е,
'
а политике
э к о н о м и ч е с к и е ; это были отчасти то же самые причины, которыѳ заставляли всех вообще гуманистов становиться на сторону

Z7TJ1

а

°б " "

ПРИЧЙНаХ

У

Наб Ш Л а р е ч ь

в

*

-

доле Однако, в силу местных и личных условий, причины эти у
Мора повели к совершенно своеобразным результатам. Об этом
мы подробнее узнаем ниже.

ГЛАВА

Мор,

ЧЕТВЕРТАЯ.

как

политик.

1. Политическое положение Англии в начале XVI века.
В первом отделе нашей книги мы постарались уже выяснить
политическое положение Европы в X V и XVI веках; достаточно
будет нескольких слов, чтобы охарактеризовать социальное положение дел в Англии.
Из всех средневековых сословий к концу X V века королевской
власти почти вполне было подчинепо два наиболее могущественных сословия: д в о р я н с т в о и д у х о в е н с т в о . Мы уже показали, что оба эти сословия исторически ослабевали. Это обстоятельство имело в Англии несколько социальных причин, ускорявших его. Междоусобная война Алой и Белой Розы ( 1 4 5 2 — 1 4 8 5 )
нанесла страшный удар феодальному дворянству. Английские бароны, такие же корыстолюбивые, как и их предки, сначала сделали попытку овладеть „святыми местами", затем точили зубы на
добычу землею и людьми во Франции. Когда эти источники дохода оказались уже более недействительными, когда святые места
были утрачены всем христианским миром, а Франция навсегда
была потеряна для Англии, тогда английским баронам ничего не
оставалось более, как начать борьбу между собою за последний
объект грабежа, еще остававшийся под руками: за землю и людей
в самой Англии.
В 1453 году от всей Франции в руках англичан оставался
один только город Калэ. В с я масса английских дворян-грабителей, несколько лет назад] еще получавших богатую добычу
с завоеванных земель, теперь должна была скучиться в тесном
районе „дорогого отечества". Началось „перенаселение" грабителей. Доходов, какие мог дать грабеж, нехватало на всех,

особенно потому, что им хотелось продолжать тот расточительный
сбраз жизни, к которому они привыкли за столько лет систематического разграблении Франции. Естественным последствием такого „перенаселения" сделалась „борьба за существование", разделение английского дворянства на два враждебных лагеря; под
тем предлогом, что нужно защищать нрава на корону лэнкеетерского или Йоркского дома, дворяне убивали и грабили друг-друга.
Война Алой и Белой Розы, приверженцев Йоркского или лэнкѳстѳрского домов, на первый взгляд кажущаяся „войной за право",
т -е. за право на престол, на самом деле была борьба за право
настолько же, насколько борьба между протекционистами и сторонниками свободной торговли была „борьбой" за права бедного
люда. На самом же деле, это была война двух лагерей грабителей из-за добычи, и потому-то она велась с огромным ожесточением и жестокостью. Обе партии поставили себе за правило не
щадить ни одного дворянина; те, кто спасался невредимым с
поля сражения, падали под мечом палачей той партии, которая
временно находилась в силе. В этом страшном побоище, длившемся целое поколение под-ряд (е 1452 г . , когда англичане потеряли последние владения во Франции, по 1485 г . ) , погибло почти
все английское дворянство, поместья его отошли к королю, и
последний создал себе сам новое дворянство, которое, конечно,
не обладало уже ни силою, ни аппетитами прежних феодальных
баронов. Современен крупные землевладельцы, конечно, вновь
должны были сделаться силою, которая могла бороться с королевскою властью и стремиться поставить ее в зависимость от
себя, но во времена Мора, родившегося через семь лет по окончании междоусобной распри, этого, само собою разумеется, еще
не было. Высшие дворяне, современники Мора, были почти все
ставленниками короля, владели своими имениями благодаря милости его или же его отца и потому были ему совершенно подчинены.
Подобно дворянству и духовенство также пало до роли покорного слуги монарха. Быть-может, раньше ни одна монархия
Европы не находилась в такой зависимости от папы, как именно
Англия после завоевания ее норманнами (1066). Последние завоевали страну при помощи церкви и поэтому победоносный норманнский герцог Вильгельм Завоеватель, ставший теперь королем
Англии, признал себя ленником папы. И впоследствии, вѳдь, Иоанн

(Безземельный) в 1213 году должен был принять свое королевство в ленное владение от папы за ежегодную плату в 1 . 0 W
марок (марка= 8 /а Ф У * т а серебра). Норманнская феодальная монархия в Англии вмела полное основание содействовать величию
и могуществу папы, пока английские дворяне могли надеяться,
что крестовые походы гарантируют ему свободный грабеж на
Востоке. Когда же, к концу X I I I века, виды на это становились
все более и более призрачными, тогда английские рыцари и дворяне
поставили себе ближайшею целью разграбление Франции; английские купцы того времени такжо были заинтересованы в том,
чтобы Англия приобрела во Франции владения, с которыми можно
было бы начать выгодный торг, не стесняемый таможнями и другими препятствиями *). Между тем при борьбе с Францией папа
не только не оказывался союзником, а являлся решительным
противником англичан; ведь Франция в X I Y веке еделала папу
своим слепым орудием! В виду этого, в Англии настроение, враждебное папе, проявилось гораздо раньше, чем в других не романских странах. Таким образом, получили особое подкрепление
те общие условия, которые, начиная е X 1 Y века, заставляли все
страны, угнетенные поборами папы, все сильнее жаждать независимости от Рима. Как впоследствии в Германии, так еще раньше
в Англии общее соперничество с папою получило, смотря по сословиям, два враждебных друг-другу характера: с одной стороны
стояла д е м о к р а т и ч е с к а я часть населения, крестьяне, ремесленники, подчас и мелкие дворяне, l i a другой стороне сгруппировались м о н а р х и с т ы , приверженцы престола, его ставленники и торговцы, наживавшиеся на его счет. Первая партия
опиралась на учение Виклиффа ( 1 8 2 4 - 1 3 8 4 ) и образовала секту
л о л л а р д о в . М о н а р х и ч е с к а я ^ р а а д Ч о г р а н и ч и л а с ь тем, что,
не трогая церковную догму, значительно уменьшила, почти свела
на-нет вымогательство и силу папства рядом парламентских постановлений. Уже в 1360 году парламент издал постановления,
имевшие в виду эту цель. В 1390 году англичанину под страхом
лишения имущества и жизни было запрещено принимать от ино1) Особенно важна была Англии Гвеняь (с древней столицею Бордо), так
н а . они получала оттуда соль и вино. Когда французский король в 1450 году
завоевал эту провинцию, он тотчас же назначил на оба эти товаравызовную
пошлину, отлично понимая, как сильно нуждаются в них англичане. Thofold
Rogers. Six Centuries of Works and Wages, стр. 96.

было
« р а н д а церковную должность замещать

со для иностранца или

ничтожных

причин,

чтобы еще

более повысить

ос.

Так,

например, в Англии, во второй половине X I V века, плата рабочих

поеьілать за нее за границу деньг». А когда н а ш начали игнор h
это
У с т а н о в л е н и е , тогда оно било подтверждено осо-

повысилась в общем па 5 0 е / . , а временами подымалась

бым статутом (Praemunire), который стал основным законе
« ç r t с , » 8 конституции. Применять ля этот статут н до какой степени
его применять^ это было предоставлено королю. Таким обрааом
Г г Г й с к н Г к о р о л н почти совершенно освободились от власти пап,
на которых они всегда могли произвести сильное влиянш. угроз е » прибегнуть к статуту Praemunire. Между тем, давно уже про
н^лн те дни! когда цацнональное духовенство, независимое от папы

вые, именно в Англии, появился „черный мор" (чума), производив-

раздо выше, благодаря целому ряду причин: в 1 3 4 8

слей промышленности, привлекавших много рабочих сил в города
(напр., шерстопрядильное дело в X I V в е к е
калось от рынка труда

опасности от этого врага.
, „ „ „ „ ™
Таким-то образом во времена Мора
сделались покорными слугами короля и создали
ограниченную власть, какой в то время но мог похвалиться па
также

- значеште г о р о ж а я и к р е с т ь я н . Мы уже
отіеле что положение селького населения к концу X I I I и началу
х і П к Г в Европе значительно улучшилось. Крепостное право
почти исчезло, личная барщина кое-где уже совсем уничтожилась или был заменена оброком, при чем и землевладелец нпчего
не потерял от такой замены. Места бесплатных дворовых из кре„ с Г х заняли наемные слуги или батраки. Однако Ч И С ло лю
„РЙ вынужденных в то время продавать свои труд, было еще
Z l Z r r Z ^ n
штата была поэтому высока. Достаточно
і)~Седшшѳ наемвие рабочие н а ч а л а с ь
свое свободное

=

в

ІІорвиче)

или

за-

ставлявших их дома заниматься кустарным промыслом, чем отвле-

престижа папского престола. В е д ь , ига страна
f ^ « ™ 8 .
другое европейское государство, чувствовала себя в полной без

возвысилось

го-

впер-

ший страшные опустошения; затем возник цолый ряд новых- отра-

Гогло бы произвести на короли какое-либо давление. Оно не могло
о иться от папы без того, чтобы не подпасть под влас
!1оля
Но мере того, как в Англии падали значение и сила
Г п ы клир все более в более отдавался в распоряжение короля.
Т н . н Г т ь с ! стороны турок тоже не могла п о д н я т ь . в . А н т »

властью

еще

году

—

Й Г д о ваработной платы, они получали кусок - л а
» W * ^ ^
С необходимыми построй вам а. Кроме того они
^ ^ / " ^ ^ Т о с о м ,
нами пользовались общими угодьями, выгоном, дровяным
строе
торфом и т. д. Ср. Марке. „Капитал" I том.

предложение

рабочих

рук; наконец, не-

мало рук уходило в наемные войска.
Землевладельцы пришли прямо в отчаянно. Они сделали попытку заставить людей работать и понизить заработную плату
путем парламентских актов. Первый такой „рабочий статут (Statut
of Labourers) относится к 1 4 3 9 году. Однако, этими законами
аграрии не ограничились. Они пытались непосредственно вновь
прикрепить людей к земле. Наконец, их притеснений нельзя ужо
было долее терпеть. Рабочие и поселяне поднялись в 1 3 8 1 году
под предводительством Тайлора. Прямого у с п е х а это восстание но
имело. Вожди его сделались жертвою измены, мятежники разоежались, руководители были казнены, а организаторы дела, секта
лоллардов, подверглись кровавым преследованиям; однако восстание внушило землевладельцам благодетельный ужас; они перостали делать попытки к порабощению крестьян и рабочих. Междоусобные войны X V вока окончательно сломили феодализм.
Благодаря этому в Англии появилось еослошю упрямых, самонадеянных, сильных п о с е л я н . Именно они-то и способствовали
тому, что английские войска Х Ѵ - Х Ѵ Ц веков была так грозны;
именно об их сопротивление сокрушился натиск французских рыцарей, а впоследствии и кавалеров стюартского дома.
Они образовали материал, который мог бы сделаться опасным
королевскому могуществу, если бы нашелся класс, который
сумел бы воспользоваться им в этом смысле. Одни, без союза с
другим классом, крестьяно но представляли опасности; у них по
было политических или национальных стремлений, их интересы не
выходили за продолы прихода и редко округа (county). Достаточно было предоставить им поле действия в этом районо, и они
были этим совершенно довольны.
Сколь бы английский крестьянин времен Генрихов
К а р л К а у т с к и й . Т о м а с Мор и его Утопия.

ѴЦ

и

•
ѵш
1°

ш

-

(т.-о. во времена Мора) ни чувствовал себя свободным, ой 11Ô
мог мешать королевскому абсолютизму (самодержавию). Он относился к ному безразлично, даже скорее дружественно,, так как
видел в нем оплог против аипетитов землевладельца, которые ко
времени Мора уже начинали, как мы увидим ниже, разыгрываться.
Быстрое усиление могущества г о р о ж а н так же мало мешало
королевской власти, как и возвышение сельского класса. Правда,
часть этого городского населения, ремесленники, представляла
тогда из себя беспокойный элемент, который отличался упрямством, сознанном своей силы и не боялся борьбы. На-ряду с
крестьянами ремесленнике поставляли лоллардам больше всего
рекрутов. Однако, подобно поселянину, и ремесленник, по крайней море городской, тоже действовал больше в сфере своего прихода, и как бы решительно и упрямо он ни отстаивал этих своих
узких интересов, общегосударственные дела редко оказывали на
него сильное влияние. Кроме того, в эпоху Мора во многих небольших городах цеховое устройство уже начинало падать и так
быстро клониться к упадку, что при преемнике Генриха VIII,
Эдуарде V I , опекуны его могли уже отважиться ограбить цехи
и принять в казну их имущество так же точно, как при Генрихе
VIII было принято в казну имущество церкви. Это была эпоха,
когда складывался фундамент того храма святой собственности,
который стоит незыблемо и поныне.
Конфискация цехового имущества, правда, была произведена
лишь в провинциальных городах, не в Лондоне. Гильдии этого
города не посмели тронуть. Лондонские горожане представляли
во времена Мора такую силу, к которой короли чувствовали более почтение, нежели к церкви, дворянству, поеелянам и провинциальным городам. Централизующая тенденция торговли, о которой шла речь в первом отделе нашей книги, нигде не проявилась в Европе столь рано и столь сильно, как именно во Франции и в Англии, двух государствах, прожде других сделавшихся
национальными государствами. Париж и Лондон были первыми
городами, которые сумели нодчшшть себе экономическую жизнь
своих стран, над которыми они стали фактически господстювать.
Роджерс очень справедливо замечает: „Без сомнения, Лондоне
давних пор сильно отличался от всох других английских городов
как величиною и богатством, так и особыми качествами, военною

~

ш -

СІіЛоіб и той энергией, с которою он старался освободиться of
силы господствующих родов (magnates)... Б босчислоиных политических распрях средних веков, в коице-концов, побеждала, и
очень быстро, та сторона, к которой присоединился Лондон ' ) .
Но наибольшую силу в Лондоне представляли к у п ц ы .
Лондон, прежде всего, был торговым городом. В нем сосредоточивалась торговля Англии, которая в эпоху Мора была уже
очень значительна. В X I I I воке большая часть английской торговли шла еще через рука гаизейцев, в Лондоне была устроена
одна из их наиболее цветущих факторий—„стальной двор" (Steelyard). Однако торговый флот Англии развился чрезвычайно быстро; в XV веке английские корабли ходили во Францию и Нидерланды, в Португалию и в Марокко. Они проникли в Балтийское море и составили там сильную конкуренцию ганзейцам; особенно отличалась в этом отношении одна фирма, по имени Merchant adventurers (купцы авантюристы, т.-е. торгующие с заморскими странами). Развитие рыболовства также содействовало усилению торгового флота. Английские моряки становились все смелее
и нрошриимчивее, они отваживались все дальше и дальше в
негостеприимные моря. Торговля и китовый бой завели их в
Исландию, в век- открытий они выбрали себе северные моря, которые хотя и не обещали столько выгод, сколько давали тропи,
ческиѳ моря испанцам и португальцам, но требовали не меньше
смелости и знаний. Через несколько лот после смерти Мора англичане открыли путь к Архангельску, тогда единственному приморскому городу „Московии", и еще в 1494 году Джон Кабат,
выйдя из Бристоля с английской флотилией, достиг Лабрадора
и таким образом добрался до материка Америки за четырнадцать
месяцов до Колумба 2 ) .
Сколь бы ни важны были впоследствии эти открытия и тот
предприимчивый дух, который вызвал их к жизни, сколь они ни
содействовали торговому величию Англии во времена Мора, их
значонис было пока только с и м п т о м а т и ч е с к о е .
Главная
английская торговля велась тогда лишь с соседними странами;
самою важною отраслью была т о р г о в л я ш е р с т ь ю с Н и д е р 1) Th. Rogers. I. е. (ср. стр. 66) стр. 106, 108, 109.
») Г . Банкрофт. История Северо-Американских Соединенных Штатов (uo-ue*
мецви). Лойидиг. 1845, 1, стр. 9 .

л а н д а м и . Шерстопрядильное и ткацкое дело в Нидерландах
развилось рано, начиная с X века, и сильно обогатило эту страну.
Между тем до X V I I вока только два государства Европы вывозили шеретъ: А н г л и я и И с п а н и я ; притом английская шерсть
была гораздо лучше испанской, и голландцам было легче ее доставать. Таким образом, у Англии была фактически монополия
торговли шерстью с Нидерландами, подобно тому, как до 60-х
годов X I X века южно-америкаиекие штаты монополизировали вывоз в Англию хлопка, необходимого сырья для ткацкой и прядильной промышленности. Поэтому обогащению Нидерландов соответствовало также обогащение Англии или, вернее, обогащались
крупные землевладельцы, добывавшие шерсть, купцы и короли
Англии. Увеличение благосостояния этих классов до времен Мора,
однако, было задержано междоусобными войнами, сопровождавшимися опустошением и конфискацией имущества, да, кроме того,
мешало обогащению их отсутствие пролетариата, безработных,
которые могли бы сбить цены на рабочую силу. Только при жизни Мора, наконец, спохватились и начали стараться, к вящшему
благу народа, устранять это прискорбное отсутствие в нем нищеты. Только при Море уже крупные землевладельцы начали
получать большие доходы со своей монополии на шерсть. До того
времени львиная доля добычи доставалась купцам и монарху:
вывозная пошлина на шерсть была тогда одвим из важнейших
источников королевских доходов, она составляла одну из самых
прочных опор абсолютазма. Чем больше развивалась торговля, тем
более усиливалась и власть короля; однако, соответственно этому,
ему приходилось считаться и с интересами торговли. Тюдоры,
династия которых началась при Генрихе VII и кончилась вместе
с Елизаветою, отлично поняли, что их интересы совпадают с
интересами торговли, и потому они всякими мерами, как могли,
поощряли ее. Как бы деспотично они ни правили, лондонские
горожане, наиболео сильная организация в стране, иа-ряду с королевской властью, охотно переносили их режим: ведь, городское
население Лондона целиком жило торговлею, одни прямо, непосредственно, дрігие косвенным образом. Пока, стало быть, процветала торговля, у них но было причин быть недовольными.
Таким образом, господство Тюдоров с этой стороны не встречало противодействия, и ни одна династия в Англии но пользовалась такою неограниченною властью.

Однако нѳ следует думать, что лондонские горожане были
объяты духом раболепного подчинения. Оаи отлично сознавали
свою сплу и не стеснялись противиться королевской власти, когда
она с своей стороны упускала из виду их интересы. И, несомненно,
неограниченное правление Тюдоров не продолжалось бы свыше
столетия ( 1 4 8 5 — 1 6 1 3 ) , если бы почти все они отлично но сознавали, до каких пределов можно итти. Если же им случалось
переходить через известные границы, тогда народ очень быстро
заставлял их поворачиваться вспять.
Сила сопротивляемости п свободолюбивое классовое самосознание
народа, особенно лондонского, только и сдерживали деспотизм
Тюдоров. П а р л а м е н т был при них бессилен. На-ряду о представителями от дворянства и духовенства с X I I I века в парламент
стали созываться также и депутаты от городов, конечно, лишь с
той целью, чтобы они соглашались на денежные поборы. Однако,
по море того, как росла сила городов, увеличивалось и влияние
их представителей па законодательство. Своеобразной особенностью
английского парлаяеніа оказывается то обстоятельство, что в
X I V веке представители низшего дворянства отделились от знати,
которая с тех пор, совместно с высшими церковными иерархами,
образовала верхнюю палату (палату лордов), между тем как представители низшего дворянства и городов соединились в палату
общин. Конечно, влияние и сила парламента находились в зависимости от силы отдельных сословий, стоявших за сниною парламента, и от их солидарности. Там, где две враждебные друг
другу партии все время одна другую уравновешивали, королям,
конечно, легко было вести свою игру. Тем не менее, до самого
XVII столетия, власть парламента по отношению к правительству
была слабее, чем тех классов, представителями которых он
являлся, так как он но был независим от воздействия на отдельных его представителей. Буржуазию целиком нельзя было ни
подкупить, ни испугать, зато это легко было сделать сое отдельными
представителями: ведь мог же король, если это казалось ему удобным, казнить, как государственных изменников, т е х членов парламента, которые ему не нравились 1 Если король и подчинялся парламенту, то вовсе не потому, что признавал его права, а только из
боязни силы того класса, интересы которого парламент представлял.
Когда Тюдоры чувствовали, что могут управиться о народом,
•тогда они ке обращали на парламент никакого внимания.

Бессильные, снедаемые ЛИЧНЫМИ ВЛИЯНИЯМИ, составленные по
большей части из духовных п светских ставленников короля,
парламенты эпохи Тюдоров могут считаться наиболее раболепными из всех, какие знает английская история. Они совершенно
отказались от законодательной власти в пользу короля и е удовольствием исполняли роль палача, когда он того требовал. Только
в о д н о м пункте они иногда оказывались очень стойкими и заставляли короля сдаваться, так как он чувствовал, что за ним
стояли народные массы,—это тогда, когда дело шло о д е н е ж ных ассигнованиях.
Все указанные соотношения имели следствием странное, на
первый взгляд, противоречие: нигде в Европе во времена Мора
самодержавная власть короля не была столь прочна, как именно
в Англии, и между тем именно там свободолюбие и классовоо
самосознание горожан и крестьян было развито более, чем гделибо.

2. Мор—монархист и ненавистник тирании.
Мор был сыном своего века и тех условий, среди которых ему
приходилось действовать. Поэтому указанное противоречие отражается в его сочинениях. Вследствие своего темперамента, склонного к энтузиазму, эти противоречия, быть-может, ни у кого другого не выступают столь рельефно. Он жадно воспринял учение
гуманистов, по которому государь хотя и признается необходимым, но ставится в подчинение философам. Он расширил это понятие: по его мнению, государи должны быть слугами народа. И
то, что для других было литературной) фразою, то для Мора
было глубоким, незыблемым убеждением. Он ненавидел тиранию,
как только мог ее ненавидеть англичанин, а между тем был
убежден, что все-таки королевская власть необходима. Он считал народ вправо сменять королей, раз онн но заботятся о благе
пародов, во лишь при том условии, чтобы он тотчас же замены
его другим, лучшим.
Вот в кратких чертах его политическая точка зрения. Лучше
всяких объяснений она выяснится, если привести краткий очерк
политических воззрений и образа действий Мора.
Впервые он высказывается о политике в своих э п и г р а м м а х .
Из них для нас могут иметь здесь значение только те, в которых говорится о государях; некоторые из них, наиболее, до

нашему мнению, характерные,

мы здось п приведем. Одна

оза-

главлена „Хороший и плохой государь:
„Что 8ПИЧИТ добрым быть царем?—Он пастырь, ііес ou верный.
„Волкам опасный; злой же князь
Скорее волку сам подобен".

Другая названа: „Разница между тираном и государем":
I »«Чем отличить
„Законного царя от гнусного тирана?
Тиран сограждан как рабов терзает,
А добрый князь нх за детей считает".

Эта разница напоминает нам мечтания конституционалистов,
которым хотелось бы, чтобы государь царствовал, но но управлял. Однако, между теоретиками-конституционалистами, напр.,
приверженцами июльской монархии (Людовика Филиппа во Франции) и Мором существует большая разница. Те прибегали к фикциям, чтобы скрыть противоречия, так как единственным следствием их теоретических взглядов могла быть республика, между
том как интересы данного момента заставляли их прибегнуть к
королю. Мору понадобились эти фикции для тоге, чтобы привести в соответствие свое теоретическое убеждение в необходимости монархии с ненавистью, какую он питал против тирании
королей, наир., Генриха VII, в правление которого написана эта
эпиграмма. Взгляды конституционалистов вытекали из трусливого
оппортунизма; убеждения Мора были результатом упрямой оппозиции с ѳго стороны. Сколь мало Мор считался с террористическим режимом современных ему деспотов (которые, конечно, могли
в любой момент позволить себе все и заставляли автора подвергать свои сочинение строгой собственной цензуре), можно понять,
напр., из эпиграммы: „Воля народа дает' короны и отнимает их":
„Кто во главе, многолюдного общества место имеет,
Пусть не забудет того, что им оп самим н поставлен; '
Должен на этом посту оставаться, конечно, не дольше,
Чем пожодает народ, его пригласивший иа царство.
Чго же так сильно подчас венценосцы кичатся пред нами?
Слабы, ведь, в общем они и престол до поры (ргесагіо) им положен".

Настолько же смела и задорна другая эпнграмма „О жажде
власти":
„Редко среди королей одного ты разыщешь, который
Царством своим, им в наследство полученным, будет доведен.
Редко среди королей одного ты разыщешь, который
Править своим государством умеет.,,"

Что sa мысли роились у Мора в голове, видно из того, что
он перевел один из диалогов Лукиана „Убийца тирана", с греческого на латинский и написал на него ответ *). Содержание „Убийцы
тирана" заключается в следующем: некто нмеот намерение убить
старого тирана и прокрадывается для этого в его хоромы. Вместо
отца он столкпулся с сыном и убил его, оставив в трупе меч.
Тиран является, находит труп сына, приходит в отчаяние и лишает себя жизни мечом убийцы. Затем убийца требует вознаграждения, полагающегося за освобождение родины от тирана.
В своем ответе Мор отстаивает мнение, что убийца не имеет права
на вознаграждение, так как но он убил тирана. „Если я настаиваю на том, говорит он, чтобы тебе, мнимому убийце тирана, ие
выплачивали вознаграждения, то я вовсе этим не хочу сказать,
что оплакиваю смерть этого деспота. Если бы ты в самом дело
у бил его, то я пѳ поднимал бы такого вопроса, напротив того —
я хвалил бы тебя, удивлялся бы тебе и всячески стоял бы за то,
чтобы тебя вознаградили. Я как-раз потому-то и выступаю твоим
противником и отказываю тебо в награде, ч т о т ы н е у б и в а л

декламаторской фразой. Двадцати шести лет отроду он попал
в парламент (от избирательного округа, наіваниѳ которого не
сохранилось; повидамому, это был сам Лондон), созванный Генрихом Vif для того, чтобы получить законный предлог заняться
грабежом народа. Предыдущий парламент 1 4 9 6 — 1 4 9 7 года без
затруднения ассигновал королю дво п я т н а д ц а т ь ю , благодаря
тому, что в воздухе носилась опасность войны с Шотландией.
П я т н а д ц а т и е — э т о особый налог на имущество определенного
размера, который платили графства (counties), города и местечки,
а также и клир. В 1 5 0 0 году венецианский посланник г. Англия
определил размеры одной пятнадцатой в 3 7 . 9 3 0 фунтов стерлингов *).

Вскоре Мору представилась возможность доказать, что его
„мужественная-гордость перед престолом" ие была одной только

По мере уступчивости парламента росла и жадность короля.
От парламента 1 5 0 4 — 1 5 0 5 года, в котором заседал и Мор, он
потребовал т р е х п я т н а д ц а т ы х 2 ), под тем предлогом, что
нужно дать приданое дочери Маргарите, выданной замуж за шотландского короля, а также и ему самому по повоіу производства
в рыцари его сына Артура. Чтобы но достоинству оценить все
нахальство этого требования, надо знать, что обязательство платить королю деньги по поводу производства сына в рыцари
было пережитком феодальных времен и давно уже не практиковалось; в последний раз оно имело место в середине X I V столетия, когда был произведен в рыцари сын Эдуарда I I I , так-называемьш Черный Принц. Кроме того, этот жо Артур уснел уже в
1502 году, в очень нежном возрасте, скончаться!
Тем не менее, парламонт как-будто ничего не имел против принятия этих нескромных требований. Билль прошел уже два чтения, и вдруг при последних прениях Мор привол такие аргументы против его принятия, что требование короля было отклонено. Один из тайных советников короля, некий Тайлср, присутствовавший при этом, прибежал к королю прямо из парламента
и сообщил, что безусый юноша свел на-нет все его требования.
Так рассказывает нам Ропер. К сожалению, этот инцидонт до сих
пор иѳ вполне еще выяснеи. Достоверно одно, что требование
Генриха V I I было но совершенно отклонено, а лишь сильно уре-

*) Thomae Mori Diulogi Lucianoi ѳ Graoco in Latinum sonnonem convorsi,
adjecta declamationo qna Luciani Tyrannicidao rcspondctur (Пероиод диалога
Лукиаиова с гречосвого иа латинский язык, сделанный Т . Мором, с прибаьлени 'м расуждояііл ь отьот аа „Ублйиу тирана* Лукиана).

') Ту жо цифру дает и Сибом „Oxford Reformers", 2 изд., стр. 146.
2) По Реперу. Очень легко может быть, что он в этом случае ошибается.
Другие ивсатели говорит о более низких тробешаиши.

тирана".

Духовные биографы Мора, конечно, стараются показать, что
Мор, занимаясь такой темою, проявлял к вей чисто-грамматический интерес. Католик Одои (Audin), написавший в 1 8 4 9 г.
комментарий к французскому переводу биографии Мора Стэплтона,
ечитаот себя, однако, вынужденным заметить: „Убийца тирана—
это политический символ виры. Мор ненавидит деспотизм; он не
верит в божественное происхожхенпе права па власть; он готов
оправдывать всякого, кто подымется против дурного государя".
И нам тоже кажется, что занятие „Убийцей тирана" вовсе не
является стилистическим упражнением, оно служит ему поводом
высказать несколько мыслей, которыо в пиой форме неудобно
было бы сделать общим достоянием.

3. Мор—представитель лондонских горожан.

новенпо с его величеством Карлом, принцем Кастильским. Намою
йано, н что ou должен был удовлетвориться 3 0 . 0 0 0 фунтами „из
чрезвычайной милости и нежной любвн в евоим дворянам и подданным".
Само собою разумеется, что Гѳирах VII рвал и метал от негодования на юного оппозиционера. Прежде всего, он обрушился на
его отца, так как сын но имел такого имущества, котороо можно
было бы конфисковать. Он запер старика Мора в Тоуер и выжал
из него выкуп в 100 фун. стерлингов. Однако, месть его этим не
ограничилась. Юный политик должен был удалиться в частную
жизнь и не показываться на глаза, чтобы спастись от гнева тирана. Вероятно, к этому времени и относится его удаление в
монастырь с намерением сделаться монахом. Кроме того, Т. Мор
в это время носился с мыслью эмигрировать.
Через некоторое время король забыл о „безбородом мальчике".
Однако, Мору приходилось держать ухо востро, чтобы вновь не
обратить на себя „милостивого" внимания короля и потому он
не показывался в парламенте. Тем не менее он за это время
не оставался, очевидно, в бездействии, иначе он не попал бы
тотчас после смерти Генриха VII, в 1509 году, на должность
помощника шерифа (судьи) в Лондоне. Это назначение показывает,
что он успел составить себе репутацию толкового юриста. На
этой должности он вскоре завоевал себе симпатии н доверие
своих сограждан, но вместе с тем приобрел также массу сведений об э к о н о м и и о с к о м п о л о ж е н и и
своей
родины.
Последнее видно из того, что вскоре л о н д о н с к о е к у п е ч е с т в о д о в е р я е т е м у в а ж н ы е м и с с и и . Ропер пишет: „За
его ученость, мудрость, знания и опытность его ценили столь
высоко, что еще ранее его поступления на службу к Генриху VIII,
он, на основании настойчивых просьб английских купцов, дважды
получал от короля полномочия в качество посланника для улажения важных нѳдоразумоний между купцами английскими и
„стального двора" (т. е. ганзойцами)". Конец этой фразы Ропора
основан на ошибке. Недоразумение с ганзойцами Мору пришлось
ул-іживать ужо впоследствии. Борным, однако, остается его
утверждение, что имепно английские купцы добивались его назначения посланником. Первое такое посольство было отправлено в
1 5 1 5 году. Мор сам рассказывает о ном в начале первой книги
своей „Утопии": „Генрих Ѵ Ш , непобедимый король Англии, правитель редкого и сильного ума, недавно имед значительное стодк-

долю выпала тогда мнеспя уладить это недоразумение, и я был
отправлен в качестве посла во

Фландрию. В

товарищи

мне был

дан несравненный Кетберт Тѳнстоль" и т . д.
Этот принц Карл, впоследствии император Карл V, наследник
Максимилиана, императора германского, и Фердинанда, короля
Испании, еще в 1 5 0 3 году, будучи трехлетним мальчиком, обручен был с двухлетней французской принцессой-Клавдией. Затем
произошла перемена в политике, которая новела к Расторжению
этого сговора и к обручению Карла в 1506 г . с Мариею, сестрою
Генриха (впоследствии короля Генриха V I I I ) английского; однако,
в 1514 г Максимилиан нашел более выгоддым, для укрепления
союза с Францией, вновь обручить Карла с пРинце(юой младшей
сестрой его первой невесты. Между тем отец первой и третьей
невесты Карла" Людовик X I I женился на второй „покинутой
14-летним Карлом невесте, Марии.
Этот ряд обручений очень характерен для абсолютизма времен
Мора. Это была как-раз та эпоха, когда мелкие государства сколачивались в крупные путем брачных союзов ') и ловкий
государственный человек" обязательно должен был отлично уметь
ПоняВтно,
етГгенрих
VIII сильно негодовал на вероломство
Максимилиана, вернее Карла. В 1515 году последнему досталось
управление Нидерландами, и Генрих, поспешил сделать ему, вернее нидерландцам, каверзу, заставив парламент запрешть вывоз
шерсти в Нидерланды. Впрочем, Генрих вскоре « р ^ и р и л с я с
Карлом, да, кроме того, запрещение торговать с Нидерландами
шерстью было столь же стеснительно для английских купцов,
сколь и для голландцев. Вот почему и нужно было послать Мора
для восстановления торговых сношений. Миссия эта была выполнена им с блестящим успехом и потому его вскоре отправили о
„сдобным же поручением в Калэ, где нужно было разобраться в
недоразумениях между английскими и французскими купцами.

УС

Мор оказался для таких поручений столь пригодным и значение ого в Лондоне, этом могущественном городе, было столь вей в то время целые области и государства переходили в качество приданого ив рук в руки и потому сродним векам црииадложит типичная поговорка
ПУСТЬ другие ведут войны, ты же, счастливая
Ä

ge

at all f. tu. №

Austria, ȟbe),

Австрия, вступай и брака
^имс,

п е ^

лико, что Генрих имел много иричин приблизить его к своему
двору. Однако, Мор всячески уклонялся от этого. Даже ежегодная
пенсия, предложенная ему королем, не была им принята; он, сообщает Эразм, боялся потерять, благодаря этому, доверие своих
сограждан: „Если бы между горожанами и его величеством возникли какие-либо недоразумения относительно их прав, как это
нередко случается, они могли бы отнестись ко мне с недоверием,
раз я обязан королю благодарностью за его ежегодную пенсию".
Следовательно, он твердо решил в случае конфликта между лондонскими горожанами и королем отстаивать интересы первых.
В самом деле, у него не было никаких причин быть довольным
Генрихом VIII. Генрих VII был отвратительный, неотесанный
скряга, который жадно копил деньги, выжимая их из народа,
где и когда только оказывалось возможным это сделать. Сын его
был любезен и щедр; благодаря роскоши, заведенной им при
дворе, он оказался покровителем торговли в искусств, другом новых наук и гуманизма; одним словом, это был либеральный государь, вполне соответствовавший идеалу своего времени. При
вступлении его на престол, его приветствовали воеобщим восторгом. И Мор тоже полагал, что теперь он дождался царя, который будет руководиться советами философов, будет отцом своего
народа и не пожелает превратить себя в рабовладельца. Мор сочинил к коронации Генриха хвалебную поэму, в которой, правда,
было более сатиры по адресу прежнего короля, чем хвалы новому.
Эта поэма кончается словами:
„Привет тебе, великий государь
И, что всего важней, любимец края!*

Первые акты правления Генриха VIII были, действительно,
таковы, что он скоро стал популярен. Прежде всего он казнил
двух министров своего отца, Эмпсона и Дедлея, которые были
верными орудиям Генриха Ѵ І І в ого стремлениях высасывать кровь
и всо соки из народа. Правда, они с полным основанием ссылались на то, что всо их поступки являлись лишь исполнением приказаний их царственного господина.
Однако, вскоре политика Генриха V I I I обнаружила менее симпатичные стороны. Он присоединился к так-называемой Священной лиге против Франции (1512 г.) и ввязался с последней в
войну, которая продолжалась до 1514 года, стоила Англии массу

денег и принесла ей очень мало славы и ровно никаких выгод.
Генрих попался впросак—другие заставили ого таскать для них
каштаны из печки и главным из них был Фердинанд Католический (Аррагонекий), который в „священной войне« за „святого
отца" сумел себе изрядно набить карманы.
Кроме расходов на военные надобности, деньги уходили еще
иа головокружительную роскошь двора и на неудержимую строительную горячку, обуявшую короля. Генрих ѴІИ построил пятьдесят дворцов и был при этом так нетерпелив, что нередко заставлял вести работы непрерывно. Ему, невидимому, принадлежит
та честь, что он был одним из первых, которые ввели в Англии
ночные и праздничные работы в широком масштабе.
Если отец разорял народ для того, чтобы накапливать богатства, то сын делал это в виду вечных денежных затруднений,
и жажда к золоту расточителя оказалась еще ужаснее, чем
скряги. Подати превысили всякую меру, даже последний поденщик
обязан был вносить что-нибудь: но новому уставу обложения,
рабочий, получавший в год два фунта, должен был отдавать из
них шиллинг, при заработке от одного до двух ф у н т о в - ш е с т ь
нонсов, и при белое низкой заработной плате причиталось четыре
пенса налога. Кроме того, существовала еще подушная подать
по шиллингу с головы!
Наконец, не было забыто также излюбленное средство порчи
и даже подделки монеты, которое, конечно, могло дать лишь временный выход из финансового затруднения, однако, оказывалось
превосходным во всех тех случаях, когда приходилось платить
долги. Уже в первом году своего управления Генрих сумел свести
содержание серебра в шиллинге с 142 на 118 гран.

4. Политическая критика в „Утопии".
Государь вроде Генриха V I I I был но „заботливой овчаркой,
защищающей стадо от волков«, он сам был волком. Мор сильно
разочаровался в ном. В таком настроении он написал свою „Утопию" *). Во второй книге он показывает, как счастливо м о г л о
1) Дом, в котором, вероятно, была написана „Утопая", стоит еще и ныне
и представляет из себя трактир,-одиу из достопримечательностей Лопдона
(Crosby Hall) на Епископской улице (Bisbopsgate Street); построен в
1466 году. Немного лет после своей первой женитьбы (в 1505 году), Мор

\

i'sê' б ы б ы т ь государство, если бы оно было разумно организовав)
и управлялось как слодуог. В порвой книге своего труда он показал, напротив того, как плохо оно управляотся в дойствительностп, и какими недостатками отличается, прежде всего, режим
самого Генриха. Эга книга представляет из себя важный документ для освещения экономического и политического состояния
Англии в начале XVI века п важна, так как представляет нам
Мора, как политика. Поэтому пам необходимо остановиться на
ней подробнее.
При обсуждении книги нельзя придавать слишком большого
значения тем почтительным титулам, которыми подчас наделяется
король; это, в общем, напоминает уважение, которое на словах
воздавали при случае материалисты XVIII века христианству.
В обоих этих случаях искусство оппозиционной критики сводится
к тому, чтобы заставить читателя 'между строк прочесть как-раз
обратное написанному.
Также точно и Мор предоставил в „Утопии" изложение своей
точки зрения другому, Рафаилу Гвтлодею, при чем он сам от
времени до времени не соглашается со своим, якобы, противником. Однако, важно иѳ то, что говорил Мор, а то, о чем сообщает
Гитлодей. Мор рассказывает, как он' случайно встретился с
Гитлодееи в Брюгге, когда ездил посланником во Фландрию. Он
и друг его, Петр Эгидий (по-английски Джайльс—Giles), убеждают Рафаила поступить на службу какого-либо короля, тот отклоняет это предложение и приводит своему отказу веские причины:
соответствующие места КНИГИ так характерны, что их следует
привести в подлиннике.
„Петр не мог сдержать своего удивления: в самом доле, сказал он, мне кажется очень странным, дорогой Рафаил, что ты
не поищешь собе службы при дворе какого-нибудь короля. Я
твордо убежден, что ты был бы там желанным и полезным человеком. Его часы досуга ты мог бы очень приятно разнообразить
своими универсальными сведениями по географии и антропологии, а масса разительных примеров, которые ты можешь привести, дали бы ему основательную подготовку и незаменимые
купил этот ДОМ, а в 1523 продал его Антонию Бонвизи, купцу из Лукки, с
которым он был связан личной дружбой. Год, в котором он купил этот дом,
в точности иѳизвестѳп. Вероятно, это было в 1515 году. Ср. Чарльз Найт.
Лондон, т. 1, стр. 322.

