Чжан Синьсинь
СанЕ
Голоса 22"
из Китая интервыо
Библиотека журнала «Иностранная литература»


Библиотека журнала «Иностранная литература»


Чжан Синьсинь
Сан Е
Голоса из Китая
Двадцать два интервью
Перевод с китайского
Предисловие и составление
В, Сорокина
Москва «Известия» 1989


И (Кит)
457
Ответственный редактор Библиотеки “ИЛ” В. Перехватов
Редактор И. Тогоева
Обложка художника С. Мухина
ч 4703000000-013 ?189
074(02)-89
ISBN 5-206-00035-3
© Оформление, составление, предисловие, перевод на русский язык издательство «Известия», журнал «Иностранная литература», 1989


Предисловие
О Китае в последние годы много пишут. Пишут исследователи-профессионалы, журналисты, члены разных делегаций. Пишут заинтересованно, доброжелательно, с очевидным желанием не только запечатлеть пеструю, подвижную, во многом противоречивую картину сегодняшней жизни страны, но и понять причины, сделавшие возможными произошедшие и происходящие в ней перемены. Те, что бывали за Великой стеной ранее, неизбежно сопоставляют нынешний день с вчерашним, другие просто удивляются тому, насколько увиденное не походит на то, что они слышали о Китае каких-нибудь десять лет назад. Да, за десятилетие «нового исторического периода» (так называют в КНР время после состоявшегося в декабре 1978 года пленума ЦК партии, взявшего курс на реформы) страна совершила рывок, в возможность которого трудно было поверить. Сейчас же мало кто сомневается, что поставленная после пленума задача — к двухтысячному году учетверить валовой объем продукции — будет, несмотря на все имеющиеся трудности, выполнена, если не перевыполнена.
Очень быстро, особенно в приморских районах, меняется облик городов и сел, модернизируются промышленность и наука, приходит на поля техника, заполняются полки магазинов и бесчисленные лотки уличных торговцев. Давно ли был редкостью черно-белый телевизор, а сейчас уже экспортируют цветные, и не куда-нибудь — в Великобританию, и в быт многих семей входит видеотехника. Многое производится — в рамках открытой внешнеэкономической политики — по иностранным лицензиям, но быстро совершенствуется и отечественная технология. Оживился культурный обмен: китайцы знакомятся с мировой литературой и искусством XX века, о которых они прежде знали очень мало, а за рубежом наслаждаются мастерством артистов китайского театра и уже присуждают премии китайским актерам на престижных фестивалях.
5


Естественно, меняется образ жизни людей, образ их мыслей, общество становится более разнообразным в своих устремлениях и более открытым. Я почувствовал это в первый же вечер, приехав в 1983 году в Пекин после четырнадцатилетнего перерыва. Стоило нам с коллегой выйти на площадь Тяньаньмэнь, как к нам сразу же подошли с разговором двое молодых людей, оказавшихся инженерами. Посыпались вопросы («А как у вас?») и откровенные рассказы о своем житье-бытье. Такого не было, не могло быть не только в поначалу бешеные, а потом угрюмые годы «культурной революции», но и до нее.
Китайская литература, отображая жизнь общества, меняется вместе с ним — в чем-то опережая, а где-то и отставая. В последние годы наши читатели познакомились с творчеством ведущих современных писателей и поэтов Ван Мэна, Ай Цина, Лю Биньяня, Фэн Цзицая, Лю Синьу, Гу Хуа и других авторов, широко известных у себя на родине. Далеко не все, достойное быть представленным, уже переведено, но все-таки вышло, не считая журнальных публикаций, десятка полтора сборников и отдельных изданий романов, повестей, рассказов, очерков, стихов и пьес. Судя по отзывам критики и читателей, сильное впечатление производит высокое гражданственное звучание произведений, их гуманистическая направленность, суровая правдивость в изображении недавних трагических событий. Со страниц этих книг встают судьбы людей — и тех, кого раздавило тяжелое колесо истории, и тех, кто вышел из испытаний закаленным и умудренным, и тех, кто «ничего не забыл и ничему не научился». В голосах их персонажей звучат боль за невозвратные потери, радость возрождения, надежда на будущее и понимание того, что путь к нему будет нелегким.
Из читательских откликов явствует, что наиболее сильное воздействие оказывают произведения, посвященные пусть близкому, но все-таки прошлому — печальной памяти «культурной революции» и предшествовавшим ей кампаниям «борьбы с правыми» и «большого скачка». Драматизм ситуаций, острота внутренних конфликтов, неоспоримая достоверность описаний, основанных на личном, горьком опыте авторов,— таковы очевидные досто-
6


инства этих книг. Рядом с ними несколько стушевываются в общем неплохие, содержательные произведения о Китае периода реформ — такие, как повести «Северное сияние» Чжан Канкан, «Вертикальная развязка» Лю Синьу, «Жизнь» (в русском издании «Судьба») Л у Яо. К тому же в них рассказывается лишь о первых шагах обновления, о начале изменений в общественной психологии.
Надо сказать, что все последние годы в выступлениях руководителей творческих организаций, известных критиков и самих писателей постоянно звучит призыв к созданию весомых произведений, глубоко и всесторонне отражающих ход реформ, успехи и трудности на их пути, воссоздающих яркие и жизненные образы борцов за реформы и тех, кто им мешает. Романы, повести, пьесы на эти темы, не говоря о произведениях малых жанров, создаются в большом количестве, но — по общему признанию — действительно удачных, новаторских среди них немного. Писать о сегодняшнем дне, причем писать хорошо, всегда нелегко. А особенно когда сама изображаемая действительность противоречива и не поддается однозначным характеристикам. Явные успехи в экономике не отменяют существующих проблем — давления огромного и продолжающего увеличиваться населения, роста цен, большой разницы в уровне доходов разных социальных групп и отдельных районов страны. Непростой является и идеологическая ситуация, в которой сосуществуют воздействие буржуазной системы ценностей, груз традиционных воззрений, не до конца преодоленное левачество, разочарованность и аполитичность чдсти молодежи.
Как же запечатлеть многогранную действительность в самом процессе ее изменения, как помочь осознать и затем решить реальные проблемы? Если, как утверждают многие, для создания крупномасштабных высокохудожественных полотен необходима дистанция во времени, остается возможность обратиться к оперативным жанрам, и в том числе к документальной прозе.
Общеизвестен интерес, который в последнее время проявляется во многих странах мира к этому виду литературы. Какая-то, и по-видимому немалая, часть читателей утратила доверие к художественному вымыслу, ее утом-
7


ляет «копание в психологии», раздражают формальные изыски. Она хочет больше фактов, достоверных и подкрепленных свидетельствами, «ищет речи точной и нагой». Архивные документы, цифровые данные, письма, интервью, записи бесед с компетентными людьми создают ощущение правдивости повествования, позволяют насытить его невыдуманными подробностями, которые могут оказаться более невероятными, чем фантазии беллетристов.
Прекрасные образцы документальной прозы есть в нашей литературе — достаточно назвать имена С. Алексие- вич, А. Адамовича, Д. Гранина, чьи книги известны и в Китае. Авторы «Голосов из Китая» упоминают книгу Стадса Тёркела «Американские мечты, утраченные и обретенные», как оказавшую на них определенное влияние. Кстати, в предисловии к переводу книги Тёркела писатель Шо Ван писал:
«Мне вдруг подумалось о том, как обширен наш Китай, как велико его население, как раскрепостилась мысль и углубились эмоции людей. Очень было бы хорошо, если бы кто-то по образцу Тёркела написал книгу документальной прозы, что-нибудь вроде «Голосов жителей Священного края*», на нее был бы хороший спрос. Я искренне надеюсь, что кто-нибудь не пожалеет сил ради подобного эксперимента. Но, разумеется, нужно заимствовать у Тёркела лишь общую идею — у Китая своя специфика...»
Не прошло и двух лет, вновь пишет Шо Ван, но теперь уже в предисловии к «Голосам из Китая», и пожелание осуществилось. Сделали это молодая, но уже достаточно известная писательница Чжан Синьсинь и журналист Сан Е. Познакомим с ними наших читателей.
Чжан Синьсинь родилась в Нанкине в 1953 году. Эта дата о многом говорит китайцам, позволяя почти безошибочно угадывать судьбы человека на десятилетия вперед. Она означает, что девушка встретила «великую пролетарскую культурную революцию» — сокращенно «культрев» (вэньгэ) — в тринадцатилетнем возрасте и скорее всего участвовала в первых отрядах хунвэйбинов. Она означает также, что через несколько лет она, так и не завершив учебу, была послана в деревню (или сама вызвалась ♦ Священный край (Шэньчжоу) — поэтическое название Китая. (Здесь и далее, кроме оговоренных,— прим, перев.).
8


поехать — но это дела не меняет). Потом, раньше или позже сумев вернуться в город, такая девушка начинала судорожные поиски места в жизни, возможности хоть чем-то компенсировать потерянные годы.
Так все и было. Чжан Синьсинь окончила в Пекине неполную среднюю школу, потом была сельскохозяйственным рабочим в госхозе. Правда, не очень долго — представился случай завербоваться в военные медсестры. Есть в ее биографии и пора работы в комсомольских органах, а затем учебы в Центральном театральном институте на режиссерском факультете. Она ставила радиопьесы, вела телепередачи, писала киносценарии. Но еще до поступления в театральный институт, с 1977 года — первого года после кардинальных перемен в руководстве страной — начинается ее литературная деятельность, напряженная и многогранная.
Ее перу принадлежат повести «На той же линии горизонта», «Мечты нашего поколения», «Взбесившиеся орхидеи» и другие, большей частью посвященные жизни молодежи. Наибольший резонанс вызвала, пожалуй, первая из названных, причем отклики были весьма разноречивыми. Часть читателей и особенно критиков усмотрела в повести, героями которой были молодой художник и его жена, проповедь теории «сильной личности» и чуть ли не «социал-дарвинизма». Думается, что для таких выводов не было достаточных оснований — речь шла скорее о необходимости упорнейшим трудом, в честном состязании с конкурентами восполнить то, чем обделила судьба, и утвердиться на избранном жизненном и творческом пути. Пробовала свои силы Чжан Синьсинь также и в публицистике, в поэзии, в репортажах и литературной критике.
Сан Е моложе на два года, но этой разницы оказалось, очевидно, достаточно, чтобы избежать отправки в деревню. Учившийся в престижной до «культрева» средней школе при университете Цинхуа в Пекине, Сан Е работал после школы на электротехническом заводе, был агентом по снабжению, репортером и редактором местной прессы. Из лаконичной биографической справки мы узнаем также, что он занимался в Гонконгском колледже мировой культуры, состоял в штате нью-йоркской газеты «Мэйчжоу хуацяо жибао» («Китайский эмигрант в Америке»). Им
9


опубликован целый ряд произведений в различных жанрах публицистики, а также множество статей и корреспонденций. Помимо литературы, он интересуется также проблемами информатики и новейшей историей Китая.
Замысел данной книги, точнее, серии интервью возник у двух молодых авторов в конце 1983 года, причем печататься они должны были в вышеназванной газете с расчетом на проживающих в Штатах китайцев. Таким образом, пишет Сан Е, «первоначально серия интервью предназначалась для патриотически настроенных китайцев на той стороне Тихого океана». Но круг читателей сразу же оказался куда более широким — его пополнили многочисленные граждане КНР, обучающиеся в Штатах или находившиеся там в командировках, обитатели Сянгана (Гонконга), китайских кварталов в городах разных континентов... Наконец будущая книга вернулась на родину авторов: сразу пять ведущих литературных журналов стали с начала 1985 года помещать ее фрагменты. В сентябре 1986 года вышло и отдельное издание.
В оригинале книга называется «Бэйцзинжэнь». «Бэйц- зин» — правильная транскрипция названия китайской столицы, у нас по привычке именуемой на южный лад Пекином, «жэнь» — «человек», «люди». Значит, можно перевести «Пекинцы»? Конечно, но ведь большинство интервьюируемых не являются жителями или уроженцами Пекина. В чем же дело? А в том, что «бэйцзинжэнь» по-китайски обозначает также «синантропа» — ископаемого человека, чьи останки были обнаружены в пещере к юго-западу от Пекина. Отсюда второй вариант перевода — «Потомки синантропа» или «Китайцы». Однако, когда речь идет о выборочном переводе, воспроизводящем лишь четвертую часть оригинала, такое название представляется неоправданно широким, и мы, как и ряд переводчиков на другие языки, предпочли то, что значится на нашей обложке.
Здесь можно заметить, что подобные же трудности возникали при переводе пьесы крупнейшего современного драматурга Цао Юя, написанной в 1942 году и носящей то же самое название. Но сомнения разрешил сам драматург, пояснивший, что хотя действие происходит в Пекине, он имел в виду все же «синантропа» как олицетворе- ю


ние молодой, необузданной силы, того нового человека, который разрушит затхлый мир феодального прошлого. Мне не попадалось разъяснений соавторов относительно названия данной книги; думается, что в нем содержится, в частности, мысль о том, что сегодняшняя действительность страны тысячами нитей связана с днем прошедшим, более того, с многотысячелетней историей страны. Подтверждение тому можно найти не в одном интервью.
Рассказывая о работе над книгой читателям журнала «Чайниз литерачэ», выходящего на английском языке в Пекине, Чжан Синьсинь заявила, что они с Сан Е не пошли по вроде бы естественному в наш технический век пути — записи интервью на магнитофон с последующей обработкой пленки. Им казалось, что прямое, в известной степени механическое воспроизведение сказанного может помешать передать «внутреннюю правду» повествования, настроение рассказчика. Поэтому они лишь фиксировали главные моменты, важнейшие детали, записывали излюбленные речевые обороты собеседника, а порой только слушали, восстанавливая услышанное по памяти вечером (правда, в другом месте авторы все же упоминают о магнитофонных лентах — видимо, записи делались, чтобы избежать разночтений).
Вначале был составлен список людей, от которых хотелось получить интервью. В нем были и конкретные имена, и просто обозначения профессии, возраста, географического района. Затем последовали длившиеся целый год поездки по стране и беседы, беседы, беседы — в поездах и на пароходах, в придорожных столовых и на улицах, в жилищах и возле исторических памятников. Не получалось интересного разговора с одним — искали другого с похожими «анкетными данными».
Так накопилось несколько сотен интервью, из которых в итоге было отобрано сто. Любопытно, что в это число вошло лишь две беседы с первоначально намеченными конкретными людьми. «По понятным причинам,— пишут авторы,— некоторые собеседники просили не указывать их имена и место работы. По тем же причинам, возможно, не все рассказанное нам является правдой». Последнее, очевидно, относится к подробностям биографического характера; во всяком случае, в недостоверности или и


неправдоподобии рассказываемого авторов книги заподозрить трудно.
Чжан Синьсинь и Сан Е дают каждому интервьюируемому возможность говорить своим голосом, в присущей ему манере — то эмоциональной, с повторами и отклонениями в сторону, то в суховатой, фактографической. Лишь изредка они прерывают говорящего своими вопросами и еще реже — ремарками, позволяющими угадать их отношение к рассказываемому.
Нужно ли пояснять, насколько нелегка была задача составителя сборника русских переводов. В каждом фрагменте запечатлен свой кусок действительности, неповторимая человеческая судьба. Отсутствие одного обедняет общую картину, и нелегко определить, какой важнее. Элемент субъективности при отборе неизбежен. Кстати, сопоставление сборников, уже вышедших в переводах на европейские языки, показывает, что большая часть представленных в них интервью не совпадает. С учетом всего этого было отдано предпочтение принципу многообразия, по- лифоничности: составитель старался предоставить слово людям из самых разных слоев общества, резко отличающимся друг от друга по жизненному опыту, настроениям, взглядам на окружающее. У них неодинаковое место в жизни, разные заботы и планы на будущее.
Читатель не преминет обратить внимание на то, что интервьюируемые больше говорят не об уже достигнутом, не несомненном прогрессе, хотя и об этом, конечно, тоже рассказывают. Психологически это понятно: достигнутое — уже свершившийся факт, теперь надо идти дальше, решать неминуемо встающие новые проблемы, преодолевать новые трудности. Многие, признавая общее улучшение, полагают — справедливо или нет,— что лично им повезло меньше, чем другим, и недовольны этим. У некоторых (их немного, но они есть) опускаются руки, других препятствия подстегивают, они жадно ловят неожиданно открывающиеся, еще вчера немыслимые возможности. Третьих приводят в состояние растерянности быстро меняющиеся системы приоритетов и ценностей, непривычные моральные критерии. Но хватает и таких, кто с необычайной легкостью к этому приспосабливается.
Немало колоритных фигур пройдет перед читателем.
12


Вот хозяйка зверофермы из фрагмента «Десятитысяч- ники», одного из самых ярких во всей книге. Откорм соболей приносит ей невообразимые прежде доходы, и вот она уже свысока подсмеивается над «старшим братом» — рабочими, еще недавно находившимися в куда более благоприятных по сравнению с деревенскими условиях. В мечтах она уже готовится совершить вояж в Америку — возможно, она слышала о готовящихся туристических поездках групп богатых крестьян в Японию (притом, что турпоездки за границу в Китае до сих пор практически отсутствовали). В то же время она исполнена пренебрежения к культуре, на которой «денег не заработаешь». Она донельзя довольна новой жизнью, но чуть что вспоминает о своем происхождении из «бедняков и низших середняков», которые в пору «культрева» считались опорой тогдашнего режима.
Зато всячески открещивается от своего прошлого молодая обитательница Шанхая («Верхний угол, нижний угол»). Ей удалось выскочить замуж за парня из престижного «верхнего угла», отгрохать богатую свадьбу, и теперь все ее помыслы о новой обстановке, электроприборах, о свадебном путешествии — пусть всего лишь в соседний Сучжоу. К чему вспоминать о скудной жизни в «нижнем углу»? А вот для старого инженера, занимавшего видное положение сначала в авиационной, а затем в космической индустрии, все в прошлом, в котором у него были и взлеты, и неожиданные повороты судьбы. Теперь он в отставке, подрабатывает починкой телевизоров и время от времени лакомится деликатесами европейской кухни, вспоминая проведенные за границей годы («Первые посетители»). И о совсем иной судьбе повествует бывшая хунвэйбинка («Ночь напролет шумели дождь и ветер...»).
Фрагменты книги с изображенными в них кусками жизни и типажами, дополняя друг друга, нередко контрастируют между собой. Пора реформ рождает и практичных деловых людей, менеджеров, и преданных своей профессии специалистов вроде доктора Яна, помогающего стране решать столь актуальную демографическую проблему. Но рядом с ними люди явно авантюрного склада («Третья волна») и «непризнанный гений», якобы совершивший переворот в науке («Окольный путь при свете далеких 13


звезд»). Целая пропасть лежит между молодой особой, овладевшей английским и теперь получающей в иностранной конторе сумму, раза в четыре превышающую средний заработок горожанина («Отбившаяся от стаи»), и «ожидающим работу», а пока что гуляющим на родительские деньги парня («Муха в бутылке»). Совсем разные проблемы заботят приехавшего в Пекин на заработки деревенского мальчугана («Маленький предприниматель») и преподавателя общественных наук, пытающегося примирить исповедуемую им теорию с сегодняшней практикой («Прохладное дыхание осени»). И все это нынешний Китай — огромный, многоликий, противоречивый, ищущий пути построения социализма «с китайской спецификой».
У книги Чжан Синьсинь и Сан Е есть именитый предшественник: ровно на полвека раньше появился объемистый том «Один день Китая», составленный под руководством знаменитого писателя Мао Дуня. В нем собраны рассказы более чем пятисот рядовых китайцев о том, что они делали, что видели и о чем думали в обычный день — 21 мая 1936 года. Из пестрой мозаики наблюдений, впечатлений, отдельных фактов сложилась масштабная картина жизни страны на одном из переломных этапов ее истории. Настоящая книга продолжает эту традицию. У нее уже есть последователи — так, хорошо известный и нашему читателю новеллист Фэн Цзицай начал публикацию «Ста рассказов участников «культурной революции».
И сами авторы не прекращают работу в области документальной прозы. Чжан Синьсинь — эта улыбчивая миниатюрная женщина в больших очках — одна на велосипеде проехала более трех тысяч километров вдоль Великого канала, соединяющего север и юго-восток Китая, и рассказала о том, как меняются сам реконструируемый ныне канал и жизнь на его берегах. Успешно работают в жанре документалистики и другие писатели.
Жизнь, современная китайская действительность, дает им богатый и разнообразный материал.
В. Сорокин


Дерево меж двух гор
Деревня в уезде Линъчэн провинции Шаньдун километрах в четырех от железной дороги. В деревне много новых домов из серого кирпича с черепичными крышами, у некоторых домов крыши из железобетона. Но есть и старые глинобитные жилища.
Хозяин двора — Чжан Юйси, 55 лет. В его доме из пяти комнат стены кирпичные, а крыша соломенная.
Тело председателя Мао еще на месте? Еще пускают смотреть?
Последние два года жить стало лучше. У меня есть желание — подкопить деньжат, съездить в Пекин, походить, поразвлечься и посмотреть, каков все-таки был на вид председатель Мао.
Его ошибки на старости лет? Знаю, только это не его ошибки. Откуда он, сидя в Драконовом дворе*, мог знать о наших крестьянских делах? Это у него подручные были плохие, не доводили до него правды, прикрываясь его именем, творили скверные дела. У председателя на лице знаки богатства и величия, как у настоящего государя! Вы спрашиваете, как это председателя Мао можно равнять с императором? Да он лучше императора! Где вы видели, чтобы государь спасал бедняков? А председатель, едва появился на свет, начал их спасать! А иначе зачем бы мне о нем вспоминать?
У меня три сына и четыре дочери; дочки все замужем, два сына женились. Третий отделился, построил дом и живет один.
Фамилия «Чжан» распространена по всей земле, но в нашей деревне Чжанов мало, все больше Чжао да Суны. Наша семья во времена моего деда переселилась сюда из другой деревни за двадцать ли**. От голода спасались. Я тогда еще на свет не появился, а старые люди сказывают: всего добра у нас было две бамбуковые корзины, в одной несли моего старшего брата, в другой — рваные одеяла и котел. Отец вел за руку старшую сестру, мать топала
♦ В старом Китае так называли императорский дворец. ♦* Ли — полкилометра. 15


позади. Сестра умерла, не успев выйти замуж. В этой деревне нас поначалу приютили наши свойственники, семья Ван. Из Ванов была первая жена отца — она заболела и умерла сразу после свадьбы.
Первые годы мы жили в старой гончарне, где раньше жгли известь. Землю брали в аренду. Когда пришло освобождение, у нас уже было тридцать с лишним му* земли, два вола и осел. Купили и этот двор. Раньше в нем росло четыре финиковых и три гранатовых дерева. На одном дереве было очень много фиников, и гранаты у нас росли самые сладкие. Первые дни мы, ребятня, то и дело к деревьям этим бегали. Вдруг оба лучших дерева враз засохли! Говорят, что прежней хозяйке было жалко расставаться с такими хорошими деревьями, она принесла мехи, раздула большой огонь, нагрела целый котел кипятку и полила корни.
Мы поднялись на ноги перед самым освобождением, так что нас отнесли к середнякам.
Спервоначала отец во всем слушался семьи Ван. Ихний хозяин был деревенским старостой, а когда состарился, сделал старостой моего отца. Ему, чужаку, нелегко приходилось, улаживая деревенские дела. Однако он был человек выдержанный, умел ладить с людьми. Но в войну старостой отец не служил. Когда пришли япошки, он отказался от этого места, нашли другого. А когда япошки уходили, я размотал ихний забор из проволоки, наделал железных решет, ездил на волах на базар и продавал. Отца тогда уж на свете не было.
Тяжко пришлось матери — растить троих младших да вести хозяйство. После освобождения через несколько лет у нее начались какие-то спазмы в горле, стало трудно глотать еду. Старший брат в ту пору уже давно был в Восьмой армии**, служил в Нанкинском военном округе. Он взял мать к себе на лечение, потом привез обратно. Мать приехала в новой одежке, довольная донельзя — говорит, вот и я сподобилась побывать в самом Нанкине, мир посмотрела. Брат вызвал меня за ворота, присел на корточки и говорит: у нашей матери рак, не вылечить. Я тогда не
* Му — одна шестнадцатая гектара.
** Восьмая армия — предшественница Народно-освободительной армии Китая.
16


понимал, что такое рак, только вижу — у брата слезы на глазах, догадался, что жить матери осталось недолго. Мать прожила еще полгода, все-все понимала, только глотать совсем не могла, от боли день и ночь стонала. Один раз позвала она нас к своей кровати и все что-то наказывала, наказывала... Я-то понял: всю жизнь человек маялся, только-только начал жить получше. И уходить не хочется, и от болезни мочи нет. Я в ту пору служил в кооперативе, каждый вечер проводил собрания. Пришел как-то домой после собрания, гляжу — мать руки на себя наложила, висит в петле, а перед тем успела во все чистое переодеться. Тогда еще можно было хоронить в земле. Младший брат уезжал поднимать целину на Северо-Востоке. Был он человек любознательный, любил ездить то туда, то сюда, денег не жалел. На похороны приехал, взял все хлопоты на себя. Вырыл хорошую могилу, верх укрепил цементом. Другой такой в деревне не сыщешь. Старший брат приехать не посмел, боялся, что начальство ругать будет, но деньги прислал. Теперь, спустя тридцать лет, приехал, спросил, где могила, и пошел один.
Из нас, троих братьев, старший сызмальства башковитый был. Мать с отцом в нем души не чаяли, послали в частную школу, а потом в город, в миссионерское училище. Позже он возвращался в деревню, был недолго учителем. Младшего, последыша, очень баловали и тоже посылали в школу. Но учился он неважно, и старшой наш, когда был учителем, бил его, как и всех, по ладоням. Зато я, который посередке, ни одного дня не учился и всю жизнь занимаюсь крестьянским трудом, сторожу здешние места.
Вот копаюсь я с малых лет в земле, а жизнь пошла на улучшение только два года назад, когда землю разделили. И впрямь ведь пошла.
Как бы это получше объяснить...
Не могу сказать, что все понял с самого начала. Мне ведь доводилось быть даже председателем сельхозкооператива высшего типа. Ну и активистом же я был тогда! Землю, что от родителей досталась, вола, осла — все отдал коллективу и сам пошел в кооператив. Ночью душа болит — мочи нет, а днем во всем первый и других уговариваю, причем от чистого сердца. У меня ведь брат — революционный кадровый работник, так как же я могу
17


не поддерживать его, не следовать установкам начальства? Если рассказывать все по правде, то, когда он спервоначала убежал в Восьмую армию, мать от расстройства едва не ослепла. А потом смотрим: Восьмая-то армия маршировала в правильную сторону, вот и стала хозяйкой страны. Я по здешним понятиям тоже был кадровым работником, но вел себя не как нынешние — не позволял себе ни прихватить, что понравится, ни погулять на чужой счет. Да в те времена никто себе такого не позволял. Не только не брал, но и свое отдавал; если в кооперативе чего не хватает, а у меня в хозяйстве есть, сразу звал людей — мол, приходите и берите. Я натурой в отца: все, что для дома или для хозяйства годится, собираю и храню. Придет время, понадобится — и пожалуйста, лежит на своем месте, никому кланяться не надо.
Потом мало-помалу сомнение начало закрадываться, вижу — что-то не так. Посевы в полях не ухожены, где раньше, до освобождения, по четыреста — пятьсот цзиней собирали, теперь только двести — триста намолачиваем. Обленился народ, никому неохота собирать навоз, отвозить в поля. Иссякает сила земли. Как-то раз старшой был в наших краях на экскурсии, заехал в деревню. Я поводил его по полям, разъяснил положение. Он спрашивает: как же быть? Я говорю: лучше всего раздать землю людям, чтоб каждый на себя работал, ради своей выгоды люди еще будут стараться. Брат ничего не ответил, только попросил: не болтай, что в голову взбредет, слышишь? Не болтай! Не скажу, чтобы я после такого разговора шибко поумнел.
Потом везде стали плавить сталь и чугун, а сельских активистов сделали руководителями. Я, к примеру, возглавлял бригаду из родной деревни. Стали мы и вправду немало выплавили. Ради этого все деревья на склонах гор повырубили. Научиться плавить сталь нетрудно, научиться любому делу можно. Ну скажите, разве трудно быть кузнецом или плотником, обжигать кирпич или известь жечь? Присмотрелся как следует — и освоил. Так же и со сталью — посмотрел, как другие плавят, и выучился. Я там даже за технологию отвечал. Ну а какая польза была от той стали? Само собой, никакой, ни на что она не годилась! Прошло сколько-то времени, из дома приносят письмо: 18


зерно кончилось, жрать нечего, и старые и малые скоро с голодухи помрут. Это тогда называли «година стихийных бедствий». Бросил я сталь, помчался домой спасать свою ораву. Эх, как вспомнишь... Сначала померших с голоду хоронили в тоненьких гробах, потом в глиняных корчагах. А когда люди уже не могли от истощения двигаться, целые семьи оставляли лежать там, где померли. Тогда-то я и перестал быть кадровым работником.
Я уже начал более-менее соображать. Недалеко от нас есть большие угольные копи, так я всерьез решил пойти в углекопы. Пусть даже меня задавит, все-таки перед смертью заработаю немножко денег, куплю зерна по коммерческой цене. Да только я там был без надобности, с деревенской пропиской в рабочие не брали. Мол, выросли на земле, из земли и добывайте пропитанье.
На восточной околице у нас есть еще два садовых участка, сейчас там усадьба старшего сына. Я посадил там виноград, привил хороший сорт персиков — «майская свежесть» называется. Через три года получил урожай — краснющие, налитые, глаза радуются! Повез на рынок. Другие персики по три мао за цзинь*, а мои по шесть мао нарасхват идут. В шестьдесят четвертом, как затеяли «четыре чистки», так я своими руками все порубил — все до единого дерева! Сижу дома и плачу, дней десять не смел к восточной околице приближаться, а все одно — издали гляну и опять плачу...
После того нас притесняли все больше и больше. С той же самой земли собирали уже каких-то сто десять цзиней пшеницы. На целый год человеку выдавали десятка полтора цзиней необмолоченного зерна. Накатал лапши ради приехавшего родственника, испек лепешек на Новый год — и все. Денег мы и в глаза не видели. Вырастил на своей земле земляные орехи, осенью выкопал — так жалко малым ребятам дать попробовать! Ночью при свете лампы поджарил, еще до рассвета тайком отвез на дальний рынок. А если не повезет, задержат по дороге, так все конфискуют. Возвращаешься восвояси, и молчок, не смеешь рта открыть... Да, уж теснили нас вовсю! Что уж тут говорить. Раз бригадир велит мне вести людей в горы высаживать леса — те самые, что мы вырубили, когда вся стра-
* Мао — одна десятая часть юаня. Цзинь — пятьсот граммов.
19


на плавила сталь. Высаживаем дерево за деревом на том же месте. Еще через несколько лет меня посылают вести людей, чтобы жгли известь. Чему научился, то и делать заставляли, только денег не платили. И на стороне зарабатывать не разрешали.
А за этот наш дом надо сказать спасибо старшему брату — все благодаря ему. Чтобы дом построить, тогда нужна была самое малое тысяча с чем-то юаней. Послали старшому письмо, стали просить у него денег. Вообще-то он относился ко мне неплохо, но я все-таки был недоволен. Давным-давно, когда старшой убежал в Восьмую армию, япошки пришли в наш дом с обыском. Тычут ружьем в лицо, допрашивают, куда старший брат делся. Покончили с япошками, пришел гоминьдан. Опять начались обыски, нашли фотокарточку брата, когда он еще студентом был. Начинают брать на испуг: «За такую штуку сразу можем арестовать!» Можете, да где его найдете? Мы, старые крестьяне, хоть и неотесанны, да кое-что понимаем. Все же нас с матерью порядком напугали, мы пустили слезу — пожалели, что не спрятали как следует: а вдруг найдут, что со всеми будет? Старшой где-то там бьет японцев и гоминьдановцев, а мы от тех япошек и гоминьданов- цев прячемся. Потому я и был недоволен: он должен был о нас больше заботиться. Дети растут, то один, то другой собираются семью создавать, а нет жилья — вот родители невесты и не соглашаются. С другой стороны — сколько могут дочери торчать дома, мужей дожидаться? А переезжать к мужу, так хоть какой-никакой шкап нужен. Так вот сидишь целыми днями, ждешь чего-то, с тоски помираешь, а помереть не можешь.
Эти два года — после того, как землю разделили,— стало лучше, всем стало лучше. Но только последние два года.
Сразу же появились кое-какие деньжата. Я тогда с младшей дочерью еще на извести работал, так за каждый мешок стали платить по два мао. Младший сын пошел в красильную мастерскую, которую наша коммуна содержала. Оттуда его послали на полгода учиться в Шанхай, так теперь такой специалист — обойтись без него не могут. Каждый месяц зарплата, а потом премия почти такая же, так что в целом до семидесяти юаней выколачивает. Стар- 20


ший сын после армии нанялся на угольные копи, живет в одиночку. Кому надо было замуж — вышли замуж, кто хотел жениться — женился. Теперь и я могу выкурить сигарету да выпить винца. Все это — в последние два года.
Если сложить вместе все наши земли, получится без малого тридцать му, чуть меньше, чем во время освобождения. К тому же это все-таки взято у производственной бригады на подряд, нам не принадлежит. Мои собственные куски разбросаны в десятке мест, и чего только я не выращиваю — пшеницу и сладкий картофель, гаолян и просо, земляной орех и кунжут, всего помаленьку. Любой прохожий с дороги видит, хорошо ли обработана моя земля. Ведь посевы никуда не спрячешь, они все равно что лицо того, кто сеял. Но некоторые для своих дочерей выбирают мужей из тех, у кого на поле одна трава растет. Такие занимаются отходничеством, торговлей или перевозками. Только мне это не подходит. Дело сложное, надо иметь хорошие связи. А если, к примеру, взял в аренду трактор, о перевозках и думать забудь — ими займутся те, кто побогаче.
Взять на подряд весь склон? Нет, пусть что хотят делают, не возьму. Это нам не по зубам.
Вам, городским, не понять, насколько у нас в деревне все сложно. Вот, к примеру, земля: только в прошлом году поделили участки — в этом опять дележ начался. А почему? Да все потому, что кадровые работники из производственной бригады увидели, что у других арендаторов посевы лучше, чем у них, и решили, что у тех земля лучше. Вот и стали по-новому делить. Знамо дело, получили, что хотели. Когда бросали жребий, они лучшие участки придержали, все разобрали то, что похуже, а потом они хорошие вытащили. И где ж на них управу найдешь? Да, дела наши деревенские...
Что с того, что я лучше знаю свое ремесло? Как говорится, для разбойника главное не ловкость рук, а смелость. Да и не нужно мне неправедное богатство, лучше уж я буду делать все, как положено. Опять же, нынешний курс — на пятнадцать лет, не то что раньше: то в одну сторону, то в другую. Нам, старым крестьянам, надо только вкалывать как следует, и все, глядишь, наладится.


Окольный путь при свете далеких звезд
Он разрешил и даже пожелал обнародовать свою фамилию. Но мы скажем так: этот молодой человек живет на Северокитайской равнине.
Мне много доводилось встречаться с журналистами вроде вас. Меня терпеливо выслушивали, потом уговаривали не заноситься слишком высоко, потом уходили. Очень хорошие люди, вот только в науке ничего не понимают. Я пробовал сам обращаться в разные учреждения, и в Пекинскую обсерваторию, и в Пекинский планетарий, и в Академию наук Китая, и на астрономический факультет университета, и даже в редакцию журнала «Цзысюэ»*. До обсерватории Чжаоцзиньшань, правда, не добрался, слишком далеко! Везде меня встречали весьма сдержанно. Разве что один товарищ из редакции журнала «Цзысюэ» оказал мне сердечный прием, но и там не признали моего открытия, сказали, что «им импонирует моя неудержимая тяга к знаниям» — и только. Дело-то в том, что они просто не понимают. Считают, что мое открытие не имеет никакой ценности, нет, даже не это главное: они просто не признают за мной ни права на открытие, ни тем более права на создание собственной теории. Мне бы очень хотелось встретиться и побеседовать со специалистом, пусть их теоретическая система и отлична от моей, устарела, но все же определенные знания у них есть. Но об этом и речи не было, будто здесь какая-то тайна, не было случая, чтобы принять меня попросили специалиста. Тут и моя вина — без рекомендательного письма никто на тебя не посмотрит. Но духом я не падаю, ведь везде в мире открытие или изобретение часто вынуждено идти трудным, извилистым путем, не может путь к подлинному успеху быть гладким, только мне правду обязательно нужно знать, и тогда я своего непременно добьюсь.
Нет, я никак не могу оставлять в разных учреждениях экземпляры рукописи, тем более рассылать их почтой в издательства: ведь я — всего лишь неизвестный предста-
♦ «Цзысюэ» — «Самообразование».
22


витель младшего поколения, и результаты моего труда легко могут быть украдены. Такое, я слышал, случается сплошь и рядом. Да уж, гладким путь к успеху поистине не назовешь. Я могу поклясться, что хоть один из тысячи да найдется, кто украдет мое открытие, а при наличии богатых, крупномасштабных экспериментальных возможностей он очень быстро докажет значение открытия и создаст новую теорию. К тому времени никто и не вспомнит, что это моя заслуга, напротив. Присвоят ее себе, и тогда для меня все будет кончено. Я знаю, что так бывает, примеров тому полно! Поэтому мне нужно найти такую организацию, которая бы прежде всего признала мое открытие; кроме того, я сам должен руководить необходимыми экспериментами. Надо выпустить книгу. Действовать можно только так.
У меня есть и собственная теория формирования небесных тел, и доказательства, подтверждающие ее. В определенной мере мои выводы подтверждаются и теорией «красного смещения», то есть смещения линий в сторону красной части спектра, а именно относительно большое смещение длины волны. Если «красное смещение» является проявлением эффекта Доплера, то это доказывает, что источник света отдаляется от наблюдателя. Кроме того, в соответствии с общей теорией относительности в сильном гравитационном поле также происходит «красное смещение» спектра. В астрономии «красное смещение» обычно наблюдается в спектрах далеких источников. На основании этого некоторые астрономы говорят о нестационарности метагалактики. Однако не могу не отметить, что мое открытие избавит человечество и от теории «красного смещения», и от теории относительности Эйнштейна; я вывел формулу, итоговую и для моего открытия, и моей теории. Работу Эйнштейна до конца я не дочитал, да мне и необязательно знать ее всю, она изначально ошибочна. Мое же открытие — это отнюдь не дополнение к существующим концепциям происхождения небесных тел, напротив, оно опровергает все имеющиеся теории и может вызвать настоящую революцию в астрономии. Безусловно, я могу доказать, что это так, моя формула полностью это подтверждает.
Меня часто спрашивают — вот так же, как и вы: «Что
23


же ты в конце концов там увидел?» Я не увидел ровным счетом ничего, я сделал открытие, чутье подсказало мне, что это явление существует, и я могу это доказать. При помощи моей формулы. Правда, чуть ли не все астрономы считают, что моя формула неверна, но это потому, что методы исследования, которыми они владеют, и теории, доступные их пониманию, уже устарели, они ошибочны. Порой мне кажется, что мое открытие и даже просто гипотетическое существование его итоговой формулы не признают исключительно из корыстных целей: действует инстинкт самосохранения. Научные исследования слишком часто смешаны с эгоистическими интересами одного человека либо какой-то маленькой группки! Я вижу, вы не согласны, но я все равно так считаю.
Да, я действительно думаю, что ошибаются все и прав лишь я один. Но мне не дают возможности доказать это.
Я не поступал в институт, не было желания, да и ни к чему мне изучать эти изначально ошибочные теории, к тому же я и так добился значительных результатов, какой прок еще в институте учиться? Мне кажется, человеческая жизнь столь коротка, что нельзя откладывать дела на потом, ждать, когда познаешь все, особенно фундаментальные теории. Возьмем, к примеру, математику, здесь вообще конца-края не видно: и элементарная, и средняя, и высшая. А чтобы доказать справедливость моей теории, нужно всего-навсего проделать ряд простых математических вычислений, не вторгаясь в пределы высшей математики.
Основная идея? Пожалуйста: мое открытие доказывает то, что формирование небесных тел произошло не вследствие Большого взрыва, оно отлично от всего, что существует ныне в астрономии, оно — неповторимо, но пока я должен хранить тайну. Вы ведь знаете наверняка, что появление нового, единственно правильного учения о космосе вызовет подлинный переворот и в промышленности, и в сельском хозяйстве, и в науке и технике... А я уже это учение создал!
Для начала мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь авторитетный — хотя все их взгляды на астрономию и ошибочны — перед соответствующей аудиторией официально прочел лекцию о моей работе, обнародовал мое открытие, 24


а потом создал бы исследовательскую группу. Но мне все время объясняют, что «любому человеку, имеющему определенные познания в астрономии, сразу ясно, что никакой «моей теории» не существует», ни малейшего шанса мне не дают. Я только и делаю, что прошу об эксперименте, доказывающем справедливость моей теории, а они, видите ли, считают, что это пустая трата времени и сил! Но я готов вести борьбу со старыми воззрениями до победного конца.
Астрономией я занимаюсь давно, уже девятнадцать лет, не бросал даже во времена «великой культурной революции». Как раз накануне ее, еще во втором классе начальной школы, я вступил в детский астрономический кружок, в то время мои сверстники предпочитали заниматься в кружках авиамоделирования, в военно-спортивных группах, я же выбрал астрономический, самый малочисленный — руководитель да четыре ученика, желающих практически не было. А сегодня лишь я один продолжаю заниматься теорией происхождения небесных тел, остальные трое честно стали рабочими! Руководитель кружка умер, покончил самоубийством: его причислили к «группировке 17 мая»*, а он испугался и выбросился из окна. Как я влюбился в астрономию? Когда я учился в первом классе, в Хуабэе был случай потрясающего солнечного затмения, все подробности освещались в газетах, это было поистине грандиозное событие! Мне очень захотелось узнать причину этого отклонения: не есть ли оно неотъемлемая часть постоянного? Конечно, я сейчас так говорю, а тогда для меня это было просто чудом. Окончил второй класс, прямо перед каникулами началась «великая культурная революция», я учился по книге «Сто тысяч почему» и по учебнику астрономии для средней школы, когда встречались незнакомые слова, обращался за помощью к старшей сестре. В общем, когда другие бездельничали, развлекались и гуляли, я уже начал свои исследования. Я больше всех на свете почитаю Эдисона, его изобретение — дело рук одиночки, ведь в самом начале у него не было никаких средств для опытов, ему толь* Во времена междоусобной борьбы цзаофаней и хунвэйбинов в 1968 году была выдвинута версия о существовании «контрреволюционной группировки 17 мая», из-за чего пострадали многие молодые люди.
25


ко мешали. А ведь открытие Эдисона — это для человечества не меньше, чем промышленная революция. Вот, например, и Ватт тоже особой известностью не пользовался, но то, что его теория оказалась правильной, разве не свидетельство успеха? Да вы сами можете отыскать такие примеры, стоит лишь книгу раскрыть, а ведь эти ученые не были астрономами. Да никто не имеет права говорить, что мое открытие и моя теория неверны, потому что просто пока этого ни один человек в мире не понимает. В начальной и средней школе мои исследования в основном сводились к простым наблюдениям; я скопил денег и купил подзорную трубу, самую примитивную, потом я купил увеличительные стекла, сам сконструировал объектив. Переделанная мной подзорная труба имела уже трехкратное увеличение и десятикратное приближение. Как было здорово! Отчетливо стали видны звезды четвертой величины*, их свет походил на свет электрических лампочек! Я всегда мечтал о человеке, способном воспринять мою теорию, и в будущем наверняка кто-либо скажет: «Наша единственно верная теория происхождения небесных тел начиналась с этой картонной подзорной трубы». Но все это было уже потом. После разгрома «банды четырех» стали призывать больше выдвигать научно- технические кадры, подготовительный этап для меня к этому времени был уже завершен, мне хотелось найти какую- нибудь одну специальную тему. Я наблюдал, анализировал, но в обсерватории, где я тогда работал, с оборудованием были проблемы, и я решил: а почему бы в таком случае мне не заняться теорией? Я выбрал чисто теоретическую задачу, которую легко решить с помощью моего открытия. Прежде всего я выбрал направление, аналогичное «гипотезе Гольдбаха»разве не так поступает любой гений? Я избрал «отрицание существующей теории происхождения небесных тел», создал собственную теорию, усовершенствовал ее, и вот — открытие; я убежден, что оно правильное, хотя и отрицает все, что есть в астрономии
♦ Звезды малой яркости. (Прим, авт.)
♦♦ Гипотеза, известная под названием «проблема Гольдбаха», — одна из известных проблем теории чисел, заключается в доказательстве того, что всякое целое число, большее или равное шести, может быть представлено в виде суммы трех простых чисел. 26


сейчас! Но я не потерял головы от счастья, ибо с самого начала знал, что способен на это. К тому же я понимал, что создать верную теорию — это полдела, гораздо труднее заставить воспринять ее. В душе я готов к трудностям — так было всегда, и в древности, и в наши дни, и в Китае, и в других странах. Я получаю тычки со всех сторон, но духом не падаю. Нет, это вы неверно говорите, вы ведь в астрономии не разбираетесь, к этому нельзя прийти путем обычных логических рассуждений, вы должны узнать и понять все, что касается моего открытия, лишь тогда можно делать выводы. Вот, например, дерево. Как вы можете утверждать, что его, например, не существует или что оно бесполезно, если оно уже выросло? Проблема ведь в том, что как обычного человека нельзя заставить понять мое открытие, так невозможно заставить воспринять его и специалистов с их мертвыми, консервативными убеждениями, вот почему столько хлопот возникает.
Я считаю, что и одиночке по силам любая работа. Все мировые изобретения и открытия — результат умственной деятельности одного человека, гения. На мой взгляд, коллектив в такой сфере, как наука и техника, лишь прислуживает одному-единственному великому уму. Личности. Вот сейчас, например, мне коллектив нужен, но только для того, чтобы экспериментально подтвердить все, до чего я додумался. Нет, с этим я не согласен. У меня свое мнение о взаимосвязи личности и общества, о ценности индивидуального таланта и мудрости масс. Чтобы объяснить людям свое открытие, я вынужден был изучить и эти вопросы, не имеющие ничего общего с астрономией, иного выхода не было.
Сейчас я временно работаю в типографии, я никогда не устраиваюсь на постоянную работу! Семья, безусловно, настроена против меня: ведь я все деньги трачу подчистую; они меня не понимают, абсолютно ничего понять не могут. Но им приятно видеть мои старания, порой даже говорят: «Таких тружеников, как ты, поистине немного». Старшая сестра дает мне прочесть все газетные сообщения о молодых талантах-самоучках, чтоб подбодрить меня. Изо всех сил пекутся о моем здоровье, мать постоянно твердит: «Здоровье погубишь! Ну что мне с тобой делать!
27


