/
Text
ТабриЗла,
[корица и [^ор/гка
Старые
[мсряки
МОСКВА
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ПРАВДА*
1987
84.7 Бр А 61
Перевод с португальского Ю. Калугин
Вступительная статья Ю. Дашкевича
А
4703000000—1350 080(02)—87
1350—87
© Издательство «Правда», 1087. Вступительная статья.
г
ВСТРЕЧИ С ГАБРИЭЛОИ И ЕЕ ЗЕМЛЯКАМИ
Тем июльским днем 1961 года в Рно-де-Жанейро, открывая торжественное заседание Бразильской академии литературы, посвященное приему Жоржи Амаду в академики —в традиционное число «сорока бессмертных»,— ее президент Раймундо Магальяэис £(уннор приветствовал ие только прославленного писателя, певца бразильского народа, но и героев его произведений.
«Вы, сеньор Жоржи Амаду,— говорил президент,— приобретаете тридцать девять друзей, давно ставших тридцатью девятью вашими поклонниками. Более того — неизмеримо более — выиграли мы, поскольку сюда прибыли не вы один. С собою вы привели по меньшей мере сотню персонажей — столь живых, столь полнокровных, столь реальных, как и вы сами. Привели — я неудачно выразился. Правду сказать, они еще до вас предстали... И сюда они пришли безо всяких церемоний, не испрашивали разрешения, да к тому же проникли так незаметно, что никто не отдал себе в этом отчета. А взгляните вокруг. Не замечаете? Быть может потому, что не выделяются они своей одеждой, офомно притулились в коридорах либо в темных уголках... Проходите, дамы! Проходите, господа, раз вы уже тут! Входите, нн- жто из вас не может здесь отсутствовать, вы же всюду выступаете во главе с вашим творцом, освещая ему путь... Входите и станьте рядом с ним... И вы, Васко Москозо де Араган, капитан дальнего плгшння1 И вы, Жоакнм Соарес да Кунья, хотя вас предпочтительнее — Кинкас Сгинь Вода!.. Но осторож- ;;е, не толпитесь! Прежде всего дайте пройти сеньоре доие Габриеле — аромату гвоздики и корицы цвета!..»
Простая и обаятельная мулатка Габриэла, по свидетельству Амаду, «воспетая в краю какао», бесспорно заслужила добигё внимание, ознаменовав своим появлением на страницах доношенного романа новый этап в творчестве писателя, став из популярнейших героинь современной прогрессивной ли- т^'Огуры мира.
t "Где она теперь? — спустя почти полтора десятка лет после styjwu в свет романа писал Амаду.—Литературный персонаж
Э
принадлежит романисту, пока оба они вместе трудятся над своим творением — гончарной глиной, вымешанной на поту н крови, пропитанной болью, опрыснутой радостью. А сейчас девушка Габриэла нэ Ильеуса шествует по всему свету —кто знает, на каких языках говорит, я уже счет потерял».
В ира:э какао — неподалеку от города Ильеуса, что на юге штата Байя,—10 августа 1912 года родился Жоржи Амаду* создавший образ Габриэлы, образы ее земляков.
Еще в начале века сюда в поисках лучшей доли до- брался отец будущего писателя, Жоан Амаду де Фариа,'покинув родной штат Сержнпе, самый маленький в Бразилии, отнюдь не богатый. В Байю многие тогда стремились, больше всего было беженцев из областей бедствия, северо- востока страны, где страшные засухи, сменявшиеся опустошительными наводнениями, обрекали людей на нищету, голод, гибель. А в Ильдусе, в Бане, видели землю обетованную: природные условия тут, как нигде, благоприятствовали выращиванию деревьев золотых плодов — какао. Были времена, когда Байя, поставлявшая более девяноста процентов всей национальной продукции какао, как магнит притягивала и тружеников, и рлз- ifbix авантюристов. Но процветание не оказалось вечным.
Не мало ударов судьбы пришлось претерпеть Жоану Аи^ду де Фариа. Однажды кто-то из алчных соседей, желая захватить его аемлю, подослал наемных убийц —их пулями был тяжело ранен Жоан А г аду, облив своей кровью десятимесячного Жоржи, которого он спасал. Б ту пору Эулалия Леал, мать Жоржи, перед тем как лечь спать, непременно ставила заряженное ружье у изголовья постели: борьба за землю не стихала. На семыр At-аду обрушилось еще одно несчастье: разливом реки смыло плантацию н постройки — пришлось переселиться в Ильеус и бедствовать там, пока ошу не удалось рдсчистять в лесных зарослях участок и разбить новую плантацию деревьев какао. С ранних лет Жоржи узнал привкус ftpeqã в сладких бодах шоколадного дерева, возросшего на эёылз, Обильно политой пбтби и кровью.
Детские н юношеские воспоминания впоследствии помогли писателю воссоздать сцены драматической жизни на юге штата Баня н в первом произведении, с которым он дебютировал в литературе,— романе «Страна карнавала» (1931) и в других романах— «Какао» (1933), «Бескрайние земли» (1943), «Сан-Жоржи дос Ильеус» (1944), «Г^брнзла, корица и гвоздика» (1958), о котором речь пойдет впереди, наконец, в изданном в 1984 году £ романе «Великая Засада: мрачный облик».
Не только юг штата Баня привлекал внимание писателя. Действие романов «Пот» (1934), «Жубиабй» (1935), «Мертвое море» (1936), «Капитаны песков» (1937), «Пастухи ночи» (1964), «Дона Флор и два ее иужа» (Í966), «Лавка чудес» (1939)*
4
а также новеллы и повести, составившие томик «Старые моряки» (1961), развертывается в столице этого же штата, которой Жоржи Амаду посвятил поэтичнейшую книгу «Баня Всех Святых — путеводитель по улицам н тайнам города Салвадора» (1945), где он живет последние десятилетня. В своем единственном драматургическом произведении «Любовь Кастро Алвеса» (1947; со второго издания выходит под названием «Любовь солдата») Амаду вывел образ знаменитого бразильского поэта, уроженца Банн, боровшегося за свободу в XIX веке. А в остальных романах? Исключением, пожалуй, является лишь «Военный китель, академнчесйий мундир, ночная рубашка» (1979), написанный в Бане, действующие лица которого автором размещены преимущественно в Рио-де-ЖаиеЙро, а «полем битвы» противоборствующих сторон —сил реакции и демократии — избрана Бразильская академия литературы в период господства антинародного режима «нового государства». Персонажи романа «Тереза Батиста, уставшая воевать» (1972) выступают частично в Байе, частично в штате Сержипе, там же действуют и герои романа «Тнета нз Агресте, или Возвращение блудной дочери» (1976). Хотя в эпическом романе «Подполье свободы» (1954) автор ведет читателя то в Рио-де-Жанейро, то в Сан-Пауло, то в порт Сантос, однако в высказываниях, в воспоминаниях героев нередко всплывают Баня, Ильеус, Салвадор, изумрудные воды Бухты Всех Святых, засушливая полупустыня — сертаны или бесплодные равнины — каатннга на северо-востоке страны, где, по определению бразильского ученого Фрейре, «человек чаще всего стоит перед дилеммой— уходить или погибать». В романе «Красные всходы» (1946) нетрудно обнаружить случайных спутников мулаткн Габриэлы — тех, кто брел с нею, спасаясь от засухи, через сертаны и каатин- гу, в надежде дойти до Ильеуса, «богатого города, где так легко устроиться.., где деньги валяются на улицах», ведь «слава об Ильеусе распространялась по всему свету...» Вспомним, что и отца писателя в свое время привлек к себе Ильеус.
«Начиная со «Страны карнавала»,— подтверждал Жоржи Амаду,—все мои произведения рождены, сформировались в гуще бразильского народа, среди людей Банн».
Означает ли это, что большинство своих произведений писатель преднамеренно ограничивал географическими пределами родного штата, оставаясь только «баиянскнм романистом», придерживаясь рамок своеобразного микромира, не то «хроники одного провинциального города», как гласит подзаголовок в названии романа «Габриэла, корица и гвоздика»?
Буржуазные литературоведы, между прочим, не раз пытались и пытаются свести богатейшее творчество Амаду к так называемой региональной литературе с явной целью — умалить общенациональное, бразильское, вообще латиноамериканское звучание и значение его произведений. Попытки такого рода встречали отповедь со стороны бразильской прогрессивной крн*
б
тики, исследователей творчества писателя. «Неужели персонажи Жоржи Амаду — люди с мозолистыми руками и опухшими от клейкого какаового сока ногами, те, кто живет и умирает согбенными над землей,— могут считаться региональными...» — годы назад писал Алкантара Силвейра в журнале «Ревиста бра- знлиэнсе». Прошло время, и все же американский еженедельник «Паблишерз уиклн» по-прежнему относит Амаду к «региона- листам».
Действие романа «Габриэла, корица я гвоздика» в основном не выходит ва городскую черту Ильеуса. Однако следует ли это произведение определять «романом провинциальных нравов»? Да я правомерно ли сюжет книги, кстати, не особенно сложный, трактовать лишь как историю любви Габриэлы н Насиба? Очевидно, было бы ошибочным согласиться с подобными оценками. Амаду ведь предупредил читателя: события романа протекали «в городе Ильеусе в 1925 году», присовокупив не без иронии — «во времена, когда там наблюдался расцвет производства какао и всеобщий бурный прогресс». Заглянув в историю Бразилии, приходим к выводу: обоснованно суждение бразильского литературоведа Маурнсио Виньяса, что в романе раскрыт «исторический и социальный процесс, происходивший в то время не только в этом портовом городе и в краю какао, но и во всей стране» («Эстудос сосиаис», № 3—4, 1958).
Откликаясь на появление романа «Габриэла, корица и гвоздика», другой видный бразильский прогрессивный критик, Миэсио Тати, посчитал нужным отметить: «Жоржи Амаду, одаренный повествователь сложных событий и отличный мастер захватывающей литературной беседы, не ограничиваясь в своих произведениях изложением происшедшего с теми или иными персонажами, включает все события в социальную, экономическую и политическую панорамуг и интерес читателя, таким образом, в равной степени привлечен как общей панорамой {уточнена эпоха и определенная социальная среда — со всеми противоречиями политического и экономического порядка,— и не без основания «Габриэла» представлена как «Хроника одного провинциального города»), так и отдельными событиями, когда в игру вступают извечные я общие страсти, обуревающие людей» («Пара тодос», № 53—54, 1958).
Первые отзывы бразильской критики на только что увидевшую свет «Габриэлу» и поныне сохраняют правоту суждений, злободневность.
Возникает вопрос: почему Жоржи Амаду посчитал нужным конкретизировать описываемый в романе период— 1925 год?
По оценке бразильского историка, «пятилетие после 1920 года было тяжелым для пролетариата, который все же не прекращал бороться, используя свое могучее оружие — стачку. Репрессии и террор были орудием правительства в эту трагическую эпоху нашей истории. Однако именно в этот период бразильский
6
пролетариат начал ясно осознавать политическую роль, которую он призвав сыграть в национальной жизни.» Наступил период организации пролетариата» (Линьярес Э. Рабочие стачки первой четверти XX века — жури. «Эстудос сосиаис», № 2, 1958). Тогда центрами рабочего движения были Рно-де-Жаиейро и Сан- Пауло, здесь возникли первые, еще небольшие группы коммунистов, заложившие основы для создания Бразильской коммунистической партии в 1922 году. В крупных городах и в военных гарнизонах вспыхивали восстания против диктатуры. Усиливался террор. Власти объявили осадное положение в стране, снятое только в 1927 году. Сложная обстановка складывалась в таких отсталых аграрных штатах, как Баня, где «в то время сельскохозяйст- .венный пролетариат был рассеян, еще не достиг классового самосознания, не привлекался к активной борьбе», как отмечалось в журнале «Ревнста бразилиэнсе» (№ 25, 1959). ПряйКагый к океану плантациями деревьев какао, Ильеус живет своей, замкнутой жизнью, какой он жил многие годы, оставаясь одним из последних оплотов латифундистов, называвших себя «полковниками», самовольно присваивая себе этот воинский чин, сплошь да рядом не имея отношения к армии... Бурные события, происходившие чуть не по всей Бразилии, содрогавшейся от классовых битв, как будто обходили стороной Ильеус. И это воспринимается как нечто трагическое, зловещее. Тем временем национальная торгово-промышленная буржуазия начинает оттеснять с ключевых позиций экономической и политической жизнн крупных зем- левладельцев-фаэендейрос.
В романе «Габриэла» Жоржи Амаду, разумеется, выступает не в качестве историка, и роман —не историческое исследование. Политические, социальные, экономические аспекты не выпячены в произведении на первый план. Однако в перипетиях напряженнейшей борьбы, развертывающейся на протяжении всего повествования между молодым экспортером Мундиньо Фалканом н старым «полковником» Рамиро Бастосом, точно в капле воды, отражено происходившее тогда в Бразилии.
Большой художник, Жоржи Амаду ие только всегда верен исторической правде, в малом оя умеет видеть многое — н рассказать об этом. В одной нэ бесед с автором этих строк он поделился своими раздумьями: «В Бане, как известно, решилась Бразилия, и первой бразильской столицей был город Салвадор. И если баияиский писатель живет жизнью людей Бани, стало быть, он живет жизнью всего бразильского народа, и проблемы всей нации —это его проблемы, равно как он не может оставаться равнодушным перед проблемами других, даже далеких народов. Так произведение, написанное бразильским писателем, баяянцем, будучи как бы локальным, приобретает универсальность. Бразильцы — нация метисов, нашими предками были белые, негры, индейцы, и этот сплав наложил своеобразный отпечаток н на национальный характер нашего народа, н на творче¬
7
ство бразильских писателей. Мн не замыкаемся «в себе». Я не говорю об авторах, увлекающихся в своих произведениях словесной эквилибристикой. Главное в нашей литературе — художественное воссоздание действительности, от соЛвд до тени, от повседневного, реального — до фантастического, плода народного творчества... Баня— то не только Ильеус или Салвадор» «то Бразилия...»
Итаэ, среди измученных, полумертвых от усталости бежун- цев, покинувших засушливый северо-восток, доплелась до Иль- еуса Габриэла, оставив за плечами невероятно тяжелый путь по выжженной солнцем каатинге, по сертанам, где тропу меж колючих я обжигающих кустарников и кактусов приходилось прорубать мачете. Много испытаний пришлось ей пережить, и впервые перед читателем романа она предстает в далеко не привле- нательном виде: «Пыль дорог каатинги покрыла лицо Габриэл*! таким толстым слоем, что черты его невозможно было различить, и волосы уже нельзя было расчесать обломком гребня — столько пыли они в себя вобрали. Сейчас она походила на сумасшедшую, которая бесцельно бредет по дороге... одетая в жалкие лохмотья, покрытая грязью настолько, что невозможно было.» определит* возраст.» ноги босы...».
«Образ Габриэлы сопровождал меня продолжительное вре- Г1я.„»,— заметил Жоржи Амаду в интервью, опублйкованЙбг бразильские журналов «Маншете».
Многие годы назад Жоржи в нашей беседе поведал о своей работе над романом «Габриэла, корила и гвоздика»:
«Я, право, собирался написать страниц сто иля сто пятьдесят, не больше. И вдруг совершенно неожиданно для самоГо себя обнаружил, что написано уже более пятисот... ГабриэЛа заставила меня работать против моей волн. Что ^:лать! Мне очень хотелось написать солнечную книгу. Книгу, которую читали бы все. которая заинтересовала бы всех и ко¥орЪя не только развлекала бы читателя, ио заставила бы его задуматься нйд многими явлениями нашей бразильской жизни...
Частенько ведь бгвает, что внезапно начинаешь писать о чем- то, не имеющем ничего общего с тем, что было задуМанб. Новое возникает и в процессе работы. И «Габриэлу» я задумывал писать как новеллу, да и предназначалась она для сборника десяти новелл десяти разных авторов, а вот в конце концов получился большой роман. Габриэла задала мне много ££боты.
Корни моих последних романов можно обнаружить в моих первых произведениях — в романах «Жубнабй», «Пот», «Kaka<ft, «Мертвое море» и в других, которые были мною написаны AÍcrfjj- ки лет вазад. Возьмем, например, Габриэлу. Полистайте мод ранние книги и вы найдете £Йлу^т Габриэлы, да, да, той самод Габр^лы. Пусть этот силуэт несколько прозрачен, не особенно четок, но черты Габриэлы бесспорны...»
8
Жоржи Амаду и ходе этой же беседы дал ключ к пониманию тогЬ, как, отталкиваясь от чего-то узко локального, «провинциального», происшедшего в небольшом географическом пункте, отдаленном от сердца страны, от центров ее политической и экономической жизни, писатель создал произведение общенациональной проблематики, поднял животрепещущие вопросы, так или иначе касающиеся жителей Амазонас, Роранмы или Амарй — на крайнем, экваториальном, севере республики, либо Рно-Гран- де-до*Сул, на крайнем юге, Мато-Гроссо или Мннас-Жераис, любой другой зоны.
«Мой путь в литературе,—говорил Ам аду,—всегда был связан с конкретными условиями н обстоятельствами, в которых я, как и любой другой человек, находился. Но как писатель, неразрывно связанный со своим народом, я всегда иду по тому же пути, по которому идет мой народ».
В другом своем выступлении Жоржи Амаду подчеркнул: «Что касается моих обязательств и моих пристрастий, то могу подтвердить — с начала моей сознательной жизни и поныне, надеюсь, что до самой последней строчки, написанной мною, я выполнял и выполняю зарок: быть всегда с народом, с Бразилией, с будущим. Моими пристрастиями были и остается выступления за свободу—йротнв деспотизма и произвола, за эксплуатируемого — против эксплуататора, за угнетенного — против угнетателя, за слабого — прЬтнв сильного, за радость — против скорби, за надежду — против отчаяния,— и я горжусь такими пристрастиями. Но некогда я ие был беспристрастным в борьбе человека е врагом человечества, в борьбе между будущим и прошлым, между завтрашним и вчерашним».
Эти принципы, несомненно, вдохновляли Жоржи Амаду и когда он работал над романом «Габриэла, корица и гвоздика». И, видимо, потому такой горячий отклик нашел роман в сердцах .его первых читателей на родине писателя, как Тблько книга вышла в свет в 1968 году. Тогда же автору за этот роман было присуждено пять высших в стране литературных премий, за год с небольшим книга выдержала двенадцать переизданий (по подсчетам бразильского литературоведа Пауло Тавареса, за истекшие годы в Бразилии «Габриэла, гарнца и гвоздика» переиздавалась более шестидесяти раз, такЙГ же успех завоевали «Старые моряки»). Вскоре роман был экранизирован, были сделаны телевизионные и радиопостановки. Переводы романа на разные языки разошлись по всему миру (первое издание на русском языке выпущено в 1961 году).
На литературную критику и читателей, конечно, не могло не произвести впечатления как социальное звучание романа, его сатирическая направленность против «Власть предержащих», так и чувства гуманизма, глубокой человеческой солидарности, которыми проникнуто произведение, его поэтичность.
О
Насколько иронично изображены «слнвкн нльеусского общества», латифундисты-«полковникн», провинциальные (да и только ли провинциальные!) политиканы, предприниматели авантюрного толка, захваченные ожесточенной междоусобицей, настолько тепло, с искренней любовью в симпатией, по выражению писателя, «вылеплены из гончарной глины» образы людей, находящихся иа другой ступеньке общественной лестницы, в первую очередь — женские образы, необычайно выразительные, запоминающиеся, неповторимые, раскрыты нх непростые судьбы.
В опубликованном в Бразилии «Письме читательнице о романах и персонажах» Жоржи Амаду характеризует, в частности, героинь романа «Габриэла, корица н гвоздика»:
«Уже ушли в прошлое, сеньора, времена жестоких распрей, но еще господствовали обычаи и предрассудки феодального общества, введенные огнем карабинов. В ту пору, когда перемены в экономической структуре, вследствие перехода от устаревшей, отсталой формации к другой, более передовой, вызвали изменения в политической жизни, а также преобразование нравов, мулатка Габриэла возникла символом народа, сознающего свою силу и мудрость, содействовала тому, чтобы все поняли значение новых времен. Габриэла преодолевает препятствия в окружающем ее мире, одно ее присутствие придает лирическую нотку соперничеству мелких политиканов, время от времени прерываемому выстрелом кого-нибудь из полковников перед собственным крахом...
С появления Габриэлы начинается освобождение женщины в краю какао.
И вот Глория, великолепная мулатка, наложница, содержанка и невольница полковника,—это образ, сохранившийся со времен рабовладения, украшавший латифундию,—разрывает сковывавшие ее цепи, взламывает накрепко запертую дверь, идет навстречу запретной любви.
И вот Малвнна — ученица, дочь феодального сеньора, осужденная влачить печальное существование, приговоренная быть невестой выбранного ее родителями жениха, пойти на брак по расчету, жить в условиях прозябания, мрачного, бесперспективного, она нашла в себе достаточно мужества, чтобы вырваться нэ установленных канонов, выступить против предписаний морали мертвого общества н поднять знамя завоеванной свободы. Она проломила стену ненависти, пересекла полосу безвыходности и одержала победу в жизни... А на заднем плане картины я поместил первую из всех, опаленную безутешным горем, охваченную пламенем любвн Офеннзню из далекого прошлого...
Я рассказал Вам о Малвине. Сколько раз я встречал ее в разных местах. Как-то заметил ее на пароходике компании «Ита», направлявшемся из Рио-де-Жанейро в Аракажу. Это была юная студентка, обучающаяся и а медицинскую сестру, продолжающая бороться против семьи, которая пыталась замкнуть ее в стенах
10
помещичьей усадьбы в штате Сержнпе — в ожидании подходящего мужа. «Лучше умереть»»—говорила она, а кулаки сжаты, глаза сверкают. Сколько раз я обнаруживал Малвину там или тут — непреклонно сражается она против социальной отсталости, отвоевывая свое право на жизнь и на любовь. И поныне иногда встречаю ее, сеньора, такой же: еще далеко от нас полное решение проблем, и потому сегодня мы стали очевидцами бунтарства юиых — молодежь готова и далее искать и добиться справедливого решения».
Пространную цитату из письма Жоржи Амаду, еще не публиковавшегося у нас, я позволил себе привести здесь, поскольку в этом интересном документе романист, характеризуя героинь романа, делится своими размышлениями о вопросах, волнующих молодое поколение Бразилии.
Если томления, мечты о несбыточной любви дворянки Офе- инзнн из прошлого столетня воспринимаются творением фольклора, то «плебейка» Габриэла, реальная бразильская девушка, действует активно и по-иному, она живет в реальном мире, не отрываясь от земли.
«Может быть, ребенок, а может быть, дочь народа, кто знает»,— как сказал о ней автор романа, и для людей, по отзыву появлявшегося в романе сапожника Фелипе, посоветовавшего Габриэле украсить волосы красной розой, она—«песня, радость, праздник». Она добра, сердечна, искренна, непосредственна, без- хитростна. Она любит жизнь во всех ее проявлениях. И этой безграничной любовью к жизни определяется ее отношение к людям, ее поведение, которое порой может показаться достойным порицания, ио которое неизменно диктуется бескорыстием, стремлением к свободе и непримиримостью ко всему, что связано со злом, что бесчеловечно в окружающей действительности.
Габриэла попала в Ильеус в напряженнейший момент истории города и всего края какао, когда к закату клонилось существовавшее многие десятилетня безраздельное господство могущественных плантаторов-«полковников», не выдерживавших наступления торгово-промышленной буржуазии.
В экономической жизни Нпьеуса возник новый фактор: прибывший из Сан-Пауло» крупного промышленного центра страны, молодой и предприимчивый экспортер Раймундо Мендес Фалкан, более известный, как Мунднньо Фалкан, дал решительный бой восьмндесятидвухлетнему властелину всей округи «полковнику» Рамиро Бастосу, а заодно и родственникам, друзьям и единомышленникам последнего —землевладельцам-фазендейрос: «полковнику» Амансно Леалу, возглавлявшему банды наемных убнйц- жагунсос, «полковнику» Артуро Рнбейро, фамильярно прозванному Рнбейрнньо, «полковнику» Корнолаио Рнбейро, содержателю Глорнн, «полковнику» Мелку Таваресу, отцу Малвнны, председателю муниципального совета.
11
Оценив угрозу наступления Мунднньо Фалкана, кое-кто нз сторонников Рамиро Бастоса, прежде всего «полковники» Алтино Брандан и Арнстотелес Пирее, предпочли порвать с престарелым владыкой края какао и перешли в лагерь экспортера. А позже, после смерти Рамиро Бастоса, можно было видеть, как Аманеио Леал и Рибейриньо вместе с Мунднньо Фалкаиом «принесли мешок какао... первый мешок какао, который будет отправлен за границу непосредственно из Ильеуса». Соперники нашли общий язык.
Муидниьо Фалкан на первый взгляд выглядит деятельным организатором, отстаивающим прогресс не на словах, а на деле, в отличие от «движущих сил» ильеусского общества, убивающих время в баре «бразильца из Аравии» Насиба, где так любят поболтать о прогрессе, о цивилизации, о других высоких материях. Но что только не вкладывали ораторы в понятие «прогресс»! А благодаря Фалкаиу была углублена и расширена бухта — и через порт Ильеус теперь можно экспортировать какао, не потребуется вначале перевозить груз в Салвадор, ведь это сулит блестящее будущее, процветание, преуспеяние, прогресс! «Хроника одного провинциального города», кстати, завершается сценой прихода шведского сухогруза в Ильеус. Однако автор ие разделяет восторги ильеусцев: рентгенограмма Мунднньо Фалкана свидетельствует, что экспортер — тоже хищник, ловкий и расчетливый. В схватке с «полковником» Рамиро Бастосом он одержал верх, но чувства радости или гордости не испытывает, ему даже приходит на ум аналогия, пугающее предчувствие: рано илн поздно настанут новые времена, появится кто-то другой, и тогда Фалкан, подобно Бастосу, утратит власть, ключевые позиции.
Впрочем, такими же недолговечными предстают и остальные персонажи романа, относящиеся к «елнвкам» местного общества, занятые бесконечными сделками, аферами, всевозможными интригами, охваченные безудержной погоней за наживой. Мало чем отличается от них и Насиб Саад, владелец бара «Везувий», случайно встретивший нэ бывшем невольничьем рынке девушку- мулатку по имени Габриэла.
Поступив кухаркой к Насибу и полюбив его всей душой, она стала любовницей «бразильца из Аравин». Вопреки желанию Габриэлы Насиб оформил с ней брак. И, возможно, в порыве какого-то подсознательного протеста она сблизилась с беспутным Тонико Бастосом, сыном старого «полковника» Рамиро. Так тяготилась она замужеством и тем, что ее хотят превратить в светскую даму, одну из тех, «избранных». «И зачем только он на мне женился»,— вздыхает Габриэла: все то, к чему была неравнодушна Габриэла, запрещалось сеньоре Саад, и все то, что обязана была делать сеньора Саад, так противно Габриэле... Переживания Габриэлы ие надуманны. «Женщина теряет свои гражданские права, как только выходит замуж. Брак, который должен был бы полностью эмансипировать женщину, наоборот, путем закона
12
приравнивает ее к детям, сумасшедшим н дикарям...» — читаем в статье, опубликованной под заголовком «Замужняя женщина: гражданка второй категории» издававшимся в Рио-де-Жанейро еженедельником «О семанарио» (№ 195, I960).
Судьбе бразильской женщины посвящено не одно произведение Жоржи Амаду. Вспомним хотя бы знакомую нашим цитате* лям дону Флор из романа «Дона Флор и два ее мужа» — героиня этой книги, по выражению Амаду, «зажатая в железные тиски буржуазного общества», смело бросает вызов тем, кто пытался отнять ее право на свободную жизнь, кто хотел бы свести ее к положению бесправного, безропотного существа. Вспомним «Терезу Батисту, уставшую воевать», также знакомую нашим читателям, «дикую девчонку нз сертана», проданную в рабство (в середине XX века), выброшенную за борт буржуазного общества, но не побежденную, воюющую против волчьих законов капиталистической действительности. Вспомним героинь других романов Жоржи Амаду, обездоленных, но не сломленных, отстаивающих свои права, свое достоинство...
В том же году, когда «Габриэла, корнца н гвоздика» — в первом бразильском издании, разошедшемся в необычно короткий срок,— начала триумфальное шествие к своим новым поклонникам, читателям на родине автора романа, в журнале «Сеньор», выходившем в Рио-де-Жанейро, публиковалась новелла «Необычайная кончина Кинкаса Сгинь Вода», в основу которой положено действительное происшествие с жившим в свое время «на дне» городских трущоб уроженцем штата Ceapá, неким Плутарко. Через три года это произведение вместе с повестью «Чистая правда о сомнительных приключениях капитана дальнего плавания Васко Москоэо де Араган» (основанной также на фактическом материале) было напечатано в одном томе под общим названием «Старые моряки».
«Габриэлу» и «Старых моряков», созданных почти одновременно, связывает не только общая тональность — тональность традиционного плутовского жанра, не только насыщенность подлинным народным юмором, но и идея победы человеческой солидарности, идея силы человеческого духа.
В романе «Габриэла, корица и гвоздика», как нам известно, Мундиньо Фалкан приплывает на пароходе национальной компании каботажного судоходства «Ита», чтобы завоевать Ильеус и край какао. На капитанский мостик парохода «Ита», многими годами ранее, поднимается Васко Москозо де Араган, далекий от желания что-то захватывать, увлеченный собственной мечтой, даже бескорыстной. Мало кто из окружающих знает, что этот «морской волк», произведший самого себя в капитаны дальнего плавания, море видел лишь с берега и что родился он в Салва- доре — в том городе, где дважды уходил на тот свет Жраким Соарес да Кунья, прозванный Кннкасом Сгинь Вода, в котором
13
«говорила кровь древних мореходов», но который стяжал себе славу «на суше, без судна в без моря», пока не исчез в морской пучине.
Разными путями в жизни, идут Васко Москоэо де Араган в Кннкас Сгинь Вода, оба мечтатели, оба тянущиеся к свободе, но судьба каждого сложилась по-своему, и все же каждый из них борется с препятствиями, встретившимися в пути, с недоброжелательством, с неприязнью, враждебностью среды —на этот раз среды тупого, эгоистичного, закоснелого мещанства.
Сюжетное развитие новеллы и повести, составивших по замыслу автора единую книгу «Старые моряки», не отличается особенной сложностью, как, к примеру, история Габриэлы и На- сцба, но тот нлн иной сюжет несет в себе значительную степень обобщения, это так свойственно мастерству Жоржи Амаду. И автору еще надо избежать «перегрузок». Жена романиста, Зелня Гаттаи де Амаду, видная писательница, в своей книге воспоминаний «Дорожная шляпка» поведала о таком эпизоде, относящемся к периоду работы Жоржи над романом «Габриэла»: «Мне Жоржи сказал очень серьезным тоном: «Автор рома- Ча-я, но жизнь и смерть персонажей не зависит от моей волн». Воспитанная на уважении к бракосочетанию, я как-то предложила Жоржи: было бы хорошо сочетать браком Мундиньо Фалкана с Жерузой. Он опять не послушался меня, заявив: «Я уже рискнул повенчать Габриэлу с Наснбом и попал впросак, не знаю, Ç3K мне выкрутиться, а сейчас хочешь навязать мне еще брак... Нет, они не поженятся1»... Со временем я поняла, что Жоржи поступил правильно, не выдавая замуж внучку могущественного Полковника за его лютого врага; пусть об отношениях Жерузы 6 Мунднньо подумает читатель...».
Познакомившись с «Необычайной кончиной Кннкаса Сгинь Вода», выдающийся бразильский прогрессивный поэт Виинсиус де Мораес писал в газете «Ултнма ора»: «Я испытывал такое же Чувство, какое больше никогда не повторялось, когда прочел обманы и повести великих русских мастеров девятнадцатого ве- Йа —Пушкина, Достоевского, Толстого, особенно Гоголя». По суждению другого бразильского литератора, Вамнрэ Шакона, «За лиричнейшим Жоржи Амаду открываешь тень Максима Горького».
Вдохновленные высокими идеалами гуманизма, беспощадно изобличающие антинародную суть капиталистического мира, Полные уверенности в победе человечества над темными силами реакции, произведения лауреата международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» Жоржи Амаду близки и понятны сердцу советского читателя.
Юрий ДАШКЕВИЧ
14
I
'XpowAia
J Tibo6p<Uy,Ka7ibHoTb
J roj^odKp
г
Благоуханье гвоздики, цвета корицы кожа: это н есть Габриэла — всех на свете Пригожей
(Песня зоны какао)
История этой любви — спо любопытному совпадем ниюэ, как сказала бы дона Арминданачалась в тот яркий, озаренный весенним солнцем день, когда фа- зёндейро* * Жезуино Мендонса застрелил из револьвера свою жену дону Синьязинью Гендес Меноонсу — склонную к полноте шатенку, видную представительницу местного общества, большую любительницу церковных празднества вместе с нею и доктора Осмун- до Пиментела, дантиста-хирурга, прибывшего в Ильеус всего несколько месяцев назад, элегантного молодого человека, наделенного поэтическим даром. И как раз в то утро, незадолго до того как разыгралась эта трагедия, старая Филомена привела наконец в исполнение свою давнишнюю угрозу — покинула кухню араба Насиба, уехав с восьмичасовым поездом в Агуа- Прету, где преуспевал ее сын.
Как потом отметил Жоан Фулженсио, человек высокой культуры, владелец магазина сПапелариа Мо- дело» — центра интеллектуальной жизни Ильвуса, день для убийства был выбран неудачно. Такой прекрасный солнечный день, первый после долгого периода дождей, когда солнечные лучи были нежными, как ласка, не подходил для кровопролития. Впрочем, полковник Жезуино Мендонса, человек честц, человек действия, не охотник до чтения, был чу:::д эстетике, и поэтому подобные соображения не пришли ему в голову, забитую цифрами и расчетами. Ровно в два
1 Стихи в ррраце «Габриэла..,* даются в переводе А. Косс.
* Фазеидейро — крупный помещик. (Здесь и далее прим, мр.)
16
часа пополудни, когда, как все полагали, полковник находился у себя на фазенде, он неожиданно ворвался в дом дантиста и выстрелил в прекрасную Синьязинью и ее соблазнителя Осмундо, метко всадив в каждого по две пули, Это происшествие вытеснило на время остальные выдающиеся события дня: жители Ильеуса забыли о том, что утром село на мель у входа в гавань каботажное судно, о том, что открылась первая авто- бусная линия, связывающая Ильеус с Итабуной, о большом бале, который недавно состоялся в клубе сПрогресс», и даже о волнующем вопросе, поднятом Мундиньо Фалканом и касающемся землечерпалок для углубления фарватера в бухте. Что же до маленькой личной драмы Насиба, неожиданно оставшегося без кухарки, то об этом поначалу узнали лишь только самые близкие его друзья, не придавшие этой драме особого значения, Все занялись взволновавшей весь город трагедией — историей жены фазендейро и данти- ста. Причиной было то, что все трое принадлежали к избранному обществу, а также и то, что дело изобиловало щекотливыми и пикантными подробностями. Ибо, несмотря на всесторонний прогресс, вызывавший гордость у жителей города («Ильеус цивилизуется бурнщни темпами»,— писал видный адвокат Эзекиел Прадо в газете «Диарио де Ильеус»), в этих краях по-прежнему превыше всего ценились бурные любовные драмы с ревностью и кровопролитием.
Со временем замолкло эхо последних перестрелок в борьбе за захват земель, но с этой героической поры в душах ильеусцев осталась жажда кровопролития. Сохранились некоторые обычаи: ильеусцы любили похвастать своей отвагой, ходили днем и ночью с оружием, пили и играли. Укоренились также некоторые законы, и по сей день управляющие их жизнью, Один из них, самый неоспоримый, гласил, что обманутый муж может смыть свой позор только кровью виновных. Закон был соблюден. Возникновение этого закона, не записанного ни в одном кодексе и существовавшего только в сознании людей, относится к давним временам—много лет назад его ввели сеньоры, которые первые вырубали чащи и сажали $$као. Закон этот действовал в Ильеусе и в те дни Í925 года, когда на землях, удобренных телами убитых и пролитой кровью,
17
расцветали рощи, когда приумножались состояния, когда повсюду наблюдался прогресс и город менял свой облик.
Жажда кровопролития в ильеусцах была столь сильна, что араб Насиб, которому отъезд Филомелы доставил большое огорчение, забыл о своих неприятностях и целиком отдался обсуждению этого двойного убийства. Менялся облик города, прокладывались новые улицы, привозились автомобили, строились дома, коттеджи, особняки, расширялись дороги, выходили в свет новые газеты, создавались клубы, Ильеус преображался. Но гораздо медленнее менялись обычаи и нравы людей. Так бывает всегда, в любом обществе.
açjnbne
рбая
V
ПРИКЛЮЧЕНИЯ и злоключения ОДНОГО ДОСТОЙНОГО БРАЗИЛЬЦА (РОДИВШЕГОСЯ в СИРИИ) В ГОРОДЕ ИЛЬБ- УСЕ В 1925 ГОДУ, ВО ВРЕМЕНА, КОГДА ТАМ НАБЛЮДАЛСЯ РАСЦВЕТ ПРОИЗВОДСТВА КАКАО И ВСЕОБЩИЙ БУРНЫЙ ПРОГРЕСС} С ЛЮБОВЬЮ, УБИЙСТВАМИ, БАНКЕТАМИ. ЛРЕЗЕПИО, РАЗЛИЧНЫМИ ИСТОРИЯМИ НА ЛЮБОЙ ВКУС —ИЗ ДАг ЛБКОГО ПРОШЛОГО НАДМЕННЫХ ДВОРЯН И ПРОСТОГО НАРОДА, А ТАКЖЕ ИЗ
Недавнего прошлого богатых фа-
ЗБНДЕЙРО И ПРОСЛАВЛЕННЫХ ЖАГУН- СО, С ОДИНОЧЕСТВОМ И ВЗДОХАМИ. Со СТРАСТЬЮ, МЕСТЬЮ, НЕНАВИСТЬЮ, С ДОЖДЯМИ. СОЛНЦЕМ И ЛУННЫМ СВЕТОМ, С СУРОВЫМИ ЗАКОНАМИ, ПОЛИТИЧЕСКИМИ МАНЕВРАМИ, ВОЛНУЮЩЕЙ ПРОБЛЕМОЙ БУХТЫ. С ФОКУСНИКОМ И ТАНЦОВЩИЦЕЙ, С ЧУДОМ И ИНЫМИ ВОЛШЕБСТВАМИ,
UAft
БРАЗИЛЕЦ ИЗ АРАВИИ
> А ПЕРВАЯ
Томление Офенизин
(которая появляется очень мало» но значение ее от этого не умаляется)
В этот год бурного прогресса... (Из одной ильеусской газеты 1925 з.)
РОНДО ОФЕНИЗИИ
Ах, послушай, милый брат, милый брат Луис Антоньо!
Офенизия качалась на веранде в гамаке: летний зной и легкий веер, запах моря в ветерке, темя чешет ей рабыня, и вот-вот уснет она.
Вдруг явился император — борода как смоль черна.
О восторг!
Ах, на что мне эти рифмы, мадригалы Теодоро, платье новое из Рио, ожерелье и корсет, обезьянка, твой подарок, и мантилья, и перчатки,— ах, на что, на что мне всё, милый брат Луис Антоньо?
Очи — чернщх два огня (Это очи государя!), как слепят они меня/
Борода — как простыня (Это борода монарха!) всю окутает меня/
Я в мужья его беру! (Властелин тебе не пара!)
Пусть! В любовники беру, к бороде прильнув, замру!
(Ах, сестра, ты нас бесчестишь!) Милый брат Луис Антоньо!
Что ты ждешь? Убей сестру!
Не хочу барона, графа, не хочу землевладельца, мадригалов Теодоро, роз душистых и гвоздик — бороды хочу коснуться, черной бороды монарха!
Милый брат Луис Антоньо! Авила — наш род старинный, так послушай, милый брат;
если императору не отдашь свою сестру, в этом гамаке в тоске я умру.
О СОЛНЦЕ И ДОЖДЕ С МАЛЕНЬКИМ ЧУДОМ
В том 1925 году, когда расцвела нежная любовь му- латкр Габриэлы и араба Насиба, период дождей затянулся настолько дольше нормального и необходимого, что фазендейро, как испуганное стадо, метались по улицам и при встрече тревожно вопрошали друг друга со страхом в глазах:
— Неужели этому не будет конца?
Все говорили о дождях — ведь фазендейро никогда не приходилось видеть столько воды, низвергающейся с неба днем и ночью почти без перерыва.
— Еще неделя — и все начнет гнить.
— Весь урожай...
— Боже мой!
Они мечтали об урожае, предсказывая, что он будет исключительно богатым, намного превосходящим прежние. А так как цены на какао неуклонно росли, то урожай принес бы им новые огромные доходу, процветание, изобилие, горы денег. И это значило бы, что
21
дети полковников 1 будут учиться в самых дорогих колледжах больших городов; на вновь проложенных улицах будут возведены новые фамильные резиденции, обставленные роскошной мебелью из Рио-де-Жанейро, с роялями — украшением гостиных; будут открываться самые различные магазины, начнет разрастаться торговля, в кабаре вина будут литься рекой; с каждым пароходом станут прибывать женщины, в барах и гостиницах пойдет крупная игра — словом, это означало прогресс и цивилизацию, о которой шло столько разговоров.
И подумать только, что эти проливные дожди, превратившиеся сейчас в угрозу для урожая, пошли с таким опозданием, заставили ждать себя так долго и возносить молитвы. Несколько месяцев назад полковники поднимали глаза к чистому небу в поисках облаков, предвестников грядущего дождя. Плантации какао занимали весь юг Баии, и полковники с нетерпением ждали дождей, столь необходимых для созревания недавно народившихся плодов, сменивших цветы. Процессия святого Георгия в этом году превратилась в страстный коллективный обет покровителю города.
Разукрашенные золотом роскошные носилки со статуей святого гордо несли на плечах самые знатные люди города, крупнейшие фазендейро, облаченные в пурпурные мантии братства, и это говорило о многом, поскольку полковники не отличались религиозностью, не посещали церкви, не ходили к мессе и причастию, оо* тавляя эти благоглупости женской половине семьи.
— Эти церковные церемонии — женское дело. !
И вместе с тем они с готовностью откликались на просьбы епископа и священников о пожертвованиях на строительство и празднества. Они давали средства на постройку монастырской школы на вершине холма Витория, на постройку дворца епископа и духовных школ, на девятидневные молитвы —«новены», на празднование в честь пресвятой Марии, на устройство в дни церковных праздников ярмарок с гуляньем, на организацию празднеств святого Антония и святого Иоанна.
1 Полковниками в Бразилии и некоторых других странах Латинской Америки называли крупных помещиков, которым формально присваивалось авание полковников национальной гвардии.
22
В этом году, вместо того чтобы пить в барах, полковники с сокрушенным видом шли в процессии со свечами в руках, обещая святому Георгию все, что угодно, в обмен на долгожданные дожди. Толпа, следовавшая за носилками, подхватывала молитву священников. Отец Базилио, в парадном облачении, со смиренным лицом, благоговейно сложив руки, звучным голосом провозглашал слова молитвы. Избранный для этой почетной обязанности за свои выдающиеся заслуги, которые всеми признавались и уважались, он охотно выполнял ее еще и потому, что сам владел землями и плантациями и был самым непосредственным образом заинтересован в небесном вмешательстве. Поэтому он молился с удвоенной энергией.
Толпа старых дев окружила изображение святой Марии Магдалины, взятое накануне из церкви святого Себастьяна, чтобы сопровождать носилки со статуей покровителя во время шествия по городу. Их охватил экстаз, когда они увидели, как взволнован священник, который обычно читал молитвы благодушно и торопливо, время от времени прижмуривая глаза, а на исповеди не очень интересовался тем, что они хотели ему црведать, чем сильно отличался, к примеру, от отца Сесилио.
Мощный прочувствованный голос падре гремел, вознося горячую молитву, ему вторили гнусавое пение старых дев, дружный хор полковников, их жен, дочерей и сыновей, торговцев, экспортеров, рабочих с плантаций, прибывших иа праздник из провинции, грузчиков, рыбаков, женщин легкого поведения, приказчиков, профессиональных игроков и бездельников, мальчиков из духовных школ и девушек из Общества Пречистой Девы. Молитва возносилась к ясному, безоблачному небу, где висел палящий огненный шар — безжалостное солнце, которое могло погубить едва завязавшиеся плоды какаовых деревьев.
Некоторые дамы из общества во исполнение обета, данного ими на последнем балу в клубе «Прогресс», шли босиком, принося в жертву святому свою элегантность и вымаливая у него дождь. Шепотом давались различные обещания, святого торопили, поскольку уже нельзя было допустить ни малейшей отсрочки, ведь он отлично видит, какая беда постигла тех, кому он покровительствует,— и они просят у него немедленного >чуда.
23
Святой Георгий не остался глух к молитвам, к неожиданному религиозному экстазу полковников и К деньгам, которые те обещали пожертвовать на собо|). Не могли его оставить равнодушным и босые ноги дам, с таким трудом ступавшие по брусчатке мостовой. Н6 больше всего, несомненно, святой был тронут жестокими страданиями отца Базилио. Священника настолько беспокоила судьба урожая на собственной какаовой плантации, что, когда умолкала страстная молитва и раздавалось громкое пение хора горожан, он давал клятву в течение целого месяца не прикасаться к прелестям своей кумы и хозяйки Оталии. Оталия официально доводилась ему кумой: пятерых крепышей — столь же здоровых и многообещающих, как и какаовые деревья на плантациях падре,— завернув их в батист и кружева, она снесла в церковь, чтобы окунуть в купели. Не имея возможности их усыновить, падре 6р- зилио стал крестным отцом всех пятерых — трех девочек и двух мальчиков — и, действуя в духе христианского милосердия, предоставил им право носить его звучную и достойную фамилию: Серкейра.
Мог ли святой Георгий отнестйбь безразлично к такому волнению? С незапамятных времен капитаний 1 он правил— хорошо ли, плохо ли — судьбами этого края, засаженного какаовыми деревьями.
Жорже де Фигейредо Коррейя, которому король Португалии подарил в знак расположения эти заселенные тогда дикарями десятки лиг1 2 лесов пау-бра- зил3, не поЖелал оставить ради дикой селвы4 развлечения лиссабонского двора и отправил своего испанского кума на смерть, которую тот принял от руки индейцев. Однако он дал куму совет доверить покровительству святого— победителя дракона этот феод, который король, его господин, соизволил ему пожаловать. Он не поехал в этот далекий первобытный край, но дал ему свое имя в честь тезки — свя^оРб Георгия. Й так со своего вздыбленного кбня святой следил за
1 Капитании — первые административные деления Бразилии, из которых образовывались провинции и нынешние штаты.
2 Л и г а — мера длины в Бразилии, равная 6000 метрам.
2 П а у-б разил — красный сандал.
* G е л в а тропические леса.
24
бурной судьбой Сан-Жорже-дос*Ильеус около четырехсот лет. Он наблюдал, как индейцы зверски убивали первых колонизаторов и как индейцев, в свою очередь, истребляли и порабощали, видел, как создавались энженьо1, кофейные плантации, одни небольшие, другие крупные. Он видел, как эта земля в течение целых столетий прозябала без всяких надежд на будущее. Затем он присутствовал при том, как появились первые саженцы какао, и это он повелел обезьянам жупара содействовать размножению какаовых деревьев, разнося повсюду их семена. Он это сделал, возможно, без определенной цели, а лишь для того, чтобы изменить немного пейзаж, который, должно быть, надоел ему за столько лет. Вряд ли он представлял себе, что с какао придет богатство, что для края, которому он покровительствует, наступят новые времена. Ему довелось наблюдать тогда страшные дела людей, совершавших вероломные убийства ради захвата долин и холмов, рек и гор; людей, которые выжигали чащу и лихорадочно насаждали все новые и новые плантации какао. Он увидел, как район стал вдруг разрастаться, как рождались города и поселки; увидел, как в Ильеус пришел прогресс, а с ним появился и епископ; увидел, как создавались новые муниципалитеты — ИтАбуна и Итапира, как организовалась монастырская женская школа; он видел, как прибывали на пароходах все новые люди, видел столько всего, что решил: ничто уже больше не сможет его удивить. И все же его поразило это неожиданное и глубокое благочестие полковников, людей грубых, пренебрегающих законами и молитвами; его поразил также безумный обет отца Базйлио Серкейры, обладавшего невоздержанным и пылким характером, настолько пылким и невоздержанным, что святой даже усомнился, в состоянии ли будет падре выполнить обет до конца.
Когда процессия вылилась на площадь Сан-Себастьян, остановившись перед маленькой бёлой церковкой, когда Глория, улыбаясь, перекрестилась в своем окне, к которому летели проклятия, когда араб Насиб вышел из свбего опустевшего бара, чтобы пблюбовать- ся зрелищем,— в этот момент и свершилось пресловутое чудо. Нет, голубое небо не затянулось черными ту-
1 Эн женьо — сахарная плантация с сахароварней.
чами и дождь не начался — вне всякого сомнения, чтобы не помешать процессии. Но на небе появилась прозрачная луна, отлично видимая, несмотря на ослепительно яркое солнце. Негритенок Туиска первым заметил луну и обратил на нее внимание своих хозяек — сестер Рейс, шествовавших в группе старых дев, одетых во все черное. Возбужденные старые девы завопили о чуде, их клич был подхвачен толпой, и вскоре новость распространилась по всему городу. В течение двух дней после этого ни о чем другом не говорили. Святой Георгий услышал их молитвы, и теперь дождь будет наверняка.
Действительно, несколько дней спустя на небе собрались тучи, и к вечеру пошел дождь. Но, на беду, святой Георгий, на которого, конечно, произвели большое впечатление пылкие молитвы и серьезные обещания, босые ноги сеньор и поразительный обет целомудрия, данный отцом Базилио, перестарался, и вот теперь дожди шли не переставая. Период дождей затянулся более чем на две недели дольше обычного.
Едва зародившиеся плоды какао, которым угрожало солнце, выросли под дождями, и их оказалось невиданно много, однако теперь они снова нуждались в солнце. Если эти непрерывные проливные дожди будут продолжаться, плоды могут сгнить еще до начала уборки. Глаза полковников опять наполнились тревогой, они снова взирали на небо, теперь уже свинцовое, на льющийся как из ведра дождь, искали спрятавшееся за тучами солнце. Зажглись свечи на алтарях святого Георгия, святого Себастьяна, Марии Магдалины, даже в алтаре кладбищенской часовни Богоматери Победоносной. Еще неделя, еще дней десять дождей — н урожай погибнет без остатка. Это было тягостное ожидание.
Вот почему в то утро, когда начались описываемые события, старый полковник Мануэл Ягуар (прозванный так потому, что его плантации находились, как говорили и как он сам подтверждал, на краю света, где слышался рык ягуара) вышел из дому на самой заре, в четыре часа утра, и увидел очистившееся от туч необыкновенно голубое небо, каким оно бывает на рассвете, и солнце, заявившее о себе радостным лучом над морем. Он воздел руки кверху и воскликнул с огромным облегчением:
26
— Наконец-то!.. Урожай спасен!
Полковник Мануэл Ягуар ускорил шаг по направлению к рыбному рынку, что по соседству с портом, где ежедневно рано утром собирались старые друзья вокруг больших банок с кашей мингау, которой торговали баиянкн *. Он шел быстро, будто его ждали, чтобы услышать новость, утешительную новость об окончании периода дождей. Лицо фазендейро расплывалось в счастливой улыбке.
Урожай был обеспечен, это будет высокий, на редкость богатый урожай, и, что особенно важно, цены на какао беспрерывно росли в том году, столь насыщенном социальными и политическими событиями, в том году, когда многое изменилось в Ильеусе, в том году, который оценивался как решающий год в жизни района. По мнению одних, это был год, когда решили наконец проблему бухты; по мнению других, этот год был отмечен политической борьбой между Мундиньо Фалканом, экспортером какао, и полковником Рамиро Бастосом, старым местным лидером. Третьи вспоминают о сенсационном процессе полковника Жезуино Мендонсы; четвертые*—о прибытии первого шведского судна, положившего начало экспорту какао прямо из Ильеуса. Никто, однако, не упоминает об этом урожайном 1925/26 годе как о годе любви Насиба и Габриэлы, и даже, когда касаются перипетий их романа, не задумываются над тем, что история этой безумной страсти более, чем какое-либо другое событие, была в то время в центре жизни города, когда бурный прогресс и новшества цивилизации преображали облик Ильеуса.
О ПРОШЛОМ И БУДУЩЕМ, КОТОРЫЕ ПЕРЕПЛЕЛИСЬ НА УЛИЦАХ ИЛЬЕУСА
Затянувшиеся дожди покрыли дороги и улицы жидкой грязью, которую изо дня в день месили копыта ослов и верховых лошадей.
Даже по недавно сооруженной шоссейной дороге между Ильеусом и Итабуной, где теперь ходили грузовики и автобусы, в один прекрасный день оказалось совершенно невозможно проехать, ибо мосты на ней бы- 11 Банянка — уроженка или жительница штата Байя.
27
ли снесены половодьем, а на отдельных участках грязь была такой непролазной, что шоферам приходилось отступать. Русский Яков и его молодой компаньон Моасир Эстрела, хозяин гаража, не на шутку встревожились. Перед началом дождей они основали компанию по организации пассажирского сообщения между двумя столицами зоны какао и заказали на юге четыре небольших автобуса. Путь по железной дороге занимал три часа, если поезд не опаздывал, по шоссе же его можно было проделать за полтора часа.
У Якова и прежде были грузовики — он занимался перевозкой какао из Итабуны в Ильеус. Моасир Эстрела оборудовал гараж в центре города, у него также были грузовики. Они объединились, выхлопотали ссуду в банке, выдав векселя, и заказали автобусы. Компаньоны потирали руки в предвидении доходов от выгодного дела. Вернее, потирал руки русский, Маосир же довольствовался тем, что насвистывал. Веселый свист раздавался в гараже, а на рекламных щитах города уже были расклеены объявления, оповещавшие о предстоящем открытии автобусной линии, которая позволит совершать поездки быстрее и дешевле, чем по железной дороге.
Однако прибытие автобусов задержалось, а когда они наконец при всеобщем ликовании были выгружены с небольшого судна компании «Ллойд Бразилейро», дожди достигли апогея, и дорога пришла в совершенно плачевное состояние. Потоки воды угрожали деревянному мосту через реку Кашоэйру, без которого сообщение было невозможно, и тогда компаньоны решили отсрочить открытие линии. Новые автобусы почти два месяца простояли в гараже, пока русский ругался на своем непонятном языке, а Моасир с яростью насвистывал. Векселя оказались просроченными, и, если бы Фалкан не выручил компаньонов из затруднительного положения, предприятие провалилось бы, даже не успев открыться. Мундииьо Фалкан сам обратился к русскому, вызвав его к себе в контору, и предложил дать в долг сколько нужно без всяких процентов. Мун- диньо Фалкан верил в прогресс Ильеуса и считал необходимым содействовать ему.
Дожди уменьшились, уровень воды в реке спал, и, хотя погода все еще была плохая, Яков и Моасир наняли рабочих починить мосты, забутили наиболее гряз-
28
мыс участки и открыли движение. Первый рейс — причем автобус вел сам Моасир Эстрела — послужил поводом для речей и шуток. Все пассажиры были приглашенные: префект, Мундиньо Фалкан и другие экспортеры, полковник Рамиро Бастос и несколько фазен- дейро, капитан, доктор адвокат и врачи. Кое-кто, усомнившись в безопасности дороги, отказался от поездки под благовидным предлогом, ио свободные места были тут же заняты, причем желающих оказалось столько, что некоторые ехали стоя. Путешествие продлилось два часа — ехать еще было очень трудно,— но закончилось без особых происшествий. По прибытии в Итабуну был устроен фейерверк, а затем дан завтрак в честь открытия линии. На завтраке русский Яков объявил, что по истечении первых двух недель регулярных рейсов в Ильеусе будет устроен большой обед, на который приглашаются видные деятели обоих муниципалитетов, чтобы еще раз отметить важную веху местного прогресса. Банкет был заказан Насибу.
Слово «прогресс» чаще других раздавалось в те времена в Ильеусе и Итабуне. Оно было у всех на устах и повторялось при каждом удобном случае. Слово это то и дело мелькало на страницах газет, как ежедневных, так и еженедельных; оно слышалось в спорах в «Папелариа Модело», в барах и кабаре. Ильеусцы повторяли его, когда разговор заходил о новых улицах, об озелененных площадях, о зданиях в торговом центре и современных особняках на набережной, об издании «Диарио де Ильеус», об автобусах, отправлявшихся утром и вечером в Итабуну, о грузовиках, перевозивших какао, о ярко освещенных кабаре, о новом кинотеатре «Ильеус», о футбольном стадионе, о колледже доктора Эноха, о тощих докладчиках, прибывавших из Баии и даже из Рио, о клубе «Прогресс» с его танцевальными вечерами. «Это прогресс!» — говорили они с гордостью, убежденные в том, что все они способствовали столь глубоким изменениям в облике города и его обычаях.
Повсюду торжествовал дух процветания, дух головокружительного прогресса. Прокладывались улицы в сторону моря и по направлению к холмам, разбивались новые сады и площади, строились дома, коттед- 11 Доктор —в Бразилии человек, получивший высшее образование.
29
жи, особняки. Арендная плата увеличивалась, в торговом центре она выросла до небывалых размеров. Южные банки создавали новые агентства, «Бразильский банк» выстроил себе красивое здание в четыре этажа.
Город постепенно терял свое сходство с военным лагерем, которое было для него характерно во времена войны за землю; уже не ездили верхом фазендейро с револьвером у пояса; исчезли страшные жагунсо1, с ружьем наперевес бродившие по незамощенным улицам, которые всегда были покрыты либо грязью, либо пылью; смолкли выстрелы, наполнявшие страхом тревожные ночи; не видно было бродячих торговцев, раскладывавших свой товар прямо на тротуарах. Всему этому пришел конец, город засиял пестрыми яркими витринами, стало больше лавок и магазинов, бродячие торговцы появлялись теперь только на ярмарках, остальное время они разъезжали по провинции. Открывались бары, кабаре, кинотеатры, колледжи. Хотя религия здесь не была в большом почете, ильеусцы очень гордились тем, что в их городе была основана епархия, и первый епископ был встречен пышными празднествами. Фазендейро, экспортеры, банкиры, торговцы — все жертвовали на постройку монастырской школы для ильеусских девушек и на постройку дворца епископа. Оба эти здания сооружались на вершине холма Конкиста. Не менее охотно горожане давали деньги и на организацию клуба «Прогресс», основанного по инициативе коммерсантов и бакалавров во главе с Мундиньо Фалканом. В этом клубе по воскресеньям устраивались танцевальные вечера и время от времени большие балы. Открылись и футбольные клубы, процветало литературное общество имени Руя Барбозы. В эти годы за зоной Ильеуса постепенно укрепилось название «Королева Юга». Культура какао господствовала на всем юге штата Байя, и не было культуры доходнее ее; состояние приумножалось, столица какао — город Ильеус рос и расцветал.
И все же этот бурный прогресс, это великое будущее еще не были свободны от следов недавнего прошлого, которые оставались с времен захвата земель, вооруженных столкновений и разгула бандитов. Караваны ослов, перевозивших какао в экспортные склады, 11 Жагунсо — наемник,'
30
еще стояли в торговом центре вперемежку с грузовиками, которые начали с ними конкурировать. Еще ходило по улицам города немало людей, обутых в сапоги, с револьверами у пояса; по-прежнему легко вспыхивали на окраинных уличках драки; прославленные жагунсо похвалялись своими подвигами в дешевых кабаках; теперь уже изредка, но, как и раньше, прямо на улице, у всех на глазах, они совершали убийства. Подобного рода темные личности смешивались иа замощенных и чистых улицах с преуспевающими экспортерами, элегантно одевавшимися у баиянских портных, с бесчисленными коммивояжерами, шумливыми и любезными, всегда знающими свежие анекдоты, с врачами, адвокатами, дантистами, агрономами, инженерами, прибывавшими с каждым пароходом. Многие фазендейро сняли теперь сапоги и приобрели самый мирный вид, ибо не носили при себе оружия. Они строили для своих семей добротные дома, жили большую часть времени в городе и помещали детей в колледж доктора Эноха либо отправляли их в гимназии Баии; жены их выезжали на фазенды только по праздникам, ходили в шелках, носили туфли на высоких каблуках и посещали вечера в «Прогрессе».
Одиако многое еще напоминало старый Ильеус. Не тот Ильдус времен ^нженьо, убогих кофейных плантаций, благородных сеньор, черных невольников, когда Лроцеетёло поместье семейства Авила. О тех временах остались лишь смутные воспоминания, и только доктор ворошил это далекое прошлое. Но сохранились следы недавнего прошлого, когда происходили крупные вооруженные столкновения из-за земли. Эта борьба началась после того, как отцы иезуиты впервые привезли рассаду какао. Тогда люди, приехавшие в поисках богатства, ринулись в леса и стали оспаривать с ружьями и парабеллумами в руках свое право иа владение каждой пядью земли. Тогда все эти Бадаро, Оливейры, Браз Дамазио, Теодоро дас Бараунас и многие другие прокладывали дороги, прорубали просеки, и, сопровождаемые своими жагунсо, бросались в смертельные схватки. Леса были вырублены и саженцы какаовых деревьев высажены в землю, удобренную телами и политую кровью убитых. В те времена здесь все основывалось на мошенничестве и правосудие служило интересам завоевателей; в те времена чуть не за каждым
' 31
высоким деревом укрывался в засаде стрелок, подстерегавший жертву. Следы этого прошлого сохранились еще в некоторых сторонах жизни города и народных обычаях. Оно уходило постепенно, уступая место новым нравам. Но уходило сопротивляясь, и особенно тогда, когда дело касалось обычаев, с течением времени превратившихся почти в законы.
Одним из тех, кто был привязан к прошлому и с недоверием взирал на ильеусские новшества, кто жил почти все время на плантации и приезжал в город только для переговоров с экспортерами, был полковник Мануэл Ягуар. Идя по пустынной улице в то раннее ясное утро, первое после долгих дождей, он думал о том, что в тот же день уедет к себе на фазенду: приближалась пора урожая, теперь солнце позолотит плоды какао, вид плантаций будет радовать глаз. Жизнь среди какаовых деревьев была ему по душе, городу не удалось его увлечь, несмотря на то что там было столько соблазнов — кино, бары, кабаре с красивыми женщинами, всевозможные магазины. Он предпочитал привольно жить на фазенде, охотиться, любоваться какаовыми плантациями, беседовать с работниками, слушать по многу раз истории о том времени, когда за землю боролись с оружием в руках, и рассказы о змеях; ему нравились покорные девушки-метиски из убогих- публичных домов в поселках. Он приехал в Ильеус переговорить с Мундиньо Фалканом, продать ему какао, условившись о поставке, и получить авансом деньги для новых усовершенствований фазенды. Экспортер оказался в Рио, а Мануэл не хотел вести переговоры с его управляющим, он предпочитал подождать, поскольку Мундиньо должен был прибыть следующим рейсом парохода «Ита».
И вот, пока он оставался в веселом, несмотря на дожди, городе, друзья таскали его по кинотеатрам (он обычно засыпал на середине фильма — уставали глава), по барам и кабаре. Женщины... о боже, как они надушены, просто ужас!.. И дерут дорого, клянчат драгоценности, кольца... Этот Ильеус *— просто погибель... Тем не менее ясное небо, уверенность, что урожай будет хороший, вид плодов какао, сохнувших в баркасах и источавших сок, вид караванов ослов, перевозивших эти плоды,— все это делало его счастливым, и ему вдруг пришла в голову мысль о том, что неспра¬
32
ведливо держать семью в имении, оставлять детей без образования, а жену на кухне, точно негритянку, ли* шая ее развлечений и удобств. Живут же другие полковники в Ильеусе, строят себе хорошие дома, одеваются как люди...
Из всего того, чем он занимался в Ильеусе во время своих коротких поездок туда, ничто так не нравилось полковнику Мануэлу Ягуару, как эти утренние беседы с друзьями у рыбного рынка. Он, пожалуй, объявит им сегодня о своем намерении построить дом в Ильеусе и перевезти семью. Он думал об этом, шагая по пустынной улице, и, выйдя к порту, встретил усского Якова, обросшего рыжей бородой, мечеса- эго, но в благодушном настроении. Едва заметив Длковника, Яков протянул к нему руки и что-то воск- кнул, но, очевидно, был настолько возбужден, что на родной язык, однако это не помешало не евшему ни одного языка фазендейро понять его и ответить:
— Да ••• Наконец-то.,, Выглянуло солнце, дружите.
русский потирал руки,
— Мы теперь будем делать три рейса в день: в семь утра, в полдень и в четыре вечера. И, пожалуй, вкпишем още пару сумбусов.
Они им» си* подошли к воротам гаража, и полковник VMi- по 1ВЯВИЛЗ
— 7 ж и бить, на этот раз я поеду на вашей машина Решился...
Русский усмехнулся:
По хорошей дороге поездка займет немногим более часа...
~ Вот это да! Подумать только! Тридцать пять километров за полтора часа... Прежде мы ехали верхом целых два дня... Если Мундиньо Фалкан прибудет сегодня на «Ите», вы можете забронировать мне билет на завтрашнее утро...
— Нет, полковник. На завтра нельзя.
•-То есть как это так, почему?
— Потому что завтра банкет и вы мой гость. Обед будет первоклассный, приглашены полковник Бастос, два префекта —из Ильеуса и Итабуны, Мундиньо Фалкан —в общем, избранная публика... Еще управляющий «Бразильского банка»... Повеселимся на славу!
2. Ж. Амаду
33
— Ну куда мне на эти банкеты.* Я ведь живу скромно, не вылезаю из своего угла.
— И все же я настоятельно прошу вас прийти. Обед будет в баре Насиба «Везувий».
— Ну ладно, я останусь, а поеду послезавтра.*
~ Я для вас оставлю место впереди.
Фазендейро стал прощаться.
— А эта колымага не перевернется? Ведь такая скорость... Прямо не верится...
О ЗАВСЕГДАТАЯХ РЫБНОГО РЫНКА
Все на мгновение замолчали, прислушиваясь к пароходному гудку.
— Требует лоцмана...*-сказал Жоан Фулженсио.
— «Ита» из Рио. Мундиньо Фалкан прибывает на этом пароходе, — сообщил капитан, который всегда был в курсе всех новостей.
Доктор снова заговорил, с решительным видом подняв палец и подчеркивая этим важность своих слов:
— Будет так, как я говорю; всего через несколько лет, может, лет через пять, Ильеус станет настоящей столицей — больше Аракажу, Натала, Масейо... На севере страны нет ныне города, где прогресс шел бы стремительней. Всего несколько дней назад я прочел в одной из газет Рио-де-Жанейро...— Он говорил медленно, с расстановкой. Даже в обычном разговоре доктор говорил как оратор, и его слушали с уважением. Отставной чиновник, слывущий человеком образованным и талантливым, публикующий в газетах Баии длинные и тяжеловесные исторические статьи, Пело- пидас де Ассунсан д’Авила, ильеусец старых времен, был чуть ли не славой города.
Окружающие закивали головами, все были довольны тем, что окончились дожди, и все они — фазендейро, чиновники, торговцы, экспортеры — очень гордились бесспорным прогрессом своего района. За исключением Пелопидаса, капитана и Жоана Фулженсио, никто из собравшихся нынче у рыбного рынка не был уроженцем Ильеуса. Все они приехали сюда, привлеченные какао, но уже давно чувствовали себя коренными ильеусцами, навеки связанными с этим краем.
Седовласый полковник Рибейриньо вспоминал)
— Когда я приехал сюда в тысяча девятьсот вто- ром году — в этом месяце будет двадцать три года,—i здесь была глухая провинция, поистине край света, Оливенса —так назывался тогда город...— улыбнулся он.— Причала не было и в помине, улицы были не замощены и пустынны. В общем, местечко, где только смерти ждать. А сегодня, смотрите, каждый день — новая улица. Порт полон судов.— Он показал на гавань? грузовое судно компании «Ллойд» стояло у причала железной дороги, пароход «Баияна» — у дебаркадера против складов, катер отходил от ближайшего причала, освобождая место для «Иты». Баркасы, катера и лодки, прибывшие с плантаций по реке, сновали между Ильеусом и Понталом.
Они беседовали у рыбного рынка, разбитого на пустыре против улицы Уньан, там, где заезжие цирки обычно возводят свои шатры. Негритянки продавали :десь мингау1 и кускус 3, вареную кукурузу и пирожки из тапиоки. Здесь ежедневно еще до пробуждения города собирались фазендейро, привыкшие у себя на Плантациях вставать на заре, и кое-кто из городских жителейдоктор, Жоан Фулженсио, капитан, Ньо IV, ло, иногда судья я Эаекиел Прадо (этот почти всег- л I пилился прямо из ближайшего дома терпимости)". Пип приводили сюда якобы для того, чтобы купить шлусэ, .'олько что выловленную рыбу, которая, еще г::и.^я, билась на столах базара, но на самом деле ради дружеской беседы. Они обсуждали последние события, высказывали предположения насчет дождя, урожая и цен на какао. Некоторые, например полковник Мануэл Ягуар, приходили так рано, что могли наблюдать, как покидают кабаре «Батаклан» запоздалые посетители и как рыбаки выгружают из лодок корзины с рыбой, которая поблескивает в лучах утреннего солнца, как серебряные лезвия. Полковник Рибейриньо, владелец фазенды «Принсеза да Серра», человек простой н добрый, хотя н очень богатый, почти всегда был тут, когда Мария де Сан-Жорже, красивая негритянка, отлично приготовлявшая мингау н кускус * *1 Мингау —сладкая каша из пшеничной или маниоковой муки.
* Кускус —блюдо из кукурузной иля рисовой муки, сваренной на пару.
35
из маниоки, спускалась с холма с лотком на голове, одетая в цветастую ситцевую юбку и подкрахмаленную кофту с вырезом, наполовину обнажавшим ее полные груди. Сколько раз полковник помогал ей опускать на землю котелок с мингау и расставлять лоток, стараясь при этом заглянуть за вырез!
Некоторые приходили прямо в домашних туфлях, в пижамных куртках, надетых со старыми брюками. Доктор здесь в таком виде, конечно, никогда не появлялся. Вообще создавалось впечатление, будто он и на ночь не снимает свой черный костюм, ботинки, стоячий воротничок с отворотами и строгий галстук. Программа ежедневно была одна и та же: придя на рыбный рынок, они съедали по порции мингау, потом следовала оживленная беседа, обмен новостями, сопровождавшийся раскатистым хохотом. Затем они шли к главному причалу порта, задерживались там ненадолго н расходились почти всегда у гаража Моасира Эстре- лы, где семичасовой автобус забирал пассажиров на Итабуну...
Но вот снова раздался пароходный гудок, долгий и веселый,— он, казалось, хотел разбудить весь город.
— Видно, получил лоцмана. Теперь будет входить в гавань.
— Да, наш Ильеус — колосс. Ни одному краю не суждено такое будущее.
— Если какао в этом году подорожает и цена на него поднимется хотя бы до пятисот рейсов, то при нынешнем урожае у всех будет много денег...— провозгласил с алчным видом полковник Рибейриньо.
Даже я решил купить хороший дом для семьи. Куплю или построю... — объявил полковник Мануэл Ягуар.
— Ну вот и отлично! Наконец-то решились!—одобрил капитан, похлопывая фазендейро по спине.
— Давно пора, Мануэл.., —усмехнулся Рибейриньо.
— Дело в том, что младших детей скоро придется отправлять в колледж, я не хочу, чтобы они оставались невеждами, как старшие, как их отец. Хочу, чтобы хоть один стал бакалавром, получил кольцо1 и диплом.
1 По окончании университета дипломированные адвокаты, инженеры, врачи получали кольцо с эмблемой, служившее своеобразным свидетельством о высшем образовании.
36
— Вообще,— заявил доктор,— богатые люди вроде вас обязаны способствовать прогрессу города, соору* жая удобные и светлые коттеджи, бунгало, особняки. Посмотрите, какой дом на набережной построил себе Мундиньо Фалкан, а ведь он прибыл сюда всего два го* да назад, к тому же он холост. В конце концов на кой черт копить деньги, если ты живешь на плантации без всякого комфорта?
— А я вот думаю купить дом в Байе. И отправить туда семью,— сказал полковник. Он был крив на один глаз, а левая рука у него была повреждена со времен вооруженных схваток.
— Это непатриотично,— возмутился доктор.— Где вы нажили свои капиталы — в Байе или здесь? Зачем же вкладывать деньги в Байе, когда вы их заработали в Ильеусе?
— Спокойно, доктор, не шумите! Ильеус очень хо- рош, никто не спорит, но вы же понимаете, что Байя — столица, там есть все, в том числе и хороший колледж для ребят.
Доктор не унимался:
— Как же не шуметь? Ведь, приезжая сюда с пустыми карманами, вы набиваете их здесь, богатеете, а потом отправляетесь тратить деньги в Байю.
II*,.
Я -Унуг- Амансио,—обратился Жоан Фул- }\л пс ио к фазендейро,— что наш доктор прав. Кому же, г:ак не нам, заботиться об Ильеусе?
— Я этого не отрицаю...— уступил Амансио. Он Си-пи человек спокойный и не любил споров. Никто из тех, кто, не зная Амансио, видел его сговорчивость, не мог предположить, что перед ним знаменитый главарь жагунсо, одни из тех, кто пролил немало крови во время борьбы за леса Секейро-Гранде.— Лично для меня пи один город не может сравниться сИльеусом. Новее же в Байе больше удобств и есть хорошие колледжи. Кто станет это отрицать? Мои младшие учатся там в колледже иезуитов, и жена не хочет больше оставаться вдали от них. Она и так умирает от тоски по сыну, который живет в Сан-Пауло. Что ж я могу поделать? Если бы речь шла только обо мне, я бы отсюда никогда не уехал...
Капитан вмешался в разговор:
37
— Уезжать из-за колледжа нет никакого смысла, Амансио. Ведь у нас есть колледж доктора Эноха, так что просто нелепо говорить об этом. Даже в Байе нет лучшего колледжа, чем наш...— Капитане порядке помощи, но не из нужды, преподавал всеобщую историю в колледже, основанном адвокатом Энохом Лнрой, который ввел современные методы обучения и изъял линейку как орудие наказания учеников.
— Но колледж Эноха не приравнен к государственным учебным заведениям.
— Теперь, вероятно, уже приравнен. Энох получил телеграмму от Мундиньо Фалка на, в которой говорится, что министр просвещения обещал это сделать через несколько дней.
— И что же тогда?
— Ловкач этот Мундиньо Фалкан...
Чего он добивается, черт возьми? — спросил полковник Мануэл Ягуар, но вопрос его остался без ответа, потому что как раз в этот момент начался спор между Рибейриньо, доктором и Жоаном Фулженсио о методах обучения.
*— Может быть, может быть. Но, на мой взгляд, для начального обучения нет никого лучше доны Гильер- мины. Уж кто попадет к ней в руки... Мой сынишка учится у нее читать и считать. А вот обучение без линейки...
— Ну, у вас отсталые взгляды, полковник,—усмехнулся Жоан Фулженсио.— Те времена уже прошли. Современная педагогика...
— Что?
— Нет, линейка все же нужна...
— Вы отстали на целый век. В Соединенных Штатах...
— Девочек я помещу в монастырскую школу, это решено. А мальчишки пусть занимаются с доной Гиль- ерминой...
— Современные педагоги упразднили линейку я телесные наказания,— удалось наконец вставить слово Жоану Фулженсио.
— Не знаю, кого вы имеете в виду, но заверяю вас, что это очень плохо. Если я и умею читать и писать...
Они шагали по причалу, споря о методах доктора Эноха и знаменитой доны Гильермины, о строгости которой рассказывали легенды. Туда же двигались, сте-
за
каясь из разных улиц, и другие группы, направлявшиеся встречать пароход. Несмотря на ранний час, в порту уже чувствовалось некоторое оживление. Грузчики таскали мешки какао со складов на пароход «Баияна*. Баркас с поднятыми парусами, похожий на огромную белую птнцу, готовился отчалить. Послышался гудок, затрепетавший в утреннем воздухе; он оповещал о том, что судно отходит.
Полковник Мануэл Ягуар продолжал возмущаться:
— Чего он добивается, этот Мундиньо Фалкан? В нем, наверно, дьявол сидит. Мало ему собственных дел, так он сует свой нос всюду.
— Это понятно. Скоро выборы, а он хочет быть префектом.
— Не думаю..,. Это для него маловато,— сказал Жоан Фулженсио.
— Да, он человеке амбицией,
— И все же из него получился бы неплохой префект. Он предприимчив.
— Здесь его еще мало знают. Он ведь в Ильеусе бёЗ году неделя.
Доктор, ярый сторонник Мундиньо, прервал говорившего:
— Нам нужны люди именно такого типа—даль- itoim mui , смелый, решительные..,
Ну, положим, доктор, здешние жители никогда hi? пыли трусами...
— Я говорю не о той смелости, которая нужна, чтобы пустить в человека пулю. Я имею в виду другую смелость...
— Другую?
— Мундиньо Фалкан в Ильеусе без году неделя, как сказал Амансио. А посмотрите, сколько он уже сделал. Проложил проспект на набережной — в успех этого дела никто не верил, а оно оказалось выгодным и послужило к украшению города. Привез первые грузовики, без него не стала бы выходить «Диарио де Ильеус», не было бы и клуба «flporpecc».
— Говорят, кроме того, он дал взаймы Якову и Моасиру на открытие автобусной линии..,
— Я того же мнения, что и доктор,—сказал капитан, прежде хранивший молчание.— Именно в таких людях мы и нуждаемся... в людях, понимающих, что такое прогресс, и содействующих ему.
39
Они дошли до причала, где встретили Ньо Г ало, чи* новника податного бюро, обладавшего гнусавым голо* сом. Это был типичный представитель богемы, обязательный участник всех сборищ и неисправимый анти- клерикал.
— Привет благородной компании! — Он стал пожимать руки и тут же сообщил: —До смерти хочу спать, я всю иочь почти не сомкнул глаз. Был в «Батакла- не» с арабом Насибом, а потом мы с ним отправились в заведение тетки Машадан, там поужинали с девицами... И все же я не мог не встретить Мун- диньо...
Против гаража Эстрелы собирались пассажиры на первый автобус. Солнце взошло, день обещал быть великолепным.
— Урожай будет богатый.
— Завтра Яков и Моасир устраивают банкет...
— Да. Яков меня пригласил.
Беседа была прервана короткими, тревожными гудками, которые последовали один за другим. Толпа встречающих у причала насторожилась. Даже грузчики остановились и стали прислушиваться.
— Засел!
— Проклятая мель!
— Если так будет продолжаться, то даже сБаня- на» не сможет войти в порт.
— А тем более пароходы «Костейры» и «Ллойда».
— «Костейра» уже угрожала, что ликвидирует линию.
Проход в гавань Ильеуса был трудным и опасным, как бы зажатый между городским холмом Уньан и холмом Пернамбуко, высящимся на островке по соседству с Понталом. Фарватер был узкий и неглубокий, а песок на дне двигался вместе с приливом потливом. Здесь пароходы часто садились на мель, и иногда требовался целый день, чтобы снять их. Большие пакетботы вообще не решались проходить над этой опасной мелью, несмотря на то что в Ильеусе была замечательная гавань.
Продолжали раздаваться гудки, по-прежнему тревожные. Люди, пришедшие встречать пароход «Ита», направились в сторону улицы Уньан, рассчитывая увидеть оттуда, что происходит у входа в бухту,
— Пойдем туда?
40
— Это возмутительно! — заявил доктор, когда они по немощеной улице огибали холм.— Ильеус производит основную массу какао для мирового рынка, Ильеус имеет первоклассный порт, а между тем доход от экспорта получает Баня. И все из-за $той проклятой мели.
Теперь, когда дожди прекратились, только и было разговоров, что о мели и о необходимости сделать порт доступным для крупных судов. Спорили об этом каждый день и повсюду. Предлагали различные меры, критиковали правительство, обвиняли в бездеятельности префектуру. И ôce же никакого решения не было принято, власти ограничивались обещаниями, а порт Баии по-прежнему собирал огромные экспортные пошлины.
Снова разгорелся спор. Капитан отстал, взял под руку Ньо Гало, которого он покинул накануне около часа ночи у дверей заведения Марии Машадан.
— Ну, какова оказалась девчонка?
— Утонченная штучка...— прогнусавил Ньо Гало и стал рассказывать: — Вы много потеряли. Надо было видеть, как Насиб объяснялся в любви этой новенькой косоглазой, что пошла с ним. Можно было со смеху помереть...
Пароходные гудки раздавались все громче и тре- вожнее, приятели ускорили шаг. Со всех сторон сте- мялся народ.
О ТОМ, КАК В ЖИЛАХ ДОКТОРА ЧУТЬ НЕ ЗАСТРУИЛАСЬ КОРОЛЕВСКАЯ КРОВЬ
Доктор не был доктором, капитан не был капитаном. Так же, как большинство полковников не были полковниками. Лишь немногие фазендейро приобрели в первые годы Республики, когда начали разводить какао, патент полковника национальной гвардии. И все же обычай остался: хозяину плантаций какао, которые давали урожай более тысячи арроб \ присваивался, как нечто само собой разумеющееся, титул полковника, хотя титул этот отнюдь не являлся воинским званием, а лишь свидетельствовал о богатстве плантато- 11 Ар роб а —мера веса, равная 15 килограммам.
41
ра. Жоан Фулженсио, любивший йфщмеиваться над местными обычаями, говорил, что большинство фа- зендейро — «полковники жагуцсо», так как многие из них принимали актирное участие в борьбе за землю.
Среди представителей молодого поколения попадались и такие, которые даже не знрли звучного и благородного имени Пелопидаса де Ассунсан д'Авила, настолько привыкли Почтительно называть его доктором. Что же касается Мигела Батисты де Оливейра, сына покойного Казузиньи, который занимал пост префекта в начальный период борьбы за землю и имел немалое состояние, но умер в бедности,— о доброте его и поныне вспоминают старые кумушки,— то его прозвали капитаном еще с детских лет, когда он, непоседливый и дерзкий сорванец, командовал сверстниками-мальчиш- ками.
Хоти эти два известнейших в Ильеусе лица и были закадычными друзьями, горожане разделились в сим- тиях к ним, постоянно споря, кто же из них двоих более выдающийся и более красноречивый оратор. При этом не скидывали со счетов и адвоката Эзекиела Прадо, непобедимого в судебных словопрениях.
В национальные праздники — 7 сентября, 15 ноября и 13 мая1, на праздниках конца и начала года с рейзадо8, презепиои буиба-меу-бой8, на празднествах riò случаю приезда в Ильеус литераторов из столицы штата жители города наслаждались речами доктора и капитана и снова и снова разделялись в оценке их ораторского искусства.
В этом многолетнем споре никогда не удавалось прийти к полному согласию. Одни отдавали предпочтение высокопарным тирадам капитана, в которых пышные прилагательные неслись друг за другом неистовой кавалькадой, а фиоритуры хриплого его голоса вызывали исступленные рукоплескания; другие * *1 Надионйлыше праздники: 7 сентября — годовщина провозглашения независимости Бразилиа] 15 ноября — годовщина провозглашения Республики] 13 мая — годовщина отмены рабства в Бразилии.
* Р е ft з а д о — бразильский народный обрядовый танец, которой исполняется во время религиозного праздника — Дня
* Б у ш б а-м е у-б о Й (Бумба мой бык) — излюбленное жителями сертана развлечение. Уличный фарс, в котором участвует много народу] один человек наряжается бнком, другие персонажи—морской конь, апостол Матфей, лекарь и другие.
42
предпочитали длинные изысканные фразы доктора, его эрудицию, о которой свидетельствовало изобилие цити- руемых имен и множество сложных эпитетов; среди них редкостными самоцветами блистали такие мудреные слова, что лишь немногие знали их истинное значение.
Даже мнения сестер Рейс, столь единые абсолютно во всем, в данном случае разделились. Слабенькую и нервную Флорзинью приводили в восторг порывистость капитана, его «сияющие зори свободы», она наслаждалась вибрациями его голоса в конце фраз. Кинкина, толстая и веселая Кинкина, предпочитала мудрость доктора, его старинный язык, его патетическую манеру,— например, когда он, воздев перст, восклицал: «Народ, о, мой народ!» Они спорили между собой, вернувшись с публичных собраний в префектуре или с митингов на городской площади, как спорил весь город, не в состоянии отдать предпочтение тому или другому оратору.
— Я ничего не поняла, но это так красиво...— заявляла Кинкина, поклонница доктора.
— Когда он говорит, я чувствую, как у меня по спине бегут мурашки,— отстаивала Флорзинья первенство капитана.
11>|м41 ними были те аНИ, когда на центральной пло- ш и и Спи Жо|ми>на на украшенной цветами трибуне f I nit t ui и мОПТОр выступали по очереди — первый как ь^ЦИельный оратор музыкального кружка имени 13 мая, второй — от городского литературного общества имени Руя Барбозы. Все прочие ораторы (даже учитель Жозуэ, чье лирическое пустословие имело своих приверженцев из числа учениц монастырской школы) стушевывались, и наступала тишина, как в самые торжественные моменты, когда над трибуной появлялась либо смуглая, вкрадчивая физиономия капитана, одетого в белоснежный костюм с цветком в петлице и рубиновой булавкой в галстуке, напоминающего своим длинным горбатым носом хищную птицу, либо тонкий силуэт доктора, почти совсем седого, маленького н суетливого, похожего на беспокойную болтливую пичужку и облаченного в неизменный черный костюм, под которым была сорочка с крахмальной грудью и высоким воротничком, с пенсне на шнурке, прикрепленном к пиджаку.
43
« Сегодняшнее выступление кадитана было поистине каскадом красйоречия. Какой прекрасный лексикон!
— Но у него слишком абстрактные образы. Зато все, что говорит доктор, полно мысли. Это не человек, а энциклопедический словарь!
Только Эзекиел Прадо мог составить им конкуренцию в тех редких случаях, когда он, почти всегда вдребезги пьяный, поднимался на необычную для него несудебную трибуну. У него также были бесспорные достоинства, и что касается юридических дебатов, то тут общественное мнение было единодушно: никто не мог с ним сравниться.
Пелопидас де Ассунсан д’Авила происходил из семьи португальских дворян Авила, обосновавшихся в этих краях еще во времена капитаний. Так, по крайней мере, утверждал доктор, основываясь на семейных документах. И это было веское утверждение, свидетельство ученого-историка.
Потомок знаменитых Авила, поместье которых, превратившееся ныне в мрачные руины, окруженные кокосовыми пальмами, находилось на берегу океана между Ильеусом и Оливенсой, он происходил в то же время и от плебеев — торговцев Ассунсан. Ему ставили в заслугу то, что он одинаково ревностно хранил память о тех и других. Конечно, доктор мало что мог рассказать о своих предках по линии Ассунсанов, но зато хроника семьи Авила была богата различными событиями. Скромный государственный чиновник на пенсии, доктор жил в мире величавых фантазий — в мире древней славы семьи Авила и славного настоящего Ильеуса. Об Авила, об их подвигах и родословной он даже писал в течение многих лет объемистую, обстоятельную книгу... Что же касается прогресса Ильеуса, то доктор являлся его самым горячим пропагандистом, бескорыстным поборником.
Отец Пелопидаса был разорившимся потомком Авила по боковой линии. От благородной семьи он унаследовал лишь имя и аристократическую привычку не работать. Женился он па плебейке Ассунсан, дочери преуспевавшего владельца галантерейной лавки, все же по любви, а не из низменных побуждений, как в свое время утверждали злые языки. Лавка при жизни старого Ассунсана давала такую прибыль, что внук
44
Пслопидас был отправлен учиться на факультет права н Рио-де-Жанейро. И все же старый Ассунсан умер, не простив дочери до конца этого глупого брака с дворянином, а его зять, приобретя такие плебейские привычки, как игра в триктрак и петушиные бои, проел мало- помалу все товары лавки — метр за метром ткани, дюжину за дюжиной шпильки и моток за мотком пестрые ленты. Вслед за упадком рода Авила пришел конец и достатку Ассунсанов. И Пелопидас — он был уже на третьем курсе факультета—оказался в Рио без средств для продолжения учебы. Уже в те времена, когда он приезжал в Ильеус на каникулы, его величали доктором — сначала дед, затем прислуга и соседи.
Друзья отца устроили его на скромное место в государственное учреждение. Он бросил занятия и остался в Рио. Начал преуспевать по службе, но все же влачил жалкое существование, так как у него не было протекции и он не умел льстить и заискивать. Через тридцать лет он ушел в отставку и вернулся навсегда в Ильеус, чтобы целиком посвятить себя «своему тру- му$ — монументальной книге о семье Авила и о прошлом Ильеуса.
К::::г- зта стала легендарной* О ней говорили с тек г^мыч времен, когда, еще студентог, доктор опублико- л4М I in большом столичном журнале, закончившем сунь минь ник нс: первом же номере, ставшую знамением пятью об амурных похождениях императора Пед- 40 II ео время его поездки на север страны и невинной Офенизии, романтической и анемичной представительницы семьи Авила.
Статья молодого студента осталась бы в полной неизвестности, если бы журнал не попал случайно в руки одного писателя-моралиста, папского графа и члена Бразильской академии словесности. Ярый поклонник монарха, граф воспринял как личное оскорбление эту «грязную анархистскую инсинуацию», ставившую «славного мужа» в смешное положение воздыхателя, бесчестного гостя, добивавшегося благосклонности добродетельной девушки из семьи, которой он оказал честь своим посещением. Граф иа безупречном португальском языке XVI столетия разнес дерзкого студента, приписав ему намерения и цели, которых Пелопидас никогда не имел. Студент возмутился резким ответом — профессор безжалостно расправился с ним. Для
45
второго номера журнала он подготовил ататью, написанную не менее классическим португальским языком, и привел в ней неоспоримые доводы. Основываясь на фактах и особенно на стихах поэта Теодоро де Кастро, он вдребезги разбил все возражения графа. Журнал, однако, перестал выходить, второй номер так и не появился. Газета, в которой граф нападал на Пелопида- са, отказалась публиковать его ответ и после долгих переговоров дала заметку в двадцать печатных строк в самом углу полосы, где резюмировалась статья доктора, написанная на восемнадцати страницах. Нр euíô и поныне доктор похвалялся своей «ожесточенной полемикой» с членом Бразильской академии словесности, имя которого известно во всей стране.
— Моя вторая статья сразила его и заставила замолчать...
В летописи интеллектуальной жизни Ильеуса эта полемика неоднократно и с гордостью упоминалась как свидетельство культуры Ильеуса наряду с почетным отзывом о рассказе Ари Сантоса — нынешнего президента общества Руя Барбозы, молодого человека, служившего в экспортной фирме,— который он получил на конкурсе, объявленном столичным журналом, а также наряду со стихами уже упоминавшегося Теодоро де Кастро.
Что же касается тайного флирта императора с Офе- низией, то дело, видно, не пошло дальше взглядов, вздохов и произнесенных шепотом клятв. Путешествующий император познакомился с ней на празднике в Байе и без памяти влюбился в ее глаза. А поскольку в особняке Авила на Ладейра-до-Пелоуриньо проживал некий отец Ромуалдо, прославленный латинист, император появлялся там еще не раз под предлогом посещения этого мудрого священника. На легких кружевных балконах большого особняка монарх по- латыни сетовал на судьбу, томясь от тайного и неосуществленного влечения к прекрасной лилии рода Авила. Офенизня, встревоженная разговорами нянек, расхаживала по залу, где мудрый чернобородый император беседовал на научные темы с отцом Ромуалдо под почтительным наблюдением ничего не понимавшего Луиса Антонио д’Авилы, ее брата и главы семьи. Офенизия после отъезда влюбленного императора начала, правда, наступление, добиваясь пере¬
46
езда семьи ко двору, но потерпела поражение, столкнувшись с упорным сопротивлением Луиса Антонио, хранителя фамильной и девичьей чести.
Луис Антонио д’Авила погиб в чине полковника при отступлении из лагуны во время войны с Парагваем; он возглавлял тогда отряд, состоявший из солдат, набранных на его плантациях — энженьо. Романтическая Офенизия, так и оставшись девственницей, скончалась в поместье Авила от чахотки, тоскуя по бородатому императору; а поэт Теодоро де Кастро, страстный п нежный певец прелестей Офенизии, стихи которого завоевали в свое время известную популярность, хотя и отечественных антологиях его имя оказалось незаслуженно забытым, умер от пьянства.
Он посвятил Офенизии свои самые изящные стихи и, поспевая в изысканных рифмах ее хрупкую, болезненную красоту, умолял подарить ему ее недоступную л:эбовь. Эти стихи еще и поныне декламируются под “уэыку ученицами монастырской школы на различных пргэднинах и вечеринках. Поэт Теодоро, обладавший сильным и необузданным темпераментом, несомненно, у‘чр от любовного томления и тоски (кто станет оспаривать ту истину, высказанную доктором?) спустя 1мип> ли после того, как из дверей погруженного и nrfiOiiiiI з бил вынесен белый гроб с телом
Н||р|цыщ< Пии у"^р, захлебнувшись в дешевом по i> г UHIIIIIM р*мзиа" алкоголе — кашасе1 в энженьо Адили*
У доктора, как мы видим, не было недостатка п интерес ног материале для его еще не изданной, но арамее ставшей знаменитой книги: Авила — владельцы сахарных плантаций и винокуренных заводов, сотен невольников и бескрайних земель, Авила —владельцы поместья в Оливенсе, большого особняка на Ладейре-до-Пелоуриньо в столице штата, Авила с пантагрюэльскими вкусами, Авила, содержавшие любовниц при дворе, Авила — красивые женщины и бесстрашные мужчины, в том числе и ученый Авила. Помимо Луиса Антонио и Офинизии, до них и после них были и другие выдающиеся Авила, например, ют, что в 1823 году в Реконкаво вместе с дедом Кастро Алвеса3 сражался с португальскими войсками,
1 К а ш а с а — бразильская водка.
9 Кастро Алвес (1847—1871) — бразильский поэт, боровшийся за отмену рабства.
отстаивая независимость родины. Потом был Жеро- нимо Авила, вступивший в политическую борьбу, потерпев поражение на выборах, результаты которых он сфальсифицировал в Ильеусе, а его противники проделали то же самое в провинции; он со своими людьми стал разбойничать на дорогах, грабить селения и организовал поход на столицу штата, угрожая свергнуть правительство. Посредники добились умиротворения и вознаграждения разгневанного Авила.
Упадок семьи особенно стал заметен при жизни Педро д'Авила, носившего рыжую эспаньолку и отличавшегося сумасшедшим темпераментом; он покинул поместье (большой особняк в Байе был уже продан), энженьо и винокуренные заводы (к тому времени заложенные) и, оставив семью в городе, сбежал с цыганкой, обладавшей исключительной красотой и, по утверждению безутешной супруги, злыми чарами. Известно, что Педро д*Авила нашел смерть в уличной драке, его убил другой любовник цыганки.
Все это теперь стало прошлым, давно забытым гражданами Ильеуса. Новая жизнь началась с появлением какао, а то, что было прежде, уже не представляло интереса. Энженьо и винокуренные заводы, сахарные и кофейные плантации, легенды и истории о них —все исчезло раз и навсегда; зато выросли плантации какао и возникли новые легенды и истории, в которых рассказывалось о том, как люди воевали между собой из-за земли. Слепые певцы разнесли по ярмаркам, вплоть до самых далеких сертанов, имена и подвиги героев какао, рассказали о славе Ильеуса. Одного только доктора интересовало прошлое семьи Авила. Но это, конечно, не мешало ему пользоваться все более растущим уважением горожан. Грубые завоеватели земель, малограмотные фазендейро испытывали почти раболепное уважение к знанию, к ученым людям, которые писали в газетах и произносили речи.
Что же тогда говорить о человеке с такими блестящими способностями и познаниями, который может написать или уже написал целую книгу? Ибо столько ходило слухов о книге доктора и так восхвалялись ее достоинства, что большинство считало ее уже изданной много лет назад и давно вошедшей в сокровищницу отечественной литературы.
48
О ТОМ, КАК НАСИБ ОСТАЛСЯ БЕЗ КУХАРКИ
Насиб проснулся от стука в дверь комнаты, который повторился несколько раз. Насиб пришел домой на рассвете; после закрытия бара он ходил с Тонико Бастосом и Ньо Гало по кабаре, а потом очутился у Марии Машадан с Ризолетой, новенькой, слегка косившей девчонкой из Аракажу.
— Кто там?
•— Это я, сеньор Насиб. Хочу проститься, я уезжаю.
Где-то поблизости прогудел пароход, видимо, вызывая лоцмана.
— Куда же ты уезжаешь, Филомена?
Насиб поднялся, рассеянно прислушался к гудку, парохода. «По гудку можно догадаться, что «Йта»,— подумал он, стараясь по стрелкам будильника, стоявшего рядом с кроватью, определить, который час. Только шесть, а он вернулся домой в четыре. Что за женщина эта Ризолета! Нельзя сказать, чтобы она была красавица, нет, она даже косит немного. Зато знает всякие шутки, укусила его за ухо, а потом откинулась iiftiiA да как эахохочет... Но что это выкинула старая Филомана, спятила она, что ли?
Вуду жить в Агуа-Прете с сыном...
*— Что это, черт возьми, ты выдумала, Филомена?, С ума сошла, что ли?
Рлце не совсем проснувшись и вспоминая о Ризо- лстс, Насиб поискал глазами домашние туфли. Его волосатая грудь пахла дешевыми духами этой женщины. Он так и вышел в коридор — босиком, в длинной ночной рубашке. Старая Филомена ожидала его в гостиной, на ней было новое платье, на голове цветной платок, а в руках зонтик. На полу лежал баул и сверток с изображениями святых. Она служила у Насиба с тех пор, как тот купил бар, то есть больше четырех лет. Она была ворчливая, но чистоплотная и работящая, серьезная сверх всякой меры, исключительно честная и старательная. «Просто драгоценная жемчужина»,— обычно отзывалась о ней дона Арминда. Но нередко она вставала с левой ноги и в такие дни открывала рот лишь затем, чтобы объявить о своем предстоящем уходе и отъезде в Агуа-Прету, где ее единственный еын
49
обосновался несколько лет назад, открыв зеленную лавку. Она часто заговаривала об отъезде, и Насиб уже не верил ей больше, полагая, что это просто безобидная блажь старухи, которая так привязана к нему, что могла бы сойти скорее за члена семьи или дальнюю родственницу, чем за прислугу.
Снова послышался гудок, Насиб открыл окно; так он и предполагал, это оказалась «Ита» из Рио-де-Жанейро. Остановившись у скалы Рапа, пароход вызывал лоцмана.
— Что за глупости, Филомена? Так неожиданно, без всякого предупреждения?.. Просто чепуха какая-то.
— Неправда, сеньор Насиб! С той самой минуты, как я переступила порог вашего дома, я не переставала говорить: «Когда-нибудь я обязательно уеду к моему Висенте...»
— Но ты могла бы предупредить меня вчера, раз уж собралась уезжать...
— Я так и сделала — передала вам через Шико, но вы не обратили внимания. И даже не заглянули домой...
Это верно: служивший у Насиба Разиня Шико, сын доны Арминды, сказал ему вчера, когда приносил из дома завтрак, что старуха велела предупредить, что уезжает. Но это повторялось почти каждую неделю; Насиб пропустил слова Шико мимо ушей н ничего не ответил.
— Я ждала вас всю ночь... До рассвета... А вы бегали по девчонкам... Такой человек, как вы, уже давно должен был жениться и сидеть дома, а не болтаться после работы где попало... В один прекрасный день, хоть вы и крепкий с виду, вы ослабеете и умрете...
Ее худой палец указывал на грудь Насиба, видневшуюся через вырез длинной рубашки, вышитой красными цветочками. Насиб опустил глаза и увидел следы губной помады. Ризолета!.. Старая Филомена и дона Арминда любили нападать на него за то, что он все еще холост, постоянно на что-то намекали и подбирали Насибу невест.
— Послушай, Филомена...
— Ничего не поделаешь, сеньор Насиб. На этот раз я действительно уезжаю. Висенте мне иаписал, что женится и что я ему нужна. Я уже уложила вещи...
60
И надо же было ей уехать накануне банкета авто* бусной компании «Сул-Баняна», назначенного на следующий день... Попробуйте приготовить и подать обед па тридцать персон, а старуха будто нарочно выбрала этот день для отъезда.
— Прощайте, сеньор Насиб. Пусть господь вао хранит и поможет вам найти хорошую невесту, которая возьмет на себя заботы о вашей доме...
— Но, Филомена, сейчас только шесть часов, а поезд уходит в восемь...
— Я поездам никогда не доверяю, дело ненадежное. Уж лучше я приду 3ápaHee...
— Давай я хоть расплачусь с тобой^
Все это походило на нелепый сон. Он стал шагать босиком по холодному цементному полу гостиной, чихнул, тихонько выругался. Теперь только простудиться не хватает... Вот сумасшедшая старуха...
Филомена протянула костлявую руку и подала ему кончики пальцев.
— До свидания, сеньор Насиб. Будете в Агуа-Пре- то, милости просим.
Насиб отсчитал нужную сумму и добавил немного-—как бы там ни было, она это заслужила,—помог Фмомоио поднять баул, тяжелый сверток с многочисленными изображениями святых, которые прежде украшали ее комнатку окнами во двор, и, наконец, аонтнк. Через окно лился радостный утренний свет, а с ним врывался легкий морской ветерок, слышалось пение птиц, н солнце ярко сияло на безоблачном после долгих дождливых дней небе. Насиб посмотрел на пароход, к которому подходил катер лоцмана, и махнул рукой, решив больше не ложиться. Лучше он поспит в час сиесты, чтобы к вечеру быть в форме: он обещал Рнзолете вернуться. Чертова старуха, весь день испортила...
Он подошел к окну и посмотрел вслед Филомене. Ветерок с моря заставил его вздрогнуть, его дом на Ладей ре-де-Сан-Себастьян находился почти напротив входа в бухту. Хорошо хоть, что дожди кончились. Они продолжались так долго, что еще немного — н погубили бы урожай, ведь если бы дожди не прекратились, молодые плоды какао могли загнить на деревьях. Полковники уже начали беспокоиться.
61
В окне соседнего дома появилась Арминда, подруга старой Фнломены, и помахала ей платком,
— Ç добрым утром, сеньор Насиб.
— С^МасщедШая ata Филомена... Ушла от меня...
— Да... Йоду мать только, какое совпадение! Ёще вчера я сказала Шрко, когда он пришел из бараз «Завтра Филомена уедет, сын вызвал ее письмом...»
— Шико мне гбворил, но я не поверил.
— Она сидела допоздна, все поджидала вас. По- думайте, какое совпадение, мы обе сидели и беседовали на пороге вашего дома. Только вы так и не пришли...— 0на засмеялась, и смех ее выражал то ли осуждений, то ли понимание.
— Я был занят, дона Арминда, у меня много ра- §оты...
Она не спускала с него глаз. Насиб встревожился: неужели Ризолета измазала ему губной помадой и ли- Цо? Возможно, очень возможно.
— Да, я всегда говорила: таких трудолюбивых людей, как сеньор Насиб, мало в Ильеусе... Работаете но- Чи напролет...
— И вот как раз сегодня,— побаловался Насиб,— когда нужно готовить обед на тридцать персон, заказанный на завтра...
— Я и не слышала, когда вы пришли, а ведь я легла поздно, не раньше двух...
Насиб что-то проворчал. Эта дона Арминда была воплощенным любопытством.
— Что-то около того... Кто теперь приготовит обед?
— Это дело нелегкое... На меня вы лучше не рассчитывайте. Дона Элизабет вот-вот разродится, срок уже подошел. Поэтому я и не ложилась, ее Пауло мог прибежать за мной в любую минуту. Да я и йе умею готовить эти изысканные блюда...
Дона Арминда, вдова, мать Разини Щико, мальчишки, служившего в баре Наснба, была весьма остра на язык и увлекалась спиритизмом. Как акушерка она пользовалась известностью, и за последние двадцать лет многих ильеусцев приняли ее руки, причем первыми ощущениями новорожденных в этом мире становились сильный запах чеснока и яркие румяна на лице доны Арминды.
— А дона Клоринда уже родила? Сеньор Раул не пришел вчера в бар...
52
— Да, она родила вчера вечером. Но они позэали доктора Демосфенеса. Ох уж эти мне новшества. Вам ие кажется неприличным, что врач-мужчина принимает ребенка и видит чужую жену совершенно голой? Это же бесстыдство...
Для Арминды это было жизненно важным вопросом: врачи начинали конкурировать с нею; где же было видано раньше подобное безобразие: врач смотрит на голую чужую жену, да еще во время родовых схваток?.. Но Насиб был озабочен завтрашним обедом, а также закусками и пирожными,—у него в связи с отъездом кухарки тоже возникли серьезные проблемы.
— Это прогресс, дона Арминда. Однако старуха поставила меня в дьявольски затруднительное положение.
— Прогресс? Бесстыдство это, вот что такое...
— Где я теперь достану кухарку?
— Придется пока обратиться к сестрам Рейс.,.
— Они, жадюги, ведь три шкуры сдерут. А я-то нанял двух девчонок помогать Филомене...
— Так уж создан мир, сеньор Насиб. Чего меньше всего ждешь, то и случается. Меня, к счастью, покойный муж предупреждает. Вот только на днях, вы и представить себе не можете... Это было во время сеанса У кума Деодоро.
ПО Насиб не был расположен выслушивать истории иа области спиритизма, который являлся второй специальностью акушерки.
— Шико уже встал?
— Что вы, сеньор Насиб! Бедняга вернулся после полуночи.
— Пожалуйста, разбудите его. Мне нужно заблаговременно обо всем позаботиться. Сами понимаете, обед иа тридцать персон в честь открытия автобусной линии. Приглашенные — все люди с положением...
— Я слышала, какой-то автобус перевернулся на мосту через реку Кашоэйра.
— Чепуха! Автобусы ходят туда и обратно набитые до отказа. Прибыльное дело.
— Подумать только, чего теперь не увидишь в Ильеусе, сеньор Насиб! Мне рассказывали, что в новой гостинице будет даже какой-то «лифт» — ящик, который сам подымается и опускается...
— Так вы разбудите Шико?
63
— Иду, иду... Говорят, что вообще больше не будет лестниц, ей-богу!
Насиб постоял еще немного у окна, глядя на паро^ ход компании «Костейра», к которому подходил лоцманский катер. В баре кто-то говорил, что с этим судном должен прибыть Мундиньо Фалкан. Конечно, он привезет ворох новостей. Прибудут, наверное, и новые женщины для кабаре, для заведений на улицах Уньан, Сапо, Флорес. Каждый пароход из Баии,Аракажу или Рио привозил партию девиц. Возможно, на этом судне будет также доставлен автомобиль доктора Демосфе- неса — врач зарабатывал кучу денег, у него лучший в городе кабинет. Стоит, пожалуй, одеться и пойти в порт посмотреть, как будут высаживаться пассажиры. Наверняка он встретит там обычную компанию. И, как знать, может быть, ему порекомендуют хорошую кухарку, которая справится с работой в баре? Кухарки в Ильеусе нарасхват, они нужны и в семьях, и в гостиницах, и в пансионах, и в кабаре. Чертова старуха... И как раз тогда, когда он нашел эту прелесть Ризоле- ту! Когда он не должен волноваться...
Он не видел иного выхода, по крайней мере на ближайшие несколько дней, как очутиться в когтях сестер Рейс. Сложная штука жизнь: еще вчера все шло хорошо, у него не было забот, он выиграл подряд две партии в триктрак у такого сильного противника, как капитан, отведал поистине божественную мокеку* 1 из си- ри2 у Марии Машадан и обнаружил эту новенькую Ри- золету... А сегодня с самого раннего утра ему пришлось столкнуться с трудностями... Вот свинство! Сумасшедшая старуха... По правде говоря, он уже жалел об ее уходе, вспоминая ее чистоплотность, утренний кофе с кукурузным кускусом, сладким бататом, жареными бананами и бейжу3. Ему будет тоскливо без ее материнской заботы, без ее внимания, даже без ее воркотни. Когда однажды у него был сильный жар — в то время в округе свирепствовал тиф, а также малярия и оспа,— она не выходила из его комнаты, спала прямо на полу. Где он теперь достанет такую кухарку?
1 М о к е к а — блюдо, приготовленное из тушеной рыбы, рачков н креветок с оливковым маслом и перцем.
1 Сирн — ракообразное, водится в Бразилии.
* Бейжу — сладкие пирожки, приготовленные из теста, замешанного на муке тапноки или маниоки.
54
Дона Арминда появилась в окне.
Шико уже встал, сеньор Насиб. Он моется-
— Пойду-ка и я умоюсь. Спасибо.
— Потом приходите пить кофе. У нас, правда, скромный завтрак. Я хочу рассказать вам сон, я видела покойного мужа. Он мне говорит: «Арминда, старушка моя, дьявол завладел умами жителей Ильеуса. Здесь думают только о деньгах да о богатстве. Это кончится плохо... Скоро начнется такое...»
— Для меня, дона Арминда, уже началось... Ç ^тъездом Филомены. Да, для меня уже началось.— Он сказал это в шутку, но знал, что так оно и есть.
Пароход поднял лоцмана на борт и теперь маневрировал, разворачиваясь в направлении к гавани.
О ХВАЛЕ ЗАКОНУ И ПРАВУ, ИЛИ О РОЖДЕНИИ И НАЦИОНАЛЬНОСТИ
Поскольку у всех вошло в привычку называть На- сиба арабом и даже турком, следует сразу же устранить всякое сомнение относительно его подданства. Он должен считаться урожденным бразильцем, а не натужили юпаннмм иностранцем. Правда, он родился в Сирин, но попил „ Ильсус уже в возрасте четырех и I, п|нгГ)М11 в Неию на французском пароходе. В те и|м'М1 ми на запах сулившего богатство какао в город с разнесшейся повсюду славой ежедневно стекались по морю, по реке н по суше, на пароходах, баркасах, парусных судах и лодках, верхом на ослах и пешком, Продираясь сквозь чащи, сотни и сотни бразильцев и иностранцев из самых различных мест: из Сержипе и Сеары, из Алагоаса и Баии, из Ресифе и Рио, из Сирии и Италии, из Ливана и Португалии, из Испании н различных гетто. Рабочие, торговцы, молодые люди, стремившиеся завоевать себе положение, бандиты и авантюристы, пестрая толпа женщин и даже неведомо откуда взявшаяся чета греков. И все они — и белокурые немцы с недавно основанной шоколадной фабрики, и высоченные англичане, работавшие на строительстве железной дороги,— стали жителями зоны какао; они приспособились к обычаям этого еще полу- варварского края с его кровавыми столкновениями, засадами и убийствами. Они прибывали и вскоре ста¬
55
новились настоящими ильеусцами, истинными «грапиу- нами»1, которые насаждают плантации, открывают лавки и магазины, прокладывают дороги, убивают людей, посещают кабаре, пьют в барах, строят быстро растущие поселки, штурмуют CTpàuiHyio селву, выигрывают и проигрывают большие деньги и чувствуют себя такими же ильеусцами, как и самые старые жители этого города, принадлежащие к семьям, обосновавшимся здесь еще до появления какао.
Благодаря этим людям, таким несхожим между собой, Ильеус постепенно терял вид лагеря жагунсо и становился городом. Все они —даже последний бродяга, приехавший, чтобы выманить деньги у разбогатевших полковников,— способствовали поразительному прогрессу зоны.
Родственники Насиба — Ашкары — были не просто натурализованными бразильцами, они стали настоящими ильеусцами — и внешностью, и душой. Ашкары участвовали в борьбе за землю, причем их подвиги были одними из самых героических, и слава о них жила очень долго. Подвиги эти можно сравнить лишь с теми, которые совершили Бадаро, Враз Дамазио, знаменитый негр Жозе Нике и полковник Амансио Леал, Один из братьев Ашкаров, по имени Абдула, третий по старшинству, погиб в игорном зале кабаре в Пиранжи, где он мирно играл в покер. Он пал, убив трех из пяти подосланных к нему жагунсо. Братья отомстили за его смерть так, что об этом долго помнили. Чтобы узнать подробности о богатых родственниках Насиба, достаточно покопаться в архивах суда, прочесть речи прокурора и адвокатов.
Арабом и турком его называли многие — и почти все они были его лучшими приятелями и делали это ласково, по-дружески. Однако Насиб не любил, когда его называли турком, раздраженно отмахивался от этого прозвища и даже иногда свирепел!
— Не обзывайте меня турком!
— Но, Насиб,,.
— Как угодно, только не турком. Я бразилец,— о« хлопал огромной ручищей по своей волосатой груди,
и сын сирийца, благодарение богу.
— Араб, турок, сириец — не все ли равно...
1 Грапиуны — прозвище, которое жители сертана (засушливых областей) в штате Байя дают городским обитателям.
60
— Как все равно?! Да ты что! Совсем ничего не понимаешь? Не имеешь никакого понятия ни об истории, ни о географии? Турки ведь бандиты, самая отвратительная нация на свете. Для сирийца не может быть Оскорбления страшнее, чем когда его называют турком.
— Да ты не сердись, Насиб! Ведь я не хотел тебя обидеть. Все эти восточные национальности для нас одинаковы...
Возможно, этим прозвищем он был обязан не столько своему вобтбчному происхождению, сколько большим, черным, висячим, как у свергнутого султана, усам — он их обычно крутил во время разговора. Эти густые усы росли на толстом добродушном лице с непомерно большими глазами, загорающимися при виде каждой женщины, с крупным чувственным ртом, легко расплывающимся в улыбке. Это был огромней бразилец, высокий и толстый, с приплюснутой головой и богатой шевелюрой, с солидным брюшком, точно «на девятом месяце», как язвил капитан, когда проигрывал Н сибу партию в шашки.
— На родине моего отца...— так начинались все истории, которые Насиб любил подолгу рассказывать кочергми, когда &а столиками бара оставался лишь уз- гиЛ круг друмй, Ибо сеоей родиной он считал Ильеус, ни i ,iurt приморский город в плодороднейшем краю ка- ыо, где он еырос и возмужал. Его отец и дяди, следуя примеру Ашкаров, прибыли сюда сначала одни, оставив семьи в Сирии. Насиб приехал позднее с матерью и ст-ршей сестрой, которой было тогда шесть лет. Ему не было и четырех. Он смутно помнил путешествие в третьем классе и порт в Бане, где отец поджидал их. Потом переезд на пароходе в Ильеус, на берег их доставили в лодке, поскольку тогда здесь не было даже причала. О Сирии, о его родной земле, у Насиба не осталось никаких воспоминаний, настолько он сжился с новой родиной, настолько стал бразильцем, ильеус- цем. Насибу всегда казалось, будто он родился в момент прибытия парохода в Байю, когда его со слезами обнял отец. Впрочем, первое, что сделал бродячий торговец Азиз по прибытии в Ильеус,— он свез детей в Итабуну, называвшуюся тогда Табокас, и отвел в нотариальную контору старого Сегисмундо, чтобы зарегистрировать их бразильцами.
67
Почтенный нотариус быстро оформил акт натурализации с полным сознанием долга, выполненного за несколько мильрейсов. Не обладая задатками стяжателя, он брал дешево, сделав доступной для всех законную операцию, превращавшую детей иммигрантов, а то и самих иммигрантов, прибывших работать в краю какао, в истинно бразильских граждан, и продавая им солидные, не вызывавшие никаких сомнений свидетельства о рождении.
Случилось так, что старая нотариальная контора была подожжена во время одной из битв за землю, чтобы огонь уничтожил подложные акты обмеров и регистрации участков Секейро-Гранде,—об этом даже рассказано в одной книге. Никто, а тем более старый Се- гисмундо, не виноват, что книги, где регистрировались рождения и смерти, сгорели в огне пожара, что заставило сотни ильеусцев пройти регистрацию заново (в то время Итабуна еще была районом муниципалитета Ильеус). Регистрационные книги погибли, но остались свидетельства, которые могли удостоверить, что маленький Насиб и робкая Салма, дети Азиза и Зорайи, родились в местечке Феррадас и были ранее, до пожара, зарегистрированы в данной нотариальной конторе. Как мог Сегисмундо, не проявив большой бестактности, усомниться в словах богатого фазендейро полковника Жозе Антунеса или владельца мануфактурного магазина коммерсанта Фадела, пользующегося доверием на бирже? Или хотя бы в более скромных показаниях пономаря Бонифасио, всегда готового немного прибавить к своему маленькому жалованью, выступив в качестве заслуживающего доверие свидетеля? Или в словах одноногого Фабиано, изгнанного из Секейро-до- Эспиньо и не имевшего иных средств к существованию, кроме вознаграждений за свидетельские показания?
Почти тридцать лет прошло с тех пор. Старый Сегисмундо умер, окруженный всеобщим уважением, и похороны его встжинают и поныне. На них присутствовал весь город, поскольку у Сегисмундо давно уже не было врагов; исчезли и те, кто поджег его контору.
На могиле нотариуса выступали ораторы, они говорили о его достоинствах. Сегисмундо был, по их утверждению, замечательным слугой закона, примером для будущих поколений.
Он без лишних разговоров регистрировал любого
66
доставленного к нему ребенка как родившегося в муниципалитете Ильеус (штатБайя, Бразилия), не предпринимая ненужных расследований, даже когда было оче- н ид но, что родился тот уже после пожара нотариальной конторы. Он не был ни скептиком, ни формалистом, да это было невозможно в Ильеусе на заре эры какао. В то время фальсификация актов земельных обмеров и актов регистрации земель, подложные ипотеки, нотариальные конторы и нотариусы играли не последнюю роль в борьбе за освоение лесов и разбивку плантаций. Ну как тут было отличить фальшивый документ от подлинного? Разве можно думать о каких-то мелких формальностях вроде места и точной даты рождения ребенка, когда жизнь каждую минуту подвергается опасности, то и дело происходят перестрелки, свирепствуют банды вооруженных жагунсо, людей убивают из-за угла. Жизнь прекрасна и разнообразна, тик зачем ему, старому Сегисмундо, копаться в названиях каких-то местностей? Какое значение, в самом деле, имеет то, где родился регистрируемый бразилец— в сирийской деревне или в Феррадасе, на юге Италии или в Пиранжи, в Трас-ос-Монтес или Рио-до- Брасо? У старого Сегисмундо хватало неприятностей с документами на право владения землей, так зачем же ему осложнять жизнь честных граждан, которые хотели ЛИШЬ, выполняя закон, зарегистрировать своих детей? Он просто верил на слово этим симпатичным иммигрантам и принимал от них скромные подарки, цель они приходили с дееспособными свидетелями, уважаемыми людьми, чье слово стоило иной раз больше любого официального документа.
А если случайно у него и возникало какое-либо сомнение, то более высокая плата за регистрацию и свидетельство, материя на платье для жены, курица или индейка примиряли нотариуса с его совестью. Дело в том, что он, как и большинство людей, оценивал настоящего грапиуну не по тому, где тот родился, а по его деятельности на пользу края, по мужеству, проявленному им при освоении селвы и в минуту смертельной опасности, по количеству посаженных какаовых деревьев либо по числу лавок и магазинов — в общем, но сделанному им вкладу в развитие зоны. Такова была психология ильеусцев, такова была психология и старого Сегисмундо, человека с большим жизненным
59
опытом, широким житейским кругозором и умеренной щепетильностью, с опытом и кругозором, поставленными на службу какаовому району. Ведь не благодаря же щепетильности достигли прогресса города юга Баии, были проложены дороги, разбиты плантации, возникла торговля, сооружен порт, построены здания, выпущены газеты, вывозится какао во все страны ми- ра! Все это завоевано ценою перестрелок и засад, фальсифицированных земельных обмеров и актов регистрации, убийств н других преступлений, ценою крови и отваги, и не последнюю роль тут играли жагунсо и авантюристы, проститутки и шулера.
Впрочем, однажды Сегисмундо вспомнил о щепетильности. Дело касалось обмера лесов Секейро-Гран- де, и ему предложили слишком малое вознаграждение, поэтому его щепетильность сразу возросла. Результатом, однако, было лишь то, что сожгли его контору и всадили ему пулю в ногу. Пуля, правда, не достигла цели, ибо предназначалась для груди Сегисмундо. С тех пор он стал менее щепетильным и более сговорчивым— типичным грапнуной, благодарение господу.
Поэтому, когда, уже восьмидесятилетним старцем, Сегисмундо скончался, его похороны превратились в подлинную манифестацию, Ильеусцы отдали должное человеку, который в этих местах являл собою пример патриотизма и преданности правосудию.
И вот по мановению его почтенной руки Насиб в один прекрасней вечер превратился в коренного бразильца, хотя уже отнюдь не был младенцем.
О ТОМ, КАК ПОЯВЛЯЕТСЯ МУНДИНЬО ФАЛКАН,
ВАЖНАЯ ПЕРСОНА, РАЗГЛЯДЫВАЮЩАЯ ИЛЬЕУС В БИНОКЛЬ
С капитанского мостика парохода, стоявшего в гожидании лоцмана, несколько мечтательно смотрел на город молодой еще человек, хорошо одетый и тщательно выбритый. Может быть, черные волосы и большие глаза придавали ему романтический вид, почему женщины сразу обращали на него внимание. Но жестко очерченный рот и квадратный подбородок говорили о том, что он человек решительный, практичный, имеющий твердые цели и способный выполнить задуманное.
60
Капитан с обветренным лицом, покусывая трубку, протянул ему бинокль. Мундиньо Фалкан сказал, взяв его:
— Он, собственно, мне не нужен... Я знаю тут каждый дом, каждого человека. Будто родился на этом берегу.— Мундиньо указал пальцем на берег.— Вот тот дом слева, рядом с двухэтажным особняком,—мой. Могу сказать, что и набережную построил я...
— Это богатая земля, край будущего,— убежденно произнес капитан.— Одно плохо —у входа в порт мель...
— Эту проблему мы тоже разрешим,—заверил его Мундиньо.— И очень скоро.
— Дай-то бог! Всякий раз, как я сюда захожу, я очень беспокоюсь за свое судно. На всем севере нет бухты хуже...
Мундиньо поднял бинокль и навел его на город. Он увидел свой дом, построенный в современном стиле,— для его сооружения был выписан архитектор из Рио,— особняки на набережной, сады при богатом доме полковника Мисаэла, колокольню собора, здание школы. Вот дантист Осмундо в халате выходит из дому, чтобы искупаться в море пораньше: он не хочет шокировать население. На площади Сан-Себастьян ни души, в баре «Везувий» двери закрыты. Ночью ветер повалил рекламный щит у кинотеатра. Мундиньо рассматривал каждую деталь внимательно, почти с волнением. Ему и в самом деле все больше нравился этот край, он не жалел о безумном порыве, которому отдался несколько лет назад, как отдается на волю волн потерпевший кораблекрушение, желая достичь берега любой земли. К тому же это была далеко не «любая» земля. Здесь производили какао. А где можно лучше поместить деньги и приумножать нх? Достаточно иметь голову на плечах, трудолюбие, благоразумие и смелость. Все это у него было, но было и еще кое-что: женщина, которую нужно забыть, страсть, которую невозможно вырвать из сердца и из головы.
В этот его приезд в Рио мать и братья единодушно признали, что он сильно изменился, стал иным, чем прежде.
Старший брат Лоуривал с обычным для него пренебрежительным видом пресыщенного человека вынужден был признаты
61
— Паренек несомненно возмужал.
Эмилио улыбнулся, посасывая сигару.
— И зарабатывает неплохо. Мы не должны были разрешать тебе уехать,— обратился он к Мундиньо.— Но кто мог подумать, что в нашем юном вертопрахе забьется деловая жилка?! Здесь ты никогда ничем, кроме попоек, не увлекался. Поэтому, когда ты уехал, забрав свои деньги, мы сошлись на том, что это очередное безумие, только на этот раз оно вышло за рамки твоих обычных проделок. Мы решили дождаться твоего возвращения и тогда попытаться наставить тебя на путь истинный.
Мать сказала почти с раздражением!
— Он уже не мальчик.
Но на кого она, собственно, сердится? На Эмилио за его слова или на Мундиньо, который больше не является к ней просить денег после того, как промотает солидное месячное содержание?
Мундиньо дал им выговориться. Ему нравился этот диалог. Когда им больше нечего было сказать, он объявил:
— Теперь я думаю заняться политикой. Буду добиваться, чтобы меня выбрали на какой-нибудь пост. Быть может, стану депутатом. Мало-помалу я приобретаю вес в тамошних кругах. Что ты скажешь, Эмилио, если увидишь, как я поднимаюсь на трибуну палаты, чтобы ответить на одну из твоих угодливых речей, в которых ты расхваливаешь правительство? Я хочу выступить от оппозиции.,,
В большой мрачной гостиной их фамильной резиденции, обставленной строгой мебелью, собрались за беседой седая, пышноволосая мать, надменная, как королева, и все три брата. Лоуривал, выписывавший себе костюмы из Лондона, никогда не согласился бы стать депутатом или сенатором. Он отказался даже от министерского поста, когда ему этот пост предложили. Быть губернатором штата Сан-Пауло — это еще куда ни шло... Может, Лоуривал и согласился бы — в том случае, если бы был избран всеми политическими партиями. Эмилио же являлся федеральным депутатом, его избирали и переизбирали вновь без всяких осложнений. Будучи гораздо старше Мундиньо, оба брата встревожились, услышав, что он самостоятельно ведет дела, экспортирует какао, получает завидные прибыли,
62
с увлечением рассказывает об этом варварском крае, куда он уехал по причине, которую никто никогда не узнает, и заявляет, что вскоре станет депутатом.
— Мы можем тебе помочь,-*® отеческим тоном сказал Лоурнвал.
— Мы сделаем так, чтобы твое имя было занесено в правительственный список одним из первых, тогда ты будешь избран обязательно,—добавил Э^нлио.
— Я приехал сюда не просить, а только рассказать.
— Заносчив ты, однако,—пренебрежительно проворчал Лоуривад.
— Если будешь действовать в одиночку, тебя не выберут,— предупредил Эмилио.
— Ничего, пройду от оппозиции. Управлять я хочу только там, в Ильеусе. Сюда же я приехал не затем, чтобы просить у вас помощи. Весьма вам признателен.
Мать повысила голос:
— Ты можешь делать что тебе угодно, никто тебе не запрещает. Но почему ты восстаешь против братьев? Почему ты отстраняешься от нас? Они же хотят теб^ только добра, они тебе братья.
— Я уже не мальчик, вы сами это сказали.
Потом он рассказал им об Ильеусе, о битвах прошлого, о бандитах, о землях, завоеванных силой оружия,
0 нынешнем прогресса, о проблемах, стоящих перед
1 0|Н1ДИЧ
Я ::очу, чтобы меня уважали, чтобы меня послали в палату выступать от ильеусцев. Какая мне польза, если вы вставите мое имя в какой-то избирательный список? Чтобы представлять фирму, достаточно Эмилио, а я теперь житель Ильеуса.
— Политика в масштабах местечка со стрельбой и оркестром,—усмехнулся Эмилио не то иронически, не то снисходительно.
— Зачем рисковать, если в этом нет необходимости? — спросила мать, пытаясь скрыть тревогу.
— Чтобы не быть лишь братом своих братьев. Чтобы самому стать кем-то.
Он поставил на ноги весь Рио-де-Жанейро. Ходил по министерствам, запросто беседовал с министрами, являлся к ним в кабинеты, встречал их в отчем доме, где они обедали за столом, во главе которого сидела его мать, либо в доме Лоуривала в Сан-Пауло, где они улыбались его жене Мадлен. Когда министр просвещен
63
ния, который несколько лет назад был его соперником в борьбе за расположение одной прелестной голландки, сказал ему, что уже пообещал губернатору штата Байя предоставить в начале года колледжу доктора Эноха права государственного учебного заведения, Мундиньо рассмеялся:
— Дружище, не забывай, что ты многим обязан Ильеусу. Если бы я не уехал туда, тебе никогда бы не спать с Бертой, с твоей порочной голландочкой. Я хочу, чтобы официальный статут был дан колледжу немедленно. И не ссылайся на закон. Губернатору ты можешь вкручивать мозги, мне — нет... Для меня ты обязан сделать даже и то, что незаконно, то, что трудной невозможно...
В министерстве путей сообщения и общественных работ он потребовал, чтобы прислали инженера. Министр рассказал ему все о мели Ильеуса и порте Бани, объяснил, почему проявляют заинтересованность в этом вопросе люди, связанные с зятем губернатора.
— Это невозможно. Разумеется, твое требование, мой дорогой, справедливо, но невыполнимо. Это совершенно невозможно, губернатор взвоет от бешенства.
— Это он тебя назначил?
— Нет, конечно.
— Он может тебя свалить?
— Думаю, что нет...
— Так в чем же дело?
— Ты не понимаешь?
— Нет. Губернатор — старик, его зять — вор, оба ничего не стоят. Вместе с правительством погибнет и их клан. Ты что же, пойдешь против меня, против самого богатого и могущественного штата? Чепуха! Я ^ это будущее, губернатор — прошлое. Кроме того, я обращаюсь к тебе только потому, что я твой друг. Я могу пойти выше, ты это хорошо знаешь. Если я поговорю с Лоуривалом и Эмилио, ты получишь распоряжение о посылке инженера от самого президента республики. Не так ли?
Ему нравилось шантажировать губернатора именами братьев, к которым он на самом деле не обратился бы с просьбой ни при каких обстоятельствах. Вечером он поужинал с министром, играла музыка, были жен-
64
щннЫ, шампанское и цветы. Договорились, что в следующем месяце иЕшенер прибудет в Ильеус.
Три Недели пробыл Мундиньо в Рио; он ненадолго вернулся к прежней жизни: праздники, вечеринки, девушки из высшего общества, артистки мюзик-холла. Он удивлялся, почему все это, заполнявшее его жизнь в течение многих лет, теперь так мало его интересует и так быстро утомляет. Ему, в сущности, не хватало Ильеуса, не хватало шумной конторы, интриг, сплетен, кое-кого из тамошних людей. Никогда не думал он, что так привыкнет к этому городу, что он так захватит его. Мать знакомила его с богатыми девушками, влиятельными семьями, искала для него невесту, которая отвлекла бы его от Ильеуса. Лоуривал хотел отвезти брата в Сан-Пауло—ведь Мундиньо еще числился его компаньоном по кофейным плантациям, и ему следовало бы* побыть там. Он не поехал: только-только зарубцевалась рана в его сердце, только-только исчез из его снов образ Мадлен, он не станет снова встречаться с ней, страдать от ее пристального взгляда. Чудовищной была эта страсть, в которой они никогда не признавались, но которой были охвачены оба, в любую минуту выдержка могла им изменить, и тогда они бросились бы в объятия друг друга. Ильеусу он был обязан исцелением, ради Ильеуса он теперь и жил.
Лоуривал, высокомерный и пресыщенный, всячески старающийся показать свое превосходство, самодовольный сноб, бездетный вдовец, похоронивший жену- МйЛлионершу, внезапно —во время одного из своих обычных путешествий в Европу — женился вторично, на француженке, манекенщице иЗ дома моделей. Между супругами бтала большая разница в возрасте, и Мадлен не очень скрывала причины, побудившие ее выйти замуж за Лоуривала. Мундиньо чувствовал, что ёсЛи он не уедет навсегда, то ничто—ни моральные соображения, ни скандал, ни угрызения совести — не помешает им принадлежать друг другу. Они неотступно преследовали друг друга взглядами, руки их вздраги- вали при соприкосновении, голоса срывались. Высокомерный и холодный Лоуривал никак не .мог представить, что младший брат, этот сумасшедший Мун- дйньЬ, оросил все ради него, ради своего брата.
Ильеус излечил Мундиньо, а поскольку он вылечил* ся, то, Обжалуй, мог бы теперь спокойно смотреть'
65
3. Ж. Амаду
на Мадлен, ведь никаких чувств к ней у него уже не осталось.
Он оглядел в бинокль Ильеус, увидел араба Наси- ба, стоявшего в окне своего дома. Улыбнулся, так как хозяин бара напомнил ему о капитане, с которым ои обычно играл в шашки и в триктрак. Капитан будег ему очень полезен. Он стал лучшим другом Мундиньо, уже делает туманные намеки, что был бы не прочь заняться политической деятельностью. В городе ни для кого не была секретом неприязнь капитана к Бастосам, поскольку его отец был отстранен ими от власти и разгромлен в политической борьбе двадцать лет тому назад. Мундиньо делал вид, что не понимает намеков капитана, так как в то время лишь подготавливал почву. Теперь час настал. Нужно будет вызвать капитана на откровенный разговор и предложить ему возглавить оппозицию. Он покажет братьям, на что способен. Не говоря уже о том, что для прогресса Ильеуса, для ускорения темпов развития город нуждался в таком человеке, как ои,— ведь эти полковники не понимают, чтб сейчас нужно району.
Мундиньо возвратил бинокль, в это время лоцман поднялся на борт, и судно повернулось носом ко входу в гавань.
О ПРИБЫТИИ ПАРОХОДА
Несмотря на утренний час, небольшая толпа наблюдала за сложными работами по снятию парохода с мели. Он застрял у входа в бухту, засел там, казалось, намертво.
С вершины холма Уньан любопытные видели, как суетятся капитан и лоцман, отдавая приказания, как бегают матросы, как торопливо снуют офицеры. Маленькие шлюпки, подошедшие со стороны Понтала, окружили судно.
Пассажиры стояли у борта, почти все они были в пижамах и комнатных туфлях, кое-кто, впрочем, уже оделся, приготовившись к высадке. Они оживленно перекликались с родственниками, которые поднялись чуть свет, чтобы встретить их в порту, рассказывали, как прошло путешествие, обменивались шутками по
поводу того, что пароход сел на мель. С борта któ-to крикнул семье, которая стояла на берегу:
— Бедняжка, она умирала в страшных мучениях#
При этом известии громко зарыдала дама средних
лет, одетая во все черное и пришедшая в сопровождении печального худого мужчины с траурной повязкой на рукаве и черной ленточкой в петлице пиджака. Двое их детей наблюдали за суетой, не обращая внимания на слезы матери.
Зрители, разбившись на группы, обменивались приветствиями, обсуждали случившееся.
— Эта мель — позор для города...
— Она представляет серьезную опасность. В один прекрасный день какой-нибудь пароход застрянет тут навсегда, и тогда прощай порт Ильеус...
— Правительство штата не принимает мер..,
— Не принимает мер? Да оно нарочно оставляет эту мель, чтобы к нам не заходили большие суда, чтобы только Байя экспортировала какао.
— И префектура тоже бездействует. Префект боится потребовать даже самую малость. Он только и
что поддакивать правительству.
Илъвуе должен показать, чего он стоит.
Групп', пришедшая с pi-оного рынка, включилась в рИНОНОр Доктор со С О-И оогчной горячностью при- 111 ГИЛ iHirrvmnii npoiKB политических деятелей и прайм* о ri 1».|ни, которые относятся к их муниципалитету с нрнкор^газнием, как будто он не был самым бога- и*м, с мгм процветающим из всех муниципалитетов шт Т , дающим самые большие доходы, не говоря об Итгбуие, городе, растущем как гриб,— ведь его муниципалитет также страдает от бездеятельности правителей, от их косности, от равнодушия к проблеме порта Нльеуса.
— Вина действительно наша, и мы должны признать это,— сказал капитан.
— Почему наша?
— А чья же еще? И это легко доказать: кто делает политику в Ильеусе? Те же люди, что и двадцать лет назад. Мы выбираем на посты префектов, депутатов» сенаторов от штата и федеральных депутатов людей» которые не имеют ничего общего с Ильеусом, и делаем это во исполнение старых обязательств, взятых в незапамятные времена.
67
Жоан Фулжснсио поддержал капитана:
— Это верно. Полковники продолжают голосовать за тех, кто оказал им в свое время поддержку.
— А в результате приносятся в жертву интересы Ильеуса.
I — Обязательства нужно выполнять...— защищался полковник Амапсио Леал.— Когда нам была необходима поддержка...
— Теперь у города совсем иные нужды...
Доктор погрозил пальцем:
— Этому безобразию надо положить конец. Следует избрать людей, которые представляли бы подлинные интересы нашего края.
Полковник Мёнуэл Ягуар рассмеялся:
— А голоса, доктор? Где вы добудете голоса?
Полковник Амапсио Леал сказал, как всегда,
мягко:
. — Послушайте, доктор, теперь много говорят о прогрессе и цивилизации, о необходимости коренных перемен в Ильеусе. Я целыми днями только это и слышу. Но скажите, пожалуйста, благодаря кому совершился этот прогресс? Разве не благодаря нам, плантаторам? У нас есть свои обязательства, которые мы приняли в грудным час, а мы люди слова. Пока я жив, мой голос будет принадлежать куму Рамиро Бастосу и тому, на кого он укажет. Я даже знать не хочу его имени. А все потому, что Рамиро оказал мне большую поддержку, когда мы рисковали жизнью в этих дебрях...
Араб Насиб присоединился к кружку беседовавших, он все еще не совсем проснулся и был озабочен и расстроен.
— О чем речь?
. Капитан объяснил:
— Полковники по своей отсталости не понимают, что сейчас уже не те времена, что сейчас все по-иному и проблемы теперь совсем другие, чем двадцать — тридцать лет назад.
Но араба не заинтересовала эта тема и не увлекла дискуссия, которая в другое время захватила бы его. Насиба не покидала мысль, что накануне банкета бар остался без кухарки, поэтому он лишь кивнул в ответ на слова капитана.
:— Вы что-то скучный. Почему у вас такое мрач^ ное лицо?
«8
— Кухарка ушла...
— Вот так причина!..— И капитан вернулся к дискуссии, которая становилась все оживленнее и в которую вовлекалось все больше народу.
Вот так причина... Вот так причина... Насиб отошел на несколько шагов, как бы отдаляясь на известное расстояние от крамольной беседы. Звучный, громкий голос доктора переплетался с мягким, но твердым голосом полковника Амансио. Какое ему, Насибу, дело до префектуры Ильеуса, до депутатов и сенаторов!! Сейчас для него нет ничего важнее завтрашнего обеда па тридцать персон. Сестры Рейс если и примут заказ, то сдерут три шкуры... Надо же, как раз теперь, когда псе шло так хорошо...
Когда он купил бар «Везувий» на площади Сап- Себастьян в жилом квартале вдалеке (даже, пожалуй, не вдалеке, поскольку расстояния в Ильеусе малы до смешного, а в отдалении) от торгового центра, от порте, где находились его главные конкуренты, то иекого-
Кые друзья и его дядя сочли, что он сошел с ума. Бар ыл в полном упадке, совершенно не посещался, в нем Гучами летали мухи. А кафе в порту процветали, там было всегда полно пароду. Но Насиб не хотел по- ррежи&му отмеривать ткани аа прилавком магазина, И цотир ЫЙ ОН встал noç/it смерти отца. Ему не нрявк- АНЬ 111 работ!* а вща больше общество дяди и шурина ршнтмв 0 мгепернментальной станции какао. IhifcA огвц был жив, магазин торговал хорошо, старик был человеком предприимчивым и пользовался всеобщей симпатией. Дядя же, обремененный семьей и боявшийся всяких нововведений, трусливо топтался на Месте, довольствуясь немногим. Насиб продал свою часть в деле, пустил деньги в оборот, заключил ряд рискованных сделок, покупая и продавая какао, и, наконец* купил бар; это было почти пять лет назад. Приобрел он его у одного итальянца, который уехал в провинцию, гонимый какаовыми галлюцинациями.
Бар в Ильеусе давал большую прибыль, даже большую, чем кабаре. В городе всегда было много народу, привлеченного слухами о возможности разбогатеть, толпа коммивояжеров заполняла улицы, немало людей оста на вливалось проездом. Не одна сделка была заключена за столиками баров, к тому же существовал обычай демонстрировать свою доблесть в выпивке» к
69
вошла в моду привычка, занесенная англичанами во времена постройки железной дороги: выпивать перед завтраком и обедом аперитив, разыгрывая в кости, кому платить. Эту привычку переняло все мужское население города.
До полудня и после пяти вечера бары бывали переполнены.
Бар «Везувий» был самым старинным в городе. Он занимал первый этаж дома на углу маленькой красивой площади недалеко от моря, где стояла церковь святого Себастьяна. На другом углу недавно открылся кинотеатр «Ильеус». «Везувий» пришел в упадок не потому, что был расположен в стороне от торговых улиц, где процветали кафе «Идеал», бар «Шик» и бар «Золотая водка» Плинио Арасы, с которыми конкурировал Насиб. В этом был повинен итальянец, который думал лишь о плантациях какао. Он не заботился о баре, не обновлял запасов вин, не предпринимал ничего, что могло бы привлечь посетителей. Старый граммофон, на котором прокручивались пластинки с оперными ариями, был сломан и стоял покрытый паутиной. Стулья развалились, ножки у столиков были сломаны, сукно на бильярде порвалось. Даже название бара, намалеванное огненными буквами на фоне извержения вулкана, совершенно выцвело от времени. Насиб приобрел всю эту рухлядь, а также название и помещение, за очень небольшие деньги. Итальянцу остался только граммофон с пластинками.
Насиб выкрасил все заново, заказал новые столы и стулья, поставил столики для игры в шашки и триктрак, продал бильярд в бар Макуко, оборудовал в глубине бара помещение для игры в покер. У него всегда был разнообразный ассортимент вин, мороженое для семей в часы вечерних прогулок по набережной и в часы окончания киносеансов, а в часы аперитива подавались изысканные закуски и сладости.
Это была мелочь, которая, казалось бы, не имела большого значения: акараже !, абара 1 2, пирожки из маниоки и пубы3, запеканки из нежных сири, креветок и трески, пирожные из сладкой маниоки и кукурузы.
1 Акараже — блюдо нэ вареной фасоли, поджаренной в пальмовом масле.
2 А бар а —блюдо из вареной фасоли, приправленной перцем н пальмовым маслом.
3 П у б а — размоченная в воде маниока.
70
Идею подал Жоан Фулженсио.
— Почему вы не готовите этих кушаний для продажи в баре? — спросил он однажды, смакуя акараже старой Филомены, которое она приготовила для араба, любившего поесть.
Поначалу бар посещали только приятели Насиба! компания из «Папелариа Модело», приходившая сюда поспорить после закрытия магазина, любители триктрака и шашек и иногда более респектабельные лица, например судья, а также адвокат Маурисио, которым не очень нравилось бывать в портовых барах, куда ходила разношерстная публика и где нередко вспыхивали бурные ссоры с драками и перестрелками. Затем бар стали посещать и семьи, привлеченные мороженым н фруктовыми прохладительными напитками. Но посетителей стало гораздо больше и бар начал процветать с тех пор, как в часы аперитива появились на столах закуски и сладости.
Многие часто приходили поиграть в покер в специальном зале. Для избранных посетителей — полковника Лмансио Леала, богача Малуфа, полковника Мелка Тавареса, Рибейриньо, владельца обувного магазина сирийца Фуада, Оснара Фарии (единственным заняти- •М которого были игра в покер и интрижки с иегритя- ИОЧКвМН Ив холма Конкиста), Ээекиела Прадо и неко-
Ящитп* — Насиб приберегал к полуночи часть за- IHOfti пирожков и сладостей. Пили в баре много, ДОХОДЫ Насиба росли.
Через короткое время «Везувий» снова достиг расцвета. Он опередил кафе «Идеал» и бар «Шик», только в «Золотой водке» посетителей было, пожалуй, больше. Насиб не мог жаловаться, хотя работал как вол. Бму помогали Разиня Шико и Бико Фино, иногда негритенок Туиска, который обычно располагался со своим ящиком, щетками и гуталином на широком тротуаре у бара, рядом со столиками, стоящими на вольном иоздухе. Дела шли хорошо, это занятие было Насибу по душе, в баре обсуждались все новости и все, даже самые незначительные городские события, а также все известия о том, что происходит в стране и за границей. Посетители с симпатией относились к Насибу, «человеку порядочному и трудолюбивому», как говаривал судья, усаживаясь после обеда, чтобы созерцать море
71
В движение толпы на площади, за один из столиков, стоявших на улице.
Все шло хорошо до сегодняшнего дня, когда сумасшедшая Филомена выполнила свою давнюю угрозу; Кто станет готовить для бара и для него, Насиба, слабостью которого было хорошо поесть и который так любил вкусно приправленные и наперченные кушанья? Нечего и думать, чтобы постоянно пользоваться услугами сестер Рейс,— вряд ли они согласятся, да и он не в состоянии был их оплачивать. Сестры берут так дорого, что оплата их услуг поглотила бы весь его доход. Надо сегодня же постараться раздобыть кухарку, и к тому же первоклассную, иначе...
— Пароходу, наверно, придется выбросить груз в море, чтобы сняться с мели,— заметил мужчина без пиджака.—Он, видно, крепко засел.
Насиб забыл на мгновение свои заботы: машины парохода работали со страшным ревом, нобезуспешно.
— Этому надо положить конец...— послышался голос доктора, принимавшего участие в споре.
— Никому толком не известно, кто он такой, этот Мундиньо Фалкам,— как всегда вкрадчиво говорил АмансиоЛеал.
— Не известно? Ну, а я вам скажу, что он —именно тот, кто нужен Ильеусу.
Пароход содрогался, днище его волочилось по песку, машины стонали, лоцман выкрикивал команду. На капитанском мостике появился мужчина, еще молодой, хорошо одетый. Заслонив рукою глаза от солнца, он старался найти друзей в толпе встречавших.
;-í— Вон он... Мундиньо!
— Где?
— Там, наверху...
Раздались крики:
.— Мундиньо! Мундиньо!
Тот услышал, посмотрел в сторону, откуда доносились голоса, помахал рукой. Потом спустился по трапу, исчез на несколько мгновений, затем, улыбаясь, появился у борта среди пассажиров. Тут он сложил ладо-, ни рупором и прокричал:
— Инженер едет!
— Какой инженер?
— Из министерства путей сообщения, обследовать бухту. Важные новости...
— Слыхали, что я вам говорил?
Позади Мундипьо Фалкана появилась незнакомая женщина, блондинка в большой зеленой шляпе. С улыбкой она дотронулась до руки Мундиньо.
— Вот это бабенка, черт возьми! Мундиньо не теряет времени даром...
— Да, хороша! — согласился Ньо Гало, кивнув головой.
Пароход резко накренился, испугав пассажиров— блондинка даже вскрикнула,—и снялся с мели; радостные крики раздались на берегу и на борту судна. Сто^ тнний рядом с Мундиньо смуглый, очень худой мужчи* нм с сигаретой во рту поглядывал вокруг с безразличным видом. Экспортер сказал ему что-то, тот рассмеялся в ответ.
— Ловкач этот Мундиньо...— одобрительно заметил полковник Рибейриньо.
Пароход дал громкий, длинный гудок и направился и причалу.
— Ишь ты, прямо лорд, не то что мы, грешные,-^ мрачно отозвался полковник Амансио Леал.
Пойдем узнаем, какие новости привез Мун* ЛИНЬО,—предложил капитан.
м- А я пойду в пансион, переоденусь н выпью ко-, ф*,? М«нум Ягуар распрощался.
;зАжг11 fWMm— Амансио Леал пошел с ним, JfMpftti направились в порт, обсуждая сообщение щЩпъо.
По-видимому, ему удалось расшевелить министерство. Он нс зря там побывал.
— Мундиньо действительно пользуется авторитетом.
— Что за женщина! Лакомый кусочек...— вздыхал полковник Рибейриньо.
Когда они подошли к дебаркадеру, пароход маневрировал, готовясь причалить. Пассажиры, направляющиеся в Баню, Аракажу, Масейо, Ресифе, с любопытством поглядывали на берег. Мундиньо Фалкан сошел одним из первых и сразу очутился в объятиях друзей. Араб приветствовал его с подчеркнутой любезностью.
— Пополнел...
— Помолодел...
— В Рио-де-Жанейро все молодеют...
73
Блондинка — не такая молодая, какой она казалась издали, однако более красивая, изящно одетая и умело подкрашенная («иностранная куколка»,— решил полковник Рибейриньо) — и худой как скелет мужчина остановились неподалеку в ожидании. Мунднньо шутливо представил их, подражая цирковому зазывале:
— Принц Сандра, фокусник экстр а-класса, и его супруга, танцовщица Анабела... Их гастроли состоятся в Ильеусе.
Мужчина, который с борта крикнул о том, что какая-то женщина умерла в гученнях, обнимался теперь с семьей и рассказывал печальные подробности:
— Она умирала целый месяц, бедняжка! Мне никогда не приходилось видеть подобных страданий.» Она стонала день и ночь так, что сердце разрывалось на части.
Пожилая женщина зарыдала еще сильнее. Мун- диньо, артисты, капитан, доктор, Насиб, фазендейро пошли по дебаркадеру. Цосильщики несли чемоданы, Анабела раскрыла зонтик.
— Не хотите ли пригласить эту девушку танцевать в вашем баре? — предложил Наснбу Мунднньо Фал- кан.— У нее танец с покрывалами, мой дорогой, это произведет такой фурор...
Насиб поднял руки к небу:
— В баре? Что вы, ведь у меня не кино и не кабаре... А вот кухарка мне сейчас действительно нужна.
Все рассмеялись. Капитан взял Мунднньо под руку.
— Как инженер?
— В конце месяца будет здесь. Министр мне это гарантировал.
О СЕСТРАХ РЕЙС И ИХ ПРЕЗЕПИО
Сестры Рейс — толстенькая Кинкина и худенькая Алорзинья,— возвращавшиеся с семичасовой мессы, ускорили мелкие шажки, завидев Насиба, ожидавшего их у ворот дома. Это были веселые старушки; вдвоем они насчитывали сто двадцать восемь лет добротной, неоспоримой девственности. Они были близнецы и последние представительницы древней ильеусской фамилии, существовавшей до начала эры какао, то есть потомки тех, что уступили место уроженцам Сержипе, 74
Алагоаса, Сеары, жителям сертанов, арабам, нтальян- цам, испанца?', Владелицы хорошего дома на улице Полковника Адамн, где они жили — и приобрести который, кстати» упорно добивались многие богатые полковники,— а также трех других домов на главной площади, они существовали на арендную плату за эти дома и на доходы от продажи сладостей, которыми торговал по вечерам негритенок Туиска. Знаменитые кондитерши, волшебницы кухни, они иногда принимали заказы на обслуживание званых завтраков и обедов. Однако прославились они — и это сделалось достопримечательностью города — большим рождественским презепио, делаемым ежегодно в одном из парадных залов их голубого дома. Они трудились весь год, вырезая и наклеивая на картон картинки из журналов, чтобы презепио было еще больше, еще богаче н благочестивее.
— Вы сегодня что-то рано встали, сеньор Наснб..,
— Иногда приходится.
— А где журналы, которые вы обещали?
Принесу, донья Флорзинья, обязательно принесу Уже подбнра:э.
Дппсльна^, подвижная Флорзинья выпрашивала мурн мы у тч 1 him ком ых, спокойная, солидная Кинки- III п 1+0гпушпо улыбалась. В своих старомодных ti I Iи >1 4 | им ими нм голове, они казались комиче- 11 ими щ pi они^имн, сошедшими со страниц старинной и шни
Ч го вас привело к нам в столь ранний час?,
— Я хотел поговорить с вами об одном деле.
™ Так заходите...
Входная дверь вела на веранду, где росли цветы, г: а которыми хозяйки тщательно ухаживали. Согбенная годами служанка, еще более дряхлая, чем старые дс^н, расхаживала между горшками и вазами, поливая растения из ведра.
— Пройдите в зал презепио,—пригласила Кинкнна.
— Анастасия, рюмку ликеру сеньору Наснбу! — распорядилась Флорзинья.— Какой вы предпочитаете? Из женипапо1 или ананасный? У нас еще есть апельсиновый и из маракужи...1 2
1 Женипапо — плод, дающий темный сок. Из женипапо на севере Бразилии приготовляют вино.
2 Маракужа -бразильский плод, имеет тринадцать разновидностей.
75
Насиб знал по собственному опыту, что если кто-либо хотел добиться успеха в переговорах с сестрами Рейс, он должен был непременно попробовать их лй- кер—с утра пораньше, о господи! — похвалить его; осведомиться, как идет оборудование презепио, проявить к нему интерес. Насибу нужно было обеспечить на несколько дней закуски и сладости для бара, а также обед, заказанный автобусной компанией на завтрашний вечер, и все это, не имея кухарки.
Дом был старинный, с двумя гостиными, окна которых выходили на улицу. Одну из них уже давно uè использовали по назначению, превратив в зал презе- нио. Но презепио находилось в нем не в течение всего года. Его сооружали только в декабре и показывали желающим вплоть до наступления карнавальных празднеств, затем Кинкина и Флорзинья аккуратно его разбирали и начинали исподволь готовиться к следующему рождеству.
Презепио сестер Рейс было не единственным в Иль- еусе. Существовали и другие, причем среди них были и красивые, и богатые, но все же когда кто-нибудь заговаривал о презепио, то всегда подразумевал прежде всего презепио сестер Рейс, так как все иные не шли с ним в сравнение. В течение пятидесяти с лишним лет презепио понемногу увеличивалось. Первое маленькое Презепио сестры оборудовали еще в те времена, когда Ильеус был захолустьем, а Кинкина и Флорзинья — молоденькими шустрыми и веселыми девушками, пользовавшимися успехом у молодых людей (еще и поныне не совсем ясно, почему они так и не вышли замуж— возможно, слишком долго выбирали). В тихом Ильеу- се той поры, еще до эры какао, между семьями существовало соревнование в устройстве самых красивых и богатых рождественских презепио. Европейского рождества с Дедом Морозом, защищенным от снега и холода теплой шубой и везущим в санях подарки для детей, в Ильеусе не бывало. Здесь на рождество делали презепио, посещали богадельни, ужинали после мессы в сочельник, а потом начинались народные гуля: пия е танцами рейзадо, трогательные пасториньи1: бумба-меу-бой, вакейро, каапора.
1 П а с то р н н ьо — народное представление на севере Бразилии.
те
Из года в год презепио^девиц Рейс увеличивалось, и по мере того, как их интерес к танцам падал, они асе больше времени уделяли презепио, украшали его новыми фигурами, расширяли помост, на котором оно стояло, пока оно не заняло три из четырех стен зада. С марта по ноябрь все время, остававшееся от обязательных посещений церкви (в шесть утра — месса и в шесть речера г-благословение)» от приготовления сладостей, которые продавал постоянной клиентуре негритенок Туиска, от посещений друзей и дальних родственников, от пересудов с соседками, они вырезали картинки из журналов и альманахов, а потом аккуратно наклеивали их на картон. Устанавливать презепио в конце года им помогали: Жоаким, приказчик из магазина «Папелариа Модело», игравший на бара- 0 не в кружке имени 13 мая и потому считавший себя человеком с артистическими наклонностями, Жо)ан- йулженсио, капитан, Диоженес (хозяин кинотеатра злль^ус» и протестант), ученицн монастырской, школь*, учитель Жозуэ, Ньо Гало, хотя он и был ярым +шгнклерикалом; все они также помогали сестрам собирать журналы. Когда в декабре работы становилось больше, к старушкам приходили помочь соседки, йод- |»| I и и после жг.меиов — девушки из монастырской пн ш П|ч «сини и< н»р Рейс стало чуть ли не коллек- Iin?л Nм д(п пиши м мг( moro общества, гордостью жи- и íi (и| и о», и день его открытия был праздником для ни I Д|nm irt icp наполнялся тогда до отказа, любо- HUriHJr юл пились даже на улице перед открытыми он нами, чтобы увидеть презепио, освещенное разйб- ннегнымн лампочками. Проводку к ним, кстати, тоже делал Жоаким, который в этот славный день отважно нгпивался сладкими ликерами старых дев.
Презепио изображало, как и положёно, рождествр Христово в бедном хлеву в далекой Палестине. Но бесплодная восточная земля была лишь деталью в центре пестрого мира, где демократически перемешивались самые различные сцены и лица из всевозможных периодов истории, причем количество их росло из года а год. Знаменитости, политические деятели, уЯен^е, военные, литераторы и артисты, до&ащние и Дикие животные и строгие лики святых по соседству с ослепительной плотью полуобнаженных кинозвезд.'
На эстраде возвышалась гряда холмов с небольшой долиной посередине, в одной из пещер находился хлев с колыбелью Иисуса, рядом с которой сидела Мария и стоял святой Иосиф, держа за уздечку скромного ослика. Эти фигуры не были ни самыми большими, ни самыми роскошными в презепио. Наоборот, они казались маленькими и бедными по сравнению с другими, но поскольку эти фигуры были в первом презепио, устроенном Кинкиной н Флорзиньей, сестры настояли на том, чтобы сохранить их. Совсем иной вид имела таинственная комета, возвестившая о рождестве Христовом,— она подвешивалась на проволочках между хлевом и небом, сделанным из голубой материи, к которой были приколоты звезды. Это был шедевр Жоакима, неизменно вызывавший похвалы, от которых увлажнялись глаза автора: огромная, с алым хвостом звезда из целлофана была столь остроумно задумана и выполнена, что казалось, от нее исходит свет, сияющий в огромном презепио.
Около хлева новорожденным любовались коровы, пробужденные этим великим событием от своего мирного сна, лошади, кошки, собаки, утки и куры, различные дикие животные, в том числе лев, тигр и жирафа. Ведомые светом звезды Жоакима, туда пришли три волхва — Гаспар, Мелшиор и Балтазар, с золотом, ладаном и миррой. Фигуры белых библейских волхвов были вырезаны из старого альманаха. Что же касается черного волхва, который испортился от сырости, то его недавно заменили портретом султана Марокко, публиковавшимся тогда во всех газетах и журналах (и в самом деле, какой правитель больше подходит для замены отсыревшего волхва, чем тот, что так нуждается в покровительстве, отстаивая с оружием в руках независимость своего государства?).
Река — струйка воды, текущая по руслу, сделанному из разрезанной пополам резиновой трубки,—спускалась с холмов в долину, и изобретательный Жоаким спроектировал и соорудил даже водопад. Холмы пересекались дорогами, которые все, как одна, шли к хлеву; там и тут были раскиданы деревушки. А на дорогах, перед домами с освещенными окнами, среди изображений животных виднелись портреты мужчин и женщин, которые так или иначе прославились в Бразилии и во всем мире и чьи портреты удостоились опуб¬
78
ликования в журналах. Здесь был Сантос-Дюмон в спортивной кепке, стоявший около своих примитивных аэропланов; вид у него был довольно грустный. Поблизости от него, на правом склоне холма, беседовали Ирод и Пилат. Дальше разместились политические деятели периода первой мировой войны: английский король Георг V, кайзер, маршал Жоффр, Ллойд- Джордж, Пуанкаре, царь Николай II. На левом склоне блистала Элеонора Дузе с диадемой на голове и обнаженными руками. Тут же находились: Руй Барбоза, Жозе Жоакин Сеабра *, Люсьен Гитри1 2, Виктор Гюго, дон Педро II3, Эмилио де Менезес4, барон до Рио Бранко5, Золя и Дрейфус, поэт Кастро Алвес и бандит Антонио Си л вино. Все они были помещены рядом с наивными цветными гравюрами,— увидев их в журналах, сестры обычно восхищенно восклицали:
— Ах, как это подойдет для презепиоГ
В последние годы значительно возросло число портретов киноартистов — это был вклад учениц монастырской школы. В результате Вильям Фарнум, Эдди Поло, Лия де Путти, Рудольфо Валентино, Чарли Чаплин, Лилиан Гнш, Рамон Наварро, Вильям Харт не на шут- |.у угрожали завоевать все дороги и холмы презепио.
I loMitii meu J iK*iki* и портреты местных деятелей: глипт fu \\i\tw lOjiij ui Ке |ры Олн^йры, прославивше- t и и пингми о\пnmi jaiopcKHMH способностями, покой- 1и ii 11 iiHiiuMHHKii Ор.сио Маседо, пионера освоения I и intitix шмель. Был здесь, наконец, рисунок, сделанный Жо-jкимом по настоятельным просьбам доктора, ни нем были изображены незабвенная Офенизня, ti также грозные жагунсо и люди с ружьями на плече, сидящие в засаде. На столе у окна валялись журналы, ножницы, клей, картон.
Насиб торопился, ему хотелось поскорее договориться насчет обеда для автобусной компании, о сла¬
1 Жозе Жоакин Сеабра (1855—1942)—видны А бразильский политическим деятель.
2 Люсьен Гитри (1860—1925)—знаменитый французский актер.
* Дон Педро 11 (1825—1891) — император Бразилии.
4 Эмилио де Менезес — испанский промышленник, открывший способ выплавки серебра, носящий его имя.
5 Жозе Мария да Силва Параиьос до Рио Бранко (1844—1912)—бразильский политический деятель и дипломат.
79
достях и закусках. Он отхлебнул глоток ликера из же- нипапо и похвалил презепио.
— В этом году, видно, получится замечательно!
— Бог даст...
— Много нового добавили?
— Да как вам сказать... Пожалуй, нет.
Сестры уселись на диван, строго выпрямились и, улыбаясь арабу, ожидали, когда тот заговорит.
— Так вот... Послушайте, что у меня сегодня произошло... Старая Филомена уехала к сыну в Агуа- Прету...
— Да что вы говорите?.. Неужели уехала? Впрочем, она об этом уже давно поговаривала...— затараторили обе сестры одновременно — это была интересная новость.
— Но я никак не ожидал, что она уедет именно теперь. Сегодня, как нарочно, базарный день, в баре много посетителей. Кроме того, мне заказали обед на 'тридцать персон.
— Обед на тридцать персон?
— Его устраивают русский Яков и Моасир из гаража. Хотят отпраздновать открытие автобусной линии.
— А-а! — воскликнула Флорзинья.— Мне уже говорили.
— Да! — сказала Киикина.—Я тоже об этом слышала. Говорят, приедет префект из Итабуны.
Будет здешний префект и префект из Итабуны, затем полковник Мисаэл, управляющий отделением «Бразильского банка» сеньор Уго Кауфман, в общем, избранная публика.
— Вы думаете, эта линия даст хороший доход? — осведомилась Кинкина.
— Что значит даст?.. Она уже дает... Очень скоро никто не станет ездить поездом. Целый час разницы...
— А опасность? — спросила Флорзинья.
— Какая опасность?
— Автобус может перевернуться... В Байе был такой случай — я читала в газете, три человека погибли...
— Поэтому я ни за что не стану ездить в этих машинах. Автомобиль не для меня. Я, конечно, могу умереть под колесами автомобиля, если он меня задавит Nã улице, но самой лезть в него — это уж увольте...— сказала Кинкина.
80
— На днях кум Эузебяб прямо за руку тащил Haç в свою машину, хотел прокатить. Даже кума Нока на* звала нас отсталыми...—подхватила Флорзинья.
Насиб рассмеялся,
— Я надеюсь еще увидеть, сеньоры, как вы купите себе автомобиль.
— Мы?.. Да если бы у нас и были деньги...
— Но давайте поговорим о деле.
Они немного поломались, Насибу пришлось их упрашивать, но наконец сестры согласились, прежде заверив, что они это делают только из уважения к сеньору Насибу, достойному молодому человеку. Где это видано, чтобы за день заказывать обед на тридцать персон, да к тому же когда приглашенные такие уважаемые люди? Уже не говоря о том, что для презепио эти двое суток будут потеряны — ведь у них не останется, времени, чтобы вырезать хотя бы одну фигуру. Потом еще надо подыскать кого-нибудь, кто помог бы...
— Я договорился с двумя мулатками, чтобы они помогали Филомене.
— Мы предпочитаем дону Жукундину с дочками. Мы уже привыкли к ней. К тому же она хорошо готовит.
— Не согласится ли она быть у меня кухаркой?
— Кто? Жукунлипа? Даже не думайте, сеньор На- ОИА, дома у псе трос взрослых сыновей да муж — кто о НИХ позаботится? К нам она иногда приходит по дружбе...
Запросили они много. Если так платить кухаркам, обед не даст никакого дохода. Не возьми на себя На- сиб обязательства перед Моасиром и русским». Но он человек слова, не подведет друзей, не сорвет званого обеда.. Не может он и бар оставить без закусок и сладостей. Если бы он это сделал, то потерял бы посетителей и потерпел бы убыток еще больший. Без кухарки он может оставаться только несколько дней, иначе что с ним будет?
-г- Хорошую кухарку так трудно найти...— сказала Кинкииа.
Это было верно. Хорошая кухарка в Ильеусе ценилась на вес золота, богатые семьи посылали за нивд в Лракажу, в Фейру-де-Санта-Ана, в Эстансию. (
— Итак, договорились.: Я пошлю Шико за покупками.
,81
— Чем скорее вы это сделаете, тем лучше, сеньор Насиб.
Он встал и пожал руки старым девам. Взглянул еще раз на заваленный журналами стол, на помост, уже приготовленный для установки презепио, на картонные коробки, набитые вырезками.
— Я принесу журналы. Я очень вам благодарен за то, что вы выручили меня...
— Пустяки! Мы охотно сделаем это для вас. Но все же, сеньор Насиб, вы должны жениться. Если бы вы были женаты, с вами не случалось бы таких историй...
— В городе столько незамужних девушек... И таких достойных...
— У меня есть на примете отличная невеста для вас, сеньор Насиб. Девушка порядочная, не из этих вертушек, что думают только о кино да о танцах... Воспитанная, умеет даже играть на пианино. Вот только бедная.
У старушек была мания сватать. Насиб рассмеялся.
— Когда я решу жениться, приду прямо к вам. За невестой.
О БЕЗНАДЕЖНЫХ ПОИСКАХ
Он начал свои безнадежные поиски с холма Уиьан. Наклонив вперед могучий торс и обливаясь потом, Насиб с перекинутым через плечо пиджаком обошел весь город из конца в конец. Веселое оживление царило на улицах; фазендейро, экспортеры, торговцы обменивались громкими приветствиями.
В этот базарный день лавки были битком набиты, врачебные кабинеты и аптеки переполнены. Спускаясь и поднимаясь по склонам холмов, пересекая улицы и площади, Насиб чертыхался. Когда вчера ночью он пришел домой, усталый после трудового дня и свидания с Ризолетой, он составил себе план на завтра — прежде всего поспать до десяти часов, пока Разиня Шико и Бико Фино, закончив уборку бара, не начнут обслуживать первых посетителей; затем вздремнуть во время сиесты после завтрака; сыграть партию в триктрак или в шашки с Ньо Гало или капитаном, потолко-
82
пять с Жоаном Фулженсио, узнать, что творится в округе и в мире; сходить после закрытия бара в кабаре и, пожалуй, снова закончить вечер с Ризолетой. И вог и место этого он вынужден бегать по улицам Ильеуса и лазать по крутым склонам...
На Уньане он отказался от услуг двух мулаток, которых раньше нанял в помощь Филомене для приготовления званого обеда. Одна из них, смеясь беззубым ртом, заявила, что умеет готовить лишь простые кушанья. Другая не умела и этого... Что же касается лкараже, абара, сладостей, мокеки и запеканки из креветок, то их могла бы приготовить Мария де Сан- Жорже... Насиб, продолжая расспрашивать всех, кто попадался на пути, спустился с другой стороны холма. Достать в Ильеусе кухарку, которая могла бы готовить для бара, оказалось делом трудным, почти невозможным.
Насиб спрашивал в порту, потом зашел к дяде: может, там случайно знают какую-нибудь кухарку? В отпет он услышал жалобы тетки: была тут од«а более или менее подходящая, хотя и готовила не ахти как, но и та ушла ни с того ни с сего. И вот теперь ей пока не подыщут другую кухарку, приходится готовить самой. Не хочет ли Насиб позавтракать с ними?
В одном месте ему рассказали о знаменитой кухарке» ЖИ»шеА на холме Конкиста. «Повариха хоть ку- дл|§— скааал испанец Фелипе, мастер по починке не только ботинок и сапог, но также седел и уздечек. Говорун, каких мало, злой на язык, но с незлобивым сердцем, этот Фелипе представлял в Ильеусе крайне ле- пое крыло, объявляя себя при каждом удобном случае анархистом и угрожая очистить мир от капиталистов к клерикалов. Но это не мешало ему быть другом и нахлебником многих фазендейро, в том числе и отца Ба- зилио. Прибивая подметку, он распевал анархистские песни, и стоило послушать ругательства, которыми он осыпал священников, когда играл с Ньо Гало в шашки. Фелипе заинтересовался кулинарной драмой Насиба.
— Есть тут одна, Мариазинья! Чудо, а не повариха!
Насиб направился на Конкисту; склон был еще скользким после дождей, негритяночки, собравшиеся в кружок, расхохотались, когда он упал, испачкав сзади
83
брюки. После долгих расспросов он наконец нашел на вершине холма дом кухарки—лачугу из досок и жести. На этот раз у него почему-то возникла слабая .надежд а. Сеньор Эдуардо, державший молочных коров, дал положительную характеристику Мариазипье. Она в с рое время работала у него, угодить умеет. Ее единственный недостаток — пьянство, кухарка была большая любительница кашасы и, когда напивалась, начинала буянить: оскорбляла жену Эдуардо, дону Мариану, поэтому ему пришлось уволить Мариазинью.
— Но вы ведь холостяк...
. Пьяница она или нет, но, если она хорошая кухарка, он ее наймет. По крайней мере пока не найдет другую. Наконец он увидел убогий домишко и сидящую у двери босую Мариазинью — она расчесывала свои длинные волосы и уничтожала насекомых. Это была потрепанная женщина лет тридцати — тридцати пяти, распухшая от пьянства, но со следами красоты па смуглом лице. Она выслушала его, не выпуская гребень из рук. Затем рассмеялась, будто Насиб сказал ей что-то забавное:
— Нет, сеньор. Теперь я готовлю только для мужа и для себя. Он и слышать не хочет, чтобы я была у кого-то кухаркой.
Из дома послышался мужской голос:
— Кто там, Мариазииья?
.— Какой-то сеньор ищет кухарку. Предложил мне пойти к нему... Говорит, будет хорошо платить...
. — Пошли его к черту. Никакая ты не кухарка.
— Вот видите, сеньор? Он и слышать не хочет, чтобы я пошла в услужение. Ревнивый... Из-за каждого пустяка поднимает страшный шум... Мой муж сержант полиции,— заключила она с довольным и гордым видом.
.— Долго ты будешь разговаривать с чужим человеком, жена? Гони его, пока я не рассердился...
— Лучше вам убраться восвояси...
Она снова принялась расчесывать волосы, отыскивая насекомых, и протянула ноги, подставляя их лучам солнца. Насиб пожал плечами.
., — Может, знаешь еще кого-нибудь?
Она не ответила, лишь покачала головой. Насиб спустился по склону Витория, прошел через кладбище. Внизу блестел озаренный солнцем горрд. Прибывший
84
pano утром пароход «Ита» стоял на разгрузке. Паршивый городишко: столько говорится о прогрессе—' н нельзя даже достать кухарку.
— Это потому, что растет спрос,— объяснил ему Жоан Фулженсио, когда араб зашел отдохнуть в «Па- непарна Модело»,— рабочую силу становится все труднее найти, и она дорожает. Послушайте, а может быть, вам спросить на базаре?
Воскресный базар представлял собою праздничное зрелище, шумное и живописное. Обширный пустырь напротив дебаркадера протянулся вплоть до полотна железной дороги. Куски сушеного, вяленого и копченого мяса, свиньи, овцы, олени, различная дичь. Меш* ки с белой маниоковой мукой. Золотистые бананы, желтые тыквы, зеленые жило1, киабо1 2, апельсины: В палатках подавали на жестяных тарелках сарапа- тел3, фейжоаду4, мокеки из рыбы. Крестьяне закусывали, запивая еду кашасой. Насиб справился и здесь: Толстая негритянка, в тюрбане, с ожерельями на шее И браслетами на руках, сморщила нос.
— Работать на хозяина? Сохрани господь...
В клетках сидели невероятно яркие говорящие попугаи.
— Хозяйка, сколько хотите за этого блондина?
— Восемь мильрсйсов, и то только для вас...
~ Такая цепа не по мне.
м Но ведь он действительно говорящий. Знает асе слова.
Попугай как бы в подтверждение пронзительно закричал.
Насиб прошел между грудами молодого сыра, солнце озаряло желтизну спелых жак5. Попугай кричал: «Дур-рак, дур-рак!» Никто не мог ничего посоветовать Иасибу.
Слепец, перед которым на земле стояла плошка, рассказывал под гитару истории времен борьбы за землю:
1 Жило — плод бразильского растения жнлоейро.
* К и а б о — плод бразильского растения кнабейро.
• Сарапател — блюдо, приготовленное из свиной и бараньей крови, печенки, почек, легкого, сердца.
4 Фейжоада — блюдо нз фасоли с салом, сушеным ия? сом, свиной колбасой.
5 Жака — плод хлебного дерева жакейры.
Храбр Амансио сверх меры, меткостью своей гордится, лишь один Жука Феррейра мог с ним в храбрости сравниться.
Темной ночью в селве жутко, повстречались близ границы.
— Кто идет? — воскликнул Жука.
— Человек — не зверь, не птицаI —
И коснулся палец спуска —
рад Амансио сразиться.
Дрогнул зверь, забилась птица в темной селве ночью жуткой.
Слепцы обычно были хорошо осведомлены. Но сейчас они не могли помочь Насибу. Один из них, прибывший из сертана, ругал на чем свет стоит ильеусскую кухню. Не умеют тут готовить, вот в Пернамбуко еда так еда, не то что здешняя гадость; здесь никто не знает, что такое вкусно поесть.
Бродячие торговцы-арабы раскрыли свои чемоданы с грошовым товаром — отрезами дешевого ситца, яркими поддельными ожерельями, кольцами с брильянтами из стекла и изготовленными в Сан-Пауло духами с иностранными названиями. Мулатки и негритянки— служанки из богатых домов — толпились перед чемоданами арабов.
— Покупайте, хозяйки, покупайте. Дешевле дешевого...— У торговца был смешной выговор, но голос его соблазнял.
Торговались подолгу. Ожерелье на черной груди, браслеты на смуглых руках мулаток — искушение большое! Стекло в кольце сверкало на солнце ярче любого брильянта.
— Все самое настоящее, высшего сорта.
Насиб на минуту помешал торговле — спросил, не знает ли кто-нибудь хорошую кухарку.
— Была тут одна, сеньор, очень хорошая, на все руки мастерица, служила у командора Домингоса Феррейры. С ней там так обходились, будто она и не прислуга...
Торговец протягивал Насибу безделушки:
— Купите, благородный сеньор, подарок для жены, или для невесты, или для возлюбленной.
86
Насиб продолжал свой путь, равнодушный ко всем искушениям. Негритяночки покупали вещи дешево и исе же дороже их истинной цены.
Какой-то тип с ручной змеей и маленьким крокодилом клялся окружавшим его людям, что может излечить от всех болезней. Он демонстрировал флакон с чудодейственным лекарством, будто бы найденным индейцами в селве за какаовыми плантациями.
— Исцеляет кашель, насморк, чахотку, болячки, ветряную оспу, корь, черную оспу, малярию, головную боль, грыжу, любую дурную болезнь, опущение грудины и ревматизм...
За пустяковую сумму — всего полтора мильрейса — он готов был уступить этот необыкновенный флакон. Змея ползала по руке торговца, крокодил лежал у его ног недвижно, как камень. Насиб продолжал расспрашивать.
— Нет, сеньор, кухарки не знаю. А вот хорошего каменщика могу порекомендовать.
Глиняные кувшины, бутылки и горшки для хранения воды, кастрюли, миски для кускуса, глиняные лошади, быки, собаки, петухи, жагунсо с ружьями, верховые, полицейские и даже целые группы, изображавшие бандитов в засаде, похороны и свадьбу, стоили тостан или два тостана, или крузадо2; это были творения грубых» ИО уммыхрук кустарей. Негр, почти такой же высокий» как Насиб, выпил залпом стакан кашасы и смачно сплюнул на землю.
— Хороша водка, хвала господу нашему Иисусу Христу.
Затем на вопрос. Насиба, заданный усталым голосом, он ответил:
— Не знаю, сеньор. А ты, Педро Пака, не слышал, нет ли где-нибудь кухарки? Тут полковник спрашивает...
Нет, Педро, ничего не слышал. Возможно, кухарку удастся найти на невольничьем рынке, только сейчас там никого нет, уже давно из сертана не прибывали беженцы.
Насиб не пошел на невольничий рынок, помещавшийся на железной дороге, где останавливались бе- 11 Т о с т а н — старинная бразильская монета.
3 Круза до — старинная бразильская монета стоимостью в четыре тостана.
87
женцы, из-за засухи покинувшие сертан и искавшие работы. Здесь полковники нанимали работников н жа- гуисо, а также подбирали прислугу для семьи. Но в те дни рынок пустовал. Насибу посоветовали отправиться па поиски в Понтал.
Ну что ж, по крайней мере ему не придется лезть в гору. Он нанял лодку, пересек гавань. Прошел по немногочисленным песчаным улицам набережной, где на солнцепеке ребятишки бедняков играли в футбол тряпичным мячом. Хозяин булочной Эуклидес лишил его последней надежды:
—1 Кухарку? И не думайте... Вам не найти ни плохой, ни хорошей. На шоколадной фабрике они зарабатывают больше. Зря время теряете.
В Ильеус он вернулся усталый, хотелось спать. В этот час бар уже, наверно, открыт и, вероятно, полон, поскольку был базарный день. Посетители не могут обойтись без Насиба, без его внимания, его шуток, его разговоров, его радушия. Двое служащих — настоящие идиоты! — без него не справятся. Но в Понтале, сказали ему, живет одна старуха, которая прежде была хорошей кухаркой, она прислуживала во многих семьях, а сейчас поселилась с замужней дочерью близ площади Сеабра. Он решил попытать счастья.
— Потом пойду в бар...
Старуха, оказалось, умерла более полугода назад, дочь хотела рассказать Насибу, как она хворала, но у того не было ни времени, ни желания ее выслушивать. Он совсем пал духом и, если бы было можно, пошел бы домой спать.
Насиб вышел на площадь Сеабра, где находились здание префектуры и клуб «Прогресс». Он шагал, думая о своем безвыходном положении, когда заметил полковника Рамиро Бастоса, сидевшего на скамейке перед муниципальным дворцом и гревшегося на солнце. Насиб остановился и поздоровался, полковник предложил ему сесть:
— Давно я вас не вижу, Насиб. Как ваш бар? По- прежнему процветает? Так или иначе я желаю этого.
— У меня несчастье, полковник! Кухарка ушла. Я обошел весь Ильеус, даже в Понтале побывал, и нигде не нашел женщины, хотя бы умеющей готовить...
— Это не легко. Разве только выписать откуда-нибудь. Или поискать на плантациях...
88
— И как назло, на завтра русский Яков закапал обед...
— Да-да. Я тоже приглашен и, возможно, пойду.— Полковник улыбнулся, наслаждаясь солнцем, которое блестело на окнах префектуры и согревало его усталое тело.
О ГРЕЮЩЕМСЯ НА СОЛНЦЕ ХОЗЯИНЕ КРАЯ
Паснбу не удалось распрощаться — полковник Рамиро Бастос не допустил этого. А кто станет оспаривать приказание полковника, даже если оно отдается с улыбкой, почти просительным тоном.
— Еще рано. Давайте посидим немного, потол-. куем.
В солнечные дни, неизменно в десять часов, полковник Рамиро Бастос выходил из дому и, опираясь на. палку с золотым набалдашником, медленным, но еще твердым шагом шел по улице, которая вела от его дома к префектуре; на площади он садился на скамейку,
— Змея выползла греться на солнце...—говорил капитан, завидев его из окна податного бюро напротив «Папелариа Мод ел о».
...Полковник тоже замечал капитана, снимал панаму, ЙМВвЛ Селой головой. Капитан отвечал на приветствие, XOfB ему очень не хотелось делать этого.
Скнер, где полковник любил сидеть, был самым кра*. сивым в городе. Злые языки утверждали, что префект тура уделяет особое внимание этому скверу именно из-за его соседства с домом полковника Рамиро. Но ведь на площади Сеабра находились также здание префектуры, клуб «Прогресс» и кинотеатр «Витория», па втором этаже которого селились молодые холостяки, а в зале, выходившем окнами на улицу, помещалось общество имени Руя Барбозы. Кроме того, плр* щадь окружали лучшие в городе особняки и другие здания. Естественно, что власти относились к этой пло: щади с особой заботой. Во время одного из правлений полковника Рамиро на ней был разбит сквер.
В тот день старик был в хорошем настроении и расположен поговорить. Наконец-то снова выглянуло солнце; полковник Рамиро чувствовал, как оно греег
Е9
его согбенную спину, костлявые руки и даже сердце. Это утреннее солнце для него, восьми десятидвухлетнего старика, было самой большой, несказанной радостью. Когда шли дожди, он чувствовал себя несчастным, сидел в гостиной на своем австрийском стуле, принимал посетителей и выслушивал их просьбы, обещая помочь. Ежедневно приходили десятки людей. Но когда сняло солнце, он ровное десять часов — кто бы у него ни был — вставал, извинялся, брал палку и выходил на площадь. Он садился на скамейку в сквере, проходило какое-то время, и появлялся кто-нибудь, кто мог составить ему компанию. Взор его блуждал по площади, останавливаясь на здании префектуры. Полковник Рамиро Бастос созерцал окружающее, как если бы оно было его собственностью. Впрочем, отчасти так оно н было, ибо он и его единомышленники уже много лет безраздельно правили Ильеусом.
Это был сухой старик, которого старость не могла осилить. Его небольшие глаза сохраняли блеск, что выдавало в нем человека, привыкшего повелевать. Один из крупных фазендейро района, он стал уважаемым и грозным политическим лидером. Власть пришла к нему во время борьбы за землю, когда могущество Ка- зузы Оливейры было поколеблено. Он поддержал старого Сеабру, тот отдал ему власть над районом. Два раза он был префектом, теперь — сенатором штата. Раз в два года префект менялся, благодаря подтасованным результатам выборов, но на деле ничего не менялось, ибо править продолжал все тот же полковник Рамиро, чей портрет во весь рост можно было видеть в парадном зале префектуры, где проводились все собрания и торжества. Его ближайшие друзья либо родственники чередовались на посту префекта, они и шагу не делали без его ведома. Сын Рамиро Бастоса — детский врач и депутат палаты штата — заслужил славу хорошего администратора. Он проложил улицы, разбил площади и сады; во время его правления город начал менять облик. Поговаривали, что полковник Рамиро делал это для того, чтобы сын был избран в палату штата. В действительности же полковник на свой лад любил город, как любил сад при своем городском доме или плодовый сад в поместье. В саду при доме он посадил даже яблони и груши, выписав саженцы из Европы. Ему нравилось видеть город чистым (ради
90
этого он убедил префектуру приобрести грузовики—на смену ослам), замощенным, озелененным, с хорошей канализацией. Он настаивал на строительстве красивых домов, радовался, когда приезжие говорили о красоте Ильеуса, о красоте его площадей и садов. Но вместе с тем упорно оставался глухим к некоторым иным неотложным проблемам: например, к строительству больницы, основанию городской гимназии, прокладке дорог в провинции и организации спортивных площадок. Он морщился, когда заходил разговор о клубе «Прогресс», и даже слышать не хотел об углублении фарватера. Этими вопросами он занимался лишь тогда, когда это было совершенно необходимо, когда он чувствовал, что в противном случае его престиж будет подорван. Так было, в частности, с шоссейной дорогой, сооружение которой было начато усилиями двух префектур — Ильеуса и Итабуны. Рамиро Бастос с недоверием взирал на многие новшества, и в особенности на новые обычаи. А поскольку оппозицию составляла маленькая группка недовольных, не имевших ни силы, нн веса, то полковник почти всегда осуществлял то, что хотел, абсолютно не считаясь с общественным мнением.
Впрочем, несмотря на всю свою власть, он в последнее время почувствовал, что его безоговорочный престиж» силе его слов, становившихся законом, были несколько поколеблены. Нет, не оппозицией, не этими беспринципными людьми. Но город и вся зона какао росла и развивалась, и власть над ними вот-вот, казалось, выскользнет из его ослабевших в последнее время рук. Не собственные ли внуки выступили против него, когда он побудил префектуру отказать клубу «Прогресс» в ссуде? А газета Кловиса Косты, разве не осмелилась она обсуждать проблему открытия гимназии? Раз он слышал, как его внучки сказали: «Наш дед — ретроград!»
Он терпимо относился к кабаре, публичным домам, к безудержным ночным оргиям Ильеуса. Мужчинам это нужно, он сам был молодым. Но он не понимал, зачем эти клубы для юношей и девушек, где они болтают допоздна и танцуют эти новые танцы, в которых даже замужние женщины кружатся в объятиях посторонних мужчин. Какое бесстыдство! Жена должна жить взаперти, заботясь о детях и семейном очаге. Де^
вушка в ожидании мужа должна учиться шить, играть на пианино, распоряжаться на кухне. И все же он не смог воспрепятствовать основанию клуба, как ни алея.
тот Мундииьо Фалкан, прибывший из Рио, избегал его, он не приходил к нему пи с визитами, ни за советом, он все решал самостоятельно и делал, что хотел. Полковник смутно чувствовал в экспортере врага, который доставит ему немало неприятностей. Внешне они поддерживали отличные отношения. Когда они встречались —что случалось редко,— то обменивались вежливыми фразами, дружественными заверениями, предлагали друг другу помощь. Но этот Мундиньо начал всюду совать нос, его окружало все больше людей, он говорил о жизни и прогрессе Ильеуса, как будто это было его личным делом, входило в его компетенцию, как будто он имел здесь какую-то власть. Мундиньо происходил из семьи, привыкшей распоряжаться на юге страны, его братья обладали и весом в обществе, и средствами. Полковник Рамиро для пего буд’го не существовал. Разве не этим объясняется поступок Муп- диньо, решившего проложить проспект вдоль берега моря? Он неожиданно появился в префектуре как владелец прибрежных земельных участков с уже готовыми планами и чертежами.
Насиб сообщил Рамиро Бастосу самые свежие новости, полковник уже знал, что пароход «Ита» сел на мель.
— Мундиньо Фалкан прибыл на нем. Говорит, что дело с расчисткой мели...
— Чужак...— прервал его полковник.—Какого дьявола он заявился в Ильеус, что ему тут нужно? — Он говорил суровым голосом человека, который в прошлом поджигал фазенды, совершал палеты на поселки, безжалостно уничтожал людей. Насиб вздрогнул.
— Чужак...
Как будто Ильеус не был краем чужеземцев, прибывших с разных концов света. Но Мундиньо отличал* ся от всех остальных. Другие держались скромно, сразу же покорялись власти Бастосов, их желания не шли дальше того, чтобы заработать побольше денег, обосноваться, поскорее приступить к освоению леса. Они не претендовали на заботы о «прогрессе города и района», не брались решать, что нужно Ильеусу. Несколько
92
месяцев назад к полковнику Рамиро Бастосу обратился владелец одного ильеусского еженедельника — Кловис Коста. Он задумал организовать компанию для издания ежедневной газеты. Кловис Коста уже присмотрел машины в Байе, теперь ему нужны были деньги. Он пустился в пространные объяснения: ежедневная газета будет означать новый шаг в прогрессе Ильеуса, ми один провинциальный город штата еще не издает своей газеты. Журналист рассчитывал получить деньги, у фазендейро, все они стали бы его компаньонами в органе, защищающем интересы какаовой зоны. Рамиро Бастосу идея не понравилась. От кого или от чего станет защищать этот орган? Кто угрожает Ильеусу? Уж не правительство ли? Оппозиция была слишком легковесной, она не заслуживала внимания. Ежедневная газета показалась полковнику чрезмерной роскошью. Если у него попросят денег на что-либо иное, он готов их дать. Но только не на ежедневную газету...
Кловис вышел расстроенный, он пожаловался Тони- ко Бастосу, второму сыну полковника, городскому нотариусу. Он мог бы получить немного денег у некоторых фазендейро. Но отказ Рамиро означал отказ большинства. Обратись он к ним, они, без сомнения, спросили бы:
— А полковник Рамиро сколько дал?
Полковник больше нс думал об этом деле. Издание
ВЖбДНВВНий газеты представляло собой известную опасность. Достаточно будет в один прекрасный день не удовлетворить какую-либо просьбу Кловиса — и газета объединится с оппозицией, станет вмешиваться в муниципальные дела, производить расследования, чернить репутацию уважаемых людей. Своим отказом полковник Рамиро раз навсегда похоронил эту затею. Так он и сказал Тоиико, когда тот пришел к нему вечером обсудить дела и передал жалобу Кловиса:
— Тебе нужна ежедневная газета? Ну и мне не мужнз. А следовательно, и Ильеусу тоже.—И он заговорил о другом.
Каково же было удивление полковника, когда некоторое время спустя он увидел на рекламных щитах и на стенах домов объявления о предстоящем выходе газеты. Он вызвал Тоиико.
— Значит, газета все же выходит?
. -г Какая? Кловиса?,
— Да. Уже расклеены объявления, что скоро она появится.
— Машины уже прибыли и устанавливаются.
— Как же так? Ведь я отказал ему в поддержке. Где же он нашел деньги? В Байе?
— Нет, отец, здесь. Их дал Мундиньо Фалкан...
А кто вдохновил основание клуба «Прогресс», кто
дал деньги молодежи торговых предприятий на организацию футбольных клубов? Тень Мундиньо Фалкана простиралась всюду. Его имя звучало в ушах полковника все настойчивее. Вот и сейчас араб Насиб рассказывал о нем, что по приезде он объявил о скором прибытии инженеров из министерства путей сообщения для изучения вопроса об углублении фарватера. Кто его просил вызывать инженеров, кто дал ему право решать городские дела?
— А кто его просил? — резко повернулся старик к Насибу, будто тот отвечал за поступки Мундиньо.
— Этого уж я не знаю... За что купил, за то продаю...
Яркие цветы в саду сверкали в лучах великолепного солнца, птицы пели на деревьях. Полковник нахмурился, а Насиб не решался распрощаться. Старик был рассержен, но неожиданно снова заговорил. Если они думают, что он выбыл из игры, то ошибаются. Он еще не умер, и у него еще есть силы. Они хотят бороться? Что ж, он будет бороться, ведь этим он занимался всю жизнь. Как он создавал свои плантации, устанавливал границы своих огромных фазенд, обеспечивал свое могущество? Ведь он не унаследовал все это от родителей, не рос под крылышком братьев в столичных городах, как этот Мундиньо Фалкан... Какой расправлялся со своими политическими противниками? Он уходил в леса с парабеллумом в руке во главе своих жагунсо. Любой ильеусец постарше может об этом рассказать. Еще у всех на памяти его дела. Мундиньо Фалкан делает большую ошибку, он не знает истории Ильеуса, лучше бы справился сначала... Полковник постукивал палкой по бетону тротуара. Насиб слушал молча.
