Text
                    ШМЖ

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ХУ ДО Ж ЕСТ BE ПН АЛ ЛИТЕРАТУРА» МОСКВА 197 4

Мариэтта Шагинян Мариэтта Шагинян СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ДЕВЯТИ ТОМАХ ТОМ СЕДЬМОЙ СТАТЬИ. 1917—1973 ИЗДАТЕЛЬСТВО «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА» МОСКВА 1974 ИЗДАТЕЛЬСТВО «ХУДОЖЕСТВ ЕН В А Я ЛИТЕРАТУРА » МОСКВА 1974
Р2 Ш 15 Примечания М. Г О Р Я Ч К И II О Й Оформление художника В. ДОВЕРА ш 70302—245 028 (01)-74 подписное
М. С. Шагпллп. 1970.

СТАТЬИ 1917-1973

ДВА СЛОВА ОТ АВТОРА В предлагаемом читателю седьмом томе собрана часть’ моих откликов на различные явления искусства — глав- ным образом литературы. Писатель не только писатель. Он, разумеется, п читатель. II он читает несколько иначе, нежели обычный читатель. Вместе с простым пережи- ваньем книги, удовольствием (пли неудовольствием) от нее он не может не сопутствовать ее автору в том, как книга сделана, чем опа доходит пли пе доходит, что хоро- шо и что плохо в ее существе и форме,— п поэтому в его суждении о книге (особенно — когда это суждение им за- писывается) неизбежно имеется момент профессией н а л ъ ный. Можно ли назвать такие писательские от- клики «критическими статьями»? Признаюсь, — я всегда любила читать «отклики» своих собратьев по перу боль- ше, чем настоящие критические статьи настоящих «кри- тиков». За малыми исключениями этп статьи казались мне разговором о детях, ведомых женщинами, у которых никогда не было детей. Итак,— читателю предлагаются здесь «отклики», раз- мышления вслух, даже как бы разговоры с ним, собран- ные отнюдь не полно. В течение долгой моей жизни мно- гое пз таких откликов затерялось в самых разных газетах и журналах, названья которых я уже пе помпю и пе могу их найти; а из того, что нашла, — кое-что устарело п по стоит включенья в Собрание. В томе есть беседы с «начинающим автором». Много лет назад «Профпздат» стал приглашать пас, писателей, выступать перед рабочими авторами с рассказом, как мы кишем свои книги. II этп «лабораторные» выступленья издательство выпускало потом небольшими книжечками. Выла и у меня такая книжка под названьем «Как я работала иад «Гидроцентралью», а вся серия называлась, 7
еслп по ошибаюсь, «Творческий опыт — рабочему авто- ру». Но, кроме единичного выступленья, я несколько меся- цев вела кружок начинающих, группировавшихся вокруг «Профпздата», и эти занятия вылились позднее в «Бе- седы с начинающим автором». Из тогдашних мопх слуша- телей стали писателями товарищи Томан и Гришаев. От больших критических статей, написанных «специа- листами-критиками», ждут обычно направляющей дидак- тической тенденции, согласной с нашим общпм мпровоз- врепьем. За ошибки н отступленья критик теряет автори- тет. Но нашп профессиональные отклики входят в зону той неизбежной разноголосой произвольности, какая до- пустима в области художественного вкуса. «Нравится — не нравится» может, да и необходимо должно быть свой- ством каждой индивидуальности. О вкусах, как говорится, не спорят. Но именно вокруг и по поводу вкусов возни- кают плодотворные для искусства споры, — и опи осве- жают, тонизируют, делают жизненными все области эсте- тики. В этом отличие пашей писательской «критики» — от критики узкоспециального критического жапра. И в этом ее историческое оправданье. Всякий раз, давая свои «два слова» перед очередным томом Собрания, приходится делать это в разгар очеред- ной работы, и я начинаю остро жалеть, что вот такого-то выступленья еще не успела сделать и оно не войдет в книгу. Так и сейчас, только что прочитав замечатель- ные рассказы Валентина Катаева «Фиалка» в № 8 «Но- вого мира» за 1973 год п Федора Абрамова «Старухи» (еще в рукописи), — отчаяппо жалею, что не успею от- кликнуться па них в печати. А оба рассказа так нужны сейчас и так свежи! Первый, катаевский, скупой и точ- ный, создает с флоберовской экономией красок два ярко противоположных портрета: чудесной старой большевич- кп-коммуппстки и опустившегося бюрократа, ее бывшего мужа, тоже носившего партбилет в кармапе. Второй, аб- рамовскпй, ненавязчиво, но с неожиданной, как молния, силой открывает воспитанное годами Советской власти даже в малограмотных старухах чувство внутренней дис- циплины, так часто принимаемое нашими политическими противниками — за чувство рабского подчиненья, вызван- ного страхом. Вот и откликнулась — в двух словах! 6 сентября 1973 г. Переделкино
ТРИ РЕЧИ О ПУШКИНЕ I Город Ульяновск замечателен тем, что в нем очень много старой истории и с него начинается новая исто- рия. Новая начинается с дома на Стрелецкой улице, во дво- ре которого в деревянном флигеле (д. 21 ул. Ульянова) родился Владимир Ильич, а старой сколько хочешь на каждом шагу. Здесь и дворянский особняк Языковых, и красный купеческий дом Гончаровых, и минаевские, тургеневские, карамзинские места вокруг, и жили ма- соны, и гостила грузинская царица, и приезжал Петр Т, и приезжал Пушкин. Если начать рассказывать об Ульяновске, можно в три дня пе кончить. Так вот, в двадцати верстах от пего стоит по косогору небольшое село Кремепки, а в нем колхоз «Первенство». Село, если приехать зимой,— голая прпгоршпя велико- русского типа изб — хмуроватых, прямоугольных, со скатной крышей, никак не похожих па южные «мазан- ки» с их глиняными побеленными заборами и вишней в саду. Кремепки ничем решительно пе знамениты. Правда, сюда в восьмидесятых годах приезжал па долгушах ин- спектор народных училищ. По этот человек ездил повеем деревням своей губернии, а в Сепгплеевском уезде по- мнят его десятки сел, помппт и Белоключье, и Лукино, и Подьячево, и сам Сенгилей. Есть старики, которые рассказывают, как он вылезал у ямской избы из саней, 9
собирал сход, как занемелыми от мороза губами, картавя, говорил быстро, горячо, убедительно, п тут же постанов- ляли всем сходом открыть школу, — этот человек был Илья Николаевич Ульянов. Но Кремепкп, хотя он п ездил туда, Ильи Николас- вича не помнят. Колхоз «Первенство» тоже ничем особенно не выдается. Хоть он и считается передовым, по многие другие вокруг тоже считаются передовыми. На трудодень выдают в пем, кроме всего прочего, яблоки,— ульянов- ский крап — яблочный крап,— п в каждой пзбе пх мочат и угостят вас моченым яблоком. Еще в Кремепках имеет- ся неполная средняя школа; директором школы комсо- молец Алексей Михайлович Круглов. И вот этот колхоз, ничем особенным не замечательный, устроил п провел в ночь под 1937 год конференцию, посвященную памяти Пушкина. Из газет пам известно, что такая конференция по но- вость, пх устраивали во многих нашпх колхозах. Но кре- мепской посчастливилось: местные газетные работники, чередуясь, с карандашом в руках, успели ее почти всю записать дословно. Мы поэтому можем уже изучить се материалы. И еслп рапьше газеты, сообщая о факте, де- лали ударенпе па нем самом, то есть па том, что колхоз- ник читает Пушкина, Пушкин вошел в колхоз,— то сей- час, благодаря кременской конференции, мы уже видпм, как читает колхозник Пушкина и что именно он в пем схватил и выделил. Искусство, как п политика, имеет своп переломные даты. Такой переломною датой были, например, знамени- тые статьп Белинского о Пушкине. Припомним, как и по- чему они смогли стать переломными. Статьп Белинского были статьями живого учета. Их страсть п доказатель- ность покоились па анализе живого действия пушкинского наследства в его практическом жизненном обращении,— то есть в конечном счете они выросли пз потребности но- вого чтенпя Пушкина. Ведь не только книга, а и самое чтение может быть законсервировано. Есть замечательное русское выражение — «за семью печатями». Чтеппе — его установившийся обряд — может запечатать любую книгу семью печатями. Белинский раскрыл семь печатей старого чтеппя Пушкина, он показал во весь рост другой интерес, другие точки приложения внимания, другие места под другим углом,— какие обнаружил появившийся повый читатель — разночинная интеллигенция, мелкая буржуа- Ю
зпя — в Пушкине, и оказалось, что в текстах, как будто давным-давно известных, этот новый читатель видит дальше, чем видели его самые образованные предшест- венники, видит в них глубже и, главное, видит в них новое. Обнажились корни пушкинской тематики, заметно стало, какие корешки от нее куда ответвились. Словом, появилось новое чтение Пушкина. Для того чтоб паше время смогло сказать о Пушкино свое слово, равное слову Белинского, вам надо пе умно- жать бесконечно во всех видах и жапрах старое чтение Пушкина, обряд, законсервировавший нам его тексты, а прислушиваться к тому, как эти тексты читает новый в пашей стране человек, что он из них вычитывает и как он ими жизненно пользуется. Скажут,— нельзя слушать Пушкина с голосу малограмотного человека, мы призваны учить этого человека, ставить ему голос, раскрывать ему глаза па Пушкина. Но я спрашиваю: видели вы этого «малограмотного» пушкиниста? Слышали его? Нет? Так посмотрите и послушайте. II Идея пушкинской конференции в Кременках роди- лась через школу. Ребята «проходили в классе Пушки- на», они вздумали «читать вслух родителям»; на чтенье «стали сходиться соседи», для удобства «читку перенесли в нзбу-чптальшо»,— вот краткая схема развптпя колхоз- ного пушкинизма, вероятно и пе в одних только Кре- мепках. Но когда мысль — созвать конференцию в своем клубе и сообща потолковать о поэте — оформилась, то оказа- лось, что па селе есть и местные силы. Заведующий п. - бой-лабораторпей колхозник Александр Дмптрпеви г Аверьянов, уже пе первой молодости человек, па досуга читал Пушкина, знаком даже с Тыняновым. Досуг у пего особый: с детства его тяпуло на книгу, и колхозники поставили его па нетрудную работу,— заведовать избой- лабораторией. Вот, между прочим, важная черта колхоз- ного быта, нигде в наших книгах еще пе подмеченная: расслоение на професспп, происходящее впутрпколхозпо, в самом организме колхоза, как в цельном обществе, и притом уже пе классово, а по причппам разумного «со- гласованья с природой». Охота пуще неволи. Выбираец 11
себе человек занятие по способностям, и колхоз ему в этом помогает. Случается п так: заболел свой брат колхозппк, хороший и работяга. Но ему трудно работать в поле. Сперва, покуда лежит, его поддержат, выппшут ему пита- тельные продукты, потом подучат па другую работу, п вот уже оп сидит за кассой, заведует избой, ведет счет. Так оно случилось с молодым, талантливым Синявиным, оп болел и развился за время болезпп, поглощая па до- суге кнпгп. Но и самые занятые колхозники: председатель колхоза Егорычев п председатель совета Вятсков — тоже оказались в числе пушкинистов. Те зачитывались и из- бирали знания на досуге, а этп работали, организовывали людей па селе п полевом стане n тоже копили опыт. Как дошло дело до конференции, им оказалось очень легко взять тему и обдумать доклад. На конферепцпп в Кременках мы, таким обрдзом, встретились не с однородной и безликой группой «сель- ской интеллигенции», а увидели среди докладчиков пред- ставителей разных оттенков этой интеллигенции. Надо еще прибавить, что первые докладчики (Аверьянов, Си- нявин и другие) были беспартийными, а вторые (Егоры- чев п Вятсков) — партпйцы. Чуть пе за день до конфе- ренции к нпм прибавились новые участники конфе- ренции. У одного из них, Карпова, биография сложная. По об- щему мнению, оп «работать горазд». Но при золотых ру- ках у него «загвоздка». Когда был бригадиром, заметили, что он своему семейству насчитывает лишние трудовые дни. Его сняли. Этот-то пожилой человек, со слегка встре- панным и лукавым лицом мужичка (остальные выбриты, стрижены, одеты по-городскому — пиджачная пара, брю- ки в валенках, свитеры), обнаружил вдруг особый дар. Пришел в избу-читальпю, оперся на палку и тут же про- декламировал чуть ли не всю пушкинскую «Полтаву» на- изусть. С «Полтавы» перешел па другие стихи и незамет- но заговорил собственными ямбами. Его тотчас же вклю- чили в конференцию, и оп на ней читал своего сочинения стихи, посвященные Пушкину. Так составилась програм- ма: пять докладчиков-колхозников, мальчик Шура Мав- рин из колхозных ребят и двое местных учителей, один — орденоносец. А местные учителя — это те же колхозники, большею частью питомцы Ульяновского педагогического института, 12
Ill И вот мы спдпм в зале колхозного клуба п готовимся слушать. Клуб бревенчатый. Лампы под потолком ма- ленькие, керосиновые. Места мало. На дворе мороз 15 градусов, холод течет в щели, а в клубе жарко: сидят п стоят плечо к плечу G00 человек. В Кремепках 500 дво- ров, и почти каждый двор прислал на конференцию слу- шателя. Пришли гости п из соседних колхозов, приехали городские. Слово принадлежит первому докладчику, Александру Дмитриевичу Аверьянову, — «Жизненный путь Пушкина». Честно признаюсь, мы с соседкой, слушая эту первую речь, не могли удержать глаза на сухом месте. Реакция была эмоциональная, сразу на все,— на это лицо с наче- сом, бритое, городское, по спусти волосы, остриги их скоб- кой, отпусти бороду, натяни зипун,— п вот он, старый, забитый, излукавпвшпйся от горькой нужды некрасов- ский мужичок. А мужичка и нет. Стоит, смотрит на вас прямым взглядом, говорит свободною речью, без текста, без всякой бумажки в руках, рассказывает жизнь Пушки- на, знакомую нам до оскомины, но рассказывает, превра- щая ее почти в легенду, совершенно уже новый человек. Аверьянов начал: родился там-то и там-то, родители такого-то роду: «Между собой говорили только по-французски. Родпой свой язык считали подлым. Если б не нянька, Арпна Ро- дионовна, из наших, пз крестьян, пропал бы Пушкин Александр Сергеевич для народа. Нянька обучила его правильной речи, дала ему понятие, как народ живет и чем дышит». Уже с этого лейтмотива началось расхождение у Аверьянова с тем, как мы, русские читатели, сто лет читали и читаем бпографпю Пушкина. Первым прочел ее для пас в своем надгробном слове Лермонтов, п па сто лет именно это чтение и звучало правильно. По этому чтению мы давали выход горечи, искали, как шаг за шагом поэт погибал, видели п находили, исследовали п называли все темные силы, служившие его гибели, загонявшие его па смерть. Биография Пушкина была для нас биографией трагической. И отзвуки того, как читали ее мы, у Аверь- янова тоже остались, по остались в чужих, взятых у кон- сультанта п легко, сразу же распознаваемых фразах. А там, где оп говорил от себя, ои проявлял совершенно 13
другой интерес: какие сплы, какое доброе вмешательство не дали погибнуть Пушкину, сделали его тем, что оп есть,— вот о чем повел речь колхозный докладчик. Обо- роты его против воли смахивали местами на эпос: «Готовили из пего крупного чиновника, а хвать — вы- шел народный поэт. И пе знал царь, что теперь делать с Пушкиным». И невольно встает перед вамп то, о чем вы раньше как-то меньше думалп,— встает хоть п спящая, но велп- кая спла парода, встает русская деревня, добрая смор- щенная ладонь как будто слабенькой старушки, но ты по смотри, что опа слаба, это «наша»; и цыгане у костра — это «наш брат»; и чеченка п чеченец, в своем ауле работ- ник,— это ведь тоже «наш брат». И несметная спла этих «наших» как будто держит Пушкина сзади, за талию, как в игре «кто перетянет»; а на той стороне французское чванство, господские фасоны, царь, как из сказки царь; и борьба предстает уже в другом свете: наносное, чужое мешает Пушкину сделаться, а свое, родное, помогает Пушкину, насыщает его, встречается ему на каждом шагу его жизни, подобно разным веточкам, ручейкам и львиным головам в сказках, которые помогают спастись и выбраться. И думаешь, как же богато и счастливо жил Пушкин по сравнению с тем, как жил другой какой-ни- будь человек его крута! Сколько мест изъездил, пароду перевидал, и какая же сплпща была этот Пушкин! «Царь пытается так и этак сжить Пушкина. А Пуш- кин пишет и пишет. Видя, что ссылками пе покорить Пушкина, царь принялся с другого конца. Вызвал его к себе и говорит: я тебе прощаю вольность твоего юно- шества. Буду сам твопм цензором. Думал царь — перей- дет поэт на его сторону. Но Пушкин и на эту удочку по пошел. Хоть он и был дворяппн, хоть царь и пожаловал ему чип, но пе удалось заполонить поэта, направить его мысли». Другой, не трагический, а веселый и сильный Пуш- кин! И, слушая речь докладчика, смутно, каким-то тай- ным проблеском думаешь, что ведь Пушкип и действи- тельно был отчаянно веселый человек в жизпп, почему же мы перестали это в нем ощущать? Но как же смерть? Аверьянов п про нее нашел совсем другие слова: «Тут царь Николай разгневался, но прямо напасть на Пушкина не решался. А царские прислужники наняли
проходимца, приемыша бельгийского посла, тот и побплст с Александром Сергеевичем на дуэли... Так по-глупому сто лет назад тридцати семи лет от роду и погиб чело- век». Это было сильно, искренне, убежденно рассказано кол- хозником, а консультант сидел в зале и разводил в расте- рянности руками («не по конспекту!»). Было ли правиль- но старое чтение биографии Пушкина? Да. Судьба поэта, загубленного царизмом, была трагична, и мы, жившие при царизме, видели его судьбу именно с этой ее траги- ческой стороны. Правильно ли передал биографию Пуш- кина колхозник? А почему же нет? Ее передал тот, кто свергнул и раздавил царя, свергнул и раздавил кулака, кто отпраздновал новый закон, право на труд и долг тру- да. Судьба Пушкина не только трагичпа. II разве этот новый человек в его собственном новом мире не смеет увидеть великого народного поэта с той стороны, с какой он ему понятней? И разве Пушкин все же, несмотря на царизм, пе стал Пушкиным? Биография, данная колхоз- ником, тоже правильная, во это новая биография и более полная биография. Когда Аверьянов под град аплодисментов ушел с эст- рады, ему навстречу оживленно и радостно поднялся дру- гой докладчик, тоже имеющий что «сказать от души». IV Темой своей Николай Иванович Егорьгчев, председа- тель колхоза, взял сравнение «Деревня пушкинских вре- мен и социалистические Кременкп». Егорычев — партпец. Он воспитан на чувстве разницы двух миров; привык сопоставлять. И первое время кажется, будто его речь только вводит обычный корректив в речь Аверьянова и ничего больше: на место аверьяновской народной силы, оберегавшей веселого богатыря Пушкпна, опять появля- ется «рабство дпкое», «заклейменное Пушкиным», «опи- санное поэтом во всем его беззаконии». Егорычев вряд ли имел время перелистать Пушкина «от доски до доски». Его жена Нюра, сидящая рядом с нами, говорит: «Больно уж его загрузили: и парторг, и бригадиром, и председате- лем, и чуть ли не каждый день вызывают в город». Но даже и в такой спешке, вчитываясь в Пушкина, он вы- искивает в нем места, которые толкует свежо и по-своему. 15
«Помещик аккуратно записывал в дневник, какая нынче погода и какой из крепостных был на сегодняшний депь бит. Картина яркая, товарищи». Откуда это? Из «Исторпп села Горюхппа». А Егоры- чев пдет дальше, он разъясняет, что такое дворовые крестьяне, работавшие на помещиков «при пх дворах»: «Об пх положении можно судпть по «Капитанской дочке». Там оппсан тпп слугп, Савельпч. По патуре чело- век он хороший, душа-человек. А что же с ппм сделали хозяева? Поехал Савельпч со своим хозяином в Оренбург. Там оба попали в плен к Пугачеву. Стал Пугачев вешать хозяина, а Савельпч предлагает Пугачеву вешать себя вместо пего. Это холуйство — тоже результат помещичьей власти. На месте Савельича каждый пз нас пошел бы с Пугачевым, а он вступился за помещика». Няня Татьяны «спокойно повествует, как ее двена- дцати лет просватали». А какая же у нас старуха станет об этом «спокойно повествовать»? Но вот Егорычев от Пушкина переходит к проигры- ванью крестьян целыми деревнями в карты, к обмену их па собак, к тому, как заставляли женщин кормить грудью щенков, как «в порядке издевки давали крепостным ка- кие хотели фамилии»,— да что далеко ходить: «Вы, должно быть, знаете, что дед нашего предсовета был сослан в Вятку. Его настоящая фамилия Кузьмин, а с тех пор за ппм закрепилась кличка Вятсков». Егорычев заговорил о родном селе, о людях этого села, о социалистическом труде и как «мы раньше, помните, товарищи, батрачплп па своих кулаков Ершова п Рябо- ва», а теперь «труд стал иным». «Мы позором считаем, что у нас еще тридцать восемь неграмотных, а ведь рань- ше поголовно вся деревня была неграмотная!» И какие выросли люди: «Вы знаете товарища Завороткппа, помощника коман- дира полка по политчастп? Он кончил высшую полити- ческую школу. Мог ли раньше крестьянин мечтать об этом? А Миша Сазонов? Был батрак, а теперь учитель средней школы. А помните рассказ няни из «Евгения Онегина» о ковре-самолете? Няня об этом мечтала. А наш колхозник Александр Алексеевич Безруков стал летчиком и полетел!» [I чем больше говорил Егорычев о предметах, как буд- то к Пушкину пе относящихся, тем яснее вам, что и он по-новому прочел Пушкина. 16
Если б Д. И. Писарев, требовавший, чтоб поэты «ясно и ярко раскрыли перед памп те стороны человеческой жизни, которые нам надо знать, чтобы основательно раз- мышлять и действовать», мог слышать Егорычева, он уви- дел бы, что та «легкость», те «дворяпскпе» сословные недостатки, в каких он склонен был впппть творчество Пушкина,— что эти «недостатки» вычитало в Пушкине его время, хотя п односторонне. Почему? Потому что для борьбы с царпзмом обществу нужна была резкая критика действительности, трагическая нота критики, гоголевская, лермонтовская, некрасовская нота, а ее в Пушкине было меньше, хотя самое явление Пушкина, великое челове- ческое благородство его поэзии было уничтожающей кри- тикой не только царизма, но и всего мира «мертвых душ». Но самые крайние сторонники Писарева признали бы, что наш Егорычев нашел для себя опору в Пушкине; что он, Егорычев, менее всего заинтересован его «формальным блеском», что этот «формальный блеск» вовсе и пе су- ществует для пего, а существует простота и попятпость. Откуда опп это увидели бы? Говоря о современных ве- щах, Егорычев все время для сравненья исходил из Пушкина. Но брал он пз пего не «точку зрения самого Пушкина на предмет», а самый предмет, каким он лег под пером Пушкина, а этот предмет оказался жизнью. Глуби- на Пушкина — глубина жизни. Новый, молодой, сильный социальным, сильный политическим чувством человек стал читателем Пушкина. И личности колхозника Пуш- кин открылся полнее, колхозник воспринял его непосред- ственнее, нашел в пем опору и для строительства социа- лизма, п для своего культурного роста. Ясно, что у пего и пушкинский текст зазвучал по-другому, и многое пере- оценено в тексте. Когда вслед за Егорычевым, для разно- образия программы, вышли колхозные ребята с чтением стихов, то мы, слушатели, выбор этих стихов уже воспри- няли критически. Нам невольно показалось, что непрерыв- ное ударение па «воспрянет грозпый», «а вы... у тропа», «и па обломках самовластья», то есть исключительный подбор революционных стихов Пушкина, каким занима- лись паша школа и паше литературоведение чуть ли по двадцать лет, что этот подбор нашему времени уже по годится, паше время переросло его, наше время ищет со- звучия уже пе только с непосредственно революционными стихами поэта, по и со всем богатством его гения, глубо- ко, реалыю и тонко запечатлевшего окружающую его П
жизнь. Иначе сказать, мы испытали легкое раздражение па консультантов и желание услышать в чтении ребяти- шек и другие стихи Пушкина. II настроение паше разъяс- нил и как бы сформулировал третий замечательный до- клад па конференции,— Синявина, Петра Ксенофоптовп- ча,— о творчестве поэта. «Творения Пушкина,— говорил Сппявпп,— понятны каждому колхознику. Они положили начало народной русской литературе и стали достоянием всего народа... Вот уже сто лет Пушкин будит своим творчеством энер- гию, волю к труду, стремление к знанию, к победе науки пад религиозным мракобесием... Мы должны учиться у Пушкина его языку и культуре. Речь у нас еще слабая, товарищи! Мы иной раз так русские слова коверкаем, что в соседнем селе не разберут. Изучение творчества Пуш- кина принесет нам очень большую пользу... Если кто хо- чет быть писателем или поэтом,— а в нашем селе есть такие,— оп должен учиться пушкинскому стиху, усвоить его красоту п музыкальность. Стпхн Пушкина так и про- сятся на музыку... Для него не было некрасивых предметов и явлений. Оп описывал решительно все, даже п то, что прежде счи- талось недостойным поэзии. Оп говорил, что ему нужны «иные картины». Он описывал «песчаный косогор», «пе- ред избушкой две рябины», «калитку», «сломанный за- бор», «на небе серенькие тучки», «перед гумном соломы кучки»,— то есть предметы и явления, которые сродни крестьянскому обиходу...» Синявин перечисляет, а ваше воображение уже забе- гает вперед и подсказывает, как много было такого, мимо чего ваши глаза проходили в чтении, как мимо формы, литературного приема, рифмы,— а пришел читать колхоз- ник и увидел тут не форму, а существо: «Печально сложилась жизнь у поэта. Но пе было у него чувства безнадежности либо отчаяния. В одном из самых мрачных своих стихотворений: «Брожу ли я вдоль улиц шумных...» — оп говорил о предчувствии близкой смерти. А рядышком с мрачными строчками прославил красоту и молодость. Пушкин учит нас любить жизнь, не унывать при препятствиях, бодро смотреть в буду- щее!» Попробуйте сравнить это хотя бы с пресловутыми пс- следованиямп «Медного всадника» Мережковского или с анализом «Пиковой дамы» Гершензона, где мистическп- 18
мрачное, роковое, суеверное, безнадежное смакуется н провозглашается глубиной в Пушкине! А колхозники Александра Сергеевича за такие дела хоть и извиняют, по «по головке не гладят», и вот напоследок еще один штрих. Места, где происходила наша конференция, Пуш- кину пе вовсе чужие. Оп был в Симбирске, ездил в Орен- бург изучать архивы Пугачевского бунта, проезжал по Сенгплеевской дороге п, «может быть, проехал мимо на- ших Кремоной». Совсем недавно ульяновская газета «Пролетарский путь» поместила целую полосу «Пушкпп в Симбирске», где припоминалось, как поэт первый раз выехал в Оренбург, но дорогу ему перебежал заяц, п суе- верный Пушкин велел ямщику повернуть обратно. Кол- хозники эту газету читали, неоднократно в своих речах ссылались па нее. Но вот одпп докладчик упомянул о по- ездке Пушкина в Сепгилей. Дошел до зайца п... промол- чал о нем. И другой колхозник заговорил о том же. За- пнулся. Поглядел в залу: «Но тут с Пушкиным случай еышел, и Александр Сергеевич повернул обратно». Кол- хозник постыдился за Пушкина, что поэт испугался зай- ца! Оп пе счел даже приличным упомянуть па публичной конференции о таком незавидном факте в биографии Пушкина! V Опыт Кремепок — первый из дошедших до нас в под- робностях. Обобщать п делать выводы нам еще рано. Но уже некоторые черты — интерес к реальному содержанию Пушкина, к житейской стороне его произведений, к пря- мому, а пе иносказательному их смыслу, интерес к сю- жетной, описательной, рассуждающей, непосредственной стороне его творчества,— этот интерес несомненен. А с ним вместе несомнеппо п другое: непосредствен- ное чтение Пушкина нужно сейчас, как, может быть, ни- когда раньше, содержание его пе только не устарело, но, как мир па заре, оно дает именно сейчас, в наше время, новому читателю чудесные контуры вещей, близких его сеРДЦУ, во всей их реальной прелести, и цельный Пуш- кпп, полный Пушкин,— оп стал доступен нам именно только в паше время! Думаешь, сколько еще такой прелести предстоит най- ти новому человеку в сокровищах искусства, накоплен- ных для пего человечеством! 19
Нужда в «гипотезах» Пушкппа отпала. Пушкпп как символист, как метафизик, Пушкин, углубленный мнимы- ми измерениями пашпх декадентов, исчез: таким он был нужен людям, трагически пе имевшим работы в истории. Пушкин «гражданский поэт», ограниченный Пушкин, усиленно насаждавшийся первым периодом нашего лите- ратуроведения, тоже теряет свою монополию. Появляет- ся цельный Пушкпп, интересный Пушкин. Таким читает и чувствует его сын нашего цельного времени, работник социализма. А костыли консультантов он приставил к стенке. На- добности нет — сам пошел. 1937 О ЯЗЫКЕ ПУШКИНА I Мы пишем и говорим па языке Пушкина,— эту исти- ну повторяет сейчас в Союзе каждый школьник. Но почему п каким образом поэтическая речь Пушкп- па определила язык целой эпохп? Почему создание язы- ка — дело всегда коллективное, дело целого поколения — мы связываем с одним, дорогим для нас, именем, и, назы- вая это имя,— тотчас с душевной теплотой, реально пред- ставляем себе не одного только поэта и его жизнь, но и себя самих, и собственную жизнь, которую мы с детства привыкли познавать п выражать с помощью слов и обра- зов, мыслей и идей, вычптаппых у Пушкина? Ответить па этот вопрос — значит не только заглянуть в методику работы гения, по п яснее понять, с чем связа- но для писателя творчество языка. Возьмем и разложим перед собой на столе несколько книг современников поэта, певцов так называемой «пуш- кинской плеяды», и пе поленимся прочитать их от слова до слова. Если вы никогда этого раньше не делали, то в первую мпнуту вас охватпт живейшее удивление. Эти современники Пушкппа говорят па блистательном рус- ском языке. Некоторые из ппх пленяют такой свежестью и новизной речи, что вы невольно чувствуете их как бы 20
даже выдвинувшимися вперед, дальше Пушкина, в ори- гинальности словотворчества. Таков, например, Языков, поэт необычайно свежий по своему синтаксису и неис- черпаемо богатый по своему поэтическому словарю, поэт, умеющий каждое, давно известное, ставшее штампом, яв- ление так заново повернуть к вам, подать под таким не- ожиданным углом, — будь это сказка о жар-птице плп водевильный пустячок, — что вы пепзбежно чувствуете огромную силу и размах его поэтического таланта. Прямо какой-то богатырь русской речи! И это удпвптельпое изя- щество в сухом, однотонном Вяземском, за четыре стпха которого Пушкпп хотел отдать три четверти всего своего «Кавказского пленппка»! 1 II неожиданная народность у стилизованного Дельвига, который ведь первым пропел народные песенки, дошедшие до нас безыменными вместе с музыкой, несмотря на жесткую критику Белинского (хотя бы «Пела, пела пташечка...» и «Ах ты, ночь лп но- ченька...»). Подходя к понятию «язык» только формально, то есть разбирая в языке его строение и запас слов, а но- визной языка считая более легкий (по сравнению с де- ржавинской речью) синтаксис, исчезновение архаических выражений, новые использования падежей и прочее и прочее,— ровно ничего нельзя понять в тайне исключи- тельного значения для нас именно речи Пушкина, а не других его современников. Ведь новый литературный язык выковывали и они вместе с ним. Ведь смелое ис- пользование народных ритмов в поэзии, внесение в нее оборотов и метафор из области крестьянской русской пес- ни — тоже их заслуга, как и Пушкппа. И все же мы говорим языком Пушкина, а пе языком Боратынского плп Дельвига. В чем тут дело? В том, что язык, новизна его, сила его измеряются вовсе не фор- мальными признаками, а тем содержанием, на котором как бы выявился и окреп язык, подобно тому как крепнет и разгорается огопь, чем больше охватывает он сучьев в костре. Разгореться ярким пламенем пушкинская речь смогла именно потому, что она охватила в своем развитии почти все многообразие тогдашней жизни, охватила с та- кой познавательной жадностью, с таким пристрастием 1 Вот эти четыре стиха: Под бурей рока — Твердый камень, В волненьях страсти — Легкий лист. 21
к натуре, к реальным вещам и отношениям, что сумела стать полновесным выражением исторического процесса. Вот если мы поглядим па современников Пушкина с этом точки зрения,— какая у них окажется поразитель- ная бедность содержания! II как эта бедность — год от году, десятилетия за десятилетием — все виднее п виднее. Люди жили, казалось бы, намного счастливее Пушкина, больше ездили, больше видели. Языков учился в Дерпте, провел пять лет за границей, а кончил убогпм славянофи- лом. Дельвиг застрял, правда, в лямке чиновничьей служ- бы. Но эта «лямка» имела своп важные и смешные сторо- ны, опа сатирически обогатпла перо Гоголя п Гончарова, а у Дельвига пет даже слабой попытки изобразить знако- мую обстановку. Боратынский был в ссылке на границе Европы, в Финляндии, по, кроме пейзажа, вы не найдете у него никаких признаков реальной Финляндии. Чудесно изо- браженные характеры оп дал впе быта, и мы совершенно ие видим, чем, где и как живут эти люди, какова финская крестьянская усадьба. Вяземский, проживший почти сто- летнюю жизнь, до ужаса монотонен и абстрактен — про- чтя его, нельзя попять, что же оп видел и узнал на протя- жении стольких лет. Но Пушкин с его коротенькой жпзпью, с вынужден- ным и недобровольным радиусом этом жизпп, гонявшим его из ссылки в ссылку (из одного немилого, потому что наспльпо навязанного, места в другое, такое же немилое), Пушкин сумел оставить нам «энциклопедию русской жиз- ни», в мельчайшей ее конкретной прелести, населенной живыми людьми, связанной живыми историческими отно- шениями. Сейчас, когда ожили и воскресли все наши глухие места и города, целая епмфонпя географических названий встает и требует своего слова па юбилее Пушкина. С дальнего севера Уфы и Оренбурга, через сердце Рос- сии — Волгу — до крайнего юга, Крымского побережья, от Крыма до Кронштадта, от Кронштадта до Чечни, от Чечин до Эрзерума, от Эрзерума до молдавских степей, до Кишинева,— Пушкин объездил огромные пространства, объездпл пе в вагоне поезда, а па лошадях, останавли- ваясь в небольших городках, в безвестных углах. Эти безвестные углы выросли сейчас в населенные социа- листические поселения, со своими музеями и библиоте- ками, со своими добровольцами историками м краевс-
дамп, со своими архивами, п множество голосов говорят: <П у нас был Пушкин, и у нас был Пушкин»; в Казани оп пешком исходил окрестные поля, в Нижнем странство- вал по опустелым лавкам «ярмопки», в Спмбпрске ходил ио улице, где несколькими десятилетиями позже прошел крепкими маленькими шагами в гимназию мальчик Во- лодя Ульянов. Пушкин не просто проезжал, он бывал «в обществе», затевал разговоры со случайными спутни- ками, узнавал, запоминал, копил узнанное, и пи одно впе- чатление пе пропало у пего даром. Любовь к заппсп, к за- креплению, к точности, к справке говорит нам о первой школе его языка, школе конкретности. Лучшее пз старых изданий Пушкина (восьмитомник под редакцией Ефремо- ва) сохранило все следы исключительного внимания Пуш- кина к сообщаемому им факту. Огромное количество сти- хотворений снабжено его собственными сносками. В них он дает справку, разъясняет смысл слова, указывает ли- тературу. Не забудем, что ведь это — в стихотворениях! В одном «Андрее Шенье» — восемь сносок, в «Кавказ- ском пленнике» пх тринадцать, а к «Цыганам» дано це- лое разъяснптельное предпсловпе, указывающее па боль- шую предварительную работу. К чему приводила эта жажда конкретности? К росту острой практической совре- менности языка, к неизбежной борьбе со схематпзмами и штампами как в спптакспсе, так и в словаре. Кто имеет дело только с книгами п «внутренним миром», часто до- вольствуется стилизацией, и язык его при всей формаль- ной остроте и новизне никогда не станет орудием общест- венной борьбы, — оп для этого окажется чересчур аб- страктным. Кто имеет дело с самой жпзпыо п разговорной речью людей, тот никак пе сможет обойтись одной стили- зацией. Оп неизбежно начнет ковать язык реальных ве- щей и понятий своего времени, и только такой язык смо- жет стать орудием общественного развития. Возьмем Гёте и романтиков; при всей кажущейся «обыденности» и недостаточной «новизне», Гёте своей на- стойчивой конкретностью, своим великим универсализ- мом, всесторопппм охватом природы и общества выковал немецкую речь, ставшую общенародной; тогда как фор- мально «пародппчавшне» и повшествовавшпе романтики сейчас невыносимо старомодны и книжны в их узкой, ограниченной и безжизненной тематике. Исключительно ясно это па примере Пушкина и его современников, гово- ривших как будто па одинаковом с ним языке. Почти '3
в одно время два поэта (Языков в 1824 году, Пушкин — 1821—1822 годах) паписалп стихотворения па одну и ту же тему — о волжских разбойниках. Разбой па Волге был в те годы заурядным бытовым явлением, оп дожил таким до самого детства Чернышевского (начало сороковых го- дов прошлого столетня). И вот Языков, сам волжанин (в Ульяновске еще стопт его дом), зпаток Волги и поэт за- мечательный, пишет своих «Разбойников», где все услов- но и риторично. Его разбойники поют, как могут петь аргонавты, открыватели новых земель, физкультурники па пикнике: Гремят п блещут небеса, Кипит отвага в сердце нашем! Расправим, други, паруса И бодро веслами замашем! Преступления «своевольных удальцов стаппцы буй- пой» оказываются «непонятными деяниями», хотя выше этп деяния названы «разбоем». И эта поэтическая неопре- деленность, лишенная всякой мысли о натуре избранного сюжета, приводит Языкова к насквозь фальшивому обра- зу: он сравнивает своих разбойников... с пчелами: Опп сбирались па разбой; Как пчелы, шумно окружали Продолговатые ладьп... Образ, созданный в языке подспорьем для мысли, обесценивается,— пчела, символ трудолюбия, случайно связывается с разрушением. И, несмотря па всю музы- кальность, стихи Языкова звучат и бессильно и бессодер- жательно. Предвосхищая эту тему у волжанина, Пушкин за три года до Языкова пишет своих знаменитых «Братьев-раз- бойников». Не стая воронов слеталась На груды тлеющих костей, За Волгой, ночью, вкруг огней, Удалых шайка собиралась. Какая смесь одежд и лиц, Племен, наречий, состояний! Из хат, из келий, из темниц Они стеклпся для стяжаний... Не довольствуясь этим, Пушкин рисует «смесь пле- мен»: тут и «беглец с брегов воинственного Дона», п «в черных локонах еврей», н «дикие сыны степей, калмык, башкирец», и «рыжий финн», и «везде кочующий цыган». 24
Нам почти ясны и причины, согнавшие сюда этпх людей (из келий, из темпнц), по Пушкин еще уточняет: Не оставалось у спрот Ни бедной хпжпшш, ни поля; Мы жили в горе, средь забот. Наскучила нам эта доля. Стихотворение внешне паппсапо в той же романти- ческой форме, в нем то же байроповское влияние, но это пе мешает ему быть бессмертным образом реализма. Раз- бойники описаны предельно точно; мы знаем, кто они, откуда, для чего и почему собрались, их судьба потрясает лас в чтении, стихи входят зрительным, мыслительным, психологическим, нравственным слагаемым в наш ду- шевный мир. Их реалпзм помогает Пушкину совершенно разбить штамп (например, «в черных локонах еврей», хотя в литературе тогда еврей изображался седым и ста- рым). А вместо фальшивых пчел здесь чудесным народ- ным оборотом противопоставлены «пе стая воронов» на груде костей, а «шайка удалых» вокруг огней. И фон, и картина, и язык — совершенно другие, хотя формально меж языком Пушкина и Языкова разницы как будто пет. II Выше я сказала «байроновское влияние». Было время, когда очень многое в творчестве Пушкина восприни- малось пмеппо в свете этого влияния. Байрон принес в европейскую поэзию экзотику «сегодняшнего дпя», он вывел персонажей чужого племени, женщин Востока, и притом пе фантастических, как проделывал Шекспир, пе чародеев (армянин в «Духовидце» Шиллера), не ма- гов, пе жуликов (итальянские повеллпсты), а людей как будто реальных и современных. После него стало модным изображать гречанок, горянок, морскпх разбойников, вос- точные племена. И читатели (а с ними критика) очепь долго впделп в многообразии интересов Пушкина про- стую дапь своему времепп, увлечение банроиовской модой ла «иноземцев». Пмеппо поэтому необычайно широкий охват в поэзип Пушкина мало известных тогда нацио- нальностей в России: только что побежденных кавказских горных племен, грузин, татар, цыган, все разновидности степных монгольских народов, — этот охват и его значение 25
для последующей русской литературы как-то мало были изучены п продуманы. Обратили внимание только па обращение в литературе созданных Пушкиным тем (па- пример, «Кавказский пленник» у Лермонтова и Льва Тол- стого). Однако гипноз Байрона с течением времени рас- сеялся. Байронический «характер» предстал перед нами во всем своем субъективизме, а его национальность, будь это новый грек, или турок, плп пспанец, — оказалась слу- чайной п внешней, как надетый на человека халат. Нп одному историку пе придет в голову изучать восточные пародпостп по байроновскпм поэмам. Но поэмы Пушкина, посвящеппые крымским татарам, чеченцам, цыганам, его портреты калмычки п казака, его разлитые тонкими п бессмертными чертами характеристики поляков, укра- инцев, молдаван, прикарпатских славян, — встали перед памп в такой прелести незабываемо точного, исполненно- го жизненной правды реализма, что любой пз пас — исто- рик, поэт, политик, художник — может черпать пз этого богатства и все-таки пе исчерпать его до дпа. Взглянув на полученное от Пушкина глазамп нашего сегодняшнего дня, мы впдпм, как неизмеримо мпого помог нам поэт в знании народностей, населяющих Союз, каким оружием познания п чувства, понимания п любви оказались для пас созданные им образы. И невольно возникает мысль: только лп при помощи зрительных впечатлении, верной передачей жеста п пластпкп воплотил Пушкпп эти обра- зы так правдиво п жизненно? Не использовал ли оп п слуховые впечатлеппя от их живой речи? Иначе ска- зать, не повлияло ли па развитие пушкинского языка его общение пе только с русским крестьянством, но и с дру- гими многочисленными народностями, населявшими Рос- сию, и его знакомство с языком этих народностей пе обо- гатило ли собственный пушкинский язык? Обратимся к свидетельству самого поэта. Черкешенка перед русским пленным С неясной речпю сливает Очей п знаков разговор; Поет ему и песни гор, II песни Грузпп счастливой, И памяти нетерпеливой Передаст язык чужой. Мы вправе предположить, что живой и общительный Пушкин именно так, в слиянии жеста и звука, «очей и знаков», улавливал по только «неясную речь» горянки, 26
но п речь калмычки, запившей его ум (не только чувства, но и ум!) при случайной дорожной встрече, и речь цыган в Молдавии, и речь крымских татар. Он был чуток и требователен в передаче слов чужого языка. Вводя в Бахчисарайский фонтан модное слово «гя- ур», он указывает в примечании: «Те ошибаются, кото- рые пишут «джяур». Это значит, что слово не только чи- тано, а и слышано им. Цыганскому языку он дает короткую характеристику: «бедный, звучный их язык». И это значит, что он не толь- ко слышал цыган, но и понимал их речь. Когда мы сейчас раскрываем цыганский букварь Дударова,— то мы видим, как верна пушкинская характеристика. Среди картинок нового колхозного быта цыган, портретов их ударников и комсомольцев русскими буквами глядят на нас цыган- ские слова, и мы видим, что даже собственного слова «на- род» нет у цыган, а оно взято из русского языка, но склоняется по-цыгански «народэн, народендэ». Много взял цыганский букварь русских слов, даже самых про- стых— выступить, утвердить, власть, победа, рудник, за- вод и т. д. Но зато как пленительно звучен этот язык! И как естественно поются па нем последние строки меж- дународного пролетарского гимна (С Интернационалом воспрянет род людской): Интернацыонало Раздала замардэн! Пушкин немало временп провел в таборе, он понял цыганскую речь, по он немало времепп провел и на Кав- казе п с крымскими татарами. В его поэтический словарь введены татарские, тюркские, грузинские слова. Не забу- дем, что такпе привычные для пас выражения, как явор, чубук, шашка, сакля, былп в то время необычны и новы, их приходилось разъяснять в сносках. Но ввод этих но- вых слов (а с ними новых зрительных образов, нового этнографического знания), конечно, настолько мал, что говорить о пем, как о влиянии па русский язык, было бы смешно. Не в нпх можно пайтп у Пушкппа влпянпо этих языков. Обычно, когда хотят объяснить новизну пушкинского языка, называют его «народным», а когда хотят объяснить народность этого языка, прибегают к фольклору, главным образом историческому, к памятникам старины, к воспе- вающей далекое прошлое словесности. 27
Эта привычка целиком исчерпывать понятие народ- ность фольклором, да еще старым, да еще историческим, мешала нам раньше, а может помешать п теперь в полной мере уясппть себе, что же пмеппо сделало язык Пушкина пародпым п что может сделать народным язык пашпх писателей. Неужели только использование фольклора? Неужели былинное воспеванье прошлого? Неужели обра- щенье к народным формам творчества, сказкам, песням, прибауткам? Неужели в богатейшем наследстве Пушкина перевешивают сказки, а в его поэмах места, где он «ввел фольклор»? Нет, народным стал его язык, и на пем сейчас начинает говорить колхозник, вовсе пе только потому, что в этом языке Пушкин сумел использовать фольклор, крестьянскую речь, простые обиходные слова, а потому, что язык его, в борьбе с книжною условностью своего века,— условностью, ослабляющей речь, отдаляющей по- нятие от предмета, осложняющей простое п путающей сложное,— в борьбе с этой условностью (в том чпеле п со стилизацией под фольклор, например, у «пстпнно русско- го» поэта графа Хвостова и «пстпппо русского» прозаика Фаддея Булгарина) язык Пушкина приобретал от четкой речи народных низов как русской, так и других нацио- нальностей драгоценную конкретность, меткость, пред- метность, прямую выразительность. Когда мы читаем: Но европейца все вниманье Народ сей чудный привлекал. Меж горцев плепппк наблюдал Пх веру, нравы, воспитанье, Любил пх жизни простоту, Гостеприимство, жажду брани, Движений вольных быстроту’, И легкость ног и силу длани; Смотрел по целым он часам, Как иногда черкес проворный Широкой степью, по горам, В косматой шапке, в бурке черной, К луке склонясь, на стремена Ногою стройной опираясь, Летел по воле скакуна, К войне заране приучаясь... — мы зпаем, что чудная реальность этого образа, существую- щая столетие во всей ее правдивой выразительности, пе нуждаясь пи в поправках, ни в расшпфровке, достигнута Пушкиным пе без влпяппя прямой народной речи того же черкеса, разгаданной поэтом в ее слиянии с жестом. Недаром два первых стиха, предшествующих описанью 28
черкеса, у Пушкппа мепсе удачпы, п в них много тппич- ной для того времени литературщины («...европейца все вниманье народ сой чудный...»). Когда мы читаем: Между колесами телег, Полузавсшаиных коврами, Горит огоиь; семья кругом Готовит ужин; в чистом поле Пасутся кони; за шатром Ручной медведь лежит на воле; Все живо посреди степей: Заботы мирные семей, Готовых с утром в путь недальппй, II пеепп жеп, и крик детей, И звоп походной наковальни... — мы знаем, что эта картина цыганского табора, до сих пор не потерявшая пп па одвп атом правдивости, до сих пор сохранившая всю свою яркость и выразительность,— ро- дилась пе без влиянья цыганского языка. Разговор Алеко с Земфирой и старым цыганом Пушкин строит па резкой разнице словаря. У Алеко он сложен и книжен, у цыган оп прост и скуп, и только для рассказа старого цыгана об Овидии поэт уступает старику собственную словесную па- литру. Народная речь в ее уважении к прямому смыслу гово- рящихся слов, в ее насущности и понятности, в ее уменье обозначить отвлеченное и духовное явление не оторван- ным от жпзпп понятием, а образной метафорой; народная речь, воспринятая Пушкиным вместе с жестом, передан- ная в работе, в действии, насыщенная чувством,— стано- вится для Пушкина могучим средством характеристики чужого пейзажа, чужого быта и чужих людей. Перелагая эту речь на русский язык, угадывая, в чем ее сила, Пуш- кин мастерски пользуется народным оборотом, лапидар- ностью, сравпепьем, местоимением «ты», восточной важ- ностью топа (пе принятой в русском крестьянском оби- ходе),— и его родпой язык, недавно начавший разви- ваться, богатый, молодой, но еще стиснутый скорлупой книжности и славянизмов, становится все более и более гибким, все более и более многоречивым, полновесным, оттеночным, жизненно-ярким оттого, что Пушкин, как скрипку, заставляет его петь о многообразных националь- ностях. Спустя сто лет поднимутся сотпп поэтов всех «сущих» У пас в Союзе языков, С высоких Кавказских гор сойдег 20
Сулейман Стальскпи, из табора с пролетарскими стихами выйдет А. Гермапо; «волшебный край, очей отрада», где население влачило при Пушкине темную и безвестную жпзпь рыбаков, получит свою столицу, свой университет, сделается здравницей для миллионов трудящихся. И мо- лодые русские поэты, переводя старых и новых певцов братских национальностей, почувствуют па своей работе могучую руку Пушкина,— так много оп уже сделал для облегченья этой работы. Весь потенциал, все возможности великого русского языка, па который хотим мы сейчас перекладывать песни двухсот народностей нашего Союза, уже раскрыт и тро- нут его геппем. Оп указал путь к простоте, отметил люби- мые восточные обороты речи, маперу горцев, казачью по- вадку, дух патриархальности и веселья, характер труда п ремесел, и все это можно найти у Пушкина в помощь переводу. Так случилось потому, что поэт брал и пел человека пе в субъективизме, не в пустом его «внутреннем мире», а в его жизни среди парода, среди земпой прелести родпо- го пейзажа (у каждого — своего), в реальной обстановке его труда, в реальных трудностях, радостях и противоре- чиях его общественного уклада. Народным мы называем язык Пушкина потому, что человеческое общество наших новых дней может говорить и мыслить па пем, 1937 ПЗМАПЛ (Страницы из дневника) I У каждого из нас бывают сумасшедшие минуты, когда мы вдруг срываемся с места: работа внезапно застопори- лась пли радость обернулась пошлостью, глубипа оказа- лась плоской, как чайное блюдце, и начинается мятеж, лермонтовское «а оп, мятежный, пщет бури». Когда в Москве печем было дышать от жары, а в Молдавии обещали 40 градусов, я вдруг, к ужасу друзей и близких, мгновенно собралась ехать в Измаил.., го
Что за лпцо у этой бывшей крепости, когда-то силь- нейшей плп одпой из сильнейших в Европе? Байрон посвятпл ей увлекательную строфу в «Дон-Жуане», точно указав местоположение па Дунае, восточный характер зданий, европейский характер самой крепости. Суворов рапортовал о пен Потемкину: «Не было крепости крепче, пе было оборопы отчаяннее обороны Измаила, но Измаил взят» *. Туркп назвали это грозное сооружение, созданное по их приглашенью лучшими фортификаторами Евро- пы, — «Ишмасль», — услышь, аллах!1 2 И, наконец, Пуш- кин побывал в Измаиле, когда каменные остатки кре- пости после штурма еще по были стерты с лпца земли. Незримым спутником Пушкина в его поездке была тень опального Овпдпя Назопа. Незримым спутником моей по- ездки стала тень опального Пушкина, очертившего в де- сять дней могучий ромб по земле тогдашней Бессарабии. Оп проехал в молдавской повозке, «каруце»: Кишинев— Каушапы — Аккерман — Татар-Бупар — Измапл; и от- туда: Измапл — Нагул — Фалчп — Лсово — Кишинев. На- ши маршруты кое-где совпали; мне удалось даже пере- щеголять его,— попасть в одно место, куда он страстно хотел попасть, но пе смог. Правда, я ездила пе в каруце, а в машпне, но время, потраченное па обе поездки, оказа- лось одинаковым. В Пушкиниане кишиневский период изучен как будто до последней буквы. Но если у вас есть свой «предмет» па уме п вы читаете кппги с особой, лпчпо вам нужной целью, то самые читанные п перечитанные, исследован- ные и переисследоваппые вещп — оказываются полны от- крытий. Мы знаем черту професспопализма у Пушкина, новую для его времени,— отношенье к литературному труду, как к заработку. Он сам хорошо об этом сказал, сразу перейдя па деловую прозу после долгого диалога (почти поэмы по размеру!) своего «Разговора книгопродавца с поэтом»: Книгопродавец ...Позвольте просто вам сказать'. Не продается вдохновенье, Но можно рукопись продать... 1 «Измапл. Путеводитель», Одесса, 1967, стр. 6. 2 «Музей А. И. Суворова», Одесса, 1961, стр. 72. 31
Поэт Вы совершенно правы. Вот вам рукопись. Условимся *. Как я уже сказала, такой «прозаический» взгляд па лите- ратуру как па возможность зарабатывать ею хлеб насущ- ный был необычен для родовитых дворян, живших в то время доходами со своих поместии плп всевозможных должностей при дворе, в армии, в дипломатии, в архиве («архивны юпошп»). Полностью этот взгляд принесли в жизнь разночинцы, по Пушкин был едва ли пе первым в своей среде и, во всяком случае,— наиболее смелым его выразителем. Это был профессионализм экономический, в области оплаты труда. Еще интересней проследить для пас драгоценные черты и черточки иного профессионализ- ма,— уже в области самого «вдохновенья», в области тру- дового литературного процесса. И тут лежит еще многое такое, что может стать наслажденьем для исследователей, темой для десятков научных работ. Я расскажу здесь об «открытиях», — лежавших на- печатанными сто с лишним лет со дня опубликования Бартеневым дневника II. П. Лппрандп, — черным по бе- лому, — перед каждым, кто хотел их читать. Пушкпп предстает в нпх удивительно близким, профессионально — рабочим человеком пера, пламенным исследователем-очер- кистом. Лппрандп, военный историк и подполковник разведки в Кишиневе, тогда (в 20-х годах прошлого века) человек с еще пе запятнанной предательством репутацией и друг Пушкина, получил задание: обследовать что-то, проис- шедшее в 31 и 32 егерских полках, расквартированных в Аккермане п Измаиле. Он должен был туда выехать в ужасное время — конец первой половины декабря (14- го или 15-го), когда хлещут мокрые метели, дуют дпкпо ветры, колеса вязнут в грязи, холод пронзает до костей,— служебная поездка. И самому ехать тошно, а тут еща «П у шкии изъявил желание мне сопут- ствовать...»2— пишет Лппрапдп. По милый старик Ппзов, наместник Бессарабии, под началом которого жил 1 А. С. Пушкин, Сочинения, Огпз, 1949, стр. 105 (Юбилей- ный однотомник). 8 Здесь и всюду цитирую И. П. Лппрандп, «Из дневника я воспоминаний», по книге: «Пушкин в воспоминаниях современ- ников», Гослитиздат, 1950, стр. 241—299. Подчеркнуто всюду мною» 32
в Кишиневе ссыльный поэт, «по неизвестным причинам» пе пожелал отпускать Пушкина. Низов любпл своего по- допечного и, должно быть, в такую погоду да в такое время, когда собаку пе выгоппшь за дверь, подвергать Пушкина, болевшего полтора года назад горячечной лихо- радкой, всем этим простудам и тряскам Низов попросту не хотел. Прпмпрплся ли Пушкпп? И пе подумал! Он «обратился» к М. Ф. Орлову, и «этот выпросил позволе- ние». Орлов пе был начальством Ппзова, он был только командиром пехотной дивпзпп и чппом пониже — тот ге- нерал-лейтенант, этот — генерал-майор. Так п представ- ляешь себе, как Пушкпп умоляет Орлова, а Орлов «вы- прашивает» ему позволение у Ппзова. Очень хотелось Пушкипу поехать. II оп поехал. И. П. Лппрандп — рассказчик сухой, эпптеты его всю- ду очень скромные, восклицательных знаков и многото- чий у пего почти не сыщешь,— по под сухой п отчасти казенной его прозой поведеппе Пушкппа напоминает под- земный вулкан Сольфатару. Один твердо ведет свою слу- жебную линию, время у пего строго рассчитано, ему надо «вести следствие»; другой рвется увидеть, пережить, узнать, побыть подольше, свернуть в сторону. С первой остановки, с Бепдер, начинается этот характерный «дуэт»: «В Бендерах, так интересовавших Пушкина но мно- гим причинам, он хотел остановиться, но был вечер, и мпе нельзя было потерять несколько часов, а по- тому и положили приехать в другой раз. Первая от Бен- дер стапцпя, Клушапы (сейчас Каушаны. — 71/. 1П.), опять взбудоражила Пушкппа: это бывшая до 1806 года столица буджацких хапов. Спутппк мой ни- как не хотел мне верить, что тут нет никаких следов, все разнесено, пе то что в Бакчп-Сарае; года через полтора... оп мог убедиться и сам в том, что ему все говорили: до того же времени оставался неспо- койным». Едва выехали — и «взбудоражен», «хотел остаповиться», «пе хотел верить» п, пока сам пе убедился, целых полтора года «оставался неспокойным»! Но вот они приехали в Аккерман, прямо к ободу у полкового командира Непепппа. Там Пушкпп встретил старого знакомого, француза Кюрто, комепдапта аккер- мапского замка. Лппрапдп любпл, по-впдпмому, впе слу- жебных дел, засиживаться за столом (оп очень подробно описывает обеды, завтраки п ужины) — засиделся и у 2 М. Шагипян, т, 7 33
Пепепппа, а вечером, когда стемнело,— шел снег пополам с дождем,— никто никуда пе пошел. Зато утром, возвра- тясь с обследования, он Пушкина дома пе застал, Пуш- кин отправился к коменданту аккермаиского замка; а когда и Лппранди двинулся к нему, Пушкина там опять пе оказалось — поэт и комендант пошли смотреть замок, «сложенный из башен различных эпох...». Так и повелось с Аккермана,— Пушкин убегал от Лппранди, пользуясь каждой мппутой, чтоб узнавать, осматривать, выспраши- вать. II люди ему правились по главному признаку, — ко- гда они удовлетворяли «е г о бесчисленным вопро- сам». Приехали в Татар-Бупар. «Услышав пз мопх расспро- сов о посаде Вплково, лежащем при самом устье левого берега Дуная, и что со второй станцип есть поворот на Кплию, оп неотступно желал, чтобы заеха- ли туда, и даже несколько надулся...— бесстрастно рассказывает Лппранди,— по я ему доказал, что теперь этого сделать никак нельзя, что к послезавт- рему два батальопа стянутся в Измаил для моего опроса, а завертывая в Вплково, мы потеряем более суток, ибо в настоящее время года и при темноте от Килин до поса- да по дороге, пли, лучше сказать, по тропинке, идущей по самым обрывам берега Дупая, почыо ехать невозможно». И бедный Пушкин «надулся»... Рукой подать было до Вилкова. Сердце сжимается, когда вспомнишь, как мало пришлось пожить Пушкину на белом свете, как пи разу не удалось ему вырваться за границу и воочию взглянуть па воспетую пм Италию, — Где пел Торквато величавый; Где п теперь во мгле почпой Адриатической волной Повторены его октавы *, — п даже эту крохотную полуденную Венецию,— посад Вплково,— пе суждепо было ему увидеть... Не в каруце, а в нашей запыленной «Волге», по ду- найским плавням, густо заросшим камышом; мимо болот, где стаями спокойно сидели дикие утки,— был сезон, за- прещавший охоту па них, и птицы словно знали это,— ехали мы в Вплково по прекрасной дороге в сорокагра- дусный июльский зной. Вместо липкого, мокрого снега, 1 А. С. Пушкин, Сочппеппя, Огиз, 1949, стр. 14!* 31
ветров и холода мы были стпспуты благодатным жаром, псходпвшпм от землп и неба. Жар вытапливал из пас все паши городские псдуги, п певольпо приходило па ум, что эти мудрые древппе егпптяпе пе зря говорили друг другу при встрече пе «здравствуйте», пе английское «хау-ду-ю- ду», а «хорошо ли вы потеете?». Степная, протянутая, как полотно, равнина, такая скучная, судя по энциклопедиям, была от самого Кишине- ва полна неожиданных прелестей. То возникала па гори- зонте одинокая ветряная мельппца, распахнувшая, как веер, свои неподвижные крылья,— словно оставленная тут, как музейный экспонат. То показывалась куча сдви- нутых амфитеатром каких-то живых серых кругляков. Я пи разу пе видела, как прячутся от раскаленного солнца в голой степи овечьп отары: овцы, кучи овец, за- щищаются от солнца друг другом; опп тесно прижимаются боками, смыкают радиусами круг, низко, низко, почти до земли, опускают головы в одной центральной точке,— и так замирают, подобно древним каменным амфитеатрам, па все часы дня. А для археологов степь изредка набу- хала небольшими выпуклостями курганов. II в придаток к зною, как щепотка солп к еде, неслось в открытые окна машины вкусное веянье заскирдованного хлеба, аромат- ного сепа, сухой земли. Надо сказать, что вся эта дорога дает ощущенье физи- ческого счастья: поппжаясь к могучему телу Дуная, зем- ля постепенно увлажняется, идет медленное перерож- денье сухой и горячей степи в горячие и влажпые плавни, проступают болота, надвигается царство камыша, п вы дышите вместе с землей наступлением влаги, — и вместе с нею, как бы на крыльях плавней, въезжаете, словно вплываете, в Вплково. Оно, как Венеция, стоит на воде; улиц почти пет,— дома связаны капаламп. По этпм каналам, под бесчислен- ными мостками, плывут местные гопдолы,— лодкп с при- поднятыми бортами, управляемые то семилетнпм маль- чишкой, то дедом, то горсткой девчат. Здесь жили когда-то староверы (лпповапе): вплковцы — большей частью по- томки строгой, правствеппымп устоями и обычаями сце- ментированной веры. Как поправилась бы Пушкину ста- руха, повязанная расписным платком,— опа держалась прямо, носила очки, была высока ростом. Увидя, что мы заинтересовались старой церквушкой, скрытой за лесами ремонта, опа повела пас под лесами внутрь и показала 2* 35
пкопы старинного письма, рассуждая о них интеллигент* во и поучительно. Иконы были прекрасны, особенно одна — пе то воскресение из мертвых, ио то вознесение, вся в светлых ликующих топах, в летающих с цветами ангелах,— пи дать ни взять Фра Беато: краскп на пей словно пелп, и певучим был полег апгслов с белоснежны- ми крыльями... Отказав Пушкину в заезде в Вплково, Лппрапдп при- вез его к десяти часам вечера в Измапл. Остановились опп в доме у пегоцианта Славнча. II И для пас, когда мы въезжали в Измапл, наступал вечер, по пе зпмппй, а летний. Багровый шар солнца ле- тел с памп по горизонту, то прячась, то выплывая из облака. Мы въехали в город совершенно незаметно, пере- говариваясь о чем-то другом, постороннем, и в середине беседы Измапл словно бесшумно подкрался к пам п вдруг обнял,— сладко обнял п <умрудом зелепп, тпшппой п удивительным покоем. Нигде па земле и никогда во всем жизни не пережила я так внезапно и так глубоко того, что наш язык называет «покоем». Толкованье этого слова как чего-то, связанного с концом и прекращением деятельности, с уходом из жизни,— отпало. Покои пока- зался мне в Измаиле той настоящей человеческой жиз- нью, тем полным состоянием душп, когда полученье и отдача совершаются равномерно п глубоко, подобно ды- ханию,— оп показался мне ритмом. Мы ехали ярко-зелеными садами; прямыми, как стре- лы, улицами; под золотым от зашедшего солнца небом; мимо белоснежных колонн собора, чудесно построенного Мельниковым. Перед нами дивным силуэтом мелькнула па площади статуя Суворова па копе,— Суворов с подня- той треуголкой, взмахнув ею, полуобернулся, оп смотрит назад, па тех, кто за ним, п конь его с крутым восточным посом, со вздыбленной шерстью уперся погамп в землю, твердо уперся, всеми мускулами,— мы здесь п здесь оста- немся! Невольно вспомнился Петр у Фальконе и Пуш- кина: ...Куда ты скачешь, гордый копь, И гдо опустишь ты копыта? го
Здесь, в Измаиле, у суворовского копя копыта крепко опущены. Здесь что-то остановлено. Что? Не сразу при- шел ответ. Сто сорок девять лет пазад здесь ходил Пушкин. Но почему нигде, пи па одном доме, пет памятной доски о нем? Словно и пе было Пушкина в Измаиле! Мне без особой уверенности показали только старое, приземистое здаппе, наглухо забитое, где когда-то был впппый погре- бок,— и Пушкин с офицерами заходил туда. Может быть, заходил... А в Измаиле такой хороший архив, такой инте- ресный музей, такие дельные работники — и неужели не было среди них любителей-следопытов? В середине де- кабря 1971 года жители Измаила могут праздновать пол- тора столетия со дня посещения Пушкиным их города. Материалов пет? Есть материалы! Отказ заехать в Вплково явно пе прошел для Пушкп- па даром. Оп стал как-то смелее «гнуть свою линию» в Измаиле, решительно противопоставлять ее Лппрапдп. Почти четыре дня, покуда его спутник два-три часа рабо- тал «по службе», а остальное время засиживался за гене- ральскими обеденными столамп,— Пушкин исчезал с его поля зрения. Он буквально убегал от пего по утрам, оп отказывался идти с ним обедать, оп на ночь обкладывался бумажками, записывал, дирижировал в воздухе гусиным своим пером, как взмахом крыла в полете. Лппрапди рас- сказывает: «Я вышел по делам рано, оставив Пушкина еще спя- щим: часа через два возвратился: он был уже как свой в семействе Славича и отказался ехать со мной обедать к коменданту генерал- лейтенанту Сандерсу... я поехал одпп и возвратился уже в полночь. Пушкин еще пе спал и сообщил мпе, что о н с Славичем обошел всю береговую часть крепости... Подробности штурма ему были хорошо известны... В десять часов утра, когда я совсем был уже готов идти для исполнения служебного поручения, вошел ко мпе лейтенант И. П. Гамалей; я свел его с Пушкиным, а сам отправился к собранным ротам; кончив, я возвра- тился, чтобы взять Пушкина и ехать обедать к начальнику карантина Жукову; но П у ш к ин и Гамалей опять ушли осматривать город и пр. В этот день я возвратился в полпочь, застал Пуш- кина па диване с поджатыми ногами, окруженного мно- жеством лоскутков бумаги». ЗУ
Засмеявшись, Пушкин подобрал свои лоскутки, спря- тал их под подушку и рассказал Лппрандп, что «Гамалеи возпл его опять в крепость; потом па место, где зи- мует флотилия, в карантин; а после обеда хо- зяин возпл пх в к а с с и н о>> (казино?). II, наконец, по- следний день в Измаиле: «Пушкин проснулся ранее мепя. Открыв глаза, я уви- дел, что оп сидел па вчерашнем месте, в том же положе- нии, совершенно еще не одетый, и лоскутки бумаги около пего. В этот момент он держал в руках перо, которым как бы бпл такт, читая что-то; то понижал, то подымал го- лову». Пришли друзья, с ппмп Пушкпп опять сбежал и успел осмотреть «крепостную церковь, где есть надпи- си некоторым пз убитых на штурме»,—и чуть не опоздал к обеду. А этот последний обед был пе простой. На этот раз основатель города (после паденья крепости) генерал С. А. Тучков сам папросплся к Славпчу «на щи», так сильно (по Лппрандп «неотменпо») пожелал оп впдеть Пушкппа... Какое обилие материала! Разве нельзя паитп дом «.негоцианта Славича»? Место, где «зимует флотилия)? Карантин? Казино? Крепостную церковь? Места, где все это находилось? И отметить в них присутствие Пушкина, его жадную любознательность, его любовь к истории, к незнанию прошлого? Его профессиональное поведе- ние, — страсть поэта — писателя — исследователя. Не в пример другим городам, восходящим с годами к повышению «чипов» и «званий», милый город Измаил шел обратным путем,— от верхушки к народным нпзам. От крепости европейского значенья — к областному цент- ру советской республики Молдавии. От областного центра республики — к районному центру Одесской области. Чудные сады, уютно-прекрасные улицы, идеально чистый порт — все это сейчас скромный районный центр, кат.пх у пас сотни в Союзе. От крепости «Измаил», одной пз самых грозпых в ми- ре, пе осталось и следа; на месте ее, на крутом берегу Дуная, разбит парк,— а вппзу серебристый речной пляж. В звездпом небе темпслп только строгие очертанья мече- ти — единственного здесь здания, оставшегося от двухсот- летнего прошлого крепости. Очень мягкое дуновенье,-" речной, пе морской ветерок,— плыло, едва касаясь наших лиц, с темной рекп внизу. Шелест травы под ногами ка* 38
палея шелковым. Великая доброта медленно, словно нали- ваемая в душу пз пезрпмого небесного бокала,— заполни- ла все. Мне было хорошо — неизвестно почему, хотя ноги набегались за день, пальцы устали от карандаша п блок- нота, глаза покраснели от обилия увидеппого, а сердце изнурилось в работе дня. II тут я как-то пе разумом, а скорей этим поработав- шим на славу сердцем, до конца поняла,— что остановле- но тут, в Измаиле, остановлено копытами буйного суво- ровского копя с его горбатым восточным носом. Здесь, па месте до корня срытой крепости, осталось жить это преж- нее ощущенье конца войны, победы и мира, — мир ды- шит в микроклимате зеленого речного порта, в городе, где во видно пьяных, пет раздраженных. Те самые струны в человеке, па которых беспощадно бренчат суета и по- шлость и которые зовутся в обиходе «нервами»,— вдруг успокоились, словно и впрямь аллах услышал старую Пшмасль, даровав ей мир. А ведь я еще пе досказала, каким стал послодппй ве- чер в Измаиле для Пушкппа. Старый генерал Тучков, как упомянуто выше, сам на- просился па щи к Славпчу, где квартировал Пушкпп. И поэт, чуть пе опоздавший даже к этому обеду, «был очарован умом и любезностью Сергея Алексеевича Тучко- ва», обещавшего показать ему кое-что интересное, если тот после обеда согласится к нему пойти. Пушкпп, сумев- ший в этой поездке избежать многих генеральских пир- шеств, к Тучкову пошел. Оп вернулся домой в этот по- следний вечер поздно п хмурый. Лппрапдп пишет: «видно было, что он был как-то пе в ду хе. После ужи- на, когда мы вошли к себе, я его спросил о причине его пасмурности...» Ну, читатель, догадайтесь, что ответил Пушкпп? «...оп мпе отвечал неудовлетворительно, заметив, что е с л и бы можно, то он остался бы здесь на месяц, чтобы просмотреть все то, что ему показывал генерал: «У него все классики и выписки из них», — сказал мпе Пушкин». II когда Лппрандп лег спать, Пушкин остался еще посидеть, «чтобы кое-что записать для п а м я т и»^ Переделкино 21 августа 1970 г.
