ОЧЕРЕДНОЕ ИЗВРАЩЕНИЕ
МАРКСИЗМА
О „ТЕОРИИ"

СБОРНИК

ЕНЧМЕНА

СТАТЕЙ

ПОД РЕДАКЦИЕЙ С. Г И Р И Н И С Д

Р ,

.НОВАЯ М О С К В А "

р

2

0

^ 8 2

ЛО I I
jОЧЕРЕДНОЕ
иша
ИЗВРАЩЕНИЕ
МАРКСИЗМА
Ю«5

'

О

„ТЕОРИИ" E l l И М Е Н А

С Б О I' Н II К С Т Л Т Е И
ПОД РЕДАКЦИЕЙ С. Г И Р И Н И С А

НОВАЯ МОСКВА
19 2 4

РОССИЙСКАЯ
ГОСУДАРСТВЕННАЯ
БИБЛИОТЕКА

J№9-SO

Отпечатано в 31-й Типографии

= - •

М. С. Н. X.

Москва, Никольская д. № 1—3,
в количестве 3.000 экземпляр.
Мосгублит № 6422.

И0
4»0
ОГЛАВЛЕНИЕ:
Стр.
1. Введение
«.
2. Л. Ческис. Непроизводительвый труд

5
11

3. В. Копи. Неслыханные открытия
4. С. Гириннс. Марксизм дыбом

17
52

5. Вл. Сарабьянов. Хлестаковщина или наивность?. .

92

В В Е Д Е Н И Е .

ф
16 лет тому н а з а д В. И. Ленин забил тревогу по поводу того, что „ ц е л ы й ряд писателей, ж е л а ю щ и х быть марксистами, предпринял
у н а е в текущем (т.-е. в .1908 году) настоящий
поход против марксизма".
Речь ш л а тогда о махистах-эмпириокритицистах—Богданове, Б а з а р о в е , Юшкевиче и др.,
выпустивших сборник: „Очерки п о философии
марксизма", который, по словам Ленина, следовало бы озаглавить: „Очерки п р о т и в философии марксизма"... Эти „писатели, ж е л а ю щ и е
быть марксистами", утверждали, что энгельсовская диалектика есть мистика, что в з г л я д ы
Энгельса устарели и т. п.
„Одним словом,—писал по этому поводу
В. И. Ленин,—материализм о к а з ы в а е т с я отвергнутым нашими смелыми воинами, которые
гордо с с ы л а ю т с я на „современную теорию поз н а н и я " , на „новейшую ф и л о с о ф и ю " (или „новейший позитивизм"), на„философию»современ-

ного естествознания" или д а ж е „философию
естествознания XX в е к а " . Опираясь на все эти,
якобы, новейшие учения, н а ш и истребители диалектического материализма безбоязненно договариваются до прямого фидеизма (фидеизм есть
учение, ставящее веру на место знания или
вообще отводящее известное значение вере)..,
но у них с р а з у пропадает в с я к а я смелость,
всякое уважение к своим собственным убеждениям, когда дело доходит до прямого определения своих отношений к Марксу и Энгельсу.
На деле—полное отречение от диалектического
материализма, т.-е. марксизма. На словах
бесконечные увертки, попытки обойти суть вопроса, прикрыть свое отступление, поставить
на место материализма вообще кого-нибудь
из материалистов... Это—настоящий ,,бунт на
к о л е н я х " . Это—типичный философский ревизионизм, ибо только ревизионисты приобрели
себе печальную славу своим отступлением от
основных воззрений марксизма и своей боязнью
или своей неспособностью открыто, прямо,
решительно и ясно „рассчитаться" с покинутыми в з г л я д а м и " 1 ).
Эти замечания по адресу махистов вполне
приложимы и к новейшему
философскому
ревизионизму, олицетворяемому Эммануилом
Предисловие к 1 му изданию „Материализма и эмпириокритицизма", том X, стр. V.

Енчменом. Этот писатель тоже „ ж е л а е т быть
марксистом", и свою систему (опирающуюся,
конечно, на „ ф и л о с о ф и ю современного естествознания"...) старается породнить с учением
К. Маркса. „Теория новой биологии—это прямое и неизбежное развитие подлинного ортодоксального м а р к с и з м а " — у в е р я е т нас самоновейший „смелый воин" в своей брошюре:
„Теория новой биологии и марксизм", которую
правильнее было бы озаглавить: „THE. и л и
марксизм"...
Мы находим и у этого „истребителя диалектического м а т е р и а л и з м а " типичные „философские в ы в е р т ы " , „бесконечные увертки",
противопоставление Марксу всех ортодоксальных марксистов (до Энгельса включительно!)
и — в конечном счете—берклеанство, т.-е , и д е а л и з м чистейшей воды. Д а ж е от известного
н а л е т а в ы с ш е г о „ ф и д е и з м а " не смог или
не пожелал уклониться Енчмен—в его удивительно благочестивых рассуждениях о Б о г е
(с заглавной буквы!), библии, Моисее и пророках...
Это „ н о в е й ш е е " очередное
извращение
марксизма—совершенно подобно философскому
ревизионизму б ы в ш е г о о т з о в и с т а
Богдан о в а — р я д и т с я в ярко-красные одежды, прикрывается самой, что ни на есть, революционной фразеологией.
Однако в свое время р-р-революционизм

нео-ревизионистов
не помешал
Владимиру
Ильичу поставить вопрос: „куда растет эмпириокритицизм?". „Ибо,—говорил он,—о человеке судят не потому, что он о себе говорит
или думает, а по делам его. О философах
надо судить не по тем вывескам, которые они
сами на себя навешивают („позитивизм",
философия „чистого опыта", „монизм" или
„эмпириомонизм", „философия естествознан и я " и т . п . ) , а по тому,как они на деле р е ш а ю т
основные теоретические вопросы, с кем они
идут рука об руку, чему они учат и чему научили своих учеников и последователей" 1 ).
Нуда выросла богдановщина,—это теперь
всем известно. Уже в 1920 году В. И. Ленин,
ссылаясь на „необходимые указания" тов. Невского, констатировал, что „под видом пролетарской культуры проводятся А. А. Богдановым буржуазные и реакционные воззрения" 2 ).
А три года спустя, богдановщина сделалась
идейным знаменем контр-революционной „Рабочей Правды"!
Практические ягодки „теории новой биолог и и " — е щ е впереди. Но теоретические цветочки
енчменизма уже и теперь в ы з ы в а ю т естественную тревогу у всех „староверов" мар1) Том X, стр. 180.
) Предисловие ко 2-му изданию
пириокритицизма", т. X, стр. VIII.
2

„Материализма и эм-

ксизма.,,Пусть Богданов,—читаем у Ленина,—в
самом лучшем смысле и с самыми лучшими
намерениями, принимая в с е в ы в о д ы Маркса,
проповедует „тождество" общественного бытия
и общественного сознания, мы скажем: Богданов м и н у с , „эмпириомонизм" есть марксист.
Ибо эта теория тождества общественного бытия и общественного сознания (разделяемая
т а к ж е Енчменом! С. Г.) есть
сплошной
в з д о р , есть б е з у с л о в н о
реакционная
теория. Если отдельные лица примиряют ее с
марксизмом, с марксистским поведением, то мы
д о л ж н ы признать, что эти люди лучше, чем
их теории, но не оправдывать вопиющих теоретических извращений м а р к с и з м а " ').
С целью разоблачения современного извращения марксизма сторонниками новейшей
„философии естествознания" и издается настоящий сборник, в который вошли (с небольшими изменениями) статьи р а з л и ч н ы х авторов
против енчменизма, п о м е щ е н н ы е в московских
ж у р н а л а х 2).
Мы полагаем, что разностороннее освещеl

) Ibid., стр. 274. Курсив подлинника.
'О Статья тов. Ческиса—в „Призыве", I, 1923 г., № 1.
'„
., Когша—в „Молодой Гвардии", V, 1923 г., № 3.
„
„ Гириниса—в „Спутнике Коммуниста", VI,
1923 г., № 23
Ст. тов. Сарабьянова—в „Коммунисте", 1924 г., № 27.
„
,, Бухарина, помещенная в ,.Кр. Нови", не вошла
в настоящий сборник; издана отдельной брошюрой.

ние вопроса под общим углом зрения - диалектического материализма—поможет читателю,
интересующемуся новейшей „истребительной"
теорией, уяснить подлинную сущность енчменизма, как очередного реакционного уклона в
сторону о т м а т е р и а л и з м а к и д е а л и з м у .
Редакция.

Непроизводительный труд.
О книжке Эммануила Енчмена «Теория новой
биологии и марксизм» не стоило бы говорить, если
бы не широковещательным тон ее и демагогические
приемы автора. Рассчитывая па молодую, ищущую,
полную энтузиазма аудиторию, аудиторию наших
рабфаковцев и слушателей коммуниверситетов, автор
подносит ей самый бессмысленный вздор, как какоето величайшее открытие, чреватое чрезвычайно ваяемыми последствиями и призванное революционизировать все наше познание... А для того, чтобы ему
поверили, что он великий революционер в области
философии, он называет все наше познание (за
исключением, разумеется, теории новой биологии и
«лучших мест, лучших из великих творений Карла
Маркса» (по оценке Э. Енчмена) эксгаюататороким,
которое должно исчезнуть с диктатурой пролетариата.
У автора своеобразный способ доказательства. Он
страдает «манией, величия» и думает, что в чем он
уверен—все в этом должны быть уверены. «Мы глубоко уверены,—пишет наш автор по поводу своей
брошюры «Восемнадцать тезисов о теории новой
биологии» (такой же вздорной, как брошюра, которую мы здесь разбираем),—что в ближайшие годы
мы с читателем увидим много изданий этой брошюры
и много раз мы с ним будем свидетелями, как изучая

эту брошюру, рабочие будут перелистывать ее своими мозолистыми руками (бессмысленная фраза, но
пущены словечки «рабочие», / «мозолистые руки»,
чтобы зацепить наивных)... Мы далее глубоко уверены, что к этому недалекому времени, все, считающиеся сейчас самыми авторитетными сочинения по
философии марксизма, самым печальным образом
будут покрываться все более и более толстым слоем
ныли на полках школьных библиотек. Мы совершенно не сомневаемся в том, что истинная, подлинная
теоретика (?) марксизма, какой мы ее застаем (теоретику?) в лучших местах лучших из творений Карла
Маркса в ближайшие же годы выйдет на широкую
дорогу теории новой биологии». Блажен, кто верует
и кто уверен. Но ведь нужно доказать. А доказать,
что «теоретика» марксизма выйдет на «широкую
дорогу» новой биологии было бы мудрено.
У автора еще один ловкий прием. Он выводит в
своем изложении на сцену буржуа-агностика, который ему возражает, и Читателя (с прописи ой буквы!).
При этом возражения буржуа-агностика скомпрометированы уже тем, что они исходят от буржуа; а Читатель вместо возражений восхищается ясностью и
новизной взглядов автора, но задает несколько робких вопросов, на которые автор сейчас же победоносно отвечает и рассеивает полностью недоумения.
Нот образчик возражений Читателя:
«То, что Вы несколько подчеркнуто сказали
сейчас,—говорит Читатель,—в самую последнюю минуту является для меня совершенно неожиданным

и новым. Стоит ли говорить, что я с огромным интересом (!) и с большим увлечением (!) следил за развитием Вашего ответа на возражения агностика. Я
признаюсь Вам, что считаю вое Ваши утверждения
совершенно неопровержимыми. Поэтому я особенно
ликовал...» и т. д. Ясно, что такому читателю ничего
доказывать не нужно.
Э. Енчмен выдумал еще небывалый способ для
уловления простаков. Ум, Разум, Логика—это проявление эцсплоататорских классов «и вслед за низвержением эксплоататорских классов начинается массовый процесс отмирания разума», одновременно с
упоминавшимся нами выше массовым процессом отмирания знания «познания». Открытие действительно «революционное» и «истинно-марксистское», но
его примите пока на. веру. Оно доказывается автором
во II томе не написанного еще сочинения... Вообще,
автор ссылается на такие-то главы, таких-то частей
таких-то томов его будутцих сочинений... Получается
эффект. Настоящий философ, большие труды, да в
предисловии еще намекается на то, что все. это писано на скорую руку, на фронте, под гул орудий,
после продолжительной болезни...
Теория новой биолигии, как будто с «теоцетикой»
марксизма имеет очень мало общего. По это пусть
ие смущает молодых рабфаковцев. Не только Бухарин. Плеханов, Энгельс ничего общего ие имеют с
«настоящей» философией марксизма, сам Маркс
.лишь в некоторых местах своих писем догадался о
настоящей своей теории. То. что мы все до сих пор

принимала за марксизм есть не что иное, как
«эксплоататорокий обман».
Автор смеется над марксистскими авторитетами.
Он устами знакомого уже нам Читателя говорит: «Я
ясно вижу теперь, что когда Ваша теория новой биологии не в «тезисном», а в достаточно популярном
изложении проникнет в наши ряды—не только Вы
один, но и все мы вместе с Вами весело посмеемся
над этими авторитетами». (Как скромно!)
Но зато он цитирует с большим энтузиазмом
отзыв тов. М. Покровского о «Тезисах», что они
являются «шагом вперед в марксистской литературе». Победа его новой теории неизбежна, если допустить, что справедлив отзыв тов. Покровского.
Было бы, конечно, интересно, если бы тов. Покровский обосновал свой отзыв. Но пока что Э. Еичмен
покрывает свой вздор авторитетом тов. Покровского.
Для того, чтобы иметь представление о «научных»
качествах И «научной ценности» «теории» Енчмена,
достаточно ознакомиться с его экскурсами в области
физиологии и филологии.
Он начинает с очень важного «открытия», что
«дух», «душа», имеют общий корень со словами: «дышать», «вздох» и т. д., но вот' «идеологами» «эксплуататорских классов», этим словам
«припйсан смысл обозначения ими непространственных явлений». «В середине и конце первого
тома йы показываем,—так утверждает автор и надеется, что ему поверят,—что только в будущем революционные рабочие достаточно подготовятся к
тому, чтобы умело, перед глазами всего человечества,

совершенно впервые (какой стиль!) за тысячелетия,
разоблачить этот обман, который изобрели и тысячи
лет иопользовывали в корыстных целях эксплоата-.
ции бесчисленные идеологические агенты эксштоататорских классов и полным отсутствием скольконибудь ясного понимания которого, ослаблены теоретики пролетариата». И после этого изумительного
открытия о корнях слов «дух» и «дуть» (которое
знает каждый ученик школы второй ступени), автор
открывает, что слова «мысль», «мышление», «мышцы», «мускул» имеют один и тот же корень со еловом
«мытпь» и «должны обозначите быстрые, короткие,
поспешные движения, характерные для мыши и свойственные тканям нашей нервной системы». И эта
белиберда подносится революционным рабочим, как
доказательство
отсутствия
«непространственных
явлений».
«Что и сознание—пространственное явление доказывается тем, что «знать» имеет один корень со
«значок» и обозначает нанесение пространственных
«значков», «пометок» на организмы пространственными явлениями; приставка со...—пытается (подчеркнуто автором) говорить о непосредственных явлениях, как о недоступных для других «пометках» о
«зпачках» внутри («со») организма». А для того,
чтобы придать этому вздору вид научности, говорится о приставке «кон» в латинском, английском
и других романских языках.
Я думаю, что этих примеров хватит для выяснения научной ценности филологических открытий
автора.

Так как сама «новая теория» будет изложена, в
каких-то главах, каких-то частях таких-то томов,
мы не можем ее критиковать. «Введение» же в
эту теорию (так автор называет свою брошюру)
сводится к двум открытиям: первое — о великом,
«вечном» дуализме пространственного и непространственного, дуализме, основателем которого был
Декарт, живший в XVII столетии; а второе —
о том, что «сознание» есть тоже пространственное
явление—идея, • высказанная Гоббсом («движение
внутри нашего организма и есть сознание»), философом тоже XVII столетия. К этому, Енчмен прибавляет, что это пространственное явление—«сознание»
и его проявления, как разум, ум, логика, познание—
будет «поголовно и бурно уничтожено и истреблено»,
как эксплоататорский обман «вслед за вооруженным
низвержением эксплоататорских классов».
Мы посвятили этой книжке так много внимания
потому, что «набор и печатание книги выполнены
вечерними и ночными работами студентов рабфака
Петербургского Государственного Университета», и.
что автор стремится завоевать «совершенно ясное
понимание» своей позиции среди «простых революционных рабочих пролетарского авангарда». Мы предостерегаем молодых рабочих от увлечения «демагогическим вздором» и советуем им посвятить «вечерние и ночные, работы» б о л е е п р о и з в о д и т е л ь н о м у труду...
JI. Ч е с к и с.

Неслыханные открытия.
В 1923 г. в Петрограде вышла книжка Э. Енчмена «Теория новой биологии и марксизм». (Выпуск первый). Года за три до этого, тот же Енчмеи
выпустил в издании Северо-Кавказского Революционного Комитета, в Пятигорске, брошюру иод мудреным заглавием: «Восемнадцать тезисов о «теории
новой биологии». (Проект организации Революционно-Научного Совета Республики и введения системы физиологических паспортов). Сухцествуют .ли и
другие работа этого автора, мне неизвестно. Но и
этих двух достаточно, чтобы убедиться, что Енчмеи
вовсе не обыкновенный писатель-марксист, раскрывающий по мере своего знания и умения перед русскими рабочими сокровищницу мысли великих основателей научного социализма. Это—сам основатель
особого, невиданного и неслыханного, сверхмарксизма, «теории новой биологии». Более того,—он пророк, который с одинаковой легкостью читает, как в
книге судеб мирового коммунизма, Так и между строк
Пятикнижия Моисея. Он сам говорит о своем «совершенно небывалом ясновидении прошлого и будущего». Понятно, поэтому, что о своих заслугах он
Очередное извращение-марксизма.

2

сообщает изумленным современникам в тоне и духе
надписей на фараоновых обелисках или клиновидных письмен из библиотеки Ассурбанипала.. Жалкими щенками в сравнении с ним являются английский король рекламы мыловар Пирс и не менее
известный лейпцигский фабрикант «лучшего средства для зубов»—Одоля.
Дадим, однако, слово самому Енчмену.

I. Что дает и что обещает дать тов.

Енчмен.

«... Уже сейчас, уже сегодня (писано в 1919 г.
В. К.) на снежных вершинах идеологии восставшего
пролетариата автор видит свою «теорию новой биологии», как исчерпывающего все проблемы руководителя коммунистических, хозяйственных и идеологических отношений. Хозяйство и идеология коммунизма сливаются вместе в мире единиц «Т.Н.В.».
В этих 15 анализаторах не только вся идеология
коммунизма, но и все элементы коммунистической
практики». (18 тезисов, стр. 23).
Нет сомнения, что еще до знакомства с этими
15 анализаторами Енчмена современный читатель
па третий год Нэп'а горит желанием узнать, какова
же должна быть эта практика. Уж не дали ли мы
за эти два года ошибки? Вот ответ Енчмена:
«Выдвинутое в т о р о й (созидательной. В. К.)
эпохой пролетарской революции, «эпохой органических катаклизмов», новое революционное учрежде-

тше, руководимое 15 анализаторами теории новой
биологии, Революциопно-Научный Совет Мировой
Коммуны, бурно, революционным путем, преодолевая
противодействие сопротивляющихся, овладевает первичным мировым коммунистическим хозяйственным
аппаратом и, последовательно, систематически пользуясь им и перероящая его для целей по-катаклизматической эпохи, во-первых: принимает на себя организованное руководство уже начавшимся процессом
массовых органических катаклизмов, вызывая, так
же средствами насилия, органические катаклизмы в
отсталых, в консервативных организмах (по преимуществу непролетарские элементы), и. во-вторых:
принимает на себя осуществление задачи поддержания (в организмах, переживших органический катаклизм) всеобщего равного стенизма (радостности),
путем введения особой системы физиологических
паспортов н использования всего богатства мировых
раздражителей». (18 тезисов, стр. 8).
Если читатель уже успел притти в себя после
прочтения этой д о с л о в н о й нитатьт, то ему, несомненно, будет полезно узнать, что автор этого
гениального проекта, «физиологических паспортов»
обещает нам установить «единицы измерения силы и
продолжительности действия раздражителей», а также «единицы измерения консервативности цепей
рефлексов». Весьма утешительно также слъттатт,.
что «в каждом паспорте будет указано цифрами (!)
напряженность, сила '(«коэффициенты консервативности реакции») многих наиболее существенных

реакций (цепей рефлексов) того человеческого организма, которому определенным органом коммунистического управления (Ревиаучсоветом) выдан этот
паспорт, а также будет указан коэффициент радостности, стеиизма на этот год или на этот определенный промежуток времени'коммунистического хозяйства»... (18 тезисов, стр. 35).
Дотошный человек тов. Енчмеп! Хороший обед,
посещение кино, утехи любви, удовольствие от чтения его произведений,—все это он подведет под строгую цифру. И так как руководителем этого самого
Революционного Научного Совета будет все он же #
(на меньшем он помириться не согласен), то нет
сомнения, что все цифры будут проставлены без всякой фальши.
« !
Если есть среди читателей маловеры и скептики,
то им тов. Енчмен может сообщить о себе, как бы
в виде рекомендации для столь высокого поста, следующие потрясающие сведения. По его словам, «ему,
автору теории новой биологии, впервые за несколько
тысячелетий удалось прорваться к пониманию совершенно непонятного до сего дня, самого грандиозного органического события последних тысячелетий,
к пониманию события, известного под именем библейской и христианской религии...» Д. (Тезисы, стр. 35).
!) Как и во многом другом, первенство в открытии нового понимания библейских событий, в частности исхода
евреев из Египта, принадлежит не Енчмену. Впервые понимание это было развито тов. Демьяном Бедным в его
„Земле обетованной".,.

По его же словам, он владеет истиной, которая «не
была известна ни одному из человеческих организмов, фигурировавших под именем мыслителей, философов, ученых и проч.», (Тезисы, стр. 11). Понятно,
что такой человек «все может». И, прежде всего, он
может смотреть на все прочие «человеческие организмы», как на букашек, ползающих у его ног.
И, действительно: что перед ним Маркс и Энгельс?
Они мыслят «смешанно-спутанно».
Энгельс? — «Неудовлетворительность попыток...
Путаница...»
Ленин?—«С точки зрения теории новой биологии
в высшей степени слабая критика...»
Каутский? — «Длинно и нудно-пошло шепелявит...»
Плеханов?—«Его творения представляют собой
местами сплошной музей эксплоататорских орудий
мысля...»
Бухарин?—«Безнадежная путаница, избитости,
тривиальности...»
Оарабьянов? — «Явно эксплоататорская путаница...»
И вообще: «Мы можем как угодно долго продолжать наши попытки найти хотя бы один документ
в марксистской философской литературе, в котором
вопрос о материальном и духовном предстал бы
перед нами не в совершенно путаном виде» («Теория
новой биологии», стр. 101, 102). И кого только нет
в числе путаников! Кроме уже поименованных, тут
и Рязанов, и Покровский, и Радек, и Крупская, и

Скворцов, и Лукин, и др., им же несть числа. Не
говорим уже о мыслителях прошлого, об ученых из
рядов буржуазии: Гоббс или Юм, сторонники Дарвина или Ламарка,—всех их разит без пощады автор
«теории новой биологии».
С глубоким трепетом, с чувством полного преклонения перед величайшим гением всех времен и народов, автором «теории новой биологии» приступаем
мы к рассмотрению открытых им истин, перед которыми меркнет вся работа мысли за долгий период
истории нашей планеты от обезьяны до тов. Енчмена.