Вежливый голос учителя Жозуэ прервал Рамиро Бастоса:
— Добрый день, полковник. Греетесь на солнышке?
Полковник улыбнулся и протянул руку.
94
— Да вот, беседую с милейшим Насибом. Подсаживайтесь.— Он подвинулся, давая место учителю.— В моем возрасте только и остается, что греться на солнышке...
— Ну, положим, полковник, немногие юноши могут тягаться с вами.
— Я и говорил как раз Насибу, что меня еще рано хоронить. Хотя есть люди, которые считают, что моя песенка спета...
— Этого никто не думает, полковник,— сказал Насиб.
Рамиро Бастос переменил тему, спросив Жозуэ:
— Как дела в колледже доктора Эноха? — Жозуэ был преподавателем и заместителем директора, колледжа.
— Хорошо, очень хорошо. Колледж приравнен к государственном учебном заведениям. Теперь в Ильеу- сх есть своя государственная гимназия. Это очень важно.
— Уже приравнен? А я не знал... Губернатор сообщил мне, что это будет оформлено только в начале го- д«. Министр не мог сделать этого раньше, поскольку подобный акт не совсем законен. Я очень интересовался данным вопросом.
— Вы npaBt% полковник, оформление офнцнально- ю гтнгуги производится, как правило, в начале года, hi mm, и» к начнутся занятия. Но Энох попросил Мун- диньо Ф лкана, когда тот уезжал в Рио...
— AI
— ...и тот добился, чтобы в министерстве сделали исключение. Уже в этом году на экзамены в колледж прибудет федеральный инспектор. Это очень важно для Ильеуса...
— Без сомнения... Без сомнения...
Молодой преподаватель продолжал говорить, На- енб воспользовался этим, чтобы попрощаться, полковник его не слышал. Мысли Рамиро Бастоса витали далеко. Что, черт возьми, делает в Бане его сын Ал- фредо? Депутат палаты штата, который имеет доступ в губернаторский дворец и может в любое время запросто беседовать с губернатором, что ж он там, черт возьми, делает? Разве он, Бастос, не велел ему хлопотать о расширении прав колледжа? Если бы губернатор под нажимом Алфредо по-настоящему ааинтересовал-
95
ся этим делом» то Эпох и город были бы обязаны реорганизацией ему, Бастосу, н никому больше. Он, Рамиро, за последнее время почти не ездил в Байю на заседания сената, он плохо переносил дорогу. И вот результат: его ходатайства перед правительством валяются в министерствах, проходят обычный бюрократический путь, тогда как... Колледж наверняка получит права государственного учебного заведения в начале года — губернатор сообщил ему это так, будто без задержки удовлетворил его ходатайство. И он, Рамиро, остался доволен, передал эту новость Эноху, подчеркнув готовность, с которой правительство удовлетворило его просьбу.
— Через год в вашем “колледже будет федеральный инспектор.
Эпох поблагодарил, но не удержался и посетовал:
— Жалко, полковник, что у нас нет инспектора уже Сейчас. Мы потеряем год, многих мальчиков отправят учиться в Байю.
— В середине года такая реорганизация невозможна. Придется немного подождать...
И вот теперь эта неожиданная новость. Колледж будет до срока приравнен к государственным учебным заведениям трудами и милостью Мундиньо Фалка на. Ну ничего! Он, Рамиро, поедет в Байю, губернатору придется выслушать кое-что неприятное... Не такой он человек, с ним шутки плохи, он не даст подрывать свой авторитет. Но что, черт возьми, делает его сын в палате штата? У парня нет данных для политической карьеры, он хороший врач, хороший администратор, но он не в отца мягок, не умеет быть настойчивым. Другой, Тоннко, думает только о женщинах, ни о чем другом и знать не хочет...
Жозуэ простился.
— До свидания, сын мой. Передайте Эпоху мои поздравления. Я ожидал этой вести со дня на день...
Полковник снова остался один. Солнце больше не радовало его, он нахмурился. Он думал о прежних временах, когда такие дела решались просто. Если кто- либо становился на пути, достаточно было вызвать жа- гунсо, пообещать денег, назвать нужное имя. Теперь все иначе. Но этот Мундиньо Фалкан все же ошибается. Ильеус сильно изменился за последние годы, это верно. Полковник Рамиро пытался понять эту новую
96
жизнь, этот Ильеус, нарождавшийся из того прежнего города, который принадлежал ему. Он думал, что понял этот новый Ильеус, познал его нужды, его потребности. Разве не он обеспечил благоустройство города, не он разбил площади и садьГи замостил улицы, разве не он проложил шоссе вопреки обещаниям, которые дал англичанам,'строившим железную дорогу? Почему, же теперь, и так сразу, город выскальзывает у него из рук? Почев^у все вдруг начали делать то, что им взбредет в голоэу, на свой страх и риск, не слушая его, не ожидая его распоряжеНйй? Что случилось с Ильеусом, неужели он, Рамиро, уже не понимает его, не управляет йм?
Не таков он, чтобы сдаться без борьбы. Это его земЛя, никто не сделал для нее больше, чем РаМиро Бастос; никто на свете не отнимет у него маршальский ;;<еэл. Он чувствовал, что приближается новый период борьбы, не похожей на ту, которая велась когда-то, и, бить может, более трудной. Он встал и выпрямился, казалось, почти не чувствуя бремени лет. Он, может бить, и стар, но хоронить его еще рано, и, пока он жив, Править адесь будет он. Он покинул сад и пошел во дворец префектуры. Полицейский у входа отдал ему ’nviu, Полковник Рамиро Бастос улыбнулей.
О ПОЛИТИЧЕСКОМ ЗАГОВОРЕ
В тот самый момент, когда полковник Рамиро Ба- иос входил в здание префектуры, а араб Насиб вернулся в бар сВезувий», так и не найдя кухарки, Мун- дшшо в своем доме на набережной рассказывал капитану:
— Пришлось дать настоящее сражение/ мой дорогой. Это оказалось совсем не так легко.
Мундннье отодвинул чашку и вытянул ноги, лениво развалившись на стуле. Он ненадолго зашел в контору и увел к себе посетившего его друга якобы для того* чтобы познакомить его со столичными новостями, а на самом деле чтобы поговорить с ним в домашней обстановке. Капитан отхлебнул кофе и стад, расспрашивать о подробностях. <
4. Ж. Амаду
97
— Но почему они так сопротивляются? В конце концов, Ильеус не какой-нибудь поселок. Наш муниципалитет приносит более тысячи конто 1 дохода.
— Ну, мой дорогой, министр тоже не всемогущ. Ему приходится считаться с интересами губернаторов. А правительство штата Байя меньше всего заинтересовано в расчистке мели в Ильеусе. Каждый мешок какао, который отправляется из порта Баии,— новая прибыль для тамошнего порта. А зять губернатора связан с владельцами порта. Министр так и сказал мне: сеньор Мундиньо, вы поссорите меня с губернатором Баии.
— Мошенник этот зять, а полковники никак не хотят уразуметь этого. Только сегодня я с ними спорил, пока «Ита» снималась с мели. Они поддерживают правительство, которое все забирает у Ильеуса, а взамен не дает ничего.
— Какое там... Но и здешние политические деятели не шевелятся.
— Больше того, они противятся мероприятиям, которые необходимы для города. Для подобной глупости нет названия. Рамиро Бастос сидит сложа руки, он недальновиден, а полковники идут за ним.
Поспешность, которую проявил Мундиньо в конторе, решив покинуть клиентов н перенести на вечер важные торговые переговоры, сразу исчезла, когда он заметил нетерпение капитана. Было необходимо, чтобы капитан сам предложил ему политическое руководство, чтобы он уговаривал его, а Мундиньо притворился бы удивленным. Он поднялся, подошел к окну и залюбовался волнами, разбивавшимися о берег, и прекрасным солнечным днем.
— Я иногда спрашиваю себя, капитан, какого черта я приехал сюда. В конце концов, я мог бы отлично жнть, неплохо развлекаясь, в Рио и Сан-Пауло. Мой брат Эмилио до сих пор спрашивает меня: «Тебе еще не надоела эта сумасшедшая затея с Ильеусом? Не понимаю, зачем тебе понадобилось забираться в эту дыру?» Вы ведь знаете, что наша семья уже много лет торгует кофе?..
Мундиньо побарабанил пальцами по окну и взглянул на капитана.
— Не подумайте, что я жалуюсь, какао — деловы-
1 Конто-*- тысяча мнльрейсов.
98
годное. Даже очень. Но здешняя жизнь не идет ни в какое сравнение с жизнью в Рио. И все же я не хочу возвращаться туда. А знаете почему?
Капитану нравилось, что экспортер с ним открове^ мен, ему льстила дружба с таким человеком.
— Не скрою, мне было бы любопытно узнать. Впрочем, не мне одному... Всех интересует, почему вы приехали сюда, это одна из самых волнующих тайн на свете...
— Почему я приехал, значения не имеет. Почему я остался — вот это вопрос, который можно задать. Когда я прибыл сюда и остановился в отеле Коэльо, первым моим желанием было сесть на тротуар и заплакать.
— Это из-за нашей отсталости..,
— Так вот, я думаю, что как раз она меня и удержала. Именно оиа... Богатый, неизведанный край, где все надо делать заново, где все впереди. Даже то, что уже сделано, как правило, сделано плохо и нуждается в )амене. Здесь цивилизация, так сказать, в процессе С1ановления.
— Цивилизация в процессе становления — неплохо гклаио» поддержал Мундиньо капитан.— В прош- тм, во npt'Moiui вооруженной борьбы за землю, говори in, 'по рч< кти прим-л в Ильдус, никогда отсюда це у oi Ищи у ни I йот в соке какао, они прилипают к
п'мни к н Jri jo н:«сегда. Вы никогда этого не слы-
IHjJ mi f
Слышал. Но, поскольку я экспортер, а не фазендой ро, я полагаю, что мои ноги увязли в уличной гря- IH. Она и внушила мне желание остаться, чтобы построить кое-что. Не знаю, понимаете ли вы меня...
— Вполне.
— Конечно, если бы тут нельзя было заработать, если бы какао не было хорошим бизнесом, я бы не остался. Но одного какао было бы недостаточно, чтобы удержать меня. Думаю, что у меня душа пионера,—ч засмеялся ÒH. :
— Так, значит, вот почему вы принимаетесь сразу за столько дел? Понимаю... Покупаете участки, прокладываете улицы, строите дома, вкладываете средства в самые различные предприятия...
Когда капитан перёчислял все это, он отдавал себе ясный отчет в том, какой размах приняли дела Мун-
99
диньо, и в том, что его участие или влияние ощущалось во всем, что происходило в Ильеусе: открывались новые банковские филиалы, была создана автобусная компания, сооружена набережная, выпускалась ежедневная газета, прибывали специалисты для подрезки деревьев какао, приехал сумасшедший архитектор, который построил дом Мундиньо, вошел затем в моду и оказался заваленным работой.
— ...даже артистку вы привезли...— заключил он ç улыбкой, намекая на балерину, приехавшую утром на «Ите».
— Красивая, а? Бедняги! Я их встретил в Рио, они совсем не знали, что делать. Хотели поехать в турне, но у них не было денег даже на билеты... Вот я и стал их импресарио...
— В данном случае, мой дорогой, дело не в деньгах. Даже я согласился бы быть ее импресарио. Ее Муж, похоже, принадлежит к братству..,
— К какому?
— К братству святого Корнелия — терпеливых й добродушных мужей-рогоносцев.
, Мундиньо сделал рукой протестующий жест:
— Ну что вы... Они вовсе не супруги, эта публика не женится. Живут они вместе, но каждый сам по себе. ]<ак вы думаете, что она делает, когда негде танцевать?.. Для меня это было развлечением во время скучного путешествия. А теперь конец. Она в вашем распоряжении. Только ей надо платить, мой дорогой.
— Полковники потеряют голову... Но не рассказывайте им, что это не супружеская чета. Мечта каждого полковника — спать с замужней женщиной. Но, конечно, если кто-нибудь захочет лечь с их женой, то... Однако вернемся к вопросу о мели... Вы действительно намерены продвигать это дело?
— Для меня оно стало личным. В Рио я установил контакт с одной шведской компанией торгового судоходства. Они намерены организовать прямоё сообщение с Ильеусом. Как только вход в гавань будет углублен настолько, чтобы дать возможность проходить судам с соответствующей осадкой.
Капитан слушал внимательно, одновременно обдумывая давно преследовавшие его соображения и планы. Настал час привести их в исполнение. Приезд Мун-
100
димьо в Ильеус был благословением неба. Но как он отнесется к его предложениям? Нужно действовать осторожно, завоевать доверие Мундиньо и потом убедить его. А Муидяньо был растроган привязанностью капитана, ему хотелось быть откровенным, и он под^ дался этому желанию.
— Послушайте, капитан, когда я приехал сюда...— он замолчал на мгновение, как бы сомневаясь, стоит ли продолжать,— я был почти беглецом.— Снова мол-, чание.—Но бежал я не от полиции, а от женщины. Когда-нибудь, не сегодня, я расскажу вам все... Знаете ли вы, что такое страсть? Даже более чем страсть — безумие? Из-за него я и приехал сюда, бросив все. Мне и раньше говорили об Ильеусе, о какао. Я приехал посмотреть, что это за город, и больше не уехал. Остальное вы знаете: экспортная фирма, моя жизнь здесь, приятные знакомства, которые я завел, энтузиазм, который вселил в меня этот край. Вы понимаете, что меня соблазнили не только деньги. Я мог бы зарабатывать столько же или даже больше, экспортируя кофе. Но тут я сам делаю кое-что, я кем-то стал... Я делаю дело своими руками...— И он взглянул на холеные, тонкие руки с паманикюреннымн, как у женщины, ногтями.
— Об ГГОМ я и хочу с вами поговорить...
Подождите. Дайте мне кончить. Я приехал по ■HÈIMI МИТИ МНОГО порядка, я бежал. Но если я тут (Mill, то В атом повинны мои братья. Я самый млад- ШлКиа трех, намного моложе остальных, я родился СЛИШКОМ поздно. Все уже было сделано, мне не надо было прилагать ни малейших усилий. Все шло само собой. Я всегда был только третьим. Первыми — двое старших. Это меня не устраивало.
Капитан был очень доволен, признания Мундиньо были ко времени. Он подружился с Мундиньо вскоре после его прибытия в Ильеус, когда тот основывал новую экспортную фирму. Капитан был федеральным сборщиком налогов, и на его долю выпало направить первые шаги молодого капиталиста. Они стали разъезжать вместе, капитан взял на себя роль гида. Отвез Мундиньо на фазенду Рибейриньо, в Итабуну, в Пира нжи, в Агуа-Прету, рассказал ему про обычаи края, даже рекомендовал женщин. Мундиньо же держался просто, сердечно, легко сближался с людьми. Вначале
101
капитан просто гордился дружбой с этим прибывшим с юга богачом из влиятельной как в делах, так и в политике семьи, у которого брат был депутатом, а родственники— дипломатами. О старшем брате поговаривали даже как о будущем министре финансов. Только потом, с течением времени и по мере того, как Муи- диньо развернул свою разностороннюю деятельность, капитан начал размышлять и строить планы: этот человек может выступить против Бастосов и свалить их...
— Я был балованным ребенком. Мне ничего не приходилось делать, все решали братцы. Я уже был взрослым мужчиной, но для них оставался мальчишкой. Они считали, что я должен развлекаться, пока не пришел мой черед, не настал «мой час», как говорит Лоуривал...— Мундиньо всегда хмурился, когда упоминал о старшем брате.— Вы понимаете? Я устал от безделья, от роли младшего брата. Возможно, я никогда не оказал бы сопротивления, остался бы таким же мягкотелым и продолжал вести праздную жизнь. Но тут появилась эта женщина. Создалось безвыходное положение...— Мундиньо устремил взгляд на море, расстилавшееся перед открытым окном, но, охваченный воспоминаниями, видел за горизонтом лишь образы, которые только он мог различить.
— Она хорошенькая?
Мундиньо усмехнулся.
— Хорошенькая — для нее звучит как оскорбление. Знаете ли вы, что такое красота, капитан? Верх совершенства? Такая женщина не называется хорошенькой.
Он провел рукой по лицу, как бы отгоняя видения.
— В общем... В глубине души я доволен. Теперь я уже не брат Лоуривала и Эмилио Мендес Фалканов. Я сам по себе. Это мой край, у меня своя фирма, и я, сеньор капитан, выверну Ильеус наизнанку, сделаю из него...
— ...столицу, как говорил сегодня доктор...— прервал его капитан.
— На этот раз, когда я приехал, братья смотрели на меня уже иными глазами. Они потеряли надежду увидеть, как я, потерпев крах, возвращусь с поникшей головой. И в самом деле, я ие так уж плохо продвигаюсь, а?
— Неплохо? Да ведь вы прибыли сюда совсем недавно и уже стали первым экспортером какао.
102
— Ну, положим, еще не первым... Кауфманы выводят больше. Стевесон тоже. Но я их опережу. Меня увлекает то, что этот край еще в развитии, здесь все еще только начинается. Многое надо делать заново, и мне эго по плечу. По крайней мере,— поправился он,— буду пытаться. А это и есть стимул для такого человека, как я.
— Вы знаете, что тут говорят? — Капитан встал, прошелся по гостиной. Момент наступил.
— Что?—Мундиньо ждал, догадываясь, чтб скажет капитан.
— Что у вас есть задатки политического деятеля. ! 1с далее как сегодня...
— Задатки политического деятеля? Никогда не думал об этом, во всяком случае серьезно. Я думал лишь о том, как заработать деньги и стимулировать прогресс этого края.
— Все это очень хорошо и вполне вам по силам. Однако вам не удастся сделать и половины того, что иы задумали, пока вы не вмешаетесь в политическую июнь, не измените существующего здесь положения.
Как? — Карты были выложены на стол, игра на- *МЛ1КЬ.
\\и тми сыпали: министр вынужден прнслуши- «iitmi к мш мню губернатора. Правительство не заин- II |и 11ia um и usurpem' Jh.bayca, здешние политические № НИ III ||||< 1 инм. Полковники не видят ничего дальни I и hi I li шкы. Для них главное—сажать и собирать hiiuo Остальное их не интересует. Они выбирают идиотов в палату, голосуют за тех, на кого укажет Рамиро Бастос. Префектура переходит из рук сына Рамиро в руки кума Рамиро.
— Но полковник все-таки что-то делает...
— Мостит улицы, прокладывает дороги, сажаёт цааты. И только. О шоссе, например, он и не думает. Даже сооружение шоссейной дороги в Итабуну не обошлось без борьбы. Он ссылался на соглашение о англичанами, владельцами железной дороги, и на массу других причин... А мель? У него договоренность с губерна*ором... Кажется, Ильеус вот уже двадцать лет как застрял на одном месте...
Теперь Мундиньо сидел молча. В голосе капитана слышалась бтрастность, он стремился убедить Мундиньо, а тот Думал: он прав, запросы полковников уже
103
отстали от запросов края, быстро идущего по пути прогресса.
— Пожалуй, вы правы...
— Конечно, прав.— Капитан хлопнул экспортера по плечу.— Дорогой мой, хотите вы или не хотите, но выход для вас только один — заняться политической деятельностью...
— А зачем?
— Затем, что этого требуют Ильеус, ваши друзья, народ!
Капитан говорил торжественно, простирая вперед руки, словно произносил речь. Мундиньо Фалкан закурил.
-— Это надо обдумать...— И он вообразил, как входит в федеральную палату депутатом от края какао; когда-то он предсказывал это Эмилио.
— Вы даже не представляете...— Капитан снова сел, довольный собой.— Ни о чем другом сейчас не говорят. Все заинтересованы в прогрессе Ильеуса, Ита- буны, всей зоны. V вас появилось бы бесчисленное множество сторонников.
— Я должен посоветоваться. Пока я вам не говорю ни да, ни нет. Но мне не хотелось бы впутаться в смешную авантюру.
— Авантюру? Если бы я вам сказал, что все очень просто и дело обойдется без борьбы, я бы солгал, борьба будет, и, без сомнения, она будет нелегкой. Но ясно одно — выиграть мы можем...
— Я должен все обдумать...— повторил Мундиньо Фалкан.
Капитан улыбнулся. Мундиньо проявил заинтересованность, а от интереса до согласия один шаг. В Илье- усе только Мундиньо Фалкан может выступить против власти полковника Рамиро Бастоса, он, и никто больше, только он может отомстить за отца капитана. Разве Бастосы не сместили старого Казузиньо, доведя его до разорения бесславно окончившейся для него политической борьбой? Разве не поэтому капитан остался без наследства и теперь целиком зависит от государственной службы?
Улыбнулся и Мундиньо Фалкан: капитан предлагав ет ему власть или, по крайней мере, подсказывает способы, как достигнуть ее. А власть-—это то, к чему он стремится.
104
— Вы говорите, что хотите обдумать? Но учтите, выборы на носу. Надо начинать немедленно.
— Вы действительно полагаете, что я получу поддержку, что найдутся люди, которые захотят присоеди-t питься ко мне?
— Вам надо только решиться. Не забывайте — во-* прос о мели может стать решающим. Он затрагивает интересы всего населения. И не только здесь, но и в Мтабуне, в Итапире, во всей провинции. Вот увидите, приезд инженера вызовет сенсацию.
— А вслед за инженером прибудут землечерпалки, буксиры...
— И кому Ильеус обязан всем этим? Видите, ка¬
кой козырь у вас в руках? А знаете, что надо предпринять прежде всего? !
— Что?
— Опубликовать в «Диарио» серию статей, разоблачающих правительство, префектуру и показывающих, как важен вопрос о мели. Ведь у вас есть даже I о !ета.
— Ну, газета, положим, не моя. Я, правда, вложил днгъгн, чтобы помочь Кловису, но у него нет никаких о(и! шгульств по отношению ко мне. Мне кажется, он дру| bmiwon По крайней "ере, друг Тоннко, они ча- I in Hiiiiiimi мт п1
Пн яруг тому, кю больше заплатит. Поручите
И г» М И*
М) и ими.о рушил сделать вид, что все еще немного кнтбм го„.
И все же стоит ли? Политика всегда грязное дело.^ Но если для блага края...—Он чувствовал себя немного смешным.— Возможно, это будет даже интерес- ио,— добавил он.
— Мон дорогой, если вы хотите осуществить свои планы и принести пользу Ильеусу, у вас нет иного выхода.
— Это верно...
В дверь постучали, горничная пошла открыть. Фигура доктора появилась на пороге. Он воскликнул: ?.
— Я заходил к вам в контору, чтобы поздравить с благополучным возвращением. Не застал и вот явился сюда, чтобы приветствовать вас.—Его рубашка е накрахмаленной грудью и стоячим воротничком была мокрой от пота.
105
Капитан поспешил объявить:
— Что вы скажете, доктор, если Мундиньо Фалка и будет нашим кандидатом на предстоящих выборах?
Доктор воздел руки к небу.
— Какая потрясающая новость! Сенсация!—Он повернулся к экспортеру.—Если мои скромные услуги могут оказаться полезными...
Капитан взглянул на Мундиньо, как бы говоря: «Видите, я не солгал! Лучшие люди Ильеуса...»
— Но пока это секрет, доктор.
Они уселись. Капитан принялся подробно описывать действие политической машины края и связи между влиятельными лицами, заинтересованными в игре. Эзекиел Прадо, например, у которого много друзей среди фазендейро, недоволен Бастосами, поскольку они не сделали его председателем муниципального совета.
ОБ ИСКУССТВЕ СПЛЕТНИ
Насиб засучил рукава рубашки и осмотрел публику в баре. Почти вся она в этот час состояла из приезжих, остановившихся в городе ненадолго или прибывших на базар. Было также несколько пассажиров с «Иты», направлявшихся в северные порты; для обычных посетителей было еще рано. Он подозвал Бико Фино и отобрал у него бутылку португальского коньяку.
— Где это видано? — возмутился Насиб и подошел с официантом к стойке.—Подавать всякой деревенщине настоящий коньяк...— Он взял другую, точно такую же бутылку, с такой же этикеткой, в которой португальский коньяк был смешан с отечественным,— на этой смеси араб неплохо зарабатывал.
— Но ведь это для моряков, сеньор Насиб.
— Ну и что же? А чем эти лучше?
Чистый коньяк, вермут без примеси, неразбавленные портвейн и мадера подавались только постоянной клиентуре и приятелям. Он не мог ни на минуту отлучиться из бара—официанты сразу начинали делать все не так. Если он не будет следить за всем сам, то в конечном счете прогорит. Насиб открыл кассу. Сегодня ожидается большой наплыв посетителей, а значит,
немало будет всяких разговоров. Из-за отъезда Фило- мены он не только потерпел материальный ущерб и устал, но потерял душевное равновесие, не смог заняться многочисленными новостями и поразмыслить над разными вопросами, которые можно было бы обсудить, когда соберутся друзья. Новостей множество, а, по мнению Насиба, нет ничего более приятного (разве только еда и женщина), чем обсуждать или обдумывать новости. Сплетничать — высшее искусство и высшее наслаждение жителей Ильеуса. Искусство, которое старые девы довели до невероятного совершенства. «Вот оно, сборище ядовитых змей»,— говорил Жоан Фулженсио, завидев их у церкви в час благословения. Но разве не в «Папелариа Модело» Жоана Фулженсио, где он хозяйничал среди книг, тетрадей, карандашей и ручек, собирались местные «таланты», обладавшие не менее острыми, чем у старых дев, языками? Здесь, как и в портовых барах, как и за партиями покера, сплетничали и толковали о разных разностях. Однажды Ньо Гало передали, что идут разговоры о его похождениях в публичных домах. Он ответил своим гнусавым голосом:
— Дружище, я на это не обращаю внимания. Р 1НйЮ, что говорят обо мне и что говорят о других.
гриот и стараюсь давать им темы для
- главным развлечением города. А тан
RÍII на ICO обладали добрым нравом Ньо Гало, то иногда В барах завязывались потасовки, обиженные требовали объяснений, выхватывали из-за пояса револьверы. Таким образом, искусство сплетни не было безопасным, ибо грозило расплатой.
В тот день было много тем для обсуждения, прежде всего проблема мели — сложная и большая проблема, связанная с самыми различными событиями: с тем, что пароход «Ита» сел на мель, с тем, что скоро приедет инженер, с тем, что предпринимал Мундиньо Фалкам («Что ему нужно?» — возмущался полковник Мануэл Ягуар), и, наконец, с тем, что полковник Рамиро Бастос был очень раздражен. Уже этого сложного вопроса было достаточно, чтобы увлечь всех. И как забыть чету артистов — красавицу блондинку и жалкого принца с лицом голодной крысы? Деликатная и восхитительная тема, которая даст пищу для насмешек
1Q7
капитану и Жоану Фулженсио, для саркастических замечаний Ньо Гало и вызовет раскатистый хохот. Тони- ко Бастос, конечно, начнет ухаживать за балериной, но на этот раз его опередил Му иди ньо Фалкан. Ясно, что не из любви к танцам привез ее экспортер, притащив и мужа с мундштуком во рту, он наверняка и проезд их оплатил. А потом завтрашний банкет автобусной компании. Узнать бы, почему приглашен такой-то и не приглашен такой-то1 А новые женщины в кабаре, ночь с Ризолетой...
Ньо Гало зашел в бар невзначай. Это был не его час, в это время он обычно сидел в податном бюро.
— Я сделал глупость, вернувшись домой после прибытия «Иты», лег и проспал до сих пор. Дайте-ка мне выпить, надо идти работать.
Насиб, как всегда, подал ему смесь вермута с ка- шасой.
— Ну, как косенькая, а? — Ньо Гало усмехнулся.— Вы вчера были великолепны, араб, просто великолепны.—Затем он констатировал:—Ассортимент женщину нас явно улучшается, в этом нет никакого сомнения.
— Я еще не встречал такой искусной бабенки...— Насиб шепотом рассказал о подробностях.
— Не может быть!
С ящиком для чистки обуви появился негритенок Туиска; сестры Рейс передали через него, что все в порядке, Насиб может быть спокоен. К вечеру они пришлют подносы со сладостями и закусками.
— Кстати, о закусках — дайте мне чего-нибудь заморить червячка.
— Разве вы не видите, что у меня ничего нет? Будет только вечером. От меня кухарка уехала.
Ньо Гало принял насмешливый вид.
— Почему бы вам не нанять Машадиньо или мисс Пиранжи?
Он намекал на двух известных в городе гомосексуалистов. Первый был мулат Машадиньо, прачка по профессии, отличавшийся чистоплотностью и аккуратностью, его нежным рукам семейные люди доверяли льняные и парусиновые костюмы, тонкие рубашки, крахмальные воротнички. Второй — страшный негр, служивший в пансионе Каэтано, которого можно было встретить ночью на берегу моря, где он бродил в поисках порочных наслаждений. Мальчишки кидали в
него камнями и дразнили: «Мисс Пиранжн! Мисс Пи-* ранжи!»
Получив этот издевательский совет, Насиб разозлился;
— Пошли вы... в навозную кучу!
— Туда и направляюсь. Буду делать вид, что работаю. Немного погодя я вернусь, и если б вы рассказали про вчерашнюю ночь — все до мельчайших подробностей...
Бар заполнялся народом. Насиб увидел, как со стороны набережной появился Мундиньо Фалкан между капитаном и доктором. Они оживленно беседовали. Капитан жестикулировал, время от времени его прерывал доктор. Мундиньо слушал, кивая головой. «Они что-то замышляют...»—подумал Насиб. Что, черт возьми, делал экспортер дома (ибо он наверняка шел оттуда) в такой час в компании этих двух приятелей? Приехав сегодня, после почти месячного отсутствия, Мундиньо должен был сидеть у себя в конторе, принимать полковников, обсуждать дела, покупать какао. Но по- мупки Мундиньо Фалкана были неожиданными, он дс- I ui «се НО ток» пел Другие. Вот он шагает с беспечным I идом оживлением обсуждает что-то
г л li) MiTnpHiiieAflMlJi иудто у него нет серьезных дел, ijuniHihiH р | ptiiurD-t клиентов, которые его ждут и hi li |н г^ и | ш uniu ГЗТЬ. Насиб оставил кассу на Бико Фни * и цини 1 и I üupa*
Пу mi к, достали кухарку? — спросил капитан, jiJMtim 1меь*
— Я обошел весь Ильеус. И хоть бы одна...
— Коньяку, Насиб. И настоящего! — крикнул Мундиньо.
— И пирожков с треской...
— Будут только вечером...
— Эй, араб, что это у вас происходит?
— Так можно растерять клиентуру. Мы сменим бар...— рассмеялся капитан.
— К вечеру все будет. Я заказал сестрам Рейс.
— Хорошо хоть так...
— Хорошо? Они же дерут безбожно... Я терплю убытки.
Мундиньо Фалкан посоветовал:
— Вам, Насиб, нужно модернизировать свой бар.
109
Привезти холодильник, чтобы всегда был лед, установить современное оборудование.
— Сейчас мне прежде всего нужна кухарка...
— Выпишите из Сержипе.
— А пока она приедет?
Наблюдая за друзьями, у которых был вид заговорщиков, Насиб заметил довольную улыбку капитана, а также то, что они внезапно прервали разговор при его приближении. Подошел Разиня Шико с бутылкой вина на подносе. Насиб подсел к столику друзей.
— Сейьор Мундиньо» чем вы досадили полковнику Рамиро Бастосу?
*— Полковнику? Ровным счетом ничем; А что?
Насиб сдержанно ответил:
— Да ничего, просто так...
Капитана заинтересовали слова Насиба, и он хлопнул его по спине:
— Выкладывайте, араб. В чем дело?
— Сегодня я встретил его — он сидел напротив префектуры, греясь на солнце. Поговорили о том, о сем, я рассказал, что сеньор Мундиньо приехал сегодня и что скоро прибудет инженер. Старик прямо озверел. Спросил, при чем здесь сеньор Мундиньо, зачем он, мол, суется туда, куда его не просят.
— Видите? — прервал капитан.— Мель...
— Нет, не только мель. Потом подошел учитель Жозуэ и сказал, что колледж получил официальный статут, полковник так и подпрыгнул. Видно, он сам обращался с ходатайством к правительству, но не сумел ничего добиться. Рассердившись, он даже стукнул палкой по земле.
Насиб остался доволен молчанием друзей и впечатлением, которое на них произвело то, что он рассказал. Он отомстил им за конспиративный вид, с которым они сюда явились.
Скоро он узнает, что они замышляют. Капитан сказал:
— Так вы говорите, он разозлился? Ну, ничего,
скоро он еще больше взбесится, этот старый колдун. Он думает, что он тут один хозяин... ’ \
— Для него Ильеус как собственная фазенда. А нас, ильеусцев, он считает своими батраками...—заметил доктор. '
Мундиньо Фалкан молча улыбался. В дверях кнно-
театра показались Диоженес и чета артистов. Они увидели друзей за столиком у бара и направились к ним. Насиб сказал:
— Именно. Сеньор Мундиньо для него «чужак»,
— Он так и сказал? — спросил экспортер.
— Да, это его выражение.
Мундиньо коснулся руки капитана.
— Можете договариваться, капитан. Я решил. Старик еще попляшет под нашу музыку.— Последнюю фразу он сказал для Насиба.
Капитан поднялся, допил свою рюмку, чета артистов была уже близко. «Что они, черт возьми, замышляют?»— соображал Насиб. Капитан стал прощатьсяз.
— Извините, мне нужно идти, срочное дело.
Мужчины поднялись из-за столика, задвигали
стульями. Анабела, держа раскрытый зонтик, кокетливо улыбалась. Принц, зажав длинный мундштук во рту, протягивал свою худую, нервную руку. ,
— Когда премьера? —спросил доктор.
— Завтра... Мы договариваемся с сеньором Диоже- иесом,
Хозяин кинотеатра, как всегда небритый, пояснял споим унылым и жалобным голосом псаломщика:
— Думаю, он будет иметь успех. Ребятам нравятся фокум. И даже варослым. Но она...
Д почему ВЫ боитесь за нее? — спросил Мун- ДММ Пока Насиб подавал аперитивы.
Диоженес почесал подбородок.
— Всем известно, что Ильеус — еще отсталая провинция. На танцы, которые она исполняет почти обнаженная, семьи не пойдут.
— Зал заполнят один мужчины...— заверил его Насиб.
Но у Диоженеса была наготове куча отговорок, Нму не хотелось признаться, что он сам, протестант и целомудренный человек, шокирован смелыми танцами Анабелы.
— Это больше подходит для кабаре... Для эстрады и кинотеатре такие танцы не годятся.
Доктор очень вежливо и изысканно извинялся перед улыбающейся артисткой за свой город:
— Сеньора, простите нас. Отсталый край здесь, передового искусства не понимают. Такие танцы у нас считаются безнравственными.
111
— Но это же высокое искусство,—произнес замогильным голосом фокусник.
— Конечно, конечно... Но все же...
Мундиньо Фалкан потешался:
— Однако, сеньор Диоженес...
— В кабаре она может больше заработать. Будет в кинотеатре помогать мужу, а по вечерам танцевать в кабаре.
При упоминании о большом заработке глаза принца загорелись. Анабела спросила Мундиньо:
— А вы как думаете?
— По-моему, это неплохо. Иллюзионистка в кино- ;геатре и танцовщица в кабаре... Прекрасно! —
— А это заинтересует хозяина кабаре?
— Сейчас узнаем...— Мундиньо обратился к Наси- бу:—Насиб, сделайте одолжение, пошлите мальчика за Зекой Лимой, я хочу поговорить с ним. Только побыстрее, пусть немедленно придет.
Насиб крикнул негритенку Туиске, который тут же выбежал из бара — Мундиньо давал хорошие чаевые. Араб обратил внимание, что голос экспортера звучал властно и напоминал голос полковника Рамиро Бастоса, когда тот был моложе,— это был голос человека, привыкшего повелевать, диктовать законы. Нет, что- то должно произойти.
Оживление в баре возрастало, подходили новые посетители, за столиками становилось все более шумно, Разиня Шико носился как угорелый. Снова появился Ньо Гало и присоединился к компании. Подошел и полковник Рибейриньо и стал пожирать глазами танцовщицу. Анабела блистала в мужском обществе. Принц Сандра, сохраняя по-прежнему вид голодающего факира, сидел весьма чинно и прикидывал в уме, сколько тут можно заработать. Стоило задержаться в этом злачном месте, чтобы выкарабкаться наконец из нищеты.
— Это вы неплохо придумали с кабаре...
— А в чем дело? — поинтересовался Рибейриньо
— Она будет танцевать в кабаре.
— А в кино?
— В кино будут только фокусы. Для семейных. В кабаре же она исполнит танец семи покрывал...
— В кабаре? Отлично... Там будет полно... Но почему она не танцует в кино? Я думал...
112
— У нее новейшие танцы, полковник. Покрывала спадают одно за другим...
— Одно за другим? Все семь?
— Семейным может не понравиться.
— Да, пожалуй... Одно за другим... И все? Тогда действительно лучше в кабаре... Там веселее.
Анабела рассмеялась, она смотрела на полковника обещающим взглядом. Доктор повторил:
— Отсталый край, где искусство загнано в кабаре.
— Даже кухарку здесь не найдешь,— пожаловался Насиб.
Пришли учитель Жозуэ и Жоан Фулженсио. Наступил час аперитива. Бар был переполнен. Насибу пришлось самому обслуживать посетителей. Многие требовали закусок и сладостей, а араб повторял все те же объяснения и ругал старую Филомену. Русский Яков, потный, с растрепанной рыжей шевелюрой, поинтересовался, как обстоит дело с завтрашним банкетом.
-- Не беспокойтесь. Я не уличная девка, не надуваю.
Жозуэ, человек весьма воспитанный, поцеловал Анибело руку. Жоан Фулженсио, который никогда не идошцлл :;:б;рд, протестовал против пуританства
Дножнщн
11 KKiiutHtj t mi идол а не будет. Этот протестант
kll^lH 111 III ■ И jIi
Ai Vм itiiiiio Фйлкан посматривал на улицу, поджи- д mi к in hi ьнВремя от времени он переглядывался с доктором. Насиб наблюдал за их взглядами и заметил, чю нетерпение охватило экспортера. Его они не обманут—что-то замышляется. Подувший с моря ветер вырвал раскрытый зонтик из рук Анабелы, он упал рядом со столиком. Ньо Гало, Жозуэ, доктор и полковним Рибейрииьо бросились поднимать его. Только Мун- диньо Фалкан и принц Сандра остались сидеть. Однако поднял зонт подошедший Эзекиел Прадо, его взгляд был мутным от пьянства.
— Примите с уважением, сеньора...
Глаза Анабелы, окаймленные длинными черными ресницами, перебегали с одного мужчины на другого, задерживаясь на Рибейрииьо.
■ — Какие воспитанные люди,— сказдл прниц Сандра. (
из
Тонико Бастос, пришедший из нотариальной конторы, с подчеркнутым дружелюбием бросился в объятия Муидиньо Фалкану.
— Ну, как Рио? Как-вы его нашли? Вот где жизнь.,.
Он изучал Анабелу взглядом испытанного покорителя сердец и самого неотразимого мужчины в городе.
— Кто меня представит? — спросил он.
Ньо Гало и доктор сели за столик для игры в триктрак. За другим столиком кто-то рассказывал Насибу чудеса о какой-то кухарке. Вторую такую нигде не найдешь... Только она живет в Ресифе, служит в семье Ко- утиньо — влиятельных в городе людей.
— Так на кой же черт она мне сдалась?
ГАБРИЭЛА В ПУТИ
Пейзаж изменился. Негостеприимная каатинга1 сменилась плодородными землями, зелеными пастбищами, густыми, труднопроходимыми лесами с реками и ручьями. То и дело лил дождь. Переселенцы заночевали недалеко от винокуренного завода в зарослях сахарного тростника, качавшегося на ветру. Какой-то батрак подробно объяснил им, как идти дальше. Еще день пути — и они будут в Ильеусе, кончится трудное путешествие, начнется новая жизнь.
— Обычно беженцы располагаются лагерем неподалеку от порта, за железной дорогой в конце базара.
— А разве не нужно сразу идти искать работу? — спросил негр Фагундес.
— Лучше обождать. Очень скоро вас придут нанимать иа какаовые плантации и для работы в городе...
— Для работы в городе? — заинтересовался Клементе, лицо которого было нахмурено и озабочено; он шел, повесив гармонику на плечо.
— В городе, в городе. Берут тех, у кого есть специальность: каменщиков, плотников, маляров. В Ильеусе строят очень много домов...
— Значит, там только такая работа?
— Не только, есть работа на складах какао, в доках.
1 Каатинга — пустынная зона с редкими низкорослыми деревьями н колючими кустарниками.
114
— Что касается меня,— сказал крепкий, уже немолодой сертанежо1,— то я наймусь расчищать лес. Го* ворят, там можно накопить денег.
— Когда-то было так, но теперь труднее.
— Я слышал, что человека, умеющего стрелять, в городе тоже неплохо принимают...— сказал негр Фа- гундес, ласково поглаживая ружье.
— Когда-то было так.
— А сейчас?
— Да как сказать, спрос, конечно, есть...
Клементе не был обучен ремеслу. Он всегда работал в поле; сажать, полоть, собирать урожай — больше он ничего не умел. Он хотел устроиться на какаовую плантацию,— ведь он столько слышал о людях, которое, подобно ему, бежали из сраженного засухой сер- тана, чуть не умирали с голоду, а потом быстро разбогатели в этих краях. Так рассказывали в се рта не. Слава об Ильеусе распространялась по всему свету, слепцы под гитару воспевали его изобилие, коммивояжеры рассказывали, будто в этих богатых краях, населенных отважными людьми, можно устроиться очень быстро, ибо не было более доходной сельскохозяйственной культуры, чем какао. Множество переселенцев прибивало ю сортг иа, спасаясь от засухи. Они покидали fire плодную юг.:лю, гди падал скот и гибли посевы; умении, пробираясь прорубленными в чаще тропами пи млпр"нлн1ию к югу. Многие погибали в дороге, не ю им сн ужееоз похода, другие умирали в районе дож- д«А, где их подстерегали тиф, малярия, оспа. Оставшиеся брели, измученные, полумертвые от усталости, но сердца их бились в ожидании последнего дня пути. Нще небольшое усилие — и они достигнут богатого города, где так легко устроиться, они придут в край ка- :;ао, где деньги валяются на улицах.
Клементе шел изрядно нагруженный. Помимо своих ^ещей — гармоники и полного лишь наполовину дорожного мешка, он нес узелок Габриэли. Шли беженцы медленно, так как среди них были и старики, впрочем, и молодые уже едва переставляли ноги и двигались из последних сил. Некоторые еле плелись, ведомые одной лишь надеждой.
Только Габриэла, казалось, не чувствовала тягот пути, ее ноги легко ступали по тропе* зачастую только
1 Сертанежо — житель еертяяа.
119
что прорубленной в дикой чаще ударами мачете. Для нее будто не существовало камней, пней, переплетенных лиан. Пыль дорог покрыла лицо Габриэлы таким толстым слоем, что черты его невозможно было различить, и волосы уже нельзя было расчесать обломком гребня — столько пыли они в себя вобрали. Сейчас она походила на сумасшедшую, бесцельно бредущую по дороге. Но Клементе знал, какой она была на самом деле, он помнил все ее тело: и кончики пальцев, и кожу натруди. Когда их группы встретились в начале путешествия, лицо Габриэлы и ее ноги еще не были покрыты пылью, а ее волосы, распространявшие приятный аромат, были закручены на затылке. Но и теперь, несмотря на покрывавшую ее грязь, он представлял ее такой, какой увидел в первый день,—стройная, с улыбающимся лицом, она стояла, прислонившись к дереву, и кусала сочную гуяву *.
— По тебе не скажешь, что ты идешь издалека...
Она рассмеялась:
— Идти осталось немного. Теперь уже совсем близко. Как хорошо, что мы скоро доберемся.
Его мрачное лицо стало еще мрачнее.
— Не нахожу.
— Почему ж это ты не находишь? — Она подняла к суровому лицу мужчины глаза, глядевшие то робко н наивно, то дерзко и вызывающе.— Разве ты пустился в путь не для того, чтобы наняться на какаовую плантацию и заработать деньги? Ты ведь только об этом и говоришь.
— Ты сама знаешь почему,— проворчал он гневно.— Я бы мог идти по этой дороге всю жизнь. Для меня не имеет значения...
В ее смехе послышалась некоторая горечь, ноне печаль, Габриэла покорно, словно примирившись с судьбой, сказала:
— Всему наступает конец — и хорошему, и плохому.
Гнев, яростный гнев рос в нем. Он снова, сдерживаясь, повторил вопрос, который уже не раз задавал ей на дорогах и бессонными ночами:
— Так значит, ты не хочешь отправиться со мной в леса? Вдвоем работать на плантации, сажать какао? 11 Г у я в а — весьма распространенный в Бразилии фрукт.
110
Очень скоро мы бы обзавелись своей землей и зажили бы по-иовому.
Габриэла ответила ласково, но решительно:
— Я уже говорила тебе о своих намерениях. Я оста¬
нусь в городе, не хочу больше жить в лесу. Наймусь кухаркой, прачкой или прислугой...— Она добавила, с удовольствием вспомнив:—Я уже работала в доме у богатых и научилась готовить. * , •
— Так ты ничего не достигнешь. А если бы. ты со-, гласилась работать со мной, мы могли бы накопить де* пег и чего-нибудь добились...
Габриэла не ответила, прыгая по ухабам. Растрепанная, грязная, с израненными ногами, едва прикрытая лохмотьями, она казалась безумной. Но Клементе видел ее стройной и прекрасной, длинноногую, с высокой грудью, с распущенными волосами, обрамлявшими тонкое лицо.
Клементе нахмурился еще больше; как бы он хотел, чтобы она всегда была с ним. Как он станет жить без тепла Габриэлы? Когда в начале похода их группы встретились, он сразу заметил девушку. Она шла с больным дядей, который совсем выбился из сил и задыхался от кашля. В первые дни Клементе наблюдал и* ней издалека, не решаясь даже приблизиться. А она нодитилд то к одному, то к другому, разговаривала с лнньми, помогла им, утешала.
По ночам в каатинге, где много змей и где челове- N« невольно охватывает страх, Клементе брал гармонику, и звуки ее прогоняли тоску и одиночество. Негр Фагупдес рассказывал о подвигах и похождениях бандитов— он раньше был связан с жагунсо и убивал людей. Фагундес подолгу смотрел на Габриэлу своими серьезными кроткими глазами и поспешно вскакивал, когда она просила его сходить за водой.
Клементе играл для Габриэлы, но не осмеливался обратиться к ней. И вот однажды вечером она подошла к нему танцующей походкой и, сверкнув своими невинными глазами, завела разговор. Ее дядя неспокойно и прерывисто дышал во сне. Габриэла прислонилась к дереву. Негр Фагуцдес рассказывал: ,
— С ним было пять солдат-гг пять макак, которых мы прикончили ножами, чтобы не тратить зря патронов...
117
В темноте жуткой ночи Клементе остро чувствовал близость Габриэлы, но не находил сил даже взглянуть на дерево, к которому она прислонилась. Звуки гармоники затихли, голос Фагундеса громко раздавался в тишине. Габриэла прошептала:
— Продолжай играть, иначе они заметят.
Он заиграл мелодию сертана, горло у него перехватило, сердце замерло. Девушка тихонько запела. Уже была глубокая ночь, и угли костра умирали, когда она легла рядом с ним так, будто в этом не было ничего особенного. Ночь была такой темной, что они почти не видели друг друга.
С той чудесной ночи Клементе жил в постоянном страхе потерять ее. Поначалу он думал, что, раз так случилось, она уже не бросит его, пойдет с ним искать счастье в лесах края какао. Но вскоре он начал тревожиться. Ома держалась, словно ничего между ними не произошло, вела себя с ним так же, как и с остальными. Габриэла всей душой любила смех и веселье, шутила даже с негром Фагундесом, всем улыбалась, и никто не мог ей ни в чем отказать. Но когда наступала 1Ночь, она, уложив дядю, приходила в далекий уголок, где устраивался Клементе, н ложилась рядом, будто весь день она ни о чем другом и не думала.
На другой день, когда Клементе почувствовал, что привязался к Габриэле еще больше, когда ему казалось, что она стала частицей его самого, он хотел поговорить с ней о планах на будущее, но она лишь рассмеялась, чуть не издеваясь над ним, и ушла к дяде, который за последние дни все сильнее уставал и страшно похудел.
г Однажды после полудня им пришлось остановить¬
ся: дядя Габриэлы был совсем плох. Он харкал кровью и уже не мог идти. Негр Фагу идее взвалил его себе на спину, как мешок, и нес часть пути. Старик задыхался, и Габриэла не отходила от него. Он умер к вечеру, когда у него пошла горлом кровь. Урубу кружили над его трупом.
И вот Клементе увидел ее сиротой, грустной и одинокой, нуждавшейся в помощи. Впервые ему показалось, что он понял ее: она просто бедная девушка, почти девочка, которую нужно поддержать. Он подошел к ней и долго говорил о своих планах. Ему много рассказывали о крае какао, в который они идут. Он знал лю-
118
дей, вышедших из Сеары без единого тоста на, а всего через несколько лет приезжавших погостить домой битком набитыми деньгами. Так будет и с ним. Он хочет вырубать лес, сажать какао, иметь собственную землю, прилично зарабатывать. Только бы Габриэла пошла с ним, а когда там появится падре, они поженятся. Она покачала головой, она уже не улыбалась насмешливо, а лишь сказала: '
— На плантацию я не пойду, Клементе.
Еще многие умерли в пути; тела их остались на дороге на растерзание урубу. Каатинга кончилась, начались плодородные земли, пошли дожди. Габриэла по- прежнему ложилась с Клементе, по-прежнему стонала и смеялась и спала, припав к его голой груди. Клементе становился все мрачнее. Он рисовал ей радужное будущее, но она только смеялась и качала головой, опять и опять отказывая ему. Однажды ночью он грубо оттолкнул ее от себя:
— Ты меня не любишь!
Внезапно, откуда ни возьмись, появился, сверкая глазами, негр Фагундес с ружьем в руке. Габриэла сказала:
— Ничего, Фагундес.
Она ударилась о пень, возле которого они лежали. Фагундес наклонил голову и ушел. Габриэла засмеялась, злоба в душе Клементе росла. Он подошел к ней, сх »тнл ее за запястья, она упала на кустарник, оцарапав лицо.
— Я готов убить тебя, да и себя тоже...
— Почему?
— Ты не любишь меня.
— Дурак ты...
— Но, боже мой, что мне делать?
— Все это неважно...—сказала она и притянула его к себе. Сейчас, в последний день похода, растерянный и страстно влюбленный, он наконец решился: он останется в Ильеусе, откажется от своих планов — ведь ему нужно только одно: быть рядом с Габриэлой.
— Раз ты не хочешь идти на плантации, я постараюсь устроиться в Ильеусе. Правда, у меня нет ремесла, я ничего не умею, умею только землю обрабатывать.
Она неожиданно взяла его за руку, и он почувствовал себя счастливым победителем.
110
— Нет, Клементе, не оставайся. Зачем?
— То есть как зачем?
— Ты шел сюда, чтобы заработать денег, купить плантацию, стать фазендейро. Это тебе по вкусу. Зачем же тебе оставаться в Ильеусе и терпеть лишения?
— Чтобы видеть тебя, чтобы мы были вместе.
— А если мы не сможем видеться? Нет, уж лучше иди своей дорогой, а я своей. Когда-нибудь мы, может быть, встретимся. Ты станешь богатым человеком и не узнаешь меня.— Она говорила спокойно, как будто ночи, которые они провели вместе, ничего не значили, как будто они были просто знакомы.
— Но, Габриэла...
Он не знал, что ей возразить, забыл все доводы, все оскорбления, забыл о своем намерении побить ее — чтобы она знала, что с мужчиной нельзя шутить. Он едва смог выговорить:
— Ты не любишь меня...
— Хорошо, что мы встретились, путь показался мне короче.
— Ты в самом деле не хочешь, чтобы я остался?
— Зачем? Чтобы терпеть лишения? Не стоит. У тебя своя цель, добивайся ее.
— А у тебя какая цель?
— Я не хочу идти в лес, не хочу работать на плантации. Остальное одному господу богу известно.
Он замолчал. Страдание терзало его грудь, ему хотелось убить Габриэлу и покончить с собой, прежде чем они дойдут до места. Она улыбнулась:
— Все это неважно, Клементе.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Одиночество Глории
(вздыхающей в своем окне)
Отсталые н невежественные, неспособные пойять законы но- Borq времени, прогресс н цивилизацию, эти люди уже не могут управлять...
(Из статьи доктора в сДиарио де И льву о)
ЖАЛОБА ГЛОРИИ
У меня в груди огонь.
Ах, огонь мне грудь сжигаетi (Кто сгорит в моем огне?)
Дал полковник мне богатства, дал красивый дом и сад, мебель во французском стиле, стулья хрупкие под зад, шелковые дал сорочки, пеньюары из батиста, только нет таких корсажей — из атласа ли, из шелка ль, из тончайшего ль батиста,— чтобы усмирили пламя в моем сердце одиноком.
У меня есть яркий зонтик, деньги — нй ветер бросать, покупаю в лучших лавках, все велю в кредит писать.
Что хочу — куплю, но только жжет огонь, в крови бушуя: для чего мне всё, когда нет того, чего хочу я?
Издали глядят мужчины, женщины отводят взгляды: я ведь Глорий, я девка, я полковничья услада.
121
Простыня бела льняная, пламя в сердце, пламя в теле. Одиноко мне в постели: груди, бедра полыхают, рог жой высох, истомлен, я от жажды умираю.
Я же Глория, я девка, пламя в сердце, пламя в теле, и на белом льне постели снова одинок мой сон.
Глаз мой — колдовской, зазывный, грудь моя лавандой пахнет, и в груди моей огоны Про живот не расскажу я и про уголь раскаленный, что всечасно полнит жаром одиночество мое.
Тайну Глория не выдаст, ничего не расскажу я про уголь раскаленный.
Ах, красавчика-студента полюбить бы я хотела, ладного солдата-хвата я б хотела полюбить.
Полюбить бы я хотела, это пламя погасить, одиночество избыты
Отворите мои двери: я откинула засовы, ключ не буду я вставлять.
Кто придет мой жар унять, пламя Глории принять?
Кто слова любви мне скажет? Многое могу я дать.
Кто на лен мой белый ляжет? УУ меня в груди огоны
Ах! Огонь мне грудь сжигает!
(Кто сгорит в моем огне?)
О СОБЛАЗНЕ В ОКНЕ
Дом Глории находился на углу площади, и во вто- рой половине дня она обычно сидела у, окна, выставив напоказ свою пышную грудь и как бы предлагая себя прохожим. Это шокировало идущих в церковь старых дев и ежедневно в час вечерней молитвы вызывало од- нн и те же замечания;
— Позор!
— Мужчины грешат, сами того не желая. Стоит им посмотреть...
— Ее вид совращает даже детей...
Суровая Доротея, одетая во все черное, как это принято у старых дев, зашептала в святом негодовании]
— Полковник Кориолано мог бы снять дом для этой девки где-нибудь на окраине. А он посадил ее на виду у достойнейших людей города. Прямо под носом у мужчин...
— Совсем рядом с церковью. Это оскорбление для бога...
Начиная с пяти часов вечера мужчины, сидевшие в переполненном баре, пялили глаза на Глорию, видневшуюся в окне на той стороне площади. Учитель Жозуэ, надев синюю в белую крапинку бабочку и намазав голову брильянтином, высокий и прямой («как печальней одинокий эвкалипт»,— писал он про себя в одной по»ме), со впалыми чахоточными щеками, переходил площадь и шествовал по тротуару мимо окна Глории, держа томик стихов в руке.
В дальнем углу площади, окруженный небольшим аккуратным садом, в котором росли чайные розы и белые лилии, возвышался новый дом с кустом жасмина у ворот; он принадлежал полковнику Мелку Таваресу и служил причиной долгих и ожесточенных споров в «Папелариа Модело». Дом был выстроен в стиле модерн— первое творение архитектора, которого выписал из Рио Мундиньо Фалкан. Мнения местной интел* лигенции о его достоинствах разделились, и споры велись без конца. Своими четкими и простыми линиями он контрастировал с неуклюжими двухэтажными до<< мами и низкими особняками в колониальном стиле.
Ухаживала за цветами единственная дочь Мелка, ученица монастырской школы Малвина, по которой
193
вздыхал Жозуэ. С мечтательным видом опускалась она Fia колени перед цветами и была прекраснее цветов^ Каждый вечер после занятий и неизменных бесед в «Папелариа Модело» учитель шел прогуляться по площади; раз двадцать проходил он перед садом Малви- ны; раз двадцать его жалобный взор устремлялся на девушку с немой любовной мольбой. Завсегдатаи бара Насиба наблюдали это ежедневное паломничество, отпуская колкие замечания:
— А учитель настойчив...
— Хочет завоевать независимость и получить плантацию какао, не затрудняя себя работами по посадке.
-•г Отправился на покаяние...—говорили старые девы при виде запыхавшегося учителя, который появлялся на площади. Они симпатизировали ему, сочувствовали его горячей страсти, остающейся без взаимности.
— Да она просто ломака, хочет изобразить из себя важную особу. Что ей еще нужно, чем для нее не пара этот ученей юноша?
— Так ведь он бедный...
— Брак по расчету не приносит счастья. Такой хо-. роший молодой человек, такой начитанный, даже стихи сочиняет...
Подходя к церкви, Жозуэ умерял свой торопливей шаг и снимал шляпу, низко кланяясь старым девам.
— Такой воспитанный. Такой изысканный...
— Но у него слабая грудь...
— Доктор Плинио сказал, что легкие у него в по-, рядке. Просто он хрупкий.
— Кривляка она, и больше ничего. А все потому, что у нее смазливое личико и у отца много денег. А юноша, несчастный, так страдает...— Из плоской груди старой девы вырывался вздох.
. Сопровождаемый доброжелательными замечаниями старых дев и насмешками посетителей бара, Жозуэ приближался к окну Глории. Он шел, чтобы увидеть прекрасную и холодную Малцину. Ради нее он каждый вечер совершал эту прогулку медленным шагом с кни-. гою стихов в руках. Но мимоходом его вдохновенный, взгляд останавливался на пышной, высокой груди Гдр-’ рии, покоившейся на подоконнике, как на голубом под-, носе. От груди взгляд Жозуэ поднимался к смуглому, загорелому лицу с полным,..чувственным; ртом и лучистыми, зовущими глазами. Мечтательные очи Жозуэ
124
загорались грешным низменным желанием» а его бледное лицо розовело всего лишь на мгновение» ибо» миновав пользующееся дурной славой окно, оно снова становилось бледным, а взор обращался к Малвине.
Учитель Жозуэ в глубине души тоже не одобрял злополучной идеи богатого фазендейро полковника Ко- риолано Рибейро поселить свою столь соблазнитель-* ную и столь открыто предлагающую себя любовницу именно на площади Сан-Себастьян, где жили лучшие семьи, в двух шагах от дома полковника Мелка Тавареса. Живи Глория на какой-нибудь другой улице, более удаленной от сада Малвины, он, возможно, в одну из безлунных ночей рискнул бы получить то, что обещали зовущие глаза Глории и ее полуоткрытые губы;
— Ишь как пялит глаза на парня!*. ’
Старые девы в длинных черных глухих платьях,
с черными шалями на Плечах казались ночными птицами, опустившимися на паперть маленькой церкви. Они видели, как, поворачивая голову, Глория следила за Жозуэ во время его прогулок перед домом Полковника Мелка.
— Он порядочный молодой человек. Смотрит только на Малвину.
Я буду молиться святому Себастьяну,—сказала толстенькая Кинкина,— чтобы Малвина полюбила его, Я поставлю святому самую большую свечу.
— И г....—вставила худенькая Флорзийья, во всем сблидарная с сестрой.
Вздохи Глории, сидевшей у окна, походили на сто* lit*. Тоска, печаль, негодование сливались в этих вздо- xáx, которые оглашали площадь.
Orià была преисполнена негодования против мужчин вообще. Все они были трусы и лицемеры. Когда в часы послеобеденного зноя площадь пустёла и окна домов закрывались, мужчин», проходя перед открытым окном Глории, улыбались ей, умоляли ее взглядом и Приветствовали ее с явным волнением. Но если кто-нибудь оказывался на площади, хотя бы одна-единствен- ная старая дева, или мужчина шел не один, он сразу отворачивался, упорно смотрел в другую сторону, как будто ему было противно видеть Глорию с ее пышной грудью, выпиравшей из вышитой батистовой блузки. Они напускали на себя вид оскорбленной невинности, Даже если раньше, когда были одни, говорили ей лю¬
125
безности. Глория охотно распахнула бы окно так, чтобы ударить кого-нибудь из них по физиономии, но, увы, она была не в силах совершить это— ведь искра желания, тлевшая в глазах мужчин, была единственным утешением в ее одиночестве. Эта искра и так не могла утолить ее жажды и ее голода. Но если бы Глория ударила кого-либо рамой, то лишилась бы даже произнесенных украдкой робких слов. В Ильеусе не было замужней женщины (а в Ильеусе все замужние женщины жили строго, никуда не ходили и занимались только хозяйством), которую бы так надежно охраняли и которая была бы так недоступна, как эта содержанка. С полковником Кориолано шутки плохи.
Его так боялись, что с бедной Глорией не решались даже здороваться. Только Жозуэ был немного смелее. Каждый вечер, когда он шел мимо окна Глории, его взгляд загорался — и романтически гас перед воротами Малвины. Глория знала о страсти учителя и тоже чувствовала неприязнь к девушке, остававшейся безразличной к такой любви. Она называла ее тошнотворной дурой. Зная о страсти Жозуэ, Глория все же не переставала улыбаться той же зовущей и обещающей улыбкой и была ему благодарна, поскольку он никогда, даже в тех случаях, когда Малвина оказывалась у ворот дома под цветущим кустом жасмина, не отворачивался от нее, Глории. Ах, если бы он был посмелее и толкнул ночью входную дверь, которую Глория оставляла открытой... Как знать? А вдруг... Уж тогда бы она заставила его забыть гордую девушку.
Но Жозуэ не решался толкнуть массивную входную дверь. Да и никто другой не осмеливался. Мужчины боялись острых языков старых дев, сплетен и скандала, а в особенности полковника Кориолано Рибейро. Ведь все знали историю Жуки и Шикиньи.
В тот день Жозуэ пришел немного раньше, в час сиесты, когда площадь уже опустела. Публики в баре осталось немного, там сидело лишь несколько коммивояжеров и доктор с капитаном, игравшие в шашки. Энох, решив отпраздновать получение колледжем официального статута, распустил после завтрака всех учащихся по домам. Учитель Жозуэ побывал на невольничьем рынке, где наблюдал прибытие многочисленной группы беженцев, потолковал в «Папелариа Моде- ло», а теперь пил коктейль в баре, беседуя с Насибом.
Í26
— Масса беженцев. Засуха пожирает сертан.
— А женщины есть среди них? — поинтересовался Насиб.
Жозуэ захотел узнать причину этого интереса:
— Вам что, не хватает женщин?
— Вы шутите, а у меня кухарка уехала, ц я ищу, новую. Иногда среди этих беженок попадаются подходящие...
— Там есть несколько женщин, но выглядят они ужасно. Одеты в лохмотья, грязные и словно зачум-ч леннне...
— Попозже схожу туда, может, кого и найду...
Малвина не показывалась в воротах, и Жозуэ начи-4
нал проявлять нетерпение. Насиб сообщил:
— Девочка сейчас на набережной. Она совсем недавно пошла туда с подругами...
Жозуэ сейчас же расплатился и поднялся. Насиб стоял в дверях бара, наблюдая, как он уходит,—должно быть, приятно почувствовать себя влюбленным. Пожалуй, когда девушка не обращает на тебя внимания, она становится еще более желанной. Рано или поздно такая любовь должна кончиться браком. Глория появилась в окне, глаза Насиба загорелись. Если когДа- ннбудь полковник ее бросит, все нльеусские мужчины начнут за ней охотиться. Но и тогда ему, Насибу, не заполучить ее, богатые полковники не допустят этого. Подносы со сладостями и закусками наконец прибыли, любители аперитивов будут теперь довольны. Однако не может же он всегда платить такие огромные деньги сестрам Рейс. Когда ближе к вечеру посетителей станет поменьше, он сходит посмотреть на беженцев. Как знать, а вдруг ему повезет и он найдет там куч харку.
Неожиданно послеобеденная тишина была нарушена громким рокотом голосов и криками. Капитан прервал игру и застыл с шашкой в руке, Насиб сделал шаг вперед. Шум усиливался.
Негритенок Туиска, продававший сладости сестер Рейс, примчался с набережной, держа поднос иа голове. Он что-то крикнул, но никто ничего не понял. Капитан и доктор с любопытством обернулись, посетители встали. Насиб увидел Жозуэ и с ним еще несколько чеч ловек, торопливо идущих по направлению к набережной. Наконец удалось разобрать слова негритенка 'Гуиски:
— Полковник Жезуиио убил дону Синьяэннью и доктора Осмундо. Сколько там крови!..
Капитан оттолкнул столик с шашечной доской и выскочил из бара. Доктор заторопился вслед за ним. После минутной нерешительности Насиб бросился их догонять.
О ЖЕСТОКОМ ЗАКОНЕ
Известие об убийстве распространилось по всему городу тотчас же. На холме Уньан и на холме Конкиста» в изящных особняках на набережной и в лачугах Острова Змей, в Понтале и в Мальядо, в порядочных домах и в домах терпимости — всюду обсуждалось это ужасное происшествие. К тому же был базарный день, и в город съехалось много народу из провинции —из поселков и с плантаций, все хотели что-то продать и что-то приобрести. В магазинах, в бакалейных лавках, в аптеках и врачебных кабинетах, в конторах адвокатов и конторах по экспорту какао, в соборе святого Георгия и в церкви святого Себастьяна только и было разговоров, что об убийстве.
Особенно много толковали об этом в барах, где, как только стало известно о происшествии, сразу собралось много народу. В том числе и в баре «Везувий», расположенном поблизости от места трагедии. У дома дантиста— маленького бунгало на набережной—столпились любопытные. Стоявший у дверей полицейский давал объяснения. Люди окружили растерявшуюся и перепуганную горничную и выспрашивали у нее подробности. Девушки из монастырской школы, охваченные каким-то радостным возбуждением, расхаживали по набережной и шепотом тоже обсуждали происшедшее. Учитель Жозуэ воспользовался случаем, чтобы подой- т-И' к Малвине, он напомнил девушкам о судьбе прославленных любовников: Ромео и Джульетты, Элоизы и Абеляра *, Дирсеу1 2 и Марилии.
1 Пьер А б е л я р (1079—1142) — французский философ, схоласт и богослов. Элоиэа и Абеляр приобрели известность трагической историей своей любви.
2 Дирсеу — аркадский псевдоним известного бразильского поэта Томаса Антонио Гонзаги, воспевавшего свою любовь к Марии Доротее де Сейшас (Марилии) в книге «Марилня Дирсеу»,
128
Потом почти все те, кто находился у дома дантиста, оказались в баре Насиба, все столики были заняты, разгорелись споры. Все единодушно оправдывали фа- зендейро, и не раздалось ни одного голоса — даже на церковной паперти —в защиту бедной прекрасной Синьязиньи. Полковник Жезуино снова проявил себя сильным, решительным, храбрым и. честным человеком, что он, впрочем, не раз доказывал еще во времена борьбы за землю. Как говорили, многие кресты на кладбище и по обочинам дорог появлялись благодаря его жагунсо, слава о которых живет и посей день. Полковник не только пользовался услугами жагунсо, но и лично командовал ими в таких ставших знаменитыми операциях, как стычка с людьми покойного майора Фортунато Перейры на перекрестке Боа Морте и на опасных дорогах Феррадаса. Полковник Жезуино был человеком бесстрашным и волевым.
Жезуино Мендонса, происходивший из известной в Алагоасе семьи, прибыл в Ильеус совсем молодым, когда велась борьба за землю. Он расчищал селву и насаждал плантации, с оружием в руках оспаривал свое право на землю, его владения постепенно разрастались, и имя его произносили со все большим уважением. Он женился на Синьязинье Гедес, красавице из старинной ильеусской семьи, унаследовавшей после смерти родителей какаовые рощи в районе Оливенсы. Снньязинья была почти на двадцать лет моложе мужа, любила хорошо одеться, охотно руководила устройством церковных праздников в честь святого Себастьяна и приходилась дальней родственницей доктору. Она подолгу жила на фазенде и никогда за все годы замужества не подала многочисленным городским сплетникам никакого повода для злословия. И вот совершенно неожиданно, в сияющий солнечный день, в спокойный час сиесты полковник Жезуино Мендонса разрядил свой револьвер в жену и любовника, взволновав этим весь город и снова перенеся его в забытую эпоху кровопролитий. Даже Насиб забыл о том, что все еще не нашел кухарки, капитан и доктор оставили свои политические дела, а полковник Рамиро Бастос перестал думать о Мундиньо Фалкане. Известие распространилось с быстротой молнии, и уважение и восхищение, которыми и прежде была окружена худая и несколько мрачная фигура фазендейро, теперь возросли еще
5. Ж. Амаду /
129
больше. Ибо так было заведено в Ильеусе: оскорбление, нанесенное обманутому мужу, могло быть смыто только кровью.
Так было заведено. В районе, где еще недавно то и дело возникали вооруженные столкновения, где дороги для караванов ослов и даже для грузовиков прокладывались по просекам, прорубленным жагунсо, и были отмечены крестами, напоминавшими об убитых, человеческая жизнь ценилась дешево, и не было иного наказания для изменившей жены, как смерть ее и любовника. Появление этого старинного закона относится к началу эры какао, он никогда не был записан на бумаге или занесен в кодекс, но тем не менее он был самым действенным из всех законов; и суд присяжных, собиравшийся для того, чтобы решить судьбу убийцы, всякий раз единогласно подтверждал эту традицию, находя способ обойти закон, предписывающий осудить того, кто убивает ближнего.
Несмотря >на возникшую недавно конкуренцию трех местных кинотеатров, балов и танцевальных вечеров в клубе «Прогресс», футбольных матчей по воскресеньям и лекций литераторов из Баии и даже из Рио, приезжавших в Ильеус, чтобы поживиться несколькими мильрейсами в этом некультурном и богатом крае, заседания суда присяжных, собиравшиеся два раза в год, все еще оставались самыми интересными и популярными развлечениями в городе. В Ильеусе имелись известные адвокаты, такие, как Эзекиел Прадо, Мау- рисио Каирес и свирепый Жоан Пейшото с раскатистым басом. Это были признанные ораторы, выдающиеся риторы, заставлявшие публику трепетать и плакать. Маур^сио Каирес, горячо преданный церкви и ее служителям, председатель братства святого Георгия, знал Библию наизусть и часто цитировал ее. Он учился в семинарии до того, как поступил на факультет права, часто прибегал к латыни, и некоторые считали, что он обладает не меньшей эрудицией, чем доктор. В суде ораторские дуэли длились часами, в ответ на реплику тотчас раздавалась другая; заседания, представлявшие собой самые значительные события в культурной жизни Ильеуса, продолжались иной раз до рассвета.
Жители Ильеуса заключали крупные пари — оправдают или осудят виновного. Они любили азартные иг¬
130
ры, и им было достаточно любого предлога. Иногда, теперь уже реже, после решения суда присяжных завязывалась перестрелка и следовало новое убийство. Полковник Педро Брандан, например, был убит на лестнице префектуры, после того как суд присяжных его оправдал: сын Шико Мартинса, зверски убитого полковником и его жагунсо, совершил правосудие своими руками.
Никаких пари, однако, не заключалось, если суд присяжных собирался, чтобы вынести решение по делу об убийстве неверной жены: все знали, что неизбежным и справедливым будет единодушное оправдание оскорбленного мужа, и в суд шли лишь затем, чтобы послушать речи прокурора и адвоката, а также чтобы узнать пикантные подробности; что же касается скучной судебной процедуры и пустой болтовни законников, то это никого не интересовало. Убийцу еще ни разу не осудили, это противоречило бы закону края: обманутый муж только кровью может смыть оскорбление.
Убийство Синьязиньи и дантиста вызвало горячие толки, оно обсуждалось повсюду. Высказывались различные версии, следовали противоречивые подробности; но все были единодушны в одном: полковник заслуживает оправдания, а его мужественный поступок — одобрения.
О ЧЕРНЫХ ЧУЛКАХ
По базарным дням посетителей в баре «Везувий» было всегда больше обычного, но в день убийства их было особенно много, причем все они были охвачены каким-то праздничным оживлением. Помимо завсегдатаев— любителей аперитива — и провинциалов, приехавших на рынок, явилось бесчисленное множество людей, желавших узнать и обсудить новость. Сначала они шли на набережную поглазеть на дом дантиста, а затем обосновывались в баре.
— Кто бы мог подумать! Ведь она буквально не выходила из церкви...
Насиб, сам метавшийся от столика к столику, подгонял своих служащих и в уме прикидывал выручку.
131
Такое бы преступление каждый день — и он очень скоро купил бы плантацию какао, о которой давно мечтает!
Мундиньо Фалкан, назначивший встречу с Кловисом Костой в баре «Везувий», сразу попал в атмосферу бурных дебатов. Он безразлично улыбался, озабоченный своими политическими проектами, которым уже отдался всецело. Таков уж был Мундиньо Фалканз если он что-нибудь задумывал, то не успокаивался до тех пор, пока не приводил замысел в исполнение. Но доктора и капитана сейчас, казалось, не интересовало ничто, кроме убийства, будто утром между ними не было никакого разговора. Мундиньо ограничился тем, что выразил сожаление по поводу смерти дантиста, его соседа и одного из его немногих компаньонов по морским купаниям, которые считались в те времена в Ильеусе чуть не скандалом. Горячий и темпераментный доктор чувствовал себя отлично в этой тревожной обстановке. Историю Синьязиньи он использовал как предлог для того, чтобы воскресить память Офенизии, возлюбленной императора:
— Дона Синьязинья была, кстати, дальней родственницей Авила, а это род романтических .женщин. Она, должно быть, унаследовала горькую судьбу первой из них.
— А что это за Офенизия? Кто она такая? — поинтересовался торговец из Рио-до-Брасо, приехавший в Ильеус на базар и желавший увезти к себе в поселок самый обширный и полный ассортимент подробностей убийства.
— Моя прародительница; она обладала роковой красотой, которая вдохновила поэта Теодоро де Кастро и внушила страстную любовь дону Педро Второму. Офенизия умерла с горя, потому что не смогла отправиться вместе с ним...
— Куда?
— Хм, куда...— сострил Жоан Фулженсио.— В постель, куда же еще...
Но доктор продолжал серьезно:
— Ко двору. Она была готова стать его любовницей, и брату пришлось запереть ее на семь замков. Брат — полковник Луис Антонио д* Авила— принимал участие в войне с Парагваем. А Офенизия умерла с го¬
132
ря. В жилах доны Синьязиньи текла кровь Офенизии, кровь рода Авила, над которым тяготеет рок.
Появился запыхавшийся Ньо Гало и во всеуслышание сообщил новость:
— Жезуино получил анонимное письмо.
— Кто бы мог его написать?
Все молча погрузились в размышления, Мундиньо воспользовался этим, чтобы тихо спросить капитана:*
— Ну а как Кловис Коста? Вы говорили с ним?
— Он был занят — писал об убийстве. Поэтому задержал выпуск газеты. Мы договорились встретиться вечером у него дома.
— Тогда я пошел...
— Уже? Разве вас не интересуют дальнейшие подробности?
-т- Я ведь не местный...— рассмеялся экспортер.
Подобное безразличие к острому и вкусному блюду вызвало всеобщее изумление. Мундиньо пересек площадь и встретился с группой учениц монастырской школы, которых сопровождал учитель Жозуэ, При приближении экспортера глаза Малвины засияли, она заулыбалась и оправила платье. Жозуэ, счастливый, что очутился в обществе Малвины, поздравил еще раз Мундиньо с тем, что тот добился официального статута для колледжа.
— Теперь Ильеус обязан вам и этим благодеянием...
— Ну что вы. Это было совсем несложно...— Мундиньо напоминал принца, великодушно дарящего дворянские титулы, деньги и милости.
— А что вы, сеньор, думаете об убийстве? — спросила Ирасема, пылкая шатенка, о которой уже сплетничали, будто оиа слишком долго кокетничает с поклонниками у ворот своего дома.
Малвина подалась вперед, чтобы услышать ответ Мундиньо. Тот развел руками.
— Всегда грустно узнать о смерти красивой женщины. В особенности о такой страшной смерти. Красивую женщину нужно почитать как святыню.
— Но она обманывала мужа,— возмущенно заявила Селестина, еще совсем молоденькая, но рассуждающая как старая дева.
— Если выбирать между смертью и любовью, я предпочитаю любовь...
133
*— Вы тоже пишете стихи? — улыбнулась Малвина.
— Я? Нет, сеньорита, у меня нет поэтического дара. Вот наш учитель — поэт.
— А я подумала... Ваши слова так напоминали стихи...
— Прекрасные слова,—поддержал ее Жозуэ.
Мундиньо впервые обратил внимание на Малвину.
Красивая девушка. Она не сводила с него глаз, глубоких и таинственных.
— Вы так говорите потому, что вы одиноки,— многозначительно сказала Селестина.
— А вы, сеньорита, разве не одиноки?
Все рассмеялись. Мундиньо простился. Малвина проводила его задумчивым взглядом. Ирасема рассмеялась почти дерзко.
— Уж этот сеньор Мундиньо...^-И, наблюдая, как экспортер удаляется по направлению к дому, заметила:— А он интересный...
Ари Сантос, печатавшийся под псевдонимом Ариосто в отделе хроники «Диарио де Ильеус», служащий экспортной фирмы и председатель общества имени Руя Барбозы, нагнулся над столиком бара и зашептал:
— Она была голенькая...
— Совсем?
— Совершенно голая?—тоном лакомки спросил капитан.
— Совсем, совсем... На ней были только черные чулки.
— Черные?—Ньо Гало был изумлен.
— Черные чулки!—Капитан щелкнул языком.
— Это распутство...— осуждающе сказал Маурисио Каирес.
— Должно быть, это красиво.— Араб Насиб, стоявший рядом, представил себе обнаженную дону Синья- эииью в черных чулках и вздохнул.
Подробности убийства стали известны впоследствии из протоколов суда. Безусловно хороший дантист Ос- мундо Пиментел был столичным молодым человеком — он родился и воспитывался в Байе; оттуда он, получив диплом, и приехал в Ильеус всего несколько месяцев назад, привлеченный славой богатого и процветающего края. Устроился он неплохо. Снял бунгало на набережной и оборудовал в нем зубоврачебный кабинет, в комнате, выходящей на улицу. Прохожие могли, та¬
134
ким образом, видеть через широкое окно с десяти до двенадцати часов утра и с трех до шести дня новенькое, сияющее металлом кресло японского производства, а около кресла — элегантного дантиста в белоснежном халате, занятого зубами пациента. Отец дал Ос- мундо средства на оборудование кабинета, а также переводил в первые месяцы деньги на расходы — он был в Байе солидным торговцем, держал магазин на улице Чили. Зубоврачебный кабинет был оборудован в первой комнате, фазендейро же нашел жену в спальне, на ней, как рассказывал Ари и как стало известно из протоколов суда, были лишь «развратные черные чулки». Что же касается Осмундо Пиментела, тот был новее босой, без носков какого бы то ни было цвета и вообще без всякой другой одежды, которая прикрывала бы его гордую, торжествующую молодость. Фазендейро недрогнувшей рукой выстрелил по два раза в каждого из любовников. Он стрелял «а редкость метко и научился попадать в цель в ночных перестрелках на темных дорогах.
Бар был переполнен, Насиб работал не покладая рук. Разиня Шико и Бико Фино бегали от столика к столику, обслуживая посетителей, и старались уловить из разговоров еще какую-нибудь подробность об убийстве* Негритенок Туиска помогал им, но был озабочен: кто ему теперь оплатит недельный счет за сладости для дантиста, которому он ежедневно приносил домой пирог из кукурузы и сладкой маниоки, а также маниоко- вый кускус? Иногда, оглядывая битком набитый бар и видя, что сладости и закуски с подноса, присланного сестрами Рейс, уже исчезли, Наоиб поминал недобрым словом старую Филомену. Нужно же ей было уйти, оставив его без кухарки именно в такой день, когда произошло столько событий. Расхаживая от столика к столику, Насиб вступал в разговоры, выпивал с друзьями и все же не мог с полным удовольствием, всласть обсудить подробности трагедии: его беспокоила забота о кухарке. Не каждый день случаются истории, подобные этой, где есть все: и запретная любовь, и смертельная месть, и такие сочные детали, как черные чулки. А он, как нарочно, должен идти искать кухарку среди беженцев, прибывших на невольничий рынок.
Разиня Шико, неисправимый лентяй, разнося бутылки и бокалы, то и дело останавливался послушать, что говорят.
136
Насиб торопил его:
— Давай; давай, пошевеливайся..»
Шико останавливался у столиков, ведь и ему хотелось услышать новости» узнать поподробнее о черных чулках.
— Тончайшие, мой дорогой, заграничные,..— Ари Сантос сообщал новые сведения,—Таких в Ильеусе не сыщешь...
— Конечно, он их выписал из Баии. Из отцовского магазина.
— Вот это да!—Полковник Мануэл Ягуар разинул рот от удивления.—Чего только не случается в этом мире...
— Когда вошел Жезуино, они были в объятиях друг друга и ничего не слышали.
— А ведь горничная закричала, когда увидела Же- зуино...
— В такие минуты ничего не слышишь...—сказал капитан.
— Но полковник молодец, свершил правосудие...
Маурисио, казалось, уже готовил речь для суда:
— Ои сделал то, что сделал бы каждый из иас в подобных обстоятельствах. Он поступил как порядочный человек: не для того он родился, чтобы стать рогоносцем. Есть лишь один способ вырвать рога — он его и применил.
Беседа становилась всеобщей, посетители, сидевшие за разными столиками, громко переговаривались, но ни один голос в этой шумной ассамблее, где собрались видные люди города, не поднялся в защиту внезапно вспыхнувшего чувства Синьязиньи, ее желаний, которые спали тридцать пять лет и вдруг, разбуженные вкрадчивыми речами дантиста, превратились в бурную страсть. Ее внушили и эти вкрадчивые речи, и волнистые кудри, и проникающие в душу грустные глаза, похожие на глаза пронзенного стрелами святого Себастьяна в главном алтаре маленькой церковки на площади, по соседству с баром. Ари Сантос, бывавший вместе с дантистом на литературных собраниях общества Руя Барбозы, где для избранной аудитории по воскресным утрам декламировались стихи и читались прозаические произведения, рассказывал, как все началось. Сначала Синьязинья нашла, что Осмуядо похож на святого Себастьяна, которому она молилась,
136
говорила, что у дантиста такие же, как у него, глаза.
— А все потому, что она слишком часто ходила в церковь...— заметил Ньо Гало, закоренелый безбожник.
— Именно...— согласился полковник Рибейриньо.— От замужней женщины, которая шагу не может ступить без падре, добра не жди.
Ему нужно было запломбировать еще три зуба, поэтому ои с особой грустью вспоминал сладкий голос дантиста под жужжание японской бормашины, его красивые фразы и образные сравнения, похожие на стихи... '
— У него была поэтическая жилка,— заметил доктор,— Однажды он продекламировал мне несколько прелестных сонетов. Превосходные стихи, достойные Олаво Билака *.
Дантист, так непохожий на сурового и угрюмого мужа, который был лет на двадцать старше Синья- зиньи, был на двенадцать лет моложе ее! А эти умоляющие глаза святого Себастьяна! Боже мой! Какая женщина — женщина в расцвете лет да еще замужем за стариком, который больше времени проводит на плантации, чем дома, которому она уже надоела, который не пропускает ни одной мулаточки на фазенде, который неотесан и груб,—какая женщина — особенно если у нее нет забот о детях — смогла бы устоять?
— Не защищайте вы эту бесстыдницу, дорогой сеньор Ари Сантос...— прервал его Маурисио Каирес.— Честная женщина — это неприступная крепость.
— Кровь...—мрачно сказал доктор, словно на него легло бремя вечного проклятия.— Кровь рода Авила, кровь Офенизии.
— И вы считаете, что во всем виновата наследственность? Сравниваете платоническую любовь, которая не пошла дальше взглядов и не имела никаких последствий, с этой грязной оргией. Сравниваете невинную благородную девушку с этой распутницей, а нашего мудрого добродетельного императора с этим развратным дантистом...
— Я не сравниваю. Я лишь говорю о наследственности, о крови моих предков... 11 Олаво Браэ Мартинс дос Гнмараэнс Билак (1865—* 1918)—известный бразильский поэт, прозаик и оратор.
137
— И я никого не защищаю,— поспешил заверить Ари,— я просто рассказываю.
— Синьязинью перестали интересовать церковные праздники. Она начала посещать танцевальные вечера в клубе «Прогресс»...
— Вот вам пример разложения нравов...— вставил Маурисио.
— ...и продолжала лечение, только уже без бормашины и не в сверкающем металлическом кресле, а в постели.
Юный Шико, стоя с бутылкой и стаканом в руказк, жадно ловил эти подробности, вытаращив глаза и раскрыв рот в глупой улыбке. Ари Сантос заключил свою речь фразой, которая показалась ему лапидарной:
— Вот так судьба превратила честную, набожную и скромную женщину в героиню трагедии.
— Героиню? Вы мне своей литературщиной голову не морочьте. Не оправдывайте эту грешницу, иначе куда мы тогда придем?—Маурисио угрожающе вытянул руку.— Все это — результат разложения нравов, которое в нашем городе становится угрожающим: балы, танцульки, бесконечные вечеринки, флирт в темноте кинозалов. Кино учит, как обманывать мужей, и тоже ведет к упадку нравственности.
— Не сваливайте вину на кино и на балы, сеньор. Жены изменяли мужьям и задолго до кино и до балов. Начало положила Ева со змием...— засмеялся Жоан Фулженсио.
Капитан его поддержал. Адвокат преувеличивает опасность. Он, капитан, тоже не оправдывает замужнюю женщину, забывшую свой долг. Но из этого не следует, что нужно обрушиваться на клуб «Прогресс», на кино... Почему ои не обвиняет мужей, которые не уделяют внимания женам, обращаются с ними как со служанками и дарят драгоценности, духи, дорогие платья, предметы роскоши девицам легкого поведения, этим мулаткам, которых они содержат и для которых они снимают дома? Хотя бы богатый особняк Глории на площади. Глория одевается лучше любой сеньоры, а тратит ли полковник Кориолано столько же на свою жену?
— Его жена такая же развалина, как и он..*
— Я говорю не о ней, а о том, что вообще у нас происходит. Так это илн не так?
138
— Замужняя женщина должна сидеть дома, воспитывать детей, заботиться о муже и семье...
— А девочки для того, чтобы проматывать деньги?
— Я не считаю, что дантист так уж виноват. В конце концов...— Жоан Фулженсио вмешался в спор: необдуманные слова капитана могли быть дурно истолкованы присутствующими фазецдейро.— Дантист был холост, молод, его сердце было свободно. Он не был виноват в том, что женщина находила его похожим на святого Себастьяна. Он не был католиком, вместе с Диоженесоч они были единственными протестантами в г< и,.
н даже не был католиком, сеньор Маурисио.
— Но почему он не подумал, прежде чем улечься с замужней женщиной, о незапятнанной чести ее мужа?— спросил адвокат.
— Женщина — это соблазн, это дьявол; из-за нее мы теряем голову.
— И вы думаете, что она сама ни с того ни с сего бросилась ему в объятия? Что он, бедняга, ничего не сделал для этого?
Присутствующих увлек спор между двумя уважаемыми интеллигентами — адвокатом и Жоаном Фулженсио, из которых один держался строго и агрессивно, выступая как непреклонный блюститель морали, а другой добродушно улыбался, любил пошутить и поиронизировать, у него никогда нельзя было понять, говорит он серьезно или шутит. Насиб любил слушать подобные споры. К тому же тут еще присутствовали и могли принять участие в дискуссии доктор, капитан, Ньо Гало, Ари Сантос...
Жоан Фулженсио не считал, что Синьязинья могла сама броситься в объятия дантиста. Очевидно, он говорил ей любезности, вполне возможно. Но, спрашивал он, не является ли это первой обязанностью хорошего дантиста, который должен вежливо обходиться с пациентками, перепуганными его инструментами, бормашиной и этим страшным креслом? Осмундо был хорошим зубным врачом, одним из лучших в Ильеусе, кто станет это отрицать? Но кто будет отрицать и то, что зубные врачи внушают всем страх?.. Потому нелепо осуждать любезность врача, который хочет создать соответствующую обстановку, прогнать страх пациента, внушить доверие.
1Э9
— Обязанность дантиста—лечить зубы, друг мой, а не читать стихи красивым пациенткам. Я уже говорил и повторю еще раз, что безнравственность, свойственная большим городам, грозит воцариться и у нас. Илье- усское общество пропитывается ядом, или, вернее, грязью разложения...
— Это прогресс, доктор...
— Этот прогресс я называю безнравственностью...— Он обвел бар свирепым взглядом. Разиня Ши- ко даже вздрогнул.
Послышался гнусавый голос Ньо Гало:
— О каких нравах вы говорите? О балах, о кино?.. Но я живу здесь уже больше двадцати лет, и всегда в Ильеусе были кабаре, пьянство, азартные игры, женщины легкого поведения... Все это не сегодня появилось. Это было всегда.
— Но посещали кабаре, пьянствовали и играли в азартные игры мужчины. Я не могу сказать, что одобряю их поведение, но оно не так сильно разлагает семью, как клубы, куда молоденькие девушки и дамы ходят танцевать, забывая о семейных обязанностях. Кино — это школа распутства...
Тогда капитан поставил другой вопрос: как мог мужчина — и это тоже дело чести — отвергнуть красивую женщину, если эта женщина, считающая его похожим на святого, взбудораженная его словами и одурманенная ароматом его черных кудрей, пала в его объятия, ибо, вылечив ей зубы, он навеки ранил ее сердце? У мужчины тоже есть своя честь. По мнению капитана, дантист сам был жертвой; он скорее достоин сострадания, чем осуждения.
— Как бы вы поступили, сеньор Маурисио, если бы дона Синьязииья, божественно сложенная дона Синьязинья, в одних черных чулках бросилась вам в объятия? Побежали бы звать на помощь?
Некоторые из слушателей — араб Насиб, полковник Рибейриньо, даже седовласый полковник Мануэл Ягуар — подумали над заданным вопросом и решили, что ответить на него невозможно. Все они знали дону Сипьязинью, не раз видели, как она с серьезным и сосредоточенным видом в глухом платье переходит площадь, направляясь в церковь... Разиня Шико, забыв о том, что ему надо обслуживать посетителей, вздохнул,
МО
\
представив себе обнаженную Сийьйзй^ю, бросарщуйГ ся ему в объятия. Но тут на него обрушился Насиб}
— А ну поворачивайся, парень. Это etue что за новости?!
Сеньор Маурисио уже полностью почувствовал себя в суде присяжных.
— Vade retro!1
Дантист, правда, не был тем невинным юношей, каким его опйсал капитан (он чуть ме назвал его «уважаемый коллега»), Нр, чтобы ответить Маурисио, капитан обратился к Библии, этой книге книг, и упомянул для сравнения Иосифа...
— Какой Иосиф?
— Тот, которого искушала жена фараону
— Ну, этот тип был, видно, неполноценным.,.—рассмеялся Ньо Гало.
Маурисио испепелил его взором.
— Такие шутки тут неуместны. Вовсе он не был невинным агнцем, этот Осмундо. Может быть, он был хорошим дантистом, но, несомненно, представлял угрозу для ильеусских семей...
И он обрушился на Осмундо так, будтр находился перед судьей и присяжными: верно, что Осмундо Хорошо изъяснялся и изысканно одевался, но к чему э*га элегантность в городе, где фазендейро расхаживают в бриджах и высоких сапогах? Не является ли она докаг зательством упадка нравов и морального разложения? Уже вскоре после его прибытия в город выяснилось, что он отлично танцует аргентинское танго. А все этот клуб, куда по субботам и воскресеньям девушки, юноши и замужние женщины приходят скакать... Этот самый клуб «Прогресс», который лучше было бы назвать «Клубом разврата»... Там ведь все теряют остатки стыда и скромности. Этот мотылек Осмундо влюбил в себя за восемь месяцев пребывания в Ильеусе с полдюжины самых красивых девушек, порхая с легким сердцем от одной к другой. Однако девушки на выданье его не интересовали, он хотел обладать замужней женщиной, чтобы кормиться на дармовщину за чужим столом. Осмундо —один нз тех бездельников, которые начинают появляться на улицах Ильеуса.
1 Сокращенная форма от vade retro, satana — нэыдн, сатана (лат.).
141
Он откашлялся и склонил голову, как бы благодаря за аплодисменты, которые часто раздаются в суде, несмотря на неоднократные запрещения судьи.
Но и в баре тоже зааплодировали.
— Хорошо сказано...— одобрил фазендейро Мануэл Ягуар.
— Без сомнения,— поддержал его Рибенриньо,— Жезуино подал хороший пример, он поступил как следовало.
— Не спорю,— сказал капитан.— Но, по сути, вы, сеньор Маурисио, и многие другие против прогресса.
— С каких это пор прогресс означает безнравственность?
— Вы против прогресса, и не говорите мне о безнравственности в городе, где полно кабаре и падших женщин, где каждый богатый человек имеет содержанку. Вы против кино, клубов, даже против семейных вечеринок. Вы хотите, чтобы жены не выходили из кухни...
— Домашний очаг— цитадель добродетельной женщины.
— Что касается меня, то я не против клубов,—заявил полковник Мануэл Ягуар.— Я даже люблю сходить в кино, посмеяться, когда идет веселый фильм. Правда, шаркать ногами — это уж увольте: я не в том возрасте. Но это одно, и совсем другое — считать, что замужняя женщина имеет право обманывать мужа.
— А кто это говорит? Кто с этим может согласиться?
Даже капитан, человек бывалый, живший* в Рио и осуждавший многие обычаи Ильеуса, даже он не нашел в себе мужества выступить против жестокого закона. Столь сурового и неумолимого, что бедный доктор Фелисмино, врач, прибывший несколько лет тому назад в Ильеус, чтобы открыть клинику, не смог здесь работать, после того как обнаружил связь своей жены Риты с агрономом Раулом Лимой и прогнал ее к любовнику. Он был, впрочем, счастлив неожиданной возможности освободиться от нелюбимой жены, с которой повенчался неизвестно почему. Он никогда еще не был так доволен, как в день, когда обнаружил адюльтер: обманувшемуся относительно его намерений агроному пришлось полуголому бежать по улицам Ильеуса. Фелисмино счел, что нет мести лучше, утонченней и страш-
142
пей, чем переложить на плечи любовника мотовство Риты, ее пристрастие к роскоши, ее невыносимый характер. Но жители Идьеуса не обладали развитым чувством юмора, никто доктора не понял: его сочли циником, трусом и бёзнравственным человеком; клиентура, которую он уже приобрел, рассеялась, некоторые даже перестали подавать ему руку, его прозвали «мерином». Очутившись в безвыходном положении, Фелисмино вынужден был уехать.
О ЗАКОНЕ ДЛЯ НАЛОЖНИЦ
В этот день в шумном, почти как в праздники, баре вспомнили, кроме грустного приключения доктора Фелисмино, и многие другие истории. Как правило, все истории были устрашающие: с любовью, изменой и местью. И вполне естественно, поскольку Глория, как всегда, сидела у окна в своем доме неподалеку от бара, мучикая тревогой и одиночеством (ее служанка pacia* живала среди зевак по набережной и даже забегала в «Везувий:, чтобы узнать последние новости), кто-то вспомнил нашумевшую историю Жуки Вианы и Шн- киньи. Конечно, она не шла в сравнение со случившимся сегодня, ведь полковники применяли смертную казнь «ишь в случае измены жены. Содержанка же того не заслуживала. Так думал и полковник Кориолано Ри- бейро.
Когда полковники узнавали о неверности женщин, которых они содержали, либо оплачивая им комнату, еду и роскошную обстановку в пансионах для проституток, либо снимая для них дом на малолюдных улицах,— то они удовлетворялись тем, что попросту бросали их, лишая тем самым комфортабельных условий, и заводили другую женщину. И все же случались перестрелки и убийства из-за любовниц. Разве не обменялись недавно выстрелами в «Золотой водке» полковник Ананиас и торговый служащий Иво, известный под прозвищем Тигр, которое он получил за мастерскую игру в футбольной команде «Вера-Крус», где он был центром нападения? Перестрелка завязалась из-за Жоаны, проститутки из Пернамбуко, с лицом, изрытым оспой*
143
Полковник Кориолано Рибейро был одним из тех, кто первым начал вырубать леса и сажать какаовые деревья. Немногие фазенды могли поспорить с его плантациями, разбитыми на замечательных землях, где какаовые деревья плодоносили через три года после посадки. Влиятельный человек, кум полковника Бастоса, Рибейро безраздельно господствовал в одном из самых богатых районов зоны Ильеуса. Обладая весьма простыми вкусами, он продолжал придерживаться обычаев старины и был умерен в своих потребностях: единственное, что он себе позволял—это содержать любовницу и снимать для нее дом. Почти все время полковник Рибейро жил на фазенде, в Йльеус приезжал верхом, пренебрегая удобствами поездов и недавно появившихся автобусов. Он носил брюки из дешевого материала, вылинявший под дождями пиджак, старую шляпу и вымазанные глиной сапоги. Ему нравилось жить на плантациях, отдавать распоряжения работникам, врубаться в чащу. Злые языки утверждали, что он ел рис только по воскресеньям либо по праздникам — настолько был жаден,— а в будни довольствовался фасолью и кусочком сушеного мяса — едою работников. Между тем его семья жила в Байе, в роскошном доме, обставленном с большим комфортом; его сын получал юридическое образование, дочь не пропускала ни одного бала Атлетической ассоциации. Жена состарилась рано, еще в те времена, когда случались вооруженные столкновения и когда тревожными ночами полковник уезжал во главе жагунсо.
— Ангел доброты и демон уродства...— отзывался о ней Жоан Фулженсио, когда кто-либо порицал полковника за то, что он обрекает жену на одийочество, наведываясь в Байю лишь изредка.
Но и тогда, когда семья полковника жила в Ильеу- се — в доме, где теперь устроилась Глория,—у него всегда были содержанки, которым он оплачивал стол и жилье. Иногда, приехав с фазенды, он, не слезая с лошади, направлялся прямо в свой «филиал», даже не повидав семьи. Они были его прихотью, его радостью, эти цветущие мулаточки, которыми он повелевал.
Как только пришла пора отдавать детей в гимназию, он перевез семью в Байю, а сам, приезжая в Йльеус, останавливался в доме содержанки, Там он прини*
144
мал друзей, решал дела, спорил о политике, растянувшись в гамаке и попыхивая сигаретой. И когда сын приезжал на каникулы в Ильеус или на фазенду, ему приходилось искать отца у любовниц. Полковник привык экономить в личных расходах каждый грош, но щедро тратил деньги на содержанок, ему нравилось видеть их в роскошной обстановке, и они ни в чем не знали отказа.
До Глории многие женщины пользовались милостями полковника, причем, как правило, эти связи длились недолго. Его содержанки обычно сидели дома, редко выходили на улицу, пребывая в одиночестве, поскольку им было запрещено поддерживать знакомства и принимать гостей. Полковник приобрел славу чудовищного ревнивца.
— Я не люблю оплачивать женщину, ^которой пользуются другие...— объяснял он, когда с ним заговаривали на эту тему.
Почти всегда первой порывала женщина, так как ей надоедала жизнь пленницы, сытой и хорошо одетой рабыни. Некоторые попадали затем в публичный дом, другие возвращались на плантации, одну увез в Байю коммивояжер. Впрочем, иногда любовница надоедала полковнику, ему хотелось новую. В таких случаях почти всегда он находил на своей фазенде либо в соседних поселках хорошенькую мулатку и прогонял надоевшую, щедро расплатившись с ней. Для одной содержанки, прожившей с ним больше трех лет, он купил таверну на улице Сапо. Время от времени он заезжал туда навестить эту женщину, присаживался поговорить с ней, справлялся, как идут дела. О любовницах полковника Кориолано рассказывали немало историй.
Одна история — о некой Шикинье, очень молоденькой и скромной девушке, стала назидательной. Шестнадцатилетнюю девочку, которая боялась, кажется, всего на свете, слабенькую, с ласковыми огромными глазами, полковник обнаружил у себя на плантации и привез в город, поселив в доме на одной из окраинных улиц. Приезжая в Ильеус, Рибейро всегда останавливался у нее. Полковнику уже было почти пятьдесят, и все же он сам — настолько скромной и робкой казалась Шикинья — покупал ей туфли, материю на Платья и духи. А она, даже в самые интимные момен¬
145
ты, почтительно называла его «сеньором» и «полковником». Кориолано был в восторге.
Приехавший на каникулы студент Жука Виана увидел Шикинью в день церковного праздника. С тех пор он начал бродить по полутемной улице возле ее дома, хотя друзья и предупреждали его об опасности: с содержанкой полковника Кориолано никто не связывается, полковник шутить не любит. Жука Виана, студент второго курса факультета права, слывший храбрецом, пожал плечами. Его дерзкие усы, элегантные костюмы и любовные клятвы победили скромность Шикиньн. Она уже открывала окно, которое в отсутствие фазен- дейро почти всегда было закрыто, и однажды ночью открыла дверь. С тех пор Жука стал компаньоном полковника в постели девушки. Компаньон без капитала и обязательств, он получал наибольшую прибыль пыла и страсти, о которой скоро всем стало известно и о которой заговорил весь город.
Еще и поныне историю эту во всех подробностях вспоминают и завсегдатаи «Папелариа Модело», и старые девы, и игроки в триктрак. Жука Виана, потеряв всякую осторожность, заходил среди бела дня в домик любовницы Кориолано. Робкая Шикинья, превратившись в смелую возлюбленную, дошла до высшей дерзости— по вечерам она под руку с Жукой выводила на пустынный пляж полежать при свете луны. Шестнадцатилетняя девушка и юноша, которому не было и двадцати, сошли, казалось, со страниц какой-нибудь буколической поэмы.
Жагунсо полковника приехали к вечеру, выпили по нескольку стаканов кашасы в пустынном баре Тоиньо «Ослиная морда», угрожающе пошумели и направились в дом Шикиньи. Любовники предавались пылким любовным утехам на оплаченной полковником постели; уверенные в своей безопасности, они счастливо улыбались друг другу. Соседи, которые жили поблизости, слышали их смех, прерывистые вздохи и время от времени голос Шикиньи, стонавшей: «О любовь моя!» Жагунсо вошли через двор, и соседи, теперь уже н дальние, услышали новые звуки. Вся улица проснулась от криков, люди собрались у дома, но никто не вмешивался в происходившее. Сначала, как рассказывают, юношу и девушку зверски избили, затем их обрили наголо— срезали и длинные косы Шикиньи, н волнистые
146
белокурые кудри Жуки Вианы — и от имени оскорбленного полковника велели им в ту же ночь исчезнуть навсегда из Ильеуса.
Теперь Жука Виана — прокурор в Жекие; даже после получения диплома он не вернулся в Ильеус. О Ши- кинье больше никто никогда Fie слыхал.
После этой истории разве осмелился бы кто-нибудь переступить без приглашения полковника порог дома его содержанки? И особенно порог дома Глории — самой соблазнительной, самой блестящей из всех наложниц, которых содержал Кориолано! Полковник состарился, его политическое влияние упало, но воспоминание об истории Жуки Вианы и Шикнньи хранилось до сих пор, и сам Кориолано заботился о том, чтобы воскрешать его, когда это казалось необходимым. Впрочем, в нотариальной конторе Тонико Бастоса недавно произошли новые события.
О СИМПАТИЧНОМ ПОДЛЕЦЕ
Тонико Бастос, с большими черными глазами и романтической шевелюрой, в которой поблескивали серебряное нити, самый элегантный мужчина города, настоящий денди в своем синем пиджаке, белых брюках и до блеска начищенных ботинках, беззаботной походкой вошел в бар и сразу же услышал свое имя. Наступило неловкое молчание, и Тонико подозрительно спросил:
— О чем был разговор? Я слышал, как назвали мое имя.
— О женщинах, о чем же еще...— ответил Жоан Фулжерюио.— А когда разговор заходит о женщинах, сразу вспоминается ваше имя. Иначе и быть не может...
Лицо Тонико расплылось в улыбке, он подсел к компании. Завоевание славы неотразимого покорителя сердец было смыслом его существования. Пока его брат Алфредо, врач и депутат палаты, осматривал детей в своем врачебном кабинете в Ильеусе или произносил речи в Байе, Тонико шатался по улицам, путался с проститутками, наставлял рога фазендейро в постелях их содержанок. Возле каждой прибывшей в город женщи- пы, если она была красива, сразу же оказывался То-
147
нико Бастос. Он вертелся вокруг ее юбци, говорил ей комплименты, был любезен и дерзок. Он действительно пользовался успехом, но охотно привирал, когда заходил разговор о женщинах. Тонико был другом Наси- ба и приходил обычно в час сиесты, когда опустевший бар дремал, приходил, чтобы удивить араба своими похождениями и победами и рассказами о том, как его ревнуют женщины. Не было в Ильеусе человека, которым бы Насцб восхищался больше.
Мнения о Тонико Бастосе разделялись. У одних он слыл добрым малым, немного эгоистичным, немного хвастливым, но приятным собеседником и, в сущности, безвредным человеком. Другие считали его самодовольным ослом, бездарным трусом, лентяем и ловкачом. Но обаяние Тонико считалось неоспоримым: покоряла его улыбка довольного всем на свете человека, его обходительность и мягкость. Сам капитан говорил, когда упоминали о Tohhkoi
— Он — симпатичная каналья, неотразимый
подлец.
Тонико Бастосу не удалось продержаться больше трех лет из семи, полагающихся для обучения на инженерном факультете в Рио. Его отправил туда полковник Рамиро, которому надоели скандалы Тонико в Байе. Наступил, однако, день, когда полковник перестал высылать ему деньги, и, отчаявшись увидеть сына с законченным высшим образованием и работающим по специальности, подобно Алфредо, он велел Тонико вернуться в Ильеус, предоставил ему лучшую в городе нотариальную контору и сосватал самую богатую невесту.
Единственная дочь вдовы фазендейро, который сложил голову в борьбе за землю, дона Олга была для Тонико в высшей степени неподходящей женой. Он не унаследовал храбрости отца, и многие не раз видели, как он бледнел и терялся, если попадал в переделку из-за продажных женщин, но да же это не могло объяснить страха, который он постоянно испытывал перед женой. Без сомнения, истинной причиной этого страха был скандал, который повредил бы авторитету старого Рамиро, пользовавшегося всеобщим уважением. Ибо дона Олга то и дело угрожала своему супругу скандалом. Она все время ворчала, так как, по ее мнению, все женщины города бегали за ее Тонико. Соседи еже*
148
дневно слышали угрозы толстой сеньоры, которыми она осыпала мужа:
— Если когда-нибудь узнаю, что ты с кем-нибудь спутался...
Служанки в ее доме долго не удерживались: дона Олга не спускала с них глаз и увольняла при малейшем подозрении — ведь все они наверняка домогались ее красавца Тонико. Она поглядывала с недоверием на девушек из монастырской школы, на дам, танцевавших в клубе «Прогресс»; о ее ревности, невоспитанности, дурных манерах и потрясающей бестактности в Ильеусе рассказывали анекдоты. Она не знала ничего определенного о похождениях Тонико, и у нее не было оснований подозревать его в том, что он посещает дома терпимости, когда уходит вечером «потолковать о политике», как он говорил. Она бы все перевернула вверх дном, если бы ей стало известно нечто подобное. Но Тонико держал язык за зубами и всегда находил способ обмануть ее, усыпить ее ревность. С видом самого верного и преданного супруга он прогуливался после обеда с женой по набережной, угощал ее мороженым в баре «Везувий» или вел в кино.
— Смотрите-ка» как он серьезен, когда гуляет со своей слонихой...—говорили прохожие, встречая Тонико, принявшего самый благонамеренный вид, и толстую Олгу, на которой лопались платья.
по несколькими минутами позже — после того как он отводил жену домой на улицу Параллелепипедов, где находилась его нотариальная контора, и уходил «потолковать с друзьями и узнать политические новости»— он становился другим человеком.' Он отправлялся танцевать в кабаре, ужинал в домах терпимости; Тонико пользовался большим успехом, из-за него часто ссорились и ругались проститутки и иногда даже вцеплялись друг другу в волосы.
— В один прекрасный день этому придет конец,— предсказывали некоторые.—Дона Олга все узнает и устроит страшный скандал.
Уже не раз Тонико был на краю гибели. Но он опутывал жену сетью лжи, ловко рассеивал ее подозрения. Недешева была цена, которую он платил за репутацию неотразимого мужчины, первого сердцееда в городе.
— Ну, а что вы скажете об убийстве?—спросил его Ньо Гало.
149
— Какой ужас! Подумать только...
Тонико рассказали о черных чулках» он понимающе подмигнул. Снова стали вспоминать подобные истории, например, как полковник Фабрисио заколол жену и послал жагунсо застрелить любовника, когда тот возвращался с собрания масонской ложи. Жестокие нра- вы, требующие мести и крови. Суровый закон зоны какао.
Даже араб Насиб, несмотря на свои заботы (сладости и закуски сестер Рейс быстро исчезли), принял участие в беседе. И, как всегда, только для того, чтобы рассказать, что в Сирии, стране его предков, нравы были еще ужаснее. Он остановился у столика, его огромная фигура возвышалась над всеми присутствующими. Тишина воцарилась и за другими столиками, все .хотели послушать Насиба.
— На родине моего отца было еще хуже... Там честь мужчины священна, никто не смеет ее пятнать. Под страхом...
— Чего?
Насиб медленно обвел взором слушателей — посетителей и друзей, принял драматический вид и наклонил свою большую голову.
— Распутную жену приканчивают ножом, ее разрезают на куски...
— На куски?—прогнусавил Ньо Гало.
Насиб приблизил к нему свое пухлое, щекастое лицо, состроил зверскую рожу и закрутил кончик уса.
— Да, кум Ньо Гало, там никто не удовлетворится тем, чтобы всадить две-три пули в изменницу и в соблазнившего ее негодяя. Наш край —край мужественных людей, и с неверной женой поступают иначе: режут гадину на кусочки, начиная с сосков...
— С сосков? Какое варварство)—Даже полковник Рибейриньо вздрогнул.
— Вовсе не варварство) Жена, изменившая мужу, другого не заслуживает. Если бы я был женат и жена наставила бы мне рога — о-о)—я бы с ней расправился по сирийскому закону: искромсал бы ее... На меньшее я бы не согласился.
— А как поступают с любовником?—поинтересовался Маурисио Каирес, на которого слова Насиба произвели большое впечатление.
— С мерзавцем, который запятнал честь мужа?—
150
Он кинул мрачный взгляд и, подняв руку, коротко и глухо рассмеялся.— Его хватают несколько здоровых сирийцев, спускают с него штаны, раздвигают ноги... и муж хорошо отточенной бритвой...— Насиб опустил руку и сделал быстрый жест, дополняющий остальное.
— Неужели? Не может быть!
— Именно. Кастрируют, как борова...
Жоан Фулженсио провел рукой по горлу.
— Но это невероятно, Насиб. Правда, каждая страна имеет свои обычаи...
— Черт знает что,— сказал капитан,—У вас, должно быть, немало кастратов... если учесть, как горячи эти турчанки...
— Но кто велит лезть в чужой дом и воровать то, что принадлежит другому?—вмешался Маурясно.— А потом, честь семьи...
Араб Насиб торжествовал, улыбаясь и приветливо поглядывая на посетителей. Ему нравилось быть хозяином бара, где ведутся такие интересные разговоры и споры, где играют в триктрак, шашки и покер.
— Пойдем сыграем...— предложил капитан.
— Сегодня не могу. Много народу. К тому же я скоро ухожу, пойду опять искать кухарку.
Доктор играть согласился, они с капитаном уселись за столик. Ньо Гало присоединился к ним, он решил сыграть с побудителем. Пока встряхивали кости, £0::тор стал рассказывать:
— Подобный случай произошел о одним из Авила... Он спутался с женой надсмотрщика, но муж узнал...
— И кастрировал вашего родственника?
— Кто сказал, что кастрировал? Муж ворвался с оружием в руках, но прадед успел выстрелить первым...
Компания стала понемногу расходиться, наступал обеденный час. Направляясь из гостиницы в кинотеатр, появились, как и утром, Диоженес и чета артистов. То- нико Бастос поинтересовался:
— Она только для Мундиньо?
Капитан, игравший в гаман, отозвался, чувствуя, что теперь он в какой-то степени ответствен за поступки Мундиньо:
— Он не имеет с ней ничего общего. Она свободна, как птичка, и если вам угодно...
Тонико присвистнул. Супруги поздоровались с ними. Анабела улыбнулась.
151
— Пойду-ка и я поприветствую их от имени города.
— Не путайте город в ваши грязные делишки, бездельник вы этакий,
— Осторожно: у мужа, наверно, есть бритва..*— сказал полковник Рибейриньо.
Но они не успели подойти к артистам: появился полковник Амансио Леал, и любопытство пересилило — все знали, что Жезуиио после убийства укрылся у него в доме. Утолив жажду мести, полковник опокойно удалился, чтобы избежать ареста на месте преступления. Он прошел, не ускоряя шага, через весь город, в котором, как всегда в базарный день, царило оживление, явился в дом своего другй и товарища времен борьбы за землю и послал известить судью, что предстанет перед ним на следующий день. Он, безусловно, знал, что будет немедленно отпущен с миром и станет ждать суда на свободе, как это обычно бывало в подобных случаях. Полковник Амансио поискал кого-то взглядом и подошел к Маурисио.
— Могу я поговорить с вами, сеньор?
Адвокат поднялся, и они направились вдвоем в глубь бара, фазендейро сказал что-то Маурисио, тот кивнул и вернулся за шляпой.
— С вашего разрешения я ухожу«
Полковник Амансио раскланялся,
— Всего хорошего, сеньоры.
Они пошли по улице Полковника Адами: Амансио жил на площади, где находилась начальная школа. Наиболее любопытные встали, чтобы посмотреть, как они идут по улице, молчаливые и серьезные, точно сопровождают религиозную процессию или покойника.
— Хочет нанять Маурисио для защиты.
— Ну что ж, это дело верное. На суде будет представлен и Ветхий завет, и Новый.
— Да... Но Жезуино не нужно адвоката. Все равно его оправдают.
Капитан обернулся, держа в руке кости, и сказал:
— Этот Маурисио — лжец и лицемер... Распутный вдовец.
— Говорят, что ни одна негритяночка не выдерживает, попав к нему в руки..,
— Я тоже это слышал...
— Впрочем, одна бегает к нему с холма Уньан почти каждую ночь.
152
В дверях кинотеатра снова появились принц и Анабела, а за ними Диоженес, как всегда с унылым лицом. Женщина держала в руке книгу.
— Сюда идут...— пробормотал полковник Рибей- риньо.
Они встали при приближении Анабелы и предложили ей стул. Книга, оказавшаяся переплетенным в кожу альбомом, переходила из рук в руки. В альбоме были собраны газетные вырезки и рукописные отзывы об искусстве танцовщицы.
— После дебюта я хочу получить отзыв от каждого из вас, сеньоры.— Анабела не согласилась присесть («Нам надо в гостиницу») и стояла, облокотившись на стул полковника Рибейриньо.
Она должна была дебютировать в кабаре в тот же вечер, а на другой день — в кинотеатре вместе с принцем, который выступал с фокусами. Он проводил сеансы гипноза и был необычайно силен в телепатии. Они только что закончили пробную демонстрацию для Дио- женеса, и хозяин кинотеатра признал, что никогда ничего подобного не видел. На паперти собора старые девы, возбужденные убийством Синьязиньи и Осмун- до, наблюдали теперь за Анабелой и мужчинами и ворчали:
— Ну, теперь еще одна начнет кружить им головы...
Анабела спросила своим мягким голосом:
— Я слышала, что сегодня в Ильеусе произошло убийство?
— Да. Один фазендейро убил жену и ее любовника.
— Бедняжка...— растроганно сказала Анабела, и это было единственное за весь день слово сожаления о печальной судьбе Синьязиньи.
— Феодальные нравы...— произнес Тонико Бастос, обращаясь к танцовщице.— Мы здесь живем в прошлом веке.
Принц пренебрежительно усмехнулся, кивнул головой и выпил залпом рюмку чистой кашасы — ему не нравились смеси. Жоан Фулженсио, прочтя похвалы искусству Анабелы, возвратил альбом. Чета распрощалась. Они хотели отдохнуть перед дебютом.
— Сегодня я жду всех вас в «Батаклане».
— Непременно придем.
Старые девы сгрудились на паперти собора, они были шокированы и осеняли себя крестом. Пропащий
163
край этот Ильеус... У ворот дома полковника Мелка Тавареса учитель Жозуэ разговаривал с.Малвиной. Одинокая Глория вздыхала в своем окне. Вечир оцу- скался на Ильеус. Бар начал пустеть. Полковник Ри- бейриньо отправился вслед за артистами.
К стойке бара подошел Тонико Бастос и облокотился о прилавок возле кассы. Насиб надел пиджак, отдав распоряжение Шико и Бико Фино. Тонико, погруженный в свои мысли, созерцал дно почти пустой рюмки.
— Мечтаете о танцовщице? Это дорогая штучка, на нее придется потратиться... Тем более что и конкуренция будет немалая. Рибейриньо уже нацелился.
— Я думал о Синьязинье. Какой ужас, сеньор Насиб...
— Мне уже говорили о ней и дантисте. Клянусь, я не поверил. Она была такая серьезная.
— Вы слишком наивны.— Тонико сам обслуживал себя на правах завсегдатая бара; он налнл еще стакан вина и велел записать в счет; расплачивался он всегда в конце месяца.— Но могло быть еще хуже, намного хуже.
Насиб, нахмурившись, понизил голос»
— И вы плавали в этих водах?
Тонико не стад утверждать, ему было достаточно вызвать сомнение либо заронить подозрение. Он сделал неопределенный жест.
— Ведь она казалась такой серьезной...— Голос На- сиба стал ехидным.— А оказывается, вся эта серьезность... Так, значит, и вы!
— Не будьте сплетником, араб. Об усопших^плохо не говорят.
Насиб открыл было рот, хотел что-то сказать, но передумал и только вздохнул. Значит, дантист был не первым... Этот ловкач Тонико со своей сединой, бабник, каких *«ало, видно, тоже обнимал ее и обладал ею. Сколько раз он, Насиб, следил за Синьязнньей взглядом, полным вожделения и вместе с тем почтительным, когда она проходила мимо бара в церковь.
— Вот почему я не женюсь и не путаюсь с замужней женщиной.
— Ия тоже...— сказал Тонико.
— Циник...
Насиб направился к выходу»
164
— Пойду поищу себе кухарку. Пришли беженцы из сертана, может, среди них есть женщина, которая мне подойдет.
Стоя под окном Глории, негритенок Туиска рассказывал ей новые подробности убийства, которые слышал в баре. Благодарная мулатка гладила жесткие и курчавые волосы мальчишки, трепала его по щеке. Капитан, выиграв партию, наблюдал за этой сценой.
— Ишь, повезло негритенку!
О ПЕЧАЛЬНОМ ЧАСЕ СУМЕРЕК
В этот печальный час сумерек Насиб в широкополой шляпе и с револьвером за поясом шагал по направлению к железной дороге и вспоминал Синья- зиныо. Из домов доносился шум, смех, разговоры. Все обедали и, без сомнения, говорили о Синьязинье и Ос- мундо. С нежностью вспоминал о ней Насиб, желая в глубине души, чтобы этот Жезуино Мендонса, высокомерней и неприятней субъект, был осужден правосудием. Конечно, это было невозможно, но он вполне заслужил наказания. Жестокие нравы в Ильеусе.»
Все хвастливые россказни Насиба, его страшные истории о Сирии, о женщине, которую кромсают ножом, о любовнике, которого кастрируют бритвой, белн чистейшей выдумкой. Как он мог решить, что молодая, красивая женщина достойна смерти только потому, что обманула старого и грубого человека, конечно, незнающего, что такое ласка и нежное слово? Этот край, теперь уже его край, был еще далек от настоящей циви-. лизации. Много было разговоров о прогрессе, росли богатства, какао прокладывало дороги, воздвигало поселки, меняло облик города, но старые варварские обычаи сохранялись. У Насиба не хватало мужества сказать это во всеуслышание,— пожалуй, один Мун- диньо Фалкан мог отважиться на такую дерзость. В этот печальный час сгущавшихся сумерек Насиб шел, погруженный в печальное раздумье, он чувствовал усталость.
По этим и по другим причинам он и не женился: чтобы не оказаться обманутым, чтобы не пришлось убивать, проливать кровь, всаживать пули в грудь жен¬
165
шины. А он очень хотел жениться... Ему не хватало ласки, нежности, семейного уюта, дома, где чувствовалось бы присутствие женщины, которая ждала бы его поздней ночью после закрытия бара. Мысль о женитьбе овладевала им время от времени, как и сейчас, по дороге на невольничий рынок. Но он был не таков, чтобы ухаживать за невестой, у него не было на это времени, ведь он целый день в баре. Насиб заводил более или менее продолжительные интрижки с девушками, встреченными в кабаре, и женщинами, которые принадлежали всем, легкие приключения без любви. Когда он был моложе, у него были две-три возлюбленные. Но тогда он не помышлял о женитьбе, поэтому дело не пошло дальше ни к чему не обязывающих разговоров, записочек, в которых назначались свидания в кино, и целомудренных поцелуев на утренниках.
Сейчас у него не оставалось времени даже для флирта, он проводил в баре весь день. Он стремился побольше заработать, чтобы получить возможность купить землю для плантации. Как все ильеусцы, Насиб мечтал о какао, о землях, где растут деревья с желтыми, как золото, плодами, за которые платят золотом. Возможно, тогда он подумает о женитьбе. Теперь же он довольствовался тем, что заглядывался на красивых сеньор, проходивших по площади, на недоступную Глорию, сидевшую в окне своего особняка, и когда находил новеньких девочек вроде Ризолеты, то спал с ними.
Он улыбнулся, вспоминая вчерашнюю слегка косившую девчонку из Сержипе, ее изощренность в любви. Сходить, что ли, к ней сегодня вечером? Она наверняка будет поджидать его в кабаре, но Насиб чувствовал себя усталым, на душе было невесело, он снова подумал о Синьязинье: много раз он стоял перед баром, наблюдая, как она пересекала площадь, как входила в церковь. В глазах его отражалось страстное желание завладеть собственностью фазендейро, запятнав его честь хотя бы мысленно, раз он не мог запятнать ее действиями и. безумными поступками. Но он не знал слов, красивых, как стихи, у него не было волнистых кудрей и он не танцевал аргентинского танго в клубе «Прогресс». А если бы Насиб был таким, как Осмун- до, то, возможно, именно он лежал бы сейчас в луже крови, с грудью, продырявленной пулями, рядом с обнаженной женщиной в черных чулках.
Насиб шел в сумерках, время от времени он отвечал на приветствия, но мысли его витали далеко. Грудь любовника, изрешеченная пулями, белая, насквозь простреленная грудь любовницы,— эта сцена стояла перед ним; два нагих трупа, лежащих рядом в луже крови, она в черных чулках с подвязками, а может быть, и без подвязок. Без подвязок ему казалось элегантнее, тонкие чулки, держащиеся на белых ногах без помощи чего бы то ни было. Красиво! Красиво и грустно. Насиб вздохнул, он уже не видел дантиста Осмундо рядом с Синьязиньей. Он видел себя: немного более худощавого и с меньшим, чем на самом деле, брюшком, он лежит мертвый рядом с женщиной! Красота! Его грудь прострелена. Он снова вздохнул. У На- сиба было романтическое сердце, и страшные истории, которые он рассказывал, ничего не значили. Так же как и револьвер, который он носил за поясом, как любой житель Ильеуса в те времена. Этого требовали обычаи края... Он любил вкусно поесть, обожал хорошо наперченные блюда, любил выпить холодного пива, сыграть партию в гаман, до рассвета посидеть за покером, никогда, впрочем, не проигрывая помногу, так как деньги он сдавал в банк в надежде купить землю. Он менял наклейки у вин, чтобы заработать побольше, и осторожно приписывал несколько мильрейсов к счетам тех, кто платил помесячно. Ему нравилось ходить с друзьями в кабаре, заканчивать ночи в объятиях какой-нибудь Ризолеты и заводить мимолетные связи. Все это, как и загорелые смуглянки, было ему по душе. Любил он также поговорить, посмеяться.
КАК НАСИБ НАНЯЛ КУХАРКУ, ИЛИ О СЛОЖНЫХ ПУТЯХ ЛЮБВИ
Насиб оставил позади базар, где уже разбирали палатки и увозили товары, и прошел между железнодорожными постройками. У подножия холма Конкиста находился невольничий рынок. Так в свое время кто-то прозвал это место, где беженцы останавливались лагерем в ожидании, пока их наймут на какую-нибудь работу. Название пристало, и теперь никто не называл это место иначе. Здесь собирались бежавшие от засу¬
157
хи сертанежо, самые бедные из тех, что покинули свои дома и земли, откликнувшись на зов какао.
Фазендейро осматривали новое пополнение, похлопывая плеткой по сапогам. Сертанежо пользовались славой хороших работников.
Истощенные и изголодавшиеся мужчины и женщины ожидали. Вдалеке они видели базар, где продавали все что угодно, и надежда наполняла их сердца. Они сумели одолеть дороги, каатингу, справиться с голодом, со змеями, с эпидемиями и усталостью. Они до* стигли земли обетованной, им казалось, что нищете пришел конец. Прежде они слышали страшные истории об убийствах и насилиях, но знали и о том, что цены на какао растут, что люди, прибывшие, как и они, из сертана истощенными до последней степени, теперь расхаживают в блестящих сапогах, держа в руках плетки с серебряными ручками,— хозяева какаовых плантаций.
Вдруг на базаре вспыхнула ссора, сбежался народ, в последних лучах солнца сверкнул нож, крики донеслись и до невольничьего рынка. Всякий раз базар кончался пьяной дракой. Оттуда, где стояли сертанежо, послышались мелодичные звуки гармоники, женский голос запел.
Полковник Мелк Таварес сделал знак игравшему на гармонике, тот перестал играть.
— Женат?
— Нет, сеньор.
— Хочешь с ними работать у меня?— Он указал на уже отобранных людей.— Хороший музыкант никогда не помешает на фазенде. С ним праздники веселей...— Полковник самоуверенно засмеялся; про него говорили, что он, как никто, умеет выбирать работников. Его фазенды находились в Кашоэйре-до-Сул, и сейчас большие лодки уже дожидались его на реке у железнодорожного моста.
— А кто вам нужен? Агрегадо1 или эмпрейтейро2?
— Все равно. У меня есть леса, которые нужно корчевать, так что нужны и эмпрейтейро*
'Агрегадо — работник, поселяющийся на помещичьей земле на определенных условиях.
2 Эмпрейтейро — работник, берущий подряд н получающий оплату аккордно, а не поденно.
166
Сертанежо предпочитали работать в качестве эм- прейтейро на разбивке новых какаовых плантаций, что давало им возможность зарабатывать деньги, которыми они могли свободно распоряжаться,
— Хорошо, сеньор.
Заметив Насиба, Мел к пошутил:
— Обзавелись плантацией, Насиб, пришли нанимать батраков?
— Куда мне, полковник... Я ищу кухарку, моя сегодня уехала...
— А что вы скажете о случившемся?
— Все это так неожиданно...
— Я уже заходил к Амансио обнять Жезуино.., Я ведь сегодня с этими людьми уезжаю на фазенду.— Он показал на отобранных людей, стоявших неподалеку от него.— Теперь, раз наступила солнечная погода, урожай будет богатейший. Сертанежо хорошие работники, не то что здешние. Грапиуна не любит браться за тяжелый труд, ему больше по душе слоняться по городу...
Еще какой-то фазендейро обходил группы беженцев. Мелк продолжал:
— Сертанежо не боится труда, он хочет заработать. В пять утра он уже на плантации, а бросает мотыгу лишь поздно вечером. Если у них есть фасоль и сушеное мясо, кофе и кашаса, они довольны. По мне, нет работника, который мог бы сравниться с сертанежо,— заключил он авторитетно.
Насиб осмотрел людей, нанятых полковником, и одобрил его выбор. Фазендейро в сапогах, тоже нанимавший работников на плантацию, позавидовал Мелку Что касается Насиба, то он искал лишь женщину, не очень молодую, серьезную, которая могла бы убирать его маленький дом на Ладейре-де-Сан-Себастьян, стирать белье, готовить для него, а также закуски и сладости для бара. На уборку и готовку у нее, конечно, будет уходить целый день.
— Кухарку здесь найти нелегко...— сказал Мелк.
Инстинктивно Насиб искал среди сертанежо женщину, которая походила бы на Филомену, была бы приблизительно того же возраста и такая же ворчливая. Полковник Мелк пожал Насибу руку, нагруженные лодки ожидали его.
— Жезуино поступил правильно. Он человек чести...
159
Насиб тоже сообщил новость:
— Оказывается, приезжает инженер для обследования бухты.
— Я уже слышал об этом. Но он только время потеряет, с этой мелью ничего нельзя сделать...
Насиб бродил среди сертанежо. Старые и молодые с надеждой бросали на него взгляды. Женщин было мало, и почти все с детьми, уцепившимися за их юбки. В конце концов он заметил жейЩину лет пятидесяти, рослую и крепкую.
— Муж остался на дороге, сеньор;..
— Готовить умеешь?
— Только простые кушанья.
Боже мой, где найти кухарку? Не может же он и дальше платить сестрам Рейс такие безумные деньги. И ведь надо же, как нарочно, в баре много посетителей: сегодня убийство, завтра похороны... Мало того, ему теперь придется завтракать и обедать в гостинице Коэльо, есть его безвкусную стряпню. Надо будет, очевидно, выписать кухарку из Аракажу, оплатив ей проезд. Насиб остановился перед старухой, настолько древней, что вряд ли она смогла бы дойти до его дома—умерла бы по дороге. Она опиралась на посох; и как только ей удалось прошагать путь до Ильеуса? Она дошла, хотя ничего, кроме беспокойства, она уже не может доставить людям, такая старая и высохшая, совсем развалина. Сколько горя в мире!..
В этот момент появилась другая женщина, одетая в жалкие лохмотья, покрытая грязью настолько, что невозможно было разглядеть черты ее лица и определить возраст; пропыленные волосы ее были растрепаны, ноги босы. Она принесла кружку с водой и отдала ее в дрожащие руки старухи, которая с жадностью стала пить.
— Да вознаградит тебя бог...
— Не за что, бабушка...— У нее был голос молодой девушки, возможно, тот самый голос, что распевал пес- tiiò, когда пришел Насиб.
Полковник Мелк и его люди исчезли за вагонами железной дороги, только гармонист остановился на миг и помахал рукой на прощанье. Женщина подняла руку и тоже помахала в ответ. Затем снова повернулась к старухе и взяла у нее пустую кружку. Она хотела уйти.
160
но Насиб, которого так поразила эта сгорбленная старуха, спросил:
— Это твоя бабушка?
— Нет, сеньор.— Она остановилась и улыбнулась, и только тут Насиб убедился, что она действительно молода,— глаза ее заблестели, когда она рас- çмeялacь.— Мы ее встретили по дороге, дня четыре назад.
— Кто это мы?
— А вон...—Она указала пальцем на группу беженцев и снова рассмеялась чистым, хрустальным смехом.— Мы шли вместе, мы все из одних краев. Засуха убила там все живое, высушила всю влагу, деревья превратились в хворост. Потом мы встретили других людей. Они тоже спасались.
— У тебя есть родственники?
— Нет, сеньор. Я совсем одна на свете. Со мной шел дядя, да отдал богу душу, не дойдя до Жеремоабо. Чахотка...— И она опять засмеялась, будто в этом было что-то смешное.
— Это не ты недавно пела?
— Я, сеньор. Тут был парень с гармоникой, его наняли на плантацию, он говорит, что разбогатеет в этих краях... Когда поешь, забываешь о плохом...
Она держала кружку в руке, а руку уперла в бедро. Насиб силился разглядеть ее сквозь слой пыли Она :^эалась сильной и крепкой.
— Что ты умеешь делать?
— Все понемногу, сеньор.
— Стирать?
— Ну, кто этого не умеет? — удивилась она.— Была бы вода и мыло.
— А готовить?
— Я служила кухаркой в богатом доме...— И снова засмеялась, словно вспомнив что-то веселое.
Возможно потому, что она смеялась, Насиб решил, что она ему не подходит. Изголодавшиеся люди из сер- тана способны лаврать все что угодно, лишь бы получить работу. Что она могла приготовить? Зажарить солонину и сварить фасоль — вот и все. Ему была нужна женщина пожилая, серьезная, чистоплотная и работящая, такая, как старая Филомена. И прежде всего она должна быть хорошей кухаркой, знать толк в приправах, уметь готовить сладости. Девушка продолжала
6. Ж. Амаду
161
стоять, ожидая чего-то и глядя ему в лицо. Насиб макнул рукой, не найдясь, что сказать.
— Ну ладно... До свидания. Счастливо.
Он повернулся и уже было пошел, но в этот момент рслышал позади себя неторопливый грудной голос!
— Какой красав.чик1
Он остановился. Что-то он не помнил, чтобы кто-нибудь находил его красивым, за исключением старой Зорайи, его матери, да и то когда он был маленьким. Насиб прямо опешил.
— Подожди.
Он снова принялся разглядывать ее. А почему бы не попробовать?
— Так ты действительно умеешь готовить?
— А вы возьмите меня с собой, сеньор, тогда увидите...
Если даже она не умеет готовить, будет по крайней мере убирать дом, стирать белье.
— Сколько ты хочешь?
— Ну, уж это, сеньор, ваше дело, сколько захотите, столько и заплатите...
— Сначала посмотрим, что ты умеешь делать. Потом договоримся о жалованье. Хорошо?
— Для меня, сеньор, как вы скажете, так и хорошо.
— Тогда забирай свой узел.
Она снова засмеялась, показав блестящие белые зубы. Насиб устал, ему начинало казаться, что он сделал глупость. Пожалел эту девушку из сертана и вот тащит себе в дом обузу. Но теперь уже поздно раскаиваться. Хоть бы стирать умела...
Она вернулась с небольшим узелком — в нем было то немногое, что она принесла с собой. Насиб медленно двинулся, она следовала в нескольких шагах за ним. Когда они миновали железную дорогу, он обернулся и спросил:
— Как же тебя зовут.?
Габриэла, к вашим услугам, сеньор.
Они продолжали идти, он впереди, снова размышляя о Синьязинье, о суматошно!1! дне, о застрявшем на мели пароходе* об убийстве. А тут еще тайны капитана, доктора, Мундиньо Фалкана. Они что-то задумали, его, Насиба, не обманешь. Но скоро их секрет раскроется. По правде сказать, известие об убийстве заставило его забыть даже о таинственном виде этой.троицы и
162
раздражении полковника Рамиро Бастоса» Убийство всех захватило, все остальное отошло на задний план» Симпатичный парень был этот бедняга дантист, и он дорого заплатил за желание обладать замужней женщиной. Слишком большой риск путаться с чужой женой, дело кончается смертельным выстрелом в грудь. Тонико Бастосу нужно быть поосторожнее, а то в один прекрасный день с ним случится нечто подобное. Действительно ли он спал с Синьязиньей или просто хвастал, чтобы произвести на него, Насиба, впечатление? Так илн иначе, Тоннко здорово рискует, когда-нибудь и его постигнет неудача. Впрочем, может быть, взгляд, вздох, поцелуй женщины стоят этого риска?
Габриэда со своим узелком шла позади Насиба, уже позабыв о Клементе, довольная, что выбралась из толпы беженцев, из этого грязного лагеря. Она шагала с улыбкой в глазах и на губах, босые ноги ее легко касались земли, ей хотелось петь песни сертанов, но она не пела потому, что красивому и грустному молодому сеньору это могло не понравиться.
О ЛОДКЕ В СЕЛВЕ
— Говорят, полковник Жезуино убил свою жену и доктора, который с ней спал. Это правда, полковник?— спросил один из гребцов у Мелка Тавареса.
— Я тоже слышал об этом...—сказал другой.
— Да, это правда. Он застал жену в постели с дантистом и прикончил обоих.
— Женщина — грязное животное, нам от них одно горе.
Лодка плыла вверх по течению, селва вырастала на высоком берегу. Сертанежо глядели на необычный для них пейзаж, и в сердца их закрадывалось смутное чувство страха. Жуткий ночной мрак опускался на воду с деревьев. Лодка была очень большой — почти баржа; она спустилась вниз по реке, нагруженная мешками с какао, и возвращалась теперь полная продовольствия. Гребцы напрягали все силы, но лодка двигалась медленно. Один из них зажег фонарик на корме, и красный свет бросал на воду фантастические блики.
— В Сеаре тоже произошел подобный случай...— начал какой-то сертанежо.
163
— Женщины все обманщицы, никогда не догадаешься, что у них на уме... Я знал одну, она казалась святой, никто бы и не подумал,— пустился в воспоминания негр Фагундес.
Клементе хранил молчание. Мел к Таварес завел разговор с агрегадо, он хотел выяснить достоинства и недостатки новых работников, узнать их прошлое. Сер- танежо рассказывали о себе—их истории были похожи одна на другую: та же бесплодная земля, выжженная засухой, погибшие посевы кукурузы, маниока и бесконечный поход. Агрегадо были немногословны. Они кое-что слышали об Ильеусе — там плодородная земля и легкие заработки. Край будущего, вооруженных столкновений и убийств. Когда наступила засуха, они бросили все и подались на юг. Негр Фагундес был разговорчивее других, поэтому рассказал несколько историй о бандитах.
Сертанежо поинтересовались:
— Говорят, тут осталось много невырубленных лесов?
— Для вырубки по подряду есть. Но во владение больше не продается. Все земли уже имеют хозяев,— усмехнулся гребец.
— Но заработать можно, и немало, если работать как следует,—сказал Мелк Таварес.
— Да, те времена, когда человек приходил с пустыми руками, но с решимостью и отвагой и шел в лес, чтобы силой добыть себе плантацию, теперь кончились. Тогда было хорошо... Если у тебя была крепкая грудь, ты рубил лес и, пристрелив нескольких человек, которые вставали у тебя на пути, становился богачом...
— Мне рассказывали об этих временах...— сказал негр Фагундес.— Поэтому я и пришел сюда...
— А мотыга тебе не по душе, чернявый?—спросил Мелк.
— Нет, я не против, сеньор. Но лучше я управляюсь с этой палкой,..—засмеялся он, поглаживая ружье.
— Тут еще остались большие леса, У гор Бафорэ, например. Нет лучше земли для какао...
— Только теперь приходится покупать каждую пядь леса. Все обмерено и зарегистрировано. У нашего хозяина есть там земли.
— Совсем немного,—признался Мелк,—Клочок. В будущем году, бог даст, начнем рубить.
164
— Нынче город уже не тот, что был раньше, и народ никудышный. Ильеус растет...— сказал с сожалением гребец.
— Потому и народ нехорош?
— Прежде тут человека ценили за мужество. Сегодня же богатеет только турок-торговец да испанец, владелец магазина. Не то что раньше...
— Те времена кончились,—сказал Мелк.— Теперь к нам пришел прогресс, и все стало иначе. Но кто работа не боится, всегда устроится, дело для него найдется.
— Теперь и стрелять на улице нельзя... Могут тут же забрать.
Лодка медленно плыла вверх по течению, ее окутал ночной мрак, из сел вы доносились крики животных, на деревьях кричали попугаи. Только Клементе продолжал хранить молчание, все остальные принимали участие в разговоре, рассказывали различные истории, спорили об Ильеусе.
— Этот край будет еще богаче, когда какао начнут вывозить прямо из Ильеуса.
— Конечно.
Сертанежо не поняли. Мелк Таварес им объяснил: все какао для заграницы — для Англии, Германии, Франции, Соединенных Штатов, Скандинавии, Аргентина — вывозится через порт Байя. Огромные суммы налогов и таможенных пошлин остаются в столице штата, Ильеусу же не перепадает даже объедков. Проход в бухту Ильеуса узок и неглубок. Только с громадным трудом (а некоторые утверждают, что это вообще невозможно) удастся его приспособить для прохождения больших судов, И когда крупные грузовые суда придут за какао в порт Ильеус, тогда можно будет говорить о подлинном прогрессе...
— Сейчас, полковник, все только и толкуют о ка-я ком-то Мундиньо. Фалкане. Ходят слухи, что он может добиться разрешения... что он очень способный человек.
— А ты все думаешь о девушке?—спросил Фагун- дес у Клементе.
— Она не попрощалась со мной... Даже не взглянула...
— Вскружила она тебе голову. Сам на себя стал не похож.
165
— Как будто мы и знакомы не были.» Даже «до свидания» не сказала.
— Женщины все таковы. Не стоит из-за них переживать.
— Он, конечно, человек предприимчивый. Но разве по силам ему разрешить этот вопрос, если даже сам кум Рамиро ничего не добился?—Мелк говорил о Мун- диньо Фалкане.
Клементе поглаживал гармонику, лежавшую на дне лодки, ему чудился голос поющей Габриэлы. Он огляделся, как бы отыскивая ее: селва, окаймлявшая реку, деревья и переплетенные лианы, устрашающий рык зверей и зловещий крик сов; обильная зелень, казавшаяся черной,— тут все было не так, как в серой и голой каатинге. Один из гребцов указал пальцем на чащу:
— Здесь была перестрелка между Онофре и жагун- со сеньора Амансио Леала... Погибло тогда человек десять.
В этом краю, чтобы заработать денег, надо не бояться работы. Да, он заработает денег и вернется в город на розыски Габриэлы. Он должен найти ее во что бы то ни стало.
— Да не думай ты о ней, выкинь ее из головы,— посоветовал Фагу идее. Взгляд негра старался проникнуть в темную селву, голос его стал мягче, когда он заговорил о Габриэле.— Выкинь ее из головы. Она не для нас с тобой. Она не такая, как эти шлюхи...
— Нет, не могу я о ней не думать, даже если б и захотел. Не могу я ее забыть.
— Ты с ума сошел! Такая женщина не станет жить с тобой долго.
— Что ты болтаешь?
— Не знаю... Но, по-моему, это так. Ты можешь с ней спать и делать что угодно. Но владеть ею, стать ее хозяином, как ты стал бы хозяином другой женщины, тебе никогда не удастся, да и никому другому тоже.
— Почему?
— Черт его знает почему. Этого я не могу тебе объяснить.
Да, негр Фагундес прав. Ночью они спали вместе, а на другой день она будто и не помнила об этом, смотрела на него так же, как на других, и говорила с ним так же, как с другими. Будто это ничего не значило,*.
166
Мрак покрывает и окружает лодку, селва б/дто надвигается и смыкается над ними. Крик совы прорезает ночь. Ночь без Габриэлы... без ее смуглого тела, без ее беспричинного смеха, без ее алых, как плод питан- ги, губ... Даже не попрощалась. Странная девушка. Страдание нарастает в душе Клементе. Внезапно его охватывает уверенность, что он никогда больше не увидит ее, не будет держать в своих объятиях, прижимать к груди, никогда не услышит больше ее любовных стонов.
В ночной тишине раздался громкий голос полковника Мелка Тавареса. Он обратился к Клементе:
— Сыграй-ка нам что-нибудь повеселей, парень. Чтоб время скоротать.
Клементе взялся за гармонику. Из-за деревьев над рекою поднималась луна. Он видел перед собою лицо Габриэлы. Поблескивали вдали огоньки фонарей. В музыке послышался плач отчаявшегося, навеки оставшегося одиноким Клементе. В селве, в лунном свете, смеялась Габриэла.
ЗАСНУВШАЯ ГАБРИЭЛА
Насиб привел ее в свой дом на Ладейре-де-Сан-Се- б-стьян. Не успел он вставить ключ в замочную скважину, как дрожащая дона Арминда показалась в окне.
— Подумать только, сеньор Насиб! Казалась такой приличной, порядочной особой, каждый день ходила в церковь. Вот почему я всегда говорю...— Тут она заметила Габриэлу и не закончила фразы.
— Вот нанял прислугу. Будет стирать и готовить.
Дона Арминда оглядела беженку с головы до ног,
как бы снимая с нее мерку и оценивая. Потом предложила свою помощь:
— Если тебе, девочка, что-нибудь понадобится, кликни меня. Соседи ведь для того и существуют, чтобы помогать друг другу, не так ли? Только сегодня вечером меня не будет. Спиритический сеанс у кума Део- доро, покойный муж будет беседовать со мной... И, возможно, даже появится Синьязинья...— Ее глаза перебегали с Габриэлы на Насиба.— Девушка, а? Больше не хотите старух, вроде Филомены...— Она засмеялась с понимающим видом.
167
— Никого другого не удалось найти...
— Так вот, я начала говорить, что для меня это не было неожиданностью, я как-то встретила дантиста на улице. В этот день, по совпадению, был сеанс, как раз неделю тому назад. Я взглянула на доктора Осмундо и тут же услышала голос покойного мужа, он говорил: «Вот он, но не верь, он мертв». Я подумала, что покойник шутит. Только сегодня, когда я узнала об убийстве, я поняла, что муж меня предупреждал.
Дона Арминда повернулась к Габриэле. Насиб уже вошел в дом.
— Если что понадобится, зови меня обязательно. Завтра поговорим. Я всегда тебе помогу, ведь сеньор Насиб мне как родной. Он хозяин моего Шико...
Насиб показал Габриэле комнату во дворе, которую раньше занимала Филомена, и сказал, что она должна делать: убирать дом, стирать белье, стряпать для него. Но он ничего не сказал о сладостях и закусках для бара, надо сначала посмотреть, как она вообще умеет готовить. Показал ей кладовку, где Разиня Шико оставлял провизию, купленную на базаре.
Он торопился — наступал вечер, бар скоро снова заполнится посетителями, а ему еще надо пообедать. В гостиной Габриэла широко открытыми глазами смотрела из окна на вечернее море, она его видела впервые. Насиб сказал ей на прощанье:
— И вымойся, тебе надо привести себя в порядок.
В гостинице Коэльо он встретил Мундиньо Фалка- на, капитана и доктора, обедавших вместе. Насиб, конечно, подсел к их столу и тут же рассказал про кухарку. Те слушали его молча. Насиб понял, что прервал какую-то серьезную беседу. Они немного поговорили о сегодняшнем убийстве, и, едва Насиб приступил к еде, друзья, которые к тому времени, уже закончили обед, удалились. Он остался в раздумье. Безусловно, эти трое что-то затевают. Но что, черт возьми?
В баре в тот вечер Насибу пришлось побегать. Он метался как белка в колесе, все столики были заняты, все хотели поговорить о событиях дня. Часам к десяти появились капитан и доктор в сопровождении Кловиса Косты, директора «Диарио де Ильеус». Они пришли от Мундиньо Фалкана и объявили, что экспортер придет в «Батаклан» на дебют Анабелы около полуночи.
168
Кловис и доктор говорили вполголоса. Насиб напряг слух.
За другим столиком Тонико Бастос рассказывал о роскошном, изысканном обеде у Амансио Леала, на который были приглашены друзья Жезуино Мендонсы, в том числе и Маурисио Каирес, взявший на себя защиту полковника. Это был настоящий банкете португальским вином и обильной, вкусной едой. Ньо Гало нашел, что это гнусно. Тело жены еще не остыло, и муж не имеет права... Ари Сантос рассказывал, как отпевали Синьязинью в доме ее родственников: это была грустная и бедная заупокойная служба, на которой присут- створа л о человек пять-шесть. С Осмундо поступили еще хуже. В течение нескольких часов у тела дантиста дежурила только служанка. Ари побывал там, ведь он, в конце концов, был знаком с покойным, они вместе посещали собрания общества Руя Барбозы.
— Попозже и я схожу к нему...— сказал капитан.— Он был хорошим парнем и, безусловно, талантливым. Писал превосходные стихи...
— Я тоже пойду,— поддержал его Ньо Г ало.
Насиб из любопытства отправился вместе с ними в
дом Осмундо, пошел и еще кое-кто. Было около одиннадцати, и посетителей в баре становилось меньше. Бедней Осмундо улыбался на смертном ложе, скрестив посиневшие руки. Насиб был взволнован.
— Ему попали прямо в грудь. В самое сердце.
Потом Насиб все же пошел в кабаре, чтобы посмотреть танцовщицу и чтобы забыть про мертвеца. Он усейся за один столик с Тонико Бастосом. Вокруг танцевали. В другом зале, через коридор, напротив, шла игрд. Уже было довольно поздно, когда к ним подсел Эзекиел Прадо. Он ткнул указательным пальцем в грудь Насиба.
— Мне сказали, что у вас романчик с этой косеиь- кой?— показал он на Ризолету, танцевавшую с коммивояжером.
— Романчик? Просто я вчера провел с нею ночь, оот и все.
— Ну и хорошо, а то я не люблю мешать интрижкам друзей. Но если... Она ведь классная девчонка, не так ли?
— А как же Марта, сеньор Эзекиел?
— Она совсем спятила, я даже ее побил. Сегодня нс пойду к ней.
169
Он взял у Тонико стакан и опорожнил его залпом. Ссоры адвоката и его любовницы, блондинки, которую он содержал уже несколько лет, были в городе дежурным блюдом, они повторялись каждые три дня. Чем больше он ее бил, когда напивался, тем сильнее она привязывалась к нему. Она была страстно влюблена в Эзекиела и разыскивала его по кабаре, по публичным домам и вытаскивала иногда из постели другой женщины. Семья адвоката жила в Байе, с женой он разошелся.
Эзекиел Прадо поднялся, покачиваясь пробрался среди танцующих и оттащил Ризолету от ее партнера. Тонико Бастос объявил:
— Сейчас будет драка.
Но коммивояжеру была известна скандальная слава Эзекиела, он оставил Ризолету и поискал глазами другую женщину. Ризолета рванулась было к коммивояжеру, но Эзекиел сжал ей кисти рук и обнял ее.
— Ну, на сегодня лакомый кусочек для вас потерян...— засмеялся Тонико Бастос, обращаясь к Насибу.
— Он мне оказал большую услугу. Сегодня она мне не нужна, умираю от усталости. Как только танцовщица исполнит свой номер, ухожу. У меня был ужасный день.
— Ну, а как дела с кухаркой?
— Нашел наконец какую-то девушку из сертана.
— Молодую?
— А черт ее знает... Как будто. На ней столько грязи, что и не разглядишь. У этих сертанежо нет возраста, сеньор Тонико, даже девочки выглядят старухами.
' — Хорошенькая?
— Откуда я знаю, если она в лохмотьях, вся в грязи, волосы от пыли стали как пакля?! Должно быть, ведьма, впрочем, мой дом не ваш, это у вас служанки — как девушки из общества.
— Что вы! Разве Олга наймет такую! Если у бедняжки смазливая мордочка, жена немедленно выгоняет ее на улицу да еще изругает на чем свет стоит.
— Дона Олга шутить не любит. И правильно делает. Вас действительно надо держать на короткой узде.
Тонико Бастос напустил на себя скромный вид.
— Ну, вы преувеличиваете, приятель. Откуда вы это взяли?
170
Пришел Мундиньо Фалкан с полковником Рибей- риньо, они подсели к капитану.
— А доктор?
— Он же не ходит в кабаре. Его силой сюда не затащишь.
Ньо Гало подошел к Насибу.
— Уступили девушку Эзекиелу?
— Хочу сегодня отоспаться.
— А я пойду к Зилде. Говорят, там появилась девчонка из Пернамбуко, лакомый кусочек.— Он щелкнул языком.— Может быть, она придет сюда...
— Это такая с косами?
— Вот-вот. Толстозадая.
— Она в «Трианоне». Она там каждый вечер...— сказал Тонико.
— Ей покровительствует полковник Мел к, он привез ее из Баии. Втюрился по уши...
— Сегодня полковник отправился на фазенду. Я видел, как он уезжал,— сообщил Наснб.— Нанимал работников на невольничьем рынке.
— Я пойду в «Трианон»...
— До выступления танцовщицы?
— Нет, как только она выступит.
«Батаклан» и «Трианон» бь’ли знаменитыми кабаре Ильеуса, которое посещали экспортеры, фазендейро, торговцы и приезжавшие в город по делам представители крупных фирм. Но на окраинных улицах были другие кабаре, куда ходили портовке рабочие, работники с плантаций, самые дешевые женщины. Там игра велась открыто, иначе кабаре не посещалось бы.
Маленький оркестр исполнял танцевальную музыку. Тонико пошел приглашать даму. Ньо Гало посматривал на часы, наступило время выхода танцовщицы, и он проявлял нетерпение. Ему хотелось скорее отправиться в «Трианон» посмотреть эту девчонку с косами, содержанку полковника Мелка.
Был уже почти час ночи, когда оркестр умолк, свет погасили. Остались зажженными лишь маленькие синие лампочки, нз игорного зала пришло много народу, большинство расселось за столиками, некоторые остались стоять у дверей. Анабела появилась из-за кулис с огромными веерами из перьев в обеих руках. Этими веерами она закрывалась, оставляя открытой то одну, то другую часть тела.
171
Принц в смокинге забарабанил на рояле. Анабела танцевала посреди зала, улыбаясь сидящим за столиками. Она имела успех. Полковник Рибейриньо кричал бис и аплодировал стоя. Огни зажглись, Анабела поблагодарила за аплодисменты; она была затянута в трико телесного цвета.
— Вот безобразие... Мы-то думали, что видим тело, а оказывается, это трико...— возмутился Ньо Гало.
Она удалилась под аплодисменты и вернулась через несколько минут для выступления во втором, еще более сенсационном номере. Анабела была закутана в разноцветные вуали, которые спадут одна за другой, как предсказывал Мундиньо. И когда очень скоро упало последнее покрывало и огни снова зажглись, все увидели ее почти обнаженное худощавое и стройное тело, на котором остался лишь крошечный треугольник да красная повязка, прикрывавшая ее небольшую грудь. Публика кричала хором, вызывая артистку па бис. Анабела удалилась, пробежав между столиками. Полковник Рибейриньо заказал шампанское.
— Вот это настоящий номер...— воодушевился даже Ньо Гало.
Анабела и принц подсели к столику Мундиньо Фал- кана. «Плачу я»,— сказал Рибейриньо. Оркестр снова заиграл, Эзекиел Прадо потащил Ризолету танцевать, но, споткнувшись, повалился на стулья. Насиб решил уйти. Тонико Бастос, не спуская глаз с Анабелы, пересел за столик Мундиньо. Ньо Гало исчез. Танцовщица улыбнулась и подняла бокал с шампанским:
— За здоровье всех присутствующих. За процветание Ильеуса!
Ей зааплодировали. Сидевшие за соседними столиками поглядывали на них с завистью. Многие уже ушли в игорный зал. Насиб спустился по лестнице и вышел.
Он шел по затихшим улицам. В доме Маурисио Каиреса еще горел свет. Должно быть, изучает дело Жезуино, готовит материал для защиты, подумал Насиб, вспомнив возмущенные разглагольствования адвоката в баре. Но из-за закрытого окна послышался игривый женский смех и замер в тишине улицы. Ходили слухи, что вдовец по ночам приводит к себе негритяночек с холма. И все же Насиб не мог предположить, что в этот момент юрист, возможно из чисто профессионального интереса, требовал, чтобы девчонка с Упьа,на,
172
шепелявая испуганная мулаточка, легла в постель в черных бумажных чулках.
— Чего только не бывает на свете...— хихикала девушка, обнажая при этом гнилые редкие зубы.
Насиб был утомлен после трудного дня. Ему наконец удалось узнать, почему Мундиньо так часто приходит и так быстро уходит, почему он шепчется с капитаном и доктором, тайно беседует с Кловисом. Их маневры связаны с бухтой. Насиб уловил это из обрывков разговора. Судя по тому, что они говорили, вскоре должны прибыть инженеры, а затем и землечерпалки и буксиры. Пусть это не всем придется по вкусу, но большие иностранные пароходы будут заходить в порт и забирать какао, экспорт будет производиться непосредственно из Ильеуса. А кому это могло не понравиться? И не означает ли это, что начинается открытая борьба против Бастосов, против полковника Рамиро? Капитан всегда стремился заправлять местной политикой. Но он не был фазендейро, и у него не было денег на необходимые для этого затраты. Теперь его дружба с Мундиньо Фалканом становится понятной, назревают серьезные события. Полковник Рамиро, несмотря на свой возраст, не таков, чтобы сидеть сложа руки, он не сдастся без борьбы. Насиб не хотел впутываться в эту историю. Он дружил со всеми: и с Мундиньо, и с полковником, и с капитаном, и с Тонико Бастосом. Хозяину бара незачем вмешиваться в политику. Это сулит только убытки, это еще опаснее, чем связь с замужней женщиной.
Синьязинья и Осмундо уже не увидят буксиров и землечерпалок, углубляющих вход в бухту. Не увидят они и бурного прогресса, о котором говорил Мундиньо. Таков этот мир, он соткан из радостей и горестей.
Насиб обогнул церковь и начал медленно подниматься по склону. Неужели Тонико Бастос спал с Си- ньязиньей? Или он просто сболтнул, чтобы похвастаться перед Насибом? Ньо Гало утверждает, что Тонико нагло врет. Обычно он не связывается с замужними женщинами. С содержанками— другое дело: тут он с хозяином не считается. Удачливый тип. Всегда элегантно одет, едва тронутые сединой волосы, вкрадчивый голос. Насибу хотелось быть таким, как Тонико, чтобы женщины глядели на него с вожделением и бурно ревновали. Ему хотелось, чтобы его любили безумно, так
173
как любит Тонико Лидия, любовница полковника Ни- кодемоса. Она посылала Тонико записки, бегала по улицам, чтобы посмотреть на него, вздыхала по нему, а он не обращал на нее внимания, устав от женского поклонения. Ради него Лидия постоянно рисковала своим положением, ради одного его взгляда, одного его слова. foHHKO пойдет на связь с любой содержанкой, кроме Глории, и все знают почему. Но с замужними женщинами, насколько Насибу было известно, он не путался.
Запыхавшись после подъема, Насиб вставил ключ в замочную скважину. В гостиной горел свет. Уж не воры ли? Или новая служанка забыла погасить свет?
Он вошел потихоньку и увидел, что она спит на стуле. Длинные волосы девушки были распущены по плевам. Вымытые и расчесанные, они оказались черными, пышными и вьющимися. Она была одета в более чистое, хотя и старое платье, очевидно, из ее узелка. Через прорванную юбку виднелось бедро цвета корицы, во сне ее грудь вздымалась и опускалась, губы улыбались.
— Боже мой! — Насиб остановился, не веря своим глазам.
Он разглядывал ее в безмерном изумлении — неужели эта красота скрывалась под дорожной пылью? Заснувшая на стуле Габриэла, ее упавшая округлая рука, ее смуглое лицо, улыбавшееся во сне, просились на картину. Интересно, сколько ей лет? Тело — как у молодой женщины, лицо — как у девочки.
— Вот это да!—прошептал араб почти благоговейно.
При звуке его голоса она испуганно открыла глаза, но тут же улыбнулась, и комната будто тоже улыбнулась вместе с нею. Она встала и привела в порядок одежду, смиренная и ясная, как луч лунного света.
— Почему ты не легла?— Больше Насиб ничего не мог выговорить.
— Сеньор ничего мне не сказал..,
— Какой сеньор?
— Вы... Я постирала белье, прибрала дом. Потом стала вас ждать и задремала,— проговорила она певуче, как все жители северо-востока.
От нее исходил запах гвоздики — может, от волос, а может, от затылка.
174
— Так ты действительно умеешь готовить?
Блики света лежали на ее врлосах, глаза были опущены» правая нога Габриэлы скользила по полу» будто она собиралась танцевать.
— Умею, сеньор. Я работала в доме у богатых людей, они меня научили. Я люблю готовить...— Она улыбнулась, и все заулыбалось вместе с нею, даже араб, опустившийся на стул.
— Если ты и впрямь умеешь готовить, я положу тебе хорошее жалованье. Пятьдесят мильрейсов в месяц. У нас обычно платят двадцать, самое большее тридцать. Если тебе будет тяжело, возьмешь себе в помощь девочку. Старая Филомена упрямилась, никого не хотела. Говорила, что еще не помирает и никакие помощницы ей не нужны.
— Мне тоже.
— А жалованье? Тебе хватит?
— Сколько вы будете платить, столько мне и хватит...
— Завтра посмотрим, как ты готовишь. В час завтрака я пришлю к тебе мальчишку... Я ем в баре. А теперь...
Габриэла стояла, ожидая еще чего-то, с улыбкой на губах. Луч лунного света ласкал ее волосы, от нее исходил запах гвоздики.
—• ...теперь иди спать, уже поздно.
Слегка покачивая бедрами, она пошла к двери, он посмотрел на ее ноги, на видневшееся сквозь порванную юбку бедро цвета корицы. Она обернулась:
— Тогда спокойной ночи, сеньор...
Она исчезла в темноте коридора, Насибу показа-- лось, что он услышал, как она тихо добавила: «Красавчик.. .» Он чуть не встал, чтобы позвать ее. Нет, она сказала это вечером на рынке. Если бы он ее позвал, она бы, наверно, испугалась, у нее такой простодушный вид, возможно, она еще невинная девушка... Ничего, впереди много времени. Насиб снял пиджак, развесил его на стуле, сорвал рубашку В гостиной остался запах гвоздики. Завтра он купит ей в подарок ситцевое платье и домашние туфли.
Он уселся на кровать и стал расшнуровывать ботинки. Трудный выдался день. Сколько происшествий! Насиб надел длинную ночную рубашку. Хороша смуглянка! А глаза какие... И кожа у нее загорелая, ему
175
это нравится. Насиб улегся и погасил свет. Он погрузился в неспокойный, тревожный сон: увидел Снад>я« зинью, ее обнаженное тело, ноги в черных чулках- Си- ньязннья была распростерта на палубе иностранного парохода, входящего в бухту. Оказывается, Осмундо бежал на автобусе и Дезуино стрелял в Тоннко, а Мун- диньо появился с доной Синьязиньей, она была живая, улыбалась Наснбу и протягивала ему руки, нр у нее было смуглое лицо его иовой служанки. Только Насиб не мог догнать ее,—танцуя, она скрылась в кабаре.
О ПОХОРОНАХ И ÇAHKETAX С ПОУЧИТЕЛЬНОЙ историей, РАССКАЗАННОЙ В СКОБКАХ
Отвоеванное вновь солнце было уже высоко, когда Насиб проснулся от криков доны Арминды:
— Пойдем поглядим на похороны, девочка! Будет очень интересно!
— Нет, сеньора, хозяин еще не встал.
Насиб вскочил с постели: разве можно пропустить похороны? Он выходил из ванной уже одетым, когда Габриэла поставила на стол дымящиеся кофейник и молочник. На столе, накрытом белой скатертью, стояли кускус из кукурузы с кокосовым молоком^жареные бананы, сладкая маниока. Она остановилась у двери в кухню и вопросительно посмотрела на него.
— Вы должны мне сказать, чтб любите.
Насиб жадно глотал кускус, в его глазах отразилось удовольствие, но любопытство заставляло его торопиться — как бы не опоздать на похороны!.. Замечательный кускус, н очень вкусны поджаренные ломтиками бананы... Насиб с трудом оторвался от еды. Габриэла стянула волосы лентой. Должно быть, приятно укусить ее смуглый затылок. Насиб выскочил из дому и чуть не бегом направился в бар. Его провожал голос Габриэлы, которая пела:
Не ходи туда, дружок} там откос, а ты не знаешь, поскользнешься, упадешь, ветку с розой обломаешь.
176
Похоронная процессия с гробом Осмундо вышла с набережной на площадь.
— Некому даже гроб нести...— заметил кто-то.
Г— Да*а.
Пожалуй, еще никогда похоронная процессия не была такой малочисленной. Лишь самые близкие друзья Осмундо набрались мужества сопровождать его в этой последней прогулке по улицам Ильеуса. Тот, кто нес дантиста на кладбище, оскорблял тем самым полковника Жезуино и все ильеусское общество. Арн Сантос, капитан, Ньо Гало, редактор «Диарио де Ильеус» и еще кое-кто по очереди несли гроб.
У покойника не было семьи в Ильеусе, но за те месяцы, что он прожил здесь, он завел много знакомств— Осмундо был человек обходительный и любезный, непременный участник балов в клубе «Прогресс», собраний общества имени Руя Барбозы и семейных вечеринок, завсегдатай баров и кабаре. Тем не менее он отправлялся в последний путь как бедняк: никто не украсил его гроб цветами и никто не оплакивал его. Отец Осмундо дал телеграмму одному торговцу в Ильеусе, с которым у него были дела, и попросил его взять на себя хлопоты по похоронам, сообщив, что прибудет с первым пароходом. Торговец заказал гроб, позаботился о могиле, нанял в порту несколько рабочих, чтобы бы^ло кому нести гроб, если не явится никто из приятелей покойного, но не нашел нужным тратиться на венки и цветы.
Насиб не поддерживал тесных отношений с Осмундо. Изредка дантист заходил к нему в бар, но обычно посещал кафе «Шик». Почти всегда Осмундо выпивал в компании Ари Сантоса и учителя Жозуэ. Они декламировали сонеты, читали любимые места из прозаических произведений, вели литературные споры. Иногда араб подсаживался к ним — слушал отрывки из романов, стихи, посвященные женщине. Он, как и все, считал дантиста хорошим парнем, об Осмундо отзывались как о знающем враче, пациентов у него стано- иовилось все больше. Наблюдая сейчас эти убогие похороны, эту жалкую горстку друзей, этот голый гроб без цветов, он почувствовал грусть. В конце концов, это несправедливо и недостойно такого города, как Ильеус. Где же люди, что превозносили его поэтический талант, где пациенты, что хвалили его легкую руку, ко*
177
гда он удалял коренные зубы, его коллеги по обществу имени Руя Барбозы, друзья по клубу «Прогресс», приятели по бару? Они боялись полковника Жезуино, боялись языков старых дев и общественного мнения, которое сочтет их солидарными с Осмундо.
Какой-то мальчишка врезался в похоронную процессию, раздавая рекламные листки кинотеатра, сообщавшие о дебюте «знаменитого индийского фокусника принца Сандры, величайшего иллюзиониста нашего столетия, факира и гипнотизера, которому рукоплескала вся Европа, а также его очаровательной помощницы мадам Анабелы, ясновидящей и представляющей собой чудо телепатии». Листок, унесенный ветром, летал над гробом. Осмундо не познакомится с Анабелой, не присоединится к свите ее поклонников, не примет участия в борьбе за обладание ею.
Похоронная процессия проходила мимо церкви, На- сиб присоединился к горстке людей, идущих за гробом. Он не пойдет на кладбище, ему нельзя надолго оставить бар, сегодня банкет автобусной компании. Но пройти за гробом по крайней мере два квартала он обязан.
Процессия вышла на улицу Параллелепипедов; чья это была идея? Более прямой и короткий путь лежал через улицу Полковника Адами, зачем же было проходить мимо дома, в котором находился гроб с телом Синьязиньи? Это, должно быть, придумал капитан. Глория наблюдала шествие похоронной процессии из своего окна, сидя в капоте, накинутом поверх ночной рубашки. Гроб проплыл перед ее бюстом, едва прикрытым кружевами.
У дверей колледжа Эноха, где толпились любопытные ученики, учитель Ж<*зуэ, сменив Ньо Гало, взялся за ручку гроба. Изо всех окон выглядывали люди, отовсюду слышались восклицания. У дома родственников Синьязиньи стояло несколько человек в черном. Гроб Осмундо медленно двигался, сопровождаемый жалкой свитой. Прохожие снимали шляпы. Из окна погруженного в траур дома кто-то крикнул:
— Не могли, что ли, пойти другой дорогой? Мало вам, что он погубил бедняжку?
Дойдя до центральной площади, Насиб вернулся. Он недолго побыл на отпевании Синьязиньи. Ее гроб еще не был закрыт, в гостиной горели свечи, стояли
178
цветы, у гроба лежало несколько венков. Женщины плакали. А несчастного Осмундо не оплакивал никто.
— Подождем немного. Пусть его похоронят,— сказал один из родственников Синьязиньи.
Хозяин дома, муж двоюродной сестры Синьязиньи, не скрывая своего недовольства, расхаживал по коридору. Смерть Синьязиньи явилась для него неожиданным осложнением; конечно, тело покойной нельзя было выносить из дома Жезуино и тем более из дома дантиста, это было бы неприлично. Его жена была единственной родственницей Синьязиньи, живущей в городе, остальные жили в Оливенсе: ну как он мог не позволить принести сюда тело и отпевать его здесь? И, как на грех, он друг полковника Жезуино и у него с ним дела.
— Вот уж некстати,— в отчаянии сетовал он.
Столько неприятных хлопот, не говоря уже о расходах. А кто будет платить?
Насиб подошел посмотреть на Синьязинью: глаза закрыты, лицо спокойное, гладкие волосы распущены; красивые стройные ноги. Он отвел взгляд, не время сейчас смотреть на ноги Синьязиньи. В гостиной появилась торжественная фигура доктора. На мгновение он задержался у гроба и сказал Насибу, но так, чтобы услышали все:
— В ее жилах текла кровь Авила. Эта кровь, кровь Офсннзнн, предопределила ее судьбу.— Он понизил голос.— Я считаю ее своей родственницей.
Зрители, теснившиеся в дверях и заглядывавшие в окна, были поражены, увидев Малвину, которая вошла с букетом цветов из собственного сада. Зачем пришла сюда, на похороны жены, убитой за измену, эта молодая девушка, еще школьница, дочь фазендейро? Ведь они не были близкими подругами. Ее провожали осуждающими взглядами, шептались по углам. Малвина улыбнулась доктору, положила цветы к ногам покойной, тихо помолилась и вышла, гордо выпрямившись, как и вошла. Насиб стоял, склонив голову.
— Эта дочка Мелка Тавареса — дерзкая особа.
— Она флиртует с Жозуэ.
Насиб тоже проводил Малвину взглядом, ему понравился ее поступок. Он не знал, что с ним происходит в этот день, но он проснулся в странном настроении, он чувствовал, что не может осуждать Осмундо
179
и Синьязинью, потом его возмутило, что на похороны дантиста пришло так мало людей, раздражали жалобы хозяина дома, где стоял гроб покойной. Пришел отец Базилио, пожал всем руки, потолковал о сияющем солнце, об окончании дождей.
Наконец похоронная процессия вышла из дома. Она была многочисленней той, что шла за гробом Осмун- до, но в общем тоже выглядела жалко. Отец Базилио прочел несколько молитв, семья Синьязиньи, прибывшая из Оливенсы, рыдала, хозяин дома облегченно вздохнул. Насиб вернулся в бар. Почему их не похоронили вместе, не вынесли оба гроба в один час из одного дома и не опустили в одну могилу? А ведь надо было сделать именно так. Подлая жизнь, бессердечный, лицемерный город, где уважают только деньги!
— Сеньор Насиб, служанка-то как хороша... Прямо красотка! — послышался вкрадчивый голос Шико.
— Иди к черту!— Насиб был грустен.
Он узнал потом, что гроб Синьязиньи внесли в ворота кладбища в тот самый момент, когда оттуда выходили немногие друзья Осмундо, пришедшие на его похороны. Почти в ту же минуту полковник Жезуино Мендонса, сопровождаемый Маурисио Каиресом, постучался в дверь дома судьи, чтобы предстать перед лицом закона. Потом адвокат появился в баре, но ничего, кроме минеральной воды, пить не стал.
— Вчера я перебрал у Амансио. Подавали первоклассное португальское вино...
Насиб отошел в сторону, ему не хотелось знать подробности устроенного накануне пира. Он решил сходить к сестрам Рейс узнать, как идут приготовления к обеду.
Сестры до сих пор никак не могли успокоиться.
— Еще вчера утром она была в церкви, бедняжка,— сказала, крестясь, Кинкина.
— Когда вы пришли к нам, мы только что расстались с ней после мессы,— взволнованно добавила Флор- зинья.
— Да, вот какие бывают дела... Поэтому я и не женюсь.
Сестры отвели Насиба на кухню, где орудовала Жу- кундина с дочками. «Пусть обед вас не беспокоит, все идет хорошо».
— А вы знаете, я все-таки нашел кухарку.
180
— Отлично. Хорошо стряпает?
— Кускус приготовила. А что она вообще умеет делать, узнаю немного позже, во время завтрака.
— Значит, наших закусок и сладостей вам больше не нужно?
— Если можно, поготовьте еще несколько дней.
— Я спрашиваю потому, что сейчас у нас очень много хлопот с презепио.
Когда посетителей в баре стало меньше, Насиб послал Шико завтракать.
— На обратном пути в бар захвати мой завтрак.
В час завтрака бар всегда пустел. Насиб в это время проверял кассу, подсчитывал выручку и расходы. Первым после завтрака неизменно появлялся Тонико Бастос, он выпивал «для пищеварения» кашасу с «bitter» В этот день только и разговоров было, что о похоронах, потом Тонико рассказал о том, что произошло в кабаре после ухода Насиба. Полковник Ри- бейриньо так напился, что его пришлось тащить домой чуть не волоком. На лестнице его трижды вырвало, он перепачкал весь костюм.
— Рибейриньо втюрился в танцовщицу...
— А Мундиньо Фалкан?
— Он ушел рано. Заверил меня, что у него с ней ничего нет, путь свободен. Ну и я, конечно...
— Бросились в атаку...
— Точнее, вошел в игру.
— А она?
— Как вам сказать? Кажется, проявляет интерес. Но пока не подцепит Рибейриньо, очевидно, будет разыгрывать святую. Тут все заранее ясно.
— А муж?
— Целиком за полковника. Он уже все знает о Рибейриньо. А со мной не хочет иметь никаких дел. Пусть жена улыбается Рибейриньо, танцует с ним, прижимается к нему, пусть поддерживает ему голову, чтобы его лучше стошнило, каналья находит это замечательным. Но стоит мне подойти к ней, как он тут же оказывается между нами. Типичный профессиональный альфонс.
— Он боится, что вы испортите ему все дело.
— Согласен на остатки. Пусть Рибейриньо платит, а я буду довольствоваться выходными днями., Я думаю, что и муж очень скоро угомонится. Сейчас ему
1 Стакан горького пива (англ.).
181
уже должно быть известно, что я сын местного политического лидера. Поэтому ему лучше держаться со мной подобающим образом.
Пришел с завтраком Разиня Шико. Насиб вышел из-за прилавка в устроился за одним из столиков, повязав салфёФху tóícpyr шеи.
— Ну*ка, Посмотрим, что она за кухарка...
—- Новая?—полюбопытствовал Тони ко.
— Никогда не видел такой красивой смуглянки!— лениво процедил Шико.
— А вы мне сказали, что она страшна, как ведьма, бесстыдный вы араб. Скрываете правду от друга?
Насиб разобрал судки, расставил на столе блюда.
— О! — воскликнул он, вдохнув аромат куриной кабиделы \ жареной солонины, риса, фасоли и банана, нарезанного кружочками.
— Действительно хорошенькая?—расспрашивал Тоннко Шико.
— Даже очень...
Тони ко нагнулся над тарелками.
■— И вы говорите, что она не умеет готовить? Вот лживый турок... Ведь слюнки текут...
Насиб пригласил его к столу:
— Тут на двоих хватит. Отведайте немножко.
Бико Фи но открыл бутылку пива, поставил ее
на стол.
— Что она сейчас делает?—спросил Насиб Шико.
— Завела длинный разговор с матерью. Рассуждают о спиритизме. То есть говорит мать, а она только слушает да смеется. А когда она смеется, сеньор Тони- ко, прямо обалдеть можно.
— О!—снова воскликнул Насиб, попробовав кушанье.— Это же манна небесная, сеньор Тонико. Теперь, благодарение богу, меня будут хорошо обслуживать.
— За столом и в постели? А, турок?..
Насиб наелся до отвала и после ухода Тонико растянулся, как обычно, в шезлонге, в тени деревьев позади бара. Он взял баия некую газету почти недельной давности и закурил сигару, потом расправил усы Насиб был доволен жизнью, утренняя грусть рассеялась. Позднее он сходит в лавку дяди, купит там дешевое платке и пару домашних туфель. Надо договориться
1 К а б и дел а— тушенка нз птичьих потрохов с кровью.
182
с кухаркой о закусках и сладостях для бара. Вот уж не думал, что эта запыленная и оборванная беженка умеет так готовить... И что под слоем пыли скрывается такая очаровательная, такая соблазнительная женщина... Он мирно заснул. Ветерок с моря ласково шевелил его усы.
Еще не пробило пяти часов. В податном бюро и в других учреждениях было полно народу, когда взволнованный Ньо Гало с номером «Диарио де Ильеус» в руках ворвался в бар. Насиб подал ему вермут и приготовился рассказать о новой кухарке, но тот громко объявил своим гнусавым голосом:
— Началось!
— Что?
— Вот сегодняшняя газета. Только что вышла... Читайте...
На первой полосе была помещена длинная статья, набранная жирным шрифтом. Заголовок увенчивал четыре колонки: «ВОЗМУТИТЕЛЬНОЕ ПРЕНЕБРЕЖЕНИЕ К БУХТЕ». Резкая критика была направлена главным образом в адрес префектуры и Алфреда Бастоса— «депутата палаты штата, избранного населением Ильеуса, чтобы отстаивать священные интересы какаового района», и забывшего об этом. Слабый голос этого депутата раздается лишь тогда, говорилось в статье, когда надо похвалить действия правительства; этот Парламентарий умеет лишь выкрикивать «очень хоро- шоЬ и -поддерживаю!». В статье критиковался и префект, одни из кумовьев полковника Рамиро,— «никчемная посредственность, способная лишь лебезить перед влиятельной персоной — местным касиком» 1, а также выдвигалось обвинение против политических деятелей, проявляющих пренебрежение к вопросу о бухте Илье- уса. Предлогом для статьи послужило вчерашнее происшествие: пароход «Ита» сел на мель. «Самая важная и самая неотложная проблема района представляет такую альтернативу: либо богатство и цивилизация, либо отсталость и нищета,— проблема бухтк Ильеуса, или грандиозная проблема прямого экспорта какао», не существует для тех, кто «захватил при благоприятных обстоятельствах командные посты». Засим следовала едкая тирада, которая заканчивалась явным намеком
1 К ас и к —вождь индейского племени в Латинской Америке; здесь — вожак, главарь.
183
на Мундииьо и напоминала, что «люди с высокоразвитым гражданским чувством намерены в связи с преступной халатностью муниципальных властей запяться этой проблемой и решить ее. Славные и неустрашимые жители Ильеуса, города древних традиций, сумеют осудить, наказать и вознаградить по заслугам!».
— Дело серьезное, мальчик...
— Похоже, доктор написал.
— Скорее Эзекиел.
— Нет, доктор. Я в этом уверен. Эзекиел напился вчера в кабаре. Статья вызовет шум...
— Шум?! Вы оптимист... Будет черт знает что!
— Если только не начнется сегодня же здесь, в баре.
— Почему здесь?
— А банкет автобусной компании, вы забыли? Придут все; префект, Мундииьо, полковник Амансио, То- нико, доктор, капитан, Мануэл Ягуар, даже полковник Рамиро Бастос обещал принять участие.
— Полковник Рамиро? Ведь он теперь не выходит по вечерам.
— И все же он сказал, что придет. Он человек слова и обязательно явится, вот увидите. Не исключено, что обед закончится ссорой...
Ньо Гало потирал руки.
— Вот будет весело...— Он отправился в податное бюро, оставив Насиба озабоченным. Наснб дружил со всеми, лучше ему держаться подальше от политической борьбы.
Пришли официанты, нанятые для банкета, они начали готовить зал, составляли столики. Почти в это же время судья с пачкой книг под мышкой устроился снаружи с Жоаном Фулженсио и Жозуэ. Они наблюдали за Глорией, сидящей у окна. Судья считал, что ее постоянное присутствие на площади скандализирует город. Жоан Фулженсио смеялся, не соглашаясь с ним:
— Глория — это социальная необходимость, сеньор, ее нужно рассматривать как общественно полезный институт, вроде обществ имени Руя Барбозы, имени Тринадцатого мая или дома призрения. Глория выполняет в обществе важную функцию. То, что она красуется в окне и время от времени появляется на улице, поднимает па более высокий уровень один из самых серьезных аспектов жизни города—сексуальную
жизнь. Она воспитывает у юношей вкус к красоте и, позволяя мужьям некрасивых жен (а таких, к сожалению, в нашем городе большинство) мечтать о ней, воодушевляет их на выполнение супружеских обязанностей, которые иначе представляли бы для них невероятное затруднение.
Судья соблаговолил согласиться:
— Прекрасная защита, мой дорогой, достойная и защитника и подзащитной. Но, между нами говоря, это несправедливо: столько мяса для одного мужчины, да еще такого низенького и худенького. Если бы она хоть не целый день была на виду...
— А вы думаете, с ней никто не спит? Ошибаетесь, мой дорогой судья, ошибаетесь....
— Что вы говорите! Неужели кто-нибудь осмелился?
— Да большинство мужчин нашего города, достопочтенный. Когда они спят с женами, то думают о Глории, а значит, с ней они и спят.
— Конечно, сеньор, я сразу должен был догадаться, что вы шутите...
— Так или иначе, эта женщина в окне очень соблазнительна,— сказал Жозуэ.— Она так и впивается взглядом в мужчин...
К ним кто-то подошел, размахивая номером «Диа- рио де Ильеус»:
— В"дел”?
Жо~я Фулженсио и Жозуэ уже были в курсе. Судья взял газету и водрузил на нос очки. За другими столиками статья уже обсуждалась.
— Ну, что скажете?
— Теперь политическая борьба разгорится... Сегодняшний обед будет весьма интересным.
Жозуэ продолжал рассуждать о Глории:
— Поистине удивительно, что никто не осмеливается связываться с ней. Это для меня загадка.
Учитель Жозуэ был новичком в этих краях, его привез Энох, когда основывал колледж. И хотя Жозуэ сразу освоился, стал посещать «Папелариа Модело» и бар «Везувий», появляться в кабаре, произносить речи на празднествах, ужинать в публичных домах, он еще не знал многого из истории Ильеуса. И пока остальные обсуждали статью в «Диарио», Жоан Фулженсио рассказал ему, что произошло между полковником Ко-
185
риолано и Тонн ко Бастосом незадолго до прибытия Жозуэ в Ильеус, когда полковник поселил Глорию в атом доме.
ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ В СКОБКАХ
Полковник привез Глорию в город»—рассказал Жоан Фулженсио, этот кладезь всех событий и историй Ильеуса,— и поселил ее в лучшем из своих домов» где до переезда в столицу штата проживала его семья. Старые девы были очень шокированы этим» а на мулатку стал заглядываться местный донжуан — нотариус То- нико Бастос» любимый сын полковника Рамиро» муж ревнивой жены и отец двоих прелестных детишек, мужчина очень элегантный» носивший по воскресеньям жилет.
Конечно, эта история совсем не напоминает идиллию Жуки Вианы и Шикиньн. Жозуэ уже слышал о них? Ему известны ее комические и печальные подробности. Причем печальных было, разумеется, больше, чем комических,— ведь ильеусский юмор носит несколько мрачный характер. Глория и Тоннко не гуляли по пляжу, не ходили, взявшись под руку, у причалов порта, и Тонико еще не рисковал постучаться ночью в дверь Глории. Он лишь позволял себе почаще заходить к девушке и подносить ей в подарок конфеты, купленные в баре Наснба, а также осведомиться о здоровье и спросить, не требуется ли ей чего-нибудь. Грустные взгляды да комплименты — дальше этого Тонико не заходил.
Старинная дружба связывала полковника Кориола- но с семьей Бастосов. Рамиро Бастос крестил сына полковника, они были политическими единомышленниками, часто встречались. Этим и пользовался Тонико, когда объяснял жене, ужасно толстой и ревнивой доне Олге, что ему необходимо в силу дружеских связей и общности политических интересов с полковником посещать после обеда этот пустынный дом. Дона Олга вздымала свою монументальную грудь:
— Если нужно, Тонико, если полковник тебя просит, иди. Но смотри! Если только я что-нибудь узнаю, если только что-нибудь услышу...
186
— В таком случае, милая, чтобы у тебя не было подозрений, я лучше не пойду. Правда, я пообещал К<ъ риолано...
Медоточивый язык у этого Тони ко, говорил капитан. По мнению доны Олги — вот бедняжка!— не было мужчины порядочнее его, не было мужчины, которого бы так преследовали женщины, незамужние и замужние, содержанки и все без исключения проститутки. Тем не менее ее обуревали сомнения, и она держала мужа под контролем, чтобы он, чего доброго, не поддался искушению. Плохо же она его знала...
Так, терпением и конфетками Тонико «готовил себе ложе для отдохновения», как осторожно выражались в «Папелариа Модело» и в баре. Но раньше, чем случилось то, что неизбежно должно было случиться, полковник Кориолано узнал о посещениях Тонико, о его карамельках и страстных взглядах. Он неожиданно приехал в Ильеус в середине недели, явился в дом То- иико, где помещалась также и его нотариальная контора, в тот момент полная народу.
Тонико Бастос встретил приятеля шумными приветствиями и, обняв, похлопал его по спине — он был человеком исключительно сердечным и симпатичным. Кориолано поздоровался, взял у Тонико стул, уселся, ударил плеткой по своим грязным сапогам и сказал, не повышая голоса:
— Сеньор Тонико, до меня дошло, что вы разгуливаете возле дома моей приемной дочери. Я очень ценю вашу дружбу, сеньор Тонико. Я вас знал еще мальчиком. Поэтому я хочу, как старый друг, дать вам совет: не появляйтесь там больше. Я очень любил Жуку Виа- ну, сына покойного Вианы, моего партнера по покеру, и тоже знал его совсем маленьким. Вы помните, что с ним случилось? Нечто весьма печальное. Он, бедняга, спутался с женщиной, которая принадлежала другому.
В конторе стояла напряженная тишина. Тонико, заикаясь, произнес:
— Но, полковник...
Кориолано продолжал, не повышая голоса и по- прежнему играя плеткой:
— Вы молодой мужчина, красивый и видный, у вас много женщин, они вокруг вас так и вьются. Я же человек старый и уже немало переживший, моя супруга
187
умерла, а у меня осталась только Глория. Мне нравится эта девушка, и я хочу, чтобы она была только моей. У меня никогда не было привычки оплачивать женщину, которая принадлежит другим.— Он улыбнулся.— Я вам друг, поэтому предупреждаю вас: не гуляйте больше в тех краях.
Нотариус побледнел, в конторе наступила гробовая тишина. Присутствующие переглядывались. Мануэл Ягуар, который зашел заверить подпись, утверждал впоследствии, что почувствовал в воздухе «запах покойника», а уж у него на это был хороший нюх, не одно убийство во времена вооруженной борьбы лежало на его совести. Тонико начал оправдываться: это, мол, клевета, подлая клевета его врагов и врагов Кориола- но. Он заходил к Глории только затем, чтобы предложить свои услуги девушке, которой покровительствовал полковник и которую постоянно оскорбляли. Это происки тех, кто нападает на Кориолано за то, что он поселил Глорию на площади Сан-Себастьян, в доме, где раньше жила его семья, тех, кто отворачивается от девушки, кто плюет ей вслед, когда она проходит мимо,— эти люди и плетут сейчас интригу против него, Тонико. Он лишь хотел публично выразить свое уважение к полковнику и солидарность с ним. У него ничего не было с девушкой, он и не помышлял ни о чем подобном. Медоточивый язык у этого Тонико, ничего не скажешь!
— Я знаю, что у вас с ней ничего не было. А если бы было, я бы не пришел сюда, и тогда у нас состоялся бы другой разговор. Но, возможно, у вас и было какое-то намерение, тут я не могу поручиться. Но намерения остаются намерениями, от них ни тепло, ни холодно... И все же вам лучше делать так, как делают другие: отворачиваться от нее. Это как раз то, что мне нужно. А теперь, раз вы предупреждены, не будем больше говорить об этом.
Он тут же завел разговор о делах, будто только за этим и приехал, потом прошел на жилую половину дома, поздоровался с допой Олгой, потрепал детишек по щекам.
Тонико Бастос перестал ходить по улице, где живет Глория, а она с тех пор еще больше томится от скуки и одиночества. Город посудачил всласть на эту тему:
188
«Ложе провалилось прежде, чем он на него улегся»,— говорили одни. «И провалилось с треском»,— добавляли другие безжалостно, как истинные ильеусцы. Предупреждение полковника Кориолано послужило на пользу не только Тонико: многие решили оставить срои намерения, которые скучными ночами рождали тревожные сны, навеянные созерцанием бюста Глории, а также ее улыбки, которая освещала глаза и уста, «влажные от желания», как очень удачно выразился Жозуэ и одном из своих стихотворений. Но выиграли от этого, как утверждал Жоан Фулженсио, заканчивая рассказ, прежде всего старые и некрасивые жены, ибо, как он уже говорил судье, Глория приносила общественную пользу, поднимая на более высокий уровень сексуальную жизнь Ильеуса, все еще феодального, несмотря на всесторонний и неоспоримый прогресс.
СКОБКИ ЗАКРЫТЫ, НАЧИНАЕТСЯ БАНКЕТ
Вопреки ожиданиям и опасениям Насиба, обед в честь открытия автобусной линии прошел в мире и согласии. Еще не было семи часов и едва успели удалиться засидевшиеся любители аперитива, а русский Яков, потирая руки и широко улыбаясь, уже вертелся около Насиба. Он тоже читал статью в газете и тоже опасался, что банкет будет испорчен. Горячие люди в этом Ильеусе... Его компаньон Моасир Эстрела ожидал в гараже прибытия автобуса с приглашенными из Ита- буны — должно было приехать человек десять, в том числе префект и судья. И вдруг появилась эта злополучная статья, сеявшая раздор, недоверие и раскол среди приглашенных.
— Она еще наделает много шума.
Капитан, пришедший пораньше, чтобы сыграть, как обычно, партию в триктрак, конфиденциально сообщил Насибу, что статья эта лишь начало. Последует целая серия, и воббще дело не ограничится одними статьями, Ильеусу предстоит пережить знаменательные дни. Доктор, пальцы которого были перепачканы чернилами, а глаза блестели огнем тщеславия, мимоходом забежал в бар, объявив, что невероятно занят.
1ÔÔ
Что же касается Тонико Бастоса, то он не вернулся, так как его потребовал к себе полковник Рамиро.