Негоже так, не выходит — не надо, только не сиди ты сиднем всю ночь». Я ведь ежедневно просиживаю за работой до двух часов ночи, читаю, думаю, считаю, проверяю свои выводы. Я чувствую, что заставляю близких страдать, они ничего не могут поделать со мной и сердятся, видя, как я считаю ночи напролет; для них самое мудрое — оставить меня в покое. Мне и так нелегко! Ежедневная работа до двух часов ночи, приходится читать, думать, все время уточнять и совершенствовать свою теорию. Я уже сделал исключительно важный шаг — попытался объяснить не какую-то отдельную проблему в астрономии, а возникновение солнечной системы, метагалактики, к тому же создал целостную теорию, подтверждающую мои выводы. Но раз им хочется поговорить — пусть говорят, я ведь не безумец какой-то и не злоумышленник. А хоть бы и безумец, в самом деле, ведь я прав, я готов бросить вызов всей нашей Вселенной!
Поражение? Ни за что. Ну, если и возможна там какая-то одна ошибка из миллиона, то я могу даже изменить тему, взять, например, такую: «Связь инопланетян с Бермудским треугольником», у меня есть кое-какие собственные соображения на этот счет. Я должен свое открытие оберегать, вдруг право первооткрывателя уплывет к иностранцу какому-нибудь, и будет мне совестно перед народом. Но не верится, что кому-либо за рубежом в короткий срок удастся сделать такое же открытие, тем более вывести теорию, я ведь шел к ней очень своеобразным путем. Один товарищ, который тоже пришел в Академию наук КНР со своим научным изобретением, сказал так: «Твое открытие превосходит все достижения в области исследования небесных тел». Трагедия, видимо, в этом и заключается.
Я совершенно здоров, хотя некоторые считают меня сумасшедшим, вот смех-то! Они сравнивают меня с изобретателями вечного двигателя, а в действительности между нами ничего общего нет! Я знаю, что вечный двигатель невозможен, это противоречит основным принципам науки, но я хотел бы обладать твердостью духа и смелостью изобретателей, как и они, упорно, шаг за шагом идти к цели, познакомить весь мир со своим открытием. Вечный двигатель абсолютно бесполезен, а следуя моей тео- 28


рии, освобожденную энергию солнечной системы — применяя сравнительно простые преобразователи — можно превратить в электричество и поставить на службу человечеству.
Что ж, это свидетельствует лишь о том, что вы так ничего и не поняли. Я уверен, что на Земле нет ничего невозможного, надо только, не сворачивая, карабкаться вверх, ведь многие, кто добился успеха, прошли через те же трудности, что и я. А чем я хуже?
Первые посетители
В этот день в ресторан интуристовского отеля «Янъцзин» впервые стали допускать рядовых граждан КНР. В зале европейской кухни — седовласый старик с супругой.
Вообще-то говоря, в такие места должны пускать всех без ограничений. В пятидесятые годы, когда отель «Дружба» назывался еще гостиницей для специалистов и там жили в основном советские, ресторан часто пустовал, но китайцев все равно не пускали. Я однажды пришел, сел за столик. Ко мне подбегает официант: «Эй, товарищ, здесь только для иностранных специалистов!» Я не стал с ним спорить всерьез: «А вот я и есть специалист! Неси меню».
Такое и в Сянгане встречается: на лучших столиках в дорогих ресторанах всегда стоит табличка «Занято», но если появится иностранец, стол оказывается незанятым. Я приходил, садился и говорил бою: «Обслуживай сначала меня, а если появится тот, для кого «занято», я перейду куда-нибудь». Я объездил пол мира, но такое встречал только в Китае и в Америке — там в некоторые места не разрешали входить чернокожим. Но у белых американцев это от гипертрофированного «чувства расового самоуважения», а у нас? У нас некоторые страдают комплексом неполноценности... Так что несколько минут на29


зад, когда корреспондент пекинской «Вечерки» стал интересоваться моим мнением, я ответил: «Относительно качества блюд пока еще сказать ничего не могу, а то, что отель открыл двери для всех граждан,— правильно, давно пора». Что я еще мог сказать?
Я, когда упоминал о Сянгане, имел в виду старый Сянган. В сорок девятом году я там прожил пять месяцев. По тогдашним ценам за шестьдесят сянганских долларов можно было нанять прислугу из Гуандуна. Сейчас на это и шестисот не хватит! Все равно тогда тоже жаловались на дороговизну, на высокий прожиточный минимум. А сравнишь с сегодняшними ценами — жуть берет! Тогда пачка лучших сигарет стоила доллар, завтрак — несколько медяков. А сейчас можно что-либо купить на медные деньги? Их пора вообще изъять из употребления! Правда, и зарплата там тоже растет, как говорится, лодка поднимается вместе с приливом.
Несколько лет назад я ездил с ознакомительной целью в Германию. Увидел там большую, размером с термос, бутылку «кока-колы», очень изящно сделанную, хотел привезти своей половине, но потом передумал — тяжелая, да и люди посмеиваться будут. Я много лет не выезжал за границу, теперь поехал — смотрю, все кругом так дорого, что чувствуешь себя как на Ванфуцзине* с тремя медяками в кармане...
Все же я привез немного кофе — нет, не растворимого, это невкусно. «Нестле» тоже не годится, нет ничего лучше кофе, смолотого собственноручно. (Его супруга добавляет: «Он без кофе просто не может жить. Когда в «культурную революцию» его прорабатывали, одним из обвинений было: пьет кофе, как простой кипяток».) Цзаофани не понимали, что кофе всего лишь один из напитков! (Подошел официант: «Что будете заказывать?» Он заказал несколько блюд на сумму в семь с чем-то юаней. Официант задал тот же вопрос нам, а потом опять обернулся к супругам: «Еще чего-нибудь хотите?» Получив отрицательный ответ, добавил: «Если чего хотите, говорите сразу». Когда он ушел, супруга нашего собеседника проворчала: «Совсем не знают обхождения — «чего хотите» да «чего заказывать будете». А надо «не желаете ли еще чего-нибудь». Но кто ♦ Главная торговая улица в Пекине.
30


знает, хорошо ли здесь готовят!») Верно, а кроме того, сначала следует обращаться к даме, ведь так? Но ладно, не будем обращать внимания, мы ведь пришли хорошо покушать, а в газетах сказано, что здесь работает большой мастер европейской кухни.
Что ж, неплохо: холодная закуска, горячее, десерт, и всего на семь юаней! Мы шиковать не собираемся, нам главное, чтобы еда была хорошая. (Действительно, насколько мы заметили, из всех посетителей он сделал самый недорогой и продуманный заказ.) Всегда любил как следует поесть! В «культурную революцию» всю нашу обстановку, диван, ковер и прочее, пожгли или поломали, но мы не стали обзаводиться новой — все тратим на еду. И в сберкассе ничего не храним, не получается. Я слыхал, что в шанхайском «Красном доме» большой выбор французских блюд, особенно хорошо мясо на гриле. В пекинском ресторане «Москва» неплохие пирожные, только надо их кушать прямо там, на месте, и обязательно требовать сливочный крем — молочный не годится. Тяньцзиньский «Кислинг» ничего особенного не представляет. (Жена откликается: «Все лучше, чем пекинский!») Ну, это ты пятидесятые годы вспомнила. Зато в Пекине хорошо организуют банкеты и дружеские встречи. На прошлой неделе мы были на улице Синьцзекоу в «Обители гурманов»: тамошние танбаоцзы* и куриные пельмени лучшие в Пекине. К тому же в этой «Обители» работают мои земляки — их повар, говорят, приехал из Ханчжоу. Золотые руки! Это не очень далеко отсюда: десять с чем-то остановок до Сиданя, там пересесть на двадцать второй автобус и еще восемь остановок. Нет, недалеко.
За границей мне довелось познакомиться со всеми основными кухнями. Хуже всех готовят немцы. Я там прожил не один год и чем дальше, тем острее чувствовал, что эта ко всему способная нация обращает мало внимания на еду. Правда, я жил там в те времена, когда у них царила бедность. В восемьдесят первом году, когда я поехал снова, стало куда лучше. И все равно обслуживание хорошее, а вкус не всегда на высоте. В сорок пятом году в Австрии мы, большая группа китайцев, хотели хоть разок поесть родной еды, но не было ни денег, ни приправ. На- * Танбаоцзы — паровые пирожки с бульоном вместо начинки. 31


конец раздобыли «весеннюю лапшу»,— вы знаете, что это такое? — набросились на нее, едим, а у самих от волнения слезы текут. Потом в Берне консульские пригласили нас на рождество, все угощение было от «Нестле» — пирожные, конфеты. Я в тот день до отвала наелся «лучшего в мире шоколада «Нестле» — консульские злились, но сказать ничего не посмели, побаивались меня. А в Пекине европейская кухня, видать, кончается, остались только французские «Максим» и «Миним» (речь идет о двух ресторанах, открытых Пьером Шарденом в районе Чун- вэньмэнь). Может, там и хорошо, но мы туда не ходим. Ведь что означают их названия? «Самый большой» и «самый маленький». В «самом большом» сплошь иностранцы, в «самом маленьком» одни китайцы. Нет, я туда не ходок. И вообще в Пекине много странностей: например, в экспресс-кафе дороже, чем в нормальных ресторанах. Я заходил в несколько заведений — везде дорого. Складывают капиталы, рисуют над дверью вывеску на чужом языке и взвинчивают цены. Экспресс-кафе у нас неконкурентноспособны — у китайцев времени в избытке. Поведут гостей в какую-нибудь харчевню, угостят вместо западной кухни горячими сосисками, и никакие экспрессы им не нужны.
Мы каждые четыре-пять дней втискиваемся в автобус, едем куда-нибудь, гуляем, потом ищем, где бы покушать. Сегодня нас привела сюда газетная реклама. Сообщили, что с сегодняшнего дня ресторан «открыт для посторонних». Значит, иностранцы здесь «свои», а мы — «посторонние»...
О, неплохо, бифштекс вполне приличный, разве что мясо чуть-чуть старовато. (Когда принесли заказ, они тщательно расстелили бумажные салфетки, положили вилку слева, нож справа и стали аккуратнейшим образом отрезать кусок за куском. Супруга заметила при этом: «Перепутали, сначала должны были принести первое, суп. Но ждать не стоит — кто знает, когда они вспомнят о супе?») В Калькутте мне однажды подали бифштекс — острый, рот дерет, и не продохнешь. Попросил сменить — подали такой же. Индусы не очень большие кулинары... Во всем мире лучшая кухня — китайская, а лучшие евро-
32


пейские блюда в Китае можно получить в Сянгане.
Меня? Меня зовут Хан Сяоцзу. (Его жена добавила: «Столько времени беседуем, я думала, вы догадались, кто он такой».) Да, я участвовал в «восстании двух авиакомпаний». Вы слышали об этом восстании? Столько лет прошло, люди стали забывать обо мне. Но в последние года два приходится чаще участвовать в общественной жизни, стали понемногу вспоминать. Некоторые не верят, что я еще живу на свете. Когда я выезжал за границу, мне позвонил один друг молодости и закричал: «Ты вправду тот самый Малыш Хан?» Да, тот самый, только называют меня теперь Почтенным Ханом.
Детство у меня было тяжелое. Отец и старший брат долго маялись без работы, распродавали недвижимую собственность. Я с малых лет понял, как важно иметь хорошую профессию. Тогда целью моей жизни было стать инженером. Каким? По радиотехнике.
В двадцатые годы под радиотехникой понимали передатчик и приемник, использовали большие электронные лампы и крупные детали, более примитивные, чем те, что найдешь сейчас в самых простеньких устройствах. Да и вся история радио насчитывает каких-нибудь сто лет, просто развивается оно очень быстро. В средней школе я помогал однокашникам из зажиточных семей собирать радиоприемники, причем не брал денег: был благодарен и за то, что мне разрешали возиться с приобретенными ими деталями.
В вузе я пошел на электромеханический факультет. Сейчас специализация стала очень разветвленной, а тогда просто говорили: «изучаю электричество». Оно делилось на «сильное» и «слабое». «Сильное электричество» — это электродвигатели, «слабое» — то, что ныне именуют электроникой. После двух курсов семья не смогла больше платить за мое обучение, так что мне пришлось зарабатывать деньги и самому содержать себя. В Ханчжоу я сооружал две радиостанции. Раньше была одна, правительственная, которая днем передач не вела. Богатые студенты со старших курсов наняли меня, чтобы оборудовать новую — главным образом для их собственного развлечения. Это и помогло мне не только закончить уче33
2—1397


бу, но и приобрести даже некоторую известность.
После получения диплома меня наняла телефонная компания и поручила соорудить еще одну станцию, для широкого вещания. В ту пору этим ведали телефонные компании. Занимаюсь я радио, а у самого дома нет электричества, приходится пользоваться древесным углем и паяльником, которым ведра лудят. Потом я приспособил для освещения сделанный мною же аккумулятор, и в комнате зажглась слабая лампочка. Это увидел один мелкий предприниматель и предложил, чтобы я по вечерам изготовлял аккумуляторы, а он будет их продавать. Торговля не пошла, потому что мои аккумуляторы предназначались прежде всего для автомашин, а он не знал никого из шоферов. Тогда аккумуляторы стал приобретать хозяин другой лавки, который раньше водил машину и сохранил старые связи. Посмотрел я на то, как торговцы сидят и ждут, когда их осчастливит покупатель, и решил, что никогда не буду заниматься коммерцией. После победы над Японией всякий, кто имел возможность перевозить грузы по воздуху, легко богател, но я этим не занимался. Это не по мне. Я знаю технику и могу обеспечить себе приличную жизнь.
В вузе я был председателем студенческого совета. В те годы то и дело происходили трагические инциденты — «Тридцатое мая», «Восемнадцатое марта»*... Мы каждый раз выводили студентов на улицы, жгли японские товары, устраивали демонстрации. Но мы понимали, как бедна наша родина, как ее обижают, мы понимали, что одними демонстрациями и кострами из иностранных товаров делу не поможешь, что надо осваивать технику и отдавать свои знания родной стране.
Проработав какое-то время на радиостанции, я сдал экзамен в авиакомпанию «Европа — Азия», созданную при помощи германских капиталовложений. Первоначально китайская доля была не очень велика, но позже возросла до пятидесяти одного процента, так что контрольный пакет акций стал принадлежать китайской стороне. Совершенно верно, уже тогда появились «смешанные пред-
♦ 30 мая 1925 года британская полиция расстреляла мирную демонстрацию в Шанхае; 18 марта 1926 года реакционные власти расправились в Пекине с участниками антиимпериалистического митинга. 34


приятия». Когда я туда пришел, предприятие было небольшое, причем от китайцев все держали в секрете — например, не разрешали им присутствовать при ремонте самолетов, позволяли быть только заместителями и помощниками.
Я был в подразделении радиосвязи, которым руководил немец, в радиотехнике разбиравшийся слабо. Прежде он был радистом на самолете; однажды во Внутренней Монголии он забавы ради сбросил бомбу на отару овец, за что пастухи обстреляли самолет, прострелили ему ногу, и он был переведен на наземную работу. Представитель китайской стороны учился за границей, знал теорию радиодела, но сам мало что умел. Между ними скоро испортились отношения, начались взаимные обиды, ссоры. А я, придя в подразделение, довольно быстро стал подниматься по служебной лестнице.
Когда-то на самолетах не было радио, пилоты летали по картам, полагаясь на свое знание местности. Из-за этого я однажды чуть не расстался с жизнью. Недавно прибывший иностранный пилот, человек легкомысленный, однажды полетел со мной вдоль Янцзы. Летел, летел и сбился с пути. Внизу видны города, а он не может их различить. Я-то могу, я вижу, что мы кружим над Сучжоу, но между мной и ним слой звуконепроницаемого стекла, можно только объясняться знаками. Я жестикулирую, а он не понимает. Зато я понял его знаки: сейчас мы начнем падать. Кое-как приземлились возле поселка Мочэн — это название я не забуду до конца моих дней. Он в растерянности остался около самолета, а я побежал искать телефон, чтобы доложить о происшествии. Первые слова управляющего были: «Ты кто? Слава богу, а то мы уж подумали, что он и тебя угробил».
Позже мы импортировали более крупный самолет с навигационными приборами. Тот немец не решался к ним притронуться, я же потихоньку стал их осваивать. Когда один из приборов сломался, немец стал требовать отправки его на ремонт в Германию, а я взялся починить прибор на месте. Управляющий согласился — без прибора пилоты теперь отказывались летать, компания несла убытки. Когда мне удалось устранить поломку, я поднялся еще на одну ступеньку по службе.
35
2 =


Я задался целью сделать копию прибора, но занимался этим тайно, никому не решаясь рассказывать. Зарплата у меня была уже довольно высокая, так что я покупал детали и работал дома. Когда же управляющий отбыл в отпуск, я стал работать и проводить испытания уже открыто. К его возвращению мы с помощниками закончили работу и провели испытательные полеты. Мы даже улучшили прибор, использовав американские чертежи. Потом случилось так, что начальство направило меня на стажировку в Германию. Это была последняя группа стажеров, поехавшая в Германию,— шел сороковой год, началась вторая мировая война.
Троих из нашей группы послали в авиакомпанию «Ганза», но меня туда не взяли. Кто-то сказал, что этот Хан Сяоцзу уже скопировал навигационное устройство, нельзя допустить, чтобы он украл у нас и другую технику. Тогда я попросил посольство, чтобы меня отправили обратно домой, но посольские были заняты подготовкой к эвакуации и велели мне оставаться. После разрыва наших отношений с Германией я самостоятельно нанялся на завод «Сименс», где и работал над авиационными радарами вплоть до 1945 года.
Жизнь в ту пору была очень тяжелой: зарплата высокая, а ничего съестного не купишь, каждый день налеты английской авиации. Случаев погибнуть было предостаточно, ведь нам предписывалось и после воздушной тревоги никуда не отлучаться и продолжать работу. Я все ждал, когда английская бомба упадет поблизости от нас, да никак не выходило. Один раз, правда, попали, но у меня в тот день был выходной. Политической проверкой власти мало занимались, разрешали мне работать, даже ставили на сверхурочные. После войны я очутился в Вене.
Держав-победительниц было пять: США, СССР, Китай, Англия и Франция, но на вечере в честь победы не было китайских флагов. Я спросил почему, начальство ответило, что у них китайских флагов нет. А у меня был, я еще из Сянгана привез китайский флаг, который все это время висел над моей кроватью. Кроме того, я попросил одну эмигрантку изготовить партийное знамя. Конечно, то были флаги Китайской Республики и гоминьдана, ведь в то время я понятия не имел о компартии, знал лишь, что есть так 36


называемая «чуждая партия», которая все время причиняет неприятности гоминьдану. Как-то само собой получилось, что «зарубежные» китайцы поручили мне организовать эмигрантский комитет. С этого времени у нас появились и свои «документы», и большая печать; мы смогли вступать в сношения с властями, выдавать брачные свидетельства — словом, легализовались. В то самое время два корреспондента «Чжунъян жибао»*, Лу Кэн и Юэ Шужэнь, прибыли в Европу, будучи аккредитованы при американской армии. Ту самую «весеннюю лапшу» мы вместе с ними ели. (Жена добавляет: «В «культурную революцию» нам здорово досталось из-за Лу Кэна! Меня во время разбирательства спрашивали как раз об отношениях мужа с Лу Кэном и Дай Аньго».) Я всю жизнь дружил с теми двумя журналистами, а Дай Аньго был просто моим начальником. Лу Кэн в ту пору был большим патриотом! Я и сейчас часто о нем думаю, а когда он приезжает в Пекин, мы обязательно встречаемся. Я иногда читаю его статьи в газетах — перо у него по-прежнему острое! Что? Он снова уехал в Америку? Ничего, вернется, мы опять отведаем «весенней лапши».
Ближайшее китайское консульство находилось в Швейцарии, и я поехал в Берн. Там мне сказали: «Можете вернуться в Китай на пароходе для беженцев». На каком основании? Мы не беженцы, мы, как тогда говорили, «творцы возрождения страны». Потом я получил из дома деньги и предписание вместе с директором нашей компании отправиться во Францию на Всемирный конгресс гражданской авиации. Во Франции мы пробыли полгода, деньги кончились, а посольство нами совсем не интересовалось. Как раз тогда проживавшие во Франции китайцы собрались на свой съезд и попросили меня рассказать о положении китайских эмигрантов в Германии и Австрии. На съезде я крепко обругал наше посольство; часть из сидящих в зале плакала, другие поддержали меня. На следующий день посольство прислало мне билет на самолет и попросило поскорее уезжать восвояси — они не хотели иметь со мной неприятности. «Эр-Франс» доставила меня в Калькутту, там я сел на самолет «Китайской авиакомпании»,
♦ «Чжунъян жибао» — центральный орган гоминьдановского правительства.
37


добрался до Куньмина, а оттуда уже прилетел в Шанхай.
К этому времени «Европа — Азия» уже превратилась в «Центральную авиакомпанию» — вторую по значению после «Китайской». Я был назначен главным инженером и по-прежнему пользовался поддержкой персонала. В те времена слово главного инженера считалось решающим, не было бесконечных обсуждений и пререканий.
Гоминьдановцы умели привлекать к себе людей, причем ко мне, как беспартийному, относились особенно вежливо. Они даже организовали мне командировку в Америку как компенсацию за то, что в Германии пришлось так тяжело. Вскоре после моего возвращения гоминьдан начал планировать бегство на Тайвань; было выражено пожелание, чтобы туда перебазировалась и «Центральная авиакомпания». Мы этого не хотели, долго тянули, потом перебрались в Гуанчжоу. Там закрепиться не удалось, переехали в Сянган. Потом мы восстали против гоминьдана* и вернулись сюда. О «восстании двух авиакомпаний» — «Китайской» и нашей — министерство авиапромышленности и Главное управление гражданской авиации готовят книгу. Ее пишут уже третий год, значит, скоро выйдет.
В «восстании двух авиакомпаний» немалую роль сыграли коммунисты. Второй шеф нашей компании, учась в военной школе Вампу, жил в одной комнате с премьером Чжоу, был связан с компартией. Кое-что сделал и я — был членом комитета, учрежденного во время восстания. Всего нас в комитете было семеро; некоторые не вернулись в КНР, некоторые вернулись и снова уехали, я остался. Восстание началось 9 ноября 1949 года, затем мы поехали в Гуанчжоу обсуждать разные проблемы, самой острой из которых была зарплата. Одно из предложений: переводить сянганские доллары в юани Народного банка. Но этого нельзя было делать. К примеру, я получал четыре тысячи долларов. Если переводить по курсу, сколько получится? Четыре тысячи юаней! Можно каждый месяц по легковой машине покупать. Я стоял за другое предложение: не понижать зарплаты, сохранить прежний жизненный уровень. Главный директор не явился, я представлял «Центральную авиакомпанию». После долгих споров мне удалось убедить
* Имеется в виду разрыв с гоминьдановскими властями и установление контактов с правительством КНР.
38


коллег, и второе предложение прошло. Как можно было требовать, чтобы компартия покупала нас за большие деньги — ведь мы же возвращались, чтобы помочь стране переносить трудности! Коммунисты в этом обсуждении не участвовали, хотели, чтобы мы решили сами.
Главный директор нашей компании сначала вернулся на материк, потом снова уехал. Из «главных» остались я и старший пилот, товарищ Пань Годин. Хороший человек, ему пришлось ради возвращения развестись с женой. Ну и жестоко же поступили с ним во время «культурной революции»! После возвращения он оказался совершенно неустроенным, вечно нуждался в деньгах, пришлось продать фотоаппарат и все такое прочее. Услыхав об этом, премьер Чжоу очень разволновался: «Нельзя допускать, чтобы Пань Годин продавал вещи! Мы должны найти для него деньги».
Премьер и мне помогал. Когда боролись против «трех и пяти зол»*, меня избрали одним из главных объектов борьбы, но премьер заявил: «Хан Сяоцзу не может заниматься такими вещами, в противном случае он не вернулся бы на родину». После этого меня еще денек продолжали критиковать, а уже через день сделали помощником командира отряда по борьбе со злоупотреблениями... Каждый раз, когда я встречался с премьером, не успею и рта раскрыть, как он берет меня за руку и приговаривает: «A-а, Хан Сяоцзу, Хан Сяоцзу...» Мое направление на работу в Тяньцзинь тоже не обошлось без его участия. Дело в том, что тогда в Тяньцзине были свободные особняки, а в Пекине не было. Премьер же боялся, что жить в Пекине мне будет неудобно. Я был назначен сразу на четыре должности: директор секретного завода в Тяньцзине, главный инженер по средствам связи при Управлении гражданской авиации и так далее. Поначалу мне выдавали двойную зарплату — по сегодняшним деньгам примерно шестьсот в месяц, но в пятьдесят втором году я сам попросил о снижении, так что теперь получаю около трехсот. Тогда цены были невысокие, а у государства — кругом нехватки, поэтому я чувствовал себя неловко: приехал помочь стра-
♦ Проходившая в начале 50-х годов «борьба против трех и пяти зол» была направлена против разного рода злоупотреблений в сфере экономики.
39


не переносить трудности, а сам деньжищи огребаю.
Позднее завод был передан в ведение Генштаба, меня аттестовали инженером второго разряда. В пятьдесят восьмом мы начали осваивать космос, и меня перевели в эту область. Я стал считаться военным, получил ранг полковника. Только два инженера имели более высокое звание — старшего полковника. Некоторые заворчали: «Мы всю жизнь отдали революции, а этот Хан Сяоцзу перебежал в последний момент и оказался выше нас». Сказать по правде, «полковник» — это только звание, зарплату же я получал выше, чем генерал-майор.
В пятидесятые годы удалось кое-что сделать, в шестидесятые стало куда хуже — начали бросаться людьми, потом пошла «великая культурная»... Сейчас я в отставке, но еще мог бы работать. Я говорю нашему руководству: «Не смотрите, что я всего лишь числюсь советником, можете давать мне любые задания из области космонавтики — постараюсь выполнить». По-прежнему каждый день хожу на работу, утром меня отвозит шофер, сижу какое-то время в кабинете, читаю «Большой информационный бюллетень» и тому подобное, в двенадцать возвращаюсь домой. Не ездить нельзя — мне часто приходится брать с работы инструменты. Я ведь занимаюсь ремонтом телевизоров, особенно цветных. Раньше и черно-белые чинил, теперь перестал. Мои клиенты — сплошь старики, друг другу меня рекомендуют, вот и получается, что старик стариков обслуживает! И сейчас в доме несколько «ящиков» ждут своей очереди. Коллеги тоже ко мне обращаются, но теперь все реже. Оберегают меня, боятся переутомить! У вас сломаемся телевизор — можете принести мне, только приятелям не рассказывайте!
В восемьдесят первом году поехал в Федеративную Германию. Тридцать с лишним лет не выезжал, однако смотрю — вроде бы ничего! И немецкий не забыл, и в деле разбираюсь. Навестил я «Сименс», старые сослуживцы все на пенсии, молодежи я кажусь каким-то прадедушкой. Тот одноногий радист жил в Африке, потом вернулся. Из какого-то дальнего угла примчался на машине, чтобы со мной повидаться. Все не верил, что я живой. Живой, говорю, и кое-что даже успел сделать. Как запустят у нас 40


какую-нибудь штуку в космос, мне тоже премию дают. За рубежом старался экономить государственные средства. Там консервы дешевые, так я каждый день консервами питался. В рестораны не заглядывал — разве что на банкет. Меня сопровождал один товарищ, так не ему обо мне, а мне о нем пришлось заботиться, тем более что он не знает немецкого. Ему хотелось купить цветной телевизор, так я с ним множество магазинов обегал, пока не купил испорченный за сорок марок — это все равно что сорок юаней. Он спрашивает: «А его можно отремонтировать?» Почему же нельзя? Вернулись, я повозился, телевизор и заработал. Вот в самолете мне пришлось худо — нечего было курить, я всё валюту экономил, в аэропорту не купил, а в самолете не раздавали. Смотрю — неподалеку сидят соотечественники, у каждого хорошие сигареты, так захотелось попросить хоть пачку! Это была сборная страны по волейболу, возвращалась с турнира. Прилетаем в Пекин, я из таможенного зала высмотрел свою половину и кричу: «Брось поскорей пачку сигарет!»
Да, я человек очень эластичный. В «великую культурную революцию» меня прорабатывали одиннадцать месяцев. Недавно в министерстве меня спрашивают: «Кто во время «культрева» измывался над тобой?» Я отвечаю: «Ничего такого страшного не было, они люди неплохие, я им даже признателен». Они же меня не били! Посылали в «школу кадров»*, так я там бригадиром на кухне был, потому что знаю толк в еде! Позавчера подходит ко мне один кадровый работник, член партии, берет меня за руку и говорит, сам в слезах: «Я виноват, прорабатывал тебя!» Я в ответ: «Я искренне сказал, что признателен вам. Помнишь, меня в карцере заперли, так ты мне курево покупал!» Это действительно неплохой человек. («Нет, вы посмотрите на этого старикашку! Чего с ним только не делали в «великую культурную», а он еще их благодарит. Меня тоже прорабатывали, вот уж страху натерпелась. Сначала говорили, что я жена шпиона. Потом устроили проверку — стали говорить, что я сама и есть шпион... Ковер, кожаный диван — все, все пропало!» В голосе супруги гнев и непри-
* В период «культурной революции» так назывались лагеря, в которых физическим трудом «перевоспитывали» интеллигенцию и служащих.
41


миримость.) Они не добились от меня того, чего хотели, тогда за нее взялись. Когда я ездил в ФРГ, один товарищ говорил мне: «Почтенный Хан, ты не должен встречаться со своей прежней, немецкой женой!» А как можно встретиться? Она же живет в Демократической Германии, ей в Федеративную приехать труднее, чем мне из Китая!
Дети живут не с нами. Денег я им тоже не даю, пусть привыкают к самостоятельности. У нас семь комнат, два туалета, большая и малая кухни. Но это все предоставлено государством лично мне, всему я нахожу применение, так что детей жить к себе я не зову. Каждая комната приспособлена подо что-то определенное. Детей пятеро, но только один из них — нормальный студент. Учится в педагогическом, дает уроки в средней школе.
Ой, какие неудачные у вас креветки! Вот когда мы отмечали тридцатилетие «восстания двух компаний», нам подали омаров — в руку толщиной и вот такой длины! Со сливочным маслом, с соусом — красота!...
Десятитысячники
Тяньцзинь. Отдельный кабинет ресторана «Дэнъинлоу». Молодая супружеская пара. Жена одета в ярко-розовую полупрозрачную блузку и черные форменные брюки, рядом с ней на столе лежит фотокамера марки «Чайка» с двумя объективами. Она заказала шесть блюд, потом сбегала на улицу, принесла жареную курицу и стала есть, разрывая мясо руками и сплевывая кости на пол.
Через несколько минут у нас завязывается разговор. Муж ее очень не любит раскрывать рот, лишь изредка вставляет одну-две фразы.
А у вас, уважаемые, глаз наметанный. Мы оба самые настоящие крестьяне. Из уезда Цзинхай, земляки Хо 42


Юаньцзя. Слыхали про Хо Юаньцзя*? Про него по телевизору целый сериал показывали, здорово интересно. А внук Хо Юаньцзя, сын его дочери, и сейчас живет в Цзинхае! Учительствует в школе, больше ничего делать не умеет.
А вы сами откуда будете? А, это место хорошее. Куда там Цзинхаю, пожалуй, почище даже Тяньцзиня. Мы сюда спозаранку заявились, как стемнеет, поедем обратно. Убирать пшеницу еще рано, вот мы и выкроили время погулять денек по Тяньцзиню. Вы сколько в месяц зарабатываете? Ну, это немного, далеко не уедешь.
Вы небось смотрите, как мы размахнулись? И тебе целая рыбина, и лангусты — тридцать с гаком за один стол, будто деньги ногами топчем. Ничего, не страшно, деньги у нас есть. Целая пачка, и все крупные — на которых «великое сплочение» нарисовано. Правда-правда, нам бояться нечего. Теперь кто деньги зарабатывает, тому и слава! (Она бросает на мужа неодобрительный взгляд и говорит это с явным вызовом.)
Нет, тут у вас ошибка вышла. Мы — десятитысячники не только по доходам, но и по урожаю. Я эти треклятые деньги зарабатываю, а муж по подряду хлеб растит. За один прошлый год получили одиннадцать тысяч юаней, намолотили тринадцать тысяч цзиней зерна. Дела по-настоящему в гору пошли! Хе-хе, городским за нами не угнаться. Мы, бывшие середняки и бедняки, теперь в передовиках, а рабочий класс отстает. «Старшего брата» тридцать лет хвалили, аж вонь пошла, а теперь он получает по десять — двадцать юаней премии да плетется за нами на воловьей упряжке. (Муж вставляет: «Не слушайте ее, у нее на губах замка нет. Рабочие — это руководящий класс».) Как же, руководящий! Скажут тебе: иди в рабочие — ты согласишься? Чего же не идешь? Все оттого, что столько денег там не заработаешь! Мы вдвоем поработали месяц — огребли тысчонку, а они, рабочие, хе-хе — столько и за год не получат!
Так у нас идут дела только в последние годы, а спервоначала нищими были. И его семья, и моя — обе из одной коммуны, только из разных деревень. Когда мне было девятнадцать, ему выпало идти в солдаты, вот мы и сгово-
♦ Хо Юаньцзя — прославленный мастер китайской гимнастики «ушу».
43


рились о свадьбе. А почему — да все от бедности. Бедняки дальше своего носа не видят: как услышат об армии, глаза разгораются. В армии отслужат три года, потом опять вертаются к земле. Все верно. А вдруг да оставят в строю, офицером сделают? Тогда ведь и я буду с ним вместе, на казенном довольствии. Ясное дело, такое выпадает одному из тысячи, но все одно лучше, чем выходить за крестьянина, ему-то и такое не светит! (Муж вставляет: «Вот смотрите, какие у нее понятия! И ведь не краснеет».) А чего краснеть, я тебя чем опозорила? Тяжко тогда жилось. Мало того, что круглый год учились у Дач- жая, еще велели учиться у Сяоцзинчжуана*. Ты помнишь, какие плакаты у нас висели? «Будем учиться у далекого Дачжая и у ближнего Сяоцзинчжуана. Доведем до конца революцию, обратим сердца к Красному солнышку». Каждый двор должен был такие иметь! Рабочая бригада из города раздавала их в конце года вместо заработанных денег. Потом бригада уехала, случилось землетрясенье, дома обрушились, колодец высох. Как стали чинить, так его отца насмерть пришибло. Говорили, что мой свекор был человек неплохой, только в деревне его не любили. Он был бригадиром, здоров был ругаться, а на работу не больно горазд. Ха, да если б его отец не был бригадиром, ему бы в армию ни за что не попасть! (Муж вступает в спор: «Чего мелешь, не верьте вы ей! Меня в армию сам военпред отобрал, я через заднюю дверь не ходил!») Чего, чего? Как ты сказал? Да твой папаша не через заднюю дверь, так через заднее окно тебя бы пропихнул. Мало, что ли, тот военпред в вашем доме вина попил? А ваших «революционных кур» пес, что ли, сожрал? А, тут вот какое дело: в ту пору разрешали держать только двух кур, если больше — значит, капитализму дали волю. Вот и прозвали деревенские этих двух курей «революционными».
Надо вам сказать, живем мы с мужем душа в душу. В восьмидесятом его отпустили, мы и расписались. Приданого мы не требовали — только два набора одежки, часы да велосипед и то марки «хунци» — хороших нигде не
♦ Дачжай и Сяоцзинчжуан — в период господства левацкой линии «образцовые» в хозяйственном и идейном смысле хозяйства, с которых должно было брать пример все китайское крестьянство. 44


достанешь. («Да и это мою семью вконец разорило!» — добавляет муж.) Созвали родных и друзей на угощенье, мяса почти не было, все больше бобовый сыр да редька. И что с того, что уже прошло четыре года, как прогнали «банду четырех»,— жизнь еле-еле начала улучшаться. За два года до того все еще учились у Дачжая. Лучше стало, только когда место наверху опять занял почтенный Дэн. Если уж говорить о народном доверии, то среди крестьян им больше всех пользуются почтенный Дэн и Чжао Цзыян.
Парень он у меня способный и смелый, в армии усвоил смысл установок центра. Домой вернулся — в самый раз когда делили землю по дворам. Способов дележа было два: один назывался «подряд по числу людей» — то есть каждый должен был взять не меньше стольких-то му; другой способ — «подряд по возможности»; значит, кто может лучше работать, пусть берет больше. В их деревне — нет, я должна говорить «в нашей деревне», меня ведь туда замуж выдали — многие занимались торговлей на стороне, поэтому землю выделяли «по возможности», а кто не хотел, мог подряда и не брать. («Чушь она несет. Никак понять не может, что и «по возможности» все равно надо было брать участок, а то кто же даст тебе зерно на пропитание? Когда говорят «не брал участок», это значит, что человек тайком передавал его другому и еще приплачивал за работу. Покупать зерно и не брать участка разрешили только в прошлом году»,— говорит муж.) Мой сразу взял на подряд пятнадцать му и стал вкалывать. В восемьдесят первом получили по семьсот с лишним цзиней, в восемьдесят втором ровно восемьсот и в прошлом почти столько же. Все три года подряд мы были по зерну десятитысячни- ками. В первый раз мы получили премию в сто юаней, во второй — талон на велосипед, в третий — похвальную грамоту. (Муж: «Неверно, она только деньги считает, а мы получили в награду еще удобрения и право покупать вне очереди химикалии. А потом десятитысячников стало больше, на всех премий не напасешься, надо поощрять самых сильных».)
Только денег-то он не зарабатывал! Трактор, транспорт, насос для полива, удобрения, химикалии — все требует денег. Даже за осла надо платить — ослов тоже взяли на 45


подряд. Опять-таки мы вложили в землю много труда, выровняли участок, удобрили, а вдруг наверху решат забрать землю обратно? Плохо нам придется, понапрасну выкладывались. (Муж: «Не будет этого. Недавно ЦК издал документ номер один: подрядная система пятнадцать лет меняться не будет. Зря она беспокоится».)
Я занялась подсобным промыслом — он денежки приносит. Каким? Выращиваю соболей. Покупаю у государства «семена», соболят то есть, по восемьдесят юаней за штуку. Купила пару, подержала у себя год с лишним — можно продать за триста. Они тем временем дали приплод, он тоже потом даст приплод — глядишь, через несколько лет целая куча! Я каждый день смотрю не налюбуюсь на своих «трехсотников» — душа радуется! В восемьдесят первом я взяла ссуду в банке и договорилась со знакомыми, чтобы мне в Нанкине закупили две пары. Только брать в банке ссуду — дело хреновое: получи удостоверение, поставь печать, потом еще будут проверять твою — как ее — кредитовозможность. (Муж: «Не креди- товозможность, а кредитоспособность».) Не все равно? Ха, боялись, что я не верну долг!
Про технику говорить не буду, вам этого не понять. Ведь выращивание соболей свою технику имеет. Самое здесь главное — это, когда только начинаешь дело, нельзя допускать, чтобы пал хоть один. Ведь это основа всего, первые должны дать приплод! А им как будто нравится дохнуть в самом начале; потом я заимела опыт — стали меньше дохнуть. Только этому опыту никто тебя не научит. Опять же у нас не как на госферме — подох, и бог с ним, можно свалить на эксперимент. Опять же если из пары соболей один подох, который остался не будет спариваться с новым зверьком. У них чувства покрепче, чем у людей! У людей ведь как? Надоело спать с одним, спят с другим. (Муж делает большие глаза — не ясно, удивлен он или рассержен.) Мне повезло, у меня соболя не дохли. («Не воняй! У тебя сдохло больше десятка!» Муж наконец-то нашел случай «отомстить».) Те не в счет! Когда уже много, не так важно, коль один-другой подохнет. В самом начале нельзя допускать! А потом и сама я стала продавать «семена», все равно всех не прокормить. Соболь только мясо жрет, любое, а разозлится — людей кусает.
46


Вот гляньте, как мои руки искусаны.
В прошлом году у меня был богатый «урожай», выручила больше десяти тысяч. Государство выделывает шкурки, шьет шубы, продает иностранцам. Зарабатывает на этом в несколько раз больше. Я живу по совести, государство не обманываю. С юга приезжали торговцы пушниной, предлагали менять соболя на цветной телевизор, фигу я им обменяла! Тем более цветной телик у нас есть. Частникам я тоже свинью не подкладываю. Некоторые берут соболей — «вдовца» и «вдовицу»,— составляют пару и продают иногородним, куда ж такое годится! Я хоть и не получу от таких приплода, понесу убыток, но все-таки продам шкурки. А если бы я только начинала дело — ведь такая пара разорила бы меня! И что осталось бы от «кредито- возможности»?
У которых дохнут «семена», плачут горше, чем если родной отец умер. Ведь это деньги подохли! До чего же недобрые бывают люди, друг дружке не помогают, только на сотенные бумажки смотрят. А еще волостной начальник — он раньше в коммуне командовал — никуда не годится. Сегодня велит жертвовать на что-нибудь, завтра открывает в нашем доме курсы наглядного обучения, нам приходится всех кормить. Только и я не дура, говорю ему: «Я могу и много пожертвовать, если знаю на что! Даю на начальную школу две тысячи юаней!» Так одним махом и покончила с вопросом, чтоб больше не приставали. Вы говорите, политика ЦК не разрешает поборов? А они думают, что сами себе ЦК. Им духа решений центра не постичь!
Когда мы дали деньги на школу, учитель привел с собой учеников благодарить нас и сказал: «Когда у вас будет сын, стану учить его как следует». У нас и вправду нет детей. Сколько раз ходила в больницу проверяться — никаких изъянов нет, просто не зачинается, и все тут. (Муж говорит: «Нет сына, и хорошо, забот меньше. К тому же у нас ограничивают деторождение!») Не бреши, черепаший выродок тот, кто не хочет сына! Только вы не верьте, он говорит вроде бы спокойно, а сам мандражирует больше меня. Да и я беспокоюсь, мне хочется успеть послать сына в университет. Слава богу, денег хватит.
47


Богатеть надо с умом, а то иные все по-глупому делают. Началась жара, в деревне все стали гоняться за глиняными чайниками. Почему — непонятно, просто деньги не знают куда девать. (Мужу опять приходится вносить поправку: «Да не глиняные чайники, а исинские*, знаменитые».) Мужику за тридцать, а ему обязательно надо пить чай из такой посудины. А где ее купишь? Тогда некоторые стали пить из «фарфоровых сосудов», а они вовсе не для чая — в больших ресторанах в них уксус наливают. Один дед особенно отличился. Заказал у бродячего медника чайник, выкопал откуда-то две старинные серебряные монеты и велел тому же мастеру чайник посеребрить. Ну и получил поделом — чайник-то нельзя в руки взять, обжигает! Деревенские ребятишки ему кричат: «Дедушка, ты бы каждый раз варежки надевал, авось и не обожжешься!» (Мы хохочем, муж говорит без улыбки: «Те две монеты достались ему даром, при дележе помещичьего имущества. Он их себе на гроб берег».) Ну да, теперь разбогатели, не надо копить денег на гроб. Опять же, сейчас мертвых сжигают, не позволяют в гробах хоронить.
Ну, ясное дело, что у вас есть, то и мы имеем. Все есть — цветной телик, магнитофон, велосипед, холодильник, да еще свой дом. У вас вот есть свои дома? (Муж: «А у тебя есть ихняя культура?») Культура? От культуры мало проку, чтобы стать зажиточным, хватает неполной средней школы! За культуру денег не получишь.
Есть ли у нас кто в богов верит? Есть, и больше чем надо! Я же говорила, что богатеть тоже надо с умом. А иные, чтобы разбогатеть, печатают картинки со Старым Чжао. В наших местах многие умеют резать доски, чтобы печатать цветные лубки, только не хотят печатать настоящие новогодние картинки — сложно, много не заработаешь. Вот они и тискают Старого Чжао и бога очага. Государство этим не занимается, вот они и нашли лазейку. Где продают? На базарах, раскладывают на земле и дерут, сколько захотят. Как, вы не знаете, кто такой Старый Чжао? Да это же бог богатства, тот самый, у которого
* Исин — город в провинции Цзянсу, одна из «фарфоровых столиц» Китая. 48


бороденка и усы тремя прядями висят! Чжао — это его фамилия, его еще зовут «главнокомандующим». О нем в трудах председателя Мао говорится! («Ты! Ты с какой стати приплела сюда труды председателя?» Муж долго смотрит на нее вытаращенными глазами.) Само собой, есть продавцы — есть и покупатели, только не принято говорить «покупаю», нужно сказать «прошу пожаловать для свершения обрядов». И вешают у себя дома, когда нечего делать — кланяются, слава богу, Старый Чжао есть-пить не просит. У нас в доме такого обычая нет, да и какой в этом прок? Никакого! А те люди печатают не только такие картинки, а еще и деньги с надписью «Райский банк». Какая-то истрепанная бумажка, а на ней: сто тысяч юаней. Это суеверие, их кладут покойникам в последний путь. Мы тоже покупали такую штуку, сто- ит-то всего медяк. Сожгли на могиле деда, чтобы у него было что тратить. Эх, глупости все это!
Идите сюда, поешьте с нами! Или вина выпейте! Мы не обеднеем! Не хотите? Как хотите, упрашивать не станем.
Блузка, что на мне,— сянганский товар. Семьдесят юаней! Я попросила привезти мне из Шэньчжэня*. Вот роскошное место! Все сплошь десятитысячники. (Муж ворчит: «Болтает, будто сама там побывала!» Мы тоже говорим, что блузка вовсе не высокого качества, даже до среднего не дотягивает, да и не идет ей. За семьдесят юаней лучше было бы купить отечественный трикотаж.) Ладно, ладно, не надо смеяться над деревенскими. Как это сянганский товар может быть нехорошим? Чего же ради частные торговцы так рвутся в Шэньчжэнь за сянганскими вещами? Я все знаю! Вот будет свободное время, сама съезжу поглядеть на Шэньчжэнь, а по дороге в Шанхай заеду. В Пекине я была раз шесть, видела Храм неба, Летний дворец, универмаг «Ветер с Востока» — ничего особенного! Вот пекинская утка хороша, только очередь большая.
Чего развеселились-то? Да, у меня есть деньги. Политика ЦК хорошая, пусть все обогащаются! Что делает компартия? Она вызволяет бедняков из страданий! (Муж улыбается: «Хватит! А то, гляди, начнешь представление
♦ Шэньчжэнь — специальная экономическая зона, расположенная близ Сянгана (Гонконга).
49