2. Человек—машина. Психика и жизнь.
«В теле (человека) все происходит таким образом, как если бы было истинным то нечестивое учение, которое вместе с Эпикуром и Гоббсом полагает,
что душа материальна и сам человек не что иное,
как телесное существо или автомат. Эти материалисты действительно показали, что все совершаемое
человеком силою разума является следствием механических процессов. Если делались попытки доказать обратное, то они оканчивались только конфузом и вели таким образом к триумфу противника».
В этих словах одного из величайших метафизиков XVII столетия и вместе с тем, основоположника
современной науки, Лейбница, высказана мысль, старая, как материализм и, несмотря на ее нечестие,
столь же непоколебимая. Лейбниц совершенно пра-

вильно возводит ее к Эпикуру, т.-е. к античному
материализму. Представление, что человек, как и
все вообще животные, как все существа органического мира, подчинен общим законам природы и,
следовательно, составляет часть ее, является краеугольным камнем материализма. Пробужденная в
момент зарождения современного естествознания,
мысль эта—через французский материализм XVII
века и примыкающую к нему школу физиологовмедиков—вошла в железный инвентарь всей современной науки. Она сделалась движущей силой величайших открытий прошлого столетия, и среди его
блестящих научных имен можно только в виде
исключения найти двух—трех ее противников.
Что означает представление о человеке и вообще
живом организме, как о машине? Прежде всего то,
что живая материя рассматривается, как особая
форма существования материи вообще, и только. В
живой материи действуют те же факторы, что и в
так называемой мертвой, только в более усложненных своеобразных комбинациях. Нам неизвестно еще
в точности, в чем именно состоит своеобразие жизненных явлений. Но мы знаем, что химический
состав живого вещества заключает в себе те же элементы, какие мы находим в телах и мертвой природы. Мы знаем, что явления механического движения, тепла, электричества совершаются в них по тем
же основным законам. И отбрасывая, поэтому, всякие
представления об особой «жизненной силе», этом
бледном, немощном пережитке былой бесплотной и
бессмертной души, материалистическая наука подходит к телам живой природы с анатомическим

скальпелем, микроскопом и пробиркой химика. Иными словами, она рассматривает их, как невероятно
сложные физико-химические аппараты.
По ведь живые существа—и человек уж наверное— чувствуют, мыслят, ходят, любят, ненавидят,
страдают, наслаждаются. В них происходят процессы
сознания, психики. В каком отношении стоят они
к игре физико-химических факторов?
На этот коренной вопрос материализм отвечает:
дух есть «инобытие материи», ее определенная качественная форма. Процессы психики, сознания в живых существах, это—не проявления особой сущности, не «акциденции духовной субстанции», а специфическое особое качество известных жизненных
функций (у человека, например, определенных процессов в серой коре большого мозга). Иметь это качество так же мало противоречит материальной природе этих функций, как не противоречит механической природе движения то обстоятельство, что оно
при известных условиях приобретает специальные
качественные формы. Мы знаем, что механическое
движение мельчайших материальных частиц является то в форме тепла, то как электричество, свет,
магнетизм и т. д. Без малейшего противоречия с
фактами и логикой мы мыслим эти качественные
формы, как особые виды движения, ни на минуту
не забывая, что материальное движение находится
не вне этих форм, не противостоит им, а заключено
в них самих. Точно также мы, не противополагая
психических процессов тем жизненным явлениям,

в рамках которых они наблюдаются, можем говорить
о любви, гневе, желании, радости, горе и т. д., как о
самостоятельных фактах, домыя лри этом, что эти
факты являются только качественным выражением
процессов в живой материи, доступных наблюдению
через микроскоп или химический реактив.
Само собою разумеется, что все сказанное только
дает общую рамку для постановки научным образом
вопросов об изучении жизни и психики, и нисколько не отвечает иа самые эти вопросы но существу.
До той поры, пока мы не изготовили в химической
реторте простейшего живого и притом жизнеспособного вещества, мы в состоянии изучать только внешнюю сторону жизненных явлений, по не имеем еще
и своих руках ключа к пониманию диалектического
перехода от мертвой к живой природе. До той норы,
пока мы ие знаем химического строения тех веществ,
которые являются специфическими носителями психических процессов, у нас нет точного понятия о
диалектическом переходе от явлений жизни к явлениям психики. Мы не знаем поэтому с полной достоверностью, является ли психика общим качеством
всей живой материи, т.-е. обладают ли элементарными, зачаточными формами ее все животные, в том
числе и простейшие, и в какой мере можно говорить о психической жизни растений.
Своеобразие психических явлений, доступных
и р я м о м у наблюдению только со стороны того
организма, который их непосредственно переживает,
ставит перед наукой ряд специальных вопросов. Су-

ществуют ли между отдельными психическими явлениями столь прочные связи, что молено говорить о
самостоятельных психологических законах? Могут
ли, и каким путем, сложные психические явления
быть сведены к более элементарным? Какова при
этом роль физиологического наблюдения и эксперимента? Переходя от явлений индивидуальной психики к фактам социального порядка, мы сталкиваемся с вопросами о возникновении, роли и развитии,
так называемых, надстроек: морали, права, религии,
науки и т. д. Гениальная формула Маркса о соотношении экономического базиса и идеологической надстройки дает нам в руки общий метод исследования,
но самые вопросы в значительной мере продолжают
оставаться открытыми. Материалистической науке,
а в частности марксизму, есть над чем потрудиться
при исследовании сложнейшего и утонченнейшего
продукта природы, человеческой мысли и ее проявлений.
*
Но все эти вопросы существуют для того, кто
видит назначение науки в познании и об'яснении
фактов. Для Енчмена они не существуют. Ибо вместо того, чтобы об'яснять факты, он делает головоломную попытку их слепого и голого отрицания.

3 . Познание чужой душевной жизни.
Тов. Енчмен на все лады повторяет развитый
выше ход мыслей о подчиненности организма, а в

частности человеческого организма, общим законам
движения. ULI даже делает вид, что эти мысли, общие
всем материалистам от Демокрита до Маркса, являются его собственным открытием. Но к этому здравому, хотя и абсолютно пе новому материалистическому ядру он привешивает туманный хвост из мыслей, которые, как он опять-таки уверяет, родились
только в его собственной голове, но на деле, как мы
увидим, представляют собой окрошку из плохо переваренных Еичменом взглядов самых заправских буржуазных мыслителей.
Человек (другой человек, не тов. Енчмен), э т о т о л ь к о физико-химическая машина. Эти процессы, т.-е. процессы механического движения, тепловые, электрические, химические, мы в нем наблюдать можем. А его мыслей, чувств, желаний мы не
видим, не обоняем, не осязаем. Психика другого
человека, по Енчмену, нашему наблюдению не доступна. «Читатель, возможно, (тов. Енчмен великодушен!) наблюдает непространственные, т.-е. «психические явления», но только в самом себе и больше
ни в ком и ни в чем—никогда. Читатель не знает, одушевленны или неодушевленны окружающие его животные, растения, одноклеточные». («Т.Н.Б.», стр. 18).
Остановимся на этом, ибо здесь «гвоздь» открытия
Енчмена, «закон и пророки» теории новой биологии.
Предоставим поэтому Енчмену возможность более
подробно рассказывать о своем открытии, а рядом с
истинами, до которых он дошел собственным умом,
поместим цитаты из некоего другого автора:

Енчмен.

Другой автор.

Итак, неирострапственные
явления никогда не вызывают пространственных явлений; все пространсвенные
явления всегда вызываются
действием
пространственных жэ явлений...
Наблюдал ли когда-нибудь
читатель в ...людях «непространствепные явления» радости, восторга, внимания,
раздумья, сомнения; «непространственпые явления» грусти, тоски и т. д? Нет. Никогда. Наблюдал ли читатель такие «непространственные явления» в себе?
Вполне возможно, вполне допустимо; автор этого «наверное» не знает: автор никогда
не наблюдал и не может наблюдать в читателе его «непространствеипые явления».
Значит, в таком случае, автор допускает, что читатель
неодушевлен? Конечно, автор это вполне допускает...
Об «одушевленности», т.-е. о
непространственных
явлениях, которые, вполне возможно, наблюдает в себе читатель, автору ровно ничего
не известно и известно быть
не может.

Там, где наверное существует душевная жизнь, она
всегда течет таким образом,
что сопутствующие ей телесные явления совершаются
но собственным материальным законам так, как будто
бы там со'всем нет душевной
жизни...
Итак,существование об'ективных признаков чужой
одушевленности, а с ним
и сама чужая одушевленность оказываются недоказуемыми... Поэтому, я внра.ве
смело утверждать, без всякого опасения противоречить каким-либо, заведомо
существующим фактам, что,
кроме самого меня, ровно
никто не одушевлен во всей
вселенной...
Рассматривая
существа,
одинаково со мною организованные, оказывается настолько же возможным предполагать, что они неодушевленны,как и то,что они одушевленны. Следовательно,
вопрос о том, есть ли одушевленные существа помимо
меня, не разрешим, если решать его л и ш ь при помощи
фактов, данных в опыте.
Психо-физиологи не могут
провести
общепризнанной
границы между существами
одушевленными и неодушевленными... Далее: некоторые
думают, что душевная жизнь
разлита во всей вселенной;
одушевленны-де не только ра
стения, но даже каждый атом.

. . . Нельзя ни отрицать ни
утверждать наличия ненространственных (т.-е. «психических», «душевных», «интроспективных» и т. д., и
т. дО явлений ни в одной
вещи, кроме самого себя:
быть может, каждое химическое соединение, каждый хи-

мический элемент, каждый
атом в мировом пространстве
во время протекания наблюдаемых в них читателем пространственных «реакций».,
наблюдают сами в себе какие - пибудь
непространотвопные явления...

II все эти споры останутся,
вследствие отсутствия об'ективных признаков одушевленности, навсегда неразрешимыми.

Однако довольно. Помещенные справа цитаты, за
исключением того, что они написаны более грамотным языком, ни на волос не отличаются от того, что
утверждает тов. Енчмен. Мы взяли их из книги проф.
А. И. Введенского «Психология без всякой метафизики», вышедшей в 1917 году, 3-м изданием. Они
составляют содержание
«психо-физиологичеокого
закона А. И. Введенского», изложенного им впервые в 1892 году. Таким образом великое открытие
тов. Енчмена, с помощью которого он собирается не
только реформировать теорию и практику марксизма, но и переделать заново все современные ему
«организмы», оказывается самым обыкновенным
плагиатом. Заметим , это, а теперь рассмотрим самое
это открытие по существу.
Проф. Введенский (мы предпочитаем сначала
заняться оригиналом, а потом уже его неумелой копией)—последователь кантонского критицизма. Подобно своему учителю, он рассматривает процесс
познания вне времени и пространства, вне обусловливающих его социальных связей и вне породивших
его материальных предпосылок. Он забывает, что то
самое наблюдение, которое приводит нас к познанию

человека, как физиологической машины, является
социальным продуктом, «идеологией», т.-е. результатом совокупной психической работы многих поколений. Поэтому познание для него—акт, сосредоточенный в единичном сознании. Разумеется, если из этого
сознания наперед исключить то, что делает его сознанием ие только данного индивидуума, но человека
вообще, как общественного животного, то такое сознание, правда, не будет знать ничего о психической
жизни других людей, но и само оно будет зато
абстрактной, пустой фикцией.
Разумеется, Введенский строит такую фикцию
не по-пустому. Об'являя чужую душевную жизнь
областью непознаваемого, метафизики, он относит ее,
наравне с вопросом о существовании бога, к вопросам веры, которая, по его словам, неопровержима,
хотя и недоказуема. О его точки зрения материализм есть простое верование, стоящее на одной доске
с любым религиозным догматом. Одним словом, оп,
идя по стопам свого учителя, Канта, «уничтожает
знание, чтобы дать место вере»...
Марксизм ие ставит себе таких задач. Его взгляд
на познание с замечательной силой и убедительностью выражеи непосредственным предшественником
и учителем Маркса, Фейербахом:
«Об'ектом чувств являются ие только «в и е шн и е » вещи. Ч е л о в е к сам для себя д а н т о л ь к о п р и и ом о щ и ч у в с т в ; он сам для себя
• об'ект. как чувственный об'ект: т о ж д е с т в о с у б'е к т а и о б' е к т а в с а м о с о з н а н и и есть лишь

а б с т р а к т н а я м ы с л ь ; действительностью же
и истиной это тождество является только в ч у вс т в е н н о м в о с п р и я т и и ч е л о в е к а человеком.
«Мы чувствует не только камень и дерево, не
только мясо и кости, мы ощущаем также и чувства,
когда мы пожимаем руку или целуем губы чувствующего существа; с помощью слуха, мы воспринимаем
не только журчание воды и шелест листьев, но также и душевный голос .любви и мудрости; мы видим
не только зеркальную поверхность и окраску глаз,
мы вглядываемся также и во взор человека. Стало
быть, об'ектом чувств является не только внешнее,
по и в н у т р е н н е е , не только плоть, но и д у х ,
не только вещь но и Я. Поэтому все является чувственно воспринимаемым, если не непосредственно,
то посредственно; если не вульгарными, если не грубыми, то изощренными чувствами, если не глазами
анатома или физика, то глазами философа. Эмпиризм справедливо выводит поэтому происхождение
наших идей из чувств, он позабывает только, что
значительнейшим, существеннейшим об'ектом чувств
человека является с а м ч е л о в е к , что свет сознания и разума загорается только во взоре человека
к человеку. Прав поэтому идеализм, когда он ищет
происхождения идей в человеке, но он не прав, если
отт хочет вывести их из изолированного человека,
из существа, для себя сущего, из человека, определяемого, как душа, короче—из Я без чувственно
данного Ты. Только, посредством сочувствия, только

из общения человека с человеком возникают идеи.
Не в одиночестве, но сам-друг доходит человек до
понятий, до разума вообще. Оба человека необходимы
для образования человека — духовный в такой же
степени, как и физический: солидарность человека
с человеком есть первый притщитт и критерий истинности и всеобщности. Даже самая уверенность в
существовании вне меня других вещей является для
меня вторичной от уверенности в существовании
другого человека вне меня. Если я нижу что-тгнбудв
один, я сомневаюсь; что. кроме меня, видит также
и другой, то только и достоверно». (Фейербах «Основы философии будущего». § 41; русский перевод
Сочинения, стр. 126, 127).
Разумеется мы, протпедптие школу Маркса, не
подиишемся теперь под каждым словом Фейербаха.
Но е г о м ы е л ь о т о м, ч т о с о з и а и и е. р а з у м
есть с о ц и а л ь н а я ф у н к ц и я , что нельзя оперировать с фикцией индивидуа л ь н о г о п о з н а н и я , б у д ь то п о з н а н и е
и в н е ш н и х в е щ е й, «п р о с т р а и с т в е тгн ьт х
я в л е и и й» в о пт л а н е и с т р е б и м о й с о с т а вп о й ч а с т ь ю в ф и л о с о ф и ю м а р к е и з м а.
Что остается в свете этой мысли от измышлений
Енчмена?
Ничего, кроме неловко списанных у кантианца,
Введенского положений, наперед приуроченных к
тому, чтобы естественно-научными истинами задрапировать религиозные догмата.
Но будем, однако, справедливы к Енчмену. Он

дополняет Введенского, действительно, своими, действительно оригинальными, истинами. В этой части
своих рассуждений он так забавен, что было бы непростительно не показать его читателю и с этой
стороны.

4. Енчмен-натуралист и Енчмен-языковед.
Мы познакомились с Енчменом-философом. В
качестве такового он обнаружил, несомненно, украшающую философа свободу от предрассудков, выдав
себе патент на бессмертие за мысли, которые он тихим
манером позаимствовал у другого. Но философом до
конца он оставаться не может. У Введенского отрицание познаваемости чужой душевной жизни вовсе
не есть отрицание ее существования. Уверенность в
ее наличии, это—метафизическая уверенность, акт
веры. А так как на-ряду с этим «существование моих
собственных душевных явлений есть для меня самая
несомненная вещь, не нуждающаяся ни в каких доказательствах», то у Введенского и получается специфическое кантианское разделение: мир познания,
построенный из душевных актов суб'екта, и мир непознаваемого, метафизический, населенный предметами веры.
Еичмен—пророк, но в мундире материалиста. Для
материализма все сущее познаваемо, г.-е. непознаваемого вовсе не существует. Если чужая психика
непознаваема, то, значит, ее нет. И. так- Kai: для
Очередное нзирашеиня марксизма.
3

материализма анты познания у одного суб'екта прЙтциииальпо ничем не отличаются от таких же актов
у других, то, отрицая чужую психику, нужно отрицать и свою собственную. Вывод абсурдный, но неустранимый, пока не устранена его предпосылка—
отрицание познаваемости чужой психики. Епчмен
делает этот вывод, разумеется, только на словах, ибо
после этого не умолкает, как бы следовало, а продолжает и впредь производить всяческие мысли,
хотя и свойственного ему качества.
Явную нелепость своей философии Енчмеи пытается прикрыть экскурсиями в область положительной науки. Сначала—естествознания, потом—филологии, ибо психика является одним из выражений
жизни и, в свою очередь, паходит свое выражение в
речи, языке.
Уничтожив психику, как. «эксплоататорский
обман» (как будто бы революционная психика угнетенного класса не есть орудие борьбы с эксплуатацией!), Енчмеи уничтожает и жизнь. «Жизнь—это
слово, означающее... особый вид движений.—именно
движения рефлексами—и б о л ь ш е н и ч е г о . Движения рефлексами отличаются от остальных видов
движений, встречающихся в природе, только своей
большей сложностью». Таково определение жизни по
Енчмену. Если мы попробуем с ним подойти к некоторым явлениям природы, например, к растению, пробивающемуся навстречу солнечному свету и теплу,
то мы увидим, что движение растения, как таковое,
вовсе не сложно. Растение движется однолинейно

вверх. Сравним с растением облако, подвергшееся
действию тех же солнечных лучей. Какое здесь разнообразие восходящих и нисходящих движений воздуха, паров воды, частичек тгыли! Несомненно, облако живет, а растение мертво. Или, сравним одноклеточную амёбу реагирующую на прикоснувшийся к
ее телу кусочек нищи, сравнительно простыми, обхватывающими пищу движениями, со сложным сигнальным механизмом, проделывающим самые замысловатые движения в ответ на простое механическое раздражение—нажим кнопки. Несомненно, в машине
больше жизни, чем в амёбе Ясно, что определение
Енчмена никуда ие годится, и вопрос, прежде всего,
состоит не в большей или меньшей сложности движений, с какими организмы отвечают на внешние
раздражения, а в природе тех внутренних процессов,
какие лежат в основе этих реакций. Иными словами,
живое существо называется живым вовсе не потому,
что оно движется рефлексами, а наоборот, оно движется рефлексами, потому что оно живое.
Что такое рефлекс? Первоначально под рефлексом
понимались такие процессы в нервной системе, при
которых раздражение чувствительного нерва приводило к действию двигательных нервов непосредственно, без вмешательства воли и сознания. Чихание,
ирн раздражении слизистой оболочки носа, мигание,
когда к глазу приближается инородное тело, отдергивание руки от горячей плиты,—вот примеры рефлексов. В дальнейшем (мы имеем в виду главным
образом американскую школу биологов, с одной сто-

роды, и школу И. 11. Павлова — с другой понятие
рефлекса расширилось. Рефлексами стали называть
и такие явления, как поворот растения к солнцу и
реагирование бактерий на химические реактивы,
(так называемые «троиизмы»), а с другой стороны, было установлено, что и высшая нервная
деятельность животных и человека совершается
но типу рефлекса (так называемые «условные
рефлексы»). Но как бы широко, мы ни понимали явления рефлекса, они охватывают только
одну сторону жизни, — реакции организма на,
внешние раздражения. Явления питания, роста, размножения, наследственности — все эти жизненные
процессы совершаются вовсе не по механизму рефлекса. Несомненно, наука, когда ей удастся синтез
живого вещества, установит связь между всеми жизненными явлениями и ответит на вопрос, почему
живые существа движутся рефлексами, т.-е. раскроет
природу рефлекса. А пока мы знаем рефлекс, как и
другие жизненные явления, только с его внешней
стороны,—говорить, что жить значит двигаться рефлексами. столь же, приблизительно, умно, как на
вопрос о химической природе опиума ответить, что
опиум это вещество, обладающее усыпительной
силой.
Для чего пужна Енцмелу вся эта околесица?
Для чего нужно ему стереть тот диалектический скачок, который делает природа «при переходе от обыкновенной химической реакции к химизму белка, называемому жизнью»? (Энгельс).
Психика—функция жизни. И функция эта не-

йзбежио предстает пред нами, когда мы исследуем
жизнь. Правда., с анатомическим ножом и микроскопом в руках мы не увидим и не ощущаем ни
«острого» гнева, ни «блестящих» мыслей, ни «твердой» воли. Но чем полнее и всестороннее изучаем мы
жизнь в ее физической и химической основе, чем
отчетливее мы схватываем факторы связи и взаимодействия между организмом и средой, и чем яснее
нам роль и место организма в природе, тем точнее
и неотразимее становятся наши выводы о наличии,
характере и степени развития психики данного живого существа. Было бы нелепостью не замечать высоко-развитой психической жизни в организме обезьяны или собаки, мозг которых по строению близок
к человеческому. Противоречило бы всем правилам
строго научного мышления думать, что глаза рыбы
или птицы не доставляют этим организмам никаких
зрительных отпущений. «Одаренные чувствительностью растения, при малейшем прикосновении свертывающие свои листья или закрывающие свои цветы,
растения насекомоядные,—неужели все они не обладают ни малейшим намеком на ощущение и не имеют
также для этого задатков?» (Антидюринг).
Бедный Энгельс! Он думал, что даже невежественный тарлатан, Дюринг, не ответит отрицательно на
этот вопрос. А оказывается, что ему самому грозит
анафема Енчмена за «эксплоататорский обман» и
вдобавок' «пролетарский гнев читателя-рабочего».
Среди всех этих доводов от «пролетарского гнева»,
«мозолистых рук», «гомерического смеха рабочих»,

— :s8 —
придающих писаниям Енчмена сверх всего еще и
характер самой низкопробней демагогии, имеется
аргумент, заслуживающий как будто некоторого внимания. О психической жизни организмов мы узнаем
по так называемой аналогии, т.-е. уподобляя в известном смысле данные организмы .себе самим. Не прав
ли Енчмеи, утверждающий, что «аналогия не знает
пределов» и поэтому никуда не годится, как метод
познания?
По существу мы уже ответили на этот вопрос,
указав, что только тщательнейшее изучение всех
без исключения сторон жизни данного организма
позволяет нам сделать достаточно надежные выводы об об'еме и характере его психики. В этих пределах, т.-е. на основе пристального изучения всех,
не только внешних, признаков сходства и различия, аналогия служит вполне надежным и зачастую единственным методом познания. Если бы
Енчмен был прав и науке было бы запрещено пользоваться методом заключения по аналогии, пришлось бы не только зачеркнуть несколько самых
блестящих ее страниц, но и целый ряд отдельных
наук прекратил бы свое существование. Что такое,
напр., «естественный отбор», как не гениально проведенная Дарвином аналогия между хорошо известной практикой животноводов и сельских хозяев («искусственный отбор») и неподдающимися
прямому наблюдению процессами в великом питомнике природы? Или разве теория волнообразного излучения света не имеет в своей основе ана-

логин между светоносной средой и поверхностью
пруда или озера? Геология, изучающая такие недра земли, куда не заглянет никогда взор человека,
или восстанавливающая историю земли в периоды,
когда на ной не было ни одного живого существа;
астрономия, поскольку она исследует непостижимо
далекое прошлое вселенной,—-должны были бы исчезнуть в тот момент, когда им было бы запрещено
заключат), по аналогии от настоящего к прошедшему или уподоблять недоступные для наблюдения
процессы в природе тем явлениям, которые ученый
воспроизводит в своей лаборатории. Только в фантазии Енчмена существует свободное от аналогий
знание и только его круглым невежеством в вопросах истинной науки можно об'яснить его заявление, что метод познания психики по аналогии «безусловно должен быть распространен не только на
так называемые «живые» объективы, но и на все вообще. об'екты, включая минералы, звезды и т. д.»...
Психология, даже при ее теперешнем, во многих отношениях только зачаточном состоянии, знает в
каком направлении и в каких пределах она имеет
право пользоваться аналогией. Енчмену же, разумеется, закон не писан.
Великий, как естествоиспытатель, Енчмен, как
филолог, превосходит самого себя. Он посвящает десяток—другой страниц доказательству, что в человеческом языке нет и не может быть слов, обозначающих явления психики. Это «доказательство»
основывается на том общеизвестном факте, что та-

Kite слова, как «дух», «душа», «психика» и т. п. в
корне своем обозначай >т нечто тшдпмое, осязаемое,—
оловом, какой-то внешний предмет. Первобытный человек именно так представлял себе дело, и
это представление, естественно, отразилось в современном языке. Но почему же наш филолог остановился. можно сказать, у самого порога? Ведь, и
слова, обозначающие внешние предметы, тоже откуда-нибудь да произошли, и сравнительное языкознание может даже со значительной вероятностью
указать исходную ступень развития языка. Первоисточник человеческой речи, это — восклицания,
крики, ритмические напевы, звукоподражания, издевавшиеся человеком или вернее человеческим
стадом не для обозначения каких-либо предметов,
а для выражения охвативших его чувств, душевных движений, эмоций, настроений. Выходит, значит, что, либо «агентура эксллоататорских классов» действовала уже в те доисторические времена,,
либо, что филология доказывает как раз обратное,
т.-е. что вехе слова человеческого языка обозначают в основе своей психические явления, а для обозначения внешних предметов слов вообще не существует. Разумеется, все это филологическое «доказательство»—сплошном вздор, ибо первоначальное значение слова ровно ничего не говорит ни за,
ли против того смысла, какой с ним связывается
впоследствии. По логике Енчмена не существует,
напр., электричества, потому что первоначальное
значение слова говорит нам о каком-то янта,ре.