Первыми прибыли приглашенные из Итабуны, они не могли нахвалиться поездкой — рейс автобус совершил за полтора часа, несмотря на то что дорога еще не совсем просохла. Приехавшие со снисходительным любопытством рассматривали ильеусские улицы, дома, церковь, бар «Везувий», винный склад, кинотеатр «Ильеус» и находили, что Итабуна намного лучше. В Ильеусе нет таких церквей, нет такого кинотеатра, нет зданий, которые могли бы сравниться с новыми итабунскими домами, баров с таким богатым выбором вин, столь оживленных и многолюдных кабаре. Как раз в то время начало развиваться соперничество между двумя крупнейшими городами какаовой зоны. Ита- бунцы говорили о неслыханном прогрессе и изумительном росте их края, который несколько лет назад был всего лишь одним из районов Ильеуса — поселком, известным под названием Табокас. Они спорили с капитаном, обсуждали проблему бухты.
Семьи ильеусцев направлялись в кинотеатр, чтобы присутствовать на дебюте фокусника Сандры. Привлеченные оживлением в баре, они поглядывали на собравшихся там важных персон, на большой стол в форме буквы «Т». Яков и Моасир встречали приглашенных. Мундиньо Фалкан пришел с Кловисом Костой, и это многим показалось любопытным. Экспортер обнялся с некоторыми итабунцами, среди них были его клиенты. Полковник Амансио Леал, беседовавший с Мануэлом Ягуаром, рассказал, что Жезуино с разрешения судьи отбыл на свою фазенду, где будет ожидать суда. Полковник Рнбейриньо не спускал глаз с дверей кинотеатра в надежде увидеть Анабелу. Беседа становилась общей, говорили о вчерашнем убийстве, о похоронах, о делах, об окончании дождей, о видах на урожай, о принце Сандре и Анабеле, но тщательно избегали какого-либо упоминания о бухте и о статье в «Динарио де Ильеус», словно боялись начать враждебные действия; никто не желал взять на себя подобную ответственность.
Около восьми часов, когда уже стали было садиться за стол, кто-то у двери бара сказал:
— А вот и полковник Рамиро Бастос с Тонико.
190
' Амансио Леал направился им навстречу. Насиб так и подскочил: атмосфера накалялась, смех звучал фальшиво, теперь араб заметил под пиджаками револьверы. Мундиньо Фалкан разговаривал с Жоаном Фулженсио, капитан подошел к ним. Не другой стороне площади у ворот Мал вины прохаживался учитель Жозуэ. Полковник Рамиро Бастос вошел в бар усталой походкой, опираясь на палку, и поздоровайся со всеми по очереди. Остановившись рядом о Кловисо?* Костой, он пожал ему руку.
— Как газета, Кловис? Процветает?
— Да ничего, полковник, спасибо.
Потом задержался немного около группы, состоявшей из Мундиньо, Жоана Фулженсио и капитана, поинтересовался поездкой Мундиньо, упрекнул Жоана Фулженсио за то, что тот последнее время не заходит, перекинулся шуткой с капитаном. Насиб искренне восхищался стариком: его, должно быть, снедает злоба, но внешне он ничем себя не выдает. Полковник смотрел на своих противников, на людей, которые решили бороться против него, решили отнять у него власть, так, будто перед ним были неразумные дети, не представлявшие никакой опасности. Его посадили на почетное место, между двумя префектами, а Мундиньо неподалеку — между двумя судьями. Начали подавать блюда, приготовленные сестрами Рейс.
Поначалу все чувствовали себя не совсем свободно. Ели и пили, говорили и смеялись и все же ощущали какую-то тревогу, будто чего-то ждали. Полковник Рамиро Бастос не притрагивался к еде, он лишь пригубил вино из своего стакана. Его близорукие глаза останавливались то на одном, то на другом госте. Задержавшись на Кловисе Косте, капитане и Мундиньо, они потемнели. Неожиданно он спросил, почему нет доктора, и выразил сожаление, что он отсутствует, noli'многу обстановка становилась веселее и непринужденнее. Начали рассказывать анекдоты, вспоминали танцы Анабелы, хвалили блюда, приготовленные сестрами Рейс.
Наконец наступило время речей. Русский Яков и Моасир попросили Эзекиела Прадо выступить от имени автобусной компании, устроившей обед. Адвокат поднялся; он много выпил, к язык у него несколько заплетался, но все же чем больше он пил, тем лучше
191
говорил. Амансио Леал что-то тихо сказал Маурисио Каиресу, несомненно предупредил его, чтобы тот слушал внимательнее. Если Эзекиел, лояльность которого по отношению к полковнику Рамиро пошатнулась со времени последних выборов, затронет вопрос о бухте, то ему, Маурисио, придется ответить на это неуместное выступление. Однако Эзекиел в этот волнующий день выбрал в качестве основной темы дружбу между Илье- усом и Итабуной, городами-братьями зоны какао, ныне связанными еще и новой автобусной линией. Эта линия — «грандиозное начинание» таких предприимчивых людей, как Яков, «приехавший из ледяных степей Сибири, чтобы стимулировать прогресс этого бразильского уголка»,— при этом глаза Якова, в действительности родившегося в еврейском квартале Киева, увлажнились,— и Моасир, который благодаря собственным усилиям стал образцом трудолюбия. Моасир скромно опустил голову, в то время как вокруг раздавались одобрительные возгласы. Тут оратор разошелся, он говорил о цивилизации и прогрессе, предвещал большое будущее зоне какао, которая, без всякого сомнения, «быстро достигнет высочайших вершин культуры».
Префект Ильеуса в скучной и долгой речи приветствовал жителей Итабуны, представленных здесь столь выдающимися лицами. Префект Итабуны полковник Аристотелес Пирее, который задумчиво наблюдал за всем, что происходило на банкете, в ответной краткой речи поблагодарил его. Затем взял слово Маурисио Каирес, он решил на десерт угостить слушателей изречениями из Библии, а в заключение поднял тост за «безупречного ильеусца, которому мы стольким обязаны, за почтенного и достойного человека, неутомимого администратора, образцового отца семейства, нашего вождя и друга полковника Рамиро Бастоса». Все выпили, и Муидиньо тоже поднял рюмку за здорог г полковника. Едва Маурисио Каирес уселся, как с бокалом в руке встал капитан. Он сказал, что тоже хочет произнести тост, воспользовавшись этим праздником, который символизирует новый этап в прогрессе зоны какао. Тост за человека, прибывшего из большого южного города, чтобы в этом районе найти применение своим возможностям, своей исключительной энергии, своим данным государственного деятеля и
192
своему патриотизму. За этого человека, которому Ильеус и Итабуна уже стольким обязаны, чье имя негласно связано с этой автобусной компаний, как и со всем, что в последние году предприняло население ИЛьеуса,** за Раймундо Мендеса Фалкана поднимает он свой бокал. Теперь наступила очередь полковника поднять рюмку за здоровье экспортера. Как потом рассказывали, в течение всей речи капитан Амансио Леал держал руку на револьвере.
Но ничего не случилось. Только все поняли, что с этого дня Мундиньо возглавит оппозицию и начнется борьба. Однако не та, что велась раньше, во времена захвата земель. Теперь оружие и засады, поджог нотариальных контор и подделки документов не решали дела. Жоан Фулженсио сказал судье:
— Вместо выстрелов — речи... Так-то лучше.
Но судья усомнился:
— Все равно это кончится стрельбой, помяните мое слово.
Полковник Рамиро Бастос, сопровождаемый Тони* ко, вскоре удалился. Остальные расселись за Столикими бара, продолжая пить. В отдельной комнате собралась компания игроков в покер, некоторые направились в кабаре. Насиб переходил от одной группы гостей к другой, подгонял официантов. Пили много. В самый разгар банкета он получил записку от Ризоле- ты, которую доставил мальчишка. Ей непременно нужно видеть его этой ночью, она будет ждать его в «Ба- таклане>. И подписалась — «твоя зверюшка Ризоле- та». Араб довольно улыбнулся. Около кассы лежал пакет д..я Габриэлы: ситцевое платье и пара туфель.
Кончился сеанс в кинотеатре, и бар наполнился Посетителями. У Насиба не было ни минуты свободно^ времени. Теперь почти все посетители спорили по поводу статьи. Правда, некоторые еще обсуждали вчерашнее убийство, семейные люди, побывавшие в кинотеатре, хвалили фокусника. Но все же основной темой разговоров почти за всеми столиками была статья в «Днарно де Ильеус». Оживление в баре продолжалось до позднего вечера. Было уже за полночь, когда Насиб запер кассу и направился в кабаре. Там за одним из стояков сидели Рнбейриньо, Эзекиел и еще кто-то; Анаоела упрашивала их написать в альбоме отзыв о ее танцах. Ньо Гало, романтик по натуре, на¬
7. Ж. Амаду
193
чертал: «Ты, о танцовщица, ты — воплощенье настоящего искусства!» Эзекиел Прадо, который напился до чертиков, добавил неровным почерком: «Я хотел бы быть жиголо этого настоящего искусства!» Принц Сандра не выпускал изо рта длинный мундштук, имитированный под слоновую кость. Рибейриньо, державшийся с принцем весьма фамильярно, хлопал его по спине и рассказывал о богатстве своей фазенды.
Ризолета ожидала Насиба. Она отвела его в угол зала и поведала о своих горестях: она проснулась сегодня разбитой, снова дала себя знать старая болезнь, которая давно мучила ее; пришлось вызвать врача. А она совсем без денег, нет даже на лекарство, и не у кого попросить, она почти никого не знает. Она решила обратиться к Насибу — он был таким милым прошлой ночью... Араб дал ей ассигнацию, что-то пробормотав при этом. Ризолета погладила его по голове:
— Я поправлюсь через два-три дня и пришлю тогда за тобой...
Насиб поспешил уйти. Действительно лн она больна или просто разыграла комедию, чтобы вытянуть у него деньги и поужинать с каким-нибудь студентом или приказчиком? Насиб почувствовал раздражение, он рассчитывал пойти к ней, забыть в ее объятиях этот трудный день — похороны, хлопоты и беспокойства из-за банкета, политические интриги. После такого дня — особенно когда он кончается неудачей — человек как выжатый лимон. Насиб держал в руках пакет для Габриэлы. Огни погасли, появилась танцовщица в наряде из перьев. Полковник Рибейриньо подозвал официанта и заказал шампанского.
НОЧЬ ГАБРИЭЛЫ
Насиб вошел в гостиную и сбросил ботинки. Большую часть дня он провел на йогах, расхаживая от столика к столику. Какое удовольствие разуться, снять носки, пошевелить пальцами, немного походить босиком и сунуть ноги в старые домашние туфли. Насиб задумался. Анабела, должно быть, уже кончила свой номер и теперь сидит с Рибейриньо и попивает шампанское. Тонико Бастос что-то так и не появился.
194
А принц? Его зовут Эдуардо да Силва, и в документах он значится как артист. Он циник. Заискивает перед фазендейро, толкает жену в его объятия и торгует ее телом. Насиб пожал плечами. А может, он просто бедняк, для которого Анабела не очень много значит! мимолетная связь да работают вместе — вот и все. А для принца это было лишним заработком» по лицу видно, что он немало голодал. Без сомнения, грязный заработок, ну, а где он, чистый? Стоит ли порицать и осуждать принца? Кто знает, не порядочнее ли он друзей Осмундо — его товарищей по бару, по литературным вечерам, по балам в клубе «Прогресс», с которыми он говорил о женщинах? Не порядочнее ли он этих честных граждан, не пожелавших отнести тело друга на кладбище?.. Вот капитан — порядочный человек. Он беден и лишен всяких средств, кроме жалованья федерального сборщика налогов, у него нет плантаций какао, но у него иа все есть собственное мнение, и он не боится высказать его кому угодно. Капитан не был близким другом Осмундо, но пришел на похороны и нес гроб. А его речь на обеде? Он открыто назвал имя Мундиньо в присутствии полковника Рамиро Бастоса.
Вспомнив банкет, Насиб вздрогнул. Ведь дело могло кончиться стрельбой; счастье, что все обошлось. Впрочем, это было только начало, как сказал капитан. У Мундиньо есть деньги, связи в Рио, друзья в федеральном правительстве, он не скакая-нибудь шушера», как нынешний лидер оппозиции — пожилой сутулый доктор Онорато, целиком зависящий от Рамиро Бастоса, у которого он выпрашивал места для сыновей. Мундиньо многих привлечет на свою сторону, добьется раскола среди фазендейро, решающих исход выборов, он еще доставит кое-кому хлопоты. Только бы ему удалось, как он обещал, добыть инженеров, а также землечерпалки для расчистки входа в бухту... Он мог бы взять управление Ильеусом в свои руки, а Бастосов подвергнуть остракизму. Старик уже совсем одряхлел, Алфредо сидит в палате штата только потому, что он его сын; но он лишь хороший детский врач, и только... Что касается Тонико, то он не рожден для политики, не рожден править и повелевать, создавать и разрушать созданное. Если только дело не касается женщин. Сегодня он не пришел в кабаре. Наверняка
195
чтобы не вступать в дебаты о статье, ведь он не любитель споров. Насиб покачал головой. Он был другом тех и других, капитана и Тонико, Амансио Леала и доктора, он с ними выпивал, играл в карты и шашки, беседовал, посещал дома терпимости. От них зависел его заработок, И вот теперь они разделены, каждый либо на той, либо на другой стороне. Только в одном они были согласны: неверная жена заслуживает смерти; ни капитан, ни даже родственник, в доме которого отпевали Снньязинью, не стали защищать ее. Какого черта явилась туда дочь Мелка Тавареса, эта девица, по которой так страстно вздыхает Жозуэ, молчаливая, с красивым личиком и беспокойными глазами, словно скрывающими какую-то тайну? Однажды, когда она с подругами покупала шоколад в баре, Жоан Фулженено сказал:
—- Эта девушка не похожа на других, она с характером.
Чем она не похожа на других и что хотел сказать столь просвященный Жоан Фулженсио, когда упомянул о ее характере? И в самом деле она пришла на отпевание и принесла цветы, в то время как ее отец посетил Жезуино, «чтобы обнять его», как он сам сказал Насибу на невольничьем рынке. Какого же дьявола его дочь, девушка на выданье, является в дом, где стоит гроб Синьязиньи? Мир разделился: отец по одну сторону, дочь по другую. Как все сложно, нет, он не может этого понять, это выше его сил, он всего лишь хозяин бара, и ему не к чему думать обо всем этом. Ему надо зарабатывать деньги, чтобы когда-нибудь купить плантацию какао. Бог даст, он ее приобретет, Возможно, тогда он сможет взглянуть в лицо Малвине и попытаться разгадать ее тайну. Или, на худой конец, сиять домик для любовницы вроде Глории.
Насиба мучила жажда, и он отправился на кухню напиться воды. Там он увидел принесенный им из лавки дяди пакет с платьем и домашними туфлями для Габриэлы и остановился в нерешительности. Лучше, пожалуй, отдать ей все это завтра или положить пакет у двери ее комнатки, чтобы она нашла его, когда проснется. Будто на рождество... Он улыбнулся и взял сверток. Жадно, большими глотками выпил воды; он много пил во время обеда, помогая подавать.
196
Высокая луна освещала дынные деревья и гуявы, росшие во дворе. Дверь в комнату служанки была открыта. Наверное, из-за жары. При Филомене она всегда бывала заперта на ключ, старуха боялась воров и охраняла свое богатство — изображения святых. Лунный свет проникал внутрь комнаты. Насиб вошел; пожалуй, он положит пакет в ногах Габриэлы, пусть утром она испугается, А будущей ночью, возможно...
Его глаза всматривались в темноту. Луч лунного света падал на кровать, освещая ногу Габриэлы. Чувствуя волнение, Насиб влился в нее взглядом. Он ожидал, что проведет эту ночь в объятиях Ризолеты, с этой уверенностью он и пошел в кабаре, предвкушая искусные ласки проститутки большого города. Но его желание осталось неудовлетворенным. И вот он увидел смуглую кожу Габриэлы, ее ногу, свесившуюся с постели. Он угадывал ее тело под заплатанным одеялом. И этот запах гвоздики, от которого кружится голова...
Габриэла зашевелилась во сне, араб переступил порог. Он остался стоять с протянутой рукой посреди комнаты, не смея дотронуться до Габриэлы. К чему торопиться? Он останется без кухарки, а такой ему никогда не найти. Лучше всего оставить пакет на краю кровати. Завтра он подольше задержится дома и попытается завоевать ее доверие, рано или поздно она будет Принадлежать ему.
Его рука дрогнула, когда он клал сверток. Габриэла вскочила, открыла глаза, хотела что-то сказать, но увидела перед собой Насиба, который пристально смотрел на нее. Инстинктивно она поискала рукой одеяло, но то ли она- была смущена, то ли это была хитрость, но только оно соскользнуло с кровати. Она приподнялась и села, застенчиво улыбаясь. Она не старалась прикрыть грудь, которая теперь была отчетливо видна в лунном свете.
— Я принес тебе подарок,— запинаясь, произнес Насиб.— Хотел положить на постель, Я только что вошел...
Она улыбнулась: может, хотела показать, что на боится его, а может, старалась подбодрить своего хозяина. Все возможно. Она вела себя как ребенок, бедра и грудь ее были обнажены, будто она не видела в этом ничего плохого, будто ничего не знала об этих
197
вещах и была совершенно невинной. Она взяла сверток у него из рук.
— Спасибо, сеньор, да хранит вас бог.
Она развязала пакет, взгляд Насиба скользил по ней. Улыбаясь, она приложила платье к груди и стала его разглаживать.
— Красивое...
Габриэла взглянула на туфли. Насиб задыхался от волнения.
— Сеньор так добр...
Желание поднималось в груди Насиба, сжимало ему горло. Нго глаза потемнели, запах гвоздики кружил голову, она отстранила от себя платье, чтобы лучше его разглядеть, и ее наивная нагота опять предстала глазам Насиба.
— Красивое... Сначала я не спала, ждала, когда вы распорядитесь, что приготовить на завтра. Но вас все не было, и я легла...
— У меня было много работы.— Он с трудом выдавливал из себя слова.
— Бедненький... Вы устали?
Она сложила платье и поставила туфли на пол.
— Дай мне, я повешу его на гвоздь.
Он дотронулся до руки Габриэлы, она рассмеялась.
— Какая холодная рука...
Он не мог больше сдерживаться, схватил ее за руку, другая его рука потянулась к ее груди, отчетливо видной при свете лунь!, Габриэла привлекла его к себе.
— Красавчик...
Запах гвоздики наполнил комнату, жар исходил от тела Габриэлы, охватывал Насиба, жег ему кожу, лунный свет умирал на постели. Голос Габриэлы в перерывах между поцелуями шептал едва слышноэ
— Красавчик...
,açjnb вторая v
РАДОСТИ И ПЕЧАЛИ ДОЧЕРИ НАРОДА НА УЛИЦАХ ИЛЬЕУСА, НА ЕЕ ПУТИ ОТ КУХНИ К АЛТАРЮ (ВПРОЧЕМ, АЛТАРЯ НЕ БЫЛО ИЗ-ЗА РЕЛИГИОЗНЫХ ОСЛОЖНЕНИЙ), КОГДА У ВСЕХ ПОЯВИЛОСЬ МНОГО ДЕНЕГ И ЖИЗНЬ ГОРОДА СТАЛА ПРЕОБРАЖАТЬСЯ} О СВАДЬБАХ И РАЗu ВОДАХ, О ЛЮБОВНЫХ ВЗДОХАХ И СЦЕНАХ РЕВНОСТИ. О ПОЛИТИЧЕСКИХ ПРЕДАТЕЛЬСТВАХ И ЛИТЕРАТУРНЫХ ВЕЧЕРАХ, О ПОКУШЕНИЯХ, БЕГСТВАХ, КОСТРАХ ИЗ ГАЗЕТ. ПРЕДВЫБОРНОЙ БОРЬБЕ И КОНЦЕ ОДИНОЧЕСТВА, О КАПОЭЙРИСТАХ И ШЕФ-ПОВАРЕ, О ЖАРЕ И НОВОГОДНИХ ПРАЗДНЕСТВАХ, О ТАНЦАХ ПАСТУШЕК И БРОДЯЧЕМ ЦИРКЕ, О ЯРМАРКАХ И ВОДОЛАЗАХ, О ЖЕНЩИНАХ, ПРИБЫВАЮЩИХ С КАЖДЫМ НОВЫМ ПАРОХОДОМ, О ЖАГУНСО, СТРЕЛЯЮЩИХ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ, О БОЛЬШИХ ГРУЗОВЫХ СУДАХ В ПОРТУ, О НАРУШЕННОМ ЗАКОНЕ, О ЦВЕТКЕ И, ЗВЕЗДЕ, или
ГАБРИЭЛА, ГВОЗДИКА И КОРИЦА
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Секрет Малвини
(родившейся для большой судьба и запертой в своем са^у)
Мораль поколеблена, нравы падают, авантюристы прибывают из чужих краев...
(Из речи адвоката May рис ио Каиреса)
КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ МАЛВИЦЬ!
Спи, красавица моя, и во сне счастливой будь: сбудется мечта твоя, ты уедешь в дальний путь.
Я томлюсь в саду своем, пленница в цепях цветочных.
На помощь! Мне душно тутI На помощь! Меня убьют!
Меня замуж отдадут, в доме навсегда запрут, чтобы в кухне колдовала, за уборкой тосковала, на рояле днем бренчала, в церкви по утрам скучала, отдадут кому-нибудь, чтоб наседкой стала я.
Сбудется мечта твоя, ты уедешь в дальний путь.
Будет мужу и сеньору жизнь моя во всем подвластна, и подвластны мои платья, и духи мои подвластны, и подвластно время сна, и желание подвластно, и подвластно мое тело, сердце и душа моя.
Вправе он пронзить мне грудь, вправе только плакать я. -
Сбудется мечта твоя, ты уедешь в дальний путы Увезите же меня поскорей куда-нибудь/
Не хочу я мужа чтить, а хочу его любить!
Нищ, богат, урод, красавец, хоть мулат — мне все равно/ Не хочу я быть рабыней. Увезите же меня . поскорей куда-нибудь1
Сбудется мечта твоя, ты уедешь в дальний путь.
Я уеду в дальний путь хоть вдвоем, хоть в одиночку, проклянут, благословят ли — я уеду в дальний путь.
Я уеду, чтоб влюбиться, в дальний путь уеду я, я уеду, чтоб трудиться, в дальний путь уеду я, за свободой в дальний путь навсегда уеду я.
Спи, красавица моя, и во сне счастливой будь.
ГАБРИЭЛА С ЦВЕТКОМ
На клумбах площадей Ильеуса расцветали цветьп розы, хризантемы, георгины, маргаритки, ноготки. На зеленых лужайках, как красные брызги, пылали лепестки цветка «Одиннадцать часов». В лесной чаще, п зоне Мальядо, во влажных рощах Уньана и Конкисты цвели сказочные орхидеи. Но не аромат цветов и не свежий запах зеленых садов и лесов господствовал в городе. В Ильеусе пахло сухими зернами какао. Этот запах, исходивший от складов, где производилась упаковка какао, от порта и от помещений экспортных фирм, был так силен, что у приезжих от
2Ó1
него кружилась голова, однако жители города к нему привыкли и не замечали его вовсе. Запах какао плыл над городом, над рекою, над морем.
На плантациях созревали плоды какао, и в пейзаже начал преобладать желтый цвет всех тонов и оттенков, даже воздух стал золотистым. Приближался сбор урожая, невиданно богатого и обильного.
Габриэла приготовила огромный поднос со сладостями и другой — еще больше — с акараже, абара, пирожками с треской, запеканками. Негритенок Туиска, посасывая окурок, сообщил ей, о чем говорят в баре и о тех мелких событиях, которые особенно его заинтересовали: о том, что у Мундиньо Фалкана десять пар ботинок, о футбольных матчах на пляже, о краже в мануфактурной лавке и о скором прибытии «Большого балканского цирка» со слоном, жирафом, верблюдом, львами и титрами. Габриэла слушала его с улыбкой, цирк тоже заинтересовал ее:
— Правда приезжает?
— Уже повсюду развешаны объявления.
— Как-то и к нам приезжал цирк. Мы с теткой ходили смотреть. Показывали человека, который глотал огонь.
У Туиски были свои планы: как только цирк приедет, он отправится сопровождать клоуна, когда тот будет разъезжать по городу верхом на верблюде. Всякий раз, когда бродячий цирк поднимал свой шатер на пустыре рыбного рынка, повторялось одно и то же. Клоун спрашивал:
— Кто паяц? Ответ короток.
Ребята отвечали хором:
— Он гроза для всех красоток.
За различные услуги клоун мелом делал Туиске пометку на лбу, и его бесплатно пускали на вечернее представление. А если негритенок помогал униформистам в подготовке манежа, он становился в цирке своим человеком и на время забрасывал ящик с гуталином и щетками.
— Однажды меня хотели забрать с собой. Сам директор звал...
— Униформистом?
Туиска чуть не обиделся!
— Нет. Артистом.
— А что ты должен был делать?
202
Черное личико Туиски просияло:
— Помогать в номере с обезьянами. И еще танцевать... Я не пошел только из-за матери...— У негритянки Раймундь* разыгрался ревматизм, и она не могла больше стирать чужое белье, поэтому на жизнь зарабатывали сыновья — Фило, шофер автобуса, и Туиска, мастер на все руки.
— Разве ты умеешь танцевать?
— А ты не видела? Хочешь, покажу?
И Туиска принялся танцевать; он прямо создан был для танца: ноги сами выделывали па, тело легко и свободно двигалось, ладони отхлопывали ритм. Габриэла смотрела на Туиску, она тоже любила танцевать и не удержалась. Бросила подносы и кастрюли, закуски и сладости, подхватила рукой юбку и закружилась в танце. Теперь на освещенном солнцем дворе плясали двое — негритенок и мулатка.. Они забыли обо всем на свете. Вдруг Туиска остановился, продолжая барабанить по перевернутой пустой кастрюле. Габриэла кружилась, юбка ее развевалась, руки ритмично двигались, тело покачивалось, бедра вздрагивали, лицо сияло...
— Боже мой, а подносы...
Они быстро собрали все —и сладости и закуски, Туиска водрузил подносы на голову и вышел, насвистывая мелодию танца. Ноги Габриэлы продолжали притопывать, она так любила танцы, но на кухне что- то зашипело, и она бросилась туда.
Когда Габриэла услышала, что Разиня Шико пришел завтракать, у нее уже все было готово, она взяла судки, сунула ноги в туфли и направилась к выходу. Габриэла пошла отнести Насибу еду и помочь в баре, пока Шико завтракал. Однако, дойдя до порога, она вернулась, сорвала с клумбы розу и воткнула ее в волосы над ухом, бархатные лепестки нежно коснулись щеки девушки.
Этой моде ее научил сапожник Фелипе, который отчаянно сквернословил, когда проклинал священников, и превращался в благородного испанского дворянина, когда беседовал с дамой. «Самая изящная мода на свете»,— заявил он.
— Все сеньориты в Севилье носят в волосах красную розу.
203
On много лет прожил в Ильеусе, подбивая подметки, но все еще говорил с акцентом и мешал испанские слова с португальскими. Раньше он появлялся в баре Насиба очень редко. Много работал — починял седла и уздечки, мастерил плетки, прибивал подметки к ботинкам и сапогам, а в свободное время читал брошюры в красных обложках и спорил в «Папелариа Моде- ло». Только по воскресеньям он появлялся в баре, чтобы сыграть партию в триктрак и шашки, и слыл опасным противником. Теперь он до завтрака, в час аперитива, бывал у Насиба ежедневно. Когда приходила Габриэла, испанец встряхивал непокорной седой шевелюрой и смеялся, показывая свои ослепительные, как у юноши, зубы:
— Salve la gracia, olél1 И щелкал пальцами, как кастаньетами.
Впрочем, и другие, ранее случайные, посетители сделались теперь завсегдатаями бара. «Везувий» процветал, как никогда прежде. Сладости и закуски Габриэлы с первых же дней прославились среди любителей аперитивов, многие из них перекочевали к Насибу из портовых баров, чем очень обеспокоился Плинио Араса, хозяин «Золотой водки». Ньо Гало, Тонико Бастос и капитан, которые по очереди завтракали с На- сибом, повсюду рассказывали чудеса об искусстве Габриэлы. Ее акараже, ее жаркое из рубленого мяса с крабами, залитое яйцами и завернутое в банановые листья, острые пирожки с мясом были воспеты в прозе и в стихах; учитель Жозуэ посвятил этим кушаньям четверостишие, в котором рифмовал колбасы каша- сой и повариху с франтихой. Мундиньо Фалкан попросил у Насиба Габриэлу на один день, когда устроил у себя обед в связи с тем, что через Ильеус проезжал на «Ите» один его приятель, сенатор от штата Алагоас. Посетители приходили выпить аперитив, сыграть в покер, полакомиться наперченными акараже и слоеными пирожками с треской, возбуждавшими аппетит. Их становилось все больше, многие приводили знакомых, которые уже наслушались рассказов о кулинарном искусстве Габриэлы. Однако кое-кто теперь задерживался несколько дольше обычного, не торопясь завтракать. Это началось с тех пор, как Габриэла стала сама приходить в бар с судками для Насиба.
1 До чего ж хороша! (исп.)
204
Когда она входила, вокруг раздавались восхи- щенные возгласы: всех пленяла ее плавная походка, ее опущенные глаза; и улыбка, игравшая на губах Габриэлы, освещала лица присутствующих. Она входила, здоровалась с посетителями, сидевшими за столиками, шла прямо к стойке и ставила судки. Раньше в этот час людей в баре было совсем мало, да и те торопились закончить завтрак и уйти. Теперь же многие продлевали час аперитива, определяя время по приходу Габриэлы и выпивая последний голоток после ее появления в баре.
— Ну-ка, онко Фи но, рюмку «петушиного хвоста»1.
— Два вермута...
— Сыграем еще одну?—Кости стучали в кожаном стакане и катились по столу.-^ Тройка королей по одной...
Габриэла помогала обслуживать посетителей, чтобы онн скорее разошлись, а то еда в судках остынет и потеряет вкус. Ее туфельки скользили по цементному полу, пышные волосы были схвачены лентой, свежее лицо не накрашено. Своей танцующей походкой она расхаживала среди столиков, кто-то говорил ей любезности, кто-то глядел на нее молящими глазами. Доктор похлопывал Габриэлу по руке, называя своей девочкой. Она всем улыбалась и могла бы показаться ребенком, если бы не широкие бедра. Внезапное оживление каждый раз овладевало посетителями, будто присутствие Габриэлы делало бар более гостеприимным и уютным.
Со своего места за стойкой Насиб видел, как она появляется на площади с розой в черных волосах. Глаза араба жмурились: судки были полны вкусной едой, я он в этот час всегда был голоден и с трудом удерживался, чтобы не съесть приготовленные для посетителей пирожки с мясом и креветками и другие лакомые закуски. Насиб знал, что, когда появляется Габриэла, почти за всеми столиками заказывают новые порции аперитивов, выручка увеличивается, к тому же приятно было увидеть ее среди дня, вспомнить прошедшую ночь и представить будущую.
Он тайком щипал ее, прикасался к ее груди. Габриэла тихонько посмеивалась — ей было приятно.
1 «Петушиный хвост» — бразильский аперитив — смесь ка* шасы и вермута.
205
Капитан подзывал девушку:
— Иди-ка, взгляни на игру, ведь ты моя ученица...
Напуская на себя отцовскую строгость, он называл
Габриэлу ученицей с того дня, когда в почти пустом зале попытался обучить ее секретам игры в триктрак. Габриэла смеялась, качая головой,— кроме игры «в осла», она не сумела научиться никакой другой. Но, когда подходила к концу затянувшаяся партия, капитан нарочно медлил, чтобы дождаться Габриэлы, и требовал ее присутствия при решающих бросках:
— Иди сюда, ты приносишь мне счастье...
Иногда она приносила счастье Ньо Гало, сапожнику Фелипе или доктору.
— Спасибо, моя девочка, бог даст, ты станешь еще краше,— говорил доктор, легко похлопывая ее по руке.
— Краше? Но это невозможно!—протестовал капитан, сразу отказываясь от отеческого тона.
Ньо Гало ничего не говорил, он только глядел на Габриэлу. Сапожник Фелипе расхваливал розу в ее волосах.
— Ah, mis vinte anos! 1
Он спрашивал Жозуэ — почему бы ему не написать сонет, посвященный этой розе, этому ушку, этим зеленым глазам? Жозуэ отвечал, что сонета тут мало, он напишет оду или балладу.
Они поднимались, когда часы били половину первого, и уходили, оставив щедрые чаевые, которые Бико Фино жадно подбирал своими грязными руками. Подстегнутые боем часов, посетители неохотно шли к выходу. Бар пустел, Насиб садился завтракать. Габриэла подавала ему, ходила вокруг столика, откупоривала и наливала пиво. Ее смуглое лицо сияло, когда Насиб, рыгнув («Это полезно для здоровья»,— утверждал он), хвалил ее блюда. Она убирала судки, к этому времени возвращался Шико, теперь шел завтракать Бико Фино. Потом Габриэла ставила шезлонг на тенистом участке позади бара, выходившем на площадь, говорила «до свидания, Насиб» и уходила домой. Араб закуривал сигару «Сан-Феликс», брал баиянские газеты‘недельной давности и наблюдал за ней, пока она не исчезала за поворотом у церкви. Он любовался ее танцующей походкой, ее покачивающимися бедрами. Но розы в ее волосах уже не было. Насиб находил ее на
1 Ах, где мои двадцать лет! (искаж. ucn.)t
206
шезлонге,— падала ли роза случайно, когда девушка нагибалась, или она вынимала ее из волос и оставляла нарочно? Красная роза с ароматом гвоздики— запахом Габриэлы.
О ДОЛГОЖДАННОМ, НО НЕЖЕЛАТЕЛЬНОМ ГОСТЕ
Возбужденно-радостнее, капитан и доктор пришли в бар «Везувий» рано и привели с собой мужчину спортивного вида лет тридцати с небольшим. У него было открытое лицо. Еще до того, как его представили, На- сиб догадался, кто это. Наконец-то он объявился, этот столь долгожданный и вызвавший столько споров инженер...
— Ромуло Виейра, инженер министерства путей сообщения.
— Очень приятно, сеньор. К вашим услугам..,
— Мне также очень приятно познакомиться с вами.
Вот он, с загорелым лицом, коротко остриженными
волосами, с небольшим шрамом на лбу. Ромуло сильно пожал руку Насиба. Доктор улыбался со счастливым видом, будто представлял Насибу своего прославленного родственника или женщину редкой красоты. Капитан пошутил:
— Этот араб — неотъемлемая принадлежность нашего города. Он отравляет нас разбавленным вином, обжуливает в покер и знает все про любого из нас.
— Не говорите так, капитан. Что господин инженер может обо мне подумать?
— Впрочем, Насиб — наш хороший друг,— исправил свою характеристику капитан,— и уважаемый человек.
Инженер улыбался несколько принужденно, недоверчиво оглядывая площадь и улицы, бар, кино, соседние дома, в окнах которых появились лица любопытных. Инженер и его новые знакомые уселись за одним из столиков на улице. В своем окне показалась Глория, она была в утреннем неглиже н расчесывала мокрые после ванны волосы. Она сразу обнаружила нового мужчину, рассмотрела его и побежала привести себя в порядок.
— Хороша? — Капитан объяснил инженеру причину одиночества Глории.
207
Насиб пожелал сам обслужить гостей, он принес тарелку с кусочками льда — пиво было не очень холодным. Накоиец-то инженер в городе1 Накануне «Диарио де Ильеус» возвестила жирным шрифтом на первой странице о предстоящем прибытии инженера на пароходе «Баияна». «Итак,—едко заключила газета,— те недалекие и злобные люди, которые с глупым смехом предрекали провал этого предприятия и упрямо отрицали не только то, что инженер прибудет, но даже то, что он вообще существует в министерстве, вынуждены теперь натянуто улыбаться... Завтра им придется прикусить языки, их тщеславие будет наказано». Инженер прибыл через Байю и высадился в Илье усе этим утром.
Статья была написана в резком тоне и полна оскорблений в адрес противника. Правда, инженер явился со значительным опозданием: прошло более трех месяцев с момента, когда было объявлено о его скором ириезде. В один прекрасный день (Насиб очень хорошо его запомнил, ибо в тот день от него ушла старая Филомена и он нанял Габриэлу) Мундиньо Фал- кан прибыл на «Ите» и, демонстрируя, сколь велик его авторитет в высших сферах, распространялся повсюду о скором исследовании и разрешений проблемы бухты. Все зависело от приезда инженера из министерства. Известие это вызвало в городе сенсацию никак не меньшую, чем преступление полковника Жезуино Меи- донсы. Оно ознаменовало начало политической кампании по подготовке к выборам в будущем году. Муи- диньо Фалкан согласился возглавить оппозицию и сумел увлечь за собой немало людей. «Диарио де Ильеус», в подзаголовке которой значилось «информационная независимая газета», стала шельмовать муниципальную администрацию, нападать па полковника Рамиро Бастоса и отпускать шпильки по адресу властей штата. Доктор написал серию ядовитых памфлетов, как мечом потрясая над головами Бастосов известием о приезде инженера.
В своем бюро — весь первый этаж дома был занят помещением, где упаковывали какао,— Мундиньо Фалкаи беседовал с фазендейро, но они не обсуждали торговых дел и не вели переговоров о ценах на урожай или о сроках платежа, они толковали о политике; Муи- диньо предлагал союзы, сообщал о своих планах, гово¬
208
рил о выборах так, словно уже победил. Полковника слушали, слова Мундиньо производили некоторое впе- чатление. Бастосы правили Илъеусом более двадцати лет, их власть поддерживали менявшиеся время от времени правительства штата. Мундиньо же нашел поддержку выше: ему покровительствовали в Рио, в федеральном правительстве. Разве он не получил, несмотря на сопротивление правительства штата, инженера для исследования считавшейся доселе безиа- дежной проблемы бухты и не гарантировал разреше- пне этой проблемы в ближайшее время?
Полковник Рибейриньо, которой прежде никогда не интересовался голосами зависящих от него избирателей и отдавал их даром Рамиро Бастосу, примкнул теперь к группировке нового лидера, впервые занявшись политикой. Он с воодушевлением разъезжал по провинции, вел переговоры со своими кумовьями и оказывал влияние на мелких землевладельцев.
Поговаривали, что дружба Рибейриньо и Мундиньо родилась в постели Анабелы, танцовщицы, привезенной экспортером; она уже бросила своего партнера-ил- люзиониста, чтобы танцевать исключительно для полковника. ^Вернее, исключительно для полковника и Тони ко!»—думал Насиб. Сохраняя образцовый политический нейтралитет, она спала с Тонико Бастосом, в то время как полковник объезжал города и поселки. И им обоим она изменяла с Мундиньо Фалканом, стоило тому прислать ей записку. На него она в конечном счете и рассчитывала в случае каких-нибудь неприятностей в этом страшном краю, где такие грубые нравы.
Многие фазендейро, особенно молодые, обязательства которых по отношению к полковнику Рамиро Бастосу взяты бкли недавно и не обагрены пролитой в борьбе за землю кровью, были согласны с Мундиньо Фалканом в анализе и методах разрешения проблем Ильеуса: надо прокладывать дороги, использовать часть доходов на нужды провинциальных районов — Агуа-Преты, Пиранжи, Рио*до-Брасо, Кашоэйры-до- Сул, а также потребовать от англичан скорейшего окончания строительства железнодорожной ветки Иль* еус — Итапира, которое бесконечно затягивалось.
— Хватит площадей и парков... Нам нужны дороги.
Их особенно воодушевляла перспектива прямого экспорта какао за границу, если фарватер в бухте будет
209
углублен и выпрямлен, что позволит заходить в гавань крупным судам. Доход муниципалитета возрастет, Ильеус станет настоящей столицей. Еще несколько дней — и приедет инженер... Но время шло, проходила неделя за неделей, месяц за месяцем, а инженер не приезжал. Энтузиазм фазендейро начал гаснуть; только Рибейриньо держался твердо, он по-прежнему спорил в барах, что-то обещал, кому-то угрожал. «Жор- нал до Сул», еженедельник Бастоса, спрашивал, «где же этот инженер-призрак, плод воображения честолюбивых и злонамеренных чужестранцев, которые поль* зуются авторитетом лишь среди завсегдатаев бара?». Даже капитан, душа движения за прогресс Ильеуса, нервничал, хоть и старался это скрыть, раздражался во время игры в триктрак и проигрывал.
Полковник Рамиро Бастос поехал в Байю, хотя друзья и сыновья советовали ему отказаться от этого опасного в его возрасте путешествия. Он вернулся неделю спустя с победоносным видом и собрал у себя своих единомышленников.
Амансио Леал, как всегда вкрадчиво, рассказывал слушателям, что губернатор штата заверил полковника Рамиро, будто министерство вообще не назначало инженера для обследования бухты Ильеуса. Эту проблему разрешить нельзя, в управлении путей сообщения штата уже обстоятельно ее изучили. Выхода действительно нет, и пытаться найти его — только зря время терять. Единственное, что можно сделать,—это соорудить новый порт для Ильеуса в Мальядо, за пределами бухты. Но это грандиозное строительство потребовало бы долгих изысканий, миллионных средств и поддержки федерального правительства, властей штата и муниципалитета. Поскольку это строительство будет вестись в таких огромных масштабах, исследовательские работы продвигаются медленно, иначе и быть не может. Надо произвести много изысканий, длительных и трудоемких. Но они уже начаты. Население Ильеуса должно еще немного потерпеть...
«Жорнал до Сул» опубликовал статью о будущем порте, похвалив губернатора и полковника Рамиро. «Что касается инженера,— писала газета,— то он, видимо, навсегда застрял на мели...» Префект, по подсказке Рамиро, распорядился озеленить еще одну площадь, рядом с новым зданием «Бразильского банка».
210
Амансио Леал всякий раз, как встречал капитана или доктора, не упускал случая спросить с насмешливой улыбкой:
— Ну, как инженер? Когда он прибывает?
Доктор резко отвечал:
— Хорошо смеется тот, кто смеется последний.
А капитан добавлял:
— Подождем, над нами не каплет.
— Да сколько ж можно ждать?
Их споры кончались тем, что они вместе отправлялись выпить. Амансио требовал, чтобы платили капитан и доктор.
.— Когда инженер приедет, буду расплачиваться я.
Как-то он захотел подшутить над Рибейриньо, но тот вышел из себя и закричал на весь бар:
— Я не скаред. Хотите пари? Тогда ставьте деньги. Я ставлю десять конто за то, что инженер приедет.
— Десять конто? А я ставлю двадцать против ваших десяти и даю год сроку. Или хотите больше? — Голос Амансио звучал мягко, но в глазах была злоба.
Насиб и Жоан Фулженсио согласились быть свидетелями.
Капитан наседал на Мундиньо, требуя, чтобы тот съездил в Рио и нажал на министра. Экспортер отказывался. Начался сбор урожая, он не мог оставить в такое время контору. Кроме того, ехать совершенно излишне, так как инженер прибудет наверняка, очевидно, просто задерживается из-за бюрократических формальностей. Мундиньо никому не рассказывал о возникших осложнениях, о тревоге, которую он испытывал, когда узнал из письма друга, что министр отказался от своего обещания после протеста губернатора штата Байя. Мундиньо тогда пустил в ход все свои обширные связи, только бы добиться положительного решения вопроса; он не обратился лишь к членам своей семьи. Экспортер разослал массу писем, отправил кучу телеграмм, он просил и обещал. Один из его друзей поговорил с президентом республики, причем решающим фактором в продвижении этого весьма затруднительного дела оказались (впрочем, этого Мундиньо никогда не узнал) имена Лоуривала и Эмилио. Узнав о родстве Мундиньо с влиятельными политическими деятелями Сан-Пауло, президент сказал министру;
211
— В конце концов, это справедливая просьба. Срок правления губернатора уже истекает, он со многими испортил отношения, и неизвестно, кто будет его преемником. Мы не должны постоянно склоняться перед волей правительства штата...
Несколько дней Муидиньо жил охваченный страхом, почти паническим. Если он проиграет, ему не останется ничего иного, как сложить чемоданы и уехать из Ильеуса. Ведь не сможет же он, потерпев крах, ос-» таться тут, чтобы быть объектом насмешек и издевательств. Придется вернуться под крылышко братцев, понурив от стыда голову. Он почти перестал появляться в барах, в кабаре, где злословили по его адресу все больше.
Даже Тонико Бастос, державшийся прежде очень скромно и избегавший, сколь возможно, затрагивать злополучный вопрос в присутствии сторонников Мун- диньо, и тот перестал сдерживаться, радуясь плохому настроению противников. Однажды между ним и капитаном произошла перепалка. Жоану Фулженсио пришлось вмешаться, чтобы не допустить ссоры. Тонико предложил, когда они пили:
— Почему бы Мундиньо не привезти вместо инженера еще одну танцовщицу? Это требует меньше труда, и заодно он оказал бы друзьям услугу...
В тот же вечер капитан без предупреждения появился в доме экспортера. Мундиньо встретил его сухо:
— Вы меня извините, капитан, но я не один. У меня девушка из Бани, она приехала с сегодняшним пароходом. Мне хотелось немного отвлечься от дел...
— Я у вас отниму ровно минуту.— Упоминание о девке, выписанной из Бани, окончательно разозлило капитана.— Знаете, что Тонико Бастос заявил сегодня в баре? Будто вы годны только на то, чтобы привозить в Ильеус женщин. Женщин, и только... Ведь инженера все нет.
— Что ж, это очень забавно.— Мундиньо рассмеялся.— Но вы не расстраивайтесь...
— Как же мне не расстраиваться? Время идет, а инженера все нет...
— Я уже заранее знаю все, что вы скажете, капитан. Вы думаете, что я дурак и сижу сложа руки?
212
— Почему вы не обратитесь к своим братьям? Они люди влиятельные...
— На это я никогда не пойду. Да это и не нужно. Сегодня я послал в столицу настоящий ультиматум. Успокойтесь и простите за такой прием.
— Ну что вы, это я пришел не вовремя...— Капитан услышал женские шаги в соседней комнате.
— И спросите у Тонико, кого он предпочитает — блондинок или шатенок...
Несколько дней спустя пришла телеграмма от министра, в которой сообщалось имя инженера и дата его выезда в Байю. Мундиньо созвал капитана, полковника Рибейриньо и доктора. «Назначен инженер Ромуло Виейра». Капитан взял телеграмму и встал.
— Я утру нос Тонико и Амансио...
— Мы шутя выиграли кучу денег..*— Рибейриньо поднял руку,— Устроим по этому поводу грандиозную попойку в «Батаклане».
Мундиньо взял телеграмму из рук капитана. Больше того, он попросил друзей хранить секрет еще в течение некоторого времени, будет гораздо эффектнее, если они объявят об этом в газете, когда инженер уже * приедет в Байю. В глубине души он опасался, что губернатор снова окажет давление на министра и тот снова отступит. И только неделю спустя, когда инженер, уже высадившись в Байе, сообщил о своем прибытии со следующим пароходом «Баияна», Мундиньо опять созвал своих сторонников и показал им письма и телеграммы — свидетельства его изнурительной и тяжелой битвы против правительства штата. Он не хотел тревожить друзей, поэтому не ввел их раньше в курс подробностей этого сражения. Но теперь, когда око выиграно, им следует узнать, какой ценой была одержана эта великая победа.
Рибейриньо заказал в баре «Везувий» выпивку для всех. И капитан, который опять пришел в хорошее настроение, произнес тост за здоровье «инженера Ромуло Виейры, освободителя ильеусской бухты». Известие о его прибытии распространилось повсюду, снова появились сообщения в газете, и фазендейро воспряли духом. Рибейриньо, капитан и доктор цитировали некоторые места из писем Мундиньо. Правительство штата сделало все, чтобы помешать инженеру приехать. Оно использовало всю свою власть, всю свою силу. Даже
213
губернатор ввязался в эту борьбу. И кто победил? Он, который держит весь штат в руках и является главой правительства, или Мундиньо Фалкаи, который добился успеха, не покидая своей конторы в Ильеусе? Его личный авторитет одержал победу над авторитетом правительства штата. Против этого никто не станет спорить. Фазендейро, на которых это произвело сильное впечатление, кивали головами.
Встреча в порту была торжественной. Насиб, вставший поздно, что теперь случалось с ним нередко, не смог туда явиться. Но он узнал все от Ньо Гало, едва пришел в бар. В порту собрались Мундиньо Фалкан и его друзья, фазендейро, а также много любопытных. Столько было разговоров об этом инженере, и теперь всем хотелось увидеть своими глазами, что собой представляет это почти мифическое существо. Появился даже фотограф, нанятый Кловисом Костой. Он собрал всех вместе, накрылся черной тряпкой, и прошло не менее получаса, прежде чем был запечатлен групповой портрет. К сожалению, этот исторический документ пропал: снимок не получился, старик умел фотографировать только в ателье.
— Когда вы думаете приступить?
— Сразу же. Начнем с предварительных изысканий. Но я должен дождаться своих помощников с необходимыми приборами, они плывут на пароходе компании «Ллойд» прямо из Рио.
— Много времени вам понадобится?
— Заранее трудно сказать. Месяца полтора—два, точно не знаю...
Инженер поинтересовался в свою очередь:
— Красивый пляж. Хорошее здесь купание?
— Очень.
— Но на берегу что-то никого не видно...
— В Ильеусе не принято купаться. Рискует только Мундиньо, да еще купался покойный Осмуидо, дантист, которого убили... И то рано утром...
Инженер рассмеялся:
— Но ведь купаться не запрещается?
— Запрещается? Нет. Просто не принято.
Девушки из монастырской школы, которые, воспользовавшись церковным праздником, ходили по магазинам, делая покупки, зашли в бар за конфетами*
214
Среди них была красивая и серьезная Малвина. Капитан их представил:
— Наша учащаяся молодежь, будущие матери семейств— Ирасема, Элоиза, Зулейка, Малвина...
Инженер с улыбкой пожимал руки, говорил комплименты*
— Оказывается, здесь много хорошеньких девушек...
— А вы, сеньор, что-то очень задержались,— сказала Малвина, подняв на него свои исполненные тайны глаза.— Мы уже начали думать, что вы вообще не приедете.
— Если бы я знал, что меня ждут такие красивые сеньориты, я бы уже давно приехал, даже если б меня не отпускали...— Какие глаза у этой девушки. Красивыми бь;ли не только ее лицо и изящная фигура, в щей чувствовалась и внутренняя красота.
Веселая стайка девушек удалилась, Малвина дважды обернулась. Инженер объявил:
— Надо воспользоваться солнцем и искупаться,
— Возвращайтесь к аперитиву. Здесь его пьют в одиннадцать — полдвенадцатого... В баре познакомитесь с половиной Ильеуса...
Инженер остановился в гостинице Коэльо. Немного погодя жители Ильеуса увидели, что в-купальном халате он направился на пляж. Все смотрели, как атлетически сложенный инженер снимает халат, как, оставшись в одних трусах, бежит к морю, как рассекает волны сильными взмахами рук. Малвина уселась на одну из скамеек возле пляжа и принялась наблюдать за инженером.
О ТОМ, КАК У АРАБА НАСИБА НАЧАЛОСЬ СМЯТЕНИЕ ЧУВСТВ
Он прочел несколько строк в газете, затягиваясь ароматной сигарой «Сан-Феликс». Обычно он не успевал выкурить сигару и просмотреть баиянские газеты, как засыпал, убаюканный морским ветерком, разомлевший от аппетитных лакомых кушаний, от несравненных приправ Габриэлы. Из-под его густых усов вырывался спокойный мерный храп. Эти полчаса сна
215
в тени деревьев были одним из наслаждений в ясной, спокойной жизни Насиба без тревог, без осложнений, без проблем. Никогда еще его дела не шли так хорошо. Число посетителей бара неуклонно росло, Насиб откладывал деньги в банк, его мечта об участке для плантации какао становилась все более реальной. Ему еще не доводилось совершать более рыгодной сделки, чем наем Габриэлы на невольничьем рынке. Кто бы мог подумать, что она такая искусная кухарка, и кто бы сказал, что под грязными лохмотьями скрывается столько грации и красоты, что ее тело так пламенно; руки так ласковы и что от нее так одуряюще пахнет гвоздикой?..
В этот день посетители бара были охвачены любопытством, повсюду слышались приветствия, похвалы инженеру («Вы отличный пловец»), завтракать в Иль- еусе все сели с опозданием. Насиб подсчитывал, сколько дней прошло с тех пор, как было объявлено о предстоящем прибытии инженера. Габриэла ушла домой, предварительно спросив:
— Можно мне пойти сегодня в кино? С доиой Ар- миндой...
Он великодушно вытащил из кассы бумажку в пять мильрейсов.
— Заплати и за ее билет...
Наблюдая, как она, улыбаясь, торопливо уходит (он не переставал пощипывать и касаться ее даже во время еды), Насиб закончил свои подсчеты: три месяца и восемнадцать дней тревог, слухов, волнений, неуверенности и надежд для Мундиньо и его друзей, а также для полковника Рамиро Бастоса и его единомышленников. взаимные выпады в газетах, секретные переговоры, пари, перепалки, глухие угрозы,—словом, атмосфера накалялась с каждым днем. Порой бар казался котлом, который готов взворваться... Капитан и Тонико почти не разговаривали друг с другом, полковник Амансио Леал и полковник Рибей- риньо едва здоровались при встрече.
Подумать только, как все странно получается. А для Насиба эти тревожные дни были днями тишины, полного спокойствия, безмятежной радости. Пожалуй, это были самые счастливые дни его жизни.
...Никогда он не спал так сладко во время сиесты, как в те дни. Он с улыбкой просыпался при звуке голо¬
216
са Тонико, которому обязательно нужно было выпить после завтрака рюмку горького аперитива для пищеварения и немножко побеседовать перед открытием конторы. Немного погодя к ним присоединялся Жоан Фулженсио, направляющийся в «Папеларяа Модело». Они обсуждали события, происшедшие в Ильеусе и во ссем мире,— книготорговец хорошо разбирался в международных делах, а Тонико знал все, что касалось женщин города...
На три месяца и восемнадцать дней задержалось прибытие инженера, и ровно столько же времени прошло с того момента, как он нанял Габриэлу. В тот день полковник Жезуино Мендонса убил дону Синьязинью и дантиста Осмундо, но лишь на другой день Насиб убедился, что Габриэла умеет готовить. Лежа в шезлонге с погасшей сигарой во рту, бросив газету на землю, Насиб вспоминал и улыбался... Три месяца и семнадцать дней ест он блюда, приготовленные Габриэ- лой, да, во всем Ильеусе нет кухарки, которая могла бы с ней сравниться. Три месяца и семнадцать дней он с ней спит, начиная со второй ночи, когда в луче лунного света увидел ее ногу и во мраке комнаты угадал ее грудь, проглядывавшую сквозь порванную рубашку...
Сегодня, возможно, из-за необычного оживления в баре, из-за шума, вызванного присутствием инженера, он не заснул, отдавшись мыслям. В первое время На- снб не оценил в полной мере ни качество пищи, ни горячее тело беженки. Довольный вкусом* и разнообразием блюд, он отдал ей должное только тогда, когда число посетителей стало возрастать, когда понадобилось увеличить ассортимент закусок и сладостей, когда похвалы стали следовать одна за другой и Плинио Ара* са, методы которого в торговле были весьма спорны, попытался переманить Габриэлу Что же касается ее тела, то Насиб, охваченный небывалым любовным пылом, так сильно к нему привязался, что без сна проводил с Габриэлой безумные ночи. Вначале он приходил к пей лишь изредка, когда, возвращаясь домой — по той причине, что Ризолета была занята или больна,— он не был утомлен и ему не хотелось спать. В таких случаях он решал ложиться с Габриэлой, так как больше ничего не оставалось делать. Но скоро этому пренебрежению пришел конец. Насиб так привык к пи¬
217
ще, приготовленной новой кухаркой, что попав на день рождения к Ньо Гало и едва притронувшись к поданным блюдам, сразу почувствовал, насколько тоньше приправы Габриэлы. Сам того не замечая, он стал все чаще посещать заднюю комнатку, забыв искусную Ри- золету; ему опротивели ее наигранная нежность, ее капризы, вечные жалобы, даже ее утонченная любовь, которой она пользовалась, чтобы вытягивать из его кармана деньги. Наконец он перестал к ней ходить вр,- все, перестал отвечать на ее записки, и вот уже nonjíj два месяца у него не было никого, кроме Габриэлу Теперь Насиб каждый вечер приходил к ней в комнату, стараясь уйти из бара как можно раньше.
Хорошо, когда жизнь радостна, плоть удовлетворена, пища вкусна и ее вдоволь, душа покойна, хорошо, когда любовь — счастливая... В перечень добродетелей Габриэлы, составленный Насибом в час сиесты, бь^ли включены трудолюбие и бережливость. Как хватало у нее времени и сил стирать белье, убирать дом,— в таком порядке он никогда еще не содержался!— готовить закуски для бара, завтрак и обед для Насиба? А ночью она была свежа, неутомима и полна желания, и не только отдаваясь, но и беря, никогда не бывала усталой, сонной или пресыщенной. Габриэла, казалось, угадывала мысли Насиба, предупреждала его желания и часто радовала его сюрпризами: то приготовит изысканное кушанье, которое он любил,— мз- ниоковую кашу с крабами, ватапу 1 или «баранью вдовую,— то поставит цветы рядом с его портретом на столике в гостиной, то сэкономит деньги, которые он выдавал ей на покупки, то придет помочь в баре.
Раньше Разиня Шико, возвращаясь с завтрака, приносил Насибу судки с едой, приготовленной Фило- меной. Желудок неумолимо отмечал время, и араб, который оставался с Бико Фино обслуживать последних посетителей, приходивших выпить аперитив, ждал Шико с нетерпением. Но однажды, совершенно неожиданно, с судками появилась Габриэла, она пришла попросить разрешения пойти на спиритический сеанс,-ее пригласила дона Лрминда. Габриэла осталась помочь обслуживать посетителей и потом стала приходить каждый день. В ту ночь она ему сказала:
1 В а I а п а — пюре из маниоковой муки с кусочками мяса, рыбы или раков.
218
— Лучше я буду сама приносить тебе завтрак. Тогда ты сможешь есть пораньше, а я буду помогать тебе в баре. Не возражаешь?
Что ж тут возразить, если ее присутствие служит еще одной приманкой для посетителей? Насиб сразу заметил: они стали задерживаться дольше, заказывая еще по рюмке, случайные клиенты превращались в по* стоянных, начинали ходить каждый день, чтобы увидеть Габриэлу, перекинуться с ней словом* улыбнуться ей, коснуться ее руки. И, в конце концов, что ему за дело до этого, ведь она всего лишь его кухарка, с которой он спит, ничего не обещая. Она подавала ему* завтрак, раскладывала парусиновый шезлонг, оставляла розу со своим запахом гвоздики. А Насиб, довольный жизнью, закуривал сигару, брал газеты, мирно засыпал, и морской ветерок ласкал его пышные усы.
Но в этот полуденный час ему не удавалось заснуть. Он мысленно подвел итог минувшим трем месяцам и восемнадцати дням, которые были такими бурными для города и такими спокойными для него, Насиба. Он с удовольствием подремал бы хоть десять минут, вместо того чтобы зря тратить время на воспоминания, не имевшие особого значения. Вдруг Насиб почувствовал, что ему чего-то не хватает, возможно, поэтому и не удавалось заснуть. Не было розы, которую он каждый день находил на спинке шезлонга. Насиб видел, как судья, позабыв о достоинстве, которого требовало его высокое звание, тайком вытащил цветок из волос Габриэлы и вдел его в свою бутоньерку... Пожилой пятидесятилетний судья воспользовался суматохой вокруг инженера, чтобы стянуть розу... Правда, он опасался, что Габриэла будет протестовать, но та сделала вид, что ничего не заметила. Да, судья, видно, влюбился всерьез. Раньше он никогда не приходил в бар в час аперитива, появляясь лишь изредка, ближе к вечеру, в компании с Жоаном Фулженсио или Мау- рисио Каиресом. Теперь он, позабыв обо всех условностях, являлся почти ежедневно в двенадцать часов в бар, пил портвейн и ухаживал за Габриэлой.
Ухаживал за Габриэлой... Насиб задумался. Да,, конечно, ухаживал, внезапно понял он: И не только судья, но и многие другие... Иначе зачем оии задерживаются после завтрака, рискуя вызвать недовольство жен? Разве не затем, чтобы увидеть Габриэлу, улыб¬
219
нуться ей, перекинуться шуточкой, погладить ее руку, а может, и договориться кое о чем, кто знает? Однажды Габриэла уже получила предложение от Плинио Арасы, и Насиб знал об этом. Но Плинио обратился к ней как к кухарке. Многие завсегдатаи «Золотой водки» перекочевали в «Везувий», и Плинио предложил платить Габриэле больше, чем она получала у Насиба. Однако ом выбрал плохого посредника, поручив вступить в переговоры с Габриэлой негритенку Туиске, ко* торый был предан бару «Везувий» и хорошо относился-’ к Насибу. В результате предложение Плинио передал Габриэле сам араб. Она улыбнулась:
— Я не хочу... Если только ты меня выгонишь...
Он обнял ее — это было ночью,— и его окутало
тепло ее тела. Насиб прибавил к ее жалованью еще десять мильрейсов.
— Мне ничего не надо...— говорила она.
Иногда он покупал ей сережки или брошку, а иные дешевые украшения ему вообще ничего не стоили — он приносил их из лавки дяди. Насиб дарил ей эти безделушки ночью, и она всегда бывала растрогана, смиренно благодарила своего хозяина, целуя его ладонь, почти как восточная рабыня:
— Красавчик мой, Насиб...
Брошки за мильрейс, сережки за полтора —такова была его благодарность за ночи любви, вздохи, наслаждение, неугасимо пылающий огонь. Дважды он дарил Габриэле отрезы дешевой материи, потом пару туфель, но все это было ничтожно малой платой за ее внимание и чуткость, за блюда, которые оиа готовила по его вкусу, за фруктовые соки, за ослепительно белые, тщательно выглаженные рубашки, за розу, падавшую из ее волос на шезлонг. Насиб был по отношению к ней несколько высокомерен, держал ее па расстоянии и обращался с ней так, будто щедро оплачивал ее труды и делал одолжение, ложась с ней спать.
В баре многие ухаживали за ней. Ухаживали, очевидно, и на Ладейре-де-Сан-Себастьян, посылали записки, делали соблазнительные предложения. Все это вполне возможно. Не все ведь станут использовать Ту- иску в качестве курьера. Как же ему, Насибу, узнать об этом? Зачем, например, ходит в бар судья, если не
220
для того, чтобы соблазнить Габриэлу? Содержанка судьи, молодая метиска с плантации, заболела дурной болезнью, и он ее бросил.
Когда Габриэла начала приходить в бар, он, идиот, обрадовался этому, думая лишь о прибыли, которую принесут новые заказы на выпивку, и не думал об опасности искушения, которое ежедневно возобновлялось. Он не может запретить ей приходить в бар — выручка сразу бы упала. Однако нужно проявлять к ней больше'заботы, почаще оказывать ей внимание, покупать подарки получше и пообещать новую прибавку- Хорошую кухарку в Ильеусе трудно найти, уж он-то это знает. Многие богатые семьи, хозяева баров и гостиниц, должно быть, хотят переманить Габриэлу, они, наверно, готовы даже положить ей невиданно высокое жалованье. А как пошли бы дела в его баре без сладостей и закусок Габриэлы, без ее улыбки, ее появлений в баре? И как бы стал он жить без завтраков и обедов Габриэлы, без ее ароматных блюд, наперченнь;х соусов, кускуса по утрам?
Как стал бы он жить без нее, без ее робкой и ясной улыбки, без ее загорелого тела цвета корицы, без ее запаха гвоздики, ее страсти, самозабвенности, ее голоса, когда она шепчет смой красавчик», без томления по ночам в ее объятиях, как стал бы он жить без нее? Он понял, чт0 значит для него Габриэла. Боже мой, что же это такое, откуда этот внезапный страх потереть ее и почему морской бриз стал холодным ветром, от которого он содрогнулся? Нет, нет, он не должен терять ее, он не может без нее жить.
Никогда ему не понравится пища, приготовленная и приправленная другими руками. Никого, ах, никого не сможет он так любить, так желать, ни в какой другой женщине не станет так остро и постоянно нуждаться, какой бы белой ни была ее кожа, как бы хорошо она ни была одета и выхолена и как бы богата она ни была. Что означали эта боязнь, этот страх потерять Габриэлу, эта внезапная злоба против посетителей бара, которые глазеют на нее, говорят ей сальности, берут ее за руку, что означала эта злоба против судьи, который, невзирая на свое положение, таскает цветы из ее волос? Насиб тревожно спрашивал себя: что, собственно, его так взволновало? Разве Габриэла не простая кухарка, хотя она и красива и тело ее цвета
221
корицы, разве он спит с ней не от печего делать? Или это не так? Нет, он не мог найти ответа.
Послышался голос Тони ко («Наконец-то!»—облегченно вздохнул Насиб), оторвавший его от беспорядочных и беспокойных мыслей.
Но тот же Тонико заставил его вскоре снова погрузиться в эти мысли и стремительно закружиться в их водовороте. Едва они облокотились о стойку, к которой Тонико подошел выпить свой горький аперитив, как Насиб, чтобы прогнать невеселые думы; сказал:
— Итак, инженер наконец прибыл... Мундиньо своего добился.
Тонико угрюмо устремил на Насиба недобрый взгляд.
— Вы бы лучше, сеньор турок, заботились о себе. Говорят, кто предупреждает, тот истинный друг. Так вот, вместо того чтобы болтать глупости, вы бы приглядели за тем, что принадлежит вам.
Желал ли Тонико уклониться от разговора об инженере или он что-то знал?
— Что вы хотите сказать?
— Позаботьтесь о своем сокровище. Есть люди, которые намереваются его украсть.
— Какое сокровище?
— Габриэлу, глупый вы человек. Даже дом готовы ей снять.
— Судья?
— Как, и он тоже? Я-то слышал про Мануэла Ягуара.
Не уловка ли это со стороны Тонико? Полковник весьма близок к Мундиньо... Но верно и то, что теперь он появляется в Ильеусе постоянно и не вылезает из бара. Насиба пробрала дрожь, с моря, что ли, дует этот ледяной ветер? Он схватил из тайника под стойкой бутылку неразбавленного коньяку и налил себе солидную порцию. Насиб хотел было выспросить у Тонико, что ему еще известно, но тот обрушился .на Ильеус:
— Паршивый, захудалый городишко, переполошился из-за появления какого-то инженера. Подумаешь, невидаль...
222
О РАЗГОВОРАХ И СОБЫТИЯХ О АУТОДАФЕ
Наступал вечер, и тоска в груди Насиба росла, словно Габриэлы уже не было, словно ее уход был неизбежен. Он решил купить ей в подарок пару туфель, в которых она очень нуждалась. Дома она ходила босиком, а в бар являлась в домашних туфлях. Это нехорошо. Однажды Насиб, забавляясь с ней в постели и щекоча пятки Габриэлы, потребовал, чтобы она купила туфли. Жизнь на плантации, поход из сертана на юг, привычка ходить босиком не очень деформировали ее ноги — Габриэла носила 36-й размер,—они лишь немного раздались в ширину, и один из больщих пальцев забавно оттопыривался. Каждая подробность, которую он вспоминал, наполняла его сердце нежностью и печалью, будто он уже потерял Габриэлу.
Насиб шел по улице со свертком, в котором были показавшиеся ему красивыми желтые туфли, когда заметил волнение в «Папелариа Модело». Он не мог удержаться и направился туда — ему действительно нужно было развлечься. Немногие стулья перед прилавком были заняты, поэтому некоторые из собравшихся стояли. Насиб почувствовал, как в нем снова загорается, пусть еще робкий, огонек любопытства. Наверное, говорят об инженере и строят предположение относительно политической борьбы. Насиб ускорил шаг и увидел Эзекиела Прадо, который размахивал руками. Входя, он услышал его последние слова:
— ...неуважение к обществу и народу...
Странно! Они говорили не об инженере. Они обсуждали неожиданное возвращение в город полковника Мендонсь!, уехавшего на свою фазенду после убийства жены и дантиста. Только что его видели: он прошел мимо префектуры и направился к полковнику Рамиро Бастосу. По поводу возвращения Мендонсы, которое адвокат считал оскорбительным для ильеусцев, он и возмущался.
— Ну что вы, Эзекиел,— рассмеялся Жоан Фул- женсио,— разве вы когда-нибудь видели, чтобы нлье- усцы оскорблялись тем, что убийца свободно расхажи- пает по улицам города? Если бы всем полковникам, совершившим убийство, пришлось жить на фазендах, то улицы Ильеуса опустели, кабаре и бары закрылись,
223
а присутствующий здесь наш общий друг Насиб разорился.
Адвокат не соглашался. Но, в конце концов, не соглашаться было его обязанностью. Ведь он оыл нанят отцом Осмундо для обвинения Жезуино, поскольку коммерсант не доверял прокурору. Обычно в уголовных делах, подобных этому, когда убийство совершалось из-за измены, обвинение бывало чисто формальным.
Отец Осмундо, состоятельный коммерсант с большими связями в Бане, взбудоражил Ильеус на целую неделю. Два дня спустя после похорон сына он сошел с парохода, одетый в глубокий траур. Он обожал своего старшего и устроил пышное празднество, когда сын получил диплом. Жена его после смерти сына была безутешна; коммерсант оставил ее на попечение врачей. Старик приехал в Ильеус, преисполненный решимости принять все меры к тому, чтобы убийца не остался безнаказанным. Обо все этом сразу же стало известно в городе, трагическая фигура коммерсанта в трауре многих растрогала. Получилось довольно странно: как известно, па похоронах Осмундо почти никого не было, еле набралось несколько человек, чтобы нести гроб. Одной из первых забот убитого горем отца было посетить могилу сына. Он заказал венки, выписал протестантского пастора из Итабуны и обошел с приглашениями всех, кто цо тор или иной причине поддерживал отношения с Осмундо. Он побывал даже у сестер Рейс. Коммерсант стоял перед ними с непокрытой головой, и страдание читалось в его сухих глазах. Однажды ночью Осмундо помог Кинкине, когда у нее была острая зубная боль.
Приглашенный в гостиную, коммерсант рассказал старым девам о детстве Осмундо, о его прилежании, упомянул о бедной, убитой горем матери, потерявшей всякий интерес к жизни и бродившей, словно безумная, по дому. Кончилось тем, что расплакались все трое, а с ними и старая служанка, подслушивавшая у двери в коридор. Сестры Рейс показали коммерсанту Презепио и похвалили его покойного сына:
— Хороший был молодой человек, такой обходительный.
Приходится ли удивляться тому, что панихида на кладбище была многолюдной и явилась полной проти-
224
роположностью похоронам? На кладбище пришли ком* мерсант, общество имени Руя Барбозы в полном составе, директоры клуба «Прогресс», учитель Жозуэ и ряд других лиц. Сестры Рейс держались весьма церемонно, и каждая из них принесла букет. Они посоветовались с отцом Базнлио: не будет ли грехом посещение ыогилы протестанта? t
— Грех не молиться умерших.. — ответил $Уг
да-то торопившийся священник. ,
Правда, худой, с лицом фанатика отец, Сеснлно осудил их проступок, цо отец Базнлио, узнав об $том, сказал: , f
— Сес^лцо-тг педант, ему больше по Ькусу кары ада, чем сретлая радость неба. Не беспокойтесь, дочери мои, я отпущу вам грехи.
Рядом с безутешным, но деятельным отцом шли Эзекнел Прадо, капитан, Ньо Гало и даже сам Мун- дииьо Фалка и. Разве он не был соседом дантиста и éfo товарищем по морским купаньям? Могила утопала в венках, которых не было на похоронах, и, Цветах, которых не было в гробу. На нраморной плите было высечено имя Осмундо, дата его рождения и смерти и, для того чтобы преступление не было забыто,, еще два слова: ПРЕДАТЕЛЬСКИ УБИТ. Эзекиел Прадо начал действовать. Он потребовал предварительного ?а: ключення фазендейро в.тюрьму, судья отказал; тогда ОН подал жалобу в трибунал Бани, где ходатайство Обещали вскоре рассмотреть. Многие утверждали, что отец Осмундо посулил адвокату пятьдесят коитор<еА- сов — целое состояние!—если тому удастся засадить полковника в тюрьму,
Но разговоры о Жевуцно Мендонсе продолжались недолго. Сенсацией все же был приезд инженера, Эзекнел не сумел зажечь аудиторию своим хорошо оплаченным возмущением и закончил выступление, высказавшись по вопросу о бухте:
— Давно следовало проучить этого старого самодура.
— Не хотите ли вы сказать, что будете поддерживать Мундиньо Фалкана?—спросил Жоан Фулженсио.
— А кто мне помешает сделать это?—ответил адвокат.— Я был сторонником Бастосов очень долгое время и часто вел их дела, а чем они меня отблагодарили? Протащили на пост муниципального советника?
Ц25
8. Ж. Амаду
Я и с ними, и без них мог бы этого добиться. А в пред-» седатели они провели совершенно Неграмотного Мелка Тавареса. А ведь мое имя уже было названо и мое избрание было почти решено.
— Вы правильно поступаете,— послышался гнусавый голос Ньо Гало.— У Мундиньо Фалкана совсем иной образ мыслей. В его правление Ильеус значительно изменится. Если бы я был влиятельной персоной, я бы тоже полез в этот котел...
Насиб заметил:
— Инженер — симпатичный человек. Сложен-то как атлет, верно? Похож на киноартиста... Он вскружит голову не одной девчонке...
— Он женат,— сообщил Жоан Фулженсио.
— Но с женой не живет...— уточнил Ньо Гало.
Откуда они успели узнать подробности интимной
жизни инженера? Жоан Фулженсио объяснил, что тот сам рассказал им об этом после завтрака, когда капитан привел его в «Папелариа Модело». Его жена сошла с ума и находится на излечении в психиатрической клинике.
— Знаете, кто в этот момент беседует с Мундиньо?— вдруг спросил Кловис Коста, который до сих пор молчал и глядел на улицу, ожидая появления мальчишек, продающих «Диарйо де Ильеус».
— Кто?
— Полковник Алтино Брандан... В этом году он продает Мундиньо свой урожай и, возможно, заодно свои голоса... Что за черт, почему газета до сих пор не вышла?— спросил он другим тойом.
Полковник Брандан из Рио-до-Брасо... Крупнейший фазендейро зоны после полковника Мисаэла. Он решал исход голосования в районе и был значительной фигурой в политической жизни.
Кловис Коста говорил правду. В конторе экспортера, утопая в мягком кожаном кресле, сидел Полковник Брандан в сапогах со шпорами и тянул французский ликер, которым его угощал Мундиньо.
— Так вот, сеньор Мундиньо, в этом году урожай замечательный. Вы обязательно должны приехать ко мне на фазенду и провести там несколько дней. Живем мы небогато, ио если вы окажете нам честь, то, даст бог, с голоду не умрете. Вы повидаете плантации, усыпанные золотыми плодами, сейчас деревья сгиба¬
226
ются под их тяжестью. Я уже начал сбор... Такое изобилие радует глаз.
Экспортер хлопнул фазендейро по колену:
— Ну что ж, принимаю ваше предложение. Приеду к вам в одно из ближайших воскресений...
— Приезжайте лучше в субботу, в воскресенье люди не работают. Вернетесь в понедельник. Если вы решитесь, знайте, мой дом — ваш дом...
— Договорились, в субботу буду у вас. Теперь я могу выезжать, не то что раньше, когда ждал инженера.
— Говорят, этот парень приехал, верно?
— Совершенно верно, полковник.. Завтра он начнет ковыряться в бухте. Готовьтесь к тому, чтобы увидеть вскоре, как ваше какао отправляется из Ильеуса прямо в Европу и в Соединенные Штаты.
— Да, сеньор... Кто бы мог подумать...—Полковник налил еще рюмку ликеру и поглядел на Мундиньо умными глазами.— Первоклассная кашаса, и такой тонкий вкус. Не здешняя, конечно?— И, не ожидая ответа, продолжал:— Поговаривают, что вы будете кандидатом на выборах? Я слышал эту новость, но не поверил.
— А почему бы нет, полковник?— Мундиньо был доволен, что старик сам затронул этот вопрос.— Разве я не подхожу для этого? Или вы так плохо обо мне думаете?
— Я? Думаю плохо о вас? Господи, спаси и помилуй. Вы один из достойных кандидатов. Только...— Он поднял рюмку с ликером и посмотрел ее на свет.— Только вот вы, как и эта кашаса, не из наших мест...— Он снова посмотрел на Мундиньо.
Экспортер покачал головой — довод не новый, он к нему уже привык. И разбивать этот довод тоже стало для Мундиньо привычкой, своего рода умственным упражнением.
— А вы здесь родились, полковник?
— Я? Я из Сержипе, «конокрад», как зовут нас здешние мальчишки.— Полковник любовался игрой хрусталя на солнце.— Но я более сорока лет назад приехал в Ильеус.
— Я тут всего четыре года, скоро будет пять. Но я такой же грапиуна, как и вы, сеньор. Отсюда я уже не уеду...
.227
И Мундиньо перешел к аргументации; он перечислил все, что связывает его с зоной какао^ назвал раз- личные предприятия, в которых участвовал или которым помогал, н, наконец, упомянул о проблеме бухты н о приезде инженера.
Фазендейро слушал, свертывая сигарету из нарезанного табачного жгута и высушенного листа кукурузы, живые глаза его время от времени впивалйсь в лицо Муиднньо, словно полковник хотел узнать, насколько тот искренен.
— Вы заслуживаете большого уважения... Многие из тех, кто приезжает сюда, помышляют лишь о том, чтобы заработать побольше денег. Вы же думаете о нуждах края. Жалко, что вы не женаты.
— Почему, полковник?— Муиднньо взял графин й налил Брандану еще одну рюмку.
— Вы меня извините... Тонкая штука этот ваш ликер. Но, откровенно говоря, я предпочитаю кашасу... А ликер обманчив: пахучий, сладкий, кажется дамским напитком. А пьянит, собака, так, что голову теряешь. Кашасу сразу чувствуешь, уж она не обманет.
Мундиньо вытащил из шкафа бутылку кашасы.
— Как вам угодно, полковник. Но почему я должен быть женат?
Если вы позволите, я дам вам совет: женитесь на здешней девушке, на дочери какого-нибудь полковника. Не подумайте, что я вам предлагаю свою: у меня все трое замужем, и я, слава богу, неплохо их устроил. Но и здесь, и в Итабуне еще много девушек на выданье. Зато тогда все убедятся, что вы у нас не проездом и что приехали не ради наживы.
— Брак —дело серьезное, полковник. Сначала надо найти женщину, о которой мечтаешь, ведь брак родится из любви.
— Или из необходимости, не так ли? На плантациях работник женится хоть на пне, лишь бы на нем была юбка, ему нужна женщина в доме, с которой он мЪг бы спать и разговаривать. Вы себе и не представляете, что значит иметь жену. Это помогает даже в политике. Жена рожает нам детей, благодаря Ясене нас больйге уважают. А для остального есть на свете содержанки.;.’
Мундиньо рассмеялся. '
— Вы, полковник, хотите заставить меня заплатить слишком дорогую цену за выборы. Если успех 6yJ
228
дет зависеть от моей женитьбы, то заранее предупреждаю: боюсь проиграть. Я не хочу победы таким' путем, полковник. Я хочу, чтобы победила моя программа. * *
И Мундиньо, как он это делал уже неоднократно; завел речь о проблемах района, наметил пути к их разрешению и с заразительным энтузиазмом нарисовал волнующие перспективы. * а
— Вы абсолютно правы. Все, что вы говорите**-* святая истина, ваши слова можно занести на скрижа» ли. Кто станет вам возражать?— Полковник уставился в землю. Сколько раз он чувствовал себя обиженным Бастосами, из-за которых был вынужден прозябать в провинции.— Если ильеусцы рассудят разумно, вы победите. Но не уперен, признает ли вас правнтель- ство, это уже другая сторона дела... * «
Мундиньо улыбнулся, решив, что убедил полковника.
(jTT* Впрочем, имеется еще одно обстоятельство: хотя ваше дело и правое, но у полковника Рамиро болящие связи, много родственников и кумовьев, которые всегда голосуют за него. Вы меня простите, но почему бы.вам не поладить с ним?
— Что значит поладить, полковник?
— А если вам объединиться? У вас есть голова на плечах и свой взгляд на вещи, а у него авторитет и избиратели. Кроме того, у него красивая внучка, вы с ней не знакомы? Вторая-то — еще совсем девочка... Дочки доктора Алфредо.
Мундиньо, стараясь не терять терпения, возразил!
— Речь не об этом, полковник. Я настроен определенным образом, вы знаете мои идеи.* Полковник Рамиро думает иначе, для него управлять — это значит мостить улицы, и озеленять город. Я не вижу возмож? ностей к соглашению. Я уже изложил вам свою программу* Не для себя прошу а вашего голоса, а для ^лъеусаддля прогресса района какао,
Фазендойро почесал взлохмаченную голову.
| приехал сюда продать какао, сеньор Мун-
д#ньо, я его выгодно продал и довблен. Доволен также беседою Р вами, теперь я знаю ваш образ, мыслей,-*-* Он пристально смотрел на экспортера.— За Рамиро я голосую добрых двадцать лет* хотя во время борьбы за землю мне уго помощь не понадобилась. Когда я
229
приехал в Рио-до-Брасо, там еще никого не было, те, кто появились позднее, были просто мелкие мошенники, и я справился с ними без посторонней помощи. Но я привык голосовать за Рамиро, он мне никогда не причинял вреда. Один раз меня было тронули, так он встал на мою сторону.
Мундиньо хотел что-то сказать, но полковник жестом остановил его:
Я вам ничего не обещаю, так как делаю это только тогда, когда твердо решил выполнить обещание. Но мы еще вернемся к этому разговору. За это я ручаюсь.
Полковник Брандан удалился, а раздраженный экспортер принялся горько сожалеть о напрасно потерянном времени. Капитану, который пришел несколько минут спустя после ухода безраздельного властителя Рио-до-Брасо, Мундиньо сказал:
— Старый дурак хочет женить меня на внучке Рамиро Бастоса. Я потерял время даром. «Ничего не обещаю, но мы еще вернемся к этому разговору»,— передразнил он певучий выговор фазендейро.
— Сказал, что вернетесь? Превосходный признак!— воодушевился капитан.— Вы, мой дорогой, еще не знаете наших полковников. И особенно плохо знаете Алтино Брандана. Он не такой человек, чтобы останавливаться на полпути. Он бы так и сказал вам без околичностей, что будет против вас, если бы ваши речи не произвели на него впечатления. А если он нас поддержит...
В «Папелариа Модело» разговор продолжался. Кловис Коста беспокоился все больше: был уже пятый час, а газетчики с «Диарио де Ильеус» все еще не появлялись.
— Пойду в редакцию, узнаю, что там, черт возьми, стряслось.
Ученицы монастырской школы, в том числе и Мал- вина, прервали разговор мужчин. Они пришли посмотреть книжки «Розовой библиотеки». Жоан Фул- женсио обслуживал их. Малвина кинула беглый взгляд на полку с книгами и принялась листать романы Эсы 1
1 Жозе Мария Эса де Ксйрош (1848—1900) — известный португальский писатель.
230
и Алуизио Азеведо1. Ирасема подошла к ней и сказала с лукавой усмешкой:
— У нас дома есть «Преступление падре Амарож Я хотела почитать, но брат отобрал и заявил, что такие книги не для девушки...—Брат Ирасемы был студентом медицинского факультета в Байе.
— А почему он может читать, а ты нет?— В глазах Малвнны сверкнул мятежный огонек.
— Сеньор Жоан, есть у вас «Преступление падре Амаро»?
— Есть. Хотите взять? Интересный роман.
— Да, сеньор. Сколько стоит?
Ирасема удивилась смелости подруги:
— Ты покупаешь эту книгу? Подумай только, что будут говорить!
— Ну и пусть... Мне-то что?
Одна из учениц — Дива — купила какой-то роман для девушек и обещала дать почитать остальным. Ирасема попросила Малвину:
— А мне потом дашь? Но только никому не говори. Я у тебя буду читать.
— Ох, уж эти нынешние девушки...— заметил кто- то из присутствующих.— Неприличные книги покупают, а потом и случается такое, как с Жезуино.
Жоан Фулженсио вмешался в разговор:
— Не говорите глупости, Манека, что вы в этом смкслите? Книга хорошая, ничего безнравственного в ней нет, а девушка эта неглупая.
— Кто неглупая?— поинтересовался судья, усаживаясь на стул, с которого встал Кловис.
— Мы говорили об Эсе де Кейрош, известнейшем писателе,— ответил Жоан Фулженсио, пожимая руку судье.
— Весьма назидательный автор...— Судья всех авторов считал «весьма назидательными». Он покупал книги без разбора: и юридические, и научные, и беллетристику, и трактаты по спиритизму. Утверждали, что он покупал их лишь для украшения книжной полки и для репутации культурного человека, но не читал ни одной.. Жоан Фулженсио обычно спрашивал его:
— Итак, достопочтеннейший, понравился вам Лна- толь Франс?
1 Алуизио Гонсалвес де Азеведо (1848—1913) — бразильский романист, один из основателей Бразильской академии словесности.
231
— Весьма назидательный автор...— невозмутимо отвечал судья.
— А не нашли вы его немного нескромным?
Нескромным? Да, пожалуй. Однако — весьма
назидательный писатель...
С приходом судьи к Наснбу вновь вернулись горькие мысли. Старый распутник... Что он сделал с розой Габриэлы, куда ее дел? Впрочем, хватит разговоров, пора в бар, скоро нахлынут посетители.
— Уже уходите, дорогой друг?— удивился судья,— Хорошую вы наняли служанку... Примите мои поздравления... Как ее зовут?
Насиб вышел. Старый распутник... И он еще спрашивает, как ее зовут! Старый циник, хотя бы вспомнил о своей должности. А еще говорят, что он кандидат в члены апелляционного суда.
Выйдя на площадь, Насиб увидел Малвину, она разговаривала на набережной с инженером. Девушка сидела на скамье, Ромуло стоял рядом. Девушка заливалась искренним и веселым смехом. Насиб еще никогда не слышал, чтобы Малвина так смеялась. Инженер женат, и жена его в сумасшедшем доме. Малвина об этом очень скоро узнает. Жозуэ, сидя в баре, тоже наблюдал с унылым видом за этой сценой, он слушал хрустальный смех девушки, раздававшийся в мягкой вечерней тишине. Насиб сел рядом с ним, ои сочувствовал печали Жозуэ и разделял его чувства. Молодой учитель не пытался скрыть снедавшую его ревность. Араб подумал о Габриэле: ее обхаживают судья^ полковник Мануэл Ягуар, Плинио Араса и многие другие. Да и Жозуэ не далеко от них ушел, он посвящает ей стихи. Невыразимый покой теплого ильеусского вечера окутал площадь. Глория смотрела из своего окна. Потеряв голову от ревности, Жозуэ поднялся, повернулся к запретному окну с кружевной занавеской и соблазнительным бюстом. Он снял шляпу и вызывающим жестом приветствовал Глорию.
Малвина смеялась на набережной, был мягкий, тихий вечер.
Подбежал негритенок Туиска, этот вестник добрых и печальных событийг и остановился, задыхаясь, у столика:
— Сеньор Насиб! Сеньор Насиб!
— В чем дело, Туиска?
232
; ^ Подожгли* Днарно де Ильеус».
•— Что? Здание и машины? . .
— Нет, сеньор, газеты. Их сложила горой на улице, орлиди керосином, и костёр получился не ху:хе, чем в ночь на святого Иоанна.
i i'
О СОЖЖЕННЫХ ГАЗЕТАХ И ПЫЛАЮЩИХ СЕРДЦАХ
t \ Г1
г ‘
Некоторым счастливцам удалось вытащить из мокрого пепла почти не тронутые огнем номера «Диарно де Ильеус». То, что не тронул огонь, сгубила вода, которую принесли в банках , и ведрах типографские рабочие и служащие, а также добровольцы из числа прохожих. Пепел летел по улице, его вместе с запахом жженой бумаги нес вечерний ветерок с моря.
Забравшись на стол, вынесенный нз редакции газеты, доктор, бледный от возмущения, сдавленным голосом произносил речь перед любопытными, толпившимися у погасшего костра:
✓г* Последователи Торквсмады, мелкотравчатые Нерону, кони Калигулы, вы хотите бороться с идеями и побеждать их, уничтожая свет печатного слова преступным огнем, разожженным мракобесами и невеждами!
Кое-кто зааплодировал, озорная толпа взбудораженных мальчишек кричала, хлопала в ладоши, свистела. Доктор, который никак не мог найти пенсне в карманах пиджака, дрожащий и взволнованный энту- зназмом елушателей, простирал руки.
<— О народ Ильеуса, края цивилизации и свободы! Мы. никогда не позволим — разве только через наши трупы,-р- чтобы в городе обосновалась черная инквизиция, которая станет уничтожать свободное печатное слрво.£ Воздвигнем баррикады на улицах, трибуны на углах... ч
В расположенном по соседству баре «Золотая водка», сидя за столиком у двери, полковник Амансио Ле- ал слушал пламенную речь доктора. Его единственный глаз блестел;, он сказал, улыбаясь, полковнику Жезуи- но Мендонсе:
— Доктор сегодня в ударе... ■
Жезуино выразил удивление:
азз
— Но он еще не говорил об Авила. А речь без Авила немногого стоит...
Из-за своего столика Амансио Леал и Жезуино Мендонса наблюдали за развитием событий: сначала прибыли вооруженные жагунсо, их привезли с фазенд и разместили поблизости от здания редакции в ожидании момента, когда мальчишки с пачками газет выйдут из типографии. Некоторые мальчишки даже успели крикнуть:
— «Диарио де ИльеуЫ Покупайте «Диарио де Ильеус»... Приезд инженера, провал политики правительства штата...
Газеты были немедленно отобрана у перепугайных мальчишек. Несколько жагунсо отправились в редакцию и типографию и вынесли остальной тираж. Потом рассказывали, будто старый Ассендино, бедный преподаватель португальского языка, немного прирабатывавший корректурой статей Кловиса Косты, заметок и сообщений, перепачкался со страха и умолял, молитвенно сложив руки:
— Не убивайте, у меня семья...
Бидоны с керосином стояли в кузове грузовика, который затормозил у тротуара, все было предусмотрено. Огонь вспыхнул, поднялись ввысь языки пламени, его отблески зловеще осветили фасады домов, прохожие останавливались поглазеть на это зрелище, не понимая толком, что происходит. Жагунсо, чтобы не изменить традиции и обеспечить себе безопасное отступление, несколько раз выстрелили в воздух и разогнали толпу. Они забрались в кузов грузовика, шофер промчался по центральным улицам, громко гудя и едва не раздавив экспортера Стевесона. Не сбавляя скорости, грузовик выехал на шоссе.
Любопытные, толпившиеся на Порогах магазинов и лавок, начали стекаться к зданию газеты. Амансио и Жезуино даже не поднялись с места—-их столик занимал выгодную позицию. Какой-то человек, встав в дверях бара, загородил им вид на улицу. Амансио мад- ко попросил его: * "
— Будьте любезны, отойдите немного в сторону,..
Но так как тот не услышал, Амансио дотронулся
до его руки:
— Отойдите же, я вам говорю...
234
После того как грузовик уехал, Амансио, улыбнувшись, поднял бокал с пивом:
— Операция по очистке города...
— Проведена отлично...
Друзья продолжали сидеть в баре, не обращая внимания на любопытные взгляды людей, останавливавшихся на противоположной стороне улицы. Многие из них узнали жагунсо Амансио, Жезуиио и Мелка Тавареса. А руководил операцией и командовал наемниками некто Блондинчик, отъявленный хулиган, постоянно устраивавший драки в домах терпимости, ему покровительствовал Амансио.
Кловис Коста подоспел, когда пламя уже было сбито. Он вытащил револьвер и смело встал в дверях редакции. Сидя за столиком бара, Амансио заметил с презрением:
— Револьвер даже держать не умеет...
Начали собираться единомышленники Мундиньо, открылся митинг. Пока не стемнело, еще многие приходили предложить свои услуги.
Мундиньо появился с капитаном и обнял Кловиса Косту. Тот повторял:
— Такова наша профессия...
В тот вечер Туиска, командовавший возле редакции ватагой мальчишек, был слишком занят, чтобы остановиться под окнами Глории и рассказать ей о новостях,— его заменил учитель Жозуэ. Его лицо было бледнее, чем когда-либо, глаза подернуты грустью, а сердце одето в траур. Он забыл о всякой осторожности и приличиях... Малвина гуляла с Ромуло по набережной, они любовались морем, инженер, наверно, рассказывал о своей профессии. Девушка внимательно слушала и время от времени смеялась. Насиб увел Жозуэ к зданию газеты, но учитель пробыл там всего несколько минут; его больше волновало то, что происходило на пляже, а именно беседа Малвины с инженером. Старые девы уже трещали у церкви, собравшись вокруг отца Сесилио и обсуждая пожар. Громкий смех Малвииы, которая осталась равнодушной к сожжению газеты, взбесил Жозуэ. В конце концов, разве ие инженер — причина случившегося? А он даже не счел нужным поинтересоваться тревожными событиями в городе, он отнесся к ним безразлично, увлеченный разговором с Малвиной. Жозуэ пересек площадь, прошел
235
мимо старых дев и подошел к окну Глории; пухлые губы мулатки приоткрылись в улыбке. = *
— Добрый вечер.
— Добрый вечер. Что там случилось?
— Сожгли весь сегодняшний тираж «Диарио». Люди Бастоса постарались. А все из-за этого идиота инженера, который сегодня приехал...
Глория взглянула на набережную.
— Это тот молодой человек, что разговаривает с вашей возлюбленной?
— Моей возлюбленной? Вы ошибаетесь. Мы про* сто знакомы. В Ильеусе есть только одна женщина, из- за которой я потерял покой.
— И кто же она, если не секрет? .
— Можно сказать?
• — Не стесняйтесь...
Старые девы у церкви вытаращили глаза, а Мал- вина, все еще гулявшая на набережной, даже головы не повернула. __
ГАБРИЭЛА В ЦЕНТРЕ ВНИМАНИЯ
Это был бродячий, почти дикий кот с холма. Его шерсть свалялась от грязи и торчала клочьями, а одно ухо было разорвано. Он гонялся за всеми кошками в округе, был победителем во всех боевых схватках и выглядел совершенным бандитом. Воровал во всех кухнях на холме, и его ненавидели все хозяйки и служанки, но, поскольку он был ловок и осторожен, поймать его никак не удавалось. Чем же Габриэла завоевала его доверие, как она добилась того, что он ходил за ней следом и укладывался спать в подоле ее юбки? Возможно, секрет был в том, что она не отгоняла его криками, не замахивалась на него щеткой, когда он крадучись появлялся в поисках объедков. Габриэла бросала ему куски жилистого мяса, рыбьи хвосты, куриные потроха. Кот привык к ней и проводил теперь большую часть дня во дворе дома, заЫпая в тенн ту*: яв. Он уже не выглядел таким тощим и грязным* хотя ' ночами обретал прежнюю свободу и бегал по всему; холму и по крышам, как и раньше, распутный и неутомимый.
Когда Габриэла по возвращении из бара садилась за завтрак, кот приходил поласкаться и помурлыкать
236
у ее ног. Он с благодарностью съедал куски, которые она ему бросала, н довольно мурлыкал, когда Гёбриэ*. ла поглаживала ему макушку или чесала брюхо.
Доне Арминде^эта казалось настоящим чудом. Она никогда не думала, что можно приручить такого дикого кота, что он станет брать и ищу из рук, Позволит гладить себя и будет засыпать ца коленях/ Когда Гйбриэ* ла прижимала кота/к груДи и терлась лицом о его лохматую морду, он, полузакрыв глаза,* тихонько мяукал и слегка царапал ее. Для доны Арминды существовало только одно объяснение всего этого: Габриэла нераэвявшнйся* даже еще не открытый медиум, источающий сильные флюиды, грубый алмаз, который нужно отшлифовать на сеансах, чтобы он стал орудием для сношений с потусторонним миром. Что же другое, как не флюиды Габриэлы, укротили столь непокорное животное?
Когда они усаживались вдвоем у порога — вдова штопать чулки, а Габриэла играть с котом,—доиа Ар- минда пыталась убедить ее:
*— Девочка, Ты обязательно должна быть на следующем сеансе. В прошлый раз кум Деодоро спрашивал о тебе: ^Почему она не пришла сегодня? У нее поразительные медиумные способности. Я это понял, когда сидел позади нее». Так он и сказал, слово в слово. Надо же, какое совпадение—ведь и я подумала то же самое. А уж кум Деодоро в этом разбирается, можешь не сомневаться, хотя по его виду никогда не скажешь,— он так молод. Но чувствуется, что он бли* зок с духами, он ими .распоряжается, как хочет. И ты можешь стать ясновидящей...
' — Я не хочу... Не хочу, дона Арминда. Зачем мне это? Лучше мертвых не трогать, пусть себе покоятся Мне это дело не по душе...—Габриэла почесала коту живот, и он замурлыкал громче.
— Ты поступаешь очень неразумно, дочь моя. Ведь твой дух не сможет дать тебе совета, и ты пойдешь по жизни вслепую. А между тем дух. для нас — это то же, что поводырь для слепого. Он указывает нам путь, помогает обходить препятствия...
— У меня их нет, дона Дрмннда.
— Так ведь не это главное, он и советы дает. На днях я принимала трудные роды —у доны Ампаро. Мальчик никак не хотел выходить. Я не знала, что де¬
237
лать, и сеньор Милтон уже хотел вызывать врача. Кто мне помог? Мой покойный муж, который за мной всюду следует и не покидает меня ни на минуту. Там наверху,— она показала на небо,— им все известно, вплоть до медицины. Он мне шепнул на ухо, и я его послушалась. Родился здоровенный бутуз!
— Как хорошо быть акушеркой... Помогать младенчикам рождаться.
— А кто тебе даст совет теперь, когда ты в нем нуждаешься?
— Я нуждаюсь в совете? Вот не знала, дона Ар- минда...
— Ты, дочь моя, глупа. Прости, что я тебе это говорю, но ты прямо дуреха. Не умеешь пользоваться тем, что дал тебе господь.
— Я не понимаю, что вы такое говорите, дона Ар- минда. Всем, что у меня есть, я пользуюсь. Даже туфлями, которые мне подарил сеньор Насиб. Я хожу в них в бар. Но они мне не нравятся, я предпочитаю шлепанцы. Ходить в туфлях очень неудобно.
— Да разве я о туфлях, дурочка? Ты что, не видишь, что сеньор Насиб влюблен в тебя, совсем раскис, ходит грустный, рано возвращается домой...
Габриэла засмеялась, прижимая кота к груди»
— Сеньор Насиб хороший человек, так чего мне бояться? Он и не думает меня прогонять, а я хочу только одного: чтобы он был доволен.
Столкнувшись с такой слепотой, дона Арминда даже уколола иголкой палец.
— Ой, я укололась... Ты еще глупее, чем я думала. Сеньор Насиб может дать тебе все... Он богат! Попросишь шелку — он купит, попросишь девчонку в помощь — он наймет двух, попросишь денег — он тебе даст, сколько захочешь.
— Да мне ничего не нужно... Зачем?
— Ты думаешь, всю жизнь будешь красивой? Не воспользуешься своей красотой сейчас — поздно будет. Я готова поклясться, что ты никогда ничего не просишь у сеньора Насиба. Правильно?
— Нет, иногда я прошу немножко денег, когда мы ходим с вами в кино. А что мне еще просить?
Дона Арминда вышла из себя, бросила чулок, надетый на деревянный гриб, кот испугался и посмотрел на нее своими хитрыми глазами.
238
— Bcel Все, что ты захочешь, девочка, он тебе даст.—Она понизила голос до шепота.— Если ты су** меешь его обработать, он даже женится на тебе...
— Женится на мне? Зачем, дона Арминда? Зачем ему на мне жениться? Сеньор Насиб женится на приличной девушке, из хорошей семьи, с положением. Зачем же ему жениться на мне?
— А разве тебе не хочется стать сеньорой, распоряжаться в собственном доме, ходить под руку с мужем, хорошо одеваться, иметь положение в обществе?
— Вот тогда-то, уж наверно, мне целый день пришлось бы носить туфли... Это не по мне... Но вообще я была бы не прочь выйти замуж за сеньора Насиба. Я бы готовила для него, помогала ему во всем...— Габриэла улыбалась и играла с котом, касаясь его мокрого, холодного носа.— Впрочем, что говорить, у сеньора Насиба и без меня хватит забот. Да он и не захочет жениться на такой, как я, ведь он подобрал меня не девушкой... Я и думать об этом не хочу, дона Арминда. Даже если бы он свихнулся...
— А ты послушай меня, дочь моя, тебе стоит только захотеть. Поведи дело с умом, где надо — уступи, где надо — откажи, дразни, завлекай его. Он уже и так перепугался. Шико мне рассказывал, что судья хочет снять для тебя дом. Потом он слышал, как сеньор Ньо Гало говорил, будто сеньор Насиб ходит сам не свой.
— Я не хочу...— Улыбка исчезла с лица Габриэлы.— Мне этот судья не нравится. Противный старик.
— А вот еще один...— прошептала дона Арминда.
По улице вразвалку шел полковник Мануэл Ягуар.
Он остановился перед женщинами, снял шляпу и вытер лоб цветным платком.
— Добрый вечер.
— Добрый вечер, полковник,— ответила вдова.
— Это дом Насиба, не так ли? Я догадался по этой девушке;—Он указал на Габриэлу.— А я вот хожу ищу служанку — думаю перевезти семью в Ильеус.., Не знаете какой-нибудь подходящей женщины?
w Для чего, полковник?
— Хм... чтобы готовить...
— Такую тут трудно найти.
— Сколько тебе платит Насиб?
Габриэла подняла свои чистые глаза*
239
.— Шестьдесят мильрейсов, сеньор...
— Неплохо, конечно.
Наступило длительное молчание, фазендейро смотрел в сторону, дона Арминда собрала свою работу, попрощалась и ушла подслушивать за дверью своего дома. Полковник довольно улыбнулся; ,
— Сказать по правде, кухарка мне не нужна. Когда семья переедет, я привезу какую-нибудь женщину с плантации. Но жалко, что такая смугляночка, как ты, пропадает на кухне.
— Почему, полковник?
— Руки портятся. Но все зависит от тебя. Если захочешь, у тебя будет все: приличный дом, служанка, я открою для тебя счет в магазине, а кастрюли ты бросишь. Ты мне нравишься, девочка.
Габриэла встала, продолжая улыбаться, лицо ее выражало что-то похожее на благодарность.
— Что скажешь?
— Извините, сеньор, но я не хочу. Не подумайте
ничего плохого, просто мне здесь хорошо, и у меня ни в чем нет недостатка. Разрешите, я пойду* сеньор полковник... •
Над низкой стеной в глубине двора появилась голова доны Армииды. Она окликнула Габриэлу:
Видишь, какое совпадение? А что я тебе говог рила? Он тоже хочет снять для тебя дом...
— Не нравится он мне... Даже если бы я с голоду умирала...
— И все же я права: стоит тебе захотеть...
— А я ничего не хочу...
Она была довольна всем, что у нее было,— ситцевыми платьями, домашними туфлями, серьгами, брошкой, браслетом; не нравились ей только выходные туфли— они ей жали. Она полюбила свой двор, кухню и плиту, комнатку, где спала, она с радостью ходила в бар, где встречалась с интересными молодыми людьми — учителем Жозуэ, сеньором Тонико, сеньором Ари — и вежливыми пожилыми мужчинами— сеньор ром Фелипе, доктором, капитаном; она привязалась к своему дружку негритенку Туиске и, наконец, к коту,! которого она приручила. '
Ей нравился сеньор Насиб. С ним так хорошо бьк ло спать, положив голову на его волосатую грудь и чувствуя на бедрах тяжесть ноги этого крупного пол -
£40
ного мужчины, красивого и молодого. Усами он щекотал ей затылок, и у Габриэли при этом по тёЛу пробегала дрожь: Хорошо1 было спать с мужчиной, но не со старым —за дом/еду, одежду, обувь, а с^малодым, сильным и красивнм, как сеньор Насиб, и только потому, что он молодой» сильный и красивый.
f Эта дона Армннда совсем сошла t ума со своим стгрнтизоы. Как ей такое Могло прийти ^голову! Надо же, сеньор'Насиб женится па ней, ТабрйЗле1 Но как приятно помечтать об этом; как приятнЪ... Пройтись с ним под руку по улице. Зайти в кйно, сесть рядом, положить голову на его: мягкое,' как подушка, плечо. Пойти напраздник, пбтанцевать С НасНбом. Ааа руке обручальное кольцо.» * '' т
Но к чему об этом думать? Не стоит.» Сеньор Насиб женится на благородной девуш::е, увешанйой драгоценностями, в красивых туфлях и шелковых чулках, надушенной тонкими духами, на невинной девушке, еще ве знавшей мужчины. А Габриэла годилась на то, чтобы готовить; убирать, стирать и спать с мужчиной. Но не со старым и уродливым, не ради денег, d ради удовольствия.» Клементе в пути; Ньозииьо на плантации, Зе до Кармо тоже. В городе живет молодой студент Бебнньо, какой богатый у них был дом! Он приходил к ней тайком на цыпочках, он боялся матери. Первым был ее дядя, она тогда была еще девочкой. Она была девочкой, и он пришел к ней ночью, старый и больной.
1 О СВЕТЕ КОПТИЛКИ
Под палящим солнцем обнаженные по пояс работники срезали плоды какао серпами, прикрепленными к длинным шестам. С глухим стуков падали золотые плоды, женщины и дети собирали их и разрубали удй-. рами большого ножа. Росли кучи зерен какао, белых от сока; зерна насыпали в большие корзины, которые на вьючных ослах отвозили к корытам для промывки. Работа начиналась на заре и кончалась поздно вечером; пища—кусок жареной солонины’с маниоковой мукой да спелый плод хлебного дерева, съеденные наспех в полдень. Женщины пели унылые песни;
241
Доля у меня горька, кожа у меня черна.
Я спрошу полковника, я спрошу хозяина: долго ль будет мне тоска без подружки суждена?
Хор мужчин на плантации отвечал:
Долго, долго мне придется собирать какао...
Погонщики подгоняли ослов криками, как только караван с эернами какао выходил на дорогу: «Но, проклятый! Пошевеливайся, Брильянт!» Верхом на лошади, в сопровождении надсмотрщика, полковник Мелк Таварес объезжал плантации, проверяя, как идет работа.
Иногда он спешивался и бранил женщин и детей:
— Чего вы канителитесь? Поворачивайтесь быстрей, это вам не вшей ловить!
Учащаются удары, раскалывающие надвое плоды какао, которые лежат на ладони — острое лезвие большого ножа каждый раз угрожает рассечь пальцы. Убыстряется ритм плывущей иад плантацией песни, которая подгоняет сборщиков:
А в цветах роса сладка, а подружка так стройна.
Я спрошу полковника, я спрошу хозяина: долго ли мне ждать, пока ляжет вновь со мной она?
Стоя под деревьями на змеиных тропах, покрытых сухой листвой, мужчины все быстрее срезают плоды и голоса их звучат все громче:
Долго, долго мне придется собирать какао...
Полковник осматривал деревья, надсмотрщик покрикивал на батраков, изнурительная работа продолжалась.
242
— Кто здесь работал?
Надсмотрщик повторил вопрос, работники вернулись, и негр Фагундес ответил»
— Я.
— Пойди сюда.
Полковник показал на какаовое дерево: среди густой листвы, на самых верхних ветвях виднелись не- срезанные плоды.
— Ты что — покровитель обезьян? Думаешь, я для них сажаю какао? Лентяй. Тебе бы только на улицах драться...
— Виноват, сеньор. Не заметил...
— Не заметил, потому что плантация не твоя и не ты терпишь убытки. Впредь изволь быть внимательнее.
Полковник продолжал осмотр. Негр Фагундес поднял серп и своими мягкими, добрыми глазами поглядел вслед полковнику. Что он мог ответить? Мелк вырвал его из рук полиции, когда он, напившись во время вылазки в поселок, устроил дебош в публичном доме. Вообще Фагундес был не из тех, кто молча сносит обиды, но полковнику не ответил. Разве не Мелк брал его недавно в Ильеус, чтобы поджечь, газеты, и так щедро заплатил за это ерундовое дело? Й разве не сказал он потом, что возвращаются времена вооруженных столкновений, хорошие времена для мужественных людей с метким глазом, для таких, как негр Фагундес? А пока он собирал какао, плясал на зернах в сушильных баркасах, потел в печи, и ноги его всегда были вымазаны клейким соком какао. Впрочем, эти добрые времена что-то не наступали, тот костер из газет был недостаточно ярким. Но даже то, что было,— неплохо, он все-таки повидал кое-что, проехался на грузовике, пострелял несколько раз в воздух, чтобы нагнать страху, и увидел Габриэлу, как только приехал; он проходил мимо какого-то бара и услышал женский смех. Так смеяться могла только она. Фагундеса повели в дом, где они должны были оставаться до нужного момента. Парень по прозвищу Блондинчик, который их привез, ответил на вопрос негра:
— Это кухарка араба, лакомый кусочек.
Фагундес замедлил шаг и отстал, чтобы увидеть
ее. Блондинчик сердито торопил:
— Пошли, негр. Не мозоль тут глаза, а то испортишь все дело. Пошли.
243
Вернувшись на фазенду ночью, когда небо было усыпано звездами и где-то плакала одинокая гармони-* ка, Фагундес рассказал Клементе о встрече с Габри- элой. Красноватый свет коптилки падал трепещущими бликами во мрак, окутавший плантации: они видели лицо Габриэлы, ее ритмично двигавшееся тело, длинные ноги* так легко и неутомимо ступавшие по земле.
— Она очень похорошела.
— Значит, работает в баре?
~ Нет, она готовит для бара, а работает у толстого турка с бычьей мордой. Хорошо одета, обута, чистенькая.
Клементе едва различает тусклый свет коптилки, он понуро слушает и молча думает.
— Она смеялась, когда я проходил мимо, и разговаривала с каким-то типом, наверно богачом. Ты знаешь, Клементе, у нее была роза в волосах, я никогда не видел такой красоты.
Образ Габриэлы с розой в волосах расплывается в свете коптилки. Клементе уходит в себя, как черепаха в панцирь.
— Я заглянул на кухню в доме полковника. Видел его жену, она бледная и худая, как святая на карти- не. Видел и дочку — очень красивая, но гордячка, ходит и никого вокруг не замечает. Слов нет, хороша, но, скажу тебе, Клементе, другой такой, как Габриэла, нет. Чем она берет? Как ты думаешь?
Чем она берет? Откуда ему знать! Он спал с ней, положив ей голову на грудь, в сертане, в зарослях кустарника, на зеленых лугах, но от этого не узнал о ней больше. Нет, не узнал и никогда не узнает. Но есть в ней что-то, чего забыть нельзя. Кожа цвета корицы? Запах гвоздики? Смех? Откуда ему знать. Она пышет жаром, пылающим, как огонь костра, этот жар охватывает и сжигает тебя всего.
— Костер из газет сгорел в одну минуту. Я решил сходить повидать Габриэлу, потолковать с ней, но не удалось, хотя мне очень хотелось.
— И больше ты ее не видел?
Свет коптилки лизал темноту, ползла ночь без Габриэлы. Собачий лай, крики сов, шелест змей. Клементе и Фагундеса охватила тоска. Тогда Фагундес взял коп-. тйлку и ушел спать. Во мраке ночи, огромной и печальной, мулат Клементе видел Габриэлу. Улыбающн-
244
еся губы» стройные ноги, смуглые бедра» высокая грудь, тонкая талия, запах гвоздики, цвет корицы... О» обнял ее и отнес на топчан из жердей. Он лег с нею. рядом, и она склонилась к нему на грудь.
О БАЛЕ И АНГЛИЙСКОЙ ИСТОРИИ
Одним из наиболее важных событий этого года в Ильеусебыло открытие нового здания Коммерческой ассоциации. Это новое здание было, в сущности, первым, так как Ассоциация, основанная несколько лет назад, помещалась раньше в конторе президента Ата- улфо Пассоса* представителя некоторых южных фирг'.
В последнее время Ассоциация начала играть существенную роль в.жизни города, она превратилась в фактор прогресса, осуществляя различные операции * и влияя на самые различные дела. Новое помещение— двухэтажной дом — было расположено недалеко от бара «Везувий», на улице, которая идет от площади Сан-Себастьян к порту. Выпивка, сладости и закуски для праздника по поводу переезда в новое здание были заказаны Насибу. На этот раз ему пришлось на-. пять в помощь Габриэле двух мулаток, поскольку заказ был очень солидный.
Перед праздником были проведены перевыборы правления Ассоциации. Прежде приходилось уговаривать коммерсантов, импортеров и экспортеров, чтобы они согласились войти в состав правления. Теперь же посты оспаривались, потому что они давали положение в обществе, кредит в банке и право участвовать в управлении городом. Были представлены два списка; « один—г сторонниками Бастоса, другой^друзьями Мун? диньо Фалкана. За последнее время все к этому привыкли — на одной стороне Бастосы, на другой Мун- диньо, В чДиарно де Ильеуо появился манифест, под? писанный некоторыми экспортерами, коммерсантами и владельцами импортных контор во главе с Атаулфо Пассосом, который снова был выставлен кандидатом на пост, президента. Кандидатом на, пост вице-лрези-. дента был назван Мунднньо, а капитан — кандидатом в официальное ораторы. Список дополняли несколько всем известных имен. Аналогичный манифест, также
245
подписанный некоторыми влиятельными членами Ассо* циации, опубликовала газета. «Жорнал до Сулг>, но здесь список был иным. Кандидатом в президенты тоже был выставлен Атаулфо Пассос, его имя ни у кого не вызывало сомнений. Пассос был далек от политики, и именно ему Ассоциация была обязана своими успехами. На пост вице-президента был предложен сириец Малуф, владелец крупнейшего в Ильеусе магазина, близкий друг Рамиро Бастоса, на землях которого много лет назад он начал свою коммерческую деятельность, открыв продовольственную лавку. Кандидатом на должность официального оратора был выставлен Маурисио Каирес.
Кроме имени Атаулфо Пассоса, еще одно имя было в обоих списках — в качестве кандидата на скромный пост четвертого секретаря назывался араб Насиб А. Саад. Назревала ожесточенная схватка, силы были примерно равны. Но Атаулфо, человек ловкий и дальновидный, заявил, что согласится выставить свою кандидатуру только в том случае, если противники договорятся между собой и составят список, объединяющий представителей обеих групп. Убедить их было нелегко. Атаулфо, однако, пустился на дипломатическую хитрость: он посетил Мундиньо, похвалил его патриотические чувства по отношению к Ильеусу, его неизменный интерес к этому краю и к Ассоциации, сказал, что он был бы весьма польщен, если бы тот стал его заместителем. Но не считает ли сеньор Мундиньо, что Коммерческая ассоциация должна оставаться нейтральной территорией, где противоборствующие силы могли бы сотрудничать на благо родины и Ильеуса? Он предложил объединить оба списка, учредив два вице-президентских поста, а должности секретарей, двух казначеев, оратора и библиотекаря поделить между представителями обеих партий. Ассоциация — предприятие прогрессивное, с большой программой, имеющей целью превращение Ильеуса в цветущий город,— должна быть выше политических разногласий, о которых приходится лишь сожалеть.
Мундиньо согласился, он даже выразил намерение отказаться от выдвижения своей кандидатуры на пост вице-президента, которое произошло без его ведома. И все же, сказал он, ему надо посоветоваться с друзьями; в противоположность полковнику Рамиро, он
246
не отдает никаких распоряжений и ничего не решает, не выслушав мнения своих единомышленников.
— Думаю, что они согласятся. Вы уже говорили с полковником?
— Сначала я хотел узнать ваше мнение. Я У него буду сегодня вечером.
С полковником Рамиро договориться оказалось труднее. Сначала старик оставался глух ко всем доводам Атаулфо Пассоса, он был разгневан:
—.Чужак, перекати-поле1 У него же нет ни одного какаового дерева...
— И у меня тоже, полковник.
— Вы — другое дело. Вы здесь уже больше пятнадцати лет. Вы человек благонамеренный, отец семейства, вы никого не сбиваете с толку, не привезли с собой женатого мужчину, чтобы он флиртовал с нашими дочками, вы не хотите изменить здесь все, не считаете, будто у нас так уж все плохо.
— Вы знаете, полковник, что я стараюсь держаться подальше от политики. Я даже не избиратель. Я хот чу жить в мире со всеми, у меня дела и с теми и с другими. *Но нельзя не признать, что в Ильеусе действительно многое нужно изменить, что сейчас уже минули прошлые времена. И кто же больше вас сделал для того, чтобы Ильеус изменился?
Гнев душил Рамиро, он готов был взорваться, однако последние слова оптовика смягчили его.
— Да, кто больше меня сделал для Ильеуса?..— повторил он вслед за Атаулфо.-—Здесь же был край света, глухая, заросшая плантация,— вы должны это помнить. А сегодня во всем штате нет такого города, как Ильеус. Пусть хоть дождутся моей смерти! Ведь я уже одной ногой в могиле. Чем я к концу жизни заслужил такую неблагодарность? Что плохого я сделал, чем обидел этого сеньора Мундиньо, которого почти не знаю?
Атаулфо Пассос смущенно молчал. Голос полковника дрожал, это был голос старика, жить которому, осталось недолго:
— Не думайте, я не против того, чтобы кое-что изменить или что-то сделать заново. Но к чему же эта отчаянная спешка, будто мы живем последние дни? На все свое время.— Перед Пассосом снова был хозя* ни края, непобедимый Рамиро Бастос*—г Я не жалуюсь*
247
Я привык к борьбе и не боюсь ее. Сдоьор Мундиньощ- ;?ает,ччто Идьеус начал существовать с того дня, KQijr да рн сюда приехал. Он хочет зачеркнуть вчерашняя дещ», но этого ни;юму не дано. Он потерпит страшное поражение и дорого заплатит за эту авантюру... Я его црбью на выборах, а потом выставлю из Ильеуса. И никто мне не помешает.
— В эти дела, полковник,„я не вмешиваюсь. Един* етвенное, чего ц хочу,— это разрешить вопрос выборов в Ассоциацию. Зачем же вовлекать ее в ваши споры? Ассоциация, безусловно, должна стоять выше политики, она занимается только коммерческими проблема* *«н. .Еслн она станет служить политическим интересам, ее понесет по течению. К чему сейчас тратить силы т эту ерунду?,
— А что вы предлагаете?
Атаулфо Дассос объяснил. Полковник Рамиро Бастре слушал его, положив подбородок на палку, тонкое, морщинистое лицо было чисто выбрито, в глазах бдистали огоньки гнева.
— Ну что ж, я не хочу, чтобы говорили, будто я погубил Ассоциацию. К тому же я очень ценю ваши заслуги. Не беспокойтесь, я сам все скажу куму Малу- фу. Но права у обоих вице-президентов будут абсолютно равные? Не'получится так» что один будет подчинен другому?
— Ни в коем случае. Спасибо, полковник.
— Вы уже говорили с этим сеньором Мундиньо?
— Пока нет. Сначала я хотел выслушать вас.
— ,Он может не согласиться.
— Если вы, хозяин города, согласились, так почему же он откажется?
Полковник Рамиро Бастос улыбнулся, он ло-лреж- нему был первым.
Так Насиб оказался четвертым секретарем Коммерческой ассоциации Ильеуса» а значит, товарищем Атаулфо, Мундиньо, Мдлуфа, ювелира Пимента и других влиятельных людей, втом.чцеле и Маурисио Кд”- реса и капитана. _ t ’ . " , , и
' Немало потрудиться пришлось Атаулфо Пассосу^ц цад, решением вопроса о кандидатуре официального оратора. Нелегко было убеднтъ капитана,согласиться на пост библиотекаря, который стоял цоеледнцм в Списке. И разве капитан не бьтл официальным орато-
248
рбгвкружке йменн 13 мая? Тогда как Маурнсйо Кай- рёё не занимал Этого поста ни в одной обществе. Но надо было иметь' b виду значительнее ассигнований, отпущенные на библиотеку* поэтому именно напитай, обладавший достаточной эрудицией, как никто Другой, смог бы выбирать и приобретать книги. Эта библиотека стала бы тогда публичной городской библиотекой, куда молодежь и старики приходили бы просвещать- ей, так как ойа будет открыта Для всего населений И^ьеуса. л
Но помилуйте! А Жоан Фулжёнсио, а Доктор, они же весьма ДОётойные люди...
' Но они не кандидаты. Доктор вообще не члё'й Ассоциации, а наш дорогой Жоан не соглашается iifa на один пост.. Нет, кроме вас нам некого назначить. Вы лучший оратор в городе.
праздник в честь новоселья 'и избрания нового правления Ассоциации удался на славу. Во второй половине дня Ь боЛыном зале, занимавшем весь Цервой этаж, где должна была разместиться бкблйотека, состоялись торжественные собрания (на втором этаже расположились различные отделы и секретариат). Вступление на пост новых членов правления быЛо Отмечено речами и шампанским. Специально для этого случая Насйб сшил новый костюм. Яркий галстук, До блеска начищенные башмаки, брильянт на пальцевой ничем не отличался от полковников, владельцев фйденд.
Вечером состоялся бал с буфетом, который организовал Насиб (Плинио Араса распространял повсюду слухи, будто Насйб использовал свой пост, чтобы заработать побольше, но это была клевета). В буфете был богатый ассбртимент закусок И любые напитки на выбор, кроме кашасы. На стульях вдоль стен сидели Девушки; мило улыбаясь, они ожидали приглашения на танцы. В ярко освещенных комнатах второго этажа дамы и их кавалеры, оживлённо беседуя, поглощали сладости и закуски Габриэлы'; все решили, что даже в Байе никогда не бывало такого изысканного праздника.
Оркестр из «Батаклана» играл вальсы, танго, фокстроты, военные польки. В этот вечер в кабаре не танцевали, потому что все полковники, коммерсанты, экспортёры, молодые торговцы, врачи » адвокаты собра¬
249
лись в Ассоциации. Кабаре пустовало, лишь несколько сонных женщин напрасно поджидали клиентов.
В зале для танцев старухи и молодые женщины шепотом обсуждали наряды, драгоценности и украшения присутствующих, сплетничали о романах, предсказывали свадьбы. Прекрасное вечернее платье Мал- вины, выписанное из Бани, произвело скандальное впечатление и было всеми осуждено. Ни для кого в городе уже не было секретом, что инженер, приехавший исследовать бухту, женат, хотя с женой не живет. Знали и то, что она неизлечимо больна и заперта в психиатрической лечебнице. Но это ничего не значило, все равно он не имел права ухаживать за девушкой на выданье. Что он мог предложить ей, кроме бесчестья? В лучшем случае она стала бы объектом городских сплетен, поскольку ему никогда не удастся вступить в новый брак. Тем не менее Малвина и инженер не расставались, были самой неразлучной парой на балу и не пропускали ни одного танца, Ромуло танцевал аргентинское танго даже лучше, чем покойный Осмундо. Малвина, с порозовевшим лицом, на котором сияли прекрасные глаза, казалось, грезила наяву, она как пушинка порхала в сильных руках инженера. Шепот пробегал по рядам женщин, сидевших вдоль стен, поднимался по лестницам, полз по комнатам. Дона Фелисия, мать Ирасемы, темпераментной шатенки, любившей флиртовать у ворот дома, запретила дочери дружить с Малвиной. Учитель Жозуэ пил все вина подряд и говорил нарочито громко, изображая полное безразличие и бурное веселье. Звуки музыки замирали па площади, но все же проникали в окно Глории, лежавшей с полковником Кориолано, который приехал, чтобы присутствовать на дневном торжестве. На балы он не ходил; это, говорил он, для сопляков. Он предпочитал развлекаться в постели Глории.
Мундиньо Фалкан спустился в зал. Дона Фелисия подмигнула Ирасеме, тиХонысо шепнув ей:
— Сеньор Мундиньо поглядывает на тебя. Наверно, хочет пригласить.
Она едва не толкнула дочь в объятия экспортера» Разве найдешь во всем Ильеусе лучшую партию? Экспортер какао, миллионер, политический лидер и к тому же холостяк. Да, холостяк.
850
— Вы мне окажете честь? — склонился в поклоне Мундиньо.
— С удовольствием...
Дона Фелисия приподнялась, приветствуя молодого человека.
Пышнотелая Ирасема, томная и кокетливая, прижалась к Мундиньо, тот, почувствовав прикосновение груди и бедра, Осторожно сжал девушку в объятиях.
— Вы королева бала,— сказал он.
Ирасема прижалась еще сильнее и ответила;
— Бедняжка я... Никто на меня не смотрит.
Дона Фелисия улыбалась, сидя на своем стуле; в конце года Ирасема завершит обучение в монастырской школе, пора подумать о ее замужестве.
Полковник Рамиро Бастос поручил Тонико представлять их семью на дневном торжестве. Другой его сын, Алфредо, находился в Бане, он был занят в палате депутатов. Вечером на балу Тонико сопровождал дону Олгу, жирные телеса которой были затянуты в розовое девичье платье. С ними пришла старшая племянница, у нее были восхитительные голубке глаза и нежная перламутровая кожа. Солидный, полный достоинства Тонико не смотрел на женщин, всецело занятый горой мяса, которую бог и полковник Рамиро дали ему в жены и которую он должен был кружить по залу.
Насиб пил шампанское. Не для того, чтобы увеличить потребление дорогого вина и тем самым заработать побольше, как злобно рассуждал раздосадованный Плинио Араса. Он пил, чтобы забыть свои страдания, прогнать страх, который теперь не оставлял его, и опасения, преследовавшие его день и ночь. Вокруг Габриэлы крутилось все больше мужчин, кольцо сжималось.
Ей передавали приветы, делали предложения, слали любовные записки. Как превосходной кухарке, ей предлагали баснословное жалованье; как превосходной любовнице — собственный дом и роскошную обстановку.
Всего лишь несколько дней назад, когда Насиб немного отвлекся от своих грустных мыслей после его избрания на пост четвертого секретаря, произошел случай, который показал, до чего дошла наглость этих людей.
251
Жена мистера Гранта, директора железной дороги,t не постеснялась явиться в дом к Насибу и сд^латр, Грбррэле гнусное предложение. Грант был ложилой, худощавый и молчаливый англичанин, живший,в Илье- уср с 19JLQ года. Все его звали просто Мистером.. Его жена, высокая,и очень белокурая англичанка, со свободными, почти мужскими манерами, не выносила Ил^еуса и уже много лет жила в Вайе. В Ильеусе др си* пор помнили ее удивительно стройную фигуру, а таюке теннисный корт, который она велела соорудить, на участке, принадлежавшем железной дороге, (после; её .отъезда он зарос травой). В Бане она устраняла, пышные обеды у себя на Bappi-Авениде, разъезжала, в, автомобиле, курила и, как было известно, принима-, лд среди бела дня любовников. Мистер не докидав Идьеуса, обожал здешнюю кашасу, играл в покер, нет. нзменно напивался по субботам в ^Золотой водке» и каждое воскресенье выезжал на охоту. Он жил в красивом доме, окруженном садом с единственной при? сдугрй-индеанкой, у которой был от него сын. Когда жена два-три раза в год появлялась в Ильеусе, она* привозила подарки этой мрачной и молчаливой, как идол, женщине. Едва мальчику исполнилось, шесть, лет, англичанка взяла его с собою в Байю, будто он был ее собственным сыном. В праздничные дни на мачте в саду Мистера развевался английский флаг, так как Грант выполнял в Ильеусе обязанности вице-консула ее величества королевы Великобритании.
Англичанка приехала на пароходе недавно, откуда, же она узнала про Габриэлу? Она как-то послала в бар купить закусок и сладостей, а в один прекрасный день поднялась на Ладейру-де-Сан-Себастьян и, постучавшись в дверь Насйба» внимательно осмотрела, улыбавшуюся служанку.
— Very well! * 1
Об этой безнравственной женщине рассказывал^ ужасные вещи: она пила наравне с мужчинами, èçjiH не больше, ходила на пляж полуголой, обожала çobl--, сем молоденьких юношей, поговаривали даже, .что*ей нравятся женщийы. Она сказала Габриэле, что отве-, зет ее в Баню, положит ей жалованье, неслыханное в Ильеусе, элегантно оденет, причем'по воскресеньям Габриэла будет свободна. Она не стал[а церемониться
262
н'явйласьпрямокНёсвЬу. На редкость наглая англичанка». ';
А судья, разве не стал ой теперь ежедневно прогуливаться на Ладейре посЛО'з0седанйй суда? И Сколько их мечтает построить для Габриэлы Aon, сделать ее своей содержанкой? TV, что Поскромнее, лелеял и на- дёзйду провести с ней Хотя бы одну нбчьэё скалаЧй на пляже, куда обычно с наступлением темнотй'отправлялись на прогулку подозрительные пёроЧкй. день ото дня поклонники ее все больше наглели; совсем потеряв голову, они нашептывали ей любезности в баре, а на тротуаре перед домом Насиба становилось все оживленнёе. Тревожные вести доходили до стойки араба, достигали его слуха; Каждый вечер у Тоннко была в запасе какая-нибудь новость, и он обязательно выкладывал ее Насйбу, да и Ньо Гало уже не раз намекал на возрастающую опасность:
— Верность каждой женщины, какой бы преданной она* ни была, имеет свои грёницы...
Даже дона' Армийда, которая только и думает о духах и совпадениях, ужё говорила арабу, что Габриэла — дура, если отказывается от таких соблазнительных предложений.
1 — А ведь вы не очень огорчитесь, если она уйдет, не так ли, сеньор Насиб?
Он не очень огорчится?! Да мысль об этом не идет у него из головы: он потерял покой, он ищет выхода, Не спит по ночам и даже после обеда, он лишился аппетита и похудел. Все его поздравляли, желали успехов, похлопывали по спинё, а ои пытался утопить в шампанском свои страхи и неразрешимые Вопросы, терзавшие его душу. Чем была для него Габриэла и что он должен сделать, чтобы сохранить ее? Он искал печального общества Жозуэ: учитель тоже топил свое горе в вермуте и жаловался:
— Какого черта нет кашасы на этом пёршийом празднике?
Куда девались его красивее слова, его звучные стихи?..
На балу Случилось еще две сенсации. Во-первых, Мундиньо Фалкан, которому быстро надоела доступная Ирасема (он был. не иё тех, кто флиртует у ворот или ходит на утренние сеансы в кино, чтрбы потихонь-* ку обниматься н целоваться), обратил внимание на
белокурую девушку с перламутровой кожей и небесно- голубыми глазами.
— Кто она? — спросил он.
— Внучка полковника Рамиро, Жеруза, дочь доктора Алфредо.
Мундиньо улыбнулся, это показалось ему забавным. Юная красавица была с дядей и доной Олгой. Мундиньо подождал, пока оркестр заиграл танец, подошел и дотронулся до руки Тонико.
— Разрешите приветствовать вашу жену и вашу племянницу.
Тонико растерянно представил Мундиньо, но тут же овладел собой — он был светским человеком. Последовал обычный в таких случаях обмен любезностями.
Мундиньо спросил девушку:
— Вы танцуете?
Жеруза ответила легким кивком головы и улыбнулась, они пошли танцевать. Это вызвало в зале такое смятение, что некоторые пары сбились с такта; все оборачивались на экспортера и внучку Бастоса. Дамы усиленно зашептались, а некоторые спустились с верхнего этажа, чтобы посмотреть иа Жерузу и Мундиньо.
— Так вы и есть тот бука, которым пугают детей? Но вы не похожи на буку...
Мундиньо рассмеялся.
— Я заурядный экспортер какао.
Девушка тоже засмеялась, и разговор продолжался.
Второй сенсацией была Анабела. Пригласить ее предложил Жоан Фулженсио, который никогда не видел, как она танцует, потому что не посещал кабаре. В полночь, когда праздник становился все более оживленным, погасли почти все огни и зал погрузился в полумрак, Атаулфо Пассос объявил:
— Танцовщица Анабела, известная артистка из Рио-де-Жанейро!
Она танцевала в перьях и покрывале перед девушками и дамами, которые горячо ей аплодировали. Ри- бейриньо, сидевший рядом с женой, торжествовал. Присутствующие мужчины знали, что это худощавое, ловкое тело принадлежит ему, что для Рибейриньо Анабела танцует без трико, без перьев и без покры- вала.
254
Доктор торжественно заявил:
— Ильеус гигантскими шагами движется вперед по пути цивилизации. Еще несколько месяцев назад искусство не допускалось в гостиные. Наша Терпсихора была сослана в кабаре, изгнана на задворки. Коммер^ ческая ассоциация возвратила искусство в лоно лучших семей Ильеуса.
Загремели аплодисменты.
О СТАРЫХ МЕТОДАХ
Мундиньо Фалкан выполнил наконец обещание, данное полковнику Алтино, и отправился на его фазенды. Но не в субботу, как они условились. Он выехал на месяц позже, и то по настоянию капитана. Последний, считая очень важным привлечение Алтино на их сторону, утверждал, что если они завоюют его, то к ним примкнут фазендейро, которые до сих пор колеблются, хотя обследование мели началось.
Без сомнения, прибытие инженера, свидетельствовавшее о поражении правительства штата, было пощечиной» которую Мундиньо Фалкан дал своим противникам. Резкая реакция Бастосов, сжегших тираж «Ди- арио де Ильеус», явилась достаточным тому доказательством. Позже некоторые полковники пришли в контору экспортной фирмы, чтобы выразить свою солидарность с Мундиньо и предложить ему свои голоса. Капитан подсчитывал их на бумаге. Зная местные нравы, он понимал, что частичная победа на выборах ничего не даст. Признания как со стороны депутатов федеральной палаты или палаты штата, так и со стороны префекта и муниципальных советников можно было ждать только в случае, если будет одержана полная и окончательная победа. Но даже и в этом случае признания будет добиться нелегко. Поэтому капитан очень рассчитывал на связи Мундиньо в столичных сферах и на влияние семейства Мендес Фалкаи. Битву надо выиграть по всем направлениям, иначе борьба не даст никаких результатов.
После недавних событий в Ильеус вернулось спокойствие, по крайней мере внешнее. Некоторые круги начинали симпатизировать Мундиньо, ибо многие бы-
256
ли напуганы возрождением насилая,' как в случае с, сожженными газетами. Пока Брстосы управляют/ говорили они, мы не избавимся от жагунсо. Но капитан знал, что все эти коммерсанты, молодые служащие из лавок и магазинов, портовые рабочие не решат исхода выборов. Большинство голосов принадлежало полковникам, крупным фазендейро, хозяевам округов и их родственникам — словом, тем, кто пускал в ход избирательную машину. Именно за ними оставалось пос- ’ лед нее слово.
ДоМ Полковника Алтино Бранда на в Рио-до-Брасо находился рядом со станцией. Он был опоясан верандами, по стенам поднимались Вьющиеся растения, в саду дома росли цве![Ы» зо дворе — плодовые деревья. Мундиньо удивнлсй ЬлагоустроенИостн фазенды, подумав, что капитан, поакалуй, был прав, когда утверждал, что Алтнно Брандан — редкий в Ильеусе тип фазендейро, у Пего совсем иной склад ума. В этой зоне не сохраяилась традиция строить комфортабельные, Изысканные н роскошные особняки. Дома полковников на плантациях и в поселках зачастую были лишены са- 1 мых необходимых удобств. На фазендах их ставили на * сваях, чтобы свиньи могли спать под домом. Или же свинарник,'являвшийся защитой от бесчисленных ядовитых змей, строился рядом с домом.
! Свиней защищал от змеиного яда толстый слой са- 1 ла, и они убивали змей. Со времен вооруженной борьбы фазендейро привыкли жить скромно, и лишь с недавних пор в Ильеусе и Итабуне полковники стали покупать й строить богатые особняки; бунгало и даже небольшие дворцы. Они отказывались от прежней суровой * и неустроенной жизни под давлением сыновей — студентов высших учебных заведений в Бане.
— Вы оказали Нам большую честь,— сказал полковник, представляя Мундиньо жене, которая встретила их в хорошо обставленной гостиной, где на стенах висели портреты супругов Брандан в молодости.
Затем полковник отвел Мундиньо в комнату для гостей. И здесь -вСе было устроено с королевской роскошью' матрац, набитый обезьяньей шерстью, льняные простыни, пышитое покрывало, вся спальня была 'пропитана запахом лаванды.
! — Если вы не возражаете, я бы предложил Выехать сраЗу же после завтрака, чтобы успеть посмот-
2В6
реть работы на плантациях. Ночевать будем в «Агуас- Кларас», утром выкупаемся в реке, совершим прогулку верхом и осмотрим фазенду. Позавтракаем дичью, а к обеду вернемся сюда.
— Отлично. У меня нет ни малейших возражений.
Фазенда Брандаш! «Агуас-Кларас» представляла
собой огромный земельный участок, границы которого проходили от поселка на расстоянии менее лиги. Впрочем, у полковника Алтино была и другая фазенда, цо- дальшё, частично еще покрытая лесом, который предстояло вырубать.
Перемены блюд за завтраком следовали одна за другой — пресноводная рыба, дичь, говядина, баранина, свинина. Это был обычный семейный завтрак, званый обед был назначен на воскресенье.
Вечером на фазенде, после того как Мундиньо посмотрел, как собирается урожай какао (работники трудились у корыт с зернами, плясали, мелко переступая ногами, в баркасах, перемешивая какао, которое сушилось на солнце), он беседовал с хозяином при свете керосиновых ламп. Алтино рассказывал истории о жа- гунсо, вспоминал старые времена, когда велась борьба за землю. Кое-кто из работников, сидевших на земле, принимал участие в беседе, уточняя те или иные подробности. Алтино указал на одного негра:
— Он у меня работает уже двадцать пять лет. Раньше был жагунсо у Бандаро, и бежал от него сюда. Если бы он понес наказание за всех, кого прикончил, на это не хватило бы его жизни.
Негр улыбнулся, показав белые зубы. Он жевал та*? бак; у него были мозолистые руки, а ноги были покрыты засохшим клейким соком какао.
— О, сеньор полковник! Что молодой человек может подумать обо мне?
Мундиньо хотел завести разговор о политике и склонить богатого фазендейро на свою сторону. Но Алтино избегал говорить на эту тему, он лишь упомянул во время завтрака в Рио-до-Брасо о костре из номеров «Диарио де Ильеус». Полковник осудил нападение на редакцию.
— Это никуда не годится. Отголосок старых времен, которые, слава богу, уже давно прошли. Аман- сио — порядочный человек, но нетерпимый и резкий, прямо не знаю, как он уцелел. Был три раза ранен в
9. Ж. Амаду
257
стычках, окривел на один глаз, рука не действует, а все не меняется. С Мелком Таваресом тоже шутки плохи, не говоря уж о бедняге Жезуино... Да, никто из нас не может поручиться, что ему не придется совершить такое же преступление: у Жезуино не было иного выхода. Но зачем они затеяли эту историю с поджогом газет? Никуда не годится...— Полковник вынимал кости из рыбы.— Но вы извините меня, если я скажу, что вы тоже поступили неправильно? Таково мое мнение.
— Почему? Вы считаете неверным резкое выступление газеты? Но политическая кампания не ведется путем восхваления противников.
— Ваша газета делается здорово, это верно. Любая статья в ней интересна... Мне говорили, что их пишет доктор, надо быть справедливым, у него одного в голове мозгов больше, чем во всем Ильеусе. Очень умный человек... Я люблю слушать его речи, он говорит, как ученый. Конечно, вы правы. Газета для того и существует, чтобы ругать и громить противника. Выступления вашей газеты справедливы, я даже подписался на нее. Но не об этом речь.
— А о чем же?
— Сеньор Мундиньо, я уже говорил, что те, кто подожгли тираж, поступили неправильно, Я этого не одобряю. Но уж раз это случилось, вы были поставлены в безвыходное положение. Как и Жезуино. Хотел он убить жену? Нет, не хотел. Но она наставила ему рога, и ему оставалось только прикончить ее, иначе он был бы опозорен и стал бы чем-то вроде борова или тяглового вола. А почему бы и вам было не сжечь их газету, и не только тираж, а и здание, да еще и машины сломать? Вы меня извините, но вы были обязаны это сделать, чтобы о вас не стали болтать, будто вы слишком осторожны и тому подобное. Ведь для того, чтобы управлять Ильеусом и Итабуной, нужно быть сильным и не склонять головы ни при каких обстоятельствах.
— Я не трус, полковник. Но, как вы сами сказали, это устаревшие методы. И именно для того, чтобы покончить с ними, чтобы сделать Ильеус цивилизованным краем, я включился в политическую борьбу. Да и где бы я взял жагунсо, у меня ведь их нет...
— Ну, это не причина... У вас есть друзья, люди решительные, вроде Рнбейрниьо. Я сам предупредил кое-
258
кого. Как знать, а вдруг сеньор Мундиньо попросит меня, когда ему понадобится...
Вот и весь их разговор о политике. Мундиньо просто не знал, что думать. У него было впечатление, будто полковник обращается с ним как с ребенком, подшучивает над ним. Вечером на плантации Мундиньо снова попробовал завести беседу на политические темы. Алтино не отвечал, говорил только о какао. Они вернулись в Рио-до-Брасо после чудесного завтраку: разнообразная дичь, мясо агути, бразильской свинки паки, оленина и еще что-то необыкновенно вкусное; как узнал впоследствии Мундиньо, это было мясо обезьяны жупара. На фазенде Алтино устроил роскошный обед, на котором присутствовали фазендейро, коммерсанты, врач, аптекарь, священник — все, кто занимал достаточно видное положение в местечке. Алтд- но велел позвать музыкантов, игравших на гармонике и на гитаре, певцов-импровизаторов, в частности одного слепца, слагавшего замечательные стихи. Аптекарь, улучив момент, спросил у Мундиньо, как разворачиваются политические события. Тот не успел ответить, потому что в разговор резко вмешался Алтино:
— Сеньор Мундиньо приехал сюда погостить, а не заниматься политикой,— и тут же заговорил о другом.
Б понедельник экспортер вернулся в Ильеус. Черт возьми, чего хочет этот Алтино Брандан? Он ведь сам захотел продать свое какао —более двадцати тысяч арроб — Мундиньо, а не Стевесону. Для Мундиньо это была очень выгодная сделка. Полковник уже свободен от всяких обязательств по отношению к Бастосам и тем не менее о политике и слышать не хочет. Или он, Мундиньо, ничего не понял, или старик выжил из ума. Ведь он потребовал, чтобы Мундиньо поджигал дома, ломал машины, возможно, даже убивал людей.
Капитан утверждал, что Мундиньо не понимает полковников, их образа жизни и действий. Выслушав идею Алтино Бранда на о мести газете «Жорнал до Сул» за идиотское сожжение тиража «Диарио де Ильеус», капитан сказал задумчиво:
— В известной степени он прав. Я тоже думал об этом. Действительно, стоило бы проучить людей Бастоса. Тем или иным способом доказать ильеусцам, что не Бастос уже хозяин края, как было когда-то. Я мно¬
259
го размышлял об этом и даже поговорил с Рибей- риньо.
— Осторожно, капитан! Не будем делать глупостей. На каждый акт насилия будем отвечать буксирами и землечерпалками для бухты.
— Но когда же в конце концов наш инженер закончит свои исследования и выпишет землечерпалки? В жизни не видел, чтобы так копались...
— Это нелегкое дело, тут в несколько суток не управишься. Он и так работает без отдыха, не теряет ни минуты. Быстрее некуда.
— Ои работает день и ночь,— рассмеялся капитан.— Днем в бухте, ночью у подъезда Мелка Тавареса. Втюрился в его дочку, видать, роман у них завязался нешуточный...
~~ Надо же парню развлечься...
Примерно неделю спустя после посещения Рио-до*- Брасо Мундиньо, выйдя с заседания правления клуба «Прогресс», увидел спину полковника Алтино, который шел к дому Рамиро Бастоса. В окне он заметил белокурую Жерузу и снял шляпу, она помахала ему рукой. Это могло бы показаться смешным, поскольку накануне Рибейрнньо выгнал из Гуараси, поселка, расположенного недалеко от его фазенды, уполномоченного Бастосов — чиновника префектуры. В тот же вечер чиновника избили палкой, и ему пришлось голым выбираться на ильеусское шоссе, там он добыл какую-то одежду, которая была ему страшно велика, и прошагал до города пешком.
О ПТИЧКЕ СОФРЁ
Насиб был уже не в силах совладать с собой, он ут-
Гатил покой, хорошее настроение, жизнерадфтность. 1ерестал даже закручивать кончики усов, и теперь они уныло свисали по краям рта. Он разучился улыбаться. Он все время думал. А ведь ничто так не изнуряет и не сушит человека, не лишает его сна и аппетита, ничто так не печалит, как неотвязные думы,
Тонико Бастос облокотился о стойку, налил себе рюмку горького аперитива и иронически оглядел унылую фигуру хозяина бара.
— Вы стали плохо выглядеть, араб. На себя не похожи.
Насиб мрачно кивнул. Его большие, навыкате глаза остановились на элегантном нотариусе. Уважение Насиба к Тонико за последнее время возросло. Они всегда были приятелями, но прежде их отношения ограничивались разговорами о женщинах легкого поведения, походами в кабаре и выпивками. Однако с тех пор, как появилась Габриэла, между ними установилась более тесная дружба. Из всех дневных посетителей, приходивших выпить аперитив, Тонико был единственным, кто держался скромно, когда она показывалась в полдень с цветком в волосах. Он вежливо раскланивался, осведомлялся о ее здоровье, хвалил ее необыкновенные кушанья. Ни томных взглядов, ни быстрого шепота, он даже не пытался дотронуться до нее. Тонико обращался с Габрнэлой так, словно она была почтенной сеньорой, красивой и желанной, но недоступной. Когда Насиб нанял Габриэлу, он особенно опасался соперничества Тонико — разве не был нотариус неотразимым покорителем женских сердец?
Таков этот мир, удивительный и сложный. Тонико проявлял исключительную сдержанность и почтительность в присутствии Габриэлы, хотя все знали о любовной связи араба с красивой служанкой. Правда, она считалась лишь его кухаркой, никаких иных отношений между ними словно и не было. Спекулируя на этом, посетители даже при Насибе осыпали ее комплиментами, шептали ей нежны? слова, совали в руку записочки. Сначала он их рассеянно читал, скатывал в шарик и выкидывал на помойку, теперь же — с озлоблением рвал. Их становилось все больше, причем многие носили весьма нескромный характер. Тонико вел себя не так. Он дал ему доказательство настоящей дружбьг, отнесясь к Габриэле как к аамужней женщине, супруге полковника. А разве это не было свиде* тельством дружбы и уважения? Хотя Насиб не угрожал ему, как полковник Кориолано, когда дело касалось Глории. Да, только Тонико вел себя достойно, и лишь ему он открывал свое сердце, болевшее, как незаживающая рана.
— Самое страшное, когда человек не знает, как ему поступить.
— У вас какие-нибудь затруднения?
261
— А разве вы не видите? Меня что-то гложет, я даже весь иссох. Хожу как обалделый. Достаточно сказать, что на днях я забыл оплатить один документ. Что же это со мной творится?..
— Страсть не шутка...
— Страсть?
— А разве нет? Любовь — это самое лучшее и самое худшее, что есть в мире.
Страсть... Любовь... Он боролся против этих слов в течение многих дней, размышляя о них в час сиесты. Он боялся понять, насколько сильно его чувство, не желая встретиться с правдой лицом к лицу. Сначала он думал, что это просто увлечение, пусть более сильное, чем другие, более длительное. Но никогда прежде он так не страдал, никогда не испытывал такой ревности, такого страха потерять женщину. То не была Досадная боязнь остаться без отличной кухарки, волшебным рукам которой бар в значительной степени был обязан своим нынешним процветанием. Больше он не думал об этом, эти мелочные заботы длились недолго. К тому же он потерял аппетит, ему совершенно не хотелось есть... Все дело было в том, что Насиб теперь не мог представить себе и одной ночи без Габриэлы, без ее горячего тела. Даже когда она была нездорова, он ложился к ней в постель, она клала голову ему на грудь, и он ощущал исходивший от нее запах гвоздики. Он плохо спал в такие ночи, мучаясь от сдерживаемого желания. Каждый месяц отныне был для Насиба медовым месяцем. Если это не любовь, не безнадежная страсть, то что же это тогда, бог мой? А если это любовь, если жизнь его без Габриэлы невозможна, какой тогда он найдет выход? «Верность каждой женщины, какой бы преданной она ни была, имеет свои границы»,— сказал Ньо Гало, умевший давать хорошие советы. Вот еще один друг Насиба. Ньо Гало не был так сдержан, как Тонико, он заглядывался на Габриэлу, бросал на нее умоляющие взгляды. Но дальше этого не шел и никаких предложений ей не делал.
— Должно быть, так оно и есть. Я вам признаюсь, Тонико, без этой женщины я не могу жить. Я с ума сойду, если она меня бросит...
— Что же вы намерены делать?
— Почем я знаю...
262
На Насиба было грустно смотреть. Его лицо утратило ту жизнерадостность, которая обычно написана на лицах полных людей. Казалось, оно удлинилось и стало печальным, почти мрачным.
— А почему бы вам не жениться на ней?— неожиданно выпалил Тонико, словно догадавшись, что происходит в душе друга.
— Вы смеетесь? Такими вещами не шутят...
Тонико поднялся, велел записать выпитые аперитивы в счет и бросил монету Разине Шико, который поймал ее на лету.
— На вашем месте я бы именно так и поступил...
Оставшись один в опустевшем баре, Насиб погрузился в раздумье. А что еще он мог сделать? Давно прошло то время, когда он приходил в ее комнату только ради забавы, только потому, что ему надоела Ризолета и другие женщины; то время, когда он как плату приносил ей брошки ценою в десять тостанов н дешевые кольца со стекляшками. Теперь он подносил ей подарки каждую неделю, а то и два раза на неделе. Отрезы на платье, духи, шали, конфеты. Но что все это значит, если ей предлагают снять дом, обеспечить роскошную праздную жизнь, которой живет Глория, тратя деньги без счета и одеваясь лучше многих замужних сеньор, имеющих богатых мужей? Нужно было предложить ей что-то лучшее, что-то большее, что сразу бы сделало смешным предложения судьи, Мануэла Ягуара, а теперь и Рибейриньо, который внезапно остался без Анабелы. Танцовщица уехала, край какао внушал ей страх. Она решилась на этот шаг из-за шума, который поднялся вокруг Рибейриньо, после того как он нзбил чиновника префектуры, к тому же попутно выяснились и некоторые более серьезные факты. Уложив потихоньку вещи, она, никому не сказав ни слова, купила билет на пароход компании «Байяна» и простилась только с Мундиньо. Аиабела побывала у него дома накануне отъезда, и он дал ей тысячу рейсов. Рибейриньо находился на плантации и узнал новость лишь по возвращении оттуда. Она увезла брильянтовое кольцо, золотые подвески и другие драгоценности тысяч на двадцать. Тонико заявил в баре:
— Вот мы с Рибейриньо и остались вдовцами. Пора бы Мундиньо раздобыть нам кого-нибудь еще...
203
Рибейриньо обратился к Габриэле, дом у него уже был готов, только бы она решилась. Он ей тоже подарит брильянтовое кольцо и золотые подвески. Обо всем этом Насиб узнал из рассказов доны Арминды, которая расхваливала Габриэлу;
— Никогда не видела такой порядочной девушки... Ведь от подобных предложений у любой голова закружится. Нужно любить по-настоящему больше, чем самое себя, чтобы устоять. Всякая другая уже продалась бы и купалась в роскоши, как принцесса...
В чувствах Габриэли Насиб не сомневался. Разве не отвергала она все предложения . и подношения, словно они ее совсем не интересовали? Она смеялась в ответ и не сердилась, когда кто-либо из посетителей посмелее касался ее руки или брал за подбородок. Она не возвращала записок, не отвечала грубо, а лишь благодарила за любезность. Но никому не давала воли и никогда не жаловалась Насибу, никогда ничего у него не просила н, принимая подарки, радостно хлопала в ладоши. А разве каждую ночь не умирала она в его объятиях, пылкая и ненасытная, не шептала с никогда не угасавшей страстью: «Красавчик мой, любовь моя»?
«На вашем месте я бы именно так и поступил...» Легко говорить, когда дело касается другого. Но как жениться на кухарке Габриэле, мулатке без роду и племени, у которой нет ни кола ни двора, на девушке, найденной на невольничьем рынке? Он должен жениться на воспитанной девушке из уважаемой семьи, на девушке с приданым, образованной, чистой и невинной. Что сказали бы дядя и ворчливая тетка, сестра и ее муж — инженер-агроном из хорошей семьи? Что сказали бы Ашкарк — богатые родственники, землевладельцы, занимающие видное положение в Итабу- не? Что сказали бы его друзья по бару: Мундиньо Балкан, Амансио Леал, Мелк Таварес, доктор, капитан, Маурисио Каирес, Эзекиел Прадо? Что сказал бы весь город? Нет, нельзя даже думать об этом, все это вздор. И все же он думал.
В бар зашел крестьянин — продавец птиц. В одной из клеток маленькая софре распевала грустную и нежную песню. Красивая, подвижная черно-желтая птичка ни минуты не сидела спокойно. Вот она запела гром¬
264
че, слушать ее было очень приятно. Разиня Шико и Бико Фино пришли в вострог от ее пения.
Одну вещь он должен сделать обязательно. Запретить Габриэле являться в бар! Убытки? Ну что ж». Ои потеряет выручку, но хуже будет, если он потеряет ее. Она была постоянным искушением для мужчин, ее присутствие действовало на них опьяняюще. Как не влюбиться, как не желать ее, не вздыхать, если видишь ее? Наснб ощущал Габриэлу всем своим существом — кончиками пальцев, своими обвисшими усами, кожей на бедрах, на подошвах ног. Софре пела, казалось, только для него, нбо ее пение было грустным. Почему бы не отнести птичку Габриэле? Теперь, когда он запретит ей приходить в бар, ей понадобятся другие развлечения.
Наснб купил софре. Больше он не мог думать, не мог страдать.
ГАБРИЭЛА С ПТИЧКОЙ В КЛЕТКЕ
О! Какая красота!—воскликнула Габриэла, увидев софре.
Насиб поставил клетку на стул, птичка билась о прутья.
— Это тебе... Чтоб ты не скучала.
Он уселся, Габриэла устроилась на полу у его ног. Она взяла его большую волосатую руку, поцеловала ладонь, и это напомнило Насибу — он сам не мог понять почему — землю его родителей, горы Сирии. Потом Габриэла положила голову ему на колени, и он провел рукой по ее волосам. Птичка, успокоившись, зачирикала.
— Два подарка сразу... Какой ты у меня хороший!
— Два?
— Птичка и еще — то, что ты сам ее принес. Ведь каждый день ты возвращаешься так поздно...
Неужели ему предстояло потерять ее... «Верность каждой женщины, какой бы преданной она ни была, имеет свои границы». Ньо Гало, конечно, хотел сказать «свою цену». Горечь отразилась на лице Насиба, и Габриэла, подняв глаза, заметила это.
265
— Ты, Насиб, что-то грустен... Раньше ты таким не был. Всегда ходил веселый, всегда улыбался, а тетерь такой печальный. Почему, Насиб?
Что он мог ей сказать? Что не знает, как ее уберечь, как навсегда удержать при себе? Насиб воспользовался случаем, чтобы начать разговор.
— Мне нужно тебе кое-что сказать,
— Так говори, хозяин мой...
— Мне кое-что очень не нравится, очень меня беспокоит.
Габриэла встревожилась:
— Я плохо что-нибудь приготовила или плохо выстирала?
— Нет, нет, совсем другое,
— А что?
— То, что ты ходишь в бар. Это мне не по душе.
Габриэла широко открыла глаза:
— Так я же хожу, чтобы помогать тебе и чтобы твой завтрак не остывал. Только поэтому.
— Я знаю. Но ведь другие этого не знают...
— Понимаю. Я не подумала об этом... Нехорошо, что я в баре, да? Наверно, кое-кому не нравится, что кухарка входит в бар... Я не подумала...
Он согласился:
— Именно... Кое-кто не обращает на это внимания, но находятся такие, что протестуют.
Грустными стали глаза Габриэлы. Пение софре терзало душу, разрывало сердце. Какими грустными стали глаза Габриэлы!
— Что плохого я им сделала?
Зачем он заставляет ее страдать, почему ие говорит ей правды, не говорит о своей ревности, не кричит о своей любви, не зовет ее нежно Биэ, как ему хочется и как он давно называет ее мысленно?
— С завтрашнего дня я буду приходить через черный ход и отдавать тебе завтрак. Я не стану входить в зал и появляться у столиков на улице.
Что ж, неплохо. Он по-прежнему будет видеть ее в полдень, она по-прежнему будет рядом с ним, и он сможет, как и раньше, касаться ее рук, ног, груди. И не явится ли этот шаг своеобразным отрицательным ответом на соблазнительные предложения и на сладкие слова посетителей?
— А тебе нравится ходить в бар?
260
Она кивнула. Это был ее свободный час, она совершала прогулку до бара, и как ей все там нравилосы Она идет с судками по городу, проходит между столиков, слышит шепот мужчин, чувствует на себе их взгляды, полные желания. Но ее не волнуют взгляды стариков. Предложения снять для нее дом, которые делали полковники, были ей не по душе. Просто ей было приятно, когда на нее заглядывались, когда ее приветствовали, ее желали. Эта насыщенная желанием атмосфера была как бы подготовкой к ночи, когда в объятиях Насиба Габриэла вспоминала красивых мужчин из бара! сеньора Тонико, сеньора Жозуэ, сеньора Арн, сеньора Эпаминондаса, кассира из магазина. А может быть, кто-нибудь из них затеял эту историю. Нет, нет. Конечно, это один из старых уродов, обозленный тем, что она не уделяла ему внимания.
— Хотя ладно, приходи по-прежнему. Но теперь ты не станешь больше обслуживать клиентов, будешь стоять за стойкой.
Значит, они все же смогут на нее смотреть, ей улыбаться и даже иногда подходить к стойке, чтобы поговорить с ней.
— Пойду в бар...— сказал Насиб.
— Так рано...
— Мне вообще нельзя было уходить...
Пальцы Габриэлы сжимали его ноги, они не давали ему уйти. Никогда еще он не обладал ею днем, всегда только ночью. Он хотел встать, но она, полная благодарности, молча удерживала его.
— Иди сюда... Иди скорей...
Он увлек ее за собой. Впервые он будет обладать ею в своей спальне, на своей кровати, будто она его жена, а не кухарка. Когда она взяла его голову и поцеловала его глаза, он спросил ее, и задал этот вопрос впервые:
— Скажи мне одно: ты очень любишь меня?
Она рассмеялась, и смех ее был подобен пению птиц, он звучал как трель:
— Красавчик мой... Люблю, даже больше, чем люблю...
Ее опечалила эта история с баром. Почему же он заставил ее страдать, почему не сказал ей правду?
— Никто не говорил, чтобы ты не приходила в бар. Это я был против. Потому я и грущу. Все с то¬
267
бой заигрывают, говорят тебе всякую чушь, берут тебя за руку, не хватает только, чтобы они тебя схватили и тут же, в баре, повалили на пол...
Она рассмеялась, потому что это показалось ей смешным.
— Подумаешь... Я на них не обращаю никакого внимания...
— В самом деле?
Габриэла привлекла его к себе, тесно прижала -к груди. Насиб прошептал:
— Биэ...— И на своем языке любви, на арабском, сказал:— Отныне я буду звать тебя Биэ, и эта постель будет твоею, здесь ты будешь спать. Для меня ты не кухарка, хотя ты и стряпаешь. Ты хозяйка этого дома, ты солнечный луч, ты лунный свет и пение птиц. Твое имя — Биэ...
— Биэ — это иностранное имя? Зови меня Биэ и чаще говори на своем языке... Я люблю его слушать.;.
Когда Насиб ушел, она уселась перед клеткой. Насиб хороший, думала она, он меня ревнует. Она засмеялась, просунув палец меж прутьев, птичка в испуге заметалась. Насиб ревнует; какой он смешной... А вот она не испытывает ревности, если хочет — пусть идет к другой. Вначале так оно и было, она знает. Он спал с ней и с другими женщинами. Но ей было все равно. Он мог идти к другой. Но не насовсем, а только на ночь. Насиб ее ревнует, это забавно. Но что за беда, если Жозуэ взял ее за руку? Если сеньор Топи- ко — такой красавец и всегда такой серьезный — за спиной сеньора Насиба пытался поцеловать ее в затылок? Если сеньор Эпаминоидас просил свидания, а сеньор Ари дарил ей конфеты и трепал по подбородку? С ними со всеми она спала каждую ночь, когда Насиб обнимал ее, с ними, а также со всеми, кто был у нее раньше, со всеми, кроме дяди. То с одним, то с другим, но чаще всего с мальчиком Бебиньо и с сеньором Тонико. Это ведь так приятно, стоит только вообразить...
Как хорошо ходить в бар и расхаживать среди мужчин. Жизнь прекрасна, она довольна тем, что живет. Она любит греться на солнце, принимать холодную ванну, жевать гуяву, есть манго, грызть перец, она любит ходить по улицам, распевать песни, спать с одним молодым мужчиной, а мечтать о другом.
268
Биэ — ей понравилось это имя. Насиб, такой большой, кто мог бы подумать? Даже в такую минуту он говорил на чужом языке и ревновал... Какой смешной! Она не хотела его обидеть, он хороший! Она будет теперь осторожнее, ей не хотелось его огорчать. Но не может же она не выходить из дому, не подходить к окну, не гулять по улицам. Не может всегда молчать и не улыбаться. Не слышать голоса мужчины, его прерывистого дыхания, не видеть блеска мужских глаз. «Даже не проси, Насиб, я не могу этого сделать».
Птичка билась о прутья. Сколько дней она в неволе? Наверное, немного, еще не успела привыкнуть. Да и кто же привыкнет жить взаперти? Габриэла любила животных, птиц, она с ними дружила — с кошками, собаками, даже с курами. На плантации у нее был попугай, он умел говорить. Но он умер с голоду, еше раньше дяди. И больше ей не хотелось держать птичку в клетке. Ей было жаль ее. Она не сказала этого Насн- бу, боялась его обидеть. Он ведь решил сделать ей подарок, чтобы она не чувствовала себя одинокой, и подарил ей софре*певунью. Но песня ее такая грустная, и Насиб тоже грустный. Она не хотела его обидеть, теперь она будет осторожна. Ей не хотелось огорчать его, она скажет, что птичка вырвалась из клетки и улетела.
Габриэла пошла во двор и открыла клетку. Кот спал. Софре взлетела, села на ветку гуявы и спела для Габриэлы. Какая звонкая, какая веселая песня! Габриэла улыбнулась, кот проснулся.
О СТУЛЬЯХ С ВЫСОКОЙ СПИНКОЙ
Тяжелые австрийские стулья с высокой спинкой, черные, резные, обитые кожей с узорами, стояли здесь, казалось, только для того, чтобы ими любовались, но не для того, чтобы на них садились. Пожалуй, кое на кого они нагнали бы страху. Полковник Алтино Бран- дан еще раз осмотрел гостиную. На стене, как и у него дома,— цветные портреты полковника Рамиро и его покойной супруги — продукция процветающей сан- пауловской индустрии; между портретами — зерка¬
269
ло. В углу — ниша со статуями святых. Вместо свечей — крошечные электрические лампочки: синие, зеленые, красные,— красота! На другой стене — японские бамбуковые циновки, к которым приколоты почтовые открытки, портреты родственников, гравюры. В глубине комнаты рояль, покрытый черной тканью с узорами густо-красного цвета.
Едва войдя в дом, Алтино встретил Жерузу, поздоровался с ней и спросил, дома ли полковник Рамиро Бастос и сможет ли уделить ему пару минут; девушка провела его в коридор, разделяющий две передние гостиные. Оттуда он услышал, как в доме началась суета: гремели оконные задвижки, со стульев снимались чехлы, вступали в действие щетки и метелки. Парадную гостиную открывали лишь в торжественных случаях: в день рождения' полковника, в день, когда вступал на пост новый префект, для приема крупных политических деятелей из Баии, а также когда наносил визит редкий и уважаемый гость. Жеруза появилась в дверях, приглашая Алтино войти:
— Заходите, полковник.
Полковник редко бывал в доме Рамиро, обычно только по праздникам, и сейчас он снова, как всегда, восхищался роскошной гостиной — этим неоспоримым свидетельством богатства и могущества Бастосов.
— Дедушка сейчас выйдет...—улыбнулась Жеру- за и удалилась, потупившись. «Красивая девица, похожа на иностранку, уж очень белокурая, и кожа у нее такая белая, что даже кажется голубоватой. Этот Мундиньо Фалкан дурак. К чему ссориться, когда все можно так легко разрешить?»
Алтино услышал шаркающие шаги Рамиро и уселся.
— Вот это здорово! Просто превосходно! Чем я обязан удовольствию видеть вас?
Они пожали друг другу руки. Алтино поразил вид старика: как он сдал за те месяцы, что они не встречались! Раньше Бастос напоминал ствол крепкого дерева, на котором годы не оставляют следа, который безразличен к бурям и ветрам. Казалось, Рамиро будет править в Ильеусе вечно. Теперь от прежнего могущества полковника остался лишь повелительный взгляд. Его руки слегка дрожали, плечи согнулись, походка стала нетвердой.
270
С каждым днем вы выглядите бодрее,— солгал Алтино.
— Если слабость называть силой... Ну, давайте присядем.
Высокая спинка стула. Может быть, она и красива, но неудобна. Ему больше по вкусу обитые синей кожей мягкие кресла в конторе Мундиньо Фалкана — в них прямо тонешь, они такие удобные, что не хочется уходить.
— Извините меня за нескромный вопрос: сколько вам лет?
— Восемьдесят три.
— Хороший возраст. Дай вам господь еще много лет жизни.
— В нашей семье умирают поздно. Мой дед прожил до восьмидесяти девяти лет. Отец — до девяноста двух.
— Я его помню.
В гостиную, неся на подносе чашечки с кофе, вошла Жеруза.
— Внучки уже выросли...
— Я женился в зрелом возрасте, так же как и Алфредо и Тоника А то у меня были бы правнуки, даже праправнуки.
— Правнук не заставит себя ждать. Когда внучка такая красавица...
— Возможно, возможно.
Жеруза вернулась, взяла чашки и сказала:
— Дедушка, пришел дядя Тонико, спрашивает, можно ли ему войти.
Рамиро взглянул на Алтино.
— Как вы скажете, полковник? У вас ко мне конфиденциальный разговор?
— От Тонико у меня секретов нет — ведь он ваш сын.
— Пусть войдет...
Тонико появился в жилете и гамашах. Алтино поднялся. Тонико сердечно и горячо обнял его. «Вот хитрец!» — подумал фазендейро.
— Очень, очень рад вас видеть в нашем доме, полковник. Вы так редко у нас появляетесь...
— Я деревенский житель, выезжаю из Рио-до-Бра- со только в случае крайней необходимости, кроме «Агуас-Кларас», нигде не бываю...
271
Неплохой урожай в этом году» полковник, как вы считаете?— прервал его Тонико.
— Слава богу. Никогда не видел столько какао..* Вот я и приехал в Ильеус и решил: дай-ка навещу полковника Рамиро. Поговорю с ним, поделюсь своими мыслями. На плантациях мы по вечерам сидим и думаем... Знаете, как это бывает,— начинаешь думать, а потом и поговорить хочется.
— Я весь внимание, полковник.
— Вам известно, что в политику я никогда не вмешивался. Только один раз это сделал, да и то иного выхода не было. Вы, должно быть, помните, тогда сеньор Фирмо был префектом. Они хотели прибрать к рукам Рио-до-Брасо и назначить туда своего человека. Я приезжал тогда поговорить с вами...
Рамиро помнил этот случай. Комиссар полиции, его ставленник, уволил помощника полицейского комиссара в Рио-до-Брасо, которому покровительствовал Алтино, и назначил на его место капрала военной полиции. Алтино приехал в Ильеус и явился к Бастосу с жалобой. Это было лет двенадцать назад. Алтино потребовал, чтобы капрала отозвали и возвратили его протеже. Рамиро согласился. Смена власти была произведена без его ведома и согласия, в момент, когда он был на заседании сената в Байе.
— Я велю отозвать капрала,— обещал Бастос.
— Не надо. Он приехал тем же поездом, что и я; похоже* побоялся остаться. Не знаю толком, в чем дело, я плохо осведомлен, слышал только, что над ним немного подшутили. Думаю, ему не захочется возвращаться в Рио-до-Брасо. Нужно просто освободить его от этой должности и снова назначить моего кума. Власть без силы ничего не стоит...
Так и сделали. Рамиро вспомнил неприятный разговор. Алтино тогда угрожал разрывом, грозил поддержать оппозицию. А что ему нужно сейчас?
— Сегодня я снова приехал. Возможно, на этот раз я лезу туда, куда меня не просят... Проповеди мне никто не заказывал. Но я сижу на плантации и раздумываю над тем, что происходит в Ильеусе. Даже если мы сторонимся дел, они сами напоминают о себе. Ведь, в конце концов, все расходы на политику оплачивают фазендейро, которые живут на плантациях и собирают какао. Вот это меня и заботит...
272
— А как вы оцениваете нынешнее положение?
— Я нахожу его неважным. Вы всегда пользовались вполне заслуженным уважением в Ильеусе и уже много лет являетесь политическим лидером. Разве кто- нибудь станет отрицать это? Во всяком случае, не я, избави господи.
— Однако все же кое-кто отрицает. Правда, не здешние жители, а чужеземец, который явился в Илье- ус неизвестно зачем. Его братья, люди порядочные, выставили его из своей фирмы, ие хотят даже видеть этого отщепенца. Он приехал в Ильеус, чтобы расколоть то, что было единым, разобщить то, что было неделимым. Если капитан выступает против меня, это закономерно* я боролся против его отца и добился его отставки. Капитан по-своему прав, поэтому я всегда считался с ним и не переставал его уважать. Но этому сеньору следовало бы довольствоваться деньгами, которые он зарабатывает, и не вмешиваться не в свое дело.
Алтино закурил свернутую из кукурузного листа сигарету и опять поглядел на лампочки в нише, где стояли статуи святых.
— Замечательное освещение. У нас в доме тоже, есть статуи святых. Хозяйка у меня набожная и изводит ужасно много свечей. Я велю и у нас провести электричество... Ильеус — край чужеземцев* сеньор полковник. А кто такие мы сами? Никто из нас здесь не родился. Но возьмем коренных жителей Ильеуса — что они собой представляют? За исключением доктора, человека образованного, все остальные — дрянь, ничего не стоят. Следовательно, можно сказать, что мы первые грапиуны. А наши дети — ильеусцы. И когда мы прибыли в эти ужасные леса, разве старожилы не могли сказать, что мы чужеземцы?
— Я не хотел вас обидеть. Я знал, что вы продали ему свое какао, но не знал, что вы друзья, поэтому был откровенен. И все же я не беру своих слрв обратно. Что сказано, то сказано. Не сравнивайте себя с ним, полковник, не сравнивайте и меня. Мы приехали сюда, когда тут ничего еще не было. Это совсем другое дело. Сколько раз мы рисковали жизнью, сколько раз чудом избегали сйерти? Больше того! Сколько рад мы были вынуждены идти на убийство? А выходит, это ничего не стоит? Нет, не сравнивайте себя с ним,
273
полковник, и не сравнивайте меня.— Голос старика благодаря напряжению воли перестал дрожать и вновь приобрел прежние, повелительные интонации.— Разве он рисковал жизнью? Он приехал с деньгами, оборудовал контору, покупает и экспортирует какао. Разве ему угрожала смерть? Так какое он имеет право распоряжаться в Ильеусе? Мы свое право завоевали.
— Все это верно, полковник. Все верно, но прежние времена миновали. Мы с головой ушли в свои дела и не отдаем себе отчета, что время идет и положение меняется. И когда в один прекрасный день мы вдруг открываем глаза, все вокруг оказывается иным, не похожим на прежнее.
Тонико слушал молча, однако лицо его выражало беспокойство. Он почти жалел о том, что пришел в эту гостиную. В коридоре Жеруза отдавала распоряжения служанкам.
— Почему? Я вас не понимаю...
— Сейчас объясню. В прежние времена управлять было просто. Достаточно было иметь силу — и власть оказывалась в твоих руках. Теперь все переменилось. Как вы уже сказали, мы завоевывали власть в кровавых боях, она была нужна нам для того, чтобы владеть землей. Она была необходима. И мы сделали то, что должны были сделать. Но города растут. Итабуна сейчас так же велика, как Ильеус. Пиранжи, Агуа-Пре- та, Макуко, Гуараси тоже становятся городами. Появилось много людей с высшим образованием — агрономов, врачей, адвокатов. Все они требуют нововведений. А способны ли мы теперь управлять и можем ли с этим справиться?
— Почему же так получилось? Откуда взялось столько образованных, откуда такой прогресс? Кто его обеспечил? Вы да я. А вовсе не какой-то чужеземец. И теперь, когда дело сделано, по какому праву он восстает против тех, кто его сделал?
— Мы сажаем какао, ухаживаем за саженцами, чтобы они скорее росли, собираем плоды, разрубаем их, ссыпаем зерна в корыта, сушим в баркасах и печах, грузим какао на ослов, отправляем в Ильеус, продаем экспортерам. Какао высушено, оно ароматно, оно лучшее в мире, и делаем его мы. Но можем ли и умеем ли мы изготовлять шоколад? И что бы мы делали бёз сеньора Уго Кауфмана, который специально для
274
этого приехал из Европы? И то он вырабатывает только порошок. Да, полковник, вы сделали много. Ильеус всем обязан вам. Боже избави, я этого не отрицаю,— наоборот, я первый признаю это. Но вы уже сделали все, что умели и что могли сделать.
— А разве Ильеус требует еще чего-нибудь? Что же ему нужно? Говоря по правде, я не вижу, в чем он нуждается. Пожалуйста, скажите прямо, чтобы я мог понять.
— Вы поймете. Ильеус прекрасен, как цветущий сад. Ну, а Пиранжи, Рио-до-Брасо, Агуа-Прета? Там народ недоволен. Мы проложили дороги с помощью работников и жагунсо. Теперь нужны шоссе, а жагун- со их сделать не могут. А хуже всего эта нашумевшая история с портомг эта пресловутая мель. Почему вы пошли против, полковник Рамиро Бастос? Потому что вмешался губернатор? Но ведь весь народ заинтересован в решении этой проблемы, от нее зависит благополучие края: какао будет вывозиться из Ильеуса во все страны мира. Мы перестанем оплачивать его перевозку в Байю. А кто ее оплачивает? Экспортеры и фазен- дейро.
— У каждого из нас есть обязательства, и мы их выполняем. Ибо тот, кто не выполняет обязательств недостоин уважения. Я лично всегда их выполнял, вы это знаете. Губернатор объяснил мне положение дед. Наши дети когда-нибудь соорудят порт в Малья до. Всему свое время.
— Время пришло, но вы не хотите этого понять. В наши времена не было кино и нравы были иные. Впрочем, нравы тоже меняются; сейчас всюду столько нового, что иной раз не знаешь, как действовать. Прежде, чтобы управлять, достаточно было распоряжаться и выполнять обязательства по отношению, к правительству. Сегодня этого мало. Вы выполняете обязательства по отношению к губернатору, поскольку он ваш друг, но именно поэтому к вам не относятся с прежним уважением. Людям нет дела до ваших обязательств, они хотят, чтобы правительство удовлетворило их нужды. Подумайте, полковник, почему сеньор Мундиньо так популярен, почему многие пошли за ним?
— Почему? Да потому, что он действует подкупом, сулит своим сторонникам золотые горы. И находятся
275
же такие бессовестнее субъекты, которые забывают о своих обязательствах.
— Вы меня извините, полковник, дело не в этом. Разве он может предложить что-нибудь такое, чего не можете предложить вы? Место в избирательном списке, авторитет, важный пост? У вас гораздо большие возможности... Главное, что он обещает править в соответствии с духом времени и проводит это в жизнь.
•— Править? А разве он победил на выборах?
<— Ему не нужно побеждать. Он проложил улицу вдоль берега моря, открыл газету, помог приобрести автобусы, договорился о создании банковского агентства, добился присылки инженера для расчистки прохода в бухту. Это ли не значит управлять? Вам подчиняются префект, полицейский комиссар, власти в поселках. Но правит, и уже давно, Мундиньо Фалкан. Поэтому я и пришел к вам: в крае не может быть двоевластия. Я выбрался из своего угла, чтобы поговорить с вами. Если так будет продолжаться, дело кончится плохо. Ведь вы уже послали людей поджечь тираж «Диарио де Ильеус», а в Гуараси чуть не убили вашего человека. Это было хорошо для прежних времен, тогда ничего другого и быть не могло. Но теперь это не годится. Поэтому я и постучался в двери вашего дома.
— И что же вы хотите мне сказать?
Что есть только один выход из положения. Один-едннственный» другого я не вижу.
— И какой же?—Голос полковника звучал резко, теперь собеседники казались врагами, которые столкнулись лицом к лицу.
—* Я ваш друг, полковник. Я голосую за вас уже двадцать лет. И никогда у вас ничего не просил, только один раз пожаловался, и то было на что.., Я пришел к вам как друг.
—- Н я вам за это благодарен. Можете говорить
— Есть только од^н выход: это соглашение.
— Соглашение? С этим чужаком? Да за кого вы меня принимаете, полковник? Я не шел на компромисс, даже когда был молод и рисковал жизнью. Но я честный человек, поэтому не склонюсь и теперь, когда близка моя смерть. Не говорите мне больше об этом.
И тут вмешался Тонико. Мысль о соглашении при-
276
шлась ему по вкусу. Несколько дней назад Мундиньо побывал на фазенде Алтино. Очевидно, это предложение исходит от экспортера.
—* Дайте полковнику высказаться, отец. Он приплел как друг, и вы должны его выслушать. Согласитесь вы на его предложение или нет, это уже другое дело.
— Почему вы не займетесь расчисткой бухты? Почему не пригласите Мундиньо в свою партию, не объедините всех и не станете во главе Ильеуса? Здесь никто не хочет вам зЛа, даже капитан. Но если вы будете упорствовать, вы проиграете.
—• У вас есть конкретное предложение, полковник?^ спросил Тонико.
— Нет. С сеньором Мундиньо я не хотел говорить о политических делах. Я только сказал ему, что вижу единственный путь: соглашение между вами.
— Ну, а он что?—поинтересовался Тонико, слушавший разговор с любопытством.
— Ничего не ответил, да я и не просил ответа Но если полковник Рамиро захочет, разве Мундиньо может не согласиться? Если полковник протянет ему руку, неужели он ее оттолкнет?
— Как знать, может быть, вы и правы...—Тонико пододвинул тяжелое кресло к Алтино.
Их диалог был прерван Рамиро Бастосом, которой громко сказал:
— Полковник Алтино Брандан, если только это привело вас ко мне, то визит окончен...
— Отец! Но как же...
— А ты прикуси язык. Если не хочешь, чтобы я тебя проклял, выкинь из головы даже мысль о соглашении. Извините меня, полковник, я не хочу вас обидеть, ведь я всегда поддерживал с вами хорошие отношения. В моем доме вы можете чувствовать себя как’в своем собственном. Поговорим о чем-нибудь другом, если желаете, но об этом я больше говорить не стану. Послушайте меня: пусть я останусь в одиночестве, пусть мои сыновья меня покинут и переметнутся к чужеземцу, пусть все друзья меня забудут, все, кроме кума Амансио,— а он меня никогда не оставит, в нем я уверен,— пусть я окажусь совсем один, но на соглашение не пойду. Пока я жив, я никому не дам верховодить в Ильеусе. То, что было хорошо вчера, может
277
пригодиться и сегодня, хотя бы мне и пришлось умереть с оружием в руках, хотя бы снова пришлось, да простит меня бог, посылать убийц. Я выиграю, полковник, даже если все будут против меня, даже если Иль- еус вновь станет бандитским гнездом и разбойничьим краем.— Рамиро Бастос повысил дрожащий голос и встал,— Я выиграю!
Алтино также поднялся и взял шляпу.
/ «— Я пришел к вам с добрыми намерениями, но вы не хотите меня слушать. А я не хочу уйти от вас врагом, я вас глубоко уважаю. Однако никаких обязательств у меня по отношению к вам нет, я вам ничего не должен и свободен голосовать за кого хочу. Прощайте, полковник Рамиро Бастос.
Старик наклонил голову, глаза его будто остекленели. Тонико проводил полковника до двери.
— Отец очень упрям. Но я постараюсь...
Алтино пожал Тонико руку и прервал его:
— Он действительно останется один. Может, только два-три преданных друга не покинут его.— Он взглянул на элегантного Тонико.— Думаю, Мундиньо прав, Ильеусу нужны новые люди, только они смогут управлять городом. Отныне я буду с ним. Но вы обязаны оставаться с отцом и во всем слушаться его. Другие имеют право вступать в переговоры, требовать соглашения, даже милости, но не вы, ибо перед вами только один путь. Вы должны оставаться с отцом, хотя бы вам грозила смерть. Иного выхода у вас нет.
Алтино попрощался с белокурой Жерузон, которая с любопытством выглядывала из окна гостиной, и ушел.
О ДЬЯВОЛЕ, СВОБОДНО БРОДЯЩЕМ ПО УЛИЦАМ
•— Проклятье!.. Кажется, сам дьявол бродит по городу. Где это видано, чтобы молодая девушка кокетничала с женатым мужчиной?— возмущалась суровая Доротея, стоя на церковной паперти среди старых дев.
— Бедный учитель! Еще, чего доброго, с ума сойдет! Он ходит такой печальный, прямо жалко на него смотреть...— сетовала Кинкина.
278
— У него очень слабый организм, он и вправду может заболеть,— поддержала ее Флорзинья.— Он такой хрупкий.
— Но он тоже хорош, нечего сказать. Так загрустил, что даже стал ухаживать за этой бесстыдницей... Он не стесняется останавливаться под ее окнами и говорить с ней. Я уже сказала падре Базнлно...
— Что?
— Что Ильеус становится краем грешников, настанет день, и господь их накажет. Он нашлет на плантации паразитов, и они уничтожат все саженцы какао...
— А что ответил падре?
Сказал* что я злословлю, и рассердился на -меня. Сказал, будто я накликаю беду.- •
— Ты, конечно, напрасно . обратилась к нему... Ведь и у него есть плантации. Нужно было поговорить с падре Сесилио. Он беден и чист душой.
— Я и с ним говорила. Он мне сказал: «Доротея, о Ильеусе дьявол бродит по улицам. Он один тут правит». И это правда.
Они отвернулись, чтобы не видеть Глории, лицо которой освещалось улыбкой, предназначенной для посетителей бара Насиба. Потому что смотреть на нее было все равно что смотреть на грех или на самого дьявола.
В баре капитан торжественно объявил сенсационную новость: полковник Алтино Брандан, хозяин Рио- до-Брасо, в распоряжении которого была тысяча с лишним голосов, примкнул к Мундиньо. Полковник заходил в контору экспортера, чтобы сообщить ему об этом. Удивленный таким неожиданным оборотом дела, Мундиньо спросил:
— Что повлияло на ваше решение, полковник?
Он подумал, о доводах, которые не убедили Алтн- ио, и о разговорах, которые не принесли результата.
— Стулья с высокой спинкой,— ответил Алтино.
Но в баре уже знали о неудавшейся беседе и о гневе полковника Рамиро. Как всегда, слухи были преувеличены: утверждали, что между Алтино и Бастосом произошла ссора и старый политический деятель выгнал Алтино из дома; что тот был послан самим Мундиньо, чтобы предложить Бастосу соглашение, просить перемирия и пощады. Распространилась и другая версия, автором которой был Тонико: с весьма возбуж¬
279
денным видом он заявлял на улицах, что Ильеус возвращается к прошлым временам перестрелок и убийств. Кроме того, согласно версиям доктора и Ньо Гало, которые повстречали полковника Алтино, Рамиро вышел из себя, когда фазендейро сказал, что считает его побежденным еще до выборов и предупредил, что будет голосовать за Мундиньо. После этого Тони- ко якобы предложил унизительное для Бастосов соглашение. Рамиро отказался. Иной раз версии видоизменялись в зависимости от политических cHMnatnfi рассказчиков, но одно было точно: после ухода Алтино Тонико бегал за врачом—доктором Демосфенесом,— чтобы оказать помощь полковнику Рамиро, который плохо себя почувствовал. В тот день долго обсуждались новости, велись бесконечные споры, все были возбуждены. Жоана Фулженсио, пришедшего на вечернюю беседу из «Папелариа Модело», попросили высказать свое мнение,
— Я думаю так же, как дона Доротея. Она пришла сказать мне, что по улицам Ильеуса бродит дьявол. Правда, она не знает точно, скрывается ли он в доме Глории или здесь, в баре. Куда вы спрятали нечистого, Насиб?
Он не только дьявола — он целый ад носил в своей груди. То, что он придумал для Габриэлы, ни к чему хорошему не привело. Она приходила и становилась у кассы. Но это был слишком хрупкий редут и слишком короткая дистанция для мужчин, объятых желанием. Теперь они собирались у стойки и пили стоя, а вокруг Габриэлы начинался чуть ли не митинг — одно неприличие. Судья настолько обнаглел, что заявил Насибу:
— Будьте готовы, мой дорогой, я у вас украду Габриэлу. Постарайтесь заранее найти другую кухарку.
*— Она вам дала какую-нибудь надежду?
Не дала, так даст... Все дело во времени и в умелом подходе.
Мануэл Ягуар, который раньше не выезжал с плантации, казалось, забыл о своих фазендах в самый разгар уборки урожая. Он даже решил подарить Габриэле участок земли. Старая дева была права. Дьявол вырвался на свободу, он завладел мужчинами. Кончится тем, что он завладеет и Габриэлой. Всего два дня назад дона Арминда сказала Насибу:
280
— Ведь вот какое совпадение: мне приснилось, что Габриэла ушла, а в тот же день полковник Мануэл прислал сказать, что если она захочет, он запишет на ее имя плантацию.
Женщина слаба, достаточно посмотреть на Малви- ну — сидит на набережной и болтает с инженером. А не говорил ли Жоан Фулженсио, что она самая умная девушка в Ильеусе, обладающая сильным характером и многими другими достоинствами? И вот она потеряла голову, и флиртует на виду у всех с женатым мужчиной.
Насиб Прошел до конца широкого тротуара перед баром. Он задумался и испуганно вздрогнул, когда увидел полковника Мелка Тавареса, который вышел из своего дома и направился в. сторону набережной.
— Смотрите! — воскликнул Насиб.
Некоторые его услышали и повернулись.
— Он пошел к ним...
— Ну, сейчас будет дело...
Девушка тоже заметила приближение отца и встала. Должно быть, он только что приехал с плантации, потому что даже не снял сапог. В баре все вскочили, всем хотелось увидеть, что произойдет.
Инженер побледнел, когда Малвина предупредила его:
— Отец идет сюда.
— Что будем делать? — Голос выдал его волнение.
Хмурый Мелк Таварес остановился около них, держа в руке плетку и устремив взгляд на дочь. Он будто не видел инженера, даже не смотрел в его сторону и голосом резким, как удар хлыста, сказал Мал вине:
— Сейчас же домой1— Послышался сухой удар плетки о сапог.
Полковник остался на месте, глядя, как дочь медленно уходит. Инженер не пошевельнулся, его ноги налились свинцом, лоб и руки покрылись потом. Когда Малвина вошла в ворота дома и исчезла, Мелк поднял плетку и уперся обшитым кожей концом в грудь Ромуло:
— Мне известно, что вы закончили изыскания в бухте и телеграфировали, прося разрешения остаться руководить дальнейшими работами. На вашем месте я не стал бы этого делать. Я послал бы телеграмму с просьбой прислать замену и не дожидался бы приез¬
281
да нового инженера. Послезавтра идет пароход.—Он поднял плетку, и при этом ее кончик скользнул по ли- ftу Ромуло.— Это срок, который я вам даю.
Мелк повернулся спиной к инженеру и посмотрел на бар, как бы спрашивая, почему так много народу скопилось около него. Он пошел туда, и любопытные сразу расселись по своим местам и поспешно заговорили, искоса поглядывая на полковника. Мелк подошел к Насибу и хлопнул его по спине:
— Ну, как жизнь? Налей-ка мне коньяку. *
Тут он увидел Жоана Фулженсно и сел рядом с*
ним:
— Добрый вечер, сеньор Жоан. Мне сказали, что вы продаете моей девочке безнравственные книги. Так я вас попрошу об одном одолжении: больше не продавайте ей вообще никаких книг. Только учебники, а другие книги ей не нужны, они забивают ей голову всякой ерундой.
Жоан Фулженсио возразил очень спокойно:
— Я торгую книгами, н если клиент хочет их купить, я не стану его отговаривать. А что вы имеете в виду, когда говорите о безнравственных книгах? Ваша дочь покупала только хорошие книги, произведения лучших авторов. И я пользуюсь случаем сказать, что она девушка умная, с большими способностями. Ее нужно понять, она требует особого подхода.
— Она моя дочь, и уж позвольте мне самому решать, как с ней обращаться. От некоторых болезней я знаю лекарства. Что же касается книг, хороших или плохих,^она их больше покупать не будет.
— Это ее дело.
— И мое тоже.
Жоан Фулженсио пожал плечами, словно говоря, что это его не касается. Подошел Бико Фино с коньяком, Мелк выпил коньяк залпом и хотел подняться, но Жоан Фулженсио удержал его за руку:
— Послушайте, полковник Мелк, поговорите с дочерью спокойно и постарайтесь ее понять, тогда она, возможно, послушается. А если вы примените силу» боюсь, что потом пожалеете об этом.
Мелк, казалось, едва сдерживался:
— Сеньор Жоан, если бы я не знал вас давно и если бы не был другом вашего отца, то не стал'бы и слушать вас. За девочку отвечаю я и решений своих
282
менять не привык. Но так или иначе, благодарю за добрые намерения.
Хлестнув плеткой по сапогу, он вышел из бара и пересек площадь. Жозуэ поглядел ему вслед, затем подошел и сел рядом с Жоаном Фулженсио на тот стул, с которого встал полковник.
— Что он собирается делать?
— Возможно, что-нибудь нелепое.— Жоан устремил свои добрке глаза на учителя.— Чего вы удивляетесь? Разве вы не делаете глупостей? С ней обращаются так, будто она дурочка, а у девушки есть характер...
Мелк вошел в ворота своего дома, построенного в современном стиле; В баре опять заговорили об Ал- тино Бранда не, о полковнике Рамиро, о политических новостях. Инженер поднялся со скамьи на набережной. Только Жоан Фулженсио, Жозуэ и Насиб, которые стояли на улице, продолжали следить за фазеп- дейро.
В гостиной, сжавшись от страха в комочек, Мелка ожидала жена. Негр Фагундес был прав: она действительно походила на бесплотную святую мученицу. *
— Где она?