ббббты. ß то же самое время ты мог бы устроить блестящее
ложѳниѳ себе, своим друзьям и родным".
„О судьбе моих друзой и родственников, ответил Гитлодей, я
мало беспокоюсь. Мне кажется, что по отношению к ним я вполне
добросовестно выполнил все свои обязанности. Другие только тогда
отдают свои сокровища, когда они одной ногой уже стоят в
гробу, а другую туда заносят, и даже тогда еще очень неохотно
выпускают то, чего их обессиленная рука не в состоянии больше
держать. Я же, напротив того, во цвете сил и молодости роздал
все имущество своим родственникам и друзьям. Я думаю, что
они не могут пожаловаться на мой эгоизм и не потребуют,
чтобы я продавался в рабство королю для наполнения их карманов ').
„Пойми же меня, сказал Петр, я предлагаю тебе но прислуживать королям, а служить им".
„Я не вижу тут большой разницы"
ответил Рафаил.
„Называй это дело, как хочешь, возразил Петр, но я , по
крайней мере, вижу в этом лучшее для тебя сродство не только
принести пользу государству и отдолыіым лицам, но и обеспечить
себе счастливое положевио".
„Счастливое, говоришь ты! А как может сделать меня счастливым то, что идет вразрез с моими чувствами, моим складом
мыслей, моим характером, наконец? При том образе жизни, который я веду теперь, я свободен, я делаю, что хочу, и сильно
сомноваюсь, чтобы люди, носящие порфиру, могли сказать про
себя то же самое. Таких честолюбцев, которые домогаются расположения свыше, и без меня более, чем достаточно; короли вряд
ли заметят в толаѳ придворных отсутствие мое или двух-трех
моих единомышленников"...
„Тут и я (сам Мор) заговорил:—Очевидно, Рафаил, ты не
стремишься ни к богатству, ни к власти, и, с своей стороны,
я отношусь к тебе от этого не с меньшим уважением и удивлением, чем осла бы ты стоял во главе государства. Однако, мне
кажется, что такому благородному и мыслящему уму, как твой,
стоило бы обратить всо свои таланты на сдужѳаио общественному
!) Цитируем

по второму

Н. Макшоевой) Спб. 1905 г.

изданию перевода

А. Гѳнколя

(при

участии

3 ) В латинском
оригинале здесь имеется исаѳрѳводпмия игра слов: servi re
и inservire.

делу, хотя бы ты при этом и вовсе не имел в виду споего собственного благополучия. А бесспорно лучшим средством для служения обществу будет поступить в совет какого-нибудь государя:
ведь, я убежден, что твой голос раздавался бы только для того,
чтобы вещать истину и справедливость, т е б е , в е д ь , и з в е с т н о ,
ч т о г о с у д а р ь е с т ь и с т о ч н и к , из к о т о р о г о н а н а р о д
и з л и в а е т с я п о т о к о м и д о б р о , и з л о . У тебя же столько
знаний, что даже без всякого опыта, и столько опыта, что даже
без всяких знаний, ты явился бы превосходным министром при
короле".
„Ты делаешь двойную ошибку, мой дорогой Мор, ответил Рафаил. Ты ошибаешься не только в оценке положения вещей, но
и моей личности. У меня далеко нет тех способностей, которые
ты мне приписываешь; но будь их даже во сто раз больше, ценою своего спокойствия я не принес бы пользы обществу. Вопервых, государи ближе всего к сердцу принимают войну, а какраз военное искусство и есть тот предмет, которого я совершенно
не знаю, да и вовсе не желаю изучать. Между тем, благословенные искусства мира находятся у королей в пренебрежении.
И короли гораздо больше стремятся к расширению—законным
или незаконным путем—своих границ, чем заботятся о том, чтобы
хорошо управлять государствами, которыми они владеют. Вовторых, что касается королевских советников, то каждый из них
или настолько мудр, что не нуждается в советах, или жо считает
себя настолько мудрым, что не желает выслушивать никаких советов. В то же время, все они постоянно придерживаются мнения
того, кто в данный момент находится в силе; с восторгом приветствуют они даже самые нелепые его рассуждения. Они знают
лишь одну единственную цель: заслужить расположение первого
временщика путем низкой и преступной лести. Вполне естественно,
что каждый человек считает самыми прекрасными детища своего
ума; ведь, ворону и обезьяне их детеныши кажутся самыми прекрасными творениями природы. Что же делается в таких советах,
где исключительно царит зависть, честолюбие и стремление к
собственной пользе? Старается ли кто-нибудь обосновать разумное
мнение на истории или обычаях других стран? О, тогда все другие возмутились бы; их самолюбие было бы слишком оскорблено,
если бы посягнули на их мудрость, и они прослыли бы глуицами.
И вот, они мудрствуют до тех пор, пока не найдут какого-нибудь

противоречия, и, если память или логика приведет их к ложному
пути, они прикрываются избитой фразой: наши отцы думали и:
поступали так; дай бог нам быть не умиоѳ своих отцов!—Затем
они усаживаются и важничают, точно произпесли изрочепие оракула. По их мнению, неминуомо должно погибнуть общество, в
котором найдется кто-нибудь умнее своих предков. Хотя добрые
учреждения, унаследованные нами от праотцѳв, вовсе не пользуются нашим особым расположением, однако, лишь только зайдет
речь о каком-нибудь полезном новшество, мы цепляемся за старые, чтобы помешать движению вперед".
Затем следует раесказ об эпизоде в доме архиепископа Мортона, о котором мы говорили уже выше (см. стр. 127). Наконец,
разговор возвращается к прежнему предмету, при чем Мор
вновь восклицает: „Тем не менее по отношению к тебе я
остаюсь при своем мнении: я убежден, что советы твои принесли
бы громадную пользу обществу, если бы ты победил свое нерасположение к королям и придворным. Ведь, долг всякого хорошего
гражданина, значит такжо и твой, состоит в том, чтобы подчинять свои собственные интересы общественным. ІІлатон сказал:
„Человечество только тогда будет счастливо, когда философы
будут царями или цари философами". Ах, как далек от нас этот
идеал счастья, особенно, когда философы считают ниже своего
достоинства помогать царям советами!"
„Наши философы, ответил Рафаил, не настолько эгоистичны,
чтобы скрывать истину; многие изложили ее в своих сочинениях;
и если бы владыки мира склонны были к просвещению, они
могли бы все видеть и понимать. Платон отлично знал это, он
знал также и то, что цари никогда но станут следовать советам
философов, раз они сами не философы, а между тем им ужо с
малых лет прививают извращенные и испорченные взгляды. Он
сделал это почальноо наблюдение при дворе тирана Дионисия".
'„Допустим для примера, что я в данное время состою министром при каком-нибудь короле. Я предлагаю ему самые целесообразные законы; я всеми силами стараюсь вырвать с корном
зло из ого сердца и изо всего государства. Неужели, думаете вы,
он не прогонит меня или не выдаст на поругание своим придворным?
Допустим, например, что я состою министром у короля Франции. Я заседаю в тайной совете, и сам монарх председательствует
Клрл К а у т с к и й . Т о м а с Мор и его Утопия.

11

в собрании выдающихся политиков своей державы. Эти знатные
и сильные господа ломают себе головы над вопросом, при помощи
каких уловок и интриг мог бы король, их повелитель, удержать
за собою Милан, вернуть вновь отпавшее от ного королевство
Неаполитанское, уничтожить Венецианскую республику и подчинить всю Италию; как, наконец, заставить слиться с его короною
Фландрию, Брабант, Бургундию и прочие соседние государства,
которые его честолюбие давно уже мысленно завоевало и присоединило к своим владениям. Один из членов собрания предлагает
заключить союз с венецианцами, который должен длиться только
до той поры, пока расторжение его не представит бесспорных
выгод. Чтобы вполне избежать всяких с их стороны подозрений,
добавляет он, мы могли бы сообщить им начальные буквы нашей
политики: мы предоставили бы им даже право на часть нашей
военной контрибуции, наших завоеваний, твердо уповая, что при
первой же возможности мы легко отнимем у них все это назад.
Другой советует нанять немецких ландскнехтов, третий—подкупить деньгами швейцарцев. Этот стоит за то, что надо расположить в свою пользу германского императора и принести ему денежную жертву; тот считает более удобным вступить в соглашение е королем Аррагонским и дать ему в виде „залога мира"
королевство Наваррское, хотя оно Франции и но принадлежит:
другой хочет подать принцу Кастильскому надежду на сближение,
а самим поддерживать при его хворо тайные сношения путем
подкупа нескольких наиболее влиятельных сановников за большие деньги. Затем касаются того важного вопроса, разрешить
который никто но в состоянии и который является „гордиевым
« узлом" политики. Речь идет об Англии. Чтобы оградить себя в
отношении ее от всех непредвиденных случайностей, принимают
такое решение. Мы станем вести с этой державой переговоры
о мире и потуже натянем узы колеблющегося единения; официально она будет считаться лучшей подругой Франции, а в тайной политике нашей мы должны относиться к ней, как к нашему
злейшему врагу. Шотландцев, которые так чутки к малейшему
шуму, надо держать всегда настороже, подобно часовым аванпоста, дабы при первом движении они могли вступить в Англию
в виде передовых отрядов нашей армии. Втайне (так как договоры не допускают явного покровительства) надо где-нибудь
поддерживать важного изгнанника, возбуждать в ном притязания

tta английский престол, и, таким образом, держать в страхе правящего государя, коль скоро он даст повод к опаеоппям.
„Ну, что сказали бы в этом царственном собрании, где возбуждаются столь важные государственные дела в присутствии столь
тонких политиков, стоящих всегда за войну, если бы я, человек
без всякого значения, внезапно возвысил свой голос, чтобы опровергнуть все их расчеты, комбинации, н если бы я сказал:
„Оставим в покое Италию и будем довольствоваться нашей Францией.
Франция и так уже слишком велика, чтобы хорошо управляться
волею одного человека, и королю не следует и думать о расширении границ! Послушайте, что случилось при подобных же условиях
с ахорийцами *), и на каком решении они остановились при таких
же обстоятельствах. Эга нация населяет берега Эвронота, на юговосток от острова Утопии. Однажды она решила объявить войну,
так как король ее, на основании древних родственных уз, считал
себя в праве завладеть одним соседним королевством. Последнее
было покорено: однако, векорѳ оказалось, что удержать завоеванное подчас бывает гораздо труднее, чем завоевать. Каждое мгновение приходилось подавлять восстание внутри страны или посылать войска в завоеванную область для 8ащиты от нападения
соседей; постоянно надо было отстаивать покоренную страну или же
уемирять новых подданных. Таким образом, войско все время
стояло под оружием, горожане стонали под тяжестью налогов.
Деньги шли за границу, кровь текла потоками, чтобы удовлетворить честолюбие одного только человека. Короткио моменты
перемирия были не менее разорительны, чем самая война. Необузданность походных нравов пагубно подействовала на нравственность; солдаты приносили к своему домашнему очагу любовь к
грабежу и храбрость убийц, воспитанную иа человеческих бойнях.
Эги запутанные отношения, это общее презрение к законам произошли от того, что правитель, деля свое внимание и заботы между
двумя государствами, не заботился достаточным образом ни об
одном из них. Ахорийцы захотели положить предел этим бедствиям. Устроив народное собрание, они вежливо предложили
монарху сделать выбор между двумя государствами, при чем объяснили, что в будущем он уже не может носить две коропы
') Слово это составлено из греческих хюра (сЬога)—страна в отрицательной
частицы в; Achoria, стаю-быть, синоним Utopia—страна, не имеющая на
вемле места.

зараз, так как народу нельзя иметь полкороля, ибо даже погонщиках ослов отказывают от моста, когда они служат в одно и то же
время двум хозяевам. Добрый царь быстро решился: он уступил новое королевство одному из своих друзей (которого, впрочем, вскоре
затем изгнали), а сам удовольствовался прежним своим владением.
Я возвращаюсь к своему предположению. Если бы я пошел
еще дальше, если бы я , обратясь к самому монарху, дал ему
понять, что его страсть к войне, губящая по его воле страну,
разоряющая народ, может навлечь на Францию самые пагубные
последствия, если бы я сказал ему: „Пользуйся миром, который
обеспечит за тобой счастливое будущее; старайся во всех отношениях развивать государство, полученное тобою от отцов твоих,
дай расцвость счастью, богатству, силе; люби своих подданных
и дорожи их любовью; живи ереди них как отец, а не царствуй
как деспот; не обращай внимания на другие
что получил ты в наследие, вполне достаточно для тебя! окажи
мне, дорогой Мор, как была бы принята подобная речь.
„Думаю, что очень п л о х о " , — о т в е т и л я.
Но это еще не все, продолжал Рафаил, до свх пор мы осветили только внешнюю политику французских министров; дело
касалось только славы правителя, а теперь вопрос переходит
к деньгам. Остановимся несколько па тех принципах, которыми
руководствуются правительства для их добывания. Один предлагает
увеличить стоимость монет, когда приходится получать по займу,
и, наоборот, сильно понижать ее, когда наступает пора расплачиваться. Этой двойной мерой государь освобождается от необычайных долгов и всегда обеспечивает за собой денежные поступления »). Другой предлагает распустить слух о близкой войне.
1) До самого гнусного финансового мошенничества Генриха Ѵ Ш Мор не
дожил? Генрих начал свое убавление с того, что уменьшил ценность монет
ПодIелку монеты он начал ужо после смерти Мора. К сожалению» у нас нет
никаких данных для суждения о том, настолько Мо Р повлиял на временное
прекращение порчи монеты королем. Зато достоверно
него она стала сильно прогрессировать. Содержание серебра в шиллинге „р*
вступлении Генриха на престол равнялось, как мы уже выше сказали,
гранам. Последовательно оно падало в такой прогрессии:
1509 г
1543
1546 .,

1 1 8
1 0 0

™
w

г

Рая-

"

»

Этот повод оправдывает новый налог. Когда же монарх сбѳрет,
что ему нужно, он внезапно заключает мир л приказывает праздновать это счастливое событие благодарственными молебнами.
Нация этим ослеплена и повергает к стопам государя о б щ е с т в ную благодарность за то, что он так бережет ее кровь и так
человеколюбив '). Третий напоминает королю о старых источонГ
червями и давно отживших законах. Так как законы сти
никому неизвестны, то их, конечно, часто будут нарушать. И вот
остается лишь возобновить штрафы за нарушение законов и создать не только богатый, ной очень честный источник Доходов...
Ведь тут действ.ют только именем правосудия!-0пять-таки другой
считает еще более целесообразным издать целый ряд запрещений,
все большею частью на пользу народу, и карать всякое их нарушение денежными штрафами. За большие суммы денег король
будет, однако, продавать право не считаться е этими запрещениями
том лицам, чьи частные интересы ог того пострадают. Таким
образом, народ будет благословлять его, и он сделает двойной
сбор, так как ему будут платить и нарушитель закона и привилегированный. Дело кажется тем целесообразнее, что его величество
будет выигривать в уважении и почитании подданных в той мере,
чем выше будет назначена пеня за нарушение постановлений.
Видите, окажут, как неохотно этот человеколюбивый государь

„Наконец, монета сделалась сплавом, пѳ имеющим никакой ценности«, восклицает Андерсон, приводя последние две цифры (Anderson, Ongm of commerce, I.
^ і ^ ы в а я эгу плутню, Мор ее пророчил о будущем, » рассказел о том
чему сам был свидетелем. К этой хитрости прибег Генрих VII в Н 9 2 г
он
велел распустить олух, что Франция готовится к войне с Англией; начались
обширные приготовления и был созван парламент, который дал согласие на
новый налог, получивший приятную кличку Benevolence (rap любви). Своими
приготовлениями он так напугал Францию, что та купила у него мир. ксторого
Генрих вовсе не имел в внду. в сущности говоря, нарушать. Таким о разом
этот великий „политик- сумел, при помощи криков о ьойпе и выражеш я
любви к миру, настоящим образом обойти и врагов н друзей. Один только
Лондон заплатил в виде „дани любви" 9 . 0 0 0 фунт, стерлингов. От Франции
Генрих получил единовременно 745.000
^атОВи.и/бя8аТ«ЛЬ7В°/^ГГй
ныплачвват, 25.000 крон (Cobbeit, Parliamentary H,s£ry of E n g l a n d ^ o m the
Vornan Conqnest in 1066 to the year 1803. Лондон 1806.1, стр. 462 и далее,Коббет, История парламента » Англии, начиная с завоевания ее норманна,«
в 1066 году до 1803 Г.).

Поступается своим добрым сердцем, раз он так дорого продает
право вредить своему народу *)!
„Наконец, еще один советует монарху назначить судей, которые
при всяком случае готовы были бы защищать права короны.
Ваше величество, прибавляет он, призывали бы их к своему
двору и заставляли бы исследовать дела в вашем же присутствии.
Как бы ни было скверно дело, всегда найдется су ья, который
будет убежден в противном, будь то из жажды в спорам, из любви
к новизне, нли, наконец, прямо для того, чтобы понравиться государю. Начинается епор, масса разнообразных мнений запутывает
ясное само по себе дело, и истина начинает подвергаться сомнениям. Ваше величество пользуется выгодным моментом устранить
всякие затруднения, при чем толкует право в свою пользу. Противники, из стыда или боязни, присоединяются в вашему мнению,
затем следует обнародование закона по всем подобающим правилам.
Разве рассудительные люди станут возражать судье, который
высказывается в пользу правителя? Разве он не имеет за своей
спиной текста закона, свободы толкования и, что самое главное,
пользу короля, которую всякий добросовестный и верный судья
должен почитать выше всех законов?
„Все советники сходятся на том мнении, высказанном ѳщо
Крассом, что государь, прокармливающий армию, никогда не может
иметь слишком много денег. Король никогда не может поступать
несправедливо, даже соли бы он этого хотел. Он неограниченный
господин имущества и личности всех своих подданных; последние
пользуются своим имуществом только до тех пор, пока ему это
угодно. Бедность народа—оплот монархии. Богатство и свобода
водут к неповиновению и презрению властей; свободный и богатый
человек нетерпеливо переносит несправедливое и деспотическое
правительство. Нужда п нищета лишают бодрости дажо самого
1) ІІовидимому, Мор имел при этом в виду законы в пользу крестьян против
вемлевладольцев, которые тогда начали захватывать общинные земли и изгонять крестьян с их земли. Начиная со времен Генриха VII, был выпущен
ряд строгих законов против экспроприации крестьян, которые сделали короля
очень популярным и заставили помещиков платить королю или его фаворитам
большие суммы за нарушение этих законов. Одним словом, за право грабить
у других землю надо было прежде всего обещать часть добычи „отцу народа".
Говорят, что таким образом составилось колоссальное состояние Уольгоя.
Незадолго до выхода „Утопии" (1514 г.) бил издан акт, запрещавший превращение прдой в ийстбіща.

і

храброго, притупляют ум, приучают переносить

рабство и, под

постоянным давлением своим, отнимают у него ту энергию, которая
необходима для того, чтобы стряхнуть с себя ярмо.
„Какой бы успех мог иметь я, со своими взглядами,

на таком

совете короля"? спрашивает Рафаил....
- Приведенное нами м е с т о - е д к а я

сатира на королевское упра-

вление, каким оно было в ту эпоху. Она является политическим
profusion de foi Мора и объясняет в достаточной степени, почему
он старался держаться от двора подальше...
1

5. Мор, ненавистник тиранов, поступает на службу к
королю.
Через два года после того, как Мор написал „Утопию", мы
встречаем его при дворе, г 4 е он менее чем через десять лет
получил высшую должность после короля, место лорда-канцлера
(Lord Chancellor). Что случилось за эти два года и повлияло
на такую перемену во взглядах Мора? Тут мы можем только
теряться в догадках. По нашему мнению, ключ к такому превращению Мора надо искать в успехе „Утопии".
. Успех этот не только в мире ученых, но и политиков, был,
действительно, огромен. Об этом нам предстоит еще побеседовать
в следующем отделе. Мы во всяком случае можем смело признать,
что Утопия" увеличила влияние Мора в самом Лондоне, хотя
прямых доказательств этому и не имеем. Его коммунистические
идеи никого не испугали, так как тогда коммунистической партии
еще не существовало: его критика самодержавия, его требование,
чтобы король больше думал о благе своих подданных, нежели о
в о й н е - эти требования смело и открыто выражали то, к чому
стремились горожане, в которых пробудилось классовое самосознание, и гуманисты. В эпоху феодализма король представлял
из себя, прежде всего, вождя войск, в экономическую жизнь ему
ие приходилось вмешиваться, так как она, без всякого его содействия, регулировалась общинами. Современный король,-король
горожан, буржуазии, должен был прежде всего заботиться о том,
чтобы эта буржуазия обогащалась. Он должен был не то, чтобы
противиться каждой войне по существу, а такой, которая не преследовала бы интересов торговли. А можду тем, Генрих Ѵ Ш ввязался
в такие войны ив простого тщеславия, под влиянием феодальных

традиций. Вот почему воззрения Мора долл:ны были сделаться
среди городского сословия чрезвычайно популярными.
К о м м у н и з м Мора представлялся гуманистам и буржуазии очаровательным мочтанием; вато его к р и т и к а г о с п о д с т в у ю щ е г о
п о л и т в ч е с к о г о р е ж и м а шла как бы из-под самого их сердца.
Вот чом объясняется огромное влияние „Утопии" на современников, влияние, которому не мог не подпасть и сам Генрих VIII.
Мор набросал своей „Утопией" политическую программу, завоевавшую себе общие симпатии, стал, благодаря ей, в первые ряды
английских полигиков. Теперь, к а к бы ему этого ни хотелось,
нельзя ужо было дольше держаться от двора в стороне, именно
по тому самому, что он явился таким емолым критиком существующего самодержавия. Написав „Утопию", Мор порестал быть
частным лицом; он, любимец Лондона, города, господствовавшего
над Англией, любимец гуманистов, представлявших из себя в то
время общественное мнение, сделалсн теперь такой политической
величиной, которую надо было либо перетянуть на свою сторону,
либо уничтожить. Уже и раньшо Генрих делал попытки переманить к себе Мора; теперь он готов был на все жертвы, чтобы
залучить его к себе на службу. Отказаться от такого предложения,
раз оно было сделано в решительной форме, значило тогда объявить войну всемогущему королю, т.-е. было равносильно государственной измене и легко могло кончиться плахою. Абсолютизм
также мало был склонен терпеть оппозицию частного лица, как
и общественную, и руководился одним правилом: кто не за меня,
тот против меня.
Если, с одной стороны, после выхода в свет. „Утопии" давление, производившееся на Мора в смысле привлечения его ко
двору, усилилось, то, с другой стороны, сам он стал менее решительно настаивать на отказе. Мы можем с полным основанием
утверждать, что впечатление, произведенное „Утопией", загтавило
Генриха пойти на уступки народу и несколько ослабить давление
власти. Достоверно известно, чго через песколько месяцев по
выходе „Утопии" Генрих ѴШ отказался от политика завоеваний
и вернул часть захваченных во Франции земель. В феврале
1 5 1 8 года Франции был возвращен Турней и состоялось обручение
французского дофипа (наследника престола) с дочерью Генриха
Марией. Этим закончилась агрессивная политика Англии во
Франции, этот старинный пережиток феодализма.

Еще в 1516 кардинал Уольсей, благорасположенный к гуманистам, был назначен лордом-канцлером. Сибом заключает на
основании различных соображений, что сам Уольсей допускал
большое влияние идей „Утопии" на уменьшение годовых расходов.
Миролюбивой политики, бережливости, склонности к гуманизму—
вот чего можно было ожидать тогда от двора Генриха Ѵ Ш . Хотя
этим надеждам не пришлось сбыться, однако, у многих они были.
Должен ли был при подобных обстоятельствах Мор настаивать
на своем отказе, который легко мог стоить ему головы? Ile лучше ли
было бы сделать попытку перойти к практической деятельности,
несмотря на все теоретические соображения? Где, по его понятиям,
могло бы открыться ему еще такое поле деятельности, как не при
дворе государя? Может быть, Генрих ѴШ все-таки и окажется
доступным разумным увещаниям? Не лучше ли было сделать такую
попытку, нежели спрятать кулак в карман и только писать „Утопии"?
По нашему мновию, только такими соображениями и действием
„Утопии" и можно объяснить поворот в мыслях Мора, который
иначе представлялся бы нам загадкою, тем более, что он всегда
крепко держался за свои убеждения и никогда не добивался ни
почестей, ни денег. Мы в самом деле нигде не нашли даже и
попытки дать другое объяснение. Для таких людей, которые
смотрели на „Утопию" как на упражнение в латинской стилистике
или как на шалость пора, а таковыми оказываются почти все
биографы Мора, вообще никакого объяснения этому факту и не
требовалось.
Один только Сибом обратил внимание на это кажущееся противоречие между политическими взглядами и действиями Мора с
1516 по 1518 год (1 издание, стр. 3 5 8 и далее); он объясняет
его литературным успехом „Утопии", заставившим, с одной стороны, Генриха приблизить к себе Мора, а последнего возыметь
надежду, что советы его будут приняты во внимание. Мы вполне
присоединяемся к этому мнению Сибома, с тою лишь оговоркою,
что одного влияния Мора, как писателя, нам во кажется еще
достаточным для того, чтобы объяснить, почему именно Генрих VIII так уж настойчиво добивался поступления Мора к нему
на службу и затем долгие годы не отпускал его от себя. По нашему мнению, до сих пор слишком мало обращают внимания на
то, что Мор являлся доворешшм лицом и представителем самого
могущественного и ори том все усиливающегося класса Англии.

Только еелн принять в соображение значение Мора в Лондоне,
а Лондона в Англии, тогда можно постичь и сильное действие
„Утопии" и влияние ее автора на английский двор.

6. Борьба Мора с лютеранством.
К тому времени, когда Мор появился при дворе Генриха VIII,
в Англии уже началось движение в пользу реформации, которая
годом раньше, в 1517 году, началась в Германии. Мор, конечно,
должен был в этом отношении как-нибудь высказаться: подобно
большинству гуманистов, он решительно стал против этого движения, раз етало ясно, что реформация означает отпадение отдельных частей от паисіва и расиадение христианского мира на куски.
В первом отделе мы попытались уже выяснить те мотивы,
которые приводились гуманистами, как доводы против реформации. На Моро эти доводы сказывались особенно резко. В предыдущей главе мы ужо выяснили, что они не носили ц е р к о в н о г о характера. Мор отлично понимал все неустройства церкви
и но задумывался открыто признавать их. Если уж католическая
церковь непременно хочет включить его в число своих святых
за то лишь, что он ругал Лютера, то, по крайней море, она
может окружить его хорошим обществом. Она может, напр., дать
ему в компаньоны Р а б л е , который также и слышать не
хотел о реформации и изливал чашу своего глумления на
К а л ь в и н а *).
Мотивы, делавшие из Мора противника реформации, должны
быть отнесены к области п о л и т и ч е с к о й и э к о н о м и ч е с к о й . В этой главе мы коснемся только первых.
1) В предисловии ко второй книге его романа „Гаргантюа и Пантагрюель" Кальвив, проиоведывавший учение о предопределении, нолучаот
кіичку: „prédestinatour, imposteur et séducteur (иредвозвостник, мошенник
и соблазнитель)". В четвертой книге, в главах 5 - 6 , фанатический Кальвин,
любивший, что5ы ого называли вастырем (пастухом), выставляется в смехотворном образе Дендеао (dindon-индейскнй потух), торгующего овцами. Его
длинные переговоры по поводу продажи барана представляют из себя насмешку
над протестантскими диспутами о причастии. В 32-ой главе этой книги нападки на каіьвииивв делаются уже непосредственно. Там сказано: противоестественность (antiphyse) родила среди других отвратительных и несообразных веществ также и олухов, ханжей, сумасшедших кальвнаов, женевских
мошенников (des dominates celvius, imposteurs de Genôve),

Когда автор настоящей работы принимался за изучение сочинений Мора, он придерживался того мнения, что Мор с политической точки зрения противился реформации, как враг абсолютизма. Этот взгляд кажется нам теперь не выдерживающим более
критики. Мы видели выше, что Мор не был противником монархической власти, напротив того, он, подобно большинству гуманистов, считал ее безусловною необходимостью. Вряд-ли другой
какой-либо класс в XVI веке был более заинтерес ван в удержании монархической власти, чем именно купцы: М»-р же н а п р а к т и к е являлся именно представителем этого класса, хотя ого
т е о р е т и ч е с к и е взгляды выходят далеко за прдѳлы их ограниченного кругозора. Капитал всегда взывал о „порядке" и лишь
изредка требовал „свободы". Во всяком елучае, „порядок" был
его жизненным нервом; Мор, ставший великим в области идей
лондонской буржуазии, был, поэтому, и „человек порядка" и ничего
так не боялся, как самостоятельных действий со стороны народа.
Все для народа, но ничого через народ—таков был его лозунг.
Между тем немецкая реформация была вначале чисто н а р о д н ы м д в и ж е н и е м . Общим притеснителем всех классов немецкого народа был римский папа; раз один из классов восставал
против него, другие, естественным образом, следовали за ним.
Города, рыцари, крестьяне, все поднялось против Рима с таким
остервенением, что государи почти испугались его. Только впоследствии, при развитии этого движения, борьба против притеснения со стороны Рима приняла формы сопротивления против притеснения вообще. Из национального восстания Германии против
Рима получилась гражданская крестьянская война. И только
после того, как в этой внутренней борьбо силы низших классов
были сломлены, реформация в Германии стала все более и болео
приспособляться к династическим интересам.
Вначале сами лютѳранѳ обратились ко всем классам населения;
только тогда, когда они заметили, что противоречие интересов
отдельных классов но может быть устранено и им непременно
приходится выеказатызя в пользу одного какого-либо класса, они
стали на сторону гооударѳй.
Только после большого крестьянского восстания, в 1525 году,
подобное изменение в лютеранстве стало для всех очевидно. Потому и понятно, что Мор нападал на учѳнио Лютера имонно с
той точки зрения, будто оно подрывает авторитет государей. Он

высказал свои взгляды в 1 5 2 3 году в латинском сочинении:
„Ответ Т. Мора на глумления, которыми Мартин Лютер осыпает
короля Генриха VIII Английского" *).
Уже само заглавие говорит нам многое о содержании этой полемической статьи. В прошлой главе мы упоминали уже о книге
Генриха VIII против Лютера в защиту „семи таинств". На это
сочинение, вышедшее в 1521 году, Лютер, в следующем году
ответил статьей далеко не чересчур вежливой по форме
Он
называет в ней Генриха „грубой, глупой ослиной башкой, боссмыеленным шутом, но понимающим, что значит вера", и, между
прочим, говорит: „Если королю Англии удалось изрыгнуть свою
наглую ложь, то л вновь сунул ео ому в глотку, так как он
оскорбляет ею все мое христианское учение и грязнит своим
калом венец славы господа моего Христа, учение коего я проповедую; да но удивится же он, что я кал этот с венца господа
моего возвращаю на его царскую корону и взываю к j всему
миру, что король Англии лжец и невежда".
Рекомендуем всем добрым протестантам, столь сильно страдающим от „грубости" прессы рабочей партии, закалить себя против нее усиленным чтѳпием своего Мартина Лютера.
В своем латинском ответе на эту статью Мор также ничуть
но стесняется в выражениях. Эттербери полагает, что среди всех
своих современников Мор, по части ругани на хорошем латинском языке, но имел себе равных. Большая часть ого „ответа"
наполнена личными нападками против Лютера, выставляемого
пьяницей и невеждой. Тут же мы замечаем попутную защиту
папства и указание на то, сколь опасно новое учение для г о с у д а р с т в а . Там говорится, между прочим: „Во все времена
враги христианской веры являлись также противниками священного престола. Однако, если ошибки людей взваливаются на
известную должность, a люторанѳ именно страшным образом глумятся над папским престолом, то им на этом остановиться нельзя,
за папой пойдет к о р о л е в с к и й
п р е с т о л , затем вообщо
всякое правительство, и народ окажется в стране, где нет ни
порядка, ни закона. А м е ж д у т е м д л я о б щ е с т в а , ко1) Thomae Mori roßponsio ad convitia Martini Luther! congesta in Honricam
Regem Angliae ejus nominis Octavum.
s ) Ответ Д-ра Мартина Лютера на
книгу Генриха, короля Англии (нодаты ни),

нечно, л у ч ш е иметь плохих руководителей,
чем
р о в н о н и к а к и х . Потому лучше произвести реформы в папстве, чем упразднять его совершенно".
Через пять лет после этого Мор опубликовал свой „Диалог о ересях и религиозных недоразумениях" *). В нем он уже более пускается \ богословские прения. Однако и здесь первое место занимают рассуждения чисто светского характера. Особенно типичным для уяснения себе политической точки эрения Мора на
реформацию кажется нам следующая его мысль: „Весь свой яд
Лютер подсластил особым с р е д с т в о м — с в о б о д о ю , которую он
выхваливал народу, утверждая, что, кроме веры, тому решительно ничего не нужно. Пост, молитву и т. п. он считает лишними церемониями; он учит людей, что раз они верующие христиане, то Христу они приходятся ч е м - т о в роде двоюродных
братьев; поэтому кроме евангелия ови совершенно от всего свободны, и им не приходится считаться ни с государями, ни с обычаями и законами, как духовными, так и светскими. Х о т я он и
говорит, что терпеливо сносить власть папы, князей и других
правителей, которых он называет тиранами, и представляет
из себя добродетель, но он, тем но менее, считает свой верующий
народ настолько свободным, что повиноваться власти народу
этому нужно ровно в такой же степени, как вообще нужно сносить всякую несправедливость. То жо самое проповедует и
Тиндилль. Простому народу это учение так сильно пришлось
по вкусу, что он забыл обо всем другом, о чем еще учит Лютер,
и совершенно но считается с последствиями такого учения. Светским правителям было приятно слышать его проповеди, направленные против духовенства, простой народ радовался, слыша
нападки на духовенство и правителей и вообщо на всякую
власть в городах и общинах. Наконец, дело дошло до того, что
движение перешло к открытым насильственным действиям. Конечно, расправа началась первоначально с наименее сильных.
Прежде всего, толпа безбожных еретиков подстрекнула сектантов,
чтобы они возмутились против аббата, затем против епископа,
чему свѳтгкие князья но мало радовались; они замяли это дело,
так как сами точили зубы на церковное имущество. Однако, с
нини вышло так, как с собакою в басне Эзопа. Она хотела схва-

1) A dialogne concornyng heresies and matters of religion. 1528.

тить тень от сыра, а самый-то сыр в упустила. Доло в том, что
лютеранские крестьяне вскоре набрались такой смелости, что
поднялись и против своих светских государей. И если бы те вовремя нѳ хватились, то они, оглядываясь на имущество других,
сами могли бы легко потерять свое. Однако, они спаслись тем,
что за одно лето уничтожили в этой части Германии 7 0 . 0 0 0 люэ орд и, а остатки их поработили, но все это было сделано уже
позже того, как те успели причинигь много зла. И все-таки, несмотря на всо это, во многих городах Германии и Швейцарии
эта безбожная секта, благодаря бездействию властей, так окрепла,
что, наконец, народ принудил правительство также принять ее;
а между тем, будь они в свое время внимательнее, они легко
могли бы остаться вождями и руководителями народов".
Мы видим, что здесь одним из современников реформации ясно
указывается в а ту классовую борьбу, которая лежала в ее
основе. Конечно, Мор не заметил, что борьба с папством была
борьбою против эксплоататоров. В этом виноваты своеобразные
э к о н о м и ч е с к и е условия английской жизни, о которых будет
речь в следующей главе. Здесь мы хотим только подчеркнуть то
обстоятельство, что одним из п о л и т и ч е с к и х доводов Мора
против реформации являлся ее народный характер, ее проявление в виде н а ц и о н а л ь н о г о , н а р о д н о г о
движения.
Но ее национальный характер претил Мору еще и по другой
причине. Мор, как и большинство гуманистов, соединял в своем
лице космополита и националиста. В Италии, на родине гуманизма, это на первый взгляд странное сочетание, оправдывалось
экономическими причинами, как мы это выше уже показали: соединение всего христианского мира под властью папы соотвѳтствовало национальном интересам Италии или, точнее говоря, материальным нет»фесам
асса, господствовавшего в Италии. Вне
Италии и особенно в нѳ-романских странах такое космополитическое настроение не имело под собою материальной основы, оно
являлось чисто идеологическим мечтанием, не производившим никакого впечатления на массы. Конечно, космополитическое настроение-Мора объясняется как будто положением вещей: Мор
был как известно, противником династических войн и в этом
смысле, действительно, боролся за материальные интересы. А
последние, в свою очередь, требовали единения всего христианства и мира в его среде; однако, мы должны признать йдѳологи-

ческой иллюзией веру в то, что католицизм мог

еще служить в

качестве такой сплачивающей силы. Ведь и сам папа стал светским государем, соперничавшим со своими коллегами в дипломатических интригах и династических войнах.

7. Столкновеие Мора с королевской властью.
Общее обоим несочувствие лютеранству должно было сблизить
Генриха VIII и Мора. Кроме того опытность и значение последнего все увеличивались. Неудивительно поэтому, что он делал
быструю карьеру. Через месяц после вступления в королевский
совет и занятие им должности докладчика прошений (Master of
Requests), он уже производится в тайные советники (Privy Counc i l o r ) . Через несколько лет (в 1 5 2 1 г . ) Генрих назначил его
управляющим своей сокровищницы (Treasurer of the Exchequer),
нечто в роде министра финансов и вскоре после этого канцлером
герцогства Лэнкеетерского; в последней должности Мор оставался
до 1529 года. К этому же времени относится, поввдимому, его
производство в рыцари (Knight), что, впрочем, вряд ли произвело на Мора большое впечатление. Отныне к его имени
прибавляется титул „сэр" ! ) .
Однако, всеми этими почетными должностями Мора так же
трудно было подкупить, как и заставить его, хотя и не сочувствующего народным движениям, сделаться безусловно покорным
королю. Он имел достаточно случаев доказать, что не подчинится
ому безусловно, что ни служба при дворе, ни реформация не
могут сбить его с принципиальной точки зрения; он постоянно
говорил, что считает короля пастырем народа, по подчинение
парода тирану-притеснителю всегда будет порицать. В с е это он
вмел случай высказать публично, когда в 1 5 2 3 году Уольсей
заставил избрать его спикером парламента.
Этому парламенту приходилось, конечно, прежде всего ассигновать деньги, для чего, вообще говоря, парламент в те времена
только и сзывался. Задача Мора была далеко не из приятных;
спикер представлял из себя не только председателя нижней палаты
1) Сэр Томас Мор или сэр Томас, по только но сэр Мор, иаымн словами,
слово сэр может соединяться только о именем, при чем фамилии можно :ие
говорить.

