ВЕСТНИК ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
ГОД ИЗДАНИЯ ШЕСТНАДЦАТЫЙ
№ 8
СЕРИЯ ИСТОРИИ, ЯЗЫКА И ЛИТЕРАТУРЫ
Выпуск 2
Редакционная коллегия серии: В. В. Мавродин (отв. редактор серии), М. П. Алексеев (зам. отв. редактора), Л. Е. Анкудинова (секретарь), А. Ф. Бережной, А. Н. Болдырев, С. С. Деркач, Г. В. Ефимов, Б. А. Ларин, В. А. Овсянкин, В. Г. Ревуненков, Р. П. Сосновская, А. А. Холодович, Π. Р. Шевердалкин.
ИЗДАТЕЛЬСТВО ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА 196 1


Главная редакция журнала
Главный редактор А. Д. Александров. Заместители главного редактора: Ю. В. Новожилов и С. И. Тюльпанов. Члены редколлегии: С. С. Кузнецов, Б. Д. Летов, В. В. Мавродин, Π. П. Павинскии, В. И. Смирнов, А. П. Шенников, Л. А. Шилов. Отв. секретарь редакции H. С. Фадеев
Редактор А. Μ. Кальнер
Техн. редактор С. Д. Водолагина Корректоры И. Т. Земскова и С. К. Школьникова
Сдано в набор 1 III 1961 г. Μ. 07251. Подписано к печати 17 IV 1961 г Уч.-изд. л. 14,76. Печ. л. 10 (условных 13,7). Бум. л. 5. Формат бум. 70 X 108  1/16.
Тираж 1550 экз. + 25 отд. отт. Заказ 197.
Типография ЛОЛГУ. Ленинград, Университетская наб., 7/9.


СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
История
И. Я. Трифонов. В. И. Ленин о классовой борьбе в период перехода от капитализма к социализму 5
Н. В. Юхнева. Первые искровцы в Петербурге (К 60-летию ленинской «Искры») 17
Ю. С. Дмитриев. Борьба петроградских коммунистов за развертывание помощи Красной Армии (вторая половина 1918 г.) 24
Д. И. Гутман. Борьба ленинградской партийной организации за восстановление энергетической базы города (1944—1945 гг.) 36
Μ. А. Столяренко. Англо-русские соглашения о северных портах России в годы первой мировой войны 46
Н. И. Яковкина. Внешняя торговля Архангельского порта в начале XIX века (1801—1807 гг.) 59
Р. Ф. Михайлова. К вопросу о создании народного театра в России в конце 60-х — начале 70-х годов XIX века 67
Литературоведение
Н. И. Соколов. В. И. Ленин о народничестве и проблемы истории русской литературы 79
С. С. Деркач. Г. В. Плеханов о Льве Толстом 92
В. В. Захаров. Эстетические взгляды Джорджа Мередита в свете его философской доктрины 106
Языкознание
Μ. И. Стеблин-Каменский. Доступны ли изучению причинные связи в истории языка? 121
H.  Н. Амосова. О некоторых типовых конструкциях в английском языке 	125
Л. Н. Засорина, В. П. Берков. Понятие валентности в языке 133
Р. В. Пазухин. Синонимический ряд испанского императива (Опыт грамматической стилистики) 140
Краткие научные сообщения
О.  И. Шкаратан. К истории первых производственных совещаний на предприятиях Ленинграда (1921—1924 гг.) 150
Обзоры и рецензии
С. А. Могилевский, В. К. Фураев. Ценный вклад в изучение истории Японии и международных отношений на Дальнем Востоке 156


CONTENTS
Ρρ.
History
I.  J. Trifonov. V. I. Lenin on the class struggle in the transition period from capitalism to socialism 5
N. V. Jukhneva. The first Iscrovites in Petersbourgh (60th anniversary of “The Iscra”) 17
J.  S. Dmitriev. Struggle of Petrograd Communists for development of the help to the Red Army (the second half of 1918) 24
D. I. Gutman. Struggle of Leningrad Party organization for restoring the energetics basis of the city (1944—1945) 36
Μ. A. Stolyarenko. Anglo-Russian Agreements about northern porrts of Russia during World War I 46
N. I. Jakovkina. Foreign trade of Archangel port at the  beginning of XIX century (1801—1807) 59
R.  F. Mikhailova. On the creation of the people’s theatre in Russia at the end of 60ties and the beginning of 70ties of XIX century 67
Literature
N. I. Sokolov. V. I. Lenin on Narodnik movement and the problems of the history of Russian literature 79
S. S. Derkach. G. V. Plekhanov on Leo Tolstoy 92
V. V. Zakharov. Aesthetics and philosophy of George Meredith: a parallel 106
Linguistics
Μ. I. Steblin-Kamensky. Does the study of causal relations come within the scope of historical linguistics? 121
N. N. Amosova. On some typical constructions in English 125
L. N. Zasorina and V. P. Berkov. -Notion of valency in language 133
R. V. Pazukhin. Imperative and its synonyms in Spanish (the experience of the grammatical science of style) 140
Short Scientific Notes
Ο. I. Shkaratan. From the history of the first works and factory conferences on production in Leningrad (1921—1924) 150
Reviews and Notes
S. A. Mogilevsky and V. K. Furaev. An important contribution to the studying of the Japanese history and the international relations in the Far East 156


1961 ВЕСТНИК ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА № 8
ИСТОРИЯ
И. Я. Трифонов
В. И. ЛЕНИН О КЛАССОВОЙ БОРЬБЕ В ПЕРИОД ПЕРЕХОДА ОТ КАПИТАЛИЗМА К СОЦИАЛИЗМУ
Стратегия и тактика революционного пролетариата зиждется на основе научной теории классов и классовой борьбы. Существование классов и их борьбу между собой установили еще до Маркса буржуазные историки и экономисты. Однако социальная ограниченность нс позволила им вскрыть преходящий характер классов. Для идеологов буржуазии частная собственность на средства производства, классы и их борьба есть извечное и естественное состояние.
В совершенстве владея диалектическим методом, Маркс и Энгельс подвергли уничтожающей критике все догмы буржуазного мировоззрения. Изучая экономическую структуру общества, они установили, что классы не являются надысторическими категориями, а связаны с определенными фазами в развитии производства. Второе великое открытие Маркса и Энгельса состояло в установлении исключительной роли классовой борьбы как движущей силы развития общества, распадающегося на антагонистические классы.
Маркс и Энгельс нашли руководящую нить, позволяющую разобраться в самых сложных и запутанных явлениях общественной жизни. Марксистская теория классов и классовой борьбы — тактическая база научного социализма. Она зовет к революционному разрешению социальных противоречий, а не к замазыванию их, не к примирению враждебных классов.
Последовательное применение теории классов и классовой борьбы к вопросу о государстве привело Маркса и Энгельса к признанию неизбежности диктатуры пролетариата. Всякое государство есть орудие классового господства. При помощи государственной власти каждый господствующий класс удерживает и укрепляет свои позиции в экономике, политике, в области идеологии. Коренные социальные интересы угнетенного класса нельзя удовлетворить без политических преобразований. Поэтому весь ход классовой борьбы в эпоху капитализма неизбежно ведет к социалистической революции, к свержению диктатуры буржуазии и к замене ее диктатурой пролетариата.
Маркс и Энгельс определили в общих чертах задачи диктатуры пролетариата, рассматривая ее как переход к уничтожению всех классов и к обществу без классов.1 Гениальный продолжатель их дела В. И. Ленин жил и действовал в новую историческую эпоху — эпоху крушения империализма, перехода от капитализма к социализму.
Основоположники коммунистического мировоззрения Маркс и Энгельс заложили краеугольный камень научной теории классов и классовой борьбы. Обобщая новый опыт революционного движения,
1 См. К. Маркс, Ф. Энгельс. Избр. произв., т. II. Госполитиздат, 1948. стр. 433.


6  И. Я. Трифонов
В. И. Ленин развил и усовершенствовал эту теорию, обогатил ее новыми положениями. Ему принадлежит наиболее глубокое, исчерпывающее определение самого понятия общественных классов.
В. И. Ленин дал совокупность признаков, характеризующих общественные классы, и выдвинул на первый план отношение к средствам производства.2 Источник классового антагонизма — частная собственность на средства производства, позволяющая одному классу общества присваивать себе труд другого класса и заниматься его эксплуатацией. Пока существует частная собственность на средства производства, классовая борьба неизбежна вопреки утверждениям идеологов буржуазии, включая оппортунистов — сторонников пресловутой «теории» гармонии интересов эксплуататоров и эксплуатируемых. Буржуазия и ее прислужники питают органическое отвращение ко всему, что напоминает о классовой борьбе.
В этой связи представляет большой интерес замечание В. И. Ленина по поводу книги генерала Деникина «Очерки русской смуты». После прочтения ее Ленин сделал следующее резюме: «Автор „подходит“ к классовой борьбе, как слепой щенок».3 Столь убийственная характеристика относится и ко всем идейно-политическим представителям отжившего буржуазного строя.
Ленин беспощадно разоблачал меньшевиков, эсеров и других идеологов мелкой буржуазии, которые старались занять позицию надклассовости, говорить от имени «всего народа» и т. п. На деле они выступали как соглашатели, пытавшиеся примирить антагонистические классы. Меньшевики и эсеры открещивались от марксистской теории классов и классовой борьбы, предавая интересы трудящихся.
Разрыв с научной теорией классов и классовой борьбы составляет отличительную черту всех оппортунистов. Ленин, партия рассматривали попытку анархо-синдикалистской группы Шляпникова и др. объединить пролетария и мелкого товаропроизводителя как отступление «от основного понятия классовой борьбы и от основного требования точно различать классы».4 Троцкисты, бухаринцы и другие анти- ленинские элементы также порывали с научной теорией классов и классовой борьбы.
Ленин, коммунистическая партия во всей своей деятельности непоколебимо придерживаются теории классов и классовой борьбы. Они видят в ней, по выражению H. С. Хрущева, «самое острое классовое оружие».5
Коммунистические партии одерживают победы над своими врагами благодаря тому, что они ведут правильную политику, основанную на трезвом и строгом учете всех классовых сил. Весной 1921 г. в известной брошюре «О продовольственном налоге» В. И. Ленин писал: «Наша сила — полная ясность и трезвость учета всех наличных классовых величин, и русских и международных, а затем проистекающая отсюда железная энергия, твердость, решительность и беззаветность борьбы».6
При выработке стратегии и тактики революционного пролетариата В. И. Ленин твердо стоял на позициях передовой, прогрессивной науки
2 См. В. И. Ленин. Соч., т. 29, стр. 388.
3 «Правда», 1960, 4 марта.
4 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК, 7 изд., ч. I. Госполитиздат, 1954, стр. 530.
5 H. С. Xрущев. К победе в мирном соревновании с капитализмом. Госполитиздат, 1959, стр. 431.
6 В. И. Ленин. Соч., т. 32, стр. 340.


В. И. Ленин о классовой борьбе в период перехода от капитализма к социализму 7
и постоянно учитывал соотношение классовых сил внутри страны и а международном масштабе. Это позволяло ему с непревзойденным искусством разбираться в самых сложных и запутанных перипетиях классовой борьбы. В письме к Мясникову в 1921 г. В. И. Ленин отмечал, что «политика у нас в основе правильная, учитывающая все классовые силы в международном масштабе».7
Маркс и Энгельс считали возможной одновременную победу «социалистической революции в передовых капиталистических странах. С перерастанием капитализма в его высшую стадию этот вывод устарел и не соответствовал новым условиям классовой борьбы. Исходя из соотношения классовых сил, создавшегося в эпоху империализма, В. И. Ленин пришел к гениальному заключению о возможности победы социалистической революции первоначально в одной из стран. Он разбил главный софизм международного оппортунизма, сводящийся к тому, что для победы социалистической революции якобы необходимо численное преобладание пролетариата в общей массе населения. Он убедительно доказал, что пролетариат выражает коренные социально-экономические интересы всех трудящихся и вместе с полупролетариями составляет большинство населения в капиталистических странах. В. И. Ленин научно обосновал возможность победы социализма в нашей стране, находившейся в капиталистическом окружении. Он считал, что рабочий класс в союзе с трудящимся крестьянством в состоянии одержать полную победу над внутренней буржуазией даже при отсутствии государственной поддержки со стороны пролетариата других стран.8
Особое внимание В. И. Ленина привлекали проблемы классовой -борьбы в период перехода от капитализма к социализму. Он блестяще «обобщил гигантский опыт классовой борьбы в Советской Республике за первые годы ее существования.
Маркс и Энгельс дали идею диктатуры пролетариата как политического господства рабочего класса в переходный период. Ленин отстоял эту идею от попыток искажения со стороны оппортунистов. Он выделил ее в качестве главного и решающего в марксизме. Учение о диктатуре пролетариата, о путях ее завоевания и упрочения, об использовании в деле построения коммунистического общества — вот что составляет сердцевину марксизма. «Марксист лишь тот, — подчеркивал В. И. Ленин, — кто распространяет признание борьбы классов до признания диктатуры, пролетариата. В этом самое глубокое отличие марксиста от дюжинного мелкого (да и крупного) буржуа. На этом оселке надо испытывать действительное понимание и признание марксизма».9
Ленин внес выдающийся вклад в учение о диктатуре пролетариата, установив, что она есть наилучшее выражение классового союза всех трудящихся под руководством пролетариата и высший тип демократии, отвечающий интересам подавляющего, большинства населения. Ленин открыл Республику Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов как наилучшую государственную форму диктатуры пролетариата по сравнению с парламентарной демократической республикой.
Ленин уточнил и конкретизировал задачи диктатуры пролетариата. Ликвидация частной собственности на средства производства, уничтожение классов, построение социализма — таково основное содержание классовой борьбы в переходный период. Узловая задача диктатуры
7 Там же, стр. 481.
8 См. В. И. Ленин. Соч., т. 33, стр. 444.
9 В. И. Ленин. Соч., т. 25, стр. 384.


8
И. Я. Трифонов
пролетариата  — уничтожение старых, досоциалистических классов. «Все знают, — говорил В. И. Ленин на III Всероссийском съезде профсоюзов в апреле 1920 г., — что марксизм есть теоретическое обоснование уничтожения классов».10 Уничтожение классов Ленин рассматривал, как «конечную цель социализма...».11 В его трудах глубоко исследован весь комплекс вопросов, связанных с задачей уничтожения классов,  — о предпосылках, движущих силах, этапах, методах этого процесса, о формах классовой борьбы в переходный период и т. п.
История развития общества определяется сменой способов производства. При этом каждый новый способ производства создает более высокую производительность труда по сравнению с предшествующим. Превосходство социалистического способа производства над капиталистическим — такова экономическая предпосылка уничтожения классов. Социализм несет с собой высшую производительность общественного труда. В своей работе «Великий почин» В. И. Ленин писал, что «в последнем счете самым глубоким источником силы для побед над буржуазией и единственным залогом прочности и неотъемлемости этих побед может быть только новый, более высокий способ- общественного производства, замена капиталистического и мелкобуржуазного производства крупным социалистическим производством».12 В. И. Ленин развил отдельные высказывания Маркса и Энгельса в стройное учение о союзе рабочего класса с крестьянством. Μ. И. Калинин справедливо отмечал, что союз рабочих и крестьян — это «идея, целиком принадлежащая Ленину и практически им воплощенная в жизнь».13 Составляя подавляющее большинство населения, рабочий класс и трудящееся крестьянство являются решающей силой социалистического переустройства общества. Союз рабочих и крестьян под руководством рабочего класса — основная социальная предпосылка уничтожения классов. «Диктатура пролетариата, — писал в июле 1919 г. В. И. Ленин, — была бы невозможна, если бы большинство населения не состояло из пролетариев и полупролетариев».14
Пролетариат и мелкотоварное частнособственническое крестьянство — разные классы. У них различные социально-экономические тенденции: у пролетариата — социалистическая, у крестьян — товарно-капиталистическай. Мелкотоварное частнособственническое производство порождает капитализм и буржуазию. Пролетариату нужен не всякий союз с крестьянством, а лишь такой, который направлен на уничтожение эксплуатации человека человеком. В союзе двух трудящихся классов самое важное это руководящая, направляющая, ведущая роль пролетариата и его авангарда — коммунистической партии. «Под соглашением между рабочим классом и крестьянством, — говорил В. И. Ленин, — можно понимать что угодно. Если не иметь в виду, что соглашение, с точки зрения рабочего класса, лишь тогда является допустимым, правильным и принципиально возможным, когда оно поддерживает диктатуру рабочего класса и является одной из мер, направленных к уничтожению классов, то формула соглашения рабочего класса с крестьянством, конечно, остается формулой, которую все враги Советской власти и все враги диктатуры в своих взглядах и проводят».16
10 В. И. Ленин. Соч., т. 30, стр. 472.
11 В. И. Ленин. Соч., т. 29, стр. 388,
12 Там же, стр. 390.
13 Μ. И. Калинин. Статьи и речи 1919—1935. Партиздат, 1936, стр. 139.
14 В. И. Ленин. Соч., т. 29, стр. 472.
15 В. И. Ленин. Соч., т. 32, стр. 382.


