Text
                    АКАДЕМИЯ Н А К СССР
ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
ЛИТЕРАТУРНЫЙ АРХИВ
ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР
ЛЕНИНГРАД 1935

Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ МАТЕРИАЛЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ/ ПОД РЕДАКЦИЕЙ А. С. ДОЛИНИНА И. К, II Ли V Ту КАБИНЕТ ЛИ-F.PATyPt
Напечатано по распоряжению Академии Наук СССР Непременный секретарь академик В. Волгин Ответственный редактор академик А. С. Орлов Технический редактор Д. Бабкин Ученый корректор А. Суслов Переплет и супер-обложка худ. М. Ушакова- Поскочина 1IWI 2011143591
Ф. М. Достоевский. 1880 г.
ПРЕДИСЛОВИЕ Бумаги Достоевского, печатающиеся во втором томе серии „Литературный Архив" Института Русской Литературы (Пуш- кинского дома) Академии Наук СССР, слагаются из мате- риалов к художественным произведениям Достоевского и из его переписки. В первом отделе главное место занимают тексты черновых записей к „Братьям Карамазовым". Это не первоначальные планы йроизведения, только что задуманного; не первые наброски туманных еще идей, „беспорядочно громоздящихся друг на друга", или зачаточные характеристики персонажей, роль кото- рых в развитии сюжета, еще колеблющегося, едва-едва наме- чается. Здесь все герои расставлены по своим местам; сюжет- ная концепция романа определилась четко, как и основной узел идей, в нем проводимых. Короче говоря: это та стадия работы художника, самая главная, когда период „замысла" закончен, роман уже „пишется", — мы у грани связной редакции, либо присутствуем при первом ее составлении. Поэтому уже здесь, в этих черновых записях, так четки границы между будущими отдельными книгами. Или еще вернее: перед нами, в подавляю- щем большинстве их, записи к каждой отдельной книге, сделан- ные непосредственно перед тем, как писать ее. Черновики, таким образом, объемлют всю работу художника в течение всех трех лет, в которые роман созидался. В этом смысле печатаемые нами материалы к „Карамазо- вым", в основном, резко отличаются от первых двух „Записных книжек" к „Идиоту", опубликованных в 1931 г. акад. П. Н. Саку- линым, и в той же мере разнятся их значение и ценность. Не „праистория " окажется в центре внимания и интересов читателя и исследователя наших текстов, не психология творчества, не „интимное общение с художником", а творческий его метод, 1 Достоевский 1
его принципы, основные принципы собирания частей, созидания целого из разрозненных элементов, органически сцепляемых нитями, главным образом, идеологического порядка. Три различных слоя имеем мы в дошедших до нас записях. Они соответствуют, очевидно, трем различным моментам в ходе работы художника над каждой из двенадцати книг романа, отделены друг от друга большим или меньшим промежутком времени. Идут вначале сплошным потоком, на значительном количестве страниц, отрывистые записи в виде одной или не- скольких фраз, слабо связанных между собою, а порою вовсе не связанных; характеризуют героя они со стороны ли языка, свойственного его среде, профессии, или того или другого сюжетного положения. Точные, сжатые, резко формулированные, эти фразы сплошь и рядом остаются неизмененными, доносятся в творческом потоке до окончательного печатного текста. Это своего рода художественные знаки, закрепленные за тем или другим персонажем; каждый раз, когда герою приходится высту- пать в новой сюжетной ситуации, они появляются, как некие лейт-мотивы. Здесь художник нередко идет еще „широким фронтом". Эти меткие слова и характерные моменты, записи- знаки перекрещиваются, сплетаясь в очень сложную сеть, охватывают содержание целой книги, а то ведут нас и за пре- делы книги. Трудно сказать, когда кончается этот первый период подго- товительной для связной редакции работы. Как ни обширен наш материал (свыше пятнадцати печатных листов), это все же только часть черновиков к „Карамазовым" и, по всей вероят- ности, часть вовсе не большая: сами тексты заставляют так думать. Не подлежит, однако, сомнению что, следующая, вторая стадия работы наступает тогда,когда опорные знаки, сюжетные, и „персонажные", в основном уже определились. Начинается процесс „градирования". Из всех коротких записей одна или несколько выделяется для более детальной разработки. Все более и более развертываясь, выделенная запись осложняется, „впитывает" в себя смежные записи. Это начало движения частей, стремящихся к единству, пока еще намеки на будущий уже сложный текст связной редакции. И здесь особенно заме- чательно, что чаще всего этой первоначальной „детализации" подвергаются элементы, носящие в себе смысловую, идеологи- ческую тяжесть произведения. Точно они и являются главными 2
скрепами не только здания в целом, но и внутри каждой отдель- ной книги. Художник сосредоточивает на них свое внимание, они постоянно в его памяти; оттого и в первой стадии он так часто к ним возвращался. Среди наших текстов эта вторая стадия работы собирания частей вокруг одного центрального пункта, преимущественно идеологического, занимает глазное место, и в этом их особен- ная ценность. Так, главы, посвященные Ивану, из книги „Pro и contra": „Бунт" и легенда о „Великом инквизиторе", разра- батываются в деталях на десятках страниц, как и главы из книги „Русский инок": „Поучения старца Зосимы". По свиде- тельству самого автора, это и есть кульминационные точки романа: Иван и Зосима — идеологические антиподы, художе- ственное воплощение двух борющихся между собою диаме- трально противоположных систем мировоззрения. И как харак- терны здесь сами записи! Спокойно течет работа над ними для книги „Русский инок". Они почти без помарок; точно с самого начала являются уже законченными, готовыми для окон- чательной редакции — эти куски, в виде афоризмов, из „Днев- ника писателя", штампованное прописи, много раз повторяв- шиеся, лишенные почти всякого творческого волнения. Записи же для книги об Иване, „Pro и contra", наоборот, полны напряже- ния; в своих крайне извилистых колебаниях они указывают на огромный творческий подъем, как это всегда у Достоевского, когда он ощущает себя в этот момент носителем „нового слова". В этом отношении также чрезвычайно характерны обильные записи к главам о двух надрывах: „В избе" и „На чистом воз- духе", там, где дается основной социальный фон произведения, рисуется положение тех миллионных масс разоряющегося город- ского мещанства, которые, по выражению В. И. Ленина, осо- бенно страдают от „неисчислимых бедствий, свойственных эпо- хам ломки". Предшествуя главам о „Бунте" и „Великом инкви- зиторе", они заранее, и уже в черновиках, предопределяют громадную высоту их звучания, оправдывая разрушительный гнев атеиста Ивана, своим отрицанием всяких установленных „ абсолютов " прокладывающего дорогу для революции. И в свете наших записей совершенно новый смысл приобретает и книга под названием „Грушенька" (в печатном тексте книга седьмая: „Алеша"). Гораздо ярче противопоставлены друг другу Раки- тин и Алеша, в той же плоскости идеологической. Презрение 1* 3
к народу — это главная вина Ракитина. А мистическая глава о „Кане Галилейской" до того затушована, что в возрождении Алеши как будто бы не ей предоставлена главная роль. Его воз- врат к жизни совершается благодаря Грушеньке, еще „земной". Именно эта вторая стадия авторской работы, подчеркнутое здесь своеобразие записей, относящихся к „кульминационным точкам романа", и послужило исходным моментом для сле- дующей дальше вступительной статьи нашей: „К истории со- здания “Братьев Карамазовых»", в которой мы пытаемся дать творчеству Достоевского последнего периода (1876—1880 пр- освещение, несколько необычное, расходящееся довольно резко с господствовавшими до сих пор взглядами. Сознаемся заранее: у нас еще нет всех данных, чтобы точку зрения нашу сделать абсолютно бесспорной, некоторые части нашей концепсии мо- гут стать и, по всей вероятности, станут предметом дискуссии. Но факты, нами собранные, все же достаточны, чтобы, в свете нашей советской науки, оценить уже по иному этого гениаль- ного,—по выражению Максима Горького,—„равного Шекспиру" писателя. Тексты во всяком случае, кажется, за нас,—особенно эти сложные детализированные записи второй стадии, которые, как уже было указано, занимают среди черновиков центральное место. Они, записи второй стадии, тоже сплошь и рядом почти без изменения попадают в окончательный текст, и уже от них автор переходит к составлению первой связной редакции. Среди наших черновиков таких связных отрывков сравни- тельно немного. Они соответствуют некоторым главам из книг: „Pro и contra", „Предварительное следствие", „Алеша" и книги „Суд". Только один отрывок из главы „Великий инквизитор" имеется в почерке Анны Григорьевны с послед- ними авторскими поправками. Должно же было быть их очень много, так как обычно свои произведения, по крайней мере в предпоследней редакции, Достоевский сам не писал, а дик- товал жене, она стенографировала и переписывала, а он вно- сил затем свои последние исправления преимущественно уже стилистического характера. Работа именно этой третьей стадии, уже над связным текстом, почти совершенно исчезла для нас; меньше всего оказалось материала для того, чтобы восстановить те принципы и способы, при помощи которых художником достигалось изумительное мастерство его в высшей 4
-степени своеобразного стиля, столь противоположного стилю „усадебной" литературы. Чтобы хоть отчасти заполнить этот пробел, мы публикуем здесь в одной из окончательных редак- ций главы из „Бесов", приготовленные к печати Б. В. Тома- шевским, и на этом заканчивается первый отдел настоящего Сборника. Во втором отделе, в отделе переписки, исключительную цен- ность представляют собою письма к Достоевскому А. Н. Пле- щеева. И не только потому, что они освещают наиболее темный период в жизни и творчестве Достоевского: последние годы его ссылки и первое время по возвращении в Россию, когда он всеми мерами и средствами стремится занять свое место среди первых писателей той эпохи. Плещеев сообщает в своих письмах массу фактов из области литературы и обще- ственной жизни. Тургенев, Островский, Писемский, Григорович, Добролюбов, Чернышевский, Спешнее, особенно Некрасов и Салтыков, — по поводу их всех обменивался он мыслями •с Достоевским, взгляды которого можно иногда восстановить довольно точно по Плещеевским репликам. К тому же периоду, конца 50-х и первой половины 60-х годов, относятся и письма к Достоевскому брата его, Михаила Михай- ловича. В несколько иной плоскости, литературно-бытовой, освещаются в них те же темы: Некрасов, как редактор „Совре- менника", в котором Достоевский особенно хотел тогда печа- таться; падающие „Отечественные Записки" и Краевский, покупающий для них „Село Степанчиково"; поэт Минаев, кри- тик Милюков, Полонский; история журналов бр. Достоевских: Времени" и „Эпохи", и опять Тургенев и Островский, как самые желательные сотрудники; Страхов и Аполлон Григорьев, Боборыкин ... и целый ряд других литературных имен, более или менее крупных; — о каждом из них сообщаются новые факты, касающиеся их роли и значения в тогдашней литературе. И уж само собою разумеется, для личной биографии писателя в этих письмах брата особенно много ценного; оба путешествия за границу (в 1862 и 1863 гг.), страстная игра в рулетку, исто- рия с Сусловой, болезнь и смерть первой жены и в связи с этим его душевное состояние, — на все это Михаил Михайлович откликается очень подробно и тем самым дает ясное предста- вление о той домашней интимной обстановке, в которой проте- кала жизнь Достоевского в эту пору,. 5
Все эти материалы, как черновики к художественным произ- ведениям, так и переписка, извлеченные в большей части своей из рукописного отделения Пушкинского дома Академии Наук СССР, восполнены еще материалами Московской Государ- ственной Публичной библиотеки имени Ленина. За содействие, оказанное нам при работе над ними, наша благодарности директору Библиотеки В. И. Невскому, хранителю рукописного ее отделения Г. П. Георгиевскому, а также и Е. Н. Коншиной, помощь которой была особенно существенна. ь
БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ РЕДАКЦИЯ, ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ И КОММЕНТАРИИ А. С. ДОЛИНИНА
К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ „БРАТЬЕВ КАРАМАЗОВЫХ* Гл. I ИСТОКИ 16 марта 1878 г. Достоевский писал В. В. Михайлову: „Я за- мыслил и скоро начну большой ромач, в котором, между дру- гими, будут много участвовать дети и именно малолетние, с 7 до 15 лет примерно. Детей будет выведено много... Но наблюдения такого человека, как вы, для меня будут драго- ценны...; напишите мне об детях то, что сами знаете... (слу- чаи, привычки, ответы, слова и словечки, черты, семействен- ность, вера, злодейства и невинность; природа и учитель, латинский язык и проч, и проч. — одним словом, что сами знаете)"? Повидимому, мы имеем здесь дело с моментом первоначаль- ного накопления материалов, еще задолго до их оформления: роман только что задуман, но еще не начат; составлен, быть может, лишь план, очень широкий, почти схема, внутри которой еще мыслимы самые неожиданные перегруппировки составных ее элементов. Недавно опубликованные восемь планов к „Иди- оту", на составление которых было потрачено больше трех месяцев,1 2 наброски к поэме „Житие великого грешника“я и к „Бесам"* могут дать представление об этом моменте. Правда, „случаи, привычки, вера, злодейства и невинность" де- тей — весь этот материал, если судить по окончательному тексту, нужен был художнику отнюдь не для первых книг романа: дети появляются впервые лишь в четвертой книге, в главе „Связался с мальчиками", и особенно большую роль играют в книге де- сятой, им целиком посвященной, под заглавием „Мальчики". Но ведь тема письма определяется не только автором, но и кор- респондентом; от педагога Михайлова Достоевский мог ожидать наблюдений, касающихся только детей. Зная, что наблюдения 1 Собр. соч. Достоевского, т. I, 1833, стр. 329—331. 2 См. „Иа Архива Достоевского. Идиот”. М., 1931, стр. 209—252. 8 Документы по истории литературы и общественности. Достоевский, Москва, 1^22. « * „Свиток0, сб. № 1, изд. „Никитинские субботники”. 9
эти понадобятся, если не сейчас, так позже, их он и просит у него. Во всяком случае слова: „замыслил и скоро начну . . . ро- ман"— ясно свидетельствуют о стадии еще подготовительной, о моменте „праисторическом". Был бы этот момент у Достоевского, как и у других писа- телей, сравнительно коротким или непосредственно предше- ствующим связной, уже стилистически организованной редак- ции, не отличались бы его записи такой сложностью, такой хронологической запутанностью, когда на одной и той же странице мы находим сюжетные мотивы, отдельные детали, характерные словечки и выражения, совершенно не соответ- ствующие ходу развития действия в окончательном романе,— вопрос этот о начальном, исходном пункте романа решался бы гораздо легче. Трудность именно заключается в этой чрезвы- чайной пестроте и разнохарактерности записей, так что иссле- дователь подчас совершенно лишен обычных способов ориенти- ровки. Разными чернилами и почерками писанные в самых разно- образных направлениях, вдоль и поперек страницы, снизу вверх, на полях, нередко на каком-нибудь клочке бумаги, на конверте от какого-то полученного письма, на свободном месте письма, почему либо не отправленного, вдоль и поперек обрывков каких-то текстов, порой совершенно других произведений,— разбросаны они, эти короткие записи, сюжетно, временной по- следовательностью вовсе не связанные. „ Memento (о романе) “ — так озаглавлена одна страница запи- сей к „Братьям Карамазовым", относящаяся приблизительно к тому же времени, что и письмо Михайлову, и в основном касающаяся той же темы: о детях. — „Узнать, можно ли пролежать между рельсами под вагоном, когда он пройдет во весь карьер..." — „Справиться, жена осужденного в каторгу тотчас ли может выйти замуж за другого"... — „Имеет ли право Идиот держать такую ораву приемных детей, иметь школу и проч.". — „Справиться о детской работе на фабрике, о гимназиях, быть в гимназии". — „Справиться о том: может ли юноша, дворянин и по- мещик, на много лет заключиться в монастырь (хоть у дяди) послушником? (по поводу провонявшего Филарета)". — „В детском приюте". — „У Михаила Николаевича (Воспит. Дом). —„О Песта- лоцци, о Фребеле, статью Льва Толстого о школьном современ- ном обучении в Отеч. зап. (75 или 74)". — „Участвовать в Фребелевской прогулке см. Новое время, среда, 12 апреля, № 762". По номеру „Нового времени" мы и датируем эту стра- ницу записей, относя ее к апрелю 1878 г. Но в чем может нам здесь помочь содержание этой записи? Мы имеем, с одной 10
стороны, как будто бы ясное доказательство, что у художника к этому времени был уже разработан чуть ли не весь сюжетный план романа,вплоть до таких деталей, как: „пролежать между рельсами “ — поступок Коли Красоткина в книге о „Мальчиках", напечатанной ровно через два года после этой записи (в апрель- ском номере „Русского вестника" за 1880 г.). Или: „справиться, жена осужденного в каторгу" . . . —, очевидно, осужденного Мити — это уже финал романа. И дальше: „Справиться о дет- ской работе на фабриках"; — о положении фабричных детей, об изнуряющем их труде и жестоком обращении с ними говорится, правда, лишь вскользь, в книге шестой „Русский инок", появив- шейся в августе 1879 г. С другой стороны, дети приютов, воспитательных домов, наблюдения над которыми Достоевским фиксировались особенно тщательно с первых же выпусков „Дневника писателя"1,, в окончательном тексте совершенно отсутствуют, хотя тут же и указана сюжетная ситуация для их появления — в записи: „имеет ли право Идиот держать такую ораву приемных детей". „Идиоту", Алеше Карамазову, была, повидимому, предназначена в будущем роль воспитателя иди заведующего детским домом, что и соответствует вполне облику этого „раннего человеко- любца", посланного старцем Зосимой в грешный мир на труд- ную работу, на перевоспитание человека. Анна Григорьевна рассказывает в своих „Воспоминаниях", что Достоевский счи- тал „БратьевКарамазовых" далеко не законченными,продолжал работать над ними, составлял уже планы к новой серии книг под тем же заглавием. Алеша должен был играть в них главную роль, пройти все стадии жизни, очутиться и в лагере революцио- неров-террористов. „Орава приемных детей" под его ведением — не эпизод ли это оттуда, из этих ненаписанных книг? Тогда пришлось бы допустить, что художником, уже в это время, ясно различались дали за пределами осуществленного романа. Но что особенно характерно — это запись-справка: может ли Алеша „заключиться в монастырь (хоть у дяди) послушником". И тут же: „По поводу провонявшего Филарета". Алеша-послуш- ник в скиту у старца Зосимы, — это самая начальная ситуация в романе. Не определился еще, таким образом, в эту сравнительно позднюю пору, к середине апреля 1878 г., основной сюжетный узел романа? И в то же время „провонявший Филарет", то, что легло в основу первой главы книги седьмой: „Тлетворный дух", напечатанной в сентябрьском номере „Русского вестника" за 1879 г. Так исключается пока всякая возможность установить какие бы то ни было грани между различными стадиями работы художника над романом, несмотря на всю категоричность за- явления его в письме к Михайлову, что в марте 1878 г. роман 1 Собр. соч., Госиздат, XI: „Дневник писателя" 1876 г., январь,, февраль и другие выпуски. 11
только задуман, но еще не начат, несмотря также и на эти первые из дошедших до нас записей к „Братьям Карамазовым". Между тем, как будет показано ниже, э?о один из кардиналь- нейших вопросов при изучении творческой истории „Братьев Карамазовых ", ключ к правильному пониманию не только художественных приемов этого последнего, завершающего, наи- более законченного произведения Достоевского, но и основной его идеологической позиции, что особенно важно, поскольку идеологический момент всегда является у него главной органи- зующей силой. Но вот перед нами другие факты, гораздо шире раздвигаю- щие хронологические рамки для исходного пункта романа: они относят его к 1877 г., быть может, даже к первой его поло- вине. И есть некоторые основания, как увидим ниже, отодвинуть этот момент назад еще дальше, к 1876 г. Здесь необходимо прежде всего точно установить, что разумеет Достоевский под словами: „начну писать роман", после того как уже „замы- слил". Замысел он всегда прояснял с пером в руках, и на это „прояснение", — на рождавшиеся без конца планы, которые сей- час же заносилось на бумагу, на наброски характеров, отдель- ных деталей словечек и выражений, на бессчисленные комби- нации сюжетных положений,— тратилось, как уже было указано, огромное количество сил и времени, иногда полгода, год и даже больше. Составление хорошего плана — утверждал Достоевский неоднократно в своих письмах — эго главное, это половина работы.1 И лишь будучи доволен планом, он садился писать роман начинал его. Факты, на которые мы сейчас будем ссылаться, свидетельствуют о том, что в первую четверть 1878 г. завершается этот, — назовем его условно, — „плановый" пе- риод, начавшийся гораздо раньше, и предвидится скорая воз- можяосто засесть за писание, приступить к первой, уже органи- зуя ее, в виде сплошного текста, редакции. В начале ноября 1878 г. готова в окончательном виде, так что могла быть передан’ в „Русский вестник", большая часть романа, по всей вероятности, первые две книги, занимающие около семи печатных листов. Об этом мы знаем из письма к жене от 8 ноября,1 2 в котором Достоевский сообщает о своем первом свидании с Катковым. „Говорили об романе. Он оставил рукопись и на мое сожа\ение, что многое (поправки) неразбор- чиво отвечал, что он твой почерк умеет превосходно разбирать и что это самый лучший почерк. Затем сказал, что он все это прочтет. «Ведь вы наверно у нас дней пяток, али недельку пробудется» ". Через день Достоевский снова пишет о том же: Был у соредактора Каткова, „Любимова, и говорили о романе. 1 См., напр., т. III „Писем** под моей редакцией, изд. Academia, письма к жене из Эмса за лето 1874 г. 2 Письма к жене, Москва, 1926, стр. 235—236. 12
Катков непременно хотел са’м читать и как Любимов (еще 7-го* числа вечером) ни упрашивал его дать ему прочесть, но Катков не согласился и оставил у себя, ему же сообщил и план романа и все,что я слегка во время свидания передал ему о романе (значит интересуется очень). Любимов обещал мне, по просьбе моей,, ускорить чтение". И, наконец, в письме к ней же от 10 ноября: „Катков рукописи не прочитал, „но перелистал всю“ и передал ее Любимову. Любимов же прочел первую треть и нашел все очень оригинальным"? Семь вполне законченных для печати печатных листов текста. Если принять во внимание замедленность темпа работы последних лет (полтора-два печатных листа в месяц) — на это должно было уйти minimum около трех-четырех месяцев. В письме к Юрьеву от 11 июля1 2 Достоевский так и пишет: „Насчет моего романа, вот вам вся полная истина . . . Роман я начал и пишу, но он далеко не докончен, он только что начат. И всегда у меня так было: Я начинаю длинный роман (форма моих романов 40—45 листов) с середины лета и довожу его почти до половины к новому году". К новому году было доведено едва до трети, но начало указано более или менее точно. Начато писание, по всей вероятности, в апреле, но работа шла почему-то вяло; недаром на этот месяц приходится боль- шинство не деловых, но требовавших большого напряжения^ ответственных писем к целому ряду лиц, в том числе и пгсьмо к „Московским студентам", которое отняло у него особенно много времени. Такие письма Достоевский всегда писал только во время длительных перерывов, когда кончал какую-нибудь часть книги и брал себе отдых на 10—15 дней, или когда про- изведение еще не было продано и не тревожила жесткость установлен! ых сроков. Что же касается мая, то в мае умер его сын Алеша, он очегь тосковал и не мог работать; затем много времени ушло на приготовление к переезду в Старую Руссу, на поездку в Москву и в Оптину пустынь. В Оптиной пустыни, исконной обители старчества, и собран был последний материал, который был необходим для первых же глав романа, поскольку в них действие сосредоточено вокруг старца Зосимы, в скиту, куда съезжаются почти все главные персонажи. Мы относим действительное начало романа, период замысла и планов к 1877 г. За 77-й год, во всяком случае, свидетель- ствует точно сам автор; свидетельствует дважды: в письме к Любимову от 8 ноября 1880 г.3 и в письме к Аксакову от 28 августа того же года.4 Близится конец романа, дописываются последние главы, и раздумьем, сосредоточенной грустью „ко- сых, вечерних, закатных лучей" обвеяны прощальные строки 1 Там же, стр. 237—238. 2 Сб. „В память С. А. Юрьева", М., 1891. 3 „Былое", 19/0, кн. XV, стр. 131. 4 Собр. соч., 1883, т. 1, отдел писем, стр. 344—345. IX
автора. „Кончаю Карамазовых,. . .’подвожу итог произведению, которым я . . . дорожу, ибо много в нем легло меня и моего . . . Подводится итог тому, что 3 года обдумывалось, составлялось, записывалось“ . . . —Это из письма к Аксакову. А Любимову он пишет 8 ноября, отсылая в „Русский вестник“ последние страницы, эпилог из трех небольших главок: „Ну, вот и кончен роман! Работал его три года, печатал два — знаменательная для меня минута". Три года работы, сосредоточенной целиком и исключительно на романе. Письмо к Аксакову ведет нас к сентябрю 1877 г. Тогда становится понятным твердое решение уже в этом месяце „прекратить «Дневник писателя» на год или на два". Читателю об этом сообщается в октябрьском номере; причина — обычная в таких случаях, официальная: „недостаток здоровья". Но в номере прощальном, последнем, декабрьском, Достоевский го- ворит уже откровенно: „ «Дневник» прерывается для того, чтобы заняться одной художнической работой, сложившейся в эти Sдва года издания неприметно и невольно".1 „Неприметно и невольно^— в этих словах заключается особенно ценное указание на творческий процесс художника, на праисторию создания „Карамазовых". Бродили в сфере сознания эмбрионы образов, отдельные, разрозненные черты, неорганизованные в единое целое разные ситуации, восходящие к фактам окружающей действительности. Это еще не элементы сюжета, но они могут стать такими. Они возникали, до сих пор всегда подчиненные высказывае ым идеям. Идеям*, мыслями иного, не художественного порядка, вызванные на поверхность, они сейчас же обратно тонули в сферу идей. Но художническая работа все же продолжалась, крепла, „ неприметно и не- вольно", в эти два года издания „Дневника писателя" и — именно в связи с „Дневником". Утверждалась все больше и больше и властительно сказывалась потребность перевода на язык художественный основных идеологических концепций, развертывавшихся в течение двух лет: в горячих ли спорах с противником или в успокоенных беседах с читателем-едино- мышленником — по вопросам наиболее важным и наиболее жгу- чим „в наше любопытное и столь характерное время". Факты повседневные: дело Кронеберга, истязавшего свою семилетнюю девочку и оправданного судом, потому что он „хотя и плохой педагог, плохой воспитатель, но все же отец"; самоубийство акушерки Писаревой, глубоко заскучавшей, не нашедшей для себя смысла жизни; самоубийство дочери Герцена; смерть Жорж- Занд; смерть Некрасова; дело Корниловой, выбросившей из окна 5-го этажа свою пятилетнюю падчерицу; самоубийство Гартунга; выход в свет „Анны Карениной" Толстого, „Нови" Тургенева, „Последних песен" Некрасова и т. д. и т. д.; — во 1 Собр. соч., Госиздат, т. XII, стр. 363. 14
всех этих, как бы случайных, фактах вскрывается их сокровен- ный идеологический смысл; светом единого миросозерцания, хоть и незаконченного, все время становящегося, но в контурах своих все же цельного, освещаются эти факты и события. От факта к идее; идея не отвлеченная, не головная, а в факте реализованная, идея, одетая 6 плоть и кровь, — это тот же, в сущИЬстиТ^уДОЖесТ'вённый метод,' большим писателем всегда осознаваемый как единство формы и сэдержания. „Проследите иной, даже вовсе и не такой яркий на первый взгляд факт действительной жизни, — и если только вы в силах и имеете глаз, (fo найдете в нем глубину, какой нет у Шекспира. Но ведь в том ^о и’ весь вопрос: на чей глаз и кто в силах? Ведь не только, чтоб создавать и писать художественные произ- ведения, но и чтоб только приметить факт нужно тоже в своем роде художника".1 — Эго сказано Дэстоевским в одном месте „Дневника", мимоходом, как бы вскользь, точно нехотя раскрыл он снрю давнишнюю мысль о взаимоотношении искусства и дей- ствительности. Художник — тот, кто „в силах и имеет глаз*, умеет видеть и находить в факте действительной жизни такую глубину, какой нет даже и у Шекспира. Иными словами: Шекс- пир, Толстой, Гете, Достоевский, Бальзак, Гюго — они-то и есть эти люди, ицеющие глаз и силу наблюдения. Так становится постижимой и оправданной эта легкость перехода, в „Дневнике писателя", к художественным очеркам, в которых та же идея, проникающая данный единичный факт действительной жизни, получает уже более широкий охват: факт превращается в сиИ/ь эол, ..Мальчик у Христа на елке", „Мужик Марей", герская тройка, „Кроткая", „Столетняя", „Бобок", „Сон смешного человека" — это все те же основны^ твдеолргические линиич-его размышлений о детях, русском народе и его исто- рическом значении, о смысле жизни, о будущем человечестве, о самом основном вопросе, одинаково волнующем Европу и Россию — о вопросе социальном. Слиты в „Дневнике писателя" оба метода работы челове- ческой мысли: научный, и художественный; грани между ними настолько стерты, что переход от одного к другому совершенно не заметен. Это идет накопление цельного синтезированного опыта, стремящегося к своей привычной форме — к форме „идео- логического романа ". Праистория „ Братьев Карамазовых" — утверждаем мы — начинается гораздо раньше. Не только вс второй половине 1877 г., когда художнику уже предстали, вс всей своей сложности и неразрывной целостности, образы, люди и идеи, столь напряженно и столь остро борющиеся между собою в „Братьях Карамазовых", но и прежде, еще в средине 1876 г. и даже в начале этого года, мы находим в „Дневнике", или в связи с „Дневником", куски, почти целиком 1 Собр. соч., т. XI, стр. 423. 1!
туда, в роман, перенесенные, или во всяком случае — эмбрионы целого ряда сюжетных положений того или другого действую- щего лица. „Я и прежде всегда смотрел на детей, но теперь при- сматриваюсь особенно. Я давно уже поставил себе идеалом написать роман о русских теперешних детях, ну и конечно о теперешних их отцах, в теперешнем взаимном их соотно- шении. Поэма готова и создалась прежде всего, как и всегда должно быть, у романиста ".1 Это заявлено в первом же выпуске „ Дневника " за 1ь76 г., и тут же вслед идут наблюдения над детьми, собравшимися на елку, в таком обобщении: „Более даровитые и обособленные из них всегда сдержанны, или, если уж веселые, то с непременной повадкой вести за собою других и командовать".1 2 3 „Де;и обособленные и командующие", им-то и отдана в „Братьях Карамазовых" целая книга, десятая,, под заглавием „Мальчики". Веселый и командующий — Коля Красоткин; обособленные и сдержанные — Смуров и Плюшечка; и все другие, их человек двадцать — „очень милы и развязны"; в эпилоге они снова собираются гурьбой „на похоронах Плю- шечки", и Алеша держит перед ними „речь у камн1". И дальше в „Дневнике" снова дети, уже лип шные елки,, дети фабричных, с молодых лет сбываемые на фабри су пьяными отцами. „Уж и до фабрики они становятся соверше ными пре- ступниками", а „фабрика довершает воспитание, ] знуряя их непосильным трудом".8 Об этих детях старец Зосима говорит % своем поучении с особенной грустью и жалостью и с осо- бенной настойчивостью призывает к спасению их. В черновиках,, здесь печатающихся, мотив о фабричных детях звучит исклю- чительно сильно. Или рассуждения „о нерадивом духовенстве, вечно воющем о прибавке жалования", целиком вошедшие в то же поучение старца Зосимы. Ребенок, забившийся в угол,, ударяющий себя кулаченками в грудь, надрывно плачущий, ломая ручки и не понимая, за что его мучают.... Муки, причи- ненные детям турками во время Сербского восстания.... Подроб- ности из жизни девочки Кронеберга, как ее запирали на ночь в уборную, истязали ее за то, что украла чернослив, и т. д.4— Это все попадает, местами почти дословно, в книгу об Иване: „Pro и contra". Речь защитника Мити, Фетюковича, воспро- изводит в.целом ряде мест и приемы защитительной речи со- звучного ему Спасовича по тому же делу Кронеберга. Таких фактов „ самозаимствования", художественного оформления в „Карамазовых" целого ряда положений, мыслей и идей иа „Дневника", можно привести несколько десятков. 1 Собр. соч., т. XI, стр. 147. 2 Там же, стр. 14?. 3 Там же, стр. 154. 4 Собр. соч., т. XI, стр. 205—214. 16
Но особенно показательно — это „Легенда о Великом инкви- зиторе которую сам Достоевский называет кульминационным пунктом романа1 и которая в самом деле является его главным, стержневым, опорным символом, стягивающим к себе все нити как идеологические, так и сюжетные. Центральная тема „Ле- генды ", ее основные мотивы явственно звучат уже в первом выпуске „Дневника" за 1876 г. В главке о спиритизме выражен полностью этот символ будущего социального устройства, осно- ванного на великих научных достижениях: „камни, обращенные в хлебы" ценой человеческой свободы, как и условия, при которых возможно это будущее царство—„только тогда оно будет долговечным, если заранее обеспечить его от человече- ского бунта".1 2 Мысль эта уже здесь дана как главное дьяво- лово искушение Христа в пустыне. В майском выпуске „Днев- ника", в связи с самоубийством акушерки Писаревой, на кон- кретном факте, на психологическом анализе тоскующей души современной женщины, символ этот будущего хрустального царства вновь повторяется, правда, сжатый до пределов алле- гории: вспоминаются лишь вскользь „камни, обращенные в хле- бы". Но когда один из читателей задает Достоевскому недоуме- вающий вопрос: что значит это евангельское изречение, в „Дневнике" встречающееся уже несколько раз, то писатель дает ему такой пространный ответ, что воистину ответ этот является как бы первой, уже развернутой редакцией одной из частей „Легенды". „ В искушении дьявола слились три колоссальные мировые идеи и вот прошло 18 веков, а труднее (выше), т. е. мудренее этих идей нет и их все еще не могут решить, а Камни в хлебы»—значит теперешний социальный вопрос, средз. Это не пророчество, это всегда было. Чем идти то к разорен- ным нищим, похожим от голодухи и притеснений скорее на зверей, чем на людей — идти и начать проповедывать голодным воздержание от грехов, смирение, целомудрие — не лучше ли накормить их сначала. Это будет гуманнее. И до тебя при- ходили проповедывать, но ведь ты сын божий, тебй ожидал весь мир с нетерпением, поступи же как высший над всеми умом и справедливостью, дай им всем пищу, обеспечь их, дай им такое устройство социальное, чтоб хлеб и порядок у них был всегда — и тогда уже спрашивай с них греха. Тогда если согрешат, то будут неблагодарными, а теперь — с голоду гре- шат. Грешно с них спрашивать". „Ты сын божий — стало быть ты все можешь. Вот камни, видишь как много. Тебе стоит только повелеть — и камни обра- тятся в хлебы". 1 „Былое", 1920, кн. XV, письмо к Любимову от 10 мая 18 2 Собр. соч., т. XI, стр. 173—178. 2 Доотоехж.» , /• / 17
„Повели же и впредь, чтобы земля рождала без труда, научи людей такой науке или научи их такому порядку, чтобы жизнь их была впредь обеспечена. Неужто не веришь, что главнейшие пороки и беды человека произошли от голоду, холоду, нищеты и из невозможной борьбы за существование. Вот 1-я идея, которую задал злой дух Христу.1 Согласитесь, что с ней трудно справиться". Раскрыт в этом письме полностью смысл только первой идеи из трех колоссальных мировых идей, заключающихся в искуше- нии Дьявола: только идеи о хлебе, с которой неразрывно свя- заны и другие две идеи: о чуде и о власти. Стал бы Достоев- ский говорить здесь о последних двух, он дал бы им ту же чет- кую, острую формулировку, как и первой. И что особенно характерно — это распределение ролей между дьяволом, „умным духом", и Христом: вся сила логики и убеждения отдана умному духу („безбожному социализму"), а не Христу; в плоскости реальной убедителен „дьявол". Гл. II МЕТОДОЛОГИЧЕСКАЯ История создания если не всех произведений Достоевского, то, по крайней мере, наиболее крупных, по которым сохранились планы и черновики к ним, происходит обыкновенно так: уже ясна совершенно идея, как главный организующий фактор произведения, лица же и события еще только мелькают перед взором художника, и совсем еще в тумане их взаимоотношения, то, что обыкновенно называют сюжетом. Художник знает прежде l всего, что он хочет сказать, “нискольку в каждом отдельном 'событии или в факте окружающей действительности уже давно найден его смысл, его формирующая идея. И вот начинает складываться поэма. Единство идеи и факта, умозрения и опыта, а в области художественной — единство формы и содержания, — так утвер- ждал для себя Достоевский свой творческий метод, свой „худо- жественный реализм". Он говорил, что факты нужно уметь видеть, в них глубина, какой нет у Шекспира, и разумел этим, что важны и ценны факты не сами по себе, а по таяще- муся в них смыслу, — идеей, которую художник или мыслитель вскрывает перед обществом. Здесь был он по своему последо- вателен до конца; при всей огромности размаха его колебаний, в области философской он всегда оставался идеалистом. Единство — потому, что вне реализации, невоплощенной, он идеи и не мыслил. Но примат все же признавал за ней; созидающая, движущая сила по отношению К действительности. Письма", т. III, стр. 211-213. 18
„Складывается поэма", Достоевский в роли романиста — дается комплекс явлений, как реализованная идея; тогда восста- навливается на время единство. Но в период „праисторический", до возникновения будущей поэмы, он — в сфере _идей; как бы отвлекаются „чистые смыслы" и даются в своей, своеобразной форме логических сцеплений. Так начинается для него, прежде других, бытие идеологического фактора, как главного компо- зиционного фактора во всех его больших романах, по крайней мере, второго периода; — бытие в виде органической цепи свя- занных между собоюГпричинно, друг друга проникающих смы- слов - „идей21; идеология, как творческая „праистория", как сфера, из которой возникает у Достоевского его художествен- ная концепция. Исследователь находится в исключительно бла- гоприятных условиях, если у него есть возможность восстано- вить эту „праисториюd — есть данные для изучения идеоло- гического фактора в его „чистом" виде, еще не окутанного сюжетной и психологической сложностью. Для „Братьев Кара- мазовых" эта сфера мысли, идеологических смыслов, их поро- дившая, может быть выяснена, — мы уж это видели, как они связаны с „Дневником писателя", — с особенной полнотой. Приблизительно с средины 1874 г. начинается поворот в миросозерцании Достоевского, впервые сказавшийся в „Под- ростке", который, не случайно конечно, печатался в радикально- народнических „Отечественных записках" Некрасова. Можно это показать на анализе целого ряда кульминационных пунктов романа, хотя бы центрального его символа, раскрытого в „ Испо- веди" Версилова, когда тот развертывает перед сыном картину будущего идеального коммунистического общества, устроивше- гося на земле без бога. Или политический процесс Долгушинцев, который, в сравнении с процессом Нечаева в „Бесах", получает совершенно иное эмоциональное освещение. И это тем более показательно, что некоторые из Долгушинцев в Нечаевском деле тоже были замешаны; точно художник вдруг посмотрел на тот же факт уже несколько иным глазом и увидел иную „глубину".1 А в области литературно-бытовой поворот нашел свое отражение в том, что вновь налаживаются, после много- летнего разрыва, старые дружеские отношения с Некрасовым, когда они, — это было не только в годы юности, — „ говорили ДРУГ Другу даже странные вещи", которые остаются в памяти на всю жизнь. Вместе со своей классовой группировкой, с большей частью городской мелкобуржуазной интеллигенции, всегда неустой- чивой, всегда колеблющейся между противоположными борющи- мися классами и противоположными классовыми идеологиями, Достоевский, к средине 60-х гг., метнулся в сторону реакции, 1 См. об этом подробнее в моей работе „Достоевский, Некрасов и Дол- гушинцы “. 2* 19
перешел на сторону победителей, им отдав свои огромные худо- жественные силы. И получились, на высшем подъеме этой полосы, „Бесы" и первый „Дневник писателя" в „Гражданине" кн. Мещерсксго. Кн. Мещерский, Тертий Филиппов, в особен- ности Победоносцев, дружба с ними — символический результат, как он сам говорил, измены своим прежним убеждениям. Сбли- жение с „’Отечественными записками", вернее: — приближение к ним в некоторых пунктах идеологии, символизирует начало новой полосы, которая, нужно сейчас же это сказать, так и осталась незавершенной. Но она все же очень ощутительно, резко отличается от полосы предыдущей именно тем, что Достоев- ский вновь приемлет многое из недавно отрицавшегося им так гневно, с такой болезненной злобой. Как бы некий синтез яочет обрести между „двумя противоположными правдами". Синтез, в который вошло бы своими основными элементами все передуманное и пережитое в первый период,—до средины 60-х г., когда он, выразитель умонастроения мелкой буржуазии, отчасти идеолог отсталого крестьянства (нужно помнить первую стадию его „почвенничества"), идет „с веком наравне", его журнал „Время" занимает видное место в кругу передовой печати того времени, — и передуманное, перекипевшее в душе во второй, период — период реакции. Разрозненными или, пока, как бы только механически спаянными кажутся составные части его вновь, уже в третий раз, меняющегося мировоззрения. Оттого так легко брать из Достоевского и этого последнего периода, 1876—18о0 rr.h цитаты, представляющие его то мракобесом, реакционером, „ про- поведником поповщины", апеллирующим к богу, к „Всемирному Духу, нас проникающему", то „пророком революций", социаль- ной революции не только в Западной Европе, но и у нас. Когда Ленин, с присущей ему остротой гениального анализа, останавливается на эпохе, „к которой принадлежит Толстой и которая замечательно рельефно отразилась как в его гениаль- ных художественных произведениях, так и в его учении", на эпохе после 1861 и до 1905 г., то он отмечает, как самую мет- кую характеристику этого периода, слова Левина в „Анне Каре- ниной": „У нас теперь все это переворотилось и только укла- дывается, и вопрос о том, как сложатся новые условия обще- ственной жизни, есть единственно важный вопрос в России". „Переворотилось — поясняет Ленин — крепостное право и весь старый порядок, ему соответствующий". А то, что только укла- дывается, „совершенно незнакомое, чуждое, непонятное самой широкой массе населения" — это новый буржуазный строй, который рисовался Толстому „в виде пугала — Англии". И Ленин сравнивает дальше Толстого с народниками: „Подобно ЯМ, он тоже не хочет видеть, закрывает глаза, отвертывается от мысли о том, что „укладывается" в России никакой иной, как буржуазный строй ". Толстой полон противоречий, как и эпоха 20
его, поэтому он и „зеркало русской революциив „совокуп- ности его взглядов, вредных как целое, и выражаются как раз особенности ее, как крестьянской буржуазной революции0 (речь идет о революции 1905 г.). Этот Ленинский анализ, вскры- вающий и характер и причину толстовских противоречий, объяс- няющий его учение, его идеологию условиями той эпохи, когда весь старый строй „переворотился0 и когда масса „воспитан- ная в этом старом строе... „не видит и не может видеть, какие именно общественные силы способны принести избавление от неисчислимых особенно острых бедствий, свойственных эпохам „ломки0, — его можно применить, этот анализ, mratis mutandis, и к идеологическому творчеству Достоевского, по крайней мере последнего, пред „ братье - карамазовского ° и „ братье - кара- мазовского0 периода. Толстой и Достоевский, люди совершенно различных обще- ственных кругов, в классовом отношении диаметрально противо- положные по своему происхождению и положению: знатный и богатый помещик, сделавший из Ясной Поляны свою твер- дыню, с высот которой он мог спокойно, неторопливо озирать окружающий, волнующийся, страдающий и борющийся мир, и бедный разночинец, „бог знает откуда произошел0, вечно нуждающийся, унизительно вымаливающий у мелких кредиторов отсрочки по мелким векселям, занимающий у кого только можно по 50, по 100 руб., вечно волнующийся всеми жизненными и житейскими страстями, каторжник, один из самых левых среди петрашевцев, имевших свою революционную программу и рево- люционную тактику, и с тех пор уязвленный вопросами рево- люции на всю жизнь, потому что сам принадлежал к тем и думал постоянно о тех, которые особенно мучительно переживали эти неисчислимые бедствия, свойственные эпохам ломки; —Толстой и Достоевский, они никогда друг с другом не встречались, даже знакомы не были. А между тем взаимное их влияние было огромно; и именно оттого, что оба, в своем творчестве, кор- нями уходили в ту же русскую действительность, пытались ставить и решать вопросы не по Турине веки, не поверхно- стно либерально, а ощущали всю их глубину, весь трагизм переживаемой эпохи. „Я понял, что он был самый близкий, дорогой, нужный мне человек... 5се, что он делал, было такое, что чем больше он делает, тем мне лучше. Я его так и считал своим другом. — Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, как он мне был дорог и я плакал и теперь плачу0, так писал Толстой о Достоевском, когда узнал о его смерти. Именно Пушкинская речь, где мировоззрение Достоев- ского последнего периода выражено с наибольшей яркостью и полнотой, вызвала со стороны Толстого особую похвалу, и он про- сит Страхова передать ему свою любовь. А Достоевский печатно, 1 Сб. „Толстовский Музей", т. II, 1914 г., стр< 259, 267—268. 21
в „ Дневнике ", называл Толстого своим учителем: „Такие люди, как автор «Анны Карениной», суть учители общества, наши учителя, а мы лишь ученики их.". И это отнюдь не стилистиче- ский оборот, а выражение, свидетельствующее о доподлинном, в основном и главном, единомыслии, хоть и следуют дальше такие гневные слова: Чему же они нас учат?" — в ответ на ироническое отношение Толстого, в последней части „Анны Карениной", к добровольческому движению в помощь восстав- шим славянам. Смысл этих гневных слов: именно от него нельзя было этого ожидать, — от автора такой книги, о которой не- сколькими страницами раньше сказано: „Книга эта прямо при- няла в глазах моих размер факта, который бы мог отвечать за нас Европе, того искомого факта, на который мы могли бы указать Европе, как на бесспорно «новое слово» русского ге- ния, как на «русское решение вопроса » о социальной неспра- ведливости".1 Оба они отражали русскую революцию: искаженно, непра- вильно, как в кривом зеркале; обоих пугала, как призрак, Англия — новый „укладывающийся" капиталистический строй, и оба не хотели видеть, закрывали глаза, отвертывались от мысли о том, что этот новый буржуазный строй уже пришел, фундамент крепкий, и заложен он на костях миллионных масс, которые будут в дальнейшем гибнуть еще больше для того, чтобы здание было построено. Достоевский умер в январе 1881 г.; бесполезно гадать, остался ли бы он на своей позиции отрицания пролетариата для России и не признал бы и не понял бы характера русской ре- волюции, возглавленной рабочим классом, — не понял бы и на- кануне 1905 г. Но Толстой прожил до 1910 г. Видел эту револю- цию, смотрел на нее с той же ясно-полянской твердыни, уже пошатнувшейся, охраняемой от окончательного разрушения наем- ными черкесами,—роли города, роли гегемона-пролетариата он не признавал до конца своей жизни. Открылась ему бездна кре- стьянская, грозившая поглотить его класс; крестьянство жило с ним бок о бок; ее, эту бездну, он и увидел и отразил в своем творчестве, и то достаточно поздно. Феодальным называет Ленин толстовский социализм, соот- ветствующий идеологии классов, на смену которым идет бур- жуазия. И если в 80-х годах, говорит Ленин, „критические элементы учения Толстого еще могли на практике приносить иногда пользу некоторым слоям населения, вопреки реакцион- ным и утопическим чертам «толстовства», то начиная уже с 90-х годов, а тем более после революции 1905 года, не говоря уже о наших днях, — всякая попытка идеализации учения Тол- стого, оправдания или смягчения его «непротивленства», его апелляции к «Духу», его призывов к «нравственному само- 1 Собр. соч. Достоевского, т. XII, стр. 60—65, 207— 208, 233. 22