-

-

176

й руководителя прениями, как это бывает ныне, оп должен был,
кроме того, составлять бюджот (смету) и докладывать ее палате,
т.-ѳ. исполнять роль современного министра финансов *). Конечно,
Генрих предполагал, что Мор почтет своим долгом к а к можно
энергичнее защищать его интересы перед „сволочью", да оно
и нужно было, так как нижняя палата, повидимому, безусловно
не была расположена соглашаться с новыми налогами. В досаде
на это кардинал и лорд-канцлер Уольсей сам отправился в парламент, чтобы запугать его. Он рассчитывал, конечно, на сильную
поддержку Мора. Однако, к досаде своей, ему пришлось убедиться, что человек, которого он избрал своим
оружием,
отстаивал против всемогущего министра права нижней палаты.
В н е себя от бешенства, он выбежал из парламента. В конце-концов Геприих, путем запугиваний и угроз по адресу парламента,
все-таки добился своей цели.
Против этой версии Ропера были высказаны весьма серьезные
возражения, и вопрос этот недостаточно еще выяснен. В о всяком
случае достоверно одно — о т этого неудобного господина надо
было избавиться. Однако, взяться за него прямо они не посмели —
влияние Мора среди горожан скорее усилилось благодаря его
мужественному заступничеству за права нижней палаты, нежели
уменьшилось. Поэтому его, под предлогом повышения в должности, пожелали удалить из страны и предложили ему место посланника в Испании. Однако, Мор во-время заметил ловушку
и отклонил почетную должность, предлагаемую ему Генрихом,
под предлогом „расстроенного здоровья".
Но как бы то ни было, дело вскоре дошло до более серьезного столкновения с королем, которое кончилось для Мора повышением совершенно иного рода.
Генрих V I I I был женат на вдове своего брата Артура, умершего еще ребенком. Однако, чем старше становилась эта дама,
тем более она делалась ему противной, и, когда он познакомился
с Анной Болейн, фрейлиной его жены, красивой и бойкой девушкой, выучившейся при французском* дворе тонкостям кокетства,
он воспламенился к ней такой страстною любовью, что в голове
его гвоздем засела мысль развестись с Екатериной и жениться
на Анне. Так как папа не давал развода, то Генрих порвал связь
с католической церковью и устроил в Англии реформацию.
1) Тор. Роджѳрс, стр. 308.

Tfttmim Факты как они

Î7t

-

излагаются

о б ы к н о в е н н о

г

— -

но п р о и

~

::::::

r

^

Г в — о о т и

увеличить,

В

—

то времена

учебниках. По

r :

s

r r ^ p i r r : : ; ! ; » » .

в

s

0H

„

с

Г

Г

;

государства не полу-

Ги/и е щ е " ой вакоичеииости и устойчивости современных националь™

государств

и постоянно

отаывалоя кусок

меняли

свою форму;

благодаря брачному союзу, таи округлялась
ким С а д н и м владением,

™
—

тические
Г и
а

"

Конечно

них

L

Л

провинциямар-

і

^

о

войны, диплома-

интриги, союзы, которые так же быстро

могли быть скреплены
Г

от

— с і р і ^ в Г Г а

заключались, и т. д. Крепче всего

"

тут

там прибавлялся;здесь две области соединялись,

£
и браку

супруги
нельзя

браком;

шпиона
было

этим путем

п

слишком

нарушались

дипломатические

„ер -

„другу

™

ого
доверять,

однако

он

пчедставлялся все-таки более надежной гарантией, чем просто кусок
пергамента. А ведь приданое и завещания, спутники брака, иодпел могли
« Г о
святости
— о Г

оказаться очень полезными.
с Г п р е д с т а в в т ь , какая роль выпадала ври этом па долю
брака-. Нередко такими узами соединялись дети, стаи
за мальчиков или старики женились на подростках.

Карл К а у т с к и й . Т о м а с М о р и е г о У т о п и я .

То ж,о самое произошло и в Англии при Генрихе Vit; тогда
браком старшего сына-Генриха VII Артура с Екатериной Лррагонской хотели скрепить союзный договор с Испанией. Артуру ко
времени обручения исполнилось ш е с т ь лет. На о д и н н а д ц а т о м году его женили и год спустя он умор. Через семь лот
младший брат Артура Генрих V Ï I I женился на его вдове. Дело
затянулось т а к долго потому, что Генрих ѴІП что-то не очень
доверял своему тестю, который все не хотел раскошеливаться
и медлил с уплатой приданого.
Между тем, за время царствования Генриха VIII отношения
Англии к Испании переменились. Карл V, соединивший под своею
властью Испанию, Нидерланды и Германскую империю, сделался
столь могущественным, что Франция, против которой некогда
и был заключен испанско-английский союз, совершенно не могла
бы с ним иомеряться силами. Поэтому дружба между Испанией
и Англией начала колебаться, п последняя нередко заключала
договоры с Францией. После этого брак с Екатериною не имел
более никакого смысла, l i e только сам Генрих настаивал на его
расторжении; во и его министр, кардинал Уольсей. Конечно,
последнему желательно было бы заменить Екатерину не Анной
Болейн, а какой-нибудь французской принцессою.
То же самые причины, которые заставляли Генриха и Уольсея
добиваться развода, вынуждали папу противиться ему. Как раз
в то время, когда вопрос о расторжения брака вступил в самый
острый период, именно с 1 5 2 7 - 1 5 3 3 гг., папа находился в полной зависимости от Карла V, которому Екатерина приходилась
теткою. Климент VII всеми силами старался угодить Генриху;
он бы дал ему и развод, н плох бы он был, если бы но сумел
выискать ему законной канонической причины, однако Карл
и слышать об этом не хотел. Таким образом, вопрос был поставлен так: будет лп папа отныне орудием Англии или Испании ! ) .
Осло пленный манией величия, Генрих VIII решил, что он
может выдержать конкуренцию с теми двумя державами, которые
») Лютеране объявили, что они ио могут сочувствовать разводу, однако, посоветовали Генриху Ѵ Ш взять себе по примеру Авраама и Иакова д в е
жены. Ведь, для" королей и патриархов бог дал особые брачпыо установления.
Лютер разрешил двоежопстио также и ландграфу госсопекому: „ибо ландграфиня
пьянима и очень безобразна". Однако, Генрих с презрением отверг разрешение Лютера.

Сопоршіча.іп to г да в господстве над папой и извлечении доходов
пз ого престола: это были Францисгс I французский и король
испанский Карл из немецкого дома Габсбургов. Он добивался
также и императорской короны. Когда умер папа Лев X , Уольсей
выступил конкурентом на тиару, равно сделал он это и в 1 5 2 3 году,
когда умор'его наследник. Оба раза Генриху пришлось п о Д О т ь
унижение- вместо его ставленника, выбирались кандидаты Карла:
в первый раз Адриан V I ( 1 5 2 2 - 1 5 2 3 г г . ) и затем Климент VII.
Дело о разводе вполне убедило Генриха, что ему нечего и думать
о том, чтобы овладеть папою. Поэтому, если ему неугодно было
подчиняться папо, еслп он хотел оставаться в своей стране
хозяином п быть повелителем церкви, то ому оставался один п у т ь о т д е л п т ь с я от
папства.
К политическим причинам присоединилась еще и экономическая:
большие
сокровища, накопленные скаредным
Генрихом
VII,
давно ужо ушли на войну и придворную роскошь. Между том
парламент 1523 г . показал, что, при всем своем безволии, он
не очень-то щедро будет давать деньги и что на него в этом
смысле трудно рассчитывать. При таких обстоятельствах естественно было прибегнуть к тому с р е д с т в у , которое к тому времени
с успехом успели ужо применить двоюродные братья - немецкие
князья: раз не хватает собственных средств, принимайся за церковные. Впрочем, уничтожение монастырей началось лишь после
смерти Мора; однако, об этой мерс тогда уже говорили, сю
угрожали духовенству и заставляли его покупать у себя благоволение деспота за большие суммы денег. Только тогда, когда
из духовенства нельзя было болео ничего уже выжать, тогда принялись за недвижимое имущество церкви.
ІІигдо реформация не выставляла себя таким наглым открытым проявлением корыстолюбия, сознания своей силы н жадности
абсолютного монарха, как именно в Англии. В догмах, в обрядах решительно ничего не изменили: просто на место папы стал
король; лютеранство было так же преследуемо, как и папизм.
Ясно, что Мор так же мало мог сочувствовать такого рода
реформации, как и первым проявлениям лютеранства. Со своой
космополитической точки зроння он должен был противиться всякой национальной церкви. Однако, столь жо несочувственно
мог он относиться н к усилению королевского могущества, Напротив
того, он всячески желал ограничить эту власть, только но
12*

снизу,

а

сверху.

Он

чувствовал,

обходимо, что самодержавию

что

ограничить

надо положить

со

полагал, что в народе не имеется нужных для этого

сил, и по-

тому ему пришлось прибегнуть к одной из теоретических
зий, которою, как мы

выше, в

1-м

отделе, уже

увлекались гуманисты; по его мнению,
руководимы

папою,

преисполненному

сам же папа

духом

государи

видели, часто

должен подчиняться

гуманизма. Старые

королевская

власть

была бы руководить

и сделала

иллю-

должны

церковь,

ею, своим орудием! Этому

вот

которая
Мор

быть

собору,

мохи должны

оставаться, но вино в них следовало налить новое. И
лась

не-

предел; однако, он

были
яви-

должна

содейство-

вать не мог.
Долго он скрывал

свои доводы против

Генриховсюй

„рефор-

мации". Только лишь после того, как суд вынес ему обвинительный приговор,

он

нарушил

молчание

и объявил,

что Англия,

представляющая из себя лишь небольшую часть всего христианского
мира, точно так же не может издавать законов, противоречащих

с королем, либо итгн ему наперекор п погибнуть. В виду такого
его характера другого выбора судьба ему но представляла.
Тем пе менее падение его приближалось но сразу, а постепенно,
шаг за шагом; оно подготовлялось еще тогда, когда Мор поднимался но лестнице должностей н занял второе после короля место.
Правда, он сначала противился разводу Генриха и отказался
защищать его. Однако, Генрих до последней минуты надеялся
перетянуть его на свою сторону и тем сильнее старался это еделать, что к тому времени популярность Мора, пожалуй, ещо
более увеличилась. В 1 5 2 9 году он был отправлен с Кетбертом
Тепстоллем и Джоном Г э о е т о м в Камбре, чтобы явиться представителем Англии при заключении мирного договора между Испанией, с одной, и Англией с Францией, с другой стороны. Этот
мир был особенно важен английским купцам, так как от воины
сильно пострадала торговля с Нидерландами. Мор и его коллеги
вели переговоры с большим искусством 1 ) и достигли такого ео-

всеобщим церковным установлениям, как лондонское Сити не может издавать постановлений, идущих в разрез
актами. Далее он говорит:

„Если

с парламентскими

не в этом королевство, то во-

обще во всем христианском маре епископы,

университеты и уче-

ные, по крайней мере, большая их часть, на моей стороне... поэтому я не обязан подчинять свое религиозное убежденно совету
одного королевства и при этом иттн против собора (council) всего
христианства".
Кажется, что даже и для того времени выражения

Мора до-

статочно ясны н определенны.
Точка зрения Мора была очень смела, но решительно не имела
никаких оснований. Мы указали уже в первом отделе на беспочвенность немецких и английских гуманистов и" объяснили,
таким образом, быстрое исчезновение гуманизма в этих странах.
Однако, громадное большинство гуманистов представляло из себя
теоретиков, профессоров и , литераторов, которые притихли и
удалились от общественной жизни, лишь только разразилась гроза
реформации. ІІо человек с таким пламенным духом, каков был
Мор, этого, конечно, не сделал. Если бы он даже и захотел поступить, как прочие гуманисты, то у него ничего бы из этого
не вышло. Политическое влияние его было слишком велико длп
того, чтобы он мог незаметно исчезнуть, ому пришлось либо быть

1) Рабле в своем сочинении „Гаргантюа в Иантагрюсдь", II книга, главы
1 8 - 2 0 выводит великого английского канцлера Томаста (im grand clerc d Angleterre) который отыскивает Паитагрюеля в Париже и ведет с ним, одними
жестами, комический разговор. Под этим Томастом подразумевается, как го восят Т . Мор, а язык жестов, непонятный непосвященному, должен, якобы,, изображать дипломатические крючкотворства, коими сопровождался договор в
Камбре. Нам, конечно, трудно сказать, насколько все это правильно оато мы
но "сомневаемся теперь, после детальных исследований
Rabelais, édition vérifiée, augmentée... d'un nouveau c o m m e n t a ю Ь . ь о rlquo
ot philologique par Esmangard et Eloi Johanueau. P a n s , 1823, III т.,
стр. 437—444. Сочинения Рабле, издают с вариантами, дополненное новым
историческим и филологическим комментарием Эмангар.ом и Илией Іоанпо,,
что под именем Томаста подразумевается именно Мор. Многие французские
гуманисты, невидимому, не очень высокого мнения о Море, особенно после
ого спора с Жермеи де Врио (Germant» Brixius), современником п другом
Рабле. Врио напасал в 1513 году поэму Horveus sive Ghordigeraa navis conf i a s ratio, в которой воспевал морскую битву между французским и английским
кораблем ври чем англичане были выставлены в не очень симпатичном свете.
Мор, рассердившись на это, написал едкую эпиграмму: „In В г ш ш п Germanum
false scri-oentem etc... (па Германа Браксия, пишущего вздор и т. д.), на которѵю тот опять ответил полемической поэмою" в 400 стихов, под заглавием
Antimoras" Впечатление, произведенное этой полемикой, было, в виду алияш.я, которое Мор имел среди гуманистов, столь велико, что „ A n i i m o m р а з е
шолся в трех изданиях. У пас в руках было парижское издание Ы э года.
О двух других мы узнаем от Энанрра. Эразм постарался прекратить этот
спор и уговорил мора воздержаться' от нового ответа Ьриксню.

глашояия, какого даже и но ожидали, так что англичане, особенно английские купцы, была им чрезвычайно довольны. Конечно, такого полозного и всеми любимого человека королю надо
было расположить в свою пользу.
Когда Уольссй нал от интриг Анны Болойн, Мор был назначен лордом-канцлером Англии (1529 г.); это был первый мирянин,
да к тому жо ещо незнатного происхождения, который попал
на эту должность. Он принял ее против волн, но выбора ему но
оставалось. О его настроении в это время мы можем судить по
речи, сказанной им при вступлении в должность. Горцоги Порфолькский и Сбффолькскнй провожали его в торжественном шествии в Вестминстерский дворец, где Мор принял сан при огромном стечении народа. Герцог Иорфолькский произнес лестную
речь, в которой восхвалял заслуги нового канцлера. На это Мор
ответил, что не так сильно радуется этому назначению, как могут
думать люди, так как он вспоминает о своем мудром и могущественном предшественнике и о его падении. „Я считаю это кресло
местом, полным опасностей н трудов и далеко не слишком почетным. Чем выше место, том сильнее падение с него, как это видно
но моему предшественнику. Если бы не милость короля, то я
считал бы свое место столь же приятным, сколь Дамоклу нравился меч, висевший над его головою".
Его мрачным предчувствиям суждено было сбыться, к сожалению, слишком скоро. Он старался быть нейтральным, но из этого
ничего не выходило. От него скоро потребовали скрепы своим
именем таких поступков, которыо глубоко возмущали его. Генрих
заставил ого прочитать в палате общин отзывы университетов
Парижа, Орлеана, Аньже, Бурж, Тулузы, Болоньи и Падуи, за
которые были заплачены большие деньги, а также силою вынужденные отзывы Оксфорда и Іѵэмбрнджа: все они сходились на
том, что развод короля канонически действителен. Тогда Мор
понял, что дальнейшее пребывание его на своем посту не вяжется
с его убеждениями, и сложил свой сан (в 1532 г.).

8 Гибель Мора.
Отставка Мора решила егсГсудьбу. Он высказался против тирана как-раз и тот самый момент, когда тому нужны были всо
его заслуги, тогда, когда он предпринимал борьбу против одного

класса (горожан) своих собственных подданных. Уходить при таких обстоятельствах значило в глазах короля становиться на
сторону мйтежа и измены. То историки, которые заслуживают
прозвища адвокатов минувших времен, не замедлили при обсуждении вопроса о казни Мора признать, что комедия, называвшаяся судом, осудила его справедливо, так как он действительно
представлял из себя мятежника и изменника И. Если бы он действительно и был изменником, то мы вовсе не нрншли бы от
этого в ужас. И потому раз мы так настойчиво опровергаем этот
ел ух, то вовсе не для того, чтобы „очистить" память Мора от
„ужасного" обвинения, а единственно лишь из желания восстано1) Вот что говорят Фроуд, о котором мы уже упоминали: главною оено,
вокруг которой вертелась борьба, являлся вопрос о том, может лн король быть
главою церкви, иди вот. Утверждение, что он аѳ мог быть главою церкви,
было равносильно признанию папского отлучения, т.-с., другими словами, равнялось о т к а з у п р и з н а в а т ь д а л е е Г е н р и х а к о р о л е м (1). T a j
ким образом, отказ от признания Генриха главою церкви был и з м е н о й
к о р о л ю (Froude, History of England. Il, 220, 221). Сознательная лживость
этой подтасованной логики явствует из того, что отлучение от церкви в действительности явилось на п р и ч и н о ю , а п о с л е д с т в и е м казни Мора
и других .мучеников". Булла об отлучении была составлена ужо иослѳ казни
и опубликоваиа лишь в 1538 году, т.-е. через 3 года иосле смерти Мора.
Один из выдающихся знатоков эпохи Генриха VIII, Ф. И. Ферниволь так
отзывается о Фроуде, модном историке современной английской буржуазии:
английские народные песни .вносят очовь полезную поправку в ту преувеличенную картину, которою г. Фроуд изображает состояние Англии ко времени
начала царствования Генриха ѴІіІ-картмпу, вообще говоря, н р о д с т а в л я ющую
совершенно
ложное
и одностороннее
изображен и е д е й с т в и т е л ь н о г о п о л о ж е н и я д е л " . (Предисловие к .Ballads
from Manuscripts. I. Ballads on the condition of England iu Henry VIlI-s and
Edward VI-s reigns. Edited by Frederik Furnnivall. London. 1868—72; Баллады с рукописей. I. Баллада о состоянии Англии в царствование Генриха ѴШ
и Эдуарда VI. Издание Фредерика Ферннволя. Лондон и т. д.). Действительно,
парадные песни того времени могут пролить много света па порядки той эпохи.
Ведь, писаные источники по большей части представляют из себя миевио
п р а в я щ е г о к л а с с а ; народная же песня выясняет нам точку зрения управляемых. Песни же времен Генриха VIII а его ближайших преемников особенно
важны для нас потому, что мы можем видеть из них, как мало нравилась
народу Гонриховская реформация я как глубоко пустила корни „Утопия".
В балладах она упоминается несколько раз; особенно сиіьвоо виечатлеипѳ
произвело, видимо, то место, где говорится об овцах, пожирающих людей
(смГследующай отдел); это выржеиие, видимо, стало очеиь ионудяраым в
народе,

вить историческую истину. ІІеродеріивания г. Фроуда и К° не
только совершенно неверно освещают деспотизм Генриха V I I I ,
но дают нам превратноо представление о характере Мора.
Мор совершенно ушел в частную жизнь, ни минуты но сомневаясь в том, что его ожидает. Между тем, удар произошел гораздо позже, чем он сам ожидал. Влияние Мора и уважение
к нему были слишком велики — Генриху во что бы то ни стало
хотелось расположить его к себе и он решился уничтожить его
лишь тогда, когда никакой надежды на примирение ужо не оставалось. Ни награды, ни почетные должности но соблазняли Мора.
Потому нужно было запугать его, перетянуть на свою сторону
силою.
Началась система интриг и терзаний. Имения Мора, и без того
но очень значительные, были конфискованы королем. Наличных
денег у Мора было немного, и он, покидая службу при дворе,
был беднее, чем когда начинал се. И вот он поселился в Чольсіг,
близ Лондона, и зажил очень скромно.
В 1533 году было возбуждено обвинение з измене против
кентербэрийскои монахини Елизаветы Бартон, названной св. девою из Кѳнта; это была шарлатанка, рассказывавшая о своих
видениях и т. п. Она прорицала, что королю и месяца не удастся
прожить после своей женитьбы на Анне Болейіі. Мор был впутан
в этот процесс, потому что как-то случайно встретился с этой
монахиней, хотя и относился к ней очень сдержанно и сразу признал ее обманщицей. Обвинений Мора было столь мало обосновано, и уважение к нему еще столь велико, что лорды отказались
принять билль (закоиопредложение) по обвинению в измено кентской монахини и ео сообщников, если из числа их но будет вычеркнуто имя Мора. Генрих должен был на этот раз уступить.
Монахиню и шестерых ее сообщников казнили, а Мор остался
на свободе. Когда дочь его Маргарита высказывала ему но этому
поводу свою радость, он заметил: „отложить дело еще но значит
отменить его"..
Герцог ІІорфолькский уговаривал его смириться перед королем.
„Опасно воевать с государями, и я желал бы, чтобы вы уступили
желанию короля. Ведь, ей-богу, гнев короля равносилен смерти",
сказал ему однажды он.—„И это все, милорд?—возразил Мор,—
тогда, ведь, между мною и вами лишь та разница, что я умру
сегодня, а вы—завтра",

В ноябре 1533 года парламент принял предложение признать
короля главою английской церкви. Кроме того, он признал первый брак короля недействительным, а второй — законным; дочь
Екатерины, Мария, была лишена престолонаследия, а дочь Анны,
Елизавета, объявлена законной наследницей Генриха. Была выработана формула присяги с подтвержчением всех этих положений
и предложена всем священникам Лондона и Вестминстера и,
между прочим, Мору. Он отказался принести присягу по полному
ео тексту, хотя и высказал готовность признать тот пункт его,
где говорится о престолонаследии. За этот отказ его арестовали
и посадили в Тоуэр. Более года провел он там при очень плохих условиях; наконец, ого лишили даже книг. ІІо все было напрасно. Физические силы оставляли его, но не нравственные, и
он все так же настойчиво отказывался дать присягу.
Тогда, наконец, началось судебное разбирательство дола Мора.
Парламентом не были предусмотрены случаи отказа от присяги
и наказаний за него. Чтобы исправить эту ошибку, он, ужо после,
постановил, что признает государственною изменою, если кто
„злонамеренно (maliciously) пожелает лишить персону короля, королевы или их наследников, на словах или в сочинениях, их
званий и титулов".
Мор унорно отказывался привести арпчииы своего уклонения
от присяги. Однако, молчание еще не есть измена. В виду таких
обстоятельств пришлось воспользоваться услугами наемного свидетеля, по имени Рича, который согласился показать, будто Мор
говорил ему, что парламент не имеет права объявлять короля
главою церкви.
Напрасно Мор указывал на то, как глупо бы было ему пускаться в откровенности с человеком, которого он давно уже
знает как подлеца-, между тем как другим, честяцм людям, он
не говорил ничего. Напрасны были показания других свидетелей,
которые присутствовали при разговоре с Ричем в Тоуэре, но ничего такого не слыхали. Присяжные оказались достойными свидетеля. Они без дальнейших околичностей признали Мора виновным, даже еще не познакомившись с обвинительным актом. Приговор гласил: „Вернуть его, иря содействии шерифа Уилльяма
Бингетона, в Тоуэр, оттуда влачить ио земле через все лондонское СИТИ В Тнборн, там иовеенть его так, чтобы он замучился
до полусмерти, снять с цетлп, пока он еще не иомрет, отрезать

половые органы, вспороть живот, выдернуть и сжечь внутренности.
Затем чотвертовать его и прибить по одной четверти его тела
над всеми четырьмя воротами Сити, а голову выставить на лондонском месту".
Король помиловал его, приговорив к простому отсечению головы.
Когда Мор услышал об этом, он воскликнул: „Избави, боже,
моих друзей от такой милости". Вообще юмор не покидал Мира
до самого конца. Последние слова Мора были шуткою.
6 июля 1 5 3 5 года его казнили в Toy эре. Эшафот был сколочен
небрежно и зашатался, когда Мор вступил на него. Тогда оа
вежливо обратился к провожавшему его тюремному офицеру:
„Пожалуйста, помогите мне взойти. Вниз я уж как-нибудь сам
сойду". Он пытался обратиться с речью к народу, но ему номешали; тогда он, помолившись, говорит Рипср, весело обратился
к палачу и сказал: „Только смело, не страшись своей работы.
Шея моя коротка, цельея хорошенько, чтобы не осрамиться".
Так погиб первый из великих

киммунистов-утопистов.

ОТДЕЛ

ТРЕТИИ

„Утопия"

Г Л А В А П К Р В А Я.

Мор. как экономист

и социалист.

1. Корни моровского социализма.
Как г у м а н и с т , как п о л и т и к , Мор стоял в первых рядах
своих современников,-как с о ц и а л и с т , оа ушел от них далеко
вперед. Его политические, религиозные и гуманистические сочинения читаются в настоящее время разве немногими историками.
Если бы он не написал своей „Утопии", то имя его в настоящее
время вряд ли было бы известнее имени его друга и товарища
по несчастию, Фишера, епископа Ротчесторского. Бессмертным
сделал его социализм.
Откуда же взялся этот социализм?
Мы не верим, подобно историкам идеалистической школы, в
какого-то святого духа, Просвещающего умы и вселяющего в них
гениальные идеи, к которым политическая н экономическая эволюция должна приспособляться. Напротив того, мы неходим нз
Tqro положения, что противоречия и антагонизм, вызываемые
в обществе его техническим и экономическим развитием, влияют
на особенно способных и обеспеченных людей в том смысле, что
они стараются проникнуть умом в совершающуюся на их глазах
эволюцию и, по возможности, устранять страдания—ее результаты.
Таким образом возникают политические и социальные идеи, которые тем сильнее влияют на современников или, по крайней мере,
па некоторые их классы, чем больше они соответствуют фактическому положению дел, чем ближе лежат они к интересам поднимающего голову класса, чем вообще они вернее. Таким-то образом объясняется, почему известные идеи могут оказать действие только при определенных обстоятельствах, почему идеи,
некогда встречавшие равнодушие о даже насмешку, несколько де-

-

сятков лот спустя вызывают восторг и принимаются за истййЫ
даже без надлежащей прогоркл. Идеалистические историки но п
состоянии объяснить такого явления. К а к и все философы-идеалисты, они должны в конце-концов прибегнуть к богу, к чуду:
„дух времени", говорят они, определяет, может ли идея встретить
в общество сочувствие, или нет. Этот-то дух времени, хотя бы
его дажо приняли п все свободомыслящие атеисты, все-таки,
представляет нз себя но что иноо, как новое издание того жо
самого с в я т о г о д у х а .
> Только материалистическое понимание истории в состоянии
объяснить временное действие определенных идей. Оно, конечно,
не думает отрицать, что каждой эпохе соответствуют известные
идеи, ее направляющие, что эти идеи являются к а к бы двигателями общественной эволюции. Однако, оно не останавливается на
этом, напротив того, оно исследует ту силу, которая приводит в
действие эіи двигатели и находит ее в м а т е р и а л ь н ы х о т н о ш е н и я X.
Само собой разумеется, что идеи формируются несколько раньше, чем начинают оказывать влияние на народные массы. Обыкновенно народ упрекают в том, что он слишком жадно бросается
на нововведения. Напротив того, он слишком упорно стоит за
старину. Противоположность новых экономических соотношений
к старым и соответствующим последним идеям должна стать ужо
очень резвой, прежде чем народная масса начинает ее сознавать.
Там, где проницательный взгляд мыслителя уже заметил непроходимую пропасть классовых противоречий, там средний человек
говорит лишь о случайных личных недоразумениях; где мыслитель констатирует социальное зло, устранимое только путем общественного переворота, там средний челе век утешает себя надеждой, что это зло мимолетное и скоро наступят лучшие времена.
Мы в этом случае вовсе не говорим о представителях отживающего свой век класса, которые в большинство случаев н о х о т я т вплоть, напротив того—мы имеем в виду представителей
новых классов, которым выгодно было бы понимать, но они н о
в е о о т о я н и и постичь, пока их не ткнешь носом на новые
общественные отношения.
Таким-то "образом нередко случается, что выдающиеся мыслители часто уходят вперод от своего вромони, верное—от современников. II они не могли высказать определенные идеи, прѳждо

tôl

-

чем появлялись соответствующие им материальные
против

того,

их

условия;

ид' и обусловливались возникающими

на-

новыми

экономическими соотношениями, но послоднно не были еще столь
резко выражены, чтобы обратить на себя внимание соответствующих классов.
Однако, опираясь на экономические отношения, мыслитель может определить свой век не только тогда, когда он подозревает
новый нарождающийся способ производства и его социальные
последствия, но также и тогда, когда доходит диалектическим
мышлением до представления о том способе производства, который должен развиться кз ныне развивающихся отношений, как
их противоположность.
Томас Мор был одним из немногих, кому удался этот смелый
скачек мысли: в эпоху, когда капиталистический способ производства находился еще в зародышевом.состоянии, ему удалось
так глубоко проникнуть в его сущность, что он уже набросал в
своей голове план для устранения его вредных ітослодствий, и
план этот содержит в себе в общих чертах много пунктов современного социализма. Современники, конечно, не поняли глубокого
смысла его выводов, да и сам он, пожалуй, не вполне поетигал
их. Только в настоящее время мы можем дать им правильную
оценку: несмотря на колоссальные экономические и технические
перевороты последних трех столетий, мы находим в „Утопии"
ряд тенденций, характеризующих и поныне социалистическое
движение.
К а к сказано, мы не принадлежим к числу историков, производящих идеи от святого духа, и потому первым вопросом, напрашивающимся нам в этом случае, будет вопрос о п р и ч и н а х .
Если мы не захотим прибегать к спиритизму и ясновидению, то
нам придется признать целый ряд своеобразных стечений обстоятельств, приведших одного Мора к его социалистическим теориям;
социализм Мюнцсра был совсем другого рода и потому его здесь
нельзя принимать в расчот.
Несмотря на то, что ни один из биографов Мора до сих пор,
по весьма понятным причинам, не занимался этим вопросом, да
и сам Мор не дает нам на это ответа, нам как отел, "что мы до
некоторой степени постигли эта причины. Они частью личного,
частью местного характера и находятся в связи о общей совокупностью данных, изложенных нами в нервом отдоло этой книги;

нам кажется понятным, почему социализм раньше своего родителя,—капитализма, получил теоретическое

обоснование.

Причины эти, выражаясь кратко-, кроются в личном х а р а к т е р е
Мора, в его философском воспитании, экономической деятельности
и в экономическом положении всей Англии.
Л и ч н ы й х а р а к т е р Мора безусловно должен быть признан
одной из причин его социализма. Мы ужо слышали от Эразма,
как любезен, услужлив и милосерд был Мор: он называл его
ангелом-хранителем в с е х бедных.
Только в северных странах западной Европы в X V I в е к е материальные отношения могла создать такой
рактер. Чем ближе к Италии,
эти условия,

том

тем

неблагоприятнее

более преобладал

завистливый дух купечества.
равно как и при дворах

В

альтруистический

в

городах

торговых

романских

становились

эгоистический и

республиках

государей,

ха-

Италии,

эгоизм

парил

безраздельно, я в л я я с ь характерной особенностью нового

способа

производства. Оя царил тогда еще открыто, смело, полный самодовольного революционного высокомерия. Эго был величественный
эгоизм, вовсе не похожий на своего трусливого, лживого

и под-

лого собрата нынешних времен, который сам себе кажется гадким
и прячется под личиной условного

те,

с которыми

нам приходится встречаться в Игалаи и, в более слабой степени,
ізо Франции и Испании, царили в то время в Германии и Англии.
Там еще во многих местах основы даже городского способа пропокоились

еще

на земледелии

и, следовательно,

на

обіциие, одним словом, на патриархальном коммунизме; отделение
города от деревни нигде но совершилось еще в такой определенной форме *). В начало X V I столетия в Англии еще существовало
старинное

общинное

землевладение,

которое

сохранилось

покровом феодализма и только лишь в ту пору
пать место новому способу

эксплоатации

земли.

начинало
В

те

под
усту-

времена

сохранялись еще, преимущественно у простого народа, особенности характера, соответствовавшие

патриархальному

коммунизму;

) Еще в 1589 году герцог баварский ириаиаегся в том, что
горожане не .могут обойтись без обш.цго выгона, следовательно,
являлось еще тогда главным ксточпиком пропитампя для горожан
Маурер. История городовых положений; Том 1 стр, 273. T. L.
Geschichte der Stüdtoverfassung. I, s. 273).
1

сколько прикрыты лоском современного гуманиста и придворного
в требованиями

самонаблюдения,

мюнхенские
земледелие
(Т. Л. ф.г . Maurer,

которые

налагались

на Мора

внешними обстоятельствами. В его юморе, выносливости, непоколебимости, бескорыстии и услужливости мы видим ясное

прояв-

ление в с е х х а р а к т е р н ы х особенностей

„merry

коммунистической

old E n g l a n d " (доброй старой Англии).
Однако, с о с т р а і а н в е к бедным еще но д е л а е т человека социалистом. Конечно, без интереса к пролетариату социалистом н е сделаешься, в особенности, если сам
не менее, для того,

чтобы

социалистические идеи

и

ио себе

из этого

не

пролетарий.

интереса

миросозерцание,

вого р а б о ч е г о

пролетариата,

развиться

этого

требуется

наличность

массо-

а с другой стороны

глубо-

кое п о к и м а п и е э к о н о м и ч е с к и х

отношений.

Пролетариат босяков (Lumpenproletariat) создает
рительность,

Тем

могли

для

специальное стечение экономических причин,

благотво-

но ни в каком случае не современный

социа-

л и з м . Б е з понимания экономических отношений можно добраться
только до сантиментальных ф р а з ,
Во времена Мора

ханжества.

Совсем другие экономические отношения, чем

изводства

и y Мора тоже мы встречаемся с ипми целиком, они только не-

Англия

но

никак не

находилась,

до

социализма.

в смысле экономиче-

ского развития, в крайне благоприятных условиях,
ших, чем, напр.,

Германия.

тельств, о б л е г ч а ю щ и х

В смысле же

ее п о н и м а н и е ,

северных с т р а н а х было прямо-таки
которые,

стечения

научно

следовательно,

Единствен-

и

методически

могли

начало теоретическому социализму, были гуманисты.
гуманизм в северной Европе являлся

обстоя-

п>ложѳдве Мора в

исключительным.

ными людьми, которые в ту пору умели
мыслить и обобщать,

гораздо л у ч -

экзотическим

положить

Между тем,
растением,

которому пи один класс не чувствовал особого интереса. В
лии гуманисты участвовали в

практической

поэтому, экономические и политические
Немецкие

гуманисты,

напротив

того,

жизни

тенденции
являлись

к

Ита-

и выражали,
своего

в

века.

большинство

случаев просто академиками (учителями), которые но имели понятия о практической

жизни,

но

чернили

из

опыта

времен сил для борьбы с настоящим, но робко

прошедших

уходили

от этой

борьбы в свои кабинеты и жили там интересами минувших веков.
Эволюция Германии вовсе не способствовала тому, чтобы пере,
кинуть мост через пропасть,

отделявшую

против того, Германия X V I в е к а все
*
К а р л К а у т с к и й . Т о м а с Mop u e r »

Утопия.

науку

более

от жизни.

и более

На-

вцадала
*

13

в

варварство, грубость и омужичивание, от которых
вляться лишь к концу X V I I I века;

поэтому

могла существовать только под условием

стала

наука

в

полного

попра-

Германии

изолирования

от практической жизни.

времена Генриха V I I I слышатся жалобы на упадок ремесла
ких ткачей

т а л а в Англии времен Мора зачатки капиталистического
производства

ство, что капитализм в ней

некоторое

Открытия португальцев во второй половине V I I в е к а проложили
Востоком, зарос путь через

хозяйстве.

порвалась

Малую Азию

и

старая,

Египет,

крылся еще раньше, благодаря перегруппировке

связь с

благодаря

вторжению т у р о к ; караванный путь через центральную

Азию за-

населения

стран. В силу этого, пострадала но только торговля

развился

раньше в сельском

этих

средиземно-

'

О причинах этого
специальной

явления

добротности

желанным сырьем

для

мы уже говорили:

английской

шерстяной

они

шерсти,

всех

роны, усиливалось мануфактурное

английская

только

лись для торговли с Востоком еще и другими путями: через Черное море и Трапѳзунд, а также сухопутьом через Россию. Таким
образом, у немецких городов—ганзейских

по Балтийскому морю

и южно-гермаискпх, как-то Нюреибсрга, Аугсбурга и других, был
ьересечен главный жизненный нерв. Менео пострадали города по
Р е й н у , а также лежавшио при у с т ь я х рек, впадающих в Немецкое море; однако, они вели незначительную торговлю,

да

и на-

правление се переменилось. Товары шли теперь но с востока на
запад и но с юга на север, но обратно. В X V I

воке

п е н сделался тем, чем был К о н с т а н т и н о п о л ь

Антвер-

в X I V и чем

в XVIII веке: ц е н т р о м

складочным местом товаров

всего

миро-

Востока,

к

которым присоединились еще и американские, откуда они расходились потом по всей Европе.
Близость Антверпена должна была возбуждающим образом дейс т в о в а т ь н а торговлю А н г л и и
во времена

Мора,

Англия

и, прежде всего, Лондона.

делала

попытки,

сначала,

Уже

впрочем,

безуспешные, приобретать за морем колонии. В той самой

мере,

и какой падала торговля Германии, она росла в Англии.
И вот в это т о время, из торгового капитала

начинает разви-

ваться и капитал промышленный: в Англии начинали основываться шерстяные мануфактуры, по фламандскому образцу, и ужо во

стала

окрестных

шерсть

распространилась

но

„

производство, а с д р у г о й - р а з -

вевались способы перевозки. Сначала

но великим немецким водным путям; города эти водь

являлись посредниками между Италией и Севером, они пользова-

кроются

стран •). Спрос на нее возрастал по мере того, к а к , с одной сто-

морских стран, но поплатились частью т а к ж е и города, лежавшио

вой торговли,

одной
хозяй-

которая

мануфактуры

сбыт преимущественно в Нидерландах; к концу же Х \

надлежало сделаться Л о н д о н у

способа

Вообще,

стве, нежели в промышленности.

время, даже экономический рогреес.
морской путь, в Индию. Вместе с тем

сказывались в сельском

„з замечательнейших особенностей Англии является то обстоятель-

что к исходу XV* в е к а произошло изменение торговых путей, кона

').

Однако, гораздо больше этих зародышей промышленного Капи-

Основная причина этого падения Германии заключалась в том,
торое не только задержало развитие, но вызвало,

мел-

ДР

до

В ° в и д у расширения

землевладельцев

Италии с одной
рынков,

явилось

у

английских

стремление

ш е р с т и . Для этого проще всего
ные выгоны, право пользования

стороны

б ы л о

н до

нашла

в е к а она
Швеции

с

купцов и крупных

увеличить

работку

присвоить себе обществен-

которыми

доселе

принадлежало

крестьянам. При этом крестьянин совершенно лишался возможности держать скот, он терял необходимый

ему навоз, вес

хозяй-

ство приходило в упадок, и крестьяне быстро разорялись. Однако
7 ^ 7 ь я и с к и е купцы появились в Англии уже со времен Ричарда III
Ѵ«е в его царствование парламентский акт (an act touch.ng the merchants
; f Italv обвпнял итальянских купцов в том, что они скупают громадные м а е
с « « I I I « праздают ее па выработку местным ткачам. По этому поводу
маленькое за'ечаня»: господин профессор Филиосон в свое* •
W
„ой Европы в эпоху Филиппа II, Ешзавсты и Генриха IV* (Берлин. 18Ь . г
р. 49) рассказывает и ам, что при Генрихе VIII „мелкие р е м е с л е и б ы л
эіоплоатируемы и даже уничтожены крупной промышленное^ - О « к о ой в
ТО времена, конечно, не могло быть даже и речи, разве уж, в е л . с ч и т а т ь
Группой промышленностью решительно всякую, даже и кустарную, лишь бы ео
оксплоатировал капиталист.
А я г . „ п „в.яяигь л е с н
») На ряду с шерстью важными с ы р ы м и продуктами Англия являлись л е е
д р о в а (вероятно, и виду р о с т а городов), а также я ч м е н ь , вывозившийся иа
ФЛ

з ) Т Г м

— л я д в о

убедиться на основании двух торговых

=

о

роп

заключенных Генрихом VII в 1490 году с Данией в Флоренцией. Ср. J . Сгаій, ГІ.о
history of british commorco. I. S. 203, 204.

1y

жадность крупного землевладельца росла скорее, чем происходило
это „освобождение" крестьян от земли. Всеми

возможными

ствами этот процесс

только

старались ускорить.