I-la этом мы можем покончить с Ннчмпюм-теоретиком. Соображения, которыми Енчмон подкре
нляет • свою филологию, снова возвращают нас к
истокам его философии. Речь—комбинация движений определенных органов, т.-е. явление пространственное. Психика — ненространственна. Непространственное не может воздействовать на пространственное. Следовательно, психика не может
породить выражающих ее слов. Мы уже рассматривали выше эту сумбурную философию. Она исходил
из метафизического (если угодно, таг; уж подлинно
эксплоататорского!) нротивопоставления психики,
как особого мира, всей остальной природе. Это противопоставление, в корне уничтоженное диалектическим материализмом, гнездится ныне только в
реакционнейших пережитках буржуазной философии. Извлечь его оттуда, да еще путем плагиата, а
затем, уснастивши невежественнейшими, якобы, научными измышлениями и снабдив демагогическими
прибаутками о «пролетарском гневе» и «мозолистых
руках» — преподнести русским рабочим, — вот заслуга Енчмена. И это бесстыдство прикрывается
флагом революционного марксизма!
5. Е н ч м е н - реформатор коммунизма.
Мы уже знаем, в чем состоят практические планы нашего пророка. Он сообщил нам дословно и о
«Революционно-Научном Совете Республики» и о
«физиологических паспортах». Он довел также до
РОССИЙСКАЯ
ГОСУДАРСТВЕННАЯ
БИБЛИОТЕКА

всеобщего сведения, что «для автора теории новой
биологии неприемлемо ничто промежуточное между
сидением в революционной мансарде и руководством Революционно-Научным Советом Республики,
или Мировой Коммуны». Что будет делать это руководимое Енчменом учреждение? Кратко и ясно:
устроит «органические катаклизмы» во всех человеческих организмах, введя в них 15 анализаторов
Енчмеиа, т.-е., говоря человеческим языком, вдолбив им в голову его бредни. Пролетариат сможет
восприять свет енчмеиовской благодати радостно и
безболезненно, «отсталые организмы» буржуазии,
интеллигентов, спецов и т. д. будут, разумеется, сопротивляться. О ними Енчмен обойдется крутенько
и применит к ним нее меры «организованного насилия», «дондеже не покаются». Он применит к ним
классовый паек и прочие скорпионы «физиологических паспортов». Что делать, если многие из этой
армии людей «идеологически низшей расы»... погибнут, не дождавшись спасительного действия «перерождающих систем органических раздражителей
Мирового Революционно-Научного Совета». Пусть
не думают коммунисты, что главная задача победоносного пролетариата состоит в использовании, в
интересах социалистического строительства, остальных сил общества, в их приспособлении к целям рабочего класса. Ничего подобного. «Не «примирение»,
не «приспособление», н е «труд»,—только органическое бурное перерождение, только «органический
катаклизм»—это п у т ь к р а в е н с т в у в мировой

общине .восставших и переродившихся, в Мировой
Коммуне трудящихся»: Одним словом, — читайте
Енчмена и внемлите его откровениям, а остальное
приложится. И чтобы ни у кого не осталось ни малейшего сомнения, что именно этой проповедью
спасается мир, «автор «т. н. б.» признается организму, какими близкими являются для него слова легендарного несвоевременного революционера: «огонь
пришел я низвесть на землю и как желал бы я, чтоб
он скорей возгорелся... и как томлюсь я пока это
оовершится... (Еванг. от Луки—XII, 49—50), и автор
«т. и. б.» признается организму, как хорошо он понимает, что теперь, в дни пролетарской революции,
накануне, в начале в т о р о й эпохи пролетарской
революции недолго уже осталось томиться и
ждать»... (Тезисы, стр. 43—44).
Рекомендуя это излияние пристальному вниманию соответствующего врач а-специалиста, мы должны в заключение спросить:
1) Как может эта смесь реакционнейшего вздора
и явно-бредовых идей распространяться под партийным флагом?
2) Чем об'ясняется некоторый резонанс, который
она находит среди пролетарской учащейся молодежи и который только и побудил нас заняться мало
привлекательным делом ее анализа?
Первый вопрос нас здесь не интересует. На второй же необходимо дать ответ, хотя бы затем, чтобы
предупредить появление какого-нибудь нового Енчмена.

6. Заключение: несколько слов о школе
И. П. Павлова.
Творения Енчмена до такой степени свободны от
всех—даже внешних ') достоинств, что сами по себе они, кроме выше указанного специального интереса, вряд ли могут остановить чье-либо внимание.
Если это случилось, то, разумеется, не ради изумительной саморекламы и не из-за той почти хулиганской хлесткости, с какой Енчмеи «разделывает» всех
теоретиков марксизма от Маркса и Энгельса до Ле• шша и Бухарина, а прежде всего—в силу великого
интереса, проявляемого нашим студенчеством к вопросам психйлогии в освещении школы И. П. Павлова. Бросая направо и налево терминами «рефлекс», «реакция», «аМлйзатбр»,—Енчмеи придал
себе вид провозвестника нового учения, преподнеся в действительности его изуродованную карикатуру.
Наш великий физйолог, работающий параллельно с выдающимися американскими биологами (Торндайк и его школа), но совершенно от них независимо, над изучением нервных процессов у животных,
положил в основу исследования так называемый
') Мы намеренно не касались того чисто словесного
сумбура, которым они полны. Разгромив тов. Крупскую
за употребление слова „мысль", он сам предлагает организму „подумать 4 , не признавая наличия чувств, говорить
о „радостности - ' и т. д. и т. д.

о б' е к т и в н ы й м е т о д . Метод этот представляет
впервые последовательно проведенное понимание деятельности мозга, как чисто физиологического механизма, отвлекающееся совершенно от наличия поихики.
Вся нервная деятельность животного (главнейшие опыты были произведены над собакой) происходит в виде рефлекса, т.-е. в виде реакции на внешние раздражения. Рефлексы бывают двух родов:
простые, безусловные (чихание, смыкание век и
т. и.), при которых связь между раздражением и реакцией имеет наперед данный, неизменный характер и сложные, условные, при которых реакция
связана с раздражением лишь временно, при известных условиях. Напр.: когда у собаки течет слюна
при наличии пищи во рту —это рефлекс простой,
безусловный. Но можно устроить так, чтобы у той
же собаки каждый раз телка слюна при каком-либо
звуке, напр., звоне колокольчика. Это будет рефлекс
сложный условный. Условные рефлексы, это
область высшей нервной деятельности. Варьируя
условия раздражения, Павлову удалось подметить
ряд строгих закономерностей, регулирующих возникновение, изменение и исчезновение этих рефлексов и таким образом об'яснить чисто физиологически такие особенности в поведении животного, которые зоопсихологи об'яснить оказались не в силах.
Идя дальше по этому пути, Павлов установил в
нервной системе наличие физиологических механизмов, построенных по известному нам тину оргп-

— 4<i —
нов внешних чувств. Подобно тому как эти органы,
например, ухо, выделяет из внешней природы определенный вид раздражений — колебания воздуха,
т.-е. «анализирует» среду, окружающую организм,
так и в высших отделах нервной системы имеются
особые «анализаторы» — физиологические приспособления, отбирающие и специализирующие новые
условные рефлексы по мере их возникновения; психическим выражением работы анализаторов надо
считать явление «понимания». Наконец, путем того же чисто об'октивного подхода к изучению нервно-мозговой деятельности были констатированы явления так называемого торможения и растормаживан ия движения нервных процессов в массе мозга, и
тем пролит свет на явления она и гипноза.
Работы академика Павлова составляют эпоху в
науке. Диалектический материализм, как цельное
мировое воззрение, не может, разумеется, пройти
мимо них.
Прежде всего: что нового дают они по существу?
Мы указывали уже в самом начале статьи, что
взгляд на происходящие во всех организмах — в
том числе и в человеческом — процессы, как на
замкнутую цепь чисто материальных явлений, составляет альфу и омегу материализма. Поскольку
наука освобождалась от религиозных предрассудков и метафизического тумана, она целиком усваивала этот взгляд. Вот, напр., яркие слова одного из
величайших физиологов нервной системы Эвальда
Геринга:

«Ни ощущение, ни представление, ни сознательная воля не могут явиться звеном в той цепи материальных процессов, которые составляют физическую жизнь организма. Если мне задают вопрос, и
я на него отвечаю, то материальный процесс, проводимый нервным волокном от органа слуха к мозгу,
должен, именно, как материальный процесс пройти
через мой мозг, чтобы дойти до двигательных нервов органов речи. Он не может, дойдя до известного
места в мозгу, вдруг вступить в нечто нематериальное. чтобы спустя некоторое время, или в другом месте мозга спова начаться в виде материального процесса! Это было бы похоже на. то, как если бы караван вступил в оазис, который ему показывает фатаморгана с тем, чтобы, отдохнув и подкрепившись,
снова двинуться в путь по реальной пустыне, или
как, если бы кто-нибудь вышел из своей комнаты на
улицу через отражение двери в зеркале» (Из речи:
«Память, как общая функция оргаштзовапной материй». Вена, 30/У—1870. Цит. по немеЦк. изд. 1921 г.).
Об'ективный метод акад. Павлова, это — единственно научный материалистический метод. Никто—и. прежде всего, сам Павлов,—не считает его
принципиально новым. Ново у Павлова, во-первых:
железная последовательность в проведении до конца
раз принятой точки зрения, не достигнутая никем
из его предшественников, а затем, как плод этой
последовательности, конкретные законы нервно-мозговой деятельности, связанные с открытием км условных рефлексов.

[Гак как в самом характере об'ектмвного метода,
хежит наперед полное отвлечение от психических
свойств нервно-мозгового процесса, то ясно, не могут говорить о наличии у исследуемого организма
каких-бы то ни было психических явлений. Л в то
же время несомненно, что эти законы выражают не
что иное, как. соотношения между фактами душевной жизни. Получается, видимо, явное противоречие. своего рода «психика без психики», то самое
противоречие, на котором свихнулся наш Енчмен.
На самом же деле, никакого противоречия нет и
быть не может. Действительность, заключающая в
себе и психику, не знает противоречий, заканчивающихся явной бессмыслицей. Излишне говорить,
что сам Павлов, который во избежание недоразумений прямо заявляет: «я не отрицаю психологии, как
познания внутреннего мира человека» (Пит. соч.,
стр. 77), ни в малой мере в этой бессмыслице не повинен.
Всякая тень противоречия исчезает, как только
мы всерьез и надолго станем на точку зрения материализма и будем твердо помнить, что психика и
ее проявления вовсе не особая самостоятельная
сущность, не независимый ряд явлений, протекающих параллельно с мозговым процессом, а качественная особенность этого самого мозгового процесса, вне его вовсе несуществующая. При изучении
явлений психики, понимаемой материалистическим
образом, мы имеем полную аналогию с приемами,
широко ггрнмепяемымп в любой пауке при изуче-

нии явлений внешнего мира. Существует, наир.,
особая наука о тепловых явлениях — «термодинамика»,—рассматривающая их, как особую форму
энергии, и не задающаяся вопросом о том материальном движении, которое лежит в их основе. Это до
такой степени верно, что важнейшие законы тепловых явлений были открыты, когда еще вовсе не существовало взгляда на теплоту, как род движения, а,
наоборот, в науке господствовал взгляд на теплоту,
как на особую «невесомую» жидкость. Теперь, зная,
что теплота есть особая форма молекулярного движения, мы изучаем ее, именно как движение, совершенно отвлекаясь от его тепловых свойств. Формулы кинетической теории материи, охватывающие
явления теплоты, могут быть построены совершенно
независимо от того, знаем ли мы, что выражаемое
ими движение является движением тепловым. Противоречит ли один вид изучения теплоты другому?
Разумеется, — нисколько. Можем ли мы сказать,
имея в своих руках формулу кинетической теории
газов, что теплоты вообще не существует? Опятьтаки нет. Мы можем оказать только, что нет самостоятельной тепловой сущности и что теплота есть
не что иное, как особая форма молекулярного движения.
Эта аналогия может быть целиком применена к
^вопросу о соотношении между законами физиологии мозга и законами психики. Физиологические
законы, касаясь материальной основы психических
явлений, имеют ксеоб'емлющий и точный характере
Онсрышее извращенно марксизм*.
4

Их существование, однако, нисколько не отменяет
наличия частных постоянных зависимостей между
фактами душевной жизни, зависимостей, которые,
разумеется, охватываются физиологическими законами и могут быть из них выведены. Самонаблюдение, познание своего, чужого характера, творчество
Шекспира, Толстого и Достоевского — их Гамлеты.
Каренины, Расколышковы,—все это свидетельствует о существовании строжайших закономерностей в
каждой индивидуальной психике. Не прибегая к
физиологии, мы можем подметить, зарегистрировать
эти закономерности. Мы можем найти их внешнюю
замаскированную форму. Н о о б ' я с н и т ь их,
свести сложные явления психики к их элементах!, а
эти элементы в свою очередь сделать выражением
жизненных материальных процессов — может только об'ективный физиологический метод. Понять психику, как функцию жизни, это — то же самое, что
понять теплоту, как движение. И то. и другое —
единственно материалистический, т.-е. до конца научный подход к явлению.
Какие выводы может извлечь из всего этого марксист-социолог? Исторический материализм имеет
дело с явлением социальной психики, с так называемой идеологической надстройкой. Надстройка эта, в
конечном итоге, слагается из бесконечного множества
психических актов отдельных индивидуумов. Индивидуумы, это—члены известной социальной группы, класса, общества. Их психические реакции, .формы их сознания — определяются формами их еоци-

ального, — а в конечном итоге — экономического
бытия. И подобно тому, как в процессе хозяйственного труда стираются индивидуальные различия менаду Петром, Иваном и Сидором, поглощаясь абстрактным рабочим временем, так и социальная
идеология охватывает не индивидуальные мысли,
чувства и настроения отдельных лиц, а является
своего рода «психическим сгустком», групповой,
классовой сводкой бесчисленных актов индивидуального сознания. Понятно поэтому, что исторический материализм не интересуется этими актами в
отдельности; его занимают уже сложившиеся формы социальной психики в их зависимости от экономического базиса. Марксизм, как теория социального развитой, может приветствовать труды Павлова, как торжество того же самого об'ективыого, материалистического метода, каким насквозь проникнут он сам. Но непосредственной связи между социологией марксизма и об'ективной психологией
нет и быть не может.
А коммунист, марксист-практик? Он стремится
непосредственно воздействовать на живых людей,
будь то массы или отдельные индивидуумы. Для него крайне существенно знание законов, управляющих возникновением и развитием человеческих мыслей, настроений, симпатий. Если труды Павлова и
его школы дадут, как надеется Павлов, ценный материал для более точного установления тех зависимостей. какие ныне известны несовершенно, в самых общих чертах, то практика коммунизма, конем-

но, воспользуется имя. как. она пользуется сейчас
тэйлоризмом, психотехникой и т. п. Заниматься же
игрою в словечки и называть возмущение рабочих
«реакцией возмущения», их энтузиазм «реакцией
энтузиазма», радость «реакцией радости», говорить
об «единой системе органических движений» как о
конечной цели рабочего класса, это значит уподобляться тому хитроумному семинаристу, который
думал, что говорит по-латыни, когда называл корову коровусом и вместо навоза говорил навозус.
Марксизму не требуется ни таких словечек, а тем
менее нужно ему, якобы, радикально материалистическое «упразднение психики». Так как на самом
деле оно невозможно, ибо никто еще не был в состоянии рассуждениями об отсутствии
психики
упразднить боль, когда его колют иглой, то психика
легко из «упраздненной» превращается в «непознаваемую». Начав с отрицания психики, нужно неизбежно кончить утверждением ее метафизического
существования. Диалектика сыграет злую шутку
лад таким материалистом, превратив его в идеалиста, носящегося с непознаваемой «вещью в себе»,
даже в том случае, если он возьмется за дело
упразднения психики более умело и умно, чем Енчмен.
В. К о н п.

Марксизм дыбом.
„Гениальность Маркса и Энгельса
проявилась, между прочим, в том,
что они п р е з и р а л и г е л е р т е р с к у ю
веру в новые словечки, мудрые т е р мины. х и т р ы е ,.измы", а просто и
прямо говорили: есть материалистическая и и д е а л и с т и ч е с к а я линия
в философии, а между ними разные
оттенки агностицизма.Потуги найти
„новую"' точку з р е н и я в философии
х а р а к т е р и з у ю т такое же нищенство
духом, как потуги создать ,,новую',
теорию стоимости, „новую" т е о р и ю
ренты и т. п.".
Ленин: „Материализм и
эмпириокритицизм".
Собр. соч т. X, стр. 118.

„Г. и. Б".

или мар-

„Теория новой биологин" изложена

t

,.,

•

ксизм.
в двух брошюрах Енчмена: „Восемнадцать тезисов о теории новой биологин" и „Теория
новой биологии и марксизм".
В первой брошюре автор подчеркивает, что его
учение есть не новая т е о р п я старой науки — биологии (таких теорий много, и все они, к о н е ч н о,
никуда не годятся), а теория н о в о й биологии (невиданной, .неслыханной и, конечно, всспокоряющей)...

— Ö4 —
Во второй брошюре Енчмен декларирует: «Эту
книгу мы пишем для того, чтобы показать русским
революционным рабочим, что теория новой биологии— это прямое и неизбежное развитие подлинного ортодоксального марксизма» (стр. 24). Самое заглавие этой брошюры—«Т. Н. Б. и м а р к с и з м»—
он об'ясняет своею заинтересованостыо в том,
чтобы «читатель все время непрерывно переживал,
как относятся всякие вообще результаты, к которым
мы постепенно приходим в нашей работе, ко всем
особенностям марксистской теоретики, т.-е. теоретики о т ц о в с к о й по отношению к теории новой
биологии» (стр. 58; курсив наш)..
Выходит, как будто, что енчменизм — детище
марксизма. Вообще, Эм. Енчмен неоднократно делает реверансы в сторону Карла Маркса. Но
при этом он неизменно и решительно отмежевывает
Маркса от всех его признанных последователей, начиная от Энгельса и кончая современными теоретиками-коммунистами .
Увы, этот прием изобретателя новой биологии
далеко не нов: он характерен для всех критиков
марксизма на п е р в ы х порах «критической» деятельности. И немецкий ревизионист Бернштейн, и
русский «легальный марксист» Струве, и даже народник Николай — он (переводчик «Капитала») не
отказывали себе в чести утверждать, что они, именно,
лучше всех проникли в и с т и н н ы й смысл учения
Маркса...
Многолетний учет «критического» опыта позво-

ляет нам, поэтому, весьма критически относиться—
уже априори (заранее) к вернопреданным заверениям-ивокрятика. Изучение лее сущности енчменизма
не оставляет никаких сомнений на этот счет 1 ).
В чем эта сущность?
Кратко она формулируется так: «единая система органических движений».
Формула енчменизма. Все явления, нами наблюдаемые, суть — «движения, движения и ничего более».
Всякое движение совершается в пространстве. Поэтому в окружающем мы можем наблюдать только
пространственные явления. Они, и т о л ь к о они,
обозначаются словами. «Слова — это цепи рефлексов, цепи органических движений; но тале как непространственные (психические) явления не могут
вызывать органических движений, то понятно, что
они не могли образовать и слов» («Т. Н. Б. и марксизм», стр. 8), Если же, однако, существуют такие
слова для определения психических явлений, как
«душа»-, «сознание», «мышление», то уже самые
к о р н и этих слов («дышать», «значок», «мышь»)
!) Конечно, кое-что от Маркса есть у Енчмена. Но такие
"кое-что" имеются у очень многих не-марксистов. В частности, ясная теория проф. Павлова, у которого много заимствовал Енчмен (см. 12-й тезис о „10-м анализаторе",
т.-е. об условных рефлексах) содержит в себе не меньше
элементов марксизма, чем путаная „ Т \ Н . Б." Енчмена, хотя
проф. Павлов, насколько нам известно, не претендует на
звание „единственного
ортодоксального
последователя
К. Маркса"...

свидетельствуют о п р о с т р а н с т в е н н о м их
происхождении.
Остановимся на минуту и спросим читателямарксиста:
— Не кажется ли вам, что мы об этом давно слыхали? Движение, пространство, опытное происхождение слов — что тут нового в этой «новой» биологии?
Но вот в чем загвоздка: «тут все ес;ть, коли нет
обмана»...
Можно ли наблюдать что-либо ненространствонное? Казалось бы, что нельзя — ни в других, ни
в себе. Ибо непространственное не имеет словесного
обозначения. Между тем, мы не только говорим, но
и мыслим словами. И даже тончайшие наши самонаблюдения всегда могут быть выражены словами.
Ф о р м а выражения будет различная у разных индивидуумов в зависимости, от степени культурности, вдумчивости, запаса слов. Одно и тоже ощущение поэт назовет «томлением неги», а деревенский
стилист определит другим, — быть может, даже нецензурным— словом, но в обоих случаях мы имеем
дело с весьма «пространственным» явлением...
Тай выходит по нашей, «вульгарной», логике.
Автор же новой биологии, при всей его необычайной «смелости» суждений в других областях, — в
э т о м пункте, проявляет подозрительную осторожность. «В себе самом, — говорит Енчмен,— кроме
пространственных явлений, читатель скорее всего,
одновременно наблюдает и другие явления, явления

неиространственйые. Какие именно? - Пишущий
ату книгу этого не знает и знать не может». Почему же, опрашивается, он решает, что «скорее всего» — да? — « Т о л ь к о п о т о м у автор допускает, считает возможным, вполне вероятным, что в читателе или вообще в людях протекают непространственные явления, что в себе самом он наблюдает
непространственные явления». (Там же, стр. 4; курсив автора). Ну, а какие, именно, явления «наблюдает в себе самом» автор? Праздный вопрос: непространственного не выразишь словами. Остается
думать, что автор теории новой биологии мыслит без
слов, в отличие от «всех вообще людей».
Ну, что же, прости ему бог эту «песню без слов».
В конце концов бессловесные мысли менее вредны,
чем бессмысленные слова...
Откуда, однако, эта необычайная для Енчмена
осторожность («допускает», «считает возможным»,
«скорее всего»)?—На стр. 15 читаем: «Автор никогда не наблюдал и не мог наблюдать в читателе его
неятространствешше явления». Если он возьмется
утверждать, что читатель «безусловно» наблюдает г.
себе «непространстветшые явления», — сможет ли
это доказать, сможет ли он это как-нибудь проверить? Н е т , н и к о г д а . Значит, в таком случае
автор допускает, что читатель неодушевлен? Конечно, автор это вполне допускает. Далее, на стр. 19:
«Нельзя ни отрицать, ни утверждать наличие ненростраяственных (т.-е. «психических», «душевных»
й т. д.) явлений ни в одной вещи, кроме са-

мого себя: быть может, каждое химическое соединение, каждый химический элемент, каждый атом в
мировом пространстве во время протекания наблюдаемых в них читателем пространственных «реакций» г ) (например, «химические реакции») наблюдают сами в себе какие-нибудь непростраиственпые
(«психические») явления (например, «ощущения»,
«чувства», «желания» и проч.)».
Гетевский Мефистофель издевался над Фаустом
за пошлый финал его восторженной любви к Маргарите: «Начать с таких высоких чувств, чтобы кончить... чем?
сказать не смею»...
Енчмен начал с дифирамбов (восторженных похвал) революционной теории марксизма, «чтоб кончить»... противоестественной помесью солипсизма")
и анимизма 3 ).
Но наша цель не издевательство над «тэ-эн-беком», а раскрытие его заблуждения, драпирующегося в тогу крайнего радикализма.
1) Реакция—-„движение организма в ответ на полученное
раздражение".
2
) Солипсизм—solus ipse sum—„одшйтолько я существую". О научной ценности солипсизма можно судить по
замечанию В. И. Л е н и н а об э м п и р и о к р и т и ц и з м е : „Нелепость
этой философии, говорил он,—состоит в том-, что она приводит к солипсизму, к п р и з н а н и ю существующим одного
только философствующего индивида". См. „Материализм и
э м п и р и о к р и т и ц и з м " , т. X, стр. 72. К у р с и в наш.
3
) Анимирм—представление об одушевленности в с е х
окружающих предметов.
'

Основной философский грех Енчмена выражается в следующей «собственной» (как
он подчеркивает) формуле: «сначала материальное,
и н и к о г д а духовное» («Т. Н. Б.», стр. 56; курсив автора).
Звучит очень материалистично, «чересчур» далее материалистично, й — в этом беда. Ибо «ч е р е сч у р материалистично» значит—нематериалистично. Таков «печальный» закон диалектики: количество переходит в качество, и положение превращается в свою противоположность. В самом деле:
против кого воюет Енчмен, кому он п р о т и в о п о с т а в л я е т свою «собственную» формулу? Ыу,
конечно, нам—«вульгарным» марксистам, у которых,
по словам Енчмена, существуют целых 2 других
формулы. Так, он пишет: «если б нам (т.-е. Кнчмену) предложили выбрать к какой из д в у х и звестных в марксистской
литературе
ф о р м у л мы находим возможным присоединиться,—к формуле: 1) «сначала материальное, а потом
духовное», или 2) «сначала духовное, а потом материальное» ,—м ы с а м ы м р е ш и т е л ь н ы м о бр а з о м отказались бы иметь с обеими этими формулами что-нибудь общее» (курсив наш).
Со своей стороны, — «мы самым решительным
образом» отказываемся верить, чтобы Енчмен или
кто-либо другой мог обнаружить в марксистской литературе обе эти «известные» формулы! Где, когда,
какой марксист уверял, что «сначала духовное, а
потом материальное»?
Основной грех.