— Поднялась к себе.
— Вели ей спуститься.
Он остался в гостиной, ударяя плеткой по сапогу. Мал вина вошла, мать встала у двери в коридор. Глядя на отца прямо и решительно, с гордо поднятой головой, Малвина ожидала. Мать тоже ждала, в ее глазах притаился страх. Мелк ходил по гостиной:
— Что ты скажешь?
— О чем?
— Изволь относиться ко мне с уважением! — закричал полковник.— Опусти голову, я твой отец. Ты знаешь, о чем я говорю. Как ты объяснишь свой флирт с инженером? Ильеус только этим и занят, слухи дошли даже до плантации. Не вздумай мне рассказывать, будто ты не знала, что он женат, он этого не скрывал. Итак, что ты скажешь?
— А что толку говорить? Вы все равно не поймете. Здесь меня никто не понимает. Я уже говорила, отец, и не раз: я не выйду замуж за того, кого мне выберут родители, я не похороню себя на кухне какого-нибудь фазендейро и не стану служанкой какого-нибудь илье-
283
усского сеньора. Я хочу жить по-своему. Когда я окончу школу, я буду работать, поступлю на службу куда- нибудь в контору.
— Мало ли что ты хочешь! Ты будешь делать то, что я тебе прикажу.
— Нет, я буду делать только то, что сочту нужным,
— Что-о-о?
— То, что я пожелаю...
— Замолчи, несчастная!
— Не кричите на меня, я ваша дочь, а не раба.
— Малвина! — воскликнула мать.— Не смей так отвечать отцу.
Мелк схватил дочь за руку и ударил ее по лицу. Малвина закричала:
— Я уйду с ним, так и знайте!
— О боже!..— Мать закрыла лицо ладонями.
— Сука! — Отец поднял плеть и стал бить Малви- ну, даже не глядя, куда падают удары.
Он стегад ее по ногам, по спине, по рукам, по лицу, по груди. Из рассеченной губы девушки потекла кровь. Малвина крикнула:
— Можете бить! Я все равно с ним уйду!
— Ни за что, тогда я тебя убью...
Он швырнул ее на диван. Малвина упала лицом вниз, и он снова поднял руку. Со свистом опускалась и поднималась плеть. Крики Малвины эхом отдавались на площади.
Мать плакала и умоляла робким голосом:
— Довольно, Мелк, довольно...
Потом вдруг оторвалась от стены и схватила егоза руку:
— Не смей убивать мою дочь!
Он остановился, едва переводя дыхание. Малвина всхлипывала на диване.
— Ступай к себе! И пока я не разрешу, ты не выйдешь оттуда!
Жозуэ, сидя за столиком, ломал руки и кусал губы. На душе у Насиба было мрачно. Жоан Фулженсир покачивал головой. Остальные посетители бара замерли в молчании. Глория в своем окне печально улыбалась.
Кто-то сказал:
— Кончил бить.
281
О ДЕВСТВЕННИЦЕ НА СКАЛЕ
Черные скалы вырастали из моря, волны белой пеной разбивались об их каменные стены. Крабы со страшными клешнями вылезали из невидимых щелей. Утром и вечером мальчишки ловко карабкались на эти утесы, играя в жагунсо и полковников. Ночью здесь слышался неумолчный шум воды, лижущей камень. Иногда странный свет загорался на берегу, поднимался по скале, ненадолго исчезал в укромных уголках и сно- Йа появлялся уже на вершинах утесов. Негры утверждали, что это колдуют сирены, беспокойные хозяйки морских глубин, и дона Жананна, превращающаяся в зеленый огонь. В ночном мраке слышались вздохи и любовные стоны. Нищие парочки — жулики, бездомные проститутки — устраивали себе ложе на песчаном пляже, укрытом среди скал. Перед ними ревело непокорное море, позади спал непокорный город.
В безлунную ночь чья-то стройная тень смело скользила по скалам. Это была Малвина, она шла босая, держа туфли в руке; ее взгляд выражал решимость. В этот поздний час девушке полагалось, лежа в постели, спать или мечтать о книгах, о праздниках, о муже. Малвина же, взбираясь на скалы, грезила наяву,
В одном из утесов бури и непогода выщербили углубление— своего рода кресло лицом к океану. Влюбленные обычно садились на него и свешивали ноги над пропастью. Волны разбивались внизу, умоляюще простирая белые пенные руки Здесь и уселась Малвина, считая минуты в нетерпеливом ожидании..,
Отец вошел в комнату, молчаливый и суровый Он отобрал все книги и журналы, искал письма и оставил ей лишь баиянские газеты. Ныло ее избитое, покрытое кровоподтеками тело. Записку —«Ты жизнь, которую я снова обретаю, утраченная радость, умершая надежда, ты для меня все» — она хранила на груди. Мать тоже приводила к ней, приносила еду и давала советь*, она говорила, что умрет, что не может жить, когда, как два кинжала, сталкиваются отец и дочь — две гордые и' непреклонные натуры. Она молилась святым, пусть ниспошлют ей смерть, чтобы не видеть, как свершится жестокая судьба, как произойдет неотвратимое несчастье.
Она обняла дочь, Малвина ей сказала;
283
— Такой несчастной, как вы, мама, я не буду.
— Не говори глупостей
Больше Малвина ничего не сказала, наступил решительный час. Она уедет с Ромуло и заживет свободной жизнью.
Твердая, как самый твердый камень, она могла сломаться, но не согнуться. Еще девочкой, на плантации, она слышала истории времен борьбы за землю; ночью на дорогах жагунсо, которыми командовал ее отец, открывали стрельбу. Потом она и сама увидела подобные столкновения. Из-за пустяка, из-за того, что убежавшая скотина поломала изгородь и потравила посевы, вспыхнула ссора с Алвесами, соседними землевладельцами. В запальчивой перебранке соседи оскорбили друг друга, и началась война. Снова засады, жагунсо, перестрелки, кровь. И вот дядя Малвины — Алуизио — стоит, прислонившись к стене дома, а его плечо в крови. Он был гораздо моложе своего брата, хрупкий, веселый и красивый. Он любил животных— лошадей и коров, держал собак, пел, таскал Малвину на закорках, играл с ней — он любил жизнь. Это было в июне. Вместо праздничных костров, шутих и ракет — выстрелы на дороге и засады за деревьями. Малвина помнила, какое измученное лицо было всегда у матери. Это потому, что она не спала по ночам, потому что не знала покоя, пока продолжались вооруженные столкновения,— Малвины тогда еще не было на свете,— потому что боялась мужа, его повелительных окриков, его жестокой воли. Мать перевязала дяде раненое плечо, а Мелк лишь спросил:
— Почему ты так быстро вернулся? А жагунсо?
— Возвратились со мной:.,
— А что я тебе велел?
Алуизио посмотрел на брата умоляющими глазами и ничего не ответил.
— Помнишь: что бы ни случилось, не уходить с лужайки. Почему ты удрал?
Рука матери дрожала, дядя был такой слабый, он не был создан для драк и ночных перестрелок. Он опустил голову.
— Ты вернешься туда. Вместе с жагунсо. И сейчас же.
— Но они снова нападут.
— А мне ничего другого и не надо. Когда они напа¬
286
дут, я брошусь на них с тыла и прикончу их. Если бы ты не убежал при первом же выстреле, все было бы уже сделано.
Дядя согласился. Малвина видела, как он сел на лошадь, взглянул на дом, на веранду, на спавший Скотный двор, на лаявших собак. В последний раз он бросил этот взгляд. Он уехал с несколькими жагунсо, а другие остались ждать во дворе. Когда раздались выстрелы, отец приказал:
— Вперед!
1 Отец вернулся с победой, ему удалось покончить с Алвесами. А тело дяди привезли поперек седла жагунсо. Он был красивым веселым человеком.
От кого Малвина унаследовала любовь к жизни? Почему она была такой жизнерадостной, почему ей так претила покорность и почему она не могла склонить головы и говорить тихо в присутствии отца? Возможно, потому, что помнила дядю. С юных лет возненавидела она родной дом и город, его законы и обычаи. Жалкой была жизнь матери, которая дрожала nepeji мужем и соглашалась с ним во всем, хотя он не всегда с ней советовался. Он приходил и отдавал приказание:
— Приготовься. Сегодня мы пойдем в нотариальную контору Тонико, надо подписать одну бумагу.
Она не спрашивала, что это за бумага, покупал ли он что-нибудь или продавал, она даже не пыталась узнавать. Утешение и радость она находила лишь в церкви. Права Мелка были безграничны, он все решал один. А мать вела хозяйство, и это было ее единственным правом. Отец проводил время в кабаре и публичных домах, тратил деньги на любовниц, играл в гостиницах и барах, выпивал с приятелями. Мать должна была томиться дома, слушать и повиноваться. Бледная и забитая, во всем покорная мужу, она потеряла волю и не имела влияния даже на дочь. Малвина поклялась, когда стала девушкой, что с нею так не будет. Она не смирится. Мелк, правда, выполнял ее капризы, ко иногда озабоченно приглядывался к ней. По некоторым приметам он узнавал в ней себя. Она так же любила жизнь. Но он требовал от дочери послушания. Когда она сказала ему, что хочет учиться в гимназии, а потом в университете, он заявил:
— Я не хочу, чтобы у меня была ученая дочь. Ты поступишь в монастырскую школу, научишься шить,
287
считать и читать и играть на рояле. А большего и не требуется. Если женщина лезет в ученые, значит, у нее нет стыда и она хочет себя погубить.
Малвина знала, какова жизнь замужних женщин — такая же, как у ее матери. Все они беспрекословно подчинялись главе семьи. А такая жизнь хуже, чем в монастыре. Малвина поклялась себе, что никогда ни за что не даст себя поработить. Подруги разговаривали в школьном дворе, молодые и веселые, дочери богатых родителей. Их братья учились в Байе в гимназиях и в университете. Девушки ежемесячно получали деньги от родителей, могли их тратить как угодно и делать что заблагорассудится. Только эти короткие дни юности они были свободны: праздники в клубе «Прогресс», легкий флирт, любовные записочки, невинные поцелуи, сорванные на утренних сеансах в кино, иногда более продолжительные у ворот дома. В один прекрасный день отец приходил с одним из своих друзей, флирт кончался, начиналось сватовство, за которым следовала помолвка. Если невеста противилась, отец принуждал ее дать согласие. Правда, иногда случалось, что девушка выходила замуж за того, кого любила, если парень приходился по вкусу родителям. Но это нисколько не меняло положения. Муж, которого избрали родители, или жених, посланный судьбой,— безразлично. После свадьбы это не играло никакой роли. Муж всегда хозяин, господин, его приказам надо повиноваться.. У него права, у нее долг и почтение. Жены должны хранить честь семьи, доброе имя супруга, они отвечают за дом, за детей.
Близкой подругой Малвины стала Клара, которая была старше ее и училась классом выше. Они часто смеялись и оживленно перешептывались во дворе. Не было девушки веселее и жизнерадостнее Клары, такой красивой, такой цветущей, так любившей танцы и так мечтавшей о приключениях. Клара была влюбчива и романтична, непокорна и отважна. Она вышла замуж по любви, так по крайней мере ей казалось. Жених ее не был грубым и косным фазендейро. Это был человек образованный, он окончил факультет права, даже читал стихи. Но это ничего не изменило. Что произошло с Кларой, куда девались ее веселье, ее порывы, где похоронила она свои планы, свои бесчисленные мечты? Она ходит в церковь, ведет хозяйство, рожает детей.
288
Qi# даже не подкрашивается, .адвокат tíe позволяет.
Так было;всегда, так оставалось и -сейчас* будто-ии- яе^о не изменилось, будто жизнь не стал а гИ ной н город не вырос. В школе, девиц страшно трогала история Офенизни, девственницы ид рода Авила, умершей от несчастной любви. Она не захотела выйти замуж за ба- рона, отказала владельцу сахарного завода. Ее брат «Луис Антонио не раз* находил претендентов на ее руку. Она же мечтала только об императоре. : - , > ?
■ . <Малвина ненавидела этот город, живший пересудами* и сплетнями. Она возненавидела его уклад н обычаи и вступила в борьбу против них. Она начала читать. Жоан Фудженено руководил ею, рекомендовал
* кннги^ Перед ней открылся другой мир, где жизнь ..«ьа прекрасной, где жена не была рабой мужа. Там были большие города, где она могла бы работать, зарабатывать себе па жизнь и быть свободной. Она не. глядела на цльеусских мужчин, и Ирасема зэалр ее «брон-
зрврб,девственницей»— по названию одного романа,— потому, что у Мелвины .не было возлюбленных. Приехавший из другого города Жозуэ попытался ухаживать за ней, он сочинил ей стихи и публиковал их 0 газета^.! «Посвящается равнодушной М..>, Йр.асема читала сонеты Жозуэ вслух во дворе школы. Однажды —
* эта было, когда обманутый Жезуино убилсэрю жену,—
. Малвина разговорилась !с ЯСрзуэ. Некоторое время она
принимала его. ухаживания. Как знать,, может'быть, ой не похож на других? Но он оказался таким же. Он ^•Сразу же хотел запретить ей красить ресницы, пудрить- ( Ç8 и .дружить ç Ирасемой— <0 «ей ходят такие слухи, рна, вам не пара»(-гН не разрешил идти ца праздник к полковнику МнОаэду,. куда его не пригласили. А зна- . комы они были всего-то месяц... ‘
Ц Идьеусе Мелвине нравился только, их новый дом, г который строился по столичному журналу,1 это бкл ее 'выбор. Отец исполнил каприз дочери, ему было все равно,.чтб, строить. Мундиньо Фалкан привез полоумного архитектора, сидевшего в Рио без работы; Малви- на.црищда в.восхишейие.от дома, который он построил для Ф.алкана. Впрочем, она мечтала и о сймом Мун- динъри Да, он 1ювеД бы себя иначе, он бы вырвал ее отсюдаг увёз в другие края, которые описайы Во французских романах. Малвнне, не нужно было безумной любви, бурной стрдстн. Она полюбила бы того, кто
10. Ж. Аиаду
289
предоставил бы ей право жить свободно, кто избавил бы ее от судьбы, уготованной женщинам Ильеуса. Уж лучше остаться старой девой и ходить в черном платье в церковь. Если только ей не захотелось бы разделить участь Синьязиньи.
Мундиньо отдалился от нее, как только почувствовал, что она слишком интересуется им. Малвина страдала, надежда была утрачена. А Жозуэ с каждым днем становился все более требовательным и деспотичным, она его едва переносила. И тут приехал Ромуло, прошел по площади в купальном халате и бросился в море, мощными взмахами рассекая волны. Да, Ромуло не походил на местных мужчин. Он был несчастлив — его жена была сумасшедшей. Он рассказывал Малви- не о Рио. Что значит брак — пустая условность! Она могла бы работать, помогать ему, быть одновременно его возлюбленной и секретарем, учиться в университете— если, конечно, сумела бы — и стать независимой. Только любовь соединяла бы их. Ах, какой полной жизнью жила она в эти месяцы!.. Она знала, что весь город судачит о ней, что и в школе только о ней говорят; кое-кто из подруг от нее отвернулся, и первой была Ирасема. Но разве все это трогало ее? Она встречалась с Ромуло на набережной, и они вели незабываемые беседы. На утренних сеансах они горячо целовались и он уверял, что возродился, познакомившись с ней. Если отец уезжал на плантации, Малвина иногда поздно вечером, когда дом засыпал, отправлялась в скалы, на свидание с Ромуло. Они садились в кресло, выдолбленное в камне, и руки инженера скользили по ее телу. Он упрашивал ее шепотом, задыхаясь от волнения. Почему не сейчас, не здесь, на этом пляже? Но Малвина хотела уехать из Ильеуса. Когда они уедут, она будет принадлежать ему, они строили планы бегства.
Запертая у себя в комнате, избитая, она прочла в баиянской газете: «В высшем обществе Италии разразился скандал. Принцесса Александра, дочь инфанты донны Беатрисы Испанской и принца Виторио, ушла из родительского дома и решила жить одна, поступив кассиршей в ателье мод. Дело в том, что отец хотел выдать ее замуж за богача герцога Умберто Висконти де Модроме из Милана, а она была влюблена в простого промышленника Франко Мартини». Казалось, это
290
написано про нее. Огрызком карандаша Малвнна нацарапала на клочке газеты записку Ромуло, в которой назначила ему свидание. Служанка отнесла записку в гостиницу и отдала Ромуло. Сегодня ночью, если он хочет, она будет ему принадлежать. Теперь она решила окончательно: она уедет отсюда, уедет и будет жить самостоятельно. Единственное, что ее удерживало,— и она только сегодня это поняла,— это нежелание причинить боль отцу. Как он будет страдать! Но теперь даже его страдания не остановят ее.
Усевшись на влажном камне и свесив ноги в пропасть, Малвина ждала. В песке пляжа, скрытого от ее взора, ворковали парочки. На вершинах скал блеснул огонек. Продумав весь план, взвесив все его подробности, Малвина ждала с нетерпением. Внизу разбивались волны, клубилась пена. Почему он не идет? Ведь он должен был прийти раньше ее, в записке Малвина точно указала время. Почему не идет?
А в гостинице Коэльо, заперев дверь, Ромуло Виейра, видный инженер министерства путей сообщения и общественных работ, дрожал от страха и не мог заснуть. Он всегда вел себя с женщинами как идиот. Попадал в затруднительные положения, наживал неприятности и все же был неисправим. Продолжал флиртовать с незамужними девушками, а в Рио едва ускользнул от гнева взбешенных братьев некой Антониэты, с которой встречался. Братьев было четверо, и они горели желанием проучить его, поэтому Ромуло и согласился поехать в Ильеус. Он поклялся себе никогда больше не смотреть на девушек. Эта командировка в Ильеус сулила хороший заработок, а он копил деньги. Кроме того, Мундиньо Фалкан пообещал ему вознаграждение, если он будет действовать быстро и докажет необходимость срочной присылки землечерпалок. Он так и сделал и договорился с Мундиньо, что тот попросит в министерстве, чтобы ему было поручено руководство работами по выпрямлению и углублению фарватера. Экспортер обещал ему еще большее вознаграждение, когда первый иностранный пароход войдет в порт. И пообещал также похлопотать о повышении его в должности. Чего ему еще было надо? И все же он завел роман с этой девушкой, целовался с ней в кино, надавал ей невыполнимых обещаний. И вот результат: после неприятного разговора с Мундиньо пришлось те-
291
деградировать, прося прислать замену. Ромуло обещал’ что по прибытий в Рио не оставит министра, в по; коё 'до тех пор, пока землечерпалки и букЬйры не будут отправлены. Это все, что он мог сделать. Оставаться ж£ в Ильеусе, чтобы его избили плетью на улице или застрелили глухой ночью, он не мог. Поэтому он заперся в номере, чтобы выйти только на пароход. Она с ума сошла — назначить свидание на скалах, он не верил, что Мелк вернулся на плантацию, где заканчивалась уборка урожая. Сумасшедшая, ему вообще везло на полоумных, он постоянно нарывался на них...
Малвииа ожидала наверху, на скалах. Волны звали ее вниз. Днем он чуть не умер со страху; теперь она поняла —он не придет. Она смотрела, как взлетает пена, волны звали ее, на мгновение ей пришла в голову мысль броситься вниз. Так она покончила бы счеты с жизнью. Но ей хотелось жить, хотелось уехать из Илье- уса, работать, стать самостоятельной, найти себе место в этом мире. Что толку, если она умрет? Она бросила в волны свои тщательно разработанные планы, соблазны Ромуло, его клятвы, разорвала и кинула в воду записку, которую он написал ей через несколько дней после приезда в Ильеус. Малвина поняла, что совершила ошибку, ибо видела только один способ выбраться отсюда: опершись на руку мужчины — мужа или любовника. Почему? Не влияние ли это Ильеуса, который внушил ей неверие в собственные силы? Почему надо уезжать, обязательно держась за чь!0-то руку, связав себя обещанием, взвалив себе на плечи непосильную тяжесть долга? Почему не отправиться на завоевание мира одной? Да, она уйдет, но не через дверь смерти, ведь она так хочет жить, жить свободной, как безбрежное море. Она взяла туфли, спустилась со скалы и принялась обдумывать новый план. На душе стало легче. Пожалуй, лучше, что он не пришел: разре можно жить с трусом?
О ВЕЧНОЙ ЛЮБВИ, ИЛИ О ЖОЗУЭ, ПРЕОДОЛЕВАЮЩЕМ СТЕНЫ
В той серии сонетов, которые посвящались «равное душной, неблагодарной, надменной и гордой М...» ы печатались курсивом в отделе смеси «Диарио де Ильеус»
292
(/ядом ç извещениями о рождениях, кр.ес|йнах, смертях и" браках, Жозуэ4 неоднократно в вымученных рифмкк утверждал, чтЬ его отвергнутая любовь вечна. Страсть Учителя вообще была отмечена многими высокими качествами, каждое из них было замечательным само пб себе, но больше всего места на страницах газеты он уделял ее вечному характеру. Эта «вечность» доставалась учителю в поте лица, ибо ему приходилось трудиться над александрийским и десятисложным стихом, подыскивая рифмы. В пылком многословии любое*» Жозуэ еще больше разрослась и достигла пределов бессмертия, когда наконец гордость Малвины, потрясенная убийством Синьязиньи и Осмундо, оказалась сломленной и между ними начался флирт. То был период длинных поэм, прославлявших эту любовь, которую не убьет время и не разрушит даже смерть. «Вечная, как сама вечность, необъятная, как все известные и неизвестные миры, бессмертная, как бессмертные боги»,— писал учитель и поэт.
По глубокому убеждению, а также из практических соображений (на длинные Поэмы, если их рифмовать и высчитывать слоги, не хватит никакого времени) Жо- зуэ примкнул к пресловутой «Неделе современного искусства» в Сан-Пауло, революционное эхо которой Докатилось до Ильеуса с трехлетним запозданием. Теперь он клялся в любви Малвине в традициях модерйист- сКоЙ поэтики, освобожденной из плена рифм и размеров. Он провозглашал свое поэтическое кредо на литё; ратурных дискуссиях в «Папелариа Модело», где сп6| рйл с доктором, Жоаном Фулженено и Ньо Гало, или в литературном обществе имени Руя Барбозы, где егб оппонентом был Ари Сантос. Современная поэзия требовала меньшей затраты сил, так как не надо было считать блоги и подыскивать рифмы. К тому же раз^$ не в стиле модерн выстроен дом Малвины? Они сходятся во всем, даже во вкусах, думал он.
Но поразительно было то, что эта вечность, не уступавшая самой вечности, это бессмертие, больше чем бессмертие всех богов вместе взятых, достигли новых высот в памфлетной прозе, когда девушка дала отставку Жозуэ и завела скандальное знакомство с Ромуло. ЖоЗуэ выплакался на широкой груди всейбнймающего Насйба. Друзья Жозуэ из «ШпеЛариа Модело», àrák* же ИЗ литературного общества Проявили к нему сочув¬
293
ствие и некоторое любопытство. Нов своих переживаниях Жозуэ почему-то стремился опереться на анархическое плечо испанца-сапожннка Фелипе. Испанец был единственным философом в городе, у которого был определенный взгляд на общество, на жизнь, на женщин и священников. И взгляд исключительно отрицательный. Жозуэ начитался брошюр в красных обложках, забросил поэзию и вступил на стезю прозы. Это была слащавая и претенциозная проза: Жозуэ примкнул к анархизму душою и телом, он возненавидел существующее общество, начал восхвалять спасительные бомбы и динамит и призывать к мести всему и всем. Доктор хвалил его возвышенный стиль. Но на самом деле мрачное вдохновение Жозуэ было направлено против Мэлвины. Он заявил, что навсегда разочаровался в женщинах, и особенно в прекрасных дочерях фазендейро, которые были завидными невестами. «Просто маленькие потаскушки...^— бросал он им вслед, когда они проходили мимо, такие юные и невинные в форме монастырской школы или такие соблазнительные в элегантных платьях. Но любовь к Малвине,— ах! — эта любовь оставалась вечной даже в его экзальтированной прозе; она никогда не умрет в груди Жозуэ, и он лишь потому не погиб от отчаяния, что решил при помощи пера изменить и общество, и сердца женщин.
Ненависть к девушкам из общества, внушенная туманными идеями брошюр, логически приблизила его к женщинам из народа. Когда он впервые повернулся к окну одинокой Глории — этот замечательный революционный жест, единственный боевой акт 6 молниеносной политической карьере Жозуэ, был, впрочем, задуман и осуществлен еще до того, как он примкнул к анархистам,— то это было сделано, чтобы показать Малвине, в какую бездну отчаяния его ввергла ее дерзкая беседа ç инженером. Но поступок Жозуэ не произвел никакого впечатления на Малви'ну, она была настолько заворожена словами Ромуло, что даже не посмотрела в его сторону.,. Однако в обществе об этом заговорили. Вызывающее и неприличное поведение Дозуэ не оказалось в центре городских сплетен только благодаря таким событиям, как флирт Малвины. и Ромуло, уничтожение тиража сДиарио де Ильеус* и избиение чиновника префектуры.
294
Фелипе поздравил Жозуэ со смелым поступком. Так началась их дружба. Жозуэ стал приносить брошюры в свою комнату, помещавшуюся над кинотеатром «Витория». Он презирал Малвину и все же сохранил к ней вечную и бессмертную любовь, хотя девушка вела себя недостойно. Он превозносил Глорию, жертву предрассудков. Честь этой женщины оказалась запятнанной, ведь она наверняка подверглась насилию, в результате чего ее изгнали из общества. Она святая. Свое негодование он изливал,— конечно, не называя имен,— в пылкой прозе, которой были полны его тетради. И так как Жозуэ был совершенно искренен, ибо он действительно страдал, он считал, что своими статьями вызовет в Ильеусе невиданные скандалы. Ему хотелось кричать на улицах о своем сочувствии к Глории, о желании, которое в нем она будила (любил же он все еще Малвину), об уважении, которого она заслуживала. Он хотел беседовать с ней в те часы, когда она сидела у окна, гулять с ней под руку по улице, поселить ее в своей скромной комнатке, где он писал и отдыхал. Жить вместе с ней жизнью отверженных, которые порвали с обществом и которых изгнала семья. А потом бросить в лицо Малвине ужасное обвинение, воскликнув: «Видишь, до чего ты меня довела? Ты во всем виновата!»
Все это он говорил Насибу, когда бывал у него в баре. Араб таращил глаза, он наивно верил рассказам Жозуэ. А разве он сам не думал послать все к черту и жениться на Габриэле? Поэтому Насиб не стал давать Жозуэ никаких советов, но и не стал отговаривать его, а только предупредил:
— Это будет настоящая революция.
Жозуэ только того и добивался, Глория, однако, с улыбкой отошла от окна, когда он во второй раз приблизился к нему. Она послала ему со служанкой записку, написанную ужасным почерком и испещренную ошибками. Записка была надушена, и в конце ее говорилось: «Простите за кляксы». Клякс действительно было много, и они делали чтение затруднительным. К ее окну он больше не должен подходить, кончится тем, что полковник узнает, а это опасно. Тем более теперь, когда он может приехать со дня на день. Сразу же после отъезда старика Глория даст Жозуэ знать, когда они смогут встретиться.
295
Для Жозуэ э-ro было новым ударом. Отныне он с одинаковым презрением стал относиться к девушкам из общества и к женщинам из народа. Счастье* чтоt Глррия не читала «Диарио де Ильеус». Там он резко осудил осторожность Глории. «Я плюю на женщин бо-; гатых и бедных» патрицианок и плебеек, добродетель^ иых и легкомысленных. Ими движет только эгоизм н низменные интересы».
В течение некоторого времени, пока он следил за. флиртом Малвины, страдал, писал, бранился, играл романтическую роль отвергнутого любовника, он даже не взглянул на одинокое окно. Теперь Жозуэ обхаживал Габриэлу, писал ей стихи, временно вернувшись, к рифмованной поэзии, даже предложил ей комнатку, где мало было удобств и комфорта, но зато в Избытке любви и искусства. Габриэла улыбалась, ей нравилось слушать Жозуэ.
Но в тот вечер, когда Мелк наказал Малвину, Жозуэ увидел печальное лицо Глории, она грустила, по-' тому что избили Малвину, потому что Малвина покй- иула Жозуэ и потому что она сама снова осталась в одиночестве. Он написал ей записку и передал ее, пройдя под окном Глории.
Через несколько дней, в час, когда площадь оку*> тала ночная тишина и полуночники разбрелись по домам, он вошел в полуоткрытую тяжелую дверь. Ее губы впились в его рот, руки Глории обняли худые плечи Жозуэ и увлекли его в комнату. Он забыл Малвину, свою вечную, свою бессмертную любовь.
А когда взошла заря н с нею настал час расставания,— пока первые торговки еще не отправились на рыбный рынок,— когда она протянула ему жадные гу-; бы для последних поцелуев этой огнеино-сладкой ночи, он рассказал ей о своих планах: он выйдет под руку с нею на улицу, бросив обществу вызов, они поселятся вдвоем в его комнатке над кинотеатром «Витория», да, их ожидает крайняя бедность, но зачем им миллионы, когда есть любовь... Такого дома, такой роскоши, служанок, духов н драгоценностей он предложить ей не может, он не фазендейро. Он скромней преподаватель, получающий грошовое жалованье. Но любовь...
L Глория прервала его романтические мечты:
296
1 Нет, другмой;Мне это нё подходит. V
"• Она хотела и того и другого: и лгобйн н комфорт^* и'Жозуэ и Кориолано. Она по ori^ty знала, что нищета, она изведала горький ^iyc бедности, так же* как- и непостоянство мужчин. Глория ничего не имела1 приотнв Жозуэ, но полковник Кориолайо не должен был и подозревать об их связи, она может быть только тай-! ной. Пусть он приходит поздно ночью и уходит на рас- * свете. Пусть делает внд, что не замечает ее окна, й'не здоровается с ней. ч Это даже лучше, это сделает; Их?! связь греховной, и таинственной. .* J
’ Если старик узнает, я пропала. Нужно быть ойейь осторожными. f
Д$, она влюблена в него, разве можно сомневаться в этом после ночи такой безумной, такой пылкой люб*, ви? Однако она была расчетлива н осторожна и не дот. теда ненужного риска, желая сохранить все. Конечно, рнрк есть всегда, но надо, насколько это возможно, егр избегать. )
-гг Я заставлю моего мальчика забыть эту жестов кую девушку. м
— Я уже забыл.., ’ <'
— Придешь ночью? Я буду ждать...
Он не рассчитывал, что дело обернется таким образом. -Зачем было говорить ей, что больше он не придет?
даже в тот момент, еще неприятно удивленный хладнокровием, с которым она расчетливо оценивала опасность и придумывала, как ее избежать, еще лора-» женный хитростью, с какой она вынуждала его довольствоваться объедками со стола полковника, Жозуэ чуа- < ствовал, что вернется обязательно. Он уже был привязан к этой постели, где познал изумительные, незабываемые мгновения совсем иной любви.
Пора было уходить. Надо выскользнуть потихоньку,1 чтобы поспать хоть несколько минут, прежде чем в во-1 семь часов встретиться с учениками на уроке географии. Она отперла ящик и вынула оттуда бумажку вето * мнльрейсов: '
— Я хотела подарить тебе что-ннбуДь такое, чтобы"
тЫ всегда помнил обо мне. Но я не могу ничего купить* нё вызвав подозрений. Купи ты сам».' ‘ ‘
Он хотел высокомерно отказаться, нб она укусив его за ухо. - * ; - ':; -г-
А97
— Купи ботинки. Когда будешь ходить, думай, что ступаешь по мне. Не отказывайся, я прошу тебя.—Глория заметила дыру на подметке его башмака.
— Но ботинки стоят не более тридцати миль- рейсов...
— Купи и носки...— простонала она в его объятиях.
После обеда в «Папелариа Моде л о» Жозуэ, отчаянно борясь со сном, объявил о своем окончательном возвращении к поэзии, на этот раз чувственной, воспевающей земные наслаждения. Он добавил:
— Вечной любви не существует. И самой сильной страсти отпущен свой срок. Наступает день, когда она кончается и рождается новая любовь.
— Именно поэтому любовь бессмертна,— заключил Жоан Фулженсио.— Она постоянно возрождается. Страсть умирает, но любовь остается.
Из своего окна торжествующая Глория жеманно и снисходительно улыбалась старым девам. Теперь она никому не завидовала, ее одиночество кончилось.
ПЕСНЬ ГАБРИЭЛЫ
В бумазейном платье, в туфлях, чулках и во всем прочем Габриэла казалась дочерью богача, девушкой из состоятельной семьи. Дона Арминда захлопала в ладоши.
— Ни одна женщина в Ильеусе не сравнится с тобой. Ни замужняя сеньора, ни девушка, ни содержанка. Нет, я не знаю такой, которая могла бы с тобою поспорить.
Любуясь собой, Габриэла вертелась перед зеркалом. Хорошо быть красивой: мужчины сходят по тебе с ума, сдавленным шепотом делают разные соблазнительные предложения. Ей нравилось выслушивать эти предложения, особенно если они исходили от молодого мужчины.
— Представьте себе, сеньора, сеньор Жозуэ хочет, чтобы я жила с ним. А он такой красивый и молодой...
— Ему и помереть-то негде, этому паршивому учи- телишке. Не думай о нем, у тебя такой выбор.
— А я и не думаю. И вовсе не хочу с ним жить. Даже если...
298
— Тебя так любйт полковник, да и судья тоже. А уж сеньор Насиб прямо убивается...
Не знаю почему...—Габриэла улыбнулась.— Сеньор Наснб такой хороший. Без конца делает мне подарки. Даже слишком часто... Ведь он не старый и не урод... Зачем же столько подарков? Он и так очень... мне нравится..:
— Не удивляйся, если он попросит тебя выйти за него замуж...
— В этом нет никакой необходимости. Зачем ему просить? Я и так...
Насиб заметил, что один зуб у Габриэлы испортился, и послал ее к врачу поставить золотую коронку. Он сам выбрал дантиста —тощего старика с портовой улицы, потому что вспомнил Осмундо и Синьяэинью. Два раза в неделю, после того как Габриэла.отправляла в бар подносы с закусками и приготовляла обед для На- сиба, она ходила к дантисту, надев свое новое бума^ зейное платье. Зуб был уже запломбирован, и Габриэла даже жалела, что лечение подходит к концу. Покачивая бедрами, она шла по городу и рассматривала витрины; на улицах было много людей, и мужчины часто задевали ее, когда она проходила мимо. Многие заигрывали с ней, говорили любезности. Однажды она увидела сеньора Эпамннондаса, который отмерял ткани за прилавком. Иногда Габриэла останавливалась у бара, переполненного в час аперитива.
Насиб сердился:
— Зачем ты пришла?
— Чтобы повидаться...
— С кем?
— С сеньором Насибом...
Больше она могла ничего не говорить, Насиб таял. Старые девы смотрели на Габриэлу, мужчины тоже, а отец Базилио, выходя из церкви, благословлял ее:
— Благослови тебя бог, моя иерихонская роза.
Габриэла не знала, что это за роза, но слова отца
Базилио звучали красиво. Она любила дни, когда нужно было идти к дантисту. В его приемной она принималась размышлять. Сеньор полковник Мануэл Ягуар,— какое смешное прозвище,—суровый старик, прислал ей записку: если она захочет, он запишет уже засаженную какаовую плантацию на ее имя Запишет черным по белому, в нотариальной конторе. Плантация... Не
будь сеньор Насиб: таким хорошим; а полковник таким старым» она согласилась бы. Не для себя, конечно»'üêS чем ей плантация? Так для кого же? Eft она не нужна». Габриэла подарила бы плантацию Клементе, ведь он так хотел... А где он сейчас, Клементе? Все еще на плантации отца той красивой девушки, что гуляет с инженером? Нехорошо, что фазендеиро избил бедняжку плетью. И что она сделала? Если бы у Габриэлы была плантация, она подарила бы ее Клементе. Как это было бы чудесно... Но сеньор Насиб, наверно, не понял бы... Нет, она не оставит его без кухарки. Если бы не это» она бы согласилась. Старик уродлив, но проводит почти все свое время на плантации, и Насиб мог бы часто приходить к ней, утешать ее и ласкать...
Как долго можно было размышлять над разными глупостями! Иногда это было приятно, иногда нет. Думать об умерших, вообще о грустном ей не нрави- лооь. Но иногда она думала и об этом. О тех, кто умер в пути, и о дяде тоже. Бедный дядя, он-ее бил, когда она была маленькой. Ложился с ней в постель, а она была еще девочкой..Тетка рвала на себе волосы, бра* пилась, он избивал ее, пинал ногами. Но он не был пло» хнм, просто был слишком бедным, поэтому не мог быть хорошим. Думать о веселом—это другое дело, это от любила. Вспоминать танцы на плантациях, когда босые ноги отбивают по земле дробь. Вспоминать сверкающий огнями город, где она жила, когда умерла те?’ ка, дом, в котором было столько высокомерных господ, Бебиньо. Это было приятно.
И почему иные говорят только о грустном? Что может быть глупее? Иногда дона Арминда, вставал а с левой ноги: тогда она вспоминала о разных печалях, горестях, болезнях и ни о чем другом не могла говорить. Если же она просыпалась в хорошем настроении, то болтала с таким удовольствием, словно разговоры были для нее хлебом насущным, к тому же с маслом, щ по всей видимости, очень вкусным. Она болтала о всякой всячине, чаще всего о родах и новорожденных. Это было интересно.
Зуб вылечили — как жалко!—и поставили золотую коронку. .Сеньор Насиб —снятой, он заплатил дантисту, хотя она не просила его об этом. Снятым он был еще н потому, что дарил ей столько подарков. Но за? чем? ? ' щ ^
300
к.-Еслн он видел ее в баре,, то* бранился*; Ревнует,* Вот смешной.*,; (< f
> — Ты, что тут дел аешь? Сейчас же домой..*
.она уходила. В своем бумазейное платье, г в туфлях, чулках и во всем прочем. Нг, площади, против церкви, дети пели, взявшись аа руки. Дочки сеньора Tqhhkq были такие беленькие, что их волосы казались льняными. В хороводе кружились сынишки прокурор р^, чей-то мальчик с больной* рукой, здоровяки Жоана Фулженсно, приемные дети отца Баэилио. А всередн* не круга танцевал н пел негритенок Тунска] <;
i i;: * ' > л
Роза очень захворала, • t • <
мак пришел ее лечить, ^
роза в обморок упала, ■ - : ^
лекарь начал слезы лить.
• Габриэла узнала песенку, которую пела в детстве, остановилась послушать и посмотреть на детей. Она пе- «w axy десенку еще до смерти родителей, пока не поселилась в доме дяди и тетки. Как здорово отплясывают маленькие ножки детей! Ноги Габриэлы» сами ■ собой начали двигаться,*они не могли стоять на месте. Габриэла была не в силах удержаться — ведь она обожала танцы. Габриэла сняла туфли, бросила'их-на'тротуар н побежала к детям. С одной стороны Туисйа,: с другой Розинья. Она закружилась по ш-ощадн, танцуя и распевая: ' - т
Бей в ладоши: хлоп-хлоп.
Топай громче: топ-топ.
Хоровод, хоровод, краб не пляшет, а ползет.
- í
«Пела* кружилась в танце, хлопала в ладоши ка Габриэла.
/
О ЦВЕТАХ И
■ Политическая1 борьба отразилась и на выборах в братстве святого Георгия. Многие хотели, чтобы епископ примирил враждующих, повторив эксперимент Атаулфо Пассоса. Хорошо бы увидеть у алтаря свя¬
301
девоч-
ВАЗАД
того воина как приверженцев Бастоса, так и единомышленников Мундйньо. Но сколь ни внушителен был епископ с красной митрой на голове, ему это не удалось.
Откровенно говоря, Мунднньо не принимал всерьез эту предвыборную возню в братстве. Он ежемесячно платил взносы, тем дело и кончалось. Мундйньо сказал епископу, что если он примет участие в выборах, то готов голосовать за кандидата, на которого епископ укажет. Но доктор, метивший на председательский пост, упорствовал, одновременно развернув бурную деятельность среди прихожан. Судя по всему, вновь будет переизбран Маурисио Каирес, человек верующий и верный. И этим он будет обязан главным образом инженеру.
Бурный конец его романа с Малвиной оживленно обсуждался в городе. Хотя диалога на набережной между Мелком и Ромуло никто не слышал, ходило по меньшей мере десять версий, одна другой унизительнее и неприятнее,— будто Мелк поставил инженера на колени тут же на набережной и Ромуло якобы молил о пощаде. Молва превратила его в безнравственное чудовище с невообразимыми пороками, в подлого соблазнителя, угрожавшего прочной ильеусской семье. «Жор- нал до Сул* посвятил Ромуло одну из самых длинных и красноречивых своих статей, которая заняла всю первую полосу и часть второй. Упоминавшиеся в статье мораль, Библия, честь семьи, достоинство Бастосов, их примерная жизнь, распутство оппозиционеров, в том числе и их лидера, развратная Анабела и необходимость уберечь Ильеус от разложения, которое уже тронуло весь мир, превращали ее в антологию нравов, кстати, весьма объемистую.
— Прямо антология глупости,— возмущался капитан.
Пылали политические страсти. Статья эта многим в Ильеусе очень понравилась, в особенности старым девам. Маурисио Каирес широко цитировал ее в речи при своем переизбрании на пост председателя братства: «...авантюристы, прибывшие из центров, где господствует коррупция, будто бы для проведения непонятных и ненужных работ, хотят развратить чистую душу жителей Ильеуса.,.» Инженер стал символом распутства и безнравственности. Скорей всего потому, что,
802
трясясь от страха, сбежал из номера гостиницы и тайком пробрался на пароход, даже не попрощавшись с друзьями.
Если бы Ромуло попытался защищаться, бороться, то наверняка нашел бы у некоторых поддержку. Вспыхнувшая к нему антипатия не коснулась, однако, Мал- вины. Конечно, подробно обсуждался их флирт, поцелуи в кино и у ворот, находились такие, что заключали пари, подвергая сомнению ее девственность. Но, очевидно, потому, что стало известно, как девушка, не дрогнув, встретила рассвирепевшего отца, как она дала ему отпор и не склонила головы, когда он исхлестал ее плетью, город симпатизировал ей. Когда две недели спустя Мелк повез Малвину в Байю, чтобы запереть ее в монастырской школе, в порту собралось много провожающих, пришли даже некоторые подруги по школе. Жоан Фулженсио преподнес ей коробку конфет, пожал руку и сказал:
— Крепитесь!
Мал вина улыбнулась, и сразу потеплел ее холодный и надменный взгляд, нарушилась неподвижность статуи. Никогда прежде она не была так красива. Жозуэ не пришел в порт, но признался Насибу у стойки бард:
— Я ее простил.— Жозуэ был возбужден и разговорчив, хотя щеки его еще больше ввалились, под глазами появились огромные черные круги.
Присутствовавший при этом разговоре Ньо Гало поглядывал на окно, в котором улыбалась Глория.
— Вы, Жозуэ, что-то скрываете. Вас совсем не видно в кабаре. Я 'Знаю всех женщин в Ильеусе и знаю, кто и с кем крутит роман. Мне известно и то, что ни одна не связана с вами. Откуда же у вашей милости такие синяки под глазами?
— Много работаю «•»
— Ну да} изучаете анатомию... От такой работы и я не откажусь...— Его наглые глаза перебегали ç Жозуэ на окно Глории.
У Насиба тоже зародилось подозрение. Жозуэ сейчас что-то слитком равнодушен к Габриэле, даже шуг тить перестал с ней. Тут что-то не то...
— Этот инженер изрядно навредил Мундиньо Фал- кану...
— Ничего подобного. Все равно Мундиньо победит, Я готов держать пари.
303
ьку-и»' А й совсем tf этою не уверена Впрочем* деже если Ън й одержит- верх; правительство признает выборы ‘недействительными, вот посмотрите... •- *'■«
" Переход пблковника Алтино на сторону Мундиньо, йго разрыв t Бастосами послужили примером для многих других. В течение нескольких дней за ним последовали полковник ОтавНано из Пиранжи, полковник ПеДро Феррейра из Мутунса, полковник Абдиас де Соуза* из Агуа-ПретЫ. Было похоже, что авторитет* Бастосов ёсйи й не будет подорван окончательно, то,йо всяком случае, серьезно пошатнется. 9 *
^ 0днако день'рождения полковника Рамиро, отпразднованной через несколько недель после инцидента ç Ромуло, показал, что эти предположения беспочвенны. Еще никогда день рождении полковника не праздновался с Таким шумом. Утром город разбуДнл Треск шутих, потом раздались приветственные крйки, ^ против дома Бастосов и префектуры был зажжен фейерверк. Мессу служил сам епископ; в битком набитой церкви собралось братство святого Георгия в полном составе; проповедь отца Сеснлио, произнесенная проникновенным мягким голосом, отметила достбййст- йа полковника. На праздник прибыли фйзендейро со всего района, приехал даже Аристотеяес Пирее, префект Итабуиы. Это была подлинная демонстрация силы. Празднество длилось целый день. Рамиро Бастос бдйого за другим принимал визитеров, встречая гостей в комнате, где стояли Стулья с высокими спинка- йй.’Полковник Амапсио Леал велел за свой счет угощать народ пивом, предвещая победу на Выборах, которая будет одержана любой ценой. Даже некоторые оппозиционеры пришли поздравить Рамиро Бастоса, в1 том числе и доктор. Полковник принял их стоя, желая* продемонстрировать не только свою власть, но и свое железное здоровье. В действительности же за победнее время оно серьезно пошатнулось. Раньше Рамиро Бастос производил впечатление пожилого, но сильного и крепкого мужчины, теперь он превратился в старика, руки которого все время дрожали. ■ . к
* Мундиньо Фалкан не присутствовал на мессе и не пришел поздравить полковника. Однако он послал Же- рузе большой букет цветов с визитной карточкой, на •которой написал? ^Прошу Вас, мой юный друг, пере-
804
дать .чкг меня Вашему достойна^ дедушке -шкхвляния счастья. Н»холясь в лагере его противников, я, тем .но менее, остаюсь его поклонником». ^Записка Му идиш* о произвела невообразимый эффект. Все девушкиИлье- уса, пребывали в крайнем возбуждения, Жест ЭДундн- ньо казался им восхитительным, ничего подобного .никогда не случалось в этрм крае, где расхождение ^политических взглядах означало смертельную вражду. Ki, тому же какое великодушие, какая изысканность! Даже полковник Рамиро Бастос, прочтя записку,, и взглянув на цветы, заметил: ч .. .. . . 'и *
— М. днтер же этот сеньор,Мундиньо|. Не могу же я.цр принять поздравление, которое он мне посглвет через внучку,,, ..
„ Некоторое время он даже думал о возможности со- ГЛршения. И Тоннко, когда держал в руках визитную карточку Мундиньо,, почувствовал, что в его душе Зарождаются надежды^ Но вее осталось по-прежнёвлу, И,распри между Бастосами и Фалканом ,стали еще острее, Жеруза надеялась, что Мундиньо придет в парадный, зал префектуры на бал, котором завершалось празднество,. Она не решилась лично пригласить ’его, .но дала понять доктору, что присутствие Мундиньо будет встречено благожелательно. t f ,г
1 Экспортер не явился. Приехала еще одна женздица из Баии, и он устроил пирушку по этому поводу.,‘
I - Все эти новости обсуждались, в баре, и Bo ecfex.разговорах принимал участие Насиб. Ему было порунецо вовремя бала в префектуре снабжать буфет сладостями и закусками; Жеруза сама объяснила Габриэле, что надо приготовить, и, вернувшись. от нее, сказала Наснбу: , -. , .,. - >
V—Сеньор Насиб, ваша кухарка— прелесть*, она такая симпатичная,..-^ за это араб готов был ее боготворить, ■ <
Вина и другие напитки были заказаны Плинио Ара- се1-^-старый Рамиро никого не хотел обидвть. < *»
1 Насиб обсуждая волновавшие город проблемы, участвовал в разговорах, но оставался ко всему равнодушным. Ни одно событие, политическое или социальное, пн даже автобус, перевернувшийся на шоесе, причем пострадали четыре человека, один из которых умер,— ничто не могло отвлечь Насиба от мучивших его вопросов. Против воли Насиба мысль, поданная однажды
305
Тонико, все больше овладевала им. Да, надо жениться на Габриэле, иного выхода он не видел. Он ее любил, это бесспорно. Любил безгранично, не мог без нее жить, как не мог жить без воды, без пищи, без сна. И в баре тоже не обойтись без нее. Если Габриэла уйдет, все погибнет: бар станет давать меньшую прибыль, и он, Насиб, уже не сможет откладывать деньги в банк, а значит, придется отказаться от плантации, приобретение которой становится теперь таким реальным.' Если же он на ней женится, всем опасениям и страхам настанет конец. Да разве может предложить ей кто-нибудь больше, чем он. К тому }ке, когда Габриэла станет хозяйкой бара и будет распоряжаться тремя-четырьмя кухарками, присматривая только за приготовлением соусов, Насиб сможет осуществить проект, который давно лелеял: открыть ресторан. Это то, чего не хватало городу; Мундиньо уже не раз повторял: Ильеусу нужен хороший ресторан, пища в гостиницах плохая, холостякам приходится обедать в дешевых пансионах и завтракать всухомятку. Даже пассажирам пароходов, которые останавливались в Ильеусе, негде как следует перекусить. А где устроить званый обед или банкет, если гостей так много* что они не уместятся в столовой обычного дома? Сам Мундиньо был готов войти в пай с Насибом. Ходили слухи, что какая-то греческая чета тоже подумывает об открытии ресторана и даже подыскивает помещение. Если бы Насиб был уверен, что в кухне будет распоряжаться Габриэла, он открыл бы ресторан.
Но разве он мог быть Уверен в этом? Наснб размышлял, лежа в шезлонге в час сиесты — час его самых страшных мук, зажав в углу рта, под обвисшими усами, погасшую горькую сигару. Еще недавно дона Арминда, эта Кассандра из Сеары, ужасно его встревожила. Кажется, впервые Габриэлу соблазнило предложение поклонника. Дона Арминда чуть не с садистским наслаждением подробно описала колебания девушки, вызванные обещаниями Мануэла Ягуара. Какаовая плантация в двести арроб, никак не меньше,— кто же тут не заколеблется? Ни Насиб, ни дона Арминда ничего не знали о Клементе; они вообще мало знали Габриэлу...
. Несколько дней Насиб ходил как потерянный, не раз он готов был открыть рот и заговорить с ней о же¬
306
нитьбе. Но дона Арминда утверждала, что, судя по всему, Габриэда ему откажет.
— Я никогда не видела такой девушки... Конечно, она заслуживает хорошего мужа, конечно, но...
Но не мало ли этого для нее? «Верность каждой женщины, какой бы преданной она ни была, имеет свои границы»,— слышался ему гнусавый голос Ньо Гало. Да, замужество не было пределом для Габриэлы, ее ценой, но все же это тоже немало, и может быть, она согласится? А вдруг полковник Мануэл Ягуар прйба- вит к какаовым деревьям дом на окраинной улице, записанный на ее имя? Ничто так не прельщает женщину, как собственный дом. Достаточно вспомнить сестер Рейс, ведь они отказались продать за крупную сумму и тот дом, в котором живут, и те дома, которые сдают в аренду. А Мануэл Ягуар достаточно богат, чтобы’ подарить дом Габриэле. Денег у него куры не клюют, а после обильного урожая этого года он разбогатеет еще больше. Он строит в Ильеусе для своей семьи настоящий дворец, с башней, откуда можно наблюдать весь город, пароходы в порту, железную дорогу. Этот старый павиан с ума сходит по Габриэле, в конце концов он заплатит ее цену, как бы высока она ни оказалась.
Дона Арминда пристает к Насибу дома, Тонико спрашивает в баре каждый день после обедаз
— Ну как со свадьбой, араб? Решили?
По существу, решение уже принято. Насиб лишь откладывал помолвку из страха перед разговорами. Поймут ли его друзья? И дядя, и тетка, и сестра, и зять, и богатые родственники из Итабуны, эти гордецы Аш- кары? Но, в конце концов, какое ему до них дело? Родственники мало связаны с ним, они заняты своим какао. Дяде он ничем не обязан, на зятя ему наплевать. Что касается друзей — посетителей бара, партнеров по триктраку и покеру, то разве выказывали они ему расположение, за исключением одного Тонико? Разве не приставали они к Габриэле, не домогались ее у него на глазах? Так что может значить для него их мнение?
В тот день в баре перед завтраком оживленно обсуждались политические вопросы, в том числе и проблема расчистки фарватера. Сторонники Бастосов распространяли слухи, будто отчет инженера сдан в архив и дело реконструкции бухты снова похоронено.
307
Бе^^лезцо flicppM, ^ст»ивдт|>,.до1фор заш^л в тупик. Многие верили. Уже не видно было инженера в ^одке с^и^труме^ш^ занятого дссл снованиями песчаной мели. Да и Муйдиньо Балкан уехал в Рио. Сторонника Бастосов сияли. Амадсро,Леад предложил .Иибейриньо новое пари: двадцать конто за то, что буксиры и землечерпалки никогда.недрибудут. Насиб опять был призван в свидетели. . . ,
нРрзм.ожнр, поэтому Тоникр в час аперитива был в таком хорошем настроении. Он снова начал появляться в .кабаре, влюбленный теперь в черноокую сеаренку1, ' — Жизнь прекрасна... *., м* >
Ууп У . вас есть причина быть довольным — новая женщина... * V *
; rJoHHKQ,. чистя ногти, снисходительно процедил: ■л<П”'Я действительно доволен... Работы в бухте ничего не дали, а сеаренка — девочка с темпераментом... ^ И все щ не полковник Манусл Ягуар вынудил На- сиба нгконец решиться. Принять окончательное решение заставил его судья.
. -г-; А.^% *раб, все грустите? #. t
.„-г- А что ще. мце еще делать?
} т- Сейчас загрустите еще больше. Плохая новость W>ас.и. , ( . ,
*?Тг>Что случилось? — спросил Насиб тревогой* t W- Судья, дорогой мой, снял домик в переулке Чет тырех Мотыльков. ,
.Когда? ' t V
— Вчера вечером... (
I— Ддя кого? t . . •
, -—;А вы ие догадываетесь? . ,
Наступила такая тишина, что было слышно, как летит муха. Разиня Шико, вернувшись с завтрака, сообщил:, ; • . п ;
— Габриэла велела передать вам, что ненадолго уйдет из дому.
— Зачем? - *
— Не знаю, сеньор. Похоже, за покупками, ей что- т0 понадобилось.
Тоннко слушал, не скрывая иронии. Наснб спросил его:
— Вы все толкуете мне про свадьбу, вы это серьез¬
I Сеаренка — уроженка нли жительница штата Сеара;>
308
но? Вы в самом деле считаете» что я должен на йей же: нитьея?
— Конечно. Я уже говорил вам: будь и на вашем месте...
Я уже все продумал и решил...
— Решили?
— Но имеются некоторые препятствия, и вы можете мне помочь... ^
— Дайте я вас обниму... Примите мои поздравления! Вот счастливый турок!
После того как они обнялись» Насиб. все еще смущенный» продолжал:
^ У нее, как я выяснил, нет документов. Нет свидетельства о рождении, и она сама не знает, когда родилась, не знает, как звали отца. Родители ее умерли, когда она была девочкой, и она ничего не помнит. Фамилия ее дяди — Силва, но он был братом ее матери. Она не знает, сколько ей лет, вообще ничего о себе не знает. Как мне 6ыте>?
Топико наклонился к Насибу:
— Я ваш друг, Насиб, и помогу вам. О бумагах не беспокойтесь. Я все устрою в моей нотариальной конторе: выпишу свидетельство о рождении, придумаю имена —для нее, для отца и для матери... Только бдно условие: я хочу быть шафером на вашей свадьбе...
— Считайте, что вы уже приглашены...—Насиб сразу почувствовал облегчение, к нему вернулось веселье, он ощутил тепло солнца, ласковый морской ветерок.
Вошел пунктуальный Жоан Фулженсио, приближалось время открывать магазин «Папелариа Модело». Тонико крикнул:
— Знаете новость?
»— Я знаю много новостей... Какую вы имеете В виду? _
— Насиб женится...
Всегда невозмутимый Жоан удивился:
— Это правда, Насиб? Ведь вы, насколько мне известно, не были ни с кем помолвлены. Кто же эта счастливица, можно узнать?
— А вы как думаете?..—улыбнулся Тонико.
-1- Я женюсь на Габриэлё,—сказал Насиб.—Я ее люблю и женюсь на ней. Мне неважно, что будут говорить.
Ô09
— А сказать можно только одно: у вас благородной сердце и вы порядочный человек. Ничего другого никто не может сказать. Примите мои поздравления...
Жоан Фулженсио обнял Насиба, но взгляд его был озабоченным. Насиб настаивал:
— Так дайте мне совет: вы полагаете, что все уладится?
— В таких делах, Насиб, советов не дают. Разве кто-нибудь может знать наперед? Но я желаю, чтобы все уладилось, вы этого заслуживаете. Только...
— Что только?
— Есть цветы,— может быть, вы заметили,— которые красивы и ароматны, пока растут в саду. Но как только их ставят в вазу, пусть даже серебряную, они вянут и погибают.
— Почему же она должна погибнуть?.
Тонико вмешался:
— Оставьте, сеньор Жоан! Бросьте вы эту поэзию... Это будет самая веселая свадьба в Ильеусе.
Жоан Фулженсио, улыбнувшись, сказал: г — Я шучу, Насиб. От души поздравляю вас. Ваш постуйок очень благороден, это поступок культурного человека.
Давайте выпьем по этому случаю,— предложил Тонико.
Веет морской ветерок, сияет солнце, Насиб слышит пение птиц.
О СВАДЬБЕ И ЗЕМЛЕЧЕРПАЛКАХ
Это была самая веселая свадьба в Ильеусе. Судья, явившийся с новой содержанкой, для которой, отчаявшись дождаться Габриэлы, и снял домик в переулке Четырех Мотыльков, в нескольких словах пожелал сча-. стья новой чете, которую соединит истинная любовь, не боящаяся предрассудков, классовых различий и разницы в общественном положении.
Габриэла, с опущенными глазами, со смущенной улыбкой на устах, в тесных туфлях, одетая в небесно- голубое платье, выглядела очень соблазнительно. Она вошла в гостиную под руку с Тонико; нотариус был одет подчеркнуто элегантно, как в большие праздники:
310
Дом Насиба на Ладейре-де-сан-Себастьян был переполнен. Пришли все, званые и незваные, никому не хотелось пропустить такое зрелище. Как только Насиб сказал Габриэле о своем решении, он отослал ее к доне Арминде. Жениху и невесте не полагается спать под одной крышей.
— Почему?—спросила Габриэла.— Какое это имеет значение?
А как же. Теперь она стала невестой Насиба, а будет его женой, и она достойна самого высокого уважения. Когда он попросил ее руки, она задумалась:
— Зачем, сеньор Насиб? Не нужно...
— Ты что же, не согласна?
— Согласна-то я согласна. Но зачем? Я ведь люблю вас и без этого.
Он нанял пока двух служанок: одну — чтобы убирала, другую, девчонку,— чтобы училась готовить. Потом надо будет подумать и о других — для ресторана. Он нанял маляров заново покрасить дом, купил новую мебель. Купил и приданое для невесты, тетка помогла выбрать платья, нижние юбки, туфли, чулки. Дядя и тетка, когда оправились от изумления, стали любезными. Даже предложили, чтобы Габриэла на время переехала к ним. Он не согласился, разве он мог в эти дни обойтись без нее? Стена, отделявшая двор доны Армии- ды от двора Насиба, была низкой. Габриэла, подняв юбки, перепрыгивала ее, как горная козочка. Она приходила спать с ним. Сестра с зятем не хотели и слышать о ней и не пожелали примириться с решением Насиба. Ашкары из Итабуны прислали в подарок редкой красоты абажур из раковин.
Все пришли посмотреть на Насиба в темно-синем костюме, в ярко начищенных башмаках, с лихо закрученными усами н гвоздикой в петлице. Габриэла улыбалась, потупив взор. Судья объявил, что Насиб Ашкар Саад, тридцати трех лет, коммерсант, родившийся в Феррадасе, зарегистрированный в Итабуне, н Габриэла да Силва, двадцати одного года, занимающаяся домашним хозяйством, родившаяся в Ильеусе и там же зарегистрированная, вступили в брак.
Дом Насиба был набит гостями до отказа — много мужчин и мало женщин: жена Тонико, бывшая свидетельницей при бракосочетании, белокурая Жеруза, ее племянница, супруга капитана, очень добрая и простая.
311
сестры Рейс, которые все время улыбались, и Жена Жоана Фулженсйо; неунывающая мать шестерых детей- Другие не пожелали прийти — как можно жениться на служанке? Столы были уставлены яствами и винами. Гостей было так много, что некоторые не поместились в доме и заполнили тротуар перед домом. Это была самая шумная свадьба в Ильеусе.;Даже Плинио Араса, позабыв о конкуренции, принес шампанского. Венч*-: ние, которое было бы еще пыШиее, не состоялось. Только теперь все узнали, что Насиб магометанин, хотя в Ильеусе он потерял Аллаха и Магомета, не обретя,1 впрочем, ни Христа, ни Иеговы. Однако отец Базилио все же пришел благословить Габриэлу:
— Да расцветет в потомстве моя иерихонская рбза.
Он погрозил Насибу:
— Уж вы как хотите, а детей ваших буду крестить я...
— Согласен, сеньор падре...
Праздник наверняка затянулся бы до ночи, если бы в сумерки не раздался крик с улицы:
— Глядите-ка, землечерпалки идут...
Все бросились на улицу. Возвратившийся из Рио Мундиньо Фалкам пришел на свадьбу и преподнес Габриэле букет красных роз, а Насибу серебряный портсигар. Потом он вышел на улицу и довольно улыбнулся: деа- буксира тянули к гавани четыре землечерпалки. Прогремело «ура», еще и еще раз, началось прощание с новобрачными. Мундиньо с капитаном и доктором ушли первыми.
Праздник перенесся к портовым причалам. Лишь дамы, а также Жозуэ и сапожник Фелипе побыли с новобрачными еще некоторое время. Даже Глория покинула в этот день свое окно и вышла на улицу. Когда дона Арминда пожелала наконец новобрачным спокойной ночи и ушла, оставив их одних в опустевшем доме, где все было перевернуто вверх дном, среди пустых бутылок и тарелок, Насиб заговорил:
— Биэ...
— Сеньор Насиб... "
— Почему «сеньор»? Я твой муж, а не хозяин...
Она улыбнулась, сбросила туфли и начала прибирать, расхаживая по комнате босиком. Он взял ее за руку и сказал с упреком:
— Так нельзя больше, Биэ...
312
, «г- Что нельзя?* <
r-r .Ходить босиком. Ты теперь сеньора,
. Он9 испугалась: :и
4,—- Нельзя ходить босиком?
, мгг Нельзя...
г- А почему? , , <
-. —. Ты — сеньора, достаточно богатая и с положенн- ем в обществе. м
, •— Нет, сеньор Насиб, я просто Габриэла..,. * * ж
** ч— Я буду тебя воспитывать.— Он взял ее на рукв^ и отнес в постель. , ^
(. — Красавчик... л
В порту толпа кричала и аплодировала. Взлетел и, в; воздух и канули в ночь огни фейерверка. Пестрее шутихи поднимались в небо, ночь растаяла, фейерверк освещал путь землечерпалкам. Русский Яков был так возбужден, что заговорил на своем родном языке.. Буксиры загудели, они входили в порт.
*
n*'.t I i
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Лунный свет Габриэлы
(Может быть, ребенок, а может быть, дочь народа, кто знает?)
Преобразились не только город, порт, окрестности и поселки. Изменились также нравы, стали иными люди...
(Из обвинительной речи Эзекиела Прадо на процессе полковника Жезуино Мендонсы)
ПЕСНЯ ДРУГА ГАБРИЭЛЫ
Ах, султан, что сделал ты с резвою моей подружкой?
Я дворец ей подарил, трон в бесценных самоцветах, изумруды и рубины, золотые башмачки, платья в осыпи алмазной, аметистовые перстни, свиту преданных служанок, место под моим шатром — и назвал ее супругой,
Ах, султан, что сделал ты с резвою моей подружкой?
Ведь она хотела только собирать цветы в полях, ведь она хотела только зеркальце — чтобы смотреться, ведь она хотела только солнышка — чтобы погреться, и еще хотела света лунного — чтоб сладко спать, и еще любви хотела, чтобы всю себя отдать.
Ах, султан, что сделал ты с резвою моей подружкой7
814
На придворный бал повел я резвую твою подружку, чтоб могла в уборе царском с визиршами толковать и с учеными мужами, танцевать заморский танец, дорогие вина пить, и вкушать плоды Европы, и в моих объятьях царских истинной царицей быть.
Ах, султан, что сделал ты с резвою моей подружкой?
Пусть по твоему веленью снова обретет она место у плиты на кухне, платье из цветного ситца, туфельки зеленой кожи, и танцующую поступь, и бесхитростные мысли, и чистосердечный смех, и утраченное детство, и счастливый вздох в постели, и желание любить — ведь ее не изменить!
Для Габриэлы песенка эта.
Ты — из корицы, гвоздики и света.
О ВДОХНОВЕННОМ ПОЭТЕ, БОРЮЩЕМСЯ С ПРЕЗРЕННЫМИ ДЕНЕЖНЫМИ ЗАБОТАМИ
— Доктор Аржилеу Палмейра, наш талантливый, выдающийся поэт, гордость баиянской литературы,— представил доктор не без гордости.
— Поэт, хм...— Полковник Рибейриньо поглядывал на Аржилеу с недоверием: эти поэты обычно были весьма ловкими вымогателями.—Очень приятно...
Вдохновенный поэт — огромного роста толстый пятидесятилетний мужчина, очень светлый мулат, изряд¬
315
но потрепанный* с широкой улыбкой* обнажавшей колотые зубы, и с львиной шевелюрой, одетый в полосаты^ брюки и, несмотря на страшную жару, в пиджак и жилет черного цвета,—держался как отдыхающий' от дел сенатор, явно привыкший к недоверию грубых провинциалов. Он вытащил визитную карточку из жилетного кармана, откашлялся, чтобы обратить иа себя внимание всего бара, н произнес громовым голосом:
— Бакалавр юридических и социальных наук, то есть дипломированный адвокат, и бакалавр филологии. Прокурор округа Мундо-Ново. К вашим услугам, дорогой сеньор.
Доктор поклонился, протянул карточку изумленному Рнбейриньо, фазеидейро поискал очки и прочел:
Аржнлеу, Палмейра
Бакалавр юридических н социальных наук н бакалавр филологии
Прокурор i .
Поэт-лауреат
Автор шести книг, отмеченных критикой мундо-ново вайя ПАРНАС
Рнбейриньо вконец смутился, поднялся со стула и произнес, запинаясь:
— Ну что ж, очень приятно, сеньор... К вашим услугам...
Через плечо фазендейро Насиб прочел текст визитной карточки, и на него тоже он произвел впечатление. Он покачал головой:
— Вот это да!
Поэт не любил терять времени даром, он выложил па стол большой кожаный портфель и принялся его открывать. Среди провинциальных городов Бразилии Ильеус был одним из крупнейших, и Аржнлеу еще предстояло нанести много визитов. Он вытащил пачку билетов на свой литературный вечер.
Выдающийся обитатель Парнаса, к сожалению, зависел от материальных случайностей этого мелкого й г нусного мира, где желудок берет верх над душойг. Поэтому избранник муз приобрел довольно ярко вырй-
316
ценные, практические наклонности, и когда выезжал в турне смятением своих стихов, то 'из каждого города, где1; выступал, старался # извлечь максимум выгоды. Особенно когда прибывал в богатый город, вроде Иль- eycá./гдЬ у Жителей много денег. Здесь ему приходилось проявлятьъ резаурядную изворотливость, чтобы создать некоторый запас и тем самым компёнсировать скудные доходы в более отсталых городах, где пренебрежение к поэзии и отвращение к литературным вечерам выливалось в грубые выходки и хлбйаньё дверями. Но, обладая поразительной наглостью", поэт не сдавался й в таких исключительных обстоятельствах.' Он настаивал и почти всегда добивался удачи: хоть один Йилет, но продавал.;
Прокурорских доходов едва хватало на Нужды многочисленной семьи и на ораву подрастающих детишек. Семья была большая,— впрочем, не семья, а семьи, так как их было по'йёньшей мере трй. Известный поэт с Трудом подчинялся*писаным законам, которые, возг можно, хороши дЛй Простых * ёмертных, но никак не ^страивали выдающихся личностей вроде бакалавра Аржилеу Палмейры. Например, закон О браке и закон, карающий многЬжей'цёв. КаК мог йстйнный поэт подчиняться таким ограничениям? Он вовсе не хотел Цениться, хотя и жил уже около двадцати лет с некогда жизнерадостной, а сейчас постаревшей Аугустой в своем, так сказать главном доме. Для нее он написал свои первые книги: «Изумруды» и «Брильянты» |все книги Аржилеу носили< названия драгоценных или полудрагоценных камней), а она подарила ему пятерых крепких детишек. - i
г, Не может специалист по музам специализироваться па одной-единственной музе, он должен обновлять источники своего вдохновения. И он их обновлял. Женщина, повстречавшаяся на его пути, тут же в постели вдохновляла его ,на.сонет. С двумя другими музами- вдохповительннцамн он создал . новые семьц,< новые книги. Для Раймунды, цветущей молоденькой мулатки* Официантки, ставшей матерью трех его детей, он написал «Бирюзу» и «Рубины:?. «Сапфиры^ и «Топазы» появились на свет благодаря Клементине, вдове, недовольной своим положением, которая родила Геркулеса и Афродиту. Конечнр,гво всех этих томах, посвященных главным музам» имелись строфы, предназначав¬
317
шиеся другим музам, рангом пониже. Возможно такк же, что существовали и другие дети, помимо десяти усыновленных, зарегистрированных и нареченных именами греческих богов и героев, что крайне шокирова- до священников. Десятерых прожорливых крепышей Палмейры различного возраста,— вернее, двенадцать, так как двое остались у Клементины от покойного мужа,— прокормить было нелегко, ибо они унаследовали легендарный аппетит отца. Именно это, а также любовь к смене впечатлений и стремление повидать новые края привели его к литературным паломничествам во время судебных каникул. Он отправился в путь с запасом книг и парой докладов, уложенных в огромный черный чемодан, под тяжестью которого сгибались плечи самого сильного носильщика.
— Только один? Нет, нет... Обязательно возьмите с собой супругу. А сколько лет вашим детям? В пятнадцать они так чувствительны к поэзии и к идеям, содержащимся в моем докладе. К тому же эти идеи в высшей степени назидательны и полезны для формирования духовного мира молодежи.
— А в вашем докладе нет ничего неприличного? — спросил Рибейриньо, припомнив вечера Леонардо Мотты, который приезжал в Ильеус раз в год и, отнюдь не навязывая билетов, собирал на свои рассказы о сертане полный зал.— Вы не рассказываете непристойных анекдотов?
— За кого вы меня принимаете, мой дорогой? Мои доклады проникнуты самыми нравственными идеями, самыми благородными чувствами.
— Но я же не осуждаю, я даже люблю... По правде сказать, это единственные доклады, которые я посещаю...— Рибейриньо снова смутился.— Вы не обижайтесь, но я хочу сказать, что они развлекают, не так ли? Я провинциал и не слишком образован, серьезные доклады нагоняют на меня сон... А спросил я из-за хозяйки и девочек... Могу я их взять или нет? Так сколько стоят четыре билета?
Насиб приобрел два билета, сапожник Фелипе — один. Вечер должен был состояться на следующий день в актовом зале префектуры; вступительное слово взялся произнести Эзекнел Прадо, коллега Аржилеу по университету.
Поэт перешел ко второй, более сложной стороне де¬
31Ô
ла. От билетов почти никто не отказывался. Книги же брали неохотно, морщили нос при виде страниц, где выстроились набранные мелким шрифтом колонки стихов* Даже те, кто решался их купить из интереса или из любезности, окончательно терялись, когда на вопрос о цене автор отвечал:
— На ваше усмотрение... Ведь поэзия не продается. Если бы мне не нужно было оплачивать печать и бумагу, набор и брошюровку, я раздавал бы свои книги бесплатно, как завещал великий поэт. Но... кто может уйти от гнусного материализма жизни? Объемистая книга, содержащая мои последние и самые значительные стихотворения, посвященные жизни этого края и вызвавшие восторженные отзывы в Португалии, стоила мне очень больших денег. А я еще не расплатился за нее. В общем, на ваше усмотрение, мой дорогой друг...
Этот прием давал неплохой результат, если поэт обращался к экспортеру какао или к крупному фазен- дейро. Мундиньо Фалкаи, например, дал за книгу сто мильрейсов и еще купил билет. Полковник Рамиро Бастос дал пятьдесят, но зато приобрел три билета и пригласил поэта отобедать через пару дней. Аржилеу всегда заранее справлялся об особенностях края, который собирался посетить. Таким образом он узнал о политической борьбе в Ильеусе и приехал снабженный рекомендательными письмами и к Мундиньо, и к Рамиро, и к другим влиятельным лицам обеих группировок.
Имея многолетний опыт распространения своих произведений и применяя этот, опыт с терпением и настойчивостью, маститый поэт сразу понимал, способен ли покупатель сам заплатить большую сумму или же его нужно спровоцировать на это.
— Двадцать мильрейсов — и мой автограф в придачу: -
Если покупатель все еще колебался, Аржилеу становился великодушным и предлагал крайнюю цену:
— Поскольку, как мне кaжeтcяi вы проявляете интерес к моей поэзии, вами уступаю за десять, чтобы вы, сеньор, не остались без своей доли грез, иллюзий п красоты!
Рибейриньо, держа в руке книгу, почесывал затылок. Он взглядом спрашивал доктора, сколько заплатить. Это же просто вымогательство, бросаешь деньги
319
«а; ветер... Рибейрииьо сунул руку в карман- й вы Ыце’двадцать'мильрейсов. Он это сделал только ед*.- ■ доктора. Насиб не купил книгу, ведь Габриэла е$$м умела читать, а сам он по горло ct!T и Тёмн стихами, которые декламнруюгв баре моаув и Ари Саитос. Сапожник Фелипе тоже отказался, он был слегка навеселе; f ’ - • t
víf ^ Простите меня, сеньор поэт, я читаю только проза, и определенней прозам Он подчеркнул еопреАе- ленный^.*- Новеллр, нет! Боевой проза, такой, что ворочает горы и преображает мир. Вы читали Кропот- кийа? - ' ' in;
**! Маститый поэт заколебался. Он хотел было сказать, что читал,— имя было* ‘ ему знакомо,— но нашел; что Лучше выйти из затруднительного положения* с по- ’ГЬщыо громкой фразы: * j;
!t — Поэзия выше политики.
;— А я плевать хотел на поэзию, дорогой мой! ^Он поднял палец.— Кропоткин самый большой Поэт Всех времен! —Фелнпе всегда мешал португальский язык 4.с испанским и, только когда был сильно возбужден 'или очень пьян, говорил на чистом испанском;— Сильнее Кропоткина только динамит. Да здравствует анархия!
Фелипе пришел в бар навеселе и в баре продолжал 1 пить. Это с ним случалось только раз в гбд, и лишь немногие знали, что так он отмечает память брата, расстрелянного в Барселоне много лет назад. Врат был истинным воинствующим а на рхистом,1 с горячей, * бу ft- ./ ной головой и бесстрашным сердцем. Фелипе унаслёдо- ^ вал его брошюры и книги, но не поднял его разорван- * ного знамени. Он предпочел уехать из Испании, чтобы ь избежать осложнений, которые могли возникнуть Из-за Т этрго,;опасного родства. Однако и поныне, двадцать с лишним лет спустя, Фелнпе в день годовщины расстрела закрывал свою мастерскую и напивался. При этом . он клялся, что вернется в Испанию,1" будет бросать бомбы и отомстит за смерть брата.
Бико Фино и Насиб отвели испанца; поминавшего убитого брата, в комнату для игры в покер, где он мое пить вволю, никому т мешая. Фелипе с упреком говф*
, рил Насибу: .
-г Что ты сделал, неверный сарацин, с моим алым цветком, с моей грациозной Габриэлой? У нее быливе-
320
селые глаза, она сама была как песня, как радость, кам праздник. Зачем же ты украл ее? Ты один хочешь ею наслаждаться и поэтому засадил ее в тюрьму? Подлый буржуа...
Бико Фи но принес бутылку каш асы и поставил ее перед сапожником.
Доктор объяснил поэту причину возбужденного состояния испанца и извинился за него: Фелипе человек восйитанный, уважаемый гражданин, и только раз в году...
— Я отлично понимаю. Изредка немного выпить — это любят даже люди из высшего общества. Я тоже не трезвенник и никогда не откажусь от глотка кашасы...
Б чем, в чем, а в выпивке Рибейриньо знал толк. Он сел на своего конька и начал лекцию о различных сортах каш асы. В Ильеусе изготовляли замечательный сорт — «Кана де Ильеус»; эту кашасу почти всю продавали в Швейцарию, где ее пьют как виски. Мистер — «англичанин, директор железной дороги»,— объяснил Рибейриньо Аржилеу,— ничего другого в рот не берет, А уж в этом деле он разбирается...
Речь полковника несколько раз прерывалась. Наступил час аперитива, приходили новые посетители, ия представляли поэту. Ари Сантос крепко обнял Аржилеу и прижал его к груди. Многие знали поэта понаслышке, и лишь некоторые читали его стихи, но приезд его в Ильеус, утверждали все, войдет в анналы культурной жизни города. Поэт был в восторге и благодарил за горячий прием. Жоан Фулженсио, изучив визитную карточку Аржилеу, бережно убрал ее в карман, Соб1>ав мзду за проданные билеты и всучив одну книгу с посвящением Ари, другую — полковнику Мануэлу; Ягуару, Аржилеу уселся за столик вместе с доктором, Жоаном Фулженсио, Рибейриньо и Ари, чтобы попробовать хваленую «Кану де Ильёус».
Потягивая кашасу в компании только что обретенных друзей и отбросив свою важность, поэт развеселил всю компанию. Громовым голосом он рассказал несколько забавных анекдотов. Громко смеясь, спрашивал об ильеусских делах, будто жил здесь давно, а не явился только этим утром. Лишь когда ему представляли нового посетителя, он замолкал, чтобы вытащить из портфеля билеты и книги. В конце концов, по предложению Ньо Гало, изобрели своего рода код для об- 1111. Ж. Амаду
321!
легчения трудов поэта. Когда жертва могла приобрести и билеты и книги, ее представлял доктор, когда приходилось рассчитывать лишь на продажу билетов, но не книги, знакомил Ари. Холостяка или человека, стесненного в средствах, представлял Ньо Гало. Таким образом экономилось время. Давая согласие, поэт немного поупрямился.
— Вид часто бывает обманчив... Уж я-то знаю. Иногда тот, на кого и не подумаешь, возьмет книжку... И потом, цена ведь не твердая...
В веселом кругу, к которому присоединились Жо- зуэ, капитан и Тонико Бастос, Аржилеу чувствовал себя свободно. Ньо Гало его заверил:
— В своем городе, мой дорогой, мы не можем ошибиться. Мы знаем и возможности, и вкусы, и уровень каждого...
Вошел мальчишка и раздал посетителям рекламные листки цирка, представления которого начинались на следующий день. Поэт возмутился:
— Нет, этого я не могу допустить! Завтра мой вечер. Я нарочно выбрал этот день, потому что в обоих кинотеатрах идут фильмы для молодежи, а взрослые редко на них ходят. И вот, пожалуйста, откуда ни возьмись этот цирк...
— Но, сеньор, разве билеты на вечер не продаются заранее? Разве они не оплачены наличными? Так что никакой опасности нет,— успокоил его Рнбей- риньо.
— Вы думаете, я стану говорить в пустом зале? Декламировать свои стихи для полдюжины слушателей? У меня есть имя, дорогой сеньор, о котором я должен заботиться, оно завоевало некоторую популярность и пользуется определенной известностью и в Бразилии, и в Португалии...
— Не беспокойтесь...— сказал Насиб, стоявший рядом со столиком, где сидел знаменитый гость..— Это паршивый бродячий цирк, приехавший из Йтабуны. В нем нет животных, нет даже приличных артистов. На представление придут только дети.
Поэт был приглашен на завтрак Кловисом Костой— тотчас же по приезде он нанес визит в редакцию «Диарио де Ильеуо. Аржилеу спросил доктора, сможет ли тот немного погодя проводить его к Кловису.
322
— Конечно, я с величайшим удовольствием провожу нашего уважаемого гостя.
— И позавтракаете вместе с нами.
— Я не приглашен...
— Но зато я приглашен и приглашаю вас. Такие saetpaKH, мой милый, нельзя упускать. Они лучше домашних, уж не говоря о завтраках в гостиницах — те всегда невкусные и такие скудные, чрезвычайно скудные!
Когда они вышли, Рибейриньо заметил:
— А этот толстяк не теряется... И билеты продал, и книги, и на завтрак отправился. А жрет, должно быть, не меньше жибойи К
— Он один из самых выдающихся поэтов,— заверил Ари. Жоан Фулженсио вытащил из кармана визитную карточку Аржилеу:
— Во всяком случае, его визитная карточка говорит об этом. Никогда не видел ничего подобного. «Бакалавр».., Представляете? Живет на Парнасе.,. Про^ стите, Ари, но даже не читая его стихов, я заранее скажу, что они не по мне. Не может быть, чтобы они были стоящими...
Жозуэ перелистывал экземпляр «Топазов», купленный полковником Рибейриньо, вполголоса читая некоторые стихи.
— В них нет жизни, это мертвые строки. И к тому же старомодные, будто поэзия не развивалась. А ведь настал век футуризма.
— Не говорите так... Это кощунство,—заволновался Ари.—Послушайте, Жоан, этот сонет. Божественно.— Ари продекламировал заглавие: — «Громкий рокот водопада».
Но больше ему ничего прочитать не удалось, так как в зале появился испанец Фелипе; едва держась на ногах и опрокидывая столики, он выкрикивал заплетавшимся языком по-испански:
— Сарацин, буржуа, мошенник, где Габриэла? Что ты сделал с моим алым цветком, с моей грациозной...
Судки с завтраком для Насиба теперь приносила молоденькая служанка-мулатка, ученица Габриэлы. Фелипе, спотыкаясь о стулья, дознавался, где Насиб похоронил грацию и веселье Габриэлы. Бико Фино попытался отвести его обратно в комнату для игры в по- 11 Ж н б о А я — большая бразильская змея.
323
кер. Насиб неопределенно развел руками, как бы прося извинения не то за поведение Фелипе, не то за отсутствие грациозной, веселой и цветущей Габриэлы. Остальные наблюдали эту сцену молча. Куда девалось былое оживление, которое воцарялось в баре, когда она приходила в полдень с неизменной розой в волосах? Все почувствовали отсутствие Габриэлы, словно без нее бар потерял прежнее тепло и уют. Тонико прервал молчание:
— Знаете, как будет называться доклад поэта?
— Как?
— «Тоска и слезы».
— Вот увидите, умрем от скуки,— предсказал Ри- бейриньо.
ОБ ОШИБКАХ СЕНЬОРЫ СААД
Это был худший из цирков. Негритенок Туиска качал головой, остановившись перед колеблющейся мачтой, почти такой же маленькой, как мачта рыбачьей лодки. Меньший и более убогий цирк трудно было себе представить. Брезентовый шатер был дырявым и напоминал небо в звездную ночь или платье сумасшедшей Марии. Он был чуть больше крошечного рыбного рынка и едва накрыл его площадь. Если бы не исключительная преданность цирку, которой отличался негритенок Туиска, он, вероятно, проявил бы полное пренебрежение к «Цирку Трех Америк». Какое убожество! Разйе можно его сравнить с «Большим балканским цирком», у которого такой монументальный шатер, клетки со зверями, четыре клоуна, карлик и великан, дрессированные лошади, бесстрашные воздушные акробаты! Для Ильеуса его приезд был праздником, и Туиска не пропускал ни одного представления. А тут он лишь качал головой.
Его маленькое горячее сердце было полно любви и преданности и к негритянке Раймунде, его матери, стиравшей и гладившей чужое белье,— ей теперь, к счастью, немного полегчало, уже не так мучил ее ревматизм,—и к дочке Тонико Бастоса, маленькой златокудрой Розинье, его тайной страсти; и к доне Габриэле, и к сеньору Насибу, и к добрым сестрам Рейс, и к брату Фило, герою дорог, королю руля-, величественно водившему грузовики и автобусы. И, наконец, к циркам.
324
С тех пор как Туиска себя помнит, ни один цирковой шатер не воздвигался в Ильеусе без его активной помощи и плодотворного сотрудничества; он ходил вместе с клоуном по улицам, помогал униформистам, вдохновенно руководил мальчишеской клакой, выполнял различные поручения, был неутомим и незаменим. Он любил цирк не только как отличное развлечение, вол* шебное зрелище и серию увлекательных приключений. Он приходил туда как в место, уготованное ему судьбой. И если Туиска до сих пор не удрал с одним из цирков, то, пожалуй, только из-за болезни Раймунды. Его помощь была нужна семье. Он добывал свои гроши самыми разнообразными способами, выполняя обязанности и прилежного чистильщика, и случайного официанта, и продавца пользующихся широким спросом сладостей сестер Рейс, и скромного посланца, передающего любовные записки, и превосходного помощника араба Насиба в приготовлении напитков для бара. Итак, Туиска вздохнул, увидев, как беден вновь прибывший цирк.
Едва не скончавшись в пути, «Цирк Трех Америка добрался наконец до Ильеуса. Последний хищник — старый беззубый лев — был подарен префектуре в Конкисте в благодарность за железнодорожные билеты, поскольку содержать его дальше было все равно невозможно. «Бойтесь данайцев...» 1 — пошутил префект. В каждом городе, где останавливался цирк, непременно кто-нибудь из артистов убегал, даже не требуя неуплаченного жалованья. Было продано все, что можно продать, вплоть до ковров с манежа. В списке труппы теперь числилась только семья директора: жена, две замужние дочери и одна незамужняя, два зятя и один дальний родственник, который выполнял обязанности билетера и распоряжался униформиста^ ми. Семь членов труппы чередовались на манеже в самых различных номерах: эквилибристике, сальто-мортале, глотании шпаг и огня, хождении по проволЬке, карточных фокусах, упражнениях на шестах, выкрашенных в черный цвет, и акробатике. Старкй директор был клоуном, фокусником и играл на пиле, под музыку которой танцевали три его дочери. Вся семья объединялась во второй части программы для пред-
1 Бойтесь данайцев, дары приносящих (Вергилий, «Энеида». 2).
325
етавлення «Дочери клоуна» — смеси клоунады и мелодрамы, «веселой и трогательной трагикомедии, которая заставляет почтенную публий хохотать и рыдать». Как они добрались до Ильвуса, одному богу известно. Здесь они надеялись заработать хотя бы на пароходные билеты до Баии, где они могли бы присоединиться к какому-нибудь более преуспевающему цирку. В Итабуне семья почти нищенствовала. Деньги на проезд добыли три дочери — две замужние и незамужняя, еще несовершеннолетняя,— они танцевали в кабаре.
Туиска был послан циркачам божественным провидением: он отвел несчастного директора к полицейскому комиссару, чтобы получить освобождение от налога, взимаемого полицией; к Жоану Фулженсио, чтобы напечатать программу в кредит; к сеньору Кортесу, хозяину кинотеатра «Витория», чтобы взять в бесплатное пользование старке стулья, ненужные после реконструкции кинотеатра, и в заслуживший недобрую славу кабак «Дешевая кашаса» на улице Сапо, чтобы нанять, по его совету, униформистов среди тамошнего жулья. За все это Туиска получил роль слуги в пьесе «Дочь клоуна» (артист, исполнявший ранее эту роль, оставил цирк в Итабуне, не получив причитавшегося ему жалованья, и сменил арену на прилавок магазина).
— Директор прямо обалдел, когда по его просьбе я повторил свою реплику, я все сказал правильно. А ведь он еще не видел, как я танцую...
Габриэла радостно хлопала в ладоши, слушая рассказ Туиски о перипетиях минувшего дня и новости из волшебного мира цирка.
— Ты станешь настоящим артистом, Туиска. Завтра я буду сидеть в первом ряду, Я приглашу дону Ар- мннду,— говорила она,— и попрошу сеньора Насиба, чтобы он тоже пошел. Он, конечно, сможет пойти,, ненадолго оставив бар, чтобы посмотреть на тебя... Я бу* ду хлопать так, что отобью себе руки.
— Мать тоже пойдет. Я ее проведу без билета. Может быть, после того, как она увидит меня на арене, она позволит мне уйти с ними. Только это очень бедный цирк... У них так плохо с деньгами Они готовят себе еду прямо в цирке, чтобы не тратиться на гостиницу.
Но у Габриэлы было вполне определенное мнение о цирках:
826
— Все цирки хорошие. Возможно, этот рассыплет*
ся на части, но все равно он хороший. Больше всего на свете я люблю цирковые представления. Они мне страшно нравятся. Завтра я обязательно приду и буду, хлопать изо всех сил. Я приведу с собой сеньора Наси* ба. Можешь не сомневаться. i
В ту ночь Насиб вернулся очень поздно. Посетители сидели в баре до рассвета. После окончания сеансов в кино вокруг поэта Аржилеу Палмейры собралось много народу. Поэт пообедал у капитана, нанес кое- кому визиты, продал еще несколько экземпляров «Топазов» и был совершенно очарован Ильеусом. Нищенский цирк, который он увидел в порту, разумеется, не мог составить ему конкуренции. Беседа в баре затянулась до глубокой ночи, поэт доказал, что пить он умеет. Он называл кашасу «нектаром богов» и «абсентом метисов». Потом Ари Сантос прочитал свои стихи и получил похвалу именитого гостя:
— Какое глубокое вдохновение и безупречная форма!
После настойчивых просьб прочел свои стихи и Жо- зуэ. Он читал модернистские поэмы, чтобы шокировать маститого поэта. Но тот не был шокирован:
— Великолепно. Я не разделяю взглядов футуристов, но аплодирую таланту, в каком бы лагере он ни находился. Какая сила, какие образы!
Жозуэ сдался: в конце концов имя Аржилеу всем известно, у него немало изданных книг, он даже делает дарственные надписи. Жозуэ поблагодарил поэта за лестный отзыв и попросил разрешения прочитать еще одно из последних своих произведений. В течение вечера Глория не раз нетерпеливо выглядывала из окна, наблюдая за баром. И вот она увидела и услышала, как Жозуэ стоя декламирует стихи, где в изобилии упоминаются груди, ягодицы, голые животы, грешные поцелуи и объятия и воспеваются невероятные вакхические оргии. Аплодировал даже Насиб. Доктор упомянул имя Теодоро де Кастро. Аржилеу поднял рюмку з
— Теодоро де Кастро, великий Теодоро! Я склоняюсь перед певцом Офенизии и пью за его светлую память.
Все выпили. Поэт принялся вспоминать отрывки из поэм Теодоро, то и дело искажая текст:
Средь ночи при серебряной луне томится Офенизия в окне.
327
— Рыдает...—поправил доктор.
За историей Офенизии, которую вспомнили среди тостов» последовали и другие, всплыли имена Синья- зиньи и Осмундо, потом пошли анекдоты. Насиб так смеялся... Капитан обратился к своему неистощимому репертуару. Знаменитый поэт тоже неплохо рассказывал. Его громкий голос прерывался раскатистым хохотом, который разносился по площади и, отдаваясь эхом, замирал в скалах. Оживленно и шумно было и в комнате для игры в покер: Амансио Леал играл с Эзе- киелом, сирийцем Малуфом, Рибейриньо и Мануэлом Ягуаром.
Насиб пришел домой усталый, до смерти хотелось спать. Он растянулся на кровати, Габриэла проснулась, как и каждый раз, когда он возвращался из бара:
— Насиб... Как поздно... Ты слышал новость?
Насиб зевнул, он смотрел на ее тело, темневшее на
простынях, в этом теле каждую ночь для него возрождалась тайна; легкое пламя желания затеплилось между усталостью и сном.
— Я ужасно хочу спать. Какая еще новость?
Он растянулся на кровати, положил ногу на бедро Габриэлы.
— Туиска теперь артист.
— Артист?
— Ну да, в цирке. Он будет участвовать в представлении...
Рука араба устало поднималась вверх по ее ногам.
— Представлять? В цирке? Не понимаю, о чем ты говоришь.
— А чего ж тут понимать? — Габриэла села в кровати—разве можно молчать о таких сенсационных событиях?— Он забегал к нам после обеда и рассказал...— Она пощекотала заснувшего Насиба, чтобы разбудить его, и это ей удалось.
* — Хочешь? — Насиб довольно рассмеялся.—Ну
что ж...
Но она рассказывала о Туиске и о цирке:
— Ты бы мог пойти завтра со мной н с доной Ар- ми ндой посмотреть Туиску? Оставь бар ненадолго, ничего не случится.
— Завтра не выйдет. Завтра мы с тобой идем на литературный вечер.
— Куда?
328
— На литературный вечер, Биэ. Приехал один образованный человек, поэт. Он сочиняет стихи и в них пишет все, что чувствует. Он очень знающий, достаточно сказать, что он дважды бакалавр... Необыкновенно ученый... Сегодня все посетители вертелись вокруг него. Он мастер поспорить и здорово читает стихи... Просто поразительно! Завтра он будет делать доклад в префектуре. Я купил два билета для нас с тобой.
— А что такое — доклад?
Насиб покрутил усы:
— Это тонкая штука, Биэ.
— Лучше, чем кино?
— Более сложная...
— Лучше, чем цирк?
— Даже сравнивать нельзя. Цирк — это для ребят. Правда, если в программе есть хорошие номера, можно посмотреть. Но такие вечера, как завтра, бывают не часто.
— А что там будет? Музыка, танцы?
— Музыка, танцы...— Насиб рассмеялся.— Тебе еще многое надо узнать, Биэ. Ничего этого там не будет.
— А что же там будет, если это лучше кино, лучше цирка?
— Я тебе сейчас объясню. Послушай. На таких вечерах кто-нибудь выступает — поэт или бакалавр, который читает о чем-нибудь.
— О чем?
— Ну так, о чем-нибудь. Этот будет говорить о тоске и слезах. Он говорит, а мы слушаем.
Габриэла испуганно открыла глаза:
— Он говорит, а мы слушаем? А потом?
— Потом он кончает, а мы хлопаем.
— Только и всего? И ничего больше?
— И ничего больше, но все дело в том, что он говорит.
— А что он говорит?
—• Красивые слова. Иногда говорят непонятно, толком и не разберешь. Но если оратор получше...
— Он говорит, а мы слушаем... И ты сравниваешь это с кино или с цирком, подумать только! А еще такой образованный! Ведь лучше цирка ничего не может быть.
329
— Послушай, Биэ, я уже тебе говорил, теперь ты не какая-нибудь служанка. Теперь ты сеньора. Сеньора Саад. Ты должна понять это. Будет литературный вечер, там вкступит выдающийся поэт. Соберется весь цвет Ильеуса. Мы тоже должны пойти. Нельзя пренебречь таким важным делом ради того, чтобы отправиться в цирк, в этот паршивый балаган.
— Неужели нельзя? Но почему?
Ее огорченный голос растрогал Насиба. Он приласкал Габриэлу:
— Потому что нельзя, Биэ. Что скажут люди? Что скажет общество? Этот идиот Насиб — невежа, он не пошел на выступление поэта, а отправился смотреть какой-то бродячий цирк. А потом? В баре все будут обсуждать выступление поэта, а я стану рассказывать глупости о цирке?
— Теперь я поняла... Ты не можешь... Жаль... Бедный Туйска. Ему так хотелось, чтобы сеньор Насиб пришел И я обещала. Но тебе нельзя, ты прав. Я скажу Туиске. И буду хлопать за себя и за сеньора Насиба.—Габриэла засмеялась, прижавшись к Насибу.
— Послушай, Биэ, тебе надо многому учиться, тм сеньора. Тебе нужно жить и вести себя как подобает супруге коммерсанта, а не простой женщине. Тебе надо бывать всюду, где бывает цвет общества, чтобы наблюдать и учиться, а ты ведь сеньора.
— Значит, я не могу?
— Что?
— Пойти завтра в цирк. С доной Армиидой.
Он отнял руку, которой гладил ее:
— Я уже сказал тебе, что купил билеты для нас обоих.
— Он говорит, а мы слушаем... Мне это не нравится. Я не люблю этот твой цвет общества. Все разодетые, а от женщин меня прямо тошнит, не нравятся они мне. А в цирке так хорошо! Позволь мне сходить в цирк, Насиб. Слушать поэта я пойду в другой раз.
— Нельзя, Биэ.— Он снова погладил ее.— Поэт выступает не каждый день...
— И цирк тоже...
— Ты не можешь не пойти на вечер. И так меня уже спрашивают, почему ты никуда не ходишь. Все говорят, что это нехорошо.
330
— Но я же хочу ходить в бар, в цирк, гулять по улице.
— Ты хочешь бывать только там, где тебе нельзя бывать. Когда ты наконец поймешь, что ты моя жеЯа, что мы с тобой поженились и что ты супруга солидного, обеспеченного коммерсанта? Что ты уже не...
— Ты рассердился, Насиб? Почему? Я же ничем не провинилась.
— Я хочу, чтобы ты была достойной сеньорой, принятой в высшем обществе. Хочу, чтобы все тебя уважали и относились к тебе как полагается. Пусть онк забудут, что ты была кухаркой, что ходила босиком, пришла в Ильеус с беженцами, и что в баре к тебе относились непочтительно. Понятно?
— Я не привыкла ко всему этому. Это общество такую тоску на меня нагоняет. Что ж я могу поделать? Кто родился медяком, золотым не станет.
— Будешь учиться. А ты думаешь, кто эти намазанные сеньоры? Работницы с плантаций. Просто они кое- чему научились.
Наступила тишина, сон снова начал овладевать На- сибом, рука его покоилась на теле ГабриэлЕ-.
— Позволь мне пойти в цирк, Насиб. Только завтра...
— Не пойдешь, я уже сказал. Будешь со мной на вечере, и хватит разговоров.
Он повернулся спиною к Габриэле и натянул на себя простыню. Ему не хватало ее тепла, он привык спать, положив ногу ей на бедро. Но он должен был показать ей, что рассержен ее упрямством. До каких пор Габриэла будет уклоняться от участия в жизни общества? Когда она начнет вести себя как подобает порядочной женщине, его жене? В конце концов, он не какой-нибудь бедняк, он сеньор Насиб А. Саад, с которым считаются на бирже, хозяин лучшего в городе бара, секретарь Коммерческой ассоциации, у него счет в банке, все влиятельные люди Ильеуса — его друзья. Последнее время поговаривали даже об его избрании в правление клуба «Прогресс». А Габриэла сидит дома, но если и выходит, то лишь в кино с доной Армин- дой или на воскресную прогулку с цим, словно ничего не изменилось в ее жизни, словно она все та же Габриэла без роду и племени, которую он нашел на невольничьем рынке, словно она не стала сеньорой Саад.
331
После долгой борьбы Насибу все же удалось убедйть ее не являться с судками в бар,—она даже плакала. Но еще труднее было заставить Габриэлу носить обувь. Насиб просил ее не говорить громко в кинотеатре, не афишировать свою дружбу со служанками, не пересмеиваться, как прежде, с посетителями бара, не вкалывать розу в волосы, когда они выходят погулять! А теперь она не хочет идти на литературный вечер из-за какого-то поганого цирка...
Габриэла сжалась в комочек. Почему Насиб вспылил? Он рассердился, повернулся к ней спиной и даже не коснулся ее. Габриэле не хватало привычной тяжести его ноги на бедре. И привычных ласк, и привычной светлой радости. А может, он рассердился на Туиску за то, что тот нанялся артистом, не посоветовавшись с ним? Туиска был неотъемлемой частью бара, там у него стоял ящик со щетками и гуталином, он помогал Насибу в дни большого наплыва посетителей. Нет, Насиб рассердился не на Туиску, а на нее. Он не хотел, чтобы она пошла в цирк, но почему? Он хочет повести ее в большой зал префектуры слушать поэта. А это не по ней! В цирк она могла бы пойти в старых туфлях, в которых так свободно ее растопыренным пальцам. А в префектуру нужно надевать шелковое платье, надевать новые, тесные туфли. Там соберется вся знать Ильеуса, все эти женщины, которые смотрят на нее свысока и смеются над ней. Нет, она не хочет идти туда. И почему Насиб так настаивает? Он не пожелал, чтобы она ходила в бар, а ей так там нравилось... Он ее ревновал,, rid это же смешно... Она перестала туда ходить, исполнила его каприз и, боясь его обидеть, держалась скромно. Но зачем заставлять ее делать то, к чему у нее не лежит душа, то, что ей противно? Этого она не могла понять. Насиб хороший, кто же в этом сомневается? Кто это отрицает? Но почему он рассердился и отвернулся от нее, когда она попросилась пойти в цирк? Он сказал, что она теперь сеньора, сеньора Саад. Но она не сеньора, она Габриэла. И высшее общество ей не нравится. Вот молодые люди из высшего общества — другое дело... Но и они ей не нравились, когда собирались по какому-нибудь важному делу. Тогда они были такие серьезные, не шутили с ией, ие улыбались. Ей нравится цирк — в мире нет ничего лучше цирка. А тем более если в представлении участ¬
332
вует Туиска.„ Она просто умрет с горя, если не увидит его на манеже.., Прямо хоть убежать тайком.
Беспокойно ворочаясь во сне, Насиб положил ногу на бедро Габриэлы и сразу успокоился. Она почувствовала привычную тяжесть и не захотела его обидеть.
На следующий день, уходя в бар, Насиб предупредил Г абриэлу:
— После аперитива я приду домой пообедать п приготовиться к вечеру. Я хочу, чтобы ты пошла туда нарядная, в красивом платье, чтобы все женщины тебе завидовали.
Да, поэтому он и покупал ей без конца шелковые платья, туфли, шляпы, даже перчатки. Он дарил ей кольца, ожерелья из настоящих драгоценных камней, браслеты. Он не жалел денег, он хотел, чтобы она была одета как самые богатые сеньоры, будто это сотрет ее прошлое, скроет ожоги, полученные у кухонной плиты, и манеры простой служанки. Платья Габриэлы висели в шкафу, а она расхаживала по дому в ситцевом халатике, в шлепанцах или босая, готовила, убирала или сидела с котом. Что толку, что он нанял двух служанок? Горничную Габриэла прогнала, на что ей горничная? Правда, она согласилась отдавать белье в стирку Раймунде, матери Туиски, но и то лишь ради того, чтобы дать ей заработать. Да и девочке на кухне нечего было делать.
Габриэла не хотела обидеть Насиба. Вечер в префектуре был назначен на восемь часов, и начало представления в цирке тоже в восемь. Дона Арминда сказала, что такие вечера длятся обычно не больше часа, а Туиска выступал во второй половине программы. Жалко, конечно, было пропустить первую — клоуна, номер на трапеции, девушку на проволоке. Но она не хотела обижать мужа, не хотела его сердить.
Под руку с Насибом, нарядная, как принцесса, в голубом свадебном платье, в тесных туфлях, она прошла по улицам Ильеуса и неловко поднялась по лестнице префектуры. Араб остановился поздороваться с друзьями и знакомыми, дамы оглядывали Габриэлу с ног до головы, перешептывались и улыбались. Она чувствовала себя неловко, была смущена и напугана, В актовом зале было много мужчин, они стояли, а в глубине помещения сидели даму. Насиб отвел Габриэлу во второй ряд, усадил ее и отошел в сторону, где
333
стоя беседовали Тонико, Ньо Гало и Ари. Габриэла сидела, не зная что делать. Рядом с ней находилась жена доктора Демосфенеса, чванная особа с лорнетом и в мехах,—в такую-то жару! — она бросила на Габриэлу быстрый взгляд, отвернулась и завязала разговор с женой прокурора. Габриэла принялась рассматривать зал, он был очень красивый, даже глаза заболели. Потом она повернулась к жене врача и спросила:
— А когда это кончится?
Кругом засмеялись. Габриэла почувствовала себя совсем неловко. Зачем Насиб заставил ее прийти? Все ей так не нравится.
— Еще и не начиналось.
Наконец какой-то грузный мужчина в сорочке сна-" крахмаленной грудью поднялся вместе с Эзекиелом Прадо на эстраду, где стояли два стула и столик с графином и стаканом. Все захлопали, Насиб уселся рядом с Габриэлой. Сеньор Эзекиел поднялся, откашлялся и палил воды в стакан.
— Уважаемые дамы и господа! Сегодняшний день — незабываемая дата в календаре интеллектуальной жизни Ильеуса. Наш культурный город с гордостью и волнением принимает выдающегося поэта Аржнлеу Палмейру, вдохновенное выступление кото-; рого, посвященное...
И пошел, и пошел... Он говорил, сидевшие в зале слушали. Слушала и Габриэла. Время от времени в зале хлопали, она тоже. Она думала о цирке —должно быть, представление уже началось. К счастью, там всегда опаздывали, по крайней мере на полчаса. До замужества она дважды побывала с доной Арминдой в «Большом балканском цирке». Назначенное на восемь представление обычно начиналось лишь в половине девятого, а то и позже. Габриэла посмотрела на громадные, как шкаф, часы в глубине зала. Они громко тикали, и это ее развлекало. Сеньор Эзекиел говорил красиво, правда, слов она не разбирала. Голос адвоката журчал, переливался, убаюкивал, навевая сои. Но заснуть мешало тиканье часов, стрелки которых медленно двигались. Громкие аплодисменты нарушили дремоту Габриэлы, встрепенувшись, она спросила Насиба1
— Уже кончилось?
— Вступительное слово. Сейчас будет выступать поэт.
334
Толстяк в накрахмаленной сорочке поднялся, ему зааплодировали. Он вытащил из кармана огромный лист бумаги, разгладил его, откашлялся, как сеньор Эзекиел, только погромче, и отхлебнул из стакана. По залу пронесся его громовой голос:
— Любезные сеньориты — букеты цветущего сада, каковым является ваш Ильеус! Добродетельные сеньоры, покинувшие священное убежище семейного очага, чтобы послушать меня и поаплодировать мне! Достопочтеннее сеньоре, создавшие на берегу Атлантики ильеусскую цивилизацию!..
Толстяк сыпал словами, иногда останавливаясь, чтобы выпить воды, откашляться, вытереть платком пот. Казалось, он никогда не кончит. Его речь была полна поэзии. Несколько громовых фраз, потом голос оратора смягчался, следовала трагическая тирада:
— Слезы матери над трупом маленького сына, которого всемогущий на небо призвал,—это священные слезы. Услышал я: «Слеза материнская, слеза...»
Теперь задремать почти не удавалось. Габриэла закрывала глаза, как только начиналось чтение стихов, отводила взгляд от часов и старалась не думать о цирке. Вдруг стихи кончились, но голос поэта тут же загремел с новой силой. Габриэла вздрогнула и спросила Насиба:
— Уже кончает?
— Тс!—зашипел Насиб.
Но и ему хотелось спать, Габриэла это видела. Несмотря на то что он делал вид, будто слушает внимательно, вперив взгляд в поэта, несмотря на усилия, которые он прилагал, чтобы не задремать, когда тот читал особенно длинные стихотворения, он моргал, и глаза его слипались. Насиб просыпался, когда начинали аплодировать, тоже хлопал в ладоши и говорил, обра* щаясь к сидевшой рядом супруге доктора Демо£ф£- неса:
— Какой талант!
Габриэла смотрела на стрелки часов — девять часов, десять минут десятого, четверть десятого. Первая полойина циркового представления, должно быть, уже подходит к концу. Даже если оно и началось в половине девятого, то кончится все равно не позже половины десятого. Правда, будет антракт, возможно, она и успела бы увидеть второе отделение, где будет выступать
335
Туиска. Только этот поэт, видно, никогда не кончит. Русский Яков спал, сидя на стуле. Мистер, который поместился около двери, давно исчез. Тут антракта не было. Никогда ей не приходилось присутствовать на таком скучном вечере. Толстяк выпил воды, ей тоже захотелось пить.
— Я хочу пить...
— Тс...
— Когда это кончится?
Поэт переворачивает листы один за1 другим и подолгу читает каждый из них. Если Насибу тоже не нравится, если он дремлет, то зачем же он пришел? Очень странно, ведь он заплатил за билеты, оставил без присмотра бар, не пошел в цирк. Габриэла не понимала... И еще рассердился, повернулся к ней спиной, когда она попросилась в цирк. Очень странно!
Громкие, несмолкающие аплодисменты, задвигались стулья, все направились к эстраде. Насиб повел туда Габриэлу. Поэту жали руку, говорили комплименты:
— Замечательно! Восхитительно! Какое вдохновение! Какой талант!
Насиб тоже заявил:
— Мне очень понравилось...
Ничего ему не понравилось, он говорил неправду, сна знала, когда ему нравится. Он даже задремал, зачем же он врет? Они стали прощаться со знакомыми. Доктор, сеньор Жоэуэ, сеньор Ари, капитан не отпускали поэта. Тонико подошел с до ной Олгой, снял шляпу.
— Добрый вечер, Насиб. Как поживаете, Габриэла?
Дона Олга улыбалась. Сеньор Тонико держался чрезвычайно корректно.
Этот сеньор Тонико, редкий красавчик, самый красивый мужчина в Ильеусе, был очень ловким парнем. В присутствии доны Олги он превращался в святого. Но когда ее не было, он становился сладкоречивым влюбленным, прижимался к Габриэле, называл ее «красоткой», посылал ей воздушные поцелуи. Он поднимался на Ладейру и останавливался у ее окна, если она была дома. Подле свадьбы он стал называть Габриэлу «доченькой». Именно он, по его словам, убедил Насиба жениться на Габриэле. Тонико приносил ей
336
конфеты, не сводил с нее глаз, брал за руку. Интересный молодой человек и на редкость красивый.
По улице гулял народ. Насиб торопился —в баре сейчас много посетителей. Габриэла же спешила в цирк. Насиб не стал провожать ее домой, простился на пустынном склоне. Едва он завернул за угол, как она чуть не бегом повернула назад. Нужно было пройти так, чтобы ее не увидели из бара, поэтому Габриэла не хотела идти по дороге через Уньан. Она пошла по набережной; сеньор Мундиньо в это время входил в дверь своего дома и остановился взглянуть на Габриэлу. Она обогнула бар и поспешила к порту. Там Габриэла увидела убогий, плохо освещенный цирк. Деньги у нее были зажаты в кулаке, но никто не продавал билетов. Габриэла раздвинула брезент и вошла. Второе отделение уже началось, но она не видела Тунски. Она села на галерке и стала внимательно смотреть. Как интересно! И вот появился Туиска, такой смешной в одежке невольника. Габриэла захлопала в ладоши и, не удержавшись, крикнула:
— Туиска!
Негритенок не услышал. Представление было грустное: несчастного клоуна бросила неверная жена. Но были и веселые места, когда все смеялись; смеялась и Габриэла, аплодируя Туиске. Вдруг она ощутила на затылке дыхание мужчины и услышала голос:
— Что вы тут делаете, милочка?
Рядом с ней стоял сеньор Тонико.
— Я пришла посмотреть Туиску.
— А если Насиб узнает...
— Он не узнает... Я не хочу, чтобы он узнал. Он такой хороший.
— Не беспокойтесь, я не скажу.
Как быстро все кончилось, а ведь было так интересно!
— Я провожу вас...
У выхода он сказал (ох н ловкач этот сеньор Тонико!):
— Пойдем через Уньан, проберемся по холму, чтобы не идти мимо бара.
Они быстро зашагали. Потом не стало фонарей, а сеньор Тонико все говорил, и голос у него был такой вкрадчивый. Он самый красивый мужчина в Ильеусе.
337j
О КАНДИДАТАХ И ВОДОЛАЗАХ
В течение нескольких месяцев зрелище повторялось почти ежедневно, и все же жителям Ильеуса не надоедало любоваться водолазами. В скафандрах из металла и стекла они казались существами с другой планеты, высадившимися в бухте. Они погружались в воду там, где море соединялось с рекой. Вначале весь город выходил к причалам у холма Уньан, чтобы увидеть их поближе. Действия водолазов, их спуск под воду, работа насосов, водовороты, пузыри воздуха, идущие из глубины,— все сопровождалось восклицаниями. Приказчики уходили от прилавков, грузчики бросали мешки с какао, кухарки — кастрюли, швеи — шитье, На- сиб — свой бар. Некоторые нанимали лодки и целый день крутились вокруг буксиров. Главный инженер, краснолицый холостяк (Мундиньо попросил министра прислать на этот раз неженатого, чтобы избежать неприятностей), громким голосом отдавал приказания.
Дона Армицда поражалась при виде чудовищ в скафандрах:
— Чего только не придумают! Ведь если я расскажу об этом покойному супругу во время сеанса, он назовет меня лгуньей. Не дожил, бедняга, а то бы сам посмотрел.
— И я бы никогда не поверила, если бы не увидела это собственными глазами. Надо же — опуститься на дно морское... Ни за что не поверила бы,— признавалась Габриэла.
Люди теснились на причале Уньан, на самом солнцепеке, а солнце с каждым днем жгло все сильнее. Сбор урожая подходил к концу, какао сохло в баркасах н в печах, наполняло склады экспортных фирм и трюмы пароходов компаний «Баияна>, «Костейра» и сЛлойд*. Когда один из этих пароходов входил в порт или покидал его, буксиры и землечерпалки отходили в сторону, освобождая проход, но тут же снова возвращались на место — работы велись ускоренными темпами. Ёодолазы были крупнейшей сенсацией этого сезона.
Габриэла рассказывала доне Арминде и негритенку Туиске:
— Говорят, на дне моря красивее, чем на земле. Там все есть: и холм больше Конкисты, и разноцветные
338
рыбы, и подводные луга, где они пасутся, и сад с цветами, красивее, чем сад префектуры. Там даже есть деревья н другие растения, и даже город. И затонувший пароход.
Негритенок Туиска усомнился: Í
— По-моему, там один песок да затонувшие деревья барауна.
— Дурачок. Я же говорю о глубоких местах, которые далеко от берега* Мне это рассказывал один молодой человек, студент, он читал много книг и знал все на свете. Я была служанкой в их доме. Он мне многое рассказывал*..— Габриэла улыбнулась.
— Какое совпадение!—воскликнула дона Армин- да.— Я недавно видела во сне молодого человека, который стучался в дверь дома сеньора Насиба. В руках у него был веер, и он все время закрывал им лицо, а спрашивал тебя.
— Типун вам на язык, дона Арминда! Неужели это вещий сон?
Весь Ильеус интересовался ходом работ в порту. Восхищение и изумление вызывали не только водолазы, но и землечерпалки. Они выгребали песок, углубляли дно бухты, прорывали и расширяли проходы. Шум, который они производили, был похож на грохот землетрясения, будто эти машины переворачивали са- гую жизнь города, навсегда преображая ее.
Прибытие землечерпалок изменило соотношение политических сил в Ильеусе. Авторитет полковника Рамиро Бастоса, и без того значительно поколебленный, грозил рухнуть от мощного удара, нанесенного ему землечерпалками и буксирами, экскаваторами и инженерами, водолазами и техниками. Каждый ковш песку, поднятого со дна, по словам капитана, лишал полковника Ракиро еще десятка голосов. Политическая борьба стала острее и ожесточеннее с того вечера, когда прибыли буксиры (в тот день состоялась свадьба Насиба и Габриэлы). Да и сам вечер был тревожным: соратники Мундиньо торжествовали победу, сторонники Рамиро Бастоса бормотали угрозы. В кабаре произошла драка. Дору Тыкву ранили в бедро, когда, стреляя по лампам, ворвались Блондинчик и жагунсо. Если они,— а это по всему было видно,— замышляли избить старшего инженера, чтобы он убрался из Ильеуса, то их план провалился. В суматохе капи¬
339
тану и Рибейриньо удалось вывести краснолицего инженера, который, впрочем, дрался не так уж плохо: бутылкой виски он разбил своему противнику голову. Как потом рассказывал сам Блондинчик, план был разработан плохо и к тому же в спешке.
На другой день «Диарио де Ильеус» взывала к небесам: «Старые хозяева края, заранее чувствуя себя побежденными, снова прибегли к тем способам, которые применялись двадцать — тридцать лет назад! Сбросив маски, они оказались, как и прежде, главарями жагунсо, и только! Но они ошибаются, думая, что напугают квалифицированных инженеров и техников, которым правительство поручило углубление фарватера бухты, благодаря усилиям достойного вдохновителя прогресса Раймундо Мендеса Фалка на и вопреки антипатриотическим воплям захвативших власть разбойников. Нет, никого они не испугают! Сторонники развития какаового района отвергают подобные методы борьбы. Но если они все же будут втянуты в сражение своими гнусными противниками, то сумеют дать им надлежащий отпор. Ни одного инженера не удастся боль-' ше выжить из Ильеуса. На этот раз не помогут никакие обстоятельства, никакие угрозы». Статья в «Диарио де Ильеус» вызвала сенсацию.
С фазенд Алтино Брандана и Рибейриньо прибыли наемники-жагунсо. Инженеры в течение некоторого времени ходили по улицам в сопровождении этих странных телохранителей. Прославившийся своими бандитскими повадками косоглазый Блондинчик распоряжался людьми Амансио Леала и Мелка Тавареса, среди которых был негр по имени Фагундес. Но, если не считать нескольких потасовок в публичных домах и темных переулках, ничего серьезного не произошло. Работы продолжались, рабочими с буксиров и землечерпалок по-прежнему восхищался весь город.
Все больше фазендейро присоединялось к Мун- диньо Фалкану. Сбилось предсказание полковника Алтино: у Рамиро Бастоса оставалось все меньше и меньше сторонников. Его сыновья и друзья правильно оценивали создавшееся положение. Теперь они надеялись только на связи Рамиро в правительственных кругах и на то, что там не признают победы оппозиции, если она будет одержана. Об этом говорили оба сына полковника Бастоса (доктор Алфредо тоже находился сейчас в
340
Ильеусе) и два его самых преданных друга —Аман- сио и Мел к, которые должны были подготовить выборы по старому способу: обеспечив контроль над избирательными пунктами, участками и списками. Испытанный способ, требовавший наименьших затрат. Таким образом, победа в провинции будет обеспечена. К сожалению, в Ильеусе и в Итабуне— наиболее крупных ( городах — теперь подобные методы применять рискованно. Алфредо рассчитывал на категорические заверения губернатора, что Мундиньо и его люди никогда не добьются признания, даже если получат на выборах подавляющее большинство голосов. Нет, губернатор не согласится отдать какаовую зону, самую богатую и многообещающую зону штата, в руки честолюбивых оппозиционеров, сторонников Мундиньо. Нелепо даже думать об этом.
Старый полковник слушал, положив подбородок на золотой набалдашник палки. Его погасшие глаза сузились. Такая победа хуже поражения. Раньше он не нуждался в помощи губернатора. Он всегда сам выигрывал сражение, за него голосовали все. И еще ни разу ему не приходилось лишать противников полномочий после выборов. А теперь Алфредо и Тонико, Аман- сио и Мелк говорили об этом спокойно и не понимали, какому тяжелому унижению они его подвергают.
— Нет, до этого дело не дойдет. Мы победим при голосовании!
То, что Мундиньо Фалкан выставил свою кандидатуру в федеральную палату, воодушевило его противников. Несомненно, для них было бы гораздо опаснее, если бы он стал баллотироваться на пост префекта. Ведь он приобрел популярность в Ильеусе, стал влиятельным лицом. Значительная часть городских избирателей, если не абсолютное большинство, голосовала бы за него, и он был бы избран почти наверняка. <
— Обеспечить результаты выборов прежним способом теперь очень трудно,— заметил Мелк Таварес.
Однако избрание Мундиньо в федеральную палату зависит от результатов голосования по всему седьмому избирательному округу, в который' входит не только Ильеус, но и Белмонте, и Итабуна, и Канавиейрас, и ,Уна — какаовые муниципалитеты, выставляющие двух депутатов. За одного из них голосуют Итабуна, Ильеус и Уна. Уну, собственно, считать нечего, голосов там cò-
341
всем немного. Но Итабуна значила теперь почти столько же, сколько Ильеус, а там единовластно правил полковник Аристотелес Пирее, целиком обязанный своей политической карьерой Рамиро Бастосу. Разве не Рамиро сделал его помощником комиссара в прежнем районе Табокас?
— Аристотелес,— сказал Рамиро,— будет голосовать за того, на кого я укажу.
Федеральные депутаты не зависели от муниципальной политики, и еще меньше—депутаты от столиц штатов. Их кандидатуры рождались в переговорах губернатора и федерального правительства. Нынешний депутат от Ильеуса и Итабуны (второй был избран от Белмонте и Канавиейраса) со времени последних выборов появился в зоне лишь один раз. Это был врач, проживавший в Рио, и ему покровительствовал федеральный сенатор. Занять этот пост у Муидиньо шансов не было никаких. Даже если бы он прошел в Ильеусе, то в Итабуне, Уне и сельских местностях результаты выборов всегда можно подтасовать.
— Это все равно что охотиться без собаки...— заключил Амансио.
— Он должен провалиться1 Наша задача разгромить его, и начнем мы с Ильеуса. Он должен быть разгромлен наголову,—требовал Рамиро.
Противники Бастоса, видимо, выставят на пост префекта капитана, а в палату штата — Эзекиела Прадо. К кандидатуре адвоката Рамиро не относился всерьез. Безусловно, будет избран Алфредо. Эзекиелу по плечу лишь судебные дела, разные темные махинации да еще речи на праздниках. К тому же он слишком прославился своими похождениями, попойками и скандалами с женщинами. А ведь ему, как и Мундиньо, нужно собрать голоса по всему избирательному округу.
— Он не представляет опасности,— утверждал Амансио.
— Это послужит ему уроком за то, что переметнул-, ся к противнику...
Избрание же капитана целиком зависело от голосования в муниципалитете Ильеуса. Он был опасным противником, и сам Рамиро признавал это. Капитана нужно победить в провинции, поскольку в городе он может пройти. Его отца, Казуэинью, смещенного Бастосами, в Ильеусе помнили как порядочного человека
342
и образцового администратора. Это он впервые замостил улицу брусчаткой — она и поныне носит название улицы Параллелепипедов. Разбил первую площадь, посадил первый сад. Он был честен до фанатизма и остался верен Бадаро, истратив все, что имел, на безнадежную борьбу с Бастосами. Его имя до снх пор было символом благородства и самоотверженности, Впроче", авторитет капитана объяснялся не только доброй славой его отца — он и сам пользовался у населения Ильеуса большой симпатией. Местный уроженец, он долго жил в больших городах, и это наложило на его облик печать цивилизации, был признанным оратором и влиятельным в Ильеусе лицом. От отца капитан унаследовал пристрастие к пафосу и героическим жестам.
— Опасная кандидатура...— не мог не признать Тонико.
— У него много друзей, и он очень популярен,—согласился Мел к.
— Все зависит от того, кто будет нашим кандидатом.
Рамиро Бастос назвал Мелка — ведь он уже был председателем муниципального совета. Кум Амансио еще раньше отказался занять какой-либо политический пост, поэтому баллотироваться ему не предлагали. Но Мелк тоже отказался;
— Благодарствую, но это мне ни к чему. По-моему, на таком посту вообще должен быть не фазендейро...
— Почему же?
— Потому что люди хотят видеть у власти более образованных деятелей, говорят, что фазендейро некогда заниматься управлением города, да к тому же мы, как правило, мало смыслим в этом. Откровенно говоря, они не так уж неправы. Времени у нас действительч но не хватает...
— Правильно,— сказал Тонико.— Люди требуют более деятельного префекта, он должен быть горожанином.
— Так кто же?
— Тонико! Почему бы не он? — предложил Амаи- сио.
— Я?! Избави боже! Я не создан для власти. Если я и занимаюсь немного политикой, то только из-за отца. Нет, нет, я не могу быть префектом. Меня вполне устраивает моя контора.
343
Рамиро пожал плечами —не стоило и обсуждать подобное предложение. Тонико в префектуре... Разве только для того, чтобы здание муниципалитета наводнили проститутки.
— Я вижу только две подходящие кандидатуры,— сказал он.— Либо Маурисио, либо доктор Демосфенес. Больше мы никого не можем выставить.
— Доктор Демосфенес живет в Ильеусе только четыре года. Он приехал позднее Мундиньо. Он не тот человек, которого можно было бы противопоставить капитану,— возразил Амансио.
— А я считаю, что он лучше Маурисио. По крайней мере, он довольно известный врач, хлопочет о постройке больницы. У Маурисио же много врагов.
Они взвесили шансы обоих кандидатов, обсудили достоинства и недостатки того и другого. Предпочтение было отдано адвокату, хотя его скупость и жадность, его переходящий все границы лицемерный пуританизм, его ханжество, его симпатии к священникам делали его в этом краю атеистов непопулярным. Впрочем, и доктор Демосфенес не пользовался особой популярностью. Да, он неплохой врач, но нет в городе более самонадеянного, более кичливого человека, нет, более яростного сторонника косных предрассудков.
— Он очень хороший врач, но его хвастовство проглотить труднее, чем слабительное,— выразил Амансио общее мнение.— У Маурисио, правда, немало врагов, но пойдут за ним многие. Он хорошо говорит.
— Он верный человек.— За последнее время Рамиро особенно научился ценить верность.
— И все же он может проиграть.
— А нужно выиграть. И выиграть здесь, в Ильеусе. Я не хочу прибегать потом к помощи губернатора, чтобы обезглавить кого бы то ни было. Я хочу играть) — Полковник напоминал сейчас упрямого ребенка, требующего игрушку,—Я брошу все, если мне придется удержаться у власти ценой чужого авторитета.
— Вы правы, кум,— сказал Амансио.— Но для этого народ нужно малость попугать. Пустить в город нескольких наемников.
— Делайте что хотите, но выборы мы должны выиграть!
344
Они обсудили и кандидатуры в муниципальный совет. От оппозиции обычно избирался один советник. По традиции это был старый Онорато, оппозиционер только по названию, обязанный Рамиро за какие-то услуги. Со временем он стал большим приверженцем правительства, чем его коллеги по муниципалитету.
— На этот раз они не включили его в список.
— Будет избран доктор. В этом можно не сомневаться.
— Ну что ж. Он дельный человек. Но он один, это еще не оппозиция.
У полковника Рамиро была слабость к доктору. Он восхищался его ученостью, знанием истории Ильеуса, любил слушать его рассказы о прошлом и запутанные предания семейства Авила. Доктор придал бы блеск муниципальному совету и, в конце концов, наверное, стал бы голосовать со всеми, как старый Онорато. Даже теперь, когда прогнозы предстоявшей кампании были не очень утешительными, когда вдали маячила тень поражения, Рамиро все еще оставался первым лицом в городе; он был великолепен как вельможа, когда великодушно отдавал одно место оппозиции и желал видеть, что его занял самый благородный из его противников.
Амансио предрекал победу.
— Положитесь на меня, кум Рамиро. Пока я, сЛа- ва богу, жив, никто на улицах Ильеуса не будет насмехаться над моим ку^ом. Они не узнают радости победы на выборах. Положитесь на нас — на меня и Мелка.
Но в эту жаркую весну и друзья Мундиньо стали действовать активнее. Рибейриньо почти не сидел на месте, он ездил из округа в округ и намеревался объездить весь район. Капитан тоже побывал в Итабуне, Пнранжи, Агуа-Прете. По возвращении он посоветовал Мундиньо немедленно отправиться в Итабуну.
— В Итабуне даке дурак не станет голосовать за нас.
— Почему?
— Вы когда-нибудь слышали о правительстве Бразилии, которое пользовалось бы поддержкой населения? Так вот, представьте, оно существует: это правительство полковника Аристотелеса в Итабуне. Он держит в своих руках всех — от полковников до нищих.
345
Мундиньо удостоверился в правильности этих слов, хотя в Итабуне его приняли очень хорошо. Мундиньо прибыл в своем новом черном автомобиле, вызвавшем сеноацию. Все окна домов на улицах, по которкм он проезжал, были заполнены любопытными. Итабунские клиенты давали в честь Мундиньо завтраки и обеды, возили его на прогулки, в кабаре, в клуб «Грапиуна», даже водили по церквам. Но о политике они не говорили. Когда Мундиньо излагал свою программу, они обычно заявляли:
— Если бы я не был связан обещанием, данным Аристотелесу, я, конечно, голосовал бы за вас.
И, к несчастью, с Аристотелесом были связаны все. На второй день пребывания Мундиньо в Итабуне полковник Аристотелес нанес ему визит. Мундиньо. в гостинице он не застал и оставил любезное приглашение зайти в префектуру на чашку кофе. Мундиньо решил принять приглашение.
Полковник Аристотелес Пирее был огромный, смахивающий на метиса мужчина, с лицом, изрытым оспой, смешливый и общительный. Он считался фазеи- дейро средней руки — собирал всего полторы тысячи арроб какао, но влияние его в Итабуне, бесспорно, было велико. Полковник был создан для того, чтобк управлять; казалось, он был рожден для политики. Ни разу с тех пор, как его назначили помощником комиссара, никто, даже крупные фазендейро муниципалитета, не осмеливались оспаривать у него власть.
Аристотелес начал свою деятельность как сторонник семьи Бадаро, но раньше, чем кто-либо другой, увидел приближающийся закат старого хозяина, потерпевшего поражение в борьбе за леса Секейро-Граи- де. Он отошел от клана Бадаро, когда покинуть его еще было удобно. И все же его пытались убить, он был на волосок от смерти. Но пуля попала в сопровождавшего его жагунсо. В благодарности за переход на их сторону Бастосы сделали Аристотелеса помощником комиссара тогдашнего Табокаса — поселка, находившегося неподалеку от его собственных плантаций. И очень скоро нищее местечко стало превращаться в город.
Несколько лет спустя он начал борьбу за отделение Табокаса от Ильеуса и превращение его в муниципалитет Итабуна. Все население Табокаса объединилось
346
под этим знаменем. Полковник Рамиро Бастос пришел в ярость. Между ним и Лристотелесом едва не произошел разрыв. Кто он такой, этот Пирее, кричал Рамиро, чтобы отторгать у Ильеуса эту огромную территорию? Аристотелес, держась еще более покорно и преданно, чем обычно, попытался убедить Рамиро. Тогдашний губернатор, приняв Пиреса в Байе, сказал, что утвердит декрет об отделении Табокаса, если Аристо- телес получит согласие Рамиро. Это оказалось нелегко, пришлось вести долгие переговоры, но все же Аристотелес добился своего. Что вы теряете? спрашивал он Рамиро. Образование нового муниципалитета так или иначе неизбежно. Бастос мог отсрочить это, но помешать был не в силах. Почему бы Рамиро, вместо того чтобы бороться против этого движения, не возглавить его? Он, Аристотелес, на посту ли помощника комиссара или на посту префекта, окажет Рамиро всестороннюю поддержку. А ведь речь идет о том, чтобы ему возглавлять не один муниципалитет, а два, только н всего. Рамиро, в конце концов, дал себя убедить и даже приехал на праздник в честь основания повой префектуры. Аристотелес сдержал свое слово: он продолжал поддерживать Рамиро, хоть и затаил в душе горечь унижений, которым его подверг полковник. К тому же Рамиро продолжал обращаться с ним так, будто Аристотелес все еще был молодым помощником комиссара.
Аристотелес, человек мыслящий и предприимчивый, целиком посвятил себя процветанию Итабуны. Оп очистил город от жагуисо, замостил центральные улицы, но при этом не уделял большого внимания площадям и садам. Внешний блеск его не интересовал. Зато он осветил Итабупу, провел водопровод, проложил дороги, соединившие город с поселками, выписал специалистов для ухода за плантациями, основал кооператив производителей какао, предоставил коммерсантам льготы в целях развития торговли, заботился об окрестных районах и за короткое время превратил молодой город в центр обширной территории, простиравшейся вплоть до сертана.
Мундиньо отправился в префектуру и застал Пиреса за изучением планов нового моста через реку, который должен был связать обе части города. Полковник, словно ожидал экспортера, велел тотчас же подать кофе.
347
— Я пришел, полковник, чтобы высказать восхищение вашим городом. Ваша деятельность заслуживает самой высокой похвалы. Кроме того, мне хотелось бы потолковать о политике. Я не люблю быть навязчивым, и, если этот разговор вас почему-либо не интересует, скажите сразу, И еще раз примите мои поздравления.
— Почему не интересует, сеньор Мундиньо? Политика для меня то, что для других — вино. Подумайте сами: если бы не политика, я бы уже давно был бога* тым человеком. Политика же меня только разоряет. Но я не жалуюсь, мне это нравится. Политика — моя слабость. Детей у меня нет, я не играю, не пью... Жен* щины... ну, иной раз случается, согрешишь ненароком.— Он засмеялся своим приятным смехом.— Для меня политика значит власть. Другие ею занимаются, чтобы обделывать свои дела, чтобы приобрести влияние. Другие, но не я, можете мне поверить.
— Конечно, верю, Итабуна — лучшее тому доказательство,
— Наибольшее удовлетворение я получаю, когда вижу, как растет Итабуна. В один прекрасный день мы обгоним Ильеус, сеньор Мундиньо. Я не имею в виду город, ведь Ильеус — порт. Но муниципалитет обгоним. В Ильеусе хорошо жить, в Итабуне — хорошо работать.
— Здесь все хорошо отзываются о вас, почитают и уважают. Оппозиции в Итабуие, видимо, не существует.
— Это не совсем так. С полдюжины оппозиционеров наберется... и если как следует поискать, то можно найти и тех, кому я не нравлюсь. Только они не скажут вам почему. Они вас разыскивали. К вам еще не обращались?
— Обращались. Знаете, что я им сказал? Кто хочет голосовать за меня, пусть голосует, но точкой опоры в борьбе против полковника Аристотелеса я быть не желаю. В Итабуие замечательный правитель.
— Мне это сразу же стало известно... И я вам бла* годарен.— Он снова улыбнулся Мундиньо, его широкое лицо излучало тепло.— Я тоже следил за вашей деятельностью, сеньор. И восхищался. Когда закончатся работы в бухто?
— Через несколько месяцев мы будем экспортировать какао прямо из Ильеуса. Работы ведутся самыми
348
стремительными темпами. Но многое еще предстоит сделать.
— История с бухтой дала обильную пищу для раз* говоров, но эта же история может обеспечив вам по-* беду на выборах. Я изучил этот вопрос, и вот что я вам скажу: нужно ориентироваться на порт в Мальядо, а не на работы по углублению и расширению входа в гавань. Вы можете сколько угодно выгребать песок, а он будет появляться вновь; выход только в строительстве нового порта в Мальядо.
Если Аристртелес ждал, что Мундиньо будет спорить, то он обманулся.
— Я знаю, что окончательное решение проблемы- это порт в Мальядо. Но уверены ли вы, сеньор, что правительство намерено его построить? И сколько лет, по- вашему, понадобится, чтобы дождаться его открытия?, Порт в Мальядо потребует тяжелой борьбы, полков* ник. И неужели все это время какао должно вывозиться через Байю? Кто платит за перевозку? Мы, экспортеры, и вы, фазендейро. Не думайте, что расчистку прохода в бухту я считаю идеальным решением вопроса* Те, кто борется против меня и высказывается за по« стройку порта, не знают, что мы с ними — единомышленники. Только я полагаю, что лучше, пока нет порта, иметь хотя бы бухту, которой можно пользоваться, чтобы начать прямой экспорт. Но как только закончатся работы в бухте, я начну бороться за сооружение порта. И вот еще что: одна землечерпалка останется в Ильеусе, чтобы поддерживать фарватер в нормальном состоянии.
— Понимаю...— Аристотелес перестал улыбаться.
— Хочу, чтобы вы знали: я занимаюсь политикой по той же причине, что и вы.
— Это большая удача для Ильеуса. Жалко, чтовк не распространяете свою деятельность т Итабуну. Если не считать автобусной линии.
— Поле моей деятельности — Ильеус. Но, изберут меня или нет, я намерен значительно расширить свои операции, и в первую очередь в Итабуне. Одна из задач, которые привели меня сюда, состоит в изучении возможности открыть тут филиал экспортной фирмы, и я это сделаю.
Они выпили кофе. Аристотелес с одобрением отнесся к планам Мундиньо.
840
— Отлично. Итабуне нужны предприимчивые люди.
— Итак, мы обо всем переговорили. Во всяком случае, я, полковник, сказал вам все, что хотел. Я не пришел просить у вас голосов, поскольку мне известно, что вы душой и телом преданы полковнику Рамиро Бастосу. Я был счастлив познакомиться с вами.
— Почему вы так торопитесь? Посидите еще немного... Кстати, кто вам сказал, что я душой и телом предан старому Рамиро?
— Но ведь это все знают... В Ильеусе считают, что ваши голоса решат исход выборов федерального депутата и депутата в палату штата. То есть сеньора Вито- ра Мело и сеньора Алфредо Бастоса.
Аристотелес рассмеялся так, будто услышал что-то очень забавное.
— Вы можете уделить мне еще несколько минут? Я кое-что расскажу вам. Не пожалеете.
Полковник позвал слугу и велел подать еще кофе.
— Этот сеньор Витор, федеральный депутат, страшно важная птица. Правительство навязало его нам, полковник Бастос согласился, ну а что я мог сделать? Не было кандидата, за которого я мог бы голосовать, даже если бы захотел. После смерти сеньора Казузы оппозиция в Ильеусе и Итабуне прекратила свое существование. Так вот, когда сеньора Мело избрали, он заехал к нам ненадолго и, увидев Итабуну, скорщил нос: все тут ему было не по вкусу. Он спросил, что я, черт возьми, делаю, если город не озеленен, если не хватает того-то и того-то. Я ответил, что я не садовник, а префект. Ему это не понравилось. По правде сказать, ему вообще у нас не понравилось. Он не захотел осматривать дороги, водопровод — словом, ничего. У него не было времени. Я пытался просить ассигнований на различные мероприятия. Послал ему десятки писем. Вы думаете, этот господин стал добиваться этих ассигнований? Ничего подобного! Выдумаете, он ответил на мои письма? Ничего подобного! Как великую милость он прислал мне в конце года поздравительную открытку. Говорят, он снова будет выдвинут кандидатов*. Но в Итабуне он голосов не получит.
Мундиньо хотел было что-то сказать, но Аристотелес рассмеялся и продолжал:
— Полковник Рамиро по-своему порядочный человек. Это он более двадцати лет назад сделал меня по¬
360
мощником комиссара. Он всюду говорит, что только благодаря ему я стал тем, кем сейчас являюсь. Но хо- тите знать правду? Он справился с Бадаро только потому, что я пошел за ним. Ходят слухи, что я покинул Бадаро потому, что они проиграли. Но ведь я оставил их, когда они еще были у власти. Они проиграли, это верно, но лишь потому, что уже не могли и не умели управлять. Для них политика была средством к расширению своих земельных владений. И в те времена полковник Рамиро был для них тем, кем сегодня являетесь вы для Бастосов.
— Вы хотите сказать...
— Подождите, я скоро кончу. Полковник Раыиро согласился на отделение Итабуны. Если бы он не согласился или попытался тянуть, правительство начало бы ставить мне палки в колеса. Поэтому я и поддерживал его. Но он думает, что я это сделал из чувства признательности. Когда вы стали вмешиваться в некоторые ильеусские дела, я стал к вам приглядываться. Вчера, когда вы приехали в Итабуну, я сказал себе: ну. теперь к нему пристанет эта шайка разбойников. По* смотрим, что он будет делать, пожалуй, это лучшее испытание.—Ар истотелес добродушно засмеялся.—Сеньор Мундиньо Фалкан, если вам нужны мои голоса — они ваши... Взамен я у вас ничего не прошу, это не сделка. Я ставлю только одно условие: позаботьтесь и об Итабуне, ведь в зону какао входит и она. Не забудьте этот заброшенный край.
Мундиньо был так удивлен, что едва смог про-, говорить:
— Вместе, полковник, мы свернем горы.
— Но пока молчите о том, что я вам сказал. Поближе к выборам я позабочусь, чтобы объявить об этом.
Однако хранить тайну так долго, как подсказывали ему мудрость и осторожность, не удалось. Несколько дней спустя полковник Рамиро пригласил Аристотеле- са в Ильеус, чтобы сообщить список кандидатов от правящей партии. Аристотелес переговорил со своими наиболее влиятельными друзьями и отправился на автобусе в Ильеус.
Полковник Рамиро, не пригласив его в гостиную, где стояли стулья с.высокими спинками, вручил Пире- су список:
85U
«В федеральные депутаты — сеньор Витор Мело». Далее следовали другие имена. Аристотелес прочел бумагу медленно, словно по слогам, и вернул ее Бастосу.
— За этого сеньора Витора, полковник, я больше голосовать не буду. Ни за что на свете. Сеньор Витор никуда не годится. Я неоднократно обращался к нему, но он ничего не сделал.
Строгим тоном, будто распекая непослушного ребенка, Рамиро спросил:
— Почему вы не сообщили свои требования мне? Если бы вы действовали через меня, он бы не отказал. Сами виноваты. Что же касается голосования, то он выдвигается от правительства, и мы будем выбирать его. Сам губернатор обещал...
— Но не я же...
— Что вы хотите этим сказать?
— То, что сказал, полковник. За этого субъекта я не голосую.
— А за кого же вы будете голосовать?
Аристотелес окинул комнату взглядом, потом посмотрел в глаза Рамиро:
— За Мундиньо Фалкана.
Старик побледнел и, опираясь на палку, встал на ноги.
— Вы это серьезно?
— Вполне.
— Тогда убирайтесь из моего дома.— Он указал пальцем на дверь.— И поскорее!
Аристотелес вышел как ни в чем не бывало и отправился прямо в редакцию «Диарио де Ильеус». Там он сказал Кловису Косте:
— Можете сообщить, что я присоединился к сеньору Мундиньо.
Вошедшая Жеруза увидела, что Рамиро полулежит в кресле.
— Дедушка! Что с вами? — На ее крик прибежала мать и послала служанок за врачом,.*
Но старик пришел в себя и попросил:
— Врача не зовите. Не надо. Пошлите за кумом Амансио, да побыстрей.
Врачи заставили его лечь в постель. Доктор Демос- фенес объяснял Алфредо и Тонико:
— Он переволновался. Впредь этого следует избе-
352
гать. Еще один такой приступ — и сердце не выдержит*
Появился Амансио Леал. Посланец старого полков-ч ника застал его за обедом, он перепугал всю семью* Амансио вошел в кабинет Рамиро.
В тот самый час, когда на улицах появился вечер* ний выпуск «Диарио де Ильеус» с заголовком на всю первую полосу «Итабуна поддерживает программу Мундиньо Фалкана», Аристотелес, осмотрев вместе о экспортером землечерпалки и буксиры в бухте, возвращался на лодке в город. Он видел, как спускаются на дно морское водолазы, как экскаваторы, словно сказочные чудовища, пожирают песок. Он весело рассмеялся* «Мы вместе выстроим порт в Мальядо»,— сказал он Мундиньо.
Пуля попала ему в грудь, когда они с Фалканом, миновав пустыри Уньаиа, подходили к бару Наснба*, чтобы выпить.
и— Спиртное я не употребляю,— сказал он, и в тот же миг прогремел выстрел. Аристотелес упал.
Кацой-то негр бросился бежать по направлению а холму, двое прохожих, очевидцев происшествия, пустились вдогонку. Фалкан подхватил префекта Итабуны, теплая кровь выпачкала ему рубашку. Сбежались люди, толпа росла с каждой минутой, t Издали доносились крики:
—. Держи его! Держи убийцу! Не дайте ему удрать!
О БОЛЬШОЙ охотв
В тот вечер царило еще большее оживление, чем в день убийства Синьязиньи И Осмундо. Пожалуй, со времен вооруженных столкновений, которые окончились двадцать лет назад, ни одно событие так не будоражило и не волновало город, соседние муниципалитет ты, всю провинцию. В Итабуне началось Светопреставление. Всего через несколько часов после покушения в Ильеус начали прибывать автомобили из соседнего города, вечерний автобус пришел переполненный, при-* ехали два грузовика с.жагунсо. Все это было похоже на начало войны. • ’ г' -
— Какаовая воийа.;. Продлится не мёньше трйдца* тилет,— предсказал Ньо Гало. í , ^
12. Ж. Амаду
35в
Полковника Аристотелеса Пиреса отвезли в еще не достроенную лечебницу доктора Демосфеиеса, где функционировали лишь несколько палат и оЙерацяОн- ныи зал.
Вокруг раненого собрались местные медицинские светила. Доктор Демосфенес, политический сторонник и друг полковника Рамиро, не хотел брать на себя ответственность за операцию. Состояние Аристотелеса было тяжелым, если он, не дай бог, умрет на операционном столе, пойдут толки. Пиреса оперировал с помощью двух ассистентов доктор Лопес, пользовавшийся в городе большой известностью, он был черен, как ночь, и отличался добрейшим характером. Когда из Итабуны прибыли врачи, срочно посланные родствей- пиками и друзьями Аристотелеса, операция уже была кончена и доктор Лопес мыл руки спиртом.
— Теперь все зависит от того, насколько он вынослив.
Бары были переполнены; на улицах теснился народ, все были охвачены нервным возбуждением. Выпуск «Диарио де Ильеус» с сенсационным интервью Аристотелеса был раскуплен за несколько минут, и скоро номер газеты продавали за десять тоста нов. Негр, который стрелял в Пиреса, скрылся в рощах холма Уньан, и пока его не нашли. Один из очевидцев покушения, каменщик, утверждал, что видел его однажды вместе с Блондинчиком на окраинных уличках и в дешевом кабаре «Бате-Фундо». Второй, побежавший преследовать убийцу и едва аа сто не поплатившийся, никогда раньше не видел негра, но аамётил, что тот был в холщовых брюкам и клетчатой рубЬшке. Однако всем было ясйо, кто подоблал убийцу, их имена произносились шепотом.
Мундиньо, пока шла операция, не уходил из больницы. Он послал свой автомобиль в Итабуну за женой Аристотелеса, отправил несколько телеграмм в Байю и Рио. Наемники Алтино Брандана и Рибейриньо, находившиеся в городе с момента прибытия буксирных судов, прочесывали рощи холма Уньан, получив приказ доставить негра живым или мертвым. Подоспела местная полиция, комиссар послал двух солдат обыскать окрестности. Капитан, явившийся в больницу, обвинял Рамиро, Амансио и Мёлка в организации покушения, но комиссар отказ албй запротоколировать его показа*
354
ння, поскольку капитан не был свидетелем происшест- вия. Он спросил Мунднньо, разделяет ли тот точку зрения капитана.
— А зачем вам это знать? — сказал экспортер.— Я не ребенок и понимаю, что вы, господин лейтенант (комиссар был лейтенантом военной полиции), все равно не примете никаких мер. Сейчас важно найти этого жагунсо, а уж ои нам скажет, кто ему дал оружие* И поймаем мы его сами.
— Вы меня оскорбляете.
— А зачем мне вас оскорблять? Я просто удалю вас из Ильеуса. Можете собирать вещи.—Мунднньо говорил точь-в-точь как полковники прежних времен.
В баре Насиб метался от столика к столику, слушая разговоры посетителей, Жоан Фулженсио провозгласил:
— Никакая перемена в жизни общества не обходилась без кровопролития. Но это покушение не принесет Рамиро ничего хорошего. Если бы ему удалось убить Аристотелеса, то, возможно, он сумел бы завоевать часть голосов в Итабуне. Теперь же влияние Аристотелеса только возрастет. Это конец империи Рамиро Первого Садовника, но мы не станем подданными Тонико Любимого. На престол взойдет Муцдиньо Веселый.
Шепотом сообщали о болезни полковника Рамиро, хотя семья и старалась сохранить ее в тайне. Тонико и Алфредо не отходили от отца. Поговаривали, Что старик при смерти. Однако это известие поздно вечером было опровергнуто доктором и Жозуэ.
Любопытный случай Произошел с доктором. Видный представитель сторонников Мундиньо, он в день покушения запросто обедал в семье Рамиро. Еще накануне он вместе с Ари и Жозуэ был приглашен в дом своего противника на обед, который давался в честь поэта Аржилеу. Доктор принял приглашение: политическая борьба не испортила его хороших отношений с Бастосами, даже несмотря на резкие статьи в «Диарио де Ильеус», автором которых он являлся. В тот день он, Аржилеу и Жозуэ посетили одно местечко за Пон-, талом, чтобы под тенью кокосовых пальм позавтракать там восхитительной мокекой. Они запивали завтрак кашасой, которой их угостил адвокат и ветрогон Элве*
355
сио Маркес. Они немного засиделись и чуть не бего направились в гостиницу» где поэт нацепил га лету к* после чего они пошли прямо к Рамиро. Хотя Жозуэ и, обратил внимание своих спутников На необычное ожи* вление на улицах, но те не придали этому особого значения. Между тем Ари Сантос, сидевший в баре, решил, что приглашение, очевидно, отменено, и не пошел к Бастосам. ,.
Нельзя сказать, чтобы обед прошел весело, все были чем-то озабочены, разговор не клеился. Хозяева оправдывались тем, что утром полковнику было плохо. Сыновья не хотели, чтобы он вышел 'к столу, но Рамиро настоял, хотя и не стал ничего есть. Тонико был необычно молчалив, и Алфред о не удавалось поддерживать разговор, он был очень рассеян. У его жены, которая отдавала приказания прислуге, словно от слез, покраснели глаза. Гостей занимала Жеруза, она же подталкивала отца, когда к нему обращались. Жеруза беседовала с поэтом,и доктором, а Рамиро невозмутимо расспрашивал Жозуэ об учениках колледжа Эноха. Вдемя от времени разговор замирал, тогда Рамиро и Жеруза снова его оживляли. В один из таких моментов между девушкой и поэтом завязался диалог, о котором потом рассказывали в барах.
Вы женаты, сеньор Аржилеу? — любезно спросила Жеруза.
— Нет, сеньорита,— ответил поэт своим громовым голосом.
— Вдовец? Бедный... Грустно, наверно, быть одному.
— Нет, сеньорита. Я не вдовец...
— Так вы еще холостой? Вам пора жениться, доктор Аржилеу.
• — Я и не холостой, сеньорита.
Недоумевавшая Жеруза наивно настаивала!
— Но кто же вы тогда, сеньор Аржнлеу?
•— Сожитель, сеньорита,—ответил :он, склонив голову.
Это было так неожиданно, что Тонико, молчаливый и грустный в этот вечер, разразился хохотом. Рамцро строго взглянул ра него. Жеруза уставилась в тарелку,.а поэт продолжил есть. Жозуэ едва удерживался от смеха. Спас, положение доктор, рассказав поэту историю семьи Авила.
358
К концу обеда, пришел Амансио Леал. И только тут доктор почувствовал, что произошло что-то очень важное. Амансио явно удивился, увидев его тут, и выжидательно умолк. Бастосы тоже молчали. Наконец Рамиро задал вопрос:
— Ну, как результат операции?
— Похоже, что ему удастся спастись. Во всяком случае, так говорят.
— Кому? — поинтересовался доктор.
— Так вы ничего не знаете?
— Мы пришли к вам прямо от Элвесио.
— Стреляли в полковника Аристотелеса.
— В Итабуне?
— Здесь, в Ильеусе.
— Почему?
— А кто его знает...
— Кто стрелял?
— Неизвестно. Кажется, какой-то жагунсо. Он убежал.
Доктор, который не читал в тот день газет и ни о чем не знал, выразил сожаление:
— Печальная история... Он ведь был вашим другом, полковник, не так ли?
Рамиро опустил голову. Обед закончился уныло, после того как поэт продекламировал Жерузе несколько стихотворений. Молчание было настолько тягостным, что Жозуэ и доктор решили уйти. Хорошо пообе*- давший поэт хотел еще посидеть, попивая коньяк, но друзья уговорили его. Когда они вышли, Аржилеу пожаловался:
— К чему такая спешка? Воспитанные люди, пре-1 восходный коньяк...
— Бастосы хотели остаться одни.
— А что, черт возьми, случилось?
Это они узнали только в баре. Доктор поспешил в больницу, а знаменитый поэт возмущался:
— Какого дьявола они послали убийцу именно сегодня, когда меня пригласили на обед? Как будто не могли выбрать другой день.
— Дело не терпело отлагательства,—объяснил ему Жоан Фулженсио.
Посетители входили и выходили. Кто-то рассказал, что холм Уиьан оцеплен, что всюду производятся обыски, что началась большая охота на негра, которого до¬
357
будут живым или мертвым. Люди, приехавшие из Ита- буны, и жагунсо, высадившиеся с грузовиков, обещали, что не вернутся без головы бандита и покажут ее всему городу. Приходили и те, кто побывал в больнице. Аристотелес спит, а доктор Лопес сказал, что каки^- либо прогнозы делать еще рано. Пуля задела легкое.
Йасиб тоже ходил к подножию склона посмотреть, как окружают хоЛм. Он рассказал новости Габриэле и дбщ Арминде, которые ёще не знали причины переполоха.
— Хотели убить префекта Итабуны, полковника Арнстотеласа, но только ранили. Он сейчас в больнице, почти при смерти. Говорят, что действовали люди полковника Рамиро Бастоса, или Амансио, или Мелка, впрочем, это одно н то же. Жагунсо скрылся на холме. Но он не убежит — за ним охотятся человек тридцать. И если его поймают...
— Что тогда? Его арестуют? — поинтересовалась Габриэла.
— Арестуют? Судя по разговорам, его голову отведут в Итабуну. Даже полицейского комиссара прогнали.
Комиссар в сопровождении солдата появился со стороны порта, откуда стрелял негр. Вооруженные люди охраняли'подъем на холм. Комиссар хотел подняться, но ему не позволили.
— Здесь прохода нет.
Комиссар был в форме, с лейтенантскими погонами. Ему преградил дорогу самоуверенный молодой человек с револьвером в руке. Лейтенант спросил:
— Кто вы, сеньор?
— Я секретарь итабунекой префектуры, Америко Матос, если вам угодно знать моо ймя.
— А я комиссар ильеусской полиции. Я должен арестовать преступника.
Рядом с юношей стояли пять вооруженных жагунсо.
*— Арестовать? Не смешите! Если вы хотите кого- то арестовать, вам незачем забираться на холм. Арестуйте полковника Рамиро и этих сволочей Амансио Леала и Мелка Тавареса или Блондинчика. Тут вам делать нечего, у вас и без того достаточно дел в городе.
По его энаку жагунсо подняли ружья. Молодой человек добавил:
358
— Господин комиссар, уходите, если вам дорога жизнь.
Лейтенант быстро оглянулся, солдат уже исчез.
— Ну, вы еще обо мне услышите.— Лейтенант по- гернул назад.
Все подъемы на холм охранялись. Их было три: два со стороны порта и один со стороны моря, где находил- ся дом Наснба. Более трех десятков вооруженных жа- гунсо из Итабуны и Ильеуса рыскали по холму, прочесывали реденькие рощи и частые заросли кустарника, заходили в дома бедняков и переворачивали там все вверх дыом. Слухи становились все более тревожными. В «Везувии» каждую минуту появлялся кто-нибудь с очередной новостью. Рассказывали, что полиция взяла под охрану дом полковника Раыиро, где заперлись сам полковник, его сыновья и его самые преданные друзья, в том числе Амансно и Мел к. Но это оказалось выдумкой, ибо Амансио пришел в бар несколько минут спустя, а Мелк вообще не уезжал с плантации. Два раза распространялся слух о смерти Аристотелеса. Говорили, будто Мундиньо запросил подкрепление у полковника Алтино Брандана и отправил свой автомобиль за Рибейриньо. Слухи, один абсурднее другого, распространялись в течение нескольких минут, увеличивали беспокойство и тут же сменялись новыми.
Приход Амансио встретили с удивлением. Своим неизменно мягким голосом он произнес: «Добрый вечер, сенгоры!», подошел к стойке, спросил коньяку и поинтересовался, нет ли партнеров для покера. Партнеров не нашлось. Амансио прошелся между столиками, перекинулся несколькими словами с посетителями, и все почувствовали, что полковник бросает вызов тем, кто обвиняет его в покушении на Пнреса. В его присутствии никто не осмелился заговорить о происшествии. Амансио раскланялся и, выйдя из бара, направился по улице Полковника Адамн к дому Раыиро.
На холме уже были обшарены все норы, осмотрена пещера, прочесана роща. И не раз преследователи оказывались совсем рядом с негром Фагундесом.
Он взбежал на холм, всё еще держа револьвер в руке. После того как Аристотелес вышел нз лодки, Фа- гундес все время выбирал удобный момент для выстрела. Когда полковник вступил на пустынный в тот час Уньан, он наконец решился и прицелился ему прямо в
359
сердце. Фагу идее увидел, как полковник падает,—это был он, тот самый человек, которого ему показал в порту Блондинчик; выстрелив, Фагундес убежал. Какой-то рабочий стал преследовать его, но выстрелом Фагундес обратил его в бегство. Негр укрылся среди деревьев, рассчитывая досидеть до темноты, и принялся жевать табак. Теперь он заработает большие деньги. Наконец-то настало время драки. Клементе уже узнавал, какие участки продаются,— ведь у него не шла из головы мысль приобрести землю; впрочем, оба они мечтали обзавестись небольшой плантацией. Если драка разгорится, то такой человек, как негр Фагундес, храбрый и умеющий метко стрелять, очень скоро многого добьется. Блондинчик сказал, что вечером они должны встретиться в «Бате-Фундо» — еще до того, как там соберется много народу, В «Бате-Фундо» надо быть к восьми часам. Фагундес был спокоен. Он немного отдохнул, потом стал подниматься на вершину холма, намереваясь спуститься с другой стороны, когда стемнеет, выйти на набережную и отправиться на встречу с Блондинчиком. Фагундес спокойно прошел мимо группы домишек и даже пожелал доброго вечера какой-то кружевнице. Потом зашел в рощу, отыскал укромное местечко и улегся там в ожидании темноты. Отсюда он различал набережную. Сумерки еще не наступили. Фагундес, немного приподняв голову, мог видеть, как солнце на краю моря раскрывает кроваво- красный веер. Он думал об участке земли, о бедняге Клементе, который все еще мечтает о Габриэле и никак не может ее забыть. Клементе не знал, что она вышла замуж и стала теперь богатой сеньорой,— Фагундесу рассказали об этом в городе. Медленно опускались сумерки. Вокруг все было тихо.
Когда Фагундес направился к спуску, он чуть не натолкнулся на людей и отступил к роще. Оттуда он наблюдал, как, разделившись на группы, они заходили в дома. Их было очень много, и они были вооружены. До негра долетали обрывки разговоров. Они хотели захватить его и доставить в Итабуну живым или мертвым. Фагундес почесал в затылке. Неужели человек, в которого он стрелял, такая важная птица? Сейчас его, наверное, убирают цветами. А Фагундес жив, и ему не хочется умирать. У него на примете есть участок земли, они с Клементе купят его. Бои только на¬
360
чались, и еще можно заработать немало денег. Группы по четыре-пять человек рыскали по рощам холма. > Негр Фагундес забрался в самую гущу деревьев. Колючки рвали его брюки и рубашку. Револьвер негр все еще держал в руке. Несколько минут он просидел в кустах на корточках. Вскоре раздались голоса*
— Кто-то здесь прошел. Кустарник примят.
Фагундес в тревоге ждал. Голоса удалились, и он
стал пробираться дальше. Нога, расцарапанная острой колючкой, кровоточила. Какой-то зверек, завидев его, метнулся прочь, тут он обнаружил глубокую яму, прикрытую кустарником, и забрался в нее. И вовремя, так как голоса снова приблизились:
— Здесь кто-то был. Смотрите...
— Проклятые колючки...
Они его искали до тех пор, пока не наступила темнота. Иногда их голоса раздавались совсем рядом, и Фагундес уже ожидал, что сейчас увидит человека, который преодолеет слабую защиту кустарника и прыгнет к нему в яму. Потом он заметил среди веток летающего светлячка. Страха он не испытывал, но его начинало охватывать нетерпение. Так он может опоздать на встречу с Блондинчиком. Негр слышал, о чем они говорят: о том, что прирежут его, и о том, кто его послал. Он не трусил, но умирать ему не хотелось. Особенно теперь, когда началась драка, когда нашелся наконец участок земли, который они купят вместе с Клементе.
Затем на время наступила тишина, стало быстро смеркаться, как будто ночи надоело ждать. Да и он тоже устал от ожидания. Фагундес выбрался из ямы и, нагнувшись, так как кусты были низкие, осторожно огляделся. Поблизости никого. Неужели они отказались от намерения его поймать? А может, ушли потому, что стемнело? Он поднялся и осмотрелся, но не увидел ничего, кроме ближних деревьев, все остальное тонуло во мраке. Ориентироваться было нетрудно. Впереди море, сзади порт. Ему надо идти вперед, выйти на берег моря, обойти скалы и разыскать Блондин-* чика. Вероятно, он уже ушел из «Бате-Фундо». Теперь Фагундес сможет получить честно заработанные день-* ги, он даже заслужил прибавку, ведь его преследовали. Справа виднелся фонарь, стоявший на самой вершине холма, другой фонарь стоял на середине
361
подъема. Дальше рассыпались тусклые и редкие огонь* ни домов. Фагундес пустился в путь. Едва он сделал два шага, пробираясь сквозь кустарник, как увидел свет факела, поднимавшийся по дороге. Ветер донес до негра шум голосов. Они вернулись с зажженными факелами, они не отступили, как он думал.
Те, что шли первыми, достигли того места на вершине, где стояли дома, и остановились, поджидая отставших. Они спрашивали жителей, не появлялся ли тут негр.
— Мы должны взять его живым, чтобы пытать.
— Отнесем его голову в Итабуну.
Чтобы пытать... Фагундес знал, что это значит. Перед тем как умереть, двоих по крайней мере он убьет. Он снова достал револьрер. Да, покойник, должно бить, в самом деле был важная птица. Если Фагун-, дес останется жнв, то потребует от полковника солидной прибавки.
Внезапно свет электрического фонаря, прорезав темноту, скользнул по лицу негра. Раздался крик:
— Вот он1
Люди побежали к нему. Фагундес быстро пригнулся и бросился в кустарник. Выбираясь из ямы, он раздвинул ветки, и теперь уже в ней нельзя было спрятаться. Преследователи приближались. Негр кинулся вперед, как уходящий от погони зверь, ломая колючий кустарник, в кровь раздиравший его плечи. Спуск был крутой, поросший на редкость густым кустарником, который вскоре стал перемежаться деревьями. Фагундес начал спотыкаться. Судя по шуму, за ним гналось много людей. На этот раз преследователи не разделились, бежали все вместе. Они были уже близко. Они его настигали. Негр с трудом пробирался сквозь чащу, падал, все его тело было изранено колючками, лицо окровавлено. Он слышал удары мачете, рубившего кустарник.
— Не уйдет. Впереди обрыв. Будем окружать,— закричал предводитель и разделил бегущих на две группы.
Спуск становился все круче, Фагундес сползал на четвереньках. Вот теперь ему было страшно. Ему не спастись. К тому же отсюда неудобно стрелять, и вряд ли он сможет, как собирался, убить двоих-троих, чтобы его тоже сразу прикончили, не заставляя стра¬
362
дать от ран. Это была бы смерть, которую он заслужил. Заглушая удары мачете по ветвям кустарника, послы* ш а лось предупреждение:
— Готовься, убийца, мы тебя отделаем кинжалами!
Фагундес хотел умереть от пули мгновенно, ничего не почувствовав. Но если его схватят живым, его будут пытать... Он задрожал, продолжая с трудом ползти вперед. Смерти он не боялся. Человек и рождается для того, чтобы умереть, когда наступит время. Но если его схватят живым, то станут мучить, медленно и постепенно убивать, выпытывая имя того, кто его послал. Однажды сам Фагундес вместе с другими жагунсо прикончил таким образом работника с плантации, дознаваясь, где спрятался один беглец. Работника кололи ножом и острым кинжалом. Отрезали ему уши, выкололи глаза. Так Фагундес не хотел умереть. Теперь ему была нужна только лужайка, на которой бы он мог их дождаться с револьвером в руке, убить двух или трех и умереть самому, чтобы не подвергнуться пыткам, как тот несчастный.
И вот он достиг обрыва. Он не упал только потому,, что над пропастью росло дерево, за которое он ухватился. Фагундес поглядел вниз, но рассмотреть что- либо было трудно. Тогда он подался влево и обнаружил почти отвесный откос. Кустарник здесь был реже, кое-где виднелись деревья. Звуки погони удалялись. Преследователи теперь пробирались через густые кусты у самой пропасти. Негр подполз к ббрыву и начал спускаться, собрав в отчаянном порыве последние силы. Он не чувствовал, как колючки раздирают его кожу, но зато ясно представлял, как острия кинжалов вонзятся ему в грудь, в глаза, в уши. Откос отделяла от равнины расщелина метра в два. Фагундес ухватился за ветви кустарника и спрыгнул. Наверху ещевслышались удары мачете. Он почти бесшумно упал на высокий куст и ушрб руку, сжимавшую револьвер. Поднялся на ноги. Перед ним была низкая стена какого-то двора. Он перескочил ее. Кот испугался, увидев негра, и помчался на холм. Фагундес подождал немного, прижавшись к стене. В гаДних комнатах дома не было света. ОН опустил револьвер и пересек д&ор. Фагундес увидел осйбщенную кухню н Габриэлу, мывшую посуду. 0н улыбнулся, ведь в гире не было девушки красивее.
863
О ТОМ. КАК СЕНЬОРА СААД ВМЕШАЛАСЬ В ПОЛИТИКУ, НАРУШИВ ТРАДИЦИОННЫЙ НЕЙТРАЛИТЕТ СВОЕГО МУЖА, И О ДЕРЗКИХ И ОПАСНЫХ ШАГАХ, КОТОРЫЕ БЫЛИ ПРЕДПРИНЯТЫ В ТУ ТРЕВОЖНУЮ НОЧЬ ЭТОЙ СЕНЬОРОЙ, ПРИНАДЛЕЖАЩЕЙ К ИЗБРАННОМУ ОБЩЕСТВУ
Негр Фагундес рассмеялся. Его лицо распухло от уколов ядовитых шипов, рубашка была в крови, брюки порваны.
— Они всю ночь проохотятся за негром. А негр преспокойно сидит здесь и точит лясы с Габриэлой.
Рассмеялась и Габриэла и налила ему еще кашасы:
— Что же ты будешь делать?
— Есть тут один парень по имени Блондинчик. Ты его знаешь?
— Блондинчик? Я недавно слышала это имя в баре.
— Такты его разыщи. Пусть назначит место встречи.
— А где я его найду?
— Он должен был прийти в «Бате-Фундо», это такое местечко для танцев на улице Сапо. Но, наверно, его там уже иет. Мы договорились встретиться в восемь. Сколько сейчас?
Габриэла пошла взглянуть на часы в гостиную — она с негром сидела в кухне.
— Десятый час. А если его не окажется в «Бате- Фундо»?
— Если не окажется? — Он почесал курчавый затылок,—Полковник на плантации, а его жена ничего не понимает, с ней говорить бесНолезно.
— Какой полковник?
— Сеньор Мелк. Ты знаешь полковника Амансио? Кривого?
— Конечно знаю. Он часто бывает в баре.
— Так вот, если не найдешь Блондинчйка, разыщи полковника, он поможет.
К счастью, девчонка не ночевала в доме Насиба. Она уходила домой после обеда. Габриэла отвела Фа- гундеса в заднюю комнатку, где жила до недавних пор.
— Дай мне еще хлебнуть,— попросил он.
Она принесла бутылку кашасы:
— Слишком много не пей.
— Иди, иди, не бойся. Один глоток, чтоб прийти в себя. Я не имею ничего против того, чтобы умереть от
364
пули. В драке мы умираем с улыбкой. Но я не хочу, чтобы меня кололи кинжалом. Это злая смерть, невеселая и плохая. На моих глазах один человек умер такой смертью. Страшно было смотреть.
Габриэла спросила:
— Почему ты стрелял? Зачем тебе это понадобилось? Разве он сделал тебе что-нибудь плохое?
— Мне он ничего плохого не сделал. Но так велел полковник. Блондинчик послал меня. И я не мог не пойти. У каждого своя работа, у меня — такая. К тому же нам с Клементе нужно купить участок земли. Мы уже с ним договорились.
— Но тот, в кого ты стрелял, выжил. Так что ничего ты не заработаешь.
— Как он мог выжить, не понимаю. Видно, не настал еще его час.
Габриэла велела ему не шуметь, не зажигать огня и не выходить из комнаты. Охота на холме продолжалась. Кота, который стремительно выскочил из кустарника, жагунсо приняли за убийцу. Они пядь аа пядью прочесали все рощи.
Габриэла надела старые желтые туфли. Часы показывали половину десятого. В Ильеусе так поздно замужние женщины не ходят по улицам. Только проститутки. Габриэла не подумала об этом. Не подумала она и о том, что скажет Насиб, если узнает, что она выходила, и что скажут те, кто увидит ее на улице. Негр Фа- гундес хорошо относился к ней, когда они шли с другими беженцами из сертана. Ои нес на спине ее дядю, пока тот не умер, и, когда Клементе в ярости ударил Габриэлу, он встал на ее защиту. Она не оставит его на произвол судьбы, ведь он может попасть в руки жагунсо. Убивать — это плохо, ей не нравятся люди, которые убивают. Но негр Фагундес ничего другого не умеет. Он никогда ничему не учился и умеет только убивать.
Габриэла вышла на улицу, заперла наружную дверь, а ключ взяла с собой. На улице Сапо, которая шла по обеим сторонам железной дороги, она никогда не бывала. Она спустилась на набережную. В баре было очень много народу, почти все столики были заняты, и многие посетители стояли. Насиб расхаживал между столиками, иногда подсаживался к кому-нибудь. На площади Руя Барбозы она свернула в сторону и по¬
305
шл$ к площади Сеабра. Еще попадались прохожие» некоторые посматривали на Габриэлу с любопытством, некоторые здоровались. Это были знакомые Насиба — посетители бара. Но они были так захвачены событиями дня, что эта странная встреча их не удивляла. Габриэла добралась до железнодорожных путей и вышла к убогим домишкам окраинных уличек. Мимо нее шли проститутки самого низкого пошиба, некоторые удивленно оборачивались. Одна схватила ее за руку:
— Э, да ты, кажется, новенькая, я тебя никогда раньше не видела... Откуда ты взялась?
— Изсертана,— ответила Габриэла машинально.— Где тут улица Сапо?
— Немного дальше. А зачем тебе туда? Ты к Мэ?
— Нет. В «Бате-Фундо».
— Так, значит, вот куда ты идешь? Ты храбрая девка. Я, например, туда не хожу. А сегодня там особенно опасно, там черт знает что творится. Возьми вправо — и выйдешь прямо к «Бате-Фундо».
Габриэла свернула за угол. Ее остановил какой-то негр:
— Куда топаешь, красотка? — Он заглянул ей в лицо, и она ему понравилась, он сильно ущипнул Габриэлу за щеку.— Где ты живешь?
— Далеко.
— Это неважно. Пойдем позабавимся.
— Сейчас не могу. Я тороплюсь.
— Боишься, что я тебя надую? Смотри...— Ои сунул руку в карман и вытащил несколько мелких кредиток.
— Я не боюсь, я тороплюсь.
— Мне тоже не терпится, потому я и вышел на улицу.
— Но я тороплюсь по другому делу. Пусти меня. Я скоро вернусь.
— Вернешься?
— Честное слово.
— Я тебя буду ждать.
— Хорошо, жди здесь.
Габриэла быстро ушла. Совсем рядом с «Бате-Фун- до», откуда доносились грохот бубнов и звон гитары, какой-то пьяный, качнувшись, попытался ее обнять. Габриэла оттолкнула его локтем, он потерял равновесие и схватился за фонарь. Йз двери «Бате-Фундо», на-
366
холившегося на плохо освещенной улице, слышался гул голосов, громкие раскаты смеха и крики. Габриэла вошла. Кто-то сейчас же окликнул ее:
— Эй, смуглянка, иди сюда, выпей с нами глоточек.
Старик играл на гитаре, девчонка била в бубен.
Здесь было много увядших женщин, грубо накрашенных и пьяных. Но встречались и совсем молоденькие. Одной из них, с распущеными волосами и худым лицом, не было, должно быть, и пятнадцати лет. Какой-то мужчина пристал к Габриэле, чтобы она подсела к нему. Женщины, старухи и девчонки подозрительно поглядывали на нее. Откуда взялась эта красивая и привлекательная соперница? Потом Габриэлу подозвал другой мужчина. Хозяин бара, одноногий мулат, стуча по полу деревянной ногой, подошел к ней. Какой-то матрос, очевидно с одного из пароходов компании «Баия- на», обнял Габриэлу за талию и шепнул:
— Ты свободна, моя крошка? Я пойду с тобой...
— Нет, я занята...
Она улыбнулась ему, это был симпатичный парень, и от него пахло морем. Матрос сказал «жалко!», прижал Габриэлу к груди и направился в глубину зала искать другую. Одноногий мулат остановился перед Габриэлой.
— Где я тебя видел? Наверняка мы где-то встречались. Но где?
Пока он вспоминал, Габриэла спросила!
— Здесь есть парень по прозвищу Блондинчик? Мне нужно с ним поговорить. У меня к нему срочное дело.
Одна из женщин услышала вопрос Габриэлы и крикнула:
— Эдит! Мадаме нужен Блондинчик!
В зале раздался дружный хохот. Пятнадцатилетняя девчонка в платье выше колен вскочила:
— Что нужно этой корове от моего Блондинчика?— Она пошла на Габриэлу, подбоченившись с вьь зывающим видом.
— Сегодня ты его не найдешь,— засмеялся какой- то мужчина.
Девчонка стала против Габриэлы!
— Так зачем тебе, навозная куча, понадобился мой парень?
*— Мне надо с ним поговорить...
367
. „ Поговорить...— Девчонка сплюнула.— Знаю я вас» грязных шлюх. Просто ты в него втюрилась. Все бабы к нему лезут. Все коровы.
Ей было не больше пятнадцати, и Габриэла, сама не зная почему, вспомнила дядю. Какая-то пожилая женщина вмешалась в разговор:
— Брось, Эднт. Он все равно на тебя не обращает внимания.
— Пусти1 Я проучу эту корову...
Она протянула свои детские руки к лицу Габриэлы, но та была настороже» схватила девчонку за худые запястья и опустила ее руки. «Корова!»—закричала Эдит и рванулась вперед. Все, кто был в зале, вскочили — не было зрелища интереснее, чем драка между женщинами. Но тут вмешался одноногий и разнял их, оттолкнув девчонку в сторону:
— Убирайся отсюда, не то я набью тебе морду!— Он взял Габриэлу за руку и вышел с ней за дверь.— Послушай, ты не жена сеньора Насиба из бара?
Габриэла кивнула.
— Так что же ты, черт возьми» тут делаешь? Крутишь любовь с Блондинчиком?
— Я его не знаю. Но мне нужно с ним поговорить. Очень важное дело.
Одноногий подумал, внимательно посмотрел в глаза Габриэле:
— Какое-то поручение? Насчет сегодняшнего?
— Пойдем со мной. Только молчи, говорить буду я...
— Хорошо. Пошли скорее, нельзя терять ни минуты.
Они миновали одну улицу, потом другую и вошли в темный переулок. Одноногий, шагавший впереди, остановился, поджидая Габриэлу у какого-то дома. Он постучал в полуоткрытую дверь, как бы предупреждая о своем приходе.
— Иди за мной...
Появилась растрепанная девица в одной рубашке:
— Кто это с тобой, Деревянная Нога? Новенькая?
— Где Теодора?
— У себя в комнате* ие хочет никого видеть.
— Скажи ей, что мне нужно е ней поговорить.
Да.
368
Девица смерила Габриэлу взглядом с головы до ног и вышла, сказав:
— Они уже сюда приходили.
— Полиция?
— Наемники. Искали сам знаешь кого.
Через несколько минут, пошептавшись с кем-то за дверью одной из комнат, она вернулась в сопровождении какой-то женщины, у которой волосы были обесцвечены перекисью водорода.
— Что тебе нужно? — спросила женщина.
Девица смотрела на Габриэлу и внимательно прислушивалась к разговору. Но одноногий подошел к Теодоре, прижал ее к стене и зашептал ей что-то на ухо; при этом оба косились на Габриэлу..
— Я не знаю, где он. Забегал сюда, попросил денег и тут же выскочил, и как раз вовремя. Только-только он ушел, ворвалось несколько наемников. Они охотятся за ним. Если бы они его нашли, то убили бы...
— А куда он пошел, ты не знаешь?
— Ей-богу не знаю.
Габриэла и мулат вышли на улицу. На пороге он сказал:
— Раз его здесь нет, то ни у кого не узнаешь, где он. Скорее всего он уже добрался до леса. На лодке или верхом.
— А нёльзя ли как-нибудь все же узнать? Это очень важно.
— Ума не приложу.
— Где живет полковник Амансио?
— Амансио Леал?
— Да.
— Недалеко от школы. Знаешь, где она?
— Знаю, в конце набережной. Большое спасибо.
— Я тебя немного провожу.
í— Зачем?
Тебе надо выбраться из этих переулков, а то можешь и не дойти до Амансио. !
Он проводил Габриэлу до площади Сеабра. Несколько любопытных, стоя на углу рядом с клубом «Прогресс», смотрели на дом полковника Рамиро, в котором еще горели огни. Пока они шли, одноногий то и дело задавал вопросы. Габриэла отвечала уклончиво и немногословно. Пройдя по пустынным улицам, она добралась до школы и по описанию владельца «Бате-
369
Фундо» отыскала дом Амансио — особняк с синими воротами. Вокруг все было тихо, нигде ни огонька. В небе поднималась поздняя луна, которая освещала широкий берег моря и кокосовые пальмы на дороге в Мальядо. Габриэла хлопнула в ладоши. Никакого результата. Она снова похлопала. Где-то рядом залаяли собаки, им вдалеке откликнулись другие. Габриэла крикнула: «Эй, есть кто в доме?» Опять похлопала изо всех сил, даже руки заболели. Наконец в доме зашевелились. Зажегся свет.
— Кто там?
— Свои.
Появился по пояс голый мулат с револьвером в руке.
— Сеньор полковник Амансио дома?
— А что тебе от него нужно? — спросил он подозрительно.
— У меня к нему важное и очень срочное дело.
— Его нет.
— Где же он?
— А тебе зачем? Чего ты от него хочешь?
— Я уже сказала...
— Ничего ты не сказала... Подумаешь: важное н срочное дело...
Что ей было делать? Пришлось рискнуть*
— У меня к нему поручение.
— От кого?
— От Фагундеса...
Мулат сначала отступил назад, потом подался вперед и пристально посмотрел ей в глаза.
— Правду говоришь?
— Чистую правду...
— Смотри: если только ты солгала...
— Пожалуйста, побыстрее.
— Подожди здесь.
Он вошел в дом и пробыл там несколько минут; вернулся уже в рубашке и погасил свет.
— Пойдем.—Мулат сунул револьвер за пояс.
Они пошли. Он задал ей только один вопрос:
— Ему удалось удрать?
Она кивнула. Они пришли на улицу, где жил полковник Рамиро, и остановились против так хорошо знакомого ей дома. Недалеко от префектуры стояли двое полицейских, оии посмотрели на них и сделали не¬
870
сколько шагов в их сторону. Мулат постучал в дверь. Из открытых окон слышался глухой рокот голосов, В окне появилась Жеруза и взглянула на Габриэлу с таким испугом, что та даже улыбнулась. Почему-то все пугались ее в этот вечер.., А больше всех — негр Фа- гундес.
— Вы не можете позвать полковника Амансио?, Скажите, что его спрашивает Алтамиро.
Полковник тут же появился на пороге]
— Что-нибудь случилось?
Полицейские уже подходили к двери дома. Алтамиро посмотрел на них и ничего не ответил на вопрос хозяина. Один из полицейских обратился к Амансиоз
— Какая-нибудь новость, полковник?
— Нет, ничего, не беспокойтесь. Оставайтесь на своих местах.
После того как полицейские ушли, мулат сказал!
— Она хочет поговорить с вами, сеньор. От Фагун- деса.
Только тогда Амансио заметил Габриэлу и сразу ее узнал:
— Габриэла?! Хочешь поговорить со мной? Входи, пожалуйста.
Мулат тоже вошел. Из коридора Габриэла увидела столовую, в которой сидели и курили Тонико, Алфредо и еще какие-то люди. Амансио ждал. Габриэла указала на мулата:
— Я должна передать поручение лично вам, сеньор,
— Отойди, Алтамиро. Я слушаю, дочь моя,—сказал он своим мягким голосом.
— Фагундес у нас. Он послал меня предупредить вас об этом. Он спрашивает, что ему делать. Это нужно решить немедленно, потому что сеньор Насиб скоро вернется домой.
— Он у вас? Как же он к вам попал?
— Он бежал с холма, а наш двор как раз под откосом.
— А ведь верно, я и не подумал. А почему ты его спрятала?
— Я знаю его давно. Мы вместе уходили из
сертана... i.
Амансио улыбнулся. В коридоре показался Тонико, которого мучило любопытство.
— Большое спасибо, я вам очень признателен. Идите за мной.
' Тонико вернулся в столовую. Габриэла с Амансир, врщла следом за ним и увидела всю семью Бастосов В сборе. Старый Рамиро был бледен, как мертвец, но гла* за его блестели, как у юноши. Он сидел в качалке.
На столе стояли блюда с едой, кофейные чашки и бутылки с пивом. В углу комнаты сидели Алфредо с женой и Жеруза. Тонико с озадаченным видом стоял рядом с ними и искоса поглядывал на Габриэлу. Доктор Домосфенес, Маурисио и три полковника сидели за столом. В кухне и во дворе дома расположились вооруженные наемники, их было не менее пятнадцати человек. Служанки раздавали им жестяные миски с едой. Амансио сказал:
— Вы все ее знаете, не так ли? Габ... Дона Габриэла, супруга Насиба, владельца бара. 0на пришла оказать нам услугу.— И Он пригласил ее как хозяин дома: — Садитесь, пожалуйста.
Тогда все поклонились Габриэле, а Тонико пододвинул ей стул. Амансио подошел к Рамиро и о чем-то тихо поговорил с ним. Лицо Рамиро просветлело, он улыбнулся Габриэле:
— Браво, девочка. Отныне я ваш должник. Если вам что-нибудь понадобится, приходите ко мне. Или к кому-нибудь из моей семьи..,—И он показал на собравшихся в углу столовой, трое из них сидели, один стоял, словно на групповом портрете, не хватало только доны Оргн и младшей внучки.—Теперь так и знайте,—. обратился Рамиро к сыновьям, йевестке и внучке,— если дона Габриэла когда-нибудь обратится к вам, имейте в виду, что она не npocHf, а приказывает. Пошли, кум.
Рамиро поднялся и удалился с Амансио в соседнюю комнату. Мулат с револьвером попрощался и ушел. Габриэла не знала, что ей делать, что говорить, куда девать руки. Жеруза улыбнулась ей:
— А мы однажды уже говорили с вами, сеньора, помните? Когда готовились к дедушкиному дню рождения...— начала она, но тут же замолчала: пожалуй, неделикатно напоминать Габриэле о том времени, когда она была кухаркой араба.
— Помню. Я тогда наготовила ужас сколько сладостей. Они вам понравились?
Тонико оживился:
— Габриэла — наш старый друг. Нам е доной 0л-
Ô72
гой она почти дочь. Мы были посажеными отцом и матерью на ее свадьбе.
Супруга Алфредо удостоила Габриэлу улыбкой, Жеруза спросила:
— Не хотите ли пирожного? А может, ликеру выпьете?
— Спасибо. Не беспокойтесь.
Габриэла согласилась выпить чашечку кофе. Из соседней комнаты Амансио позвал Алфредо. Депутат вскоре вернулся и обратился к Габриэле:
— Пойдемте со мной, пожалуйста.
.Когда Габриэла вошла в соседнюю комнату, Ра-’ миро сказал: ^
— Дочь моя, вы нам оказали большую услугу. Но я хотел бы еще больше быть вам обязанным. Смею ли я попросить вас еще об одной услуге?
— Если я смогу...
— Негра нужно вывести от вас .так, чтобы никто не видел. А это удастся только на рассвете. Поэтому до утра вы должны его прятать, чтобы никто не узнад о том, что ои у вас. Извините, что я вам это говорю, ho даже Насиб не должен ничего знать.
— Он придет домой после закрытия бара,
— Не говорите ему ничего. Пусть ложится спать. Часа в три, нет, ровно в три встаньте и посмотрите в окно, есть ли кто-нибудь на улице. Я к этому времени* пошлю туда кума Амансио с людьми. Если они будут( там, откройте дверь и выпустите Фагундёса. Мы позаботимся о нем.
А его не схватят? Не сделают ему Ничего худого?
— Можете не беспокоиться. Мы не дадим его убить.
— Хорошо. Тогда я пойду, с вашего разрешения. Уже поздно.
—1 Одна не ходитё. Я дам вам провожатого. Алфредо, отведи дону Габриэлу домой.
Габриэла улыбнулась.
— Удобно ли это, сеньор?.. Ночью ходить по улицам с сеньором Алфредо... Я пойду берегом, чтобы меня не заметилй из бара... А если нас кто-нибудь увидит, что тогда подумают, что скажут? Насиб завтра же все узнаёт.
— Вы правы, дочь моя. Я не подумал об этом.— Рамиро обернулся к сыну: — Скажи своей жене и Жерузе,
373
чтобы они приготовились. Поведете девушку втроем. Быстро!
Алфредо хотел что-то сказать и открыл было рот, но Рамиро повторил:
— Быстро!
Вот как получилось, что в ту ночь Габриэла вернулась домой в сопровождении депутата, его жены и дочери. Жена Алфредо шла молча, возмущаясь про себя. Но Жеруза взяла Габриэлу за руку и без умолку бол* тала. К счастью, двери дома доны Арминды оказалиоь запертыми. В тот вечер был спиритический сеанс, и акушерка еще не вернулась. Редко попадались на улицах прохожие, охота за негром продолжалась.
Насиб пришел в первом часу. Некоторое время он постоял у окна, наблюдая, как наемники возвращаются с холма. Но со спусков охраны не сняли. Многие считали, что негр упал в пропасть. Наконец Насиб и Габриэла легли. Уже давно Габриэла не была такой нежной и пылкой, такой страстной, требовательной и неутомимой, как в ту ночь. Последнее время Насиб с разочарованием заметил, что она стала холоднее и безразличнее к нему, будто постоянно чувствовала себя утомленной. Правда, она не отказывала ему, но уже не теребила его, как прежде, не щекотала, требуя ласк и близости, когда он приходил усталый и лениво растягивался на постели. Теперь она только смеялась, и он засыпал, положив ногу на ее бедро. Если Насиб проявлял инициативу, она отдавалась ему с улыбкой и шептала «красавчик». Но куда девалась ее прежняя любовная страсть? Как будто то, что раньше было безумием, рождением и смертью, тайной, которая ежедневно раскрывается и обновляется и всякий раз остается такой же, как и в первый миг—изумительный миг ее открытия,— и кажется последней, когда наступает отчаяние конца, стало теперь приятной забавой.
Насиб даже пожаловался Тонико, которому издавна поверял свои секреты. Нотариус объяснил, что это обычно случается в браках: страсть любовницы гаснет, становится тихой супружеской любовью, скромной и привычной, а не бурным чувством, требовательным и ненасытным. Может быть, это и было верно, но не удовлетворяло Насиба. Он начал подумывать о том, чтобы поговорить с Габриэлой.
Но в ту ночь Габриэла стала прежней. Ее страсть
874
опаляла его, неугасимым пламенем пылал костер ее чувств, вздымался огонь без пепла, полыхал пожар стонов и вздохов. Кожа Габриэлы жгла кожу Наоиба. Габриэла была для него женой не только в постели. Она навсегда проникла в его душу, слилась с его телом, он ощущал ее всем своим существом, и не раз ему приходила мысль, что в ее объятиях он согласился бы умереть. Счастливый, Насиб уснул, положив ногу на бедро утомленной Габриэлы.
V В три часа сквозь чуть приоткрытые жалюзи Габриэла различила Амансио, который курил у фонаря. Поодаль стояли наемники. Габриэла пошла за Фагун- десом. Проходя мимо спальни, она увидела, что Насиб беспокойно ворочается во сне и никак не может найти ее бедро. Габриэла подложила ему под ногу поДушку, Насиб улыбнулся. Он такой хороший!
— Да вознаградит тебя господь!—сказал ей на прощание Фагундес.
— Купите себе с Клементе плантацию.
Амансио поторопил их:
— Пора. Пошли скорее! — И, обращаясь к Габриэ- ле, добавил: — Еще раз спасибо.
Пройдя несколько шагов, Фагундес обернулся, он увидел, что Габриэла все еще стоит у двери. Нет в целом мире женщины, равной ей. Кто с ней сравнится?
О ПРИЯТНОСТЯХ И НЕПРИЯТНОСТЯХ БРАКА
Незабываемая ночь, когда в их постели снова вспыхнула не знающая никаких границ страсть, когда Габриэлу пожирал огонь, а Насиб рождался и умирал в этом страстном и сладостном пламени, имела печальные последствия.
Счастливый Насиб вообразил, что после долгого и спокойного течения неторопливых вод вернулись бурные ночи прошлого, что настал конец глупым размолвкам по пустякам. Тонико, с которым Насиб советовался* не скрывая даже самых интимных подробностей, приписывал перемену в их отношениях тому, что они стали супругами, и объяснял охлаждение Габриэлы теми тонкими и сложными различиями, которые существуют между любовью жены и любовью любовницы.
376
Может быть, это и так, но Насиб не был в этом уверен. Почему же тогда охлаждение не произошло сразу же после брака? Ведь продолжались же еще какое-то время прежние безумные ночи; он поздно просыпался и приходил в бар с опозданием. Перемену Насиб заметил тогда, когда между ними начались недоразумения. Габриэла, должно быть, сердилась гораздо больше, чем это показывала. Возможно, он требовал от нее слишком многого; забывая о ее характере и о том, как она жила прежде, он хотел сразу сделать из Габриэлы светскую даму, принадлежащую к сливкам ильеусско- го общества, почти силой вырвав из нее глубоко укоре- • нившиеся привычки. Насиб был нетерпелив и не желал воспитывать ее постепенно. Она хотела идти в цирк, а он тайщл ее на скучный литературный вечер. Не позволял, как она любила, смеяться по любому поводу и без всякого повода, читал ей нотации из-за каждого пустяка, стремясь сделать Габриэлу такой же, как жены врачей и адвокатов, полковников и коммерсантов. «Не говори громко, это неприлично»,— шептал он ей в кино. «Сиди прямо, не вытягивай ноги, сдвинь колени». «В этих туфлях не ходи! Надень новые, зачем я тебе их покупал?» «Надень приличное платье. Мы сегодня пойдем навестить мою тетку. Обрати внимание, как она себя ведет». «Мы обязательно должны пойти на заседание общества имени Руя Барбозы» (где декламируют поэты и читают что-то совсем непонятное — тоска страшная). «Сегодня сеньор Маурисио будет выступать в Коммерческой ассоциации, нам нужно пойти» (слушать всю нудную библию!). «Пойдем навестим дону Олгу. Скучно с ней или нет, но она наша посаженая мать». «Почему ты не носишь драгоценности, и зачем только я тебе их покупаю!»