усовершенствованию», его доктрины «совести» и всеобщей «любви», его проповеди аскетизма и квиэтизма и т. под. прино- сила и „приносит самый непосредственный и самый глубокий вред".1 Еще более глубокий и еще более непосредственный вред принесла бы попытка идеализации „христианского социализма" Достоевского, его учения, которое, в сущности, ничем не отли- чается от учения Толстого, которое может быть охарактеризо- вано буквально теми же чертами: той же проповедью аскетизма и квиэтизма, теми же призывами к нравственному усовершен- ствованию, к всепрощению и смирению, ко всеобщей любви и совести, той же апелляцией к „Духу". Правда, „Дух" Достоев- ского гораздо „старомоднее", если не по существу, то во всяком случае по названию: против церкви, против православия номи- нально он никогда не возражает. Как ни ново то содержание, которое он вкладывает в эти ветхие слова, он неустанно уверяет, других по крайней мере, что это их вечный смысл, именно его понимание и правильное: христианский социализм и православие, истинное, конечно, православие — всегда было и навеки будет одно и то же. Этим, быть может, в значительной степени и объясняется та разница, которая существует в отношении нашем к наследию этих двух величайших писателей прошлого века. До последнего времени церковь была и остается одной из самых реакционных сил, помогающих контр-революции. Толстого церковь отлучила; Достоевского—канонизировала. В 1908 г., когда Лениным писалась статья: „Лев Толстой как зеркало русской революции", толстовство было еще течением довольно заметным и могло отвлечь внимание, и кое-какие силы и в какой-то мере действительно отвлекало от революции, в особенности в годы реакции, наступившей после 1905 г. Тогда „стремление поставить на место попов по казенной долж- ности попов по нравственному убеждению, т. е. культивирование самой утонченной и потому особенно омерзительной поповщины" представляло собой гораздо большую опасность, чем в наше время, когда от толстовства осталась, кажется, одна только тень, как и от той социальной группировки, настроениям и инте- ресам которой оно отвечало. А церковь, как бы бита она ни была, — это все же вековая организация с бесчисленными раз- ветвлениями среди миллионного крестьянства. И в осколках этой организации таятся еще по сю пору немалые дозы нена- висти и вражды к тому, что у нас сейчас созидается. Но, идя по пути, указанному Лениным же, давшим оценку творчеству Толстого с точки зрения тех социально-историче- ских условий, которые создали этого „великого, гениального писателя" со всеми его вопиющими противоречиями, мы должны и в отношении творчества Достоевского применить тот жо^ подход. . 1 Собр. соч. В. И. Ленина, т. XI, ч. II, стр. 174--175. 23
После анализа Ленина, относительно Толстого никто уже те- перь не сомневается, что он был „зеркалом русской революции", русской „крестьянской буржуазной революции". Достоевский же по сию пору стоит в этом отношении под знаком вопроса. Или вернее даже так. Почти что и вопроса-то нет никакого отно- сительно него: реакционер, мракобес, сплошная попов шина — вот наиболее популярная, самая распространенная оценка ему. Да! конечно, поповщина. Но сплошь- лиг Реакционер. И это верно. Но неужели он весь исчерпывается этой кличкой, пре- граждающей все пути хоть к мало-мальски правильному пони- манию и истолкованию его творчества? Перед нами последняя юбилейная литература о Достоевском: 1931 года. Не говорю уже о том, что она до нищеты скудна,— она поражает своей поверхностностью, скажем прямо: своим крайним раболепием перед реакционным символизмом. Люди, в сущности, повторяли мысли того же Мережковского, Роза- нова, Волынского... с заменой только одного слова: вместо наш — ваш. Мережковские и Розановы создали себе Достоев- ского, своего, по своему образу и подобию, использовали его, как орудие классовой борьбы, действительно защищая мрако- бесие, антисемитизм, поповщину. Они вопили, неистовствовали: „май/, наш целиком, наш пророк"! И вот, тридцать лет спустя, те, голоса которых в нашей советской юбилейной литературе звучали громче всех, им отвечают: „Да, вы правы, оценка ваша вёрна— он ваш, весь ваш\“ И ведь говорили так не только какие-нибудь „начинающие". То же самое, в сущности, повторяет в предисловии к „Дневнику писателя" 1 такой старый марксисит, публицист, как В. А. Десницкий. Тут же в своем предисловии он называет Достоевского „великим писателем". Но какой же он тогда великий писатель?! Что ценного, что прогрессивного было в поповщине, в шови- низме, в годы 60-е и 70-е прошлого века? Чем-же велик? Формой? Формой без содержания и вопреки содержанию?!! Ленин говорит про Толстого: „И если перед нами действи- тельно великий художник, то некоторые хотя бы из суще- ственных сторон революции он должен был отразить в своих произведениях". А по Десницкому: хоть и великий художник Достоевский, а никаких сторон революции не отразил, даже самых несуш,ественных\\ Нет, наша эпоха должна, обязана по иному осмыслить на- следие Достоевского, заново переоценить его, точно уяснить: чем же он в самом деле велик, в какой именно мере он может быть приемлем, нужен нам. Утверждаем здесь пока только о последнем периоде жизни Достоевского, только о „Дневнике писателя" 1876—1880 гг.— русскую революцию Достоевский отражал тогда не в меньшей сте- 1 См. предисловие к Собр. соч. Достоевского, т. XI. 24
пени, чем Толстой, — это уж во всяком случае, и гораздо ярче, гораздо страстнее, с гораздо большим проникновением в стра- дания, в неисчислимые бедствия масс в ту эпоху, когда все в России „переворотилось“ и только „укладывался" новый буржуазный строй. Взрывчатые силы всегда таились в нем в огромном количестве; всегда он тяготел к временам катакли- ческим. В период наибольшего мрака вскипали злоба и гнев, его ослеплявший, когда он боролся с современными револю- ционными идеями, называя нечаевцев бесами, вошедшими в стадо свиней. Так рвал он, дико, яростно, с тем, с чем сам был кровно, социально связан и что было связано с его же прошлым, со- ставляло продолжение этого прошлого. Это боролся он с самим собой; это был мучительный процесс измены себе же9 своим же выстраданным убеждениям. Но тут начинается уже „психология"... Гл. III СТАРЫЕ ТЕНИ Перейдем к фактам последнего периода. Мы указали выше, приблизительно, как на исходный момент поворота: средину 1874 г., когда в идеологическую систему, казалось бы, уж оконча- тельно сложившуюся в духе Каткова и Победоносцева, вновь врываются „неспокойные" элементы. Система пытается асси- милировать их, вобрать в себя, приручить их; современники воспринимали это как раздвоение. „Считаю себя всех либеральнее, хотя бы по одному тому, что совсем не желаю успокаиваться " — так заявляет Достоев- ский в предисловии к первому же выпуску „Дневника" за 1876 г. И тревога усиливается с каждым номером все больше и больше, проявляясь в совершенно новых темах, в новой поста- новке и освещении целого ряда вопросов, вдруг оказавшихся вовсе не решенными. И что особенно характерно, резко изме- нилось его отношение не только к фактам, но и к лицам, в пре- дыдущий период оценивавшимся им абсолютно отрицательно. Последнее особенно характерно именно потому, что лица всегда воспринимались Достоевским как символы^ носители опре- деленных идей; он принимал их и отвергал с той же страстностью, как их идеи и — за идеи. Белинский — „ это самое смрадное, тупое и позорное явление русской жизни". — „Смрадная букашка, Белинский именно был немощен и бессилен талантишком"... „Белинский проклял Рос- сию и принес ей сознательно столько вреда". „ В Белинском было столько мелкого самолюбия, злобы, нетерпения, раздражитель- ности, подлости, а главное самолюбия. Он никогда не задумы- вался над тем, что он сам гадок. Он был доволен собой в высшей степени, и это была уже личная, смрадная, позорная тупость"... 25
И дальше: „Он до безобразия поверхностно относился к типам Гоголя... Он обругал Пушкина, когда тот бросил свою фаль- шивую позу... Он отрекся от окончания Евгения Онегина../4 „Не понял даже своих; Тургенева даже не понял". „Смрадная букашка, он именно был немощен и бессилен талантишком".1 Это все из писем Достоевского к Майкову и Страхову в самый острый момент „перерождения убеждений", приведшего его к „Бесам" и к первому „Дневнику писателя" 1873г. Публично ругать Белинского так, как он его ругает в этих интимных письмах, было, конечно, невозможно. Но то же самое в сущности говорит он и в статье „Старые люди", появившейся в первом же номере „Гражданина" за 1873г., когда рисует его каррикатуру в виде маленького, туповатого, восторженного в своей само- довольной ограниченности либерала, идеи-то социализма вос- принявшего, главным образом, с точки зрения женского вопроса. „Белинский кончил бы эмиграцией. Если бы прожил дольше и если бы удалось ему эмигрировать, и скитался бы теперь маленьким и восторженным старичком... где нибудь по конгрес- сам Германии и Швейцарии, или примкнул бы адъютантом к какой-нибудь немецкой М-me Гегг, на побегушках по какому нибудь женскому вопросу". Таков последний штрих, который Достоевский накладывает на его мизерную самодовольную фигурку: даже не к Жорж Занд прикомандировывает его в качестве адъютанта, а к какой-нибудь М-me Гегг. „Как зароют в могилу (он знал, что у него чахотка), тогда только спохватятся и узнают, кого потеряли".1 2 3 4 Белинским был Достоевский обращен в „социалистическую веру": „Я страстно принял тогда все его учение".8 Борясь со своим прошлым, пытаясь раз навсегда отказаться от идей юности, он прежде всего должен был уничтожить обаяние учителя. Последнее слово европейской цивилизации — атеистический социализм — и есть Белинский. Белинский — мелок и низок, как мелка и низка его идея. Петр Верховенский, Шигалевщина — конечный результат этой идеи. И вот с 1876 г. начинается со- вершенно обратное: Достоевский снова с любовью приближает к себе тень Белинского: сперва робко (ссылки на удачные его выражения, называет его замечательным умом).4 Но чем дальше— тем смелее: в полемике с либералами, которых в эти годы не только ясно уже отличает от народников, а вместе, как бы сообща с народниками, борется с ними, часто по тем же моти- вам, что и народники и оружием же народников. Когда речь заходит о западничестве 40-х гг., поскольку либералы себя считали единственными наследниками и продолжателями той эпохи, им резко противопоставляется „честнейший и благо- 1 „Письма", т. II, стр. 364—365 и др. 3 Собр. соч., т. XI, стр. 10. 3 Там же. 4 Там же, стр. 136, 222, 320—322 и т. д. 26
роднейшийБелинский": по грязи волочат они его честную идею. И, наконец, объявляется уже, что Белинский обладал таким же русским чутьем, как и славянофилы, что тут было великое недо- разумение: „славянофилы могли бы счесть его своим лучшим другом". Белинский потому и примкнул, чуть не из первых русских, прямо к европейским социалистам, отрицавшим уже весь порядок европейской цивилизации, что обладал он этим русским чутьем, был „в высшей степени русский". Ибо „все то,, чего они <социалисты> желают в Европе, — все это давно уже есть в России, по крайней мере в зародыше и в возможности и даже составляет сущность ее",—разумеется, конечно, „рус- ский коммунизм", община. Пример с Белинским является особенно разительным. Дело пока не в том, приемлет ли Достоевский теперь, в годы „Дневника", доподлинного Белинского: Белинского реалиста, фейербаховца, борца с церковью, с православием. Пусть он искажает здесь его образ мысли еще больше, чем в предыдущий период: во славу своей идеи, своего понимания роли России в грядущих судьбах человечества. Важен именно, показателен поворот психологический, эти новые элементы, которые вдруг ворвались в его миросозерцание, не дают ему успокоиться, за- ставляют снова переоценивать прошлое, далекое, докаторжное; оно, оказывается, вовсе не было сплошной ошибкой. Прошлое, воспоминания далеких лет — это как бы опорные пункты для того нового, что сейчас назревает в нем. В связи с „Последними песнями" Некрасова, напечатанными в январской' книге „Отечественных записок" за 1877г., воскресает в памяти их встреча „друг с другом в жизни", когда Некрасов и Григо- рович, в 4 часа ночи, только что прочли в рукописи „Бедных людей" и прибежали к нему, незнакомому, на квартиру и броси- лись обнимать его, в совершенном восторге, и чуть сами не плача. „Произошло что то такое молодое, свежее, хорошее — из того, что остается навсегда в сердце участвующих". „Они пробыли у меня тогда с полчаса, в полчаса мы бог знает сколько переговорили, с полслова понимая друг друга, с восклицаниями, торопясь; говорили и о поэзии, и о правде и о «тогдашнем положении», — но, главное, о Белинском. «Я ему сегодня же снесу вашу повесть, и вы увидите, — да ведь человек то, чело- век то, какой! Вот вы познакомитесь, увидите, какая это душа!»— восторженно говорил Некрасов, тряся меня за плечи обеими руками. А между тем Некрасов — несколькими, строками выше дается бегло его портрет — вовсе не отличался восторжен- ностью: характер его замкнутый, почти мнительный, осто- рожный*, малосообщительный".1 Так бросается снова на образ Белинского свет юношеской восторженности, глубокого искания правды и истины — на этот 1 Собр. соч., т. XII, стр. 30—31. 27
раз „через замкнутого, мнительного, осторожного" Некрасова: „Он благоговел перед Белинским и, кажется, всех больше любил его во всю свою жизнь". А дальше рассказывается уже встреча с самим Белинским, когда тот, по поводу же „Бедных людей", заговорил пламенно, с горящими глазами, о „страшной правде" в этом произведении, о „правде в искусстве", о „слу- жении художника истине" и кончил так: „Вам правда открыта и возвещена как художнику, досталась как дар, цените же ваш дар и оставайтесь верным и будете великим писателемI" И будущий великий писатель, ощутив всем своим существом, что „в жизни его произошел перелом навеки, что началось что-то совсем новое", благоговейно клялся в душе: „О, я буду достой- ным этих похвал, и какие люди, какие люди! Вот где люди!" Прошло с тех пор тридцать лет. И та минута — „это была самая восхитительная минута в моей жизни" — вспоминается в полной ясности. И никогда он не мог забыть ее. „ Я в каторге, вспоминая ее, укреплялся духом. Теперь вспоминаю ее каждый раз с восторгом". Сидя у постели больного Некрасова, Достоев- ский вновь припомнил и пережил те минуты и увидал, что Не- красов помнит о них и сам. „Песни вещие их не допеты. Пали жертв но злобы, измен В цвете лет; на меня их портреты Укоризненно смотрят со стен*4. „Это я об вас тогда написал", — сказал Некрасов по поводу стихотворения о мученике-революционере: 1 о Достоев- ском, когда он один мучился на каторге за убеждения, вос- принятые им у Белинского. Достоевский останавливается на слове „укоризненно". „Тяжелое здесь слово это: укориз- ненно". К себе применяет это слово, к клятве, данной тогда Белинскому, после „той восхитительной минуты": „Пребыли ли мы верны, пребыли ли? Всяк пусть решает на свой суд и со- весть". Так поднят облик Белинского до величайшего символа непогрешимой правды, перед которым клянутся и каются, спра- шивают свою совесть: соблюдал ли клятву, пребыл ли „верен?" Начал воспоминанием и кончил почти исповедью. В начале пути светил ярко образ одного из прекраснейших людей, прежде и глубже, чем кто либо, проникшегося страданиями, трагедией маленького, несчастного человека. В каторге, в минуты глубо- чайших сомнений и скорби, „духом укреплялся", вызывая в памяти этот светлый образ. Потом образ померк; пришло „перерождение убеждений", началась измена. И на склоне лет, в этот последний поворотный период, сноза вспомнил о нем и с любовью и грустью приблизил к себе. Скажут: „психология".' Да, но не только „психология". Кто знает творческую манеру Достоев- 1 Собр. соч. Некрасова, ред. К. Чуковского стихотворение „ Несчаст- ные стр. 50—58. 28
ского, эту неразрывность’гдля него идеи и факта, идеи и ее носителя, тот неминуемо должен согласиться с нашим толко- ванием. Мы остановились подробнее на изменившемся в это время отношении Достоевского к Белинскому, как на явлении, наи- более показательном. Потому что — повторяю — в жизни и твор- честве его Белинский играл исключительную роль, собою опре- деляя, и как личность и миросозерцанием своим, все три периода, главным образом, его идеологического в большой мере — и эстетического его бытия. Укажем, хоть коротко, и на целый ряд других фактов. В сцене с „Бедными людьми" Некрасов нераз- рывно слит с образом Белинского: „он благоговел перед Белин- ским и, кажется, всех больше любил его во всю свою жизнь". Сцена кончается так: „Прочтите эти страдальческие песни — <Последние песни» Некрасова—пусть вновь оживет наш люби- мый и страстный поэт! Страстный «к страданью поэт»!" 1— „Любимый поэт"; поэт, „пришедший в литературу со своим ногым словом";1 2 3 поэт, который „выше Тютчева, стоит рядом с Лермонтовым, Пушкиным"; „Печальник народного горя", „так много и страстно говоривший о горе народном"; „в великие, мучительные и восторженные моменты своей жизни пре- клонявшийся перед народной правдой всем существом своим"?— Таким проходит Некрасов в „Дневнике писателя" за 1876 и 1877 гг. А в эпоху „Бесов" и первого „Дневника писателя" в „Гражданине" 1873 г. Некрасов воспринимался только как „русский g-entil homme" с „высоко либеральной душой", как поэт, „кривлявшийся в великолепных стихах про бурлацкие песни на Волге", кривлявшийся даже во „Власе", который тоже, „несмотря на прекрасные стихи в нем", в его целом является „шутовским".4 Некрасова до того „заело направление, что „решительно этот почтенный поэт ходит теперь в мундире: мундирность сюжета (речь идет о поэме „Русские женщины"), мундирность приема, мундирность мысли, слога, натуральности"» И дальше пояснение, отчего мундирность: „мундир,либеральный мундир-то ведь так красив, с таким шитьем, блестит... Да и как выгоден! то есть теперь особенно выгоден". — Это в сущности то же, что и Белинский — „самое тупое, самое смрадное явление в русской жизни". Мундир блестит, выгоден!...—Это уже ясный намек на сплетни, распространявшиеся про Некрасова об его слишком большом „умении обделывать дела". Начался поворот, указали мы выше, с „Подростка", у Не- красова же в „Отечественных записках" печатавшегося. Единственный положительный герой в этом романе — странник, Макар Долгорукий, с Некрасовского „Власа", с этого, всего 1 Собр. соч, т XII, стр. 33. 2 Там же, стр. 348. 3 Там же, с гр. 355—362. 4 Собр. соч., т. XI, стр. 31—32. 29
год тому назад названного „шутовским в его целом", образа и списан. Достоевский прямо на это указывает, рисуя портрет странника стихом из Власа, взятым в кавычках: „Смуглолиц, высок и прям"...1 И дальше, с „Дневника писателя" 1876 г., этот образ уже теряет свою религиозную оболочку, постоянно появляясь, как символ великой в своей тревоге совести, как символ народной правды. Так, в статье об „Анне Карениной" Толстого, о Левине: „Левин не успокоится, пока не разрешит, виноват он или не виноват, дойдет он до последних столпов, и если надо, если только надо, если только он докажет себе, что это надо, он обратится в «Власа», в «Власа» Некрасова,.., сделает что-нибудь в его же размерах и с такою же ревностью"? Становятся заново для Достоевского Белинский, Некрасов, даже Тургенев1 2 3 на свои прежние места, занятые ими в его душе в годы его юности, когда он сам исповедывал пламенно идеи социализма, — социализма, конечно, утопического, — был им верен, как никто, до конца. В „Дневнике писателя" 1876 г. имеется некролог Жорж Занд.4 Среди властителей умов русской социалистически настроенной молодежи в эпоху 40-х гг. Жорж Занд занимала исключительное место. Больше чем кто-либо она „ взяла ее восторгов, преклонений, дала ей радостей, счастья ". Когда стало ясно в Европе, что „свобода, равенство и братство", для которых пролито было столько крови в великую французскую революцию, „оказались лишь громкими фразами и не более, что лишь обновился деспотизм, новые победители мира, буржуа, оказались еще может быть хуже прежних деспотов", тогда „вдруг возникло действительно новое слово, и раздались новые надежды"; было провозглашено, что „дело остановилось на- прасно и неправильно, что дело надо продолжать, что обно- вление человечества должно быть радикальное, социальное". Жорж Занд и была первой среди этих новых людей, при- шедших с новым словом, благодаря которым „засветилась опять надежда, и опять начала возрождаться вера"; „вовсе не об одной только женщине проповедывали она; а принадлежала всему движению". Это была „одна из самых ясновидящих пред- чувственниц более счастливого будущего, ожидающего чело- вечество, в достижение идеалов которого она бодро и велико- душно верила всю жизнь, и именно потому, что сама, в душе своей, способна была воздвигнуть идеал. Сохранение этой веры до конца обыкновенно составляет удел всех высоких душ, всех истинных человеколюбцев". Эпоха 40-хгг. оправдана целиком; то„ что было тогда „новым словом", все, что было „всечеловеческого", вновь принято в сердце, воскресло отнюдь не как дорогое воспоминание дале- 1 Собр. соч., т. VIII, стр. 112. 2 То же, т. XII, стр. 58. з То же, т. XI, стр. 227, 249, 261 и т. XII, сгр. 29, 146, 381. 4 То же, т. XI, стр. 307—316. 30
кого прошлого, а как „вечная движущая сила“, как свет, осве- щающий пути будущего. Выше уже было указано, что в „Под- ростке “ дана в развернутом виде картина будущего счастливого человечества, устроившегося на земле без бога. В „Дневнике писателя" картина эта разработана, еще более подробно—в „Сне смешного человека".1 „Дети солнца", дети безоблачной радости, не имеющие собственности, для пищи и для одежды своей трудящиеся лишь немного и слегка, не знающие ни скорби, ни слез, любящие друг друга и все окружающее безмерной, все- проникающей любовью. Они составляют одну семью, их дети — дети всех, у них нет веры, нет никакой религии, никаких храмов, а есть „какое то насущное, живое бес- прерывное единение с целой вселенной".— Гаков идеал буду- щего человечества. И таким наверно оно рисовалось Достоев- скому еще в грезах мечтательной юности, согласно фантасти- ческим пророчествам Фурье... Гл. IV КЛАССОВАЯ НЕНАВИСТЬ Я привел факты, лишь наиболее разительные, разбросан- ные по выпускам „Дневника" за оба года: 1876 и 1877. Единая линия, ясно свидетельствующая об этом его повороте, о новых настроениях; совершается опять измена... измене*, вновь ожи- вают идеи юности, но уже в иной обстановке, применительно к новым условиям. В Белинском неодолимая правда. Значит не в Каткове, не в Победоносцеве и даже не в Иване Аксакове ключ к решению всех больных вопросов, назревших в России после реформ 1861 г., когда все „переворотилось" и стал „уклады- ваться " новый строй, столь мучительный для многомиллионных крестьянских и городских масс? В этом и заключается главное отличие Достовского от Толстого, что отражал он в своем твор- честве бедствия, „свойственные эпохам ломки", не только крестьянских, но и городских масс — масс разоряющегося ме- щанства, быстро нищавшей, спускавшейся на дно мелкой город- ской буржуазии. Так получают особенно углубленный смысл раз уже приведенные слова его: „Считаю себя всех либеральнее, хотя бы по тому одному, что совсем не желаю успокаиваться". Не мог успокоиться и не успокоился в „лагере победителей", и прежде всего уж, конечно, потому, что — какой же он „победи- тель"! В сфере отвлеченностей, на крайних высотах идеологиче- ских надстроек, сплошь и рядом затушевываются краски конкрет- ной действительности. Тогда сквозь слишком широкие обобщения выпадает историческая правда, и слабо различаются позиции, с которых борются социальные силы: классы и классовые 1 То же, т. XII, стр. 106—122. 31
группировки. Не порвал Достоевский с победителями, с их идеологией и в эту пору. Пусть свое, иное, содержание вкла- дывал он, порою, в их формулы; но это все же были формулы не его, а их. Восток и запад, народ и интеллигенция, религия и атеистический социализм, христианское смирение и борьба — все эти парности в их противопоставлении звучали для того времени как лозунги, смысл которых: теснее связь с царем и церковью; в самодержавии и православии наше спасение. Картины далекого будущего, которые тридцать лет назад, так обольстительно рисовали ему утопические социалисты^ приняли на русской почве свою национальную окраску. Идеали- стические и идиллические мечтания мелкой буржуазии, не спо- собной к самостоятельной борьбе за свои интересы, мечтания о возможности достижения счастья на земле, но без кровопро- лития, без „комьев грязи", все же требовали ответа на вопрос? где же те силы, которые могут и должны осуществить этот рай земной. На западе утописты взывали к доброте человеческого сердца и к здравому смыслу. В России, в специфических усло- виях русской действительности, могли рисоваться иные химеры: надклассовый царь и надклассовая церковь, вместе ведущие общество к уничтожению классов. Маркс и Ленин так оценивают роль и значение утопистов в истории революционного движения. Утописты „критиковали капиталистическое общество, осу- ждали, проклинали его, мечтали об уничтожении его, фантазиро- вали о лучшем строе, убеждали богатых в безнравственности эксплоатации". Они „видели уже противоречия классов, равно как и влияние разрушительных элементов внутри самого гос- подствующего общества". Но они не могли еще указать действительного выхода, „не умели найти ту общественную силу, которая способна стать творцом нового общества", ибо антагонизм классов только что начал тогда развиваться,, и утопистам был он известен лишь в его первичной, бесфор- менной неопределенности. „Пролетарская идеология воздает должное творцам этих социалистических, утопических систем,, рассматривает их как раннее отражение капиталистического гнета, как первый протест против него". Ценны, исторически ценны в утопическом социализме именно его критические элементы, „ затрагивавшие все основания существующего обще- ства", и именно за эти элементы главным образом утопистов и „считают во многих отношениях революционерами", несмотря на всю реакционность их „фантастического стремления воз- выситься над борьбою классов, их фантастически-отрицательного отношения к этой борьбе". Решаемся утверждать о Достоевском пока только послед- него периода, что в известной мере, по тем же самым крити- ческим элементам, он тоже был „революционером во многих отношениях “, несмотря на всю его проповедь религии, в истории 32
нередко игравшей роль некоей „надземной силы“, призванной на то, чтобы „притупить борьбу классов, смягчить противо- речия", на самом же деле всегда являвшейся орудием клас- совым. Сила отрицания в „Дневнике писателя" последних лет подчас изумительна* по своей гневности и беспощадности. Мечтает как истый толстовец: о достижении гармонии на земле путем любви, смиренного отказа „Ноздревых, Чичиковых и Коробочек от своих привилегий, стоит им только стать настоящими крестьянами",1 а сам классовую борьбу раз- жигает в каждой строчке своей, как только заговорит об угне- тенных в прошлом и настоящем, на Западе и в России: о крестьянском ли бесправии, об обездоленном западном проле- тариате, о детях, рождающихся на мостовой, и изнурительном труде их на фабриках и заводах, особенно же зло о классе дворян, прокучивающих за границей с французскими шансонет- ками трудовые мужицкие гроши, й о жестокой силе капитала, заграничного и отечественного, вторгшегося и в деревню и ее разоряющего. Скачет на лихой курьерской тройке фельдъегерь в мундир- чике, в большой треугольной шляпе с белыми, желтыми и зелеными перьями — высокий, плотный и сильный детина, пьяный с багровым лицом. Он бьет ямщика здоровенным правым кулаком по затылку; „бьет ровно, бьет без всякой вины, поды- мает и опускает кулак, снова и снова ударяет по затылку; шея то потом с месяц болит". А ямщик, как бы выбитый из ума, ответно каждому удару по затылку, тоже бьет, беспрерывно каждую секунду, кнутом по лошадям, и лошади несутся как угорелые. Вырезать бы „этакую фельдъегерскую тройку на печати как эмблему и указание, как нечто чрезвычайно наглядно показывающее связь причины со следствием: из каждого удара по человеку сам собою выскакивает каждый удар по скоту". Да по скоту ли только? Воротится парень домой и в тот же день непременно „прибьет молоду-жену": „хоть с тебя сорву".1 2 3 — Фельдъегерь — символ целого дворянского класса, всего самодержавного бюрократического строя. „Фал- дочки его мундира, шляпа с пером, офицерский чин, вычищенные петербургские сапоги ему дороже душевно и духовно не только русского мужика, но и всей России, в которой он ничего не находит достойного, кроме как его кулака или пинка вычи- щенным его сапогом". „Вся Россия представляется ему лишь в его начальстве, а все, что кроме начальства, почти недостойно существовать". Так было в дореформенной России, и, в сущности, то же самое осталось и после реформ. Изменился разве мундир и название чина. Дети фельдъегерей, может быть, сделались даже профессорами; но остались теми же праздными белоруч- 1 Собр. соч., т. XII, стр. 405—400. 2 То же. т. XI, стр. 169—179. 3 Достоевский
ками, „живущими от народа отдельной кучкой на всем готовом, т. е. на мужицком труде и на европейском просвещении, тоже им даром доставшемся " ? Это „классовое происхождение" определенной части русской дворянской интеллигенции, как детей и внуков „Собакевичей, Сквозник-Дмухановских, Держиморд, Тяпкиных- Ляпкиных, страшно презиравших народ, говоривших с ним как с собаками, отрицавших в нем даже душу, кроме разве ревиз- ской", Достоевский подчеркивает усиленно во многих местах „Дневника". В этом смысле и вся культура русская последних двух веков, послепетровская, объясняется им как культура „праздных белоручек", живших на счет мужика, „на них рабо- тавшего, их питавшего и ими же угнетенного". И каких бы ни были взглядов эти „белоручки", уоть бы и самых радикаль- ных, до того что „на баррикады в чужие страны бежать при- ходилось",— крепостниками, барами оставались они во всю жизнь. По всей вероятности, над Герценом, Бакуниным, кн. Долгоруковым и т. п. издевается он так зло, когда задает русским „скитальцам", „ненавидевшим крепостное право", такие ехидные вопросы: „Если уж так ненавидели, что бежать приходилось, то кто же мешал им освободить хоть своих кре- стьян с землей и снять таким образом гражданскую скорбь хоть с своей то личной ответственности?" „Только вот это и есть, что в «местечке Парижё-с» все таки надобны деньги..., так что крепостные-то и присылали оброк. Делали и еще проще: закладывали, продавали или обменивали крестьян и, осуще- ствив денежки, уезжали в Париж способствовать изданию французских радикальных газет и журналов для спасения уже всего человечества".2 Классовая ненависть к „средне-высшему кругу" порою под- сказывала Достоевскому слова, изумительные по своей силе. В „Вестнике Европы" за первые месяцы 1880 г. печаталось „Замечательное десятилетие" П. В. Анненкова. Там в одном месте рассказывается такой факт. Семьи Герцена, Грановского и Кетчер проводили лето 1845 г. в подмосковном селе Соколове; Приезд гостей к дачникам был невероятно громадный. „Обеды устраивались на лугу перед домом почти колоссальные". В день приезда туда Анненкова все общество собралось на прогулку в поле, окружавшее Соколово. Крестьяне и крестьянки убирали поле в костюмах почти примитивных, что дало повод кому-то из гулявших сказать: „Изо всех женщин одна русская ни перед кем не стыдится, и одна, перед которой также никто и ни за что не стыдится". Вот она встреча „самых сильнейших тогдашних русских и мировых умов с русской бабой — начинает Достоев- ский свою интерпретацию.— Летом, видите ли, именно в сорок 1 Собр. соч., т. XII, стр. 398—400. 8 Там же, стр. 401. 34
пятом году, на прекрасную подмосковную дачу, где давались колоссальные обеды, съехалось раз множество гостей: гуман- нейшие профессора (разумеется, конечно, Грановский, Кавелин, может быть были и Редкин и Кудрявцев), удивительнейшие люби- тели и знатоки изящных искусств и кой-чего прочего, славнейшие демократы, а впоследствии знатные политические деятели уже мирового даже значения <конечно, Герцен>, критики <Анненков>, писатели, прелестнейшие по развитию дамы <жены Герцена и Грановского>. И вдруг вся компания, вероятно после обеда с шампанским, с кулебяками и с птичьим молоком (с чего же нибудь да названы обеды „колоссальными") направилась погулять в поле. В глуши, во ржи, встречают жницу. Летняя страда — известно: встают мужики и бабы в четыре часа и идут хлеб убирать, работают до ночи. Жать очень трудно, все две- надцать часов нагнувшись, солнце жжет. Жница, как заберется обыкновенно в рожь, то ее и не видно. И вот тут-то, во ржи, и находит наша компания жницу, — представьте себе в «прими- тивном костюме» (в рубашке?!). Это ужасно! Мировое, гуманное чувство возбуждено, тотчас раздался оскорбленный голос: «Одна только русская женщина из всех женщин ни перед кем не стыдится »I Ну, разумеется, тотчас и вывод: « Одна русская женщина из всех такая, перед которой никто и ни за что не стыдится» (т. е. так и не должно стыдиться, что ли?). Завязался спор... И вот такие то мнения и решения могли раздаваться в толпе скитальцев-помещиков, упившихся шампан- ским, наглотавшихся устриц — а на чьи деньги? Да ведь на ее же работу! Ведь на вас же она, мировые страдальцы, работает, ведь на ее же труд вы наелись. Что во ржи, где ее не видно, мучимая солнцем и потом, сняла паневу и осталась в одной рубашке — так она и бесстыдна, так уже оскорбила ваше стыдливое чувство: «из всех, дескать, женщин всех бес- стыднее»,—ах вы, целомудренники! А «парижские то увеселения» ваши, а резвости в «местечке Парижё-с», а канканчик в Баль- Мабиле, от которого русские люди таяли, даже когда только рассказывали о нем, а миленькая песенка «Ма commere, quand je danse comment va mon cotillon», с грациозным приподнятием юбочки и с подергиванием задком — это наших оусских цело- мудренников не возмущает, напротив—прельщает? «Помилуйте, да ведь это у них так грациозно, этот канканчик, эти подерги- вания..., а ведь тут что, тут баба, русская баба, обрубок, колода!» Нет-с, тут уже даже не убеждение в мерзости нашего мужика, тут уж в чувство перешло, тут уж личное чувство гадливости к мужику сказалось, — о, конечно, невольное, почти бессознательное, совсем даже не замеченное с их стороны"? Пусть неумный, неосторожный, брезгливо барский рассказ .Анненкова, задачей которого было воспеть хвалу людям „заме- 1 Собр. соч., т. XII, стр. 402—403. .3* 35
нательного десятилетия", использован Достоевским в борьбе не только с эпигонами, а с основателями западничества и в поддержку своей славянофильской идеологии, — гневные его слова бьют гораздо дальше намеченной цели, в одинаковой степени вскры- вают классовый характер в отношении к мужику всей верхушки дворянства, даже лучшей части помещиков, интеллигенции, каковы бы ни были ее убеждения: „русские или европейские". Цитата взята из „Дневника писателя" за июль 1880 г., когда еще не была напечатана почти треть „Братьев Карамазовых". Это все тот же последний* поворотный период, который так- и остался незавершенным. В „Дневнике писателя" за 1876 г. имеется полемика с Авсе- енко,1 сотрудником уже не либерального какого-нибудь органа, а Катковского „Русского вестника". Авсеенко поместил в „Русском вестнике" статью о народных началах и высказал в ней мысль, что для постижения ценности этих самых начал нужна опять же довольно высокая степень культуэы; люди малокультурные народными началами не проникаются и народа не уважают. Мысль сама по себе, может быть, не такая уже еретическая, с точки зрения даже славянофила, и украшена она у Авсеенки обилием фраз в выдержанном право-славяно-кат- ковском духе. Но от слуха Достоевского не ускользнул общий тон статьи, в которой прозвучали ясные ноты презрения к мужику. И начинается: Кто такой Авсеенко? И почему нужно* о нем говорить? Потому что это своего рода тип, имеющий ^некоторое общее значение". Определить его нетрудно: Это Писатель дворянский, писатель лакействующий, писатель, „потерявшийся в обожании высшего света". „Он пал ниц и обо- жает перчатки, кареты, духи, помаду, шелковые платья (особенно» тот момент, когда дама садится в кресло, а платье зашумит около ее ног и стана) и, наконец, лакеев, встречающих барыню, когда она возвращается из итальянской оперы. Он пишет обо* всем этом беспрерывно, благоговейно, молебно и молитвенно,, одним словом, совершает какое то даже богослужение". И в том то и дело, что Авсеенко не один; таких чрезвычайное множество и.в литературе и в жизни, „одержимых этой манией к красотам высшего света с его устрицами и сторублевыми арбузами на балах", — крепостников по убеждению, „плюющих, на народ со всею откровенностью и с видом самого полного, культурного права". Вот они-то и сыплют на народ, на мужика удивительнейшие обвинения: „связанного двести лет сряду дразнят пассивностью, бедного, с которого драли оброк, обви- няют в нечистоплотности, битого парками — в грубости нравов". Что Авсеенко не исключение^, атип. вариирующийся в разных видах, и восходит этот тип именно тс психологии классовой и ек> объясняется,—приводится как иллюстрация разговор с одним. 1 Собр. соч., т. XI, стр. 249—253. 36
^сухоньким человечком, лет пятидесяти, „ с красным и как бы не- сколько распухшим носом и с больными ногами". Был он, этот че- ловечек, „чрезвычайно порядочного типа—в манерах, в разгово- рах, в суждениях и говорил дкже очень толково: про тяжелое положение дворянства, про дезорганизацию в хозяйстве по всей России, говорил почти без злобы, но со строгим взглядом на дело“, — словом, самый средний, самый обыкновенный помещик с несколькими явными признаками начавшегося уже вырождения. И вот., „как-то к слову, он, помещик этот, вдруг изрекает, что считает себя и в физическом отношении несравненно выше мужика, и что это уж конечно бесспорно". .Достоевский удивлен, переспрашивает его: может быть он хотел сказать, как „ тип нравственно развитого и образованного чело- века **? Ответ был определенный: „Нет, совсем нет, совсем не одна нравственная, а прямо физическая природа моя выше мужицкой; я телом выше и лучше мужика, и это произошло от того, что в течение множества поколений мы перевоспитали себя в высший тип ". Вот как проявляется эта классовая психология: бессознательно, в плоть и кровь вошло; „этот слабый человечек, с золотушным красным носом и с больными ногами (в подагре может быть — дворянская болезнь) совер- шенно добросовестно считал себя физически, телом выше и прекраснее мужика. И уж, конечно, этот беззлобный человек, даже в беззлобии своем сделает, когда только ему нужно будет, страшную несправедливость перед народом", сделает „совер- шенно невинно, спокойно и добросовестно, именно по убежде- нию, что так надо для торжества высшей породы". Буквально странная какая-то слепота, ослепленность чужой и чуждой идеей, классово чуждой, мешающей довести пра- вильно мысль до конца. Все время кажется, когда читаешь по- добные места, вот сделает еще один шаг и скажет уж всена- родно: помещичий класс — враг непримиримый и к победе над ним можно притти только одним путем: путем революции, вос- стания;— словом, вернуться целиком к воззрениям молодости.1 В главке четвертой первой главы апрельского выпуска „Днев- ника писателя" за 1876 г.2 воспроизводится одно место из «Дворянского гнезда" Тургенева. Отец Лаврецкого, „окуль- турившийся в Европе дворянчик**, возвратившись к отцу в по- местье, „сманил дворовую невинную девушку и обесчестил". Отец стал его укорять за это, а тот ему: „А что ж, я и женюсь". И женился... „ должно быть во имя идей Руссо, носившихся тогда в воздухе, а пуще всего из блажи, из шаткости понятий, воли и чувств". Жену свою потом „не уважал, забросил, измучил л разлуке и третировал ее с глубочайшим презрением, дожил до 1 О революционных вэгядах молодого Достоевского, см. мою работу: .„Достоевский среди Петрашевцев “. Звенья, № 6. а Собр. соч., том. XI, стр. 261. 57
старости и умер в полном цинизме, злобным, мелким, дрянным старичишкой, ругаясь в последнюю минуту и крича сестре: «Глашка» Глашка, дура, бульонцу, бульонцу!» Какая прелесть этот рассказ у Тургенева — добавляет Достоевский — и какая правда Iм Злобный, мелкий, дрянной старичишка, умерший в пол- ном цинизме, — развернуть эти черты в иной сюжетной ситуа- ции, и получится Федор Павлович Карамазов, величайший в русской литературе символ разложившегося дворянства, к концу дней своей истории дошедшего до последней степени падения. „Культурный слой русского общества" — для Достоевского* полностью отожествляется с классом помещиков и бюрокра- тией; вернее даже так: он ясно сознает, что бюрократия, чиновники — это те же помещики, в огромном большинстве и по своему происхождению, еще более — по той роли, которую они выполняют в государстве: защиты интересов господствую- щего класса. И им резко противопоставлен народ, который почти всегда сливается у него с классом крестьян. Еще причи- сляет иногда к народу какую-то часть интеллигенции, но тогда из контекста ясно видно, что это молодежь, „жаждущая под- вигов", желающая отдать все свои силы народу; — историчен ски, это та часть передовой молодежи, которая уже несколько лет как начала свое хождение в народ. „ Честность, искренность ее не только не подвержены сомнению, но даже бьют в глаза. Вглядитесь и увидите, что у нее прежде всего вера в идею, в идеал, а личные, земные блага лишь потом... В этом смысле наше общество (разумеется, все та же молодежь) сходно с на- родом, тоже ценящим свою веру и свой идеал выше всего мирского и текущего, и в этом даже его главный пункт соеди- нения с народом."1 В 6-й части „Анны Карениной" Толстого имеется сцена» в которой Левин и Стива Облонский ведут разговор на тему о социальной справедливости. Облонский, с точки зрения Достоевского, являющийся „ многочисленнейшим владыче* ствующим типом", характеризуется им так: „эгоист, тонкий эпикуреец, мало образованный, но любит изящное искусство, любит легких женщин, разряда, конечно, приличного".1 2 С кре- стьянской реформы он сразу понял в чем дело: „он сосчитал и сообразил, что у него все-таки еще что-нибудь да остается, а стало быть, меняться не зачем**. Раньше, до реформы, „конечно, для уплаты карточного долга, или любовнице, ему случалось отдавать людей в солдаты, но такие воспоминания никогда не смущали его, да и забыл он их вовсе". Теперь же это,— по крайней мере в потенции,— „червонный валет; не будь у него связей и если бы состояние его окончательно рушилось 1 Собр. соч., т. XI, стр. 182—183. 2 То же, т. XII, стр. 54—55. 38
и нельзя бы было получать даром жалованье, то он и в самом деле стал бы червонным валетом. Из людей для него суще- ствуют лишь человек в случае, затем чиновник с известного чина, а затем богач. Железнодорожник и банкир стали силой, и он немедленно с ними затеял сношения и дружбу". „Много- численнейший вчера еще и владычествующий" дворянский тип соединился с банкиром и железнородожником, ему подчинившись, как силе, которая завтра же станет единственно господствующей и сегодня этот тип уже перед ней заискивает. А Левин проти- востоит Облонскому, как один тоже из множества русских лю- дей—не определенного какого-нибудь класса, а некоей большой группы надклассовой, „нового ксрня русских людей, которым нужна правда, одна правда без условной лжи, и которые, чтобы достигнуть этой правды, отдадут все решительно". Группы, по Достоевскому, именно надклассовой', „тут и ари- стократы и пролетарии, и духовные и неверующие, и старики и девочки, и славянофилы и западники", у них, у всех, входя- щих в эту группу, „стремление к честности и правде непоколе- бимое и ненарушимое, и за слово истины всякий из них отдаст жизнь свою и все свое имущество — обратится в «Власа»".— Это тоже голос эпохи: передовая интеллигенция 70-х гг. пере- живала тогда иллюзию своей „надклассовости", представляя собой наиболее яркую социальную группу, политически мысля- щую и политически действующую, при общем молчании крестьян- ских масс, их „идиотической неразвитости", при самодоволь- стве крепнущей буржуазии, с которой помещичий класс уже давно вступил в компромисс. Так, казалось бы, ясно намечаются контуры некоей системы социально-политических идей, соприкасающейся с радикальным народничеством того времени: хотя бы относительно роли в бу- дущей России народа и интеллигенции, „ ищущей правды и гото- вой отдать все решительно, чтобы достигнуть этой правды",— с одной стороны; дворянства, чиновничества и уже наметив- шейся новой силы, особенно грозной, силы быстро растущего капитала, — с другой. Об этой последней силе, несущей народу, многомиллионным массам, неисчислимые беды, нравственные и материальные, Достоевский говорит в „Дневнике писателя" очень часто и каждый раз с одинаковым чувством ненависти и ужаса перед грядущим. В том же самом первом выпуске „Дневника" за 1876 г., где впервые дан образ фельдъегерской тройки, как символа патриархального помещичьего строя до 1861 г., рядом с этим символом и в сопоставлении с ним уже выдвинута тема: о „как бы носящемся повсеместно дурмане, каком-то зуде разврата". „В народе началось какое-то неслыхан- ное извращение идей... повсеместным преклонением перед деньгами, перед властью золотого мешка". „В народ как бы вдруг ворвалась мысль, что мешок теперь все, заключает в себе всякую силу, и что все, о чем говорили ему и чему 39
учили его доселе отцы, — все вздор". Он видит кругом могу- щество денег; финансист, железнодорожник во всероссийском масштабе, кулак и мироед в деревне, — все кричит диким голо- сом: „прочь с дороги, я иду". „Началось обожание даровой наживы, наслаждения без труда; всякий обман, всякое злодей- ство совершается хладнокровно". Мироед разлагает деревню, его главное орудие — „зелено-вино", от которого человек скотинится и звереет. Вот загорелось село и в селе церковь, „вышел целовальник и кричит народу, что если бросят отстаи- вать церковь, а отстоят кабак, то выкатит народу бочку. Церковь сгорела, а кабак отстоял:!". Или такой факт. В Петер- бурге две-три недели тому, „молоденький паренек, извозчик, вез ночью старика и старуху и, заметив, что старик без созна- ния пьян, вынул перочинный ножичек и стал резать старуху". И таких фактов тысячи; все больше и больше затягивает людей, как в машину, в современный зуд разврата, наглядная сила капитала. Идет коренная ломка всего существующего строя. Переса- живаются, меняются местами целые не сословия, а именно классы. Перемена радикальная. Не так давно „лучшими людьми*" — лучшими не по нравственным качествам, не по заслугам, а „по государеву указу",— так сказать „условными" лучшими людьми были дворяне. „Каких нибудь тридцать лет назад всем должен был казаться естественным такой факт, когда „одна петербургская дама, из верхнеклассного круга, всенародно согнала в одном концерте одну десятимиллионную купчиху с кресла и заняла ее место, да еще выбранила ее публично"1 „Залучить к себе генарала на обед" богатый купец считал тогда за величайшую честь. Но вот „уничтожилось крепостное право и произошла глубочайшая перемена во всем". „ От прежних лучших людей как бы удалилось покровительство авторитета, как бы уничтожилась их официальность; их прежняя кастовая форма лучших людей, если и не разрушилась оконча- тельно, то по крайней мере сильно подалась и раздвинулась". И на место прежних „условных" лучших людей явилась „новая условность , которая почти вдруг получила у нас страшное значение, — это „золотой мещок". Был, конечно, в силе этот „золотой мешок " и прежде, в виде прежнего купца-миллионера, миллионера-фабриканта, но „ никогда он не возносился на такое место и с таким значением, как в последнее наше время". И прежде всего страшно раздвинулись его рамки. „С ним роднится уже и европейский спекулянт, биржевой игрок". „Особа", которую он раньше считал за честь залучить к себе на обед, „с ним братается уже на бирже, в акционерном соб- рании, в устроенном вместе с ним банке. Купец теперь уже сам лицо, сам особа. Он видит себя „решительно на одном из 1 Собр. соч., т. XI, стр. 433—435. 40
Ф. М. Досгоевский. 1877 г.