Не

крестьян прогоняли с земли, нет, подчас даже

сред-

отдельных

изгонялось

насе-

быль арендаторов росла за счет земельной ренты. Это привело не
только к увеличению

числа арендаторов и роета

но и к тому, что крупные помещики

ление целых деревень и местечек, чтобы очистить место произво-

к расширению своих владений,

дителю более ценного

крыть свои убытки.

товара—овце.

чтобы

их

капиталов,

стали усиленно
хоть

таким

стремиться
образом

по-

жен и земельная жадность помещика сделалась прямо ненасытной,

Следствием подобного образа действий явилась быстрая пролетаризация (обезземеление) мелких крестьян. К этому присоединилось еще уничтожение феодальных дворовых, о котором мы можем здесь не распространяться, так как мы говорили о них еще
в первой главе нашей книга и при том в Англии они не отличались никакими специальными особенностями. Дворовые являлись
постоянной обузой для рабочего класса: там, где они еще сохранились они ложились бременем на крепостного крестьянина, обязанного кормить их; н тех же местах, где они были уволены, они
становились в ряды безработных и увеличивали, таким образом,

когда возникло

число пролетариата.

Пока крупные землевладельцы сами управляли своими имениями
или, что продолжалось недолгое время, сдавали отдельные
его в арепду (причем арендатор получал
т а р ь , как-то:

сельскохозяйственные

от них

орудия,

инвен-

и так

далее),

скот

расширению их поместий был положен естественный
к а к у землевладельца этого инвентаря
чество. Дальнейшее расширение
потому что у помещика

предел,

было ограниченное

поместья являлось

нехватало

части

нужный

средств

так

коли-

бесцельным,

увеличивать

в соот-

ветствующей мере орудия производства. Этот предел был уничтосословие к а п и т а л и с т и ч е с к и х

арѳндато-

р о в , которые обрабатывали землю при помощи наемных рабочих
и пуская в дело с о б с т в е н н ы й
дается в

капитал.

Англии в последней трети

XV

Этот класс нарож-

века. В X V I

быстро развивается под влиянием т е х невероятных

веко

он

барышей, ко-

торые ему доставались на долю, в силу чего не только

увеличи-

X I V и X V столетия явились
крестьянина и наемного

золотым

веком

рабочего. К концу

для

этой

другой внезапно и неожиданно впали в глубокую нищету.
зания,

конечно,

не были в

состоянии ни уменьшить

ни удержать их от преступлений: кто решился н а

лу привлекались капиталисты из городов.

для того смерть была вероятна, для

Этот рост барышей надо приписать, главным образом, крайнему
следствием

мас-

Немного лучше было положение
чих

щественно в Испанию; практиковавшаяся государями подделка мо-

гочисленный класс. То, чего

неты, вероятно, также способствовала этому обесцениванию ').

ние двух предыдущих столетий

благородные

металлы,

цены на

про-

воздерживавшегося

безземельных

парламентские
добились

как

аренда

заключалась

но росла в той

увеличивались цены на сельские продукты; таким

мере,

образом,

на
как
если

но номинально, то фактически рента падала. Таким образом, при-

мно-

продолже-

только отчасти,

ная плата уменьшилась,

она

рабо-

было

достигнуто в X V I веке без всякого труда, благодаря одной лишь
гнетущей массе запасной армии безработных.

так

сельских

законы в

Между тем, часто в продолжение долгого времени земельная рендолгий срок,—во всяком случае,

от него

из которых начал образовываться к тому времени уже

дукты сельского хозяйства в X V I веке поднялись в 2 % — 3 раза.
т а нисколько не повышалась,

их числа,

преступление,

она была неминуема—он помирал с голода.

сового ввоза драгоценных металлов из Америки в Европу, преиму-

В виду падения цен на

Чиело

безработных сделалось невероятно большим. Самые ужасные нака-

валось скопление капитала в руках этого класса, по к этому де-

падению цены на золото и серебро, явившемуся

английского

эпохи н тот и

съестные припасы

рабочее

возросли на

время
300%,

заработная

лишь на 1 5 0 % . Со времени Мора началось то
дение английского

городского и сельского

которого

глубочайшего

достигло

Реальная

увеличилось.

упадка

заработЦены

плата

непрерывное

рабочего,

на

всего
па-

положение

в последней

четверти

X V I I I и первой четверти X I X века; затем оно стало, по крайней
') Риджорс (Six Centuries etc., стр. 345) приписывает этой подделке монет,
по пагаеѵу мнению, слишком большое внатѳпие.

мере, дли некоторых

слоев,

прочной организации рабочих

постепенно

улучшаться,

и уступкам, которых

благодаря
они добива-

лись у господствующих классов. Однако., английский рабочий ни-

—

m

—

когда ужо но мог добиться такого благоприятного положения, в
котором находились его предки в X I V и X V веке. При капиталистическом способе производства благосостояние их никогда но
могло подняться выше определенной нормы.
Заработная плата понижалась, ва-ряду с земельной рентой,
прибыль увеличивалась и вместе с нею возрастал капитализм.
В тех случаях, когда капитализм забирает в лапы сначала промышленность, а потом только земледелие, тогда последствия его
кажутся сначала даже благодетельными. Ему приходится удовлетворять постоянному расширению рынков и производства, между
том как число рабочих рук прибывает лишь медленно: поэтому
развивающаяся капиталистическая промышленность в первое время но перестает жаловаться на недостаток рабочих рук. Капиталисту необходимо было переманивать подмастерьев и батраков у
крестьян и ремесленников, и потому заработная плата возрастала.
Таким путем капитализм развивался во многих странах и был
встречаем в них благословениями. ІІначо обстояло дело в Англии,
где он набросидея прежде всего на сельское хозяйство и революциоиировал. его, чтобы распространить его самую экстенсивную
форму—именно пастбищное скотоводство. На-ряду с этим усовершенствовались методы обработки и соответственно этому уменьшалось число необходимых рабочих. Да и вообще капитализм в
земледелии постоянно выражается в непосредственном освобождении рабочих от земли. В Англии это освобождение приняло самые резкие формы и к тому же совершилось в такое время, когда промышленность была ощѳ слабо развита и занимала весьма
мало рабочих рук; неопытные сельские батраки для нее даже
совершенно не годились. И рука-об-руку с освобождением сельского рабочего от его орудий производства—земли, совершалась
быстрая концентрация зомли в немногих руках.
Поэтому нигде в Евроне тяжелые последствия капиталистического способа производства но бросались так ярко в глаза, как
именно в Англии; вот почему крик о помощи нигде не раздался
так громко, к а к в этой стране.
Само собой понятно, что подобного рода экономическое положение обратило на себя внимание человека с характером Мора и
заставило его изыскивать сродства нзмоннть такое невыносимое
положение дол. Да и но один только Мор изыскивал и предлагал
такие средства. Из многочисленных сочинений того времени, а

также из парламентских акгов можно усмотреть, какое глуоокоо
впечатление производила эта экономическая революция и как осуждали тогда повсеместно гнусный образ действий лэндлордов в их
о Г а Т н и к т о из этих реформаторов не имел такого широкого
кругозора, как именно Томас Мер; никто из них не пришел к
т о м у выводу, что бремя нового способа производства может кончиться только с переходом к другому, высшему способу производства, никто, одном словом, из них, кроме Мора, но был соа Р

ТооГтический социализм, как мы сказали, мог развигься только на почве гуманизма. Будучи гуманистом, Мор научился методвчески думать и о б о б ш а т ь - о н мог выйти из рамок своего вр мени и своего отечества, ou познакомился с сочинениями классической древности и узнал из них об устройство общества совершенно отличном от того, в котором жил сам Платонове ш
идеал аристократически - коммунистической республики заставил
его начертать себе план общественных соотношений которые в
огличиѳ от современных, исключали какую бы то ни было нищету
Авторитет Платона придал ему смелости считать такого рода
устройство общества более, чем праздной ф * н т з и е й - о н заставил
рекомендовать его людям, как конечную цель их стремлении
Ци

В этом отношении гуманизм благоприятствовал Мору. Однако,
положение науки в Англии напоминало тогда то, что было и в
Германии: и в Англии тоже гуманизм являлся экзотическим, заморским растением, не пустившим корней « "ароДную жнзяь;
,
ограничился кругом академиков и, если бы Мер был только
гуманистом, то до социализма он бы, наверное, не доработался.
Однако мы знаем, что, к великому огорчению Эразма и
=
его друзей-гуманистов, отец Мора вскоре оторвал его от
занятий—сначала его посадили на скамью юридической
а затем в ы т о л к н у л и п р я м о н а п р а і к т и , . е . с « у ю «•- з " ь Мы знаем, что отношения Мора с торговым миром Л^шдбна были
самые тесные: он был его доверенным лицом и во всех важных
случаях его отправляли для зашиты Интересов торгового сословия
Большинство должностей, занимаемых Мором, заставляли его
я экономическими вопросами; с другой
сторон.£
что ему поручали такие должности, показывает, что е ю счидалп
сведущим в воиросах народного хозяйства.

Mu внаем, что Мор был известным адвокатом, популярность
которого доставила ому в 1509 году место помощника шерифа; в
этой должности ои имел довольно случаов близко познакомиться
с экономической жизныо народа. Мы упоминали ужо о том, что
Мора неродко отправляли послом для заключения торговых договоров. В первый раз такое назначение выпало ему на долю в
1 5 1 5 году. Его прикомандировали к посольству, отправлявшемуся
в Брюгге. В том самом году его назначили комиссаром (commissioner of sewers); в этом назначении можно видеть признание за
ним практической сметки, как гов >рит Сибом ( „ O x f r d Reformes",
2 Aufl. Стр. 3 3 7 ) . Во второй раз посольство в 1517 году отправилось в Кале, чтобы уладить недоразумение, возникшее между
французскими H английскими купцами. В 1 5 2 0 г . мы его видим
послом в Брюгге, улаживающий размолвки между английскими и
ганзейскими торговцами. Затем он становится канцлером казначейства; в 1523 году спикером нижней палаты, т.-ѳ. мы видим
его на должностях, требующих близкого знакомства с финансовыми вопросами; вслед затем его назначают канцлером герцогства
Лэнкестерского, управляющим королевскими уделами: положительно, если кому было легко изучить экономическую жизнь своего
времени, то именно Мору, и, в действительности, он изучил ее,
стоя на самой современной точке зрония, на точке зрения английского купиа, перед которым тогда открылась мировая торговля.
I I a эту тесную связь Мора с торговым капиталом, по нашему
мнению, надо обратить особенное внимание, ей-то мы и приписываем образ мыслей Мора, благодаря ей он стал социалистом в современном значении этого слова.
Вышеприведенными рассуждениями нам, повидимому, удалось
выяснить главнейшие основы моровского социализма; перечислим
их: его любезный нрав, соответствовавший патриархальному коммунизму, экономическое положение Англии, особенно резко выдвигавшее тяжелые последствия капитализма для рабочего к л а с с а , —
наконец, счастливое сочетание знания классической философии с
практической деятельностью на поирищо народного хозяйства.
В с е эти обстоятельства должны были вызвать у такого смелого, правдивого ума, каков был у Мора, такой идеал, в
котором мы не можем но признать зачатков современного социализма,

2. Экономическая критика „Утопии".
Мор не установил никаких экономических теорий; для этого
еще не наступило время. Однако, в своей „Утопии" он ясно показал как представлялись ему экономические условия своего времени и как отчетливо выяснилась ему великая истина, что человек являегея продуктом окружающих его материальных соотношений
и что мвестпый класс общества может Сыть поднят только путем соответствующего изменения экономических соотношений: критическая часть „Утопии" еще и в настоящее время вовсе не
утратила прелести новизны.
Нам трудно было бы лучше

охарактеризовать

экономическую

дальновидность Мора, его смелость и вместо с тем веселый нрав,
чем сам оп делает это в своем сочинении.
Мы приведем место из первой книги „Утопии", которая представляет живую картину экономического положения Англии. Мы
выбираем тот эпизод из сцены у кардинала Мортона, о которой
уже упоминали в 3 главе первого отдела, когда передавали некоторые фразы, характерные для отношения Мора к ц е р к о вн ы м вопросам.
В этой сцене

'

Рафаил

Гитлодей

рассказывает, что случилось

с ним, когда он в Англии попал к кардиналу Нортону (стр. 41
перевоза Генкеля):
Однажды я обедал у этого прелата. Случаи свел меня там с
мирянином, который, однако, пользовался репутацией знатока законов вашей (Мора) страны. Ile знаю, с какой целью, но этот человек
стал восхвалять строгие меры правосудия против воров, U большим чувством удовлетворения рассказывал он, как то здесь, то
там вешают их по два десятка на о д н у и т у ж е виселицу . И
все-таки,-прибавляет о н - к а к о е возмутительное явление! Изо
всех этих негодяев разве двое-трое избегают^петли, а между тем
Англия поставляет все новых со всех сторон".
„Чувствуя себя в доме кардинала своим человеком, (Рафаил)
возразил:
— Нѳ удивляйтесь этому. Смертная казнь настолько же несправедливое, как и бесполезное наказание. Оно слишком жестоке для того, чтобы к а р а т ь за воровство, и слишком слабо,
чтобы у н и ч т о ж а т ь его. Обыкновенное воровство но заслуживает виселицы, и даже самое страшно© наказание не удержит от

кражи того, кому нѳ представляется другого средства избежать
голодной смерти. В этом случае правосудие Англии и многих
других стран напоминает, плохого учителя, который охотнее бьет
ученика, чем учит его. Воров подвергают самым ужасным пыткам. ІІо лучше ли было бы обеспечить всем членам общества
возможность существовании, чтобы никто не был поставлен в
необходимость сначала красть, а потом быть лишенным жиини?.
— Общество об этом лоааб тилось, возразил правовед.—Разве
у нас нот промышленности и земледелия, предоставляющих народу
много средств к пропитанию? Однако, существуют твари, предпочитающие преступление работе".
— Вот это-то я и хотел слышать!—возразил я . - Я вовее но
хочу говорить про тех, ЕЮ возвращается домой поело внешних
иди внутренних войн, покрытый ранами, хотя я имел бы на это
достаточно оснований... Ведь, сколько солдат сделалось калеками
в сражении при Корнуэльсо ') или в походе пр/гив Франции,
сражаясь за короля и отечество! Эти несчастные стали слишком
слабыми или искалеченными, чтобы продолжать свое прежнее
ремесло, и слишком старыми, чтобы выучиться новому. Но оставим этот вопрос—мы не воегда живем в военное время. Обратим
внимание на то, что ежедневно пр< исходит вокруг нас.
„Самая существенная причина общественной бедности заключается в неизмеримом количестве „благородных", которые, подобно праздным трутням, питаются работой и потом своих крестьян (colonis), предоставляя им обрабатывать свои поля и высасывая из арендатора всю его кровь, чтобы увеличить свои доходы; другого способа они но знают. Но если дело коснется собственного удовольствия, тогда они становятся расточительными
до безумия, хотя бы это довело их до нищенской сумы. Не менее
достойно сожаления и то еще, что они тянут за собою целые
толпы праздных слуг (stipatorum), которые не знают ничего, что
могло бы обеспечить их существование. Если кто из челяди заболевает, или же господин их умирает, па дают отставку, потому
что всякий скорее предпочтет содержать лентяя, чем больного;
а. наследник подчас не в состоянии бывает поддерживать весь
штат прислуги. И вит этим-то людям и приходится погибать, если
') В 1497 г . ж н тол и Кориуэльса восстали против Генриха VII п пошли походом па Лондон, однако, иотѳриеди поражение в бигво при Блэ^хеге,

у них не хватает духу украсть. В самом деле, что им остаегсй
делать? Пока они отыекивают пристанище, у них изнашиваю гея
и платье и здоровье; и вот, когда они приходят с бледным от
болезни лицом, в рубище, одна мысль принять таких людей к
себе на службу заставляет прнтти в ужас. Даже крестьяне не
могут на это решиться: они отлично знают, как мало подходит
лопата и тачка человеку, с детства проводившему жизнь в праздности Ц удовольствиях, привыкшему только к мочу и щиту и презирающему все вокруг себя, да и весь мир заодно. Такой человек вряд ли станет усердным помощником бедного крестьянина
за скудную пищу и скромный заработок".
-

Вот именно, возразил мой противник, этот-то класс и должен

служить предметом особого попечения и забот государства: в вих
найдешь больше храброго сердца «) и умственного развития, чем
V ремесленника и земледельца.

Они и выше,

и

сильнее, и раз

только находятся в войсках, то от пнх можно ожидать наибольшего успеха.
— Другими словами, ответил я , чтобы обеспечить оружием
успех и славу,, надо увеличивать число воров? В е д ь , именно дл»
воров-то лучшей школой и являются эти праздношатающиеся. И
если рассматривать дело в его настоящем свете, то негодяи но
всегда бывают самыми последними солдатами, и солдаты самыми
трусливыми негодяями, между этими двумя профессиями не мало
сходства... К сожалению, не только Англия страдает от этой
общественной я з в ы , - о н а присуща всем нациям. Еще гораздо
более ояасная болезнь подтачивает внутреннюю жизнь Франции,
каждая пядь земли сплошь усеяна там войсками, которые распределяются в оплачиваются государством... И это происходит в
мирное время, если можно так назвать промежуток, когда война
лишь переводит дух. Эту печальную систему оправдывают той же
самой причиной, но которой тебе кажется необходимым содержать
мириады праздной прислуги. Некоторые трусливые и темные ( т о rosophi) политики держатся того мнения, что безопасность госу1) В английском переводе вместо „сердца" поставлено „желудка", состоянию котсрого реалистичный англичанин охотно щшпвсывает прогони*.души
ГтсмпорамонтГ Подобно тому, как" здесь говорится о „stowt г stomackes« и
о і Т Г н и ж е о „boldо stomackes-, так и в английском переводе TOI псалма,
стих 5 значится „whoso hath a proud look ami high stoma,Ь'-лютеронекии
у провод этого моста гласит: „гордые телодвижения и отважный д у х ' .

дарства требует постоянного присутствия многочисленной, сильно
вооруженной армии ветеранов. Новобранцам они но решаются
доверять... Можно думать, что они только для того и затевают
войну, чтобы дать солдатам случай упражняться или, как говорит Саллюстий, посредством этой ужасной человеческой бойни будить от
ена сердце и руку. Франция на своей собственной шкуре узнает
опасность прокармливания подобного рода плотоядных животных.
Пусть бы она обратила свои взоры на римлян, карфагенян, сирийцев и другие народы древнего мира. Что получилось от
огромных и всегда готовых к бою орд? Опустошение своей же родины, разрушенные города и гибель государства. Да, если бы
Франции послужило на пользу хоть то обстоятельство, что она
впитывает в своих солдат дисциплину вместо с молоком матери;
но французские ветераны имели дело е английскими новобранцами, и не знаю, могли ли они похвастаться частыми успехами? ІІо
этот вопрос я обойду молчанием, иначе может показаться, что я
намерен льстить своим слушателям. Однако, вернемся к воинственным слугам. По твоим словам, они храбрее и толковее, чем
ремесленники и крестьяне. Я с своей стороны не думаю, чтобы
слуга мог нагнать па людоп много страха, исключая, конечно,
тех, чья телесная слабость действ) ѳт и на душевное их состояние и чья энергия надломлена нищетой. Слуіи, говоришь ты далее, самые крупные и сильные из простонародья. Но, ВРДЬ, согласись, жалко видеть, как красивые и сильные люди (а 'благородные господа тщательно выбирают жертвы своих испорченных
нравов) утопают в праздности и изнеживаются от бабьих занятий.
Между тем, они бы могли быть трудолюбивыми и полезными членами общества, стоило бы только указать им честный труд и
приучить их жить плодами рук своих. О какой стороны ни подойдешь к этому вопросу, но такое бесчисленное множество людей кажется мне бозполезный даже в случав войны, а , ведь, войны
всегда можно избежать. В мирное время они становятся для страны
настоящим бичом, а между тем мир заслуживает того, чтобы им
занималась, но крайней мере, но меньше, чем войной. Однако,
сословия господ и слуг не являются единственными причинами
воровства, от которого вы страдаете. Есть еще одна чисто-местная причина, свойственная исключительно вашему острову.
—

А в чем заключается она?—спросил кардинал.

— В бесчисленном количество овечьих стад, которые теперь по-

крывают всю Англию. Эти повсюду смирные и нетребовательные
животныо у вас оказываются до того жестокими и прожорливыми,
что бросаются на людей и прогоняют их е земли, с насиженных
мест, домов и деревень. Действительно, ко всем местам, где собирается нежная и драгоценная овечья шерсть, спошат благородные богачи и даже достопочтониые аббаты, чтобы оттягать
себе участка земля. Ни привилегии, ни доходы с поместий, ничто
не удовлетворяет этих жалких людей, им мало того, что они проводят жизнь свою в праздности и удовольствиях, в тягость обществу и без пользы государству. На протяжении многих миль в
окружности они лишают почву всякой обработки и превращают
ее в пастбища, они сравнивают с землею дома и целые деревни,
оставляя только церкви—да и то с тем, чтобы устраивать в них
хлева для баранов; самые населенные и прекрасно обработанные
земли превращаются, благодаря им, в пустыни. Вез сомнения,
они опасаются, что будет слишком много садов и лесу, и таким
образом, звери останутся без пастбищ.
И вот такой жадный владелец окружает стеной ») пространство
в несколько тысяч акров (jugum) земли; честных крестьян выгоняют нз домов: одних обманом, других силою, в лучшем случае,
длинным рядом притеснений и судебных волокит, так что, в концѳконцов, они принуждены бывают продать свою собственность. И
вот эти-то семейства, более богатые численностью, чем средствами
(так как земледелие требует многих рук), кочуют гіо полям и дорогам: мужчины, женщины, вдовы и сироты, отцы н матери с
малыми ребятами. С плачем покидают эти несчастные ту кровлю,
под которой они родились, землю, которая их кормила, и не знают,
где искать себе пристанища. За бесцевок сбывают они затем
скарб, какой только могли захватить с собой, все вещи, имеющие сами по себе малую ценность. Да и то еще ладно! Ведь, покупатель и это мог отнять у них. Когда и такой слабый источник исчерпывается, что, конечно, не заставляет себя долго ждать,
что же. им остается дальше? Воровство, а вслед затем виселица.
Может быть, им было бы лучше влачить свою горькую судьбу в
качестве нищих. Но тогда, водь, никто но задумался бы бросать,
их в тюрьму, как бродяг и бездомных людей. А в чем состоит
их преступление? Да только в том, что они не могут найти себе
1) Эго место приведено в 1 томе .Капитала' Маркса

НИКАКОЙ работы, которой они только и добиваются изо всех своих
сил! Да и кто бы мог дать им эту работу? Они, ведь, только и
умеют, что обрабатывать поля; значит там, где больше не думают о посеве и урожаях, дела для них нет. Одного пастуха
теперь достаточно, чтобы пасти стадо на таком пространстве, которое прежде требовало для обработки множества рук.
„Какой жо получается результат? Повсеместное сильное вздорожание съестных припасов. Но это еще далеко не все, ГІосло
увеличения пастбищ повалышо болезни, вроде чумы, уничтожили
бесчисленное количество овец. Право, можно подумать, что само
небо карает посредством этого страшного мора ненасытную жадность хозяев, хотя в таком случае было бы справедливее обратить эту болезнь на них самих. Самая цена шерсти так возросла,
что бедняки, производившие из нее в прежнее время сукно, теперь уже не в состоянии ее покупать. И вот новая причина большого количества безработных людей. Нельзя отрицать, что число
овец растет с каждым днем в значительном количестве, однако, несмотря на это, цена на вих нисколько не понизилась, так как, хотя
торговля шерстью официально и пѳ составляет монополии, фактически же, однако, находится в руках нескольких богатых скупщиков
которые могут выжидать и продают ее только с большими выгодами для себя.
„Другие виды домашнего скота также вздорожали и по этой и
по другой еще более веской причине. Дело в том, что разведенце
этих животных еще более сократилось вследствие уменьшения
числа ферм и упадка земледелия. О крупном скоте владельцы за
ботятея гораздо менее, нежели об овцах. В отдаленных местностях оии за бесценок покупают тощих животных, откармливают
в х на своих лугах, затем продают по высоким ценам. Я боюсь,
что Англия еще не поняла всех последствий этих печальных злоупотреблений. До сих пор скотоводы производили взіѳрожание
продуктов только в тех местах, где солились сами; если же они
будут скупать и уводить скот из других мест, не давая ему времени размножаться, то число его будет постепенно уменьшаться,
и страну постигнет в ковце-концов полное разорение.
„Таким образом, горсть недостойных обратит в источники страдапші то, что должно было бы составлять богатство вашего острова.
') В подлиннике „олигополия" В противоположность „монополии"; é k y o ç но гречески немногий, ікМю- я продаю, ріѵвс—единствен вый.

Вздорожапиѳ сродетв существования заставляет каждого сокращать
свои расходы и число своих слуг. А что же станут делать лишившиеся места? Оии должны или просить милостиику или красть,
если у пих хватит па это смелости.
„К этим причинам бедствий присоединяется еще и роскошь с
се "безрассудными тратами. Слуги, работники, крестьяне—все слои
общества проявляют необычайное мотовство; это выражается как
в одежде, так и в пище. Приходится ли мне говорить о местах
распутства, о притонах пьянства и разврата, где процветают
карты, кости, мяч, д и с к и прочие игры, которые поглощают деньги
своих посетителей и прямо заставляют их во избежание гибели
пускаться на воровство?
„Исцелите ваше отечество от этих болезней; заставьте законом
ваших могущественных разрушителей снова выстроиіь деревни и
фермы, ими разоренные, или, но крайней мере, уступить землю
таким людям, кот орые захотят восстановить развалины. Обуздайте
корыстолюбивый эгоизм богача; отнимите у него возможность накоплять богатства и присваивать себо доходы. Изгоните праздность.
Дайте земледелию широкое поло деятельности, создайте фабрики
для обработки шерсти и других отраслей промышленности, чтобы
дать полезное занятие той массе людей, несчастная судьба которых делает из них бродяг и воров, или, что то же самое, лакеев.
Пока вы но положите предела означенному злу, не хвастайтесь
предо мною своим хваленым правосудием: это было бы вздорным
л глупым тщеславием. Пы предаете толпы детей пагубному влияиию лживого и безнравственного воспитания; соблазны заставляют
на ваших глазах увядать эти молодые растения, которые могли
бы стать расцветом добродетели; а когда эти несчастные взрослыми
сов ершают преступления, зпрод.ыш которых вкоренился в них о
детства, то вы наказываете их смертью. Вы создали воров дли
того, чтобы наслаждаться зрелищем их повешения". ,
Заставив устами своего героя Рафаила Гитлодся обрушиться о
резкою критикой на экономические неурядицы своего времени,
Мор переходит к исследованию вопроса о том, какая же система
наказания может лучше всего достигнуть цели. В противоположность отвратительным кровавым законам своего времени, он предлагает наказывать за воровство по виселицей, даже но заключением, а п р и н у д и т е л ь н о ю р а б о т о ю . Это кротость, неслыханная в его время.

Затем следует критика политического состояния страны, зпачительную часть которой мы yafco привели в последней главе второго отдела.
Как же помочь всему этому горю и несчастию?
„Теперь, дорогой Мор,—говорит Рафаил,—я хочу раскрыть перед тобою все тайники своей души и сообщить тебо свои сокровеннейшие мысли. Везде, где существует право собственности, гдо
вее измеряется на деньги, о справедливости и общественном благополучии не может быть и речи: можешь ли ты допустить, что
самые драгоценные сокровища находятся в руках недостойных, и
можно ли назвать вполне счастливым такое государство, где общественное достояние служат добычей в руках горсти людей, ненасытные в наслаждениях, между тем как масса габнѳт от нищеты?
„И вот, когда я сравниваю учреждения утопистов с другими странами, то не могу достаточно надивиться мудрости и человечности
одних и неразумию и варварству других. В Утопии число законов
невелико;
правительство
распространяет
свое
благое
влияние иа все классы общества. Заслуга там вознаграждается, и
вместе с тем общественное имущество распределяется таким образом, что каждый пользуется всеми удобствами жизни. Во всех
странах принцип „мое и твое" поддерживается организацией,
механизм которой настолько же сложен, как и ошибочен. Мы насчитываем уже тысячи законов, хотя число их все еще слишком
мало для того, чтобы каждый человек мог добыть собственность,
сохранить ее за собою и оградить от собственности другого лица.
Примером могут служить сотни судебных дел, которые появляются с каждым годом и никогда не заканчиваются. Когда я предаюсь этим размышлениям, я всегда принужден бываю отдать
полную справедливость Платону и нисколько не удивляюсь, что
он но хотел писать законов для таких народов, которые отвергали
общность имущества. Этот великий ум ясно предвидел, что единственное средство обосновать общественное счастье заключается
в применении принципа равенства. Однако, я полагаю, что равенство немыслимо в государстве, гдо имущество остается принадлежащим отдельным лицам; при этом каждый старается, всякими
правдами и неправдами, присвоить себе столько, сколько может,
н общественное богатство рано или поздно попадает в руки нескольких единиц, между тем как прочим достается на долю нищета и бедность. Часто жребий богатого должон был бы выаад&ть

на Долю бедного. Разве нот скупых, безнравственных,, ни к чему
негодных богачей? Разво мало скромных,

непритязательных бед-

няков, деятельность и усердие которых приносит пользу государ,
ству, не давая им взамен этого ничего?
„Вот это-то и убеждает меня самым неоспоримым образом, что
единственное средство разделить имущество равномерно и справедливо и положить начало всеобщему благополучию заключается
в том, чтобы уничтожить право собственности. Пока она будет
служить фундаментом общественной постройки, самым многочисленным и производительным классам остается на долю только
бедность, горе и отчаяние. Я знаю, что существуют средства
с м я г ч и т ь это зло; но п р е к р а т и т ь его совсем они не в с о стоянии. Например: установить максимум денег и земли, которые
могу г находиться в частной собственности. Обеспечить себя посредством суровых законов от деспотизма и анархии. Клеймить и наказывать честолюбие и интригу как короля, так и народа. Не
продавать правительственных мест. Отменить официальное представительство высших должностных лиц: тогда чиновник не будет
прибегать к обману и вымогательству, чтобы достать средства,
необходимые для его положения, и не надо уже будет давать высшие должности богатым, а можно будет ставить на них наиболее
способных. Эти меры, повторяю я, превосходно соответствуют
тому, чтобы смягчить боль и исцелить раны общественного организма; но ко надейтесь вернуть ему силы и здоровье до тех пор,
пока каждый будет только и исключительно Нладеть своим достоянием. В ы удалите одну язву, а все другие разом начнут болеть еще сильное; вы излечите больного и умертвите совершенно
здорового, ибо то, что будете отнимать у одного, вы станете отдавать другому.
„На это я (т.-о. Мор,—не действительный, который

говорит

устами Гитлодея, а тот Мор, каким выставляет себя автор читателям „Утопии") ответил Рафаилу:
— Я далек от того, чтобы разделять твои убеждения; напротив, я держусь того мнения, что страна, где будет заведена
общность имущества, будет несчастнейшею в мире. В самом деле,
разве она не будет испытывать самой крайней нужды? Каждый
будет уклоняться от труда и переносить заботы о своем пропитании на голову других. Допустим даже, что нужда будет подгонять
лентяя, но ведь так как закон ни за кем не признает права исклюКард К а у т с к и й . Т о м а с М о р и его У т о п и я .

14

-

m

-

Чительного пользования, то ропоту и недовольству иѳ будет конца,
и убийство за убийством будет обагрять вашу республику. Какие
узы наложите вы на анархию? Власти ведь пользуются у вас
авторитетом только по имени; они лишены того, что внушает
страх и уважение. Мне вообще кажется, что никакая власть немыслима в такой стране равных людей, которые отрицают какое
бы то ни было превосходство над собой".
— Твои взгляды не удивляют меня, ответил Рафаил,—ты совершенно пе можешь себе составить представления о подобной республике или делаешь это далеко несовершенно. Если бы ты был
в Утопии, если бы ты видел, подобно мне, учреждения этой страны ( а ведь я провел в ней пять лет и едва мог решиться оставить
ео для того, чтобы обратить взоры старого мира на этот1 новый),
ты признал бы, что нигде нет более совершенно организованного
общества".
Последнее восклицание дает автору повод перейти к описанию
идеального общества, каким оно представляется Мору.

3. Экономические тенденции английской реформации.
Прежде чем мы последуем за нашим коммунистом в его Утопию, нам придется разобраться в вопросе, без решения которого
все наше теперешнее исследование оказалось бы неполным: к а к и м о б р а з о м п р и м и р и т ь , с о д н о й с т о р о н ы, о т в р а щ сII и о М о р а к о в с я к о й э к с п л о а т а ц и и , а с д р у г о й—е г о
защиту католицизма,
высасывавшего деньги
из
н а с е л е н и я при п о с р е д с т в о п а п ы и м о н а с т ы р е й ?
Ответ не труден: во времена Мора в Англии католицизм выжимал из парода сравнительно мало; гораздо резче выступала другая его сторона—он п р е п я т с т в о в а л
пролетаризации
н а р о д н ы х м а с с и вот именно, как противник этой пролетаризации, Мор должен был выступить защитником католицизма, помимо даже высказанных уже нами п о л и т и ч е с к и х и г у м а н и с т и ч е с к и х мотивов, которые также заставляли ого заступаться
за римскую церковь.
Англия относится к числу стран, которые прежде и сильнее
всего подпали под бремя папской эксплоатации. Однако, ужо в
X I V веке зависимость Англии от папства, как мы ужо говорили
в IV главе второго отдела, начала постепенно ослабевать, и, вме-

сте С тем, заметно уменьшилась эксплоатация Англии рпмекйМ
престолом. Денежная лепта вполне зависела от благорасположения короля. Только тогда папы могли надеяться что-нибудь выудить из Англии, если делились добычею с королями. „Святой
отец" и „защитник истинной веры" торговались друг с другом,
как польские евреи из-за права на участие в доходах от папских
спекуляций на человеческую глупость. Когда вопрос коснулся
продажи индульгенций, которая будто бы послужила поводом к
реформации, папа предложил Генриху V I I I ' ч е т в е р т ь полученных
от этой продажи денег, если последний разрешит ее в своем государстве. Однако, Генрих объявил, что менее, нежели одной
третью, он удовлетвориться не может. Индульгенции явились, таким
образом, источником дохода для короля, новым видом податей,
которые папы за известную плату взыскивали за них с народа и,
вместе с тем, принимали на себя и всю ненависть этого народа13 Англии папы сделались королевскими сборщиками податей.
Да и не одна светская власть, и духовная тоже сумела еделаться почти совершенно независимой от папства и нередко отказывала Риму в уплате церковных податей, когда последние но
нравились ему или же королевской власти. То самое духовное
сословие, которое платило Генриху Ѵ Ш шесть десятых своих
доходов, отказало папе в 1515 году (за год до появления „Атонии") в уплате всего лишь о д н о й д е с я т о й (десятины). И даже
тогда, когда последний выражал готовность помириться на половине, ему в этом было отказано.
Таким образом в Англии освобождение от панства не являлось,
подобно тому, как мы это видели в Германии, единственным
средством, положившим конец высасыванию народных соков ненасытным Римом. Отношение Мора к немецкой реформации нам
нужно, стало быть, оценивать н о с н е м е ц к о й , а с а н г л и й с к о й точки зрения. Мор заранее предвидел, чіѣ реформация не
останется на чисто немецкой почве и, действительно, лютеранство
вскоре стало заметно в Англии. Однако, английские лютеране проиоведывали в многочисленных летучих листках не столько о т д е л е н и е о т п а н с т в а , сколько к о н ф и с к а ц и ю м о н а с т ы р е й и
б о г о у г о д н ы х у ч р е ж д е н и й . Эга-то конфискация впоследствии стала самым могущественным экономическим мотивом Гонриховской церковной реформации. Генриха принели к реформации
две п р и ч и н ы - о д н а п о л и т и ч е с к а я : его поражение в борьбе с
м*

-

M

—

Испанией из-за папы, а другая э к о н о м и ч е с к а я : вес возраставшая н у ж д а в д е н ь г а х , заставившая его потянуться за
церковными имениями, когда стало уже опасным и даже невозможным увеличивать бремя налогов. Окружающие всячески поощряли его к решительному шагу, помещики и земельные спекулянты с нетерпением ждали момента, когда церковные земли
будут предоставлены „свободной конкуренции", вернее, грабежу.
Земельная собственность церкви была в Англии очень значительна. Целый ряд указаний говорит в пользу того, что в Англии,
подобно Германии и Франции (ср. первый отдел) о д н а т р е т ь
всей земли принадлежала церкви *).
IIa этой колоссальной площади старый способ производства
сохранился дольше, чем в прочих поместьях Англии. Феодализм
являлся той экономической основой, на которой зиждились власть
и могущество монастырей. Они цеплялись за него до тех пор,
пока это было возможно. Конечно, при этом монастырям приходилось делать уступки возникающему способу производства, но
они делали эти уступки неохотно. В этих прочных корпорациях
гораздо лучше охранялись традиции феодализма, чем в новоиспеченном дворянстве, явившемся на место прежняго, поглощенного
войнами Алой и Белой Розы. В то время, как молодое дворянство, очертя голову, бросилось в капиталистическое течение своего
времени и считало барыш высшей целью своего существования,
монастыри продолжали искать источника своего могущества не
столько в з е м л е , сколько в л ю д я х . Они продолжали, как и в
прежние века, сами обрабатывать часть своего надела многочисленными полукрепостными рабочими. Они старались привязать
к себе крепостных хорошим обращением, и если не могли окончательно помешать превращению их в арендаторов, то все-таки
старались прикрепить их к себе большими сроками договоров.
ІІоэтому-то монастыри мало способствовали пролетаризации сельского обывателя, и их наделы были густо заселены крестьянами.
') Самую высокую оценку церковного имущества мы встретили у Уэда
(Wade, Ilistory of the middle and working classes. London. 1835 стр. 38 и сл.
Уѳд, История среднего класса и рабочих), который полагает, что церковное
имущество Англии составляло 0,7 всей свободной земли. К сожалению, мы не
находим достаточных оснований для принятия такой чудовищной оценки. Мы
не знаем, откуда Уэд выкопал свои данные. Может быть, опи являются результатом недоразумения.