В. И. Ленин о классовой борьбе в период перехода от капитализма к социализму 9
В.  И. Ленин выдвинул и развил идею гегемонии пролетариата в буржуазно-демократической и в социалистической революции. Он обосновал необходимость руководящей роли пролетариата в хозяйственной, политической, идейной жизни общества в переходный период.
Ленин подчеркивал, что руководить крестьянством — значит «вести линию на уничтожение классов...»16 Последовательно и неуклонно эту линию могла проводить только коммунистическая партия. Руководство коммунистической партии — основная политическая предпосылка уничтожения классов.
Сущность процесса уничтожения классов В. И. Ленин видел в упразднении частной собственности на средства производства и в замене ее собственностью общественной. «Уничтожить классы, — говорил он, — это значит поставить всех граждан в одинаковое отношение к средствам производства всего общества...»17
Инициатором отмены частной собственности на средства производства может быть лишь наиболее передовой класс общества — пролетариат. Этот класс свободен от оков частной собственности, воспитан и закален десятилетиями упорной борьбы с капиталом. Пролетариат и установленную им диктатуру В. И. Ленин считал главной движущей: силой процесса уничтожения классов.
«Пока остается частная собственность на средства производства (напр., на земледельческие орудия и скот, если даже частная собственность на землю отменена) и свободная торговля, — писал В. И. Ленин в 1920 г., — до тех пор остается экономическая основа капитализма. И диктатура пролетариата есть единственное средство победоносной борьбы с этой основой, единственный путь к уничтожению классов.. .»18
Историческую миссию уничтожения классов В. И. Ленин возлагал на диктатуру пролетариата. Он систематически внушал мысль, что без диктатуры пролетариата классы ни в коем случае не исчезнут.19
В своих трудах В. И. Ленин определил последовательность и основные этапы процесса уничтожения классов. Решающий шаг в деле уничтожения классов — свержение политического господства эксплуататоров и установление диктатуры пролетариата. Овладев государственной властью, пролетариат использует ее как мощное орудие осуществления своих классовых целей. В статье «Экономика и политика в эпоху диктатуры пролетариата», написанной осенью 1919 г., Ленин отмечал, что «пролетариат, свергнувший буржуазию, делает этим самый решительный шаг к уничтожению классов...» 20
Ликвидация эксплуататорских классов помещиков и империалистической буржуазии была осуществлена в нашей стране в годы гражданской войны. «Крупные земельные собственники и капиталисты в России,  — писал В. И. Ленин летом 1921 г., — не исчезли, но они подверглись полной экспроприации, разбиты совершенно политически, как класс, остатки коего попрятались среди государственных служащих Советской власти».21 Ликвидация помещиков и капиталистов—второй этап уничтожения классов. Одна из наиболее сложных и трудных задач диктатуры пролетариата — социалистическое преобразование крестьян, кустарей и других мелких товаропроизводителей. Осуществление постепенного перехода к крупному обобществленному механизированному хо-
16 Там же, стр. 396.
17 В. И. Ленин. Соч., т. 20, стр. 128.
18 В. И. Ленин. Соч., т. 31, стр. 367.
19 См. В. И. Ленин. Соч., т. 29, стр. 386, 360.
20 В. И. Ленин. Соч., т. 30, стр. 96.
21 В. И. Ленин. Соч., т. 32, стр. 431.


10
И. Я. Трифонов
зяйству на селе В. И. Ленин относил «к числу труднейших задач социалистического строительства...» 22
Ликвидацию эксплуататорского класса кулаков Ленин рассматривал как составную часть социалистического преобразования мелкотоварного производства и поэтому не выделял ее в особый этап. В знаменитой работе «Детская болезнь „левизны“ с коммунизме» В. И. Ленин писал: «Уничтожить классы значит не только прогнать помещиков и капиталистов — это мы сравнительно легко сделали — это значит также уничтожить мелких товаропроизводителей, а их нельзя прогнать, их нельзя подавить, с ними надо ужиться, их можно (и должно) переделать, перевоспитать только очень длительной, медленной, осторожной организаторской работой».23
В.  И. Ленин разработал важный вопрос о методах уничтожения старых, досоциалистических классов. Он говорил, что в отношении мелких товаропроизводителей «необходимо применять другие методы, чем в борьбе против крупных землевладельцев и капиталистов».24
В.  И. Ленин проводил четкую грань между двумя главными методами уничтожения классов. В отношении помещиков, капиталистов, кулаков и прочих эксплуататоров в основном применялся метод насильственной экспроприации. При этом отнюдь не исключалось употребление и других способов борьбы с эксплуататорами — их использование в интересах диктатуры пролетариата, хозяйственное вытеснение, ограничение и т. п. Новая буржуазия и часть кулачества были ликвидированы в ходе экономического соревнования с социалистическим сектором народного хозяйства. Общее для всех эксплуататорских классов состояло в том, что их нельзя было преобразовать, а следовало распылить, деклассировать.
Принципиально другой подход осуществлялся в отношении мелких товаропроизводителей. К ним нельзя было применять насилие, а надлежало сосредоточить все старания на организаторской и культурно-воспитательной работе. Класс трудящихся крестьян, ремесленников, кустарей не был подвергнут распылению и деклассированию, но изменилась в корне его социальная сущность. В этом смысле вполне можно говорить, что старый, досоциалистический класс мелких частных собственников исчез, перестал существовать. Он был преобразован, перерос в новый, социалистический класс колхозного крестьянства и кооперированных кустарей. «Социализм, — писал Ленин в 1919 г., — есть уничтожение классов. Чтобы уничтожить классы, надо, во-первых, свергнуть помещиков и капиталистов. Эту часть задачи мы выполнили, но это только часть и притом не самая трудная. Чтобы уничтожить классы, надо, во-вторых, уничтожить разницу между рабочим и крестьянином, сделать всех—работниками. Этого нельзя сделать сразу. Это — задача несравненно более трудная и в силу необходимости длительная. Это—задача, которую нельзя решить свержением какого бы то ни было класса. Ее можно решить только организационной перестройкой всего общественного хозяйства, переходом от единичного, обособленного, мелкого товарного хозяйства к общественному крупному хозяйству».25
В.  И. Ленин установил правильное соотношение двух главных методов уничтожения классов — насильственной экспроприации и организаторской деятельности. Он считал определяющим организаторскую,
22 В. И. Ленин. Соч., т. 32, стр. 431.
23 В. И. Ленин. Соч., т. 31, стр. 26—27.
24 В. И. Ленин. Соч., т. 32, стр. 460.
25 В. И. Ленин. Соч., т. 30, стр. 92.


В. И. Ленин о классовой борьбе в период перехода от капитализма к социализму 11
созидательную функцию диктатуры пролетариата. Метод насильственной экспроприации и подавления сопротивления имел ограниченную сферу действия: он распространялся лишь на эксплуататоров.
В ленинском плане построения социализма в нашей стране исключительное место отводилось проблеме перевода трудящегося крестьянства на путь обобществленного хозяйства. Ленин сформулировал основные принципы нэпа — политики использования товарно-рыночных отношений и денежного хозяйства для создания и упрочения нерушимого, всестороннего хозяйственно-политического союза рабочего класса с трудящимся крестьянством, для установления смычки социалистической промышленности с частнособственническим крестьянским хозяйством. Ленин разработал свой знаменитый кооперативный план — план наиболее безболезненного, постепенного приобщения трудящегося крестьянства к социалистическому строительству на основе правильного сочетания личных и общественных интересов.
Ленинский кооперативный план обеспечивал уничтожение частной собственности на средства производства, принадлежащие трудовому крестьянству, путем добровольного и постепенного их обобществления, что закрывало все каналы и все источники, порождающие капитализм, эксплуатацию человека человеком. Сущность ленинского кооперативного плана — преобразование класса мелких частных собственников в новый, социалистический класс, основой существования которого является общественная собственность на средства производства.
В. 	И. Ленин дал блестящий анализ форм классовой борьбы в переходный период, показал коренное изменение их в новых условиях. «Классовая борьба, — писал он в 1919 г., — не исчезает при диктатуре пролетариата, а лишь принимает иные формы.. . Пролетариат стал, свергнув буржуазию и завоевав политическую власть, господствующим классом: он держит в руках государственную власть, он распоряжается обобществленными уже средствами производства, он руководит колеблющимися, промежуточными элементами и классами, он подавляет возросшую энергию сопротивления эксплуататоров. Все это — особые задачи классовой борьбы, задачи, которых раньше пролетариат не ставил и не мог ставить».26
Самое существенное изменение в формах классовой борьбы в период диктатуры пролетариата состоит в том, что рабочий класс впервые в истории выступает как господствующий класс. Он широко пользуется всеми орудиями государственной власти. Поэтому проводимая им классовая борьба получает своеобразный, специфический оттенок: это борьба с применением всей мощи государственной машины. «Г[о]с[у]д[арст]во, при д[ик]т[ату]ре пр[олетариа]та, — отмечал В. И. Ленин, — есть лишь новое орудие его кл[а]с[совой б[орь]бы».27
Формы классовой борьбы в переходный период весьма разнообразны, и соотношение между ними непрерывно меняется. Классовая борьба поднимается на высшую и последнюю ступень. Сразу после свержения буржуазии основной формой классовой борьбы была гражданская война — прямое продолжение революции. Это самая острая и наиболее болезненная форма классовой борьбы, переплетающаяся с вооруженной интервенцией империалистов. Захватив государственную власть, пролетариат становится решительным противником гражданской войны, поскольку она препятствует решению его хозяйственно-организаторских и культурно-воспитательных задач.
26 Там же, стр. 94—95.
27 Ленинский сборник III, стр. 498.


12
И. Я. Трифонов
Советскому народу гражданскую войну навязали против его воли свергнутые эксплуататорские классы помещиков и капиталистов г. союзе с международным империализмом. Как показывает опыт стран народной демократии, гражданская война не является такой формой классовой борьбы, которая обязательна для всех стран при их переходе от капитализма к социализму.
В условиях мирного хозяйственного строительства пролетариат ведет свою классовую борьбу, применяя орудия государственной власти и выступая как господствующий, руководящий класс общества. На протяжении всего переходного периода необходимо последовательное и систематическое подавление идейно-политического сопротивления свергнутых эксплуататорских классов.
Одновременно с этим В. И. Ленин выдвинул задачу использования буржуазных специалистов и вообще буржуазии в интересах построения социализма. Он разбил одну из наиболее гнусных догм II Интернационала, сводящуюся к тому, что пока пролетариат еще в недрах буржуазного строя не создаст многочисленные хозяйственно- организаторские и культурные кадры, он-де не сможет установить свое господство. Ленин указал единственный выход из положения: взять у культуртрегеров буржуазного общества их знания и опыт. В плане брошюры о диктатуре пролетариата он писал: «„Использование“ буржуазии. „Спецы“. Не только подавление сопротивления, не только „нейтрализация“, но взятие на работу, принуждение служить пролетариату».28
В.  И. Ленин высоко оценил опыт умелого и разумного использования буржуазии в г. Весьегонске в 1918 г. в статье «Маленькая картинка для выяснения больших вопросов».29
В.  И. Ленин наметил способы использования буржуазных спецов и новой буржуазии. По его предложению в Комиссию по разработке плана ГОЭЛРО было привлечено до 200 буржуазных спецов. Ленин считал, что каждый специалист, исходя из данных своей науки, рано или поздно придет к коммунизму.
В годы нэпа основным стержнем классовой борьбы была проблема «кто кого». Диктатура пролетариата проводила политику ограничения и вытеснения капиталистических элементов в сочетании с использованием их в интересах социалистического строительства.
Исключительно важной формой классовой борьбы являлось приобщение трудящихся крестьян и вообще промежуточных слоев общества к активному, последовательному участию в строительстве социализма. Это весьма специфическая форма классовой борьбы.
Вследствие своего промежуточного экономического положения крестьянство, кустари, ремесленники и другие средние слои общества, подвержены колебаниям, сомнениям, неустойчивости.
«Классовой борьбой, — писал В. И. Ленин,  — против сопротивления буржуазии, против косности, рутины, нерешительности, колебаний мелкой буржуазии должен пролетариат отстоять свою власть, укрепить свое организующее влияние. . .»30
Начальной стадией взаимоотношений рабочего класса с нетвердыми, колеблющимися, шаткими сторонниками социализма была нейтрализация мелкой буржуазии. Но нельзя было этим ограничиться. Перед пролетариатом стояли более значительные задачи — перетянуть промежуточные слои населения на свою сторону, превратить их посте-
28 В. И. Ленин. Соч., т. 30, стр. 78.
29 В. И. Ленин. Соч., т. 28, стр. 363—366.
30 В. И. Ленин. Соч., т. 29, стр. 359.


В И. Ленин о классовой борьбе в период перехода от капитализма к социализму 13
пенно в. стойких сторонников социализма. В. И. Ленин считал, что судьба революции зависит от того, — сумеет ли рабочий класс поддерживать прочный хозяйственно-политический союз с трудящимся крестьянством. По мере приближения к социализму все большее значение приобретала такая форма классовой борьбы, как воспитание новой дисциплины общественного труда. Эта задача сохранилась до настоящего времени. Все формы классовой борьбы, которые пролетариат применял в переходный период, были подчинены решению центральной проблемы всей эпохи — проблемы уничтожения классов.
При диктатуре пролетариата классовая борьба переходит в свою высшую и последнюю стадию.
Став господствующим классом, пролетариат стремится к тому, чтобы классовая борьба не принимала острых форм. Свергнутые эксплуататоры, настойчиво добиваясь осуществления своих узкоклассовых, эгоистических целей, представляют серьезную преграду на пути прогресса. Буржуазия и ее приспешники оказывают отчаянное сопротивление социалистическому переустройству общества. Поэтому ответственность за социальные издержки перехода к новому общественному строю В. И. Ленин возлагал на реакционные классы.
В.  И. Ленин обвинял буржуазию и буржуазную интеллигенцию в задержке социалистического переустройства общества. Если бы они не оказывали сопротивления, говорил В. И. Ленин, «переворот шел бы быстрее и более мирно».31
Террор являлся вынужденной мерой со стороны диктатуры пролетариата.32 В. И. Ленин подчеркивал ограниченность сферы применения насилия и террора. Он выдвигал на первый план хозяйственно-организаторскую, культурно-воспитательную деятельность диктатуры пролетариата как главную и определяющую. Даже в отношении эксплуататорских классов Ленин находил целесообразным и полезным сочетать насильственное подавление их сопротивления с приемами влияния, воздействия и т. п.33 Подавление сопротивления свергнутых эксплуататоров, вплоть до применения террора, В. И. Ленин считал законным и справедливым. Но он решительно выступал против нарушения революционной законности, необоснованных репрессий, ничем не вызванных мер насилия по отношению к бывшим эксплуататорам.31
Диктатура пролетариата отнюдь не заинтересована в физическом истреблении эксплуататорских классов, о чем десятилетиями клеветнически трубит на весь свет буржуазная  пропаганда.  К эксплуататорам предъявляются лишь элементарные требования: сдать обществу средства производства и прекратить паразитическое существование, а вслед за тем на равных со всеми условиях трудиться на общее благо.
Ленин называл превосходным и глубоко правильным следующее рассуждение А. Тодорского: «Это — еще полдела, если мы ударим эксплуататоров по рукам, обезвредим их или „доканаем“. Дело успешно будет выполнено тогда, когда мы заставим их работать, и делом, выполненным их руками, поможем улучшить новую жизнь и укрепить Советскую власть».35
Социализм открывает равные возможности для всех людей. Он несет счастье всем. По свидетельству В. П. Милютина, В. И. Ленин в 1919 г. предлагал выдать продкарточки и буржуазии. «Надо все же
31 Там же, стр. 392.
32 См. там же, стр. 476.
33 См. В. И. Ленин. Соч., т. 30, стр. 96.
34 См. В. И. Ленин. Соч., т. 28, стр. 366.
35 Там же, стр. 364.


14
И. Я. Трифонов
дать карточки, это будет иметь моральное значение. Да и принципиально никого нельзя лишать права на хлеб, — заявил В. И. Ленин. — Заставить всех работать — это наше право и даже обязанность».34
Социализм настолько справедливый и возвышенный строй, что это со временем осознают даже многие из представителей бывших эксплуататоров. Поэтому количество сторонников социализма систематически и непрерывно растет, в том числе и за счет бывших его врагов.
«В основе Советской власти,  — говорил в 1921 г. Μ. И. Калинин,  — лежит борьба за лучшее будущее не только для бедноты и для огромного слоя рабочего класса, но советский строй, наш коммунистический строй ведет борьбу за лучшее будущее всего человечества. Борьба идет за уничтожение старого, корыстного буржуазного понимания, зачатки которого вложены в каждого человека. Если эти зачатки отомрут, то каждый человек, даже из буржуазной среды, должен работать, должен стоять на стороне Советской власти...».37
В.  И. Ленин исчерпывающим образом осветил большой принципиальный вопрос об окончании классовой борьбы. Он связывал окончание ее с уничтожением классов. Диктатура пролетариата — писал Ленин в 1919 г. — «есть тоже период классовой борьбы, которая неизбежна, пока не уничтожены классы, и которая меняет свои формы, становясь первое время после свержения капитала особенно ожесточенной и особенно своеобразной».38
В.  И. Ленин неоднократно подчеркивал, что после завоевания политической власти пролетариат продолжает классовую борьбу до уничтожения классов.39 Уничтожение классов может произойти лишь в результате «долгой, трудной, упорной классовой борьбы...»40
Ленин не придавал всеобъемлющего значения той формуле, которая без достаточных оснований приписывалась ему: «уничтожение классов путем ожесточенной классовой борьбы пролетариата».41
Указанная формула применима лишь в отношении эксплуататорских классов, и то в определенные отрезки времени, а не на протяжении всего переходного периода. Говоря об уничтожении классов, В. И. Ленин имеет в виду не только эксплуататоров, но и мелких товаропроизводителей. Между тем, требование ожесточенной классовой борьбы с ними — совершенно неприемлемо.42 В ряде своих выступлений В. И. Ленин отмечал, что классовая борьба бывает особенно ожесточенной в первое время после свержения буржуазии.43
Бешеное сопротивление буржуазии обусловлено тем, что она не верит в прочность нового общественного строя. По мере укрепления диктатуры пролетариата и развития успехов социалистического строительства свергнутые эксплуататоры начинают постепенно утрачивать надежду на восстановление их господства, ослабевает их сопротивление социальным преобразованиям. В. И. Ленин считал, что после уничтожения классов их борьба будет затихать и затем полностью прекратится. Опыт классовой борьбы в СССР в период завершения реконструкции народного хозяйства полностью подтвердил этот ленинский прогноз. В то время главной формой сопротивления отживших реак-
36 Сб. «Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине», т. 2. Госполитиздат, 1957, стр. 406.
37 ЦГАОРСС, ф. 130, оп. 5, ед. хр. 505, л. 5.
38 В. И. Ленин. Соч., т. 29, стр. 388.
39 См. там же, стр. 472.
40 Там же, стр. 359.
41 И. В. Сталин. Соч., т. 12, стр. 33.
42 См. В. И. Ленин. Соч., т. 31, стр. 367.
43 См. В. И. Ленин. Соч., т. 29, стр. 359.