самых важных высших мест в обществе", „на том самом, которое во всей Европе, давно уже, и официально и искренне, отведено миллиону". Так убеждается он теперь все более и более, что он-то и есть „теперь самый лучший человек на земле взамен всех прежде бывших его; убеждается сам, от самого чистого сердца, и точно так же начинают думать и дру- гие, и уже очень многие: теперь мешок считается за все луч- шее уже у страшного большинства"; даже сама „прежняя иерархия, без всякого даже принуждения со стороны, готова отодвинуться на второй план пред столь прекрасным новым «условием» лучшего человека, столь долго и столь ошибочно не входившего в настоящие права свои". „Теперешний бирже- вик нанимает для услуг своих литераторов, около него уви- вается адвокат". И растет и ширится сила „золотого мешка"; захвачено и стомиллионное крестьянство; становится воистину страшно особенно за него, за народ; ибо что же он может противопоставить этой силе: „свою нужду, свои лохмотья, свои подати и неурожаи, свои пороки, сивуху, порку"? „Не пройдет и поколения и закрепостится народ ей весь хуже прежнего. И не только силой подчинится, но и нравственно, всей своей волей“? „ Европейское пролетарство и буржуазия ", — в ужасе перед совершающимся, так договаривает несколько позднее Достоев- ский уже последнее, трезвое слово о том, что сейчас происходит в России. Не то, что грозит только опасность, оно уже есть, уже настало в „переворотившемся после освобождения крестьян русском обществе". Так пишет он в письме от 21 июля 1878 г. к Л. В. Григорьеву: „Протекло время с освобождения крестьян. И что же: безобразие волостных управлений и нравов, водка ►безбрежная, начинающаяся пауперизация и кулачество, т. е. евро- пейское пролетарство и буржуазия и проч, в проч. Кажется ведь так"? Спасло на время от этого страшного призрака начавшееся в 1876 г. добровольческое движение — „в Сербию за замучен- ных и угнетенных братьев". Вот кто они — это „лучшие люди" в глазах народа и какие его идеалы. Значит, народ еще не подчинился „золотому мешку", не взирая на все его соблазны. Можно было утешаться такой иллюзией, пока молодежь, глав- ным образом, учащиеся действительно „шли на жертву ради национального освобождения балканских славян". Через год иллюзия эта стала уже рассеиваться. В последней части „Анны Карениной" — устами Левина Толстой громко выразил свое неверие в какую-то любовь и сочувствие русского народа к каким-то далеким, ему неведомым славянам. Достоевского 1 Собр. соч., т. XI, стр. 436—441. 2 Письмо не опубликовано, хранится в Московском Музее художественной -литературы и критики. 41
особенно задело, что заговорил об этом вслух именно Толстой,, до сих пор, казалось бы, единомышленник его во всем и до конца. Он отвечает ему страстным укором, объявляет Левина „вне народа", „мудрящим" барином, — дело от этого не изме- нилось; власть капитала продолжала усиливаться, все более и бо- лее расшатывая прежние народные устои. Куда же идет народ?* И кто и что его спасет от „неисчислимых бед, свойственных эпохам ломки"?—Так стоял вопрос перед всей лучшей частыо тогдашней русской радикальной интеллигенции; так стоял этот вопрос, во всей своей остроте, и перед Достоевским. Интел- лигенция пошла в народ — звать его на восстание, на револю- цию. Достоевский же, у которого был свой опыт революцион- ный, стоивший ему так дорого, боялся революции. Верил он или вернее: хотел верить так же, как и народники, в „мир- скую силу, в общину, в необыкновенные нравственные качества, и необыкновенные идеалы стомиллионного крестьянства".1 И отожествил эти идеалы с христианством, с русской право- славной церковью. Фантазировать, строить утопии, оторваться от действительности, — так уж до конца; спастись можно только чудом, т. е. на почве только религиозной, на почве веры, как бы ей ни противоречили факты реальной действи- тельности. „Я вдруг догадался, или лучше вдруг узнал, что я мало того, что не верю, но..и вполне не желаю верить,— так что никакие доказательства меня уже не поколеблют более никогда".1 2 Сказано это было по поводу спиритического поветрия> в Москве и Петербурге в 1876 г. „Но — прибавляет Достоев- ский — тут не одно только личное... в этом наблюдении моем есть нечто общее ... какой-то особенный закон человеческой природы, общий всем и касающийся именно веры и неверия вообще. — Неверие может найти и развить в самом себе огром- ную силу, совершенно помимо вашей воли, хотя и согласно с вашим тайным желанием... Равно, вероятно, и вера"... Гл. V СОЦИАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ Желал Достоевский верить вполне в Христа, в правосла- вие, как в единственный путь спасения не только народа русского, но и, как сейчас увидим, всего человечества, и вера эта нашла и развила в самой себе огромную силу, помимо его воли, но согласно с его желанием. В такой же степени, веро- ятно, он не желал верить в революцию, — выражаясь его же языком, — в „ правду умного духа", в возможность устройства, человеческого общества на земле без бога. И все-таки закон. 1 Собр. соч., т. XII, стр. 273. 2 То же, т. XI, стр. 273. 42
этот человеческой природы: „если человек желает верить или не верить, то уж никакие доказательства его никогда не поколе- блют и — оказался вовсе не таким всеобщим. Доказательства, факты окружающей жизни его самого все же колебали. В этот последний период он часто находился между верой и безверием* * как относительно „спасительницы"—православной церкви, так и революции—„безбожного" социализма. Пусть в „Дневнике писателя" и в „Братьях Карамазовых" нет этих прямых вы- сказываний, которые свидетельствовали бы об его религиозных сомнениях. Наоборот, твердость в вере христианской утвер- ждается как-будто неустанно; все же эти колебания несомненно были у него, и пути человеческой истории рисовались ему в обоих диаметрально противоположных аспектах, с одинаковой вероятностью — это уж во всяком случае. Скорее же всего путь революционный должен был — порою, по крайней мере — ка- заться ему в этот период более вероятным. „ Им и во сне не сни- лось, сквозь горнило каких сомнений я пришел к своей осан- не"— сказано им в „Записной книжке по поводу „Братьев Карамазовых";1 „Горнило сомнений" оказалось гораздо ярче и гораздо убедительнее „осанны" не только в художественном плане, но и в плане идеологическом. — Это факт, как увидим дальше, с которым соглашаются даже некоторые и из право- верных идеалистов.2 „Европанам второе отечество"... „Нам от Европы никак нельзя отказаться"... „Европа нам почти так же всем дорога, как Россия — я первый страстно исповедую это и всегда испо- ведовал еще с самых ранних юношеских лет", со времени пер- вого и страстного принятия социалистического учения Белин- ского. И вот судьбы Европы — предмет постоянных его размышлений, и как бы ни были различны пути исторические Востока и Запада, в конце они должны слиться и привести к единому общему решению. „Стать настоящим русским, стать вполне русским, и значит только стать братом всех людей, всечеловеком".8 И мыслящей части русского народа необ- ходимо именно „всемирное счастье, дешевле, чем всемирное счастье, она не помирится". Эта основная идея, исходившая из корней мировосприятия Достоевского, звучавшая то сильнее, то слабее во всем его творчестве, сделалась главной руково- дящей идеей в этот последний период его жизни. Когда он высказал ее, наиболее ясно и со всей полнотой, очищенную от всего случайного, злободневного, что порой в запальчи- вости журнальной полемики искажало ее истинный смысл, то воспринята она была как правда не .только старыми запад- никами, как Тургенев, но и мучеником-народником Глебом 1 Собр. соч., 1883, т. I, отдел II, стр» 380. 8 С. Булгаков, Л. Шестов. • Собр. соч., т. XII, стр. 389. 43
Успенским и, что еще ценнее, той массой „искавшей жертвы и подвига0 революционной молодежи, которая тогда, „непонятая и покинутая отцами своими и старшими братьями0, жаждала, „так горестно и так страстно0, оправдания себе и своим действиям. Это о ней, о революционной молодежи, и за нее говорит Успенский, что он услышал в пушкинской речи Достоевского „громко и горячо сказанным то слово о.задаче русского чело- века, которое уже давно надо было сказать: Ваше неуменье успокоиться на личном счастье, ваше горе и тоска о несчастьи других, и, следовательно, ваша работа, как бы несовершенна она ни была, на пользу всеобщего благополучия, есть предо- пределенная всей вашей природой задача, — задача, лежащая в сокровеннейших свойствах вашей национальности0.1 Ибо „ни одно поколение русских людей — говорит дальше Успенский в полном согласии с мыслью Достоевского — никогда, во все продолжение тысячелетней русской жизни, не находилось в таком трудном, мучительном, безвыходном состоянии, как то, которое должно было выполнить свою исконную миссию в последние два-три десятка лет °. Наша задача, наша историческая миссия: „внести примире- ние в европейские противоречия уже окончательно, ука- зать исход европейской тоске ..., изречь окончательно слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен0.1 2 Мы знаем точно, что разумеет Достоевский под „европейскими противоречиями0 и „европейской тоской0, и в чем будет заключаться это окончательное слово великой общей гармонии, которое „должен изречь0 русский народ. „Великая общая гармония0, „будущее хрустальное царство0, „золотой дворец с мраморами и райскими птицами0 — это все тот же будущий социалистический строй, которого Достоевский чает, как спасения мира, в его современном позитивном пони- мании. В широких захватах его мысли, всегда работавшей крайне возбужденно, нередко в ущерб ясности, — вопрос о со- циальном положении европейских стран занимал исключитель- ное место. Положение, в эпоху торжествующего роста русского капитализма, той социальной группы, к которой сам принадле- жал, он ощущал неизменно как катастрофическое, и из двух воз- можных исходов всегда принимал наиболее „трагический0. В художественных произведениях основной темой его является не быт, не установленный уклад» а разрушение быта: падение и срывы, состояние ущербности по меньшей мере. Точно так же, когда мысль его останавливается на социальных проблемах в общечеловеческом мастштабе, то под видимой устойчивостью он ощущает подземные вулканические силы, и катастрофа общеевропейская для него не только возможна или допустима: 1 Собр. соч. Глеба Успенского, т. IX, стр. 262. 2 Собр. соч. Достоевского, т. XII, стр. Зо?—390. 44
он переживает ее совершенно реально, чувствует ее неизбеж- ность; взволнованно, нетерпеливо ожидает этой катастрофы. „ Нынешний век кончится в старой Европе чем-нибудь колоссальным, т. е. может быть чем-нибудь хотя и не буквально похожим на то, чем кончилось восемнадцатое столетие, но все же настолько же колоссальным, стихийным и тоже с измене** нием лика сего".1 Так твердил он еще в 60-х гг. в „Зимних заметках о лет- них впечатлениях", когда „гниение буржуазного Запада" кон- кретизировалось для него в Герценовском покое мещанства,1 2 от которого „униженные и обойденные" во всяком случае сво- бодны, хотя бы потому, что это сила разрушающая. Воображение его приковала к себе эпоха Великой французской революции в момент крушения быта и рождения нового мира, — кровавые и героические призраки и события у самой грани перелома.. Они рисуются ему еще более роковыми, когда он думает о ближайшем будущем Европы. Об этой неминуемой и близкой европейской катастрофе он говорит тем более смело и уверен- но, что это было настроение общее, охватившее тогда и самую Европу: тот же близкий конец буржуазному миру предрекали с неменьшей решительностью, чем он, такие ясные умы, как основатели научного социализма Маркс и Энгельс. Именно в пределах этого столетия, 19-го, — был уверен Достоевский, — история буржуазного мира и завершит свой полный круг. Его историко-социальное классовое обоснование этой уверенности ясно: „великая французская революция не удалась: новая фор- мула всемирного единения оказалась недостаточной, новая идея не завершенной". Ибо формула, провозглашенная фран- цузской революцией, оказалась для человечества слишком узкой; вне ее очутились целых три четверти человечества „униженных и обойденных", разумеется, конечно, пролетариат и разоренная мелкая буржуазия, а также беднейшее крестьян- ство; они то и постараются теперь исправить эту формулу, и, конечно, теми же самыми мерами, какими человечество дей- ствовало в 1789 г. И пусть французская революция не удалась и мучительно было разочарование, постигшее после нее Европу, — человечество еще раз попробует свои силы в таком же роде: вед другого выхода у него нет и уже быть не может. Славянофильская концепция, конечно, на страже: идея социального благополучия, воспринятая как последний смысл и цель истории, есть идея ущербная, в себе самой носящая свою гибель. И здесь-то и начинается роль будущего русского народа, поскольку он один призван осуществить в своей исто- рии единственно истинную, наиболее полную идею, на основе совершенно иной, чем Запад. 1 Собр. соч., т. ХИ, стр. 173.] 2 См. Сб. 1 „Достоевский" под моей ред., изд. „Мысль", 1922—работу мою „Достоевский и Герцен". 45-
Но иногда эта антитеза забывается; сосредоточивается мысль на судьбах одной Европы, и тогда воскресают старые идеалы: тогда грядущая социальная революция уже не кажется только катастрофой, только вихрем разрушающим, моментом окончательного распада органического целого; борьба за со- циализм приобретает свой высший смысл, переносится из „плоскости звериной" в плоскость „человеческую", санк- ционируется как стремление к нравственной правде, как продукт свободной творческой воли тех исключительных, высших умов, „которые по вековечным законам природы обре- чены на вечное мировое беспокойство, на искание новых фор- мул идеала и нового слова, необходимых для человеческого организма". Обреченные на вечное, да еще мировое беспокой- ство, на искание „ новых формул идеала и новых слов",— в устах .Достоевского это высшая оценка. Да и черты эти почти все „русские", те самые, которые составляют исключительную осо- бенность русского духа, универсального, всечеловеческого, „ всеобъединяющего, синтетического по преимуществу". Версилов, одержимый русской тоской, великой, особенной, не только за Россию, а за Европу, — вернее, преимущественно за Европу, — представляет себе ясно тот период, — для него „даже сомнений нет, что он настанет", - когда „бой уже кончился, и борьба улеглась ... и великая любовь обратилась у всех людей на природу, на мир, на людей, на всякую былинку". „Пусть— завтра последний день мой, думал бы каждый, смо- тря на заходящее солнце; но все равно, я умру, но останутся все они, а после них дети их, — и эта мысль, что они останутся все так же любя и трепеща друг за друга, заменила бы мысль о загробной встрече".1 Эта светлая всеобъемлющая, немного только грустная всеобщая любовь, — она наступит в момент, близкий к завершению всеевропейской истории, ответит на все наши вопросы тем, что просто их снимет; вопросы сами собой погаснут, как мысли, в нашем уме. Идея бессмертия переносится в плоскость реально-психологическую в виде ощу- щения любви, охватывающей всю Вселенную, все человече- ство на бесконечные времена. Но до наступления этой великой любви бой все же должен быть, борьба неминуема, и, вместе с нею, „проклятия, комья грязи и свистки", — словом, вся „сапожность" процесса, кото- рая необходима, ибо „действительность всегда отзывается сапогом, даже при самом ярком стремлении к идеалу". Идеал наступит потом, и он так прекрасен, что вполне оправдывает и по своему даже осмысливает всю „сапожность" ведущих к нему путей. Будут и должны быть „комья грязи" и „проклятия", к этому ведет весь процесс европейской истории XIX в. — ее главные вершители, буржуазия, которая должна быть отом- 1 Собр. соч., т. VIII, стр. 396—397. -46
щена за то, что исказила лик человеческий и лик истории еще в самом начале своего господства. Уже ясно определилось то, что происходит в Европе. Как только буржуазия, окончательно восторжествовав, объ- явила, что дальше и не надо итти, и некуда итти, что для них- то „формула" уже осуществилась, так сейчас эти „непокойные, обреченные по вековечным законам природы на вечное мировое беспокойство" умы и бросились ко всем униженным и обойденным, ко всем, не получившим доли в новой формуле всечеловеческого объединения, провозглашенной французской революцией 1789 г., и провозгласили свое уже новое слово, — именно, „необходимость всеединения людей уже не в виду распределения равенства и прав жизни для какой-нибудь одной четверти человечества, оста- вляя остальных лишь сырым материалом и эксплоати- руемым средством для счастья этой четверти человече- ства, а, напротив, всеединения людей и каждого в. пользовании благами мира сего, какие бы там они не оказались".1 И теперь противостоят они непримиримо, оба эти мира: мир отжи- вающий, буржуазный, и мир грядущий, мир „униженных и обойденных", руководимых лучшими неспокойными умами, ищу- щими новых слов и идеалов. Правда на стороне последних, история за них и с ними — они последний мост к грядущему счастью, к идеалу всезахватывающей любви. На последнем моменте перед решительной битвой, на тех психологических причинах, которые делают эту катастрофу неминуемой, Достоевский останавливается особенно часто. „ Старый порядок вещей" — твердит он много раз — без боя места своего не уступит. Он чувствует себя еще достаточно крепким и способен на всякого рода соединения против нового. Но если бы даже и хотел уступить, то катастрофы все равно не миновать, „страшные дела должны быть, ибо время уступок уже прошло".2 „Нищие не пойдут уже ни на какие теперь соглашения, даже если бы им все отдавали: они все будут думать, что их обманывают и обсчитывают. Они хотят распра- виться сами". И еще и еще раз предрекает он им полную победу. Эти миллионы несчастных людей со своим лозунгом: „прочь с места, я стану вместо тебя" — „победят несомненно". „ 11ротив того нового, грядущего, насущного и рокового, против грядущего вселенной обновления новым порядком вещей, против социального, нравственного и коренного переворота во всей западноевропейской жизни"—против всего этого, что несут с собой эти „нищие", никому не устоять: ни республике, ни католической церкви, ни всяким другим старым силам Европы. Говорится все это преимущественно о Франции. Как в 1789 г., в ней-то и начнется это „страшное потрясение и колоссальная 1 Собр. соч., т. XII, стр. 158. а Собр. соч., т. XI, стр. 228—229. 47
революция, но она несомненно грозит потрясти все царства буржуазии во всем мире, грозит сковырнуть их прочь и стать на их место".1 Слышится Достоевскому явственно веяние черных крыльев приближающегося рока, и Запад уже кажется ему кладбищем, на котором похоронены такие дорогие и близкие нам покойники. Гибнет буржуазная Европа со всеми ее неисчислимыми богат- ствами. А убогая Россия, эта грядущая примирительница всех европейских противоречий? Минет ли ее капитализм? Достоев- ский верит, что минет, он хочет в это верить, как верят и народ- ники, свое единомыслие с которыми он особенно подчеркивает в объяснительном слове к Пушкинской речи, там, где он предска- зывает, что после минувшего всеобщего увлечения его речью прежние противники снова восстанут против него и будут с ним спорить и издеваться над его „фантазией".1 2 3 Этих противников он видит не среди крайних левых, не среди социалистов-народни- ков, асреди эпигонов западничества, среди либералов. „С пер- выми, — заявляет Достоевский, — ему в сущности не о чем спо- рить". Как бы они ни расходились в вопросах религиозно- нравственного порядка, в вопросах философских, в частности, философии истории, — в плоскости реальной действительности,, оценки фактов и событий современной европейской жизни, у них в сущности нет никаких пунктов расхождения. Для него много значит уже одно то, что они тоже верят в „своеобразное раз- витие" России — „своей органической силой", тоже пропове- дуют, что русский народ, быть может, минет язва капитализма. „С передовыми представителями нашего европеизма, со всеми образованными и искренними русскими людьми, ему уже будет почти не о чем спорить по крайней мере из основного, из глав- ного, если даже одну половину примут они, т. е. признают хоть самостоятельность и личность русского духа, законность его бытия и человеколюбивое, всеединяющее его стремление." 8 Другое дело либералы, эти хилые эпигоны старого, когда-то мощного по своей идейности, по существу верного, но уже давно выродившегося в болтливую „парную оппозицию", запад- ничества. Они все еще продолжают по рабьи лебезить перед Европой; им только и нужно, чтобы „было достроено здание",, и тогда уж мы окончательно уподобимся „таким совершенным организмам, как народы Европы". Вот они-то и будут смеяться над тем, что России, — невежественной и убогой, предстоит сказать самое высшее слово — да кому) Европе, которой, „гражданский строй, крепость этого строя, изумительное ее богатство" являются для нас пока лишь отдаленным идеалом, Достоевский собирает все аргументы свои против них, гневна 1 Собр. соч., т XII, стр 150. 2 Там же, стр 374. 3 Там же, стр. 377. 48
и раздражительно, саркастически-зло издевается над ними, а в конце полемики выдвигает последний и самый главный свой аргумент: они, слепые, не видят, что „в Европе, в этой Европе, где накоплено столько богатства, все гражданские основания всех европейских наций"— насколько там „ все подкопано и, может быть, завтра же рухнет бесследно на веки веков", а вза- мен наступит нечто неслыханное, новое, ни на что прежнее не по- хожее. И все богатства, накопленные Европой, не спасут ее от па- дения, ибо „в один миг исчезнет и богатство".. И дальне уже совсем близко к народникам — „ если уж действительно так необходимо, прежде чем сказать новое слово европейским народам, стать самому народом богатым и развитым в граждан- ственном отношении", то почему же нужно непременно „рабски скопировать это европейское устройство (которое завтра же в Европе рухнет)? Неужели и тут не дадут русскому организму развиться национально, своей органической силой, а непременно обезличенно, лакейски подражая Европе?"1 Гл. VI ЗАЯЧЬЯ ИДЕОЛОГИЯ Я собрал, кажется, все те новые элементы идеологического порядка за годы 1876—1880, которые убеждают меня в правиль- ности моего основного положения: с 1874—75 г., с „Подростка", печатавшегося в „Отечественных записках" Некрасова и Сал- тыкова, начинается новое „перерождение убеждений" Достоев- ского, новый поворотный пункт, противоположный предыдущему периоду „Бесов" и „Гражданина". Я не хотел бы, чтобы полу- чилось впечатление, как будто Достоевский мой „подзащитный", и я стремлюсь всеми правдами и неправдами оправдать его перед суровым судом нашей эпохи. Утверждаю еще и еще раз, что его идеологическая концепция даже в этот поворотный период не только чужда эпохе нашей, но играла бы роль опре- деленно контрреволюционную, если бы какая-нибудь социаль- ная группа, — не говорю об эмигрантах внешних и внутрен- них,— здесь, у нас, в советской России могла бы принять ее всерьез. Мысль моя сводится только к одному: прежняя система идей заколебалась, здание дало трещину, очень заметную, сквозь которую ворвались новые мысли и новые наблюдения, в нем, в этом здании, уже абсолютно не вместившиеся. И нача- лась перестройка, на первых порах мучительная работа согла- сования старого с новым, которая так и не завершилась} раздвоение, чаемый синтез не удался. И здесь мы заранее снимаем тот упрек, который может быть сделан нам: почему так много останавливаемся на его „новом" 1 Там же, стр. 373. 4 Достоевский 49
И так мало говорим о его „старом". „Старое" его слишком хорошо известно. Повторяю: оно было в достаточной мере использовано реакционными силами в нашей стране, использывается и по сию пору теми же силами во всей буржуазной Европе. Мы „новое" его подчеркиваем именно для того, чтобы восполнить эту пред- намеренную ущербность, восстановить его доподлинный облик во всей его крайней противоречивости, в рамках, в конкретной исторической обстановке его же эпохи; чтобы вновь воспринят был его голос в его первоначальном звучании для его же современников, а не в искажающих вариациях „учеников", „последователей" и неразборчивых „врагов". По следам со- временников мы и идем. Они-то и улавливали особенно ясно эти новые элементы в идеологии Достоевского и так же ясно ощущали механичность их соединения со старыми. Радикальная критика, в частности, „заурядный читатель" Скабичевский заговорил о „двух художниках, о двух двойни- ках" в Достоевском еще по поводу „Подростка". Один из них „осыпает людей своего поколения самыми злыми сарказмами, беспощадно изображает их подчас в таком жалком безобразном виде, в каком не изображали этих людей самые заклятые их обличители". А другой, рядом с ним „исполнен того высо- кого объективного спокойствия, какое бывает присуще только гениям первой величины",—спокойствия, „нимало не мешаю- щего поэту относиться с живым интересом ко всем вопросам времени, напротив того, способствующего правильному об- суждению их с высших точек зрения". „Гениальный писатель, которого слёдует поставить не только на одном ряду с перво- степенными русскими художниками, но и в числе самых первей- ших гениев Европы нынешнего столетия".1 Ту же, в сущности, мысль высказывает в одном месте и Ткачев, тоже начиная с „Подростка", изменивший свое к Достоевскому отношение.1 2 Он нападает на него „как на автора „Дневника писателя" „за его славянофильское пророчество", за „раздачу исторических привилегий",—за то, что он вообще мыслит „не реально, а бог знает как: хоть святых вон выноси". Но в то же время: „сколько искренности, сколько любви и сколько фанатизма в его привязанности к народу, к России.3 И в другом месте еще определеннее, по поводу же „Дневника писателя": „Там, где Достоевский чужд тенденциозности, он проникнут истинно-человечными гуманными чувствами и является защитником обездоленных".4 Сущность „Светлого двойника" Достоевского Скабичевский точно определяет как народническую, весьма близкую к народ- 1 „Биржевые ведомости “, 1876 г., № 8. Мысли по поводу текущей литературы. 2 „Дело“, 1876 г., № 5. Современное обозрение, стр. 307—320. « То же, 1877 г., Хе 6. Журнальные заметки, стр. 62—63. 4 То же, 1878 г., № 6. Литературные мелочи, стр. 19. 5)
ничеству „Отечественных записок". Мы живем с ним одною верою в такие вещи, которые должны составлять сущность нашего существования".1 В вопросе о народе, об отношениях интеллигенции к „народу", в „целом ряде profession de foi сходится Достоевский с г. Профаном <Михайловским> „Отече- ственных записок", выражает, другими словами, то же самое: У мужика есть чему поучиться, но есть и нам, что ему передать".1 2 Скабичевскому в эти годы передавали иногда в „ Отечествен- ных записках" функции главного редактора. И не подлежит сомнению, что его точку зрения на Достоевского разделяли, если не целиком, то в очень большой мере, и главные руково- дители журнала, может быть в том числе и Салтыков. Именно он, сурово принципиальный, зовет Достоевского вторично в „ Оте- чественные записки" — в конце 1876 г., когда лицо „Дневника писателя" уже окончательно выяснилось. Подписываясь „искренно Вам преданный", он просит „дать для февральской книжки хоть небольшой рассказ: ежели Вы доставите Вашу работу даже к 1-му февраля, то будет не поздно".3 Очевидно и Салтыков тоже считал, что „Достоевский сходится с г. Про- фаном в целом ряде profession de foi". Можно бы привести здесь аналогичные оценки и из провин- циальной, либерально-радикальной прессы: „Новороссийского телеграфа" (фельетон „Русский Диккенс"),4 „Одесского вест- ника",5 * „Русских ведомостей",® „Кронштадского вестника"7 и т. д. и т. д.—они все, с теми или другими вариациями, повто- ряют мысли этих двух критиков радикального лагеря: Скабичев- ского и Ткачева. Но гораздо показательнее еще, быть может, отношение к Достоевскому в эту пору читателя менее искушен- ного, из широкой, демократически настроенной части тогдаш- него общества. Плененная еГо страстностью и искренностью, когда он говорит о страданиях народных и о высоких нравствен- ных качествах народа, она точно вовсе не замечала тех его сторон, которые попрежнему продолжали роднить его со славя- нофильством, в эту пору уж окончательно обнаружившим свою реакционную сущность; воспринимала в нем одно только „народолюбие". Об этом могли бы свидетельствовать выдержки из целой массы, прекрасных в своей наивности, писем: от раз- ных гимназистов и гимназисток, провинциальных учителей и учительниц, курсисток и студентов, девушек, рвущихся из зат- хлой семейной мещанской обстановки, жаждущих „обществен- 1 „Биржевые ведомости", 1876 г., № 35. Я То же, № 70. 3 „Письма русских писателей", ред. Н. К. Пиксанова, Госиздат, 1923, стр. 103—104. < См. 1877 г., № 576. •г> См. 1876 г., №№ 208, 277. ° „Русские* ведомости ", 1876 г., № 82. 7 См. 1877 г., № 61. 4* 51
кого дела", скорее „приносить пользу народу",—писем из Воронежа, Тамбова, Киева, Казани, Перми, Пскова, Петро- павловска, Новгорода, Кронштадта, из мелких заштатных горо- дов и сел этих же губерний. Остановлюсь только на двух письмах, наиболее характерных и показательных,— показатель- ных уж тем одним, что писали их люди, всей своей жизнью,— каждый, конечно, по своему,—оправдавшие искренность и глу- бину своих убеждений. Одно принадлежит народоволке А. П. Корба, другое—М. П. Драгоманэву. Письмо А. П. Корба—интереснейшая деталь из истории революционного народничества, страница которой, связанная с добровольческим движением в помощь восставшим славянам, все еще недостаточно ясно написана. А. П. Корба еще не всту- пила на революционный путь, но уже жаждет общественного дела, стремится к активному проявлению любви своей к народу. Она томится желанием поделиться с кем-нибудь своими мыслями и обращается к Достоевскому с такими словами: „Я скажу прямо, что я жду от Вас помощи, не имея на то права, разве только право страждущего от боли; а у меня в течение долгих лет наболела душа, и если теперь я решаюсь беспокоить Вас своими стонами, то потому, что знаю, что лучшего врача не найду".1 И мысли свои Корба высказывает здесь же в от- дельном приложении, полном восторженной радости по поводу того, что „интеллигенция объединилась с прйстым народом, в едином порыве сочувствия и сострадания кистекающим кровью южным славянам". „Настоящее движение—пишет она совер- шенно по Достоевскому—доказало нам, что мы <интеллиген- ция> шли с народом не по различным направлениям... Наши, лучшие качества, если только они в нас есть: великодушие, самоотвержение, незлобивость, бескорыстие—не плоды воспи- тания, это национальные черты, наследие отцов, которые мы делим с народом"... В добровольческом движении все эти черты народные обнаружились особенно ярко. „И вот кончи- лась хотя и мнимая, но все-таки рознь. Наш класс, отдаляв- шийся от народа, п этому что не знал его или перестал его знать,, воссоединяется с ним. Среди сборов и приготовлений к войне за освобождение славян на Руси ныне стоит праздник, святое торжество примирения братьев. Плача, мы протягиваем народу руки, моля принять нас вновь в лоно великой семьи русской. И слышатся приветливые слова: бог с вами, да мы и не думаем, толкать вас от себя; вы сами того, маненько отворачивались... Станем отныне жить как подобает добрым братьям. Еще бы не пллкать от радости, еще бы сердцу не биться безумно и не трепетать, когда сразу обрелись 85 миллионов едино- кровных и единоутробных братьев и сестер". 1 Письмо от 9 ноября 1876 г. не напечатано, хранится в Пушкинском Доме.* (ИРАН) Академии Наук. 52
Крайне приподнятый тон этих строк, насыщенных еще наив- (ным лиризмом расплывчатого народолюбия, характерен, главным образом, в отношении эмоциональном, для той части демократи- чески настроенной молодежи, которая не научилась еще мыслить достаточн ) дифференцированно и видела поэтому в Достоевском только одного „светлого двойника". Письмо же Драгоманова •(от 26 сентября 1876 г.),1 уже тогда политического эмигранта, говорит ясно за то, что не одно демократическое чувство, но в какой-то мере и сознательная демократическая мысль находила в „Дневнике писателя" свое выражение, в основном считала . Достоевского своим союзником. Драгоманов посылает ему свои две брошюры и просит его: „Не найдете ли Вы возможным печатно высказаться по поводу частного применения тех общих мыслей, какие высказаны в Вашем „Дневнике" и какие лежат в основе моих брошюр. Одна из них относится к вопросу, о котором Вы не раз говорили горячо,—а именно по вопросу о кровной связи русского народа с турецко-славянскими делами... Вторая... посвящена очерку истории хлопомании <народо- любия>... Хлопомания—это общее явление, своеобразно при- вившеееся на Руси, Великой и Малой. Мы бы вряд ли сошлись .во многом, еслиб стали по порядку говорить о политич.-социаль- ных вопросах,—но я позволяю себе сказать, что в основе идей и чувств—Вы, наш, хлопоман... Если Вы захотите прочесть посылаемую мною брошюру,—то Вы увидите, что я вышел совершенно из того же начала, на котором Вы построили статью Вашу о русском языке для русских. Я с Вами согласен..." Федералист-демократ Драгоманов в этом же письме так формулирует свою точку зрения, единящую его, как ему кажется, с Достоевским: „В деле устроения панславизма... так наз. западники наши и « средний » русский литератор ничего не смы- слят, дальше, все становятся «петербургскими сепаратистами», а так наз. славянофилы — «великорусскими централистами»". Не славянофил и не западник... „В основе идей и чувств наш, хлопоман"—так подчеркивается, уже зрелой мыслью, „светлый двойник" Достоевского, то новое в его мировоззрении, что накапливалось в течение этого последнего периода. Что здесь нет ни капли „вольности", преувеличения, какое могло быть в частной переписке хотя бы и таких лиц, как Корба и Драгоманов, свидетельствует эпизод с Каблицем-Юзовым, в конце 70-х гг. во всяком случае еще стоявшим в рядах рево- люционною народничества.1 2 После „Подростка" в „Отечествен- ных записках" и двухлетнего существования „Дневника писателя" демократического читателя должно было, по всей вероятности, особенно поразить возобновление сотрудничества 1 Письмо хранится в Московской Гос. публичной библиотеке им. Ленина. 2 См. „Деятели революц. движения в России °, Москва, 1930, т. И, вып. II, •стр. 521—522. 53
в „Русском вестнике" Каткова, появление там, в начале 1879 г., первых книг „Карамазовых". На обеде петербургских профессоров и литераторов, 13 марта 1879 г., Каблиц начал громко упрекать Достоевского за то, что он „своими романами содействует распространению журнала, направление которого, конечно, не может разделять". А „Достоевский стал горячо оправдываться тем, что ему нужно жить и кормить семью "/ что „там денег больше и вернее и вперед дают, что цензура легче» почти нет ее и что в Петербурге, в журналах с более симпатич- ным направлением, от него и не взяли бы". Здесь не в том дело, правду ли говорил Достоевский, указывая на эти при- чины. Последняя,—мы это недавно видели с Салтыковым, при- глашавшим его в „Отеч. записки" — безусловно неверна. Важен самый упрек со стороны Каблица и, еще важнее, формулировка этого упрека: „направление которого, конечно, не может раз- делять", как и ответ Достоевского, который так опечалил при- сутствовавшего при этой сцене простодушно-реакционного Аполлона Майкова, „нанес ему удар,—как выражается Майков в письме по этому поводу,—в святую святых его души, поколе- бал веру в человека".1 2 Майков ждал от Достоевского, что он скажет: „по сочувствию с Катковым и по уважению к нему, даже по единомыслию во многих из главных пунктов", а он уклонился, не сказал, и Майков восклицает: „Что ж это такое? Отречение? Как Петр отрекся? Ради чего? Ради страха иудейска? Ради популярности?.." Ответ Достоевского Майкову не со- хранился. Да и вряд ли был этот ответ. Ибо что же мог бы он ответить? О двух половинах своей души? О „светлом и темном двойниках" Скабичевского и Ткачева? Цельному в ограничен- ности дворянской своей идеологии Майкову это все равно был бы непонятно. В один и тот же момент и за одно и то же одинаково упрекали его с двух диаметрально противоположных лагерей. Кто же он такой? И чей же он, наконец? Да, действительно, современниками воспринимались в ‘До- стоевском „два двойника"—светлый и темный, которые постоянно боролись между собою. Это боролись общественные классы; „сердце человеческое", его сердце было „полем битвы". Судьба Пушкинской речи, где идеология его последнего периода выра- жена с наибольшей полнотой, оценка ее представителями разных партий, иллюстрирует эту борьбу в нем двойников, старого с новым, особенно ярко. Речь, как уже было выше указано, была принята восторженно не только западниками старого толка, но и Глебом Успенским, и, что особенно характерно, революционно настроенной частью молодежи, „искавшей жертвы и подвига". 1 „Историч. вестник 1902, № 2, стр. 501. 2 „Достоевский", т. II, под моей ред., издат. „Мысль", 1925, стр- 364-365. 54
Но ее приняли как партийное знамя, как декларацию, Иван Аксаков, О. Миллер и другие из славянофильского лагеря: новое старого не осилило, и каждый услышал в речи то, что соответствовало его классовой позиции. „Русскому страдальцу необходимо всемирное счастье... чтобы успокоиться". И понятны его „горе и тоска о несчастьи других, его работа, как бы несовершенна она ни была, на пользу всеобщего благополучия". Что это? Оправдание рево- люции? Массового хождения в народ? Как будто так. Это голос „светлого двойника". Но тут же призыв другой: „смирись, гор- дый человек! Покори себя себе! Не вне тебя правда, а в тебе самом. И «найди себя в себе» ...";— словом, та же старая давно знакомая беззубая проповедь христианского смирения и само- усовершенствования. Оттого-то спустя некоторое время, когда первое сильное впечатление от речи рассеялось, тот же Глеб Успенский дает ей уже совершенно противоположную оценку. Он рисует такую картину. К Достоевскому „приходит посове- товаться, как ему быть" один из тех, на которых его речь оказала сильное влияние. „Человек, положим, хотел открыть мастерскую на новых началах и встретил противодействие",— разумеется, конечно, со стороны власти, охраняющей совре- менный дворянско-буржуазный строй. „Человек этот спраши- вает:— Закрыть мне мастерскую или же отстаивать ее? — Что ответит ему Ф. М.? Неужели скажет: Смирись, гордый человек! Но на это впечатлительный человек может возразить: — Да я и так уж смирился. Мне лично ничего не надо, я хочу только хоть этим пятерым, шестерым мальчишкам быть полезен. Неужели же я должен бросить их на произвол судьбы? Ведь их пуще прежнего начнут колотить колодкой по голове! Мне ка- жется, что я и по христиански не имею права отступать. Я долг жен иттЪг до конца. Пусть делают, что хотят, я готов. — Смирись, праздный человек! Покори себя себе, усмири себя в себе. Не вне тебя правда, не в сапожной твоей мастерской, а в тебе самом найди себя, сам собою, в себе! — Стало быть, бросить посоветуете? И даже на этот вопрос нет категорического ответа; не слушая и не останавливаясь, Ф. М. продолжает прорицать: — И узришь свет! и увидишь правду! Победишь себя, усмиришь себя и других освободишь, — и узришь счастье... и начнешь великое дело... Не в вещах правда..." 1 Смирение Достоевского Успенскому кажется „смирением букашки, проткнутой булавкой и до конца жизни бесропотно шевелящей лапками". Борьба есть борьба, и одинаковая она должна быть, не на жизнь, а на смерть, как в Европе, так и в России. Ибо „какую такую злобу дня разрешу я, если, по- добно Власу, буду с открытым воротом и в армяке собирать на 1 Глеб Успенский. Собр. соч., т. IX, стр. 273. 55
построение храма божия? . .. Решительно нельзя понять, по- чему на Руси люди будут только совершенствоваться" — спра- шивает Глеб Успенский. „И вообще в этой речи—продолжает он дальше — „есть нечто такое, что превращает ее в загадку, кото- рую нет охоты разгадывать, и которая сводит весь смысл речи почти на нуль. Дело в том, что Достоевский к всеевропей- скому, всечеловеческому смыслу русского скитальчества ухи- трился присовокупить великое множество соображений уже не всечеловеческого, а все заячьего свойства".2 Это „всезаячье" свойство в ограничительных частицах, которые вставляются каждый раз, когда начинаются эти широкие мысли о всечело- вечности: „там воткнуто, как бы нечаянно, слово «может быть», там поставлено, тоже как бы случайно, рядом «постоянно» и «на- долго», там ввернуты слова: «фантастический» и «делание», то есть выдумка, — хотя немедленно же и заглушены увере- нием совершенно противоположного свойства: необходимостью, которая не дает возможности продешевить, и т. д. Такие заячьи прыжки дают возможность автору, мало по малу, превратить все свое «фантастическое делание» в самую ординарную про- поведь полнейшего мертвения".3 И „что же остается от все- мирного журавля?". Остается Татьяна, ключ и разгадка всего этого „фантастического делания". Татьяна, как оказывается, и есть „то пророчество, из-за которого весь сыр-бор загорелся. Она потому пророчество, что, прогнавши от себя всечеловека, потому, что он без почвы (хотя ему и нельзя взять дешевле), предает себя на съедение старцу-генералу (ибо не может осно- вать личного счастья на несчастьи другого), хотя в то же время любит скитальца. Отлично: она жертвует собой! Но, увы! — Тут же оказывается, что жертва эта не добровольная: «я дру- гому отдана!» Нанялся — продался. Оказывается, что мать на- сильно выдала ее за старца, а старец, который женился на молоденькой, не желавшей итти за него замуж (этого старец не мог не знать), именуется в речи «честным человеком». Не- известно, что представляет собою мать? Вероятно, тоже что- нибудь всемирное. Итак, вот к какой проповеди тупого, подне- вольного, грубого жертвоприношения привело автора обилие «заячьих идей"? ! ак отразилась в этих двух противоположных оценках Глеба Успенского двойственность, внутренняя противоречивость тог- дашних социально-политических воззрений Достоевского, соз- давшего, вернее, пытавшегося создать для себя систему идей, в которую так хотелось ему вместить „несовместимое". Да, заячьи идеи, проповедь тупого, подневольного, грубого жертвоприношения; — это одна линия его мыслей. Сам Достоев- 1 Глеб Успенский. Собр. соч., т. IX, стр. 271—272. 2 Там же, стр. 263. 3 Там же. 4 Там же, стр. 264, 56
<кий уверял себя и других, что она единственно правильная. Но звучали ведь в „Дневнике писателя" — мы слышали их — иные, грозные и гневные голоса революции; классовая ненависть прорывалась в нем особенно часто. И в этом смысле мы утвер- ждаем уж окончательно: разнилась „десница" от „шуйцы" — у Достоевского так же, как и у Толстого. И уж во всяком случае „Дневник" его за годы 1876—1Ъ77, — эта идеологическая лабо- ратория, из которой вышел целиком основной композиционный «фактор „Братьев Карамазовых", фактор идеологический, — вовсе не была такой благонамеренной книгой. Приводим в последний раз слова, сказанные Достоевским в первой же малой главе первого выпуска „Дневника" за 1876 г.: „Считаю себя всех либеральнее, хотя бы по тому одному, что совсем не желаю успокаиваться". Они могут слу- жить эпиграфом ко всему его творчеству, по крайней мере, этого последнего периода. Дело не в „желаю", не в субъективных его устремлениях, а в общественно-политических условиях того времени. „Великий писатель", — значит, „некоторые хотя бы из существенных сторон революции должен был он отразить в своих произведениях". Гл. VII ПО ДВУМ ПОЛЮСАМ Была в этот последний период „проповедь всесмирения и всепрощения, и „апелляция к вечному духу", и культ правосла- вия в связи с мессианистической ролью русского народа в бу- дущих судьбах человечества, и отрицание для христианской России европейского пути социального строительства, борьба с безбожным социализмом. И в то же время: какое глубокое сострадание к судьбе мно- гомиллионных разоряющихся крестьянских и городских мелко- буржуазных масс, сострадание, доходившее до мученичества; и классовая неодолимая ненависть к дворянству и чиновниче- ству, и еще большая ненависть к „золотому мешку", к всепо- беждающей буржуазии, и страх перед нею. И вместе с этим какой-то особенно углубленный, — порою писатель постигал всю неотвратимость ее,—интерес к грядущей социальной ре- волюции, пусть и „безбожной", в основе своей все же истори- чески и идеологически правой и оправданной. И вот фундамент всего здания „Братьев Карамазовых", этого завершающего все его творчество произведения. Тран- спортированы в плоскость художественную руководящие идеи „Дневника" и по ним расставлены главные действующие лица. 57
Реализм, художественный реализм, — подчеркивается по- стоянно Достоевским, — есть единственно правильный художе- ственный метод, метод Шекспиров, Бальзаков, Диккенсов, всех, „кто имеет глаз", чтобы видеть факты. Вот „факт особого значения" — „Анна Каренина" Толстого. Так сказано об этом романе в седьмом выпуске „Дневника писателя" за 1877 г.1 Это произведение „такой мысли и исполне- ния, с которым ничто подобное из европейских литератур не может сравниться. Это уже наше национальное новое слово или по крайней мере начало его, — такое слово, которого именно не слыхать в Европе и которое, однако, столь необходимо ей,, несмотря на всю ее’гордость". Носителем этого нового „нацио- нального" слова является „чистый сердцем" Левин, „преклонив- шийся перед народной правдой", целиком принявший „народ- ные идеалы"; Левин уж во всяком случае имеет право „назы- вать севя народом". И все же, даже Левин, — стоит только чуть-чуть поглубже в нем покопаться, и окажется, что это тот же барин, „московский барин, средне-высшего круга, с самой иравдио-хаотической душой", „современный русский интелли- гентный барин средне-высшего дворянского круга". „Праздная" душа, потому что „барин"; „московский ба- рин" — с этаким густым оттенком славянофильства, вышедшего из недр „интеллигентного барства средне высшего дворянского круга". Из множества фактов, рассеянных по всем произведе- ниям Достоевского (некоторые уже были указаны раньше), — это, кажется, самый разительный факт, свидетельствующий о том, что ставить любого героя, как тип, как художественное обобщение, именно в рамки социально-классовых категорий, было в его природе, в основе его художественного мировоз- зрения, на которой строятся его сложнейшие психологические и идеологические концепции. Любой герой должен быть поставлен в эти рамки, — ка- кими бы, казалось, высокими „надклассовыми" качествами он ни обладал, будь он трижды носителем общечеловеческой „ми- ровой идеи", занимай его самые великие отвлеченные вопросы. И не подлежит сомнению — так Достоевский ставил, прежде всего в пределах класса, и своих собственных героев. Клас- совой психологией и классовой идеологией, отнюдь не постоян- ной, не застывшей, а всегда меняющейся в соответствии с обще- ственной ролью класса в данной конкретной исторической обста- новке, — так Объяснял он жизненное их поведение, их сюжетную функцию, как бы она ни была сложна. У Достоевского были свои причины (дальше ясно станет,, какие), по которым именно семинарист Ракитин, либерал с „от- тенком социализма" в той мере, в „какой это выгодно и безо- пасно", должен был изобразить на суде всю трагедию престу- 1 Собр. соч., т. XII, стр. 206—211. 58
пления Мити Карамазова, как „продукт застарелых нравов крепостного права и погруженной в беспорядок России, стра- дающей без соответственных учреждений". Ракитин, как увидим ниже, является в гораздо большей степени пародией на Краев- ского, чем, как думал Михайловский, на „одного недавно умер- шего журналиста", т. е. на Благосветлова. Но как бы то ни было, мысль, высказанная Ракитиным о Карамазовщине, до конца не дискредитируется пародийностью его образа. Наобо- рот. Она полностью разделяется самим Достоевским, как и сле- дующая мысль Ракитина о Дмитрии Карамазове, что „этим разнузданным, безудержным натурам ощущение низости паде- ния так же необходимо, как и ощущение вышйего благород- ства", — „две бездны, две бездны в один и тот же момент". Социальная природа Карамазовых (об этом мельком уже раз было сказано) точно намечена в „Дневнике писателя" как вариация, резко окарикатуренная, одного из героев „Анны Ка- рениной", Стивы Облонского. Это довольно часто у Достоев- ского, что он идет по следам литературных сюжетов и типов старых и современных писателей, берет ту же тему, чтобы иначе ее трактовать, точно исправляет их: „вот как нужно!" Стива Облонский, родовой дворянин и коренной помещик — в потенции—„червонный валет"... Он и стал бы „червон- ным валетом", если бы „состояние его", с падением кре- постного права, „рушилось и нельзя бы было получать даром жалования". Этот „крепостной помещик" и после крестьянской реформы остался тем же „тонким эпикурейцем, невинным и милым жуиром, приятным эгоистом, никому не мешающим, остроумным, живущим в свое удовольствие". Он сосчитал и со- образил, что „на его век хватит", у него „все таки еще что нибудь есть" из прошлого богатства, да и связи в высшем кругу, которые стоят любого богатства. А что, если отнять у него эти остатки состояния да лишить его связей, снизить его несколько и по общественному рангу: будет он житель не Москвы, а всего только „Скотоприго- ньевска" и, конечно, уж не „член Английского клуба" и не очень „тонкий эпикуреец"; — словом, родовой дворянин не средне-высшего, а средне-низшего круга, наиболее многочислен- ного и наиболее пострадавшего от крестьянской реформы. И вот такой уж неминуемо должен стать „червонным валетом", даже не „употребит всех усилий ума, нередко очень острого, чтобы стать валетом как можно приличнейшим и великосветским". Наоборот, ум свой, если действительно острый, соединит с „пер- чаточным лакейством" типа Авсеенки и,—коли надо, если это принесет хоть какую-нибудь выгоду, будет он охотно играть роль шута и приживальщика. Федор Павлович Карамазов. „Это был тип человека не только дряного и развратного, но вместе с тем и бестолкового, но из таких, однако, бестолковых, которые умеют отлично обде- 59
лывать свои имущественные делишки". Он начал „почти что ни с чем, помещик он был самый маленький, бегал обедать по чужим столам, норовил в приживальщики, а между тем в мо- мент кончины его у него оказалось до ста тысяч рублей чистыми деньгами". Это была карьера именно червонного валета, на которую пошли, должны были пойти, по своему социальному положению, многие из маленьких захудалых помещиков, а после крестьянской реформы даже очень многие, конечно, из тех, кто был поумнее и понастойчивее, кто не только „страстно желал", но чувствовал в себе силы, чтобы „устроить свою карьеру хотя бы чем бы то ни было". Типические черты, в „Дневнике писателя" лишь мельком указанные, родового дворянина Стивы Облонского, „типа чрезвычайно общего и распространенного", транспортируются в подробное описание жизни дворянина, уже обуржуазившегося, еще до реформы вступившего „в сношения и дружбу с богачем, с человеком легкой и скорой наживы". В семье Облонского еще имеются кое-какие следы прежней патриархальности; сохра- нилась, по крайней мере, хоть видимость семьи. Былое дворян- ское „благообразие" сказывается в самом разврате его; „он мало думает о жене и детях, но еще ласков с ними; очень любит легких женщин, но разряда, конечно, приличного". Семейство же Федора Павловича Карамазова уж окончательно превратилось в „случайное семейство". В первый раз он женился, потому что „примазаться к хорошей родне и взять приданое было очень заманчиво"; сейчас же, разом, „подтибрил у жены все ее денежки до двадцати пяти тысяч", довел ее до того, что она от него сбежала, „дом свой обратил в развратный вертеп, а мальчика, прижитого с нею, вовсе и совершенно забросил", как забросил сейчас же и двух других своих сыновей, прижитых уже со второй женой, воспитанницей какой-то генеральши. Психология поставлена на свое место; она социально- экономически обусловлена, отражая процесс быстрой смены общественных формаций. Прожил старый Карамазов несколько лет на юге России, очутился под конец в Одессе, в те времена наиболее крупном торговом центре, „в этот-то период жизни он и развил в себе особенное уменье сколачивать и выколачи- вать деньгу". Когда же вернулся оттуда то „настроил по уезду много новых кабаков, • стал богачем, держал себя еще нахаль- нее", чем прежде: „в прежнем шуте появилась наглая потреб- ность других в шуты рядить". — Так типизирован нравственный облик все более и более вырождающегося дворянства, в эпоху уже пореформенную, когда общественный строй в России ясно определился как строй буржуазный. Обычно Достоевский пренебрегает точностью рисунка, скульптурностью внешнего портрета. Для Федора Павло- вича Карамазова делается исключение. „Длинные мяси- стые мешочки под маленькими глазами, вечно наглыми, по- 60