Конечно, Габриэла стала, в конце концов, обижаться на него, хотя и не проявляла этого в их повседневных отношениях. Правда, иногда она спорила, не повышая голоса и желая лишь узнать, почему он требует от нее того или иного, иногда огорчалась и просила, чтобы он ее не принуждал. Но всегда кончалось теи, что Габриэла уступала его капризу, подчинялась его распоряжениям и выполняла его указания. Но потом она перестала спорить, только стала иначе вести себя в постели, будто недоразумения между ними —они еще не превратились в Оворы — и требования Наснба охлади¬
376
ли ее пыл, умерили чувственность, сковали душу. Если он искал ее близости, она открывалась ему навстречу, как венчик цветка. Но она уже не казалась жадной и ненасытной, как прежде. Только в ту ночь, когда он вернулся такой усталый — тогда покушались на полковника Аристотелёса,— Габриэла стала прежней, а быть может, еще более страстной. Потом опять вернулось спокойствие, тихие улыбки, она охотно и вместе о тем пассивно отдавалась ему, если он проявлял инициативу. Как-то Насиб три ночи подряд намеренно не искал ее близости. Габриэла просыпалась, услышав, что он пришел, целовала его в губы, подставляла бедро и засыпала с улыбкой. На четвертый день ои не выдержал и вспылил:
— Ты не обращаешь внимания.*.
— На что, Насиб?
— На меня. Я прихожу, а ты ведешь себя так, будто меня нет.
— Тебе хочется есть? Может, выпьешь мангового напитка?
— Какой там напиток! Ты перестала ласкаться ко мне, а ведь раньше я загорался от твоих ласк.
— Ты приходишь усталый, и я не знаю, хочешь ли ты меня. Ну как мне себя держать? Ты отворачиваешься и засыпаешь, а я не хочу навязываться.
Габриэла потупилась и комкала край простыни. Такой грустной Насиб ее никогда не видел, она его растрогала. Значит, она ведет себя так, потому что боится докучать ему, боится, что он не отдохнет после дневных тягот. Милая Биэ...
— За кого ты меня принимаешь? Пускай я прихожу усталый, но тебя я хочу, я не старик и не...
— Но если Насиб поманит меня пальцем, разве я не тут как тут? Когда я вижу, что Tbí хочешь...
— Но ведь это еще не все... Прежде ты была как пылающий факел, как ураган. А теперь как легкий ветерок.
— Тебе уже не нравится моя любовь? Тебе надоела твоя Биэ?
Габриэла говорила все это, не поднимая на Насиба глаз.
— Я люблю тебя с каждым днем больше, Биэ. Без тебя я не могу. Похоже, не ты мне, а я тебе надоел. В тебе нет прежней страсти.
377
— Не обращай внимания. Я тебя тоже очень люблю. Можешь поверить, Насиб. Но если и я бываю иногда усталой, так это потому, что...
— А кто в этом виноват? Я нанял служанку, чтобы она убирала в доме, а ты ее прогнала. Нанял девчонку на кухню, чтобы ты готовила только соусы, но ты продолжаешь готовить все блюда. Почему ты все хочешь делать сама, будто ты служанка?
— Ты, Насиб, такой хороший, ты мне больше чем муж.
— Я не всегда такой. Иногда я браню тебя. Я думал, что поэтому ты так изменилась. Но ведь я желаю тебе добра. Мне хочется, чтобы ты заняла видное место в обществе.
— Я готова выполнять все твои желания, Насиб. Но есть вещи, которые я не умею делать. Как я ни стараюсь, у меня к ним не лежит душа. Будь снисходительнее к своей Биэ. Ты должен ей кое-что прощать...
Насиб обнял Габриэлу. Она прижалась головой к его груди и расплакалась.
— Что я тебе сделал, Биэ, почему ты плачешь? Я больше не буду говорить об этом, раз я огорчил тебя, хотя и не желал того.
Габриэла, все еще не поднимая глаз от простыни, вытерла слезы тыдьной стороной руки и снова прижалась к груди Насиба.
— Ничего ты не сделал... Это я плохая, а Насиб такой хороший...
И с тех пор она снова стала ждать его возвращения, полная прежней страсти и готовая не сомкнуть глаз до рассвета. Поначалу Насиба захватила эта вспышка. Габриэла оказалась лучше, чем он думал. Достаточно было поговорить с ней, и она по-прежнему не давала ему заснуть и устать. Однако собственную усталость ей все хуже удавалось скрывать, она возрастала. Однажды ночью Насиб сказал Габриэле:
— Биэ, с этим надо кончать.
— С чем, Насиб?
— Этой работой ты себя убиваешь,
— Да нет же, Насиб.
— Ты не выдерживаешь ночью...—Он улыбнулся, Не так ли?
378
— Ты, Насиб, очень сильный...
— Так слушай: я уже снял этаж над баром. Для ресторана, теперь только нужно подождать, пока введут жильцы, потом вычистить, выкрасить и хорошенько оборудовать помещение. Думаю, что в начале года ресторан можно будет открыть. Сеньор Мундиньо хочет войти в долю. Он собирается выписать из Рио холодильник, какую-то особенную плиту и небьющуюся посуду. Я согласился.
Габриэла от радости захлопала в ладоши.
— Я выпишу откуда-нибудь двух кухарок. Хотя бы из Сержипе. Ты будешь лишь руководить ими, показывать, как приготовлять блюда, которые сама выберешь. Готовить будешь только для меня. И завтра же найму служанку для уборки, на тебе останется только кухня, пока наша мулатка не подучится. Я хочу, чтобы завтра же у нас была горничная.
— Зачем, Насиб? Не нужно. Я устала потому, что ходила помочь доне Арминде.
— Этого еще не хватало!
— Она заболела, ты же знаешь, Я не могла оставить бедняжку одну. Но ей уже лучше, так что никакой служанки нам не нужно. Я не хочу, Насиб.
Насиб не стал ни спорить, ни настаивать. Его мысли были заняты рестораном. Ему удалось снять верхний этаж в доме, где помещался бар '«Везувий». До того как Диоженес построил свой «Ильеус», там был кинотеатр. Потом зал разделили на отдельные комнаты, в которых жили молодые приказчики. В двух комнатах побольше функционировала лотерея. Но хозяин дома араб Малуф задумал теперь сдать весь этаж одному арендатору, и лучше всего Насибу, который уже арендовал низ. Малуф дал жильцам месяц для переезда. У Насиба состоялся длинный разговор с Мундиньо Фалканом Экспортер горячо высказывался за открытие ресторана, и они обсудили возможность объединения. Мундиньо вытащил из ящика стола журнал, чтобы показать Насибу различные типы холодильников и Потрясающие нововведения в иностранных ресторанах. Конечно, для Ильеуса это слишком. Но все же они оборудуют хороший ресторан, лучше любого ресторана* в Байе. В те дни, когда обсуждалось столько различных проектов, Насиб позабыл о пассивности Габриэлы в часы любви.
370
Тонико, неизменно появлявшийся в баре после сиесты, около двух часов, чтобы выпить для пищеварения горький аперитив (больше он не записывал выпитое в кредит: теперь он пил бесплатно на правах посаженого отца хозяина бара), как-то тихо спросил Насиба:
— Ну, как у вас дела?
— Лучше. Только Габриэла очень устает. И все равно не хочет нанять служанку, все делает сама. Да еще ходит помогать соседке. К вечеру она выбивается йз сил и засыпает на ходу.
— Не стоит насиловать ее натуру. Если вы против ее желания наймете служанку, она опять будет недовольна. А с другой стороны, араб, вы как будто не понимаете, что Жена не проститутка. Любовь жены должна быть скромной, ведь вы же сами хотите, чтобы Габриэла стала настоящей дамой? Так начните с постели, мой дорогой. А чтобы погулять, женщин в Илье- усе хватит... Их даже слишком много, и некоторые восхитительны. А вы стали монахом, не появляетесь больше в кабаре...
— Мне не нужно других женщин..,
— Ну да, а потом жалуетесь, что Габриэла устала... .
— Нужно нанять служанку. Моя жена не должна
убирать дом. ■ ,
Тонико хлопнул Насиба по плечу, последнее время он задерживался в баре недолго и не поджидал больше Жоана Фулженсио.
— Пока ничего не предпринимайте, я на днях зай¬
ду поговорить с ней. Посоветую ей все же нанять горничную. А до тех пор' оставьте все как есть. »
— Ну что ж, согласен. Она вас слушает, Вас и дону Олгу.
— Знаете,жому очень понравилась Габриэла? Же-
рузе, моей племяннице. Она постоянно говорит о ней. По ее мнению, Габриэла — самая красивая женщина в Ильеусе. *
— Так оно и есть...— вздохнул Насиб. 4
Когда Тонико собрался уходить, Наснб пошутил^
— Вы теперь у нас не засиживаетесь... Наверно/ неспроста... Новая женщина, конечно? Что за секреты от старого Насиба?
380
, — Как-нибудь расскажу,..
Тонико вышел и направился в сторону порта. Насиб стал думать о ресторане. Как его назвать? Мунднньо предложил — «Серебряная вилка». Не очень изящно и к тому же непонятно, что это значит, Насибу больше нравится «Коммерческий ресторан», это гораздо изы- сканнее.
ВЗДОХИ ГАБРИЭЛЫ
И зачем только он на ней женился? Напрасно, напрасно... Раньше ей было лучше. И все этот сеньор Тонико, который сам имел на нее виды, да еще дона Ар- минда, которая подлила масла в огонь, потому что обожала устраивать свадьбы. Насиб решился на женитьбу из боязни потерять ее, из опасения, что она от него уйдет. Это было глупо с его стороны. Зачем ей уходить, если она довольна так, что дальше некуда? Он боялся, что она сменит его кухню, его постель и его объятия на особнячок в одном из пустынных переулков и на счета в магазинах, которые откроет ей какой-нибудь фазендейро, безобразный старик в сапогах, с револьвером за поясом и с деньгами в кармане.
Все же хорошо ей тогда жилось... Она готовила, стирала, убирала дом. Ходила в бар с судками, роза в волосах, на губах — улыбка. Она шутила с мужчинами и ощущала их желание, которое носилось в воз-, духе. Ей подмигивали, с ней заигрывали, касались ее руки, иногда груди. Насиб ее ревновал, и это было забавно.
Он приходил поздно ночью. Она ждала его и в мыслях уже отдавалась ему и всем молодым мужчинам, ведь стоило только подумать, только захотеть... Насиб приносил ей подарки: безделушки с базара, а из дядиного магазина — брошки, браслеты, кольца со стекляшками. Принес птичку, которую она выпустила. Тесные туфли, которые ей не нравились... Она ходила в домашних туфлях, небрежно одетая, повязав волосы лентой. Ей нравилось все: двор с гуявой, дынным деревом и питангой. Нравилось греться на солнце вместе ç Хитрым kqtom, разговаривать с Тунской, нравилось, Когда он танцевал и когда она танцевала для него. Ей
381
нравился золотой зуб, который Насиб велел ей вставить. Нравилось петь по утрам, хлопоча в кухне. Гулять по улицам, ходить в кино с доной Армнндой, в цирк, который давал представления на Уньане. Хорошее было время, когда она была не сеньорой Саад, а просто Габриэлой. Просто-напросто Габриэл ой.
Зачем он на ней женился? Плохо быть замужем, це нравится это ей... Шкаф полон красивых платьев. Три пары тесных туфель. Даже драгоценности у нее есть. Одно кольцо стоило очень дорого, дона Арминда узнала, за него Насиб заплатил почти две тысячи рейсов. А что ей делать со всем этим? Ведь что она любит, того нельзя... Водить хоровод на площади с Ро- зиньей и Туиской — нельзя. Ходить в бар с судками — нельзя. Смеяться с сеньором Тоиико, Жозуэ, сеньором Ари, сеньором Эпаминондасом — нельзя. Ходить босиком по тротуару у дома — нельзя. Бегать по пляжу с развевающимися по ветру волосами и шлепать до воде — нельзя. Смеяться, когда хочется и где хочется, при посторонних,— нельзя. Говорить то, что думаешь,— нельзя. Словом, ничего из того, что она любила, ей делать нельзя. Она — сеньора Саад, н ей ничего нельзя. Плохо быть замужем...
Она никогда не хотела обидеть его или огорчить. Насиб хороший, лучше его нет никого в мире. Она любит его, это настоящая любовь. Это безумие. Он такой солидный, хозяин бара, в банке у него текущей счет — ,и сходит с ума по ней... Смешно! Другие стремились к ней не потому, что любили ее, а просто хотели спать с нею, сжимать ее в своих объятиях, целовать ее губы, вздыхать на ее груди. Все, все, без исключения: и старые и молодые, и красивые и уродливые, и богатые и бедные. Так было раньше, так было и теперь. Но все ли? Да, все, кроме Клементе. И, пожалуй, еще Бе- бнньо, но тот был мальчиком, что он знал о любви? А Насиб знает, что такое любовь. Она тоже чувствовала к нему что-то иное, отличное оf того, что чувствовала прежде к другим мужчинам. Они все без исключения-г- все, все, даже Клементе, даже Бебиньо,—были ей нужны только для того, чтобы спать с ними. Когда она думала о молодом мужчине, с которым заигрывала, будь то Тоиико или Жозуэ, Эпаминондас или Ари, она думала только, о том, чтобы лежать е ним в постели.
382
К Наснбу она тоже испытывала безудержное влечение, но не только: она любила его, ей нравилось быть с ннм вместе, слушать его голос, готовить его любимые блюда, чувствовать ночью его тяжелую ногу на своем бедре. В постели она его любила за то, что там делают вместо того, чтобы спать. Но любила она его не только в постели и не только за это. Она любила его а а другое, за это другое только его она и любила. Для нее Насиб был всем: мужем и хозяином, семьей, которой у нее никогда не было, отцом и матерью, братом, который умер, едва родившись. Насиб — все, что у нее есть. Плохо быть замужем. Глупо, что они поженились. Раньше было гораздо лучше. Обручальное кольцо на пальце ничуть не изменило ее чувств к Наснбу. Но теперь она вынуждена ссориться с ним, обижать и огорчать его. А ей неприятно обижать его. Но как этого избежать,— увы, все, что любила Габриэла, запрещалось сеньоре*Саад. И, увы, всего того, что полагалось делать сеньоре Саад. Габриэла не переносила, И все же кончалось тем, что она уступала Насибу^ лишь бы не огорчать его, ведь он такой хороший. А кое- что она делала тайком, чтобы он не знал и чтобы его не обижать.
Раньше было намного лучше, все можно было; он ревновал, но это была ревность любовника, которая быстро проходила в постели. Тогда она могла делать что угодно, не боясь его обидеть. Прежде каждая минута несла ей радость, она то и дело напевала, ее ноги сами шли в пляс. А теперь она за радость платит печалью. Разве ей не приходится наносить визиты ильеусским семьям? Одетая в шелка, обутая в тесные туфли, сидя на жестком стуле, она чувствует себя скованно. Она даже рта не открывает — боится сказать что-нибудь невпопад. Она больше не смеется, сидит как чучело. Не нравится ей все это. Зачем столько платьев, столько туфель, драгоценностей, золотых колец, ожерелий и серег, если она не может быть просто Габриэлой? Нет, не нравится ей быть сеньорой Саад.
Но теперь выхода нет... Зачем она тогда согласилась? Чтобы не обидеть его? А может, из страха, что когда-нибудь потеряет Насиба? Зря она согласиласьу теперь вот грустит и делает то, что ей не по вкусу. А хуже Ёсего, что для того, чтобы быть Габриэлой, ходить'
куда хочется и делать что вздумается» eft приходится хитрить» обижая и огорчая Насиба. Ее друг Туиска больше не приходит поболтать с ней. Он обожал Насиба» и вполне понятно почему. Когда Раймунда заболела, Насиб посылал ей деньги, чтобы она могла что- нибудь купить. Сеньор Насиб добрый. Туиска тоже полагал* что она должна быть сеньорой С а ад, а не Габриэл ой. Поэтому он и не приходил, так как считал, что Габриэла обижает и огорчает Насиба. Даже друг Туиска не понимал ее.
Никто ее не понимает. Дона Арминда все время изумляется, говорит, что это злые силы потустороннего мира виноваты в том, что Габриэла не хочет развиваться и воспитываться. Где это видано? У Габриэлы есть все, что нужно, и тем не менее она никак не хочет выбросить из головы разные глупости. Даже Туиска не мог ее понять, а тем более дона Арминда.
Bot и теперь —что ей делать? Скоро Новый год. Бумба-меу-бой, терно волхвов, пастушки, презепио... Ах, как она все это любит! На плантации она всегда изображала пастушку. Терно там было совсем бедное, не было даже фонарей, но зато как все было хорошо! Совсем недалеко отсюда, в доме портнихи Доры (последний дом на их улице, куда Габриэла ходила примерять платья), начались репетиции терно волхвов. С па- стушкймй, фонарями и всем, что положено. Дора заявила:
— Нести знамя может только дона Габриэла,
Три помощницы Доры согласились с нею. Лицо Габриэлы осветилось радостью, она захлопала в ладоши, Однако Габриэла все же не осмеливалась поговорить с Насибом. Украдкой ходила по вечерам репетировать рейзадо. Каждый день собиралась поговорить с Насибом и все откладывала. Дора шила ей расшитое бисером атласное платье с блестящей мишурой. Габриэла — пастушка, танцует на улицах, несет штандарт, распевает и увлекает за собой самое !фасивое терно в' Ильеусе. Это ей по вкусу, для этого она н создана! Но сеньора Саад не может быть пастушкой в терно. И она репетировала тайком, мечтая появиться в костюме па-, стушки и танцевать на улицах. Да, ей приходится об!н?< жать и огорчать Насиба, Но что она могла поделать? Ах, как же ей быть? * *
384
О ПРАЗДНЕСТВАХ В КОНЦЕ ГОДА
Близился конец года — праздничные месяцы: рождество, Новый год, крещение, школьные и церковные нразднества, ярмарки; на площади перед баром «Везувий» воздвигались балаганы. Город наполнился бойкими и веселыми студентами, приехавшими на каникулы из колледжей и университета Баии. Танцевали в семейных домах и в домах бедняков на холмах и на Острове Змей. В городе царило праздничное веселье, в кабаре и кабаках на окраинных улочках начались попойки и драки. В центре бары и кабаре также были переполнены. Ильеусцы выезжали на прогулки по Понталу, на пикники в Малья до и на холм Пернамбуко, откуда можно было наблюдать за работой землечерпа? лок. Завязывались романы, уславливались о помолвках, новоиспеченные бакалавры, с которых не сводили растроганных взглядов родители, принимали поздравительные визиты. Появились первые ильеусцы, сыновья полковников, с кольцами свидетельством о высшем образовании, первые адвокаты, врачи, инженеры, агрономы и учительницы, получившие образование в ильеусской монастырской школе. Жизнерадостный отец Базилио крестил шестого приемного сына, появившегося на свет по милости бога из чрева Оталии, его кумы. Старые девы получили обильную пищу для пересудов.
Никогда еще конец года не был столь оживленным. Урожай оказался намного выше ожидаемого. Деньги тратились легко, в кабаре рекой лилось шампанское, с каждым пароходом прибывала новая партия женщин, студенты соперничали с приказчиками и коммивояжерами в ухаживании за девушками. Полковники сорили деньгами направо и налево, рвали кредитки по пятьсот мильрейсов. Было пышно отпраздновано новоселье в похожем на дворец особняке полковника Мануэла Ягуара. Было внстроено много новых домов и проложено много новых улиц, набережная, идущая вдоль побережья, была продлена в сторону кокосовых рощ Мальядо. Прибывали набитые заказами богатых ильеусцев пароходы из Баии, Ресифе и Рио, домашний быт горожан улучшался. Открывались все новые магазины с заманчивыми витринами. Город рос н менялся.
13. Ж. Амаду
383
В колледже Эпоха в присутствии федерального инспектора состоялись первые экзамены. Из Рио прибыл инспектор—журналист» сотрудничавший в правительственном органе. Он был известным литератором, поэтому в Ильеусе выступил с докладом, а билеты распространяли ученики колледжа. Собралось много народа, поскольку журналист слыл талантом. Представленный учителем Жозуэ, он рассказал о новых течениях в современной литературе — от Маринетти 1 до Грасы Араньи*. Доклад был страшно нудный, и его смогли понять лишь несколько человек: Жоан Фулженсио, Жозуз, отчасти Ньо Гало и капитан. Ари тоже понял, но был несогласен с докладчиком. Многие вспомнили «дважды бакалавра», незабвенного Аржилеу Палмей- ру и его громовой голос. Вот это был докладчик! Разве можно их сравнить! Да к тому же этот молодой человек из Рио пить совсем не умеет. Пара глотков хорошей кашасы — и он валится с ног. Что же касается Аржилеу Палмейры, то тот мог потягаться с самыми знаменитыми плантаторами Ильеуса; он был не дурак выпить, а в ораторском искусстве —прямо Руй Барбоза. Вот он — действительно талант!
Впрочем, литературный вечер, вызвавший шумные споры, имел одну примечательную и живописную особенность. Надушенная крепкими духами, запах которых наполнил весь зал, разодетая шикарнее любой сеньоры (в кружевном платье, выписанном из Баии), обмахиваясь веером, настоящая матрона — не по возрасту, так как была совсем молодой, но по манере держать себя, по позам, по скромности взглядов, по исключительному достоинству благородной дамь*,— в зале неожиданно появилась Глория, прежде в одиночестве томившаяся у окна, а теперь позабывшая о тоске, поскольку ее пышная плоть наконец обрела желанное утешение. Дамы зашушукались. Супруга доктора Де- мосфенеса, опустив лорнет, воскликнула с возмущением:
— Какое бесстыдство! 1 21 Филиппо Томмазо Маринетти (1878—1944) — итальянский поэт, основоположник футуризма, прославлявший милитаризм и империалистическую агрессию.
2 Жозе Перейра да Граса Аранья (1868—1931)^ видный представитель бразильского модернизма, один из основателей Бразильской академии словесности.
386
Жена депутата Алфредо (правда, всего лишь депутата палаты штата, но все же достаточно важной персоны), когда рядом с нею в парадном зале, спросив разрешения, уселась торжествующая Глория, в негодовании встала. Оскорбленная сеньора, увлекши за собой Жерузу, устроилась ближе к сцене. Поправляя складки юбки, Глория улыбалась. Отец Базилио, движимый чувством христианского милосердия, подсел к ней. Под щ бдительным наблюдением жен мужчины с опаской косились на нее. «Счастливец этот Жозуэ!» —завидовали они, набравшись духа и бросив тайком взгляд на Глорию. Несмотря на самые тщательные предосторожности, весь Ильеус знал о безумной страсти учителя колледжа к содержанке полковника. Узнать об этом оставалось только самому Кориолано.
Бледный и худой Жозуэ встал, шелковым платком, подарком Глории, вытер с<* лба несуществующий пот (кстати, Глория одела его с головы до ног, даже брильянтин и гуталин он покупал на ее деньги), и произнее пышную речь, назвав журналиста из Рио «блистательным талантом нового поколения, поколения антропофагов и футуристов». Жозуэ превознес докладчика и попутно обрушился на лицемерие, которое господствует в устаревшей литературе и в обществе Ильеуса. Литература существует для того, чтобы воспевать радости и наслаждения жизни, прекрасное женское тело. В ней нет места ханжеству. Он воспользовался случаем и прочел поэму, на которую его вдохновила Глория,— это был верх безнравственности... Глория аплодировала ему, сияя от гордости. Супруга Алфредо хотела уйти, однако не сделала этого, и потому только, что Жозуэ уже кончил свою речь, а ей хотелось еще послушать приехавшего литератора. Его, правда, никто не понял, но зато он не говорил непристойностей.
Впрочем, вольности Жозуэ уже мало кого шокировали— настолько изменился Идьеус, «потерявший умеренность, простоту и чистоту прежних времен, рай для женщин легкого поведения и дурных нравов», как выражался в cgjSfox речах доктор Маурисио, кандидат в префекты, намеревавшийся возродить строгую мораль. Стоило ли возмущаться появлением Глории на литературном вечере, если в это же самое время распространилось и подтвердилось скандальное известие о бегстве Малвины? На пароходах из Баии прибывали студен¬
387
ты. Не приехала только Малвина, воспитанница школы монашеского ордена Мерсе. Сначала думали, что Мелк Таварес решил усугубить наказание и лишил ее каникул.
Правда открылась, лишь когда Мелк вдруг отправился в Байю и вернулся, как и уезжал, один, мрачный и постаревший лет на десять. Малвина исчезла бесследно, воспользовавшись суматохой, царившей в школе перед каникулами. Мелк обратился в полицию, но в Байе Малвины не оказалось. Он связался с Рио, там ее тоже не нашли. Все сошлись на том, что она сбежала к Ромуло Виейре, инженеру, обследовавшему бухту. Ничем другим нельзя было объяснить ее бегства, давшего болтливым старым девам такую пищу для пересудов. Даже Жоан Фулженсио думал так и обрадовался, узнав, что инженер, вызванный в полицию Рио, доказал, что ничего не знает о Малвине, что не имел никаких вестей от девушки после своего возвращения из Ильеуса. Он ничего о ней не знал и не хотел знать. Тайна Малвины стала совершенно непроницаемой, никто не понимал, в чем дело, впрочем, предсказывали, что беглянка скоро раскается и вернется.
Но Жоан Фулженсио не верил ни в возвращение девушки, ни в то, что она попросит прощения у отца.
— Малвина не вернется, я в этом уверен. Она далеко пойдет. Знает, что делает.
Много месяцев спустя, уже на следующий год, в самый разгар уборки урожая, пришло известие, что она работает в Сан-Пауло, в какой-то конторе, учится по вечерам и живет одна. Мать, не выходившая из дому после бегства дочери, ожила. Мелк ничего не хотел о ней слышать:
— У меня нет больше дочери!
Но судьба Малвины стала известна много времени спустя. А в конце того года ее имя приобрело скандальную известность, ее всюду приводили как пример безнравственности, она вдохновляла адвоката Мау- рисио на гневные речи во время подготовки к выборам.
Выборы должны были состояться в мае, но уже сейчас адвокат пользовался каждым удобным случаем, чтобы призвать иЛьеусцев возродить былое благочестие. Однако немногие, казалось, были склонны к этому, так как новые нравы проникали всюду, даже в при¬
388
личные семьи, к тому же этому способствовал приезд студентов на каникулы. Все студенты были сторонниками капитана. Они даже устроили обед в честь «бу* дущего префекта (как его приветствовал студент третьего курса юридического факультета Эстеван Рибейро, сын полковника Кориолаио, хотя сам полковник принадлежал к сторонникам Рамиро Бастоса), префекта, который избавит Ильеус от невежества, отсталости и * косных провинциальных нравов и который будет проводником прогресса, освещающего столицу какао ярким лучом культуры». Еще решительнее оказался сын Амансио Леала, он постоянно вступал в бесконечные споры с отцом:
— Другого выхода нет, отец, вы должны это понять. Крестный Рамиро — это прошлое, Мундиньо Фалкан —будущее,—Он изучал в Сан-Пауло инженерное дело и говорил только о дорогах, машинах и прогрессе.— Вы правы, что остаетесь с ним. Вас связывает дружба, и хотя это сентиментально, я вас уважаю. Но следовать за вами не могу. Вы также должны понять меня.
Он завязал знакомство с инженерами и техниками, работавшими в бухте, и в скафандре опускался на дно канала.
Амансио слушал, приводил свои доводы, но всегда оказывался’побежденным. Он гордился сыном, очень способным студентом, получавшим на экзаменах отличные отметки.
— Как знать, может быть, ты и прав, времена теперь другие. Да ведь мы начинали с кумом Рамиро. Тебя тогда еще на свете не было. Я был в то время юнцом, а он — уже крупным землевладельцем. Мы вместе узнали опасность, вместе проливали кровь, вместе богатели. Я не оставлю его теперь, когда ему так туго приходится. Он одной ногой уже стоит в могиле.
— Вы правы. Но прав и я. Я люблю крестного, но, если мне придется голосовать, за него я свой голос не отдам.
Амансио любил эти ранние утренние часы, когда он собирался идти на рыбный рынок, а его Берто возвращался с ночной пирушки и они заводили беседу^ Амансио был очень привязан к своему старшему сыну, такому прилежному, и всегда пользовался случаем, чтобы предупредить его или дать совет:
389
— Ты спутался с женой Флоренсио (это был пожилой полковник, женившийся в Байе на пылкой молодой девушке с огромными мечтательными глазами, происходившей из сирийской семьи) и по ночам пробираешься к ней через черный ход. Но ведь в Ильеусе все кабаре полны женщин. Неужели тебе их мало? Зачем ты связываешься с замужней? Флоренсио не из тех, кому можно безнаказанно наставлять рога, и если он узнает... А мне бы не хотелось посылать с тобой наемника. Кончи эту историю, Берто. Ты заставляешь меня волноваться.—Амансио усмехнулся про себя: ловкач все-таки его сын, наставляет рога бедному Флоренсио.
— Я не виноват, отец. Она так заигрывала со мной, а я не каменный. Но не беспокойтесь, на праздники она уедет в Байю. И вообще, когда наконец исчезнет этот обычай убивать неверную жену? Нигде ничего подобного я не видел! Стоит человеку выйти из дому в четыре утра, как тут же открываются все окна и за ним начинают подглядывать.
Амансио Леал смотрел на сына своим единственным глазом, в котором светилась нежность:
— Эх ты, оппозиционер...
Неизменно каждый день Амансио посещал Рамиро. Старик организовывал предвыборную кампанию, опираясь на него, на Мелка, Кориолано и на некоторых других. Алфредо, воспользовавшись каникулами в палате, ездил по провинции и встречался с избирателями. От Тонико не было никакого толку, он думал лишь о женщинах. Амансио слушал, что говорит Рамиро, старался сообщать ему приятные новости, а иной раз даже шел на обман. Он знал, что выборы уже проиграны. Чтобы удержаться у власти, Рамиро пришлось бы обратиться к помощи правительства и добиться, чтобы полномочия победивших противников не были признаны. Но он и слышать не хотел об этом. Он считал свой авторитет непоколебимым и утверждал, что народ будет голосовать за него. В доказательство он приводил поступок жены Насиба, которая явилась к нему поздно вечером, бросив вызов всему городу, чтобы спасти его и Мелка. Благодаря ей они не оказались замешанными в дело покушения на Арнстотелеса, что наверняка случилось бы, если бы наемники схватили негра. Это было бы особенно неприятно, поскольку, три¬
390
бунал вынес возмутительное решение, назначив Для ведения процесса специального прокурора.
—'Так вот, кум, я считаю, что этот негр скорее умер бы, чем открыл рот. Он верный человек, жалко, что промахнулся.
Но оправившийся после ранения Аристотелес приобрел еще больший авторитет. Он заявил, что Итабуна будет единодушно голосовать за Мундиньо Фалкана, Из больницы Аристотелес вышел пополневшим, съездил в Байю, дал интервью журналистам некоторых газет, и губернатор не смог воспрепятствовать передаче дела в суд. Мундиньо связался с многими влиятельными людьми в Рио, где это покушение вызвало оживленные отклики. Один из депутатов оппозиции произнес в федеральной палате речь, возмущаясь возрождением бандитизма в какаовой зоне. Было много шума, но результат оказался невелик. Дело было очень запутанным, и преступника обнаружить не удалось. Поговаривали, что стрелял в Аристотелеса наемник по имени Фагундес, который рубил лес вместе с неким Клементе на плантациях Мелка Тавареса. Но как это доказать? И как доказать участие в преступлении Рамиро, Амансио, Мелка? Дело, которое вел специально назначенный прокурор, видимо, в конце концов попадет в архив.
— Мошенники...— возмущался Рамиро судьями апелляционного трибунала.
Они хотели сместить полицейского комиссара. Для того чтобы оставить его на посту, Алфредо пришлось съездить в Байю. Комиссар этот не очень-то устраивал Бастосов, он был вял, ленив, дрожал от страха перед наемниками, часто прибегал к помощи секретаря префектуры Итабуны — словом, был трусливым мальчишкой. Но если бы его сменили, то престижу Рамиро Бастоса был бы нанесен удар.
Рамиро иногда беседовал с Амансио, с Тонико, с \ Мелком, и в эти часы в нем вновь вспыхивала жизнь4 и прежняя энергия. Ибо теперь часть дня он проводил в постели; от полковника остались кожа да кости, да еще глаза, загоравшиеся, как и прежде, когда заходила речь о политике. Доктор Демосфёиес посещал Рамиро ежедневно, выслушивал его, считал пульс.
Впрочем, несмотря на запрещение врача, Рамиро вышел однажды вечером на улицу, чтобы побывать на
открытии презепио сестер Рейс. Он не мог не пойти туда, потому что к сестрам являлся весь город. Их дом был набит битком.
Габриэла помогала Кинкине и Флорзинье в последних приготовлениях. Она вырезала фигуры, наклеивала их на картон, делала цветы. В доме дяди Насиба Габриэла нашла несколько сирийских журналов, поэтому в демократическом презепио появились магометане, восточные пажи и султаны. Жоан Фулженсио, Ньо Гало и сапожник Фелипе очень потешались над этим. Жоа- ким смастерил из картона гидропланы и подвесил их над хлевом, это было новинкой в презепио сестер Рейс. Чтобы сохранить нейтралитет (ибо только зал с презепио, бар Насиба и Коммерческая ассоциация в разгар предвыборной борьбы сохраняли нейтралитет), Кинки- на попросила выступить доктора, а Флорзинья уговорила произнести речь Маурисио Каиреса.
Тот и другой не поскупились на красивые фразы, которыми пытались вскружить убеленные сединами головы старых дев. Капитан, когда просил их отдать свои голоса оппозиции, сказал по секрету, что, если его изберут, им будет предоставлена официальная помощь. Чтобы увидеть грандиозный презепио, многие приехали издалека: из Итабуиы, Пиранжи, Агуа-Преты, даже из Итапиры. Приезжали целыми семьями. Из Итапиры прибыли дона Вера и дона Анжела, они восторженно восклицали, всплескивая руками:
. — Какая красота!
До далекой Итапиры дошла не только слава о презепио сестер Рейс, но также и слава о таланте Габриэлы. Несмотря на страшную суматоху, дона Вера не успокоилась, пока не увлекла Габриэлу в угол и не попросила у нее рецепты соусов и способы приготовления некоторых блюд. Из Агуа-Преты приехала cectpa Насиба с мужем. Габриэла узнала об этом от доны Арминды, так как к Насибу они не зашли. На открытии презепио сестра Насиба злобно наблюдала за скромно сидевшей на стуле Габриэлой, которая не знала, как себя держатв. Габриэла смущенно улыбнулась, но сеньора Срад де Кастро высокомерно отвела от нее взор. Габриэла расстроилась, но не потому, что золовка выказала ей пренебрежение. За это немного погодя ей отомстила дона Вера, к которой та старалась
392
подластиться, расточая улыбки и любезности. Представив дону Анжелу, дона Вера сказала:
— Ваша родственница очаровательна. Она такая хорошенькая и скромная... Вашему брату повезло, он нашел хорошую жену.
Габриэла была окончательно отомщена, когда в зал своей старческой нетвердой походкой вошел Рамиро* Перед ним все расступились, освободив проход и место в передней части презепио. Он поговорил с сестрами Рейс, похвалил Жоакима. Потом к нему стали подходить знакомые, чтобы поздороваться. Но он, заметив Габриэлу, оставил всех, направился к ней и очень любезно протянул руку:
— Как поживаете, дона Габриэла? Я что-то давно вас не видел. Почему вы не заходите к нам? Я хочу, чтобы вы с Насибом как-нибудь позавтракали у нас.
Жеруза, стоя рядом с дедом, улыбалась Габриэле и тоже поговорила с ней. Сестра Насиба прямо задрожала от злости, ее снедала зависть. И, наконец, Насиб тоже отомстил за жену, когда подошел, чтобы увезти ее домой. Насиб — хороший. Он сделал это нарочно. Они направлялись к выходу под руку и прошли совсем близко от четы Саад де Кастро. Насиб сказал громко, чтобы они услышали:
— Биэ, ты, моя женка, самая красивая из всех.
Габриэла опустила глаза, ей стало грустно. Не из*
за презрения золовки, но потому, что, пока она в городе, Насиб ни за что не позволит Габриэле выступить в терно в наряде пастушки, со штандартом в руке.
Габриэла решила отложить разговор об этом на некоторое время и поговорить с Насибом ближе к концу года. Габриэла с удовольствием ходила на репетиции, пела, танцевала. Руководил репетициями тот пропахший морем парень, которого она встретила в «Бате- Фундо» в вечер, когда охотились за Фагундесом. Он раньше был моряком, а теперь работал в доках Илъе- уса, его звали Нило. Это был очень живой парень и отличный режиссер. Он обучал Габриэлу танцам, показывал, как нести штандарт. Иногда участники терно оставались танцевать после репетиции, и по субботам веселье продолжалось до рассвета. Но Габриэла приходила домой рано, чтобы Насиб, чего доброго, не вернулся до нее... Да, она поговорит с ним попозже, совсем накануне праздника, так что, если он не даст со¬
893
гласия, она хотя бы походит на репетиции. Дора волновалась:
— Уже поговорили, дона Габриэла? А то давайте я?
Теперь все пропало. Пока надменная и высокомерная сестра будет в Ильсусе, Насиб пи за что не позволит Габриэле участвовать в терно и нести штандарт с изображением младенца Иисуса. И он прав... Хуже всего то, что он прав: раз сестра в Ильеусе, это невозможно. А обижать или огорчать Наснба она не могла.
ПАСТУШКА ГАБРИЭЛА, ИЛИ СЕНЬОРА СААД, В НОВОГОДНЮЮ НОЧЬ
«Сама посуди, что скажет моя сестра и этот дурак зять?» Нет, Габриэла, Насиб не согласится. Это совершенно невозможно. Габриэла должна была признать, что Насиб прав, опасаясь взрыва негодования со стороны сестры.
А что скажут люди, что скажут друзья Насиба, завсегдатаи его бара, дамы из общества, полковник Рамиро, который относится к ней с таким уважением? Нет, Габриэла, об этом нельзя даже думать и ничего более невероятного нельзя вообразить. Биэ должна убедить себя в том, что она уже не бедная служанка, без роду и племени, без всякого общественного положения. Разве можно представить себе сеньору Саад, которая возглавляет терно, с золотой картонной короной на голове, завернутая в синий и красный атлас, со штандартом в руке, сеньору Саад, которая извивается всем телом и переступает мелкими шажками в танце двадцати двух пастушек с фонарями. Разве можно представить себе сеньору Саад в обличье пастушки Габриэлы, которая идет впереди терно и на которую все смотрят? Конечно, нельзя, Биэ, это безумная затея...
Разумеется; Насиб любил смотреть терно, он даже аплодировал и приказывал угощать всех танцоров пивом. Да и кто не любит терно? Кто станет отрицать, что это красиво? Но видела ли она когда-нибудь, чтобы замужняя уважаемая сеньора вышла на улицу танцевать в терно? Не стоит здесь вспоминать Дору, из-за подобных вещей ее и бросил муж, и она осталась со
394
своей швейной машиной, на которой шьет платья не себе, а другим. И, уж конечно, сейчас, когда в городе находятся сестра Насиба, этот мешок, набитый тщеславием, и ее муженек, дурак дураком, хоть и носит кольцо бакалавра, это невозможно. Невозможно, Габриэла, не стоит об этом и думать.
Габриэла склонила голову, соглашаясь. Он правт она не может нанести ему обиду, когда его сестра н зять-бакалавр в Ильеусе. Насиб обнял Габриэлу.
— Не грусти, Биэ. Улыбнись.
Она улыбнулась, хотя ей больше хотелось плакать. Она оплакивала в тот вечер атласное платье, такое красивое, синее с красным! Какое чудесное сочетание! Золотую корону со звездой. Штандарт тоже сине-красный, а на нем младенец Иисус и агнец. Не утешил ее и подарок, который Насиб принес ей ночью, когда вернулся домой,— дорогой расшитый шарф с кистями.
— Ты его наденешь на новогодний бал,—сказал он.— Я хочу, чтобы Биэ была самой красивой в этот вечер.
В Ильеусе только и разговоров было, что об этом новогоднем бале в клубе «Прогресс», который организовывали девушки и юноши-студенты. Портнихи не помнили, чтобы у них когда-либо еще было столько заказов. Некоторые женщины выписывали платья из Баии; портные примеряли белые мужские костюмы из самых лучших материалов; все столики в клубе были заранее заняты. На бал собирались даже Мистер с женой, которая приехала, как обычно, к мужу встретить Новый год. Вместо традиционных вечеров в частных домах ильеусское общество собиралось в залах «Прогресса» на бал, равного которому еще не было.
В тот же новогодний вечер состоится терно с фонарями, песнями и штандартом. Габриэла же в кружевной мантилье, в шелках и тесных туфлях будет молча, опустив глаза, сидеть на балу, не зная, как себя держать. А кто понесет штандарт? Дора расстроилась. И сеньор Нило, молодой человек, пропахший морем, не скрывал своего разочарования. Только Микелина была довольна, надеясь, что теперь нести штандарт поручат ей.
Габриэла немного забылась и перестала плакать, лишь когда на пустыре Уньан оборудовали луна-парк.
3Ô5
Китайский луна-парк с гигантской каруселью, с лошадками, аттракционами и «сумасшедшим домом*. Там все сверкало металлом и было залито светом. Луна- парк вызвал столько разговоров, что даже негритенок Туиска, который последнее время отдалился от Габриэлы, не удержался и забежал поделиться новостями.
Насиб сказал ей:
— Под Новый год я не буду работать. Только загляну в бар на минутку. Вечером пойдем в луна-парк, а к ночи — на площадь.
Как чудесно было в луна-парке1 Они с Насибом все обошли. Два раза прокатились на гигантской карусели. «Русские горы* тоже доставили ей удовольствие, у нее даже похолодело внизу живота.
Из «сумасшедшего дома» она вышла совершенно одурев. Негритенок Туиска, принаряженный и даже обутый — и он тоже!—прошел в парк бесплатно, так как помогал расклеивать афиши на улицах города.
Вечером на площади против церкви святого Себастьяна открылись балаганы. Среди них разгуливал То- нико с сеньорой Олгой. Насиб оставил Габриэлу с супругами, он решил забежать на минутку в бар — взглянуть, как идут там дела. В палатках, где продавались подарки, за прилавками стояли девушки-студентки и ученицы колледжей. На площади был устроен также аукцион в пользу церкви. Ари Сантос, весь потный, выкрикивал:
— Блюдо со сладостями, дар очаровательной сеньориты Ирасемы! Сладости приготовлены ее милыми ручками! Сколько дадите за блюдо?
— Пять мильрейсов,— предложил какой-то студент-медик.
— Восемь,— повысил цену приказчик.
— Десять,— выкрикнул студент-юрист.
У Ирасемы было много поклонников, оспаривавших место у ворот ее дома, а поэтому и блюдо с ее сладостями. К открытию аукциона пришли посетители бара, чтобы поразвлечься и принять участие в торгах. Площадь заполнилась народом, влюбленные обменивались взглядами, помолвленные с улыбкой расхаживали, взявшись под руку.
— Чайный сервиз, подарок юной Жерузы Бастос. Шесть чашек, шесть блюдец, шесть десертных тарелочек и так далее. Сколько дадите?
396
Ари Сантос поднял маленькую чашечку.
Девушки переглядывались, когда мужчины назначали цену. Каждой хотелось, чтобы ее дар святому Себастьяну был продан подороже. Влюбленные и женихи тратили деньги на подношения своих милых, чтобы заслужить улыбку. Иногда какой-нибудь подарок начинали оспаривать полковники. Ажиотаж нарастал, цены повышались, доходя до ста — двухсот мильрей- сов. В тот вечер, соперничая с Рибейриньо, Амансио Леал заплатил пятьсот мильрейсов за полдюжины салфеток. Это уже было мотовство, швыряние денег на ветер. Но денег было так много, что они рекой лились по улицам Ильеуса. Девушки на выданье воодушевляли взглядами возлюбленных и женихов; стоило посмотреть на их лица, когда с торгов шел их дар. Преподношение Ирасемы побило рекорд: блюдо сладостей было куплено за восемьсот мильрейсов. Эту цену дал Эпаминондас, самый молодой компаньон мануфактурного магазина «Соарес и братья». У бедной Жерузы не было возлюбленного. Впрочем, шептались о поклоннике в Байе, студенте пятого курса медицинского факультета. Если семья Жерузы — дядя Тонико или дона Олга — или кто-нибудь из друзей деда не назначит первой цены, ее чайный сервиз вообще не будет продан. Ирасема торжествующе улыбалась.
— Сколько за чайный сервиз?
— Десять мильрейсов,— крикнул Тонико.
Пятнадцать предложила Габриэла, рядом с ней уже
стоял вернувшийся из бара Насиб. Полковника Амансио, который мог повысить ставку, уже не было, он ушел в кабаре. На трибуне лоснящийся от пота Ари Сантос выкрикивал:
— Пятнадцать крузейро... Кто больше?
— Тысяча рейсов.
— Сколько?! Кто назвал эту сумму? Просьба не шутить.
— Тысяча рейсов,— повторил Мундиньо Фалкан.
— А! Сеньор Мундиньо... Разумеется. Сеньорита Жеруза, не будете ли вы любезны передать ващ дар сеньору? Тысяча рейсов, сеньоры, тысяча рейсов! Святой Себастьян будет вечно благодарен сеньору Мундиньо. Как известно, эти деньги предназначаются на постройку новой церкви. Это будет огромная церковь! Сеньор Мундиньо заплатил сполна... Большое спасибо.
Жеруза взяла ящик с чашками и передала его экспортеру. Сраженные девицы обсуждали безумный поступок Мундиньо. Что он означал? Этот Мундиньо, необыкновенно богатый, элегантный молодой человек, боролся не на жизнь, а на смерть с семьею Бастосов. В этой борьбе сжигали газеты, избивали людей, готовили покушения. Мундиньо выступил против старого Рамиро, оспаривая у него власть, и довел его до сердечных припадков. И в то же время отдал тысячу рейсов, две яркие бумажки по пятьсот рейсов, за полдюжины чашек из дешевого фарфора —дар внучки своего врага. Он прямо сумасшедший, ну кто же так поступает? Все они, и Ирасема и Дива, вздыхали по Мундиньо, богатом, элегантном, любящем путешествия холостяке, который часто ездил в Байю и у которого был дом в Рио... Девушкам были известны все его романы с Анабелой и другими женщинами, выписанными из Баии или с юга... Видели, как эти женщины, изящные и независимые, иногда гуляли по набережной. Однако флирта с незамужней девушкой он никогда не заводил. Он вообще на них не смотрел, в том числе и на Жеру- зу. Ах, сеньор Мундиньо Фалкан, как он богат, как элегантен!
— Сервнз не стоит таких денег,— сказала Жеруза.
— Я грешник. Â с вашей помощью мне удастся поладить со святыми и выхлопотать себе место на небесах.
Жеруза не смогла сдержать улыбки и спросилаз
— Вы пойдете на новогодний бал?
— Еще не знаю. Я обещал встречать Новый год в Итабуне.
— Там, вероятно, будет весело. Впрочем, здесь тоже.
— Желаю вам хорошо развлечься и счастья в Новом году.
— И вам того же, если мы не встретимся до Нового года.
Тонико Бастос наблюдал за этим разговором и не понимал Мундиньо. Тонико все еще мечтал о примирении в последнюю минуту, надеялся спасти авторитет Бастосов. Он с улыбкой поклонился Мундиньо. Экспортер ответил и направился домой.
В канун Нового года Мундиньо приехал в Итабуну, позавтракал с Аристотелесом и присутствовал на от-
398
крытни ярмарки скота, которая была важным нововве- дениеы, перенесшим торговлю быками в муниципалитет Итабуны. Он произнес речь, сопровождавшуюся аплодисментами, после чего сел в машину и вернулся в Ильеус. И не потому, что вспомнил о Жерузе, а потому, что хотел встретить Новый год с друзьями в клубе «Прогресс». Он не пожалел об этом: праздник получил- с ся на редкость удачный, говорили, что такой бал можно увидеть только в Рио.
Аляповатая роскошь, платья из крепдешина, тафты и бархата, обилие драгоценностей — все это возмещало недостаток изысканности и сглаживало провинциальный облик некоторых сеньор, подобно тому как кредитки в пятьсот мильрейсов, пачками лежавшие в карманах полковников, искупали их грубые манеры и простонародный выговор. Но хозяевами праздника были молодые. Некоторые юноши, несмотря на жару, пришли в смокингах. В залах девушки, кокетливо обмахиваясь веерами, смеялись и пили прохладительные напитки. Шампанское и самые дорогие вина лились рекой. Залы были затейливо украшены серпантином и искусственными цветами. Праздник обещал быть таким пышным и о нем ходило столько разТоворов, что появился даже Жоан Фулженсио, противник балов. И доктор тоже.
Жеруза улыбнулась, когда заметила Мундиньо Фалкана, разговаривавшего с арабом Насибом и Габриэл ой, которая едва стояла на ногах,— проклятая туфля жала ей кончик пальца. Да, ее ноги не были созданы для этой тесной обуви. Но она была так хороша, что самые высокомерные дамы — даже жена доктора Демосфенеса, самоуверенная уродина,— не могли отрицать того, что мулатка была самой красивой женщиной на балу.
— Простушка, но очень красива,— признавали они.
Дочь народа растерялась от шума разговоров, которых она не понимала, от роскоши, которая ее не привлекала, от зависти, тщеславия и сплетен, которые ее не соблазняли. Немного позже на улицы выйдет тарно волхвов с веселыми пастушками, с расшитым штандартом. Процессия будет останавливаться перед домами, барами, распевать песни и танцевать, прося разрешения войти. Двери распахнутся, танцы и песни перенесутся в комнаты, хозяева станут угощать ликером и
399
сладостями. В ту новогоднюю ночь, как и в две предыдущие, более десяти терно и процессий бумба-меу-бой вышли с Уньана, Конкисты, Острова Змей и Понтала, чтобы веселиться на улицах Ильеуса.
Габриэла танцевала с Насибом, с Тонико, с Ари, с капитаном. Она кружилась грациозно, но эти танцы не любила. Что это такое — вертеться в объятиях партнера! Она любила «коко мешидо», круговую самбу, матчиш. Либо польку под гармонику. Аргентинское танго, вальс, фокстрот ей не нравились. Тем более когда туфля просто впивается в ее оттопыренный палец.
Праздник был веселым. Не веселился только Жо- зуэ. Со стаканом в руке он стоял, прислонившись к косяку окна, и смотрел на улицу. Из своего окна Глория тоже глядела на толпу, заполнившую и тротуар, и мостовую. Рядом с ней, усталый и сонный, стоял Кориола- но. Его веселье, как он сам говорил, было в постели Глории. Но Глории не хотелось ложиться; нарядно одетая, она смотрела на худое лицо Жозуэ в окне клуба. Слышно было, как хлопают пробки бутылок с шампанским. Мунднньо Фалкан пользовался у девушек большим успехом, он танцевал с Жерузой, Дивой, Ирасе- мой, пригласил и Габриэлу.
Насиб переходил от одной группы мужчин к другой. Танцевать он не любил, за весь вечер лишь два-три раза потоптался с Габриэлой. Потом оставил ее за столом вместе с добродушной супругой Жоана Фулжен- сио. Габриэла сняла под столом туфлю и стала гладить затекшую ногу. Она с трудом удерживалась от зевоты. Подходили дамы, присаживались к ним, затевали беседу и оживленно смеялись, перекидываясь репликами с женой Жоана Фулжеисио. Весьма снисходительно они здоровались с Габриэлой, осведомлялись, как она поживает. Она сидела молча, не поднимая глаз. Тонико, как священнослужитель, исполняющий сложный обряд, вел дону Олгу в аргентинском танго. Молодежь смеялась, шутила, танцуя главным образом в заднем зале, куда вход старикам был воспрещен. Сестра Насиба и ее муж танцевали с чопорным видом. Они притворялись, что не замечают Габриэлы.
Около одиннадцати часов, когда на улице осталось совсем мало людей—давно уже удалилась и Глория, а с нею полковник Кориолано,— послышались музыка
400
кавакиньо* 1 и гитар, флейт и барабанчиков и голоса, певшие кантиги2, которыми сопровождаются танцы рейзадо. Габриэла подняла голову. Ошибиться она не могла. Это терно Доры.
Процессия остановилась против клуба «Прогресс», оркестр смолк, все побежали к окнам и дверям. Габриэла сунула ногу в туфлю и одной из первых очутилась на тротуаре. Насиб присоединился к Габриэле, его сестра с мужем были поблизости, но по-прежнему/ делали вид, что не замечают их.
Пастушки несли фонари, а Микелина шла со штандартом. Нило, бывший моряк, со свистком во рту, дирижировал пением и танцами. На площади Сеабра одновременно с процессией появились персонажи терно — бык, пастух, кайпора3 и бумба-меу-бой. Начались танцы. Пастушки пели:
Я пригожая пастушка, путь держу я в Вифлеем: помолюсь младенцу в яслях, поклонюсь волхвам я всем.
Они не просились войти, так как не осмеливались прервать праздник богачей. Но Плинио Араса привел официантов с пивом и угостил участников терно. Бык немного отдохнул и выпил пива. Кайпора также.
Они снова принялись танцевать и петь. Микелина, в центре процессии, со штандартом в руке, поводила худыми бедрами, сеньор Нило свистел. Улица заполнилась людьми, которые вышли из клуба, чтобы посмотреть терно. Юноши и девушки со смехом хлопали в ладоши.
Я пригожая пастушка, ясной звездочки светлей.
Укачаю Иисуса колыбельною своей.
Габриэла уже никого не видела, одних лишь пастушек с фонарями, Нило со свистком и Микелину со
1 Кавакиньо — маленькая четырехструнная гитара.
1 Кантнга — протяжная песня.
* Кайпора — легендарный персонаж бразильского фольклора, предвещающий несчастье.
401
штандартом. Она не видела Ыасиба, не видела Тонино— никого вокруг. Даже золовку с надменно задранным носом. Сеньор Нило свистнул, пастушки стали на свои места, бумба-меу-бой пошел вперед. Нило еще раз свистнул, пастушки затанцевали в ночной темноте, Ми* келина размахивала штандартом.
Мы пойдем, пойдем, пастушки,
под другие окна петь...
Они отправились петь и танцевать на другие улицы. Вдруг Габриэла скинула туфли, ринулась вперед и выхватила штандарт из рук Микелины. Она закружилась, качая бедрами, заплясали освобожденные от тесной обуви ноги. Тер но двинулось вперед, а золовка воскликнула: «О!»
Жеруза увидела, что Насиб чуть не плачет, его застывшее лицо выражало стыд и печаль. Тогда она тоже выбежала на мостовую, взяла фонарь из рук одной пастушки и принялась танцевать. Следом за Жерузой вышел юноша в смокинге, за ним другой, Ирасема взяла фонарь у Доры. Мундиньо Фалкан вытащил свисток изо рта Нило. В пляс пошли даже Мистер с женой. Жена Жоана Фулженсио, сама доброта, неунывающая мать шестерых детей, тоже вошла в круг. А потом и другие дамы, и капитан, и Жозуэ. Все участники бала оказались на улице, всем хотелось позабавиться. Замыкали терно сестра Насиба и ее муж-бакалавр. Впереди шла Габриэла со штандартом в руке.
ОТ ДВОРЯНКИ ОФЕНИЗИИ ДО ПЛЕБЕЙКИ ГАБРИЭЛЫ, С РАЗЛИЧНЫМИ ПРОИСШЕСТВИЯМИ И МОШЕННИЧЕСТВАМИ
Начало года ознаменовалось в Ильеусе различными событиями и происшествиями, новостями и скандалами. Студенты решили превратить открытие библиотеки Коммерческой ассоциации в веселое празднество.
— У них одни танцы на уме...— пожаловался президент Ассоциации Атаулфо.
402
Однако капитан, которому Жоан Фулженсио оказал неоценимую помощь в организации библиотеки, усмотрел в идее студентов прекрасную возможность для пропаганды своей кандидатуры на пост префекта. Кстати сказать, он был прав, утверждая в споре с Ата- улфо, что молодые люди хотят не только развлечься.
Эта библиотека была первой в Ильеусе, ибо в библио- ^ теке общества имени Руя Барбозы имелась всего одна полка с книгами, причем почти исключительно стихи, поэтому открытие новой библиотеки представляло собой значительное событие. Это подчеркнул в своей выспренней речи Силвно Рибейро, сын Рибейриньо, второкурсник медицинского факультета. Прежде подобные праздники в Ильеусе не устраивались. Был организован литературный вечер, в котором приняли участие многие студенты и такие выдающиеся личности, как доктор, Ари Сантос, Жозуэ. Выступили также капитан и Маурисио: первый — как библиотекарь Ассоциации, второй — как официальный оратор, и оба — как кандидаты в префекты. Но самым неожиданным было то. что ученицы монастырской школы и девушки из высшего ильеусского общества публично читали стихи. Некоторые смущенно, другие свободно и уверенно. Дива, у которой был чистый и приятный голос, спела романс. Жеруза исполнила на рояле произведения Шопена. Были прочитаны стихи Билака, Раймундо Коррейи1, Кастро Алвеса и Теодоро де Кастро,— последний воспевал Офенизию. Затем Ари и Жозуэ прочли свои стихи. Инспектору колледжа, который только что вернулся из длительной поездки по поселкам и фазендам Итабуны, где собирал материал для заметок в одну из газет Рио- де-Жанейро, это собрание казалось нелепым. Но илье- усцы находили его очаровательным.
— Прелестно!—заявила Кинкина.
— Приятно было побывать там,-*■ согласилась Флорзинья.
После концерта, конечно, начались танцы. На пост заведующего библиотекой общество выписало из Белмонте поэта Сосиженеса Косту, которому надлежало оказать значительное влияние на развитие культурной жизни города.
1 Рай-ундо да Моржа Азеведо Коррейя (1860-1911) — поэт, один из основателей Бразильской Академии словесности.
403
Но, говоря о культуре, о книгах и о стихах Теодоро, посвященных Офеннзии, разве можно не упомянуть о небольшой брошюре, которая была набрана и отпечатана Жоакимом в типографии Жоана Фулженсио и в которую вошли отдельные главы из памятной книги доктора «История семейства Авила и города Ильеуса»? Брошюра была издана под другим названием, ибо содержала лишь главы, касающиеся Офеннзии и ее запутанных отношений с Императором Педро II. Доктор озаглавил брошюру скромно: «Историческая любовь», дальше следовал подзаголовок в скобках: «Эхо старой полемики». В брошюре было восемьдесят страниц, набранных корпусом 7, полных научных рассуждений и гипотез и написанных тяжеловесной киньентистской 1 прозой в стиле Камоэнса2. Романтическая история была изложена во всех подробностях, причем обильно цитировались различные авторы и стихи Теодоро. Этот труд увенчал лаврами светлую голову знаменитого ильеусца. Правда, в Байе некий критик, несомненно из зависти, заявил, что тощая книжка нечитабельна, и назвал ее «глупостью, переходящей все допустимые границы». Но это был злонамеренный субъект, голодная редакционная крыса, автор едких эпиграмм на баиян- ских писателей, пользующихся наибольшей популярностью. Зато из Мундо-Ново, где Аржилеу Палмейра создавал четвертую семью, этот известный поэт написал в другую, тоже банянскую, газету шесть хвалебных страниц, где воспевал страсть Офенизии, «предтечу свободной любви в Бразилии». Другое наблюдение, весьма любопытное, несмотря на свой малолитературный характер, сделал Ньо Гало, беседуя в «Палелариа Модело» с Жоаном Фулженсио: ‘
— Вы заметили, Жоан, что в брошюре доктора наша бабушка Офенизия несколько изменила свой облик? Раньше, я это хорошо помню, она была тощей и плоской, как кусок сушеного мяса. А теперь она потолстела — посмотрите четырнадцатую страницу. Знаете, на кого она стала похожа? На Габриэлу...
1 Кнньентнстское течение—порту! альская литературная школа, относящаяся к XVI столетию. На образцах Возрождения она стремилась привить вкус к греческой и латинской классике.
8 Луис Вас де Камоэнс (1524—1580) — великий португальский поэт, создатель португальского национального эпоса — поэмы «Лузйады».
4Ò4
Жоан Фулженсио рассмеялся своим добродушным и умным смехом:
— Кто же в Ильеусе не влюблен в Габриэлу? Если бы она была кандидатом в префекты, она победила бы и капитана, и Маурисио, и даже их обоих, вместе взятых. Все бы голосовали за нее.
— Только не женщины...
— Женщины не имеют права голоса, кум. Но и некоторые женщины тоже голосовали бы за нее. В ней есть то, чего нет ни в ком. Вы не видели ее на новогоднем балу? Кто увлек всех на улицу танцевать рейзадо? Я думаю, что Габриэла наделена той силой, которая свершает революции и делает великие открытия. Для меня нет ничего приятнее, чем видеть Габриэлу среди нас, в обществе. Знаете, о чем я тогда думаю? О прелестном душистом цветке, живом цветке в букете бумажных...
Однако в те дни, когда книга доктора увидела свет, Офенизия затмила Габриэлу. На новой волне популярности всплыла благородная задумчивая Авила, влюбленная в императорскую бороду. Об Офенизии говорили за столом в клубе «Прогресс», где теперь очень часто возникали импровизированные танцы и устраивались танцевальные вечеринки, говорили юноши и девушки на ставших теперь обычными вечерних прогулках по набережной, говорили в автобусах, в поездах, в барах, упоминали в речах, стихах, газетах, даже в кабаре. Одна молоденькая испанка, горбоносая и черноглазая, страстно влюбилась в Мундиньо Фалкана. Но экспортер был занят певицей — исполнительницей народных песен, которую он привез из Рио, куда ездил после Нового года. Какой-то остряк, заметив страданья испанки, ее вздохи и страстные взгляды, прозвал ее Офени- зией. И это имя к ней пристало, она увезла его с собой, когда уехала из Ильеуса на алмазные копи Мин?с-, Жераис.
Эта история произошла в новом кабаре «Эльдорадо», которое открылось в январе и стало серьезным конкурентом «Батаклана» и «Трианона», так как в «Эльдорадо» эстрадные артисты и женщины доставлялись прямо из Рио. Новое кабаре принадлежало Пли- нио Apace, хозяину «Золотой водки», и было расположено в порту. Открылась также лечебница доктора Де- госфенеса, освященная епископом и речью Маурисио
Каиреса. В операционном зале, куда был отнесен Ари- стотелес, по совпадению, ускользнувшему от доны Ар- минды, первым пациентом после официального открытия лечебницы был пресловутый Блондинчик, доставленный из «Бате-Фундо» с простреленным плечом. Было открыто также вице-консульство Швеции и в одном помещении с ним — агентство пароходной компании с длинным и сложным названием. Иногда в баре Насиба можно было видеть долговязого иностранца, который беседовал с Мунднньо Фалка ном и пил «Кану де Илье- ус». Это и был агент шведской компании и вице-консул. В порту строилось огромное пятиэтажное здание новой гостиницы. На страницах «Диарио де Ильеус» студенты обратились к избирателям с призывом отдать свои голоса за того кандидата, который твердо пообещает, заняв пост префекта, построить муниципальную гимназию, стадион, приют для престарелых и нищих и проложить шоссе в Пиранжи. На другой день капитан на страницах той же газеты обязался выполнить все это и еще многое другое.
Кроме того, бывший еженедельник «Жорнал до Сул» начал выходить ежедневно. Правда, это продолжалось недолго, так как спустя несколько месяцев он снова стал выходить раз в неделю. «Жорнал до Сул» занимался исключительно политическими вопросами и в каждом номере поносил Мунднньо Фалка на, Аристо- телеса и капитана^ «Диарио де Ильеус» также не оставалась в долгу.
Было объявлено о том, что в ближайшее время откроется ресторан Насиба. Большинство жильцов уже выехало из комнат верхнего этажа. Только лотерея «жого до бишо» да два приказчика оставались на месте, поскольку еще не подыскали себе ничего подходящего. Насиб торопился. Через Мундйньо, своего компаньона, он уже сделал в Рио несколько заказов. Сумасшедший архитектор сделал эскизы залов ресторана. Насиб снова повеселел. Но это была уже не та безграничная радость первых дней его жизни с Габрнэ- лой, когда Насиб не боялся, что она от него уйдет. Это не заботило Насиба и сейчас, но, пока Габриэла не станет держать себя, как полагается даме из общества, он не мог быть до конца счастливым. Он уже не жаловался на ее холодность в постели. Насиб сейчас сам изрядно уставал: на праздниках в баре было очень много
406
работы. Насиб уже привык к тому, что Габриэла любит его теперь как жена — не так бурно, более спокойно и нежно. Его печалило только то, что она никак не желала приобщаться к избранному обществу, Ильеуса, несмотря на успех, который она имела в новогоднюю ночь после этой истории с терно. Тогда Насиб думал, что все Пропало, но произошло чудо — в пляс на улице пустились все и под конец даже он сам. А разве потом, желая познакомиться с Габриэлой, не пришли к ним с визитом сестра и ее муж? Почему же тогда она по- прежнему расхаживает по дому одетая в какие-то тряпки, в домашних туфлях, по-прежнему возится с котом, готовит, убирает, распевает свои песенки и громко смеется при посторонних?
Насиб надеялся, что открытие ресторана поможет ему закончить воспитание Габриэлы. Тонико придерживался того же мнения. Для ресторана он наймет двух-трех помощниц, с тем чтобы Габриэла появлялась там как госпожа и хозяйка, давая указания и присматривая за приготовлением приправ. В ресторане она будет общаться только с приличными людьми.
Больше всего Насиба угнетало то, что Габриэла не хочет нанять горничную. Дом б^л маленький, но все же доставлял ей немало хлопот. К тому же она продолжала готовить для мужа и для бара. Служанка жаловалась, что дона Габриэла ничего не дает ей делать. Девчонка лишь мыла посуду, помешивала кушанья и резала мясо. Но готовила, по существу, Габриэла — она не отходила от плиты
Несчастье разразилось в тихий послеобеденный час, когда Насиб наслаждался полным покоем и радовался только что полученному известию о выезде конторы «жого до бишо» в одно из помещений торгового центра. Теперь остается лишь ускорить отъезд приказчиков. Скоро на пароходе компаний «Костейра» или «Ллойд» должны прибыть заказы из Рио. Насиб уже нанял каменщика и маляра для ремонта и перестройки верхнего этажа, разделенного перегородками. Он хотел превратить это грязное помещение в светлый уютный зал с первоклассно оборудованной кухней, но Габриэла и слышать не желала о железной плите. Она требовала, чтобы плита была большая, кирпичная и топилась дровами. Насиб только что обо всем договорился с каменщиком и маляром и вдруг на месте преступления
407
накрыл Бико Фино, который тащил деньги из кассы. Это не было для Насиба сюрпризом, он уже давно не доверял ему, и все же араб вышел из себя и дал мальчишке пару оплеух:
— Вор! Мошенник!
Однако любопытно, что Насибу и в голову не пришло уволить мальчишку. Он просто решил проучить его для острастки. Но Бико Фино, отброшенный за прилавок, принялся выкрикивать оскорбления:
— Ты сам вор! Грязный турок! Разбавляешь вина1 Приписываешь к счетам!
Насибу пришлось ударить Бико несколько раз, но все же он еще не думал увольнять своего помощника. Он ухватил Бико за рубашку, поднял его с силой и ударил по лицу:
— Это тебе наука, чтобы не воровал больше!
Когда Насиб отпустил Бико, тот выскочил из-за
прилавка и, плача, продолжал браниться:
— Мать свою бей! Или жену!
— Заткнись, или я действительно тебя поколочу,
— Попробуй!..— Бико побежал к двери.—Турок, козел, шлюхин сын! Ты бы лучше смотрел за женой! Рога-то твои не болят?
Насиб изловчился и схватил мальчишку:
— Ты что болтаешь?
Выражение лица араба напугало Бико Фино:
— Ничего, сеньор Насиб. Отпустите меня...
— Ты знаешь что-нибудь? Отвечай, или я на тебе живого места не оставлю.
*— Мне говорил Разиня Шико...
— Что?
— Что она путается с сеньором Тонико...
— С Тонико? Рассказывай все, и побыстрей.-—Насиб сжал Бико с такой силой, что у того рубашка треснула.
— Каждый день, выйдя из бара, сеньор Тонико отправляется к вам.
— Врешь, подлец.
— Это все знают и смеются над вами. Отпустите, сеньор Насиб...
Насиб разжал пальцы, Бико Фино вскочил и убежал. Насиб остался стоять на месте, ничего не видя и не слыша, не способный ни что-либо предпринять,
408
ни думать. В таком состоянии и нашел его Разиня Ши- ко, когда вернулся с фабрики льда.
— Сеньор Насиб, что с вами? Сеньор Насиб...
Сеньор Насиб плакал.
Уведя Разиню Шико в комнату для игры в покер, он заставил его все рассказать и слушал, закрыв лицо руками Шико назвал имена и перечислил подробно* сти, начав с того времени, когда Насиб нанял Габриэлу на невольничьем рынке. Тонико был последним, уже после их женитьбы. Вопреки всему, Насиб не верил, ему хотелось, чтобы это оказалось ложью, хотелось доказательств, он не поверит, пока не увидит собственными глазами.
Страшнее всего была ночь в одной постели с Габ- риэлой. Он не мог заснуть. Когда Насиб пришел, Габриэла проснулась и, улыбнувшись, поцеловала его в губы. Из раненой груди вырвалось:
— Я очень устал.
Насиб отвернулся, погасил свет. Улегся на краю постели и отодвинулся от ее жаркого тела. Габриэла положила его ногу на свое бедро. Насиб не спал всю ночь, едва удерживаясь от желания допросить ее, узнать правду из ее уст и убить ее, как это надлежало сделать каждому порядочному нльеусцу. Но разве, после того как он убьет Габриэлу, ему станет легче?, Насиб глубоко страдал, ощущая внутри страшную пустоту. Будто у него сердце вырвали.
. На другой день Насиб рано пришел в бар. Бико Фи но еще не появлялся. Шико не глядел на хозяина и жался по углам. Около двух часов явился выпить свой аперитив Тонико. Он заметил, что Насиб в дурном настроении.
— Неприятности дома?
— Нет, все в порядке.
Ровно через пятнадцать минут после ухода Тонико он вытащил из ящика револьвер, сунул его за пояс и направился домой. Немного погодя обеспокоенный Шико сказал Жоану Фулженсио:
— Сеньор Жоан! Сеньор Насиб пошел убивать дону Габриэлу и сеньора Тонико Бастоса.
— Что такое?!
Шико в нескольких словах рассказал о случившемся, и Жоан Фулженсио выбежал из бара. Едва он обогнул церковь, как услышал крики доны Арминдк. Тонико мчался к набережной, босой, в одних брюках, с пиджаком и рубашкой в руке. 409
О ТОМ, КАК АРАБ НАСИБ НАРУШИЛ СТАРИННЫЙ ЗАКОН И ВЫШЕЛ С ЧЕСТЬЮ ИЗ ДОСТОЙНОГО БРАТСТВА СВЯТОГО ЦОРНЕ Л ИЯ, ИЛИ КАК СЕНЬОРА СААД СТАЛА СНОВА ГАБРИЭЛОИ
Обнаженная, улыбающаяся Габриэла, распростертая на супружеском ложе. Обнаженный, с потемневшими от желания глазами Тонико, сидящий на краю кровати. Почему не убил их Насиб? Разве не было закона, древнего, сурового и неумолимого? Закона, который' надлежало исполнять всякий раз, когда представлялся случай или возникала необходимость? Оскорбление, нанесенное обманутому мужу, смывается только кровью виновных. Не прошло и года с тех пор, как полковник Жезуино Мендонса свершил справедливое возмездие... Почему же Насиб не убил их? Разве не решил он поступить так, когда ночью лежал в постели, когда чувствовал, как горячее бедро Габриэлы обжигает ему ногу? Разве не поклялся он тогда это сделать? Почему же он не убил? Разве не взял он револьвер из ящика и не заткнул за пояс? Неужели он не хотел встречать своих друзей с высоко поднятой головой? И все же он не исполнил закон.
Ошибаются те, кто думает, что он струсил. Он не был трусом и не раз это доказывал. Ошибаются те, кто думает, что он не успел. Тонико стремглав выскочил во двор, перепрыгнул через невысокий забор, натянул на голое тело брюкк в коридоре шокированной доны Армннды. Но все же он смог пролепетать, заикаясь:
— Не убивайте меня, Насиб! Я просто давал ей кое-какие советы...
Оскорбленный Насиб и не вспомнил о револьвере. Ои размахнулся своей тяжелой рукой, и Тонико скатился с кровати, но тут же вскочил, схватил свои вещи ço стула и скрылся. У Насиба было более чем достаточно времени на то, чтобы выстрелить, и не было никакой возможности промахнуться. Почему же он не убил? Почему, вместо того чтобы убить Габриэлу, он стал избивать ее, не говоря ни единого словак стал молча истязать ее, оставляя темно-красные, почти лиловые пятна на ее теле цвета корицы? Она тоже ничего не говорила, не испустила ни одного крика, у нее не вырвалось ни одного рыдания, она плакала молча и безответно сносила удары Он еще бил ее, когда прибе¬
410
жал Жоан Фулженсио. Габриэла накрылась простыней. Да, времени у Насиба было более чем достаточно, чтобы их убить.
Ошибаются и те, кто думает, что он не убил ее потому, что слишком любил. В тот момент Насиб не любил Габриэлу. Но он ее и не ненавидел. Он бил ее, пи о чем не думая, слрйно желая успокоиться и отомстить за то, что пережил днем и накануне вечером и сегодня утром. Душа его была пуста, как кувшин, из которого вынули цветы. Сердце его болело, будто кто-то медленно вонзал в него кинжал. Насиб не чувствовал ни ненависти, ни любви. Одну только боль.
Он не убил ее потому, что не мог. Все эти страшные истории, которые он рассказывал про Сирию, были выдумкой. Избить ее до полусмерти — на это он был способен. И он бил ее без сострадания, как бы получая по старому счету долг. Но убить не мог.
Насиб молча подчинился, когда пришел Жоан Фулженсио, схватил его за руку и сказал:
— Довольно, Насиб. Пойдемте со мной.
На пороге Насиб остановился и тихо проговорил, не оборачиваясь:
— Я вернусь ночью. Чтобы к этому времени тебя здесь не было.
Жоан Фулженсио увел его к себе. Войдя, он сделал жене знак, чтобы она оставила их одних. Они уселись в комнате, заставленной книгами, араб сжал голову руками и долгое время молчал, а потом спросил:
— Что мне делать, Жоан?
— А что вы можете сделать?
— Уехать из Ильеуса. Больше я не могу здесь жить.
— Почему? Не понимаю.
Мне наставили рога. Я не могу здесь оставаться.
— Вы действительно хотите ее бросить?
~ А разве вы не слышали, что я сказал? Зачем же вы меня спрашиваете? Если я ее не убил, так вы думаете, что я смогу с ней жить дальше? Знаете, почему я не убиЛ? Я никогда не умел убивать... Даже курицу... Даже теленка. Я не мог убить даже хищника.
— Я нахожу, что вы поступили правильно, убивать из ревности — это варварство. Только в Ильеусе так поступают, да еще дикари. Вы совершенно правы.
— Я уеду из Ильеуса...
411
Жена Жоана Фулженсио появилась на пороге гостиной и сказала:
— Жоан, тебя там спрашивают. Сеньор Насиб, разрешите, я вам принесу чашку кофе.
Жоан Фулженсио немного задержался, но Насиб и не притронулся к кофе. Он был опустошен, не испытывал ни голода, ни жажды, одно только страдание. Жоан вошел, поискал книгу на полке и сказал:
— Я вернусь через минутку.
Он застал Насиба в той же позе, с отсутствующим взглядом. Жоан уселся рядом с ним и положил ему на колено руку:
— По-моему, вы сделаете большую глупость, если уедете из Ильеуса.
— Но разве я могу иначе? Ведь надо мной станут смеяться.
— Никто не станет смеяться над вами..,
— Вы не будете, потому что вы добрый человек. Но другие...
— Скажите мне, Насиб: будь она не вашей женой, а просто содержанкой, придали бы вы этому случаю такое значение, уехали бы из Ильеуса?
Насиб задумался.
— Она была для меня всем. Поэтому я и женился на ней. Помните?
— Помню. Я даже предупреждал вас.
— Меня?
— Вспомните. Я вам сказал: есть цветы, которые вянут, если их сорвать и поставить в вазу.
Да, но он никогда прежде не вспоминал об этом и тогда не обратил внимания на предупреждение Жоана. Теперь он понял. Габриэла не создана для вазы, для замужества и для мужа.
— А будь она вашей любовницей,— настаивал Жоан,— уехали бы вы из Ильеуса? Я не говорю о страда-, пии, ведь мы страдаем потому, что любим, а не потому, что женаты. Но именно потому, что мы женаты, мы убиваем или уходим куда глаза глядят.
— Но если бы она была моей содержанкой, никто бы не стал смеяться надо мной. Просто я бы ее побил. И вам это известно так же хорошо, как и мне.
— Поверьте, у вас нет никакого основания уезжать. Перед законом Габриэла всегда была только вашей любовницей.
412
— Я женился на ней и по всем правилам оформил брак у судьи. Вы же сами присутствовали.
Жоан Фулженсио открыл книгу, которую держал в руке.
— Это гражданский кодекс. Послушайте, что гласит статья двести девятнадцатая, параграф первый, глава шестая, книга первая. Семейное право, раздел о браке. Я вам прочту то, что относится к расторжению брака. Взгляните: здесь сказано, что брак расторгается, когда один из супругов ввел другого в заблуждение. Ваш брак недействителен, Насиб, и может быть расторгнут. Стоит вам захотеть — и вы не только окажетесь свободным, но получится даже, будто вы никогда и не вступали в брак, будто это была обычная связь.
— Как же так? Объясните, пожалуйста,— заинтересовался араб.
— Вот послушайте.— Жоан стал читать.— «Существенной считается такая ошибка, которая выявляется в отношении тождества личности этого супруга, его чести и добропорядочности, причем ошибка эта, став впоследствии известной, делает невозможной совместную жизнь для введенного в заблуждение супруга», Я припоминаю, что когда вы сообщили мие о предстоящей женитьбе, то сказали, будто она не знает ни фамилии, ии даты рождения...
— Да. Ничего она этого не знала...
— И Тонико предложил свои услуги, чтобы устроить ей необходимые документы.
— Он сфабриковал все документы в своей нотариальной конторе.
— Ну так вот... Ваш брак недействителен, поскольку произошла существенная ошибка в личности. Я подумал об этом, когда мы пришли ко мне. Потом зашел Эзекиел, у него было ко мне одно дело. Я воспользовался этим и посоветовался с ним. Оказалось, я прав. Вам только надо доказать, что документы фальшивые, тогда вы свободны, будто никогда и не были женаты, а ваши отношения являлись обычной связью.
— А как я это докажу?
— Нужно поговорить с Тонико и с судьей.
— Я никогда больше не буду разговаривать с этим типом.
413
*— Хотите, я возьму это на себя? То есть, я хотел сказать, переговоры. Эзекиел может заняться юридической стороной, если вы захотите. Он предложил свои услуги.
— Так он уже знает?
— Пусть это вас не волнует. Значит, вы не возражаете, чтобы я занялся этим делом?
— Я не знаю, как вас благодарить.
— Тогда — до скорого свидания. Оставайтесь пока у меня, почитайте что-нибудь.—Жоан хлопнул араба по плечу.— Или поплачьте, если хочется. В этом нет ничего зазорного.
— Я пойду с вами.
— Вот уж нет. Куда вам идти? Оставайтесь здесь и ждите. Я скоро вернусь.
Но дело оказалось не таким легким, как предсказывал Жоан Фулженсио. Прежде всего надо было договориться с Эзекиел ом, который отказался беседовать с Тони ко и улаживать дело по-дружески.
— Я хочу засадить этого типа в тюрьму и добьюсь, чтобы его уволили за подлог. Он, его брат и отец говорят про меня всякие гадости, так что ему придется убраться из Ильеуса; уж я подниму скандал...
Жоан Фулженсио в конце концов убедил Эзекиел а. Они вместе пошли в нотариальную контору Тони ко был еще бледен, смотрел беспокойно, улыбался натянуто и плоско шутил:
— Если бы я не поторопился убраться, турок проколол бы меня рогами... Он, проклятый, нагнал на меня такого страху...
— Насиб — мой доверитель, и я прошу относиться к нему с уважением,— потребовал Эзекиел с очень серьезным видом.
Они обсудили дело. Вначале Тонико ни за что не хотел согласиться с их предложениями. Это не повод для расторжения брака, заявил он. Документы, хотя и подложные, были сочтены настоящими. Насиб был женат пять месяцев и жалоб не подавал. И какой, Тонико, сознается публично, что сфабриковал подложные бумаги? Прошли времена старого Сегисмундо, который продавал свидетельства о рождении и акты регистрации земельных участков. Эзекиел пожал плечами и воскликнул, обращаясь к Жоану Фулженсио:
414
— Ну, что я вам говорил?
*— Это можно уладить, Тонико,— заговорил Жоан Фулженсио.— Мы поговорим с судьей. Найдется путь, чтобы выйти из положения и в то же время чтобы подлог не получил огласку. По крайней мере сделаем так, чтобы вы не фигурировали в качестве обвиняемого. Можно будет сказать, что вы действовали без злого умысла и были обмануть* Габриэлой. Придумайте какую-нибудь историю. В конце концов все, что именуется ильеусской цивилизацией, было создано на основе фальшивых документов.
Но Тонико продолжал сопротивляться. Он не хотел быть замешанным в эту историю.
— Вы уже замешаны, мой дорогой,— сказал Эзе- киел.— Увязли по уши. Одно из двух: либо вы соглашаетесь и идете с нами к судье, чтобы уладить дело быстро и по-дружески, либо сегодня же я от имени Наси- ба возбуждаю дело о расторжении брака из-за существенной ошибки в отношении личности Габриэлы, которая произошла вследствие представления ею документов, сфабрикованных вами с целью выдать замуж свою любовницу, милостями которой вы продолжали пользоваться и впоследствии. Вы решили выдать ее за честного, простодушного человека, другом которого вы считались. Вы входите в дело сразу через две двери: через дверь подлога и через дверь адюльтера. И в обоих случаях вы действовали с заранее обдуманным намерением. Красивое дельце!
Тонико почти потерял дар речи.
— Послушайте, Эзекиел, вы что же, хотите меня погубить?
Вмешался Жоан Фулженсио:
— Что скажет дона Олга? И ваш отец, полковник Рамиро? Вы подумали об этом? Он не перенесет позора, умрет со стыда, и вы будете виновны в его смерти, Я вас предупреждаю потому, что не хочу, чтобы это случилось.
— Зачем я впутался в это дело, боже мой?! Я лишь хотел помочь и оформил ей документы. Тогда у меня ничего с ней не было...
— Идемте с нами к судье, это самое разумное, В противном случае — я честно вас предупреждаю — вся эта история появится завтра на страницах «Диарио де Ильеус». И учтите, что вы там будете представлены
'413
в весьма жалком виде. Статью напишем мы с Жоаном Фулженсио.
— Но, Жоан, мы всегда были друзьями...
— Это так. Но вы обманули Насиба. Если бы Габриэла была женой другого, мне было бы наплевать. Но я его друг, а также друг Габриэлы. Вы обманули обоих. Так вот, или вы соглашаетесь, или я вас опозорю, поставлю в глупое и смешное положение. При нынешней политической ситуации вам будет невозможно оставаться дальше в Ильеусе.
Все высокомерие Тонико исчезло. Угроза скандала привела его в ужас. Его угнетал страх, что доне Олге и отцу все станет известно. Конечно, лучше проглотить пилюлю —сходить к судье и рассказать о подделке документов.
— Я сделаю то, что вы требуете. Но ради бога, давайте уладим все это как можно тише. Ведь мы же в конце концов друзья.
Судье история показалась очень забавной.
— Значит, вы, сеньор Тонико, были другом араба и за его спиной наставляли ему рога? Я тоже заинтересовался Габриэлой, но, после того как она вышла замуж, я перестал о ней думать. Замужних женщин я уважаю.
Несколько неохотно, как и Эзекиел, судья согласился оформить расторжение брака без шума, не возбуждая иска против Тонико, который предстанет как честный и порядочный нотариус, обманутый Габриэлой, в результате чего он будет фигурировать в деле как жертва ее хитрости. Судья не симпатизировал Тонико, подозревая, что галантный нотариус вместе с Пруден- сией, которая почти два года была любовницей почтенного юриста, украсил рогами и его голову, Насиб же ему нравился, и судья хотел ему помочь. Когда они выходили, он спросил:
— А как Габриэла? Что она будет делать? Теперь она свободна и не связана никакими обязательствами. Если бы я не устроился так хорошо... Кстати, она должна прийти поговорить со мной. Сейчас все зависит от нее. Если она не согласится...
Жоан Фулженсио, прежде чем вернуться домой, отправился повидать Габриэлу. Ее приютила дона Ар- минда. Габриэла была на все согласна, ничего не тре¬
416
бовала, не жаловалась на побои и даже хвалила Насиба:
— Сеньор Насиб такой хороший... Я не хотела оби- деть сеньора Насиба.
Таким образом, в результате бракоразводного процесса, который от первоначального иска до постановлен ния судьи проводился самыми ускоренными темпами, араб Насиб снова оказался холостым. Он был женат, не будучи на самом деле женатым; он попал в члены братства святого Корнелия, не став в действительности рогоносцем; и достойное общество мужей, примирившихся с изменами жен, осталось в дураках. А сеньора Саад снова стала Габриэлой.
ЛЮБОВЬ ГАБРИЭЛЫ
В «Папелариа Модело» обсуждали случившееся, Ньо Гало заявил:
— Это гениальное решение проблемы. Но кто бы мог подумать, что Насиб гений? Он мне и раньше нравился, а теперь стал нравиться еще больше. Наконец- то в Ильеусе появился цивилизованный человек.
Капитан спросил:
— Как вы, Жоан Фулженсио, объясните поведение Габриэлы? Судя по тому, что вы рассказываете, она действительно любила Насиба. Любила и продолжает любить. Вы говорите, что разрыв она переживает гораздо тяжелее, чем он, и тот факт, что она наставила ему рога, ничего не значит. Но как же так? Если она его любила, то почему обманывала? Как вы это можете объяснить?
Жоан Фулженсио взглянул на оживленную улицу, увидел сестер Рейс, завернувшихся в мантильи, и улыбнулся:
— Зачем? Я ничего не хочу объяснять. Ни объяснять, ни определять. Невозможно определить поступки Габриэлы и объяснить движение ее души.
— Красивое тело, а душа — как у птички. Да и есть ли у нее душа? — произнес Жозуэ, думая о Глории.
— Возможно, у нее душа ребенка,—доискивался истины капитан.
— Как у ребенка? Может быть. Но не как у птички, Жозуэ. Это ерунда. Габриэла—добрая, великодушная.
14 Ж. Лмаду
417
порывистая, чистая. Можно перечислить ее достоинства и недостатки, объяснить же их нельзя. Она делает то, что ей нравится, и отвергает то, что ей не по душе. Я не хочу объяснять ее поступки. Для меня достаточно видеть ее, звать, что она существует.
В доме доны Арминды, согнувшись над шитьем, вся в синяках от побоев Насиба, размышляла Габриэла. Утром, до прихода служанки, она перепрыгнула через забор, тош л а в дом Насиба, подмела и убрала комнаты. Какой он хороший! Он побил ее, он очень разозлился, но она сама виновата—зачем согласилась выйти за него замуж? Чтобы гулять под руку с ним по улицам, с обручальным кольцом на пальце. А быть может, из опасения потерять его, из страха, что настанет день, когда он женится на другой и прогонит ее, Габриэлу. Да, наверняка из-за этого. Она поступила плохо, ей не надо было соглашаться. Ведь раньше ей было так весело.
В припадке ярости Насиб побил ее, а мог даже убить. Замужняя женщина, обманывающая мужа, заслуживает только смерти. Все говорили это, и дона Ар- ми нда говорила, и судья подтвердил, что это так. Она заслужила смерть. Но Насиб был хорошим, он только побил ее и выгнал из дому. Потом судья спросил, не будет ли она против расторжения брана, если получится так, будто она и не была замужем. Он предупредил, что тогда она не сможет претендовать ни на бар, ни на деньги в банке, ни на дом на склоне холма. Все зависит от нее. Если она не согласится, то дело будет долго разбираться в суде и неизвестно, чем кончится. Если же она согласится... Но ведь она ничего иного и не хотела. Судья еще раз объяснил: будет так, словно она никогда и не была замужем. А лучше ничего не может быть. Потому что тогда не будет причины для страданий и обид Насиба. На побои ей наплевать... Даже если бы он убил ее, она умерла бы спокойно, ведь он был бы прав. Но Габриэлу огорчало то, что он выгнал ее из дому, что она не может его видеть, улыбаться ему, слушать его, ощущать его тяжелую ногу на свое*' бедре, чувствовать, как его усы щекочут ей шею, как его руки касаются ее тела. Грудь Насет- ба — как подушка. Она любила засыпать, уткнувшись лицом в его широкую волосатую грудь. Она лгэбила готовить для него, слушать, как он хвалит ее вкусные ^
418
блюда. Вот только туфли ей не нравились, и еще не нравилось ходить с визитами в семейные дома Ияьеу- са, не по вкусу ей были скучные праздники, дорогие платья, настоящие драгоценности, которое стоят боль* ших денег. Все это ей не нравилось. Но она любила На* сиба, дом на склоне холма, двор с гуявой, кухню и гости ну.э, кровать в спальне.
Судья ей сказал: еще несколько дней — и она не будет больше закужег, словно никогда н не была. Никогда не была зажжем. Как забавно! Это был тот же судья, что венчал их, тот, который так хотел снять для нее дом. Теперь он не говорит об этом... Но это ей и ни к чему: ведь он такой безобразный и старый. Но добрый. Если она снова будет не замужем, словно никогда прежде и не была, то почему бы ей не вернуться в дом Наснба, в заднюю комнатку, чтобы взять на себя заботы о еде, стирке, уборке дома?
Дона Арминда говорит, что никогда больше сеньор Насиб не взглянет на нее, не поздоровается, не заговорит с нею. Но почему? Ведь они уже не будут женаты, и вообще получится так, будто они никогда и не состояли в законном браке. Еще несколько дней, сказал судья. Она задумалась: теперь она, пожалуй, сможет вернуться к сеньору Наснбу. Она не хотела обидеть его, не хотела огорчить. Но она его обидела потому, что была замужем, и огорчила потому, что она, замужняя женщина, улеглась с другим в его постели. Однажды она заметила, что он ревнует. Такой большой — и ревнует! Смешно! С тех пор она стала вести себя осторожнее, потому что не хотела причинять ему страдание. Как глупо и совершенно непонятно: почему мужчины так страдают, когда женщина, с которой они спят, ложится с другим? Она не понимала. Если сеньору Наснбу угодно, пожалуйста, пусть ложится с другой и засыпает в ее объятиях. Габриэла знала, что Тоннко спало другими, дона Арминда рассказывала, что у него очень много женщин. Но если ей, Габриэле, хорошо лежать с ним и забавляться, то разве станет она требовать, чтобы у него не было больше женщин? Она этого не понижала. Ей нравилссь спать в объятиях мужчин. Но не любого. Красивого, кап Клементе, Тонико, Ннло, как Бебиньо и, ах, как Насиб. Если молодой человек испытывает желание, если он смотрит на нее «молящими глазами, если он улыбается ей и подмигивает, то поче¬
419
му она должна отказывать, почему должна говорить Нет? Если оба они — и он и она — хотят одного и того же? Она не знала почему. Она понимала, что сеньор Насиб, ее муж, злился и был взбешен. Есть закон, который не разрешает женщине изменять. Мужчина имеет право на измену, а женщина нет. Знать-то она это знала, но разве можно было устоять? В ней пробуждалось желание, и она иногда уступала, даже не задумываясь о том, что это не дозволено. Она старалась не обидеть Насиба, не сделать ему больно, но никогда не думала, что это его так обидит и огорчит. Через несколько дней брак будет расторгнут, она не будет его женой, да она и не была ею. Зачем же Насибу на нее сердиться?
Кое-что ей нравилось, и даже очень. Она любила утреннее солнце, когда еще не очень жарко. Холодную воду, белый пляж, песок и море. Цирк, луна-парк. И кино. Гуяву и питангу. Цветы, животных. Любила готовить, есть, ходить по улицам, смеяться и разговаривать. Высокомерных сеньор она не любила. А больше всего ей нравились красивые молодые люди и нравилось спать в их объятиях. Это она любила. Любила она и Насиба, но иной любовью. Не только потому, что в постели она целовала его, вздыхала, умирала и рождалась вновь, а также потому, что спала, положив голову ему на грудь, и видела во сне солнце, капризного кота, песок на пляже, луну на небе, еду, которую надо готовить, и чувствовала на своем бедре тяжелую ногу Насиба. Она его очень любила и очень страдала оттого, что его сейчас нет с ней, она украдкой наблюдала из-за двери, чтобы увидеть, как он возвращается ночью домой. Он приходил очень поздно, иногда навеселе. Ей так хотелось снова быть с ним, положить ему на грудь свою красивую головку, услышать от него нежные слова, услышать его голос, шепчущий на чужом языке: «Биэ!»
Ведь все это случилось только потому, что он застал ее в тот момент, когда она, лежа на постели, улыбалась Тонико. Неужели это так много для него значило? Ну стоит ли так страдать из-за того, что она лежала с молодым человеком? Ее от этого не убыло, она не стала другой и по-прежнему любила его больше всего на свете. Да, больше всего на свете! Наверное, нет в мире женщины, будь то сестра, дочь, мать, любовница
420
или жена, которая любила бы сеньора Насиба так, как она. И надо же поднять такой шум только из-за того, что у нее было свидание с другим! Но ведь она не ста4 ла поэтому любить его меньше, желать его меньше ц меньше страдать от разлуки. Дона Армннда клялась, что сеньор Насиб никогда не вернется и Габриэла никогда его не обнимет. Ах, она была бы рада хотя бы стряпать для него. Где он будет есть? И кто теперь станет готовить закуски и сладости для бара? А ресторан, который должен скоро открыться? Да, она была бы ра^ да хотя бы стряпать для него.
И как ей хотелось увидеть улыбку на его добром и красивом лице. Чтобы он улыбнулся ей, обнял, назвал Биэ, пощекотал усами ее душистей затылок. Нет в мире женщины, которая бы так любила, которая бы так вздыхала по своему возлюбленному, как вздыхает по Насибу Габриэла, умирая от любви.
В магазине канцелярских принадлежностей про* должался спор.
— Верность — лучшее доказательство любви,-гг сказал Ньо Гало.
— Это единственная мера, которой можно измерить ее силу*-^- поддержал капитан. 4
— Любовь не доказывается и не измеряется. Она, как Габриэла, существует —и все*..—сказал Жоац Фулженсио.— Если какое-либо явление нельзя понять или объяснить, это еще не значит, что его не существует. Я ничего не знаю о звездах, но я их вижу на hçoç, они краса ночи.
ОБ УДИВИТЕЛЬНОЙ ЖИЗНИ
'' В ту первую ночь без Габриэлы Насиб мучительно ощущал ее отсутствие и страдал от воспоминаний. Не было ее улыбки, но были изматывающее унижение и твердая уверенность, что это не кошмар, что действительно произошло то невероятное, чего он никогда не мог себе представить. Габриэла ушла, но зато нахлынули воспоминания и страдания. Насиб снова и снова видел Тонико, сидевшего на краю кровати. Ярость, педаль, сознание, что все кончилось, что ее нет, что она принадлежит другому и никогда больше не будет принадлежать ему, овладели Насибом. Опустошающая,
421
утомительная ночь, будто земля всей своей тяжестыэ легла ему на плечи, ночь, конец которой так же далек, как конец света. Этому никогда не будет конца. Этой глубокой боли, этой пустоте, нежеланию что-то де- лать, жить, работать. Глаза без слез, грудь, пронзенная кинжалом. Насиб, не в силах заснуть, уселся на краю кровати. Он не заснет этой только что начавшейся ночью, и ночь эта продлится всю жизнь. От Габриэлы остался запах гвоздики, пропитавший простыни и матрац. Этот запах у него в ноздрях. Он не мог смот-
?еть и? кровать, так как видел на ней обнаженную абриэлу — ее высокую грудь, округлые, бархатистые бедра, гладкий живот. На ее теле цвета корицы — на плечах, на груди — губы Насиба оставляли лиловые пятна. День кончился навсегда, а эта ночь в его душе продлится всю жизнь, его усы навсегда опустились, горькая складка залегла у губ, которые никогда больше не улыбнутся!
Но несколько дней спустя он все же улыбался, слушая, как в баре «Везувий» Ньо Га&о поносит священников. Трудными были первые недели, бесконечно пустые, заполненные лишь ее отсутствием. Все вещи, все люди напоминали ему о ней. Он смотрел на стойку бара— она стояла там с цветком в волосах. Он смотрел на церковь и видел, как она входит туда в домашних туфлях. Он смотрел на Туиску и видел, как Габриэла танцует и поет. Приходил доктор, говорил об Офени- 8ни, а Насибу казалось, что он рассказывает о Габриэле. Играли в шашки капитан и Фелипе, а в баре звенел ее хрустальный смех. Дома было еще хуже — Насиб видел ее повсюду: вот она хозяйничает у плиты, вот уселась на солнце у порога, надкусывает плод гуявы, прижимает к лицу морду кота, показывает в улыбке золотой зуб, ожидает его в задней комнатке, залитой лунным светом. Он еще не осознал одной особенности этих воспоминаний, неделями преследовавших его в баре, на улице, дома: он никогда не вспоминал этого во время их супружеской жизни (или связи: ведь он объяснял всем, что между ними была обычная связь). Теперь он вспоминал только прежнюю Габриэлу, Гао- риэлу-кухарку, и воспоминания эти заставляли его страдать, но все же они были приятны. Но когда он представлял ее в объятиях другого, они уязвляли еп> душу, его мужское самолюбие, задеть его супружескую
422
честь они не могли, поскольку супругом ее он не был. Трудными и пустыми были эти первые недели, внутри у него все умерло. Из дому в бар, из бара домой. Иногда он заходил потолковать с Жоаном Фулженсио, послушать новости.
В один прекрасный день друзья чуть не силой затащили его в новое кабаре. Насиб много выпил, даже слишком много. Но он был нечеловечески вынослив и остался совершенно трезвым. На другой день он снова пошел в кабаре. Познакомился с Розалиндой, блондинкой из Рио, которая была полной противоположностью Габриэле. Он начал оживать и постепенно забывал свою любовь. Самым трудным оказалось спать с другой женщиной. Он видел только Габриэлу: она улыбается, протягивает к нему руки, подсовывает бедро под его ногу, кладет голову ему на грудь. Ни у одной не было ее вкуса, ее запаха, ее тепла, страсти, которая убивала и от которой она сама умирала. Но н это стало понемногу проходить. Розалинда напоминала ему искусную в любви Ризолету. Теперь он приходил к ней каждый вечер, за исключением тех дней, когда она спала с полковником Мануэлом Ягуаром, который платил за ее комнату и стол в заведении Марии Машадан. Как-то вечером не хватило партнера в компании, собравшейся играть в покер. Насиб сел играть и проиграл допоздна. Потом он подсаживался к столикам, беседовал с приятелями, играл в шашки и триктрак, обсуждал новости, спорил о политике, смеялся над анекдотами и сам их рассказывал. Говорил, что в стране его отца бывало и похуже того, что происходит в Ильеусе, бывало и пострашнее. Габриэла уже не мерещилась ему повсюду, он уже мог спокойно спать в постели, которая еще хранила запах гвоздики. Никогда прежде его не приглашали так часто на завтраки, обеды, ужины к Машадан, на вечеринки с женщинами в кокосовых рощах Понта л а. Казалось, его полюбили еще больше и больше стали уважать.
Он никогда не думал, что будет так. Ведь он нару^ шил закон. Вместо того чтобы убить ее, он дал ей уйти. Вместо того чтобы выстрелить в Тонико, он удовлетворился пощечиной. Когда это случилось, он решил, что отныне его жизнь превратится в ад. Разве не постигла эта участь доктора Фелнсмнно? Разве не перестали с ним здороваться? Не прозвали его мерином?
423
Не вынудили уехать из Йльеуса? Потому что он* не убил жену и любовника и не выполнил закона ильеус- цев. Правда, он, Насиб, расторг брак с Габриэлой* зачеркнул настоящее и прошлое. Но он никогда не думал, что его поймут, с ним согласятся. Ему уже мерещился пустой, без единого посетителя бар, он представлял себе, как друзья перестанут подавать ему руку, видел, как все будут насмешливо улыбаться, поздравлять Тонико, похлопывать его по спине, и издеваться над ним, Насибом.
Этого не произошло. Напротив, с ним никто не заговаривал о случившемся, а если вдруг и касались этой тйлы, то хвалили его хитрость, ловкость* находчивость, с которой он вышел из затруднительного положения. Да, все смеялись и издевались, но не над Насибом, а над Тонико, высмеивали нотариуса и отдавали должное мудрости араба. Тонико перебрался в сЗоло- тую водку» и там пил теперь свой горький аперитив. Поэтому даже Плинио Араса получил возможность подтрунивать над тем, как его обставил Насиб. А уж пощечина была прокомментирована и в прозе и в стихах. Жозуэ посвятил ей эпиграмму. Но о Габриэле никто не говорил. Ни хорошо, ни плохо — будто о ней не стоило говорить, будто ее вообще не существовало. Голоса против нее никто не поднял, а некоторые даже были на ее стороне. В конце концов девушка на содержании имеет право немного развлечься. Ведь фактически она была не замужем, поэтому вина ее невелика.
Габриэла продолжала оставаться в доме доны Ар- минды. Насиб болыпё не видел ее. От акушерки он узнал, что Габриэла шьет для преуспевающего ателье Доры, А от других — что ее засыпали подарками, записками, письмами, визитными карточками. Плинио Араса велел передать Габриэле, что назначит ей хорошее жалованье. Мануэл Ягуар и Рибейрииьо снова взялись за старое. Судья собирался порвать со своей содерэкаикой и снять дом для Габриэлы. Стало известно, что даже араб Малуф, такой серьезней на вид, оказался в числе ^претендентов. Но странное дело—ни одно предложение не соблазнило Габриэлу. Ни дом, ни (;чет в магазине, ни плантации, ни деньги. Она шила длц ателье Доры.
Разрыв с Габриэлой надее бару серьезный ущерб. Служанка готовила плохо. Закуски и сладости снова
424
> пришлось покупать у сестер Рейс, а это обходилось очень дорого. К тому же сестры не скрывали, что делают Насибу большое одолжение. Он не нашел кухарки и для ресторана, выписал повариху из Сержипе, но она еще не прибыла. Насиб нанял нового официанта, мальчишку по имени Валтер, который еще нигде не работВл и не умел обслуживать посетителей. Дела Насиба шли неважно.
Что же касается ресторана, то Насиб чуть не послал его к черту. Некоторое время он вообще не заботился ни о баре, ни о ресторане. Приказчики освободили верхний этаж, когда Насиб еще находился в первой стадии отчаяния, когда воспоминания о Габриэле были единственной реальностью, наполнявшей ёго пустые дни. Но когда прошел месяц после того, как выехали приказчики, Малуф прислал Насибу квитанцию ш арендную плату. Насиб заплатил, и волей-неволей ему пришлось подумать о ресторане. Тем не менее он продолжал откладывать его открытие. Однажды Мун* диньо прислал Насибу записку с приглашением зайти к нему в контору. Экспортер, который уже давно не появлялся в баре и разъезжал по провинции, готовясь к выборам, принял араба дружелюбно. Как-то Насиб встретился ç ним в кабаре, но они едва перекинулись несколькими словами, поскольку Мундиньо танцевал.
— Как жизнь, Насиб? По-прежнему процветаем?
— Живем понемножку.— И, чтобы предотвратить неприятные вопросы, добавил:—Вам, должно быть, известно, что со мной произошло, Я Ведь теперь ‘снова холостой.
— Да, мне говорили. Вы поступили замечательно, как настоящий европеец — лондонец или парижанин.— Мунднньо смотрел на Насиба с симпатией.— Но скажите, это, конечно, останется между нами* душа-то ноет немножко?
Насиб насторожился. Почему он спрашивает об этом?
— Я знаю, как это бывает,— продблжал Мундиньо.-—Со мной ведь произошел'не скажу подобной, но до известной степени сходный случай. Из-за него я и приехал в Ильеус. Постепенно шрам зарубцовываёт- ся. Но время от времени дает себя знать. Перед дождем, да?
425
Успокоенный Насиб согласился. Конечно, история, приключившаяся с Мункияьо Фалка ном, напоминает его историю. Любимая женщина изменила ему. Но разве они тоже разводились? У Насиба чуть не ворвался этот вопрос, он почувствовал себя в подходящей компании.
— Так вот, г*ой дорогой, я хочу поговорить с вами о ресторане. Пора бы нам его открыть. Правда, оборудование, заказанное в Рио, еще не орнбмло. Но оно уже в пути, его отгрузили на пароход «Ита». Я не хотел вас беспокоить по этому поводу раньше — вы были в расстроенно чувствах, но ведь прошло около двух месяцев, с тех пор как последние жильцы выехали со второго этажа. Настало время подугать о деле. Может бмть, вы отказались от пашен идеи?
— Нет, сеньор. Почему вы так решили? Вначале я действительно ни о чем не мог думать. Но теперь все прошло.
— Ну что ж, очень хорошо, тогда можем действовать дальше: начать отделку зала, получить оборудование из Рио. Надо подумать, не сумеем ли мы открыть ресторан в начале апреля.
— Будьте спокойны, откроем.
Вернувшись в бар, Насиб послал за каменщиком, маляром и электромонтером. Ои обсудил с ними планы переоборудования и снова воодушевился, когда подумал о деньгах, которые заработает. Если все пойдет хорошо, canoe большее через год он сможет приобрести плантацию какао, о которой давно мечтает.
Во всей этой истории только сестра Насиба и ее муж вели себя недостойно. Едва пронюхав о случившего::» они явились в Ильеус. Сестра заявила с издевкой: «Ну что, не говорила я тебе?» А у ее мужк-бака- *,авр- б мл о такое кислое лицо, словно у него болел живот. Они всячески поносили Габриэлу и жалели Насиба. Насиб молчал, испытывая сильное желание ем гнать их из до::у.
Сестра перерыла шкафы, пересмотрела все платья, туфии, -бе&ье, нижние юбки, шали. Некоторые платья Г&бркэла так и не успела надеть. Сестра восклицала:
— Оно совсе:: новое и как на меня шито!
Насиб ворчав:
— Оставь. Не трогай эти вещи.
428
— Как, опять?! — обиделась сеньора Саад де Каст-: ро.— Что, ее вещи священные, что ли?
Потом они уехали в Агуа-Прету. Жадность сестры напомнила Насибу о том, что на платья, туфли и драгоценности он истратил немало денег. Драгоценности можно было отнести туда, где он их покупал, и вернуть с небольшим убытком, а платья и две пары новых, ни разу не надеванных туфель продать в магазине дяди. Вот что он должен сделать. Впрочем, на некоторое время Насиб забыл про это и даже не подходил к шкафам.
Однако на следующий день после разговора с Мук- диньо он положил драгоценности в карман пиджака, запаковал в два свертка платья и обувь и отправился к ювелиру, а затем в магазин дяди.
О СТЕКЛЯННОЙ ЗМЕЕ
Вечером, в нескончаемых сумерках, тени в лесах и какаовых рощах становились мрачными и таинственными, ночь спускалась медленно, словно желая продлить тяжелый трудовой день. Фагу идее и Клементе закончили посадку.
— Погребли в земле четыре тысячи какаовых саженцев, чтобы полковник разбогател еще больше,— рассмеялся негр.
— И чтобы мы года через три могли купить здесь участок,— ответил мулат Клементе, губы которого разучились улыбаться.
После неудачи с Аристотелесом Мелк обрушился на Фагундеса («Я думал, ты действительно умеешь стрелять. А ты, оказывается, никуда не годишься»). Тот выслушал это молча (что он мог ответить? Промазал черт знает почему!). Вознаграждение Фагундес получил скудное («Я тебя нанимал прикончить человека, а ты промазал. Я вообще мог бы тебе не платить») и согласился взяться за этот подряд вместе с Клементе. А свой промах он объяснил следующим образом:
— Видно, не пришел еще день его смерти. У каждого есть свой день, который назначили там, наверху.— Фагундес указал на небо.
427
Они должны были вырубить десять тареф 1 леса, выжечь и расчистить их, посадить по четыреста какаовых саженцев на каждой тарефе и следить в течение трех лет за их ростом. Между какаовыми деревьями они посадили для себя маниоку, кукурузу, сладкий картофель. Этот крошечный огород будет кормить их в течение трех лет. А потом за каждое принявшееся дерево полковник заплатит им по пятнадцать мильрей- сов. На эти деньги Клементе мечтал купить участок земли, чтобы они вдвоем могли посадить свою собственную маленькую плантацию. Но какой участок удастся им купить на эти деньги? Совсем пустячный—клочок плохой земли. Негр Фагундес считал, что, если вооруженные стычки не возобновятся, им будет трудно, очень трудно приобрести даже такой участок. На маниоке, кукурузе, сладком картофеле, айпиме1 2 долго они не протянут. Этого едва хватает на еду, но не на то, чтобы отправиться в поселок, переспать с самой дешевой девкой, устроить попойку и пострелять в воздух. Приходилось брать у плантатора вперед. К концу третьего года эмпрейтейро получали окончательный расчет, который иногда не достигал и половины платы за работу. Почему прекратились эти вооруженные стычки, которые так хорошо начались? Снова наступило спокойствие, о столкновениях даже не говорят. На-; емники полковника Мелка вернулись «на рассвете в лодке вместе с Фагундесом. Полковник стал мрачным, он тоже разучился смеяться. Фагундес знал почему. И на плантации знали, они услышали об этом в Ка- шоэйре-до-Сул. Дочь Мелка, эта гордячка, которую Фагундес видел не раз, влюбилась в женатого человека и убежала из школы. Женщина — паршивая тварь, только жизнь изгаживает. Не жена—так дочь, не дочь — так сестра. Разве Клементе не ходил теперь понурившись, не надрывался на работе, не сидел по ночам на камне у порога глинобитной хижины, уставившись в небо? Таким он стал с тех пор, как узнал от Фагундеса, что Габриэла замужем за хозяином бара, что она превратилась в настоящую сеньору, носит на пальце кольцо, вставила себе золотой зуб и распоряжается служанками.
1 Т а р е ф а — бразильская (неофициальная) сельскохозяйственная мера площади, различная в разных штатах.
2 Айпима — сладкая маниока.
428
^ Негр’ рассказал, как ему удалось бежать» об охоте на холме, о том, как он перепрыгнул через стену, как встретился с Габриэлой и как та спасла ему жизнь. Они выжигали лес: от огня убегали вспугнутые животные. Кабаны, кайтиту * *, паки, тейу2 и Жаку3, и различные ядовитые змеи — гремучие, жарарака и сурукуку. Расчищать лес им приходилось с осторожностью, так как в зарослях скрывались змеи, предательски притаившиеся и готовые укусить. А их укус нес смерть.
Когда они начали сажать хрупкие саженцы какаовых деревьев, полковник вызвал негра к себе. Стоя на веранде, он похлопывал плеткой по голенищу. $той плеткой он избил дочь, после чего она и уехала. Полковник окинул Фагундеса взглядом, который, с тех пор как сбежала Малвина, стал задумчивым и грустным, и pi аженно сказал:
отовься, негр! На днях я опять повезу тебя в Ильеус. Мне понадобится там парень с метким глазом.
Не для того ли, чтобы убить мужчину, который увез его дочь? А как знать, может, и саму девушку? 0на была гордая, ни дать ни взять — святая. Но Фагундес не убивает женщин. А может, снова начнутся вооруженные столкновения? Фагундес спросил:
— Опять драка? — и засмеялся.— На этот раз я не промахнусь.
— Ты мне понадобишься на время выборов. Они уже приближаются, и мы должны победить хоТя бы силой оружия.
Хорошая новость после столь длительного спокойствия. Фагундес принялся за работу с еще большим пылом. Неумолимое солнце жгло Спину, как удары хлыста. Наконец работа была закончена, четыре тысячи саженцев какао посажены в землю, где до этого рос девственный лес, таинственный и пугающий.
Возвращаясь домой с мотыгами на плече, Клементе и Фагундес разговаривали. Быстро темнело, по плантациям полз ночной мрак, а с ним — Всякая нечисть, оборотни, души убитых во времена борьбы за землю. Жуткие тени скользили среди какаовых деревьев, совы открывали глаза, готовились к ночной охоте.
1 Кайтиту — американская разновидность лесного кабана.
* Тейу — большая ящерица. 1
9 Жаку —птица из семейства куриных^ употрчДдяется
в пищу.
429
— На днях я <*нова еду в Ильеус. Это неплохо. В «Бате-Фундо» столько женщин, одна лучше другой. Вот погуляю.—Фагундес хлопнул себя по животу.
— Ты псздешь?
— Я же говорил тебе недавно, что полковник предупредил меня. Будут выборы, и нам найдется работа. Придется пострелять. Он мне велел быть наготове, скоро отдадут приказ отправляться.
Клементе шел медленно, как бы обдумывая что-то. Фагундес сказал:
— На этот раз вернусь с деньгами. Нет выгоднее дела, чем обеспечивать успех на выборах. Так и еды вволю, и выпивка. А потом устраивают праздник в честь победы, и деньги текут к нам в карманы. Можешь быть уверен: на этот раз я привезу мильрейсы, и мы купим клочок земли.
Клементе остановился на не освещенном луной месте, его лицо было в тени. Он попросил:
— А ты не можешь попросить полковника, чтобы он и меня взял?
— Зачем? Это дело не по тебе... Ты только и умеешь, что обрабатывать землю, сажать и собирать какао. Зачем тебе ехать в Ильеус?
Клементе, не проронив ни слова, зашагал дальше. Фагундес повторил свой вопрос:
— Зачем? — И тут догадался: — Чтобы повидать Габриэлу?
Молчание Клементе было ответом. Тени росли, еще немного — и мул без головы, выпущенный из ада в лес, начнет носиться, стуча копытами по камням, а из его перерезанной шеи вылетит огонь.
— Ну увидишь ты ее? А дальше что? Она замужняя женщина и сейчас очень похорошела. Правда, несмотря ни на что, характера своего не изменила, говорит с нами, как раньше. И все же зачем тебе ее видеть? Все равно это ни к чему не приведет.
— Я просто хочу посмотреть на нее. Один-единст- венный раз взглянуть ей в лицо, почувствовать ее запах. Полюбоваться ее улыбкой, услышать ее смех.
— Она не идет у тебя из головы. Ты только о ней и думаешь. Я даже заметил, что об участке ты теперь говоришь как-то равнодушно. И это с тех пор, как ты узнал о ее замужестве. Зачем тебе надо ее видеть?
Стеклянная змея показалась из зарослей н пополз* ла по дороге. В неверном свете луны ее длинное тело блестело, она была красива, это ночное чудо плантации.
Клементе шагнул вперед, опустил мотыгу и мощными ударами разрубил стеклянную змею на три части. Потом размозжил ей голову.
— Зачем ты это сделал? Она же не ядовитая.., И никому не причиняет зла.
— Она слишком красива и уже этим причиняет зло.
Некоторое время они шли молча. Фагундес сказал:
— Мужчина не должен убивать женщину, даже если она делает его несчастным.
— А кто говорит, что должен?
Никогда бы Клементе не пошел на убийство, у него не хватало на это мужества и сил. Но он был готов отдать десять лет жизни и надежду на приобретение клочка земли, лишь бы увидеть ее еще раз, один только раз, услышать ее смех. Она была стеклянной змеей, у нее не было яда, но она приносила горе, она проходила мимо мужчин как тайна, как чудо. Из глубины леса доносился крик сов, они словно звали Габриэлу,
О КОЛОКОЛАХ, ЗВОНЯЩИХ ПО УСОПШИМ
Наёмникам не пришлось выезжать с плантаций—ни тем, кто служил Мелку, Жезуино, Кориолано, Аман- сио Леалу, ни сторонникам Алтино, Аристотелеса, Ри- бейриньо. Это оказалось совершенно излишним.
Избирательная кампания приняла новые формы, неведомые ранее ни в Ильеусе, ни в Итабуие, ни в Пира нжи, ни в Агуа-Прете — словом, во всей какаовой зоне. Прежде кандидаты, уверенные в своей победе, даже не показывались избирателям. Они посещали лишь самых влиятельных полковников, владельцев крупных) земельных угодий и громадных какаовых плантаций. На этот раз все было по-иному. Ни у одного из кандидатов не было уверенности, что о и будет избран, поэтому голоса приходилось завоевывать. Раньше полковник ки решали, за кого голосовать, руководствуясь указа-t ниями Рамиро Бастоса. Теперь все перевернулось: если
431}
Рамиро еще и командовал в Ильеусе, то в Итабуне распоряжался Арнстотелес, его враг. Тот и другой поддерживали правительство штата. А кого поддержит правительство после выборов? Мундиньо не допустит, чтобы Арнстотелес порвал с губернатором.
В спорах, которые происходили в барах, в магазине Фулженсио, на рыбном рынке, мнения разделялись. Одни утверждали, что правительство будет по-прежнему поддерживать Рамиро Бастоса, признает только его кандидатов, даже если они потерпят поражение. Разве старый полковник не был опорой правительства штата, разве не приходил ему на помощь в трудные минуты? Другие считали, что правительство встанет на сторону тех, кто победит на выборах. Срок правления прежнего губернатора истекал, а новому, чтобы управлять штатом, потребуется поддержка. Если Мундиньо победит, говорили они, новый губернатор его признает, ибо тогда правительство штата сможет рассчитывать на Ильеус и Итабуну. Бастосы уже ничего не стоят, пора им на свалку. Третьи полагали, что правительство постарается угодить и тем, и другим. Оно, мол, не признает Мундиньо, предоставив Алфредо Бастосу возможность по-прежнему доить федеральную казну. В палате штата оно по-прежнему будет его поддерживать. Но капитана, в победе которого никто не сомневался, правительство признает. Префектом Итабуны, чтобы сохранить власть в руках полковника, будет избран, конечно, сторонник Аристотелеса — один из его кумовьев. А пост сенатора от штата, который-освободится, когда умрет Рамиро, предсказывали они, правительство, Ьероятно, предложит Мундиньо. Ведь старику уже стукнуло восемьдесят три года.
— Ну, он доживет и до ста...
— Вполне возможно. Тогда Мундиньо придется подождать сенаторской вакансии.
Таким образом правительство может сохранить хорошие отношения с обеими партиями и усилить свои позиции на юге штата.
— Кончится тем, что оно испортит отношения и с теми, и с другими...
Пока граждане высказывали предположения и спорили, кандидаты обеих группировок развивали активную деятельность. Они наносили визиты, совершали поездки, крестили новорожденных, подносили подарки,
устраивали митинги, произносили речи. В Ильеусе, Итабуне и поселках каждое воскресенье созывались собрании. Капитан произнес более пятидесяти речей. Он нотерял голос и отчаянно хрипел, повторяя свои пышные тирады. Чего только он не обещал: и осуществить важнейшие реформы, и провести дороги — одним словом, достойно завершить дело, начатое его отцом, незабвенным Казузой де Оливейра. Маурисио Каирее не отставал от капитана. В тот момент, когда один выступал на площади Сеабра, второй цитировал Библию на площади Руя Барбозы. Жоан Фулженсио утверждал:
— Мне столько раз доводилось слушать речи Маурисио, что я уже выучил Ветхий завет наизусть. Если он победит, то заставит нас хором читать Библию на городской площади под руководством отца Сесилио. Ибо отец Базилио из всей Библии усвоил только одиоз «Плодитесь и размножайтесь».
Но если капитан и Маурисио Каирее не выезжали за пределы муниципалитета Ильеус, то Мундиньо, Ал- фредо и Эзекиел старались поспеть н в Итабуну, и в Феррадас, и в Макуко, путешествуя по всей зоне какао, ибо их судьба зависела от голосования по району. Даже доктор Витор Мед о, напуганный дошедшим до Рио известием о том, что его переизбрание под угрозой, выехал на «Ите» в Ильеус, проклиная строптивых жителей края какао. Он покинул элегантный медицинский кабинет, где лечил нервы пресыщенных дам, он обрек на разлуку француженок из кабаре «Ассирио» и хористок мюзик-холла, предварительно пожаловавшись Эмилио Мендесу Фалкану, свбему коллеге по республиканской партии, депутату от Сан-Пауло:
— Кто он, этот ваш родственник,- который решил оспаривать у меня депутатское кресло? Какой-то Мундиньо, вы его знаете?
— Это мой младший брат. Мне уже известно о его затее.
Депутат от какаовой зоны встревожился. Если Мундиньо— брат Эмилио и Лоуривала, то его, Мело, переизбранию, а тем более признанию его полномочий правительством угрожает серьезная опасность. Эмилио продолжал:
— Он сумасшедший. Все вдруг бросил и отправился на край света. А потом выясняетсй» что он кандидат
43â
в депутаты. Обещал прибыть в палату только затем, чтобы опровергать мои речи...— Эмилио рассмеялся и спросил: — Почему бы вам не сменить избирательный округ? Мундиньо способен на все, он вполне может вас победить.
Но разве мог Мело сменить округ? Ему покровительствовал один сенатор, дядя со стороны матери, благодаря ему Мело и захватил свободное место в седьмом избирательном округе Баии. Остальные места уже были заняты. Кто же захочет теперь обменяться с ним и вступить в схватку с братом Лорнвала Мендеса Фалка на, крупнейшего кофейного плантатора, имеющего влияние на президента республики? Доктор Мело срочно выехал в Ильеус.
Жоан Фулжеисио согласился с Ньо Гало: самое лучшее, что мог предпринять в поддержку своей кандидатуры депутат Внтор Мело,— это не появляться в Ильеусе. Ибо он был на редкость несимпатичной личностью.
— Меня тошнит от одного его вида...— сказал Ньо Гало.
Речи депутата Мело были малопонятны, поскольку изобиловали медицинскими терминами («От его выступлений воняет карболкой»,— утверждал Жоан Фул- женсио). Голос у него был отвратительный — высокий, почти женский, пиджаки он носил странного покроя, с поясом, и, наверно, прослыл бы гомосексуалистом, если бы не был таким бабником.
— Этот Мело — Тонико в кубе,— определил Ньо Гало.
Тонико решил съездить с женой в Баню. Он рассчитывал, что в Ильеусе тем временем окончательно забудут его печально окончившееся похождение. Боясь, что противники воспользуются этой историей, Тонико не пожелал принять участие в избирательной кампании. Разве не прибили на стену его дома рисунок, сделанный цветным карандашом, на котором было изображено, как он удирает в одних кальсонах — клевета, он выскочил в брюках! — и кричит «караул»? А внизу были нацарапаны грязные, неуклюжие стншкж
Наш Тонико Пика, донжуан для шлюх, просвистался в nyxi
Ш
— Ты его супруга?
— Я его подруга.—
Вот какой лопух наш Тонико Пика!
У депутата Витора Мело тоже были шансы поручить пощечину, а может бить, и пулю. Этот высокомерный щеголь, опытный соблазнитель столичных дам, нервных пациенток, которых он излечивал на диване своего кабинета, едва завидев хорошенькую женщину, делал ей гнусное предложение. Его нисколько не интересовало, кто ее муж. На вечере в клубе «Прогресо депутата спасло лишь своевременное вмешательство Алфредо Бастоса в ыомент, когда вспыльчивый Моаснр Эстрела, совладелец автобусной компании, собирался набить благородную парламентскую физиономию Витора. Витор пошел танцевать с миловидной и скромной женой Моаснра, которая с некоторых пор посещала клуб «Прогресо, поскольку предприятие мужа начало процветать. Сеньора посреди зала вдруг освободилась из объятий своего кавалера и громко воскликнула:
— Нахал!
Она рассказала. подругам, что депутат все время пытался просунуть ногу между ее ногами и прижимал ее к груди так, будто хотел не танцевать, а заниматься чем-то други". «Диарно де Ильеуо рассказала об этом инциденте в статье, написанной пламенным и неподкупным пером доктора и называвшейся «Хулиган, изгнанный с бала за недостойное поведение». Впрочем, изгнания, собственно, не было. Алфредо Бастос увел депутата с собой, оставив всех присутствовавших в волнении. Сам полковник Рамиро Бастос, узнав об этой н других выходках Витора Мело, признался друзьям:
— Аристотелес был прав. Если бы я знал об этом раньше, то не стал бы с ним ссориться и терять Ита- буну.
В баре Насиба депутат тоже затеял ссору. Во время спора он в запальчивости выкрикнул, что в Идьеусе живут грубые, неотесанные люди, не имеющие никакого понятия о культуре. На этот раз Витора Мело спао Жоан Фулиенсно, поскольку Жозуэ и Ари Сантос, сочтя себя оскорбленныгй, намеревались его побить. Что¬
бы нё допустить дракй, Жоану Фулженсно пришл<&£ использовать весь свой авторитет. Бар НаСиба стал fé- пёрь редутом Му иди ньо Фалка на. Компаньон экспортера и враг Тонико, араб (гражданин Бразилии по рождению и избиратель) принял активное участие в предвыборной кампании. И как ни удивительно, в эти бурные дни на одном из самых многолюдных митингов, где Эзекиел побил все свои рекорды как по количеству выпитой кашасы, так и по вдохновению, Насиб тоже произнес речь. Его вдруг осенило, после того как он услышал речь Эзекиел а. Насиб не выдержал и попросил слова. Его выступление имело невиданный успех в особенности потому, что, начав говорить по-португальски, но ощутив недостаток в пышных эпитетах, которые он с трудом Подыскивал, Насиб закончил на арабском языке, и тут слова посыпались одно за другим с поразительной быстротой. Аплодисментам не было конца.
— Самая искренняя и самая вдохновенная речь за всю кампанию,— определил Жоан Фулженсио.
И вот в одно ясное голубое утро, когда сады Ильеу- са источали аромат и птицы пели, прославляя красоту города и неба, все эти волнения кончились. Полковник Рамиро вставал очень рано. Самая старая служанка, жившая в доме Бастосов сорок лет, обычно подавала ему чашку кофе. Старик садился в качалку, размышляя о ходе избирательной кампании, и производил подсчеты. Последнее время он утвердился в мысли, что удержится у власти, поскольку губернатор обещал признать его кандидатов и отвергнуть кандидатуры противников. В то утро служанка, как всегда, дожидалась Рамиро с чашкой кофе. Он не показывался. Тогда встревоженная служанка разбудила Жерузу. Женщины нашли полковника мертвым, он лежал с открытыми глазами, его правая рука сжимала простыню. Жеруза отчаянно зарыдала, служанка крикнула: «Умер мой крестный!»
Номера «Диарио де Ильеуо, обведенные траурной каймой, восхваляли полковника: «В этот час печали и скорби настает конец всем разногласиям. Полковник Рамиро Бастос был выдающимся гражданином Ильеу- са. Город, муниципалитет и весь район обязаны ему многим. Без Рамиро Бастоса не было бы прогресса, которым мы сегодня гордимся и за который боремся». На той же странице среди множества траурных извещен
436
ний —от семьи, префектуры. Коммерческой ассоциации, братства святого Георгия, семейства Амансйо Леала, правления железной дороги Ильеус — Конкиста—было помещено и извещение демократической партии Баии (ильеусское отделение), приглашавшее всех членов этой партии присутствовать на похоронах «выдающегося общественного деятеля, лояльного противника и образцового гражданина». Подписали извещение Раймундо Мендес Фалкан, Кловис Коста, Мигел Батиста де Оливейра Пелопидас де Ассунсан д'Авил а и полковник Артур Рибейро.
В гостиной, где стояли стулья с высокими спинками н где был выставлен гроб с телом усопшего, Алфредо Бастос и Амансйо Леал принимали соболезнования горожан, которые проходили перед гробом все утро. То- нико известили телеграммой. В полдень с огромным венком явился Мундиньо Фалкан, он обнял Алфредо, взволнованно пожал руку Амансйо. Жеруза стояла у гроба, ее перламутровое лицо заливали слезы. Мундиньо подошел к девушке, она подняла глаза, разрыдалась .и выбежала из гостиной.
В три часа дня в доме никого не осталось. Всю. улицу, от дома Бастосов до клуба «Прогресс» и префектуры, заполнил народ. Собрался весь. Ильеус, из Итэбуны прибыли специальней поезд и -три автобуса. Приехавший из Рио-до-Брасо Алтино Брандан сказал Амансйо:
— Вы не находите, что это к лучшему? Он скончался непобежденным; умер у кормила, как еМу хотелось. Рамиро был человеком твердых убеждений, старого закала, теперь таких людей больше нет.
Появился епископ в сопровождений священников. На улице в ожидании похоронной процессии выстроились монахини и ученицы монастырской школы во главе с настоятельницей, Энох с преподавателями и учащимися своей гимназии, учителя и ученики начальной школы, ученики колледжа доны Гильермнны и других частных колледжей, братство святого Георгия, Ма- урисио, облаченный в красную тогу, Мистер, весь в черном, долговязый швед из пароходной компании, чета греков, экспортеры, фазендейро, коммерсанты (торговые заведения были закрыты в знак траура) и простой люд, спустившийся с холмов и пришедший из Понтала и с Острова Змей.
437
Габриэле и дона Армвнда с трудом пробрались в переполненную гостиную, заваленную венками. Габриэле удалось подойти к гробу, она приподняла шелковый платок, покрывавший покойного, и посмотрела ему в лицо, потом, склонившись над восковой рукой Рамиро, поцеловала ее. Б дек», когда открылось пре- эепио сестер Рейс, полковник любезно беседовал с ней на виду у золовки и ее гужа-ба-галавра. Габриэла обняла Жерузу, и девушка, плача, опустила голову ей на плечо. Заплакала я Гэбриэла, в зале многие всхлипывали. Колокола всех церквей звонили по усопшегу.
В пять часов траурное шествие вышло из дому. Толпа, не уместившись на улице, вылилась на площадь. У могилы уже говорили речи: Маурисио, Жувенад— адвокат из Итабунн, доктор — от оппозиции, несколько слов сказал епископ,— а хвост процессии еще поднимался по склоку Витории к ::ладбнщу. Вечером кинотеатры были закрыты, в кабаре не горели огни, бары пустовали, притихший город, казалось, вымер.
О КОНЦЕ (ОФИЦИАЛЬНОМ) ОДИНОЧЕСТВА
Нелегальное существование опасно и сложно. Оно требует терпения, ловкости, энергии и постоянной настороженности. Нелегко выполнять все то, что требует такое существование. Трудно уберечься от небрежности, естественно появляющейся с течением времени, и от спокойствия, которое незаметно пускает корни. Поначалу осторожнсггь соблюдают где надо и где не надо, но мало-попалу о пей забывают. Нелегальный характер утрачивается, сбрасывается покров таинственности, и внезапно то, о чем никто не знал, становится предметом всеобщего обсуждения. Так получилось с Глорией и Жоэуэ.
Об их интрижке, их увлечении, их страсти, их любви — классификация зависела от степени образованно* сти и сочувствия того, кто говорил,— так или иначе стало известно всему Илъеусу. О связи учителя и ыулат:ш судачили не только в городе, но даже на далеких фазендах у гор Бафоре. В первые дни их любви самые крайние предосторожности казались недостаточными Жозуэ и Глории — особенно Глории. Она объяснила
возлюбленному, по каким основным и важным причк- нам она хочет, чтобы жители Ильеуса вообще и полковник Кориолано Рибейро в частности ничего не знали о ее красоте, воспетой в прозе и стихах Жозуэ, о святой радости, озаря:эщей лицо Глории. Во-первых, из-за славного прошлого флзендейро, которой приобрел известность своими дикныи расправами. Чрезмерно ревнивый, он никогда не прощал наложнице измены. Оплачивая королевскую роскошь содержанки, он требовал исключительных прав на ее благосклонность. Глориг не желала рисковать, не хотела быть избитой и обритой, как Шикинья. Не хотела она подвергать ряску и хрупкие кости Жозуэ, ибо его проучили бн тан же, как и соблазнителя Жу-iy Виану. Его тоже сбр^тлн бы. Глории не хотелось потерять вместе с волосами и честью когфорт роскошного дога, счета в "агазннах, служанку, духи, деньги, запертые в ящике. Следовав тельно, Жозуэ должен был приходить к ней лишь после того, как улицы совершенно пустела, и уходить до того, как появлялись те, кто встаете зарей. Никогда,— помимо тех часов, когда, ле>::а на скрипящей кровати, они с неутолнгыг пылом четилн за все ограничения,—* не должен был он обнаруживать, что они знакомы.
ТакуЕЭ строгую конспирацию можно соблюдать неделю или две. floTorj совершаются неосторожные шаги, теряется бдительность, притупляется внимание. Немножко раньше вчера, немножко позже сегодня — и дело кончилось тем, что Жозуэ стал входить в проклинаемый святошами доы, когда бар «Везувий^ бывал еще полон или когда кончался сеанс в кинотеатре «Илье- ус», а то и раньше. Пять лишних ыинут сна сегодня, пять лишних сгинут завтра — и Жозуэ прямо из комнаты Глор::н стал отправляться на занятия в колледж. Вчера он признался Ари Сантосу (^Мне бы никогда не добиться успеха...»), сегодня Ньо Гало (сКах©я женщина!»), вчера по секрету шепнул Насибу (-Только, ради бога, никоыу не рассказывайте!»). сегодня Жоану Фулх;енсяо («Она божественна, сеньор Жоан! ) — и связь учителе и содержанок полковника очень скоро стала известна всег-у городу.
И не один Жозуэ был нескромны*',— разве можно запереть в сердце * л юбоиь, которая бушует в его груду?— не один он оказался неосторопшы*: — разве "oixho ждать полуночи, чтоб!* проникнуть в запретит^
4&
рай? Не на одного Жозуэ легла вина. Разэе сама Глория не стала гулять по площади, покинув грустное окно, чтобы видеть поближе своего возлюбленного и улыбаться ему, когда он сидит в баре? Разве не покупала она в магазинах галстуки, носки, мужские рубашки и даже кальсоны? Разве не снесла она портному Петро- нию, самому лучшему и дорогому в городе, потертый и заштопанный костюм учителя, чтобы мастер ко дню рождения Жозуэ сшил ему другой, из синего кашемира? Разве не аплодировала она ему в парадном зале префектуры, когда он представлял аудитории докладчика? Разве не посещала она, единственная женщина среди полудюжины завсегдатаев, воскресные заседания литературного общества имени Руя Барбозы, вызывающе проходя мимо старых дев, возвращавшихся с десятичасовой мессы? Увлечение Глории литературой осуждали вместе с отцом Сесилио Кинкина и Флор- зинья, суровая Доротея и злая Кремнлдес.
— Лучше бы она исповедалась в своих грехах...
— Скоро, чего доброго, начнет писать в газетах...
Возмущение достигло предела, когда в воскресенье
вечером все гулявшие по шумной площади увидели через неосторожно открытое венецианское окно дома Глории, как Жозуэ в одних трусах расхаживает по комнате. Старые девы вознегодовали: это уж слишком, выходит, приличному человеку нельзя пройтись по площади.
Тем не менее из-за этого «распутства» (как выражалась Доротея) скандала не случилось, поскольку в Ильеусе и без того было много новостей и событий. Все были заняты спорами и обсуждением боЛее серьезных и важных дел. Например, после похорон полковника Рамиро Бастоса гадали, кто займет освободившийся пост. Некоторые находили естественным и справедливым, чтобы место перешло к его сыну Алфредо Бастосу, бывшему префекту, а ныне депутату штата. Взвешивались его недостатки и достоинства. Алфредо ни- » чем не выделялся, был малоэнергичен — словом, не был создан для того, чтобы управлять. Ои был ревнр- стным и честным' префектом, здравомыслящим администратором и посредственным депутатом. Хорош Алфредо был лишь как детский врач, первый в Ильеусе. Женат он был на скучной, педантичной женщине, кичившейся своим происхождением. Многие выражали
440
неверие в будущее правительственной партии и прогресс зоны, если управление городом перейдет в столь слабые руки.
Впрочем, таких, которые видели в Алфредо преемника Рамиро, было немного. Большинство же дружно называло полковника Амансио Леала — это имя внушало беспокойство. Вот настоящий политический наследник Рамиро. Сыновьям Рамиро Бастоса остались богатство, легенда о покойном полковнике и множество историй, чтобы рассказывать внукам. Но руководство партией могло перейти только к Амансио. Амансио был вторым после Рамиро —к почестям и постам он был безразличен, однако участвовал в принятии всех важных решений: покойный хозяин края прислушивался только к его мнению. Ходили слухи о том, что Рамиро и Амансио хотели объединить семейства Бастосов и Леалов, выдав Жерузу за Берто, как только парень окончит учение. Старая служанка Рамиро рассказывала, будто она слышала, как старик говорил об этом за несколько дней до смерти. Известно было также, что губернатор рекомендовал предложить Амансио место, освободившееся в сенате штата после смерти его кума.
Куда бы направили судьбу какаовой зоны и политические устремления местного правительства грубые руки Амансио? Трудно сказать, поскольку Амансио был вспыльчивым, неуравновешенным и упрямым человеком, поступки которого невозможно было предугадать. Его друзья превозносили его за два качества — за мужество и честность. Но многие порицали его за упорство и нетерпимость. Однако все были убеждены, что развернувшаяся избирательная кампания миром не кончится. Амансио перейдет к насильственным действиям.
Так неужели история Глории и Жозуэ, продолжавшаяся уже несколько месяцев без всяких осложнений, могла заинтересовать ильеусцев, стоявших на пороге грандиозных событий? Только старые девы, которые мучились от зависти, глядя на лицо Глории, теперь постоянно озаренное радостью, еще проезжались на ее счет. Необходимо было какое-нибудь драматическое или невероятное событие, которое нарушило бы сладостную монотонность счастья любовников, чтобы илье- усцы снова заговорили о них. Вот если Кориолано узнает об их связи и выкинет один из своих трюков, тог¬
441
да, пожалуй, ими стоит заняться. Ильеусцы больше не возмущались, не ругали Жозуэ альфонсом, как это было вначале, не обсуждали больше его поэм, в которых он со скабрезными подробностями описывал ночи в постели Глории. К /Хозуэ и Глории они вернутся, лишь когда Кориолано узнает об измене наложницы. Это будет забавно.
Однако ничего забавного не произошло. Это случилось вечером, сравнительно рано, около десяти часов, когда кончились сеансы в кинотеатрах и бар «Везувий* был переполнен. Насиб ходил от столика к столику и оповещал посетителей о скором открытии «Коммерческого ресторана*. Жозуэ вошел к Глории уже более часа назад. Он махнул рукой на все предосторожности и не обращал внимания на осуждение семейных Горожан, а также некоторых отдельных лиц, как, например, Маурисво Каиреса. Впрочем, казалось, до их связи теперь никому не было дела.
В баре уже загремели отодвигаемые стулья, когда Кориолано, в крестьянской одежде, появился на площади и направился к дому, где раньше обитала его семья и где теперь его любовница наслаждалась с молодым учителем. Посыпались вопросы: вооружен ли он, будет ли бить Глорию плетью, устроят ли скандал, поднимет ли стрельбу. Кориолано сунул ключ в замочную скважину. В баре заволновались еще больше. Насиб вышел на край широкого тротуара. Все затаили дыхание, ожидая криков и, может быть, выстрелов. Но ничего не случилось. В доме Глории было тихо.
Прошло несколько томительных минут, посетители бара переглядывались. Ньо Гало в волнении схватил Насиба за руку, капитан предложил пойти к дому Глории, чтобы предотвратить несчастье. Жоан Фулженсио высказался против этой нескромной инициативы:
— Не нужно. Держу пари, ничего не произойдет.
И действительно, ничего не произошло, если не считать, что из доиу вышли под руку Глория и Жозуэ и направились по набережной, чтобы миновать оживленный «Везувий». Немного погод" служанка выставила на тротуар узлы, чеыоданы,’гитару и ночной горшок — единственную пикантную деталь во всей этой истории, затем уселась на самый большой чеыодан и стала ждать. Дверь была заперта изнутри. Через некоторое время пришел носнлыцнк и забраа чемоданы. Это бы¬
442
ло уже после одиннадцати, когда в баре осталось мало народа.
Зато несколько дней спустя нашумело известие о визите Амансио Леа^а к Мундиньо. После похорон Рамиро ф азе идей ро уехал к себе на плантации. Там он пробыл несколько недель, не подавая никаких признаков жизни. Избирательная кампания была внезапно прервана в связи со смертью старого главаря. Создавалось впечатление, будто оппозиционерам уже не с кем бороться, а стоявшие у власти словно не знали, как действовать без шефа, которой руководил ими столько лет. В конце концов Мундиньо и его друзья снова зашевелились. Но пока еще осторожно, без прежнего энтузиазма и оживления, которыми отличалось начало кампании.
Амансио Леал сошел с поезда и направился прямо в контору экспортера. Было начало пятого, торговый центр бурлил. Известие о приезде Аыансно облетело весь город еще до того, как беседа с Мундиньо закончилась. На тротуаре против дома экспортера собрались любопытные, они стояли, подняв гбловы и наблюдая за окнами конторы Мундиньо.
Полковник пожал противнику руку, уселся в удобное кресло, но отказался от ликера, кашасы и сигары.
— Сеньор Мундиньо, все это время я боролся против вас. Это я велел поджечь газеты.— Мягкий голос Ами echo, его единственный глаз и отчетливо произносимые слова выражали решимость, которая является результатом долгого размышления.— Я велел убить Арнстотелеса.
Полковник закурил сигарету и продолжал:
' — И снова был готов вывернуть Ильеус наизнанку. Ведь когда я был молодым, мы с кумом Рамиро уже сделали это однажды.— Он остановился, ка:: бы вспоминая.— И теперь жагунсо — мои и моих друзей — были наготове, чтобы отправиться в город и решить исход выборов.—Амансио взглянул своны единственным глазом на экспортера н улыбнулся.— Один жагунсо, на редкость меткий стрелок, мой старый знакомый, предназначался для вас.
Мундиньо слушал очень серьезно. Аыансио курил сигарету.
— Скажите спасибо куыу, что остались живы, сеньор Мундиньо. Цам бы он не ywep, на кладбище деу;я-
443
ли бы вы, Но господь не пожелал и призвал его пер* вым.
Полковник замолчал, возможно, вспоминая об умершем друге. Мундиньо ждал, слегка побледнев,
— Теперь все кончилось. Я был против вас потому, что кум для меня был больше чем брат — он был мне отцом. Я никогда не заботился о том, чтобы выяснить, кто прав. Зачем? Вы были против кума, и я был против вас. И если бы он был жив, я с ним пошел бы против самого дьявола.— Амансио помолчал.— На каникулах мой старший сын побывал тут...
— Я с ним познакомился. Мы с ним не раз говорили.
— Я знаю. Он со мной спорил: доказывал, что вы правы. Я, конечно, не изменил своих убеждений, но и навязывать их ему тоже не стал. Я хочу, чтобы он был самостоятельным и думал своей головой. Ради этого я тружусь и зарабатываю деньги — ради того, чтобы мои сыновья ни от кого не зависели, чтобы они могли иметь собственное мнение.
Амансио снова замолчал, покуривая. Мундиньо не шелохнулся.
— Потом кум скончался. Я уехал на плантацию, стал размышлять. Кто займет место кума? Алфредо?— ОН пренебрежительно махнул рукой.— Он хороший парень, леНит детей, но в остальном — копия своей матери, она не от мира сего. А уж Тонидо не знаю, в кого и уродился. Говорят, отец кума был бабником,, но подлецом не был никогда. Я долго раздумывал и пришел i убеждению, что в Ильеусе есть только один человек, который достоин заменить кума. Этот человек — вы, Я пришел вам это сказать. Для меня все кончено, больше я не борюсь против вас.
Мундиньо помолчал еще несколько мгновений. Он думал о братьях, о матери, о жене Лоуривала. Когда служащий сообщил ему о приходе' полковника Амансио, он вытащил из ящика стола револьвер и положил его в карман. Он опасался за свою жизнь и ожидал чего угодно, только не дружески протянутой руки полковника. Теперь он, Мундиньо, станет управлять краем какао. Однако он не почувствовал особой радости илц гордости. Ему не с кем бороться. По крайней мере др тех пор, пока не появится тот, кто выступит против него; а это произойдет, когда снова наступят перемены и
444
ой уже будет негоден для управления. Именно так случилось с Рамиро Бастосом.
— Благодарю вас, полковник. Я тоже боролся против вас и полковника Рамиро. И не поличным мотивам. Я всегда восхищался полковником, но мы по-разному представляли себе будущее Ильеуса.
— Я знаю об этом.
— Мы также держали жагун-со наготове. И не знаю, кто бы смог расхлебать кашу, которую мы заварили. И у меня был человек, предназначенный для вас, сеньор. Он тоже был старым знакомым, но не моим, а одного моего друга. Теперь все кончилось и для меня. Послушайте, полковник, это ничтожество Витор Мело- не будет депутатом от Ильеуса. Ибо Ильеус должен быть представлен кем-нибудь из здешних жителей, заинтересованных в его прогрессе. Кого посоветуете, того и выдвинем. Назовите имя, и я сниму свою кандидатуру, а выставлю того, кого вы укажете, и рекомендую его своим друзьям. Доктор Алфредо? Вы сами, сеньор? На мой взгляд, вам больше подходит место в сенате, чем покойному полковнику Рамиро.
— Нет, сеньор Мундиньо, благодарю вас. Мне ничего не надо. Если я н буду голосовать, то за вас; за этого негодяя Витор а Мело я бы голосовал только ради кума. Но теперь я покончил с политикой. Буду жить тихо. Я приехал лишь сказать, что не буду больше бороться против вас. О политике у меня в доме заговорят только после того, как сын закончит университет, и то если он пожелает ею заняться. Но я хочу попросить вас об одном: не преследуйте сыновей кума, его друзей. Сыновья стоят немногого, я это знаю. Но Алфредо человек порядочный. А Тонико просто богом обижен. Наши друзья — хорошие люди, они не оставили кума в трудное время. Только об этом я хотел вас просить. А мне ничего не надо.
— Я не собираюсь никого преследовать, это не в моих правилах. Наоборот, я хочу обсудить с вами, как нам получше поступить с доктором Алфредо.
— Ему лучше всего вернуться в Ильеус и продолжать лечить детей. Это ему по вкусу. Теперь, после смерти кума, Алфредо стал очень богатым человеком. Политика же ему не нужна. А Тонико оставьте в нотариальной конторе.
— А полковник Мелк? А другие?.
445
— Это уже мало меня касается. Мел к сам не свой после истории с дочерью. Очень возможно, что он поступит так же, как я,— не будет больше вмешиваться в политику. Ну, мне пора, сеньор Мундиньо, я и так отнял у вас слишком много времени. Отныне считайте меня своим другом, но не в политике. После выборов милости прошу на мою маленькую плантацию. Поохотим* ся на преа*...
Мундиньо проводил полковника до лестницы. Немного погодя вышел и он и молча зашагал по улице, едва кивая в ответ на многочисленные очень сердечные приветствия.
О РАСХОДАХ И ДОХОДАХ, СВЯЗАННЫХ С ШЕФ-ПОВАРОМ
Жоан Фулженсио пожевал пирожок и выплюнул:
— Невкусно, Насиб. Вам бы надо знать, что кулинария— это искусство. Она требует не только знаний, но прежде всего призвания. А у вашей кухарки его нет. Она просто шарлатанка.
Все вокруг рассмеялись, но Насиб по-прежнему был озабочен. Ньо Гало потребовал ответа на вопрос, который он уже задавал: «Почегу Кориолано просто- напросто выставил Глорию и Жозуэ за дверь, молча расстался со своей любовницей? Именно он, человек, известный своими жестокими расправами, палач Ши- киньи и Жуки Внаны, угрожавший еще два года назад Тонико Бастосу. Почему он так поступил?»
■— Почему?.. Очевидно, сыграли свою роль библиотека Коммерческой ассоциации, балы в клубе «Прогресса, автобусная линия, работы в бухте... Сын кончает университет, смерть Рамиро Бастоса.
Ньо Гало замолчал на мгновение, Насиб обслуживал другой столик.
— А также Малвина и Насиб...
Закрытые окна дома, где раньше жила Глория, бы* ли грустным штрихом в пейзаже площади, и доктор заметил: г
— Должен признаться, что мне не хватает ее личинка в рамке окна. Мы уже к нему привыкли. * 11 Преа — вид мле.:опи4гающего грызуна.
446
Ари Сантос вздохнул, вспомнив высокую грудь, ко- торую Глория как бы предлагала прохожим, постоянную улыбку на ее устах, кокетливей взгляд. Где она будет жить, когда вернется из Итабуны (она поехала туда с Жозуэ на несколько дней), из какого окна она будет выглядевать, кому будет демонстрировать свою грудь, кому улыбнутся ее пухлые губы и глаза с пово-i локой?
— Насиб!—окликнул араба Жоан Фулженсно.— Вам необходимо принять срочные меры, мой дорогой. Смените кухарку и добейтесь, чтобы Глория снова оказалась в доге Кориолано. В против ног случае, о славный потомок Магомета, ваш бар пойдет ко дну...
Ньо Гало предложил объявить подписку среди посетителей бара, оплатить аренду дома, чтобы пышные прелести Глории вновь показались в окне.
— А кто заплатит за элегантность Жозуэ? — воскликнул Ари.
— Наверно, Рнбейрнньо...— сказал доктор.
Насиб смеялся, но был озабочен. Когда он подводил итог своим делам и думал о том, что нужно предпринять в связи со скорым открытием ресторана, то хватался за голову,—может быть, желая убедиться в том, что она еще держится у него на плечах,— столько раз он ее терял за последнее время. Естественно, что в первые недели, после того как Насиб застал голого Тонико у себя в спальне, он мало занимался баром и забросил проекты, связанные с рестораном. Тогда, опустошенный отсутствием Габриэлы, он чуть не выл от боли и ни о чем не мог думать. Впрочем, он и потом делал немало глупсстей.
Внешне все вошло в колею. Посетители бывали в баре,' играли в шашки и триктрак, разговаривали, смеялись, пили пиво, смаковали аперитивы перед завтраком и обедом. Насиб, казалось, пришел в себя, шрам на его сердце зарубцевался, он уже не искал дону Арминду, чтобы узнать у нее о Габриэле и услышать о том, сколько предложений она получила и отвергла. Однако посетители пили теперь меньше, чем в те времена, когда в бар приходила Габриэла. Кухарка, выписанная из Серггапе (проезд был оплачен Наси- бом), оказалась никуда не годной. Она умела готовить только самые обычные блюда, тяжелые приправы, жирную пищу, засахаренные „сладости и отвратительные
44?
закуски для бара. И вместе с тем она настаивала, чтобы ей дали помощниц, жаловалась, что слишком много работы... Прямо чума какая-то! К тому же она была страшна, как пугало: вся в бородавках, на подбородке—волосы... Она явно не подходила ни для бара, ни для того, чтобы распоряжаться в кухне ресторана.
Под закуски и сладости пьется лучше, они привлекают посетителей, заставляют их повторить заказ. Посетителей, правда, не стало меньше, очевидно, из симпатии к Насибу они продолжали ходить в бар, их было по-прежнему много. Но заказы на спиртное сократились, а значит, уменьшилась и выручка. Теперь, когда не было Габриэлы, многие выпивали только по одной рюмке, а некоторые стали ходить не каждый день. Пышный расцвет «Везувия» приостановился, доходы, пожалуй, даже уменьшились. И это теперь, когда в городе столько денег, когда ими сорят в магазинах и кабаре! Нужно было принять решительные меры: уволить кухарку и во что бы то ни стало раздобыть другую* В Ильеусе это было невозможно, Насиб уже убедился в этом на собственном опыте. Он поговорил с доной Арминдой, и акушерка, набравшись смелости, посоветовала ему:
— Какое совпадение, сеньор Насиб! Я как раз подумала, что подходящей для вас кухаркой может быть только Габриэла. Другой я не знаю.
Насиб с трудом сдержался, чтобы не ответить ей грубостью. Эта дона Арминда совсем сошла с ума. Она по-прежнему не пропускает ни одного спиритического сеанса и беседует с духами. Рассказала, будто старый Рамиро явился на сеансе в лавке Деодоро и произнес волнующую речь, якобы простив всех своих врагов, в том числе и Мундиньо Фалка на. Чертова старуха... Теперь дня не проходит, чтобы она не спросила, почему бы ему не взять Габриэлу в кухарки. Будто сама не понимает, что это совершенно невозможно...
Правда, он уже настолько оправился, что мог спокойно выслушивать, как дона Арминда расточает похвалы скромности и трудолюбию Габриэлы. Мулатка гнула спину с утра до вечера, подшивая подкладку,* обметывая петли, готовя блузки для примерки,— такая работа была ей не по душе, по ее собственным словам, она была создана не для иголки, а для плиты. И все же. Габриэла решила, что не будет готовить никому,
440
кроме Насиба, хотя отовсюду сыпались заманчивые предложения: снова пойти в кухарки и стать любовницей. Насиб выслушивал дону Арминду почти равнодушно» лишь слегка польщенный этой запоздалой верностью Габриэлы, пожимал плечами и уходил.
Насиб излечился, сумел ее забыть — не как кухарку, а как женщину. Когда в его памяти воскресали но-: чи, проведенные с Габриэлой, его охватывала такая же тихая грусть, как и при воспоминаниях об искушенно-^ сти Ризолеты, о длинных ногах Режины, одной из его прежних любовниц, о поцелуях, сорванных у двоюродной сестры Муниры во время поездки в Итабуну на праздники. Тихая грусть без острой боли в груди, без ненависти, без любви. Теперь он чаще вспоминал о ней как о несравненной кухарке, о ее мокеках, шинши- нахжареном мясе, филе, кабиделах. Насиб оправился от удара, нанесенного Габриэлой, но обошлось это ему недешево. В течение нескольких недель он каждый, вечер посещал кабаре, играл в рулетку и бакара, платил за шампанское для Розалинды. Эта расчетливая блондинка вытягивала у Насиба пятисотенные одну 3á другой, будто он был какаовым полковником, который, оплачивает содержанку, а не хозяином бара, который завел интрижку с молодой наложницей Мануэла Ягу-( ара. У Насиба еще никогда не было такой нелепой связи, он вел себя как осел. Сделав некоторые расчеты, он получил ясное представление о том, сколько же истра:. чено на эту девку. Непростительное мотовство! Кончилось тем, что он бросил Розалинду, соблазнившись Марой, маленькой индеанкой с Амазонки. Это была менее блистательная победа — девчонка удовлетворялась пивом и недорогими подарками. Но так как у Мары не было постоянного покровителя, ей приходилось принимать клиентов в публичном доме Машадан, и она оставалась свободной далеко не каждый вечер. Поэтому, чтобы забыть о своих неприятностях, Насиб стал ужинать и развлекаться в кабаре и домах терпимости, без счета соря деньгами, и довольно скоро промотал крупную сумму.
При таком образе жизни Насиб, естественно, перестал делать вклады на свои текущий счет. Он выполнял обязательства по отношению к поставщикам, но 11 Ш и н ш и н — бразильское блюдо из курицы с протертыми овощами, обильно приправленное луком и чесноком.
15. Ж. Амалу
449
эта беспутная, дорогостоящая жизнь пожирала все его доходы. Прежде он ходил в кабаре один-два раза в неделю и спал с влюбленной в него женщиной, почти ничего не тратя. Даже после женитьбы, когда Насиб делал Габриэле столько подарков, он мог откладывать каждый месяц несколько мильрейсов на какаовую плантацию. Наконец Насиб покончил с преступной расточительностью, и это далось ему без труда, поскольку ни отсутствие Габриэлы, ни боязнь одиночества больше не мучили его. Во сне он уже не искал ногой ее округлое бедро, однако все настоятельнее ощущал отсутствие кухарки.
К счастью, баланс все же оставался положительным. Зал для игры в покер давал хороший доход, поскольку денег в том году у всех было много. После того как Амансио Леал и Мелк помирились с Рибейриньо и Эзекиелом, игра шла ежедневно, с вечера до утра. Ставки делались большие, и отчисления в пользу хозяина бара возрастали.
Готовился к открытию ресторан, в который Мун- динъо вложил деньги, а Насиб — свой труд и опыт. Доходы, которые им предстояло делить, были верными из-за полного отсутствия конкуренции — в гостиницах кормили отвратительно. Кроме того, в зале ресторана по вечерам предполагался покер и другие карточное игры — «семь с половиной», «биску», «двадцать одно». Полковники очень пристрастились к картам, предпочтя их даже рулетке и бакара. Теперь они смогут скромно развлекаться в ресторане Насиба.
Но кухарки все не было. Уже покрасили помещение, оборудовали зал, буфет и кухню, привезли столы и стулья, установили плиту и раковины для мытья посуды, соорудили уборные для посетителей. Все было лучшего качества. Из Рио была выписана машина для приготовления мороженого и холодильник для мяса и рыбь% вырабатывающий лед. Таких роскошных вещей никогда прежде не видели в Ильеусе, посетители бара, глядя на них, замирали в восторге. Вскоре все будет готово, а кухарки по-прежнему нет. В тот день, когда высокоавторитетный в вопросах кулинария Жоан Фул- женсио подверг суровой критике закуски Насиба, тот решил потолковать с Мундиньо.
Экспортер уделял ресторану много внимания. Он любил хорошо поесть и, постоянно жалуясь на то, как
450
плохо кормят в гостиницах, переходил из одной в другую. Му иди ньо тоже — Насиб это знал—соблазнял Габриэлу королевским жалованьем. Выслушав араба, он предложил выписать хорошего ресторанного повара из Рио. Иного выхода не было. Они дадут ему в помощь двух-трех метисок. Насиб поморщился: эти повара из Рио не умеют готовить баиянские кушанья, а деньги дерут бешеные. Мундиньо, однако, увлекся своей идеей: у них тоже будет шеф-повар, как в ресторанах Рио, весь в белом, а на голове — колпак. Он будет выходить к посетителям и рекомендовать им блюда. Мундиньо дал срочную телеграмму одному своему приятелю.
Насиб, поглощенный последними сложными приготовлениями, вернулся к прежней жизни: редко ходил в кабаре и спал с Марой, когда выдавалось свободное время. Как только приедет повар из Рио, будет окончательно определена дата торжественного открытия «Коммерческого ресторана». В час аперитива многие посетители поднимались на второй этаж, чтобы полюбоваться украшенным зеркалами залом, кухней с огромной плитой, холодильником и прочими чудесами.
Повар прибыл через Байю на том же пароходе, что и Мундиньо Фалкан. Экспортер ездил в столицу штата по приглашению губернатора, чтобы обсудить создавшееся положение и разрешить вопросы, связанные с предстоящими выборами. Арнстотелес сопровождал Мундиньо. Была одержана полная победа, губернатор уступил во всем: Витор Мело и Маурисио Каирес были предоставлены самим себе. Что же касается Алфре- до, то он снял свою кандидатуру на пост депутата штата, и претендентом на это место оказался некий Жу- венал из Итабуны, у которого не было никаких шансов. В сущности, избирательная кампания завершилась, оппозиция уверенно шла к власти.
Повар поразил Насиба. Странное существо! Коренастый толстяк с нафабренными остроконечными усиками и женственными манерами, он держался с подозрительным жеманством. Необычайно важный и надменный, как вельможа, тоном избалованной красавицы повар потребовал невероятно высокое жалованье.
Жоан Фулженсио сказал:
— Это не повар, а президент республики.
451
Повар, португалец по происхождению, говорил с заметным акцептом, пренебрежительно и важно роняй французские слова. Насиб оказался в глупом положении, так как не понимал этого языка. Повар называл себя на французский лад Фернаном. Его визитная карточка, которую Жоан Фулженсио бережно хранил вместе с карточкой бакалавра Аржилеу Палмейра — гласила: Фернан— шеф-повар.
Сопровождаемый несколькими любопытными из числа посетителей бара, Фернан вместе с Насибом поднялся осмотреть ресторан. При виде плиты он покачал головой.
— Très mauvais К
— Что? — переспросил сраженный Насиб.
— Плохо, никуда не годится...—перевел Жоан Фул- женсио.
Шеф-повар потребовал железную плиту, которая топилась бы углем. Поставить ее нужно было не больше чем за месяц, иначе он уедет. Насиб умолял повара согласиться подождать два месяца, так как плиту придется выписывать из Баии или из Рио. Его превосходительство согласилось, величественно кивнув и тут же потребовав множество кухонной утвари. Повар раскритиковал баияпские кушанья, недостойные, по его словам, деликатных желудков, и сразу же внушил всем глубокую антипатию. Доктор выступил в защиту вата- пы, каруру2, эфо3.
— Этот тип — просто осел,— пробормотал он.
Насиб был унижен и напуган. Стоило ему открыть
рот, надменный шеф-повар бросал па него осуждающий холодный взгляд. Если бы Фернана не выписали из Рио, если бы он не стоил таких денег и не придумай все это Мундииьо Фалкан, Насиб послал бы его к черг ту со всеми его кушаньями, которые так сложно назы'- вались, и с его французскими словами.
, Чтобы испробовать шеф-повара, Насиб попросил его приготовить закуски и сладости для бара и обед для себя. И снова Насибу пришлось схватиться за п> лову. Блюда получились страшно дорогие, закуски то¬
1 Очень плохо (фр ).
3 К а р у р у — бразильское острое блюло из растения каруру с креветками и рыбой.
9 Э ф о — бразильское блюдо из креветок и трав, приправленное маслом пальмы денде и перцем.
452
же. Шеф-повар обожал консервы: маслины, рыбу, ветчину. Себестоимость каждого пирожка почти равнялась его продажной цене, к тому же пирожки были тяжалые— много теста и мало начиики. Боже мой, какая разница между пирожками Фернана и Габриэлы! Тесто Фернана застревало в зубах и прилипало к небу. А пирожки Габриэлы были острые, но вместе с тем нежные, они таяли во рту и вызывали желание выпить. Насиб качал головой.
Он пригласил Жоана Фулженсио, Ньо Гало, доктора, Жозуэ « капитана на завтрак, приготовленный благородным шефом. Майонезы, зеленый суп, курица по-милански, филе с яйцом. Нельзя сказать, чтобы это было невкусно... Но разве можно сравнить эту кухню с местными блюдами, остро приправленными, пахучими, вкусными? Как сравнить ее с кушаньями, приготовленными Габриэлой? Жозуэ предался воспоминаниям: кушанья Габриэлы из креветок и пальмового масла, рыбы и кокосового сока, мяса и перца были настоящей поэмой. У Насиба голова шла кругом. Примут ли посетители эти неэнакомые блюда, эти белые соусы? Они ели, но не знали, что едят: мясо, рыбу или курицу. Капитан одной фразой подвел итог:
— Очень хорошо, но нам не подходит.
Что касается Насиба, то для этого родившегося ô Сирии бразильца любое не баиянское блюдо, за исключением кибе *, было невкусным. Он признавал исключительно местную кухню. Но что делать? Этот надутый, спесивый наглец, тараторящий по-французски, уже был здесь, и Насиб платил ему чудовищное жалб- ваиье. Повар бросал томные взгляды на Разиню Шико, который грозился надавать ему тумаков. Хотя Насиб и опасался за судьбу ресторана, публика проявляла большой интерес к повару, о шефе говорили как о важной персоне, рассказывали, что он готовил в знаменитых ресторанах, придумывали всякие истории, в особенности по поводу уроков кулинарии, которые он давал нанятым ему в помощь девушкам. Бедняжки ни* чего не понимали, а кухарка из Сержипе, которую обуяла зависть, прозвала его каплуном.
В конце концов все было готово, и открытие назначили па воскресенье. Владельцы «Коммерческого ре- 11 Кибе — острое сирийское кушанье, приготовленное. цз мяса, пшеницы, мяты.
453
сторана* устроили завтрак для почетных граждан Ильеуса. Насиб пригласил всех местных знаменитостей и всех старейших посетителей бара. За исключением Тонико Бастоса, конечно. На завтрак шеф-повар собирался приготовить самые затейливые яства. А Насиб все чаще задумывался над намеками доны Арминды. Да, нет кухарки лучше Габриэлы...
К несчастью, это невозможно, даже думать нечего. А жаль!
О БОЕВОМ ТОВАРИЩЕ
Когда луна, разрывая ночную тьму, появлялась из- за скалы Рапа, совершалось волшебство: портнихи становились пастушками, Дора превращалась в сказочную королеву, а ее дом — в белоснежный парусник. Трубка сеньора Нило вспыхивала яркой звездой, правой рукой он держал королевский скипетр, левой щедро сеял веселье. Входя, Нило метко бросал на старой манекен свою бескозорку, в которой прятались ветро и бури. И начиналось колдовство. Манекен оживал, становился женщиной на одной ноге,одетой в еще не законченное платье и с бескозыркой на несуществующей голове. Она обнимала сеньора Нило за талию, и они танцевали. Одноногий манекен танцевал очень смешно. Смеялись пастушки, Микелина хохотала, как безумная. Дора улыбалась, как королева. Да она и была королевой.
С холма спускались другие пастушки, приходила и Габриэла. Они уже не были простыми пастушками, они были дочерьми святого, весталками Иансан1. Каждый вечер сеньор Нило наполнял комнату весельем. В убогой кухоньке Габриэла готовила свои богатства: медные акараже, серебряные абары и золотую тайну вата- пы. Праздник начинался.
Дора принадлежит Нило, Нило — Доре; но кого из пастушек обходил своими милостями сеньор Нило, божок террейро2? Они были ночными кобылками, верховыми лошадками для святых, а сеньор Нило преображался и олицетворял всех святых — Огуна и Шанго, 11 Иансан — богиня афро-браэнльского культа.
а Террейро — место, где проводятся церемонии афро- бразильского языческого культа — макумбы.
454
Ошосси и Омолу, для Доры же он был бог Ошала. Он звал Габриэлу Иеманжой, богиней вод, матерью реки Кашоэйры и моря Ильеус и всех родников, которые бьют среди камней. Озаренный лучами лунного света дом-парусник плыл по воздуху, поднимался на холм, отправлялся на праздник. Песни — это ветер, танцы — весла, Дора — наяда на носу корабля. Капитан — сеньор Нило, он командует матросами.
Матросы приходили из порта; негр Теренсио, замечательно игравший на барабане, мулат Траира, прославленный гитарист, юноша Батиста, исполнитель народных песенок, и Марио Краво, полусумасшедший сантейро1, ярмарочный фокусник. Сеньор Нило свистел, и комната исчезала, она становилась террейро, священным местом для кандомбле и макумбы, залом для танцев, брачным ложем, баркой без руля на холме Уньан, плывущей под парусами в свете луны. Сеньор Нило приносил веселье каждый вечер. Он всегда был готов танцевать и петь.
Сете Волтас, его приятель, был огненной шпагой, потерянным лучом, страхом в ночи, звоном бубенцов. Когда Сете Волтас, шагая вразвалку, с ножом за поясом, которым он так гордился и который так очаровывал девушек, появлялся с сеньором Нилов доме Доры, дом превращался в шумный хоровод. Пастушки склонялись перед волхвом, одним из богов террейро, святым наездником.
Лошадь Иеманжи — Габриэла — мчалась по лугам и горам, через долины и моря, через глубокие океаны. Танцуя и напевая, скакала резвая лошадка. Костяной гребень, флакон духов бросала Габриэла со скалы богине моря, прося у нее немногого: плиту Насиба, его кухню, заднюю комнатку в его доме, его волосатую грудь, усы, которые щекотали ей шею, его тяжелую ногу на своем крупе, украшенном сбруей.
Когда гитара замолкала, наступал час кафунэ, час, когда рассказывались нескончаемые истории. Сеньор Нило дважды тонул, смотрел смерти в глаза, морской смерти с зелеными волосами и со свирелью в руках. Но сеньор Нило был чист, как родниковая вода, а Сете Волтас был как колодец без дна, как тайна смерти, на его ноже осталась память об убитых. Полицейские в мундирах и в штатском повсюду разыскива¬
1 Сантейро — мастер, делающий изображения святых.
455
ли его. В Байе, в Сержипе, в Алагоасе, в хороводах капоэйры, на священных террейро, па базарах и ярмарках, в тайниках пристани, в портовых барах. Даже сам сеньор Нило относился к Сете Волтасу с почтением, ведь он никому не покорялся. Татуировка на его груди напоминала об одиночной камере. Кто он? Посланец насильственной смерти. Он завернул к ним по пути и сейчас торопился. В порту Баии его ожидают игроки в роиду, мастера из Анголы — вожаки террейро и четыре женщины. Нужно переждать некоторое время, чтобы полиция забыла о нем. Пользуйтесь, девочки!
В воскресные вечера за домом на чистом дворе раздавались звуки беримбау1. Приходили повеселиться мулаты и негры. Сете Волтас играл и пел:
Мой товарищ боевой, мы пойдем бродить с тобой* мы пойдем бродить по свету.
Эй, товарищ...
Потом он передавал инструмент сеньору Нило и входил в круг. Теренсио взлетал вверх, подобно бумажному змею. Он прыгал легко, выше мулата Трауры. Юноша Батиста падал на пол, Сете Волтас зубами поднимал платок с земли. На поле сражения оставался в конце концов он один, с голой татуированной грудью.
На пляже возле скал Сете Волтас трепал сбрую Габриэлы, погружался в волны ее пенного и бурного моря. Габриэла была нежностью мира, ясностью дня и тайной ночи. Но грусть оставалась, грусть бродила по песку, бежала к морю, звучала в скалах.
— Почему ты грустишь, женщина?
— Не знаю. Я одинока.
— Я не могу, чтобы со мной грустили. Мой святой— веселый, да я и сам весельчак. Я убиваю грусть своим ножом.
— Не надо убивать.
— Почему?
Она хотела, чтобы у нее снова была плита, двор с дынным деревом и питангой, задняя комнатка и, наконец, тот добрый молодой человек.
1 Беримбау — маленький музыкальный инструмент нэ железа.
456
— Неужели тебе мало меня? Женщины готовы убить и умереть из-за меня, ты должна благодарить свою судьбу.
— Мало. Никто мне не по душе. Все для меня нехороши.
— И ты никак не можешь его забыть?
— Не могу.
— Ну и что?
— Как что? Это плохо.
— Это значит— ничего тебе не хочется.
— Это плохо.
— Это значит, ничто тебя не радует.
— Плохо.
Однажды вечером он увел Габриэлу. Накануне он был с Микелиной, в субботу — с Паулой, у которой грудь как у горлицы, теперь наступила долгожданная очередь Габриэлы. В доме Доры сеньор Нило лежит в гамаке, а на груди у него королева. Парусник пришел в свою гавань.
Габриэла плакала на песчаном берегу моря. Луна залила ее золотым светом, ветер уносил запах гвоздики.
— Ты плачешь, женщина?
Он тронул ее лицо цвета корицы рукой, которая привыкла держать нож.
. — Почему? Со мной женщины никогда не плачут, они смеются от радости.
— Конец, теперь конец...
— Чему конец?
— Мечте, что в один прекрасный день...
— Что?
Что она вернется к плите, во двор, в свою заднюю комнату, в бар. Разве не открывает Насиб ресторан? Разве не понадобится ему хорошая кухарка? А кто готовит лучше Габриэлы? Дона Арминда говорит, чтобы она не теряла надежды. Только она, Габриэла, могла бы наготовить столько кушаний и отлично со всем справиться. И вот теперь вместо нее наняли какое-то чучело, которое приехало из Рио и умеет болтать noil иостра иному. Через три дня состоится большое празднество в честь открытия ресторана. Теперь не осталось никакой надежды. Она хотела бы уйти из Ильеу- са. Хоть па дно морское.
467
Сете Волтас—это свобода, обретаемая каждый день на заре. Он жертвует собой и полон решимости. Он горд и щедр. Он поражает, как молния, и питает, как дождь, он — боевой товарищ.
— Ты говоришь, он португалец?
Боевой товарищ поднялся. Ветер стихал, когда касался его, лунный свет бледнел на его руках, волны набегали, чтобы лизнуть его ноги, в танце отбивавшие ритм.
— Не плачь, женщина. С Сете Волтасом женщины не плачут. Они смеются от радости.
— Что я могу поделать? — Габриэла впервые почувствовала себя бедной, печальной и несчастной, и жить ей не хотелось.
Даже сблнце, лунный свет, прохладная вода, капризный кот, тело мужчины, жар бога террейро — ничто не могло развеселить ее, пробудить жажду жизни в ее опустошенном сердце, потому что не было там Насиба, такого хорошего и такого красивого.
— Сама ты ничего не сделаешь, но тебе поможет Сете Волтас, он сделает все.
— Что все? Я не вижу, чем ты мне можешь помочь.
— Если португалец исчезнет, кто тогда будет готовить? А если он исчезнет накануне открытия ресторана, придется позвать тебя, иного выхода не будет. Значит, он исчезнет.
Иногда Сете Волтас был мрачен, как ночь без луны, и тверд, как скала, смело встречающая бурное море. Габриэла вздрогнула:
— Что ты собираешься сделать? Ты убьешь его? Я не хочу этого.
Когда Сете Волтас смеялся, он был, как восходящая заря, как святой Георгий на луне, как земля, которую увидел тонущий, когда уже не осталось надежды на спасение, как якорь корабля.
— Убить португальца? Он мне ничего плохого не сделал. Просто я заставлю его убраться отсюда побыстрей. И лишь слегка проучу его, если он заупрямится.
— Правда?!
— Со мной женщина должна смеяться, а не плакать.
Габриэла улыбнулась. Боевой товарищ прикрыл веками свои жгучие глаза. Он подумал, что так, пожалуй, даже лучше. Он уйдет, продолжит свой путь, со¬
458
хранит волю в груди и свободу в сердце. Пусть по другому тоскует она, эта единственная в мире женщина, которая способна удержать его, привязать к этому маленькому какаовому порту, согнуть и покорить. В ту ночь он хотел сказать ей все и сдаться в плен любви. Так лучше, пусть вздыхает и плачет о другом, умирает из-за любви к другому, Сете Волтас может уйти. Он, боевой товарищ, уйдет бродить по свету.
Габриэла потянула его за руку к благодарно раскрыла объятия. Лодка шла по спокойному морю, приплыла в бухту острова, засаженного сахарным тростником и перцем. Стоял в этой лодке с высоким носом боевой товарищ. Ах, товарищ, пылает твоя грудь, ты страдаешь оттого, что теряешь Габриэлу. Но ты один из богов террейро, в правой руке у тебя гордость, свобода — в левой.
ОБ УВАЖАЕМОМ ГРАЖДАНИНЕ
В субботу, накануне торжественного открытия «Коммерческого ресторана», можно было видеть, как его владелец араб Насиб в одной рубашке без пиджака, как сумасшедший, несется по улице. Объемистый живот Насиба колыхался над поясом, глаза были вытаращены, он мчался по направлению к экспортной конторе Мундиньо Фалка на.
У двери федерального податного бюро капитану удалось сдержать неистовый бег араба, схватив его за руку:
— Что такое, дружище, куда вы так торопитесь?— Всегда вежливый и приветливый, капитан держался особенно любезно с тех пор, как был выдвинут кандидатом в префектн.— Что-нибудь случилось? Я не могу вам чем-нибудь помочь?
— Он исчез! Исчез!—задыхался Насиб.
— Кто?
— Повар, Фернан.
Вскоре весь город узнал о таинственном происшествии: выписанный из Рио кулинар, вызвавший такую сенсацию, шеф-повар мсье Фернан (он любил, когда его так называли) со вчерашнего вечера исчез из Ильеуса. Накануне он договорился с двумя официанта¬
459
ми, нанятыми для обслуживания ресторана, и с помощницами по кухне встретиться утром, чтобы закончить последние приготовления к завтрашнему дню. Но .повар не появился, и никто его не видел.
Мундиньо Фалкан вызвал полицейского комиссара, рассказал ему, что случилось, и посоветовал произвести тщательное расследование. Это был тот самый лейтенант, которого секретарь префектуры Итабу.ны вынудил когда-то покинуть город. Теперь он в присутствии Мундиньо держался приниженно и раболепно.
В «Папелариа Модело» Жоан Фулженсио и Ньо Гало высказывали различные предположения. Повар, судя по его манерам и взглядам, которые он то и дело бросал, был, конечно, гомосексуалистом. Может, имеет место гнусное преступление? Вспомнили, что мсье Фернан охаживал Разиню Шико. Инспектор допросил молодого официанта, но тот разозлился:
— Мне нравятся женщины... Я ничего не знаю об этом выродке. Как-то раз я его чуть не избил, и он прикинулся, будто не понял почему.
Как знать, может быть, повар стал жертвой преступных элементов, в Ильеусе сейчас собралось немало мошенников, жуликов, карманных воришек и всяких темных личностей, бежавших из Баии и других местностей. Инспектор и полицейские обшарили порт, Уньан, Конкисту, Остров Змей, Понтал. Насиб призвал на помощь своих друзей — Ньо Гало, сапожника Фелипе, Жозуэ, официантов, некоторых посетителей бара, Перевернули вверх дном весь Ильеус, но все было тщетно.
Жоан Фулженсио пришел к заключению, что повар сбежал.
— Я придерживаюсь той версии, что ваш уважаемый шеф уложил чемоданы и удрал, не дожидаясь подъемных. Ильеус — неподходящее место для изысканных задов, тут ввиду малого спроса хватает Ма- шадиньо и Мисс Пиранжи, поэтому он огорчился и убрался восвояси. Впрочем, он поступил хорошо, вовремя освободил нас от своего мерзкого присутствия.
— Но на чем он мог уехать? Ведь вчера не было ни одного парохода. Только сегодня отправляется «Ка- навиейрас»...*— усомнился Ньо Гало.
— На автобусе, на поезде...
460
Нет, он не" уехал ни поездом, ни автобусом, ни верном и не ушел пешком. Инспектор был уверен, что повар не покидал города. Около четырех часов дня прибежал взволнованный негритенок Ту иска, который напал на след. Из всех объявившихся в этот день Шерлоков Холмсов он один сообщил что-то конкретное. Толстого, элегантного мужчину — это вполне мог быть повар, так как у него тоже были остроконечные усики И он тоже покачивал бедрами,—видела поздно ночью одна из самых дешевых проституток. Она выходила из «Бате-Фундо» и заметила в стороне портовых складов трех подозрительных типов, которые вели толстяка. Все это она рассказала Туиске, но в полиции ее показания стали сбивчивыми и неопределенными. Ей только показалось, что она видела, но она не уверена, так как была навеселе. Она не знает, кто были эти люди, она лишь слышала какие-то разговоры. На самом же деле женщина, без всякого сомнения, узнала сеньора Нило, негра Теренсио и их главаря,— как его зовут, она не знала, но по нему вздыхали все девки в «Бате-Фундо». Он превосходно танцевал, этот пришелец из Баии/но пользовался дурной славой. Проститутка подозревала, что повар лежит сейчас на дне морском, и внутренне содрогалась. Но ничего такого она не говорила в полиции, уже раскаявшись в том, что проболталась Туиске. Никому не пришло в голову искать Фернана в дОме Доры, где он сначала разревелся, а потом стал помогать ей шить, так как мастерицы в тот день были отпущены. Он совершенно примирился с мыслью, что, переряженный матросом, уплывет вечером в Третьем классе на пароходе «Баияна», на котором отправлялся и Сете Волтас. Дора обещала выслать ему багаж прямо в Рио.
Таким образом, когда Жоан Фулженсио к вечеру зашел в бар, где царила суматоха, он нашел Насиба в величайшем горе. Открытие ресторана должно состояться на следующий день. Все готово, продукты закуплены, наняты и обучены Фернаном мулатки, есть два официанта, разосланы приглашения на торжественный завтрак. Гости, и в их числе полковник Аристотелес, приедут из Итабуны, из Агуа-Преты, из Пиранжи, из Рио-до-Брасо. Приедет Алтино Брандан. Где же найти кухарку, которая заменит исчезнувшего повара? Ибо даже на кухарку из Сержипе уже нельзя было рассчи¬
461
тывать. Она ушла, поругавшись с Фернаном и оставив ужасную грязь в задней комнатке. Положиться на по- мощниц-мулаток? В этом случае Насибу на следующий же день придется закрыть ресторан. Готовить они не умели, могли только разделать мясо, зарезать и выпотрошить курицу, поддерживать огонь в плите. Где найти кухарку за оставшееся время? Все эти печали Насиб выплакал на груди друга-книготорговца в зале для игры в покер и стал заливать горе неразбавленным коньяком. Посетители бара и приятели Насиба пришли в застольных беседах к выводу, что никогда раньше не видели его в подобном состоянии. Даже в те дни, когда он порвал с Габриэлой. Возможно, тогда отчаяние Насиба было более глубоким и безысходным, но он молчал и ходил угрюмый и мрачный, а теперь взывал к небесам, кричал, что разорен и что все пропало. Увидев Жоана Фулженсио, Насиб увлек его в зал для игры в покер:
— Я погиб, Жоан. Что делать? — После того как книготорговец помог ему расторгнуть брак с Габриэлой, Насиб проникся к нему необыкновенным доверием.
— Спокойно, Насиб, найдем какой-нибудь выход.
— Какой? Где я добуду кухарку? Сестры Рейс не принимают заказов накануне. А если бы даже и приняли, то кто приготовит закуски для бара на понедельник?
— Я мог бы уступить вам Марокас на несколько дней. Но у нее получается что-то только тогда, когда моя жена стоит рядом и наблюдает за ней.
— Если на несколько дней, это для меня не выход.
Насиб отхлебнул коньяку, ему хотелось плакать.
— Никто не подскажет мне, что делать. Какие бы советы мне ни давали, все не то. Эта сумасшедшая дона Арминда предложила мне снова нанять Габриэлу. Представляете?!
Жоан Фулженсио вскочил и радостно воскликнул:
— Эврика, Насиб! Знаете, что сделала дона Арминда? Она, как Колумб, поставила яйцо и открыла Америку. Она разрешила проблему! Подумайте только: она дала нам прекрасное, справедливое, отличное решение, которого мы не видели. Вопрос решен, Насиб!
Насиб осторожно и недоверчиво спросил:
— Габриэла? А вы не шутите?
462
г— Какие шутки! Разве она не была у вас кухаркой? Так почему она не может снова стать ею? Кем же ей быть?
— Она была моей женой...
— Это была обычная связь, не так ли? Брак признан недействительным, вы же сами знаете... И если вы снова наймете ее кухаркой, вы окончательно подтвердите это, даже еще убедительнее, чем официальным расторжением брака. Вы не согласны со мной?
«Это ей будет хорошим уроком...— подумал На- сиб.— Она снова станет кухаркой, после того как была хозяйкой...»
— Ну так как же? Вы сделали одну-едицственную ошибку — женились на ней: Это было плохо для вас и еще хуже для нее. Если хотите, я поговорю с ней.
— Думаете, она согласится?
— Уверен. Я сейчас же схожу к ней.
— Скажите, что я беру ее на время...
— Почему на время? Она кухарка, и вы будете ее держать, пока она будет хорошо работать. Я скоро вернусь с ответом.
Вот как получилось, что в тот же вечер, сама не своя от радости, Габриэла убрала комнатку в глубине двора и снова водворилась в ней, предварительно поблагодарив Сете Волтаса. Из окна дома Насиба она помахала платком пароходу «Канавиейрас», который в шесть часов вечера пересек бухту и взял курс на Баню. На другой день на званом завтраке гости — их было более пятидесяти — снова наслаждались ни с чем не сравнимыми блюдами Габриэлы, ее необыкновенными, божественными кушаньями.
Завтрак в честь открытия ресторана прошел отлично. К аперитивам были поданы прежние закуски и сладости. Чудесной вереницей блюда следовали одно за другим. Насиб, сидевший между Мунднньо и судьей, слушал взволнованные речи капитана и доктора. «Выдающийся сын Ильеуса, преданный делу прогресса нашего края»,— сказал про него капитан. «Достойный гражданин Насиб Саад дал Ильеусу ресторан, который не уступит столичным»,— превозносил его доктор. Жозуэ поблагодарил их от имени Насиба и тоже принялся хвалить его. Дифирамбы завершились выступлением Мундиньо, который, как он выразился, «тоже хотел бы присоединиться к рукоплесканиям». Он
463
настаивал на том, чтобы быписать повара из Рио, а На- сиб был против' и оказался прав. Нет в мире кухни, кбторай могла бы сравниться с баиянской.
И тогда все пожелали увидеть творца этих кушаний, волшебные руки которого создали столь вкусные блюда. Жоан Фулженсио поднялся и пошел на кухню за Габриэлой. Она появилась с улыбкой, в домашних •Туфлях, в синем бумазейном платье и белом переднике, с красной розой в волосах. Судья закричал:
— Габриэла!
Насиб громко объявил:
— Я снова нанял ее в кухарки...
Жозуэ захлопал в ладоши. Ньо Гало тоже, некоторые встали и подошли поздороваться с ней. Она продолжала улыбаться, опустив глаза; ее волосы были схвачены лентой.
Мундиньо Фалкан прошептал сидевшему рядом с ним Аристотелесу:
— Умеет этот турок жить...
ПЛАНТАЦИЯ ГАБРИЭЛЫ
Несколько раз прерывавшиеся, работы в бухте были наконец завершены. Был прорЫт новый канал, глубокий и прямой. По нему могли ходить, не подвергаясь опасности сесть на мель, пароходы компаний «Ллойда, «Ита», «Баияна», а главное —могли входить в порт и грузить какао большие торговые суда.
Как объяснил главный инженер, работы несколько затянулись из-за многочисленных трудностей и препятствий. Конечно, он не имел в виду беспорядки, связанные с прибытием буксиров и специалистов, или ту ночь, когда раздавались выстрелы и в кабаре дрались бутылками, или угрозы убить инженера, которые слышались вначале. Он имел в виду зыбкие пески бухты: под влиянием приливов и отливов, ветров и бурь они передвигались, изменяя глубину фарватера, заносили его и за несколько часов сводили на нет труд многих недель. Приходилось терпеливо начинать все сначала, менять по двадцать раз план канала, отыскивая более защищенные места. В конце концов, инженеры на какой-то момент даже усомнились в успехе, их охватило
464
уныние»- а наиболее пессимистично настроенные горожане повторяли доводы консерваторов в избирательной кампании: бухта Ильеуса — неразрешимая проблема.
• í, Ушли буксиры н землечерпалки, уехали инженеры и техники. Впрочем, одна землечерпалка осталась в порту для постоянного дежурства, чтобы, если потребу-, ется, быстро справляться с движущимися песками и поддерживать новый канал в состоянии, пригодном для прохождения пароходов с глубокой осадкой.
Подвиг инженеров, их упорство, их профессиональное мастерство были отмечены большим прощальным праздником с обильной выпивкой. Он начался в «Коммерческом ресторане» и закончился в «Эльдорадо». Доктор произнес речь, еще раз подтвердившую его славу оратора. Он сравнил главного инженера с Наполеоном, но «Наполеоном, который ведет сражение за мир и прогресс, который победил, казалось бы, непобедимое море, предательскую реку, пески и злые ветры, враждебные цивилизации. Теперь инженер может с гордостью созерцать с вершины маяка на острове Пер- нэмбуко порт Ильеус, бухту, освобожденную им от рабства, открытую для всех флагов и всех судов благодаря интеллекту и самоотверженности благорвднм инженеров и умелых техников».
, Благородные инженеры и умелые техники с грустью покидали город и любовниц. В порту рыдали женщиг ны, обнимая матросов, уплывавших из Ильеуса. Одной из них — беременной — матрос клялся, что вернется. Главный инженер увозил с собой драгоценный груз превосходной каш асы «Кана де Ильеус» и обезьянку жупара, чтобы вспоминать в Рио этот край легких заработков, подвигов и тяжелого труда.
Они уехали, а потом пошли дожди, начавшиеся в этом году вовремя, намного раньше праздника святого Георгия. Какаовые плантации цвели, тысячи молодых деревцев принесли Первые плоды; предсказывали, что новый урожай будет богаче прошлогоднего, что цены взлетят еще выше, что денег в городе и в поселках станет еще больше —да, в стране нет культуры, которую можно было бы сравнить с какао.
G тротуара перед баром «Везувий» Насиб видел буксиры, похожие на маленьких бойцовых петухов,-т- они резали Морские волны и тянули землечерпалки на
465
¥ог. Давно ли они приехали, и вот уезжают» и сколько событий произошло в Ильеусе за это время... Старому полковнику Рамиро Бастосу так и не довелось увидеть большие пароходы, входящие в порт. Теперь он являлся на спиритических сеансах, став пророком, после того как его дух освободился от бренной оболочки. Рамиро давал советы людям зоны какао, проповедовал доброту, всепрощение и терпение. Так по крайней мере утверждала дона Арминда, сведущая в этих спорных и таинственных вопросах. Ильеус очень изменился за эти немногие месяцы, столь богатые событиями. Каждый день приносил что-нибудь новое: открывались новые отделения банка, новые представительства южных фирм и даже иностранных компаний, магазины, строились новые дома. Совсем недавно на Уньане, в старом двухэтажном доме, обосновался Союз ремесленников и рабочих, при этом Союзе была организована школа, в которой юноши из бедных семей осваивали профессии плотника, каменщика, сапожника. Там же была открыта начальная школа для взрослых, где обучались портовые грузчики, упаковщики какао, рабочие шоколадной фабрики На открытии школы, на котором присутствовали самые знаменитые граждане Ильеуса, сапожник Фелипе выступил с речью. Мешая португальские слова с испанскими, он провозгласил, что наступила эра рабочих, что судьбы мира теперь в их руках. Это утверждение казалось столь поразитель* ным, что зааплодировали, толком не разобравшись, все присутствующие,— даже Маурисио Каирес, даже полковники, владельцы огромных земельных угодий и хозяева людей, гнущих на этой земле спину от зари до зари.