В. И. Ленин о классовой борьбе в период перехода от капитализма к социализму 15
ционных сил являлось воровство и расхищение социалистической собственности. Данные Верховного суда СССР о применении постановления ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г. наглядно показывают затухание классовой борьбы в стране уже в 1936—1936 гг. В целом по Союзу ССР количество осужденных по указанному постановлению уменьшилось по сравнению с 1935 г. в 1936 г. более чем в 3 раза и в 1937 г.  — почти в 10 раз. В РСФСР в 1937 г. было привлечено к уголовной ответственности по закону от 7 августа 1932 г. почти в 80 раз меньше, чем в 1933 г.44
Раскрыв важнейшие закономерности классовой борьбы в переходный период от капитализма к социализму, Ленин внес величайший вклад в марксистскую теорию. Эти закономерности, установленные на примере Советской Республики, сохраняют силу для всех стран при их переходе к социализму.
«В России, — писал Ленин в 1919 г.  — диктатура пролетариата неизбежно должна отличаться некоторыми особенностями по сравнению с передовыми странами вследствие очень большой отсталости и мелкобуржуазности нашей страны. Но основные силы — и основные формы общественного хозяйства  —  в России те же, как и в любой капиталистической стране, так что особенности эти могут касаться только не самого главного».45
Московское Совещание представителей рабочих и коммунистических партий двенадцати социалистических стран в ноябре 1957 г. подтвердило наличие общих закономерностей классовой борьбы в переходный период. Предпосылки и методы уничтожения классов, содержание и основные формы классовой борьбы в переходный период во всех народно-демократических странах в главном и существенном совпадают с тем, что имело место в Советской Республике.
Коммунистические партии всех стран в своей деятельности неизменно руководствуются марксистско-ленинской теорией классов и классовой борьбы, развивают ее на основе нового опыта. Об этом особенно наглядно свидетельствуют документы Московского Совещания представителей коммунистических и рабочих партий, состоявшегося в ноябре 1960 г.
Пример творческого развития марксистско-ленинской теории в современных условиях показывает Коммунистическая партия Советского Союза во главе с ленинским ЦК. КПСС смело и резко осудила пороки, порожденные культом личности Сталина. На XX съезде КПСС H. С. Хрущев подверг беспощадной критике ошибочное положение Сталина об усилении сопротивления бывших эксплуататоров по мере увеличения наших успехов в социалистическом строительстве. В результате извращения ленинских взглядов по этому вопросу были допущены массовые нарушения революционной законности, нанесен колоссальный вред социалистическому строительству в СССР и международному рабочему движению. В докладе о 40-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции и в речи на VII съезде Венгерской социалистической рабочей партии H. С. Хрущев отметил, что обострение классовой борьбы может иметь место лишь в отдельные периоды и на первых порах строительства социализма в связи с теми или иными изменениями внутренней и внешней обстановки.46
44 «Социалистическая законность», 1939, № 6, стр. 16.
45 В. И. Ленин. Соч., т. 30, стр. 88.
46 См. H. С. Хрущев. Сорок лет Великой Октябрьской социалистической ревлюции. Гослолитиздат, 1957, стр. 34; H. С. Хрущев. Мир без оружия  —  мир без войн, т. 2. Гослолитиздат, 1960, стр. 398.


16
И. Я. Трифонов
Тлубоко проникнув в существо ленинских взглядов по вопросу о классовой борьбе в переходный период, H. С. Хрущев первым из марксистов-ленинцев сформулировал ее основную закономерность. В речи на VII съезде Венгерской социалистической рабочей партии 1 декабря 1959 г. он сказал: «...Укрепление диктатуры пролетариата и успехи социалистического строительства неуклонно ведут к изменению в соотношении классовых сил в пользу социализма, к ослаблению силы сопротивления остатков враждебных классов. Такова общая тенденция развития классовой борьбы внутри стран, вставших на путь социалистического развития».47
Во всех своих выступлениях H. С. Хрущев твердо стоит на позициях марксистско-ленинской теории классов и классовой борьбы. Он последовательно развил ленинский тезис о мирном сосуществовании государств с различным социально-экономическим строем как о продолжении классовой борьбы на международной арене.
На митинге в г. Татабанья (Венгрия) в 1958 г. H. С. Хрущев говорил: «Мы всегда заявляли и заявляем, что войны не хотим, но от классовой борьбы мы не отказываемся. Классовая борьба будет продолжаться до тех пор, пока существует капитализм».48
В настоящее время возникли условия для того, чтобы навсегда устранить войну из жизни общества. Но классовая борьба сохранится до победы коммунизма во всех странах. Она будет существовать в форме непримиримой идеологической борьбы, экономического соревнования двух систем, дипломатической борьбы и т. п.
Остаточные явления и отдельные элементы классовой борьбы сохраняются и внутри нашей страны в виде борьбы против различных пережитков прошлого (проявления тунеядства, спекуляции, частнособственнической психологии и т. п.).
В. И. Ленин наметил перспективу полного уничтожения классов. Руководствуясь его указаниями, внеочередной XXI съезд КПСС определил конкретные пути стирания классовых различий между рабочими и колхозниками на основе сближения колхозно-кооперативной собственности с общенародной. Съезд дал развернутую программу построения бесклассового коммунистического общества в СССР.
Summary
The scientific theory of classes and the class struggle is the most acute weapon of the revolutionary proletariat. In the era of imperialism and the transition from capitalism to socialism V. I. Lenin has enriched this theory by new ideas. He has deeply and thoroughly investigated a series of problems, connected with the radical task of the transition period — the task of destroying the old presocialist classes. Abolishment of the private property in the implements and means of production, which is replaced by the public property, is the basis of the process that leads to the abolishment of classes. The main moving force of the process of the class abolishment is the dictatorship of the proletariat. V. I. Lenin has defined the methods of the abolishment of old, presocialist classes. He has thoroughly analyzed the chief forms of the class struggle in the transition period and has elucidated the problem of putting an end to it.
47 H. С. Хрущев. Мир без оружия — мир без войн, т. 2, стр. 398.
48 H. С. Хрущев. К победе в мирном соревновании с Капитализмом, Госполитиздат, 1959, стр. 222.


1961 ВЕСТНИК ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА № 8
Н. В. Юхнева
ПЕРВЫЕ ИСКРОВЦЫ В ПЕТЕРБУРГЕ (к 60-летию ленинской «Искры»)
Начиная с лета 1901 г., работа по привлечению на сторону «Искры» местных социал-демократических организаций была возложена на так называемых агентов «Искры». Таким агентом, работавшим в сентябре 1901 г. в Петербурге, был Виктор Павлович Ногин. «В. П. Ногин, — писал о нем Μ. И. Калинин, — является самым типичным представителем старой партийной гвардии, вышедшим из рабочей среды».1 Ногин пришел в петербургское рабочее движение в период господства в нем экономизма, но чутье пролетария, воспитанного ленинскими традициями рабочих Невской заставы, уберегло Ногина от экономистских заблуждений. Осенью 1898 г. В. П. Ногин вступает во вновь созданную в Петербурге группу «Рабочее знамя», которая была сторонницей политической борьбы. Сохранился интересный материал для характеристики взглядов Ногина в доискровский период — письма его 1900 г. к товарищу по группе «Рабочее знамя», впоследствии тоже искровцу, С. В. Андропову, из которых видно, что в годы господства в Петербурге экономизма Ногин стоял на твердых антиэкономистских позициях.2
Выбор агентов и подготовка их проходили под непосредственным руководством В. И. Ленина. Особенно большое внимание Ленин, всегда ценивший революционеров-рабочих, уделил Ногину. Всю зиму 1900/1901 г. Ленин, еще не знакомый с Ногиным лично, ведет с ним самую оживленную переписку (Ногин жил тогда в Лондоне), обсуждая будущую работу его в качестве искровского агента.3 «Мы возлагаем на Ваше сотрудничество, — писал Ленин, — большие надежды, — особенно в Деле непосредственных связей с рабочими...».4 Выехав в мае 1901 г. из Лондона, Ногин и Андропов (тоже искровский агент), прежде чем направиться в Россию, заезжают в Мюнхен, где проводят целую неделю, в течение которой В. И. Ленин подробно обсуждает с ними предстоящую им в России работу.5
В Петербург Ногин попал только 2 сентября 1901 г. В это время у искровцев в Петербурге связей не было никаких — сказались результаты массовых арестов в апреле 1901 г., опустошивших ряды петербургских социал-демократов. Ногину пришлось начинать работу
1 Сб. «Старый большевик — Виктор Павлович Ногин (Макар)». Μ., 1924, стр. 12.
2 Письма В. П. Ногина к С. В. Андропову. «Пролетарская революция», 1924. № 8—9, стр. 325—360.
3 См. Письма В. И. Ленина В. П. Ногину с 10 октября 1900 г. по 6 апреля 1901 г. Ленинский сборник VIII, стр. 103—117, 121—122.
4 Письмо В. И. Ленина В. П. Ногину от 2 октября 1900 г. Там же, стр. .107.
5 Предисловие С. В. Андропова к письмам В. П. Ногина к С. В. Андропову. «Пролетарская революция», 1924, № 8—9, стр. 328.
2 Вестник Ленинградского университета № 8, 1961 г.


18
H. В. Юхнева
буквально на пустом месте. Даже данная ему явка оказалась недействительной. Все же на второй день ему удалось найти двоих искровцев,6 незадолго перед тем приехавших в Петербург из-за границы. Написав за границу просьбу сообщить явки,7 Ногин приступил к делу.
Деятельность агентов «Искры» в Петербурге в сентябре 1901 г. явственно распадается на два этапа. Первый этап длится со 2 по 8 сентября. В это время представитель «Искры» (Ногин) ведет переговоры с местными организациями («Союзом борьбы» и «Рабочим знаменем») о присоединении их к заграничной группе «Искры». Второй этап продолжается с 13 по 30 сентября. Теперь в качестве контрагентов в переговорах выступают две местные организации: «Союз борьбы» и созданный Ногиным с.-петерб. отдел «Искры», и речь идет уже не о присоединении к заграничной группе «Искры», а о соглашении между двумя местными организациями.
Первый этап переговоров — до 8 сентября — очень плохо освещен в документах. О нем говорится — причем иносказательно — только в письме из Петербурга в Берлин от 7 сентября искровки Анны Барш. Она пишет: «... компания рыжего [Ногина] воевала со своими тезками, требуя безусловного подчинения, на что вторые не соглашались».5 Из этих скудных сведений можно заключить, что в период между 3 и 7 сентября Ногин от имени заграничной редакции «Искры» вел переговоры с с.-петерб. «Союзом борьбы», требуя безусловного присоединения к искровской организации и признания «Искры» центральным органом, на что члены «Союза» не соглашались. В эти же первые дни своего пребывания в Петербурге Ногин пытается наладить контакт с «Рабочей группой русской с.-д. партии» — наследницей «Рабочего знамени», о чем нам известно из полицейских сообщений о встречах Ногина с Μ. Фрумкиным, одним из видных деятелей этой группы.9 Переговоры их были прерваны арестом группы 8 сентября.10 Таким образом, к 9 сентября начатые было Ногиным переговоры с двумя местными с.-д. организациями о присоединении их к «Искре» прервались.
Убедившись в безуспешности своих попыток добиться присоединения «Союза борьбы» к «Искре», Ногин организует самостоятельную местную искровскую группу. В письме от 16 сентября Ногин писал, что «отыскавши двух преданных нам лиц», он «составил с ними группу, назвав ее СПб. отделом «Искры».11 Создание Ногиным с.-петерб. отдела «Искры» следует датировать 10—13 сентября.12 С этого момента начинается второй этап переговоров искровцев с «Союзом борьбы», на
6 Что их было больше одного — см. письмо Ногина от 3 сентября 1901 г. (ЦГИАМ, ДП ОО, д. 5, ч. 6, л. С, л. 39), что не больше двух — от 16 сентября 1901 г. (там же, л. 68).
7 Письмо от 3 сентября 1901 г. ЦГИАМ, ДП ОО, д. 5, ч. 6, л. С., л. 39.
8 ЦГИАМ, ДП ОО, д. 5, ч. 6, л. С, л. 60.
9 Сообщение сотрудника Харьковцева (Гуровича. — Н. Ю.) от 3 сентября 1901 г. ЦГИАМ, ДП ОО, д. 5, ч. 60, л. 174.
10 ЦГИАМ, ДП ОО, д. 4, ч. 60, лл. 206, 207, 220.
11 ЦГИАМ, ДП ОО, д. 5, ч. 6, л. С, л. 68.
12 В письме от 16 сентября Ногин пишет, что создал группу «на прошлой неделе», а так как 16 сентября было воскресенье, значит группа создана между 10 и 15 сентября. После создания группы, до 16 сентября, Ногин успел: 1) от ее имени начать переговоры с Союзом; 2) встретиться с С. Цедербаумом; 3) уже вместе с С. Цедербаумом продолжить переговоры с Союзом. На все это нужно не менее двух дней. Таким образом, не будет ошибкой датировать создание с.-петерб. отдела «Искры» 10—13 сентября. Нижняя дата (10 сентября) подтверждается тем, что в письме Ногина от 9 сентября, еще ничего не говорится о с.-петерб. отделе «Искры».


Первые искровцы в Петербурге
19
котором «Союзу» противостоит уже не отдельный агент «Искры», а ее местная организация.
Сначала с представителями «Союза» ведет переговоры один Ногин, выступая от имени созданной им в составе трех человек искровской группы. Но не далее как через 1—2 дня Ногин встречается с приехавшим из Вильны С. Цедербаумом,13 а через него связывается с другими искровцами — членами берлинской организации «Искры» (Минской, Мандельштам и Рубинчик). После 15 сентября в переговорах с «Союзом» от имени уже довольно многочисленной группы петербургских искровцев выступает Ногин и С. Цедербаум вместе. От «Союза» переговоры ведут Аносов и Смиттен. В это именно время Ногин и Цедербаум составляют свой проект соглашения между с.-петерб. отделом «Искры» и «Союзом борьбы» и посылают его в «Искру».14 Этот проект, не получивший еще окончательного одобрения «Союза борьбы» и лишь отражающий позицию петербургских искровцев, был ошибочно принят редакцией «Искры» за окончательное соглашение, одобренное обеими сторонами.
В отличие от соглашения 30 сентября, мы будем называть проект, составленный в середине сентября, искровским проектом. Текст проекта не сохранился, о его содержании можно судить только по указаниям в письме Ногина от 16 сентября, в докладе редакции «Искры» Заграничной лиге революционной социал-демократии и в некоторых других документах. Сравнение искровского проекта с соглашением 30 сентября дает возможность характеризовать как позиции сторон, так и направление и суть переговоров.
Основное разногласие между искровцами и союзниками заключалось в том, что первые хотели войти в «Союз борьбы» на автономных началах, сохранив свою самостоятельность в качестве особой организации — с.-петерб. отдела «Искры», а вторые стремились к полному растворению искровцев в «Союзе». В искровском проекте предусматривалось, что искровская группа «вступит в комитет как автономная группа „Искры“»,15 что обеспечивалось следующими положениями проекта: 1) искровцы вступают в комитет не в качестве отдельных лиц, а как организация; 2) группа «Искры» имеет своих представителей в комитете Союза;16 3) искровцам предоставляется полная свобода во всем, что касается, как писал Ногин, «искусства»17 (речь идет о технике, об издательском деле). Союзники выступили против этих предложений искровского проекта. Аносов писал в редакцию «Рабочего дела» о переговорах: «Их требование о существовании особого с.-петерб. отдела „Искры“ мы не допустили и вставили § 8». В этом § 8 соглашения 30 сентября говорится, что «со вступлением С.-Петербургского отдела „Искры“ в СПб. комитет партии прекращается существование первого как местной организации». По соглашению искровцы вступают в с.-петерб. комитет не в качестве организации, а как отдельные лица, «на общих основаниях и, как прочие члены
13 С. Цедербаум прожил в Вильне до середины сентября (Обзор важнейших дознаний за 1901 г., стр. 24).
14 В докладе редакции «Искры» II съезду РСДРП сказано, что вскоре после образования с.-петерб. группы «Искры» «один из членов этой группы сообщил редакции о том, что проектируется договор между Союзом и группой «Искры». Приведен и текст договора.
15 Отчет редакции «Искры» Заграничной лиге революционной социал-демократии. Доклады с.-д. комитетов 11 съезду РСДРП. Μ.—Л., 1930, стр. 91.
16 Там же.
17 Письмо Ногина от 16 сентября 1901 г. ЦГИАМ, ДП ОО, д. 5, ч. 6» л. С, л. 68.
2*


20
H. В. Юхнева
последнего, пользуются одинаковыми с ними правами и несут те же обязанности» (§ 2). «Распространение издания „Искры“ в Петербурге идет через с.-петерб. комитет, к которому и обращаются за ними все прочие организации» (§ 7), а «члены С.-Петербургского отдела организации „Искры“ обязуются не распространять в С.-Петербурге литературы без ведома и одобрения С.-Петербургского Комитета» (§ 5).
Искровцы — Ногин и Цедербаум — серьезно сопротивлялись такому поглощению искровской организации «Союзом борьбы». Немногое, что им удалось отстоять, заключалось в том, что члены с.-петерб. отдела «Искры», прекращавшего свое существование в качестве местной организации, продолжали оставаться членами общероссийской искровской организации. В § 3 соглашения было сказано, что «вступая в С.-Петербургский комитет, члены С.-Петербургского отдела организации „Искры“ сохраняют вместе с тем свою принадлежность к организации „Искры“ и право исполнять ее поручения (технического характера, собирание сведений, сношения с провинцией, отделами организации „Искры" и заграницей)», но, как было оговорено в §§ 5 и 7, в число этих поручений не могло входить поручение распространять литературу. В соответствии с § 3 был сформулирован и § 8. Ногин писал об этом в редакцию «Искры»: «Прошу, читая 8-й пункт соглашения, обратить внимание на слова: „ как местной организации“ (речь идет о прекращении существования СПб. отдела „Искры“, как местной организации. — Н. Ю.), подчеркивающие, что мы продолжаем быть отделом всероссийской организации».18 По настоянию искровцев их группа должна стать посредницей между с.-петерб. «Союзом борьбы» и редакцией «Искры». Об этом в § 4 было сказано, что «С.-Петербургский комитет русской с.-д. партии сносится с редакцией „Искры“ через входящих в его состав членов организации „Искры“ и приобретает у них издания последней». Но и в этом вопросе искровцы были вынуждены пойти на некоторые уступки. «В случае возникновения недоразумений» с.-петерб. комитету предоставлялось право «обращаться непосредственно к редакции „Искры“» (§ 4). Аносов с удовлетворением сообщал в редакцию «Рабочего дела», что «§ 4 провели без изменения».19 Очевидно, Ногин и Цедербаум требовали уничтожения последней фразы этого параграфа.
Таким образом, в результате двухнедельных переговоров Ногина и Цедербаума с Аносовым и Смитгеном было принято соглашение, по которому с.-петерб. отдел «Искры» вливался в «Союз борьбы» и в организационном отношении в значительной степени подчинялся последнему. Ввиду этого искровцы сочли нужным в § 1 соглашения сговорить, что «члены С.-Петербургского отдела организации „Искры“ вступают в С.-Петербургский Комитет партии, несмотря на наличие некоторых принципиальных, тактических и организационных разногласий».
В ходе переговоров наряду с принципиальным вопросом о степени автономности искровцев в «Союзе борьбы» серьезные затруднения вызвало урегулирование денежного вопроса. Речь шла об установлении определенного процента отчислений со сборов с.-петерб. комитета в пользу «Искры». Искровцы, по словам Аносова, «потребовали 10%», хотя и считали такой процент невыгодным для себя и выгодным для
18 Письмо В. П. Ногина от 1 октября 1901 г. ЦГИАМ, ДП ОО. д. 5, ч. 6, л. С, л. 147 об.
19 Письмо Н. А. Аносова. Доклад редакции «Искры» II съезду РСДРП в 1903 г. Комментарии. В кн.: «Доклады с.-д. комитетов II съезду РСДРП». Μ.—Л., 1930, стр. 61.