дозрительными и насмешливыми. Множество глубоких мор- щинок на маленьком, но жирненьком личике. К острому под- бородку подвешен еще большой кадык, мясистый и продол- говатый как кошелек. Плотоядный длинный рот, с пухлыми губами, из под которых виднеются маленькие обломки черных, почти истлевших зубов. Каждый раз, когда начинает говорить, то брызгает слюной. Нос не очень большой, но очень тонкий, с сильно выдающейся горбиной". — Это, конечно, портрет не купца, не железнодорожника, не банкира второй половины прошлого столетия, когда русская буржуазия находилась еще в периоде роста, а именно упадочного дворянина, поклонив- шегося богачу как новой силе. „Настоящая физиономия римского патриция времени упадка", как сам Карамазов определял „в шутку свое лицо, которым, однако, оставался доволен". Действие происходит не в Москве, не в Петербурге, а в маленьком уездном городе „Скотопригоньевске". Но тем шире отсюда обобщение. „Не Россия должна равняться по Петербургу, а Петербург по России", — это давнишнее убежде- ние Достоевского уже реализовано: друг по другу равняются. Капитал проникает во все поры и всюду перестраивает обще- ственные отношения между людьми. Рядом с Федором Павло- вичем Карамазовым и в связи с ним дан покровитель Грушеньки, купец Самсонов, крутой самодур, совершенно уже лишенный лирически эмоциональной окраски персонажей Островского. И еще: кулак „Лягавый", скототорговец, „скупщик дворян- ских имений", жадный и жестокий пьяница, и кабатчик Трифон Борисович, с презрением относящийся к мужику и беспощадно его эксплоатирующий. „Мужик наш мошенник, его жалеть не стоит, и хорошо еще, что дерут его иной раз и теперь. Русская земля крепка березой. Истребят леса, пропадет земля рус- ская .... А Россия свинство. • • Если б ты знал, как я ненавижу Россию..." — так говорит в главе „ За коньячком" старик Карамазов. А кабатчик Трифон Борисович ему откликается в разговоре с приставом: „Ведь это народ-то у нас совсем без стыда! Доброте только вашей удивляюсь с нашим подлым народом, только это одно скажу!" Так устанавливается основной социальный фон романа: прежде все i o по отцу трех братьев Карамазовых, столь различ- ных между собой и в то же время столь сходных, благодаря общности своего происхождения. Каждый носит в себе, как проклятие, черты своего класса. И, по Достоевскому, никому не дано их преодолеть: ни „схимнику" Алеше, насильно напра- вляемому старцем Зэсимой в грешный мир для его исправле- ния, ни „безбожному социалисту" Ивану, в философии которого так явственны следы высокомерного барства, презрительнейшего отношения к тем самым массам разоренных, за которых он, казалось бы, заступается с такой неистовой болью, с глубочай- 61
шим чувством сострадания, ни тем более — старшему Мите, самому разнузданному из братьев. Но это только одна сторона социального фона, соответ- ствующая тем, которые сумели взобраться на колесницу. Но вот рядом еще два обобщающих типа: штабс-капитан Снегирев и семинарист Ракитин. Один — как символ той огромной массы городского мещанства, которое историей приносится в жертву „новой силе“, новому, еще „укладывающемуся" буржуазному строю. Другой — тоже как символ довольно большой части тогдашней русской интеллигенции, но уже иной, не дворянской по своему социальному происхождению, с более устойчивым психическим складом,с крепкой волей к жизни—среди „верхних слоев общества", с огромным упорством и нравственной без- застенчивостью, благодаря которой она прямо идет к своей цели, не стесняясь никакими средствами. Штабс-капитан Снегирев тех же социальных корней, что и Карамазовы, тот же разорившийся мелкий дворянин, как и старик Карамазов в начале своей карьеры, с той же душой приживальщика и с той же „наглостью и в то же время видимой трусостью". Не хватило у него талантов Федора Павловича; не ставши, по неумелости, „червонным валетом", он неминуемо должен был скатиться на самое дно. О нем говорится, что „состоял ходатаем по делам Федора Павловича", по „его распоряжению совершал мошенничества", служил купцу Сам- сонову и Грушеньке, — до того, как она возродилась к новой жизни, — такой же жадной, оборотливой, как и ее покровитель Самсонов, так же умело возрастившей свои немалые капиталы. Но Снегирева, этого шута, в интонации и в пронзительном голосе которого „слышался юродивый юмор, то злой, то робею- щий, не выдерживающий тона и срывающийся", окружает ореол страдания. Больная, сумасшедшая жена; больная дочь, без- ногая, горбатая, с „замечательно прекрасными и добрыми глазами"; мальчик, умирающий в чахотке, единственный сын, умный, одаренный, бесконечно добрый, любимец и единствен- ное утешение семьи, — и нищета, нищета безысходная кругом. Обычное у Достоевского нагромождение ужасов, когда ему нужно дать почувствовать трагедию жизни во всей ее безысход- ной неосмысленности. Вот она, та конкретная, мучительная в своей реальности, человеческая история, которая должна ощущаться за нравственнно-философскими проблемами, ка- кими бы отвлеченными они не казались. „Кульминационные пункты" романа: книги „Pro и contra" и „Русский инок" следуют сейчас же за „Надрывами", главами, посвященными именно семье Снегирева, как два диаметрально противополож- ных решения одного и того же вопроса, о смысле исторической действительности; — вопроса, уже непосредственно вытекаю- щего из „Надрывов в избе и на чистом воздухе", из судорож- ных рыданий молчаливых и гордых деток, как Илюшечка, 62
„долго перемогающих в себе слезы, пока не придет большое горе и они вдруг прорвутся и не то что потекут, а брызнут словно ручьями". Или — еще шире; еще грустнее картина разоряющейся деревни. Когда закончилось первое судебное следствие и нача- лось возрождение Мити, тогда впервые открылись ему людские страдания, в виде какого то странного сна, „как-то совсем не к месту и не ко времени". Вот он будто бы где-то едет в степи и ведет его в слякоть на телеге мужик. В начале ноябрь и снег валит крупными мокрыми хлопьями, а, падая на землю, тотчас тает... Виднеется недалеко селение, в нем избы черные-пре- черные, а половина изб погорела, торчат только одни обгорелые бревна. „А при въезде выстроились на дороге бабы, много баб, целый ряд, все худые, испитые, какие-то коричневые у них лица. Вот особенно одна с краю, такая костлявая, высокого роста, кажется ей лет сорок, а может быть и всего только двадцать, лицо длинное, худое, а на руках у нее плачет ребеночек, и груди-то должно быть у ней такие иссохшие, и ни капли в них молока. И плачет, плачет дитя и ручки протягивает, голенькие, с кулаченками, от. холоду совсем какие-то сизые. — Что они плачут? Чего они плачут? — спрашивает Митя. — Дите, — отвечает ему ямщик, — дите плачет. — Да отчего оно плачет? Почему ручки голенькие, почему его не закутают? — А иззябло дите, промерзла одеженка, вот и не греет. — Да почему это так? почему? — А бедные, погорелые, хлебушка нету-ти, на погорелое место просят. — Нет, нет, — ты скажи: почему это стоят погорелые матери, почему бедны люди, почему бедно дите, почему голая степь ...., почему они почернели так от черной беды, почему не кормят дите? И чувствует он про себя, что хоть он и безумно спрашивает, и без толку, но... именно так и надо спрашивать, и что-то такое нужно всем сделать, чтобы не плакало больше дите, не плакала бы черная иссохшая мать дити, чтобы не было вовсе слез от сей минуты ни у кого, и чтобы сейчас же, сейчас же это сделать, не отлагая и не смотря ни на что, со всем безудер- жем Карамазовским". Так обусловливается острота постановки нравственно- философских проблем романа: взаимоотношением „разоряю- щих и разоряемых" в данный исторический момент, когда все в России „переворотилось", и в борьбе классов роль победителя явно уже наметилась за наступающей, все и всех переделываю- щей по своему образу и подобию буржуазией. На высших этапах надстройки получают свое, своеобразное выражение, — на языке обобщающих словесных формул и обра- зов,— совершающиеся в глубинах процессы. И эти словесные 63
обобщения, формулы и идеи, каждым общественным классом и социальной группой использываемые по разному, в соответ- ствии со своей ролью в классовой борьбе, кажутся сплошь и рядом слишком общими, „надклассовыми", именно „обще- человеческими". Они подчас делаются модными, в них рядятся, ими щеголяют; подлинность проверяется только в жизни,, в конкретной действительности. Ракитин занят как-будто теми же вопросами высшего порядка, как и Иван и Алеша: о смысле жизни, о будущем устройстве человечества, об осно- вах нравственности. Старец Зосима и Иван, антиподы во всем,, исходят из одной и той же посылки: „если нет бессмертия, то нет и добродетели, значит — все позволено". Зосима приемлет бессмертие и утверждает добродетель; Иван, отрицая бессмертие, не верит и в человеческую нравственность. А Ра- китин мыслит рациональнее обоих: „Человечество само в себе силу найдет, чтобы жить для добродетели, даже и не веря в бессмертие души! В любви к свободе, к равенству, к братству найдет". Мысль о возможности у тройства на земле без бога Достоевский дважды развернул в соблазнительнейшую картину счастливого будущего человечества: в „Исповеди Версилова" (* „Подростке") и в „Сне смешного человека".1 Любовь всех к каждому и каждого ко всем, на основе действительного равенства и братства, подымет добродетель на неслыханную высоту, доведет ее до совершенства. Но в устах Ракитина эта мысль звучит ложью, поэтому она кажется такой пошлой. Ракитину, в сущности, нет никакого дела ни до человечества, ни до его нравственности, как и прототипу его Краевскому,. каким, по крайней мере, его представлял себе Достоевский» Не „горячий и не холодный", порочная золотая середина, именно самый ненавистный для Достоевского тип современного западника из либералов, равно далекий как от „раннего человеколюбца" Алеши, так и от молчаливого носящего в себе „высшую идею" Ивана. Ракитину нужна только карьера» И равно открыты для него оба пути: Ивана и Зэсимы — разумеется, в плоскости, в ложном только подобии. Он либо- согласится „на карьеру архимандрита в весьма недалеком буду- щем" (ложный путь обюрократившейся церкви), либо уедет в Петербург и „примкнет к толстому журналу, непременна к отделению критики, будет писать лет десять и в конце концов переведет журнал на себя и удет его издавать в либеральном направлении с социалистическим оттенком, с маленьким даже лоском социализма, но держа ухо востро, то есть в сущности держа нашим и вашим и отводя глаза дуракам". Оттенок социализма (нечто от Ивановского пути и тоже в ложном подо- бии) не помешает ему „откладывать на текущий счет подпис- ные денежки и пустить их при случае в оборот", — до тех пор, 1 Собр. соч., 1. XII, стр. 106—122. 64
пока не выстроит „капитальный дом в Петербурге, с тем, чтобы перевесть в него и редакцию, а в остальные этажи напустить жильцов". — Это говорит о Ракитине Иван, который ненавидит его и презирает как своего ближайшего врага, опошляющего его же идею. В романе Ракитин — фигура второстепенная. Еще одна деталь на общем социальном фоне, беглое типическое обобще- ние части успокоившейся демократической молодежи из „разно- чинцев". В борьбе идей, двух диаметрально противоположных идеологических систем, ради которой роман и создан, Ракитину роль не дана. Он — „эхо, а не голос", он повторяет только чужие мысли, пользуется ими, как и человеком, лишь „при случае", когда это ему нужно и выгодно. Решать основные вопросы истории и социологии, о прошлых и грядущих судьбах человеческих, — вопросы, столь остро поставленные именно текущей действительностью с ее мучительными „надрывами", эпохой, столь трагической для миллионов народных масс, корен- ной ломки общественного строя,— призваны только эти два антипода: Иван и старец Зосима. Четыре пункта в романе выделяются Достоевским особенно, как пункты, в которых сосредоточен главный идейный его смысл1: книга пятая—„Pro и contra":—„Бунт" и примыкающий к нему „ Великий инквизитор ", шестая книга:—„Русский инок" вместе с „ Поучением старца Зосимы", четвертая глава седьмой книги „ Кана Галилейская " и „ Речь у камня “ после похорон Илю- шечки: заключительная главка в эпилоге. „Кана Галилейская" и „Речь" тоже, в сущности, примыкают к книге „Русский инок", как два ее новых аспекта: один в плоскости мистической, как некое видение Алеше, чуть не потерявшему веру в бога, когда чуда не coi ершилось: умерший Зосима до времени провонял; другой — как педагогическая проповедь, обращенная к под- растающему поколению, с изложением, для детского возраста, некоторых идей того же старца Зосимы. Намерения автора, общественно-идеологические, очевидны: они явно направлены в сторону утверждения окончательной победы за Зосимовской идеологией над бунтом революционного атеиста Ивана. Тем более, что Зосимовская правда акцентируется усиленно еще в целом ряде мест: в главе о „Луковке", как и „Кана Гали- лейская, тоже центральной в книге седьмой, в „гимне из под- земелья" нравственно переродившегося Мити, в нравственном перерождении Грушеньки, в самоубийстве Смердякова после „третьего свидания" с ним Ивана и т. д. и т. д. Не говоря уже обо всем облике, так старательно обрисованном, с такой огром- ной тратой художественных сил, всюду поспевающего, собою связывающего и объединяющего все сюжетные линии романа, „раннего человеколюбца Алеши", который должен в жизни реализовать все религиозные убеждения Зосимы. А Ивану, в наказание за бунт его против бога, отказано даже в послед- 5 ДостоевсшЛ 65
нем нравственном удовлетворении: его откровенное призна- ние на суде, что в отцеубийстве виновен он, а не Митя, виновен идейно, своей теорией „все позволено", осталось безрезультатным. И чтобы уж совсем доканать его, как бун- таря, автор дает ему, в роли двойника, чорта, воплощение всего лакейского, что есть в душе Ивана. — Чорт — отнюдь не „сатана с опаленными крыльями", а самый обыкновенный мелкий бес „с длинным хвостом как у датской собаки", — должен опошлить все его революционные протесты. Иван нравственно разла- гается; по мысли автора душевный распад (белая горячка, гал- люцинации) символизирует уж окончательный крах его системы. И все же, несмотря на все старания художника, пятая книга „Pro и contra" стоит как незыблемая вершина над другими одиннадцатью книгами романа, выдерживает все удары, напра- вленные против нее; удары, казалось бы, самые сокрушитель- ные и с самых разнообразных сторон. Умный Победоносцев, обладавший исключительным нюхом на все революционное, очевидно, всерьез забеспокоился, когда прочитал эту пятую книгу, и с тревогой ждал ответа на нее. Там, в атеистических положениях Ивана замечательная „сила и энергия". Победо- носцев отметил ее и задал „необходимейший вопрос": „будет ли возражение ".а И вот: ответ Ивану уже готов, уже отослан в редакцию. Сидел над этим ответом Достоевский чрезвычайно долго; ни на одну книгу „Братьев Карамазовых" не было потра- чено столько труда, сколько на „Русского инока": на 50 стра- ниц печатного текста ушло сплошь три с лишним месяца. И в результате — пишет он Победоносцеву в письме от 24 авгу- ста 1879 г, — сам недоволен ответом, „боюсь и трепещу за него будет ли он достаточным". „То то и есть, и в этом теперь вся моя забота и все мое беспокойство: буду ли понятен, достигну ли хоть каплю цели".* 8 Достоевский пошел по линии не прямой, а косвенной; как он сам писал в этом же письме к Победоносцеву, „положения, прежде выраженные (в Великом инквизиторе и прежде), остались не опровергнутыми, а пред- ставлено нечто прямо противоположное выше выраженному мировоззрению и опять таки не по пунктам, а так сказать в художественной картине", — в форме смиренной идиллии и сантиментально лирических излияний. Еще раз столкнулась, в плане уже художенственном, система воззрений, религиозно- консервативная, согласная с духом если не Победоносцева, то во всяком случае Ивана Аксакова, с теми новыми разруши- тельными элементами, которые, как мы знаем уже, стали обна- руживать свою силу еще с „Подростка". Уже в „Дневнике писа- теля они воспринимались как раздвоение; права была радикаль- 1 „Былое0, 1920, кн. XV, с*р. 101,106, 111, 121 — письма к Любимову. 8 „Красный Архив", 1922, т. II, письмо от 9 августа 1879 г. 8 Там же. 66
ная журналистика, когда она отмечала внутреннюю противоречи- вость „Дневника", резко подчеркивая двуликость автора. В романе же эти противоречия, воплощенные в художественные образы и потому особенно яркие, противостали друг другу во всей своей непримиримости, как две идеологии, диаметрально противоположные: либо путь смирения, личного самоусовер- шенствования в пределах, если не по указанию, церкви, либо коренная переделка мира, революционное отрицание и револю- ционная организация. „Теперь для меня кульминационная точка романа. Надо выдержать хорошо"; — это из письма к Любимову от 30 апреля 1879 г. по поводу первой половины пятой книги „Pro и contra" с центральными ее главами: „Братья знакомятся" и „Бунт". А в письме от 10 мая того же года к Любимову, снова назвав эту пятую книгу кульминационной, автор подробно поясняет, почему он ее считает такой: „В ней изображение крайнего богохульства и зерна разрушения нашего времени, в России, в среде оторвавшейся от действительности молодежи". Крайнее богохульство... зерна разрушения ... молодежь, оторвав- шаяся от действительности, — все это сказано пока в стиле Каткова и Победоносцева как бы для того, чтобы заранее создать убеждение у редакторов „Русского вестника" в правильности, с их точки зрения, и приемлемости для них идеологической установки в этой пятой книге. Поэтому, оче- видно, и добавляется сейчас же: „ Рядом с богохульством и с анар- хизмом— опровержение их, которое и приготовляется мною тепеэь в последних словах умирающего старца Зосимы". Но дальше, в том же письме, уже в ином стиле; дальше говорит уже художник: „В том тексте, который я теперь выслал, я изображаю лишь характер одного из главнейших лиц романа, выражающего свои основные убеждения... Синтез современ- ного русского анархизма. Отрицание не бога, а смысла его создания. Весь социализм вышел и начал с отрицания смысла исторической действительности и дошел до программы разру- шения и анархизма. Основные анархисты были, во многих случаях, люди искренно убежденные. Мой герой берет тему, по моему, неотразимую: бессмыслицу страдания детей и выво- дит из нее абсурд всей исторической действительности"... Отрицание не бога, а смысла его создания, постановка социаль- ных вопросов в плоскости, по преимуществу этической, — это, конечно, характерно для утопического социализма, с позиции которого, став на нее в годы молодости, в 40-х годах, Достоев- ский и рассматривал все революционные течения Европы и Рос- сии, в продолжение уже всей своей жизни. „Русский социализм", революционное народничество, в философско-идеологической своей основе, почти всегда сбивался, во все время своего существования, в эту этическую сторону. Иван — человек „искренно убежденный, тема его неотразима..." Но тут 5е 67
спохватывается Достоевский, и снова в стиле Каткова: „Бого- хульство моего героя будет торжественно опровергнуто в сле- дующей (июньской) книге, для которой я работаю теперь со страхом, трепетом и благоговением, считая задачу мою (раз- битие анархизма) гражданским подвигом".* 1 Тема Ивана до того она „неотраз&яая",что стало „мерещиться,, вдруг возьмут да и не напечатают", — пишет об этом Достоев- ский Победоносцеву в письме от 19 мая.*2 Не потому ли и пишет ему, что может понадобиться его заступничество? Во всяком случае Победоносцев предупреждается заранее: „богохульство взято, как сам чувствовал и понимал, сильней"; оттого, что „даже в такой отвлеченной теме" не хотел „изменить реализму". Реализм обязывает прежде всего к конкретности исторической, обстановки. Никогда еще не было такого резкого расхождения между поколениями отцов и детей, как в эпоху 70-х гг., причем отцы и дети, в противоположность тому, что было каких-нибудь 10—15 лет назад, до того как „все в России переворотилось",, поменялись ролями. Именно „желторотые", „мальчики толкуют теперь о вековечных вопросах", а старики „все полезли вдруг практическими вопросами заниматься". Но и „мальчики" эти вековечные вопросы тоже ставят уже по иному: не так отда- ленно от жизни, как раньше, не в плоскости чистой абстракции. Мировые вопросы: „есть ли бог, есть ли бессмертие" слились совершенно с вопросами о социализме и об анархизме, „о пере- делке всего человечества по новому штату". Дилемма поставлена ясно: есть бог, бог создал землю, тогда — „покорись гордый человек", сознай смиренно всю неспособность твоего эвклидовского ума решать вопросы, кото- рые „не от мира сего", веруй в порядок, в смысл жизни, веруй в вечную гармонию, несмотря на все страдания, которые претерпевало человечество и будет претерпевать в течение всей земной истории своей. Но если бога нет, если „это идея искус- ственная в человечестве", тогда человек „шеф земли, миро- здания ", и тогда он должен, обязан перестроить мир по иному, на основах науки и разума, по законам уже своей, человеческой правды и справедливости. Ибо, согласно вере людей 70-х гг.,. есть правда объективная и правда субъективная. Иван ясно различает эти две правды совсем в духе Лаврова и Михайлов- ского. Пусть знает человек, по „земному эквлидовскому уму своему, что все одно из другого выходит прямо и просто, что все течет и уравновешивается", но жить „по этой эзклидовской дичи он не может согласиться". И вот включается в причиннук> цепь вещей и явлений сама человеческая воля. Его хотение, его деяние, его оценивающая мысль сама становится фактором, направляющим ход истории. Уничтожить надо идею „богочело- 1 „Былое", 1922, кн. XV, <ир. 101. 1 „Красный Архив", 1922, II. 68
века" и поставить вместо нее идею человекобога. В право- славии только „один Христос, единый и безгрешный, отдавший неповинную кровь свою за всех и за все"; здесь нет никакой мистики; сын божий, воплотившийся в человека, перенесший смертные муки ради спасения человечества, божеское человеко- любие. Но это только одни слова, „слов-то много на этот счет поделано". Христос ведь бэг, одна из трех ипостасей единого бога, тот же строитель мироздания, „ главный архитектор судьбы человеческой", которая в корне опровергает его хваленое чело- веколюбие. Ибо вся человеческая история — это сплошные муки, океаны крови и слез, мартиролог бесчисленных жертв, ни в чем неповинных. „Христос. Выдумать бога в мыслях. И все вздор — глупая «роба"... „Я бы желал совершенно уничтожить идею бога"... „ Избранные, сильные и могучие, претерпев крест его, не найдут ничего, что было обещано, точно так же, как «он сам не нашел ничего после креста своего"...—Это все варианты из черновых записей к пятой книге „Pro и contra", в печатном тексте не использованные. Может быть, причина здесь в цензурных условиях; может быть, автор отбросил их сам, с целью выдержать единство этического плана, в котором развертывается Ивановская диалектика. Но важно то, что основ- ная тенденция Ивановского „бунта" обнажена в этих черно- виках до конца. Именно полное отрицание бога: никто ничего не найдет „там", как сам Христос „ничего не нашел после креста своего". И нужно совершенно уничтожить „этот вздор", эту „глупую пробу", эту страшную человеческую выдумку. „Зачем нам там? Мы любим землю" — следует тут же еще одна чернэвая запись, — „Шиллер поет о радости". „Радость" Шиллера была уже раз приведена в главе о Мите: „Исповедь горячего сердца в стихах", но там она дана в интерпретации религиозной: „целую край той ризы, в которую облекся бог мой... и ощущаю радость"; здесь же радость противопоставленная небесам,— очевидно, только земная; и по земному, в плоскости социаль- ной, ставится вопрос: „Чем куплена радость? Какими потоками крови, мучений, подлости, ззерства, которых нельзя перенести". „Про это не говорят — кончается эта запись, — о, распятие — страшный аргумент". Распятие, религия креста виновата в том, что про это не говорят: про потоки крови, подлости и зверства. Ибо чего только не оправдывает этот „аргумент" и что только не освящается им1 В ходе истории обнаружилась внутренняя порочность христианства, безразлично, какой церкви: католи- ческой ли, протестантской, православной — все они основаны на этом „ страшном аргументе "; обнаружилась вся ложь и лице- мерие его. Из целой „коллекции фактиков и анекдотиков", которые могли бы подтвердить, что „хорош же бог, коли его создал человек по своему образу и подобию ", Иван особенно подробно 69
останавливается на „приобщении к богу“ осужденного на казнь убийцы Ришара. Дается подробная биография преступника. Церковь стерегла его с самого рождения: это ее установлением назван он был „незаконнорожденным". И дальше он рос как „дикий зверек"; „семи лет уже посылали его пасти стада в мокреть и холод, почти без одежды и почти не кормя его". Месиву, которым кормили свиней, завидовал он, „нс ему не давали даже и этого, и били, когда он крал у свиней". И так прошло все его детство и юность, пока не вырос и, укрепившись в силах, пошел сам воровать. „Он добывал деньги поденной работой, добытое пропивал, жил плохо и кончил тем, что убил какого-то старика и ограбил". История преступления — самая обыкновенная в обществе, основанном на священности брака и прав собственности. И вот> в тюрьме, его, присужденного уже к смерти, немедленно окру- жают священнослужители и члены разных христианских братств, „толкуют ему евангелие, усовещевают, убеждают, напирают, пилят, давят". И довели таки до того, что он „обратился", понял, что он преступник: „озарил его Господь своей правдой, послал ему благодать". В городе тогда все взволновалось; все что было там „высшего, благотворительного и благочестивого" ринулось к нему в тюрьму. Преступника целуют, обнимают: „ты брат наш, на тебя сошла благодать. Так... умри, брат во Христе, умри во Господе“. Ирония автора над всем христианским строем, над священной буржуазной собствен- ностью, звучит здесь уже издевательски. Эти „священнослужи- тели и члены разных христианских братств" говорят преступ- нику: „Пусть ты неповинен, что не знал совсем Господа, когда завидовал корму свиней и когда били тебя за то, что ты крал у них корм... но ты пролил кровь и должен умереть". После слов „ты крал у них <у свиней> корм" следует такая авторская ремарка: „что ты делал очень нехорошо,красть непозволено"... Христиане этого не забывают даже в самый высший момент умиления. И дальше — еще злее. Наступает последний момент. Плачет преступник от умиления, что на него сошла благодать. „Это лучший из его дней, он идет к своему Господу". Священно- служители и благотворители кричат ему: „да это лучший твой день, ты идешь к Господу". Вслед за позорной колесницей они двигаются к эшафоту все с теми же слезами умиления и хри- стианскими напутствиями. И вот привезли. Преступник все плачет от радости. Плачут над ним и целуют его „обрати- тели"... „Так и втащили на эшафот брата, покрытого поце- луями братьев, положили на гильотину и оттяпали таки емух по братски, голову за то, что и на него сошла благодать". Действие с этим обращенным преступником происходит^ конечно, на Западе, в Женеве; имя ему не Иван и не Федор,, а Ришар. Но национальное ли это, „женевское,, ли только? Об 70
исповеди преступника перед смертной казнью, о слезах покая- ния заботилась не менее рьяно и православная церковь; рус- ские священники тоже ходили в камеры осужденных, толковали Евангелие, „усовещевали, напирали, пилили, давили". И Петра- шевцы, в том числе сам автор „Братьев Карамазовых", за пять минут перед казнью тоже целовали крест, которым благосло- вил их „путь ко Господу" священник русский, православный. Из Петрашевцев многие целовали этот крест „ неистово, корот- кими отрывистыми поцелуями". И сами они и священник уж во всяком случае были уверены, что и им сейчас же, всего через несколько минут „оттяпают таки головы" „по-братски", по- христиански. В период „Бесов" и первого „Дневника писателя" (в „Гражданине") семья,—разумеется, освященная церковью,— и частная собственность самим Достоевским признаются как главные основы христианского общества. Христианство на них зиждется, их узаконяет и оправдывает. Так выходит, что „социализм и анархизм, переделка всего человечества по новому штату" — это действительно все те же вопросы: „ есть ли бог, есть ли бессмертие, — только с дру- гого конца". Но все это пока еще прелюдия. Да и в самом факте, что ведь „голову оттяпали" убийце, есть что-то ослабляющее силу опровержения „религии креста". Смерть за смерть \ —удовлет- ворено чувство возмездия; здесь есть еще какая-то возмож- ность „уму-подлецу вилять и прятаться". Упростить нужно мысль и тем самым поднять ее до вершины ясности и неопровер- жимости. Дальше нужно вести разговор со „схимником" Алешей, „как глупее нельзя вести". „Чем глупее, тем ближе к делу; чем глупее, тем и яснее... Ум подлец, а глупость пряма и честна". И вот упрощается тема Ивана, чтобы скорее довести „дело до своего отчаяния", скорее и прямее аргументировать это отчаяние свое, чтобы было до конца ясно. Зачем аргумен- тировать страданиями всего человечества, в течение всей истории; не лучше ли остановиться на страданиях одних детей; дети уж во всяком случае ни в чем неповинны. Из „хорошей своей коллекции фактиков и анекдотиков, собранных из газет и рассказов, откуда попало", Иван преподносит Алеше только некоторые. Кроме жителей благочестивой Женевы фигурируют еще турки, „по части мучения детей особенные мастера"; „но все это иностранцы". Есть „и родные штучки и даже получше турецких". Форма только другая. У нас „прибитые гвоздями уши немыслимы, мы все же европейцы; у нас больше битье, больше розга, плеть вот что у нас «национально»; это уже чистый руссизм: историческое, непосредственное и ближай- шее наслаждение истязанием битья" — не только .лошади, как в одном стихотворении Некрасова, где мужик сечет лошадь кнутом по „плачущим, но кротким глазам", но и человека, в особенности беззащитных детей. „Интеллигентный, образо- 71
ванный господин и его дама секут собственную дочку, младенца семи лет, розгами. Папенька рад, что прутья с сучками, «садче будет», говорит он, и вот начинает стегать родную дочь... Секут минуту, секут, наконец, пять минут, секут десять минут, дальше, больше, чаще, садче. Ребенок кричит, ребенок, наконец, не может кричать, задыхается: папа, папа, папочка, папочка!" Иван говорит Алеше, что „об этом у него подробно записано". Отождествляет сам автор себя с Иваном: напи- сано об этом подробно, целую главу занимает, в февральском выпуске „Дневника писателя" за 1876г.* 1 — „Дело Кронеберга" перенесено оттуда в роман не только сюжетно, но, местами, почти дословно, как и второе дело, тоже о детях: родителей Джунковских, прибегавших к „ таким мерам исправления, как наказание розгами, хворостиною, плетью, назначенной для лошадей", и запиранием на продолжительное время в сортир,1 где ребенок плачет, надрываясь, „бьет себя в подлом месте, в темноте и в холоде крошечным своим кулаченком в надор- ванную грудку". В „Дневнике писателя" неоднократно утверждалась, как одна из основ религии, необходимость страдания на земле; зло должно существовать, как и добро, чтобы человек мог про- явить свободную волю свою в выборе между добром и злом. Все „Поучение старца Зосимы" пропитано этой мыслью. А Иван, мучаясь, вопрошает: для чего? „Для чего познавать это чортово добро и зло, когда это столького стоит? Да ведь весь мир познания не стоит этих слез кротких, кровавых, незлобивых маленького невинного существа, не умеющего еще даже'осмыслить, что с ним делают?". Слушает все это — „тоже хочет мучаться"—Алеша, этот „послушник божий и смиренный". Смирение и всепрощение.— Найдет ли Алеша и чтд найдет он в воззрениях своего учи- теля, старца Зосимы, чтобы смириться и простить? Иван продолжает: „Одну, только одну еще картинку, очень уж характерную". Картинка — уже не в тесных пределах семьи, а гораздо шире. Дворовый мальчик, „маленький мальчик, всего восьми лет", пустил как-то, играя, камнем и зашиб ногу любимой генеральской гончей. „У генерала поместье в две тысячи душ; перед ним все трепещет, мелких соседей своих он третирует, как приживальщиков и шутов. « Почему собака моя любимая охромела?» Ему докладывают, что вот этот самый мальчик камнем в нее пустил и ногу ей зашиб. «А, это ты! Взять его!» Взяли его, отняли у матери, продержали всю ночь в кутузке, а на утро выезжает генерал во всем параде на охоту, сел на коня, кругом приживальщики, псари, ловчие, все 1 Собр. соч., т. XI, стр. 191—215. 1 Собр. соч., т. XII, стр* 189—201. 72
на конях; вокруг собрана дворня для назидания, а впереди всех мать виновного мальчика. Мальчика выводят из кутузки, раздевают его до нага, он дрожит, обезумел от страха. «Гони его!» командует генерал. «Беги, беги!» кричат ему псари мальчик бежит... «Ату его!» вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых собак. Затравил в глазах матери, и псы растерзали ребенка в клочки!" Да, действительно, картинка очень уж характерная — в плос- кости конкретно-исторической, для той самой среды, где созда- валось идиллическое славянофильство. „Анекдотик", насыщен- ный классовым смыслом, все той же классовой ненавистью к средне-высшему дворянскому кругу. По цензурным ли усло- виям, или по тому же „всезаячьему свойству", которое Глеб Успенский отметил в Пушкинской речи, вносится в эту картину целый ряд „оговорочек": „Это было — говорит Иван —в самое мрачное время крепостного права, еще в начале столетия", и... „да здравствует освободитель народа!" ...И генерал ...„из таких... правда и тогда уже кажется, очень немногих"... И „генерала, кажется, в опеку взяли"... — Согрешил автор против реализма. Здесь по меньшей мере анахронизм; „русские мальчики" 70-х годов, мечтавшие „о переделке всего человечества" по новому штату, уже давно перестали восклицать: „ да здравствует освободитель народа!". Но дело сейчас не в этом. Иван рассказывает ведь о своем отчаянии Ллео/е, этому посланнику старца Зосимы, поучение которого должно торжественно опровергнуть все доводы без- божного социализма. И вот он спрашивает Алешу: что делать с этим генералом. „Ну... что же его! Расстрелять? Говори, Алешка! — Рассстрелять! — тихо проговорил Алеша, с бледною, перекосившеюся какой-то улыбкой, подняв взор на брата.— „Браво! — завопил Иван в каком то восторге, — уж коли ты сказал, значит... Ай да схимник! Так вот какой у тебя бесе- нок в сердечке сидит, Алешка Карамазов! —Я сказал неле- пость, но..." Старец Зосима, — мы уже это знаем, — будет опровергать Ивана не прямо, а косвенно, не с глазу на глаз, не доводом против довода, а одним фактом своего существования: просто мир воспринимает по иному, представляет себе иной путь раз- решения социальных вопросов и сам идет по этому пути. А с глазу на глаз, в упор: „что делать с генералом?"—то отвечает — пусть не он, Зосима, а Алеша, но в сущности это ведь одно и то же, — отвечает: „расстрелять." Что это? Революция? Сдача всех позиций? Призыв к „переделке по новому штату" насилием?! Ведь это неверно, что генерал был один из немногих и только в начале прошлого столетия. Да и вообще дело не в генерале, не о данном единичном факте идет речь, а о всем строе общественном, основанном на »христианских началах любви, всепрощения и всесмирения". 73
Бунт оказался непобедимым. Во истину „тема", которую взял Иван, „неотразима, по моему т. е. по Достоевскому. Утверждаем мы: книга „Pro и contra" и все другие, к ней ведущие, социально обусловливающие ее пафос, не менее отра- жают русскую революцию в ее конкретной исторической обста- новке 70-х гг., чем книги Толстого, во всяком случае того же или ближайшего периода; отражают, по крайней мере, так, как ее мыслила и обосновывала тогдашняя русская радикальная интел- лигенция, боровшаяся за интересы многомиллионных масс не только мелкой городской буржуазии, но и крестьянства. А дальше. Дальше уже начинаются эти „заячьи прыжки" заячьей идеологии. Уже здесь, в этой же книге „Pro и contra", в „Легенде о Великом инквизиторе", сочиненной Иваном, как оправдание иного, противоположного христианскому, способа устройства человечества на земле, пафос революционный начи- нает понижаться: точь в точь как у импровизирующего Лямшина (в „Бесах") в могучие аккорды революционной Марсельезы врываются постепенно звуки сладенького мотива „Mein lieber Augustin.. ."т В письме к Любимову от 11 июня 1879 г.1 2 Достоев- ский точно указывает на ту тенденцию, которая понизила этот пафос революционный. Смысл последних глав „Pro и contra", в которых закончено то, что „говорят уста гордо и богохульно", таков: „Нашему русскому, дурацкому (но страшному социа- лизму, потому что в нем молодежь) — указание, и кажется энергическое: хлебы, Вавилонская башня (т. е. будущее царство социализма) и полное порабощение свободы совести — вот к чему приходит отчаянный отрицатель и атеист!"... „Идеал их есть идеал насилия над человеческой совестью и низведения человека до стадного скота"... Они говорят: „Христова вера (будто бы) возвела человека гораздо выше, чем стоит он на самом деле... тяжел дескать закон Христов и отвлеченен, для слабых людей невыносим"... И вот: „вместо закона свободы и просвещения несут они им закон цепей и порабощения хлебом"... Вопрос ставится у стены: „Презираете вы челове- чество или уважаете, вы, будущие его спасители?" Тенденция исказила основную мысль „Легенды", доказы- вающей всю несостоятельность христианства как учения, кото- рое, пренебрегая земными интересами многомиллионного чело- вечества, неспособно организовать его в единое целое. „ Великий инквизитор" с его идеей переделки общественного строя, на началах организованного „добывания хлеба" и организованного его распределения, все время трактует человека как слабоволь- ного бунтовщика, немощного в самостоятельном выборе между добром и злом, ощущающего свободу совести как тягчайшее для себя бремя. И вот Иван, автор „Легенды", прямо заявляет 1 Собр. соч., т. VII, стр. 265—266. 2 „Былое44, 1922, кн. XV, стр. 104. 74
о своей солидарности с ним, с Инквизитором, с „умным духом", а не со Христом; не любовь к человечеству, а презрение; вместо закона свободы, действительно, несет ему закон цепей и пора- бощения хлебом — „Вавилонскую башню". Нарушен собствен- ный эстетический канон художника, тенденция сознательно исказила реальную действительность. Чтобы бить одновременно по католицизму, как ложному христианству, и социализму, как „безбожной революции", высказывалась в „Дневнике писа- теля" уже несколько раз эта бредовая идея о возможности и даже неизбежности союза социалистов с „черной армией", во главе с римским папой. Русским мальчикам 70-х гг. эта идея должна была казаться совершенно дикой. Может быть, и здесь некое отражение той далекой эпохи 40-х гг., которая всегда довлеет у Достоевского в понимании его социализма? Среди властителей дум тогдашней русской молодежи католический аббат Ламенэ занимал, ведь, место одно из первых, рядом с Сен-Симоном, Фурье и Пьером Леру. И если современные социалисты, в воображении Достоевского, в основном остаются еще фурьеристами, то могла возникнуть в его уме и такая фантастическая концепция: почему бы не быть единению между „детьми" в области политического деяния, как было когда-то единение между „отцами" в области идей: появиться какому- нибудь Ламенэ на папском престоле и, „бос и наг", выйти к народу, обещать ему удовлетворение всех его нужд, стать во главе его и тем утвердить свое царство — не на законе любви и свободы, а на законе цепей, на идеале насилия. Но дело сейчас не столько в происхождении этой идеи, сколько в ее функции: ею, тем, что Иван заодно с „умным духом" и тоже презирает человечество, должна быть опоро- чена великая жалость, революционная сила его сострадания к „многочисленным, как песок морской" миллионам несчастных и обездоленных. Так подготавливается эмоционально атмо- сфера для восприятия того, что будут говорить в следующей книге („Русский инок") „уста смиренные и бога славящие": сладенькие звуки „Mein lieber Augustin" впервые врываются в мощные аккорды марсельезы. И вот начинаются „положительные идеалы" Достоевского, изложение основ „истинного православия", как единственного спасения человечества, единственной творческой и свободной силы, способной разрешить все наболевшие социальные вопросы. Здесь, в целом ряде пунктов — сходство с Толстым, почти граничащее с тождеством, полное между ними единомыслие. Недаром „принципиальный консерватор" К.Леонтьев, последо- вательнейший реакционер, не допускавший никаких решительно уступок по отношению к „уравнительному прогрессу, торже- ствующему в новейшей европейской истории", назвал одина- ково их обоих „розовыми христианами", противопоставляя им свой взгляд на церковь, как на силу охранительную и при- 75
нудительную, которой нечего заигрывать с уравнительными тенденциями современности.1 Афонский послушник и в конце своей жизни оптинский монах, Леонтьев знал и понимал сущность исторического христианства лучше и глубже, чем они: Толстой и Достоевский; трезвая правда о роли в истор и даже православной церкви, из всех христианских церквей наиболее зависимой от государственной власти, наиболее трусливой, была за Леонтьева. Мечтательно-розовое, антиисторическое — таково христиан- ство старца Зосимы. Поэтому так легко было оторваться от почвы, от реализма, и рисовать соблазнительный фмнтастический образ, который мог бы противоборствовать Ивану, стоя на его же уровне. Зосима отнюдь не отрицает всю важность и остроту социальных проблем, поставленных Иваном. Как Иван, он тоже чает их разрешения как можно скорее; только путь его другой: „истинно-христианский°, путь всепроникающей любви и все- прощеия. Как было уже раз указано, в самом строении романа проявляется его основной идеологический фактор: в борьбе двух диаметрально противоположных идеологических систем их выразители должны быть наделены одинаковой силой духа и мысли. Равно велики они: „Pater seraphicus" — старец Зосима и Иван. На последней, высшей точке они сходятся, точно едино- мышленники; каждый продумывает мысль до конца за себя и за другого. И, как ни различны их убеждения, в каких-то основ- ных пунктах они соприкасаются между собой. Достоевский все время подчеркивает, в плане сюжетном, их глубокое взаимное уважение, как символ именно одинаковой остроты и глубины их мысли. Идет спор еще в самом начале романа, у старца в келье, по поводу напечатанной в какой-то газете статьи Ивана о взаимоотношениях церкви и государства По мысли Ивана, церковь и государство несовместимы. Если церковь действительно сила живая и она определяет поведение верующего, то государство должно, под обаянием церкви, исчезнуть, должно само стать церковью. Или еще вернее: если бы общество действительно могло стать церковью истинных христиан, то сами собою прекратились бы функции государства как учреждения, основанного на насилии, — прекратились бы за ненадобностью. Иван безбожник, ни на минуту, конечно, не верит в живую силу церкви. Но он стал на ее точку зрения, развил до конца ее же идею. Тем, что церковь, наоборот, целиком под- чинена государству, преданно ему служит, он и доказал всю ее непоследовательность, ее внутреннюю несостоятельность. И вот эта-то мысль Ивана целиком разделяется Зосимой. Западник, старый либерал Миусов даже не понимает ее, видит в ней черты 1 Собр. соч. К. Леонтьева» Москва, 1912, т. II, стр. 151—215. „Наши новые крестьяне. 76
католицизма. Для либерала государство в европейском бур- жуазном духе является учреждением вековечным, незыблемым. Русский же социализм 70-х гг. в русле бакунинского анархизма мог бы без особого труда перевести эту мысль на свой язык: будущее общество без государства, но и без церкви. А Зосима делает из этой идеи свой вывод; он тоже продумал ее до конца, тоже мечтает об уничтожении государства, потому что он, учреждение „сильных мира сего"; именно поглотится государ- ство церковью. И дальше: такой кардинальный пункт, как идея бессмертия и вытекающий из нее характер человеческого поведения. Иван проповедует, там же в келье, что если нет бессмертия, то „ все позволено" — и Зосима снова вполне согласен с ним. „Все позволено", — формула высшего дерзновения. Нет бога и нет бессмертия. По выражению Мити, тогда „человек — шеф земли" и сам себя устраивает, общество организует „по новому штату", согласно своей воле и разумению. Иван делает из идеи своей именно этот вывод, Зосима же — противоположный. Его вывод можно бы выразить почти словами Толстого: „Не со- противляйся злу насилием". Нет, не все позволено. Бог и бес- смертие обусловливают, в плане идеологическом, противополож- ную линию поведения: „все должны один другому служить... Нельзя, чтобы не было господ и слуг; но пусть же и я буду слугой моих слуг, таким же, какими они мне". Ибо „всякий из нас перед всеми виноват". И виновность каждого перед всем простирается не только на людей, но и на природу: „Птички божии, птички радостные, простите и вы меня, потому что и перед вами я согрешил". — Вот какова основа проповеди сми- рения и самоусовершенствования. „Чтобы переделать мир по новому, надо чтобы люди сами психически повернулись на дру- гую дорогу. Раньше чем не сделаешься в самом деле всякому братом, не наступит братства". И в третий раз единомыслие. Старец Зосима понимает не хуже Ивана, что мир гибнет от „уединенйя". „Каждый уединяется в свою нору, всякий от другого отделяется. Не постигает ныне ум человеческий, что истинное обеспечение лица состоит не в личном уединенном его усилии, а в людской общей целостности". Перевести на язык обыкновенный — это как будто и значит отрицание основ существующего строя с его главным принципом неприкосновенности частной собственности. И больше всего страшится старец Зосима власти грядущей буржуазии, власти капитала, вторгшегося уже в деревню. „Ив народе грех. Пламень растления умножается даже видимо, ежечасно, сверху идет. Начинаются кулаки и мироеды. Народ загноился от пьянства и не может уже отстать от него". Но самое ужасное — это город, фабрика. Как и Иван, Зосима тоже упрощает свою аргументацию, берет только детей: „Видал я на фабриках десятилетних даже детей, хилых, чахлых, согбен- 77
ных и уже развратных. Душная палата, стучащая машина, весь божий день работы, развратные слова и вино, а то ли надо душе такого малого еще дитяти. Ему надо солнце, детские игры и всюду светлый пример и хотя бы каплю любви к нему". Зосима возгорается гневом: „Да не будет же сего, иноки, да не будет истязания детей, восстаньте и проведайте сие скорее". — Так ведет автор старца Зосиму почти по всем темам Ивана, заставляя его единомыслить с ним: в части критической по отношению к современной действительности. Тем ярче поэтому выступают пункты основные их расхождения и соответ- ственно им — пути социального переустройства. Два раздельных мира; каждый действует в своей среде, в которую другой не вступает. После встречи в келье, в начале романа, когда оба настороже, сдержанно останавливаются у идеологической грани, их разделяющей, Иван и Зосима больше уже нигде непосредственно не сталкиваются. Получаются две системы идей, проводимых как бы в двух параллельных плос- костях, и автор открыто, убежденно становится на одну из них. Книга о „ Русском иноке", за исключением разве глав, посвя- щенных новелле о „ Таинственном посетителе ", — сплошной катехизис. Здесь художник превращается в проповедника и терпит величайшие поражения. Была задача „убедительно, представить величавый образ русского инока", и было опасе- ние: удастся ли разрешить задачу, потому что „в жизни его, ради того же принципа реализма, волей-неволей должно быть много комического". Но оказалось не столько даже комиче- ского, сколько скучного. Образа не удалось создать велича- вого, именно потому, что был нарушен принцип реализма. Отвергаются, во имя бога и бессмертия, борьба и насилие. И тянется, тянется — опять и опять — нудная проповедь „всезаячьего смирения" и самоусовершенствования. Стили- зованно,— частью под „Странствия инока Парфения", частью под проповеди Тихона Задонского,—„Поучение" Зосимы повторяет в основе весь ход мыслей второго „темного двойника" из „Дневника писателя": о народных идеалах, в которых одних спасение, о миссии русского народа, как спасителя погибающей Европы, потому что „наш народ один со Христом", а Европа с „умным духом", о разрешении всех социальных бед все тем же самоусовершенствова- нием: „будет так, что даже самый развращенный богач наш кончит тем, что устыдится богатства своего перед бедным, а бедный, видя смирение сие, поймет и уступит ему с радостию и лаской ответит на благолепный стыд его". Там, в Европе, неминуем безбожный социализм; там „обойденные и обездолен- ные" уже стучатся в двери истории и требуют: „все мое"; а буржуа, конечно, не уступает. Но у порога России социализм остановится и дальше не пойдет. У нас, в России, все вопросы будут разрешены без всякой борьбы и даже без всякого усилия. 78
Само все сделается. „ Срок придет сему страшному уединению... Таково уже будет веяние времени и удивятся тому, что так долго сидели во тьме и света не видели"... Но если „срок" такой придет, будет такое „веяние времени", то не к чему, казалось бы, и подвиг самоусовершенствования. Подвиг этот, однако, нужен: „Надо до тех пор все-таки знамя беречь и хоть единолично пример показать..., чтобы не умирала великая мысль". „ Буди, буди", —• говорит старец Зосима, пророчествуя. „Мечтаю видеть и как бы уже вижу ясно наше грядущее". И... „верьте, что кончится сим: на то идет"... В одном месте „Дневника", высказав чуть ли не в сотый раз эти же чаяния свои, которых в сущности никогда не доказывает и даже почти не развивает, Достоевский вдруг обмолвился странным словом: „надоело уже мне повторяться". И вот он их снова повторяет в книге, которую считал самой ответственной, хотел бы, чтобы она была высшей кульминационной точкой романа. Про книгу „Pro и contra" Достоевский смело писал, что она „исполнена движения": художник ясно сознавал силу и энергию ее. Книгой же „Русский инок" он, — очевидно, знал, почему — сам оставался неудовлетворенным. Не совершил своего „граждан- ского подвига": анархизма и социализма не разбил. На закате дней своих он снова одной стороной своей двойственной души постиг стихию революции, как в годы молодости, когда сам участвовал в ней, как один из восьмерки, наиболее радикальной среди Петрашевцев. Роман закончен печатанием. Либеральная и радикальная пресса разоблачает консервативную идеологию романа, дразнит автора ретроградом. В записной книжке1 — не для печати, а в уединенном размышлении, как бы отдает себе Достоев- ский лично отчет в этом, — имеются такие слова: „Иван Федорович глубок, это не современные атеисты, доказывающие в своем неверии лишь узость своего мировоззре- ния и тупость тупеньких своих способностей"... „ Мерзавцы дразнили меня необразованностью и ретроградною верою в бога. Этим олухам и не снилось такой силы отрицание бога, какое положено в Инквизиторе и в предшествовавшей главе" <т. е. главе „Бунт">, „которому ответом служит весь роман Не как дурак же (фанатик) я верую в бога. И эти хотели меня учить и смеялись над моим неразвитием! Да их глупой природе и не снилось такой силы отрицание, которое пережил я. Им ли меня учить!"... И еще в одном месте: „Инквизитор и глава о детях" <т. е. опять же глава „Бунт">... В виду этих глав 1 Собр. соч., т. I, 1883 г. „Из записной книжки Ф. М. Достоевского**. 79
вы бы <обращение к Кавелину> могли отнестись ко мне хотя и научно» но не столь высокомерно по части философии. И в Европе такой силы атеистических выражений нет и не было. Стало быть не как мальчик же я верую в Христа и его испо- ведую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла"... „Сила отрицания"... „Сила атеистических выражений": — художественный реализм действительно достиг своей кульми- национной высоты в этих революционных главах. На них и ссылается автор в своем возмущенном ответе критикам; ибо „осанна" звучала глухо и скучно, художественно не убеди- тельно; автор знал это лучше других. Форма и содержание — нечто единое, целостное. Примем же, наконец, эту методологическую истину. Достоевский великий писатель. Он велик как автор „Братьев Карамазовых", этого завершающего его творчество произведения, именно тем, что отразил в нем великую идею русской революции со всеми ее противоречиями в ту определенную историческую эпоху, когда все в „России поворотилось", а новый буржуазный строй еще только укладывался. Мелкая городская буржуазия, не меньше, чем крестьянство, претерпевала тогда те муки, которые свой- ственны эпохам ломки. В борьбе классов она, наиболее пере- довая часть ее, участвовала во всяком случае активнее, чем крестьянство. Здесь-то и кроется причина, почему революция у Достоевского выражена гораздо ярче, с Гораздо большей энергией, чем у Толстого. Но в то же время все же сказалась природа мелкой буржуазии, в основе своей колеблющаяся, трусливая, жаждущая перемен и так боящаяся их. Двойственен был весь путь творческий Достоевского. В эпоху „Бесов" крен был настолько в сторону реакции, что казалось полным его единомыслие с Катковым и Победоносце- вым. В 70-х гг., со второй половины, когда ясно крепла народни- ческая революция, ворвались эти новые элементы, о которых здесь была речь. Пятая книга „Братьев Карамазовых", воздвигнутая на широкой социальной базе, стоит как незыблемая вершина, как действительно кульминационная точка всего романа. 80
ф, М. Достоевский. 1878 г. Старая Русса.