И Насиб в эти месяцы жил бурной и полнокровной жизнью: он женился и разошелся, его дела процветали, а потом он оказался под угрозой разорения, он познал страсть и радость, которым на смену пришли пустота, отчаяние и страдание. Сначала он был счастлив сверх всякой меры, потом несчастен так же беспредельно, теперь же все стало тихо и спокойно. В баре жизнь вошла в прежнюю колею; как и раньше, когда Габриэла только появилась, посетители задерживались, выпивая лишнюю рюмку аперитива, а некоторые поднимались завтракать в ресторан. «Везувий» процветал, Габриэла, с розой в волосах» спускалась в полдень из
466
кухни на втором этаже и проходила, улыбаясь, между столиками. Ей говорили сальности, бросали на нее взгляды, светившиеся вожделением, брали за руку, те, кто поразвязнее, хлопали по заду. Доктор называл Габриэлу «моя девочка». Все хвалили мудрость Наси- ба, который, соблюдя достоинство и выгоду, вышел из сложного и запутанного положения. Араб расхаживал среди столиков, иногда задерживался, чтобы послушать, что говорят, и самому поболтать. Он подсаживался к Жоану Фулженсио и капитану, к Ньо Гало и Жозуэ, к Рибейриньо и Амансио Леалу. Казалось, святой Георгий сотворил чудо и время отступило назад, не было совершено никаких ошибок, не случилось ничего печального. Пожалуй, только открытие ресторана и отсутствие Тонико Бастоса, этого покорителя женских сердец, окончательно обосновавшегося в «Золотой водке», где он пил свой горький аперитив, напоминали о том, что произошло.
Оказалось, что, открыв ресторан, МундинЪо и На- сиб всего лишь разумно вложили капитал, приносящий верную, но довольно скромную прибыль. Ресторан был не таким выгодным делом, как они предполагали. За исключением тех дней, когда в порту останавливались транзитные пароходы, посетителей в ресторане было мало, поэтому зачастую готовили только завтрак. Местные жители обычно ели дома. Только иногда, соблазненные блюдами Габриэлы, они—либо только мужчины, либо всей семьей — приходйли завтракать, желая поразнообразить свой обычный стол. Постоянных посетителей можно было пересчитать по пальцам: Мун- диньо, почти всегда с приглашенными, Жозуэ, вдовец Пессоа. Зато по вечерам, когда в зале ресторана шла игра, посетителей значительно прибавлялось. На пятишести столах играли в покер, в «семь с половиной», в абиску». Габриэла готовила к вечеру закуски и сладости, вина лились рекой. Насиб получал доход с каждого кона. И довольно часто его мучил вопрос: должен ли он делиться с Мундиньа и этими доходами? Видимо, нет, потому что экспортер вложил капитал в ресторан, но не в игорный зал. А возможно, и да, продолжал недовольно размышлять Насиб, если принять во внимание, что арендная плата за зал вносится ими совместно и что столы, стулья, посуда и бокалы их общая собственность. Вечером доходы были немалые, они ком-
467
пенсировалн малочисленность и непостоянство дневной клиентуры. Насиб хотел бы оставлять себе всю прибыль от:, игры, но опасался недовольства экспортера, поэтому решил с ним переговорить.
I * Мундиньо чувствовал к арабу особую симпатию. После того как семейные осложнения его компаньона разрешились, Мундиньо утверждал, что Насиб самый цивилизованный человек в Ильеусе. С очень заинтересованным видом Мундиньо внимательно выслушал На- снба, который хотел выяснить, претендует ли тот на прибыль с игорного зала или нет.
— А как вы сами считаете, местре Насиб?
— Видите ли, сеньор Мундиньо...—Араб задумчиво подкручивал кончики усов.— Если я буду рассуждать как порядочный человек, то должен буду признать вас компаньоном и отдать вам половину выручки, как я поступаю с выручкой от ресторана. Если я буду рассуждать как грапиуна, то скажу, что мы не подписывали никакой бумаги, что вы человек богатый и не нуждаетесь в этой половине, что мы никогда не договаривались об открытии игорного зала, а я человек бедный, коплю деньжата на покупку небольшой плантации, и этот доход мне очень кстати. Но, как говорил полковник Рамиро, обязательство остается обязательством, даже если оно не записано на бумаге. Я принес счета, чтобы вы могли их посмотреть...
« Насиб стал раскладывать бумаги перед Мундиньо, но экспортер отстранил его руку и хлопнул араба по плечу:
, Уберите свои счета и свои деньги, местре Насиб. В этом деле я вам не компаньон. А для очистки совести платите мне небольшую арендную плату за использование зала по вечерам. Сотню мильрейсов, не больше. Или лучше жертвуйте каждый месяц по сто миль- рейсов на строительство дома для престарелых. Где это видано, чтобы федеральный депутат содержал игорный дом? Или вы сомневаетесь, что я буду избран?..
* г?- Я ни в чем на свете так не уверен. Спасибо, сеньор Мундиньо. Теперь я ваш должник.
Насиб собрался уходить, но Мундиньо спросил:
— И еще скажите...— Он понизил голос и дотронулся пальцем до груди араба.,— Все еще побаливает?
Насиб широко и весело улыбнулся.
- — Нет, сеньор. Нисколько...
Муидиньо опустил голову, пробормотав:
— Я вам завидую. Мое никак не успокоится.
Мундиньо хотел спросить Насиба, спит ли он снова с Габриэлой, но решил, что это будет бестактно. Насиб ушел страшно довольный и сейчас же отправился в банк положить деньги на текущий счет.
Он и в самом деле перестал мучиться, не осталось даже следа от былой боли и страданий. Нанимая Габриэлу вновь, Насиб опасался, что ее присутствие будет напоминать ему о прошлом, боялся увидеть во сне голого Тонико Бастоса на своей постели. Но этого не случилось. Ему уже казалось, что долгий и мучительный кошмар остался позади. Между ними опять установились отношения хозяина и кухарки, совсем как в первые дни. Проворная и веселая Габриэла убирала дом, распевала, ходила в ресторан готовить завтрак, спускалась в бар в час аперитива объявить меню, расхаживала от столика к столику, заполучая клиентов для верхнего этажа. Когда бар пустел, примерно в половине второго, Насиб садился завтракать и Габриэла подавала ему. Как прежде... Она суетилась вокруг его стола, приносила еду, открывала бутылки с пивом. Она завтракала позднее, вместе с единственным официантом (Насиб уволил второго: он оказался лишним, поскольку посетителей было мало) и с Разиней Шико, а Валтер, заменивший Бико Фиио, приглядывал за баром. Насиб брал старую баиянскую газету, закуривал сигару «Сан-Феликс» и находил на качалке розу, выпавшую из волос Габриэлы. В первые дни он ее выбрасывал, потом стал прятать в карман. Газета падала nà землю, сигара гасла, Насиб засыпал в тени на сквознячке. Он просыпался, заслышав голос Жоана Фул- женсио, который шел в писчебумажный магазин. Габриэла готовила закуски и сладости на вечер, затем отправлялась домой, и Насиб видел, как она в домашних туфлях идет по площади и исчезает за церковью.
Чего же не хватало ему, чтобы быть счастливым до конца? Он ел несравненные кушанья Габриэлы, зарабатывал деньги, относил их в банк и уже собирался вскоре подыскивать себе участок для плантации. Ему рассказали, что за горной цепью Бафоре недавно вырубили новую полосу—лучшей земли для посадки какао не найти. Рибейриньо, фазенды которого были распо¬
469
ложены поблизости, вызвался проводить Насиба. Он ежедневно встречался с приятелями в баре и иногда в ресторане. Играл в шашки и триктрак. Вел дружеские беседы с Жоаном Фулженсно, Ньо Гало, Амансио, Ари, Жозуэ, Рибейриньо. Двое последних, после того как фазендейро снял для Глории дом недалеко от станции, были неразлучны. Иногда они втроем — Рибейриньо, Жозуэ и Глория — завтракали в ресторане, видно, они неплохо уживались.
Чего же не хватало ему, чтобы быть счастливым до конца? Ни ревность, ни страх потерять кухарку не мучили его; разве найдет где-нибудь Габриэла такое жалованье и такое надежное место? К тому же она равнодушно отказывалась от предложений снять для нее дом и открыть счет в магазине, от шелковых платьев, туфель, от роскоши, которой обычно окружают содержанок. Почему—Насиб не знал; конечно, какая-то глупая причина у нее была, но он отнюдь не желал дознаваться, в чем тут дело. Каждый по-своему с ума сходит... Возможно, прав был Жоан Фулженсио, когда говорил о полевом цветке, который вянет, если его поставить в вазу. Но и это трогало Насиба так же мало, как и красноречивый шепот посетителей, когда она приходила в бар, их улыбки, взгляды; то, как они похлопывали ее по спине, старались прикоснуться к ее руке, плечу или груди, тоже больше не раздражало Насиба. Ведь это привлекало посетителей — лишняя рюмка, лишний глоток!
Судья как-то попытался вытащить розу из волос Габриэлы, но она убежала. Насиб равнодушно наблюдал эту сцену. Чего же не хватало ему, чтобы быть счастливым до конца? Индеанка с Амазонки, эта девчонка из заведения Марии Машадан, когда они встречались ночью, спрашивала, обнажая в улыбке хищные вубы дикарки:
— Тебе нравится твоя Мара? Тебе хорошо со мной?
Ему было с ней хорошо. Маленькая и полненькая, с широким и круглым лицом, она, когда сидела на кровати, поджав под себя ноги, походила на бронзовую статуэтку. Они виделись не реже раза в неделю, и Насиб спал с ней. Это была связь без осложнений, без загадок, без неожиданностей, без бурных восторгов, без смерти и воскресения. Насиб бывал и у других женщин, так как у Мары было много почитателей. Полков-
470
пикам нравился этот зеленый плод Амазонки, у девушки оставалось мало свободных вечеров. Иногда Насиб пленял красоток в кабаре и домах терпимости. А однажды он спал с новой сбдержанкой Кориолано, жившей в доме на площади. Это была молоденькая мулатка, привезенная с плантации. Кориолано теперь д&же не пытался дознаваться, обманут он или нет... Так На- сибу перепадало кое-что то тут, то там,— словом, он вернулся к своей прежней жизни. Однако постоянные отношения он поддерживал лишь с маленькой индеан- кой. С ней он танцевал в кабаре, ходил пить пиво, есть запеканки. Если у нее выдавалось свободное время, она писала своим детским почерком записку Насибу, и он, закрыв бар, отправлялся на свидание. Было приятно, спрятав записку в карман, предвкушать ноч£ в постели Мары.
Чего же не хватало ему, чтобы быть счастливым до конца? Однажды Мара прислала записку: она ждет его вечером, «чтобы поиграть со своим котиком». Насиб довольно улыбнулся и после закрытия бара отправился в заведение Марии Машадан. Всем известная хозяйка публичного дома, без которой трудно было представить Ильеус, обняв Насиба, сказала по-матерински фамильярно:
— Зря прошелся, турчонок: Мара сейчас с полковником Алтино Бранданом. Он специально приехал из Рио-до-Брасо, что же ей было делать?
Насиб разозлился. Не на Мару — он не мог вмешиваться в ее жизнь, мешать ей зарабатывать на хлеб. Но он злился, потому что пропал вечер, и его грызло желание. Шагая под дождем, он мечтал о женском теле. Пришел домой, разделся. В глубине дома — в кухне или буфетной — раздался звон разбившейся посуды. Он пошел взглянуть, что случилось. Кот выскочил во двор. Дверь в заднюю комнату была открыта, Насиб заглянул туда. Нога Габриэлы свешивалась с кровати, мулатка улыбалась во сне, ее высокая грудь плавно дышала. От запаха гвоздики кружилась голова. Насиб подошел ближе. Она открыла глаза и сказала:
*■ — Сеньор Насиб...
Ослепленный, он взглянул на нее и увидел землю, смоченную дождем, взрыхленную мотыгой, со всходами сажанцев какао, в этой земле зарождались деревья.
471
иа ней росла трава. На ней еще были долины и горы и глубокие пещеры; на этой земле ом и насадит плантацию. Габриэла протянула руки и привлекла его к себе.
Когда Насиб лег рядом с Габриэлой и ощутил ее жар, в нем вдруг ожили унижение, злость, ненависть, боль разлуки, страдание мертвых ночей, оскорбленное самолюбие и радость прикосновения к пылающему телу Габриэлы. Он крепко сжал ее, оставив синяки на коже цвета корицы:
— Шлюха!
Губы ее, созданные для жарких поцелуев, улыбнулись ему и прошептали:
— Ну и что ж...— И Габриэла приникла головой к его волосатой груди: — Красавчик...
О ШВЕДСКОМ СУДНЕ G СИРЕНОИ ЛЮБВИ
Да, теперь он был счастлив до конца. Время идет, в следующее воскресенье состоятся выборы. Никто не сомневался в их результатах, даже доктор Витор Мело, который, совсем пав духом, засел у себя в кабинете\в Рио-де-Жанейро. Алтиио Брандан и Рибейриньо за неделю заказали пышный обед в «Коммерческом ресторане» с шампанским и фейерверком. Заранее были назначены большие празднества. По подписному листу, который открыл Мундиньо Фалкан, был объявлен сбор средств на покупку дома, где родился капитан и где жил светлой памяти Казузииья Оливейра. Этот дом предполагали подарить капитану. Будущий префект тоже сделал благородный жест: он пожертвовал на диспансер для бедных детей, открытый доктором Алф- редо Бастосом иа холме Конкиста. После выборов Насиб намеревался вместе с Рибейриньо съездить посмотреть земли за горами Бафоре, о которых столько слышал, а затем приобрести участок и заключить контракт иа разбивку какаовой плантации.
Он играл каждый день в триктрак, беседовал с приятелями, рассказывал разные истории о сирийцах: «На родине моего отца бывает и похуже!..» Наевшись, засыпал во время сиесты, мирно похрапывая. Ходил в кабаре с Ньо Гало, спал с Марой, да и с другими женщинами тоже. А с Габриэлой — каждый раз, когда у него
472
не было женщины и он не устал и не хотел спать. Пожалуй, с ней чаще, чем с остальными. Потому что ни одна женщина не могла сравниться с нею, такой пламенной и нежной, такой безумной в постели, такой сладостной в любви, для которой она была создана. На этой земле он насаждал плантацию. Насиб засыпал, положив тяжелую йогу на ее округлое бедро. Совсем как прежде. Впрочем, теперь он не ревновал ее к другим, не боялся потерять и не боялся, что она от него уйдет. В час сиесты, перед тем как заснуть, Насиб думал: теперь она только для постели, он чувствовал к ней то же, что и ко всем другим — к Маре, Ракели, рыжей Наташе, это было чувство без волнения, без прежней нежности. Так было лучше. Она ходила к Доре, танцевала и пела — шла подготовка к праздникам в месяц святой Марии. Насиб знал об этом, пожимал плечами, но посмотреть собирался. Габриэла была его кухаркой, с которой он спал, когда хотел. И какой кухаркой! Лучше не найдешь! Да и в постели она хороша, даже больше чем хороша — огонь, а не женщина!
В доме Доры Габриэла смеялась, веселилась, пела и танцевала. Она понесет штандарт в тер но волхвов. А в ночь на святого Иоанна будет прыгать через костер. Габриэла радовалась: жить хорошо. Было одий- надцать часов, и она возвращалась домой поджидать сеньора Насиба. Может быть, этой ночью он придет к ней, пощекочет усами ее затылок, положит свою тяжелую ногу на ее бедро, она приникнет к его мягкой, как подушка, груди. Габриэла прижимала кота к лицу, он тихонько мяукал. Она слушала рассказы доны Армин- ды о духах и новорожденных. Грелась по утрам на солнышке, когда была хорошая погода, лакомилась гуя- вой, красными плодами питанги. Часами беседовала со своим другом Туиской, который теперь учился на плотника. Бегала босиком по пляжу, шлепала по холодной воде. После обеда водила на площади хоровод с ребятами. Смотрела на луну, ожидая Насиба. Жить хорошо!
Осталось четыре дня до воскресенья, на которое были назначены выборы. И вот около трех часов дня раздался гудок шведского сухогруза. Негритенок Ту- иска помчался на центральные улицы бесплатно распространять эту новость. Население Ильеуса высыпалЬ на набережную.
478
Даже прибытие епископа не вызвало в свое время такой сенсации. Разрываясь в небе, взлетели ракеты. В порту гудели два парохода компании «Баияна», бар* жи и катера тоже приветствовали шведское судно. Рыбачьи лодки и легкие суденышки вышли из бухты в открытое море, чтобы встретить и сопровождать его.
Шведское судно с развевавшейся между мачтами гирляндой флагов расцвечивания медленно пересекало бухту. Народ бежал по улицам по направлению к порту. На причалах собралась толпа. Оркестр общества 13 мая играл военный марш. Жоаким бил в барабан Магазины и лавки закрылись. Были отпущены с уроков ученики частных колледжей, начальной школы и гимназии Эноха. Радостно хлопали в ладоши ребята, собравшиеся в порту, кокетничали девушки из монастырской школы. Пронзительно гудели автомобили, грузовики, автобусы. Глория стояла между Жозуэ и Рибей- риньо и громко смеялась, словно дразня дам из общества. Тонико Бастос, сама степенность, шествовал под руку с доной Олгой. Жеруза, в глубоком трауре, раскланялась с Мундиньо. Нило, не выпуская свистка изо рта, командовал Теренсио, Траирой, юным Батистой. Отец Базилио пришел в порт со своими приемными детьми. Одноногий владелец «Бате-Фундо» с завистью поглядывал на Насиба и Плинио Арасу. Старые девы крестились, суетливые сестры Рейс улыбались. В их следующем презепио обязательно появится фотография шведского судна. Собрались все: и дамы из высшего общества, и девушки на выданье, и проститутки, и Мария Машадан, хозяйка окраинных уличек и кабаре. Доктор откашливался, готовясь к речи, подбирая слова помудренее. Как бы упомянуть об Офенизии в
^ечи, посвященной шведскому пароходу? Негритенок уиска взобрался на мачту парусника. Пастушки Доры пришли со штандартом терно, его, пританцовывая, несла Габриэла. Полковники, владельцы какаовых плантаций, вытащили револьверы и стреляли в воздух. Весь Ильеус пришел в порт.
По оригинальному замыслу Жоана Фулженсио, состоялась символическая церемония: экспортеры Мундиньо Фалкан, Стевесон, фазендейро Амансио Леал и Рибейриньо принесли мешок какао на край причала, к которому пристал пароход. Первый мешок какао, который будет отправлен за границу прямо из Ильеуса.
474
На захватывающую речь доктора ответил вице-консул Швеции, долговязый агент судоходной компании.
Вечером, когда моряки сошли на берег, оживление в, городе возросло. Ильеусцы угощали матросов в барах, капитана и офицеров повели в кабаре, примем капитана ликующие граждане едва не понесли на руках. Хоть он и был привычен к крепким напиткам, хоть ему и приходилось пить водку в портах семи морей, но из «Батаклаиа» на борт его подняли пьяным до бесчувствия.
На следующий день после завтрака матросы были снова отпущены на берег и разбрелись по улицам города. «Как им понравилась ильеусская водка!» — с гордостью говорили грапиуны. Моряки продавали заграничные сигареты, ткани, духи, позолоченные безделушки. Деньги они тратили на каш асу и на проституток, а потом валялись пьяные прямо на улицах.
Это случилось после сиесты, до наступления часа вечерного аперитива — в эти пустые часы от трех до половины пятого. Насиб всегда пользовался затишьем, чтобы подсчитать кассу, спрятать деньги и подытожить вьфучку. Это случилось, когда Габриэла ушла домой, закончив работу. Шведский матрос, белокурый гигант ростом почти в два метра, вошел в бар, тяжело дохнул алкоголем в лицо Насибу и ткнул пальцем в бутылки с «Кана де Ильеус». Он умоляюще смотрел на араба и что-то бормотал на своем невероятном языке. Насиб уже выполнил гражданский долг, угощая накануне моряков кашасой. Он жестом потребовал денег. Белокурый швед пошарил в карманах, у него не оказалось ни гроша. Зато он нашел забавную брошку с позолоченной сиреной. Он выложил на прилавок мать северных морей, стокгольмскую Иеманжу. Насиб взглядом следил за Габриэлой, которая в это время заворачивала за церковь. Потом он перевел глаза на сирену, на ее рыбий хвост. Бедра Габриэлы были такими же. Во всем мире нет другой такой женщины, такой пылкой, такой жаркой, такой нежной, ни одна женщина не умеет так вздыхать и так замирать в неге. Чем больше он с ней спал, тем больше он ее хотел. Она была соткана из песен и танцев, из солнца и луны, она была сделана из гвоздики н корицы. Теперь он ей ничего не дарил, даже дешевых базарных безделушек. Насиб взял бутылку кашасы, налил граненый стакан. Матрос под¬
475
нял стакан, взглянул на Насиба, двумя глотками выпил кашасу залпом и сплюнул. Насиб, улыбнувшись, положил в карман позолоченную сирену. Габриэла бу- ДЗТ довольна» она рассмеется, вздохнет и скажет: «Ну зачем это, красавчик?>
Здесь и кончается история Насиба и Габриэлы. Из уголька» тлевшего в пепле, возрождается пламя любви.
ПОСТСКРИПТУМ
Некоторое время спустя полковник Жезуино Мен- дднса был отдан под суд по обвинению в убийстве из ревности своей жены доны Синьязиньи Гедес Мендои- сы и хирурга-дантиста Осмувдо Пиментела. Двадцать восемь часов длились оживленные дебаты, временами принимавшие ядовитый и резкий характер. Происходил бурный обмен репликами, адвокат Маурисио Ка- ирес цитировал Библию, напоминал о неприличных верных чулках, говорил о морали и падении нравов. Его речь была патетической. Эзекиел Прадо тоже выступал взволнованно: сейчас Ильеус уже не край бандитов и не рай для убийц. Рыдая, драматическим жестом указывал Эзекиел на плачущих родителей Осмун- До, облаченных в траур. Его речь была посвящена цивилизации и прогрессу. Впервые в истории Ильеуса владелец какаовых плантаций был приговорен к тюремному заключению за то, что убил неверную жену и ее любовника.
Необычайная кончина Кинкаоа СП/1Нь'ЗоЭа
Пусть о, своем погребении каждый заботится сам.
На свете нет ничего невозможного.
(Последние слова Кинкаса Сгинь Вода, по свидетельству Китерии, находившейся возле него.)
г
1
Обстоятельства смерти Кинкаса Сгинь Вода остаются не вполне ясными до сего дня. В рассказах очевидцев, полных противоречий и странных подробностей, кое-что сомнительно, а о многом вообще умалчивается. Относительно места и часа смерти, а также последних слов покойного показания расходятся. Семья Кинкаса при поддержке соседей и знакомых упорно отстаивает версию, согласно которой он скончался утром, тихо, без свидетелей и при этом не произносил никаких громких фраз. Эта смерть произошла почти за двадцать часов до той, нашумевшей, вызвавшей столько толков романтической его гибели среди ночи, при свете луны, поднимавшейся над морем, когда таинственные события разыгрывались у входа в гавань Салвадора. Последние слова Кинкаса, произнесенные им в присутствии заслуживающих доверия свидетелей, обсуждались по всем улочкам и закоулкам; люди говорили, что это было не просто прощание с миром, а прорицание, пророчество, полное глубокого смысла, как выразился один молодой современный писатель* Несмотря на свидетельства людей, заслуживающих доверия,— среди них были Рулевой Мануэл и Пучеглазая Китерия, женщина отнюдь не болтливая,—находятся все же лица, подвергающие сомнению достоверность не только великолепной предсмертной фразы, но и всех других событий той памятной ночи, когда Кин- кас Сгинь Вода в час, который трудно определить точно, и при обстоятельствах, до сих пор вызывающих споры, погрузился в пучину моря, отправившись в вечное странствие, из которого никто не возвращается. Таков
479
наш мир, населенный скептиками и маловерами; подобно быку в ярме, эти люди сгибаются под игом порядка и законности, им понятны только заурядные поступки, они верят только бумаге с печатью. С торжествующим видом показывают они свидетельство о смерти Кинкаса, подписанное врачом около полудня, и этой жалкой бумажкой — только потому, что на ней напечатаны буквы да налеплены гербовые марки,— думают умалить значение предсмертных часов Кинкаса Сгинь Вода, столь славно им прожитых, перед тем как отправиться в последний путь по собственной доброй воле, о чем он громко и членораздельно объявил друзьям и всем присутствовавшим.
Семья покойного: его достойная дочь, добропорядочный зять — чиновник с видами на хорошую карьеру, тетя Марокас и младший брат — торговец со скромным кредитом в банке,— утверждает, что вся эта история — просто грубое надувательство, измышление плутов и горьких пьяниц, негодяев, стоящих вне закона и выброшенных из общества (всех этих приятелей Кинкаса следовало бы упрятать за решетку, вместо того., чтобы разрешать им бродить по улицам и пляжам и шататься ночами в порту). Родственники Кинкаса без всяких оснований сваливают на его друзей ответственность за нищенское существование, которое он вел в последние годы, когда стал позором семьи и доставлял всем одни огорчения. Дошло до того, что родные Кинкаса вообще перестали упоминать его имя, о его похождениях никогда не говорили в присутствии детей — для невинных крошек блаженной памяти дедушка Жоаким давно' уже скончался, вполне благопристойно, окруженный почестями и всеобщим уважением. Отсюда можнд сделать вывод, что впервые Кинкас умер (если не физически, то по крайней мере морально) еще несколько лет назад и, следовательно, в общей сложности умирал трижды; последнее обстоятельство позволяет считать его своего рода рекордсменом, так сказать, чемпионом по части перехода в лучший мир, и в то же время дает основания предполагать, что все последующие события., начиная с засвидетельствования смерти и кончая моментом погружения Кинкаса в море, представляют собою комедию, разыгранную им с целью еще больше испортить жизнь родственникам, отравить им существование, опозорить и сделать их предметом уличных
480
гаересудов. Кинкас, отнюдь не был человеком уважаемым и достойным, несмотря на почтение, с которым к нему относились его партнеры отчасти за то, что ему удивительно везло в игре, отчасти за*его способность потреблять кашасу в неограниченных количествах, сопровождая выпивку усладительной беседой, i Не знаю, удастся ли мне полностью раскрыть тайну смерти Кинкаса Сгинь Вода (или его последовательных смертей), однако я предприму эту попытку; ведь и сам покойник «не раз говорил, что главное—это пытаться что-либо сделать, даже невозможное.
\ 11
«. Бездельники, болтавшие всюду — на улицах, площадях, в переулках, на базкре Агуа-дос-Менинос — о последних минутах Кинкаса, оскорбляли тем самым память умершего. Появилась даже книжонка с бездарными стишками, воспевавшими его смерть, сочиненная местным рифмоплетом, и на нее долгое время не прекращался спрос. А ведь память об умершем, как известно, священна и существует вовсе не для того, чтобы дьяницы, игроки и контрабандисты, торгующие ма- коньей, оскверняли ее, а также не для того, чтобы служить темой пошлых куплетов, распеваемых уличными певцами у входа в подъемник Ласерды 1, где бывает столько приличных людей, включая сослуживцев Леонардо Баррето, добропорядочного зятя Кинкаса. Посыле, смерти человек вновь обретает всеобщее уважение, цаким некогда пользовался, даже если он и совершал в своей жизни безумства. Невидимая рука смерти стирает все пятна, и память покойного сверкает, как бриллиант. Таково было мнение семьи Кийкаса, и его всецело разделяли сосёди и друзья. Они считали, что Кинкас*Сгинь Вода после смерти снова стал прежним, всеми, уважаемым Жоакимом Соаресом да Кунья — человеком из хорощей семьи, с размеренной походкой, , гладко выбритой физиономией, образцовым чиновником, налоговой конторы, носившим черный альпаковый Пиджак и портфель под мышкой. Соседи, бывало, почтительно выслушивали егб мнения о погодё и политике, щ баре его никогда не видели, ибо ой'пил только дома и в весьма умеренных дозах. Пройвдв усердие,
•'1 TL'0 дъ ем ник Ласерды — большой лвфъ служащий для ‘долъ?м^;1пеыех0до» в: верхним* часть города, Салввдор.
481
1в. Ж. Амаду
достойное всяческих похвал, семья Кинкаса сумела до* биться того, что в обществе в последние годы считали его умершим и хранили о нем светлую память. Если почему-либо приходилось вспоминать Кинкаса, о нем говорили в прошедшем времени. Однако, к несчастью, время от времени то кто-нибудь из соседей, то один из сослуживцев Леонардо, а то болтливая подруга Ванды (его опозоренной дочери) встречали Кинкаса или слышали рассказы о нем. Получалось так, будто мертвый вставал из могилы, чтобы запятнать собственную память: его видели пьяным среди бела дня у входа на рынок, грязного и оборванного, иногда он играл засаленными картами на паперти церкви Пилар или бродил по Ладейре-де-Сан-Мнгел в обнимку с бесстыдными негритянками и мулатками, распевая хриплым голосом бог знает что. Какой ужас!
И вот наконец однажды утром торговец фигурками святых с Ладейры-до-Табуан пришел в небольшой, но уютный домик семьи Баррето и с грустью сообщил дочери Кинкаса Ванде и его зятю Леонардо, что старик протянул ноги в своей жалкой конуре. У супругов вырвался дружный вздох облегчения. Наконец-то бродяга Кинкас перестанет безобразничать, тревожить тень отставного чиновника налоговой конторы Жоакима Соареса да Кунья и втаптывать в грязь его имя. Настало время заслуженного отдыха. Теперь можно свободно говорить о Жоакиме Соаресе да Кунья, отзываться о нем с похвалою, как об образцовом чиновнике, супруге, отце и гражданине, приводить детям в пример его добродетели, учить их уважать память деда, не опасаясь какого-либо подвоха.
Торговец фигурками святых, худощавый седой старик, пустился в подробности: некая негритянка, продавщица мингау1, акаражё1 2, абара3 4 и других яств, пришла в то утро к Кинкасу по важному делу. Он обещал ей раздобыть редкие травы, крайне необходимые для кандомбле*. Негритянка явилась за травами, они
1 Мингау — сладкая каша из пшеничной или манноковой муки. «
9 А к а р а ж é — блюдо из вареной фасоли, поджаренной в пальмовом гасле.
8 А б а р А — блюдо, приготовляемое из вареной фасоли, при* правлен ной перцем и маслом пальмы дендэ.
4 Кандомбле— негритянский религиозный обряд, сопровождаемый танцами и пением.
462
ей были срочно нужны, так как приближалось время священных празднеств в честь Шанго1. Дверь комнаты на верхней площадке крутой лестницы была, как обычно, отперта. Кинкас давно уже потерял свой огромный старый ржавый ключ. Говорили, что в один из злополучных дней, когда ему не везло в карты, он продал его туристам под видом священного ключа от какой-то церкви, рассказав при этом длинную историю, строго придерживаясь хронологии и уснащая повествование живописными деталями. Негритянка окликнула Кин- каса, но не получила ответа и, решив, что он еще спит, толкнула дверь. Кинкас улыбался, растянувшись на койке, на черной от грязи простыне, в ногах — истрепанное одеяло. Улыбался он приветливо, как всегда, и негритянка не заметила ничего особенного. Она спросила об обещанных травах. Кинкас улыбался и молчал. Из дырявого носка выглядывал большой палец, рваные ботинки стояли на полу. Негритянка хорошо знала Кинкаса и привыкла к его чудачествам. Она уселась к нему на кровать и сказала, что торопится. Ее удивило, что старик не протянул руки, чтобы ущипнуть или погладить ее. Взглянула еще раз на торчащий палец... и ощутила какое-то беспокойство. Потом дотронулась до тела Кинкаса, взяла его холодную руку в свои, отбросила ее, вскочила и в тревоге выбежала на улицу, чтобы рассказать о случившемся.
Дочь и зять без всякого удовольствия слушали всю эту историю. Негритянка, травы, щипки, кандомбле... Они качали головами и торопили торговца; однако тот был человек обстоятельный и рассказывал со вкусом, входя в детали. Он один знал о существовании родственников Кинкаса — как-то вечером, во время большой попойки тот рассказал ему о себе, и вот теперь торговец пришел сюда. Он сделал сокрушенное лицо, выражая свое ^глубокое соболезнование».
-Леонардо пора было идти на службу. Он сказал жене:
— Иди туда, я зайду в контору и тотчас приду тоже* Надо только расписаться в табеле. Я поговорю с начальником...
1 'Торговца ввели в гостиную и усадили на стул. Ванда пошла переодеться. Старик принялся рассказа-
1 Шанго — могущественное божество из негритянской мифологии.
483
вать Леонардо о Кинкасе: на Ладейре-до-Табуан все любили его как родного. Но все-таки почему же он, человек из хорошей, обеспеченной семьи — в чем торг<> вец получил теперь возможность сам убедиться, удостоившись чести познакомиться с его дочерью и зятем,— предпочел жизнь бродяги? Какая-нибудь неприятность? Должно быть, так, без сомнения. Может быть, супруга наставила ему рога? Это ведь нередко случается. Торговец приставил пальцы ко лбу, изображая рога, и развязно осведомился, угадал ли он.
— Дона Отасилия, моя теща, была святой женщиной!
Торговец поскреб подбородок: тогда в чем же дело? Но Леонардо не ответил, Ванда окликнула его из спальни.
— Надо сообщить...
— Сообщить? Кому? Зачем?
— Тете Марокас и дяде Эдуардо... Соседям. Пригласить на похороны...
— Зачем же сразу сообщать соседям? Люди и так им скажут. А то начнутся всякие разговоры...
, — Но тете Марокас...
— Я зайду по дороге из конторы, поговорю с нею и Эдуардо... Иди скорее, а то этот тип, что пришел известить нас, пойдет болтать направо и налево...
— Подумать только... Умереть так... и совсем один...
— А кто виноват? Он сам, безумец...
В, гостиной торговец статуэтками святых любовался писанным масляными красками портретом, изображавшим Кинкаса пятнадцать лет назад — хорошо одетый, розовощекий сеньор, в высоком воротничке и черном галстуке, с закрученными усами и напомаженными волосами. Рядом, в такой же раме, дона Отасилия, в черном платье с кружевами, с пронзительным взглядом и сурово поджатыми губами. Торговец долго вглядывался в ее кислую физиономию:
— Нет, она не из тех, что обманывают мужей... Наоборот, это был, как видно, крепкий орешек... Святая женщина. Даже не верится... IllIll
Когда Ванда вошла в каморку Кинкаса, несколько обитателей Ладейры стояли вокруг койки и глазели на покойника. Торговец сообщил шепотом:
484
— Это его дочь. У него ведь есть дочь, зять, брат и сестра. Приличные люди. Зять —чиновник, живет ца Итапажипе. Один из лучших домов...
Они пропустили ее вперед и с любопытством ожидали трогательного зрелища: дочь, обливаясь слезами, бросится на труп отца, обнимая его, может быть, даже рыдая. Кинкас Сгинь Вода лежал на койке в старых, заплатанных штанах, в рваной рубашке и широченном засаленном жилете. Он улыбался, как бы забавляясь. Ванда стояла неподвижно и смотрела на небритое лицо старика, на его грязные руки, на палец, вылезающий из дырявого носка. Она не в силах была разразиться рыданиями. Слез больше не было, довольно она пролила их в прежние годы, когда делала безуспешные попытки вернуть отца домой. Ванда стояла и смотрела на труп, красная от стыда.
' Вид у покойника и вправду был весьма непрезентабельный: бродяга бродягой, умерший внезапности благопристойности, ни внушительности. И при этом он еще цинично усмехался, конечно, он смеялся над нею, над Леонардо, над всей семьей. Труп для анатомического театра, таких отправляют на полицейском катафалке в университет, где на них практикуются студенты-медики, а потом их зарывают без холма, без креста, без надписи. Кинкас Сгинь Вода, пьяница, скандалист и игрок, ие имевший ни семьи, ни дома, лежал мертвый, и вокруг него не видно было цветов, не слышно молитв. Ничего общего с Жоакимом Соаресом да Кунья, благообразным чиновником налоговой канторы, вышедшим на пенсию после двадцати пяти лет безупречной и честной службы, образцовым супругом, которому каждый, сняв шляпу, спешил пожать руку! В пятьдесят лет покинуть семью, дом, старых знакомых, привычный уклад жизни и начать скитаться по улицам — грязным, обросшим, пьянствовать в дешевых кабаках, посещать публичные дома, жить в сырой конуре, спать на жестком топчане! Ванда не находила этому объяснения. Когда умерла Отасилия — Кинкас даже по поводу такого важного события не согласился увидеться с родственниками,— Ванда с мужем не раз говорила о поступке отца, пытаясь понять, в чем дело. Кинкас не был помешан, а если и был, то не настолько, чтобы помещать его в сумасшедший дом,—Врачй
485
пришли на этот счет к единодушному мнению. Чем же тогда объяснить его поведение?
Но теперь все позади, конец многолетнему кошмару, тяготевшему над семьей, стерто пятно с их имени. Ванда унаследовала от матери известный практицизм, способность быстро принимать и выполнять решения. Разглядывая покойника, эту отвратительную карикатуру на отца, она соображала, как действовать дальше. Прежде всего надо позвать врача, чтобы тот выписал свидетельство о смерти. Потом прилично одеть покойника, перевезти домой и, наконец, похоронить рядом с Отасилией. Похороны следует устроить не слишком пышные — ведь времена нынче тяжелые,— однако все же они не должны производить дурное впечатление на соседей, знакомых и сослуживцев Леонардо. Тетя Марокас и дядя Эдуардо, вероятно, помогут. Размышляя так, Ванда не сводила глаз с улыбающегося лица Кинкаса. Потом она вспомнила об отцовской пенсии. Перейдет ли она к ним по наследству или они получат только страховку? Леонардо, наверно, знает...
Она оглянулась — все эти людишки по-прежнему глазели на «ее. Жалкий сброд. Кинкас находил удовольствие в их компании. Что они тут делают? Неужели им непонятно, что с Кинкасом Сгинь Вода навсегда покончено, и покончено с той самой минуты, как он испустил последний вздох? Это же было дьявольское наваждение, дурной сон! Жоаким Соарес да Кунья возвращается в свою семью, там, в комфортабельном, приличном доме, он снова обретет прежнюю респектабельность. Час настал, и на этот раз Кинкас не рассмеется в лицо дочери и зятю, не пошлет их ко всем чертям, не раскланяется насмешливо и не уйдет из дому, насвистывая Он неподвижно вытянулся на койке. Кинкасу Сгинь Вода пришел конец.
Ванда подняла голову, обвела присутствующих торжествующим взглядом и спросила голосом, напоминавшим Отасилию:
— Вам что-нибудь нужно? Если нет, можете идти*
Затем обратилась к торговцу статуэтками:
— Не можете ли вы оказать мне услугу — позвать врача? Чтобы засвидетельствовать смерть.
Торговец кивнул, он был ошеломлен. Все тихонько вышли, и Ванда осталась наедине с покойным. Кинкас Сгинь Вода улыбался, из дыры в носке торчал палец, казалось, он рос...
486
IV
Она поискала глазами, куда бы сесть. В комнате, кроме койки, стоял только пустой деревянный ящик из-под галет. Ванда перевернула его, смахнула пыль и уселась. Сколько времени придется ждать врача? А Леонардо, как он там? Она представила себе мужа, он, наверно, в затруднительном положении, ведь приходится рассказывать шефу о неожиданной смерти тестя. Начальник Леонардо знал Жоакима еще в те добрые времена, когда тот служил в налоговой конторе. Да и кто тогда не знал его, кто не питал к нему уважения и кто мог себе представить, что с ним станется? Леонардо приходилось нелегко, когда он вынужден бывал беседовать с шефом о безумствах старика и придумывать какие-то объяснения. А теперь хуже всего будет, если новость распространится среди сослуживцев: начнут шептаться, передавать ее от стола к столу с ехидными улыбочками, дурацкими пояснениями, пошлыми остротами. Папаша — тяжкий крест, возложенный на них судьбой,— превратил их жизнь в сплошную муку. Но теперь они дошли наконец до вершины Голгофы, нужно лишь еще немного терпения. Ванда искоса взглянула на мертвеца. Кинкас улыбался: похоже, все это ужасно смешило его.
Грешно питать злобу к покойнику, тем более если это твой отец. Ванда сдержалась: она была религиозна, аккуратно ходила в церковь и верила во второе пришествие. Да и какое значение может иметь теперь эта усмешка Кинкаса? Иаконец-то власть в руках Ванды, и в самом скором времени Кинкас вновь станет Жоакимом Соаресом да Кунья, безупречным тихим обывателем.
Вошел торговец, он привел врача — молодого человека, видимо, только что окончившего университет, судя по тому, как он старательно изображал из себя весьма опытного специалиста. Торговец указал пальцем на мертвеца, врач поздоровался с Вандой и открыл блестящий кожаный чемоданчик. Ванда поднялась с ящика.
— Отчего он умер?
Объяснять взялся торговец:
— Его нашли мертвым, вот так, как сейчас.
Он чем-нибудь болел?
,497
— Не могу сказать, сеньор. Я его знаю лет десять,; и всегда он был здоров как бык. Только, может, вы,, доктор...
Что такое?
— Может, вы считаете это болезнью, если человек любит кашасу. Так вот насчет опрокинуть стаканчик^ это он мог...
Ванда предостерегающе кашлянула. Доктор обра» тился к ней:
— Он служил у вас, сеньора?
Короткое, тяжелое молчание и потом приглушенное:
— Это мой отец.
‘ Доктор был молод, у него совсем не было житейского опыта. Он смотрел во все глаза на Ванду, на ее нарядное платье, на туфли на высоком каблуке, на* всю ее опрятную подтянутую фигуру. Взглянул на нищенскую одежду покойника, обвел глазами жалкую4 конуру... f
— И он жил здесь?
— Мы сделали все, чтобы он вернулся домой. Он был...
— Помешанный?
Ванда развела руками, она готова была заплакать:. Врач перестал задавать вопросы. Он сел на край кровати и начал осмотр. Потом поднял голову и сказал:
— Смотрите-ка, он смеется, а? Вот бесстыдник!
Ванда закрыла глаза и сжала руки. Лицо ее
пылало. VV
Семейный совет длился недолго. Дело обсудили за' столиком в ресторане на БаЙше-до-Сапатейро. Весе? лые, оживленные люди спешили мимо — напротив ре- сторана было кино. Покойника поручили заботам коронного бюро, владельцем которого был друг дяод Эдуардо (двадцать процентов скидки). ’.
Дядя Эдуардо пояснил: . \
.— Даже,гроб и тот стоит дорого. А если нанять авт томобили и устроить большую процессию, так тут ца-;
488
до целое состояние. В наше время и помереть-то недешево.
Тут же, поблизости, купили новый черный костюм4 (материал не ахти какой, но, как сказал дядя Эдуардо, червям на закуску и этот слишком хорош), пару ботинок* тоже черных, белую рубашку, галстук и пару носков. Эдуардо записал все расходы в книжечку. Он был мастер экономить, и его магазин процветал.
Покуда родственники в ресторане лакомились приуготовленной на заказ рыбой и обсуждали порядок погребения, Кинкас Сгинь Вода в ловких руках служащих похоронного бюро превратился в Жоакима Соареса да Кунья.
Спор возник из-за одной детали — откуда нести гроб на кладбище. Ванда думала привезти покойника домой, поставить гроб в гостиной и устроить велорио ç пйрожками, кофе и ликером. Позвать отца Роке для отпевания. А похоронить рано утром, чтобы могло’ прийтн побольше народу— сослуживцы Леонардоу старые знакомые, друзья семьи. Но Леонардо воспро-’ тивился. Зачем везти покойника домой? Зачем приглашать друзей и соседей и причинять беспокойство куче людей? Только для того, чтобы все снова стали' вспоминать безумства умершего, его недостойную жизнь в последние годы? Зачем выставлять себя на позор перед всеми? Хватит с него сегодняшнего утра в конторе. Ни о чем другом и разговору не было. Все знали историю Кинкаса, без конца говорили о нем и хохотали. Он, Леонардо, никогда даже не представлял себе, что тесть натворил столько всяких дел. Прямо в дрожь кидает... И вдобавок ко всему многие ведь думали, что Кинкас умер и давно похоронен, а некоторые считали, что он живет себе преспокойно, где-то в провинции. А дети? Они же чтят память добродетельного дедушки, почившего в мире! И вдруг родители явятся с трупом бродяги под мышкой и сунут его под нос невинным малюткам. Не говоря уж о хлопотах и о рас-' ходах, которые придется еще Нести (как будто мало то(;о, что они оплатили и похороны, и новый костюм, и ботинки). Ему, Леонардо, самому давно уже нужны новые туфли, а он вынужден экономить и без конца отдавать в починку свою единственную пару; А тут вдруг такие затраты! Когда он теперь сможет купить себе ботинки?
4W'
Тетя Марокас, весьма пышная дама» отличавшаяся особым пристрастием к заказным рыбным блюдам, придерживалась другого мнения:
— Самое лучшее, сказать всем, что он умер в провинции, что мы получили телеграмму. А на седьмой день устроить панихиду Кто захочет, тот и явится, и нам не придется никого возить за свой счет на кладбище.
Ванда подняла вилку:
— Как бы то ни было, он мой отец. И я не желаю, чтобы его закопали, как какого-нибудь бродягу. Если бы речь шла о твоем отце, Леонардо, тебе бы это понравилось?
Дядя Эдуардо не любил сантиментов.
— А кем же он был, по-твоему, не бродягой, что ли? Самым поганым во всей Байе. Хоть он мне и брат, а я не могу не признать этого.
Тетя Марокас икнула. Желудок ее был переполнен, сердце тоже:
— Бедняжка Жоаким... У него был хороший характер. Он поступал плохо вовсе без злого умысла. Просто ему нравилась такая жизнь. У каждого своя судьба. Он и в детстве был такой. Один раз —ты помнишь, Эдуардо?—он чуть не убежал с цирком. Ну и выдрали его тогда! Чуть шкуру не спустили...— Марокас похлопала по колену сидевшую4рядом с ней Ванду и добавила как бы в оправдание: — Ведь твоя мать, дорогая, была немного деспотична. Вот он в один прекрасный день взял да и ушел из дому неизвестно куда. Мне он сказал, что хочет стать свободным, как птичка. По правде сказать, он не был лишен остроумия.
Однако никто не счел это остроумным. Ванда нахмурилась:
— Я не стану его оправдывать. Он причинил нам много страданий — мне и моей матери, которая была порядочной женщиной. И Леонардо тоже. Но все-таки я не хочу, чтобы его похоронили, как бездомную собаку. Что скажут люди? Й потом, раньше ведь он был уважаемым человеком. И похоронить его надо как следует.
Леонардо смотрел на нее умоляюще. Он не умел спорить с Вандой, она всегда оказывалась победитель¬
490
ницей и поступала по-своему. Так было и у Жоакима с Отасилией до того дня, когда Жоаким бросил все и вырвался на волю. Неужели нет другого выхода и надо тащить покойника к себе домой, извещать знакомых и Друзей, сзывать их по телефону, потом сидеть всю ночь и слушать истории о Кинкасе, сопровождаемые приглушенными смешками и подмигиванием, пока наконец не вынесут тело? Тесть отравил ему существование, причинил ужаснейшие неприятности. Леонардо жил в постоянном страхе, каждую минуту ожидая, что кто-нибудь расскажет про очередной фокус Кинкаса; он боялся раскрыть газету, боялся увидеть в ней сообщение об аресте Кинкаса —так уж случилось однажды. Ему не хотелось даже вспоминать о том дне, когда он по настоянию Ванды ходил из одного полицейского участка в другой, пока наконец не обнаружил тестя в подвале центральной тюрьмы, где тот преспокойно играл в карты с ворами и мошенниками. И после всего этого, когда Леонардо надеялся вздохнуть наконец свободно, он должен будет в своем собственном доме сидеть у трупа тестя целый день и целую ночь...
Эдуардо тоже не соглашался с Вандой, и, поскольку он вызвался разделить с племянницей и ее мужем расходы по похоронам, с его мнением приходилось считаться.
— Все это очень хорошо, Ванда. Надо похоронить его по-христиански, со священником, в новой одежде и с венком из цветов. Что тут говорить, ничего этого он, конечно, не заслужил, но в конце концов он твой отец и мой брат. Все это так.* Но зачем тащить его в дом?
— Зачем? —повторил Леонардо, как эхо.
— Причинять людям беспокойство,.нанимать шесть- восемь машин. Знаешь, сколько это стоит? А перевозить покойника с Табуана на Итапажипе? Да на это уйдет целое состояние! Почему бы не устроить вынос тела прямо отсюда? Провожать его на кладбище бу- цм мы, значит, хватит одной машины. Потом, если сочтете нужным, можно будет на седьмой день пригласить всех на панихиду.
— Объявите, что он умер в провинции.— Тетя Ма- рокас никак, не хотела расстаться со своей идеей.
491
— Можно и так сделать. Почему нет?
— А кто будет дежурить у гроба?
— Да мы же! Зачем тебе еще кто-то?
Кончилось тем, что Ванда уступила. Действительно,
подумала она, везти его к себе домой — это уж слишком. Столько труда, расходов, возни... Не лучше ли похоронить Кинкаса по возможности скромнее, а потом сообщить о его кончине друзьям и пригласить их на панихиду на седьмой день? На том и порешили и заказали десерт. Поблизости надрывался громкоговоритель, прославляя необычайные выгоды, которые сулит каждому приобретение земельного участка через посредство компании по продаже недвижимости...
Vl
Дядя Эдуардо вернулся в магазин: нельзя ведь полагаться на приказчиков, все они жулики. Тетя Маро- кас обещала прийти попозже, ей надо побывать дома, она там оставила все вверх дном — так спешила узнаУь новости. Леонардо по совету Ванды решил, раз уж он не пошел в контору, использовать свободное время и зайти в компанию по продаже недвижимости, чтобр кончить дело с покупкой в рассрочку участка. Настанет день, когда у них с божьей помощью будет свой дом. Договорились, что у гроба будут дежурить по очереди: Леонардо и дядя Эдуардо ночью, Ванда и Марокас днем. Ладейра-до-Табуан была не такого рода местом, где приличная женщина могла появляться вечером: эта улица пользовалась дурной славой, здесь жили воры и проститутки. Утром же вся семья соберется на похороны.
Вот как получилось, что после обеда Ванда оказалась одна возле тела отца. Отзвуки шумной уличной жизни едва доносились сюда, на третий этаж. Кинкас лежал, казалось, отдыхая после утомительной процедуры переодевания. Служащие похоронного бюро были мастерами своего дела. Как выразился заглянувший на минутку торговец, «словно бы и не тот покойник». Выбритый, причесанный, в черном костюме, белоснежной рубашке, в галстуке и блестящих ботинках, Жоаким Соарес да Кунья покоился в великолепном гробу, с золочеными украшеййями и кистями. Ван¬
492
да была удовлетворена. Гроб поставили на импрови* зированнь'й стол, кое-как сколоченный из досок, и выглядел он весьма эффектно и благородно. Две огромные свечи (как в алтаре, с гордостью подумала Ванда) горели слабым, почти невидимым пламенем. Буйное срлнце Баии врывалось в окно, заливая комнату ярким, светом. Этот блеск, это радостное сверкание казались Ванде неуважением к смерти, в солнечных лучах .сияние свечей теряло всякую торжественность, свечи были просто не нужны. Она хотела было из экономии потушить их, но подумала, что похоронное бюро все равно возьмет те же деньги, две ли свечи сгорят или десять, и решила лучше закрыть окно и опустить штору. В комнате воцарился полумрак, пламя свечей вытянулось высоко вверх. Ванда уселась на стул, который одолжил все тот же торговец. Она была довольна — не просто довольна тем, что выполнила свой дочерней долг, нет, Ванда ощущала какое-то особое удовлетворение.
t Дздох облегчения вырвался из ее груди. Она поправила свои каштановые волосы. Теперь она окончательно справилась с Кинкасом, снова надела на него узду, которую он вырвал когда-то из сильных рук Отасилии, смеясь ей в лицо. Легкая улыбка заиграла на губах Ванды, на ее красивых полных губах, которые портили только жесткие складки в углах рта. Она отомстит ему за все, что он сделал, за все их страдания — и ее, ц Отасилии, и всей семьи. За многолетнее унижение. Десять лет он вел эту нелепую жизнь. «Король босяков Бани»,— писали о нем в полицейской хронике; десять лет он был героем очерков всех этих писак, падких на трущобную экзотику, десять лет обливал грязью семью, позорил ее своей скандальной славой. «Первый пьяница квартала», «Кинкас Сгинь Вода», «философ в лохмотьях», «король отверженных», «прирожденный бродяга» —так именовали его газеты, а иногда даже помещали1 его фотографию, Отец пренебрег своими обязанностями, и, боже мой, сколько страданий выпа- *до на долю дочери, которой судьба послала такой тяж- дои крест!
. м Но теперь она чувствовала себя счастливой, Она смотрела на покойника; он лежал в великолепном гробу, рдетый в черный костюм, со скрещенными на груди руками, весь его вид выражал благочестивое раская¬
493
ние. Поблескивали новые ботинки, пламя свечей отра-* жалось в них. Все было прилично, за исключением, конечно, комнаты. Довольно они страдали и терпели издевательства! Ванда подумала об Отасилии — вероятно, она теперь тоже радуется там, на небесах. Ее воля наконец исполнена, благочестивая дочь снова пре* вратила Кинкаса Сгинь Вода в Жоакима Соареса да Кунья, в доброго, робкого, послушного Жоакима* Бывало, стоит только прикрикнуть на него или слегка нахмуриться, и он на все согласен. Вот он лежит тут, смиренно скрестив на груди руки. Нет больше бродяги, «короля отверженных», «патриарха нищей братиш».
Жаль, что он умер и не может посмотреть на себя в веркало, пусть бы увидел победу дочери, победу оскорбленной семьи.
1 Глубокое удовлетворение сделало Ванду доброй и великодушной. Ей хотелось забыть эти последние десять лет, вычеркнуть их из памяти, смыть с себя позор, как смыли грязь с тела Кинкаса служащие похоронного бюро. Она стала вспоминать детство, школьные годы, свою помолвку и свадьбу. И над всем этим стоял кроткий образ Жоакима Соареса да Кунья. Она видела его сидящим в брезентовом шезлонге с газетой в руке. Отасилия раздраженно окликала его:
— Кинкас!
И он вздрагивал. Таким она любила отца, чувство* вала к нему нежность, ей даже показалось, что она скорбит о его смерти. Стоит лишь еще немного напрячь воображение — и она окончательно расчувствуется, представит себя несчастной, безутешной сиротой.
Жара в комнате усиливалась. Морской бриз не проникал через закрытое окно, да Ванда этого и не хотела: море, порт, бриз, узкие улицы, бегущие в горы, разноголосый шум — все это принадлежало ему, Кин? касу, было частью его беспутной позорной жизни. С этим покончено навсегда. Здесь место только ей и ее покойному отцу Жоакиму Соаресу да Кунья, которого она горько оплакивает и который оставил о себе самую добрую память. Ванда вспоминает давно забытое прошлое. Отец повел ее в цирк, обосновавшийся на Рибенре в канун праздника цоз несения, Кажется, ег<)
494
еще никогда не видели таким веселым: высокий мужчина, посадив девочку себе на плечо, хохотал громко* от всей души,— он, который так редко улыбался. Потом она вспомнила вечеринку, устроенную в его честь друзьями и коллегами по случаю повышения его по службе. Дом был полон гостей. Ванда была уже в то время молодой девушкой, за ней начинали ухаживать. В этот день Отасилия сияла от удовольствия, она стояла посреди гостиной, где произносили роли н пили пиво, а Кинкасу преподнесли вечную ручку. Казалось, что чествуют ее, а не мужа. Жоаким слушал речи, пожимал руки и принял ручку, не проявив ни малейшего восторга. Похоже, что все это его раздражало, но у него не хватало духу сказать правду.
Ванда вспомнила также лицо отца, когда ему сообщили о предстоящем визите Леонардо, решившегося наконец просить ее руки. Жоаким покачал головой и пробормотал!
— Бедняга...
Ванда не допускала критики по адресу жениха!
— Бедняга? Почему это? Он из приличной семьи, у него хорошая должность. Не пьет, не скандалит...
— Знаю... знаю..» Я имел в виду совсем другое.
Любопытная вещь — Ванда не помнила никаких
подробностей, связанных с отцом. Как будто он не принимал по-настоящему участия в жизни дома. Вспоминать Отасилмю, отдельные сказанные ею слова, различные случаи, сцены, события, в которых фигурировала мать, она могла часами. А Жоаким, в сущности, стал что-то значить в их жизни именно с того злополучного дня, когда он обозвал Леонардо болваном, а потом посмотрел на дочь, на Отасилию и вдруг бросил им в лицо:
— Гадюки!—и сохраняя полнейшее спокойствие, будто в его поступке не было ничего из ряда вон выхо* дящего, встал с места, вышел из дому и больше не возвращался.
Нет, об этом Ванда не хотела думать. Она снова Вернулась к воспоминаниям детства. Лучше всего она помнит, каким был отец именно в ту пору. Однажды у пятилетней Ванды (она была тогда капризной девчонкой с локонами) вдруг поднялась температура1.
495
Жоаким целые дни не выходил из ее комнаты, сидел у постели, держал ее руки в своих, подавал лекарства;.. Ди, он был хорошим отцом и хорошим мужем. Ванда настолько растрогалась, что могла бы даже заплакать (как и полагается хорошей дочери), если бы было ssômv увидеть ее слезы.
Она снова с грустью взглянула на покойного. В блестящих ботинках отражались огоньки свечей, складки брюк лежали безукоризненно, черный пиджак был сшит прекрасно, руки благочестиво сложены на груди. Она посмотрела на выбритое лицо Кинкаса и вдруг вздрогнула, словно ее ударили.
Мертвец улыбался. Насмешливая, саркастическая, издевательская улыбка застыла на его губах. Специалисты из похоронного бюро ничего не могли с ней сделать. И как это Ванда забыла! Надо было попросить их придать физиономии покойного серьезное выражение, которое соответствовало бы торжественности события. Кинкас Сгинь Вода улыбался. И эта улыбка, полная иронии и неистребимой любви к жизни, лишала всякого смысла и новые ботинки — новые, в то время как бедному Леонардо пришлось уже во второй раз отдать в починку свои,— и черный костюм, и белую рубашку, и выбритый подбородок, и-напомаженные волосы, и даже руки, сложенные, как для молитвы! Потому что Кинкас смеялся над всем этим. Улыбка на его лице становилась все шире и шире. Казалось, еще немного — и смех мертвеца зазвенит в пустой комнате. Губы улыбаются, улыбаются глаза, устремленные в угол, где; кучей лежит его грязная заплатанная одежда, «забытая служащими похоронного бюро. Кинкас Сгинь Вода смеется и после смерти.
И вдруг в мрачной тишине прозвучало слово, оно было сказано по слогам, с оскорбительной четкостью: , , .
, —. Г а-дю-ка!
,Ванда испугалась, глаза ее засверкали, как в свое время глаза Отасилии, но она все же побледнела. Этим, словом он, плевал когда-то в лицо ей и Отасилии —в ответ на все их попытки вернуть его к домашнему очагу, к размеренному ходу жизни, вновь сделать благоразумным. Даже сейчас, когда он лежит в гробу-г-тихий, прилично одетой* а. в ногах у него стоят
496
►зажженные свечи, он все-таки не сдается. Он смеется во весь рот, ничего удивительного, если он сейчас свистнет. И к тому же на его левой руке большой палец -слегка приподнят — Кинкас по-прежнему бунтует, юн •не желает смиренно скрещивать руки. Ь
— Гадюка!—сказал он снова и насмешливо свистнул.
Ванда провела рукой по лицу — уж не сходит ли она с ума? Жара становилась невыносимой, Ванда задыхалась, у нее кружилась голова. На лестнице послышалось пыхтенье; тетя Марокас с трудом протиснула в комнату свою жирную тушу. Ванда сидела на стуле, бледная, растерянная, не сводя глаз с губ покойника. * ••* ■
— Ты расстроена, девочка. Ну и жара же в этой
•конуре... • 1
•: При виде монументальной фигуры сестры Кинкас улыбнулся еще шире. Ванда уже было хотела зажать уши, она помнила, какими словечками он имел обыкновение награждать Марокас, <но разве это поможет, если имеешь дело с покойником?
— Вонючка жирная!— услышала она.
Марокас, отдышавшись после подъема, подошла
к окну. Открывая его, она спросила, не глядя на покойника:
* — Его, верно, надушили? От этого запаха просто
голова кругом идет.
V Разноголосый веселый шум ворвался в открытое окно. Морской бриз погасил свечи и поцеловал лицо Кйнкаса. Голубоватый, праздничный свет залил комнату. Кинкас все с той же торжествующей улыбкой поудобнее устроился в гробу. * '* • •••• V* • ' VII
* ’ * * « *
А в это время весть о неожиданной смерти Кинкйса Сгинь Вода уже разнеслась по улицам Салвадора* Правда, ни одна из лавчонок не закрылась в знак траура, во цены на украшения, соломенные сумки и глиия- Ше фигурки; которые обычно покупают туристы, тбт- час же подскочили— рыночные торговцы на свой лад скорбели об умершем. Люди сновали по улицам, собирались группами, судили и рядили, а новость неслась Дальше; поднималась на • подъемнике Ласерды, ехала
' 497
на трамваях до Калеады, на автобусах —до самой Фейры-де-Сант-Ана. Грациозная негритянка Паула расплакалась над своим лотком с бейжу: Сгинь Вода больше не придет, не будет, как прежде, говорить ей замысловатые комплименты, любоваться ее высокой грудью, смешить ее своими не совсем приличными шутками.
На рыбачьих лодках приспустили паруса. Однако загорелые подданные Йеманжи не скрывали разочарования и удивления: как мог старый моряк испустить дух в постели в какой-то каморке на Ладейре-до-Та- буан? Ведь Кинкас не раз заявлял решительно и с такой силой убеждения, что невозможно было ему не верить,— будто он не может умереть на суше, ибо только одна могила достойна его — бесконечные просторы моря, залитые лунным светом.
Когда он, приглашенный на пир по случаю сенсационного улова, в качестве почетного гостя бывал на борту какого-нибудь баркаса и из глиняных горшков поднимался ароматный пар, а бутылка с кашасой переходила из рук в руки, наступала минута, когда под рокот гитар в Кинкасе все громче начинала говорить кровь древних мореходов. Он поднимался, чуть покачиваясь под влиянием кашасы — это делало его еще больше похожим на моряка,— и объявлял во всеуслышание, что он старый морской волк. На суше, без судна и без моря он опустился, но не по своей вине. Он родился для того, чтобы ставить паруса, управлять баркасом и бороться с волнами в бурные ночи. Жизнь сломила его, а ведь он мог бы стать капитаном, в синей форме, с трубкой в зубах. И все же он остался моряком, для этого родила его мать, Мадалена, внучка капитана кораблц. Прадед его был моряк, и, если ему сейчас дадут этот баркас, он сумеет вывести его в открытое море и благополучно прибудет не только в Ма- рагожипе или Кашоэйру — это близко!— а и к далеким берегам Африки, хотя ему никогда до сих пор не приходилось плавать. Ему нечего учиться мореплаванию, он знает все от рождения, это у него в крови. Е<^Й кто из почтенных слушателей сомневается, пусть скЦ; жег прямо... Запрокинув голову, он пил из бутылки большими глотками. Но моряки не сомневались: впол* не возможно, что все это правда. Ведь мальчишки, слонявшиеся в порту и по побережью, знали море чуть ли
408
не с рождения, и никто не удивлялся такому чуду* И тут Кннкас Сгинь Вода торжественно клялся: только морю будет принадлежать честь присутствовать при его последних минутах. Не надо ему трех аршинов земли. Нет, ни за что! Когда придет его час, он выйдет в море, на свободу, он совершит плавание, которого так и не совершил в жизни, небывалый подвиг, беспримерный по смелости переход! И только так он встретит свою кончину. Рулевой Мануэл, самый храбрый из всех рыбаков, человек без нервов и без возраста, одобрительно кивал. Остальные выпивали еще по глотку ка- шасы и тоже не выражали никаких сомнений. Жизнь научила их верить в человека и его силы. Звенели гитары, воспевая ночи на море, полные соблазнов, роковую магию Иеманжи. «Старый моряк» пел громче всех.
Как же после всего этого могло случиться, что он, Кинкас, внезапно умер в комнате на Ладейре-до-Та- буан? Невероятно! Рыбаки не соглашались этому верить. Кинкас Сгинь Вода любил дурачить людей, весьма возможно, что он и на этот раз всех надул.
Бурные партии в «порринью», «ронду» и «семь с половиной»1 были прерваны — игроки, ошеломленные вестью о кончине Кинкаса, потеряли к ним всякий интерес. Сгинь Вода был их главарем. Вечерний сумрак спускался на землю, как траурный флер. В барах, тавернах, у прилавков магазинов и лавчонок —всюду, где пили каш асу, воцарились печаль и уныние по случаю невозместимой потери. Кто умел пить лучше Кинкаса? Он никогда не бывал пьян, и чем больше каш асы он вливал в свою глотку, тем яснее становился его разум, живее и остроумнее речь. Он обладал поразительной способностью безошибочно определять марку и место изготовления любого вина, умел различать малейшие оттенки цвета, вкуса и аромата. Сколько лет он не дотрагивался до воды? С того самого дня, как его прозвали Сгинь Вода.
В этой истории нет ничего особенно примечательного или волнующего. Но все же стоит ее рассказать, так как именно с того далекого дня прозвище Сгинь ^ода навсегда пристало к имени Кинкаса. Как-то раз
J «Порринья», «ронда», . «семь с половиной» — азартные карточные игры. , ,
409
Кинкас зашел в таверну одного славного испанца, по имени Лопес, что держит заведение неподалеку от рынка. Киикасу как завсегдатаю разрешалось самому наливать себе вино, не пользуясь услугами официанта. На прилавке стояла бутылка, полная чистой, прозрачной, отличной на вид кашасы. Кинкас налил себе стакан, сплюнул и разом опрокинул его в рот. Нечеловеческий рев, рев раненного насмерть зверя, огласил по- утреннему тихий рынок, казалось, даже подъемник Ла- серды зашатался на своем прочном фундаменте. То был вопль человека, которого предали и погубили:
— Сгинь, вода-а-а!
Подлый, мерзкий испанец, недаром о нем ходит дурная слава!
К таверне со всех сторон бежали люди: никто ие сомневался, что там произошло убийство, посетители же таверны корчились от хохота. Об этом вопле — «Сгинь, bofca!»—тут же принялись рассказывать повсюду: на базаре, на площади Позорного Столба, от площади Семи Ворот до мола, от Калсады до Итапоа. С тех пор все стали называть его Кинкас Сгинь Вода, а Пучеглазая Китерия в минуты нежности шептала ему: «Сгинь Водичка».
А в самых убогих дешевых публичных домах, где бродяги, воры, мелкие контрабандисты и списанные на берег матросы находили в глухой ночной час кров, семейный очаг и любовь, где усталые от безрадостной торговли своим телом женщины жаждали хоть немного нежности, известие о смерти Кинкаса Сгинь Вода вызвало горькие, безутешные слезы. Его оплакивали, как самого близкого родственника, женщины вдруг почувствовали себя одинокими и беззащитными. Некоторые пожертвовали все свои сбережения, чтобы купить в складчину и положить на гроб самые прекрасные цветы Баии. Пучеглазая Китерия, окруженная рыдающими подругами, издавала душераздирающие вопли, разносившиеся по Ладейре-де-Сап-Мигел до самой площади Позорного Столба. Она вынуждена была искать утешения в вине и, то прикладываясь к бутылке, то снова разражаясь рыданиями, без конца восхваляла своего незабвенного возлюбленного... такого нежного и сумасшедшего, такого веселого и мудрого.
Стали вспоминать разные случаи, подробности, слова, в которых так хорошо видна была душа Кинкаса.
500
Разве не он больше двадцати дней ухаживал за трехмесячным сынишкой Бенедиты, когда ей пришлось лечь в больницу? Ведь только что не кормил ребенка грудью... и пеленки менял, и купал малыша, и давал ему соску...
. А совсем недавно, во время кутежа в доме свиданий Вивианы, разве не он, старый и пьяный, бесстращено бросился на защиту Клары Боа, когда два молодых развратника, негодяи из богатых семей, хотели избить ее? А каким приятным гостем бывал он за большим столом в полуденные часы... Кто еще умел рассказывать такие забавные истории, кто лучше мог утешить в страданиях любви, словно отец или старший брат? Под вечер Пучеглазая Китерия свалилась со стула и, будучи уложена в постель, заснула одна со сцоцщ воспоминаниями. Большинство девиц решрдо по случаю траура не принимать в этот вечер мужчин... Будто в четверг или в пятницу на страстной неделе. >
!
VIII •,л
К концу дня, когда в городе зажигались огни, а лФ- ди возвращались с работы, четверо самых близких приятелей Кинкаса Сгинь Вода—Курно, Прилизанный Негр, Капрал Мартин и Ветрогон — шагали вниз пб Ладейре-до-Табуаи, к дому покойного. Из любви R правде следует отметить, что в это время они еще rte были пьяны. Конечно, взволнованные полученным известием, они слегка хлебнули, однако красные глаза, эй* пинающаяся речь и нетвердая походка были, без всякого сомнения, последствиями тяжких страданий и обильно пролитых слез. Может ли не помутиться в голове, если умер старый друг, верный Товарищ; самый заядлый бродяга во всей Байе? Что же ка* сается бутылки, которая якобы была спрятана под рубашкой у Капрала Мартина, то это ведь не дО* казано.' ’
* В Сумеречный час, час таинственного приближения нб*ш, покбйник, как казалось Вйнде, выглядел немного усталым. Да и было отчего:’ весь день он смеялся’ бормотал ругательства, строиД гримасы. Он не унялся, дажекогда Леонардо и дядя Эдуардо прнЩлП сменить Ванду;'Она слышала, как ончобЗывал Леонардо ннчтсн
Жеством и насмехался над Эдуардо. Но когда над городом сгустились вечерние тени, Кинкас начал беспокоиться. Он словно чего-то ждал. Ванда, чтобы забыться и отвлечься, оживленно разговаривала с мужем, дядей и тетушкой Марокас, стараясь не смотреть на покойника. Ей хотелось скорее вернуться домой, отдохнуть, принять снотворное. Почему это Кинкас все водит глазами, будто смотрит то на окно, то на дверь?
Четверо приятелей узнали о смерти Кинкаса не все сразу. Сначала новость дошла до Курно. Этот человек применял свои многочисленные таланты в лавках на Байша-до-Сапатейро, где работал зазывалой. Надев поношенный фрак и нарумянив лицо, он становился в дверях лавки и за ничтожное вознаграждение прославлял дешевизну и высокое качество товаров — он привлекал внимание прохожих, бойко выкрикивая остроты, приглашал их зайти во что бы то ни стало, чуть ли не затаскивал силой. Время от времени, когда его донимала жажда — ведь от такой работы пересыхает в горле,— он забегал в соседнюю таверну и опрокидывал стаканчик для улучшения звучности голоса. Во время одного из таких посещений его и настигло известие о смерти Кинкаса. Курио лишился речи, словно кто хватил его кулаком под ложечку. Повесив голову, возвратился он в лавку и предупредил хозяина, чтобы тот не рассчитывал на него больше в этот день. Курио был еще молод; радости и печали глубоко потрясали его юную душу. Он не мог страдать в одиночку и нуждался в поддержке друзей. Он жаждал очутиться поскорее в своей компании.
Под откосом, в том месте, где по субботам причаливали рыбачьи лодки, прибывавшие на вечерний базар на Агуа-дос-Менинос, всегда собиралось много народу. Многолюдно бывало и на площади Семи Ворот, и на улице Свободы, где постоянно толпились любители капоэйры 1 — моряки, рыночные торговцы, шаманы, мошенники. Здесь болтали, заключали всякого рода сделки, резались в карты, ловили при свете луны рыбу и устраивали веселые попойки. В этих местах у Кинкаса Сгинь Вода было немало поклонников и приятелей' но с этими четырьмя — Курио, Прилизанном Негром,
1 Капоэйра — атлетическая игра, проходящая под музыку. Участники ее совершают характерные резкие движения, симулируя нападение друг на друга с ножом.
602
Ветрогоном и Капралом Мартином — он почти не разлучался. Много лет подряд они ежедневно встречались и проводили вместе все вечера. Иногда у них бывали деньги, иногда приходилось туго; случалось, они объедались, случалось, умирали с голоду, но выпивку всегда делили поровну и держались вместе — в дни веселья и в дни печали. Только теперь Курио понял, как крепко они были связаны друг с другом. Смерть Кин- каса представлялась ему чем-то вроде ампутации — как будто ему отрезали руку, ногу или выкололи глаз. Тот самый «глаз сердца», о котором говорила сеньора, Мать бога1, а уж мудрее ее вряд ли сыскать. Курио решил, что надо им всем вместе пойти попрощаться с Кинкасом.
Он отправился на поиски Прилизанного Негра. Конечно, тот сейчас на площади Семи Ворот помогает знакомым маклерам «жого до бишо» чтобы раздобыть пару монет на вечернюю выпивку. Росту в Прилизанном Негре чуть ли не два метра; когда он расправит цлечи, то похож на монумент — такой он огромный и сильный. И если разозлится, никто с ним не справится. К счастью, злится он редко. Прилизанный Негр — человек веселый и добродушный.
Как и рассчитывал Курио, Негр оказался на площади Семи Ворот. Он сидел на тротуаре возле рынка и всхлипывал, держа в руке бутылку. Вокруг стояло несколько человек, деливших с ним его горе и его каша- су. Они хором аккомпанировали воплям и вздохам Негра. Увидав эту сцену, Курио понял, что Негр уже знает о несчастье. Тот отхлебнул из бутылки, отер слезу и отчаянно завыл:
— Скончался отец наш...
— Отец наш...— простонали окружающие.
Бутылка-утешительница ходила по рукам, но все
обидьнее текли слезы из глаз Негра и все острее становились его страдания.
, 1 Мать бога — жрица в негритянском религиозном обряде
«^ёкуыба».
1 «Жого до бишо» — «звериная игра» (португ.) — популярная'в Бразилии подпольная лотерея, в которой играют ив билеты государственной лотереи. Ставки делаются на конечные цифры номера билета, выигравшего в государственной лотерее. Название игры связано с тем. что каждая группа из четырех цифр соответствует названию какого-либо животного. >-
503
— Умер хороший человек..,
— Хороший человек...
Время от времени кто-нибудь присоединялся к толпе, зачастую даже не зная, в чем дело. Прилизанный Негр протягивал ему бутылку и вновь испускал дикий вопль:
— Он был добрый...
— Добрый...— повторяли все, за исключением вновь прибывшего, не понимавшего, почему его бесплатно поят кашасой и чем вызваны столь горестные завывания.
— А ты что молчишь, несчастный?—Прилизанный Негр, не вставая, протягивал могучую руку и, сверкая глазами, встряхивал новичка.— Может, ты думаешь, он был плохой?
Кто-нибудь спешил объяснить, пока дело не приняло дурной оборот:
— Умер Кинкас Сгинь Вода.
— Кинкас?.. Он был добрый,— говорил новый член хора, то ли по убеждению, то ли со страху.
— Еще бутылку!—рыдая, требовал Прилизанный
Негр. ’
Какой-нибудь мальчишка тотчас вскакивал и мчался в соседнюю таверну:
— Прилизанный хочет еще бутылку.
Курио издали наблюдал за этой сценой. Известие опередило его. Увидав Курио, Негр простер руки к небу, издал еще один страшный крик и поднялся:
— Курио, братец, умер отец наш.
— Отец наш...— повторил хор.
— Заткнитесь вы, болваны! Дайте мне обнять моего братишку Курио.
Нет на свете людей более вежливых, чем баиянские бродяги. Хоть они и бедны на редкость, но зато на ред? кость цивилизованны. Поэтому «болваны» тотчас же «заткнулись». Полы фрака Курио развевались по ветру, по его нарумяненному лицу текли слезы. ГорькО рыдая, он трижды обнялся с Прилизанным Негром й,1 ища утешения, отпил из новой бутылки. Негр же бьМ! безутешен: ’ ‘
— Погас светильник..,
— Светильник..,
504
Курио предложил:
— Найдем остальных и пойдем к нему.
Капрал Мартин мог находиться только в трех или четырех местах: либо он спал у Кармелы, еще не при-; дя в себя после вчерашней попойки» либо сидел на откосе и болтал с приятелями» либо играл на базарё: Агуа-дос-Менинос. С тех самых пор, как лет пятнадцать назад Капрал Мартин покинул армию, он занимался только любовью, разговорами с друзьями и игрой. Его никогда не видели за каким-нибудь иным до* лом, женщины и дураки давали ему вполне достаточно средств на жизнь. Работать для человека, носившего, когда-то военный мундир, было бы, по мнению? Капрала Мартина, просто унизительно. Красота, величественная осанка и ловкость в карточной игре завоем- вали ему популярность, не говоря уж о том, что он прекрасно играл на гитаре.
Капрал совершенствовал свои многообразные способности большей частью на базаре Агуа-дос-Менинос. Он передергивал карты с поразительным искусством* , чем доставлял высокое наслаждение шоферам автобусов и грузовиков, а также способствовал воспитанию! двух мальчишек, которые начинали под его руководством практическое знакомство с жизнью. Кроме того, он часто помогал рыночным торговцам спускать деньги, нажитые ими за день. Таким образом, как мы видим, его деятельность заслуживала всяческих похвал. И довольно трудно понять, почему один из торговцев без всякого восторга смотрел, как Мартин виртуозно мечет банк, и даже пробормотал сквозь зубы, что «такое везение пахнет жульничеством». Капрал Мартин поднял на клеветника невинные голубые глаза. Он протянул торговцу колоду — пусть мечет сам, если ему угодно и если он обладает достаточным умением. Что же ‘ касается его, Капрала Мартина, то он предпочитает просто пойти ва-банк, выиграть и разорить банкомета дочиста. И он не допускает сомнений в своей честности: KfК бывший военный, он особенно чувствителен ко всякого рода намекам, подрывающим его репутацию. порядочного человека. Его щепетильность в этом вопросе настолько велика, что в случае новой провокации он будет вынужден набить кое-кому морду. Воодушевление ребятишек росло, шоферы в волнении поти-
Ш
рали руки. Что может быть приятней неожиданного бесплатного зрелища—доброй потасовки? Но именно в этот момент, когда все радостно ожидали начала драки, появились Курио и Прилизанный Негр с печальным известием и бутылкой, на дне которой, впрочем, оставалось совсем немного. Еще издали они закричали:
— Он умер! Умер!
Капрал Мартин взглянул на них, опытным глазом безошибочно измерил содержимое бутылки и сказал окружающим:
— Случилось что-то необычайное, они выпили уже целую бутылку. Или Прилизанный Негр выиграл в «жого до бишо», или у Курио помолвка.
Курио, неисправимый романтик, постоянно падал жертвой безумной страсти и устраивал помолвки. Каждая помолвка соответствующим образом отмечалась, но обычно сватовство, начатое столь весело, кончалось весьма скоро, жених впадал в меланхолию и погружался в философские размышления.
— Кто-то умер...— сказал один из шоферов.
Капрал Мартин напряг слух.
— Он умер! Умер!
Два приятеля приблизились, шатаясь под тяжестью переживаний. Они прошли от площади Семи Ворот до базара Агуа-дос-Менинос, мимо откоса, где пристают рыбачьи лодки, мимо дома Кармелы и всюду сообщали печальную новость. Узнав о кончине Кинкаса, каждый считал своим долгом откупорить бутылку. Разве виноваты они, вестники смерти и горя, в том, что столько народу встретилось им на пути и что столько друзей и знакомых было у Кинкаса? В этот день в Байе начали пить гораздо раньше обычного. И всюду, где узнавали о смерти Кинкаса, потребление кашасы резко возрастало. Ничего удивительного, не каждый же день умирает Кинкас Сгинь Вода.
Забыв о драке, Капрал Мартин, держа колоду в руке, внимательно всматривался в лица друзей. Они плд*- кали — это было ясно. Послышался сдавленный голос Прилизанного Негра:
— Умер отец наш...
— Господи боже, уж не губернатор ли?—спросил один из мальчишек, имевший склонность к юмору.
606
Негр поднял руку, и мальчишка полетел на землю- Все поняли, что произошло нечто серьезное, Курио, подняв бутылку, объявил:
— Умер Кинкас Сгинь Вода!
Колода выпала из руки Мартина. Злобный торговец увидел подтверждение худших своих подозрений: карты рассыпались, тузы и дамы имелись в колоде в чрезмерно большом количестве. Но, услыхав имя Кинкаса» торговец понял, что теперь не до споров. Капрал Мартин взял у Курио бутылку, выпил все до дна и отбросил ее в сторону. Долго стоял он молча и смотрел на базар, на снующих людей, на улицу с ползущими по ней грузовиками и автобусами, на бухту с рыбачьими лодками... Внезапное ощущение пустоты охватило «го, он ничего не слышал, даже птичек, распевавших в клетках в соседней лавке.
Мартин был не из тех, кто плачет: военным людям плакать не положено, даже если они в отставке. Он сощурился, в его голосе не слышалось больше никакого бахвальства, он стал почти детским:
— Как же это могло случиться?
Он подобрал карты и пошел вслед за приятелями. Теперь осталось найти Ветрогона. Этот не имел определенного местопребывания, только по четвергам и воскресеньям его наверняка можно было найти на улице Свободы, где он неизменно принимал участие в капоэйре. Ветрогон занимался ловлей мышей и лягушек и продавал их в лаборатории для медицинских исследований и научных опытов. Поэтому к нему относились с большим уважением и высоко ценили его суждения. Ведь он тоже был немного ученым, он беседовал с докторами и знал всякие непонятные слова.
Проходив по городу немалое время и выпив порядочное количество кашасы, друзья наконец наткнулись на Ветрогона, который шел, запахнувшись в свой широкий пиджак, как будто ему было холодно, и что-то бормотал про себя. Он уже знал новость и тоже искал друзей. Увидав их, он сунул руку в карман (за платком,! чтобы утереть слезы, подумал Курио). Но Ветрогон извлек из глубины кармана маленькую зеленую лягушку, блестящую, словно изумруд.
— Я спрятал ее для Кинкаса. Никогда не встречал такой красивой.
607
IX
Они остановились в дверях; Ветрогон протянул руку: на ладони» выпучив глаза» сидела лягушка. Они топтались на пороге; Прилизанный Негр вытянул шею» чтоб лучше видеть.
Семейство прервало оживленную беседу, четыре пары глаз злобно впились в незваных гостей. «Только этого не хватало»,— подумала Ванда. Ветрогон смутился и спрятал лягушку в карман. Капрал Мартин в отношении воспитанности уступал только Кинкасу. Сияв свою потертую шляпу, он раскланялся:
— Добрый вечер, дамы и господа. Мы хотели его видеть...
И шагнул в комнату. Остальные последовали за ним. Родственники отошли в сторону, и приятели обступили гроб. Курно подумал сначала, что произошла ошибка: у покойника не было ничего общего с Кинка- сом Сгинь Вода. Только по улыбке можно было узнать его. Все четверо стояли пораженные: никогда они не могли представить себе Кинкаса таким чистым, хорошо одетым, шикарным... В одни миг они растеряли всю свою смелость, даже опьянение прошло как по волшебству. В присутствии родных Кинкаса — особенно женщин— они оробели, растерялись, не знали, что делать с собою, куда девать руки, как стоять.
Курио, нарумяненный» комичный в своем изношенном фраке, смотрел на друзей, взглядом умоляя их уйти отсюда как можно скорее.'Капрал Мартин размышлял, как генерал перед сражением, стремясь детально изучить силы противника. Ветрогон сделал шаг к двери. Один только Прилизанный Негр, все еще стоявший позади других, вытянув шею» не колебался ни секунды. Кинкас улыбался ему, и Негр улыбнулся тоже. Нет на свете такой силы, которая заставила бы его уйти отсюда, от папаши Кинкаса. Негр взял Ветрогона за руку и взглядом отверг просьбу Курио. И тог; да Капрал Мартин понял: солдату не к лицу бежать с поля битвы. Все четверо отошли в глубину комнаты. }
Так они и стояли молча — в одном углу семья ЖбаР- кима Соареса да Кунья: его дочь, зять, брат и сестра1, в другом — друзья Кинкаса Сгинь Вода. Ветрогон дёр- жал руку в кармане, поглаживая испуганную лягушку; ему так хотелось показать ее Кинкасу! Они двигались
508
словно в каком-то странном танце — как только приятели отошли от гроба, к нему приблизились родственники. Ванда бросила на отца взгляд, полный презрения и упрека: даже после смерти он предпочитал общество этих оборванцев. - *
Конечно, он ждал нх, из-за их опоздания волновался, он хотел видеть у своего гроба этих бродяг. А она- то думала, что победила, что Кинкас сдалсй,— он перестал наконец ругаться, и Ванда решила, что ofeu сражен тем преисполненным достоинства молчанием, которым она встречала все его фокусы. Но когда Ванда готова была праздновать победу, на лице покойника вновь засняла улыбка. Сейчас он больше чем когда-либо был Кинкасом Сгинь Вода. Если бы не боязнь оскорбить память Отасилии, Ванда отказалась бы от борьба, возвратила бы гроб в похоронное бюро, продала б*! новую одежду за полцены какому-нибудь бродячему торговцу и оставила бы этот мерзкий труп на. Ладейре-до-Табуан, Молчание становилось невыносимым.
Леонардо обратился к жене и тетке:
' — Вам пора уходить. А то будет темно.
Несколько минут назад Ванда только этого и xb- тела — пойти домой и отдохнуть. Но теперь она сжала губы — нет, она не хочет сдаваться:
— Немного попозже.
* Прилизанный Негр уселся на пол, прислонившись головой к стене. Ветрогон пнул его ногой: неприлично так усаживаться в присутствии родственников покойного. Курио все порывался уйти, Капрал Мартин укоризненно смотрел на Негра. Но Прилнзаннйй оттолкнул йогу приятеля и заревел:
— Он был нашим отцом! Папаша Кинкас...
Ванда была ошеломлена. Леонардо и Эдуардо чувствовали себя так, словно получили йощечину или плевок в лицр. Одна только тетя Марокас заколыхалась от смеха.
умfiTT^ /какой забавный!
Очарованный, Прилизанный Негр перешел от рыданий .к смеху. Его хохот был еще ужаснее воплей. Он г^мел, заполняя всю комнату, но сквозь него до Ван- дц доносился еще чей-то смех — Кинкас веселился от всей^уши, *. i
509
— Какое святотатство!—ее сухой голос разрушил зародившуюся было сердечность в отношениях с Негром.
Услыхав упрек, тетя Марокас поднялась со стула и принялась ходить по комнате. Прилизанный Негр с восхищением следил за ней глазами. Он осмотрел ее с ног до головы и пришел к заключению, что эта женщина в его вкусе; конечно, она уже немного старовата, бедняжка, но зато какая рослая, полная... Он ценил таких женщин. Не то что теперешние худосочные, их и обнять-то нельзя как следует! Вот бы встретиться с этой дамой на пляже, уж они бы не соскучились вдвоем. Стоит только на нее поглядеть—сразу видно, на что она способна. Тетя Марокас заявила, что хочет уйти: она переутомилась, да и нервы... Ванда молча заняла ее место у гроба. Она сидела на стуле, строго выпрямившись.
я- Все мы устали,—сказал Эдуардо.
— Женщинам в самом деле лучше уйти...— Леонардо боялся вечерней Ладейры-до-Табуан, когда закрываются все магазины и улицей завладевают бродяги и проститутки.
Капрал Мартин, движимый стремлением к мирному сотрудничеству, вежливо предложил:
— Может, господа устали и хотят малость вздремнуть, так мы за ним присмотрим.
Эдуардо прекрасно понимал, что не следует этого делать: нельзя, чтобы все родственники ушли и покойник остался на попечении незваных посетителей. Но до чего же ему хотелось принять их предложение, ах, до чего хотелось! Целые дни он был на ногах — обслуживал покупателей, распоряжался... Как тут не устать! Он привык рано ложиться, а вставать на рассвете и никогда не отступал от этого правила. Обычно, возвратясь из магазина, Эдуардо принимал душ и обедал. После обеда садился в шезлонг, вытягивал ноги и в ту же минуту засыпал. Братец Кннкас доставлял ему одни неприятности. В течение целых десяти лет он торы ко этим и занимался. И вот теперь Эдуардо вынужден не спать из-за него всю ночь, и при этом за весь день ему удалось съесть лишь несколько бутербродов. А дог чему, бы, собственно, це оставить Кинкаса в компании бродяг, ведь это его приятели, он водил с ними дружбу
610
в течение целых десяти лет?.. А им — членам почтенного семейства — совершенно нечего делать в его грязной дыре. Это какая-то крысиная нора, и ни ему, ни Марокас, ни Ванде с Леонардо вовсе не место здесь. Однако у него не хватало духу сказать то, что он думал. Ванда так дурно воспитана, она может напомнить ему, Эдуардо, о тех временах, когда он только еще начинал свою карьеру и не раз пользовался щедростью Кинкаса. Эдуардо посмотрел на Капрала Мартина довольно благосклонно.
Ветрогон, убедившись в бесплодности попыток принудить Прилизанного Негра встать, уселся с ним рядом. Ему очень хотелось вытащить лягушку — пусть бы она попрыгала. В жизни он не встречал такой красивой! Курио в детстве провел несколько лет в иезуитском приюте и теперь силился извлечь из ослабевшей памяти какую-нибудь молитву. Он ие раз слышал, что по покойникам полагается молиться. И в приюте отцы иезуиты... Да, а священник уже был или придет завтра? Этот вопрос вертелся у Курио на языке, и он не выдержал:
— А что, падре уже был?
— Придет завтра утром...— ответила Марокас,
Ванда укоризненно взглянула на нее: зачем она
разговаривает с этим типом? Но все же теперь Ванда чувствовала себя лучше — ей удалось отогнать бродяг в угол, она заставила их молчать. Достоинство восстановлено. В конце концов ведь нельзя же ей и тете Марокас сидеть здесь всю ночь. Вначале она смутно надеялась, что безобразные приятели Кинкаса не станут долго задерживаться, поскольку на этом велорио не было ни выпивки, ни закуски. Она не понимала, почему они все еще торчат здесь, не из дружеских же чувств к покойному: эти люди не знают, что такое дружба. Впрочем, даже присутствие таких приятелей не имеет никакого значения. Лишь бы они не вздумали принять участие в похоронной процессии, Завтра утром она, Ванда, об этом позаботится, она вернется сюда и распорядится как следует. Возле покойного будут только его родственники, они и похоронят Жоакима Соареса да Кунья скромно и прилично. Она встала и позвала Марокас:
— Пойдем.— И добавила, обращаясь к Леонар-* до: — Не задерживайся особенко долго, тебе вредно
511
не спать ночь. Ведь дядя Эдуардо обещал остаться утра. . <
Эдуардо кивнул и уселся на стул, Леонардо пошел проводить женщин до трамвая. Капрал Мартин решился сказать им вслед: «Доброй ночи, мадам»,— однако не получил ответа. í ,
Комнату освещали только свечи. Прилизанный Негр уснул и отчаянно храпел.
В десять часов вечера Леонардо поднялся с ящика из-под галет и подошел поближе к свечам, чтобы взглянуть на часы. Эдуардо, открыв рот, спал на стуле* Леонардо разбудил его: *
• — Я ухожу. В шесть часов утра приду сменить тебя. Ты успеешь сходить домой переодеться/
Эдуардо вытянул ноги и вспомнил свою удобную кровать. Болела шея. В углу негромко, но горячо спорили: кто именно, Курио, Ветрогон или Капрал Мартин, займет место Кинкаса в сердце и на ложе Пучеглазой Кнтерии. Капрал Мартин проявил возмутительный эгоизм, не соглашаясь вычеркнуть себя из числа йаследников, несмотря на то что ему ведь и так принадлежало сердце стройной негритянки Кар мел ы. Когда шаги Леонардо смолкли на улице, Эдуардо посмотрел на друзей Кинкаса. Они замолчали. Капрал Мартин улыбнулся коммерсанту; Эдуардо с завистью Глядел на сладко спавшего Прилизанного Негра. По- ’пытался устроиться получше, положив моги-на ящик. Невыносимо болела шея. Ветрогон наконец не выдер- ' жал, он вынул лягушку из кармана и посадил на пол. ' Лягушка запрыгала, такая забавная, будто маленький THÓMHK. 1 • •
'Эдуардо никак не мог заснуть. Он неподвижно ембТрел на мертвеца. Вот кому удобно лежать! И какого черта Эдуардо сидит здесь, как сторож? Мало разве того, что он пойдет на похороны, что он взял на себя часть расходов? Он выполнил свойдолг по шёнию к брату, даже с лдхвой, если учесть, о брате идет речь. Ведь такого скандалиста и безобразника, как Кинкас, свет ие видывал!
Он встал, размялся немного и широко зевнул. Ветрогон держал в, кулаке маленькую зеленую лягушку.
512
Курио думал о Пучеглазой, Кртерии. Вот. это женщина!,, ЭДуар&о подошел к ним: j тг^/Скажите-ка...
Капрал Мартин, психолог по призванию и по необ- -хрдймрсти, вытянулся перед ним.
1 ,тг- К вашим услугам, начальник.
Как знать, а вдруг коммерсант распорядится послать за бутылкой, чтобы быстрее проходила длинная ночь? .
— Вы останетесь здесь до утра?
— С ним? Да, сеньор. Мы его друзья.
Тогда я пойду домой, отдохну немного.— Эдуардо вытащил из кармана бумажку* Капрал, Курио я Ветрогон напряженно следили за его движениями.— Bçft; вам, купите себе бутербродов. Но не оставляйте его одного. Ни на минуту, слышите!
, — Можете отдыхать спокойно, мы составим ему компанию.
t Прежде чем начать пить, Курио и Ветрогон закурили; Капрал Мартин тоже вынул сигару в пятьдесят сентаво, черную, крепкую: только настоящий курильщик может пбнять, что это за сигара. Он пустил сильную струю дыма в нос Негру, но тот даже не шевельнулся. Однако как только откупорили бутылку, ту самую первую бутылку, которую, как утверждают родные Кинка- са. Капрал принес под рубашкой, Негр почуял запах кашасы и тотчас же проснулся. Он открыл глаза и потребовал, чтобы и ему дали глотнуть.
С первого же глотка в четырех друзьях проснулся дух критицизма. Эти родичи Кинкаса задирают нос/ а сами, сразу видно, мерзкие скряги. Ничего не сумели сделать как следует. Где стулья для посетителей? Где выпивка и угощение, как полагается даже в самых бедных домах? Капрал Мартин не раз бывал на вело- рнр, но никогда еще не видел такого. Все сделано небрежно, кое-как, без всякого старания. Последние бедняки в таких случаях все-таки считают своим долгом подать хоть чашечку кофе и рюмочку кашаСы. Кинкас не éacлyжил подобного унижения. Важничают, чуть не ломаются от спеси, а сами даже не угостили ничем друзей покойного! Курио н Ветрогон отправились на поиски чего-нибудь съестного. Кроме того, они получили задание раздобыть какие-нибудь ящики, чтоб можно было сидеть. Капрал Мартин решил обставить велорио
513
17. Ж. Амаду
более или менее прилично. Он уселся *на единственный стул и начал командовать — принести ящики, купить кашасы... Прилизанный Негр одобрительно кивал.
Надо признать, что сам покойник выглядел прилично, тут семейство постаралось. Костюм новый, туфли тоже, все очень даже шикарно. И свечи красивые, из церкви. Ну а цветы? Забыли? Где же это видано, чтобы покойнику не принесли цветов?
— Вид-то у него что надо!—сказал Прилизанный Негр.^- Настоящий сеньор.
Кинкас улыбнулся на похвалу, и Негр ответил ему улыбкой.
— Папаша...— сказал он растроганно и ткнул Кин- каса пальцем под ребро, как делал обычно, когда слышал от него удачную остроту.
Вернулись Курно и Ветрогон и принесли два ящика, кусок колбасы и несколько бутылок. Друзья уселись в кружок возле покойника, и тут Курио предложил всем вместе прочитать сОтче наш». Ценой неслыханного напряжения ему удалось припомнить молитву почти целиком. Остальные неуверенно поддержали. Читать молитву было делом нелегким. Прилизанный Негр знал несколько заклинаний, обращенных к Ошуму и Ошале1; этим и ограничивалось его религиозное образование. Ветрогон не молился уже лет тридцать. Капрал Мартин полагал, что ходить в церковь и молиться— значит проявлять слабость, мало приличествующую человеку военному. Однако все честно старались. Курно начинал, приятели подхватывали, как могли. В конце концов Курио, стоявший на коленях со скорбно склоненной головой, не выдержал}
— Стадо ослов!
— Практики не хватает...—пояснил Капрал.—* Все-таки кое-что вышло. Остальное сделает завтра падре.
Кинкас остался равнодушен к молитве, наверно, ему было жарко в плотном костюме. Прилизанный Негр смотрел на друга. Надо все-таки что-нибудь для него сделать, раз молитва не получилась. Может быть, спеть ему из кандомбле? Что-то они ведь должны сделать! Он обратился к Ветрогону}
1 Ошум л Оша л а — негритянские языческие божества.
514
f— Где твоя жаба? Дан ему,;.
— Это не жаба, а лягушка. Только зачем она ему- тенерь?
— А может, ему понравится.
Ветрогон достал лягушку и осторожно положил ее на скрещенные руки Кинкаса. Мерцающее пламя свечей осветило лягушку, зеленоватые отблески вспыхнули на лице трупа. Лягушка прыгнула и спряталась* в глубине гроба.
и Капрал Мартин и Курио снова заспорили из-за Пучеглазой Китерни. Выпив, Курио сделался воинственнее и энергично поднимал голос в защиту своих интересов. Прилизанный Негр возмутился;
— Не стыдно вам спорить тут, у него на глазах? Он еще не остыл, а вы, как урубу *, набросились на падаль.
— Пусть он сам решит...— предложил Ветрогон.
Он надеялся, что Кинкас выберет его в наследники
и именно ему завещает Китерню, свою единственную собственность. Разве не он принес Киикасу в подарок зеленую лягушку, самую замечательную из всех, что ему приходилось видеть?
— Гм!—послышалось из гроба.
— Видите? Ему этот разговор не по душе,— рассердился Негр.
— Надо ему тоже дать глотнуть...— сказал Капрал. Ему хотелось заслужить благодарность покойника.
Кинкасу открыли рот и принялись вливать в него ка- шасу. Кашаса полилась на пиджак, на рубашку...
— Я еще не видел, чтобы кто-нибудь пил лежа...
— Надо его посадить. Так он и нас будет лучше видеть.
Кинкаса усадили на ящик, его голова качалась из стороны в сторону. После глотка кашасы он улыбался еще шире.
— Хороший пиджак...— Капрал Мартин рассматривал материю.— Глупо надевать новый костюм на покойника. Умер — и конец, отправляйся в землю. Кормить червей хорошей одеждой... а ведь сколько людей, которым нечего носить...
— Вот это чистая правда,— поддержали все. 11 Урубу — южноамериканский гриф.
515
; Кннкасу дали еще глоток, от качнул головой, конечно, он тоже не возражал, он всегда соглашался,с разумными доводами.
. г- И потом он испортит костюм кашасой,
— Лучше снять с него пиджак.
Казалось, Кннкасу стало легче, когда с него стянули тяжелый плотный черный пиджак. Но он все выплевывал кашасу, пришлось снять и рубашку. Курно загляделся на блестящие ботинки покойника; его соб* ственные были все в дырах.
. — Зачем мертвецу новые ботинки, правда, Кин- Vac? А мне они как раз по ноге.
! s Прилизанный Негр притащил старую одежду дру* га, брошенную в углу комнаты. Кинкаса одели, и тогда все узнали его:
— Вот это и вправду наш старый Кинкас.
Друзья повеселели. Кинкас, похоже, тоже был доволен, в старой одежде ему было удобнее. Особенно он был благодарен Курно — проклятые ботинки так жали ноги! Но этот дурак вздумал полезть к Кннкасу с разговорами насчет Китерии. Он стал шептать ему что-то Па ухо. Разве можно так делать? Ведь говорил же Прилизанный Негр, что это раздражает Кинкаса! Покойник рассердился и выплюнул струю кашасы прямо в лицо Курно. Приятели задрожали от страха,
— Он взбесился. * *•'
— Я же говорил!
*' Ветрогон надел новые брюки, пиджак достался Капралу. Рубашку Прилизанный Негр выменяет в знакомой таверне на бутылку кашасы. Капрал Мартин вежливо сказал Кннкасу:
■■■■— Я не хочу никого обижать, но, говоря откровенно, твоя семейка довольно-таки бережлива.
- — Сквалыги...— уточнил Кинкас.
, — Раз ты сам так говоришь, значит, правда. Мы боялись оскорбить их, в конце концов ведь это твои родственники. Но что за скряги!.. Даже выпивка за наш счет, где это видано! Такого велорио еще не бывало!
( — И ни одного цветка...— поддержал Прилизанный.— Чем иметь таких родственников, лучше их со- всем не иметь.
.— Мужчины — болваны. Женщины — гадюки,--- четко произнес Кинкас. „
516
*-*• Но послушай, папаша, толстуха всё-таки кое-чего стоит... г ■ ’
— Вонючка жирная! * * k
— Не говори, папаша. Немного перезрела, но не так-то уж она плоха. Я встречал и похуже.
— Ты, Негр, осел. Не смыслишь в женщинах, !
J ветрогон совсем некстати вставил:
Вот Китерия хороша, верно, старик? Что она те- ifepb будет делать? Я даже...'
— Заткнись, несчастный! Не видишь, он алитёй? п tio Кинкас не слышал Ветрогона. В эту самую минуту Капрал Мартин сделал попытку обделить его на tfehbiH YJiòtòk кашасы, Кинкас мотнул головой и так стукнул по бутылке, что чуть не разбил ее.
— Дай папаше кашасы...— сказал Прилизанный
Негр. ,
— Он проливает,— возразил Капрал/
— Пусть пьет, как хочет. Имеет право.
Капрал Мартин сунул бутылку в открытий pòt Кинкаса.
Успокойся, приятель. Я не хотел тебя обидеть; На, пей на здоровье. Ведь нынче твой праздник... ..
4 Они перестали говорить о Китерии. Было совершенно ясно, что. Кинкас не разрешает касаться этого вопроса.
— Хорошая водка!—похвалил Курио.
: -г- Барахло!—решил Кинкас, который был знатоком.
. — Ну так ведь и цена...
Лягушка прыгнула Кинкасу на грудь. Он полюбовался ею и тут же спрятал в карман старого засаленного пиджака. >
Луна поднималась над городом и над морем, луна Бани лила в окно свое серебряное сияние... Ветер с моря погасил свечи, гроба больше не было видно. С улк^ цы доносились звуки гитары, женский голос пел о му* ках любви. Капрал Мартин тоже запел.
Он обожает песни... írT
Они пели вчетвером, бас Прилизанного Негра заполнял всю улицу и замирал далеко в бухте, где ctokí ли баркасы. Кинкас не отставал ни в чем. Раньше:6й пил вместе со всеми, а теперь слушал пение, он ведь любил кантигн.
517,
' Наконец ойиуетйли петь, и Курно сказал; *
— Кажется, сегодня вечером мокека у Рулевого Мануэла?
— Конечно, сегодня. Мокека из ската,—прибавил Ветрогон.
— Никто не умеет готовить ее лучше, чем Мария Клара,— Заявил Мартин.
Кннкас прищелкнул языком. Прилизанный Негр рассмеялся:
— Он до смерти любит мокеку.
— А почему бы нам не пойти? Рулевой Мануэл мо* жет даже обидеться, если мы не придем.
Приятели переглянулись. Немного поздно, да к тому же придется еще заходить за женщинами. Курио колебался:
— Мы ведь обещали не оставлять его одного.
— А почему одного? Он пойдет с нами.
— Я хочу есть,— заявил Прилизанный Негр<
Посоветовались с Кинкасом:
— Хочешь пойти?
— А что я калека, что ли, чтобы оставаться здесь?
Еще один глоток — и бутылка пуста. Кинкаса поставили на ноги. Прилизанный Негр заметил:
— Он так пьян, что не держится на ногах. С годами он становится слабее. Пошли, папаша!
Курио и Ветрогон зашагали впереди. Кинкас, довольный жизнью, танцующей походкой шел между Прилизанным Негров.: и Капралом Мартином, которые вели его под руки.
XI
По-видимому, этой ночи суждено было стать незабываемой. Кннкас Сгинь Вода переживал Лучшие минуты своей жизни. Необычайное воодушёвление охватило компанию: им принадлежит эта небывалая ночь, для них стоит над Байей полная луна, заливая город таинственным светом. Под столетними порталами на площади Позорного Столба прятались парочки, мяукали на крышах коты, стонали гитары. Ночь была полна очарования, издали неслись звуки атабаке\ все казалось призрачным, нереальным... 11 Атабаке — барабан.
518
Кинкас Сгинь Вода веселился вовсю: он подставлял ножку Капралу и Негру, показывал встречным язык, сунулся в какой-то подъезд посмотреть, что делает укрывшаяся там парочка. На каждом шагу он валился и чуть было не растянулся на мостовой. Друзья не торопились, время принадлежало им. Они не чувствовали его власти над собою и верили, что эта волшебная ночь будет длиться долго, может быть, целую неделю. Ибо, как утверждал Прилизанный Негр, нельзя же день рождения Кинкаса Сгинь Вода отпраздновать за какие-нибудь несколько часов. Кинкас ие отрицал, что сегодня день его рождения, хотя никто не помнил, чтобы его праздновали когда-нибудь прежде. Случалось им отмечать многочисленные помолвки Курио, дни рождения Марии Клары и Китерии, а иногда даже какое-нибудь научное открытие, сделанное одним из клиентов Ветрогона. На радостях ученый вручал обычно своему «скромному сотруднику» бумажку в пятьсот крузейро. Но день рождения Кинкаса праздновался впервые, и надо было отметить его как полагается. Они шли по склону горы к площади Позорного Столба, к дому Китерии.
Странно: в барах на Сан-Мигел не было обычного шума. В эту ночь все выглядело по-иному.
А может быть, полиция сделала облаву, и бары закрыты, а Китерию, Кармелу, Доралисе, Эрнестину и толстую Маргариту увели агенты? Как бы и им не попасть в ловушку! Капрал Мартин принял на себя командование, Курио отправили вперед.
— Ступай на разведку,— приказал Капрал.
В ожидании они сели на ступени церкви. Оказалось, что имеется еще одна бутылка. Кинкас лег, он смотрел в небо и улыбался при свете луны.
Курио вернулся в сопровождении шумной компании, вопившей «вива» и «ура». Впереди всех, поддерживаемая двумя приятельницами, величественно выступала безутешная вдова Пучеглазая Кнтерия, вся в черном и в^кружевной мантилье.
— Где он? Где он? — кричала она в волнении.
Курио поспешно взбежал по ступеням. Он походил
в своем потертом фраке на митингового оратора.
— Пронесся слух, будто бы Кинкас протянул ноги, и город погрузился в траур.— Все рассмеялись, Кинкас смеялся тоже.— Так вот он здесь, люди добрые,
519
я сегодня день его, рождения, н отпразднуем его на •баркасе у Рулевого Мануэла.
Пучеглазая Китерия высвободилась из объятий .полных сочувствия Дора лисе итодстой Марго и хотела кинуться к Кинкаеу, который сидел теперь на ступеньке рядом с Прилизанным Негром. Но, видно, потрясенная всем происходящим, она не могла удержаться на ногах и уселась прямо на мостовую. Ее тотчас же i подняли и подвели к Кинкасу.
— Бандит! Собака! Негодяй! Ведь вздумается, же такое — распускать слухи, будто ты умер, и ,пугать людей? Л
: V Она села возле улыбающегося Кинкаса, взяла его руку и положила себе на грудь, чтобы он ощутил биение ее встревоженного сердца:
' * — Я чуть с ума не сошла, а он, оказывается, веселится, окаянный. Ну что с тобой делать? Дьявол ты, а не человек, вечно что-нибудь придумаешь! Какой ты бесчувственный, Сгинь Водичка, совсем ты меня не жалеешь, ведь ты меня просто убил...
* ' Все смеялись, шутили; в тавернах вновь зашумел народ, Ладейра-де-Сан-Мигел ожила. Компания направилась к дому Китерии. Она была в этот* вечер чрезвычайно хороша: в черном платье, такая соблазнительная...
. Оци шли по Ладейре-де-Сан-Мигел и всюду встречали привет и дружбу. Немец Хансен, хозяин бара «Цветок Сан-Мигел», пригласил их выпить по рюмке „кашасы. Француз Верже подарил дамам африканские амулеты. Он не мог присоединиться к ним, так как этой ночью ему надо было выполнять обет, данный святому. Двери домов открывались, женщины выглядывали из çkoh, выходили на улицу. Имя Кинкаса слышалось повсюду, ему кричали «ура». Кинкас кивал в знак благодарности, словно король, возвратившийся на трон. р доме Китерии все было погружено в траур. В спальне на комоде, между литографией, изображающей Христа, и глиняной статуэткой кабокло1 Аро&йра, ее покровителя, красовался портрет Кинкаса, вырезанный из газеты, где он был напечатан в качестве иллюстрации к серин очерков Джованни Гимараэнеа «Баиянское
Кабокло — метис; бедный крестьянин. , ,
520
Лио». По бокам портрета'горели две’свечи, а перед ним лежала красная роза. Доралисе, ближайшая подруга 'Хитерии, откупорила бутылку и разлила кашасу *'Ъ синие рюмки. Китерия погасила свечи, Кинкас свалился на постель. Гости перешли в столовую. Вскоре Китерия присоединилась к ним* *
— Он заснул, бедняга...
— Перепил...— пояснил Ветрогон.
— Пусть поспит немного,— сказал Прилизанный *>Негр.— Он имеет право...
** Но поскольку они и так уже опоздали к Рулевому Мануэлу, то вскоре пришлось разбудить Кинкас». ‘Ки- * терпя, негритянка Кармела и толстая Марго отправились вместе с ними. Доралисе пришлось остаться г- ей сообщили, что нынче вечером придет доктор Карми- но..Ну, а доктор Кармино, сами понимаете,—он ведь дает ей деньги каждый месяц, нельзя же обидеть такого человека. ;
•Они надеялись, что застанут баркас еще у причада. Спустились по склону. Теперь они спешили, Кинкас щел в обнимку с Китерией и Прилизанные Негром, он спотыкался о камни и тяжело виснул на плечах друзей.
По дороге пришлось все же остановиться в баре IÇa- зузы, старого друга. У бара была дурная слава, каждый вечер здесь что-нибудь случалось. У Казузы собирались курильщики маконьи. Он был приветлив и всегда давал в долг несколько рюмок, а иногда даже целую бутылку. Неловко являться на баркас с пустыми руками; решили потолковать с К^азузой, не удастся ли раздобыть у него в долг литра три кашасы. Капрал Мартин, отличавшийся редким дипломатическим искусством, подошел к стойке и шепотом начал переговоры с хозяином, который никак не мог прийти в себя от изумления, видя Кинкаса Сгинь Вода в великолепном настроении. Остальные уселись опрокинуть по рюмке за счет заведения для возбуждения аппетита и в честь дня рождения Кинкаса. В баре было полно народу: хмурые курильщики маконьи, веселые моряки, женщины, болтавшие о последних новостях, шоферы...
Драка началась внезапно и чрезвычайно эффектно* Похоже, что и в самом деле виноват был Кинкас. Он сидел, склонив голову на грудь' Кнтерии* и вытянув но¬
ги. Как утверждает, один из курильщиков маконьи, проходя мимо, споткнулся о ноги Кинкаса н чуть ре упал. Парень разразился ругательствами. Прилизанному Негру это не понравилось: Кинкас имел право делать все что угодно, в том числе вытягивать ноги, как ему заблагорассудится. Негр высказал свое мнение вслух. Парень промолчал. Казалось бы, тем все и кончилось. Однако через несколько минут еще какой-то тощий тип из той же компании курильщиков маконьи тоже пожелал пройти. Он попросил Кинкаса подвинуться, но Кннкас сделал вид, что не слышит. Тощий парень рассвирепел и, бешено ругаясь, толкнул Кинкаса. Тот ударил его головой, и драка началась. Прилизанный Негр поднял парня вверх и, по своей обычной манере, швырнул его на другой стол. Разъяренные приятели парня кинулись в наступление. Невозможно передать, что было дальше. Прекрасная Кнтерия, вскочив на стул, размахивала бутылкой. Командование принял на себя Капрал Мартин.
Побоище завершилось полной победой друзей Кинкаса, на помощь которым пришли шоферы. Курильщики маконьи бежали. Ущерб, нанесенный неприятелем, оказался значительным: у Ветрогона под глазом красовался синяк, Курно оторвали полу фрака. Кинкас лежал неподвижно, ему, как видно, здорово досталось, и к тому же он сильно ударился головой о каменный пол. Кнтерия склонилась над Кинкасом, пытаясь привести его в чувство. Казуза философски созерцал перевернутую стойку, опрокинутые столы и разбитые стаканы. Дело привычное, и потом ведь это реклама: после такого сражения в баре будет больше посетителей. Он и сам знал толк в доброй драке.
От глотка кашасы Кинкас пришел в себя. Он все еще как-то странно пил: часть жидкости выливалась обратно из его рта, словно бы он ее выплевывал. Если бы не день его рождения, Капрал Мартин в деликатной форме обратил бы на это его внимание. Все направились в порт.
Рулевой Мануэл не ждал их в столь поздний час. Кушанье было уже готово, Мануэл не собирался выходить в море, поскольку гости не явились, и вокруг глиняного горшка сидели одни рыбаки. В глубине души Мануэл ни на минуту не верил в смерть Кинкаса. Не может старый моряк умереть на суше, в какой-то по¬
522
стели. Поэтому он ничуть'неудивйлея, Увидев Кинкаса иод руку с Кнтерией.
Скатов много, хватит на всех...
Вытянули большой камень, служивший якорем, Подняли парус. На воде серебрилась лунная дорожка. Вдали, на горе, чернела Байя. Баркас медленно отчалил. Мария Клара громко запела морскую песню:
На дне моря. тебя я нашел В ожерелье из раковин нежных...
í
Гости подсели к дымящемуся горшку. Глиняные миски быстро наполнялись мокекой из ароматного ската, с дендэ и перцем. Бутылка кашасы ходила по кругу. Капрал Мартин всегда зорко смотрел в будущее и обладал даром провидения. Поэтому, руководя побоищем в баре, он в то же время ухитрился стянуть в суматохе несколько бутылок, которые дамы укрыли под своей одеждой. Кинкас и Китерия ничего не елй: они лежали на корме и под звуки песни Марии Клары Пучеглазая красавица шептала старому моряку слова Любви.
Зачем ты так испугал меня, противный Сгинь Водичка? Ты ведь знаешь, что у меня слабое сердце, врач не велел мне волноваться. Неужели ты думаешь, что я могла бы жить без тебя, мерзкий ты человек? Я привыкла к тебе, к твоим безумствам и к твоей мудрости, к твоим дурным манерам и к твоему добродушию. Зачем ты так поступил со мною?—Она обнимала раненную в драке голову Кинкаса, целовала его лукавые глаза.
Кинкас не отвечал, он впитывал в себя морской воздух, его рука свешивалась за борт, от нее по воде тянулся след. Вначале все шло хорошо: голос Марии Клары, чудесное угощение, свежий бриз, свет луны и шепот Кнтерии. Но неожиданно с юга надвинулись облака. Луна скрылась, звезды погасли, ветер крепчал и становился опасным.- Рулевой Мануэл сказал:
— Будет шторм, лучше повернуть назад. ■
Он хотел вернуться в гавань до начала бури. Но так хороша была кашаса, так приятна дружеская беседа, а в горшке в масле дендэ плавало еще так много Скатов! И голос Марии Клары навевал тихую грусть.
523
Нэ хотелось расставаться с мо^ем. И потом, разве можно было нарушить идиллию, разлучить Кннкаса с К&терией в эту праздничную ночь? »
Вот' Ьочему* случилось Так, что буря застигла и# в пути. Ветер выл, волны пенились, молнии прорекли темноту. Начался дождь. Вдали сверкали огни Баии. Рулевой Мануэл стоял у'штурвала, посасывая трубку.
Никто не видел, как Кинкас поднялся.? Он стоял, прислонившись к мачте. Китерия не сводила влюбленных глаз с фигуры старого моряка. Кинкас улыбался волнам, лизавшим борта, и молниям, сверкавшим во мраке. Мужчины и женщины хватались за канаты, цеплялись за борт... Ветер свистел, маленькому суденышку каждую минуту угрожала гибель. Мария Клара больше не пела, она стояла у штурвала рядом с возлюбленным.
Волны перекатывали через палубу, ветер рвал паруса. В темноте по-прежнему светился огонек трубки Рулевого Мануэла, и Кинкас, старый моряк, все так же неподвижно и величаво стоял среди бушевавшего шторма. Баркас медленно, с трудом входил в тихие воды защищенной от ветра бухты. Еще немного, и можно будет снова начать веселье.
- Но тут небо прорезали одна за другой пять молний, гром загрохотал с такой силой, будто возвещал конец света, и огромная волна подняла баркас. Все невольно вскрикнули, толстая Марго завопила:
— Пресвятая дева, спаси и помилуй!
Баркас накренился. Среди рева разъяренных волн послышались последние слова Кннкаса, и при свете молний было видно, как он бросился за борт. Парусник вошел спокойно в бухту, а Кинкас, закутанный в белый саван из морской пены, погрузился в бурную' пучину вод. Он всегда хотел так умереть.
XII
Похоронное бюро не приняло гроб обратно даже за полцемы. Пришлось за него расплатиться. Свечи Ванда сумела использовать в хозяйстве. Г роб же до сего дня находится в магазине Эдуардо, который не теряет на¬
524
дежды продать его для какого-нибудь второсортного покойника. Насчет же последних слов Кинкаса имеют* ся самые различные версии. Да и кто мог ясно расслышать их в такую бурю? А если верить рыночному трубадуру, то дело было так:
Ревела буря и выла,
И громко Кинкас сказал:
«Час мой, о други, настал,
Я сам этот час избрал,
Пусть море мне будет могилой.
Гроб мне семейство купило,
Тратили зря капитал —
Море меня приютило...*
Дальше никто не слыхал —
Буря слова заглушила.
^И^ая nbagda
о J cqm нательных nf>v4$n юченИя>с капитана J "дальней плавания t5a£KoJAtp£Kq3°
*?4Ьа1ан
Но о нем самом не знают И не узнают никогда. Никогда он не жил на свете. Да, да, его не было вовсе. Ведь многого не было вовсе Из того, что мы сочиняем. Если можешь, придумай другого...
(Карлос Пена Фильо ^Страшный эпизод») Собрались на совет все ветры мира.
(Жоаким Кардозо *Совет ветров*)
ПЕРВЫЙ ЭПИЗОД
О ПРИБЫТИИ КАПИТАНА В ПРЕДМЕСТЬЕ БАИИ —
ПЕРИПЕРИ,
РАССКАЗ О ЕГО НЕОБЫКНОВЕННЫХ ПРИКЛЮЧЕНИЯХ В ПЯТИ ОКЕАНАХ, В ДАЛЕКИХ ПОРТАХ И МОРЯХ, О ГРУБЫХ МОРЯКАХ И СТРАСТНЫХ ЖЕНЩИНАХ И О ВЛИЯНИИ ХРОНОГРАФА И ТЕЛЕСКОПА НА МИРНОЕ НАСЕЛЕНИЕ ПРЕДМЕСТЬЯ.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Каким образом рассказчик, опираясь на свой небольшой, но не лишенный приятности опыт, намерен извлечь правду со дна колодца
Мое намерение, мое единственное намерение — прошу мне поверить!—только установить истину. Я хочу выяснить правду, чистую правду, не оставляющую никаких сомнений, относительно всего, что касается капитана Васко Москозо де Араган и его необычайных приключений.
«Правда находится на дне колодца»,— прочитал я однажды то ли в какой-то книге, то ли в газете, не могу припомнить. Во всяком случае, это было напечатано в типографии, а разве можно не верить печатному слову?
Я по крайней мере не имею привычки подвергать сомнению и тем более опровергать суждения, высказанные в литературе или в газетах. Если вам этого мало, могу прибавить, что многие великие люди не раз повторяли вышеупомянутый афоризм, и думаю, что они не совершали ошибки, когда стремились вытащить правду из колодца и поместить ее в более подходящее место: например, во дворец («правда — в королевском дворце») или в постель к красавице («на груди у красотки всегда найдешь правду»), а то еще на край света («иди за правдой на край света») или в жилище бедняка («бедняк правду знает»). На мой взгляд, та-
627)
кЪгЬ (юдД toapeqeiftfr звучат куда изящнее, они не столь грубы и не оставляют такого гнетущего впечатления хЬЛода и одиночества, каким веет от слова «колодец». Ф' Почтеннейший доктор Сикейра, судья в отставке, весьма порядочный и всеми уважаемый житель нашего предместья с сияющей ученой лысиной, разъяснил мне, что в данном случае мы имеем дело с общепринятым сочетанием слов, смысл которого настолько ясен и известен, что им пользуются все, и оно постепенно превращается в пословицу. Затем, как всегда, внуши** тельно и безапелляционно он добавил одну любопытную деталь: правда не только находится на дне колодца, этого мало — она сидит там совершенно нагая, не прикрытая ничем. Да, да, на дне колодца и абсолютно голая...
У нас в предместье Перипери сеньор Алберто Сикейра считается кладезем премудрости и образцом высокой культуры. Sho он Второго июля произносит речь на площади, а Седьмого сентября—у школы, не говоря уже о других, менее значительных датах и о тостах на именинах и крестинах. Вечерним беседам' с ним на улице перед его домом я обязан многим из того нёмногого, что знаю, и я преисполнен к нему уважения и признательности. Когда судья не допускающим возражения тоном и подкрепляя свои слова солидными жестами разрешает мои сомнения, все кажется мне простым и понятным, и никакие возражения не приходят в голову, Но стоит мне только расстаться с ним и начать размышлять самостоятельно, вся ясность и простота немедленно исчезают. Так было, например, с вопросом насчет того, где находится правда. Все сно- áá становится сложным, неразрешимым, я силюсь припомнить объяснения достопочтенного судьи, но тщетно. И я окончательно запутываюсь. Можно ли не верить такому ученому человеку? Ведь у него все шкафы набиты книгами, кодексами, трактатами! И все-таки, чем больше он внушает мне, что это всего лишь поговорка, тем чаще я думаю про колодец — какой он, наверно, глубокий и темный, колодец, в котором правда Црячет свою наготу, в то время как люди в великом смятении спорят между собой, сами не знйя, о чем они Спорят, сея повсюду войну, отчаяние и гибель.
Никакого колодца, ни тем более дна колодца не существует, смысл поговорки в том, что правду трудно
обнаружить, она не выставляет надоказ свою наготу, и не каждому смертному дано ее увидеть. Но все м,ц обязаны —это наш долг —искать правду везде,. вглю^ бом случае и спускаться в мрачный колодед, чтобы увидеть ее божественный свет. г .
«Божественный свет» заимствован мной из речей судьи, как, впрочем, и вся вышеприведенная тирада. Судья так образован, что впадает в пафос и употребляет высокие слова даже дома, в разговорах со своей достойнейшей супругой доной Эрнестнной. Вечерами, когда в небе зажигаются бесчисленные звезды, а в домах— редкие электрические лампы, мы беседуем с судьей обо всех событиях, происходящих в мире и в нашем предместье. «Правда — маяк, освещающий мою жизнь»,— всякий раз, подняв палец, провозглашает достопочтенный судья. Дона Эрнестина, толстая, лоснящаяся от пота сеньора, не отличающаяся слишкрм большим умом, кивает в знак согласия огромной головой: «Да, правда — мощный маяк, далеко льющйй свой свет». Может быть, именно поэтому свет маяка не всегда проникает в места, не столь от нас отдаленные, в разные закоулки, например, в тихий переулок Трех Бабочек, где в маленьком домике, в тени деревьев, живет красивая, веселая мулатка Дондока, родители которой обратились с жалобой к судье, когда Зе Канжикинья скрылся,— говорят, уехал на Юг. Он Захватил Дондоку врасплох, по образному выражению старого Педро Торресмо (убитого горем отца), и тут же улизнул, оставив девушку без чести и без гропф
— В нищете, сеньор судья, в нищете...
I Судья разразился речью о морали —ее стоило послушать— и обещал принять меры. Растроганный видом жертвы, улыбавшейся ему сквозь слезы, судья даже дал потерпевшим немного дёнег — этому, может быть, трудно поверить, но часто под крахмальной манишкой чиновника бьется доброе, отзывчивое сердце. Он обещал дать приказ о розыске и задержании «гнусного соблазнителя». Он так был возмущен оскорблением невинности, что совершенно позабыл о том, что находится в отставке,—ведь его уже не послушаются теперь ни прокурор, ни полицейский инспектор. Он пообещал также заинтересовать этим делом своих дру* збй в городе. «Гнусный соблазнитель» понесет заслуженную кару.
529
’ (Зе^ьорСнкейри, несмотря на rò что был в отстав* ке, глубоко сознавал свою ответственность судьи. Поэтому, не смущаясь значительным расстоянием, он самолично отправился сообщить о принятых мерах Несчастной, сгорбленной семье. Педро Торресмо отсыпался после вчерашней попойки, мать жертвы, тощая Эуфразия, стирала во дворе белье, сама же жертва хлопотала у очага. На пухлых губках Дондоки заиграла робкая, но весьма выразительная улыбка. Судья строго посмотрел на нее и взял ее за локоть.
— Я пришел выбранить тебя хорошенько..,
— Я не хотела. Это он...—всхлипнула красотка,
— Ты очень дурно поступила,—судья все еще держал ее упругую руку.
Полная раскаяния, она разразилась слезами. Чтобы как следует пожурить девушку, судье пришлось усадить ее к себе на колени. Он потрепал Дондоку по щечке и посоветовал вести себя скромнее. Восхитительная картина: неподкупная суровость судьи в соединении с терпимостью и добротой христианина. Дондока спрятала разрумянившееся личико на плече утешителя.
Зе Канжикинья так и не был найден, зато Дондока с того достопамятного посещения попала под покровительство Правосудия. Она стала владелицей домика в переулке Трех Бабочек, ходит разряженная, а Педро Торресмо окончательно бросил работать. Вот та правда, которую маяк судьи не освещает. Мне пришлось нырнуть в колодец, чтобы найти ее. Впрочем, если уж рассказывать всю правду, ничего не скрывая, придется добавить, что нырять мне очень и очень понравилось, потому что на дне колодца я обнаружил матрас из обезьяньей шерсти, лежа на котором Дондока рассказывает мне —после того как около десяти вечера я бываю вынужден прервать ученый разговор с моим уважаемым другом и его объемистой супругой и покинуть их — о некоторых проказах почтенного судьи... На, к сожалению, это уже не для печати...
Теперь вы сами видите, что у меня действительно есть кое-какой опыт—не первый раз приходится мне разузнавать всю правду до конца. Понаторев в этом деле, я, памятуя изречение судьи о том, что «наш долг
530
искать правду везде, в любом случаев, решил размотать клубок и раз навсегда внести ясность в спорный и трудный вопрос о приключениях капитана. Но здесь не просто клубок, который надо распутать, дело обстоит гораздо сложнее. Внутри клубка есть морские узлы, некоторые нити порваны и концы их висят, встречаются нити другого цвета, подлинные события переплетаются с вымышленными, и, как знать, где во всем этом Скрывается правда? Тридцать лет тому назад, в 1929 году, приключения капитана и сама его личность были в центре внимания всего Перипери. То и дело вспыхивали бурные споры, жители предместья разделились на два враждующих лагеря, между которыми едва не вспыхнула гражданская война. Ненависть росла: на одной стороне были защитники капитана, его горячие поклонники, на другой— противники. Во главе последних стоял старый Шико Пашеко, отставной финансовый инспектор. Об этом человеке вспоминают не иначе, как с усмешкой: очень уж он был остер на язык, непочтителен и всегда настроен скептически.
Впрочем, наберемся терпения и не будем забегать вперед —ведь поиски правды требуют не только решимости и твердого характера, но также спокойствия и методичности. В данный момент я нахожусь еще только на краю колодца и соображаю, как лучше спуститься в его таинственные глубины. А старьё Шико Пашеко уже тут как тут—выкарабкался из своей могилы, затерянной на каком-то далеком кладбище, и пристает ко мне, старается сбить с толку, запутать. Отвратительный тип, назойливый, тщеславный, самовлюбленный, вечно он стремился привлечь к себе внимание, выделиться. Он непременно хотел быть первым— и это в нашем цветущем пригороде, где все так спокойно и тихо, где даже на море не бывает бурь и свирепые волны никогда не бьются о берег, а жизнь обитателей течет так мирно и неторопливо.
Мое желание, мое единственное желание — прошу мне верить! —быть беспристрастным и объективным. Я хочу отыскать правду в вихре противоречий, выкопать ее из глубин прошлого, не становясь ни на ту, ни на другую сторону, сорвать все покровы фантазии и полностью обнажить наготу правды. Хотя я и имел случай убедиться с помощью Дондоки, что полная нагота далеко не всегда так соблазнительна, как смуг¬
БЗХ
ло-золотистое <■ тела, которое выглядывает из-под наного^пибудь покрова... Но ведь в конце концов не ради этого мы с таким отчаянием и упорством ищем правду на белом свете!
ГЛАВА ВТОРА#
О прибытии героя в Перипёрй и о его родстве о мореж
• — Вперед, юнги!
Это был голос человека, привыкшего командовать. Он вытянул руку, показывая курс, каким предполагал следовать, сошел с железнодорожной платформы и .пустился в плавание, твердо держа штурвал и вперив глаза в буссоль.
Образовалось нечто вроде небольшой процессии, которая и двинулась по улице: впереди решительно и спокойно шел капитан, в нескольких метрах позади него1 брели два носильщика— Како Подре и Мисаэл, тащившие багаж капитана. Како Подре к этому времени уже выпил свою обычную порцию и шагал не слишком уверенно, звание «юнги», данное новоприбывшим, вряд ли было ему под стать. Собрались любопытные, они шептались: штурвал, который Мисаэл нес на голси ве, волновал их воображение.
Капитан не вошел в дом. Он ограничился тем, что указал носильщикам, куда нести вещи, а сам зашагал дальше, к берегу моря. Дойдя до скал, он остановился и посмотрел вверх взглядом знатока, после чего начал подъем. Скалы у нас. не отличаются ни высотой, ни крутизной. В летние дни по ним лазают ребятишки, а по ночам в их тени скрываются влюбленные. Но в выражении лица капитана было столько решимости, что все разом ощутили опасность предприятия: казалось, наши скромные скалы превратились в недоступную каменную гряду, на которую еще никогда не ступала нога человека.
Дойдя до верха, капитан остановился, скрестил руки па груди и вперил взор'в водную гладь. Он стоял неподвижно, ярко освещаемый солнцем, ветер — нащ всегдашний мягкий бриз—развевал его волосы. Он напоминал солдата, вытянувшегося на параде по комант
5Я2
де^«смирно», «ли, вернее^ учитывая его величественг ность,: бронзовую статую какого-нибудь генерала. На. капитане была странная куртка на грубой синей тя* терни с большим воротником, несколько похожая .W военный китель. Один лишь Зекинья Курвело, заядлый читатель приключенческих романов, догадался, что церед ними настоящий морской волк во плоти и крови. Он шепнул остальным, что приезжий в своем кителе чрезвычайно похож на капитана— точь-в-точь такой капитан изображен на обложке одного морского романа, повествующего о приключениях хрупкого парусного судна в открытом море среди ветров и бурь. Капитан на обложке был одет в такой же китель. *
> Приезжай стоял неподвижно всего лишь мгновение, но это было долгое мгновение, и образ его чуть ли не навеки запечатлелся в памяти соседей. Потом эффект-» ным жестом он вытянул вперед свою короткую руку и произнес:
— Ну вот, океан, мы снова вместе. >
И опять скрестил руки на груди. То была констатация факта, но вместе с тем это звучало и как вызов. Он окинул взором спокойную поверхность гостеприимной бухты, где смешивались воды реки и моря. Вдали на рейде чернели суда и быстроходные рыбачьи барка-, сы; их паруса ярко белели то тут, то там на'голубоиг фоне моря. Взгляд капитана, гордая поза — все обна-. руживало давнишнее родство с океаном, было ясно* что этот человек много повидал и у него есть основания относиться к коварной стихии и с любовью и с ненавистью. Даже скромные жители Перипери, дале*. кие от мира героических приключений, поняли это. Справедливо, однако, выделить из их числа Зекинью Курвело, он чувствовал себя в данном случае всецело в своей стихии, так как постоянно читал дешевые книжонки и привык иметь дело с пиратами и пионерами-^ открывателями новых земель, в силу чего был полно-; стью подготовлен к роли провозвестника прибытия героя.
Таким образом, когда капитан спустился со скал « очутился среди будущих соседей, бормоча, про себя: сНе могу я жить вдали от океана...» — он окоичательт но привел в восхищение своих новых сограждан. Каэа-; лось, однако, что он их не видит и не замечает ни hjc присутствия, ни их любопытства. * . .■;
633
* Каждое двййсенкё капитана было точйо pácckfltá- но. Сначала он взглядом измерил расстояние, отделявшее его от стоявшего неподалеку, рядом с йЛйжем, уединенного дома, окна которого выходили прямо на море. По*гом взял курс на дверь дома и начал штурм. Соседи внимательно следили за всеми его действиями. Вид капитана: круглое красное лицо, пышная серебристая шевелюра и куртка с блестящими пуговицами — внушал им уважение. Когда капитан начал переход к дому, Зекинья Курвело зашагал с ним рядом; он занял свой пост.
Носильщики принесли остальной багаж, капитан отдавал приказы, точные и решительные. Чемоданы, тюки, шкафы, корзины и сундуки были поставлены в гостиной. Только теперь, кончив дела, капитан заметил небольшую толпу, наблюдавшую за ним с улицы. Он улыбнулся, поклонился, положив руку на грудь,— в этом жесте было что-то восточное, экзотическое. В ответ послышался целый хор приветствий и возгласов «добрый вечер». Набравшись храбрости, Зекинья Курвело сделал шаг к двери дома.
Из объемистого кармана кителя капитан извлек какой-то странный предмет, похожий на револьвер. Зекинья попятился. Но это оказался не револьвер. Однако что же это могло быть? Капитан сунул предмет в рот... Трубка! В нашем мирном предместье курить трубку уже само по себе считалось экстравагантным. А эта трубка была к тому же еще и не простая — белая, будто из морской пены, и с изображением обнаженной русалки. «О!» — Зекинья остолбенел.
Когда он пришел в себя, новый житель предместья собирался уже отойти от двери. Зекинья поспешил предложить свои услуги: не может ли он быть чем-нибудь полезным?
— Весьма, весьма признателен,— поклонился капитан. Он достал из бумажника визитную карточку и протянул ее Зекинье со словами: — Старый моряз к вашим услугам.
Потом соседи видели, как капитан, вооружившись молотком и отверткой, открывал с помощью носильщиков ящики в гостиной. Оттуда были извлечены какие- то странные инструменты, огромный бинокль, буссоль» Любопытные постояли еще немного возле дома, на*
534
блюдая за капитаном, а затем отправились разносить новость по предместью. Зекинья показывал всем визитную карточку, украшенную якорем.
Васко М0СК030 Ов АРАГАИ, капитан
дальнего плавания
Вот так в необычайно ясный голубой день состоялось прибытие капитана в Перипери. И с той же минуты он завоевал авторитет и за ним укрепилась репутация героя.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ '
Где речь идет об отставных чиновниках и ушедших на покой торговцах, о женщинах, о беглых девицах, разорении, самоубийстве, а также о пенковой трубке
Знаменательному дню прибытия капитана предше- ’ ствовали события, как нельзя более способствовавшие созданию той атмосферы трагедии и тайн, которая как бы заранее подготавливала жителей предместья ко всему, что затем последовало.
Примерно с марта по ноябрь однообразие жизни Перипери довольно редко нарушается каким-либо событием. Зато во время каникул — в декабре, январе и феврале — все тихие курортные поселки «Бразильского Востока», из которых Перипери — самый крупный, самый населенный и красивый, оживают. Открываются двери прекрасных особняков, владельцы которых живут почти весь год в Байе. Веселая молодежь заполняет пляжи, юноши играют в футбол, девушки в купальных костюмах лежат на песке, по морю снуют лодки. Прогулки, пикники, вечеринки, флирт под деревьями на площади или под сенью скал...
Остальные девять месяцев местные жители проводят в воспоминаниях о курортном сезоне. Они подолгу толкуют о празднествах, романах, ссорах между влюб-' ленными, о ревнивом юном силаче, грозившем заду-
635
аиЛъ'чъётФто 'ребенка, б бале, даИнЬм* по ‘ случаю чьего-то дня рождения, о многочисленных' шумных попойках, нарушавших ночную тйшину. *
Постойнйое население Перипери, за исключением рыбаков,1 нескольких торговцев — хозяев единственной булочной, двух баров, бакалейных магазинов и anfenii, да служащих «Бразильского Востока», живущих риалом со станцией, составляют отставные чиновники и ушедшие на покой торговцы с семьями, состоящими большей частью только из супруги или незамужней 'сестры. Некоторые из этих почтенных старцев утверждают, будто Перипери им больше нравится в дни cftõ- Койных будней, на самом же деле все они в конце концов оказываются так или иначе втянутыми в бурные события курортного сезона. Как не взглянуть, прищу- рясь с видом знатока, на женщин на пляже — вот это "крЗсотка!—как не сказать соленую остроту по адресу Влюбленных, прячущихся в темных уголках! Сенвор Адриано Мейра, бывший владелец лавки скобяных товаров, каждый вечер после девяти часов выходил из дому с электрическим фонариком, чтобы, как он говорил, «сделать смотр парочкам, проверить, чем они занимаются». Он разработал цель;й маршрут по Ъере- улкам, скалам, дворам, подворотням, где влюбленные йщут уединения, благоприятствующего любви. На следующий’день сеньор Адриано представлял приятеля?.: г весьма обстоятельный и пикантный отчет. Старики потирали руки, глаза их блестели. 1 *
Все .это служило поводом для пересудов не только в летние месяцы. Когда отдыхающие разъезжались, каждый случай припоминался во всех подробностях, его долго разбирали и обсуждали. Ведь после их отъезда в Перипери снова воцарялись спокойствие и мйр, время тянулось так медленно, а фонарик сеньора* Ад- рнано освещал лишь попойки Како Подре или свидВ- ния кухарок с рыбаками.
Бывают исключительно удачные курортные сезоны. Не потому, что стоят прекрасные дни, зелень деревьев особенно сочна, а море'необыкновенно голубое, не потому, что вечерами дует свежий бриз и сверкают звезды, этому отставные чиновники и торговцы прйда- ют мало значения. Удачным считается такой курортный сезон, во время которого произошел настоящий ; громкий скандал. Вот это действительно пища дЛя* раВ-
536
говоров на все мертвые месяцы! Но скандалы бывает так редко. А жаль!
Итак, курортный сезон, предшествовавший приезду капитана, был на редкость урожайный; два скандала, один в начале января, другой (с трагической развязкой) после карнавала, надолго запомнились обитателям предместья. ' v
Собственно говоря, невозможно установить прямую связь между случаем в семье подполковника военной полиции Ананиаса Миранды и историей капитана Васко Москозо де Араган. Однако большинство склонно объединять эти два факта, как будто несчастья подполковника были своего рода прологом к приключениям капитана.
Мало ли какие сплетни ходят среди обывателей! Настоящий историк не должен прислушиваться к ним* Может быть, и нам не следовало бы рассказывать здесь об этой трагедии, которая обошлась, впрочем, без кровопролития. Но ведь из каждого происшествия всегда можно извлечь урок — вот и мы из шумны*, ураганом пронесшихся событий с участием подполковника, его жены Рут и молодого студента факультета права Арлиндо Пайвы сумеем извлечь по меньшей мере два ценных урока. Первый: даже самые лучшие и чистые намерения могут быть дурно истолкованы; и второй: не следует чересчур полагаться на служебный распорядок дня, даже у военного человека Он может измениться.
То, что мы сказали о намерениях, относится к студенту, служебный распорядок изменился у отважного офицера военной полиции, с Рут же связаны томительно жаркие долгие дни, одиночество, праздность . и жажда духовного утешения. Это была вполне созревшая красавица, с грустными глазами, опушенными длинными ресницами. Рут томилась одна на пляже .и чуть не плакала: какой толк иметь мужа, если долгйе тихие дни приходится проводить без него? Подполковник завтракал в десять утра и тут же убегал из дому* Он торопился на утренний поезд, распорядок в его части был строгим. В семь часов вечера он возвращался, надевал пижаму, обедал, садился у дверей в шезлонг и клевал носом. «Неужели это называется иметь мужа, единственного мужчину в жизни, которому ты обязана отдавать всю свою нежность и ласку, услаждать
■537
его тело и душу?» ^-размышляла, сидя на пляже, томная и скорбная Рут де Моране Миранда. Солнце жгло ее тело, а тоска грызла душу.
Юный Пайва, тронутый печалью сеньоры, столь нуждавшейся в моральной поддержке, не колеблясь, решил пожертвовать несколькими часами своей жизни, заполненной разными приятными обязанностями, и нарушить ее тяжкое одиночество. Он отказался от прогулок, от шумных футбольных матчей на пляже, от поучительных бесед с коллегами и даже от одного весьма перспективного романа. Благородный поступок человека с добрым сердцем, достойный всяческих похвал! Ведь здесь, в Перипери, тоскующая сеньора не имела возможности заполнить дневные часы киносеансами, визитами и покупками на улице Чили. И вот Пайва жертвует талантом, молодостью и чуть пробивающимися соблазнительными усиками, чтобы смягчить горе безутешной сеньоры.
А подполковнику удалось наконец в один прекрасный день нарушить строгость служебного расписания. Он собирался сделать сюрприз своей женушке, которая постоянно жаловалась на его долгое отсутствие. Вечерами, когда подполковник, возвратясь домой, пытался заключить ее в объятия, она отталкивала его, полная женской гордости и жажды мщения.
— Оставляешь меня одну целыми днями, будто я для тебя и не существую...
Подполковник купил кило винограда — Рут любила его больше всех фруктов; он представлял себе, как она аппетитно давит зубами сочные ягоды,— купил сыру, коробку мармелада и, наконец, бутылку португальского вина. Подполковник сел в поезд. Рут совсем одна, наверно, грустит, бедняжка...
Но она не грустила и была не совсем одна. Едва переступив порог дома, подполковник был поражен: 'служанка Зефа, которая уже много лет преданно служила супругам, увидев его, с громким криком бросилась во внутренние комнаты. Из спальни слышался веселый шум, смех Рут и, о боже, еще чей-то смех!
Ананиас вышиб дверь ударом ноги: руки его были заняты пакетами, под мышкой торчала бутылка вина. Он не обладал эстетическим чутьем и потому оказался неспособным оценить по достоинству поэтичное зрелище, представшее его глазам. Не восхищение, а ярость
538
овладела подполковником, но свертки мешали ему — трудно сохранить необходимое в такой момент достоинство, если пальцы у тебя обмотаны веревочками от пакетов. Это и спасло молодого Пайву.
Не заботясь о своей одежде, он вскочил с постели, распахнул окно и вспрыгнул на улицу. Со скоростью чемпиона по бегу пронесся он в костюме Адама по заполненной народом площади. Подполковник, которому удалось наконец освободиться от свертков, преследовал его с револьвером в руке, стреляя и выкрикивая ругательства. Самые любопытные из соседей отважились заглянуть в открытое окно и имели удовольствие видеть, как бедная, вновь оставшаяся в одиночестве Рут, рыдая, вопит о своей невиновности.
Студент исчез, спрятанной родными или друзьями. Подполковник долго объяснялся с супругой при закрытых дверях, после чего были уложены чемоданы и в ту же ночь они уехали последним поездом. По свидетельству некоторых счастливцев, котором удалось присутствовать при отъезде, в вагоне они уселись, нежно прижавшись друг к другу.
Казалось бы, связать это происшествие с историей капитана нелегко. Тем не менее старый Леминьос, отставной чиновник почтово-телеграфной конторы, единственный оставшийся в живых свидетель, всякий раз, вспоминая историю капитана, говорит: «Это началось, когда майор застал жену со студентом». Не известно* почему Леминьос разжаловал подполковника в майоры и какую связь он видит между рогами Ананиаса и приключениями капитана. Однако поскольку Леминьос— человек здравомыслящий, у него должны быть веские основания для столь категорического утверждения, и приходится с ними считаться.
Второй же скандал действительно имеет прямое отношение к капитану. Все произошло в доме, где он впоследствии поселился, и, если бы не трагедия в семье Кордейро, капитану, конечно, не удалось бы приобрести этот дом по сходной цене.
Семья Кордейро состояла из отца — Педро Кордейро, владельца предприятия по производству спиртных напитков,— матери и четырех дочек на выданье. Дела Педро Кордейро шли превосходно, но надо сказать, что он был расточителен и не отличался предусмотрительностью. Доказательством этого может служить
539
построенной им летний особняк, обширный, комфортабельной, на каменном фундаменте, почти такой же великолепней; как городская реаиденция Педро Кордейро. Он истратил кучу денег на постройку, а потам на пышный праздник по случаю новоселья. Он потакал любому капризу своих дочерей; дошел даже до того, что купил им моторный катер.
Мамаша руководила поисками женихов для дочек. В доме с зелеными ставнями устраивались бесчисленг ные вечеринки. В большой гостиной, выходившей на море (где впоследствии капитан установил свой телег скоп), кружились пары. Девицы ездили в Парипе на пикники, катались на катере и часто, причалив у скэл, оставались там до поздней ночи. Они были душою общества и веселились без устали. Одна из них, Росалва, в прошлом году ухитрилась добиться помолвки с неким агрономом. С тех, пор она уже не ходила вечери* ми на пляж, а сидела с женихом на веранде, ц ему позволялось держать ее руки (впрочем, как выяснил сеньор Адриано Мейра — тот, что ходил, с . фонариком,— жениху позволялось и многое другое).
, Во время карнавала в особняке Педро -Кордейро танцевали с субботы до вторника. А через несколько дцей разразился скандал: исчезла Аделия, младшая, непокорная смуглянка. Она увезла свои платья, а такт же лучшие из платьев сестер и в придачу еще доктора медицины Аристидеса Мело, женатого человека. Чуть ли не все население предместья присутствовало при спектакле, устроенном покинутой супругой. Она . вор-, валась в дом Кордейро, где все было перевернуто вверх дном, и, рыдая и вопи, требовала вернуть ей мужа, которого «ваша распутная дочь у меня украла»* Семейство Кордейро срочно покинуло Перипери. Не успели утихнуть толки об этом происшествии, как ц крнторе фабрики Педро Кордейро в Байе раздался выстрел,— обанкротившийся владелец покончил с со- брй. Эхо выстрела дошло до предместья в сопровождении целой лавины слухов: все имущество самоубийцу заложено, безжалостные кредиторы вьются вокруг тела покойного, агроном разорвал- помолвку. У него были серьезные причины: безнравственное семейство и невеста-бесприданница. Другая дочь Кордейро, самая старшая, тоже завела интрижку с женатым чело-
540
bçhoiv— это стало, своего рода проклятием или фамильной модой! В Пернпери только и было разгово* ррв, что об этих историях, и дамы шепотом передавали друг другу пикантные подробности о романах девиц Кордейро.
1 ^Сеньор Адриано Мейра как-то на рассвете осветил лучом своего фонарика старшую из сестер: она обнималась на пляже с неизвестным мужчиной. Подобных случаев в предместье было множество, а сильные дожди, затоплявшие песчаные улицы, способствовали распространению сплетен.
*' Ах! Только обитатели Пернпери способны по-настоящему оценить такой скандал: одна дочь убегает из дому с женатым человеком, другая развратничает на пляже, самоубийство, разорение — все это заполняло дождливые дни, когда отдыхающих больше нет й предместье живет одними воспоминаниями.
Однако даже и в дождливые дни Пернпери сохраняет праздничный вид, может быть, благодаря яркой окраске домов — они выкрашен*! в голубой, розовый, зеленый и желтый цвета,— а может быть, благодаря высоким деревьям на площади, пляжу и вокзалу. Но вернее всего потому, что большинство населения состоит из людей, которым нечего делать: из чиновников, вышедших на пенсию, из торговцев, отошедших ÒT дел,— в общем из людей праздных. Они ездят в город Только раз в месяц — за деньгами, постепенно отвыка- ют от галстука, по утрам ходят даже в пижамах или в старых брюках и рубашках с открытым воротом, все они знакомы между собой, видятся ежедневно. Женщины болтают о домашних делах, обмениваются щеточной рассадой и рецептами пирогов и варенья. Мужчины играют в гаман 1 и шашки, одалживают друг у друга газеты, некоторые ловят рыбу на удочку; и все каждый день приходят на станцию, где, усевшись на скамейки, дожидаются поезда. По вечерам собираются на площади. Выносят качалки, кресла, шезлонги, усЗ* живаются на грубых скамейках под деревьями и спорят о политике, вспоминают события последнего летнего сезона... Так тянется старость — вдали от городского шума, а огни города мерцают вдали, напоминая о часе вечерней трапез*!... Тишина, мир, время идет
1 Т а N а н — игра в костя.
5411
медленно, а в жаркие часы сьесты кажется, что оно остановилось навсегда.
Толки вокруг трагедии Кордейро все разгорались, и вдруг пришла сногсшибательная весть: дом с зелеными ставнями продан. Как могло случиться, что все было устроено без участия жителей предместья и они даже не знали о переговорах? Ведь ни один дом здесь не продавался и не сдавался без активного участия соседей; они подают советы, обсуждают цену, указывают покупателю на недостатки и достоинства дома, чем вызывают нередко бессильный гнев маклеров. А тут такой знаменитый дом, обрызганный, можно сказать, кровью Педро Кордейро, и продан без их ведома, они даже не видели покупателя, не познакомились с ним, ничего ему не рассказали1 Все сделано тайно. Ходили слухи, будто дом купил господин со средствами, отошедший от дел. Но какие у него были дела, какие средства и что он вообще такое? Ведь, в сущности, они ничего не знали ни о его состоянии, ни о положении в обществе, ни о профессии. Все чувствовали себя обманутыми.
Тайна была сохранена благодаря дождливой погоде, иначе никак нельзя объяснить все это. Сестры Магальяэнс, которые всегда все видят и слышат, жили поблизости от дома Кордейро. Они рассказали, что примерно с месяц назад слышали, как к Кордейро кто- то приходил, и даже видели двух мужчин в плащах и с зонтами. Но шел такой сильный дождь, что пришлось закрыть окна. К тому же Карминья, средняя из трех сестер, болела в то время гриппом, а двум другим пришлось за ней ухаживать, и это притупило их бдительность. Очевидно, двое в плащах и с зонтами были маклер и покупатель. Больше сестры ничего не могли сказать.
Прибытие с утренним поездом служанки — темной мулатки лет сорока — открыло новые возможности для бьющего через край любопытства. Едва она подошла к дому, как сестры Магальяэнс принялись предлагать ей свои услуги и засыпать ее вопросами. Дождь прекратился, и перед домом собрались старики. Они вышли погреться на солнцё и мало-помалу окружили мулатку, стремясь завести с ней беседу. Но мулатка Балбина оказалась особой неразговорчивой, необщительной и сердитой. Она отказалась от всякой помо-
542
щн, на вопросы отвечала односложно и тотчас же на* чала мыть пол. Удалось только узнать, что новый хозяин будет к вечеру*
* — С семьей?
— С какой семьей?
Установили дежурство на станции, удвоили бдительность. Уж на этот-то раз они не упустят нового соседа! Снова засияло солнце, мягкое зимнее солнце, ласковый бриз дул с залива, стояли прекрасные дни. Соседи строили догадки: играет ли он в шашки? Или, может быть, он специалист по гаману? Или вдруг окажется* что он играет в шахматы и, таким образом, Эмилио Фагундес, отставной заведующий отделом управления земледелия, получит партнера. До сих пор Эмилио приходилось играть лишь по переписке, так как в Перипери, кроме него, никто не умел играть в такую сложную, ученую игру;
Вот почему, когда капитан в половине третьего сошел с поезда и направился к товарному вагону, чтобы присутствовать при выгрузке своего багажа, большинство солидных людей Перипери уже поджидали его на станции. Подняв глаза от утренних газет или от шашечных досок, они внимательно следили за невысоким, коренастым приезжим с красным лицом и крючковатым носом, одетым в странную куртку.
— Это что такое?— спросил Зекинья Курвело, указывая пальцем на штурвал.
Сам Аугусто Рамос, отставной чиновник управления внутренних дел и юстиции, страстный любитель игры в шашки, не устоял перед соблазном увидеть штурвал. Несмотря на то что как раз в этот момент он готовился съесть дамку и три шашки Леминьоса (из почтово-телеграфной конторы), Аугусто прервал партию и присоединился к остальным. Багаж приезжего выгрузили на платформу, ящики с надписями красными буквами сОсторожно/ Морские инструменты!» выглядели загадочно. Огромный глобус, веревочная лестница... Капитан предупредил носильщиков, чтобы они соблюдали осторожность. Затем произошел незабываемый подъем на скалы.
В тот же день, когда солнце уже садилось и вечерние тени покрывали почти всю площадь, Зекинья Курвело рассказывал тем, кто пропустил великую минуту прибытия капитана в Перипери, как озноб пробежал
543
у него по спине при виде величественной фигуры капитана, стоящего там, на вершине, обратив к солнцу лицо и устремив взор на океан. Старики, сидевшие на скамейках, и стульях под тамариндами, слушая этот рассказ, одобрительно кивали. Зекинья воодушевился: Он даже не вошел в дом, а прежде всего отправился взглянуть на море.
*. Визитная карточка капитана переходила из рук в руки. Старый Жозе Паул о, бывший торговец медикаментами, по прозвищу Проныра, заметил:
— Сколько может рассказать такой человек...
* У этих моряков в каждом порту по жене...— произнес Эмилио Фагундес с некоторой завистью.
— Стоит только взглянуть на него, сразу видно решительного человека,—сказал Руй Пессоа, служив- ший ранее в налоговой конторе.
. Зекинья Курвело, держа в руке книгу с яркой обложкой, на которой был нарисован бравый моряк в кителе, похожем на куртку капитана, подытожил первые впечатления:
■ — Среди нас, друзья мои, будет жить герой.
Спускался вечер, медленный, неторопливый, как сама жизнь обитателей Перипери.
— Вот он идет...— объявил кто-то.
Все быстро обернулись. Не спеша, достойно, по-- ходкой человека, привыкшего расхаживать по палубе в часы долгого одиночества в открытом море, шел по улице капитан. Он был одет в свою морскую куртку, во рту трубка, на непокорных волосах фуражка с невиданным якорем. Взгляд устремлен вдаль. Без сомнения, он вспоминает погибших друзей моряков и жен-! щин, покинутых в далеких портах. Проходя мимо, он поднял руку к козырьку, все поспешили ответить на приветствие. И тотчас замолкли, глядя вслед капитану. Взволнованный Зекинья Курвело не удержался:
! •— Пойду заговорю с ним...
— Постарайтесь привести его сюда, побеседуем.
— Попробую...
Зекинья быстрыми шагами отправился вслед за капитаном.
— Этот человек должен быть энциклопедией...— сказал Проныра.
Капитан шел обратно вместе с Зекиньей. Тот ука* эывал на соседей, называя имена и титулы.
544
Идет сюда...
Б волнении все встали. Зекинья начал представлять друзей, капитан пожимал всем руки»
- — Старый моряк к вашим услугам...
Ему предложили вместительное кресло старого Жозе Пауло. Он уселся, выпустил клуб дыма (все смотрели на его необыкновенную трубку) и хриплым голосом доверительно сообщил:
Я поселился здесь потому, что никогда не видел двух мест, столь похожих друг на друга, как Перипери и Расмат, остров в Тихом океане, где мне довелось црсщить несколько месяцев...
г- Вы там отдыхали?
Капитан улыбнулся*
— Послё кораблекрушения.* В то время я был еще вторым помощником и плавал на' греческом судне.,,
— Сенсор капитан, минуточку, пожалуйста, минуточку,.. Подождите чуть-чуть, — прервал Аугусто Рамос.-*- Разрешите, я позову жену. Она обожает слушать разнне истории...
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
О том, как соблазнительная танцовщица С о райя и грубый моряк Джованни участвовали в велорио и похоронах старой Дониньи Бариты
Даже смерть Дониньи Бараты, вдовы Астрожилдо Бараты, бывшего служащего управления водопровода и канализации (ее смерти ожидали уже несколько месяцев), не уменьшила интереса, пробужденного прибытием капитана и его водворением в наших местах. Можно бь'ло подумать, что у обитателей предместья просто не хватало времени на грустные размышления.
Внешне все шло, как обычно, устроили по заведенному порядку велорио и погребение Дониньи Бараты, приехали из города дальние родственники, отец Жу- ето читал над покойницей молитвы, хозяйки сорвали все цветы в своих садах, чтобы положить их на гроб, старики надели ради похорон ботинки и галстуки. И все же ощущалась какая-то еле уловимая перемена: присутствие смерти чувствовалось не так явственно, будто'ее визит на сей раз был короче. Прежде, когда гостья с косой заглядывала в Перипери, она, свершив
545
18. Ж. Амаду
свое черное дело, уходила не сразу. Даже после похорон ледяной призрак смерти долго еще стоял над бывшими чиновниками и торговцами, над их старыми женами, и сердца сжимались, словно стиснутые железной лапой. Дуновение бриза не казалось больше нежным, смерть дышала холодом в согнутые от страха спины; кого возьмет она в следующий раз?
Иное дело'—там, в городе; кончина на больничной койке, смерть, о которой пишут газеты в рубрике преступлений, или банальная мгновенная гибель под колесами машины. Смерть в городе тривиальна и незначительна, она не-заслуживает более двух строк в газетах, она растворяется в бурном потоке жизни. Для нее нет места среди борьбы и шума, все спешат жить, н тень костлявой незаметна в ярком свете огней, а звонкий смех заглушает ее шепот. Женщины, окутанные ароматами духов, не чувствуют ее гнилостного дыхания. Смерть проходит незамеченной и, сцапав свою жертву, тотчас исчезает; никто не хочет тратить на нее время, все страстно спешат жить. «Такой-то умер^,— сообщают в газетах или по радио. «БеднягаЬ, «Он был уже стар!» — говорят люди. Или: «Жаль, он был так еще молод...» —и все... Ведь надо торопиться: обсуждать дела, смеяться, тешить свое тщеславие, жить...
Совсем не то в Перипери: здесь нет ни труда, ни борьбы, здесь не знают ни замыслов, ни препятствий, ни любви, ни ненависти, ни надежды, ни отчаяния. Время идет медленно, никто не торопится, и всякое событие тянется долго-долго. И дольше всего —• смерть. Она не бывает здесь ни банальной, ни скоропостижной, она наступает медленно и грозно, стирая на своем пути все проявления жизни. Отставные чиновники и удалившиеся на покой торговцы приезжали сюда, мечтая прожить долго вдали от волнений и страстей, но скоро умирали. Населениелфедместья состояло из стариков, у них не было других интересов, кроме заботы о продлении своей жизни, и смерть одного становилась в какой-то степени смертью каждого: старики молчали, понурив головы.
Реже играли в шашки и в гаман, многие вообще переставали выходить из дому, у других разыгрывались всякие недомогания, все грустили, говорили мало. Тоскливо тянулись дни. Черная туча смерти расходилась постепенно, последняя вспышка жизни прогоня-
546
/jú ее. С новой силой загоралось единственное оётаяре- $ся у обитателей Перипери желание — не умереть* Опять звучал смех, возрождалось тщеславное стремление выиграть партию в шашки, воскресал вкус к лакомым блюдам, и беседы на станции, на площади (а в последнее время в гостиной капитана) становились опять оживленными.
Эти интересы были стеной, за которой они прятались от смерти, от ее гнетущего присутствия, но какой Крупкой стеной! Старики закрывали глаза| чтобы не йидеть страшного призрака.
Капитан тоже пришел на велорио. Он был в своем Кителе из синей саржи с блестящими пуговицами, в фуражке, с трубкой в зубах. Он вовсе не выглядел ни подавленным, ни убитым, ему не казалось, будто эта смерть была лишь прологом к егр собственной... Может быть, это объяснялось тем, что он приехал в Пе- рипери совсем недавно. Он взглянул ни высохшее лицо Дониньи, с которой не успел познакомиться, и заметил чуть ли не с улыбкой:
— Как видно, в молодости она была недурна...
Велорио было сонное, тихое. Каждый думал о себе, видел себя вытянувшимся в гробу, окруженным чадящими свечами; в ногах цветы, все кончено навсегда. Время от времени' то один, то другой вздрагивал, страх охватывал душу, страх смерти. Ó Донинье все забыли и меньше всего были склонны вспоминать ее далекую молодость и ее красоту (если она когда-нибудь существовала). Слова капитана вывели всех из оцепенения. Проныра, знавший покойную в молодости, порылся в памяти:
— Вёрно, она была красоткой.
Капитан уселся, положил ногу на ногу и закурил трубку — не ту, пенковую, неприличную для велорио; нет, на сей раз у него была черная трубка с изогнутым мундштуком. Потом он оглянулся вокруг и начал;
•-* Лицо покойницы, сам не знаю почему, напомнило мне одну арабскую танцовщицу. Я знал ее много лет назад, когда плавал на голландском торговом судне. Мой старший помощник, швед Иоганн, чуть не покончил с собой из-за нее... Мне удалось спасти его...
Кто много жил, с тем всегда так. Случилось ли что- нибудь, мелькнуло ли чье-то лицо или какой-то пейзаж — и вот он уже вспоминает прошлое, он вновь
547
переживает старую любовь, он видит милые лица, берега... Другим морщинистое восковое лицо Дониньи навевало всего лишь мысли о смерти, капитану же вспоминались смуглые щеки, длинные иссиня-черные кудри нежной грешной танцовщицы Сорайи, ее пылаю* щие уста. Из-за нее склонный к трагедиям шред Иоганн влез э долги, продал судовое имущество и хотел покончить жизнь самоубийством, Сорайя была здесь, в комнате, она мерно двигалась в танце... капитан изо всех сил старался припомнить пленительную экзотическую мелодию.
— Я не силен в музыке, но эту мелодию запомнил...
Еще бы, сеньоры, можно ли забыть ее? От этой музыки, томной, как сам порок, кровь закипала в жилах! Она соблазнила Иоганна, и он обезумел. Сорайя, сотканная из музыки и танца, как болезнь, проникала в кровь и отравляла ее. Руки, извивающиеся, как змеи, обнаженные ноги, сверкающие драгоценные кам^и на груди, цветок у пояса... Как тут не потерять голову?
Все понимали Иоганна и были тронуты заботами капитана, который сумел вырвать товарища из страстных и разорительных объятий танцовщицы. Ах! Эти руки, эти ноги, эта грудь... Каждый ясно видел перед собою Сорайю. Она танЦует, и за ее розово-изумрудной наготой исчезает рахитичный труп Дониньи, исчезают страх и смерть.
На следующее утро капитан вновь отвлек все£ qt мыслей о смерти. Он явился на похороны в чудесной парадной форме. Жители пр^дкесТья еще не видывали такого великолепия — серебряные эполеты, белые перчатки, новая фуражка с золотым якорем. И орден на груди. Капитан сказал:
— На море все это делается гораздо быстрее: заворачивают тело в брезент, покрывают знаменем, матрос играет на рожке похоронный марш, и покойника бросают за борт. Быстрее и красивее, не правда ли?
— Сеньор капитан присутствовал когда-либо на таких похоронах?
— Еще бы..* десятки раз... И присутствовал, и командовал... Десятки раз. '
Он прикрыл глаза, и соседи поняли, что перед его внутренним взором проплывает йереница воспоминаний.
548
—* Помню беднягу Джованни... Он был матросом н много лет служил под моим началом. Я перешел на другое судно, и он тоже: уж очень он привязался ко мне. Но он был итальянец, а ведь итальянцы, вы знаете, ужасно суеверны. Он часто говорил: «Капитан, если я умру в плавании, то пусть меня бросят в мое родное море». Он считал, что если его тело опустят в другие воды, то душе не будет покоя...
Похоронная процессия тянулась медленно, и капитан рассказывал не спеша:
— И вот он умер, мой храбрый Джованни, и задал мне дьявольскую работу...
— Отчего же он умер?
Пил много. От чего еще он мог умереть? Пил он отчаянно, у него были семейные неприятности. А когда он у дер, пришлось сделать крюк, отклониться от курса. Отклониться от курса, господа, вы понимаете, что это такое? Только для того, чтобы бросить тело в итальянские воды... Я обещал и сдержал свое обещание. Изменил курс, и мы плыли сорок восемь часов...
. — А... а покойник?
— Что?
* *— Выдержал столько времени без...
* Мы положили тело в судовую холодильную камеру. К моменту похорон он был тверд, как вяленая треска, но зато ничуть не испортился. Из-за того, что я Одержал свое слово, у меня была куча неприятностей с судовладельцем. Но это вас не может интересовать...
Их интересовало все, и они жадно расспрашивали капитана. По улицам Пернпери между ними и гробом Дониньи шагал загорелый, просоленный морскими ветрами Джованни. Он пил, потому что у него были неприятности в семье... Капитан рассказывал о споре со скупим судовладельцем, о своих остроумных, но твердых ответах, о том, как он защищал право матросов быть брошенными в море своей родины и съеденными рыбами со знакомыми названиями. Когда матрос последний раз погрузится в море, его мертвые глаза увидят родные берега и он протянет к ним свои холодные руки. Но судовладельца Менендеса невозможно было убедить в этом. Грязная скотина, мелкими интригами И подлостями он добрался до руководства фирмой, а прежнего шефа вверг в нищету, вот тот быф хороший
- 549
человек, он понимал моряков... Менендес же бандит, капитан и сейчас его ненавидит.
Разве можно сидеть в комнатах, валяться в постели, прятаться под одеяло, хворать и дрожать от страха, когда в этот вечер на площади капитан рассказывает о кораблекрушении, которое он потерпел у берегов Перу во время землетрясения? Волны, как горы, море ежеминутно разверзается, небо чернее, чем в самую темную ночь.
Полная луна стояла над предместьем, серебристый свет заливал пляж; море искрилось. Прежде обыватели Перипери не заметили бы красоты неба, они сидели бы взаперти в ожидании неизбежного конца. А сейчас капитан приглашает их к себе выпить по рюмочке и поглядеть на небо в телескоп.
ГЛАВА ПЯТАЯ
О твлесюпе и егр разнообразно/! применении и о Дороти, стоящей на юте в свете луны
Ах, телескоп... С его помощью рни забивали о скуке и монотонности своей жизнй. Они летадя на Луну, на другие планеты, и сколько фантастических приключений ожидало их там! Как бы по мановению волшебной палочки Перипери из тихого предместья «Бразильского Востока», где жили старики, ожидающие смерти, превращался в межпланетную станцию, откуда бесстрашные путешественники отправлялись на завоевание звездных миров.
Большая гостиная с окнами, выходящими на море,— где было столько веселых вечеринок, когда девицы Кордейро и их подруги кружились в объятиях юношей,—совершенно преобразилась. Исчезли вазы с цветами, рояль, на котором Аделия барабанила фокстроты и вальсы, радиола и претенциозная мебель. Гостиная походила теперь ра капитанский мостик, и хилый Леминьос, входя в нее, всякий раз ощущал тошноту. Веревочная лестница, свешивавшаяся из окна, вела прямо на пляж. Зекинья Курвело, кандидат в судовые комиссары, мёчтал, что настанет день, когда его немного отпустит ревматизм и он начнет входить к капитану и выходить от него только по этой лестнице.
550
На стенах в дорогих рамках висели дипломы, полученные двадцать три года назад. В одном было написано и скреплено подписью начальника управления порта, что Васко Москозо де Араган сдал все экзамены и испытания, требующиеся для получения звания капитана дальнего плавания, и имеет право командовать любым судном торгового флота на всех морях и океанах. Этот диплом он получил двадцать три года назад, еще сравнительно молодым, в тридцатисеми летнем возрасте. Но, по словам капйтана, он уже тогда был старым моряком, потому что еще десятилетним мальчишкой плавал юнгой на тихоходном грузовом судне и, постепенно поднимаясь по служебной лестнице все выше и выше, дошел наконец до должности старшего офицера и первого помощника. Он хотел видеть новые страны, бороздить чужие моря. На многих судах плавал капитан, под разными флагами, немало испытал, пережил и страдания любви. Но когда ему стукнуло тридцать семь и пришла пора получать звание капитана дальнего плавания, он вернулся в Байю — только здесь хотел он обрести желанный титул. Пусть он получит звание у себя дома и пусть его родиной как капитана станет бухта Салвадод)а, откуда он мальчишкой отправился в море на поиски приключений. Он по-своему тоже суеверен, прибавил капитан с улнбкой. Зекинья возразил: напротив, то был благородный поступок, свидетельствовавший о патриотизме капитана,— специально приехать с Востока, чтобы сдать экзамены именно в Байе. «Притом, без ложной скромности, довольно блестяще»,— пояснил капитал дальнего плавания. Так сказал капитан Жорж Диас Надро, тогдашний начальник управления порта, ныне выдающийся адмирал нашего славного военно- морского флота, который дал высокую оценку его ответам.
В другой рамке висел диплом кавалера ордена Христа, почетного португальского ордена. Этим орденом капитана наградил сам Дон Карлос I, король Португалии и Алгарви, за выдающиеся заслуги в деле развития морской торговли.
Капитан сидел на складном стуле, обитом клеенкой,— такие бывают в каютах,— рядом с ним стоял штурвал, капитан держал в руке трубку и смотрел в окно. На широком столе — огромный Вращающийся
551
глобус, различные судовые инструменты и приборыо буссоль, анемометр, секстант, гигрометр, а также большая черная подзорная труба (город Салвадор был ви? ден в нее совсем близко), параллель — прокладывать курсы — и замечательная коллекция трубок, вызывавшая всеобщее восхищение. Й наконец судовые часы, именовавшиеся хронометром.
На стенах мореходные карты, карты океанов, заливов и бухт, затерянных островов. На столике на колесиках, в котором капитан держал бокалы и бутылки с вином, в стеклянном ящике модель пакетбота, «гиганта морей, моего незабвенного «Бенедикта»,— последнего судна, на котором плавал капитан. Повсюду стояли и висели увеличенные фотографии других кораблей различного размера и разных стран; все в рамках, некоторые цветные. В каждом из этих судов йыла частичка жизни капитана Васко Москозо де Араган, и он вспоминал связанные с ними истории, случаи, минуты счастья и долгие одинокйе ночи.
И наконец — телескоп. Он произвел сенсацию, когда был собран и труба оказалась устремленной прямо в небо. «Увеличивает размер Лумы в восемьдесят раз^,*— объявил Зекинья Курвело, который все больше осваивался с инструментами, с фотографиями кораблей в рамках и с самим капитаном.
В этот Лунный вечер они совсем забыли, что утроы хоронили Донннью Барату. Всем хотелось посмотреть в телескоп, разгадать тайны мироздания, увидеть Лу^ ну и горы на ней, найти звезды, про котбрые когда-то давно училй в школе. И все старались отыскать Южный Крест.
Мало-помалу жители Периперн привыкли бывать в доме капитана, смотреть в телескоп и слушать рассказы хозяина. КайитйИ с помощью мул^кй Балбины готовил прекрасный грог по рецепту, порученному of одного старого морского волка в Гонконге. То был целый обряд, длившийся не менее получаса. Грели в чайнике воду, жгли сахар на маленькой сковородке. Qmr- щали апельсин и мелко крошили цедру. Капитан брал толстые голубые стаканы (тяжелые — чтобы не падали во время качки) и клал.в каждый из них немного жженого сахару, затем наливал воды, немного порту-; гальского коньяку и добйвдял апельсиновую корку. Вначале лишь Адриано Мейра да Эмилио Фагундес —
552
ну и, конечно, Зекинья Курвело — отважились пробовать этот странный напиток. Они убеждали всех, что он вкусный, некрепкий и, как уверял Зекинья, может даже служить лекарством. Постепенно и остальные решились, сначала они только пригубливали, потом стали находить в гроге удовольствие, и кончилось тем, что в один прекрасный день старый Жозе Пауло Проныра, известный трезвенник, никогда не притрагивавшийся к вину, пожелал тоже отведать диковинки й с тех пор пил ежеднёййо.
Усевшись на обитые клеенкой стулья, старики смаковали душистый напиток и спохватывались только в девять, а иногда и в полбвйне десятого вечера. Продолжение очередного рассказа переносилось на следующий день — назначалась встреча на станции или на площади.
Прошло немного времени, и капитад стал самы*$ значительным и популярным лицом в Периперн. Его слава распространилась и на другие предместья. Все хвалили его воспитанность, его манеры, его сердечность и простоту. Такой выдающийся человек, и так добр — и с богатыми и с бедняками,— совсем не зазнается.
i Однажды, хмурым вечером, когда небо грозило дождем, Руй Пессоа, бывший чиновник налоговой конторы, не сдержал любопытства и спросил капитану почему тот оставил службу в сравнительно молодых летах — ведь ему нет ещё и шестидесяти, а он уже вышел в отставку. Мог бы еще плавать.по крайней мере лет десять, почему бы нет?
Капитан поставил стакан на стол и долго сидел, глядя на небо, затянутое облаками. Лицо его стало серьезным, почти грустным. Он заговорил не сразу. Всматриваясь в лица друзей, он как бы решал, заслуживают ли они доверия. Зекинья Курвело волновался. Пожалуй, Руй Пессоа проявил нескромность. У такого человека, как капитан, конечно, есть тайны, похороненные на дне души; долг друзей — уважать его сдержанность. Зекинья хотел переменить тему разговора, но тут капитан поднялся, сделал несколько шагов по направлению к окну н сказал:
-г Из-за женщины, из-за чего же еще?
Он указал на модель «Бенедикта» под стеклом.
553
— Я командовал этой «малюткой», мы шли в Австралию. Я уже говорил вам, что не думал жениться. Мимолетная любовь то тут, то там на стоянках... Это мне нравилось.
Француженка в Марселе, турчанка в Стамбуле, в Одессе русская, в Шанхае китаянка, индианка в Калькутте. Безумства любви, разбитые сердца и одинокий корабль, уходящий в ночь. Женщин было много, но ни одно имя не хотелось ему вытатуировать на груди или на руке, как принято у моряков. Он записывал имена и адреса в записную книжку, иногда хранил фотографию или локон и изредка вспоминал хрустальный смех или слезу, скатившуюся при расставании. Но теперь не осталось ничего, ибо, когда он увидел ее на борту «Бенедикта» и полюбил, он выбросил за борт сво*о записную книжку, похожую на карту мира, и все сувениры тоже.
Ее звали Дороти, она была смуглая, худая, с длинными ногами. Непокорные кудри падали ей на лицо, губы шевелились, а в глазах застыла тоска. У нее часто менялось настроение: то она была нежной, застенчивой, как ребенок, то мрачнела, пряталась от всех, словно чего-то боялась. Она путешествовала с мужем, владельцем каких-то крупных фабрик, безликим существом, занятым только цифрами и делами. Он не замечал красоты жены и грусти в ее глазах. Они совершали кругосветное путешествие, он — чтобы отдохнуть, она — как потом призналась — в надежде найти свою судьбу. Вечером она стояла на палубе и глядела на воду.
С чего все началось? Трудно сказать. Он был капитаном и потому, естественно, общался с пассажирами, он заметил ее красоту и был восхищен. Между ними была большая разница в возрасте — ей едва исполнилось двадцать пять. Они много разговаривали. Он рассказывал ей о звездах, о море, о штормах и штилях. Когда поздно ночью он спускался с капитанского мостика, то находил ее на палубе одну Они говорили о том о сем, она смотрела на него пристально, будто хотела что-то отгадать. И вот однажды ночью, сама не зная как, она очутилась в его объятиях.
Капитан, конечно, не имел права это делать, Когда капитан дальнего плавания высаживается в порту, он может предаваться самым диким оргиям, устраивать
554
самые безумные вакханалии. Но когда он командует судном, он должен вести себя как святой, недоступный искушениям...
— А в искушениях недостатка нет...
Казалось, Дороти прохаживается по гостиной капитана. Старики видели перед собой ее стройное тело, ее шепчущие губы...
— Ну и как, сеньору капитану удалось ее соблазнить?
Нескромное выражение не понравилось капитану. Ведь это была любовь, небывалая, безмерная, безумная любовь, она захватила его, лишила рассудка с той самой минуты, как он заключил Дороти в объятия и ощутил прикосновение ее уст. Но он был капитаном, за все сорок лет плавания он ни разу ничем не запятнал себя, и теперь он не мог, не мог... Так он и сказал ей со слезами на глазах, он, который нн разу не плакал за всю свою жизнь.
Кто-нибудь из сеньоров пробовал когда-либо убедить женщину, заставить ее понять яснейшую из ситуаций? Дороти влюбилась еще сильнее, чем капитан, она готова была броситься в море.
— И здесь вы, капитан, не устояли...
Они мало знают его — там, где дело касается выполнения долга, он непреклонен. Он устоял. Он накинул свой непромокаемый плащ на ее обнаженные плечи и почти силой увел ее с палубы. И в ту незабываемую минуту, когда он, раздираемый долгом и любовью, держал в объятиях почти бесчувственную Дороти, он пообещал ей высадиться в первом же порту и навсегда уехать с ней на край света. Они обменялись единственным поцелуем перед лицом бескрайнего моря.
Он послал телеграмму с просьбой об отставке. Компания отвечала мольбами, уговорами, предложениями повысить жалованье. Судовладельцы были в панике: ведь капитан пользовался определенным уважением, его знали на всех морях и моряки и судовладельцы. Он не уступал: он — человек слова и к тому же он был влюблен. В первом же порту, заброшенном и грязном Макассаре, он простился с командой. Старые моряки с обветренными лицами плакали, пожимая его честную руку. Он назначил Дороти встречу в доме некой Карол, тррговки контрабандным опиумом, которой ou
555
когда-то оказал кое-какие услуги. Муле напрасно ждал. Дороти, ему пришлось продолжать путешествие в одиночестве.
Две недели они провели в домике в окрестностях города, в самой гуще селвы. Они удавались любви исступленно, с каким-то отчаянием, будто пред- чувствуя.^
— Подвиде# муж?
При чем тут муж, этот кретин? Его звали Роберто, капитан презирал его, за все время он о нем и не вспомнил! Надутый, самодовольный тип, он думал купить любфэь н верность Дороти... Нет, дело не в муже. Лихорадка, вот что! Смертельная лихорадка. Она в два дня прикончила Дороти, и карьеру капитана тоже. Как мог он вернуться на судно и снова плавать, Korjjji даже здесь, в порту Макассар, он ни на минуту не мог забыть глаза Дороти, огромные глаза, блестящие от лихорадки, которые смотрят на него, словно умоляя о сцдсении? Побледневшими губами она шепчет, чтобы он не дал ей умереть сейчас, когда она наконец узнала радость жизни. Ему не дано было даже умереть вместе ç нею, Чего он желал и о чем молил небеса: он не воерриимчив к лихорадке, ведь он tç# давно плавает в этих местах. Первое время после смерти Дороти он сходил с ума, курил опиум; предложения судовладельцев сыпались отовсюду, но он вернудся на родину. Больше он не поднимется на капитанский мостик, для него цсе кончено,— так поклялся он на могиле Дороти. В первый и последний раз в своей жизни велел он вытатуировать у себя на руке имя женщины. Засучив рукав, капитан обнажил татуировку: имя Дороти и сердце.
Он остановился у окна, повернувшись спиной к друзьям. Им показалось# будто они слыщат сдавленное рыдание. Растроганно шепнув «спокойной ночи», все удалились. Зекинья Курвело с горячим сочувствием пожал руку капитана. Каждый уносил с собою образ Дороти, ее жажду любви, ее тревогу.
Оставшись один, капитан потушил свет в гостиной. Он предпочел бы не убивать Дороти, не хоронить ее в грязном порту, охваченном лихорадкой. Он отлично мог бы высадить ее в каком-нибудь более цивилизованном городе, но как тогда покончить jc такой, безумной, всепоглощающей, страстью? Идя по коридору, oç-
566
вощенному лунным светом, он снова видел перед со- бою_ Дороти. О, это была эффектная сцена! Охвачен- ная~тревогой и тоской, она бажала к нему по палубе, и уста ее горели, как раскаленные угли.
Капитан взял Дороти за руку и толкнул дверь в комнату служалки. Мулатка Балбина, ворча, подвинулась на кровати, давая.ему место.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Где наш рассказчик ведет дебл не совсем благородно
Кто в этом мире может уберечься от завистников? Чем выше стоит человек в мнении своих сограждан, чем важнее и почетнее пост, который он занимает, тем быстрее он становится мишенью для злобной зависти: на него изливаются целые потоки грязи, океаны клеветы. Ничья репутация, даже самая идеальная, не останется чистой, ничья слава, даже самая сияющая, не избегнет попыток омрачить ее.
За примерами ходить недалеко. Как известно, достопочтенный сеньор Алберто Сикейра со всеми своими титулами, знаниями, состоянием и накрахмаленной манишкой поселился среди нас. Он оказал Перипери честь, ведь ему ничего не стоило бы купить себе дом в каком-нибудь фешенебельном месте, в Питубй или Итапоа, например, где живут и отдыхают самые знатные персоны. А он предпочел наше предместье, где лишь немногие способны понять его взгляды, его возвышенные рассуждения, его речи, изобилующие такими словами, какие встретишь только в словаре... Нам всем следовало бы гордиться этим предпочтением, постоянно испытывать чувство благодарности к сеньору суДьо.
А Что делается вместо этого? О судье болтают черт знает что. Никто не обращает внимания на его статьи, опубликованные в журналах, на его блестящие произведения. Мне довелось видеть немало номеров журнала «Ревиста дос Трибунаисэ (в кожаном переплете), где юридические исследования, свидетельствующие об эрудиции достопочтенного судьи, занимают множество страниц/ Судить по существу о его взглядах и о вы¬
557
сказанных им мнениях я не могу и не смею, я не .настолько самонадеян —ведь половина его работ напе^ чата на по-латьцщ, а половина — курсивом. Но один из специалистов, комментируя в упомянутом журнале работы нашего судьи, называет его «светилом юридиче- сйбй науки».
Так вот, даже печатные похвалы авторитетных людей, опубликованные в журналах Рио-де-Жанейро и Сан-Пауло, не остановили людей, подобных Телемако Дореа, жалкому отставному чиновнику муниципальной префектуры. Этот тип вообразил о себе бог знает что оттого только, что публикует иногда скверные стишки в приложениях к баиянским газетам и осмеливается заявлять, что достопочтенный судья —- «воплощение непроходимой тупости, чванливой вздорности» (это его подлинные слова) «и величЙшесг ничтожество, когда-либо встречавшееся среди юристов Баии». Вот до чего могут довести злобами зависть! Й хуже всего то, что такие люди, как Телемдуо Дореа, находят себе слушателей, которые их поддерживают и подливают масла в огонь. 1
Сплетники лезут в личную жизнь сеньора Сщсейры, копаются в его прошлом и настоящее. Мало того, что они отрицают его очевидную, всеми признанную компетентность в юриспруденции, они подвергают çoíijie- нию неподкупность судьи. «Продажей,—утверждают они,—в высшей степени продажен». Й рассказывают туманную историю о двух прямо протнврположных решениях по одному и тому же делу; первое якобы отвергало претензии одной нашей крупной экспортной фирмы, второе же, вынесенное позднее, удовлетворяло требования могущественных магнатов. Я не вижу в этом ничего зазорного, ведь приобщение к делу новых данных, как объясняет почтенный судья, изменило в корне весь его смысл. Но некоторые людишки в Пери- пери говоряч, что эти «новые данные» представляли собой кругленвкую сумму в пятьсот конто, то есть в полмиллиона крузейро, которые были приобщены к сбережениям сеньора СиксЙры, а не к делу.
Утверждают, будто состояние достопочтенного судьи ведет свое происхождение именно отсюда, а вовсе не унаследовано от родителей. Наследство же якобы получила супруга судьи, доиа Эрнестина, на которой он именно по этой причине и женился; уже в мододо-
558
сти она отличалась необычайной полнотой, за что и была прозвана Цеппелином.
Не ограничившись изучением прошлого судьи, на* ши сплетники стали рыться и в настоящем. Они из* влекли на поругание нежную Дондоку. Разве есть что- нибудь преступное в том, что великий человек нашел у нее приют для своих высоких размышлений? б тй- хие часы сьесты, пока дона Эрнестина храпит, почтенный судья предается сладким грезам любви. Он оказал мне честь своим доверием и признался, что питает к Дондоке теплые, почти отеческие чувства. Она хорошая девушка; бедняжку, обманутую и покинутую, ожидала бы страшная участь, если бы не дружеская рука судьи, поддержавшего и защитившего ее. А кроме того, он вполне заслужил право на небольшие отступления от строгой морали в возмещение своего горестного и тяжкого служения супружескому долгу.
Последнему легко поверить, если учесть, что дона Эрнестина весит сто двадцать килограммов... Достопочтенному судье, наверно, действительно горестно и тяжко.
Я сдержал улыбку: не следует шутить такими вещами, ведь дело касается лиц, достойных всяческого уважения,— сеньора Сикейры и его супруги, тучной, но весьма почтенной особы. А кроме того, я испытываю к судье чувство благодарности: если бы не его щедрость и не его маленький грешок, мне не пришлось бы пользоваться милостями прекрасной, пламенной мулатки, носить домашние туфли судьи и поедать купленный им шоколад. Но в человеческой натуре в самом деле много подлости.
Ведь, по совести, я не имею права ругать тех типов, что постоянно грубо издеваются над мудростью достопочтенного судьи и чернят его имя, раз я сам, стольким ему обязанный, смеюсь и подшучиваю над его маленькими слабостями (и так же ведет себя опекаемая им Дондока). Чего же тогда требовать от других уважения и справедливости? Но все равно, этот самоуверенный и самодовольный Телемако Дореа стоит у ie- ия поперек горла. Я показал ему отрывки из истории капитана, плод терпеливых поисков и упорных трудов, а этот рифмоплет принялся критиковать: вялый, туманный стиль, затянутое, рыхлое повествование, много общих мест, персонажи лишены внутренней жизни...
659
А фраза, фигурирующая в,начале этой главы, которой я, откровенно говоря, горжусь — «на него изливаются целые потоки грязи, океаны клеветы»,— вызвала у Те- лемако Дореа сардоническую улыбку. Он неспособен ощутить всю силу и красоту этого выражения.
Между прочим, моя фраза заслужила высокую похвалу судьи, человека известного и просвещенного, который привык к прекрасному стилю таких авторов, как Руй Барбоза и Александр Дюма. Дондока тоже, когда я больше для себя, чем для нее, прочел один отрывок рдоуд, захлопала в ладоши и воскликнула: «ЧудесноЬ А у нее нет недостатка в чувствительности, это-то я знаю. Таким образом, поддержанный, с одной сторонн, интеллектуальной элитой в лице судьи, а с другой стороны — ободряемый гласом народа, то есть нежным голоском Дондоки, я полностью презрел дурацкий смех Телемако Дореа и решил впредь избогать его неприятного общества. Помимо всего прочего, он еще и вымогатель —до сих пор не отдал сто восемьдесят крузейро, которые взял у меня в долг прошлым летом, чтобы купить рыбы. «Вечером отдам:},— сказал он тогда, и так до сего дня...
Я возвращаюсь к истории капитана. Когда я сочинял строки этой главы о зависти, я вовсе не думал ни о судье, ни о его почтенной супруге, ни о Дондоке, ни об этом шуте Дореа. Судья был введен в рассказ только в качестве примера, да так и застрял, как надоедливый гость, потерявший представление о времени. К тому же я, кажется, немного увлекся спором с негодяем Дореа и описанием прелестей Дондоки. И чуть не забыл о своем обещании — выяснить запутанную историю капитана, чтобы чистая правда о его приключениях засияла во всей своей наготе.
Итак, как видите, никто не может спастись от завистников. Мог ли уберечься от них капитан Васко Мос- козо де Араган, который, едва прожив в Перипери месяц, стал самым видным лицом предместья? Имя капитана не сходило с уст, он сделался местной достопримечательностью, его суждениями по самым различным вопросам интересовались все, их ценили, на них ссылались. «Капитан скдзалЗ, «Спросите капитана..д>, «Капитан мне обещал...» —только и слышалось со всех сторон. Когда разгорался спор, капитан вынимал изо рта пенковую трубку и изрекал свой приговор—его
560
gjjqbo всегда было последним, никто не решался ему противоречить.
Капитан и наше предместье праздновали свой медовый месяц без единой тучки на лазурном небе ровро тридцать дней. Вероятно, этот медовый месяц мог бы длиться и дольше, если бы из города, где он провел не- Крторое время у сына адвоката, не вернулся старей Шцко Пашеко, бывший финансовый инспектор, живший в Перипери уже более десяти лет и ставший здесь своего рода властителем дум.
Я уже рассказывал о характере этого человека. Желчный, недоверчивый, он постоянно хитрил, сплетничал и говорил колкости. Он вышел в отставку раньше, чем полагается, так как был замешан в политику и подвергся преследованиям за участие в оппозиции. Он утверждал, что пал жертвой могущественных врагов, поскольку уже много лет ведет антиправительственную борьбу. В этой борьбе ему удалось добиться некоторого успеха: он получил значительную прибавку к пенсии. Но Шико Пашеко не успокоился и продолжал упорно бороться против правительства, пытаясь судебным порядком получить изрядный куш.
О процессе Шико Пашеко без конца толковали в Перипери, на этом процессе в значительной степени и основывалась популярность самого Шико. Каждое его возвращение из поездки к сыну в Баню, куда он ездил хлопотать по своему иску, было праздником для жителей Перипери. Шико Пашеко излагал все подробности дела, которое пошло теперь в верховной суд, и делал это со вкусом. Он изливал душу, ругая судей, понося бюрократов и политиканов, вскрывал тайны частной жизни судей, прокуроров, адвокатов, всех, кто имел какое-нибудь отношение к его делу. Он был кладезем анекдотов и Смешных историй о всякого рода пакостях.
В этой бесконечной тяжбе в сущности принимало участие все население Перипери. Отставные чиновники и ушедшие на покой торговцы стояли за Шико Пашеко и приходили в негодование, если вмешательство какого-либо противника тормозило ход дела или кассационная жалоба вызывала отсрочку решения. Сеньора Аугусто Рамос, та, что обожала всякие истории, даже дала обет Иисусу заказать за свой счет мессу, если Шико Пашеко выиграет процесс. Жаль, что в то время
561
достопочтенный сеньор Сикейра еще не поселился в Пе- рипери: своими познаниями, своей эрудицией он мог бы оказать большую помощь не только Шико, но и всем жителям предместья. Долгими вечерами составлялось меню великолепного праздника, которым будет отмечена победа. Шико Пашеко получит тогда кучу денег, он обещал даже угостить всех шампанским.