Первые искровцы в Петербурге
21
«Союза».20 Цедербаум на свидании с провокатором Гуровичем тоже сказал, что искровцы смогут пользоваться только 10%.21 Предъявление искровцами с самого начала несколько заниженных денежных требований объясняется их желанием за этот счет добиться уступок от союзников по организационным вопросам. Однако представителям «Союза» требуемый искровцами процент отчисления показался, напротив, слишком большим. Поэтому денежный вопрос был с самого начала, по выражению Ногина, «спорным пунктом».22 В конце концов установили 7,5%, да и то против желания союзников. «Единственно, пожалуй, из-за чего мы могли бы более торговаться, — писал Аносов в редакцию „Рабочего дела“, — это проценты ... Но мы уж так устали, да и времени больше тратить не хотелось». Следует отметить, что обе стороны придавали денежному вопросу, как показателю степени влияния газеты, принципиальное значение. В том же № 13 «Рабочей мысли», где было опубликовано соглашение между с.-петерб. отделом «Искры» и «Союзом борьбы», члены «Союза» поместили специальное заявление о том, что «С.-Петербургский Союз борьбы, сообщая о соединении с отделом „Искры“ одновременно доводит до общего сведения, что он одновременно постановил отчислять от своих сборов 8,5% в пользу представителя РСДРП за границей — Союза русских социал-демократов». Это заявление было помещено в «Рабочей мысли», по объяснению Аносова, «для того, чтобы подчеркнуть лишний раз, что мы не признаем „Искры“ как заграничного представителя».23 Первоначально предполагалось в пользу заграничного «Союза», как и в пользу «Искры», отчислять 7,5% цифра была повышена на 1%, «чтобы резче подчеркнуть разницу, которую делают в отношении к „Искре“ и „Союзу русских социал-демократов“».24
Таким образом, е ходе переговоров между Ногиным и Цедербаумом, с одной стороны, и Аносовым и Смиттеном — с другой, было достигнуто соглашение, в конечном итоге более выгодное для «Союза», чем для искровцев. «Не думайте, — писал Аносов в „Рабочее дело“ о переговорах, — что мы были очень уступчивы. Требования и притязания их (т. е. искровцев. — Н. Ю.) были несравненно большие, но в переговорах мы настояли на своем».25
Соглашение между искровцами и союзниками в Петербурге, к тому же не особенно выгодное для искровцев, было заключено в то самое время, когда за границей сорвалось соглашение между редакцией «Искры» и «Союзом русских социал-демократов». Не было ли соглашение в Петербурге в свете этого разрыва за границей ошибкой Ногина и Цедербаума? Ни в коей мере. В заявлении заграничного отдела организации «Зари» и «Искры» и революционной организации «Социал-демократ», с которым они выступили в связи с уходом с объединительного съезда, было сказано, что они продолжают признавать «возможность частичных соглашений с „Союзом“ в практических областях революционной деятельности.. .»26 Завоевание Петербурга
20 Письмо Н. А. Аносова. Доклад редакции «Искры» II съезду РСДРП в 1903 г. Комментарии, стр. 61.
21 Зав. Особым отделом департамента полиции Ратаев — Зубатову 5 октября 1901 г. ЦГИАМ, ДП ОО, д. 5, ч. 6, л. С, л. 160.
22 Письмо от 16 сентября. ЦГИАМ, ДП ОО, д. 5, ч. 6, л. С, л. 68.
23 Письмо Н. А. Аносова. Доклад редакции «Искры» II съезду РСДРП в 1903 г. Комментарии, стр. 61.
24 Письмо Н. А. Аносова. Доклад редакции «Искры» II съезду РСДРП в 1903 г. Комментарии, стр. 61.
25 Там же.
26 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК, ч. 1. Гослолитиздат, 1954, стр. 27.


22  Н. В. Юхнева
для искровцев было делом первостепенной важности, а при малочисленности сторонников «Искры» достичь этого завоевания нельзя было иным путем? как воспользовавшись связями и организацией «Союза борьбы».
Вступление искровской группы в «Союз борьбы» не замедлило сказаться на агитации среди рабочих. 27 октября 1901 г. начальник с.-петерб. охранного отделения сообщал: «...близость к группе „искровцев“ тотчас же отразилась на характере сношений Шиловцевой и Ветвиновой с рабочими кружками».27 Шиловцева и Ветвинова были связаны с Лидией Бархатовой,28 членом искровской группы и, по-видимому, работали под ее руководством. Начиная с октября, среди литературы, распространяемой ими в рабочих кружках Шлиссельбургского тракта, стало проявляться все больше и больше искровских изданий. В течение 20 дней рабочие Шлиссельбургского тракта получили все вышедшие номера «Искры» (с 1 по 8), брошюру Плеханова «Что же дальше?», изданную «Искрой» в сентябре 1901 г., и другие издания.29
Соглашение между с.-петерб отделом «Искры» и «Союзом борьбы» просуществовало недолго. Но прежде чем перейти к вопросу о дальнейших взаимоотношениях искровцев и «Союза борьбы» в Петербурге, вернемся к судьбе искровских агентов.
И Ногин и Цедербаум с момента их появления в Петербурге пользовались самым пристальным вниманием полиции. Уже в первые три дня по приезде Ногина в Петербург был принят целый ряд экстренных мер к его поимке: 1) поставлено наблюдение за предполагаемой явкой Ногина; 2) усилено наблюдение за Μ. Фрумкиным и Н. Аносовым, с которыми Ногин встречался; 3) усилено наблюдение на вокзалах, куда, по мнению департамента полиции, Ногин ходил встречать С. Цедербаума; 4) дана телеграмма по участкам о тщательной проверке всех лиц с крестьянскими паспортами, прибывших 2 сентября из Москвы и остановившихся в меблированных комнатах; 5) все филеры снабжены фотографическими карточками и описанием примет Ногина;30 6) продолжалась перлюстрация подозрительных писем. Несмотря на ажиотаж, поднятый петербургской охранкой вокруг агентов «Искры», последние оставались неуловимыми. На 26-й день проживания Ногина в Петербурге терпение департамента полиции иссякло, и последовал «нагоняй» от заведующего Особым отделом Ратаева: «Совершенно свободное проживание в течение почти месяца в Петербурге Ногина и Цедербаума, хорошо известных петербургской полиции, причем они держат себя открыто, имеют свидание с разными лицами и показываются на улицах днем, — с возмущением писал Ратаев, — еще раз доказывает полную беспечность здешних членов полиции и дворников, благодаря которым в Петербурге, по словам Цедербаума, легче скрываться, чем в каком бы то ни было провинциальном городе».31 Это ли возымело свое действие или просто шпионские сети сами собой постепенно опутали Ногина, только 2 октября круг сомкнулся, и он был арестован.32 26 и 28 сентября были организованы встречи Сергея Цедер-
27 Рапорт Мочалова от 27 октября 1901 г. ЦГИАМ, ДП ОО, д. 5, ч. 6. л. Ф, л. 39.
28 Там же, л. 38 об.
29 Там же, л. 39; Рапорт Мочалова от 10 декабря 1901 г. Там же, л. 57 об; Рапорт Мочалова от 13 декабря 1901 г. Там же, л. 59 об.
30 Записка для памяти за подписью Зволянского от 6 сентября 1901 г. ЦГИАМ, ДП ОО, д. 5, ч. 6, л. С, л. 54 об.
31 Инструкция Ратаева от 28 декабря 1901 г. ЦГИАМ, ДП ОО, д. 5, ч. 6, л. С, л. 137.
32 Записка по охранному отделению за подписью Ратаева от 31 октября 1901 г. ЦГИАМ, ДП ОО, д. 5, ч. 6, л. С, л. 140.


Первые искровцы в Петербурге
23
баума с известным провокатором Гуровичем, после чего Цедербаум был взят под так называемое наружное наблюдение и 4 декабря арестован в Ковне, куда уехал из Петербурга 30 сентября.
После отъезда С. Цедербаума и ареста Ногина отношения петербургских искровцев с «Союзом» ухудшились. Произошел разрыв заключенного соглашения. Случилось это не позднее чем через месяц после объединения. В одном частном письме от 6 ноября, перлюстрированном департаментом полиции, читаем: «Тут две организации — „Искры“ и „Союза“».33 Сообщение о разрыве было опубликовано в № 14 «Рабочей мысли».
Разрыв был вызван принципиальными разногласиями. Несмотря на все свои разговоры о необходимости политической борьбы, «Союз» остался экономистским по взглядам.
Твердая тактика петербургских искровцев, отказ от всякого компромисса с союзниками по принципиальным вопросам, вызвала одобрение со стороны ленинской редакции «Искры». В письме из Берлина петербургским искровцам говорится: «Ваша тактика по отношению к Союзу хороша. Проявлять уступчивость никоим образом не следует... Союз, видимо, тянет руку „Рабочего дела“ и потому нельзя идти на уступки».34 Разрыв между союзниками и искровцами ускорил арест последних. 12 ноября 1901 г. заведующий Особым отделом департамента полиции Ратаев писал в распоряжении на имя начальнику с.-петерб. охранного отделения: «Так как объединение Искры с Союзом расстроилось, дальнейшее наблюдение за членами организации „Искра“... представляется нецелесообразным».35 4 декабря 25 человек, подозреваемых полицией в принадлежности к организации „Искра“, подверглись обыскам, 10 человек из них были арестованы. Среди арестованных были: Ст. Радченко, Л. Бархатова, Рубинчик, Минская, Мандельштам, А. Малченко.35 Последние петербургские искровцы были арестованы 9 февраля 1902 г. Однако вскоре искровская группа в Петербурге возродилась. Во главе ее встал приехавший специально для этого в апреле 1902 г. в Петербург Иван Радченко, брат арестованного Степана Радченко.
Summary
The article concerns one of the first facts of the Iscrovites struggle for the victory of Lenin ideas among the Petersbourgh social-democrates.
On the 2nd of September 1901 one of the “Iscra” agents — V. P. Nogin arrived at Petersbourgh. His aim was to attract the“Sojus borbi”of Petersbourgh to the “Iscra’s” side. In September Nogin was conducting negotiations with the “Sojus borbi” that resulted in the agreement made on the 30th of September. This agreement being not much advantageous for the Iscrovites and acting only during one month still enabled the Iscrovites to exert some influence on the style of propaganda among the Petersbourgh workers.
33 Копия письма с подписью «В. Сабельников» из Петербурга от 6 ноября 1901 г. к студенту Мюнхенской высшей технической школы Голубеву. ЦГИАМ, ДП ОО, д. 6, л. С, л. 286 об.
34 Копия письма из Берлина с подписью «Катя» к Б. Я. Лебедеву в Петербург. ЦГИАМ, ДП ОО, д. 5, ч. 6, л. С, т. 2, л. 77.
35 Ратаев — начальнику СПб. охранного отделения 12 ноября 1901 г. ЦГИАМ, ДП ОО, д. 5, ч. 6, л; С, л. 294.
36 Записка Молчанова от 1 декабря 1901 г. ЦГИАМ, ДП ОО, д. 5, ч. 6, л. С, т. 2, лл. 54—56.


1961 ВЕСТНИК ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА № 8
Ю. С. Дмитриев
БОРЬБА ПЕТРОГРАДСКИХ КОММУНИСТОВ ЗА РАЗВЕРТЫВАНИЕ ПОМОЩИ КРАСНОЙ АРМИИ (вторая половина 1918 г.)
Летом 1918 г. закончилась кратковременная мирная передышка, завоеванная Советской Республикой. От мирной созидательной работы страна должна была в самый короткий срок перейти к вооруженной борьбе. 2 сентября 1918 г. решением ВЦИК Советская Республика провозглашалась военным лагерем. 30 ноября 1918 г. был создай Совет Рабочей и Крестьянской Обороны во главе с В. И. Лениным для мобилизации всех ресурсов страны. Главным лозунгом стало: «Все для фронта! Все для обороны Республики!».
Учитывая усиление военной интервенции со стороны государств Антанты, В. И. Ленин поставил задачу увеличить численность Красной Армии: «Мы решили иметь армию в 1 000 000 человек к весне, нам нужна теперь армия в три миллиона человек. Мы можем ее иметь. И мы будем ее иметь».1 Совет Обороны 18 декабря 1918 г. принял решение в короткий срок увеличить численность Красной Армии до полутора миллионов человек. Указания партии о создании многомиллионной Красной Армии легли в основу деятельности петроградских коммунистов.
По инициативе петроградской партийной организации в городе развернулось всеобщее военное обучение. 9 июня 1918 г. VI общегородская партийная конференция постановила: «К проведению в жизнь декрета о всеобщем военном обучении должно быть приступлено немедленно... Конференция обязывает всех членов партии в первую очередь приступить к изучению военного дела».2
25 июня на заседании Петроградского комитета было принято решение об обучении всех членов партии военному делу. Все райкомы партии должны были принять практические мероприятия для осуществления данного решения.3
Много внимания Петроградская партийная организация уделяла делу мобилизации петроградских рабочих в Красную Армию на основе декрета СНК от 29 июня 1918 г. о призыве в армию рабочих Петрограда рождения 1896 и 1897 гг.
Учитывая отсутствие точных списков рабочих, подлежащих мобилизации, было решено проводить мобилизацию по месту работы, что ставило призыв под определенный контроль фабрично-заводских профсоюзных организаций. 7 июля Петроградский комитет обратился с воззванием ко всем рабочим, в котором призвал их дружно выступить на защиту революции.4 Несмотря на отсутствие опыта, первая мобили-
1 В. И. Ленин. Соч., т. 28, стр. 84.
2 «Петроградская правда», 1918, 13 июня; ЛПА, ф. 2, oп. 1, д. 70, л. 6,
3 ЛПА, ф. 1, oп. 1, д. 64, л. 23.
4 «Петроградская правда», 1918, 7 июля.


Борьба петроградских коммунистов за развертывание помощи Красной Армии 25
зация петроградских рабочих прошла с большим успехом. Вслед за этим в августе 1918 г. была проведена вторая мобилизация петроградских рабочих.
Одновременно с проведением мобилизации коммунисты усилили работу по всеобщему военному обучению. 30 июни общее собрание коммунистов Лесновского района приняло решение обязать всех членов- партии посещать военные занятия, указав, что единственным серьезным мотивом непосещения может быть только физическая негодность к военной службе.5 В I Городском районе коммунисты приступили к военному обучению и создали 10 групп по изучению военного дела.6 С целью усиления этой работы Петроградский Комитет 12 июля принял решение провести митинги в городе для агитации за всеобщее военное обучение и созвать совещание организаторов районов, представителей крупных партийных коллективов, райвоенкоматов. На этом совещании 13 июля были подведены первые итоги военного обучения коммунистов. Совещание предложило обсудить вопрос о всеобщем военном обучении во всех коллективах, провести учет способных носить оружие и немедленно приступить к военным занятиям.7
В результате принятых мер обучение коммунистов Петрограда военному делу приняло широкий размах. На Васильевском острове на 16 заводах было создано бюро по всеобщему военному обучению, и число обучающихся рабочих и коммунистов достигло 1014 человек.8 Петроградский комитет принял решение создать санитарные отряды, в которые зачислить тех, кто не сможет служить в армии, а также женщин- коммунисток.9
Обострение гражданской войны и успехи белочехословаков в Поволжье требовали принятия решительных мер. Партия обратилась к рабочему классу с призывом выступить на борьбу с белогвардейцами. В. И. Ленин указывал, что «сейчас вся судьба революции стоит на одной карте: быстрая победа над чехо-словаками на фронте Казань— Урал—Самара. Все зависит от этого».10
Выполняя решения ЦК, Московский комитет РКП(б) провел мобилизацию около 200 коммунистов и направил их на фронт в качестве комиссаров и агитаторов-организаторов. Центральный Комитет партии предложил Петроградской партийной организации также направить часть коммунистов на помощь Восточному фронту. 20 июля В. И. Ленин послал письмо руководителям петроградской организации с предложением в самый короткий срок мобилизовать коммунистов на фронт. 27 июля В. И. Ленин и Я. Μ. Свердлов после беседы с группой рабочих Выборгского района обратились от имени ЦК в Петроградский комитет с предложением направить на фронт не менее 200 коммунистов. Категорические требования ЦК партии и лично В. И. Ленина помогли разоблачить антигосударственные местнические тенденции зиновьевской группы. Коммунисты Петрограда сломали сопротивление оппортунистов и в короткий срок выполнили задание партии.
Петроградский комитет принял постановление провести в течение 31 июля—2 августа мобилизацию 300 коммунистов на Восточный фронт. Во всех районах закипела работа по выполнению решения Петроградского комитета. На заседании фракции коммунистов Спасского райсо-
5 ЛПА, ф. 12, oп. 1, д. 4, л. 34.
6 Л ПА, ф. 1, oп. 1, д. 262, л. 12.
7 ЛПА, ф. 1, oп. 1, д. 262, л. 12.
8 ЛПА, ф. 4, oп. 1, д. 1, л. 27.
9 ЛПА, ф. 1, oп. 1, д. 64, л. 44.
10 В. И. Ленин. Военная переписка (1917—1920). Μ., Воениздат, 1957, стр. 57.