ТЕКСТЫ ЧЕРНОВЫХ ЗАПИСЕЙ К „БРАТЬЯМ КАРАМАЗОВЫМ" <ИЗ ПЕРВЫХ НАБРОСКОВ» <Стр. />1 2 * * * б Memento (о романе) — Узнать можно ли пролежать между рельсами под вагоном, когда он пройдет во весь карьер. — Справиться, жена осужденною в каторгу тотчас ли может выйти замуж за другого. — Имеет ли право Идиот держать такую араву приемных детей, иметь школу и проч. — Справиться о детской работе на фабриках. 1 На этом же листе почтовой бумага имеются еще следующие за- писи: „Прочесть—Иванова—Сергеевича—и т. д.—Энгельгардта из деревни". Перпендикулярно к предыдущей записи, вдоль всей страницы следует: „Сде- лать дела. — У Гаевского. — У Засецкой (фабрика и приют) — у Сниткиных.— Пересмотреть планы. — Быть у Кошлакова. — Покупка сапогов, пружин, белье и проч. — Капот.---Hi toir de la Revolution Carleil. Тен. — Песталоци и проч. — У Корниловой — Насчет отбора книг. — Вопрос о деньгах (решить радикально). — Очки (Мильк) Юнге. — Быть у Анны Васильевны (и даже скорее) — Купить сапоги. — Купить табак". Дальше, снова вдоль страницы: „ Текущее. — Письмо к Радецкому. — К студентам. — К Савельеву. — К Засецкой и проч. (Труханова). — Мше Се- ровэй письмо. — Стрюцкому. — Стуковичу.— Самоубийце (рукопись). — И еще рукопись. — Михайлову". И наконец последняя запись опять поперек страницы: „Письма. — Ливчаку. Поэту-пролетарию.—Маньяку писателю.—Стуковичу.— Стрюцкому. — Еще автору рукописи. — Писаревой. — Михайлову непременно, б Достоевский St
— О Гимназиях, быть в гимназии. — Справиться о том: может-ли юноша, дворянин и помещик на много лет заключиться в монастыре (хоть у дяди) послушни- ком? (NB. По поводу провонявшего Филарета.) — В детском приюте — У Бычкова — У Александра Николаевича — У Михаила Николаевича (Воспитат. Дом).— С Бергман. — О Песталоцци, о Фребеле. Статью Льва Толстого о школь- ном современном обучении в От. Зап. (75 или 74) — Ходить по Невскому с костылями. Если выбить костыль, то каким процессом пойдет суд и где, и как? — Участвовать1 в Фребелевской прогулке. См. Новое Время, Среда, 12 Апреля, № 762 < КНИГА ПЕРВАЯ > <Стр» 2> NB.1 2 3 Посмотреть все ли там? Прямолинейность юности — Может быть подействовали на юношеское воображение его эта сила и слава. — Он видел как стекались особенно бабы и шумливые. А может быть старичек поразил его тогда и какими8 нибудь особенными свойствами души своей, только он прилепился к нему весь беззаветно — Чиновник — Он верил летающему гробу. Это не могло 1, 2, 3. Как вы дерзаете делать такие дела. 1 В оригинале: „ у чавствовать ". 2 Запись эта начинается на правом поле. 3 Исправлено ив: „как". 82
NB. 1) Вот в это-то время и назначено свидание 3-х братьев. 2 Кажется1 на Алешу производило сильное влияние приезд братьев. — С Дмитрием сошелся. К Ивану присматривался — Два знакомых: — семинарист и мечтатель — Алеша приглядывался но более всего кипел идей о славе •старца Жил* 2 в келье у старца, который был очень добр к нему. Алеша3 мог выходить из монастыря. Жил в келье и носил подрясник, но благослови не принадлежа однако же вовсе мо- настырю — Описание скита, цветы (слегка) 2)4 5 Были в монастыре и враждебные старцу монахи, но их •было немного. — Молчали затаив’злобу, хотя важные лица. Один постник, другой полуюродивый, но большинство стояло, были фанатики до 6 того, что предвидя близкую смерть. Он веровал также как гробу. Многие честно считали за святого не один Алеша, ждали смерти, будет святой. (Молчаливое ожидание) Слегка 6 закинуть, лишь слово. Говорили Макарий видит по глазам. Слава. <Стр. 3> Может быть 4-х лет воспомина<ние> лучь солнца, амвон и мать Может быть чтение евангелия Уединенность но любить, целомудрие Красота пуст<ыни> пение, вернее же всего старец, честность поколения. Герой из нового поколения. Захотел и сделал — г „Кажется"... до „присматривался"—в самом визу на ловом поле; соответ- ствующие знаки: 111 указывают порядок следования этой записи за предыдущей. 2 „Жил... к нему" — по середине страницы, обведено ломаной линией. 3 Отсюда до „скита"—тоже обведено кривой линией в виде параболы, под которой помещено слово: „ цветы", а под ним — „(слегка)". 4 Над цифрой 2 стоит: „NB". 5 Отсюда до „смерть" — другим почерком, очевидно, позднейшая при- писка. 6 „слегка... слово" — судя по начертанию, относится скорее к следующей записи: „Говорили... главам".
— умилительное, а не фанатическое Старцы — порядок. Здесь I. Предисловная глава Я сказал что не буду в подробности — Но вот эти то глав- ные и основные черты. Глава — почему в монастыре? Мистик ли — никогда фанатик — отнюдь. Стар<ший> Дмитрий 27 — да 23 — а Алексею всего только двадцатый. Был он вовсе не фанатик. Он и явился год назад, но1 как то дико — с странной целью которую вовсе и не скрывал. Отец тогда приехал из Одессы. Но явился он не к отцу не кон- чив курса. Явился он не потому что там не у кого жить — его любили — Явился спасти могилу матери.— У отца болезнь1 2 Ноги болезненные Красные щеки.— Так3 и болтал всякий вздор ну и насчет женского пола это однако. Здесь 2.1. Я должен сказать что предавшись раз он уверовал вполне несмотря на то что ум его был сильно развит. предличности. дело второстепенное первостепенное — старец Алексей деньги. • Об4 этом Алексее, моем герое всего труднее сказать что нибудь рассказом — предисловие. Прежде чем вывести его на сцену, но повторяю без этого мне нельзя ничего начать но я ограничусь лишь главными пунктами.— 1 Отсюда до „ скрывалм — позднейшая, судя по почерку, приписка, на правом поле. 2 Отсюда до w щеки “ — в самом крайнем углу, внизу, отделено чертой. 3 Отсюда до конца абзаца — запись окружена линиями. 4 Отсюда до конца абзаца ближе к левому полю. 84
Его1 тоже ничего не поразил отец, но от оргий он уходил молча. Ведь1 2 * был вра<г> Сначала8 упрекал Отец целовать начал — Он4 5 уверовал как реалист. Такой коли раз уверует,‘то уве- рует совсем, бесповоротно. Мечтатель [и поэт] уверует с условиями по лютерански. Этакого же не только не смутит чудо, но он сам захочет чуда. Он понял что знание и вера разное и противоположное, что если есть другие миры и если правда что человек бессмер- тен, то есть и сам из других миров, то стало быть есть и все есть связь с другими мирами. Есть и чудо. И он жаждал чуда. Но тут старец в святость, в святыню. Но6 он понял — постиг по крайней мере, или почувствовал даже только — <Стр. 4> 2. В мире много необъяснимого, если не чудес. Почему же и не быть чудесам но тут старец Дама, как вы дерзаете делать такие дела. Гроб летающий: Старчество, инок Парфений Монахи 2 партии Владыко поощрял старчество. Св братьями еще не сошелся — Мой7 тихий мальчик — 1 Отсюда до „молча" —запись обособленная, ближе к краю левого поля. 2 Следует неразобранное слово. 8 Отсюда до „ начал ** — тоже запись обособленная, еще ближе к краю левого поля. 4 Отсюда запись идет на левом поле перпендикулярно к предыдущим записям. Рядом: 2). 5 Соответствующие знаки: X X — в конце предыдущего абзаца и в начале этого указывают порядок их следования. 6 „ С братьями еще не сошелсям — крупными буквами. 7 я Мой тихий мальчик" — еще более крупным каллиграфическим по- черкам. 85
NB1 1. Если есть связь с тем миром, то ясное дело что она может и должна даже выражаться иногда фактами необыкно- венными не на сей только одной земле восполняемыми. Неверие1 2 же людей не смущало его вовсе; те не верят в бессмертие и в другую жизнь стало быть и не могут верить, в чудеса потому что для них все на земле совершенно. А что до доказательств так сказать научных то он хоть и не кончил курса но все таки считал и был в праве не верить этим доказательствам ибо чувствовал, и3 что знанием, которое от мира сего нельзя опровергнуть дела которые по существу своему не от мира сего, короче в то время он был спокоен и тверд как скала. щека. красив. мистик. реализм. чудо — Фома, пожелал поверить, тоже и было. Я сказал уже что у него человеколюбие на эту дорогу на эту дорогу старика — — за святого. Ждал чудес и даже уже видел их. Дама — дерзаете. Про4 5 этого старца. Старчество из Оптиной приходили бабы на коленях. Распри, Владыко — Он был больной из чиновников. Старец устроил в день свидания его интересовало очень как будет старец — Принимал за святого ждал чудеса. Это был больной человек Гроб6 летающий Он выходил Сошелся с братьями Дмитрий — Иван — Вот в это то время!, и было назначено свидание. Случилось это так что Миусов 1 Над NB цифры: 1, 2, 3, обведенные кругом. 2 Отсюда до конца абзаца на левом поле. Здесь же знак: Д указывает,, что продолжением является следующий абзац, помещенный внизу страницы, у самого края. 3 Отсюда до Конца абзаца на правом поле близко к краю. 4 Отсюда до конца на правом поле, еще ближе к краю; впереди цифры: 1 5 „Гроб летающий" — обведено кругом. 86
I’ombre1 d’un carosse Ну ступай мой ангел доберись до правды, да приди расска- зать. Все же легче умирать будет, знаешь что. Да и жаль даже. А право ведь ей богу жаль что легче. Ибо1 2 * редко сдержится любовь на одном сострадании Мне8 все так и кажется каждый час, что меня за шута прини- мают, так вот давай же я и в самом деле буду шутом, не боюсь ваших мнений! Вот почему я и шут по злобе от мнительности. Я от мнительности буяню Трудно4 было решить шутит ли он или в самом в таком умалении <КНИГА ВТОРАЯ> (Стр. 5> — Высшая красота не снаружи, а извнутри (См. Гете, 2-я часть Фауста). Идиот разъясняет детям о положении человечества в 10-м столетии (Тен). — разъясняет детям Поминки*. Злое злой конец приемлет. — разъясняет дьявола (Иов пролог) Разъясняет Искушение в Пустыне. — разъясняет о грядущем социализме, новые люди. Maxime du Camp, отрицательное* нет положительное, положительна Россия — христиане. — Помещик что мне делать чтобы спастися? (на коленях). В Законе что написано, как читаешь? 1 Отсюда до конца следующего абзаца на левом поле перпендикулярно к предыдущим записям. 2 Отсюда до конца абзаца — крупными буквами посредине страницы. 8 Отсюда до конца абзаца на крайнем правом поле, перпендикулярно к предыдущим записям. 4 Абзац на левом поле. 87
Стар<ец> Главное не лгать [?] Имущества не собирать, лю- бить (Дамаскина, Сирина).— — Нос говорит подымает, нахально смотрит, меня оскорбляет. — У Игумена... возлюбила много. Не про эту же любовь гово- рил Христос, — нет, про эту. А если про ту, то и про эту. Потому эти слова тогда прекраснее, соблазнительнее... — Я рыцарь, я рыцарь чести! — И1 ведь знает что никто его не обидел, а обижается до при- ятнос<ти>. б> Слово словами и выражено. Справиться. — Новое Время, Сентябрь 7. Четверг № 907. Среди газет и журналов известие об Архимандрите, завещавшем в заве- щании выбросить тело его, за грех пьянства, от которого не мог отвязаться на съядение псам на распутье. — Ильинский в келье говорит что он еще не позволит читать ему наставления вслух за ребенка, [и за] Кутеж в городе. — Помещик желает, после кельи, отслужить молебен. NB — Ильинский рассчитывает еще что нибудь получить наслед- ства. Главное ему поскорее нужны 3000, потому что он задер- жал невестины. Вечером, в 1-й части, после сцены в келье. Ильинский затем является к отцу с Идиотом, чтоб предложить мировую на 3000 тысячах. Ведь у вас теперь есть. И тут драка. — Деньги в пакете: моему цыпленочку. — Влюблен как моська. — Они думают что я деньги за сапог спрятал — — Встала злее собаки. — Ослиное ухо. — Исаака Сирина (Семинарист). — Любовь непосредственная. (Мальчик и утопающий). 1 „ И ведь... приятнос<ти>“ — записано в конце страницы на левом поле, снизу вверх. 88
Воскресение предков. Помещик про Ильинского: Этот не только не воскресит, но еще упечет. Ильинский встает:1 недо- стойная комедия! — Все дозволено (См. А)2 — Я страстный человек. — Grattez le Russe trouverez le tartare. — La Russie se recueille. — Камень убрать 100 руб. — Мостки, выштукатурить в Германии, 100. ~ — Одно высшее государственное лицо. Я говорю mon сЬёг. А тут входит самое высшее государственное лицо. • Дидро и Платон. Рече безумец в сердце своем несть8 бог. Преклонился С муровием. — Свою главу любезно лобызаше, Дмитрий Федоровичь впредь не знайте меня! Да я готов на дуэль вас вызвать. Илъин<ский> ему.* Комик, проклинаю! У Игумена. И Христос простил за то что возлюбила много. 'Она лучше вас. А то что вы: большие кресты. В Евангелии: раздай нищим. Но мы хоть не раздаем, так ®се таки чтим. Вечером убийце: Знаешь мой друг, я кой в чем усумнилСся> просто за просто Христос был обыкновенный человек как и все, но добродетель<ный>. А все это сделал (смотри А)2 <Стр. 7 у Идиот4 получил письмо от невесты, в котором она зовет «го к себе.— У5 Бога ангелы Божии. — Не ври. — 1 Вначале фраза кончалась словом: „встает". Позднее поставлено двое- ^чие и под строкой: „недостойная комедия". 2 Скобки в оригинале не закрыты. 8 „несть" — записано поверх „нет". 4 „Идиот... к себе"—отделена от последующей записи пространственно (промежуток в 2—3 строки). 8 „У бога... ври" — написано более крупным почерком. 89
— Ci git Piron, qui ne fut rien, pas mem<e> academicien. — Un chevalier d’honneur — Карл Mop и Франц Mop. — Илюша прокляну. Ведь отцовско<е> проклятие знаешь что* значит. Lettre de cachet. — Прилог по Дамаскину. Мечты о богатстве. Дьявол. — Барыня. Леша. Они дерзновенны. Барыня и дочь. О том что она верует но мало. Баба. Отдай 60 к. тому кто меня беднее... Какой1 нибудь бедной бедней чем я. Спасибо мать. — Старик имеет привычку вдруг начать кланяться на коленках:, простите меня... — Слово о том что Ильинский подрался и за бороду тянул Капитана. — Ильинский помогал брату еще в Университете. — Блудилище. Обидеться иногда очень приятно. — Болезнь сердца у старца. — Иов возлюбил других детей, (барыня). Перемещение любви. Не забыл и тех. Вера что оживим и найдем друг друга все в общей Гармонии. — Революция кроме конца любви ни к чему не приводила (права лучше). — Воскресение предков зависит от нас. — О родственных обязанностях. Старец говорит что Бог дал родных, чтоб учиться на них любви. Общечеловеки ненавидят лиц в частности. — Был-бы один ум на свете ничего-бы и не было. — Из Исаака Сирина (Семинарист) — Regierender Graf von Moor. — Старец вероятно был человек образованный.—Был и теперь есть. О рассеянности: Анекдот О волке *речь, а волк навстречу. Направник. — Кастет. Компрометирующее слово вперед (о убийстве отца). Ученый о том что нет причины делать добро. — Ползает по земле: не выйду пока не простят. Не лги. — Точность есть добродетель королей. — А жаль, если ничего на том свете не будет. А1 2 может оно бы и лучше было. 1 „Какой нибудь... мать"— приписано позже. 2 „А может... было"—вписано позже. 90
Страница 8-я рукописи.
— Вероятно больше что ничего не будет. — Сигары. Вот они тут, но не буду курить из уважения.. — О разводе. 4-х жен. Магометане лучше. — Humble et hautain comme tons les fanatiques (V. Hugo)' — L’ame d’un conspirateur и Гате d’un laquais. — Индеек и кур нельзя на Афоне. — Барышня с матерью и не хороша собой (Идиот влюблен)' — Заложи карету. Приносит 1000 руб. • — Ученый брат, оказывается, был у [бр] Старца прежде (потом)л (Стр. 8> — Сигары. Я бросил их, я не курю. — Об чинах на исповеди спрашивал. '— На пистолетах. Вот грудь моя, рази. (Смотри № 0 А) Я рыцарь чести, — Я могу какую угодно еще и теперь победить. См. № 02 , 03, № 02 За1 что вы его ненавидете? А я раз сделал против него одну подлость — вот потому и ненавижу. Щекотливая женщина.1 № 04 Старец говорит про прилог, про стяжание и про лицо.. А Надежда Иванов<на> — это Исчадие ада. У иного сердце как у Александра Македонского, а у иного Как у собачки фидельки. Человек есть воплощенное Слово. Он явился, чтоб сознать. и сказать. Вьель филька (Смотр. № 05) -№0в 1 Отсюда до „ненавижу “ — написано с правой стороны; несколько ниже: ”Щекотливая женщина 91
— См. у старца в Келье Ns 07 № 08 Разговоры об убийцах. А известно ли вам убийство ♦Ф. Зона? — Мальчик научил булавку в хлеб. За Жучку. — № 09, Ns О1о — непременно. — Блаженно чрево носившее тя и сосцы тебя питавши. Федор1 Павловичь зовет помещика Маркова фон-Зоном, тайный Ф. Зон. — Важнейшее.1 2 [Миусов] Помещик цитует из евангелия и грубо ошибается. Миусов поправляет его и ошибается еще грубее. Даже ученый ошибается. Никто евангелия не знает. Блаженно •чрево носившее тя, сказал Христос. Это не Христос сказал и т. д. — Старец говорит: Был ученый профессор (Вагнер). Из евангелия „похвалил господин ловкого грабителя управляю- щего". Как же это? Я не понимаю. — Старец непременно. Вот только то что может быть не веро- вали сами тому что написали. •<Стр. 9> — Я вас беспокою моею живостию — О не беспокойтесь и не стесняйтесь, будьте как дома, тем лля меня лучше, я увижу вас как вы живет<е> Алешка3 не смей ходить в Монастырь! Прокляну! Ив<ан> Фед<орович> фон-Зона вытолкнул — Стар<ик> усмирел вдруг — — Так ты бы мне сказал я бы давно притих, а то я думал что тебя же веселю, для того и творил.4 На Казатьевской станции Мияжской железной дороги. 1 Отсюда до „Ф. Зон"—приписано после и (обведено с трех сторон ЛИНИЯМИ. 8 Очень крупными буквами. 8 „Алешка... Прокляну" — несколько в стороне от предыдущей записи, -ближе к левому полю. 4 Здесь цифра 155, отделена ломаной линией. *92
Страница 9-я рукописи.
Это1 подвержено мраку неизвестности. Ст<арец> — Много берете говорят — Кабаков наставили — Вагон2 загорелся, при ваших женах и незамужних дочерях, (нет, еще не было дочерей, но могли быть.) А то ведь лезет к роже, так прямо к роже и лезет. Вдохновение. Записную, книжку. Кто вы? Государств. Ста<тс> Секр<етарь> князь Мурузов на второй станции ушел. Проехали благополучно. Мне доказательств не нужно а я административным порядком^ Раз за Тургенева себя выдал. — Превосходно. Кричит Саня Калаганов. Не лгите — Имен<но>, во истину позвольте рассказать как ложь иногда* полезна — А8 то чем я защищусь скажите пожалуста <Стр. 70>4 — Они 4 5 * * сходят с крыльца, а мы — вот они. А он святым то кулаком, да по окаянной шее. В этой речи было так сказать plus de noblesse que de sinc6rite (и бывает обратно: plus de sincerite que de noblesse).. 1 Отсюда до конца записи над первой строкой основ: ого текста („Я вас беспокою" и т. д.) в обратном к ней направлении (снизу вверх). 2 Отсюда и до конца страницы перпендикулярно к предыдущим а*писям. 8 Отсюда до конца записано в самом левом углу и отделено линией. В раз- вых местах стр. записаны следующие цифры: 155, 332 159 62314 311 144 41 |155 320 230 ’167 22 64312 153 4 О характере записей на этой странице см. подробнее в комментарии. 5 Впереди этой записи: „Они сходят"... и т. д. имеется такая запись: ^Словечки, — Почему новый год (пр уст.) приходится взегда 1-го Января? Ответ. Потому что Январь первый месяц в году, а Декабрь последний Чесяц в году. —•
Смердяков — [Закри] Ударил ножом, вскричала она и стала ловиться за нож.—1 — Вот они и взяли в этом деле баш на баш (сто на сто) Вот тебе трешница (3-х рублевая) — Смердяков Лизавета Смердящая, тело [малое] невеличко, всего двух аршин двух вершков была (всего двух аршин, двух вершков с малыим.) 1 <Стр. //> Смердяков.1 2 3 Э-эх влюбился в одну подлую с тем4 и пропал. 1 Дальше идут отделенные друг от друга линиями следующие записи: — Э-эх! да зачем же и жить коли не для гордости? — Медиумяты. Русский язык для них неприличен. Для него. — Этот грубый подкопытный язык — (проповедей) — наше гнило-гуманное племя. — Извозщик говорит: а с добрым барином проехать любопытно. 2 Дальше следующие записи: „Так друг ваш и останется без вашей головы, а ви остались с вашей <над зачеркнут.: своей> фальшивой головой. И он все дрожаль, и я его прогналь, [вон]. — Кто же пожелает переменить голову с один товаришь на другого тот платит еще 10 руб. за раз. И голову поставил с большим сбережением исказаль его другу: ложить-с. Него друг <над зачеркнутым: „он"> смотрель и весь дрожаль и сказаль: я очень боюсь Карл Иванычь. Тогда я длинный минут на него все <над зачеркнут.: „сердито"> смотрель и сказаль: „Ви измениль ваш друг". И он мне сказаль: потому что я очень боюсь Карль Ивановичь, и я сказаль 3 Впереди этой записи: „—Тут весь безудерж наших генералов... и проч."; над строкой: „ Несколько она даст " 4 — „С тем" — над строкой. Дальше следует: „Турк, Перс, Прусс, Франк и мстительный Гишпанец Итальи сын и сын наук Германец. Меркантилизма сын стрегущий свой товар И просвещение несущий всем <над строкой: „Сын услужливый"> швейцар Пред Россом станут все склонясь главами рядом, А Росс, вняв воплям их, <дальше под строкой: „взлюбя их к ним"> не обернется задом4*. 94
Смердяков. Нет-с женщину я бы стал в повиновении дер- экать-с.1 <КНИГА ТРЕТЬЯ> <Стр. /2> Старец возвращается в келью. Идет разговор — даже не прерываясь. [те] Сообщают старцу тему*. Есть-ли на земле нечто, чтоб заставляло любить человечество? или: Есть-ли такой закон природы чтоб любить человечество. — Это 1 2 закон Божий. Закона природы такого нет, правда-ли. Он (убийца) утверждает что нет закона, и что любовь лишь существует из веры в бессмертие [?] Стар<ец> — Блаженны вы коли так веруете, или уже очень несчастны. Уб<ийца> — Почему несчастен. Ст<арец> — В случае если вы в бессмертие сами не веруете. Уб<ийца> —Да вы угадали. ’— В вас этот вопрос не решен и в том ваше горе. Входит Ильинский, поклоны — — Миусов. Я в высшей степени несогласен. Любовь к чело- вечеству лежит в самом человеке, как закон природы.— Все молчат: Стараться не для чего, [говорит] бормочет [убий] кто нибудь Миусов. В таком случае, в случае если нет бессмертия. — Как3 определить, где предел? — Предел когда я врежу человечеству. 1 Дальше следует: „Крик конторы Баймакова Баймакова и Лури Оба вместе, в одно слово Вместе два, а будет три Будет три и пять и восемь Будет очень много криков и на лето и под осень Следует отметить, что слова: „беда... всецело “ над зачеркнутым: „вопрос теперь". Слова: „быть может в том и" под зачеркнутым: „ведь в этом" 2 Отсюда до „правда-ли“ — на левом поле и другим почерком. 3 Отсюда до „стесняться" — более поздняя приписка на левом поле. и как пишет критик Страх<ов> [что] В трех статьях о спиритизме Что беда лежит всецело Только в нашем ерундйаме. Что ж быть может в том и все и дело. 95
— Да для чего стесняться — Да чтоб хоть прожить удобнее. Если не будет любви, то устроятся на разуме. — Если б все на разуме ничего бы не было. — — В таком случае можно делать что угодно. — — Да. Помещик. — Научите меня любви. Что мне делать чтобы спастися? — Не лгите. Имущество. Лицо — — Учитесь любить. Нос С родственников — — Я знаю что не воскресит. Карл Мор. Если нет бога и [любв] бессмертия души, то не может быть и любви к человечеству.— (Стр. 13> Summarium 2. Миусов: Вы не шутите.....церкви. Суд, — Этот вопрос у вас не решен. — А решится? — Помоги вам бог (благословил) — Подошел и поцаловал руку. Старец встал. Алеша — Блаженно чрево, слова христовы. — А вы не лгите. (Сцена вне) — Воротились, горячий спор, иноки и семинарист. — Руссо любовь, общество само из себя любовь. Ученый. Не хотя. Старец ввязывается в спор. — Входит Ильинский — впечатление, поклоны. — Нет никакого долгу любить и не делать зла. — Старец. Нос. В народе утопал, мальчика — — Помещик на колени любить, Имущество, лицо, на родственниках учиться любви. [Г-ну] Ильинский против родственников. Бурная короткая заметка. — Помещик Ну этот родственников не воскресит» Карл Мор, Франц Mop Regierender Graf von Moor. Недостойная комедия. — 96
Блядь возлюбила много. ...А не большие кресты Старец встал, молебен. NB. Все вещи и все в мире для человека неокончены а между тем значение всех вещей мира в человеке же заклю- чаются. — Земля благородит. Только владение землей благородит. Без земли же и миллионер — пролетарий. А что такое проле- тарий? Пока еще сволочь. Чтоб не быть сволочью надо его переродить, а переродить можно только землей. Надо чтоб он стал владельцем земли. — У нас что падает то уж и лежит. Что раз упало, то уж и лежи. — У нас молодежь ищет истины, это правда и я не раз согла- шался с этим. Что1 церковь для шутки или нет — Если не для шутки, то как же ей соглашаться рядом допу- скать то что допускает государство как установление языче- ское ибо многое осталось в государстве еще с древнего Рима как языческое, а к христианскому обществу принадлежащее. <Стр. 14> Мнение 1 2 это основано на нормальности языческого порядка, а стало быть и всех его отправлений. Между прочим и на нормальности языческого Уголовного суда. Государственное и языческое это все равно. Если церковь допустит языческий суд то она отречется от своего назначения. Не борьбой, но в идеале ** Элементы — богословский и юридический ирократия и бюро- кратия. Что это смешение элементов будет вечное что его и нельзя Привесть в нормальный порядок, разъяснить потому что ложь в основании. 1 Отсюда до конца страницы на правом поле другим почерком. 2 Отсюда до „отправлений" — на самом верху страницы в отдаления от основного текста. Линия ведет сюда следующий отрывок, окруженный кривой Аинией: „Между прочим" ... в идеале". и 7 Достоевский £7
233 стр. Не определенное положение в государстве, а заклю- чающее само в себя все государство и если теперь это невоз- можно, то несомненно (желательно) должно поставиться целью всего дальнейшего развития христианского общества. 236.1 Общественный союз <не> в государстве, а общественный союз для устранения государства для перевоплощения в себе государства. Тут Миусов возражает: Уголовщина Убийца — не казнь, а отлучение. Лафарг.1 2 * Старец — да ведь так оно и есть. Да8 ведь это и теперь почти делается. Как ни несогласимы оба начала, а правда выступает [иногда] наружу при столкновении (которое и проч.) Вопрос: Кончилась ли церковь как общество Христово на земле, достигла ли идеала и последней своей формы или идет развиваясь сообразно с своей божественной целью. Тут не догматическая сторона веры взята в расчет, а лишь нравственное состояние человека и общества в данный момент. Ни один общественный союз не может, не должен присваи- вать себе власти — распоряжаться гражданскими и политиче- скими правами своих членов. Церковь — царство не от мира сего. Если не от мира сего, то и не может быть на земле совсем. Недостойный каламбур для духовного лица и в духовном мире. Я читал это место у этого духовного лица его книгу на которую вы возражаете и удивлен был этому. В божьей книге это не про то сказано. Играть так словами нельзя. Христос именно приходил установить церковь на земле [а] Царство небесное разумеется в небе, но в него входят не иначе как через церковь, а потому недостойно игры слов и каламбуры тут невозможны. Церковь же есть воистину царство и должно быть царством и будет им и я верю н& земле как царство, на что имеются обетования. Впрочем ленивые церкви именно этим каламбуром всегда отделываются'что каламбур ваш основан на величайшем слове Христове. 1 Отсюда до „в себе государства** — на левом поле в уровень с предше- ствующим отрывком, начинающимся: „233м. 2 Читаем приблизительно. 8 Отсюда до „делается0 — tia правом поле и отделено двумя линиями. 98
Уголовная и судногражданская власть не должны ей при- надлежать и несовместима с природой ее и как божественного установления и как союза людей, соединенных для религиозных целей. Я не про положение клириков в Ейлей... говорю если б церков вся церковь вместо государства то не было бы неправды. Ведомство Православного исповедания. <Стр. 75> Миусов — это ультрамонтанство! Ст<арец> Эх, да у нас и гор то нет! Ст<арец> Благословенная идея, если вы ей сами веруете 1 — Миусов. Почему же вы думаете что он не верует. Он еще дальше ультрамонтанства, он уверяет что нет причины любить, и что причина одна, бессмертие души. Ст<арец> вскинул на него взоры: Воистину так и блаженны вы если так думаете. Убийцу (передергивает он нехотя говорит) — Миусов горячо спорит что мимо религии спасутся люди. Ст<арец> Не думаю любовь обратится в мучение. Или вы счастливы или мучаетесь если не веруете. В вас некончен процесс Старец встает и идет к народу (Вся сцена в веселом и как бы шутливом тоне, как будто все пытают друг друга) — Воротился, спор — Помещик на колена. Научите спастися Не лгите Имущество любовь нос — Он самый — родственники этот родственник — Карл Мор. Миусов старцу вы все как будто шутите Старец с тихою улыбкой. Нет я говорю серьезно.—ибо славу богу Русь еще верует И однако церковь сама устраняет а дела отчего. Баба, мужика извела простите простите Дети то простили? 1 Под „веруете" — параллельная форма: „жаждете". 7* 99
1) Summarium. — Конец Августа — Приехали вместе те и те. Лица — — Через лес в скит — Несмотря на непост — много баб. Одна дама с дочерью — Это у них отдельных женщин не пускают — А на Афоне и кур нет. Вы только и знаете — Вы то много знаете. — Да тут долина роз. — Ну роз то нет. 30 пудов капусты в неделю. — Бледный монах. Келья. Настоятель скита и Макарий, еще ученый монах. Семинарист. Помещик на коленях. — Вышел, с Алешей, сел, описание лица. Под благословение. Верую. Дидерот и Платон. — Удивляюсь я вашей способности — Помещ<ик> Соглашаюсь я вру, Je suis humble et hautain. [Направник] Часы акуратно, Митя опоздал не то что я, точ- ность вежливость королей. — Но ведь вы не король, — Точно. Направник. Заврался. — Макарий к Ивану. А вы вашей статьей и т. д. Миусов никогда не видал. Помещик большие кресты Направник. Ci git Pyron. и был образованным человеком — Значит теперь необразованный. О всяк речь, а всяк навстречь так Вы меня чуть не палкой. <Стпр. 76> NB1 Две вставки к полулистку: вставки в строку. 1) Вы меня сейчас, замечанием вашим: „Не стыдиться столь самого себя потому что от сего лишь все и выходит," — вы меня замечанием этим как-бы насквозь прочкнули и внутри прочли. Именно мне все так и кажется, когда я к людям 1 2 вхожу [куда-нибудь],3 что я подлее всех и что меня все за шута прини- мают,— так вот давай же я и в самом деле им4 сыграю шута, 1 Вся эта первая строка на самом верху страницы, отделена линией. 2 „К людям0 — под строкой. 3 [куда нибудь] — под строкой. 1 Над строкой. 100
не боюсь ваших мнений, потому что все вы до единого [глупее] подлее меня! Вот почему я и шут, [именно] от стыда, шут,1 старец великий, от стыда От мнительности одной и буяню. Ведь еслиб я только 1 2 был уверен, когда вхожу 3 что все меня за милейшего и умнейшего человека сейчас же примут,4 — гос- поди!— какой бы я был тогда добрый человек! 2) Трудно было и теперь5 решить: шутит [ли] он, или В самом деле в таком умилении? <Стр. 17> Разве она может любить такого как я? (NB Сравнительно с Иваном) — А мне так кажется что она любит такого как ты. — Она добродетель любит а не меня.— Не 6 беспокойся, она истинно добра, она великодушна. ’— Зачем же я эти три недели с отцом то? Я ведь знаю что ничего не имею право. Я так бы и бросил его, да вот 3000 эти отдать. Ильинский Алеше (мельком) Он Ивана все отсылает в Чермашню Ждет ее В Чермашню?7 Калоши буду. За водой бегать. Нет уж тут кончено! Сказал фатально. 30008 от Смердякова знаю. 1 Отсюда и дальше до „стыда" — над густо зачеркнутыми, неразобран- ными словами. 2 Над строкой. 3 „когда вхожу" — над строкой. 4 „сейчас же примут" — над зачеркнутым „принимают". 6 „и теперь" — под строкой. ° Отсюда до „великодушна" — на левом поле. 7 В самом начале следующей страницы, в стороне от других записей и отде- лено линией. Очевидно, дальнейшие записи на этой же странице: „Калоши бУДу“ были сделаны позже вопроса Алеши: „в Чермашню". 8 Отсюда до „знаю" — на левом поле. 101
Скажи что кланяться велел. Убью может быть. — Если1 она любит, то простит — — Она спасать меня хочет. — Иван1 2 3 — ученый. Ильинск(ий) задумчиво: Я их мизинца не стою, но <Стп/э. 7<9> 8 Когда к отцу придет тогда ведь конец моему фантому. Как я женюсь тогда? Убью может быть, и себя убью. — Алеша: Ах Дмитрий, как ты несчастлив! — Да4 ведь и моя я думаю мать его мать, как вы думаете? <Стр. 19 > Задумал<ся> 5 Ф. П — чь. Ах, ты казуист! Да ты вот что созерцаешь. Да ты пожалуй чорт знает до чего дойдешь. Он какой то точно и не наш вовсе, на нас глядит,6 * 1 „Если она... хочет"— обведено чётыреугольником. 2 „ Иван... но “ — обведено кривыми линиями. 3 Нижняя часть страницы оторвана. На оборотной ее стороне — автограф письма Достоевского студентам (См. Комментарий). 4 Отсюда и далее до „думаете?"—обведено двумя полукругами. Место этой записи по смыслу относится к главе VIII 3 кн.: „За коньячком" и должно было бы следовать после следующей страницы, записи которой относятся и главе VII той же 3 книги. 5 Отсюда до „дойдешь" — обведено отдельно двумя линиями, возможно^ что относится к записям какой-то пропавшей страницы. ° Вся эта фраза отделена чертой от главного текста, т. е. фраза между «двумя чертами. По смыслу она относится ко второй главе книги четвертой: „У отца" — слова Федора Павловича об Иване: „Откуда такой появился! Не наша совсем душа". 102

Да ты сам в себе отрекся? а вот что. Это1 грех действи- тельно, если сам в себе, только грех невеликий-с Разве за сумление справедливо очень наказывать. Что 1 2 же коли на меня сумление как раз в ту самую минуту нашло, примерно даже от страху,3 когда и рассудить то нельзя хорошо. Чем же я тут особенно виноват даже перед всеми людьми. К примеру перед всеми прочими человеками? а может нет ничего за что же я шкуру отдам.4 Ведь сказано гора в мор<е> Попробуйте сказать чтоб не только гора, а наш дом в речку съехал, так и увидите что все останется в целости, и ничего не сдвинется. Значит5 ивы не верите Григ<орий> Васильичь как следует,6 а только что7 других за это самое неверие ожесточенно браните. А так как никто в наше время, никто решительно не может сбросить горы в море значит и все как один точно так же состоя<т>8 неверны* Так неужели же всех проклянет Господь и при милосердии своем, столь известном никому не простит. А потому я уповаю что раз усумнившись, буду прощен, когда раскаяния слезы пролью. Что9 ж если оно придется так что я именно, все был верен, а вдруг пред мучителями-то и усумлюсь. [А что я от- рекся от него пред мучителями, потому что я тогда согрешив был уже все равно как потерян, и отрекаться мне ни от чего вовсе и не было]. А что я не по обыкновенну как все виноват а перед самыми мучителями отрекся. Ведь10 11 колиб я тогда веровал, то действительно был бы грешен, если б мук за свою веру не принял. — Но до мук и не дошло бы тогда-с если б11 1 Отсюда до „ наказывать “ — другим почерком. 2 Отсюда до „человеками" — слева; линии ведут к предыдущей фразе, кончающейся: „ наказывать ". 3 Левее приписано: „Тогда примерно". 4 „а может... отдам" записано отдельно, левее предыдущей фразы, но присоединено к ней соединительной линией. 5 В оригинале читается: „Сначит". 6 „как следует" — над строкой. 7 Над строкой. 8 Над строкой, приписано позже. v „Что ж если... усумлюсь" — записано левее основного текста и вклю- чено в него соединительной линией. 10 Над этим словом незачеркнутым записано „от", м. б. следует читать „Вот" вм. „Ведь". Следует еще отметить, что отсюда почти до конца страницы все на левом поле, очевидно, детальная разработка того же мотива. 11 „еслиб я... веровсл"—записано позже на левом поле, и включено в основной текст знаком пропуска: V. — По левому полю расположены еще 103
я то есть впрямь веровал.. Стоило бы мне тогда ближней горе али1 даже дубу какому стоящему сказать подави мучителей и она бы их всех подавила и никто бы с меня шкуры не снял и* 1 2 пошел бы я как ни в чем не бывало. А коли я притом в этот момент нарочно именно и ^специально3 кричал: подави гора, а она не давила. Значит какже бы я не усумнился?4 В конце концов.5 Никакого тут специального греха не было-с, а коли был грешок так обыкновенный весьма-с. И 6 напрасно они кожу свою какому нибудь поганцу азияту, которые все равно как бы мыши, [не] дали с себя содрать... Ф. Па-ч очень смеялся и очень был доволен. < КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ > <,Стр. 20 > — Старец худ, обряды. — Цалование — Поучения.— — Волнение — Ракитин — Това<рищ> у Алеши — Алеша заметил монашка — Монашек и инок Ферапонт следующие записи, в основной текст невключенные: „Врешь врешь врешь, галиматья! Это братьев Ваш..“ Над словом: „галиматья"—трудно разби- раемые слова, читаем приблизительно: „в холостячестве жи<вет>", и еще: „что ты анафема проклят а потому толькд не христиа<нин>, так как думаешь там в аду то те'бя'за это по головк<е> погл<адят>". 1 „али даже... стоящему" приписано позже и включено в основной текст соединительной линией. 2 „и пошел... бывало" — приписано позже и включено в основной текст соединительной линией. 3 „именно и специально" — приписано позже. 4 Дальше на левом поле очевидно вариант: „А коли .она не движет<ся> то как же мне веры не потерять да еще в такой специальн<ый> страшный момент. Тут я ведь все равно не верую. Слово „специаль<ный>" приписано позже. 5 „ В конце концов" — приписано позже. 6 Отсюда до „ был доволен “ — в нижнем углу правого поля. Соединитель- ная линия тянет к предыдущей записи. 104
Страница 20-я рукописи. - Г
— Монашек воротившись на колени встал, чуду внимал, монашек1 мелькал, но Алеша не заметил, потом он припомнил все но в настоящую минуту было не до того. Старец вдруг утомясь уже в постели и заведя глаза как бы вспомнил о нем и потребовал его к себе. — Старец высылает Алешу.1 2 3 Отец Паисей подтверждает — Выходит в волнении. Вы8 не можете не сообщить не имеет<е> права, хотя Алеша и поспел но Ракитин раньше его передал отцу Паисию кото- р<ого> тоже вызвал — — То ли еще узрим Стало быть и Паисий подвергался сам легкомыслию> монахов. Всех4 же больше совершившимся чудом казалось был поражен захожий монашек из Обдорска. Дело в том, что он был в некотором недоумении и почти не знал чему верить. Еще вчер<а> он был за пост,5 а про старчество он и прежде слыхал как про вредное новшество. Не без того, что заметил в монастыре он выслушал и некоторые [осуждения] сходные с сво<ими> иных маломысленных и ропщущих братий — и вот теперь вновь чудо. Алеша заметил что шныряет. Всего6 более поразил он инока что был виду крепкого. Бестолковые7 вы люди. Како наблюдаете пост. Трапезник наш по древлему скитскому Содержишь8 ли посты. 1 Отсюда до конца абзаца — позднейшая приписка, идет, уклоняясь вправо, параллельно остальным записям плана. 2 На полях справа к этой записи линией присоединено какое-то слово, читаем приблизительно: „Лично". 3 Отсюда до „легкомысл<ию> монахов" — на правом поле, обведено с правой стороны зигзагообразной линией. 4 Отсюда до... „вчера" — посреди страницы. 6 „он был за пост" до „шныряет" служит продолжением предыдущего: «Еще вчер<а>“; на это указывает в тексте соединительная линия. ° Отсюда до конца предложения — ближе к правому полю, со всех сто- рон окружено линиями. 7 Отсюда до „ скитскому “ — позднейшая вапись на обороте страницы (на стр. 21), отделена там от основного текста особой линией; переносим сюда по смыслу. 8 Запись обособленная, ближе к правому полю; несколько в отдалении начинается следующая запись, сюда идущая по смыслу: „Ныне... ломтями". 105
Ныне поганцы говорят, что поститься столь нечего, великое заблужден<ие> у нас устав Но что значит сие перед вашими двумя ломтям<и> Говорите1 вы лишь хлебца кусок вкушаете — А грузди. произнося1 2 * придыхательно в роде французско<го> аш. выговаривая8 Г придыхательно, почти как хер. Я4 то от их хлеба уйду ненуждаясь хотя бы и в лес. А они. то [здесь] не уйдут от хлеба.... Кто?5 * Здешние. Ныне ученые Я малограмотен, а достигну. Что говорят, будто вы — Святодух — А® черти? один на пупе висит. Хвост придавил, да закрестил, погнил должно быть теперь7 <Стр. 27 у Правда-ли что со святым Духом общение имеете. — Слетает. Бывает. Как же слетает в каком же виде Птицы, в виде птицы. — Святой дух в виде голубике 1 Отсюда до „ вкушаете “ —• отделено от предыдущей записи линией. Сле- дующие слова: „А грузди4* — крупными буквами в самом нижнем правом углу. 2 Отсюда до „ аш“ — крупными буквами на левом поле между двумя линиями, образующими острый угол. 8 Отсюда до „хер41 — внутри прямоугольника. 4 Отсюда до „от хлеба44 — на самом верху страницы. В уровень с этой записью на правом поле: „ почувствов<ал> что еще силен буду говорить44,— очевидно, относится уже к старцу Зосиме. 5 „Кто? Здешние.44 — позднейшая приписка. в „А черти44 — крупными буквами внизу на левом поле, обведены чер- той, под которой запись: „один.. .висит44. В уровень с последней на правом поле фразой, обведенной прямоуголь- ником, тоже в прямоугольнике слово: „Человечьим44: в самом конце страницы опять это же слово в прямоугольнике, а под ним: „Но я тебе во сне видел*4. На левом поле в самом верху, перпендикулярно к основному тексту и обведено линиями, крупными буквами: „Ступай сирота44. 106 .