Старый Плеханов — ортодоксальный марксист, ь
философским произведениям которого Енчмен питает особую неприязнь 1 ), приводил эту формулу
«с у б ' е к т и в и ы х с о ц и о л о г о в - народников»:
чтобы ее о п р о в е р г я у т ь. Но если в э т о м смысле понимать выражение Енчмена об «известных в
марксистской литературе» формулах, то почему он
избрал только две? При желании можно найти в
марксистской .литературе сотни формул п р о т и в н и к о в , приводимых в целях их опровержения. Кикой же, однако, вменяемый марксист предложит кому бы то ни было,—не говоря уже об «единственноортодоксальном» Енчмене, — «присоединиться» к
п о д о б н ы м формулам?
Но и другая формула: «сначала материальное, а
потом духовное» — есть только искаженное отображение действительности в кривом зеркале тэ-энбэка. Марксизм учит, что «духовное», т.-е. идеи.
Как известно, В . И. Л е н и н считал философские
п р о и з в е д е н и я Плеханова лучшим из всего, что имеется в
международной л и т е р а т у р е о марксовой философии. Но
для Енчмена, конечно, мнение „ а в т о р и т е т н ы х
представителей"—это quantity negligeable (величина, которою можно
п р е н е б р е ч ь ) . Впрочем, под многократными ожесточенными
нападками автора „ Т . Н . В." с п е ц и а л ь н о на Плеханова
кроется, вероятно, д р у г а я причина, подмеченная Лениным
у р у с с к и х социалистов-махистов (последователей э м п и р и о к р и т и ц и с т а Э. Маха): „Махисты боятся п р и з н а т ь правду,
они б о р я т с я с материализмом, а делают вид, что б о р я т с я с
Плехановым: т р у с л и в ы й и б е с п р и н ц и п н ы й прием". (Ленин
„Материализм и эмпириокритицизм", 1908 г., собр. соч..
т. X, стр. 66).

представления суть отображения предметов, вещей,
что идеологии (понятая о нраве, нравственности и
т. д.) суть надстройки над экономическим базисом.
что сознание определяется бытием.
А что такое «духовное» в марксистском понимании этого слова? Любой марксист вам скажет,
что «сие не надо понимать духовно»... Идеи, представления, понятия — это не вечное, не надземное,
не потустороннее нечто. «Идеальное есть не что иное,
как переведенное и переработанное в человеческой
голове материальное» 1 ).
Формула (единственная) марксизма, таким образом— монизм (единство) материального и духовного, бытия и сознания. «Собственная» же формула
Енчмена гласит: «сначала материальное и никогда,
духовное».
Никогда! Это звучит гордо... Но, во-первых, если
духовное — никогда, то почему _ с н а ч а л а материальное? Казалось бы, тут его «начало», тут ему и
«конец»? а). А, во-вторых, как же это так—«-никогда
духовное»? Пусть все наблюдаемые нами и выражаемые словами явления — пространственны. Пространственна материальная в е щ ь, и пространственна и д е я об э т о й в е щ и (т.-е., опять-таки, матеСм. предисловие Маркса ко 2-му изданию I тома
.Капитала".
*) Покойный Плеханов в подобных случаях глубокомысленного искания „начал" вспоминал знаменитый вопросКузьмы Пруткова: „где конец того конца, с которого начинается начало"...

риальное, переведенное в человеческую голову). Однако, наблюдаемый п р е д м е т и п р е д с т а в л е н и е о нем — не одно и тоже. Существующий в
натуре, хотя бы и '«неодушевленный», читатель
Енчмена и существующее в натуре же (в голове Енчмена) вполне адэкватное (соответствующее) представление о нем — все же — не один и тот же предмет. Отрицать это — значит, вместо мопизма, установить идентичность (тождество) вещей и идей. А
это есть не что иное, как чистейшей воды и д е а л и з м Д.
Вот какой диалектический оборот получает «чересчур-материализм» Эммануила Енчмена...
Смерть
Характерный образчик философского глулогикэ! бокомыслия являет нам рассуждение Енчмена о логике. Читатель уже, верно, давно заметил,
что с логикой Енчмен определенно не ладит: он с
нею, как говорится, «не сошлись характерами». ЛоГ) „ О п ы т создает наше убеждение в том, что вещи,
мир, среда существуют независимо от нас. Наши ощущения, наше сознание есть лишь о б р а з внешнего мира, и
понятно само собою, что отображение не может существовать без отображаемого, но отображаемое существует независимо от отображающего". (Ленин: „Материализм и эмпириокритицизм", т. X, стр. 51; курсив автора). И далее:
„строить теорию сознания на посылке неразрывной связи
об'екта с ощущением человека („элементы мира", тождественные в психическом и физическом" и т. п.) значит
неизбежно скатиться в идеализм". (Там же, стр. 72).- См.
также у Плеханова; „Cant против Канта", „Материализм п
идеализм" и др.

гика, как. известно. — упрямая, требовательная особа: ну, а тэ-эн-беку, как разойдется, — море по колено. Ясно, что вместе им жить несподручно, — разрыв оказался неизбежным. Для «развода» с л о г и к о й в о о б щ е Енчмен находит следующий «законный повод»: «логика (от греческого слова «логос», которое одновременно значило «слово» и «разум»), точно так же, как «разум» и «познание», возникает вместе с возникновением деления общества
на классы, как результат особых мероприятий эксплоататоров над эксплоатируемыми, связанных с осуществлением самого акта эксплоатации». (Стр. 39).
Читатель, конечно, недоумевает: неужели же в
период первобытного коммунизма, т.-е. до возникновения классового общества, человек так-таки жил
вне логики?—не знал, что А есть А, а не Б?—не
понимал, что дерево есть дерево, а не птица? «Невероятно, но факт»...—если верить автору «Т. Н. Б.».
Исходя же из этого «невероятного факта», уже нетрудно отделаться от несносной «прелтободейственной» особы—логики: «Вслед за низвержением эконлоататоров. в обстановке диктатуры пролетариата.
начинается массовое отмирание, вместе с другими
ценностями эксплоататорского мира—«познанием»,
«разумом»,—также и «логики». (Там же).
Хоть и мало доказательно, по зато весьма... л ог и ч н о . В самом деле, мы имеем тут удивительный
силлогизм: 1) логика — продукт эксплоатации;
2) Енчмен—последовательный до конца враг эксплоатации и всего порожденного его; 3) Енчмен—после-

дователъный до конца—-враг логики... Вывод тут—
л от и чес-ки—безупречен: единственный «маленький» недостаток—посылка хромает на обе ноги...
Дело в том, что логика существовала, до появления
с л о в а «логика» и н а у к и о логике. Но это уже
деталь (частность), из-за которой, понятно, не стоит
портить жизнь существам, не сошедшихся характерами...
Так автор «Т. Н. Б.» «логически» ниспровергает
логику вообще. В частности же, с диалектической
логикой Енчмен проделывает приблизительно то же,
что он проделал со всей революционной марксистской теоретикой: начинает с реверансов (поклонов),
«чтобы кончить» обычной пошлостью:
«Нам придется,—пишет он (стр. 55),—самым настойчивым образом проводить, подчеркивать и повторять много раз знаменитое место из предисловия
Маркса: «в своей рациональной форме диалектика
ни перед чем не преклоняется и по самому существу своему критична и революционна». Мы будем
повторять часто это место из Маркса,, призывая
читателя на деле доказать свою верность глубокому
революционному смыслу- этих слов».
Начало недурно, не правда ли? Зато конец...
«Из всей группы основных вопросов,—читаем
ниже (стр. 70),—которым посвящена марксистская
философская литература, мы выделяем там один
вопрос, фигурирование которого сыграло абсолютно
и относительно о г р о м н у ю р е в о л ю ц и о н н у ю
роль в истории р а з в и т и я
марксист-

с к о й т е о р и и: мы имеем в виду популяризацию
марксистской философской литературой основных
теоретических элементов гегелевской диалектической
логики... Однако, по мере распространения среди
передовых русских рабочих ясного понимания утверждений теории новой биологии о массовом возврате,
в эпоху диктатуры пролетариата, к единой системе
органических движений и о поголовной массовой
гибели логики, в т о м ч и с л е и л о г и к и д и а л е к т и ч е с к о й , такой же переворот совершится
и с до того революционной ролью фигурирования в
марксистской философской литературе элементов
гегелевской диалектической логики; и эта особенность марксистской философской литературы тогда
приобретет реакционный характер» (курсив везде
автора).
На нашем бедном «эксплоататорском» языке это
называется: начать за здравие, а кончить за упокой...
Пишущему эти строки приходилось, выступая на
собраниях и н т е л л и г е н т о в , получать такого
рода записки: «Тов. докладчик! Вы говорите, что все
развивается диалектически, переходя в свою противоположность. Значит, и п о с л е коммунизма должен будет опять наступить какой-нибудь вид рабства. Из-за чего же вы, собственно, хлопочете?»...
Формально-мыслящим интеллигентам, не уразумевшим смысла «прыжка из царства необходимости в
царство свободы», этот ядовитый вопрос, наверное,
казался сокрушительным для нашей теории и практики. Рассуждения Енчмена о судьбах диалектичеОчередное извращение марксизма.

5

окой логики стоят на высоте этого ядовитого интеллигентского глубокомыслия. Из того обстоятельства,
что в будущем, лишенном классовых противоречий,
обществе диалектика «в своем р а ц и о н а л ь н о м
виде» потеряет свое р е в о л ю ц и о н н о-критическое значение, Енчмен делает «и р р а ц и о н а л ън ы й» (т.-е. неразумный) вывод об уничтожении вообще в с я к о й диалектики. С таким же правом—
из слов Маркса о том, что в будущем обществе перевороты в способах производства перестанут быть
политическими революциями,—можно было бы умозаключить к тому, что при коммунизме не будет
никаких экономических переворотов, и человечество
застанет на одном уровне производительных сил!..
Вот как автор «Т. Н. Б.» «диалектически» опровергает диалектиту...
Словобоязнь. Но что комичнее всего, пожалуй, у
Енчмена, так это его мистический (таинственный,
непонятный) страх перед... словами. Послушать
его — так от слова все «станется»... Пуще всего наш
тэ-эн-бек, «как чорг ладана» (прости, господи!..) не
выносит «духовных» слов. Приведя выдержки из
произведений: Крупской, Бухарина, Покровского,
Рязанова и др., он старательно подчеркивает такие
одиозные (страшные, ненавистные) слова, как: чувство,. психология, душа, ощущение, мысль, воля,
идея,—чтобы затем патетически (потрясающе) восклицать: «Что это такое? Неужели авторы этих
цитат, говоря о «духовных» интересах пролетариата,
о коммунистической «психологии», о выразителях

(гм!!—междометие в подлиннике. С. Г.) «чувств»,
«ощущений» и «мыслей», ясно отдают себе отчет в
том, что они говорят». (Там же, стр. 60). С неимоверным усердием, достойным лучшего применения,
Енчмен не перестает «компрометировать этот почтенный каталог душевных слов». В своих «18 тезисах»
он пытается заменить их другими словами: вместо
«понятие»—«анализатор», вместо «теории»—«скрещение анализаторов» и т. п. Свою борьбу с «душевными словами» он об'ясняет тем, что «господствующее тысячелетиями применение всех этих слов к
обозначению непространствешшх явлений—эксплоататорского происхождения, осуществлено идеологической агентурой эк сил оата,торов нз корыстных целей
классовой эксплоатации» («Т.И.Б., стр. 49). Приведенное объяснение повторяется у Енчмена бесконечное количество раз, приобретая черты настоящей
«навязчивой идеи».
Мы не будем спорить с Енчменом о вкусах: что
приятнее—«мысль» или «анализатор». Если это ему
доставит удовольствие, мы охотно готовы заменить
(во славу пространственных явлений), скажем,
«душу» хотя бы «паром». Но разве требуется доказывать, что дело не в словах, а в н о и я т и и? Кому неизвестно. что т е р м и н о л о г и я в с е г д а у с л о ви а 5 )? И неужто Енчмен не мог постигнуть, что,
„Даже" Плеханов эхо знал... См., например, „ О с новные вопросы марксизма", стр. 27: „Вся терминология
есть условная вещь".

когда Н. К. Крупская пишет о д у ш е,—она, надо
полагать, имеет в виду не то самое, что после смерти
улетает на небо, проходит чистилище и попадает в
рай... Какой же разумный теоретический смысл в
болезненно-навязчивом «компрометировании слов»!
Мы боремся против эксплоататорских идей (т.-е. понятий— о собственности, о боге, о патриотизме и
т. д.), противопоставляя им идею всестороннего освобождения труда; мы воюем против мелко-буржуазной
идеологии (т.-е. строя мыслей) с помощью нашей,
коммунистической, идеологии; мы настойчиво разрушаем буржуазную «культуру», ставя на ее место
культуру пролетарскую, и т. д, и т. д. А творец
новой биологии, храбрый словотворец, уверяет нас,
что мы всего-иа-всего только «идеологическая агентура эксплоататоров». Как, почему, па каком основании? Да на том « п р о с т о м и я с н о м » основания, что мы... употребляем эксплоататорские с л о в а : идея, идеология и т. п. Невольно хочется воскликнуть: ах, Эммануил, Эммануил, б о г с в а м и
совсем!..1). Ведь такая детская идиосинкразия (органическое отвращение) к «каталогу душевпых
слов» смехотворнее, чем борьба Дон-Кихота с ветряными мельницами. А еще тэ-эн-беком прозывается...
«с

Но тут мы Енчмена поймаем, что называется,
поличным». Ругательски ругая авторитетных

Ч Тьфу... вспомнился „священный" текст: „и родит
сына, и нарекут ему имя Э м м а н у и л , еже есть сказаемо: с н а м и б о г" ..

представителей марксистской теоретики за употребление ими «неприличных» «душевных слов», Енчмен сам, однако, не только употребляет их, но н
отлично сознает, что без у с л о в н ы х т е р м и н о в обойтись никак невозможно. Так, говоря об
употребляемом ям термине «ненространственыые
явления», Енчмен пишет (на стр. 5ü): «1) к непространственному неприменимо слово «явление»; это
слово значит один из видов движений: появление и
исчезновение; к ненространственному это слово не
может относиться... 2) по поводу иенрсстранственных
явлений мы употребляли выражения, что они, может
быть, «протекают» во всех окружающих нас организмах, может быть, «существуют» во всех телах и,
может быть, «наблюдаются» сидящим с нами рядом
человеком: однако все эти выражения: «протекаю;!»,
«наблюдаются» и далее «существуют»—неизбежно
пространственные обозначения... Сказанное значит,
что и эти слова, как и всякие вообще слова, н е
д о л ж н ы п р и м е н я т ь с я к н е л р о с т р а яс т в е н н ы м я в л е н и я м » (курсив самого автора).
Так. Почему лее, однако, Енчмен позволяет себе
такие вольности условного словоупотребления? Автор вполне правильно и резонно об'ясняет: «устранение этих незначительных (?) вольностей сыграло
бы, если можно выразиться, реакционную роль:
мы, исключительно в угоду в н е ш н е м у б л е с к у ,
довели бы этим наше изложение до огромной т р у д н о с т и , лишило бы его п о п у л я р н о с т и и этим
самым революционизирующего действия» (курсив
наш. С. Г.).

Вот то-то и оно-то! В этом, именно, и оправдание
употребления «несоответствующих» слов. Мы, '«вульгарные марксисты», знаем, что слово—не произвольная выдумка, а закономерное явление. Язык—не
зажигалка: на заказ его не сделаешь. Слово исторически (или даже—доисторически) возникло в процессе человеческого труда, и с изменением трудовых
процессов видоизменялись и слова. Расширение
п о н я т и й увеличивает количество слов и крайне
их разнообразит. При этом слово приобретает по
отношению к понятию роль, сходную с отношением
надстройки к базису: слово на некоторое время переживает «породившее» его понятие. Содержание изменилось, форма же сохранилась. Такой сравнительный консерватизм формы—общее явление, наблюдаемое на каждом шагу. Тут действует, повидимому,
закон энергетики v ); человечеству экономнее вливать
новое вино в старые мехи, чем тратить лишние силы
на молниеносное изготовление новых форм, которые,
понятно, менее важны для развития, чем новое содержание 2). Все же, постепенно язык обновляется настолько, что от старых слов остаются одни корни,
!) Энергетика —принцип экономии сил.
а) Человеческая энергия стремится жить на хозрасчете. . . Но в отличие от хозяйственников „приготовительного класса", она правильно „калькулирует" и „накладных расходов" всячески избегает. Вот житейский пример;
к чему, скажем, было бы т р а т и т ь энергию на сочинение
мотива для известной песни: „Смело мы в бой пойдем за
власть советов"?—К о в о е с о д е р ж а н и е легко и с усие

а то и просто только алфавит. В наше время индустриализма, совершеннейшего машинного производства, ежедневные новые изобретения быстро «индустриализируют» и наш язык, делая его при этом
все более интернациональным, поскольку новые технические термины проникают во все языки культурных народов. В дальнейшем иовь/е термины вытеснят
старые слова с такой же непреложностью исторического закона, с какой электричество вытесняет лучину, трактор—соху и т. д. Но мы, марксисты, знаем
также, что перерождение языка—длительный о б' е кт и в н ы й (этого слова тоже не любит Енчмен...)
процесс, развивающийся в соответствии с развитием
общества, точнее,—его материальных производительных сил. Поэтому мы считаем утопией всякую похом вложилось в с т а р у ю , слегка измененную ф о р м у
„Еелой акации' 1 .
*
А вот менее привлекательные примеры консерватизмаформы. Пишущему эти строки довелось видеть, в богородском театре „ Колизей" над сценой советский герб в рамке,
киота!.. В этой старой „форме", оказывается, раньше „содержалась" икона, затем царский портрет, а теперь символическое изображение диктатуры пролетариата и крестьянства...
Или: обратили вы внимание на то, как расположены па
стенах пассажирских вагонов буквы „РСФСР"' Издали
ни дать, ни взять—двуглавый орел!.. Новый порядок обезглавил хищную птицу, сорвал с ее головы корону и выбросил скипетр. Однако н о в ы е буквы расположились в
„старом порядке"...
Подобного рода „энергетику" ест:,, кажется, „расчет"
э н е р г и ч н о устранить.

пытку создания искусственного языка 1 ). И, сколько
бы нас ни соблазняли «системами», «системками»,
«анализаторами» и прочими «красивыми» словами,
мы до норы до времени останемся верны с о в р е м е н н о м у , понятному для всех, «вульгарному»
языку. Пусть символисты, вроде Метерлинка, восторгаются никому непонятным «языком мудрых»; пусть
солипсисты, вроде Сологуба, изобретают «тихих мальчиков»; пусть занимаются словотворчеством тэ-энбеки. Мы, коммунисты, — м а с с о в а я партия, и
г
) Показательна судьба двух таких попыток: волапюка и
эсперанто. Первый язык был „идеальным" с точки зрения
искусствености: почти все слова в нем были выдуманными.
Этот язык остался никому неизвестным, и теперь слово
„волапюк" стало синонимом (тождественным обозначением)
всякой тарабарщины... Эсперанто построен рациональнее
(разумнее): в него включены наиболее употребительные
слова наиболее культурных языков; получился таким образом подбор слов, у ж е ставших, более или менее, интернациональными. Благодаря этому, эсперанто получил большее распространение. Но и он, конечно, не станет языком
всего человечества. Общечеловеческим языком будущего
явится язык той нации, которая раньше других осуществит полностью коммунизм. Эта нация, приобретя экономическое господство на мировом рынке, приобретет и
культурное господство над всем миром. Вместе со своею
более совершенною, коммунистическою формою производства, она привьет остальным отсталым народам и сцой
адэкватно совершенный „индустриализированный" язык,
подобно тому,как некогда прогрессивная капиталистическая
буржуазия Франции сделала одно время „международным"
для командующих классов французский язык.

«простецкий» язык широких человеческих масс не
променяем на самый яркий птичий язык. Пусть себе
«кипятится» неистовый Эммануил — «бог с ним».
Сам-то, вед, он озаглавил свою книжку « Т е о р и я
новой биологии», а не «С к р е щ е н и е а н а л и з а т о р о в новой биологии», хотя — между нами говоря—от такого «реакционного» переименования мировая социальная революция едва ли сильно пострадала бы... А нам что же он рекомендует? «В
угоду внешнему блеску» (гм!) взять, «Коммунистический Манифест», программу "РКП, сочинения
Ленина, да и перевести на енчмеповский волапюк!
Нет, уж, атандэ-с 1 ).
Мы самым решительным образом «отрицаем» д ух о в е н с т в о всех вероисповеданий, но тягу рабочих н крестьян ко всем видам просвещения будем
упорно называть д у х о в н ы м и запросами трудящихся масс. И идеи будем называть идеями, а идеологию—идеологией. И пусть нас за это ругает «единственно ортодоксальный» Енчмен. Нисколечко нестрашно... Тем более, что «сам» Енчмен вынужден,
ругая нас, употреблять «эксплоататорское» слово
« и д е о л о г и ч е с к а я (!) агентура»...
Био-теология. От критики «критической» критики
Енчмена перейдем к разрешению некоего практического вопроса: каково п р и к л а д н о е значение
енчменизма?
!) „Атандэ" (al temioz) —по-французски: - „погодите"

Говоря откровенно, э т а сторона «нового учения» нас всего больше занимает. Мы,—«вульгарные»
марксисты, — как известно, большие поклонники
«практицизма», даже в теории. Нас не удовлетворяют
философии, т о л ь к о «о б' я с н я ю щ.й е м и р»;
наша признанная философия также и и з м е н я в т
мир. Как ни слаб был в философском отношении
«поразительно поверхностный» (но сравнению с глубочайшим Енчменом) Плеханов,—однако «философские творения Плеханова некоторое время,—вынужден признать Енчмен (стр. 53),—приносили полемические победы партии пролетариата» (чего никак
нельзя сказать о «творениях» тэ-эн-бека). При всей
«эксплоататорской» манере говорить «духовные»
слова, Плеханову, все-таки, удалось, с помощью
«вульгарного марксизма», предвидеть неизбежность
развитая капитализма в России и поставить правильный исторический прогноз (предсказание): русская революция победит только, как революция пролетарская. О помощью той же марксистской философской теоретики большевикам удалось предсказать
Октябрьскую революцию, как результат империалистической войны, и соответственно подготовить массы
к «эпохе органических катаклизмов»—как называет
Енчмен на своем превыспреннем языке период диктатуры пролетариата. Ну, а теория новой биологии—
дает она какие-либо новые возможности социологу?
помогает ли правильному анализу (разбору, исследованию) общественных явлений? облегчает лц революционную практику, направленную к действен-

ному изменению мира?—Ответом на это может служить тот, почти невероятный по. своей политической
неграмотности, опыт исторического исследования,
который проделывает сам автор «Т.П.Б.» в 11 тезисе.
Мы приглашаем читателя вооружиться терпением,
ибо нам придется подробно изложить этот фантастический опыт, ввиду его исключительного значения,
как показателя теоретической и практической ценности «Т.Н.Б.».
'
«Из прошлого,—читаем в «18 тезисах» (стр. 35),—
автор «Т. Н. Б.» рассказывает организму (т.-е.
читателю. С. Г.), как ему, автору, впервые за несколько тысячелетий (!!),—«удалось прорваться к
пониманию совершенно непонятного до сего дня самого грандиозного события, известного под* именем
библейской и христианской религии».
В чем состоит великое откровение, к которому
«прорвался» Енчмен?
Оказывается: «в отличие от всех других соседних религий,—в библейской религии в понятии Бога
(так и написано: с заглавной буквы. С. Г.) художественно отражалось, отнюдь не благоприятствующие
ведению хозяйства силы природы (как думают Каутские и Луначарские), а... общебиологическое понятие органического стенизма (радостности)»...
Читатель уже замечает, конечно, что в этих суждениях об «избранной» религии марксизм «и не
ночевал». Не говоря уже о поверхностном противопоставлении чувства радостности хозяйственным
успехам (как будто между ними нет п р я м о й

связи), тут экономика подменена физиологией, религия трактуется вые времени и пространства, надстройка отрывается от базиса.
Далее: «автор «Т.Н.Б.» напоминает организму,
как это в е л и ч е с т в е н н о е, не научно, а художественно выраженное б и о л о г и ч е с к о е
учен и е, внезапно восторжествовавшее сейчас же вслед
за революционной победой восстания трудящихся
масс ( в о с с т а н и е и и с ш е с т в и е и з Е г и нта)... руководило восставшие трудовые массы, заключая в себе все необходимые, тоже художественно
выраженные, в ы в о д ы о способах, о методах борьбы
за радостное существование (Израиль—«борец за
Бога,», борец за органическую Богореакцию, т.-е. борец за органическую радостность), о способах, о м ет о д а х ф и к с а ц и и , закрепления сочетаний, рефлексов поддерживающих органический стеиизм,—
• з а п о в е д и ; итак, великая ценность, в е л и к а я
и с т и н и о с т ь этого биологического учения, пропитав тогда восставшие трудовые массы, возбудила
в них пламенную н е н а в и с т ь к бесчисленным
фантазиям, к и д о л а м всех народов, порабощенных культурами своих господствующих классов»
(курсив наш).
Мы едва ли ошибемся, если предположим, что
первой мыслью при чтении этого отрывка у каждого
явится: «что за чертовщина!».
Пятикнижие—великое биологическое учение; исшествие из Египта—восстание трудящихся масс;
Израиль—борец за радостность; заповеди (скажем,

«не прелюбы сотвори», или — «не пожелай жены
ближнего») — это необходимые выводы о способах
закрепления стенизма!..
Но дальше—еще хуже. Мы узнаем, что «торжественный библейский рассказ сообщает о возникновении идеологической надстройки над экономическим базисом коммунистических хозяйственных отношений в реальной экономической обстановке примитивного номадного (пастушеского) к о м м у н и з м а в э п о х у п а т р и а р х о в » . . . Очевидно, Енчмену совершенно неизвестно, что первобытный коммунизм и патриархат принадлежат к двум р а з л и ч н ы м и с т о р и ч е с к и м э п о х а м , составляют две различные общественно-хозяйственные
формации (образования). Так беззаботен наш ученый тэ-эн-бек по части элементарных знаний истории человеческой культуры. Зато он с ученым видом
расшифровывает «внезапный тяжкий кризис, выразившийся в»... 10 казнях египетских (стр. 39)!.. О
той же изумительной наивностью Енчмен рассказывает о сочувствии Израилю со стороны «других,
оставшихся на территории эксплоатации (т.-е. в
Египте) классовых образований», ссылаясь при этом
на источник, не, возбуждающий, конечно, никаких
сомнений: Исход, II, 2—з!..
С той же девственной доверчивостью автор
«Т.Н.Б.» говорит о «безгранично более изумительных
событиях в т о р о й эпохи пролетарской революции,
развернувшихся под палящим солнцем синайской
пустыни» (стр. 40)...