давать, петь арии Ян Цзыжуна и Шао Цзяньбо*!»)
Отдохнем немного, пойдем в Гидропарк. А чего такого в этом Гидропарке? Вода да лодки. Мы уже три года де- сятитысячники, захотим — не то что в Шэньчжэнь, в Америку можем прокатиться!.. Какие еще паспорта? Чтобы мы, бедняки да середняки, не могли на свои деньги прокатиться куда захотим?
Директор
Июнь 1984 года.
Ван Чаншуй, мужчина 56 лет. Директор крупного специализированного магазина по продаже велосипедов.
Я человек ничем не примечательный, но у меня есть свои плюсы: прямой, прост в отношениях с людьми, хитрить не умею. Говоря по совести — я вовсе не директор, я директором работаю. Мой партийный стаж больше, чем вам лет, партия поставила меня на это место: способен, не способен — работай, иначе нельзя. А хорошо работать очень трудно.
Ну, как вам сказать? У всякого сегодняшнего директора трудностей невпроворот. Но член партии не должен бояться трудностей! Кому же, как не нам, преодолевать их. Любой может произносить нужные слова в соответствии с «высочайшими указаниями», и у меня тоже имеется полный комплект, если бы понадобилось. Но суть дела в том, что не в моей власти директора разрешить многие важные вопросы. Предприятие необходимо реорганизовать, без этого никак нельзя — не на что больше надеяться. Ну ладно, немного дух переведу и, как вы просите, расскажу о себе подробно.
Родом я из Хэбэя. Семнадцати лет поступил учеником
* Ян Цзыжун и Шао Цзяньбо — герои «образцовых спектаклей» периода «культурной революции». 50


в велосипедную лавку. Семья у нас бедная, меня взяли в лавку, где торговали «заморскими машинами», только благодаря ходатайству земляков. Три года ученичества и еще «работа в благодарность учителю» — в общей сложности сорок месяцев. Вначале ночной горшок хозяину подавал и выносил, готовил ему еду; спустя два года появился младший подмастерье, и меня наконец начали обучать технике. Какой технике? Сборке и упаковке велосипедов. В старое время у нас в стране даже велосипедов не делали — собирали их из импортных деталей. Жизнь была тяжелая: как все подмастерья на свете, мяса ни крошки не видел, разве что в первый и пятнадцатый день месяца; терпел побои ото всех — и от хозяина, и от мастера. Оно, конечно, мастер для ученика, что отец для сына,— «бьет сильней, становишься умней!». Ну а все- таки получается, что один трудящийся бьет другого, потому что выше его по положению.
Срок ученичества истек как раз ко времени освобождения. Эксплуатация человека человеком стала невозможна, но национальную буржуазию еще не перевоспитали, хозяин все еще был хозяином.
Окончив курс обучения и выйдя в мастера, я осмелел. Ученик боится, как бы хозяин его не выгнал, мастер боится потерять свою плошку риса, да и привыкает к месту работы и не хочется менять хозяина. А я ничего не боялся. Я — мастер, если здесь не нужен, могу сменить стойло, уйти в другую лавку. Я вступил в профсоюз, стал активистом, а в пятьдесят втором меня приняли в коммунистическую партию. В пятьдесят шестом году в промышленности и торговле произошла реорганизация, магазин велосипедов стал смешанным государственно-частным предприятием, я — директором, а прежний хозяин — всего лишь моим заместителем! Смирился? Конечно, нет! Днем вместе со всеми он бил в барабан, радостно выкрикивал лозунги, а по ночам горько плакал, причитая, что он — плохой сын: потерял родовое имущество. Да какое там родовое имущество! Все же эксплуатацией нажито! Изъятие у национальной буржуазии средств производства путем выкупа — это тоже классовая борьба, но по типу она отличается от борьбы с помещиками, ее суть в перевоспитании. Некоторые мастера тоже были недовольны, 51


обо мне говорили, что я как тот нищий: «нашел золотой слиток, и уже в раю». Сознательности не хватает!
В пятьдесят восьмом во время «большого скачка» руководство направило меня сюда заведующим отделом. В то время на рынок поступила крупная партия велосипедов отечественного производства, а достаточно большого специализированного магазина для их реализации еще не было. Тяжелая ноша легла мне на плечи, но я очень этим гордился! В то время по сравнению с нынешним работать было лучше. Все от мала до велика в едином порыве строили социализм, говорили «один день равен двадцати годам», «лет через пять мы вступим в коммунизм». Сейчас-то мы видим, что это нереально, ненаучно, абсолютно неосуществимо. Но разве можно сказать, что энтузиазм того времени был плох? Разве можно ставить под сомнение великое вдохновение! Тогда народные массы мечтали о коммунизме, верили, что его идеалы достижимы и осязаемы. А сейчас нет того пыла, той активности. Коммунизм — дело нескольких десятков поколений. Он грезится вдали, но близко не подойдешь. Но это не значит, что никогда до него не дойти. Когда его недостижимым считают — вот что плохо! Честно говоря, было бы прекрасно, если бы наш народ взялся за дело реформы с таким же энтузиазмом, как во время «большого скачка». Но этого сейчас нет. В некоторых делах мы сами себе мешаем. Особенно много вреда принесла «культурная революция», и от нее надо полностью отречься, иначе нельзя.
В прошлом году в Праздник Весны я поехал в Японию навестить родных. Видал многих из тех, кто уехал за последние несколько лет; среди них некоторые поехали повидаться с родственниками и больше в Китай не вернулись. По-моему, они тоже патриоты, но искалечены политическими кампаниями, сердца их заледенели и оттают лишь тогда, когда наша экономика уверенно пойдет в гору. В общем-то, если дело будет двигаться как сейчас, они рано или поздно, конечно, вернутся. Вернулись же на родину многие тысячи в пятидесятых годах. Я, конечно, не смог бы вот так поехать и не вернуться, я — коммунист и верю в дело Маркса-Ленина в нашей стране.
52


Но продолжим по порядку. Три года бедствий*, были и стихийные, и рукотворные, людьми вызванные, например, «большой скачок». Когда на селе недород, трудно определить, кто виноват — природа или человек, ну а когда продают велосипеды по двести — триста монет за штуку — это что, тоже стихийное бедствие? Да даже если небесный владыка не только наводнения и дождь, а стальные мечи на нас насылает, все равно нет основания снижать промышленное производство. С той поры как в шестидесятом году я стал директором, велосипеды постоянно были ходовым товаром; их продавали по ордерам. В последние несколько лет, когда жизнь полегче стала, на велосипеды попроще ордера и промтоварные талоны уже не нужны. Это хорошо. По правде говоря, директору-то магазина проще, когда в товарах дефицит. Чего хорошего, когда их полно и даже залеживаются? Но надо смотреть шире. Когда в нашей стране с товарами стало свободнее и люди уже могут покупать машины, это, конечно, хорошо. Директор ведь тоже болеет душой за родную страну, тоже заботится об общих интересах. Велосипеды целых двадцать лет были дефицитом. Это ничуть не удивительно: годы бедствий, «четыре чистки», «культурная революция», непрерывные массовые кампании, когда вся энергия уходила на «участие в движениях», все «спортсменов» воспитывали. Ну а коли заводы и фабрики толком не работали, магазинам нечем было торговать. Тут один молодой продавец как-то жаловался на занятость и усталость, а я ему в шутку сказал: «Устал? Пустяки! Могу тебе посоветовать: устрой вторую «великую культурную революцию», и снова в магазине пустота будет». Он все понял: «Культурную революцию»? Да если кто снова захочет развязать эту «великую», мы того живо скрутим!» Плохое дело обернулось благом, отрицательный урок «великой культурной» воспитал массы.
Тысяча девятьсот шестьдесят шестой год. Беспорядки «культурной революции». Вначале мы тоже считали, что это движение, «направленное на то, чтобы приструнить деятелей культуры». Кому тогда в голову могло прийти, во что это выльется! Сначала заставляли стричь длинные ♦ Три года бедствий — это «большой скачок» и голод после него (1958— 1961).
53


волосы, разбивали витрины, вывески, потом хунвэйбины подожгли английское представительство; движение все ширилось и углублялось! Партийные комитеты были распущены, массы служащих в учреждениях ревностно выискивали «идущих по капиталистическому пути». В меня тоже вцепились эти — из воинства «Красное зарево». В об- щем-то, в каждом учреждении были кадровые работники, а кадровые работники — это «правящая партия»; и в ней большинство составляли «идущие по капиталистическому пути». Вначале «Красное зарево» боролось со мной, а группировавшиеся под лозунгом «Бунт до конца» меня защищали; затем они «перевернули копья» и уже все вместе набросились на меня, «прорабатывали» раз десять, пока в шестьдесят восьмом году не были учреждены «революционные комитеты», в которых произошло «единение трех сторон», и меня вновь поставили директором. За мной действительно никакой вины не было. В начале семьдесят шестого года в меня снова вцепились, на сей раз как в ставленника Дэн Сяопина — мол, я бешено стремлюсь к реставрации. Я знаю Дэн Сяопина, но Дэн Сяопин-то меня не знает! А дело было в том, что после того, как Дэн Сяопина восстановили на своем посту, я наладил порядок работы в духе его выступлений. Я тогда еще подумал: раз снова взялись за Дэн Сяопина, значит, и нам, низовым кадровым работникам, тоже достанется. Ну что ж, как-нибудь обойдется — в партии товаров, подлежащих ликвидации, к отдельным вещам не присматриваются. Кто же мог знать, что из меня сделают «классический образец»? Меня разоблачали: «Ван Чан- шуй говорил, что реставрация капитализма — это чушь. Какой же, мол, в Китае капитализм, если даже велосипеды не могут производить». Хе, дело принимало серьезный оборот — такое заявление против партии, против Мао Цзэдуна, против великого учителя! Я припомнил: действительно, я говорил это на собрании партячейки; получалось, что на самом деле в партии идет «классовая борьба» и есть «чуждые элементы». Что тут делать? Клади голову на плаху! Хорошо, что в то время людей уже не избивали, и меня отправили в «школу кадров» нашего торга — обрабатывать землю. Через два месяца за мной прислали машину и вернули в магазин. Ночным дежурным. Я понял, 54


в чем дело: при землетрясении все боятся ночью дежурить — как бы не отправиться во сне ко всевышнему. Вот поэтому меня и прислали за магазином присматривать. Все равно, мол, классовый враг, придавит его, ну и ладно. Но мы ведь на любой работе коммунисты! К тому же я не верил, что опять может быть такое бедствие, как это ужасное землетрясение в Таньшане*.
Чжао Юйхэну, тому самому владельцу лавки по продаже велосипедов, где я был учеником, исполнилось уже шестьдесят пять лет, но ему не разрешали уходить на пенсию, потому что требовалось продолжать его перевоспитание. Ночью он тайком приходил повидаться со мной и говорил: «Как увидите, что лампа качается, быстрее бегите на улицу и спасайте жизнь». Я не знал, смеяться мне или плакать; ведь на самом-то деле при землетрясении никуда не убежишь, по обе стороны улицы высокие дома, туда бежать бессмысленно. После этого я понял две вещи: во-первых, наша политика перевоспитания и методы работы в целом правильны, если даже Чжао Юйхэн изменился к лучшему, стал заботиться о людях; во-вторых, действительно ужасно, что «великая революция» сделала капиталиста и коммуниста товарищами по несчастью, сочувствующими друг другу! В прошлом году Чжао Юйхэн умер, в крематории состоялся траурный митинг; венки все были взяты напрокат. Хотя старик и получил несколько тысяч компенсации, его дети раскошелились всего на пятьдесят фэней. Я? Купил венок, потратил восемнадцать юаней. Почему? А потому, что он был настоящий человек — в старом обществе он честно эксплуатировал меня, в новом Китае он честно, от чистого сердца заботился обо мне. Ну, а если говорить о человеческом достоинстве, то он заткнул бы за пояс тех родственников, сослуживцев, друзей, высоких начальников, которые искали встреч со мной, чтобы только купить велосипед с «черного хода». Есть люди, от которых человеком и не пахнет, не только когда он далеко от тебя и ветер в его сторону, но и тогда, когда столкнешься с ним нос к носу.
С мая семьдесят седьмого и по сей день я работаю директором. Основное ощущение — что работать стало на- ♦ Сильное землетрясение в конце 1976 года.
55


много труднее. Я как директор должен иметь в магазине самую большую власть, не так ли? А на деле я даже не могу наказать служащего. В прошлом году один парнишка пять дней подряд не являлся на работу; когда он пришел, я спросил его, где он был, а он в ответ признался: «Загулял, лазил в горы». Я хотел дать ему взыскание — предупреждение, но не имею права принимать решения по кадровым вопросам. Написал докладную руководству торга, оттуда ее переправили для утверждения в Управление торговли. Через три месяца докладная вернулась с резолюцией: «Случай скверный, объявить строгий выговор». К этому времени парень уже осознал свою ошибку, работал добросовестно, со всей ответственностью, а тут ему надо «влепить строгача». Ну что прикажете делать? Не исполнять нельзя — указание сверху! Беда в том, что теперь этот парень говорит, что я обманул его: ведь он честно признался в своей ошибке и исправился, а получил по всей строгости.
А в хозяйственном плане? То же самое. В первом полугодии прошлого года в нашем магазине начали проводить эксперимент, ввели систему подряда: кто больше трудится, тот больше получает, сумма премии не ограничивается. Люди стали стараться вовсю. За три месяца оборот возрос на семьдесят с лишним процентов. Раньше покупатель искал магазин, теперь выходило так, что магазин ищет покупателя: помогают клиенту накачать шины, упаковать запасные детали, натянуть цепи, вмонтировать втулку скоростного хода; сами предлагают товары, увеличивают время торговли и так далее. За такую работу продавец получает премию в пятьдесят юаней: и выгодно, и есть ради чего стараться. А государству еще выгоднее — ведь оно получало восемьдесят процентов сверхплановой прибыли! Но вдруг через три месяца говорят: так не пойдет! Ввели потолок на премию — не больше семи юаней в месяц,— и сразу старания в работе как не бывало! Я пошел к руководству: «Вы говорили, что эксперимент будет проводиться в течение года, это записано в документе, зафиксировано в протоколе собрания, а теперь раз — и все поменяли». Те говорят: «Менять или не менять — на все есть свои причины, а вы обязаны наши директивы выполнять, и все». Ну как прикажете тут работать. Сто с лиш- 56


ним человек в магазине, и все злятся и ругают меня: «Синтянь* пляшет — не разберешь, где задница, где лицо». Это еще самое приличное!
В действительности дело обстояло так: прежнего начальника, который руководил экспериментом, перевели в другое место, а новый предпочитал повременить, поглядеть что да как, чтобы не быть самым первым, но и последним не оказаться. Раньше в народе говорили: каков император, таковы и чиновники. А тут получается — каков император, таков и закон. Нельзя же так.
В этом году премии все еще ограничиваются, потолок, правда, повысили до двадцати юаней. Но поскольку зарплата работников магазина с объемом оборота никак не связана, заинтересованности в работе ни у кого нет.
Так продолжаться не может. В ближайшее время должна начаться реформа на предприятиях города, ЦК полон решимости, и недопустимо, чтобы городские власти, руководство Управления торговли и торгов игнорировало это. Сверху и снизу — все требуют реформ, а те, что посередине, пытаются тормозить, да у них ничего не выйдет! Но мне-то работать трудно. Столько раз поворачивали туда-сюда, что энтузиазм у людей почти пропал, он уже далеко не такой, как это показывают в телефильмах.
Да и что смотреть телефильмы эти, что в них привлекательного? Когда я был за границей у своих родных, там по телевидению все то же самое. Мой младший брат, который живет в Японии, тоже работает продавцом в магазине; у него дома цветной телевизор, холодильник, автомобиль, вся семья работает изо всех сил, но зато отдыхают и развлекаются они тоже вовсю. А мы приходим на работу и начинаем чай гонять, а уходим — смотрим дома маленький черно-белый телевизор. Все так примитивно! Нельзя людей обвинять в том, что они все мечтают о богатстве. Только какое же богатство, если не будет реформы?
Вот скоро всесторонняя реформа начнется, я уже разговаривал об этом с коллегами. Только мне кажется, что их представления нереалистичны, хоть и понятны: им хочется, чтобы сначала были результаты, а потом уж
♦ Синтянь — мифическое чудовище, у которого глаза на месте сосков, а рот на месте пупка. (Прим, авт.)
57


и о преобразованиях можно говорить. Как такое возможно? Откуда без курицы возьмутся яйца? Но они считают, что «если нет яйца, то откуда возьмется курица?» и что «если сытую курицу накормишь, она не станет высиживать цыплят». Кто будет за это отвечать? А я скажу, что готов нести ответственность, потому что верю в решимость ЦК. Но не все у нас одинаково сознательны. Тридцать пять лет мы строим социализм, и слишком многие думают лишь о том, что выгодно для их Я, но очень немногие — о том, как МЫ все можем стать богатыми и могучими. Нельзя людей винить. К тому же некоторые не уверены, что я смогу нести ответственность до конца.
За двадцать с лишним лет работы директором в торговле я пришел к выводу: путь к социализму — правильный путь; самая главная ошибка состоит в том, что представление о социализме как о большом котле с едой формирует людей ленивых, себе на уме! Не годится, что у таких, как я, не слишком ленивых и бесхитростных, служащих есть только ответственность, но нет прав.
Крестьянин, бросивший землю
Автор статьи, опубликованной в единственном китайском информационном еженедельнике «Ляован», писал: «Взяв обработку земли на подряд, незначительный процент сельского населения через кооператив сможет обеспечить страну достаточным количеством товарного зерна, овощей, хлопка, сахара, освободив остальные 70% крестьян от необходимости обрабатывать землю. Такова специфика развития социалистического сельского хозяйства в Китае». Иными словами, 600 миллионов человек перестанут заниматься традиционным земледелием, сформировав огромную армию покинувших землю крестьян.
Заставившие своими лотками пекинские рынки крестьяне из разных провинций еще сильнее оторвались от родных 58


мест, чем их собратья в других городах, и все же они не считают себя горожанами.
Чжан Баосинь. На нем шерстяной китель, на шее белеет сантиметр. Он расположился в торговых рядах Дун- хуамэн — улочке, что неподалеку от знаменитой торговой улицы Ванфуцзин.
Угадали, я не пекинец. Да вы не смотрите, что на вывеске значится «Шанхайский закройщик», я вовсе не из самого Шанхая. Моя родина Цинпу, уезд под Шанхаем. Сейчас вечер, торговля уже не идет, а то я бы не стал вам всего этого рассказывать, да у меня и минутки не было бы с вами поболтать.
Если бы не вывеска «Шанхайский закройщик», мне бы заказов не видать. Но я, в общем-то, никого и не обманываю: ведь уезд наш Шанхаю подчинен.
У нас в семье все крестьяне, и поэтому никаких талонов на зерно нам не положено. Мне удалось кончить неполную среднюю — только это была школа с сельскохозяйственным уклоном. Да на кой мне этот вуз сдался? Нам, деревенским, все равно туда не попасть. Родители мои живы, они неграмотные, копаются в земле. Места у нас бедные, пару лет назад даже электричества не было, а ведь рядом с Шанхаем живем — никто прямо не верит. За эти годы жизнь получшела, теперь у многих цветные телевизоры есть. У нас-то? Конечно есть, аж цветной! Мы с сестренкой ремеслу обучились — всегда сможем деньгу зашибить. Монеты есть, да культурки маловато. Я вот в Пекине, а домой редко пишу, больно это трудное дело — письма-то сочинять!
Я школу кончил как раз в тот год, когда плешивый Линь Бяо бежать собрался, да сковырнулся. Все мои одноклассники остались в деревне при земле, да выпускникам сельских школ другой путь и не светил. Поначалу у нас была система трудоединиц, как в передовом Дачжае: трудились от зари до зари, вырабатывали же не больше семи единиц, а полная норма — десять. До конца года обычно никто и не знал, как эта единица оплачивается. В лучшие годы в день можно было заработать самое большее двадцать девять фэней, это если всю норму выполнить. Вот и посчитайте,
59


сколько нам в день причиталось? Ох и бедовали! Хуже всего жили в тот год, когда объявили борьбу против «четырех видов вредителей» — помните, крыс, воробьев, мух, москитов уничтожали. Нам тогда приходилось по одной, а то и больше трудоединиц в день отдавать бригаде, почитай, за так вкалывали. А потом еще заставили подписать договор на зерно*. В то время у нас в ходу была такая присказка: «Лучше бы Таньшаньское землетрясение тряхануло Цинпу, чем у нас из кармана постоянно вытряхивают». Не удивляйтесь, если бы до нас дошло то землетрясение, нам бы выделили помощь зерном, хоть было бы что есть. С пустым кошельком какой толк идти в город — ничего ведь не купишь, только что поглазеешь ради развлечения. В то время все мы здорово завидовали шанхайцам, злились, что не можем за себя постоять,— угораздило нас не в той утробе родиться.
Теперь-то все по-другому, чем теперь шанхайцы лучше нас? У них и денег-то не густо, и ни цветных телевизоров, ни квартир. А они все нос дерут — ты, мол, деревенщина. Только у меня вон кошелек набит, а у них-то зарплата всего ничего. Я за день зарабатываю, сколько они за полмесяца.
Я начал учиться портняжничать как раз в тот год, когда только-только ввели подряд, тогда это называлось «поле под ответственность». Так что за мной в деревне остался надел. Нам, семье из семи ртов, выделили поле чуть поболе двух му, в общем, маловато. Народу-то много, а землицы всего ничего, разделили всем дворам поровну, вышло — у кого работников больше, у тех зерна меньше. Я-то соображаю, понял, что политика эта к тому, чтобы все разбогатели. Только с такого пятачка земли черта с два разбогатеешь. Вот я и пошел учиться на портного, а свою долю земли оставил старшему брату.
Подряд означал раздел земли поровну между дворами — все одно что «поле под ответственность». Поэтому и получалось — чем меньше едоков, тем выгодней. Кто не мог обрабатывать землю, потихоньку передавал ее в аренду другим. Два года назад официально разрешили: можешь больше обработать — берешь больше земли. Сдаешь бри- ♦ Фактически брали зерно в долг у производственной бригады до получения урожая. (Прим, авт.)
60


гаде зерна сколько положено, а еще платишь вроде налога за пользование землей, в зависимости от площади, земля-то небось общественная. Пока там другие ишачили на полях, я подался на учебу. Портняжничать — это ведь целое искусство, сколько денег понадобилось, чтобы добрые люди меня обучили, за так ведь никто свои секреты не выложит. Я-то не дурак — обращаться к закройщикам в Цин- пу; отправился прямиком в Шанхай. В те годы в Шанхае кто только не открывал курсов кройки и шитья — и уличные комитеты, и районные, и «грамотная молодежь», и частники. К частникам я, ясное дело, не пошел. А вот на государственных курсах такое правило: ожидающую работы молодежь обучают за полцены или бесплатно. Бесплатно — это то, что надо. Я вообще-то к ожидающим работы отношения не имел, но у меня был один ход. Я попросил дядю сделать справку, будто я его безработный сын. А им, на курсах, все равно кто, лишь бы бумага была, даже фотографии не потребовалось. Так я сошел за своего двоюродного брата. По окончании курсов давали диплом, только кому он нужен? Я свой и брать не стал, тем более он выписан на чужое имя, не хватало еще наклеить свою фотографию — то-то смеху было бы! В нашем деле главное — мастерство, а на диплом никто и не глядит. Потом я еще в разных школах прошел курсы повышения квалификации — каждый раз справка с дядиного завода срабатывала. Но ведь ловчил-то я, чтобы выучиться, ведь дома лишнего гроша не было.
Заканчивая курсы на закройщика высшего разряда, я решил все же диплом получить. Почему? Да потому, что собирался перебраться на север, а без диплома не докажешь, что ты «шанхайский закройщик». Поговорил с преподавателем, тот сразу смекнул, что к чему. «Я,— говорит,— давно догадался, что ты не городской, вид у тебя такой». Бланк заполнять не стал. «Ты,— говорит,— сам напиши». Мол, если что, мне самому и отвечать, а он заполнит — его вина. А так, если что — он малость недоглядел. На прощание я хотел сунуть ему подарочек, да он отказался, сказал: «Если возьму — ясно, что продался». Хороший человек, в Шанхае мало таких, остальным на нас, деревенских, плевать. Гляньте, вот он, диплом-то.
Проучился я год в Шанхае, вернулся домой, начал обу-
61


чать ремеслу сестренку. Несколько месяцев учил. Выкройки из газетной бумаги делали, не на материи же ее учить! Газеты старые мне бесплатно в бригаде давали, у них всегда есть. Они — мне, я — им. Вы ведь знаете, как это бывает, я теперь как к себе в деревню приеду, каждый начальник просит чего-нибудь ему скроить. А вы посчитайте, сколько стоит одежду пошить, а сколько — старые газеты? Хуже нет у кого в долгу быть!
Дальше я подал заявку на лицензию, чтобы мне свое дело открыть. Умаслил кого надо в Управлении промышленности и торговли, а как же иначе? Без этого тебе лицензию не дадут, а если и дадут, то местную — зачем она мне, много ли в Цинпу нашьешь? Мне подавай северные районы. К северу от Янцзы шанхайские портные совсем другую цену имеют! Я этому типу в Управлении еще в восьмидесятом году совал в лапу, но он придумал тысячу отговорок и ничего не сделал. Я разозлился, ладно, думаю, я и без лицензии прорвусь. Подался в Тяньцзинь, Харбин и за семь месяцев заработал больше пяти тысяч! Правда, без лицензии все-таки плоховато — ни лоток на улице не установишь, ни комнату в гостинице не сдадут. Но у меня в Тяньцзине нашелся дальний родственник, пустил пожить. За три месяца я ему полторы сотни отвалил, намного дороже, чем в гостинице. В Харбине у меня друг, односельчанин — работал одно время на Дацинских нефтепромыслах, потом перевели в Харбин. Тот оказался получше родственничка. Тогда заработки были что надо, не то что теперь, когда «шанхайских закройщиков» видимо- невидимо, словно шанхайцы только и занимаются тем, что шьют одежду. В то время раскроить брюки — один юань двадцать фэней, а теперь вполовину. Мне тогда здорово повезло — заработал пять тысяч без всякой лицензии и налог не платил.
На Новый год приехал в Цинпу — домашние ахнули. И то: пять тысяч! Ограбил ты, что ли, кого, говорят. Отец- то помалкивал, а мать все приставала: «Сынок! Деньги-то не краденые?» Сестренка, конечно, столько не заработала. Ей в Чанчжоу только-только хватало на пропитание. Это тебе не северные края!
После Нового года явился бригадир производственной бригады: ты, мол, год на свободе гулял, теперь плати за 62


зерно да еще управленческие расходы — юань в день. Выжал из меня триста шестьдесят юаней. А не дать нельзя, а то я уеду, а он моим покажет, где раки зимуют. Сейчас такие дела по-другому делаются: я с бригадой подписал договор и плачу только управленческие расходы. Тот-то, бригадир, еще меня спрашивает: где берешь продовольственные карточки? Где беру?! Покупаю! По двадцать фэней за полкило! Теперь легче: можно обменять рис на карточки прямо на зернопункте. Только что от них толку, рано или поздно их отменят, как талоны на материю. Но и это не все! Бригадир хотел еще, чтобы я взял с собой на север его сынка и обучил своему ремеслу. Этого только не хватало, с какой стати я должен его учить?! Пришлось изворачиваться, не то потом неприятностей не оберешься.
Я посоветовался с родителями: решили дом не ремонтировать, а лучше отвалить тысчонку за лицензию, сколько можно «дикарем» работать. А вышло так, что лицензия мне ни копейки не стоила. Из центра спустили новую политику, да и в Управлении промышленности и торговли теперь другие люди сидят. Лицензию получил — плати государству пять процентов налога с оборота и два процента на содержание управленческого аппарата. Налог этот прогрессивный, больше зарабатываешь — больше платишь! Я вот плачу семь процентов, самая низкая ставка — пять процентов. Этих ребят из Управления не проведешь, они ловко подсчитывают, какая у тебя должна быть основная выручка. А сколько ты в месяц запишешь — это дело совести, я, например, никогда не прячусь от налогов. Оштрафуют — полбеды, а вот лицензию отнимут — хуже некуда! Мне новая политика нравится: больше заработаю — больше от меня государство получит. Кроме того, что называл, еще вношу отчисления от прибыли, да еще с меня берут за место на свободном рынке, в Пекине за него по-разному платишь — где два юаня в день, а где тридцать фэней. Зависит от того, где устроишься: в городе дороже, в пригороде дешевле, только в пригороде много не заработаешь.
Последние два года я куда только не кидался — испробовал десятки городов, и больших, и малых. И хоть могу любой фасон скроить, зарабатываю теперь не ахти как. Почему? Да потому, что много таких развелось, кто шитьем подрабатывает. Но все же, если политика останется преж-
63


ней, мне юаней триста в месяц обеспечено, это побольше, чем у профессоров. А было как-то — в месяц тысячу двести зашибал!
Случаются и худые времена, прошлый год в ноябре в Чунцине я чуть вообще без гроша не остался. Помните кампанию против загрязнения?* Начальство на рынке запретило кроить нестандартную одежду. А что в ней такого нестандартного? Делаем по выкройкам, которые в государственных магазинах продаются, ну разве что изменим маленько. А иначе зачем у меня шить? Лучше в государственном магазине купить! Прослышал я, что в Пекине не гоняют за нестандартную одежду, подался в Пекин, там и вправду с этим делом легче. В маленьких городишках спокон веку выпендриваются — куриное перо за княжью стрелу принимают. Они там темней меня, даже телевизор не смотрят. А я, как попаду в номер с телевизором, каждый вечер включаю. Тут вот Ху Яобан иностранных гостей принимал, а на нем, между прочим, костюм западного кроя. Я в Пекине, почитай, полгода живу, вернусь в Цинпу, придется при народе каяться — я ведь за прошлый год налог не выплатил. Да еще проценты начислят! Плевать, уж очень хорошо идут дела в Пекине. А с теми расплачусь, не страшно.
Я деньги домой переводом никогда не шлю, не нравится мне это дело. На почте, в бригаде — сразу всем станет известно, начнут судачить: «Гляди, сколько денег он домой присылает!» С каждой тысячи ни за что ни про что дерут десятку — они, вишь, бумажки оформляют! Я раз в три-четыре дня отношу деньги в банк на свой счет. Знающие люди разобъяснили, что, кроме меня, никто их получить не может, так что я за денежки спокоен. А там еще и проценты идут. Служащие в банке твердят — ты все богатеешь! Богатство — это хорошо! Я ведь не на одном ремесле разбогател, спасибо и политической линии. Ремесло без правильной политики не поможет, а то, того и гляди, объявят борьбу с реакционерами «четырех категорий» или с какой-нибудь «новой буржуазией». Но одной политикой тоже не прокормишься, да и что за человек без ремесла? Тут как ЦК ни проси, при всем желании не разбогатеешь.
Ну, конечно, есть среди разбогатевших и ловчилы.
* Имеется в виду очищение от «духовного загрязнения». (Прим, авт.) 64


Я, например, никогда не позволяю себе летать на самолете, всегда езжу поездом в сидячем вагоне, даже плацкартный не покупаю. Это за одну-то ночь двухдневный заработок выложить — нет уж! Да если бы я даже кучу денег загребал, все равно не стал бы на это тратиться, есть много всего другого поинтересней. Семьи у меня нет, подружку тоже пока не завел. А я не грущу! С такими деньжищами да с моим-то ремеслом и силой — нешто я не найду себе стоящую жену!
Я ЦК поддерживаю, политика его хорошая. Если б пришел ко мне Дэн Сяопин костюм скроить, я б с него денег не взял, только попросил бы, чтоб политику не менял. Смеюсь, конечно, на кой я нужен такому большому начальнику. Ну это вы не записывайте, потом сотрите с кассеты, ладно? Да, я знаю, как с этими кассетниками обращаться — у меня дома есть почище вашего, японский, вот такой здоровый! Я еще вложил тысячу в облигации, правительство теперь у людей берет в долг, а если мне понадобятся деньги — оно сразу и вернет. В Шанхае все считают, что заём справедливый, без процентов.
Первый раз слышу такое выражение — «крестьянин, бросивший землю». Среди нас есть и побогаче меня. Кто грибы разводит, кто кур, больше моего гребут! Им и уезжать никуда не надо, имеют по десять тысяч в год! Есть, конечно, которые и победнее, так они ни к чему не способные, чем им поможешь! А есть и рисковый народ, в Шанхае и Гуанчжоу таких полно... Ну да, в Шэньчжэне накупят тряпья, на севере продадут, один наживается, другой терпит убыток. Это дело ненадежное, ремесло вернее, я их богатству не завидую. Меня тоже уже подбивали приторговывать, но я ни в какую! Не поверю, что в торговле ты один государство переплюнешь! Разве можно с ним тягаться — что по масштабам, что по ценам? Мне по душе слова председателя Мао: «Своими руками обеспечивать себя одеждой и продовольствием»*. А спекулировать — это не значит добывать своими руками. Не смейтесь, я как думаю, так и говорю, меня не собьешь. Товарооборот? Да это же торговая сделка, это тоже не назовешь «обеспечивать своими руками».
* Лозунг, обращенный в период антияпонской войны к находившемуся в экономической блокаде пограничному району.
65
3—1397


Ох, если я попаду в газету, в Цинпу меня засмеют: «Подумаешь, он и десяти тысяч не заработал, чего о нем писать?» Вообще-то моя семья в прошлом году тоже имела десять тысяч, только раз я живу отдельно, мой доход не считается. А десятитысячников еще и поощряют, дают талон на велосипед «феникс». Дефицит! Меня это, правда, не волнует. На черном рынке переплатишь сорок юаней и так купишь. Только кто будет ездить? Кто ездит, тот уже имеет.
Я никаких планов не строю, я и грамоте-то едва обучен, какие еще планы? В школе зря девять лет потерял, да жизнь научила, с кем и как разговаривать, в Пекине по- ихнему всякие вежливые словечки в речь вставляю. Вот погодите, годика через четыре я уже не буду с этим лотком мыкаться, открою свою мастерскую. Может, чуть меньше заработаю, но ведь к тому времени мне придется заботиться о жене, о детях. Главное, сохранить, что накопил, и хорошо. Года через два накоплю достаточно, думаю, надо бы собрать тысяч двадцать, не меньше, а то проценты маленькие — не хватит содержать семью.
Третья волна
Числится в штате без сохранения зарплаты, пытается организовать фирму, 31 год.
Сейчас книга Тоффлера «Третья волна»* сама прошла как волна, и не только книга, но и видеозаписи. В начале года я видел запись, привезенную кем-то из-за границы. Тогда все делалось тайком, с трудом нашли учреждение, где можно было устроить просмотр, пришлось подключить десятки людей. А летом, когда я был в Сычуани, оказалось, что книга эта известна и в маленьком уездном городке. Впрочем, на мой взгляд, «Третью волну» по уровню мож-
♦ О. Тоффлер — американский социолог и публицист, один из авторов концепции постиндустриального общества.
66


но сравнить с научно-фантастическими романами или политическими утопиями. Но для нас более весомой, более познавательной представляется книга Нисбета «Великая тенденция — десять новых направлений в нашей жизни»*.
На сообщение о «Третьей волне» я обратил внимание в одном журнале еще три года назад. История цивилизации делится в этой книге на три этапа: земледельческий — первая волна; индустриальный — вторая волна; и третья волна — эпоха информации. Я страшно увлекся, ощутил в этом какой-то вызов и рассказал об этом друзьям, занимающимся литературным творчеством, пытался привлечь их внимание, но, к сожалению, этих ребят заботило лишь собственное «мычание», они предпочитали усердно описывать самих себя.
Да, я тоже занимался литературным творчеством. Написал три романа, несколько повестей и рассказов, пьесу. Я работал очень быстро, ежедневно мог выдавать печатный лист, и мне казалось, конечно, что писал я прекрасно. Другие рассказывали о реформе, о политической борьбе, выводили целый ряд образцовых персонажей типа директора завода Цяо**, а мне хотелось показать, что эпоха требует не только высокой технологии, но и высоких чувств. Это, кстати, совпадало с идеями, высказанными в «Великой тенденции». Впрочем, я уже полгода как бросил писательство. Люди, хорошо меня знавшие, изумлялись — ведь я перестал писать, будучи в прекрасной форме. А мне казалось, что само занятие литературой устарело, потускнело, как солнце на закате.
В общем, я, как говорится, «отрешился от изящной словесности» и погряз в хозяйственных делах. Лишь вступив в сферу экономики, я увидел, как много здесь интересного.
Сейчас все стремятся заняться бизнесом, получать прибыль. Причем включаются в это дело с таким же азартом, как раньше в «боевые отряды»; рвутся в бой и стараются отпихнуть соперников. Представьте, что вы создаете фирму по внедрению традиционной технологии, я тоже. Опасаясь, что вы отнимете у меня кусок хлеба, я придумы-
♦ Нисбет — американский социолог-футуролог.
♦♦ Речь идет о герое повести современного китайского писателя Цзян Цзылуна «Директор Цяо приходит на завод».
67
3*


ваю разные способы, как вас свалить: поглотить или переманить на свою сторону. А по существу, пока еще никто из нас ничего не сделал, ни копейки не заработал! Многие же просто берутся не за свое дело. Говорят, что самое прибыльное — издавать малоформатную газету. Давайте подсчитаем: один экземпляр четырехстраничной газеты вмещает 2,7 печатных листа, его себестоимость не более двух фэней, продажная цена — четыре-пять фэней, а оптовая — в среднем три фэня. Даже при тираже в сто тысяч экземпляров чистая прибыль — тысяча юаней; еженедельник за один месяц даст верных четыре тысячи, если помещать отрывки из приключенческих или рыцарских романов. (Нет, с любовными не так просто; произведения Цюн Яо еще куда ни шло: ей хоть авторский гонорар платить не надо, она ведь на Тайване!) Но кто же остановится на стотысячном тираже? Кроме того, можно печатать с продолжениями: в одном номере только приступают к раскрытию преступления, в другом — идет драка; придется покупать каждый номер. Все раскупят! Можно давать объявления — тоже выгодно. Ну как, я точно все подсчитал? Но оказывается, таких газеток повсюду великое множество, уже началось взаимное «поглощение», учреждаются «премии читателю газеты» в несколько сот юаней. С другой стороны, раздаются голоса, что надо мелкие газеты запретить за верхоглядство и несолидность. Скажите, много ли радости в таком деле? Вчера я звонил по междугородному телефону и, пока ждал вызова, слышал сквозь неплотно закрытую дверь разговор молодых людей в соседней кабине: «Я, черт возьми, к завтрашнему утру еще не доеду! Ты разве не знаешь: чтобы купить билет на пекинский самолет, нужно удостоверение? Я сегодня вечером сяду в поезд, билет куплю в пути. Ты сейчас у себя там, в Гуанчжоу, можешь собрать сколько-нибудь денег? Завтра несколько тысяч получишь от меня. Этот товар надо ухватить во что бы то ни стало! Ты еще, черт побери, не знаешь, на кого я работаю! Фирма «Дая»!» Стоявший рядом одетый по-европейски в щегольской ворсистый костюм все вырывал трубку у говорившего: «Подожди, подожди, дай я ему пару слов скажу». Ну что они еще могли друг другу сказать? Все в том же духе, забавно, право. Полны революционного пыла, плохо информированы, теоретиче- 68


ская подготовка слабая. Сведущих, подготовленных людей мало, на любое дело наваливаемся всем скопом, а лишние потом в конкурентной борьбе отсеиваются.
Я вообще-то перепробовал немало профессий, но экономикой раньше никогда не занимался и с торговлей дела не имел.
Когда-то вместе с группой таких же шестнадцатилетних меня отправили в «горные и сельские районы» — тогда это так называли. Я поехал в Хэйлунцзян сельскохозяйственным рабочим в составе производственно-строительного отряда. В то время я считался «сукиным сыном»: отец — «реакционный авторитет в науке», мать — «шпионка». Так что мне надо было работать не за страх, а за совесть. Моей первой привязанностью — употребляю это жалкое слово — была этакая барышня-недотрога, заместитель инструктора нашей роты. Харбинка, из образованных, очень способная, на два года старше. Она меня хорошо понимала. Ее житейская мудрость мне в то время очень пригождалась, и отношения у нас сложились теплые. Потом появилась возможность получить рекомендацию в вуз. Меня рекомендовали многие из постоянного контингента рабочих, ее — кадровые работники роты. Она отыскала меня и, смеясь, выразила надежду, что я уступлю ей дорогу. Ей, дескать, уже невмоготу тут работать. Я не стал спорить, почувствовав себя настоящим мужчиной. Откуда мне было знать, что она уже продала меня в штабе роты, сказав, что я не полностью отмежевался от родителей. Мне поэтому все равно ничего не светило. Накануне ее отъезда, вечером, штаб роты устроил в ее честь проводы; я в окно смотрел на нее — она выпила вина, раскраснелась и была очень хороша. Потом я через одного человека попросил ее прийти в начальную школу — обычное место наших свиданий. Мне было здорово не по себе, черт побери, и очень хотелось услышать от нее что-нибудь хорошее. В доме не горел свет, было очень холодно. Она пришла и сухо спросила: «В чем дело?» Я все понял — какой же я был дурак! — и ударил кулаком по стеклу; оно, естественно, разбилось — руку залило кровью. Я испытывал отвращение к себе из-за собственной никчемности, а она презрительно повернулась и ушла. В этот момент я внезапно ослеп. Еле-еле дополз назад в общежитие.
69


Только через несколько дней я стал снова различать предметы. Мое стихотворение «Северная песня» как раз тогда написано.
На второй год снова пришло время набора в вуз. Я уже стал командиром взвода механизаторов. Мы работали на тракторах. Шла весенняя пахота, а тут развернулось движение «критики Линь Бяо — Конфуция». Командир роты отвечал за производство, требовал старательной работы в поле, а политрук все ратовал за революцию, требовал заняться «великой критикой» и прекратить всякую другую работу. Но на самом деле вражда между ними была личная. Из-за чего? Однажды младший брат политрука и жена командира роты подрались. До того додрались,— бог знает, как это получилось? — что у жены командира свалились брюки. Она тотчас подала в суд на брата политрука: мол, «обесчестил женщину». Ну что тут поделаешь? И с тех пор они были на ножах. Я видел, что командир сильно обеспокоен предстоящей в скором времени проверкой темпов пахотных работ, которую должна была проводить инспекторская группа полка, и очень сочувствовал ему. А политрук отвечал за работу с кадрами и ведал документацией. Непосредственно от него зависело, отпустят меня в вуз или нет, тем более что он считал меня чуть ли не писателем. Я оказался меж двух огней. Как раз в это время штаб полка поручил мне в срочном порядке изготовить стенд о проведении у нас кампании «критики Линь Бяо — Конфуция», это меня и спасло. Днем занимаюсь стендом, вечером бегу в роту агитировать ребят из своего отделения поработать сверхурочно на пашне ради командира роты.
В это время в полку снова случилось происшествие. Мы временно жили на том же этаже, где находился зал заседаний штаба полка. Две полковые радистки тоже жили там. Однажды в полночь раздался пронзительный девичий крик; я еще не спал и выскочил в коридор... На другой день отдел внутренней охраны полка начал расследование, обратились ко мне, и я сказал, что ничего не знаю. Как я потом узнал — в ходе расследования выяснилось,— с одной из девочек позабавился ее приятель, а она была из семьи старого работника госхоза. Семья требовала, чтобы парня засадили в тюрьму: он-де без определенного места жительства и родные девушки против его встреч
70


с ней. Но в действительности все было совсем не так. На самом деле я ясно видел того человека — это был служащий из полкового магазина, какой-то родственник заместителя командира полка. Когда я выскочил из своей комнаты, мы с ним столкнулись нос к носу. Вот как было на самом деле! Как раз в это время подошла пора набора в вузы, а в штабе полка была возможность завести дружеские отношения с представителями, отбиравшими будущих студентов — мастерами, членами рабочих агитбригад,— и произвести на них хорошее впечатление. Им же лучше — выбрать человека, который им понравился, а не какого-нибудь чурбака, которого навяжут сверху. Однако они еще не самое главное звено. В конечном счете все зависело от руководства роты и полка. В роте все три взвода меня рекомендовали. Чтобы при утверждении моей кандидатуры на собрании в штабе роты кадровые рабочие госхоза стучали по столу в знак согласия, я заблаговременно в каждом доме, в каждом дворе «провел работу». Политрук относился ко мне настороженно, хотя я и помогал ему писать статью о большой критике; он не выявлял свою позицию, наблюдал за командиром роты. А тот был признателен мне за помощь во время весенней пахоты; он был неплохой человек и понимал — на собрании надо делать вид, что он не очень-то согласен, и тогда политрук, увидев это, сразу согласится с моей кандидатурой. Командир роты пару раз недовольно хмыкнул, рабочие шумно меня поддержали, и я получил рекомендацию роты. Я точно знал, что в полку насчитывается двадцать с лишним кандидатов из разных рот; некоторые из них проходили «железно» — их поддерживали «внутренние власть имущие»; мне же предстояла борьба с заместителем командира одной из вооруженных рот. Роты, которым выдавалось оружие, вообще были на особом счету, а этот человек пользовался особым вниманием в полку и был своего рода знаменитостью как представитель первого поколения грамотной молодежи и член партии. Я досконально разузнал всю подноготную соперника. У меня самого было лишь то преимущество, что я — из «плохих детей», но «поддающийся перевоспитанию». В роте ситуация складывалась не в мою пользу: политрук чувствовал, что командир роты его
71


охмурил, и хотел выставить другую кандидатуру. Поэтому я каждый вечер носился на велосипеде за несколько десятков ли в расположение роты, а днем торчал в штабе. Однажды в полночь на дамбе водохранилища неподалеку от нашей роты меня остановил какой-то человек. Кто? Да как раз тот самый заместитель командира вооруженной роты. Парень взвинтил себя до того, что надумал разделаться со мной. Но мы все же знали правила игры: подрались, разошлись и ничего никому не сказали. Насколько я тогда контролировал ситуацию? У меня в руках были компрометирующие материалы на родственника заместителя командира полка, и я туманно давал понять, что кое-что о нем знаю, поэтому он с нетерпением ждал, когда я наконец уберусь. Один друг моего отца служил на железной дороге и как раз отвечал за тот участок, по которому снабжался наш полк. На собрании штаба полка, где окончательно утверждались кандидатуры, были мои люди; на коммутаторе тоже был мой человек; если вдруг произойдет что-то непредвиденное, я просил позвать к телефону, сказав, что меня вызывают с железной дороги. Вот таким образом я попал в вуз. Сев в поезд, я послал разоблачительное письмо в отдел внутренней охраны полка.
Все пережитое я описал в романе: мне кажется, это лучшая моя вещь, но ее, конечно, не опубликовали.
Я изучал химию — в том году как раз был набор на химический факультет. В моем дипломном проекте содержались даже кое-какие новые идеи. Но душа у меня с самого начала к химии не лежала. Позже я много раз менял профессии, был, например, репортером...
Всесторонняя реформа, налаживание экономики — великая, необратимая тенденция.
В начале этого года я просматривал разные книги, имеющие и не имеющие отношения к экономике. Правда, очень трудно определить, что с чем в мире связано. Например, к какому жанру причислить «Отель» Артура Хейли: считать его только популярным чтивом? Или в нем есть какая- то большая мысль? Есть. Артур Хейли на основе научного метода дал широкую многомерную картину жизни большой гостиницы. Тут я и задумался серьезно о большом деле.
72