26
Ю. С. Дмитриев
вета 31 июля при рассмотрении вопроса о посылке на фронт коммунистов было решено выделить четырех ответственных работников, в том числе секретаря Совета А. Позднышева.11 Общее собрание Лесновской партийной организации решило выделить для отправки на фронт пятерых активных работников, членов районного комитета, в том числе секретаря райкома.12 Мобилизация коммунистов на Восточный фронт была проведена также в советских и профсоюзных организациях. 31 июля на заседании исполкома Колпинского Совета была начата запись товарищей, желавших добровольно выехать на фронт.13 Уже после окончания сроков мобилизации 5 августа президиум правления профсоюза деревообделочников решил составить для отправки на Восточный фронт три группы из ответственных товарищей с точным указанием их политической подготовки и занимаемой должности.14 Мобилизация петроградских коммунистов была завершена в самый короткий срок. Уже 2 августа Петроградский комитет решил прекратить мобилизацию ответственных активных работников и продолжить мобилизацию рядовых коммунистов.15 3 августа состоялся отъезд мобилизованных коммунистов на Восточный фронт. На Николаевском (ныне Московском) вокзале состоялся многолюдный митинг, после которого коммунистический отряд выехал на фронт. Вместе с ним по решению Петроградского комитета и Бюро ЦК РКП (б) выехала группа видных руководящих работников, среди которых были С. И. Гусев, С. С. Лобов, Н. Я. Кузьмин и другие.
В течение августа с большим успехом под руководством петроградских большевиков были проведены мобилизации призывных возрастов в Красную Армию. Мобилизационная деятельность Петроградской партийной организации стала одной из важнейших форм помощи фронтам гражданской войны. Прибытие петроградских коммунистов и рабочих в армию оказывало огромное влияние на боеспособность воинских частей, цементировало Красную Армию.
В первых же боях на Восточном фронте отличились доблестью и отвагой многие петроградские рабочие. При освобождении Казани большой героизм проявили моряки-балтийцы во главе с комиссаром Волжской военной флотилии Н. Г. Маркиным. Первым в Симбирск ворвался Петроградский полк, состоявший главным образом из рабочих Петроградского патронного завода.
В боях на Волге особенно отличились 2-й Петроградский рабочий полк, 4-й пехотный Василеостровский полк 30-й дивизии, 17-й Петроградский стрелковый полк 29-й дивизии. В боях на Восточном фронте погиб комиссар Невельского полка А. А. Кондратьев. Прикрывая отход разведывательного соединения, он попал в окружение и отстреливался до последнего патрона.
Особое внимание петроградские коммунисты уделили дальнейшему развертыванию военного обучения, состояние которого не могло удовлетворять требованиям момента. Специальная комиссия Всероглав- штаба отметила слабый размах военного обучения среди рабочих и предложила Комиссариату по военным делам Петрокоммуны шире развернуть военное обучение.
Вопрос о всевобуче стал в центре деятельности партийных, советских и профсоюзных организаций Петрограда. Райкомы партии взяли под свой контроль военное обучение в районах. В Петроградском рай-
11 ЛПА, ф. 1, oп. 1, д. 88, л. 1.
12 ЛПА, ф. 12, oп. 1, д. 4, л. 46.
13 ЛПА, ф. 2315, оп. 2, д. 5, л. 30.
14 ГАОРСС ЛО, ф. 6276, оп. 102, д. 52, л. 19.
15 ЛПА, ф. 1, oп. 1, д. 64, л. 38.


Борьба петроградских коммунистов за развертывание помощи Красной Армии 27
оне было решено усилить агитацию среди рабочих за военное обучение и организовать проведение военных занятий один раз в неделю.16 Коммунисты Васильевского острова решили создать при Совете рабочий резервный полк и обучить военному делу 3 тысячи зарегистрированных в районе рабочих.
Благодаря усилиям партийных и профсоюзных организаций удалось выполнить поставленные задачи. На VII конференции исполкома Петроградского Совета 18 сентября военный комиссар Б. П. Позерн сообщил депутатам о переломе в деле военного обучения. Во второй половине сентября всевобуч проходило около 15 тысяч человек. Впереди шел Выборгский район, который сформировал и обучил два рабочих батальона.17
Проходившая в конце сентября 1918 г. VII общегородская партийная конференция, отметив достигнутые успехи, предложила всей партийной организации усилить военное обучение: «Конференция поручает всем партийным организациям и ячейкам усилить работу по проведению всеобщего военного обучения. Конференция считает долгом Петербургской организации ко дню годовщины Октябрьской революции провести обучение военному делу всех рабочих Петрограда».18
При постоянном руководстве партийных организаций задача всеобщего военного обучения в городе была решена. В конце 1918 г. в Петрограде военному делу обучалось около 50 тысяч человек, было создано 140 бюро всевобуча, 122 учебных пункта и 278 учебных групп.19 Широкий охват военным обучением всех рабочих, подлежащих мобилизации, имел большое значение для развертывания помощи Красной Армии, так как Петроград мог отправлять на фронт хорошо обученные части, отличающиеся стойкостью и героизмом.
В течение всего года мобилизационная деятельность партийных комитетов почти не прекращалась. Возникавшая на отдельных участках фронта опасность требовала немедленной отправки коммунистов для укрепления воинских частей. И петроградские коммунисты приходили на помощь. Когда осенью 1918 г. на юге белогвардейцы стали вновь угрожать Советской Республике и значение Южного фронта резко возросло, по решению партии петроградские коммунисты провели новую мобилизацию, на этот раз на Южный фронт. Группу в 32 человека отправил II Городской район, 10 коммунистов выехало на юг из Лесновского района, 10 человек выделил Петроградский райком партии.20 Всего в октябре 1918 г. на Южный фронт было направлено свыше 350 коммунистов.21
Очередная крупная мобилизация коммунистов была проведена в ноябре 1918 г., когда на Западном фронте 7-я армия двинулась на помощь народам Прибалтики для освобождения их от гнета интервентов и белогвардейцев. Петроградский комитет решил послать тысячу коммунистов на фронт с целью укрепления партийных ячеек в действующих частях. 25 ноября Петроградский комитет направил всем районным организациям следующую директиву: «Мобилизация должна быть проведена в 2-дневный срок. Обмундирование, продовольствие и проч. получат из районных военных комиссариатов».22 Снова, как и прежде.
16 ЛПА, ф. 6, oп. 1, д. 4, л. 94.
17 ГАОРСС ЛО, ф. 1000, оп. 2, д. 8, лл. 26—27.
18 ЛПА, ф. 1,  оп. 1,д. 72, л. 7.
19 Е. П. Путырский. Военные комиссариаты и их роль в строительстве Краевой Армии. «Исторические записки», 1956, № 61, стр. 332.
20 ЛПА, ф. 6, oп. 1, д. 3, л. 3.
21 ЛПА, ф. 1, oп. 1, д. 75, л. 153.
22 «Петроградская правда», 1918, 26 ноября.


28
Ю. С. Дмитриев
с 26 ноября во всех партийных организациях началась мобилизация коммунистов на фронт. Это была одна из самых трудных мобилизаций, так как отправке на фронт подлежала почти седьмая часть партийной организации. Колпинский РК РКП(б) направил на Западный фронт 25 коммунистов.23 На общем собрании Спасского района 26 ноября было решено мобилизовать 50 членов партии. Особенностью этой мобилизации стало то, что на этот раз записывались добровольцами как коммунисты, так и кандидаты в члены партии и сочувствующие. Так, Петроградский РК РКП(б) мобилизовал на фронт 36 коммунистов, 23 кандидата и 29 сочувствующих.24
В это время все внимание партийных комитетов было обращено на скорейшее выполнение решения Петроградского комитета. Вот как протекала деятельность Петроградского райкома партии: «Иногда районный комитет имел вид какого-либо мобилизационно-вербовочного пункта, где происходила спешная мобилизация для формировки отряда, отправляющегося на фронт. При этом присутствовал президиум и некоторые члены районного комитета, которые делали подбор этого отряда и здесь же взвешивали уважительность или неуважительность той причины, которую выставлял организатор против отправки того или иного нужного для работы на месте товарища. Здесь же, в районном комитете, приходилось иногда заниматься раздачей перчаток, котелков отправляющимся на фронт товарищам, получением для них продуктов на дорогу».25
С целью ускорения отправки мобилизованных товарищей на фронт исполком Петросовета поручил президиуму Совета установить тесную связь со штабом 7-й армии и военным комиссариатом для того, чтобы организовать в самый короткий срок прием и распределение мобилизованных коммунистов и решить возникавшие вопросы снабжения. Благодаря принятым мерам уже через несколько дней началась отправка нового пополнения коммунистов на Западный фронт. Так, 30 ноября коммунисты Спасского района провели общее собрание, на котором с речью к отъезжавшим обратился военком Раков. После собрания, с музыкой, все двинулись на вокзал.26
Основная масса мобилизованные коммунистов была распределена на важнейшие участки фронта, занимаемого 7-й армией, — Нарву, Псков, Старую Руссу и др. Это имело большое значение для укрепления частей 7-й армии. Говоря о роли петроградских рабочих, В. И. Ленин писал: «Когда такие свежие силы идут для укрепления дрогнувших частей нашей армии, тогда трудящиеся массы, солдаты из крестьян, получают новых вождей из среды своих людей, из среды трудящихся же более развитых, более сознательных, более твердых духом».27
Отправка коммунистов на фронта гражданской войны продолжалась и в декабре 1918 г. Только в течение октября, ноября и половины декабря 1918 г. Петроградский комитет мобилизовал и направил на фронт около 2 тысяч коммунистов.28 Кроме того, значительное пополнение получила Красная Армия в результате проводимы мобилизаций в Петрограде. С июля по декабрь 1918 г. Петроградский военный округ дал Красной Армии более 100 тысяч бойцов.29
23 	ЛПА, ф. 2315, oп. 1, д. 7, л. 31.
24 	ЛПА, ф. 6, oп. 1, д. 3, л. 34.
25 Там же, д. 4, л. 25.
26 	ЛПА, ф. 11, oп. 1, д. 3, л. Б.
27 	В. И. Ленин. Соч., т. 30, стр. 30.
28 	«Петроградская правда». 1918, 18 декабря; ЛПА, ф. 1, oп. 1, д. 75, л. 153.
29 	Е. Путырский, Е. Ерыкалов. Петроградские рабочие в борьбе за создание Красной Армии. Л., 1958, стр. 83.


Борьба петроградских коммунистов за развертывание помощи Красной Армии 29
В течение второй половины 1918 г. Петроградская партийная организация накопила некоторый опыт мобилизационной работы. Возникла необходимость подготовить коммунистов не только как опытных солдат, но и как политических руководителей и организаторов масс. Поэтому Северный областной комитет РКП(б) 16 декабря 1918 г. обратился с письмом ко всем губвоенкомиссариатам Северной области, в котором предложил уделить самое серьезное внимание организации лекций для мобилизованных коммунистов по следующим вопросам: 1) военно-хозяйственное управление, 2) полевое управление, 3) основы стратегии и тактики, 4) структура военных комиссариатов. Эти лекции должны: были дать коммунисту необходимые военные знания и возможность быстро ориентироваться во фронтовой обстановке.30
Петроградский комитет счел необходимым внести некоторые изменения в методы проведения партийных мобилизаций. В начале мобилизация проводилась каждой партийной организацией отдельно. Это приводило и к некоторым ошибкам и особенно к затягиванию сроков. В дальнейшем стало ясно, что целесообразнее всего установить такой порядок, чтобы за проведение мобилизации отвечал районный комитет партии, который сможет лучше учесть и нужды района в активных работниках, и требования партии. 12 декабря Петроградский комитет утвердил решение коллегии организаторов о порядке мобилизации и признал необходимым поручить проведение партийных мобилизаций только райкомам партии.31 Это постановление облегчило проведение партийных мобилизаций, и в дальнейшем опыт первых месяцев гражданской войны был широко использован в период борьбы с походами Антанты.
Одним из важнейших условий создания многомиллионной армии явилась организация снабжения Красной Армии необходимым оружием, боеприпасами и обмундированием. Если первое время части Красной Армии снабжались главным образом за счет вооружения, оставшегося οт царской армии, то в условиях широкого развертывания гражданской войны возникла необходимость создания собственного военного производства. «Главная трудность на всех фронтах,  —  указывал В. И. Ленин,  — недостаток снабжения, недостаток теплой одежды и обуви... Вот в чем трудность, которая мешает быстрому использованию для победного наступления новых частей, которые мы имеем в достаточном числе, но которые без достаточного снабжения не могут быть сформированы и не представляют из себя сколько-нибудь боеспособных войск».32
Летом 1918 г. петроградский военный комиссариат широко использовал запасы, имевшиеся на военных складах. О размерах военного имущества можно судить по тому, что при обследовании складов в городе было обнаружено 120 тыс. ящиков со снарядами. За последние 4 месяца 1918 г. со складов было выдано более 17 млн. патронов, 100 тыс. снарядов, около 30 тыс. ручных гранат.33 Но эти запасы были быстро исчерпаны. Необходимо было в самый короткий срок организовать выпуск военной продукции в условиях тяжелой разрухи и экономической блокады. Осенью 1918 г. из 5402 военных заводов около 3500 оказалось на захваченной врагом территории, поэтому петроградская промышленность приобретала особое значение для обороны страны. Петроград явился одним из тех промышленных центров страны, в ко-
30 ЛПА, ф. 1, oп. 1, д. 281, л. 3.
31 «Петроградская правда», 1918, 14 декабря.
32 В. И. Ленин. Соч., т. 31, 287.
33 Е. Π. Путырский. Военные комиссариаты и их роль в строительстве Красной Армии. «Исторические записки», 1956, № 61, стр. 317.


30
Ю. С. Дмитриев
юрых уже с осени 1918 г. стала налаживаться работа военной промышленности.
Развертывание военной промышленности осложнялось теми тяжелыми условиями, в которых находился Петроград. Только в июле 1918 г. закончилась стихийная демобилизация петроградской военной промышленности. Военное производство на целом ряде заводов было прекращено, и по решению Петроградского совета народного хозяйства основное внимание было сосредоточено на выпуске транспорта, сельскохозяйственных машин и т. д. 13 крупнейших заводов города готовились выпустить 14 новых паровозов, капитально отремонтировать 29 паровозов.34 16 заводов было переведено на выпуск сельскохозяйственных машин.
Значительные трудности представляла задача обеспечения военной промышленности рабочей силой. Количество рабочих на фабриках и заводах города с января по сентябрь 1918 г. сократилось почти вдвое» в целом по городу на предприятиях с числом рабочих свыше 100 в сентябре осталось 120 533 человека.35 Особенно испытывали нехватку рабочей силы машиностроительные заводы. Так, на Ижорском заводе вместо нужных 2487 рабочих в сентябре 1918 г. имелся только 1021 человек.36
Большую нужду испытывали промышленные города в сырье и особенно в топливе. По данным секции по металлу, к 1 апреля 1918 г. имелось 1,7 млн. пудов сортового металла против 11,2 млн. пудов, потребленных в 1913 г., а запасы жидкого и твердого топлива составляли, соответственно, 1/6 и 1/33 часть израсходованных в 1913 г., до империалистической войны.37
Организация военного производства в Петрограде представляла, таким образом, громадные трудности и не могла быть решена без повседневного руководства и участия партийных и профсоюзных организаций города. В начале октября 1918 г. был проведен ряд мероприятий по обеспечению заводов рабочей силой, сырьем, топливом. 5 октября в Смольном проходило совещание представителей общественных и военных организаций по вопросу о военном производстве. На заседании президиума Совета народного хозяйства 8 октября было принято решение об организации при СНХ комиссии по восстановлению военной промышленности в составе 11 человек (два представителя от Морского комиссариата, два — от Военного, два — от Совета профессиональных союзов» один — от Союза металлистов и т. д.). Во главе комиссии стоял президиум из пяти человек. В задачи комиссии входило получение заявок военного и морского комиссариатов, учет имевшихся материалов, распределение заказов по предприятиям.38
С созданием комиссии по восстановлению военной промышленности (в дальнейшем Чрезвычайной комиссии по производству военного снаряжения) развернулась работа во всех секциях петроградского совнархоза и важнейших промышленных предприятиях. В течение октября  — ноября 1918 г. была проведена большая работа по обследованию заводов и фабрик с целью развертывания военного производства. Металлическая секция выявила до 1 млн. снарядов, проверила состояние авиационных заводов. Кожевенные предприятия начали производство амуниции, сапог и ботинок. Стало налаживаться производство пороха на
34 ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 2, д. 4, л. 175.
35 Статистический сборник по Петрограду. Пг., 1922, стр. 40—41.
36 ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 2, д. 154, л. 2.
37 ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 2, д. 4, л. 174.
38 ГАОРСС ЛО, ф. 1578, оп. 23, д. 7, л. 32.


Борьба петроградских коммунистов за развертывание помощи Красной Армии 31
Охтинском заводе. При проведении обследования выявилось, что производство военной продукции могло быть увеличено в значительной степени. Так, Путиловский завод, разрабатывая программу выпуска орудий, предложил довести производство пушек различных систем до, 57—59 в месяц,39 рассчитывая увеличить в 1919 г. до 92—94 штук.40 Одновременно с этим завод мог выпускать снаряды из имевшихся заготовок, проводить оборудование броневых автомобилей «Остин».
Наряду с обследованием заводов стали приниматься энергичные меры по обеспечению военных заводов рабочей силой. В октябре 1918 г. Петроградский Совет издал постановление об обязательном учете рабочих-металлистов, районные отделения Союза металлистов начали проводить учет безработных или занятых не по специальности рабочих. 5 ноября Областной комитет Союза рабочих-металлистов обратился с· призывом ко всем металлистам вернуться на металлообрабатывающие заводы. Благодаря энергичной деятельности партийных организаций и, союза металлистов удалось добиться некоторых сдвигов в обеспечении петроградских заводов рабочей силой. К январю 1919 г. число рабочих в Петроградской губернии увеличилось на 14 тысяч и составило 134 345· человек.41
Некоторых сдвигов удалось достигнуть и в деле обеспечения топливом. Летом 1918 г. совнархоз Северного района организовал добычу торфа, благодаря чему было заготовлено до 5 млн. пудов топлива. В октябре были национализированы Боровичские угольные копи. Осенью поступил уголь из-за границы. Кроме того, в течение лета и осени велись усиленные заготовки дров. В результате принятых мер петроградская промышленность получила около 60 тыс. пудов топлива, что позволило начать выпуск военной продукции.42
Крупнейшие заводы Петрограда были переведены на выпуск военной продукции. Путиловский завод начал выпускать орудия и сумел- довести их производство до 35 в месяц, хотя испытывал серьезную нехватку рабочей силы. В декабре завод выпустил 8 тыс. трехдюймовых шрапнелей и 500 шестидюймовых фугасных бомб. Одновременно с этим завод ремонтировал грузовые машины, выпустил два броненосца.43 На Ижорском заводе в ноябре 1918 г. было возобновлено производство, снарядов и гильз, выпуск бронепоездов. На Балтийском заводе во второй половине 1918 г. был организован ремонт 11 военных кораблей, в том числе «Севастополь», «Гангут», «Полтава», 12 подводных лодок,. 8 пароходов торгового флота и т. д.44
Военные заказы выполняли и другие металлические заводы Петрограда. На заводе «Айваз» был размещен заказ Главного артиллерийского управления на изготовление 431696 штук взрывателей, шла подготовка к изготовлению 300 тыс. штук револьверов системы «Наган».45 На заводе «Рессора» началось изготовление взрывателей и катушек полевого типа. Завод б. «Артур Коппель» начал производство крайне необходимых походных кухонь, двуколок и другого военного имущества.46
39 ГАОРСС ЛО, ф. 1740, оп. 5, д. 52, л. 1.
40 ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 2, д. 87, л. 34.
41 Сб. «Материалы по статистике труда», № 5. Пг., 1919, стр. 33.
42 Статистический сборник по Петрограду и Петроградской губернии. Пг., 1922, стр. 93.
43 Д. А. Коваленко. Работа петроградских рабочих на оборону. «Исторические записки», 1955, № 51, стр. 111.
44 ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 2, д. 27, л. 6.
45 ГАОРСС ЛО, ф. 1740, oп. 1, д. 88, л. 15.
46 ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 2, д. 27, л. 2.