213

Легко себе представить, что должно было произойти, когда все
эти земли разом достались в удел капиталистическому способу
производства. Не только многочисленные обитатели монастырей
стали пролетариями, но также и большинство их арендаторов и
фермеров. Число безработных пролетариев должно было разом
сильно возрасти. Притом, вместе с монастырями, пала также громадная средневековая организация благотворительности; в нервом
отделе нашей книги мы уже разобрали эту сторону деятельности
католической церкви. Англия в этом отношении не представляла
никаких особенностей, и потому мы не будем дольше останавливаться на этом вопросе. Итак, уничтожение монастырей было равносильно увеличению числа бедных и, вместе с тем, означало уничтожение их последней поддержки.
Мор видел, что в Германии первые шаги реформации приведи
к присвоению церковных земель князьями и дворянами; он замечал, что в Англии лютеране требовали беззастенчивой конфискации'церковного имущества; поэтому именно, будучи п р о т и в н и к о м пролетаризации и эксплоатации сельского населения, он, в
виду своеобразного экономического положения Англии, должен
был выступить п р о т и в р е ф о р м а ц и и .
А лютеране нѳ ограничивались требованием церковных земель.
Они старались овладеть также и г и л ь д е й с к и м (цеховым) имуществом, которое заключалось по большей части в земельных вла.
дениях, служивших для содержания училищ, больниц и богаделен
для цеховых ремесленников, для выдачи приданого, пособия вдовам и сиротам и т. д. Легко понять, как сильно эти учреждения
должны были мешать пролетаризации ремесленников. Они носили, соответственно духу времени, в которое они возникли, отчасти
церковный характер; обыкновенно они возникали на средства,
отпускаемые на заупокойные обедни, на поддержание часовонь
и т. д. Вот к этим то заведениям католического характера и придирались лютеране, желавшие поживиться насчет гильдейских доиог и в то же время прикрывавшиеся религиозной стороной дела. Они
требовали конфискации во имя уничтожения „суеверных обычаев ,
с которыми были связаны названные капиталы.
В виду того, что защитники конфискации церковного и гильдейского имущества более напирали на религиозную, нежели на
экономическую сторону дела, то и противники их также должны
были-становиться на эту точку зрения. И Мор в своей защите

церковных земель и богоугодных заведений прибегает к признанию необходимости заупокойных ободеп (в своей Supplication of
souls, 1 5 2 9 ) .
Борьба за церковное имущество разрешилась лишь тогда, когда
самый энергичный н способный защитник его пал на эшафоте.
Через год после казни Мора были конфискованы имущества небольших монастырей,, а в 1 5 4 0 году з а ними последовали такжо
и крупные монастыри и аббатстве.. Так как эти конфискации, благодаря беспорядочному образу жизни Генриха VIII и бесстыдному
воровству ого приближенных, нисколько не поправили государственного казначейства, а отчаянная подделка монот также очень
мало помогала делу, то правительство, наконец, нриступило к
рискованному шагу уничтожения гильдий и присвоению их капиталов. В предпоследнем году царствования Гонриха Ѵ Ш соответствующий закон действительно и был издан, однако, в силу он
вошел лишь при его сыне, Эдуарде V I . Но и тут законодатель
не осмелился затронуть могущественные гильдии Л о н д о п а ; они
остались в целости ').
При Генрихе ѴИІ реформация являлась самым нахальным средством в эксплоатации народа и к обогащению некоторых приближенных короля. Поэтому она и не пустила корней в народе, а.
напротив того, возбуждала к себе отвращение, которое все более
и более возрастало, и вот, когда-то, против чего Мор боролся,
сделалось совершившимся фактом, когда народ почувствовал всю
тяжесть совершившегося грабожа, тогда лишь стали распространяться идеи, за которые погиб Мор: парод восстал против протестантской камарильи и посадил на престол католичку Марию,
дочь Екатерины Испанской.
Такпм образом, выступая противником реформации, Мор нисколько не пренебрегал интересами народных масс. Роковой для него
сделалась его прозорливость, благодаря которой он сумел предусмотреть последствия реформации в то время, как в сознание
народа они вошли лишь много позднее. Мор был принужден пожертвовать жизнью за такие истины, которым суждено было сделаться достоянием народа лишь впоследствии.
Реформация Гонриха VIII не являлась борьбою с эксплоатацией,
она но шла навстречу потребностям народа. Только лишь при
») Ср. Thorold Rogers, Six Centuries; стр. 110, 340 в ç i

Марии Кровавой, наследовавшей Эдуарду V I , ясно определилась
экономическая противоположность между католицизмом п английским народом, тогда лишь реформация абсолютизма получила экономический смысл в глазах народных касс, тогда лишь распространился тот протестантизм, благодаря покровительству которого
Елизавета, дочь Генриха VIII и Анны Болойн, сделалась по"^Английская реформация завоевала себе симпатии народа борьбою но е Р и м о м , а с И с п а н и е й . Мы уже знаем, что еще до
реформации Генриха эксплоатация Англии со стороны папы была
сравнительно слаба. Потому-то папа в Англии и не возбуждал к
себе такой сильной ненависти, как в Германии. Между тем, по
мере того, как Англия становилась торговой державой, интересы
ее начинали сталкиваться с интересами Испании, величайшей торговой державы X V I века, которая царила над з«иадной половиной Средиземного моря и стремилась к единовластию на всех
океанах. Ііочти повсеместно, куда старалась проникнуть английская торговля, ей перегораживала дорогу н мешала испанская.
В постоянной борьбе с Испанией английская торговля окрепла,
даже в мирное время она вела постоянно войну гверильясов, она
окрепла при помощи систематического м о р с к о г о р а з б о я
Or
берегов Пиринѳйского полуострова и вплоть до Немецкого моря
повсюду шатались английские корсары, подкарауливавшие испанекпе суда, нагруженные американским серебром или индийскими
товарами, переправлявшимися из Лиссабона в Антверпен ) Наряду с торговлей невольниками, это корсарство было одной нз
причин процветания английской торговли. Государство официально
покровительствовало тому и другому. Елизавета сама снаряжала
невольничьи корабли, суда ее флота принимали участие в грабежах, а торговцы невольниками и морские разбойники пользовались се покровительством; вспомним, например, об известном Франциске Дрэке, совершившем кругосветное путешествие. Напрасно
инквизиция, которой подчинялась полиция портовых городов старалась устрашить корсаров, ежигая тех из вих, которых ей удавалось изловить. Англичане отвечали на это подобными же жестокостями.-Наконец, у Филиппа II лопнуло терпение, и он снарядил Великую Армаду, чтобы уничтожить гнездо морского разбоя,
») с 1580 АО 1640 г. Португалия была рспопскоВ прошшдисф,

однако, как известно, она погибла самым жалким образом, что
дало повод либеральным историкам высказывать „свободолюбивые
идеи" против испанского фанатизма и в пользу буржуазного
пиратства.
Результатом постоянной борьбы из-за господства над мором
явились безграничные ненависть и злоба между двумя нациями.
В X V I веке иепанѳц являлся в глазах британца „наследственным врагом", символом всяких мерзостей. Между тем, папа служил орудием Испании. Быть католиком значило быть испанцем,
т.-ѳ. кровным врагом, а это было равносильно измене отечеству,
вернее, скажем мы, его торговым интересам.
И вот на этих-то основах возник популярный протестантизм
Елизаветы; реформация Генриха VIII, бывшая, с экономической
точки зрения, простым грабежом промотавшегося короля и некоторых ого также запутавшихся клевретов и жадных проходимцев,
стала теперь н а ц и о н а л ь н ы м д е л о м .
Однако, реформация, вызванная абсолютизмом, не являлась в
Англии единственным реформаторским движением. Еще задолго до
нее возникла секта, боровшаяся не только с церковной, но также
с королевской и вообще правительственной эксплоатацией; она,
следовательно, была настолько же враждебна королевскому протестантизму, как и католицизму. Эта секта гнездилась в нижних
слоях народа, как раз тех, за которые всегда стоял Мор, именно
среди крестьян, городских мелких ремесленников и вообще пролетариев. Мы говорим о л о л л а р д а х , о которых шла уже речь
выше; они держались учения Виклефа до тех пор, пока не открыли в кальвинизме учения, соответствовавшего их вкусам, и не
переродились в п у р и т а н . Лолларды выработали своеобразный
социализм, сильно отличавшийся от моровского. Последний был
насквозь пропитан феодальным духом старинного католицизма наряду с жизнерадостным направлением нарождавшейся бодрой и
ученой буржуазии. Социализм же лоллардов является выразителем угнетенных классов, впадающих в отчаяние, которые находятся на последней степени возможного человеческого существования. От него веет горем, мраком, аскетизмом и варварством.
Если прибавить к этой противоположности отвращение Мора
ко всякому народному движению, то нетрудно будет понять, что
он не мог дружить с лоллардами.
Со своей же английской точки зрения он также осуждал и ана-

баитистов казавшихся ему не то лютеранами, не то лоллардами
Он был
них самого невыгодного мнения. Так например, он
писал Иоанну Кохлею: „Германия родит теперь больше чудовищ,
чем делают это недра Африки; что может быть ужаснее анабаптистов, а между тем, как сильно с некоторого времени стала распроЖ
Й
сочинении „Confutation of Tyndalls Answer" он пишет: „Таким образом вы можете видеть, что Тиндоль
не только защищает отвратительную ересь, которую он еще
раньше нроповѳдывал, но присовокупляет к ней еще заблуждении
анабаптистов. Он уверяет, что истинная церковь находится в кем
самом и что тот поступает согласно святому ииеанию и слову
божию, кто считает крещение детей недействительным, кто не
признает никаких духовных и светских властей, а также и собственности, так как вся земля, по слову божию, будто, должна
принадлежать всем людям вместе, а все жены всем мужьям: как
ближайшим родственникам, так и посторонним, так что каждый
мужчина может быть мужем всех женщин и каждая женщина
женой всех мужчин, и, наконец, что наш спаситель Иисус Христос
был просто человек, а вовсе не б о г " .
Осуждение коммунизма как „отвратительной ереси" коммунистом Мором может показаться, по меньшей мере, непоследовательностью, тем не менее это вовсе не случайность, объясняющаяся
известным личным характером, а вполне соответствует существу
первых проявлений социализма. Между М ю н ц е р о м и Мором
в зародыше уже замечается большая нротивоположность-тянущаяся через всю историю социализма и получившая разрешение
лишь с выходом Коммунистического Манифеста* в 184S г. Это
противоположность между у т о п и з м о м и р а б о ч и м д в и ж е н и е м Отношение между Мором и Мюнцером, теоретиком и агитатором, приблизительно таково, какое существовало потом между
о у э н и з м о м и ч а р т и з м о м в Англии, между ф у р ь е р и з м о м
и р а б о ч и м д в и ж е н и е м во Франции.
L B бы Мор ни желал осуществления своего идеала в действительности, он все-таки опасался всякой попытки прекратить
эксилоатадию движением с н и з у . Поэтому, с его точки зрения,
коммунизм и не мог развиться путем классовой борьбы на основании логики действительного положения вещей, он должен оыл
сложиться совсем готовым в голове, прежде чем возможно было

расположить в свою пользу такого

могущественного

который мог бы навязать его человечеству

человека,

сверху в виде благо-

детельной меры.
Это, конечно, была иллюзия. Однако, именно ей-то и обязан
был Мор своим высшим торжоством, ей мы обязаны цервой попыткой

изобразить способ производства, являющегося

положностью капитализма,

противо-

однако, не отрицающего всех

завое-

ГЛАВА

ваний этого последнего.

Издания и п е р е в о д ы „Утопии". Е е композиция.

Капиталистический строй и его цивилизация, несомненно, были
шагом

вперед

сравнительно

с прежним

строем. Новый

производства, которым Мор хочет заменить
ценен

именно

тем, что он но ведет

к дальнейшей цивилизации.

способ

Как социалист, Мор далеко опередил своих современников. Они

капиталистический,

нас к реакции, а

вперед,

ВТОРАЯ.

»

-

«

r

r

r

•

—

а

S

« л

S

.х.х ^

г

тортом!Тав утешение в несчастий. Книга
„ р о ^ н »
Латинекио издания быстро следовали одно за
т ™
издании
Утопии" появилось в Лувево в 1516 г. >же в l o w

:

^

публикою в роли „объективных критиков .
Заголовок

гласит:

„Поистине

золотая

кяижсика

о

луш»

состоянии общежития и о новом острове Утопии; к н и г а н е менее
душеспасительная, сколько приятная для чтения, н

Существует
Кроме этих д в у х
ские): парижское
ганноверское

и з д а н и й , мы н а ш л и

1 5 2 0 г . *), л у в е н с к о е

1613 г . , кельнское

ром

в

издание, выпущенное

Берлине

в

1895

г.

следующие

1 7 5 0 г . Превосходным

У ж е п о быстрому ч е р е д о в а н и ю

изданий

можно

составить

вышло

лан Рэфом

перевод,

а

) и п р е д с т а в л я е т из с е б я

М о р а и месту

его

деятельности,

что

из п о з д н е й ш и х

переводчиков.

Очень

хорошо,

недавно было несколько раз переиздаваемо.
оказывается издание P i t t
второй

Press

Series,

р а з . К нему

„ L i f e of S i r Thorn. M o r e " ,

а также полезные

отно-

издание,

также

близок

легко

было

кому-либо

издание

это

пригодным

б е с к о н е ч н о е число

Робинсоновский

5

=

и»"».".?™"-;

*

0

однако,

ничтожно.

-

—

«

^Утопии"

помещено в

Р
самого Бриссо

Однако^
немецкий.
и

был

^

«ото

перевод

первым

появился

переводом

в 1 5 6 2 году
„Утопии"

сделан

Клавдием
так,

чтобы

появившегося

на

первого

немецком

книги,

ыл

крестьянской

К а н т и у н к у л о й.
печатник

Антверпене

(второй

О н н о я в и л с я з а г о д до в е л и к о й

устроГь

регюлюцв^
в

языке,

Судьбе

войны
угодно

социалистического
носил

фамилию

' ^ Д р у г и е немецкие переводы были в ы п у щ е н ы в Лейпциге в
„ два во Франкфурте в 1 7 0 4 м 1 7 5 3 гг. („Английского

1612

канцлера

- ^ Г д о с т у н н е е перевод Г. Морле. „Weal
с е р о . Morloy's Universal library. В 18S7 году появилось третье издание этого

выпуска-

роперовская

указания и словарь

1 6 4 8 г . появился перевод Г . Б е р н е т а (Burnet),

5

Утопии-,

с о б с т в е н н о с т ь ость в о р о в с т в о ( l a p r o p n é t é с e s t le

Голландский

сочипения,

Особенно

чем

™ l ) и игран выдающуюся роль во французской

пре-

что

ч и т а т ь >),

г . ) В р и с с о де В а р в и д л я , того

сказал, J

поистине

ему

е д е - B

19 том 1 7 8 2

было

е п е р е в о д о м в ы р а ж е н и й , в ы ш е д ш и х н ы н ч е из у п о т р е б л е н и я .
В

-

сде-

которое теперь

приложена

-

Перевод

третье, а в 1624 г.—четвертое.

Робинсоном

во

е

языки

о котором мы с л ы ш а л и ,

т а к п е р е д а т ь д у х п о д л и н н и к а , к а к это р е д к о у д а в а л о с ь

ется уже

себе

достоянием

к р а с н у ю , д о б р о с о в е с т н у ю р а б о т у . П е р е в о д ч и к был е щ е т а к
к эпохе

-

мира.

Первый а н г л и й с к и й

легче

.Г.Г.Г"*.,ГГ." 5

L

переведена на все

гораздо

переводов

„ . с к о л ь к о мы з н а е м и х , н а у ч н о е и х з н а ч е н и е

Извлечешь0из"

книга.

сится к 1 5 5 1 г.; уже в 1 5 5 6 г . потребовалось второе его
1597 г.

которые

английских

томик

вв.".

Однако, она вскоре перестала быть исключительным
публики, читающей по л а т ы н и , и б ы л а

г.,

Дигле-

одиннадцатый

п о н я т и е о том у с п е х е , к о т о р ы м п о л ь з о в а л а с ь

в

1631

является

Михельсом и Теобальдом

Оно с о с т а в л я е т

с е р и и „ Л а т и н с к о е л и т е р а т у р н ы е памятники X V и X V I

образованного

(латин-

1548 г . , кельнское 1555 г.,

1 6 2 9 г . , амстердамское

оксфордское 1 6 6 3 г . , глэзговское
новейшее

еще

ряд с о в р е м е н н ы х

выдержавший

изданий.

inelytae civitatis Londinensis civis et vice comitis. В конце значится: Bas.leae
apud loan н е т Frobenium Mease Novcxnbri MDXVIII.
i) 1520 год принимается за в е р о я т н ы й год выхода этого издания, напечатанного у Г. де Гурмон (G. de Gourmont) в Париже. Экземпляр, найденный нами в британском музее, не имеет заглавного листа и начинается возвванием к читателю: „Ad lectorem. Habes, candide lector, opusculum illud vere
aureum ТЬошае Mori e t c " . . . r . - e . : К читателю. Вот тебе, честнейший читатель, поистине золотая книжечка Т . Мора и т. д.
A I'ruteful pleasaunt and wittio worke of the beste state of a puhl.que,
we ale, and of the new yle, called Utopia: written in Latine by the right worth*
und famous Syr Thomas More Knyght, and translated into Englishe by llhaphe
Robinson etc. Перевод этого заглавия цочти точно соответствует тому, что
приведено у нас выше.

° Т ш о Utopie... им erst o v e r d o « in need Dnytsche. W
* " » »
я верные переведонная выно на ннжае-пе.сцккв язык.
Я) Заголовок кяягя гласит: . 0 чудеснейшем о с р о . е Утоп.«
„первые кратко опясаи.ая » „ялоікеяяая а . латкнеком языке Jвпатаы«. учо
нейишм бароном, господа.™ Т . Мором, хранителем с о я р о я в щ я я п ы
ятель.е«
иіего, могущественного короля Ааглян. Исполяева в славном ™роде ^ е л і . .
1! конце книга стонт: „Напечатано в Базеле Іоанном Бебелем. В ЬШАлШі.
„ t y » 1 6 - Г еаь месяца Врана. Предисловяе аедяисаяо
к у и й яв Метка. Посвящена к . я г а „благородному, строгому, « ' « Г "
!
r , L о м у , осторожному, почтенному Визоагсрру Адельбергу Мейору, бурго
мнетру я совету славного города Банеля, милоетавым и »аагожслательны»
господам", Цель вере.ода вынсвяется таквми слопана: „И вот, ро эта аол.цяя
(уоравлонае) острова Утопии, как выше было вынеиено, самая л чшая. д в
L a крепчайшая сейнас и отныне новока, какую только мы,
: я а посвятял историю отого острова благородному, с т р о к у , а
—
Визонгеррѵ, как асгианому благожелателю настоящего государственного устрой
едва я полиция, аз благодарно™. Я аороаѳл ео с латаяского на асмеанвК
ннык которому выучился в этом главном городе Баноле, на что ему этот тр,д
H преподношу".

Т

Томаса Мора „Утопая" в новом вольном переводе И. Б . К . " .
Действительно, очень вольный и наивный перевод!). Назовем
ещо один, самый молодой н самый доступный из всех, появившийся впервые в 1846 г. в Лейпциге у Реклама и воспроизведенный теперь в ого „Универсальной библиотеке." Правда, стоит
перевод всего 4 0 пфеннигов, но и этих денег на него жалко.
Конечно, лучше прочесть „Утопию" в этом переводе, чем не
читать ее вовсе, так как, несмотря на то, что порѳводчвк,
г. Г е р м а н К о т е , страшно исказил нашего Мора, однако, его
величие выступает и в этом отвратительном изложении.
Прежде всего, Коте, повидимому, и не подозревал, на каком
языке написана была „Утопия", так как несомненно перевел ее
с французского *).
Он хочет заставить читателя поверить, что в „Утопии" скрывается не плод собственного размышления, а только записан
рассказ Рафаила Гитлодея. Такого рода фикция не представляла
в век гуманизма чего-либо особенного. Ужо греки н римляне
дали тому пример—так, напр., Платон вложил в своих диалогах
собственные свои идеи в уста Сократа. Заставлять говорить за
себя другого было в X V I веке, впрочем, более чем только подражанием классическим формам—нередко таким образом можно
было спастись от самодуриого деспотизма, так что к этому приему
приходилось прибегать, как к м е р о п р е д о с т о р о ж н о с т и .
Объяснив нам, стало быть, что он является лишь простым протоколистом того, что сделано другим, он продолжает:
„Тем не менее окончанию даже и этой маленькой работы
мешали другие мои занятия и заботы. Судебные дела каждый
день отнимают у меня массу времени: в одном процессе мне приходится самому говорить, в другом выслушивать показания
и давать совет, в третьем приходится высказать свой приговор.
Затем являются разные люди, кто с административными, кто
с частными делами. II вот я, потратив в суде почти все свое
время, остаток должен все-таки посвятить семье. А мне самому,
т. о. моим литературным занятиям, времени ужо не остается.
Ведь, вернувшись домой, мне приходится поболтать с женой, поба-

1 ) У нас
есть все основания думать, что я французский перевод этот,
видимо, сделан был но с оригинала, а с английского, так что это издание
представляет перевод перевода, сделанного с перевода.

ЛАГурігА С детьми, переговорить с прислугою; все это я бійтаЮ
своею обязанностью, которую ириходится исполнять—если этого
не делать, то можно стать чужим в своем собственном доме.
Человек должен стараться быть любезным с теми, кого природа,
случайность или собственный выбор сделали спутниками его жизни;
конечно, при этом их не следует также и портить баловством
или становиться относительно своих слуг в положение подчиненного. За всеми этими делами проходят дни, месяцы, годы.
Когда жѳ мне писать? Притом я не принял во внимание еще
сон и еду, каковая у многих отнимает времени лишь немного
меньше, чем даже сон, а тот, в свою очередь, крадет у человека
полжизни. Потому мне остается для себя лишь то время, которое
я урываю у еды или сна".
Извинившись всеми этими причинами и объяснивши ими замедление выхода в свет „Утопии", Мор просит своего друга прочитать препровождаемую ему рукопись и добавить, чго он, Мор,
мог бы позабыть.
Таким образом, письмо это очень ловко, уже в предисловии,
знакомит читателя с действующими лицами и заинтересовывает
его теми, разговор которых н составляет содержание „Утопии".
Мор является в ней рассказчиком; он "сообщает, что был послан королем во Фландрию, чтобы вести переговоры с послами
Карла Кастильского (ср. I I отдел, стр. 1 5 5 ) . Переговоры затянулись и послы Карла отправились, наконец, в Брюссель, чтобы
запастись там новыми инструкциями. Этом перерывом воспользовался Мор и съездил в Антверпен, где он много времени проводил в обществе Петра Джайльса (Giles, по-латыни Aegidius), к
которому и обращено предисловие. Одиажды он встретил его на
улице в сопровождении чужестранца, похожего наружностью в а
моряка. Это был Рафаил Гитлодей, португалец, которого жажза
приключений заставила присоединиться к Амераго Восиуччи в
его странствованиях по Америке. „Описание его-то путешествий
теперь напечатано и у каждого в руках". Гитлодей совершил с
ним также и четвертое его путешествие, и упросил Амѳриго
оставить его одним из 24 пионеров в крепостце 1 ) в Иовом Свете.
Однако, Рафаил не остался там. Ои вошел в дружбу с тузѳм1) Эга и ость та крепостца (casteUiim), которую Коте, вслед за
(ср. стр. 230) иеродвлал в Новую Кастилию, родину Дон-Кнхога.

Периотом

-

224

-

—

Дам и и добрался, с их помощью, в соворшоніп неведомые доселе
страны, среди которых было много очень культурных, с прекрасными государственными учреждениями, вроде, напр., Утопии,
гдѳ он провел пять лег. Он покинул ео, чтобы познакомить с
нею Европу, попал в Индию, встретил там португальские корабли
и вернулся с ними на родину.
Мор страшно заинтересовывается этим бывалым человеком и
приглашает ого, вместе с Петром, к себе. Разговор продолжается в доме у Мора. Петр Эгидий очень удивляется, почему Р а фаил, при своих глубоких познаниях, не пойдет на службу к
какому-нибудь государю. Это дает тому повод к критике политических и экономических условий того времени, с которою мы
уже познакомились в предыдущих главах, критике, кончающейся
хвалебным гимном по адресу Утопии. Это да$т ему повод перойти к описанию этого острова.
Такая компановка сюжета удивительно удачна. „Утопия" была
написана в эпоху открытий. Горизонты европейцев внезапно
раздвинулись, новые сказочные миры открылись перед их взорами и фантазия их возбуждалась но в меньшей степени, чем и
корыстолюбие. Каждое описание вновь открытой страны находило массу читателей и ему всегда слепо верили. Незадолго до
„Утопии" были опубликованы письма А м е р и г о
Веспуччи,
в которых он повествовал о своих открытиях. В 1 5 0 7 году появилось описание его первых путешествий в новооткрытую часть
света и его Quattuor navigationes сделали ее гораздо популярнее, чем это сделал Колумб. Какую сенсацию вызвали сочинения
Америго, можно усмотреть хотя бы из того, что Новый Свет был
назван по его имени. Во время четвертого своего путешествия
( 1 5 0 3 — 1 5 0 4 ) Америго оставил в Бразилии, под 18° южной широты, 2 4 человека, которые хотели там поселиться *).
И вот Мор выводит перед читателем одного из этих 2 4 и
заставляет его рассказывать о своих приключениях. Нельзя было,
поистине, выдумать более действительного метода, чтобы обратить на „Утопию" всеобщее внимание.

225

рассматриваться как реально существующая страна, а вовсе не
как недостижимый сон, как утопия. С разных сторон к папе
поступали предложения послать в Утопию священников для
того, чгобы „просветить се нашей святой верою в обмен на те
прекрасные идеи о законодательство, которые мы узнали от н е е " .
Что Утопию неоднократно принимали за реально существующую страну, это мы узнаем из письма Б е а т а Ронаиа из Базеля
к Валибальду Пиркгсймсру ( 1 5 1 8 г.), известному пюронбергскому
патрицию. Приводим большую выдержку из этого письма, так
как оно чрезвычайно характерно—оно показывает нам, какимуважением пользовался Мор среди немецких и французских гуманистов. „Как бы шутки (эпиграммы) Мора ни показывали нам
его ума и образования, тем не менее свою сильную способность
к критике окружающих обстоятельств он лучше всего (cumulalissimo) доказал в „Утопии". Мао но. приходится много говорить
об этом, так к а к Будей, столь основательный человек, несравненный мастер высшего образования и единственное в своем роде
украшение Франции, достойно похвалил се в своем предисловии.
Это племя (утопинцы) обладает законами, каких не найдешь ни
у Платона, ии у Аристотеля, ни в пандектах вашего Юстиниана.
И если, быть может, утопийцы не такие сильные философы, как
те, зато они скорое похожи на христиан. Однако, послушай,
ради муз, следующую историйку: когда недавно здесь в обществе почтенных мужей упомянули об „Утопии" и я похвалил ее,
некий сытый буржуй (quidam pinguis) объявил, что заслуга Мо[апе более, чем заслуга любого канцелярского писца, протоколирующего в суде по к аза пия других и сидящего в собрании смирно,
сам не произнося своего мнения. Ведь, все рассказано Гитлодеем, и Мору только оставалось записать слышанное. ІЗся его
заслуга сводится, стало-быть, к превосходной передаче того, что
о слышал. И, ведь, нашлись многие, которые разделили это
мнение V -

Кроме того, Мору удалось так искусно сплести вымысел с
действительностью, что во многих кругах остров Утопия стал

Известно, что со времен Мора буржуй стал много хитрее: в
Х Ѵ І - м веко он считал „Утопию" действительностью. Теперь он
считает действительность—именно общественное производство товаров—за утопию.

«) Soplius Rage, Geschichte des Zeitalters
С. Руге. История эпохи открытий.

»предисловии рассеять па этот счет всякие сомнения.

der Entdeckungen. Стр.

335,

1) И наш Кантиункула верит в существование острова Утопии и старается
Карл К а у т с к и й . Т о м а с Мор и е г о У т о н н а .

Очень часто, особенно в профессорских к р у г а х ,
ставляется, как гуманистическая
издание платоновского

в а б а в а , как

„Утопия" вы-

слегка

подогретое

коммунизма. Однако, ужо первая

кнвга,

ввѳіенио н критическая ч а с т ь , ясно показывают, насколько отличается

„Утопия"

от

„Республики"

Платона,

сколь сильно

отвечает современности. Повод, дающпй Платопу

случай

она

начать

свое исследование, представляет вз себя простой разговор Сократа
с Траіимахом. Между том, Мор начинает с такого события, которое

служило

важным

рычагом

для

уничтожения

ГЛАВА

феодального

Способы производства в Утопии.

строя, он приурочивает „Утопию" к заморской экспедиции. Платон приходит к
ливости.

коммунизму, развивая

Коммунизм

Мора

обосновывается,

критикою

существующих

мических

условий.

Благодаря этому,
менного

Мор

степени

рода, которые

нем мире. Да

исходных

сильной

степени

своих

разпится

справед-

напротив
и

на точку зрения

значительной

от других проявлений этого
кроме

о

политических

становится

социализма, в

понятие

совре-

отличающегооя

имели место в древ-

начал, коммунизм Мора в

от платоновского

еще и сво-

ими требованиями и конечною целью. Конечно, некоторые
ности им обоим общи, но только лишь
тель

может попасться, благодаря

коммунизм Мора с платоновским

им, в

поверхностный
просак.

было бы столь

к а к считать одним предметом кирпич и розу потому
оба они красного цвета.

част-

наблюда-

Отождествлятьже

1. Изложение.

того,

эконо-

неразумно,
только, что

ТРЕТЬЙ.

В о второй книге „Утопии" Рафаил
телей с учреждениями и обычаями

Гитлодей

этого

знакомит слуша-

острова, которые при-

водят его в восторг. Послушаем сначала, что он рассказывает о
способе

производства.

Их

сетейиые, домашние, полити-

чѳские и п р о і . учреждения находятся от этого в полной зависимости и вытекают из него (етр. 8 0 ) .
На острэве Утопии, говзрит Рафаил, насчитывается 5 4 ) обширных

и

прекрасных

города.

Язык,

обычаи,

учреждения

и

законы их одни и те же. В с е 5 4 города выстроены по одному и
тому

же плану;

некоторыми

в них

лишь

одни и те же общественные

приспособлениями

к нуждам

здания, с

каждой

мест-

ности.
к
„Самое большое расстояние между городами 2 4 мила; наиболее
далекие отстоят друг от д р у г а на день пешеходного пути...
В общем, размер полей каждого ророда находится в связи с
расстоянием между городами, т . - ѳ . он составляет в е менее 2 0
миль во в с е стороны. Жители его не стараются переступать -отведенных им граиц. Они считают себя не с о б с т в е н н и к а м и
земли, а скорее ее
Среди

арендаторами.

возделываемых

полей

которых находятся всякого
эти

служат

помещением

рода

рабочих

встречаются

Удобные дома,

тех

групп, которые

определенные сроки посылает на поля. Каждая
семья состоит, по крайней

море,

в

земледельческие орудия. Дома

из сорока

1) В передаче К. Каутского вочому-то 24.

город

в

земледельческая

человек
Примеч.

мужчин
перееодч.
15«

и

водить кур в громадном количестве: они пользуются для
женщин и из двух приписанных к ней (ascriptici) рабов ') и
управляется одним отцом и одной матерью семейства, людьми
серьезными и рассудительными. Каждая группа в тридцать семейств управляется одним „ фил ар х ом".
„Ежегодно в город возвращается двадцать земледельцев, завершивших двухлетний срок своей земледельческой службы. Их
замещают двадцать новых, срок службы которых и начинается с
этого времени. Новые пришельцы получают наставления от тех,
кто уже проработал один год, а на следующий год наступает и
их очередь руководить другими. Таким образом, земледельцы не
все разом бывают неучами и новичками, и обществу не приходится бояться неопытности людей, обеспечивающих его продовольствие. Эга ежегодная смена преследует еще и другую цель: благодаря ей, граждане не подвергаются слишком долго тяжелой
физической работе. Однако, часто случается, что некоторым
земледельческая жизнь приходится особенно по сердцу, и таким,
само собой разумеется, охотно разрешается проводить вне города
и по нескольку лет.
„Землевладельцы обрабатывают поля, смотрят за скотом, заготовляют дрова и по сухому пути иди морем отправляют свои
припасы в соседние го роа. Особенно оригинален их способ разі) Каутский полагает, что servus лучше переводить словом „батрак", а не
.раб". Он говорит, что Робивсоп переводит его словом bondman. Катиункула
„eygen Lüte или су gen Knecht". (Хотя мы в своей переводе и оставили термип .раб", так как эти рабочие н е с в о б о д н ы , но приводим ниже все
эти доводы, предоставляя читателю свободу в выборе наиболее удачного термина для латинского servus:
.Это слово значит и раб п слуга. Читатель сам увидит, к какой категории
уместнее будет отвести класс людей, лишенных свободы. Во всяком случае
необходимо заметить, что утопийекиѳ .рабы" принадлежали государству, a вѳ
частным лицам, и по отношению к ним действовал строго определенный,
хотя, о вашей современной то.чкн зрения, и несправедливый закон. Между
тем, в рабстве именно ужасен произвол рабовладельца. Утопий кие рабы относятся к рабам вообще так, напр., как госуіаретвсвные крестьяне относились
в крепостным отдельных помещиков. Заметим в виде исторической справки,
что крепостные были освобождены во Франции отчасти уже во время крестовых походов. В России рабы получили свободу в 1861 г., в Америке
лишь после войны между северными н южными штатами в 1865 г.. а в свободолюбивом Трансваале рабы освобождены лишь теперь, после его завоевания Англией. (Нежелание буров дать неграм орава гражданства послужило

одним из поводов войны)",

Дримен, перевод*.

выси-

живания цыплят но теплотой наседок, а подвергают яйца известной тѳмпературо.
„Количество пищевых продуктов, необходимое для нужд каждого города и его окрестностей, определено очень точно. • Несмотря на это, жители значительно больше необходимого разводят
скот и обрабатывают поля. Избыток всего сохраняется на следующий год или предоставляется соседям.
„Что касается мебели, домашней утвари и других предметов
повседневного обихода, которых за городом получить нельзя, то
земледельцы берут их с собою из города. Для этого они обращаются к городскому управлению, которое немедленно и безвозмездно дает им все необходимое. Каждый месяц они собираются
на общий праздник".
Познакомив нас с сельскою жизнью, Гитлодей рассказывает
далее о городе (стр. 84):
„Улицы и площади очень удобны для передвижения и хорошо
защищены от ветров. Строения города отличаются изяществом,
удобством и чистотой и тянутся сплошными рядами по обеим
сторонам улиц, ширина которых достигает до двадцати футов ').
„За домами находятся обширные сады. Каждый дом сообщается
одной дверью с улицей, а другою с садом. Двери эти открываются при малейшем нажатии руки и дают доступ первому встречному. В этом случае утопийцы исходят из принципа общности
имущества. Чтобы предупредить даже малейшие помыслы о частной и нераздельной собственности, они каждыо десять лет меняют дома по жребию.
„Жители городов с любовью занимаются своими садами: они
разводят виноград, плоды, цветы и всякого рода растения. При
этом они обнаруживают такой вкус и уменье, что я нигде не
встречал подобного урожая и вообще избытка, соединенного с
необычайной красотой. По не одно только удовольствие заставляет утоиийцев ревностно заниматься садоводством. Между различными частями города существует вечное соревнование: они наперерыв
стараются друг перед другом блеснуть своими садами. Действительно, трудно представить себѳ что-нибудь более приятноо и по*
лезное, чем садоводство"...
I) Во времена Мора это было идеалом!

„Есть одно занятие, которым все утопийцы, мужчины и женщины, занимаются сообща, н от которого никто не смеет отказываться: это—земледелие. Дети изучают ого теоретически в
школах и практически на окружающих город полях, куда их
водят гулять. Там они видят, как возделывают землю; там они
и сами работают и развивают при этом свои физические силы.
„Но, кроме земледелия, от которого, как сказано, никто не
имеет права уклоняться, каждому утопийцу назначается еще какое-нибудь специальное ремесло. Одни ткут, другие делаются каменщиками и горшечниками, третьи обрабатывают металлы и дерево.
О других ремеслах не стбит и говорить.
„Платье у всех обитателей острова одного покроя. Этот покрой
неизменный, допускается только различие мужчин от женщин,
холостых от женатых. Платья соединяют в себе изящество с
удобством, предоставляя телу полную свободу движений. Каждая
семья должна себе сшить платье сама. В с е без исключения, не
только м у ж ч и н ы , но и ж е н щ и н ы , обязаны изучить одно из
вышеупомянутых ремесл. Так как женщины слабее, то они чаще
всего обрабатывают лен и шерсть; мужчины жо производят большею частью работы, требующие силы.
„Обыкновенно каждый приучается к ремеслу своих родителей,
так как путем влияния и примера у ребенка обыкноіенно развивается к этому делу и вкус и уменье. Если же кто-нибудь из
детей почувствует более расположения к какому-либо другому
ремеслу, то его принимают в ту семыо, в которой специально
занимаются этим ремеслом, при чем не только отец ребенка, но и
правительство заботится о том, чтобы ученик поступил на выучку в честную и добродетельную семью.
„Если кто-нибудь, знающий одно ремесло, желает изучить и
другое, то он может сдолать это на тех же основаниях. Ему предоставляют право выбирать то, что его более интересует, или же
город сам назначает его, сообразуясь с общественными потребностями.
„Благороднейшая и почти исключительная деятельность сифогрантов (филархов) состоит в постоянном наблюдении, чтобы никто нѳ продавался лени и чтобы все деятельно трудились. ІІѳ
следует, однако, думать, что утопийцы, подобно вьючному скоту,
работают с раннего утра до поздней ночи. Такая, одинаково вредная и для тела, и для души, жизнь была бы хуже рабства и

пытки. А ведь и то, и другое повсюду достается в уде* рабочему люду, кроме утопийского. Утонийцы делят день и ночь на
2 4 часа. Из них шесть часов приходится на долю физического
труда. Распределение времени следующее: три часа работы до
полудня, затем обед, два часа отдыха, три часа вечерней работы
и, наконец, ужин. Когда у нас полдень, по их счету будет час.
В 8 часов они ложатся спать и спят 8 часов. Время межіу работой едой и сном каждый проводит по своему усмотрению...
Я'ожидаю от тебя возражения и спешу предупредить его. Т ы
скажешь: шесть часов ежедневной работы недостаточно для удовлетворения общественных нужд. Утопия должна быть несчастной
страной. А на самом то деле как раз 6 рабочих часов с избытком удовлетворяют всем потребностям и удовольствиям жизни и
дают даже значительный остаток съестных припасов.
Ты легко поймешь это, если вспомнишь, сколько у всех прочих наций праздных людей... Прежде всего таковы почти все
женщины, составляющие половину населения на земном шаре, а
затем и мужчины в тех странах, где все работы падают на долю
женщин Затем огромная масса священников и разных праздношатающихся церковных служителей. Прибавим к этому еще в с е х
богатых помещиков (praediorum dominos), называемых .дворянами" (generosos), и лордами (nobiles), присоединим к ним еще
целые полчища их прислуги,-этих тунеядцев в ливреях; не забудем также и здоровых нищих, скрывающих свою лень под вымышленными недугами. В результате тебе станет вполне ясно,
что число людей, доставляющих трудом своим средства к пропитанию человеческого рода, оказывается гораздо ничтожнее, чем
обыкновенно думают. Теперь вспомним, как мало трудящихся
людей занимается действительно нужным и полезных делом, что
в наш век наживы денег, являющихся для всех божеством и всеобщим мерилом, множество ненужных и пустых искусств культивируется единственно в угоду роскоши и разврата. Если бы вся
эта масса рабочих рук была занята полезным трудом, хотя бы
в немногих, наиболее необходимых, ремеслах, то они, несомненно,
изготовляли бы ьсо необходимое в таком количестве, что цоны
на эти издолия пали бы в такой мере, что рабочий не был бы
в состоянии жить на свой заработок. Если же мы привлечем к
полезным работам и тох, кто изготовляет теперь только предметы
роскоши, п тех, кто ровно ничего не делает, между том как

каждый из них потребляет предметы чужого труда болео, чем
два действительных работника, то легко понять, как мало потребуется времени для того, чтобы позаботиться не только ö потребностях, удобствах, но даже и об удовольствиях жизни. Под
удовольствиями я понимаю, конечно, только то, которые вполне
естественны и нравственны.

Легкие повреждения исправляются тотчас же, а до крупных дело
никогда не доходит. Таким образом, все постройки сохраняются
при ничтожнейшей затрате средств и труда. Обыкновенно рабочие заготовляют у себя дома материалы, стругают лес и отесывают камни. Когда их призывают куда-нибудь на постройку, то
материалы у них уже готовы, и дело налаживается очень быстро.

„И вот все то, что я высказал сейчас в виде предположения,
осуществлено на деле в Утопии. Там, во всем городе и его окрестностях, изо всех мужчин и женщин,1 одаренных для работы
достаточными силами, едва ли найдется человек пятьсот, освобожденных по закону от работы. К числу таких принадлежат
сифогранты, и тем пе менее эти начальствующие лица работают
подобно прочим гражданам, чтобы заразить их своим примером.
Это преимущество относится также к тем юношам, которыо по
выбору народа и священников, после тайного голосования, получают от народа через сифогрантов свободу для служения наукам
и искусствам. Коль скоро кто-либо из этих избранников пе оправдывает возложенных на него надежд, его вовзращают в класс рабочих. Когда же, наоборот,—и это наблюдается гораздо ч а щ е , — р а ботнику удается, путем занятий в часы досуга, приобрѳсть себе
основательное
образование, он освобождается от физического
труда и переводится в класс ученых. Из числа ученых выбирают
послов и высших должностных лиц.