Вначале я решил открыть гостиницу, даже отель европейского типа. Я выяснил количество мест в имеющихся сегодня в Пекине гостиницах и сопоставил его с числом людей, приезжающих в Пекин. Получилось один к трем или даже к четырем. Но даже если будет один к одному или даже два к одному, при хорошей постановке дела можно выдержать конкуренцию. В то время власти новых гостиниц строить не разрешали, хотя старые уже совсем не справлялись. Хочешь открыть дело — можешь использовать только бывшие общежития или бомбоубежища. Я решил изучить все досконально, разобраться в технических тонкостях и составить самый общий предварительный проект. Конечно, основные расчеты делали мои друзья, которые в этом разбираются профессионально. Одновременно я штудировал «Отель», написанный Хейли так достоверно и компетентно, что я с радостью находил в нем очень много для себя полезного. Хейли, если бы узнал об этом, наверно, поклонился бы мне: мол, я писал забавы ради, а вы собираетесь использовать роман как руководство в большом деле. Я задумывал не просто некое коммерческое заведение, а хотел использовать прибыль для создания центра театрального искусства, для учреждения народного университета — настоящего, с выдачей дипломов. Но где же взять деньги на гостиницу? Я обдумывал разные способы. Один казался вполне реальным: наладить связь с периферийными предприятиями. Дело в том, что в результате хозяйственной реформы и введения системы ответственности директоров заводов предприятия оказались заинтересованы в лучшем налаживании производства и сбыта. Для получения необходимой информации им понадобится содержать в Пекине свои представительства. Мой план был таков: они дают мне деньги, я строю здание, а они его арендуют. Это будет не просто гостиница, но и рабочее помещение; можно будет сделать его, например, центром сбора и распространения информации, проводить в нем выставки производимой продукции. Это позволит снизить расходы на оборудование и отделку: телевизоры, телефоны, осветительные приборы — все, вплоть до краски для отделочных работ, может предоставить предприятие, потому что даже показаться здесь, у меня, в новом центре информации, будет чрезвычайно полезной рекламой.
73


Я связался с несколькими организациями: все проявили большой интерес и обещали поддержку, но выкладывать деньги не спешили. Они желали знать, кто я такой и есть ли у меня финансовая поддержка. Лишь в одном уезде провинции Хэбэй проявили смелость и согласились дать двести тысяч юаней, но с одним условием: откомандировать человека для контроля над тем, как используются деньги. Что можно сделать с двумястами тысяч, когда мне на первый случай надо выложить больше десяти миллионов! Другой путь — набрать капитал у крестьян-десятитысячников. Поговорив с одним-другим, я обнаружил, что у крестьян есть желание вложить свободные деньги в коммерческую деятельность, но они в этом не разбираются, им чужды методы управления торговым капиталом; они боятся риска, сразу хотят видеть эффект, не решаются вкладывать деньги неизвестно во что. Их больше привлекают мелкие предприятия, работа которых им понятна и доступна. Предлагать им стать членами правлений, пайщиками — напрасный труд! Как только крестьянин узнает, что сам непосредственно ничем руководить не будет, он тут же отказывается: все они желают управлять, быть первыми в том, что касается финансов.
Я подумывал и об иностранном капитале; его можно заполучить, но процент слишком высокий. Я вел переговоры с одним иностранным коммерсантом, и тот согласился подписать документ о сотрудничестве, однако после тщательного обдумывания я на это не пошел. Он предоставлял мне полностью средства для предварительных строительных работ при сравнительно небольшой на первый взгляд процентной ставке — 13,5%. Но при этом он требовал, чтобы я объявил конкурс на проект строительства гостиницы. Я было согласился, но потом отказался, так как узнал, что он ведет переговоры о финансировании одной строительной фирмы. Таким образом, он мне деньги даст и сразу же их вытянет через эту строительную фирму. А мне не хотелось быть марионеткой в чьих-то руках.
Пока все это тянулось, на улице Цзяньго мэньвай — тук-тук-тук — воздвигли двадцатиэтажное здание кредитной посреднической компании; прошел слух о том, что на противоположной стороне скоро начнется строительство 74


пятидесятиэтажного здания; около парка Цзычжуюань взметнулся ввысь отель «Шангри-ла», строился и эксплуатируется совместно с Сянганом. Городские власти стали призывать к развитию «третьей индустрии»*. Но тут как раз у меня возникли новые идеи и планы... Ну, об этом пока подробно не стоит. Я уже получил лицензию, провел конкретные переговоры с соответствующими организациями и компаниями, обсудил существенные вопросы. С развитием конкуренции и путем естественного отбора мы сформируем разветвленную мощную корпорацию. Но от идеи построить отель я все равно не отказываюсь.
Теоретическая подготовка? Какую теоретическую подготовку вы имеете в виду? Чтение книг или исследование современной ситуации? Я читал некоторые работы западных экономистов, проштудировал первый том «Капитала», изучал политэкономию социализма. Советская модель неприемлема. Во время «культурной революции» у нас вспоминали еще и древнейшую систему землепользования... Самое главное — понять экономическую модель современного Китая и на этой основе делать прогнозы. Но это задача не только экономической науки и политической экономии. Я пытался говорить об этом с друзьями и коллегами и обнаружил, что до такого уровня понимания мало кто доходит. Некоторым даже неясен смысл происходящего, не понимают, что впереди эпоха плюрализма, небывалая, таящая великие надежды.
Наша фирма, может быть, и не самая первая. Но очень возможно, мы поднимем «третью волну» — поколение новых менеджеров, хорошо подкованных как в теоретическом, так и в духовном плане, которые одержат верх над старым руководством с его ограниченными представлениями о торговле и обслуживании. Я к этой деятельности внутренне готов, наученный опытом собственных неудач и успехов...
Поражение, конечно, возможно. Экономика мне представляется широчайшей, необъятной сферой. И очень жаль, когда настоящий мужчина губит свои силы и талант — сидит дома и скрипит пером. Я-то занялся литературой, просто чтобы относительно свободно заработать на жизнь. Специалисты на Западе пишут: «В случае провала все- ♦ Сфера обслуживания.
75


сторонней экономической реформы в Китае единственным выходом будет возврат к концепции Сталина, усовершенствованной Мао Цзэдуном». По-моему, это маловероятно. Не только потому, что выплеснувшуюся воду трудно собрать, но и потому, что наша реформа, если смотреть на вещи широко, не может кончиться провалом.
Лично я могу потерпеть неудачу, могу. В крайнем случае, если расшибу лоб, вернусь к романам, опишу пережитое мной. Хе, если рассказать о том, чем я сейчас занят, получится настоящий бестселлер! А добьюсь своего — тоже смогу это описать. Нет, сейчас заниматься тем и другим одновременно — и литературой, и коммерцией — не получится: не могу я раздваиваться...
Река Хулань впадает в море
Декабрь 1984 г., равнина Сунляо.
Два дня подряд мы расспрашивали о ресторане «Сестры». Все помнили, что несколько лет назад о нем писали в газете и сообщали по радио, но никто не знал, где он находится и существует ли вообще. А один человек уверенно сказал: «Проторговались, собрали манатки и закрыли лавочку».
Старшая сестра послала меня с вами побеседовать. Что ж, поговорим. Больше двух лет никто у нас интервью не брал.
С чего же начать? Давайте с открытия ресторана. Я «ожидала работу», сестра в семьдесят девятом году вернулась в город — до этого она находилась в частях НО А К, осваивавших целинные земли. К тому времени в нашей семье работал только отец, мать была домохозяйкой. А тут прибавился еще один рот, да и меня на работу никак не распределяли. Нелегко было. Мне говорили, что «люди не требуются», что, мол, сама виновата — не училась как следует. Ну что было делать? Государство работы не дает, 76


куда денешься? Старшей сестре уличный комитет устроил какую-то работенку — вышивка, рукоделие. За день зарабатывала не больше юаня, а по вечерам не могла за работой засиживаться, боялась тратиться на свет.
Когда в политике вышло послабление, мы с сестрой, проговорив полночи, надумали открыть ресторан. Прикинули, сколько понадобится денег, но точных расчетов не делали — решили: начнем работать, увидим, что да как. Работают же государственные рестораны и необязательно убытки терпят. Если бы мы тогда знали, какие на самом деле огромные потери несут государственные рестораны, мы, наверное, не взялись бы.
Пошли в местный комитет, тогда он еще назывался коммуной: считалось, что это городская народная коммуна. Там сказали: «Ну вот, наслушались небылиц, и сразу им собственное дело подавай! Наломаете дров, а потом локти кусать?» Сестра говорит: «Почему же небылиц? Ведь по радио передавали! Это же установка ЦК!» А они в ответ: «Дело пока неясное, официальных инструкций нет, ни за что поручиться не можем». Через два дня мы пришли снова. Нам сказали: «Пишите заявки, подпишем, поставим печать, сами отнесете». Мы подали заявления, получили резолюцию: «Учитывая твердую решимость подателей заявления, предлагаем действовать сообразно обстоятельствам». Мы пошли со своим прошением сначала в отдел торговли, но там сказали, что они этим не занимаются, велели обратиться в Бюро по трудоустройству грамотной молодежи*. Там тоже с этим дела никогда не имели, но проявили большой интерес и посоветовали открыть ресторан морских деликатесов — мол, они дадут большую прибыль; еще попросили известить их об открытии накануне — хотели преподнести нам поздравительный адрес. Ну, сунулись мы еще туда-сюда, оказалось, эти дела находятся в ведении Торгово-промышленного бюро, тогда оно еще называлось не Отделом торговли и промышленности, а просто — Бюро. Там нам сразу выдали патент. Это был патент под номером «001» — на первый частный ресторан.
♦ «Грамотная молодежь», «вернувшаяся в город молодежь» — городская молодежь со средним и неполным средним образованием, которую во время «культурной революции» загоняли в деревни. После «культурной революции» стала возвращаться в города.
77


Затем началась беготня по различным конторам: Управление продовольственных товаров, Управление морских промыслов, Управление здравоохранения и санитарии и снова Торгово-промышленное бюро. Масло, рыбу, хлеб нам должны были отпускать оптом. Наконец получили разрешение санитарного управления, и дело открылось.
Дом? Дом принадлежал нашей семье. Площадь ресторана составляла всего тринадцать квадратных метров. В 1982 году расширились до пятидесяти четырех квадратных метров. В день открытия к нам пришли из Бюро по трудоустройству, привели корреспондентов из редакций газет; потом агентство Синьхуа, радио, телевидение тоже сообщали о нас, рекламировали. Говорили, что это первое частное предприятие во всем городе — конечно, верно, нам ведь выдан первый патент; потом стали говорить, что мы первые во всей провинции, на всем Северо-Востоке, во всей стране. Может быть, и так, не знаю.
С доходами было неплохо. По тогдашним правилам мы на три года освобождались от уплаты налога, сейчас по-другому — освобождают только на год. В первый год мы заработали более двух тысяч юаней, в среднем по сто юаней в месяц на человека. На следующий год мы расширили помещение, взяли в штат еще двоих: моего зятя — мужа сестры (в то время они еще не успели пожениться, он тоже был из вернувшейся в город молодежи) и одного «ожидающего работы» из соседнего квартала (сейчас он работает на заводе, в постоянном штате). На следующий год за десять с половиной месяцев получили доход более четырех тысяч юаней, а в среднем на каждого столько же, что и в первый год. Ну конечно, мне и сестре полагалось больше, ведь ресторан-то наш! Но ненамного, посудите сами: один из работников родственник, другой тоже свой парень — нельзя же и* обижать.
Ну конечно, об этом тоже приходится задумываться. Теперь много развелось частных ресторанов. Открывают их в основном пенсионеры — бывшие повара, знатоки своего дела. А мы этим искусством не владеем, где нам с ними тягаться. Морские продукты день ото дня дорожают. Заработаешь несколько тысяч юаней — и на том спасибо.
78


Как говорят у нас на Северо-Востоке: живешь понемножку — и будь доволен.
К концу второго года мы с комитетскими все подсчитали и порешили, что нам, хочешь не хочешь, надо влиться в ресторан «Хулань». Ведь когда на одной улице два ресторана, оба из сил выбиваются и ни один толком не зарабатывает. Лучше уж пусть будет государственно-частный; такой сможет других растолкать. Старшая сестра согласилась охотно, а я долго упиралась: «Хулань» — это большой коллектив, строгая дисциплина; поступишь туда на работу — станешь казенным служащим, придется кому-то подчиняться. Мы с сестрой все тщательно обсудили, и она меня убедила. Работа в большом коллективе, конечно, тоже имеет свои преимущества. Такой ресторан, правда, отличается от государственного предприятия, но все же гарантирована и пенсия, и социальное страхование: в случае болезни или травмы тебя обеспечивают. Вот, например, изготовление теста. Мы только три месяца, как купили тестомешалку — и уже два несчастья: зятю придавило руку; хорошо еще, что он быстро выдернул ее, не раздавило совсем; мне затянуло два пальца, срезало ногти, боль была такая, что всю ночь глаз не сомкнула. Свой-то ресторан пришлось бы закрыть, если бы сильно покалечилась. А в «Хулане», если бы даже раздавило руку, всю жизнь платили бы пособие, верно? Потому-то и хорошо работать в большом коллективе. И еще одно преимущество: не надо, например, беспокоиться, где раздобыть продукты, не надо все время подсчитывать выгодно-невыгодно, не в убыток ли. Преимуществ хватает.
Подсчитав все хорошенько, мы стали торговаться с местным комитетом. Первое условие: они должны были дать нам три ставки, на две мы не соглашались — нам надо было, чтобы взяли на работу и моего зятя. Они уступили, приняли нас двоих рабочими, а одного — кадровым работником: старшая сестра стала заместителем директора. Во-вторых, мы потребовали, чтобы они выкупили наше оборудование — тестомешалку, котлы, посуду и так далее. Здесь возражений не было, оценили все в девятьсот пятьдесят юаней. В-третьих, мы хотели, чтобы новое, построенное нами для ресторана помещение площадью сорок квадратных метров не сносили, а оно осталось за нашей
79


семьей как жилая площадь. С этим пунктом дольше всего возились. Дело в том, что помещение, в котором располагался ресторан, числится как «временно арендованное для хозяйственных нужд», а потому его нельзя использовать в качестве жилья. До сих пор эти сорок квадратных метров считаются переданными нам для проживания временно; если государство надумает их изъять, то нам ничего не возместят, придется «покорно подчиниться». Что ж, подождем. Когда еще нашу улицу начнут застраивать новыми корпусами! Придет время, снова заведем разговор, а пока худо-бедно живем себе.
Вот так обо всем и договорились. Первого января восемьдесят третьего года мы официально приступили к работе. Сразу было объявлено, что моя старшая сестра назначается заместителем директора, а директор остался прежний, он работал с пятьдесят восьмого года, со времени «большого скачка».
Сейчас в «Хулане» работает больше сорока человек, да еще несколько человек — по долгосрочному договору, «контрактники». Да, вы правы, сейчас в государственных и коллективных предприятиях почти все работают по контрактам, ну а мы-то были первые.
Наш ресторан обслуживает посетителей по три часа утром, днем и вечером — всего девять часов. Люди работают посменно, с одним выходным в неделю. В частном ресторане так работать невозможно. Частник, выбиваясь из сил, работает с утра до вечера, боится убытков, малого заработка; летом выставляет лотки на берегу реки, зимой на улице зазывает к себе прохожих. Ох как нелегко! А в «Хулане» ты избавлен от лишних хлопот — собственные силы сберегаешь!
Зарплата почти такая же, ну, может, чуть ниже, чем в частном, но это неважно. У старшей сестры зарплата больше семидесяти юаней в месяц. Неважно, что денег меньше, зато куда меньше сил тратишь.
Говорят, а как же? Говорят, что мы пятимся назад!
Я не считаю, что мы отступили. Мы с нашим рестораном «Сестры» были пионерами, и этот государственно-частный — тоже один из первых. А может быть, и он «001-й». 80


Дело идет к тому, что рано или поздно все пойдут по пути государственно-частных предприятий.
Живем хорошо. Когда частниками были, больше года не удавалось даже в кино вырваться, а теперь снабжают билетами за счет предприятия. Да и отпуск дают.
Общественное положение у нас высокое. Мы на государственной службе; старшая сестра — кадровый работник, вступила в партию. Разве частнику дадут партийный билет?
От лишних хлопот избавлены.
Застрахованы.
Взять ресторан на подряд? Да разве управишься, когда сорок — пятьдесят человек работающих? Снова придется, как в частном, выбиваться из сил, и еще неизвестно, будет ли толк. Ресторан «Хулань» сейчас дает приличную прибыль. В прошлом году сдали более девяти тысяч, неплохо, но если как следует подсчитать, то это меньше, чем доходы от нашего частного ресторана. Зато сейчас, когда частных ресторанов так много, нас это, как я уже говорила, совершенно не волнует. Как в опере «Взятие горы Вэйху- шань» — Ян Цзыжун хочет идти на гору, а Луань Пин не хочет. «У каждого свои желания, и принуждать нельзя». А, правильно, это не Ян Цзыжун, а Ху Бяо, я перепутала.
Он? С ним еще было немало хлопот. Когда мы решили объединиться с большим рестораном, хотели взять его с собой, но комитет не дал согласия: ведь он не прописан в нашем квартале. Ну, он счел, что это мы виноваты, мол, «поддались на уговоры врага, бросили своего». На другой день после того, как мы перешли в «Хулань», он разбил кирпичом стекло в подъезде ресторана. Директор обратился в полицию, и в тот же день парня вызвали и заставили заплатить тридцать шесть юаней. Дружба дружбой, а служба службой. Случись такое с частником, вряд ли полиция так быстро отреагировала бы! Вот вам еще одно преимущество работы в госучреждении. А на нас ему нечего было обижаться, по месту жительства к нашему уличному комитету он не относился, его никак не могли принять. Сейчас-то все в порядке. Он работает на заводе.
81


По правде говоря, вам лучше здесь не кушать — невкусно. Знакомым мы подаем порции побольше, но все равно — раз невкусно, зря только добро переводим.
Деньги нелегко даются
Город Ланьчжоу, В «Великой программе национального строительства» Сунь Ятсен отводил этому городу, расположенному как раз посередине Китая, роль транспортного центра страны.
У Баошэн, двадцати девяти лет, рабочий-строитель. Темное худое лицо, сметливый ум. Приятель привел нас к нему в дом, где «уже проведены восемь модернизаций».
Почему «восемь модернизаций»? Да просто подшучивают надо мной. Мол, пока в Китае проводятся четыре модернизации, у меня дома уже восемь. Хватает ли этого для полного достатка? Трудно сказать. Во всяком случае, если жить только на зарплату, нечего и стараться, пустой разговор. Хочешь иметь полный набор — устраивай мои «восемь модернизаций»!
Вы же сами видите, как я живу. Квартира на вид как у других рабочих, да только у меня тут на шестом этаже зимой — стужа, летом — жара, кому такое понравится? Строили тяп-ляп, не по правилам, крыша течет, а комиссия приняла. Вы посмотрите на потолок — весь в подтеках, как детская пеленка. Разве за границей кто-нибудь посмеет такую работу сдать? Ну а если дом плох, так и мебель приличную незачем заводить.
Можете смеяться надо мной — мол, голодал, чтобы купить эти «восемь вещей». За границей — как? Не куришь, не пьешь; в город приедешь, набегаешься, а сунешься в ресторан, в кафе — везде дорого. Так, не пообедавши, вернешься и поужинаешь в рабочей столовке. Вот и экономишь, рассчитываешь: столько-то динаров — холодильник, горсть филсов — нейлоновая рубашка... А иначе ни- 82


чего и не привезешь. Да и не в экономии дело! Никто из наших, кто выезжал за рубеж, с пустыми руками не возвращается. Холодильник, цветной телевизор, магнитола, фотоаппарат, швейная машина, велосипед, часы, микрокалькулятор — полный комплект, восемь заграничных штуковин. Некоторые еще мотоцикл везут. Только что ружей и атомных бомб не покупают. Дома не то что два года, хоть полжизни вкалывай, столько не накопишь.
Ехали мы не в порядке «помощи зарубежным странам», и не «мир посмотреть, себя показать», и не «в поддержку братьям-трудящимся стран Азии, Африки и Латинской Америки». Я вот поездил и знаю, что житуха у этих «братьев-трудящихся» мало чем от нашей отличается. Мы поехали по контракту. «Заморские дьяволы» из крупных стран поставляют оборудование и машины, а мы — рабочую силу и инструменты. Так что «контрактники» и «рабочие»— не одно и то же. «Рабочие»— это просто-напросто кули, а мы, кто на контракте, берем у развитых стран на субподряд какой-нибудь объект и едем в слаборазвитые страны. Я, например, ездил в Ирак на стройку. Управляющий — француз, прораб — немец, а десятник — японец. Хорош букет, а? Но иракцам все равно, кто из какой страны. Для них это все — рабочая сила, нанятая французским подрядчиком. А француз? И его тоже кто-то нанял. Вот так: один покупает, другой продает, и нечего болтать насчет союзников, помощи, братских чувств.
Я поехал в восемьдесят втором году. Сначала среди строителей прошел слух, есть, мол, работа в загранке. Ух и обрадовались все! Понимаете, у нас четыреста человек работает, но никто даже на самолете никогда не летал. Конечно же, все мечтали посмотреть, какие они — Америка или Япония. А потом, ближе к делу, выяснилось, что ехать надо в «третий мир», в Ирак. Народ сразу поостыл. Мало того что там жарища, так еще и воюют — ираноиракская война. Испугались. К тому же свинину есть запрещено, даже свиного пятачка не увидишь! Мы сколько лет всем помогали — известное дело! Помогали Вьетнаму — нам же и досталось, помогали Албании — обругали; в Танзании, Замбии железные дороги строили, денег утекло — целые реки, а что взамен? Одна морока. Страна у нас могучая, да нищая, и еще взваливаем на себя столько
83


нелепых расходов. Зарплата при этой «помощи» низкая, ничего толком не привезешь. Ну, самое большее часы или велосипед, так стоит ли ради этого стараться? Тогда начальники устроили собрание, агитировали. Сначала говорили, как это важно, мол, валюта стране нужна; да и работа будет — нашей конторе давно уже ее не хватает. А потом сказали в открытую: «На сей раз поедете не помогать, а по контракту, с выгодой и для государства, и для конторы, и для себя. Не сомневайтесь, сможете привезти и цветной телевизор, и холодильник. Всем будет обеспечена досрочная модернизация!» Тут словно котел взорвался, много народу записалось!
А как стали набирать людей, кое-кто из записавшихся пошел на попятный. То да се, мол, в семье трудности, жена болеет, дети малые, у самого со здоровьем плохо и всякое такое. В общем, не поехали, а почему? Одна причина — ирано-иракская война все разгоралась, боялись помереть там, как говорится, вдали от родного села, без пристанища для души. Вторая — начальникам веры не было, поговорят, а потом пришлют бумагу и все отменят. Никакого тебе цветного телевизора, и зазря будешь два года на жаре вкалывать. После десяти лет бедствий люди, конечно, чиновникам не доверяли. А третья причина — как раз в эти дни показывали иностранный фильм про то, как тяжело там трудягам живется. Вот народ и поостерегся. А я за семью не беспокоился, смерти не боялся, а уж трудностей и подавно. Такое существо человек — на трудностях закаляется. Я пошел до конца. Честно говоря, дома у меня не все ладно было: с женой давно ссорились. Хотелось уехать куда-нибудь подальше, бросить всю эту волынку. Сейчас-то? Да уж развелись. Я уехал, а она с другим сошлась. На что мне такая!
Политической проверки я не боялся — на мне ни единого пятнышка; квалификация тоже подходящая — сантехник четвертого разряда, а выезжать разрешается начиная со второго. Перед выездом около двух недель учили нас правилам поведения за границей. Кое-что потом пригодилось, кое-что вовсе ни к чему было. Например, предупредили: «не посещать подозрительные заведения», «не говорить без разрешения от имени государства». Да разве я пойду в такое заведение? Что же, я не хочу привезти 84


цветной телевизор? «Не говорить от имени государства»— ну, выступлю я, так кто же меня примет за «представителя государства»? Разве что самый последний дурак. Конечно, учиться-то дело хорошее, чтобы нам, китайцам, не осрамиться. Я поосмотрелся в Ираке и понял, что если действительно не хочешь позориться, нужны деньги. У них там богатому почет и уважение. Надо выдавать деньги на одежду, чтоб все были в пиджачках с иголочки; пусть мы не представители государства, но все же мы представители нации! Пусть не думают, что мы от бедности приехали к ним в чернорабочие наниматься.
Нас в бригаде было шестьдесят восемь человек, из них один бригадир, три начальника звеньев, секретарь партячейки, шесть членов партбюро, три партгруппорга. Кроме бригадира, который считался «сменным мастером с китайской стороны», все остальные эти начальнички работали как все. Иностранцам они представлялись как рабочие. Когда говорили, что это секретарь партячейки, руководитель, на иностранцев это не производило впечатления — для них партийный деятель значит гораздо меньше, чем профсоюзный. Правда, потом один немец разговаривал с секретарем по какому-то делу и понял, что главная руководящая сила у нас — Китайская компартия.
На таможне даже не сверяли фотографии на заграничных паспортах, просто пересчитали документы и людей — и в самолет.
Раньше я думал, что лететь на самолете, парить над облаками — это такое чудо. А на самом-то деле в самолете совсем неинтересно, не то что в поезде. Ничего не видно! Сели в Равалпинди, самолет на заправку — пассажиры-иностранцы покупают в аэропорту пакистанские вещички, а у нас валюты нет ни гроша, только смотрим. Прилетели в Багдад. Ха, тоже мне столица! Хуже Ланьчжоу! Из посольства нас встречали. Чемоданы и здесь не проверяли, таможенник всех нас пересчитал, похлопывая по плечу — «друг», «друг»,— шестьдесят восемь раз похлопал, помахал рукой, опять «друг». Он говорил, что знает китайский, а на самом деле мог сказать только «друг» и еще как-то по-дурацки «очень хорошо очень», больше ничему и не научился! Я еще тогда подумал: у них таможенники как маршалы одеты, а наших почему одеть по- 85


лучше не могут? Ходят в каких-то мешках на вате. Вот, думал, вернусь домой, а наши таможенники тоже все как генералы!
Через два дня поехали на машинах к месту работы, целый день в пути. Прибыли — а там вроде нашей северной глухомани, безлюдье и запустенье. Мы назвали эти места «южной глухоманью». В северной мороз сорок градусов, а в этой, «южной»,— сорок жары. От холода-то можно потеплее одеться, а от жары спасенья нет — кожу ведь не сдерешь.
Работа тяжелая. Дома мы как-то привыкли, что в больших делах должны быть строгость и порядок, а в мелочах — ты сам себе хозяин. А у чужих тяжело, устаешь. Но к усталости можно притерпеться, даже и сверхурочные в охотку, там за них хорошо платят! А без сверхурочных «восемь вещей» не купишь. Зарплата в месяц в пересчете — восемьсот долларов; большую часть забирает государство, остальное нам. Нам идет зарплата в Китае и столько же платят на месте в валюте плюс еще разные доплаты. Со сверхурочными получается немало. А вообще-то как посмотреть: по сравнению с зарплатой в Китае я получал порядочно, а с той, что за границей платят, так смотря с кем сравнивать, правда ведь?
С десятником мы не сработались. Взял привычку драться. Ну мы, китайцы, сговорились — драться с ним не будем. Когда он первый раз ударил одного из нас, мы все прекратили работу. Не то чтоб забастовку объявили, а просто не работали. Кончилось тем, что бригадир обозвал его свиньей. Потом он не смел нас и пальцем тронуть, только ругался — что говорит, непонятно, но ясно, что ругается. Ругайся не ругайся, а если непонятно, то все впустую. Постепенно мы поняли, что и сами не без греха. Все-таки мы какие-то разболтанные; не то что японцы или гонконгцы — те работали на совесть. Потом наш партийный секретарь сказал: «Позор нам, если мы, с Большой земли, будем работать хуже этих тайваньцев и гонконгцев!» Мы втихаря начали с ними соревноваться, и победа, конечно, осталась за нами. Гонконгцы и тайваньцы тоже работали по подряду. Зарплата у них была выше нашей, но и выработка, хоть не намного, но больше. У них народу-то поменьше, а техники больше!
86


Строительство — работа сложная. У нас в Китае — как? Сначала возводят здание, потом проводят воду и отопление, а уж потом монтируют оборудование. А у них все делается одновременно. Когда мы начали соревноваться с гонконгцами и тайваньцами, случилась смешная история. В тот день задание было — уложить один метр семьдесят пять сантиметров стены. К четырем часам мы закончили и, посоветовавшись, решили задание перевыполнить. К концу работы мы уложили еще два ряда кирпичей. За два часа до рассвета бригадир стучит в нашу дверь: «Надо разобрать лишние ряды!» Мы рассвирепели: столько наработали, а этот тип еще и недоволен! Он разъяснил: «Сегодня в четыре часа утра будут заносить оборудование краном поверх стены. Вы уложили метр девяносто, и стрела крана не пройдет. Разобрать надо обязательно!» Вот так-то, все по науке. Ничего не поделаешь, пришлось разобрать. Без десяти четыре закончили. А в четыре часа подогнали кран. В полвосьмого он закончил работу, и мы взялись заново укладывать стену. С тех пор, наученные горьким опытом, мы уже не брались вслепую перевыполнять задания. У них там график строительства ЭВМ составляет!
Я сантехник, но если у меня не было работы, я шел подсобником к каменщикам; а когда у меня с сантехникой запарка, каменщики помогали мне. Мы тоже по науке! Товарищеская взаимопомощь — это, считай, наше преимущество. В других странах — нет, кроме шуток — уж очень они там корыстные. Каждый сам по себе. Наши соплеменники еще ничего, но все же в тайваньской бригаде по сравнению с гонконгской больше жили по справедливости, помогали друг другу. У иностранцев «мое — это мое, твое — это твое», а у нас, китайцев, «мое — это твое, твое — это и мое тоже». Есть, конечно, и сволочи, для которых «мое — это мое, твое — это тоже мое». Среди нас, китайцев, немало хороших людей, встречаются и плохие, но редко. Нет, я говорю о рабочих. Иностранные капиталисты — гады, ведь они за счет эксплуатации простых людей разбогатели!
С тайваньцами мы прекрасно ладили. Пусть в идеологии разница огромная, но все-таки мы братья. Однажды один из их группы говорит: «Вы, с Большой земли, молодцы, смогли отремонтировать Великую стену». Я говорю: 87


«Великая стена принадлежит всем китайцам, не только тем, кто на Большой земле». Он объяснил, что он коренной тайванец из Ашаня, не из тех, кто убежал с Большой земли. А, думаю, ты за «тайваньскую самостийность»! Еще он говорил, что вообще не верит ни в то, что проповедники трех народных принципов* объединят Китай, ни в то, что коммунисты присоединят Тайвань. Эх, думаю, нашел о чем спорить! Мы все братья-рабочие, и нечего спорить о политике, давай-ка сначала вместе поработаем, а там видно будет! Лучше поменьше болтать о политике — не испортишь добрые отношения.
На самом-то деле мы не похожи на рабочих из других стран. У них много хитростей в борьбе с начальством, за долгие годы поднаторели в этом деле. А у нас нет опыта работы на капиталистов, вот и прогадываем. Но все же и мы не дураки. Я уже рассказывал, как мы отказались работать, тянули волынку, стояли все за одного.
Деньги нелегко даются. Ведь эдакую жару никому из вас не выдержать. Под открытым небом, работа чертовски тяжелая, потом обливаешься, как в бане. Но зато в общежитии прохладно, еда отличная. Вот в этом отношении житуха лучше, чем у нас.
Перед отъездом накупили вещей, кое-что там взяли, за кое-что уплатили, а получили в Китае. Сказали нам, что не пропустят через таможню, потому что, мол, мы превысили допустимую квоту вывоза. Проверили — и вправду превысили. Но один из братьев-тайваньцев посоветовал: «Здешние таможенники любят подачки брать, сунь им что- нибудь, и все уладится». А что сунуть-то? Тайванец и говорит: «Когда мы ездили в отпуск домой, дарили им тигровую мазь; а теперь, пожалуй, этой тигровкой не отделаешься, надо будет китайские веера дарить». Все так и вышло, пропустили. Вернулся я домой богачом!
Вырастила меня мать-вдова, я у нее был один-единст- венный, избалованный, заласканный, беспечный. Мать умерла, а я привычек не изменил. Закончил начальную школу. Сначала работал истопником в театре, но мне там не понравилось. Устроился в строительную контору.
Жить-то? По мне — так жизнь хороша. Собираюсь второй раз жениться.
♦ Гоминьдановское руководство Тайваня.
88


«Муха в бутылке», вот что я такое
«Цзиньлин»— только что отстроенная гостиница высшей категории в Нанкине; похоже, пока она пустует. Десять часов вечера, швейцар клюет носом: «Хотите спокойно поговорить — идите в «Победу», там в кафе свободный вход». Неожиданно на его усталом лице появляется улыбка: «Сходите обязательно, там вся шикарная публика собирается».
В кафе «Победа» и пива можно выпить. Между столиками танцующие, плата за вход один юань.
Ло Винь, девятнадцать лет, потягивает пиво и курит пижонские сигареты.
Сами-то не из Нанкина? То-то же, гляжу, вы ничего не соображаете! Кафе в «Цзиньлине»— экстра-класс, там даже пол вращается, а нас туда не пускают! Во всем Нанкине, мать его так, только здесь нам и разрешают повеселиться. Магазин-то «Дружба» с нами не дружит, китайцы, видишь, не допускаются! И «Цзиньлин» туда же! Взять бы его да расколошматить!
Да знаю я, знаю, скажете, у нас слабая материальная база, мы нуждаемся в иностранной валюте, необходимо создать условия для иностранных гостей — сто раз слыхал! У вас своя правда, у меня — своя, нам с вами не по пути! А что — слабо записать, что я говорю, и напечатать! Вот пусть люди рассудят: почему в Китае жителям Нанкина запрещен вход туда, где иностранцы? Никуда ходу нет — ни в «Диншань», ни в «Шуанмэньлоу», ни в тот же «Цзиньлин», даже в этом чертовом магазине, где торгуют предметами искусства, надпись: «Обслуживаем иностранцев». Жителям города запрещен вход в магазин для зарубежных соотечественников, ну а те все равно в той же «Дружбе» не имеют права покупать, а вот иностранцы куда хочешь ходят, разве это справедливо! Мой отец, между прочим, партийный. Я его спросил: «Это что, в духе марксизма-ленинизма, который ты исповедуешь?» Притворился, что не слышит.
Верно, верно, есть районы, куда иностранцев не пускают, 89


так ведь туда и я не попаду! Иностранцам, к примеру, не разрешают фотографировать с парохода Нанкинский мост через Янцзы, так ведь и мне запрещено. Да у меня и аппарата-то нет!
Я жду работу. Только я в это выражение другой смысл вкладываю. Поставить лоток и получить лицензию на торговлю — это не значит коротать время в ожидании работы, у этих людей есть свое дело, А я вообще ничего не делаю, сижу на шее у родителей. Пару дней назад одна иностранка меня тут спросила: «Ожидающий работы — это то же, что безработный?» По-китайски здорово шпарила, совсем без акцента. Прикидывалась, паразитка, все она прекрасно понимает. Я ей: «Безработный — это человек, который потерял работу, а ожидающий работы — это человек, который должен получить работу, разве это одно и то же?» Она и говорит: «Складно отвечаешь». А я: «Так вы складно спрашиваете!» Не хотелось связываться. Я про себя подумал: «Жена ты мне, что ли, всякую ерунду тут с тобой обсуждать!» Ну, на лице улыбочка, все как положено, и разговор любезный. Я, мать вашу так, соображаю: одни иностранцы к нам едут с дружескими чувствами, другие — шпионить, выведывать секретные сведения. Большинство же — просто повеселятся, кой-чего разнюхают смеха ради — и домой. А дома сразу за писанину, и в газеты скорей, чтобы билет окупить. И развлеклись бесплатно, и прославились. Что, не так? Именно так. Но вы-то ни в чем со мной не соглашаетесь! Разная у нас правда. Вы, писатели, кучу денег огребаете, потому что у вас на уме одно — на языке другое! Оттого и правда у нас разная! Да, кто две строчки нацарапает, тот и писатель, и уже выше меня. Только плевал я на них, эта писательская шайка только людей морочит. По мне, так Лю Биньянь, может, единственный честный писатель из всех. Не сердитесь, не о вас речь, черт возьми, ни на кого я не намекаю, я всегда режу правду-матку, сами же просили меня следовать велению души и сердца. Что значит, откуда у меня такие выражения? По телику в рекламе каждый день твердят: «Велит душа и сердце твое, покупай электронику фирмы «Саньё». Так наслушался, что от зубов отскакивает, по привычке, черт побери, вставляю. Ругнуться я не дурак, привычка у меня такая. А кто не выражается?
90


Такого небось во всем мире не сыщешь.
Это как взглянуть. У нас в стране сейчас ожидающей работы молодежи хуже всех приходится. А что я? Я из них самый горемычный, дошел до ручки. Есть, конечно, и хорошие ребята, учатся, мечтают выйти в люди, служат обществу и все такое. А я другой породы. В этом мире нельзя быть слишком хорошим или даже просто хорошим — хорошие люди всегда в дураках. Не следует, конечно, и закон нарушать — себе дороже: сидеть потом в тюрьме, есть там всякую дрянь... А я, черт побери, живу не тужу.
Ха-ха-ха, это вы в точку попали, отсталый я элемент.
Честно говоря, я работать хочу, мне вовсе не нравится такое никчемное существование. Только нигде я не нужен. Если бы я мог пристроиться, без дела бы не слонялся. Но всем этим чертовым конторам подавай студентов, а кому нужен такой, как я? У меня даже аттестата за полную среднюю школу нет, я из семи экзаменов шесть завалил. Физкультуру вот сдал, да кому это дерьмо нужно! Так что живется мне не сладко! Болтаюсь без дела, негде разрядиться, поэтому и пришел сюда. Потанцевать, выпить, потрепаться со знакомыми и незнакомыми. Привык уже, не могу жить по-другому, даже если приходится деньги одалживать. Представляете, отец дает мне в месяц десятку, на сигареты и то не хватает, где, по-вашему, я могу достать денег на развлечения? Не бойтесь, я не краду и не убиваю. Просто я кое-что смыслю в торговле, ясно? Никакой контрабанды, обыкновенная перепродажа. К примеру, местные джинсы продаю как импортные. В Гуанчжоу ими торгуют по четыре юаня за пару, приятели привезут несколько дюжин, а я здесь толкну по десятке. Кое-кому нравится, когда их водят за нос, ну и поделом им. Спекуляция? Есть маленько. Я об этих делах особенно не болтаю, даже отец не знает. Он же партийный, как вол вкалывает для народа. Я бы тоже волом стал, да где, в бога душу мать, моя телега? Где земля? Нет, я не вол, я дикий буйвол.
Кто, я? В коммунизм? Конечно, верю. Не надо путать разные вещи, с коммунизмом у меня все в порядке. Лично я полностью за старика Дэна, не будь его, нас бы давным-давно к черту на рога отправили, в горы и леса! А
91


реформа помогла — крестьяне всю землю разобрали в аренду, и с отправкой молодежи в деревню на поселение покончено. Пусть я голь перекатная, а все же не поехал бы в эту проклятую деревню вкалывать. Да и жизнь у нас стала лучше — открытая политика, и все благодаря Дэну. Великий он человек!
Моя фамилия Лю, родился в шестьдесят четвертом, в этом году двадцать исполнится, в следующем месяце. В школе я был как все, ничего особенного. С сентября восемьдесят второго жду работы, скоро два года будет, мало радости, черт побери. Уличный комитет направил меня на временную работу: кипятить титан, я через два месяца смотался — неинтересно и платят мало, полсотни в месяц. Да как вы не понимаете — с этой работы сразу на постоянную не перейдешь. И вообще, такой ерундой заниматься — все тебя презирать будут, лучше уж подождать, я просил друзей что-нибудь подыскать, но ничего не вышло. У меня ни положения, ни денег, отец — кадровый работник низшего звена, даже до начальника отдела не дослужился, кому я нужен? Угораздило меня родиться в такой занюханной семейке. Пусть бы отец хоть рабочим был — вышел бы на пенсию, а я, как водится, его бы место занял. Так он на мою голову служащим оказался!
Так-то так, только на себя и приходится рассчитывать. Много ли таких у нас найдется? Все связей ищут! Ну что, опять не согласны? Разная у нас правда! Слыхали присказку: «Или власть, иль деньги есть, драгоценностей не счесть, руль крутить имеет честь; проводник иль продавец, управленец-молодец, есть в жилбыте две руки, на Тайване старики»? Такие все ходы-выходы знают. По- следняя-то категория привилегированных, у которых «на Тайване старики», недавно появилась. А я мелкая сошка. Мое положение еще хуже, чем у всех этих девиц-зама- рашек. Такая выскочит за какого-нибудь привилегированного и за одну ночь из щипаной курицы в лебедушку превратится.
У меня такой возможности нет.
О любви поговорить хотите? Пожалуйста. Если кто рассчитывает меня охмурить — зря старается. У меня все рассчитано: на будущий год получу работу, три года буду вкалывать учеником, к концу восемьдесят седьмого или в 92


восемьдесят восьмом начну зарабатывать тридцать восемь юаней в месяц, тогда и о женитьбе можно будет подумать.
Почему я уверен, что в будущем году устроюсь? Так ведь существует очередь, государство распределяет работу согласно очередности. На следующий год наверняка до меня дойдет. Аттестата, правда, нет, только свидетельство, что проучился три года, к тому же не сдал экзамены, может, меня и не возьмут. (Какая-то девушка приглашает его танцевать.) Иди-иди, не видишь, мы о деле беседуем. (Девушка, выругавшись, отходит.) Да вы не знаете, это та еще штучка! Ее из школы исключили. У нас в Нанкине всю дорогу так — девчонки парней приглашают, прямо чудеса, мать твою за ногу. Я-то не боюсь. Мы с ее парнем дружим. Я уже испорченный, я вот сестренке младшей не разрешаю сюда ходить, чтобы к ней не прилипло.
Ничего мне не светит, одна надежда, что государство когда-нибудь разбогатеет, тогда и моя жизнь лучше станет. Мне нечем гордиться, кроме того, что я китаец, имею гражданские права, могу участвовать в выборах. Не выношу, когда китайцы перед иностранцами расстилаются. Вы только загляните во все эти магазины «Дружба»!
Если бы я стал начальником, перво-наперво позакрывал бы все эти «Дружбы», «Цзиньлины» вместе с этим вот кафе — здесь ведь нет ни одного порядочного человека. Я еще самым приличным считаюсь. Только мне не светит выйти в начальники, разнорабочим — и то не пристроюсь.
В детстве, черт подери, такие были фантазии! Все хотел танкистом стать. Во дурак! Теперь, правда, я тоже не прочь повоевать, поучаствовать в какой-нибудь мировой войне. Отдать жизнь за родимый дом, за отчизну. Ну конечно, почему все о мире мечтают, а я о войне? А мне все осточертело, сыт по горло. Жизнь моя гроша ломаного не стоит, если всякие там ученые, инженеры погибнут — это для страны большая потеря, а от моей смерти государству только польза. А потом, если я погибну за родину, то хоть что-то полезное в своей жизни сделаю.
Мне часто кажется, что я — муха в бутылке, кругом светло, а выхода нет, и никто ту бутылку не разобьет. Я уж теперь и не знаю, черт побери,— за два года такого здесь понабрался, что, может, и на заводе не смогу как следует работать.
93


Красота — взгляд со стороны
Лю Сяомин, 24 года, манекенщица
В детстве меня тоже звали Сяомин, только тогда мое имя означало «светик», а не «рассвет», как сейчас. Я бросила службу и стала манекенщицей. Конечно, профессиональной. Я раньше телефонисткой работала, дежурной на коммутаторе. Не вижу ничего зазорного в том, что я манекенщица. Я стала ею так же, как люди становятся рабочими или служащими. Теперь многие стремятся пойти в манекенщицы, особенно безработные либо актрисы, мечтают огрести кучу денег или хотя бы временно поработать. Большинство предпочитает демонстрировать модели одежды, показ мод снимают на телевидение, это и красиво, и достоинства твоего не унижает. Непрофессиональные манекенщицы отказываются быть натурщицами для художников, а некоторые просто не решаются, боятся, что дома не разрешат. Да, верно. Давление со стороны общества.
В прошлом году курсы открыли для манекенщиц, ужас сколько народу подало заявление! В основном девушки, ребят меньше. Отбирали высоких, красивых, да и по возрасту совсем юных. Если бы, к примеру, я сейчас захотела поиграть в эти игры, у меня бы даже заявление не приняли. Сразу как курсы открыли, я сходила посмотреть, но мне не понравилось. Занимаются с ними пластикой преподаватели из ансамбля песни и пляски, их, кроме движений, ничему не учат. А каждая, поработавшая манекенщицей, знает, что тут главное актрисой быть, а не просто двигаться. Вот именно, они не обращают внимания на стиль, у большинства девиц на курсах своего стиля и в помине нет, только что ноги длинные да мордочка смазливая. Опять же, я считаю, если уж ты стала манекенщицей — будь добра, разберись, как человек устроен, без этого ты не сможешь управлять собственным телом, одежда на тебе будет болтаться как на вешалке.
Вот такие дела. Современную молодежь заботят только деньги, они считают, что работа наша прибыльная и не 94