32  Ю. С. Дмитриев
На Сестрорецком оружейном заводе в ноябре 1918 г. начался ремонт винтовок, пулеметов, револьверов.
Текстильная промышленность города начала производство обмундирования для Красной Армии. Текстильная секция совнархоза отпустила до 160 тыс. аршин материи и наладила выпуск изделий на швейных фабриках и мастерских. 1-я государственная швейная фабрика за несколько месяцев выпустила около 60 тыс. шинелей и одеял, фабрика б. Любавского  — около 4 тыс. шаровар и рубашек. В городе за короткое время изготовлено около 17 тыс. комплектов белья. На фабриках «Скороход» и «Победа» было организовано производство обуви. Заводы военной авиации—Рускобалт, б. Щетинина, Лебедева начали изготовление самолетов из имевшихся деталей. На Охтинском и Шлиссельбургском заводах развернулось изготовление пороха.47
В целом на 1 января 1919 г. в Петрограде работало и выполняло заказы фронта около 264 предприятий с общим количеством рабочих 124 610 человек.48 За вторую половину 1918 г. промышленность страны дала Красной Армии 2 тыс. пушек, 900 тыс. винтовок, 3 тыс. пулеметов, тысячи шинелей, гимнастерок, обуви и другого военного имущества. Значительное количество вооружения и снаряжения было произведено на петроградских заводах. Это был подлинный трудовой подвиг рабочего класса страны, сумевшего преодолеть суровые лишения, голод и холод и снабдить армию необходимым вооружением. В. И. Ленин писал, что «история двухлетней беспримерной по трудностям и беспримерной по победам советской борьбы с буржуазией всего мира показала нам со стороны питерских рабочих не только образец исполнения долга, но и образец высочайшего героизма, невиданного в мире революционного энтузиазма и самоотвержения».49
Наряду с проведением мобилизаций коммунистов и рабочих на фронты гражданской войны и организацией военной промышленности петроградская партийная организация уделяла много внимания развертыванию всенародной заботы о красноармейцах и их семьях. Помощь семье красноармейца, подарки, забота о жизни и быте воинских частей  — все это способствовало укреплению морального духа Красной Армии, порождало массовый героизм на фронтах.
Прежде всего Петроградская партийная организация приняла меры по обеспечению семей уходящих на фронт коммунистов и рабочих. Президиум Петроградского Совета в июне 1918 г. принял решение при мобилизации рабочего выплачивать за две недели вперед и эту выплату погашать через заводские комитеты. С целью оказания помощи семьям красноармейцев комиссариаты социальной помощи обязаны были выплатить двухнедельный заработок рабочего.50 В сентябре военная секция Петроградского Совета с целью обеспечения семей красноармейцев решила предложить Военному комиссариату установить такой порядок: выплачивать семьям ту часть жалованья красноармейца, которая будет указана в доверенности.51 В ноябре военная секция разработала проект декрета об обеспечении семей красноармейцев и матросов. Созванное 22 ноября секцией совещание представителей различных организаций обсудило проект декрета и решило направить его на утверждение Совета комиссаров Союза коммун Северной области.52
47 	«Петроградская правда», 1919, 10 января.
48 Д. А. Коваленко. Работа петроградских рабочих на оборону. «Исторические записки», 1955, № 51, стр. 115.
49 	В. И. Ленин. Соч., т. 30, стр. 50.
50 	ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 2, д. 127, л. 1.
51 	ГАОРСС ЛО, ф. 83, oп. 1, д. 1, л. 20.
52 	Там же, л. 53.


Борьба петроградских коммунистов за развертывание помощи Красной Армии 33
Одновременно с решением вопроса о материальном обеспечении семей красноармейцев в Петрограде стали проводиться мероприятия по снятию и полной отмене налогов с семей мобилизованных, обеспечении медицинской помощью.
Большое внимание уделяли партийные организации вопросам улучшения жилищного положения семей рабочих и красноармейцев. В сентябре 1918 г., вслед за Московским Советом, при Петроградском Совете, была вновь создана межрайонная жилищная секция. 21 сентября на, заседании Петроградского Совета было решено: «Давно наболевший, жилищный вопрос может и должен быть поставлен теперь во весь рост, и еще нынешней осенью и зимой рабочие Петрограда должны переселиться из сырых, холодных и темных квартир в лучшие  дома города».53
По всему городу началось создание комитетов домовой бедноты. В задачи этих комитетов входил учет имевшихся квартир и мебели. Придавая особое значение деятельности домовых комитетов, партийные организации уделяли особое внимание их составу. Все коммунисты были обязаны войти в состав домовых комитетов. Расширенное заседание Выборгского РК РКП(б) 3 октября 1918 г. при обсуждении жилищного вопроса приняло решение создать комиссию, из 5 человек, которая должна была в короткий срок разработать план переселения рабочих и семей красноармейцев в новые квартиры. В своей работе комиссия должна опираться на помощь вновь созданного 41 комитета домовой бедноты.54 Жилищная комиссия Спасского РК РКП(б) провела выборы комитетов, добиваясь при этом их пролетарского состава. О размахе проводимой в городе работы можно судить по деятельности Петроградского РК РКП(б), который в октябре избрал 75 домовых комитетов, в ноябре — 430 и в декабре — 318, всего за три месяца — 823 домовых комитета.55
Опираясь на комитеты домовой бедноты, партийные организации начали проводить переселение рабочих и семей красноармейцев в новые квартиры. При этом пришлось столкнуться с такими серьезными препятствиями, как нехватка топлива, мебели, отсутствие средств для переоборудования многокомнатных квартир. Поэтому за три. месяца — сентябрь, октябрь и ноябрь — в новые квартиры было вселено 4 тыс. семей рабочих и краоноармейцев и около 330 квартир еще не было заселено. На расходы по вселению по всем районам было выделено более 205 тыс. рублей.56 Был сделан первый шаг в деле обеспечения рабочих и красноармейцев хорошими жилищными условиями и, несмотря на встретившиеся трудности, достигнуты некоторые результаты и накоплен опыт работы. В ноябре 1918 г. Петроградский комитет дополнил Жилищную коллегию пятью представителями Петроградского совета профессиональных союзов и поручил ей продолжить работу по переселению трудящихся в новые квартиры.
Особое внимание партийные организации Петрограда уделяли такой форме помощи, как сбор и посылка подарков воинам-фронтовикам. Возникновение и развитие такой формы помощи стало возможным благодаря тесному единству фронта и тыла в годы гражданской войны.
Петроградский комитет принял необходимые, меры для обеспечения воинских частей печатной литературой. Так, в июле 1918 г. был отправлен вагон литературы общей стоимостью более 205 тыс. рублей на Уральский фронт. Было налажено периодическое снабжение литерату-
53 «Петроградская правда», 1918, 24 сентября.
54 ЛПА, ф. 2, oп. 1, д. 4, л. 16.
55 ЛПА, ф. 6, oп. 1, д. 4, л. 24.
56 ЛПА, ф. 1, oп. 1, д. 106, л. 4.
3 Вестник Ленинградского университета № 8. 1961 г.


34
Ю. С. Дмитриев
рой и других участков фронта. За время с августа по декабрь 1918 г. на Чехословацкий, Восточный, Южный, Северный и Западный фронты было отправлено и распределено среди стоящих в городе частей более 195 тыс. экземпляров газет.57
Большие трудности представляло удовлетворение нужд фронтовых частей табаком и особенно теплой одеждой. Откликаясь на нужды фронта, 28 августа 1918 г. Петроградский Совет единогласно принимает решение: «1) ассигновать один миллион рублей на подарки братьям-красноармейцам, борющимся на различных фронтах за рабочее дело; 2) призвать рабочих и служащих немедленно начать сбор как деньгами, так и натурой для той же цели».58
Рабочие Петрограда, и в первую очередь коммунисты, горячо откликнулись на призыв Петроградского Совета. Общее собрание совдепа I Городского района приняло решение отчислить в пользу фронтовиков однодневный заработок. В районе был организован прием подарков различными вещами. 6 сентября общее собрание коммунистов Выборгского района выделило на подарки фронту около 3 тыс. рублей.
К 18 сентября в исполнительном комитете Выборгского Совета насчитывалось около 14 тыс. рублей на подарки Красной армии.59 Поступившие подарки регулярно отправлялись на фронт для красноармейцев. Благодаря помощи рабочих Петроград мог усилить отправку подарков, особенно табака, в котором остро нуждался фронт. В октябре 1918 г. Петроградский Совет выделил для отправки на фронт около 500 тыс. папирос и 500 пудов махорки.60
Стремясь расширить помощь Красной Армии, некоторые районные партийные организации стали принимать решения о ежемесячном отчислении средств для посылки подарков. В ноябре Спасский РК РКП(б) провел собрание организаторов партийных комитетов, на котором было принято решение отчислить однодневный заработок на подарки Красной Армии. Подобные решения принимались и в других организациях. Учитывая этот опыт, Петроградский комитет принял решение провести по городу сбор подарков на фронт к Новому году и с этой целью предложил всем коммунистам отчислить свой полдневный заработок. Исполком Петроградского Совета выделял на подарки фронтовикам 5 млн. рублей и на подарки семьям мобилизованных красноармейцев — около 5 млн. рублей.61
Во всех районных организациях были проведены собрания коммунистов, на которых обсуждался вопрос о подарках Красной Армии. 11 декабря коммунисты I Городского района создали районную комиссию по сбору подарков и выделили делегацию на фронт для отправки собранных подарков.62 18 декабря начали сбор средств обуховские коммунисты. 15 декабря решения об отчислении полдневного заработка было принято общим собранием коммунистов Лесновского района. Широкая кампания за добровольное отчисление средств в пользу Красной Армии развернулась среди рабочих и служащих города. Отдельные данные говорят о большом успехе этой кампании. В Спасском районе, например, в течение декабря было собрано около 128 тыс. рублей, закуплено и отправлено на фронт 500 пакетов с подарками.63 Успешно
57 ЛПА, ф. 1, oп. 1, д. 222, л. 20.
58 «Петроградская правда», 1918, 1 сентября.
59 «Петроградская правда», 1918, 21 сентября.
60 ГАОРСС ЛО, ф. 83, oп. 1, д. 1, л. 20.
61 ЛПА, ф. 1,оп. 1, д. 101, л. 11.
62 ЛПА, ф. 1842, oп. 1, д. 74, лл. 17, 19.
63 ЛПА, ф. 11, oп. 1, д. 3, л. 9.


Борьба петроградских коммунистов за развертывание помощи Красной Армии 35
в районе прошел и сбор теплых вещей для Красной Армии. Комиссия собрала до 20 тыс. комплектов теплого белья.64 Фронтовая комиссия при Петроградском Совете сообщала о поступлении 251 373 рублей на подарки Красной Армии.65 Но и эти цифры не являются полными, так как из-за недостатка транспорта значительное количество подарков находилось в районных Советах.
Успех новогодней кампании говорил о тесной связи петроградских рабочих с Красной Армией. В ответ с фронта шел большой поток писем, в которых выражалась глубокая признательность за проявленную заботу и высказывалась твердая уверенность в неминуемой победе дела революции.
* * *
Беззаветное мужество петроградских рабочих и их самоотверженная помощь фронтам гражданской войны имели огромное значение для укрепления Красной Армии. Оценивая заслуги петроградского пролетариата, В. И. Ленин писал: «В день двухлетней годовщины Советской республики первого привета заслуживают петроградские рабочие. Как авангард революционных рабочих и солдат, как авангард трудящихся масс России и всего мира, петроградские рабочие первые свергли власть буржуазии и подняли знамя пролетарской революции против капитализма и империализма».66
Summary
The present paper is concerned with the activity of Petrograd communists on the development of the help to the Red Army during the period of the beginning of the Civil War and foreign intervention.
Special attention is devoted to the revealing of the organization and carrying into effect the mobilization of the workers and communists to the Red Army as well as to the measures of broadening of munition production in Petrograd.
On the basis of the concrete material the author shows the rise and development of such forms of help to the Red Army as the care of the Red Army men families, presents to the front and so on.
64 ЛПА, ф. 1, oп. 1, д. 84, л. 3.
65 «Петроградская правда», 1919, 3 января.
66 В. И. Ленин. Соч., т. 30, стр. 97.
3*


1961 ВЕСТНИК ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА № 8
Д. И. Гутман
БОРЬБА ЛЕНИНГРАДСКОЙ ПАРТИЙНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ ЗА ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЭНЕРГЕТИЧЕСКОЙ БАЗЫ ГОРОДА (1944—1945 гг.)
Бессмертен подвиг Ленинграда в годы Великой Отечественной войны. «Героизм защитников города, — говорил в речи на заводе «Электросила» H. С. Хрущев, — и всенародная помощь сделали Ленинград неприступной крепостью, о стены которой разбились армии фашистских поработителей».1
Героическая защита Ленинграда в годы войны неоднократно привлекала внимание историков. В исторической литературе имеется ряд монографий и статей, посвященных этой проблеме.2 Однако до сих пор осталась малоизученной большая и трудная работа, проводившаяся Ленинградской партийной организацией по восстановлению промышленности города в годы войны и особенно одной из ее решающих отраслей  — энергетики, в значительной степени разрушенной фашистскими варварами.
Дубровская ГЭС им. С. Μ. Кирова и Нижне-Свирская гидроэлектростанция, построенные в 1933—1935 гг., были самыми мощными электростанциями в системе Ленэнерго. Гитлеровцы до основания разрушили их. Электростанции, расположенные в черте города, также понесли тяжелые потери. Только на 5-ю ГЭС в 1941 —1943 гг. было обрушено 3500 вражеских снарядов и 150 бомб.3 За годы войны и блокады мощность электростанций Ленэнерго уменьшилась на 1/3 по сравнению с довоенным уровнем, что привело к значительному снижению выработки электроэнергии.4 Особенно резко упала выработка электроэнергии в зимние месяцы 1941—1942 гг., когда истощились запасы топлива.5
«Война, — указывал В. И. Ленин, — есть испытание всех экономических и организационных сил каждой нации».6
Ленинградские энергетики с честью выдержали это тяжелое испытание. В труднейших условиях блокады они не только поддержали
1 «Ленинградская правда», 1957, 7 июля.
2 Этому вопросу посвящены вышедшие в последнее время (1958—1960) работы: Д. В. П а в л о в. Ленинград в блокаде. 1941 г. (Μ., 1958); А. В. Карасев. Ленинградцы в блокаде (Μ., 1959); П. Р. Шевердалкин. Героическая борьба ленинградских партизан (Л., 1959); С. Беляев и П. Кузнецов. Народное ополчение Ленинграда (Л., 1960); Н. Д. Худякова. Вся страна с Ленинградом (Л., 1960) ; В. Е. Зубаков. Невская твердыня. Битва за Ленинград в годы Великой Отечественной войны. 1941—1944 (Μ., 1960); Ф. И. Сирота. Ленинград — город-герой (Л., 1960) и др.
3 «Вечерний Ленинград», 1947, 4 июля.
4 О 250-летии Ленинграда. Тезисы Ленинградского областного комитета КПСС. Лениздат, 1957, стр. 46.
5 Государственный архив Октябрьской революции и социалистического строительства Ленинградской области (ГАОРСС ЛО), ф. 2076 (Плановая комиссия Ленгорисполкома), оп. 2, ед. хр. 456, л. 1 об.
6 В. И. Ленин. Соч., т. 30, стр. 133.