В ТВОРЧЕСКОЙ ЛАБОРАТОРИИ ГОГОЛЯ В 1836 году Гоголь писал М. П. Погодину из Парижа: «Вещь, над которой спжу п тружусь теперь п которую долго обдумывал, п которую долго еще буду обдумывать, не похожа ни па повесть, ни на роман, длинная, длинная, в несколько томов, название ей Мертвые души — вот все, что ты должен покаместь узнать об пей. Если бог помо- жет выполнить мне мою поэму так, как должно, то это будет первое мое порядочное творение. Вся Русь отзовется в пем». Вся Русь должна «отозваться» в поэме. Но для этого падо хорошо ее знать, жить ею, каждым ее сословием, воздухом ее полей, пейзажем, обычаями, архитектурой. Отнюдь пе доверяя собственной памяти и своим впечатле- ниям, Гоголь почти в каждом письме просит друзей со- общать ему такие подробпости русского быта и жизни, как если б он собирал научные данные для этнографи- ческой диссертации. Своих близких — мать и сестер — он заставляет описывать ему соседей, пх одежды, пх разго- вор, крестьян, деревенскпе происшествия; знакомых в Калуге — заставляет дать ему эту Калугу как на ладони, от губернской канцелярии до бала; то же самое — об одежде бегпчевскпх крестьян, их плясках. Словно бисе- ринки, нанизывает оп все эти сведения на встающие в его воображении образы и сцены. Но этого мало. На протяжении нескольких лет оп бу- квально «изучает» Россию, требует п требует от С. Т. Ак- сакова реестры сенатских дел; от А. О. Россета — вышед- шие повести Даля: «Вообще все, что только зацепило хоть сколько русского человека в его жизни, мне теперь очень нужно». С. П. Шевыреву пишет: «...я ничего не читаю, кроме статистических всякого роду документов о России...» Русские летоппси, «Русские праздники» Снеги- рева, пословицы и поговорки, кппга Палласа, записки о России Рычкова, Севергпиа и Зуева, а главное — своды законов, всевозможные уголовные происшествия, стати- стика Апдросова и экономика, география и этнография России — все это шлется ему п пожирается им, для того чтобы, спустя тринадцать лет после начала работы и уже издав первый том, воскликнуть в письме к сестрам Вьель- горским: «При полном пезнапии землп своей утвердилась 40
у всех гордая уверенность, будто знают ее. А между тем какую бездну нужно прочесть даже для того только, что- бы узнать, как мало знаешь, и чтобы быть в состоянии путешествовать по России, как следует, емпреппо, с же- ланием знать ее». Собственно, желание поездить но русским городам и деревенькам, чтоб все это «пощупать», как он выражается, свопмп руками, ни па минуту по покидает его. И, попа- дая пз-за границы на родину, оп частично выполняет свои намерения. Его записные книжки полны поразптель- нейшпх записей, как будто совсем пе нужпых худож- нику. Большое место в них занимает экономика (мель- ница в Моршапске, пермская промышленность, нижего- родская ярмарка, хлебная продажа, какие продукты ц через какие прпстапи идут в Петербург п какие в Москву, даже цены на хлеб, крестьянские ремесла п т. д.); немало записей о «приметах дурных управителей», кто какие бе- рет взятки (взятки прокурора, взятки губернатора),— словом, целая энциклопедия тогдашней жизни. Когда П. А. Плетнев сделал ему замечание, почему оп интересуется толками журналистов, Гоголь ответил: «Не позабудь, что я, хоть и подвизаюсь па поприще ис- кусства, хотя и художник в душе, по предметом моего художества современный человек, и мне нужно его зпать пе по одной его внешней наружности. Мне нужно зпать душу его, ее нынешнее состояние». Состояние души современного ему человека было для Гоголя важнейшей задачей его творчества, п оп искал путей к пониманию его — ив реакции читателей на свои книги (Гоголь просил друзей прослеживать эту реакцию, давая читать его книги всем, вплоть до «дворовых лю- дей»), и в чтении современной ему русской литературы, и в стремлении попять достоинство человека в силе и естественности, а пе в идеализации его характера. О своем втором томе «Мертвых душ», как бы заранее протестуя против навязываемого ему заданья дать, в про- тивоположность героям первого тома, галерею «идеаль- ных», выдуманных, абстрагированных от жизни персона- жей, он неоднократно пытается сказать п предупредить в письмах, что не этим вовсе путем идет оп в работе; в письме к К. И. Маркову, одному из своих читателей, Гоголь за три года до смерти высказывается совершепш» определенно: «Что же касается до II тома «Мертвых Душ», то я не имел в виду собственно героя добро - 41
детелей. Напротив, почти все действующие лица мо- гут назваться героями недостатков. Дело только в том, что характеры значительнее прежних п что наме- ренье автора было войти здесь глубже в высшее значе- ние жпзпп, нами опошленной, обнаружив видней рус- ского человека не с одной какой-либо стороны». И, наконец, подлинное завоевание Гоголя, оселок, па котором он пробует человеческий характер, печто реальное и безошибочное, как точный измерительный прибор,— ото указанный им в одном из писем метод проверки че- ловеческих качеств, реальной ценности человека. Письмо адресовано тоже читателю, В. И. Белому. Благодаря его за замечания, которые оп обещает учесть, Гоголь пишет: «Под именем добродетельных людей я разумел лучших людей. Тут была с моей стороны неточность выраженья. Намеренье мое было показать, как п лучшие люди могут вредить не хуже худших, если не легло в основанье их характеров главное, то, что проще и ближе стаповпт человека к исполненью обязанностей». Итак, пе добродетельные качества сами по себе де- лают современников лучшими людьми. Обладая этими ка- чествами и будучи «лучшими», люди могут навредить по хуже худших, оказаться в числе отрицательных персо- нажей эпохи; лишь главное (Гоголь сам подчеркнул это слово) — умение действовать, выполнять свою обязан- ность, показать, чего ты действительно стоишь при вы- полнении долга,— лишь это делает современника поло- жительным характером. Гоголь страстпо хотел «работать па современность», создать произведение, которое могло бы паучпть его со- отечественников, повестп их за собой, показать пм об- разцы полезной и нужной родине деятельности. Если в работе пад первым томом он горел и сгорал пе фигурально, а буквально, доводя себя до полуобмороч- ных состояний, то второй том дался ому в невероятных муках. Он страстпо сберегает каждый час своего раз- думья и своего труда над книгой, грозно обрушиваясь на тех, кто его торопит плп требует от пего какой-нибудь статьи. Погодину, торопившему его, оп почти кричит в письме, па границе истерики: «ты бессовестен, неумо- лим, жесток, неблагоразумен... Если б у меня было какое- нибудь имущество, я бы сей же час отдал бы все свое имущество с тем только, чтобы пе помещать до времени моих произведений». II. Я. Прокоповичу раздраженно от-
вечаст: «Точно «Мертвые души» блин, который можно вдруг вспень... «Мертвых душ» не только не приготовлен 2-ой том к печати, по даже и не написан. И раньше двух лет (если только мои силы будут постоянно свежи в это время) пе может выйти в свет...» Но силы Гоголя уже не «свежи», как раньше, счастье полного вдохновенья, пол- ной творческой отдачп, когда творишь, как сама при- рода,— с пнм уже не повторяется. Оп гипнотизирует себя и друзей, уверяя, что все теперь,— во втором томе,— бу- дет еще глубже, мудрей, совершенней, по п его уверенья, и уверенья друзей звучат даже в письмах чем-то пасмльнэ самовнушаемым, преувеличенно уверенным. А в работе происходит страппое, незаметное скольжение, принимае- мое Гоголедг за подъем, по па самом деле — вниз и вниз. Пафосом первого тома «Мертвых душ» была не только блистательная лепка реальных характеров, по и могучая тенденция разоблачения. В самом конце поэмы, перед бес- смертным видением тройки — Руси, Гоголь позволил себе, в первый раз, прямую публицистику, оп обнаружил су- щество своего Чичикова: «Приобретение — вина всего; вз-за пего производись дела, которым свет дает название не очень чистых... Быстро все превращается в че- ловеке; пе успеешь оглянуться, как уже вырос внутри страшный червь, самовластно обративший к себе все жиз- ненные соки... Еще падает обвпиеппе на автора со сто- роны так называемых патриотов, которые спокойно сидят себе по углам и занимаются совершенно посторонним г делами, накопляют себе капитальцы. «Да хорошо ли вы- водить это в свет, провозглашать об этом?.. А что скажет иностранцы?» и т. д. Но пафосом второго тома «Мертвых душ» Гоголь, не- заметно для себя, сделал пмеппо то, что разоблачал в пер- вом: лихорадку приобретенья, рассказ Костанжогло, как богатеешь, правильно хозяйничая па земле, как надо на- чинать с копейки, чтоб дойти до тысячи, ц как прекрасно богатепьо «миллионщика» Муразова, который может ужо идти «прямым путем», то есть просто хватать миллион; г по дороге, потому что у пего пет конкурентов... II эта пе- рекосившаяся ось «Мертвых душ», где частное предпри- нимательство, в первом томе разоблаченное па мелком жульничестве, — воспевается во втором томе уже в боль- шом плайе хищного эксплуататорского хозяйничанье сперва помещика, потом откупщика; эта перекосившаяся ось второй кпигп должна была стать маяком будущего <*<3
развития России! Как произошло это с Гоголем? В пето-» рпп русской литературы пет более острой п трудной проблемы, нежели пропасть между двумя томами «Мерт- вых душ», разрыв между задуманным и сделанным. Ее ре- шают н освещают по-разному. В промежутках между первым и вторым томами «Мертвых душ» Гоголь пережил очень большую траге- дию, которой не смог преодолеть. Речь идет не только об ошибке публикации елейной «Переписки с друзьями», оскорбившей передовые слон русской общественности. Речь идет и о небольшом как будто эпизоде с «Капита- ном Копейкиным», случившемся во время печатания пер- вого тома «Мертвых душ» и столкнувшем его со страш- ным произволом царской цензуры. Гоголь закончил первый том «Мертвых душ» почти в полном изнеможении. Наступила пора напечатанья. Но разрешенья на это пот и нот. Измученный Гоголь, вместо отдыха после работы, должен нечеловечески на- прячь первы, чтобы вестп переписку, кланяться, просить, ходатайствовать. В начале января 1842 года оп в полном отчаянии пишет В. Ф. Одоевскому: «Рукопись моя запре- щена», просит помощи у Белинского, у Плетнева, у Проко- повича; обращается к князю Дондукову-Корсакову, к ми- нистру С. С. Уварову. Больно читать его «почтительней- шие просьбы» о том, чтоб гордость великой русской литературы, бессмертная поэма его могла увпдеть свет. «Вот уже пять месяцев меня томят странные мистифика- ции цензуры, то манящей позволением, то грозящей запре- щением, и наконец я уже сам не могу попять, в чем дело и чем моя рукопись могла навлечь неблаговоленпе...» Дни страшной тревоги, п наконец следует разрешение печатать, но с тем, чтоб повесть о капитане Копейкине была изъята. Для Гоголя начинаются повые мытарства. Оп пишет Прокоповичу 9 апреля: «Выбросили у меня целый эпизод Копейкина, для меня очень нужный, более даже, нежели думают они. Я решился но отдавать его никак». Чтоб только сохранить эту коротенькую повесть, Го- голь идет па переработку. Можно было бы назвать сде- ланную им переработку издевательством над цензурой, если б в пей не было предательства по отношению к са- мому себе... Что же сделал Гоголь с повестью, чтоб только ее сохранить? В первоначальном варианте капитан Коней- кин был самым человечным из персонажей «Мертвых душ». Вернувшийся с Отечественной войны 12-го года, 41
без руки и без ноги,— на своих деревяшках, во всей своей беззащитности, без кола и двора, без куска хлеба — Ко- пейкин был, в сущности, воскресшим гоголевским Ака- кием Акакиевичем. II вот он является в престольный град Питер, чтоб исходатайствовать себе пенсию или пособие. Гоголь рисует своим сильным пером генеральский дво- рец, бездушных чиновников, долгое ожиданье, обманчи- вую видимость ответа, хождение Копейкина снова и снова па своих деревяшках во дворец, его решимость добиться правды, оп проелся, истратился, ему некуда деваться. И тогда высокое начальство, взбешенное бестактностью приставания какого-то жалкого калеки, отправляет его назад, па «местожительство», которого уже пет у пего,—• по этапу. А за этим следует продолжение: Копейкин ис- чез, но в рязанских лесах появилась шайка разбойников с атаманом... Запертый в душпом покое страшных «рож» своего ро- мана, в мире Ноздревых, Собакевичей, Чичиковых, Плюш- киных,— Гоголь вдруг позволил себе вспомнить бедного маленького Акакия Акакиевича и дать ему самую боль- шую роль — сделать его отдушиной, взбунтоваться пм, увести его в рязанские леса, как уводил когда-то сэр Вальтер Скотт (которым Гоголь, кстати сказать, упоенно зачитывался перед началом работы над «Мертвыми ду- шами»),— своих цыган и бедных рыцарей, буптарей-йоме- нов п Робпп Гудов в знаменитые английские леса. Таким знаем мы в наше время «капитана Копейкина». Многие из пас и не заглядывали никогда в тот страшный вариант, какой был напечатан при жизни самого Гоголя. Пи за что пе пожелав выбросить пз романа эту свою «от- душнику», Гоголь отстоял ее ценой вторичной расправы с беззащитным Акакием Акакиевичем. Он сделал впд, будто с самого начала задумал капитана Копейкина не как жертву, а как наглеца. Оп усилил в новом, сде- ланном для цензуры, варианте картины петербургской роскоши, соблазняющие калеку; он сделал его пьянчугой и обжорой; оп превратил бездушное царское начальство в благодетелей-филантропов, пз своего кармана жертвую- щих па «пропптапье» Копейкину, а гнусную царскую кан- целярию — в дом добра и правды. II он написал Плет- неву, зная, что тот покажет письмо цензору Никитенко, свое отречение от бедного калеки: «Уничтожение Копейкина меня сильно смутило! Это одно пз лучших мест в поэме, и без пего — прореха, ко- 45
торой я ничем пе в силах заплатать и зашить. Я лучше решился переделать его, чем лишиться вовсе. Я выбросил весь генералитет, характер Копейкина означил сильнее, так что теперь видно ясно, что он всему причиною сам и что с ним поступили хорошо. Присоеди- ните ваш голос и подвиньте кого следует... Передайте ему (Никитенко. — М. П1.) при сем прилагаемый ответ и листы Копейкина...» (Выделено мною. — М. Ш.) Мне думается, как бы нп объяснять трагедию Го- голя,— такая перекраска революционпого места в «Мерт- вых душах», такое уничтожение строк, в которых вос- стала на несправедливость обиженная человеческая лич- ность, такой быстрый вычерк действительно страшной картины уже не одной только помещичьей дикости, а всего царского строя,— пе могли пройти бесследно для самого Гоголя. Они отбросили длинную тень на будущие стра- ницы второго тома и сделалпсь своего рода «memento mori», вечным напоминаньем, быть может, убившим в за- родыше свободное творческое вдохновенье уже задуман- ных Гоголем страниц. Спустя семь лет бесплодной творческой пытки над вторым томом «Мертвых душ» Гоголь шел как-то по Твер- скому бульвару вместе со славянофилом Ф. В. Чижовым. Он пожаловался ему: «У меня все расстроено внутри... Я, например, вижу, что кто-нибудь споТыкпулся; тотчас же воображение за это ухватится, начнет развивать — п все в самых страшных призраках. Они до того меня му- чат, что не дают мне спать и совершенно истощают мои сплы». Критика тех лет отводила огромное место духов- ному перелому писателя в сторону религиозного аске- тизма. К сожалению, гораздо меньше вниманья обращено было па инстинктивные, зачастую скрываемые от друзей, попытки Гоголя найти свою светлую Русь, свое утрачен- ное вдохновенье, поддержку себе и своей работе — в сбли- жении с тем лагерем, от которого его ревниво охраняла среда славянофилов С. Аксакова, М. Погодина, С. Шевы- рева,— с лагерем Белинского. Насколько трудно ему было прорваться из теспого кольца этой среды, названной II. Кулишом «министерством общественной нравствен- ности»,— говорят такие факты, как вынужденная тайна, которою Гоголь окружил свое свидание с Белинским; и свидетельство того же П. Кулиша (первого обстоятель- ного биографа Гоголя) о том, как оп прегрешил в своей цниге о Гоголе, умолчав о его секретных посещениях 46
журналистов п газетчиков передового общественного ла- геря тех лет. Именно там, в кружке Белинского, средн людей, ненавидевших крепостничество, мог бы Гоголь найти атмосферу для создания «живых душ» своего вто- рого тома. И как раз передовая Русь — Русь Белинского и Чернышевского — воняла и приняла великое наследие Гоголя, и оно стало одним из самых мощных орудии в ее борьбе против крепостничества п самодержавия. 1959 И. А. КРЫЛОВ Литературный облик баснописца Крылова и оставлен- ное им основное наследство — 197 басен, наизусть извест- ных десяткам поколений детей и взрослых, — казалось бы, очень просты и ясны. Между тем считается, что Кры- лов — одна из сложнейших фигур великой русской лите- ратуры. До сих пор нет полной его биографии, не исследо- ваны отдельные факты его жпзпп. Сама паука о Крылове прошла через две фазы. Сперва создай был апологети- ческий образ «дедушки Крылова», ласкового и смешли- вого ленивца, окруженного ореолом неисчерпаемого благодушия и множеством анекдотов. Потом появились статьи, где собраны все отрицательные сведения о харак- тере и поведении Крылова,— апологетический образ за- менен острокрптпческпм, подчас па осповаппп явно не- добросовестных свидетельств, как, папрпмер, воспомина- ний Вл геля. В очень хорошем докладе «Об отношении Крылова к пауке», читанном А. Нечаевым в 1895 году ва заседапии «Неофплологпческого общества при С.-Пе- тербургском университете», так говорится об этом пери- оде: «Стараясь во что бы то ни стало представить Кры- лова обскурантом п невеждой, начинают привлекать к объяснению его «индивидуальность», то есть, попросту говоря, стараются подыскать в ого бпографпп как можно более несимпатичных черт» *. Путь советского исследователя — ппой. Третья фаза в изучении Крылова основывается не только па тщатель- ном анализе всех уже созданных работ о Крылове п ре- 1 Напечатано в журнале Министерства народного просвеще- ния, июль, 1895, стр. 72—8'1. 47
шоппп оставшихся нерешенными проблем его творчества, но и на правдивом, любовном раскрытии личности вели- кого баснописца, прежде всего через позпапие оставлен- ного им литературного паследства и живого значения его для нашего времени. I Сын бедпого армейского капитала, а позднее мелкого чиновника Тверского магистрата *, Крылов родился в фе- врале 1769 года в Москве 1 2. Отец умер, когда ему было девять лет. Мать с двумя сыновьями па руках (стар- ший — Иван, меньшой Лев) осталась в большой нужде. Сохрапилпсь свидетельства, что ей пришлось, добывая хлеб насущный, ходить по купеческим и дворянским до- мам и выполнять там разные работы3. По тогдашпему обычаю, маленького Крылова еще до смерти отца запп- салп «подканцеляристом» в тот самый магистрат, где слу- жил его отец. Капитан Крылов оставил сыпу хорошую библиотеку, и мальчик в свободное от «службы» время страстпо отдался чтению. В те времена зпаппе француз- ского языка было неотъемлемым признаком людей «бла- городного звапия», и мать Крылова постаралась устроить так, чтоб сын мог научиться французскому языку. По-ви- дпмому, ради необыкновенных способностей и, быть мо- жет, личного обаяния мальчика, тверской губернатор Львов, державший для своих детей воспитателя француза, разрешил маленькому Крылову обучаться вместе с пимп. Вообще, раннее развитие Крылова и его выход в ли- 1 О капитане Крылове, защищавшем от Пугачева Япцкпй го- родок, имеются упоминания у Пушкина: «К счастью, в крепости находился капитан Крылов, человек решительный и благоразум- ный» (Пушкин, т. V. Псторпя Пугачевского бунта, изд. Брок- гауза, стр. 73). И дальше: «Пугачев скрежетал. Он поклялся пове- сить не только Симонова и Крылова, но и все семейство послед- него, находившееся в то время в Оренбурге. Таким образом обре- чен был смерти и четырехлстний ребенок, впоследствии славный Крылов» (стр. 78). 2 Дата рождения Крылова точно пе установлена. Первые био- графы Крылова, в их числе В. Кеневпч, называют 17G8 г. Нашими литературоведами принят 1769 г. 8 Н. Степанов приводит свидетельство о том, что она «читала каноны» в богатых домах. По по другому источнику (Лобанов) мать Крылова была неграмотная. Н. Степанов, И. А. Крылов, Государственный литературный музей, М. 1944, стр. 3—32. Цити- руемый в дальнейшем: В. Кеневпч, Примечания к басням Крылова, изд. II, СПб. 1878. dS
тературу в возрасте четырнадцати лет говорят о несо- мненно исключительной одаренности. Нужно было с дет- ства проявить большой талант, чтоб выбиться нз нужды, из мелкой подьяческой среды, в которой он жпл в Твери и которая могла легко засосать человека мепее одарен- ного. Но маленький Крылов выбплся. Больше того,— он богато использовал окружавшую его в детстве обстановку во всем ее разнообразии, от приемной вельможи и до тор- говой площади. В «Северной пчеле» 1 помещено любопытное воспоми- нанье современника: «Знаменитый наш басноппсец Кры- лов прппадлежпт особенно пашей Твери: здесь оп воспи- тывался п провел первые годы своей юпостп; здесь он начал свое гражданское служение. Я застал еще в Твери одного старика, его бывшего школьного товарища. Оп пе- редал мне об юпоше Крылове, что мог заметить особенно замечательного в его характере. «Иван Андреевич,— рас- сказывал оп между прочим,— посещал с особенным удо- вольствием народные сборища, торговые площади, качели и кулачные бон, где толкался между пестрою толпою, прислушиваясь с жадностью к речам простолюдинов. Не- редко сиживал оп по целым часам на берегу Волгп, про- тив плотомоек, п, когда возвращался к своим товарищам, передавал им знакомые анекдоты п поговорки, которые уловил из уст словоохотливых прачек, сходившихся па реку с разных копцов города из дома богатого п бедного». Чтение книг из отцовской библиотеки, наблюденья на- родной жизни в Твери, наслаждение богатством п кра- сочностью родпого языка — внушили мальчику страстное желание стать писателем. Оп прочел много французских пьес и задумал создать собственную оперетку па русскую тему. Так родилась «Кофейница», произведение подража- тельное, где Крылов повторяет тппнчпую коллизию тог- дашних комедий — любовь злого прпказчпка к крестьян- ской девушке, его козпп против жениха этой девушки и победу молодых людей. Рукопись, кажется ему. сразу рас- кроет перед ним все двери. Оп берет со службы «отпуск по болезни» и едет в 1782 году в Петербург, куда за ним спустя некоторое время приезжает п мать с младшпм сыном. 1 «Северная пчела», 1846, № 292, «Материалы для биографии И. А. Крылова». Цитирую по В. Кеневичу, Примечания к басням Крылова, изд. II, СПб. 1878, стр. 28G.
и Приезд Крылова в Петербург в 1782 году совпал с большим событием в театральной жизни России: впервые па сцене был поставлен «Недоросль» 1 Фонвизина. Русский театр начинал жпть большой жизнью. Сцена, как и лите- ратура, стаповплась проводником социальной сатиры, мо- рального воздействия на общество. За несколько лет до Фонвизина драматург В. И. Лу- кин начал первый борьбу с условностями французской сцепы во имя натурализма. Его пьеса «Мот, любовью ис- правленный» (1765) вывела действующими лицами реаль- ных русских людей, и эти люди заговорили простою раз- говорною речью. Спустя 17 лет «Недоросль» показал со сцены уже подлинную, реалпстпческп сильную и острую общественную сатпру. А в области «легкого жанра» огромным успехом пользовался «Мельник, колдун, сват и кум», очаровательная, до сих пор не потерявшая своей прелести первая настоящая русская оперетка Аблеси- мова, открывшая зрителю, как много оригинального и не- ожиданного можно найти в обыкновенном русском сю- жете 1 2. Вот в такое время общественного интереса к театру юноша Крылов понес свою «Кофейницу» книгопродавцу Брейткопфу, который и заплатил за нее 60 рублей. Но ав- тор пе взял у него денег, а, окрыленный успехом, на всю сумму забрал кппг и средн них в подлинниках Корпели н Расина. Как я уже сказала выше, говорить по-француз- ски в Росспи в XVIII веке было необходимым условием принадлежпости к образованному обществу. Книгопро- давцы выписывали и продавали много французских книг и среди них — такпс, что были уже запрещены во Фран- ции. Академик А. С. Орлов пишет о XVIII веке: «Осве- домленность в иностранной литературе и публицистике в подлинниках была настолько общей, что переводная лп- 1 Появление на сцепе — в 1782 г., первая публикация — в 1783 г. 2 Сюжет оперетты Аблеспмова, появившейся в 1779 г., построен па социальном своеобразпп того слоя мелких дворян, которых звали «однодворцами». Крестьянин хочет выдать свою дочь за такого же, как оп, землепашца; его жена пепремеппо желает иметь зятя-дворянина. Мелышк-«Колдун» обещает исполнить же- лание п тон и другого и приводит «однодворца», который «сам и пашет и орет» и в то жо время принадлежит к дворянскому со- словию. А к тому же он оказывается и тайным избранником са- мой девушки, 50
тсратура свидетельствует скорее о запросах провинциаль- ного дворянства и купечества» '. Итак, Крылов погрузился в чтение французских лож- ноклассических трагедий. И, вероятно, именно эта первая удача, получение «первого гонорара», взятого в виде книг, п была'причиной его последующей неудачи. Вместо про- должения поисков русской национальной драматургии, оп пишет подряд две трагедии из древнегреческой жизни по французским образцам,— па сцепу пи одна пз них не попадает. Не попали и последующие комедии, написан- ные тотчас после них, но уже па современные темы: «Бешеная семья», «Сочинитель в прихожей», «Проказ- ники». Последняя пьеса была злым пасквилем па драма- турга Княжнина. Она вызвала ссору Крылова с директо- ром театра Соймоповым, бывшим одновременно п началь- ником «Горпой экспедиции», где служил Крылов. Как же существовал в это время будущий баснопи- сец? Кроме жалованья чиновника, оп, вероятно, подра- батывал и переводами: известно, что он перевел для театра одну пз модных опер. В числе людей, с кем по- дружился Крылов, был знаменитый актер Дмитриевский, оказавший ему немалую услугу, раскритиковав его пьесы; был и Ник. Фед. Эмпп, сын известного журна- листа Ф. Эмина. Театральная среда пробудила в Кры- лове его природный вкус к музыке, и он страстно отдался изучению скрипки (как и брат его, Лев), игрою па ко- торой овладел в совершенстве; позднее у кп. Голицына его приглашали участвовать в квартетах со знаменитыми музыкантами. Вместе с музыкой оп овладел и италь- янским языком, а также развил свое дарование рисо- вальщика. Эта потребность самосовершенствования, само- учебы очень характерна для Крылова. Оп сохранил се до старости, изучив уже в преклонном возрасте грече- ский и английский языки. Греческий оп усвоил так осно- вательно, что даже перевел пз «Одиссеи» несколько сти- хов первой песни. Когда па двадцатом — двадцать втором году жизни Крылов становится в ряды самых передо- вых петербургских журналистов, его блестящая, острая публицистика обнаруживает огромную начитанность автора. Современный читатель неизбежно спросит, где же, в какой школе учился Крылов, получил ли он спстематп- 1 Сборник «XVIII век», Изд-во ЛИ СССР, 1935, стр. 280. Л
ческое образование? Тут надо отметить огромное значок нпе чтения как школы, в которой формировались люди ХА III века; пе просто «чтения», а именно чтения вели- ких писателей. Оно было основною школою Крылова, кроме той, которую мы зовем «школою жизни». Целая плеяда блестящих умов, предшественников французской революции, формировала сознание русского образован- ного человека XVIII столетия. Мостом от XVII к XVIII веку легло замечательное творение Фенелопа «Похожде- ния Телемака», известное тогдашнему русскому читателю и в оригинале, и в превосходном переводе Тредиаков- ского. Фепелон написал свою книгу в назидание буду- щим правителям Франции, о том, как надо править го- сударством, что такое обязанности монарха, в чем со- стоит искусство мудрого, справедливого правления. Кроме Фенелопа, в России в 50-х годах имело хождение немало других серьезных п фундаментальных книг, были пере- ведены Цицерон — три книги «О должностях»; Боссюе — «Разговоры о всеобщей истории»; Монтэпь—«Опыты»; Гораций, Поп, Марпво, «Робинзон Крузо», Лесаж, Воль- тер — две повести: «Задиг» и «Мнкромегас», в конце шестидесятых годов XVIII века появились в переводе Плутарх, Мармонтель, Сепека, Руссо, энциклопедисты, любопытная книга Додели «Экономия жизни человече- ской»,— п все это поглощалось обществом. Были книги, имевшие колоссальное влияние на молодежь, как, напри- мер, книга «О разуме» Гельвеция, сыгравшая важную роль в формировании взглядов молодого Радищева. Вме- сто учебников, «книг для детей и юношества», попу- ляризаций и всякого рода суррогатов, которыми навод- нился рынок в XIX веке, молодежь и даже дети читали в XVIII веке «оригиналы», знакомились с крупнейшими представителями своей эпохп по первоисточникам, и при- том целиком, без «сокращений» и «обработок». Грот хо- рошо сказал о молодом Крылове: «Кто, кроме великих писателей, мог развить в сыне бедного армейского офи- цера, в маленьком провинциальном чиновнике, те благо- родные и высокие помыслы, с которыми оп уже па два- дцать втором году жизни является наставником общест- венной нравственности и смело обращается ко всем сословиям?» 1 Между прочим, эта особенность чтения рус- 1 Я. Грот, Сатира Крылова и его «Почта духов», — «Вестник Европы», книга III, 1868, март, стр. 218. 52
ского дворянского общества в XVIII веке нашла свой отголосок у Чернышевского в лепке замечательного об- раза Рахметова, который читал только «самобытные» книгп по каждому данному вопросу, то есть основные, капитальные сочинения, считая всякие остальные книги по тому же вопросу уже эклектикой, пе стоящей за- траты на нее времени. Публицистическая деятельность молодого Крылова на- чалась с участия его сперва в журнале «Лекарство от скуки п забот» (в 1787 году), а потом в журнале «Ут- ренние часы» (в 1788 году). Начало этой деятельности совпало с тяжелой утратой: умерла мать Крылова. Чтоб читатель правильно представил себе публици- стику XVIII века, он должен хотя бы в самых беглых чертах знать историю русского журнала. Какие только названия пе встретят его! Первый журнал в России вы- пустила в 1755 году Академия, и он назывался «Ежеме- сячные сочинения, к пользе и увеселению служащие». Характерно соединение «пользы» и «увеселения»: оно типично для направления всего века. За ним последо- вали десятки периодических изданий с сатирическим уклоном, которые, развлекая, бичевали недостатки об- щества: «Трудолюбивая пчела» Сумарокова, «Полезные увеселения», «Свободные часы», «Невинное упражнение», «Доброе намерение» и т. д. и т. д. Очепь серьезные, остро политические журналы масона и либерала Нови- кова, выходившие уже в семидесятых годах и позднее, посплп несколько более общпе названия—«Трутень», «Утренний свет», «Вечерняя заря», «Живописец». Но замысловатей всех назывался, пожалуй, журнал Федора Эмина — «Адская почта, пли Переписка хромоногого беса с кривым», — название, указывающее па влияние Лесажа, автора романа «Хромой бес». «Адская почта» вышла еще в 1769 году, как раз в год рождения Крылова, но спустя 20 лет она была переиздана под новым на- званием — «Адская почта, или Курьер из ада с пись- мами». Молодой Крылов дружил с сыном издателя «Ад- ской почты», Николаем Федоровичем Эминым, и пе может быть, чтобы он не видел и пе читал этого журнала, потому что и бойкое название, и прием переписки между выдуманными корреспондентами, прочпо вошедший в ли- тературу еще со времени знаменитых «Персидских пи- сем» Монтескье, нашли себе отражение в его собственном журнале. 63
Я уже говорила выше, что оп начал свою журналы» ную деятельность в «Утренник часах». Издателем их был Иван Герасимович Рахманинов, человек «умный, трудо- любивый, угрюмый и упрямый», владелец типографии н сам переводчик ’. Сойдясь с Рахманиновым ближе, Кры- лов уговорил его издавать с ним новый журнал. О назва- нии его, как много лет спустя рассказал сам Крылов, онп «поспорили». Рахманинову больше по душе было солидное и скромное названье, но двадцатплетний Крылов хотел острой, боевой публицистики. Он назвал свой жур- нал, под явным влиянием старого Эмина и его эпистоляр- ного приема, «Почтою духов, пли Ученой, нравственной и критической перепиской арабского философа Маликуль- мулька с водяными, воздушными и подземными духами». Так началась замечательная эпоха в жизни молодого Крылова. «Почта духов» выходила неполный год, по август 1789 года. Подписчиков у нее было мало — всего 80 че- ловек. «Духи», переписывавшиеся в журнале, носплп самые фантастические наименования. Тут были Зор, Бу- рпстоп, Вестодав, Выспрепар, Эмпедокл, Борспд, Астарот, Световид, Дальновпд, сам Малпкульмульк. О чем перепи- сывались этп духп? О самых разнообразных вещах, имев- ших отношение п к политике, и к общественной морали. Оживление, происходившее в течение двух десятплеткй в русской драматургии, имело место и в русской журна- листике, начиная с журналов Сумарокова, Новикова. II чтоб лучше попять позицию «Почты духов», а также последующего журнала Крылова, «Зрителя», нужно в са- мых общпх чертах рассказать об этом читателю. Росло государственное, гражданское самосозпапие па Руси, а с ппм и критика; пробуждалась потребность позпать свой собственный парод, освободиться от куль- турной и экономической опеки иностранцев. Ярко опре- делились этп процессы лишь после Французской револю- ции, по истоки нх восходили к шестидесятым годам XVIII века. За двадцать лет до «Почты духов», масон Новиков дал в своем журнале «Трутепь» едкую сатиру па зависимый характер тогдашней русской внешней торговли: «На сих днях прибыли в здешний порт кораблп нз Руапа и Марселя. На пих следующие привезены пуж- 1 Он перевел одну пз вещей Вольтера, статью академика Мил- лера о русском дворянстве и ряд других вещей. См. о вся у Я. К. Грота, Сатпра Крылова п т. д. 54
пые нам товары: шпагп французские разных сортов; та- бакерки черепаховые, бумажные, сургучные; кружева, блопды, бахромки, манжеты, ленты, чулки, пряжки, за- понки... А пз Петербургского порта на те корабли гру- зить будут разпые домашние паши безделицы, как-то: пеньку, железо, нефть, сало, свечи, полотно и хлеб» ’. В «Почте духов» продолжалась эта борьба за осво- бождение от иностранного засплия в экономике и куль- туре, высмеивались паразитическое дворянство, разо- рявшее мужика, птп-метры — городские щеголи, ковер- кавшие родной язык, жеманные щеголихи, по примеру французских маркиз разлагавшие семейную нравствен- ность, родители, сдавшие детей на руки гувернеров, едва умевших читать, ио — зато французов, и т. д. В журнале прошло 48 писем, среди них были письма «О некоторых государях и министрах, кои поступками своими причиняли великий вред людям» (Письмо XX); «О том, что в гражданском обществе часто называют честным человеком того, который нимало сего названия не заслуживает, и какие нужно иметь достоинства, что- бы приобрести название истинно честного человека» (Письмо XXIV) п тому подобное. С исключительной сме- лостью ставило и решало в журнале анонимное перо этп и другие острые вопросы. Ответственным за журнал был Крылов, «секретарь ученого араба Маликульмуль- ка», — по был лп он автором всех писем, помещенных в «Почте духов»? Одип пз старейших биографов Крылова, П. А. Плет- нев, издавая его сочинения, признал только 18 писем (из 48-ми) принадлежащими перу Крылова. По его утвер- ждению, Крылов писал лишь за духов Зора, Бурпстона п Вестодава, да и то одно из их писем, XII, оп пе вклю- чил в своп отбор, как пе прпнадлежащее Крылову. По если Плетпев прав, кто же был соавтором «Почты ду- хов»? Младший Змии пе писал вовсе; Рахмапипов, по словам Крылова, давал лишь «материалы» для писем. Здесь входит в биографию Крылова интереснейшая п до сих пор пе решенная проблема: не был лп Радищев со- трудником журнала Крылова? Все псследователп сходятся па одном: «Почта духов» и по содержанию и по характеру чрезвычайно близка системе мыслен п стилю письма Радищева. Если даже 1 1<Трутспь», 17G9—1770 гг. 55
пс Радищев писал некоторые из писем, то, во всяком случае, нельзя пе признать идейную близость Крылова и Радищева периода «Почты духов». Проблему «Крылов и Радищев» поднял в печати та- кой основательный п серьезный ученый, как А. II. Пы- пии. Его статья в «Вестнике Европы» 1 прозвучала на первый взгляд очень убедительно. Возражали ему Грот, Галахов, А. Веселовский и многие другие, а в наше вре- мя — Щеголев, Каплан, Семенников, но, несмотря на обилие возражений, считать вопрос совершенно решен- ным нельзя и в паши дни. На чем строит Пыпип своп доказательства? Исход- ным моментом его статьи является свидетельство, совер- шенно пе двусмысленное. В 1800 году в Парпже вышли в свет «Секретные мемуары о России п, в частности, о конце царствования Екатерины II и начале такового Павла I»* 2, где автор, долго живший в России и превос- ходно осведомленный, подробно рассказывает о Радищеве п вдруг делает следующее утверждение: Радищев издал «сочинение (ouvrage) под назваппем «Почта духов», пери- одическое издание, самое философическое и самое острое (piquante), какпе только когда-нибудь осмелпвалпсь из- давать в России». Вначале будто бы Радищева за то но тронули, по когда углубилась Французская революция, Радищев пострадал. Возможно, конечно, что мемуарист перепутал (хотя самое упомппаппе о «Почте духов» в связи с именем Радищева само по себе знаменательно у иностранца), но Пыпип пе основывает своих доказа- тельств только на одном этом свидетельство. Оп тщательно анализирует все письма журнала, отмечает разппцу между ними и выделяет письма за подписью Сильфа Дальновида как самые смелые п глубокие, напоминающие в своих рассуждениях строй мыслей «Путешествия пз Петербурга в Москву». Пыпип приводит длинную цитату пз письма XXIV о том, что такое истинно честный человек,— и, надо сознаться, мы как будто слышим в этих строках подлинный голос самого Радищева. Привлекает Пыпип в свидетели и самого Крылова. Когда сослуживец его по «Публичной библиотеке», Быст- ’ «Вестник Европы», I860, май, стр, 419—436. «Крылов и Ра- дищев». 2 «Memoires secrets sur la Bussie et particulierement sur la fin du regne de Catherine II ct le commencement de cclui de Paule I». 16
ров, спросил старого Крылова, почему оп пожаловался в стихах на фортуну в «Санкт-Петербургском Меркурии» (1793), ведь фортуна так его баловала, — Крылов отве- тил: «Ах, мои милый, со мною был случай, о котором теперь смешно говорить; но тогда... я скорбел и не раз плакал, как дитя... Журналу не повезло; полиция и еще одпо обстоятельство... да кто не был молод ц не делал па своем веку проказ...» 1 Ссылка эта неудачна. Слова Крылова относятся не к «Почте духов», а к следующему за нею «Зрителю», ко- торый «навестила полиция» с обыском. По есть и еще одно свидетельство (его приводит Н. II. Греч), связываю- щее судьбу Крылова с судьбою Радищева. По словам са- мого Крылова, «лет десять спустя после появления на свет «Путешествия пз Петербурга в Москву» один полицей- ский чиновник сам рассказал ему, что являлся в его ти- пографию с поручением разведать, не у него лп печа- тается эта книга, и прикрыл это поручение желанием узнать, как вообще печатаются книги»1 2. Но, как легко увидит п сам читатель, п это свидетельство тоже мало по- могает Пыпппу, — ведь не в одной типографии Крылова пскалп в то время книгу Радищева. Естественно, что биографам и исследователям Крыло- ва пе трудно было пошатнуть все доводы Пыпппа, казав- шиеся на первый взгляд убедительными, по пе выдержи- вавшие внимательной критики. Между тем три обстоя- тельства все же говорят в пользу Пыпина. Во-первых, самый дух писем «Почты духов», близость некоторых мест к тексту «Путешествия из Петербурга в Москву». Во-вторых, возможность сотрудничества Радищева в «Почте духов». В тот год он служил в таможне, готовил «материал» своей книги, сам занимался публицистикой, поместив в декабрьской книге журнала Новикова, «Беседующий гражданин», сврю статью «Что есть сын отечества», очень напоминающую письма Сильфа Далыю- вида. Поскольку «Почта духов» перестала выходпть после августа 1789 года, помещение этой статьи Радищева в декабрьской книге «Беседующего гражданина» (того же 1 Цитирую пс по Пыпппу, у которого рассказ приведен по точно, а по В. Кеневичу, Примечания к басням Крылова, изд. II, СПб. 1878, стр. 280—281. 2 Приведено у В. К е п е в п ч а, Ив. Ан. Крылов, биографиче- ский очерк. — «Вестник Европы», книга II, 1868, февраль, стр. 709—724. 57
года) может быть объяснено поисками Сильфом Дальне^ видом повой для себя трибуны. И, наконец, в-третьих — некоторая неясность всей истории с обыском и вмеша- тельством полиции в дела типографии Крылова и Клу- шина тотчас после ареста Радищева. Самым существенным пз этих трех фактов является, конечно, первый. Сходство ппсем Сильфа Дальповпда с некоторыми страницами «Путешествия» бросается в глаза. Приведем первый попавшийся пример, еще не отмеченный в печа- ти. Двадцать второе письмо Сильфа Дальновида озаглав- лено: «О том, что гораздо бы лучше для людей было, когда бы они непрестанно спали и видели хорошие снови- дения»,— ие совсем обычная в тогдашней публицистике тема. А в «Путешествии», в главе «София» читаем такую фразу: «О природа, объяв человека в пелены скорби при рождении его, влача его по строгим хребтам боязни, ску- ки п печали через весь его век, дала ты ему в отраду сон», — та же тема, выраженная более пышно. Разительный пример сходства с интимнейшими выска- зываниями Радищева представляет собой уже упомянутое письмо XXIV «О том, что в гражданском обществе часто называют честным человеком того, который нимало ссго названия не заслуживает, и какие нужно иметь достоин- ства, чтобы приобрести название истинно честного чело* века». Для Радищева, служившего в таможне, проблема честности была одной пз самых важных государственных проблем. Маленькая личная честность при невмешатель- стве в общее положенье вещей («Моя хата с краю») по казалась ему подлинной честностью, п за государствен- ную широту его взгляда Радищева как раз п отметил, а позднее сблизился с ним его прямой начальник, граф Воронцов. Но посмотрим, как ставится вопрос в письмо Сильфа Дальповпда: «Великая разность между честным человеком, почита- ющимся таковым от философии, и между честным челове- ком, так называемым в обществе. Первый есть человек мудрый, который всегда старается быть добродетельным п честными своими поступками от всех заслуживает по- чтение; а другой пе что иное, как хитрый обманщик, ко- торый под притворною наружностью скрывает в себе мно- жество пороков, или человек совсем ие чувствительный и беспечный, который хотя по делает никому зла, однако яс и о благодеянии никакого не имеет попечения... При- личиее называть честным человеком того, который содер- 58
жпт себя в равновесии между добром п злом, нежели того, кто явно предается всем порокам; по оного еще не довольно для получения сего названия, чтобы не делать никому зла п не обесславить себя бесчестными поступка- ми: а именно честному человеку надлежит быть полезным обществу во всех местах п во всяком случае, когда только он в состоянии оказать людям какое благодеяние». «Придворный, который гнусным своим ласкательством угождает страстям своего государя, который, не внемля стенанию парода, без всякой жалости оставляет его пре- терпевать жесточайшую бедность и который пе дерзает представить государю о пх жалостном состоянии, стра- шась прийти за то в немилость, может ли называться честным человеком? Хотя бы не имел он пи малого участия в слабостях своего государя, хотя бы не подавал ему никаких злых советов и хотя бы по наружности был тих, скромен и ко всем учтив и сппсходителеп, но по таковым хорошим качествам он представляет в себе чест- ного человека только в обществе, а пе в глазах мудрых философов, — ибо, по их мнению, не довольно того, чтобы не участвовать в пороках государя, по надлежит к бла- госостоянию парода изыскивать всевозможные способы и стараться прекращать всякое зло, причиняющее вред отечеству, хотя бы через то должен оп был лишиться ми- лостей своего государя п быть навсегда от лица его отвер- женным» *. Чье перо написало эти мужественные, удивительно смелые слова? Писал ли это сорокалетппй, умудренный опытом Радищев плп двадцатплетний Крылов, начитав- шийся Руссо и Вольтера? «Почта духов» печаталась в 1789 году; а в начале мая 1790 года поступила в про- дажу книга Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву». Это значит, что в год печатания «Почты» Ра- дищев дописывал «Путешествие». Возможно ли, что петер- бургское общество, лучшие сплы его, стоявшие во главе самой смелой тогдашней печати, пе встречались с Ра- дищевым, пе зпалп о его книге и что сам он, живя бок о бок, в том же Петербурге, в тот же год—со смелым издателем острой и яркой «Почты духов» (о которой даже иностранцы слышали!) — пе захотел поделиться с Крыловым, как п с другими товарищами по перу, ’ «Почта духов», изд. 2 с, стр. 172—1/5. Приведено у А. Н. Пы- пипа. £9
мыслями пз своей кппги, не чптал вслух этой кппгп, по’ давал ее прочитать? Почти невозможно предположить это. Ведь до ее появления в печати ходили по Петербургу слухи о книге Радищева. А если это верно, молодой Кры- лов в своей публицистике мог быть под прямым влиянием Радищева. Как бы то ни было, мы видим Крылова в возрасте 20-ти лет — па передовой липин русской критической мысли восьмидесятых годов XVIII века, в согласии с са- мым революционным представителем этой мысли, Ради- щевым. 11 советским исследователям как Радищева, так и Крылова одинаково важно запяться внимательным сли- чением текстов Сильфа Дальповнда п «Путешествия». В августе 1789 года «Почта духов», как сказано, пере- стала выходить. Но Крылов вместе с актером Дмитрев- ским, тверяком-писателем Клушиным п драматургом Плавпльщпковым основывает «типографию па паях» и начинает издавать журнал «Зритель», выходивший с фев- раля по декабрь 1792 года. В «Зрителе» Крылов поме- щает блестящие своп сатиры па крепостпое право п дво- рянство: «Капб», «Ночп», «Похвальное слово моему де- душке» п др. Интересны статьп Плавплыцпкова, энергично усиливавшего борьбу журнала за интерес к своему, рус- скому. В одной из статей оп пишет, например, про та- ланты, поднимающиеся пз низов русского народа: «Та- ковы у вас все, кои учатся всему самоучкою п часто удив- ляют и самых премудрых: у пас крестьянин сделал такую тинктуру, какой вся Ппокрасова п Галенова учепость пе выдумывали... Костоправ в Алексеевском селе есть ка- мень преткновения всей хирургии... Кулибин и тверской механик Собакпп суть два чуда в механике...» Летом 1792 года по приказу Екатерины II полиция навестила типографию и произвела в пей обыск, есть даже сведения, что Крылов и Клушин были арестованы. По прекращении «Зрителя» Крылов еще одни год, 1793, еже- месячно издает третий журнал, «Санкт-Петербургский Меркурий», по в конце года прекращает п его. Если «Зри- тель» по сравнению с «Почтой духов» несколько попра- вел, вернее — стал академичнее, то уже «Меркурий» — сравнительно со «Зрителем» — становится вовсе беззубым. Что же произошло? Почему молодой Крылов в два- дцать четыре года прекращает работу публициста, блс- 60
стящо начатую лишь четыре года назад? Нужно ясно представить собе время и обстановку, когда это произо- шло. Царствование Екатерины начиналось с величайшего «монаршего либерализма» *. Сама «Фелица» участвовала своим пером в создании сатирической публицистики. Общеизвестны ее переписка с Вольтером, приглашение Руссо в Россию поело изгнания его пз Франции (пригла- шение, которого Руссо не принял), взаимоотношения с Дидро, с Гриммом. Пока назревала революция во Фран- ции, и даже в первые ее раскаты, правящий класс в Рос- сии, казалось, горячо революции сочувствовал. Великие князья посилп в карманах трехцветные кокарды, вынима- ли и хвастались ими. Два князя Голицыных, будучи в Париже, участвовали в штурме Бастилии. Дочь того самого Соймопова, под началом которого служил первое время Крылов, устроила иллюминацию в галерее петер- бургского дома своего отца, празднуя 14 июля1 2 * * s. По это была кратковременная бравада. Революция грозно разви- валась, опа казнила Людовика XVI. II трепет охватил ев- ропейские царствующие дома, трепет охватил русский двор. Екатерина II забыла все свое кокетство с фрапцуз- ской революционной литературой. Произошла резчайшая перемена общественной атмосферы в России, которая неизбежно должна была роковым образом отразиться на психологии передовых русских людей. 30 июня 1790 года был арестован и сломлен Радищев. В 1792 году арестован и па 15 лет заточен в Шлиссельбург Новиков и разгромлена масонская организация. Что делает в эти черпые дни Крылов? В год гибели Радищева он ничего во печатает, кроме хвалебной оды Екатерине II, явно вы- нужденной обстоятельствами. Следующий год, 1791, оп п вовсе молчит. Только в конце 1791 года оп, как сказано, с товари- щами основывает свою типографию п еще раз пытается поднять голос. Но полпцпя воздействует па смельчака. 1 В 17G5 г. в Петербурге было основано Больно-экономпческое общество, и Екатерина II приняла участие в философских дискус- сиях этого общества, обратившись к нему с письменным запросом: «В чем состоит или состоять должно, для твердого распростране- ния земледельства, имение и наследие хлебопашца?.. На точной ли или па спекулятивной разум слбво собственное полагаться?» — Монаршее кокетничанье с философской формулировкой принципа собственности! s День взятия Бастилии. 61
Мы уже видели, как в 1792 году прекращается «Зритель».’ Перо Крылова агонизирует в добронравном «Меркурии» и вскоре умолкает совсем. Времена изменились. Под страшным давлением реакции, а может быть, и неизвест- ного нам фактора замешанности в «политическое дело» и опасения за себя, Крылов уезжает пз Петербурга. III Начинается следующий период в жпзпп Крылова,— годы бродяжничества 1794—1805, наименее исследован- ные биографами. Крылов скитается по России, подолгу гостя у помещиков. Он ездит по ярмаркам, добывая себе средства карточной игрой. Слава смелого журналиста, личное обаяние, многообразные таланты Крылова делают его общество привлекательным для любого помещичьего дома, и нельзя представлять себе все эти годы только как цепь «унижений», как житье в качестве «нахлебника» или «приживальщика» у «милостивцев». Одно несомнен- но: огромный опыт, богатую школу жпзпп, знание России сверху донизу, от мужика до барина, от цыгана до откуп- щика, драгоценный запас русской народной речи, подслу- шанной по дорогам и ямщпцквм избам, накопил Крылов именно в эти годы. Он встречается в 1797 году с князем С. Ф. Голицыным, становится его личным секретарем, а когда кпязя в 1799 году постигает опала у Павла, рдет с ним вместе в пзгпаппе под Киев, в голицыпекое имении «Казацкое», а поздпее — в Ригу. Нельзя сказать, чтоб в это время Крылов целиком ушел из литературы. Оп вс перестает быть писателем. В 179G году его стихи появ- ляются в альманахе «Аоппды», в том же и в последующем году оп сотрудничает в журнале «Приятное и полезное препровождение времени», наконец, в 1798 году пишет шу- тейную трагедию «Триумф» («Подщппу») и обдумывает, а может быть, п набрасывает вчерне комедию «Пирог». Общественная п политическая судьба «Триумфа» го- ворит о том, что Крылов пользовался уже в те годы нема- лою известностью. Его «шуто-трагедпя», едко осмеявшая гатчинский двор п немецкое солдафонство Павла, конечно, не могла быть напечатана, по опа тотчас же широко разо- шлась в списках,— а спустя 61 год появилась в печати, во не в России, а за границей. Это доказывает сплу ев политического резонанса. Русская молодежь восторженно 62
приняла эту вещь. Молодой Пушкин, в автобиографи- ческом лицейском стихотворении «Городок» дважды упо- минающий о Крылове (один раз наряду с «Вапюшей Ла- фонтеном»), посвящает «Триумфу» целую строфу: II ты, шутник бесценный, Который Мельпомены Котурны и кинжал Игривой Тальп дал! Чья кисть мне нарисует, Чья кисть скомпилирует Такой оригинал! Тут вижу я с Чернавкой Подщипа слезы льет, Здесь князь дрожит под лавкой, Там дремлет весь совет; В трагическом смятенья Плененные цари, Забыв войну, сраженья, Играют в кубари...1 «Чернавка» и «Подщипа»—действующие лица «Три- умфа». Так велика была популярность этой вещи Кры- лова, что опа ходпла в рукописи по рукам вплоть до ли- цейских годов Пушкппа. Здесь необходимо сказать несколько слов об одной концепции биографии Крылова, которую создали некото- рые паши литературоведы. По этой концепции Крылов с 1793 года был «сбит со своих позиций, уступил силе, смирился и скрыл свою ненависть п свое презрение под маской верного слуги царя, придворных п реакции» 1 2. По этой концепции в годы скитаний 1794—1805 «произошел перелом в жизни Крылова... оп перестал верить в воз- можность улучшений... О борьбе оп больше не мечтал... В сущности, оп стал ренегатом и приспособленцем. Но в глубине души оп сохранил злобу, хотя это была имен по злоба раба, а во гнев революционера» 3. Спросим себя, можно ли, будучи нравственно павшим человеком, ренегатом, надломленным психически, изувс- рившпмея, отрицающим возможность улучшений, — соз- дать гениальные творения, лучшее и сильнейшее, па что ты способен, творения, которые будут облагораживать, 1 A. G. П у ш к п п, т. I, изд. Брокгауза и Ефрона, 1907, стр. 175. Комментарий 3. Венгерова. 2 Г. Гуковский, Предисловие к Поля. собр. стихотворений Крылова, т. I, изд. «Библиотеки поэта», «Советский писатель'», 1935, стр. 23. 3 Т а м ж о, стр. 52. 63