Но на этот раз он вернулся из города расстроенным. Все было, казалось, уже согласовано и на днях ожидалось решение, но штат неожиданно выступил с новым ходатайством и слушание дела опять отложили «до греческих календ», как сказал Шико начальнику станции, сходя с поезда.
Шико Пашеко вернулся с целой кучей новостей. Он был битком набит историями, анекдотами, сплетнями о судьях и адвокатах. Кроме того, он жаждал сочувствия, одобрения, внимания со стороны соседей и друзей. И вдруг он оказался отодвинутым на второй план; громкая слава капитана дальнего плавания наполняла Перипери до краев, его имя было у всех на устах, о его подвигах толковали повсюду. Невыносимо! Чего стоят все разоблачения козней судейских и бесконечный судебный процесс в сравнении с рассказами о кораблекрушениях, бурях и любовных похождениях? Как сравниться сутяге с моряком, побывавшим в Гон-' конге и Гонолулу? Да к тому же владеющим телескопом, штурвалом и хронографом!
— Вы знаете, что такое хронограф, сеньор Шико Пашеко?
— И знать не хочу,,, Я вам расскажу адкрнтную историю о судье Питанге, у которого жейа родила семерых детей от семи разных отцов. Этот король рогб- носцев...
— Вам надо обязательно посмотреть коллекцию трубок капитана. Вы сразу забудете о своем деле...
И так все время. Шико Пашеко шел на штурм ço своим процессом, но в ответ его забрасывали морскими картами, арабскими танцовщицами, пьяными моряками. Он толковал о кассационной жалобе, а ему рассказывали очередное приключение капитана.
Однажды вечером он рассказывал какую-то запутанную историю, связанную с процессом. Слушатели не проявляли особого интереса. Внезапно все оживились: к ним походкой покорителя морей приближался
662
капитан. Шико Пашеко, прищурясь, смотрел на невысокого коренастого человека с пышной шевелюрой и крючковатым носом. Потом он сплюнул и сказал:
— Капитан дальнего плавания? По-моему, этот тип не способен командовать даже шлюпкой.., Он больше Похож на владельца мелочной лавки.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
О том, как плохо не знать географию, и о злоупотреблении блефом при игре в покер
— Эх! Если бы я |нрл географию...— повторял Шико Пашеко сквозь зубы, жалея о безрассудно pácrpa- ченных днях юности, когда он был знаьдофтым во всей Школе прогульщиком. А сколько времен# в течение своей жизни он терял на всякие пустяки, вместо того Чтобы душою и телом предаваться упорному изучению географии — науки, в исключительно большой пользе которой он только теперь убедился!
«Где-то сейчас Маркос Вас де Толедо?» —думал он и все надеялся, что сослуживец, с которым он не виделся больше двадцати лет, каким-то чудом сойдет вдруг с поезда на станции Перипери.
Самодовольный южанин Маркос Вас де Толедо был докой по части географии. Казалось, у него в голове умещалась вся карта мира: столицы, города, заливы, острова, озера, лагуны, горы, вулканы, многоводные реки, океанские течения, речные и морские порты... Он мог назвать на выбор любую гавань Европы, Америки, Африки, Азии или Океании, они так и сыпались у него изо рта. Умница был этот Маркос Вас де Толедо* но немного надоедлив, помешан на своих знаниях* Приятели от него бегали и старались возможно реже с ним встречаться. Он любил выпить и обладал поразительной памятью. Стоило только дать ему малейший повод, и он начинал перечислять мудреные названия от Гамбурга до Шанхая и от Нью-Йорка до Буэнбс- Айреса. Шико Пашеко, который очень любил поговорить, но терпеть не мог слушать, прозвал его Грузовым Судном, потому что эти суда останавливаются во всех решительно портах, даже в самых ничтожных*
563
Теперь Щико Пашеко понял — жаль только, что поздно! — как он ошибался, недостаточно ценя геогра-J фнческие познания приятеля. Он считал Маркоса Вас де Толедо навязчивым, докучливым и обходил его сто? роной. А сейчас он отдал бы все на свете, только бы увидеть здесь, в Перипери, Маркоса Вас де Толедо со всеми его внутренними морями, притоками, меридианами и сотнями портов. Ах, как они были нужны Шико, как нужны!.. От нудного перечня гаваней в его памяти остались лишь самые известные и легкие названия, от них толку мало, с их помощью обманщика не разоблачить. А между тем Шико Пашеко был уверен, что они имеют дело с обманщиком, без труда одурачившим простодушных стариков, слабоумных и легковерных, готовых поверить любому шарлатану и проглотить самый невозможный вздор. Он сам не раз подсовывал им совершенно потрясающие небылицы, и беднягам даже в голову не приходило усомниться.
В мире нет более подходящего места для сбыта всякого вранья, чем Перипери. В уплату получаешь всеобщее признание и уважение. Доказательством to- му он сам, Шико Пашеко: к нему проявляли сочувствие вовсе не потому, что он терпит несправедливости, а потому, что всех интересовали его россказни о судебных жалобах и кляузах и выдуманные истории 6 судьях и прокурорах. Но его выдумки были неоригинальны, фантазия ограниченна, местом действия всег- да являлась Байя, до которой можно доехать поездом за полчаса, а действующими лицами — люди, знакомые всем.
Мог ли он соперничать с этим беспардонным вралем, который взобрался на палубу корабля и изображает бывалого моряка, овеянного всеми ветрами, пресыщенного женщинами, похожими в его 'рассказах на влюбленных кошек, болтает о далеких морях и океанах, о бурях, кораблекрушениях и акулах.
Шико Пашеко щурил близорукие глаза. Невиданная наглость! Даже у Ромеу дас Дорес, старого пьяницы и скандалиста, занимающегося лжесвидетельством в судах (с оплатой вперед), и у того больше совести. У этого капитана (как же, капитан он, держи карман!) нет никакого чувству юмора. Он безбожно хвастается и рассказывает иётбрнн, напичканные мор^:
564
скими терминами и звучными сложными названиями портов и горддов. Он бойко торгует своими сказками, да еще по самой высокой цене! А эти наивные болваны, сборище дураков, пускают слюни от восторгаГ Идиоты! Им остается только лизать пятки капитану (сшпитан... размазня несчастная!).
Соперничать с ним невозможно. Но надо сорвать с него маску, разоблачить шарлатана. Эх! Если б он зндл географию, он швырнул бы ему в физиономию всякие там морские течения, долготы и широты, сбил бы его с толку масштабами и вычислениями, сбросил бы <с. капитанского мостика и посадил на мель раз и навсегда. Надо будет выписать учебники из Сал- вадора.
Досада грызла Шико с самого возвращения. Его обычная бледность перешла в желтизну, Шико явно угрожало разлитие желчи. Образ Васко Москозо де Араган, с его трубками, мореходными инструментами, картами и фотографиями кораблей в рамках, с его под* зорной трубой, телескопом и высокой фуражкой, заполонил Перипери целиком, от станции до пляжа. Другой выдающейся личности, другой знаменитости, другому герою не осталось места. Выпуская тонкой струй- кой дым цзо рта (чего стоит вонючая самокрутка по сравнению с пенковой трубкой, набитой ароматным табаком?), Шико Пашеко вынашивал злобный план м?сти.
Васко всячески выпячивает свою персону, размышлял он, этого нельзя не заметить, если не быть такими дураками, как его слушатели, которые вообще невообразимо глупы; им давно уже пора на кладбище. Дурень Зекинья Курвело совсем обезумел от восторга — он теперь вроде как юнга у этого шарлатана, ходит за ним по пятам, носит его подзорную трубу... А эта шутовская церемония — наблюдение со скалы за прнбы* вающими судами! Собирается чуть ли не все предместье можно подумать, будто порт Байя находится в ведении и под охраной обитателей Перипери. Сойдя внцз, Васко объявлял:
— Голландский пакетбот. Превосходная маневренность...
Или сообщал с таинственным видом: ’
^ Грузовое судно из Панамы... Должно быть, везет много контрабанды^.
565
Все многозначительно переглядывались, будто тоже участвовали в рискованном предприятии, каждый чувствовал себя немного контрабандистом, в особенности Зекинья Курвело.
— Игрушки! — ворчал Шико Пашеко, еще больше желтея; горький вкус зависти £тоял у него во рту. Он смотрел на улыбающееся, открытое лицо капитана (капитан, черт его дери!), похожее скорее на физиономию владельца мелочной лавки, и все больше приходил к убеждению, что если этому типу когда-нибудь и приходилось плавать, то не иначе, как на утлом каботажном суденышке, и, кроме Ильеуса, Аракажу и Белмонте, он ни одного порта не видел.
Шико пытался внушить свои подозрения жителям предместья, используя для этого (как бы невзначай) каждый удобный случай. В ответ ему твердили про диплом, подписанный и зарегистрированный по всем правилам,— он висел в позолоченной рамке в гостиной капитана, у всех на виду. Да, диплом представлял собою реальность, которую трудно отрицать. Но ведь, может быть, этот диплом доказывает всего-навсего, что капитан командовал каким-нибудь крошечным, заплеванным страдающими морской болезнью пассажирами суденышком Баиянской компании на короткой линии от Каравелас до Салвадора? А может, и еще чище— как знать, не из тех ли он капитанов (ведь он называет себя капитаном, скотина!), что всю жизнь плавают по реке Сан-Франсиско на какой-нибудь шаланде от Жоазейро до Пирапоры и от Пирапоры до Жоа* зейро. Этот тип с физиономией лавочника обманул здешних дураков, но Шико Пашеко привык иметь дело с хитрыми адвокатами, с судейскими крючками, со всякого рода ловкачами. Шико ему не надуть! Все его истории об азиатских портах, об островах Индийского океана, о женщинах Цейлона и греческих моряках наверняка вычитаны из книг или где-нибудь подслушаны, а может, просто придуманы. Щаланда на реке Сан- Франсиско— самое большее, что Шико Пашеко соглашался признать за капитаном.
Сраженный доводами о дипломе при первой своей попытке поколебать авторитет капитана, Шико не растерялся: десять лет тяжбы закалили его. В ожидании учебников, которые он поручил купить сыну (он готов посвятить весь остаток жизни изучению географии!),
566
Шико Пашеко решил найти у противника слабое Место, какую-нибудь мелочь, за которую можно было бы зацепиться, чтобы пробудить сомнения в жителях Перипери и, таким образом, заполучить союзников.
Вскоре он заметил, что Эмилио Фагундес несколько разочаровался в капитане. Эмилио служил прежде в управлении сельского хозяйства, и его имя не раз попадало в газеты благодаря его умению играть в шахматы. Как-то он даже участвовал в турнире в Рио и занял четвертое место. Какое это было событие! Выйдя в отставку, Эмилио поселился в Перипери, и единственное, чего ему здесь не хватало, это партнера, хорошего партнера; здесь не было ни одного человека, знакомого с какой-либо другой игрой, кроме шашек, гама* на и домино. С прибытием капитана (тоже мне капитан— жук навозный!) Эмилио воспылал было надеждой, но вскоре остыл: капитан с трудом отличал ладью от слона и коня от короля. И Эмилио по-прежнему вынужден был довольствоваться игрой по переписке со столичными шахматистами да решением задач, помещаемых в шахматных разделах газет и журналов. Такое разочарование...
— Я думал, что моряк должен уметь играть в шахматы...— признался он однажды Шико Пашеко.
Впервые в своей жизни бывший финансовый' инспектор почувствовал влечение к этой сложной игре (до сих пор он считал ее на редкость скучной и находил, что Эмилио Фагундес просто чудак). Действительно, странно видеть моряка, столь равнодушного к игре, помогающей убивать время. Ведь нет лучшего занятия в долгие часы плавания, если, конечно, море спокойно. И вот, как раз в самый патетический момент рассказа, когда судно капитана (капитан... мерзавец!) в туманную и холодную ночь в Северном море только что избежало трагического столкновения с*огромным айсбергом, Шико Пашеко решил подкинуть на ют шахматную доску. Туман был так плотен, что его можно было резать ножом, как сыр. Черный корабль шел тихим ходом, предупреждая о себе тревожными гудками. Вдруг с левого борта показалась белая громада льда, целая плавающая гора. Паника охватила пассажиров...
— Сеньор Васко, скажите-ка мне одну вещь...
567
— Капитан Васко Москозо де Араган к вашим услугам.
Он не уступал своего звания, поскольку, по его словам, капитанский диплом был eit> единственным титулом и богатством.
Шико Пашеко, с трудом удерживая готовые вырваться ругательства, уступил:
— Так вот, сеньор капитан (жук навозный.^, ^ie-
ня поразил» одна вещь: как это вы, моряЪ, имеющий столько свободного времени, не умеете иГрать в iffáx- маты? Я слышал, что эта игра очень распространена среди моряков... :
— Вас ввели в заблуждение, дорогой друг. Моряки любят азартные игры — в кости, в карты. Добрая партия в покер, это да. Я проводил за карточным столом ночи напролет, до восхода солнца...
Отразив вылазку врага, капитан невозмутимо продолжал:
— Однажды мы потерпели кораблекрушение у острова Расмата, он похож на Перипери. У нас в шлюпке было всего несколько галет, немного воды да колода карт. И вот в такую минуту, когда опасность угрожала нам со всех сторон, мы начали чудесную Пар- тию в покер. Нас было пятеро, пока один стоял у руля, четверо играли. Мы играли на галеты, на глоток воды... Забавно было. Два дня и две ночи...
Шнко Пашеко встрепенулся: он хорошо играл в покер.
— Покер? Прекрасно... Можно сколотить компанию, я уже соскучился по игре. Вот Проныра—заядлый картежник...
— Ну, не заядлый. Так, поигры^а*)...
— ...Леминьос тоже играет, не говоря уже об Аугусто Рамосе.
Как знать, может, эта история про кораблекрушение и игру в покер — очередное сочинение Васко? íàx, если бы Оказалось, что он не знает правил, не умеёт делать ставки, блефовать... *
— Мы можем собрать партийку сейчас же... *
— Сейчас нет, извините.' Надо кончит^' начатый рассказ,— уклонился Васко и хотел было вернуться к прерванному повествованию...
— Вы Дзскажете потом,— настаивал Шико Пашеко.
668
— Он остановился на самом интересном месте,— возразил Руй Пессоа.
— У меня прямо мурашки пошли по спине...— признался Зекннья.
Шико Пашеко с презрением смотрел на них. Глупцу! Так они, значат, не видят, что их надувают? Ведь обманщик наверняка не знает даже, по скольку карт следует сдавать и что дороже — стрит или тройка, Шико улыбался, полный надежды. А голос капитана (/са- гттйн — вонючка грязная!) рокотал и гремел. Капитан кончал свою потрясающую историю. Ледяная гора уже почти столкнулась с судном, пассажиры подняли крик, команда потеряла голову, но в этот момент Васко выхватил у рулевого штурвал...
: —. Пока ваша милость доскажет, я пойду позову Аугусто Рамоса... Можно собраться в вашем доме,- сеньор Проныра, не так ли?
— Только не по крупной,.. На мелочь...— Проныра жил стесненно, ему приходилось помогать Овдовевшей невестке, жившей с детьми в Байе.
. Айсберг проплывал мимо, царапая борт судна, а Шико Пашеко отправился за картами и за Аугусто Рамосом. Крепко сжимая штурвал, Васко победоносно смотрел на ледяную гору, которая медленно удаля* лась, уносимая холодными течениями.
В картах недостатка не было. Обычно после обеда* прежде чем выйти на площадь побеседовать с друзьями, почти все раскладывали пасьянс. Появились засаленные, грязные карты.
•н. Пошли, пошли...** торопил Шико Пашеко.
— Наблюдателям места не хватит...-* предупредил Леминьос, видя, что все вознамерились присутствовать при игре.
—■ Я уже слышал эту историю...
— Разве вы не помните гибель «Титанцка»? Он налетел на такой айсберг... Это очень опасно...
Васко улыбнулся н взял колоду. При виде засаленных карт капитан (капитан — хвастунишка!) покачал головой, бросил карты на стол и сказал:
— Играть этой колодой? Нет. Невозможно.
. Шико Пашеко сиял.
— Ну что вы, сеньор, не будьте привередливы. Для пустяковой игры на мелочь эти карть? вполне годятся. Сядем...
669
Он пододвинул стул.
Зекинья Курвело все еще видел аЦсберп
— Я бы бросился в воду, если бы вдруг заметил один из обломков...
— Нет, такой колодой я не буду играть, она никуда не годится.
#— А может быть, ваща милость вообще не знает, что такое цркер?-^ торжествовал Ши ко Пащеко.
Васко Москозо де Араган побмОтрел на «его с изумлением.
— Почему же мне не знать?
— Ну мало ли как бывает...
Васко йоверйулся к «ему спиной и быстро вышел. Шико заключил:
— Этот тип понятия не имеет о покере. А еще рассказывает, как он, видите ли, играл на спасательной шлюпке, ну слыхано ли что-нибудь подобное? Он, наверно, принимает нас за идиотов. Городит небылицы одну за другой...
— Небылицы?
— Да что вы, сеньор Леминьос, «еужели вы не поняли сразу? Чуть прижмешь его, он в кусты... Разве вы не видёли сейчас сами? Они, видите ли, играли на галеты, на глоток воды... Я приношу карты, добываю партнеров, и вот, пожалуйста, этот тип скрывается... Колода немного потрепанная! Ерунда! Любой моряк, самый что ни на есть плохонький, а уж от покера не откажется 1
Зекинья, все еще трепеща под впечатлением пережитого, ойавил наконец айсберг и выступил в защиту своего идола:
— Кто вам сказал, что он не умеет? Он сказал?
— Ну вот, вы опять пресмыкаетесь перед этим субъектом.,.
— Насчет «пресмыкаться» это вы бросьте. Просто я не завидую—
— А кто же, интересно, завидует? И чему?
— Спокойно, сеньоры...—вмешался Проныра,—Что это такое? Два старых друга — и спорят без причины.
— Я не позволю, чтобы брали под сомнение слова честного человека...
— Я сомневаюсь только в его знакомстве с покером...
570
— А ведь правда, он исчез...— подтвердил Руй Пессоа.
Но Варко уже возвращался, он нес две колоды и ящик с фйщками. Новые, нераспечатанные колоды, красивые, блестящие карты, а на рубаЪке—океанский пароход в клубах голубого дыма. Да, вот это карты! Колоды переходили из рук в руки.
Однако полный разгром Шико Пашеко был в тот вечер еще впереди. Сам он неплохо играл в покер, но нервозность и раздражительность .портили дело. Он был склонен блефовать при каждом удобном случа| и никак не мог сравниться с Васко Москозо де Араган, который играл умело, уверенно, сохраняя заразительную веселость и то и дело вставляя всякие морские словечки. Васко знал, когда играть и когда пасовать, умел блефовать в нужную минуту « мгновенно разгадывал все уловки партнеров. Шико Пашеко мог говорить все что угодно, но отрицать умение капитана играть в покер было невозможно. Васко играл мастерски.
Зекинья Курвело, сидя рядом, следил за игрой. Айсберг исчез вдали, растаяв под лучами южного солнца, теперь Васко демонстрировал за игорным столом силу своей руки и верность глаза. Время от времени Зекинья бросал презрительный взгляд на оскандалившегося экс-инспектор а. А когда Васко с простой парой дам предложил Шико Пашеко показать свои карты и оказалось, что тот сблефовал, сделав крупную ставку на ничтожную пару семерок, Зекинья не выдержал:
— Зависть убивает, сеньор Шико Пашеко.
Она действительно убивала. Шико Пашеко почувствовал боль в печени. Он поставил еще пять миль- рейсов.
Эта памятная партия в покер положила начало новому обычаю. Теперь в доме Васко собирались каждый четверг — старый Жозе Пауло, Аугусто Рамос и Ле- Мнньос, не считая неизбежных болельщиков,— и бурно играли в покер. Зекинья Курвело тоже начал постигать тайны покера. Ведь все моряки непременно умеют и любят играть в карты! Шико Пашеко отказался войти в эту компанию. Ноги его нё будет в доме капитана (капитан, сукин сын!).
571
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
> О празднике святого Жоана, кантике и акулах,
' или Побежденный завистник
Наступил июнь. Дожди затопили песчаные улицы, кухни были завалены кукурузными початками, сложенными для приготовления памоньи *, канжики2 и пирогов. Июнь — месяц обжорства, в это время старики- забывают о диете, пьют ликер из женипапо и объедаются разными вкусными блюдами. Впоследствии они расплачиваются за эти излишества обостряются всякие недуги: диабет, ревматизм, и приходится от£.азы- ваться от соли или сахара. Во многие дома* совершались тринадцетидневные моления святому Антонио — сначала распевали молитвы перед импровизированным алтарем, потом плясали под звуки аккордеона. На площади устанавливали столб со знаменем святого Жоана, готовили костры для святой ночр. В конце месяца «довы и вдовцы должны были праздновать день своего покровителя святого Педро. Праздники продрлжакУг- ся целый месяц; дети бегают с хлопушками и бенгальскими огнями. Во время тринадцатиднерных мрлений завязываются флирты, девушки склоняются над тазами ç водой, чтобы разглядеть лицо суженого. А избрание в старейшины праздника святого Педро —честь, которой домогаются все мужчины предместья.
Праздник святого Жоана пришел в каждый дом. Даже в самых бедных семьях откупоривалась бутылка ликера из женипапо и гостя угощали куском канжики, пирогом из кукурузной или маняоковой муки, кускусом из тапиоки или нежной памоньей, обернутой в листья. Но главное веселье бурлило на* площади, где устраивались развлечения для бедных ученикор начальной школы, детей рыбаков и рабочих «Бразильского Востока». Приезжал из Платаформн отец Жусто, служил мессу в маленькой церковке, обедал у кого-нибудь из влиятельных граждан и потом смотрел на народное гулянье. Поздно вечером зажигались костры, с 1 21 Памонья — пирожное из зеленой кукурузы,: кокосового
молока, сливочного масла, корицы, аниса и сахара; эта-'аерд запекается в трубочках из кукурузных или банановых листьев, завязанных на концах. ' ■ '' ' 1
2 Канжнка — каша из*Кукурузной муки. >*
572
треском летели искры, жарц^ись кукуруза и сладкий батат, воздушные шары взмывали в неб$, усыпанное бесчисленными звездами.
Готовясь к выборам старейшины праздника, отец Жусто вынужден был прибегать к самой тонкой дипломатии. Впрочем, его сутана, наверно, и вправду скрывала фрак дипломата—если судить по тому, как би умел убедить упрямых, успокоить обидчивых, с одним выпить чашечку кофе, с другим позавтракать, с треть-» им пообедать; он отведывал ликеру и канжики в десятках домов и возвращался в Платаформу, установив полное согласие с прихожанами Перипери и заполучив сильнейшее расстройство желудка.
Каждый год кандидатов в старейшины праздника святого Педро бывало немало. Все считали себя йЙЪа- ве председательствовать на вечернем гулянье, шда дети соревновались в беге в мешках и взбирались на скользкий намыленный столб с пятимильрейсовой бумажкой наверху. Приходилось, правда, идти на некоторые расходы, но ведь это пустяки по сравнению с честью сидеть рядом с преподобным отцом и слушать хвалебную речь ученика, написанную учительницей и стоившую маленькому оратору немалых усилий и страданий от ударов линейкой.
Еще в апреле к отцу Жусто в Платаформу начали поступать письма с осторожными намеками, потом пошли визиты кандидатов и их родственников. Они Ставили свечи в церкви, некоторые даже заказывали wècçy«
Самые старые обитатели Перипери почти все были уже удостоены звания старейшины праздника. Старый /Козе Пауло заслужил его трижды и перестал выставлять свою кандидатуру, избегая лишних расходов. Адриано Мёйру, Аугусто Рамоса, Руя Пессоа тоже уже избирали. Даже Леминьос, вышедший в отставку по брлезни в сорок пять лет и сравнительно недавно поселившийся в наших меётах, и тот был один раз старейшиной. Шнко Пашеко тоже четыре года назад блестяще н достойно председательствовал на празднике святого Педро. Зачем же тогда в год приезда капитана Шико вздумал снова претендовать на .это заманчивое звание?
Если кто ныёл на него право, так это Зекинья JÇyp- вело: он жил в Перипери у&е пять лет, а священник
673
все еще не вспомнил о нем. Но как раз Зекннья первом назвал преподобному имя Васко Москозо де Араган. По его мнению, никто другой не Должен быть старейшиной праздника; было бы высшим актом справедливости избрать прославленного моряка, который своим присутствием делает чё£ть Пернпери. Отец Жусто согласился, его всегда привлекали новые прихожане, ему нравилось завоевывать их доверие и дружбу. Выбор был сделан, казалось, мирно: влиятельные лица, вроде Проныры, Адриано Мейры и Эмилио Фагундеса/ не возражали. О простых людях и говорить нечего: они обожали капитана, всегда готового прийти на помощь несколькими монетами или просто заплатить за стакан кашасы. Он объяснял, что приобрел эту привычку в общении с моряками, решая их споры, участвуя в их попойках. Он любил помогать ближним, давать советы, выслушивать признания. Отец Жусто думал, что на 9TQT раз он никого не обидит и не вызовет ничьей ревности своим выбором,— казалось, все с восторгом встретили кандидатуру капитана.
Но преподобный отец ошибся. Когда новость распространилась по предместью, Шико Пашеко пришел в ярость. Больше меСИЦа тому назад он предложил священнику свою кандидатуру и послал ему в подарок каплуна и бутылку вина из журубебы1 под названием «Северный лев». И вдруг он получает удар в спину. Какое подлое предательство! Мало того, что рассмотрение его дела в суде отсрочено, мало того, что здесь, в Перипери, его постигло тяжелое разочарование, так теперь еще церковь пренебрегает его кандидатурой, вступает в союз с обманщиков, с шарлатаном. Шико Пашеко неожиданно охватил бурный приступ антиклерикализма, он проникся глубокой симпатией к масонству и поносил направо и налево духовенство вообще и отца Жусто в частности, приписывая ему любовниц и незаконных детей.
Если бы был выбран кто-либо другой, у Шико Пашеко достало бы сил снести унйжение молча, Даже Зекинью Курвело он стерпел бы, хотя Шико выставил свою кдкдиДатуру именно для того, чтобы помешать адъютанту Васко добиться запоздалых почестей.-Он
1 Журубеба — бразильский кустарник; экстракт из корней его применяется как лекарственноё средство.
674
стремился не допустить победы льстеца, а вместо этого дело обернулось так, что он сам потерпел страшное поражение, хуже которого еще не выпадало на его долю. История с покером так его разволновала, что он, казалось, забыл даже о своем судебном процессе. Теперь у него не было в мире более лютого врага, чем Васко Москозо де Араган.
В последнее время, с того вечера, когда они слушали рассказ об айсберге, а затем играли новыми картами, Шико Пашеко перешел от намеков к прямым обвинениям. Он подходил то к одному, то к другому, разбирал истории Васко, стараясь подчеркнуть нелепые, по его мнению, подробности и поймать капитана на противоречиях.
Нельзя сказать, чтобы его попытки унизить и уничтожить соперника имели успех. Однако все же в конечном счете ему удалось благодаря своей настойчивости посеять сомнения и заронить искру недоверия в умы своих сограждан. И в самом деле, неужто этот капитан такой уж герой и пережил так много приключений, опасностей и любовных историй? Могло ли выпасть на долю одного человека столько волнующих событий?. Неужто и в самом деле так богата его жизнь? Почему же тогда все они влачат серое, жалкое существование?
Адриано Мейра, старый невежа и прожигатель жизни, однажды решился даже на шутку дурного тона. Капитан рассказывал об одном из своих самых сенсационных подвигов — историю о девятнадцати матросах, проглоченных акулами в Красном море. Он же, Васко, спасся лишь благодаря божественному провидению и своей ловкости в обращении с ножом — он вспорол брюхо трем голодным акулам, не меньше чем трем.
— Сбавьте немного, капитан. Одна акула явно лишняя.
Васко взглянул на Мейру своими ясными, как у ребенка, глазами.
— Как вы сказали, друг мой?
Адриано смутился: так спокоен был голос, так чист был взгляд капитана. Но он недавно разговаривал с Шико Пашеко и потому сделал над собой усилие и повторил:
675
— Не слишком ли много акул, капитан?
— А что вы знаете об акулах, дружище? Разве вы плавали в Красном море? Ваше замечание весьма некстати, могу вас заверить. Нет в мире места, где бы было столько акул...
Нет, он не мог лгать, он даже не заметил в голосе Адриано ни иронии, ни недоверия, не уловил насмешки. Вели бы Васко был действительно шарлатаном, как утверждает Шико Пашеко, он рассердился бы, ответил с раздражением. Адриано Мейра тут же раскаялся:
— Вы правы, капитан. Не следует говорить о том, чего не знаешь...
— Я всегда э^о утверждал. Ни говорить, чего не знаешь, ни командовать судном, которого не знаешь...
Потому что он, капитан, це знал египетского торгового судна <фль-Гамиль» и согласился им командовать во время долгого томительного перехода от Суэца до Адена с грузом цемента. Он слишком поздно понял, каким это было безумием: судно оказалось в ужасном состоянии, не работало даже радио, команда же состояла из подозрительных типов — такие образины, что смотреть страшно. К счастью, с ним был верный Джованни, тот матрос, из-за которого он рассорился несколько лет сцустя с европейскими судовладельцами. И вот когда «Эль-Гамиль» затонул, получив пробоину в корпусе, только им двоим удалось спастись. После того как акулы покончили с командой, их с Джованни подобрал норвежский корабль. Капитан до сих пор хранит тот счастливый нож, как-нибудь вечерком, когда друзья зайдут к нему промочить глотку, он им покажет его.
Несмотря на широкую кампанию, развернутую против капитана Шико Пашеко, дело пока что не шло дальше легких сомнений и мимолетных вспышек недоверия. Адриано Мейра, вавидя Шико, всякий раз сетовал:
— Ну вот, опять вы с своими разговорами... «Капитан— лжец», да «капитан — лжец», больше эы ничего не можете сказать. Я было поверил и попал в дурацкое положение. Капитан показал мне даже нож, которым он убивал акул...
676
— Все вы идиоты!
Шико спорил то с одними, то с другими все язвительнее и резче, без конца злословил Õ капитане. Он ощущал ненависть и презрение к отставным чиновникам, их женам, к каждому из доверчивых слушателей капитанских историй — словом, чуть ли не ко всему населению Перипери. Когда же не его, а Васко избрали старейшиной праздника святого Педро, чаша терпения переполнилась. Шико попытался воздействовать на священника, напомнив ему о сделанных ранее подар- ках и намекнув на перспективы значительных пожертвований после выигрыша дела в суде. Когда это не подействовало, он принялся восстанавливать общественное мнение против преподобного, твердя, что отец Жу- сто — развратник и Лицемер. Все это было явным преувеличением, так как отец Жусто, с одной стороны, старался лишь сохранять мир среди своей паствы, а с другой—даже самые злые сплетники не могли обвинить его в особой приверженности к женскому полу, если, конечно, не считать девушки, следившей за порядком в его доме, которая, ксФати сказать, отличалась нежной, неяркой красотой, придававшей ей сходство с изображениями святых.
Шико Пашеко, перед которым жители Перипери прежде преклонялись и которбго уважали почти так же, как старого Проныру, все^а встречаемого радостными приветствиями, Не в силах был терпеть такое унижение и такое вероломство. Он был просто не в состоянии видеть эту пару**-шарлатана с дурацкой физиономией лавочника и неблагодарного священника (последнему следовало бы по крайней мере вернуть каплуна и вино из журубебы, если у него осталась хоть капля совести) в роли руководителей предстоящего Празднества. Шико решил уехать. Однако, чтобы не позволить врагу торжествовать, он заявил, будто подготовка его деЛа к слушанию уже закончена и судебное заседание состоится не сегодня завтра. Но даже и эта Новость, которая прежде вызвала бы сенсацйю, не нарушила окружавшего его теперь безразличия. И все ato по милости презренного обманщика, одетого в дурацкий морской китель. ЙСе это его происки. Шико уезжал под пЬоливным дождем» на станции никого не было. Полньш бессильной злобы, Шико Пашеко спасался бегством.
19. Ж. Амаду
577
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Где Дондока мысленно наставляет рога рассказчику
Признаюсь, что развернутая Шико Пашеко клеветническая кампания против капитана, вызванная исключительно завистью и злобой, немного поколебала и мое безоговорочное восхищение несравненным героем. Некоторые из его приключений* рассмотренные в свете уничтожающей критики инспектора, показались мне несколько преувеличенными. Я это говорю вовсе не затем, чтобы заранее повлиять на ваше мнение. Я выступаю всего лишь в роли беспристрастного историка и высказываюсь только потому, что был до некоторой степени потрясен тем, как мало значения придали замечаниям и наблюдениям Шико Пашеко оставшиеся верными капитану отставные чиновники и ушедшие на покой торговцы.
Поскольку целью исследовательской работы, каковой я предался отчасти, чтобы убить время, а отчасти, чтобы попытаться стать победителем в литературно- историческом конкурсе, объявленном государственным архивом, является восстановление правды, необходимо было ряд подробностей вынести если не на публичное обсуждение, то по крайней мере на суд выдающихся личностей, способных высказать о них просвещенное мнение.
Вот почему я посоветовался об этом деле с достопочтенным сеньором Алберто Сикейрой, чей авторитет в Перипери в настоящее время равен авторитету капитана Васко Москозо де Араган в прошлом. Судья — человек широко эрудированный, ни одна отрасль человеческого знания не укрылась от его любознательности-^ от права до философии, от экономики до спорных половых вопросов. Даже в медицине он разбирается неплохо, или, вернее, вполне достаточно, ведь он так ловко и самоотверженно лечит Дондоку, у которой часто быва* ет сильный грипп. Недавно мне довелось увидеть (в качестве еще одного доказательства доверия и уважения судья как-то вечером открыл передо мною двери своей цитадели, куда я до этого проникал только ночью и тайно), как сеньор Алберто, засучив рукава, купает в горячей воде нежные ножки Дондоки, а потом вытирает их полотенцем* По его словам, нет лучшего спосо- 678
ба для лечения простуды н грйППа, При этом судья нежно шептал: «Моя зверюшка, бедняжка, больная моя девочка...»
Трогательное зрелище: великий человек, слава баи- янской юриспруденции, сидит на корточках перед жестяным тазом, растирая ноги простой мулатки, не обладающей ни умом, ни запасом знаний. Вот доказательство его высокой души, и я пользуюсь случаем, чтобы лишний раз заявить об этом.
Он сказал мне, когда я поделился с ним своими сомнениями, что его ничуть не удивляет легковерие слушателей капитана, поскольку им были представлены конкретные доказательства: диплом в рамке, буссоль, телескоп и —что особенно важно — орден Христа. Можно ли было сомневаться, можно ли было верить Шико Пашеко и придавать значение его злобной клевете, если он в сущности являлся всего лишь предком тех сплетников, что и поныне сеют смуту в нашем мирном предместье, злословя по адресу ближних и клевеща на честных людей.
Последнее время наш высокоученый судья чувствует себя весьма обиженным: до него дошли слухи о разгоревшейся среди жителей Перипери дискуссии относительно его карьеры.
Не знаю, каким образом донеслись до него отголоски нашего спора, я не хочу называть имена — ведь наше крошечное общество поистине кишит болтунами, сплетниками и интриганами. Как бы то ни было, но я признателен болтунам, так как благодаря их бестактности мой авторитет в глазах достопочтенного судьи значительно возрос. В частности, приглашение сопровождать судью в дом Дондоки представляет собой именно такое, чрезвычайно лестное для меня доказательство его дружеских чувств и более того — его глубокого доверия ко мне. Всем известно, что женатый человек совершенно спокойно приводит к себе в дом какого-нибудь знакомого и представляет его жене; но привести друга к любовнице редко кто решится. Такого доверия заслуживает только самый близкий человек, к которому питают поистине братские- чувства.
Я заслужил это доверие потому, что вста^'на защиту судьи, когда Отониэл Мендонса, прихлебатель Телемако Дореа, принялся везде кричать, будто сеньор Си- кейра вышел в отставку после того, как его имя было
579
трижды вычеркнуто из списков кандидатов на замещение вакансии судьи верховного кассационного трибунала и будто губернатор штата заявил, что если бы ему пришлось выбирать между крысой из мусорной ямы и достопочтенным сеньором Сикейрой, то он, представьте себе, предпочел бы крысу] она все-таки меньше ворует и меньше воняет!
Я был возмущен и горячо защищал оскорбленную честь учителя. У меня с Отониэлом Мендонсой старые счеты, и я давно ждал случая расквитаться с ним. Он еще сравнительно молодой, этот типчик, и однажды во время каникул подложил мне здоровенную свинью, когда мы оба увивались за некой куртизанкой, неизвестно каким ветром занесенной в Перипери. Воспоминание о накрашенной Манон придало мне красноречия, негодование переполняло меня, и я излил свою досаду, наградив этого кретина несколькими резкими эпитетами, за что удостоился одобрения слушателей. Сам Отоннэл, испуганный моей воинственностью, тут же отрекся от своих обвинений, объявил себя даже поклонником судьи и объяснил, что он, мол, всего-навсего пересказывал слухи, которые ходят в Бане. Как видите, он оказался не только клеветником, но и трусом. .
Что же касается истории капитана, который фактически является единственным объектом моего внимания, я изложил все дело поэту-модернисту Телемако Дореа. Наши отношения с поэтом, в последнее время натянутые, теперь улучшились. Как-то он пришел ко мне и, рассыпаясь в любезностях, поздравил с опубликованием моего сонета — не что-нибудь, а настоящий александрийский стих! — который напечатан в газете, принадлежащей одному моему другу, умному и смелому человеку. Некоторые обвиняют его в вымогательстве— якобы он тянет деньги с испанских торговцев, подвергая их уничтожающей критике, если они отказываются давать объявления в его газете. Думаю, что все это интриги и сплетни и не стоит обращать на них внимания. Телемако и вправду понравился мой сонет, он не скупился на похвалы. Сравнил меня с Петионом де Вил ар, с Артуром де Салес и совсем растрогал своим неожиданным признанием моих поэтических способностей. Я расчувствовался и обнял его — он ведь в сущности хороший парень. Немного вспыльчив, конечно, иногда любит позлословить, но, может быть, он
580
просто озлоблен тяжелей жйзнью. Ведь Телемако получает ничтожное жалованье, еле сводит концы с концами, и ему, наверно, очень нелегко. А талант у него есть, этого отрицать нельзя, и если бы он бросил свое увлечение футуризмом, то мог бы писать неплохие стихи.
Я рассказал ему, что меня тревожит позиция жителей Перипери на первой стадии борьбы между капитаном и Шико Пашеко.
Телемако был не согласен с судьей: «Что этот осел понимает в поведении людей?» По его мнению, вовсе не конкретные вещественные доказательства — дипломы, карты, хронограф —заставили обывателей оказать поддержку капитану. Все это не так просто. Обычно люди не придают большого значения вещественным доказательствам. Скромные и робкие отставные чиновники и ушедшие на покой торговцы ощущали'потребность пережить какие-то приключения, хотя бы на одну минуту почувствовать себя героями. Вот почему они стояли за капитана и старались дать отпор сплетнику Шико Пашеко. Даже у самого осмотрительного и благоразумного человека, какую бы умеренную жизнь он ни вел, горит в груди огонь, иной раз всего только крошечная искорка, но при благоприятных условиях из нее может вспыхнуть пожар. Она-то, эта искра, и тянет нас прочь от повседневности, и мы стремимся уйти от посредственности, от однообразия и серости будничной жизни, пусть всего лишь в услышанной истории или на страницах прочитанной книги. В приключениях капитана, в его жизни, полной отваги и риска, старики встречали опасности, которых никогда не встречали, участвовали в схватках и битвах, в которых никогда не участвовали, и испытывали пленительные и греховные наслаждения, - которых, увы, никогда не испытывали.
А что мог им предложить Шико Пашеко? Интриги судебного процесса — и только! Если бы еще это был уголовный процесс — убийства, неверная жена, негодяй-любовник, поножовщина, перестрелки, ревность, ненависть, любовь, растроганные присяжные,— тут у Шико, быть может, была бы какая-нибудь надежда. Но тяжба из-за какой-то пенсии... Она ничего не могла дать соседйм. А они хотели многого, они жаждали настоящих, глубоких переживаний. Капитан давал им
581
широкую возможность понять человеческое величие — вот в чем секрет его успеха.
Признаюсь, все это казалось мне сложным, запутанным и несколько надуманным. Таков уж Телемако Дореа, хотя в сущности он неплохой человек. Потом он сказал мне еще несколько комплиментов, взял у меня двести крузейро, пообещав вернуть дня через два, и ушел.
Я кончил тем, что изложил дело Дондоке, когда заменял достопочтенного судью, не имея его высоких интеллектуальных достоинств, но обладая некоторыми физическими преимуществами. Она кокетливо рассмеялась:
— Этот капитан хоть и старик, но по-своему интересен. Мне нравится его голос, красивые глаза и шевелюра. Должно быть, приятно слушать, как он рассказывает о своих похождениях. Нет женщины, которой не нравились бы такие мужчины...
— Только слушать или...
Она закусила губу и опять рассмеялась!
— Как знать, может быть...
Мало ей судьи, развратнице! Она погладила меня по голове и попросила:
— Расскажи мне какую-нибудь из его историй, что-нибудь про женщину и про море, расскажи, милый...
Клянусь, что она, бесстыдница, мечтала в ту минуту о капитане!
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
О том, как после праздника Второго июля разразилась буря, или Возвращение негодяя с обвинениями против капитана
И вот в один из прекрасных зимних дней, когда небо безоблачно и чисто, море спокойно, а природа в мире с людьми, неожиданно разразилась буря.
Случилась она сразу же после Второго июля, отпразднованного в этом году в Перипери с исключитель¬
582
ным блеском. Прежде ограничивались тем, что по случаю национального праздника устраивали торжественный акт в школе, учитель произносил речь, а дети тонкими голосами нестройно пели гимны. В остальном же день проходил скучно, каждый вспоминал празднования Второго июля в Байе, процессии кабокло, церемонии на Праса-да-Сэ и Кампо-Гранде, фейерверки. Но в этом году празднества возглавил капитан, бесспорный авторитет во всех делах. Еще раньше, во время праздника святого Жоана, он произвел целую революцию: во-первых, он поместил на верхушку намыленного столба новенький билет в двадцать мильрейсов, а это —большая сумма, во-вторых, увеличил число детских соревнований с призами для победителей и, в-третьих, оплатил вечеринку для бедняков в доме сумасбродной портнихи Эсмералдины, мастерицы петь и танцевать, покорительницы сердец рабочих и рыбаков, из-за которой произошло немало драк и даже покушений на убийство. Там каш аса лилась рекою, весь вечер стонал аккордеон и звенели гитары, и шум сделался оглушительным, когда около одиннадцати часов в дверях появился капитан в парадной форме в сопровождении Зекиньи Курвело, который теперь тоже курил трубку,— они пришли посмотреть, как идет праздник.
Ранним утром в день Второго июля капитан, преисполненный патриотического пыла, вышел на площадь в той же парадной форме. Откуда он узнал, что Како Подре служил когда-то ефрейтором в армии, никому не известно. Может быть, благодаря привычке разговаривать со всеми, выслушивать признания и воспоминания, обсуждать различные дела. Как бы то ни было, Второго июля на рассвете население Перипери было разбужено тревожными звуками военного рожка — Како Подре играл на площади зорю с воодушевлением человека, обретшего снова утраченную юность, а капитан с помощью Зекиньи поднимал на намыленный шест флаги Бразилии и Бани. Может быть, мелодия была сыграна не совсем точно — музыкальная память Како Подре слегка притупилась,— но кто обращает внимание на такие ничтожные детали? Разбуженные старики повскакали с постелей — что за дьявольщина, что случилось? Они напрягли слух — звуки рожка прорезали утреннюю тишину, казалось, они будили солнце
583
Второго июля, ведь оно, jük утверждает знаменитый гимн, «в этот день бразильское, и сияет ярче, чем в первый день творения». Во всяком случае, тут что-то связанное с военными. Испуганные жители вообразили, будто началась революция, ведь газеты были полны слухов. Конечно, революция! — вслед за звуками рожка чудовищный грохот потряс Пер;;пери. Ракете взлетели в воздух, они взрывались одна за другой, словно орудийные залпы гремели,— все это происходило под компетентным командованием капитана. Наконец он крикнул Мисаэлу, станционному {Носильщику:
— Двадцать один! Довольно!
В окнах появились испуганные, заспанные лица. Дети бежали к площади, где собирались рыбаки и рабочие «Бразильского Востока». Перед ними капитан произнес в тот памятный день свою первую речь. Через некоторое время появились старый Жозе Паул о, Ад- риано, Эмилио Фагу идее, Руй Пессоа и другие —все в пижамах. Возле флагштока вытянулся по стойке «смирно» Зекинья Курвело. В петлице у него красовалась желто-зеленая ленточка 1,
В десять часов состоялось обычное торжество у школы, значительно расширенное, однако, декламацией «Оды в честь Второго июля» Кастро Алвеса2 и второй за тот день содержательной речью капитана, изобиловавшей великолепными образами. Вместе с героями освобождения Баии — Лабатутом, Марией Китерн- ей и Перикитаном — Васко Москозо де Араган прибыл с полей Кабрито и Пиражй, с полей сражений у Ита- парики и Кашоэйры, вошел в город Салвадор по дороге, ведущей из Лапиньи и Соледаде, изгнав раз и навсегда португальских колонизаторов, и в волнении склонился над телом Жоаны Анжелики, павшей у ворот монастыря раскаявшихся грешниц в Лапе. Капитан преобразился, он горел негодованием против лузитан- ских угнетателей, он прославлял память мужественных баиянцев — освободителей родины. Ведь подлинная независимость была достигнута именно в день Вто-
1 Цвета национального флага Бразилии.
8 Антонио де Кастро Алвес (1847—1871) — великий бразильский поэт, боровшийся за освобождение негров от рабства и за независимость родины.
584
poro «юля, кровь баиянЦев сделала лозунг Ипиранги1 реальностью.
После исполнения гимров gacKQ командовал парадным шествием по главной уЛицё. В нем прибяди участие двое носильщиков, учителя и ученики, Зекинья Курвело, а к ним постепенно присоединились все жители предместья. Мужественный голос капитана гремел: «Смирно!», «Правое плечо вперед, шагом марш!» Пуговицы его кителя блестели на солнце, облако пыли, серебристое от мелкого дождика, сопровождало шествие.
На площади дети, учителя и учительницы, Зекинья и носиЛыцикн (Како Подре уже пошатывался, он начал пить еще до утреннего сигнала) выстроились и принесли присягу у знамени. Вечером капитан произнес еще одну краткую речь перед жителями, собравшимися посмотреть на спуск флапа. Правда, финальная церемония была несколько омрачена случаем, достойным сожаления. Оказалось, что Како Подре почти в бесчувственном состоянии и не в силах взять ни одной ноты на рожке. Пришлось заменить его школьником, но это уже было совсем не то. Впрочем, блеск праздника от этого не потускнел: бенгальские огни, колеса и ракеты, осветившие небо, вполне компенсировали неприятность с Како Подре. Миса^л же держался в пределах благопристойности.
— Да, сеньоры,— говорил потом старый Проныра,—стоило капитану поселиться здесь, и праздник Второго июля прошел у нас на высоте... Молодчина наш капитан!
Теперь репутация капитана окончательно укрепилась, и он, подобно монументу, прочно утвердился на высоком пьедестале, на который его вознесли, если можно так сказать, преисполненные уважения и восхищения соседи. Кажется, никто еще в Перипери не был окружен таким единодушным поклонением. Рассказы о необыкновенном праздновании Второго июля дошр до самых дальних окраин «Бразильского Востока^. Теперь и тут никто пальцем не шевелил без мудрого совета капитана.
1 7 сентября 1822 годе на берегу реки ИонрангЗ в Сан-Пауло принц-регент дон Педро провозгласил независимость Бразилии, бросив клцч: «Независимость или смерть!» Он был Коронован кгк первый император БразилМ.
585
И вот после всего этого блеска в тихий солнечный день» располагающий к мирному веселью, грянула буря. Шико Пашеко с радостным видом сошел с поезда, что-то крича.
«Наверно, выиграл дело»,—подумал Руй Пессоа, увидев его.
Едва ступив на платформу, Шико Пашеко тут же хвастливо сказал Рую, начальнику станции, служащим, смазчикам, Како Подре и Мисаэлу;
— Что я говорил? Разве я не предупреждал? Я вас всех предупреждал! Меня не обманешь... Шарлатан! Он ни разу в жизни не ступал на корабль, ни разу1
Он ходил из дома в дом, обошел всех по очереди, почтив своим визитом даже Зекинью Курвело: радость победителя сделала его великодушным. Время от времени он вынимал из кармана черную тетрадку с какими-то записями и заглядывал в нее. Он повторял всюду свой рассказ, перемежая его хохотом и ругательствами
флатан, сукин сын...
Одни поверили ему и теперь смотрели на капитана с презрением, хихикали у него за спиной; другие, напротив, не верили ни одному слову бывшего инспектора и горой стояли за капитана. Некоторые же считали, что и капитан, и Шико преувеличивают: может быть, Васко не такой уж герой, но и истории, рассказанной Шико Пашеко, тоже не слишком верили. Впрочем» таких людей нашлось немного. К первым принадлежал Адриано Мейра, ко вторым—Зекинья Курвело, между ними, пытаясь их примирить, стоял старый и почтенный Жозе Пауло Проныра.
Примирение было делом трудным, почти невозможным, такой бурной полемики еще не бывало в Перипе- ри. Страсти разгорались все сильнее, вражда сделалась непримиримой, некоторые старые друзья перестали даже здороваться, а Шико Пашеко и Зекинья Курвело чуть было не сошлись врукопашную. Предместье раскололось на две партии, и мирной тишине, царившей здесь прежде, о которой писали дая^е в газетах, навсегда пришел конец. Распря, подобно буре*- нанесла Перипери опустошительный урон.
С тетрадкой в руке Шико Пашеко везде и всюду повторял свои разоблачения, свою поразительную историю, Она датировалась1 началом столетия, когда у власти стоял Жозе Марселино.
по I капитана:
второй эпизод
ТОЧНОЕ И ПОЛНОЕ ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ РАССКАЗА ШИКО ПАШЕКО. СОДЕРЖАЩЕГО ШИРОКУЮ КАРТИНУ НРАВОВ И ЖИЗНИ ГОРОДА САЛВАДОР В НАЧАЛЕ СТОЛЕТИЯ, G УЧАСТИЕМ ВЫДАЮЩИХСЯ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ДЕЯТЕЛЕЙ И КРУПНЫХ КОММЕРСАНТОВ. НУДНЫХ ДЕВИЦ И ОЧАРОВАТЕЛЬНЫХ ЖЕНЩИН.
' ГЛАВА ПЕРВАЯ
О пансионе сМонте-Карло^ и пяти важных господах
Искрящийся блеск драгоценностей — кольца на пальцах, на шее ожерелье, в волосах диадема, серьги в ушах... Туго затянутая в корсет, волоча за собой шлейф вечернего платья, Карол с улыбкой спешит им навстречу:
— Наконец-то... Я уж думала, что вы сегодня не придете.
Она держалась с изяществом, несмотря на свои бурно прожитые пятьдесят шесть лет и вопреки полноте, против которой тщетно боролась; полнота с годами росла, а заодно росли сбережения, которые Карол весьма удачно превращала в акции и недвижимость. Карьера Карол была нелегкой — сколько труда, сколько страданий! Сорок лет в домах терпимости, сначала в качестве пансионной девицы, а впоследствии хозяйки пансиона. Все началось с того дня, когда проезжавший через Гараньюнс коммивояжер увез ее* пленив лестью и столичными манерами и наобещав золотые горы. Неделю спустя он бросил ее в Ресйфе. А ей было шестнадцать лет... ни гроша денег, ни одного знакомого, никакого опыта... Она бродила между мостами, глядела на воду и думала, что это для нее теперь единственный выход.
Иногда в тихие вечера, сидя в австрийской качалке (она высится посреди столовой подобно трону), Карол любит вспоминать ту страшную ночь, когда маленькая обесчещенная Каролина в отчаянии бродила по улицам большого города; в горле у нее стояли рыдания, ноги подгибались, а черная вода Капибарибе неудержимо влекла к себе. Поставив на полные колени шка¬
587
тулку с драгоценностями, Карол перебирает брильянтовые кольца, брошки, браслеты, изумруды и топазы, и в памяти ее снова н снова встает та ночь, полная изнеможения и ужаса.
Карол довольно скоро удалось найти выход из положения, и теперь она может с улыбкой вспоминать свои мысли о самоубийстве и любовь к коммивояжеру. Он показался ей тогда сказочным принцем, когда появился в Гараньюнсе со своими чемоданами, набитыми образцами. А ведь это был просто бедняк и болтун. Ни денег, ни обаяния. Молодые люди, что поднимаются сейчас по лестнице пансиона «Монте-Карло», вот,это принцы! Пансион занимает просторный бельэтаж на Театральной площади — самый фешенебельный и роскошный пансион для женщин легкого поведения в городе Байя, и он находится в полной собственности Каролины да Силва Медейрос, более известной под име* нем Каролина Золотой Язычок.
Пятеро мужчин в белых костюмах, гетрах и элегантных соломенных шляпах, с изящными тростями й завитыми усами, оживленные, шумливые, окружили Каролину, обнимая ее, целуя, рассыпая остроты и комплименты.
— Привет нашей королеве и повелительнице! — раскланялся высокий, пышущий здоровьем человек лет сорока, смуглый, с коротко остриженными волосами.
— Вы оказываете мне честь, полковник. Входите, будьте ка:: дома.
Широкоплечий блондин с лукавыми голубыми глазами низко поклонился Карол:
— Склоняюсь к вашим ногам, владычица моего сердца...
— Не лгите, капитан, я знаю, кто владеет вашим сердцем...
— Вы сегодня прекраснее, чем когда-либо....—сказал третий, целуя ее унизанную кольцами руку.
Но она сама поклонилась ему, а потом обняла.
— Доктор Жеронимо, добро пожаловать, к вашим услугам.—После чего повернулась к красивому безбородому молчаливому юноше и сказала: — Вас, лейтенант, ждут с нетерпением...
Под конец она с видом искренней привязанности заключила в объятия молодого человека с крючковатым
588
носом, романтической шевелюрой и печальными ласковыми глазами;
— Сеньор Араган! Сеньор Араганзиньо! Рада вас видеть...
Взгляд Араганзиньо еще больше затуманился, хотя в голосе Карол явно слышалось дружеское расположение и она приветствовала его горячо. Она заметила его грусть и, догадавшись о ее причине, шепнула ему на ухо:
— Будьте настойчивее и в конце концов вы победите... Я знаю, что говорю...— И громче: ведь по¬
стоянно слышу признания и вздохи...
Полковник сказал, смеясь:
•— С нашим Араганом никто не сравнится. Однако на этот раз не помогают ни погоны, ни титулы...
Гарсон с певучим голосом и женственными манерами подошел к Арагану:
— Я оставил вам столик в углу, сеньор Араган, как всегда.
Мужчины направились к этому столику, Карол шла за ними, сохраняя на лице выражение глубокого почтения. Лейтенант обнял маленькую блондинку, вышедшую им навстречу из-за оркестра.
Араган оглядывал зал. Наконец он увидел Дороти. Вот она сидит там, ее руки держит Роберто, этот жирный боров. Глаза Дорбти, тревожные, почти умоляющие, встретились с глазами Васко, на ее губах появилась робкая улыбка. Словно теплый весенний ветер наполнил грудь Арагана. Доктор Роберто Вейга Лима, надутый фат, ничтожество, сынок богатых родителей, что он понимает в хрупкой и резкой красоте Дороти? Разве он видит ее испуганные глаза, paàee может оценить эту жажду любви, обжигающую ей щеки, подобно лихорадке?
Знаки внимания, оказываемые гостям многоопытной Карол, не были ни случайными, ни бескорыстными: пятеро господ, сидевшие за столиком и выбиравшие вина, оказывали честь и покровительство ее заведению, они принадлежали к сливкам баиянского общества. Это были самые известные кутилы, проводившие время в кафе, за игорными столами и в пансионах. Вокруг них группировались лучшие люди города, отличавшиеся любезностью и щедростью. Пятеро друзей
589
были неразлучны, ОНИ ворочались ежедневно по вечерам, играли в бильярд, в Покер, пили пиво, ужинали в кабаре, ^
— Эти пятеро — хозяева штата...— говорили жители, видя, как они входят во дворец, в какое-либо заведение, в бар или в пансион «Монте-Карло», и были до известной степени правы. '
Карол шепнула что-то полковнику и сделала знак высокой, стройной смуглянке: . ,
— Приехала сегодня из Ресифэ... Само изящество.
— Вы заботитесь только о полковнике... А флот, он что же, ничего не заслуживает? — пожаловался голубоглазый с лицом гринго.
— Для вас, капитан, у меня есть одно лакомство...
Все рассмеялись. Смуглянка подошла к ним с видом роковой женщины. Оркестранты старались изо всех сил, теперь они с чувством играли аргентинское танго, Роберто танцевал с Дороти. За десять лет пребывания в университете он так и не смог одолеть медицину (злые языки говорили, что диплом врача ему дали «за выслугу лет»), зато, несмотря на свою полноту, Роберто научился великолепно танцевать вальс, танго и машише. И вот теперь он демонстрирует свое искусство, скользя с Дороти в сложных па танго. Она же глядит на Васко глубоким взглядом и робко улыбается, растравляя ему душу. Гарсон принес вийо. Негритянка Мусу уселась на колета к белокурому капитану. Карол сияла; она гордилась своим пансионом, своим оркестром, тщательно подобранными женщинами, вышколенными гарсонами, прекрасным вином, дорогими ценами и первоклассными клиентами. А особенно этими пятью.
Полковник Педро де Аленкар, из штата Рио-де- Жанейро, бездетный вдовец, командовал расквартированным в городе 19-м егерским батальоном. Капитан Жорж Диас Надро, начальник порта, сын француза и уроженки штата Минас-Жераис, очень любил покер, хорошеньких негритянок и остроумные шутки. Иногда он устраивал с приятелями разные забавные проделки, среди которых бывали и грубые, но зато в случае нужды на него можно было положиться. Это он заказал вывеску для пансиона сМонте-Карло», на которой написано «Кабаре, или приют бездомных». Жеронимо де
590
Пайва, молодой человек лет тридцати с небольшим, адвокат без клиентуры ' и журналист, не добившийся известности в Рио, переселился в Баню вместе с родст- веннйком-губернатором, для которого писал речи. Здесь он служил начальником канцелярии губернатора и пользовался большим престижем. Жеронимо намеревался заняться политической деятельностью и выставить свою кандидатуру на предстоящих выборах федерального депутата. Лейтенант Лидио Мариньо, дворцовый адъютант для особых поручений, сын знаменитого полковника Америко Мариньо, владельца огромных земель по берегам реки Сан-Франсиско и сенатора штата, был завидной партией для всех девиц на выданье в городе. Когда Лидио, одетый в форму, статный, проходил по улице, девушки следили за ним сквозь щели жалюзи и вздыхали, все они мечтали потанцевать с лейтенантом на каком-нибудь балу или вечеринке. Романтическая личность и дуэлянт, Лидио был также кумиром женщин во всех пансионах, где к совершал большинство своих подвигов.
И наконец, сеньор Васко Москозо де Арагон, Ара- ганзиньо, глава одной из самых крупных в нижней части города фирм «Москозо и К0», торговавшей вяленым мясом, треской, винами, маслом, португальским сыром, английским картофелем и вообще самыми раз-, личными продуктами по всей округе, на юге и в сертц- не К С помощью целого легиона коммивояжеров фирма проникала также в соседние штаты Сержипе и Алагоас. Васко Москозо де Араган считался одним из самых крупных коммерсантов в Бане, его фирма принадлежала к числу наиболее солидных и пользовалась хорошей репутацией.
За столом вино лилось рекою, клиенты не скупились. Все это были люди с положением, они не испытывали недостатка в деньгах. В их компании Карол начинало казаться, будто и она обладает какой-то властью и управляет жизнью штата: устанавливает законы, ворочает большими деньгами, запросто бывает во дворце. Разве не к ней приходит Жеронимо, которого еще с юных лет влекло к зрелым и пышным женщинам? Жорж подшучивал над ним, н начальник канцелярии отвечал: 11 С е р т а н — внутренние засушливые области Бразилии.
091
— Я не собака, чтобы глодать кости. Недозрелые фрукты я тоже не люблю. В Карол же есть и своя загадочная прелесть.
Да, в ней была «загадочная прелестью, связанная с большой опытностью. И она пользовалась влиянием: разве она не добилась назначения своего племянника, сына младшей сестры, вышедшей аамуж в Гараньюи- се, в редакцию вестника «Импреиса Офисиал»? А муж сестры все поносит заблудшую свояченицу! Стоило только попросить Жеронимо — и племянник был пристроен. Карол производила солдат в ефрейторы, устраивала в морское училище своих крестников, детей бедняков.
Если она решала купить еще один дом. она всегда могла взять деньги в банке, получив от Араганэиньо поручительство по векселю. Карол сочиняла меню и поставляла вина во дворец всякий раз, когда там устраивали бал и собиралось высшее общество Баии. Гарсоны из пансиона «Монте-Карло» обслуживали приглашенных солидных сеньоров и добродетельных сеньор. Карол незаметно распоряжалась всем, и политические деятели из провинции специально приезжали в город, чтобы поухаживать за ней и попросить протекции. Маленькая Каролина из Гараньюнса, чуть не покончившая с собою под мостами Реснфе, сегодня сидит вся увешанная драгоценностями за столом в пансионе на Театральной площади в городе Салвадор-да-Баня. Она улыбается пятерым сеньорам.
ГЛАВА ВТОРАЯ
О фирме сМоскозо и К°» — торговал глава с грустным концом
Эта фирма была основана старым Москозо, дедом Васко по материнской линии. Вскоре она стала процветать и получила широкий кредит. Португалец Жозе Москозо отличался коммерческими способностями и твердыми принципами. Слово его было вернее подписанного векселя. Пятьдесят лет своей жизни он отдал фирме: не бывал нигде, кроме дома и конторы, трудился день и ночь, как самый мелкий служащий, «чтобы подавать пример», был совершенно равнодушен к ком¬
692
форту и развлечениям, воздержан в еде, одежде и любви, С женою Жозе Москозо прижил лишь одну дочь, а затем овдовел и все его хозяйство перешло в руки куха рки-нег ритянки.
Васко сменил деда на посту управляющего предприятием, которое за пол века из скромной конторы превратилось в трехэтажное здание близ Ладейры-да- Монтанья. Наверху спали служащие, а в больших комнатах обычно останавливались приезжавшие в столицу солидные клиенты из провинции. Служащие и питались здесь же, они работали, подчиняясь жесткому режиму,—отдыха по воскресеньям и праздникам не полагалось.
Потеряв в трехлетием возрасте отца, а позднее и мать, которая оказалась не в силах вынести разлуку с неверным, влюбчивым мужем, Васко остался на попечении деда. Едва мальчику исполнилось десять лет и он окончил начальную школу, дед привел его в контору. Здесь он сначала подметал служебные помещения и склад, потом таскал товары, как простой грузчик. ■ Спал вместе с другими служащими наверху и с ними же садился утром и вечером за общий стол, во главе которого восседал сам старый Москозо. Первой женщиной Васко стала кухарка Роза, и ночи в ее комнатке без окон, где можно задохнуться от жары, были его единственной радостью в те годы. Дед никак не выделял Васко из среды других служащих, только по утрам он благословлял его и давал целовать РУ^У-
Наблюдая за внуком, старый Москозо печально качал головой. Мальчик не проявлял ни ловкости, ни вкуса к делу, он был беспечен, рассеян и лишен чувства ответственности. Когда Васко подрос, дед послал его коммивояжёром в Жекиэ и Сержипе. Однако первый опыт кончился весьма плачевно. Самые худшие опасения деда и Рафаэла Меиендеса, старшего служащего фирмы, образца деловитости, подтвердились.
Вступление Васко в славную корпорацию коммивояжеров было молниеносным и блистательным. Этой должности в те времена усиленно домогались. Васко продавал товары в зависимости от своих симпатий, он предоставлял кредит разорившимся торговцам, чьи магазины и лавки другие коммивояжеры старались обходить. Если ему не могли уплатить за товары немедлен¬
693
но, он соглашался на любую отсрочку. В городе Эстан- сня, штат Сержипе, где все дела можно было кончить в один день, он проторчал целую неделю, очарованный тенистыми улицами, веселыми домиками, купанием в реке Таутийга, красивыми девушками, выглядывавшими из окон или сидевшими за роялем, я, накодед, любовью Оталии, хозяйки пансиона, которая бййа без ума от нового коммивояжера. Ни один агент Жозе Мо- Скозо еще не совершал столь долгой поездки и с такими ужасными результатами. Пришлось отправить йо тому же маршруту, считавшемуся раньше самым легким, опытного коммивояжера, чтобы тот восстановил репутацию фирмы, серьезно поколебленную юным наследником, очевидно вознамерившимся совершить переворот в торговом деле. Зато Васко оставил долгую и добрую память о фирме и о себе лично во всех веселых домах тех городов, где побывал. Он отыгрался за годы заточения в здании на Ладейре-да-Монтанья, где старик Москозо усыновил суровый режим и Васко вынужден был довольствоваться прелестями негритянки Розы, да и то тайно.
С грустью покачав головой, старый Москозо посадил внука снова в контору, где тот и продолжал пребывать более или менее впустую: его использовали, лишь когда надо было сопровождать в прогулках по городу провинциальных клиентов, останавливавшихся в здании фирмы. Для этого он вполне подходил: хорошо воспитанный, приятный, разговорчивый юноша, прекрасный компаньон для вечерних прогулок. Правда, эти прогулки были довольно ограниченны, ибо если клиентов старый Москозо не мог заставить, держа в руке карманные часы, ровно в восемь вечера и ни минутой позже лечь в постель, то к внуку предъявлял это требование неукоснительно, несмотря на то, что пушок над верхней губой юноши давно превратился в пышные усы. О деньгах же, в которых Васко так нуждался, и говорить нечего.
Впрочем, старый Москозо оказывал заметное давление и на клиентов, заставляя их менять образ жизни и сокращать расходы на попойки. Старик то и дело твердил, что не доверяет людям, ведущим рассеянную жизнь, посещающим бары и дома терпимости. «Можно ли положиться на пьяницу и распутника?»—спрашивал он и этим вопросом разрушал все мечты о пороч-
594
ных наслаждениях, взлелеянные за долгие месяцы ожидания поездки в столицу. Впрочем» многие из клиентов» несмотря на это предупреждение* все же посещали злачные места, а Васко пользовался каждой возможностью, чтобы* пренебрегая советами деда, показывать приезжим вместо живописных достопримечательностей столицы гостеприимные притоны, где уже успел приобрести прочные связи.
Старый Москозо в черном альпаковом пиджаке, водрузив на нос очки» сидел, склонившись над книгами с записями входящей и исходящей корреспонденции фирмы, и наблюдал за внуком — тот мечтал, устремив взор в окно, а перед ним лежало недописанное письмо. Старик растерянно взглянул на Рафаэла Менеидеса и кивнул в сторону внука. Старший служащий посмотрел на юношу строго, с осуждением, а затем, повернувшись к деду, выразил на своем лице глубокое сожаление. Ну, если так, для Жозе Москозо фирма дороже семьи, тем более что от последней остался один этот внук, такой же бродяга и фантазер, как его отец Apara н,— болтун, тунеядец, прославленней лгун, который отнял у Жозе единственную дочь и пять лет жил за его счет. Даже после смерти он стоил тестю немалых денег: дура вдова потребовала для обожаемого супруга похорон по первому разряду и мраморный склеп. Тесть же после смерти Арагана вздохнул свободно, но, по его мнению, трех аршин земли и то жалко на ненавистного зятя, прозванного приятелями Хвастунишкой: столько он им рассказывал всякой всячины. Такого циничного и наглого субъекта еще свет не видывал! Он не.хотел понимать намеков, а когда старик наконец сказал ему прямо, что пора кончать медовый месяц ц приступать к работе в конторе фирмы, Араган рассмеялся ему в лицо. сЗа кого тесть его принимает?» — спросил он не то насмешливо, не то обиженно. Что он, бездарность какая-нибудь, жалкая конторская крыса?. Ему ли сидеть целые дни среди трески и картошки и заниматься продажей бакалейных товаров? Неужели сеньор Москозо не понимает, за кого он выдал свою дочь, неужели ничего не знает о его талантах, способностях, связях, планах? Пусть уважаемый тесть не заботится о том, чтобы подыскать ему дело. Его будущее обеспечено, и если он еще не приступил к работе, то только потому, что затрудняется в выбора пять или
5?б
шесть предложений, одно другого заманчивее, сделали ему друзья, люди, занимающие самое высокое положение; сеньор Москозо еще получит большие барыши благодаря,дружеским связям зятя; Араган может устроить фирме контракты на поставки товаров государству, различным корпорациям, можно легко заработать кучу денег. Что скажет, например, сеньор Москозо о годичном контракте на поставку солонины и трески для военной полиции? Ему, Арагану, стоит лишь шепнуть словечко капитану — начальнику интендантства ~г и дело в шляпе. Сеньор Москозо может считать этот контракт решенным делом, как будто деньги уже у него в сейфе. Причем ему достанется все, так как его зять и друг не возьмет с него комиссионных.
Вес пять лет брачной жизни Араган пребывал все в том же неопределенном положении, так и не решившись занять ни одно из пяти или шести замечательных мест или согласиться на новые предложения именитых друзей. Не раздобыл он и контракта для фирмы, хотя ежедневно обещал поговорить об этом деле завтра. Однако от места служащего у тестя он по-прежнему решительно отказывался, рассматривая повторные предложения чуть ли не как оскорбление и провокацию. У него был твердый характер, и он ни разу даже не вошел в трехэтажное здание фирмы, зная его только по наружному виду и обходя стороной всякий раз, когда ему приходилось бывать на Ладейре-да-Мон- танья.
Когда Араган неожиданно умер — никто и не подозревал, что у него больное сердце,— явились ростовщики с просроченными векселями, обнаружились различные долги, расписки, набросанные наспех карандашом,— все это составило в целом огромную сумму, от уплаты которой старый Жозе Москозо, тоже обладавший твердым характером, отказался наотрез. Надо сказать, что смерть Арагана Хвастунишки была горько оплакана не только его женой, но и многочисленными друзьями в барах, а также кредиторами, пришедшими в ужас от неслыханной бессердечности тестя покойного.
Вдова не выдержала удара, не смогла пережить потерю любимого супруга и несколько месяцев спустя была погребена в том же мраморном склепе. За всю жизнь она ни на минуту не усомнилась в своем муже, в
его благородство, верности и преданной любви. В некотором роде Араган действительно был отличным мужем— он посвящал жене почти все послеобеденное время, нежно любил ее, баловал как ребенка. Зато вечером его отпускали на свободу. Он имел обыкновение объяснять жене, что занят каким-нибудь важным политическим или коммерческим делом. Возвращался он на рассвете, от него пахло кашасой и духами, в зубах торчала сигара, а на лице неизменно играла довольная улыбка. Даже рождение сына, после которого он еще больше привязался к жене, не изменило его недостойных (по мнению старого Москозо) привычек. Он вставал в полдень, ел и пил в свое удовольствие, после обеда проводил время с женой и сыном, вечера в барах и домах терпимости, рассказывая приятелям всякие исторйи. Тесть признавал за ним только одно достоинство: его никогда не видели пьяным, винные пары не действовали на Арагана, и это было поистине удивительно.
Облокотясь на стол, старый Москозо смотрел на внука, и в памяти его оживал ненавистный образ зятя. Какой смысл в том, что он привел Васко в контору еще десятилетним мальчишкой и изо всех сил старался приучить к делу? У парня те же мечтательные глаза, та же жизнерадостная улыбка, что у отца, и тоже Полное безразличие к фирме. Вот несчастье!
Необходимо заранее принять серьезные меры предосторожности, если он не хочет, чтобы мощная, пользующаяся широким кредитом фирма —дело всей его жизни — развалилась у всех на глазах в руках вПука.
Чувствуя приближение смерти, старик решил превратить. фирму в акционерное предприятие, приняв в компаньоны несколько самых старых и способных своих служащих. Испанец Рафаэл Менендес тоже вступил в дело, вложив крупный пай; в его руки, согласно завещанию старого Москозо, перешло управление всеми делами фирмы. Васко унаследовал от деда пакет акций, который обеспечивал ему контроль над фирмой и ббльшую часть прибылей. Таким образом, он получил значительное состояние и избавился от всякой ответственности.
Теперь Васко был совершенно свободен — ни работы в конторе, ни установленного дедом режима дня...
697
Никаких обязанностей — и куча дёнёг! Он предоставил Менендесу решать все дела. Один только раз он не согласился с испанцем и настоял на своем: когда испанец хотел уволить старого Джованни, грузчика, работав* шего в фирме почти со дня ее основания. Больше сорока лет Джованни без устали таскал на голове мешки — от склада к повозкам, от повозок к складам, без единого дня отдыха и без единой жалобы. По ночам он ложился на те же мешки, сторожил здание фирмы и отпирал дверь запоздавшим клиентам, осмелившимся нарушить расписание старого Москозо. Негр Джованни принял Баско под свое покровительство с того самого дня, когда тот десятилетним мальчуганом впер^ вые вошел в здание фирмы. Как тяжело ему было тогда! И Васко хранил чувство благодарности к Джованни. По вечерам Джованни рассказывал Васко о морях, о портах: в молодости он был моряком. Настоящее имя его было Жоан, он родился невольником и еще мальчиком бежал от хозяев. Ему удалось поступить на итальянское судно и уйти в море. Так с легкой руки матросов-итальянцев он навсегда превратился в Джованни. В мрачном здании фирмы, где от запаха пряностей кружилась голова, Джованни был единственным, кто проявлял симпатию к одинокому ребенку. И вот когда Джованни стукнуло семьдесят и силы стали ему изменять, Менендес решил, что держать его больше невыгодно, и приказал уволить Джованни и нанять другого грузчика.
Даже после смерти деда, несмотря на свое новое положение главы фирмы, Васко по-прежнему немного побаивался Менендеса. Испанец был человек вежливый, с высшими вел себя подобострастно, с низшими же по должности и положению и вообще с теми, кто от него зависел, был высокомерен и груб. Он крепко держал в руках бразды правления, и дела фирмы шли отлично. Но служащие жаловались, что при нем стало еще хуже, чем во времена старого Москозо. Васко боялся холодного осуждающего взгляда испанца, его манеры говоритьнегромко, сдержанно, иепреклонйо. Когда мальчиком и юношей Васко служил в конторе, Менендес не бранил его, как остальных. Он только доносил деду — и Васко это знал — о каждой его ошибке, о каждом нарушении распорядка дня фирмы. А потом, когда Васко стал уже взрослым усатым мужчиной,
598
Менендес доносил старику о его редких ночных похождениях, которым потворствовал негр Джованни. Теперь Менендес низко склонялся перед Васко, он оказывал ему те же знаки почтения и уважения, какие прежде оказывал старому Москозо. Тем не менее, когда Васко, взволнованный и возмущенный, явился к нему в контору, чтобы поговорить о Джованни, он попытался настоять на увольнении негра. Накануне вечером Джованни пришел к Васко и рассказал о случившемся, Менендес уволил его без всякого объяснения причин, заплатив ничтожное выходное пособие. Джованни семьдесят лет, ноги его уже не так твердо ступают по земле, в руках нет больше прежней силы. Он нашел Васко в баре в обществе друзей и рассказал ему все. Старик зажмурился, чтобы удержать слезы, голос его дрожал:
— Фирма съела меня, теперь остается только выбросить кости.
— Этого не будет...— обещал Васко.
В благодарность старый негр д§л ему совет:
— Гринго — негодяй, сеньор Араганзиньо. Смотрите, как бы он не надул вас.
На другой день чуть свет Васко появился в конторе— это был редкий случай* Вид у него был рассерженный и серьезный, он вызвал к себе Менендеса. Служащие начали перешептываться. Из кабинета старого Москозо, который теперь занял Васко, доносился громкий голос главы фирмы. Голоса Менендеса не было слышно, еще ни разу с его жестких губ не сорвался крик, он всегда говорил тихо, даже когда жестоко оскорблял какого-нибудь провинившегося служащего.
Нелегко было Васко сломить испанца. Он кричал, что увольнять старого Джованни бесчеловечно, что Менендес не имеет права выбрасывать на улицу человека, всю жизнь трудившегося на благо фирмы. Менендес холодно улыбался и кивал, но оставался по- прежнему при своем мнении: если служащий не способен больше работать так, чтобы его труд приносил прибыль фирме, не остается ничего другого, как уволить этого служащего и взять на его место нового. Таковы правила игры, и он выполняет их. £сли бы он сделал исключение для Джованни и продолжал бы пла-
тнть ему жалбвййьб, Стальные потребовали бы того асе. В состоянии jfà Ç^*t>$p Васко (теперь Менендес почтительно величал йовбго шефа сбньбфом, хотя более двадцати лет звал его просто Араганзиньо) представить себе гибельные последствия такой политики? Нет, Менендес не может поступить иначе.
Но Васко и знать ничего не хотел ни о правилах игры, ни о политике, он считал, что увольнять Джованни жестоко, просто подло. Менендес заявил, что, если так, он умывает руки: в конце концов сеньор Васко — глава фирм*!, и любое его решение будет выполнено. Однако ему следует хорошенько подумать, прежде чем нарушить незыблемый закон, лежащий в основе всякой коммерческой деятельности. Он рискует поставить под удар самое существование фирмн. И кроме того, ущерб потерпит не только Васко, но и все остальные компаньоны. Он говорит не о себе, он лично отстаивает только принцип, твердый принцип, а вовсе не стремится сэкономить несколько жалких мильрейсов.
Васко вышел из себя и поднял крик. В конце концов. более пятидесяти процентов акций принадлежат ему, он мог бы решить вопрос и один. Испанец подтвердил это. И, видя, что хозяин пришел в ярость, предложил решение, которое удовлетворит всех. Джованни уже уволен, пусть так оно и останется. Но они двое, сеньор Васко и Менендес, берутся обеспечить его, назначат старику месячное содержание, на которое он сможет прожить — оплатить комнату н пропитание. На том н порешили. Начались длительные переговоры со старым негром — он ни за что не соглашался покинуть склад и переехать куда-нибудь, хотя бы в дом Васко. В конце концов договорились так: Джованни будет продолжать работать ночным сторожем за половину прежнего жалованья, вторую же половину будет выплачивать ему Васко из своего кармана. Негр пришел благодарить Васко н еще раз предупредил его:
— Осторожнее с этим испанцем, молодой хозяин. Это такая низкая тварь... совсем дрянь человек...
Для Васко же присутствие Менендеса означало возможность жить спокойно, без всяких забот. Он заходил в контору лишь для очистки’совести, перекидывался с Испанцем несколькими словами, рассеянно выслушивал его объяснения о ходе дел, забегал на склад к Джованни и вскоре исчезал: необходимо было ветре-
600
титься с одним из многочисленных друзей (у него была теперь своя компания), или какая-нибудь новая подруга, сердце которой он недавно покорил, ожидала его.
Васко был холост и легко влюблялся, он не зиал счета деньгам и отличался щедростью, даже расточительностью. Он часто затевал скандалы в барах и кабаре, неизменно оплачивал все счета, и пользовался большой популярностью у женщин. Если какая-либо из них казалась ему привлекательной, он немедленно, и безумно влюблялся, осыпал ее подарками, снимал для нее домик. В последнее время он влюбился в Дороти, девушку, которую поместил в пансион Карол доктор Роберто Вейга Лима. Роберто был богат и потому не занимался медицинской практикой. Он прославился среди женщин своей дикой ревностью и грубостью и был в этом смысле противоположностью Васко. Несмотря на богатство Роберто, женщины его избегали: из-за какого-нибудь пустяка он способен был избить любовницу. Дороти он привез из провинции, из города Фей- ра-де-Сант-Ана. Он держал ее взаперти, как пленницу, и постоянно осыпал угрозами. Карол жалела, что приютила девушку в пансионе «Монте-Карло», но она не могла отказать постоянному щедрому посетителю, да к тому же еще из хорошей семьи. Бедняжка Дороти жила в более строгом заключении, чем монахиня в монастыре, Роберто появлялся в самые неожиданные часы, угрожая несчастной побоями. В танцевальном салоне каждый вечер разыгрывался один и тот же спектакль — Роберто не отходил ох Дороти, он показывал свое мастерство в танго и машише и ожидал случая, чтобы придраться к Дороти и устроить скандал, чуть только кто-нибудь взглянет на бедную девушку или улыбнется ей. Карол, которой все доверяли свои тайны, знала, что Дороти нравится Васко и та тоже влюбилась в него. За несколько месяцев пребывания в пансионе «Монте-Карло» девушка многому научилась* теперь она была уже не та неопытная деревенская дурочка, которую Роберто отыскал в Фейре, она изо всех сил стремилась освободиться от своего вспыльчивого покровителя и упасть в объятия симпатичного и щедрого коммерсанта.
Вот эта-то бурная мучительная страсть и придара- ла, по мнению Карол и Жеронимо, глазам Васко груст*
601
ное выражение. Капитан же считал, что причина здесь иная: наверно, какая-нибудь невинная девущка, ухаживание, мечты о женитьбе — безумие, от которого Дороти была бы хорошим лекарством, верным средством исцеления. Полковник не соглашался ни с тем, ни ç, другим, он считал, что Васко уже очень давно, задолго до начала всех этих любовных историй, страдал постоянно неизлечимой меланхолией. Лейтенант Лидио Мариньо не имел на этот счет определенного мнения, он мог только констатировать, что этот дуралей BacJ ко, имея все возможности жить весело, предается почему-то ипохондрии. Может быть, у него печень не в порядке? Человеку с такими средствами грустить — да это идиотизм! Во всяком случае, в одном все были согласны — надо разгадать причину печали, снедающей душу Васко Москозо де Араган.
Молодость, богатство, железное здоровье, хорошая компания, приятная беседа... и все-такн создавалось впечатление, что Васко тайно страдает и рана его неизлечима. Приятели были озабочены, особенно Жорж Диас Надро, человек настолько веселый по натуре, что, если кто-либо из его друзей казался грустным или огорченным, он воспринимал это как личное оскорбление.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
О начальнике порта с его негритянками и мулатками и о тошнотворной девице Мадалене Понтес Мендес
Начальнику йорта Жоржу Диасу Надро нравилось видеть вокруг себя веселые, улыбающиеся лица. Он не выносил угрюмых людей, чем, возможно, объяснялось и отсутствие привязанности к домашнему очагу, ибо его жена представляла собой олицетворение печали и набожности. Она целиком посвятила себя церкви и благотворительности, обожала больных, страждущих, вдов и сирот. Во время святой недели, когда устраивались нроцессии и омовения ног беднякам, когда всюду виднелись огромные свечи и черные покрывала, а мрачные звуки трещотки заменяли веселый перезвон колоколов, эта женщина чувствовала себя совершенно счастливой.
602
Каким образом веселый моряк женился на двушке со столь чуждым ему темпераментом? Дело в том, что, когда они познакомились в салоне Клуба моряков в Рио и Жорж влюбился в нее, Грасинья отнюдь не страдала склоннрстью к меланхолии. Она непринужденно, с молодым задором смеялась шуткам юного лейтенанта и находила их весьма остроумными, несмотря на то, что старые адмиралы не всегда одобряли его юмор. Ее разочарование в преходящих радостях мира сего было вызвано смертью десятимесячного сына. Она обожала мальчика, а он умер внезапно, от лихорадки. Грасинья с мужем были в то время на празднике на одном военном корабле. Когда пришло известие о смерти ребенка, она танцевала в объятиях Жоржа. Сочтя себя виновной в смерти сына, она оделась в траур и навсегда распрощалась с балами и развлечениями. Все свои помыслы Грасинья теперь обратила к небесам, где, без сомнения, находилось невинное дитя, и к церкви,— может быть, она сумеет заслужить прощение и ей будет дарована возможность снова увидеть сына после смерти, о которой она ежедневно молила бога. Отвращение ее к мирским радостям распространилось и на мужа. Жорж остро переживал смерть ребенка, не раз он мечтал о его карьере, о его успехах и звал мальчика Морячком. Но он не согнулся под тяжестью удара, он хотел убедить жену в том, что им следует иметь других детей и заполнить пустоту, оставшуюся после смерти Морячка. Но Грасинья с отвращением оттолкнула его и, заливаясь слезами, умоляла никогда больше не подходить к ней с такими греховными намерениями. Она пожелала даже иметь отдельную спальню, а Жоржу посоветовала тоже забыть пустые мирские удовольствия и обратиться к богу, который в своем милосердии простит его за грехи. Жорж в изумлении разинул рот. Сначала он сочувствовал ее отчаянию, но надеялся, что за два-три месяца она придет в себя. Однако за этот короткий срок ничего не изменилось. Напротив, Грасинья еще больше погрузилась в свое горе. 0на бродила по дому, как призрак, постоянно плакала, бормоча бескровными губами молитвы, черные одежды скрывали ее едва расцветшую красоту. Теперь она спала в комнате покойного ребенка и, выполняя обет, превратила ее в своего рода часовню. Первое время Жорж пытался пробиться сквозь стену скорби и страданий,
воз
которой она окружила себя, но это ему не удалось. Он перевелся в другой город, однако Грасий>я по-прежнему оставалась равнодушной ко всему на свете, кроме памяти сына и будущей жизни на небесах. Тогда Жорж отступился и зажил по-своему*
* Он старался как можно меньше бывать дома. Управлял портом и руководил морским училищем, работал в саду, окружавшем их дом, выходивший на мо* ре. Вечером он снимал свою форму, облачался в штатское платье и отправлялся к /Херонимо, во дворец, в штаб 19-го батальона к полковнику или прямо на>Вйр' рис, где в унаследованном от деда доме, в котором прошли первые годы его детства, жил Васко Москозо де Араган. Они играли на бильярде и в кости — на рюмку аперитива, вместе ужинали, потом наступало время идти к женщинам или начинать партию в покер.
Именно капитан Жорж ввел Васко в круг людей, занимающих столь высокое положение. Одетый в штатское, Жорж, со своими голубыми глазами и белокурой шевелюрой, походил на путешественника-иностранца, никто и не догадывался, что имеет дело с бразильским капитаном. Однажды Васко один сидел за столиком возле эстрады, где выступала Сорайя, танцовщица, недавно приехавшая в город. Васко слышал о ней и о ее танцах от одного приятеля шведа, у которого была в нижней части города контора по импорту табака, пиа- сабы 1 и какао. Шведа звали Иоганн, что по-португальски невозможно ни написать, ни выговорить. За соседним столиком сидел начальник порта. Васко, приняв его за европейца, некоторое время развлекался тем, что пытался отгадать, какой он национальности: итальянец, француз, немец или голландец? Пшеничные волосы, небесно-голубые глаза и то, что он был в обществе соблазнительной темной мулатки, говорило, что он гринго. Васко задумался. Любопытно, почему иностранцев так привлекают негритянки и мулатки? Они не могут видеть их равнодушно, прямо в исступление приходят. А вот он, бразилец смешанной крови, отдал бы жизнь за блондинку с белой розоватой кожей. Чем объяснить такую разницу во вкусах? Не успел он найти ответа, как в кабаре появились три типа с угрюмыми
1 П н а с а б а — бразильская пальма,, волокно которой идет ва нэготовленне веников.
604
физиономиями и, проходя мимо, с силой толкнули стол гринго. Они пришли с недобрым намерением, это видно было по их вызывающему поведению, и оно, как тотчас же догадался Васко, состояло в том, чтобы избить гринго и отобрать у него мулатку. Чертов иностранец, соблазнитель... Вскоре ссора превратилась в жестокое побоище, полетели бутылки, стулья; европеец оказался крепким орешком. Васко возмутило, что трое напали на одного, он не смог удержаться и вмешался в драку на стороне незнакомца. Мулатка кричала, один из субъектов дал ей несколько затрещин. Васко был сильным, он с детства привык таскать тяжести, кроме того, Джованни научил его приемам бокса.
Битва разгорелась вовсю и закончилась поражением и изгнанием агрессоров. Хозяин кабаре, знавший Жоржа, также принял участие в потасовке. Он и его гарсоны окончательно укротили трех парней. Позже стало известно, что это был возлюбленный мулатки с приятелями, решившими отомстить ей за измену и избавить друга от невыносимых страданий, которые причиняли ему рога. Выйдя победителем из схватки, Жорж не согласился на предложение Васко вызвать полицию. Растроганная благородным порывом возлюбленного и силой его чувства, проявившейся в бесстрашном нападении на начальника порта, мулатка с рассеченной губой покинула победителя и с воплем любви кинулась вслед за побежденным героем.
Васко принял приглашение Жоржа пересесть за его столик, они обменялись визитными карточками. Узнав, с кем он имеет дело и кому помог в трудную минуту, коммерсант оживился.
— Как я рад, капитан! Представьте, я принял вас за иностранца...
— Мой отец француз, но я родился в штате Мипас- Жераис, в городе Вила-Рика.
— Такое знакомство для меня честь. Сеньор может всецело располагать мною...
— Давайте бросим все эти разговоры насчет сеньора. Ведь мы друзья.
К концу вечера они подружились с Сорайей. К ним присоединился Иоганн, они стали аплодировать танцовщице— дочери араба из Сан-Пауло, потом угостили ее шампанским и увезли вместе с двумя другими женщинами. На следующий день Васко был представ¬
608
лен полковнику, лёйте^йнту и доктору Жероцимб. Последний не замедлил попросить у него взаймы денег, что окончательно скрепило их союз и ознаменовало вступление Васко в избранный круг.
А также — в высшее общество. Его стали пригла; шать на праздники во дворец, на приемы, балы. Теперь на парадах Второго июля и Седьмого сентября он стоял на трибуне рядом с губернатором, представителями высшей власти и офицерства. С Жеронимо они были неразлучны. Впрочем, все четверо, а также ц прочие: майоры, капитаны, судьи, депутате, правительственные чиновники— все, кто случайно оказывался в их компании и принимал участие в беседе, партии покера или в кутеже, уважали Васко. Поскольку он сделался теперь близким другом начальника канцелярии губернатора, приятелем адъютанта для особых поручений, командира батальона и начальника порта, перед ним гостеприимно распахнулись двери всех городских салонов. Васко расстался со своими прежними друзьями, коммерсантами из нижней части города,-—эти люди не отличались ни блестящим остроумием, ни широкой образованностью. Только с Иоганном— так как ему симпатизировал Жорж — Васко сохранял дружеские отношения. Швед появлялся время от времени, все еще влюбленный в Сорайю, и говорил, что вытащит ее из кабаре. Великолепная женщина, но танцовщица самая жалкая из всех, каких ему когда- либо приходилось видеть. А ведь он объездил полмнра до того, как поселился в Байе.
Васко Москозо де Ар ага н имел, таким образом, все, чтобы чувствовать себя счастливым. Деньги, общественное положение, здоровье, хороших друзей, успех у женщин. В карты ему везло, особенно в покер, забот у него не было никаких. Тогда почему же, черт возьми, легкая дымка грусти туманит его чистые глаза; почему так внезапно обрывается его искренний смех?
Капитан Жорж Диас Надро любил видеть вокруг себя веселые лица, Он решил разузнать, в чем секрёт этой необъяснимой печали, найти Подходящее лекарство и разогнать тучи на лице друга. Одно время он предполагал, что Васко страдает от безответной любви и ревности, и надеялся, что рана зарубцуется со временем, когда всйыхнёт новая страсть, как сейчас
606
например, к Дороти. Не так давно Backô проявил интерес к одной сеньорите из общества, которой был представлен на празднестве во дворце. Это была жеманная девица по имени Мадалена Понтес Мендес, дочь судьи. Жорж встревожился: неужели эта тошнотворная манерная особа, плоская как доска и с таким выражением лица, будто ей всюду чудится дурной запах, могла пленить сдержанного Васко Москозо де Араган, который так разбирается в женщинах? Нелепо! Впрочем, Жорж с каждым днем все больше убеждался, что мир соткан из нелепостей.
— От этой самой Мадалены меня тошнит...— сказал начальник порта полковнику, командиру 19-го батальона.— КривлякаГ
Он надеялся исцелить Васко при помощи Дороти, ее жгучих глаз, ее губ, жаждущих поцелуев. Эта женщина создана для любви (достаточно взглянуть ей в лицо, все сразу понятно!). Ей нужен настоящий мужчина!
— Ради этой действительно стоит поломать голову;,. А он страдает из-за какой-то надутой лягушки, просто глупо!
По мнению озабоченного Жоржа, Васко следовало разом решить вопрос о Дороти. На эту тему кайнтан имел длительную беседу с Карол.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
О реальности и о мечте е связи с титулами и званиями
Да, Мадалена Понтес Мендес и ее наморщенный нос имели некоторую связь с тайной печалью Васко Москозо де Араган. Дело было, однако, не в любовных муках, не в страданиях ревности и не в страсти без взаимности, как воображал капитан Надро. Может быть, коммерсант и питал матримониальные намерения в отношении гордой девицы, но сердце его никогда не билось учащенно при встрече с этой спесивой, тощей особой. Гораздо больше времени и внимания он уделял ее задыхающемуся от астмы отцу — судье верховного трибунала —и матери, происходившей от баронов.
Если ему когда-нивуДь и прихоДйЛо на ум жениться, то лишь в свдзи со Стремлением проникнуть в общество людей, обладающих гербами и титулами, добраться до недоступной вершины. Однако даже если в его голове, кружившейся от внезапной перемен!! жизни, от дворцовых огней, близости губернатора, элегантности всех этих «их превосходительств», и мелькнула такая мысль, она все же не воплотилась в конкретное намерение, а просто осталась туманным мимолетным ощущением, горьким и неприятным.
Браком со знатной особой Васко надеялся соединить свое честное плебейское имя, блВгоухающее треской и вяленым мясом, со звучной дворянской фамилией, еще пахнущей кровью невольников. Впрочем, местное дворянство несколько обеднело после отмены рабства. Наш незадачливый комбинатор остановил свой выбор на Ма да лене Понтес Мендес, у которой в роду по материнской линии был барон, а в архиве деда по отцовской линии хранились письма императора Педро IL Дед этот был ученый-юрист и держался весьма надменно, хотя поместье его и пришло в упадок. И вот Васко изо всех сил старается понравиться родителям и ухаживает за Мадаленой.
Но однажды во время вальса его постигдр страшное разочарование. Он танцевал с Мадаленой и говорил о том, о сем... Случайно разговор коснулся помолвки и свадьбы какой-то ее приятельницы. И туг Мадалена—этот мешок костей — заявила, что единственное, чего она требует от человека, которой пожелал бы повести ее к алтарю, это чтоб у него был титул или звание. Необязательно дворянство, хотя, конечно, ее идеал — граф, маркиз или барон. Но теперь, при республике, после низкого предательства, совершенного по отношению к бедному императору, другу ее деда, с которым он даже переписывался, это так трудно; она имеет в виду республиканские титулы, свидетельство об окончании университета, докторский диплом, звание офицера армии или флота. Она, внучка барона, доч£ судьи верховного трибунала, не выйдет замуж за кого попало, чтобы стать скромной супругой безвестного «сеньора такого-то» — «сеньора» Белтрано или «сеньора» Сикрано. Она хочет быть сеньорой доКторшей или çeHbopoft капитаншей. Деньги для нее ничего не значат, имя, звание — это да. Это для нее всё.
608
( Васко сбился с такта,jпобледнел и сник. Он завел .разговор, рассчитывая Намекнуть на свётовство/но to- Цз4вя гордячка тут же бросила ему в лицо, что юн и есть1 етакой-то», один из тех «сеньоров», о которых она говорила с таким презрением. Он не решился предложить eÇ свою кандидатуру, сконфузился, растерялся и молчал до тех пор, пока не прозвучали заключительное аккорды вальса. После этого Васко стал еще грустней;
Ибо единственной причиной его печали было то, что у него нет титула. Почему, например, он не бросался на завоевание Дороти, связанной с Роберто лишь деньгами? Васко мог бы дать ей гораздо лучшее содержание, собственный домик и к тому же веселую, жизнь, наполненную празднествами, прогулками, вечеринками и шампанским. Не говоря уж об освобождении ot ужасной необходимости терпеть возле себя такого борова, как Роберто. Васко вздыхал по Дороти, и сердце его тревожно билось. Что же мешало ему вырвать ее из рук Роберто? Страх? Да, он боялся Роберто. Нет; это был не физический'страх, можно ли бояться этой жирной туши? И потом известно, что мужчина, который бьет женщин, всегда трус и не способен оказать сопротивление другому мужчине. Да и кто осмелился .0ы выступить против Васко Москозо де Араган, друга Жеронимо, своего человека в полиции, который, если бы захотел, мог бы получить в полное распоряжение отряд солдат или матросов? Стоило только сказать слово полковнику или капитану...
Однако Васко все же ощущал страх, хотя это был CIpex другого рода, страх коммерсанта перед человеком,, подучившим университетское образование, имею- -щим звание доктора, ученую степень, перед человеком, защитившим диссертацию. Никогда Васко не сможет преодолеть расстояние, отделяющее его от людей ’с дипломами. Он не смел с ними равняться, он знал, что они выше.
» Рот какова была тпричина печального выражения его лица, вот что.мучило его постоянно, отнимало радость жизни и беспокоило друзей. Васко кйзалось, что Люди с титулами к званиями представляют собой особую касту, что это высшие существа, вознесеншие над простыми смертными. „
t Он ощущал свое унижение на каждом шагу. Когда он входил в пансион «Монте-Карло», Карол нежно при-
20. Ж. Амаду
609
ветствовала его «сеньор Араганзиньо», а четырех его друзей называла полковник, доктор, капитан, лейтенант. Если новая женщина присоединялась к их кШ- пании за столиком кабаре, она непременно интересовалась их званиями и, когда доходила очередь до него, нередко пыталась угадать:
— Дайте-ка я отгадаю... Вы майор, я готова поклясться.
Когда на правительственной трибуне они были представлены главою штата одной важной персоне, то после провозглашения звучных титулов послышалось:
— Сеньор Васко Москозо де Араган, крупный оптовый коммерсант.
Сеньор Васко... Целый день он слышал эту йена' вистную приставку к своему имени и страдал от нее, как от пощечины, как от оскорбления. Он был унижен до глубины души, краснел, опускал голову. Праздник больше не радовал его. День был испорчен. Что значат деньги, симпатия и дружба влиятельных людей, если на самом деле он все-таки не был им равен, если что-то их разделяло, какое-то расстояние всегда оставалось между ними? Многие завидовали Васко, считая, что ему повезло в жизни и у него есть все для счастья. Но это было не так. Васко мечтал о звании, которое заменило бы унизительное словечко «сеньор», безличное, вульгарное, смешивающее его с толпой, чернью, сбродом.
Сколько раз размышлял он об этом в тишине своего холостяцкого дома после веселых пирушек, и его добродушное лицо мрачнело. Он отдал бы все на свете за диплом зубного врача или хотя бы фармацевта, ведь тогда он имел бы право носить особое кольцо — символ высшего образования — и писать перед своим именем «д-р...£>.
Он стал подумывать о покупке звания полковника национальной гвардии. В первые годы существования республики многие помещики из глубинных районов покупали такое звание за несколько конто. В те времена в сертане было столько полковников, что это слово стало синонимом богатого помещика. Оно утратило военную окраску, перестало связываться с представлением о чести мундира. Этим полковникам давно уЖе не оказывали воинских почестей, даже не козыряли. Носить форму им тоже не разрешалось. Какой же смысл покупать звание полковника? Просто смешно..* 610
1:; Он мечтал — мечтать ведь никому не запрещено о папском дворянстве, но это было слабым утешением, всего лишь фантазией, исчезающей перед лицом суровой действительности. Титул ватиканского графа стоил громадных денег, всего состояния Васко не хватило бы на него. В Салвадоре был всего один папский дворянин— Магальяэнс, компаньон крупной фирмы, по сравнению с которой торговый дом «Москозо и К0» казался не больше придорожной харчевни. Этот Магальяэнс построил за свой счет церковь, послал папе золотое изображение Христа, давал деньги священникам и братствам, заплатил двести конто за дворянство, совершил паломничество в Рим и при всем том едва добился титула командора. Одних денег тут мало. Необходимо оказать церкви важные услуги, отличаться религиозным пылом и быть своим человеком в монастырях. Беспутный Васко Москозо де Арагаи редко бывал в церкви, совершенно не имел связей в церковных кругах, и имя его никогда не произносилось в епископском дворце.
Иногда, лежа в постели, погруженный в размышления, Васко проклинал своего покойного деда, этого грязного тупицу, который думал только о деньгах. Вместо того чтобы заставлять несчастного ребенка подметать пол в доме на Ладейре-да-Монтанья, бегать по поручениям и таскать грузы, лучше бы дед отдал его в школу, а потом на медицинский или юридический факультет. Вот тогда Васко поднялся бы на вершину социальной лестницы! Но где там! Старый Москозо думал только о фирме, о том, чтобы внук смог когда-нибудь заменить его.
Васко старался отвлечься от воспоминаний о деде: среди них не было таких, которые стоило бы хранить. Он давал волю своему воображению н с наслаждением мысленно ставил перед своим именем желанные, недосягаемые титулы. В эти минуты он был совершенно счастлив.
«Васко Москозо де Арагаи, адвокат»t— и он видел себя на судейской трибуне, в мантии и парике; он направляет на прокурора обличительный перст и блестящей речью уничтожает его; дрожащим от волнения голосом он рассказывает историю своего подзащитного, который оказался жертвой, бессильной жертвой рока. Добрый, работящий человек, нежный отец семейства
611
М, цр.ед§нный ^уж, обожающий свою жецу, она же — легкомысленная женщина — наставляет ему. рогзА? Нетс, это неподходящее,выражение для суда... И вот легкомысленная женщина, презрев любовь м>ла и невинных детей, оскверняет святость семейного очага, за* бывает клятву верности, данную перед священником, и на ложе измены втаптывает в грязь честное имя му^ жа... Вот так, это хорошо... Фраза понравилась ему са; мому, он растрогался... Его имя гремит по всему штату наравне с именами крупнейших адвокатов, о нем говорят, со всех сторон слышатся похвалы: «Какой талант! Какое красноречие! Он заставляет плакать даже людей с каменными сердцами! Нет такого суда при* сяжных, который не согласился бы с ним!» ;
Итак, Васко добился оправдания убийцы. Теперь он видел себя в халате с засученными рукавами, в очках, в резиновых перчатках, лицо его закрыто марле: вой повязкой —он доктор Васко Москозо де Арагви, знаменитей хирург (другой специальности он не признавал), работавший в больницах Парижа и Вены. Уверенными, но осторожными движениями он вскрывает, живот губернатора под напряженными, полными страстной надежды взглядами родственников, Жеро- нимо, политических деятелей, студентов и медицинских сестер. Внезапная болезнь губернатора вызвала тревогу в обществе, губернатору грозит смерть. Необходима немедленная операция. Такую операцию никто в Байе еще никогда не осмеливался делать (Васро не знал в точности, что именно он оперировал, какое место губернаторского живота приходится ему вскрывать и зашивать, но Рто были второстепенные детали). Испуганные врачи колеблются, боясь страшной ответственйЬ* стй.. Знаменитый профессор отказывается' от операции^ А между тем жизнь губернатора в опасности,1 дел а штата заброшены, политическая жизнь бурлит.и оппози- зиция потирает руки в радостном ожидании. Жеронй- мо горячо взывает К дружеским чувствам’Васко, они нуждаются в его знаниях, в его таланте. Напряженней обстановка в операционной, на устах Васко улыбка... Он собирает все Свое мастерство, хладнокровие, опыт и знания. Извлекает'из сиятельного живота... что бь! вы : думали? — огромный камень! (Ёму приходилось слышать о камнях в почках как о смертельной, неизлечимой болезни.) Студенты не выдерживают и разра¬
612
жаются аплодисментами и криками ура, профессора Приходят поздравить Васко.'
Вслед за спасением человека от тюрьмы и спасением жизни губернатора Васко переносится в другук> область: Инженер Васко Москозо де Араган, прошедший практику в Германии, сумел прорезать железнодорожными путями суровый сертан и принес прогресс ьсему краю. Он идет по дикой каатинге во главе отряда рабочих, обливаясь потом, под палящими лучамй солнца. Он преодолевает все препятствия, борется с унынием и усталостью. Но он озабочен. И вот неожиданно на фоне тоскливого равнинного пейзажа вырастает огромная гора. Она мешает проложить рельсы, преграждая путь цивилизации. Туннель, один из самых крупных в мире, бессмертное творение Васко, о котором пишут в учебниках географии. Открытие туннеля... Машинист уступает Васко свое место... Первый Паровоз, украшенный цветами, поведет великий инженер, человек, победивший пустыню, горы и реку. Появляется Дороти, оказывается, она жена секретаря управления путей сообщения, ограниченного и пренеприятнейшего субъекта, который всегда пренебрежительно относился к коммерсанту Араганзнньо, другу Жероннмо и лейтенанта Лидио Мариньо, и, здороваясь, холодно подавал ему два пальца; Дороти, волнующе Прекрасная, разбивает о переднюю решетку паровоза бутылку шампанского в честь открытия туннеля и ищет глазами славного инженера. Робкая любовь зарождается меж* ду ним и женою секретаря.
Майор Васко Москозо де Араган, кавалерийский офицер — конь ведь выглядит так благородно и роыан* тично,—гарцует перед строем. Громовой голос, аристократизм, выправка, ордена на груди. Войны избежать не удалось. Аргентинские войска вероломно нарушили границу штата Рио-Гравде-до-Сул, и парад Седьмого сентября превратился в отправку войск на юг, по пути долга, славы и смерти. Жители города высыпали на улицы, женщины с плачем обнимают солдат, девушки бросают им под ноги лепестки роз. На сером в ябло; ках коне майор Васко Москозо де Араган г—само воплощение боя и победы: в руке сверкающаясабля, взоры мечут молнии.’ Его карьера была баснословно бы; строй,—от подвига к подвигу, от повышения к повышению и через несколько месяцев — он ’ генерал. Oil
613
участник множества великих битв, и вот, в самом конце войны, когда его войска под грохот канонады вступили в Буэнос-Айрес, он погиб смертью храбрых—шальная пуля пробила его грудь. Но и тут Васко Москозо де Араган не упал с коня. С простреленной грудью он поник в седле и небывалым усилием воли доскакал до дворца. О нем слагаются легенды, о его подвигах рассказывают детям в школах.
Но ведь война велась не только на суше, а также и на море, и преимущественно на море... Корабль под командованием адмирала Васко Москозо де Араган, самого молодого в военно-морском флоте (он начал с капитана в первые дни войны), прорвал заграждение аргентинского флота и в одиночку бомбардировал Буэнос-Айрес, заставив умолкнуть вражеские форты. Адмиральский крейсер вошел в порт с развевающимся на корме флагом молодой Бразильской республики. На капитанском мостике, опираясь иа орудие, стоял сам адмирал. Он сказал: сгПусть каждый на своем посту умрет за Бразилию!» Фраза немного пессимистична. Лучше изменить ее: «Пусть каждый на своем посту будет готов отдать жизнь за победу Бразилии!» Так лучше и больше волнует. Адмирал осматривает в бинокль позиции врага. Звучит его твердый голос: í:Огонь!»—и орудия изливают смерть на заносчивый город. Быстрыми, невиданно смелыми маневрами он топит одно за другим все аргентинские суда, разрушает форты, прорывает оборону, и наконец среди дыма и зарева пожаров адмирал Васко Москозо де Араган, стоя на капитанском мостике своего крейсера, вступает в завоеванный порт. Война окончена...
Очередная возлюбленная Васко открыла сонные глаза, узнала комнату и подумала, как ей повезло, что накануне вечером он выбрал именно ее. Надо постараться ему понравиться, может быть, он даже влюбится... Она протянула руки и сказала кокетливо и томно:
— Сеньор Араганзиньо.-
Мечта разбилась вдребезги. А ведь только мечтая, человек свободен, и только такую свободу нельзя ни подавить, ни отнять, ни украсть. Она — последнее и единственное счастье человека Женщина разрушила это счастье, она сбросила Васко Москозо де Араган с капитанского мостика,.*
614
ГЛАВА ПЯТАЯ
Где снова появляется скотина-рассказчик и пытается всучить нам книгу
Разрешите мне прервать рассказ о приключениях капитана в том виде, в каком их излагал Шико Паше- ко (а рассказ этот, как известно, повлек за собой весьма важные для Периперн последствия), и торжественно заявить, основываясь на собственном опыте, что вышеупомянутый вопрос о титулах и званиях вовсе не пустяк. Хотя времена переменились, еще и сейчас одно дело доктор или офицер и совсем другое—неудачник без диплома. Первым — все привилегии и льготы, на вторых закон обрушивается со всей неумолимой суровостью. Людей с дипломами, не говоря уж об офицерах, если и задержат в казино, так сажают даже в особую тюрьму, и то только для виду.
Нынче некоторые смеются над докторами и адвокатами и говорят, будто кольцо — символ высшего образования— отнюдь не всегда доказывает осведомленность его владельца в данной области знаний. Как-то я даже читал в газете весьма аргументированную статью, в которой как дважды два четыре доказывалось, что все беды Бразилии Проистекают от бакалавров. Вполне возможно, что это правда, я и сам так думаю, но я ни с кем не вступаю в спор, я уважаю свободу мнений. Тем не менее я готов поклясться, что автор статьи непременно доктор каких-нибудь наук или офицер, иначе он никогда не решился бы на подобные заявления. Спорить же с доктором — верх идиотизма, совершенное безумие, и я — живое тому доказательство.
Вот почему я хорошо понимаю капитана (хотя версия Шико Пашеко не вполне доказана и я не меняю ничего в заголовке эпизода — историк не должен проявлять поспешности); причина меланхолии Васко Мо** скозо де Ара га н представляется мне весьма основательной. Даже имея деньги и хорошее положение в обществе, он терпел унижения и неприятности из-за того, что не получил высшего образования и у него не было звания доктора или майора. Впрочем, звания дают зачастую вовсе не за усердные занятия, их дают всяким бездельникам, которые даже и не заглядывают в аудитории. Вот, например, Отониэл Мендонса — приятель Телемако Дореа, от нападок которого я за¬
615
щищал в свое время сеньора Алберто Свкейру. Это? неуч — бакалавр права. Годы учения в университете ов провел в дешевых домах терпимости или болтая:с приятелями у входа в книжный магазин «Ливрариа Си- вилизасан» на улице Чили. Профессора едва знали его в лицо,—впрочем, уважаемые метры мало что потег ряли. Тем не менее, откладывая экзамены, получая переэкзаменовки, всячески изворачиваясь, он добился в конце концов диплома и, снабженный таковым, ухитрился раздобыть себе место из числа тех чудесных должностей, где не требуется никакой работы, и прог должал в своей компании на улице Чили злословить оба всех на свете. На выполнение служебных обязанностей у него уходило не больше часа в день. Однако и этого показалось ему много, он придумал, будто *у него поражена верхушка левого легкого. Начальство, не моргнув глазом, дало отпуск для лечения. Толстый* краснощекий, он и поныне пребывает в отпуске и отравляет своим дыханием воздух Перипери.
Видите, какая разница; а я, чтобы добиться отпуска, бросался туда и сюда, как собака, потерявшая .хозяина! И все потому, что у меня нет днпломаг Олин приятель уверил меня, будто жалоба на глаза Всегда дает хороший результат: врачи, растрогавшись, подписывают справку без всяких разговоров и осмотров. Чепуха! Врачи были непреклонны, они.всячески расхваливали мои глаза: никогда не приходилось им видеть более совершенного зрительного аппарата. Это моего приятеля не осматривали: он имеет диплом дантиста, то есть сам, можно сказать, врач, только рангом пониже. Мне же удалось добиться толку лишь после того, как выяснилось, что один из врачей — племянник моего друга. Я напустил на него дядюшку с соответствующей просьбой, и шарлатан тотчас же обнаружил у меня опаснейшую катаракту и объявил, что мне грозит слепота. Он дал мне отпуск на шесть месяцев, а потом еще продлил. И таким образом я получил возможность посвятить себя за счет государства написанию труда «Вице-президенты республики». Не знаю, знакомы ли вы с этим моим произведением, если нет, я советую прочесть, ибо — скажу без ложной скромности г-книга была принята хорошо и получила высокую оиенк^.
С другой стороны, история с этой книгой показала еще раз, как важно быть'доктором. Я написал ее, что¬
610
бы восполнить пробел и устранить несправедливость: всегда много пишут о президентах республики, в особенности когда они находятся у власти, восхваления льются в изобилии. А о вице-президентах забивают, если не считать тех, которым почему-либо удалось эаг пять впоследствии пост президента. Кто может перечислить наизусть всех вице-президентов республики? Кто, например, помнит имя вице-президента в период пребывания у власти Пруденте де Мораис или Герме» са де Фонсека? Сомневаюсь, чтобы вы помнили, и это вполне доказывает своевременность издания моей
КНИГИ. :
Кроме того, меня воодушевил на эту трудную рабо» ту объявленный историко-географическим институтом конкурс на написание исторической монографии сулившей победителю скромную денежную . премию ■к опубликование его труда за счет института. Почетная премия соблазнила меня; благодаря содействию друга, обеспечившего мне катаракту, я получил необходимое время и принялся за вице-президентов. Я написал ценный труд — простите меня за хвастовство,-*■ из него всякий интересующийся может узнать полное имя, происхождение, даты жизни, место рождения и смерти любого вице-президента, название колледжа и факультета, где он учился, посты, которые занимал, а также выдающиеся дела и подвиги, нм свершенные. Я не забыл при этом и жен, и детей, упомянул даже о внуках Это был тяжкий, неблагодарный труд, и к тому же от пыли, которой я наглотался в публичной библиотеке, у меня теперь хронический бронхит.
Итак, я принял участие в конкурсе, уверенный, что получу премию, но меня постигло разочарование — ее присудили другому, моему единственному конкуренту Эпаминондасу Торресу за труд о Сабинаде1. Даже по числу машинописных страниц его работа не могла сравниться с моей: сорок тощих страничек — ровно половина моей книги. Почему же все-таки премию дала ему, чем объяснить такую вопиющую несправедлив вость? Сейчас вы узнаете. Оскорбленный в самых луч¬
1 Сабинада —-.восстание, происходившее в Бане с 7 ноября 1837 по 15’Mapjrf 1838 года, во время которого та Города бйл изгнан губернатор н Баня провозглашена независимой республикой. Движение не распространялось .на провинции и г?:перское правительство, послав карательную акспедицир, подавило восстание.
617
ших своих чувствах, я кинулся в институт и вступил в горячий спор с сеньорой секретарем. Он посмотрел иа меня поверх очков и сказал:
— Кто вы такой, Сеньор? Вы позволили себе прийти сюда и говорить о несправедливости. Может быть,, вы не знаете сеньора Эпаминондаса Торреса, не знаете, что он один из самых знаменитых наших адвокатов? А какое звание у вас?
Видите? Моя ошибка состояла в том, что я вступил в соревнование с бакалавром, с адвокатом. Какое звание я ношу? Никакого, все, чем я могу похвалиться, это несколько сонетов, опубликованных где-то на задворках газет и журналов. Я молча проглотил оскорбление и попытался добиться от института хотя бы издания, книги, раз уж у меня украли премию. Со стороны историков я встретил доброжелательное отношение, это были порядочные люди, и их, очевидно, мучила совесть. Но директор «Импренса Офисиал», где должны были Печататься обе книги, моя и премированная, ловко надул старичков из института — он и не думал отсылать рукописи в типографию. Несколько месяцев спустя он ушел со своего поста, а новый директор даже и слышать не хотел об этом деле. В результате работа сеньора Эпаминондаса так и не была опубликована, и поэтому провести сравнение с моей книгой оказалось невозможным. Думаю, что присуждение ей премии было делом не совсем чистым.
Что же касается «Вице-президентов республики», то я издал книгу за свой счет, отпечатав ее в типографии Зителмана Оливы, который содрал с меня баснословную цену, хотя и в рассрочку. Мне пришлось изрядно попотеть, чтобы выплатить всю сумму, однако в итоге получилась хорошенькая книжечка в девяносто две страницы, полная «полезных сведений», как написал о ней эрудированней автор «Истории Баии» Луис Энрике Диас Таварес: Дорогой собрат, с благодарностью подтверждаю получение вашей книги сВице-президен- ты республики», представляющей собой кладезь полезных сведений. Искренне Ваш, Луис Энрике
Я привожу здесь полный текст письма, которым почтил меня знаменитей баиянец, только для того* чтобы его прочел злобный пасквилянт Вилсон Лине. Укрывшись под псевдонимом Рубиана Браза, этот жалкий писака в своей заметке в газете «Тардеэ пытался
618
унизить меня и поднять на смех. А если бы у меня было какое-либо звание, он держал бы себя любезнее. И другие критики тоже. Вместо того чтобы поносить меня, они хором пели бы мне дифирамбы.
Этим скорым иа решения критикам следовало бы сначала познакомиться с отзывом о моей работе выдающегося санпауловского историка Сержио Буарке де Оланда, которому я даже не посылал своей книги, потому что, честно говоря, не знал о его существовании и славе, его окружающей. В газете «Эстадо де Сан- Пауло» в статье о неком достойном и высокочтимом ордене Синего Гиппопотама он коснулся аВице-пре- видентов республики», упомянув об этом труде как об одной из настольных книг членов ордена, чтение которой, по его словам, сприносит радость и подлинное наслаждение». Восхищенный моим трудом, он предложил даже избрать меня в члены высокочтимого ордена; по его мнению, в списке последних недоставало моего скромного имени. Об ордене я знаю только из статьи сеньора Оланда, написанной несколько эзотерическим и туманным языком, каким, впрочем, и должен быть язык настоящего историка. Тем не менее я уловил, что речь идет об организации, отличающейся высокими заслугами и целями, основанной в Реснфе, при церкви Сан-Педро-дос-Клеригос видными представителями местной интеллигенции. К сожалению, больше я не получал никаких известий ни об ордене, ни о судьбе своей кандидатуры, столь великодушно предложенной сеньором Сержио де Оланда. Без сомнения, они стали наводить обо мне справки, выяснили, что я не имею звания, и отклонили мою кандидатуру. ,
Весьма похвально отозвался о книге и наш знаменитый судья в отставке Алберто Сикейра. Он указал мне на две-три небольшие грамматические ошибки, но прибавил, что в столь солидном патриотическом труде подобные описки — не более как досадные мелочи, не имеющие никакого значения. Во втором издании я их устраню. Оно скоро выйдет, поскольку пятьсот экземпляров первого издания разошлись, несмотря на недоброжелательное отношение книжных магазинов,— ведь я не имею престижа из-за того, что не имею звания; магазины не выставляли мою книгу в витринах, ее не было и на прилавках, она валялась где-то на полках* Мне пришлось самому продавать ее друзьям и знако¬
619
мым, одну здесь, другую там; меняя цену в зависимости от объема кошелька покупателя.
Все это убедительно доказывает, что у капитана Васко Москозо де Ара га н были вполне основательнее причине для меланхолии. Диплом служит рекомендацией, он придает вес и значение. Человека с дипломом уважают, перед ним распахивают двери/ ему раскрывают объятия. Да, это так, и даже совсем лростыё Люди чувствуют всю остроту проблемы. Несколько дней назад Дондока, милая болтушка Дондока, которая своим щебетаньем скрашивает монотонную жизнь почтенного судьи, а также и вашего покорного слуги, даже она сообщила мне между поцелуями, что в скором времени ей в торжественной обстановке вручат настоящий диплом. Она хранила в секрете свои занятия, чтобы сделать мне сюрприз. Я был действительно поражен, потому что наша милая Дондока (наша, то есть; Само собой разумеется, моя и судьи) едва умеет нацарапать свое ими, а считает на своих длинных, красивых пальцах.
— Тк получает^ диплом, звезда моей жизни? Что же ты кончила? На каком факультётё училась?
— В школе кройки и шитья доны Эрмелинды в Платаформе, сеньор дурачина. И извольте-ка относиться ко мне с почтением, я теперь образованная дама.
С почтением, я теперь образованная дама, видали? Праи я или не прав? Доктор швейных наук! Нашей нежной Дондоке, как видно, мало того, что она доктор, заслуженный профессор, магистр любовной науки.
В наше время капитану нечего было бы волйо^ ваться. За четыре шесть месяцев и за небольшую сум¬
му он мог бы стать доктором общественных наук, специалистом по прическам и стрижке волос или по администрированию и рекламе. ’
Не так давно я был представлен в столице одному разговорчивому и необыкновенно самодовольному молодому человеку. «Доктор по рекламе»,— пояснил он мне снисходительно; и он зарабатывает сто двадцать тысяч крузейро в месяц — бог ты мой!—и имеет дипломы, полученные в Сан-Пауло и Нью-Йорке. Онубеж> дал меня, что именно он руководит всей моей ЖнзНьк> и; в частности, монмй покупками, моим вкусом-1—при помощи рекламы, чуда двадцатого веда, соединяющего в себе свойства науки и искусства. . < - -
620
. «Реклама —самая благородная из современных. профессий,—утверждал он.— На рекламе зиждется производство и потребление страны, ее прогресс».
: Реклама, коммерческая реклама —есть высшая форма литературы и искусства, вершина поэзии: Гомер и Гете, Данте и Байрон, Кастро Алвес и Друмонд д$ Андраде1 ничего не стоят по сравнению с юным бардом рекламы, специализировавшимся на поэмах о туалетном мыле, о зубной пасте, о холодильниках, кухонной утвари и нейлоновых скатертях. По твердому убеждению доктора по рекламе, величайшим произведением эпохи, шедевром и вершиной поэтической гениальности была поэма, написанная им с целью увеличить сбыт геморроидальных свечей «Радость жизни». Прекрасная поэма, вдохновенная, совершенная по форме, глубоко волнующая, после ее выхода в свет потребление этих замечательных свечей возросло на сто семьдесят восемь процентов. Вот что такое современное искусство!
Итак, в наше время капитан мог бы сделаться доктором по рекламе даже заочно.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
О похищении Дороти
Похищение Дороти было запланировано представителями вооруженных сил полковником Педро де Аленкар и капитаном Жоржем Диасом Надро при активном участии служащих государственного аппарата — начальника канцелярии и адъютанта для особых поручений. Верховное командование этой сложной one. рацией осуществляла Карол, и ни один из великих стратегов истории не превзошел бы ее в отличной организации, в точном знании места, в продуманности всех деталей, в умении выбрать способных людей для выполнения каждой фазы трудного секретного маневра. Хотя идея принадлежала капитану Жоржу, однако полный успех дела, без сомнения, обеспечила Карол. Победа была отпразднована, и в честь Карол поднима¬
1 Друмонд де А ндр аде (1881—1936)—известный бразильский поэт.
ли бокалы с шампанским. Этот праздник вошел впоследствии в анналы кабаре и домов терпимости Сал- вадора; капитан Жорж» воодушевленный удачным похищением Дороти» задумал расширить сферу действий и, использовав опыт и энтузиазм участников операции» повторить «похищение сабинянок^. Дело в том, что в доме № 96 на Ладейре-да-Монтанья существовал женский пансион «Замок Сабины», специализировавшийся на иностранках: там были француженки, польки, немки, загадочнее русские, даже одна египтянка. Некоторые из них родились на просторах Бразилии, другие нашли приют у Сабины после долгих странствий по Европе, Аргентине н Уругваю. Среди них выделялась — не красотой, а высоким мастерством—знаменитая мадам Лулу, несравненная француженка с тридцатилетним стажем. Рассказывали про одного полковника из провинции, фазендейро из района Амаргозы, который специально приезжал в Байю, чтобы познакомиться со столь известной и опытной куртизанкой. Полковник рассчитывал провести в столице штата всего два дня. Однако ему пришлось задержаться на неделю, так как время прославленной парижанки было расписано по минутам. Конечно, она более чем кто бы то ни было способствовала распространению влияния культуры и цивилизации Вечной Франции на бразильские нравы. Фазендейро потерял целую неделю, а на проезд, гостиницу и питание истратил почти тысячу рейсов — целое состояние по тем временам, но, как он сам сказал по возвращений, «это вовсе недорого, еще неделю и еще тысячу рейсов — и то не жаль!» После такого заявления любая похвала достоинствам мадам Лулу и «Замку Сабины» становится излишней.
Начальник порта предложил победоносным похитителям Дороти не более и не менее как вторгнуться в «Замок Сабины», крепость, защищенную от любопытных взглядов наглухо закрытыми окнами (двери здесь открывались только для старых клиентов, друзей и знакомых или рекомендованных лиц). Капитан задумал взять «Замок Сабины» штурмом, а после победы все иностранное население замка, включая мадам Лулу, перетащить в пансион «Монте-Карло^ я передать Карол в качестве пленных рабынь. K&Pfti заслужила это и даже большего, заявил капитан Жорж, поднимая тост за прекрасный характер и бесстрашное сердце
622
щедрой хозяйки; она добродушно и снисходительно улыбалась, сидя в своей австрийской Качалке.
Друзьям с трудом удаЛось уговорить капитана Жоржа отказаться от этих захватнических планов. Они не смогли, впрочем, помешать ему сделать омовение ног Карол шампанским в знак выражения высшей признательности.
В то время как приятели праздновали таким обрд» зом успех, далеко в окрестностях Амаралины в арендованном несколько дней назад домике, овеваемом ветрами с океана и освещаемом полной луной, Васко Мос- козо де Араган под шум волн, бьющих о скалы, вдыхая терпкий запах прибоя, сжимал в объятиях хрупкое тело Дороти. Они оставили нетронутыми молодого петушка, английскую ветчину, холодное филе, яблоки, груши н испанский виноград, они едва пригубили шампанское. Голод и жажда давно снедали их, но это были не тот голод и не та жажда, которые можно утолить хлебом и вином...
В это же время доктор Роберто Вейга Лима, все еще дрожа, сидел, запершись на семь замков, в отцовском доме в Назаре и пытался найти объяснение ужасным событиям: вооруженные до зубов люди в черных масках, выкрикивая угрозы и проклятия, вторглись среди бела дня в пансион «Монте-Карло и отняли у него Дороти. Он увидел смерть в этот день и до сих пор ощущал холод в сердце.
Все это случилось в тихий послеобеденный час. В пансионе царили мир и спокойствие. Женщины разошлись кто на прогулку, кто в магазины, кто в кино,— был четверг, когда устраиваются дневные сеансы. Гарсоны приходили к пяти, Карол обычно использовала этот перерыв, чтобы побывать в банке или собрать квартирную плату со своих жильцов. Только Дороти никогда не выходила: прогулки или какие-либо развле* чения разрешались ей лишь в компании Роберто. Последний считал себя обязанным приходить ежедневно в этот час, чтобы Дороти вознаградила его за все то, что он на нее тратил. Иногда они ходили куда-нибудь ужинать, а поздно вечером танцевали и пили в пансионе. Роберто возвращался в родительский дом на рассвете: уж если он содержал женщину, она Всегда должна быть на привязи и нечего оставлять ей свободное время*
623
* *В этот день Карол не ушла из пансиона, она отды*« хала в зале в своей качалке. Внезапно послышался то* пот, затем отчаянный крик, и через несколько секунд Карол сидела с кляпом во рту, а какой-то неизвестный
в маске целился в нее из револьвера. Из комнаты До»* роти неслись странные звуки.
Потом раздался умоляющий голос Роберто:
Не убивайте меня... У меня с ней ничего иет... Я был не первым, она сама может сказать... Она сама подтвердит... 1 I
Роберто принял похитителей за оскорбленных род* ственников Дороти, мстительных провинциалов, прибивших из Фейра-де-Сант-Ана, чтобы кровью обольстителя смыть позор с имени девушки. Они, конечно/ решили, что это он совратил Дороти и толкнул ее на путь порока. Роберто пытался объяснить, что нашел ее на улице совершенно растерянную и полумертвую от голода. Но бандиты, пригрозив оружием, заставили его замолчать. Один из них принес моток веревок и мастерски связал Роберто. Другой гнусавым голосом прика-* зал Дороти уложить вещи. Они ушли вместе с ней. Роберто сидел, вытаращив глаза, на лбу его выступил пот. На прощанье похитители предупредили:
— Если тебе дорога жизнь, не пытайся разыскивать ее.
; В это время бандит, оставшийся в зале, уселся на стул против Карол, продолжая держать направленный на* нее револьвер, и приказал маленькой Мимн>
* — Подойди сюда... Ближе, не бойся. - .
Его голос напомнил Мими другой, хорошо знако*
мый. Она почти узнала его. Чепуха! Не может же замаскированный разбойник походить на лейтенанта Лн- дио? Она послушалась и подошла. Свободной рукой бандит привлек ее к себе, усадил на колени/
Остальные вышли из комнаты Дороти, один нес ее чемодан. Мими была отстранена от симпатичного грабителя (от него пахло теми же духами, что от Лидио Мариньо, как смешно!), налетчики выбрались на лестницу и пустились наутек.
Карол, освободившись от кляпа, развязала Роберто и долго говорила с ним. Было бы лучше для общего спокойствия, чтобы он не посещал больше пансион сМоите-Карло:: и отказался навсегда от Дороти. В про? тивном случае эти неизвестно откуда появившиеся злог
624
ден -(«это ее родственники...»—Роберто настаивал на своей версии) могут вернуться и убить его» а это разо?;< рнт* Карол, навсегда испортив ее'репутацию: ведь в< пансионе «Монте-Карло» никогда еще не бывало скандалов, драки преступлений.
— Я уеду в Рио с первым пароходом... i
— А пока вам лучше не выходить из дому...
Роберто отдал ей все деньги, которые были при
нем — не очень много, но все же... Ведь в конце концов* он виноват, из-за него пансион «Монте-Карло» подвергся налету и рискует понести убытки, потому что слух о нападении может разнестись по городу и тогда вряд ли кто решится посещать такое опасное место. Роберто пообещал Карол прислать ей еще денег до своего отъезда. Он попросил ее спуститься и внима-. тельно посмотреть, не подстерегают ли его бандита возле дома. Вернувшись» она заверила его, что все вокруг спокойно, и он поспешно удалился.
Победа была шумно отпразднована, четверо дру*: зей и еще пять-шесть человек, участие которых придало* инсценировке дополнительную эффектность (о чем особенно заботился капитан), пировали до самого рассвета. С большим трудом удалось отговорить Жоржа от:«похищения сабинянок», в результате которого мадам Лулу, скованная цепями, была бы водворена на .Театральную площадь и отдана в рабство Карол. Начальник порта был доволен: теперь с честного лица Васко Москозо де Араган, думал он, навсегда исчезнет! печальное выражение. Он сможет спокойно пользоваться благами, предоставленными ему провидением и дедом: состоянием, холостяцким положением, везением в игре» успехом у женщин и своим врожденным обаянием*
— Я отдал бы свое звание за везение в покер...—* заявил капитан. .
А я бы отдал свое за успех у женщин..,— вздох- * нул ПОЛКОВНИК. '
•— Ну, а я с закрытыми глазами обменял бы свой адвокатский диплом на пятую часть доходов Васко...— рассмеялся Жеронимо и добавил: — Ив придачу отдал бы ему свое будущее депутатское кресло.
— Даже депутатское кресло? Неужели?—-удиви*
лась Карол, знавшая о тщеславных мечтах журналиста, » * !
625'
— Чего стоят титулы и звания, КаролВта, по cpffJi нению с деньгами? За деньги можно получить все чтб угодно: любое свидетельство, любой диплом, пост депутата и сенатора, самую красивую женщину. За деньги все можно купить, моя милая.
А в это время Васко Москозо де Араган обнимал Дороти. Сияла луна, благоухало море, и пели волны. Овеваемая ветром, Дороти то, казалось, умирала с чуть слышным вздохом, то вновь с тихим возгласом воскресала к жизни. Лицо ее горело, а жадные уста пламенели, как лепестки розы в темной синеве ночи. Она заснула, а Васко, усталый и благодарный, долго лежал с открытыми глазами, с улыбкой прислушиваясь к далеким гудкам пароходов. Он грезил: в бурную ночь он спасает судно, находящееся в опасности, и под проливным дождем приводит его в порт, где оцепеневшая от страха Дороти с тревогой ждет своего возлюбленного, капитана Васко Москозо де Араган.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
О том, как во время небывалой попойки.
Васко рыдал на плече Жоржа и что последовало эа этими признаниями
Прошли месяцы. Роберто вернулся из Рио и привез в качестве багажа перуанскую индеанку, молчаливую и покорную. Лидио Мариньо завел еще четыре-пять новых интрижек, не считая Мими, которой он открыл тайцу похищения Дороти замаскированными бандитами.
Много чего случилось за это время. Кончилась наконец и любовь Васко к Дороти, такая сильная и страстная, такая бурная и глубокая на первых порах... Дело дошло до того, что он велел вытатуировать у себя на правой руке ее имя, ее горячо любимое имя и сердце. Эту работу искусно выполнил китаец с бородкой, появившийся в Байе бог весть откуда. В ходе совместной жизни безумная страсть, естественно, стала понемногу утихать. Васко начал заглядываться на другиД женщин, нет-нет да и ночевал то тут, то там, хотя До^' роти оставалась все лето на его содержании, жила в, домике в окрестностях Амаралины и ходила танцевать с Васко в пансион «Монте-Карло». Когда наступила зи¬
626
на, она вернулась в пансион, и Карол, хорошо знавшая человеческую природу и непостоянство страсти, посоветовала eft улыбаться другим клиентам и поощрять их. Васко по-прежнему оказывалось некоторое предпочтение, по-прежнему он принимал участие в ее расходах, но любви пришел конец.
А печаль, туманившая взор Васко, придававшая его улыбке грустное выражение, не исчезала. Она даже усилилась. Друзья начали всерьез подумывать, не болен ли он; может быть, он приговорен к смерти, и эту тайну знают только он сам да врач? Сердце не в порядке... Ведь его отец умер совсем молодым. Это очень многое объясняет, уверял полковник Аленкар, энергично защищавший свою гипотезу: Васко не женился, он тратил деньги, спешил жить, как будто хотел изведать как можно больше наслаждений за тот короткий срок, что ему оставалось ходить по земле. Без сомнения, тут-то и кроется разгадка!
Однако доктор Менандро Гнмараэнс, знаменитый врач, специализировавшийся на сердечных болезнях, на прием к которому Васко не раз водил хрупкую Дороти, разочаровал их.
— Здоров как бык,— сообщил доктор Менандро делегации друзей,— сердце, как у мула. Умрет от старости, как его дед. Ваша догадка —самая что ни на есть чепуха.
— Черт возьми!—воскликнул капитан Жорж Диас Надро.— Я должен найти причину его страданий. И держу пари, что найдо.
— Таково, должно быть, свойство его натуры, н нечего беспокоиться,— философствовал врач, для которого существовали только телесные недуги.
— Я не могу видеть, когда человеку грустно. А тем более моему другу.
И тут началась «эпоха большого допросам, как выражался Жеронимо. Встретившись с Васко, капитан Жорж начинал зондировать почву, он заговаривал о самых различных делах, пытаясь добиться признания. Он расспрашивал друга о его детстве и юности, о работе в конторе, о поездке в качестве коммивояжера, о первых увлечениях, о его планах. Начальник порта не удовлетворился тем, что удалось вытянуть из Васко* Он встретился с Менендесом, со шведом Иоганном, по- прежнему влюбленным в Сорайю, добрался даже до
627
старого негра Джованни,с которым имел длинный раз* говор. Но все расследования оказались напрасными и не далн никакого результата. Никогда Жорж не встрепал человека, у которого было бы больше причин чувствовать себя веселым и совершенно счастливым. Так какого же черта он грустит?
Но все тайное в мире становится в конце концов явным, и любой даже самый строгий секрет рано1 или поздно оказывается раскрытым. Таки случилось. Тайна была раскрыта во время грандиозной попойки по случаю дня рождения лейтенанта Лидио Мариньо, а также его помолвки. Днем, на.семейном празднике, лейтенант был помолвлен с дочерью одного фазендей- ро с юга штата, свадьба была назначена на декабрь.
Пить начали рано, еще до церемонии сватовства. За; ужином, устроенным тестем в особняке на Кампо- Граиде, пили португальское вино и французское шампанское. Потом большой компанией отправились в пансион «Монте-Карло». Там салон был украшен вымпелами из шелковой бумаги, женщины разряжены, гарсоны и оркестр на местах. Не было только посетителей. Карол — какое трогательное доказательство дружбы!— отказала в этот вечер всем другим клиентам и предоставила свой пансион лейтенанту и его друзьям.
В связи со столь важным событием компания значительно расширилась. Пришли офицеры 19-го батальона, из управления порта, военной полиции, коллеги Лидио по службе во дворце. Капитан Надро обошел все пансионы и собрал знакомых девиц лейтенанта, желая сделать ему сюрприз. Всем этим женщинам он назначил встречу в пансионе «Монте-Карло>, а также пригласил туда и некоторых других, в том числе мадам Лулу, которая была уполномочена произнести в честь Лидио речь на самом чистом французском языке. Жорж и Васко руководили приготовлениями к пиру, они хотели устроить нечто невиданное, превзойти любое прежнее празднество. Когда они пришли на ужин по случаю помолвки» то были уже сильно навеселе, капитан смеялся без конца, коммерсант хмурился, как обычно, когда много пил. í . .
Это был действительно несравненный праздник, памятная оргия, попойка, которая должна быть записана Bi анналы города, ибо на рассвете мужчины и женщины в весьма нескромных одеяниях устроили на «отеху
620
запоздалым прохожим шествие по Театральной площади на глазах у сторожей и полицейских, Которые не смели ничего предпринять. Только сумасшедший ре* шится запретить оригинальную маннфестащпо, если во главе процессии, распевая гнусавым голосом, шагает с бутылкой шампанского в руке сам доктор Жеронй^ мо Пайва, племянник губернатора!
В разгар праздника, после того как мадам Лулу продемонстрировала канкан и все были оживлены как нельзя более, Жорж шепнул полковнику Педро де Аленкар,' указывая на Васко, грусть которого усилй^ валась с каждым бокалом:
— Сейчас я возьму быка за рога, этот негодйй скажет мне наконец, что с ним такое...
* Он отстранил мулатку Кларисе, устроившуюся было у него на коленях, взял Васко под руку и отвел в угол:
— Сеньор Араганзиньо, сегодня ты мне скажешь,
что за гадость у тебя на душе. А ну, открывай рот и выкладывай все. *«
• — Что? < -
— Все! Что бы это ни было — женщина, или бо¬
лезнь, или угрызения совести! Я хочу знать, какого черта ты все время грустишь!.. - ■ *
Васко смотрел на друга и видел в его глазах верность, сочувствие, живое участие: начальник порта был хороший человек.
— Да в сущности ерунда, но меня это угнетает, не дает покоя и я не могу забыть..,
— Что?
Наступал кульминационный момент. Жорж совершенно протрезвел. г»
— Я не такой, как вы, я не...
— Что, что?
Я не равен вам, понимаешь? 1
— Нет...
— Видишь ли, ты — начальник порта, офицер, ка* питан... Педро — полковник; Жеронимо — доктор; Ли* дио—** лейтенант... Ну, а я? Я никто, пустое место, сеньор Васко, сеньор Араганзиньо я только. У меня нет звания.^Васко посмотрел на капитана и расстегнул ворот; он задыхался.— Сеньор Васко... Сеньор Ара- ганзнньо... Каждый раз, когда я слышу, как меня называют^ что-то словно давит на сердце, >я ощущаю боль...
620
— Что за глупости, мой милый! Я никак этого не ожидал. Можно было предположить все что угодно, вплоть до того, что ты совершил преступление, мало ли что случается... Но только не это! Страдать оттого, что у тебя нет звания, нет, этого я никак не думал.
— Ты не знаешь, что это значит...
— Вот так штука... А мы как-то раз говорили, и вышло, что каждый из нас согласен поменяться с тобой, отдать свое звание и свое положение... Вот ведь как бывает на свете...
— Вы не знаете, что значит проводить время в компании полковников, капитанов, докторов, а самому быть ничем...
Капитан вдруг принялся хохотать, казалось, он снова опьянел.
Он смеялся без умолку, будто Васко рассказал ему невообразимо смешную историю. Коммерсант обиделся:
— Значит, ты спрашивал, только чтобы посмеяться?..
Он хотел уйти, но капитан удержал его за рукав.
— Сядь, сеньор дурачина,—он с трудом сдерживал смех.— Так значит, если ты получишь звание, кончится вся эта меланхолия и ты перестанешь постоянно ходить с угрюмой физиономией?
— Ну какое звание я могу получить в моем возрасте?
— Я тебе добуду звание.
— Ты?—спросил Араган с недоверием: он вспомнил, что Жорж — любитель мистификаций.
— Именно я. Можешь быть спокоен.
— Ради бога, Жорж, прошу тебя об одном: смейся надо мной, издевайся как хочешь, только не шути с этим. Прошу тебя...
Он был серьезен и взволнован. Начальник порта покачал головой и взглянул на Васко голубыми глазами.
— Не будь глупцом! Неужели я стану смеяться над страданиями друга? Я сказал, что достану тебе звание,— и достану. Я говорю серьезно. Сегодня праздник, будем пить. А завтра поговорим. Я устрою твое дело.
Назавтра в полдень капитан прислал к Васко матроса с запиской, приглашая его зайти в управление порта. Коммерсант еще спал, разбитый после вчераш¬
630
ней попойки. Только Жорж обладал такой потрясающей силой и был в состоянии, легши спать на aape#i явиться в управление к началу работы выбритым, улыбающимся, словно он проспал двенадцать часов подряд.
Васко быстро поднялся —он вспомнил вчерашний разговор. Какое же именно звание столь торжественно ббещал ему Жорж? Он все еще опасался, что это обман, однако Жорж говорил серьезно, такими вещами капитан не стал бы шутить. Тем не менее Васко не представлял себе, каким образом Жорж думает помочь ему: в конце концов ведь титулы и звания не валяются на улицах под ногами.
В управлении порта он застал полковника Педро де Аленкар. Полковник обратился к Васко:
— Что за чепуха, сеньор Васко...
Васко смутился.
— Я не виноват. Я не хочу думать об этом и все- таки думаю, не хочу огорчаться, а сам огорчаюсь...
— Я тебе добуду звание,— подтвердил еще раз Жорж.— Что скажешь о звании капитана дальнего плавания? Знаешь, что такое капитан дальнего плавания?
Васко слушал с недоверием.
— Капитан торгового судна, не так ли?
— Именно... Как тебе нравится: Васко Москозо де Араган, капитан дальнего плавания?
— Но как это сделать?—повернулся Васко к полковнику.— Как?
— Очень просто. Жорж тебе все объяснит...
Начальник порта закрыл глаза и откинулся на спинку вращающегося кресла, лицо его приняло добродушное выражение. Он начал объяснять. Звание капитана дальнего плавания и пост капитана торгового флота давали в те времена не тем, кто окончил школу и сдал экзамены,— его получали первые помощники капитанов и старшие офицеры с большим стажем, лоцманы и судовые офицеры, сдавшие экзамены, которые проводились в-управлениях портов специальными комиссиями, составленными из офицеров военно-морского флота. Испытания были довольно трудные... Экзаменующийся представлял в комиссию работу, нечто вроде диссертации, где должен был показать свои знания, описав морское путешествие вдоль какого-либо
631
участка побережья, со всеми географйческими и техня* вескими деталями, начиная с выхода из одного порта и кончая прибытием в другой, В этой работе канди- дат на звание капитана рассказывал, как следует вести себя в данном рейсе капитану, если море спокойно; что надо делать во время бури, при Повреждении судна или угрозе кораблекрушения. Если работа получала одобрение, кандидат допускался к устным экзаменам По различным дисциплинам — навигации, метеорологии, правилам, установленном морской и речной судоходной полицией, морскому коммерческому праву, Международному морскому праву, устройству судовых машин и котлов. Сдавший экзамены получал диплом ri право командовать морским судном/ '
— Просто, не правда ли?—спросил Жорж, протягивая ему лист бумаги,’ на который Васко устремил хмурый взгляд.
* Коммерсант поглядел на листок, исписанный мелким, но четким почерком, и выяснил, что в экзамен по Навигации входят: применение и выверка секстанта; пользование' картами и вычерчивание их; вождение судна в строгом соответствии с заданным курсом, пользование хронометром; практическое и теоретическое внакомство с компасом, выверка его...
Васко не стал читать дальше и положил бумагу на стол. Сомнений больше нет, Жорж снова потешается над ним. ’ 1
— Ты же мне обещал...
— И выполняю обещание.
— ...что не будешь шутить над этим...
— А разве я шучу, черт побери?— рассердился Жорж,
— Ну как Же не шутишь? Такой экзамен... Не говоря уж о том, что я не штурман, не помощник капитана, не лоцман, вообще никто. До сего дня мне приходилось плавать лишь на пароходе по реке Парагуасу. Один раз я, впрочем,, Путешествовал в’Ильеус на «Марауэ Баиянской компании, поехал за одной бабенкой. Меня всего вывернуло наизнанку, никогда не думал, что йЗ человека может вылиться столько зловонной гадости!
— Ах вот в чем дело! Но я забыл тебе сказать, что сдавать экзамены имеет право всякий, не обязательно быть для-этого штурманом, лоцманом или судовым офицером. Ясно, что В первую очередь идут на экзамены
632
моряки и большей частью — опытные. Однако недавно я внимательно просмотрел положение об экзамена? и убедился, что их может сдавать кто хочет. Надодя? писать прошение. У меня уже заготовлен черновик, та: бе остается толь ко. потрудиться переписать его и постат вить свою подпись. ,,
Он опять протянул Васко бумагу. Держа ее в ру? ке, Васко отвечал:
— Очень хорошо. Я могу написать прошение. До как я буду держать экзамены, если я ничего не смнс? лю во всей этой абракаДабре? Трудно отыскать что? нибудь тяжелее для меня! Не говоря уже о письменной работе. Откуда у меня знания, чтобы написать ее? Я даже писем не люблю писать, дед не раз драл меня за это...
Я обо всем позаботился, старина. Описание ду? тешествия из Порто-Алегре в Рио с заходом в Парат нагуа и Флорнацополис уже начато. - *
— Кто же пишет? Ты сам?, у,
, — Нет, до этого я не дошел, я уже стар для такрй штуки. Это тебе оказывает услугу лейтенант Марка,, Потом, если захочешь, можешь сделать ему подарок.., Какой-нибудь пустяк... .
— Что только он пожелает и в придачу — дружба
навек. Да, но как быть с устными экзаменами? Дедь я не знаю ни аза из всей этой премудрости, перечне? ленной в твоей бумаге. ,
— Пустяки, дружище, я обо всем подумал. До каж¬
дой теме мы подготовим два-три вопроса и ответы на них. Вопросы и ответы ты получишь заранее. Вызубришь ответы, сдашь экзамены, заслужишь одобрение комиссии и получишь свой благословенный диплом. .
BaçKO, казалось, все еще не верил, в возможность осуществить это неожиданное предложение. Жорж продолжал:
— Не забудь,, что экзаменационную комиссию ндр значаю я, и я же ее председатель. Я назначу в комно- сию лейтенанта Марир и лейтенанта Гарсиа„ хороши? ребят И твоих друзей.. И ты станешь капитаном по всем правилам и без угрозы для человечества, поскольку ты ведь никогда не долезешь команд орать судном. . .
-i-т Упаси меня боже? ; .. . * л
, Жорж поднялся и хлопнул Васко по, спине.
— И если после этого ты опять будешь вешать нос, то я позову матросов и прикажу задать тебе трепку.
Полковник прибавил, потирая руки:
А в день получения диплома мы устроим зверскую попойку. Страшнее вчерашней... Смоем всю грязь с души.
— Через месяц я соберу экзаменационную комиссию,— объявил Жорж.
— Почему так долго?— испугался Васко.
• — Ха, ты уже торопишься? Надо ведь дать Марио
время сочинить письменную работу, потом тебе придется переписать ее и заучить все устные ответы, со всеми подробностями. Ты должен все знать назубок. Эту жертву придется принести, если хочешь получить звание, господин горе-капитан.
— А вдруг я растеряюсь на экзамене и собьюсь?
- — Не растеряешься и не собьешься. А теперь пере¬
писывай прошение и уходи — у меня много работы.
— А мы будем начинать приготовления к празднеству,— сказал полковник.
Васко, согнувшись над столом, принялся переписывать бумагу. Он был совершенно ошеломлен, все происходящее казалось ему нереальным, словно в каком-то нелепом сне. Слезы выступили у него на главах, он едва различал буквы. Нет ничего на свете дороже друзей, дружба — свет и радость жизни! Ему хотелось сказать об этом капитану, но он не находил слов.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
О навигации и международное морском праве, елава на редкость ученая
Капитан Жорж Диас Надро был вознагражден за оказанную им услугу. Целый месяц он хохотал, глядя, как волнуется Васко, как он трудится изо всех сил, словно прилежный ученик. *
Полковник, Жеронимо, Лидио, лейтенант Марио и лейтенант Гарсиа тоже забавлялись от души. Васко начал даже худеть —до того рьяно он зубрил сложные ответы на три вопроса по каждой теме. Голова Васко была битком набита секстантами, ветрами, морскими
течениями, фрахтами, территориальными и внутренними морями, гигрометрами, магнитными приборами; все это смешалось в сплошную кашу.
По распоряжению капитана каждый вечер взволнованный кандидат должен был рассказывать, что он выучил за день. Вначале Васко путался в непонятных словах, мудреные термины выскальзывали из головы, и лейтенант Гарсиа грозился провалить era С трудом удавалось затащить Васко поиграть на бильярде или в покер: он проводил все вечера за занятиями*
Марио и Гарсиа жили эти тридцать дней по-королевски. Васко каждый день кормил их обедом, угощал аперитивами и самыми лучшими португальскими винами, ужинал с ними в пансионе «Монте-Карло», Мало- помалу он стал запоминать ответы и постепенно привык к странным названиям судовых приборов. Лейтенант Марио показал ему однажды в управлении порта некоторые из этих приборов, и Васко пришел в восторг. Он нашел их прекрасными и очень интересными, Васко начинал любить свою новую профессию.
Хуже всего было переписывать работу, сочиненную лейтенантом Марио, «мою дипломную работу», как Васко обычно выражался. Работа была большая— тридцать две страницы неразборчивого текста, почерк у лейтенанта походил больше на почерк врача, чем морского офицера, к тому же рукопись в изобилии украшали кляксы. Каждое утро Васко, запершись в кабинете, занимался перепиской, категорически запретив служанке пускать в дом кого бы то ни было.
Наконец работа была сдана и одобрена; назначили день устного экзамена. Церемония проходила в присутствии полковника, облаченного в форму, доктора Же- ронимо и лейтенанта Лидио Мариньо. У дверей залы, где заседала экзаменационная комиссия, стояли, вытянувшись по стойке «смирно», два матроса. Капитан Надро и веселые лейтенанты с важным видом восседали за большим столом, заваленным приборами и картами. Матрос ввел бледного, взволнованного Васко, который до последней минуты все повторял вопросы н ответы. Услышав свое имя, торжественно провозглашенное Жоржем, он подошел и сел, выпрямившись перед столом. Сердце его учащенно билось, однако отвечал он бойко и правильно, без единой ошибки, даже совершенно точно, выговаривал все сложные термины*
639
‘Он был утвержден по всем правилам, ему выДалЙ диплом и в книге управления noptá записали имя H}ái£ pec новогр капитана дальнего плавания. При переёзде он обязан будет сообщить управлению об изменении своего адреса. На каждой странице толстой книги в зеленом переплете с гербом республики записывалось имя, дата! прохождения испытаний^, возраст,’гражданское состояние и адрес получившёго звание;. Записей было немного, до Васко всего несколько имён; кроме того, почти все эти люди получили так называемые адОхлые грамоты», то есть дипломы капитанов речных судов. Для Их получения не требовалось письменной работы, дело ограничивалось устным экзаменом.'Такие дипломы давали право командовать небольшими пароходами На реке Сан-Франсиско; но морскими судами на океанских линиях обладателям «дохлых грй- мот» командовать запрещалось. Званне, полученное Васко, быДо не такое — Васко имел теперь право плавать по всеЬ рекам, озерам и морям, командовать судами всех флагов, на всех морских линиях, во всех пя^ ти океанах. Еще бы! Ведь он сдал экзамен по морскому международному праву н по навигации! Когда все кончилось и Васко любовно прижал к груди диплом, полковник сказал ему:
Теперь отпразднуем это событие. А ну-ка, капитан Васко Москозо де Арагаи, старый морской волк^ берись за штурвал, курс на пансион!
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
О том, как человек, на разу не командовавший судном и никогда не бывавший в море, __ моссет сделаться стары:! моряком
За всю историю мореплавания звание капитана дальнего плавания не было Окружено таким почетом и Никто так нежно не относился к своему титулу, как Васко Москозо де Арагён. Он повесил диплом в золоченой рамке в гостиной и держал себя, как подобает человеку, закаленному плаваниями в далеких морях, старому морскому волку. ,
Срочно заказав визйтные карточки со своиг новым дбанием, он Обошел ДоМа всех знаКОмых ё городе, а
вЗб
также лиц, которым был представлен на баланс во дворце или на приемах, и всем оставил визцтные карточки. .
I
* t
Васко МОСКОЗО де АРАГАН, капитан
' дальнего плавания
1
Он требовал, чтобы, обращаясь к нему, непремер- во употребляли его титул, он не терпел позорного, Há его взгляд, обращения «сеньор». /'
— Как поживаете, сеньор Васко?
— Простите, друг мой. Капитан Васко, капитал дальнего плавания.
— Извините, не знал* .
—. Ну так теперь вы знаете и, сделайте милость* не забывайте»— и он вручал свою визитную карточку, которых раздавал очень много, особенно в первое время.
Если какая-пибудь влюбленная девчонка, обняв егр за шею, шептала: «Сеньор Араганзиньо...з — он спр* коЙно и твердо поправлял: «Милочка, я не «сеньор Араганзнньо», у меня есть звание, я капитан. Араган, капитан торгового флота». . _ ,
Даже Карол вынуждена была изменить свое обра* щение с ним и теперь приветствовала его на площадке лестницы очаровательной мелодичной фразой:
— Капитан Араганзиньо, мой милый капитан...
Полковник и начальник порта подавали пример;
играли ли в бильярд, или в покер, пили ли пиво или откупоривали бутылки с шампанским, они постоянно приговаривали: **
— Капитан... капитан..*
Даже губернатор, узнавший о счастье, наполняющем душу щедрого друга его племянника, встретив Васко, раскрыл объятия:
— Как вы решились на такой подвиг, капитан? , •
Васко поклонился, растроганный:
14 — К услугам вашего превосходительства, мой гу* бернатор. '' ‘
В конторе фирмы сМоскозо и К0», где цн показы* велся теперь только раз или два в неделю —вульгзрг
637
ный запах трески и вяленого мяса был противен морк- ку, привыкшему к ароматам моря,—«всем служащим, от Менендеса до Джованни, был отдан строгий приказ: категорически запрещается произносить имя хозяина, не прибавляя титула капитана. Рафаэль Менен- дес, получив приказ, покорно склонил голову, скрывая ироническую улыбку. Потирая свои вечно влажные руки, он заявил, что звание, полученное шефом,— большая честь для всей фирмы.
Джованни был удивлен — он не понимал, откуда взялось это неожиданное морское звание,—однако считал, что молодой хозяин вполне его заслуживает, и стал вспоминать те времена, когда он плавал матросом. Теперь, заходя в контору, Васко больше всего времени проводил с Джованни, заставляя негра рассказывать о своих морских приключениях.
Вслед за визитными карточками появилась новая Забота—форма. Портной Васко, считавшийся одним Вз лучших в городе, был не в силах выполнить заказ, но подал совет: на Байше-до-Сапатейро есть мастерская, специализировавшаяся на шитье форменной бдежды, там капитаны пароходов Байя некой компании и армейские офицеры заказывают себе кители и брюки, а молодежь шьет маскарадные костюмы — русского князя, итальянского графа, французского мушкетера или пирата.
Мастерской никогда не приходилось получать такой большой заказ от одного человека. Поднялся переполох. Васко пожелал иметь не меньше двух форменных костюмов каждого типа — два летних, два зимних, два будничных, два парадных и, наконец, два самых парадных. Все из синего и белого материала с соответствующими фуражками, отделанными золотыми шнурами. Целое приданое... Васко спешил, парадная форма понадобится во всяком случае не далее как через две недели — Второго июля. Портной вошел в раж —он будет работать сверх сил, ночи напролет, но белую форму для утреннего парада и синюю для вечернего приема во дворце сдаст вовремя! Васко пообещал щедро вознаградить самоотверженного пред* ставителя швейного цеха.
Утром Второго июля на площади Ларго-да-Соледа- де все было готово к началу парада — поиозки с символическими персонажами кабокло и каббклой, носил¬
638
ки с портретами Марин Китерии, Лабатута и Жоаиы Анжелики, ораторы на трибуне, полковник Педро де Ален кар перед выстроенными войсками, капитан Жорж Диас Надро во главе моряков управления порта, военные оркестры, и?рающие марши. И вдруг капитан Васко Москозо де Араган в белой форме с золотыми нашивками присоединился к группе представителей гражданских властей, ожидающих губернатора. Эффект был потрясающий.
Васко с суровым, серьезным лицом слушал речи, и сердце его билось, полное патриотизма и гордости. Потом он шел рядом с Жеронимо вслед за губернатором, полковником и начальником порта по наводненной народом Соборной площади. В соборе служил молебен сам архиепископ. Вечером на прием Васко надел синюю форму, еще более пышную и великолепную, хотя в ней было жарко, как в аду. Во всем зале не найти было человека, выглядевшего эффектнее и элегантнее! А какая достойная и благородная осанка!
К Васко подошел Жорж.
Ты отлично выглядишь, сам Васко да Гама позавидовал бы тебе. Во всей этой роскоши не хватает только одного,
— Чего?— встревожился Васко.
— Ордена, дружище. Красивого ордена,
— Я же не военный и не политический деятель, откуда мне его взять?
— Достанем... Достанем... Придется, правда, немного заплатить... Но дело того стоит.
Переговоры с португальским консулом — хозяином кондитерской на Муниципальной площади —■ взял на себя Жеронимо. Консулу дали почувствовать, что правительство заинтересовано в награждении капитана Васко Москозо де Араган.
— Уж не тот ли это Араганзиньо из фирмы сМо- скозо и К% старого Жозе Москозо, что на Ладейре-да- Монтанья?
— Именно тот, сеньор. Но теперь он капитан торгового флота.
«Яне знал, что он плавает...
— Не плавает, но прошел испытания, которые требуется по закону^
— Я прекрасно знал его деда, добропорядочный португалец, хороший человек. Но за что его королев-
639
CKÒe' величество может наградить внука, не понимаю. '
^Керонимо стряхнул пепел с сигары и цинично прищурил глаз:
' За выдающиеся морские подвиги... ч ~ Морские? Не энаю... Если он никогда не пла-
&ЦЛ.Н * N
— Слушайте, сеньор Фернандес» он хорошо заплатит/ пусть его нищее королевское величество наградит нашего милого Араганзиньо орденом, за что и получит несколько добрых конто. А если нет другого предлога, то вспомните, ведь Арагана зовут Васко, он капитан и внук португальца, может быть, он родня ад-, мйралу Васко да Гама... Какого черта вы упрямитесь? Придумайте сами основания и устройте награждение, да поскорее...
Слава капитана Васко Москозо де Араган окончат тельно упрочилась, когда через несколько месяцев в возмещение за уплаченные вперед пять конто его величество Дон Карлос I, король Португалии и Алгарви, пожаловал ему «за значительный вклад в дело открытия новых морских путей» звание кавалера ордена Христа, учрежденного семьсот лет тому назад, еще во времена крестовых походов. Медаль с цепью, есть на что посмотреЫ Церемония ‘вручения была простой и скромной, тем не менее газеты сообщили об этом событий, а затем оно было отпраздновано по-королев* çkh — с черешней и португальским вином, как и полагается по протоколу.
Васкб Москозо де Араган, капитан дальнего плавании» в форме, с орденом, больше не вешал носа, и начальник порта совершенно успокоился. Радость Васко была полной, беспредельной, по улицам древнего города Баня, нВверно, никогда не ходил человек счастливее erol * » .
Значительную часть своего времени он теперь проводил в лавках старьевщиков (впрочем, их было всего две в городе) в поисках мореходных приборов и судовых инструментов. f
Он платил за них любую цену. Так было положено начало коллекции морских карт, гравюр с изображением кораблей, а также секстантов, буссолей, старинных часов. Капитан Жорж привез ему в подарок из Рио несколько навигационных приборов. >: • -
Й40
Морской музей Васко сильно обогатился, когда у берегов Баии, недалеко от города, потерпело кораблекрушение английское судно. Вещи с корабля были распроданы с аукциона, и основным покупателем оказался капитан Васко Москозо де Араган. Он купил штурвал, сильный бинокль, хронометры, компасы, анемометрн, гигрометры, бортовой хронограф, веревочную лестницу и к тому же два ящика виски — угощать приятелей.
С годами его пристрастие к покупке мореходньзх инструментов ничуть не ослабло, много лет спустя он приобрел у одного немца, авантюриста, остановившегося в городе проездом, телескоп. Немец пытался, установив телескоп на городской площади, брать по мильрейсу со всякого, кто проявит к нему интерес и пожелает рассмотреть поближе небо, луну и звезда. Затея провалилась,’4 и немцу нечем бь;ло оплатить счет в гостинице, в результате чего телескоп перекочевал в дом на улице Баррис, откуда, впрочем, капитан собирался теперь переехать.
Любимой вещью Васко из его все растущей коллекции была полуметровая модель корабля, до мельчайших деталей воспроизводившая пассажирское судно «Бёйедикт», Модель подарил капитану Жеронимо в день рождения. Журналист обнаружил ее в подвале дворца, в покрытом пылью ящике, среди хлама. Васко был в восторге, он не находил слов, чтобы выразить свою благодарность.
Из разговоров с Джованни он узнал, что моряки, и в особенности капитаны, имеют обыкновение курить трубку. Капитан, не курящий трубку,— не капитан, таково было твердое убеждение старого негра. На следующий день после разговора с Джованни Васко, к вящему изумлению всей компании, появился с английской трубкой во рту. Курить ее оказалось чертовски трудно: она все время гасла. Со временем он все же научился и цакупил множество трубок разной формы, из самых различных материалов — деревянных, фарфоровых, пенковых.
Иногда, после обеда Васко заходил в управление порта навестить капитана Жоржа Диаса Надро. При этом он надевал будничную форму и фуражку, в зубах неизменно торчала трубка. Из окна управления порта он глядел на море, наблюдая, как причаливают суда.
21. Ж. Амаду
641
В один прекрасный день в баре, где он ожидал полковника, его представили некоему сеньору из Пи- лана-Аркадо. Они разговорились, провинциал был в восторге от своего нового столичного знакомца.
— Значит, вы, сеньор, капитан судна?.. Но, надеюсь, настоящего судна, а не этих речных посудин, которые то и дело садятся на мель... Вы, должно быть, много чего могли бы порассказать. Скажите, например, вы бывали в Китае или в Японии?
Капитан чистыми глазами посмотрел в лицо загорелого жителя Пилана-Аркадо.
— В Китае, в Японии? Да, сеньор, много раз.., Я хорошо знаю эти места...
— Тогда скажите мне одну вещь, которую я очень хочу знать,— он наклонился через стол, сгорая от любопытства.— Правда ли, что у тамошних женщин совсем нет волос? Мне так рассказывали...
— Ерунда. Над вами кто-то посмеялся. Ничего подобного. Женщины там такие же, как и везде, разве что стройнее, прелесть просто...
— Правда? Ну, а какие же они все-таки? Вы со многими имели дело?
— Однажды в Шанхае я шел по улице без всякой цели... Вдруг в извилистом переулке я столкнулся с плачущей китаянкой. Ее звали Лиу...
Глаза невежественного провинциала загорелись: вслед за изящной, словно выточенной из слоновой кости, китаянкой Лиу, с блестящими, как лак, черными волосами, капитан Васко Москозо де Араган погрузился в тайны Шанхая, в головокружительные тайны курильщиков опиума.
Вечер спускался на Соборную площадь, кровавые отблески заката горели на черных камнях старой церкви. Взяв Лиу за руку, Васко начал свое путешествие.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
О том, как идет время, происходят перемены в правительстве и в фирме, о мошенничестве и о человеке, который не вешал носа
Капитан Васко Москозо де Араган сдержал свое слово: Жорж Диас Надро никогда больше не видел, чтоб он вешал нос. Он имел теперь звание, и он был
642
счастлив, никакие неприятности, никакие трудности не могли больше затуманить его сияющих глаз, смыть с его лица выражение радости, плещущей через край. Иногда, правда, он раздражался или грустил, но всего лишь на минуту и вскоре вновь возвращался к своему естественному состоянию — к счастью.
Теперь ничто не могло его огорчить, никакие невзгоды его не страшили.
Между тем неприятностей и печальных происшествий было вполне достаточно. Но ведь капитан, который командует судном, капитан дальнего плавания, дни и ночи качаясь на волнах, привыкает к коварному непостоянству моря, мужает, закаляется и способен любые разочарования и огорчения встречать с улыбкой на устах*
Самой большой и первой по счету бедой был перевод Жоржа Диаса Надро: он получил повышение — его назначили командиром миноносца. Как представить себе ночи в пансионах, всю их веселую компанию, их подружек, их увлечения без белокурого моряка с небесно-голубыми глазами, всегда ухаживающего за какой-нибудь негритянкой или мулаткой, без его остроумных выдумок, шуток и насмешек? Когда новость распространилась среди веселых женщин и ночных гуляк, их охватило уныние, стоны и вздохи слышались со всех сторон. Стали готовить прощальный вечер, достойный Жоржа.
— Выше голову, капитан,—сказал Жорж на вечере хмурому, молчаливому Васко.— Моряк не склоняется перед несчастьем.
На следующий день все пошли проводить Жоржа на пакетбот, который отправлялся в Рио, и тут впервые увидели его жену Грасннью — в глубоком трауре, иссушенное лицо закрыто черной вуалью, губы плотно сжаты. Их представили, и Грасинья чуть коснулась руки Васко кончиками ледяных пальцев. И тут Васко понял, что слова, сказанные ему накануне! бывшим начальником порта, имели глубокий смысл. «Моряк не склоняется перед несчастьем». Эти слова приобрели внезапно совершенно прямое значение: Жорж не склонился перед несчастьем, не сдался.
Проводив Жоржа, вернулись в центр города, зашли в бильярдную, но все было уже не то. Днем в ба¬
643
ре толпились провожавшие Жоржа друзья, а вечером в пансионе «Монте-Карло» никого не было.
Еще за год-до этого лейтенант Лидио Мариньо женился и на время исчез. Однако все были уверены, что он вернется, как только его семейная жизнь войдет в колею. Так и случилось. Жена рожала ему детей, вела хозяйство и принимала гостей. А Лидио, кончив дела во дворце, появлялся в бильярдной и снова проводил вечера в компании приятелей, ходил танцевать в пансион, по-прежнему имел возлюбленных. Что же касается Жоржа, то он уехал навсегда, на его возвращение не было никакой надежды. Там, в Рио, у него будет другая компания, моряки, новые друзья. То были тяжелые дни — Васко все представлял себе мрачную фигуру Грасиньи, но он вспоминал слова Жоржа: «Моряк не склоняется перед* несчастьем» — и подбадривал остальных.
-Друзья надеялись, что преемник Жоржа, может б^ть, заменит его, но прибытие нового начальника порта :через несколько месяцев принесло полное разочарование: он оказался нелюдимым, неразговорчивым субъектом, осторожным, благоразумным, приходившим в .ужас от всяких ночных сборищ. Васко Перестал бывать в управлении порта.
..Он по-прежнему ходил в гавань, смотрел на приходящие суда, любовался их красотой, узнавал флаги; по-прежнему покупал; если попадались, морские инструменты и гравюры, изображающие корабли. По вечерам играл в покер с Жероннмо и полковником. Ему перевалило уже за сорок, и все давно привыкли называть его капитаном.
Между тем кончился срок правления губернатора й кончился печально: президент, поддавшись влиянию противников губернатора, наложил вето на кандидатуру его предполагаемого преемника и навязал штату другого, самого же экс-губернатора вознамерился лишить сенаторского кресла, которое по традиции предоставлялось губернаторам, выходящим в отставку. В конце концов бывшему губернатору все же удалось добиться должности сенатора, но депутатство и политическая карьера его племянника Жеронимо лопнули. Молодого человека устроили в министерство юстиции в Рио прокурором или чем-то еще в этом роде. Неплохо, но мечты о политической карьере провалились...
644
После смены губернатора уехал и Педро Аленкар; командовать 19-м стрелковым батальоном назначили другого полковника, приятеля нового губернатора штата. Васко не стал ему представляться, он хранил верность своим друзьям и воспоминаниям о знаменитой компании. Он не бывал больше во дворце, на приемах и балах. Правда, Второго июля и Седьмого сентября он, как и прежде, появлялся в парадной форме, но сторонился людей из общества и скромно стоял в толпе.
Он не искал новых знакомств, не пытался войти в другую компанию. Ведь прежде он общался с людьми из самого высшего круга, и вернуться теперь в общество коммерсантов, торговых служащих или даже врачей и начинающих адвокатов было выше его сил. В пансионах и кабаре он садился за столик в одиночестве, с тоской пил шампанское, и оно отдавало горечью, терпкой горечью воспоминаний о лучших днях.
Потом настал день, когда Карол продала пансион «Монте-Карло» какому-то аргентинцу — пренеприятному субъекту, нудному и жадному, и возвратилась в Гараньюнс. Зять Карол умер, сестра осталась одна и нуждалась в помощи. Васко посадил Карол на пароход. Расставаясь, они вспомнили веселые попойки, друзей: ее возлюбленного Жеронимо, красивого лейтенанта Лидио Мариньо, который был теперь капитаном и служил в Порто-Алегре, храброго пьяницу — полковника Педро де Аленкар и незабвенного капитана Жоржа Диаса Надро, обаятельного моряка с наружностью иностранца, который вечно влюблялся в негритянок и умел веселиться как никто. Со всем этим Карол покончила навсегда. Теперь почтенная сеньора, богатая вдова ехала в тихий родной городок помогать сестре воспитывать племянников и племянниц. Она расцеловала Васко в обе щеки, и глаза ее увлажнились:
— Ты помнишь похищение Дороти?
Где-то она теперь? Какой-то полковник из провинции, вдовец, влюбился в ее всегда тревожные глаза и увез ее к себе на фазенду. Накануне отъезда Васко был у нее, они провели безумную ночь, безудержная страсть возродилась с прежней силой. С тех пор о Дороти никто ничего не слышал, осталась она у фазендей- ро или нет -г- неизвестно... Но на правой руке Васко навеки вытатуированы сердце и имя Дороти.
G15
— А помнишь китайца-татуировщика?
О чем только не говорили они по дороге в порт. Сколько воспоминаний! Вот и якорь поднят, судно взяло курс на Ресифе, толстая Карол, заливаясь слезами, машет платком. «Моряк не склоняется перед несчастьем», даже когда он совсем одинокий и всеми покинутый бредет по пустынному порту.
Годы шли. Капитан Васко Москозо де Араган больше не появлялся в пансионах и танцевальных залах. Он не был теперь главою, хозяином фирмы «Москозо и KV Негр Джованни, умирая, вновь повторил свое предостережение: Васко не должен доверять Мененде- су, гринго — негодный человек. Тогда Васко решил последовать совету старика и взять в свои руки руководство делами, но оказалось, что хозяином фирмы уже давно стал Менендес. За десять лет пьянства Васко истратил все, что имел и чего не имел, и был весь в долгах. Начались длительные сложные переговоры, возня с хитрыми адвокатами, с алчными судейскими... В конце концов Васко оставил фирму; он получил несколько доходных домов и небольшое число государственных бумаг, этого было достаточно, чтобы жить прилично. Васко продал особняк на Баррис, купил домик поменьше на площади Второго июля, перевез туда свои морские инструменты, повесил на стене в гостиной диплом капитана дальнего плавания и свидетельство кавалера ордена Христа, а посередине на столе поставил стеклянный ящик с моделью «Бенедикта».
«Моряк не склоняется перед несчастьем», даже когда из миллионера становится человеком среднего достатка, когда нет больше ни друзей, ни новых увлечений, не тянет к вину и сон одолевает еще до полуночи. Переехав в новый дом, капитан Васко Москозо де Араган завел знакомства с соседями и вскоре приобрел популярность и всеобщее уважение. Он выносил стул, усаживался перед домом; соседи собирались послушать его рассказы о морских приключениях. У него всегда были хорошенькие кухарки — он умел выбирать прислугу.
Прошло еще несколько лет, волосы капитана стали серебриться, его кухарки уже не были такими хорошенькими, жизнь дорожала, а рента не увеличивалась. Соседи перестали принимать его всерьез, многие утверждали, что он никогда не бывал ни на одном ко¬
646
рабле, а звание капитана получил в шутку во времена правления Жозе Марселино. За орден же Христа заплатил звонкою монетой, когда купался в деньгах и когда португальским консулом в Байе был некий коммерсант.
Лет двадцать спустя после церемонии в управлении порта Васко, всегда готовый завязать знакомство и дружбу, подошел в один прекрасный день к владельцу бензоколонки и начал рассказ о том, как однажды ночью во время шторма им пришлось плыть через Персидский залив... И вдруг этот тип громким смехом прерывает героическое повествование:
— Теперь и до меня дошло!.. Бросьте вы врать, морочьте кого-нибудь поглупее... Вы думаете, я не знаю вашей истории со званием капитана! Все о ней знают и смеются у вас за спиной... Я очень занят, сеньор капитан, у меня нет времени слушать вашу болтовню...
«Моряк не склоняется...» Трудно, очень трудно не вешать носа. Где-то теперь Жорж Диас Надро, наверняка он уже адмирал, где Жеронимо и полковник Аленкар, лейтенант Лидио и лейтенант Марио? И Дороти?.. О Дороти, если бы снова увидеть твой стройный стан, твои тревожные глаза и лихорадочно горящее лицо... А Карол, сказавшись вдовой, поселилась у себя в Гараньюнсе в Пернамбуко и воспитывает племянников. Жива ли она еще? Капитан все так же ходил в порт в любую погоду — светило ли солнце или лил дождь — и наблюдал за приходящими и уходящими судами, ведь он знал все флаги.
Здесь в Салвадоре у него нет больше сил не вешать носа — ни на площади Второго июля, ни на какой-либо другой улице. Васко продал свой дом за хорошую цену, купил домик в Перипери, куда не доходят городские сплетни, и, взяв с собой мулатку Балби- ну, морские инструмента, штурвал, веревочную лестницу, подзорную трубу и телескоп, коллекцию трубок и диплом в рамке, переселился в предместье. Здесь никто не помешает ему вспоминать молодость, проведенную в далеких морях на палубах кораблей, средь бурь и опасностей.
И вот Старый моряк с гордо поднятой головой и развевающейся на ветру шевелюрой стоит на вершине скалы.
647
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Где растерявшийся рассказчик, готовый на компромиссы, сдается на милость судьбы
Только подумайте, сеньоры: отважный историк, решившийся выловить правду в таком мутном источнике, нападает вдруг на две совершенно противоположные версии, причем как одна, так и другая кажутся вполне заслуживающими доверия. Как же быть? Одна из версий принадлежит самому капитану, человеку неоспоримых достоинств, вторая — Шико Пашеко, но в ней столько убедительных подробностей... Какую же предпочесть и предложить благосклонному читателю? Колодец завален рулевыми колесами и развратными женщинами, и я не знаю, как добраться до дна, чтобы вытянуть оттуда сияющую наготой правду и прославить имя одного из противников, а другого выставить на всеобщее поругание. Но кого же прославить, кого разоблачить? Если быть искренним, следует при-! знаться, что на данной стадии развития событий я пребываю в полном смятении и растерянности.
Я посоветовался с сеньором Алберто Сикейрой, нашим выдающимся, хоть и спорным светилом юридиче-, ской науки. Он столько лет прослужил судьей в провинции и в столице штата, что, казалось, должен был научиться различать свет правды в любом запутанном деле. Однако почтенный сеньор уклонился от ответаf сказав, 4fo не в состоянии вынести приговор и даже составить себе какое-либо мнение без углубленного анализа всех документов. Как будто его попросили быть судьей на знаменитом процессе Шико Пашеко, а не сказать свое мнение об историческом исследовании, претендующем на премию государственного архива! Такое отношение к моей работе меня оскорбило, и я высказал судье свое недовольство. На это самоуверенный юрист сухо отвечал, что у меня будто бы нет самого элементарного представления о том, что такое вообще историческое исследование: в работе не указаны, точные даты, и поэтому нет никакой возможности разобраться толком, в какое время происходят описываемые события, какой срок протекает между одним и другим происшествием, когда именно родились и умерли главные действующие лица. «Где это видано — усто-
648
рическое произведение без хронологии? Что такое история, если не последовательный перечень дат, к которым приурочены определенные события и подвиги?»
Я молча проглотил замечание, ибо не придаю значения таким пустякам. Кстати, пользуясь случаем, можно тут же разъяснить кое-что насчет дат. Сведенйй о том, когда родились и когда умерли персонажи моёй истории, у меня нет. Даже неизвестна дата смерти старого Москозо, мало того — самого губернатора. Капитан же умер в Перипери в 1950 году в возрасте восьмидесяти двух лет, и таким образом мы можем подсчитать, что он родился в 1868 году, а когда он сдружился с упомянутыми выше влиятельными лицами, ему было тридцать с лишним. Факты, рассказанные Шико Паше- ко, подлинные или вымышленные, имели место, как известно, в начале века, в период правления Жозе Map- сел и но, которое началось в 1904 году, а переезд капитана в Перипери датируется 1929 годом. Какие еще даты надо уточнять? Откровенно говоря, не знаю. Я никогда не мог запомнить ни одной даты из учебника истории и ни одного названия рек и вулканов из. учебника географии.
Впрочем, почтеннейший судья отнюдь не беспристрастен, его критика рождена недоброжелательством, которое он испытывает ко мне в последнее время. Уже несколько дней он не проявляет ко мне прежней симпатии, не приглашает сопровождать его по вечерам к Дондоке, и чем больше я льщу ему и превозношу его таланты и добродетели, тем холоднее он держится и глядит на меня укоризненно. Не могу понять причины такой резкой перемены, тут, должно быть, какая-то интрига: ведь сплетников в Перипери хватает, н многие из этих негодяев завидуют моей близости с известным юристом, работы которого публикуются в журналах.
Я даже заподозрил самое худшее — не догадывается ли почтенный судья о моих отношениях с Доидокой, Это было бы просто катастрофой. Я поговорил с нашей, нежной красоткой и-встревожился еще больше, потому что, оказывается, она тоже заметила, что судья как-то изменился, без конца расспрашивает ее и то и дело заставляет клясться в верности.
Только этоТо еще не хватало, у меня и так доволь-. но забот! Ведь я поставил перед собой труднейшую за¬
649
дачу восстановить всю правду относительно приключений капитана. Вот здесь передо мною лежит целая куча бумаг» результат моих исследований. И что же получается? Я беру одну тетрадь и попадаю в открытое море, судно плывет в Океанию вдоль азиатских берегов, и Дороти, печальная жена грубого миллионера, влюбившись в капитана, покидает мужа и умирает от страсти и лихорадки в объятиях любимого в грязном порту Макассар. Я беру другую тетрадь, и Дороти оказывается продажной женщиной из пансиона «Монте-Карло» (пансион, как я выяснил, действительно существовал, он помещался в том здании, где теперь находится редакция газеты «Дяарио да Байя»), она переходит от одного к другому, отдается тому, кто платит, и кончает сожительством с провинциальным полковником. Швед Иоганн, судя по одной тетради,— старший офицер на судне, по другой—-коммерсант, Менендес по одной — судовладелец, по другой — компаньон торговой фирмы... Впрочем, характер у него отвратительный в обеих версиях. Дьявольская неразбериха!
Говорят, будто со временем правда всегда обнаруживается, но я не верю этому. Чем больше проходит времени, тем труднее проверить факты, найти конкретные доказательства, выяснить подробности. Если даже в те времена жители Перипери не могли разобрать, кто говорит правду, а кто лжет, то, представьте, как это трудно сейчас, через тридцать два года, в январе 1961 года. Я пришел к заключению, что только вмешательство судьбы, одна из случайностей, которым мы еще не нашли объяснения, может действительно привести к выяснению истины. Иначе сомнение остается навеки: была ли, например, Мария Антуанетта легкомысленной и продажной, как утверждают приверженцы Французской революции, или цветком целомудрия и добродетели, как ее рисуют сторонники роялистов? Кто может выяснить правду» когда прошло столько лет?
Если бы судьба не вмешалась в нужный момент, не знаю, что было бы в Перипери в начале зимы 1929 года. Все население предместья, взволнованное историей Шико Пашеко, разделилось на два лагеря. Сторонники капитана потрясали дипломом и орденом Христа, противники поносили Васко и повторяли повсюду рассказ бывшего инспектора. Образовались две группы, две партии, две секты, полные ненависти одна к дру¬
650
гой. Между ними то и дело возникали перебранки, не- мнсфе, сохранившие ясную голову (например, старый Проныра), каждую минуту опасались драки. Отставные чиновники и торговцы, старики, больные ревматизмом, еле живые, осыпали друг друга угрозами и оскорблениями, а в один прекрасный день Зекинья Курвело бросился на Шико Пашеко, крича во весь голос о своем намерении вырвать его поганый язык. Как сказал начальник станции, «в старикашек вселился бес».
За расколом последовал раздел территории — на станции сторонники капитана занимали скамейки, обращенные к морю, сторонники Шико Пашеко — те, что обращены к улице, первые собирались теперь на набережной, вторые— на площади. Узнав обо всем этом, отец Жусто схватился за голову: как он будет избирать в будущем году старейшину праздника святого Жоана?
Среди общего смятения только один человек оставался спокойным и безмятежным и по-прежнему добродушно улыбался; он все так же лазил на скалы и наблюдал в подзорную трубу за прибытием крраблей, готовил по вечерам горячий грог, выигрывал в покер и рассказывал чудесные истории. Этот человек был капитан Васко Москозо де Араган.
Когда до него дошли первые слухи о суматохе, поднятой в Перипери Шико Пашеко, он снисходительно сказал друзьям:
— Это он просто со зла...
Пожал плечами и решил не обращать внимания. Однако это оказалось невозможно — некоторые из прежних слушателей поворачивались теперь к нему спиной, а многие смеялись над его рассказами. Даже сторонники капитана требовали от него каких-то действий, которые решительно доказали бы, что в рассказе бывшего инспектора все ложь—*■ от начала до конца. Зекинья Курвело, после того как он чуть не подрался с Шико Пашеко, открыл капитану свое сердце:
— Простите меня, капитан, но надо что-то Делать, надо заставить клеветников умолкнуть.
— Вы правы. Я хотел было не обращать внимания на все эти мерзости. Но раз нашлись люди, которые им верят, мне остается лишь один выход...
Как он был хорош в эту минуту! Рука опирается на подоконник, взгляд устремлен на море, волосы развевает легкий бриз,
651
— Дорогой друг, вас и Ру я Пессоа я прошу быть моими секундантами и сообщить клеветнику о моем вызове. Как оскорбленный, я имею право на выбор оружия. Я требую, чтоб это был шестизарядный револьвер, с правом использовать всю обойму. Дистанция — двадцать шагов, место дуэли —обрыв. Убитый упадет в море.
Зекинья Курвело, охваченный воодушевлением, поспешно отправился выполнять свою миссию. Однако его постигла неудача. Шико Пашеко не захотел даже назначить секундантов. Он не создан для дуэлей, это была бы недопустимая глупость, в наше время дуэли вышли из моды, просто смешно. Он, Шико Пашеко, питает отвращение к огнестрельному оружию, ему неприятно даже смотреть на него. А этот шарлатан состоял в свое время в дружбе с офицерами и моряками, наверно, он умеет хорошо стрелять. В подобные истории он, Шико, впутываться не намерен. Если шарлатану угодно, пусть прибегнет к правосудию, подаст на него в суд за клевету, а он, Шико Пашеко, докажет все, что рассказывал. У Васко, как видно, не хватает мужества обратиться к правосудию. Дуэль ничего не доказывает, она дает преимущество тому, кто лучше стреляет. Нет, он и знать ничего не хочет ни о каких дуэлях.
Зекинья Курвело произнес всего лишь одно слово:
— Трус!
Вызов был сделан на площади, где собрались противники капитана. После этого Шико Пашеко несколько потерял в глазах своих поклонников. Идея дуэли пришлась по вкусу обеим партиям, и те и другие были взволнованы. Однако победа капитана оказалась недолговечной. Сомнение проникло в души, и рассказы Васко уже не находили в них отзвука, не вызывали былого восторга.
Даже Зекинья Курвело заметил однажды:
— Но ведь выдумки этой жалкой козявки в сущности не опровергнуты.
Капитан взглянул на него своими чистыми глазами:
— Если я еще должен искать доказательства, чтобы защитить себя от клеветы труса, бежавшего с йоля чести, если находятся люди, которые1 колеблются и не знают, кому верить, ему или мне, то я предпочитаю уехать. Я видел в газете объявление о продаже дома па
652
острове Итапарика. Там, среди моря, вдали от клеветы и злобы, я буду чувствовать себя, как на судне.
Капитан поднял голову, он больше не вешал носа;
-г- Настанет день, когда почувствуют мое отсутствие и воздадут мне должное. Но я не унижусь до того, чтобы опровергать труса и клеветника.
Вот в каком положении были дела, и мы никогда не выбрались бы из тупика, если бы не произошло новое событие, в результате которого правда вышла наружу. Ни капитан, ни Шико Пашеко, ни Зекинья Курвело, ни Адриано Мейра или старый Жозе Пауло Проныра, единственный, кто был спокоен и сохранял благоразумие в разгар бури, тут ни при чем. Все решил слепой случай, судьба, рок — назовите, как хотите.
Вот и я тоже хотел бы, чтобы судьба вмешалась и развеяла все растущую подозрительность достопочтенного судьи Алберто Сикейры, доказала бы ему чистоту моего отношения к Дондоке, в котором отражаются лишь мои дружеские чувства к великому, гонимому светилу юриспруденции. Вы скажете, что это невозможно, потому что я на самом деле помогаю Довдоке украшать лоб достопочтенного судьи и поедаю его шоколад? И только-то! Вы не знаете, как капризна судьба! Когда она вмешивается в нашу жизнь и обнажает правду, то руководствуется только своими симпатиями и антипатиями и совершенно равнодушна к доказательствам и документам. Почему бы и мне не доказать судье свою полную- невиновность, принимая во внимание, в частности, и услуги, которые я ему оказывал, заменяя его на ложе Дондоки? Ведь благодаря мне она весела и довольна и добродушно терпит бесконечные нудные рассуждения знаменитого юриста.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Повествующая о том, как капитан уезжает на поиски неведомой судьбы или, вернее, по ее велению, потому что никому в мире от судьбы не уйти
В этот день лил непрерывный дождь, резкий холодный ветер с моря продувал предместье насквозь, небо заволокли свинцовые тучи, не оставив ни единого просвета, улицы тонули в грязи. Капитан в этот день был
653
в трауре. Черная ленточка на фуражке, черная повязка на рукаве куртки. 0н растроганно объяснил близким друзьям, что сегодня — день смерти дона Карлоса I, короля Португалии и Алгарви, умерщвленного мя- тежниками-республиканцами в 1908 году, вскоре после того, как король признал заслуги капитана и наградил его орденом Христа. Каждый год в этот день капитан надевал траур в память благородного монарха, который с высоты своего трона сумел увидеть и оценить подвиг человека, открывшего новые пути для морской торговли.
На станции было мало народа. На скамейке, обращенной к заливу, ораторствовал Зекинья Курвело. Он бросил в лицо Шико Пашеко, сидевшему на другой стороне платформы на скамейке, обращенной в сторону улицы, неоспоримый аргумент—королевскую награду, орден Христа, медаль с цепью. Только человек, не отвечающий за свои слова, способен на такие необоснованные, смешные утверждения, будто король Португалии станет торговать, словно какой-нибудь лавочник, и чем? Высочайшей наградой! Получается, что орден, существующий со времен крестовых походов и тамплиеров, орден Христа, которого домогались правители, дипломаты, ученые и генералы и который сохранился даже при республике, можно продавать как сушеную треску или зубочистки! Подобные нелепости стыдно не только говорить, но даже и слушать! В сущности Перипери, это жалкое предместье, не заслуживает чести покоить славную старость человека столь знаменитого, пользующегося таким почетом, награжденного орденом, который во всей Байе есть только у Ж. Ж. Сеабры. Зависть и неблагодарность жителей Перипери довели капитана до того, что он решил уехать и оказать другому, более цивилизованному городу честь включить его в число своих граждан.
— Его разоблачили, он и бежит,—отвечал Шико Пашеко,— ищет новых слушателей для своих небылиц. Вот бессовестный старик...
Он умолк, так как подошел десятичасовой поезд и из вагона вышел таинственный путешественник, никому здесь не знакомый. Закутавшись в непромокаемый плащ и раскрыв зонт, он спросил, не знает ли кто-либо из сеньоров, где живет некий капитан дальнего плавания Васко Москозо де Араган. Ему срочно необходй-
654
мо видеть капитана по одному весьма важному делу. Друзья и враги капитана выразили единодушную готовность проводить приезжего в дом с окнами, выходящими на море, несмотря на то что дождь снова полил как из ведра. Оба вожака, Шико и Зекинья, во что бы то ни стало стремились выяснить, о каком важном деле собирается незнакомец говорить с капитаном.
Незнакомец не заставил себя долго просить; шагая по лужам и увязая в грязи, он рассказывал: судно Национальной компании каботажного судоходства «Ита» прибыло в это дождливое утро в Байю с приспущенным флагом. По пути из Рио в Салвадор скончался капитан и командование принял первый помощник. Однако по закону полагается до прибытия капитана компании пригласить в первом же порту любого капитана дальнего плавания, который окажется почему-либо свободным, в отпуске или уже в отставке. Нелепый закон — как будто первый помощник не может довести судно до Белема, где находится сейчас один из капитанов компании, уроженец штата Парй, проводящий отпуск на родине,— ему уже послана телеграмма.
И вот он — его зовут сеньор Америко Айтунес, представитель компании в Байе,— должен обеспечить замену капитана. Мало ему хлопот с похоронами того, умершего!..
— А разве тело не бросили в море?.. — осведомился Зекинья.