слишком утомительная. Ну, конечно, нам приходится легче, чем крестьянам в поле. Но к сожалению, крестьяне-то десятитысячники, а мы голодранцы. Что толку, что мы раз- наряжены в пух и прах? Вот разве я не помчалась со всех ног, как только открыли курсы манекенщиц? Даже в газете писали, что в конкурсе приняла участие телефонистка из учреждения. Видно, боялись, что желающих будет мало. Но когда они увидели, что набежало столько, что можно выбирать одну из нескольких десятков, им такая реклама уже не понадобилась. К сожалению, они не знали, что я еще и бросила службу, чтобы стать манекенщицей,— то-то была бы для них реклама. Вот, мол, как люди рвутся в манекенщицы, вот где можно заработать! А в действительности куда там! Ну, об этом долго рассказывать.
Если кратко, то я, кажется, уже говорила, что начала трудовую жизнь телефонисткой. Только ведь эта работа слух разрушает; смена — шесть часов, в сутки четыре смены. С ночного дежурства придешь, весь день ни на что не способна. Один знакомый преподаватель как-то предложил мне стать манекенщицей. В конце концов это мое дело, чем заниматься в свободное время, но этот наш мужик, «марксист-ленинец» — завканцелярией, который куда «марксистее» той хрычовки из кинофильма*, встал на дыбы и ни в какую, заявил, что «мы в государственном учреждении не можем допустить такого». Написал моему знакомому письмо, в котором запрещал брать меня на работу, да еще всем на ушко нашептывал, что я вроде связана с какой-то шайкой. В итоге победил, конечно, он, мне не хотелось ни лезть на рожон, ни отступать — я предпочла уволиться. Помните победу, которую одержал рыбак в рассказе Хемингуэя «Старик и море» — он дотащил рыбу до берега, но от нее остался один скелет? Так-то, не думайте, что манекенщицы ничего не читают, ничему не выучились, хотя вообще-то читать мало кто любит. Большинство предпочитает танцы. Я? Я тоже в свободное время танцую.
Пока я сама не взялась за эту работу, я ее тоже считала хуже некуда. Когда началась «культурная революция», я как раз поступила в школу, уже к третьему классу я усвоила, что девочкам с мальчиками негоже заговари- ♦ Намек на ортодоксальную героиню фильма «Средний возраст» по одноименной повести Шэнь Жун.
95


вать; кто вступает в разговор, та «испорченная». В те годы очень строго соблюдалась дистанция между полами, даже в бассейне мы плавали на расстоянии — девочки по одной стороне, мальчики по другой, словно посередине была натянута веревка. И в старших классах, в семьдесят третьем и в семьдесят шестом годах, девочки с мальчиками в классе по-прежнему открыто не общались, не то что нынешние школьники — часами языками чешут; тем не менее у нас в классе кое-кто докатился до аборта, даром что на людях они и не глядели друг на друга; многие дружили тайком.
Что до меня, я испытывала к мальчишкам какое-то труднообъяснимое чувство не то неприязни, не то страха. Вот именно, была постоянно настороже.
Окончив в семьдесят шестом году первую ступень средней школы, я сдала экзамены и была принята в двухгодичную вторую ступень. Закончила в семьдесят восьмом и поспешила прямо со школьной скамьи в вуз. Экзамены-то я сдавала, да не сдала. Я поступала в Институт искусств, люблю рисовать. Не скажу, что у меня были серьезные основания, рисую-то я кое-как, ясно было, что не поступлю. Год просидела дома без работы, снова сдавала, на этот раз на филологический, думала, легче. Опять провалилась. Впрочем, из выпускников трехгодичной второй ступени тоже мало кто в вуз прошел. За то время, что сидела без работы, я подружилась с одним парнем, познакомились мы в библиотеке, он кончил школу в один год со мной. Мы с ним давно порвали. Может, наша дружба и была одной из причин того, что я провалилась на экзаменах. Не до них было. Вообще, когда сопливые «девчоночки-мальчишечки» начинают крутить романы, редко что путное получается.
После всех неудач я решила заняться самообразованием — стать художницей или литератором, ну кем-нибудь в этом роде. Не то чтобы я работать не хотела, просто тогда было слишком много ожидающих работы из тех, кого отправили в деревню на перевоспитание, а теперь они вернулись в города. Поэтому приходилось ждать своей очереди. Но мне здорово повезло. Как-то я встретила на улице бывшую одноклассницу, тоже безработную, и она мне на ушко сообщила: «Сяомин, могу тебе кое-что предложить, пятерка в день — пойдет?» Я не поверила, в те 96


времена пять юаней в день были такой огромной суммой, аж дух захватывало. В школе эта девица пользовалась дурной репутацией, мы ее считали просто «чокнутой», без царя в голове. Но тут она уверяла, что дело верное, «с таким блюдечком ты наверняка подойдешь». Это меня заинтриговало. Но она ни в какую не соглашалась сказать, что за работа; пойдем, посмотришь: подойдет — подойдет, нет — не надо. Да, вы угадали, натурщицей. А «блюдечко» — это, значит, лицо, теперь все уже это знают. Сейчас шпана, как завидит на улице красивую девушку, сразу вслед: «Ах, какое симпатичное блюдечко!»
Сначала было неловко. Совершенно голая сидишь или лежишь по часу, а то и по два, пока тебя рисуют.
Да уж, ничего не скажешь! Все было так непривычно! Одноклассница эта привела меня в институт к одному преподавателю и представила: «Это моя школьная подруга, она тоже хочет стать натурщицей, взгляните, подойдет?» От ее слов я вся заледенела: натурщица работает обнаженной, уж это-то я точно знала. Не дав мне слова сказать, он как ни в чем не бывало заявил: «Внешность ничего, попробуем, пожалуй?» У них явно не хватало людей. И тут я почему-то обрадовалась. Мне в то время было девятнадцать — девица в самом соку. В душе я считала, что ни за что не спасую перед «чокнутой»; если она может, то почему я не могу? И тут же согласилась попробовать. Правда-правда. Вот так все по-дурацки и получилось. Дело вовсе не в том, что я так уж нуждалась в деньгах или торопилась найти работу.
Преподаватель привел меня в раздевалку, бросил: «Ты пока подготовься, я скоро вернусь». Он ушел, а я спросила «чокнутую», как надо готовиться. Она ответила: «Раздевайся!» Дойдя до белья, я засмущалась: «Все снимать?» Она ответила: «конечно все, даже «патронташ». Да чего тут такого!» Патронташем мы, девчонки, называли лифчик. «Чокнутая» объяснила мне, как надо сесть, какую принять позу, а сама побежала искать того преподавателя. Тут я опять заколебалась, решила даже одеться и сбежать, но в душе действительно не хотела пасовать перед «чокнутой». И осталась. Вошел преподаватель, начал командовать — вытяни ноги, подними руки, а потом говорит: «Годится». Он написал бумагу в уличный комитет, где сооб97
4—1397


щал, что такой-то предоставляется временная работа, а мне в свою очередь велел принести справку из ул кома. Видя мое смущение, преподаватель провел со мной целую воспитательную беседу: «На этой работе ты тоже служишь людям. Председатель Мао не возражал, чтобы художники рисовали обнаженную натуру». Правда-правда, так и сказал, представьте только, ведь шел семьдесят девятый год.
С улкомом не было никаких проблем, они решили, что мне удалось найти работу с «черного хода». А им чем меньше безработных — тем лучше, лишь бы с плеч долой, они только вздохнули свободней. Дома у меня не очень- то разобрались, что к чему. Отец давно умер, и на иждивении у матери остались я и младший братишка, была еще сестра, да вышла замуж и к нам редко заглядывала. Мать сказала: «Ты выросла такой пригожей, если людям приятно тебя рисовать, пусть рисуют. Да и то, гляну однажды на календарь — это не мой ли Светик нарисован?» Она ведь так и не знает, что мне приходится позировать голой. Мать неграмотная, да вы пишите что хотите, она все равно не прочтет. Старушки, с которыми она общается, тоже ничего не читают, они и не узнают.
Расскажу вам о самом первом дне. Я тщательно подготовилась, преподаватель отработал со мной позу, установил свет, прозвенел звонок, и ввалилась толпа студентов — одни парни! Конечно, я покраснела, сердце запрыгало, я словно оцепенела. Взгляд не смела перевести, намертво уставилась в точку, указанную преподавателем.
Сначала я чувствовала себя ужасно неловко, но очень скоро привыкла. Работа натурщицы крайне утомительна: часто преподаватель предлагает страшно неестественные позы, вывернешься так, что все мышцы затекают. На первом сеансе я позировала около часа, когда вернулась домой, почувствовала, что шея совсем онемела, словно я спала без подушки, и потом болела несколько дней. Постепенно я перестала так напрягаться, научилась распределять нагрузку, давать мышцам отдых.
Самое утомительное — это позировать на этюдах, когда идет рисунок, проще — преподаватель задает позицию, учащиеся рисуют. А вот когда доходит до этюдов, то позицию придумывают сами учащиеся, порой заставят выгнуться уж совсем по-чудному. Это у них называется 98


«разрушать старое, создавать новое»*! Усадят, отступят на несколько шагов: «Нет, не то, руки повыше»; опять глянут, снова не так: «Поверни лицо чуть в сторону» — осточертеют! А еще, перед тем как начать, спрашивают: «Тебе удобно?» Удобно! Глупости! Порисуют немного и снова требуют: «Расслабься!» А хоть и расслабишься — все равно не угодишь!
Настоящая натурщица — вовсе не кукла. Я, например, прочла разные книги по анатомии, кое-что смыслю в искусстве, не то что некоторые, поэтому все так любят меня рисовать; они называют меня «чертенок», а «чокнутую» — «чурка». Например, если преподавателю нужно показать какую-то мышцу, я уже знаю, как надо вытянуть ноги, как соответствующим образом напрячь тело,— и выдаю. Если мне говорят, что я слишком напряжена, я знаю, как тут же расслабиться, даже дыхание могу по своему желанию сделать спокойнее. Быть натурщицей — тоже наука, не думайте, что любого, кто догола разделся, можно рисовать.
Они себе рисуют, а я о своем думаю. Два с полтиной в час, сеанс два часа — это пятерка. Вот и прикидываешь, как да на что потратить и все такое. Одна натурщица, которая страдала сонливостью, во время сеанса дремала. Ну что потом — потом с ней пришлось расстаться. «Чокнутая» — это тоже не то; после того как я приступила к работе, она недолго продержалась. Кто ее знает, говорят, вроде на завод устроилась.
Я обычно со студентами не болтаю — о чем говорить- то! Мне кажется, в глубине души они нас презирают за скудоумие. Есть такие, вроде «чурки», а студенты, им что — иной еще картину окончить не успеет, уже с другой гуляет. «Они все такие, им бы только поразвлечься»,— я давно ей это внушала, она не верила! А мой прежний дружок стал вроде бы меня побаиваться; он ничего не говорил, но однажды, когда мы поругались совсем по другому поводу, вдруг взорвался: «Ты уже давно продаешься. Искусство! Какое там искусство!» Так, значит. Сказал наконец, что думал. Мне плевать, что другие обо мне думали, но он-то! Да и какие у него были основания так говорить! Сейчас я часто по телевидению одежду де- ♦ Популярный лозунг «культурной революции».
99
4*


монстрирую. Этот малый небось тоже смотрит, и у него на душе кошки скребут.
А тот преподаватель — до чего хороший человек! — сейчас уже поднялся до доцента. Однажды он, словно драгоценность какую, показал мне журнал — в нем рассказывалось о натурщице, которая крутила с художником, а потом и сама стала художницей. На дураков рассчитано. А этот мой преподаватель, такой чистый человек, всему верил! Вот он и пригласил меня в свободные часы у них подрабатывать, и я согласилась, хотя к тому времени я уже месяцев восемь как получила постоянную работу — объявили набор в том учреждении, где когда-то работал мой отец. Мать поговорила с его бывшими сослуживцами, чтобы они помогли; те посочувствовали семье без кормильца и устроили меня.
До чего же нудно работать телефонисткой! Поверьте мне, нужно адское терпение иметь. В учреждении каждый строит из себя начальника, чуть что обрушивается на обслуживающий персонал, особенно эта старая гвардия — профессиональные вояки, леваки, с шестьдесят седьмого года засевшие. Каждый командует: «Коммутатор! Соедините с тем-то! Коммутатор, соедините с этим!» Если не соединишь — сразу входят в раж: в чем дело? А ни в чем, занято! Разве я виновата, что государство не все модернизировало? Я обнаружила, что когда ты натурщица и тебя все презирают, можно просто не обращать внимания — и порядок! А здесь — пусть ты и не реагируешь, зато они реагируют! Только и знают, что ругаться. Проработала три года, и этот «марксист» меня выжил. Черт с ним, неужто не прокормлюсь?
И правда, ерунда все это, сейчас ведь как — талантам дорогу и все такое прочее, верно? Только я уже не работаю натурщицей, потому что... ну, в общем, в художественных институтах теперь натурщицы в штате. А я — у меня фигура испортилась, вышла замуж, родила, пополнела. В основном в талии раздалась. Мой муж — корректор. Вроде бы служащий, а получает хуже рабочего! Хватит нам политической фразы, товары подавай! А и то, посмотреть, кто теперь делает деньги!
Хм, пока рано об этом говорить, не знаю, что из нее будет, когда вырастет; натурщицей стать я ей, по крайней юо


мере, не позволю, ничего хорошего в этой работе нет.
Чтобы быть манекенщицей, надо сначала поучиться. Кроме профессиональной подготовки требуется и кое-какое образование, воспитание. Демонстрируя новые модели, манекенщица должна чувствовать, для кого модельеры создавали эту одежду — для интеллигентных людей или для фифочек. В нашей группе мало кто из манекенщиц что- то смыслит, знай выламываются на сцене. Они не разбираются ни в стилях, ни в манерах, им бы только пошикарней.
Это необязательно, мы ведь не государственное предприятие, многие работают по контракту, заработок зависит от того, сколько раз ты выйдешь на сцену. В прошлом месяце, например, да; в прошлом месяце я заработала сто семьдесят. Самый высокий заработок? Это, пожалуй, когда мы демонстрировали французскую коллекцию Пьера Кардэна — нам платили по двадцать юаней за сеанс да еще кормили — кухня французская, в «Максиме» питались, а там, говорят, обед юаней восемьдесят стоит, это уж точно надо самим деньги печатать! Ага, именно так он и делал рекламу — мы в его нарядах сидели в его же ресторане!
Что потом? Будущее меня не пугает, буду демонстрировать одежду для женщин средних лет, потом для пожилых, да я теперь и сама научилась шить! А что, может, когда-нибудь начну создавать свои модели! Нет, я шью только на женщин. Вы не представляете, как бездарны мужчины, демонстрирующие одежду! И натурщики — абсолютные болваны. Правда!
Надеюсь, что в будущем и у нас пройдет конкурс «Мисс Китай» или «Китайская красавица». А что тут плохого? У нас есть девушки красивей, чем иные киноактрисы. Кроме того, посмотрите, как безвкусно одеты и небрежно накрашены женщины на улице, у них не воспитали никакого вкуса. Меня? Меня наверняка не выберут, не хватает обаяния.
Мне кажется, я больше других размышляю. Специфика... само собой, есть, конечно, я считаю, что и натурщицам, и манекенщицам надо держать фигуру, потуже затягивать поясок. Да-да!
Спасибо, спасибо вам большое.
101


Соотечественники
В августе в западной части Тихого океана очень часто свирепствуют тропические циклоны. Многие боятся тайфуна, а мы вслед за циклоном направляемся в рыболовецкие порты в Южном и Восточном морях.
Ежегодно здесь пережидают тайфун около тысячи тайваньских рыбаков. Тайваньские рыбаки с островов Чжоушань и сейчас в отличных условиях пережидали дня четыре, но когда мы, узнав с запозданием эти новости, снова вернулись в порт Шипу в Сяншани, никого там уже не было. И вдруг такая неожиданная встреча...
Да, я с Тайваня. Мы вас называем «соотечественниками с материка», а вы нас — «соотечественниками с Тайваня», но так или иначе мы — соотечественники. Власти по обеим сторонам пролива постоянно твердят, что Китай — один и нам надо объединяться.
Так вы думаете, что на Тайване говорят только на фуц- зянском диалекте? Это не так. Еще когда мой отец учился, то и тогда преподавание велось на общепринятом китайском языке. Что? И я неплохо выражаюсь на общепринятом языке? За это спасибо. Мне даже неловко.
Приписаны мы к порту Цзилун, а швартуемся не там, а в Шимэне, в десяти милях севернее — это самый северный порт на Тайване. И то правда, одинаковых названий очень много. Вот у этой пристани рядом с нами название Цзиныпань — такое же, как у пристани в особом городе Шанхае, а еще есть Синьган, Чаочжоу, Хукоу — много совпадений. Когда я учился в школе, однажды учитель вел урок истории, ну, про восстание в Хукоу рассказывал — это когда Отец нации* возглавил «вторую революцию»,— а один из учеников и спроси: «Это где, в Синьчжу?» А учитель ему: «Нет, это в бандитских районах». Конечно же, он имел в виду материковый Китай. Как вы это называете?.. Ну да, «города центрального подчинения», так вот в наших книгах Шанхай называется особым городом. Ну а то, что Бэйпин это и есть Пекин, мы знаем.
♦ Имеется в виду Сунь Ятсен.
102


Ну а это вы крутой вопрос задали, я в политике не разбираюсь, даже вам и не отвечу: поживем — увидим. Объединение — дело хорошее, потому что после этого рыбаки, пришвартовавшись по эту сторону, свободно смогут и покупать и возвращаться назад, ничего не боясь. А вот рыбаки из Сянгана и Аомыня имеют лицензию на отлов рыбы, выданную властями обеих сторон, они должны регистрироваться и тут, и там, но это тоже да^т им свободу. Они существуют как бы при двух порядках одновременно: при капитализме и при социализме. А цель-то у них одна: наловить рыбы и подзаработать, и делают они это свободно. На самом деле, когда и мы возвращаемся назад, власти, в общем-то, в курсе дела, но по-настоящему нас не прижимают. В случае тайфуна, или если происходит какая-нибудь поломка, или уж, как говорится, не судьба и что-нибудь случается в море — нас же ведь нельзя бросить на произвол судьбы, ведь так? В трех народных принципах Отца нации ведь говорится о благоденствии простых людей. Конечно же, если мы привезем слишком много товаров с материка, у нас будут неприятности, а на мелочовку никто внимания не обращает, вот только торговлей по большому счету заниматься не дозволено. А бывает, когда на самую путину не успеваем и улов маленький, приходится заниматься и торговлей: купишь рыбу у вас, а продашь в Сянгане, на перепродаже и заработаешь. Здесь с нас берут долларами, а иногда и тайваньскими деньгами, а у нас валюты, так же как и у ваших рыбаков, мало. Это мне известно, мы же с ними судачим о своих делах.
Я уже несколько раз заходил сюда, спасаясь от непогоды. Шхуна у нас самая современная, мощная, если косяк рыбы обнаружен, в мгновение ока домчит от северной части пролива до Японского моря. А когда видим, что тайфун на носу и вернуться к себе не успеем, то ищем, где поближе укрыться. Вьетнам отпадает, туда нам заходить не разрешают, даже якорь бросить не пускают — они там совсем с ума посходили; в Южной Корее к нам относятся дружески, мы их называем «Великая корейская республика». Ваши-то друзья небось — коммунистическая Корея, Северная, ведь так? Это мне известно. В Южной Корее нас встречают очень гостеприимно, но уж больно дорого дерут — и не только за пополнение запасов пресной воды, юз


за ремонт да за стоянку, но и еще за все по мелочи. А здесь — мы соотечественники, с нас ничего не берут, а даже приглашают сойти на берег посмотреть, как вы тут живете. С вашей открытой политикой и для нас открыли больше портов — правда немало: и Шипу, и Шэньцзямэнь, и Дуншань, и Чуньу — хватает; так что если промышляем на востоке или юге от Фуцзяни, чуть что заходим в Дуншань, а если рыбачим в Восточном море — то тогда ближе до Шэньцзямэнь на островах Чжоушань. Властям об этом известно, они называют Дуншань и Шэньцзямэнь «форпостами коммунистического Китая по агитации за объединение страны». У нас на Тайване тоже ведь есть специальные места для ваших рыбаков на случай бедствия, там наши власти тоже «форпосты» устраивают — демонстрируют все только хорошее. Ваши чиновники говорят: «Мы бедны, еще только строим», наши так не говорят, только хвалятся, что живем богато, в процветающих районах. Хотя у нас тоже бедняков достаточно и не так уж много таких людей, которые бы не зависели от политики властей.
Когда первый раз попали на Большую землю, боялись страшно: нам наговорили, что повсюду якобы какие-то ополченцы, которые только и ждут, чтобы «обработать нас». Но те, кто уже бывал у вас, говорили, что ничего страшного и народ здесь доброжелательный. При первых сигналах о приближающемся тайфуне такой шхуне, как наша, ничего не остается, как искать убежища на материке: и скорости не хватит вернуться в свой порт на Тайвань, и устоять против тайфуна на плаву не сможет. Поэтому мы, как и другие шхуны, вошли в ваши территориальные воды и пришвартовались в порту Шэньцзямэнь. На этот раз уже не боялись бросать якорь: там кроме нас уже стояло много тайваньских рыбачьих шхун. А если все не боятся, чего бояться мне? Мы со своей шхуны ловим рыбу тралом, есть у нас и свой хозяин. Он на этот раз не сошел на берег. Шхун скопилось много, и коммунисты — ой, простите, ваши на материке — всех принять не могут. Однако местные власти прислали людей посмотреть, как мы здесь расположились, прислали продовольствие и пресную воду, некоторые пропагандистские материалы, поинтересовались, какие у нас проблемы. Я считаю, проблем никаких нет — как стихнет ветер, мы покинем гавань, а проблемы появятся, 104


когда мы вернемся к себе и наши власти, боюсь, нас там и прищучат. В результате, я думаю, все кончится хорошо: мы сговоримся, чтобы ни о чем по возвращении языком не трепать, а если спросят, то отвечать, что мы пережидали непогоду на одном из необитаемых островов Чжоушани. Конечно же, будут доискиваться — ведь этим словам никто не поверит: как бы хороша ни была наша шхуна, но слабовата, да и устойчивость у нее неважнецкая, и, когда идет без груза, при ветре в восемь баллов людей на ней швыряет от левого борта до правого. Конечно же, никто не поверит, что мы в тайфун нигде не отсиживались. К тому же наше объяснение, что мы, дескать, «пережидали на необитаемом безымянном острове гряды Чжоушань», тоже белыми нитками шито, потому что стоит только взглянуть на лоцию или просто на карту, как станет понятно, что «безымянный остров» — чистое вранье. Однако по возвращении обычно этим не интересуются, всем ведь и так ясно, где можно было пережидать непогоду. Ну, дома жене, конечно, расскажешь, жена не испугается, только скажет: «Смотри, больше никому не говори». И при этом попросит, чтобы привез ей, когда в следующий раз попаду на другой берег, «жемчужной» пудры — у вас-то она продается по божеской цене, а у нас ею уже давно только из-под полы торгуют. У вас она раз в десять дешевле, просто задаром.
Нет, вот это нет! Всю пропагандистскую литературу в море выкидываем во избежание неприятностей. Ваши-то понимают. Так и сказали: «Почитайте, а не сможете вернуть — так выкидывайте». Они хорошо осведомлены о нашем положении.
Когда нас во второй раз непогода в море застала, мы пошли прямо на ваши ограничительные бакены и, не дожидаясь предупреждения пограничников о нарушении территориальных вод, проскочили в порт Шэньцзямэнь вместе с большими рыболовецкими судами. У нас на Тайване просить разрешения на стоянку, уже оказавшись в порту, не разрешается, а когда мы у вас пришвартовались, надо было сразу идти просить разрешения, глядь, а работник базы-стоянки для тайваньских рыбаков уже и сам поднимается на шхуну: «Ну что ж, раз уж вы тут обосновались,
105


придется вам и разрешение выдать!» Мы только дружно рассмеялись. На этот раз нас даже пригласили расположиться на берегу, а потом повели осматривать местные достопримечательности. Красота!
Неплохо, жить можно, а политикой я не интересуюсь. Оно и понятно почему. Власти постоянно твердят, что народ наш живет хорошо, а это значит, что мы идем здравым политическим курсом, зато у вас якобы люди бедствуют, все покупают только по талонам, а военные пользуются неограниченной властью — значит, порядки у вас плохие. Я же своими глазами вижу, что жизнь и у нас, и у вас почти одинаковая. Люди у вас на улицах веселые, товаров не так уж мало — чего же врать, что здесь и политика, и порядки никуда не годятся? Тому, что утверждают власти, не всегда верить можно, они ведь, чтобы свое доказать, на все готовы. Что же касается высокой политики, то я в ней не разбираюсь. А так я и сам не раз убеждался, когда заходил в Хуэйань, Шипу и другие ваши порты — то переждать непогоду, то для ремонта,— нет, наши власти не всегда правду говорят. Хоть кое-кто и утверждает, что те районы, которые я у коммунистов видел, мол, специально созданы как идеологическая реклама, но я не верю, потому что я и там видел и плохо одетых людей, и похожих на нищих — ну, может, мне показалось, что они нищие, не знаю. Вы не обиделись? Можно об этом говорить? Спасибо. Ведь если бы это была «реклама», то вы бы нищих убрали, разве не так? Но я даже рассказать об этом по возвращении не могу, потому что тут же кто-нибудь скажет, что я «красным» стал и что у меня вера пошатнулась.
Нет, у нас своя компания, с государством мы никак не связаны. На судне мы все как братья, всегда все делаем сообща, и друг на друга не доносим. Ну конечно, есть среди нас кое-кто «при исполнении обязанностей», но мы же знаем, кто это,— слишком давно все вместе. Это наш радист, он соответствует требованиям властей, его и присла- ли-то к нам из «рыболовецкого комитета», а вообще человек он неплохой и не побежит докладывать, что мы у вас тут делали. Он ведь тоже, как и мы, беседует тут с вашим начальством, покупает, что ему надо.
106


Мы у вас обязательно покупаем лекарства: известное «юньнаньское байяо» — настойку на тигровых костях, а также тонизирующие средства и хорошую выпивку. Но ее-то и у вас нелегко купить; сянганской — завались, но она дорогая. Покупаем также кое-какую провизию, но всю съедаем по дороге, к себе не привозим. Нет, всякие безделушки или ювелирные изделия мы не покупаем — это люди с деньгами могут себе позволить. По возвращении делаем и подарки кое-кому, втихаря, конечно.
Я своими глазами видел, что жизнь у вас становится лучше: можно свои магазины открывать, крестьяне и рыбаки не такие «заколлективизированные», как раньше,— это очень хорошо. Я думаю, вы скоро нас догоните по уровню жизни. А сейчас мы все-таки лучше живем, это и ваши рыбаки подтверждают. Нет, правда, лучше — вот у меня и телефон есть, и мотоцикл. В Цзилуне, Тайбэе много высотных жилых домов, города у нас очень развитые, так что тоже «идет строительство быстрыми темпами». Это, по-вашему, ни о чем не говорит? Конечно, я со многими общался, и у вас есть места, где живут лучше, чем даже на Тайване, и Тайваню до них далеко, но и вам, вероятно, известно, что после «взлета экономики» Тайвань добился больших успехов. Ну, например, у вас медицинское обслуживание за счет государства, но и мы сами не платим, если не лечимся у частных врачей. Это вы правильно говорите, что международный престиж Тайваня падает. Многие страны, и даже Америка, потихоньку отворачиваются от своего союзника, тут уж ничего не поделаешь. «Большая земля» действительно большая, и сил у нее много, поэтому, если бы мы объединились, то и к Тайваню бы, наверное, по- другому стали относиться, не так ли?
Ваши с нами обращаются по-дружески, приветливы, хотя, конечно, и стычки бывают, из-за районов ловли рыбы, например. У вас есть закон о сезонном запрете на ловлю рыбы. А наш хозяин говорит: «Это коммунистический закон, на нас не распространяется». Мы стали ловить в ваших водах — вышли неприятности. Ну а если ячейки в наших сетях слишком маленькие, то ваши рыбаки просто рвут наши сети — опять ссора; ведь когда в сети попадает мелочь, это рыбоводству вред наносит. Ну а размер-то ячеек мы сами, что ли, устанавливаем? Ведь нет! Ну подеремся,
107


бывает, если даже кого-то и покалечат — это же не международный конфликт. Все мы китайцы. А споры дорого обходятся обеим сторонам. Но в некоторых случаях и ваши рыбаки ведут себя неправильно, хоть и не так часто. Например, на острове Люхэн ваши рыбаки разморозили замороженную рыбу и выдали нам ее за охлажденную, а мы это обнаружили, только когда привезли ее продавать в Сянган, ну и понесли, конечно, большие убытки! А наши моряки и говорят: «Не все же коммунисты плохие, только эти». Мы понимаем, что нельзя по поступкам отдельных лиц судить о целом государстве: ни о вашем, ни о нашем. К тому же на Тайване такое встречается еще чаще.
Я родился на сорок восьмом году от основания республики*, родом из Цзилуна, отец рыбачил еще при японцах. В шестьдесят шестом году после окончания средней школы я окончил специальное училище по водному промыслу и потом пришел на шхуну. Компания наша маленькая, в эту шхуну вложен и мой пай.
Нет, вы не совсем правы, народное образование на Тайване очень развито, где же всем «любителям белых воротничков» предоставить работу по специальности? По специальности найти работу трудно. Даже выпускники университета со степенью бакалавра и то лазают по строительным лесам. Я бы не хотел особенно распространяться о своих личных делах, к тому же нам пора уж и возвращаться на Тайвань. Вы уж извините!
Спасибо вам, желаю всего доброго, увидимся после объединения! Ну а если вы то, что я вам сегодня всю ночь рассказывал, сообщите капитану или радисту, получится не очень удобно... Вот и ладно, спасибо за внимание!
Прохладное дыхание осени
Преподаватель марксизма-ленинизма, пожелавший остаться неизвестным.
♦ В 1959 году.
108


Если это будет опубликовано — мне, как члену партии, несдобровать. Тем не менее я ничего не боюсь, абсолютно ничего, не боюсь навлечь на себя беду своими высказываниями; опасаюсь только, что «старики» не поймут, перевернут все с ног на голову, и я же окажусь реакционером.
Я очень мучаюсь, и огромное большинство моих коллег тоже мучается, а некоторые прямо так и заявляют: «Сейчас перспективы исследовательской работы в области марксизма-ленинизма и его преподавания — дело темное». Конечно, с трибуны об этом никто не говорит, так только, между собой. Звучит очень прямолинейно, хотя ту же мысль можно выразить и другими словами, более завуалированно. Но разве мучиться сомнениями — это не забота о государстве? Ведь если не любишь свою страну — не будешь и мучиться. Поэтому ничего реакционного в словах моих коллег нет. Мы все ощущаем ответственность, но не знаем, с чего начать.
Вот вам несколько убедительных примеров: КПК образована более шестидесяти лет назад, социализм мы строим больше тридцати лет, а в результате сейчас молодых членов партии во многих учебных заведениях меньше, чем их было тогда, когда партия находилась в подполье. Больше того: сколько молодых членов партии борются за дело партии совершенно искренне? Раньше часто говорили: «Суди не по словам — по реальным делам», а сейчас послушайте, как они между собой говорят, и сразу станет ясно, борцы они или нет. Когда я преподавал в партшколе, почти все слушатели были в той или иной степени руководители, каждый обладал какой-нибудь властью, их приходили навещать молодые коллеги со старых мест работы, приносили им продукты, билеты в театр и т. д.; «старики» — те всё видят, они так и говорят: «Разве эти люди вступали в партию не для того, чтобы с черного хода все получать?» С черного хода вступать в партию, так что это за партия? Коммунистическая? Для них партбилет в кармане — это ступенька вверх по карьерной лестнице. Да, «старики» — это же не бранное слово, а можно сказать, ласковое название для нашего старшего поколения.
Прежде я об этом не думал, со временем стал задумываться, а чем больше думал, тем больше мучился. Упорядочение партии? Но мне не верится, что за один раз может
109


быть решено так много вопросов. Кое-что изменится, но чтобы в корне исправить стиль партийной работы, перестроить сознание — это за один раз невозможно. Прискорбно то, что есть очевидные всем проблемы, некоторые из них действительно очень серьезные — вот, к примеру, если провести настоящий «общенародный референдум» с тайным голосованием, чтобы выяснить, кто искренне верит в марксизм-ленинизм и в то, что коммунизм обязательно наступит,— то сколько процентов граждан ответят утвердительно? Уверен, что не так уж много. А потом, один известный «живой Лэй Фэн»* несколько дней назад в докладе сказал: «Ничего особенного не происходит — это не более чем легкие кучевые облачка, плывущие по небу». Он это сказал с трибуны, мы, сидя в зале, слышали его слова своими ушами. Но если он не верит, если мы не верим, то как же народ поверит? Народ видит, что от старой гвардии вроде той, что была в Восьмой армии, «уже скоро ничего не останется»! Ведь этот товарищ имеет возможность беседовать с руководителями из ЦК, а он изо дня в день твердит об этих «облачках», и что это, на пользу стране? На благо партии? Помните, как товарища Мао Цзэдуна ввели в заблуждение лозунгом «С каждого му поля собирать по десять тысяч цзиней зерна»? Поэтому я считаю: то, что товарищи Ху Яобан, Чжао Цзыян часто сами выезжают на места, встречаются с людьми,— это хорошо, но все-таки очень хочется верить, что они не только заслушивают отчеты местных руководителей «о кучевых облачках». В самых глухих местах тоже есть секретари, которые умеют делать «отчеты». Говоря по правде, мы, марксисты, знаем, что грозовые тучи всегда проходят, так отчего бы нам не признать, что у нас, политработников, над головами действительно нависли тучи? К тому же, почему бы им и впрямь не прибегнуть к метеорологической терминологии для того, чтобы объяснить нынешнее состояние пропаганды, преподавания и изучения марксизма- ленинизма? Тоже мне «изобретатели», разбили чашку, кое-как склеили, и ладно. А ведь и вам понятно, что без алмазного резца за работу с фарфором не берутся.
Подобные высказывания кому-то могут показаться слиш-
♦ Лэй Фэн — широко пропагандировавшийся, особенно в 60-е годы, «образец самоотверженного выполнения долга».
110


ком правыми. Нет, такие вещи надо говорить. Может, то, что выйдет из-под вашего пера, попадет на глаза руководящим товарищам, так они хоть задумаются.
Когда я учился в университете, как-то вечером лежали мы на кроватях и болтали о том о сем; один возьми да и скажи: «Нынешние члены партии делятся на три категории — первые карабкаются вверх, другие скатываются вниз, а третьим все до лампочки». Но сам я верю, что есть и четвертая категория — истинные члены партии, лучшие люди нашего общества. Но до тех пор, пока они будут заниматься внедрением коммунистических идеалов, не сменив формы работы и придерживаясь устаревших понятий, народ их слушать не будет.
В начале года я был с инспекцией на заводе, рабочие, когда сошлись со мной поближе, стали высказываться достаточно откровенно: «Если будешь слушать бригадира или звеньевого — готовься к награде, а если комсорга — то будешь бесплатно сажать деревья». Я отвечаю: «А чего плохого, если на субботнике сажать деревья?» А они мне: «Ведь вы же нас до сих пор считаете Пятницами, выполняющими указания Робинзона, и чтобы мы участвовали в коммунистических субботниках, начало которым положил Ленин? Не смешите! Коммунизм — это то, чего дождутся внуки наших внуков». Проще простого было бы с ходу заявить, что это «реакционные» высказывания, но ведь ради коммунистического будущего трудятся именно рабочие. А однажды я наблюдал на перекрестке сцену, как лимузин марки «хунци», нарушивший правила движения, был остановлен милиционером,— для этого надо быть очень смелым человеком! А потом из машины выскочил пожилой дядечка и устроил этому милиционеру разгон! Ну и что, это реакция на проявление социалистической законности? Вы можете себе представить, что говорили окружающие? Правильно! Можно только сожалеть об этом, но они наслаждались тем, как из милиционера «делали болвана». Правда, следует признать, что иногда милиционеры бывают грубоваты, считают, что они всегда правы, но ведь их государство уполномочило соблюдать законность. Правильно. Вы чутко реагируете, и одного этого примера вам достаточно, чтобы понять, что я хотел сказать.
Когда я поступил в университет, то стал изучать фило-
111


софию. Проходили мы более тридцати предметов, начни перечислять — все и не упомнишь, а в голове что осталось? Преддипломную практику проходил в средней школе при университете. Я вел общие политзанятия, на которых объяснял основы философии, школьники называли это «пичкать ложными пилюлями» и ехидничали: «Ты бы лучше рассказал нам, как тебе удалось заполучить политические оценки для поступления в университет». Я им искренне так и рассказал: «В первый год поступал на естественнонаучный и технический факультет — и не прошел; на следующий год сдавал экзамены на гуманитарный факультет — недобрал баллов на китайский язык, мне предложили перейти на философию». Среди учеников-старшеклассников уже встречаются люди с самостоятельным мышлением, и когда я объяснял тему, развивая ее по принципу дедукции, то некоторые мои ученики сами находили подходящие «поясняющие примеры» из жизни. «До культурной революции,— говорили они,— тех, кто не поступал в вузы, звали «оставшаяся в обществе молодежь», во время «культурной революции» всех подчистую отправили в деревню — но там ведь тоже общество, тогда передумали и стали их звать «интеллигентная молодежь». Значит, эту «интеллигентную молодежь» отправили на перевоспитание к малограмотным крестьянам и одновременно распространяли знания в сельской местности — звучало очень убедительно. После «культурной революции» надо было претворять в жизнь политику в отношении интеллигенции, «интеллигентная молодежь» опять оказалась вне внимания; ну ничего, внесли коррективы и стали ее называть «молодежь, ожидающая работы». И вот теперь мы, чтобы не стать «молодежью, ожидающей работы», должны по-настоящему овладевать философией?!» Это, по-вашему, диалектика? Это и есть марксизм-ленинизм? Да это же софистика. Школьники далеко не глупы. А я теперь в Цинхуа.
Обыденную жизнь, такую многокрасочную, мы абстрагируем до философских обобщений высокой степени, а потом стараемся применить их на практике, я не знаю, много ли в этом смысла. Мой руководитель говорит: «И ты полагаешь, что тебя слушают? И что тебе по-настоящему верят?» Да, он так выражается, мой научный руководитель, а тема диссертации у меня «Система философских идей 112


молодого Маркса».
Мне хотелось учить настоящих студентов, а не тех «суперслушателей» в партшколе, и я перешел в этот университет. Современные студенты, особенно те, кто изучает экономику и управление, не такие, как были мы. Они совсем не стремятся вступать в партию, говорят: «У нас такая специальность, что легче работать, не будучи членом партии». А свои мечты они высказывают открыто: «уехать за границу» или «стать хозяином с годовым доходом в десять тысяч юаней».
Я? Других людей учу правильному мировоззрению, а когда самому пришлось говорить, то все мысли перепутались. Я разве сказал, что «моя мечта — до конца жизни бороться за коммунизм»? В том-то и дело, что не говорил. Я бы по отношению к себе на такое не решился.
Я верю в марксизм-ленинизм, но я не верю в то, что Маркс мог абсолютно все хорошо продумать в отношении коммунизма, все смог предвидеть. К тому же почему-то считается, что идеи Мао Цзэдуна надо проверять на практике, а разве положения марксизма-ленинизма не нужно? А разве «культурная революция» в Китае не имеет ничего общего с классовой борьбой в России в 20-е годы? Зачем чуть что — так сразу ярлык «ревизионизм», ведь разве можно, ничего не меняя, не избавляясь от проявлений несправедливости, на одном энтузиазме «машину революции прямо вывести к коммунизму»? Всегда требуется и подзаправка, и шины надо подкачать. Но даже если ты уверен, что в машине нет неполадок, и будешь неистовыми усилиями упрямо вести ее к цели, пассажиры ведь палец о палец не ударят. Они еще будут недовольны, если у тебя что-нибудь с колесом случится и они при этом отобьют себе зад.
Возьмем, к примеру, одежду. Допустим, что только эта вам очень подходит, вы ее носите очень долго, встает вопрос, носить ее дальше или нет? Если да, то ее надо стирать и чинить.
А если перестать носить? Не будем брать других, вот вы, например, согласны больше ее не носить?
Рассказать свою биографию вкратце? А надо? Еще и об этом? Ну ладно, скажу: родился в пятьдесят девятом, в то время уже во многих местах «вступили в коммунизм», из


питались все в общественных столовых вместе, да и говорили, что «сегодня каждый день равен двадцати годам», а началась страшная бесконечная ночь. Отец был на партийной работе, и в прошлом боролся в самом сердце врагов, ну а сейчас «враги» ударили его в самое сердце — получил тяжелое сердечное заболевание. Мать — преподаватель технических наук, ей уже и к лекциям готовиться не надо. Сколько лет читает одно и то же, и никакие политические веяния на это не влияют. Ведь то, о чем она рассказывает, выучено ею у иностранцев, которые и не думали служить политике пролетариата, а сейчас поставлено на политическую службу пролетариату. Когда я пошел в первый класс, была «культурная революция», от нас требовали «готовить уроки и заниматься революцией». Разбили «банду четырех» — я закончил среднюю школу. На следующий год поступил в университет. После окончания университета работал в партшколе, а потом перешел сюда. Зарплата — пятьдесят шесть юаней.
Среди девушек лет двадцати шести еще встречаются незамужние. Другие уже создали семьи, кое-кто из моих друзей живет припеваючи — это потому, что не на зарплату, а потому, что родители помогают. Так сказать, дети «обобществляют» родительскую собственность. Ладно, мне пора. Еще надо подготовиться к занятиям!
Какова тема следующей лекции? Новая: «Коммунизм как идеал и сегодняшнее движение к нему».
Отбившаяся от стаи
Сяо Хойтин 23 года. Разговаривая, она постоянно жестикулирует. С заката до поздней ночи мы сидим с ней прямо на плитах площади Тяньаньмэнь. То она говорит, то я, иногда замолкаем и просто сидим задумавшись.
Советская литература ближе к нашей жизни, чем американская. В произведениях о советской молодежи можно
114


найти для себя много поучительного. Есть такой роман о горожанах нового поколения «Чего же ты хочешь?». Я прочла и подумала: а чего хочу я? Чего хочу — рукой можно дотянуться, делов-то, а рукой не достану — добегу да схвачу, только и всего. Теперь я часто задумываюсь не о том, «чего же ты хочешь?», а о том, «чего же ты стоишь?». И правда, чего я стою? В глазах добропорядочных людей ничего, у меня нет приличной профессии, я не числюсь ни по какому ведомству, у меня ведь только и есть что «вид на жительство», подтверждающий мое гражданство. Но я и не рядовой гражданин — разве он имеет столько, сколько я?
Посмотрите, как много народу на площади. Целыми семьями вышли на прогулку: жилищные условия у них плохие, у многих пекинцев еще не то что кондиционеров — электровентиляторов и то нет. Страна у нас бедная, значит, надо постараться изменить жизнь к лучшему, а вот как? Напрягая все силы, устремляться к богатству. Но к сожалению, выйти на путь, ведущий к богатству, желающих много, а вот добираться до этой цели по бездорожью — таких маловато. Не хватает дерзости первооткрывателей, привыкли идти проторенными путями; либо сразу в смертельную схватку, сжигать корабли, жертвовать жизнью. Не умеют у нас вести борьбу, не отрываясь от реальной почвы. Есть две крайности: многие, начиная битву, одним махом рушат все основы; полно и таких, которые сначала тщательно взвешивают — сколько лить в суп воды, сколько добавлять лапши. Поэтому и в духовной жизни, и в социальной я одиночка. Нет, я вовсе не требую, чтобы все меня понимали, пусть только признают за мной право на существование. Однако и это не так просто, ибо в глазах многих я дурная, странная, сумасшедшая. Но ведь сумасшедшие тоже люди, и нельзя из-за этого вычеркивать их из списков живых.
Отец у меня рабочий, мама — домохозяйка. Они в две глотки на меня орали «психованная, бесстыжая, погибели своей ищешь», а я про себя думала: «Вы-то сами больно хороши! Братья ваши небось университеты кончили, а вы словно нарочно даже в начальной не доучились». Вот, хоть убей, не пойму, как в семье богатого торговца и фабриканта могли появиться такие чужаки. Они ведь в своей среде
115


тоже инородные тела, отступники. Мой дед имел магазин кожаных изделий, он уже умер, бабка владела фабрикой по производству чернил и туши, тоже умерла. В «культурную революцию» все их имущество конфисковали, они и померли — со страху. Никто их не трогал, сами умерли.
Мне с таким происхождением, как ни учись, податься было некуда. После окончания средней школы в институт я не сдала и в семьдесят девятом году пошла в армию, только не в НОАК, а в армию «ожидающих работы». Все мне надоело, дома я со всеми разругалась, как-то во время ссоры я их уела: «Не пойму никак, в том году и есть- то было нечего, как это у вас сил хватило меня сотворить?!» Я ведь в шестьдесят первом родилась, в годы стихийных бедствий. Сейчас уже меня это не удивляет, я начинаю понимать: чем тяжелее существование, тем сильнее жажда жизни, а жажда жизни толкает на поступки, прямо скажем, мало сочетающиеся с образом праведника. Так называемым «образом праведника». Люди — странные существа: их уважение вызывают действия, полностью противоречащие проявлению жажды жизни; мораль и животные начала сложно переплетаются в человеке, словно в булочке-плетенке. Верно, раньше мне казалось, что и я смогла бы что-нибудь сочинить, ну хоть какой-никакой рассказик. Но я так ни слова и не написала — писаниной на жизнь не заработаешь. Кроме того, если выложишь все начистоту — так только душу выпотрошишь. Мало интересного с самой себя рисовать обнаженную натуру. Лучше уж читать, что другие пишут.
Ха! Да вы, оказывается, шибко хитрая! Вы говорите о писательницах — они же все зарубежные китаянки или с Тайваня, их произведения индивидуализмом пахнут, это «индивидуализм эпохи открытой политики». А вы-то рискнете писать «раскрепостив сознание»? Думаю, духу не хватит, вам главное — сохранить свое доброе имя среди дорогих соотечественниц. Мне понравился «Зеленый тутовник и красный персик», но если начистоту, я говорю не об издании, выпущенном издательством молодежной литературы. Мне много кто не нравится и многие произведения не нравятся, особенно терпеть не могу всякие штучки про нечистую силу и дьявольщину. Или вот Цюнь Яо*, мне * Популярная в Китае тайваньская писательница.
116