учпть, укреплять, воспитывать десятки поколении, мил- лионы людей? Ведь пмеппо после переломных годов ски- таний Крылов вырос и обрел себя как творец, выполнил полностью свою глубоко прогрессивную историческую функцию баснописца, которою он и вошел в историю ли- тературы. Говорят об изменении Крылова, о смене ег вкусов, направления его деятельности. По, сменив перо публициста па перо художника, Крылов отнюдь пе пзм пил своим взглядам. Мпого исследовательских статей по- священо сравнению наиболее смелых «писем» из «Почты духов» с позднейшими баснями Крылова. Сходство тут настолько явное, что даже Грот писал: «В «Почте духов» и других сатирических сочинениях его как бы предчувст- вуется уже будущий баспописец» *. Как раз в годы скитаний Крылова в русской действи- тельности происходили большие и важные процессы. Пра- вительственная реакция расправилась с революционными писателями в России, но опа пе могла уничтожить ре- зультатов Великой французской революции, так или пла- че повлиявшей па все европейские страны. Французская революция привела к власти буржуазию, она уничтожила феодализм. Новые общественные категории сталп владеть умами — и прежде всего приобрело новое прогрессивное значение пацпопальпое самосознание парода, чувство гражданственности и патриотизма, высоко поднятое вос- ставшим французским пародом. Эти семена французской революции своеобразпо произросли и в русском общест- венном сознании, русской литературе. Крылов попимал исторический момент, оп попимал, как прогрессивны новые веяния в литературе, взошедшие па «семепах французской революции». Вот почему оп вступил в «Аоппдах» в сотрудничество с карамзинистами, которых больно кусал несколько лот назад в «Зрителе», и положительно отнесся к Кпяжпипу, которого раньше жестоко осмеял в своей старой комедии «Проказники». 180а году Крылов попадает в Москву, где оп перево- дит три баспи Лафоптепа: «Дуб и Трость», «Разборчивая невеста» «Старше и трое молодых». По свидетельству первого биографа Крылова, М. Лобанова2, Иван Апдре- евпч еще в ранней юности заинтересовался Лафонтепом кГ1П. тРмартХВа2П.СГ° вПОТТа ДУХ°М- ~ 'Вестппк 18G7, приедено у™ КевеХ “ со'1ипсппя “• л- Кршова, СПб. 64
п перевел одну из его басен, причем перевод очень попра- вился Ив. Ив. Бецкому и другим, кто его чптал. По-види- мому, уроки француза в семье тверского губернатора впервые привлекли внимание Крылова к Лафонтену, и привлекли настолько, что, едва овладев новым языком, он спешит испробовать свои сплы именно для перевода басни. Нам думается, обращение его к басням в 1805 году происходит не случайно и не по совету Дмитрпева, а со- вершенно сознательно. Не случайным кажется нам и са- мый выбор басен. На тридцать седьмом году своей жпзнк Крылов приобрел зрелый опыт, он как бы прожил пе одну жизнь. Рано вступив в литературу, мальчиком начав государственную «службу», Крылов видел либеральный «расцвет» п крутую реакцию царствования Екатерины, оп пережил незабываемые годы владычества пад умами ве- ликих писателей, предшественников революции \ пере- жил Французскую революцию, ее «медовый месяц» для русского общества, гильотину, казнь Бурбопа, давление страха в правительственных кругах перед всем тем, чем раньше кокетничали и увлекались эти круги, траги- ческую судьбу Радищева, вернувшегося пз ссылки почти душевнобольным и покончившего с собой в 1802 году. На глазах его, после краткого царствования Павла, начался век Александра I. Ломались с корнем государства п ухо- дили цари. Но Крылов знал, что сам оп «выжил»,— оп выжил как творец, сохранив в себе величайший дар чело- века, дар «глагола», общественную функцию поэта. Мпого лет спустя Тютчев сказал о человеке: II ропщет мыслящий тростник... Назвав «мыслящим тростником» наиболее организован- ный продукт природы, Тютчев, конечно, помнил и «цев- ницу» Пугикппа, с ее семью стволами,— в замечательном стихотворении «Муза»: ...Тростник был ожпвлен божествеппым дыханьем... Символ голоса поэта, тростниковая свирель, провод- ник «глагола», — в XVIII веке была крепко ассоциирована с тростником, будя воображение своим постоянным при- 1 В конспектах В. II. Лепппа есть выписка пз «Мыслей» На- полеона о том, что революцию во Франции сделали писатели. Зто—почти единственный афоризм Наполеона, привлекший вни- мание Владимира Ильича. 3 М Шагиппн, т. 7 65
сутствпсм в бесчисленных стихотворениях; глядясь с по- лотен всевозможных «пасторалей», с табакерок, с паппо, с гобеленов, с фарфора... II первую свою басню Крылов посвящает пмеппо этой «тростиночке», выбрав сюжет у Лафонтена,— конечно, пе случайно,— настолько обо- снованно п понятно обращение к этой теме у Крылова п психологически п исторически: Дуб ведет разговор с Тростью. Оп жалеет се: «воробей, п тот тебе тяжел», оп хотел бы впдеть ее хотя бы укрытой его могучей тенью, растущей в его окружности,— но и этого по дала тростин- ке прпрода: ...Но вам в удел природа отвела Брега бурливого Эолова владенья. Здесь уже связь тростника с царством звука, с царст- вом поэзпп отмечается прямо п точно. Однако Трость пс принимает жалости Дуба. Наоборот, опа отвечает ему остережением: Не за себя я вихрен опасаюсь; Хоть я и гнусь, по не ломаюсь... И жизнь подтверждает это: Вдруг мчится с северных сторон II с градом п с дождем шумящим аквилон. Дуб держится, — к земле Тростиночка при- пала1. Бушует ветер, удвоил силы оп, Взревел и вырвал с корнем вон Того, кто небесам главой касался И в области теней пятою упирался. Дуб погиб,— по тростиночка выжила. Опа выжила по- тому, что припала к земле. II Крылов в годы своих скита- ний в сущности припал к рбдпой земле,— исторические бури прошли над его головой, пе сломив в нем поэта. Выбор им этой басни для перевода,— первой баспи, свя- занной с именем Крылова,— мог явпться для пего своеоб- разным лирическим манифестом. Три басни появились в том же 1805 году в «Москов- ском зрителе» Шаликова. Они очень поправились II. Дмитриеву, который тогда же поздравил Крылова с нахождением им настоящего своего призвания. И Крылов действительно нашел свое призвание в баснях. 1 Выделено мной. — М. Ш. 66
IV С возвращения в Петербург в 1806 году для Крылова наступает новый период его жизни. Впешпе — это самый однообразный, самый бедный событиями период. Внут- ренне — это период реализации, — самый богатый и са- мый насыщенный творчеством. Сперва Крылов еще тянется к театру и к издательст- ву. Выходят его комедии: «Ппрог» (возможно, наппсап- пый рапьше), «Модная лавка», «Урок дочкам». Не отка- зывается оп — в сотрудничестве со свопм соседом по до- му, Шаховским,— и от издания журнала «Драматпческий вестппк». В 1811 году Крылова избирают членом «Беседы люби- телей русского слова», объединявшей старшее поколение писателей; поздней — членом Академпп. В 1812 году оп получает службу в Публичной библиотеке, с директо- ром которой, крупным мецепатом, человеком большого и топкого вкуса, Олепппым, оп сближается па всю жизнь. В семье Олепппа для «Крылочкп», как его зовет жепа Оленина, приготовлен любимый угол, там пзучплп его привычки, его маленькие слабости, п одинокий старею- щий поэт, лишенный своей семьи, отогревается в их доме, получает уют п ласку. Принято утверждать, что служба Крылова в Публич- ной библиотеке была своеобразной синекурой, что оп ни- чего в пей пе делал, а только получал жалованье. Это неверно; неверно и представление о нем как о ленивце. Наружно медлительный, молчаливый, очень спокойный, сильно тучнеющпй от неподвижности, привыкший дома к халату, Крылов тем не мепее пе только не был лепив, по проделывал поистине гигантскую работу. Я уже упомя- нула об изучении им греческого и английского языков. С удивительной систематичностью, с колоссальным терпе- нием Крылов осваивал все то, что ему хотелось знать. Оп сохранил от XVIII века привычку читать «фундаменталь- но», и в Публичной библиотеке широко ее реализовал. Ежедневно оп прочитывал также п основные газеты и журналы, пристально следя за политическими собы- тиями. Есть свидетельства о направлении его работы в Пуб- личной библиотеке. В основном опа носила характер биб- лиографический, систематпзаторскпй, по интересно, что 3* 67
и как систематизировал Крылов. Подчиненный ему по этой части библиотечный служащий Быстров оставил вос- поминания о своих занятиях под началом Крылова 1. Оп рассказывает, что Крылов привлек его внимание к жур- налам XVIII века, уже основательно в те годы забытым, указал па огромное общественное значение их и поручил ему запяться «составлением Алфавитного указателя к рус- ским периодическим изданиям, начав эту работу со старинных, ныне довольно редких журналов» 1 2. Тут ужо видно, что Крылов пе забыл своей молодости, пе забыл освежающей роли, какую сыграла молодая бурная рус- ская публицистика восемнадцатого века. Да и практи- чески не раз погружался в нее, поскольку Быстров в своей работе то и дело носил ему на показ то один, то другой журнал, выискивая в нем и раскрывая перед Кры- ловым п его собственные старые стихи и статьи. Хотя драматургия Крылова, казалось бы, пакопец-то вышла на большую дорогу и ого пьесы, поставленные на сцепе, пользовались успехом (о популярности их говорит, между прочим, тот факт, что отрывки из «Урока дочкам» неизменно, до десятых годов нашего XX века, входили во все учебные хрестоматии),— тем пе менее Крылов огра- ничился тремя последними комедиями и весь целиком от- дался басням. Они стали его единственным литературным жанром. С каждой из них оп все более находил себя, реализовал свой огромный накопленный опыт, свое дидак- тическое мастерство, свою наблюдательность геппальпого художника. Первые 20 басен Крылов издал в 1809 году, потом, медленно, одну за другой, накапливая эти жемчужины русской литературы, он до конца своей жпзпп выпустил еще 8 таких книжек, составивших в целом 197 басен. Замечательно, что Крылов, пздавая их как своеобразную «периодику», придерживался в расположеппп басен пе принципа хронологического, печатал пе подряд, по мере написания,— а располагал их по принципу разнообразия, контрастирования, думая об интересе читателя, — чтоо читать было легче, увлекательней. Поздпсе почти все из- датели придерживались этой же цикличности, созданной самим Крыловым. 1 «Северная пчела», 1845, № 203. «Отрывки пз записок моих об Иване Андреевиче Крылове». 2 Т а м ж е. 68
Работал оп над баснями напряженно, годами, не удов- летворяясь достигнутым; сличение рукописей п много- численных изданий дает представление, насколько была велика эта работа. По словам А. Кирпичникова, Крылов «больше всего стремился к пластичности п возможной краткости в конце басни; нравоучения, очень хорошо задуманные и исполненные, он или сокращал, или во- все выкидывал... изгонял все книжные обороты и не- определенные выражения, заменяя их народными п в то же время вполне точными, исправлял постройку стиха». Крылов как бы знал преходящесть, историческую и классовую ограниченность «морали», по сравнению с глу- биной и долговечностью жизни сатирического образа, и поэтому, где только возможно, «сокращал плп вовсе "выкидывал» нравоучения. Он следпл внимательно за об- щественной жизнью, был, как сказано, аккуратнейшим читателем газет и журналов. II басни его па протяжении больше чем трети века сопровождали самым активным образом жпзпь и пастроение современника, вмешиваясь в нее, организуя, бичуя, пздеваясь, указывая, исправляя, помогая попять. Позднее комментаторы тщательно исследовал и, какая мз его басен переводная, а какая оригинальная. Но подоб- ное разделение интересно лишь узкофплологическп. По существу все басни Крылова — басни Крылова, и все они — русские. Оп так мастерски «переводил» содержа- ние любой чужой басни в родную среду, родную обстанов- ку, что вся опа тотчас же пролизывалась неподражаемой самостоятельностью, стаповплась шедевром народной кон- кретности. Все: люди п животные, пейзаж п жанр — при- обретали пскопп знакомые, типически русские черты, на- столько, что десятки поколений учились по ним видеть и познавать свое, русское: своего «соседа Фоку», «гостепри- имного Демьяна», «свата Клпмыча» п «кума Карпыча», своих лису и мартышку, «Жужу» п «Полкапа» п огром- ное количество других образов. Отдельные выражения Крылова становились обобщающими художественными формулами подсмотренных явлений, закрепляя их смысл на века и упрощая для парода пх многословное истолко- вание. Достаточно сказать: «А ларчик просто открывал- ся», «рыльце в пуху», «зелен виноград», «поищем лучше броду», «моего хоть капля меду есть», «Демьянова уха», 69
«медвежья услуга» п прочее п прочее, чтоб получпть вместе с этими двумя-тремя словами навеки закованное в них большое, сложное, многообразное содержание. По- добно тому как в пауке пайтп закон значит сразу облег- чить человечеству сложную п слепую работу мысли в данной области п двинуть его на целую «станцию», це- лый этап вперед, — так п в искусстве нахождение законо- мерного образа, абсолютно точно замкнувшего в себе обо- бщенное содержание,— это огромная облегчающая по- мощь человечеству в области нравственного развития, это общественный скачок вперед. Отсюда понятна очень боль- шая п притом (что бывает далеко не со всеми гениями) еще при жизни Крылова установившаяся популярность его пе только у себя па родине, по п за рубежом, где с известностью Крылова пи раньше, ни сейчас не может сравниться известность никакого другого русского писате- ля, кроме разве Льва Толстого. Высокое искусство басен Крылова замечательно еще тем, что оно понятно людям от мала до велика. Им на- слаждается ребенок, впервые, по букве, складывая и про- износя читаемое слово. Но им же страстно наслаждаются и величайшие мастера слова, наслаждаются профессио- нально, с пониманием его художественной лаборатории, Пушкин, например, восхищался стихом Крылова о му- равье: И даже хаживал одип па паука. Гоголь приходил в восторг от баепп «Музыканты», где с величайшим лаконизмом (17 строк) развернуто обилие людских слабостей, тщеславия, смешных сторон, дано це- лое происшествие с неожиданным окончанием и широкой, смолой моралью: Сосед соседа звал откушать; Но умысел другой тут был: Хозяин музыку любил И заманил к себе соседа певчих слушать. Запели молодцы: кто в лес, кто по дрова, И у кого что силы стало. В ушах у гостя затрещало, И закружилась голова. «Помилуй ты меня,— сказал он с удивленьем,— Чем любоваться тут? Твой хор Горланит вздор!» • «То правда, — отвечал хозяин с умиленьем, — Опп немножечко дерут, Зато уж в рот хмельного не берут, 70
II все с прекрасным поведеньем*. А я скажу: по мне уж лучше пси, Да дело разумей. Басню «Пустынник и медведь» особенно ценил Жу- ковский. Этот исключительный, лабораторный интерес совре- менников Крылова к языку его басон — не случайность. Крылов был подлинным новатором в области языка, o:i прокладывал дорогу не только новой поэзии, но и повой русской прозе, вскрывая весь изумительный динамизм, свойственный русской народной речи, и в этом отношении его роль и его влияние мало с кем можно сравнить,— даже могучее влияние Маяковского в наше время — усту- пает ему. Стих Крылова при его предельном лаконизме — весь построен на движении, у Крылова пет неподвижного об- раза или факта, потому что нет неподвижного эпитета, наречия илп определения. Когда идут, например, два его собеседника в басне «Лжец», то на протяжении несколь- ких строк перед вами происходит процесс «перемены ро- лей» между ними: сперва доминирует лжец, он активен; слушателя ещз пе впдпо, оп пассивен; потом все бол. з вырастает слушатель, становясь хозяином положения, и хотя Крылов от себя ничего пе прибавляет, а дает толь- ко их диалог, но мы видим, что делают эти два разговари- вающих человека; видим, как один пз них начинает упи- раться, пытается свернуть, готов па попятный, а другой крепко держит его и тянет, тянет к мосту, особенно при словах: «Однако ж, мост-ат ваш каков!» Достигается это исключительно пх речью, без автор- ской ремарки, может быть замечательной частицей «ат», которою иронически растягивается слово мост и которая целиком подслушепа Крыловым у народа. В то же время Крылов был большим лириком. Не по- тому, что в молодости писал и помещал в своих журналах лирические стпхп,— пет, эти стпхп были очень посредст- венны, иногда плохи, и сейчас их по стоит воскрешать. Но в самих баснях, в отдельных местах, там, где Крылов ие иронизирует, не шутпт, не бичует; где он описывает бурю, природу, где голос его проникается состраданием или сочувствием,— читатель вдруг чувствует дыхапно подлинной красоты, высокое лирическое волнение. 71
Изумительно его описание соловьиного пения: ...Защелкал, засвистал На тысячу ладов, тянул, переливался, То нежно он ослабевал И томной вдалеке свирелью отдавался, То мелкой дробью вдруг по роще рассыпался. Внимало все тогда Любимцу и певцу Авроры; Затихли ветерки, замолкли птичек хоры, II прилегли стада. Чуть-чуть дыша, пастух им любовался И только иногда, Внимая Соловью, пастушке улыбался. Это еще XVIII век. Но здесь уже Крылов как бы предваряет п Фета («Шепот, робкое дыханье, трели со- ловья...»), и Тютчева, и Брюсова, и Блока,— предваряет прозрачною прелестью языка и умением использовать его ритмическое богатство. Таково великое художественное мастерство Крылова. Оп сам любпл вслух читать свои басни, читал их превос- ходно, и каждое выступление его было событием. По сло- вам совремеппика, «впечатление, производимое его коро- тенькими творениями, было неимоверное: часто пе нахо- дилось места в зале; гости толпились около поэта, стано- вились на стулья, столы и окна, чтобы не проронить нп слова» *. Чем упорнее складывался в официальных кругах об- раз ленивого «дедушки Крылова», обраставшего анекдо- тами подобно тому, как днище потонувшего корабля об- растает ракушками,— тем энергичнее было вмешательст- во Крылова в жизнь общества посредством басеп. Он да- вал ими отклик на каждое большое событие политики и культуры. Общественная роль басен Крылова с особен- ной силой вскрылась в годы Наполеонова нашествия. Созданный революцией, генерал Бонапарт переродил- ся в императора Наполеона, агрессора и насилышка. Ре- акцпопиая роль Наполеона была ясна русскому обществу. В 1813 году «Сын отечества» писал: «Несколько веков разврата было потребно па то, чтобы приучить потомство Гракхов ползать у пог Тиверия, — во Франции это делает- ся скорее: сегодня издастся закон, которым осужден иа казнь всяк, кто только осмеливается предложить восста- 1 Портретная п биографическая галерея, СПб. 1841, тетрадь 2, стр. 3. Цитирую по книге II. Степанова, II. А. Крылов, Госу- дарственный литературный музей, М. 1941, стр. 14.
новление монархии, а на другой день все стадо француз- ское уже лежит у ног пришельца п присягает ему в веч- ном рабстве...» 1 Такие высказывания не были одиноки. Когда войска Наполеона вторглись в Россию, парод поднялся на защи- ту родной земли. Крылов в этп дни — с народом, оп орга- низует его чувство п волю, поднимает уверенность, бод- рит, бьет врага сатирой. Ряд его басен: «Волк на псарпе», «Обоз», «Ворона и Курица», «Щука и Кот», «Лягушка п Юпитер», «Заяц па ловле», «Раздел» — это серия острейших откликов па политические и общественные со- бытия. В них не только дапа правильная оценка истори- ческой роли Кутузова, высмеяны претензии Наполеона, показано жалкое состояние французской армии в резуль- тате ее разгрома. В пих дается п злая сатира на разгуляв- шиеся дппастические аппетиты на Венском конгрессе при дележе территорий и на бесстыдное антипатриотическое поведение некоторых «провиантских чиновников» и по- ставщиков, грабительски наживавшихся па крови русского парода, проливаемой па войне1 2. Последнее особенно заме- чательно. Несмотря на трагические дни войны, свою обществен- ную роль Крылов выполнил отнюдь пе односторонне. Мо- билизуя высокий патриотизм русского человека, беспо- щадно обстреливая своим сарказмом врага,— Крылов пе оставил в то же время без внимания и топовых сторон войны. Наряду с великим героизмом парода в тылу и на фронте, — были в 1812 году отвратительные явления спе- куляции, взяточничества, хищничества. Александру I приписывают фразу: «Мон чиновники украли бы у меня все линейные корабли, если б знали, куда их спрятать». Пришлось для борьбы со «злоупотреблениями комиссари- атских и провиантских чиновников» восстановить закон, изданный Петром I в 1714 году, карающий взяточников телесным наказанием и даже смертной казнью, и указ Екатерины II от 1763 года, требующий их истреблять «из всего рода человеческого». Крылов грозно бичует п хапуг, занятых дележом свое- го дохода, когда горит их отчизна («Раздел»), и узкий эгоизм обывателей, ставящих интересы своей маленькой 1 «Сын отечества», ч. 8, 1813, стр. 96 и дальше. У В. Кепевича в «Примечаниях», стр. 133. 2 См. «Биографический очерк о Крылове» В. Кеиевича. 73
судьбы выше интересов государства п общества («Лягуш- ка и Юпитер»). К концу своей жпзпп Крылов, великий русский поэт и мыслитель, прпходпт с удивительной, редко встречаю- щейся в жизни, верностью самому себе. Оп пережил ужо и век Александра,— пережил кровавое «вступление па царство» Николая I. После восстания декабристов п рас- правы с нимп он несколько лет ничего по пишет. В сти- хотворении «Булат», несмотря па опасность темы п все- возможные «царские милости», какими продолжают его осыпать, оп бесстрашно вступается за бездействующего Ермолова, находящегося в опале из-за близости к декаб- ристам. И. Степанов говорит об этом в своей кппге: «Бас- ню «Булат» (1830) современники справедливо относили к судьбе Ермолова» *. Но особенно интересна история его басни «Вельможа», которую он поставил самой последней по счету в послед- ней, девятой, кппге свопх басеп. Опа была паппсапа Кры- ловым за 9 лет до смертп и целый год пролежала у графа Уварова, пе решавшегося допустить ее печатание. Между тем в списках она уже ходила по Петербургу как пе дозволенная цензурой. Крылову, уже порядком боль- ному, пришлось ехать во дворец па царский маскарад, предварительно облачась в маскарадный костюм «кравче- го», чтоб па ходу вырвать у царя разрешение печатать эту баспю. Привожу ее здесь целиком: ВЕЛЬМОЖА Какой-то, в древности, вельможа С богато убранного ложа Отправился в страну, где царствует Плутон. Сказать простое, — умер оп; II так, как встарь велось, в аду па суд явился. Тотчас допрос ему: «Чем был ты? Где родился?» «Родился в Персии, а чипом был сатрап; Но так как, живучи, я был здоровьем слаб, То сам я областью пе правил, А все дела секретарю оставил». «Что ж делал ты?» — «Пил, ел и спал Да все подписывал, что он ни подавал». «Скорей же в рай его!» — «Как! где же справедли- вость?» — Меркурий тут вскричал, забывши всю учтивость. «Эх, братец! — отвечал Эак, — Не знаешь дела ты никак, Не видишь разве ты? Покойник был дурак! 1 Н. С т е п а н о в, И. А. Крылов, Государственный литератур- ный музей, М. 1944, стр. 17, 74
Что, если бы с такою властью Взялся оп за дела, к несчастью? Ведь погубил бы целый край!.. И ты б там слез ле обобрался! Затем-то п попал оп в pan, Что за дела пе принимался». Вчера я был в суде п впдел там судью: Ну, так п кажется, что быть ему в раю! Вот что говорит об этой изумительной по смелости и совершенству формы басне В. Ф. Кепевпч в своих «Примечаниях»: «Нельзя пе заметить, что основная мысль басни не- однократно высказывалась Крыловым в различных формах в его прежних сочинениях п особенно в «Почте духов». Так, папрпмер, в двадцатом письме (ч. I, стр. 258, изда- ние 1789 г.), когда Плутопу донесли доктора, что из ад- ских судей двое навсегда оглохлп, а третий невозвратно лишился ума, и тот в недоумении не знал, что делать, танцмейстер Фурбиннй дает ему благой совет: «Оставя при них прежние их достоинства, пе давать им власти, и... приставить к пим умпого секретаря, который бы вместо них рассматривал дела, а опи бы подписывали то, что он им скажет» *. Так на закате жпзпп Крылова «заря сошлась с зарей», старая, выношенная, углублеппая мудрость баснописца перекликнулась с юношеским задором публициста, п Крылов как бы гармонически свел концы с концами своего полного творческого развития. Умер оп 21 ноября 1844 года п погребен в Алсксапд- ро-Невской Лавре рядом с Карамзиным и Гнедичем. Крылов был очевидцем четырех царствований, оп про- жпл долгую по времепп и огромную по насыщенности историческими событиями жизнь. Все было в этой жиз- ни,— в том числе и «человеческое, слишком челове- ческое», наряду с подлинным горением творца. Но Кры- лов сам оставил нам правило, по которому следует подхо- дить к творцу: Когда талапты судишь ты, — Считать их слабости трудов не трать напрасно; По, чувствуя, что в них и сильно, и прекрасно, Умен различны их постигнуть высоты. 1 В. Ф. Кепевпч, Примечания к басням Крылова, стр. 254. 7«5
Добавим несколько слов о внешнем облике Крылова, каким он был во вторую половину жизни поэта. Основ- ным п решающим в этом облике было впечатление ума, п ума необыкновенного. «Крылов чрезвычайно умен»,— сказал о нем Вяземский; «...ума палата»,— отмстил Тур- генев; «веселое лукавство ума», — подчеркнул Пушкин. Преобладание ума над эмоцией и затрудняет задачу вос- создания его живого, теплого образа. Примерно за 4 года до его смерти — Крылова написал Брюллов и оставил нам величавый образ спокойного красивого старика, глядящего с выражением какого-то воз- вышенного и отрешенного разума. Есть у нас и литера- турные портреты Крылова. Приведу два пз ппх, Тургене- ва и француза-переводчпка Лемонтея. Тургенев рассказы- вает: «Крылова я видел всего один раз — па вечере у одного чиновного, но слабого петербургского литератора. Оп про- сидел часа три с лишком, неподвижно, между двумя окнами — и хоть бы слово промолвил! На нем был про- сторный, поношенный фрак, белый шейный платок; сапо- ги с кисточками облекали его тучные ногп. Оп опирался обеими руками на колени и даже не поворачивал своей колоссальной тяжелой и величавой головы, только глаза ого изредка двигались под нависшими бровями. Нельзя было попять: что он слушает лп п па ус себе мотает, или просто сидит и «существует». Ни сопливости, ни внима- ния па этом обширном, прямо русском лице,— а только ума палата... да по временам что-то лукавое словно хочет выступить наружу и не может,— пли не хочет — пробить- ся сквозь весь этот старческий жир» ’. Иностранцы, общавшиеся с Крыловым, описывали его переводчику Лемонтею, переводившему басни Крылова па французский и итальянский языки. Вот отдельные подробности этих описаний: «Г. Крылов... высок ростом, полон лицом и телом; по- ходка его небрежна; простое и открытое его обращение внушает к нему доверие... В обществе оп больше замеча- ет, нежели говорит; по когда его взманят, то разговор его бывает весьма занимателен» 1 2. Ни одпп русский писатель не получил такой широкой популярности среди других народов, как Крылов. Ещо 1 И. Тургенев, Поли. собр. соч., т. X, СПб. 1897, стр. 81 — 82, 2 В. Ф. К е в е в п ч, Примечания к басням Крылова, стр. 267. 76
в 1896 году И. Драганов написал обстоятельную работу «Международное значение Крылова и новые сведения о переводах его басен на иностранные языки п на- речия» ’. По данным этой статьи выходило, что тогда, то есть почти 50 лет назад, басни Крылова перево- дились: па французский язык .... • • • • 72 раза » итальянский » .... 32 » » английский » .... 12 раз » болгарский » .... 12 » » немецкий » .... 10 » » украинский » .... 4 раза » польский » .... 4 » » древнееврейский » .... 3 » » немецко-еврейский » .... 2 » » чешский » .... 2 » » датский » .... 1 раз » хорватский » .... 1 » » финский » .... 1 » » арабский » .... 1 » » молдавский » .... 1 » » армянский » .... 1 » » турецкий » .... 1 » » сербский » .... 1 »> » словацкий » .... 1 » » грузинский » .... 1 » » новогреческий » .... 1 » О переводе Крылова на армянский язык Драганов со- общил: «Крылов в армянском облике (91 басня) явился впервые в 1866 году, в переводе Гавриила В. Айвазяна, брата художника Айвазовского. Напечатаны переводы в Феодосии». Этот перечень, разумеется, уже устарел, число языков, па которые переведен Крылов, выросло вдвое, к ним при- бавились, кроме переводов па языки народов СССР, еще и такие, как абиссинский, ряд африканских наречии, сан- скрит. В дни юбилея Крылов звучал в пашем Союзе па нескольких десятках языков народностей СССР * 2. Когда Крылов умер, известный журналист А. А. Кра- евский написал в «Русском инвалиде»: «Пятьдесят * «Журнал министерства народного просвещения», 1895, пю.ть, стр. 85—115. 2 К 1973 г. произведения И. Л. Крылова изданы на 52-х язы- ках народов СССР общим тиражом 1651 тысяча экземпляров. 77
семь лет славилось имя Крылова во всех концах гра- мотной Руси; несколько поколений воспиталось по его басням, учась в них и языку, п добру, и мудрости житей- ской. Мы самп, дети паши,— сохрапплп в душе своей об- раз и пмя Крылова вместе с первыми нежнейшими впе- чатлениями детства, п этот образ, это пмя сопутствовало пам во всех путях пашей жизни» *. Прошло сто лет со дня написания этих слов, а каждый пз пас может повторить их от себя. Басни Крылова — это паше детство, паше отрочество, паша зрелость; образы этих басен, мораль пх, отдельные выражения — вошли в самый воздух культурного роста вашего парода, и мы даже сами как следует пе учитываем, до какой степени они организовали пам наше сознание, помогают образно п коротко формулировать и паш опыт, п окружающий нас мир. Эту организующую роль Крылова, его пародпость, его значение для русской культуры отмечали все крупнейшие русские писатели. Пушкин считал Крылова «истинно на- родным поэтом»1 2. Гоголь писал о пем: «Его притчи — достояние народное и составляют кнпгу мудрости самого народа» 3. Белинский за четыре года до смерти Крылова назвал его «велпкпм русским поэтом», а в год его смерти паписал в «Отечественных записках»:4 «И. А. Крылов больше всех наших писателей кандидат па никем еще по занятое па Русп место «народного поэта»; он им сделает- ся тотчас же, когда русский парод весь сделается грамот- ным пародом». Весь паш народ уже много лет, как стал грамотным. И мы всенародно принимаем наследие Крылова, пе пере- ставшее жить па нашей родине полнокровной обществен- ной жизнью. 1952 1 «Русский инвалид», 1844, суббота, 11 ноября, № 255. Цити- рую по В. Ф. К о н е в и ч у, Примечания к басням Крылова, изд. 2-е, СПб. 1878, стр. 343. 2 В «Предисловии» г-на Лемонте к переводу басон И. А. Кры- лова, 1825. 3 Статья «В чем же, наконец, существо русской поэзии?». * «Отечественные записки», 1844, № 2, стр. 50, 78
«ЧТО ДЕЛАТЬ?» Н. Е ЧЕРНЫШЕВСКОГО I Столько уже было сказано об этой книге п критиками и самой жизнью, — десятками поколений людей, для кото- рых опа была настольной,— что, кажется, нечего доба- вить к сказанному. Но попробуйте снова раскрыть эту читанную п перечитанную книгу, погрузитесь в ее стра- ницы там, где вы раскрыли их, и вас охватит острое чув- ство новизны. Опыт, пережитый за 3G лет строкгельства нового мира; культурный рост всего нашего народа, поз- воливший нам принять в наследие тысячелетнюю культу- ру человечества; жизненное (а не архивное) знакомство с национальным многообразием этой культуры; читатель- ский (а не академический) подход к ее лучшим памятни- кам,— безмерно обогатили и расширили паше восприятю*. И в ромапе Чернышевского мы видим сейчас многое та- кое, чего пе могли бы разглядеть раиыне. Начну с самого легкого — с того своеобразия формы, которая многим критикам казалась небрежной, нарушаю- щей каноны художественной литературы. Сперва — слов- но страничка пз бульварного романа, и читатель идет па удочку «легкого чтения»; потом — признание в неува- женье к читателю, в брошенной ему подачке; потом — иронический разговор с тем самым «проницательным чи- тателем», ради которого брошена подачка; потом — чего только пет, от страстной авторской публицистики до очень подробно и с точностью психофизиолога раскрытых спов героини; от бухгалтерской отчетности швейной мастерской и до тщательных биографий почти каждого действующего лица... Но действительно ли небрежна эта форма и нарушает ли опа классические каноны? Л разве ко так, прибегая и к аллегории, и к разговору в лоб, и к иронии над читателем, и к неожиданным отступлепьям,— писали свои романы Вольтер и Стерн, своп «Персидские письма» Монтескье? Чернышевский по случайно избрал эту форму, классическую для XVIII века, провозгласив- шего торжество человеческого разума. Чернышевский хо- тел убеждать, доказывать, заставлять читателя идти своей мыслью за мыслью автора, приводить неопровержи- мые для него доводы логики; оп хотел заставить его 70
понять то повое, с чем вышел па писательскую трибуну, попять, а пе принять сослепу, па веру. Всякий раз, когда задача мыслителя решается оружием искусства, опа при- нимает вот такую классическую форму разговора-пропо- ведп. II недаром сам Чернышевский попытался уточнить определение жапра своей повой вещи, назвав ее одновре- менно п «романом» п «рассказами о новых людях». Но каким бы современным словом ни пытаться оттеппть жанровые особеппостп этот! формы, заговорив и о публи- цистичности ее и даже об «очерковостп»,— форма эта в самой основе своей класспчпа, и перечисленные выше произведения, как и многие другие, созданные в пей,— входят в сокровищницу мировой классики. Почти одновременно с романом «Что делать?» Черны- шевский писал в Петропавловской крепости своп знаме- нитые «Письма без адреса», которые потом в оригинале прочел и изучил Карл Маркс, снабдив их своими помет- ками. В этих «Письмах» есть место, перекликающееся с глубоким внутренним пафосом романа «Что делать?». Чернышевский ппшет, что житейское благоразумие тре- бовало бы от автора молчания, потому что он ясно впдпт, насколько всякие объяснения напрасны. Но держаться этой благоразумной точки зрения он не в сплах: «Едва я поднимаюсь на нее, меня сбивает с толку обыкновенная наша писательская мысль: «Ах, если бы можно было объ- яснить дело! оно уладилось бы!» Топкая ироппя этих строк (кстати сказать, понравившихся Марксу ’,— оп их отчеркнул па полях) пе только помогает Чернышевскому замаскировать перед цензурой революционную силу «объ- яснения», которое само по себе не только «улаживает», по подводит к делу; она невольно приоткрывает и глубокую веру Чернышевского в силу слова, в якобы «презренную» писательскую привычку снова и снова возобновлять упор- ный труд убеждения, разъяснения, выправления мозгов читателя, озарения любой сложной проблемы светом ра- зума, доводами логики. Поэзией разума, верой в пего, опорой на него — овеяпа и каждая страница романа. Там новые люди действительно улаживают самое трудное дело тем, что они это трудное дело исчерпывающе объясняют ДРУГ другу в беседах. Там отношение к разуму, умение руководствоваться им в своих поступках, подавляя в себе 1 «Архив Маркса и Энгельса», т. XI, Госполитиздат, 1948, стр. 175. 80
бессмысленное, истеричное, противоречивое, стихий- ное,— действительно служит у автора мерилом челове- ческого характера, и притом пе только характера нового человека, по и характера вообще. С указаньем на эту черту (роль голоса разума в пове- дении) провел Чернышевский и свое замечательное объ- яснение разницы между дрянным и дурным человеком, составляющее одну пз важнейших философских основ всего романа. Выше я упомянула о том, что Черпышевскпй дает в «Что делать?» подробную биографию почти каждого действующего лица. Для чего ему нужно говорить о про- шлой жпзпп пе только Веры Павловны, Лопухова, Кирса- нова и Рахметова, а п такой, скажем, второстепенной лич- ности, как кутила Серж плп пьяпая мать Верочки, Марья Алексеевна? А между тем оп пе только подробно расска- зывает всю предыдущую жизнь Марьи Алексеевпы, воз- вращаясь к ней несколько раз, но п посвящает ей целое «похвальное слово», по форме п силе своей напоминаю- щее «Похвалу глупости» Эразма Роттердамского. Дело в том, что мещанка и ростовщпца Марья Алексе- евна, готовая продать свою собственную дочь, кулаком расправляющаяся и с пей, п со своей кухаркой, то и дело прибегающая к заветной бутылочке, темная, страшная в своем вульгарном цпнпзме, эта самая Марья Алексеев- на — дурной человек, по опа пе дрянной человек. В чем тут разница? Она п зла п нечестна, но цели, ради кото- рых опа крпвпт душой и делает зло,— это реальные цели, основные человеческие потребности. Опа хочет выбиться пз нищеты, пз зависимости, хочет хорошей сытной жизни, хочет выгоды себе, и ради этих простых и реальных ве- щей опа может, если понадобится, причинить зло людям. Но делать зло ради зла, делать зло из-за того, что ей скучно, пз самолюбия, пз упрямства, пз каприза, делать зло «назло», без всякой выгоды, а иной раз и в прямой для себя ущерб она пе станет. Чернышевский говорит ей в своем похвальном слове: «Копечпо, вы беспощадна там, где это нужно для вашей выгоды. Но если вам пет выго- ды делать кому-нибудь вред, вы пе станете делать его из каких-нибудь глупых страстишек... Если нельзя победить врага, если нанесением ему мелочного уропа сам делаешь себе больше урона, то незаче.м начинать борьбы; поняв это, вы имеете здравый смысл и мужество покоряться невозможности без напрасного деланья вреда себе и 61
другим...а ведь это великое достоппство, Марья Алексеевна, уметь понимать невозможность!» 1 Марья Алексеевна — отрицательное порождение плохой исторической среды, во порождение естественное п реальное. Изменится об- щественная среда, будут удовлетворены насущные по- требности Марьп Алексеевны, и надобность быть дурной отпадет для нее. В биографии Сержа мы видим совсем другое. Мы вп- дим бездельника, воспитанного в безделье бездельниками родителями, то есть человека, живущего, как говорила молодежь десятью годами позже Чернышевского,— «па прибавочную стоимость», па труд чужих рук. Потреб- ности людей этого класса извращены, опп нереальны, Чернышевский называет пх любимым словечком своего эзоповского (для цензуры) лексикона: «фантастически- ми». Он говорит Сержу: «Мы знаем вашу псторию: забо- ты об излпшпем, мысли о ненужном — вот почва, па кото- рой вы выросли; эта почва фантастическая... от природы человек п пе глупый, и очень хороший, быть может нс хуже и не глупее нас, а к чему же вы пригодны, па что вы полезны?» 1 2 Дурная Марья Алексеевна вывела из нич- тожества мужа, дала образование дочери, скопила доста- ток; бездельник Серж только прокучивает доставшееся ему от отца состояние, пажптое трудом крепостных. Объ- ективно дурной человек, по не безрассудный, умеющий обуздать своп чувства разумом и руководствующийся ре- альными потребностями, оказывается выше умпого и до- брого Сержа, ведущего нереальную жпзнь паразита. Чер- нышевский закапчивает свое похвальное слово Марье Алексеевне: «Дрянные люди не способны ни к чему; вы только дурной человек, а пе дрянной человек. Вы выше многих и по нравственному масштабу» 3. Социальная, точней — классовая, среда — основа для зарожденья и роста характера, учит здесь Чернышевский и развивает это ученье во втором сне Веры Павловны о здоровой п нездоровой почве, па которой вырастают здо- ровые п пустые колосья. С неожиданной смелостью он применяет здесь к соци- альной характеристике людей — нравственное мерило, то самое мерило добра и зла, которое идеалисты всех веков 1 Н. Г. Ч е р н ы ш е в с к и й, Поли. собр. соч., т. XI, ГИХЛ, 1939, стр. ПО. 2 Та м же, стр. 122. 3 Там же, стр. 110. Подчеркнуто мной. — М. Ш. 82
и пародов с тысячелетней давностью стремятся связать именно с духовными категориями,— с отвлеченно пони- маемой «совестью», «душой», чувством, инстинктом, сло- вом, со всем тем, что на тысячи верст удалено от эконо- мики. И пе только в применении к людям старого типа Чер- нышевский ставит знак равенства между нравственным и социальным здоровьем. Оп, к величайшему негодованью критиков-идеалистов своего и более позднего времени, за- ставляет и «новых людей» непрерывно мотивировать свой поступок личной «выгодой» и «невыгодой». Так, Лопухов жертвует самым дорогим для него — научной рабо- той в медицине — ради спасения Веры Павловны и мотивирует это «эгоизмом». Он уходит со сцены, ме- няет имя, начинает новую жизнь, чтоб дать возмож- ность жене соединиться с любимым ею человеком, — и в письме к ней, анализируя своп поступок, мотиви- рует все это «эгоизмом». Кирсанов, борясь с возник- шим чувством к чужой жене, бежит от Лопуховых и мотивирует свою борьбу с этим чувством — «эгопзмом». На «эгоизм» ссылается Рахметов, ведущий бескорыст- нейший и самоотверженный образ жизни подпольщика- революцпонера. Конечно, тут закладывал Чернышевский основы своей материалистической эстетики, бунтовал против беспоч- венных рассуждений о благородстве и любви к ближнему, против широковещательных декламаций либералов, про- тив двухтысячелетней христианской морали, учившей на- родные массы мириться с нищетой и голодом, рабством и эксплуатацией — во вмя самопожертвованья и всепро- щенья. Но тут было и нечто большее, п только сейчас мы начинаем глубже понимать это нечто большее. Эгопзм — но какой эгоизм? Польза для себя самого — по какая польза? Когда в нашем новом обществе говорит- ся, что главный экономический закон его, па котором оно построено, — это максимальное удовлетворение растущих материальных и духовных потребностей каждого его чле- на, мы знаем, что говорим вовсе не о нравственном, а об экономическом законе. Когда пас учат в школе, что отно- шения людей в обществе должны быть так построены, чтоб они облегчали, а не мешали росту производительных сил каждого человека, а если онп будут мешать и тормо- зить их, то такое общество обречено па гибель,— мы зна- ем, что здесь «своими словами» изложен экономический S3
принцип существованья общества. Но мы знаем также, что стремление лучших люден человечества добиться ра- венства для всех и каждого, равенства и материального и политического — всегда рассматривалось как нравст- венное стремление, а идеалы равенства — как нравствен- ные идеалы, как голос совести человека. Что же получа- ется? Постоянное, как бы присущее человеческой совести стремленье к справедливости, к равенству, то, что мы привыкли относить к нравственной жизни человечества, оказывается тут как бы неизбежно и естественно вытека- ющим пз первейших, материальных требований самой экономики, из экономического закона, нарушение которо- го ведет общество к гибели, то есть пз требования соот- ветствия производственных отношений — производитель- ным сплам. Не значит лп это, что «нравственность» п «голос совести» сливаются с законом самосохранения, с эгоизмом, с требованием материального развития об- щества? Материалпсты-шестпдесятнпки приближались к пониманию «эгоизма» именно в этом смысле; а до них — и материалисты типа Фурье нащупывали именно такое пониманье «эгоизма». II воинствующий материа- лист Чернышевский дает в своем романе развитие и ху- дожественное воплощение этих передовых мыслей своего времени. II Казалось бы, «Что делать?» — первый производствен- ный роман в русской литературе, ведь в нем рассказыва- ется о швейной мастерской, организованной на коопера- тивных началах, и дается даже подробная цифровая вы- кладка финансовой части этой мастерской. Но попробуем рассказать сюжет этого романа человеку, никогда его не читавшему. И тогда окажется, что в основу его положена семейная драма, наиболее распространенная в романи- ческой литературе: брак, любовь жены к другу мужа, мни- мое самоубийство мужа, чтоб «развязать руки» жене и другу, встреча его с другой девушкой, новый брак с ней — ив результате — счастье обеих пар. И больше того, самый обычный ромапическпй сюжет связан у Чер- нышевского с самыми обычными причинами: жена пото- му и полюбила друга мужа, что не сошлась характером со своим мужем, а во втором ее браке семья оказалась про- чной и счастливой; муж потому и ушел от жены, уступив S4
се другу, что пе сошелся с пей характером, п ему было трудно приноравливаться к совместной с нею жизни, а во втором браке оп нашел себе подругу по вкусу и характе- ру. До чего же личная, лирическая, любовная тема! А на эту личпую, любовную тему наппсап роман, общественное воздействие которого было неизмеримо огромно, философ- ская глубина которого продолжает разматываться и по- сейчас, образы которого жпвы и будут жить еще века, помогая людям лучше познавать п себя п общество. Как же могло это произойти? Подойдя к объяснению человеческого характера с точки зреппя реальности пли нереальности породившей его социальной почвы, Чернышевский брал человека в его основных потребностях и нуждах. Такой же подход ха- рактерен для него и в отпошеппп к любви и браку. Лич- ный лп, субъективный ли момент в жизни людей — их любовь и брак? Нет, для Чернышевского в теме любви есть пе только субъективное, а п глубочайшим образом общественное, то, что можно назвать осевым, корневым в жизни общества. Труд для насущного хлеба, любовь и брак — корне- вые, реальные потребности человека, и способ удовлетво- ренья их, решение связанных с ними вопросов, выход пз возникающих в связи с ними сложных, трагических, тя- желых положений — это и есть, в сущности, главные, кор- невые темы искусства, отражающие эпоху, класс, миро- воззренье художника. Спустя несколько лет на ту же, казалось бы, тему, что и ромап Чернышевского, паписапа была «Анна Карени- на», драма роковой безвыходности любви замужней жен- щины, ушедшей от мужа к другому человеку. Читая ро- маны «Анна Каренина» и «Что делать?» один вслед за другим, мы резко ощущаем разницу их атмосфер, словно перелетаем с лупы на землю. Все в «Анне Карепппой» вырастает пз невозможности договориться, объясниться прямыми словами, назвать вещи их именами, п эта власть иррационального, неразумного, безрассудного пад челове- ком, как бы ни называть ее — предрассудком, традицией, классовой моралью,— страшная власть подчиненья бессмысленным формальным вещам с одной стороны, тем- ным стихийным страстям с другой, — подчиненья, при- крываемого громкими словами о святостп брака и непре- оборимости страсти,— кажется гениальной иллюстрацией 85
к жизни хороших, по дрянных людей (по терминологии Чернышевского). Время, эпоха, страна, даже город в романе «Что де- лать?» те же, что п в «Анне Карениной», только среда и люди другие, до того другие, что, кажется, и мостика между ними не отыщешь, если не считать «мостиком» кутилу Сержа, возможного собутыльника графа Вронско- го. И какая разница в поведении, в мыслях, в судьбе живых людей! Неизмеримо более высокая ступень общественного сознания, неизмеримо более здоровое чувст- во действительности, несокрушимый оптимизм, власть ра- зума над чувствами, ясное и четкое желанье договорить- ся, разбить всяческие фантомы здравым смыслом, пода- вить стихийное страдание, подчинить его своей любви к жизни,— и люди договариваются, побеждают, разбива- ют фантомы. II это — их личная жизнь, строящаяся па разуме,— оказывается отражением настоящей революции в сознанье общества, великой силон революционного при- мера, связанного со всей глубиной новой идеологии, кото- рую исповедуют выведенные Чернышевским люди. Узел, неразрешимый в «Анне Карениной», распутыва- ется здесь пе только очень просто, но и с такой человеч- ностью, до которой не доросли и пе могли дорасти ни муж и жена Каренппы, пи «добрый дрянной человек» Врон- ский. Лопухов, распутавший сложный узел, пишет своей бывшей жене, и читатель всрпт, что это пе одни слова: «Дело другое, если б у пас были дети; тогда надобно было бы много подумать о том, как изменяется пх судьба от нашей разлуки: еслп к худшему, то предотвращение этого стоит самых великих усилий, и результат — радость, что сделал нужное для сохранения паплучшей судьбы тем, кого любишь,— такой результат возпаградпл бы за всякие усилия» *. Верить ли Лопухову? Нельзя пе верить, что и другой выход из положенья был бы возможен для пего и Верочкп, будь у них дети, и выход этот пе превратился бы ни в трагедию, пи в жертву, потому что, как говорит о себе Лопухов, «какое высокое наслаждение — чувство- вать себя поступающим... как следует поступать вообще всякому человеку...»1 2. Наслаждение от сознанья человеч- ности, от правильно сделанного шага — сильнее и яспз- 1 II. Г. Чернышевский, Поли. собр. соч., т. XI, стр. 233. 2 Т а м ж е, стр. 236. 86
innnco, чем переносимая скорбь от пепсполпеппого же- ланья, п в нем источник постоянного оптимизма. «Лопухов называет себя обыкновенным человеком, Чернышевский несколько раз повторяет читателю, что и Кирсанов, н Лопухов, и Верочка хоть и новые, по обыкновенные люди, каких много в среде и во времени, изображаемых в его романе. II вот для того, чтобы выпол- нить «главнейшее, коренное требование художествен- ности», то есть показать читателю жизнь в истинном ви- де, помешать читателю представить себе простой дом в виде дворца, обыкновенного человека в виде необыкно- венного,— Чернышевский вводит в свой роман Рахмето- ва, как будто пе имеющего рабочей ролп в развитии сю- жета. Ввод Рахметова и мотивировка этого ввода — один из глубочайших приемов эстетики Чернышевского, рас- крытый для читателя; а в то же время и гениальнейший пример необходимой маскировки в цензурных условиях. Лопухов и его кружок живут в старом мире, приспособля- ясь к нему п до известной степени благополучно обходя все трудные для нпх углы и терпни этого мира; по чтоб жизнь таких обыкновенных, думающих по-новому, здоро- вых людей могла осуществиться нормально пе для десят- ков или сотен, а для миллионов, старый мир должен быть взорван и па его месте построен новый, а взорвать старое и построить повое может лишь «особенный человек», ре- волюционер. В образе Рахметова впервые в русской лите- ратуре и был воплощен человек, целиком отдавший себя делу революции. Действия Рахметова, дело его — проте- кают вне страниц романа, писать о них Чернышевский но мог. Но наличие в романе человека, понявшего, что в старом мире нельзя строить новую жизнь; человека, отличающегося от тех, кто только «понимает», тем, что пе только понимает, но п берет на себя историческое дей- ствие — дело революции,— такое наличие сразу придало роману Чернышевского необходимое третье измерение, дало ему масштабность, соединило вчерашний и сегод- няшний день с будущим днем, а следовательно — сняло тот неизбежный элемент утопизма, который угрожал бы роману, если бы Рахметова в нем не было. Мы знаем, какое огромное практическое действие оказал этот образ иа множество русских п пе только русских революционе- ров. Георгий Димитров писал о нем: «Я ставил собе целью быть твердым, выдержанным, неустрашимым, са- моотверженным, закалять в борьба с трудностями и 87
лишениям свою волю и характер, подчинять свою личную жизнь интересам великого дела рабочего класса,— одним словом, быть таким, каким представлялся мне этот без- упречный герой Чернышевского» *. В кружке новых людей его побаиваются, называют ри- гористом, считают суровым. А Рахметов пришел к рево- люции не одним только разумом, по и большим своим сердцем. Шестпадцатилетппй мальчик, попав в Петер- бургский университет, услышал о кружке Лопухова и Кирсанова. Он идет к ним, чтоб узнать, как надо жить. «Жадно слушал оп Кирсанова в первый вечер, плакал, прерывал его слова восклицаниями проклятий тому, что должно погибнуть, благословений тому, что должно жить». Оп начинает с обычного вопроса — какие книги прочитать? А через полгода «они уже по считали его мо- лодым человеком сравиптельпо с собою». В отличие от своих учителей, Рахметов понял, что пе- ределать жизнь нельзя усилиями одиночек. Надо поднять народ. А для того, чтобы поднять парод, надо заслужить его уважение, слиться с ппм, жить самому так, чтоб слово пе расходилось с делом. II Рахметов стойко выполняет поставленную самому себе задачу. Оп развивает в себе физическую силу,— пе только гимнастикой, по и черной работой. («Так нужно, это дает любовь и уважение про- стых людей».) Он приучает себя к бытовым лпшеппям, питается лишь тем, что едят простые труженики. («Того, что никогда не доступно простым людям, и я пе должен есть! Это нужно мне для того, чтобы хотя несколько чув- ствовать, насколько стеснена их жизнь сравнительно с моей».) Он спит на гвоздях, чтоб приучить себя перено- сить пытку па случай ареста. («Проба... па всякий случай нужно. Вижу, могу».) Он пе любпт прозвпщ, какие дают ему в кружке. Но когда называют его в народе именем бурлака, Нпкитушкп Ломова, за чрезвычайную его физи- ческую силу, Рахметов «широко и сладко», по-народному, улыбается. Оп воспитывает в себе чувство близости к простому человеку, сердечную связь с пародом,— и де- лает все, чтоб заслужить право на такую близость и связь. Недаром его так любят в романе именно простые люди, и для них,— для служанки Лопухова, Маши, на- пример,— оп понятный, близкий, свой человек. 1 Георгий Димитров, Избранные произведения, т. I, Госпо- литпздат, 1957, стр. 485—48G. S3
В этих «особенностях» Чернышевский гениально по- казывает подлинные черты народного вождя, сливающие его с массой, а не выделяющие над ней. Только чувствуя так, как чувствует народ, только живя одною с ним жиз- нью, пе отрываясь, не отдаляясь от пего резкой разницей материального быта п неравенством условий, может от- дельный человек руководить народными массами, стоять во главе пх, пе рискуя потерять уважение народа и свой авторитет. Еще одна черта в Рахметове заслуживает особенного внимания: он вырабатывает свой собственный метод чте- ния. Для пего книги делились на «самобытные» и «пе самобытные»,— то есть оригинальные книги о самой жиз- ни, основные сочинения по каждому вопросу,— и популя- ризаторские, вторичные «книги о книгах», написанные по поводу уже написанного. Вот как оп сам говорит об этом: «По каждому предмету капитальных сочинений очень немного; во всех остальных только повторяется, разжи- жается, портится то, что гораздо полнее и яснее заключе- но в этих немногих сочинениях. Надобпо читать только их; всякое другое чтение — только напрасная трата вре- мени... Я читаю только самобытное и лишь настолько, чтобы зпать эту самобытность» *. Вот такое капитальное и самобытное явлеппе великой русской литературы представляет собою п роман «Что де- лать?». Чтение его по только захватывает и освежает своей пленительной п умной ясностью; оно дает большое, настоящее знание основных вопросов русской политико- экономической жпзпи шестидесятых годов, показанных через личную, семейную историю жпвых людей, п учит современного писателя, как падо уметь видеть н отражать в искусстве общественное через личное. 1952 ЯСНАЯ ПОЛЯНА I Меняются формы жпзпи, средства передвижения, са- ми дороги, но то, что Пушкин назвал когда-то «народною тропой», объединяя в этом крылатом выражении и 1 И. Г. Ч с р я ы ш о в с к н й, Поля. собр. соч., т. XI, стр. 203. 59