Восстановление энергетической базы Ленинграда
37
ослабленный энергетический пульс города, но восстановили первые агрегаты Волховской ГЭС им. В. И. Ленина.
23 сентября 1942 г. был осуществлен прорыв энергетической блокады: Ленинград получил электроэнергию с Волховской ГЭС по «кабелю жизни», проложенному по дну Ладожского озера. В результате героического напряжения всех сил и мобилизации всех ресурсов выработка электроэнергии увеличилась в 1943 г. в два раза по сравнению с 1942 г. и равнялась уровню 1927 года.7 В восстановлении энергетической базы Ленинграда можно выделить два периода: период блокады и период после полного снятия блокады. В настоящей статье дается исследование второго периода восстановления сердца промышленности Ленинграда — энергетики.
* *
*
29 марта 1944 г. Государственный комитет обороны принял постановление «О первоочередных мероприятиях по восстановлению промышленности и городского хозяйства Ленинграда». Постановление предусматривало увеличение выработки электроэнергии в 1944 г. до 800 млн. квт-ч. Это могло быть достигнуто в основном за счет восстановления довоенных мощностей городских электростанций.8
Увеличение энергетических мощностей, в свою очередь, потребовало крутого подъема добычи местного топлива. Восстанавливались торфопредприятия «Назия» и «Гатчина».9
Важную роль в мобилизации коммунистов и трудящихся города на выполнение постановления ГКО от 29 марта 1944 г. сыграл пленум Ленинградского горкома партий, проходивший 11—13 апреля 1944 г. Пленум нацелил партийную организацию на скорейшее восстановление промышленности и городского хозяйства Ленинграда.
Пленум указал, что заводь» Ленинграда должны оказать всемерную помощь в деле восстановления электростанций. Пленум призвал ленинградцев направить свой патриотический пафос на борьбу за скорейшее восстановление электростанций, заводов, жилых и общественных зданий.10
15—16 апреля было созвано общегородское собрание Ленинградского партийного актива для дальнейшей детализации всего комплекса вопросов восстановления промышленности и городского хозяйства.
В развитии решений пленума партийный актив уделил особое внимание работе с молодежью, которая составляла 85—90% всей массы рабочих на топливно-энергетических предприятиях.
Актив рекомендовал партийным организациям воспитывать молодежь на лучших примерах работы периода блокады.11 Учитывая тесную зависимость энергетики от бесперебойной работы топливодобывающих предприятий, пленум Ленинградского обкома ВКП(б), состоявшийся с 19 по 22 апреля 1944 г., в свою очередь, мобилизовал коммунистов на восстановление топливной базы.12
7 Ленинградский партийный архив (ЛПА), ф. 25, оп. 2, ед. хр. 4886 [Стенограмма апрельского пленума ГК ВКП (б) 1944 г.], л. 130.
8 Директивы КПСС и Советского правительства по хозяйственным вопросам, т. 2. Гослолитиздат, 1957, стр. 829.
9 Там же, стр. 832.
10 ЛПА, ф. 25, оп. 2, ед. хр. 4880 [Постановление апрельского пленума ГК ВКП(б) от 11—13 апреля 1944 г.], л. 8.
11 ЛПА, ф. 25, оп. 2, ед. хр. 5139 (Стенограмма общегородского собрания партийного актива ленинградской организации 15—16 апреля 1944 г.), лл. 72, 77.
12 ЛПА, ф. 24, оп. 2, ед. хр. 5304 (Стенограмма пленума Ленинградского обкома ВКП(б) от 19—22 апреля 1944 г.), л. 45.


38
Д. И. Гутман
Руководствуясь решениями апрельских пленумов областного и городского комитетов партии, партийные организации электростанций направили всю свою деятельность на их быстрейшее восстановление.
27 апреля 1944 г. состоялось партсобрание 5-й ГЭС им. Красного Октября, призвавшее всех коммунистов и беспартийных к досрочному окончанию восстановительных работ. «Под огнем врага мы уберегли свою станцию, — говорилось в резолюции партсобрания, — тем с большим воодушевлением приложим все силы для полного ее восстановления сейчас».13 Было решено отработать для этого не менее 30—35 часов сверх рабочего времени. Такие же обязательства приняли все рабочие на цеховых собраниях.
Вся массово-политическая работа была посвящена восстановлению станции. В одном из крупнейших цехов № 5 был организован выпуск специального ежедневного бюллетеня о ходе восстановительных работ.
Много труда и энергии партийная организация 5-й ГЭС положила на решение одного из труднейших вопросов, связанного с обеспечением рабочей силой. Некоторые из технических руководителей станции заявили, что без дополнительной рабочей силы нельзя восстановить полную мощность станции. Партбюро осудило эти неправильные взгляды. Во время войны такие настроения могли только лишь затормозить дело подготовки и использования имеющихся кадров, а главное, породить самоуспокоенность. По решению партийной организации на станции развернулась работа по подготовке кадров, в результате которой за год 329 рабочих, в том числе 236 женщин, освоили новые профессии и 380 человек повысили квалификацию. Обучение рабочих проводилось на технических курсах, в стахановских школах, кружках.14
Коммунисты 5-й ГЭС явились инициаторами исключительно важного начинания—совмещения профессий, что во многом разрешило проблему рабочей силы.
Большая работа была также проведена партийной организацией 6-й Волховской ГЭС им. В. И. Ленина по завершению ее восстановления. В августе 1944 г. была введена в действие последняя турбина, и мощность станции достигла довоенного уровня.
Основные работы по восстановлению 6-й ГЭС выполнял трест «Свирьстрой». Но исключительно активное участие в полном возрождении станции принимали эксплуатационники, отработавшие во внеурочное время 10000 часов.15
Следует заметить, что не все партийные организации электростанций развернули напряженную борьбу за восстановление довоенных мощностей. В частности, такое положение создалось на 2-й ГЭС. В связи с этим 30 мая Бюро ГК ВКП(б) приняло решение «О состоянии работ по вводу мощностей на 2-й Ленинградской государственной электростанции в 1944 году».16 В этом решении суровой критике подверглись недостатки работы партийной организации 2-й ГЭС и указывались пути их устранения.
Горком партии потребовал направить всю партийно-политическую работу на выполнение основной задачи—увеличение мощности станции. Парторганизации было указано на необходимость наведения стро-
13 ЛПА, ф. 1139, оп. 2, ед. хр. 25 (Протоколы общих партийных собраний 5-й ГЭС за 1944 г.), л. 62.
14 ЛПА, ф. 1139, оп. 2, ед;. хр. 28 (Годовой отчет о работе парторганизации 5-й ГЭС за 1944 г.), л. 58.
15 ЛПА, ф. 0-1035, oп. 1, ед. хр. 7 (Отчет о работе парторганизации 6-й ГЭС за 1944 г.), л. 2 об.
16 ЛПА, ф. 25, оп. 2, ед. хр. 4967 [Постановление бюро ГК ВКП(б) от 30 мая 1944 г.], л. 2.


Восстановление энергетической базы Ленинграда
39
гого порядка и дисциплины в работе, а также поднятия роли инженерно- технического персонала.
В.  И. Ленин в целом ряде работ и выступлений указывал на необходимость для революционной партии в целом и каждого коммуниста в отдельности уметь критически относиться к работе и быстро исправлять допущенные ошибки.
«К политике и партиям применимо — с соответственными изменениями  — то, что относится к отдельным людям. Умен не тот, кто не делает ошибок. Таких людей нет и быть не может. Умен тот, кто делает ошибки не очень существенные, и кто умеет легко и быстро исправлять их».17
К чести коммунистов 2-й ГЭС необходимо сказать, что они правильно, по-большевистски восприняли справедливую критику и быстро сделали из нее нужные выводы. 2 июня партбюро станции, ознакомившись с решением Бюро ГК ВКП(б), признало его совершенно правильным. 7 июня, проанализировав и обсудив составленный дирекцией план по увеличению рабочей мощности, признало его необоснованным и нереальным: намеченные планом мероприятия не обеспечивались рабочей силой, своевременной доставкой материалов и запасных частей; в плане отсутствовали организационно-хозяйственные мероприятия по улучшению организации производства, механизации трудоемких работ и повышению роли аппарата управления.18
Партбюро предложило директору безотлагательно составить новый план организационно-хозяйственных мероприятий, обеспечивающий наращивание мощности в необходимые сроки. На следующий день, 8 июня, на закрытом партсобрании директор станции доложил коммунистам перечень вновь разработанных мероприятий по наращиванию рабочих мощностей. Партийное собрание предложило директору в развитие этих мероприятий составить график работы с обеспечением материально-технической базы каждого объекта за 15 дней до начала работ. Партийное собрание призвало всех коммунистов и весь коллектив работников мобилизовать все силы и возможности, чтобы увеличить вдвое мощность станции и вывести ее в число передовых предприятий.19
На собрании 20 июня коммунисты обсудили и приняли решение по вопросу об укреплении дисциплины на станции.20
Партсобрание обязало секретарей цеховых парторганизаций организовать непримиримую борьбу с нарушителями дисциплины и бракоделами, максимально используя всевозможные формы и методы общественного воздействия: обсуждение на бригадных собраниях, стенную печать, товарищеские суды, доски бракоделов. 12 июля партсобрание проверило выполнение решения об укреплении дисциплины на станции и еще раз категорически потребовало от секретарей цеховых парторганизаций ежедневно контролировать выполнение приказов директора по вопросу укрепления дисциплины.21
Целеустремленная работа парторганизации по мобилизации коллектива на восстановление станции вскоре дала свои результаты. 29 июля на общестанционном митинге коллектив 2-й ГЭС принял социалистическое обязательство — досрочно закончить реконструкцию кот-
17 В. И. Ленин. Соч., т. 31, стр. 19.
18 ЛПА, ф. 1816 (Смольнинский районный комитет ВКП(б), оп. 4, ед. хр. 334 (Протоколы партбюро 2-й ГЭС за 1944 г.), лл. 82, 88.
19 ЛПА ф. 1816, оп. 4, ед. хр. 452 (Протоколы партсобраний 2-й ГЭС за 1944 г.), л. 62.
20 Там же, л. 69.
21 Там же, л. 73.


40
Д. И. Гутман
лов, расширить топливные склады, капитально отремонтировать железнодорожные пути. Участники митинга обязались отработать в фонд восстановления не менее чем по 25 часов в месяц, охватить производственным обучением 176 человек и повышением квалификации 76 человек.22
Городской комитет партии проявил большую заботу по организационному укреплению партийных организаций энергопредприятий. В августе 1944 г. на 5-й ГЭС был создан партийный комитет. Это решение тогда же было утверждено ЦК ВКП(б). Цеховые партийные организации станции получили права первичных партийных организаций? что подняло их роль и ответственность в восстановлении.23
На основе повышения политической и производственной активности трудящихся росли партийные организации энергетической промышленности. Они принимали в свои ряды передовиков производства. Вот один из них. Электрик П. Трусов прибыл осенью 1944 г. на восстановление Дубровской ГЭС из ремесленного училища. Он очень скоро освоил специальность монтера. Его послали монтировать линию связи Ленинград  —  Дубровка и вскоре назначили бригадиром. На монтаже линии связи он предложил новый способ работы, что дало возможность бригаде в пять раз перевыполнить плановое задание. Партийная организация приняла П. Трусова в ряды Коммунистической партии.24 За счет лучших людей партийная организация 5-й ГЭС выросла в 1944 г. на 88 человек.25
Большую помощь людьми, материалами в восстановлении ленинградской энергетики оказал Центральный Комитет ВКП(б) и Советское правительство. Опираясь на помощь всей страны, Ленинградская партийная организация усилила работу по восстановлению электростанций и энергосетей. 30 июня 1944 г. бюро ГК ВКП(б) приняло постановление «О мероприятиях по восстановлению электростанций и энергосетей Ленэнерго».26
По решению горкома партии все заказы Ленэнерго должны были выполняться заводами Ленинграда в первоочередном порядке.
С большими трудностями встретились восстановители разрушенной Дубровской ГЭС им. С. Μ. Кирова. На станции отсутствовало не только жилье, но необходимый инструмент и самые элементарные предметы домашнего обихода. Первые строители прибыли на Дубровку в июне 1944 г. и занялись подготовительными работами на площадке строительства и территории поселка. Убирались завалы, снаряды, мины, строились землянки, бытовые объекты.
Бюро Горкома ВКП(б) 5 августа 1944 г. приняло решение «О мероприятиях по развертыванию агитационно-массовой и культурной работы на строительстве Дубровской ГРЭС», направленное на всемерное улучшение культурно-бытовых условий жизни коллектива восстановителей. На строительстве были оборудованы звуковая кинопередвижка, книжный киоск, библиотека, радиоузел. Сюда прибыли лекторы горкома партии для проведения агитационно-массовой работы. Горком партии одобрил инициативу ряда заводов, взявшихся сверх плана изгото-
22 «Турбогенератор» (Орган партбюро, завкома, дирекции 2-й ГЭС), 1944, 7 августа.
23 ЛПА, ф. 1139, оп. 2, ед. хр. 28, л. 53.
24 ЛПА, ф. 0-1293, оп. 2, ед. хр. 131 [Мгинский РК ВКП(б). Протоколы заседаний партбюро строительства 8-й ГЭС за 1945 г.], л. 56.
25 ЛПА, ф. 1139, оп. 2, ед. хр. 28, л. 48.
26 ЛПА, ф 25, оп. 2, од. хр. 4981, л. 12.


Восстановление энергетической базы Ленинграда
41
вить для строительства Дубровки аппаратуру радиоузла, радиопередвижку, репродукторы.27
Застрельщиками самоотверженного труда энергостроителей были коммунисты и руководимые ими комсомольско-молодежные бригады. Комсомольская организация 5-й ГЭС создала 37 комсомольско-молодежных бригад. Следуя примеру коммунистов, комсомольцы показывали образцы сознательности и трудового энтузиазма. Например, бригада комсомолки Μ. Ершовой, имея в своем составе вдвое меньше рабочих, чем другие бригады, выполняла полторы нормы.
С помощью партийной организации члены комсомольско-молодежных бригад систематически повышали производственную квалификацию. Партийный комитет и дирекция прикрепили к каждой бригаде технически грамотного руководителя и организовали учебу бригадиров ведущих профессий.28 За работу в первом квартале 1944 г. комсомольская организация 5-й ГЭС получила переходящее Красное знамя обкома и горкома ВЛКСМ.
Комсомольско-молодежные бригады 2-й ГЭС развернули социалистическое соревнование за звание фронтовых под лозунгом: «Будь в
труде, как в бою». Комсомольско-молодежная бригада во главе с коммунистом Μ. Казуниным, выполняя ответственное задание по капитальному ремонту и реконструкции оборудования топливоподачи, показала- пример исключительного трудового героизма, стойкости и самоотверженности. «Очень было трудно, — писала газета «Турбогенератор» о подвиге этой бригады, —  все время находиться на весу; В помещении скапливались электросварочные и ацетиленовые газы. Трудно было дышать. Но каждый знал, что он боец на трудовом фронте и отступать. нельзя».20
Двадцать рационализаторских предложении внесла в фонд победы бригада Казунина. Она сэкономила государству 40 тысяч рублей. Так работала вся молодежь станции.
Победителем по итогам социалистического соревнования во втором квартале 1944 г. бюро горкома ВЛКСМ признало комсомольскую организацию 2-й ГЭС.30
Партийная организация 1-й ГЭС добилась участия в социалистическом соревновании в честь 27-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции всех рабочих станций. Коммунисты котельного цеха слесарь В. Иванов и кочегар П. Новиков во внеурочное время отремонтировали решетку и топку котла. Инициативу передовиков подхватил весь коллектив станции. Комсомольско-молодежная бригада· девушек 2-го цеха во главе с К. Назаровой, следуя примеру коммунистов, отремонтировала во внеурочное время грейдер подъемного крана. Для всех рабочих стало законом не уходить с работы, не выполнив суточного задания.31
Комсомольско-молодежная бригада под руководством коммуниста· Л. Леонтьева быстрыми темпами проводила восстановление Лесогорской (Раухиал) ГЭС. В обычных условиях станционные агрегаты· монтируются 4—6 месяцев. На р. Вуоксе сроки были сокращены вдвое. В декабре 1944 г. гидростанция Раухиала дала первый ток.
27 ЛПА, ф. 25, оп. 2, ед. хр. 5006, л. 14.
28 ЛПА, ф. 1139, оп. 2, ед. хр. 26 (Протоколы заседания парткома 5-й ГЭС 25 апреля — 26 сентября 1944 г.), л. 17.
29 «Турбогенератор», 1944, 9 сентября.
30 «Турбогенератор», 1944, 7 августа.
31 ЛПА, ф. 25, оп. 13, ед. хр. 172 [Справки ГК ВКП(б) о ходе выполнения постановления ГКО], л. 3.


42
Д. И. Гутман
В связи с вводом в эксплуатацию второго гидроагрегата на Лесогорской ГЭС горком партии 19 января 1945 г. тепло поздравил энергостроителей с большой производственной победой:
«Ваша новая производственная победа в области восстановления ленинградской энергетики перекликается с великими подвигами, которые совершает Красная Армия, громя немецких захватчиков в их берлоге, и является радостным событием, усиливающим наше экономическое могущество».32
Объединенный пленум Ленинградского обкома и горкома партии, состоявшийся в январе 1945 г., подвел итоги первого года широких восстановительных работ. В 1944 г. мощность электростанции удвоилась за счет реконструктивно-восстановительных работ на городских электростанциях, восстановления полной мощности Волховской ГЭС и пуска двух агрегатов на Раухиала ГЭС.33
Рост выработки электроэнергии обеспечил увеличение выпуска промышленной продукции. Валовой выпуск ее ленинградской промышленностью за 1942 г. составил около 1,4 млрд., за 1943 г. — 2,5 млрд, и за 1944 г. — уже 3,6 млрд. рублей.34 Успешно шло восстановление городского хозяйства и реэвакуация населения. За год население Ленинграда увеличилось на 400 000 человек и составило к началу 1945 года 1100 тыс. человек.35
Достижения ленинградцев в деле восстановления были удивительны по тому времени. Но объем промышленного производства и выработка электроэнергии были далеки от довоенного уровня. Выработка электроэнергии в 1944 г. достигла лишь уровня 1929 года.36 Первые успехи, достигнутые в 1944 г., дали возможность в следующем, 1945 г. решить новые серьезные задачи в Ленинграде. Народное хозяйство страны остро нуждалось в высокоразвитой продукции ленинградской промышленности. План валовой продукции был увеличен для Ленинграда в 1945 г. на 30% по сравнению с 1944 г.37 Рост производства был бы невозможен без увеличения рабочей силы и восстановления городского хозяйства. В связи с этим план предусматривал рост населения города за год на 500 000 человек. Увеличение жилой площади составляло 800 000 кв. метров. Возобновляли работу 108 школ и многие другие культурно-бытовые учреждения.38 Обеспечение такого объема восстановления промышленности и городского хозяйства делали настоятельной необходимостью дальнейшее восстановление энергетической базы города.
Январский (1945 г.) Пленум горкома и обкома ВКП(б) обратил внимание первичных партийных организаций на необходимость усиления массово-политической работы, особенно среди молодежи. «Основной задачей партийных организаций Ленинграда, — указывалось в решении Пленума, — является воспитание нового пополнения рабочего класса в духе лучших традиций ленинградских трудящихся, высокой по-
32 ЛПА, ф. 25, оп. 13, ед. хр. 172, л. 2.
33 ЛПА, ф. 25, оп. 2, ед. хр. 5183, л. 97.
34 Н. Вознесенский. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. Госполитиздат, 1948, стр. 59.
35 ЛПА, ф. 25, оп. 2, ед. хр. 5174 [Стенограмма пленума ГК и ОК ВКП(б) 15— 17 января 1945 г.], лл. 118, 125.
36 ЛПА, ф. 25, оп. 2, ед. хр. 5183, л. 97.
37 ЛПА, оп. 2, ед. хр. 5180 [Стенограмма июльского пленума ГК ВКП(б) 1945 г.], л. 7 об.
38 ГАОРСС ЛО, ф. 2076, оп. 2, ед. хр. 915 (Об основных положениях плана восстановления городского хозяйства Ленинграда на 1945 г.), л. 2, об., 3, 8.