.Теперь я вам сообщу, к а к мало стоит утопийцам их одежда.
Для работы они одеваются в шкуры или кожи. Такое платье
доржится целых семь лет. Выходя на улицу, они накидывают
сверху сюртук или плаіц, скрывающий грубый рабочий костюм.
Цвет этого плаща, конечно, у всех жителей один и тот жо—это
цвет шерсти. Таким образом, они изнашивают сукна гораздо
меньше, чем где бы то ни было. Так как приготовление полотна
требует небольшого труда, то ого идет много. В полотне они
ценят белизну и чистоту, не обращая внимания на нежность
ткани. Обыкновенно одного платья хватает па 2 года, между
тем, как в других мостах требуется 4 — 5 шерстяных платьев да
столько жо шелковых; настоящие же щеголи должны иметь не
менее десяти. Утопийцам вовсе нет расчета держать у себя такой большой гардероб, так как от холода он лучше тоже не
защитил бы их.

„Остальное население непрерывно трудится над ремеслами и в
короткое время изготовляет значительную массу
превосходно
исполненных изделий.

но тем ие менее его достаточно для общего довольства и даже

. Е щ е более способствует уменьшению работы то обстоятельство, что изделия прямо идут по назначению, сохраняясь в полном порядке. Поэтому в Утопии гораздо меньше дела, чем у нас.
В других местах постройка и ремонт зданий требует постоянной
работы. Причина этому понятна. Отец построил что-нибудь с
большими издержками и завещает свое достояние небрежному и
расточительному сыну. При нем все приходит в упадок, так чго
наследники его без громадных затрат уже не могут поддерживать всего а порядке. Иногда случается такжп, что наследнику
не нравится отцовский дом и он с большими затратами воздвигает новое здание, между тем как старое обращается в развалины.
В Утопии все это так хорошо предусмотрено и организовано,
что там крайне редко приходится застраивать новый участок.

„Таким образом, в Утопии все заняты действительно полезными
искусствами и ремеслами. Дневной физический труд там педолог,
избытка. Когда этот избыток увеличивается, дневные работы отменяются, и вся масса населения начинает заниматься

исправле-

нием дорог. При полном же отсутствии обычных и чрезвычайных
работ сокращается число рабочих часов, „так как правительство
нисколько

не

желает

утруждать

граждан

бесполезными

рабо-

тами" ').
1) Интересно сопоставить сокращение рабочих часов в коммунистической
общи не М о р а с тем, что говорит по этому поводу М а р к с .
Оказывается,
что ход мыслен у обоих одинаковый. В „Капитале" мы читаем: „Устранение
капиталистического способа производства позволит сократить рабочий день
до того, чтобы могла быть и с п о л н е н а н е о б х о д и м а я р а б о т а . . . чем
сильнее возрастает продуктивность труда, том более может быть сокращеп рабочий день, а чем корочо будет оп, тем выше может быть интенсивность работы. Подходя к Еоиросу с общественной точки врепия, мы должны будем
прнзиать, что продуктивность работы возрастает но мере экономии в ее расходовании. Эта экономия заключается не только в сохранении средств нронз-

Вот что говорится о ремеслах и земледелии в Утопии. Оба
эти занятия могут до известной степени увлечь человека, если не
доходить в них до переутомления. Работа ремесленника н земледельца но однообразна, не действует притупляющим образом, а
напротив, богата разнообразием. Каждый из них имеет личные
отношения к изделию рук своих; они могут служить ему источником удовлетворения и радости. Конечно, мы при этом не имеем
в виду ремесленников и земледельцев к а п и т а л и с т и ч е с к о г о
о б щ е с т в а , которые, в сущности, представляют из себя лишь
замаскированных пролетариев, служащих тому, чтобы вырабатывать капиталисту прибавочную стоимость.
Мор ииѳл, конечно, право предполагать, что земледелие и ремесла могут настолько заинтересовать человека, что не нужно
особого п р и н у ж д е н и я к р а б о т е . ІІо как же поступить с
неприятными, противными работами? Чтобы заставить своих утспийцев исполнять их, он прибегает к р е л и г и и , которая в его
время являлась еще большою силою (стр. 152).
„В числе их (утопийцев) находится класс граждан, которые
пренебрегают науками ради религии. Они отрицают всякого рода
исследования и отказываются от какого бы то ни было рода
удовольствий. Эти люди стараются заслужить перед небом своею
деятельною жизнью и хорошим отношением к ближнему. Одни
ухаживают за больными, другие чинят дороги и мосты, чистят
водѵ-тва, но и в том, что ирн этом нет места никакой бесполезной работе. В
то время, как капиталистический способ прпзводства в каждой отрасли требует экономии, его анархическая система конкуренции имеет последствием
безграничное мотовство общественных средств производства и рабочих сил; а
между тем, на ряду с этим, возникает необходимость исполнить ряд бесполезных но сути своей функций, без которых, однако, в настоящее время, нельвя
обойтись.
„Если бы работа шла интенсивно и продуктивно, тогда часть рабочего
дня, необходимо нужная для производства, настолько сократилась бы, что
для умственного и общественного участия каждой личности оставалось бы
достаточно времени; и этот досуг был бы тем больше, чем равномернее распределялась бы работа между в с е м и р а б о т о с п о с о б н ы м и
членами
о б щ е с т в а ' , чем меньше один класс общества в состоянии спихнуть с ее'я
эту необхо имую по своей природе работу и навалить ее на другой класс.
Абсолютпый предел сокращепия рабочего дня наступит, стало-быть, тогда,
когда работа будѳг о б я з а т е л ь н а д л я в с е х . В капиталистическом обществе вырабатывается досуг для одного класса нутем превращения всего временя рабочего сословия в рабочее время". („Капитал", 1,3-е издание, стр. 541).

„oTIIJ

вппавнивают почву, очищают улицы от песку и камней,
привозят в тачках дерево, верно фрукты

Г п р Г и Г с е л ь с к и е продукты в город. Они не
ПОЛЬЗУ общества, но даже п о с т у п а ю т и на службу к частным лицам
и оказываются прилежнее и послушнее рабов. Они Добровольно и
охотно берут на себя самые грязные, неприятные, т р у д н ^ рабсты
^ б о л ь ш и н с т в о отказывается, в виду отвращшшя ^ т у
или трудностей его. Беззаветно предаются они работе и трудам
итпбп доставить другим спокойствие m удобства, и за все это иѳ
Т
— е й
благодарности. Они не ооуждают жизви
Г ™
людей и не хвастают тем добром, которое делают. Чем
более они унижают себя и низводят себя на степень рабов, тем
более вастет в ним общественное уважение.
Этот « р т в у ю щ и й
од!

откаГваютод
и

р

Гроду Л

лииияса.

Гзни

а н е к о т о р ы е не принимают в пищу

животного царства.

Г с т в и й
^Гу

собою к л а с с людей р а с п а д а е т с я н а д в е с е к т ы ,
н е т о л ь к о от о б щ е н и я с женщинами, но т а к ж е
Они о т р е к а ю т с я от в с е х

никаких

житейских

т а к к а к с ч и т а ю т их опасными. Они с т р е м я т с я л и ш ь к

ч т о б ы трудолюбием и у с е р д и е м з а с л у ж и т ь р а д о с т и

будущей

Н а д е ж д а в к у с и т ь эти р а д о с т и д е л а е т и х добрыми и с и л ь н ы м и .

Z ™
не менее трудолюбивые, вступают в брак, привлекаюш Д их воими обязанностями и радостями. Они думают, что ради
Г о е й природы, себя самих и отечества обязаны иметь детей. Они
не избегают удовольствий, раз те не отвлекают их от работ. Они
е д я т
мясо четвероногих животных, чтобы больше получить сил
для перенесения трудов всякого рода. Утопийцы считают вторую
йоктѵ ѵмнеѳ, а первую благочестивее".
Эти и « ь и ы е , скромные, фанатичные рабочие-монахи ирод та
ил я ли из себя, конечно, самый резкий контраст к ленивым вечно
пьяным и нахальным носителям клобука времен Мора. Однако,
н х М о р у кажется недостаточно для исполнения неприятных работ Z
были же и такие работы, которых никак нельзя было
поручить благочестивому человеку, напр., у б о й с к о т а , работы,
рые поневоле должны делать жестоким того, кто за них водьГ т с я Между тем выполнять их должен же был кто-нибудь. Мору
X
л сь избавить от этого утовийцез. При таких затруднительных
обстоятельствах Мор принужден был изменить самому себе и оставить у^оийцам класс людей, обязанных исполнять п р и н у д и т е л ь н ы е р а б о т ы (стр. 125):

„Робами становятся нѳ все военнопленные без исключения, а
только те, которых они сами ! ) взяли в плен с оружием в руках.
Сын раба становится свободным; чужой раб точно так же делается свободным, раз вступает на почву Утопии. Рабство становится уделом граждан, совершивших тяжелое преступление, и
иностранцев, приговоренных у себя дома к смерти: последний
класс очень многочислен. Утоиийцы отыскивают их за границей
и покупают за ничтожные деньги, а часто получают и даром.
Последние приговариваются к принудительным работам и носят
цепи. Однако, со своими уроженцами Утопии обходятся строже,
чем с иностранцами; их ечитают гнусными злодеями, достойными
послужить примером глубокого нравственного падения. Действительно, при воспитании в них вселяли зародыши добродетели;
они имели возможность быть счастливыми и добрыми в все-таки
не могли воздержаться от преступления.
Еще одни класс рабов образуется из бедных поденщиков соседних стран, которые добровольно являются е предложением
своих услуг; с ними, вообще говоря, обращаются как с гражданами, только заставляют несколько больше работать, в виду их
большей привычки к продолжительному труду. Им предоставляют
право уезжать, когда им вздумается (что, впрочем, случается
редко), и никогда не отпускают их с пустыми руками".
Однако, положение осужденных преступников не так уже безнадежно (стр. 130).
„Обычное наказание, даже за самые тяжелые преступления,—
вто рабство. Утоиийцы думают, что рабство для преступников не
менее страшно, чем смерть, и, кроме того, приносит пользу государству. Работающий человек, говорят они, полезнее трупа; и
пример бесконечного наказания более запугивает, чем смерть по
закону, заставляющая виноватого тотчас исчезнуть. Когда осужденные рабы устраивают восстание, их убивают, подобно диким
зверям, так как для них ужо оковы не оказываются достаточно
тяжелыми. Однако, терпелииые и покорные но лишены надежды
на лучшую участь. Среди этих несчастных попадаются люди, которые, будучи укрощены страданиями и временем, обнаруживают
искреннео раскаяние и показывают, что преступление еще большо
давит их, чем самое наказание. Слово князя или приговор народа
облегчает им тогда наказание и дарует подчас полную свободу".
1) Что случается редко.

В обязанности этих слуг, или рабов, входит также убой скота
и работы по кухнѳ; из боен, расположенных за городом, туши
перевозятся на рынки.
„Бойяи содержатся в образцовой чистоте, так как небольшие
каналы уносят кровь и отбросы. Мясо чистят и делят рабы, после
чего оно поступает па рынок. Участие в этом рабов объясняется
тем, что закон запрещает гражданам заниматься убоем из опасения, что привычка убивать, уничтожит в людях мало-по-малу сострадание,—это благороднейшее движение человеческого сердца...
В общих столовых всякая неприятная, тяжелая или грязная работа исполняется рабами".
Таким-то образом говорится о рабочих и работах утопийцев.
Теперь приведем несколько характерных черт экономических
взаимоотношений, с одной стороны, между отдельными производительными общинами, с другой стороны, между Утопией и другими
странами (стр. 102). Каждый город Утопии посылает в Амауротский сенат трех депутатов. Первые заседания посвящаются экономической статистике различных частей острова. Как только
где-нибудь отмечается „слишком много", а в другом месте „недостаточно", то равновесие тотчас же восстановляют: пустые
амбары потерпевшего города заполняются избытком богатого.
Уступка эта делается безвозмездно. Город, оказавший помощь,
не пользуется взамен этого ничем; но зато, в свою очередь,
он может иной раз получить от того города, которому сам еще
ничего не давал. Таким образом, все утопическое государство
образует как бы о д н у семью.
„ В виду опасностей от неурожая, остров, имеет постоянные
запасы хлеба на два года. Излишек вывозится за границу. К
предметам вывоза относятся: хлеб, мед, шерсть, лен, дерево,
красилышѳ вещества (coccus), кожи, воск, мыло и скот. Седьмая
часть этих товаров распределяется между бедными той страны,
куда вывозят товары; остальное продается по умеренным ценам.
Благодаря такой торговле, Утопия но только приобретает все необходимые предметы, каково, например, железо, по получает также значительные количества золота и серебра. С того времени, как
утоиийцы ведут эту торговлю, они накопили себе невероятные
богатства ' ) " .
1) I , г . ф. Кнрхман рассказывает нага в своем чрезвычайно поверхностно*
комментарии в „Республике" Платона (Философская библиотека, 68 выпуск):

В с е соседние страны и государства задолжоны им. Сокровища
накапливаются утопийцамн только для того, чтобы в случае войны
нанять солдат и иметь возможность подкупить часть врагов.
У них самих денег нет, да они в них п не нуждаются. Для
того, чтобы ни у кого не явилось жадности к сокровищам
(стр. 1 0 4 ) , „утопийцам пришла в голову идея, вполне соответствующая всем прочим их учреждениям, но зато идущая наперекор нашим понятиям, так как, ведь, у нас золоту и серебру
оказывают божеские почести. Они пьют и едят из глиняной и
стеклянной посуды, очень причудливой и красивой формы, но
крайне ничтожной цепы. Золото и серебро предназначены для
изделий самого низменного свойства: из него делают дажо ночные
вазы или выковывают, напр., цепи и оковы для рабов и отличительные знаки для преступников, потерявших честь. Эти последние носят золотые кольца и серьги, золотые шнурки на шее и
обручи на голове".
Вот каким образом Мор представляет нам экономические условия своего идеального коммунистического строя.

2. Критика.
ІІи один сколько-нибудь сведующнй человек не станет утверждать, что цель, преследуемая Мором, была вполне тождественна
тенденциям современного научного социализма. Последний зиждется на двух несомненных фактах: н а развитии п р о л е т а р и а т а ,
к а к к л а с с а , и на росте машинной к р у п н о й п р о м ы ш л е н н о с т и , пользующейся наукою и умеющей в каждой своей отрасли уже и в настоящее время устроить целую систему организованной, общественной работы. Крупная промышленность прѳд,Платов ие и ѳ о л и р о в а д в п о л н е с в о е г о г о с у д а р с т в а о т д р уг и X, как это впоследствии сделал Т о м а с M о о р (с двумя оі!), К a б е в другие утописты... Поэтому государство Платона эиждѳтся в а гораэдо боле® реальном основании, нежели утопии повдпоашѳго происхождения и т. д . " . Мы выше
видели, что Мор в действительности BJBC® не был таким мечтателем, чтобы
представлять себе современное государство „Изолированным". Практический
представитель лондонского купечества предоставил это немецкому ученому.
Тем не менее, мы видим в а примере г. Кирхмапа,—это, впрочем, не новость,—
«те для снисходительного суждения о социализме о высоты профессорской кафедры многим современным .философам' достаточно п о л н о г о н е з н а н и я
того, о чем онн говорят.

етавляет из себя ту основу, на которой, по воззрениям современного
научного социализма, пролетариат может направить

производство

сообразно своим интересам; конечно, он сумеет это сделать лишь
тогда, когда станет серьезной политической силой.
Капиталистическое производство повело, однако, к более быстрому развитию неурядиц, явившихся его последствием, чем успели
окрепнуть элементы, которые должны его победить. Пролетариату
пришлось сделаться постоянным явлением и стать
частью
мог

народа,

прежде чем он

представиться

исследователю

значительной

почувствовал еебя к л а с с о м и
силою, способною

общественный переворот. С другой стороны, и крупная

произвести
промыш-

ленность могла ори системе товаропроизводства развиваться лишь
в

форме

капитализма;

она стала возможною лишь с

времени, как большие капиталы собрались в немногих

того

руках,

а

им противопоставилась целая армия неимущих пролетариев, ищущих работы.
Капиталу и пролетариату, массовой нищегѳ и колоссальному
богатству пришлось долго существовать на земле, пока из них
развились зародыши нового общества. В то время, когда этих
зародышей еще не было, всякие попытки устранить зло капита-.
диетического способа производства заменою его чем-нибудь противоположным ему должны были висеть в воздухе. При этих обстоятельствах социализм оставался утопическим и не мог стать
на твердые научные основы.
Таким положение дел оставалось еще до начала X I X столетия.
Тем хуже оно было во времена Мора! Только в начале X I X века
началось рабочее движение с определенною задачею; то, что
пришлось узнать о рабочем движении Мору, были отдельными
отчаянными попытками, производимыми, главным образом, ремесленными и крестьянскими элементами. В н а ч а л е X I X века сказы
валея уже переход от капиталистической мануфактуры к крупной
промышленности. Во времена же Мора капитализм только начинал овладевать в Англии промышленностью и сельским хозяйством. Господство его не было еще так продолжительно, чтобы
мог уже произойти технический переворот; разница между капиталистическим и обыкновенным товаропроизводством была скорее

к о л и ч е с т в е н н а я , нежели к а ч е с т в е н н а я .
В настоящее время различие между крупной капиталистической
промышленностью и крестьянским или ремесленным хозяйством

этомѵ приходится
всякому бросается в глаза. Первое яс только гораздо к р у п н о е
последних, но и самое производство ведется совершенно иными
орудиями, другими методами.
Такого различия между обыкновенным и
производством товаров в Англии в начало X V I
ствовало. Рабочие, ткавшие шерсть для купца
сле,щего, делали это тем же самым способом,
цехового ткача.

капиталистическим
в е к а еще не суще- из материала покак и подмастерья

Разница заключалась вначале лишь в том, что на купца работало
больше народа, чем на цехового ткача, и что подмастерья ткача
могли рассчитывать когда-нибудь сами сделаться мастерами, между
тем как поденщики купца-капиталиста не имели никаких оснований рассчитывать стать современен капиталистами. Различие
между капиталистическим и цеховым способами производства в
те времена было с о ц и а л ь н ы м , а не т е х н и ч е с к и м ; и тот и
другой имели своею основою р е м е с л о .
То же самое можно сказать и о сельском хозяйстве. Хозяйства
капиталистических арендаторов отличались от хозяйств феодально—крепостных только своею величиною. Об усовершенствовании приемов обработки земли, применения более совершенных
орудий в крупных хозяйствах еще почти ничего не было слышно.
Правда, много людей сделались излишними, однако, но потому,
что усилилась продуктивность сельского труда, а вследствие перехода к низшей форме землепользования, именно, благодаря
тону, что з е м л е д е л и е заменялось с к о т о в о д с т в о м .
Поэтому, как бы ясно в эпоху Мора ни выступали некоторые
отрицательные последствия капитализма в Англии, тем но менее,
технические
основания
ого, с которыми приходилось
иметь дело Мору при построении антикапиталистического общества, все еще сводились к р е м е с л е н н о м у
и
крестьянскому
производству.
Я с н о , что Мору во многих пунктах пришлось отступить от
современного социализма. Подобно тому, как он в п о л и т и ч е с к о м отношений, в некотором смысле, мог бы показаться
реакционером
(если быть настолько безрассудным, чтобы
прикладывать к человеку X V I века мерку X X столетия), противником всякого народного движения и поборником конституционной монархии, так и социализм Мора в
экономическом
отношении приходится во многих пунктах , считать отсталым. Н.ѳ

удивляться,

а тому, что, несмотря на все не-

благоприятные условия, моровский социализм на-ряду
ми

чертами,

з н а к и

с отстал«,

тем не менее, обнаруживает существеннейшие при-

современного

социализма. Поэтому Мора с полным правом

можно причислить к новейшим социалистам.
Остальные стороны моровского коммунизма являются неизбежныміГ последствиями

того

способа производства, из «оторого он

исходил и должен был исходить. К таким несовременным
нам относится прежде
лппйийленному

всего

прикрепление

сторо-

человека

к

ремеслу.

Х а м я важная работа в современной крупной
п р о м ™ ~
досталась на долю н а у к и . Она методически иесле ует т е м е х е
иичѳские н химические силы, которые имеют место в произвол
" т е м
она также изучает механические и химические свойства
различных веществ, переработка которых и составляет^задачу
производства; каконеп, она првменяет к технике открытые ею
положения. Рабочему остается только постичь немногие бессодержательные, легко усваиваемые приемы н а б л ю д е н и я за машиною или за каким-либо химическим процессом.
Ппостота и бессодержательность ручного труда главным образом обусловливают в настоящее время его приниженность,
ручной труд не требует более ума, не привлекает в себе,
возбуждает отвращение и действует притупляющим обра ом
Благодаря таким свойствам нынешней работы, ее могут исполнять
„е только способные и сильные, но даже туные, незрелые,^слабые люди. Вместе с тем, она все в большей стевени освобождает
капиталиста от необходимости держать кадр обученных рабочих.
А между тем, благодаря применению науки в производству, условия его постепенно меняются, так как н наука не останавливается, да и конкуренция не дремлет и заставляет вносить в дело
все новые и новые улучшения. Вчерашняя машина сегодня окав
зывается уже устаревшею, а завтра она уже
^ Г Г б о ^ т ь
держинать конкуренции. Рабочему приходится сегодня работать
на другой машине, чем вчера, а на завтра его поставят опять
на ю ѵ г ѵ ю отрасль.
Р а з с а м п р о л е т а р и а т б у д е т р е г у л и р о в а т ь п р о и з в о д с т в о , эти причины,

обусловливающие

окажутся
ГроГГе

как

раз

ныне

факторами

приниженность
его

рабочего

поднятия. Благодаря

класса
именно

приемов обращения с машиною, окажется возможным

Карл Каутский. Т о ш с

Мор • е г о У т о п и я .

от

времени до времена менять род работы, заставлять упражняться,
в разных отраслях деятельности, различные мышцы и нервы,
благодаря чему рабочий может освежаться н оживляться в гармоничной деятельности так же, как теперь этого достигают путем
г и м н а с т и к и , работы вполне непродуктивной. Переходя последовательно от одного рода деятельности к другому, рабочий
только и сознает скрытые в нем способности и сделается из машины свободным человеком. А занятие науками, которое будет
итти рука об руку с постепенным укорочением рабочего дня,
вернет труду его умственное содержание, так как, благодаря
знанию, рабочему откроется вся техническая и экономическая
сторона данной отрасли, и он в корне поймет ее происхождение.
Таким образом, труд станет действительно свободной работой, так
как вместо голода, принуждающего в настоящее время пролетария
к работе, рабочий будет действительно сознавать ее необходимость.
Вместо п е р е м е н ы р о д а т р у д а , которая возможна лишь
при крупном производстве и даже необходима, так как иначе
рабочий класс совершенно выродится, Мор, как сказано, устанавливает прикрепление каждого рабочего к определенному ремеслу.
При ремесленном способе производства, умение владеть орудием,
знание свойств сырья и т. п. являются не результатом методического научного исследования, а оказываются следствием накопления, нередко при том случайного, личной опытности. То же
самое наблюдается также и в мануфактуре. Однако, в мануфактуре каждый производственный процесс в целом разбит на ряд
частичных процессов, из коих на долю одного рабочего приходится по одному, так что изучить его не представляется, конечно, столь сложным, как изучить все приемы и методы известной
отрасли производства целиком. При мануфактурном производстве
оказывается выгодным на долгое время приурочить рабочего к
своей специальной, частичной деятельности, чтобы он мог достичь в ней высокого совершенства, и работа его стала особенно
продуктивною; напротив того, к ремеслу, отдельные стороны которого подчас очень разнообразны, человеку приходитея приучать
себя смолоду, приходится поступать на выучку к . искусному мастеру, знающему все традиции своей специальности; это т е х н и чески необходимо.
Однако такое прикрепление к данной
отрасли не казалось ужасным, оно, как мы уже выше заметили,
даже сообщало ремеслу известную прелесть.

А как же поступить с учреждениями, не носящими характера
вемесленных? Как устроить класс поденщиков, который во вре
Г е н а Т о р а был уже очень многочислен, как справиться с грязны-

Г 5 - І -

р — г г

И Т ; ч ° ~ П ~ Й

мест в городах и отдельных домах и т. д . '
"
труд на который с удовольствием указывают буржуи, как на довод ретив социализма, служил действительно и для всех утопистов камнем преткновения. Фурье старался разрешить этот во
прос психологическими мотивами работы, которые он иногда
измышлял прямо гениально. Мор поступает подобнымі « в образом
как мы это уже видели, и старается действовать при этом путем
р е л и г и и , бывшей в его время еще важным рычагом общественной жизни. Но, так как он считал ее недостаточною, то признал
себя вынужденным прибегнуть в своем идеальном коммунистическом государстве к принудительной работе рабов, классу, лишенному прав и собственности, работающему на других. Видимо, ему
это было очень тяжело, оп изворачивался и извивался, чтобы
как-нибудь сделать это учреждение более милостивым. Для этого
он отнес к этому классу таких лиц, которых без этого ожидала
бы еще худшая участь. Технические основы, от которых он исходил, мешали ему совершенно устранить этот бесправный класс.
Только современная крупная промышленность, производство, совершающееся на научных основах, дает полную возможность
уравнять прелести и неприятности разных видов труда и до такой степени упростить то немногое, что остается от неприятных
работ, что оно может поочереди выполняться всеми людьми способными к труду; таким образом, вполне устранится надобность
в особом классе обиженных отвратительным трудом рабочих. Уже
в настоящее время разница между приятными и неприятными -работами стала значительно менее резкою, хотя, в большинстве
случаев, уравнение это совершилось таким образом, что те виды
труда, которые прежде были приятны, теперь лишилиеь уже

всякой прелести. Зато современная т е х н и к а совершенно устранила

или, по крайней мере, значительно ослабила целый ряд противных работ. Впрочем, в общем техника все таки в этом отношении сдолала еще очень мало. Капитализм вовсе не задается
целью сделать требуемую им работу приятною. Он требует от
техники только с б е р е ж е н и я р а б о ч и х с и л , хотя бы сама
работа, благодаря этому, и становилась менее привлекательною.

Наука сможет со всей энергией нринятъся за устранение неприятных видов труда лишь тогда, когда рабочий класс получит
решающее влияние на способ производства. Ведь нет таких трудных задач в этой области» которых современная техника не была
бы в состоянии разрешить, раз она серьезно занялаеь бы этим
вопросом. Впрочем и ныне уже большая часть работ, противных
человеческой природе» устраняется тем, что промышленность переходит из города в деревню, о чем у нас ниже еще будет речь.
Одним словом, при настоящем состоянии научной техники»
необходимость заниматься противным трудом и отводить для этого
особый класс рабочих безусловно устранима. Поэтому, в батраках „Утопии" мы больше не нуждаемся.
Е с т ь еще и третий пункт жизни утопийцев, противоречащий
тенденциям современного социализма., почему мы о нем и упоминаем. Дело в том, что у т о п и й ц ы о т л и ч а ю т с я
крайнею
невзыскательностью.
Мор хочет, насколько возможно, освободить граждан своего
государства от физического труда, и в этом отношении вполне
сходится с современным направлением; это ему нужно для того,
чтобы доставить утопийцам больше досуга для умственной и общественной деятельности. Главным средством для этого служит
о р г а н и з а ц и я т р у д а , такая, чтобы всякие излишние работы
отпадали; при настоящей анархии хозяйственной жизни, на долю
таких лишних работ приходится очень много, по сравнению с
чем вряд ли стоит даже и говорить о том, что терялось во времена Мора от такого неустройства; далее Мор требует р а б о т ы
в с е х и, наконец, с о к р а щ е н и я
потребностей.
Первые два положения Мора вполне разделяются современным
социализмом, зато последнее не встречает у него сочувствия.
В ' с а м о м деле, ныне, в век перепроизводства, когда способы вырабатывания товаров достигли такой. продуктивности, что рамки
капитализма для них стали уже слишком тесны и каждую минуту
могут лопнуть под напором все расширяющегося товаропроизводства, вряд ли приходится говорить о сокращении потребностей.
Требовать теперь воздержания от широкого потребления товаров
во имя идеи сокращения рабочего дня—это значит в корно не
понимать истинного положения вещей.
Другое дело во времена Мора. Производительность ремесла ра»
стѳт лишь очень медленно; иногда она не увеличивается вовсе, и дан-

нал отрасль застывает в известных формах. То же самое приходится сказать о крестьянском земледелии. Построенный на таких
основах коммунизм не может ожидать сильного роста производительности по отношению к числу работающих. Поэтому, значительного уменьшения рабочего дня можно было бы в то время
достигнуть лишь при условии сокращения потребностей.
В эпоху М о р а капитализм приводил не к п е р е п р о и з в о д с т в у , а к у м е н ь ш е н и ю товаров. Чем более расширялись
пастбища для овец, тем сильнее сокращалось земледелие. В результате получилось вздорожание жизненных припасов, которое
еще усугубилось обильным приливом золота и серебра из Аморики в Европу. Все это усиленно заставляло Мора предлагать утопийцам самый простой образ жизни; особенно же вескою причиною,
побуждавшей его проповедывать воздержание, являлась б е з у м н а я р о с к о ш ь (ср. I отдел, стр. 26) среди господствующих классов
того времени, которой предавались и мужчины, и женщины, и которая шла относительно гораздо дальше, чем она замечается
ныне у наших самых расточительных модниц. В те времена развилась роскошь и в н а р я д а х , и в у б р а н с т в е
помещений- все делалось с чрезвычайной помпой, которая не то, что
вызывалась вкусом к изящному, а просто желанием выставить
на показ свое богатство. Понятно, что Мор должен был выступить
горячим противником такого направления. К сожалению, мы не
можем привести соответствующих мест „Утопии", так к а к это
завело бы нас слишком далеко. Понятно также, что он ударился
в своем увлечении в противоположную крайность и заставлял
утопийцев удовлетворяться шкурами н шерстяною тканью, одного цвета.
Однако, не следует думать, будто Мор проповедывал, монашеский аскетизм. Совершенно напротив. Мы увидим, что по отношению к безвредным наслажтеішям, не обременяющим общества
лишней работой, он является истинным эпикурейцем.
Здесь, как и везде, несовершенные стороны его идеала проявляются в ограничениях, вызываемых отсталостью его эпохи;
однако эти несовершенные стороны не затемняют основного х а рактера предлагаемого им строя и его идеалов, которые являются
вполне современными.
Это становится ясным, к а к только мы приступаем к исследованию тех признаков моровского социализма, которые у него общи

с современным, в отличие к а к от первобытного коммунизма, следы
которого еще сохранились во времена Мора, в виде подворных,
сельских и городских обіцин, так и от коммунизма Платона,
который, как мы знаем, был ему хорошо знаком. Как ни соблазнительно было примкнуть к этим примерам, особенно в виду несовершенств производства тогдашнего времени, Мору, все-таки,
настолько удалось проникнуть в сущность капитализма (представленного в его время почти исключительно крупной торговлей),
что он придал своему коммунизму характер той новой эпохи, в
которую он вступал.
В первом отделе нашей книги мы уже показали, как мировая
торговля преодолела исключительность и ограниченность первобытной общины, з а пределы которой не мог выбраться Платон,
и как она поставила экономической единицею вместо общины—
нацию.

Кроме того, мировая торговля победила также и с о с л о в н у ю
исключительность первобытных обществ.
Подобно средневековым городам, и платоновская республика
распадалась на резко отграниченные сословия, и коммунизм Платона был привилегией одного только высшего из них.
Между тем, жизненным нервом капитализма является свободная конкуренция, равенство всех условий соревнования, т.-е.
уничтожение сословных различий. Р а з капитализму удалось сплотить маленькие общины в нацию» то стремления его пошли и
дальше—он должен был растворить в нации все сословия.
Этим тенденциям капитализма вполне соответствует моровский
коммунизм. Он н а ц и о н а л е н в противоположность коммунизму
п р и х о д а или с о с л о в и я прежних времен, который был Мору
очень хорошо знаком по опыту и изучению *).
Мы видели уже, что утопийский сенат состоит из представителей различных общин; эти депутаты н а ц и и организуют производство, устанавливают количество необходимых товаров и изыскивают средства к их изготовлению; на основании этой статистики
и распределяется между общинами работа. Отдельные обіцины
не выменивают своих изделий на изделия» изготовленные другой
общиной. Каждая работает для всей нации. Поэтому-то только
1) Таким образом Мор, значительно ближе к даииому времени, чем нынешний
а н а р х и з м , который стремится раскрошить нацию на групиы и общины.

последняя, а не отдельная община, я в л я е т с я
собственницей
с р е д с т в п р о и з в о д с т в а , а т а к ж е в с е й з е м л и . И но отдельная община, но все государство продает излишек продуктов,
в виде товаров, за границу. В его пользу поступает, стало^быт ,
и уплата. Золото и серебро образуют национальный военный
Ф

Однако,

равенство

стическом строе

в с е х членов нации, которое при

сводится только к

куренции, должно было повести
равной
принцип

у

капитали-

равенству всех условии конМора,

для всех обязанности

в

его коммунизме, к

работать.

Этот великий

теснейшим образом связывает Мора с новеишим социа-

лизмом и вместе

с

тем

резко

отличает его

от

платоновского,

являющегося к о м м у н и з м о м л е н т я е в и э к с п л о а т а т о р о в .
Господствующее сословие платоновской республики, „стражи
ее,
одни только и живущие в коммунизме, считают работу чем-то
унизительным; они живут податями, сбираемыми с работающих
р і \ а ' i f ]Т Я. I f

От общего для всех обязательного труда только в редких,
исключительных случаях можно быть уволенным: изо всех людей,
способных к работе, от него освобождено всего несколько ученых. Такое исключение необходимо было сделать в виду ремесленного характера производства, где материальная работа требовала большой затраты сил и постоянного упражнения, так что
от человека, занимающегося ею, нельзя было ожидать основательных научных занятий. Машина, дающая возможность превращать
работу в продуктивную гимнастику, делает такое исключение для
ученых совершенно излишним; впрочем, этот вопрос настолько
неважен, что мы можем его ближе не касаться.
Существование п р и н у д и т е л ь н ы х р а б о т в „Утопии , конечно, противоречит равенству ее жителей. Мы уже знаем, как
объясняется это противоречие; впрочем, делая эту уступку отсталому способу производства своей эпохи, Мор насколько возможно
старался действовать в современном духе: он считает своих
батраков (рабов) не с о с л о в и е м , а к л а с с о м . Дети рабов уже
свободны; да и сами они представляют из себя либо иностранных
поденщиков, которые когда угодно могут изменить свое положение либо приговоренных к принудительным работам арестантов;
последние доходят до такого состояния по с о б с т в е н н о й вине
и могут вновь подняться своими л и ч н ы м и добродетелями.

Особенно интересно и вполне отвечает духу современного социализма обязательного труда одинаково для м у ж ч и н и ж е н щин, п р и в л е ч е н и е ж е н щ и н ы к п р о и з в о д с т в е н н о й
р а б о т е . Подобно мужчинам, и женщине приходитея изучать ремесло. Мы ограничимся пока сказанным, так к а к в другом место
нам еще придется говорить о женском труде.
В данном случае мы разбираем только с п о с о б
производс т в а утопийцев. И в этом отношении приходится упомянуть об
одном важном, характерном признаке: о б у н и ч т о ж е н и и п р о т и в о р е ч и я между городом и деревней.
Вопрос этот вполне современен; он вызван к жизни концентрацией промышленности в городах, что явилось следствием торговли; мировая торговля родила в е л и к и е г о р о д а , в которых
иаселенио физически вырождается, между тем к а к в них же
сосредоточивается вся интеллигенция и соединяются все средства
к умственному прогрессу; в то же время деревня остается в материальной и умственной нищете. Эта загадка, конечно, может
быть разрешена только в таком обществе, которое не знает
т о р г о в л и т о в а р а м и , обусловливающей роет больших городов.
Во времена Мора вопрос этот не успел еще обостриться до
такой степени, как ныне; о современных городах-великанах тогда
еще не имели и представления, между тем и в те времена уже
разница между городом и деревней во многих местах сказывалась довольно розко. Между прочим об этом можно судить по
возрождению пастушеской поэзии (раньше всего в Италии в
X V веке), которая свидетельствует о влечении горожанина к
сельской жизни; вместо с тем сентиментальность и наивность, приписываемые в этой поэзии поселянам, дает нам возможность судить о том, как далеко к этому времени горожане успели уже
отдалиться от сельской жизни.
Мору особенно легко было наблюдать, как современный способ
производства приводит к чрезвычайному и вредному росту городов: Л о н д о н в его время принадлежал к числу городов, население которых очень быстро увеличивалось. Нам не удалось
добыть точных сведений о количестве жителей Лондона во времена Мора. Однако о быстром росте этого города можно судить
по тому, что в 1 3 7 7 году, за сто лет до рождения Мора, он
насчитывал 3 5 . 0 0 0 жителей *); между тем в 1 5 9 0 году, через
1) Roger's Six Centuries etc... Стр. 117.

55

лет после

его

смерти.

числѵ жителей на ряду
Гейтом,

с

тгжпиянни Ботѳро ставит Лондон по
Джоанн"о
Р
„
, и
Неаполем,

1fin

ото

В 1 6 6 1 году по Граунту Лондон
з 1683 году по Книгу 5 3 0 . 0 0 0
(разница объясняется;
Н в К

°

Т О р и

Г " т н

n o o лѵга.

Л

И

:

е

ГзГГь

н Г н

И

:

К

тем

І І е г т и

по

Г

^

У
"

это в З л о і ж е

о р е е

»
а

1

к

6

9 6 . 0 0 0 •)
т а к ж в

бистро,

«о

некоторые опасения

хотя

п о л и т о й

0PZ'JГхом
™
ролева под страхом

Строгого наказания
строго
дома ближе трех миль в окружности

запретила строить новые
д 0 к и д ворот н новог
с е м о й с т в а .

гор0

„ела, чтобы в каждом доме ^ ^ / ^ ^ " ^ а а е т ,
Конечно, закон этот остался на бумаге, но он д
быстро росла в то время

™

Г

Г

^

Г

ГрГнГ

как

жить в городе, будучи

І

Г

доставления п р о д у к т о в , «
собы перодшшоігая

і

Г

^

-

Т

І

і

Г

" І . І .

]ством

железный дорог,

сельское производство должно

крупного хозяйства,

чтобы

1) Encyclopaedia Britannica, статья London.

»

само

и одном мосте могло

сосредоточиться большое число рабочих, что, в свою очередь,
могло бы действовать возбуждающим образом на умственное развитие: одним словом, дело сводится к крупной промышленности в
сельском хозяйстве, где сотни людей соединяются в один „двор"
и сообща занимаются земледелием.
В эпоху Мора всех этих условий не было и быть не могло.
Между тем, он желал но онрощѳния народа, а, напротив того,
стремился поднять его духовную культуру. Поэтому, соединить
промышленность с земледелием ему было еще невозможно, и он
должен был ограничиться тем, что предписал к а ж д о м у
граж д а н и н у заниматься земледелием впродолжѳниѳ и з в е с т н о г о
срока. Дети у него сызмала знакомились с земледелием; городам
был положен известный предел, дальше, которого они не имели
права разрастаться. Мы узнаем ниже, что каждый город должен
был иметь не более, не менее 6 . 0 0 0 семейств из 1 0 — 1 6 членов
каждое. Конечно, эти средства, коими Мор надеялся избежать
зла, совершенно не соответствуют природе современного социализма. Мелкобуржуазный способ производства, на котором Мор
построил свое общество, заставил его придумать такие средства.
Из этого мы также можем усмотреть, что ц е л ь , преследуемая
Мором, вполне современная. Однако, средства для ее достижения
натыкались на отсталость способа производства его времени, как
на камень преткновения. Производство это стояло как раз на
такой степени развития, что особенно проницательным наблюдателям, притом систематически образованным и хорошо понимающим экономические условия, подобно Мору, можно было при тех
особенно благоприятных обстоятельствах, в которых тогда находилась Англия, почуять т е н д е н ц и и , согласно которым производству суждено развиваться; что же касается тех средств, с
какими можно будет п р е о д о л е т ь эти тенденции, то о них,
конечно, еще не могло в те времена быть и речи.
В общем, стало быть, и коммунизм Мора современен по своим
т е н д е н ц и я м , но представляется нам отсталым по многим из
с р е д с т в , предлагаемых для его осуществления.

ГЛАВА

ЧЕТВЕРТАЯ.

Семейный быт утопийцев.
1.