память парода о своем гении, п народную любовь к нему, п движение народных масс к тому материальному, что осталось от пего во времени,— эта «народная тропа» пе зарастает и пе пустеет. По словам бывшего секретаря Толстого В. Ф. Булгакова, «до 50 тысяч человек посещает в год Ясную Поляну». Чудесно изменилась жизнь русского парода с тон по- ры, как ночью 10 ноября 1910 года Лев Николаевич постучался к спавшим кучерам и на пролетке — опа и теперь стоит в конюшне, с застегнутым кожаным фар- туком, старомодная, па железных колесах — выехал в темноте па ближайшую станцию. Рабочий с факелом, пробираясь впереди коляски, освещал дорогу. Так начал- ся исход Толстого из Ясной Поляны, предсмертный раз- рыв его с собственностью и комфортом, дорога к смерт- ному часу па станции Астапово (теперь «Лев Толстой»), Нынче по всем дорогам, ведущим в Ясную Поляну, едут па автобусах, мотоциклетках, легковых машинах со- тни людей ежедневно, чтоб побывать в усадьбе, где про- текла почти вся жизнь Льва Толстого; на зеленой его могиле в глубине густого парка; в заповедных местах, связанных с образами его творчества. И если ехать по симферопольской магистрали, даже никуда не сворачи- вая, а только внимательно подмечая все встречное на пу- ти, получаешь яркое представление о величине происшед- ших изменений. По обе стороны дороги — те же как будто прелестные поля и перелески, скромная природа центральной полосы России, запечатленная классиками русского искусства. Но хоть п те же, а все пе те они. Нет прежней первобыт- ности, пустынности, «глухомани» русского пейзажа, под- ступавших подчас даже и к дороге в впде зеленых заболо- ченных ппзип с пх острым запахом гниения или испор- ченных, исковерканных пожарами черных древесных остовов в лесу; земля лежит обжитая и выхоженная, леса обегают дорогу чистые и ровные, п сама дорога благоуст- роена; все говорит о мпоголетней, большой культуре, вло- женной в землю, о машинах и удобрениях, труде и уси- лии светлого человеческого разума. Вот ползет по асфальту огромный комбайн, за ним другой; бронзовые, по пояс голые комбайнеры за рулем — это мощная техника перебирается па повое место уборкп. А рядом, скользя по шоссе, как по бархату, плавно проходят красивые, яркие автобусы с надписями па 90
лбу: «Москва — Симферополь — Ялта»; «Москва — Тула»; « 1осква— Орел». Из окон, полуприкрытых занавесками, выглядывает лицо пассажира, чуть сонное: оп уже при- вык к этим репсам. А сами вы то и дело обгоняете в пути велосипедистов в голубых, красных, белых шелковых ру- башках с черными номерами, нашитыми па спине,— «199», «54», «59»... Это пе москвичи — это местный велоп- робег пе то городского, не то колхозного спортивного кол- лектива. Вы мчитесь мимо старого живописного Серпухова и нечаянно выхватываете глазами надпись на афише: здесь гастролирует Краснодарский театр музыкальной ко- медии. И когда подъезжаете к Туле, невольно опять ище- те театральную афишу. Так п есть, тут гастролирует уже другой театр — Брянский драматический. Казалось бы, такие обыденные, простые вещи. А ведь они говорят о движении всей нашей страны. Весь огромный ее массив, вся ширь и глубь народной русской жпзпи должны были всколыхнуться, сдвинуться годамп работы на каждом участке, в каждом углу, чтоб маленькие города стали большими городами, зажили высокой общекультурпой жизнью и чтоб театры каждого пз ппх смогли обходить всю страну—от Кубани до Серпухова, от Брянска до Ту- лы. Вот по какой народной троне текут и текут сейчас народные массы к Ясной Поляне. Въезд в нее начинается двумя старинными белыми башнями, между которыми раньше висели железные во- рота. Этих ворот сейчас пет, посетители проходят свобод- но в густую широкую еловую аллею (раньше опа была светлая и березовая) и по этому «прешпекту», как звали его дед Льва Толстого по матери, князь Н. С. Волконский, п списанный с пего старый кпязь Н. А. Болконский в «Войне п мире», вступают па территорию усадьбы. Ста- рого большого дома, где родился Толстой, давным-давно пет: Толстой его продал па «разбор и перенос» еще в мо- лодости,— а па месте его стоит камень от фундамента с подписью: «Здесь стоял дом, в котором родился Лев Толстой». Но знаменитый «кожаный истертый диван», па котором он родился, описанный до мелочей и в «Войне и мире», и в «Аппе Кареппной», и в «Детстве», стоит, только уже обитый клеенкой, в кабинете Толстого — во флигеле, разраставшемся с течением времени пристройка- ми и превратившемся в пыпешпий главный дом Ясной Поляны. 91
Три разработанные экскурсии ведутся, во первых, по этому главному дому, где Толстой прожил больше полуве- ка. Во-вторых, по меньшему флигелю, где в копце 50 х годов он устроил яснополянскую школу для крестьян- ских ребят (а сейчас тут находится Литературный музей, посвященпый его жизни и творчеству). И, в-третьих, — по заповеднику толстовской усадьбы, состоящему из парка с его тремя прудами, аллеями ореха, лип, ясеней, елей, с его садами и цветниками, с его старым дубовым лесом, носящим название «Чепыж», елово-березовым лесом с любимой скамеечкой Толстого, темными зарослями ста- рого и молодого «Заказов» — лесов «заказанных», где за- прещены были порубки и пастьба скота, с его «купальной дорогой» к речке Воронке, куда ходил купаться Толстой. И, наконец, к месту среди густого леса, где пад оврагом старого «Заказа», в тишппе и тени, под простой зеленой могилкой на месте легендарной «зеленой палочки», будто бы хранящей секрет человеческого счастья и зарытой здесь в детстве любимым старшим братом Толстого, Ни- коленькой, покоится Лев Толстой. Каждая из этих трех экскурсий описана в отдельных книжках-путеводителях, изданных Тульским областным издательством. Ежедневно идут по усадьбе, слушая экс- курсоводов, колхозники, школьники, учителя, шахтеры с шахты «Щекпп-уголь», солдаты, академики,— множест- во народу со всех концов пашего Союза. Эта людская лавина останавливается у стола в прихожей Литератур- ного музея, возле книги для посетителей, и здесь, ставя подчас только своп фамилии или делясь своим свежим впечатлением, она материализуется, оставляет свой образ. Особенно запомнилась мне одна из этих замечательных записей, коротенькая, па чешском языке, подписанная делегацией чехословацких гориых экспертов: «Осмотр музея ознакомил пас с глубиной жизни вели- кого русского писателя». Не просто с жизнью плп «огромной», плп «необъятно широкой», или другой какой-нибудь жизнью, а с глуби- ной жизни. И это совершенно точно. Знакомство с Ясной Поляной, где Толстой прожил почти всю свою жизнь, с очень редкими выездами,— в зрелые годы главным об- разом в московский свой дом, а за границу или на Кав- каз — в молодости; где оп родился и похоропеп, где сло- жились яркие впечатления его детства,— это знакомство обогащает вас таким глубоким знанием лаборатории Тол- 93
стого-художппка, какого не давала до спх пор почти пл одна книга, ни одна статья о нем. Невольно думаете вы: вот жпзнь, сжатая тесными рамками одной усадьбы, долгая жпзнь почти на одном л том же месте,— только рабочий кабинет передвигался из одной комнаты в другую, но все вещи: от старого пись- менного орехового стола, еще отцовского, до мелких частей мебели и рабочих инструментов — все это двига- лось вслед за перемещением кабинета и служило постоян- но, долгий век, до самой смерти. II как эта жизнь, ограни- ченная в пространстве, развивалась все вглубь и вглубь, до предельных доступных человеку глубин, отжимая каж- дое впечатление, каждую пядь окружающей обстановки до отказа, до последней ее капли! Мы так часто говорим о необходимости изучать жпзнь п представляем это себе непрерывным «пожиранием про- странства»: разъездами, перелетами, все большим и большим расширением круга впечатлений; мы так- часто издеваемся над темп, кто сидит безвыездно на од- ном месте, а вот мастерская творца, сумевшего воплотить в образы целую эпоху (и пе одну!), и как ограничена размером эта мастерская, как оседла эта жизнь, как усид- чива эта работа писателя! Для воспрпятпя нужен не только объект. Нужен воспринимающий субъект. II Яс- ная Поляна дает каждому творцу урок глубины восприя- тия жизни, потому что жизнь во всем се богатство окру- жает каждый шаг человека, заключена в каждой пяди пространства, в котором оп дышпт и живет. II Идем вслед за экскурсией в главный дом, сперва огля- дев снаружи веранду с вырезанными фигурками мальчи- ков, петушков и лошадок па ее балясинах, знакомую по бесчисленным фотографиям; потом через переднюю со сборными книгами в шкафах и предметами охоты, кото- рой молодой Толстой страстно увлекался, в первую харак- терную комнату: столовую-зал. Еще с порога вы сразу вспоминаете первую сцепу «Жиного трупа», когда няня с чайником пришла из детской в общую столовую за ки- пяточком. Большой и длинный стол посередине светлой комнаты с блестящим самоваром па одном его конце. Но в этой 93
столовой пе только елп1 здесь собирались, чтоб быть вместе. Тут музицировали (два рояля Беккера, малый и концертный). Средн перечня музыкантов, побывавших в Ясной Поляне, в путеводителе почему-то опущено имя С. В. Рахманинова, который сам мпе рассказывал о своем посещеппп Толстого. Музицировали при свечах,— посети- тель должен представить себе особенность освещения вто- рой половины прошлого века с ее влиянием па быт и об- щение людей. Свечи, консоли, настольные лампы — от- крытое пламя, пожирающее кислород, живое и трепетное от дуновения ветра, от прошедшего пли пробежавшего че- ловека, с очень коротким радиусом действия, освещающее свой угол, свой стол. И в этой комнате лампы п свечи озаряли свои «места действия»: угловой Стол, за которым философствовали взрослые или слушали чтение вслух; другой круглый стол в противоположном углу, за кото- рым пела, болтала, бренчала па балалайке молодежь; спо- койная кушетка между ними с шахматным столиком воз- ле нее — здесь сражались молчаливые шахматисты. Вы- сокое старое «вольтеровское кресло» у стены, куда отса- живался Лев Николаевич. Так и видишь его, с ладонями, засунутыми за пояс своей «толстовки»? с внимательным, блестящим взглядом из-под разросшихся бровей... Портрет на степе — вы сразу угадываете в этом умном, сухом, пссппя-выбрптом лице вельможи восемнад- цатого века холерического старого кпязя Болконского, хо- зяина «Лысых гор». И точно, это оп, дед Льва Толстого, Н. С. Волконский. Собранная вместо семья, съехавшиеся знакомые, об- щение нескольких человек изо дня в день— это пе только была жизнь, обычная, повседневная жизнь Толстого. Ему для его творчества нужны были люди вместе, как опи соотносятся, говорят, реагируют, ведут себя друг с дру- гом. Даже самых близких пезаметпо втягивала твор- ческая воропка его восприятия. Тетушка Ергольская пе- ревоплощается в персонаж из «Семейного счастья», и вся мизансцена этой большой столовой попадает в роман,— не по пей ли, пе вдоль ли анфилады следующих за нею компат проходят об руку молодожены шутливым, озор- пым шагом па страницах того же романа? II разве пе за этими роялями разыгрывается страстная трагедия «Крей- церовой сонаты»? Толстой всегда признавался в широком использовании своих близких для образов творчества. 91
Всем известно его признание, как пз двух сестер Берс, своей жены Софьи Андреевны и Татьяны Андреевны Кузьминской, «смешавши их», оп получил свою Наташу Ростову — такую непохожую пи на первую, пп па вторую. Семейная хроника, псторпя дедов п бабушек, теток и дядей, судьба родных братьев — все переплавлялось в громадных полотнах Толстого, служило ому пищей, пер- вым материальным истоком для зарождения романа. Хранители «Ясной Поляны», показывая книжные шкафы, полные книг (пх составили главным образом при- сылаемые кпнгп с авторскими посвящениями, получен- ные ио наследству, нужные по ходу работы), говорят по- сетителям об огромной начитанности Толстого, о коли- честве поглощенных им кнпг на песколькпх языках. Но мне кажется, не это характерно для Толстого или даже это совсем пе характерно для пего. Толстой пе был книго- любом, любителем, собирателем, пожирателем кппг. Оп и читал, как жпл, пе вширь, а вглубь. Но зато как он умел прочесть немногое, нужное для пего! Не все знают, что романом «Анна Карепппа» оп обя- зан Пушкину, его неоконченному отрывку в три странич- ки: «Гости съезжались на дачу...» Об этом оп ппсал в своем неотправленном письме к Н. Н. Страхову. И сей- час, после признания Толстого, перечитывая этот отры- вок, мы в нервных движениях Зинаиды Вольской, влюб- ленной в умного фата Минского, в их трехчасовом епде- пии вдвоем па балконе, вызвавшем недовольство хозяйки и гостей, узнаем черты Анны Карепппой и Вропского, первый очерк пх любовной драмы. Но как сумел прочесть и отжать этот отрывок сам Толстой, писавший в одном и.} своих ппсем, что чтение Пушкина если возбуждает к ра- боте, то безошибочно. Пз столовой переходим в маленькую гостиную, где у степы стоит столик, за которым, до появления реминг- тона, Софья Андреевна от руки переписывала рукописи Толстого, иногда до семи раз и даже (отдельные места «Войпы и мира») до девяти. Перепишет, а оп опять все перечеркает, переправит, н снова дает ей переписать, что- бы снова править п править, улучшать, приближать к правде, к выражению правды жизни в искусстве. Третья комната в этом ряду — последний кабинет Льва Толстого с немногими любимыми вещами, сопутст- вовавшими ему при переездах из одной комнаты в другую. 95
с этажа па этаж. Перед письменным столом стопт маленький детский стул. Ясноглазый Лев Николаевич был близорук, ио очков не носил. Чтоб лучше видеть бу- магу перед собой, оп писал, держа се почти под глазами, а для этого сидел очень низко, чтоб стол приходился по самую грудь. Эта нелюбовь к очкам, желание видеть са- мому, своими глазами, характерна не только для Толсто- го: Гёте всю жизнь терпеть не мог очков. На письменном столе бронзовая собачка с поднятой лапкой (пресс-папье), большой кусок зеленого стекла с выгравированной на пем золоченой надписью — пода- рок от рабочих и служащих Мальцевского стекольного за- вода. Когда в 1901 году православная церковь «отлучила» Толстого, опп прислали ему это зеленое стекло-письмо с такими замечательными словами: «Вы разделили участь многих великих людей, идущих впереди своего века, глу- бокочтпмый Лев Николаевич! И раньше их жгли па кост- рах, гпоплп в тюрьмах п ссылке. Пусть отлучают Вас как хотят и от чего хотят фарисеи «первосвященники». Рус- ские люди всегда будут гордиться, считая Вас своим великим, дорогим, любимым». Еще одно притягивает вни- мание на письменном столе Толстого — книга, видимо, за- читанная, выписанная им сампм, а пе полученная в пода- рок: И. II. Иллюстров, «Жизнь русского народа в его по- словицах и поговорках». Семью и гостей, людей своего социального круга, Лев Николаевич имел как жпвую натуру всегда под рукой. Но и главный предмет своего творчества, основного героя ро- манов п других произведений своих — русский народ, простых русских крестьян, он тоже имел всегда перед глазами, и пе только перед глазами. Рядом с усадьбой была п деревня Ясная Поляпа. Каждого крестьянина п семью его Лев Толстой знал, как своих домашних, знал по имени, по судьбе, по интересам и нуждам очередного дня. С ними оп косил, как Левин в «Анне Карениной», свой «Калиновый луг», пахал с ними, обучал пх ребят. К нему под «Старый вяз» приходили они за советом и помощью. В 1873 году, когда Толстой писал «Анну Каренину», художник Крамской, гостивший в Ясной Поляне, ппсал с пего два портрета маслом (один — для Третьяковской галереи, другой — для семьи Толстого). С полотна Крам- ского глядит на пас пе совсем обычный Лев Николаевич, сильный, мужиковатый, средних лот, весь заросший чер- 9в
М. С. Шагиняп в группе писателей. 1935. Слева направо: сидят — Ж. Садуль, Ромен Роллан. Максим Горький; стоят — А. Новиков-Прибой. В. Катаев, Л. Никулин, Л. Сейфуллипа, II. Шинко, А. Барто, Д. Мирский, А. Исбах, И. Сельвипский, И. Нович, М. С. Шагпнян, И. Аписимов, Г. Серебрякова, А. Аросев, И. Марченко, А. Курелла.

пымп волосами, с широкой черной бородой, с умпым и по- крестьянски деловитым взглядом — «вылитый», как ска- зали бы читатели, Константин Левин из «Карени- ной», любимый герой Толстого, в котором так много от самого Льва Николаевича. Надо хорошо помнить и этого, еще молодого Толстого, когда ходишь по Ясной Поляне. В каждой комнате усадьбы: в светлой одинокой спаль- не Толстого с ручным умывальником (воду для которого он часто приносил сам и ездил с бочкой за пей па род- ник), в тесно уставленной всякими безделушками и ру- коделием, в увешанной фотографиями спалыте Софьи Ан- дреевны, в секретарской с ремингтоном, одно время тоже служившей кабинетом для Толстого, наконец внизу, в первом этаже, в знаменитой комнате под сводами, лю- бимой Львом Николаевичем (ранний его кабинет), и в других помещениях нижнего этажа — много интересного, о чем хотелось бы рассказать подробно. В комнате с пи- шей (где стоит бюст любимого старшего брата Толстого), тоже бывшей одно время кабинет ом Льва Николаевича, положили его тело, привезенное пз Астапова. II тут же скамеечка, па которую поднимались, чтоб приложиться к покойному, яснополянские крестьяне, приходившие проститься с ним... Но всего не опишешь в коротком рас- сказе, и за окном, где уже опадает дождливый августов- ский день, весь пропитанный сыростью, ждет вас богатст- во яснополянского заповедника. Неисчерпаемы красоты толстовских описаний приро- ды. До сих пор люди моего поколения наизусть помнят отрывок о приходе весны пз «Аппы Карениной», заучен- ный в школе наизусть. Н все разнообразие красок и вре- мен года, вся прелесть описаний леса, лугов, полей, рек, ночного звездного неба, летпей грозы и буйного снегопа- да — все это взято здесь, у родной землп, па небольшом пространстве Ясной Поляны, где Толстой близко изо дпя в депь наблюдал природу, сам сеял п сажал, косил и по- лол, заводил мериносов и ходил смотреть ночью отелив- шуюся корову Паву, стрелял зайцев и вальдшнепов, при- носил с прогулок дпковпппые полевые цветы, увлекался пчеламп и сам делался пасечником. Всем этпм великий писатель жил, и все это бессмертно зажило па его страни- цах. Но как страстно рвался, как пеутомпмо дорабатывал- ся Толстой до правдивой передачи природы, казалось бы знакомой ему, как своя рука! 4 М. Шагинян, т. 7 97
Нам посчастливилось напоследок попасть в одну из экскурсии. Шли школьницы в фартучках, ведомые про- фессором К. С. Семеновым, автором поэтического путево- дителя по заповеднику Ясной Поляны. Мы остановились в густом дубовом лесу, и К. С. Семенов спросил школьниц с улыбкой, говорившей нам, что он не первый раз спра- шивает и заранее знает ответ: «Какое место пз Толстого вы выучили наизусть в классе?» Школьницы хором, в несколько голосов, стали декла- мировать страницу о знаменитом старом дубе. Едет князь Андрей в свои рязанские имения и вдруг видит старый, искривленный, сухой дуб, мертво выделяющийся среди ожившей весенней природы, сухой и безжизненный, как сам оп, князь Андрей, в эту минуту. А побывавши проез- дом в Отрадном у Ростовых, где он подслушивает ночью Наташу, и с ее свежим, молодым голосом в памяти воз- вращается обратно, видит он тот же дуб, но уже зазеле- невший, оживший. — Вот, девочки, — говорит К. С. Семенов, — дуб этот взял Толстой отсюда, из Ясной Поляны. Но оп не один раз переделывал это место в «Войне и мире». Посмотрите на здешний лес: здесь дубы, но нет березок, а у Толстого в ромапе дуб стоит, окруженный березами; здесь нет елок, а у Толстого говорится о мертвых елях; здесь была тогда Тульская губерния, а он перенес свой дуб в Рязан- скую. Почему, угадайте. II пока дети обдумывали ответ, сам подсказал им: — Правда в искусстве имеет свои требования. Если б он в точности описал дуб в дубовом лесу, то этот дуб среди других вряд ли мог бы остановить на себе внимание кпязя Андрея, и потому он перенес дуб в березовый ле- сок. Мертвые ели понадобились ему для усиления контраста между свежим, молодым березовым лесом и одним-едппственпым сухим дубом. А в Рязанской гу- бернии, где дуб — исключение, встреча с этим дубом и бросившийся образ его в глаза художественно естест- венней, чем если б дело пропзошло в Тульской губернии, где дуб не редкость и не исключение. Здесь Толстой бо- рется за художественную правду. Но посмотрпте, как правил Толстой это место. В первом варианте у пего ска- зано о том, что березки распустили своп листочки и у орешника висят желтые цепочки цветов, ведь это хорошо, красиво. А между тем во втором варианте он вычеркнул 98
эти желтые цепочки. Почему? Потому что, когда береза раскрывает свои листья, орешник уже отцвел, и одновре- менно это никак не могло быть. Здесь Толстой боролся за точное изображение природы. Точность в передаче приро- ды и художественная правда в построении образа. Упор- но добивался Толстой обеих этих правд, описывая, каза- лось бы, такие знакомые ему, знакомые всем родные кар- тины природы... Девочки внимательно слушали. II мы слушали вместе с ними живую речь экскурсовода. II думали: какой вели- кий урок жизни и творчества дает нам в Ясной Поляне гений Льва Толстого п как хорошо поняли его чехи, на- писав о глубине его жпзпи. В «Анне Карениной» есть место, где Левин, разговаривая у себя в имении со Степа- ном Аркадьевичем Облонским, вспоминает об оскорби- тельном отказе Кити, и «как будто свежею, только что полученною раною зажгло его в сердце». Но Толстой го- ворит о нем, что оп сейчас у себя дома, а «дома и стены помогают». Толстой любпл эту свою мысль, он испытал ее па себе. Дома п стены помогают — степы яснополянской усадьбы, ее родная земля, ее люди, каждая вещь, сопутст- вовавшая ему в обыденной жпзпп,— все это помогло ве- ликому писателю землп русской глубоко заглянуть в жизнь п отразить ее с бессмертной правдивостью высо- кого искусства, Тула, 1953 НАШ ГОРЬКИЙ С каждым годом, прожитым нами па советской земле, в творческом счастливом труде — присутствие Горького рядом с нами, вместе с памп — делается все ощутимее и ярче. Юбилейные даты дают пам лишь повод почувство- вать постоянную, неуходящую близость Горького к на- шим дням. С удивительной сплои возвращаются к нам сказанные им слова, созданные нм образы, возвращаются пе как воспоминание, а как действенное оружие, которым мы пользуемся в нашей борьбе и работе. Недаром вместо 4* 99
юбилейных статей о Горьком паши центральные газеты далп нам недавно самого Горького, напечатав подряд несколько его очерков-памфлетов об Америке. 11 этп страстные, остро обличительные очерки об аме- риканском империализме прозвучали с такой злободнев- ной силой, как если бы они были написаны только сейчас п о сегодняшнем дне. Можно даже сказать, что пмеппо сейчас, в наши дин, они были прочитаны полностью, а содержание пх стало яспым п до конца нами понятым, пошло па действенное вооружение в той ежедневной борьбе, какую ведут передовые силы человечества с аме- риканской агрессией. Глазами великого художника Горь- кий сумел разглядеть страшные механические черты, чер- ты, лишенные по только всего человеческого, по и всего живого,— в облике империалистической культуры и ее носителей. Этп черты были вскрыты и гениально вопло- щены в художественных образах великим пролетарским писателем пять десятилетии назад. Две силы, две больших страсти Горького,— ненависть и любовь,— ненависть к врагам новой культуры, любовь к новому человеку пашей социалистической родины,— остаются до спх пор великой школой для воспитания бор- ца. Мы учимся в этой школе, миллионы читателей учатся в пей всякий раз, как глаза паши встречаются со строчка- ми Горького, впитывают любую из его страниц. Нейтральных, спокойных, не озаренных этим скрытым ог- нем ненависти пли любви страниц у Горького пет. Помню, несколько лет назад в Костроме— мпе при- шлось увидеть на сцене тамошнего театра пьесу Горького «Егор Булычев». Кострома — старпнпый русский город, родина Ивана Сусанина,— в костромские леса и болота оп завел когда-то польские легионы на погпбель. Театр кост- ромской овеян традициями А. Н. Островского, долго жив- шего в Костроме и присутствовавшего на постановке там своих пьес. Спектакль, как всегда бывает с «Егором Бу- лычевым», потряс зрителей не только исполнением цент- ральной роли, по п яркой выразительностью своих эпизо- дических ролей. И после пего, в уютном директорском кабинете, мне пришлось услышать от исполнителя глав- ной роли такую фразу: «Это у нас — самый советский спектакль». Во времена дооктябрьские, в сцепах купе- ческом жизни, казалось бы отвратительной по своей бессмысленности, в пьесе, целиком посвященной старому, уходящему миру,— Горький сумел воплотить нечто такое. 100
что дало повод актеру назвать спектакль о прошлом — «самым советским спектаклем». В чем тут дело? В силе художественного воплощения горьковской пепавпстп п любви. Большой, полный скрытых спл, живой русский чело- век, хорошо определяемый словом «самородок» — Егор Булычев гибнет перед вамп, на вашпх глазах, гибнет от удушения старым капиталистическим строем, в тисках которого оп не может найти себе человеческого исхода. II ненависть к этим тпскам, воплощенным в серпп эпизо- дических фигур, п любовь к человеку — к силе п таланту, к душевным крыльям и возможностям человеческим, к желанию человека взлететь и вырваться — охватывает зрителей, волпует п потрясает пх, закаляет п тренирует в ппх те чувства и силы, которые необходимы для борьбы, для борцов. Вот что дало право умному актеру назвать спектакль о Егоре Булычеве — «самым советским». Для тех, кто имел счастье хоть несколько раз видеть вблизи Горького, слышать его негромкий глуховатый го- лос, наблюдать за ним долгие часы п следить смену выра- жений пе только необыкновенно живого п подвижного лп- ца его, по и всей сутуловатой, узкогрудой, по такой боль- шой, такой мальчишески нескладной даже в старости фи- гуры Горького,— для тех навсегда запомнилась сила его любви и пепавпстп уже не только в литературном слове, айв жпвом человеческом выражении. Горький был постоянно в теснейшем общении с тысячами людей и яв- лений. Оп был одним пз тех писателей, кто не только пе пугается обилия получаемых писем от читателей, не толь- ко аккуратно отвечает па ппх, по п любпт пх, ждет их, видит в получении пх одну пз необходимых связей с окружающим миром. Живя в Италпп, далеко от Совет- ского Союза и наших писательских дел, за тысячи кило- метров от выходивших в разных углах советской земли жур- налов, газет п книг, Горький благодаря своей постоянной и многообразной переписке был подчас в десять раз луч- ше, чем мы, осведомлен о новых наших книгах, о каком- нибудь сборнике, вышедшем в Иркутске, о какой-нибудь статье, напечатанной в районной газете Заполярья. И оп па все живо, душевно, выразительно реагировал. Эта молниеносная горьковская реакция сказывалась и во внешнем его облике. Вот он сидит за длинным свопм столом на подмосковной даче. Вокруг пего — приехавшие в гости писатели. Против пего — в черной шапочке на 101
овальной, как яйцо, полуголой голове, с бледным стар- ческой бледностью, умным п топким лицом, французским лицом во всей утонченной прелести старого латинского типа,— сидит утомленный Ромен Роллан, и за плечом его — русская жена Роллана. Склоняясь к его уху, опа быстро переводит на французский язык речи писателей* Что опи говорят? Не нужно смотреть пи на этих писате- лей, ни па Роллана. Тот, кто наблюдает в эту минуту за Горьким, может по выражению его лица с абсолютной точностью сказать, что и как говорит очередной оратор. Горькому скучно, Горький оживает, он недоуменно при- подымает бровь, он скрытно, про себя улыбается, он вдруг двинул иод усами губой, он весь просиял, словно в темную комнату лампу внесли,— весь он мгновенная смена реакций, художник, вся сила которого — в обна- женной остроте восприятий, в страстном схватывания внешнего впечатления, в молниеносной переработке его и отклике на него... Когда перед Горьким сидел равнодушный мещанин, скрытый недоброжелатель,— затушеванные характеры с антисоветским нутром,— Горький реагировал не на эту защитную стенку затушеванностп, не па внешнее равно- душие, благоприличие, серость, а на присутствие врага. И реакция его была огромна. Всей силой своей ненависти обрушивался он в репликах, в ответе, в заострившихся чертах лица, в сипящих нотках приподнятого голоса, в нервном битье пальцами о стол — на враждебное наше- му строю, нашей советской душевной атмосфере явление. Данге волосы в усах, на затылке его, казалось, топорщи- лись, привставали, как пглы ежа, становясь более жестки- ми. Топ п слова его подчас казались более острыми п злыми, чем того заслуживал человек, представлявшийся вам маленьким и ничтожным. Но Горький видел перед собой не одного человека, а скрытое явление за ним; он обобщал, оп шел па обобщенную им рать врагов. Спльпсо той ненависти, с какою он сумел в своих статьях сражать и сразить мещанство, пожалуй, не найдешь во всей миро- вой литературе. И я не видела нигде, никогда, пи в одном человеке такого эмоционального выражения любви к новому, как в Горьком. Когда оп верпулся пз Италии на родину, оп был охва- чен страстной жаждой увидеть, услышать, узнать как молено больше. Уже старый, с затяжным кашлем, иной 102
раз больной, почти всегда переутомленный, Горький отве- чал на приглашения парода, ездил в отдаленные респуб- лики, спускался в шахты, поднимался на строительные леса, любовался синими водами Каспия в Баку, смотрел па Арарат из Еревана, шел по усыпанной иглами тропин- ке в сибирской тайге, встречался со сталеварами, студен- тами, академиками, комсомолом, пионерами, погранични- ками, колхозниками, слушал их, отвечал им,— п плакал... Многпе, многие — тысячи людей — видели, слышали п запомнили этот срывающийся от волнения голос Горь- кого, его светлые бледно-голубые глаза, подернутые круп- ной слезой, скатывающейся па дрожащие усы, его добрые увлажненные морщины, его сконфуженную улыбку хоро- шей стыдлпвости за свое волнение. Страстный писатель, прозорливый художник, умевший смертельно ненавидеть врага, отвечавший на любые оскорбления стальным, зака- ленным голосом борца, для которого пет и пе может быть никакой слабости, у которого пе может дрогнуть голос, дрогнуть перо в бою,— плакал от любвп к увиденному им новому миру, новому человеку, плакал и пе скрывал слез своих. «Всю мою жизнь я видел героями только людей, кото- рые любят и умеют работать, людей, которые ставят целью себе освобождение всех сил человека для творчест- ва, для украшения земли, для организации на ней форм жизпи, достойных человека»,— писал Горький в одной пз своих статей. И со всей силой любви, великой, бессмерт- ной любвп художника, приветствовал он это освобожде- ние спл человека, этого нового человека, когда увидел его воочпю... Нельзя забыть эту любовь Горького! Нельзя по чувст- вовать его постоянного, направляющего присутствия воз- ле пас, требующего от современных художников слова за- печатлеть наш новый мир, как этого хотел Горький. 1951 ПОБЕДА ППСАТЕЛЯ (О «Последнем из удэге» А. Фадеева) Бывают в музыке счастливые мелодии, о каких лю- бишь про себя говорить, что они широкие,— пз глубины очень полноводного, усмиренного собственным изобилием, слитного строя звуков льется и льется широкая струя, 103
говорящая о спокойствия п о богатстве. Я раскрыла жур- нал па третьей части «Последнего из удэге» и начала читать стоя, без твердого намерения дочитать, а кончила лишь дойдя до последней точки, потому что спокойствие и богатство, вот эта музыкальная, уравновешенная полпо- водность так п тянут вас, словно вы па барже плывете, но страницам фадеевского романа. II самое удивительное в пем — это обжигающая современность п близость его тематики, хотя написан роман о давно прошедших колча- ковских временах. Как это случилось? Еслп помнит читатель, роман Фа- деева был когда-то крепко раскритикован как раз за его «песовремепность» и оторванность от «главного пути» развития советской литературы. Фадееву ставилось в ви- ну, что оп застрял па «крестьянской партизанщине», что он избрал уже пройденную, устаревшую тему, в то время как другпе писатели с боем берут высоты двух пятилеток. II вдруг — чтение запоем, острое чувство современности, почти личная встреча с самым дорогим и важным для тебя. Откуда? За годы, отдаляющие пас от непосредственных боев, тема гражданской войны пе стояла на месте. Опа росла п развивалась, п притом пе только в литературе. На днях вышел грандиозный исторический документ — первый том «Истории гражданской войны». Перелистывая его, страница за страницей, вы начинаете понимать, что лето- пись партизанских боев за Советы, летопись рождения Красной Армии заключает в себе не одпп только факты, по п законы. Повторяясь снова и спова, стихийно вспыхи- вая то в Китае, то в астурийских горах, то па венских баррикадах,— «факты» воспроизводят одни и те же зако- номерности, вскрывают одну и ту же проблематику — определенное взапмодействие между революционной сти- хией масс и политическим руководством компартии. Мы очень привыкли к звучанию этих слов. Они нам кажутся газетными, обыкновенными. Но чтоб почувство- вать и представить пх себе не как отрывок из полити- ческой статьп, а как тему для художествеппого произве- дения, попробуем сравнить пх с другими, тоже очень знакомыми, но гораздо более старыми словами. Вместо «революционной стихии масс» и «политического руковод- ства компартии» возьмем рожденную в капиталистиче- ском мире другую двоицу — «личность» и «общество». Ко- гда-то она тоже имела публицистическое и философское Й04
звучание, тоже означала определенное взаимодействие между «целым» и его «частью». Но это взаимодействие ука- зывало на трагедию, коренное неблагополучие, резкое расхождение интересов: общество давило и порабощало личность; лпчпость восставала и бунтовала против об- щества. Коллизия, выраженная в этой двопце, звучала не только публицистически, она была в то же время п самой глубокой и самой плодотворной темой искусства па мпого сотен лет. «Гамлет» и «Чайльд Гарольд», «Мцырп» и «Рудин», «Вертер» п «Кавказский пленник»—все это иаппсапо па одну тему. Задумавшпсь над тем, что же такое эта корневая, глу- бинная, эпохальная тема искусства, рассчитанная пе па день или два, а па века, п дающая свой собственный от- блеск любому художественному произведению, как бы разнообразно п неожиданно пн было оно построено, мы неизбежно приходим к такому выводу: эта глубинная то- ма отражает трагическое разногласие между интересом целого и отдельной части этого целого, уходя своими кор- нями в роковое противоречие между ростом производи- тельных сил и скрепами производственных отношений в старом предысторическом мире, какою бы двоицей пп ма- скировались эти производственные отношения (субъект — объект, человек — рок, лпчпость — общество). И паша собственная двоица, такой газетной прозой изложенная выше, — это опять вариант той же глубинной темы, по только вариант революционный п абсолютно новый, пп с чем предыдущим пе сравнимый. От «Железного потока» до «Чапаева» Фурманова, от «Чапаева» Фурманова до «Оптимистической трагедии», от «Оптимистической трагедии» до «Чапаева» братьев Ва- сильевых 1 пдет прямое развитие этой нашей собственной «эпохальной темы» искусства. Опа лежит перед нами в своем документальном обнажении и в «Истории граж- данской войны», и в стенограмме прошедших совещаний со стахановцами, опа животворит каждое настоящее худо- жественное произведение, если только художник сумеет коснуться ее. И эта двоица — революционная стихия мас- сы, сознательное руководство партии — имеет ту, ни с чем ие сравнимую, особенность, что в основе ее лежит нс расхождение и противоречие, а согласие интересов 1 Имеется в виду кинофильм «Чапаев», 1U5
и взапморазвптпе,— та гармония прямой пропорциональ- ности роста, какой отмечены п наши производственные отношения. В романе Фадеева эта глубинная тема вашего искус- ства снова встает и даже получает свое дальнейшее раз- витие, и вот откуда у 'штателя это чувство обжигающей современности. Взаимоотношения двух главных персонажей третьей части романа, Алешл Чуркпна и Пети Суркова,— это уже нечто более усложненное и конкретизированное, нежели взаимоотношения политрука и командира, теории и рево- люционной стихии у Вишневского и Фурманова. Перед памп ревком и подпольный областной комитет партии, и заслуга Фадеева в той большой жизненной правде, с какой оп умно и не схематично вскрывает процесс кристаллизации липин партии из взаимодействия двух этих сил. Не все у Фадеева одинаково удачно, есть и срывы (речь Алеши па митинге в селе Майхе местами отдает искусственностью и зубоскальством), есть и нечеткость (не всегда понятны читателю смены нена- висти и любви между Алешей и Петей); но сцепа убпйст-» ва шахтера «Пташки», порочный образ жены Маркевича, эпопея партизана Игпата Васильевича с его сыновьями— это превосходно и хоть сейчас в хрестоматию. В третьей части Фадеев значительно вырос над тем, что казалось ведущим в первых двух частях. Хочется посоветовать ему удержаться на этой высокой отметке, окончательно рас- статься с малоинтересным образом Лены и ее никчемны- ми переживаниями и продолжать вести роман по глубоко- му фарватеру партийной темы. Я читала Фадеева пе только как читатель. Я читала его по-писательски, с тем особым чувством, с каким бое- вые копи звук трубы слушают: это хорошо, это большой мажор, это опять трудное искусство действительности, той действительности, которую мы обязаны не только пассивно описывать, а и лепить в письме, поворачивать, участвовать в ее направляющем ходе. Для пас, писателей, каждая такая книга — праздник и напоминанье. Она го- ворит о долгом пути борьбы за социалистический реа- лизм, о том, что пе бесплоден был этот путь, о том, что надо продолжать идти по нему дальше, не увлекаясь ни- каким соловьиным пеньем, «отдыхом у тихих речек» и никакой дешевкой пользования советским материалом как готовой продукцией, будто бы в изобилии имеющейся
для любого интуриста и любом продажном киоске. Надо заработать свой материал, товарищи писатели. Вот о чем напоминает пам книга Фадеева, — и за это — спа- сибо ей. 1936 СЛОВО О ФАДЕЕВЕ Стенограмма выступления в клубе ЛГПП им. Герцена на торжественном заседании 20 декабря 1970 года, посвященном памяти Александра Александровича Фадеева Товарищи! Я ближе узнала Фадеева только перед нашим первым писательским съездом, в самом начале 30-х годов. Это случилось потому, что в первые годы ре- волюции, с 1919-го по 1927-й, я была в Петербурге-Ленпп- граде, в 1927-м уехала писать свою «Гидроцентраль» в Ар- мению и только с «Гидроцентралью» в 1931 году верну- лась в Москву. А полем действия Фадеева была главным образом Москва... Столкнулись мы с ним очень неожидан- но и оригинально. Все мы ожидали нашего съезда с огромным подъемом. Вся страна разделяла интерес к нему, газеты печатали множество статей на литературно-критические темы. И вот в это время появляется в «Литературной газете» статья некоего Мирского — человека образованного, во далекого от советской действительности ’. Эта статья, рожденная глубоким непониманием и пашей обстановки, и того, куда мы должны развиваться, утверждала, что Фадеев как писатель уже закопченное явление; что он и его ромап «Последний пз удэге» как бы выпали пз советской литературы, и советская литература разви- вается дальше — уже без Фадеева. Мы бурно реагировали на нее. Фадеев был для пас не только писателем, по и партийным руководителем. Но когда «Правда» * 2 напе- чатала редакционную статью, где резко и категорично вы- ступила в защпту Фадеева,— мнения разделились. Я в то время была беспартийная и наполненная ста- рым интеллигентским хламом. Я страшно возмутилась * Д. Мирский, Замысел и выполпеппе. — «Литературная газета», 1934, 24 июля. 2 П. Юдин, О писателях коммунистах.— «Правда», 1934, 23 июля. 107
том, что писатель берется под защиту «Правдой», как бы в официальном, правительственном порядке, н тотчас на- писала реплику, что нельзя административными мерами защищать писателя от критики, писатель должен сам за- щищаться своей литературой, а критика и ппсаппе дол- жны быть свободными. Реплику напечатали. Тогдашняя редакция «Правды» относилась ко мне с большой люоовыо, несмотря па всю мою интеллигентскую «либеральность». Опа печатпо ответила на мою реплику довольно миролю- биво, с мягким уважительным юмором Г На этом, однако, дело пе кончилось. Когда я пришла в редакцию «Правды», негодующая па мой «разпос», мпе совершенно неожиданно показали уже в гранках набранную в мою защиту статью Горького. Начиналась она словами: «Права Шагппяп, когда...» < Статью набрали, по не напечатали, она хранится в горь- ковском архиве. Но, конечно, — факт ее написания стал известен многим писателям и дошел до Фадеева. И вот пас приглашают после съезда на банкет к Горь- кому. Я иду па этот банкет, и первый, кого встречаю,— Фадеев. Я была убеждена, что Фадеев очень обижен на меня, что оп будет дуться па меня, может быть, даже пе поздоровается, и хотела юркнуть от пего подальше. Но Фадеев, гладко зачесаппый, выбритый, в новой тужурке, сиял доброжелательной улыбкой и вдруг сказал: «Чего у тебя такая похоронная физиономия? Мы сюда приехали отдыхать, веселиться и танцевать. Так что забудь все это, давай потанцуем». Я совершенно опешила от того, что оп, почти незнакомый, обратился ко мне па «ты», и это «ты» прозвучало для мепя партийным, товарищеским «ты». Я сразу тогда почувствовала, что Фадеев — пе банальный человек, пе принадлежит к категории обидчивых братьев- писателей, которых я навидалась в своей жизни. После этого мы с ним много работали вместе. Не буду- чи тесными друзьями, по будучи хорошими товарищами, руководили журналом «Красная новь», где я была членом редколлегии, а оп — главным редактором. Мы вместе на- печатали гениальную «Страну Муравию» ныне скончав- шегося, дорогого пам всем Твардовского. В Отечественную войну Фадеев проявил необычайную эпергию как организатор. Он собрал активистов, которые 1 «Правда», 1934, 7 августа. 108
работали для пропаганды п устно, п в печати. Я была в этом кружке, мы писалп «денно и нощно», выступали в метро, где собирался парод, прятавшийся от бомбежек, выступали в почти пустующих кинотеатрах. Весь наш ма- териал собирался у Фадеева, и оп проводил его в печать. Таким я знала его в войну: активным организатором на- шего оборонного творчества. II вот, наблюдая его в этой деятельности, я постепенно начала понимать один крайне важный для пас, и особен- но важный в наши дин, факт: что такое настоящий пар- тийный руководитель. Вы не думайте, что это простой вопрос, что па него очень легко ответить. Я к своему ответу подойду немного со стороны. Вот мы в 20-х годах воспитывались на понимании разницы между психоло- гией частного собственника и психологией человека новой общественной структуры, социалиста, для которого об- щественная собственность дорога, как личная. Почти вся наша литература после тематики гражданской войны раз- рабатывала разницу этих психологий. Тут, па примере Фадеева, я поняла, что существует и два типа в руководстве, два типа партийных руководителей, подчеркиваю — партийны х: один руководитель гордптся тем, что создает его коллектив, оп тянет каждого, оп знает каждого, он дорожит успехом каждого отдельного члена коллектива, его личный успех — это успех его руководства, оп отдает всего себя для того, чтобы учреждение, которое оп возглавляет, организация, которую оп возглавляет, работала, достигала цели, доби- валась удачи. Это помогает ему сознавать, что оп рабо- тает для будущего. Он пе думает о том, что оп тоже специалист, что оп тоже творец и что ему надо порабо- тать для себя п двигать свою так называемую «карь- еру». Для пего его личное дело — это успех того коллек- тива, которым оп руководит. Это один тип партийного руководителя. II его можно было в 20-х годах встретить очень часто. Второй тип руководителя — какой это тип? Это тип руководителя, который, пользуясь своим положением, тем, что дает ему руководство большим коллективом, пре- жде всего сам добивается успеха для себя', па плечах своего коллектива, выполняя всю впдпмую, внешне нуж- ную работу руководителя, ведя внешне правильную поли- тическую линию, — оп усилиями своего коллектива доби- вается звания доктора, академика, лауреата, делегата, 109
депутата п т. д. II такпх руководителей, к сожалению, я и сейчас встречаю довольно мпого. II вот Фадеев дал мне этот ориентир для понимания, каким должен быть настоящий партийный руководитель. Потому что сам оп принадлежал к типу такого вот рас- творяющего себя в коллективе организатора, радующего- ся, как личному, успеху каждого из нас. У пего были лю- бимцы, были нелюбимые писатели, но если нелюбимый пи- сатель приносил хорошую вещь, оп радовался, как ребенок. Так вот, товарищи, если бы мне пришлось сейчас отве- чать на эту статью Мирского, то я пе написала бы свою интеллигентскую труху, а написала бы совсем другое, — я написала бы, что хотя Фадеев в этп годы п месяцы, кроме «Последнего пз удэге», ничего пе выдавал на-гора и как будто перестал писать, по он сделал все, чтобы писали мы, писатели, он вложил и душу, п силы, и энергию в пашу коллективную работу. И нельзя сказать, что со- ветская литература развивается без пего и вне его, а на- оборот, советская литература развивается благодаря уси- лиям его руководства — партийного, общественного руко- водства. Товарищи, многие пз вас, оканчивая учебу, могут стать руководителями,— может быть, кафедр, может быть, лабораторий, может быть, заводов, может быть, даже ка- ких-нибудь литературных организаций. Храните в памяти Фадеева и образ его как партийного руководителя. От всей души вам желаю, чтобы вы никогда на чужих пле- чах не восходили бы к своим успехам. И если есть ка- кие-то остатки — какие-то родимые пятна капитализма у нас, то ищите пх не в глупой болтовне, пе в отдельных ошибках, а в такпх глубоких явлениях, когда человек, даже, казалось бы, хорошо подкованный, активный поли- тически, использует силу п энергию других для личного преуспевания. 1970 О КНИГЕ ПАВЛЕНКО I Мы, писатели, — тоже читатели. Но мы — особые чи- татели. Есть французское выражение «fa^on de parler» — манера говорить. Так вот, когда мы становимся чита- ло
телямп, мы с особенной профессиональной ненавистью воспринимаем всякую расфасованную манерную речь, условные восклицания, готовые обороты, те расстановки слов, какими только пишут, а не говорят и пе рассказы- вают. Мы называем это литературщиной, хотя неиску- шенный в нашем дело читатель иной раз принимает именно эти «фасоны речи» за признак пашей профессии... Нам ненавистна литературщина — омертвение живой речи в письменную речь — пе только потому, что мы ее остро, по-професспональному, чувствуем у других, по еще потому, что она заедает наше собственное перо. Очень часто, когда пишешь, чувствуешь себя в "положении плов- ца, схваченного снизу за йогу: и хочешь всплыть, загово- рить «устно», как живые люди говорят, дать язык своей книге,— и держит тебя непреодолимая пнерцпя пусть да- же тонкого, пусть даже умного, даже культурного п за- маскированного, по тягучего штампа речи, которым толь- ко пишут, по не говорят и пе рассказывают. Новая литература начинается с той минуты, когда пришел устный писатель, то есть сумел написать бес- фасопно, так, как вокруг пего говорят людп, пишут друг другу письма, как разговаривает эпоха: в доку- ментах, дневниках, заявлениях, песнях, анекдотах, криках. Павленко, может быть, и не этот устный писатель, на- чинающий новую литературу. Но в романе «На Востоке», особенно в первых трех частях романа, Павленко дал пам, писателям, ясное и бесспорное представление, каким должен быть этот устный писатель, и сам он приблизился к нему так, как мало кто из пас. «На Востоке» — замечательная книга. Если многие пз писателей могли до сих пор делать свое дело мимо соседа, пе зная и но читая чужих книг, то сейчас, после романа Павленко, с этим покопчено. Не прочтя п пе учтя его, но устроив смотра собственным силам, не почистив собствен- ную кухню, не поучившись и пе «переквалифицировав- шись» при помощи огромной удачи Павленко, писатель рискует сразу осесть, как дом от землетрясения, и поте- рять метку. Развернет его читатель и увидит, что невысо- ко стало. Павленко сделал среди нас, рабочих пера, инже- неров человеческих душ, большое стахановское дело, он перекрыл наши нормы, и мы обязаны подтянуться к по- вой отметине, обязаны попять общественную функцию 111
чужой победы кМс выход для всех, как облегчение при- мера. Я прочитала роман Павленко несколько раз п читаю его до сих пор. Вечер у Полухрустова в первой кппге можно зачитать «до дыр»; поездку Михаила Семеновича с Лизой повторять п повторять, без опасенья прпвыкпуть. Разговор Шершавппа с балериной и все речи балерины хочется выучить наизусть. А путешествие жен летчиков вплоть до места, где Голубева узнала о смерти мужа, меч- таешь увидеть па сцепе, в драме. Это — первые читатель- ские впечатления. Потом начинаешь спрашивать себя: в чем же тут дело, почему это так отрадно, так гладит вас по душе, почему это прочно входит в жизнь, в чем секрет этой книги, как будто и бессюжетной, писанной второпях, неровно, места- ми схематично п сбиваясь па очерк? Секрет ее в том, что мы получили книгу, где живой, настоящий советский человек, тот самый, о котором «слу- хом земля полнится», но книг и музыки еще пет, а есть слабые попытки описать, приближенные немые сппмкп; тот советский человек, что стопт во всей своей простоте, как гигант, перед людьми искусства, и мы ставим лестни- цы, леса, подводим люльки, площадки, делаем с него об- меры, жалуемся, что невозможно трудно, что оп богаче пера, что оп пе воплощается, не дается целиком, навыка пет схватить и передать его,— этот человек вдруг тучей пошел в кнпге и заговорил с памп па своем языке. Ведь у октябрьского поколения, у большевиков, о которых ска- зано, что они — люди особой породы, есть свой собствен- ный разговорный язык. Нельзя вкладывать нм в рот, к примеру, чеховский лексикон,— у них — своя речь. Опа рождена, выросла, отточена в полемике, в политической борьбе, в гражданской войне, в работе, в стройке. Прочи- тав ее у Павленко, оборачиваешься на путь, пройденный советской литературой, и видишь, что почти все паши большевики, выведенные нами, начиная с кожаной курт- ки, говорили не этой своей речью в последовательных эта- пах ее развития,— а лишь нашим собственным голосом в последовательных этапах нашего понимания этих людей. Даже лучшие писатели-большевики, в жизни говорившие одним языком, в книге очень часто облитературивали этот язык, давали ему «фасон» и утрачивали свою живую речь, 112
А в коротком диалоге Павлепко вдруг стало видно, что именно живые слова людей, какими они говорят не впустую, по авторской указке (чтоб пофилософствовать), а помогая себе жить и работать, делая словами дополни- тельное движение, естественное и необходимое, именно опп-то п служат самым сильным средством художествен- ной характеристики. Павленко — мастер описывать, по грешпт оп этпм все реже и реже. В романе «На Востоке» по сравнению с прежппми книгами почти пет описаний, между тем его людей впдпшь без всяких оппсаппй, с ними живешь, пе хочешь разлучаться, пх так глубоко узна- ешь, что — кажется — стоит куда-то поехать, выйти па улицу, в какую-то дверь постучаться, п они вас обступят, поздороваются, примут в свое общество. Жизненность их передачи почти целиком в яркости пх диалога, способе разговаривать и перебрасываться словамп. И пресловутая «психология», по старой привычке связанная в пашем представлении непременно с автором, который, как хп- рург, остро копошится во внутренностях, будь это мед- ленный нож толстовского апалпза пли невыносимые пин- цеты Достоевского, — вдруг оказывается делом не самого автора, а читателя. Люди перед ним даны в неукротимом действии, в непосредственном чувстве, они так «вышли на вас», что, будь вы близоруки п тупы, вы пе сумеете отвязаться от пх «пспхологпп», от неизбежного понима- ния этих людей, как нельзя отвязаться от лунного света па воде, когда скользишь в нем ночью. II Разберемся пемного в мастерстве человека, пришед- шего в литературу пе так давно и до последнего времени как-то даже стеснявшегося считать себя настоящим писа- телем. Павленко — большевик с хорошей биографией — мно- го и умно читал, прежде чем стать писателем. Он вовсе пе стыдился учпться у современного Запада. Но оп «импор- тировал» западную литературную технику точь-в-точь так, как мы в начале пятилетки импортировали в Союз заграничную машиностроительную технику: он ее взял без сюжета, как машпну без капитализма. Западный спо- соб письма — короткую, обрывистую фразу, мозаику обра- зов, паузы в синтаксисе — Павленко взял у французов
и американцев. Но душа этой техники па Западе п ео применение у нас — различны. Уже с Анатоля Франса идет нарастающая кривая бездействия европейского писа- теля в жизни, уход в созерцание, в скепсис, в иронию, в наблюдение. Разорванный способ письма, пятнами дан- ный мир, безостановочные внутренние разрывы сюжетной ткани, которая в старом английском романе (лучшем из западных романов в мире) плелась так добротно, так по- следовательно, так уважительно ко всем вашим возмож- ным интересам, словно пригласили в гости в хороший дом и старый слуга водит вас и заранее объясняет, где вам жить, где столовая, библиотека, оранжерея, ванна, в ка- ком часу что подается, какие ледн и лорды гостят здесь, сколько лошадей в копюшпе и какая тут дичь хороша... Разорванность сюжетной ткапп в современном романе до- лжна прикрыть неподвижность позы автора, как бы раз- бить и расколыхать вокруг пего воду в бассейне, чтоб создать иллюзию, будто автор плывет. Сознательно плп бессознательно современная западная техника письма во всей ее нервической скупости, быстроте и прерывистости есть маскировка нарастающего остывания и бездействия сюжета. Особенно это характерно для самого действен- ного романа, детективного: прочтите сотню книг Wallace’a (Уоллеса) во всем их сумбуре, развивающемся, как дви- гатель впутренпего сгорания, на разрывах сюжета, и вы почти испугаетесь страшного внутреннего остывания дей- ствия, мертвого бессилия дать настоящее и живое движе- ние. Но Павленко взял эту технику, служащую на Западе как иллюзия, и заставил ее работать в своем романе как конвейер для облегченного развития действия. Получи- лось очень хорошо, получилось по-советски, получилась та самая заграничная марка, которую мы освоили у себя па заводе, и стахановец гонит из нее такие нормы, о ка- ких она дома не помышляет, а в то же время марка не грозит никому ни безработицей, пи затовариванием, ни кризисом, ни забастовкой. III «Еще шел дождь, который начался в мае. Ждем, что оп закончится в сентябре. Трава сползла с косогоров вместе со слоем дерна, разбухали мосты. Под ними, раз- драженно кряхтя, ходили мокрые белые галки, волоча по Ш