— То Святой Дух, а то святодух, Святодух слетает Птицею;, ино ласточкой, ино щеглом, а ино и синицей — — Как же вы узнает<е> его — — Говорит Как говор<ит>, каким же языком? — Человечьим, человечьим— • — Чего же он вам говорит. — Вот сегодня возвестил что дурак посетит. Много инок знать хочеш<ь> — Страшно и ужасно сие — Страшно1 а как унесет. <Стр. 22> — Красным-то лучше, а белое то на больницу похоже —1 2 — Она услышит что я засадил — она к нему пойдет. А услы- шит что тот меня избил — она ко мне придет. — вот характер — (только чтоб насупротив делать) — Коньячку3 хочешь, я тебе кофею дам — Он у Дмитрия невесту хочет отбить, для того здесь 4 и живет. Он мне сам сказал. •— Неужто он это вам сказал? (Тревожное чувство. И вдруг ему померещилось, что он действительно мог сказать это, не в самом деле, а для того чтоб глаза отвести зачем он живет.) Но в таком случае зачем он живет? — Не сам же зарезать хочет.5 — А то как же? не от меня же ему денег выманить.— — Нос. Подтеки пятнами. Придавало злобный вид. Он кажется это знал сам и злобно поглядел на входившего АлеГпу. — Красный то лучше — Зачем пожаловал? — Узнать о вашем здоровье — 1 „Страшно... унесет °—на предыдущей, 20-й странице, в самом низу, 8 Левом углу, отделено двумя линиями под прямым углом. По смыслу явно относится сюда. 2 Красным ... похоже “ — отделено от следующей записи большим про- межутком; возможно, более поздняя запись. 8 Отсюда до „дам" — другим почерком, очевидно позднейшая приписка. 4 Над строкой. 5 „ Не сам же зарезать хочет “ — вписано позже между строк. 107
— Да. И кроме того я тебе сам велел. Только: напрасно трево- жишься... Вздор это! — Я его раздавлю. Тараканы ползают. — Иван. И никакой у него такой учености нет, да и образова- ния нет — -г- Коньячок в шкафу — Я сегодня на ухе 15 лет жить, для себя жить.— — Вот1 вы и добрые стали. Ничего совсем не добрые, ступай. Руку поцаловал. Ну хорошо (bis)1 2 3 боясь расчувствоваться — Ты что? (расчувствовал<ся>) еще увидимся, Алеша! Думаешь не увидимся?" <Стр. 23>^ — У меня теперь вдруг озарение — (дрожь) — Да то что ни вы Дмитрия не любите вовсе, с самого начала, ни Дмитрий вовсе не любит вас, а только чтит, (Да он чтит я знаю это) — Что это Ал<ексей> Ф-чь, что с вами! — Я не знаю что со мной и право не знаю как я это вот4 5 смел, но надо сказать всю правду. Какую правду А вот какую (как будто летя с кровли)6 1 „Вот вы ... увидимся“ — записано на левом поле близко к началу стра- ницы. Перпендикулярно к строкам основного текста, слева направо, — обведено 4-угольником, — имеется еще следующая запись: „с тобой только одним бы- вали у меня добренькие минутки, а то я злой человек0. 2 Дальше между строками крупными буквами: „В пример0. 3 Стр. 23 представляет собою недописанное письмо Достоевского к К. П. Победоносцеву; в конце ее, снизу вверх (по отношению к тексту „Братьев Карамазовых0) читаем: „19 февр./79 Многоуважаемый Константин Петровичь, Во первых благодарю Вас очень за уведомление о прибытии М Н. Каткова/ 4 „ это вот ° — над строкой. 5 „ А вот ... с кровли) ° — вписано позже. 108
:— Позовите Дмитр<ия> и пусть руки соеденит — потому что вы только его и любите, а мучаете его. Если 'вы его любите, то подайте ему руку, а если не любите, то скажите это ему прямо, чтоб он уже знал и не думал1 ничего, потому что он вас любит и мучается.1 2 * — Вы8 подлый .. . юродивый — Может быть, может быть я ужас<но> виноват. Иван вы- ходи<т> — С Кат<ериной> Ив. Смех и слезы. Подите вот 200— Только4 ты ошибся мой добрый Алеша: никогда она не лю- била меня. Гордая женщина к<а>к Катер<ина> Ив.5 не нуждается даже и в дружбе6 Мщение мне за вчерашнее Так7 было два месяца сряду дело Я выслушивал о любви к тому, но Катер. Ив. знала о любви моей к ней, хотя я ей никогда не говорил о любви. Я никогда ведь вам не говорил про любви.8 [Зная] Таким об- разом я доставлял ей наслаждение язвить каждодневно расска- азами о любви к тому. Теперь еду. Но знайте, вы любите только [того] себя и никого больше 9 по мере оскорблений все больше и больше. И10 11 всю жизнь, всю жизнь будете уверять себя что любите того и11 именно такого как он и именно вас оскорбляющ<его> 1 Над словом „думал" — приписано: „ надеял<ся> ". 2 Весь этот абзац: „Если вы его любите .... мучается", очевидно вариант,, написан на правом поле, в уровень с последними 5 строками предыдущей записи. 8 „Вы подлый.... 200" — очевидно, набросок плана конца главы: „Надрыв н гостиной". 4 Отсюда до „меня" — почерком более крупным, в верхнем углу левого поля, перпендикулярно к основному тексту. В том же направлении идут и сле- дующие записи, начинающиеся левее предыдущей, переходящие потом на правое поле и дальше на том же поле до самого конца страницы. 5 „ К<а>к Катер<ина> Ив." — надписано над строкой. 6 „даже и в дружбе" — над строкой. 7 „Так . •. дело" — позднейшая приписка, другим почерком на левом поле. 8 „Про любви" так в оригинале; вся последняя фраза справа против Последнего слова предыдущей фразы: „любви". ° Слова „себя и никого больше" — записаны над строкой. 10 „ И всю жизнь... того“ — записано по левому полю страницы, снизу вверх. 11 „И именно... оскорблена" —развитие мотива, приближающееся к окон- чательному тексту, записано на предыдущей стр. 22 перпендикулярно к строкам 109
чтоб созерцать ваш подвиг ему верить как я уже вам и сказал и тем любить лишь одну себя. — Иван! Это неправда, неправда, в эту минуту по крайней мере неправда, потому что она слишком оскорблена. Надрывом боретесь с ним, и это не от принижени<я> а именно от гордости. Принижен<ие> паче гордости. Я слишком молод и я влюблен в 1-й раз. Я позволил себе это высказать. Можно1 б было не объяснять вовсе. Но ведь я еду навсегда. [Пр] И не сердитесь на мен<я> знайте что я уже наказан более вас никогда не увижу. Прощайте мне не надобно руки вашей; вы слишком сознательно меня мучали, а этого я вам простить не могу. Der dank* 1 2 3 * * * * Dame begehr ich nicht. Таким молоденьким человеком вышел, что очаровательно вовсе не учены<м> таки<м> что очаровательн<о> 8 В вас гораздо больше ума чем я думал<а>. — Благодарю за комплимент — Ах простите, простите. Но видите теперь я опять не знаю Ивана-ли любит она или Дмитрия? И какой я был мальчик! И как я смел, Как я смел! <Стр. 24> Ему казалось что он причиною новых несчастий—Во всяк<ом> случае наглупил, выскочил — Надо было Ивана непременно, непременно. Усложнение — Поручени<е> близь квартиры Мити — — Тут он стал обдумывать поручение Мальчик припомнился. ^основного текста справа налево, очевидна уже после того, как была заполнена вся 23-я страница. 1 „Можно... вовсе“—позднейшая вставка в стороне от основного текста; сверху над ней; „Но ведь.. .навсегда". Судя по почерку, более позд- ней вставкой является и следующее: „и не сердитесь на меня". 2 Sic. 3 Поперек страницы, справа налево, — частью по заполненному уже месту страницы, частью по ее середине, основным текстом незаполненной, следуют записи, по смыслу сюда не идущие: „невольно вас Воображаю какой вы будете с женой?" И еще: „Слова эти сказаны настоящим, Но почему же у брата Ивана" — ПО
Столичный1 трактир — Доброе лицо, какой то новый человек сидел перед ним, (брат Иван). — Там произошло такое, об чем тебе и еще слишком рано знать Lise; все что можно тебе рассказать, я расскажу тебе сама, когда вернусь от Кат. Ивановны .... Алеша и Lise - А. Все что можно знать. Вы охраняете нравствен- ность. — Министр доносит что нравственность хороша — А об остальных мильонах людей ни слова, надо чтоб все — — Все, все крикнул<а> Lise —- Давайте вместе! Еслиб Вы знал<и> Lise какие голодные! — Мы виноваты (Старец) Lise — Чем же мы-то? Ал<еша>. Все равно мы возьмем на себя, и еслиб никто не взял, а мы одни возьмем, то и то не сомневаться . Вы новое платье наденете? Бархатный сертучек. Белая пуховая шляпа и маленькая роза в петлице Это очень хорошо. Вы будете не отходить от меня. — Нет Lise, это не так, я уж об этом думал. Если надо идти так я естественно уйду. Ведь насмотримся — — Нет это не так. Это потому, что вы еще меня не любите 'Что между нами происходит теперь, то это брак по рассудку, Вам старец велел жениться,1 2 вот вы меня и выбрали. Вы холодны. И потом: о как вы холодны! Ходил, ходил и поцаловал — Нет это мы еще не умеем — 1 Отсюда до ... „ Иван) * — кругом очерчено линией. 2 „Велел жениться"—ваписано на поле, левее первых строк основного текста, перпендикулярно к ним; присоединено к началу фразы „Вам старец“ тонкой линией, проведенной черев всю страницу. 111
Поцаловал. Что с Вами? — Я и сам думаю что это ужасно глупо — Глупо? — Я думал, что жених. Вы говорите холодный — От1 маменьки тихонько. — Тихонько, тихонько, я сама скажу, а вы раньше меня ни слова.— <Ст/>. 25> Евпл.1 2 * Нравится вам мое имя? — Отменно хорошо умею понимать-с. Воротился Алеша — Катери<на> Ив. больна, в жару, бредит — заснула — Вышел от Катер<ины> Ив. Наглупил! вот выскочил. (Старец) брата Митю на квартиру (поручение к мочалке не далеко от квартиры Мити) Я8 может быть даже много напортил. Как глубоко говорил ей брат Иван, как он был зол, И все таки может бы<ть> Ему надо был<о> брат<а> Иван<а>. Брата4 же Ивана он уверен был что встретит. После Lise пошел к Фоме, две хозяйки. Смердяков — Съел свой хлебец. Банная мочалка, мальчик.— 1 Отсюда до „слова" — обведено тремя линиями. 2 Отсюда до „ имя “ — на самом верху, отделено линией, рядом справа крупными буквами: „О Об**. •з „ Я может быть ... брат<а> Иван<а> “ — приписано позже. 4 Над словом: „Брата" надписано: „Здесь" и рядом знак: Х« 112
Высеку — Не высеку отрежьт<е> пальцы-с.1 Папа, папа какой это не хорошой город, папа — Вот мы переедем в хороший город [папа], Саша — — Ведь мальчик у нас с лошадкой родится. Фокусик, фокусик я вам один покажу-с 1 2 —- А что же я моему мальчику скажу-с если 200 приму ведь я уже не в праве принять Губенки-то вздрагивают. Змей спускать. Словоер-с приобретается в унижении-с. Штабе я капитан-с. Словоерсом стал говорить-с. Штабс-капитан Словоерсов-с 3 Снегирев-с 4 Я этот хлеб говорит не заработала и сидит голодная. Мудреное наше время-с. И ничего во всей природе Благословить он не хотел-с. Вы меня прослезили-с. Так ведь прослезил меня. Мой помет-с. Умру я — кто-то их возлюбит. . . . Ну так вот так и доложите-с, вот она какая мочалка-с <Стр. 26> Офицер русской армии-с — Хоть и посрамленный офицер, но все же офицер-с — 1 Слова: „отрежьт(е) пальцы-с “— очерчены ломаной линией. 2 „Фокусик ... покажу-с“ — очерчено прямоугольником. 3 Каждая из последних пяти фраз обведена круглой линией. Дальше сле- дующие 7 записей, тоже обведенных круглыми линиями, записаны параллельно предыдущим записям ближе к левому полю. 4 Обведено замкнутой линией. Левее, снизу вверх записано: „нужны0. ® Достоевский 113
Мочалка чести своей не продает! — — А кабы продал что бы я мальчику то моему сказал-с? Горничную девушку надо нанять, я то положим горничная, но ведь разве только собака-с, а горничную девушку нанять надо денежки заплатить. — В России пьяные люди [у нас] самые добрые, [так что вы- ходит у нас что] Самые добрые люди у нас1 самые пьяные-с1 2 3— чел[овек?]8 Нечего делать надо бюджет-с. Надо чтоб Россия в Европе сияла-с, за просвещение Европе надо заплатить-с, вот и пьют наши самые добрые чтоб за весь этот блеск опла- тить. Шутка ли сколько надо денег чтоб одних дипломатов держать.4 Хотел было я с [м] малых лет в дипломаты-с, да вышло что рылом не вышел-с.5 * * „Шуты вы говорят, паяцы разве может у вас что разумное быть. — Так говорю Варвара Николавна; разве может у нас что разумное быть.— (Стр. 27 > — Фокусник. Что-то как бы дернулось в его лице. На дороге: Я очень бы хотел помириться с вашим мальчиком.— — Точно так-с. Позвольте-с.® Кричал бежал папа, папа. Пришли мы сюда-с. Обхватил мне ручками шею обнял, заплакал, папа, папа! И я заплакал-с . . . Оба заплакали. 1 „у нас“ — над строкой. 2 „ - с — 41 — над строкой. 3 Отсюда тянется линия к верху: к записи, находящейся в верхнем левом углу страницы: „Маменьку люблю-с“. 4 Против слова: „держатьа на правом поле кончается первая строка записи (сверху вниз), по смыслу помещенной нами на следующей 27-й стра- нице и начинающейся словами: „Дети, коли ... голубочек“. 5 Следующая запись заполняет низ страницы, в направлении, обратном основному тексту. в От этого слова к правому верхнему углу страницы идет запись, очевидно план: „ Дуэль — семейство, ищи на нем, Аграф. Алек, на деньгах помириться. А мальчик — “ 114
Знаете1 как у детей когда от больш<ого> горя слезы текут — ведь это брызгами-с; теплыми брызгами-с, обмочил мне лицо, зарыдал как в судороге затрясся, обнял меня, папочк<а> папочк<а> Бог видел-с. Денег с него не бери — В школ<е> говорят что он тебе даст 15 руб. и [дав] Дети, коли молчаливые, гордые, Да перемогают долго слезы в себе, да как прорвутся: трепещется как раненый голубочек. Обнялись мы сидим и сотрясаемся. Бог все это видел-с, видел-с и записал-с. Как же ты говорит его сам. Слаб я говорю, а он вдвое сильнее. Кто2 же сильные? Богатые сильные говорю.— — Папа я разбогатею. Я в офицеры, я всех разобью, я приеду и тогда никто не смеет.— ** Я вам советую не посылать его в Москву. — Больше не пошлю-с, да и болен он. Кашель. Федор Павловичьразгневали<сь>илишил<и> своих милостей. Заподозрел меня что я будто бы про его замыслы на Аграфену Алексан<дровн>у Степану Михайловичу передал — Фребелевску(ю) Систему у нас вводят-с, — Просвещение-с. Читают. Песенки поют-с.8 < КНИГА ПЯТАЯ > ^Стр. 28> М-m Хохлакова вышла в беспокойстве: Катерина Ив-на Затворилась, генеральша, хотела было домой, заснула. Все сидят около. Заперлась. — Боюсь что серьезно (NB. Действительно горячка). Посидите с Lise. Простите ее. Она [плакала] плакала что оскорбила вас. Помиритесь, посидите здесь, а я там. 1 Отсюда до <„и дав“>— дальнейшее развитие основного мотива, сов- падающее с окончательным текстом, — помещено на предыдущей 26-й странице На левом поле снизу вверх и перепендикулярно к основному тексту. И дальше На той же странице на правом поле: „Дети... голубочек" и затем, там же, в самом низу: „Обнялись ... записал-с". 2 Отсюда до „ не смеет “ — на левом поле. 8 По левому полю, снизу вверх записано: „Из простых-с Алексей Федотычь Федор Алек-ичь Федор Федотычь". ** 115
— A parte: Алексей Федоровичу не обижайтесь ею не имейте претензии: она добрая, но она больная. Я сама только и делаю* что щажу ее. Она говорит что вы были ее другом детства. У ней очень серьезные на этот счет чувства. Еслиб вы знали, у ней 1 на этот счет воспоминания: Стояла сосна. Мама я помню эта со сна. И тут она мне наговорила что то такое хорошее, я не умею в > разить, до свидания. Посидите с ней, ободрите ее,, как вы съумеете сделать. — Ушла, Алеша воротился. — Послушайте (без глупостей) Мне мама сказала какое пору- чение. К бедному отставному офицеру. Вот вы теперь рассказали что не удалось. — Почему же не удалось, я мало поняла . . . — Алеша рассказал и про Илюшу. Сильное впечатление. Как же вы ему не вручили? — Завтра вручу. Рассуждение Алеши. Восторг Lise, дебаты: вместе — Как вы умны я бы никогда не выдумала. — Lise, Lise, старец говорил [о народе: Сколько бедных, сколько горя.] что как за детьми ходить. — Давайте ходить вместе. Откиньте глупости — давайте ходить» Ваш старец святой — — Да — Народ, сколько бедных, один мильон. — Пойдемте вместе — Вы1 2 не думайте, эти глупости, это тольк<о> это вздор. — Пойдемте — — Ах как я счастлива! — Ия счастлив. Я вас помню. Lise: вы еще с детства необыкно- венно высказывались (quelque chose dans un mot) вы из всех одна. Избрана будете — <Стр. 29> Как я счастлива! — Алеша, я ведь ... — (и не может сказать) Я ведь в самом деле написала. — И тем лучше. 1 Прэтив „у ней“— на левом поле начинается запись (сниву вверх): „Ах сколько вы для меня сделали, Алеша!“ 2 „ Вы не думайте ... это вздор “ — написано позже. 116
— [Вы такой холодный] — Тем лучше? Раззе вы любите? 15 лет и 3/4 и т. д. Но1 вы так холодно. — Что это с вами? — Вы так хладнокэов<но> (поцаловал)— вы не умеете, Алеша3 как вы любите. Я вас просто люблю, Ал<еша> Я не знаю просто-ли я вас люблю. Вообще я ничего в этом не смысл<ю>. — Давеча письмо. — А! так значит вы так много понимаете — Посмотрите не подслушивает ли мамаша? Поцалуйте мне Руку.8 —- Бархатный костюм — — Упоение Лизы.— Опять поцалуй. — Маменька подслушивает.— — Ну идите, идите к старцу ... и проч. ах он хороший! Ах он великий!4 Выходит: Хохлакова.— Выйдя в свет надо женить<ся>. Это-то я знаю как я ни мдлод. Я заметил в вас много способностей, каких во мне не достает. Потом заметил что вы любите бедных. Потом что вы задаете вопросы, и что вопросы эти вас очень интересуют. — Я знал женщин, но с вами я рос, хотя мы и разных лет так что всех ближе это вы. Сидя в креслах вы должны были думать— Алеша: Вы лучше меня, вы глубже, •— У вас душа веселее и вы добрее. — Вы смеетесь как ребенок и мыслите [иногда] как мученица. — Вы очень глубокие вопросы иногда задаете. — Я вас с детства знаю. Вы5 сейчас задали один вопрос. —’ Я каждую мысль нашу знаю. '— Вы не знаете как вы хороши и чисты сердцем. — 1 2 3 4 5 1 „Но вы ... с вами" — вписано позже, другим почерком. 2 „Алеша как вы... не смысл<ю>“ — вписано позже на правом поле. 3 „Поцалуйге мне руку" — вписано позже. 4 » ах он хороши I... великий!" — вписано позже. 5 „Вы ... вопрос" — очерчено замкнутой линией. 117
(Давеча письмо) Алеша как я счастлива. Знаете я давеча это письмо1 Я за вами буду смотреть как мамаша в щелку. — Это, конечно, предрассудок, но ведь нельзя же вам не быть женщиной. Вы1 2 * думаете что все женщины подсматривают? — Алеша ведь вы ничего не понимаете в женщине. — Ах правда, вы правы, только подслушивать не хорошо. — Да8 ведь я же из любви подслушиваю, беспокоюсь за милое существо. — На практике, без сомнения, это может быть иногда4 5 * пре- красно, но по принципу не хорошо? Нет Алеша не будем ссориться в самом начале. Видите,, это может быть и впрямь дурно, только я все таки это буду делать. — Ал<еша> делайте. Ведь мне все равно, я не за себя я что бы вы там ни подглядели и ни подслушали, буду в главном по- ступать как я прежде по долгу решил? В главном пусть А не главном? А не главном во всем уступлю. — Так и я вам во всем уступлю. и7 [даже в] А я вам в самом главном уступлю: Объявляю вам что я не, буду подслушивать, никогда, никогда потому что вы правы и хотя бы мне ужасно хотелось подслу- шать (Ну ступайте к старцу) 1 Дальнейшее записано на левом поле; строчки идут слева направо. 2 Отсюда до „подсматривают" — другим почерком. 8 Отсюда до „не хорошо" — у самого края левого поля, сверху вниз. 4 „ Иногда “ — нэд строкой. 5 Под словами „не хорсшо" стоит крестик; от него тонкая линия про- тянута к низу страницы, направо; линия там тоже упирается в крестик, и под ним, в порядке основного текста, записаны дальнейшие строки („Нет Алеша не будем ссориться... “). ® За словом „решил" следует знак: ||. Под таким же знаком на левом поле стр. 28 и на правом поле стр. 29 (при записывании почтовый лист был развернут) записано продолжение „В главном пусть. А не в главном" и т. д.. 7 Отсюда до „уступлю" — позднейшая приписка, несколько в стороне от других записей. 118
Страница 30-я рукописи.
<Стр. 30 !> — О теперь уже приходите как можно чаще. Разве мне можно теперь без вас. Мы все будем говорить как мы будем вместе жить. Мы все будем с вами говорить об этом. Т-с1 2 * 4 . . . Мама подслушивала она сейчас отошла. Я знаю ее ногу, я слышала ступайте, ступайте — Когда Алеша вышел Ах8 да! Какое горе у вас? вы давеча говорили. — Ах Lise я вас не стою совсем, вот вы вспомнили про мое гор<е> — Братья губят себя отец тоже, и других губят и так это все безобразно, помочь нечем, а я — [должен бросить] лишаюсь друга, отца моего и должен начать совсем новую жизнь. — и клянусь то что вы мне сказали воскресило меня . . . Но мне пора — может быть он умирает? <Стр. 5/> — Алеша о Штаб капитане с Lise. Это человек трусливый и очень слабый характер. Он очень измученный и очень добрый. Я об этом думаю чем он обиделся ? Он многим обиделся: первое тем что очень деньгам обрадо- вался, Нет5 уж он очень обрадовался6... [до того обрадо]. Я ведь 1 Стр. 30 — начатое и оставленное незаконченным письмо Достоевского к Н. А. Любимову» 1-е Апреля/79. Многоуважаемый Николай Алексеевичь, Христос Воскресе! прежде всего. Желаю Вам [конечно] встречать этот праздник еще °. Ниже — три рисунка готического свода — обычные в рукописях Достоев- ского. Текст „Братьев Карамазовых“ начинается на противоположном конце страницы и таким образом записан в порядке, обратном началу письма к Любимову. 2 Отсюда до „отошла0 — позднейшая приписка; с ней соединены линией следующие записи: „Я знаю ...“ до „вышел" — посредине страницы, ближе к левому полю. 8 Отсюда до „мое гор<е>" — обведено с трех сторон кривыми линиями. 4 На этой же странице есть записи, к данной теме не относящиеся; вы- деляя их особо, даем им страницу 34-ю (см. ниже). * Отсюда до „внутрь вошла" —на левом поле сверху вниз. 6 Под словом „обрадовался" знак: X 119
видел, у него голос был такой слабый, ослабленный, а говорил он мне скоро-скоро... в восхищен<ии> и1 плакал... до того в восхищении, что вдруг ему и стыдно стало за то что слишком восхищен. Я тут ошибку одну сделал... Это человек больной, слабонервный, очень слабый. Он обиженный человек Lise, и обида внутрь вошла, второе что передо мной восторга не скрыл и слишком меня за друга принял — вот1 2 * * * это очень важ<но> слишком меня за друга принял и мне доверил, а в третьих, что я ему очень уж сам проговорился, сказал что мы и еще дадим и что и у меня есть для него деньги сколько угодно... Тут вдруг он и обиделся что я ему тоже и от себя предложил сколько угодно. Главное то, что он, хоть и не знал до самого последнего мгновения что растопчет кредитки, но все же со страданием что то предчувствовал про это среди еще восторга — потому-то и восторг так был силен что он это предчувствовал, он и предчувствия хотел избавиться этим во- сторгом.8 Но знаете это может быть к лучшему. Я так решил что к самому лучшему. — Почему-же? — Потому что растоптать кредитки было слишко прельсти- тельно, хоть и стоило ему это 200°° т. е. всех надежд и всего счастия. Еслиб он не растоптал, а взял кредитки, он бы запла- кал прийдя домой, через час о своем унижении... А теперь он пришел гордый и торжествующий, хоть и погубил себя. А стало быть теперь ничего нет легче, как заставить его взять эти 200°°, потому что он раз уже честь свою доказал... и уверен теперь что его за гордого человека знают. А потому его теперь очень не долго придется упрашивать и т. д. Иван. Я поеду (в Москву) но не завтра, не сию минуту, несколько дней еще надо здесь пробыть, но я постараюсь так устроить чтобы ее не видеть, скрыться от нее. У меня даже просьба к тебе Алеша, покриви душой скажи что я уехал, ну что кажется уехал. 1 „и плакала — позднейшая приписка слева. 2 Отсюда до „друга принял" — между строк другим почерком, очевидно, позднейшая приписка. 8 Между строк вариант: „он восторгом хотел задавить предчувствие и избавиться". 120
<Стр. 32> Сад Федора Павловича забором отделялся от другого сада соседского. Соседский сад был такой1 же величины как и сад Федора Павловича, т. е.1 2 не менее как одной квадратной деся- тины, в нем росли яблони, крыжовник, малина, по возможности поддерживались гряды, накашивалось несколько пудов травы — и это был почти весь доход обитателей жалкого соседского 3 до- мишки, к4 которому принадлежал этот сад. Федор Павловичь подумал было когда то приобресть это соседское место, един- ственно чтоб увеличить свой сад, но скоро смекнул своим хитрым умком, что приобретать тут нечего. Хозяева домишка были [ста- рая] безногая старуха вдова мещанка и ее дочь. Домишка их был давно в закладе. Случались даже и покупали; одному5 из них ста- руха отдавала все рублей за 350 и взяла6 задаток, не объявляв что дом где-то и кому-то7 давно заложен. Покупатель узнав перед совершением купчей (она же к нему сама и подсылала уведомить о том [закладе] будто бы стороны) [бран] прибежал, бранился, но старуха задатка не отдавала тем и кончилось.8 [Впрочем проделала она вещь эту всего только два раза] Федор Павло- вичь предлагал было цену „маленькую" но она вдруг жидо- вела9 набавляла цену безмерно, торговалась и дело кончилось ничем. Старуха еще года два тому могла ходить и кое-что работала ходила по людям, комиссионеркой, вещи продавала и процент брала, но зарабатывала чем дальше тем меньше. Когда же у нее отнялись совсем ноги, то приехала к ним ее двадцати двух летняя дочка Марья Николавна10 [жи] проживавшая до того 1 „Такой же величины" — под зачеркнутыми: „довольно обширен"; следую- щие загем „как и сад Федора Павловича" — над сгрокой. 2 „Т. е.... десягины" — на левом поле; причем слова: „одной квадратной" лод зачеркнутыми: „как в квадратную", а „десягины" исправлено из „деся- тину". 3 Приписка на левом поле. 4 Над строкой. 5 „Одному из них" — над строкой. 6 Над зачеркнутым: „брала". 7 „и кому-то" — над строкой. 8 Над зачеркнутым: „кормился"* 9 Над строкой. 10 „Марья Николавна" — над строкой. 121
в губернском городе „на месте“ в одном богатом доме» Хоть и была она всего только горничной, но держалась как бырышня и имела два-три недурных платья. Делать она ничего не умела, даже шигь. Просила правда Марфу Игнатьевну доста- вить ей шитье белья, но исполняла заказы [неукара] неакуратно и неумело из-за чего они почти и прекратились. Дело было летом, есть совершенно нечего. Молодая девушка начала ходить к Марфе Игнатьевне за супом, та наливала им миску и давала им хлеба, тем и питалась старуха соседка с дочкой. [Смердяков] Тем не менее никогда в Марье Николавне, приходившей с ми- ской нельзя было1 заметить ничего просительного и прини- женного. Она [прих] являлась как посланная от матери каждый раз почти, вступая в разговоры, заявляла что она непривыкла к этой участи и гнушается <,Стр. 33> ею. Суп брала почти что с высокомерием точно выговаривая: „еще бы вы нам то не дали". Платья свои она не закладывала, и не находила ровно ничего дурного в попрошайничестве. Правда она была довольно разбитного и приятного характера, как отзы- валась об ней Марфа Игнатьевна. Она много рассказывала о губернской жизни, про всяких господ, как они живут. Григорий хоть и хмурился под час, но был вежлив. Одну ошибку она [как бы] сделала в самом начале, а именно как бы1 2 * не заметила Смердякова, [так] по какому то предрассудку, отдаленному преданию или вообще почему то считая его [ничем] внимания не стоющим. А Смердяков то и был [на самом] настоящий повар и суп во многом зависел от него, не только во вкусе, но и в отпуске. Марфа Игнатьевна намекнула легкомысленной девице, та поняла и8 стала с Смер- дяковым совершенно любезною. Тот очень долго не подда- вался не прощал4 суп отпускал, но с чрезмерною важностью в физиономии. И что ж? Случилось нечто чего даже ожи- дать нельзя было. Марье Николавне, любившей господ и выс- шее общество, понравилась именно неподатливость Смер- 1 „Нельзя было44 — над зачеркнутыми: „не было ничего44. 2 „Как бы44 — под зачеркнутыми: „не за44 и „почти44. 8 Над зачеркнутой запятой. 4 „Не профал44 — над зачеркнутыми: „Хранил видимость44. 122
дякова, именно его холодный тон, и совершенно несходства ни с каким „человеком", из того класса в котором пребывал1 Смердяков. Смердякову же очень понравились два ее платья одна с хвостом, и то1 2 3 как она умеет повернуть этот хвост. В начале он пришел от хвоста в негодование но потом [потом], очень понравилась. Оба отличили друг в друге высших людей. При всем этом Марья Николавна не отличалась слишком большой красотой: была высока ростом и очень худощава, на лице же ее было несколько даже рябинок, правда [немно] лишь несколько, но все же ее портивших. Добрая Марфа Игнатьевна находила ее даже очень хорошенькой. Марья Николавна долго зазывала [к] Смердякова посетить их и познакомиться, причем [говор] выражалась приятно: посе- тить их прибежище (т. е. убежище), посетить их уголок или гнездышко. Смердяков всегда8 что то мычал [про себя] в ответ, по крайней мере не бранился. Все таки она пригласила с какой то улыбкой и даже развязностью. Смердяков и не шел. Но вот наконец стала приглашать уже без всякой развязности и пряма с просящим лицом. •— Да чтой-то ты не хочешь пожаловать время что ли нет У тебя, заметила наконец раз Марфа Игнатьевна которой было очень про себя приятно видеть знакомство двух молодых людей. Скажи при этом Марфа Игнатьевна какую нибудь неловкость, намекни она, [пользуясь своими стар] на то что вот дескать вы молодые люди и в дальнейшей судьбе волен бог4 и все бы испор- тила. Ни за что бы и никогда не пошел к соседям Смердяков и даже говорить бы перестал. Но бог пронес тучу и Смердяков пошел в гости,5 — не на другой день, не на третий, а лишь на четвертый. [Мо] Конечно он считал это изящнее. Я6 * йашел-с, и напротив-с Я вас давно прежде видел И я вас видела иглу проглотила (недели две) непобедимой силой 1 В оригинале:„пребовал". 2 Над строкой. 3 Над строкой. 4 Здесь в оригинале закрывающая кавычка. 5 „В гости" — под строкой. 6 Отсюда до конца страницы наброски в разных местах: первый на самом верху страницы; остальные — другими чернилами на левом поле. 12S
^Стр, 34 У Великая Корона Милочка (стих сочинять) — Что вы к нам не ходите. Что вы нас презираете. — Это почти всегда повторял<а> Марь<я> Ив. (в веснушках). Но он обижался. Не являлся по неделям — был неразговорчив, молчал, становился у притолки. Разве соблазняла его [прав] лесть его стихотворному таланту. Сочинил1 один стих — Тирада Смердяков>а> о себе — Алеша с расспросами на счет 3000 — Смердяков Перелезают забор-с Позвольте узнать вы как же прошли-с?1 2 Ах как я люблю когда сочиняют стих! — Это чтоб стихи, то это существенный вздор-с — Почему ж Стих не дело-с. Кто же в рифмах говорит — Как3 же вы про русскую то корону написали Это стихи-с. Это что я в риф<му> в склад говор<ю> ко- рона4 здоров<а> силой милой Какой вы умный — Я бы не то еще знал-с. Если б не жребий мой с малыим. Ненавижу русский народ-с Кабы5 вы военным был<и>, я не только не желаю быть военным но я желаю уничтоже- ния всех солдат-с. — Ах Господи. Кто же бы нас спас, когда неприятель прий<дет> — В 12 году-с хорошо кабы и все былс-бы теперь по иному. NB. На6 дуэле очень я думаю хорошо. 1 Отсюда до „стих" —другим почерком.! 2 Дальнейшие записи на левом поле, снизу вверх. Тут же четко выписано крупными буквами „Живая", „Епан", „И" — 3 „Как же вы... сгихи-с“—записано в левом верхнем углу стра- ницы ЗЭ-й снизу вверх, с предыдущей записью соединено линией. Дальнейшие записи до „русский нарэд-с" —внизу страницы и на правом поле. 4 „Корона ... милой" — другим почерком. 5 Отсюда до конца — снова на левом поле перпендикулярно к основному «тексту 30-й страницы. в Отсюда до „ хорошо" на правом «поле внизу. 124
<Стр. 35 > Мать1 растерзанного ребенка Камень веры — Понимаешь меня Алеша — Очень понимаю — — Не видал Дмитр<ия> — О Смердякове (очень расстраивался) — Тебя занимает Смердяков — да — — Брат ты в самом деле завтра едешь — Не знаю — давеча о Катерине Ивановне. — Все о Катерине Ивановне — уеду. — — А Дмитрий и отец — — Что я сторож брату моему (Каинов ответ). Что ты тверд в идее — Али нет — — И тверд и нет. Давеча (у Катер. Ив.) нам всем было так мало лет, и мы. Друг другу читали наставления. Брат если ты уедешь то Дмит<рий> Стор<ож> брату моему (жить сам хочу) Брат ты в самом деле завтра уедешь. Я праздную, кончил с любовью. Это была глупенькая вещь Алеша однажды так меня увлекали на целые почти полгода,. — это институтка. Главное Катерина Ивановна в бреду. Что там? ты был? —Там очень нехорошо Омрачился. Сейчас же и расмеялся. Я излечился (от любви) Я поеду мои могилы цаловать — Не могу я допустить чтоб эта будущая гармония стоила того чем она куплена. О если и стоит того, то не хочу допу- стить, мне деток жальче и я прошу меня от гармонии заранее уволить, возвращаю билет назад. 1 Отсюда до „ ребенка “ — в верхнем левом углу, почерком, отличаю- щимся от других записей на этой странице. 125
Это бунт сказал Алеша. Бунт. Я бы не хотел чтобы ты так это назвал. Можно ли жить бунтом, когда я не то что не хочу принять, а не могу принять. Ты можешь принять? Скажи. (Молчит) Алеша веруешь ты в Бога. Верую всем сердцем моим и более чем когда нибудь. — А можешь принять. — Алеша молчит Можешь1 понять как линии сойдутся? Можешь понять как мать обнимет генерала и простит ему? Нет, еще не могу. Еще не могу. — Пойдем поздно, (расчет)1 2 3 — Как же ты клейкие листочки любишь. Как же ты жить хочешь. — По Карамазовски. — Т. е. все позволено. — Все позволено. — Я бы желал совершенно уничтожить идею Бога. Не то по Карамазовски до 30 лет оттенка благородства хватит — А там — — Или погрузиться в вонь сладострастия али честолюбия, али жестокости али карты полюбить или... Или? Или истребить себя. Я8 рассуждал — можно бы погрузиться в игру, полюбить шахматы, стать банкиром и биржевую игру, стать придворным. Но [мне к] я то пришел к заключению, что это мне, что это нам с тобой невозможно. Идея не умрет. Червем будет жить. Есть одна [вещь] только вещь: Скотское сладострастие, со всеми последствиями, до жестокости, до преступления, до Маркиза де Садо.4 С этим еп^е можно бы кажется протянуть. Но для 1 Отсюда до „ему" — очевидно дальнейшее развитие мотива, в стороне, 'ближе к правому полю, линией соединено с предыдущей записью. 2 „Пойдем ... расчет" — обведено с трех сторон линиями. 3 Отсюда весь абзац до „натуры" — на левом поле и в самом низу стра- ницы, занимает и кусок правого поля, тоже внизу; все это, очевидно, раз- витие предыдущей темы: чем жить? 4 Так в оригинале. 126
этого все таки надо развить в себе всю жизнь этот огонь крови, но если и можно то это гады, а потому истребить себя. Я стал на том, что до 30 лет и само проживется силою жизни, [кубка], обаянием кубка, обманами то есть, ну а там истребить себя. До 30 лет еще и так проживу, надеюсь на подлость натуры, я тебе прямо говорю: Если б меня отдали в каторгу или отдали в лакеи или в рабы и кормили каждый день пощечинами, то и тогда не истощилась бы моя жажда жить. Надеюсь на подлость натуры. Как же ты жить хочешь по Карамазовски. (все позволено). 2) Сладострастие но может быть и нельзя. — Для тебя нельзя Сладострастие Погрузиться в скотское упоение, как отец. Да грязно очень. Лучше истребить себя. Согласился'-ли бы ты так. Архитект<ор> зда<ние> — Прощай — Прощай Иван. Я тебя люблю Иван. — Ия тебя тоже. И<ван> — И ведь мы знаем что он там ничего не нашел. Глупая проба — так ведь это мне обидно даже, вот ведь что? Инквизитор Ты сама правда ты не можешь лгать Не1 2 проклинай У нас сознание (30000). Ты думаешь я про бедных, про мужика, про работников Они так вонючи, грубы, пьяны, я желаю им всего лучшего но не понимаю как Христос согласился это' любить, я Христовой Аюбви не понимаю.— ребенка Если б ты создавал мир, создал ли бы ты его на слезинке Ребенка. Где то в трактире говорили о такой ахинее. Это только в России возможно — 1 Отсюда до „вот ведь что" — на самом верху, ближе к правому полю, обведено линиями. 2 „Не проклинай" — на левом поле, сверху знак: X и рядом крупными буквами: „Здесь". 127
3) Хотя бы и в самом деле было полное озарение можешь ты согласиться. 1) Еще не могу! Генерал расстрелять да. О если уж ты говоришь расстрелять. Слушай еще поглядишь Louis XVII единственно потому что можно формулировать один вопрос Согласился ли бы ты так создать? с целью1 в финале осчастли- вить людей, дать им мир и покой и для этого необходимо непременно было замучить лишь всего [тол] одно только крохотное существо, вот то самое било себя кулачонками в грудь и плакало к Бож<еньке> слезы ребенка (я только про ребенка говорю) Нет если ты честен стоит мир кулаченка ребенка — Если б ты создавал мир, создал ли бы ты на слезинке ребенка. Нет. — Пусть непонятное нам возмещение — вечной гармонии. Али- луия. Вот почему я мира не принимаю. Я говорю только про детей, пусть я клоп, по уму, но если я честный клоп то не дол- жен согласиться из любви к человечеству не должен. Слишком дорого стоит, возвращаю билет на вход как Жизнь* 2 подла. Ум выдумал возмедие бога, но и бессмертие если меня не будет то подло Больше3 не приходи, ступай к своему Зосиме. Жив ли твой pater’Seraficus. — Жив и последнее слово записал отрубить4 всем головы. Инквизитор: Зачем нам там? Мы человечнее тебя. Мы любим землю — Шиллер поет о радости, Иоанн Дамаскин Чем куплена „С целью ... слезинке ребенка" — на правом поле, в самом низу; оче- видно, позднейшее развитие мотива предыдущей записи о слезинке ребенка. 2 Отсюда до „подло" — в самом верху страницы, обведено тремя линиями. 3 Отсюда до „записал" — на правом поле в самом конце страницы круп- ными буквами. 4 Отсюда до „головы" — на левом поле. 128
радость? Каким потоком крови, мучений, подлости и зверства, которых нельзя перенести. Про это не говорят. О распятье, это страшный аргумент. Инквизитор:1 бог как купец. Я люблю человечество больше тебя. <£тр. 36> где ломает свое жало змий Поцалуй горит на его сердце, но он остается в прежних мыслях. Христос: Не стоит весь мир этой мысли — выдумал Бога Так она свята, так она трогательна — так разумна! И все вздор — глупая проба. Пробный шар пущен. Верь тому, что сердце скажет. Инкв<изитор> разве это справедливо. пусть справедливо, но я не принимаю. тайну — что истины нет, Бога т. е. того Бога которого ты проповедывал Отчаяние не трагическое, а комическое. Смеется, Когда повезли подлую тварь поганую каналью поганого парламента Алеша встал и поцаловал его (молчит) Ив<ан>—Инквизитор! Инквизитор! Встали, вышли. Прощай голубчик. О делах. - Ты не хотел, ты хотел свободного признания. Сделаю вас свободными говорил ты. 1 „Инквизитор ,.. тебя“ — посредине страницы, крупными буквами, обведено линиями. Q Достоевский 129
Идея об 40000 отцовских денег есть только грязь Карама- зовская. — Нет не стоит, все с тою же остановившеюся полуулыбкой ответил Алеша — И если принять на этих условиях жизнь — то [ка]стоит она этого или нет? Смердяков: им бы тысячь 40 аль 50 досталось О, да отдал Сына своего, послал сам на пропятие — смущал, О это страшной силы аргументы, вековечный аргумент. Для чего ты пришел смущать наше дело? Я тебя сожгу — Инкв<изитор> Из любви к человечеству говорю тебе — тебе возлюбившему его более самого себя [Понял] Ты один можешь понять меня, потому и открываю тебе тайну нашу. А завтра чем свет я тебя сожгу. — Чем глупее тем ближе к цели. Глупость всегда коротка, а чем короче тем ближе. Я пожертвовал собственным достоин- ством. Но я не принимаю потому что как ни велика эта идея она не стоит этого страдания. Будут петь ангелы. Если мать обнимется с мучителем сына простит,1 то значит тут произошло, что то до того высшее что конечно стоит всех несчастий, да я то не хочу — это бунт — Здесь1 2 * И если мне предложено участвовать, то не могу участвовать извините. Званый вечер. Эвклида Геометрия А потому прим<у> Бога тем более, что это вековечный старый Боженька и его не решишь Итак пусть Боженька. Это стыднее.8 1 Дальше следует слово, читаемое нами приблизительно: „опустит*, над зачеркнутым: „это до того*. 2 Крупными буквами. я Читаем приблизительно. 130
Объяснишь ты это. ’— Для того и начал чтоб объяснить. Эй, Алешка, ты думаешь я фанфароню. Нет. Я нарочно начал так как глупее нельзя начать. Для чего же? Ближе к делу. Слушай. А1 во 2-х для руссизма. Русские разговоры на эти темы все происходят вот так у всех русских мальчиков немножко Я этому не верю, пусть, пусть :ЭДз-е линии сойдутся и обни- мутся # ЛИНИИ сойдутся где мне маленькому клопиному уму это понять. Пусть1 2 3 он мучается, зато он яблоко съел. Апокалипсис. В финале выразитсяБ что то такое драго- ценное чего стоили все мировые эти страдания и что иску- пает их до того, что можно и примириться. А потому 3-е положение Я не считаю затею за что нибудь ^ерьозное. — Но я этого мира не принимаю и я не хочу на то согласиться. Вот 3-е мое положение Да пусть есть порядок4 человечество трогательная вера Смерть Христ<а> Для такого огромного что равносильно этому страданию. Мало того я должен непременно воскреснуть чтоб видеть возмездие — иначе же иначе все пробный шар — пробный мыль- ный пузырь и больше ничего. Это было движение любви: хоть посмотрю на них, хоть пройду между ними, хоть прикоснусь к ним. 1 Впереди знак: X показывает место всему абзацу до „немножко". 2 »,Пусть... съел" — очень крупным почерком посредине страницы. 3 Сверху параллельная форма: „выяв<ится>“. 4 Следует неразобранное до конца слово: „бого...“ 9* .131