Изложение.

От способа производства находится в зависимости форма домашнего хозяйства; последнее же, в свою очередь, влияет на
форму с е м е й н о г о б ы т а , на б р а к , на положение ж е н щ и н ы Посмотрим, как хотелось устроить эти соотношения Мору в
его идеальном обществе. В связи с этим, очень удобно будет
познакомиться с его взглядом на вопрос о п е р е н ш і ѳ д и
В Утопии (стр. 9 4 ) „каждый город состоит из семей, большинство которых соединены между собою узами кровного родства.
Лишь только девица входит в возраст, ее выдают замуж
гую семью. Мужья, сыновья и внуки остаются в своих семьях.
Старший член семьи является вместе с том и ее главой; когда
же возраст ослабит его умственные способности, он заменяется
следующим по старшинству членом семьи. Нижеследующие п о с ^
новдения поддерживают среди население полное равновесие, «
мешают ему сгущаться в одном пункте, редеть в другом
Каждый город должен насчитывать 6 0 0 0 семейств (не считая
Окрестностей), а в семье должно быть только от десяти до шестнадцати взроад ых человек. Число детей в счет не -ид,т Когда
семейство разрастается свыше этой нормы, лишние ™ ы п е рехоДЯТ в менее населенную сѳмыо. Если число жителеи города увеличится сверх того числа лиц, которые могут и должны в. нем
жить то лишние переводятся в менее населенный город. Наконец,
в случае переполнения всего острова, предписывается массовое
выселение. Переселенцы основывают себе колонию на материке,
в том месте, где существует избыток земли.
ппнчыпЯпТ
Колония управляется но утопическим законам и призывает
земледельцев из туземного населения, которые пожелали бы раз-

делить ее работу и образ жизни. Когда колонисты сталкиваются '
о народом, перенимающим их учреждения и обычаи, они вместо
образуют одну общину. Это соединение представляет выгоды для
всех, так как, живя по утопическим законам, они добиваются
того, что почва, с трудом прокармливавшая прежде один народ,
оказывается потом достаточно плодородной для обезпечения обоих.
В случае же, если утопвйцы встречают народ, сопротивляющийся их законам, они вытоеняют его, освобождая этим такой
участок земли, какой им хочется обрабатывать; лишь в крайнем
случае они прибегают к оружию. По их мнению, самой справедливой войной будет война против народа, владеющего большими
пространствами земли без всякого смысла и пользы; особенно,
если народ этот отказывает в предоставлении права обрабатывать землю таким людям, которые хотят пользоваться ею и кормиться по естественным законам природы.
Если бы когда-либо, в силу каких-либо обстоятельств, население города упало до такой степени (а это случалось д в а раза,
после свирепствовавшей там чумы), что восстановить его без нарушения равновесия и порядка на всем острове оказалось бы невозможным, тогда колонисты должны вернуться в Утопию. Наша
островитяне согласны скорее лишиться всех колоний, чем потерять хотя бы один город своей родины.
Теперь возвращусь к сношениям между согражданами.
Сгарейший, как уже было сказано, является главою семейства.
Женщины повинуются мужьям, дети родителям, а в евоѳй с р е д е —
младший старшему.
Весь город разделяется на четыре равных квартала. В центре каждого из них помещается рынок для необходимых продуктов. Сюда сносят изделия всех семейств, которые помещаются
сначала в складах, а затем сортируются и сохраняются в соответствующих магазинах. Каждый отец семейства выискивает на
площади то, что нужно ему или его клиентам. Он получает вое
необходимое без всякого денежного или другого какого либо вознаграждения. Отцу семейства никогда ни в чем не отказывают.
Так как всего изобилие, то не приходится бояться, что кто нибудь возьмет лишнее. В самом деле, если знаешь, что никогда
но будешь ни в чем нуждаться, к чему же тогда набирать излишек? Жадность и ненасытность всех живых существ истекают,
главным образом, из боязни голода. Впрочем, эти пороки имеют

и

сще

Г

Г

«
Г

р

о

—гоГГГоГеоГ
Г

%

—

— е и и я

0

::

г :

делаю, весь

животные доставляются уже
Д .
как мы это уже видели в предыдущ
скота производится sa городом
из I,еки, для
,
родах не заводилась грязь и запах гиили, котор

а В 7 )

.

ч т о б ы

з,о,

Убой
г0,.

в

могли бы оказаться - ^ J ^ m ,
от другой расстоянии,
„IIa каждой улице, в и з в е с т н о » ' »
ю з л и ч а ю щ 0 С с я
своими
помещаются обширные г остиниЦы ( во Ды), р а в ™ и ^
^
названиями. В них живут сифогранты, т р и м
^
^ ^
ведомственных каждому,
дать справа, пятнадцать

оифогр

аита

слева

вместе

обедают. Покупщики со
рынке и требуют себе
„ е е
числу обедающих. Ш , —
больных, находящихся на излечен
Эти б о л ь н и ц ы ,
И так превосходно у с т р о е н ы , что

они все
ч а с у

почіи

н а

^
^
сПродовольствия
^ „ ^ .
окрестноотях
города,

все больные

предпочитаю

иттн в больницы, а не лежать дома.
Т р у б а
возвещает ^
"
Z
T
o
^
^
*
грантства, за исключением больных, ( л J
где обедают или ужинают сообща. Позволяете
р
припасы и для своего собственного уи«ребления, н о т
т о Р го, как
общественные столовые «
^
^
Однако, без особенно важных причин ут

вуются этим правом; так как иикону не за р щ
то никому этого и не хочется. Было б ы г л у п о « руд

,

оъо< ІНЬ1в

^
'

M
соть

^

^

влять себе плохенький обед, ^
" Г и притом даром,
можно получить его готовым гора до лучше и
^
^
Самую грязную и трудную
стол и з у б и р а ю т ^ о і ^ д у
ствам<
С и о т р я

но

ух

и

м і р і и а

Они сменяются в этой работе по

№

дома>

ра

.

„

семе,

» пя«пылают два или три стола. Мужчислу г о с т е й ^ = а к р н в а - д
^

могла Свободно ™ыйти из-за, стола в Особую комнату, никого не

Бот, стало быть,

как

описывается

до и а ш к с<зхte>зяй о і г . о

стесняя. Это особенно важно для беременных и кормилиц; в комнате для кормилиц тепло и всегда имеется чистая вода, а также
люльки, куда можно положить детей, вынуть их из пеленок, высушить их, а детей занять игрою.

утопийцев. Теперь перейдем к вопросу о «раке, который, к удив

Это тем более важно для женщин, так как каждая мать сама
кормит своего ребенка; только смерть или болезнь могут помешать ей в этом. В обоих случаях жены сифогрантов отыскивают
кормилицу, которую очень легко бывает найти. Способные к этой
роли женщины с большим удовольствием предлагают свои услуги.
Кроме того, обязанность эта принадлежит к числу наиболее почетных, и ребенок относится вооследствии к кормилице своей,
как к родной матери.
В особых залах для кормилиц находятся также дети до пяти
лет. Юноши и девицы прислуживают за столом. Тс мальчики и девочки, у которых еще не хватает сил для этого, стоят молча;
они получают то, что подают им сидящие в кроме этого тайком,
в другом месте не едят ничего".

обличенные в прелюбодеянии, подвергаются " ж е л о м у н а к а з а н и ^
брак запрещается им навсегда, разве только сам князь простит
«
вину Отец и мать того семейства, в котором произошел подобный случай, считаются обесчещенными, потому что недостаrolo
следили за поведением своих детей. В Утопии думают, что
супружеская любовь двух лиц, которые должны всю
жить вместе и претерпевать при таком сожительстве тысячи не
прплтаостей, очень скоро охладела бы, если бы преступная любовь одного из них была бы терпима и оставалась безнаказанною
Впрочем, утопийцы и не женятся, очертя голову; чтобы лучше
выбрать себе жену, они держатся обычая, который показался нам
(Гятлодею п его слушателям) очень странным п смешным; однако,
они следуют ему спокойно, с удивительной серьезностьк^ Почтенная и уважаемая женщина показывает жениху его невесту, будь
она девица или вдова, в совершенно голом ввде; обратно и, м ж чина испытанной честности показывает невесте ея жениха раздетым Этот странный обычай заставил нас много посмеяться, в мы
вначале считали его довольно глупым; однако, на . е е наши насмешки утопийцы отвечали, что они в свою очередь не могут на
дивиться безрассудству жителей других стран. Когда
говорили
они у вас покупают старую клячу, стоящую несколько червон
не ; то проявляют необычайную осторожность. Животное к так
у ж почтя совершенно голое, а с н е г е еще снимают седло и сбрую
из боязни, что эти ничтожные вещи прикрывают какую-нибудь
язв
1 когда дело идет о выборе супруга, выборе, оказывающем
влияние на всю последующую жизнь, то приступают к делу без
всякой осторожности. Как можно заключать неразрывные узы с
телом, сплошь закутанным в платье, так что о человеке приходится судить только по лицу-сравнительно небольшой части его
тела? И они не боятся найти какой-нибудь недостаток, который
заставят иначе всю « в з н ь проклинать зтот, заключенный слишком опрометчиво, брак. Говоря так, утопийцы до некоторой степени р і ы - вед , не все же люди философы, ценящие в женщине
только ум м сердце; да н философ тоже не бывает недоволен,

Далее следует подробное описание общей трапезы, которую мы
выпускаем, несмотря на то, что она представляет много симпатичного; однако, ничего существенного здесь нет, и это описание
только вывело бы нас из рамок нашей книги. Кончается это описание следующими словами:
обыкновенно

бывают

очень коротки, а ужины (соепа) длинны, так к а к после

„Обеды (prandium, по

английски lunch)

первых

работают, а после вторых отдыхают

и отправляются спать. Уто-

пийцы придерживаются того мнения, что сон действует на пищеварение гораздо лучше работы. За ужином дело никогда не обходится без музыки и роскошного дессерта (bellaria). Не жалеют
ни приправ, ни пряностей, ни дорогих кореньев, чтобы

доставить

наслаждение гостям. Может быть, з а все это можно обвинить утопийцев в непомерной жажде к удовольствиям?

Но они того

ние, что удовольствия вполне дозволены, если они не

мне-

скрывают

в себе никакого зла.
Таким

образом протекает жизнь в утопвйских

тающие на полях слишком удалены от

городах. Рабо-

города для того,

чтобы

принимать участие в общественных столовых; они обедают у себя
дома. Впрочем земледельческие

семейства обезиечевы

богатой и

разнообразной пищей. Они ни в чем не нуждаются: да разве они
сами не кормильцы городов?"

лению

разбирается во главе „о р а б а х " .

Д е в ™

не должны выходить замуж раньше восемнадцати лет,

юноши не женятся

раньше

двадцати

двух. Лица

обоего

пола,

когда телесная красота соединяется с умственными дарованиями.
Достоверно одно, что лучшее украшение может скрывать под
собою отталкивающее безобразие; как сердце, так и чувство несчастного супруга будут возмущены, и он станет проклинать жену,
развод с которой невозможен. Дело в том, что обман, обнаружившийся после брака, не расторгает его, и мужчине ничего больше
не остается, как затаить в себе злобу. Поэтому, законы предоставляют человеку вернейшее средство избежать подобной ловушки,
особенно в Утопии, где не в пример прочим странам многоженство весьма сгрого воспрещено, и брак обыкновенно расторгается
только смертью, за исключением прелюбодеяния или жо нестерпимого поводѳния одной стороны. В обоих случаях оскорбленному
супругу предоставляется вновь вступить в брак; другому ate остается только примириться с холостой жизнью. Ни под каким видом не позволено расходиться с супругой непорочного поведения
против ее воли, в случае, если у нее обнаружится какой-нибудь
телесный недостаток. Кто покидает жену свою как раз в то время,
когда она наиболее нуждается в помощи, совершает, по мнению
наших островитян, гнусную жестокость: он отнимает у старости
всякую надежду на будущее и подрывает доверие к обещанной
верности. Да разве старость—не мать всех болезней, разве она
сама по себе не болезнь?
В Утопии иногда случается, что супруги, не подходящие друг
к другу в силу большого различия характеров, стараются заключить новые связи, сулящие им лучшую и более счастливую жизвь.
Просьбы о расторжении брака разсматриваются сенаторами совместно с их женами. Они разбирают дело и либо разрешают развод, либо объявляют брак нерасторжимым. В первом случае обе
стороны расходятся по взаимному соглашению и могут заново
вступить в брак. Развод допускается редко, утопийцы знают, что,
при надежде вновь жениться,, брак не может быть достаточно
прочен.
'
Уличенные в нарушении супружеской верности приговариваются к строжайщей форме рабства. Когда оба провинившиеся состояли в браке, то они могут, по желанию, пожениться между собою или выбрать себо супругов в другом месте. Если же оскорбленная сторона продолжает любить свою недостойную половину,
то брак не расторгается, хотя, конечно, она должна следовать
туда, где провинившемуся назначена работа. Раскаяние одного и

любвеобильное самопожертвование другого вызывает иногда милосердие у князя, и он дарует обоим свободу. Повторенное прелюбодеяния карается смѳртию".
К этому мы прибавим всего лишь несколько строк, характерных для положения женщины в Утопии:
„Мужья наказывают своих жен, отцы и матери—детей и к суду
прибегают только в особенно важных с л у ч а я х " .
Далее стр. 1 4 3 : „Закон никого не принуждает выступать (на
войну) за пределы страны против своего желания, а также разрешает женам следовать в армию за мужьями. Вместо того, чтобы
запрещать, их уговаривают сделать это, и подобный шаг доставляет им значительный почет. В сражении супруги становятся
вместо, окруженные детьми в близкими родственниками, которые
по самой природе склонны помогать и защищать друг друга.
Позор ожидает того мужа, который возвращается без своей жены,
того сына, который потерял отца".
„Священники выбирают себе жен из добродетельнейших семейств
населения. Женщины также

но лишены возможности

сделаться

священнослужителями, при том, впрочем, условии, ч-тобы они были
вдовами и почтенного возраста".
Сделанных выписок будет,

повидомому,

чтобы познакомиться с семсйным бытом,

достаточно
браком

для

того,

и т. п. в Уто-

пии. Если бы мы привели все относящиеся сюда места полностью,
то это завело

бы пас слишком далеко,

так

как

Мор

вдается

в большие подробности.

2. К р и т и к а.
Мы уже указали на то, с какою любовью Мир детально описывает общие трапезы утопийцев. Это но случайность, не проявление личных симпатий Мора, а представляется нам результатом
его коммунизма. Крупная промышленность, из которой исходит
современный социализм, является системою о б щ е с т в е н н о й
работы; каждая , отрасль такой промышленности требует общей и
планомерной работы сотен и даже тысяч мужчин, женщин и детей. Современный социализм стремится распространить этот общественный характер труда с отдельных отраслей на все производство данной общественной группы и приспособить способы потребления к методам производства.
Карл К а у т с к и й . Т о м а с Мор и е г о У т о п и я .

Коммунистический или, если угодно, социалистический характер
всего того общественного строя, к которому и стремится нынешний социализм,, прямо вытекает из того о б щ е с т в е н н о г о х а рактера
т р у д а , который до высокой степени уже осуществляется в настоящов время.

не становится все более и более излишней, но делается прямо
непосильною; прежде всего этот чрезмерный труд отзывается,
конечно, на ней самой, затем он, косвенным образом, переходит
и на мужчину.
Однако, н а - р я д у

о

этим,

крупная

промышленность

отводит

Ремесленный быт и крестьянское землепользование, из которых
исходил Мор, напротив того, требуют до некоторой
степени
и з о л и р о в а н и я отдельных маленьких производительных единиц
друг от друга. Поэтому, ему и нужно было особенно подчеркнуть
общественный
характер
трапез
и развлечений.
Для современного социализма общение в этом смысле имеет ужо
второстепенное значение—для Мора оно было главным жизненным нервом. В этом отношении Мор ближе примыкает к проявлениям так-называемого соцпализма древности, прежде всого к
платоновскому коммунизму, чем к нынешнему социализму.

место, и при том все в большей и большей мере, возможному

Для Мора, однако, общие трапезы были важны но только, как
средство укрепить общественное единение, он нуждался в них
также и для того, чтобы, по крайней мере, отчасти о с в о б о д и т ь ж е н щ и н у о т р а б о т ы по х о з я й с т в у .
Мы наталкиваемся при этом на вопрос, который вообще может
служить хорошим пробным камнем для характера каждой социалистической системы. Обыкновенно, по отношению к ж е н щ и н е ,
всегда можно правильно охарактеризовать направление этой системы даже в том случае, когда ничего ближе о ней но знаешь.

ванием всякого современного пролетарского социалиста, а также

М е л к о б у р ж у а з н ы е или даже р е а к ц и о н н ы е социалисты, как мы их можем смело назвать, ограничивают роль женщины исключительной сферой о т д е л ь н о г о
хозяйства
и,
таким образом, устраняют ее от участия в общественной жизни.
Совершенно по иному поступает с о в р е м е н н ы й
пролетарс к и й социализм. Он исходит из крупной промышленности, как
способа производства, превращающего работу, посвященную отдельному хозяйству, в отрасли общественной промышленности.
Таким образом, с этой точки зрения, труд, посвященный отдельному хозяйству, оказывается н а п р а с н о ю т р а т о ю р а б о ч и х
с и л и м а т е р и а л а . Подобная трата только потому не так уже
сильно отражается ныне на кормильце семьи, что хозяйка прямо
бозграничио тратит свои рабочие силы—с одной стороны, и е другой—сокращает до минимума свои жизненные потребности.
Таким образом, работа женщины в отдельном хозяйстве не только

и

выгодному применению женщины в производство. Таким образом,
она выходит из узкого, изолированного круга

своего

домашнего

хозяйства на арену общественной деятельности и классовой борьбы

у нее появляется

конце-концов,

в

ней

интерес

к

политическому

возбуждается

стремление

развитию

и, в

к политической

деятельности.
Освобождение женщины от хозяйства, несомненно, имеет следствием

также

ее политическую

эмансипацию.

обоих полов в политической жизни

Равноправность

является, стало-быть, требо-

и каждого великого утописта, которые строят свое учение не на
мелкобуржуазных основаниях, а на капитализме.
И в этом отношении мы видим у Мора то же самое, что и по
отношению к другим пунктам, о чем мы в свое время уже говорили: он предвосхищал у современного социализма известное положение раньше, чем выработались то материальные условия,
которые могли бы служить ему основою. Оя добирался до такого
положения путем логического мышления, исходя при этом из
тех начал капитализма, которые в его время уже существовали.
В первом отделе нашей книги мы уже заметили, что от хлопот
по хозяйству избавилась прежде всего жена крупного купца я
стала, благодаря этому, способна к умственной и общественной
деятельности. Далее мы уже видели, что Мор, гуманист и представитель капиталистического купечества, и теоретически,и практически защищал самым решительным образом идею женской
эмансипации. Однако, обусловливая эту идею коммунистическим
принципом равного для всох, обязательного труда, Мор придает
ей совершенно иной характер, чем другие эмансипаторы времен
гуманизма; э м а н с и п а ц и я ж е н щ и н ы б у р ж у а з н о г о я р у г а п о к о и в ш а я с я н а э к с п л о а т а ц и и , пр и н я л а у М о р а
характер, эмансипации всех женщин в государство
на о с н о в е у ч а с т и я их в п р о и з в о д с т в е н н о й
работе.
Мор показал нам превосходный пример того, как далеко гони-

альный исследователь может предусмотреть цели общественного
развития, если только он вполне понял то, что имеется перед
глазами. Вместе с тем мы видим на примере Мора, каким несовершенным бывает такое предвосхищение; ибо идея, получившая
толчок к развитию от каких-нибудь обстоятельств, в них же самих находит также и ту препону, которая преграждает ей путь
к дальнейшему совершенствованию.
Учредив общие трапезы, Мор только отчасти сумел достичь
освобождения женщины от домашнего хозяйства: ему но удалось
довести этого дела до конца потому, что он оставил без изменения главную основу отдельного хозяйства: к р е с т ь я н с к и й и
ремесленный способ производства..
Этот способ требует, чтобы к а ж д о й о т д е л ь н о й о т р а с л и
о т в е ч а л о о т д е л ь н о е х о з я й с т в о с е м ь и , как это очень
типично было для римской с е м ь и *). Действительно, латвнекоо
слово familia вовсе не обозначает только людей, связанных кровным родством, но людей, сплоченных каким-нибудь определенным
производством. Естественно, что в обработке почвы, пастьбе скота и т. д. участвовали прежде всего жена и дети крестьянина;
затем его внуки и т. д., если того требовало расширение дел?,.
Однако, и рабы, которые, на-ряду с ближайшими родственниками,
также участвовали в производстве, в Риме тоже относились в
семье, между тем как дети, выступающие из производительной
ассоциации, напр., дочери, выходящие замуж на-еторону, считались выбывшими из семьи. Глава семейства был руководителем
производства, и ему, как таковому, все члены семьи обязаны
были полным и безусловным повиновением. По отношению в нему
дети, в римской семье, занимали к а к - р а з такое же положение,
что и рабы, и характерно, что сын мог освободиться от власти
отца (patria potestas) только лишь таким образом, что последний,
по крайней море для виду, продавал его трижды в рабство. Даже
сама мать семейства была подчинена отцу.
Если не так уж резко, то, во всяком случае, в подобном же
роде обстояло дело и в крестьянской средневековой патриархаль •
ной оемьѳ.-И она также представляла из себя союз людей, связанный ведением одного общего, отдельного от других, кростьянU Ср. Э н г е л ь с , „ІІрочсхождонііо
Существует русский перевод..

сезньн, собстиоипоети и государства".

ского хозяйства, она продставляла из себя,

значит,

экономи-

ческую единицу.
В средневековом ремесло каждая отрасль также образует свое
хозяйство, свою отдельную семью, к которой могли и не принадлежать дети мастера, посвятившие себя другому ремеслу; но зато
в эту семью входили все подмастерья и ученики, даже если они
и не приходились сродни мастеру, хотя очень часто последнее и
имело место. Ведь, тот или другой прием в ремесле мог быть семейной тайной, и легко было усвоить его сыну от отца, у которого он его с детства видел. Нередко та ила другая отрасль составляла занятие исключительно одной семье (в смысле кровного
родства) и передавалась в ней по наследству. Как у крестьянина,
так и у средневекового ремесленника, занятие специальностью и
весь строй домашней жизни тесно сплочены друг с другом. Те,
кто вместе производит что-нибудь, вместе и потребляют одни и
те же продукты. Отец с е м е й с т в а руководил производством, однако,
не один он пользовался всем тем, что это производство давало.
Другое дело при капиталистическом еаособе производства. Это
последнее уже с самого начала отделено от домашнего хозяйства
владельца предприятия и его руководителя; благодаря этому,
наемный рабочий получает, конечно, возможность устроить свое
собственное домашнее хозяйство, чего цеховой подмастерье сделать не мог; зато, с другой стороны, рабочий получил также полную возможность помереть е голоду, между тем как владелец предприятия утопает в роскоши; при цеховом же ремесле мастер и
подмастерье едят за одним столом. Капитал и на ремесленный
быт повлиял таким образом, что единство производства и домаш-.
него хозяйства постепенно ослабевало и, наконец, уничтожилось
совсем. Между тем, в крестьянском хозяйстве эти патриархальные
отношения в большинство случаев сохранились еще и- поныне.
Во времена Мора домашняя жизнь крестьянского и ремесленного производителей была еще тесно евязана с предприятием.
Если Мор и посягнѵл, в своих общих трапезах, па это единение
(по крайней мере, для городских ремесленников, не для крестьян),
то он виолне освободиться от них все-таки не сумел. Поэтому,
мы и встречаем у него патриархальную семью, можно сказать, в
ее классической форме, так как у него она представляется чисто
логическим измышлением, освобожденным от всех препятствующих делу посторонних ВЛИЯНИЙ, которые нередко так застилают

явление, что ого трудно среди них различить. Семейства утопийцов представляют из себя производительные ассоциации, которые,
так же, как и большинство ремесленных семейств средневековья,
сплачиваются в большинстве случаев, но но обязательно, узами
кровного родства. Величина семьи определяется т е х н и ч е с к и ми соображениями. Крестьянские семьи крупнее ремесленных;
иервыо насчитывают 4 0 , вторые только 1 0 — 1 6 взрослых членов.
Лишние члены одной семьи заполняют пробелы в других. Старший в семье руководит производством, он властвует над остальными членами.
Допуская в своей утопической общине отдельное хозяйство,
патриархальную семью, Мор, конечно, должен был считаться со
всеми последствиями такого строя, и потому он всячески старался ослабить их невыгодное влияние на положение женщины.
Он не только сохранил до известной степени подчинение женщины мужчине, но и оставил всо формы половых сношений, свойственные патриархальной семье: он требовал от девицы ц е л о м у д р и я до брака, он строго-настрого запретил н а р у ш е н и е
с у п р у ж е с к о й в е р н о с т и или т р е б о в а н и е р а з в о д а женою и т. H. Эти требования так крепко въелись в нравы, что
они и доныне еще остаются без изменения, хотя материальные
основания для »их давно уже рухнули.
Тем менее мог выбраться пз них Мор, жавший почти 4 0 0 лот
назад. Единственное, что он мог сделать, сводилось к возможному смягчению строгости в супружеских требованиях. Однако, с другой стороны, он во многих отношениях даже у с и л и л
эти строгости, так как, желая уравнять права обоих полов, он и
на мужчин распространяет те же ограничения, которые существуют для женщин, вместо того, чтобы представить последним свободу
мужчин. Он от о б о и х п о л о в требует целомудрия до брака,
обеим сторонам запрещает измену супружескому обету. Правда,
в вопросе о разводе он допускает некоторые поблажки, но самые
незначительные. Между том, он тробовал, чтобы брак основывался
па взаимной склонности,—требование необходимое, если не желать
ставить женщину в положение рабыни мужа и если ему тоже
запрещено всякое внебрачное половое сношение. Чтобы исключить возможность позднего раскаяния в легкомысленно заключенном браке и требования развода, он придумал странный способ:
показывать жениха и невесту перед свадьбою друг другу соцѳр-

шѳнно нагишом. Нам кажется, что в этой затее слышится тай-н Г в з д о х Мора по поводу того, что ему не удалось во-время,
до свадьбы, ознакомиться с чарами его А л н с ы - т о г д а бы ему,
нявашю этого было бы достаточно.
Всо эти измышления являются естественными следствиями желания № а т ь способы осуществления идеи, пока фактические
основания і л я „ее „моются лишь как раз в такой степени, что
дают толчок к идее, но но представляют еще никаких условии,
Х - " и : в = а Г о щ е н н 8 ,
условий брака и жизни
СѴПРѴГОВ те ИЮ Мора была задана гораздо более трудная задача
борьбы С к айне стеснительными фактическими данными, нежели
пои его мыслях о способе производства. Поэтому, в вопросах о
смей м быто, мы встречаем у Мера, „а-ряду с принципами
в п о л н е
соответствующими современному социализму, такие
от
Г о о ы х веет дГвно минувшей стариной и отсталыми способами
Г п з одства. Очень современным являются его требования о б щ »
донов
участия женщин в общественной жизни, конечно, в ее
тогдашних формах, в военном дело и в соящсннослуженив, в выИное ітплжиостішх лиц и в праве заниматься наукою.
Нѳсмтвстствйо с тенденциями современного социализма, и даже
соаиалимгіа самого Мора, проявляется в подчиненном положении
женщины и в сохранении патриархального отдельного хозяйства
И в тех вопросах, о которых мы только что говорнли
Мор
имеет весьма мало общего с Платоном. Трудно с = т ь , увлекался лн Мор когда-нибудь идеей общности жен. Эразм,
Р ^ "
вающий нам об этом, слишком плохо понимает вообще с о ,
м
Mona чтобы на него можно было положиться, как па вполне
адГвІный источник. Одно верно, что в „Утопии" Мор строго треб о в ы моногамии и свободного выбора супругов и в этом отно
шиши находился в противоречив к Платону, который с
свой
ственной ему лаконическою простотою и чисто
Д в 3
рением к женщинам, восхвалял общность жен и наряду
«ною
половой отбор „о требованию начальства; в настоящее время н
о „ другое одинаково претят нашему нравственному ч у в с т в у
Б а и Мор в этом отношении гораздо ближе к нам чем, , П а ^
тону то в вопросе о н а р о д о н а с е л е н и и оба они сходятся
Г а ; Г л ь „ о ближе друг к другу и дальше от современн гс, с циализма. Каждый из них считает необходимым, чтобы число

народонаселения его идеального общества держалось в о д н о й
н о р м е . Правда, с п о с о б ы , которыми тот и другой желают достичь этого равновесия, сильно разнятся друг от друга. Система
предотвращения деторождения и устройства искусственных выкидышей, рекомендуемая Платоном, Мору не приходит даже в голову. Он рекомендует социалистическую политику колонизации и
переселения, которая резко противоречила политике его эпохи.
Он требовал не порабощения и эксплоатации туземцев, населяющих колонию, а желал принятия их в число граждан на равных
правах и участия их в выгодах того высшего способа производства, с которым их знакомят колонисты.
Однако, и ему, как и Платону, приходится требовать, чтобы
население держалось на одном уровне, так как они строили свое
общество на крестьянском и ремесленном хозяйство. Л эти формы
нроизводетва очень консервативны, они лишь в малой степени и
постепенно способны увеличивать производительность работы;
достигши известного развития, они застывают и далее не совершенствуются. Раз вся годная к обработке земля уже занята под
культуру, тогда при крестьянском хозяйстве более невозможен
заметный рост населения без ущерба для его благосостояния.
Совершенно иной характер принимает вопрос о народонаселении, раз в земледелие и производство товаров начинают проникать принципы крупной промышленности. Эта форма производства пользуется выводами науки и постоянно рсволюционируется
неустанным прогрессом открытий и знаний; в результате получается беспрерывное увеличение продуктивности работы, благодаря чему становится возможным значительный прирост населения.
А такой рост населения иногда прямо-таки является необходимым предварительным условием дальнейшего прогресса самого
способа производства. Продуктивность работы увеличивается по
мере того, как в обществе развивается разделение труда, чом
болоѳ каждая отдельная отрасль специализируется на изготовлении одного определенного предмета и чем в больших количествах
она этот предмет изготовляет. Постоянный рост
массового
производства
и м а с с о в о г о с б ы т а , при современных
условиях техники, точно так же является непременным условием
прогресса. Рост жо производства и сбыта становится возможным
при поднятии требований к жизни, другими словами, при увеличении числа потребителей; стало быть, для увеличения арены

сбыта надо либо найти для товара более отдаленные рынки, либо
увеличить народонаселение.
Известное регулирование народонаселения при тех или других
обстоятельствах, быть-может, до некоторой степени даже и необходимо. Однако, ограничение числа жителей определенной цифрой, выше которой итти нельзя, как требовал ее Мор и не мог
не требовать—это, во всяком случае, совершенно противоречит
современному способу производства и нынешнему социализму.

комментарии и критику только самым необходимым, том более,
что в главных, чертах нам придется лишь повторять то, что уже
было высказано нами в нервом отделе.
Прежде всего посмотрим, как представлял себе Мор

ГЛАВА

ПЯТАЯ.

Политика» наука и религия в Утопии.
1.

г

Политика.

Способ производства, хозяйство, семейный быт и брак—вот те
главнейшие вопросы, на которых известная коммунистическая
система может развернуться во всех своих наиболее характерных
чертах. Политической, также и идеологической надстройке мы
придаем значительно меньшее значение. О политике в коммунистической общине вообщо много говорить не приходится. Что жо
касается идей, царящих в ней, то, конечно, гораздо легче представить себе у ч р е ж д е н и я , отличающиеся от наших, чем будущио и д е и и о с о б е н н о с т и х а р а к т е р а вымышленного населения. Религиозные и философские идеи „Утопии" для с в о е г о
в р е м е н и отличаются удивительной смелостью и чрезвычайно
характерны для Мора. Однако, в то время, как его экономические требования и ныне еще, во многих отношениях, революционны, философия его, в тех частях своих, где она еще не устарела, сделалась общим местом, под которым может подписаться
наш самый лѳгковеснейший либерал. Поэтому-то философия и
религия „Утопии" более всего и заинтересовали наших либеральных историков—им они посвятили длинные исследования, между
тем как от коммунизма они отделывались очень просто, двумятрѳмя фразами снисходительного сожаления, в которых он обозначался пустой фантазией. Философия и религия „Утопии" очень
важные документы для выяснения литературного и научного положения Мора, о чем мы говорили во втором отделе нашей книги; но к коммунизму ого идеальной общины они не состоят ни в
каком отношении и органически с ним не связаны.
Поэтому, из всего длинного повествования Мора об этих предметах, мы выбором лишь наиболее существенное и ограничим сбои

полити-

ч е с к у ю к о н с т и т у ц и ю своей Утопии.
Тридцать семейств города 1 ) ежегодно выбирают одного правителя. На старинном диалекте он называется „ с и ф о г р а н тома на новом „ф и л а р х о м " . Десять филархов и триста
семейств повинуются одному „протофиларху", или по древнему
транибору". Наконец, енфогранты, которых числом 2 0 0 , производят последние выборы. Они дают клятву подавать свои голоса
лишь за лучшего и способнейшего гражданина и затем приступают к выбору князя из среды тех четырех граждан, которые
предложены народом. Так как город распадается на четыреокруга то каждый из них представляет сенату своего избранника.
Звание князя остается на всю жизнь, при том, однако, условии,
чтобы на него но падало подозрения в стремлении к единодержавию Траниборы избираются ежегодно; однако, без особенных
поводов их не меняют. Остальные власти меняются раз в год.
Каждые три дня, а в случае надобности и чаще, траниборы вместе с князем собираются на совещание, в котором обсуждают
токущпѳ дела и улаживают тяжбы между частными лицами, которых обыкновенно бывает крайне мало. На заседании соната присутствуют два сифогранта, сменяющиеся каждыи раз...
Собираться для обсужгения общественных дел, помимо сената
и народного собрания, считается преступлением, караемым смертью
Этими постановлениями князья н траниборы стараются
предотвратить заговоры против свободы, против притеснения парода деспотическими законами и против изменения формы праВЛѲНИЯ.

в

этом

'

отношении

правительство

настолько

т

бдительно,

_„

что

вопросы первостепенной важности предлагаются н а рассмотрение
евфогрантов, которые затем сообщают

их

семействам.

Каждый

такой вопрос обсуждаотся затем в народном собрании, и,
нец сифогранты, рассмотрев дело

сами,

сообщают

собственное мнение и волю народа. Иногда

нако-

сенату

прибегают к

населения всего острова...
1) Стало быть, со всяком случае, мужчины и женщины вместо.

свое

опросу

Стр. 80: „Каждый город выбирает трех наиболее мудрых старцев и посылает их в Амаурот (столицу), где обсуждаются дела,
касающиеся всей страны." Мы знаем ужо, что этот сенат обязан
составлять статистику наличности и требований, назначать каждому городу количество требуемой от него работы и уравнивать
между отдельными общинами недостачу или излишки.
Что касается функций отдельных должностных лиц, то мы уже
знаем, что „благороднейшая и почти исключительная деятельность
сифогрантов состоит в постоянном наблюдении, чтобы никто не
предавался лени и чтобы все деятельно трудились".
В другом месте мы читаем:
„Кто слишком жадно добивается занятия какой-нибудь должности, теряет всякую надежду занять какую бы то ни было. Утопийцы живут все вместе, как одна семья. Правительствующие
лица не суровы и не горды; их называют отцами, и они на деле
творят только добро и справедливость; онн и держатея, как отцы.
С простотой принимают они те почести, которыми окружают их
деятельность, при этом без всякого принуждения. Даже сам князь
но отличается от толпы ни порфирой, ни короной, а исключительно пучком колосьев, который несет в руке. Отличием первосвященника является восковая свеча, которую несут перед ним.
Число законов очень не велико, ибо при их учреждениях они
в большом количестве их и не нуждаются. Утопийцам особенно
не нравится у других народов бесконечное количество писанных
законов, декретов и комментариев, которых, однако, далеко нехватает для общественного спокойствия".
Внешние политические епошения утопийцев так же несложны,
как н внутренние их дела. Они но заключают договоров с соседними странами, так как знают, что эти договоры соблюдаются
только до тех пор, пока это выгодно. Они надеются только па
самих себя и на экономическую зависимость от них их соседей.
„Война представляется утопийцам чем-то ужасным. Она кажется им остатком зверской грубости, к которой человек, однако,
оказывается более пристрастным, чем какой бы то ни было род
диких зверей." В противоположность нравам почти всех других наций, в Утопии самым позорным считается погоня за военными лаврами. Несмотря на это, не надо думать, что они не
упражняются, и очень ревностно, в военной дисциплине; даже
женщины подлежат ей наравне с мужчинами. Для упражнений

назначаются известные дни, дабы никто не оказался в минуту
опасности неумелым в бою. Тем не менее, утопийцы никогда по
затевают войны без веских причин. К &тим причинам они относят -защиту от нападения своих и союзных границ, а также освобождение соседнего народа от деспотизма и ярма тирана. При
этом они совершенно но считаются со своими собственными интеросами, а имеют в виду лишь благо человечества. Государство
Утопия спешит на помощь своему другу без всяких условий и
обещаний и при том не только в случае вражеского набега, но
также и для того, чтобы отомстить за него и потребовать удовлетворения. Однако, оно поступает таким образом лишь тогда, если
о ним посоветовались перед объявлением войны; в этом случае
серьезно разбирается суть дела, и если народ, поступивший несправедливо, не пожелает возместить причиненных убытков, то
его признают зачинщиком войны и объявляют виновником всех
ее последствий. Такое непоколебимое решение принимают утопийцы всякий раз, когда производится вооруженное нападение с
целью грабежа; особенно же возмущается их гнев, если купцы дружественной нации претерпевают несправедливые утеснения на чужбине во имя неправильного закона или неверного толкования е г о " .
13 последней фразе в нашем добром

Море

ясно

проглядывает

купец, стоящий за его спиною.
Его чрезвычайно детальные сообщения о ведении утопийцами
войны, из которых мы привели выше только начало, представляют, в общем, весьма едкую сатиру на страсть к войне его
современников: особенно жестоко достается от него швейцарцам
которые выставлены в Утопии под именем цаполетов. Все эти
его рассуждения основаны на том предположении, что утопийцы
со всех сторон окружены государствами, стоящими на той же
ступени культуры, но не имеющими коммунистического социальнополитического строя Утопии. Мор очень смутно сознавал международную солидарность с( временного социализма; последний, ведь,
принимает, что социальный переворот, к которому он стремится,
является естественным последствием капиталистического способа
производства; из этого логически следует вывод, что он должен
распространиться на все те страны, которые приняли этот способ
производства.
Внутренняя политическая организация Утопии находится с коммунизмом в гораздо более тесной связи, нежели все рассуждения

Мора о войне. Утопия представляет из себя вполне демократачосцую общину, в которой вось труд должностных лиц сводится,
на-ряду с разбором споров, почти исключительно к р у к о в о д и т е л ь с т в у р а б о т о ю . Мор выставляет тут тот же принцип, что
современный социализм—с прекращенном розни между классами,
политические функции постепенно сходят на-нет и из политического государства получается производительное общество.
Однако, для Мора очень характерно то обстоятельство, что оп
не мог представить себе такую общину без князя. Хотя

послед-

нему ис остается решительно никакой другой заботы, кроме того,
чтобы его как-нибудь но заподозрили в стремлении к единодержавию, однако, без такого личного главы в Утопив дело обойтись,
все такв, не может.

изменения стали развиваться независимо от воли человека, а социальная борьба вызывала на размышление, одним словом, тогда,
когда началась и с т о р и я . С другой стороны, подобные импульсы зависели также и от того, что человек освободился от подчинения п р и р о д е и мог углубиться в изучение ее, как в объект, от которого он сам не зависит. Оба эти основания для развития потребности в научных занятиях могли развиться с достаточной силой лишь в г о р о д а х ; здесь, вместе с тем, развились и
те условия, которые дали возможность приступить к научным занятиям, появился к л а с с , освобожденный от физической работы,
который мог всецело посвятить себя всем прелестям научных
В(1НЛТИ I«

В древности физический

труд

и наука

казались

соединимым, чем-то противоположным друг другу.
2.