земле взъерошенные крылья... Травы клевали дождь па лету, стайками вылезая па свет вокруг каждой лужицы, и, пабок валясь от обжорства, росли п росли вверх, в шири- ну, в листья, в корпи... В день, стряхивающий последние капли с последппх, уже тонких и дырявых туч, — цвет- ком, храбро прыгнувшим в воздух, проносилась голодная пчела. Медленно урча, как бомбардировщик, и не призем- ляясь, — поверху обходила она своп поля». Вот лейтмотив романа — летний плодоносный дождь па нашем Дальнем Востоке. Это почти па грапп эстетиз- ма, по грань пе перейдена. Стоит красота. Опа стоит по- чти па всех страницах, непрерывно вдыхаемым фоном, но то, что Кнут Гамсуп пли всякие Кэрвуды сделали бы пе- редним планом и размазали бы на десятки книг, у Пав- ленко — лишь тыл. В книге есть свой «передний план», па котором автор ставит величайшую тему мира. Павлен- ко сумел рассказать об этом переднем плане, где в первые годы, говоря словами колхозника-партизана Лузы, «такая тишина, аж часы останавливаются», а в последний год война переходит в мировую революцию, — так правдиво, захватывающе и страстно, что душа рвется туда за кни- гой, хочешь сделать все так, как в ней. Передним планом пограничники зовут ближайшую полосу земли перед на- шей границей с Японией. Дальний Восток неизмеримо большой массив, скупо населенный, полный неразрабо- танных богатств. У нас голые руки, да п рук мало. «На- роду никакого у пас пет... Строить чего-то собираемся, а двор не огородили. Все, брат, у пас попрут». Но люди есть. Симфонически, словно инструменты в оркестре, где каждый поднимает свою «партию», — встают этп люди пе- ред глазами. Военные люди — Винокуров, Голиков, Шер- шавип; чекисты — Шлегель; партизаны — Варвара Хлеб- никова, Луза; ученые, инженеры, геологи — старый Шот- ман, Звягинцев; летчик — Френкель, Женя Тарасенкова, радист Жорка, молодежь, дети, своп люди — венгерцы, китайцы, немцы, японцы, латыши, — называя первую припоминающуюся десятку, я не назвала лучшего пз луч- ших, Михаила Семеновича. Кто-то пз критиков писал, что пе все персонажи Пав- ленко «ясны». Это неверно. Советские персонажи Павлен- ко не только ясны, у них такпе лица, что их забыть нельзя. Их во сне видишь. Их знал, кажется, тысячу лет, хотя автор нигде не описал этих лиц, больше того: Жор- ку-радиста, например, таинственно засевшего где-то 115
в тайге, — никто так п не видел и автор по показал, а все его знают, и мы знаем. Пять строк в романе делают чело- века полным, собирают все с конвейера и выпускают дей- ствующим, как фордик. Есть люди, и роман рассказывает по годам (он подчеркивает хронологию и цифрами и эпиграфами), как эти люди наращивают вокруг себя пе только «народ», по и человечество. Много лет назад у Соединенных Штатов была такая же богатая, мало населенная, плодоносная, неизвестная окраина, как у пас в начале революции наш Дальний Восток, н американцы называли ее своим «Западом». О Западе писали тогдашние замечательные писатели, — Брет Гарта знает, например, весь мир. На Запад шли смельчаки, там былп ковбои, прерии, индейцы, золото, приключения, любовь. Туда шли люди: преимущественно вторые сыновья английских лордов, лишенные наследства законом о майорате, смельчаки, неудачники, авантю- ристы. Шли делать себе состояние, пережить приключе- ние, пайтп девушку по мечте, жениться. В этой роман- тике Запада была своя положительная черта — известный демократизм. Люди былп — «сброд»; неграмотный рудо- коп мог жениться на леди, тонкая образованная учитель- ница спасала пьяницу, и американцы зачитывались Брет Гартом как необычайно свежим и демократичным писате- лем. Но главным первом этого движения на Запад и чув- ствительной арфой этого «демократизма» был капитал. Разбогатеть — и отсюда все качества. Не знаю, думал ли сам Павленко, давая свое сухова- тое название роману, об этой параллели между американ- ским Дальним Западом и советским Дальним Востоком, движением американцев па Запад сто лет назад и движе- нием советских людей па Восток после Октября, — по чи- тателю это сравнение невольно приходит в голову. Пав- ленко стал нашим советским Брет Гартом, оп открыл для пас Дальний Восток, по оп открыл и показал нечто гораз- до большее: разницу между романтикой капитализма и романтикой коммунизма. Говорю — «открыл», хотя мы разпицу эту зпаем даже спросонок. Открыл, потому что лишь искусство вполне открывает то, что известно в по- нятии. Люди, шедшие вместе с самолетами в тайгу, поели с собой советские взгляды, методы и психологию. Кажет- ся, одни человек — мелочь. А видишь, что это такое зна- чит один человек, если оп — правильный человек. Начп- 116
лается заселеппе, борьба с природой, строительство горо- дов, но не простых, а советских, начинается оборонное укрепление переднего плана, по не простое, а советское. Что это значит, показывает последняя часть романа, за- скочившая на несколько лет вперед, когда у нас началась война с японцами, но п воина пе простая, а советская. Мир разделился в книге, по бессмертной формуле Маркса, ла дворцы п хижины. II смертельные орудия войны наведены пе па японцев вообще, пе на японский парод, а па капиталистов, на фашистов, п прямо удивительно, как Павленко удалось показать это на конкретном мате- риале войны, па примерах нежной дружбы между про- стыми людьми по обе сторопы фронта. Передний план становится передовым плацдармом мировой революции, — к концу книги напряжение этого единого слитного потока эмоции так велико, читатель так потрясен и захвачен, что пе может удержаться от восклицания: вот это книга так книга! Вот уж спасибо за нее так спасибо! Ио, — честпое слово, — кто же мы сами-то будем, если после такой книги да пе запишем?! 1937 «ТАНКЕР «ДЕРБЕНТ» Среди разнообразия пашей прпроды, климата, условий жизни выберите самое что ни па есть скучное, тяжелое, изнурительное, поставьте вешку и скажите: «Я начинаю вот с этого». Именно так сделал молодой писатель Юрий Крымов. Вчера этого имени пе знали, завтра его будут зпать миллионы, а скромная книжка с суховатым назва- нием «Танкер «Дербент» и неверным подзаголовком «По- весть» (неверным потому, что Крымов паписал пе по- весть, а большой, хорошо разработанный роман) сразу скакнет в массовый тпраж. Место действия этой книжки — глухое, «без выхода», Каспийское море, загнанное в глубь самой неинтересной суши; малярийные, пустынные берега, невыносимая кара; сумасшедшее однообразие двух-трех грузовых портов и непрерывных рейсов между ними. Работа тоже как будто «без выхода»: вози нефть, возвращайся, насасы- вайся пефтыо, опять вози, возвращайся, — и три часа иа
береговую стоянку, п сам ты не то моряк, пе то техник, и судно твое не морское судно, а единица «морского флота» в отличие от «сухого флота», потому что идет под жидким грузом, чудовище на моторах, сооружение техники, «тан- кер». Говоря попросту, самый отсталый участок еще недавно самого отсталого наркомата — водного тран- спорта. Но и па этом отсталом участке есть свое «бельмо па глазу» — плохо отремонтированный танкер «Дербент», со случайным людским составом, подобравшимся друг к другу с самой своей плохой стороны: парень, вычищен- ный за пьянство пз комсомола; старый трус капитан и старый предатель, его помощник; пошловатый штур- ман — чужак; матрос — хулиган; равнодушные и небреж- ные мотористы. Танкер «Дербент» пзо дня в день недода- ет нефть. Долг нарастает. Никто пе верпт, что можно вы- путаться, выправить положение. И вместе с долгом нара- стает давящая тяжесть у лучших работников па судпе. А мимо проходит другой танкер, — «Агамали». Он идет молодцевато, «хорошо идет»; у него моторы отрегулирова- ны, скорость большая; «Агамали» получает премии, его работники в почете и у тех, кто разгружает н загружает танкеры нефтью, и у радистов, газетчиков, фотографов, продавцов в портовых ларьках. Плавающие на «Агамали» задирают плавающих па «Дербенте». Дошло до того, что «агамалпйцы» пообещали «дать «Дербенту» два часа фору» (то есть пустить его вперед па два часа, как дают в шахматной игре плохому игроку фигуру вперед), а по- том все-таки обогнать и взять его на буксир. Сцепа, где «Агамали» приводит в исполнение эту оби- ду, одна из сильнейших в романе. Каждый на палубе «Дербента» принимает оскорбление по-своему. Есть тол- стокожие: «Экие грубияны, — заговорил Догайло, покачи- вая головой, — подрядились мы с ними гоняться, что ли? Да у нас и машины не те!.. Чудаки!» Есть злорадные: «Принимай буксир, Мустафа, — сказал он, оглядываясь п как бы приглашая других посмеяться, — твоя машина все равно пи черта пе тянет. Эй, Мустафа, не упускай счастья». Есть и глубоко задетые за жпвое: «Гуссейп рва- нулся, как ужаленный, и взмахнул кулаком. Перекошен- ное болью лицо его исказилось: «Отойди от меня, пара- зит, — рявкнул оп бешено, выдвигаясь на матроса, — горло вырву!» А есть такие, которым этот вызов и эти репликн 118
помогают прорваться к массе. Любимый герой Крымова, партиец-механик Басов обретает верный тон, голос, жест, силу, которых пе находил до этой минуты, чтоб заставить слушать себя, когда наконец подталкивает команду на- чать соревнование с «Агамали». До сих пор в романе все как будто по трафарету. Чи- татель подсказывает: ну, начнут соревнование, и «Дер- бент» победит. Да, но как победит? Как лодыри стано- вятся стахановцами, при помощи чего? Что происходит в людях? В чем тайна стахановского движения с точки зрения нравствепной, психологической? Заслуга Юрия Крымова в том, что он пе только подво- дит читателя к этому вопросу, во и отвечает на пего. Крымов, в отлпчпе от многих писателей, глубоко и осно- вательно грамотен в предмете своего рассказа, грамотен и технически, и общественно, и экономически. Эта гра- мотность обостряет в пем как в производственнике чув- ство важности детали (запорешь деталь — загубишь целое) п позволяет звено за звоном паглядпо развернуть перед читателем весь ход стахановского движения па судне. А читатель тем временем в процессе чтения и сам уже пачал смекать и в погрузке, моторах, трассе танкера, об- жился во всех специальностях, начиная от радиорубки п кончая штурманским мостиком. Крымов нигде его не «на- качивает» знаппямп, нигде пе показывает, что сам знает больше читателя, он тонко и экономно распределяет по- знавательный материал по отдельным репликам говоря- щих людей, по драматическим происшествиям па судне, — и все это уложено в художественную ткань так плотпо п пенавязчпво, что вы как бы учитесь пз одной только атмосферы книги. Незаметно ваша собственная мысль на- чинает работать рационализаторски, вы поппмаете, от- куда и как приходят в голову улучшения. И тут лежит первый ответ Крымова па заданный выше вопрос: все дело в учебе. Стал рабочий учиться технике, вышел пз невежества, видит то, чего раньше не замечал, и теперь двинулся, растет, улучшает, по может пе расти. Второй ответ на вопрос лежит глубже. Когда «дербент- цы» послали вызов на соревноваппе, насмешник «Агама- ли» не встретил этого издевкой. Оп принял вызов. Оба танкера снова встречаются в море: «Суда поравнялись, в наблюдающим с мостика («Дербента». — М. 111.) откры- валась палуба «Агамали» и спардек, вдоль перпл которого пеподвпжно стояли люди. Неожиданно флаг на корме 119
теплохода дрогнул п скользнул вниз по флагштоку. Толпа на мостике одобрительно загудела: «Ишь приспустили... за людей пас считать стали!» Дело в том, что, устанавливая в свободном труде новые технические нормы, борясь за повышение своей про- изводительности, советские людп в то же время устанав- ливают новые, более высокие нравственные нормы п по- вышают требовательность к нравственному существу че- ловека. «За людей нас считать стали», — то есть за людей топ новой нравственной нормы, тех новых душевных, во- левых, умственных качеств, какие становятся естествен- ными на нашей советской земле, в нашем социалисти- ческом обществе. Это давление на человека новой нрав- ственной оценкп, нового общественного мерила поведения так сильно, что даже враги, вредители чувствуют его и заболевают страшной, опустошающей потерей уваже- ния к себе, что хорошо показано в романе. Огромная удача художника Крымова в том, что оп по философски, пе путем рассуждений, а непосредственно, самим ходом действия и поступками людей подводит чи- тателя к этой большой истине. Но та же его непосред- ственность и нежелание рассуждать в других местах ро- мана приводят Крымова к существенным промахам. Недостаточное вмешательство авторского сознания в материал книги мешает иной раз Крымову произнести правильный приговор над некоторыми его персонажами п тем углубить и усилить тему романа. Возьмем помполита «Дербента», чахоточного комму- ниста Бредиса. Дело вовсе пе в том, что оп чахоточный, как бесчисленные, умирающие на своем посту от болез- ней, литературные Куриловы, а в том, что его рассужде- ния в условиях нашего времени п в применении к опи- сываемой обстановке таковы, что по нпм автор должен был бы разоблачить своего героя как песправившегося, оторвавшегося от массы, пе понимающего своего времени. Когда механик Басов говорит, что надо организовать со- ревнование с «Агамалп» и это хорошо, что «агамалийны» бьют «дербентцев» по самолюбию, — Бредис возражает пустой фразой: «По-твоему, все дело в самолюбии да в заработке. Но это же не верно! На фронте мы, милый, насмерть бились и премий за это не получали... Сознание развивать надо, а не самолюбие...» Иными словами, оп пытается свести конкретные по- иски выхода к благородно-пустому рецепту неконкретного 120
руководства, которое и довело, должно быть, танкер «Дер- бент» до прорыва. Размаскировкой образа Бредиса, пре- вратившегося незаметно для себя в формалиста-начетчи- ка, Крымов мог бы углубить свой роман и сделать его реальнее, а вместо этого оп «смазал» Бредпса и отвел ему теплое место в галерее положительных литературных стандартов. Так же поступил он и с образом Муси, жены Басова. Муся — типичная советская мещанка, понимаю- щая стахановскую мораль (до конца книги!) в категори- ях личной «удачи — неудачи», личных «карьеры — неус- пеха». Между тем ни муж ее, ни сам автор не понимают ее мещанства и оставляют Мусю перазвепчатшой. Крымов вступил в нашу литературу настоящей, пре- красной книгой. Пожелаем ему расти и развиваться по тем самым новым стахановским нравственным нормам, о которых он так хорошо написал, и не портиться от «успехов — неуспехов» в их старом, отживающем мещан- ском смысле. 1038 А. Г. МАЛЫШКПН Александр Георгиевич Малышкпн был настоящий, прирожденный талант и настоящий, душевный человек. Две стороны, артистическая и нравственная, не только не воевали в нем, пе тянули в разные концы, ослабляя ху- дожника, а, наоборот, удивительно сочетались и в жизни и в его литературной и общественной работе. Первым сильным впечатлением от Малышкппа в на- чале знакомства с ним почти всегда и было вот это чув- ство цельности в нем художника п человека. Помню, как-то мы с пим в первый раз пошли вместе домой с писательского собрания. Час был поздний, собра- ние очень сумбурное, п, когда Малышкпн заговорил, я ждала от него, как от большинства пз нас, обычных возмущений по поводу писательского неуменья и неорга- низованности, обычных нападок на свою писательскою среду. Но Малышкпн показал мпе в пролете домов небо, — а было ясно и вызвездило, — и сказал совсем нео- жиданную вещь: «Вот вы, наверное, не понимаете в звез- дах, я тоже пе понимаю, а представьте — Гладков звезды знает. У него даже зрительная труба была». II мпмохо-
дом, пока мы шлп домой, он мне нарисовал совсем нео- бычный, удивительно теплый п человечный образ Фе- дора Васильевича Гладкова — старого педагога по про- фессии. Такой же человечной была п реакция Малышкпна на большие общественные события. Помню первые дпп писа- тельского съезда. Всех пас тогда немного лихорадило. По- добно древним грекам, мы застаивались чуть лп пе под каждым «портиком», обсуждая и пересуживая съездов- скую проблематику, разные кулуарные новости и слухи. Малышкпн только что приехал с юга, вошел в зал и, тоже очень возбужденный, подходит к группе очередных спорщиков. Его спрашивают: «Ну, а вы как?» А он отвеча- ет: «Да, да, я очень взволнован, хожу как во сне, — тро- гает заботливость нашего правительства о ппсателе, ведь никогда и нигде пе было такого отношенья к писателю!» И всем спорщикам сразу стало как-то стыдпо, что впопыхах, занявшись частностями, мы заслонили в себе главную, основную эмоцию съезда, забыли про пережи- ванье самого объекта, самого факта такого съезда, небы- валого в псторпп, — а Малышкпн свежо и человечно и в то же время необычайно просто выразил эту главную эмоцию за всех нас. Про Малышкпна ппогда приходилось слышать, что оп будто бы «мало активен», потому что не выступает с три- буны. Это неверно. Всеми большими полптпческимп собы- тиями оп горел и остро пх пережпвал, во говорить па собраньях не мог. У пего был маленький, в быту совер- шенно незаметный недостаток речи: нервная скороговор- ка вместе с заиканьем. Когда предстояло выступать пуб- лично, оп сильно волновался, и волнение чрсзмерпо обостряло этот недостаток. Потому-то и приходилось отка- зываться от выступлений. Замечательно, что в своем «Се- вастополе», в самом сильном месте речи Шелехова перед матросами, Малышкпн, сливаясь со своим героем, вдруг делает его косноязычным (заставляет его выкрикнуть по- следнее слово, запкаясь, п резко его оборвать); именно это и придает огромную силу выступленью Шелехова, а психологически вы тут невольно чувствуете голос и ин- тонацию самого Александра Георгиевича. Но если он не мог говорить с трибуны, то в кругу близких, где нервное напряженье покпдало его, оп был замечательным рассказ- чиком. Мало кто знает, что Малышкпн создал особый жанр устной «новеллы». 122
Бывало, па каждой вечерппке просят его: «Александр Георгиевич, расскажите новеллу!» II чуть ли не в деся- тый раз с наслаждением слушаешь его, как он мастерски рассказывает эти никогда пе написанные повестп. Ма- лышкип пе импровизировал своих повелл. Оп просто брал какой-нибудь житейский случай, чаще всего пз личной жизни, и задолго до рассказыванья вынашивал, обдумы- вал его, шлифовал в своем воображении, как настоящее произведение искусства. И никогда не записывал. А жал- ко, что эти прекрасные образцы устного повествования так и погибли с его смертью. Особенно запомнился один рассказ про девушку-работницу, которую Малышкпн по- встречал летом в Парке культуры и отдыха, пригласил к себе в гостп, заговорил с пей, приноравливаясь, как он думал, к ее малограмотпостп, а девушка подошла к роя- лю, подсела и запросто сыграла «Кампанеллу» Листа. В основу этой новеллы легло настоящее происшествие с заводской работвицей-музыкаптшей. Выйдя пз крестьянства, Малышкпн страстно любил парод, тосковал по общенью с ним. Ипогда оп пропадал по два, по три дпя в рабочей среде па московской окраине. Когда оп узнал, что получит автомобиль, то страшно разволновался. На подшучиванье друзей он воскликнул: «Вы что думаете, мпе девушек катать? Я в деревню, на родину, в автомобиле поеду!» Оп мечтал о том, как при- едет в Мокшан, где еще живут друзья его детства, играв- шие с ним в бабки, приедет пе как-нибудь, а советским писателем на собственной машппе — «себя показать и людей посмотреть», как посетит все родные уголки и места. В Мокшан оп действительно съездил, но уже перед самой смертью и пе па автомобиле. Кровную связь с пародом, с местом, где родился, Малышкпн всегда чув- ствовал очень остро, п этой связи он обязап самыми силь- ными своими образами — Полей, Тишкой, Журкиным, Подопригорой, самыми лучшими страницами своего по- следнего романа «Люди пз захолустья». Критики, кстати сказать, пе попялп особенностей языка этого романа: Малышкпна впппли в вычурности, в выдум- ке, в витиеватости, тогда как оп в «Людях пз захолустья» просто употребил некоторые чисто местные пензенские вы- ражения. Но, при всей кровной связп с крестьянством, в обпхо- де и вкусах Малышкпна и намека пе было па сусальное 123
«лапотннчество», каким любят иной раз щегольнуть псев- донародные поэты. Наоборот, оп был человеком города п большой городской культуры, п в пом всегда немного чувствовался старый петербургский студепт-фплолог, кон- чивший университет как раз перед революцией. Малышкнн любил французскую прозу, хорошо зпал французский язык. Мы жили в одном доме, и когда мне случалось покупать старые книги у букинистов, оп непре- менно прибежит и выберет французский томик для чте- ния. Раз мы с ним таким образом «открыли» для себя Поль-де-Кока, писателя с совершенно несправедливой ре- путацией. И помню, как сильно обрадовался Малышкнн, когда я сказала ему, что и Белинский п Маркс высоко ценили Поль-де-Кока. Малышкнн был депутатом Моссовета двух созывов, — депутатом очень активным. II вот это единство художест- венного п морального начала, о котором я выше упомяну- ла как об основной черте личности Малышкппа, прояви- лось в его депутатской работе очень своеобразно. Однажды, когда он жил в Голпцыпеком доме творчест- ва, ему позвонили из Моссовета и предложили обследо- вать быт железнодорожных сторожей по обе стороны от станции Голицыне. Малышкнн в то время работал в же- лезнодорожной секции. Был, помню, морозный, солнеч- ный день. Малышкнн тотчас отложил перо, вышел в ва- ленках и шубе, пропадал несколько часов, и за обедом мы увпделп его очень возбужденного, покрасневшего от мо- роза. С неподражаемым мастерством оп нам рассказа! о том, как шел вдоль полотна в тишине зимнего дня и как он зашел в первую избушку: «Сама хозяйка — кривая...» Малышкнн помедлил немного, потом продолжал: «За пей вышла ее дочь — тоже кривая!» Оп опять помедлил для эффекта, а мы уже заранее насторожились. Так и есть: «Подбежала девочка, и девочка кривая на один глаз». В самой избе тоже все, оказывается, шло криво: грязь, клопы, сени запущены, полотенце год пе стирано, печь пе топлена, па столе — сухоеденье, и хозяева сразу уселись и затянули перед ним нудные жалобы. Малышкнн пошел дальше — в другую избушку. Ви- дит — сидит там веселый паренек, на кровати горы взби- тых подушек, па полочке — книги, па окнах — занавески, в печи — пирог и в сенях — сытый кот, а па самом почет- ном месте в избе — гармонь. Когда я хотела было возра- Г24
нить, что нельзя же связывать неряшливость с личной бедой, крпвоглазьем, а гармонь — с чистотой в быту, оп страшно разгорячился и затвердил: «Да, да, да, именно так — только так я и воспринимаю вещи». И мы почувст- вовали, что тут действительно есть принципиальность для пего. Это было редчайшее личное восприятие художника,— то, что делало его обследовательскую работу не похожей па другие работы, п, как это всегда бывает в искусстве, здесь, несмотря па парадоксальность и неполноту, было заложено больше зримой жизненной правды, чем в сухом, обычном отчете. Разобравшись поглубже, впдпшь, что данные им образы живут, что пх можно раскрыть, и мы в конце концов согласились с ним, что крпвоглазье ведь и в самом деле не врожденный, а наживной недостаток, и когда кривоглазы все три члена семьп, можно с боль- шой вероятностью предположить семью неряшливую, озлобленную, как оно п оказалось на деле. А «гармонь па самом почетном месте», — организующая, гармонизующая роль музыки в семье сразу дает топ веселому и аккурат- ному быту молодого железнодорожника. Моссовет получает десятки п сотпп отчетов от своих депутатов, по такой, как малышкинскнп, где вместо цифр всталп живые люди, наверно, не позабудется и не затеря- ется. Способность художника выполнить общественную ра- боту не формально, отвлекшись от своего оружия и ухва- тившись за чужой казенный штамп, а выполнить ее глу- боко конкретно, вкладывая в эту работу всего себя, все богатство своей профессии, — это и есть признак едппства между художественным и нравственным творчеством, между артистом и гражданином. В быту Малышкпп казался человеком разбросанным, без определенного распорядка дня, п мне вздумалось как- то высказать ему огорченье, что оп «зря ухлопывает своп силы в время», пе организуя этот хаос в своей рабочей комнате, в письменном столе, в календарном плане рабо- ты. Он тотчас же с горячностью отозвался: «Да, я па впд богема, совершенная богема, и у мепя совсем нет никаких календарных планов. Но тот вовсе меня не знает, кто не чувствует, что, при всей моей слабости, податливости, я очень тверд в некоторых вещах п у меня есть свой собственный выработанный метод, которому я никогда в часы писанья пе изменяю». 125
Можно много рассказать об этом выработанном твор- ческом методе Малышкппа, о его чпсто литературной тех- нике; о том, как буквально подвижнически, уже неся в себе страшную болезнь, еще пе зная о ней, он годами писал свои последний роман, борясь за чистое звучание каждого слова... Но это — особая, большая тема, 1938 А. С. ГРПН Помещенные здесь три рассказа Грина не только пе появлялись еще в печати, но и принадлежат к очень небольшому числу работ, бывших у Грина предсмерт- ными. И вот какая замечательная история произошла с ними. Прп жизнп Грина этп рассказы трудно было устроить как раз потому, что в них были заметны черты упадка, того пониженного тонуса, какой характерен для творчества уже больного п обреченного человека. Пере- ставший быть гибким язык, оскудение образа, частое употребление наречий для искусственного продвижения композиции, вместо двигательной мощи самого сюжета, — вот в основном признаки падающего творчества, и они могут быть отмечены и в этих рассказах. Но если при жизни Грина критику были заметны только этп призна- ки — сейчас, после смерти рассказчика, пменпо в этих за- бракованных рассказах с внезапной силой п ясностью встает вторая черта предсмертного творчества: та зре- лость, достпгнутость, определенность главнейших свойств всего литературного облика писателя, которую мы назы- ваем обычно его «темой». Грань, где тема жизни слива- ется с темой художественного творчества, становится имен- но в предсмертном труде столь же неуловимой и снятой, как черта горизонта в сумерки. Поэтому судить о писателе Грине, острее почувствовать, что было в нем ценного, кри- тику должны помочь пменпо эти посмертные свидетель- ства, на которые болезнь и смерть уже наложили свою руку. В чем же тема новеллиста Грина, условнпка и роман- тика, так странно и одиноко просуществовавшего в на- шем кругу реалистов и борцов за реальное отраженно 126
жизни? Почему любят его читать, и мы любим, и рабочий читатель, и молодняк любит, хотя, может быть, считает эту свою любовь несколько предосудительной? У Грина была своя география, вопреки географии нашего земного шара. Он сотворил города и гавани, выдумал для себя звучный лексикон имен, схожих с чем-то пспано-порту- гальско-провансальскпм, даже роды и семейства сочинил Грин, встречающиеся у пего там и сям в рассказах. Мо- ряк несуществующего мира, он уплывал в него па стран- ных пароходах, где быт моряка, словесный обиход, спасти, механика морского дела, технология ремесла мат- роса и этп названия, завлекательно звучащие для «су- хопутного» читателя, — все это было не только схоже с на- стоящим, это было па сто процентов «всамделишным», выросшим из точного знания, нпгде и никогда пе халтур- ным, потому что рассказчик Грин по профессии был мо- ряком. И тем не менее ошибется тот, кто подумает, что тема Грина — это море и мореплавание. Правда, он был моряком п плавателем в жизни и в великолепных расска- зах; правда, оп мастерски знает корабельный инвен- тарь, — по плавателем, морским волком, открывателем но- вых стран был А. С. Грпп не на морях п океанах, а в той области, которая отвлеченно называется «душой челове- ка». Но и это определение слишком обще для Грина, мы его сузим в дальнейшем. Заметим только, что эта абстрак- ция — «душа человека» — становится все чаще и чаще лабораторным материалом для исследования в западной литературе. Джойс, фрейдисты, Пруст сделали пз пее мельчайшие препараты. Можно сказать, что Запад лихо- радочно работает сейчас над дифференциальным исчисле- нием личности, найдя выход для себя пз тупика инди- видуализма не кнаружи, а в глубь проблем индивидуа- лизма. Такое плавание в глубь индивидуальности было Грпну абсолютно чуждо. Если пет у него пашей концепции личности, то совершенно нет и Джойсовой. Учился Грпп по на психологической, а па сюжетпо-аваптюрпой пере- водной литературе, и для него человеческая душа инте- ресна не как магнитное поле пассивных ощущений, а как единственная в мире энергия, могущая действовать разум- но п целенаправленно. «Все в тебе, человек», — вот азбу- ка Грипа, и его морские пейзажи, богатства небесных п океанских красок, тропических звезд, всякой зритель- ной и слуховой романтики. Но «все в тебе» не путем произвольной фантазии. Во всех сказочных образах 127
п выдумках — в повести «Алые паруса», романе «Блиста- ющий мир», замечательном рассказе «Крысолов» — Грин показывает с удпвптельпой, непревзойденной, только ему присущей оригинальностью, что фантазировать можно лишь в мире ассоциаций, созданных твоею средою, и что сбывается фантазия всегда, но сбывается именно как то «ассоциативно-возможное», что заложено в самих услови- ях не только твоего существования, но и существования твоей среды. Иначе сказать: Грин целиком работает под тем самым лозунгом «здоровой фантазии», без которой пе может быть ин науки, ни революции; фантазии истори- чески обусловленной, о ней писал Леппп. Беда (если это беда!) Грина в том, что оп развил и воплотил свою тему не на материале живой действительности, — тогда перед нами была бы подлинная романтика социализма,— а на материале условного мира сказки, целиком включенного в «ассоциативную систему» капиталистических отно- шений. Но самая тема Грина, которую сейчас мы можем опре- делить уже совершенно точно, — «пределом фантазии дол- жна быть ассоциативная система среды фантазирую- щего, и такая фантазия всегда осуществляется», — эта тема не только является нашей темой, но и в манере и способе на десятки ладов доказывать ее и заключается большое воспитательное значение и логическая прелесть для пас литературного творчества Грина. Только пужно суметь показать читателю эту положительную трактовку фанта- зии в лучших произведениях Грипа. Один пз посмертных рассказов, — «Бархатная порть- ера», — слабый рассказ по «тонусу творчества» п исклю- чительный по обнажению главных свойств Грина, как раз и замечателен тем, что помогает, при всей его художест- венной слабости, увидеть упомянутую выше положитель- ную трактовку фантазии. Я любила живого Грина и читала этот рассказ не так, как читают обычно редакто- ры,— мне был он документом умершего. II я должна при- знаться читателю в своем ощущении как бы вхождения в осенний лиственный лес, облетелый лес, листьев мало, убранства пету, по — глядь: обнажились стволы, предельно четко обнажился строй леса, и видишь дальше п глубже, чем когда было пышнее, зеленее, жизненно богаче. Все это я говорю, чтоб передать, как открылась мне тема Грипа. 128
М. С. ПГагнняп в Михайловском ла праздновании 150-летпя со дня рождения А. С. Пушкина. 1949.

Вернемся к рассказу. Старый моряк, из злобы к моло- дому, решил над ппм подшутить. Он рассказывает ему, что в порту, где они стоят, есть такое «порченое семейст- во» из нескольких женщин, знатные дамы, занимающиеся проституцией исключительно с моряками. Надо только, чтоб попасть к ппм, быть в стельку пьяным. II вот их адрес. Молодой моряк потянулся к музыке и цветам, ему надоела грубость и обычные кабаки. Словом, моряк захо- тел мечты, фантазпи, невозможного, того, что только ме- рещится, что отсутствует в их среде, п оп пошел по ад- ресу, напившись предварительно вдрызг. Адрес был, разу- меется, вымышлен. Такова экспозиция рассказа. Грппу прекрасно удалось показать, как матрос затомился по мечте. До спх пор все идет по самой затасканной запад- ной традиции новеллы с приключением. И мы заранее, более илп менее точно, знаем, как разрешплся бы сюжет дальше у любого английского пли американского рассказ- чика, потрафляющего заказу капитала. Заказ этот гласит: сделай сбыточным то, чего не может быть в жпзнп, раз- ряди мечту в мечту (отрицательная трактовка фантазий). Иначе сказать: матрос попал бы в знатный дом, где его благородно пожалели бы красавицы, и случилось бы так, что он, пьяный матрос, действовал и говорил и пережил нечто не по-свойски с людьми, которые бы действовали, говорплп и переживали тоже пе по-свойски. Ассоциация среды была бы разрушена для сентимсптально-правоучп- тельпой небылицы. Но у Грина ничего подобного нет. Пьяный матрос попадает к командиру крейсера. Тому по- нятна психика матроса, и он перво-наперво сунул его под душ, чтоб малость спустить хмель, проверил по книжке Шекспира, достаточно ли тот очухался, дав прочесть на раскрытой странице с требованием рассказать, что тот прочел, и выставил матроса, сказав ему, что «мечта», ко- торую он ищет, недалеко имеется, — в самом человеке. Это «морской урок», задев самолюбие матроса, гонит ого к тому, чтоб окончательно протрезвиться. Оп покупает четвертку хорошего чаю (нет лучше средства против хме- ля) — и где бы заварить его? Бедный, грязный квартал, нижнее окно на улицу, пзмученпая жепщппа средппх лет в окне,— своя среда, своп людп. Дальше пусть читатель сам читает. Вышло так, что обрывки Шекспира, запо- мнившиеся моряку, обогатили его психику п скрасили то реальное приключение, которое оп все-такп пережил. Фантазия сбылась, по сбылась на ассоциативном материале 5 М. Шагиняп, т. 7 129
своей среды, и даже чайная чашка с Фудзи-Ямой, чашка, купленная матросом где-то в порту, оказалась накрепко впаянной в эту систему ассоциаций, породившую со- вершенно реальную фантастику. Насквозь условный рас- сказ с почти научной точностью раскрывает логику фан- тазии. Скажу еще о другом рассказе — «Пари». Многие ду- мают, что пятнадцать лет — величайшие пятнадцать лет двух революций, гражданской войны и пятилетки — про- шли для Грина совершенно бесследно. Окопался человек в своей условной стране, сидел па том же материале — и умер, не изменив этому материалу до последней строки. Что правда, то правда: материалу он пе изменил. Но, в противоположность некоторым ппсателям, успешно про- таскивающим под новым лозунгом старое содержание, Грин сумел своп старые ситуации, старые страны, старых героев насытить новым для себя содержанием. Доказательством тому служит совершенно разная трактовка совершенно одинакового сюжета, которую мы имеем в рассказе «Пари». В расцвете спл, чуть ли не впервые вступая в лите- ратуру, Грпп написал рассказ о пари между молодым ученым, не пмеющпм средств на производство опытов (пли постройку модели — не помню), п миллионером-са- модуром. Ученый должен был пешком обойти вокруг света без копейки денег в кармане и получить миллион. Дома его ждала жена. Рассказ был впервые напечатан в «Русской воле», ка- жется, в пятнадцатом году. Он глубоко пессимистичен и оканчивается апологией капитала. Учепый путешествие совершает, по в это время миллионер разорялся, и пари «лопнуло». Другой самодур предлагает измученному пу- тешественнику такое же пари с обеспечением уплаты. Условие: опять тотчас в путь. II учепый опять идет, по тут у миллионера «заговорила совесть», и оп вернул его обратно. Прошли пятнадцать лет. Перед смертельной болезнью Грпп снова пишет рассказ о парп между писателем, у ко- торого нот денег, чтоб писать книгу, и крупной торговой фирмой. Парп о своеобразном путешествии ради рекламы для фирмы. Надо только отупеть, отказаться от своей воли па двенадцать часов — и получишь пять тысяч дол- ларов. Писатель не выиграл пари, но выиграл себя: взбув- 130
товавшись против роли, взятой им на себя, он нарушает условие и выходит свободным, с надеждой на труд. И рассказ пе только глубоко оптимистичен, он читается с хорошей зарядкой протеста и удовлетворения. Постав- ленные рядом, оба эти рассказа красноречиво говорят, что была своя перестройка и для романтического сказочника Грина. 1933 «ГОРЯЧИЙ ЦЕХ» Б. ПОЛЕВОГО Вернувшись домой после очередного собрания, где до- кладчик жаловался па малочисленность у нас книг, по- священных рабочему классу (оп их перечислил по паль- цам), я раскрыла па ночь новый сборник рассказов Бо- риса Полевого «Горячий цех». Раскрыла — и читала до утра, пока пе дочитала последней страницы. Советский народ знает Б. Полевого как превосходного рассказчика, одного из лучших у пас. II совсем не удиви- тельно, что, начав читать его книгу, вы уже не выпустите ее, пе дочитав. В манере Полевого есть нечто от устной речи, когда — помогая себе мимикой, жестами, излюблен- ными словечками, передачей чужой интонации,— рас- сказчик обращается не к читателю, а к слушателю пли кружку слушателей, посвящая пх в какой-нибудь случай из жизни, во что-нибудь захватившее его самого за ду- шу,— и вокруг не шелохнутся, боятся перевести дыхание. Эта жизненность передачи «па слух» роднпт Б. Полевого с классиками рассказа, уберегает его от манерности и стилизации, говорит о силе его большой любви к людям п к жизни, о которой он рассказывает. Уже одних этих качеств,— ладо честно сказать, ред- ких в литературе, потому что настоящих мастеров рас- сказа куда меньше, чем хороших романистов,— уже одних этих качеств было бы довольно, чтоб полюбить новую книгу Б. Полевого; но значение ее далеко этим пе исчер- пывается. Еще и еще раз, перелистывая ее страницы, я спрашивала себя, почему наши докладчики, делая свои выводы, пе замечают того, что лежит у них перед гла- зами, не учитывают уже созданного в литературе, не умеют в нем разобраться? Ведь сборник Полевого, охватывающий б* 131
повести п рассказы за пятнадцать лет (с 1938 по 1953 год), — это не только высокохудожественная проза о советском рабочем классе, но и настоящая, проблемная литература, будящая мысль, дающая вам масштао для сравнений и оценок. Дочитав эту книгу, вы чувствуете себя освежившимся, очистившимся: вы побывали в той единственной в мире среде, подышали тем единственным в мире воздухом, где сами условия, сами человеческие отношения выковали и выковывают новый в истории класс, который Маркс назвал «могильщиком капитализ- ма». Как это пи странно, мы часто, говоря о положитель- ных качествах советского человека, забываем простейшую историческую истину, что ведь качества эти, воспитанные па производстве, должны быть именно такими, чтобы но- ситель их неизбежно, необходимо, в силу этих самых ка- честв, мог бы стать и действительно стал могильщиком старых общественных отношений... Подмечать зорким глазом художника именно эти ка- чества, воплощать их в ряде жизненно верных образов — это ведь и значит писать о рабочем классе. Между тем кое-какие пз наших «малочисленных», но уже канонизи- рованных романов о советском рабочем, если внимательно вчитаться в них, обнаруживают подчас уклон интересов автора совсем в другую сторону... Кусочек семейного быта, скорей напоминающего слободской (в дореволюци- онном смысле) или полукрестьянскпй (еще кое-где со- хранившийся па Урале), — со свекрами, занимающими положение хозяев в семье, с приниженными и обезли- ченными в семье женщинами, с узкокастовой слободской гордостью своим «рабочим родом», ничего пе имеющей об- щего с настоящей пролетарской гордостью. Словом, пусть совершенно незаметно, оттеночно, а все же каким-то ко- сым углом оказываются в некоторых романах на переднем плайе образы больше отрицательные, нежели положи- тельные, черты скорей относящиеся к «родимым пятнам капитализма», нежели к тем новым особенностям чело- веческого характера, которые способны похоронить но только эти «родимые пятна», но и самый капитализм. В повестях и рассказах Бориса Полевого нет такпх «уклонов» авторского интереса к явлениям, может быть и встречающимся, по не определяющим существо рабочей психологии. Они передают главное, атмосферу заводских рудников, строек, цехов, порождающую новые челове- ческие отношения. И так осязаемо-хорошо передана эта 132
атмосфера, что именно она-то и воспринимается всо время в чтении как главная действующая сила рас- сказов. Вот отчаянный парень, лодырничающий в цеху, не- ожиданно зазывается в самую знатную бригаду па заводе (повесть «Горячий цех»). Он долго не может попасть в ритм работы бригады, по никто с ним ие нянчится, его не тянут искусственно,— и па протяжении всей повести мы видим, как рабочая атмосфера цеха постепенно обу- чает этого пария пе только скоростному ритму, но и но- вым общественным отношениям. Вот знатный кузнец Золин («Дело чести»); много лет он соревнуется с кузнецом другого завода и отстает, по- куда рационализаторское предложенпе машиниста его бригады пе помогает им добпться победы, сразу увеличив пх выработку па десять поковок. Появляется корреспон- дент; в Москву, в «Правду», летпт телеграмма, завтра бригада Золина прогремит на весь советский мир... Но куз- пец не может заснуть. Ни сон, ни хмель его не берут, — двенадцать часов, час, полвторого ночи. Дело в том, что в последнюю минуту на девяти деталях обнаружены вмя- тины. Девять бракованных — и, значит, никакого, в сущно- сти, достиженья и нет. Золпп не выдерживает, встает среди ночи, пе слушая уговоров жены; сквозь метель и вьюгу добирается до квартиры начальника цеха, будит его — надо немедля послать опроверженье в «Правду». Но раз- буженный среди ночи начальник цеха отчитывает куз- неца за такую «мелочь», как бракованные детали: «Осп-то скованы? Скованы. Налицо? Налицо... Так в чем дело? А брак — с кем грех да беда пе случаются?.. И помните: честь завода — ее беречь надо». Но старый кузнец по- нимает честь завода по-другому. Он находит своего то- варища прессовщика — депутата Верховного Совета, и в Москву летпт правительственная телеграмма с опро- вержением. Я передаю коротко лишь содержанье рассказа,— по пе опо в пем главное. На девяти страничках, где, как живые, двумя-тремя штрихами вылеплены образы кузнеца п его старухи жепы, машиниста, которого за веселый прав зо- вут Чижиком, заспанного начальника цеха и репортера с лисьим личиком,— па этих девяти страничках с необы- чайной жизненной силой передается читателю чувство об- легчения и радости, какое старик Золин испытал, когда наконец ему удалось вовремя остановить известие о его 133
мнимой производственной победе. Без единого слова «от автора», без малейшего нажима, лишь вот этой передачей чувства радости и облегченья, — вводится читатель, остро переживающий вместе с Золиным все этапы его странст- вований,— в атмосферу настоящего рабочего понимания чести. Вот старший лейтенант Казымов, служивший по окон- чании войны в Германии, возвращается па свой родной завод (повесть «Вернулся»). И техппка п тот самый мальчик, которого он учил когда-то,— за эти годы далеко ушли вперед. Казымову прпходптся всем овладевать сна- чала; он чувствует себя потерянным, беспомощным, ото- двинутым. Он уклончиво говорит бывшему ученику, что ему теперь не догнать их: «Где ж нам, мы свое провое- вали». Это уже немолодой, много переживший, замкнутый человек с тяжелым характером, потерявший за годы войны семью. И опять, переживая вместе с ним все его труд- ные душевные состоянья, читатель видит, как теплеет и молодеет этот одинокий человек, как постепенно оп на- ходит свое место на заводе и в жизни. Его подхватывает и несет та заводская атмосфера взаимоотношений, тот глубокий внутренний такт, присущий рабочему коллек- тиву, который подхватил и понес и отчаянного паренька в повести «Горячий цех»; этот коллективный такт созда- ется из тысячи проявлений совместного множества люден в простейшей повседневной жизни, складываясь в новую систему морали. Того, кто заносится над другими, оп во- время одергивает; того, кто, падая духом, ставит себя ниже других, — оп вовремя приподымает. Очень хороши страницы в повести, где униженного и потерявшего вору в себя Казымова секретарь цехового бюро, в самую непод- ходящую минуту, останавливает, напоминая, что надо де- лать заводской молодежи обещанный доклад. И душевное состояние Казымова, переходящего от неверия в своп силы к чувству внутренней удовлетворенности собой, и облик новых молодых рабочих, их репликп, их отноше- ние к докладу — все это передано Полевым с большой художественной правдой и теплотой. Именно потому, что Борпсу Полевому близка и по- нятна заводская среда в целом,— ему так удаются образы отдельных советских рабочих. Приемы его характеристи- ки всегда исходят от чувства наличия этого целого. Опи- сывает оп скупо и точно, двумя-тремя строками, иногда и вовсе по описывает,— по мы «видим» человека, дажо 134
и пе видя его: так, сына старого кузнеца Золипа мы вовсо но встречаем в книге,— он остается за сценой; лини, слышно, как оп пришел ночью с женою из театра, долго возился в ванне, потом за стеной обронил с глухим сту- ком на ковер святые ботинки,— но этих ничтожных дета- лей достаточно, чтобы вообразить себе п положенье моло- дой четы в семье, и степень ее культурности, п отношенье к вей старика отца. Еще замечательней целый рассказ про экскаваторщика Никиту Божемого. Этот экскаватор- щик, неведомо для себя, вызвал в душе знаменитого пев- ца целую серию самых неожиданных, больших пережива- ний, побудил его к ряду действий п поступков, ставших сюжетом для рассказа,— но сам, хотя в рассказе все вра- щается вокруг него, остался невидимым для читателя и так и не показался перед ним до конца, если пе считать одной беглой строчки на последней странице. А присут- ствием его, характером его, чем-то сильным п знакомым, что хочется назвать «плотью от плоти, духом от духа» рабочего класса, пе только веет с каждой страницы рас- сказа, по п самого рассказа вообще не было бы без этого невидимого Никиты Божемого. Молодой советский пнженер Кульков (рассказ «Побе- да»), «сутулый, угловатый, губы в ниточку п к тому ж несколько хром», — один пз обаятельнейших образов книги Б. Полевого. Кроме упомянутой характеристики, мы узнаем еще только его улыбку: «И тут увидели мы, что рот у него полон белых зубов, а глаза у пего голубые л даже, можно сказать, веселые». Эта последняя де- таль — веселые глаза, увиденные в самую последнюю ми- нуту, — осветила вдруг сразу всю тайну его отношенья к ненавидящему его знатному шахтеру Стороженко, у которого оп «отбил невесту». Кульков, словно испыты- вая тяжелую ярость богатыря Сторожепко, назначает и ставит его всюду, где шахтер мог бы навредить и ото- мстить ему,— п бессильный в своей ярости Сторожепко спасает ненавистного ему инженера от смерти, увлекает- ся порученной ему работой, забывает о решении уйти с рудника,— и словно бурная река после наводнения — медленно входпт в свои обычные берега. Кульков верит в силу новых моральных отношений советских людей, верит в победу рабочей психологии и своей верой в Сто- рожепко возвращает эту «полноводную реку» в ее глубо- кое русло. Последний раз мы вместе с рассказчиком ви- дим Кулькова, когда оп спасает от затопления шахту, 135
а вместе с ее спасеньем — завоевывает сердце рабочего Петра Стороженко: «Вхожу п вижу — лежит наш глав- ный инженер в углу, скорчившись в комочек: как куте- нок какой спит п даже сладко всхрапывает. А сверху по- крыт он знаменитой романовской шубой Сторожепкп... Ну, как, входя-то, шумпулп мы в дверях, Петро вздрог- нул, оглянулся п вдруг двппулся навстречу нам па цы- почках, выставпв вперед огромные своп руки. «Ш-ш! — шипит. — Тихо! Не будпте. Этот человек четверо суток глаз не сомкнул...» Прекрасно искусство, когда оно схватывает главное в своей теме и передает его целостно. Рабочий мир, рабо- чая психология встают в книге Полевого с такой задушев- ной п целостной силой, что вас неудержимо тянет стать частью этого мира, войти в него, обтесать об его мудрый коллективный опыт острые углы своего собственного ха- рактера, словом — сделаться честнее, сильнее, проще... Разве это пе самый лучший ответ читателя па советскую настоящую книгу? 1954 «РАЙОННЫЕ БУДНИ» В. ОВЕЧКИНА Идет дождь. Не просто идет, а сыплет «в окно круп- ными каплями... будто щебнем». В кабинете райкома разговаривают: второй секретарь Мартынов п лучший в районе председатель колхоза Демьян Опепкпн. Говорят об уборке, о том, что в некоторых колхозах еще пе убран хлеб, о том, в чем же секрет хорошей работы колхоза, где председателем Опепкпн, уже полностью рассчитавшийся с государством: колхозы рядом, и земля такая же, погода такая же, люди как будто такие же, а все же пз года в год одпп выполняют норму, другие пе выполняют, один идут в гору, другие под гору... Так начинается новая по- весть плп быль Валептпна Овечкппа «Районные будни» *. Начав ее читать, вы с первой страницы ловите себя па странном чувстве, редко-редко возникающем сейчас над современной книгой: па исчезновении грани между искус- ством и жпзпыо, книгой и действительностью. 1 В. О в е ч к п п, Районные будни. — «Новый мир», 1952, № стр. 204—221. г . > 136
Дождь за окном,— да ведь п сейчас у нас дождливая осень, какой не упомнишь! Уборка не закончена,— да ведь п сейчас в Московской области, скажем — в Кашир- ском районе, стоит кое-где пескошепная рожь, и нельзя послать в поле комбайн: не возьмет ее, мокрую. Рядом все уже сделано, свезено на элеватор, а у соседа рожь под дождем, да и та, что скошена, не обмолочена, не убрапа, мокнет. И вы со вспыхнувшей острой заинтересован- ностью, с житейским волненьем, поминутно перескакивая от читаемого к собственным мыслям и впечатленьям, пе- реворачиваете страницу за страницей (их так немного! всего-навсего восемнадцать!), ища ответов на своп же не- разрешенные вопросы, надеясь найти секрет, открытие, помощь, озарение,— и с каждой новой страницей находя и находя их... Л ведь все в этой небольшой вещи необыкновенно про- сто и обыденно. В десятках наших романов писалось как будто на ту же самую тему и ответы давались как будто те же. Что же здесь, у Овечкина, нового, заставляющего забыть о книге и видеть перед собою раздвинутые грани жизни, широкий простор действительного, невыдуманного мира? Так стоишь перед портретом, где мастер схватил и запечатлел полное бытие человека. Так слушаешь сим- фонию, где говорит с человечеством язык подлинной страсти, подлинной мысли. Это — правда, высокая пра- вда, увиденная п отраженная искусством. Восемнадцать страниц повести почти сплошь, кроме одной-едппствепной, состоят из разговоров; сперва гово- рят второй секретарь Мартынов п председатель колхоза; потом в разговор вступает неожиданно приехавший, не досидев своего отпуска на курорте, первый секретарь Борзов; потом к ним присоединяется председатель райис- полкома Руденко; а в конце — разговаривают жена пер- вого секретаря Марья Сергеевна и второй секретарь Мар- тынов, которого опа, в отсутствие мужа, позвала к себе чай пить. Почти нет действия, но действует с удивитель- ной силой все. Найдены, отобраны, подслушаны абсолют- ным слухом художника правильные слова, правильные обороты речи, правильное содержанье слов у каждого из собеседников. Вы читаете пх разговоры глазами, а слы- шите ухом интонацию и даже можете представить себе звук и тембр голоса каждого пз говорящих,— до такой степени жизненно верно схвачены и переданы характеры. И главное, что вас подкупает и держит,— это неожиданная 137
смелость в трактовке центрального образа повести, пер- вого секретаря Борзова. Оп возникает вначале на привычном трафарете, какой стал у пас обязательным для лепкп положительного ха- рактера. Уехал па леченье скрепя сердце; заставил жену ежедневно посылать ему вырезки из газет со сводками, чтоб и на отдыхе следить за ходом уборки в своем районе. Но не усидел, не долечился: «Правда» трижды в передо- вицах помянула их область как отставшую. Приехав, он тотчас же, как с поезда слез, отправился на элеватор проверить, как возят хлеб. II с элеватора тоже пе домой, а в райком. II в райкоме — сразу сел за письменный стол, пересмотрел сводки, мгновенно нашел «выход из поло- женья». Вот он перед читателем: еще не очень здоров, желтоватый цвет лица (видно, печень), но в топе, в энер- гичном словаре, краткости, быстроте решений, во внеш- нем облике — длинная, чуть пе до пят кожанка, крепкий, хозяйский шаг — есть что-то армейское, и он действи- тельно был политруком в полку. Сразу припоминаются герои советских романов, похожие па пего, — как они демобилизовались, приняли колхоз или район в тяжелом положении, в разрухе, начали его вытягивать п вытя- нули. Но это сравненье приходит на мгновенье п тут же забывается. Дело в том, что энергичного Борзова почему- то не очень ждут в районе и приезд его раньше срока никого не радует. Между ппм и вторым секретарем тоже нет согласия; больше того — расхожденье, такое острое, чго и близкие и дальние советуют: разъезжайтесь вы ра- ботать в разных районах! Второй секретарь, Мартынов, отнюдь пе герой. По сравнению с Борзовым оп даже несколько мямля: в раз- говоре больше советуется, чем указывает, часто говорит «не знаю», пе сразу разбирает пришедшие с утра теле- граммы. Давно пе стрижен, какая-то несерьезная шеве- люра (кольцами па висках), «с поджарой, немного суту- лой, несолидной фигурой». В райком работать прпшел из редакции районной газеты. Борзов говорит про пего: «Рвется к власти, авторитет в организации завоевывает, хочет выжить меня отсюда», а Мартынов говорит про Борзова: «Да, я считаю, что партийная работа — пе его дело. Постараюсь и в обкоме это доказать». Действие по- вести, развивающееся пз разговоров и в разговорах, и за- ключается в конфликте между этими двумя характерами.