От риз его исходила сила. Как его узнали? Да разве он был похож на нас, ведь он Чудо, тайна небесная. Мы бы сохранили тайну мы взяли бы страдание на себя мы принесли бы себя [сам] в жертву человечеству. Когда могучий и умный дух дух смерти и уничтожения дух небытия искушал тебя Ум подлей, а глупость пряма и честна. Глупость режет в одну точку, не виляет, в меридианы не заходит где ей# <Стр. 37> Может1 быть и возможно. По крайней мере это будет, по- тому что так должно быть. Испов<едъ> Старц<а> — Не хочу оставить вас в неведении как это сам понимаю, (иди, входи) — И1 что так наивно подхватил брат Дмитрий: Да пожалуй,все позволено, если уж слово произнесено не отрекаюсь. — Портрет — Зачем ты пришел к нам, Для чего ты пришел мешать нам? — Не говори я знаю что ты скажешь, но выслушай меня и прежде всего то что я тебя завтра сожгу. Мне стоит лишь сказать одно слово что ты извержен из ада и еретик, и тот же народ который падал перед тобой, завтра же будет подгребать уголья — Ты видел народ? Чего тебе надобно было? Ты говорил я хочу их сделать свободными, и вот ты видел этих свободных? Видел их? Это дело нам дорого стоило и мы принуждены 1 „и что так наивно .. не отрекаюсь" — ааключено в прямоугольник. Про- тив эти^ слов на правом поле, снизу вверх записано: „Блудница. Пусть разорвут. Но ты не имеешь права — А за мной Истина и тогда — разорви если можешь“— 132
были сделать его во имя твое —151 век<ов> ломки но теперь это крепко. Зачем же мешаешь нам, зачем разрушаешь дело наше — — Нет, если есть достойный костра то это ты — Человек создан бунтовщиком.1 2 3 Праведнейшие бегут от нас в пустыню. — Мы их чествовали как святых, но они действовали как бунтовщики, ибо не смели бежать от нас. Когда умный дух — предлагал тебе — ты хотел Свободы — не сошел со креста8 — Разве свободный бывает счастлив. Камни в хлебы — Все мудрецы земли не выдумали-бы премудрее что та<м> записан<о> в строках4 Накорми сначала и спрашивай. Веру внутри твою пытал — Ты не поддался — но разве все такие как ты — Разве могут одною верой а остальные чем Уберечь их от бунтующих. Царство — Ты5 отверг Царство мы принуждены были принять и если ^Удет стоять крови и целых поколений, то ты, Единый ты виноват. Тебе поют Единый Безгрешный, а я говорю что ты единый виновный "И6 * еще долго нам ждать пока устроим Царство. Целая саранча выйдет из земли которая будет кричать про нас, что мы в рабство, растлеваем дев — но и эти несчастные 1 О гею ха до „крепко" — другим почерком, ^очевидно позднейшая при- писка. В печагном тексте этому соогвегствует: „Пятнадцать веков мучиЛись 2 „Человек создан бунтовщиком" — на левом поле; тут же сверху вниз 3аПисан дальнейший абзац: „Праведнейшие... от нас". • 3 На правом поле против „не сошел со креста" и выше — два рисунка; *°ДИн рисунок — необычный: церковный купол русско-византийского образца. 4 „В строках" — над строкой. ° Весь абзац: „Ты... виноват" записан на левом поле снизу вверх НаД словами: „Человек создан бунтовщиком" 6 „И еще... дев", как и следующее: „Но,... страдание" — на левом п°ле, обведено кривой линией. Последняя фраза: „Но... и страдание" — выше. 133
укротятся. Кончится тем что укротятся и высшие из них при- соединятся к нам и поймут что за владычество мы принимаем страдание. — Но они, проклятые, не знают что мы берем на себя — мы берем знание — и страдание — <Стр. 38> Здесь.1 Главное. — Алеша — но это Рим. Ты оправдываешь жадный католицизм.1 2 3 4 * А ты и теперь видишь лишь жадность. — Это правда, искания. Месса Золото — В этом 3-м предложении тебе Рим предлагал свое знамя, ты отверг его? — Ты думаешь сказал Иван Сколько презренья в вас — — Но хотя бы один и какая должна быть грусть £ Чтобы он, Иван кончает. Ты не веришь в бога — Как же клейкие листочки? Алеша:6 Я воображал что ты сделаешь иначе ты осуждаешь- лишь католическое духовенство — //в<ан> Глупость моя поэма, но согласись что вели<кий> Ин- квизит<ор> на половину прав — Ал<еш>а — Ты думаешь, ты думаешь? ты не веришь в бога- Иван. У него авторитет неотразимы<й>. 14.000, а те куды? Ал<еша>. Так для тебя не отразим ты не веришь в Бога.. В чем же и тайна то. А можно ли идею старика и счастье людей. Может быть можно. 1 Против этого слова на левом поле снизу вверх записано крупными буквами и отделено чертой: „Как отец в скверне известной страсти41. 2 „^Ты... католицизм44 — на правом поле; отсюда проведена линия к записи ниже: „А ты и теперь видишь лишь жадность44. 3 „В этом ... отверг его44—вписано в квадрат; ниже по левому полю запи- сан снизу вверх абзац, отсюда считая, пятый: „Старик... оправд<ываешъ>“. 4 Отсюда, по правому полю, записаны снизу вверх два абзаца, которые мы помещаем дальше, четвертым и пятым отсюда: „Иван... можно44. 6 Отсюда до „бога44—записано в конце страницы в обратном к дру- гим записям порядке); по смыслу им предшествует. 134
Старик1 остается в своей идее. А ты? Я в идее старика, ибо он больше любит человечество. — Можно ли об идиотах.— Может быть мож<но>. — Ты не веру<ешь> в Бога. Клейкие лис- точки. „Какую тайну спросил Алеша. Ты оправд<ываешь> 2-е Искушение. Да не преткнеши ногу— Да ты так должен был сделать как гордое Существо — Правда ты понял что ты бы расшибся — Но ты отверг авторитет Чуда — и вот сколько мы прину- ждены были бороться чтоб поправить и если есть Единый Греш- ный то это Ты сам. Ты8 провозгласил то что грезилось людям издавна что они свободны, центробежн<ая> сила, не принадлежит к земле, сво- бода от чуда. Ты не сошел со креста но ты Бог, ты слишком много требо- вал от людей, Людям нужно чудо, т.-е. авторитет. Чудо и тайна. Да тайна. Теперь об тайне. У нас в болезни умрет челове- чество — <Стр. 59 > В человечестве и в муках бытии Его, заключена задача найти то общее8 перед чем уже все бесспорно должны пре- клониться. Без этого человек спокоен не может быть и не Устроит<ся> ни в как<ое> общество.1 2 * 4 * * Тайна же сия основана на [том] грубом несовершенстве устройства природы человече- ск<ой>. Человеку дана прирожден<а> свобода и первая забота человека получивши дар свободы кому-б отдать ее поскорей. С этим он создает себе Богов во всю свою историю и кто знает ату тайну Бытия человеческого тот знает и каким путем по- корять Его, а кто может тот покоряет. 1 Отсюда до „листочки" — на левом поле, перпендикулярно к основному Тексту. Запись: „Какую... оправдываешь" — поверх предыдущего. 2 Отсюда до „Чуда" — слева обведено круглой линией; дальше по левому п°лю, снизу вверх записана следующая запись: „Ты ... человечество ". V,Общее" - приписано под словом „то". 4 После „общество"—знак: >/\ на правом поле под этим же знаком записана Фраза: „Человеку... поскорей". На левом поле тем же почерком записана Фраза: „Тайна... человеческой", по смыслу она должна предшествовать. 135
Тебе1 дано было знамя, указано нечто абсолютное перед чем ни человек отдельно, ни целый мир вместе не подумает бунтовать.1 2 3 Но ты отверг все во имя свободы.8 Вопрос [совести] личный—т. е. совести, — как справиться с совестью. Вопрос социальный и государственный, — и вопрос абсолютный, вопрос предвечный вопрос перед кем покло- ниться— ибо4 никогда они не будут спокойны лично — и не устроятся в целое — Если не будут знать пред кем преклониться — Приняв хлебы ты-бы ответил на вопрос человеческий кому поклониться. — Тебе следовало прийти так чтоб оробел пред тобою, а ты сам же еще провозгласил для него неслыханную дотоле сво- боду.5 3-я тайна — необходимость соединения всемирного, ибо как бы не были сильны нации, но все грезят и мечтают в про- роках их о соединении всемирном. <Стр. 40> Публика апплодирует — чему, кому? Тому что оправдали истязание ребенка? Э-эх меня не было там: Я бы рявкнул пред- ложение учредить стипендию в честь него же истязателя! Вообще картинки прелестны. [Воздайте Кесарево] Но 6 * из таких (и тогда уже правда весьма немногих) 1 Отсюда до „свободы14 — на правом поле более крупным почерком. 2 „бунтовать14 —соединено чертою с записью в конце страницы: „нечем не могут согре...44 Еще ниже запись: „Рассмотри теперь вопрос, второе пред- ложение, вторую тайну и что ты с нею сделал14. 3 Дальнейшее: „Вопрос ... кем поклониться41 — записано по предыдущим строчкам. „Тебе дано... во имя свободы41, перпендикулярно к ним, сверху вниз. В том же направлении, но уже по пустой середине страницы и далее, по левому полю, идут и следующие записи: „ибо никогда... дотоле свободу11. 4 Отсюда до „преклониться44 — другим почерком. 3 Далее все до конца записано в конце страницы под основным текстом в обратном ему порядке (снизу вверх). о Отсюда до „немногих14 — на значительном расстоянии от предыдущей записи. 135
Потребность1 соединиться за одно Чингис-ханы, Тимуры, Атилы, Великая Рим<ская> Импер<ия> которую ты разрушил, ибо разрушил, и ты а никто иной. Ибо Устройство совести человеческ<ой> возможно лишь отняв свободу. — Ибо1 2 * начиная жить люди прежде всего ищут спокой- ствия... ты же провозгласил что жизнь есть бунт и отнял навеки спокойствие. Вместо твердых, ясных и простых начал ты взял все. а 2-й тезис, 2-я тайна природы человека основана была на потребности устроить совесть человека добра8 и зла общего. Кто научит, кто укажет тот и пророк. Приходящий же как Ты с тем, чтоб овладеть людьми и повес!и за собою4 5 необходимо должен устроить их совесть навести и поставить их на твердое понятие что такое добро и что зло. И вот предпринимая такое великое дело ты не знал — о ты не знал что никогда не устроишь совести человеческой и не Дашь человечеству спокойствия духа и радости прежде чем не отнимешь у него — свободы. <Стр. 41 у Но разве6 7 твое знамя хлеба небесного могло-бы соединить лН)дей [в бедности] всех® вместе, в бесспорном согласии. Но* все силы человеческие различные Есть великие и есть сла- бые. Есть такие что не могут уже по одной природе своей вме- стить хлеба небесного, ибо8 не для них он и такие многочи- сленны0 как песок морской. Где же будет тут общность покло- 1 Весь абзац: „Потребность... ибо разрушил“ — над первой строкой пре- дыдущего текста. Слова: „и ты а никто иной** записаны ниже предыдущих, но с°единены с ними линией. 2 „Ибо начиная... взял все** — записаны по правому полю сверху вниз, честями покрывая собою основной текст. 8 Отсюда до „общего** — поздней лая приписка. 4 Продолжение: „необходимо должен** и т. д. записано — по левому полю Границы, тремя группами, отмеченными цифрами: 1, 2, 3. 5 Над строкой другим почерком следующей вариант: „И ты думал что**. е Отсюда до „согласии*4 — более поздняя приписка. Тут же рядом слово: * Преклонение **. 7 „Но bcj** — над зачеркнутым: „ибо**. 8 „Ибо... такие** — поздняя приписка. ° Сверху слово „они**, а спереди: „а**, очевидно более ранний вариант, и Фраза читалась бы так: „вместить хгеба небесного, а они многочисленны...** и т- Д. 137
нения, когда1 большинство людей даже и не понимает что такое. ВАесто [знамени всеобщего] согласного преклонения воздвиг- лось знамя1 2 раздора [споры] и войны во веки, не то было бы с знаменем хлеба земного. Но взгляни Что религия невместима для безмерного большинства людей, а потому не может быть названа религией любви, что приходил он [для] лишь для избранных, для сильных и могучих, и что и те, претерпев крест его не найдут ничего что было бы обе- щано точно так же как и Он сам не нашел ничего после креста своего. Вот3 твой Единый Безгреш<ный> котор<ого> выставляли твои А стало быть идея рабства, порабощения и тайны — идея Римской церкви а может быть и масонов гораздо вернее для счастья людей, хотя бы основанном4 на всеобщем обмане. Вот что значит твой Единый Безгрешный. Из5 за этого всеобщего6 преклонения они истребляли друг друга мечем они7 созидали богов и стремились8 остальных людей перед ними преклоняться, взывали9 друг другу: бросьте ваших богов, поклонитесь нашему иначе смерть вам и богам вашим. Итак будет до скончания [мира]10 11 [да} если б исчезли в мире и боги, будет11 и тогда, если исчезнут в мире даже и боги ибо падут перед идолом. в пустыне Б12— все эти места тебе укажет 1 Было вначале'после слова „поклонения": „и может ли быть исполнен закон и бытие человеческое", затем все это зачеркнуто и сверху написано* и опять зачеркнуто: „люди даже огромное" и дальше: „когда". 2 „Воздвиглось знамя" — под зачеркнутым: „я нижу лишь спор". 8 „Вот.... твои" — позднейшая приписка. 4 Так в оригинале. Отсюда весь абзац до „идолом" — дальнейшее развитие мысли послед- него абзаца — на левом поле почти перпендикулярно к основному тексту. 6 „Всеобщего преклонения" — над зачеркнутым: „мучились". * Над зачеркнутым: „одни". 8 „Стремились.... людей" — над зачеркнутыми: „заставляя всех других ". 9 Отсюда дэ „богам вашим" —позднейшая приписка. 10 Впереди зачеркнуто „мира" на левом поле и тоже зачеркнуто: „его". 11 Отсюда до „ идолом “ — с левой стороны, очевидно более поздняя приписка. 12 Неразобранное слово. 138
<Стр. 42>ь Переднем [ему]1 2 преклониться?. Нет заботы беспрерывное и 3 мучительнее для человека, как оставшись свободным, сыскать поскорее того, перед кем преклониться, [человеку дается при рождении свобода и самая главная забота человеческая чело- века, получившего свободу4 5 состоит лишь6 в том чтобы ро- дясь и получив свободу0 отыскать того, кому бы отдать пе- редать7 поскорее этот8 дар свободы, которая столь для него человека9 мучительна10 11]. Но ищет человек преклониться перед тем что уже бесспорно, столь бесспорно, чтоб11 все люди разом согласились [бы] перед ним преклониться.12 Ибо забота не этих жалких созданий не13 в том только, состоит14 * чтобы сы- скать того перед кем мне или другому16 преклониться, но чтоб сыскать такого чтоб и все уверовали в него и 10 прекло- нились пред ним. непременно все вместе. Вот17 эта потреб- ность общности преклонения [и] есть главнейшее мучение каж- дого человека единолично и18 как целого человечества с начала веков. [Из за этого человек созидает себе богов во всю свою историю].19 Ты знал, ты не мог не знать эту основную 1 Стр. 42 и след. (43, 44, и 45) — лист почтовой бумаги в 4 страницы; основной текст и №стр. 11 — почерк А. Г. Достоевской; поправки (зачеркива- ния, то, что над или под строкой) — почерк Достоевского. 2 Над строкой. 8 „беспрерывнее и “ — над строкой. 4 Последние 3 слова над строкой. 5 „лишь“ — над строкой. ° Последние 4 слова над строкой. 7 над „отдать“. 8 Над строкой. 9 над словом „него“. 10 Над словом „ мучительна “ — неразобранное слово, читается приблизи- тельно; „значительно“. 11 приписано „б“, т. е. вместо „что“— „чтоб”. 12 Над зачеркнутым: „Примут его“. 13 Последние 4 слова над строкой. 14 Над строкой. 16 Пгследние 3 слова над строкой. 16 Последние 4 слова над строкой. 17 Последние 4 слова над строкой. 18 Отсюда до „веков“ над строкой. 19 Между зачеркнутыми строками вписаны еще строчки, тоже зачеркну- ThIe> неподдающиеся чтению. 13£
тайну природы человеческой1 но ты отверг единственное1 2 абсолютное знамя, которое предлагалось тебе, чтоб заставить всех преклониться пред тобою бесспорно3 — знамя хлеба зем- ного и отверг во имя свободы, и хлеба небесного4 [Смот<ри>] Теперь смотри] Взгляни-же5 что сделал ты далее [когда предложен6 тебе был второй вопрос]. <Стр. 43> — И все опять во имя свободы! Говорю тебе что нет у че- ловека заботы мучительнее как найти того которому бы пере- дать7 поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается. Но овладевает свободой людей лишь тот кто успокоит их совесть [и в этом состоял второй тезис, второй вопрос, второе предложение, которое было обращено к тебе]. С хлебом тебе давалось бесспорное знамя: дашь хлеб и чело- век преклонится, ибо ничего нет бесспорнее хлеба, но если в тоже время кто нибудь8 овладеет его совестью помимо тебя, — о, тогда он даже бросит хлеб твой и пойдет за тем, который [растолкует ему что добро и что зло, и тем] обольстит его совесть. В этом ты был прав:9 [Ибо] Ибо10 * тайна бытия человеческого не в том что бы только11 жить, [как живут живот- ные] а в том для чего жить. Без твердого представления себе для чего ему жить человек не согласится жить и скорей истре- бит себя чем останется на земле, хотя бы кругом 1 Над зачеркнутым: „его". 2 Над строкой. 3 Последние 7 слоз над строкой. 4 Последние 3 слова над строкой. 5 „Взгляни же“ — над строкой. вНад слозом „задан". 7 Дальше с правой стороны пять неразобранных, густо зачеркнутых строк, .„передать" — над зачеркнутым: „отдать". 8 „нибудь" — над строкой. 9 „ В этом . .. прав" — над строкой. Ю и Ибо “ — на левом поле. И Над строкой. 140
<Стр„ 44> его все были хлебы. Это1 так, но что же вышло:: вместо того чтоб овладеть свободой людей, [чтоб взять ее У них]8 ты увеличил им ее еще больше! Или ты забыл что спокойствие и даже смерть человеку дороже [свободы и особенно] свободного выбора в познании добра и зла? [Смотри, сами бунтовщики против нас в результате ищут лишь одного спокойствия. Почему безбожники так любят материализм и материальные учения? Именно потому что с учением этим все так скоро кончается, все бесследно проходит и стало быть Дает уничтожение и смерть т. е. покой без малейшей свободы].8 Нет ничего обольстительнее для человека как свобода его совести, но нет ничего и мучительнее. [И вот] [Но] И вот1 2 3 4 вместо твердых основ для успокоения совести человеческой раз на всегда — Ты взял все что есть необычайного, гада- тельного и неопределенного, взял все что было не по силам людей, [и увеличил их волнения]5 а потому поступил как бы и не любя их6 вовсе, — и это кто же: Тот который пришел отдать за них жизнь свою! Вместо того чтоб овладеть люд- ской 7 свободой ты умножил ее и обременил ее мучениями8 ду- шевное царство человека во веки.9 мучениями, говорю я, ибо несмотря на то что они так невыносимы, нет ничего для чело- века ее прельстительнее. Ты возжелал свободной любви человека чтоб свободно ^5> пошел он за тобою прельщенный и плененный тобою. Вместо* твердого древнего закона10 Свободным сердцем должен был 1 „Эго... вышло'1 — над зачеркнутым: „и вот". 2 Зачеркнутое над строкой. 3 Между зачеркнутыми строками вписаны еще строчки, тоже зачеркнутые и не поддающиеся чтению. Следующая фраза: „Нет... мучительнее" — на Лев°м поле, почерком Д го, — очевидно, окончательный текст. 4 „[Но"] И вот" — над строкой. 5 Зачеркнутое над строкой. ° Над зачеркнутым: „людей". 7 Над строкой. 8 Над зачеркнутым: „ею". 9 Стоит знак пропуска (зачеркнутый) и под этим же знаком, под строкой,. Почерком Д-го следующая фраза: „мучениями" ... „прельстительнее". 10 Последние 4 слова над строкой. 141
(решать] человек решать впредь 1 сам что добро и что зло, имея лишь в руководство Твой образ пред собою,—но неужели ты не думал что он отвергнет же наконец и оспорит даже и твой образ и твою правду, если его угнетут таким страшным бере- менем как свобода выбора? Они воскликнут наконец что правда не в тебе, ибо невозможно было оставить их1 2 3 в смятении и мучении более чем он сделал8 [который] оставив4 им столько заботы и неразрешимых задачь.5 Таким образом сам [же] ты и6 положил основание к разрушению своего же царства и не вини никого в этом более.7 А между тем то-ли предлагалось тебе? [Разумный дух указал тебе прежде всего как этот [ра] род ничтожен, слабосилен, неблагороден и неблагодарен. Он указал тебе] Есть 8 три силы, единственные три силы на земле9 могущие на веки победить и пленить совесть10 этих слабосильных бунтовщиков, для их счастья,— эти силы: чудо, тайна и авторитет. Ты отверг и то и другое и третье, и сам подал пример тому. <Стр. 46 > Иван и Смердяков Сцена — Смердяков Ивану: положение-то мое отчаянное-с, посовето- ваться хотел-с — Как всякий день: что же она нейдет, точно я виноват. Револьвер вынули. Ну чтоб пришла. Скажу завтра утром нарочно что придет, тогда как она и не прийдет-с. 1 „ Решать впредь “ — над строкой. 2 Над строкой. 3 Последние 4 слова над вачеркнутым: „ как Ты 4 Исправлено ив („оставил0); далее над строкой: „ 5 Последние три слова над вачеркнутым: „людям". « Над строкой. 7 Последние 7 слов над строкой. 8 Над строкой. О „ На земле ° — над строкой. Ю Над вачеркнутым: „душу". 142
Зачем говорить? — Убьют-с.— — Скажу что может быть прийдет оченно хотела прийти. Барину тоже сказать надо: тоже на меня как дети малые: это ты что она нейдет (виноват то есть). Они на Аграфене Александровне женятся — (т. е. ©ед. Павл-чь). —- Потому и братец замыслил убить-с, во 1-х из ревности, а во 2-х чтоб наследства не лишиться. Важно. Унесут они 3000 боюсь меня тронут, боюсь меня прикос- нется: ты тоже стало быть замешан и с ним 3000 рублев — Помилуйте им вся выгода: чтобы наследства лишить. NB Иван: Прежние подходы были: Смердяков. Помилуйте они вчера так прямо говорили: Я его убью, приду и убью. — Смердяков про Митю*. Деньги уж мне очень нужны-с. Кастет носят — Знак: Я знак им покаэал-с. Григорий пьян будет, переспит .... лекарство, они на то и надеются, а Мароа Игнатьевна и сама притом всегда выпьет, да к полено — Как раз завтра они это испытать намерены. .Ф П-чь. Сидят одни и условлено чтоб я стукнул: Грушенька пришла. Сейчас выскочит. А коль придет чтоб я другой раз стукнул: „надо" — и отворит. Смерд. (Я сказал Ильинскому что она безпременно придет). Да зачем ты сказал? Убить хотели-с. Я от страха болен стану — А они и без меня постучат. Да коли Грушеньки не будет? А за деньгами? Не возьмет он. Не знаете вы их-с — Поезжайте-с. *"" Как же ехать? 143
Мне бы только чтобы на меня эту сумму-с — Чтоб потом меня не трогали подозрением-с. — Кто тронет — Вы например. Ночью после разговора с Смердяковым: — Сначала: Он смеялся надо мной. Да смеялся А потом ночью вскакивает: Уж не полагает ли, мерзавец, что мне приятно будет что убьют отца? Да, это именно пола- гает! (Фамильярность оскорбляет) (Главное смутно, о главном подвести) — Чорт возми! А может мне и в самом деле приятно, ха-ха» Уж не считает ли он меня в заговоре с Дмитрием? — Пожалуй чего доброго, от него станется — Чорт возьми пожалуй ему самому приятно, что убить хотят? Это впрочем вздор, шельма просто всего боится чтоб его незапутали. Чэрт возми может быть он-то и хочет убить. Иван еще [в разговоре с Смердяковым] — Все это вздор — не может быть чтоб брат Дмитрий ©едоро- вичь наверно с предвзятым намерением задумал убить. Если б случился грех, то нечаянно в драке, когда он Грушеньку отнимал-бы. Смердяков. Сумму эту они могут искать (3000) Ив. Вздор. Он — Деньги им оченно нужны-с. Иван. Ничего не будет. Смердяков. Конечно всякий благоразумный человек так и должен судить-с. Потому оно говорится что с умным человеком и поговорить любопытно-с — Ему на бороду надо глядеть Коли бороденка трясется, а он много говорит и как бы сердится значит ладно, правду гово- рит, а когда бороду гладит левой рукой, а сам посмеивается — ну значит надуть хочет плутует. На глаза ему не гляди,, никогда правды нет. — Горсткин а Лягавый Задаток выдаст начнет про блядей — А будешь добр и милостив и сам завези — Через пятницкого батюшку OTija Ивана найди его — золото- челове<к> отдай. 144
Ф. М. Достоевский. 1879 г. (?). Л1
(Стр. 47 У А Ф. П-чь проводив сыновей остался чрезвычайно дово- лен. Целых 1 два часа чувствовал он себя почти счастливым, как вдруг в доме произошло одно предосадное и пренеприят- ное для всех обстоятельство, погрузившее1 2 Федора Павловича в большое смущение, Смердяков пошел зачем-то3 в погреб и упал вниз с верхней ступеньки [Нэ] Хорошо еще что на Дворе [был в то] случилась в то время Марфа Игнатьевна» Паденья она не видела, но за то услышала крик, крик особен- ный странный но ей очень известный — крик эпилептика падаю- щего в припадке. Приключился-ли с ним припадок когда он сходил по ступенькам вниз, так что он конечно тотчас же и упал вниз в бесчувствии, или напротив от падения и от сотрясения про- изошел у Смердякова, известного эпилептика, его припадок, разо- брать нельзя было, но нашли его уже на дне погреба, в корчах, судорогах, бьющегося и с пеной у рта. Думали сначала что он сломал что нибудь и расшибся, но однако „сберег господь" Как выразилась Марфа Игнатьевна, ничего такого не случи- лось, а только трудно было достать его и вынести из погреба, но позвали от соседей народу и кое-как это совершили. [Был при] Находился при всей этой церемонии и сам Федор Павло- вичь, сам помогал, видимо перепуганный и как бы потеряв- шийся. Больной однако же не входил в чувство: припадки хотя и прекращались на время, но зато возобновлялись опять и все Заключили что произойдет тоже самое как и прошлого4 года, Когда он нечаянно упал с чердака. Вспомнили что тогда при- Кладывал'и ему к темени льду. Ледок в погребе еще нашли и Марфа Игнатьевна распорядилась, а Федор Павловичь [по] Решил [что если не поможет и в ночь, то завтра] под вечер Послать за Герценштубе, который и прибыл почти немедленно. Осмотрев больного тщательно (это был самый тщательный и внимательный доктор [он з] пожилой и почтенный старик) °н заключил что припадок чрезвычайный и грозящий опасно- стью, что покамест он Герценштубе еще не все понимает, но что завтра утром, если не помогут теперешние он решил принять другие.. 1 Над строкой. 2 Над зачеркнутым: „ввергнувшее44, над которым сверху слова: „с ним4* 8 „ Зачем-то “ — под строкой. 4 Над зачеркнутым: „третьего41. Достоевский 145
Больного1 положили во флигеле в комнатке рядом с помеще- нием Григория и Марфы Игнатьевны. Затем Федор Павловичь «весь день претерпевал несчастье за несчастьем. Обед сгото- вила Марфа Игнатьевна и суп — сравнительно с Смердяков- ским — вышел „словно помои", а курица оказалась до того пересушенною, что ее и прожевать не было возможности. Марфа Игнатьевна на горькие упреки барина отвечала что курица была уж очень стара и что ведь она в поварах не учи- лась. [Федор] К вечеру произошла другая забота: Доложили ему что Григорий, который с третьего дня расхворался как раз совсем почти слег, отнялась поясница. Федор П-чь окончил свой чай как можно пораньше и заперся один в доме. Был он в страшном и тревожном ожидании. Дело в том что [он] в этот вечер1 2 Грушеньку ждал он почти наверное, по крайней мере она3 вчера ему сама намекнула [когда он усп]. Вчера еще поутру получил от Смердякова почти заверение что они при- будут. Сердце его билось, он ходил по комнате и прислушивался. Надо было держать ухо востро: мог [прибыть Д] где нибудь ее сторожить Дмитрий, а как она постучится в окно (Смердяков уверял что он ей передал где и куда постучаться надо) то тотчас же надо было дверь отворить чтоб не задерживать ее напрасно в сенях, и чтоб чего, боже сохрани, не испугалась и не убежала. Хлопотливо было Ф. П-чу,4 но никогда еще сердце его не купалось в более сладкой надежде. Ведь уж наверно, почти наверно можно было сказать что придет, что уж в этот то раз придет. * 1 Отсюда до конца страницы на левом и правом полях. 2 Над зачеркнутым: „как раз41. 3 Отсюда до „намекнула44 — в самом нижнем углу левого поля; знак: V указывает связь с концом предыдущей записи. 4 В оригинале „П-ча44. 146
< КНИГА ШЕСТАЯ> <£тр. 48> Исповедь старца. — № 04 Прилог. Лицо — период людей, стяжение 28, 800, доведет это вечное мечтание до уеди^ нения. — И видел я чудное видение человек 28,000 * — И видел я утопленницу, — См. Русское решение вопроса. — Все рай. Не многим дано но так легко видеть. Мечта о том, что все братья, а ие над ~ . Мечта как у X Тихона освобождение крестьян. — Архимандрит тело бросить на распутье, на растерзание псам. 1) Ротшильд 4) Деток люби. За что только любили меня. X Были бы братья будет и братство. Божий образ на человеке. Баре и Леблаз. — Самообладание, Самопобеждение, труд. Мы монастыри образ того. Напротив в мире теперь: Развивай свои потребности, пользуйся всем. 16) Неверующий у нас в России ничего не сделает • Знание края, край узнай 23) Люби смиренной любовью и мир покоришь. X X Если 1 ты атеист и если ты усумнился то люби деятельной любовью воротишься к Богу и узришь его. Сократи Господи времена и сроки ради всех детей. 25) У птиц просил прэщэния. Все соприкасается... X 1 „Если... его ° — на левом поле в уровень с №№ 16—23; обведен полу- кругом (к о.новному тексту), что нередко обозначает у Д. место куда отнести данную запись. ю* 147
26) Будь средний человек. 27) Всякий за всех и вся виноват. 28) Хочу тебя еще в 1-м деле служения людям крепким видеть. 30) Молитва; ради всех детей и т. д. Здесь. X 32) А коли младенца убьют? Пойди и прими за кого нибудь муки — легче будет. (Из частного организма в общий организм) Словами старца1 34) — Стою ли я того весь чтоб мне другой служил. 35) — Веруй тихий, веруй милый. 36) — Не может быть чтобы мир стоял для 1/ 10-й доли людей 36) — Каждый за всех виноват. Ты ребенком был, а я прошел мимо... был рассержен... (Стр. 49> Z 37) — Пострадай, пролей кровь, все обнимутся... X (История в том, что все сольются — говорит это грешник 15 лет тому убивший: пострадать хочу.1 2 3 41) — Аще кто и в 9-й час ничтоже сумняшеся (предмогильное слово). 41) Про самоубийц и про тех которые говорят скорей, бы день прошел. 41) Церковь — за что это нам, как бы их все полюбили и за что нам сердиться. 45) Жизнь есть великая радость (Лазарь) [Пострадай, делай свое дело] философ8 тяжело мне пострадай люби деятельно Бога найдешь. 1 „Сл овами старца" — записано крупными уставными буквами. 2 Скобки не закрыты. 3 „философ... найдешь “ — на правом поле; в оригинале: 0 филосов ". 148
47) И хотя бы в последние дни осталось вас двое — восхвалите, принесите жертву и хотя бы один — деревцо, чер- вячок, всем могилам и всему прекрасному и всему злобному молитву, пади, цалуй землю, плач и ненасытимо люби! Мечтал я об этом что 2-е останутся1 Глав<ное> X 50) — За всех виноват, загноили землю. Мог светить как Единый Безгрешнй. Ибо всяк может поднять ношу еговсяк— если захочет такого счастья. Он был человеческий образ. 51) Всю землю спасти можешь. Всегда избивали пророков. Муки прими. (Смирение величайшая сила). [Все] 51) — Все счастливы, все прекрасны, все сейчас же бы могли сделать рай. 51) Прости злодею — земля прощает и терпит# Если же очень удручает тебя — Страдания для себя ищи. 51) Не бойся ни богатых ни сильных, но будь премудр... будь благолепен! 51) Деток люби, и хотя бы ты один на всей земле исполнил правду — не унывай. 51) За всех и вся виноват, без этого не возможешь спа- отися. Не возможешь спастися не возможешь и спасти. Спасая Других сам спасаешься. 52) Ничто не умирает, все объявится.2 52) Не верь как другие говорят: не надо молиться. В молитве йоспитание. В молитве твоей каждый раз мелькнет чувство... и новое, хотя бы всю жизнь, ибо на земле ничего невосполнено. 1 Последняя фраза, записанная на левом поле, обведена кругом, на котором знак: н- круги возле предшествующего слова: „люби*4. 8 Следующие фразы: „Не верь... воспитание44 —против этой строки на левом поле. 149
(Стр. 50) 1) 52) Не может быть на земле судья Преступника, прежде чем не познает что и сам он преступник... 52) Люби людей во гресех их, люби и грехи их. — Люб 1 ж лвотных, Медведь и Сергий. 53) Дела милосердия воспитывают душу. Будь атеист, но делами милосердия придешь к познанию Бога. 53) Люби животных, растения, будешь любить и Тайну Божию узришь в них. О 53) Вспомнишь в ночи: Я не исполнил. Восстань и исполни. 53) Будь весел, моли у Бога веселья... Молитва — воо питает. 54) О застрелившихся (Авраам и Лазарь) 55) Будьте братьями и будет братство, а то Вавилонская башня. 58) Дети не ищите чудес, чудом веру убьете. 58) Что есть ад? Жажда вновь возлюбить что презрел и не любил на земле. — Самоубийцы. Дар жизни презрел<и>. Однажды в вечности дается он. — Одно мгновение в мириаде веков — X 59) Девица говорит: я не заработала. Проси милостыню» На народе нет стыда. В оеобливость уходишь/А то аристо- крат, нет братства, а лишь мое право. 64) Изменится плоть ваша. (Свет Фаворский). Жизнь есть рай, ключи у нас. 65) Воспоминание о чтении Библии. Умирающий солдат. Ходил просить прощения к одной женщине. 67) О девушке целке утопленнице. 150
— Мальчики в городе: Здравствуй дяденька, ручку дает. X — Иова искушал Господь — Детей отнял — — На том свете: никто не может простить, но все простить могут. <Стр. 5/ > — Вы1 тут падали предо мной — За что меня это любите? Это Христа любят — — Проклят гнев их ибо жесток. Порядок. — Умирающий брат — просил птичек. — Стал жить: слуги — 7ю“я — Нет братьев, не бу- дет братства— J — Дуэль, любовь. Накануне Дуэли припомнился брат.' — После (вследствие этого) рай. — Об рае. Говорил с убийцей, приходил ко мне. — После этого поступил в мо- нахи стал странствовать. Надо Россию знать, [Би- блию читать] 7цгя2 толь<ко>. Сколько гре- хов. Мать избил. и догадался я, что Весь мир на другую дорогу вышел. — Мальчики, умирающий сол- дат, целка. 1 2 3 — За всех и вся виноват. Дети, школа, что есть ад? — Что есть ад? — Люби животных, растения, деток. — Люби грери! Во/ истину кя1изнь есть рай. Раз в мири- аде веков дается. — Прими страдание, ищи стра- даний — — Стал странствовать — ве- ликое смущение, разрешение задачи до-я Легче8 христианство, чем ваше (социализм). Мир на другую дорогу вышел. — Наука служит только гор- дым и удручающим 1 Отсюда до „любят* — на самом верху страницы, судя по почерку, более поздняя запись. 2 Отсюда до „избил* — обведено двумя линиями под углом; под фразой Цифра: 1; такой же ломаной линией под цифрой 2 следующая фраза: „и дсгадился... „ вышел*4... 3 „Легче ... удручающим" — обведено ломаной линией. 151
— Во аде праведные греш- ным: — Приидите, все равно при- дите любим вас. — Ибо нас Господь столь воз- любил, что мы и не стоим того, а мы вас. X — Простите нас за то что мы вас прощаем. Вечный огонь — в том что мы грешны и прощены, а они нас любят в мириаде веков мгновение. X — Но и сей огонь погаснет, ибо ощутят радость что прощены, Кроме гордых — вечная хула — Кругом человека тайна Бо- жия тайна великая порядка и гармонии. Свет Фаворский, отличаю- щий человека от питания, от крови — злака. Книги1 читать, право Со- циализм, Библия? Зерно, аще не умрет оста- нется одно. — Пойдем в монахи — — Нет, моя карьера не та. И стал я это говорить, что жизнь есть рай, и отметил меня один че- ловек — — Кровинушка ты моя. — У птичек прощение — За что меня это любят по- думай1 2 3 так и рай — Праздник, праздник насту- пил. — Листики — — Что вы ссоритесь, — Деточки. — Жизнь есть рай. — Ну ка- кой рай, голубчик! — Потому говорю, что у меня рай в душе. — Да не того я боялся что ты откроешь, ты-бы и не от- крыл. Но как я смотреть то на тебя буду? Ненависть гор- дости, но одну лишь минуту. Победил мой ангел беса в моем сердце. Ушел я от тебя тогда. Чорная роза1 — Да это пожалуй что так го- ворят, только слишком он пла- менно поступил — 1 Отсюда до конца страницы записи на левом поле. 2 „Библия*4 — позднейшая приписка. 8 Отсюда до „наступил44 — позднейшая приписка. 4 Против этой строки на левом поле кончается запись (сверху вниз): „Долго думал не проживет чакоточцы<й> был44. Над этой записью: „выро- стил детей сосланного44. 152
<Стр. 52> Юноша на реке — вижу что он понял. Заснул сном легким. Потом припомнил. Благослови Господь юность — Это совесть моя будет смотреть на меня (убить приходил)— Изваяние мира и что можно с этой книгой сделать. Господи Ныне иереи жалуются что не могут читать, ибо мало у них содержания — А народ'—милостив.1 Господи, подай Бог мир и тишину всем Божиим людям! Что есть ад? Ибо отнять у них эту муку, то мню, станут X они еще более несчастными.8 Иосиф люблю вас и мучаю, любя мучаю. Прочти ка это мужичку, аль пророка Иону. Да нес важным видом[,] от себя, а как бы всех грешнее.— Томил, любя ведь томил изнывая любовью к ним к отчизне к милому детству, возлюбленному отцу и возлюбленной милой Матери своей. Ведь 8 всю жизнь свою помнил как предали его где нибудь там у колодца, как он ломал руки — Отцы и учители не сердитесь что вас собрал чтоб такие пустяки вам поведать, что давно уже вы знали и меня во сто крат больше научите, от восторга говорю вам и простите мне слезы мои.1 2 3 4 * * 1 Против этой строки по левому помо снизу вверх: „пришл[и] в шутку аи сказал? Нет не в шутку в монастырь. — И вот что же тогда случилось в0 всем нашем обществе" — 2 На левом поле: „как бы некое сходство", 3 После п Ведь" — чернильное пятно закрывает одно слово; в печатном тексте ему соответствует „всю “ („ всю жизнь свою . . "). 4 Пэ левому полю снизу вверх: „Нельзя сказать простите. [А] И вот на ЭТом на одном уж видно как неправильно устро<ено>. Мир на другую дорогу вышел ". 153
(Стр. 53 > Отпустил1 я деньщика моего, стыдно как то смотреть потом встретил меня батюшка как это вы (в рясе) Заплакал на меня глядя обло- бызались мы и таково радостно — Что есть ад. Что есть жизнь? — Определить себя наиболее, есмь суще- ствую. Господу уподобится рекущему Аз есмь Сый, но уже во всей полноте всего мироздания. И потом все отдать Ротшильд Христос Как и Бог отдает всем2 в Свободе к Слову и возвращают<ся> к нему [и это] и опять находят и это есть жизнь. (Стр. 54> Не может быть чтобы -я — К тому (на Руси) ц стремимся. Что мне в том что ты велик и с талантами. Я сам чту тебя ив сем уважаю себя, в том что силу в себе обрел тебя чтить не завидуя. Что в мире? Посади свинью за стол она и ноги на стол — А будущий великий человек сам умалиться,* * 8 А малый глядя на его смирение умилится — Тоже самое (задатки) в простолюдине нахожу и теперь не [отмстил] отмстим4 -L- Здраствуйте дяденька — 1 Весь абзац отделен от дальнейшего текста ломаной линией. Может быть: „всех*4. 8 Так в оригинале. Под зачеркнутым: „отомстил44; „не... отмстим*4 — обведено с тре® сторон линиями. 15И
А если что то цалуй землю Претерпи страдание.— Если мечта, то легче к осуществлению она во Христе, чем без Христа, ибо без него невозможно, — А весь мир без него ломит Что есть ад. (Стр. 55> Встреча с Слугою (деньщиком). Батюшка милый, и вижу что он еще все ко мне как денъщик к офицеру, как слуга к господину, но вижу что уже соверши- лось и человеческое единение наше, что русские наши души об- щее обрели. Поцаловались мы с ним. Благословите меня. — Уж и где мне благословлять.1 jg -я’ не может быть. Отчего такой ропот и недовольство^ От этого самого бессознательно (развивай потребности). Проклят гнев их, ибо жесток. О монашеском служении обществу Ходил по Руси -я Работа1 * 3 детей. Чтоб не было сего, чтоб не было. А коли нельзя без сего^ то пусть лучше государство пропадает и мы вместе, а чтоб- детей не трогать. У нас народ Богоносец—будь ты велик, а я чту тебя.—4 * * * В 1 Все дальнейшее записано в ином порядке чем предыдущее: перпенди- кулярно к предыдущим строкам, слева направо. » 10° до «бессознательно" — судя по почерку, позднейшая приписка» Несколько ниже, ближе к правому полю: „(развивай потребности)", а под ними крупным почерком: „Проклят.... жесток". 8 Отсюда до „т регат ь" — в самом низу на левом поле, с предыдущим абзацем соединяется линией. 4 В уровень с этим абзацем, слева, обведено кругом: „встретил деныпи- ка", посреди страницы фраза: „Ожеро Наполеону ты—А у нас деныш к» Здесь,,. Справа, в уровень с „встретил девыгика", фраза внутри 4-уголь- ника: „Милостыней живем. Горд человек милостыни не просит". Отдельно,, почти в самом низу страницы, обведено ломаными линиями: „Смерть старца". В направлении основного текста, но снизу вверх, записано: „И неужели такой мелкий случай? Да он меня всего потряс — Убзждзн что рай настанет — " 155
Были бы братья будет и братство.1 А8 без братств<а> ничего не будет. Неверующий у нас ъ России ничего не сделает. — Учите же тому в смирен<ии> и в вере. Ибо наша земля только? на- родом спасается — Правда народная с атеизмом общества встреча будет страшная1 2 3 4 5 Страдание народа. Дети — Прими на себя во всем виноват — Слезами землю и люби — Что есть ад — 'Мечта. Христос—гораздо вернее — чем Вав<илонская> башня. Предпоследний умертвит последнего. Мэнах есть служитель берегомый на день и час и месяц и год.6 ибо правда у народа доселе от нас же от святителей, от преподобных, от богоносных отец. Образ Христа храни и если возможешь в себе изобрази. <Ст/>. 56> — Многие не захотят в рай и останутся с Сатаною. Гордость же Сатанинскую даже трудно нам и постичь. Знаем лишь что Бог есть жизнь, к жизни и к Слову6 к завершению жизни, а Сатана есть смерть и жажда саморазрушения. Гордость же Сатанин- скую трудно нам на земле [тр] и постичь. Да и многое из са- мых сильных чувств и стремлений наших пока7 на земле мы не можем постичь. Корни наших мыслей и чувств не здесь, а в ми- 1 „.Былч бы . . . братство" — внесено в квадрат. Линия соединяет с преды- дущим абзацем. 2 Впереди над строкой: „раньше". 3 Над строкой. 4 „встреча . . . страшная" — в уровень с записью: „Правда народная . . . -общества", между ними: [ . 5 Отсюда протянута вниз соединительная черта к дальнейшей записи: „ ибо правда . . ." и т. д. 6 „к жизни и к Слову" — над зачеркнутыми: „а эго смерть" 7 Над строкой; под словом: „стремлений" — повторено еще раз: „стрем- ления". 156