советовали ее почитать, говорили, здорово про любовь пишет, а я прочитала и почувствовала, что меня надули. Она, верно, и не любила вовсе, во всяком случае, не любила так, как я,— столько всего понаписала, а ничего не рассказала про то, почему кровь от любовных ран не видна снаружи. Как это понимать? Когда любовь ушла и душа мертва — а внешне ничего не заметно, эти-то раны не кровоточат. Да, «Зеленый тутовник и красный персик» меня пронял, не' сюжетом, даже не настроением, а возможностями женщины-писательницы.
Весной восемьдесят первого уличный комитет направил меня разнорабочей на автокомбинат. Зарплата больше десятки в месяц. Вскоре я познакомилась с одним парнем. Он работал на нефтепромыслах, мы сразу полюбили друг друга, прямо удивительно, до чего быстро и глубоко. Вспоминая об этом, я понимаю, что причина была весьма забавная — находясь на расстоянии, мы в своем воображении создавали и обожествляли образы друг друга, наделяли их теми чертами, которые нравились нам самим. Это была сказка, сочиненная любовью. В свой отпуск я украдкой дважды ездила к нему на нефтепромыслы, ночевала там в женском общежитии, днем смотрела, как он работает. Потом из-за какой-то ерунды дома разразился скандал, и я уехала к нему на две недели. Он, конечно, здорово обрадовался, хорошо меня принял, только чем внимательнее я к нему присматривалась, тем больше энтузиазм мой убавлялся: как сейчас принято говорить, «наступало отчуждение». Но я, трезво взвесив свои чувства, все же решила выйти за него. Конечно, я согласна была потерять пекинскую прописку, согласна была перевестись на нефтепромыслы. Он, ясное дело, был доволен. Вы не знаете, на нефтепромыслах ужасная текучесть кадров, условия работы очень плохие, даже девушки из захолустных городишек не хотят выходить за «крыс с нефтепромыслов». Говорят: «Нефтяника могучий глас достигнул дали, а вид на жительство его жене не дали»*, вообще-то вид на жительство дают, но деревенский. Дело в том, что парень рассчитывал, что я останусь в Пекине, обеспечив «тылы», и найду ему в столице работу, только это все нереально: я не смогла бы перевести его в Пекин. Дети государст- ♦ Героиня пародирует известный лозунг, изменив его вторую часть.
117


венных руководителей и то работают черт-те где, получают всего по нескольку десятков юаней в месяц. Ну, если не самому в Пекин, тогда он надеялся хотя бы — даже предложил это,— чтобы я поменялась с одной работницей с нефтепромыслов: ее муж был в Пекине, и она готова была заплатить две тысячи юаней за то, чтобы обменяться видом на жительство и получить работу в столице. Но это противоречило моим жизненным принципам. Я всегда старалась быть хозяйкой своей судьбы, а в то время, когда я еще не взяла судьбу крепко в свои руки, я особенно остро жаждала независимости. А потому и эти две тысячи, и предполагаемый с их помощью обмен сразу же потеряли для меня всякую привлекательность. Я вернулась в Пекин. В дороге не плакала, ехала спокойно. На вокзале зашла на почту и заполнила бланк телеграммы: «Разбилась мечта двух семей Пекине». Каких двух семей? Я подумала о той женщине, что мечтала перебраться в Пекин. Телеграмма была сумбурная, но я знала, что он поймет. В тот момент, когда я вынимала деньги, чтобы расплатиться, часы на вокзале пробили шесть. Я вдруг разрыдалась, зажала деньги в кулаке и стою. Чужие переживания окружающим безразличны, и телеграфистка буркнула: «Следующая, давайте деньги, мне надо работать...» Я перестала плакать, протянула деньги. Телеграфистка прочитала телеграмму, молча взяла деньги. Уходя, я слышала, как она переговаривается с подругой: «Ревет, будто дома кто помер».— «Ненормальная». В обычное время я бы этим паразиткам все высказала, но тогда у меня не было сил ругаться, я знала, что все кончено.
Я еще любила его, вернее, любила сочиненную мной сказку, любила сокрытый в душе «тот краткий миг, что ангел улыбался». Когда я вернулась домой, родители заплакали от радости. Они места себе не находили, боялись, что я умерла или любов'ь завела, как у нас говорят, «поднялась на гору У тай», поэтому, увидя меня, обрадовались, словно заново обрели дочь.
Откуда им было знать, что я уже не та... В автокомбинате меня попросили написать объяснительную, изложить все начистоту — когда, где, с кем. Я сразу почуяла, чего они добиваются, они подозревали, что я спуталась с кем- то на стороне! Мне стало противно, я распсиховалась: 118


«Как же! Прямо сейчас штаны спущу, чтобы вы проверили мою девственность». В общем, я наотрез отказалась раскаяться, дурно проявила себя, продолжала упорствовать в ошибках, наплевала на коллектив. И меня выгнали. Тогда мне это было безразлично, перед уходом я даже им выдала: «Благодарю всех за заботу, вы так печетесь о женской добродетели, что у вас могли бы поучиться властелины старого Китая».
Сказать по-честному, в то время все еще могло наладиться, все зависело от реакции с их стороны — привлекут или оттолкнут. Они ошиблись, не подав мне руку помощи. По-моему, работники низового аппарата вообще очень примитивны, ну зачем так обострять ситуацию? Хорошо еще встретился им такой человек, как я, другая бы вконец распсиховалась и скатилась бы на дно общества, государству только хуже от этого. Возможно, это пороки какой-то определенной категории или типа руководителей. На днях в газете писали об одном партийце, который убил сына за то, что тот стал воришкой, он считал, что искореняет зло на благо народа, а в результате совершил убийство и его посадили. А другой раз сообщили о директоре магазина, который обнаружил, что один из продавцов украл казенные деньги — три тысячи юаней. Он не стал сообщать в полицию, сам вернул в казну деньги, потом пошел к отцу воришки и предъявил ему счет — на том и покончили. Директор стремился спасти товарища, а также, возможно, и сохранить переходящее Красное знамя. Но оказался виновен в сокрытии преступления, и его тоже арестовали. Туда им и дорога! Но вот эти аппаратчики! ЦК требует, чтобы они на пенсию выходили, так ведь они не хотят, желают, видите ли, еще пару лет послужить народу! Ух...
Превратившись в одинокого лебедя, я еще активней, еще энергичней взяла судьбу в свои руки, стала еще самоуверенней. Более года я «возвышалась над всеми, составляла гордость фирмы» — знаете, как они болтают во всех этих рекламных объявлениях. Ну, может, для товаров это не очень подходит, а в отношении меня — точно.
За несколько месяцев я не прочла ни одной книги, ни разу не ходила ни в театр, ни на концерт, я вгрызалась в машинопись, я мечтала сама зарабатывать на жизнь.
119


Мне удалось поступить в машинописную контору, организованную ожидающими работы молодыми людьми. Мы печатаем торговую документацию на английском для постоянно расквартированных в Пекине представителей крупных зарубежных отелей. Теперь я зарабатываю в месяц по три-четыре сотни, с точки зрения рядовых служащих, это астрономическая сумма. В среде бывших одноклассников я стала «героиней». В юбилей основания школы все школьные друзья, учителя осторожненько нахваливали меня, избегая, однако, упоминания о том, как меня выгнали с автокомбината. И я подумала, я-то, конечно, многое могу, но вы, похоже, готовы восхвалять любого, у кого есть деньги. Ведь так?! Когда в Америке осваивали Запад, пропитанный кровью золотой песок превращал головорезов в почтенных джентльменов — мы что, тоже приходим к этому? Есть, конечно, и такие, что презирают меня, шепчутся за спиной: «Не смотрите, что нынче она в довольстве, завтра еще живот подтянет, или забыли, как пришлось в шестьдесят первом тем, кто был не на государственной службе». Они намекали на связанные с голодом болезни: дизентерию, холеру, воспаление кишечника — кошмар! Некоторые, нащупывая пути реформы в Китае, обобщают опыт экономики Тайваня, Гонконга; другие изучают опыт СССР, Югославии, Румынии, а есть и такие, что копаются в нашей действительности, заглядывают в собственные шестидесятые годы!
Пол сотни в месяц я отдаю младшему брату, уж он-то поступит в институт, может рассчитывать на то, что старшая сестра вроде как будет выплачивать ему стипендию. Остальные деньги все проматываю. Покупаю себе наряды, люблю вкусно поесть — могу зараз съесть несколько порций чего-нибудь жареного, люблю пиво, фруктовую воду. Хожу на концерты, покупаю книги. Родителям и сестре не даю ни гроша, каждый пусть свое зарабатывает, свое и тратит, все равны. Уж мне-то известно, что деньги нелегко достаются, но я швыряю их напропалую. Когда у меня не было работы, я ведь тоже хотела читать книги, ходить на концерты, но тогда развлекаться было не на что. А теперь вопрос не в деньгах. На гонконгскую «звезду» в кассе билетов не достать, да я и не такая уж любительница народных и эстрадных песен. Но теперь я не могла
120


не пойти, купила билет с рук за десятку, еще и выбирала место, другие, поднатужившись, покупали за пятерку сорок второй ряд, а я нарочно заплатила вдвое дороже и купила первый. Вообще-то эту электромузыку все равно откуда слушать, и шла я не затем, чтобы на звезд эстрады любоваться. Сидя в первом ряду, я украдкой как бы рассматривала себя со стороны, и мне казалось, что я потратила деньги с единственной целью — заявить, что я личность, ради простого тщеславия, столь причудливо вплетающегося в человеческую природу. Концерт мне не понравился, и я после первого отделения ушла. Возле входа еще толпился народ, рассчитывая стрельнуть билет хотя бы на второе отделение. Они удивились, что кто-то может уйти с середины концерта. Мне очень хотелось им сказать, хоть я и не знала как: «Я не такая, как вы, я не выдержала, нет никого и ничего, что я любила бы до исступления, поэтому мне легко бросить все на полпути». Но они бы не поняли, что если двадцатитрехлетняя девица не будет постоянно проверять свои возможности, то она может так же уйти с середины жизненного спектакля. Сколько все же миллионов в нашей стране действительно живут ради великого дела? Насколько же они совершеннее меня в таком случае, даже если меня попытаться усовершенствовать. Все- таки я очень испорченная — слишком прагматична, слишком корыстна.
Да, конечно. Сватается ко мне один японец, только я за него не пойду. Я здесь четыре сотни зарабатываю, а сколько там заработает простая машинистка? Он говорит, что сможет меня обеспечить, но это уж совсем ни к чему, я ведь только-только стала самостоятельной, мне совсем не нужно, чтобы меня содержали. Да и не выйду я за иностранца, ни за что не выйду, вы не смотрите, что я на них работаю. У меня свои принципы, их толком невозможно разъяснить, да мне и не хочется, вы уж извините.
Отчего же, можно и на эту тему поговорить. Только для меня не существует сексуальных проблем, потому что у меня еще не было никаких таких отношений с мужчинами, я девушка. Честное слово. Что до любви, то я так выпотрошена, что с меня хватит. Я чувствую, что если у меня на этой почве опять возникнут выяснения отношений, я про-
121


сто не выдержу, ударюсь в разгул. Мне просто повезло, что так случилось. Как и с пекинской пропиской. Но и потеряла я много, верно?
Когда мы с тем парнем расставались, он сказал, что все дело в том, что я слишком современная, а потому на меня нельзя положиться. А чего это ему на меня полагаться? Не хочу я, чтобы кто-то на меня полагался, я сама хочу опираться на мужчину. Ну как это вам объяснить? Человек всегда загадка. Но в Китае простой парень подыскивает такую жену, которая была бы не хуже, чем русская «Анна на шее», только чтобы это была обеспеченная работой «Анна», которая приносила бы в дом зарплату и продовольственные талоны. Так я понимаю ситуацию, и в этом трагедия определенной группы молодежи нашего поколения.
Проводите меня? Там, впереди, темно, свет не горит, это маленький переулок, придется перелезать через забор, поздно уже, ворота заперты.
«Ночь напролет шумели дождь и ветер...»*— теперь затихли
Хунвэйбинка первых отрядов
Читателям ни к чему мое имя, да им и неинтересно. Актер со сцены обращается к зрителям: «Над кем смеетесь! Над собой смеетесь!» А те, кто вокруг сцены, хохочут еще неистовей.
А что потом? Потом — представление окончено; сняла театральный костюм, вернулась домой к кастрюлям; поужи-
♦ Строка из хрестоматийного стихотворения поэта VIII в. Мэн Хаожа- ня «Весеннее утро»:
Меня весной не утро пробудило;
Я отовсюду слышу крики птиц,
Ночь напролет шумели дождь и ветер, Цветов опавших сколько — посмотри!
(Китайская классическая поэзия. М., 1984, перевод Л. 3. Эй дли на).
122


нав с мужем, ребенком и свекровью, вместе смеемся. Иногда от души хохочем — над другими, конечно.
Нет уж, давайте я буду как умею рассказывать. Обойдусь без ваших пояснений и наводящих вопросов. Я знаю, вы хотите написать историю повзрослевшей «хунвэйбин- ки», но не надейтесь услышать от меня покаянную исповедь со слезами и соплями. Я кое-что читала из ваших «Пекинцев»: как-то наткнулась, перелистывая журналы. Понравилась Ли Сяохан из очерка «Аттестат». Но, по-моему, неправдоподобно — что за истерику она и ее приятели закатили во время сдачи экзаменов экстерном? Из-за чего реветь-то? Ведь она сдала экзамен на социальную зрелость — чего же плакать? По сравнению со мной она еще очень молода.
Можете отрицать «культурную революцию», только не осыпайте ее проклятиями — ругать ее бессмысленно и нам, и особенно тем, кто испытал все на своей шкуре. Полезней холодный анализ и беспристрастная критика.
Период с июня шестьдесят шестого по январь шестьдесят седьмого можно назвать апогеем «хунвэйбиновщины». 18 августа 1966 года Мао Цзэдун позволил Сун Линлин надеть ему нарукавную повязку с надписью «хунвэйбин» — красный защитник — и предложил отныне называть эту девочку Сун Боевитая. Так он узаконил хунвэйбинов не только как форму массовой организации бунтарей, но и именно это ее название — «красные защитники». Ведь до того отряды назывались по-разному: и «красные защитники», и «красная смена», и «босоногие защитники», и «бунтари», но как только Мао Цзэдун надел эту самую нарукавную повязку, они все стали зваться «хунвэйбинами». Однако движение хунвэйбинов возникло задолго до 18 августа. Мне представляется, что после того, как «группы по изучению произведений Мао Цзэдуна» вышли из аудиторий и общежитий на улицы, это и было начало, первые ростки движения. Накануне встречи с хунвэйбинами на Тяньаньмэнь 18 августа Мао Цзэдун направил ответное письмо нам, «хунвэйбинам средней школы при университете Цинхуа», где заявил: «Я поддерживаю вас, ваш бунт против реакционной группировки справедлив». Не знаю, чем сейчас занимается Сун Линлин, но если только она узнает о существовании такой книги, как «Пекинцы», на-
123


верняка свяжется с вами. В то время председатель Мао сказал «надо бороться», она и стала Боевитой. Зато я знаю, что стало с хунвэйбином, который надел такую же нарукавную повязку на Лю Шаоци. Он сейчас профессор университета в Париже, написал много книг, но и не заикается о своем прошлом в период «культурной революции». Ведь он надевал красную хунвэйбиновскую повязку Председателю Республики в то время, когда того пусть еще не свалили, но уже задвинули подальше в официальных иерархических списках руководителей страны,— за это парень здорово пострадал в разгар движения. Впоследствии он стал специалистом по тайваньской литературе. Прямо сюжет для романа.
Как и в предшествующих революционных движениях, авангардом и опорой в «культурной революции» была молодая интеллигенция, «хунвэйбины» изначально были организацией учащихся средних школ и вузов. Но к несчастью, сама эта революция была очень не похожа на предыдущие. А хунвэйбины, едва подняв голову, еще находясь в процессе становления, уже, оказывается, выполнили свою миссию. Сейчас, когда я оглядываюсь назад, период до января шестьдесят седьмого представляется мне пиком нашего движения. Но конечно, в то время мы думали иначе, вовсю мечтали полнее воплотить едва зародившиеся грандиозные идеи переустройства общества. В январе шестьдесят седьмого левые взяли власть в Шанхае, создали Шанхайскую коммуну и осуществляли партийное и административное руководство. Вслед за этим они захватили власть в других городах; там действовали комитеты — «красная власть», «временные комитеты»; а вскоре прозвучало: «революционные комитеты — это хорошо», и все органы стали называться «ревкомами». Очень похоже на то, как в свое время унифицировали названия разнородных групп бунтарей. К тому времени хунвэйбины свою роль уже сыграли. Организация раскололась, начались разброд и сумятица: кого защищать? кого низвергать? Хотя все заявляли, что поддерживают ЦК партии, точнее, группу ЦК по «культурной революции», но в душе были просто увлечены политическими играми. Итак, дело дошло до применения силы?
В Пекине борьба развернулась, пожалуй, в последнюю очередь, настоящие сражения вспыхнули к концу шестьде- 124


сят седьмого, а в других местах они начались гораздо раньше и беспорядка было больше! После года кровопролитий отряды «маленьких генералов», отыграв свою историческую роль, сцепились друг с другом прямо на сцене истории. В итоге движение окончательно развалилось. 27 июля 1968 года порядок в надстройке начали наводить «отряды по пропаганде идей Мао Цзэдуна из рабочих и воинов НОАК», они вошли в университет Цинхуа, чтобы «погасить пламя борьбы», многих тогда вышибли. Страсти улеглись лишь на следующий день. Тем не менее именно 27 июля было названо там торжественным днем, когда удалось «овладеть этажами надстройки», этот праздник отмечали в течение нескольких лет. Прибрать к рукам среднюю школу при Цинхуа удалось только к 3 сентября; к тому времени плоды манго, присланные председателем Мао пропагандистским отрядам, после церемонии были выставлены в нескольких местах.
Созданные вместо комсомола, но впоследствии продолжавшие существовать параллельно с ним и подчинявшиеся ему отряды хунвэйбинов в средних школах продержались вплоть до разгрома контрреволюционной группировки Цзян Цин. Только после 68-го года они занялись какими-то детскими забавами.
Все хунвэйбины первых лет проделали один и тот же путь — тот же, что и отряды средней школы при Цинхуа: взлет, развитие, затухание, приблизительно по такой схеме.
В прошлом году я ездила на юбилей этой школы. Конечно, никаких следов зарождения хунвэйбиновского движения там не осталось, только мы, первые хунвэйбины, еще могли кое-что углядеть. Да нет, не в том смысле, что нашли классы, в которых тогда шли митинги или там кто- то с собой покончил, все эти бередящие душу приметы прошлого ни к чему; нет, я имею в виду настоящие следы борьбы и разрушений, но их только мы и могли разглядеть, а уже ребята из предыдущих и последующих выпусков ни за что бы не разобрали, где само разрушилось от времени, а где ущерб, принесенный «культурной революцией».
Я откололась, как только в ход была пущена сила. Прагматическое отношение к «Изречениям Председателя Мао», выпячивание лозунга «вооруженная критика», да еще
125


цзянциновское «нападать словом, защищать оружием», «если ты пощадишь его, он не пощадит тебя» — все это заставляло хунвэйбинов скакнуть куда-то в средневековье, что совершенно противоречило всем моим представлениям, мне нужно было вырваться из этого дурмана. Довести «культурную революцию» до конца — для меня ведь это было не просто «высочайшее указание», а сокровенная мечта. Но я не только не увидела ее осуществления, я даже не вполне поняла значение событий, происходивших на моих глазах, они далеко превосходили вообразимое, даже вы пришли бы в растерянность. Что потом? Привычка — вторая натура, я начала бродяжничать, вызубрила, так сказать, очередную главу кодекса оболванивания — о любви. Ли Сяохан из «Аттестата» говорит, что такие, как мы, обязаны были следовать «моральным догмам древнего «Даодэцзина» и не вступать в добрачные связи. Ну это как сказать, у меня, например, были эти самые связи, и не с одним, теперь уж чего, можно признаться, и особого мужества не требуется. По сравнению с тем мужеством, которое нужно сейчас, чтобы оглянуться на свое верноподданническое хунвэйбиновское прошлое, рассказ о моей личной жизни — эта такая мелочь. Мне в то время исполнилось пятнадцать, и я закончила неполную среднюю школу. В самом начале революция выглядела как научная дискуссия. Яо Вэньюань* опубликовал статью о пьесе «Разжалование Хай Жуя», она появилась в шанхайской печати, а затем была перепечатана в пекинской.
Мы тогда не очень-то во всем этом разбирались, я твердо стояла на том, что пора начать настоящую борьбу. Сперва все считали, что речь идет о противопоставлении честных чиновников «казнокрадам». Помню, я была весьма недовольна Яо Вэньюанем, мне казалось, что критиковать «честных чиновников» это все равно что призывать всех равняться на казнокрадов, верно? При любом строе честные и справедливые люди лучше, чем корыстолюбивые мерзавцы, ведь кроме социальных последствий есть еще и чисто человеческие проблемы, правда? Сторонники Яо Вэньюаня возражали мне: «Честные чиновники» гораздо
* В те годы главный редактор шанхайской газеты «Цзефанцзюнь бао», член группы по делам «культурной революции». После 1976 года осужден как один из «банды четырех».
126


опаснее!» Только спорам нашим скоро пришел конец. С мая мы начали готовиться к переводным экзаменам во вторую ступень средней школы, и свободного времени не оставалось ни минуты. Очень скоро я поняла, что поднимается «революционное движение», что суть статьи заключена в слове «разжалование». И, не дожидаясь конца семестра, включилась в борьбу.
Еще до того как «Жэньминь жибао» заявила: «Квинтэссенция «Разжалования Хай Жуя» — это разжалование и требование реабилитации», я уже кое-что узнала по «беспроволочному телеграфу». Узнала я и о том, что предстоит еще более ожесточенная борьба, чем отставка Пэн Дэхуая. Мне кажется, что «культурная революция» распространялась по двум направлениям: с одной стороны — «научные дискуссии», с другой — «беспроволочный телеграф», ибо не следовало пренебрегать слухами, которые приносили дети кадровых работников. В то время любые вести, не основанные на «официальной информации», считались слухами. Если захотите заполнить анкету на тех, кто верховодил среди бунтарей в «культурную революцию», знаете, что это окажутся за люди? Таких, как Куай Дафу, было немного, вслед за ними выплыли просто карьеристы, так уж исстари ведется.
Да, вижу, что все это беспредметные разговоры, тем не менее не могу не повторить снова: вся «культурная революция» была ошибкой от начала до конца, нечего выискивать, на сколько процентов она оправдалась. Ее породили противоречия внутри ЦК партии, все эти «партии вне партии и группировки внутри партии», а также то, что двигает борьбой во все века. В итоге-то революция лопнула, а вот поначалу? Все шло как задумано — нужно было свергнуть определенную группу лиц. Те, чьими руками это делалось, были иными, чем нынешнее поколение. Сегодня все жаждут покоя, а тогда народ жаждал смуты, совершить чего-то, что в мирное время обычно не совершается. По крайней мере, некоторые об этом мечтали. Ну, к примеру, если вас обуревает жажда борьбы с местными властями, то здесь дело не в одном лишь революционном энтузиазме, а в желании излить душу, отомстить за все копившиеся долгие годы обиды. Председатель Мао правду сказал, что много лет искал и наконец нашел способ борьбы — «культурная ре-
127


волюция». Председатель Мао опасался «реставрации капитализма», опасался, что «народ снова будет страдать», что «негодяи захватят власть на разных уровнях руководства», но добрые намерения породили дурные дела; потом и хотели остановить поезд — да поздно, карьеристы прибрали все к рукам. Линь Бяо превозносил председателя до небес, чтобы пробраться в «замы», Цзян Цин топнула ножкой — «доведем до конца революцию!» — поэтому прервать ее было нельзя. Во всяком случае, это моя личная точка зрения.
Когда я еще ходила в садик, воспитательница спрашивала меня: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» Мне было очень легко ответить на этот вопрос, а сейчас другое дело. Нет, не скажу. Многого хочется, но прежде всего — найти себя. Наше поколение много лет так воспитывали, что мы превратились в людей «безгранично любящих, безгранично верящих, безгранично почитающих» и еще что-то там четвертое... а, вспомнила, «безгранично преданных»*. Поэтому мы и старались, как говорится, кровь из носу, а сделай. С позиции «левых» все вокруг представлялось «правым». После сформирования отрядов хунвэйбинов я участвовала в избиении помещиков, всяких «правых», в конфискации их имущества, эта деятельность казалась мне по-настоящему революционной, ведь «революция — это не посиделки с друзьями». Но тогда что же? Избиение ремнями врагов народа. Потом мы вышли на улицы — сбивали таблички со старыми названиями улиц, неоновые лампы — по нашим представлениям, все это не соответствовало облику социалистического государства. Взамен — лозунги и изречения председателя, красный океан. Сколько было затрачено физических и душевных сил! Куда легче отсиживать на уроках.
В те годы мы горячо спорили по нескольким ключевым проблемам; прежде всего о классовом вопросе. Мы полагали, что, не считая «новой буржуазии», классовое происхождение в социалистическом обществе определяется «классовым клеймом», отсюда деление на «пять категорий красных» и «пять категорий черных», которые впоследствии разрослись до «семи категорий»; помимо названных, мы выделяли еще «пять красных вне категорий» — это выход- ♦ Слова Мао Цзэдуна.
128


цы из городской бедноты и мелкобуржуазных слоев. А признаки категорий очень простые — при социализме сохраняется разделение труда, поэтому нельзя всех занимающихся физическим трудом зачислять в «пролетариат», а умственным — в «буржуазию», но происхождение у этих трудящихся разное. Хотя мы и не принимали точку зрения одного из лидеров хунвэйбинов Тань Лифу: «герой отец — сын молодец, контра отец — сынок подлец» — это метафизика и догматизм. Потом моей семье тоже досталось. После того как я скатилась из категории «детей кадровых революционеров» в категорию «детей, нуждающихся в перевоспитании», я подвергла переоценке свое жизненное кредо, которое, пожалуй, можно было бы сформулировать так: «пожелай другому того, чего сам себе не желаешь». Я ясно осознала, как же должны были ненавидеть нас все эти «семь категорий черных». «Дети, нуждающиеся в перевоспитании» — это слова председателя Мао, из них явствует, что людей дурного происхождения можно перевоспитать.
Вторая проблема, вокруг которой кипели страсти,— это «маоцзэдунизм». Мы считали, что идеи Мао Цзэдуна уже сложились в целостную систему и не называются «-измом» лишь по причине интриг «буржуазного штаба», пользующегося великой скромностью председателя Мао. Эта идея нам понравилась, и мы употребляли слово «маоцзэдунизм». Но тут встряла Цзян Цин и заявила, что председатель недоволен, и взамен «отряды хунвэйбинов маоцзэдунизма» стали писать «отряды идей Мао Цзэдуна» — тем и кончилось. В то время мы верили Цзян Цин. И наконец, наши споры разгорались вокруг того, в каком направлении должны двигаться колонны во время парада на площади Тяньаньмэнь. Мы требовали, чтобы с запада на восток, ибо в противном случае получается, что они идут от света к тьме. Оппоненты заявляли: «А если они пойдут с другой стороны, то дула винтовок наших воинов будут обращены к правительственным трибунам — это контра». Так этот спор ничем и не кончился. Ну и конечно формулировки: «утвердить общественное, разрушить личное» или «разрушить личное, утвердить общественное», предлагалось также «сначала разрушить, потом утверждать», «не разрушив, не утвердишь»; призывали на помощь авторитет великого главнокомандующего; другие вещали: «прежде всего об129
5—1397


щественное», «общественное всему голова». Очень серьезно относились к порядку слов.
И так далее. Помимо того, что мы устраивали погромы, писали дацзыбао, лозунги, мы еще и дискутировали. До чего же славно мы балдели! Когда власти разворачивали «культурную революцию», небось вовсе не думали поручать такие вещи нам.
Что до «революционных связей», то сначала была такая задача: повсеместно разжечь огонь революции, направить «маленьких генералов» из Пекина в разные города и поднять бунт. Но к тому времени, когда иногородние хунвэйбины заявились в Пекин, мы уже разгулялись вовсю. Эти ребята тоже приехали поразвлечься, ведь с них не брали денег ни за проезд, ни за еду, ни за жилье. Точно так и было, а чего? Приехали поглазеть, повеселиться — чем плохо? Я-то когда в первый раз поехала устанавливать «революционные связи», всем сердцем мечтала делать революцию в Шанхае, в Ханчжоу, повсюду призывала подняться на борьбу с «реакционной буржуазной линией», разъясняла всем, что «культурная революция» осуществляется не только для того, чтобы свергнуть Лю Шаоци, Дэн Сяопина, но и чтобы вычистить из государственного аппарата всех, идущих по капиталистическому пути. Вернувшись в Пекин, я обнаружила там множество иногородних хунвэйбинов, все они ждали встречи с председателем Мао, мечтали увидеть его своими глазами. С хунвэйбинами из Северо-Восточного Китая мы сцепились. Причина? Они посмели сказать не «встретиться с Председателем Мао», а «встретить Председателя Мао» — это же контра! Ну и драка была, мы оттаскали их за волосы; тогда они согласились на «получить аудиенцию у Председателя Мао». Но мы не сдавались — это же феодальная формулировка! Так я впервые участвовала в драке хунвэйбиновских отрядов между собой.
Впоследствии мы еще организовали хунвэйбиновские патрули, это все равно что «передовые отряды». Но у хунвэйбинов никогда не было единой организации, поэтому особо важной роли они не сыграли. Патрули свирепствовали, забивали людей до смерти — а как же иначе? Иначе ни власти, ни пользы. Потом патрули попали в лапы общественной безопасности — это, конечно, дело рук Цзян 130


Цин. Через пару месяцев открывалось большое совещание, и их отпустили, заявив, что «маленькие генералы совершили ошибки»,— тоже по приказу Цзян Цин! К тому времени столкновения внутри хунвэйбинов обострились, в итоге после всяких разбродов и шатаний они разбились на две крупные враждующие группировки.
После схватки с хунвэйбинами с Северо-Востока я снова отправилась устанавливать революционные связи, на сей раз исключительно ради собственного удовольствия. Побывала в Гуаней, Гуандуне, Чжэцзяне, Фуцзяни, Хунани. Тогда я впервые испытала тревогу и недоумение. В Хунани я увидела мать с семилетней девчушкой, они просили подаяние, девочка пела. Она крепко прижимала к груди «драгоценную красную книжечку» и пела: «Как люблю я труды Председателя Мао, тысячу раз прочитаю — и все мне мало...» и еще «солнце золотое встает на востоке, озаряя все вокруг... народы Китая счастливы безгранично». А мать приговаривала: «Боевые друзья из пролетарских революционных отрядов, пожалейте нас...» Я ничего не придумываю. Если рассказываешь о вывертах и жестокостях «культурной революции», выдумывать и не требуется.
Тогда я не смела да и не сумела усомниться в «культурной революции», но меня смущали стычки между отдельными группировками. В ходе «установления революционных связей» всю дорогу возникали заварушки между представителями группировок из разных районов. Летом шестьдесят седьмого Цзян Цин бросила клич: «нападать словом, защищать оружием». Вот тут-то и начались побоища. Я поначалу хотела смотаться на Северо-Восток, но до меня дошли вести, что в Чанчуне уличные бои, а в Шэньяне в ход пошли даже самолеты, я и передумала.
На войне за что борются? За хлеб, за землю; борьба может возникнуть и на религиозной почве, когда сражаются за «веру». Второй раз я дралась, когда вернулась домой в Пекин и отец, от которого я еще раньше отмежевалась, заявил мне: «Шла бы учиться». Разразился скандал, я упиралась. На следующий день я нашла записку: «Тинъэр! Спор между святым Хойнэном и патриархом Шэньсю в итоге шел за наследование атрибутов власти*. Отец». ♦ Речь идет о танском монахе Хойнэне, который так умело перетолковал священные книги, что учитель передал ему атрибуты святого.
131
5*


В этой знакомой с детства истории я вдруг увидела совершенно неожиданный смысл. Все наши побоища на самом деле велись ради того, чтобы доказать, кто является самым преданным учеником.
«Великая пролетарская культурная революция» в конце концов вторглась в человеческие отношения, в отношения отца и дочери — да еще таким необычным путем. После того как у нас конфисковали имущество, я вообще потеряла к движению всякий интерес. Молодость легко меняет убеждения! Я бродяжничала еще несколько месяцев, но когда прозвучало «возобновить занятия, вести революцию», я вернулась в школу, там шли драки, и я перебралась домой. Теперь для меня главным была любовь, развлечения.
В шестьдесят восьмом молодежь призвали в деревню, вернее, принудили туда ехать. Кое-кто из одноклассников совершенно искренне мечтал «слиться с массами, всю жизнь делать революцию», а я уже остыла — в марксизме ведь много всяких положений, все зависит от того, за какое ухватиться. По крайней мере, тогда я так думала. В деревне — это уезд Яньгуань — я пробыла восемь лет и только в конце семьдесят шестого года вернулась в Пекин, пошла работать на завод.
Были, конечно, такие, кто вкалывал, а я не особенно старалась, я не из тех, кто «пускает корни глубоко в землю», время от времени я сбегала на полгода, на год в Пекин. Это было связано с моей неналаженной личной жизнью, а не только с хаосом «культурной революции». Мой первый парень не поехал в деревню, в шестьдесят восьмом его взяли в армию, и мы расстались. Потом у меня были другие, но все как-то не клеилось. Я вышла замуж только в семьдесят седьмом году, родилась дочь. Кто его знает, вдруг и она вырастет и тоже влипнет в какое-нибудь событие, ну, конечно, если произойдет что-то такое значительное?
Правильно, что всех участников «культурной революции» теперь разделили по «трем категориям» в зависимости от былой активности — пусть каждый за свое ответит.
Сейчас у меня четвертый разряд, живу тихо-спокойно, самая обычная работница. В свободное время читаю, ни в каких там вечерних или телеуниверситетах не учусь; 132


диплома у меня нет, но я и не собираюсь никуда лезть, с меня хватит. Вот и все, пожалуй, а вы уж там пишите как знаете.
Мне все книги про «культурную революцию» что-то не очень по душе. Вот только одна понравилась: «История Амади». Написал Ху Сяоху, и никаких его других вещей не встречала. Я его не знаю, но взгляды у нас с ним одинаковые — я имею в виду «культурную революцию». Ох и ревела я, когда читала, себя оплакивала. И многие так, я знаю. Здорово написано! Другие книги читаю и думаю — что это, писатель совсем забыл, какая она была, эта «культурная революция»? По крайней мере, у меня такое ощущение.
Я вот тоже хочу вас кое о чем спросить. Я заметила, что среди нынешних молодых писателей очень много выпускников той самой средней школы при университете Цинхуа, отчего это?
Случайное совпадение?
За общей высокой стеной
Улица, которая ведет сюда, прежде называлась улица Гробовщиков, а теперь переименована в Путь Обновления. Итак, Первая пекинская тюрьма. Пятый отряд.
Здание тюрьмы стоит здесь со времен Цинской династии. По форме оно напоминает ладонь с растопыренными пальцами.
«Пальцы»— это отсеки, в них содержат заключенных, в каждом отсеке друг против друга расположены продолговатые камеры. Вместо кроватей — верхние и нижние нары. В каждой камере по шестнадцать человек. Каждому полагается по одной полке в общем шкафу для личных вещей. Простыня, белое одеяло заправлены по армейскому образцу. В некоторых комнатах на стене гитара. В коридоре вывешены фонарики в честь Праздника Весны. А еще — картины, стенгазеты, сделанные самими заключенными, 133


красочные графики подведения итогов по гигиене, труду и т. п.
«Ладонь»— это главный вход и актовый зал. Вокруг — несколько маленьких комнат. Первая комната направо от входа — дежурка охраны. Вторая — комната инструктора. Небольшая, около девяти квадратных метров. Односпальная кровать, таз для умывания, шкафчик, стол с двумя выдвижными ящиками, под стеклом — фотография сына и снимок инструктора вместе с женой.
Го Чжэн. Тридцать лет. Инструктор отряда.
— С кем из заключенных вы хотели бы побеседовать?
Значит, вам нужен молодой, из тех, кто в период «великой культурной революции» еще школьником был, не имел практически никакого представления о законах, когда совершал преступление, в общем, юридически неграмотный? Да все юнцы, попадающие сюда, юридически неграмотные! У кого довольно большой срок? Так в этом случае вам любой из наших подходит. С маленьким сроком к нам не попадают. У нас основной упор делается на специализированно-производственный отряд, создан цех по изготовлению моделей — у нас производство первого цикла, пластмассовые сандалии делаем. Обувь с клеймом завода пластмасс «Цинхэ», что вы привыкли видеть на прилавках,— вся она отсюда выходит. Да, на пекинском рынке в основном продукция завода «Цинхэ». А вот еще нейлоновые носки фирмы «Золотые кони» — это тоже продукция наших заключенных, только другого отряда, и, надо сказать, продукция первоклассная! По этой специальности подготовить технический персонал непросто. Только подготовишь как следует, глядь, и срок истек, а с производством как быть? Вот потому и подбираем сюда специально с большими сроками. Здесь у девяноста процентов срок больше пятнадцати лет. У нас нет ни одного «лифа- ня»*, кто реабилитирован, у кого срок истек, «сяньфань»** всего один: написал антипартийный роман, попал сюда в период «великой культурной революции»; он не был против «банды четырех», он вообще против всех, а раньше был техническим сотрудником проектного института, в
* Контрреволюционер в прошлом. (Прим, авт.) ♦♦ Действующий контрреволюционер. (Прим, авт.) 134


свободное время занимался сочинительством, сам же и распространял свою писанину. Он и сейчас плохо поддается перевоспитанию. Когда, например, все смотрят телевизор, он голову низко опустит и даже не глядит. Сейчас у нас в основном уголовники, много молодых. Но технических кадров все-таки недостаточно. За те несколько лет, что я здесь, оснащенность техническими кадрами снизилась на пятьдесят процентов. Прежде всего это связано с кампанией «яньда»*, поступило много новых молодых заключенных, у них уровень культуры крайне низкий, приходится сначала обучать их года два-три да еще в оба глаза следить за их учебой, не будешь следить — не будут учиться! Серьезного разговора с ними, пожалуй, не получится, двух слов связать не могут, вот браниться — другое дело...
Значит, вам нужен молодой, юридически неграмотный, с большим сроком, способный продемонстрировать процесс перевоспитания...
Я думаю, можно позвать Гэ Луцзюня. Сидит за убийство, попал в тюрьму в семьдесят восьмом, сначала был приговорен к смертной казни с отсрочкой, затем этот приговор отменили и дали бессрочное, а в позапрошлом году снова отменили — и дали пятнадцать лет. Он неплохо перевоспитался.
—Пойдите в цех, скажите Гэ Луцзюню, чтобы зашел ко мне немного погодя,— обратился инструктор Го к дежурившему в коридоре заключенному.
...Рассказать о себе? Ну, я в семьдесят первом окончил неполную среднюю школу**, потом армия. Демобилизовавшись, был направлен сюда. Здесь требования очень строгие, нужно быть членом партии. В партию я вступил в армии, служил в войсках связи. С самого начала, как услышал, что распределяют сюда, было как-то... не того. Я? Из семьи рабочих.
На самом деле я только помощник инструктора, но сейчас исполняю его обязанности. Он сейчас болеет.
Надо сказать, что у всех нормальных людей рабочее время делится на три смены: утренняя, дневная и вечерняя. А мы про себя говорим так: «три смены с хвостиком». И вот почему: по распорядку дня у заключенных подъем в
♦ Решительный удар по уголовно-преступной деятельности. (Прим, авт.) ♦♦ Неполная средняя школа — до седьмого класса. 135


шесть часов утра, значит, нам надо встать немного раньше, проконтролировать подъем. Подъем по распорядку занимает пятнадцать минут, потом десять минут — перекличка, двадцать минут — завтрак. Во время завтрака занимаемся разбором дел, какие были неурядицы, смотрим переписку, читаем идеологические отчеты заключенных. Двадцать минут пролетают мгновенно, поэтому у нас даже привычка выработалась обходиться без завтраков. В семь десять заключенные приходят в цех на работу, нам тоже надо там быть. В одиннадцать двадцать — перерыв до двенадцати двадцати, после перерыва работают до пяти часов. Потом ужин, затем время на личную гигиену. В шесть тридцать вечера у заключенных начинается учеба, учатся до восьми часов, между занятиями получасовой перерыв — в туалет сходить. В восемь мы совершаем обход, всех тщательно пересчитываем, в восемь тридцать отбой, а трое из нас остаются дежурить — вот это и есть «хвостик» трех смен. Дежурства нужны на случай драки, мало ли что может случиться. Два помощника дежурного сидят до двух часов ночи, а главный дежурный сидит всю ночь, до шести утра.
Рабочих рук у нас не хватает. Раньше за этим отрядом заключенных следили восемь человек, потом один ушел — поступил в институт, инструктор заболел, осталось шестеро — из них одна женщина, ее же неудобно заставлять следить за заключенными-мужчинами, она может лишь документами заниматься, ее в расчет не берем. Согласно инструкции, нас должно быть как минимум пятнадцать человек, количество заключенных и работников охраны должно в пропорции составлять сто к пятнадцати. А у нас здесь сейчас сто двадцать заключенных. Поэтому людей действительно сильно не хватает. Во время праздников работаешь практически бессменно. Вот как прошел Праздник Весны, так у меня до сих пор не было ни дня отдыха. А каково тем, кто уже давно тут работает, особенно пожилым? Наш прежний инструктор в прошлом году уже инсульт перенес, а ведь ему было всего сорок девять!
Конечно, должны пресекать всякие инциденты, причем мгновенно. Здесь у нас считаются чрезвычайными три происшествия: побег, драка и самоубийство. Естественно, самым серьезным из них является побег. Что касается дра136


ки, то обычную свару утихомирить легко, но бывает, что драка становится опасной. Вот в позапрошлом году во время работы в цеху заключенные неожиданно подрались, погнались друг за другом, а в руках — острые скребки. У нас же в цеху делают заготовки, а скребок — основное орудие труда. Я в тот момент как раз вертелся в цеху, при себе — абсолютно ничего; у нас есть предписание: в обычное время не иметь при себе дубинок, а у тех двоих уже и глаза кровью налились, тут пока сбегаешь к себе за дубинкой — поздно будет. Полагаясь на свою молодость и силу, я схватил железный прут и ввязался в драку, одному подножку подставил. Когда вмешиваются представители охраны, заключенные все же не решаются скопом нападать. Вот так драку удалось остановить. Ну, после драк проводим идеологическую работу, пока язык не сотрешь. Трепли им хоть целый день, что ему сделается. На то и дан. Ты должен заставить их признать свои ошибки, выступить с самокритикой, дать заверения, что это, мол, не повторится. Самоубийства тоже бывают. Нет, не в нашем отряде. Был не так давно один заключенный, и случилось, что «правительство* не внесло его в списки тех, кому объявляют устную благодарность. «Правительством» здесь называют отряд, который управляет заключенными. Видимо, что-то не продумали. Посчитали, что он перевоспитался довольно хорошо, уравновешен, решили отметить его в штатном расписании, а благодарностью подбодрить на этот раз новичков. В результате он решил, что «правительство» ему не доверяет. Проглотил здоровый гвоздь. Конечно, немедленно бросились в больницу за помощью, спасли, а потом еще и «проработали» его хорошенько.
У нас заключенным запрещается днем ложиться отдыхать, даже в выходные дни, вот развлекаться — пожалуйста; это все потому, что нельзя позволять им замыкаться в себе. Вот вы знаете, о чем он думает, когда лежит? Куда надумает пойти? Им надо активно перевоспитываться. Нам тоже, как и им, замыкаться нельзя. Ежедневно следишь за сотней с лишним человек, и даже если не можешь посмотреть в архиве их дела, все равно знаешь, какая у кого семья, сколько в ней человек, какое в семье к нему отношение. Об этом приходится думать с утра до вечера. Во всяком случае, ты изучаешь их, а они — тебя. Что ты за 137


человек, какие у тебя привычки, характер. Ты к нему хорошо, и он оживленнее, ты к нему с серьезным разговором, и он как-то искреннее. Нельзя заключенными командовать абы как. Вот некоторые новички среди нас не сразу понимают, что перед заключенными нельзя чересчур показывать свой характер. Мы должны об этом таким товарищам напоминать. Нам надо все время изучать методику работы, менять ее формы. Наша специфика в том, что мы целыми днями вместе с заключенными, контакт — постоянный, варимся в собственном соку, надо как можно строже спрашивать с себя, не давать себе никаких поблажек. Вот, например, зимой утром стоит тебе встать на пять минуток позже, сразу же найдется заключенный, готовый услужить, принести воду для умывания. А когда ты не смог устоять перед собственной ленью и это вошло в привычку, вдруг он совершает какой-то мелкий проступок. Отругаешь ты его или нет? Вот почему нам надо очень бдительно относиться к подобным мелочам.
В основном с утра до вечера сидишь здесь, домой обычно не попадаешь... Наш коллектив передовой, спрашивают с него строже, мероприятий побольше. Взять хотя бы Праздник Весны. В нашем отряде проводилась куча мероприятий. Двадцать девятого по лунному календарю вечером для заключенных и работников охраны устраивали чаепитие с беседой. Тридцатого собирали отзывы, чтобы знать настроение заключенных. Первого числа в тюрьму приезжают их родственники на Праздник Весны. Второе, третье и четвертое мы разрешили заключенным провести вместе с женами. Конечно, отбор был, мы выбирали тех, кто хорошо перевоспитался, и особенно — у кого с женой не ладится, кто недавно женат, кто о разводе подумывает. В конце концов даже такой фактор, как молодость, тоже играет не последнюю роль. В восьмидесятом году у нас девятнадцать пар пожелали развестись, а после нашей работы семнадцать из них о разводе и думать забыли. В конце концов в нашей работе мы ведь к чему стремимся? Если нет необходимости людям разводиться, то и не стоит. Это помогает перевоспитывать заключенных. Где живут гости? Мы освобождаем комнаты работников охраны, шесть человек — как раз три комнаты. У нас всего четыре супружеские пары, одной комнаты не хватает. У од- 138


нои пары отношения вполне нормальные, им разрешается пожить вместе один день, потом они освобождают комнату для следующей... В прошлый раз, когда проходило первенство Азии по футболу, все заключенные пятого отряда написали письмо в газету «Спорт», чтобы подбодрить нашу футбольную команду, и в этот раз, когда выбирали десятку лучших спортсменов за восемьдесят четвертый год, все наши принимали участие в голосовании. А, мне обо всем приходится думать! Случаются и неожиданности. Вот, к примеру, прямо перед Новым годом, тридцатого числа, у одного из заключенных умер отец, а он в семье единственный сын. Мы обратились к высшим инстанциям за разрешением свозить его домой: пусть проводит старика в последний путь, выразит соболезнования близким. Ну а потом привезли его обратно...
Мы приветствуем самообучение среди заключенных. Когда выйдет — будет полезным человеком. Сейчас многие из них сдают экзамены, чтобы получить диплом об окончании неполной средней школы; диплом выдается канцелярией системы обучения для взрослых, признается государством. На этот раз семнадцать человек сдали экзамены по математике и языку, некоторые — лишь по одному предмету. Взгляните, вот, например, диплом. (В документе пока не наклеена фотография, однако стоит большая печать канцелярии системы обучения для взрослых района Сюаньу.) Да нет, сейчас нельзя наклеивать фотографию. Голова обрита по инструкции: должны быть видны уши, а в руке — табличка с именем и фамилией, на заднем плане — отметка о росте. Все это нужно, если вдруг отдается приказ о розыске...
И еще, когда придет Гэ Луцзюнь, вам лучше не расспрашивать его о подробностях преступления, я сам вам расскажу. В 1976 году после землетрясения они жили во времянке, и он вступил в порочную связь со своей младшей сестрой. Сестре было четырнадцать, а ему семнадцать. Потом она забеременела, он испугался, что все раскроется, и задушил ее. Потом прямо рядом с домом наломал хворосту, притащил сухих листьев, положил труп в яму, завалил ветками и поджег, думал, что все сгорит, но на трупе кожа лишь слегка обгорела, можно было опознать. На место преступления он-то больше не пошел. Ну вот при139