Из году в год хорошие колхозы в районе выполняют норму, а плохие не выполняют. Из году в год, как придет время отчитываться перед обкомом, недодача хлеба пло- хими колхозами покрывается за счет лишнего обложенья хороших колхозов под разными предлогами: то под видом займов слабым колхозам (займов, которые никогда по возвращаются), то при помощи повышения «группы уро- жайности» для хорошего колхоза и т. д. Видимое выпол- ненье нормы достигается уравниловкой, выведением сред- ней цифры, под защитой которой плохие работники живут за счет хороших. Об этом и начался разговор у Марты- нова с председателем лучшего колхоза Демьяном Онен- киным. Демьян все сдал и государству и натуроплатой; но он знает, что с пего опять потянут. А Мартынов, от- выкший за время отсутствия первого секретаря от борзов- ских методов, хоть п нерешительно,— пытается свернуть с проторенной дорожки: пусть, наконец, потрудившиеся колхозники получат богатые трудодни, как заслужили; пусть, наконец, лодыри почувствуют, подтянут животы, возьмутся за ум; надо добиться, чтоб рассчитались с го- сударством те, у кого еще хлеб не убран... Опепкип слу- шает и пе очепь-то верит. И вот приезжает восвояси Бор- зов. Оп давно нервничал, был неспокоен, еще когда пу- тевку получил. Ему давно мерещатся козпп п подкопы. Осторожный человек, председатель райисполкома Ру- денко говорит о нем ночью, после бюро, идя домой с Мар- тыновым: «— Ему, Илларионыч, пз кожи вылезтп, а хочется до- биться, чтоб в первую пятидневку по его приезде хлеба вывезлп раза в два больше, чем при тебе возили. Чтоб в обкоме сравнили сводки: вот Мартынов давал хлеб, а вот Борзов!.. Он и в санаторий уезжал с неспокойной душой. Как это вдруг обком перед самой уборочной от- пустил его лечиться? Тебе больше доверия, что ли?..» И Борзов начинает действовать по приезде. Оп распе- кает Мартынова за разгильдяйство. Не резкостями, не ру- гательствами; очень тонко подслушал и передал Овечкин ту особую, годами партийной работы выработанную речь, какую сразу отличишь по ее внешней сдержанности и видимому спокойствию топа от вскипающего негодо- ваньем, бурного лексикона хозяйственника пли специа- листа. Но сколько тонких уколов можно спрятать под спудом этой спокойной, привычно сдержанной речи партийного работника! Борзов, как я выше сказала, 139
мгновенно находит выход пз положенья. Хлеб надо сдать государству тотчас, без околичностей, без философии. Как сдать? Узнав от Мартынова, что три лучших колхоза уже рассчитались полностью, оп смотрит па пего «с сожале- нием»: « — Так и председателям говоришь: вы рассчита- лись?.. Да, вижу, правильно я сделал, что прпехал. Сколь- ко у них было? Так... Комиссия отнесла их к седьмой группе по урожайности. А если дать им девятую группу?.. — Самую высшую? — Да, самую высшую. Что получится? Подсчитаем... По девятой группе с Демьяна Богатого — еще тысячи полторы цептперов... Да с «Зарп» центнеров восемьсот. Да с «Октября» столько же. Вот! Мальчик? Не знаешь, как взять с них хлеб?» Мартынов убежден, что Борзов разваливает колхозы; он пытается объяснить, на чем надо строить политику при выполнении плана. Но Борзов, тщетно прикинув так п этак, иронически произносит: «По-лп-тп-кп!» Хлеб негде взять, кроме крепкпх колхозов, — а онп о поли- тике... «А еслп без политики выполнять поставки, так и сек- ретари райкомов пе нужны. Какпм-пибудь агентам можно поручить»,— отвечает ему, пе сдаваясь, Мартынов. Спор, который ведут опп, уже решен нашей партией па XIX съезде партии. В докладе ЦК сказано: «Министер- ства... не принимают должных мер к выполнению плана каждым предприятием и вместо этого часто переклады- вают задания с плохо работающих предприятий на пере- довые. Стало быть, плохо работающие предприятия живут за счет передовых предприятий». И дальше, о сельском хозяйстве, про необходимость «вводить в колхозах более прогрессивную систему распределения доходов»,— чтоб поощрялся хороший работник и пе сидел па его горбу лодырь. Но спор между Мартыновым и Борзовым по может быть покопчен в одну минуту, потому что «долж- ные меры к выполнению плана каждым предприятием», а здесь — каждым колхозом, разваливавшимся годами,— пе пайдешь и пе обеспечишь в один день. Способны ли Борзовы обеспечпть и найти эти «должные меры»? Черта за чертой — складывается перед нами облик первого секретаря райкома. Его недаром встречают пз от- пуска без особой радости. С пим трудно. Партийного ру- ио
ководптеля представляешь себе в пдеале, как детп пред- ставляют родителей,— живущим для ппх п через них; гордость его — успехи выращенного пм коллектива; ра- бота и труд его — в воспитании кадров, в помощи пм, в поднятии и подготовке их. А Борзов не только не видит радости в работе с людьми и над людьми, но задает окру- жающим его людям огромную работу в отношении себя самого, первого секретаря. Сколько энергии тратится по- напрасну на усилия ужиться с ним, убедить его, хитрить с ним, спорить с ним, подхалимничать перед ппм, бо- роться с ппм. Кажется, все силы бюро направлены на эту истощающую, унизительную работу «преодоления» сквер- ных черт характера Борзова, чтоб, несмотря на них, все- таки успеть кое-что сделать в районе! Вот п трафарет- ный герой романов, «приехавший, увидевший и победив- ший»! Жена Борзова, Марья Сергеевна, бывшая знатная трактористка Маша Громова, а сейчас располневшая рай- онная служащая на чужой для нее и малознакомой дол- жности, — тоже хотела бы, чтоб Мартынова, вечпо не ла- дящего с ее мужем, перевелп в другой район. Но на душо у нее неспокойно. В чем же все-такп корень этого разно- гласия? И чтоб узнать причппу, опа приглашает мало ей знакомого Мартынова попить чайку. Муж, которого опа зовет — «мой-то, товарищ Борзов»,— в отсутствии. Марья Сергеевна разоделась для гостя, приготовила ужин, вппо. II как мало похожа эта встреча на что-либо, хоть отда- ленно напоминающее завязку романа! Два советских человека, два большевика встретились паедпне, узнали кое-что пз прошлого друг друга. Для Мартынова новость, что Марья Сергеевна — это бывшая Маша Громова. Для нее новость, что, «литературный че- ловек», Мартынов — сам в прошлом был председателем колхоза. Но, узнав, оба они — словно шлюзы припод- няли, — принялись отводить душу друг перед другом, де- литься накопленным, продуманным, наболевшим. Замечателен этот разговор, в котором разоблаченпе Борзова происходит хотя незаметно п как бы между про- чим, но до конца. Замечателен той сокровищницей чело- веческого опыта, мыслей, выводов, наблюдений, которая приоткрывается лишь в минуту полной откровенности, полной искренности. Как полезно было бы выслушать всо это тем, кто узнает обычно о делах, событиях и людях в районе по цифрам д докладным запискам! Оба они Ш
говорят, говорят, минутами — почти и не слушая друг друга, каждый о себе и для себя, словно длинными моно- логами, говорят внешне непоследовательно и врозь, а по- лучается полноводный поток глубокого внутреннего взаи- . непонимания. И в этой с виду бессвязной, ведущейся монологами беседе Мартынов вдруг нащупывает сам для себя ключ к характеру Борзова, к пониманью, почему это вредный, неподходящий для роли партийного руководителя харак- тер: Борзова народ боится! Не самого Борзова боится, а методов его руководства: ни за что пи про что разру- гает, не заметит и пе похвалит ничего хорошего, затруднит вместо помощи... Можно бояться справедливого человека, потому что он строг; по это — хорошая, подтягивающая, стимулирующая боязпь. За справедливым человеком ни- чего не пропадет, от пего и вина пе укроется, но и подвиг не спрячется. Но боязпь Борзова — страшная боязпь. От нее опускаются рукп у работящего, затухает мысль у творца, костенеют, тормозятся, связываются производи- тельные силы коллектива. Все равно — при Борзове, при борзовых пе дадут сделать хорошее дело, не выйдет ни- чего толком, так уж лучше п не начинать. «Страшные вещи ты говоришь»,— произносит Марья Сергеевна в раздумье, когда портрет Борзова, самовлюб- ленного, самолюбивого, ревнивого к славе, к власти, пе прислушивающегося к пароду п заносчиво отвергающего всякую поправку, всякую критику, идущую от народа, когда этот портрет понемножку дорисовывается перед нею не только Мартыновым, по и ею самой. Валентин Овечкин скромно назвал свои восемнадцать страничек записью с натуры. Но это — целостное, боль- шое, смелое и умное произведение, ставящее важную для нас проблему кадров и решающее ее в разрезе «райоппых будней» — высокохудожественно и правдиво. Долго пе уйдут из памяти читателя эти страницы, будут жить с пим, помогать ему разбираться в людях, остерегать от неверных решений, пробуждать охоту и сплу к борьбе за верные. И разве сделал бы Овечкип больше, если б вместо этих острых п действенных восемнадцати страниц папп- сал 180 или даже 1800, поставив под их названием сло- вечко «роман», 1952 142
РАССКАЗЫ В. КОЖЕВНИКОВА1 Эту книгу дочитываешь до конца и закрываешь с вол- нением. Настоящий короткий рассказ, а не то, что у иас часто выдают за рассказ (отрывок неудавшейся повести или осколок главы романа), у настоящих мастеров,— Мопас- сана, Чехова, Соммерсета Моема, Брет Гарда, — обладает замечательным свойством богатеть от соседства другого, третьего, четвертого рассказа, написанного тем же авто- ром. Больше того, именно в совокупности отдельных рас- сказов и раскрывается главная тема данного писателя. Вадим Кожевников несомненно владеет трудным и редким жанром короткого рассказа. И книга его отлича- ется поэтому цельностью и органичностью, не меньшей, чем в романе пли повести, хотя опа складывалась на про- тяжении двенадцати лет, состоит из пятидесяти восьми отдельных рассказов, географический ее охват — от Амура до Дуная, от Сибири до Севастополя, а содержание, кроме фронтового последних лет, включает эпизоды граж- данской войны, заводского и колхозного строительств. И люди рассказов, кроме русских, самые разные — на- найцы, грузины, украинцы, хорваты, болгары, армяне, ка- захи... Что же держит и связывает органически эту пест- роту и разнообразие? Где то единство во множественно- сти, о котором я упомянула выше? Не так давно в постановлении ЦК ВКП(б) говорилось о недостаточном отражении в вашей литературе положи- тельных черт советского человека, то есть той самой ре- шающей силы, которой мы обязаны нашим существова- нием и мощью пашей страны. Вадим Кожевников в своих рассказах как бы отвечает па этот упрек. Образы человека — простого, хорошего со- ветского человека — проходят в них под разными име- нами и в разных положениях. Каждый раз кажется — нельзя быть лучше, чем этот человек, нельзя проявить больше мужества и нравственной силы, и вот опять но- вый эпизод, где характер человека еще ярче и прекраснее н еще невероятно мужественней его подвиг. Но слово «невероятно», пожалуй, и но идет сюда. Кожевников берет самых простых людей. И так просто, так трезво 1 Вадим Кожевников, Рассказы, «Советский писатель», М. 1946. 143
рассказывает о ппх, что вы ие можете пе верить в бытие этих людей, вы понимаете, что именно бытие этих людей, таких, как они описаны, и есть величайшая реальность, которая окружает вас. Таково первое впечатление от темы В. Кожевникова. Но тут пе вся его тема. Мы, старые писатели, — дети двух эпох; мы присутст- вовали при кризисе старой литературы и зарождении со- ветской. Для пас слово «новый человек» звучит еще как производное от двух мпров; мы привыкли описывать но- вого человека, непременно отталкиваясь от старого, по- этому так много говорилось в наших книгах о становле- нии повой психики, о борьбе с «ветхим человеком» внутри себя, о внутренних противоречиях. Вне этой диалектики пам трудно было объяснить н описать характер, схватить отличительные признаки нового. Но в книге Кожевникова уже пет этого контраста. Есть единый и единственный мир — наш мир. Оп уже создан, он уже получил дав- ность, поколения людей выросли в нем. И люди этих по- колений друг для друга перестали быть «новыми». Они воспринимают свой нравственный мир, как если б он был вечно и не мог пе быть, как пе может и перестать быть. Это — реальность сущего. II все те коллизии, все те про- тиворечия, внутренняя борьба, которые они переживают и передумывают, вершатся за внутренними скобками этого единственного мира, и нет для автора необходимо- сти искать па своей палитре контрастирующих красок, то есть противопоставлять повое старому. Больше того: как раз там, где Кожевникову приходится волей-неволей выйти за пределы нашего мира в чужой, то есть когда он описывает военные эпизоды, происходящие за рубежом,— там Кожевников как раз и слабее, он чувствует себя ме- нее уверенно, изменяет реалистической манере, высокому лаконизму письма и прибегает к условности, к риторике, к приподнятости тона. Видно, что старый мир оп знает плохо, чувствует себя в пем как на незнакомой станции, ищет уже употребленных до него красок и выражений и снова легко вздыхает, как настоящий художник, лишь попадая в свою родную советскую среду. Перед нами, таким образом, явление уже целиком сло- жившегося советского художника, для которого этот паш мир — единственно реально ощущаемый мир; и книга рассказов Кожевникова создает впечатление вполне ужо рожденной как таковая, получившей какую-то давност . времени, пе чувствующей необходимости в эпитете «но- 141
пая», — советской литературы. Это очень большое, очень жизненное впечатление. Бегло, по жизненно очерчены образы советских лю- ден, — такими, как они есть. Возьмем два рассказа, написанных в последние годы: «Воинское счастье» и «Мост». В «Воинском счастье» кто-то другой рассказывает ав- тору о разведчике Чекарькове: как он сидел па огромной сосне «в развплке», где устроил себе гнездо, и выслежи- вал немцев. «Немцы па лето по новому плану мпппое поле кантовали. Приказано Чекарькову вести наблюде- ние». Приходит Чекарьков к командиру, «па лице усмеш- ка, глаз прищурен». «— Товарищ командир, очень вас прошу, не пугайте вы мне моих немцев. Мы понимаем. Чекарьков подает себя. Но все-такп об- становка. Приказываю: — Доложите. — Разрешите немцу хоть до кустпков прогуляться, получите удовольствие». Немцы напарываются на перемппировапное Чекарько- вым поле. Вот таким обыдеппым тоном ведется рассказ о замечательных делах мастера советской разведки, вели- кого умницы Чекарькова, простого парня, мозг которого работает точнее п лучше, чем у Шерлока Холмса: «...Глаз одних мало. Ум выдающийся требуется... Я вам журнал наблюдений Чекарькова покажу... Вот, к примеру, пишет: «Днем слышал звук пплы. Ночью — несколько пил. На рассвете снова пилили часа трп, по чтоб кололи, слышпо не было. Зпачнт, не дрова заготов- ляют. А бревпа. Бревна— зпачпт, дзот новый строить со- бираются либо блиндаж. А в блиндаже кто жить должен? Вот то-то же... Пополнение ждут». И слово за словом кратчайшими штрихами возникает образ человека, героизм которого — в непрерывном, неустанном внимании, внимании пе за страх, а за совесть, внимании, которого ппкто проверить не может, «оп один там и только совесть— и больше никого», но чувствуешь вместе с автором — па Чекарькова можно положиться, с ппм нельзя пропасть. II когда образ ожил, горячее ува- жение родилось к человеку, вера, что есть опп, Чекарько- вы, много пх, — тогда только, под самый копец рассказа, автор показывает вам и живого человека Чекарькова, только что отмоченного перед бойцами воинской почестью: 115
«Я следил за выражением лица Чекарькова, за его живыми глазами, в углах которых лежали усталые, на- пряженные, светлые морщинки, какие бывают только у снайперов и у летчиков. Что же касается... ораторской манеры Чекарькова, то она была не совсем складная: он все время держал руки по швам, глядел в одпу точку, стесняясь встретиться с кем-нибудь взглядом». Опять — признак большого мастерства — эта подме- ченная маленькая, беглая черта, — стеспенпе встретиться с кем-нибудь взглядом у человека, месяцы проводящего в непрерывном напряженном глядении, одиноком гляде- нии за врагом из засады. Детали портретов, создаваемых Кожевниковым, точны и психологически обоснованы, как эта. Рассказ «Мост». Чтоб отвести впимаппе немцев от строящейся переправы, большой мастер столяр Григорий Березке, боец саперного батальона, вызвался со своими товарищами строить в другой стороне ложную переправу. Впиманпе врага они привлекли. Немец стал обстреливать фальшивый мост. «II стал подмечать Березко, что сам оп дольше, чем нужно, задерживается па берегу... Он увидел, как Неговора, пугливо присев прп взрыве снаряда, обро- нил в воду топор, а Нещеретвый тюкал, пе глядя куда, топором и портил хороший горбыль...» И Березко понял, что нужно сейчас, чтоб поднять настроение п спасти дело. Оп приказал: «— Бойцы, смирно! Здесь я командующий. Понятно? Фальшивый мост отменяю. Будем строить настоящий... Будто пашли бойцы что-то очень дорогое, что счита- лось давно утерянным... Забыв об опасности, о страхе смерти, они начали сноровисто и уверенно укладывать толстые бревна...» Так был побежден страх смерти мни- мой заменой труда вымышленного, труда для види- мости — трудом настоящим. От рассказа к рассказу раскрываются черты советско- го человека, воспитанные новым отношением к труду, но- вым отношением к долгу, к товарищу, к командиру п — главное — к своему месту в коллективе. В рассказах «Кузьма Тарасюк», «Декабрь под Москвой», «Катя Пет- люк», «Сережа Измайлов» и других передается это особое ощущение радости от своего места среди многих, если удалось занять его, ощущение требовательного суда над собой — глазами коллектива,— и подтягиванья себя 146
в уровень запитого места — теплое счастье одобрения тебя коллективом, муки от неуважения им тебя. Вот первый рассказ в сборнике «Март — апрель». Чи- татель помнит, какою весеннею свежестью повеяло па пего от этой вещп, напечатанной в «Правде». История двух людей — капитана и радистки, прыгнувших со спе- циальным заданием в тыл врага п пробирающихся обрат- но к своим. На исходе зима,— талый снег, вода, голые деревья; па исходе силы,— оп рапеп, у пее отморожена нога, оба голодны, есть нечего,— едят суп пз растоплен- ных льдин с крошинками последнего сухаря и с мясом подстреленного грача. Когда кажется — они у предела пути, но и у предела сил, капитан в поисках дороги заме- чает новый вражеский аэродром, «хорошо устроенный». Карта у ппх размокла, низкая облачность скроет линей- ные ориентиры, значит — пеленгом должна служить их рация... Иными словами, они должны притянуть па себя наших бомбардировщиков, чтобы помочь пм найти вра- жеский аэродром. Но радистка пе уступает своей рации капитану, она идет на подвиг сама. И совершает этот подвиг. Не замедляя действпе рассказа, Кожевников умеет с большим художественным чутьем, тонко п точно вести психологический рисунок. Вот рассказ «Любовь к жиз- ни». Там летчики достают для своего раненого и затоско- вавшего товарища рассказ Джека Лондона «Любовь к жизпи», который нравился тяжело больному Владимиру Ильичу. Книжку принесли раненому летчику в госпиталь. Летчик «выкарабкался». Но не от книжки. Выздоровев, он рассказал: «...Я ее прочесть не мог тогда: голова очень горела. Но вот о Ленине я думал. Как он тогда лежал, мучился... и только о жизпи думал. Не о своей — о па- шей, о жизни всех пас. И стала она мне, моя жизнь, после этого необыкновенно дорогой». Нельзя пе сказать два слова о скупой, но выразитель- ной характеристике внешнего мира, обычно занимающей у Кожевникова две-трп строки: «Фронтовые дороги гудели низкими голосами, как ба- совые, гигантские, туго натянутые струны, от идущих по ним бесконечных колонн» («Два товарища»). «Березовая роща, иссеченная осколками, стояла сов- сем прозрачная. Стеариновые стволы деревьев резко вы- делялись в фиолетовых сумерках» («Мера твердости»), «Белые деревья роняли па белый снег легкие голубоватые 147
тепп» («Григорий Кисляков»). Мир возникает пятнами, звуками, ассоциированными с обстановкой рассказа, с действием, производимым человеком. Снег и влага пере- даются описанием отяжелевших валенок, мороз — затвер- дением и звоном этих валенок. В чем школа мастерства Кожевникова? Мне думает- ся— в долгой, напряженной и честной работе с «натуры», в том ее смысле, как понимают это живописцы. Натура, живая натура во всем — ив типаже, и в происшествии, и в месте действия. Рассказы Кожевникова не выдуманы, пе сочинены. Но уменье написать «натуру», отобрать основное в ней, вычеркнуть все лишнее, никогда пе ску- питься вычеркивать — это трудная и настоящая школа искусства. 1946 ОЧЕРКИ В. ПОЛТОРАЦКОГО1 I Одному докладчику сказали как-то: «Вы замечательно выступали, у вас необыкновенный дар слова!» Докладчик огорченно ответил: «Вот если б вы сказали, как замеча- тельны и необыкновенны люди и факты, о которых я го- ворил,— тогда, значит, действительно я хорошо высту- пил». Передать правду в искусстве не так-то легко. Меж- ду правдой жизни и пером писателя лежит его авторское «я», его литературная манера, и надо, чтоб эта манера приблизила правду к читателю, а пе легла помехой между читателем и ею. Небольшая книга очерков-рассказов В. Полторацкого «В дороге и дома» написана с тою естественностью, с тою высокой скромностью художника, когда вам кажется, что с вами говорит сама жизнь, и, закрыв книгу, вы думаете пе об авторе, не о форме, не о манере художника,— вы глубоко задумываетесь над всем тем, что оп перед вамп раскрыл. Казалось бы, так много и часто писалось об этом! Послевоенная советская быль, — дороги войны, ’В. П о л т о р а ц к и й, В дороге и дома, изд-во «Известия», 148
ожившие для мира; встречи с фронтовыми друзьями; неяркий родпой пейзаж сродней полосы Росспп, Влади- мирского Ополья, Волгп, Украины; Париж и провин- циальная Франция глазами советского газетчика-фрон- товика... По вы читаете п оторваться не можете; с каж- дой страницы кнпгп веет па вас чем-то удивительно све- жим и завораживающим. И, дочптав, вы начпнаето думать. Вы думаете о советском человеке. Как вырос он п как еще мало мы его зпаем! Вот рядовая пожилая колхозни- ца. Опа перекинулась словом с забежавшей к пей на дом соседкой о том, что какой-то шофер поленился лпшнпй раз съездить за калийными солями... Калийные соли — это ведь химия; как опа их запомнила, пе перепутает ли с чем-нибудь другим? Колхозница обижается: «Да что вы, неужели я перепутаю те же калийные соли с какой-ни- будь аммиачной селитрой? Какой же это колхозник, если в таких вещах разобраться пе может? Мы ведь учпмся. Я вот хоть п пожплая, а тоже в кружок ходпла. Да и де- ти в доме. Один семилетку кончил, другая на агрономи- ческих курсах была. В семье-то теперь разговоры дру- гие...» Вот старик чабан на берегу Сиваша. Он рассуждает о своей профессии: «Ныпче чабан не просто пастух. Оп п ветеринарию знать обязан, и с техникой должен быть хоть немного знаком. А как же. Возьмите простое дело — стрижку овец. Опа у нас электрифицирована. Наши моло- дые чабаны, как правпло, семилетку окончили». II Чувашия... Кажется, пе было в царской Росспп ничего более бедного, грязного, отсталого, чем чувашская дере- вушка. Годами не заглядывал посторонний человек в та- кую деревушку, десятками лет не выезжал из нее чуваш дальше своего клочка поля. Из деревни Нпжпие Кибпксп если п попадал кто в прежнее время в город, то только «в побор за милостыней». Теперь послушаем секретаря пар- тийной организации деревни: «А в нынешнем году... по командировкам колхоза один человек от нас выезжал в Москву па предмет покупки автомобиля; двое ездили в Казань за электрическими лампочками и изоляторами; один за стеклом в город Горький; человек пятнадцать—в 149
Чебоксары по всяким общественным надобностям. Это — я повторяю — по командировкам колхоза. Сюда, напри- мер, не входят учителя, которые, кстати сказать, вышли пз наших же деревенских... Стоит взять п другую сторо- ну. Рапыпе в деревню к нам приезжали, скажем, урядник за недоимками да перекупщики. А в нынешнем году? Ин- женер-электрик — па строительство станции, председа- тель президиума Верховного Совета республики, три лек- тора, писатель, радиотехник, артистка. Да всех-то и не упомнишь...» Со страницы на страницу проходят перед нами рядо- вые советские люди п сами говорят о себе. Опп как будто пе говорят ничего неожиданного для пас, ничего нового. Но это новое налицо, и оно-то и захватило пас. Топкое мастерство очеркиста оттеняет в приводимых речах два- трп слова, одну-другую фразу, и факт предстает перед памп под таким неожиданным утлом, что непременно за- думаешься, непременно подметишь, чего раньше не под- мечал, что как-то пе приходило раньше в голову. Колхоз- ницы учатся, это все зпают; дети колхозников учатся и кончают высшие учебные заведения, это тоже все зпа- ют. Но «дети в доме» — те самые дети, что учатся в шко- лах и вузах; и «в семье-то теперь разговоры другие»,— эти два замечанья, оброненные как бы мельком, сразу переводят знакомое в новое. Отдельные факты предстают в связи друг с другом, возникает повое осмысленье их, пониманье их взаимодействия. И так мало сказано от ав- тора, только верно подслушало п передано, что сказала старая колхозница,— передано в скупой, совершенно точ- ной жизненной иптонацпп. Пли с чабанами,— кто не зна- ет, как выросли чабаны; кто не знает, что у пас механи- зируются многие процессы — доенье, стрижка. Но когда сам чабан рассказывает о своей профессии, соединяя электрострижку с повышением общей грамотности,— вы опять видите отдельные факты в связи, видпте, как один факт неизменно вытекает из другого: повышается и усложняется техника — повышается п расширяется об- разование работника. Сопоставляя факты пе от себя, а словами и речами самих работников земли советской; давая людям говорпть и высказывать вещи, которые они знают о себе лучше, чем мы о них; убирая из поля зрения читателя свое автор- ское «я»; нигде ничего нс подчеркивая жирным шриф- том, восклицаниями, восторженными эпитетами,— Полто- 150
рацкпй добивается яркого выражения главной своей те- мы. Он показывает вам живых п полнокровных советских людей во всем объеме пх новых духовных интересов че- рез показ того, что взаимодействует между этими людьми, соединяет их, определяет пх рост,— то есть через новую, советскую среду. Приезжающие в далекую чувашскую де- ревушку и уезжающие из нее по делам люди — это уже не только биография отдельных работников, это явление новой среды. Колхозник, переписывающийся с академи- ком; поколение чабанов, окончивших семилетку; дети, пе- рестроившие домашний быт, положившие начало новым разговорам в семье; хлеборобы, отвечающие па вопрос: «каков будет урожай» пе по старинке — «что бог даст», а словами: «По нашей бригаде запланировано столько- то»,— это явление повой советской среды. Когда простая уборщица колхозной конторы говорит о перепланировке села: «Да вы подумайте, разве это культурно? Перед пра- влением у пас все-таки скверик разбит. Летом левкои, астры, анютины глазки сажаем, а двадцать шагов отой- дешь от скверика и в коровник упрешься»; когда простой колхозный паренек говорит о себе, что он играет в шах- маты «в силу второй категории»,— профессиональным термином шахматистов,— то это не показатели роста от- дельных людей, это показатели роста всей нашей колхоз- ной среды. II в умеппп дать почувствовать это, в умении связать отдельные факты на широком общем фоне, осмыслить повое на более высокой ступени сознания,— огромное достоинство простых п прекрасных очерков Полторацкого. Читая их, мы думаем не только о том, что в пих сказано. Мы невольно с благодарностью задумыва- емся и о тысячах проводников советской культуры, еже- дневно и ежечасно свыше трех десятков лет делавших и делающих свою незримую воспитательную работу,— о машем радио, таком непохожем па крикливые, реклам- ные, коммерческие радио стран капитализма; о наших сельских школах, библиотеках, избах-читальнях, наших документальных научно-технических фильмах; газетах, прочитываемых вслух па стапах, в цехах, в обеденные перерывы; культвагонах, въезжающих па двухтысячемет- ровую высоту горных кавказских кочевок; научных кон- ференциях, проводимых в былой захолустной деревушке; редакции журнала «Шахматы в СССР»; добровольных об- ществах спорта, туризма, альпинизма и мпогом множест- ве других учреждений и мероприятий, всегда связанных 151
с общим повышением образования, с расширением духов- ных интересов людей. Ими выковывалось и выковывается то большое и целое, вне которого, — как кристалличе- скому зародышу вне насыщенного раствора, — пет изо- лированного роста человека: выковывается культурная среда. Думается, многие литературные неудачи в показе со- ветских людей вытекают пз пеумснпя дать характер в его взаимодействии со средой, из неуменья оппсать новую со- ветскую среду в целом. А ведь только в пей п с него до глубины раскрывается человеческий характер. Успех очерков Полторацкого, сумевшего показать через образы людей всю выросшую советскую культурную среду,— в этом отношении очень поучителен. Недаром ведь при всей внешней безыскусственности, при всей скромности этих очерков,— они легко п естественно приближаются к художественному рассказу. И лучшие пз нпх, такие, как «Старый бакенщик», «Настоящая парижанка»,— это подлпппые маленькие новеллы. 1950 «ВРЕМЕНА ГОДА» После трех первых своих ромапов, следовавшпх одни за другим п высоко оцененных советской обществен- ностью, Вера Панова опубликовала четвертый роман и, ио ее собственному признанию, писала его трудно. Попробуем мысленно представить себе содержание трех первых ромапов Пановой. Необычайно просто п эко- номно очерченные образы людей, жпвых, настоящих, зна- комых; судьбы пх — такпе, как в жизни; сотни деталей, схваченных с поразительной наблюдательностью. Мягкий, со скрытой улыбкой, голос автора, ощущавшийся при чте- нии, неизменно составлял (и составляет) один пз секре- тов подкупающей прелести манеры Пановой. Опа как бы все время говорит вам: «Посмотрите: все очень, очень обыкновенно,— и самое необыкновенное в этом пмеппо то, что обыкновенное, в сущности, необыкновенно инте- ресно! » Итак, сама жизнь в ее пестром следовании, в ее «ка- леидоскоиичпости», как выражались в старину критики. 152
Жизнь, преломленная через высокое искусство. Но когда художник преломляет жпзпь через свое волшебное, соби- рательное зеркало, оп помогает читателям разглядеть и попять в этой жизни то, что по так-то часто могут они сами, в одиночку, попять и увидеть. Что же именно в пашен глубокой советской жизни помогли попять три первых романа Веры Пановой? Отве- тить па это полностью помог только четвертый ее роман, отличающийся от первых гораздо более углубленным, осознанным, вдумчивым проникновением в жизнь. Методы и выбор действующих лиц в этом романе оста- лись как будто прежние. Больше того, и метод, и выбор людей Панова дает подчеркнуто, утрированно прежними. Опа избирает ничем пе отличающийся городок Эпск, та- кой, каких у пас сотни, а может быть, тысячи; опа захва- тывает прямо с улицы, под Новый год, жителей этого городка, молодежь и стариков, мальчишек и местное ру- ководство, кондукторшу трамвая п директора завода. В самом названии «Времена года» опа как бы говорит читателю: я пропущу своих героев через самый естест- венный, со всеми памп неизбежно случающийся сюжет- ный ход, через ход времени, смену зимы, весны, лета н осени. Взятые прямо с улицы, составляющие «массу», люди нового романа Пановой — рядовые, обыкновенные люди, по-своему сложные и по-своему разные. Но, особо, как бы с умыслом подчеркнув перед памп свою любовь к обык- новенным советским людям, особо подчеркнув и манеру рассказывать об их будничной, повседпевпой, всегдашней, во героической и не исключительной жизпи, Панова в новом своем романе сумела художественно раскрыть пе- ред памп то, что еще не вычитывалось так ясно пз трех ее первых ромапов: проппзаппость повой общественной системой именно рядового, обыкновенного советского че- ловека, невозможность его впепсторического, впегосудар- ствеиного существования даже в самой повседпевпой, обывательской жпзпп, окрашенность всей его психики, счастья и несчастья, довольства и вины, душевного здо- ровья и нездоровья пмеппо советским общественным строем, связью или расхождением с ппм, потому что голос нашей повой этики, законы нашего поведения, то, что в просторечии называем мы голосом пашей совести, — не- разрывным, теснейшим образом переплетено с этим строем. 153
Опа достигает этого широким вводом в ромап того, что можно назвать жизнью советских государственных учреждений в пх повседневной житейской практике, охватывающей бытие советского народа. Два человека епдят в кабинете председателя исполко- ма и спорят; онп хитрят, ведут два потока мыслен — вслух п про себя; опп раздражены, разгорячены, захваче- ны тем, что думают, целиком, как говорится, до мозга костей; онп лично заинтересованы тем, как кончится пх спор. Одпн — директор завода, другой — председатель ис- полкома городского Совета. Директор завода па свой большой бюджет благоустраивает территорию вокруг за- вода,— тут его честолюбие, вдохновение, интерес. Предсе- датель исполкома горсовета, обиженный за весь город, за старые пустыри, дрянные кварталы,— сюда бы перебро- сить заводское строительство, помочь всему городу стать красивым,— тянет в споре свою линию. И вы видите, чув- ствуете: это жизнь обоих, это пе «служебное», а свое, персональное дело для каждого, в процессе которого раз- ворачивается до донышка личный характер этих двух лю- дей, пх самое пнтимпое, их сила и слабость. Женщина разбирает пришедшую почту; в анонимном письме кто-то жалуется, что в женское общежитие хими- ческого завода проникли мужчины, «мотивируя тем, что они мужья»... II вот она идет разбирать жалобу,— самая, казалось бы, скучная, самая прозаическая и нудпая кани- тель в городском хозяйстве — разбор жалобы горжилотде- ла. Но вы видите в этом общежитии людей, имеющих к нему прямое отношение,— комендантшу, беленькую де- вушку Люсю, «председательницу культкомисспи», жиль- цов общежития, незамужних и замужних,— и вам хочет- ся прочесть о них пе шесть странпчек, а шестьдесят, шестьсот, читать и читать о каждом дпе пх жизни, о том, что будет с ними дальше и как благоустроит их жизнь государство. Комендантша — мимолетный человек в романе, завтра опа может переменить службу, по то «служебное», что она высказывает о людях, ее отношение к обязанностям, которые исполняет, останется при пей всегда, при любой другой службе, потому что в этом она реализует всю свою личность, в этом во весь человеческий рост встает ее лич- ный характер, накопленный ею опыт жизни. II вы не- вольно думаете, что такую комендантшу встречали сами пе раз п не два, но не дослушивали, да, может быть,
опа перед вамп п пе договаривала все так, как в разгово- ре с другой простой советской женщиной, исполняющей свои горисполкомовскпе обязанности. Или еще образ — старичок, может быть, привираю- щий, что оп года рождения 1848-го. Глава о выборах, где характер его получает развитие, рапьше напечатанная в газете, почему-то была выброшена пз журнального ва- рианта романа,— хотя читатель, думая о романе, вычерк- нуть ее из памяти уже пе может. Бесконечно знакомы нам темные, снежные улпцы, силуэты людей, спешащих па свой избирательный участок, и этот участок — при- бранный, принаряженный, в цветах. Знакомо желанье — рапьше всех прийти, первым проголосовать, как это дела- ет старичок, показанный пам Пановой. Писательница не уверяет читателя, что старик — нео- быкновенный патриот советского строя; она пе заставляет его говорить хоть что-либо, похожее на такое чувство; наоборот, чувства его скорей мелочно-ребяческие, и все они исчерпываются тщеславным желаньем оказаться «первым». Но именно на этом старике вы остро понимае- те, до чего же личные действия наших людей пропитаны советской системой: до чего глубоко (до перехода в под- сознательное!) вошел советский строй в наш быт, пра- здники и будни! Связав весь народ со своим государством так тесно и прямо,— через календарь п времена года, жилье и продукты в магазине, брак и рождение ребенка, школу и зарплату, выборы и голосование,— советский строй пронизал весь диапазон наших чувств — от вели- кого счастья до ощущенья вины, все, что мы называем «личными переживаниями», придав пм неповторимый от- тенок единства между человеческим и общественным. В литературном творчестве, где автор слова п снова раскрывает себя, оп всегда стоит перед соблазном повто- рить знакомые, излюбленные им образы. Были и у Пано- вой излюбленные узловые характеры, повторно возникав- шие в романах. Но во «Временах года» Панова отходит от собственной творческой традиции, показывает людей бо- лее широко п всесторонне. Типичен для нее яркий и на первый взгляд положительный образ активного директора завода Акиндинова. Но писательница сумела развить этот образ полнее и глубже: Акпндипов получает другое на- значение, работники завода прощаются с ним,— и в про- щальных словах, в разговоре рабочих встают вдруг отри- цательные черточки характера Акипднпова, мешавшие
проявиться инициативе других людей и давившие коллек- тив. Некоторые внешние признаки прежних персона- жем,— Супругова и агронома,— мелькают в неясном вна- чале образе Павла Петровича. Но каким человечным п теплым раскрывается он в конце романа! Очень хороша центральная фигура «Времен года» — коммунистка Доро- фея. Но именно у нее, у настоящей, передовой советской женщины, вырастает сын Геннадий — лодырь п негодяй, и опа зпает, что своей неумеренной любовью, слабостью и баловством плохо воспитала его. В отличие от первых трех романов «Времена года» — глубоко сюжетная вещь. Живет в городе уважаемый все- ми видный коммунист Степан Борташевпч, один из пер- вых людей в руководстве, хотя п занятый на «хозяйствен- ной работе». Вокруг него и в пем все как будто солидно и прочно. Читатель чувствует его внешнее обаяние, верит в его положение и авторитет. Когда школьный сторож передает молву в народе о том, что Борташевич нечист па руку, читателю это кажется клеветой, он сочувствует больному мальчику, сыну Борташевича, кидающемуся на сторожа с кулаками. Л между тем с каждым новым по- дозрительным персонажем в книге сужаются стенки во- круг этого человека. Темные ночные птицы города, от мелкого хищника до бандита, способного па «мокрое де- ло», прикрываются его авторитетом; в пх преступную компанию втягивается п сын Дорофеи, Гепька. И замеча- тельно, что при всей кажущейся пх безнаказанности за спиной Борташевича, при «широте жизни», «крылатых деньгах», пьянке эти люди несчастны, певеселы, как несчастен п лишь мнимо весел сам Борташевпч. Не толь- ко потому, что их ждет возмездие, а и потому, что пет счастья выключенному пз советского строя, как не может забыться тяжко, смертельно больной. Вера Панова нигде в своем романе не морализирует. Но опа судьбамп, образами людей раскрывает тяжелую безвыходность их антисоветского существования. И даже неодушевленные предметы, даже мебель участвуют у нее в художественном раскрытии гпбелп человека, изменив- шего советскому строю. Ярко, впечатляюще написаны те страницы романа, какими закапчивается его двенадцатая глава. Чекпст Войпаровский, в отсутствие всей семьи Борташевичей, приходпт под впдом монтера Горэнерго осмотреть пустую квартиру — ту самую, где читатели по- бывали с детьмп Борташевпча и друзьями пх, уютную, 156
светлую, с цветами. Но сейчас, глазами Войпаровского, мы вдруг видим уже другое. Прежний уют исчез; вместо былой красоты и изящества обнажается накраденное у народа, преступное, загрязненное нечистой совестью, антисоветское. Вещи, цветы, картины тускнеют. Понима- ешь не мыслью, а чувством, как Войнаровскпй выходит «из обреченного дома, где он собирался весь этот уют и комфорт пустить под откос к чертовой матери, как пускал, бывало, вражьи поезда». И тотчас за этой сценкой мы видим Юльку, младшую дочь Дорофеи, как она входит в мебельный магазин, что- бы присмотреться к мебели для новой, только что полу- ченной комнаты, куда они с Андреем, поженившись, хо- тят перебраться. Что это за безвкусица на первый взгляд по сравнению с пзящиой и дорогой обстановкой Борташе- вича! «...Стулья, обитые черной клеенкой, куцая цве- тастая тахта с толстыми валиками, белесый буфет и — дыбом — пружинный матрац, такой же цветастый, как тахта». Но когда вы вместе с нею поднимаетесь в новень- кую пустую комнату, слышите ее разговор с Андреем, с соседкой по квартире, отмывающей окно в общей кухне, ощущаете жизненно, с необыкновенной убедительностью чудесные характеры этпх двух молодых, начинающих совместную трудовую жизнь людей,— вам делается милой чистая, новепькая мебель, купленная па заработанные советские деньги; вы забываете, что опа безвкусная, вы просто чувствуете свежо и ярко, насколько вот эти буфет п стулья, эта цветастая тахта милее мертвой, страшной, ненастоящей, ненужной мебели Борташевпчей! Так, со страницы на страницу, «Времена года» излу- чают свет иа особенности и новизну нашей советской жпзпи,— в большом и в малом. 1954 СЛОВО О ПАУСТОВСКОМ В любую мппуту и в любом построении я могу, рас- крыв Паустовского, «зачитаться» нм. Оп захватывает ме- ня в чтеппп, как захватывает жизнь, с той только разни- цей, что заставляет воспринимать веши острее, чем в жизни, делает мои органы чувств — глаза, уши, обоня- 757
пне, осязание —восприимчивей, нежели в жизни. Словно снята между тобой и жизнью стеклянная перегородка окна, сняты катаракты привычек, торможения, равноду- шия— и ты весь вышел на свежпй, чистый воздух, как бы только что вылупился пз скорлупы в повое бытие. Такая непосредственная вхожесть в мир через кни- гу — вещь редчайшая в литературе. Опа дается огромным искусством писателя. II от писателя опа требует великого самоогранпчепия и сдержанности. На каждом шагу нас, пишущих, подстерегает соблазп передать читателю описание того, что п как мы чувству- ем. Бывает, чем сильней переживанье, тем подчеркнутей мы воспроизводим его, воспроизводим не конкретные по- воды восприятия, а его обобщенное, уже готовое выраже- ние чувств. II читателю остается только поверить пм. По Паустовский почти всюду молчит о себе. Он дает пе «ужо готовое», обобщенное выражение собственных впечатле- ний от жизнп, а только сумму тех тонких, тончайших, почти неуловимых примет и оттенков звука, интонации, формы, красок, скрупулезно точно, словно копчиком кисти схваченных в окружающем мире, какие заставляют вас самого увидеть, почувствовать, пережить авторское впечатление. Я не знаю в пашей советской литературе нп одного писателя, более щедрого к читателю и более ску- пого к самому себе, нежели Паустовский. Быть может, поэтому он так высоко ценим людьми искусства и у нас, и за рубежами нашей страны. Приведу пример, который когда-то, при первом чте- нии, особенно поразил меня. Поездка мальчика (из авто- биографической «Повести о жизпи») в Полесье летом па каникулы. Юный Паустовский слышит там рассказ, как сторож богатого помещика Любомирского спустил волко- дава иа ппщего-слепца; слепец остановился, а испуган- ный мальчик-поводырь бросился бежать, и волкодав заду- шил его. Всего несколько страничек. Сперва две-три строчки описания природы Полесья — и вы уже никогда пе забудете полесских лесных болот. Так просто — и так необычно зримо: «Трава стояла по обочинам в воде» и «в этой воде тлел, пе потухая, слабый закат». Дорога ужо увидена, но дорога и услышана. Мне, глухой, Паустов- ский дает особенпо ярко слышать дорогу, и слух мой на- сыщается звуками: «Тучи комаров зудели в вышине», «равпомерпо посвистывая тяжелыми крыльями, пролета- ли дикие утки», а на самом въезде в усадьбу «сразу за-
кричали сотни лягушек п телега загрохотала по бревенча- той гати». Должна тут, к слову, заметить, что мастерство Паустовского в области передачи звуков земли, интона- ции человеческого голоса, характера людских говоров во- обще пе имеет себе равного в советской литературе. Всю силу этого мастерства, мне кажется, может вполне оце- нить лишь человек, лишенный, подобно мне, слуха... Дальше — усадьба, коротенький рассказ о гибели мальчика-поводыря, за которым пе следует ни единой реплики автора, ни восклицания, пи возмущения. Похоро- ны, описание убитого в гробу даны почти пконописпо, жи- вет лишь одна деталь — тонкая свеча в мертвых пальцах горела, искривляясь, и «воск капал на желтые пальцы». Вокруг гроба — слепцы, странные «могилевские деды», не просто слепые нищие, а «майстры», мастера древней общины слепцов, «в одинаковых коричневых свитках, с блестящими от старости посохами в руках». Вам стано- вится пе по себе, холодок бежит по спине. «Нищие смот- рели вверх, на царские врата. Там был образ седобородого бога — Саваофа. Оп страшно походил па этих нищих. У него были такие же впалые и грозные глаза па сухом и темном лице». II вот один из слепцов подходпт к моги- ле. «Щупая палкой землю, поклонился гробу, потом вы- прямился и, глядя перед собой белыми глазами, заговорил нараспев». Нет нужды цитировать тут эту песню-сказа- ние о сердце «убиенного хлопчика», принесенном в жерт- ву богу. Эту песню-сказание надо прочесть в тексте. II она опаляет душу, хотя бы вы читали это место в десятый раз. В десятый раз хлынут у читателя слезы... В этом скупом, как темная древняя пконопись, рас- сказе автор нигде пе пишет о своем собственном чувстве, своих собственных слезах. Но читателю оп дал на несколь- ких страницах пережить целую симфонию чувств — прон- зительную в своей свежести природу Полесья, мисти- ческий холодок от странных слепых «майстров», неудер- жимую разрядку светлых слез... А за простым и строгим рассказом встает огромное горе парода, ппщая древпяя Русь, обездоленная царская деревня. II — полымя над пей, зарево народной мести над подожженной усадьбой помещика Любомирского... Большой художник, давший родному народу так мно- го глубокого и прекрасного, исторгший у него чистые, освежающие душу слезы, заслужил самую высокую ва- 159
граду — великую народную любовь. Горячие волны этой любвп притекают к нему в день его семидесятппятплетпя от миллионов сердец, со всех копцов пашей большой зем- ли, воспетой им, открытой им для нас в бессмертном «очаровании жизни». 1967 ДА БУДЕТ ЛЕГКА ЗЕМЛЯ... Мы провожаем Паустовского. Многим пз нас он был добрым учителем, дорогим другом. Он был частью нашей творческой жизни. Разворачивать его страницы — значи- ло распахивать окно на солнце и воздух,— жпзпь веяла из ппх нам в лицо своей естественной свежестью, голо- сами живых, настоящих людей, запахом трав и хвои, ще- бетом птиц, всеми звуками родпой земли. Оп был ред- чайшим писателем по сочетанию мастерской точности интонаций и в то же время детски чистой их непосред- ственности. Горько переживать его уход из вашей среды. Но уход художника слова, видевшего мир своими глазами п отра- зившего этот мир в своих книгах еще никем до пего не сказанными словами, — всегда оставляет след в этом мпре. Уже мы не сможем смотреть па леса Подмосковья, па ялтинские закаты, па Мещеру, на горные тропы Крыма, па сизый блеск Кара-Бугаза, пе увидя в ппх то, что уви- дел и закрепил в образах Паустовский. Увиденная нм земля осталась для нас с этим бессмертным следом. И да будет легкой тебе родная земля, дорогой ушед- ший от пас друг! 1968 ЧИТАЯ «УРОКИ МУЗЫКИ»... Дети знают игру с шариком ртути, когда разбивается градусник. Упругая, по жидкая; недотрога, по рассыпча- тая — разливается эта капелька па тысячу мелких шари- ков, как только палец дотронется до пее; по когда эти разбежавшиеся от чужого прикосновенья частицы дотро- 160
путся друг до друга — опп слипаются вместе, в тот же первичный шарпк, выбежавший пз горла градусника. Такой каплей ртутп кажется мне кппжка стихов Беллы Ахмадулиной «Уроки музыки»: В чужих потемках выключатель шаря, хозяевам вслепую спать мешая, о воздух спотыкаясь, как о пень, стыдясь своей громоздкой неудачи, пад каждой книгой обмирая в плаче... — бегут, разбегаются друг от друга крохотные капельки, су- хо рассыпаясь пз большой, влажной, как слеза, капли- матери. О чем опп? О самом близком, самом конкретном из окружения, самом «прикосновенном» — «про дом, про снег, про синеву окна», про «будку с газированной во- дой», про «мотороллер розового цвета», про то, как в этом доме, в ванной, жпл сверчок, «поскрипывал, оказы- вал мне милость...», про то, как поэт и сверчок — ...два пустяка природы — он и я — живут тихонько, песенки слагая. Но только ли случайный разбег, разбег от чужого при- косновения пальцев, во все концы, во все незанятое про- странство, где можно течь, растекаясь, пе наталкиваясь на чужое, произвольно рождающимися жемчужинками, — только ли это в книге? Говорит ли опа о легкости раз- бега? В поэзии самое трудное и самое настоящее — это передача себя. В какой-то глубине каждой человеческой души пребывает общее, то, что свойственно каждому че- ловеку, переживается всеми. Оно может вылиться этим общим, как вода пз стакана, но — п это великий парадокс человеческого восприятия — именно такая поэзия по на- ходит глубокого отклика в душе человеческой п пе дает пережить то самое «общее», которое, казалось бы, п дол- жно ее сблизить с читателем. Чтоб сближение произошло и душа откликнулась па обращенную к пей душу, нужна передача всеобщего сквозь живую человеческую конкретность, которую наги язык неуклюже называет «индивидуальностью». И такая передача не может вылиться, как вода из стакана. Ей знакома мучительная застреваемость на перегородках личного, мука поисков конкретного, связанная с поиском своего, точного слова. Мука внезапной немоты, когда: Звук пемоты, железный и корявый, терзает горло ссадппой кровавой, заговорю — и обагрю платок. 6 М. Шагиплп, т. 7 161
И когда боль самовыраженья, самовысказыванья, по- ниманья своей необходимой особенности, своей отдельной способности выразить общее становится актом творчества, процессом творческого «вдоха» п «выдоха»: Вдохновенье — чрезмерный, сплошной вдох мгновенья душою немой, не спасет се выдох иной, кроме слова, что сказано мной. Здесь с абсолютной точностью поэт выразил сущность творческого акта поэзпп, только надо попять правильно употребленье лпчного местопмеппл: «вдох» переживаемо- го, этот глоток всеобщего чрезмерного, сплошного, — люб- вп плп горя, пепавистп плп страдания,— может вылиться у подлинного поэта лишь через конкретность его лпчностп, через «выдох» его особенностей, его неповторимого «я»... Таким настоящим поэтом показала себя Белла Ахма- дулина в своей книге стихов «Уроки музыки» Маленькая книга приобщает читателя к большим чув- ствам страдания, одиночества, детской любви к природе и трогательной тяги к детям, через неповторимую инди- видуальность, своеобразие которой захватывает и поко- ряет читателя, впушая ему сострадание и нежность. По этой книге начинающему поэту можно постигнуть сущ- ность того, что такое поэтическое творчество. Косым лу- чом проходит по ней образ «Ганнибалова правнука»... Я начала с разбега малепышх капель ртутп, которые прп касании друг друга снова сливаются в прежнюю кап- лю-мать. Можно было бы статью наполнить рассказом о каждой капельке, о ее сюжетном разбеге, о свежей не- повторимости стихов об Аптпкваре, о Дожде, но мне хо- чется выделить одну линию: мастерства и требователь- ности к себе, где, как мне кажется, разбег этих ртутных капелек сливается воедппо: Что сделалось? Зачем я не могу, уж целый год пе зпаю, не умею слагать стихи п только немоту тяжелую в моих губах имею? Вы скажете — но вот уже строфа, четыре строчки в пей, опа готова. Я не о том. Во мне уже стара привычка ставить слово после слова. 1 Белла Ахмадулина, Уроки музыки. «Советский писа- тель», М. 1969. 162
Порядок этот ведает рука, я ие о том. Как это прежде было? Когда происходило — не строка — другое что-то... Другое — это вдохновенье поэта. Настоящего, хороше- го поэта, нашего молодого современника, который поста- вил себе заповедью — писать от всей полноты дарованно- го ему, от предельной искренности, от честной требова- тельности к своим данным и ответственности мастера за качество своей поэтической работы. Именно поэтому в стихах Ахмадулиной, странных на первый взгляд, пет, как я думаю, никакой манерности, ничего, похожего на фальшь перед самой собой плп читателем. Но законный упрек, а верней, сожаленье, можно вы- сказать ей,— это слишком узкий мирок, в котором поэт живет и мыслит, та замкнутая в себе камерность, какую невольно хочется разомкнуть, чтоб дать ворваться в нее бурному ветру пашей эпохи. То, чего как-то недостает в ее собственных стпхах, Белла Ахмадулина с лпхвой восполняет, однако, в своих переводах. Ни в одной стране, как мне кажется, искусство пере- вода не достигло такого высокого уровня, как у нас. Поставлено оно было с тридцатых годов па государствен- ную ногу. Стоит вспомнить, как масштабно переводились у нас Низами, Навои, Руставели, Давид Сасупскпй. Луч- шие поэты привлечены былп к переводам, большие уче- ные создавали точные подстрочники. Помню, как в юби- лей Низами мы работали вместе с крупнейшими востоко- ведами, осваивали давно прошедшие эпохи, исчезнувшие культуры. Все это воспитало у пас целую армию велико- лепных переводчиков. И в этой большой семье Белла Ах- мадулина заняла свое место и показала свой поэтический почерк перевода. Она, по отзывам критиков, дала один из лучших переводов Чпковани и Туманяна, своеобразно пе- редав национальные и личные особенности грузинского и армянского классиков. Один из знатоков творчества Чп- кованп, знающий грузинский язык, сказал мне как-то: Ахмадулпва как будто отходит от точности, у нее вот «буквенного» перевода каждого слова текста, по целое пе- редает так верно весь колорит, всю атмосферу стихотво- рения, что вы как бы чптаете его в оригинале. Я пе знаю грузинского языка и судить о переводах Чпковапп пе могу. Но когда я читаю «Быков», «Анаппю», 6* 163
«Начало», «Сказанное во время бомбежки» в переводе Ахмадулиной, я вижу крестьянскую Грузию, ее труд на нивах, ее виноградники, позолоченные закатным солнцем, мне передается интимная пнтопацпя большого грузинско- го лирика, его нежность к родному пейзажу, чувство кра- сок родной земли. Глубокая мысль Чпковапи, поднявшая его пережи- ванье над обычным страхом во время бомбежки, так точно передана Ахмадулиной, что лучше, мне кажется, нельзя передать: Не за свое молился долговечье В тот год, в тот час, в той темной тпшипс — За чье-то золотое, человечье, Случайно обитавшее во мпе. Армянский классик Ованес Туманян — совсем другого типа поэт, нежели Симон Чпковапи. Искусство его мпого- жанрово, оп отразил в своем творчестве народную душу во всем ее разнообразии — от эпоса, песни и сказки до философских раздумий в форме четверостиший. Но Тума- нян не слагал своп стихи непроизвольно и легко, исходя из фольклора, как иной раз думают о нем критики. Ту- манян передавал в стихах внутренний мпр человека с огромным поэтическим папряжеппем, с тон самозаб- венной работой творческого самораскрытия, какая по- добна гигантскому труду природы. Он сам сказал об этом. У пего есть стихотворение, паппсапиое, когда ему было всего двадцать три года, п, если б он ничего больше не написал, кроме этого стихотворения, он и тогда вошел бы в бессмертие. Я не знаю более точного, более выразительного, более полного перевода этого стихотворения, чем тот, какой сделала Болла Ахмадулина. Вот он: Нпкто в почп пе ведает — каков Тот труд кромешный, что творит природа, Но вот луга. II в темноте лугов Роса сверкает при свечах восхода. Никто не знает степени тоскп В которую вознесся ум поэта. Но вот строка. И в темноте строки Его печаль имеет зримость света. 164
Ночной кромешный труд природы, выжимающий росу, как пот, на луга. Ночная высокая тоска поэта, создающая стпх, излучающий свет, ставший радостью для челове- чества. Труд... Так действенно передать глубинную мысль поэта может только тот, кто сам пережил ее. Открывая для читателей души других творцов, силясь передать их сокровенные, большие мысли, Ахмадулина-переводчик выходит за рамки личного стихотворного мира, опа пока- зывает широкий диапазон своего душевного опыта, своей способности постижения. II слова ее переводов очень про- сты, синтаксис ее удивительно прозрачен. Так переводчик раскрывает в поэте — Белле Ахмадулиной — творческие возможности выхода ее собственной поэзии в большой ду- ховный мир человечества. 1970 РАСКРЫВАЕТСЯ ЧЕЛОВЕК Мы любим и уважаем в себе лучшее, что в нас есть, человеческое. У иных иногда оно глубоко запрятано, п кажется, что исчезло. Иногда завалено мелкой житей- ской суетой. II вдруг — искусство, светлый луч, пронизы- вает душу, вызывает пз мрака все, что в пей есть лучше- го, заставляет светлыми глазами плакать от прикосно- венья к настоящему. Книг, дающих пережить это прикос- новение, мало. Книгу, давшую мне прп чтении большое счастье, хочу сейчас рекомендовать читателю. Пожалуй, это самое сильное, что было прочитано мпою за последние десять лет. Мальчик-эстонец с острова Саарема начал вести днев- ник своих мальчишеских приключений с той непосредст- венностью, какая бывает только в детстве. Приключе- ния,— сперва обычные,— свели его со средой, называемой штампованными словами «дурная компания». Ступень за ступенью катится он вниз, от мелкого воровства к про- фессиональному грабежу, от бегства в нацистскую Герма- нию п пребывания в «гитлерюгенд» до тюрем, лагерей, карцеров, драк, убийства, новых бегств, нового осужденья и опять бегства, жизпи под чужим именем уже зрелым опытным вором — и опять лагерей, тюрем, «зон», бегств, карцеров... Но во все это время, время стремительного 165