•Б своей безмерной апологетике (восхвалении)
библейской дребедени, Енчмен доходит до того, что
«сообщает организму еще одну совершенно потрясающую (!) подробность о совершенно ошеломляющей (!) мощи н а у ч н о г о а н а л и з а и н а у ч н о г о п р о г н о з а , проявленной последующими
древними идеологами трудящихся масс, создателями
библейских пророчеств». Оказывается, не более и не
менее, что «трагический для угнетенных масс опыт
несвоевременно, раннего (до-капиталистического)
победоносного восстания... был гениально учтен, сов е р ш е н н о в м а р к с и с т с к о м д у х е, этими
«учителями» массовых органических катаклизмов»
(курсив наш). Б чем состоит этот «совершенно марксистский» учет опыта, сделанный библейскими пророками?—Б том, что «низвержение культуры экснлоататоров считается уже совершенно недостижимым до наступления особой, новой еще н е б ьт в ал о й эпохи, — эпохи м и р о в о г о восстания угнетенных («угнетенных всех народов земли», «угнетенных всех племен и народов»)... Как художественные
завершения этого изумительного прогноза будущего,
выковываются, как агитационные лозунги, два потрясающих Б художественных образа — это образ
снова вернувшегося на землю и мчащегося уже по
всем странам мира на титанически-грохочущей колеснице пророка Илии и второй образ — немедленно,
Опять „потрясающих"... Как его безжалостно „потря
сает" „ветхий завет". Бедный биолог!..

сейчас же, «следом» за громовой колесницей Илии
идущего Мессии — носителя массовых органических
катаклизмов» (стр. 42).
Каково? Пророк. Илия — глашатай III Интернационала, и Мессия — председатель всемирного
ЦИК'а!.. «Потрясучие» образы!.. Как не преклониться после этого перед «совершенно ошеломляющей мощыо» древних пророков и самоновейшего тээн-бека?
Вот, что на языке единственно-ортодоксального
Енчмена называется: « н а у ч н ы й а н а л и з
и
н а у ч н ы й п р о г н о з с о в е р ш е н н о в марк с и с т с к о м духе...1).

') При такой ошеломнющей мощи анализа не приходится
удивляться тому, как своими „научными прогнозами" Енчмен неизменно попадает пальцем в небо... Так, он в 1919 году
предсказал, что классовый паек никоим образом отменен не будет. „Революционные интеллигенты",—читаем в
„18 тезисах" (стр. 43),—„так же, как и интеллигенты белогвардейского типа, начинают понемногу разочаровываться
в своих надеждах на гибель пролетарской революции и
стараясь, поэтому, идеологически приспособиться к революции, с обывательской меланхолией ждут не дождутся
когда., институт „классового пайка" будет отменен. Быть
может (?), приблизительно так же мыслят будущее и некоторые коммунисты (!)—товарищи автора по партии (недурные „товарищи", которые мыслят приблизительно так же,
как интеллигенты белогвардейского типа, разочаровывающиеся в надеждах на гибель пролетарской революции...
С. Г.). Но автор „Т.Н.Б.", опираясь на свой н а у ч н ы й
прогноз б у д у щ е г о , об'являет о р г а н и з м у , что недавним

Нужно ля говорить о том, нто «автор «Т.Н.Б.»
признается организму, «какими близкими являются
для него... все непонятые пророчества титанических
революционеров-биологов (!) библейской эпохи».
Ну, конечно, несравненно более близкими, чем непонятые им твбрения теоретиков-марксистов титанической эпохи социальной революции. Одним словом: «автор» «Т. 11. Б.», произведя сравнение анализаторов теории новой биологии с руководящими
понятиями библейской религии, установил и х
п о л н о е т о ж д е с т в о » (стр. 36).
С чем и поздравляем т о в а р и щ а Енчмена.

Дальнейшее изложение
этой новой био-теологии *) или тео-биологии мы считаем излишним. Остается лишь необходимым особо
Куда

растет

енчменизм?

угнетателям и их приспешникам следует раз
навсегда
оставить надежды на то, что классовый паек будет отменен после обогащения коммунистического хозяйства хозяйственными рессурсами."
В той же мере оправдалось и другое п р е д с к а з а н и е Енч
мена—о ближайшей судьбе его „учения": „вряд ли с с е г о дняшнего дня (писано 21 декабря 1919 года) осталось больше года или двух до нового творческого взрыва, который
положит начало, быть может, тысячелетней эпохе господства теории новой биологии, как исчерпывающих содержания и руководителя жизни коммунистического человечества»..." ( с т р . 53).
') Теология, это—богословие.

остановиться на существеннейшем п р а в т и ч ес к о м моменте: на вопросе о р о л и и з н а ч е н и и
е н ч м е н и з м а с точки зрения коммунистического
просвещения. И тут мы скажем со своей определенностью: по нашему крайнему разумению, е н ч м е II и з м — в р е д н е й ш и й
и опасней ши й
у к л о н. Мы уже видели, в какой мере теория новой
биологии является «прямым и неизбежным развитием подлинного, ортодоксального марксизма»... Это —
без всякого преувеличения—м а р к с и з м д ы б о м .
Чудовищная мутация 1 ) с характерными свойствами идеалистических предков. В своем логическом
развитии енчменизм неизбежно упирается в крайний идеализм, способный служить адэкватной философской формой для политических группировок
анархического
и н д и в и д у а л и з м а . Отсюда его крайняя «левизна» — левее здравого смысла... Вся современная марксистская литература в
глазах Енчмена — сплошной «реакционный предрассудок» (см. «Т.Н.Б.» (стр. 81). Так, о «философии пролетариата» и, в особенности, «философии
марксизма» в творениях Плеханова — по мнению
Енчмена — следует совершеиио гласно и вполне недвусмысленно заявлять, что теперь, во все более и
более разгорающейся борьбе с «опасностями надвигающейся буржуазной идеологии» (последние слова
взяты Енчменом в ковычки—надо думать, иротшг

) Мутация—термин Дарвина; означает резное отклоне
ние от родовой формы.
Очередное изпращение марксизма.

б

ческие... С. Г.), следует откинуть далеко прочь от
себя этот старый, заржавевший, погнувшийся и никуда вообще негодный в борьбе клинок и, для нанесения. смертельных ран врагу, поискать оружие и
поновее и получше» (стр. 54).
Признанные вожди революционного пролетариата «ие отдают себе ясного отчета в том, что говорят»
(стр. 60). «Вопрос о роли Н. Бухарина в марксистской философской теоретике» Енчмен считает для
себя «поконченным» (стр. 67). «Критические очерки» Ленина оказываются, «с точки зрения «Т.Н.Б.»,
в высшей степени слабой критикой» (стр. 25)...
Да что говорить о современниках? Бо всей человеческой истории не было еще такого ученого и
мыслителя, как Енчмен. Открытая им «истина не
была известна ни одному из существовавших человеческих организмов, во всяком случае, ни одному
из человеческих организмов, фигурировавших под
именем мыслителей, философов, ученых» (см. «18
тезисов», стр. 11)...
Что же практически вытекает из этого партийного нигилизма Ч и «философского» бахвальства.,
граничащего с мегаломанией')?
— Прочь с марксистской литературой! ТТет философии, кроме теории новой биологии, и Енчмеи —
1) Нигилистом (от латинского слова nihil—ничто) называл себя тургеневский Базаров, отрицавший всякие авторитеты.
' ) Мегаломания - м а н и я величия,—разновидность п с и х и ческого заболевания,

пророк, ее. Не надо партийной программы, никаких, вообще, мировоззрений: «Мировоззрение-• ото
эксплоататорская выдумка; с наступлением эпохи
пролетарской диктатуры мы против мировоззрения»
(«Т.И.Б.», стр. 82). Отречемся же от «марксистской
философской теоретики» и ее «авторитетных представителей», отряхнем с наших ног прах «реакционных пережитков», проникнемся «единой системой
органических движений», — будем, как Енчмен...
Мы очень мало шаржируем О; мы убеждены, что
этот последовательный вывод неизбежно сделают последователи «Т.Н.В.».
Три соблазна. — Да полно, — скажут нам: - — есть
ли, могут ли быть последователи такой сумбурной
«био-теологии»?
— Могут быть ч есть, — ответим мы. Раньше всего, при всей сумбурности изложения «Т. П. В.», в
чей попадаются моменты, способные найти с о з в уч и е в душе массовика-революционера. Это, во-первых, страстные филиппики против экснлоататорского
обмана, создавшего дуализм (два начала) материи и
духа («пространственных явлений и «непространстветаного») и придавшего- последнему «ореол (сияние) вечности, величия, внеклассовой сущности и
т. д.» («T.H.B.», стр. 45). Для марксиста-мониста, все
это достаточно знакомо из произведений «авторитетных представителей». Но для известной части
партийного молодняка, — Маркса, Энгельса, БельШарж—шутливо-преувеличенное изображение.

това не читавшего, изучающего «последнее слово
марксизма» по «тезисам» Епчмена, — эта мысль может казаться настоящим революционным откровением «Т.Н.Б.». Во-вторых, немалый соблазн для «малых сих» представляет то. что товарищ Енчмен —
ловидимому, вполне честно и искренно, — считает себя единственным истинным, «всамделишным»
коммунистом, и на этом основании он (подобно «потрясающему» Христу) «обманывает народ» уверением, будто бы он «пришел не изменить закон, а исполнить его»...
Если при этом требуется моральное подкрепление «извне», то епчменисты, при всем своем нигилизме, оказываются не прочь в п о д о б н ы х случаях ссылаться на сочувственное отношение к
«Т.Н.Б.» таких авторитетов, как. проф. Покровский.
К. Тимирязев и неизменный «покровитель животных», мягкосердечный Анатолий Васильевич...
В-третьих, Енчмен искусно возбуждает интерес особым фанатизмом, с каким он окружает свое учение
ореолом какого-то мученичества:
«Только трагическая для пролетариата мощь навыков н аппаратов тысячелетнего эксплоататорского
обмана, с одной стороны, и с другой—только великая бедность рабочего класса в технических средствах разоблачения этого вековечного обмана — могли заставить, все равно, в будущем победоносную
пролетарскую теоретику—теорию новой биологии,—
долгие годы оставаться в тени, в пренебрежении,
в почти поголовном наглом (!) осмеянии ее «безу-

мия» (стр. 33 — все это напечатано курсивом)...
А чего стоят слова, влагаемые Енчменом в уста
своего читателя: «сопоставив поразительно разноречивые отзывы (о «Т.Н.Б.»), я думал о том, как должен быть труден ваш путь к победе, и к победе, неизбежной, если справедлив отзыв т. Покровского»?
И тут же грубый намек на малодушие М. Ы. Покровского, подписавшего «Обращение к ученым России», в котором содержится ряд одиозных «духовных» слов: «чем же следует об'яснить фигурирование подписи тов. Покровского под обращением? —
может быть, предвидением неизбежности огромных
препятствий, которые новой точке зрения придется
преодолеть... Может быть, и в будущем многих марксистов такое предвидение заставит пойти на временные компромиссы в этом вопросе» (стр. 61). Но что
бы там ни было, Енчмен не убоится «препятствий»,
не пойдет на компромиссы, останется непоколебимым, как скала: «получит ли он свое сегодня, или
через год, или через 10 лет, — он с радостью • возьмет свое сегодня и, используя для своей цели в пути
все революционные возможности, с радостью будет
ждать 10 лет, если жизнь не уничтожит его раньше»
(«18 тезисов», стр. 53).
Так торжественно, так пышно, так мрачно-трагично! Как не проникнуться бурной симпатией к такому стойкому «мученику идеи»?..
«Методика» Енчмена. Затем нужно признать, что самый подход к читателю изобличает в Еычмене недюжинного методиста. О первых же страниц ои интим-

ным обращением завлекает читателя, заставляет сто
произносить угодные автору слова и быстро делает
его своим сообщником: «я хочу сказать вам,—«признается» Читатель (с заглавной буквы... С. Г.)—
что я сам и много десятков моих близких друзей —
передовых революционных рабочих — сольем вместе
наши реакции волнения в дружной общей, совместной борьбе с разоблачаемыми теорией новой биологии действительно-реакционными предрассудками в
марксистской литературе и теоретике... Вы, конечно,
донимаете, что я ни одной секунды не сомневаюсь в
полной неизбежности нашей победы — вы уже позволите мне и моим друзьям, в вопросах борьбы с
реакционными пережитками, говорить от общего
лица всех нас, вместе с вами» (Т.Н.Б.», стр. 81).
Весьма «остроумен», как метод, способ Енчмена
отделываться от щекотливых вопросов, требующих
разрешения самых основных моментов «Т.Н.Б.».
Как только Енчмену приходится туго, он неизменно
отсылает читателя к 3-й, 5-й, 7-й главам II или
IV' тома, т.-е. к «произведениям», пока неопубликованным и, вероятно, даже еще ненаписанным... Это
оперирование «музыкой будущего» повторяется у
Енчмена такое бесчисленное количество раз, что даже
его недалекий «Читатель» замечает: «как вы всегда
обещаете в дальнейшем доказать» (стр. 23). Вот.
I именно, «всегда в дальнейшем»...
Наконец, свое действие на известный круг читателей должны оказать и крайне демагогические приемы, употребляемые автором «Т.Н.Б.». Так, он с

легким сердцем устанавливает «единый фронт»
марксистов и буржуа в целях воспрепятствования
идеям енчменизма: «Вы, — говорит буржуа, обращаясь к Внчмену,—призываете революционных рабочих первым делом очистить марксистскую теоретику от наследий эксллоататорокого обмана. Но этим
самым вы невольно вооружаете против себя десятки
и сотни своих же товарищей-марксистов, которые с
десяток и более лет считались авторитетнейшими
марксистскими теоретиками и ни разу не находили
надобности в подобном новшестве... И я надеюсь, что
теперь, когда ваша дерзкая настойчивость начинает
превышать всякую меру, не один из ваших друзей
по революции примкнет к нам (т.-е., б у р ж у а ! . .
С. Г.), чтобы принять участие в общей борьбе с опае
костями распространения вашего безумия» (стр. 29).
Каков «приемчик»-то?..
В другом месте (стр. 80) Енчмен фантазирует о
том, «как, наконец, п е р е д о в ы е р е в о л ю ц и о н н ы е р а б о ч и е—простые рабочие в б л у з а х —
сначала России, а затем всего мира... решительно
двинулись на завоевание и уничтожение считавшихся до того «священными» таких специальных
орудий эксплоататорского обмана, как кафедры по
философии и психологии б у р ж у а з н ы х и л и
с о ц и а л и с т и ч е с к и х университетов и академий» (курсив наш). Как видим, енчменовские «передовые рабочие» не делают различия между буржуазными и нашими ВУЗ'ами.
Или взять такой перл: «автор обращается со

своими «18-ю тезисами» к. широким трудовым массам восставшего пролетариата. Восставшие пролетарии поймут его тезисы; трудности изложения,
сравнительное обилие иностранных слов—не смутят их. Автор много раз проверял на опыте, что его
«18 тезисов», вызывая часто жалобы на трудности
изложения и обилие иностранных слов у «очень революционных» интеллигентов, воспринимаются легко и полностью с потрясающими (гм!) результатами
просто грамотными рабочими» («18 тезисов», стр. 14).
Правда, в другом месте («Т.Н.В.», стр. 21) Енчмен сам себе противоречит, говоря устами своего воображаемого «Читателя»: «я ясно вижу теперь, что
когда ваша теория новой биологии н е в « т е з и с ном», а в д о с т а т о ч н о п о п у л я р н о м и з л о ж е н и и (курс. наш. С. Г.) проникнет в наши ряды,—
мы все вместе с вами весело посмеемся над этими авторитетами (современной марксистской теоретики)». Но Енчмена это противоречие, конечно, не
смущает: сводить концы с концами ои не обязан, —
ведь, с логикой он давно «развелся»... Ему нужен
только определенный сверхреволюционный, ультра«пролетарский» эффект.
Два слова о «енчменятах». Среди кого могут найти сочувственный отклик эти грубые, белыми нитками
шитые, выпады? Опять-таки, старым марксистам все
это давно знакомо. Нападали на интеллигентов-марксистов и теоретики экономизма, и практики-ликвидаторы, и идеологи рабочей оппозиции. Нам также
хорошо известно, что самым заядлым противником

марксистской интеллигенции всегда являлась самая
промозглая мелко-буржуазная и н т е л л и г е н т ; ин а. Об этой наивной разновидности демагогии
В. И. Ленин писал еще 17 лет тому назад в статье:
«Интеллигентские воители против господства интеллигенции» х). Но, именно поэтому, в известной
и и т е л л и г е н т с к о й части партмолодияка енчмеыизм может пустить ростки.
По всем указанным причинам, мы не удивимся,
если узнаем, что среди отдельных груди учащейся
молодежи наших ВУЗ'ов теория новой биологии
встречает сочувственный прием. Сама по себе эта,
своего рода, «детская болезнь левизны» не представляла бы большой опасности для молодого организма: — впрыснуть порядочную дозу исторического
материализма, — как рукой снимет. Но сектантскофанатический характер этого идеалистического
уклона должен неминуемо привести к образованию
особой енчменовской г р у п п и р о в к и и привлечь
к ней анархо-индивидуалистичеокие элементы, настроенные по различным поводам против признания
авторитета
современных представителей ортодоксального марксизма, т.-е. коммунизма. За это говорят воинственные клики Енчмена, обращенные в
его—как он уверяет—«немалочисленным и хорошо
подготовленным сторонникам»: «Впереди борьба с
людьми, которые не хотят итти вперед, хотя и не
прочь при случае поговорить о том, что «было бы
1) „Наше Эхо", № 5, 1907 год.

— no —
странно, если бы марксистская теория вечно топталась на месте» (стр. 81). С обычным для тэ-эп-бека
болезненным бахвальством он обещает подвергнут!,
«полному разгрому всякого, кто выступит с обстоятельной или, хотя бы, сколько-нибудь членораздельной критикой наших утверждений в • защиту старых
воззрений» (стр. 33). Вообще, «все особенности теоретической (и практической,—прибавим от себя.
С. Г.) позиции («Т.Н.В.») таковы, что людям, занимающим эту позицию, некоторое время будет невозможно жить в мире ни с кем из знаменитых авторитетных в теории людей» (стр. 82). Повторяем, мы нисколько не удивимся, если услышим о появлении
обособленных «ячеек» воинствующего енчменизма
среди учащейся молодежи. Такова об'ективная логика всякого «левого» уклона, упорствующего в своем заблуждении.
Вот это-то обстоятельство и заставляет заниматься разбором, по существу и по форме — сумбурнейшей, «теории новой биологии». Перед нами — новое
очередное извращение марксизма. Дискуссии тут
бесполезны: невозможно переубедить фанатиков —
«лефистов» Ч в биологии, азартно ставящих м a. рк с и з м д ы б о м . Всякие доводы от марксовой теории они заранее отводят, как «социалистическую
обывательщину»...
Ч „Лефами" называют себя сторонники „левого фронта
в искусстве". Одному из лидеров этого течения, тов. Мейерхольд—принадлежит постановка „Земля дыбом".

Требуется, поэтому, компетентное, исчерпывающее, а в т о р и т е т н о е д л я в с е х к о м м у н и с т о в раз'яснение, что ортодоксальный марксизм—
это одно, а «потрясающий» енчменизм—«совсем насупротив». И тогда, естественным путем рассеются
группировки на почве «Т.Н.Б.». Здоровые элементы
из числа увлекшихся займутся изучением марксизма н о М а р к с у и быстро оправятся от «грехов молодости». Неисправимые же. анархо-индивидуапистические элементы легко, — как говорится, прямым
сообщением, «без пересадки», — попадут в об'ятия
другого, во многом, поразительно сходного с Енчменом, «потрясателя»-мегаломана—Г о р д и н а.
Последним мы скажем:
«Скатертью дорога».
С. Г и р и н и с.

Хлестаковщина или наивность?
Ощущает и мыслит само
тело,—вот основной тезис материализма.

Особые круглые, гладкие атомы, находящиеся в
комбинации других атомов, и есть душа тела.
Душа — не особая субстанция, а особый вид материи, особенная комбинация атомов, наличие особых атомов (круглых, гладких)...
В мире нет ничего не материального.
Только атомы, носящиеся в пустоте и сцепляющиеся друг с другом.
Это и есть материализм Демокрита, материализм,
в котором вы не найдете даже намека на идеализм.
Э. Енчмен может остаться им доволен. Но... Демокрит не боялся слова «душа», он лишь выкидывал
из этой оболочки («душа») идеалистическое, поповское содержание.
Душа не есть особая субстанция.
Это было сказано приблизительно 2.300 лет тому
назад.
Затем, минуя длительный период времени господства церкви, когда наука как бы застыла, мы нахо-

дим отчетливо материалистические толкования души в XVI и XVII веках.
Бэкон, например, на грани XVI и XVII в.в. писал о душе, как о животной, т.-е. материальной силе.
«Новый Орг.», книга II, афор. XL:
«Итак, пусть будет исследуемым свойством
духовная (неосязаемая) сила, заключенная в
телах вещественных, ибо все известные нам вещественные тела содержат силу, невидимую и
неосязаемую, которой они служат оболочкой и
как бы одеждой... сила эта, заключенная в каком-либо, бездушном теле, начинает сама размножаться; она, так сказать, грызет те из твердых веществ, которые наиболее поддаются ей...»
«в очень плотных телах сила, не находя скважин, выходов, через которые она могла бы освободиться, вынуждена обратиться против твердых частиц, зацеплять их, разрывать связь между ними...».
Итак, Бэкон, говоря о чувствующей душе, считал ее материальной силой, но обладающей способностью удивительно быстро двигаться».
Афоризм XVI:
«...Каким образом об'яснить, что такое небольшое количество духовной силы в животных, особенно
в таких огромных, как кит или слон, оказалось бы
достаточно для приведения в движение и для управления такой телесной массы, если бы не эта удивительная скорость движений животной силы и неповоротливость сопротивляющейся ей телесной массы?»...