близительно суть его дела, а если б вы поторопились с вопросами, он мог и не вынести. Среди заключенных есть такие, кто, зная, за что он сидит, над ним издеваются. Считают, убийце, мол, так и надо! Об остальном-то можете спрашивать как сочтете нужным.
Нет, прежде всего велели нам сдать экзамены на получение диплома об окончании неполной средней школы. Никто не сдал. Дали три месяца, но их не хватило. Да и откуда взять свободных три месяца? В нашем отряде, кроме управляющего производством Чжу, который еще в пятидесятые годы окончил электромеханический техникум и получил распределение в систему государственной безопасности, все — молодежь, я из них самый старый. У молодых, если кто женат, отношения в семье обычно неважные — некогда о семье заботиться. Иногда приходится думать о жизни, велят вести беседы о любви с молодыми, с теми, кто пока не женат...
— Разрешите войти?
Получив такое разрешение, в комнату вошел молодой заключенный в черном ватнике, в черных ватных штанах и в тюремном халате, накинутом поверх всего. Сел у дверей на маленький табурет, на который ему указал инструктор Го. Инструктор вкратце объяснил парню цель нашего визита.
— Ну, рассказывай...— произнес инструктор.
Меня зовут Гэ Луцзюнь, родился в пятьдесят девятом году, в шестьдесят седьмом поступил в начальную школу, доучился до полной средней школы*, но не окончил: в семнадцать лет совершил преступление... Может, лучше вы будете спрашивать, а я отвечать?
Хорошо, буду рассказывать все по порядку. В начальной школе учили нас довольно беспорядочно, надо было только обязательно иметь с собой цитатник председателя Мао. Мы в основном занимались тем, что рыли бомбоубежища, перенимали опыт у рабочих, солдат, крестьян, устраивали собрания, посвященные «изучению и примене-
♦ Полная средняя школа — до девятого класса. 140


нию на практике» трудов председателя Мао. В семьдесят втором году я поступил в среднюю школу, а в семьдесят четвертом — в полную среднюю школу. Тогда в средней школе каждой ступени учились по два года. Как раз в то время велась левацкая кампания Хуан Шуай «идти против течения»*. Что еще? Похоже, больше и не было ничего особенного. Все вроде было обычным.
Избирался ли куда-нибудь? Да, было. Но только в начальной школе. А в неполной средней школе отвечал за уроки музыки, в полной средней — был членом группкома по культуре, а еще членом школьного комитета пропаганды и агитации — отвечал за радиовещание. Ага, был хорошим учеником, «активистом в учении и труде» в начальной школе, а в средней объявлялся «примерным, образцово-дисциплинированным и общественно-активным учеником».
Сразу же после разгрома «банды четырех» дела не заладились, в семьдесят седьмом, перед тем как сюда попал, занятий в школе вообще не было. Учителя боялись командовать учениками. В полной средней школе уроки шли по семи предметам, и даже если ты не успевал по всем семи, в следующий класс все равно переводили. В начальной школе, помню, я был среди лучших, но у нас в классе были и отстающие, так они оставались на второй год, а потом уж никаких второгодников не было. Школу выбирали — лишь бы поближе к дому, меняли их одну за другой, так — все годы учебы. На экзаменах все списывали прямо с учебников. Я считался в классе хорошим учеником, но тоже не успевал по двум предметам: по иностранному и математике. Тут уж пользоваться учебниками на экзаменах абсолютно бесполезно — все равно ничего не понимаешь, так какой прок списывать не зная что!
Увлечения? Пожалуй, больше всего я любил петь; нравилось что-нибудь декламировать. А больше ничего. Ну, этим я в школе занимался, получалось вроде неплохо. А потом все это случилось. Боялся, что все раскроется. Сам погубил свою репутацию, да и будущее. К тому же родители занялись выяснением, не пощадили меня, ну вот я и стал убийцей. Самое-то главное — ведь я совершил пре-
* Хуан Шуай — школьница, одна из инициаторов левацкой кампании «идти против течения», выступавшая против регулярного обучения.
141


ступление из-за проклятого буржуазного тщеславия...
Какие впечатления остались от «великой культурной революции»? Ходил смотреть в Институт стали и в университет Цинхуа, как ведется эта «вооруженная борьба», собирал разбросанные там листовки, а потом раскидывал их на улице: взрослые, дети — все, толкаясь, торопились схватить, смешно.
Тогда, разумеется, среди одноклассников у меня было немало друзей, но кто настоящий друг, а кто так себе — сразу ясно, можно даже увидеть, способен «преступить черту» или нет. Подружки? Тоже были, но с ними ничего такого себе не позволял. Не решался.
Подтолкнул ли меня кто-нибудь к преступлению? Был один человек. Работал инженером на заводе, что рядом с нашей школой. «Чуждый элемент». Я об этом не знал, когда мы с ним сблизились. Я любил по утрам бегать, каждый день бывал на школьном стадионе, он тоже часто приходил по утрам, так долго тянулось, а потом как-то мы разговорились. Он принес мне посмотреть порнографические журналы, а когда все это вышло, мне не с кем было посоветоваться, кроме него. Оказывается, по социальному происхождению он из «помещиков и капиталистов», во времена «великой культурной революции» был объявлен «чуждым элементом», вот и отыгрывался. Но это я понял лишь в суде. А ему десять лет дали за растление девушек.
Когда меня приговорили к «смертной казни с отсрочкой», я не подавал на апелляцию, считал, что заслуживаю смерти. Приговор и так был достаточно великодушным. В КПЗ ощущаешь себя совсем не так, как в тюрьме,— мрачно, страшно, думаешь лишь о том, чтоб поскорее перевели в тюрьму. От сокамерника я узнал, что в пятом отряде есть рецидивисты, второй раз «во дворец попадают». Когда за мной пришли, инструктор сказал, что путем перевоспитания можно не только изменить себя, но и добиться смягчения наказания. Поэтому, попав в тюрьму, я сразу же начал активно овладевать производственными навыками, старался проявить себя с лучшей стороны. Проучившись в цехе недели три, мог уже выполнять контрольную операцию. Результаты были довольно неплохими, неожиданно «правительство» даже выдало мне квартальную премию, хотя 142


по инструкции я еще не мог получать премии. («У нас порядок — предоставлять квартальные премии лишь тем, кто проработал в тюрьме более трех месяцев»,— пояснил инструктор Го.) Через девять месяцев я уже мог работать самостоятельно. В тюрьме у меня серьезных нарушений не было, и я не считаю здешнюю дисциплину слишком строгой: ведь мы затем сюда попали, чтобы перевоспитаться.
Здешние власти людей понимают. Это не лесть, они и впрямь все обдумывают очень тщательно, чего там говорить, куда тщательнее, чем иные родители. И развод заключенного с женой, и болезнь его стариков родителей — все умещается в сердце тюремного начальника. Подравшихся тоже он утихомиривает, скажет порой только: что же вы, взрослые люди, а занимаетесь такой ерундой. Скажет — и нам самим становится чертовски стыдно. В этом году в день образования КНР был парад, все толпились перед телевизором и в результате во время завтрака при раздаче еды позабыли о том, что я вегетарианец, и всё перепутали. Наш инструктор Го вытребовал на кухне яйца, сам отнес их поджарить, да еще просил, чтобы сделали побыстрее — это чтоб я успел парад посмотреть. Правда, мне в детстве доводилось видеть только парад хунвэйбинов — во времена Линь Бяо.
Перевоспитание мое идет неплохо, родители в этом тоже свою роль сыграли. Я принес семье слишком много горя, но родители меня не отвергли. Отец когда-то был сотрудником сельхозинститута, а в «великую культурную революцию» их институт перевели в Сычуань, потом в Синтай. Чтобы быть поближе к семье, отец перевелся в наш уезд Тунсянь. Сперва попал в Управление сельхозтехники, затем перешел в Управление материальных ресурсов. Приезжал домой раз в неделю, с нами, детьми, общался очень мало. Мать работала на фабрике, где изготовляли мороженое-эскимо, каждый день уходила чуть свет и лишь ночью возвращалась, тоже виделись не слишком часто. Старшая сестра после того, как вернулась из деревни, стала поваром в каком-то институте. Еще у меня есть младший брат, сейчас он рабочий по контракту на той же фабрике, где и мать, у него с детства больные почки, тем более не довелось как следует поучиться. Я мечтаю от- 143


платить добром своим родителям, когда освобожусь.
Только, конечно, тревожит, что найдутся среди людей такие, кто на меня и глядеть не захочет...
Безусловно, и среди заключенных есть такие, кто надо мной издевается. Начальство как-то похвалило меня, сказали, что я «работаю за двоих». И сразу нашлись насмешники: «Хоть за четверых работай, все равно не скостят срок!» Может, и вправду так. В этом году — тридцать пять лет со дня образования КНР, мы всё гадали, может, амнистия будет, всем смягчат наказание, чего доброго, сократят срок «банде четырех». Потом смотрим — раз им нет амнистии, то нам тем более. Все же я в душе надеюсь — ведь я в тюрьме с семьдесят седьмого года: «смертную казнь с отсрочкой» заменили на «бессрочное заключение», к восемьдесят третьему «бессрочное» изменили на «срочное», дали самый большой срок — пятнадцать лет. С тех пор прошло два года. С семьдесят седьмого до девяносто седьмого — двадцать лет, не продержат же меня так долго?
Всех здесь очень интересует Уголовный кодекс, нет дел — так сразу же его изучать. У нас очень многие выписывают журнал «Демократия и правопорядок». Ведь это связано с нашими кровными интересами! («Каждое сообщение о вынесении приговора в первую очередь появляется у нас, еще нигде за пределами тюрьмы не висит, а у нас уже наклеили»,— смеясь, сообщил инструктор Го.) Все материалы о ходе кампании «решительного удара» мы просмотрели: да среди нас больше половины заслуживают расстрела!
В тот момент? Я об этом не думал, хотел только, чтобы все было «шито-крыто».
Раскрыли все за одну неделю.
Я вел себя как обычно. Когда моя сестра «потерялась», родители взволновались, я тоже вместе с ними волновался. Они искали, и я вместе с ними искал.
Да нет. Я и не думал, что могу попасться. Психика у меня здоровая. Потом, когда меня уже в отделение милиции вызвали, я заговорил на первом же допросе. Сначала, правда, не признавался. Меня спросили: «Куда пошла твоя сестра?» Я сказал, что потерялась. «Где потеря144


лась?» Не знаю. Вдруг вопрос: «Для чего ты ломал хворост?» Я запаниковал, подумал про себя, что им все известно! Ну и во всем сознался.
Сперва целый год просидел в КПЗ, ждал приговора. Сидел, и все, ничего не делал. Другие обсуждали свои дела, а о моем никому не скажешь, не станешь обсуждать его с другими. В одиночестве читал газеты, думал. Часто, когда других забирали на расстрел, как услышишь, что идет надзиратель, сердце аж выскакивает. Законопорядок? Тогда еще не знал, ждал приговора. Уголовный кодекс опубликовали только в семьдесят восьмом, причем в сокращенном виде, вот тогда и узнал, что существует десятидневный срок подачи на апелляцию. Я не просил об адвокате. Да тогда их и не было.
Мое последнее слово в суде было таким: «Из-за буржуазного тщеславия совершил столь тяжкое преступление, докатился до теперешнего позора, но никого не виню, прошу лишь дать мне возможность — я уже знал, что приговорен к «смертной казни с отсрочкой»,— оправдать великодушный приговор». Суд вынес решение: «В течение срока заключенному следует глубоко подумать о совершенном преступлении, упорно перевоспитываться, бороться за смягчение наказания. Родители заключенного надеются на его перевоспитание».
Родителей на суде не было. Не по моей просьбе — просто процесс не был открытым; приговор объявили в подвале здания суда третьей ступени. В то время обычно не устраивали открытых судебных разбирательств, лишь попав в пятый отряд, я узнал, что бывают и такие. Если преступник просит не звать родителей? Не знаю. И тогда не знал.
Когда-то мне наш участковый милиционер объяснял законы. Да я слушал невнимательно.
Приходилось! Частенько! До того, как я совершил преступление, я не раз бывал на показательных судилищах. И на школьном стадионе, и на стадионе для рабочих. А самые запомнившиеся дела мы обсуждали с одноклассниками. Все сначала слушают, потом начинают кричать: «Хватит! Довольно!» Потом крик: «Казнить!» Слушают следующее, опять крик: «Смерть ему!» В те годы самым шумным было дело о краже воинской амуниции. Даже на улицах нередко старухи собирались и тоже обсуждали, и
145


тоже кричали: «Казнить!» Если вспомнить все это сейчас, то совершенно очевидно, что главным для нас было крикнуть: «Казнить!» А большинство этих преступников, как оказалось, до сих пор здесь! Вот мы теперь и встретились.
Я в тюрьме — ночной дежурный, это вроде как старший в группе. Если возникают какие-то конфликты, пытаешься их уладить, а своими силами не выходит — докладываешь начальству. Если начистоту, то начальство целыми днями изучает нас, а мы его; здесь ведь все наоборот, кто помягче — с тем и бузят, а кто построже — с тем держат себя в рамочках. (Он замолк, повернув голову, взглянул на сидящего в сторонке инструктора Го.) Напротив, сейчас драки почти прекратились. Поразмышляли — тебе долго сидеть, и мне долго, так что обоим нелегко. (Он снова покосился на инструктора.)
Днем лежать не разрешается. Не хотят, чтобы мы предавались всяческим размышлениям. Обстановка тут особая, люди особые, вот и методы используются особые. Это не мои слова. Так начальство считает, ну и я так думаю. Мы ведь не какие-нибудь «лифани» или «сяньфани» и вовсе не против государственного строя; мы причинили обществу зло, поэтому должны перевоспитаться, должны осознать свою вину и снова стать порядочными людьми.
Чего говорить, среди нас тоже есть таланты. Я сейчас литературой не занимаюсь — занят на производстве, нет времени. Но зато учусь рисовать, учитель мой — выпускник Центрального института искусств, разумеется, тоже из заключенных. Есть еще группа для занятий иностранным языком. Преподаватель ее говорит по-английски лучше, чем по-китайски: до того, как попал в тюрьму, он все время общался с иностранцами. Я в эту группу не пошел, и без того сейчас многие учат иностранный язык, больше, чем нужно, не правда ли?
В воскресенье у нас выходной, в этот день я стираю, рисую, пишу — тренируюсь в каллиграфии в стиле Оуян Сю. Меняю постельное белье, стираю его, всему здесь научился, дома-то этим занимались мать и сестра. Помогаем друг другу шить, как сошьешь — неважно, сшито, и ладно. Еще до обеда в воскресенье можно смотреть телевизор. Вот, например, после ужина, когда курс перевоспитания 146


кончается, никаких дел нет и хочется посмотреть телевизор. В последнее время смотрим чаще, ведь вышли «Хо Юаньцзя» и «Чэнь Чжэнь»*. Нам всем хотелось посмотреть, и начальство разрешило.
Я понимаю, что посредники между мной и внешним миром это, во-первых,— телевидение, а во-вторых — пресса, заметно, что уровень жизни народа действительно сильно вырос. Когда я попал сюда, мало кто в семье имел телевизор, тогда только-только и полупроводники-то выпускать стали, а сейчас у всех и телевизоры, и холодильники, и магнитофоны! Журналы можно брать у отрядного начальства, да я и сам выписываю. Кроме журналов по вопросам права, я еще выписываю «Молодое поколение», «Китайская молодежь», «Мировой кинематограф», «Массовый кинематограф». Выписал я и художественный журнал «Урожай». Деньги на подписку нашлись — премию за работу получил. («Каждому модельщику положено за год освоить четыре модели, а он освоил десять»,— пояснил инструктор Го. «Какая у тебя премия была в прошлом году?») Двести юаней. Сто пятьдесят послал родителям. Я вот уже несколько лет совсем не прошу у них денег.
Сейчас мне приходится довольно много с подмастерьем возиться. Ни одного дела ему нельзя поручить, а тут его надо заставить хорошенько освоить технику. Мой подмастерье — вор. В принципе заключенным нельзя спрашивать о делах друг друга, сколько бы вместе ни сидели, это неписаный закон. Но поскольку мы здесь уже давно, то все тайное потихонечку становится явным. Узнал такое, о чем и не слыхивал! Что ж, пороки неизбежны. Надо только самому упорно учиться. Вот возьмем хотя бы моего подмастерья. Уровень культуры низкий до предела. Считается, что окончил начальную школу, а дальше десяти посчитать не сможет! Я не преувеличиваю. Он был слишком непоседлив, учитель в школе прямо говорил ему, мол, ступай домой, придет время, я тебе и так аттестат выпишу, что, разве не правда?
Я сам тоже сдавал экзамены на получение диплома об окончании неполной средней школы. В этот раз сдавал язык, набрал восемьдесят семь баллов; по математике не прошел, всего сорок девять баллов набрал. Очень способ- * Названия приключенческих многосерийных телефильмов.
147


ный? Да нет, не забывайте, я еще в средней школе не успевал по иностранному и математике!
Сильно ли отличается здешняя жизнь от жизни на свободе? Ну, поменьше свободного пространства, условия немножко другие, еда. На завтрак и обед дают лапшу из кукурузной муки, морковь, капусту, на ужин — обычно тоже лапша, а по вторникам и четвергам — мясо. Нам сейчас даже пельмени надоели! Раз в неделю — пельмени. Да не потому, что я вегетарианец. Когда для всех готовят мясные блюда, мне дают куриные яйца. Для мусульман готовят отдельно, а на время поста их вообще освобождают от готовки. Обычно все, что мы едим, готовится самими заключенными, ответственными за столовую; хочешь поесть пельменей — сначала налепи их, приложи усилия, а ведь еще и погулять охота! Инструктор, скоро Праздник Фонарей*, может, пампушки сготовим?
Конечно знали! Нам стало известно, что крестьянам нужны дешевые пластмассовые сандалии на низких каблуках, мы сделали такие, а потом в газетах прочли, что детишки жалуются: «Дяди рабочие, в продаже нет сандалий для малышей!» Снова кинулись делать, а на туфлях стали вырезать всяких там мотыльков, золотых рыбок. Правда, последние года два с продажей женских босоножек и шлепанцев дела обстоят похуже. Наши проектировщики-модельщики хотели бы изучить вкусы потребителей, да в тюрьме-то об этом не много известно. В основном ориентируемся на картинки в журналах.
Слышал от своего наставника, что сейчас профессия модельщика считается престижной. Сам-то он уже освободился, навестить приходил. Но кто знает, что и как будет, когда меня самого отсюда выпустят, может, и будет развиваться производство пластмасс, но я-то простой модельщик, а тогда, вероятно, обществу одни образованные нужны будут. Когда истечет срок наказания, мне уже будет под сорок.
Хочу ли я остаться работать здесь после истечения срока? Или хочу уйти отсюда? Конечно, уйти!
(Когда до него дошел смысл вопроса, что его случай — особый и ему можно не опасаться, что могут найтись и такие, кто будет косо смотреть на него, он покраснел.) Нет, я все * 15-го числа первого месяца по лунному календарю.
148


равно хочу уйти. Когда я попал сюда, еще даже эстакад не было, только начинали строить одну в районе Сичжи- мэнь. А сейчас — я по телевизору видел — уже много понастроили, вот мне и хочется по ним пройтись...
Инструктор Го проводил нас прямо до высокой стены.
У Гэ Луцзюня действительно большие успехи. Его отец, когда приезжал к руководству отряда, так прямо и сказал: «Я — политработник, но мне не удалось хорошо воспитать собственного сына, а вам вот удалось».
Мой дом отсюда недалеко, на велосипеде — чуть больше десяти минут. Обедать дома? Да что вы, я с трудом выкраиваю минутку, чтобы сбегать домой с детьми поиграть, и сразу же назад. Для домашних дел времени не остается совсем, по дому ничего не делаю. Но жена меня понимает, она работает на целлюлозной фабрике, мы с ней одноклассники, в средней школе вместе учились. А здесь я уже девять лет.
Иностранцы никак не могут поверить, что плохого человека можно перевоспитать...
Улыбнитесь нам...
Цзян Голян — парень лет двадцати двух. Служит в роте охраны на радиолокационной станции в отдаленном пригороде Пекина.
Как меня в армию взяли, я тогда ничего не смыслил, даже поезд впервые в жизни увидел. Привозят нас на пекинский вокзал, а радио говорит: «Благодарим всех пассажиров за то, что они проявили внимание и заботу и помогли нам доставить в столицу строителей и защитников социализма». Я загордился, зауважал себя, аж в краску меня бросило. Я ведь ничего не соображал тогда, подумал, что это о нас говорят, о прибывшем составе новобранцев. Бывалый офицер, встречавший нас, потом разъяснил: «Эту старую за-
149


пись уже много лет подряд крутят». Но ведь когда я в прошлом году был дома на побывке, то и то обратил внимание, что даже легкая музыка теперь другая,— от всего старого надо отказываться. Неизменным всегда остается только одно — солдатский долг.
Сам я из района Шанжао провинции Цзянси, а служить пришлось в Пекине, защищать столицу Родины, и это очень почетно. Окончив школу, я вернулся домой в деревню, а возраст подошел — сам подал заявление в армию. Почему это говорят, будто после того, как жизнь в деревне стала лучше, никто не хочет идти в армию служить? Может, сыночки богатеев и не хотят, но много ли найдешь таких, которые бы имели десять тысяч юаней годового дохода? Мало... Ну а потом, я в армии с семьдесят девятого года, а тогда разве были у кого десять тысяч? Цзянси — это одна из тех провинций, где начиналась наша революция, создавались наши вооруженные силы, здесь всем ясно, что значит защищать Родину. Мне часто думается, что мы, деревенские, больше любим нашу страну, нашу партию. Не как городские. В городе вообще все сложнее.
Вот только что командир роты меня предупредил, мол, можешь отвечать на любые вопросы, ну а без его разрешения я бы вам о себе и рассказывать ничего не стал. Ведь правда, иной раз ни к чему о себе все выкладывать, да и вообще, не стоит зря язык распускать. Говорят же, что внутри любой крепости свои предатели найдутся. У военных насчет дисциплины строго — не суй нос, куда не надо, да побольше помалкивай.
Как бы это сказать? Я из крестьянской семьи, после армии тоже вернусь в деревню, стану крестьянином, поэтому к некоторым вещам никак привыкнуть не могу.
По-моему, самый серьезный вопрос — неравенство. Не между офицерами и солдатами, я не это имею в виду. На улицах Пекина и даже Тяньцзиня прохожие нас называют «вояками» или же «солдатиками» и не просто холодно относятся к нам, но и как-то очень неуважительно. Но ведь мы же и их, и их мирную жизнь защищаем! Когда наши солдаты, еще совсем недавно, проливали свою кровь, горожане эти как ни в чем не бывало ходили себе в театр да на танцы. Да и в нашей воинской части не все ладно. 150


Например, радиолокаторщики считаются спецвойсками, и потому, что имеют дело с техникой, они смотрят на охрану свысока. Хотя днем и ночью их охраняем мы. Мне очень хочется, чтобы вы, писатели, об этом написали. В самой роте охраны деревенские стоят друг за дружку горой, а городские парни относятся к нам с пренебрежением. Больше всего они недолюбливают ребят из нашей местности, говорят, что мы «скупердяи из Цзянси» и скряги. А лучше, что ли, как они, тратиться на крем для лица, мазаться вовсю и не слыть скрягой? Если ты солдат, на кой тебе крем?
Ну, правда, когда настоящая опасность, тут действуем сообща. Помню, в прошлом году дело было — загорелось машинное отделение, которое во дворе, вся рота как один тут же рванула на улицу, и даже те, что вечно друг друга задирали да устраивали потасовки, вмиг позабыли про свои свары. Помощник командира роты и командир второго взвода все время ссорились из-за распределения работ, взводный не подчинялся. А на пожаре даже они обо всем позабыли. Стоило потушить пожар, глядь — оба опять чего-то не поделили. В это время помощник командира роты был внизу, а взводный — на крыше, так ломком наорал на него, чтобы скорее спускался вниз, а то шею себе свернет. Ну и досталось радарной роте за это происшествие, с некоторых и до сих пор взыскания не сняты. Мы же, рота охраны, отличились и коллективно получили медаль третьей степени. В тот день я стоял в наряде и в тушении пожара участия не принимал. Настоящие боевые действия? — нет, не довелось, в пословице ведь как говорится? «Готовят солдата тысячу дней, а в деле он всего лишь час один».
Я на срочной службе, срок уже истек, получается, что я сейчас даже на сверхсрочной. Скоро домой. Более четырех лет в любую погоду стою часовым четыре часа подряд — такая уж у нас служба. Вот эти радары во дворе — противовоздушная система предварительного слежения — сторожат Пекин. Радары крутятся над нашими головами сутками, ни на минуту не останавливаясь, и так с утра до утра, из года в год. А радары эти охраняем-то мы. И это еще как посмотреть: скажете, обычное дело — ладно, ну а если служба почетная — пусть будет по-вашему.
151


В свободное от наряда время люблю постучать в баскетбол. Люблю и почитать.
Правда, в месяц мы получаем намного меньше, чем ученик на заводе, хотя ответственность большая и нагрузки не маленькие. За это нам и почет.
А подразделение у нас хорошее. На Праздник Весны к нам приезжал сам командир полка, с нами праздновал, где еще такое увидишь?
Конечно, считается, что мы несем службу в Пекине, хотя за год иной раз и в город-то не выберешься. В Пекине был только три раза, а в Тяньцзине — один, да и то в командировке. В мирное время мы охраняем вас издалека, а если война — первыми будем кровь проливать. И чего эти городские, особенно пекинцы, на нас свысока смотрят?
И в снег, и в холод, под палящим солнцем — такую жару пекинцы называют «летним солнцепеком»— мы всегда на своем посту, рядом с маленькой деревенькой, ее старожилы даже удивляются — и что это мы здесь караулим? А мы не от нечего делать, стоять на посту — наш долг. Если бы нас спросили, чего мы хотим, мы бы сказали так: чтобы хоть один из десяти, пусть даже из сотни тех, кто проходит мимо нашего поста, тепло и приветливо нам улыбнулся. Ответить мы им не можем — мыто на посту. Но уж как бы мы были благодарны за их улыбки...
Да, улыбайтесь всегда, и наша столица будет еще краше.
Верхний угол, нижний угол
Крупнейший промышленный город Китая — Шанхай. На пересечении улиц Хуайхай, Фусин и Урумчи — сквер треугольником. В прежние времена этот уголок находился в центре французской концессии. Шанхайцы называли его «верхний угол». А огромный густонаселенный в про- 152


шлом район городской бедноты носил название «нижний угол».
Ся Фэн и ее муж, не желающий называть свое имя представителям печати.
Сегодня — первый день их свадебного путешествия. Мы беседуем в туристском автобусе. Над неработающим кондиционером табличка «Включи охлаждение».
Так вы нас все-таки нашли! Мы думали, вы вчера на свадьбе так сболтнули, а вы и вправду нас разыскали.
Ух, здорово, приедем в Сучжоу* — вы нас сфотографируете!
Мы еле билеты достали, особенно трудно сейчас, когда в Сучжоу так здорово, шик-блеск! Вы-то билеты наверняка с «черного хода» купили. Вам, журналистам, везет, у вас везде знакомства, езжай куда хочешь. Вот у него (показывает на мужа) есть родственник, тоже, вроде вас, в редакции работает, он куда хочешь билеты достанет, да еще и платит не из своего кармана. (Мы объясняем, что билеты нам помог достать диспетчер туристического агентства, он уговорил двоих рабочих завода радиодеталей уступить нам предварительно заказанные билеты. А все поездки, связанные с созданием «Пекинцев», мы оплачиваем из своего кармана.) Ну что вы сразу на рожон полезли, как мы, шанхайцы, говорим, «полезли на тринадцатую точку»? Да и те двое, что отдали билеты, тоже какие-то слабонервные. (Ее муж вставляет: «Счастье в том, чтобы помогать людям! А писатели здорово зарабатывают».) Счастье помочь людям! Просто те парни — хитрюги — сразу увидели, что вы за птица. Вы вот напишете о нас, сколько заработаете? Мы рассказываем — а вам денежки.
А почему вы именно нас выбрали, вон сколько народу женится! Может, потому, что наша свадьба была самая шикарная? Ведь все невесты мечтают, чтобы их свадьба была самая шикарная; а мы с «верхнего угла», мы без размаха не можем!
Я учусь в техникуме, закончу — буду работать. Конечно, у тех рабочих, что техникум кончили, разряд выше,
* Живописнейший городок недалеко от Шанхая.
153


чем у остальных. А он — учитель, преподает в средней школе, тоже не обычной — образцовой, те, которые плохо учатся, в такую школу нипочем не сдадут. Он как кончил среднюю школу, его сразу направили учителем, а потом он еще в педагогическом учился. («Это районные курсы усовершенствования учителей»,— вставляет ее муж.)
А я обычную школу кончала, зато близко от дома. Но школа у нас была хорошая, это само собой, а то мы бы не сдали в техникум; а вот в вуз никто не прошел. Я кончала в 82-м, два года проработала. Ему — 28, а мне — 22, мы как раз два года встречаемся и уже давным-давно сговорились. Нас познакомили. Мне кажется, если сильно чего захотеть — сбудется. Мне всегда хотелось, чтобы мой парень был способный и с положением, такого я и нашла. Он ведь с «верхнего угла»— это звучит! В «верхнем» вся знать живет. Мы свои десять квадратных в «верхнем» где хочешь на пятнадцать выменяем (речь идет о квадратных метрах жилплощади). Он у меня энергичный, на все руки мастер, сам сделал мебель под чешскую, знаете как здорово! Он и готовит хорошо, и комната у него есть.
Я... я раньше ни с кем не встречалась (смотрит на мужа). Он — тоже. Мы с ним во всем похожи. А то меня раньше знакомили с кем попало, я и не хотела встречаться.
Мы на свадьбу больше четырех тысяч угрохали. У нас все есть — и мебель, и аппаратура. Не то что у некоторых моих подружек — возьмут телевизор и электровентилятор напрокат, а после свадьбы возвращают. А у нас и шкафы разные, и комод, и софа, и письменный стол, и шикарная кровать с пружинным матрасом за четыреста тридцать пять юаней. Есть и телевизор, и стиральная машина, и холодильник, и электровентилятор, и двухкассетник, и настольная лампа с регулятором, и хрустальная люстра. Все умещается, комната большая, девять с половиной квадратных метров. Все войдет, да вот, может, и вы присоветуете, как все получше расставить. Хотим еще купить обеденный стол с вращающейся доской и два стула из дюралюминиевых трубок, не можем только найти обивку подходящего цвета, а деньги уже скопили. Мы на одно только свадебное угощенье тысячу выложили, по девяносто 154


юаней за столик, а всего их десять было, да еще вино. Бывают, конечно, столы и по сотне, но по девяносто тоже неплохо!
На одну зарплату не проживешь. Родные и его и мои подбросят, а мы экономные. Я как поступила на завод, на еду больше чем десятку в месяц не трачу, хватает, если не есть жирного. С утра чего-нибудь в рот кину; в обед — свежие овощи, рис; на ужин — рис, отваренный в воде, и соленые овощи. Да, так и питаюсь. А что такого, все так едят. Мне нечего скрывать (смотрит на мужа), кто хочешь скажет, что я умею вести хозяйство, не так, что ли? Зато выгодно — зубы лечить не надо; я денег на ветер не бросаю, но никакими там «махинациями» не занимаюсь и в чужой карман не лезу.
Просто надо заранее позаботиться о том, чтобы прилично организовать свадьбу, тогда никаких проблем не будет. Я когда, бывало, иду к нему в гости, прохожу по Хуай- хайлу, там магазинов навалом, я поглазею, но ничего не куплю. И он такой же, ну в точности. У меня дома его все любят, он каждый раз, как к нам приходил, что-нибудь приносил. Соседи говорят — «веселый зятек далеко пойдет». Жители «верхнего угла» все вежливые, а в «нижнем углу» — бродяжки, на них и смотреть-то тошно.
Шанхайцы сразу по виду определят, кто чего стоит. Самые противные — те, что приехали с севера от Янцзы, и занятия у них низкие: кто в бане, кто в прачечной, кто в парикмахерской на побегушках. Если уж не дети спину гнут, то родители наверняка. Потому-то за тех, с северного берега, и замуж выходить не стоит. Пусть они промеж себя женятся. А еще не стоит встречаться с парнями из Нинбо; девушки из Нинбо дружат с нашими ребятами из «верхнего угла»— это другое дело. Потому что... потому что свекрови в Нинбо шибко лютые, ужас прямо. («Я родом из Нинбо..,» — замечает ее муж.) Но твоя-то мать давно умерла. Его отец до освобождения работал в банке, а это очень престижно, но он тоже умер. У него зато есть родственники за границей — в Америке! Они еще сюда не приезжали, но, может, приедут и нам чего привезут, проведут нас в магазин для иностранцев «Дружба», в отель «Цзиньцзян»— там тоже роскошный магазин. Я слыхала, если кто из иностранцев не проведет, так тебя туда и не
155


пустят. У нас некоторые с завода там были, кто-то брал их с собой поглазеть, так они много чего рассказывали. А если родственники приедут — я и купить там чего-нибудь смогу. Ведь его родня — это теперь и моя родня.
Сейчас принято и свадьбу справлять, и в путешествие ехать. А если только одно что, так это убожество! Приглашают на свадьбу в основном родственников, кое-кого из друзей. У меня родня большая, а с его стороны зато была куча друзей. Конечно, все поровну, с моей стороны пятьдесят человек и с его пятьдесят, но явилось только девяносто восемь. Среди моей родни несколько человек, которых лучше не показывать, я их и приглашать на банкет не стала.
Лучше всего, конечно, выбирать для свадьбы день четный — и по лунному, и по солнечному календарю. Мы-то поженились первого октября — в день основания Республики,— число нечетное, но тоже счастливое. Мы просто не смогли заказать банкет на другой день, заказывают ведь за три месяца, и второе, и четвертое уже были заняты. А первого праздник всей страны, и теперь у нас семейный праздник будет совпадать с государственным — это к счастью.
На свадьбу сколько денег ни потратишь — они подарками вернутся. Нам родственники каждый по полсотни вручил, да и друзья подарки делали не меньше чем на тридцатку, а дешевле принесут — их на банкет не пригласят. Среди подарков много бесполезных, например, кукол импортных — целых девять притащили, а пододеяльников — аж тридцать два. Ну ничего, я смогу их передарить кому- нибудь на свадьбу. Они мне принесли тоже небось из свадебных подношений. Так что я на этих столиках для гостей еще пару сотен юаней заработала! Такие банкеты — дельце выгодное.
Вообще-то о свадьбе месяца за три надо всех оповестить, чтобы хорошенько подготовились. Все так делают.
После Сучжоу — сразу домой. Надо еще собрать друзей у себя дома, пусть поглядят да сравнят, у кого шикарней.
Первые недельки поспим на полу, мы и прошлую ночь на полу спали. На кровати-то, почитай, шестнадцать одеял, четыре пледа, не будем же все это каждый раз перекладывать, а не побережешь — можно и порвать. Пусть поглядят и попробуют потом сказать, что я плохая хозяйка. 156


(Муж добавляет: «Вообще-то только четыре одеяла стеганых, остальные — чехлы, ватой набитые..,») Верно, а чего их простегивать, все равно потом передаривать.
Все так делают, мои подружки все так замуж выходили. Мы только... есть тут кое-что... сказать им? (Она вопросительно смотрит на мужа, тот, улыбаясь, кивает головой.) У нас чуть-чуть по-другому, чем у них, потому что я раньше жила в Чапее, считалась вроде как простонародье. Ну, можно вообще-то сказать, что в «нижнем углу»... Так ведь теперь-то я в «верхнем углу» буду жить.
Нет, очень мало, из ста и одной не найдется, которой удастся выйти за парня с «верхнего»; в «культурную революцию» все перемешалось, некоторые с «нижнего угла» выходили за наших, а теперь — нет. Ой, в «нижнем углу» народ грязный, бедный, они мне до смерти завидуют.
А что такого, что я забочусь, чтобы все было шикарно? У нас ведь такой праздник только раз в жизни и бывает!
Знаете что, вы лучше не пишите, где я работаю и как меня зовут. Или неполностью имя назовите — например, Фэн Ли, а? Нет, так тоже нехорошо. Вот родится у меня ребенок, пусть почитает, что о его маме, когда она замуж выходила, журналисты писали! Ведь это напечатают? Только вы непременно пришлите мне экземпляр, смотрите — не забудьте.
Мне все равно — мальчик или девочка, мы в «верхнем углу» не придаем такого большого значения рождению мальчика. А родится девочка — выйдет замуж за парня с улицы Канпин или Гаоань — это «верхний угол» уже внутри нашего «верхнего угла» — самая аристократия...
Сучжоу. Она встала в очередь за входными билетами. Мы с ее мужем ждем у входа в парк.
Мой отец был категорически против, чтоб я на ней женился, не хотел, чтобы я взял девушку из «нижнего угла», мы и поженились только после его смерти!
Ее отец — рабочий в транспортной компании, да что там, если честно — грузовой велорикша.
Она красивая, а я даже немного ниже ее ростом.
Мое имя и где я работаю не пишите.
157


Маленький предприниматель
В конце рабочего дня в вагоне метро давка. Лишнюю толчею создает прислонившийся к двери мальчишка с черным от угольной пыли лицом, сгибающийся под коромыслом, которое намного длиннее его самого. На коромысле с одной стороны укреплены машинка для изготовления кукурузных хлопьев и жаровня, с другой — кузнечные мехи в половину человеческого роста. «Ты куда это собрался?» От нашего вопроса он расплылся в улыбке, обнажив белоснежные зубы.
Куда? На кладбище Бабаошань*! (Вагон взрывается от смеха.) Ну и что тут смешного? Вам бы, городским, все смеяться. Все вам хи-хи. Я там живу, в доме для приезжих при Бабаошани, спим в комнате вповалку, человек двадцать, зато с каждого только по семьдесят фэней.
Мне уже тринадцать, я из провинции Аньхой, живу в деревне Фуян. И приехал я не один, со мной еще старший брат и четверо из нашей деревни. И у каждого своя такая машинка, днем ходим повсюду, продаем хлопья, а вечером встречаемся в Бабаошани. Каждый сам по себе, у всех свой счет.
Учился, закончил четыре класса. Когда семья взяла подряд, поле поделили. Отец говорит, кончилась твоя учеба, малыш, будешь работать в поле. А я и так не любил учиться — какой в этом прок? В семье у нас восемь человек: бабушка, папа, мама, два старших брата, я, да после меня еще брат и маленькая сестренка. В деревне дворов тридцать, все работают в поле, и даже когда уходят в армию, то все равно после службы возвращаются в деревню. Вот недавно в армии было здорово — можно было вступить в партию и потом вернуться в деревню и стать «начальником», или попасть в партячейку, или стать каким-нибудь чиновником и заправлять делами или людьми управлять. Все кругом уважали бы! А сейчас уже не то. У каждого своя земля, свой подряд, на другого всем наплевать. И в
♦ Бабаошань — самое крупное в Пекине кладбище с похоронным бюро и крематорием. (Прим, авт.) 158


армии сейчас служить без толку. А мне бы только денег подработать, у бедняка на уме только деньги. Конечно, деньги — чешуя, но «навару» уж больно хочется.
Ого, вы ничего не знаете? У нас в прошлом году был неурожай, и все зерно с подрядных полей и даже то, которое надо было сдать государству,— все пришлось съесть, и его-то не хватило. Поэтому знаете сколько наших пришло в этом году промышлять в город! Конечно, нам оказали помощь зерном, одежду прислали из провинции, и все задаром. Но это все временно, от бедности не спасет. С голоду умереть не дали, но, понятно, достатка не прибавилось. Правительство решило, что спасение — это «помочь себе путем развития производства», значит, и нам позволено отправляться на приработки в город. Ну и мужчины, кто умеет делать хлопья, стали уезжать, кто в Бэнбу, а кто в Хэфэй на строительный подряд, вместо того чтобы работать на государственной стройке, а женщины подались в город в услужение. Никто с протянутой рукой ходить не стал. В деревне нищих нет, это зазорно, да и правительство не разрешает. К тому же можно спокойно жить с тем зерном, что государство присылает. А в город все отправились, чтобы подзаработать. Милостыней-то много заработаешь?
Отец и один старший брат остались работать в поле. А мы с другим старшим братом отправились в город. Знаете, какая это дорогая машина — целых восемьдесят юаней, моим пришлось для этого ссуду взять. Но стиснув зубы купили, а деньги потом понемногу вернем. Это не так сложно, крестьянам в районах бедствия ссуду дают не под проценты, а сколько взял — столько и возвращай. Мы взяли ссуду в двести юаней — две машины, считай, сто шестьдесят, а остальное на дорожные расходы.
Когда уходили из деревни, то зерно на следующий срок еще не давали. Весна для деревни — беспокойное время, а если двумя ртами меньше — семье легче. Почему непонятно? Хлеб раздают по числу едоков. В прошлом году записали, что у нас в семье восемь человек, каждый раз и будут выдавать на восьмерых, так что нашим останется две лишних доли. И вот мы из Фуяна вшестером добрались до Хэфэя, аж скрючились — до того машинки и мехи тяжелые, шутка ли, цзиней шестьдесят будет. Я самый младший, и одному мне бы такую тяжесть не дотащить, да
159


брат помог. Остальные? Они и сами-то еле шли. А когда перераспределили груз, мне стало полегче. Спасибо, что они меня с собой в компанию взяли,— еще им за меня тащить не хватало! У нас есть вожак, не раз бывал в Пекине, все дороги знает. Сначала мы с неделю были в Хэфэе, а как набрали на билет до Пекина — айда сюда. В больших городах заработать легче.
Хэфэй мне не понравился — народу полно, и все подкалымить хотят. Таких, как мы, пруд пруди. Как заслышишь «бу-бух!» — понятно, не суйся, там уже другой. Кто такие «взрывники»? Так это мы себя так называем. Понимаете, когда открываешь машинку с готовой порцией, слышно буханье, похожее на взрыв. Отсюда и название. С нас за эту машинку, заразу, как только приехали в Пекин, уже содрали штраф. Мы не знали, думали, раз заплатили за билет, то достаточно, а за нее, оказывается, надо было доплатить как за багаж. Выкладывай деньги за превышение веса. Дали квитанцию, а на кой она нам? Я же не чинуша какой-нибудь там, чтобы мне еще и багаж оплачивали. А бумажку эту, чтоб ей пусто было, порвал.
Вышли с вокзала, наскребли в карманах горсть мелочи, хватило как раз каждому на две миски лапши, а уж поев, принялись «взрывать». За вторую половину дня каждый заработал по два с лишним юаня, пошли устраиваться на ночлег. Эти расходы тоже записываются на общий счет. Но в той гостинице было нам не по карману — полтора юаня за ночь. Потом прослышали про дом для приезжих в Бабаошани, дескать, дешево, и переехали сюда. И правда, здесь совсем неплохо, да и цена божеская. А то, что от города далековато, совсем не страшно — есть же метро, десять фэней — и ты в городе.
Мы в Пекине уже больше двадцати дней, в день получается по два юаня с лишним, а если повезет, то и больше четырех. Тащишь машинку на плече, подходишь к дому и кричишь: «Кому хлопья!» А стоит одному спуститься — глядь, уже и толпа собирается. Хлопнем да крикнем — и всем ясно, что это мы пожаловали. Сами зерна приносят, я же только слежу за машиной и с каждого получаю по двадцать фэней. За эти деньги я готовлю мешочек кукурузных хлопьев, и получается намного дешевле, чем готовые хлопья в магазине. А иногда денег не беру, а прошу: 160


«Давай талон на пять фунтов хлеба — я бесплатно сделаю». И им хорошо, и мне. Ведь у городских талонов навалом. А мне они нужны, чтобы тут прокормиться, иначе мне бы еда обходилась дороже — миска лапши ведь стоит целых пять фэней! Иногда я выпрашиваю себе уголь — это у ребятни. Прошу их из дома стащить несколько кусочков, а за это им дарю по большой пригоршне хлопьев. Все равно у них дома уголь никто не считает. А мне и уголек для жаровни готов. Городские власти в Пекине все выдают по счету, даже с углем строгости. А ежели ты издалека да еще без талонов — пиши пропало. Ну а так мне дети сами из дома таскают.
Я уже кое-что поднакопил и еще бы промышлял до осеннего урожая. В день из выручки откладываю больше юаня, в месяц больше сорока юаней получается, а на эти деньги можно купить четыреста цзиней грубого зерна*. Вот это навар!
Это я уже почувствовал. Дети кадровых работников, они зазнаистые! Я с ними не связываюсь, у них отцы вон какие! Обзываются, говорят, что я «деревенский кулачок». Я раньше не понимал, что это значит, а теперь знаю. Ну насмешники, любят позубоскалить, заразы, а я же больше похож на «взрывника». Доведись бы пекинцам пережить то, что нам, небось сами себя бы не прокормили. Ну нет! Сразу к нам бы прибежали, к деревенским, за помощью. А больше всего ненавижу, когда начинают про всякое такое рассуждать с умным видом, тут я стервенеть начинаю. Поспрошают-поспрошают, а потом как пойдут изрекать истины — мол, ах, как плохо, что я не хожу в школу, это очень серьезно, это какая-то там, черт ее подери, общественная социальная проблема. Вот заразы, при чем тут общество и какие тут проблемы? У меня и рекомендательное письмо от производственной бригады есть, казенная печать на нем. Я ведь приехал не потому, что с голоду умираю, а подзаработать. А учеба — что же, захочу, пойду учиться, а не захочу, не пойду, кому какое дело? Имею право! Сказать по совести, после курса партии на подряд стало жить легче. Если чувствуешь в себе силы, зарабатывай, ведь каждому свое: кому богатство и слава, а кому бедность * То есть необмолоченного. (Прим, авт.)
161
6—1397