Наука.

Теперь познакомимся с положением н а у к и в Утопии.
„Каждое утро перед восходом солнца открываются общественные залы. Только те обязаны ходить туда, кто исключительно
посвятил себя наукам; однако, каждый имеет право посещать
их—мужчины и женщины; каждый слушает те курсы, которые
его интересуют".
В этих немногих строках заключается одна из основ современного социализма: уничтожение привилегии знания для одной
к а с т ы . Наука делается достоянием всех членов общества, мужчин и женщин, и одна из важнейших и благородчейншх задач
коммунистической общины заключается в приобщении к наслаждениям, доставляемым умственною работою, решитольно всякого.
В „Утопии" мы читаем:
„Все учреждения этой общины сводятся к тому, чтобы дать
каждому гражданину возможность пользоваться каждою минутою
того времени, которое не расходуется на физический труд, для
развития свободной деятельности и умственных способностей. Ибо
в этом они видят земное счастье".
Эта мысль вполне отвечает нашему времени, и мы не встречаемся с нею ни в первобытном коммунизме, ни в платоновском.
Дикарь, не умевший мыслить, еще не мог понять прелести научных занятий. Подобного рода импульсы могли получиться лишь
в ту эпоху, когда общественные элементы начали развиваться
быстрее, когда появились враждующие классы, когда социальные

чем-то
Потому-то

нев

платоновской республике наука и составляет привилегию властвующего класса эксплоататоров.
И моровскому коммунизму, основанному, подобно современному,
на равном участии в труде для всех и, стало-быть, на общей
равноправности, приходилось, как н первобытному, давать всем
участникам труда возможность пользоваться также и всеми прелестями его результатов. Особенно должно это было иметь место
в самом сильном из наслаждений, которое, впрочем, зародилось
лишь после того, как с лица земли исчез первобытный коммунизм—мы говорим о наслаждениях умственною работою. Как гуманист, Мор должен был особенно подчеркнуть эту сторону
дела: жизнь без умственного труда не стоила того, чтобы ее проживать *).
А так как в его время освобождение граждан от убивающих
мысль физических трудов должно было обязательно сопровождаться сокращением потребностей, то Мор скорее согласился с последним, чем мог решиться отказать своим утошшцам в возожности умственного прогресса. Мы уже касались этого пункта и
1) Мор далеко не считал социализм исключительно вопросом ж е л у д к а .
По ого мнению, это прежде всего вопрос к у л ь т у р ы и в этом отношении
он значительно выше многих современных так-называеиых социалистов, пол а г а ю щ и х , н о рабочие интересуются только тем, чтобы обеспечить себе насущный
хлеб; так, иапр., Родбортус, для которого весь социальный вопрос сводился к
вопросу о з а р а б о т н о й п л а т е , так что он ие пожелал даже заинтересоваться определением нормального рабочего дня.

знаем, что техническая отсталость его времени заставляла Мора
создать два класса, хотя и незначительных но числу, но, тем
не менее, противоречащих всему строю Утопии: класс ученых,
освобожденных от всякой обязательной работы, и класс рабов,
которому не позволено заниматься умственною деятельностью.
Однако, следует обратить внимание на то обстоятельство, что ученые, во всяком случае, не пользуются никакими материальными
преимуществами перед остальными гражданами. II Мору вовсе не
кажется необходимым мотивировать подобный порядок. Буржуазия
должна была дойти уже до высокой степени вырождения к тому
времени, когда она выставила принцип, будто мозговая работа—
такое мученье, что к ней можно пришпорить себя лишь в надежде
на блестящее вознаграждение; поэтому-де коммунизм несомненно
равносилен совершенному уничтожению наук и искусств. Вот
уж действительно суждение, доказывающее, сколь бессилен мещанский мозг буржуа!
Из того, что Мор так резко подчеркнул прелести умственного
труда, еще не следует делать заключения, будто он презирает
физические наслаждения. Общие трапезы Утопии вовсе не отличаются, как мы, впрочем, уже слышали, аскетической простотою.
Едят за ними хорошо и плотно, в сладостях тоже ног недостатка,
музыка и благовония раздражают при этом чувства. Миросозерцание утопийцев также жизнерадостное, веселое. Мы знакомимся с ним по отступлению, составляющему конец главы, „о
путешествиях утопийцев" (стр. 101). Вообще, это отступление
очень важно потому, что очояь хорошо определяет положение
науки в Утопии; тут высказано много иронии по адресу чисто умозрительных наук, которые во времена Мора играли столь важную
роль, и сильно подчеркнуто значение естествознания. Лучше всего
будет кончить наше сообщение о науке в Утопии словами самого
Мора, которые на потребуют дальнейших объяснений. Наши читатели, на основании приведенного выше, сами разберутся в том,
насколько идеи, заключающиеся в этих строках, характерны, с
одной стороны, для Мора и, с другой стороны, для современного
коммунизма.
„Такого рода убеждения островитяне наши составляют себе,
отчасти, благодаря изучению наук, отчасти благодаря воспитанию,
получаемому ими от государства, учреждения которого находятся
в противоречии со всеми нашими нелепостями. Правда, очень нс-

большое число их освобождается от физической работы и посвящает себя исключительно развитию ума. Это, как уже было сказано, те, кто с детства обнаружил счастливые способности, проницательный ум и призвание к наукам. Однако, не взирая на
это, всем детям дается хорошее воспитание; кроме того, громадное большинство граждан, мужчин и женщин, посвящает весь
свой досуг умственным занятиям. Утопийцы изучают науки на
своем р о д н о м я з ы к е . В музыке, диалектике, арифметике и
геометрии они сделали те же самые открытия, что а мы. Если
они во всем почти сравнялись с нашими предками, то в одном
они сильно отстали от них—в современной диалектике; они еще
не изобрели ни одного из тех тонких правил лаконики, тавтологии и аллегории, которые преподаются нашей молодежи в аудиториях профессорами логики по учебнику „Parva Logicalia" *). Они
еще не дошли до а б с о л ю т н ы х п о н я т и й , и что касается человека в его общей сущности, или, по выражению метафизиков, универсального человека, то этого громаднейшего из всех великанов,
каких мы только знаем, в Утопии даже и не заметили. Зато они
превосходно разбираются в течении светил и движении небесных
тел. Они изобрели особые машины, которые очень подробно и
наглядно изображают взаимное соотношение солнца, луны н звезд,
видимых на горизонте. Что касается дружбы и вражды планет и
всех других обманов гадания по звездам, то они об этом и не
думают. Зато по приметам, основанным на долгих наблюдениях,
они умеют предсказывать дождь, ветер и прочие перемены погоды.
Они не делают других предположений для объяснения явлений
природы, прилива и отлива, солености морской воды, происхождения и устройства неба и земли, кроме предположений естественно-исторических. Их теории в некоторых отношениях напоминают теории древних философов, но иногда они и уклоняются от них; однако и в новейших, построенных ими теориях,
так же, как и у нас, существуют разногласия.
1) Эти „начатки логики", невидимому, далеко не пользуются расположением
Мора.. В письме к Дорпиусу, которое часто йечатается вместе с Эраямовой
„Похвалою глупости (Encomium Moriao)", он, между прочим, пишет: „Я думаю,
что „маленькая логика" получила свое имя оттого, что логики в ней очень
мало (Liber »Lie parvorum lögicalium, quem ideo sie appelatum puto, quod
parum habet Logices)". В „Письмах темных людей (Epistolae obscurorum
virorum)" ета книга также упоминается очень часто. (См. примечание на стр.
236, в кэыбриджском издании перевода „Утопии" Рэфа Робинсона).
Карл К а у т с к и й . Т о м а с Мор и е г о Утопии.

В нравственной философии обсуждают они те же вопросы,
что я наши философы. Они отыскивают в душе человека, в теле
его и во внешнем мире то, что могло бы осчастливить его; они
спрашивают себя, относится ли прилагательное „хороший" ко
всем безразлично элементам материального и интеллектуального
счастья или же только к развитию душевных способностей. Они
наследуют добродетель и удовольствия; однако, самым благородным наследованием считается у них открытие источника или
источников человеческого счастья. По понятиям их, н а с л а ж д е н и е не составляет единственный, но весьма существенный элемент
счастья. И, странное дело, эту жаждущую наслаждения мораль
они основывают на серьезной и строгой религии"...
„Добродетелью они считают жизнь, согласную с законами природы. Когда бог создавал человека, он но искал для него другого
назначения. Человек, следующий влечениям природы, повинуется
в своем отвращении, или в своей любви только голосу рассудка.
Однако, рассудок прежде всего внушает любовь и уважение к
величию бога,, которому все обязаны жизнью и благосостоянием.
Затем он учит нас жить весело и безобидно и стараться также
устроить подобную жизнь и нашему ближнему, нашему брату"...
„ К самым чистым и наиболее желательным они относят упражнения в добродетели и сознание беспорочной жизни. Из физических радостей они всему предпочитают здоровье; ведь, если
приходится искать хорошего обеда и удовлетворять прочим потребностям животной жизни, то эти вещи служат только для поддержания здоровья"...
„Проникнутые этими убеждениями, утопийцы думают, что плотское удовольствие можно ценить только до тех пор, пока оно
полезно и необходимо. При всем том, они, однако, предаются
ему с радостью и благодарят природу за то, что она с материнской заботливостью печется о нуждах человечества, сопровождая необходимые функции жизни приятными ощущениями".
3.

Р е л и г и я .

Теперь обратимся к религиозным установлениям „Утопии", которые скорее проникнуты языческою философией, чем христианскою.
„Религии Утопии не только различны в разных провинциях,
но даже и в пределах одного и того же города. Они почитают

солнце, луну или другое какое-нибудь светило. Иные высшим
божеством признают память человека, слава и добродетель которого пе имели себе подобного. Большинство населения и в то же
время наиболее разумная часть его отказывается, однако, от такого идолопоклонства и верует в единого, вечного, неизмеримого,
неизъяснимого и неизвестного бога, который выше всякого человеческого понимания, который наполняет весь мир своим всемогуществом, а не своим телесным протяжением. Этого бога они
называют отцом всего... Впрочем, несмотря на всякие различия в
религиозных убеждениях, все утопийцы согласны в том, что ость
Высшее Существо, являющееся одновременно и Творцом, и Провидением. Это Существо называется на общежитейском языке
именем „Митры"... „К числу древнейших постановлений утопийцев принадлежит запрет оскорблять кого бы то ни было за его
религию. В о время основания своего государства Утоп знал, ч*о
до его прибытия туземцы вели бесконечные религиозные войны.
Кроме того, он заметил, что такое состояние страны значительно
облегчает ее завоевание, потому что враждебные секты, вместо
того, чтобы воевать вместе, борются каждая в отдельности. Лишь
только он стал победителем и царем, он поспешил обнародовать
полную веротерпимость. Впрочем, он никоим образом не запретил
миссионерской деятельности, которая кротко и спокойно распространяет свою веру доказательствами, а не старается, если проповедь не удается, уничтожать другую религию грубой силой.
Кто этому не подчинится, тот наказывается изгнанием или рабством.
Когда Утоп предписывал религиозную терпимость, он имел
при этом в виду не только поддержание мира, который был только-что потрясен безконечными войнами и непримиримою ненавистью, но ему казалось также, что интересы самой религии требуют подобного мероприятия. Он никогда не решался издавать
каких-либо законов относительно религии, не будучи в состоянии
решить, не сам ли бог внушил людям различные вероучения,
чтобы испытать многочисленные способы богопочитания. Что касается применения строгих мор и угроз для того, чтобы заставить
кого-нибудь переменить веру, то такой способ казался ему настолько же нелепым, как и жестоким. Он предвидел, что, если
бы все религии, кроме одной, были ложны, то должно было бы
наступить время, когда истина, в связи с разумом и милосердием,

сама торжественно появилась бы среди мрака заблуждения. Когда,
напротив того, борются с оружием в руках, то, наверное, лучшие
религии будут погребены в море суеверных мнений, как хорошая
жатва в плевелах и терниях, так как ведь известно, что худые
люди бывают самыми упрямыми. Поэтому Утоп предоставил всем
полную свободу мыслей и верований. Тем не менее он во имя
нравственности строго наказывал того, кто унижал достоинство
своей природы учением, будто душа умирает вместе с телом, или
будто мир управляется безо всякого провидения, одною игрою
случая... Таким людям утопийцы отказывают в каком бы то ни было
уважении, им не доверяют ни общественной должности, ни какогонибудь важного дела. Их презирают как существа низшей и бесполезной расы. Впрочем, оставаясь верными правилу, что вера
человека не зависит от его воли, их не наказывают и не прибегают ни к каким угрозам, чтобы заставить изменить свои убеждения. Притворство находится в Утопии в презрении, и ложь, как
родная сестра обмана, является предметом отвращения. Единственное, чго с ними делают,—это запрещают им публично выражать
свои убеждения, но позволяют разговаривать с мыслящими людьми и, в особенности, со священниками. Их даже вызывают на такие споры в надежде, -что безразсудные мнения их изменятся
перед голосом разума".
Эти взгляды, проповедующие п о л н у ю
веротерпимость,
скорее соответствуют веку п р о с в е щ е н и я , нежели эпохе р е ф о р м а ц и и ; можно было бы подумать, что они высказаны примерно в то время, когда вышел в свет леесинговский „Натан
Мудрый", чем в тот почти год, когда Кальвин велел сжечь Сервета. Надо помнить, что „Утопия" появилась непосредственно
перед самыми к р о в а в ы м и религиозными войнами, какие когда-либо
велись на земле. Интереснее всего то, что эти взгляды высказал
не атеист, не человек, стоявший фактически выше всех религий,
а человек глубоко религиозный, человек, который только путем
религии умел выражать человечеству евою фанатическую любовь
и свой экстаз, которому атеизм казался синонимом недостатка
ума. Материализм X Y I века, действительно, зародился не среди
притесненных классов, а у самих притеснителей. Не верили в бога и в бесмѳртие души как раз именно папы, кардиналы, государи и их присные; их презрение к религии шло рука об руку с
прозрением к народу. Об этом не с л е д у е т забывать, так как иначе

трудно нонять, почему Мор не допускал атеистов к занятию общественных должностей, считая их гнусными эгоистами.
Если Мор по евоѳй в е р о т е р п и м о с т и близок к XVIII веку,
то в организации своей идеальной церкви он предвосхитил р е ф о р м а ц и ю ; более тоге, он, мученик св. католической церкви, во
многих отношениях пошел гораздо дальше ее.
Утопийские священники—люди необычайного благочестия, и
потому число их очень невелико: в каждом городе их всего тринадцать, соответственно такому же числу церквей... Подобно прочим служащим, они выбираются народом з а к р ы т о ю
балл о т и р о в к о ю ; коллегия священников посвящает вновь избранных Они председательству ют на религиозных собраниях, следят
аа религиями и являются как бы судьями нравов. Быть приглашенным к священнику, чтобы выслушать от него выговор, считается позорным; это служат признаком беспорядочной жизни.
Х о т я они и имеют ; право делать выговоры или увещания, но
арестовать виновного и уголовно преследовать его могут только
князь и правительство«... „Воспитание детей и юношей вверяется
священнику, который учит их преимущественно нравственности
и добродетели, а затем только наукам. Утопийский учитель применяет все свои способности и опыт, чтобы насадить в нежной
и восприимчивой душе ребенка те хорошие принципы, которые
затем должны послужить оплотом государству. Дитя, восприняв
эти правила, остается верным им в продолжение всей своей жизни и является потом надежною опорою для благоденствия государства. Государства распадаются от пороков, а пороки являются
последствием плохих нравственных правил.
С в я щ е н н и к и в ы б и р а ю т с е б е жен из д о б р о д е т а л ь н е й ш и х
населения.

Жеящины

священнослужителями,

также

не л и ш е н ы

возможности

при т о м , в п р о ч е м , у с л о в и и ;

семейств
сделаться

ч т о б ы оне б ы -

ли вдовами и почтенного возраста...
Хотя утопийцы не исповедуют одной и той же религии, однако,
все формы богопочитания этой страны ведут к одной ц е л и - о б о г о творению природы. Поэтому в храме не услышишь ничего такого,
что не соответствовало бы верованиям всем. Особые обряды своей
веры каждый совершает в кругу своего семейства. Общественное
богослужение организовано таким образом, что ни в чем не
противоречит частным домашним молениям. В храме нет никаких изображений бога, чтобы каждый имел возможность иред-

ставлять

тебе

божество

в той форме,

какая

соответствует

его

вере...
Последний день каждого месяца и года считается праздником.
В такие дни заключительных праздников женщины преклоняют
колени перед мужьями, дети перед родителями. Они исповедуются
перед ними во всех своих ошибках и проступках и просят у них
прощения. Посредством этого семейного признания, этого благочестивого нравственного удовлетворения, весьма быстро рассеиваются облака злобы, омрачавшие домашний мир, и все могут
затем итти на богослужение со спокойной совестью и чистой
душой".
Как сильно опередила эта утопийская церковь лютеранство и
даже кальвинизм! Подобно им обоим, она отменила устную исповедь, безбрачие духовенства, иконопоклонство; подобно кальвинизму, она делает священника выборным лицом народа. Однако,
Мор пошел гораздо дальше. Он устраняет, например, право священника наказывать кого бы то ни было и допускает женщин к
иеиолиению священнических обязанностей. Он не останавливается
даже перед такою мерою, как поощрение неизлечимых больных
к самоубийству. Учреждая о б щ е е богослужение для всех исповеданий, с представлением п р а в а к а ж д о м у м о л и т ь с я д о м а ,
-как ему угодно, Мор оказался головою выше всех современных
ему церквей. На языке XVI века это то же самое положение,
которое ныне принято социализмом: р е л и г и я
объявляется
частным делом каждого.
Мы видим, сколь много революционных идей заключала в себо
„Утопия"; революционной она оказывалась не только по отношению к вопросам отдаленного будущего, но даже по отношению
к самым жгучим вопросам современной ей эпохи. Она не только
обрушилась на частную собственность, на политику государей,
на невежество и праздность монахов,—она не пощадила далее
учения религии.

ГЛАВА

Цель

ШЕСТАЯ.

„Утопии-.

После того, как Мор дал подробную картину своего идеального
общества, которое оказывалось прямою противоположностью того,
что представляло собою общество его времени, он в конце своей
„Утопии" еще раз решительно бросает этому последнему перчатку прямо в лицо. Нынешнему социализму трудно указать на другую, более сильную критику современного общества, чем та, которою Гитлодѳй кончает свое описание Утопии.
„Я попытался, насколько мог, описать вам устройство этого
государства, которое я считаю не только самым лучшим, но и
единственным, к какому применимо название „свободного". Ведь,
повсюду люди, толкующие об о б щ е м б л а г ѳ, имеют в виду лишь
свое с о б с т в е н н о е ; между тем там, где никто ничем не владеет
нераздельно, все серьезно занимаются общественными делами, так
как частный интерес в этом случае совершенно сливается с общим благом. Кто в других странах не знает, что, пренебрегая
своими частными интересами, он умрет с голоду, даже если государство и будет процветать.
Поэтому он неизбежно должен заботиться более о себе, чем
о благе родины, т. о. своего ближнего. Напротив того, в Утопии,
где все принадлежит всем, никто ни в чем не может нуждаться,
раз общественные магазины полны; ведь, государственное достояние
не может быть разделено в этой стране несправедливо: там нет
на бедных, ни нищих, и хотя никто ничего не называет своим,
однако, все богаты. Разве, на самом деле, существует на земле
лучшее богатство, чем то, которое нам позволяет жить весело и
спокойно, без тревог и забот? Разве можно представить себе
лучшую участь, чем ту, когда не приходится дрожать за свое
существование, слушать бесконечные просьбы и причитания жены,

бояться за то, что сын обеднел или дочери не хватит на приданое,—а, напротив, быть всегда спокойным за свое будущее
благосостояние и не только за себя, а за всех близких,—за жену,
детей, внуков, правнуков, до самых отдаленных потомков, какими
только может похвастаться род? Эти выгоды утопийское государство предоставляет как тем, которые прежде работали, а теперь
стали калеками, так и здоровым гражданам, имеющим еще возможность работать. Мне было бы приятно, если бы кто-нибудь сравнил
с этими учреждениями порядки у других народов; что касается
меня, то я готов поручиться головою,, что у прочих народов нет
и тени справедливости и правосудия. Разве справедливо, чтобы
богатый золотых дел мастер *), ростовщик, человек, который
ничего не делает для государства или только снабжает его ненужными предметами,—справедливо ли, чтобы эти люди проводили
жизнь свою в бездействии или пустых забавах, тогда к а к поденщики, ноеилыцики, кузнецы, плотники, земледельцы живут в
страшной нужде и едва получают скудное пропитание? А между
тем, эти последние осуждены на такую длинную и тяжелую работу,
что вьючные скоты едва могли бы ее выдержать, и работы эти
столь необходимы, что ни одно общество и году не может обойтись
без них. IIa самом деле, судьба вьючного скота в тысячу раз
лучше: он не так много работает, его пища только немногим
хуже, д а к тому же соответствует его вкусу, и, кроме того, скотина не боится за свою будущность. В чем же состоит судьба
поденщика? Бесплодная, неблагодарная работа истощает его в
настоящем, а перспектива голодной старости убивает его уже
теперь: ведь скудного заработка ого недостаточно даже для всех
его теперешних потребностей. Как же может изменить он свою
судьбу и откладывать ежедневно что-нибудь из своего излишка
на черный день? Разве справедливо и благодарно то общество,
которое расточает столько богатств тому, кого именуют благородным, праздным или производителем никому ненужных вещей,
называемых предметами роскоши,—между тем как, с другой стороны,
не принимается никаких мер для обеспечения земледельца, угольщика, каменщика, поденщика, извозчика, ремесленника и др.,
без которых общество не могло бы существовать? В своем жѳсто-

1) Во времена Мора волотых дѳі мастера нередко в то же время меняла
деньги и вообще представляли собою банкиров.

ком эгоизме оно злоупотребляет силами своей молодежи, чтобы
выжать из нее насколько возможно больше пользы и работы; но
лишь только силы начинают ослабевать от старости или болезней,
тогда забывают о бессонных ночах, о многочисленных полезных
услугах и награждают людей голодною смертью.
Да это еще не все! Богатые не только стараются ежедневно
умоньшать заработную плату бедных при помощи различных хитростей, но даже издают с этой целью особые законы. Такое возмутительное вознаграждение тех, кому следовало бы объявлять благодарность государства, уже на первый взгляд представляется несправедливостью; однако, богатые превращают ее в правовую
норму, санкционируя именем закона.
„Поэтому я не вижу в самых благоустроенных государствах,
бог тому свидетель, ничего, кроме заговора знатных, которые,
под фирмою своего громкого имени и под вывеской государства,
делают все, что им только вздумается. Эти заговорщики пользуются
всякого рода обманом, всеми возможными средствами, чтобы достигать своей двойной цели. Прежде всего они хотят обеспечить
за собой неограниченное право на собственность, доставшуюся
им более или менее сомнительным путем; во-вторых, они хотят
пользоваться нищетой бедных для своих выгод и заставлять их
работать за возможно низкую плату.
И вот эти-то хитросплетения, придуманные богатыми от имени
государства, а следовательно, как бы и от имени бедных, стали
законами. Хотя эти хищники с ненасытною жадностью поделили
между собою все богатства, которых было бы достаточно для
обогащения целого народа, все таки им далеко до того завидного
положения, которым пользуются утоиийцы. В Утопии алчность
немыслима, потому что донег там не употребляют, Какой обильный поток слез и забот высыхает уже от одного этого, какая
богатая жатва преступлений уничтожается с корнем! Кто жо не
знает, что обман, воровство, грабеж, вымогательство, народные
восстания, жалобы, неурядицы,убийства, предательства, отравления,
кто не знает, повторяю я, что все эти преступления, за которые
общество постоянно карает, не уничтожая их, могли бы исчезнуть с земли в тот самый день, когда будут уничтожены деньги?
Тогда прекратились бы и страх, беспокойство, заботы, невероятные усилия и бессонные ночи. Самая бедность, которая, повидимому, так нуждается в этих деньгах, исчезла бы вместе с деньгами" #

Когда мы читаем эту смелую критику, которая подкапывается
под самые корни общества, то каким пресным сравнительно с.нею
покажется нам столь прославленное д е я н и е Лютера! Через год
по выходе в свет „Утопии" он начал проповедь против з л о у п о т р е б л е н и й при продаже индульгенциями, не против самих
индульгенций; дальнейшие шаги деятельности Лютера были обусловлены и навязаны ему не умственною работою его, а положением вещей!
И вот для нападения на человека, восставшего против злоупотреблений при торговле отпуетительнымн грамотами, не желая
ничего изменять в церковных установлениях, была сосредоточена
вся сила Рима. А с другой стороны, на того, чьи учения должны
были потрясти все основы общества, если бы только они сильнее
распространились,-на такого человека не обратили никакого
внимания. Более того, защитник устройства церкви, которая была
менее католической, чем любая протестантская, даже во многих
отношениях прямо противоречила христианству (самоубийство
неизлечимо-больных, женщины-священники), этот реформатор сделался святым католической церкви!
Как бы ни удивительным казалось нам это несходство в судьбе
двух б о р ц о в - е г о очень легко объяснить. Лютер обратился к
массам: он выражал интересы огромных партий и классов. Мор
стоял в своих стремлениях совершенно одиноко; он обратился
лишь к тесному кругу ученых, народ не понимал его, и сам он
н е х о т е л , чтобы народ понял его. Поэтому он написал свою
Утопию" по-латыни и облек евои мысли в форму сатиры, что,
впрочем, помогло ему значительно смелее высказать свои мысли.
Теперь мы добрались до последнего вопроса, на который нам
еще предстоит ответить: к а к у ю ц е л ь п р е с л е д о в а л
Мор
своей

„Утопией"?

Мы знаем, что многие считали ее лишь подражанием платоновской „Республике". Другие выставляли ее даже просто плодом
досужей фантазии. Иные, особенно немцы, видели в ней и то и
другое. Так, напр., Рудгарт называет „Утопию" „хорошим продустом- знакомства с древними", а в другой раз высказывается
об учреждениях утопийцев не с той точки зрения, что им „можно бы
подражать и провести в жизнь", а считает их лишь „в е е е л ы ми
ш у т к а м и в е с е л о г о у м а " •). И недавно еще профессор
I) Рудгарт, „Томас Мор", стр. 119, 156.

Альфред Штерн называл Мора „самым остроумным и знаменитым
литератором, желавшим соединить христианскую

любовь

к бли-

жнему с платоновским коммунизмом". Далее он называл „Утопию"
„фантастическим измышлением ума в часы досуга" *).
Нам, повидимому, вполне удалось установить, что моровский
коммунизм носит совершенно иной характер, нежели платоновский. Этот коммунизм вовсе не оказывается „сладким плодом
изучения д р е в н и х " — о н возник под влиянием социальных неурядиц и зародышей экономического развития н о в о г о в р е м е н и ,
он основан на ж и в ы х ф а к т а х , а не на а н т и к в а р н о й
к н и ж н о й м у д р о с т и . О христианской любви к ближнему в
моровском коммунизме тоже что-то очень мало слышно, так как
эта любовь, в конце концов, сводится к тому, чтобы п о м о г а т ь
б е д н ы м ; она предполагает существование б е д н ы х , нуждающихся в помощи, и богатых, имеющих возможность помогать
им. Там, где в христианстве проглядывает коммунизм, он оказывается коммунизмом н и щ е н с к о й с у м ы , а не т р у д а , это
коммунизм нищенского пролетариата босяков (Lumpenproletariat),
а не пролетариата рабочего класса. Моровский коммунизм ни с
платоновским, ни с христианским коммунизмом ничего общего
не имеет, он в п о л н е с о в р е м е н е н и возник из к а п и ' " о ш а ю ! н простой шуткой мы „Утопию" также не можем считать.
По мнению наших ученых, „Утопия", если бы ее написали в
настоящее время, должна была бы попасть либо в специально
филологический журнал, либо в фельетон.
За то, чтобы считать „Утопию" шуткой, не говорит ничего,
решительно ничего. Напротив того, все, особенно сама книга,
говорит в пользу как раз обратного взгляда. Надо иметь наивность
некоторых немецких профессоров,-а наивны, пожалуй, только
лучшие из них,—чтобы счигать шуткою сочинение, заключающее
в себе такую едкую критику существующего, которое строит столь
продуманную систему коммунизма и так хорошо отвечало бы
техническим и экономическим условиям своего времени. Потому-то
современники и относлись к этой книге столь серьезно. Так, напр.,
Будѳй писал Лупсету: „Мы обязаны Томасу Мору чрезвычайной
благодарностью за его „Утопию", в которой он рисует миру
1) Alfred Stern, Die Sociatisten der Reformatiouszeit, Berlin, 1883, стр. 13,14.

дальше подыматься
образец счастливой жизни. Наши современники и потомки найдут
в этом описании целую школу ценных учений и полезных советов,
государства будут заимствовать из него учреждения и устраивать
их сообразно своим потребностям". Точно также высказываются
еще многочисленные другие современники Мора, ученые и политики,
подобно Иоанну Палюдану, Павлу Ионию и Гиорониму Буслидиану
(или Буслидию, латинизированное произношение нидерландской
фамилии Буслейдена), который состоял в совете Карла V. Стэплтон
(стр. 184) собрал ряд отзывов об „Утопии", которые все сводятся,
приблизительно, к тому же, что только что было приведено. Все
видели в „Утопии" книгу, дающую правителям государств наставления, как лучше управлять страною.
А ведь это вполне соответствовало духу того времени. Государь,
по понятиям того времени, был всемогущ, и всемогущ такжо был
и тот, кто сумел привлечь государя на свою сторону. В те времена
массами появились наставления для правителей. В одно время с
„Утопией" были составлены „Государь" (И principe)—Маккиаве ли
и „Наставление для христианского государя" (Institutio principis
christiani)—Эразмом, и мы не имеем никакого основания сомневаться в том, что и „Утопия" преследовала те же самые цели,
что и последние сочинения: о н а д о л ж н а б ы л а п о к а з а т ь
государям, как надо править.
Кроме того, „Утопия" преследовала еще и специальную цель—
повлиять на управление и конституцию Англии. Это но только
вполне ясно проявляется в первой книгщ но видно также из известного письма Эразма к Гуттену (стр. 52, перевод Л . Макшеевой
и А. Генкеля): „Утопию" он написал с целью показать, почему
государства находятся в плохом состоянии, в особенности же он
имел в виду Англию, которую основательно изучил.
Действительно, остров Утопия представляет собою Англию. Мор
хотел показать, какой вид приняла бы Англия и как она относилась бы к другим странам, если бы получила коммунистическое
устройство. Аналогию эту можно проследить до мелочей. Остров
отделен от материка проливом в 1 5 . 0 0 0 шагов ширины. Описание
столицы Амаурота представляет точное описание Лондона: она
лежит на реке Анидре (Темза), в которой прилив и отлив проявляются на несколько миль выше города. Оба берега соединены
каменным мостом (London Bridge) в той части города, которая
далео всего отстоит от моря для того, чтобы е р а м<)гли возможно,

вверх

по

реке, и т. д. Амаурот в переводе

значит „туманный город" (от греческого а раирЧ, темный, мутный,
туманный). В Англии аналогия между островом Утопией и Британией признана всеми *).
Историки и экономисты, ничего не сумевшие понять в „Утопии", конечно, усмотрели в этом названии тонкий намек Мора
на то, будто сам он считает свой коммунизм неосуществимой
фантазией. Вот уж, поистине, „научный" метод превращения
неудобного для себя исторического явления в его противоположность; на ф а к т ы закрывают глаза, а объяснений ищут в греческом с л о в а р оі
При описании „Утопии" только один элемент ф а н т а с т и ч е н ,
и Мор сам не очень твердо верил в его осуществление: дело
идет не в ц е л и , к которой книга должна была возбуждать, а
в с р е д с т в а х , какими ее д о с т и г н у т ь . Он видел только
одну с и л у , которая могла бы провести в жизнь коммунизм, но
этой силе он сам но верил. Мор показал нам в „Утопии", как
он представлял себе насаждение коммунизма в жизни: государь,
по имени Утоп, завоевал страну и положил на ней отпечаток
своего духа; все учреждения Утопии устроены, в конце концов,
им. Он сначала придумал, а затем выполнил коммунистическое
устройство общины.
Таким, стало-быть, образом, Мор представлял себе возможность
осуществления своих идеалов: он был о т ц о м у т о п и ч е с к о г о
с о ц и а л и з м а , который, по справедливости,получил свое имя от
Утопии. Он утопичен менее, в виду н е в о з м о ж н о с т и д о с т и г н у т ь н а м е ч е н н ы х ц е л е й , чем по н е д о с т а т о ч н о с т и
т е х с р е д с т в , которыми он располагает для их достижения
или которые ему желательно применять.
1) Stow. Survey of London II 458. Здесь проведена полная параллель между
Лондоном и Амауротом. Рудгарт оспаривает ее, во, конечно, только потому,
что университетская библиотека в Геттингене вряд ли представляется удобным
местом для ознакомления с Лондоном.
^
По примеру Мора, Рабле в своем сочинении „Гаргаптуа н Пантагрюэль
также несколько раз скрывает свою родану под именем „Утопии" (И книга.
8, 23 глава; III книга, I глава).
Эсмангарвсвоем комментарии Oeuvres de Rabelais 111,516 говорит следующее.
„Утопия" Рабле представляет, следовательно, Францию—с этим соглашаются
все "комментаторы. Он ваимствовал эту идею и ндею колонии утопвйцѳв ив
„Утопив" Томаса Мора".

Мы уже внаем, что Мор по необходимости д о л ж е н был быть
утпистом. Еще не было партии, не было класса, который мог
стать на сторону социализма; главной политической силой, от
которой, невидимому, зависело государство, были государи, тогда
еще молодой и, до некоторой степени, революционный элемент,
не имевший еще твердых традиций: почему бы их и нельзя бы
было обратить в сторон у социализма? Е с л и б ы к о м у - н и б у д ь
из н и х з а х о т е л о с ь , то он м о г бы п р о в е с т и
комм у н и з м в ж и з н ь . Е с л и н и к т о и з г о с у д а р е й н е пож е л а е т в з я т ь с я за это дело, т о г д а горю н а р о д а
п о м о ч ь н е в о з м о ж н о . Так думал Мор и, исходя из такой
точки зрения, он д о л ж е н был сделать попытку расположить
в свою пользу какого-либо государя. Однако, он нисколько не
сомневался в том, что надежды на это очень уж мало. Хорошо,
видно, знал он современных ему государей!
„Утопию" он кончает тем, что слегка спорит с Гитлодеем, как
будто бы не соглашаясь с ним.
„Хотя я и не могу согласиться со всем тем, что этот ученейший и опытнейший человек говорит, но, тем но менее, я охотно
признаюсь, что в утоиийском государстве очень много такого,
чего можно было бы п о ж е л а т ь и нашим государствам, хотя
особенной н а д е ж д ы на осуществление этих желаний я н е
и м е ю (optarim verius quam sperarim)".
В этом заключении высказан весь трагизм судьбы Мора, здесь
вылилась вся трагедия его г е н и я , который сумел поставить
вопрос в такое время, когда он уже зачался во чреве эпохи, но
нет еще налицо тех материальных условий, при наличности которых он мог бы разрешиться; тут высказана вся трагедия х а р а к т е р а , считающего долгом взяться за разрешение задачи,
выдвинутой эпохою, выступить в защиту обиженных против своевластия притеснителей, хотя он стоит совершенно одиноко, и начинания его ему же самому кажутся безнадежными.
Величие своего х а р а к т е р а Мор доказал на эшафоте, на
который он взошел потому, что но хотел пожертвовать своими
убеждениями капризу государя. Это величие души признали за
ним уже современники. Но всего величия его г е н и я они не поняли, как бы они его не восхваляли; только в наши дни, только
в эпоху разработки научного социализма стало возможным вполне
оценить М о р а — с о ц и а л и с т а . Только со второй половины

X I X века цели социализма, как и с т о р и ч е с к о г о явления,
выяснены столь хорошо, что стало возможным точно разграничить
и в эпохе начатков социалистического движения существенное
от маловажного, прочное от мимолетного, скоропреходящего. Тогда
только стало возможно определить, что именно было в „Утопии
фантастическим измышлением досужих часов", что представлялось отзвуком давно прошедших времен, что было предвозвестии,
ком будущего, что являлось историческим фактом.
Однако, ничто так не говорит в пользу величия этого человека, ничто не докажет нам лучше его духовной мощи, сравнительно с современниками, как следующее обстоятельство: более
трехсот лет должно было пройти, прежде чем возможно было
понять, что намеченные им цели были не измышлениями праздной фантазии, а результатом глубокого понимания сущности экономических тенденций его эпохи. „Утопии" скоро исполнится 4 0 0 лет,
уже прошло более четырех веков со дня рождения Мора, а
идеалы его все еще не достигнуты, все еще лежат они впереди
человечества, идущего к прогрессу.

ОГЛАВЛЕНИЕ.
Стр.
3
5

Предисловие
Предисловие ко второму изданию

ОТДЕЛ

ПЕРВЫЙ.

Эпоха гуманизма и реформации.
9
Введение

Глава I.

.

Возникновение капитализма и современного государ-

^

ственного строя
1. Феодализм
2. Города
3. Мировая торговля и абсолютизм
Глава II. Земельная собственность
1. Недостаток земли в феодальную

_
1 8

и

капиталистическую

эпоху

'

32

2. Пролетариат
3 Крепостная зависимость и товарное производство . . . .
і Новое дворянство, с экономической точки зрения, я в л я е т с я

„г
Зэ
^

ЛИШНИМ

ЗД

5. Р ы ц а р с т в о

. . . .
Г л а в а III. Ц е р к о в ь . .
1. Необходимость и могущество церкви в средние в е к а . . .
2. О с н о в ы м о г у щ е с т в а пап
3. Крушение панской в л а с т и

43
^
^

Глава IV. Гуманизм
1. Я з ы ч е с т в о и католицизм
2. Я з ы ч е с т в о и протестантизм
3. Неверие и суеверие

Карл Каутский. Томас Мор и его Утопия.

; •

^
^

—

290

— 291 —

—

I
Стр.

Стр.
ОТДЕЛ

Г л а в а IV. Семейный б ы т утопийцев

ВТОРОЙ.

1. Изложение

Г л а в а I . Биографы Томаса Мора

95

1. Уилльям Ропер
2 . Стэплтон
3. Крѳеакр Мор и др
4. Эразм Роттердамский
Г л а в а II. Мор, как г у м а н и с т

—
97
93
104
115

Юношеские г о д ы Мора
—
Мор, как писатель-гуманист
117
Мор о женском образовании.—Его педагогические приемы . 120
Отношение Мора к искусству и естествознанию
124

Г л а в а I I I . Мор и католицизм

127

1. Религиозность Мора
2. Мор—противник власти духовенства
3. Религиозная терпимость Мора

.

Г л а в а I V . Мор, как политик
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.

—
129
133
141

Политическое положение Англии в начале X V I века . . .
Мор—монархист и ненавистник тирании .
Мор—представитель лондопских горожан
Политическая критика в „Утопии"
Мор, ненавистник тиранов, поступает на службу к королю
Борьба Мора с лютеранством
Столкновение Мора с королевскою властью
Гибель Мора

ОТДЕЛ

~~

2. Критика

Томас Мор.

1.
2.
3.
4.

2 5 1

—
150
152
157
167
170
175
182

ТРЕТИЙ.

„Утопия".
Г л а в а I . Мор, к а к э к о н о м и с т и социалист

189

1. Корни моровского социализма
2. Экономическая критика „Утопии"

—
201

3. Экономические тенденции английской реформации . - . .

210

Г л а в а II. И з д а н и е и п е р е в о д ы „Утопии". Е е композиция . . . .

219

Г л а в а III. Способы п р о и з в о д с т в а в „Утопии"
1. Изложение
2. Критика

227
—
238

• " '

Г л а в а V. Политика, н а у к а и религия в У т о п и и
1. Политика

274

Н а у к а

Г л а в а VI. Цель „Утопии".

266
Г

3. Религия

2

'

.

2 7 9