— 9-1 —
Это звучит теперь очень наивно, но не забудем,
что писаны были эти фразы 300 слишком лет тому
назад. При всей их наивности бэконовские афоризмы все же отчетливо материалистичны.
В XVIII веке французские философы еще четче
формулировали материалистические представления
души.
Так, Ляметтри в известной работе «Человек —
машина», говоря о душе, пишет о мозге и об организме в цепом.
«У одного народа ум тяжелый и тупой, у другого
живой, легкий, проницательный. Откуда это, как не
от пищи, или не от семени предков или не от хаоса
тех разнообразных элементов, что плавают в необ'ятном воздушном океане.
«Если у слабоумного, как это обыкновенно наблюдается, вполне достаточно мозга, то причины
слабоумия нужно искать в плохом составе этого органа, например, в его слишком большой мягкости».
«Душа, это — выражение, за которым не скрывается никакого понятия, и которое разумный человек должен употреблять лишь для обозначения мыслящей в нас части организма.
«Я не буду дальше останавливаться на всех маленьких второстепенных и каждому известных двигательных силах. Но существует' другая, более тонкая и более удивительная сила, которая оживляет
все; она источник, всех наших чувств, всех наших
наслаждений и страстей и всех наших мыслей, ибо
у, м о з г а е с т ь с в о и м у с к у л н , ч т о б ы м ы-

с л и т ь, как у ног свои, чтобы ходить. Я говорю о
том дающем импульс, принципе, который Гиппократ называет eve?}xov (душа). Этот принцип существует и имеет свое место в мозге у начала нервов,
через которые он проявляет свое господство над всем
остальным телом. Им об'ясняется все, что вообще
может быть об'яспено, вплоть до поразительных эффектов болезней воображения».
Рассуждения Ляметгри нас тоже не удовлетворят, ибо мыслит, ощущает и пр. тело в целом, а не
один лишь мозг со своими специальными «мускулами мысли».
>
Но, ведь Ляметгри писал «Человек—маптипа»
177 лет тому назад.
В целом же постановка вопроса и его решение
строго материалистичны и не оставляют для идеализма даже крохотной щели.
На этой же позиции стоят и другие материалисты
Франции: Гольбах, Гельвеций, Дидро и нр.
Гольбах в «Системе природы» резко высказался
против представления о душе, как об особой субстанции.
Он писал: «Под старость человек весь угасает,
его мышцы и нервы коченеют, чувства притупляются и зрение слабеет, слух ослабевает, представления
расплываются, память исчезает, воображение отмирает; что происходит тогда с душой? Увы! Она ослабевает одновременно с телом, вместе с ним коченеет,
подобно ему с трудом выполняет свои функции, и
эта субстанция, которую желали отличить от тела,
подвергается тем же превратностям, что и оно.

«Несмотря на столь убедительные доказательства
материальности души, ее тождества с телом, мыслители предположили, что хотя тело и тленно, душа не
погибает, что эта часть человека пользуется особым
преимуществом быть бессмертной или подверженной
разрушению и тем изменениям формы, которым, как
мы увидим, подчинены все тела природы: в соответствии с этим пришли к убеждению, что эта душа
имеет щжвиллегиго бессмертия. Ее бессмертие казалось несомненным для тех, кто считал ее духовной:
превратив ее в простое существо, непротяженное и
лишенное частей совершенно отличное от всего, что
нам известно, они стали утверждать, что она вовсе
не подвержена законам, присущим всем существам,
в тленности которых нас постоянно убеждает опыт».
Итак, Гольбах не может признать непротяженную (непространственную) душу.
Гольбах в этом вопросе материалист чистой воды. Есть одна в мире субстанция, эта субстанция—
материя.
Гельвеций в своей работе «Об уме» высказывается
ие .менее решительно: «Чтобы понять, что такое ум...
надо выяснить причины образования наших представлений. В нас есть две способности или, если
так можно выразиться, две пассивные силы, существование которых всеми ясно сознано. Одпа есть
способность получать различные впечатления, производимые на нас внешними предметами: она называется ф и з и ч е с к о й ч у в с т в и т е л ь н о с т ь ю .
Другая есть способность сохранять впечатление, про-

изведенное на нас внешними предметами: она называется п а м я т ь ю , память же есть не что иное, как
длящееся, но ослабленное ощущение. Эти способности, в которых я вижу причины образования нал них
мыслей, и которые свойственны не только нам, но и
животным...» и т. д.
Даже идеалист Гегель, отрицал особую субстанциальность за человеческой душой. Его же ученик
Фейербах в противоположность своему учителю —
непоследовательному материалисту, но очень последовательному об'ективному идеалисту Гегелю—применяет принцип развития не к отвлеченному мировому духу (чистая мысль то ж), а к самой обычной
материальной действительности, включая сюда и
душу. В «Критических замечаниях к основам философии» Фейербах пишет:
«Мышление, дух, разум, по содержанию не говорят ничего другого, кроме того, что говорят чувства,
они Лишь говорят мне в связи то. что чувства говорят раздробленно, раздельно—в связи, которая,
именно в силу этого, и есть и называется разумом».
В другой его статье: «Против дуализма тела и
души, плоти и духа» мы читаем: «Противопоставление духа плоти есть не что иное, как. противопоставление головы телу, туловищу, животу. Даже в обыденной жизни мы говорим сознательно: голова, вместо—человек, душа; тело, вместо—туловище, живот.
Умственные люди суть голово-чувственные, головные
люди; чувственные — животно-чувственные, животные люди».
Очередное извращение марксизма.

т

Мы приводим все эти выдержки из материалистов
разных эпох, с той целью, чтобы показать читателю,
что в истории науки, в данном случае, в истории
философии давно уже разрешен вопрос, кто (что)
мыслит: то же ли тело или какая-то особая субстанция.
Материализм уже давно занял эту командную
высоту, поповский же взгляд на душу, как. на божье
дыхание, как на нематериальную субстанцию, мыслящую и ощущающую, опровергнут настолько решительно, что идеализм даже перестал пытаться (за.
очень редкими исключениями) отвоевать эту командную высоту.
Теперь борьба материализма с идеализмом развертывается в иной плоскости.
Это не значит, что материалистический взгляд
на душу, как на то же тело, не нуждается в усвоении. в его пропагандировании. Нет. и теперь иногда
воскресают идеалистические бредовые учения о жизненной силе и прочих особо-субстанциальных
штуках.
Этой заслуги материализма не понимает т. Енчмен, ибо он вообще не понимает, что в одних и тех
же мехах может содержаться разное вино.
Насколько упорно не хочет Енчмеи правильно
понять материалистов, об этом говорят следующие
его слова: «То обстоятельство, что подошедший к
читателю человек.—«живой», т.-е. движется рефлексами,—ходит, улыбается, говорит—означает .тот. что
этот человек «не машина», а «одушевлен», «психи-

меп» и т. д. Вы помните, как. любил Плеханов
ссылку на замоскворецкую купчиху, падавшую в
обморок при одном лишь произнесении слов «жупел»
или «металл».
Э. Енчмен напоминает эту замоскворецкую купчиху, но только вместо жупела с металлом теперь
роль пугала выполняют слова: «одушевлен», «психичен». Услышит Енчмен эти слова и выходит из
равновесия. А, между тем, стоит лишь почитать материалистов-классиков, чтобы убедиться, что Енчмен
борется с ветряными мельницами.
Он и з л а г а е т д е л о т а к : л и б о п о д о ш е д ш и й к ч и т а т е л ю ч е л о в е к е с т ь маш и н а и п о т о м у н е о д у ш е в л е н , л и б о он
о д у ш е в л е н и п о т о м у не м а ш и н а .
Охота же возвращаться к средним векам, когда
ставили вопрос именно так! Ведь еще в XVIII веке
Ляметтри, не признававший за душой какой-то особой нематериальной субстанциальности, утверждал,
что человек—машина.
Ляметтри говорит, что человек, исихичен, одушевлен и в то же время, что ои машина. Человек—машина, но отличается он от других машин лингв наличием особых «мускулов» (мускулы мозга). Есть
разные машины, человек не то, что червяк; если машина обладает особым материальным же свойством
ощущать и мыслит!), то она одушевленная, психичная машина.
Енчмен иначе и вопроса не может мыслить, как
в поповской постановке: у машины нет души.

А вот материализм в течение нескольких веков
доказывает, что душа есть лишь одно из свойств машины, одно из материальных свойств материальной
машины, особого рода (sui generis).
Материализм никогда не говорит об о б' е к т и вн о м существовании чего бы то ни было, кроме материального.
Материализм никогда не признавал об'ективного
существования за чем бы то ни было не физическим.
Психическое для материализма есть лишь одно
из материальных свойств тела.
Нам лично термин «психическое» не нравится,
ибо он сильно скомпрометирован, от него несет запахом ладана из поповского паникадила. Но одно дело
предлагать заменить этот термин другим, и совсем
иное дело упорно вкладывать в этот термин поповское содержание, игнорируя учение великих наших
учителей XVII, XVIII, XIX веков.
Если- бы енчменисты отказались от материалистического «слововоззрения», если бы они учли, что
слова меняют свое содержание, если бы они присмотрелись, как изменилось содержание внешности
«душа», они не стали бы пользоваться наивными
мотивами в борьбе с идеалистами, не стали бы присылать в «Правду» наивные статьи, где говорится:
«Долой психологию, потому что психология состоит
из двух слов, из которых одно (психе—душа) выражает нечто не существующее».

Есть ли непространственные явления.
Но сущность епчменизма отнюдь не в этом. Здесь
оказалось лишь незнакомство тов. Енчмена с историей материализма. Сущность же «учения» Енчмена в другом.
Еще Гельвеций в «Об уме» писал: «Ум рассматривается или как результат способности мыслить
(и ум в этом смысле есть лишь совокупность мыслей
человека), или он понимается, как самая способность мыслить».
Вот о р е з у л ь т а т а х способности мыслить и
будет у нас итти речь, поскольку мы хотим схватить енчменизм в его главном, в его основе.
Э. Енчмен в «T.H.B.» спрашивает: «Что, в конце
концов, означают эта, так часто употребляющиеся
слова: «дух, душа, одушевление, душевные явления,
психика, психичность, психические явления» и т. д.?
Есть ли за этими словами действительно какойнибудь ясный смысл, который следовало бы за ними
закрепить для того, чтобы читатель мог с пользой
для дела употреблять их?».
На поставленный вопрос тов. Енчмен отвечает:
«Есть. Эти слова означают: «непространственные
явления».».
Эта два слова тоже выводят тов. Енчмена из состояния покоя, как и слова «душа», «психический»
и т. п.
По вопросу о непространственных явлениях наш
автор говорит такую уйму .липших слов и обнару-

живает столь колоссальное непонимание вопроса и
незнакомство с его историей, что приходится только
разводить руками.
Так, Енчмен пишет («Т.Н.Б.», стр. 13): «Мы больше не путаем в вопросе, который совершенно справедливо считается труднейшим из всех вопросов—
в вопросе о делении явлений на пространственные
(материальные) и непространственные (душевные).
Мало того; мы достигли в этом вопросе такой ясности, что оглядываясь кругом, не только на тертые
пятаки вульгарной истории философии, но и изучая немногие, несколькие (?) сочинения самых решительных, самых передовых, в частности и современных революционеров теории, мы все же не находим нигде ничего подобного нашей ясности».
Еще бы! В о п р о с о ф и з и ч е с к о м и п с и х и ч е с к о м потому и труден, что надо
п о з н а т ь х а р а к т е р с в я з и т о г о и друг о г о . П о с к о л ь к у о т р и ц а е т с я л и б о физ и ч е с к о е , л и б о и с и х и ч е с к о е, п о с т о л ьку в о п р о с п е р е с т а е т с у щ е с т в о в а т ь .
Енчмен уничтожил психическое и воображает,
что он решил труднейший вопрос.
Неужели вы, тов. Енчмен, даже и не догадываетесь, что вы не решили вопрос, а уничтожили
его?
•
И не вернее ли было бы с вашей точки зрения
назвать его не «труднейшим», как это делаете вы,
тов. Енчмен, а глупейшим?
Ведь из всех ваших рассуждений вытекает, что

глупо говорить о физическом и психическом, ибо
ость только физическое.
Но пойдем дальше. Что такое психическое?—опрашивает тов. Енчмеи. Это непространствениыо явления. Но таких явлений нет и быть не может,—категорически утверждает наш автор. Он пишет: «Слово—«ненространственные явления» оставалось одиноким: за, ним не было ни одного другого слова; за
словом—«пространственные явления» было все "великое обилие всех остальных слов. Все вообще слова
носят в себе какие бы то ни было трудно или легко
уловимые следы происхождения их от явлений движения... Даже слово «пространство» по-русски происходит от «простирать», т.-е. двигать, протягивать
(простирать руки). Но что значит слово «ненространственные явления»? Одно только отрицание («не»),
будто оно значит, что-нибудь, что значат все вообще
остальные слова. Это д р у г и е , чем пространственные явления, э т о ненространственные явления».
Четко, ясно и удивительно, слов нет выразить,
как удивительно... безграмотно.
За «пространственными явлениями» все великое
обилие слов?! Слова «непространствеыные явления—
одиноки»?!
Побойтесь своего пространственного бога, т. Енчмен! Что вы пишете?! Красное зеленое, синее, домажорное, ля-минорное, горячее, прохладное, вкусное, кислое, сладкое, и еще сотни, тысячи подобных
слов! Что они,—выражают пространственное? Ведь,
из любого серьезного учебника физики вьг узнаете.

что все это обилие слов относится к. «нещюотран| твенным я влениям ».
Мы не уверены, внушают ли доверие тов. Енчмену
материалистическое естествознание, которое мы хотим привлечь в качестве свидетеля. Енчмен все
рушит, начиная с марксизма, как он представлен
Марксом, Энгельсом, Плехановым, Лениным и кончая биологией (не даром он создает теорию н о в о й
биологии, а н е
новую
теорию
биологии). Но так как мы хотим переубеждать не
автора енчменизма, а его сторонников и колеблющихся, то на физику мы сошлемся полагая, что
енчмениеты все-таки не хотят рвать с естественными
науками, в частности с физикой.
Что такое красное? Есть ли оно в предмете, который мы называем красным?
Физика решительно отвечает, что предмет обладает свойством вызывать от себя определенного
характера эфирные волны. Эти волны, приходя в
соприкосновение с нашим глазом, вызывают в нем
определенные физиологические процессы, в свою
очередь вызывающие изменения во всем нашем теле
в силу связей его частей. В результате я вижу красное, или зеленое, или синее... Синего нет в предмете,
синее есть лишь д л я м е н я . Синее есть ощущение. То же самое и со звуком. Удар по струне вызывает колебание ее, что, в свою очередь, дает наличие воздушных волн в направлении от дрожащей,
колеблющейся струны. Эти волны ударяют в мою
барабанную перепонку и т. д. В результате —

звуковое ощущение: аккорды: до-мажор, ля-минор
и т. д.
М и р с а м и о с е б е , о б е к т и в и ы й м и р,
е с т ь мир, б е з з в у ч н ы й , б е с ц в е т н ы й , без
з а п а- х о в, б е з в к у с н ы й .
Тов. Енчмен в своей книжке пишет о «зрительных, звуковых, осязательных раздражениях» (о стр.
«Т.Н.Б.») и даже не подумает о том, что зрительный раздражитель (определенная волна) дает определенное раздражение в смотрящем организме, и
что это раздразнен не не есть только определенное
движение частиц в этом организме, но еще и представление «красного», которого вы не найдете ни
вне смотрящего существа, ни внутри его, но которое имеется д л я н ет о, к а к б ы в нем самом.
Где же имеется красное или до-мажорное?
Вне меня нет ни того, ни другого. Имеются воздушные и эфирные волны, от того или другого предмета исходящие, но эти волны и есть волны, а не
красное, не до-мажорное. Частота волн дает для
меня высокие или низкие звуки. Об'ективно следует
говорить не о звуках, но об определенных волнах.

Енчиенизм п о д т а л к и в а е т к наивному

материализму.

Если сказать, что зеленое есть свойство предмета, это, значит, встать на давно опровергнутую
позицию примитивнейшего наивного материализма,
который утверждал, что ветци сами по себе таковы.

•

какими они нам кажутся. Наш читатель, не пожелает пятиться назад, а на сегодняшних позициях он
узнает только об одном: «об'ективно, вне меня ни
звуков, ни цветов и т. п. не существует.
Мало того, он узнает, что и в о м н е н е т ни
красного, ни до-мажорного.
Молено сделать такой опыт. Пусть кто-то слушает пение, а его исследует какой-нибудь естественник, который, по условиям опыта, не может слышать этого пения. Так вот слушающий слышит
звуки и утверждает, что этот аккорд—до-мажорный.
Предположим, что исследованию подвергнуты десятки слушателей и все они говорят, что слышат
аккорд до-мажор. Если до-мажор имеется в слушателе, то исследователи найдут его, услышат его и т. д.
Однако, ни один исследователь не находит в ощущающем организме ни до-мажорного, ни зеленого,
ни синего.

Енчменизм подводит и к суб'ективному

идеализму.

Как же быть? Выход есть, но чисто формальный,
заводящий в десятки противоречий. Этот выход
заключается в признании существующим всего, что
дано мне, ощущающему существу, как реальность.
На этой точке зрения стоят суб'ективные идеалисты, в настоящее время—эмпириокритики и эмпириомонисты. Они говорят, что существует все, что
дано в опыте. Зеленое, до-мажерное дано в нем, зна-

чит, оно существует. Бросим говорить о материи
н о духе, а станем исходит из опыта, т.-е. из ощущений.
До этого самого договариваются наиболее мыслящие из енчменистов.
Сам же Енчмен близко подходит к «чистому
опыту». Он пишет (10 страница): «Нам следует отклонить на время всякий разговор о психологии,
идеализме и материализме, тем более, что, как будет
доказано в дальнейшем, слова «психология», «идеализм», «материализм»—это слова, к которым со всей
справедливостью следует применить гениально-смелое место из Декарта: «люди часто пользуются в
своих утверждениях непонятными словами, ибо полагают, что некогда понимали их или получили от
тех, кто эти слова правильно понимал».
Совершенно тоже говорят Богданов и прочие
эмпирио-критики-монисты-символисты и т. п., когда
с победоносным видом вопрошают материалистов:
«что есть материя?» и идеалистов: «что есть дух?».
Но эмпирио-критики, но крайней мере, образовавшуюся после ниспровержения материи и духа пустоту заполняют своим «опытом», а Енчмеи далее и
не догадывается, к чему обязывает его собственная
критика «непонятных» материализма и идеализма.
Почитайте, например, следующее (15 стр.).
«В самом; деле: з в о н посуды, з а п а х готовящегося обеда вызывает у сидящих обильное слюнотечение»... Подчеркнутые нами слова «звои» и «запах» не так уже просты, поскольку речь идет о

Ii)« —
материализме и его критике. В обывательской речи
эти слова не ведут ни к каким вопросительным знакам, но раз уж Енчмен начал «теоретически» опровергать теорию Маркса—Энгельса, разрешите строже отнестись к упомянутым им «звону» и «запаху».
Если у посуды нет звона, а у пищи нет запаха,
как нас учат естественные пауки, то что же это за
штука: звон и запах?
Вне меня их нет, но и во мне вы их не найдете.
Я шохаю жаркое с луком, а вы нюхаете меня, и
сколько вы этим делом ни занимайтесь, лука с жареным вы во мне не унюхаете, если только микроскопические малые частицы того или другого, отделившись от основной массы на сковородке, не пристали ко мне.
I
Самые слова «звон» и «запах» должны были
заставить Енчмена задуматься над ними, а он хоть
бы что, как будто бы это совсем не относится к делу.
Смотрите, Енчмен, как бы последовательно-мыслящие из ваших последователей, домысливая ваши
положения до конца, в своей враждебности к марксизму и материализму не перекинулись в лагерь
богдановщины!
Ведь не всякий умеет не додумывать до конца,
как это делаете вы, Енчмен!
Ведь не всякий так легкомысленно пробежит
мимо «звона» и «запаха», как это сделали вы,
Енчмен.
Отвергая же материалистическую постановку
вопроса и принимая енчменовскую, ничего не

остается сделать, как стать суб'ективньш идеалистом. признавая все реальное существующим, а под
реальным окажутся и ощущения, ощущение же
есть лишь суб'ективная «реальность», «данность».
Марксизм, как научный материализм, давно распростился с такими терминами, как «явление», «реальность», «данность» в о о б щ е . Ими может и
должен пользоваться суб'ективный идеалист или
наивный материалист, считающий мир таким, каким он нам кажется.
И для того н для другого вообще нет противоречия между об'АКТОМ И суб'ектом.
Субъективное бытие и есть непрлстрвнственное веление.
С у б ' е к т и в н о е бытие есть об ( ективно н е й ь г и е .

Марксизм, строго различает об'ективиое явление от суб'ективного, об'ективную реальность от
оуб'ективной. Марксизм не может поступать иначе,
если он не хочет сойти с научной почвы.
Фейербах в § 25 «Основ философии будущего»
писал:
«Осмеянный в свое время Гегелем, пример Канта... о различии между сотней талеров, в представлении и сотней талеров в действительности в существенном совершенно правилен. Ибо первые талеры существуют для меня только в г о л о в е , другие же—в р у к а х ; те существуют только д л я
м е и я. эти также и для д р у г и х : они видимы, их
можно ощущать».

— по —
В статье «против дуализма тела и души, плоти
и духа» Фейербах очень хорошо развивает эту самую мысль:
«Психологически, т.-е. для меня, как. представляющего, мыслящего, представление, мышление
само по себе вовсе не мозговой акт: я могу думать,
не зная, что у меня есть мозг... Но из того, что мышление для меня не мозговой акт, а акт отличный
и независимый от мозга, не следует, что и с а м о
п о с е б е оно не мозговой акт. Нет! Напротив: что
д л я м е н я или с у б' е к т и в н о, есть чисто духовный, нематериальный, нечувственный акт, то
с а м о п о с е б е или о б' е к т и в и о, есть материальный, чувственный акт».
Плеханов же формулировал буквально по-спинозовски: протяженность и мышление есть две стороны одного и того же. Эта формулировка обладает
удивительной простотой п ясностью.
Определенная физическая акция (раздражитель,
действие) вызывает в моем организме определенную
физическую реакцию, например, знакомый звонок,
к обеду вызывает выделение слюны. Однако, вслед
за звонком не только выделяется слюна, но и появляются в моем сознании образы пищи, процессов
еды и т. д. Здесь налицо две стороны моего бытия:
об'ективная его сторона (слюнотечение и прочее),
доступная наблюдению других лиц. и суб'ективпая.
наблюдаемая только мною самим. Человек, напившийся водки, нанюхавшийся кокаина йот вспрыснувший себе морфий, получает те йот иные измене-

Ill —
ния в своем организме, которые поддаются наблюдениям со стороны, и врач, приведенный к накурившемуся опиумом, сразу же определяет, в чем
дело. ТТо в морфинисте протекают не только наблюдаемые со стороны процессы, а. также суб'ективт-тне
в виде разных видений, образов, картин и проч.
и проч.
Плеханов это. именно, имел в виду, когда говорил, что духовное есть лишь другая сторона нашего
бытия, оуб'ективиая сторона.
Тот. кто не хочет различать суб'ективнуто сто1х>ну и об'ективную, тот. кто, вместо пользования
ясными терминами «субъективная реальность» и
«об'ективная реальность», прибегает к темному, двусмысленному термину «реальность», тот, кто говорит
об явлениях, не умен, или ие желая явлению об'ективному противопоставить явление суб'ективиое, —
тот запутывает совершенно ясный вопрос, затемняет
его, отдаваясь во власть обывательских суждений и
обывательской терминологии.
Можно ли отрицать, что существует и об'ективная реальность и суб'ективная?
Мы выразили бы большое удивление, если бы
кто-либо, знакомый с азбукой естествознания, вздумал отринатъ наличие суб'ективтщх явлений. Ведь
для какой-нибудь старушки привидение, являющееся к концу нота, вполне реал г, пая вещь: к старушке пришел ее покойный муж. ТТо эта суб'ективная реальность не есть реальность об'ективная. Мы
видим в старушке определенно протекающие фивио-

логические процессы, которые никак н е п о х о д я т
на ее покойного мужа, они лишь с о о т в е т с т в у ю т (об этом мы скажем ниже) последнему.
Отрицать, что суб'ективные явления имеются,
совершенно невозможно, так как практика ежеминутно убеждает нас в этом. Еичмеи неоднократно
заявляет, что непространственных явлений не существует. а мы утверждаем, что суб'ективные явления
и есть непространственные, что называть их пространственными это значит утверждать ничем недоказуемое. расходящееся с действительностью, положение. Когда Фейербах ссылался на пример Канта
с талерами, он, именно, имел в виду различить талеры. как об'ективное явление (об'ективная реальность) от талеров, как суб'ективной реальности
(суб'ективного явления).
В чем же разница между теми и другими талерами?
Прежде всего в том, что талер сам но себе (an
sich) материален, пространственен, а талер в моей
голове пепространственен, психичен.
Когда енчменисты, возражая на это утверждение,
говорят, что талер в моей голове пространственен,
они путают: те реакции, которые вызваны раздражителем—талером, несомненно, пространственны, материалы™, и мы можем наблюдать определенные изменения в нашей нервной системе, в мозгу н пр..
когда кому-то показывают талер, и когда он (кто-то)
смотрит и видит последний. Но сколько вы ни всма
тривайтесь в мой организм, вы не найдете в нем та-

лера, пространственного, весомого, серебряного, круглого т а л е р а .
Это простое положение, так запутало еичмепнотами, что- приходится прибегать к таким доказательствам: в вашей голове имеется пробка от этого
графина, мы утверждаем, что пробка в вашей (или
нашей) голове не пространственна, что она, существуя как суб'ективпое бытие, об'ёктивно является
небытием: если вы думаете, что пробка в вашей
(нашей) голове пространственна, возьмите и заткните его графин... Именно в этом, заключается
смысл деления явлений на пространственные и непространственные.
Вот, в данный момент, я вижу аудиторию Свердловского университета, какой она была года два
тому назад; вижу я ее потому, что взглянул' на свою
книжку, писаную в значительной степени для этой
аудитории. Та аудитория была пространственной, она
занимала определенное место, ее можно было сфотографировать. мобилизовать, распределить по районам. Эта же аудитория в моей голове (в моей памяти-) никакого пространства не 'занимает, вы ее не
ущупаете, не унюхаете, не увидите, не услышите...
Л л я в а с е е н е т , д л я м е н я о н а е с т т>.
Но что же есть для вас? Физиологическая сторона явления, т.-е. определенные процессы, протекающие. во мне, благодаря взаимодействию моего
организма, с книжкой, вызвавшему былые реакции
от действия на меня аудитории.
И же могу даже не знать о существовании этих
«,;, v..