pax иных. Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле, и взрастил сад своих, и взощло что могло взойти, но и все1 взращенное живет с чувством соприкосновения таинствен- ным мирам иным. Вот почему и говорят что1 2 3 сущность вещей [и] не можем понять на земле. Мню так. Но8 смеются материалисты. — Заметили же целое в тяготении планет, как же не быть целому и во всем остальном. Скажут что и всего то остального нет ничего — [так] кроме тяготения планет — так ведь это безумие. Всего заметить не могли, а только лишь начали при- мечать. И не к одним планетам тяготеем мы. — Брат Анфим одно только словцо: Господи! О Волге.— X — А отец Анфим на монастырские деньги пряничков да4 са- харцу им покупал и давал. — Ты люби, ох люби, — Много и отдавать должны, заметил отец игумен. — Мир на другую дорогу вышел. Баре и Леблаз. Сносят хладно- кровно. А в улицах езда, Экипажи, Господи, Алеша молитву: Всех к тебе представших... — Освободить себя от тиранства вещей и привычек. — Семейство как практическое начало любви. Семейство расширяется: вступают и не родные, заткалось начало нового организма. 1 А и все* — над строкой: дальнейшее:» взращенное живет*—на левом поле. 2 „и говорят что* — приписано позже, под строкой. 3 „Но ... материалисты" — очевидно позднейшая приписка; в оригинале: „материалисту". 4 мпряничков да* — над строкой. 157
<Стр. 57> X и1 резать Россию живьем, живое тело и кровь ему ничего не значит, хуже иностранца и лиходея. Из народа извержены — вот беда их. — И вот еще что: Никто не исполнен такого матерьялизада к<ак> духовное сословие. Mai у тайны, мы делаем тайну. Дети атеизм, и сейчас же матерьялизм (поп в ризе почтен, а без ризы стяжатель и обиратель). Светский же матерьялен если профес- сор, насмешливо8 холоден к делу и фантастичен если чинов- ник, (несбыточные 8 проэкты, ибо жизни не знает совсем). Никто так не накопит как [поп и] сын попа. [На]копит [бы]1 2 3 4 и поп да тому часто не из чего. — Просить милостыни стыдно, один другому личности своей уступить не может, по грехам нашим так, но народа не стыдно. — ... Но есть во аде и гордые, не захотят ни простить, ни прощения принять. Огонь любви столь сильный. Вещественный огонь лишь про- хлада, ибо утоление. Отвлечение от того огня. — За самоубийц, грешен, всегда молился. — Но если все всё простили (за себя) неужто не сильны они все простить всё и за чужих. Каждый за всех и вся виноват, каждый поточу за всех вся и силен простить, и станут тогда все христовым делом, и явится Сам среди их, и узрят его и сольются с ним, простит и Первосвященнику Каиафу, ибо народ свой любил, по своему да любил,5 6 простит и Пилата высоко- 1 Отсюда до „беда их“—по почерку более поздняя приписка. По смыслу запись эта нс связана со всеми другими записями на агой странице. 2 Над строкой. 3 Нчд этим словом надписано: „полон**. 4 Первоначально было „накопил бы", но „л" исправлено в „т", „бы" зачеркнуто. 6 „по своему да любил" — над строкой. 158
умного,1 об истине думавшего, ибо не ведал что творил. Что8 есть Истина? А она то стояла пред ним, сама Истина. Будут и гордые, о будут, те с Сатаной, не захотят войти, хотя всем можно будет, и Сатана восходил, но не захотят сами. — Мир полон дорогих покойников, полон великих людей — — Мечтают об аллюминиевых колонах, царица блудодейная женщина. Прежде не примечали меня, а теперь вдруг [Сами и] все стали хвать. Сами смеются надо мной а меня полюбили. <Стр. 58> От8 табаку отстать, да как я пойду на служение когда я уже отстать не могу. И не двинусь. У нас и прежде1 2 * 4 * всегда из монастырей деятели народные выходили, отчего не может быть и теперь. — Монах. Разные монахи. Великая идея. На час на день на месяц... ибо6 монастыр<и> хранят. Уединен<ение>° Свобода йотребности. Вещей больше, а радости меньше» — Образ Христа храни — Ибо народ верит по нашему А неверующий у нас в России ничего не сделает Без7 Христа и не будет ничего. Вот чему надо уверовать. — Россия. Будь велик а я чту тебя. 1 10 Я 1 Первая часть слова: „высоко" — над строкой. 2 „Что.... сама Истина" — на левом поле окаймлено ломаной линией ведущей к слову: „думавшего". 8 Отсюда до „не двинусь" — на правом поле. Следующая же запись: нас... и теперь" — на левом поле, обведено двумя линиями под прямым углом. * Над строкой. 6 „ибо.. хранят" — поздняя приписка. ® „Уедин<ение> ... меньше"—поздняя приписка между строк, ближе к правому полю, очевидно в связи с темой о монашестве. 7 Фразы: „Без Христа . . . узерова ь“ и несколько дальше: „Разврат... Пропился " — на правом поле одна под другой, позднейшие приписки. 159
Афанасий. С1 гневом и пролита кровь, но проклят гнев их. — Вавилонская башня. Предпоследнего. — Проклят гнев их, ибо жесток — Без * братьев не будет бр<атства>. Мечта Христова вернее. А8 9 в народе греха мног1 2 * о *.4 Разврат — отъединения. Пропился. Дети, пьянство. — В народе спасение. Встреча атеистов С народом. Берегите народ, воспитайте. Вот вам иноческий подвиг. 1ут я.6 Не в жидовском золоте дело. У нас и милостыни просить не стыдно. Чувство солидарности. Стыдятся — застреливаются. 2( — Девица целка — Всяк за всех виноват, 25 Слуги. Птицы — молитва воспитание (52) 1( И6 перестанет отъединяться откладывать капитал. Разруше<ние>7 великой мысли о братском соединении. Тогда не побоимся и науки. Пути даже новые в ней укажем.8 Ад? Останутся10 гордые. Будут гореть в огне гнева своего и гордости своей и требовать смерти прокляв живое. 1 „С гневом ... гнев их*4 — между строк, другим почерком. 2 Отсюда до „братства44 — поздняя приписка. 8 „А"— надписано н >д зачеркнутым „а44, приписанным к началу фразы. * Над строкой. 6 *Тут То'" — на левом поле* • Все предыдущие записи от: . . . „Мечта Христова44... до . .. „мо- литве — воспитание” об. едены полукругом, под которым записано дальнейшее: „И переста! ет . . .** 7 „Разрушение . . . соединении44 — в уровень с последней записью на правом поле окружено линиями. 8 „Тогда . . . укажем“ — записано очень крупными буквами. 9 На левом поле крупными буквами, внизу знак: X Ю 0*1 сюда до „живое44 — крупным по .ерком. 160
Что же нельзя не сознаться в России мерзко — •... Кулаки, маклаки, но нельзя одно худое видеть, драгоценный алмаз просмотрели. Народ Богоносец, сколь вежлив.1 1 2 IO — я у нас к тому идет. Гнев их проклят. У8 нас у 1-х кончится отъединение капиталом. <Стр, 59> — Афанасий — Полтину подал — — единение произошло — Слуги "— Повторяю — нельзя чтобы не было слуг Народ: неустанно верует умилительно плачет. Афанасиев: неужто мало. Да все же такие — Верую живою душой Дети любите1 2 3 4 друг друга и не бойтесь греха людей — Люби во грехе, ибо5 * сие уже Божеская Любовь. Что есть ад? .. . Теперь уже знание имею и хоть жажду любить, хоть и люблю® но подвига не будет в любви, в любви и не может уже бы<ть>. Ибо7 нет уже жизни и „временибольше не будет". И заплатить любовью за любовь не могу теперь — 1 Читаем приблизительно. 2 н ’/ю ... проклят" — поздняя прпписка. 3 Последняя фраза на левом поле в самом низу. 4 Отсюда до „людей" — приписка на левом поле. 5 Над словом „ ибо “ слово п но ", очевидно, вариант. ® „Хоть и люблю" — позднейшая приписка. 7 Отсюда до „не будет" — внизу, соединено линией с записью, кончаю- щейся словом: „быть". 11 Достоевский 161
Ад, гордые. Для тех ад добровольный и ненасытимый,1 ибо сами прокляли себя, прокляв Бога и жизнь. Злобные8 отчая- нием своим насыщаются8 [завистью и злобой питаются] как если бы голодный кровь свою сосать начал—но не насытятся во веки веков.— И о тех Бога просите, грех говорят, но просите, За любовь не осердится Бог. Сотвори,1 2 3 4 и тогда в духе сем, то, сколь возможно будет. <Стпр. 60> — Медведь грозный и свирепый и ничем в том невиноватый. — Деточки с животными должны воспитываться — с лошадкой, с коровкой, с собачкой. Добрее будут и осмысленнее станут их души. „Ненавижу Россию0 До ненависти даже дошло. Напиши что хошь дурное про русского человека — великим человеком тебя вознесут. Напиши что ленив русский (Обломов) русский-ли народ не работает. — Все от того что общего нет вот уже двести лет, все стадо было раздроблено многомилионное5 на единицы. Общего дела никакого кроме одной веры, да и та была подкопана. Не оставляйте народ. Монастырей это дело. Хоть [общее] в вере-то общее дело поддерживайте,6 7 дойдете и до всего. — Дети 8 лет работают, 6 лет лишены невинности. Вопийте против этого и работайте. Я так говорю: Коли скучаешь вели- кий философ, не имея в рост свой" для себя деятельности, обучи ребеночка грамоте.8 А коли захочешь Господу услужить 1 „ и ненасытимый и — над строкой. 2 Над строкой. 3 После „насыщаются*4 — знак: V—; на левом поле, с этим же знаком записано дальнейшее („как если бы , . . начал44). 4 Отсюда до. „будет44 — по левому полю снизу вверх. 5 Так в оригинале. 6 В оригинале: „поддерживаете44. 7 Над строкой. 8 На левом поле вариант: „Насади деревцо али обучи44. 162
обласкай ребеночка и помоги ему. Мало надо иной раз, очень мало а навеки закинешь семя.1 — Вопят духовные что мало доходу. Другие приходят стадо отбивают. А ты не думая, начинай с детей, обрабатывай ниву и увидишь как все помогут тебе. Что теперь для народа священник ? Святое лицо когда он во храме или у тайн. А дома у себя — он для народа стяжатель. Так нельзя жить. И веры не убережешь пожалуй. Устанет народ веровать, воистину так. Что за слова Христовы без примера. А ты и слова то Христовы ему за деньги продаешь. Гибель народу, гибель и вере но Бог спасет. Кричите что мало содержания: а ты поди хуже, поди пеш и бос, и увидишь как увеличится и любовь к тебе и содержание твое. Правда-ли говорят маловерные что не от них8 спасение? Может и правда. Страшно сие. <Стр. 61 > А с детьми видал я духовны<х>:8 учат закону, что есть причастье, на текстах, катехизис. Пусть это в школах, То ли надо бедному деревенскому мальчику; прочти ты ему всю исто- рию как Иаков пошел к Лавану, как Иосиф прекрасный, Алексея человек<а> Божьего, Марию Египетскую — на всю жизнь его переменишь. И что это за книги — я тебе скажу — Умер на пароходе — (нищий) — уединенный. Целка. Красота мешала. Кто же как не город виноват? Кажется так. Но город значит другие. Кто же как не ты вино- ват — вот где правда. 1 2 3 1 Тут же рядом крупным почерком: „(горячее)". 2 Над словом „них" надписано: „попов"; на левом поле вариант: „Что вне храма спасение". 3 Над зачеркнутым: „народных". 11* 163
— Всё чтоб сейчас готовое было. — И про царицу Иезавель, и про Эсфирь и Вастию надменную. Милые личики смотрят, в глазах их наростает и изменяется чувство, и никто не говорит что тебя любят, а любят тебя: Что награды выше? Ляжешь спать светлые сны засветил лучь Божий. — Господи еще день, благослови делать.* Не думай, что мало сделал, не думай, о не думай. Многое, таковое многое, что и не вместить тебе. Где знать все ходы истории.... Работника встретил, на Волге, шли вместе — восхищался природой, ночью (медведь, гармония природы) прости голубчик. Потом встречаю пьяный. Заплакал. Зачтет ему слезу эту Бог, а виноваты мы, все мы — И1 неужто фантазия этот раб <отник>. Менее фантастичен чем ваш экономический строй. Воссияет истина, обетование имеем.— — Мир на другую дорогу вышел, а тут чего: только люби друг друга и все сейчас сделается. Вы не верите в Бога как же вам не жить матерьяльно. Чем матёрьяльнее напротив тем лучше ибо здесь все кончается. .. Матерьялизму же нет пределов и дойдете до утонченностей тиранства и до поядения друг друга. И1 2 не мечтайте о том матерьялисты, что взаимная выгода заставит и вас устроиться в порядке, как-бы и впрямь в общество. Не может этого и быть, ибо общество ваше потребует жертв от каждого, а распущен- ное желание не захочет дать жертв. Сильное желание и силь- ная способность не захочет быть сравнена с ординарною, а так как нравственной связи [не будет кроме способ<ов>] не будет, кроме взаимной выгоды хлеба, то и восстанет великий могучий дух со зверством и способниками и начнете побивать друг друга в вечной вражде и поедите друг друга кончится тем. 1 Отсюди до конца абзаца запись идет, несколько отступая вправо. 2 Дальнейшее записано на полях, отдельными группами, под цифрами: 1, 2, 5. Над первой группой на левом поле запись: „новый порядок*. 164
< КНИГА СЕДЬМАЯ> <Стр. 62> — Соборование, (повторяется ли соборование?). Чин. — Причащение. Чин. — Погребение. Чин. Вода. Масло. Срачица Парамон1 Туфли. Мантия. Куколь с крестом, на воскрыльях херувим, мантия. Черный воздух а куколь открыт.— — Сколько времени в кельи до выноса в церковь? — Кто читает над телом? — Иеромонах. Евангелие. Иеромонахи и Иеродиаконы.— <Стр. 63> Глав<а> Грушенька. История1 2 3 легкомыслия и ветренности людей. О легкомыслии много. Старец, противно описывать. Но Должен ибо произошло нечто имевшее влияние на душу и смысл одного из героев рассказа (Алеши).8 ** Хохлакова — не ожидала этого от старца (такого поступка). == Груш<а>. Луковка* — Семинарист заступает<ся> за попов. X __________ 2) Грушенька: Зачем мне таких слов никто не говорил? Да народ не захочет. Сем<инарист>. Устранить народ. 5) Та слишком свята, а в Грушеньке более соответствующ<ий> моей порочной душе энтузиазм. (NB Семинар. Алеше, когда идут к Грушеньке* 1 Дальше следует неразобранное слово, начало читается: „Кри... “ 2 Отсюда до „ людей “ — другим почерком, чем следующий текст и в сто- роне от него. 3 На левом поле снизу вверх записано: „и завоц<ил>. Единого неутерпев- шего взбежавш<его> вслед за отц<ом> Ферапонт<ом> но лестниц<е> из за...й * „Груш. Луковка*4 * 6 — крупным почерком. 6 В оригинале скобки не закрыты. 165
12) Монахи про старца: Зачем писем не вскрывал? А дру- гие: зачем вскрывал .. ? 16) Алеша был бы в ужасе, укусило накануне сладостра- стие к Грушеньке\ (Но с семинаристом идет) X X 21) Семинар<ист> Алеше: ты говоришь что я бесчестен. А он говорит что я бездарный либеральный мешок (попы у тайны стоят. За попов) (когда к Грушеньке идут). У Грушеньки-. Да зачем мне вас любить? 22) Грушенька про Катерину Ив. Митя сказывал что кри- чала: плетьми ее. А я бы ее просто посекла. Зазвала бы и посекла. А впрочем побольнее. 23) Грушенька. Победить хотела. Зазвала и победила меня барышня. (Стр. 64> X 49) Тлетворный дух. Алеша в лес. Лег в роще. (Что до X Илюши, до Мити!). Сыскал Ракитин. X 53) Ракитин и Алеша. Бог справедлив да мира то его я не X принимаю. Старец был светел и вот... — Ракитин-. Да неужели такая глупость (как провонял), тебя с толку сбила (от Бога отбила? Чину не дали, бунтуетесь. — А ты бы не взбунтовался?1 2 — Выпей водки. Давай. — У Грушеньки про животных вспоминает про детство, дивит: — Кто тебя качал, кто над твоей люлькой песенку пел. — Ракитин-. Русский народ не добр, потому что не цивилизован. 54) Босоногая я была (Грушенька) Растлил. Озлилась я под- лая стала. Поиграй на фортепьяно. (Шампанское. Ракит<ин> кричит: давай Шампанского, привел! Обещалась бутылку.) — Алеша. Прости что о тебе плачу. ГрушЛенъкаУ. Он царь, а ты груздь. 1 По левому полю снизу вверх записано: ,Дприметил<я>1ли“; и дальше очень крупно с росчерком: „Грушенька". 2 Скобки нигде не закрыты. 166
РакитЛинУ Я вам докажу еще (озлился) = (взял 25 руб.; Груш.<енька> он тебя предал. Ведь я ему 25 обещала) 55) Алеш<аУ Груш<еньке>. Я за тебя виноват. Груш<енъкаУ: Мальчик ты маленький, чем ты за меня виноват? Ракитину: „Не смейся дурак. Ты никогда этого не говорил. Он дело говорит.1 РакитЛинУ Не стану я глупостей говорить то. <Стр. б5у 23) Когда провонял труп то Алеша и потому еще усумнился что вчера Иван зорко бросил: „Старец свят, но Бога то нет“ — Алеша Грушеньке: Ты меня к Богу обратила. — Семинарист выйдя обиженный вид. 28) Алеша, вместо того чтобы учить у Грушеньки-же покоя ищет: дай мне покой. Сестра моя. — И я перед тобой виноват как перед птичками. — Что праведники! не было бы их были бы все братья, а ты всем сестра. — У Грушеньки рядом со слезами и смешок: — Пойдем за всех Бога молить.1 2 * 29) Обвинения старца монахами. Звездная Слава. 32) Монахи о старце, варенье ел •— Ферапонт: Старчество новшество, во ад пойдет. Ломоть в седмицу. 33) Монахи о старце. Почему зловоние, тело малое. Окна. Нарочно хотел Бог указать. Значит 8 Суд Божий не то что чело- веческий. Я малограмотный. Помещики и покровители. 1 В оригинале вторых кавычек нет. 2 На левом поле в уровень с последними строками стоит слово: „богаче**. 8 На левом поле другим почерком, очевидно, позднее. 167
34) Монахи: Таинством исповеди злоупотреблял. — Грушенька. Луковку1 подала. 36) Ты ребенком была я прошел мимо. Груш.<енъка> Да ты не родился еще, । 1 мир для -уд- й людей. 43) Отец Иосиф робко: На Афоне желтые кости. 45) Монахи: Учил что жизнь есть радости и сладости себе разрешал. 46) Алеша ГрушЛенъке) Зачем ты несчастна, с этих пор будем счастливы. — Все что истинно и прекрасно всегда полно всепрощения. — Звездная Слава. <Стр. 66) 59) Грушенька, ты добрая, убереги меня. — Нет, я не добрая, я тебя ... проглотить сбиралась, пони- маешь? Я ведь со злобы. 68) Ты была натолкнута с детства. Тебя не пощадили. ГрушЛенъкаУ А ведь ты правду говоришь... — Дай поплакать-то... Плакать славно, баба и подлая. 70) Зачем ты, херувим, не приходил ко мне?... Я всю жизнь этого ждала... Знала что кто-то придет... Верила что и меня кто-то полюбит, гадкую, не за один только срам, Раздеру1 2 я лицо — 72) Луковку подала. А остальное все нагрешила... Те под Туркой сидят и все перезабыли. Ракитин: да неужели ты верил (в мощи)? Алеша: Верил, и верю, и хочу веровать, и буду веровать.— 1 Крупным почерком. 2 „ Раздеру... лицо/* — позднейшая приписка. 168
Все1 же ты образованный. Монах<и> = отворять окна: подразумевалось что от мощей какой же будет запах? Худенькой1 2 3 — Грушенька Ракитину: Не смей говорить мне Ты. (свинья) — Что-о-о? = Таковое немедленное ожидание что8 либо необычайное есть легкомысленное, простительное светским, но не подобаю- щее нам... Ракитин. Обдорский монашек4 Алеша (рыдал в углу) чего ты, радуемся а не плачем... А впрочем плачь, плачь умиленно и радостно. Умиленные слезы есть отдых душевный, веселие сердца в горнем пребывающего.5 Ферапонт к заходящу солнцу. Заходящу солнцу — = Алеша слышал. Паисий хоть и не мог того слышать что слышал Алеша, но угадывал все. Он знал свою среду насквозь, и пронзающим, трезвым и небоящимся взглядом следил за нею. От отца Леонида ничего годы6 не пахло, ничего, ничего, постник был. Прими7 и пострадай за него и ° сам. Если же он прямо про- тив тебя виноват, то без укора отпусти его: уйдет и осудит сам себя, еще горше суда твоего. <Стр. 67 > — Ракит<ин> имел обиженный вид, но еще крепился. Он поля- чок и проч., и вдруг — насмешки; ты обратил, — полно не сер- дись сказал Алеша. 1 „Все... образованный"—другим почерком, очевидно, приписано позднее. 2 „Худенькой" — обнесено прямоугольником и рядом: „NB". 3 Так в подлиннике 4 „Обдорский монашек" — написано под словом „что либо", но при- тянуто сюда линиями. 5 Следующая запись: „Ферапонт. .. солнцу"—по левому полю другим по- черком снизу вверх. 6 Над строкой. 1 Вся следующая запись снизу вверх, другим почерком (более крупным и четким) и сюда не относящаяся — очевидно, отрывок из главы III книги 6-й (••Русский инок"): „Из бесед и поучений старца Зосимы". Попал этот отрывок сюда,вероятно,случайно; лист почтовой бумаги, за исключением места, занятого отрывком, совершенно чистый, был использован для главы „Грушенька". 169
— А убирайтесь вы все к чорту. Да и ты убирайся. Знать я тебя вперед не хочу. У ГрушАенъки).— Стоял Ракитин и удивлялся на них: почему все так необыкновенно между ними. А и действительно они каждый были еще и до встречи с необыкновенной заботой |в сердце, как бы вне себя, (возбуждены.) (У1 той любовник приехал, и у Алеши старец оставил его.) 4 — Как вошли к Грушеньке, она в необыкновенном возбужде- нии. И между прочим воскликнула смотря на Алешу (впрочем радостно) Ну не во время ты угодил с ним прийти, не до того мне теперь. (( Грушенька кричит во след Алеши1 2 3: Да скажи от меня Мити2 моими словами: Прощай Митя, не поминай л^хом и не сердись,, любила я тебя несколько да не тебе знать брилиант сохраняла. Другому суждено... (а о Мите она и не упомянула до тех пор все время, поду- мал Алеша).— Кана Галилейская. Тексты по мере засыпания. — Вот8 и Кана Галилейская вот и брак вот молодой и мудрый Архитриклин нагнулся с лукавой и доброй усмешкой к жениху. Кана Галилейская, Зосима в числе гостей, сухенький4 стари- чек, куколь, осьмиконечный крест, но лицо открыто. Какое радостное лицо.— — Я луковку подал, — тихо смеясь — и тонкие черты его пры- гали. Алеше: Чего удивляешься, я5 лукдвку подал вот и здесь. И все здесь только по луковке подали, пойдем. Солнце видишь,, видишь Солнце наше. — Вижу. . . боюсь прошептал Ал<еша> 1 Отсюда до конца абзаца приписано после, другим почерком. 2 Так в оригинале. 3 „ Вот... брак ° — вписано позже, другим почерком так же, как и продол- жение: „вот молодой“ до „ жениху “• Продолжение — на правом поле. * Дальше до „прыгали*4 — на левом поле; соответствующие знаки указы - вают связь с предыдущим. 5 Над строкой. 170
— Не бойся Его, Страшен величием перед1 нами [ужасен в] ужасен высотою Своею но милостив бесконечно, словно как и мы будто всего только8 луковку подал — Нам из любви уподобил<ся> точно1 2 3 гость собеседник на брачном пире сидит воду в вино претворил чтоб не пресеклась радость вот обносят сосуды — вот он видишь его. Что то горело в сердце Алеши рвалось, но и замирало сердце любовь<ю> — Где он? раздался чей то голос проснулся вдруг и4 5 как бы вся вселенная сказалась в сердце Алеши — <Стр, 68 > ^Ты его то боишься, цыпленка этакого. Гр.<ушенъка> Это для тебя он цыпленок, вот что а я боюсь? Я видишь... Я люблю его душой, вот что. Веришь Алеша что я люблю тебя, вот что. И не то чтоб позорно как, а как ангела какого люблю. Право6 * Алеша смотрю на тебя дав<но>. Все Думаю ведь это сынок мой ходит, и уж как же он меня сквер- ную презирает. И стыжусь. Веришь ли иной раз право подумаю про тебя и стыжусь... Потому... потому я было на тебя Друг<ую> мысль питал<а>. И как это я об тебе думать стала и с которых пор и не знаю, и не помню. Р<акитин> —Ах ты бесстыдница. Это она в любви объяс- няется. 1 Отсюда до „Своею" — приписано после на левом поле. 2 »будто всего только" — над строкой. 8 пточно гость ... обносят сосуды" — записано на левом поле и присоеди- нено линией к основному тексту. 4 Отсюда до „Алеши" — на левом поле, на эту запись указывает крестик недалеко от слова: „вдруг" 5 »Ая боюсь" — над строкой ° »Право... дав<но>" как и дальше: „потому... питал<а>“ —вписано позже между строк. 171
Гр.<ушенька> А что ж и люблю.1 А офицер то в Мокр<ом> А что ж офицер. — Я того вовсе не так люблю. Да что ты такой грустный (и вскочила на коленки). Неужели пустишь (на коленки), неужель не сердит. Что ты так хорошо смотришь на меня? — Не1 2 3 сумею сказать что со мною. Зосима Алеша. Спаси меня от меня самого. Говор<ю>8 теб<е> наставник его проп<ах>. ... Гр.<ушенька> А ты не скучай. Ракит.<ину> Играй Ракитка. Не 4 говори про душу Ракитин. Вот и шампанское несут. Хлебнул Алеша: нет уж лучше не надо. Гр.<ушенька> Ну, потом. Да и я не хочу. Пей Ракитка один — Нет5 уж лучше что ты так грустен не время сидеть. Прости Алеша. Добрая ты. Луковку6 подал<а>. Груш<енька> Я то добрая. Я плотоядная (опять про ба- рышню). Не7 годится мне у тебя на коленях сидеть, Прости ты меня. Соблазнить хотела. На коленки. А.ты говоришь что я добрая. Алеша... Да и я об тебе думал. Гр.<ушенька> Что — что ты обо мне думал. Алеша. Про красоту ее и про душу. Дифирамб. Кончает Зосимой. Заплакал. Ракитин острит. Молчи ты Ракитка — Ты8 груздь, а он князь. Рак.<итин> Долг давай — Гру<шенька> Вынесла 25 р. Ведь он тебя продал Иуда, [не смей] — Не любишь ты нас. 1 Дальнейшая реплика 'Ракитина и ответ Грушеньки до: „так люблю" — записаны позже, под строкой. V 1 Вся последняя фраза — между строк. „Зосима"—обведено кругом. — Ниже, снизу вверх по строкам основного текста крупно и с росчерком запи- сано: „Луковка". 3 „Говорю ... пропах" — между строк. 4 Следующая фраза на правом поле, линия ведет ее к словам: „Играй Ракитка". 5 Отсюда до „прости Алеша" — между строк. О п Луковку подала “ — между строк, ближе к правому полю. 7 Отсюда до „добрая" — на левом поле, очевидно вариант. 8 „ Ты ... князь “ — между строк, другим почерком. 172
Рак<итин>.— За что мне любить — Груш.<енька> А ты ни за что люби. Луковку1 подала. — Рак<итин> — Груш.<енька> Не смей говорить мне ты. Он1 2 3 князь, а ты груздь. Луковку. Ал.<еша> Кто над колыбелью пел? Груш.<енька> Признания. Лежу злая, встала злее собаки. Ал<еша> Я может прошел мимо. Груш.<енька> да ты и не родился тогда.8 Алеша. Все равно другой. Все один за другого виноваты.— Груш.<енька> Вдумчиво: хорошо ты это сказал — (тут про ко- лыбельку. Ты чистая, великодушная) Гр.<ушенька> Я развратная. Алеш<а>. Нет, пройдут годы найдешь и свое сердце — (Видишь Алеша едет он: простить иль нет?)4 Ну5 6 * говори! вот я лежал<а> думал<а> кто мне скажет. „Он® едет. Хочу чистая быть. [Прощ.] (Опять Ракитин). Про- щать или нет Алеша — (Стр. 69 > Груш<енька> ... Алеша, поверишь ты мне. Алеша Поверю тебе. ГрушЛенькаУ (отклонясь с улыбкой) Неужто во всем по- веришь? Але<ша> Во всём поверю тебе. Груш.<енъка> Я боялась что ты меня как мерзавку прези- рать будешь — 1 „Луковку подала* — несколько повыше другим почерком. 2 Над словом „ Он * — французское w, обнесенное квадратом, 3 Следующие записи до „свое сердце* — над последними строками: >» Ал. Кто над колыбелью... родился тогда * по левому полю под буквой: а. 4 Слова в скобках приписаны позже, более мелко, чем основной текст. ь „Ну... скажет*— в самом низу, над последними строками основного текста. 6 Отсюда до „Алеша* — над первой строкой основного текста,, под буквой: с) 173
Груш<енъкаУ (у него на коленках). Глаза у него Ракитин, что за глаза. Я давно глаза[м] его замётила. — Ракитин про жениха, А куда он приедет? Груш<енька> Может сюда, а может и в иное место сперва. Мне дадут знать. — Когда.1 — Да может сейчас. Со вчерашнего дня на каждый час жду. — Ракитка скажи ты мне и т. д. Грушенька. А я то тебя развратить хотела. Вот он (Ракитин) все хотел, меня подговаривал. Стыдно мне за себя пред тобою. — Добрая ты. — Пьем вино новое, вино радости новой, великой. Вот он .сидит [кротк] нежный к нам, кроткий и милосерд- ный, в нашем образе человеческом сидит, точно и сам только луковку одну подал — — ГрушЛенъкаУ То лежу злая целые дни... То думаю, пойду работать на всех людей. ГрушЛенькаУ Ночью лежишь злишься. Утром встанешь злее собаки. — Алеша: Да этого народ не позволит. — Что ж истребить народ, сократить его, молчать его заста- вить. Пртому что европейское просвещение выше народа... (помолчал). Нет1 2 3 * видно крепостное то право не исчезло про- молвил Алеша. Да и чорт вас дери, и с народом-то. Пошел! Не хочу я с тобой знаться больше! (поворотил и ушел гневный).8 1 »—Когда... час жду“— записано ниже и присоединено к основному тексту соединительной линией. 2 „Нет ... Алеша“ — записано внизу на правом поле и включено в основ- ной текст соединительной линией и крестиками. 3 Дальнейшее, как более подробный вариант, записано на полях отдель- ными группами, отмеченными цифрами: 2, 3, 4. 174
— Рак<итин>. шел гневный от Грушеньки. Алеша молчал, А Ракитин пустился говорить: „Без религии все сделать, про- свещение. Люди все гуманнее делаются. Просвещеннее гуман- нее. Непросвещен<ие> Религия дорого стоит. Ты бы хоть Бокля прочел. А мы ее уничтожим. — Народ не позволит. Обнажено без приготовлений, когда вдруг высказывают самые крайности в досаде и злобе, только бы высказать. Главное Ракитину досадно было что Алеша молчит и с ним не спорит. Крестами поменялись. Барчук ты Ракитин. — Я поповск<ий> сын а не барчук, ну и чорт вас дери, пошел и т. д. Ты обидился1 и говоришь так. — Это у Грушеньки-то Я-то обидился1! Ах вы, дрянь! по- шел! Чорт тебя дери и зачем я с тобой*связался! Знать я тебя не хочу больше. А если уж все сказать, он связывался надеясь что Алеша имеет в монастыре силу. <Стр. 70> — Рак<итин> и Алеша входят: ГрушАенъка'». Эх, ах, ну!.. Нашли когда придти! (Смеется) Рак<итин>. Аль не во время. Гр<ушенька>. Гости будут. Рак<итнн>. Какие гости? Сюда. Гр<ушенька>.Ну,сюда-ли нет-ли?Жду. Смущена я а ты его при- вел. Хотя бы вчера, а то именно под такую минуту. Да все равно. Рада и так. Может даже лучше. Я тебе Алеша ух как1 всегда рада,1 2 3 Чего я тебе рада и сама не знаю — потому что прежде совсем за другим желала тебя чтоб ты пришел. Веришь ты атому. Ну садитесь, садитесь. Подчивать буду. Я теперь подо- 1 Так в оригинале. 2 „ух как“ — над строкой. 3 Здесь две вертикальные черты: ||; на левом поле под этим же знаком Другим, более мелким и тонким почерком — следующая фраза: „Чего... пришел °. 175
брела Ракитка. Ныне я добрая. Садись Лешечка.1 Садись и ты Ракитка, ах да ты сам уЖ сел. — Знаешь Алеша, вот он сидит да обижается — зачем это я его раньше не пригласила садиться, [так] Да как ты его так залучил 1 2 * нет, да нет, как он этакое сокровище сюда попал: верно шли. Рак<итин>. — У него горе. Чину не дали. Провонял. — Гр<ушенька>. Так умер старец Зосима, Господи и (пере- крестилась набожно). Ну вот в какую ты его минуту привел. А8 я то думал<а> и т. д., но вздор все у него на коленках сижу вскочи<ла> Чего боишь<ся>. Колбасу. Рак<итин>. Давай ка шампанского. Он шампанское ведь пить будет. Колбасу есть собирался. На все грехи пошел. Гр<ушенька>. Что так? 4 Ну вздор все, ничего не поним<аю>. Полно Ракитин. Мне глядя на тебя лучше, а ты Грушенька. Не взбунтовался я Ракитин. Рак<итин>. Говорю т%бе провонял, Вот он и взбунтовался. Алеша не взбунтовался, что, грустно сел и закрыл лицо руками. Грушенька к нему с состраданием. А потом: развеселю, развеселю я тебя. В самом деле Шампанск<ого> хоть я и ску- пая, а бутылка-то у меня есть. Митя оставил.5 На коленки неужели пустишь, неужели не рассердишь<ся>. Рахит<ин>. А ведь она Алеша шампанского за тебя обе- щала. Приведешь поставлю бутылку. Я потому и требую. Гр<ушенька> — Ну уж ты! Не для тебя ж подам! Глазки его. [Я] (Алеши). Я хоть и рада, хоть и гостей жду, а дебоширить хочу. Рак<интин>. — Да ты6 и причесалась, приоделась.7 1 Над строкой дальше идет более поздняя запись: „Садись... сел"» к которой линией притянута запись на самом верху правого поля: „Знаешь .. . садиться “ 2 Следующая запись до „шли“—над строкой и на правом поле. 8 Отсюда до „Колбасу" — справа, другим почерком. 4 Справа поверх текста написано более крупным почерком: „ Алеша твер- до", а несколько ниже, под кривой линией следующая запись: „Ну... по- нимаю". Несколько ниже, на левом поле, другим почерком, тоже поверх основ- ного текста, записано: „ Полно ... я Ракитин ". 5 К этой строчке позже приписана справа следующая запись: „На ... рас- сердишься ". ° После „ты" вставлено над строкой: „точно нас ждала прич<есалась>". 7 Справа, позже приписана следующая запись: „Можно ... минута". 176
Можно можно сесть. Ах да не та, не та теперь минута. Гр<ушенька>. — Он едет. Офицер в Мокром.— Рак<итин>. Почему в Мокром?—.— То-то Митенька теперь. Гр<ушенька>. Не поминай мне об Митеньке. Сердце он мне все разбил. Да не хочу ни о чем я в эту минуту думать. Я на Алешеньку гляжу: [Ишь л]1 Да улыбнись. А ведь улыбнулся. Ишь ласково смотрит. А я знаешь Алеша думала что ты на меня сердишься? (у институтки-то)... Нет хорошо оно было— Я плотоядная тебя звала. Да вот и боялась все что сердишься. Рак<итин>. — В самом деле ведь она боялась тебя! Боится всегда. Да чего <Стр. 71 > Ракитин: Ну что ж, обратил? Ведь обратил грешницу? [Беса]2 Изгнал семь бесов. Рад тому. Тут сказывались 22 года,3 нетерпение юности. Не выдержка юности. Грушенька. А я то тебя соблазнить хотела. Никому то я тела моего грешного не отдавала, кроме старика того, а тебе хотела отдать, так и положила тебя соблазнить... Подлая я> подлая! Пием вино новое — (чудодеемое) - - Не забыть4 —Свечи— Не забыть... — Быдто? — Ракитин удивлялся на их восторженность на их как бы исступление. Но ведь у них6 обоих [из них] как [раз шло] раз сошлось все что должно было потрясти их души: у одного г 1 Дальше до конца страницы — по левому полю сверху вниз, знак: || ведет сюда. 2 „[Беса]" над зачеркнутыми: „Рад тому" 3 Над строкой зачеркнутое слово „молодо° 4 „Не забыть" —подчеркнуто, крупным почерком, очевидно пометка для себя; еще крупнее: „Свечи". ’’ Над строкой. ^2 Достоевский 177
смерть старца и все что случилось в этот день, а другая только что получила известие о прибытии человека, столь рокового в ее жизни, которому она, неопытной девчоночкой, отдала когда-то свою любовь, безжалостно и грубо1 бросившему ее, женившемуся, обидевшему ее й вот теперь, овдовев, он об ней вспомнил, а коль вспомнил была же стало быть и в нем любовь, теперь он едет, почти приехал уже, возвещает о себе, и хоть давно уже знала об его приезде Грушенька, хоть он еще 2 месяца тому назад напомнил и возвестил о себе, — но все же известие о том что он уже здесь должно было страшно потрясти ее душу — и она была в исступлении. А у Ракитина ничего не было. Но 1 2 * он продолжал удивляться и даже злобно сердился на их исступление. Вышл<и>.8 Поляк он, не хотел я быть в его коже... — Ах Ракитин — — Ты за 25 с\з р злишься презираешь меня небось— — Ал(еша> Я и думать забыл — — А чорт с вами. (.Стр. 72У — Простить или нет? — Да ведь уже простила. — И впрямь простила. Хотя... Ну да нет еще, может быть еще не простила. Лежала я и все думала, как вы взошли... Сердце у меня билось. Похваляешься, ехидно укорял Ракитин.4 — А нарядилась-то зачем? ехидно спросил Ракитин. — Не кори меня нарядом Ракитка. Не знаешь ты моего сердца. Захочу сорву этот наряд, не знаешь ты для чего этот наряд: может5 * * быть выйду к нему, скажу: видел меня, хороша али нет? [Ну так и оставайся] [прито<м>] Да обольщу его, да удивлю его, ведь он меня 17 летнюю тоненькую, чахоточную оставил! Видел какова я теперь скажу. Ну так и оставайся притом: По усам 1 Последние три слова на левом поле. 2 Отсюда до „ исступление “ — другим почерком, позднейшая приписка. 8 Отсюда до „ чорт с вами “ в верхнем левом углу страницы. 4 „ Похваляешься ... Ракитин “ — вписано позже. 5 После „может" зачеркнуты слова, не связанные с предыдущим и по- следующим, записанные крупно: „Тело усопшего иеромонаха отца Зосимы"* 178
текло а в рот не попало. Посмотрю1 я сперва каков он сам то есть (злобно хохочет). Неистовая я, Алеша, злобная. — Колыбелька — Заплакал<а> Да что ты ей так<ое> сказал. — Сорву1 2 — Ракитин встал довольно. Да куда же ты. — Алеша! Люблю я его, аль нет, говори! — Любишь Грушенька, очень любишь улыбнулся Алеша. — Верно Алеша, подлая я. Кликнет как собаченка прибегу. Экое подлое сердце! Бокал выпей Алеша: За подлое мое сердце! — Выпила и бокал разбила.— А ведь может еще и не люблю, ну поборемся, видишь3 Алеша я слезы мои за все эти 5 лет люб<лю> Я мечтания мои люблю за эти все года. Я обиду мою люблю — — [Ну] Не хотел бы я быть в его коже. — Не будешь Ракитка, никогда в его коже не будешь. Ты мне башмаки будешь шить Ракитка, вот я тебя на какое дело упо- треблю, а такой как я тебе никогда не видать. Да и ему может меня не вид<ать>.4 Я плотоядная. Съесть хотела тебя. Грешное тело. Да под такую минуту вы зашли. Пришло известие. Еду! 5 лет, 5 лет! Господи! Он ведь поляк. Почему поляка не любить? Упилась я, как пьяная. Прощай, Митя, любила я и его, нра- вился мне часок, очень нравился. Подлецу достанусь, а не ему благородному. Пусть страдает закри<чал> Рак<итин>, Ракитин (выйдя) Он ведь поляк кажется? Может поляк. А и все-то ты Ракитка знаешь. Алеш<а>. Ракитин! Ракитин закричал 1 „Посмотрю... есть“ — записано отдельно и присоединено к предыду- щему крестиками и чертой. 2 „ Сорву ... куда же ты " — другим почерком, как и предыдущее слово: «Заплакала", с которым линией соединено: „Да что... сказал". 1 „видишь . . . люб<лю>" — вписано позже. 4 Следующие записи до конца страницы — по левому полю. Отдельно левом поле, у самого края, в направлении, обратном записи: „Я плотояд- ная. .. зашли" записано: „и знак некоторы<й>". 12* 179
<Стр. 73 > Паисий Ферапонту. Изыди отче. Не человеки судят а Бог. А ты человек.1 Может и здесь указание видим, коего не в силах понять.1 2 3 Изыди отче, не возмущай стада. Властию моею говорю тебе!8 Постов не соблюдает. Сладостями брюхо свое напол- няет, а ум помышлен<ием> Простите — Нечистого изгоняешь, а ему же может и служишь. И кто про себя сказать может: „свят есмь". Легкомысленны словеса твои отче. Постничеству и подвижничеству твоему поклоняюсь,4 но легкомысленны словеса твои отче, реку тебе, изыди отче и стада не возмущай5 — Я-ли возношусь. Над ним Помощник и покровитель.6 * Фера<понт>. Извергая извергну. Премудры, а я и прибыл-то малограмотен, а здесь и совсем забыл. Паисий Алеше: Неужто и ты? (усумнился). Алеша хотел было сказать, но усмехнулся и махнул рукой, даже как бы без почтения. — Что с ним! Подумал Паисий наблюдая за ним. Но Алеша вышел. — Придешь, сказал про себя отец Паисий и стал читать. — Бокал, выпил полглоточка: довольно, Грушенька И я довольно не буду. Ракитин: нет я буду. Не скоро шампанское то увидишь. Груш<енъка>. Ведь он это потому что я обещала поставить шампанского, если он тебя приведет.—(Вскочила на коленки).— — Ракитин. Да за что я вас буду любить, Скажи ты мне только, за что я вас буду любить? 1 Сверху: „Человек еси". 2 Над словами: „понять" — „[объять]", под этим же словом — „ обнять 3 Под этой строкой следующая позднейшая запись: „Постов ... напол- няет" и далее на левом поле: „а ум помышлен(ием)! Простите". 4 „ по " — над строкой. 5 Вначале было: „и не возмущай стада" 6 „Я-ли возношусь ... покровитель" — приписано позже, другим по- черком. 180
Груш<енька>. Да ни за что [не] люби — вот как надо любить Рак(итин>. Бессмыслица! Ну кто же любит без выгоды и причины. Груш<еньха>. (к слову). Никто-то меня никогда не любил... (и начала плакаться) Босоножка, растлил уехал. Вот он теперь пишет что едет. Ведь он подлец передо мной вышел, а [позове] кликнет только — сейчас побегу. — Это другое. И тут есть причина почему побежишь. <Стр, 74> Грушенька Ракитину: ты мне не говорил таких слов? — Да что же он тебе такое особенное сказал? — А не знаю что, а сказал! Сердцу сказалось. Грушенька Алеше, (пошла села в сторону) Что ты надо мной Делаешь, нет скажи что ты надо мной теперь делаешь? (Сло- жила ручки на коленях и устремила в воздух глаза.1 ** Уходит Алеша, Грушенька кричит в горестном изумлении: — Да что же ты уходишь, что же ты меня теперь одну оставляешь? (Всю воззвал и истерзал) в сумерки оставляешь. Алеша (в видении старца о брате вспомнил что не был. Ы об Илюше). Идя от Грушеньки вспоминает. Здесь X Слащавость.2 [Брат твой Иван [не] уехал И неужто ты образованный зарыд<ал>. Ел или пил? Хочешь водки? спросил он легкомысл<енно> Давай — криво усмехнул<ся> Ал<еша> Нет постой — пойдем Идем3 куда хочешь — 1 В оригинале скобки не закрыты. “ Очень крупными буквами. Под строкой. 181
— Нет, не куда хочешь. К Грушеньке, как бы вспомнил вдруг Ракитин. без цели (выгодной) ничего не делал —] Сейчас1 еще он слышал голос его и вот он протянут перед ним безгласен, с ик<он>ой Спасителя на груди его. И повергся на землю,2 — он чувствовал ... и т. д. Звездная Слава.3 Как будто нити от всех этих бесчисленных миров Божьих сошлись разом в душе его, и она вся трепетала „ соприкасаясь мирам иным" Пал на землю „ благословляя жизнь — и любя сии исступлен- ный слезы свои."4 (Стр. 75 > Стоит5 * ее Ангел Хранитель и думает: Какую бы мне такую ее добродетель вспомнить чтобы Богу сказать. Вспомнил и [идет] говорит Богу: Она в огороде луковку выдернула и нищенке подала. И отвечает ему Бог: ° Возьми же ты, говорит, эту самую луковку, протяни ей в озеро7 и пусть тянет. Коли вытянешь ее вон, пусть в рай идет, а не вытянешь там ей и оставаться где теперь. Побежал8 ангел к бабе: [начал] протянул ей луковку и стал ее осторожно тянуть, и уже всю было вытянул — Да грешник<и>^ как увидели что ее тянут вон, почали сзади за нее хвататься чтоб и их с нею вытянул<и>. А баба то была злющая-презлю- щая и почала она их сзади ногами брыкать — Моя была9 лу- 3 Дальнейшее записано на нижней части страницы, перпендикулярно к предшествующим строкам, на правом поле. 2 „И повергся на землю0 — записано крупно и четко. 8 „ Звездная Слава 44 — записано крупно и четко. 4 В стороне крупными буквами: „ здесь ° и три крестика: X X X 5 Над строкой — „Говор<ит>.44 ° В оригинале— „Богу°. 7 После „озеро44 знак, пропуска; левее, под этим же знаком, записано „пусть ухватится и тянется44. Очевидно вариант дальнейшего: „и пусть тянет44 8 Вся запись: „побежал ... брыкать44 — на левом поле. 9 „была44—над строкой. Вся запись: „ Моя ... заплакал44—на правом поле. 182
ковка, а не ваша, меня тянут, а не вас, как только она это сказала1 луковка то и порвалась. И упала баба в озеро и му- чится и по сие время. А Ангел заплакал — Улыбка1 2 3 [на еще] восторга на распухшем от слез лице ее? Ну4 5 вот и я как это самая баба: всего тоже какую нибудь лу- ковку во всю то жизнь подала а прочее все пакостила, да и то надеюсь — Груш<енъка> 6 Врешь ты знал Бог что и за луковку за единую можно все грехи простить, так и Христос обещал, да знал [что] наперед что вытянуть-то бабу-то эту нельзя, потому она и тут насквернит. Самая чистая это правда, вот что! Врешь ты мухо- мор— Да я то какая святая, я [стерьва] стерьва — <Стр. 76 > Поехать м