В прежнее время бросили бы, и меньше было б ему работы и всяких неприятностей. Где искать нового капитана? Естественно, он отправился в управление порта, там в книгах записаны имена и адреса капитанов дальнего плавания, получивших дипломы. Почти все это оказались капитаны с «дохлыми грамотами», которые плавают по реке Сан-Фраисиско на небольших пароходиках и не имеют права командовать морскими судами. Настоящий капитан, прошедший полный экзамен и представивший работу, которая была одобрена, нашелся только один — некий Васко Москозо де Ара- ган. В управлении порта не знали, где он теперь живет, по старому адресу — на площади Второго июля — его не нашли. В конце концов ему удалось раздобыть адрес капитана Васко Москозо де Араган и он приедал просить его принять командование пароходом «Ита», чтобы отвести его в Белем, конечный порт рей¬
655
са, где уже ждет другой капитан, который поведет судно обратно. Капитан Васко окажет большую услугу компании и пассажирам, среди которых есть высокопоставленные лица, даже сенатор из Рио-Гранде-до-Нор- те; ведь если бы не этот ниспосланный провидением капитан, пароход простоял бы три-четыре дня в ожидании другого капитана, выписанного из Рио-де-Жанейро. Неприятная задержка для пассажиров, огромные убытки для компании...
Шико Пашеко иронически рассмеялся:
— Ну, так им придется подождать: этот капитан не поведет судно... Он с места не тронется...
— Не верьте,—прервал его Зекинья Курвело.—Капитан будет счастлив такой возможности.
— Счастлив или нет,—ответил сеньор Антунес,— но ему придется согласиться. Он обязан по закону. Даже если он в отпуске или в отставке...
* Они подошли к дому капитана. Васко сидел перед большим окном и смотрел на бурное море. Зекинья Курвело окликнул его, представил ему приезжего и, потирая руки, стал объяснять, в чем дело.
Теперь, капитан, вы раздёвите этих гадин.
Противники остались снаружи под дождем, Зекинья Курвело и Эмилио Фагундес вошли в дом вместе с Антунесом. Капитан молча переводил взгляд с одного на другого. Представитель компании прибавил к словам Зекиньи, что компания будет весьма благодарна и, без сомнения, хорошо вознаградит за оказанную ей услугу.
— Я поклялся, когда вышел в отставку, никогда больше не ступать на капитанский мостик. Это грустная история, мои друзья знают ее подробности.
Зекинья Курвело был недоволен таким началом:
— Но, учитывая обстоятельства...
— Клятва есть клятва, моряк не нарушает своего слова...
Сеньор Америко Антунес вмешался:
— Простите, капитан, но вы обязаны принять командование судном. Впрочем, вы, сеньор, знаете это лучше меня. Таков закон моря.
— И закон чести,—прибавил Зекинья,—надо смыть #пятно и уничтожить завистников.
Капитан заметил, что оставшиеся на улице противники убегают, прогнанные все усиливающимся дож¬
656
дем; однако самые упрямые укрылись у сестер Магаль- яэнс— на крыльце дома старых дев виднелся силуэт Шико Пашеко. Капитан повернулся к друзьям:
— Разрешите мне потолковать наедине с сеньором Америко. Нам надо обсудить некоторые детали.
Он отвел приезжего в гостиную, оставив Зекиньюи Эмилио в прихожей. Беседа длилась немногим более десяти минут, вскоре капитан вернулся вместе с представителем компании, который повторял:
— Итак, будьте спокойны, все будет хорошо.
.J Поспешное рукопожатие, и приезжий, заслышав приближающийся стук колес, выбежал под дождь. Ему надо было спешить, чтобы не пропустить поезд: Шико Пашеко помчался вслед за сеньором Антунесом, желая узнать новости, но не мог соперничать с ним в быстроте бега: когда Шико появился на станции, поезд уже отходил.
; Капитан между тем объяснял Зекинье и Эмилио: .. — Я потребовал от компании приказ за подписью президента, чтобы получить возможность нарушить клятву...
— Вы хотите сказать, что принимаете командование? — возликовал Зекинья.
— А почему бы мне не отправиться, если так велит долг и мне дадут бумагу, освобождающую от клятвы? Дороти простит...
Поедет — не поедет; обманщик — великий человек... Споры разгорались, новость разнеслась по предместью, все старики, несмотря на беспрерывный дождь, который все усиливался, явились на станцию. Ни споры, ни дождь не прекратились и после отъезда капитана на двухчасовом поезде в сопровождении Б а лбины. Како Подре тащил чемоданы, капитан был в парадной форме и нес свою замечательную подзорную трубу. Он пожал на прощание руки всем — и друзьям и врагам; наверно, он пожал бы даже руку Шико Пашеко, если бы бывший инспектор не отошел на край платформы. Подошел поезд, капитан Васко Москозо де Араган обнял Зекинью Кур вел о и надолго прижал его к груди. Он не сказал ни слова. Стоя в дверях вагона, он приложил руку к козырьку.
— Сбежал...—объявил Шико Пашеко.—Больше он ннкогдавне вернется.
.— Он доведет судно в Белем,— твердил Зекинья Кур вело.
657
— Только ослы могут этому верить. Если не добудут другого капитана, «Ита* пустит корни в порту. Шарлатан скрылся, мы больше о нем ничего не узнаем,
— Клевета!
— А зачем же тогда он увез с собой служанку?, Увидите, в один прекрасный день явится кто-нибудь забрать его барахло и скажет, что дом продан. Он уже раньше подготовился к бегству, ему только пришлось немного поспешить,
— Поживем— увидим. Правда всегда побеждает,—сказал Зекинья, любивший громкие фразы.
В пять часов многие, несмотря на дождь, все еще стояли на берегу и смотрели на бухту Баии, где в неясном свете пасмурного дня едва вырисовывался величественный черный силуэт «Иты». Пароход снимался с - якоря, из трубы его повалил дым, очевидно, он дал гудок. Он вышел из гавани и скрылся за молом.
Споры, ожесточенные, бурные, продолжались до тех пор, пока в газетах не появились первые телеграфные сообщения.
третий эпизод
ПОДРОБНОЕ ОПИСАНИЕ НЕЗАБЫВАЕМОГО ПЛАВАНИЯ
ПАРОХОДА «ИТА» ПОД КОМАНДОВАНИЕМ КАПИТАНА, С МНОГОЧИСЛЕННЫМИ ПРОИСШЕСТВИЯМИ.
РОМАНТИЧЕСКИМИ ПРИКЛЮЧЕНИЯМИ, ПОЛИТИЧЕСКИМИ ДИСКУССИЯМИ НА БОРТУ, С ПРИСОВОКУПЛЕНИЕМ БЕСПЛАТНОГО ОСМОТРА ГОРОДОВ НА СТОЯНКАХ, А ТАКЖЕ ЗНАМЕНИТОЙ ТЕОРИИ О «БАКЕАНАХ» И С БУРЕЙ, РАЗЫГРАВШЕЙСЯ ПОД КОНЕЦ,
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Капитан на мостике
Васко поднялся по трапу в сопровождении Америко Антунеса, представителя компании. Матрос нес два его чемодана. Глубокое волнение охватило Васко, когда он впервые в жизни ступил на борт парохода. Он почти не слышал Антунеса, знакомившего его с хорошо одетым человеком:
— Сеньор Омеро Кавалканти, сенатор штата Рио- Гранде-до-Норте, капитан Васко Москозо де Араган...
— Нам повезло, капитан, что вы оказались в Байе. Иначе мы застряли бы здесь, для меня это было бы ужасно. У меня в Натале важные дела...
— Капитан оказал нам большую любезность,—пояснил Антунес.
— Я всего лишь выполняю свой долг.
Он был представлен судовому комиссару. Пассажиры с любопытством окружили его: путешествие оказалось с приключениями —смерть на борту, тело капитана, в течение суток пребывавшее в салоне для танцев, превращенном в покойницкую, угроза задержки в Байе, обнадеживающее известие о капитане в отставке...
Он прошел вслед за Америко Антунесом сквозь суетливую толпу — пассажиры прощались с провожающими, матросы разносили багаж по каютам, под ногами путались дети, испуганная собачонка на руках разряженной зрелой сеньоры громко лаяла. Она угрожающе зарычала на капитана, стараясь вырваться из рук пассажирки. Та улыбнулась капитану и извинилась:
— Простите, капитан, мой песик не знает, как мы вам обязаны...
659
Значит, и пассажиры слышали о его поступке и высоко оценили его. Васко чувствовал себя польщенным:
— Мой долг, сеньора...
Красивая женщина, капитан долго еще чувствовал аромат ее духов... Он спросил Америко шепотом:
. — Значит, надо только сказать...
— Только сказать...
Они поднялись по маленькой лесенке на офицерскую палубу. Матрос опередил их, чемоданы капитана уже стояли в каюте. Васко указал на койку:
— Тот капитан умер здесь?
— Нет. На мостике — у бедняги сделался разрыв сердца.
Они встретили судового комиссара, он был представлен капитану и проводил их до мостика, где вы-, строились ожидавшие капитана офицеры.
— Капитан Васко Москозо де Араган оказал нам честь и любезно принял на себя командование судном до Белема.
— Жеир Матос, первый помощник.
. Улыбающийся молодой блондин выступил вперед. Васко показалось, что он взглянул на представителя компании и они перемигнулись. Но первый помощник уже протягивал руку:
— Большая честь служить под командой человека, заслужившего такую высокую награду,— он указал на блестевшую на кителе Васко ленточку ордена Христа.
За ним были представлены другие офицеры, старший механик, второй механик. После чего первый помощник поклонился:
— Ждем ваших приказаний, капитан.
Васко бросил взгляд на Америко Антунеса, тот чуть заметно ободряюще кивнул. Капитан сказал:
— Сеньоры знают, что мое присутствие здесь — лишь формальность, требуемая законом. Я не хочу менять чего бы то ни было в те немногие дни, пока буду с вами. Судно находится в хороших руках, сеньоры. Продолжайте командовать, сеньор первый помощник, я не хочу ни во что вмешиваться.
Ясно видно, капитан, что вы старый морской волк и знакомы с морскими обычаями. Мы прибегнем к вашей помощи, только если неожиданно возникнут какие-нибудь серьезные неполадки и потребуются ваши знания, но я надеюсь, что этого не случится.
660
Америко Антунес заключил церемонию:
/ — Судно в вашем распоряжении, капитан. Желаю вам от имени компании приятного путешествия.
Он распростился. Приближалась минута отправления. Васко остался на капитанском мостике и стал слушать, как первый помощник командует. Подняли трап, раздался гудок, тоскливый звук медленно растаял где- то вверху, у колоколен, в последний раз взлетели в воздух платки, женщины плакали под дождем. Пароход медленно отвалил от пристани. Васко смотрел в сторону Перипери. Там на берегу, конечно, собрались его друзья и Зекинья Кур вело машет рукой, желает ему успеха и счастливого пути. Капитан хотел было посмотреть в подзорную трубу — так он сможет увидеть их, несмотря на дождь и большое расстояние, но он не смел шелохнуться в эту торжественную минуту отплытия.
ГЛАВА ВТОРАЯ
V О том, как капитан председательствовал за столом,
море волновалось, а в желудке капитана назревала буря
В этот первый вечер в салон-ресторане было не очень много народа. Шел дождь, дул сильный ветер, море бушевало и швыряло судно во все стороны, приводя в уныние пассажиров, большинство которых укрылось в каютах.
Васко тоже предпочел бы отдохнуть в каюте от всех волнений этого дня. Оно и безопаснее: время от времени он ощущал угрожающие приступы тошноты Однако капитану полагалось сидеть во время обеда во главе большого стола.
Другие столы поочередно возглавляли первый помощник, судовой комиссар и прочие офицеры. Надо было идти. Васко собрался с духом» проглотил пилюли, купленные в аптеке,— приказчик гарантировал их эффективность. Как знать, может, в ресторане он встретит сеньору с собачкой, перекинется с ней несколькими словами, обменяется улыбкой. Сенатор из Рио-Гранде- до*Норте Омеро К а на л канти уже ждал его, изнывая от голода и нетерпения.
Усевшись за стол между сенатором и депутатом от штата Параиба — крупным предпринимателем и банки¬
661
ром Отоном Рибейро, капитан отдал свой первый приказ—подавать обед. Он оглядел салон: много пустых мест, сеньора с собачкой не отважилась выйти из каюты в такую бурную погоду. Жаль!
Сенатор и депутат говорили о политике, подготовка к президентским выборам шла полным ходом. В 1929 году она носила очень оживленный характер, были выставлены кандидатуры Жулио Престеса и Жетулио Варгаса, губернаторы штатов Рио-Гранде-до-Сул, Ми- нас-Жераис и Параиба основали либеральный альянс. Депутат из Параибы грозил правительству неизбежной и роковой революцией, он шепотом рассказывал, что Сикейра Кампос, Карлос Престес, Жоан Алберто и Жуарес Тавора разъезжают инкогнито по стране и готовят вооруженное восстание.
Сенатор смеялся над этими слухами: в Бразилии все спокойно и все довольны, народ поддерживает программу, выдвинутую великим Вашингтоном Луисом, которую его преемник, не менее известный Жулио Престес, и будет по-прежнему проводить в жизнь. Все эти волнения — буря в стакане воды, дело ограничится горячими речами ораторов гаушо — Жоана Невеса, Батисты Лузардо, Освалдо Араньи. Что же касается военных, даже если эти грошовые революционеры решатся вернуться из изгнания, то, как только они перейдут нашу границу, полиция мгновенно выловит их и засадит за решетку. Капитан наклонился к сенатору, с почтением прислушиваясь к его словам. Депутат воз» ражал:
— Полиция... Решетка... Послушайте, дорогой сенатор, не увлекайтесь! Ваша полиция ничего не стоит. Неужели, уважаемый друг, вы не слышали, что Сикей- ру Кампоса совсем недавно видели в Сан-Пауло? По» лиция переполошилась, оцепила целый квартал. А он в это время, переодетый священником, вышел из редакции «Эстадо де Сан-Пауло» вместе с Жулио де Мескита и преспокойно прошел мимо полицейских... Об этом все знают.
— Болтовня... Я не верю ни одному слову. Эти бездельники сидят в Буэнос-Айресе и грызутся между собой. Они не смеют ступить на бразильскую землю и живут в изгнании, то и дело посылая ходатайства об ам* нистии. Это безрассудные юнцы, которые совсем потеряли голову. Впрочем, тут нет ничего удивительного,
662
если даже Артур Бернардес рядится в революционера... Они не осмелятся...
— Не осмелйтср? А разве граница не в Рио-Гранде- до-Сул?
— Жетулио Варгас не сумасшедший, он не станет связываться с этими одержимыми. По-вашему, они поднимут восстание и посадят Жетулио в Катете *? Если бы у них была какая-либо возможность добиться успеха, то, во всяком случае, не Жетулио пришел бы к власти. Это мог бы быть Изидоро или Престес. Как вы думаете, капитан?
Васко предпочитал не думать и в особенности не смотреть на суп со сметаной — отвратительная штука, совершенно противопоказанная во время волнения на море. Надо будет обратить на это внимание судового комиссара. Какая небрежность! Меню на корабле следует составлять с учетом прогноза погоды. Он отодвинул тарелку и сделал неопределенный жест в ответ на обращение сенатора. Нечего и надеяться на приход сеньоры с собачкой! Депутат съел целую тарелку супа — безумец! — и снова кинулся в бой:
— Ну>что ж, можете не верить и по-прежнему плестись в упряжке этого упрямца Вашингтона Луиса, но когда спохватитесь, будет поздно, костер разгорится у вас под ногами. Когда я недавно ездил на Север, на такой же вот «Ите», знаете, кто ехал со мной и высадился в Ресифе? Жоан Алберто, да, да, сеньор. Я могу говорить об этом, потому что сейчас его уже нет там, я уверен. Он путешествовал в качестве коммивояжера одной фирмы в Рио-де-Жанейро, но я-то его сразу узнал. Моряки — и он указал на капитана — за революцию, все это знают! Они возят заговорщиков, прячут их в своих каютах. Впрочем, весь народ с ними. Не правда ли, капитан?
На второе — кусок рыбы в соусе из томатов и рачков, с гарниром из картофельного пюре, с желтеющими глазками сливочного масла — настоящая провокация, просто возмутительно! Стоит только взглянуть на этот ужас—и все в желудке переворачивается. Избегая пристального взора депутата, который ждал ответа на свой опасный вопрос, капитан сделал отчаянное усилие и поднес вилку с кусочком рыбы к некривлен-
К ат е т-е — президентский дворец в Рио-де-Жанейро.
663
ному рту. Этот депутат из Параибы просто легкомысленный человек: рассказывать о революционерах и заговорах, жадно глотая при этом куски рыбы, рачков и пюре с маслом! Редко приходится наблюдать такое отвратительное зрелище. Какое падение, до чего может дойти человек! — размышлял капитан. Депутат прищелкнул языком, желая показать, что рыба недурна, и упорно продолжал плести нити своего заговора:
— Вот увидите, тут же, на нашем судне, наверно, спрятан Престес либо Сикейра. В каюте врача или механика. Или у нашего храброго капитана, почему бы нет?
Сенатор вздрогнул* хоть он и казался спокойным и выражал уверенность в том, что у правительства достаточно сил, такие разговоры явно тревожили его. Ведь полиция сама подтвердила, что Жуарес Тавора недавно проезжал через Натал и что с ним в заговоре молодые лейтенанты вроде Жураси Магальяэнса и всякие смутьяны вроде Кафе Фильо? Разве не известно, что они собирались совсем близко от дворца? Полиция обнаружила след революционера лишь после его отъезда в Параибу, где дом Жозе Америко является центром конспирации — о чем всем известно. Уж этот Жозе Америко, писал бы себе романы, как прежде! Может быть, депутат прав и на судне действительно находится один из этих фанатиков — нарушителей общественного порядка? Он бросил недоверчивый взгляд на капитана, лицо его показалось сенатору странным. Депутат настаивал с угрожающим видом:
— В один прекрасный день такая «Ита» причалит как ни в чем не бывало в Натале и, вместо того чтобы высадить пассажиров, выпустит на улицы отряд революционеров. Они нападут на дворец, начнут палить — лум-пум, пум-пум... Не обманывайтесь, все моряки, служащие компании, заодно с революционерами. Не правда ли, капитан?
— Я не принадлежу к кадрам компании. Мне приходилось совершать дальние плавания, покуда я не вышел в отставку. Здесь же я очутился из-за несчастного случая...
— Да, правда, я и забыл. Вы нас выручили, сеньор.:. Иначе нам пришАбсь бы ждать кайитана из Рио:
664:
Да, сеньор, это очень хорошо! Для меня, впрочем, не имело бы большого значения, если бы мы задержались на несколько дней в Бане. Я не тороплюсь, как сенатор, которому срочно нужно в Натал. Время у меня есть, и Байя мне нравится. Хороший край, только вот. либеральный альянс тут очень слаб, и Витал Соарес — кандидат в вице-президенты... Зато женщины здесь шикарные...
Капитан в знак согласия попытался улыбнуться. Сенатор, довольный тем, что разговор принял другое направление —революционеры отошли на второй план и обед не будет испорчен, подхватил:
— Дальние плавания, чужие моря... Вы видели много разных стран, капитан?
— Практически весь свет, я плавал под разными флагами.
— Увлекательная профессия, но немного однообразная, не так ли? День за днем, все море да море, особенно если рейс продолжительный...— философство- вал сенатор.
— Ну, а как насчет женщин, у вас, наверно, было немало побед, а, капитан? — увлеченный этой темой, депутат забыл о заговорщиках.
Жареный каплун выглядел соблазнительно, Васко еще почти ничего не ел, кроме хлеба. Орудовать ножом и вилкой оказалось очень трудно из-за качки. Взять же просто рукой было бы неприлично.
— Во время плавания капитан — монах.
— Бросьте, капитан, не рассказывайте сказок...
— В порту — другое дело, там моряки берут свое...
— А скажите-ка, вот вы были во многих странах, какие женщины, по-вашему, самые темпераментные?
Момент был весьма неподходящим для ответа на такой вопрос, каплун грозил соскользнуть с тарелки, и, чтобы совладать с ним, требовалось напряженное вни^ мание и максимум осторожности. Васко уклонился от прямого ответа:
— Трудно сказать. Когда как...
— Ну что вы, кто же не знает таких вещей! Англи- чанки, например, холодные, француженки алчные, испанки пылкие. Даже я, хотя никогда не выезжал из Бразилии...
665
— Конечно, это правда, различия есть. На мой взгляд, самые пылкие из всех...— он сделал паузу, сенатор и депутат наклонились, чтобы лучше слышать. Капитан понизил голос:—Лучше всех арабские женщины.
— Горячие? — прошептал сенатор.
— Огонь!
— Когда я был мальчишкой,— депутат погрузился в воспоминания,— в Кампина*Гранде славилась одна турчанка. Красавица. Но брала страшно дорого, ребятам было не по карману— только богатым фазен- дейро.
Компот чуть не вызвал катастрофу. Едва капитан проглотил первую (и последнюю) ложку сладкого сиропа, как началось такое, что понадобилось напряжение всех духовных и телесных сил для избежания катастрофы. В желудке разыгралась страшная буря, и капитан ощутил глубокое разочарование в жизни, отвращение к ней. Какое счастье, что нежная, красивая дама бальзаковского возраста не пришла в Столовую! Он не смог бы говорить с ней, все на свете было ему безразлично, и единственное, чего он желал, это чтобы злополучный обед скорее кончился.
— Вы почти ничего не ели, капитан.
Депутат пожирал все.
— Я себя неважно чувствую, поел зеленых кажа- ран1 и получил расстройство желудка. Так что мне нельзя много есть.
— Представьте, мне даже показалось, что вам дурно. Капитан, страдающий морской болезнью,— какой абсурд!
Все трое расхохотались, услышав такое нелепое и смешное предположение. Васко решил больше не рисковать и отказался от кофе. Он еле дождался, пока все кончат есть, и поспешно встал, давая понять, что обед завершен. На палубе депутат попытался удержать его:
— А если бы вы, капитан, обнаружили одного из революционеров в своей каюте? Как бы вы поступили? Выдали бы его полиции или сохранили бы все в тайне?
Как бы он поступил? Откуда он знает, как действо¬
1 Кажарана (или кажаманга) — бразильский фрукт.
666
вать в подобных случаях? Он не занимался политикой с тех пор, как кончилось правление Жозе Марселино и убили дона Карлоса I, короля Португалии и Алгарви. Он не желает ничего знать обо всех этих революционерах и революциях, будь прокляты и Вашингтон Луис, и Жулио Престес, и Жетулио Варгас, ничто не помешает ему немедленно отправиться в свою каюту! Даже если бы сейчас появилась улыбающаяся сеньора с собачкой. Он хочет только одного — лечь, уткнуться головой в подушку и чтобы никто его не видел!
— Извините, сеньор. Мне необходимо занять свой пост на мостике. Взглянуть, как идут дела.
— Ну что ж, идите, а потом возвращайтесь — поговорим. Я буду в салоне.
Васко кинулся вверх по лестнице, дождь хлестал по офицерской палубе. Вдруг какая-то фигура преградила ему путь.
— Добрый вечер, капитан.
Это был судовой врач, он курил баиянскую сигару.
— Идете на мостик выкурить трубочку? Не предпочтете ли сигару?
Он вытащил одну из кармана кителя—черную, дурно пахнущую...
— Премного благодарен, я курю только трубку...
— Вы родились здесь, в Байе?
— Да, здесь...
— И не любите сигары? Это преступление...— Врач рассмеялся.
— Дело привычки. Извините, хочу немного вздремнуть.
— Так рано?
— День был тяжелый...
— Тогда спокойной ночи.
Ветер донес до него зловонный дым сигары, набежавшая волна сильно качнула судно. Васко ринулся к своей каюте, врач, к счастью, уже спустился вниз. К счастью, потому что Васко не успел добраться до желанной двери. Он перегнулся через борт и... казалось, он лишается не только чести, но и жизни, настал его последний час... Запачканный, униженный, жалкий, капитан в страхе огляделся — никого. Тогда он быстро вошел в каюту, запер дверь и свалился на койку, не в силах даже раздеться.
667
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Об «Ите», плыву ющей под солнцем,—почти фольклорная глава, которую надо читать под аккомпанемент песни Доривала Каимми €Сел на <гИ ту» на севере я*
В день Второго июля небо прояснилось. Солнце сияло» гладкая поверхность моря» разрезаемая высоким носом гордой «Иты», сверкала, как стальное полотнище. Капитан вышел из ванной и обнаружил на столе в своей каюте кофе, который принес вежливый, постоянно улыбающийся слуга. Капитан решил, что вешать нос пет никаких причин, и всей грудью вдохнул морской воздух, как во времена своих плаваний в Азию и Австралию. Напевая одну из песенок танцовщицы Сорайи, где говорилось о море и моряках, он надел белую форму.
В салонах, на палубах, в коридорах толпились пассажиры. Пароходы «Ита» много лет подряд ходили вдоль бразильского побережья от Порто-Алегре до Бе- лем-до-Пара и обратно. В ту пору еще не было самолетов, сокращающих время и расстояние и отнимающих у путешествия все очарование и поэтичность. Время тогда текло медленно, и, однако, его меньше тратили понапрасну; никого не мучило бессмысленное нетерпение, никто не стремился приехать как можно скорее, люди не так жадно спешили жить, ведь эта спешка делает наше существование убогим, бесцветным, наполняет его беготней, суматохой, усталостью...
Пароходы «Ита» были трех типов — большие, средние и малые; они несколько различались между собой по комфортабельности и скорости, но все выглядели одинаково веселыми, чистенькими и приятными. Путешествие на «Ите» — одно удовольствие: завязываются знакомства, дружеские отношения, возникают флирты, даже совершаются помолвки. Не найти лучше места, где провести медовый месяц, жизнь на корабле —беспрерывный праздник.
Большие пароходы «Ита» останавливались только в крупных портах — на линии от Рио на север они заходили в Салвадор, Ресифе, Натал, Форталезу и Белем. Средние включали в свой маршрут Викторию, Масейо, Сан-Луис. Маленькие шли долго, они заходили и в Ильеус, и в Аракажу, и в Кабедело, и в Парнаибу. Па-
668
роход, которым командовал капитан дальнего плавания Васко Москозо де Ара га н, был одним из самых больших.
На «Ите», как обычно, кипела жизнь, сновали пассажиры. Тут были политические деятели, едущие в свои избирательные округа или возвращающиеся из короткой поездки в Рио. (В связи с избирательной кампанией они пребывали в этом году в чрезвычайно возбужденном состоянии и были полны надежд и честолюбивых замыслов.) Коммерсанты и промышленники возвращались с семьями из путешествия в столицу, из увеселительной или деловой поездки. Девицы и дамы, гостившие у родственников в Рио или Сан-Пауло, ехали теперь домой. Возвращались из традиционной каникулярной поездки на юг компании студентов юноши с хохотом вспоминали попойки, кабаре, прогулки, веселых женщин и в отдельных редких случаях красоты природы. Немало было и тяжелобольных или перенесших операцию людей, которые отправлялись в какую-нибудь прославленную больницу, рассчитывая на помощь науки и на заботы какого-нибудь врача с мировым именем, берущего за визит баснословные деньги. Ехали старые девы, мечтающие о женихе, который вынырнет вдруг из глубин моря; священники в отпуске; монахи, посланные в селву как миссионеры; столичные литераторы, ищущие поле деятельности, с чемоданами, набитыми сонетами и лекциями; .чиновники «Банко До Брйзил», переведенные в другой город, сгорающие желанием выведать все подробности о новом месте службы. Были среди пассажиров и профессиональные игроки в покер, которые каждый раз садятся на другой пароход — то на «Иту», то на «Ару», то на «Ллойд Бра- зилейро». Здесь они обыгрывают владельцев плантаций какао, хлопка, пальм бабассу, скотопромышленников и сахарозаводчиков, впервые побывавших на незабываемых Пан-де-Асукар и Кор ков а до*, в Копакабане и Бо- тафого2, посетивших также Манге3 и «Ассирио» — кабаре в подвале муниципального театра. Коммивояжеры крупных фирм захватили в дорогу целый запас
1 П а н-д е-А сукар и К о р к о в а до — горы в районе Рйо- де-Жанейро.
. 9Копакабана и Ботафого — фешенебельные районы Рио-де-Жанейро.
8 Манге — район публичных домов в Рио-де-Жанейро.
669
анекдотов и теперь выкладывали их, вдохновленные присутствием дам легкого поведения, изгоняемых, как правило, во второй класс. И, наконец, на «Ите» плыли фазендейро и коммерсанты, имеющие обыкновение чуть ли не с рассвета занимать места на палубах первого класса.
Это был один из тех пароходов «Ита», на которых спускались с Севера и с Северо-Востока политические * и административные деятели, поэты и романисты, нищие и бесстрашные «кабеса-шата» *, прямодушные, гордо борющиеся с жизненными трудностями, полные огня, мечтаний и сил. Рожденные на бесплодных, засушливых землях или на высоких берегах великих рек с их буйными разливами, жители штатов Парй, Байя, Пернамбуко, Ceapá, Алагоас, Мараньян, Сержипе, Пиауй, Рио-Гранде-до-Норте обладают даром импровизации и поразительной творческой фантазией. Именно они приспособили мелодию народной песенки к стихам известного поэта — певца красот Баии, а заодно и пароходов «Ита»:
Сел на <гИту* на Севере я,
Белем мой родимый, прощай,
Прощай, милая мама моя,
Еду в Рио, в далекий край1
< Много лет назад они ехали на Юг, наверно, на такой же «Ите» в поисках счастья, богатства, успеха, власти или хотя бы возможности заработать на жизнь.
Теперь они возвращались домой под командованием и на попечении Васко.
Среди этих-то людей и расхаживал капитан Васко Москозо де Араган в своей девственно белой форме. Он побывал на капитанском мостике, где первый помощник сообщил ему, что все в порядке, новостей никаких, плавание идет нормально, в Ресифе они будут на следующее утро и, если капитан не возражает, отправятся дальше в 17 часов.
— Я уже сказал, что не желаю вносить никаких изменений и отдавать какие бы то ни было приказания, поскольку судно в надежных руках. Пойду пройдусь. 11 «К а б е с а-ш а т а» — шутливое прозвище уроженцев Севера Бразилии.
670
— Отлично, капитан. Ваше присутствие вызовет восторг пассажиров, они обожают разговаривать с капитаном и задавать ему вопросы.
Васко шел по судну, улыбаясь и любезно раскланиваясь направо и налево. Погладил по головке ребенка, бегавшего по палубе. Закурил трубку; если море не разбушуется, это путешествие будет самым приятным воспоминанием в его жизни. Пассажиры сидели в шезлонгах, молодежь играла на палубе в пинг-понг и в гольф.
В салоне собрались игроки в покер. Капитан обвел взором столы, но увидел только одного знакомого — сенатора. Он направился к нему.
— А! Добрый день, капитан. Ну, как идет плавание? Уже известно, когда мы будем в Ресифе?
— Если богу будет угодно, утром станем на якорь. А в пять часов дня отправимся дальше.
— Мне как раз хватит времени, чтобы позавтракать с губернатором и обсудить с ним кое-какие политические проблемы. Он меня охотно слушает. Впрочем, все губернаторы северо-восточных штатов считаются с моим мнением и просят у меня советов. Это потому, что они знают, что Вашингтон Луис весьма расположен ко мне.
— Для меня честь иметь вас на борту, сенатор,— капитан уселся на свободный стул рядом с парламентарием.— Честь и удовольствие.
— Спасибо. Отон остается в Ресифе...
— Кто?
— Депутат, который сидел слева от вас. Способный человек, но совсем сбился с толку. Связался с либеральным альянсом. Ведь это же безумие! И теперь он и ему подобные втягивают в это безумие Параибу, а ведь штат маленький, подумайте только, он целиком зависит от президента республики. Поняли, что выборы проиграли, и выдумывают всякие перевороты и революции.
— Признаюсь, меня вчера немного встревожило предположение, что на борту могут оказаться заговорщики...
— Молодой человек с будущим, но сам себе все портит. К тому же пьет, да и ни одной юбки видеть не может равнодушно. С самого утра крутится около актрис
еп
.— Каких актрис?
— Они сели в Рио. Маленькая плохонькая труппа, едут давать спектакли в Ресифе. Четыре женщины и четверо мужчин. Женщины вчера не были в столовой. Поэтому вы их не видели.—.Сенатор поджал губы.?— Вот они, и Отон опять с ними. Посмотрите, разве при* лично федеральному депутату так сёбя вести? Путается с актрисами... У всех на виду...
Капитан увидел трех смеющихся девушек, две из них были в длинных брюках, что считалось в те времена неслыханной смелостью, третья в легком прозрачном платье.
-т- А где же четвертая?
« ,;"Т" Четвертая—старуха, она играет служанок... Должно быть, сидит и вяжет... Она целыми днями не выпускает спиц из рук.
. .Отон заметил сенатора и капитана, помахал рукой и. подошел в сопровождении актрис.
— Познакомьтесь с нашим новым капитаном.
Сенатор кивнул, не вставая с места. Он не хотел,
чтобы его видели с девицами из театра. Васко встал, поклонился и пожал руки девушкам.
— Очень приятно, капитан...—улыбнулась полногрудая шатенка, стоявшая рядом с Отоном.
— Скажите, сеньор капитан,— спросила белокурая хрупкая девушка с большими глазами,— неужели этр страшное море будет опять так бесноваться, как вчера? Я первый раз путешествую по морю и в жизни никогда так плохо себя не чувствовала...
— Гарантирую вам отличную погоду до конца путешествия. Я закажу для сеньориты море из роз!
7 Не зря бывал капитан на балах во дворце и в пансионе «Монте-Карло», не зря скитался по морям, командуя большими пакетботами, возя пассажиров из Неаполя и Генуи на Восток. Он умел разговаривать с красивыми и изящными женщинами.
Капитан просто прелесть...— сказала третья, с завитыми волосами и ямочками на щеках.
— Отон... Сеньор Отон нам рассказал, что вы объехали весь свет... И что у вас даже есть орден, это прайда?
— Да, поплавал немало за сорок лет.
— Вы были в Голландии? — поинтересовалась та,
что с ямочками, ее звали Режина. <
672
t *т- Да,юеньбра... я i,4í
А вы не зцали там одну семью Ван Фрйес? Они живут..!. подождите-ка, я вспомню... В Сасванген- те, кажеяся, так называется этот город.
Зан Фриес? Что-то не припоминаю... Я знал там главным образом судовладельцев и моряков. Ваши знакомые не имеют отношения к морю?
— Думаю, что нет... Теун говорил, что они разводят ткмьпаны*..
— А кто этот Теун; который разводит тюльпаны?— а&жгересовался депутат, фамильярно взяв шатенку под руку. *
— Это был ее возлюбленный...— объяснила хрупкая девушка.
! Полногрудая шатенка бросила томный взгляд на Отона:
— Люди влюбляются, а потом страдают...
Сенатор поднялся: палуба начала заполняться пассажирами, и ему йовсе не хотелось у всех на глазах принимать участие в таком разговоре.
— Это самый интересный мужчина, какого я знала в жизни,—призналась Режина.— Я любила его безумно... Он быд немного похож на вас, сеньор капитан, только он выше ростом...
— Видите, капитан? — рассмеялся депутат.— Вы одержали победу.,.
— Й моложе, конечно...
— Стоит ли говорить о таком старике, как я^.,.
— Ах! Оставьте, капитан, я не хотела вас рбидеть. Вы совсем не стары, сеньор. Вы очень даже стройный ti красивый.
— Капитан еще вполне может погубить женщину, испортить ей жизнь...—заметила худенькая девушка, провожая глазами сенатора, который скрылся в салоне.
— Я же говорю, капитан! Вы разбиваете сердца,— сказал Отон.
Девушки смеялись, радуясь солнечному утру и спокойствию на море.
— Когда у вас начинаются спектакли в Ресифе? — поинтересовался Васко.
— Завтра вечером, в Санта-Изабел;
— Жаль, что я не смогу увидеть вас на сцене. По¬
22. Ж. Амаду 673
бываю на обратном пути, если судно будет ночевать в порту... Я хочу поаплодировать вам...
Громкий лай прервал его слова. Он обернулся и увидел красивую сеньору в коротком, до колен, платье, с обнаженными плечами, волосы ее были стянуты косынкой. Она ласково бранила собачку.
— Одевается так, будто ей пятнадцать лет,— заметила шатенка.
— И не расстается с собачонкой. Никогда не видела такой любви. Как будто это ее ребенок... ,
— Это больше, чем ребенок...— сказал депутат.
— А что это такое?—заинтересовалась та, что с ямочками.
— Я вам скажу на ушко...
— Мне...— попросила шатенка.
Отон прошептал что-то, прижимаясь ртом к уху шатенки, она закрыла рот рукой и, сдерживая смех, сказала с негодованием:
— Что за ужас, вы невозможный человек...
— Что он говорит? Скажи мне...
Васко поклонился даме, о которой судачили актрисы и депутат. Она улыбнулась в ответ, но тотчас же, заметив собеседников капитана, резко повернулась к ним спиной. Васко встревожился, он хотел подойти и помочь даме разложить шезлонг. Хрупкая девушка спросила:
— Вы тоже так думаете, капитан?
— Что, сеньорита?
— А вот что говорит сеньор Отон...
— Я не знаю, о чем речь... Простите...
Он поспешно подошел к даме и взял шезлонг, который она тщетно пыталась установить одной рукой: другая была занята собачкой.
— Разрешите мне, сеньора...
— Благодарю вас, я причинила вам беспокойство...
— Для меня это удовольствие, поверьте... Садитесь, пожалуйста.
Она села, положила собачку на колени, та скалила зубы и рычала на капитана. Васко прислонился к борту.
— Тише, Жасмин, надо относиться к капитану с почтением...
— Я не нравлюсь вашей собачке...
— Она так со всеми вначале. Ревнует меня. Потом
674
привыкнет.— И прибавила насмешливо, с легким раздражением: — Ваши приятельницы соскучились о вас, капитан. Видите, они на нас смотрят и, конечно, сплетничают...
Капитан посмотрел — актрисы и депутат смеялись, хрупкая девушка подмигнула ему.
— Они мне вовсе не приятельницы. Меня только что с ними познакомили.
— Называют себя актрисами, а похожи больше на женщин легкого поведения. Да и актрисы-то они жалкие! С самого Рио ведут себя просто скандально, все мужчины вертятся вокруг них. Вот этот сеньор Отои не отходит ни на минуту. Как будто, кроме них, здесь никого нет.
— Сеньора, несомненно, преувеличивает. Разве может кто-либо смотреть на другую женщину, если вы на корабле?
— Капитан, бога ради... Вы меня даже смутили.
— Вы тоже сойдете в Ресифе?
— Нет, я до Белема. Я там живу...— И она вздохнула.
Капитан уже успел взглянуть на ее руку, обручального кольца не было.
— Вы ездили прогуляться в Рио?
— В гости к сестре. Ее муж—инженер министерства путей сообщения.
— Вы не пожелали жить с ней вместе?
— Это невозможно. У сестры очень большая семья, у нее пятеро детей. Я живу с братом в Белеме. Он тоже женат, но у него только двое детей.
— А вы?
— Я?— Она отвернулась и стала смотреть вдаль.— Я не хочу выходить замуж...
Наступило короткое молчание, Васко почувствовал, что сделал бестактность, может быть, даже был груб... Она сидела грустная, задумчивая...
— А вы?— спросила она, в свою очередь.— Ваша семья живет в Байе?
— У меня нет семьи.
— Вы вдовец?
— Холостяк. У меня не было времени жениться. Моряцкая жизнь, все время в плавании...
— Вы никогда и не думали о женитьбе? Никогда?
Капитан стиснул трубку в руке и поднял взор к
бескрайнему небу:
675
— У меня не было времени...
— Только поэтому? Не больше?
Дама вздохнула еще раз, как бы желая дать по- пять, что причины ее одиночества гораздо более серьезны и печальны.
Вздохнул и капитан:
— Зачем вспоминать?
— Так и вы тоже?— И она снова вздохнула^
Очень грустно жить на свете. :
— Да, грустно тому, кто одинок. чО
Вокруг актрис собралась большая группа мужчИМ;
слышались смех, шутки. Палуба была полна, все шезлонги заняты. Чета новобрачных прохаживалась, дер-1 жась за руки. Собачка залаяла. Дама объявила:
— Я не верю мужчинам. Все они лицемеры.
Она была преподавательницей музыки, и звали ее Клотилде.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Капитан командует, дама вздыхает, метиска танцует, судно плывет, розы цветут, и девицы поют-
Девицы легкого поведения разлеглись на нижней палубе, греясь на солнце, как ящерицы. Одни делали себе маникюр, другие расчесывали волосы или читали «Немую сцену» и «Искусство кино». Студенты спустились с палубы первого класса и ходили вокруг них, затевали разговоры. Один заиграл на гитаре, аккомпанируя девушке, которая запела популярную в то время- песенку о выборах:
Сеньор Тонико строил баррикаду Из простокваши, из простокваши.
Ведь с паулистами бороться надо,
Ах, простокваша, ах, простокваша!
А паулист по улицам шагает Ах, с пистолетом, ах, с пистолетом,
По простокваше бешено стреляет Из пистолета, из пистолета.
Какой же результат, какой же результат? Тянучка получилась, говорят.
676
Капитан с мостика поглядывал на палубу второго класса. Надо будет пойти туда, поговорить с этими людьми, ведь они тоже его пассажиры. Он не признавался себе, что в глубине души ему просто хотелось посидеть в приятной компании девиц легкого поведения: с юных лет, со времен веселых попоек в пансионах Салвадора и воображаемых приключений в затерявшихся в Тихом океане безвестных портах он хранил благодарное теплое воспоминание об этих женщинах. Он умел с ними разговаривать, и беседа шла легко; здесь не нужно было взвешивать каждое слово,. как с пассажирками первого класса— девицами и дамами с положением, которые часто очень уж задирают нос. Он подумал, что в сущности пароход — то же общество*: только в миниатюре, здесь представлены все его слои, начиная с верхов — богатых и могущественных людей, политических деятелей и банкиров и кончая дном бедными женщинами, торгующими своей красотой. И он был всесильным королем этого маленького государства, ведь капитан, бесспорно, самая высшая власть па корабле, его могущество безгранично.
В то же утро капитан в беседе с судовым комиссаром отважился на критическое замечание по поводу вчерашнего обеда. Этот суп, эта рыба — пусть комиссар простит его вмешательство — они не годятся для обеда во время качки. На иностранных судах на подобные мелочи обращают должное внимание. Первый помощник, присутствовавший при разговоре, горячо поддержал капитана. Его пыл казался даже несколько, чрезмерным для такого второстепенного вопроса:
— Вы совершенно правы, капитан. Эта ужасная ошибка ни в коем случае не должна повториться. Я всегда говорю: самое главное на судне, чтобы капиг тан имел опыт.
— Я не хотел бы вмешиваться... Но сенатор, например, почти ничего не попробовал, бедняга...
Комиссар слушал, нахмурившись, но, увидав решительность первого помощника, принял смиренный вид и извинился:
— В самом деле, капитан, я забыл справиться о прогнозе погоды, прежде чем утверждать меню. Больше это не повторится. К тому же впредь я буду представлять меню вам на утверждение.
— Да, так лучше...— поддержал первый помощник.
077
— Нет, сеньоры, не нужно. Ни в коем случае. Повторяю, я не хочу ни во что вмешиваться, я здесь лишь...
— Вы капитан, сеньор.
Это ему понравилось, а также твердость первого Помощника,—славный парень этот Жеир Матос, он даст о нем хороший отзыв в отчете о плавании.
За несколько часов плавания капитан стал популярен. Он беседовал то с одними, то с другими, сообщал данные о скорости судна— тринадцать миль в час (морских, конечно),— время прибытия в Ресифе, время отправления, а когда напоминали ему о его морских подвигах и спрашивали, за что он получил награду, капитан отвечал скромно, однако не заставлял себя долго упрашивать.
И вот во второй половине дня в кают-компании вокруг него собралась целая толпа, с увлечением слушавшая его живописные рассказы о пережитых приключениях. Сначала капитан рассказал о буре в Бенгальском заливе, когда он вел английское торговое судно; команда почти сплошь состояла из индийцев. Корабль шел из Калькутты в Акьяб, что на бирманском побережье. Этот рейс вообще опасен из-за муссонов и волнений, вызываемых морскими течениями. Однако такой бешеной бури он еще никогда не видел, хотя ему не раз приходилось плавать в тех местах. Пожилые дамы отложили крючки и спицы, с тревогой слушая повествование. Можно ли считать петли, если в эту минуту капитан, рискуя жизнью, подвергаясь опасности быть смытым огромными высокими волнами, ползет по палубе, чтобы вытащить из-под обломков разбитой молнией мачты худого как скелет индийца с переломанными ногами и ребрами.
Старший офицер, проходивший мимо, остановился в дверях, закурил сигарету и стал слушать в почтительном молчании. Капитан, увлеченный рассказом, не заметил его... Появился механик, старший офицер подозвал его, и оба стали слушать.
К вечеру Васко поднялся на капитанский мостик, там старший офицер, первый помощник, врач и другие оживленно обсуждали его приключения. Он услышал обрывок фразы:
— Полз по юту, как змея...
Увидев капитана, старший офицер замолчал, а первый помощник сказал:
678
— Чудесно, капитан. Мы здесь слушаем рассказы о ваших подвигах. Как-нибудь вечерком мы откупорим бутылку вина, и вы нам расскажете о себе. Мы всю жизнь ходим только вдоль этого побережья,— он указал пальцем,— а тут ничего не случается. Вы, сеньор, расскажете нам о своих плаваниях со всеми подробностями...
— Все это такие пустяки, право, не стоит. Чтобы развлечь пассажиров, куда ни шло. Но вам, морякам..,
— Мы не отстанем от вас, капитан. Мы настаиваем. с* Васко смотрел на девиц на нижней палубе. Оттуда доносился мягкий голос мулатки, она пела популярную песенку, полную политических намеков:
Сеньор Жулио придет,
К власти Жулио придет,
Если главный в Минасе Проворонит...
Сеньор Жулио придет,
К власти Жулио придет,
Горько плакать мы будем тогда.
Он прошелся по палубам второго класса и спустился в третий. Там все кричало о потрясающей нищете — беженцы, эмигрировавшие в годы засухи в пресловутые южные края, где их якобы ждали работа и деньги, возвращались обратно на Северо-Восток. Надежда на перемену судьбы вела этих людей по дорогам каатин- ги, через сертан, через порожистые реки и степные равнины — к Сан-Пауло. Теперь у них осталось только одно желание — вернуться на ту бесплодную и сухую землю, где они родились, чтобы умереть в родном краю. Это было тяжкое зрелище, и капитан вернулся во второй класс, где звенели песенки и самбы.
Женщины, завидев капитана, принялись приводить себя в порядок, уселись прилично, одергивая платья на коленях, отталкивая студентов. Мулатка умолкла, только гитара все так же жалобно стонала. Капитан не хотел мешать веселью, у девушки был красивый голос. Он сказал:
— Не стесняйтесь... Почему она перестала петь? Продолжайте, пожалуйста, я с удовольствием слушал.
— Капитан — добрый человек,—рассмеялась одна из женщин, уже стареющая.
679
— И хороший товарищ,—заявил студент,—Накануне прибытия в Форталезу мы вам споем серенаду.
— Весьма благодарен, друг мой.
■ Однако женщины по-прежнему держались натянуто, а мулатка молчала. «Жаль»,— подумал Васко, удаляясь.
Пассажиры первого класса, сменив после вечерней ванны рубашки с короткими рукавами и полотняные брюки на тонкие шерстяные костюмы, а легкие дневные платья на вечерние туалеты, появились на палубе. Ему тоже необходимо переодеться — облачиться в синюю форму.
Однако капитан не сразу ушел с палубы — навстречу ему легко двигалась Клотилде, надушенная, с великолепными локонами, завивка которых заняла, вероятно, немало времени, в пышном платье и с шелковой шалью через руку. В глазах ее светилась печаль, но собачки (обнадеживающая деталь!) на этот раз с ней не было. Сердце капитана учащенно забилось. Клотилде заметила его и помахала ручкой, что могло означать и приветствие и призыв. Капитан подошел:
— Вы прямо морская богиня...
— Капитан...— она прикрыла глаза шалью, но тут же опустила ее и сказала томно:
— Не хотите ли пройтись для улучшения аппетита?
— Ничего иного и не желал бы. Но мне необходимо переодеться, чтобы на обеде быть достойным вашей красоты... Впрочем, если бы вы немного подождали, я зашел бы за вами в салон через несколько минут.
— Я буду ждать, а вы поспешите, сеньор льстец.
Когда он вернулся, в салоне надрывался расстроенный рояль — кто-то играл мелодию из «Богемы». Васко относился к серьезной музыке с почтением, однако предпочитал любить ее издали и не отличался большими познаниями в этой области. Как-то раз полковник Педро де Алеикар затащил его в театр Сан-Жоан на оперу. Прогорающая итальянская труппа в конце неудачных гастролей по Латинской Америке забрела в Байю. Полковник обожал оперу, у него был патефон и множество пластинок с ариями в исполнении Карузо. Он убедил Васко, что судьба посылает ему единственную возможность послушать баритонов и теноров, известного баса, нежное сопрано и не менее нежное кон-
680
гральто и увидеть «Богему^ во всей ее крас& Васко согласился, хотя Жорж » Жеррнимо всячески его отговаривали. Но для Васко ^это был лишний повод показаться в парадной форме и с орденом Христа. Они отправились. Скука была невыносимая и жара тоже; пот лил с них градом. Сопрано весило, наверно, не меньше ста . двадцати кило, зато тенор был худ, как щепка. Васко с трудом удержал смех, когда грузная матрона закудахтала;
0( t ■
но Зовут меня Мими,
Но имя мне — Лючия.
Полковник Педро де Аленкар наслаждался, он знал почти всю оперу наизусть. Задыхаясь от жары, Васко ругал себя за тщеславие — ведь он согласился на приглашение только ради того, чтобы надеть форму н ордец. Когда пышущее здоровьем дородное сопрано, изображая хрупкую, чахоточную Мими, упало а объятия хилого тенора, который был явно не в состоянии удержать такую тяжесть, Васко не выдержал и расхохотался. Полковник пришел в негодование и рбозвал .его невеждой и ослом. С тех пор Васко держался на почтительном расстоянии от так называемой серьезной музыки, несомненно заслуживающей всяческого восхищения, но слишком возвышенной, и недоступной его пониманию^
Он тотчас же узнал недоброй памяти арию из «Богемы» и не сбежал только потому, что Клотнлде, в платье из тафты и с локонами, томный голос которой дарил целый мир надежд, ожидала его для предобеденной прогулки по палубе. Может быть, удастся ие заходить в салон: ведь он капитан, и ему полагается .задерживаться по делам, и таким образом можно.не выражать восторга игрой пианиста. Он заглянул впалой через иллюминатор, стараясь не смотреть в тот г угол, где стоял рояль* чтобы не встречаться глазами с пианистом. Однако Клотилде в салоне не видно. Куда она могла уйти? Виртуоза, казалось, охватил порыв вдохновения, рояль звучал все громче. Куда же делась (Прекрасная дама? Капитан решился наконец взглянуть в сторону рояля, и... не отнимая рук от клавиатуры, она улыбнулась ему, голова ее томно склонилась, в глазах сиял эксхаз, локоны подскакивали в такт муз.* I-
681
ке. Ах, да, ведь она учительница муэыки — это она рассказала ему утром,—но скромность, как известно, мать всех добродетелей, и, конечно, именно скромность заставила ее умолчать о своем мастерстве, о своем артистическом даре, о том, что она умеет исполнять даже классическую музыку. Он думал, что она из тех провинциальных учительниц, которые обучают девиц на выданье кое-как тренькать на колченогом рояле марши, самбы, какие-нибудь фокстроты и в самом лучшем случае — вальс. Он не ожидал, что она способна на большее, чем мило сыграть несколько танцев на семейной вечеринке. А между тем она, склонив голову набок и закатив глаза, встряхивает развившимися локонами и вовсю расправляется с оперой. Она, оказывается, артистка! Капитан ощутил даже гордость и вошел в салон как раз вовремя, чтобы присоединиться к слушателям, которые наградили исполнительницу бурными аплодисментами (может быть, в благодарность за то, что она наконец захлопнула крышку рояля).
Капитан, подойдя к заслужившей овации пианистке, скромно прятавшей лицо в шаль, протянул руки:
— Боже, какая красота! Какая звучность, какое совершенство! Незабываемые минуты!
— Вы любите классическую музыку?
— Люблю ли я?.. У меня целая коллекция пластинок, без хвастовства, одна из крупнейших в Байе, может быть, даже во всей Бразилии.
— А оперу?
— Обожаю. Когда я еще не был в отставке, в любом порту моей первой заботой было узнать, есть ли там оперный театр...
В продолжение всего разговора капитан держал руки Клотилде в своих. Вдруг она слегка вздрогнула и, спохватившись, отняла руки с нервным отрывистым смешком. Капитан несколько смутился, не зная, куда теперь девать свои руки.
Она возобновила прерванный разговор:
— Ну и рояль на вашем пароходе, никогда не встречала такого расстроенного.
— Неужели настолько скверный?
— Никуда не годится, просто неприятно играть.
— Я приму меры в Ресифе, велю позвать настройщика А теперь пройдемся, как собирались?
Но было уже поздно, раздался гонг к обеду. Оба
682
направились в ресторан, беседуя о «Богеме». Клотил- де была без ума от Пуччини. Он заверил, что и его Пуччини восхищает и востортает никак не меньше.
Прогулку по палубе совершили после обеда, до лото в салоне. Они шли не спеша, она — играя шалью, он — покуривая трубку, и разговаривали о Рио, которым она восхищалась, о Байе, которая, по его мнению, была славным городом, где неплохо живется, о Беле- ме-до-Пара, где дождь идет каждый день в одно и то же время. Иногда беседу прерывал какой-нибудь пассажир, который здоровался с капитаном или спрашивал о чем-либо. Они поговорили о Ресифе, чьи Пляжи очаровали ее. К сожалению, она плохо рассмотрела столицу Периамбуко: шел проливной дождь, и к тому же с ней не было никого, кто показал бы ей достопримечательности города. Завтра будет иначе, сказала она, улыбаясь, теперь к ее услугам капитан, который покажет ей мосты и набережные, проспекты и парки.
— Ноя тоже не знаю Ресифе.
— Как не знаете? Ведь вы же капитан, вы, наверно, плавали в этих местах десятки раз.
— Конечно. Мне приходилось бывать здесь... Но у меня никогда не хватало времени как следует ознакомиться с городом. Я вряд ли способен служить вам чичероне. Я сказал, что не знаю Ресифе, это значит, что я знаю его мало. И прошло уже много лет с тех пор, как я был здесь в последний раз. Многое изменилось.
— Вы просто не желаете меня сопровождать. Может быть, у вас есть в Ресифе возлюбленная и вы не хотите, чтобы вас увидели со мной? — И она снова рассмеялась своим волнующим, отрывистым смехом.
Капитан остановился и взял ее руку:
— Пожалуйста, не говорите так. Те времена давно миновали. С тех пор как я вышел в отставку, я никогда больше не взглянул ни на одну женщину и примирился с этим. Но теперь...
— Что?
К ним подошел один из пассажиров:
— Начинается лото. Мы ждем только вас, сеньор капитан.
Дама вздохнула. Васко тихонько сжал ее руку, и вместе с навязчивым пассажиром они направились в салон. Клотилде шла, машинально помахивая шалью и глядя на звездное небо, на зеленую воду... Капитан
683
слушал бестактного пассажира, но мысли его были далеко, он ловил запах ее духов и еще ощущал в своей руке ее дрожащую руку. Не дойдя до дверей салона, Клотилде, скользя, как во сне, споткнулась о трубу, пересекавшую палубу, и упала в объятий А&йитана, Он. подхватил ее и на какую-то долю мийуШ бйутился на! вершине блаженства — ее грудь дышала у груди Васко, локоны щекотали его щеку, и он даже ощутил теп* ло ее девственного чрева. - вн
Они уселись рядом за стол. Сенатор уже был тут Положив перед собою две карты лото, он с упреком поглядывал на соседний стол. Там депутат Отон и; ак* * трисы шумели и громко требовали начала игры. Все пассажиры собрались в салоне. Полные дамы изо всех сил старались выразить свое возмущение, отворачиваясь с презрением от веселой компании. Дети хныкали; выпрашивая конфеты. Капитан тут же купил у слуги, две карты — для себя и для Клотилде. *
!'— Капитан, помогите мне отыскивать номера.
Комиссар стоял около рояля и, держа мешочек с фишками, объявлял призы — их всего было пять. Первым разыгрывался флакон одеколона. По знаку комиссара слуга показал его публике. Затем был продемонстрирован второй приз, на этот раз красивый серебряный чайник. Комиссар делал юмористические замечав ния, вызывавшие смех и реплики присутствующих, а слуга высоко поднимал чайник, чтобы все его видели. Далее следовала пепельница с гербом компании судоходства и изображением «Иты». Это был третий приз. Четвертый* на превосходное качество которого комиссар обратил внимание играющих, присуждался тому, кто первым заполнит всю карту. Приз представлял собой вазу для печенья, на которой были изображены дама и кавалер, сидевшие, держась за руки, на софе в стиле Людовика XV. Этот шедевр в мещанском вкусе вызвал восторженные восклицания у сеньоров и сеньор, у девиц и молодых людей, у сенатора и Клотил* * де. Каждый горел желанием выиграть вазу, и слуга вынужден был переходить от стола к столу, так как все, начиная с актрис, хотели рассмотреть ее поближе. Клотилде вздыхала:
— Ах, мне бы ее выиграть...
Последняя премия оставалась тайной, было известно лишь, что эта пещь* еще бблее ценная и красивая,^
6Ô4
чем предыдущая. Она стояла на рояле — что-то квадратное, большое, похожее на ящик, завернутое в шелковую бумагу. Полные любопытства, пассажиры высказывали различные догадки. Комиссар попросил, внимания — начинается розыгрыш первой премии. Потом он обратился к детишкам, к «этим ангелочкём», умоляя их немного помолчать, и наконец начал выкли-. кать номера. Одеколон выиграл фазендейро с эспаньолкой, заявивший под аплодисменты:
; Отвезу своей хозяйке в Крато...
1 Серебряный чайник достался тринадцатилетней девочке— после переигрывания: двое других игроков заполнили свои карты одновременно с ней. Пепельницу получила актриса-шатенка и тут же под осуждающими взорами добродетельных матерей семейств и сенатора подарила ее депутату. Наконец настал волнующий момент — розыгрыш приза за набор всей карты;: тому, кто окажется здесь победителем, должна была, достаться ваза, «эта прелесть, это совершенство, это произведение искусства, этот непревзойденный шедевр», как выразился комиссар.
Он начал выкликать номера среди напряженного, молчания.
Клотилде, вздохи которой при каждом розыгрыше волновали капитана, разнервничалась до предела, она путала номера, и Васко позволялось то и дело дотрагиваться до ее руки, обращая ее внимание на объявленный номер, который она забыла отметить. Вдруг, она заявила:
— Мне осталось закрыть всего один номер...
Но тут же какой-то субъект, сидевший около рояля, воскликнул:
— Кончил!
Это был элегантно одетый, весьма разговорчивый тип, представившийся как капиталист, совершающий путешествие по столицам штатов, чтобы полюбоваться северными пейзажами—старая его мечта, которую ему наконец-то удалось осуществить. Однако морскими пейзажами он что-то не слишком интересовался — прог. водил дни и ночи за покером, обыгрывая фазендейро и коммерсантов. Днем капитан зашел на несколько минут в салон и остановился посмотреть на игру. Он заметил, что элегантный капиталист начал волноваться; казалось, в присутствии Васко ему перестало везти, он
начал проигрывать. Капитан был специалистом по покеру и, зная, что у игроков бывают всякие приметы, скромно удалился.
Клотилде так огорчилась, что готова была расплакаться.
— Из-за одного номера... А мне так хотелось выиграть эту вещь...
Васко утешал ее: если ей суждено владеть вазой, то она еще попадет в ее руки, не стоит печалиться.
— Но как же, ведь тот сеньор выиграл... Противный...— она топала ножкой и не смотрела на капитана.
У Васко возникла одна идея, но он решил пока ничего не говорить. Комиссар скова стал выкликать номера. Последний приз достался новобрачной, которая все время обнимала своего мЬлодого мужа и целовалась с ним во всех уголках. Они без конца говорили друг другу — «моя малышка», «мой зверек», «мой обожаемый котеночек», что вызывало улыбки и лукавые замечания пассажиров. Все столпились вокруг и смотрели, как новобрачная развязывала пакет. В пакете оказался ящик, в ящике еще один пакет, а в нем снова ящик, еще пакет», еще ящик и, наконец, в последнем маленьком пакетике — детская соска. Аплодисменты, смех и шутки обрушились на смущенно улыбавшуюся молодую женщину и растерявшегося супруга. Отон громко заявил:
• — Судьба умеет выбирать...
Полногрудая шатенка тихонько прибавила:
— Судя по тому, как у них идут дела, у нее родится по меньшей мере двойня...
В продолжение игры капитан все время думал о том, как бы снова выйти с Клотилде на палубу и продолжить прогулку и беседу. Он был настроен лирически. Но только он собрался под предлогом жары предложить ей покинуть салон и выйти подышать бризом и полюбоваться звездами, как к их столу подошла целая компания молодежи.
— С вашего разрешения, капитан,— они обратились к Клотилде: — Вы не согласились бы сыграть нам что-нибудь? Очень хочется потанцевать...
Клотилде приняла важный, неприступный вид:
— Я не люблю играть танцевальную музыку. Я исполняю лишь свои любимые...
689
— Ах! Мы последний день на корабле, по крайней мере я,— умоляюще сказала очаровательная восемнадцатилетняя смуглянка из Пернамбуко.—Нам так хочется потанцевать.
Стоявший рядом с нею высокий юноша просительно улыбался.
— Сыграйте же, будьте добренькой...— умоляла другая девушка, смуглая красивая метиска с распущенными черными волосами и блестящими глазами. 1;к Они просили так настойчиво и казались такими юными, нежными, нетерпеливыми, что капитан растрогался. Он решил пожертвовать прогулкой и тоже обратился к Клотилде:
— Сыграйте, пожалуйста. Мне так нравится слушать вас...
— Ну хорошо... Раз вы хотите...
Она пошла к роялю, сопровождаемая радостно оживленной молодежью, и, усаживаясь, предупредила:
— Но только недолго... Меня ждет Жасмин...
Едва послышались первые звуки, как пернамбук-
ская смуглянка закружилась в объятиях атлетически сложенного возлюбленного — они познакомились здесь, на пароходе, это была любовь с первого взгляда. Он ехал домой в Форталезу, где работал в банке, и обещал в конце года, когда его пошлют в Натал, заехать к ней в Ресифе.
Метиска с глубокими горящими глазами подошла к капитану и шутливо присела:
— Окажите мне честь, капитан, и разрешите пригласить вас на кадриль?
Васко поднялся и взял ее за руку, он был отменным танцором и славился своим мастерством еще в пансионе Монте-Карло. Да что Монте-Карло! О его искусстве до сего дня вспоминают старые моряки по всему побережью Среднего и Дальнего Востока, Средиземного и Северного морей. Были в ходу две манеры танцевать: «страстно», тесно прижавшись друг к другу, щекой к щеке (так танцевали в пансионе «Монте-Карло» и, конечно, в кабаре «Желтый дракон» в Гонконге и в таинственном подвале «Голубой Нил» в Александрии) или «чопорно» — едва касаясь пальцами спины дамы, держась очень прямо, на расстоянии от дамы не меньше чем в ладонь и ведя во время танца беседу. Так танцевали на празднествах во дворце, на велико¬
687
светских приемах а Байе и еще на балах, устраивавшихся на больших пакетботах, плававших между Европой и Австралией. И именно так начал,капитан свой танец с блиставшей, манящей порочной красотой девушкой, в жилах которой текла индейская кровь. Почему эта, метиска напоминала ему Дороти, ведь они совсем не похожи! И все-таки было что-то общее между женщиной легкого поведения из Фейра-де-Сант-Аиа и сеньоритой из Белема: беспокойные, с золотистым оттенком. глаза, страстность, прорывающаяся в каждом, даже самом простом, жесте, неуемная жажда любви.
Вдруг метиска, закрыв глаза и закусив нижнюю губу, прижалась к Васко, ее грудь касалась его груди, распущенные черные волосы щекотали его лицо. Васко испугался. Клотилде, сидя за роялем, нахмурившись, наблюдала за ними. Капитан хотел отстранить это страстное, безумное тело, но напрасно. Он испытывал то же чувство унижения, что в свое время с Дороти. Ведь он понимал, что не ему, седому шестидесятилет- нему старику, она отдается в танце. Ей нужен мужчина, просто мужчина, ни возраст, ни цвет кожи, ни красота не имеет никакого значения...
К счастью, музыка длилась недолго. Клотилде оборвала игру, пары разъединились, Васко поблагодарил свою даму: • *
• s— Большое спасибо, сеньорита.
— Вы хорошо танцуете, капитан. Это я должна вас благодарить.
Он подошел к роялю. Клотилде сказала:
. Вы ради этого просили меня играть, не так ли? í ^Совершить прогулку так и не удалось. Когда Клотилде наконец дали подняться из-за рояля, ^была уже полночь и она беспокоилась о собачке, которая оставалась в каюте одна. Договорились завтра пойти вместе, осматривать Ресифе. Клотилде немного дулась и назвала метиску бесстыдницей.
BfiçKo отправился в игорный зал. Молрдые люди играли в кинг, за тремя покерными столами также цари- лр оживление. Там блистал капиталист, совершающий увеселительную прогулку, возле него на стуле стояла знаменитая ваза для печенья. Коммерсанты и фазен- дейро проигрывали. Васко взял стул и сел рядом с удачливым игроком.
— Разрешите?
68Ô
— Конечно, капитан, пожалуйста...— ответил один из фаэендейро.
Вы играете, капитан?—спросил выигрывавший капиталист.
— Нет, я ничего не понимаю в покере. Но смотреть Злоблю... Кто же выигрывает?
— Разве вы не видите? — сказал другой фазендей- ро: — Сеньор Стеиио. Никогда не встречал такого удачливого игрока! Берет ставку за ставкой.
Упомянутый сеньор Стеиио засмеялся, может быть, довольный тем, что капитан ничего не смыслит в покере.. Васко сидел рядом и время от времени задавал какой-либо идиотский вопрос. А сам между тем внимательно следил, как Стенио сдает карты.
— Вы в каком порту сходите, сеньор Стеиио?
— В Белеме. Я пробуду там несколько дней, а оттуда, возможно, поеду в Манаус на «Ватикане». Вернусь же, вероятно, на «Адмирале Жасегуай» Ллойда. Ваши тридцать два, и еще шестьдесят четыре,—прибавил он, обратясь к фазеидейро.
Около половины второго ночи один из партнеров, проигрыш которого достиг нескольких конто, предложил разгонный круг.
Васко присутствовал при расчетах и прощании. Один из фазендейро сходил в Ресифе, он жалел, что не может продолжать путешествие, чтобы отыграться. Сеньор Стенио положил выигранные деньги в карман и хотел взять вазу, чтобы отнести ее к себе в каюту. Но капитан, подождав, пока остальные партнеры уйдут, остановил его:
— Еще рано. Давайте поговорим немного, сеньор...
— Мне до смерти хочется спать, капитан. Лучше завтра.
— Сегодня и немедленно. Слушайте, вы, бродячий шулер, до Белема вам не доехать, ваше путешествие кончится в Ресифе...
— Но, капитан, что это значит?
— То, что я вам говорю. Я играю в покер чуть не с рождения, мой дорогой. Я сорок лет плаваю по морям, командовал двадцатью пароходами в Азии и знаю всех профессиональных игроков на всех судах... Вы незаметно сойдете в Ресифе, если не хотите очутиться за решеткой...
— Ноя заплатил за билет,,.
23. Ж. Амаду
689
— Хорошо поместили капитал, он уже дал вам сверхприбыль. Итак?
— Если вы, сеньор, приказываете...— он не спорил, таковы правила игры, он подождет другого судна, чтобы добраться до Бельма.
Васко поднялся и взял фарфоровую вазу:
— Спокойной ночи...
— Но, капитан, извините, эта штука.., она же моя...
— Какая штука?
— Вот эта красивая вещица... Я ее выиграл в лото, мне просто повезло. Честно...
— Честно? Может быть... Но она приносит страшные неудачи в покере. Вы сами могли в этом убедиться... Пусть лучше она останется у меня.
Ловкий профессионал был вне себя от досады: ведь принес же черт вместо умершего капитана такого вот старого моряка, который знает до тонкостей все уловки шулеров! Он пожал плечами и смирился. Что ж, придется попробовать в Ресифе, там, наверно, найдутся сахарозаводчики, которые купаются в деньгах и помешаны на покере. Он жалел только о фарфоровой вазе с влюбленными на софе, такая красивая вещь, он собирался подарить ее Даниэле, жене... Шулер был женат, имел четырех очаровательных детей — двух мальчиков и двух девочек,— обожал свою семью и был самым лучшим на свете отцом и мужем.
Капитан вздохнул, взял вазу для печенья и вышел на темную палубу, где гулял ветер.
ГЛАВА ПЯТАЯ
О том, как капитан погрузился в глубокое раздумье, и о том, что ему довелось увидеть под сенью спасательной шлюпки
В это раннее утро капитан осторожно поставил рядом с собой на палубу вазу для печенья и погрузился в глубокое раздумье. Время от времени он отрывал взгляд от бледных звезд, которые всегда располагают человека к задумчивости, и смотрел на влюбленных, изображенных на вазе. Всю жизнь прожил он в одиночестве, в долгом ожидании. Вот так, среди бесконечной водной пустыни, среди ветров и блуждающих огней,
690
плыл он из порта в порт, покуривая трубку. Он переходил с одного судна на другое, от одной женщины к другой. Его единственное пристанище — узкая койка моряка. В его жизни не было такого дня, когда он приплыл бы в гавань, где ждет изнывающая от тоски жена и детишки бросаются ему на шею, ожидая подарков, привезенных из далеких стран, полных чудес. Нз в одном порту у него не было дома, и негде ему преклонить усталую голову. Он одинок в этом мире, у него нет никого, только корабль да море.
А разве может человек жить всегда один? Дом т Баррис никогда не был для него домашним очагом с того самого времени, как умерли отец и мать. Их образы изгладились из его памяти. Он вырос в конторе и на складе, среди тюков и накладных, среди вяленого мяса и писем клиентов. Первые ростки чувства; пугливый взгляд, робкая улыбка, взмах руки или торопливое пожатие, поцелуй, сорванный в темноте у порога,— ничего этого у него не было... ни в конторе, ни в море, когда бедный юнга издали любовался прекрасными гордыми пассажирками. После смерти деда Васко получил свободу, но ему было тогда уже около тридцати лет. Время романтики, вздохов, сладких мук и цветущих девушек прошло навсегда. Он был одинок даже в компании приятелей, а когда наконец почувствовал себя им равным, они исчезли один за другим. Женщины уходили так же, как друзья. Некоторые задерживались на более долгий срок. Дороти оставила свое имя и сердце на его руке, и все же они были всего только пассажирками на трансатлантическом пароходе, который все плыл и плыл, продолжая свой вечный путь по бескрайним морским просторам. Чего стоят все приключения, все связи и интрижки в пансионах, страстные увлечения и исступленные ночи в таинственных туманных портах? Любовь, верная любовь, на основе которой создается семейный очаг, любовь, которая продолжается в детях и увековечивает имя человека... Нежная привязанность жены, звонкий голос сынишки, кудрявая головка, прильнувшая к его широкой груди... Да, он никогда не знал такой любви, не хватало времени, ведь он всегда в плавании, на торговых суднах и пакетботах... то в своем доме на Баррис, то в пансионах. Один на судне, в вечной борьбе с морем, с кораблекрушениями, бурями, морскими течениями, циклонами и ветрами.
691
И вот сейчас, в последнем плавании он потерпёй ttò- раблекрушение. Потому что он знает — это его послед^ нее плавание, он не вернется больше на качающуюся палубу и лишь с высоких скал Перипери будет смот: рёть в подзорную трубу, как приходят и уходят корабли. И он чувствовал себя все более одиноким, согбенным под бременем воспоминаний о жизни, полной опасностей и приключений, И около него нет никого, кто согласился бы разделить его ношу, ему некуда Преклонить голову и не на кого опереться, кроме старой угрюмой кухарки. Он одинок и беспомощен, как в те далекие времена юности, когда он искал утешения на плече негритянки Розы в комнате без окон в доме на Л адейре-да-Монтанья.
Да, жизнь капитана прекрасна и достойна зависти, когда он командует судном, как Васко сейчас командует «Итой»; сколько людей зависит от него, одни беззаботно смеются, другие полны безумных надежд... Сколько судеб держит он в своей сильной руке! Важные политические деятели, богатые землевладельцы и промышленники, скромные замужние женщины, смирившиеся с повседневной скукой существования, и погибшие создания, которым закрыты все пути, которые живут только сегодняшним днем, юноши и девушки, только начинающие жить, и шулера, каждую минуту рискующие своей свободой,— все они зависят от него, от его приказаний.
Капитан не имеет даже права проявлять свои симпатии, он неуклонно выполняет свой долг. Ёму, например, всёгда нравились профессиональные ( игроки, их трудная жизнь полна риска: крапленые карты, плутовство, передержки — все зависит от ловкости рук и изворотливости ума. В годы своей разгульной молодости Васко был знаком со многими шулерами, с некоторыми ему приходилось иметь дело, и он убедился, что они щедры, по-своему честны и умеют терпеливо переносить поражение; ведь достаточно незначительного просчета, и постоянно висящая над головою угроза превращается в реальность — оскорбления, побои, тюрьма. В часы веселых попоек Васко учился у шулеров разным махинациям. Не будь он сейчас капитаном, командующим судном и выполняющим свой долг, Сте- нио спокойно продолжал бы очищать карманы фазен* мейро, промышленников, коммерсантов и сахарозавод-
692
чикав— какое ему, Васко, было бы до этого дело? Он только улыбнулся бы, может быть, даже подмигнул бы, как сообщник, ловкому шулеру. Но капитан не может поступать, как ему заблагорассудится, и руководиться своими симпатиями. Он обязан защищать пас* сажи ров не только от опасностей которые сулит море, но и от превратностей жизни.
Правда, Васко отнял iy Стенио фарфоровую вазу с розовыми влюбленными, держащимися за руки, хотя тот выиграл ее честно, без обмана — просто ему повез- лог Но зачем Стенио этот шедевр? Наверно, и у него, как у капитана, нет ни дома, ни семьи, и он скитается по жизни, гонимый ветрами, и не может найти тихой пристани, где можно было бы отдохнуть. Он оставил бы это чудо в руках первой попавшейся женщины. А Клотилде так хотелось получить вазу...
Есть ли еще время? Не поздно ли? Разорвать оковы одиночества, покончить с долгим ожиданием... Ему шестьдесят, у него седая голова, нет уже прежней силы, он не мог бы теперь таскать тюкн с вяленым мясом и треской и бочонки сливочного масла, не удержал бы в руках штурвала во время бури, а ведь он был несравненным рулевым. Но он удивительно крепок для своего возраста, а сердце его — все то же, сердце юноши, не знавшего юности, верное сердце, жаждущее последней, большой любви. Да, время еще есть, есть дом с зелеными ставнями, с окнами, выходящими на море, и в этом доме не хватает хозяйки; есть холостяк, перед которым еще целая жиз'нь и которому надо обдумать прошлое, и некому ему в этом помочь. Нет руки, на которую можно было бы опереться, когда дорога станет тяжелее. Надолго ли еще хватит у него сил не вешать носа, не склоняться перед несчастьем, не сдаваться в плен гнетущей тоске? Ах1 Если бы Клотилде с ее благородной осанкой и любовью к музыке, с ее зрелой и томной грацией, локонами и отрывистым смехом согласилась переселиться в предместье Перипери, перевезти туда свой рояль и оживить его усталое старое сердце цветением новой любви. Да[ Есть еще время разбить стены тюрьмы и насадить цветущий сад в тихой гавани, куда он пристал, окончив свое -последнее плавание. Разница в возрасте не так уж велика,— по его расчетам, Клотилде около сорока пяти...
693
Только сейчас, встретив ее, он понял, как пуста его одинокая жизнь — сплошное бесконечное ожидание.
На другом конце палубь?, в тени спасательной шлюпки послышался приглушенный шепот, потом как будто бы стон. Капитан не спит, он всегда на посту — Васко напряг слух, привыкший к тишине и голосам моря, и тихонько приблизился. Под сенью шлюпки он увидал хрупкую артистку и целомудренного сенатора в весьма фривольных позах и полураздетых.
Капитан отошел, размышляя. Во имя торжества справедливости он должен действовать непреклонно и строго — так же, как по отношению к профессиональному игроку в покер. Следует вырвать их из объятий друг друга и потребовать, чтобы один из отцов государства вел себя прилично на борту его судна. Но капитану полагается также быть гибким, уметь избежать скандала, чтобы не уронить престиж своего корабля. И потом, может ли он, человек, переживший столько любовных приключений, сердиться на влюбленных, даже если эта любовь мимолетна и продлится ровно столько, сколько длится священное празднество плоти? Он снова прислонился к борту и вспомнил другого капитана—военного моряка Жоржа Диаса Надро. Однажды Жоржу донесли, что одного из матросов застигли в порту «на месте преступления» с какой-то мулаткой. Капитан Надро рассмеялся и сказал: «Идите, жалуйтесь епископу, я не могу сажать людей под замок за такие вещи». А он сам, капитан Васко Москозо де Араган, разве не на юте собственного судна держал он в объятиях в ту безумную ночь трепещущее тело Дороти, которую страстно любил?
И разве не мечтал он только что здесь же, на палубе корабля, взять руки Клотилде в свои, погладить ее волосы, шепнуть ей на ухо слова любви, прижаться устами к ее устам при свете этой затерянной звезды?
ГЛАВА ШЕСТАЯ
О том, как наши юные влюбленные бродили по мостам и улицам Ресифе, и об одной неожиданной мимолетной встрече
Он купил ей мангабы и сапоти на Новой улице, желтые кaжá и зеленые умбу на улице Авроры, красные питанги на улице Покоя, угостил кокосовым моло- 694
ком на набережной Счастливого Путешествия. Клотил- де оказалась большой любительницей фруктов, распространенных на Северо-Востоке,— манги и кажа, разных сортов абакашй, абиу, кажаран, гуйявы, ара- cá. Она шла чуть ли не вприпрыжку, забыв о своей полной достоинства осанке, капитан нес за ней ненужный зонтик. Они бродили по мостам, площадям и улицам, как юные влюбленные, смеясь, сами не зная чему, «пара старых шутов», по выражению встречной женщины, которая очень спешила и была почти оскорблена веселым расположением духа капитана и его спутницы.
Актрисы и депутат из Параибы сошли с корабля этим утром. Сеньор Стенио был очарован видом Реси- фе. Он решил прервать путешествие, чтобы задержаться здесь на несколько дней и получше ознакомиться с городом, о чем и сообщил пассажирам. Ступив на трап* он отыскал глазами капитана и посмотрел на него ô упреком. Не потому, что капитан разоблачил его,— нет, здесь он как раз проявил великодушие —не сдал его полиции и ничего не сказал обманутым фазендей- ро. Упрек относился к поведению капитана в истории с вазой для печенья. Попробуй, достань теперь где-нибудь такую красивую вещь, а он хотел подарить ее жене. Сошли в Ресифе и многие другие, «Ита» принимала и высаживала пассажиров в каждом порту. Покинула пароход и смуглая девушка, родные встретили ее в гавани. Ей путешествие показалось слишком коротким, тут же, на пристани, она представила атлетически сложенного банковского чиновника родителям, теткам и дядьям. К концу дня, перед отправлением парохода, она придет попрощаться с возлюбленным и ее глаза с тоской будут смотреть вслед судну.
Капитан подписал бумаги, принесенные первым помощником, и стал искать Клотилде. Она была уже на пристани вместе с другими пассажирами. Пошли в город все вместе. Васко не скрывал своего разочарования. Он надеялся всю первую половину дня пробыть наедине с Клотилде, ведь ему надо вернуться на корабль сравнительно рано и подписать еще кое-какие бумаги. А теперь они оказались окруженными крикливыми пассажирами с целой кучей вопящих ребятишек, все они задавали капитану глупейшие, нелепейшие вопросы, как будто он какая-то ходячая энциклопедия и
695
обязан знать не только улицы, рестораны и бары Реси- фе, но даже цены на все товары, включая пеленки для новорожденных.
Не могли же они с Клотилде вести себя, как новобрачные; те чувствовали себя как в раю и держались так, будто вокруг них не было ни души — бесконечные поцелуи, объятия, ласки; впрочем, все это с дозволения государства и церкви, ведь они прошли через судью и священника.
В начале прогулки по городу Васко проклинал все на свете. Вдобавок еще Жасмин, существование которого он считал единственным недостатком Клотилде, вырвался из рук хозяйки, чтобы участвовать, явно без всякой надежды на успех, в развернувшейся на тенистой центральной площади борьбе за любовь дамы из породы фокстерьеров довольно крупного размера и далеко не чистых кровей. Как видно, Жасмин рассчитывал пленить красавицу, которая была втрое больше его, своим восточным происхождением и экзотической красотой. Иначе как бы он мог соперничать с боксером, скалившим клыки, с фоксом, намеренным, как видно, защищать свои права супруга, и с еще двумя претендентами? Один из них, огромный, помесь дворняги с датским догом, яростно рычал на боксера, другой, чистейший дворняга с циничным взглядом и симпатичной мордой, выглядел самым отъявленным мошенником в мире. Этот пес и фокс-супруг стояли в стороне, ожидая результата битвы, развернувшейся между двумя отважными бойцами — боксером и огромным дворнягой. Наиболее вероятным казался ничейный исход при взаимном уничтожении обоих соперников, тогда их имена были бы вычеркнуты из списка претендентов. Фокс и меньший дворняга уже готовились ко второй схватке, которая решила бы исход дела. Сама же красавица была, похоже, в восторге от этой борьбы за ее благосклонность. Она легкомысленно воодушевляла всех, в том числе и супруга.
Положение резко изменилось, когда Жасмин выставил свою кандидатуру, эффектным прыжком врезавшись в самую гущу драки. Все четверо с рычанием бросились на нового соперника. Тщеславная красотка; улыбнулась и ему. На минуту Васко с радостью уверовал в то, что пес Клотилде будет тотчас же разорван на куски боксером и метисом при энергичной помощи
696
фокса и маленького дворняги. Но, к сожалению, этого не случилось. Влюбленным всегда свойственна медлительность, они не решались вступить в драку и только рычали, скалили зубы и время от времени лаяли. Впрочем, громче всех тявкал отважный Жасмин.
Увидев Жасмина в окружении целой своры, одного лрбтив четырех сильных бойцов, Клотилде чуть не упала в обморок. Она протянула руки и истерически закричала: ^Жасмин* Жасмин!» — после чего, задыхаясь, почти без чувств упала на скамью.
— Ради бога, спасите бедняжку! — простонала она, обращаясь к капитану. Отчаяние в ее голоСе и взгляд, полный мольбь\ заставили Васко решиться на безумный подвиг — вырвать из клубка, где царят ненависть и любовь, бесстрашного песика, чья храбрость граничит с Дерзостью. Васко поднял с земли обломанный сук и под душераздирающие вопли Клотилде двинулся на собак, словно средневековый рыцарь, по велению дамы поражающий копьем семиголового огнедышащего дракона.
Неожиданное вторжение Васко вызвало смятение и переполох. Боксер отвлекся на миг от противника и отступил на шаг, чем большой дворняга тут же воспользовался — атаковал его сзади. Жасмин, поняв, что капитан явился к нему на помощь, бросился на фокса, и оба упали на клумбу. Пронырливый маленький дворняга, улучив минуту, утащил даму, из-за которой шел бой, в ближайший переулок, тихий и вполне подходящий для любви. Капитану удалось схватить конец кожаного поводка и вырвать Жасмина из зубов фокса. Последний с растерянным' видом кинулся на поиски супруги. Наконец он учуял ее след и ворвался в переулок, но поздно: появление на свет метисов было уже обеспечено.
Клотилде даже не поблагодарила капитана. Она прижимала своего песика к груди и к лицу, целовала его исцарапанную мордочку, ощупывала, все ли кости у него целы. Ее больше не интересовала страшная битва между боксером и большим дворнягой. Они продолжали борьбу с прежним пылом, хотя надежда на то, что нежная возлюбленная будет зализывать раны победителя, исчезла. ■
697
Однако все, что ни случается в мире, даже самое скверное, имеет свои положительные стороны. После собачьего чемпионата, доставившего немало веселых минут пассажирам и коварным уличным мальчишкам, Клотилде решила отнести Жасмина обратно на судно— в городе слишком много соблазнов и опасностей для бедного невинного песика. Так они и сделали, в результате чего Васко освободился от стесняющей и неприятной компании пассажиров.
Так как полдень был уже близок, они решили дождаться звонка к завтраку. Клотилде смазала йодом следы от зубов фокса на лапке Жасмина.
После завтрака, несмотря на жару, отправились гулять по городу, подобно двум юным влюбленным. Клотилде уже оправилась от утренних треволнений из-за собаки, и теперь капитан поднялся в ее мнении, так как проявил мужество и тотчас же откликнулся на ее мольбу.
Побродив по улицам и площадям, они завершили прогулку в кафе, где Клотилде, отчаянная лакомка, вздумала перепробовать все сорта мороженого, чтобы сравнить их с мороженым Белема, лучшим в мире, по ее мнению. Васко был в восторге от ее аппетита. И вдруг сердце у него замерло: недалеко от Императорского моста (кафе находилось на улице Зари, и старый благородный мост был оттуда хорошо виден) Васко заметил в толпе полную сеньору, одетую в черное и в черной шали на седых волосах; она вела за руку ребенка. Он видел ее лицо всего какое-то мгновение, но все равно, сомнений нет — эта старая, нежная бабушка, улыбающаяся внуку, была Карол. Васко забыл о сидевшей рядом спутнице, о том, что он капитан на действительной службе, о мороженом, за которое еще не заплачено... Он бросился к двери и побежал по направлению к улице Императрицы, где исчезло мимолетное видение. Он не догнал Карол, хотя и звал ее так громко, что прохожие оборачивались. Тут Васко спохватился, что покинул Клотилде одну в кафе, н поспешил вернуться.
Она была рассержена и не хотела даже разговаривать с ним. Васко пытался объяснить ей, что произошло, но у нее была своя версия. Почему он сразу не сказал, что разыскивает здесь свою старую любовь, адрес которой, конечно, изменился? Когда они ходили по ули¬
698
цам и мостам, мысли его были далеко, он все заглядывал встречным в лица...
— Не думайте так. Мне действительно показалось, что я увидел человека, от которого не имею вестей почти двадцать лет. Когда-нибудь я, может быть, расскажу вам все. Сейчас не стоит.
— Это женщина?
— Какая там женщина... Приятель, штурман, десять лет мы служили вместе. Мы были так близки, почти как братья... Ему пришлось покинуть службу в связи со смертью родственника в Гараньюнсе, провинциальном городе. Тот оставил ему наследство. И я никогда больше о нем ничего не слышал...
Клотилде должна простить его волнение, ему почудилось в толпе на мосту лицо потерянного друга. Они были как братья и так привязаны друг к другу, что когда один увольнялся с судна, то и другой уходил тоже...
Чем сильнее размолвка влюбленных, тем нежнее примирение. Они вышли из кафе и, держась за руки, направились к порту. Клотилде всплакнула, пролила пару слезинок, которые он вытер шелковым платком с вышитым в уголке якорем. Когда в дверях он взял ее за руку, чтобы помочь спуститься на одну ступеньку, ома не отняла ее, и в молчании, которое выразительнее всяких слов, они пошли к порту, где «Ита» принимала -груз и пассажиров.
С капитанского мостика первый помощник и старший офицер видели, как они, взявшись за руки, идут подпрыгивающей танцующей походкой и их лица, освещенные солнцем, сияют счастьем.
— Твой капитан трудится, не щадя сил...— смеясь, сказал старший офицер.
Жеир Матос, первый помощник, отвечал:
— А где еще найдешь такого дотошного капитана, который бы так здорово всем распоряжался? Только Америко мог откопать эту жемчужину...
— И притом морскую жемчужину... Жемчужину Японского моря, Китайского и всех прочих восточных морей.
Мощные краны поднимали мешки с сахаром, докеры-негры укладывали грузы в трюм.
699
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Где рассказчик прерывает историю без всякого предлога, но в сильнейшем воЛнении
Простите меня, сеньоры, за то, что я прерываю на время свой рассказ, а также за ошибки, случайно допу- щенные в предыдущих главах. Если я еще пишу, несмотря на все, так это только потому, что срок, назначенный для сдачи рукописей, перепечатанных на машинке, истекает через несколько дней. Но я сам не знаю, о чем пишу,— как тут думать о стиле и о грамматике, если в эту минуту мир грозит обрушиться на меня?
Нет, я не имею в виду атомную или водородную бомбу, не говорю о холодной войне, о проблемах Берлина, Лаоса, Конго и Кубы или о базе на Луне, с которой можно разбомбить весь мир. Если такое случит* ся, то мы погибнем все сразу, а чужая беда, как известно, утешает и заставляет забывать о своей. Я только хотел бы точно знать час, когда все это будет, чтобы улечься с Дондокой в постель и умереть около нее.
' Но в данный момент я имею в виду то, что произошло здесь, в Перипери, совсем недавно, сразу же после встречи Нового года, в первые праздничные дни 196L года, на который я возлагал столько надежд. Я рассчитывал получить славу и деньги благодаря этой моей работе, я наслаждался тихой радостью, покоем и миром, которые царили в доме в переулке Трех Бабочек, где по вечерам Дондока принимала почтенного судью, а ночами — вашего покорного слугу.
Но он узнал все — и теперь конец моей сладкой, даровой жизни. Великое смятение воцарилось в трех душах, .истерзанных страстью и ревностью, поднялся целый вихрь взаимных обвинений, лихорадочно составлялись планы мести. Чего только не было... Крики, ругательства, оскорбления, упреки, разоблачения, оправдания, мольбы о прощении, разрыв отношений, угрозы отменить месячное содержание и лишить по-* дарков, слезы, взгляды, полные то мольбы, то смертельной ненависти, клятвы отомстить и даже побои.
Как историк, ревностно относящийся к своим обр.? занностям, я должен рассказать все по порядку, но не 'знаю, смогу ли, так как сердце у меня разбито и голова адски болит. Впрочем, головной болью полагается
700
страдать сеньору Сикейре, ведь в конце концов развесистые рога растут на его лбу, а не на моем. Это должно быг казалось, утешать меня. Однако не утешает. Как утешиться, если надо мною нависла угроза лишиться моей Дондоки, никогда не встречаться с ней, не слышать ее пленительного хрустального смеха, ее нежного голоса, которым она просит рассказать еще какую- нибудь историю про сеньора капитана.
. Это случилось внезапно, хотя недоверие уже давно носилось в воздухе, чувствовалось во взглядах юриста, в его поведении. Я упоминал ранее о том, что судья изменил свое отношение ко мне и к Доидоке. Бедная раненая птичка! Со мной он стал особенно суров и холоден, глядел пристально и строго, не смягчаясь от моих многочисленных дифирамбов, а ведь раньше он иногда даже хвалил меня за сделанный мной вклад в литературу. Хотя я дошел до самой беспардонной лести и даже, сделав над собой невероятное усилие, восхитился ужасной полосатой пижамой — рождественский подарок Цеппелина,—которую почтенный судья обновил на днях, он все равно не переставал дуться. Мы с Дондо- кой обеспокоились и стали крайне осторожны. Я старался не сопровождать сеньора Сикейру во время его вечерних посещений нашей возлюбленной. Прежде я заходил к ней вместе с ним или сразу же после его прихода выпить чашечку кофе и перекинуться несколькими словами. Затем я скромно удалялся, так как он жаловался на большие расходы и я все-таки признавал за ним известные права — не мог же я сидеть целый вечер и мешать им. И, кроме того, мне надо было заниматься своим историческим исследованием, редактировать рукопись. Потом я вообще перестал появляться у Дондоки, когда там бывал судья. Я ушел в подполье и виделся с почтенным юристом только по вечерам, возле его дома, куда приходил побеседовать с ним, а также проверить, не отправился ли он к Дондоке. Впрочем, за каждым шагом благородного жреца правосудия неусыпно следила его достойная супруга, дона Эрнестина, которую шутники прозвали Цеппелином.
Однако все это не помогло. Четыре дня назад, жарким вечером, именно в ту минуту, когда я, растянувшись на постели, лакомился грушами, привезенными судьей из Баии, а.Дондока, склонясь надо мной, целовала меня то в глаз, то в ухо, дверь распахнулась и на
701
пороге появился уважаемый сеньор Алберто Сикейра, в фетровой шляпе с опущенными полями и в темных очках. С сатанинским смехом он мрачно возгласил:
— Так, значит, это правда!
Действительно, многое говорило за то, что «этр правда». Впрочем, если бы судья дал мне время, я не бтказался бы обсудить с ним этот вопрос, ибо я большой специалист по выяснению правды. Редактируя историю о капитане дальнего плавания, я убедился, что говорить правду во всеуслышание — предприятие довольно рискованное, даже если у вас имеются конкретные улики или свидетель, весьма уважаемый человек, видевший все своими глазами. Вот, например, недавно дона Касула и дона Пекена, жена и свояченица Тиноко Педрейры, хвастались, будто видели в небе над Перипери летающее блюдце. Они утверждали, что видели его собственными глазами, провалиться им сквозь землю... Поднялся страшный шум, понаехали репортеры из столицы интервьюировать их, портреты двух старух, указывающих на небо, появились во всех газетах. А потом выяснилось, что быстро летевший серебряный круглый предмет с двумя огненными прожекторами— вовсе не блюдце. Прилив выбросил на берег огромного воздушного змея из пергамента с двумя красными кружками. На солнце он казался серебряным. Простой воздушный змей с обрывком бечевки и оторванным хвостом, его принесло ветром, старушки смотрели на него против солнца, и вот он превратился 1 летающее блюдце — марсианское или советское, в зависимости от ориентации газеты.
Но мне было не до рассуждений. В первое мгновение я, признаюсь, не уяснил полностью всего значения появления судьи: настолько сильное впечатление произвели на меня темные очки и шляпа с опущенными полями. Очки и шляпа имели целью укрыть лицо судьи от какого-нибудь позднего прохожего. Вот видите, сеньоры, как предусмотрителен почтеннейший судья! Я же окончательно очнулся и осознал весь трагизм положения, лишь когда услышал крик отскочившей от меня Дондоки. Я подавился куском груши и не находил слов.
Судья стоял на пороге, придерживая левой рукой дверь, и, вытянув вперед правую, негодующим жестом указывал на нас; его голос срывался и дрожал. В ату
702
минуту почтенный юрист являл собою воплощение оскорбленной добродетели — его доверие обманули, ему изменили, в общем, он напоминал классического рогоносца, бессмертного Отелло. Я не мог не залюбоваться им.
Однако нельзя же было в самом деле лежать и, разинув рот, глядеть на почтенного рогоносца. Я сел и сунул ноги в домашние туфли... И тут послышался крик, вырвавшийся со дна истерзанной души, мучительный вопль раненого сердца:
— Оставь мои туфли, развратник!
Я оставил и стоял босиком на холодном каменном полу. Такая мелочность со стороны великого человека стоила мне ужасного насморка, который мучает меня по сей день. Сцена, в которой я участвовал и как зритель и как действующее лицо, выглядела так: в дверях с трагическим выражением лица, в позе обвинителя — отставной судья; у окна, прикрывая руками наготу, что бесспорно, хотя и с некоторым опозданием, доказывало ее стыдливость и скромность,— рыдающая Дондока; и, наконец, я, с идиотской физиономией рассматривающий свой пупок. Наверно, мы находились бы в этом положении очень долго, если бы Дондока не подняла вдруг прекрасные глаза на судью и не сказала нежно:
— Мой мальчик! Дорогой мой малыш...
Эти слова произвели эффект неописуемый: я думал, что достопочтенного судью сию минуту хватит удар и он упадет как молнией сраженный или — вот был бы скандал! —тут же выхватит револьвер и пустит одну пулю в Дондоку, другую в меня. Он покраснел, потом побледнел, затрясся так, будто его бичевали, попытался сделать шаг к Дондоке... и не мог, хотел что-то сказать, но из горла его вырвался лишь странный гортанный звук, нечто среднее между рыданием и икотой. Он взглянул на наивную мулатку глазами раненого, умирающего животного, потом бросил взгляд на меня — уничтожающий, полный ненависти, и наконец выговорил:
— Собака! Поэтишка!
Я склонил голову, предпочитая не отвечать.
— Змея!
Последнее относилось к Дондоке, но она не молчала, как я.
Малыш, миль!й, прости свою зверюшку...
703
— Никогда!—и, надвинув шляпу на лоб, судья плюнул в мою сторону, повернулся и вышел. У дверей на улицу он остановился и швырнул на пол ключ: от Дома.
Дондока была безутешна. Она привыкла к обеспеченности, к подаркам. Судья давал ей все: дом, еду, платья, шоколад. Я тоже привык к его домашним туфлям и к Дондоке. Мы не сомкнули глаз всю ночь. Мнение общества пас не слишком волновало, мы думали только о несчастье, свалившемся на наши головы. Что теперь будет с Дондокой? Вернуться к родителям в жалкую лачугу, к вечно пьяному отцу? Зачем? Чтобы целыми днями стирать и гладить с матерью белье? Невозможно! Она уже привыкла ничего не делать, кокетничать, одеваться в шелка, душиться и красить ногти. Я не могу содержать ее и давать ей столько, сколько она получала от судьи. Моих скудных заработков хватает только на самое необходимое, я вынужден жить в этом предместье с родителями. Если же я получу премию архива — тот факт, что во главе его стоит знаменитый Луис Энрике, мнение которого о моей предыдущей работе как о «кладезе полезных сведений», понятно, окрыляет меня,— то смогу сделать Дондоке подарок — отрез, пару туфель, серьги или кольцо. Но это возможно лишь в том случае, если какой-нибудь тип с ученым званием не утащит у меня из-под носа лавры и чек. Как бы то ни было, этих двадцати тысяч крузейро хватит ненадолго.
Дондока всю ночь проплакала в моих объятиях и наконец уснула у меня на груди.
На другой день положение еще больше усложнилось. Педро Торресмо отправился по своей привычке к судье, чтобы выклянчить у него денег на кашасу, и был выставлен из кабинета, где судья размышлял в тиши и писал свои научные исследования. Обычно почтенный судья принимал отца Дондоки именно в кабинете, так как дона Эрнестина не беспокоила супруга в часы его занятий. Ничего не подозревавший Педро Торресмо явился приветствовать сеньора судью и справиться о здоровье его многоуважаемой супруги. Сеньор Сикейра, нахмурясь, объявил, что отныне Педро Торресмо запрещается бывать в этом доме, так как его дочь — презренная тварь самого худшего сорта, злоупотребившая оказанным ей доверием. Что касает¬
704
ся денег, то пусть Педро просит их у меня, потому что, если уж кто обязан оплачивать ему кашасу и содержать дочь, так это именно я.
— Но ведь он беден, как церковная крыса...— возразил Педро Торресмо, довольно точно определи^ мое финансовое положение.
Но на судью этот аргумент не произвел ни малейшего впечатления, он захлопнул дверь перед носом оскорбленного отца. От судьи Педро отправился прямехонько к Дондоке и в порыве негодования, отстаивая фамильную честь и право на кашасу, задал бедной девочке такую отчаянную трепку, что обломал об ее бока ручку новой щетки. Дурная примета, а дела ведь и без того плохи.
Я пришел к Дондоке после обеда, предварительно удостоверившись издали, что судья сидит в своем кабинете и лечит сердечные раны изучением статей о наказаниях за разврат. Дондока лежала в слезах, ее спина н-руки были покрыты синяками. Растроганный страданиями милой, я покрывал ее поцелуями и старался утешить бедняжку, как только мог. Но проблема оставалась нерешенной. Как оплатить счета? Приближается конец месяца, надо вносить за аренду дома, скоро ярмарка, а судья отказался давать ей деньги.
Однако в конце концов дело, кажется, уладилось. По прошествии нескольких дней обеспокоенная мать Дондоки добилась аудиенции у судьи. Она поведала ему о раскаянии дочери, несчастной жертвы, которую этот тип, корчащий из себя поэта, соблазнил. Он посылал ей стихи, без конца надоедал — кстати, ведь судья сам его привел.
— Вы же сами ввели его в дом...
В действительности дело было не так, но об этом судья не знал. Бедная Дондока оставалась по ночам одна, говорилё мать, она ни в чем не виновата. Она только и думала о любимом сеньоре Алберто, о своем неблагодарном «малыше». Если бы сеньор видел, как она страдает, бедняжка, плачет целые дни, проклинает свою судьбу, ничего не ест, худеет, чахнет... и все из-за того, что перестала видеться с сеньором... Ему следовало бы побывать у нее, хотя бы просто из жалости, ничего другого она не имеет в виду, ведь несчастная может совершить какое-нибудь безумство. Она, мать, теперь даже ночует у Доидоки, потому что опасается
705
самого худшего: вдруг девочка обольет свое платье керосином, подожжет и погибнет в языках пламени.
Великий юрист был растроган и вместе с тем обеспокоен. Что, если эта идиотка действительно выкинет такую глупость — попытается покончить с собой? Тогда скандала не избежать, начнутся сплетни, вмешается полиция, и вся история дойдет до ушей доны Эр- нестины, а он боялся даже думать о том, как станет реагировать Цеппелин...
— Разве только из милосердия,— сказал он и вернулся в переулок Трех Бабочек.
Мир был заключен, однако я был принесен в жертву. Мне разрешили повидаться с Дондокой в последний раз, но не наедине: в кухне на страже чести дочери и частной собственности судьи стоял Педро Торресмо с обломком щетки в руках. Дондока рассказала мне: «малыш» простил ее на этот раз, но при условии, что она никогда больше даже не вспомнит обо мне, никогда! Что она могла поделать, бедняжка? Хуже всего было принятое судьей решение, чтобы мать и отец переехали к ней; они будут жить в одной из задних комнат и, как собаки, стеречь девушку, дабы обеспечить на будущее ее чистоту и верность судье. Слезы катились по щекам Дондоки.
— Пройдет несколько дней, и мы найдем выход из положения, моя радость.
Легко сказать —«найдем выход»! Педро Торресмо при встрече на улице пронзает меня злобным взглядом. Мать объявила всем соседям, что исколотит меня щеткой, если я только осмелюсь появиться в переулке Трех Бабочек. Как же нам встретиться с Дондокой?
И я провожу долгие ночи в одиночестве... Никогда никого я так не любил и не желал, как эту золотистую мулатку с жадным ртом. Кроме того, у меня никогда не было столько свободного времени, я располагаю теперь и теми часами, которые прежде посвящались беседам с судьей. Ибо почтеннейший юрист теперь едва удостаивает меня кивка, меня, его горячего поклонника! Между тем работа моя подвигается медленно, с трудом, фразы получаются неуклюжие, события путаются в голове, я не могу сосредоточиться на капитане и его перезрелой возлюбленной, старой деве Кло- тилде.
706
Можно ли заниматься расследованиями относительно капитана и его похождений, если в данный момент мне больше всего хочется узнать, раскрыть, докопаться, каким образом почтенному судье стало известно о моих посещениях переулка Трех Бабочек? Не думаю, чтобы здесь было анонимное письмо. Скорее всего это работа кого-нибудь из наших сплетников. Телемако Дореа или Отониэла Мендонсы — они завидуют моим успехам в литературе и моему месту в сердце Дондоки. Люди типа Шико Пашеко не перевелись еще в Перипери. Эх, если бы только узнать правду! Я не стал бы, как капитан, вызывать каналью на дуэль. Я просто набил бы ему морду!
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Научная теория о бакеанах
— Вон идет капитан, тащит свою бакеану 1„ш—сказал адвокат из Параны, Фирмино Мораис.
Адвокат слыл литератором и пользовался немалым авторитетом в обществе. Он возвращался из поездки в Рио, где отстаивал в федеральном верховном суде кассационную жалобу фирмы по экспорту каучука. Эта прогулка принесла ему более ста конто.
В салоне собралось много народа. Центр группы составляли сенатор, преподобный Климако и обаятельная седая дама с завитыми волосами, судя по всему, отличавшаяся в прошлом необыкновенной красотой и сумевшая в старости сохранить благородную, полную достоинства внешность. К ней то и дело подбегали внуки; дама нежно ласкала и целовала их. Тут же сидели на мягких стульях новобрачные, два студента из Форталезы и метиска (она устроилась рядом о милой старушкой, которая время от времени улыбалась девушке, восхищаясь ее суровой красотой), а также другие дамы и господа, довольные возможностью поговорить с такими выдающимися личностями, как сенатор, известный адвокат, священник и эта пожилая сеньора, сыновья и зятья которой занимали высокие должности и были известны всей стране. Все они смотрели, как капитан прогуливался с Клотилде по палубе.
1 Бакеана — непереводимое слово, придуманное автором для обозначения женщин старше сорока лет.
707
* — Женщину бальзаковского возраста, хотите вы сказать...— поправил студент со свойственным молодости апломбом.
—' Бальзаковскую женщинуприбавил сенатбр; обладавший кое-какими познаниями в области литературы (разумеется, классической).
— Нет. Я хочу сказать именно бакеану. Бальзаковская ,женщина — это одно, а бакеана—совершенно другое. Клотилде Мария да Ассунсан Фогейра именно бакеана.
— Какое длинное у нее имя, она, наверно, благородного происхождения...— сказала новобрачная/ '
— Отец ее был торговым агентом, а потом разбо- гател. Брат расширил фирму, и сейчас его дела в очень хорошем состоянии.
Седая дама подняла руку — великолепное кольцо подчеркивало изящество пальцев — и с улыбкой обратилась.к адвокату:
— Объясните мне, сеньор Мораис, в чем разница между женщиной бальзаковского возраста и бакеа- ной, как вы выражаетесь?
’*— А вы, дона Домингас, разве не знаете теорию о бакеанах? Это знаменитая теория, она основана на исследованиях психологов и психиатров, есть масса книг на эту тему. По-моему, даже у Фрейда есть кое-что об этом...— Адвокат улыбался, довольный возможностью блеснуть своими познаниями.
— Бакеана?—прервал преподобный Климако,’закрывая молитвенник.— Вы говорите о музыке Баха?
В далеком приходе в глубине штата Амазонас патефон и пластинки были единственным утешением отца Климако, а музыка — единственной его земной страстью.
Судно плыло по спокойным зеленым водам вдоль белой линии песчаного побережья. Отважные жанга- ды 1 выходили в открытое море, пассажиры смотрели, как исчезали вдали их крошечные паруса. Капитан указал пальцем на одну из жангад и передал Клотилде подзорную трубу.
— Нет, святой отец. Бакеаны, о которых я говорю, ие имеют ничего, общего с Бахом. Есть большая разница, дона Домингас, между бакеаной и женщиной баль¬
1 Жангада — парусный рыбацкий флот.
708
заковского возраста. Маленькие детали определяют большие различия.
Адвокат был известен в Белеме как любитель парадоксов. Не так давно он опубликовал небольшой томик «Мысли и изречения», получивший весьма высокую оценку в местной печати за «оригинальность концепций и чистоту стиля, напоминающего Эркулано, Гаррета и Камило1», по мнению критика. Адвокатское кольцо с рубином, обрамленным брильянтами, бросало отблески на черный переплет молитвенника.
— Ну, так расскажите нам об этой теории, сеньор. Не заставляйте себя упрашивать,— потребовала дона Домингас, поудобнее устраиваясь на стуле и готовясь насладиться остроумием адвоката, с которым познакомилась в предыдущем путешествии.
— Теория в высшей степени научная; как я уже говорил, она относится к женщинам, достигшим определенного возраста.
— Моего возраста...
— Ваша красота не имеет возраста, сеньора. Многие девушки желали бы обладать вашей грацией, хотя вы уже бабушка... Итак, женщина бальзаковского возраста — это женщина тридцати лет. В наше время прогресса вообще и искусства грима в частности женщина тридцати лет совсем еще молода. Вспомните, например, супругу сеньора Элио, врача из Натала. Ей тридцать пять лет, сказал мне муж. Между тем она выглядит совсем юной девушкой.
— Красивая женщина,—поддержал сеньор.— И какая изящная...
— А пропадает ни за грош, муле у нее старый хрыч,— заметил один из студентов.
Священник прервал его:
— Подумайте о христианском милосердии, сын мой...
— И вспомните заповедь «Не пожелай жены ближнего своего»,— прибавил адвокат.
— Глубоко порядочная женщина!—Сенатор укоризненно посмотрел на смутившегося студента.— Муж ее очень болен. Врачи в Рио потеряли надежду. И он
1 Алешандре Эркулано де Карвальо э Араужо (1810— 1877), Жоан Батиста даСилва Лейтан де Алмейда Гаррет (1799—1854), Камило Кастело Бранко (1825—1890) — порту, гальские писатели.
709
сам, будучи медиком, не питает надежд на выздоровление.
— Оставим в покое бедную сеньору, столь достойную сожаления. Изложите лучше вашу теорию, сеньор Мораис, я сгораю от любопытства,— вмешалась дона Домингас.
•*- Ну так вот, в наше время женщина бальзаковского возраста — это сеньора лет сорока, не так ли, дона Домингас? Когда она преисполнена...— он, казалось, подыскивал точное слово, помогая себе движением руки,^ преисполнена требовательности*
— Это приятно...— сказал студент явно некстати.
— В сорок лет?— У сенатора был такой важный и серьезный вид, будто он голосовал против всех правительственных законопроектов сразу.
— Так вот, когда наступает бальзаковский возраст, у женщин есть два пути, два способа, две манеры выйти из этого своего положения. Первый путь — сделаться бабушкой — у вас это восхитительно получается, дона Домингас. Благодаря вашей красоте, достоинству, которое придает вам седина...
— Грустный комплимент...
— Другие, таких, кстати, подавляющее большинство, переходят из бальзаковского возраста в положение бакеаны. Теперь мы вплотную подошли к классическому определению, данному одним зенским ученым. Ба- кеана, дона Домингас, это женщина бальзаковского возраста, которая уже вышла в тираж. Иными словами, у женщины за сорок, которая приближается к пятидесяти годам, форма уже не соответствует содержанию.
— То есть как это?—Заинтересовалась метиска, сидевшая все время не шевелясь и молча слушавшая адвоката, не сводя с него глаз.
С палубы донеслись голоса пассажиров, игравших в гольф. Новобрачная, чтобы лучше слышать адвоката, положила голову на плечо мужа.
— Когда мы смотрим на женщину, то не видим ее души, мы любуемся ее ножками... Однако я продолжаю теорию о бакеанах. Бразильские девушки с того самого момента, как им исполняется двадцать девять лет и они теряют надежду выйти замуж, сразу попадают в ряды бакеан. Вот тогда, падре, они начинают ходить в церковь, убирать алтари, ежедневно исповедоваться.
710
Вы это знаете лучше меня. Девица становится злой, сварливой, начинает сплетничать. Это особый вид — так называемые великие бакеаны. Есть еще один вид — чувствительные бакеаны. Это замужние женщины и вдовы. Чувствительные бакеаны в большинстве случаев относятся терпимо к чужим грехам, шалостям и ошибкам. Они покровительствуют влюбленным, устраивают помолвки и свадьбы. Только нельзя им слишком доверять, ибо, если представится случай... Великие бакеаны, напротив, ненавидят красивых женщин, влюбленных, новобрачных, таких вот, как вы, дона Мария Амелия. Беременная женщина, на их взгляд, просто безнравственна.
— Какой ужас...— Новобрачная с улыбкой прижалась к мужу и взяла его за руку.
— Клотилде — великая бакеана. Но есть еще одна черта, характерная в особенности для старых дев,— они не теряют надежды. И иногда, правда крайне редко, случается, что великая бакеана выходит замуж и становится чувствительной. Именно это и пытается сделать Клотилде, прозванная своими ученицами «Обморочной штучкой».
— Капитан холост, мне говорили,—заметил священник.— Если две одинокие души встретятся и подадут друг другу руки на закате жизни...
— Вы поэт, падре. Вам никогда не приходилось писать стихи?
— Жалкие вирши во славу пресвятой девы и ее сына.
— Вот видите, я угадал. Итак, Клотилде Мария да Ассунсан Фогейра — великая бакеана с разбитым сердцем— весьма типичный случай. Речь идет о разновидности, дона Домингас. Одна из самых интересных разновидностей. Бакеана, которая собиралась выйти замуж, была невестой.
— Какая ересь, боже мой!—Священник воздел руки к небу.
Метиска весело рассмеялась, дона Домингас улыбнулась, сенатор сделал парламентский жест, который мог означать и одобрение и неодобрение.
— И вот в один прекрасный день жених скрывается, помолвке конец. Так случилось с Клотилде. Об этом происшествии много говорили в Белеме. Мне было тогда лет двадцать. Она, должно быть, года на два старше меня. Мне же исполнилось сорок три.
711
— Никак не скажешь!.,-’-? воскликнула метиска.
— А что у них произошло?
— Расскажите нам» сеньор, эту историю.
— Семья Фогейра состояла из отца и трех детей — юноши и двух девушек. Клотилде самая старшая. теперь богат, он начал работать с отцом, а после effc кончины значительно расширил дело. Младшая cecfpá вышла замуж за инженера и живет в Рио. Клотилде, одаренная и хорошо воспитанная, пользовалась успехом у молодых людей. Она училась играть на рояле у одной польки, жены англичанина — экспортера каучу* ка. У Клотилде были способности, и родители восхищались, когда дочка извлекала из рояля разные зву* ки. В то время она могла бы выйти замуж и даже составить хорошую партию, если бы захотела, так как была недурна и преисполнена всяческих дарований.
— Почему же она не вышла?
— Слишком долго выбирала. Излишняя требовательность— вот ее недостаток. Она хотела заполучить волшебного принца. Когда же спохватилась, то младшая сестра была уже замужем и ожидала ребенка; В это время в Белем приехал из Сан-Пауло один молодой -врач, весьма заботившийся о своей наружности. Он оборудовал кабинет для приема больных и стал поджидать пациентов, а тем временем волочился за Клотилде. Этот врач покорил Клотилде с помощью музыки, он знал в ней толк. Впрочем, она стала менёб разборчива...
— А теперь я вовсе... Капитан— старичок..,
— Ну, он не так уж плох. Мужчина представительный...
— Клотилде тогда было двадцать один —двадцать два года, но в те времена женщины выходили замуж в пятнадцать-шестнадцать лет, и ее уже считали старой де^ой. Через месяц или два они были помолвлены. Коль любовь была легка, значит, свадьба далека.
В музыке врач, может быть, действительно разбирался, но в медицине был круглый нуль. Пациенты платили мало, ему не хватало на жизнь. Жених завтракал и обедал в доме невесты, жил в пансионе. Это продол- * жалось около пяти лет. ' 1
— Затянувшаяся помолвка никогда не приводит ни к чему хорошему...
712
— Наконец, в один прекрасный день приятель врача, какой-то политический деятель из Мараньяна, устроил его в Рио врачом префектуры или чем-то в этом роде.
— В один прекрасный день он уехал и больше ие вернулся...
— Спокойно, сенатор. Дайте мне досказать. Был назначен день бракосочетания, врач собирался ехать на новую службу уже с женой. Готовилась пышная свадьба, ведь семья пользовалась известностью. Через несколько дней после свадьбы новобрачные должны были ехать в Рио. Теперь прошу обратить внимание на одну весьма важную деталь: в самый день свадьбы из Белема на юг отправлялся один из пароходов «Ита».
Пассажиры снова посмотрели в окно. Васко и Кло- тилде медленно прогуливались по палубе — капитан со своей неизменной трубкой, она с собачкой; наверно, он рассказывал какую-то волнующую историю, так как Клотилде слушала очень внимательно. Все молчали, пока они не скрылись из виду.
— Свадьбу, как гражданскую, так и церковную, предполагалось устроить в доме невесты — в те времена у людей с положением было модно венчаться дома. Богатое угощение и вина заготовили в изобилии. Врач позавтракал с семьей Клотилде, потом поШел переодеться и отправить чемоданы в гостиницу, где молодые предполагали провести первую брачную ночь. Гражданскую свадьбу назначили на пять часов, затем должна была последовать церемония венчания. К четырем часам дом заполнился приглашенными. В половине пятого пришел священник, старый друг семьи. Через десять минут появились судья и писарь.
— А жених?
— Наберитесь терпения. Жених опаздывал. В десять минут пятого невеста в элегантном подвенечном платье вышла в гостиную. Жениха все не было. Приглашенные окружили Клотилде, расхваливая ее фату и платье. Жених опаздывал уже больше чем на полчаса, это было недопустимо. Послали в пансион, где он жил, хозяйка сообщила, что доктор взял чемодан и отправился на свадьбу. Посланный вернулся без десяти шесть. В шесть судья пригрозил уйти, гости были встревожены, растеряны и строили всякие предположения. В десять минут седьмого...
713
— Я начинаю волноваться...
— ...брат невесты отправился в полицию, а потом обошел все больницы. Он вернулся около семи, не узнав ничего. Рассерженный судья ушел еще до его возвращения, в половине седьмого. Когда судья удалился, уведя с собою писаря, с Клотилде сделался первый обморок, предвестник того, что она станет великой бакеаной. После семи гости начали расходиться- Все были заинтригованы и разочарованы, угощение и вина так и не подавались. В половине девятого ушел и падре, безуспешно пытавшийся утешить невесту и всю семью. В восемь часов брат невесты снова вышел из дому и в девять вернулся с невероятным известием: негодяй отплыл в Рио на «Ите», он купил билет уже на борту судна, куда ступил ровно в пять часов, когда начали поднимать трап.
— Подумать только!..
— Вот так Клотилде Мария да Ассунсан Фогейра стала «Обморочной штучкой» с разбитым сердцем и перешла прямо в разряд великих бакеан...
— И с тех пор у нее никогда не было жениха?
— Никогда, сеньорита Моэма. Во-первых, потому что ее гордость была жестоко уязвлена, она долгое время никуда не выходила и, запершись, играла на рояле. А когда спохватилась, то уже трудно было найти человека, которому бы она понравилась... Она живет с братом, иногда гостит у сестры в Рио, дает уроки музыки, ухаживает за своей собачкой — у великих бакеан всегда бывает собака или кошка,— страдает обмороками, но, как вы можете убедиться, еще не теряе1 надежды. Типичная бакеана!
— Грустная история...— сказала дона Домингас.—* Мне ее жалко.
— Этот врач не из тех, кто отличается, как говорится, нравственной чистотой,— заметил священник.
— Если бы такое случилось в Натале, ему бы это так не прошло. По крайней мере надавали бы по щекам.
— Ну, а все-таки что же произошло с женихом?^- улыбаясь, спросила любопытная метиска.
— Он женился в Рио на дочери одного богатого и влиятельного человека. По-прежнему служит в префектуре и благодаря деньгам тестя и красоте жены втерся в высшее общество. Его часто видят в Жокей-
714
клубе, у него скаковые лошади... Жена его стала чувствительной бакеаной. Чрезвычайно чувствительной, поскольку у нее самой весьма бурное прошлое. Как мне рассказывали, среди кобылок мужа она самая знаменитая...
— О!—воскликнул священник, а дона Домингас рассмеялась от души.
— «Кобылице моей в колеснице фараоновой я уподобил тебя, возлюбленная моя...»—продекламировал адвокат.— Это из библии, падре...
Преподобный Климако снова открыл молитвенник:
— А я вам скажу, сеньор, что пути господни неисповедимы. Может быть, бог нарочно хранил ее для капитана.
— Только он вручает ее немного поздно, падре. Уж очень перезрелый плод...— Адвокат замолк на мгновение и покачал головой: — Впрочем, нет, ничего подобного. Перезрелый плод — образ, применимый к чувствительной бакеане, Великая бакеана — плод, увядший еще до созревания.
— Увядший плод, как грустно...— сказала метиска.
Все стали расходиться, приближалось время обеда. Снова показались капитан и Клотилде, они шли, смеясь и не обращая внимания на взгляды любопытных. Над морем загоралась вечерняя заря. Сенатор и адвокат остались сидеть, провожая взглядом красивую метиску. Вот эта, размышлял адвокат, действительно опасна, просто соблазн для мужчины. Из-за нее можно пойти на любое безумство, бросить семью, жену и детей, пожертвовать карьерой, забыть о долге, о респектабельности... Сенатор же ничего не думал, но глаза его потемнели от страсти...
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Где рассказывается о мелких происшествиях, по виду не имеющих большого значения, но оказавших влияние hçl драматические заключительные события
Комиссар почесал в затылке, он был слегка раздражен.
— Не знаю, найдется ли в Натале настройщик роялей. Неизвестно, есть ли там вообще хоть один рояль...
715
Жеир Матос рассмеялся:
— Вы наносите оскорбление населению штата, столь пренебрежительно отзываясь о его столице, славящейся своей культурой. Если бы сенатор услышал..,
— Вы видели что-либо подобное, Жеир? Настраивать рояль! Наш врач-пианист не предъявлял такого требования. Он плавает с нами уже три года, каждый день играет на этом несчастном рояле и всегда считал его отличным. И вдруг появляется этот капитан из бакалейной лавки и требует настройщика. Разозлился, почему я не принял меры в Ресифе... Прочел мне нотацию.
— А почему вы не позвали настройщика в Ресифе? Приказ есть приказ... Теперь ищите в Натале.
— Приказ этого опереточного капитана, который взял на буксир старушку и флиртует с ней всем на смех? Ведь пианист говорит, что не надо...
— Послушайте, старина: капитан может быть всем, чем угодно, но все-таки он наш капитан, он был единственным, кого удалось найти в Бане, и теперь он командует нашим судном. С другой стороны, можно твердо сказать одно: старушка, которая, кстати, преподавательница музыки и знает свое дело, я, вон тот падре, что расхаживает по палубе, любой кочегар или матрос из команды — все мы смыслим в музыке больше, чем ваш пианист. Я думаю, этот тип, до того как явился на судно, ни разу в жизни ни на чем не играл, даже на патефоне. Когда он начинает бренчать, это настоящий кошмар, старина. Вдобавок он такой же врач, как и пианист!.. Вы посмотрите, ведь если бы не фельдшер, он бы не сумел прописать даже клизму.
— Да, вы правы. С этим капитаном кончился беспорядок на нашем идиотском судне. Таким образом, даже Ллойд...
— Что наш капитан обладает дьявольским достоинством, этого вы не можете отрицать... Орден на груди, не выпускает из рук подзорной трубы... У вас, старина, плохое настроение. Поступайте, как я,— развлекайтесь. Я, например, веселюсь вовсю и намерен позабавиться еще больше...— Он рассмеялся, как бы пред* вкушая удовольствие.
— Что вы там затеваете?
— Занимайтесь своим делом, а в остальном поло¬
716
житесь на меня. И добудьте настройщика, самого лучшего в Натале.
Этот диалог явился следствием строгого внушения комиссару, сделанного ему капитаном из-за рояля. Раз^ ве он не приказал, когда пароход пристанет в Ресифе, вызвать настройщика, чтобы привести в порядок рояль на судне? Он сошел на берег, будучи уверен, что его распоряжения выполняются. И тем не менее сеньорита Клотилде, первоклассная пианистка, дипломированная преподавательница, специалистка по Шопену, оперным ариям и другим сложным произведениям, сказала ему, что рояль в прежнем состоянии и гремит, как ржавая железная банка. Чтобы барабанить самбы и прочие дурацкие танцевальные мотивчики, он, может быть, и годится. Молодежь не замечает, расстроен рояль или нет, ей лишь бы можно было топтаться по салону, прижавшись друг к другу, да шаркать ногами. Ну, а настоящие мастера, вроде доны Клотилде? Разве у них нет прав, разве пароходная компания не гарантирует им пользование роялем?
— Эта вредная старушка, капитан, очень уж требовательна. В прошлом рейсе среди пассажиров оказался один пианист из Сан-Пауло, так он даже дал концерт у нас на борту. И не жаловался на рояль.
Капитан вспыхнул от возмущения:
— Потрудитесь, сеньор комиссар, относиться к пассажирам корректно и не употреблять грубых выражений. Что касается вашего пианиста из Сан-Пауло, то это был, как видно, просто шарлатан... Извольте добыть в Натале настройщика. Непременно...
«Вредная старушка»... Какая непочтительность, вот грубиян! Конечно, Клотилде не девочка, но какая же она старуха, она призналась, что ей тридцать семь лет, немного меньше, чем думал капитан. Он полагал, что ей около сорока пяти и между ними пятнадцать лет разницы (он уже отпраздновал свое шестидесятилетие) — не так уж много. Но Клотилде в разговоре упомянула мимоходом, что встречает уже тридцать седьмую весну, и капитану пришлось скинуть себе несколько лет и. сказать, что ему пятьдесят пять. Впрочем, все эти мелочи не имели никакого значения. На пять — семь лет больше или меньше — неважно! Важно родство двух одиноких душ, жаждущих нежности и понимания, двух существ, готовых подать друг другу руки, чтобы зале¬
717
чить раны, нанесенные жестоким прошлым, и пойти навеки вместе по дороге любви. Капитан был влюблен, и это делало его сильным и храбрым. Он не допустит пренебрежительного отношения к своим приказаниям!
Плавание продолжалось без происшествий, если не считать бурного политического спора, завязавшегося накануне прибытия в Натал,— в него оказались втянутыми и пассажиры, и офицеры. Спор между сторонниками либерального альянса и приверженцами правительства начался во время обеда за столом второго помощника. Одни превозносили достоинства и преимущества Жетулио Варгаса, другие —Жулио Престеса, перечисляли шансы того и другого на победу на президентских выборах, говорили о войсках, которыми располагают оба претендента. Второй помощник был гаушо и потому ярый сторонник Жетулио. Он восхвалял Флореса да Кунья и твердил, что гаушо из Рио- Гранде-до-Сул непременно вступят в Рио-де-Жанейро на конях со шпагами в руке (шпага ведь классическое оружие обитателей пампы) и снесут головы этим мошенникам, насквозь прогнившим политиканам.
Шум донесся до стола капитана, где Клотилде занимала теперь место, принадлежавшее прежде депутату Отону, высадившемуся в Ресифе. Сенатор беспокойно заерзал на стуле, как будто шпаги гаушо, предводимых Жоаном Франсиско,—как предсказал второй помощник — уже нависли над его головой. Спор перекинулся на другие столы. Дона Домингас, мать министра и федерального депутата, также сидевшая за столом капитана, противопоставила копьям и шпагам кавалерии Рио-Гранде-до-Сул карабины и пистолеты северо-восточных жагунсо.
— Достаточно двух-трех отрядов кангасейро1, и мы покончим со всем этим фанфаронством. Л на вашего генерала Жоана Франсиско у нас есть Лампиан... Не потребуется даже ни одного офицера регулярной армии в форме с погонами. Этих гринго — немцев и итальянцев с Юга — давно пора проучить...
Громкий энергичный голос доны Домингас заглушил остальные, и спорщики умолкли. Эта дама при¬
1 Кангасейро — разбойник, бандит? зачастую наряду с ограблением богатых кангасейро помогали беднякам.
718
выкла повелевать. Когда обычное спокойствие покидало ее и она поднимала голос, даже сын-министр не смел ей противоречить и подчинялся ее решениям.
— Мы ведь такие же бразильцы,— возразил второй помощник.
Студенты все были за альянс, они цитировали речи ораторов — сторонников Жетулио, говорили об обновлении страны, о перевороте в мышлении людей, о необходимости реформ.
Сенатор, не очень склонный ввязываться в полемику, улыбался с видом превосходства, но был бледен. Он нагнулся к капитану, который держался нейтрально, занятый обслуживанием Клотилде, и спросил тихонько:
— С каких пор компания, подведомственная правительству, берет на суда агитаторов?
— Не знаю, сенатор. Как я уже имел честь вам сообщить, я не принадлежу к персоналу компании. Я лишь оказал им услугу, взявшись довести судно до Белема...
— Ах да, я забыл... Как бы то ни было, но, по-моему, это никуда не годится, если офицер, сидя за столом с пассажирами, устраивает митинг и сеет смуту, угрожающую общественному порядку. В конце концов я сенатор, член правительства, а этот юнец проповедует революцию, рассуждает о закрытии сената и палаты депутатов, об убийстве представителей власти...
— Вы совершенно правы, сенатор...
После обеда дискуссия продолжалась в салоне, где молодые люди намеревались устроить танцы по случаю расставания с теми, кто на следующий день собирался сойти в Натале. В одном углу уселась группа пассажиров, настроенных против президента республики, они критиковали положение в стране, кричали о низком уровне жизни, о том, что выборы всегда подтасовываются и необходимо полное обновление всего государственного аппарата. Возмущенный сенатор удалился.
, Второй помощник был настроен весьма воинственно:
— Мы еще покажем этим канальям. Они, конечно, опять надеются смошенничать на выборах и с помощью
719
разных махинаций не допустить победы кандидата ли* бедгалыюго альянса, в результате чего пострадает на* род. Но бразильцы не намерены больше терпеть тира* нию и держать в конгрессе мошенников. Скоро загремят трубы в Рно-Гранде-до-Сул, сзывая всех бразильцев на бой...
,Слуга прервал блестящую тираду:
— Капитан просит вас к себе, сеньор...
— Сейчас иду...
Второй помощник поспешно пересек Саита-Катари- цу и Параиу, а тем временем Исидоро и Мигел Kòòfa уже подняли ворстание в Сан-Пауло, и вот он вместе с Флоресом да Кунья и Жоаном Франсиско вступает в Рио-де-Жанейро... Но, к сожалению, пришлось остановиться и идти к капитану,— «какого черта нужно этому дуралею?» И именно сейчас, когда метиска не сводила с него глаз...
— Мой юный друг, я ничего не имею против ваших идей... Каждый думает, как ему угодно. Я, признаться, давно уже не вмешиваюсь в политику. В былое время я принимал участие в политической жизни и здесь, и за границей. Здесь —когда в Байе губернаторствовал блаженной памятй Жозе Марселино, другом которого я имел честь быть. В Португалии — в связи с убийством короля дона Карлоса, когда, возмущенный этим преступлением, я отдал себя в распоряжение королевского двора. Но потом я уже никогда больше не занимался политикой, не хотел даже ничего знать о ней. Вы по-своему правы, и я не собираюсь спорить с вами...
— Это правительство ведет страну к пропасти...
— Не спорю... Может быть... Однако не обижайтесь, если я вам скажу, что, по-моему, офицеру не полагается сеять смуту среди пассажиров. Я не упрекаю вас, я далек от этой мысли. Но смотрите — сенатор пожаловался мне. Он даже хочет писать в компанию... По-моему, вам, мой юный Друг, лучше избегать подобных разговоров.
— Этот сенатор хуже всех. Я знаю за ним множество поистине скандальных дел. Одной истории в порту Натал довольно, чтобы засадить его в тюрьму на всю жизнь. А девица, которую он устроил на работу в сенат? Марио Родригес даже написал статью об этом года два назад. Вы не читали?
720
~ Он пассажир, находящийся на нашем судне, мы должны считаться только с этим. Прошу вас не участ- во’вать больше в подобных разговорах.
Я бразильский гражданин и имею право говорить, о чем мне угодно и где мне угодно.
- Цаско Москоэо де Арагаи взглянул на раскинувшееся впереди море, он твердо стоял на палубе своего корабля:
— А я капитан. И я .вам приказываю. Спокойной ночи.— Второй помощник отошел пораженный. («Этот тип начал заноситься».) Помощник не знал, как поступить. Сначала он хотел было вернуться в салон, но гнев сенатора и угроза пожаловаться компании заставили его призадуматься. В конце концов помощник решил, что следует немного проветриться, и отправился на капитанский мостик.
Васко вернулся в салон, где Клотилде озабоченно искала его. Он подошел к ней.
— Подождите меня минутку, я сейчас вернусь...
Сенатора нигде не было видно, и капитан направился в игорный зал. Парламентарий сидел там, мрачно уткнувшись в журнал.
— Сенатор, приходите в салон составить нам компанию. Ваше отсутствие очень заметно.
— Я не расположен выслушивать оскорбления и угрозы. Я сенатор республики^
— Не беспокойтесь. Я уже принял необходимые мерк.
— Тогда прекрасно. Вы меня не знаете, я очень вспыльчив. Если бы я стал слушать дальше варварские рассуждения этого юноши/ то не смог бы сдержаться и дал бы ему по физйономнн.
— Забудьте об этом. На судне, где я командую, экипаж хорошо вышколен. В Индии меня прозвали /Хелезной Рукой...
Он танцевал с Клотилде до полуночи. Рассказал ей этот инцидент со всеми подробностями, потом— одно тянет за собой другое — о своем участии в борьбе монархистов против республиканцев в Португалии из благородного чувства признательности к королю дону Карлосу I. Он плавал из Португалии в Индию, и матросы прозвали его Золотым Сердцем й Железной Ру¬
>4. Ж. A kl аду
721
кой, так как обычно он был мягок, как бриз, и дер* жался с командой дружески, но в случае неповиновения бриз превращался в жестокий неумолимый ураган, вот почему ему дали такое прозвище.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
О помолвке и клятвах в вечной любви, или о том, как капитан при свете луны бросил якорь в сердце Клотилде
В Натале капитан трепетно произнес первые слова о помолвке и свадьбе. Они шли вдвоем вдоль пляжа Черного Песка, и красота пейзажа, очарование города были столь велики, что они не могли не ощутить их и не прийти в восхищение. «Ита» задержалась в порту ненадолго и рано утром должна была выйти в Форталезу. Капитан и Клотилде спешили увидеть все. Клотилде всякий раз взвизгивала от восторга при виде изгибов пляжа, белых домиков, крепости Трех Волхвов и серебряной реки, сверкающей под лучами солнца.
— Вы столько всего видели, столько красивых мест, что, должно быть, уже устали и вас больше ничто не удивляет, не правда ли?—сказала Клотилде, когда они остановились полюбоваться кокосовыми пальмами на фоне песчаных дюн.
— Да, я повидал немало, весь свет. Но когда ты один, многого не замечаешь. Просто не хочется смотреть...
— Ах!—вздохнула Клотилде.—Это правда... Просто не хочется.
— Тяжко тому, кто одинок.
— Ах!
— Скажите мне, вы не думаете, что если бы когда- нибудь...
— Что?
— Если бы вы когда-нибудь встретили человека, умудренного жизнью и одинокого... С любящим сердцем... Вы не согласились бы связать с ним свою жизнь, иметь свой дом, быть счастливой?
— Я боюсь. Мне кажется, я никогда не буду счастливой...
Она наклонила голову и погрузилась в воспоминания. Капитан мучительно подыскивал слова. Ни разу
722
в жизни он не просил руки ни одной женщины, его единственным опытом подобного рода был вальс, который он танцевал с Мадаленой Понтес Мендес, но тогда дело не дошло до предложения. Что ей сказать и как?
— А я, если бы встретил девушку, которая мне понравилась бы и которая смогла бы понять старика, я...
— Это вы-то старик? Что вы!
— Так вот, которая могла бы...
— Капитан! Капитан!
К ним приближался сенатор с двумя приятелями.
— Несносный!—сказала Клотилде.
— Кто?
— Да этот сенатор... Почему он не сходит, чего он еще хочет?
Сенатор хотел всего-навсего проявить любезность по отношению к капитану, авторитет и морские познания которого произвели на него впечатление. Он представил его своим друзьям и соратникам — пользующимся большим уважением политическим руководителям края—депутату штата и полковнику из провинции.
— Капитан Васко Москозо де Араган, много путешествовавший и переживший немало приключений. Он плавал по всему свету... Герой.
. Оба политических деятеля были того же мнения о Васко, они с восхищением смотрели на героя, представленного его превосходительством сенатором.
— Пойдемте со мной, я хочу показать вам одно интересное заведение. Такое есть только здесь, в Ната- ле, единственное в Бразилии. Замечательная штука! Вам надо обязательно посмотреть, капитан. Ручаюсь, что во всех своих странствиях вы никогда ничего подобного не видели.
Сенатор уговорил их посетить прекрасно оборудованную школу домоводства, которая готовила девушек из богатых семей к замужеству, вооружая их всеми необходимыми познаниями.
Пришлось согласиться. Капитан проклинал благожелательно настроенного сенатора, который прервал их разговор с Клотилде как раз в ту минуту, когда ему наконец удалось отыскать нужные слова и приступить к делу. Клотилде шла с отсутствующим видом, все еще витая в облаках и сохраняя на лице мечтательное выражение.
723
. *В школе домоводства они пробыли дольше, чем ожидали. Директриса не упустила ни одной детали; она давала пояснения и, гордясь своей школой, показывала все, что только можно показать: здание, оборудование, учениц. На корабль пришлось возвращаться чуть не бегом.
г- Теперь скажите мне, капитан: видели вы когда- нибудь что-либо лучшее или хотя бы похожее, с чем можно было бы это сравнить?—И, не ожидая ответа, сенатор продолжал: — Во всем мире нет ничего подобного. Между прочим, даже швейцарцы — да-да, сеньор, швейцарцв!— и те признают это. Мы получили много писем с просьбами сообщить сведения о школе. Да, сеньор, из Швейцарии!
— Выдающееся учреждение, просто замечательное!— согласился капитан. Он был расстроен: самый подходящий момент, когда Клотилде была взволнована красотой пляжа, упущен.
Вечером после обеда капитан и Клотилде посидели немного в салоне, она попробовала рояль, настроенный опытным мастером из Натала, и вдруг спросила, не хочет ли капитан немного прогуляться.
— Сегодня полнолуние,— и она рассмеялась своим отрывистым смехом.
Сердце Васко забилось — снова предоставлялась желанная возможность. Они поднялись на верхнюю палубу, пустынную в этот час.
Большая, полная кроваво-золотая луна поднималась из моря. <*
— Смотрите.;.—* сказала она, подходя к борту.
Луна вставала из вод, где отдыхала днем, сейчас
она начнет свой обход—навестит всех влюбленных на пляжах и улицах, в гавани Баии, в затерянных портах и на палубах судов. Густой как масло лунный свет разливался по зеленым волнам, ветры — террал и ара* кати, прилетевшие с юга мягкими дуно-
лунном свете. В эту волшебную ночь капитан взял Клотилде за руки, голос его дрожал от волнения и любви: * -
— Клотилде! Ах! Жестокая Клотилде...
— Жестокая, я?
Она вздрогнула и чуть слышно спросила]
— Почему вы так говорите, капитай?
веннями приветствовали
тихо плыла в
754
— Неужели вы не видите, не понимаете, не чувствуете?
— Я не верю мужчинам...
— Я тоже не верил женщинам... Но теперь верю себе, я сгораю от любви...
— Не верю и боюсь...
Она не отнимала своих рук и прижалась к Васко, он ощутил ее дыхание. Как это случилось, не знал никто, только море да полная луна,— головка в локонах опустилась на широкое плечо капитана, украшенное эполетом и якорем. Он обнял ее за талию, она вздрогнула и вздохнула. Капитан повернул ее к себе, уста их встретились. Последовал долгий поцелуй, утоливший давнюю жажду любви, которой горели их все еще юные сердца.
— О!—вздохнула она, едва переводя дыхание.— Что я сделала, боже мой? Какой стыд... И что теперь будет?
Он все еще держал ее в объятиях.
— Мы поженимся, если вы принимаете мое предложение...
Тогда она рассказала о своем скорбном прошлом, о причине своей грусти и одиночества. Когда-то она полюбила одного человека, безгранично поверила ему и отдала свое девичье сердце. Он был очень богатый, известный врач, приехавший в Белей из Рио. Пациентов у него была масса, он едва справлялся с работой. Этот человек считался лучшей партией во всем Белеме и был от нее без ума. Он хорошо разбирался в музыке и сам немного музицировал. Они играли в четыре руки, и души их сливались в волнах звуков. Клотилде перемежала рассказ вздохами. Устроили помолвку, они поклялись друг другу в вечной любви и назначили день свадьбы. Ей тогда было семнадцать лет, скромная невинная провинциальная девочка отдала свое сердце любимому, уверенная в его благородстве, в его любви...
«Что с ней произошло?»—с тревогой думал Васко. Может быть, как-то вечером, когда они играли в четыре руки и родителей не было дома, негодяй воспользовался доверчивостью девушки, лишил ее чести, а потом бежал... И она осталась одна, убитая и опозоренная. Но все равно! Его уважение к ней не уменьшится. Напротив, теперь он еще сильнее любит ее, и решение сделать ее своей супругой стало еще тверже...
725
Она верила в благородство жениха, в его любовь... Но мужчинам нельзя верить, почти никому из них... И вот что произошло накануне свадьбы!.. Ей тяжело рассказывать об этом, растравлять едва зарубцевавшуюся рану, ее сердце все еще болит. Она узнала, что ее жених соблазнил в Рио одну девушку, бедную швею. У несчастной родился ребенок, и врач посылал ей ежемесячно деньги. Услышав о помолвке и предстоящей свадьбе, швея написала Клотилде, рассказала обо всем и отдала в ее руки судьбу — свою и ребенка. Что оставалось делать Клотилде? Пожертвовав любовью, она порвала с врачом и потребовала, чтобы он вернулся4 в Рио и женился на матери своего ребенка. Он так и сделал; теперь он знаменитый врач, богатый, с положением, все вечера проводит в Жокей-клубе, а швея превратилась в великосветскую даму... Клотилде же поклялась никогда не выходить замуж. Никогда больше она не отдаст свое сердце ни одному мужчине... Никогда не взглянет ни на одно мужское лицо. Нов этом путешествии...
Капитан был растроган благородством ее души, ее самоотречением. Он недостоин ее, недостоин даже поцеловать край ее платья. Но любовь, как известно, возвышает человека, наш капитан тоже возвысился и при свете лумы осыпал поцелуями ее глаза, лицо, ее ненасытные уста.
Он тоже рассказал ей о причине своего одиночества, о том, почему не женился. Ее звали Дороти, капитан носил ее имя и сердце вытатуированными на руке.
— Они вытатуированы? Значит, это не исчезает?
— Никогда. Имя и сердце наколол один китаец в Сингапуре, мастер своего дела.
— Вы хотите сказать, что не забыли и до сих пор еще любите ее...
— Она умерла...— В эту минуту трагического молчания он ясно видел в лунном свете Дороти, ее стройное тело...
Она умерла до свадьбы, накануне ее. Ей только что удалось добиться развода, муж наконец согласился дать ей свободу...
— Ах! Она была замужем...
Да, она была замужем, когда он с ней познакомился и полюбил ее на борту «Бенедикта», большого судна, совершавшего рейсы между Европой и Австралией.
726
Это была почти такая же всепоглощающая глубокая страсть, как та, которую он переживает сейчас на борту «Иты». Дороти путешествовала с мужем, но разве светские условности и даже законы могут устоять перед любовью? Он покинул судно, а она — мужа, и они высадились в заброшенном азиатском порту в ожидании развода...
— Бесстыдница... Замужняя женщина...
Нет, Клотилде к ней несправедлива, не надо судить ее строго. Между ними ничего не было, ничего! Дороти все рассказала мужу и сбежала только потому, что этот эгоист не захотел дать ей развод. Они не пошли дальше целомудренных поцелуев. В ожидании решения своей судьбы Дороти жила у миссионерки, сестры Карол. Только после вступления в брак они будут принадлежать друг другу, сама Дороти так решила. Наконец она получила развод, все бумаги были уже подготовлены, и вдруг лихорадка, ужасная азиатская лихорадка, к которой он невосприимчив, покончила с Дороти в три дня. С Дороти и с его карьерой. Он обезумел и поклялся никогда больше не ступать ни на одно судно. И если он командует сейчас «Итой» и ведет ее в Белем, то только потому, что к этому обязывает закон; он не может нарушить клятвы, данной им себе в торжественной обстановке после блестящей сдачи экзамена на диплом капитана. Вот почему он никогда не женился и навеки замкнул свое сердце. Но в этом путешествии...
Клотилде попросила разрешения подумать. Она даст ответ до прибытия в Белем, сейчас она смущена и напугана. Кроме того, ей надо спросить согласия брата в Пара. А также Жасмина, прибавила она с улыбкой...
Судно плыло под луною, по небу и морю разливались золото и серебро. А на палубе капитан и Клотилде клялись в любви, смеялись без причины, вздыхали, говорили бессвязные слова, целовались и жали друг другу руки. Внезапно на лестнице послышались шаги, и наши влюбленные поспешили укрыться "под сенью спасательной шлюпки. На палубе появилась другая пара. Сначала капитан и Клотилде увидели силуэт Фирмино Мораиса, адвоката из Пара. Он огляделся и подал призывный сигнал. По лестнице взбежала метиска Моэма и кинулась к нему с протянутыми руками. Они обнялись и стали бешено целоваться.
727
— Бесстыдница...— прошептала Клотилде.— Он же женат...
— Любовь не считается с условностями,— отвечал капитан,— любовь, как буря.
Он взял ее под руку, и они направились в салон, чтобы присоединиться к другим пассажирам. Клотилде просила его держать пока в секрете помолвку, состоявшуюся при свете луны. Она хотела, чтобы свадьба была скромной, без приглашенных, без празднества; только она, Васко, ее брат и невестка. И если уж так случилось, то лучше устроить свадьбу поскорее, не откладывать надолго...
— Только подготовлю бумаги...
Он вернется в Перипери с женою, найденной в море, с той, которую он ждал столько времени в дальних рейсах, на капитанских мостиках кораблей, ярко освещенных пакетботов, черных грузовых судов... Она явилась в луче лунного света, и вот навсегда пришел конец одиночеству и долгому ожиданию.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Немного глупая и очень счастливая, с предоставлением права посетить машинное отделение и трюм, а также при желании послать сигнал SOS
Счастлив капитан. Счастлива его Клотилде. Они встречаются то в одном, то в другом уголке судна, смеются, обмениваются нежными взглядами и робкими улыбками, незаметно пожимают друг другу руки, шепчут ласковые словечки, их души возрождаются в мимолетных поцелуях. Они строят планы.
Она романтична и много страдала. Страдание сделало ее требовательной и недоверчивой, а романтичность заставляет стремиться к тайне. И поэтому она не сказала капитану ни своего полного имени, оставаясь для него пока просто Клотнлде, ни подробностей о своей семье, за исключением туманного сообщения о женатом брате, имеющем двух детей и живущем в Бе- леме, и о сестре с пятью детьми и мужем инженером в Рио. Кроме того, она запретила ему расспрашивать пассажиров из Пара, его любовь должна выдержать это маленькое испытание.
728
— Я представлю вам своего брата в порту, в Беле- ме. Он будет меня встречать.
— Но, Кло...
Больше двадцати лет назад он знал одну Кло, блондинку с молочно-белой кожей, он уже не помнил, то ли это было в Исландии, среди айсбергов и фиордов, то ли в Байе, в пансионе Карол или Сабины. Девственная Клотилде чем-то напоминала ту Кло из страны льдов и гейзеров; может быть, пышным бюстом или детской манерой разговаривать. И когда он называл Клотилде Кло, он не мог отделаться от воспоминаний о прошлом, о белом теле исландки.
— Вы забыли, что я не могу сойти вместе с вами, моя дорогая. Мне придется задержаться, подписать бумаги. Это ведь последний порт, плавание кончается.
Она обожала тайну.
— В момент высадки я вручу вам записку со своим полным именем и адресом. Я уже приготовила, вот она здесь...— Клотилде указала на свое декольте, на жаркой груди хранила она бумажку, которая откроет капитану доступ в ее семью. Эта записка — ключ к его новой, семейной жизни.— Я буду ждать вас дома, вы можете пообедать у нас и познакомиться с моим братом и невесткой... Я велю приготовить крабов. Так даже лучше, у меня будет время поговорить с братом...
— Но к чему вся эта тайна, этот секрет?
— Я хочу иметь доказательство ваших чувств. Знать, что я вам нравлюсь сама по себе, а не из-за моей семьи...
— Неужели вы еще сомневаетесь во мне?
— Я должна вас проверить...
Что ж, пусть, раз она так хочет. Наберемся терпения. Для него все это не имеет никакого значения, ведь не на родственниках же он собирается жениться. Она права. Однако вся эта таинственность невольно заставила его призадуматься. Наверно, Кло из известной дворянской семьи, богатой и чванной, вроде семейства Ма да лены Понтес Мендес. Они, конечно, принадлежат к высшему обществу Пара. К тому же, в начале путешествия, когда он только что заметил ее, ои слышал, как один пассажир говорил, что ее брат очень богат. Должно быть, они миллионеры, размышлял капитан, владельцы обширных поместий, каждое размером в небольшую страну, с огромными лесами каучуковых
729
деревьев, с островами на Амазонке, индейцами, ягуарами и двадцатиметровыми змеями. Может быть, Кло- тилде боится, что братец воспротивится браку богатой наследницы с простым капитаном дальнего плавания, отсюда и вся таинственность? Ее семья может принять его за авантюриста, подумать, что он хочет наложить лапу на состояние невесты.
Но если она так богата, зачем дает уроки на рояле? Наверно, просто от скуки, чтобы убить время, или из любви к музыке. При первом же удобном случае капитан сообщил Клотилде, что его средства и состояние не ограничиваются пенсией. У него есть собственный превосходный домик в Перипери, на одном из самых фешенебельных пляжей Салвадора, и значительное количество акций, дающих ренту, которой более чем достаточно, чтобы обеспечить ему и ей спокойную и комфортабельную жизнь. Кло протянула ему руки.
— Даже если бы вы были бедны, как Иов...
В Форталезе в те времена не было гавани и пароходы не причаливали к берегу. Пассажиры прыгали с опущенного над водой трапа на маленькие парусные баркасы, что представляло собой весьма любопытное зрелище. Испуганные крики, смех, бронзовокожие гребцы с мускулистой грудью, удерживающие свои суденышки около лестницы. Адвокат из Парй стоял, расставив ноги, на корме одного из баркасов; он продемонстрировал свою силу — взял стоявшую на последней ступеньке лестницы дрожавшую от страха метиску Моэму за талию, поднял ее на воздух и поставил рядом с собой. В течение минуты оба твердо стояли на корме, которую поднимали и опускали красивые высокие волны. Капитан не мог совершить подобного подвига; конечно, силы у него хватило бы и желания тоже, несмотря на то что Клотилде весила порядочно и дело представлялось несколько рискованным, но от качки он чувствовал себя так скверно, что об этом нечего было и мечтать.
Еще раньше дона Домингас пришла к нему на капитанский мостик проститься и поблагодарить.
— Вы, сеньор, отличный капитан, с вами приятно путешествовать.
Она протянула ему руку с поблескивающим кольцом.
730
Затем она попрощалась с первым помощником и другими офицерами, сказав им:
— Вам, сеньоры, повезло, что у вас такой способный командир, как капитан Васко.
— Придет день, и он получит свое...— ответил первый помощник.
Эта несколько странная фраза объяснялась, несомненно, его напряженным состоянием в тот момент, так как судно маневрировало, высаживая пассажиров.
Пришел также проститься атлетически сложенный банковский чиновник. Он провел весь остаток путешествия за писанием писем пернамбукской девушке, в Натале он заполнил ими почтовый ящик.
— Весьма достойная сеньорита...— похвалил капитан, обнимая влюбленного юношу.
К берегу плыли весело. Брызги летели с весел на пассажиров; укрываясь от них, Клотилде прижалась к груди капитана. Они отправились осматривать город, побывали на пляже Ирасемы, где Клотилде купила кружев для «новых ночных сорочек», как она объяснила, стыдливо пряча лицо в шаль. Васко, неожиданно вспыхнув страстью — он вспомнил другую Кло, ее грудь, выглядывающую из кружевной сорочки,— принялся безумно целовать ее, к изумлению рыбаков и кружевниц. Когда они вернулись в центр, Кло захотела пойти в церковь. Склонив головку, она сосредоточенно молилась. Капитан воспользовался этим, чтобы исчезнуть. Молитва кончилась. Клотилде оглянулась по сторонам— капитана не было. Ей показалось, что сердце у нее останавливается. На глаза ее навернулись слезы, беспокойство все росло, она опять огляделась и наконец увидела торопливо подходившего к ней капитана. Она сурово спросила:
— Где вы были? Покинули меня здесь одну...
Но он взял ее за руку и заставил вернуться в опустевшую церковь. Они остановились под витражом, через который падал луч света, и капитан достал из кармана коробочку с парой только что купленных обручальных колец. В этот час безмолвия в церкви они скрепили свою помолвку. Но поцеловать ее он смог только на улице: в храме она ему этого не позволила, назвав его атеистом и еретиком. À капитан был попросту счастлив.
731
В предпоследний день путешествия — на следующий день в три часа «Ита» прибывала в Белем, где ей полагалось простоять ночь и отправиться в обратный путь к вечеру следующего дня,— каприз Клотилде вызвал переполох и смятение на корабле. Она объявила о своем желании увидеть внутренность парохода* спуститься в машинное отделение, в трюмы, осмотреть все служебные помещения. Ведь корабль был домом Васко в течение сорока лет! Это романтичное желание вполне понятно и естественно для невесты, которая интересуется всем, что связано с жизнью ее будущего мужа.
Капитан поцеловал ее и обещал показать судно.
Было ясно: капитан одержим страстью и совершенно не помнит о трудностях, связанных с подобной затеей. Не потому, что на всех дверях висели надписи — «вход запрещен». К капитану и его гостье это, конечно, не относится. Но как он, старый моряк, не подумал об опасных лестницах, о том, что на кочегарах всего только набедренные повязки? Так или иначе за сутки до конца плавания он взял возлюбленную за руку, и они отправились во чрево корабля. Капитан открыл маленькую запретную дверку, за ней зияла пропасть, узенький отвесный железный трап вел вниз. Кло испустила легкий крик «ай», капитан начал спускаться н подал ей руку. Как они оба не свалились* до сих пор остается тайной и лишний раз подтверждает, что бог покровительствует влюбленным.
Начальник машинного отделения при виде их разинул рот, затем дал краткие объяснения. У котлов поднялся переполох: кочегары и их подручные, почти совершенно голые, пришли в крайнее замешательство, внезапно увидев перед собой даму. Второй машинист схватился за голову. Клотилде в крайнем волнении пожелала собственноручно бросить кусок угля в раскаленную топку. Она задыхалась от жары. Капитан помог ей, сказав, что это напоминает ему то время, когда он служил юнгой и иногда работал в машинном отделении вместе с кочегарами.
Они побывали в трюмах, заполненных товарами. Срочно вызванный комиссар спустился туда же. Он хмурился. Представьте, что будет, если в голову этого сумасшедшего капитана придет идея организовать экскурсию пассажиров по внутренним помещениям кораб¬
732
ля... От пего всего можно ожидать... Но капитан, едва поздоровавшись, больше не обращал на него никакого внимания. Комиссар поднялся на капитанский мостик и сказал первому помощнику:
— Твой капитан водит старушку по внутренним помещениям корабля. Они уже побывали в машинном отделении и в котельной. Я снимаю с себя ответственность.
— С каких пор капитан не имеет права показать судно пассажиру? Тем более своей возлюбленной? Пускай себе ходит...
— Они упадут с лестницы и разобьются насмерть...
— Похороним в этом рейсе второго капитана. Рекорд своего рода...
Едва кончился этот диалог, как на мостике появились Васко и Клотилде. Первый помощник и комиссар не могли сдержать смеха. Клотилде выпачкала в угле и лицо, и руки, белая форма капитана тоже пришла в жалкое состояние.
— Я вожу сеньориту Клотилде по судну. Сейчас мы пойдем в радиорубку.
— Не хотите ли показать также приборы? t — Может быть, потом.
Комиссар махнул рукой и спустился по ступенькам. Васко направился в радиорубку. Отдыхавший на койке радист, увидев капитана, вскочил.
: — Э*ю отсюда передают SOS, когда судно в опас* ности?
— Именно отсюда, сеньора.
• «А что если она попросит послать сигнал SOS?»— подумал Васко. Но даже эта мысль показалась ему смешной и нисколько его не напугала. Вот была бы комедия!
По пути он показал ей свою каюту, жилище капитана. Она заглянула, просунув голову в дверь, но не вошла. На столе стояла фотография — красивая улыбающаяся дама с посеребренными сединой волосами и с нею два мальчика, один лет пятнадцати, другой постарше.
— Кто это?—заинтересовалась недоверчивая Клотилде.
— Жена и дети покойного капитана.
Когда они спускались с лестницы, она сказала: Я действительно хотела бы выйти замуж за капитана...
733
— А я, я кто такой по-вашему?
— Да, я знаю... Но я хотела бы выйти замуж за капитана, и жить на судне. Плавать с ним на его корабле и увидеть весь свет, все города.
— Брать женщину на борт запрещено. Вы не подумали об опасностях? Дни за днями в море, на судне, среди грубых матросов — вы ведь видели сейчас кочегаров? Жена капитана на борту? Как можно!
— Был такой фильм о капитане, который возил с собой на судне жену. Очень хорошая картина, я забыла название.
Капитан улыбнулся. Они поселятся в Перипери, в домике с зелеными ставнями и окнами, выходящими на море; когда-нибудь вечером в уютной тихой комнате она будет сидеть за вязанием, а Васко, покуривая трубку, расскажет ей, как однажды в Турции безумно влюбившаяся в него магометанка спряталась в его каюте и он обнаружил ее, лишь когда судно уже плыло в открытом море. О многом расскажет он ей, о сигналах SOS, о страшных опасностях, о портах, набитых опиумом и контрабандой, о своей жизни, полной приключений, которую он отныне вручает ей, слагает к ее ногам. Завтра он познакомится с ее родными, будет обедать в ее доме и официально попросит ее руки.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Об идеальном и абсолютном владении наукой кораблевождения
На следующее утро, когда показались льющиеся в море глинистые воды Амазонки и вдалеке послышался шум поророки1, капитан Васко Москозо де Араган впервые за всю свою долгую бурную жизнь совершил кражу; впрочем, тотчас же после этого он проявил исключительную щепетильность и, поборов сильнейшее любопытство, твердо сдержал свое слово быть скромным.
Кража была совершена в салоне, еще пустом в ранний утренний час, когда капитан начал свой последний обход судна. «Ита» полюбилась ему. Нельзя
1 Поророка — громадная волна, поднимающаяся от устья вверх по реке.
734
сказать, чтобы этот рейс изобиловал какими-либо из ряда вон выходящими происшествиями; ии кораблекрушения, ни мятежа команды, ни серьезных осложнений с приборами, когда пришлось бы тут же на месте принимать ответственное решение, например внезапно обезумевшая буссоль или рехнувшийся секстант. На борту не оказалось даже революционеров, как угрожал депутат из Параибы. Зато капитан поддерживал дисциплину, уверенно и спокойно вел судно и нашел здесь подругу жизни. Он вернется с нею в Перипери и будет там жить, окруженный друзьями. Ему нечего больше вешать нос, потому что теперь уж никто не усомнится в подлинности его титула и в том, что он действительно совершил множество подвигов. Вот тут-то капитану и пришла в голову мысль о краже. Он полюбил «Иту», ему хотелось иметь среди мореходных инструментов па большом столе у себя в гостиной сувенир, напоминающий о последнем рейсе, который он проделал в качестве капитана. На обратном пути он будет уже на положении пассажира, конечно, почетного, к нему будут относиться с должным уважением, как к капитану дальнего плавания, сделавшему компании большое одолжение, но все же судьба судна, команды, пассажиров уже не будет в его руках. И Васко захотелось иметь какой-нибудь пустяк, безделушку, которая напоминала бы ему счастливые дни на борту «Иты». Например, пепельницу с эмблемой компании и изображением «Иты». Одна такая пепельница была разыграна в качестве приза накануне, другие стояли на столах для курильщиков. Васко огляделся, вокруг никого не было. Пепельница тотчас исчезла в правом кармане его кителя. А поскольку трудно только начало, другая пепельница тут же оказалась в левом кармане. Это не было внезапным припадком клептомании, просто он вспомнил о своем добром верном друге Зекииье Кур- вело. Мог ли он привезти ему лучший подарок в доказательство дружбы?
Совершив кражу столь ловко и удачно, капитан не чувствовал угрызений совести. Национальная компания каботажного судоходства богата, две пепельницы не имеют для ее бюджета никакого значения. Конечно, он не украл бы их, если бы на судне продавались такие пепельницы. Но он узнал от самого комиссара, что для премии выделили последний экземпляр из полученной
733
партии. Вот из-за вазы для печенья, не совсем добровольно поднесенной сеньором Стенио, его действительно мучила совесть. А ведь ее-то он как раз и не украл. И к тому же этот подарок доставил Клотилде большое удовольствие. Накануне вечером, когда они в последний раз любовались луной и морем, она сказала, что догадалась о его любви именно в тот момент, когда он преподнес ей этот шедевр, украшенный влюбленной парой на софе.
Капитан шел по палубе, погруженный в размышления. Вдруг он увидел Фирм и по Мораиса, адвоката из Пара. Юрист, охваченный глубоким раздумьем, стоял, прислонясь к перилам, и глядел на море невидящим взглядом. Услышав шаги капитана, он обернулся, они поздоровались и разговорились. Любезный адвокат был встревожен и озабочен. Казалось, он нуждался в чьем-то присутствии и ухватился за капитана, лишь бы не думать, не оставаться наедине со своими мучениями и тревогами. Он пошел вместе с Васко.
— Итак, капитан, сегодня мы будем в Белеме-до- Грап-Пара...
— В три часа дня, сеньор Мораис.—Он взглянул на часы, было семь утра.— Через восемь часов...
— Хорошее было плавание, приятное...
— Спокойное, самое спокойное из всех, которые я когда-либо совершал.
— Спокойное? — спросил адвокат.— Так ли?
— А разве пет? Ведь не было пи шторма, ни урагана.
— Но, кажется, шторм все же поднялся... В сердцах пассажиров, капитан.
Не намек ли это на его любовь к Клотилде? Адвокат шутит, предполагая, что у капитана и Кло такие же отношения, как у пего самого с этой девушкой-метиской.
4 — Что касается меня, сеньор, то я вел себя исклю¬
чительно корректно. И если меня захватило некое чувство, то это чувство благородное, чистое и намерения у- меня самые честные.
Может быть, капитан намекает на его флирт с Мо- эмой, на их прогулки по палубе при свете луны, их беседы наедине, на то, что они покинули остальных пассажиров на улицах Форталезы? Адвокат не мог надеяться, что его близость с этой девушкой останется не¬
замеченной. Он знал, что их запретное счастье вызовет злобные пересуды. А что будет теперь, в Белеме? Видеться с ней невозможно. Это он понимал. Но что делать? Эта безумная, бесстыдная девственница околдовала его. Он не мог думать ни о чем другом, ничего не видел вокруг себя, кроме ее лица, и желал только одного — обладать ею. Пусть один лишь раз, пусть после этого он покончит с собою и убьет ее: ведь ему не вынести позора, угрызений совести, рыданий жены и ужаса взрослой дочери. Почему этот капитан не возьмется за штурвал и не повернет корабль далекодалеко в море-океан? Плыть бы и плыть по волнам... и никогда не возвращаться...
Он был в таком отчаянии, что чувствовал потребность совершить зло, отомстить кому-то за свои страдания. Наверняка Клотнлде ничего те сказала влюбленному капитану про смешную историю с ее свадьбой. Сейчас адвокат ему все выложит, может быть, станет легче на сердце.
— А какие же другие чувства, как не благородные, могут скрываться в вашей груди, капитан? Вы жёни- тесь, я полагаю. И женитесь очень удачно, входите в семью, заслуживающую самого большого уважения. Я друг брата Клотилде, ом...
Капитан резко оборвал его:
— Пожалуйста, не продолжайте.— Ему очень хотелось узнать все подробности, которые Кло так ревниво скрывала. Но ведь он обещал, а его обещание свято.— Я не хочу слышать пи одного слова о семье Кло, Клотнлде. Ни о ней самой...
— Но почему? Я собирался рассказать вам вещи, всячески ее возвышающие.
— Благодарю вас. Но я дал клятву и не хочу ее нарушать.
И чтобы избежать еще какой-либо нескромности со стороны адвоката, капитан, сославшись на дела, оставил юриста наедине с его горестями и печалями.
Палуба стала оживляться, появилась Клотилде, ведя Жасмина. Даже бриз не спасал от экваториальной жары. Капитан подошел к невесте, довольный своим благородным поступком. Он не унизил себя нескромным любопытством, он достоин своего славного прошлого!
737
Это был день волнений. Волновались пассажиры, укладывая чемоданы и поглядывая на часы,— они стремились поскорее прибыть на место. Последние минуты тянулись особенно долго. Волновалась Клотил- де, размышляя о том, как она расскажет брату о помолвке, как объяснит появление на пальце обручального кольца. Волновался капитан, не зная, как вести себя с самым влиятельным семейством в Пара, с этими дворянами, достойными самого большого уважения, как он только что слышал от адвоката. Время тянулось, становилось все более жарко.
За столом во время завтрака сеньор Фирмино Мо- раис по просьбе других пассажиров произнес краткий тост в честь капитана, поздравив его с успешно закончившимся плаванием и поблагодарив за внимание к пассажирам. Васко был растроган и, в свою очередь, пожелал всем — юношам и девушкам, дамам и господам— много счастья и чокнулся с Клотилде. Тут красивая метиска встала из-за своего столика, подошла к капитану и поцеловала его.
Теперь земля была уже близко, вдали виднелись дома Белема. Васко пожал Кло руку и поднялся на капитанский мостик.
Он смотрел в подзорную трубу на город, на дома, облицованные португальскими изразцами, на живописный базар Вер-о-Пезо, на причал Порт-оф-Пара, где должна была пришвартоваться «Ита». Все судовые офицеры собрались на мостике, даже комиссар. Старший помощник подавал команду. Судно подходило к пристани...
Васко посмотрел на флаги стоявших на якоре грузовых судов и пакетботов: «Ита», по всей видимости, станет рядом с английским грузовым пароходом, дальше находилось небольшое судно компании «Ллойд Бразилейро», яхта из французской Гвианы и множество речных пароходиков. С английского судна махали белокурые матросы. Капитан решил, что его миссия окончена — машины почти затихли, судно сбавило ход. Они прибывали к месту назначения. Теперь остается лишь подписать документы, и он сможет спуститься по трапу, догнать Клотилде и получить записку с ее полным именем и адресом, благоухающую от соприкосновения с ее девственной страстной грудью. Представитель компании стоит на пристани и держит в ру¬
738
ках документы. Где же брат Клотилде? Васко пытался угадать его в толпе встречающих. Они перекликались с пассажирами и нетерпеливо махали руками. Носильщики предлагали свои услуги, показывая номера на груди. Все идет хорошо, думал капитан. И именно в эту минуту, когда на его устах появилась улыбка полного удовлетворения, над ним прозвучал голос первого помощника, окруженного судовыми офицерами:
— Капитан!
— Что?
— Капитан, наше путешествие кончается.
— К счастью, все прошло хорошо.
— К счастью. Вам остается только отдать последние приказания.— Он вытянулся перед Васко и громко спросил:—На сколько канатов прикажете швартовать судно в гавани?
— Как?
— На сколько швартовов будем зачаливать судно в гавани Белема? — повторил первый помощник еще более торжественно и серьезно.
— Но я уже вам сказал, друг мой, что не желаю ни во что вмешиваться, не хочу давать никаких приказании. Я прибыл сюда по необходимости, а судно находится в хороших руках.
— Извините, капитан, но вы, старый моряк, так хорошо знающий законы мореплавания, как видно, просто забыли, что мы в конечном порту и тут только капитану и никому больше полагается распорядиться, на сколько швартовов зачаливать судно в гавани.
— Конечный порт! Вы правы, я забыл... швартовы...
В Салвадоре перед отплытием судна ему показалось, что старший помощник и этот Америко Антунес, представитель компании, переглянулись, а ведь Америко поклялся ему...
— Капитан, мы ждем. И мы, и пассажиры. Машины почти остановлены, на сколько швартовов зачаливать судно?
Васко устремил на него взгляд своих ясных глаз.
—- На сколько швартовов?— И тут дивный дар, присущий поэту, вновь осенил его: — На сколько?
Он сделал паузу и голосом капитана, привыкшего отдавать команду, крикнул:
— На все!
739
Офицеры переглянулись, они были ошеломлены. Такого ответа никто не ожидал. По правде сказать, они ожидали не ответа, а замешательства, смущения, саморазоблачения. Однако после краткого мига растерянности первый помощник улыбнулся — теперь шутка будет полной,—он поднял рупор и передал небывалую команду:
— Приказ капитана: зачалить судно на все швартовы.
Офицеры поняли, они с трудом удерживались от смеха. Комиссар сбежал вниз: надо объяснить пассажирам, в чем дело, пусть наберутся терпения.
Команда забегала, начался спектакль, который вскоре собрал в порту уйму народа, офицеры и матросы всех судов, включая и речные пароходики, не сводили глаз с «Иты».
Вытянувшись перед капитаном, первый помощник снова спросил:
— Сколько якорей, капитан?
— Bcel .
Первый помощник — в рупор:
— Приказ капитана: все якоря!
— На сколько колец травить якорные цепи, капитан?
— На все!
— Приказ капитана: все цепи до конца!
Матросы тащили канаты и бросали их грузчикам в
гавани, те закрепляли их на больших причальных тумбах. Концы раскачивались в воздухе.
— Сколько тросов, капитан?
— Все!
— Приказ капитана: все тросы!
Стальные тросы и растяжки намертво зачалили судно. А ведь оно и без того уже прочно стояло в гавани, словно пустило корни; якоря, цепи и канаты с избытком обеспечивали безопасность в случае любого самого сильного шторма, любой самой сокрушительной бури. Между тем ни одна метеорологическая станция не предсказывала ничего подобного, ни один опытный моряк ни слова не говорил о буре. Все в один голос предвещали хорошую погоду с легким бризом.
Гомерический хохот поднялся в порту, он доносился до кают первого класса. Первый помощник продолжал:
740
*— Малый якорь тоже, капитан?
— Тоже.
Васко услышал, как гремит смех, понял, в какую ловушку попал, но его уже понесло и он не мог остановиться.
Хохот был слышен даже на мостике.
— Крепить канатом или стальным тросом?
•— И тем и другим.
— Приказ капитана: бросить малый якорь и закрепить канатом и стальным тросом!
Первый помощник склонился перед Васко.
— Благодарю вас, капитан, швартовка закончена.
Васко Москозо де Араган наклонил голову и повесил нос. Он стал всеобщим посмешищем. Весь порт содрогался от хохота, люди сбегались отовсюду посмотреть на «Иту», пришвартовавшуюся в гавани Белема так, будто настал день Страшного суда и миру предстоит погибнуть в реве бурь и ураганов.
Нахмурившись, капитан прошел мимо судовых офицеров, обессилевших от смеха, и направился в свою каюту. Он заранее уложил вещи, чтобы быстрее нагнать Клотилде. Взял чемодан. Кому бы дать телеграмму в Салвадор с просьбой продать дом в Перипе- ри и купить взамен на Итапарике? У него не было друзей в столице штата, прошло то незабвенное время, а Зекиныо Курвело нельзя просить о таком деле, он не может даже показаться ему на глаза, взглянуть в лицо. Раскаты смеха сливались в единый ровный гром, слышный даже в каюте.
Он спустился на ют первого класса — трап был только что спущен. Когда Васко подходил к ним, комиссар с хохотом объяснял Клотилде:
— Это именно так, я же вам говорю, моя сеньора...
В руке у нее был листок бумаги. Их глаза встретились, она взглянула на капитана с презрением и разорвала записку в клочки, записку с именем и адресом, еще хранившую тепло ее груди... Пассажиры искоса посматривали на Васко, смеясь, указывали на него друг другу. Клотилде отвернулась и пошла к трапу. Встав на первую ступеньку, она оглянулась, еще раз пронзила Васко презрительным взглядом и бросила ему обручальное кольцо. Кольцо со звоном покатилось по палубе. В глазах у Васко помутилось, он схватился за поручни и, шатаясь, направился к трапу. Вдруг кто-, то заботливо взял его под руку.
741
— Вам плохо, капитан?
Это была метиска Моэма. Из всей толпы, заполнявшей палубу и гавань, только она не смеялась. Моэма сказала:
— Не обращайте внимания...
Он даже не поблагодарил ее — перехватило горло — и, потеряв всю свою жизнерадостность, повеся нос, пошел к трапу. Здесь его остановил представитель компании с бумагами. Капитан кое-как нацарапал свое имя — чувство долга еще сохранилось в его душе.
— Для вас забронирован номер в Гранд-отеле. Судно отойдет завтра в семнадцать часов, вам отведена отдельная каюта первого класса.
Представитель компании с трудом сдерживал смех.
Васко не ответил и стал спускаться по трапу вместе с последними пассажирами. Матросы и офицеры, служащие таможни, портовых складов и целая толпа горожан любовались «Итой», зачаленной в гавани на все швартовы. Она останется так до завтрашнего дня, до самого часа отправления. Весь город успеет побывать в порту и вдоволь насладиться невиданным зрелищем.
На Васко со всех сторон указывали пальцами, толпа хохотала. Он подошел к грузчику:
— Не можете ли вы сказать, где тут есть какой-нибудь недорогой пансион?
— Разве только пансион доны Ампаро, но он довольно далеко...
— Можете вы показать мне дорогу?
— Если хотите, я провожу вас и снесу ваш чемодан... Заплйтите по своему усмотрению...
С капитанского мостика первый помощник и остальные офицеры смотрели, как уходит капитан. Он шел согнувшись, спотыкаясь, словно сразу состарился. Он потерпел кораблекрушение. Смех в гавани не прекращался.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Где правда вырвана со дна колодца разыгравшимися бурными ветрами
Около пяти часов Васко добрался до пансиона доны Ампаро, приветливой беззубой метиски. Он получил комнату с гамаком, завоевав симпатию доны Ампаро тем, что напомнил ей какого-то приятеля из Акри.
742
Она спросила, не болен ли он. Жара становилась все невыносимее. Васко сел в гамак и принялся размышлять. Болен? Нет, он просто опустошен, ему трудно собраться с мыслями, обдумать, как вернуться в Сал- вадор, продать дом в Перипери и купить другой на острове Итапарика. На улице, оцепеневшей от жары, была мертвая тишина, но он все еще слышал раскаты смеха, теперь они всю жизнь будут греметь у него в ушах. И боль в груди, острая, непрекращающая- ся... На этот раз выхода нет, капитан Жорж Диас Надро, старый моряк, сломлен, он навсегда повесил нос.
Не несчастье заставило его склониться, а смех; смех всего города раздавил его.
Когда дона Ампаро пришла звать Васкр к обеду, он сидел в гамаке все в том же положении. Он даже не снял кителя.
Нет, он не хочет есть. Дона Ампаро обладала большим жизненным опытом, как утверждали ее жильцы и соседи. Она уверенно поставила диагноз: на болезнь это не похоже, тут какая-то неприятность, и, видимо, очень серьезная. Может быть, смерть единственного сына? Еще вероятнее, впрочем, что от сеньора сбежала жена. Женился на молоденькой, и вот, приходит домой, а ему сообщают новость: жена уехала, куда неизвестно, всю мебель увезла с собой, и теперь бедняга муж страдает. Дона Ампаро знала много случаев подобного рода.
Не хочет ли постоялец выпить по крайней мере глоток вина, чтобы подкрепиться и справиться с жарой? Чтобы справиться с жарой и забыть жену-беглянку, нет ничего лучше глотка кашасы. Всего один глоток! Он кивнул в знак согласия. Дона Ампаро тотчас же принесла целую бутылку: одного глотка мало в его положении.
В свое время Васко мог сколько угодно пить. В последние же годы ограничивался горячим грогом, который с таким искусством приготовлял в своем домике в Перипери. На этот раз он без колебания выпил всю бутылку целиком, как в дни своей молодости. У него еще сохранился остаток прежней выносливости, он крепко держался на ногах и уверенно прошел в столовую попросить еще кашасы. Жильцы пансиона — соби¬
743
ратели каучука из провинции смотрели на него с любопытством. Когда, получив еще бутылку, он вышел, дона Ампаро объяснила:
— Бедняга... Жалко мне его. Такой человек, пожилой, в форме и всякое такое, а жена — негодяйка, убежала с каким-то никуда не годным капралом. Несчастный остался совсем один... Мир полон горестей и обмана.
Под влиянием жары и кашасы Васко заснул глубоким сном без сновидений... Он с трудом стащил с себя ботинки и китель. Брюки и рубашку так и не удалось снять. Последний глоток он выпил уже в полусне.
Таким образом, Васко оказался единственным человеком в городе Белем-до-Гран-Пара, не пережившим в эту ночь величайшего ужаса, не ощутившим в сердце холода смерти, неумолимой близости конца. Потому что, когда дона Ампаро и ее жильцы, внезапно разбуженные, выскочили из дома, вопя и призывая бога, они, конечно, не вспомнили о Васко. Впрочем, в эту роковую минуту мало кто помнил даже о родной матери, об отце, о жене и детях.
Дело в том, что в ту ночь, совершенно непредвиденно, вопреки всем прогнозам погоды и к вящему изумлению деятелей метеорологической службы, над портом и городом Белемом разразилась буря невиданной силы, испугавшая даже с+арых моряков. Такого урагана, такого страшного шторма не бывало ни разу в наших южных морях.
Из других частей света прилетели бешеные неистовые ветры. Воя от ненависти, они яростно накинулись на город. Быстрые, неумолимые, они рвались разрушить все ради спасения мечты. Огнедышащий саь^ум стеной гнал перед собой пески из пустыни. Муссоны из Индийского океана, где не раз плавал капитан Васко, шли сомкнутым строем; они сметали дома и переворачивали их в воздухе, словно сухие листья. Крутя смерчи, насвистывая песню смерти, принесся из Африки черный харматан. Он обрушился на пакетботы, швыряя их о причалы, ломая мачты и трубы. Пассаты потопили баркасы, парусники и жангады. Мрачный мистраль вздумал позабавиться: он захвйтйл прибывшую из французской Гвиацы яхту, порвал паруса, сломал руль и погнал ее снова в море, к острову Маражд, где страшные черепахи заполонили деревни. Из Сиби¬
744
ри подул ледяной ветер, принеся на своих белых крыльях смертельный холод. Он примчался издалека и потому с опозданием, но с его прибытием наступил конец света. Северо-восточные ветры — террал и ара- кати — занялись английским судном и пароходом Ллойда; они оборвали прочные швартовы и бросили суда одно на другое, забавляясь треском проломленных корпусов. Аракати швырнул корабль Ллойда без мачт, без палуб в открытое море. Террал — страстный националист — медленно расправлялся с английским судном; он провел по горлу белокурых матросов своим острым как нож языком, и это означало гибель. Потом он закружил судно в смерче и наконец потопил около причала; там оно и осталось лежать, как грозное напоминание о буре.
С экватора, где они спали в сырых лесах, пришли вместе с ветрами дожди. Они обрушили на Белем гнилые воды, зараженные лихорадкой, тифом, черной оспой. Ливни мгновенно превратили город в тысячи рек, речушек, ручьев и водоемов. Амазонка вздулась, алчно пожирая землю, намывая острова и губя людей. Рев подымающейся по реке громадной волны — поророки разносился на километры, его слышали даже на берегах Африки, в городе Дакар и в глухих селениях, где дрожащие от страха люди принимали его за воинственный клич бога Шанго.
Жители Белема покинули свои дома, гром беспрерывно гремел, электрическое освещение заменили молнии. Они вспыхивали одна за другой, и в их свете видно было все: рушащиеся здания, повозки и автомобили, уносимые водой, пароходы, плывущие по воле воли и садящиеся на мель на внезапно возникших островах. Люди в отчаянии бродили по улицам, из тюрем вышли на свободу воры и убийцы, мужчины и женщины падали на колени, взывая к небесам. Какой-то священник пытался организовать процессию, церкви заполнились молящимися, началось столпотворение вавилонское.
Все суда, стоявшие в гавани, оказались во власти ветров, принесшихся из разных стран света, и/стали жертвами бури. Ливень заставил бедняков плакать, а богачей скрежетать зубами. Через два часа все кончилось. Если бы буря продлилась еще хоть час, весь Белей со своими португальскими изразцами и старинным изяществом был бы сметен с лица земли.
745
Да, город Белей, проглоченный тайфуном, исчез бы навсегда, но «Ита», прикрепленная к причалу всеми своими швартовами, уцелела бы. Она прочно стояла в гавани, неподвижная, как бы навеки застывшая, зачаленная по приказанию капитана дальнего плавания Васко Москозо де Араган, единственного из всех старых моряков сумевшего предвидеть бурю и предохранить от нее свое судно.
Буря кончилась внезапно, как и началась. Воздух стал чистым, прозрачным, и правда засияла на небосклоне.
Когда прошел страх, бедняки принялись считать погибших и пропавших, богачи—подсчитывать убытки. Людей в общем погибло немного, зато многие пропали без вести, убытки же исчислялись миллионами. Городу грозили эпидемии, так как он остался без водопровода. Гавань Порт-оф-Пара превратилась в гору развалин. И среди этих развалин гордо высилась корма «Иты», спасенной своим капитаном.
Наконец представитель компании и судовые офицеры явились в найденный с огромным трудом пансион доны Ампаро. Васко все еще спал, ни о чем не подозревая. В этот солнечный день люди, которые накануне хохотали до слез при виде капитана, кричали в его честь ура. Дона Ампаро, оправившаяся от ночного ужаса, постучалась к Васко.
Он проснулся, но, услыхав крики, решил, что злые и жестокосердные насмешники отыскали его здесь, чтобы подвергнуть новым оскорблениям.
Они так колотили в дверь и так настойчиво звали его по имени, что он вынужден был наконец выйти к ним — небритый, в одних носках, в измятых брюках, еле ворочая языком после выпитой накануне кашасы. В дверях комнаты стоял первый помощник, за его спиной в коридоре теснилась толпа.
Телеграф и трансокеанский кабель уже разнесли по всей стране и по всем пяти континентам весть о страшном потопе и о гении капитана Васко Москозо де Араган, который один сумел предвидеть бурю и спасти свое судно. В Перипери жадно читали телеграммы, опубликованные под крупными заголовками в газетах Баии. Зекинья Курвело даже заучивал их наизусть. И не только телеграммы. А сообщения о чествовании компанией непобедимого капитана дальнего
746
плавания, о чудесном празднике на борту «Иты», которую он спас и на которой возвращался в Салвадор! Ему была вручена золотая медаль и соответствующая грамота. Он смотрел на море с капитанского мостика, скромный, улыбающийся капитан, который никогда не вешает носа...
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
О морали исторической и морали житейской
Я подхожу к концу своего труда — расследования столь сложной и запутанной истории. Что я могу прибавить? Рассказать о прибытии капитана в гавань Баии, где его ожидал оркестр, представитель губернатора, начальник управления порта и Америко Антунес, обезумевший от счастья? Или о его портретах, помещенных в газетах, и о выступлении по радио еще с борта парохода? О его триумфальном возвращении двухчасовым поездом в Перипери, где он был встречен фейерверком и криками ура и отнесен на плечах друзей к дому с зелеными ставнями и окнами, выходящими на море? Вчерашние противники стали теперь самыми восторженными поклонниками капитана, за исключением Шико Пашеко, который предпочел уехать из Перипери; или он со своим процессом, или капитан со своей славой, вместе им тут не ужиться! Сказать о чувствах, обуревавших Зекинью Курвело, когда он получил в подарок пепельницу с изображением «Иты»? О вопросах, сыпавшихся наперебой? О требованиях, чтобы капитан рассказал все до мельчайших подробностей, не пропуская ничего? И, наконец, о вечерней беседе с друзьями в большой гостиной, где стоит телескоп, когда капитан вспомнил Клотилде? Это была трогательная минута.
— Такая красивая... На судне было много молодых людей, но она, охваченная страстью, смотрела только на меня. Ей было не больше двадцати лет, я называл ее Кло. Мы стояли на юте при свете луны. Я смотрел на ее распущенные волосы, на ее смуглое лицо. Метиска с Амазонки... Представьте, она пригласила меня танцевать, а потом, когда пароход отправлялся, пришла в порт, чтобы попрощаться со мной.
747
Как видите, опять стало трудно отыскать правду, снять с нее покровы фантазии. В конце концов, кою же полюбил капитан, кому он объяснялся в любви ночью на палубе при свете полной луны? Клотнлде, перезрелой деве, подверженной обморокам, или дикой, бесстыдной Моэме, чья рука поддержала его в трудный час, смуглой метиске, спешившей навстречу своей неразгаданной судьбе? Что до меня — я этого не знаю, не хочу знать. Я отступаю.
Впрочем, одно обстоятельство кажется мне бесспорным и достойным упоминания: если считать, что судьба благоприятствовала капитану, то разрыв с Кло- тилде — первое тому доказательство. Представьте себе эту даму в Перипери — она отравляет жизнь всему предместью, играет на рояле отрывки из опер и сонаты и превращает славную старость капитана дальнего плавания в жалкие будни, заполненные мелкими ссорами, придирками, обмороками и скандалами. Пожалуй, если бы эта свадьба состоялась и осуществилась злосчастная идея капитана притащить Клотилде на буксире в домик с зелеными ставнями, капитан не дожил бы до восьмидесяти двух лет.
Итак, мне нечего больше сказать, моя задача выполнена. Я пошлю этот труд — стоивший мне немалых усилий и страданий — на рассмотрение жюри, назначенного директором государственного архива. И если получу премию, то куплю Дондоке платье и вазу для цветов; в светлой гостиной домика в переулке Трех Бабочек как раз не хватает такой вазы.
Не удивляйтесь и разрешите мне рассказать вам о последних событиях на этом фронте моей борьбы за существование. Мы с судьей помирились и живем теперь все трое в полном согласии. Случилось так, что дона Эрнестина, достойная дородная супруга выдающегося светила юриспруденции, узнала (наверняка с помощью анонимного письма) о вечерних посещениях сеньором Сикейрой дома Дондоки. Не спасли его ни темные очки, ни опущенные поля шляпы. Сеньора Цеппелин пришла в ярость, она бушевала не хуже, чем шторм в Белеме. У судьи не было выхода, и он солгал. Да, он заходил в этот дом, пользующийся сомнительной репутацией, это правда. Но он выполнял свой долг и помогал другу. Его долг — охранять Перипери от скандалов, а друг, которому он помогал,— ваш покор-
748
пый слуга, скромный провинциальный историк. Разве дона Эрнестина не слышала? Отец этой достойной сожаления девицы, Педро Торресмо, поклялся ворваться в дом, где жили дочь и ее возлюбленный. Узнав об этих угрозах, судья, полный тревоги за жизнь и репутацию молодого человека, зашел, вопреки своим привычкам и принципам, в дом Дондоки, чтобы предупредить друга об опасности. Ему нечего стыдиться своего благородного поступка.
Но Цеппелин потребовала доказательств, и достопочтенный судья ползал у моих ног и просил прощения. Он умолял вернуться и разделить с ним прелести Дондоки, а также принять на себя перед взбешенной матроной всю ответственность за мулатку, Я заявил, что соглашаюсь, желая оказать ему услугу; радость и счастье переполняли мою грудь, но об этом я умолчал.
С тех пор все идет как по маслу; почтеннейший судья, Дондока и я — три родственные души. Мы беседуем, смеемся — живем спокойно, покуда государственные деятели, угрожающие друг другу ракетами и водородными бомбами, дают нам такую возможность. В один отнюдь не прекрасный день, какая- нибудь бомба возьмет да и взорвется, и тогда нам крышка.
Возвращаюсь, однако, к капитану и его приключениям. Повторяю, эти бледные строки писались с одной- единственной целью — рассказать всю правду о капитане Васко Москозо де Араган. Но тут приходится признаться, что я подошел к концу своей истории полный смятения и сомнений.
Скажите мне, сеньоры, вы, обладающие знаниями и опытом, где же все-таки в конце концов правда, чистая правда? Какую мораль извлечь из всей этой истории, которая иной раз выглядела неприличной и даже грубой? Где искать правду? В серых монотонных буднях, в тусклом безрадостном существовании, которое влачит огромное большинство людей, или в мечте, спасающей нас от грустной действительности? Долог и труден путь, пройденный человечеством, но что заставляет людей взбираться к сияющим вершинам? Повседневные заботы и мелкие интриги или не знающая оков безгранично свободная мечта? Что привело
749
Васко да Гама и Колумба на палубы их каравелл? Что движет рукой ученого, когда он нажимает на рычаг, отправляя спутник в бескрайнюю даль, и в небе — в этом предместье Вселенной — возникают новые звезды., и новая Луна? Ответьте мне, пожалуйста, в чем правда — в неприглядной действительности, окружающей каждого из нас, или в великой мечте всего человечества?
Правда идет по земле, освещая людям дорогу. Кто возглавляет ее триумфальное шествие? Почтенный судья или нищий поэт? Правильный дотошный Шико Пашеко или капитан дальнего плавания Васко Моско- зо де Араган?
СОДЕРЖАНИЕ
Ю. Дашкевич. Встречи с Габриэлой и ее
земляками 3
ГАБРИЭЛА, КОРИЦА И ГВОЗДИКА. Роман 15
СТАРЫЕ МОРЯКИ
Необычайная кончина Кинкаса Сгинь
Вода. Новелла 478
Нистая правда о сомнительных приключениях капитана дальнего плавания Васко Москозо де Арагаи. Повесть . 526
Амаду Ж.
А 61 Габриэла, корица и гвоздика. Старые моряки: Пер. с порт. Ю. Калугина /Вступ. ст. Ю. Дашкевича:—М.: Правда, 1987.— 752 с.
В книгу бразильского писателя, лауреата Международной Ленинской, премии Жоржи Амаду вошли произведения 50—60-х годов: «Габриэла, корица и гвоздика» и «Старые моряки».
А
4703000000—1350 080(02)—87
1350-87
84.7 Бр
Жоржи амад;‘ ГАБРИЭЛА, КОРИЦА И ГВОЗДИК^ СТАРЫЕ МОРЯК j
Редактор Л. М, Кротко вí Оформление художника Ю. К. Бажанов) Художественный редактор Г. О. Барбашинов* Технический редактор Т. В. Мешкова
ИБ 1350
Сдано в набор 20.06.80. Подписано к печати 30.10,80. Формат 84Х1081/». Бумага типографская М 2. ■Гарнитура литературная. Печать высокая. Уел. печ. л. 39.48. Уел. кр.-отт. 39.48. Уч.-нэд. л. 40.23. Тираж 500 000 »кэ. (3-й завод: 250 001—375 000)1 Заказ ЛА 5935. Цена 4 р. 30 к.
Набрано и сматрицировано в ордена Ленина и ордена Октябрьской Революции типографии имени В. И. Ленина издательства ЦК КПСС «Правда». 125865. ГСП, Москва, А-137. ул. «Правды», 24. Отпечатано В типографии издательства «Омская правда». 844058,. г. Омск, проспект Маркса, 39.