Очередное и з в р а щ е н и е м а р к с и з м а .

у

об'ективных процессов, для меня в таком случае
будет существовать только психический, т.-е., суб'ективный мир, т.-е. образы вещей, существовавших или
существующих вне меня и помимо меня.
Я смотрю на ручку, я вижу ее, она—в моей голове. Я закрыл глаза, я отвернулся от ручки, я угнел
в другую комнату,—она все же в моей голове.
Я знаю, что она находится вне моей головы,' как
явление об'ективное. Но я, кроме того, ощущаю эта
ручку, во мне ручка, как комплекс ощущений, ручка, как неяростраттственное явление, ручка, как
явление суб'ективное.
Почему мы имеем представление о ручке, почему
в нас появляются ощущения, — мы не знаем; мы
лишь констатируем наличие фактов об'ективных и
суб'ективных.
Те, кто стоит на позиции тов. Енчмена, упрямо
не хотят говорить о фактах об'ективиого и суб'ективного порядка, для них существуют лишь об'ективпые факты, лишь просто факты. Но это легко опровержимо. Стоит .лишь показать, что эти люди путают физический процесс ощущения и процесс смены
ощущений (желтого, синего, красного, дубинушки,
интернационала, варшавянки), образов, мыслей и пр.
Всякое действие (раздражитель) в особо организованной материи обязательно, вызывают об'ективно
наблюдаемый процесс, другой стороной которого
является об'ективно ненаблюдаемое состояние, суб'ективное состояние, такое состояние, когда в раздраженном (раздражаемом) существе протекают непро-

стран ственные вещи, комплексы ощущений, т.-е. то.
что так или иначе соответствует вещам пространственным, существующим об'ективно.
П с и х о - ф и з и ч е с к и й параллелизм э к л е к т и к о в и материалистов.

Как мы видим, здесь налицо психо-физический
параллелизм, но не в эклектическом смысле.
Эклектики—дуалисты; для эклектиков душа и
тело—две ч а с т и мира, субстанциально различные,
абсолютно разноприродные. Душа — субстанция, так
же об'ективно существует, как и тело—субстанция.
Психо-физический параллелизм.
Мы же говорим о параллелизме души и тела, психических и физических процессов только в том смысле, что об'ективному, физическому процессу сопутствует суб'ективттьтй, психический процесс (Плеханов предпочитает говорить о психических с о с т о ;
яниях).
,
i
(
Суб'ективное явление обязательно соответствует
об'ективному явтениго.

Если мы станем эту тему углублять, то найдем,
что о п р е д е л е н н о м у ф и з и ч е с к о м у п р о ц е с с у с о п у т с т в у е т о б я з а т е л ь н о определенный же п с и х и ч е с к и й
процесс.
Когда Сеченов говорил о наших впечатлениях от
8*

предметов, on их условно называй иероглифами: «каковы бы ни были предметы, сами по себе, независимо
от нашего сознания, — пусть наши впечатления от
них будут лишь условными знаками, — во всяком
случае, чувствуемому нами сходству и различию
знаков соответствует сходство и различие действительное».
Сеченов был не прав, допуская возможность
определения наших впечатлений, как условных знаков, не нрав не только потому, что в этом случае
нашему виду должен соответствовать какой-то об'активный вид, что несомненно абсурдно (см. об этом
примечание Плеханова к «Фейербаху» Энгельса), но
еще и потому, что иероглиф (условный знак) весьма
произвольная вещь, а наши впечатления строго обусловлены раздражителем и состоянием раздражаемого.
Мы можем условиться обозначать разные предметы и действия такими-то знаками, но можем их обозначать и другими, а в результате мы друг друга
поймем, мы друг с другом сумеем об'ясниться через
эти иероглифы.
Мои же ощущения строго, точно обусловлены состоянием раздражителя и раздражаемого.
Если я смотрю на вещь, вызывающую определенные волны в эфире, то во мне будет происходит!,
определенный физиологический процесс, другой стороной которого будет опять-таки определенный процесс психологический, например, ощущение «красное».

Этот момент играет решающую роль в вопросе,
можно ли пользоваться суб'ективиым методом, возможны ли аналогии о суб'ективных процессах. Но
об этом ниже.
Между

физическим и психическим нет

взаимодействия.

Указывая, что протяженность и мышление есть
две стороны одного и того же, Плеханов совершенно
правильно отрицал взаимодействие физического и
психического, пространственного и непроЭгранствениого.
Он писал:
«Часто говорят о влиянии психических состояний на физиологические процессы. Об этом влиянии
очень много и охотно распространяются теперь врачи.
«Я думаю, что факты, наводящие на мысль об этом
влиянии, часто у к а з ы в а ю т совершенно верно.
Однако, о б ' я с н я ю т с я они совершенно неправильно. Люди, распространяющиеся о влиянии «психики» на «физику», забывают, что всякое данное
психологическое состояние есть лишь о д н а сторона процесса, д р у г у ю сторону которого составляет
физиологическое явление, или вернее, целая совокупность явлений физиологических в собственном
смысле этого слова. И когда мы говорим, что данное
психологическое состояние известным образом повлияло на физиологические отправления данного организма, то надо понимать, что указываемое нами
влияние причинено было собственно теми, тоже чи-

сто физиологическими, явлениями, с у б ' е к т и вн у ю с т о р о н у которых составляет это психологическое состояние. Если бы это было иначе, если бы
то или иное психологическое состояние могло послужить действительной причиной физиологических
явлений, то нам пришлось бы отказаться от закона
сохранения энергии». (Плеханов—«Трусливый идеализм» в сборнике «От обороны к нападению»).
Физическое, следовательно, не влияет на психическое, как, и психическое не влияет на физическое;
между тем и другим нет взаимодействия').
1) Енчмен, который, критикуя Бухарина, Сарабьянова и
других, попутно захватил и Плеханова, совершил чрезвычайно опрометчивый поступок. У Плеханова т. Енчмен не
находит взаимодействия между физикой и психикой. Плеханов строго проводит мысль, что с у б ' е к т и в н о е б ы т и е (о б е к т и в и о е н е б ы т и е ) не может влиять на
об'ектнвное бытие именно потому, что оно лишь суб'ективное бытие, т.-е. объективно небытие.
В современной же марксистской литературе, в отличие
ее от классической, можно встретить много неудачных и
и неверных выражений и даже построений. Об'яснение
этому найти совсем не трудно: с одной стороны, мы торопимся, мы не вынашиваем работ, как это делали Маркс,
Плеханов, и даже Энгельс (мы в месячный срок выполняем, з а д а н и е в несколько печатных листов). С другой
стороны, обращаясь к очень неподготовленной аудитории,
мы популяризируем и сплошь да рядом неудачно, а когда
приходится объяснять очень трудные места (напр., психофизический параллелизм в сппнозовском смысле слова),
мы невольно допускаем ошибочные шаги, например, от неверного к верному, но трудно поддающемуся популярному

Итак марксизм в его неискалеченном виде говорит о реальностях об'ективных и суб'ективиых, считая ощущение и мысль лишь суб'ектявной стороной
определенного физиологического процесса.
Сначала—материя,

затеи—дух?

По если это так, то никак нельзя утверждать, что
физиологический процесс—сначала, а духовный —
йотом, т.-е. вслед за ним. Точка зрения об'ективно
суб'ективного параллелизма, т.-е. параллелизма физико-дсихического, и с к л г о ч а е т в о з м о ж н о с т ь
р а з л и ч е н и я , разделения, расстановки двух сторон, т.-е. физиологического процесса и психического
изложению, мы перекидываем мостик отчасти верный, отчасти ложный.
Вот почему, опираясь на теперешнюю п о п у л я р н у ю
литературу, нельзя разносить марксизма в целом.
Тов. Енчмен называет неверным, что „психические
явления, так называемый „дух", составляют ничтожную
частицу всех явлений". ( Б у х а р и н . „Ист. Мат".) Но ведь
именно Плеханов в рецензии на книгу И. Дицгена писал:
„Иногда И. Дицген запутывался в им самим сделанной
прибавке: „мышление есть часть бытия", т.-е^, что идеальный мир есть часть материального".
Я убежден, что т. Бухарин, говоря о духе как о „ничтожной частице всех явлений", имел в виду лишь ощущающую, мыслящую материю, а не самые ощущения и
мысли. Но тогда он прав, тогда критика т . Енчмена направлена против Энгельса, высказавшего мысль, что ощущает— б е л к о в а я материя, т.-е. ничтожная часть мира.

явления (явлении) в о в ро м е и и: сначала.—потом.
А между тем Энгельс пишет 1 ):
«Философы разделились на два больших лагеря
сообразно тому, как отвечали они на этот вопрос.
Те, которые утверждали, что дух существовал прежде природы, и которые, следовательно, так или иначе, признавали сотворение мира... составили идеалиТ. Енчмену не нравится и мое выражение; „общественное
сознание изменяет обпгесгвенное тело".
Но, как мы видели, еще Плеханов решительно отвергал взаимодействие между сознанием и телом.
Значит, т. Сарабьянов не прав?
Строго говоря, не прав.
Но дело в том, что в популярных „очерках" говорить
о ,, двух сторонах одного и того ж е " рискованно.
Однако нужно было пояснить, что идеи, проникшие в
головы класса, становятся материальной силой.
Можно было сказать так: об'ективный, физическийпроцесс, другой стороной которого является суб'ективное
психическое состояние, вызвал изменения в другом об'ективном процессе.
Если эту фразу сжать, упростить, то получится сплошь
да рядом нами употребляемое выражение: „могучий дух
одолевает болезнь".
На самом же деле, какие-то физические (телесные!
процессы (здоровья) одолевают другие физические процессы (болезн^), но у них, в данном случае у первых,
имеется другая сторона, что носит название „дух".
Понятно что в популярной брошюре об этом ясно не
скажешь: не так легко.
Но это, конечно, не значит, что постановку и решение
вопроса можно ради популяризации искажать.
Ц „Фейербах".

4

отческий лагерь. Те же, которые основным началом
считали природу, примкнули к различным школам
материализма».
Это положение Энгельса имеет два смысла. Вопервых, Энгельс говорит, что материя, обладающая
свойством ощущать и мыслить, есть последующая
ступень материи, не обладающей этим свойством. Вовторых, он утверждал, что духовное явление есть
лишь отражение об'ективного, а потому сначала —
об'ект. потом—суб'ект, т.-е. отражение последнего.
Тов. Енчмен не принимает ни первого, ни второго положения. О первых он говорит следующее (19 стр.
«Т. Н. Б.»):
«Нельзя ни отрицать, ни утверждать наличие иеиростралствешшх (т.-е. «психических», «душевных»,
«интроспективных» и т. д.) явлений ни в одной вещи, кроме самого себя: быть может, каждое химическое соединение, каждый химический элемент, каждый атом в мировом пространстве во время протекания наблюдаемых в них читателем, пространственных «реакций» (например, «химические реакции»),
наблюдают сами в себе какие-нибудь непространственные психические явления (например, «ощущения», «чувства», «желания» и пр.), если бы читатель стал это отрицать, автор спросил бы его: откуда у него такая «таинственного происхождения»
осведомленность о чужих непространственных явлениях. т.-е. о явлениях, которые он, возможно, наблюдает только в самом себе и больше нигде, никогда».

—

ш

~

Насчет «таинственного происхождения» мы поговорим позже, в связи с вопросом об аналогиях и суб'ективном методе, а пока спросим тов. Енчмена: если
я могу наблюдать в с е б е непространственные явления, то могу ли я наблюсти с в я з ь этих явлений с
состоянием моего тела или его частей?.. Едва ли тов.
Енчмен решится дать отрицательный ответ на наш
вопрос. Хорошо.
Но, констатируя в с е б е связь этих непространственных явлений с этими (а не какими-либо другими) пространственными, например, ощущения красного, желтого, синего... с зрительным органом, 'басового, тенорового, контральтового... с органом слуха,
не наблюдая при этом иных связей, не имеем ли мы
право сказать, что свойство ощущать, есть свойство
особо-организованного тела, в данном случае, тела
с ушами и глазами. Как будто, имеем право.
Но если так, то правы ли мы будем, утверждал,
что вещь, не обладающая органом зрения, не имеет
и зрительных ощущений? Мы полагаем, что в данном
случае ответ может быть только утвердительным.
Так вот, Енчмен, м ы г о в о р и м н е о к а к и х то а б с т р а к т н ы х д у х о в н ы х с в о й с т в а х ,
н о о в п о л н е к о н к р е т н ы х , к о т о р ы е мы
о п и с ы в а е м в р а з л и ч н ы х к н и г а х и учебн и к а х в г л а в а х о свете, звуке, запахе,
в к у с е и т. д., о г л а з а х , у ш а х и т. д., а когда
уверяем, что камень не одушевлен, мы имеем в виду
отсутствие в нем только тех непространственных явлений, о которых мы имеем представление, и которые

— 12а —
сопутствуют определенному строению тела, но никак,
не «вообще». Когда тов. Енчмен «допускает протекание ненростраиствешшх явлений во всей вселенной,
всюду, даже в атомах и молекулах» (стр. 22
«Т. Н. Б.»), он напоминает того древнего мудреца,
который на всякие предположения отвечал: «все может быть». Это—теоретический нашновизм (наплевать!), это—формула ленивых на рассуждение и изучение людей, и она очень быстро терпит фиаско, обааруживает свою беспомощности. Ведь когда уиомя
нутому мудрецу сказали, что его жена родила козленка, сей мудрый наплювист все же воскликнул:
«не может быть!..».
Нам думается, что тов. Енчмен, если ему скажут,
что булыжник видит заходящее солнце или слышит
пение Интернационала, подобно нашему мудрецу воскликнет: «быть не может!».
А тогда ему будет стыдно перечесть свои же
строки в «Т. Н. Б.» (20 стр.): «одни биологи категорически утверждают, что все одноклеточные
животные и растения одушевленны, психичны»,
испытывают «душевные явлепня», «чувства», «желания», «ощущения» и т. д.; другие биологи, наоборот, иронизируя (подшучивая) над первыми, категорически утверждают, что одноклеточные и некоторая часть растений и животных не психичны,
«ни в коем случае не психичны», и стараются установить «границу психичности» выше одноклеточных—
или от червей, и,im еще выше, .от иглокожих (Бернар и легионы). Пролетарский гнев испытывает чи-

тателЬ-рабочяй, прочитывая посвященные этому вопросу «глубоком ысленпые» места в книгах современ
ной (старой) биологии. Авторы таких заявлений —
это все жертвы эксплуататорского обмана».
Что сказать об этом «пролетарском гневе» против деловой постановки вопроса, т.-е. попыток определить, па какой ступени развития появляются глаза, уши, органы обоняния, вкуса и т. д. Мы надеемся,
что. если не Енчмен, то его теперешние поклонники,
лучшие из них, со временем поймут и пролетарски
разгневаются на то, что тов. Енчмен толкал их на,
беспочвенность в постановках вопроса, что Енчмен
учил презирать деловые постановки, что вместо того,
чтобы взять крота или червя, или иглокожих и посмотреть, есть ли у них тот или иной орган чувств,
тов. Енчмен предлагал «ни утверждать, ни отрицать»,
т.-е. проповедывал теоретический нацлювизм.
Но вернемся снова к Энгельсу, — ко второму толкованию его положения: «сначала—материя, потом—
дух».
Энгельс давал такую формулировку потому, что
он п р о т и в о п о с т а в л я л
субъективное
я в л е н и е не т о м у о б' е к т и в л о м у я в л е н и ю , д р у г о й с т о р о н о й к о т о р о г о о II О Б ыл о, а т о м у о б' е к т у, к о т о р о е в ы з в а л о т о
же о б ' е к т и в н о е я в л е н и е , но в м е с т е с
н и м, к а к е г о д р г у ю с т о р о н у, л с у б ' е ктивное явление.
Одним словом, под духом, под психикой понимается поток ощущений, комплексов ощущений.

«видов», образов, мыслей... как об'ектов в отражении.
Об этом хорошо сказано Плехановым в его известной
статье «В защиту экономического материализма»:
«Вы возразите мне, что происхождение психического «фактора» объясняется физической организацией человека. Но я отвечу, что речь идет не о н р оисхождении человеческой
способнос т и к п о м ы in л е н и ю, а о п р о и с х о ж'д е н и и
ч е л о в е ч е с к и х п о н я т и й , о происхождении
данных, совершенно определенных, взглядов на собственность, на отношение между мужчиной и женщиной, на взаимные отношения членов семьи и общества и на отношения людей к «первоначальным»
языческим божествам».
Внимательный читатель тотчас же схватит смысл
этой фразы. К о г д а П л е х а н о в г о в о р и т о
происхождении совершенно
определ е н н ы х в з г л я д о в , то он т е м с а м ы м став и т в о п р о с : ч т о р а н ь ш е ? Тов. Енчмен. как
об'ект, как пространственное явление, или тов. Енчмен, как суб'ект 1 ), т.-е. в моей голове, т.-е. как нещюстранствентгое явление? Материалисты отвечают
на этот вопрос очень четко: сначала тов. Енчмен an
sich (сам но себе, об'ективно), а затем он в моей голове (суб'ёктивно).
' ) Под суб'ектом я понимаю не существо, отражающее
об'ект, а отраженный об'ект, об'ект в голове ощущающего
н мыслящего существа. Трафаретное понимание слова
суб'ект (тот, кто ощущает, мыслит) вносит много путаницы.

В евангелии от Иоанна, как в любой идеалистической книжке, формула—обратного порядка; в начале бе слово, а потом... дело. Мы же говорим: вперед
яблоко, а потом мысль о нем, вперед аэроплан, а потом аэро-поэзы.
Кажется, ясно? Нам думается, что яснее и не скажешь. Мы не сомневаемся, что не только ясно, но и
безукоризненно верно. Но Енчмен не согласен
(«Т.Н.Б.» 55 стр.): «... если б нам предложили избрать
немедленно, к какой из двух известных... формул мы
находим возможным присоединиться, — к формуле:
1) «Сначала материальное и потом духовное» или:
2) «Сначала духовное и потом материальное», мы
самым решительным образом отказались бы иметь с
этими обеими формулами что-нибудь общее, кроме
настойчивой марксистской исторической критики их
эксплоататорского происхождения... в этом вопросе
нашей «собственной» формулой может быть только:
я) «Сначала—материальное и и и к о г д а—духовное» .
Вот уж. действительно замоскворецкая купчиха,
теряющая рассудок, от «жупел-металл-духовных»
слов!
Ну. неужели вы, т.т. енчменистн, не понимаете,
что скачала пролетарии всех стран об'единяготся
(худо ли. хорошо ли, это дело другое), а потом появляются теории и лозунги: «Пролетарии всех стран,
соединяйтесь!», — что сначала появляются классы,
борьба между ними, а уже затем отражения классовой борьбы в наших головах, т.-е. история и теория

последней. Сначала соловей пел свои песни, а затем
поэты стали петь о песнях соловья... Сначала закат
солнца, а потом описание его. И так далее и т. д.
Именно на этой точке зрения стоя, мы зовем изучать жизнь, как она есть, деревню, как она есть, пролетарский быт, как он есть, а не фантазировать, не
надумывать, не высасывать из пальца. Капт говорил,
что природа получает законы от людей, а мы, материалисты, утверждаем, что люди лишь находят законы, а не изобретают их, что законы не от людей к
природе, а от природы в людей (в их головы).
Вот смысл материалистической гносеологии (теории познания), которая настолько проста, что лукаво мудрствующим людям ока. не дается, они ее не
могут понять.
Метод аналогии.

У Енчмена, впрочем, есть щелка, через которую
енчменисты могут пролезть к марксизму. Это: признание. что в нем, в Енчмене, весьма возможно, скорее всего, протекают непространственные явления:
беда лишь в том, что никто другой их наблюдать не
может. В этом мы с тов. Енчменом полностью согласны. Суб'ективное бытие есть' об'ективное небытие. ТТо, е с л и м к г н е м о ж е м н а б л ю д а т ь п р о т е к а ю щ и х в д р у г и х н е п р о с т р а н с т в е нннх явлений, т о в едъ вполне дост у п иы
н а ш е м у и я б л ю д е и и ю т е ф и з и о л о г и ч ес к и е п р о ц е с с ьт, д р у г ой с т о р о н о й к о т о-

|) ы х я в л я е т с я п с и х и ч е с к о е о о с т о я и и е.
В этом—суть дела. Мы же говорим, что определенные психические явления сопутствуют определенным же физическим явлениям, что ощущение красного возможно лишь при наличии какого-то физиологического процесса, а не какого-либо другого. Наблюдая этот процесс, мы можем утверждать (при известных условиях) наличие в существе, в котором
протекает этот процесс, определенных психических
состояний.
V
Поскольку физиологические процессы, протекающие в существе, доступны нашему наблюдателю, постольку доступна познаванию й' другая сторона их,
т.-е. духовные явления.
Конечно, об этих последних мы знаем лишь по
аналогии с самими собой.
Енчмен же как рая метод аналогии и отводит как
негодный. В своих «18 тезисах» он пишет: «Метод
«пауки» психологии это: заключения но аналогии с
самим собой о трансцендентных (Никогда организмом
не наблюдаемых) явлениях: 1) человек наблюдает в
самом себе ней ростра нетвенн ос (психическое) яв ление: 2) одновременно-параллельно человек наблюдает в сбоем организме определенные непространственные физиологические явления (физиологические реакции), 3) человек наблюдает аналогичные
(похожие), по его мнению, физиологические — или
вообще пространственные явления в другом человеке, животном, растении, минерале, планете и 4) человек. делает' заключение по аналогии с самим со-

бон о протекании такого же непространственного
(психического) явления в другом человеке, животном, растении, минерале, планете и проч.».
Метод аналогии тов. Енчмен передал по существу
вполне правильно. Нельзя, однако, обойти молчанием обычный прием тов. Енчмена, использованный
им и относительно психологии: вкладывание в уста
противника того, о чем тот и не помышлял. Дело в
том, что психология в целом и в своих течениях не
говорит о психических явлениях минералов, планет
и проч., не говорит по той причине, что обычно минералы и проч. относятся к так называемой мертвой
материт Тов. Енчмен может с этим не соглашаться,
но не в нем дело, а в психологах, которые говорят
специально о «живой» материи и которых тов. Енчмен излагает. Т1о это—мелочь. Перейдем к вопросу
по существу.
Вслед за только что приведенной цитатой у
тов. Енчмена следует:
«Таков метод «науки» психологии. Так как аналогия не знает пределов, то и не может быть поставлено пределов применению методой «науки» психологии».
Да, мы убеждены, будучи знакомы с двумя книжками тов. Енчмена, что в его руках аналогия действительно может оказаться беспредельной; по. ведь,
не все же так рьяны в использовании тех или иных
приемов анализа.
Марксист хорошо знает, что истина, проведенная
в бесконечность, приводит к абсурду. Марксист есть
Очередное извращение марксизма.