падения вниз, сохранилась одна детская привычка: разго- вор с бумагой. Не сразу дается умение говорить с бумагой. Опа ле- жит перед тобой, белая. Ты перед ней — черный. Рука твоя в грязи, в мерзости, в крови,— но рука сохраняет силу передачи, она снова и снова доверяет бумаге все, что произошло с человеком. Из года в год. Из тетради в тет- радь. Не хвастая, не умаляя, пе самооправдываясь, пе фальшивя, не придумывая, а именно так, как опо было. Рука сперва принадлежит мальчику, потом юнцу, потом парню. И еще что-то постоянное, как ниточка, сквозь неслы- ханный калейдоскоп отчаянной, окаянной жизни, проис- ходит с бегуном: оп ухитряется сохранять бумагу, жалкпе потрепанные тетрадки, переписываемые начисто десятки раз круглым, детским почерком, когда бумага уже пере- стает «терпеть» от ветхости. Зарывает пх в песок п при первой возможности — опять откапывает, дает па сохране- ние чужим людям — и чужие люди оказываются предан- ными, они сохраняют тетрадки. В этом постоянстве днев- никовых записей, в неистребимом желании сберечь их, как свою драгоценность, сказывается одна пз глубочайших человеческих особенностей: стремление к фиксации пра- вды, хотя бы наедине с собой, хотя бы только для себя, как инстинктивно стремишься к чистоте, к мытью рук, к воздуху из открытой фортки... Сперва это постоянство, жажда записывать и сохранять записи, кажется инерт- ным и стоящим на одном месте занятием, ставшим при- вычкой. Но «стремление к фиксации правды» обладает свойством, которое пе сразу замечает человек. Обнажен- ная, честная правда о себе — невольпо тянется к суду над собой, к постепенному, все более четкому разделу поня- тий хорошего и дурного. Это приходит пе скоро. Это по- хоже па то, как идет поезд в длинном, многокилометровом тупнеле. Сперва, от времени до времени, черноту ночи прорезывают яркие вспышки огня — это очередные элек- трические фонари па пути; они подобны встречам, собы- тиям, чувствам, па мгновенье прорезающим ночь его страшной жизни. За ними опять ночь. Но вот десять, двадцать, тридцать минут, и вместо очередной желтой вспышки — па степы туппеля просачивается что-то сла- бое, серое, скользящее, по пе уходящее: оно крепнет, пол- зет, светлеет и вдруг — светлая белизна дпя, свет про- чный, свет, пужпый глазу,— поезд вышел из туннеля 1С6
в день. Голос юнца па бумаге становится все более зре- лым, все более крепким. Юпец становится человеком, и человек — раскрывается. Рассказать о дурном с одной только фиксацией пра- вды — легко. Таких рассказов было в литературе немало. Но рассказать о том, как ты, сквозь все самое последнее пз мерзостей жизни, становишься настоящим челове- ком,— очень трудно. На этом пути есть две, почти неми- нуемые, опасности. Или ты понесешься по шаблону «пе- ревоспитываемых», особенно злоупотреблепному в пашем писательском быту, шаблону, который в искусстве просто неубедителен, сделался, едва родившись, собственной на себя пародией. Для такого шаблона, совсем как для вора с его ассортиментом отмычек и воровских инструментов, уже заготовлено множество привычных штампов, привыч- ных образов охраны, следователей, сценок труда. Или ты влезешь в «психологию», тоже с отмычками всяких штам- пов, заготовленных предыдущими книгами, сделаешься сентиментальным, утонченным, сюсюкающим. Ни того, пи другого нет в повести. Каким-то чудом внутреннего высо- кого такта, обходя затасканные штампы,— записки рас- сказывают о пробуждении настоящего в человеке. Именно во второй части дневников, относящейся ко второй поло- вине пятидесятых — первой половине шестидесятых го- дов, начинается это пробуждение, да так, что вам ясно: настоящий человек гпездился еще в мальчишке, он был только семечком, зерном, ему нужно было найти клочок земли, чтоб укрепиться, пустпть корни, вырасти. Чело- век начинает искать этп «клочки земли» вокруг — под- линное, реальное бытие; оп переживает его сперва в любвп к женщине, любвп, которую еще пе понимает сам в себе как любовь, потом в утрате любимой, погибшей от ножа воровской шайки; в окружении, казалось бы, отпе- тых людей, членов своей брпгады, каждый пз которых как будто насквозь дурной и вредный. Во всем живом, что его окружает, в прирученной мыши, в прирученном воробье... Незаметно для себя оп открывает читателю свое вели- кое приобретение за долгие годы тюрьмы: уменье терпеть пли, верней, упорствовать во взятой линии поведения. Приручить людей не так легко, как мышь или воробья. Но способ тот же: повторять и повторять действие до- бром, невзирая вп на какой отпор. 167
Замечательны страницы, где рассказывается, как в самой трудной камере для озверелых бандитов, где иол заплеван п пи кто не хочет убирать грязь за собой, оп молча начинает работу уборщика и поломойки. Над ним издеваются. Вымоет — на вымытый пол со всех сторон снова летят плевкп. Оп опять моет. Так длится долго. Но не до бесконечности. Упорство вышибает душевные про- бки. Зверь в человеке отступает. Кто-то не вынес, встал. За ним — другой. Плевкп прекратились. Люди включи- лись в уборку... Вот таким упорством самоотдачи полны заппскп вто- рой части. Они предельно искренни, в них нет нп намека на ту условность, с какой рождается искусство слова. По сила их выразительности так велика, что не всякому ис- кусству помериться с ней. Это — человеческий документ. Вместе с крепнущим «человеком в себе» растет у эстонского «бегуна» и способность к обобщающему мышлению. Он излагает свои обобщенья бесхитростно. И право же — они становятся кристально чистым, корот- ким путем от слова до смысла, от того, какой родилась у него мысль п какими словами она высказана. Вот о и выходил больного товарища, когда-то сделавшего добро ему самому. Он уже понимает, что душевное движенье пе остается изолированным. И обобщает для себя: «Если ты мышь обласкал и она тебя полюбила, в бороде твоей жи- ла, если ты воробья выкормил — он тебя полюбил, от тебя улетать не хотел, ты полюбишь и человека, и он тебе тем же ответит...» Или вот он слушает музыку. Конечно, ему доступна пока, может быть, только простейшая, прими- тивная форма музыки. Он хочет обобщить свою любовь к пей, но тут же мудро себя одергивает,— слишком боль- шой опыт за прожитой им жизнью, чтоб воображать, буд- то ты все понимаешь. Послушайте, как это искренне в просто,— как на голову выше многих ученых рецензий профессионалов: «Когда слушаешь музыку, в жизни все прекрасно, ког- да слышишь хорошую песню — и сам запоешь. Музыка может заглушить любую боль, дать силу и энергию, и, по- моему, человеку пе прожить без музыки. Только я люблю музыку темпераментную, жизнерадостную и мечтатель- ную, когда звуки радуют, ласкают, лечат; музыку, что вдохновляет. Музыка — это частица природы, ее вздохи, поспи, плач и смех; в ней отражаются краски природы в настроения людей; музыка — это жизнь. И все же не d68
всякую музыку я понимаю. Но п жизнь не вся мпе ясна. Тем не менее жизнь — это жизнь. Значит, так и в музы- ке: хотя непонятно, по музыка — это музыка». Я перечислила многое, что есть в книге хорошего. И все же не это главное в вей. Я уже говорила, что обнаженная, честная правда о себе — невольно приводит к суду над собой. Но суд над собой — не только субъекти- вен. Он неизбежно связан с нравственными критериями, выкованными эпохой п ее общественными отпошеньямп. II вот, читая бесхитростные, но такие яркие страницы человека, далекого от всякой политики, почтп не знающе- го основ того строя, где он живет, вы видите, как суд, которым он судит себя, проникнут новыми, советскими критериями, великим ленинским нравственным началом. Хотим мы плп не хотим, умеем плп пе умеем видеть это повое нравственное начало,— оно пронизывает нашу совесть п, как воск в сотах, скрепляет, строит, воздвигает на земле тпп нового человека. Автор записок нигде по был предумышлен, он ие помышлял об «агитации», ни единым словом пе приукрашивал жестокую действитель- ность, в которой жпл, но читатель чувствует, что «клочки земли», па которые падали душевные зерна его, земля, где укрепилось и произросло его человеческое «я», могли быть только нашей советской землей — новой землей со- циализма. Повесть, доставившая мпе редкое наслажденье при чтении, называется «Записки Серого Волка». Автор ее Ахто Леви, и напечатана она в журнале «Москва», в 7-м и 8-м номерах текущего года. Читатель пе пожалеет, если прочтет ее. 1968 НЕСКОЛЬКО СЛОВ об «Эйзенштейне» Шкловского Выход последней книги Шкловского, посвященной Эйзенштейну, почтп совпал с его, Виктора Борисовича, восьмидесятилетием. Юбилей прошел остро и весело,— н книга восьмпдесятплетпего писателя, несмотря на так на- зываемый «преклонный» возраст автора, написана остро п весело. Вы можете раскрыть ее на любой странице и тотчас вчитаться, — пе испытывая пи малейшей пужды 7 С.9
пи в ее начале, нп в ее конце. Все в книге — продолже- ние; и, как сказал старый Гёте о процессе жизни, — «где пи схватишь — будет интересно» *. Есть, однако же, в этой книге Шкловского одна важ- ная особенность. Обнажая особенно сильно и ярко досто- инства и недостатки, присущие его обычной манере,— книга подводит читателя к неизбежному вопросу: а поче- му, собственно, это интересно? В чем секрет популяр- ности Шкловского у пас и за рубежом, куда его постоян- но приглашают и даже присуждают ему доктора honoris causa, как это произошло недавно в Брайтонском универ- ситете Англии. Какова сущность его метода? Еще и потому возникает этот вопрос при чтении кни- ги, что посвящена она близкому для Шкловского чело- веку и его близкой для Шкловского деятельности — в ки- нематографе. Здесь, говоря о кинорежиссере Эйзенштейне it особенностях его приемов, Шкловский невольно (а мо- жет, и вольно) выдает своя собственные производственные секреты. II так как не всегда и не всюду соблюдаются ка- вычки, потоком текут параллельные мысли Шкловского и Эйзенштейна, уничтожая цптатпость, превращаясь в монолог. Это кажется закономерным, потому что в ито- ге — кнпга, похожая на шкатулку с самыми разнообраз- ными и разноцветными камушками, все же оказывается цельной повестью о жизни и мастерстве Эйзенштейна, — со дня его рождения в Риге и до дня его ранней смерти. У Ван Гога есть замечательный штриховой прием, по- хожий на дождь запятых. Под этим дождем запятых (не точек, а именно запятых) рождаются па его полотнах контуры автопортрета и пейзажей,— и у вас почему-то создается впечатление движущегося, продолжающегося материального предмета его живописи. Вот таким дождем запятых кажутся мне писательские приемы Шкловского, отдельными фразами, где каждая фраза составляет от- дельный абзац. II каждая «афористическая» запятая-аб- зац, каждый штрпх — необыкновенно конкретны, зримы и матерьяльны, так что все чисто литературное, всякое подобие расплывчатой литературной словесности словно выкурено и выжжено пз этпх штрихов. Интерес возппка- 1 Из пролога к Фаусту: Greift nur liinein in’s voile Menscbensleben! Ein jedcr lebt’s, nicht vielen ist’s bekannt, Und wo ihr’s packt, da ist's inleressant! Goethe’s sammtliche Werke-Leipzig, Recklam Verlag, Band XI, S. 6, 170
ет у читателя пе от логического следования рассказа, а как раз от самой «отдельности» каждого штриха, за- ставляющей читателя наслаждаться его конкретностью, как стихотворением. Вы раскрываете книгу наугад; книга посвящена боль- шому художнику-творцу, кинорежиссеру Эйзепштейну,— и вдруг вы читаете интересную крохотную новеллу о сдаче крестьянами льна в городе Холме или целое иссле- дованье об Авеле как представителе скотоводческой про- фессии и о Каине как землепашце, экономически объяс- няющее убийство Каппом Авеля. Казалось бы, какая тут связь с темой книги? А связь вскрывается, она лежит подспудно, в вихревой творческой импровизации Шклов- ского. Вы начинаете понимать причину занимательности книг Виктора Борисовича и его большой популярности: мозг читателя, ваш собственный мозг устает от логичестшх следований речи, от логической последовательности, рас- тянутой на сотпи страниц, и он с облегчением читает то же самое, что можно было бы высказать прямолинейной логикой,— в дожде запятых, возбуждающих и бодрящих, но не утомляющих его мозг. Это — своеобразный прием монтажа, о секретах которого и говорит, в сущности, вся книга Шкловского в применении к творчеству Эйзенш- тейна в кино. Замечательная мысль, связанная с основной темой книги, лежит у Шкловского па виду, как его собственная, но высказанная мимоходом,— и о ней я хочу написать подробней, чтоб читатель ненароком пе пропустил ее. На странице 136 Шкловский пишет: «Мы воспринимаем мпр моптажно, то есть мы выделяем в мире то, что нам нуж- но, па что мы настроены. Остальное отодвинуто». Здесь — водораздел искусства и фотографии, передающей па взя- той ею дистанции безотборочно все. Искусство связано ближе с природой, с природным восприятием мира у че- ловека, нежели техника. Природный процесс восприятия человеком мира происходит отборочно, человек впдпт п слышит пе все, что вокруг происходит, а лишь некото- рые, нужные ему в данный момент, куски, отбираемые его зрением и слухом по мере надобностп. Иначе говоря, то, что мы называем «сосредоточиванием внимания», он расшифровывает как психологический процесс внутренне- го монтажа. От этой мысли — прямой переход в книге к главному ключу творчества Эйзенштейна в кпно, главпой особсп- 171
пости его сложной творческой оригинальности (отчасти унаследованной пи от Грпффпта и связавшей его с сов- ременниками— Кулешовым, Маяковским, ЛЕФом): к художественному искусству монтажа, искусству нож- ниц и клея, побеждающему фотографию. «Эйзенштейн монтировал так: сперва явлеппе показы- вается на мгновение, пе называется, пе характеризуется; лотом, не сразу, ему дается эпизод; после этого вы дей- ствуете с ним, как с материалом раскрытым, потому что зритель знает, как оценивать фигуру, которая перед ним появилась». Вместо линейного рассказа — развптпе диалектическо- го момента искусства в процессе художественного мон- тажа. Пересказывать все содержание книги Шкловского — бессмысленно. Эту отлично изданную и богато иллюстри- рованную книгу с огромной пользой и удовольствием про- чтет каждый, кто любит кино,— и особенно сами твор- ческие работники нашего киноискусства. Р. S. Хотелось бы видеть в переизданиях исправлен- ной досадную описку: известный ленинградский поэт — Елизавета Полонская, примыкавшая к Серапиоповым братьям, ошибочно названа Еленой. А также нужно ис- править неверную фразу в конце книги о том, что умира- ющего Пушкина кормила морошкой с ложечки Е. А. Карамзина. На самом деле, по свидетельству И. Т. Спасского и К. К. Дапзаса, морошкой его кормила Наталья Николаевна. 1973 ЗВЕЗДА ГЁТЕ Двести десять лет назад во Фрапкфурте-па-Майпо ро- дился человек, которого Маркс и Энгельс назвали «вели- чайшим немцем» и стихи которого пз «Фауста» о том, что «сера всякая теория п зелено золотое дерево жизни», не- однократно приводил Лепин. Литературное наследство Гёте постигла за последние четверть века странная судьба. Если раскрыть сейчас за- падноевропейские газеты и журналы, проследить за реча- ми депутатов в парламентах капиталистических страп, перелистать сотпи книг, начиная с календарей п кончая 172
учебниками, то можно увидеть, что к имени Гёте начина- ют прибегать на Западе все чаще и чаще. Цитаты пз Гёте глядят на вас с десятков страниц, ссылки па великого поэта, обращенья к нему, к его мудрости — не редкость. Но так было отнюдь не всегда. В предфашпстское п фашистское время па родппе Гете имя его как будто исчезло. В Германии утверждали, что оп устарел, творения его пароду пе нужны, читать его трудно и скучно. Хапс Каросса, делавший в 1938 году в веймарском гётеанском обществе доклад о нем, вынуж- ден был с горечью воскликнуть: «В последние годы много говорилось об отдалении и отчуждении Гёте от совре- менности, и минутами действительно казалось, что для широких кругов немецкого парода звезда его закати- лась». Что же произошло с тех пор, заставив звезду Гёте засиять снова пе только в Германии п засиять с необы- чайной яркостью? Народы перенесли за это время чудо- вищно жестокую войну, погубившую миллионы челове- ческих жизней; опп увидели в развалинах своп города и деревни, разрушенными — чудесные памятники архи- тектуры; опп пережили Хиросиму п жпвут под угрозой еще более страшной, еще более гибельной войны. В эти двадцать лет безумеющая часть человечества хватается, в поисках забвенья, за самое бессмысленное, самое обес- человеченное в философии, в музыке, в искусстве. Но лучшие, передовые люди капиталистических страп, бо- рясь с этой повой угрозой смерти, поднимая свой голос против испытания атомных бомб, против термоядерного оружия, против американских ракетных баз па европей- ской земле, начинают прибегать за помощью к здоровому явлению Гёте, к его могучему искусству, создававшемуся для жизни, во славу жизни и человеческого разума. Гёте пена видел войну. «Разумный человек до нее пе охотппк»,— говорится в Фаусте. А в беседе с канцлером Мюллером он сказал: «Война — это самая старая и самая тяжелая болезнь человеческого рода». Здоровье п норма, высокая норма человечности, были для Гёте условием настоящего искусства. Он любил жизнь, уважал всякое проявление жизпп, от травинки до человека, и умел глу- боко познавать ее; всем известны его знаменитые стихи: Нырпп-ка глубже в полный мпр людской. В нем все открыто, по пе все известно, И где пи схватишь — будет интересно! J73
Оп высоко ценил время, материальное течение време- ни. Познакомившись с идеалистическим взглядом Капта па время и пространство как на чистые умозрительные формы, он много раз полемически выступал против него, определяя время как часть самой природы. Педагоги в его «Страннических годах Вильгельма Мейстера » учат детей уважать время, наполнять его течение практи- ческим трудом, не давать ему протекать зря; и они назы- вают время не умозрительной формой, а «высочайшим даром бога и природы, внимательнейшим спутником зем- ного бытия», то есть частью самой материи. А в своих прозаических изречениях Гёте так и говорит: «Время само есть элемент», прямо возражая Канту — не субъективная форма восприятия, а элемент природы, следовательно, элемент материи. И замечательно, что здесь Гёте как бы предваряет современные самые смелые теории о времени как форме энергии, выводимые пз математпческпх опы- тов Эйнштейна и астрономических прозрений советского физика Н. А. Козырева. Гёте высоко ценил труд. «Работа делает людей това- рищами»,— сказал он как-то почтп в пашем современном понимании этого слова. И задолго до рождения самого термина «политехническое образование» он настаивал во многих свопх пропзведениях на важности физического труда для полного совершенства человека, на необходи- мости упражнять свою руку не меньше, чем мозг. Любо- пытно, что в «Вильгельме Мейстере», прп обучении хи- рургов анатомии, оп вводит вместо пассивного рассечения трупов активное создание студентами муляжей — от- лпвок каждой частп тела, и собпранпе целого тела пз этпх отлпвок. Интересно сейчас для пас п его постоянное указание на то, что теория пе родится самостоятельно, как теория, а выводится пз практики и даже цели- ком содержится в практике; надо только суметь се извлечь. В одном пз свопх «изречении в прозе» он го- ворит: «Высочайшим достижением было бы попять, что все фактическое уже есть теория. Голубизна пеба открывает нам основной закон хроматизма. Не надо только ничего искать за явлениями; они сами представляют собой (за- ключают в себе) науку». И, наконец, Гёте близок нашему времени свопм посто- янным напоминанием о необходимости народам земной
планеты зпать друг друга, жить в мире п взаимном пони- мании, решать возникающие вопросы и конфликты при- менением разума, а не оружия. Известно, что он первый создал термин «мировая литература», изучая ее, занима- ясь переводами и пытаясь найти и объяснить как особен- ности, так и общие черты,— в поэзии всех народов мира. Оп писал об английской, французской, славянской, китай- ской, итальянской, персидской, арабской поэзии, изучал еврейский язык, чтоб читать Библию, итальянский, чтоб читать Данте, английский, чтобы открыть совершенство Шекспира, и сказал замечательную фразу: «Кто не зпает чужих языков, не знает ничего о своем собственном». Вот это светлое излияние разума, доброжелательства, здравого смысла, высокой и мудрой жизнерадостности, за- кованное в совершенные формы гениальной поэзии, п привлекает сейчас смятенных людей на Западе к лите- ратурному наследству Гёте и к его целостному образу человека, мыслителя, творца. Советы Гёте ясны и просты, мудрость его понятна каждому простому человеку, откры- вается и ребенку и философу. II естественно, почему звез- да Гёте, которая никогда не меркла для нашего народа, начинает снова спять над его собственным народом. Хоропя своего близкого и дорогого друга, Шиллера, Гёте написал эпилог к знаменитому шиллеровскому «Ко- локолу». Две строфы из этого эпилога мы могли бы обра- тить сейчас и к светлому наследию самого Гёте. Ведь он был наш. Звук этих гордых слов Пусть пересилит громкой скорби пепп, Оп мог найти себе надежный кров, От диких бурь пристать к спокойной сепп, Но все вперед, стремясь па вечный зов, К Добру, Красе п Правде шел тот гений. И от пего, как прпзрак, отошла Обыденность, что стольких в плен взяла. Горел его румянец все краснее Топ юностью, что в пас всегда жпвет, Тем мужеством, что раньше иль позднее Сопротивленье юности взорвет, Той веры, что, возвышенно владея Терпеньем п отвагой, — приведет К Добру, чтобы опо жило, взрастало, И эра Благородного настала 1. 1959 1 Стихи даны в переводе автора статьп. 175
О КНИГЕ МАРШАЛА БАГРАМЯНА У пас есть немало превосходных мемуаров о Великой Отечественной войне, писанных большими полководцами и военными специалистами. Чтение их захватывает под- час сильнее иного романа. Но вот передо мной книга, которая не только захватывает. Она потрясает, обжпгает память, переносит вас целиком, с сердцем и нервами, в обстановку нескончаемых боев и учит — учит самой трудной и самой нужной человеку пауке: бороться не па- дая духом, пе теряя веры в победу при тяжелейших усло- виях; бороться с ясной головой, с юмором, с трезвым по- ниманием дела, с неугасимым участием и вниманием к окружающим. Называется эта книга «Так начиналась война». Пятьсот вдохновенных страниц охватывают толь- ко 180 дней — самых первых и самых тягчайших дней войпы, пе доведя рассказ даже до конца 1941 года. Напи- сал ее Маршал Советского Союза Иван Христофорович Баграмян. Обжигает память... Тыловые люди, как я, помнят па- ши ощущения от угнетающих сводок с фронта. Мы плохо представляем себе, что это такое — отступать и отсту- пать. Первые месяцы нависшей угрозы. Враг все ближе. Оп захватывает город за городом. А в Москве темные, притихшие улицы в пестрой маскировке, сирепы о пале- тах, ночи в бомбоубежищах, дымный воздух при выходе из них... А там, где, казалось бы, ужас п смерть и это бесконечное, обескураживающее, давящее душу отступле- ние, что там происходит в действительности, в реальном течении времени, когда по часам, по минутам насыщают и считают время? Там в поражениях — готовится, выко- вывается и воспитывается победа. I менпо этот лейтмотив книги дает почувствовать чи- тателю во всех ее проявлениях и особенностях личность самого II. X. Баграмяна как полководца п мыслителя. По- этому читательский отклик па книгу невольно переходит в слово о ее авторе. Иван Христофорович Баграмян рассказывает с дело- вой простотой участника событий, подробно и последова- тельно об этих часах и минутах. По оп — не только участник; он — образованнейший специалист, штабной 176
работник, хотя п пе выходящий пз порохового дыма, — с широким кругозором, с умением объяснить и раскрыть перед читателем все перипетии огромного Юго-Западного фронта. Оп великолепный педагог, обучающий читателя походя увлекательным, как шахматная партия, расска- зом,— что такое маневр, разведка, связь, политработа, словом, все, что может вдохнуть душу в машину войны. И не только мыслящий педагог, по и вооруженный куль- турными навыками пропагандист, знающий литературу, умеющий помянуть к месту и философию Шеллппга, и чудесные стихи Н. Тихонова, и фильм Эйзенштейна, и острое словцо Суворова, и сцепку пз «Кочубея» Первеп- цева. И, наконец, пе только солдат, генерал, тактик, педа- гог, пропагандист, коммунист, а и человек с теплым, со- страдательным сердцем, с метким глазом, везде и всюду описывающий людей, с которыми учился и воевал, рабо- тал и встречался. Да еще так метко описывающий, что пе одпи лишь герои, по п простой шофер Довбуп, запасли- вый по-мужицки, любознательный, с украинской хитрин- кой, западает вам в память, как живой... Что же все-таки делалось там, в огне и дыме фронта, па дорогах отступления? Читатель прежде всего узнает, что «отступление отступлению — рознь». Правильное от- ступление — трудней наступления. II эти «часы и дли» в обескураживавших пас сводках предстают перед памп как мельчайшие квадратики огромного полотна, где в каждом квадратике творилпсь геройские, невероятные подвиги и каждый пз подвигов как бы наслаивался на длинную цепь особенностей советского характера, совет- ской самоотдачи, постепенно создавая живую традицию легендарно-великого народного патриотизма. Наши вой- ска, с их нехваткой аппаратов свяли, боеприпасов, танков, противотанкового оружпя, численно уступавшие чудо- вищной лавине механизмов, обрушенных врагом, дрались п защищали буквально грудью каждую пядь оставляемой земли, п, защищая, они шаг за шагом ослабляли против- ника, усиливая п укрепляя свой воинский опыт. В книге как бы разворачивается грандиозная панорама, сотканная пз этих «шагов отступления», стоивших врагу крови и сил. Отступали — ослабляя врага! Автор книги все время, по ходу первых тяжелых дней войны, оценивает обстановку пе только от себя, оп цити- рует дневник начальника генерального штаба сухопутных 177
гитлеровских войск Гальдера, попавший позднее в пашп руки. И по скупым, вынужденным прпзнаиням врага мы видим возрастающий дух нашей армии. Вот хотя бы за- пись Гальдера после первых пяти дней войны, когда кое- кому казалось, что начинается катастрофа: «На стороне противника, действующего против армий «Юг», отмечает- ся твердое и энергичное руководство». Такие записи по- вторяются, множатся па всем протяжении месяцев вой- ны: «действие», а не панпка; «действие против», а пе голое отступление; твердое, энергичное руководство, а по растерянность. Это отмечает враг. Растущий подъем страстного патриотизма, накопление воинского опыта с каждым шагом отступления, узнавание повадок и ха- рактера противника — вот что превращало первый, траги- ческий этап войны — в ясном и правдивом изложеппи Баграмяна —в школу «воспитания победы». Мпе довелось читать книгу «Так начиналась война» совсем недавно, па больничной койке. Опухшими сустава- ми пальцев мучительно было поворачивать страницы. Но чтеппе, по мере продвижения по героическим часам и минутам первых дней войны, воспитывало и во мне, старом больном тыловике, боевой дух борьбы с болезнью, внушало могучую веру в победу над ней, пронизывая па- мять далеким прошлым. Стыдпо было падать духом, когда те, кто грудью своей отстоял для нас нашу мирную жпзнь, могли так бороться и побеждать! Автору чудеспой кппгп, Ивану Христофоровичу Баграмяну, исполнилось 2 декабря 75 лет. Следовало бы послать ему, после немно- гих моих строк, сердечное поздравление. Но вместо этого под перо напрашивается большое человеческое спасибо, спасибо за книгу, нужную нам, читателям, старым и мо- лодым, как хлеб! 1973 ОДИН ИЗ ЛУЧШИХ КИТАЕВЕДОВ Есть люди, утрата которых переживается особенно бо- лезненно, быть может, потому еще, что опа прпходпт не- ожиданно п вы испытываете острую жалость, что мало пользовались живым и содержательным общением с пн- 775
мп. Такою болезненной утратой явилась для меня смерть Марка Исааковича Казанпна. Для многих пз его друзей и соратников он был боль- шим ученым, одним из лучших китаеведов, знавших и понимавших современный Китай, мудрым советчиком и учителем, сердечным собеседником. Но для меня с пер- вых дней знакомства с ним Марк Исаакович был прежде всего писателем, очень интересным п тонким. У него была способность, редко встречающаяся у уче- ных,— излагать свои мысли с тем увлекательным пх раз- витием, с той постепенной последовательностью, какую в чтеппп называешь обычно «захватывающей». Начав чи- тать его книги, вы идете с ним, не отрываясь, входя в мир ого образов, разделяя его взгляд па людей п события,— словно во власти очень умного, знающего и любящего свой предмет гида. Вот эта интересность изложения, живость и точность каждой детали делает чтение ме- муаров М. И. Казанина «Заппски секретаря миссии» и «В штабе Блюхера» пе только сугубо поучительным (особенно для нашего времени), но и увлекательным, как роман. Мало кто знает, что исследовательский дар Казанина, его пытливое аналитическое умение изучать архивные до- кументы п чисто писательский профессиональный талант заинтересовать читателя проявились однажды (как это случается ивой раз с учеными, например, с академиком Обручевым) в паппсанпп между серьезным делом пре- лестного детектива, изданного Детгпзом,— «Рубин эмира Бухарского». Пытался оп создать и другой приключен- ческий роман на материале Вьетнама, чрезвычайно ин- тересно задуманный, но труд этот остался незавершен- ным. Было бы прекрасным подарком для советского читате- ля увидеть мемуары Казанпна собранными вместе и пе- реизданными, тем более что сейчас пх почти невозможно найти. Да п издательству «Детская литература» следо- вало бы переиздать его «Рубин», пе только увлекательный, по п познавательный для пашей молодежи. Литературное наследство М. И. Казанппа многогранно п связано с со- временной проблематикой. Его нельзя оставить в заб- вении. 1972 179
ДВА КОЛА (Сестра Чехова) Садовое кольцо в старой Москве было зеленое, опоя- санное лентой нескончаемых бульваров. Называлось оно «Садовая», но с обязательным прибавлением, какая: «Кудринская», «Сухаревская» и т. д. На Сухаревско-Са- довой, почтп друг перед другом, находились две женские гимназии, называвшиеся, по имени пх основательниц, «Гимназия Калайдович» и «Гимназия Л. Ф. Ржевской». В ту пору средние школы делились на государственные, не имевшие названий, а только порядковый номер; пер- вая, вторая, третья... II частные, имевшие более индиви- дуальный характер в зависимости от личности их основа- теля. Мы с сестрой учплпсь в гимназии Л. Ф. Ржевской и окончили ее в 1900—1908 годы. С тех пор прошло почтп 00 лет. А я, как вчерашний день, помню п эту гимназию, и сад с крокетом перед пей, и весь распорядок нашей жизни, и почтп каждого учителя и учительницу. Любовь Федоровпа Ржевская, организатор и «директ- риса» гимназии, была лпчпость незаурядная. Пз старой дворянской семьи, отлично образованная, она жила в свободном браке (как тогда говорили) со своим двою- родным братом, депутатом Государственной Думы, «ради- калом», как он сам о себе говорил, по занимаемой им политической позиции, Владимиром Алексеевичем Ржев- ским. Православная церковь в то время браков между кузенами не разрешала, пе могла получить разрешения и Любовь Федоровпа. Детей у них не было, и всю свою любовь и привязанность Ржевская отдавала своей школе. Гимназия была полуклассической, с латынью п греческим для желающих в последнем классе, с двумя обязательны- ми иностранными языками — французским и немецким, и необязательным английским. При гимназии был панси- он, и девочки делились па «приходящих» и «живущих». Около трех кончался школьный день для приходящих, они расходились по домам, а для нас, живущих, этот школьный депь продолжался до десяти вечера. После за- нятий мы гуляли полтора часа, парами, под водительст- вом воспитательницы, потом готовилп уроки, музицирова- ли в музыкальной комнате, а остаток вечера читали плп JSO
готовили очередные драматические представлении, для которых все делали сами — декорации, одежду, выбор со- провождающих спектакль на рояли каких-нибудь подхо- дящих пьес, заменявших оркестр, а иной раз даже и со- чиняли самп всевозможные драмы. Помню, мы так поста- вили гётевского «Клавпго» п мою собственную длинней- шую пьесу в белых ямбах, «Граф Сеп-Жермэн», под му- зыку Сен-Санса. Воспитательницы былп для маленьких — русская п немка; для старших — француженка пз Женевы, маде- муазель Муше, п балтийская немка, фрейлен Метцлер. Один депь мы должны были говорить исключительно по- немецки, другой — по-французски. Воспитательницы были культурные, придерживались передовых взглядов. Надо сказать, что Любовь Федоровна, сама женщина передо- вая и требовательная, подбирала свой педагогический персонал с большим разбором. Не помню пп единого учи- теля-мракобеса плп хотя бы сухого педанта. Каждый чем- нибудь да отличался. Преподаватель «естественной исто- рпп», Н. Ф. Слудскпй, прпвпл нам горячую любовь к бо- танике, к экскурсиям на живую природу. Математик Ар- сеппй Арсеньевич Дмптровскпй тоже умел увлечь пас с первых уроков алгебры, а историк А. А. Кпзеветтер был и тогда уже известен, как один пз блестящих лекторов. Русскую литературу преподавал пам Иван Нпкапоровпч Розанов — чудесный человек, страстно любпвшпй рус- скую поэзию, заражавший пас своим увлечением, прино- сивший для «живущих» тапком запретные книги: Добро- любова и Чернышевского. Оп недавно умер, любимый п уважаемый писательской средой, частый гость клуба литераторов п сам — член Союза советских писателей. Но эти учителя былп в старших классах, начиная с пятого. А в третьем и четвертом преподавательницей псторпп п географии у пас была Мария Павтовпа Чехова. Антой Павлович был восходящей звездой русской литературы. П мы, девочки, относились к Марье Павловне с особым интересом и уважением, как к «сестре Чехова». Память моя пе сохранила деталей ее впсшпостп, тем более что мне пришлось встречаться с пей в Ялте, когда опа была уже в преклонных летах. Да и будучи еще ма- ленькой (третий класс), я запомнила ее высокого роста, худой, со строгим лицом и взбитой надо лбом прической, одетой всегда в блузки с высокими воротничками, закры- вавшими шею. Вероятно, для ее удобства у нас оба уро- J81
ка — история п география — всегда приходились па один и тот же день, так что опа весь этот день проводила в гимназии и между уроками сидела в учительской. «Гео- графия» была до большой перемены — двенадцати часов пополудни, когда мы завтракали, — приходящие прине- сенным в корзиночках пз дому, а папспонеркп внизу, в столовой, двумя горячими блюдами и чаем; а «история» приходилась на вторую половину дня, когда внимание па- ше рассеивалось, а прплежаппе заметно падало. Кстати, ежедневные отметки за «прплежаппе» п «внимание», а также третья графа — за «поведение» были, мне кажет- ся, очень полезной п воспитывающей традицией старых школ. Теперь надо сказать несколько слов о себе. Учась в целом хорошо и отличаясь большой любознательностью, питаемой чтением, я иногда «закусывала удила», как го- ворила про меня Любовь Федоровпа. Находила полоса от- чаянных безудержных шалостей, уроки летели к черту, я бегала во время перемен растрепанная п красная, кри- чала, выдумывала какие-то необыкновенные псторип, вы- бегала неодетая зимой в сад, словом, вдруг как бы с ума сходила, а набедокурив, становилась так же отчаянно прилежной и чинной. Мария Павловна Чехова была к нам, девочкам, очепь внимательна пе только как педагог. Происходя из такой даровитой, артистической семьи, как Чеховы, опа смотрела па нас взглядом художника, подмечала паши особенности и слабости п, должна признаться,— артист в ней часто преобладал над педагогом. Она не столько воспитывала пас, пе столько вводила в свой предмет, стремясь дидактически заинтересовать и развить этот ин- терес постепенно,— сколько читала нам свой предмет по- лекторскп, требовала внимания на уроке и безукоризнен- ных ответов. А мы были еще маленькие и пе всегда пони- мали большую ценность ее обдуманных и содержатель- ных уроков. Мы баловалпсь в классе от избытка детской жизнерадостности, задние парты строили всевозможные рожи, когда мы с передних парт оборачивались к ним, и в ответ мы с трудом удерживались от хохота, кашляли и прыскали в платок, прижимаемый к губам. В тот день шел урок географии. Я была в своем припадке отчаянного веселья и, хотя сидела па передней парте, ухитрялась вы- кидывать за спппой Марпп Павловны всевозможные шту- ки. Урока в этот день я пе приготовила п ровно ничего до 182
знала. Марпя Павловна, даже стоя спиной к нам и пока- зывая что-то па большой карте, прпшпплеппой к доске, казалось, все это отлично видела. Сев за свой столик п раскрыв ведомости, она вызвала к карте меня. — Шагпнян первая! В гпмпазпп нас с сестрой, в отличие друг от друга, учителя звали: меня, как старшую, «Шагинян первая», а сестру «Шагпнян вторая». — Шагпнян первая, подойди к карте, расскажи, что ты знаешь о Венесуэле, и покажи ее! И, разумеется, я осрамилась. Ни единого слова пе могла сказать о Венесуэле. Не зпала, где ее искать па карте. Подождав минуты две, Марпя Павловна опустила перо в чернильницу, нагнулась над ведомостями и рядом с моей фамилией поставила сочный, большой, чер- ный кол. После урока меня окружили сочувствующие. Шутка ли — кол! Вещь исключительная. Кое-кто пз нас получал двойки — ну все-таки двойки, а тут единица, да еще та- кая жирная. Но во мне все еще жило озорство, и я смот- рела па свой кол взглядом постороннего человека. Перемена прошла опять в диком веселье и беготпе. II вот наступил урок истории. Мария Павловпа вошла к нам в класс вторично. С самым невозмутимым лпцом она села к столу, раскрыла ведомости, и опять прозвучал ее голос: — Шагпнян первая! Уж не помню, о чем она меня спросила на уроке исто- рии. Знаю только, что я встала п опять погрузилась в полнейшее молчание. На этот раз Марпя Павловпа жда- ла мппуты три. И, опять ничего пе сказав, пе пристыдив, не сделав никакого нравоучения, начала с особенным ста- ранием, медленно, со вкусом выводить мне в ведомости жирный кол, по вывела, а изрисовала. Так я получила от Марии Павловны Чеховой, с кото- рой потом, чуть ли пе полвека спустя, мы дружески встретились в Ялте, — два жирнейших кола в одни и тот нее день. При встрече мне захотелось напомнить ей об этом событии. Марья Павловпа засмеялась, а потом стала серьезной, как-то по-прежнему посмотрела па мепя, ужо старую женщину, п сказала: «Надо было вы- учить!» 1965 1S3
ШОЛОМ-АЛЕЙXЕМ К 100-летию со дня рождения Казалось бы, вес соединилось для того, чтобы этот мальчик, выросши, превратился в скептика, циника, глу- бокого ненавистника человечества. Оп родплся сто лет на- зад в маленьком местечке в «черте оседлости» — так па официальном языке именовалось несколько мест на карте России, где разрешалось жить евреям и вне которых опп пе смели селиться. Вокруг него шумел муравейник нище- ты и бесправия маленьких людей, боровшихся за жалкий кусок хлеба, ограниченных в своем передвижении, в сво- их представлениях, в своем быту — и царским самодержа- вием, и религиозной школой, где ученикам вдалбливался отвлеченный мистицизм библейства и талмудизма, и ве- ковыми бытовыми предрассудками. Сама природа, каза- лось бы, участвовала в этом букете узости, ограничен- ности и бедности: пе было в детстве мальчика ни высоких гор, ни густых лесов, пи величавых рек, пи синего моря, ни даже тех мечтательных соловьиных рощ, которые ожи- ли в стихах Тараса Шевченко,— ничего, кроме пыльных дорог, плоского поля, жалких домишек, грязных сосед- ских дворов... И вот все это, вся бедность и обездоленность родного парода, однообразие и убожество родпого местечка, клоч- ка родины па русской земле,— все это засветплось под пером великого еврейского писателя чпетым, драгоцен- ным золотом. Маленькие, смешные и жалкие люди обна- ружили черты глубокой человечности; ограниченность знаний, даваемых еврейской школой, «хедером», стала мостом к подлинной народной мудрости, своеобразно рас- цвеченной цитатами пз древних кппг; нелепые бытовые обычаи превратились в яркую художественную ткань правов п характеров; скучная и пыльная природа ожпла и заиграла необыкновенной земной прелестью. А сам писатель встал вад созданном рук своих, как не- кий безымянный герой народного эпоса, потерявший собственное имя п назвавшийся добрым словом «здрав- ствуйте», — шолом-алейхем вам, люди-братья. Вырос- 184
тли и в ужасных условиях бесправия, испытавший самые острые противоречия судьбы, от нищеты до неожиданного богатства п опять — нищеты, вынужден- ный вечно скитаться и умереть на чужбине, — он стоит сейчас перед памп, этот лучший писатель еврейского народа, не скептиком, пе циником, не человеконена- вистником, а мудрецом, который сумел, оглянувшись вокруг, в своем страшном мирке увидеть в каждом, даже самом ничтожном, человеке его доброе человече- ское начало, в самом безобразном клочке земли ее пер- возданную красоту. Вот как запела, заиграла под пером его скучная при- рода плоского придорожного поля: «Кто еще помнит ощущение своего первого путешест- вия, тот знает, как мчится назад дорога, как земля убега- ет из-под колес и копыт лошадей, как все плывет у вас перед глазами, как пахнет поздняя травка пли задетая ветка одинокого дерева, как свежий воздух проникает во все поры вашего существа и ласкает, ласкает вас... Поля обнажены, местами уже вспаханы, хлеб давно убран, но кое-где еще виднеется колос, стебелек растения, цветок. Па крестьянских бахчах дозревают арбузы, дыни, продол- говатые тыквы, высокие подсолнухи... выставили напоказ своп пышные желтые шапки. II весь этот мир еще полон мушек и козявок, которые жужжат, гудят, полон прыгаю- щих кузнечиков, мотыльков и бабочек, празднично кру- жащихся в воздухе» Заметить сквозь одуряющее однообразие дороги остав- шийся после жатвы стебелек растения, вдохнуть сквозь дорожную пыль запах поздней травки, быть может, еще в не так трудно, по вот уже пе дорога, пе сжатое поле, не широкий горизонт, исчерченный крыльями ветряных мельниц, а грязный соседский двор, видимый каждый день и каждый час: «Солнце весело сияло, и весь двор, казалось, был в зо- лоте, повсюду брильянтами переливалась роса. Даже куча мусора, накопившаяся за лето, а может, и за два, была золотой. А петух и куры, которые копались в этой куче, казалось, до последнего перышка отлиты из чистого 1 Шолом-Алейхел, С ярмарки, Гоишшздах, М. 1957, стр. 90—91. Л 5
золота. Их кудахтанье ласкало слух, лапки, разгребавшие мусор, былп полны прелести. II когда желтый петух, взобравшись па вершину кучи, закрыл глаза п за- лился долгим красивым головокружительным кука- реку на манер заправского каптора, дети с особенной силой ощутили красоту мира и величие того, кто сотво- рил его» ’. Все читающее человечество зпает главного героя Шо- лом-Алепхема, человека пз народа, мудро воспринявшего древние тексты пророков как советы к сегодняшнему дню,— Тевье-молочппка. Трудно передать очарование этого образа, щедро изли- вающего па читателя мудрость и доброту. Тевье уже стал эппческпм характером, его выражения сделались народ- ными поговорками, словечки вошли в родной язык, а са- мый рассказ о пем превратился у Шолом-Алейхема в по- эму-сказаппе. Но еще разительней тот светлый луч, который падает в творчестве Шолом-Алейхема пз солнца его большого сердца па самое, казалось бы, ничтожное пз существ че- ловеческих п внезапно озаряет в пем что-то — черту, чер- точку,— делающее его похожим па ребенка, а поэтому необыкновенно привлекательным. Помню, с каким волнением прочитала я мпого лет на- зад одпн малоизвестный рассказ Шолом-Алейхема «Иосиф». Оп ведется от лпца пошлого местечкового фран- та, который говорит о себе постоянным, повторяющимся рефреном: «Я, впдпте лп, молодой человек пз современ- ных, недурен собой, здоров, пользуюсь хорошей репута- цией, порядочно зарабатываю, деньги для меня — тьфу! И тому подобное» 1 2. Казалось бы, невозможно жалеть или любить этого пошляка, невозможно подглядеть в пем хоть искорку человечности. II вот, па глазах читателя, со стра- ницы на страницу, душа этого франта раскрывает ту огромную, напряженную, пепонятпую для него самого по- трясепиость, которая пересоздает его из благополучного пошляка в трагическую фигуру. Фрапт любит девушку-официантку пз еврейской сто- ловой. В еврейской столовой собирается революционная 1 Шолом-Алейхем, С ярмарки, Гослитиздат, М. 1957, стр. 93. 2 Т а м ж е, стр. 488. Ш
молодежь, студенты, которых франтик презрительно име- нует «яшками». Но одного пз «яшек», юношу Иосифа, любпт девушка пз столовой, и ревнующий фрапт болез- ненно чувствует свою исключенность пз этого мира, хочет попять его, попять интересы, которыми живут «яшкп». Он втирается к ппм, зубрит пх лексикон, хочет быть на равной поге с ними: «Но странное дело, чем больше я к ппм подделывался, тем больше опп меня сторонились. На- чну, бывало, говорить вот эти слова: «Пролетариат... Бе- бель... Маркс... реагировать...» — гляжу, мои «яшкп» при- тихли, странно переглядываются...» Читатель чувствует нарастающую растерянность и одиночество рассказчика. Жгучий интерес к Иосифу перерастает в пем интерес к любимой девушке, его имя склоняется чаще, чем ее пмя. Когда же Иосифа арестовали и приговорили к смер- ти, с франтом происходит нечто необыкновенное: образ соперника и его судьба теспо сливаются для пего с обра- зом любимой. Оп ничего пе понял, по он — уже не тот человек, оп ранен в сердце — пе любовью, а тоской за- висти к тому необыкновенному миру, куда ему нет досту- па. И пе девушку,— оп уже любит больше пес необыкно- венного и недоступного для него человека: «Я просыпа- юсь в холодном поту. Потому что чуть вспомню о ней, как на ум прпходпт оп...» В этом умении великого еврейского писателя найти и показать каждую крупицу добра в людях — раз- гадка остро эмоционального действия его поэтической прозы. Максим Горький, высоко п сразу оценивший Шолом- Алейхема, писал ему 21 апреля 1910 года с Капрп о кни- ге его «Мальчик Мотл», изданной в русском переводе: «Вся она искрится такой славной, добротной и мудрой любовью к пароду, а это чувство так редко в паши дни». А ведь именно в этом чувстве и заключается величай- шая магпя художественного творчества и человеческого воспитания: только полюбив настоящей любовью свой па- род, можно воплотить его подлинное бытие в искусстве; п только любя настоящей любовью человека, можно вы- • звать к жизни и воспитать лучшее, что в пем есть. 19:8 187
РАСУЛ РЗА II ЕГО ПОЭМА О ЛЕПИНЕ Расул Рза — народный поэт Советского Азербайджа- на. Это высокое звание дается в пашем Союзе не только за высокое качество стихов п глубину их смысла и даже не за народную любовь к ним и широкое распространенно их в пароде,— а и за то. что поэт становится в своем творчестве ярким выразителем своего парода, сыном своей родной земли, глашатаем и трибуном современного ему общества и времени, в котором он живет. По-настоя- щему народным певцом сделала Расула Рза его поэма «Ленин». По прежде чем рассказать о ней,— несколько слов о самом поэте. Родился оп в 1910 году в азербайджанском городе Ге- окчас. Отец его был сельским интеллигентом, и черта пе городской, а именно сельской интеллигентности как-то со- хранилась в поэте, не стертая пи городским образовани- ем, пи большими путешествиями, пи углубленным чтени- ем, сделавшими Расула Рза одним из образованнейших людей своей республики (оп состоит сейчас главным ре- дактором Азербайджанской советской энциклопедии). Выразилась эта черта в тесном чувстве близости к пароду и в обостренном восприятии природы, ее красок и звуков, ее постоянного взаимодействия с человеком. Придала опа и особый оттенок философскому складу ума Расула Рза,— а оп, несомненно, философ в поэзии, стоит только пересмотреть один заглавия его стихотворений, где фило- софское мышление облекается в одежду чистых и про- зрачных образов природы: «О традиции», «Капли», «Горо гранатового дерева», «Когда остается одна минута», «Выть или пе быть?», «О молодости и старости, невер- ности и верности», «Потерн незначительны» — и т. д. Такне заглавия могли бы стоять перед статьями, раз- мышлениями и рассуждениями в прозе. По под ппмп на- ходит читатель высокую поэзию,— и по только поэзию, . а и песню. Поэт поет философские истины, философские загадки, нс прибегая пи к одному отвлеченному понятию, ни к одной абстракции, а только к одним лишь образам, которые могут звучать в мелодии. Вот, например, стихо- творение, посвященное сложному вопросу о традиции. Оно, по смыслу, восходит к таинственной природе памя- 188
ти. Оно неожиданно в копцовке, — делает как бы откры- тие о том, что события далекого прошлого — легче, до- ступней, прочней лежат в памяти человеческой, чем то, что сейчас, сегодня... II много, много других мыслей рож- дается у читателя, когда он невольно задумывается над стпхотворепьем, носящим прозаическое название «О тра- диции». А между тем стихотворение это,— в нем всего-навсего девять строк,— может быть пропето, как песня, скандиро- вано, как декламация, и образы его, заменяющие глубо- кие философские понятия, взяты из сельского, загородно- го лексикона: Когда-то грунт псхожсппых дорог был испещрен следами наших ног. Но вот настали времена, когда бетон одел дороги. Наши ноги па нем по оставляют пи следа. Так что же делать? Сокрушить бетон, чтоб отыскать следы былых времен? И как дорогам грунтовым па плечи машины взвалят бремя стольких толп? Остановитесь, перечтите, подумайте над этими, про- стыми и совершенно наглядными, зримыми «простым гла- зом» стихотворными строчками. Вы увидите, в какую глу- бину уведут вас размышления над ними,— п как запоет вам эта глубина. Но вот стихи, самим автором называемые песнями. Опп действительно поют так, словно в пих уже заключе- ны мелодия и музыкальный ритм. Пою г — и приводят к изумительному, бесспорному, как математическая фор- мула, философскому обобщению, п опять — образному. Вот шестнадцатая строфа из «Песен о море»: — Море бывает щедрым, — сказал оп. — Бывает оно печальным, — сказал оп. — Бывает жестокосердным, — сказал оп. — Бывает оно отчаянным, — сказал ои. — Море бывает разным, — сказал он. — Чистым бывает и грязным, — сказал оп. — Таинственным и раскрытым. Могучим, ворчливым, сердитым... ...Море—как человек! И море еще — как время! — сказал. Эта склонность к раздумью, к философскому разм! пи- лению, развилась и развивается у Расула Рза с годами. Ио зачатки ее можно проследить п в ранппх стихах, 1S9
свою лабораторию, признается ему в своей плечами ощущает всю пепоспльность взятой Лучшие слова, как серны, По недостижимым скалам Уходили от меня. п даже в поэме «Леппп», которая создана пм как будто в совсем ппом плане, словно — вернулся поэт к самому началу своего бытия, к первой детской непосредствен- ности, смиренно и как бы ребепком подойдя к гигантской, поставленной пм перед собой задаче. До него большие советские поэты писали о Ленине, пх поэмы сделались классикой. У пас есть «Лепин» Маяков- ского, «Леппп» Егшпе Чарепца. Но поэму Расула Рза оставляет совсем особенное впечатлеппе. «Ленин» Маяковского — обжигающе современен, оп идет рядом с памп, оп снабжает пас множеством цптат для сегодняшнего дня; его острая публицистичность вво- дит нас в стпхшо борьбы, заставляя снова и снова чувст- вовать ее злободневность. «Ленпн» Егпше Чаренца — глубоко лиричен, это как бы кусок биографии самого поэта, давшего через всем знакомые, бессмертные факты биографии Ильича свою собственную политическую исповедь, свое страстное же- лание стать вровень с эпохой, стать ее современником. Читая обе эти поэмы, вы всегда видите перед собой пх авторов, манеру пх выражения, способы раскрытия и пе- редачи себя, свойственные им обоим, хотя бы ни тот, пи другой ни единым словом не упомянули о себе. Но Расул Рза так прямо с себя и начинает. Оп вводит читателя в помощи: Оп как бы на себя задачи: Испытания искусства Тяжелы, как шар земпои. Он буквально молит о помощи: Как товарища, па помощь Призывал я вдохновенье... ...Я ходил среди парода, помощи его ища, И парод смотрел в глаза мне Мудрым взором Ильича. В своем десятилетнем труде поэт испытывает и сры- вы, и отлпв вдохновения, п угрожающее словесное полно- водье,— и ничего этого пе скрывает от читателя. II вот все же, при таком откровенно-бесхитростном дележе 190
с читателем всеми необъятными трудностями работы, Ра- сул Рза в своем поэме совершенно ие субъективен, не злободневен, не личностен, а даже как бы исчезает посте- пенно из поля зрения читателя, оставляя после себя,— как оставляют каменщики достроенный ими дом,— воз- двигнутое пм поэтическое здание. И тут опять приходит к вам, когда вы закончили чтение поэмы, глубокое раз- мышление, обобщающее ее образы. Вам кажется, вы пе- ренеслись куда-то очень далеко вперед, на две тысячи лет вперед, предположим,— в год 4000-й. То, что испытали мы, современники, видевшие живого Ильича, слышавшие его голос, знавшие его жест, его походку, его манеру ки- вать головой, смотреть, щуриться, как можно знать и по- мнить только родного отца,— все это кажется современ- нику 4000-го года, сквозь дымку двух тысячелетий, ска- зочной легендой, легендой о величайшем событии, равном похищению огня у богов для людской нужды, совершен- ному на заре человечества Прометеем. II этот будущий человек, вглядываясь в такое далекое прошлое, наверное, думает: гигантское пережитое событие, гигантская лпч- пость, как бы плечом своим открывшая дверь человечест- ву в новую эру именно тогда, когда человечество начало задыхаться от безвыходности старого мира,— ведь это все совершилось среди живых людей, и жпло в то время мно- го поэтов,— наверпое, все опп были обуяны страстной жаждой выразить то, чему стали свидетелями,— какие же они счастливцы: им дано было все это видеть собственны- ми человеческими глазами! Представляя себе так настроение нашего далекого по- томка через бездну двух тысяч лет, ощущаешь во всей силе и то, что можно назвать главною темой искусства. Биография Ильича всем нам пзвестна. Опа много раз из- лагалась в прозе, ее много раз повторяли детскпе и юно- шеские книжки. Но отдельные, узловые факты этой био- графии стали па наших глазах насыщаться общечелове- ческим смыслом, становиться поучением, уроком, чем-то собпрательпо-эппческпм, заключающим в себе глубину пережитого опыта, подобно тому как математическая формула заключает в себе результат гигантского вычис- лительного труда. Вот это особенное размышление, охватившее читателя от поэмы о Лепппе Расула Рза,— оно говорит за то, что именно в этой поэме пайдсп правильный путь, каким па- род создает свою эпику, свой тысячелетний, безымянный 7У2
эпос: путь полпого, самозабвенного перехода поэта в поставленную им себе задачу. Я не говорю этим, что «Ленин» Расула Рза — уже достигнутая вершпнпая точ- ка. Но весь дух поэмы, вся атмосфера ее, заложенный в ней высокий творческий подъем — это подлинно эпи- ческий подход к самой главной теме, пережитой нашими современниками. Построение поэмы у Расула Рза безыскусственно и местами даже наивно, например,— его прямолинейный и чересчур обобщенный, без единого узлового факта, рас- сказ о детстве Лепина в Симбирске. Расхолаживает чита- теля вначале и как бы двойное течение поэмы: сперва вся жизпь Ильича проходит в стихах от Сибири и до Мавзо- лея па Красной площади, а потом вдруг поэма начинается со дпя рождения Ильича. (Мне кажется, здесь во многом виноваты и ненужные сокращения в первом издании, так же как снятые подзаголовки; и читателя все время непро- извольно тянет к отдельному изданию поэмы, хотя бы 1955 года.) Но когда вы вчитываетесь в знакомую биографию — вы начинаете чувствовать в поэме те средоточия мысли, те узлы, которые превращают личную жизнь Ильича в народный эпос. Это уже результат поэтического отбора. Вот вставной эпизод, где ярко, в коротком диалоге Ильи- ча с приставом, показаны две действительности, два отно- шения в пей. Пристав пытается образумить Ленина: Пред вами, юноша, степа, Ужель она вам по видна... — и ответ, что стена — гнилая, толкли ее — и рухнет. Но вот молодой моряк сжигает во дворце вместо дров дорогое старое кресло и презрительно называет его «буржуйским хламом». Леппп отвечает: — Пу, брат, как сказать! Буржуй ли выточил его? Нет, по буржуй, — столяр простой. Еще, быть может, крепостной; И ТРУД его п мастерство Обязапы мы уважать. Вот это кресло, этот дом, Паркет и двери, — все кругом В былые, тяжкие года Под гнетом создано трудом. Ценить нам падо и беречь Плоды народного труда... Беречь, а пе швырять их в печь!