и нищета. Вот ужас-то был, когда та беда с нами случилась. Если бы не это, мы бы уже новый дом построили. Поэтому мне и надо денег подзаработать. Отец сказал, если в этом году все будет хорошо, то по весне на следующий год все равно будем строиться, а как новый дом поставим,— красота! — старший брат женится, второй брат объявит о помолвке, повезем невесте свадебные подарки. Хоть бы весна не запоздала, тогда будут надежды на будущее. Мне кажется, за городскими во всю жизнь не угнаться. Уж очень они деньги транжирят! Как посмотришь, будто не знают, что такое бедность.
Я уж теперь наловчился: хлопья делаю не только из кукурузы, но и праздничные, из смеси. А уж новогодние — язык проглотишь! В деревнях хлопья просят делать цветные и сладкие: красные, зеленые, пальчики оближешь, а эти пекинцы — чудные. Ну что они понимают! Едят только белые, говорят, что от краски и сахара может быть рак. Вот чепуху несут, откуда же ему быть, если я добавляю только разные корни и семена цветов и трав. После обеда тут не разрешают шуметь, чтобы не потревожить сон кадровых работников. Пекинцы, уж они о себе заботятся, они себя холят. Ну а мне-то что, и я, черт бы их побрал, могу прикорнуть где-нибудь под деревом ненадолго.
Кроме площади Тяньаньмэнь, я ничего в Пекине не видел. А вот уж когда накоплю денег — справлю себе новую одежду, чисто вымоюсь и погуляю несколько дней, прежде чем домой вертаться. Вернусь и своим в деревне наплету до небес. Тогда и машину свою продам: за сколько купил — за столько и продам. В Пекине таких, видно, не делают — меня ведь все время спрашивают, не хочу ли я ее продать. А по-научному эта машина называется «переносной агрегат по производству воздушных хлопьев для всех видов зерновых», высший класс!
А налоговые инспектора в Пекине намного лучше, чем в Хэфэе. Они не обращают внимания на наш грохот, не берут с нас налогов. В провинции с нас небось драли по пятьдесят фэней в день. Позавчера наткнулся на одного инспектора, он и спроси меня про налог, так я отвечаю: «А я и не знаю, что это такое», прикинулся дурачком. Ну, он стал выспрашивать, откуда я, сколько мне лет, а потом и говорит: «Ну ладно, ладно, ты из пострадавшего 162


района». А еще добавил: «Рано тебе работать, как вернешься, иди в школу, ведь тебе только тринадцать». Какое там учиться! Мне денег надо подзаработать. За машину, за билет надо деньги вернуть, да еще чистыми привезти юаней двести. Так было решено перед отъездом из дома. Но и когда вернусь, учиться не пойду. Буду работать в поле, хочется разбогатеть. А если снова такая беда случится, снова буду «взрывать». Только так. Слышал, что в Пекине мусорщики больше зарабатывают, чем мы, «взрывники». Но я вам скажу, я бы не стал таким позорным способом зарабатывать деньги. Я имею дело с техникой, и чтобы я в мусорщики пошел?
Не, не скажу. Зачем вам мое имя? Конечно, оно записано в рекомендательном письме, а письмо оставлено под залог в гостинице. Мы сейчас ночуем, а расплачиваться будем потом, а если бы мы не оставили письмо, в гостинице бы думали, что мы сбежим... Конечно, может, когда и встретимся, я целыми днями «грохочу» по городу, можем увидеться. А потом, как я уже сказал, если снова будет бедствие, опять приеду в Пекин — подзаработать...
Доктор Ян
Квартира в стандартном панельном доме. Ванная, кухня, узенький коридор и на две стороны комнаты. Общая площадь — тридцать семь метров. В большей комнате живут заместитель заведующего урологическим отделением Ян Вэньчжи и его супруга, в меньшей — двое их сыновей.
Операционная на пятом этаже, за день я поднимаюсь туда несколько раз, взлетаю одним махом, лифтом не пользуюсь. Никакой одышки, натренировался бегом. Ректор нашего медицинского института устраивает соревнования по бегу, и два года я держал первенство в группе пожилых! Стареть нельзя. Постареешь — руки начнут дрожать, не сможешь оперировать. Сосуды в яичках такие тоненькие, 163
б1


малейшее неточное движение — и орган лишится жизненно важного прилагательного «половой». Потому-то я тренирую ноги, поясницу. Как почувствую, где-то что-то сдает — сразу на тренировки. На днях за операционным столом руку судорогой свело, пришлось увеличить нагрузку. Сейчас мне пятьдесят восемь, думаю проработать до шестидесяти пяти.
Я оперирую по поводу почечнокаменной болезни, простатита — это основная работа урологов. Кроме того, делаю операции, связанные с «планированием рождаемости», в основном перевязывание семенных канальцев — это один из способов стерилизации мужчин. «Планирование рождаемости» — политика нашего государства, а в медицине специальности такой нет, есть гинекология и урология. Наш скальпель, маленький, быстрый, точный, не оставляет следов. Моя методика операций была предложена к внедрению на Всекитайском совещании специалистов в этой области. У нас в Китае способы планирования рождаемости распространяются удивительно быстро. Сейчас во многих местах уже применяют инъекции, метод более прогрессивный, чем перевязывание, а что-то новое тем временем проходит испытания. Но перевязывание тоже широко применяется, нисколько не устарело. Я в составе бригады медиков ездил в Сишуанбаньна. Пропагандировали там и планирование рождаемости. В районах, населенных нацменьшинствами, нельзя действовать одними строгими ограничениями, наоборот, надо всячески разъяснять, внедрять разные способы, а иначе ничего не получится. В тех краях в каждой деревне по-своему «планированием» занимаются — где мужчин стерилизуют, где женщин, в одном селе пилюли глотают, в другом — презервативами пользуются. Это никакие не экспериментальные участки, а просто о чем раньше узнали, во что поверили, то и берут на вооружение. В одной деревне первым стерилизовали мужчину, и теперь там все убеждены, что стерилизация мужчин — дело хорошее; в другой — какая-нибудь женщина начала принимать пилюли, и все считают, что именно этот способ наилучший. Увидев, как прост наш метод стерилизации мужчин, руководитель гинекологической группы бригады надумала перенять мой опыт, перейти на операции по стерилизации мужчин. Но я сказал ей: 164


«Не выйдет. Вы, конечно, со всей душой, но люди этого не примут». Вообще-то, конечно, женщины мужчин оперируют, но когда речь идет о половых органах — хе-хе, тут уж, будьте любезны, делайте лучше свою работу.
Ходят слухи, что со следующего года разрешат рожать второго ребенка. Пустая болтовня — это абсолютно невозможно! Данные прошлогодней переписи населения показывают лишь одну сторону дела; а у нас, врачей, свои данные имеются, с точки зрения специалистов проанализированные. И вывод только один: народу в нашей стране слишком много. Каких-то сорок лет назад в Пекине было всего чуть больше миллиона, а сейчас? Восемь миллионов? девять? десять? Это и называется демографический взрыв! Сколько уж лет наше государство и призывает, и меры административные применяет, чтобы рожали только одного ребенка! А до сих пор вон сколько женщин по два рожают! А то и по пять. Задача эта сложная и не скоро решается. А тут еще, помимо всего прочего, и семейные конфликты улаживать приходится. Вполне серьезно, не смейтесь.
В Китае довольно много семей, несчастливых из-за сексуальных отношений. Если бы мы провели в Китае обследование, вроде того что проводилось в сороковых годах в Америке, то данные оказались бы потрясающими. Разводы в суде мотивируются обычно только политическими или экономическими причинами. А знаете ли вы, сколько разводов происходит из-за неудач в половых отношениях? Думаете, супруги ссорятся только из-за еды или дров? Вовсе нет! Просто скрывают истинную причину. А очень многие даже не знают ее; им только кажется, что они все знают, а на самом деле ссоры возникают из-за полного невежества в вопросах пола. А некоторые, хоть и понимают, в чем дело, помалкивают, берегут семейный покой.
Был у меня один пациент. Долгое время у него с женой не было детей. Осмотрел его, обследовал — никакой патологии, а детей нет. В разговоре выяснилось, что он не знает элементарнейших правил половой жизни! И это человек с высшим образованием! Пригласил жену, поговорил с ней, очень осторожно кое-что разъяснил. Ох, хоть показательный урок на месте устраивай! Молодежь тоже ни в чем не разбирается. Тут молодожены одни на второй день поссо-
165


рились, а через две недели жена уже потребовала развода — муж, мол, больной. Отец парня заволновался, обратился к доктору из нашего института, своей дальней родственнице. Ну, стали полегоньку выспрашивать, парень стесняется, краснеет. Короче говоря, оказалось, что, когда девушка вскрикнула от боли, он сразу сник. Какая же тут импотенция? Просто неумение. Пришлось растолковывать ему, как дело поправить, как надо ласково, бережно обращаться с девочкой. Ведь она жена ему! Потом все наладилось, приходили ко мне с ребенком. Однажды та докторша, что приводила ко мне парня — не могу вам сказать, кто она по специальности, речь сейчас не о том,— разговорившись со мной, призналась, что для нее это всегда было только постылой обязанностью: наступает вечер, как лягут — давай. Ну, кончил, что ли?.. Меня это расстроило. Ведь она же любит своего мужа, а всю жизнь вот так. Увы! Фригидность — чаще всего результат незнания.
У нас в стране очень слабо ведется половое воспитание. За границей, на мой взгляд, его начинают слишком рано и чересчур широко — и через общественные каналы, и через средства информации, и через иллюстрированные издания, обнажающие самое сокровенное. Но у нас-то вообще ничего не делается! Молодые супруги, оказывается, думают, что даже если полежать рядом, сразу дети родятся; задержка на несколько дней — пугаются до смерти. И это аспиранты! Ну куда же это годится? Слышал, что недавно начали понемногу вводить уроки гигиены брака в средней школе. Несколько лет назад при переиздании книжки «Сведения о полах» что-то подсократили, а взамен добавили раздел о планировании рождаемости. Тоненькая такая брошюрка, автор — мой старый приятель. При встрече я поблагодарил его, а он замахал руками: «Что ты! От читателей получаю горы писем, некогда отвечать». Книжку в момент раскупили, а на черном рынке продают втридорога. Готовятся к выпуску еще нескольких таких книг, можно только порадоваться.
Конечно, все это уже выходит за рамки моей работы в амбулатории или клинике. Речь тут не только о проблеме пола, но и об огромной проблеме отношений между людьми. Из-за незнания элементарных вещей нет лада в семье, столько ненужных ссор, скандалов, обид! Молоденькие 166


женщины, забеременев вне брака, кончают жизнь самоубийством, боясь осуждения. Какая бессмыслица! А иные мужчины ведут себя просто безобразно. Знаю одного такого: с женой отношения плохие, живет с ней под одной крышей много лет, но интимных отношений не поддерживает и развод не дает. Он на государственной службе, а живет нехорошо, безнравственно. Внешне это, правда, никак не проявляется, как со стороны увидишь? Таким людям я советую развестись.
Недавно я ездил на три месяца в Японию по линии научного обмена. Мне всегда казалось, что в Китае ритм жизни высокий, но то, что я увидел там,— страшное дело! При переходе улицы на зеленый свет люди несутся, как боевые колесницы. Многие женщины носят брюки в обтяжку, туфли на высоченных каблуках, а ходят очень быстро. Я попытался было идти с ними наравне, незаметно, конечно, чтобы люди, чего доброго, не подумали, что человек в годах, а ведет себя неприлично — за дамочками гоняется. Да где там, не угнался! Япония, разумеется, произвела на меня прекрасное впечатление. Побывал в Токио, Осаке — операции, доклады, множество встреч, носился как студент. Вообще мы, китайцы, выносливы и вовсе не глупы. Я вот поездил и пришел к выводу, что нет в мире наций, которые могли бы столько вынести. Конечно, со мной случай несколько особый, я упрямо занимаюсь бегом на длинные дистанции — сохраняю форму.
По моему разумению, многим нашим начинаниям недостает научного подхода и планомерности, потому-то мы и отстаем от других. Ну, например, вы в Японии приходите в супермаркет; цены на овощи умопомрачительные, не подступишься. Но люди покупают полкочана капусты, пару луковок. Нам в Китае такое даже в голову не придет. Овощи тщательно вымыты, уложены в пластиковые пакеты, красота! А у нас? Покупают лук — десятками цзиней, капусту — сотнями цзиней; картошку, шпинат — корзинами, пуками. Считается, что так экономнее, выгоднее. А на деле? Значительная часть листьев выбрасывается — сгнившие, недоеденные. Взять, например, капусту: от поля до продажи в городе она огромный путь проходит. А сколько труда и денег это стоит! Да еще всю в земле привезут. По-моему, выгоднее вымыть и продать поменьше. Навер-
167


ное, разница между количеством выращиваемых у нас овощей и съедаемых в конечном счете горожанами — огромная. А сколько средств тратится впустую!
Это, конечно, никак не связано с моей профессией, но поразмышлять над некоторыми подобными вещами очень даже стоит. Ну вот, например, нашему институту полагаются автомашины. Раньше их было всего две, но они всегда были наготове по вызову. Сейчас добавили еще несколько, а приходится заказывать на стороне. Вроде бы и машин, и шоферов хватает, но у них так строго распределены обязанности! Машина есть, но шофер уже ушел, отработав свою смену; у второго шофера машина в ремонте. Казалось бы, он может поработать на другой машине? Ан нет, не положено. «Это не моя машина, а вдруг что случится? А если у закрепленного за ней шофера будут претензии, отвечать вы будете?» Одним словом, бездельничает. С этим даже ректор института ничего не может поделать, потому что «систему персональной ответственности» он сам установил. Приходится просить машину на стороне, и она приезжает, когда надо. Люди оказывают ректору уважение — как же, руководитель медицинского института, ответственное лицо! Но в своем собственном институте это ему нисколько не помогает.
Раз дело касается большого политического мероприятия, его надо очень тщательно обдумать. Вот говорят, что «рожать только одного» — это самая эффективная мера: теоретически через полстолетия население Китая сократится на семьдесят процентов. Но вряд ли это можно осуществить за пятьдесят лет. Полстолетия — это сколько поколений? Два. Значит, в течение жизни двух поколений должны произойти огромные изменения в структуре семьи и общества: не будет ни сестер, ни братьев — родных и двоюродных,— ни шурьев, ни своячениц — все это останется в прошлом. Но все же это не будет общество, лишенное родственных связей, ведь будут тесть и теща, свекор и свекровь! Так что не обольщайтесь, и через пятьдесят лет, без золовок и своячениц, у людей найдутся родственные связи для устройства дел. Обдумывая формы и содержание нашей пропаганды в этом вопросе, я от души поддерживаю другой недавний лозунг «рожать одного, а внуков будет два». Если не давать людям хоть немного 168


надежды на будущее, нечего и толковать, что мы, китайцы, ценим, мол, человечность.
Прежде чем поехать за рубеж, я полгода с отрывом от работы занимался английским, знаю основы японского. Мы с женой закончили институт в начале пятидесятых годов, читать научную литературу на английском языке для нас не составляет труда. А вот понимать чужую речь и говорить пришлось учиться заново. Это вовсе не так уж трудно, но учиться надо! Я же говорю вам, китайцы очень даже не глупы, ума хватает, вот только не знают, на что его употребить!
Из газет я больше всего люблю читать «Информационный бюллетень». Зашел я как-то в комиссионный, купил большое увеличительное стекло, укрепил его на подставке и поставил перед бюллетенем. Маленький бюллетень стал выдавать крупную информацию. Несколько дней назад отмечали юбилей медицинского института, но выпускников собралось немного, большинство не знали о праздновании. Я сказал в парткоме: «Почему вы поместили извещение о юбилее в большой газете? Большие газеты мало кто читает внимательно. Надо было в «Информационный бюллетень» поместить, увидели бы, сколько народу пришло! Мозгами шевелить надо!»
Я после обеда не сплю, привык, когда ездил с бригадой. Там не до сна было! Поем и возвращаюсь в клинику, нахожу себе какое-нибудь дело, и так уже десять с лишним лет!
На первомайские праздники на каждое отделение распределили по нескольку билетов на народное гулянье. Сыновьям не дали, жена всю неделю была очень занята и в выходной никуда не захотела идти, все жаловалась на усталость. Я отправился один. Сел на велосипед и через сорок пять минут был во дворце культуры трудящихся. Послушал, как поют самодеятельные певцы — некоторые пели вполне прилично; полюбопытствовал, как сделаны игровые электронные автоматы, не играл, только смотрел. Группа молодежи танцевала под проигрыватель; танцевали из рук вон плохо, в вальсе зад не повернут, плечами не поведут. Я? Я-то умею. Я — танцор завзятый. В начале пятидесятых я очень увлекался танцами, мог кружиться без конца. За вечер менял несколько рубашек, не хотел, чтобы девушки почувствовали запах пота. Это называется соблюдать
169


приличия. Учить? Куда мне? Разве послушают меня молодые люди? А танцевать все же хочется, у любителя танцевать нередко ноги так и чешутся. Но не танцую! Подчиняюсь законам природы: мое солнце уже на закате, поезд ушел.
Меня часто приглашают в другие клиники на особо сложные операции, но я отчетливо сознаю, что в науке мне далеко до моего отца, до глубины его знаний, его тщательности и старания. Он был ректором медицинского института в Даляне, потом в Кайлуане, сейчас уже на пенсии. Ему восемьдесят девять лет, он ведет очень размеренный образ жизни: утром рано встает, читает, после обеда спит, потом работает — пишет книгу. Он теорией занимается. Покупает старые книги по клинической медицине на английском, французском языках; кряхтя и отдуваясь, приносит их домой и усаживается читать. Он не преследует никаких практических целей, и это очень непросто. На меня он смотрит несколько свысока, снисходительно, а я преклоняюсь перед его умением довольствоваться малым и отдаваться чистой науке. Такой убежденности и вере в свою правоту научиться очень трудно.
Рядом с отцовской убежденностью к моей вере в себя применимы только сравнительные степени прилагательных — как в английском языке. Бывают случаи, конечно, когда без твердой уверенности не обойтись. В Сишуанбань- на у нескольких человек из медицинской бригады вдруг поднялась температура, сильнее всего лихорадило меня. Провели обследование, сделали анализ крови, ничего не нашли, а температура держится. Решили, что это какая-то реакция на непривычные местные условия. Товарищи по бригаде беспокоились за меня, предлагали сделать укол сильнодействующего жаропонижающего средства, но я отказался и принимал только аспирин: того жаропонижающего было у нас совсем немного, если его изведут на меня, чем же тогда других лечить? В такой ситуации самое главное не поддаваться панике, не страшить самого себя догадками — а не рак ли это, не тропическая ли лихорадка?
А, слышите, барабанят в дверь? Это, наверное, мой отпрыск вернулся, пойду открою.
Младший сын. «Ожидает работы». Учиться не хочет,
170


в институт не прошел, мечтает только об одном — выучиться на шофера грузовика. Мне это не по душе. Машину водить! А если, не дай бог, авария? Он говорит, что сам за себя отвечает, да только несерьезно это. Он совсем ребенок, и отвечаю за него пока что я!
Раз задумал — дерзай!
Он взял подряд на издание журнала, в котором будут печататься крупные литературные произведения.
Решение об этом не было неожиданным. Хотя поначалу все же неожиданность была. До этого я работал заведующим редакцией и вдруг, вернувшись из длительной командировки, обнаружил, что наша редакция прекратила свое существование. Причина была такова: количество литературных изданий в стране растет, в том числе и изданий, публикующих крупные произведения, в то же время их тираж повсеместно падает. В этих условиях, как бы мы ни пытались улучшить наш журнал, стараясь оживить оформление и разнообразить рубрики, публикуя то романы, то мемуары, тираж увеличить не удавалось, и нас ждали убытки. Об этом мы доложили руководству издательства, в результате чего было принято решение журнал закрыть.
Работу мы, правда, не потеряли — продолжали выполнять в издательстве свои редакторские обязанности.
Целый месяц я раздумывал.
Конечно же, я не сразу понес заявление начальству и не искал ничьей личной поддержки сверху. Когда за плечами столько лет опыта, все, что касается редакционной работы, ясно мне как свои пять пальцев. А стоит только посвятить одного руководителя в свои планы, обо всем с ним договориться и, казалось бы, уже добиться положительного решения, как другой руководящий товарищ, не разобравшись в конкретной ситуации, словом, сомневающийся, высказывает несогласие или упирается, и уже дальше
171


ничего не поделаешь. Ведь руководство у нас сейчас коллективное. Некоторые ответственные работники издательства — мои бывшие начальники, неплохо знают меня, поэтому я просто сходил к ним домой, излил душу и поделился своими планами, надеясь добиться все-таки понимания и поддержки и того, что они вернутся к официальному обсуждению этого вопроса и примут решение.
И вот я уже не на государственной должности и не получаю зарплаты. С 1 января 1985 года официально возглавляю литературный журнал. В издательстве к этому отнеслись как к реформе, к попытке оживить издательскую работу, даже ссудили оборотные средства; за каждого редактора, которого приглашаю из издательства, я ежегодно вношу туда десять тысяч юаней, к тому же я еще и самим редакторам выплачиваю зарплату.
Не понимаю, что вас удивляет. Действительно, в этом году мне исполняется пятьдесят три года, я долгое время был государственным служащим, член партии, с 1947 года принимал участие в революции, участвовал в боях под Ташанем. В течение многих лет занимаюсь литературной и редакторской работой. Мои политические взгляды никогда не подвергались суровой критике, и даже сам играл роль «дубинки», когда критиковали других,— это было до «великой культурной революции», я тогда работал в отделе литературы и искусства одного провинциального правительства. Сейчас я редактор седьмого разряда, получаю в месяц более ста юаней, у меня двое детей — один уже работает, а другой еще учится в университете. Одним словом, карьеры мне уже никакой не сделать — не тот возраст. Ни к чему гнаться за должностью, славой, деньгами, единственное, на что я надеюсь,— это проявить себя в своем журнале, на который уже потрачено столько сил.
Конечно, нельзя заниматься выпуском литературного издания ради того, чтоб просто что-то издавать, и не будет ли мой журнал убыточным, трудно сказать. Тем более на нынешней стадии работы.
Сначала я занялся организацией заочного обучения с помощью журнала: на его страницах консультирую тех молодых людей, которые занимаются самообразованием. Выдавать дипломы я, конечно, не могу, зато установил контакты с институтом, который в нашей провинции кури- 172


рует прием экзаменов у заочников и выдает дипломы. И теперь все учебные материалы в провинции для самостоятельной работы издаются под нашим руководством. Таким образом, я получил возможность непосредственно приглашать профессоров этого института для чтения лекций студентам-заочникам по восемь часов в неделю. Хотя обучение идет в основном с помощью журнала, преподаватели ведут также и аудиторные занятия.
Сейчас в телевизионном университете возникла проблема: преподаватели и студенты общаются с помощью экрана, а когда нет живого контакта и студенты, не отрывая глаз, вглядываются в экран, то они очень быстро утомляются. Вот тут мы как раз можем соперничать с телеуниверситетом. Наш журнал печатает и материалы для самостоятельных занятий, и руководство для студентов о том, как сдавать экзамены; существует ведь целый ряд приемов, облегчающих сдачу экзаменов, особенно при нынешних порядках. За курс обучения студенты нашего журнала платят по девять юаней в год, сюда же входит и посещение лекций. На каждом номере журнала мы зарабатываем мало, даже очень. Ведь трудно предугадать, какое количество студентов по истечении трех лет сможет получить настоящий диплом, к тому же, чем беднее молодой человек, тем больше он стремится к знаниям. Вроде бы много никак не заработаешь. В действительности же людей, которые добиваются диплома, используя все формы самостоятельного обучения, очень и очень много. Поэтому, хотя прибыль с каждого экземпляра очень маленькая, тираж значителен и в целом обеспечивает приличный доход.
Идею выпускать журнал с целью обучения мне подали несколько старых друзей-редакторов, работающих в Шэньчжэне, все они сейчас стали «настоящими бизнесменами». Подсказали, что для того, чтобы заниматься чистой литературой, сначала необходимо заложить экономическую базу. Учебный журнал, можно считать, эту базу и закладывает. Я выступаю только как подрядчик: пригласил семерых молодых людей, ожидавших работы, все очень толковые — бестолковый ведь с такой работой не справится. Приглашал и бухгалтера, но тот не выдержал темпа нашей работы, даже на несколько дней его не хватило — мы ведь здесь вкалываем по-настоящему, а не рассижива-
173


емся по кабинетам за чаем и чтением газет. Что касается работников, то я их выбираю сам, приглядываюсь, и уж если на ком-нибудь останавливаю выбор, то приглашаю для самостоятельного ведения дел.
Выпуск учебного журнала — только часть моей работы, есть и другие занятия — к чему-то пока только приступаю, что-то еще в наметках; лишь определившись в чем-либо четко и все хорошо обдумав, я берусь за дело. Для распространения своего литературного журнала я не буду пользоваться услугами почтовой связи. Почта — дело хорошее, она добирается до любой деревни, до любого глухого места, однако она не разрешает привлекать к распространению журнала безработных молодых людей, а тем более самим заниматься распространением, вот мы и отказались от почтовых услуг. К тому же с каждого журнала стоимостью в один юань почта требует за доставку двадцать—тридцать процентов, мы же сами укладываемся в десять с небольшим фэней, и таким образом на каждом номере журнала примерно десять фэней выгадываем.
Нет, у нас в семье никто никогда не занимался торговлей, мой отец — сельский ветеринар. В общем, я не гонюсь за деньгами ради денег, в наше время, в ближайшие несколько лет, чтобы заниматься выпуском литературного журнала, как мне представляется, действительно надо будет опираться на прочный экономический фундамент. Так в каком же состоянии дела с самим журналом? Ведь он — моя главная цель.
Как редактор журнала, я довольно неплохо чувствую конъюнктуру различных изданий. Сейчас, с одной стороны, падают тиражи чисто литературных изданий, но одновременно стремительно растет число подписчиков таких журналов, как «Хунци», «Ляован», в которых печатаются политические статьи и новости. Причиной такой ситуации, вероятно, послужило то, что буквально вся партия занята учебой, но есть, вероятно, еще более важная причина: после развертывания всесторонних экономических реформ в деревне и в городе весь народ, специалисты различных областей особенно, внимательно следит за тем, насколько устойчив и точен политический курс партии, поскольку это непосредственно касается личных интересов и линии поведения каждого. Насколько законна твоя деятельность, 174


как далеко она может зайти и как долго это продлится, как обеспечить свои юридические права и множество других вопросов — для ответа на них всем необходимо знать каждое положение, каждое слово, высказанное в отношении политического курса партии. В своей области я, например, непосредственно ощущаю, что за два года возросла конъюнктура популярной литературы, да еще как! Тираж таких журналов, как «Дятел», в которых главным образом печатаются приключенческие произведения, резко подскочил вверх. «Дятел» выходит миллионным тиражом. За ним следуют журналы «Хэнаньская новелла», «Улинь» и некоторые другие, у которых тираж достигает девятисот с чем-то тысяч или даже миллиона. В то время как чисто литературные журналы, подобные нашему, имеют тираж лишь в пятьдесят — шестьдесят тысяч, а некоторые и того меньше, двадцать — тридцать тысяч. Конечно же, это маловато. Но даже после такого сравнения я не считаю, что ситуация трагическая, и это поддерживает уверенность в необходимости взяться за подряд. Кроме того, имеются развлекательные и познавательные издания, к которым устойчиво возрастает интерес, это — «Массовое кино», «Дайджест популярной литературы», «Ваш досуг» и другие.
Так как же я собираюсь издавать свой журнал?
Мы всегда считали, что журнал главным образом будет ориентирован на «чистую» литературу, и хотя тираж журнала от этого уменьшится, зато публикуемые произведения, может быть, войдут в историю, по-настоящему помогут понять ценность человеческой жизни. Вот почему у всех, кто занимается подготовкой сугубо литературных изданий, очень высоко чувство ответственности. Однако и среди толстых литературных журналов уже появилась «четверка лидеров», это «Урожай», «Октябрь», «Эпоха», а четвертым не так давно считался, кажется, «Хуачэн», а сейчас — кто говорит, что «Мир романа», а кто «Чжуншань» — словом, произошли небольшие изменения. Тиражи этих журналов лишь несколько десятков тысяч. В любом случае, нам с ними не тягаться. За последние более чем десять лет мы уже привыкли к засилью пошлой расхожей литературы — приключений, боевиков, слащавых «романтических» историй. Но ведь все это выходит огромными тиражами! За рубе-
175


жом тираж чисто литературных изданий тоже падает, а тираж популярных растет — обычное явление. Проблема в том, что нам сейчас читать, что издавать. А вот вступить в конкуренцию с такими журналами, как «Дятел», нам вполне по силам. Еще далеко до насыщения популярной литературой. Даже если отвлечься от того, сколько книг уже выпущено и сколько их стоит у каждого из нас дома, стоит подумать, сколько сейчас книг у восьмисот миллионов крестьян. Благосостояние их выросло за счет развития экономики, в области же культуры и развлечений они имеют еще очень и очень большие пробелы. Один писатель написал книгу под названием «Двенадцать вдов завоевывают Запад», в которой рассказывает историю женщин- воительниц из рода Ян. В одном издательстве проявили нерешительность, полагая, что ее пока печатать не стоит, а другое издательство не только приняло к печати, но и выпустило более чем миллионным тиражом! Вы ничего не слышали об этой книге? Среди книг подобного рода есть и стоящие. В Америке если какой-нибудь популярный бестселлер с пятисоттысячным тиражом переиздается несколько раз, причем по возрастающей, то это считается триумфом! А вот Китай — поистине необъятен, и почва для восприятия популярной литературы благодатна. Особенно на ближайшие десять — двадцать лет. С моей точки зрения, мы еще мало работаем над популярной литературой. А ведь у китайского народа традиционный интерес к занимательному чтению.
Вероятно, нам необходимо в корне изменить подход к популярной литературе — улучшать качество популярных изданий, повышать их читабельность и литературный уровень. Конечно, существуют проблемы жанра, но их ни в коем случае нельзя сводить к утверждению, что если произведение написано не «высоким стилем», то оно низкопробно.
Говоря об издании журнала, я в своих планах не захожу слишком далеко. Мне хотелось бы выпускать литературный журнал, вызывающий всеобщий интерес. В нем мне хотелось бы публиковать современные романы, лучшие произведения иностранных авторов 70—80-х годов, открыть рубрику для массового читателя, а чтобы повысить качество в целом, готов потрудиться.
176


Трудно говорить с ходу о конкретных перспективах. И способных людей много, и возможностей немало. С другой стороны, как бы ни падал тираж литературных изданий провинциальных творческих союзов, их все равно надо поддерживать, но при этом необходимо реорганизовывать работу в самих журналах, брать их на подряд. Вместе с дальнейшим оживлением экономики и расширением внешних связей возрастает скорость распространения информации, требования читателей становятся более разносторонними, и конкуренция между различными изданиями предстоит острая.
Я очень верю в свой журнал, который начну издавать С будущего года. Коли есть экономические предпосылки, то не страшно какое-то время и убытки терпеть.
Дар
В объявлении о сборе пожертвований пекинского отделения общества «Любите наш Китай, восстановим Великую стену» говорится: имена тех, кто пожертвовал пятьсот юаней и более, будут выбиты на стелах возле Великой стены в Бадалине... Уже сейчас в фонде накоплены солидные суммы пожертвований.
Она одета в белую шелковую кофточку, голубые брюки; очки в белой пластмассовой оправе на носу говорят о близорукости их хозяйки. Итак, она только что вышла из канцелярии фонда «Любите наш Китай, восстановим Великую стену».
Да, я только что сделала вклад, пятьсот юаней, на восстановление Великой стены. Ничего особенного сказать по этому поводу не могу, я только знаю, что Великая стена — наша национальная гордость, и от всей души вношу деньги на ее реставрацию. К тому же у меня есть такая возможность.
Нет-нет, я ни о чем не хочу говорить, я ведь совсем не
177


готовилась. Да и что тут говорить?
Впрочем... ладно, немного поговорим, но только пусть это будет не интервью, а просто дружеская беседа. Нет, не то чтобы я чего-то опасалась или тем более боялась нажить неприятности, но мне кажется, что прежде надо было бы посоветоваться с кем повыше. А поскольку мы с вами разговариваем как бы неофициально, то и не записывайте мои имя и фамилию, ладно? Простите!
В последние несколько лет жизнь везде входит в нормальную колею, возросли общественные пожертвования и вклады, это отрадно и позволяет всему обществу проявить внимание к тем вопросам, которые давно требуют этого. Возьмем, к примеру, восстановление Великой стены. То, что инициатором движения стала организация, которая горячо взялась за сохранение культурного наследия нашей страны, говорит, что это мероприятие имеет воспитательное значение для всего народа. Нас миллиард, а много ли найдется тех, кто сделает взнос? Я думаю, не так уж много. Слишком велика сумма: увековечивают имена только тех, кто вносит больше пятисот юаней, а такую сумму большинство рабочих, крестьян, солдат, студентов и торговцев не могут себе позволить; но само движение по меньшей мере может достичь одной цели — сберечь Великую стену... Самым широким слоям народа понятно, что Великая стена не должна страдать, а уж раз на ее восстановление собираются и государственные средства, и частные взносы — она будет стоять вечно.
Как мне кажется, все наше поколение находится в долгу перед Великой стеной, а уж если должен, долг надо возвращать, как можешь — деньгами или помощью. Когда в семьдесят седьмом году моя дочь поступила в университет, я отправилась в пригородный район Губэйкоу, чтобы забрать ее в город — она там шесть лет прожила, работая в бригаде. Когда я добралась до ее деревни, то просто остолбенела: дома, свинарники, уборные — словом, все кирпичные постройки были сложены из кирпича... Великой стены! Ах, так вот каков их почин «опора на собственные силы», «учет местных условий»?! И я поняла, почему на всем своем протяжении Великая стена оказалась будто выеденной. А дочь говорит: «В деревне еще что. Если не веришь, поезжай в бригаду, там рабочие и сол- 178


даты вынимают из стены кирпичи и увозят целыми машинами». Вы только послушайте — кирпичи из Великой стены; в их глазах стена из символа нации превратилась в простой строительный материал. Да, тогда на нее смотрели только как на кирпичи, которые можно использовать... С политической точки зрения лозунг насчет того, чтобы разрушать Великую стену, оказался величайшим преступлением, а реально на разбор стены тогда смотрели как на повседневную «революционную деятельность»!
Одним из памятников старины, которые особо нуждаются в охране государства, является Великая стена. А ведь сколько в течение десяти лет — с шестьдесят шестого по семьдесят шестой — погибло достойных людей, которым тоже была особо необходима защита государства! И разве не низвергали даже тех, кто всю свою жизнь был предан символическому Председателю государства, не измывались над ними, не доводили до смерти? А что уж говорить о стене?
Мы, китайцы, всегда смотрим вперед, поэтому мы — нация, которая живет надеждами. Но мы слишком любим «крушить до конца», как будто без прошлого можно обойтись и стоит заниматься лишь настоящим и будущим. У нас есть чувство собственного предназначения, но недостает чувства ответственности. Вот почему я от всего сердца приветствую восстановление Великой стены и то, что имена тех, кто внес деньги на это, останутся высеченными на века. Я верю, что наступит день, когда наши потомки смогут сказать: «Однажды наши предки, жившие в двадцатом веке, разрушили Великую стену, но другие восстановили ее, имена разрушителей уже давно стерты историей, но давайте навсегда запомним тех, кто ее восстанавливал!» Тогда эта стела, воздвигнутая в Бадалине, вероятно, тоже станет памятником старины, и ее не станут разрушать. Нет, только не подумайте, что я гонюсь за славой, хотела бы увековечить свое имя и только потому внесла пятьсот юаней. Это — деньги моего покойного мужа. Мы с дочерью всю ночь проговорили и решили эти сбережения отдать на восстановление Великой стены — не только чтобы и его имя осталось записанным на стеле, но и по велению собственных сердец.
179


Нет, не знаю, поступил бы он так же, будь он жив. Конечно, скажи я вам: «Он поступил бы так же», это прозвучало бы красиво; однако, мне кажется, останься он жив, то вряд ли отдал бы эти деньги на Великую стену. Нет, не потому, что не был патриотом, и не потому, что не любил Великую стену, а потому, что у нас денег не было... Эти пятьсот юаней — все, что ему удалось сберечь за всю жизнь! Все премии, гонорары, лечебные доплаты составили пятьсот двадцать три юаня, и ни фэня из них он не тронул! К тому же, узнав, на что пойдут эти деньги, он, вероятно, сказал бы: «Они ломали стену, а почему теперь я должен расплачиваться?»
Мы вместе учились, потом вместе работали, всю жизнь были учителями. Самое большое достижение мужа — когда в «Жэньминь жибао» была напечатана его статья. У него вскоре обнаружили рак печени; незадолго до смерти, когда уже началась водянка и он то терял сознание, то приходил в себя, от сильной боли весь покрываясь потом, он наконец вымолвил: «Я хочу взглянуть на нее». Я знала, что ему нужна статья «Подход к преподаванию «Голоса осени», он чувствовал, что это — единственное, что останется после его смерти. Только этот номер газеты свидетельствовал, что он действительно жил и старательно трудился на этой земле... Поэтому, когда я вчера вечером разыскала дочь — она тоже преподаватель, мы все в семье преподаватели средней школы,— я ей сказала: «Пусть имя отца будет увековечено на Великой стене». Это все, что мы можем сделать для Великой стены, для умершего, для Родины.
Я? Окончила университет еще до освобождения. Наша семья родом из села Баоди под Тяньцзинем. Потом отец переехал в город, работал на одну иностранную фирму — был компрадором. Нет, дед был очень беден — ночной сторож в церкви,— но только благодаря ему отец смог учиться как следует и стать торговым агентом. Мои родители были людьми верующими, а точнее — католиками. Поэтому после окончания начальной и средней школы я поступила на факультет китайского языка в университет Фужэнь в Пекине. Это был миссионерский университет католической общииы. В то время я тоже была 180


верующей. Это потом веру в бога потеряла: религия ведь только на вере держится. Первый раз моя вера была поколеблена, когда я еще училась на третьем курсе и принимала участие в демонстрации против голода и гражданской войны, это так называемые «события 20 мая». Второго июня гоминьдановцы ворвались в наш университет и стали хватать людей, а всем этим побоищем заправлял, оказывается, шпион из университета по имени Сюй Цзыле. Боже! Твой агнец превратился в волка! А уж окончательно веру я потеряла, когда накануне выпуска мы принимали участие в движении за аграрную реформу. Это было вскоре после освобождения всей страны. Во главе со старым ректором Чэнь Юанем мы как один прибыли на Юго-Запад; и вот когда контрреволюционеры расправились с нашими однокурсниками Чэн Минжу и Чжан Ку- нем, я утратила веру в бога. Бог людей не спасает, надеяться можно только на себя да на Коммунистическую партию. (Называя людей, она аккуратно записала их фамилии в нашем блокноте: «Ни в коем случае не ошибитесь, эти имена не должны быть забыты».)
После окончания университета меня распределили в среднюю школу преподавать язык, и так я проработала тридцать три года, пока в прошлом году не ушла на пенсию. Мне тогда исполнилось пятьдесят семь, проработала лишних два года.
Университета Фужэнь уже давно нет, его слили с другим. Когда-то нашим девизом было: «Литература помогает найти друзей, а друзья делают человека гуманней»; первым ректором был американец Оутур. Членами попечительского совета — Чэнь Юань, который умер в Пекине, и Ин Цяньли, умерший на Тайване; это были прекрасные, высокообразованные преподаватели. Нас учили, что «на первом месте — моральные качества, на втором — здоровье, а на третьем — эрудиция», нас призывали «не заниматься пустыми делами, не проводить время в неумеренных развлечениях», потому что это и есть Фужэнь, то есть «поддержание добродетели». Не знаю, сохранилось ли это в современном университете Фужэнь на Тайване. Ну вот, как вспомнила о студенческих годах, то сразу вон сколько наговорила... Ведь и правда, существует такое выражение: «Руководствуйся в своих поступках добродетелью, пусть гу-
181


манность будет тебе опорой», и это очень верно. Но чтобы и мягкосердечный государь, и тиран, и добродетельный правитель, и деспот всегда исповедовали человеколюбие?! Да вы что! Это же классовое общество!
Когда начала преподавать, зарплата была пятьдесят два юаня — до установления системы зарплаты был еще период «натуральной оплаты»,— потом мне положили шестьдесят два юаня и наконец — семьдесят восемь. И после этого зарплата уже не прибавлялась. Семьдесят восемь юаней — это в средней школе считается высоким окладом. Мы с мужем были однокурсниками, потом — коллегами и даже одинаковую зарплату получали. Нам приходилось содержать стариков — главным образом его, у моих родителей были деньги — и растить детей, но в общем-то концы с концами сводили. После «великой культурной революции» дети подросли и жизнь стала лучше. Но денег все равно никогда не было: накопили — купили телевизор, еще накопили — приобрели стиральную машину, а еще поднакопили — заболел муж... До самой его кончины я не знала, что у него были припрятаны эти пятьсот двадцать три юаня.
Эх, кое-что из-за разницы в опыте и возрасте вам не совсем понятно. Это так же, как в преподавании: нельзя изо дня в день талдычить прописные истины, надо говорить вещи полезные, актуальные, отражающие суть дела. Итак, сначала я была католичкой, верила в бога, потом поверила в коммунизм, все-таки оставаясь верующей, но только верила-то я не просто в дело коммунизма, а поклонялась нашему Председателю как богу. «Великая культурная революция» всю меня перевернула, я снова стала верить в бога, конечно, невольно искала душевную опору. После разгрома «банды четырех» я снова стала верить в партию и народ, и это уже была вера без божества. Мы, наше поколение, больше уже не верим в отдельную личность, а только в то, что интересы Родины превыше всего, верим в партию. И пусть даже партия и допускала ошибки и далеко не всегда была права. Однако только она может спасти Китай... Может, в этих душевных метаморфозах суть китайца?
Вклад на восстановление Великой стены был самым большим в моей жизни. Несколько лет назад мы устраи- 182


вали вечер встречи школьных друзей. Не сговариваясь, внесли с мужем по десять юаней, так и не знали для чего; на раненых сдали — один юань, еще один — в пионерский фонд, десять фэней сдали на сохранение бамбуковых медведей. На это я не хотела сдавать, но школьники ходили за мной по пятам, я и дала, чтоб только отстали. Я не люблю животных, хотя и знаю, что это «национальное богатство» и связано с экологическим равновесием,— все равно не люблю. И хоть я и верила в бога, считаю, что мир таков, что некоторым животным все равно не выжить и чем раньше они вымрут — тем лучше. Нет, больше всего мне надоели разные птицы.
Теперь у меня денег не осталось, а если бы были, еще внесла бы на восстановление Великой стены. Хочется узнать, сколько же все-таки в ней километров? До сегодняшнего дня известна только приблизительная ее длина, точной цифры нет. Да, денег у меня немного, вот я и не смогу сделать многого. А среди ваших читателей найдутся желающие внести деньги для точного определения длины Великой стены? Правда, я не знаю, сколько на это потребуется, ну да не мне об этом говорить, не мне голову ломать... Извините, это разговор уже особый.


Содержание
5 В. Сорокин. Предисловие
15 Дерево меж двух гор. Перевод В. Сорокина
22 Окольный путь при свете далеких звезд. Перевод Н. Демидо
29 Первые посетители. Перевод В. Сорокина
42 Десятитысячники. Перевод В. Сорокина
50 Директор. Перевод Р. Котовой и Т. Сорокиной
58 Крестьянин, бросивший землю. Перевод Н. Боревской
66 Третья волна. Перевод Р. Котовой и Т. Сорокиной
76 Река Хулань впадает в море. Перевод Р. Котовой и Т. Сорокиной
82 Деньги нелегко даются. Перевод Т. Сорокиной
89 «Муха в бутылке», вот что я такое. Перевод
Н. Боревской
94 Красота — взгляд со стороны. Перевод Н.Боревской
102 Соотечественники. Перевод И. Кульчицкой
108 Прохладное дыхание осени. Перевод И. Кульчицкой
114 Отбившаяся от стаи. Перевод Н. Боревской
122 «Ночь напролет шумели дождь и ветер...» Перевод Н. Боревской
133 За общей высокой стеной. Перевод Н. Демидо
149 Улыбнитесь нам... Перевод И. Кульчицкой
152 Верхний угол, нижний угол. Перевод Н. Боревской
158 Маленький предприниматель. Перевод И. Кульчицкой
163 Доктор Ян. Перевод Т. Сорокиной
171 Раз задумал — дерзай! Перевод И. Кульчицкой
177 Дар. Перевод И. Кульчицкой


Чжан Синьсинь, Сан Е
457 Голоса из Китая: Двадцать два интервью/
Пер. с кит. Предисл. и сост. В. Сорокина.— М.: Известия, 1989.— 192 с. (Библиотека журнала «Иностранная литература»)
Книга «Голоса из Китая» — образец «документальной» литературы, рассказы современных китайцев о самих себе, о событиях, выпавших на их долю, о планах на будущее, о надеждах и разочарованиях. Судьбы этих людей несомненно заинтересуют советских читателей.
ББК 84.5Кит
И(Кит)
ЧЖАН СИНЬСИНЬ, САН Е ГОЛОСА ИЗ КИТАЯ
Художественный редактор С. Мухин Технический редактор И. Клыкова Корректор Л. Шмелева
ИБ № 1306
Сдано в набор 30.1 1.88. Подписано в печать20.09.89. Формат 70X 100/32. Бумага офсетная № 1. Гарнитура «Тип- Таймс». Печать офсетная. Усл. печ. л. 7,8. Усл. кр.-отт. 8,1. Уч.-изд. л. 9,96. Тираж 50 000 экз. Зак. № 1397. Цена 1 р.
Издательство «Известия Советов народных депутатов СССР». 103791, Москва, Пушкинская пл., 5.
Можайский полиграфкомбинат В/О «Совэкспорткнига» Государственного комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 143200, Можайск, ул. Мира, 93.


1 р-
Чжан Синьсинь
СанЕ •
Книга ’’Голоса из Китая”, 22 интервью из которой мы предлагаем вниманию читателей, была аттестована как ’’первый в Китае образец устной документальной литературы, повествующей о жизни простых людей и образе их мыслей”. Она создавалась на протяжении 1984—1985 гг., публиковалась в журналах, а в августе 1986 г. вышла отдельным изданием, куда вошли 100 рассказов китайцев о себе.
Ее авторы — писательница Чжан Синьсинь (р. 1953) и журналист Сан Е (р. 1955) — постарались передать речь персонажей как можно точнее, лишь изредка вставляя в текст свои реплики и комментарии, позволяющие догадаться об их отношении к рассказываемому и самим рассказчикам.
Книга вызвала большой резонанс не только в Китае, но и далеко за его пределами.
Имеется немало переводов ее: на немецкий, английский и другие языки.