прежде всего диалектик, и для него поэтому является своего рода законом отыскивание границы, которую не следует переступать.
Количество переходит в качество. В повседневной
жизни эта формула имеет известную нам форму:
знай мору; ударь раз, ударь два, но нельзя же до
бесчувствия.
Мы, изучая революцию 1905 или 1917 г.г,, аналогируем с революциями 1789 г. или 1848 г., или Парижской Коммуной, но в этих аналогиях мы должны знать меру. Любой историк, каждый классификатор скажет, что аналогия необходима, но должна
быть использована в меру. То же скажем и мы, отвечая тов. Енчмену. Тот, кто способен аналогировать до бесчувствия, до бесконечности, никогда не
выйдет даже на шаг из смешного положения. Н у ж*н о у м е т ь п р и б е г а т ь к а н а л о г и я м, н у жII о у м е т ь н а х о д и т ь в ж и з н и п р е д е л ы
а н а л о г и и . Напрасно тов. Еичмш думает, что таковых пределов не имеется. Не будет же он, например, аналогировать переживания при виде красной
материи коммуниста и хотя бы... была или индюка!
Или всерьез аналогировать нашу революцию с революцией еврейской, описанной в библии!
Конечно, сравнивать можно решительно все.
Можно сравнивать не только тенора с басом, но и
девятую симфонию Бетховена с плиткой шоколада.
Когда мы выбираем, на что истратить деньги, на шоколад или на Бетховенский концерт1, мы сравниваем.
Можно сравнить и библейскую революцию с революцией Октября 1917 года, но кроме банальностей,

кроме плоско-общих мест от такого сравнения ничего не получится. Жизнь, практика потребует
и н ы х аналогий, т.-е. выявит пределы аналогирования.
«
В том то и трудность политической деятельности,
исторических исследований, классификаторских работ, что здесь приходится неустанно следить за тем,
чтобы не переступить пределов. Но, конечно, если я
на все отвечаю: «все может быть», то для меня никакие пределы, что называется, не писаны.
Тов. Енчмен на каждой паре страниц повторяет,
что непростраиственные явления никак не могут
быть наблюдаемы. Однако к тов. Енчмене они, по его
словам, протекают. Теперь спрашивается, почему я
никогда не могу ничего знать об этих явлениях?
Либо наши организмы совершенно отличны один
от другого, либо енчмоиовские неиространственпые
явления совершенно независимы от его тела и возникают, протекают, отмирают совершенно произвольно.
Если тов. Енчмен будет утверждать независимость своих неиространствешшх явлений от своего
тела, од окажется в тесном содружестве с попами,
говорящими о душе—божьем бессмертном дыхании
и о теле—-тленном прахе. Едва ли тов. Енчмену улыбается подобное соседство...
Тогда остается лейбницианство на выворот. Г,
«Монадологии» Лейбница в § 51 указывается, что
монады могут влиять друг иа друга только идеально, «ибо... одна сотворенная монада не может иметь

ф и з и ч е с к о г о влияния на внутреннее бытие
другой». При этом «идеальное влияние» истекает от
бога. Л е й б н и ц е в с к а я м о н а д а—о с о б ы й
м и р, о т л и ч н ы й о т л ю б о й д р у г о й м о н а д ьт
и л а г л у х о з а и е р т ы й. Е н ч м е н о в с к й й ч ел о в е к т о ж е о с о б ы й м и р, и т о ж е н а г л у х о
з а п е р т ы й, с к р ы т ы й о т г л а з д р у г и х л юд е й-м о н а д.
И действительно. Либо енчменовские непрострапственные явления сопутствуют, соответствуют какимто протекающим в нем пространственным явлениям;
и если эти последние я могу наблюдать, то тем самым я могу наблюдать косвенным порядком и непространственные явления. Тов. Енчмен восклицает: нет,
никогда! Т о г д а , з н а ч и т , е г о н е п р о с т р а н с т в е н н ы е я в л е н и я—п о п о в с к о г о л р о и с х о ж д е н и я.
Либо енчменовские пространственные процессы,
связанные с его же непространственными явлениями, спрятаны от меня, представляют собой замкнутый мир монады.
Либо, наконец, енчменовские непространственные явления потому не поддаются аналогированиго с
моими явлениями, что они соответствуют особым,
с в с й с т в е и и т,т м т о .тг т> г о т. Е я ч м е и у в р ос т 1) а н с т в е н н ы м п р о ц е с с а м, таким процессам, которые ни но мне, ни в вас, бедные читатели,
не протекали и не протекают. Ведь не даром жетон. Енчмен—единственный человек, «впервые за несколько тысячелетий» прорвавшийся к пониманию.

— ш

—

одного из событии, рассказанного в библии! («Те- •
висы», 35 стр.). Не даром противники тов. Енчмена «много раз подчеркивали крайнее своеобразие»
его теории, и не даром же тов. Енчмен «напряженно
искал и для себя хотя бы какой-нибудь авторитетности», да которую он мог бы опереться, и «нигде не
находил того, что искал» («Т. Ii. Б.», V' стр.).
Бедный,, одинокий, своеобразный ' тов. Енчменмонада! Не даром яге тов. Енчмен так уверен в своих
силах и способностях (не умственных, тов. Енчмен, а
просто способностях. Ведь вы ума не признаете...),
что па странице 32 своей «Теории Новой Биологии»
обещает «подвергнуть» полному разгрому всякого,
кто выступит с критикой енчменизма.
Вы все еще не поняли, дорогие товарищи, до чего
договорился тов. Енчмен?
И л и до о б о яг е с т в л е н и я (это похоже на
тов. Енчмена) и л и до п л ю р а л и з м а , до утверждения в лице каждого человека и
д а Ж| е а т о м а о с о б о г о , с о в е р ш е н н о с в о е о б р а з н о г о , яг и в у щ е г о з а м к н у т о м и р а .
Вот вам действительная ценность енчменизма,
преподносимая нам предпочтительно перед Спинозой, французскими материалистами, Фейербахом,
Марксом (да, да, тов. Енчмен, Марксом, ибо под
«Антидюрингом» он подписался, собственной правой
рукой, написавши целую главу во втором отделе),
Энгельсом, Плехановым, и т. д. Остается еще одно
соображение, направляемое против марксизма: это—
критика суб'ективного метода, утверждение его

4

негодности. Надо сказать, что марксизм никогда не
слагал хвалебных о суб'ективном методе, но он также никогда не противопоставлял суб'ективный и об'ективный методы г). Мы отлично знаем, что, наблюдая Непосредственно данные об'ективные явления,
мы можем достичь большой точности, ясности, бездвуомыслейности; напротив, наблюдая посредством
пространственных явлений непространственные (суб'ективные), мы попадаем в сферу догадок, иногда
очень отдаленных вероятностей. Например, давая
.человеку рвотное, мы знаем, какие последуют в нем
пространственные явления, но мы лишь очень обще
сможем представить себе, каковы будут его ощущения, его переживания, его мысли. Когда рвота началась, мы сможем с большой точностью исследовать
движение мышц и всех прочих частей тела, но думает ли больной в это время о море, вспоминая килевую качку, или в его голове «протекают» рвотные
картины боен, завода по обработке кишек и т. п.,
здесь установить точное положение дела иногда совершенно невозможно. Правда, на,м предоставлена
возможность узнать о суб'ективных явлениях по рассказу наблюдаемого нами человека. Мы, например,
можем спросить его, как он себя чувствует во время

!) Марксизм нещадно бил суб'ективистов, отрицавших
об'ективизм (народники), но он отрицал об'ективизм (созерцание) без суб'ективизма (революционности: мир надо изменять). См. тезисы Маркса. Марксизм в социологии есть
синтез об'сктивного и суб'ективного методов.

лекции. Однако опрашиваемый может сам себя и
нас вместе с собой обмануть: он окажет, что он слушает лекцию с удовольствием и внимательно, а по
об'ективным явлениям судя, он устал, потерял внимательность (взгляд вялый, сонный, голова часто
клонится на бок и т. п.).
Марксисты отлично знают, что изучение об'ективных явлений дает больший результат, чем изучение
субъективных. И все же мы не можем выбросить последние за борт, так как, во-первых, техника наблюдения не Так. высока, чтобы пользоваться исключительно об'ективным методом, во-вторых, мы суть
общественные животные и наш суб'ективиый мир
определяется столь огромным количеством факторов,
не вмещающихся в лабораторию (общество на операционный стол или под рентгеновские лучи не положить), .что практически без суб'ективного метода,
например, без голосования, никак не обойтись.
Коллективная рефлексология—не утопия, но считать, что общество мы сможем целиком изучать по
коллективным рефлексам, это значит, говорить о
каких-то очень и очень отдаленных временах. В настоящее время попытки создать коллективную рефлексологию (проф. Бехтерев) обнаружили бездну
надуманности, исключительного оуб'ективизма и пр.
Считая чрезвычайно важным вытеснение суб'ективного метода об'ективным. мы не находим возможным
пользоваться только последним.
Суб'ективиый метод оправдывал себя в тех случаях. когда и наблюдатель и наблюдаемый предста-

кляли собой наиболее схожие организмы, напр., были
членами одного класса, тем более, одной партии.
Отсюда известная поговорка: сытый голодного не
разумеет, ибо слишком невелик материал аналогирокания. Вместе с отмиранием классов, а в дальнейшем и с отмиранием профессии, узких специальностей и т. п., суб'ективный метод должен уточняться,
и если мы все же в каком-то далеком будущем видим
исключительное торжество об'ективизма, то только
потому, что техника и методы исследования об'ективных явлений совершаются с еще большей быстротой
и размахом. Тов. Енчмен, теоретически отвергающий
возможность наблюдения чужих непространственных
явлений, на практике, конечно, эти наблюдения производит.
Он наверное не редко, например, ставит на голосование иопросы; подсчитывая голоса, он подсчитывает неиростраиственные явления в тех или иных
группировках, ибо поднятие руки есть лишь пространственный способ сказать о своем самочувствовании. Когда мы просим голосовать, мы в сущности
говоря спрашиваем: как вы себя, товарищи, чувствуете по данному вопросу? Если бы техника наблюдения была очень высока, мы могли бы аудиторию и
не спрашивать, а наблюсти пространственные явления, протекающие по всей их сложности в нашей
аудитории, и тем самым узнать суб'ективную (непространствеиную) сторону этих явлений. Но пока у
нас есть лишь одно средство: проголосовать вопрос.
И напрасно етггменистк будут уверять, что при гола-

совании участвуют лишь пространственные явления.
Мы это хорошо знаем. Пространственные голосовые
связи, пространственные звуки-волны, пространственные органы чувств, пространственные руки,
поднятые в пространственном воздухе.
Не в руках, однако, дело, а в том, что выражают
эти руки, каковы суб'ективные явления, сопровождающие поднятие рук. Существует об'ективная
иартия, существуют еще д в е с у б' е«с т и в и ы х
(непространственных) партии в головах «правоверных» и «оппозиционеров». Ставятся две резолюции
па голосование. Те, кто поднимает руки за «оппозицию», имеют в своих головах т а к у ю партию
(застывающая, костенеющая и т. п.), «правоверные»
же, поднимая руки, имеют в своих головах э т а к у ю
партию (растущая, в росте своем переживающая
кризис). Пространственные руки есть лишь средство
сказать о непространственных явлениях, так же, как
пространственные буквы-знаки есть средство рассказать о непространственном заводе, оказавшемся в
моей голове после посещения мной пространственного завода. Все это удивительно просто, и как-то
странно себя чувствуешь, пережевывая старое-старое, давно ставшее прочным аквизитом (завоеванием)
науки.
Енчмен и братья Гордины.

Когда Енчмен вопит о тысячелетнем эксплоататорском обмане, о лжи логик, наук и всего прочего,

мы вспоминаем теоретиков люмпен - буржуазии
(рвань-буржуазии) братьев Гординых, которые в
шарлатанской книге «Социомагия и социотехника»
писали: «История человека—это история дикости,
зверства, грубости, ужаса и омерзения, а главным
образом глупости, тупости и суеверия. Истории
культуры нет, она только еще будет... Буржуазный
строй, змий капитализма, никакими глупо-дарвиновскими подборами и о б м а н н о-марксистским
акушерствованием...» и т. п. Родились братья Гордины, родилась с ними и культура. Не было Енчмена,
и был сплошной экоплойтаторский обман тысячелетний; появился Енчмен, и готов прорыв впервые за
тысячелетия. Явился Мессия, который поведет на
отвоевание Иерусалима околпаченных Энгельсами,
Плехановыми. Бухариными пролетариев.
Когда Енчмен вещает об отмирании разума, логики, знания и зовет к культивированию «единой
системы органических движений», нам вспоминаются
слова тех же босяков от буржуазии, братьев Гординых: «Этот техникализм (учение «единственных»
братьев. В. С.) единственное (слышите, Енчмен?
В. С.) правильное мировоззрение, мировоззрений
будущего цивилизованного человека, мировоззрение
угнетенных... Он и не обращается н и к р а з у м у ,
н и к ч у в с т в а м , а к м у с к у л а м » . Когда
Енчмен громит гносеологию, мы слышим декрет Гординых: «Гносеология—абсурдность» (255 страница).
Когда Енчмен третирует материализм и идеализм,
о б щ е с т в е н н ы е же вопросы предлагает решать

методами б и о л о г и и , хотя бы и самой новейшей,
мы снова возвращаемся к люмпен-буржуазному,
идеологическому совпадающему с люмпен-пролетарским. нашновизму апархистов-интер-индивидуалистов, братьев Гординых: «...что за смысл во всех
наших теориях, учениях, науках о мире, теле, духе
и обществе... Наука о духе это... одно лишь подрывание престижа и веры в науку... Науки об обществе,
далее, второй раз подрывают и без того подорванный
престиж веры в науки... Положительное и жизненное—даст Сопио-техника. За нею идет Пая-техника»
(231 страница).
Пожалуй, социо-пан-тёхника братьев Гординых
будет почище повой биологии Эм. Енчмена.
Х л е с т а к о в щ и н а или н а и в н о с т ь .

Э. Енчмен прикрывается именем Маркса, а свою
«теорию Новой биологии» называет действительным
продолжением марксизма. Эту хлестаковщину нужно
разоблачать самым решительным образом: Енчмен
такой же марксист, какой Хлестаков — ревизор.
Все страницы енчмеиовских работ направлены
п р о т и в основного положения Маркса: «общественное сознание определяется общественным бытием»,
т.-е сначала—материальное, йотом—духовное. Нужно только удивляться наивности и своеобразной
мозговой девственности Енчмена. предлагающего свой
антимарксистский нанлювизм партии революционных марксистов, партии материалистов.
В л. С а р а б ь я н о в.

ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКОВСКОГО СОВЕТА Р. К. и К. Д.

„НОВАЯ МОСКВА".
Москва, Кузпецкий Мост, 1. Тел. 88-26. Ленинград, Просп.
Володарского (б. Литейный), 83.
ВЫШЛИ

ИЗ

ПЕЧАТИ:

1. О Б Щ Е С Т В Е И Н О - Э К О Н О М П Ч Е С К .

ВОПРОСЫ.

1. Л е н и н . Что делать. 50 icon. *)
2. Е г о ж е . Две тактики. 50 коп.
3. Е г о ж е . Старые статьи на близкие к новым темы.
30 коп.
4. Н а м е н е в . Экономическая система империализма.
5. Е г о
ж е . Внешняя и внутренняя
политика и
Р . С. Ф. С. Р . 1922 г. 17 кон.
7. П л е х а н о в . В з а щ и т у революционного марксизма.
80 коп.
8. Н а у т с к и й . Днтибернштейн. 60 коп.
9. В ы ш и н с к и й . В о п р о с ы распределения и революция.
15 коп.
10. Л е н и н . Р а б о ч е е движение в России в эпоху первой революции.
11. Д е л е з и . Нефть. С приложением статьи Султан-Заде
„Мировая нефтяная промышленность".
12. Л е н и н . Что т а к о е друзья народа и как они воюют
против соц.-демократов. Со статьями К а менева и Мицкевича.
13. Горев. История социализма.
Л И Т Е Р А Т У Р А И ИСКУССТВО.
Вышли из печати:
1. П е р е в е р з е в . Творчество Достоевского. 1 р.
2. Ф р и ч е . Очерки развития зап.-еврейск. литературы. 1 р.
3. А к с е л ь р о д - О р т о д о к с . Л. Толстой, бо к.

4. А н д р е е в и ч .
5.
6;
7.
S.
9.
10.
11.
12.
13.
14.
15.
16.
17.

Опыт философии русской литературы
1 р. 50 к.
В. Л ь в о в - Р о г а ч е в с к и й . Р у с с к о - европейская литература. 76 к.
П. К о г а н . Очерки но истории новейшей русской
литературы. Т. Т.
П л е х а н о в . Л и т е р а т у р а и критика. Т. Т. 1 р. 75 к.
Е г о ж е . Искусство. Сборник статей. 1 р. 20 к,
Г р а у т о ф ф . Новейшая французская живопись. 1 р.
С к р я б и н . Письма.
Ф р и ч е . Очерки социальной истории искусства.
В о р о в с к и й . Сборник литер, критнч. статей.
Дневник А. Г. Достаевской.
А н д р е е в и ч . Очерки из истории русской литературы XVII в.
В о л ь к е н ш т е й н . Драматургия.
П а в л о в . С т а р а я Москва (гравюра).
Д у б о в с к и й . О пролетарской литератре.

П е ч а т а ю т с я :
1.
2.
3.
J.
5.
0.
7.
8.
9.
10.
П.

А д а р ю к о в . Гравер Чесскпп.
Б р а у д о . Основы материальной культуры в музыке,
Г а м а н . Гравюры Рембрандта.
Г а у з е н ш т е й н . Современное искусство.
П л а н . Гравюры Кало.
Китайский театр
К у я э н . Социалистическое мировоззрение во французской живописи.
Л у н а ч а р с к и й . Искусство и революция. Сборник
статей.
„
Т а н е е в . Музыкальные пропилеи. Выи. I.
Павлов. Московские дворики. Гравюры.
Сидоров. Гравюры Дюрера.

12. В е л и н с к и й . Юбилейный сборник Российсц. Академ.
Худож. Н а у к , под редакцией проф. Пиксанова.
13. Б р о д с к и й и С и д о р о в . Литературные манифесты. I.
Россия. От. символизма до Октября,
ХУДОЖЕСТВЕННАЯ
1. Р У С С К А Я

ЛИТЕРАТУРА.

ЛИТЕРАТУРА.

Вышли из печати:
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
12.
13.
14.
15.
16.
17.
18.
19.

Е. Т р е н е в . Владыка. Рассказы. 50 к.
Е г о ж е . На я р м а р к е . Рассказы. 49 к.
Ив. Ш м е л е в . Гр. Уклейкин. Рассказы. 80 к.
Н. Н и к а н д р о в . Б е р е г о в о й ветер. Р а с с к а з ы . 70 к.
С. Ф е д о р ч е н н о . Народ на войне. 90 к.
В е р е с а е в . Вез дороги.
И. Э р е н б у р г . Ж и з н ь и гибель II. Курбова.
В е р е с а е в . Поветрие.
К о з ы р е в . Рассказы.
Ч а п ы г и н . Одинокие.
П о д ' я ч е в . З а грибками, за ягодками.
А л ь м а н а х и . „ Н е д р а " . Сборники I, II и 111.
О р е ш и н . Алый Храм. Стихи. 35 к.
Б р а ж н е в . Буйный хмель. Стихи. 20 к.
Б и б и к . К широкой дороге. Роман. 1 р.
Е г о ж е . Н а черной полосе. Роман. 1 р.
С а л т ы к о в - Щ е д р и н . Сказки.
Ч е х о в . Неизданная пьеса.
П о э з и я р а б о ч и х профес. Сборники сост. Б . Волин.
П е ч а т а ю т с я :

2 0 . Е ж о в , И. С.

и Ш а м у р и н , Е. И. — Р у с с к а я

лирика

11 века.
2. И Н О С Т Р А Н Н А Я

ЛИТЕРАТУРА.

Вышли из печати:
1. К р э н с . Черный хлеб. Роман. Перевод с французск.

2.
:3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
.11.

К е л л е р м а н . 9 Ноября. 1 р. 25 к.
Ф о н - П о л е н ц . Крестьянин. 1 р.
Н е н с е . Р а с с к а з ы . 60 к.
Г а м с у н . Ж е н щ и н ы у колодца.
Д ю п о н . Стихи.
С т р и н д б е р г . Клюни от рая.
М о р р и с . Вести ни откуда.
Западные сборники. Вып. 1.
Б р а т т . Мир без голода. Роман. Перен. с нем.
С и н к л е р . Самуэль-искатель. (Роман).
П е ч а т а ю т с я :

1.
2.
3.
4.
5.
6.

З а п а д н ы е с б о р н и к и . Вып. II.
М. М а р к с . Ты. (Роман).
Р и н э р . Блаженные. Роман.
Б е р а н ж е . Песни. С рисунками.
Д е к а в . В а р р а в а . Роман. С рисунками
Малайские сказки.

Стейнлена.

€ заказами и требованиями обращаться в
ные магазины М о с к о в с к о г о Совота.

книж-

1. Центральный склад.
1 т.
„ ..
„ ,
2. Книжный магазин № 1. ( к УЗнецкии Мост, № 1.
3. Книжный магазин Л? 2 (б. Суворина). Неглинный
проезд, д. Л! 9.
4. Книжный магазин Л? 3 (б. Карбасникова). Моховая
улица, д. № 24.
5. Книжный магазин № 4. Арбат, д. Л) 4.
6. II/'отд. Театральной литературы. Тверская улица,
д. № 19.
7. Книжный магазин „Красные Всходы". Тверская ул.,
д. Л? 66.

•

.tfÜDSHO 9ММ5ЙВ*! '
/

В- •

r

«ф*

»

8
*

ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКОВСКОГО СОВЕТА Р. К. и К. Д.

„НОВАЯ МОСКВА"
МОСКВА, Кузпецкий мост, 1.
Телефон 69-26.
ВЫШЛИ

ИЗ

ЛЕНИНГРАД, Пр. Володарского (б. Литейный), 58.
ПЕЧАТИ:

ОБЩЕСТВЕННО ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ.
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
12.

ЛЕНИН. Что делать. 50 коп.
Е г о ж е . Две тактики. 50 коп.
Е г о ж е . Старые статьи на близкие к новым темы. 30 коп.
КАМЕНЕВ. Экономическая система империализма.
Е г о ж е . Внешняя и внутренняя политика и Р. С. Ф. С. Р
1922 г. 17 коп.
ПЛЕХАНОВ. В защиту революционного марнсизма. 80 коп.
КАУТСКИИ. Антибернштейн. 60 коп.
ВЫШИНСКИЙ. Вопросы распределения и революция. 15 коп.
ЛЕНИН. Рабочее движение в России в эпоху первой революции.
ДЕЛЕЗИ. Нефть. С приложением статьи Султан-Заде „Мировая нефтяная промышленность.
ЛЕНИН. Что такое „друзья народа" и как они воюют против соц.-демократов. Со статьями Каменева и Мицкевича.
ГОРЕВ. История социализма.

С заказами

и

требованиями обращаться в

магазины Московского
1. ЦЕНТРАЛЬНЫЙ С К Л А Д
Кузпецкий мост, № 1.
2. КНИЖН. МАГАЗИН № 1,
Кузнецкий мост, № 1.
3. КНИЖН. МАГАЗИН № 2,
(б. Суворина),
Неглинный проезд, д. № 9.

книжные

Совета.

4. К Н И Ж Н МАГАЗИН № 3,
(б Карбасникова),
Моховая, д. № 24.
5. КНИЖН МАГАЗИН № 4,
Арбат, д. № 4.
6.П/ОТД. ТЕАТР. ЛИТЕР.
Тверская, д. 19
7. КНИЖНЫЙ МАГАЗИН
„Красные Всходы",
Тверская, д. 66.

Цена 70 коп.

й