Степа старого общественного строя кажется незыбле- мой. Но опа сгнила, и ее надо разрушить. Старинные дворцовые кресла кажутся барскими, по они созданы ру- ками рабочих, п падо их ценить п беречь. В двух биогра- фических эпизодах предстает весь Лепин, гений револю- ции п гений строительства — п дальше, картина за карти- ной: субботник, план ГОЭЛРО, митинг в селе Кашине, построившем электростанцию, разговор с мальчиком, го- лод, интервенция... Отдельные эпизоды касаются сердца читателя со страшной сплои, давая ему ощутить всю огромность народной любви к Ильичу: покушение; наки- нутый курсантом пиджак па вспотевшего после субботни- ка Ильича; елка с ребятишками в квартире уже больного Лепина; его смерть... Всего в короткой заметке не пере- числишь. Ио когда спросишь себя, почему же все это, знакомое так, что вы сами могли бы шаг за шагом расска- зать детям и внукам своим всю прозрачную жизпь вели- чайшего человека нашей планеты, почему простой пере- сказ в стихах, да еще читанных пе в орпгппале, а в пере- воде, так волпует вас, берет за душу, будит мысль, как если бы вы услышали все это впервые? Мне думается, здесь сыграла свою роль та великая охваченность волнением самого поэта, когда оп боролся еа каждое слово поэмы, понимая трудность и ответствен- ность задачи; то личное самозабвение, помогшее ему убрать свое личное «я» со страниц этой поэмы; то иска- ние помощи у парода, у массы, и бессознательное, быть может, подражание именно ему, народу, а не высоким, уже созданным до пего, образцам поэтической классики Маяковского (как ошибочно, иа мой взгляд, думают иные критики),— именно это и делает поэму Расула Рза близ- кой к народному эпосу. В слагаемом самим народом эпическом отражении ис- тории есть одна очень важная черта, почти пе отмеченная историкам п словеспостп. Эпос парода никогда пе говорит языком понятий, нс излагает идей, пе производит тот труд перекладки какой-нибудь теоретической работы па доступную для парода речь, какой мы зовем длинным словом «популяризация». Народный эпос неизменно сю- жетеп, оп передает случившееся событие, происшествие, факт, имеющие своп начало и конец. II вот именно эпи- ческая трактовка темы Лепина, как цепи эпизодов пз его жизни, сюжетная протяженность поэмы по липни биогра- фической и открывают перед вами, когда вы дочитаете 7 М. Шлгпнян, т. 7 193
поэму до конца, ту пстппу, что сама жизнь Лепина содер- жит в себе все элементы его учения, всю теорию его и все его дела: разделения между личной жизнью и делом всей жизпи у Ленина нет, п, прочтя его жизнь, так образно рассказанную, вы как бы постигаете сразу — и сердцем, и разумом — ленинизм. В поэтическом творчестве Расула Рза пе все, разуме- ется, совершенно,— одно удалось ему больше, другое меньше. Но стоит ли об этом говорить, когда, закрывая книгу, вы чувствуете слезы на своих глазах, ваше сердце бьется сильнее, мысли сделались глубже, а взгляд, кото- рым вы озираетесь вокруг, стал острее и как бы зорче,— потому что вам удалось, с помощью чистой и честной поэзии, окунуться в прозрачный мир Ильича... Думает- ся — пе стоит! I960 ОБ АЗЕРБ АП ДЖ АНСКОП ПРОЗЕ Когда говорят об азербайджанской литературе, неред- ко приходится слышать об отставании ее прозы от по- эзип. Что означает это «отставание», и если опо есть, то откуда опо? Решить этот вопрос или хотя бы только поставить его и подойтп к нему — одна из важнейшие сейчас задач по только для азербайджанских писателей, во и для литературы всех пашпх восточных республик, поскольку утверждение о слабости прозы сравнительно с поэзией одинаково применяют п к пей. Вот почему, за- ранее прося извинения в недостаточности материала и возможной петочностп выводов, я решаюсь поставить этот вопрос в нашей печати. Судить могу лишь па основа- нии немногих переведенных книг. Но надо сказать, что избранные вещи трех азербайджанских классиков — Мир- зы Фатали Ахундова (1812—1878), Джалила Мамед-Ку- ли-Заде (1869—1932) п Абдурагпма Ахвердова (1869— 1933) — уже переведены на русский язык и опубликова- ны бакинским издательством «Азерпешр», и это во мно- гом облегчает дело. Пусть читатель прежде всего обратит впимаппе па да- ты жизни упомянутых классиков: расцвет Ахундова за- 191
хватываст середину XIX века, Ахвордов п Мамед-Кули- Заде литературно определились во вторую половину того же века. Иначе сказать, классика азербайджанской прозы совпадает по времени с классикой русской. Но на самом деле сравнивать историю азербайджанской прозы с исто- рией русской никак нельзя, потому что у той п у другой совершенно разные наследства. Мы датируем пашу современную литературу с явле- ния Пушкина, создавшего теперешний русский язык и заложившего современные основы пашей поэзии и про- зы. К своему наследству Пушкин стал в отношение соби- рательное, стянув к себе и выразив, как в главном фоку- се, и то, что подготовлялось до пего книжным периодом русской литературы, и то, что копилось устной народной < ловесностью. Можно поэтому сказать, что труднейший впд искусства — проза — возппк у пас почти одновремен- но с поэзией. Но совсем по-другому обстоит дело в Азер- байджане. Его девятнадцатый век получил в наследство полтысячелотия азербайджанской поэзии, получил язык с многовековыми инерциями рптмов, с многовековым поэтическим словарем, где тропы, метафоры, эпитеты, образы до такой степени уже вошли в самую природу речи, что стали как бы пеотделпмымп от разговорной со формы. Па азербайджанском языке говорить «пепоэтичпо», выражаться необразпо почти невозможно. Далее: если русский метр пришлось создавать п устанавливать в по- вое время, если в русской поэзии выбор между спллабпз- мом п топпзмом мог обсуждаться и решаться теорети- чески, то азербайджанцы получплп в готовое наследство и ритмы п метры, освящеппые древнейшей культурой и еще настолько живые, что в ппх продолжают и будут продолжать слагать стихи. Поэтому азербайджанской прозе пришлось с самого начала выдерживать невероят- ное сопротивление самого материала своего производства, то есть языка. В этой борьбе с языком, по инерции скла- дывающимся в поэтическую, ритмическую, рпфмоваппую форму, языком, как бы уже заранее «расфасованным» для поэзии, и была основная трудность азербайджанской про- зы (как, вероятно, и прозы других наших восточных рес- публик), трудность, меняющая всякую «хронологию», по- тому что при сравпеппп с ее многовековым поэтическим наследством мы пе можем пе считать азербайджанскую прозу более поздней, чем русская. А раз так, мы имеем
дело вовсе пе со слабостью и отставанием этой прозы, а с таким периодом ее развития, который соответствует по времени — да и то ие без оговорок — начальному периоду европейской прозы, например: итальянской новеллистике эпохи Возрождения, английским рассказам Чосера. При хронологическом сопоставлении по с XIX, а с более ранни- ми веками мы видим, что азербайджанская проза по толь- ко не слаба, но чрезвычайно сильна. В борьбе с инерцией языка, в поисках прозаического построения фразы азер- байджанские классики сумели — почти сразу — достичь современной легкости и простоты синтаксиса и в то же время уберечь и перенести в прозу все то ценное и кон- кретное из поэтических оборотов речи, что может быть употреблено и как средство характеристики, и как ключ к эмоциональному, и как шифр (попятный п привыч- ный!) для обозначения психологических состояний. Этим самым, то есть умением поставить на службу современной прозы многовековые поэтические комплексы речи, создавшиеся для стихотворных форм, азербайджан- ские прозаики сразу избавились от очень многих тради- ций прозы, подчас «заедающих» своим «листажом» неко- торые наши книги,— например, от бесконечных анализов душевных движений героев там, где это вовсе не требует- ся, анализов подражательных и ослабляющих (а но укрепляющих) типовые образы книги; от чересчур длин- ных описаний природы, быта, деталей, словом, от всех тех длипнот, которые в натуралистических романах отдаляют читателя от натуры, мельчат эту натуру и делают ее кон- туры расплывчатыми. Возьмем классическое наследство такого большого пи- сателя, как Ахундов, этого Мольера Востока. Несмотря па обилие жанров (пьесы, повести, дидактические, философ- ские этюды, стихи); несмотря па большой объем сказан- ного, широчайший охват тем, целый мир мыслей, вызван- ных к жизни,— с точки зрения листажа, то есть печатных страниц,— это наследство не велико п укладывается в два тома. Про Мамед-Кули-Заде можно было бы сказать, что десять его коротеньких новелл стоят десяти томов иного бытописателя-натуралиста п превышают пх по своей со- держательности куда больше чем в десять раз. Почему? Потому, что вся область характеристики, психологизиро- вания, описательства, детализации, занимающая у ппх тысячи лишних страниц, у Мамед-Кули-Заде укладывает- ся в строгую линию чисто сюжетного, очищенного от вся- 1М
кпх лесов рисунка. Но лаконизм этого рпсупка пе обсдпя- ст прозы, не лишает «инженерию человеческих душ» ее главной стихни — психологии. Наоборот, оп дает всю пол- ноту характеров, все перипетии душевных движений, по дает так, как, скажем, егпптяпе давалп портрет: двумя, тремя основными линиями и точками, до последнего пре- дела скупо и в то же время незабываемо выразительно. Чтобы читатель сам мог судить об этой скупости п выра- зительности, я разберу тут один пз шедевров азербайд- жанской новеллистики, рассказ Кули-Заде «Почтовый ящик». Но сперва несколько слов о самом ппсателе. * * * Классиков азербайджанской прозы, п в пх числе Джа- лпла Мамед-Кули-Заде, роднит с величайшими русскими писателями их огромная общественная роль борцов за свой народ, пх участие пером как оружием в истори- ческом процессе, пх функция передовых, революционных строителей культуры. За что бы ни взялись мы в совре- менном советском быту Азербайджана, какие бы передо- вые его элементы пи вспомнили, они восходят своими первыми истоками — хотя бы в форме поясной мечты — к этим большим народным писателям. Поэтому, когда критики пытаются сейчас разобраться в творческом наследстве этих писателей, они говорят обычно о том, как глубоко и правдиво нарисовали эти писатели многообразный типаж своего времени, как тро- гателыю рассказали про тяжелую долю крестьянина, как революционно раскрыли современные пм общественные язвы. Создается впечатление, что в вещах этих писателей должна присутствовать непременная тенденция в том ви- де, в каком мы обычно привыкли ее видеть, то есть в словах и репликах от автора, в соответствующем диало- ге, в описательстве, наконец, в подводящей итоги оцепке, которою закапчивает сам автор создаваемую пм картину. Особенно ждешь такого дидактизма от Мамед-Кули-Заде, почти всю свою жизнь работавшего сперва для газеты, а потом для боевого юмористического еженедельника «Молла Насреддин». Но вот перед памп его рассказ «Почтовый ящпк». На- писал его Мамед-Кули-Заде еще в начале своей литера- турной работы, лет тридцати четырех. Прочитав этот рас- сказ, мы видим, что автор пе сделал в нем буквально ни l'J7
одпой ремарки, пе употребил ип единого слова не только для того, чтобы усилить тенденцию, по хотя бы для того, чтобы как-нибудь дать оценочную характеристику дей- ствующих лиц. Ни намека ни на мораль, ин на оценку, ни единого слова в осуждение пли в одобрение. Весь миро- воззрительпыи, тенденциозный, дидактический багаж рас- сказа целиком претворен в сюжет и в действие персона- жей, описанные самыми скупыми и даже как будто бесстрастными словами. Но вряд ли можно назвать в ва- йей литературе много новелл, которые могли бы стоять в одном ряду с этой — по ее глубокой художественной силе и социальной действенности. Вот содержание рассказа: к хану, в город, приехал пз его поместья крестьянин, по имени Новрузалп, и привез, как всегда привозил, «пешкеш»,— не налог пли обяза- тельное обложение, а именно подарок от плодов своих рук. Он вводит ослика к нему во двор и уже хочет его разгрузить, как вдруг хан (слуга которого запит) вздумал дать Новрузалп поручение: сбегать к почтовому ящику и опустить письмо. Крестьянину невдомек, что за письмо и что за ящик. Хан подробно объясняет п наказывает пе потерять письмо. Крестьянин бежит и — пропадает. Хан ждет час, другой, третий. Наконец его вызывают в поли- цейское управление, чтоб оп «поручился» за арестованно- го Новрузалп. Оказывается, крестьянин положил письмо в ящик, но в это время прпшел почтальон для выемки писем. Новрузалп попытался его усовестить: «Ты куда, голубчик, тащишь письма? Люди оставили пх здесь не для того, чтоб ты уносил...» Но когда почтальон пе послу- шал, «от гпева потемнело в глазах» у крестьянина. Про- изошла драка, потом Новрузалп изболи и забрали. Как видит читатель, сюжет рассказа юмористический it как бы рассчитан па смех читателя. Но глубина содер- жания вызывает пе рефлекс смеха, как это следовало бы ожидать по ходу действия, а более глубокую реакцию — возмущение, сострадание, обобщение. Дело в том, что крестьянин приехал со своей простой задачей: ему падо разгрузить осла и накормить его, надо внести в дом яйца п муку, чтоб пх не затоптали во дворе, падо развязать и накормить привезенных кур. А хапу в это время не терпится поскорее отправить письмо. Возникают два па- раллельных психологических состояния, пз которых одно — крестьянина — чрезвычайно типично именно для крестьянской психологии, привыкшей в работе всегда 398
считаться с объектом (с природой, с погодой, с непосред- ственными требованиями рабочего процесса, с его логи- кой), а другое — хапское — очень типично именно для господской психологии, считающейся прежде всего с субъектом, — с собственными желаниями, капризами, властолюбием и т. д. Но автор пе пускается в описание п объяснение этих двух гзаимопротпворечпвых п удиви- тельно характерных состояний, а дает их в действии п в диалоге. Когда хап выходит с поручением к Новрузалп, тот, слушая поручение, пз всех сил пытается делать свое дело. Между ними происходит такой разговор: «— ...позволь только повесить на голову ослу ме- шок с овсом. Ведь такой путь прошел он, устал, проголо- дался! — После, после, а то опоздаешь. Успеешь еще покор- мить осла. — Тогда позволь хоть привязать его за погу, а то оп обгрызет кору па деревьях. — Нет, пет, после. Сейчас же бегп! Новрузалп бережно положил письмо за пазуху. — Хап,— начал оп,— куры связаны. Позволь развя- зать пх и покормить. Корм я прихватил с собой. II оп полез в карман, но хан остановил его: — Брось, брось все это, скорей отнеси ппсьмо... Новрузалп взял палку... по вдруг что-то вспомнил, остановился: — Ой хап, мплый! Там в платке япца, следи за ослом, чтоб не лег па пих п пе раздавил. Хап пачал терять терпенье: • — Будет тебе болтать! Бегп, пе то опоздаешь!» История с письмом отнимает у крестьянина четыре с лишним часа. Когда Новрузалп верпулся, оп «первым делом пацеппл па голову осла мешок с саманом»,— п пам ясно, что эти четыре с лишним часа в ханском дворе стоит пе кормленый крестьянский ослик, с пеотпесенпы- ми в дом мешками муки. «Пешкеш» крестьянина, собран- ный по яичку, аккуратное добро, аккуратный режим его доставкп, — пусть очепь примитивная, но своя, усвоенная из поколения в поколение культура взаимоотношений с хозяппом п несложных рабочих действий,— все это тут попрано невниманием, унижено, прервано на середине. Пообедав, помещик заставляет Новрузалп подробно, под ханский веселый хохот, рассказать, что с ппм случи- лось,— покуда, наконец, Новрузалп, «голодный, нс кинул 139
пустые мешкп па голодного осла, п, погоняя его кизило- вой палкой, пе поплелся обратно домой». Закрыв глаза, мы можем себе представить и характе- ристику людей рассказа, и его глубокую тему, и его эмо- цию,— все это не в словах и формах, пе в описания^, а исключительно в прямых действиях, как характеризует нам ппогда людей и чувства эк pan. Этот скупой лаконизм встречает вас и в рассказах Ах- вердова, где, правда, больше авторских «лирических от- ступлений». Есть в русской литературе гениальное произ- ведение «Нравы Растеряевой улицы» Глеба Успенского. Там выведена галерея людей, теряющих человеческий об- лик иод влиянием страшного общественного строя. Опп запяты самоистреблением, дикими «штуками», проделы- ваемыми друг над другом. У Ахвердова есть короткие рассказы («На горе высокой», «Очки»), где по тому же принципу лаконизма, указанному мною выше, без вмеша- тельства авторских рассуждений, показано, как в диком провинциальном захолустье люди потешаются бессмыс- ленной издевкой друг над другом, забавой над сумасшед- шими, травлей и приставанием, длящимися годы и де- сятки лет. II эти маленькие скупые картины действуют с силой, невольно заставляющей вспомнить Глеба Успен- ского. Вот содержание рассказа «Очки». В городе живут два приятеля — веселый адвокат Махмуд-бек и его друг Ах- мед-бек. «Однажды,— рассказывает Ахвердов,— этот Ахмед- бек сидел у адвоката и, надев очкп хозяина, читал газеты. Почитав немного, оп попрощался и ушел». Вот п вся завязка рассказа. Махмуд-бек, не найдя сра- зу своих очков, решил, что приятель захватил их нечаян- но с собой, и послал за ними слугу. По, покуда слуга ходил, он пашел очкп под газетами. II тут ему «взбрело в голову подшутить над приятелем». Одного за другим, оп посылает всех встречных к Ахмед-беку все с тем же во- просом об очках. Тот понимает, что это шутка, и сперва тоже «отшучивается». Оп даже подтрунивает пад адвока- том, что вот — уезжает из города, и «кончилась твоя заба- ва...». По Махмуд-бек тотчас пишет письма всем знакомым «по пути следования приятеля» и рассылает пх с извоз- чиками. Па первой же остановке к Ахмед-боку подходит бакалейщик Бахшали: 200
«— Салам алейкум, Ахмед бек! — Алейкассалам, Бахшалн! Как поживаешь? — Слава аллаху, вашими молитвами. Перед отъездом вы пе видели Махмуд-бека? — Как же, видел иакапупе. А что? — Да вот, пишет мне, что вы увезли его очки. Просит взять пх у вас и переслать...» II это повторяется, в разных вариациях, на каждой остановке. Очки становятся кошмаром Ахмед-бека. Они «обходят весь город». Когда адвокат, сжалившись, пре- кращает шутку, она уже стала всеобщей. Очки приросли к имени Ахмед-бека, к его судьбе, к традициям городиш- ка,— и затравленный ими человек меняет свою жизнь, свой характер, теряет общительность, сходпт с ума п умирает. Мы видим, как разматывается произвольная выдумка праздного и незлого человека в злую п нелепую общественную силу. II невольно, заглянув в этот худо- жественно обнаженный механизм связи человека со сво- им обществом, думаешь о происхождении того, что такое «случай», о произволе личности в старом обществе, о чу- довищной силе п нелепой трате человеческой энергии. II все это дано у Ахвердова на скупом, по удивительно ярком фоне места и времепи, конкретизированных во всем,— в извозчиках, базарах, караван-сараях, городской- улице, религиозных обрядах, бытовых мелочах. * * * Новая советская литература Азербайджана знакома пам, к сожалению, меньше, чем азербайджанская класси- ка. До самого последнего времени ее почти по переводи- ли. Известны в переводах лишь несколько рассказов п один-два романа. Много за последнее время говорилось о молодом прозаике Мир Джалале, чей роман «Манифест молодого человека» мы скоро увидим в печати; о талант- ливом новеллисте Энвере, учащемся у западных мастеров (Мопассан п Флобер), и о других. Выросла в Азербайд- жане своя критика; особенно надо отметить смелое перо Джафарова, только что написавшего книгу о драматур- гии. Но мы знаем этот новый для нас мир пока еще лишь очень смутно и откладываем свой разговор о нем до болсо близкого знакомства. А сейчас лишь некоторые общие вы- воды. 201
Азербайджанская проза только пачппает свой путь развития, но уже во многом (в острой концепции сюжета, в лаконизме, в силе положений, в умении характеризо- вать действием) она может п должна быть предметом большого, пристального внимания и русских прозаиков. Если мы можем многое дать ей, то, несомненно, мы кое- чему можем п поучиться у псе. Было бы важно для совет- ской литературы Востока сохранить этот действенный ла- конизм, прпшедшпй в прозу из многовековой поэтической культуры языка. Надо сказать, что в семье восточных языков азербайджанский язык представляет собой один из самых потенциальных и имеющих широкие перспекти- вы распространения. Оп чудесно ясен, легок и краток, оп вобрал в себя всю восточную культуру речп, так что на- учиться ему пе очепь трудно, а овладев им, можно быть понятым почти па всем Востоке и можно попять почти все восточные языки. Поэтому развитие азербайджанской прозы, пе только художественной, по и научной, и критико-популяризатор- ской (папрпмер, в книгах Рафплп),— дело огромной важ- ности, а формы и характер этого развития следовало бы горячо и неоднократно обсуждать в пашей периодике. В частности, укажем па то, что пмеппо для азербайджан- ской прозы (как и для других восточных пашнх литера- тур) принцип полистной оплаты (печатный лист — тру- довая единица) глубоко неверен и несправедлив. Оп мо- жет повестп молодых советских ппсателей Азербайджана ис к разработке драгоценного лаконизма, а к стараппю разбавить речь многословием, к утере образности п выра- зительности речп, к замене характеристики действием — публицистическими описаниями, что частично уже случи- лось, папрпмер, с интересным романом Ордубады «Мир меняется». Вопрос о пересмотре полпстной оплаты прозы наших восточных республик — это пе пустой вопрос, и мы бы хотели, чтобы пленум Союза советских писате- лей обсудил его в числе мероприятий по стимулированию и руководству развитием азербайджанской прозы. Но главное, о чем сейчас необходимо задуматься руко- водству пашей писательской организации,— это вопрос о качестве прозапческпх переводов. До сих пор азербайд- жанскую прозу переводили и переводят сами азербайд- жанские товарищи, и в идеале такое соединение в одном лице знания двух языков (азербайджанского в русского), конечно, паилучшсе условие для верности перевода. Ио 202
фактически русским языком эти товарищи владеют все же недостаточно, и отсюда целый ряд досадных погреш- ностей в пх статьях и переводах (например, статья Ша- рифа на русском языке о Мамед-Кули-Заде, бесспорно, выиграла бы, еслп б былп исправлены в пей несколько стилистически неудачных мест). Чем можно было бы улучшить положение с переводамп? Во-первых, серьез- ным вниманием к национальным кадрам переводчиков (почаще вызывать их в Москву на конференции, дать им возможность учебы в Москве и т. д.), а во-вторых, попыт- кой испробовать в деле перевода принцип содружества азербайджанского писателя или переводчика с хорошим русским писателем, чтоб перевод делался ими совместно. Это лучше, чем работа над голым подстрочником, и это могло бы еще крепче п теснее сблизить две братских ли- тературы. 1040 ИДУЩИЙ НАВСТРЕЧУ Во всей сложности чувств, во всей глубине мыслей, во всей мудрости, унаследованной от парода, поэт Расул Гамзатов ппкогда пе ппсал о себе «про себя», то есть утапвая, маскируя, недосказывая, зашифровывая в по- этическое косноязычие, в метафоры, в немоту голос свое- го сердца. Оп всегда шел и сейчас идет навстречу читате- лю с открытым душевным богатством. Оп делится пм пря- мо, пригоршнями, из сердца — в ладони читателю с той великой щедростью, с какою в Кавказских горах принима- ют гостя. II эта открытость делает Расула Гамзатова как бы хо- зяином огромного, нескончаемого, вынесенного пз четы- рех домашних степ — на зеленый простор планеты — пир- шественного стола, за который хочется читателю cecib гостем. По поэзия Расула Гамзатова — по только пир- шество. Открытость души и мысли делает сказанное и г слово афорпстпчным, простым, как истина, как хлеб на- сущный, нужным, сразу оседающим в памяти. Вы пьето это слово, как сам поэт пьет свою жизнь: II резко дунув, как на пиво, Чтобы пустую пену сдуть, Пил жизни суть: опа пе лжпва, Опа правдива — жнзпп суть.
Вот этой правдивой сутью жизни наполнены ого сти- хи, о чем бы ни писал оп, в радости, в горечп, в сомненье. II всякий раз, встречаясь с его стихами, вы чувствуете в этой встрече себя самого, свою жизнь, своп мысли. Всем сердцем переходить на «ты» с поэтом, говоришь ему мысленно «друг», вдыхаешь с ним чистый горный воздух. Среди веселой, «компанейской» жизнерадостности оп вдруг останавливается, мрачнеет, темнеет,— оп усумнил- ся во всем: Зря познал я усердье II коснулся пера. Зря будил милосердье Я во пмя добра... Все, все зря: п путешествия по дорогам мира, п влюб- ленность, п спор с невеждами, и вера в удачу, и даже Зря оплакивал мертвых, Еслп сам я уйду В царство временем стертых У живых па виду. Все дороги одинаковы, все женщины одинаковы, и удача не приходит, и глупца не оспоришь, и сам умрешь... А наперекор этому «зря»—в сердце читателя встает протестующее «нет, пет, пе зря»... И стихотво- ренье, словно услышав своего читателя, бежит ему на- встречу. Не зря,— отвечает сама строчка поэта, сказанная правдиво. Не зря,— отвечает женщина, одна пз множест- ва, оставшаяся верной поэту. Не зря,— шепчет благо- уханная, воспетая им, природа вокруг. И над кручей отвесной Снова в холод и зной То вдовой, то невестой Жизнь встает предо мной. Человек жпвет тысячами настроений; па палитре его судьбы — мпого красок. Гениальный художник, смеши- вая, выбирая, облюбовывая своей кистью многоцветный разлив красок па палитре,— всегда создает па своих кар- тинах то, что мы называем колоритом: оттеночное пре- имущество то золотистой (Фра Беато), а то сумрачной (Тициан), а то красноватой (Рубенс) —красочной гам- мы, передавая в пей особенности своего душевного скла- да. Тысячами настроений живот идущий вам навстречу 201
поэт Расул Гамзатов. Оп способен на смех сквозь слезы. Оп видит перед собой дпво — смеющегося копя: Подобное кого пе озадачит. Решил взглянуть поближе па копя. II вижу: пе смеется копь, а плачет, По-человечьп голову клоня. II обращается к читателю, подошедшп и к нему: когда смеюсь, ты, милый мой, приблизься п повнимательнее по- смотри! А читатель, готовый посмеяться со смеющимся, див- ным конем, чувствует в глубине свопх глаз — собственные слезы. Жизпь так скоро проходит. Человек так, потихонь- ку от себя, лукавит со своим возрастом,— ему страшно стареть, страшпо уходить — среди молодеющей каждую весну природы. Идущий навстречу стыдит за этот страх, за это лукавство: ...Не лги, будто пух тополиный, А не снег па виски паши лег. II утешает: Мы с тобой пе поля, а вершппы, Что белы, даже в летний денек. II учит высокогорной, вечно молодой мудрости: Не все из смертных старятся, поверьте. Коль человек поэт, то у него Меж датами рождения и смерти Нет, кроме молодости, ничего. Встретясь с Расулом Гамзатовым, сидя с ппм рядом за пиршественным столом его поэзии,—читатель, откуда б оп пп был, сам может почувствовать себя поэтом. II за этот щедрый душевный дележ гениальным поэтическим богатством, за открытую душу поэзии, за открытую поступь в жизпп, полной колючек и терппй в пути, за вечное утвержденье жпзпи п радости жить,— несмотря ни па что,— огромной любовью платит читатель своему большому поэту. Август 1073 г. 205
БЕСЕДЫ С НАЧИНАЮЩИМ АВТОРОМ (1933—1953) В 1933 году я начала — больше для себя — записы- вать свои «Беседы», выросшие пз практики занятий в кружке с рабочими авторами, оргапизоваппом при (Профпздатс». С самого начала этп занятпя носили характер пе пре- подаванья готовых пстпп, а как бы совместных поисков с самими слушателями тех путей и методов, какие могли бы подвести пас к постановке основных проблем теории искусства. Практически задача определялась еще проще: давайте научимся вместе, исходя пз разбора творческих процессов художника, читать сложный язык искусства, разбираться в пем, накапливать опыт для воспитания ху- дожественного вкуса. Спустя двадцать лет, перечитывая книжку, я добавила к пей еще «беседу», рожденную уже без слушателей, во продолжающую ход мыслей тех лет, Май 1957 г. Кратова Беседа первая О БЕССОЗНАТЕЛЬНОМ В ТВОРЧЕСТВЕ Прежде всего дадим себе отчет, есть ли у пас самих в готовом виде тот багаж знания, то ясное понимание тайп собственного мастерства, за которыми к нам обраща- ется начинающий художник? Иначе сказать, может ли каждый писатель представить себе свою технологию так осознанно п обобщенно (вне практического ею пользова- ния в самой работе), чтобы сразу, членораздельно и вра- зумительно, поделиться ею с другими? Вопрос этот далеко пе праздный, и с пего начинается всякая педагогика. Мы знаем, как иной раз большие в талантливые инженеры ва производственных совещани- ях беспомощно путаются, пе умея отчитаться в своей об- разцовой работе; как крупные мастера-практики, которые как бы посят свой опыт в «копчиках пальцев» и отлпчпо могут его показать, бывают бессильны о нем рассказать; как большие учепыс в разговоре с вами парочпто пспо- 206
пятпы во всей пх кппжпои учепостп,— пе потому, что опп смеются над вамп, а потому, что ппачс они пе могут, условная терминология кажется им в той же мере мла- денчески ясной собеседнику, в какой она ясна пм са- мим,— на этих примерах вы можете проверить старую ис- тину, что передать свой опыт, научить другого есть само по себе искусство. Писатель, в первый раз занимающимся с начинающим автором, в большинстве случаев чувствует себя бессильным. То ему кажется, что оп «пуст», всякое мастерство, весь многолетний опыт схлынули с него, съехали, как выносят мебель пз квартиры. То, наоборот, мастерство вдруг представляется ему улиткой, так материально сли- той с его мозговою раковиной, что никакими усилиями, мп за какие усики вы ее оттуда, пз головы, пе вытя- нете. Нужно непосредственное общение, вопросы ученика, читка его рукописи, чтоб улитка зашевелилась, усики по- казались снаружи и писатель мог бы начать осознавать тот личный опыт, которым оп должен поделиться. Процесс выявления писательского багажа зависит, как мы видим, нс только от усилий самого хозяина багажа, а п от присутствия того необходимого «реагента», той воз- действующей силы, которая на этот багаж запретеидова- ла. Тут, как и в других областях передачи знания, реша- ющую роль для выработки учителя сыграло воздействую- щее наличие ученика. Можно поэтому сказать, что, при- ступая к запятшо с начинающими авторами, писатель пе столько делится с ними готовым, сколько по-сократовски приходит к выработке вместе с ними того самого знания, которое должен пм передать. Но спроспм себя: в чем же состоит это знание? И есть лп для старого опытного художника прибыль в том, что, разлагая секреты своего мастерства, он на- учится лучше их сознавать? Разве проникновение в «кухпю» пе отбивает «аппетита»? Бее это опять пе праздные вопросы, и грубо ошибают- ся те, кто обрубает их. Каждый из этих вопросов упирает- ся в сущности в один основной, некогда вызывавший у пас ожесточенные теоретические боп, — вопрос о созна- тельном и бессознательном в искусстве. Задачи этих «бесед» по позволяют пройти мимо него. Но в то же вре- мя они раскрывают возможность такого подхода к этому 207
вопросу, какой п постановку п разрешение его переводит в новую для нас плоскость. Дело в том, что «право па бессознательное», которое кажется современному художнику первичным даром, при- сущим ему от рождения,— в свете художественной учебы, рассматриваемой исторически,— оказывается отнюдь пе 1 рпрождеппым ему даром, а благоприобретенным. «Бес- (озпательное» для наших мастеров, с точки зрения учебы, есть пе исходная стихия, а достигнутое при помощи огромной личной п общественной практики состояние. Чтобы крупный мастер мог позволить себе «творить бессознательно», отдаться формующему ппстппкту своего вкуса, как бы наощупь п стихийно подбирающему для него нужные образ п краску,— для этого необходимы бы- ли не только предварительная практика, по и предвари- тельные усилия миллионов людских единиц, дающие воз- можность создать при помощи работы сознания, то есть отбора, проверки, промера, выброски, то сложное целое, которое называется «общественным вкусом своего време- ни». Чем дальше п глубже ведется работа сознания, тем свободнее пользуется мастер своим «правом на бессозна- тельное». Вот простейший пример «личной практики», личного предварительного упражнения — искусство пианизма. Чем свободнее и легче бегут пальцы пианиста по клави- шам, тем у вас сильное впечатление стихийности и непо- средственности его искусства, да и для него самого тем вернее и бездумней вершится в эту минуту его работа. Но почему опа вершится j веренпей и бездумней? Потому что куплена «упражнением», длительной работой сознания в предшествующие дпп, месяцы и годы; потому что ее самозабвение подготовлено напряженным расходом со- знания. Это, повторяю, простейший пример. Сложнее обстоит дело, когда речь идет пе о личной практике и упражне- нии, а о практике общественной. Предварительное об- щественное накопление, когда отдельный художник поду- мает право па бессознательное через народный фольклор, то есть через работу целых поколений, требует определен- ной связи между художником и тою общественной прак- тикой, из которой он черпает. Чтоб соотношение созна- тельного и бессознательного в таком художнике пе было искусственно, чтоб оп мог черпать из «общественной прак- тики» не фальшиво, надо, чтобы этот художник мыслил 208
ii желал заодно с народной массой, чтоб у пего с пею был общий язык, общая любовь п ненависть. Еслп же связь между ним п народом разорвана, живут они разными жизнями, идут в разные стороны, то всякое использова- ние таким художником народного эпоса будет либо только «экзотично» и формально-красочно, либо нарочито иска- жено в духе собственной философии художника. Стравинский часто заставляет звучать в своей музыке русскую народную песпго, по это экзотично и переклика- ется с эксцентрикой модернизма. Вагнер с головой ушел в германский эпос, по между его геппальпым «Кольцом» и народными «Нибелунгами» непроходимая пропасть утонченной мистики. В истории мы имеем замечательный пример, где такое искусственное соотношение народного и личного раскрыто очень поучительно. Было в прошлом странное эстрадное мастерство, памп совсем забытое. О пем рассказывают Пушкин п Лермонтов, как о перед- ком госте тогдашнего литературного «салопа»: это искус- ство — салонпая импровизация, умение в стихах плп зву- ках без подготовки, сразу, па месте, передать любое на- строение, тему илп образ, подсказанные пз зала. Заметим, что это искусство, внешне подобное импро- визациям народных сказителей, а по сути глубоко проти- воположное народному эпосу, является как бы венцом всего бессознательного, поскольку сырой творческий про- цесс па глазах у слушателя обращается в готовый худо- жественный продукт. Но разберитесь в исторической об- становке: когда именно возникал этот дар импровизации и когда появлялся па сцепу эпический образ. Вы увидите, что обстановка пх возникновения неодинакова: первый появился па всршппе, точнее па уже начавшемся закате вершинной точки культурного развптпя, во время отрыва небольшой частп просвещенной «головки» общества от народных низов, как дитя «салона», питомец дворцового абсолютизма, привыкшего «меценатствовать», то есть быть (плп считать себя) первым потребителем п знатоком искусства; а второй зарождается массово, в результате огромного накопления общественного опыта, пережитого пародом совместно: война, восстание, переселение, завое- вание новых земель, стихийная катастрофа были пред- шественниками арфы плп гуслей эпического певца; вели- кая пролетарская революция, строительство социализма па наших глазах становятся колыбелью нового, певидан- ного расцвета эпоса.
В искусстве импровизации паследствеппая культура и художника, п его небольшой аудитории так велика и равноценна, проделанная до пего работа над материалом так огромна, что импровизатор, в сущности, имеет в сво- ем распоряжении пе сырье, а фабрикат, по звук, а целые комплексы звучаний, целые млечные пути образов, и оп от- дается пх воздействию тем легче, чем разработанное и воз- деланное поэтическая речь его времени. Далеко пе слу- чайно, что гений Пушкина подсказал ему сделать своего импровизатора итальянцем, сыном страны, бывшей тогда для художника как бы музеем искусства п язык которой звучал «поэтично», пли, грубо говоря, переполнился гото- выми шаблонами поэтических оборотов. И пе случайно, что Пушкин подчеркнул легкость п дешевизну такого вдохновения, сочетав его в импровизаторе с ремесленно- коммерческими расчетами ’. Насколько «салопные» импровизации большею частью безличны и редко оригинальны и представляют собой весьма невысокое искусство, можно без труда увидеть в следующем историческом факте. В эпоху римского им- ператора Адриана (1-е столетие н. э.), реформировавшего школу в сторону ее «классицизма», импровизация достигла высочайшего расцвета. Вот как описывает это время Б. Богаевский:* 2 «Множество заученпых стихов п выра- жений обогащали язык ученика, мифы п фантастические повествования о прошлых событиях изощряли фантазию. И сами учителя, нередко бывшие стихослагателями, ста- рались и в своих учениках вызвать стремление к само- стоятельному сочинению стихов... Подобная импровиза- ция составляла один из элементов школьного поэтического образования... В начало 1-го столетия п. э., например в Тарсе, в Киликии во время Страбопа, импровизация в школах была так распространена, что тарсийцы на лю- бую данную тему начинали немедленно «без устали» им- провизировать». Спрашивается, что выжило в памяти человечества от этих тарсийцев, а на нашем языке попросту халтурщи- ков? Тот же Богаевский говорит, правда, о том, что исто- рия сохранила для нас имя одного пз таких школьных поэтов, трипадцатилетпего Луция Валерия Пудента, по от ’ «Египетские почи». 2 Предисловие к т. I Лукиана в изд. братьев Сабашииковых. «Памятники мировой литературы». 210
импровизации «греческих гекзаметров», за которые оп был увенчан в Капитолии лавровыми венками, толка для искусства пе получилось, и сами они давно забыты. Совсем пе такова судьба других «греческих гекзамет- ров» — величайшего народного эпоса. Нас до сих пор чувственно раппт, доходпт до пас с пронзительной ясностью, как контуры гор в раппее утро, повторный п комплексный образ Гомера. Его «шле- моблещущий Гектор» плп однообразная характеристика гибели воппа — «упал, и доспехи на нем загремели», плп приросший эпитет: «домовитая ключница», плп неуто- мимое, однообразное вставание зари, Эос: «встала с пер- стами златыми»...— у кого пе всплывают сотни раз в памяти со страниц, ко раскрывавшихся десятки лет? А ведь эти якобы бессознательные рефрены пз уст слепого бродячего певца — пе что иное, как цементированный отбор работы художественного сознания, проделанный миллионами че- ловеческих единиц в пх совместной практике и рожден- ный не книжными восприятиями остывающей культуры, а совместным изжитием огромного исторического собы- тия, поднявшего с места и приведшего в движение целые народы. В том-то и причина различия судеб этих «гре- ческих гекзаметров», — тарсийского, хотя п увенчанного лаврами, ио забытого, п гомеровского, незабвенно люби- мого человечеством, что тарсийцы импровизировали на любую заданную тему немедленно и без устали; иначе сказать, были глубоко равнодушны к содержанию своих стихов. А Гомер пел о событии, сжимавшем сердца его современников, о событии, сжимавшем его собственное сердце. То ясе самое можно сказать о карело-финских эпи- ческих песнях. Столетиями они складывались по песне, по черточке, отлагая в образах всю красоту северного финского леса, его мшистых кочек, лапчатых слей, лом- ких веточек сухого вереска, мелких цветов можжевель- ника; его большие народные характеры полубожеств-по- лубогатырей, от мудрого старого певца Вяйпямёйпена до легкомысленного молодого Леммппкейпеиа; его таин- ственное волшебное «Сампо», образ утопического гряду- щего благополучия северных пародов, — и эти песни из поколенья в поколенье пелись и передавались народными певцами. По вот в 40-х годах XIX столетия пробудившееся национальное самосознанье финского парода обратилось к этим песням в поисках опоры для себя. В те годы
официальным языком п в школах и в литературе был в Финляндии шведский язык. II когда доктор Элиас Лённ- рот создал пз тысячелетних народных песен органическое целое — эпос «Калевату»,— оп передал в своем бессмерт- ном труде не только безыменный сбор поэтического меду поколениями народных певцов,— по и современную ему жажду самосознанья народа, настроенье передовых его представителей, боровшихся за свою национальную куль- туру, свой национальный язык, против навязанного ему чужого,— то есть великое историческое движение своей эпохи. Именно острое чувство современности, чувство долга пронизало п до спх пор жпвотворпт п вдохновляет в «Калевале» ее читателей. Именно этпмп чувствами Элиас Лёнирот как бы сцементировал весь эпос: Слов других храню немало II познаний, мне известных: Я нарвал их на тропинке, Их па вереске сломил я... Их я поднял на дороге, Пастухом бродя по тропкам... Долго песнп на морозе, Долго скрытые лежали. Не убрать лп пх с мороза? Песни с холода пе взять ли? Не внести ль ларец в жилищ е... Под прекрасные стропила, Под хорошей этой кровлей; Не открыть ли ларчик песен, Сундучок, словами полный, За конец клубок не взять ли, И моток пе распустить ли? (Выделено мпой. — М. Ш.) Так понимал Э. Лёпнрот свою задачу: ввести с холода, с воздуха, где опп пребывали скрытыми, народные пес- ни — в жилище, в культуру Финляндии, сделать их серд- цем этой культуры,— в «Калевала» стала таким сердцем. Я говорю об этом так долго вот почему: и мы хотим иметь в своем резерве «бессознательное». И паше искус- ство стремится черпать пз коллективного опыта. По са- мый острый вопрос для пас сейчас — это решить, как и из чего черпать *. Если мы хотпм купить себе право на ’ Когда эти строки уже давно были паппсапы, в нашей дей- ствительности начали развиваться организованные формы так на- зываемого «самодеятельного искусства». Мастерам вашим пришло время попять, что им навстречу вскипает действительно живой 212
«бессозпательпое», у пас пет к нему ппого путп, кроме как через совместное изжитие, с миллионными массами пашен страны, того великого исторического опыта, каким эти миллионные массы охвачены. Оставаясь за скобками, вис этого опыта, или хотя бы внутренне, для себя, живя по тем, чем живет парод, разделенные с ним разным строем чувств, мы рискуем оказаться «без судьбы» и зата- раторить по-тарспйски. Ведь излюбленная дтя кое-кого пз старых и молодых пашпх мастеров «стихия бессознатель- ного», куда опп без напряжения для себя окунаются, есть не что иное, как стихия готового прошлого, стихия мас- совых заготовок той старой культуры, которую мы поста- вили себе задачей творчески преодолеть. II если мы, увлек- шись иллюзией того, что стихийное «нейтрально» и его дар есть дар прирожденный, а его плоды — это плоды не- посредственности, если мы бездумно воспользуемся таким мнимым «правохм на бессознательное», оторвавшись от подлинной жизни народа, мы окажемся в плену у массо- вых заготовок прошлого, лишенных живого содержания и приводящих художника к надломленной экзотике или халтуре. В этом, кстати, и разгадка того явления, почему голый формализм и хал гура, формальная ставка па слож- ность или любовь к банальности под видом любви к про- стоте — часто идут вместе, причем и тот и другая, по су- ществу, реакционны. Халтурщики выезжают, по прекрас- ному термину электромеханики, «па остаточном возбуж- дении» старой и уже отработанной энергии чужого класса, достающейся им даром. II через нее протаскивают к нам не только инерцию мертвых словесных сочетаний, мерт- вого ритма, мертвых красок, превращенных в штамп, по и фальсификацию содержания. Вот теперь стало как будто видное, какое имеет для художника значение работа с начинающими. Мы бьемся и бились годы, чтобы создать собственную эстетику; по отвлеченно, из головы, впе связи с пашей жизнью, она, как пи бейся, создается опять на старый образец, и мы часто приходим поэтому к самым неожиданным курьезам. источник, пз которого опп могут черпать, п что только во встрече с ним спасение п расцвет профессионального искусства п разре- шение всех его больпых вопросов. По больше, чем когда бы то пи было, нужны в искусстве критика п сознательность, чтоб этот новый живой источник пе был превращен в старую пролсткуль- товщипу и богдановщппу, чтоб его пе заштамповали и пе обез- Дарилп. 213
Напомню некоторые. Вопрос о повой драматургии сщо в двадцатых годах выдвинулся у нас па первый план, п надо было дать драматургам правильную установку. Что хотела подсказать нам партия, выдвигая задачу со- здания обширного репертуара для массового театра? Мил- лионам поднявшихся пз темноты и кабалы людей, живым создателям социализма: колхозникам, рабочим, красноар- мейцам, вузовцам — нужно, как хлеб, искусство, и притом подлинное. Театр гораздо легче п доступнее для восприя- тия, нежели книга: легче посмотреть пьесу па сцепе, чем прочесть толстенный ромаи «в трех частях». Значит,— дайте хорошую пьесу. Забота не о десятке тысяч высококвалифицирован- ных городских интеллигентов, завсегдатаев и любителей МХАТ, или Вахтангова, или Камерного, или Малого, а забота о десятках миллионов работников полей и заво- дов продиктовала эти слова. Пз них никак нельзя сделать логически неверного вывода о том, что но надо вообще писать романов, пли о том, что надо в бесчисленном коли- честве писать пьесы для репертуара нескольких хороню известных москвичам и ленинградцам театров, применя- ясь к обычному типу подходящих к ппм пьес. Надо было сделать только один прямой вывод — постараться создать драматургию для нового миллионного зрителя, а для этого подойти вплотную к новому зрителю, понять объем и характер его потребностей, узнать, вернее изучить и почувствовать (с интересом для себя самого) тематику шахты, завода, рабочей семьи, стройки, колхоза, вуза и отсюда — из единого интереса с потребителем, из глубины поднятой новой тематики — дать и новый театр. Так мы подходилп к созданию пашей литературы, только так можно подойти и к созданию повой драматур- гии. А что у пас вышло? У пас началось с появления «теоретических установок» в ряде журналов и газет. Дать одну-две статьи на эту тему каждый считал себя прямо- таки обязанным, безразлично, имел ли оп что сказать читателю пли нс имел. В этих статьях некоторые писа- тели докатились в поисках повой драматургической эсте- тики до анекдота. В центральной газете устами хорошего писателя провозгласили — как снег па голову — возврат к ложноклассическому триединству французского театра времен Корнеля, сдобрив его гегелевской диалектикой, развиваемой в терминах Морица Карьера и других идеа- НИ
лпстпчоскп-паивпых учеников Гоголя Эго «повое слово о театре» внезапно очутилось в таком дальнем тылу у ве- ков, что зачеркнуло все новейшее развитие театра, начи- ная с Лессинга, всю борьбу театра за освобождение от формалистики ложного классицизма во имя отражения живой диалектики бытия! Таков был первый курьез. А вот образчик второго курьеза: когда вышла замеча- тельная книга Шолохова, книга сочпого казачьего языка и яркого изображения народной жизни — «Поднятая це- лина», подхваченная читателем гораздо раньше, нежели нами, то писатели и критики тоже поспешили вметаться в успех книги, и в ряде газетных статей можно было прочесть буквально следующее: «Книга, конечно, превос- ходная, посмотри па со недостатки (опи ость)» — и точка. Какие недостатки, где опи, в чем заключаются, в этих статьях по было раскрыто пи единым звуком, только безапелляционное «они ость». Это, конечно, доказывало, что критик и сам еще пе догадался о недостатках и лишь выдал па них вексель в той крепкой уверенности, с какой выдают верные век- селя платежеспособные люди: водь по теории вероятности почти быть по может, чтобы пе нашлось недостатков даже и в прекрасном произведении, как и па солнце есть пятна. Эта полпая критическая беспомощность обнаруживает по только отсутствие у некоторых работников литературы непосредственного вкуса п самостоятельпого суждения, опа указывает п на более глубокое обстоятельство. И курьез с драматургией, и курьез с критическим вексе- лем говорят о том, что упас еще пет обобщенной социа- листической эстетики, еще не найдены способы ее обоб- щения, еще не указаны и возможные практические пути к таким способам, — еще по накоплен наш собственный багаж знаний и опыта повой жизни, который мог бы со- здать для вас необходимые «резервы бессознательного» в будущем. Как накопить этот багаж? Среди мпогпх видов совет- ской практики — занятия старших писателей с начинаю- щими авторами, среди которых преобладают рабочий, колхозник, являются одним из верных путей к пра- вильному способу накопления, а значит, и обобщения 1 Статья А. Толстого в «Известиях». 215
элементов новой, социалистической эстетики. Не сразу п нс нарочито, но медленно п неизбежно, посредством сов- местной работы профессионала с новым человеком нашего общества, этот путь приведет к накоплению драгоцен- ного теоретического опыта, особенностью которого будет то, что оп пе отвлеченный, а продиктованный прак- тикой. Беседа вторая О МЕТОДИКЕ УСВОЕНИЯ КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДСТВА Первое паше занятие с лпткружковцамп состоялось в маленьком зале Литературного музея, где были собраны за десятками витрин многочисленные рукописные па- мятки. В своем сконцентрированном виде, сдвппутые тесно п без пауз, какие бывают в самой жизни, документы че- ловеческого труда в музеях неизбежно перегружают ваше вниманье. Когда я вошла в зал, уведомленная только о том, что мне предстоит провести с лпткружковцамп беседу о своем «творческом пути», я застала моих слуша- телей разгуливающими вдоль витрип с тем обремененным видом, какой обычно бывает у посетителей музеев. Мы поздоровались п расселись поудобнее. Начала я говорить примерно так, как обычно прппято подавать прошлое,— исторически, в форме прошедшего времени. «Свое» при этом отделялось от себя, как бы ужо делалось мертвым, и в музее, окруженная инвентарным прошлым в живыми новыми людьми, которым падо было передать накопленный опыт, я вдруг увидела все сделан- ное и пережитое — в готовом виде музейного экспоната, именно как вполне законченную, остановившуюся вещь. Передать эту законченную вещь с рук па руки, взять со из-под стекла, показать, снабдить хронологией, сказать — «вот видпте», примерно, как держит п показывает рука кувшинчик, раскопанный в доисторической могиле, плп пожелтевший эстамп,— дело пе только очень увлекатель- ное, по и невольно наполняющее вас какпм-то архивным наслаждением, независимо от того, слушают вас плп пет. И вот тут-то вдруг, на самом горячем месте показа, мепя прервало все то же выражение страшной обремененности, какое я заметила в самом пачалс у моих слушателей. 216
Я остановилась и спросила: то ли это, что нужно, п по падо ли повести дело по-другому. Тогда одна работница робко заметила, что пет, не то, а нужно бы, «чтоб мы сами прочитали несколько своих рассказов, а вы бы их нам поправили и объяснили, как надо писать и в чем наши недостатки». Только много позднее я поняла, каков был смысл этой поправки, внесенной в нашу беседу. На первый взгляд, может быть, и мне в ту минуту казалось, будто слушателям неинтересно узнавать про чужие вещи, а интересно узнавать про свои вещи и они пере- водят центр тяжести беседы со старых писателен па себя самих. По таково лишь поверхностное впечатление. На самом же деле тут было инстинктивное отыскивание пра- вильного пути, как именно усвоить чужой опыт. Слуша- тели не хотели иметь дело с чужим опытом как с закон- ченной вещью, музейным экспонатом, чем-то, что было и прошло и о чем можно только узнавать п слушать, а они хотели иметь дело с чужим опытом как с продолжаю- щейся вещью, как с инструментом, в котором имеется у них острая нужда, а действие и назначение которого хо- рошо проверить па своем собственном деле. Такое отношение к опыту прошлого, когда он рассмат- ривается не как законченное в прошлом, а как проверяе- мое и продолжающееся в настоящем, и есть подлинное отношение к культурному наследству и единственно вер- ный способ его усвоить. Мы это могли проверить па целом ряде фактов нашего общественного развития. Возьмем, к примеру, большие юбилейные даты, посвященные какому-нибудь событию самого далекого прошлого пли эпосу тысячелетней дав- ности. Такой юбплей носил бы в старом мире, а сейчас за рубежом, в странах капитализма, характер академический. У пас он злободневен. У пас необычайно злободневно вос- принимаются эпосы наших среднеазиатских республик, мы переводили Низами Гяпджевп п праздновали сто юбп- лей, словно это паш близкий современник; мы многократно переводили и беремся переводить «Слово о полку Нго- реве», а вокруг этих переводов и вокруг самого «Слова» разгораются острые и совсем пе академические споры, зажженные таким интересом, словно события ранних лет русской истории непосредственно касаются всех нас. От- чего это пропсходпт? Оттого, что настоящей исторической жизнью начали у пас жить все пароды, населяющие нашу родину, начал жить п участвовать в строительстве повой 217
культуры и весь огромный массив русского парода, те его глубокие крестьянские слои, которые до революции «безмолвствовали», пе имели доступа к культурному творчеству. Л как только народы почувствовали себя хо- зяевами па земле, для них укоротилось время между пх прошлым и настоящим, иначе сказать— их прошлое, вос- принимавшееся международным сословием ученых как нечто законченное п мертвое, а потому утратившее ост- роту своей национальности п пародностп,— это прошлое стало для жпвых, исторически оживших пародов необык- новенно близким, необходимым, полным злободневности. Ведь в своем прошлом, как в зеркале, пароды узнают п продумывают себя, своп всторпческпй путь, свое «сего- дня», больше того — опп ясно видят и различают в своем прошлом те силы, которые помогли сегодняшнему дню приблизиться,— силы прогрессивного развития, и естест- венно гордятся ими, постигают живую борьбу, вокруг ппх в прошлом происходившую. Почитайте самых лучших востоковедов старого мира, как опп писали и пишут, ска- жем, об Алишере Навоп; вы найдете множество полезных сведений, глубокие позпаппя, точные переводы, словом — все то, чем гордптся старая паука. Но еслп вы от этих страниц перейдете к страницам молодой советской пауки, вы почувствуете огромную разницу,— разницу двух ми- ров, как еслп б пз пыльного, мертвого архива вышли па шумную, оживленную улицу. Молодая советская наука открыла в Алишере Навоп основоположника узбекской литературы, современпой, живой, создающейся. И естест- венно, ожпл п Алишер Навоп, повернулся к современ- ности темп живыми истоками, пз которых сегодняшний день может черпать вовсе пе только для отвлеченпого на- слаждения поэзпей, по п для исторического продолжения культуры парода, который стал творцом псторпи. Верпусь теперь к процессу освоения наследства пачп- пающпмп ппсателямп в к тому, как не следует и непра- вильно пытаться передать его слушателю или ученику. Начну с очень характерного признака,— с выражения обремененности, дважды упомянутого мною выше. Это выражение почтп всегда возникает па лпцах у людей, долго гуляющих по музею. Даже очень культурный и частый посетитель музея, умеющий выбрать нужное и пройти мимо всего остального пе глядя, но может пре- дохранить себя от чувства усталости. Откуда берется в музее это чувство усталости? Утомительно очень долго 213
стоять па ногах, по, например, физкультурник, по успева- ющий присесть, пе устает гораздо дольше, нежели музей- ный посетитель. Утомительно очень долго смотреть на вещи, но, например, часовщик, ковыряющийся весь день в разнообразнейших механизмах, сохраняет свежесть в глазах гораздо дольше, нежели музейный посетитель. Утомительно запоминать множество вещей подряд, но, например, ученик, пять-шесть, а иногда и больше часов усваивающий самые разные п новые для себя предметы, от истории до немецкого языка, устает гораздо менее, нежели за четыре часа в музее. В чем же тут дело? Конечно, пе в разнообразии, коли- честве, концентрации предметов. Как бы вы ни обстав- ляли музей (а у нас есть музеи, развернутые живее и раз- влекательнее, нежели в дореволюционное время), как бы, повторяю, ни обставляли вы музей, он в принципе своем остается неизменным, подобно тому как неизменными остаются гербарпй и коллекция бабочек: это есть клад- бище предметов. Экспонат, попадая в музей, должен уме- реть в своей функции, для того чтобы смочь длительно сохраняться в новом своем качестве музейного предмета. Па выставочных креслах и столах нельзя ни сидеть, ни работать, выставочной прялкой нельзя прясть, бокалом пить, ножом резать, одеждой укрыться, драгоценностью украситься. Нельзя ничего взять в руки, «трогать воспре- щается», нельзя ничего увпдеть в действии, кроме разве музеев техники, но о нпх пока не идет речь. Но даже еслп бы музейный экспонат вдруг был подан вам в его обыч- ной функции, как, например, в музее восковых кукол, где Клеопатра вечно подноепт ехидну к своей дышащей груди, Наполеон вечпо вынимает и закладывает руку за борт своей тужурки п мясистый палач вечно возносит в руке чью-то косматую голову,— эта функция по-прежнему остается мертвой, потому что опа изолирована, отделена от течения времени, вырвана из общественной ткани и потому что вы никак пе можете в ней участвовать. Бот сейчас мы подошли к разъяснению того, почему устает музейный посетитель скорее, нежели всякий дру- гой человек, выполняющий ту же работу зрения, памяти и мускулов. Потому что музей — кладбище предметов — лишает человека возможности самому как-либо участ- вовать в функциональной судьбе собранных предметов. И получается удивительная вещь: огромные богатства, со- бранные в музеях всего мира, дают человеку несравненно
меньше знания, нежели можно было бы от них ожидать, п утомляют несравненно сильнее, нежели урок в школе. Даже музей техники, где вы можете видеть технологи- ческий процесс в действии, научит вас гораздо меньше обращению с машиной, нежели самостоятельная разборка какой-нибудь модели и личное участие в работе станка. Отсюда ясно, что познавательный процесс осуществля- ется легче и приятнее, когда сам человек может стать соучастником того, что служит предметом его познания: может, воспринимая чужое, проявить и себя, п сделать это проявление себя в то же время способом паплучшего восприятия и усвоения чужого1. Мы видим в школе, что лекционная система несравненно утомительнее, не- жели классная, где спрашивают и отвечают, ио и при лекционной спстеме больше утомляется тот, кто просто сидит и слушает, нежели тот, кто, слушая, записывает лекцию, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. И тайна «обремененности» разъясняется перед памп очень про- сто: не бремя чужого груза, пе бремя знания, впечатле- ний, красок,— это бремя легко выносить,— а тяжкие ве- риги личного бездействия, личной выключенное™, несколько часов вынужденного бездействия человека пе- ред лицом чужого действия, накопленного в вещах и зна- ках,— вот что тяжело обремепяет вас и делает прогулку по музею утомляющей. Отсюда следует, что легчайшее усвоение чужого опыта, лучший способ научиться чужому мастерству лежит в та- кой подаче этого чужого опыта, чтобы он помог творче- скому выявлению самого ученика. Выше мы видели, что в «готовом виде» пе существует того багажа, каким учитель делится со своим учеником, а возникает пли, верпее, уясняется этот багаж в самом процессе обмена. 1 Интереснейшую вещь о Владимире Ильиче рассказывает Н. К. Крупская: «Пестрота, випегретность музейных материалов производила па Владимира Ильича пепзмепно самое удручающее впечатление, через 10 минут он имел уже вид страшно усталого человека. Но мне врезалось в память посещение одной выставки. В двух комнатах исторического, знаменитого своей революцион- ной борьбой, рабочего квартала Парижа была устроена выставка революции 1848 года. И надо было видеть, с каким