Восстановление энергетической базы Ленинграда
43
литической сознательности, организованности, дисциплинированности и высокой производственной квалификации и культуры».39
Выполняя решение январского Пленума обкома и горкома ВКП(б) 1945 года об усилении массово-политической работы, партбюро Дубровской ГРЭС создало постоянно действующий семинар пропагандистов по обмену опытом работы и методики проведения занятий. При парткабинете работали семинар агитаторов и лекторская группа.40
Большое внимание парторганизация станции уделила местной печати. Редакция станционной газеты «Энергостроитель» слабо мобилизовывала массы на быстрое выполнение планов восстановительных работ. Партбюро, обсудив работу газеты «Энергостроитель», предложило редакции организовать раздел по освещению жизни парторганизации, страничку рационализатора, комсомольскую страничку, страничку технической информации.41
Выполнение решений партбюро резко улучшило работу газеты. Повседневно отражая партийную и комсомольскую жизнь, она способствовала укреплению партийных групп, развитию социалистического соревнования. Учитывая значение газеты для строительства, на котором число рабочих достигло 4000 человек, обком ВКП(б) в июле 1945 г. увеличил тираж «Энергостроителя» до 1500 экземпляров.42
Результатом правильно проводимой линии всемерного усиления партийно-массовой работы явился рост политической и трудовой активности строителей.
Авангардная роль в развитии социалистического соревнования принадлежала коммунистам, личным примером вдохновляющим строителей на быстрейшее восстановление станции.
Главный инженер строительства Дубровской ГЭС талантливый руководитель, лауреат Сталинской премии коммунист П. Сапожников всю свою энергию, знания и опыт приложил для улучшения организации работ на стройке. Коммунист К. Служанин, работая на монтаже топки, систематически перевыполнял нормы выработки.43 И таких примеров было много.
Коллективу Дубровской ГЭС за успешную работу в течение 12 месяцев подряд было присуждено переходящее Красное знамя Государственного комитета обороны.
Рабочие ленинградских заводов обеспечили срочное выполнение заказов Дубровской ГЭС. Комсомольская организация 1-го цеха Металлического завода решила взять шефство над турбиной для Дубровской электростанции, объявив ее комсомольской. Комсомольцы 1-го цеха обратились ко всей молодежи завода — оказать всяческую поддержку и помощь в выполнении правительственного заказа.44
В ответ на успехи Советской Армии коллективы цехов обещали ускорить выпуск турбины на четыре месяца раньше правительственного срока. Патриотической заботой о восстановлении турбины был охвачен весь завод. Бригады сборщиков и слесарей стали на фронтовые вахты. Большинство деталей для восстанавливаемой турбины было сделано руками коммуниста, замечательного фрезеровщика, ныне Героя Социа-
39 ЛПА, ф. 25, оп. 2, ед. хр. 5172, л. 7.
40 ЛПА, ф. 0-1293, оп. 2, ед. хр. 131 (Планы работы и протоколы заседаний партбюро строительства 8-й ГЭС), л. 20.
41 Там же, л. 27.
42 ЛПА, ф. 24, оп. 2, ед. хр. 5631 [Постановление бюро ОК ВКП(б) от 27 июля 1945 г.1, л. 7.
43 ЛПА, ф. 0-1293, оп. 3, ед. хр. 39, л. 129.
44 «Сталинец» (орган парткома, завкома и заводоуправления Металлического завода), 1944, 30 октября.


44
Д. И. Г ι/тман
листического Труда, депутата Верховного Совета СССР А. Бородулина. Он большинство деталей выполнил без разметки, но точно по чертежам. Много изобретательства в работе проявил участок сборки во главе с инженером В. Гарбузовым. Он ускорил сложный процесс центровки турбины.45 Коллектив Металлического завода выполнил ответственное задание: 29 ноября 1944 г. паровая турбина мощностью в 50 000 квт была восстановлена.
Усилия строителей и рабочих ленинградских заводов увенчались замечательной трудовой победой. 30 декабря 1945 г. Дубровская ГЭС дала Ленинграду промышленный ток.46
Значительно сложнее обстояло дело в начале 1945 г. с восстановлением Нижне-Свирской ГЭС. Восстановительные работы на станции разворачивались крайне медленно. Из-за отсутствия жилой площади строительство испытьивало острый недостаток в рабочей силе. Партийная организация слабо контролировала хозяйственную деятельность. Партийно-политическая работа не была подчинена выполнению конкретных задач восстановления. Восстановительные работы по шлюзу и главным генераторам отставали от графика.
Партийная организация Лодейнопольского района, на территории которого находится Нижне-Свирская ГЭС, не могла мириться с таким положением на исключительно важной для Ленинграда стройке. Вопрос о неудовлетворительном ходе восстановительных работ на Нижне-Свирской ГЭС обсуждался на пленуме Лодейнопольского РК ВКП(б) 28 февраля 1945 г.47 Пленум потребовал от партийной организации треста «Свирьстрой» прекратить благодушное отношение к недостаткам и ошибкам, допускаемым отдельными руководящими работниками строительства, принять все меры для создания на строительстве атмосферы подлинно творческого труда.48
Это решение Лодейнопольского райкома партии внесло перелом в работу Нижне-Свирской ГЭС. При проверке 15 мая 1945 г. выполнения парторганизацией станции решений пленума бюро Лодейнопольского РК ВКП(б) отметило первые успехи на строительстве.49 План стал перевыполняться, но работа еще не соответствовала большим задачам строительства. Бюро райкома партии указало на необходимость укрепить кадры редакции газеты «Свирский строитель», открыть партийный кабинет, широко развернуть социалистическое соревнование.
Большую помощь строителям Нижне-Свирской ГЭС оказал Ленинградский областной комитет партии. Дважды — 22 июня и 22 октября 1945 г. — обком ВКП(б) выносил решения о мерах, необходимых для ускорения ввода в эксплуатацию двух Нижне-Свирских агрегатов.50 Перед Металлическим заводом и заводом «Электросила» была поставлена задача — досрочно изготовить две турбины и два генератора для Нижне-Свирской ГЭС. Для помощи станции в выполнении строительны« работ был привлечен целый ряд ленинградских заводов и монтажных организаций. Парторгу ЦК партии на строительстве Нижне-Свирской ГЭС обком партии поручил для улучшения жилищных условий и создания постоянных рабочих кадров установить личный контроль за
45 См. «Ленинградская правда», 1944, 2 декабря.
46 См. «Ленинградская правда», 1945, 31 декабря.
47 ЛПА. ф. 0-396, оп. 2, ед. хр. 4 [Лодейнопольский РК ВКП(б). Протоколы и решения пленумов РК ВКП(б) 1945 г.], л. 8.
48 Там же, л. 17.
49 ЛПА, ф. 0-396, оп. 2, ед. хр. 5 [Протоколы заседания бюро Лодейнопольского РК ВКП(б) 1945 г.], л. ПО.
50 ЛПА, ф. 24, оп. 2, ед. хр. 5610 [Постановление бюро ОК ВКП(б) 22 июня 1945 г. л. 9 и ед. хр. 5697 [Постановление бюро ОК ВКП(б) от 22 октября 1945 г.], лл. 1, 2.


Восстановление энергетической базы Ленинграда
45
подготовкой общежитий к зиме и строительством новых домов для работников ГЭС.
Мероприятия, проведенные обкомом и райкомом партии по укреплению партийной организации треста «Свирьстрой», повысили ее боеспособность, что в свою очередь благотворно повлияло на рост трудовой активности строителей. Работники строительно-монтажного треста «Свирьстрой» включились в социалистическое соревнование в честь победы.51
Благодаря трудовому энтузиазму строителей был восстановлен такой важный объект, как шлюз Нижне-Свирской плотины, что обеспечило, начиная с четвертого квартала 1945 г., бесперебойную навигацию. На самой Нижне-Свирской станции заканчивался монтаж первого гидроагрегата, главньих трансформаторов и распределительного устройства. Заканчивался также и монтаж высоковольтной линии передачи Свирь  —  Ленинград, протяженностью в 240 километров.52
В 1945 г. ленинградская промышленность достигла крупных успехов в восстановлении довоенного уровня производства. Валовая стоимость продукции, произведенной за год ленинградской промышленностью, превзошла плановые предположения.53
Весьма велика была в этих успехах роль ленинградских энергетиков, широко шагнувших вперед в трудном деле возрождения энергетической базы. Выработка электроэнергии выросла за 1945 год на 69%.54
Реальные результаты самоотверженного труда энергетиков ощутило в 1945 году все население Ленинграда. Повышение удельного веса гидростанций в системе Ленэнерго (пуск четырех агрегатов на Вуоксинском каскаде) дало возможность увеличить отпуск электроэнергии для освещения квартир трудящихся с 5 до 15 гвт-ч в сутки на одну семью.55
Таким образом, в результате двух лет восстановительных работ выработка электроэнергии увеличилась в три раза. Тем самым было обеспечено снабжение энергией промышленности в годы войны и заложены основы для быстрого возрождения Ленинграда в послевоенные годы.
Summary
The article throws light on one of the pages of the Great Patriotic War — the struggle of the Leningrad Party organization for restoring the energetics basis of the city after the full raising of the blockade.
Following the decree of the state Defence Committee (March, 29, 1944) the Leningrad Party organization carried out a large work in order to restore the energetics industry.
The party organizations did their best to help the administration to mobilize works collectives to provide the beginning of the exploitation of the additional energetics powers.
In 1945 the communists carrying out a large political work provided the beginning of the exploitation of the first line of the Dubrovsky electric station named after Kirov and of two aggregates on Vuoxa waterfall.
All this has provided the industry with energy and laid the foundation for the quick restoring of Leningrad in post-war years.
51 «Свирский строитель» (орган партбюро постройкома и управления треста «Свирьстрой»), 1945, 7 августа.
52 «Вечерний Ленинград», 1945, 14 декабря.
53 «Вечерний Ленинград», 1946, 19 марта.
54 ЛПА, ф. 1154, оп. 3, ед. хр. 8 (Протоколы общих собраний парторганизаций Ленэнерго за 1945 г.), л. 52.
55 ЛПА, ф. 25, оп. 2, ед. хр. 5280 [Постановление бюро ГК ВКП(б) от 28 апреля 1945 г.], л. 15.


1961 ВЕСТНИК ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА № 8
Μ. А. Столяренко
АНГЛО-РУССКИЕ СОГЛАШЕНИЯ О СЕВЕРНЫХ ПОРТАХ РОССИИ в годы первой мировой воины
В начале первой мировой войны австро-германской коалиции удалось, как известно, закрыть выходы из Балтийского и Черного морей и лишить тем самым Россию главных путей сообщения с союзниками по Антанте. В поисках новых путей для связи с союзниками Россия приступила к оборудованию северных портов и организации через них перевозок военных и других грузов по иностранным поставкам. Северные порты (Архангельск, Мурманск, Кемь) приобрели важное военное и экономическое значение.
В организации связи северным морским путем вокруг Скандинавии была заинтересована не только Россия, но и не в меньшей степени ее западные союзники. Англия и Франция остро нуждались в русском хлебе, лесе, различном сырье. Этим путем они рассчитывали также получать русские воинские контингенты для Западного фронта.
В. И. Ленин в докладе о внешней политике на объединенном заседании ВЦИК и Московского Совета 14 мая 1918 г. справедливо указал на заинтересованность Англии и Франции в оборудовании северных портов в годы войны. Он отметил, что англо-французы «вкладывали десятки миллионов на постройку порта (на Мурмане. — Μ. С.), чтобы обеспечить свой военный тыл в их империалистической войне против Германии».1
Для Англии и Франции проблема обеспечения русского тыла была вопросом большой стратегии. Победа над Германией в огромной мере зависела от того, в какой степени удастся им использовать людские и материальные ресурсы России. Вместе с тем Россия была не только союзником по войне с австро-германской коалицией, но и сама служила ареной империалистической борьбы между англо-французским блоком и Германией. Пользуясь ослаблением своей союзницы; Англия и Франция стремились еще более внедриться в ее экономику, окончательно закабалить ее.
В северных портах империалисты Англии и Франции видели одно из средств удержания России в войне. Они стремились получить их в свои руки в качестве своего рода залога на случай выхода России из войны сепаратным путем. Северные порты обеспечивали им доступ в страну, притом почти единственный, чтобы отстаивать в ней свои империалистические интересы.
Вопрос о русских северных портах и морских путях сообщений — это важная часть проблемы взаимоотношений между Россией и западными союзниками в годы войны. Эти взаимоотношения нашли свое отражение в двух секретных соглашениях между Англией и Россией, заключенных 26 апреля 1916 г. и 13 февраля 1917 г.
1  В. И. Ленин. Соч., т. 27, стр. 344.


Англо-русские соглашения о северных портах России
47
Некоторые советские историки, в частности А. Л. Сидоров2 и. Д. С. Бабичев,3 касались одного из них. Однако упомянутое соглашение не было предметом их специального исследования. Они останавливались на этом вопросе лишь попутно, а именно — в связи с деятельностью Русского правительственного комитета в Лондоне и иностранными поставками. Второе же соглашение (от 13 февраля 1917 г.) вовсе не получило освещения в советской литературе.
Что касается работ западных буржуазных авторов (в том числе и мемуарной литературы), рассматривающих в той или иной степени вопрос о деятельности русских северных портов во время войны 1914—1917 гг., то они в большинстве своем тенденциозны. В них, в частности, преувеличиваются размеры поставок союзников в Россию. Так, например, Ллойд Джордж пишет, что будто бы только в течение 1917 года союзники доставили в Архангельск и Мурманск свыше двух миллионов тонн военных материалов,4 тогда как в действительности их было привезено около 700 тыс. тонн, т. е. почти в три раза меньше. В то же время умалчивается об обратных перевозках из России в союзные страны хлеба и других ценных грузов.5
В настоящей статье автор делает попытку дать краткое, но систематическое изложение вопроса об англо-русских соглашениях о северных портах, опираясь преимущественно на архивные материалы6
* *
*
В силу экономической отсталости страны царскому правительству с самого начала войны потребовалось заказывать для армии за границей винтовки, патроны, пушки, снаряды, автомашины и другую боевую технику, а также ввозить для промышленности машинное оборудование, металлы, топливо. Чтобы обеспечить доставку импортных грузов морем в северные порты, а также вывоз экспортных товаров, а в дальнейшем и перевозку войск, царское правительство начало оборудовать порты в Романове-на-Мурмане (впоследствии Мурманск), в Кеми, Сороке, улучшать Архангельский порт, создавать ледокольную флотилию, а для охраны морских сообщений — военную флотилию.
Оборудование портов происходило с помощью союзников. России удалось купить или заказать за границей 19 ледоколов и 'пароходов, при-.
2 А. Л. Сидоров. Отношения России с союзниками и иностранные поставки во время первой мировой войны 1914—1917 гг. «Исторические записки». АН СССР, 1945, № 15, стр. 128—179.
3 Д. С. Бабичев. Деятельность русского правительственного комитета в Лондоне в годы первой мировой войны (1914—1917 гг.). «Исторические записки» АН СССР, 1956, № 57, стр. 276—292.
4 Д. Ллойд Джордж. Военные мемуары. Пер. с англ., т. VI. Μ., 1937, стр. 82.
5 См. Ю. Корбет. Операции английского флота в мировую войну. Пер. с англ., т. 3. Μ., 1937, стр. 66—67; Д. Ллойд Джордж. Военные мемуары, т. III, 1935, стр. 354; т. VI, стр. 78, 82, и 83; Морис Палеолог. Царская Россия накануне революции. Пер. с франц. Μ.—Пг., 1923, стр. 23; J. A. Calteг. Economic and Social History of the World War. Allied Shipping Control. Oxford, 1921, p. 140.
G. F. Kennan. The Decision to Intervene. Princeton, 1958, p. 16.
6 Центр, гос. архив Военно-Морского Флота (ЦГАВМФ), фонды: 389 (Дивизия траления Северного Ледовитого океана), 403 (Главн. морское хозяйственное управление), 418 (Мор. ген. штаб), 911 (Охрана водного района Архангельского порта), 1135 (Главноначальствующий г. Архангельска и района Белого моря), 1209 (Комендант пункта посадки войск в Архангельске); Центр, гос. историч. архив СССР в Ленинграде (ЦГИАЛ), ф. 1525 (Главн. упр. по заграничному снабжению); Гос. архив Архангельской области (ГААО), фонды: 3 (Архангельская таможня), 48 (Архангельский торговый порт), 58 (Канцелярия Архангельской таможни); Центральный государственный военноисторический архив, фонд Особого совещания по обороне государства.


48
Μ. А. Столяренко
способленных для плавания во льдах, 22 буксира, 38 подъемных кранов и ряд других предметов портового оборудования, а для мастерских Архангельского порта — новые станки и машины.7
Расчеты за приобретавшиеся суда и оборудование производились в основном за счет займов, полученных от Англии и Франции. Западные союзники России были вынуждены субсидировать строительство северных портов в силу той важной военной и экономической роли, которую они приобрели в ходе войны.
Для Англии и Франции большое значение имел русский экспорт. Именно под их давлением Россия, запретившая в начале войны вывоз за границу хлеба и других продовольственных товаров, была вынуждена снять запрет и пойти на крупные поставки союзникам продовольствия. В 1914 г. через северные порты было вывезено за границу 5 893 тыс. пудов пшеницы, а в 1915 г. во Францию и Англию — 10037,8 тыс. пудов пшеницы, некоторое количество подсолнечного и льняного семени, гороха, фасоли. В следующий, 1916 год вывоз хлеба еще более возрос: одной пшеницы вывезено 13 484 тыс. пудов. Крупным был вывоз других продовольственных грузов — масла, мяса, яиц, крупы и т. д. Только в 1915 г. через Архангельский порт было экспортировано 2. 807 тыс. пудов сливочного масла, 1 404,9 тыс. пудов яиц и много других съестных припасов.8
Немаловажное значение для союзников имел экспорт из России льна, пеньки, кожи, а также лесных материалов, которые по объему стояли на первом месте в вывозе.  Всего в 1914—1917 гг. через северные порты вывезено более 4463 тыс. тонн различных грузов, в том числе 2 869,8 тыс. тонн леса и свыше 618 тыс. тонн продовольственных товаров.9
Наряду с вывозом грузов из России через северные порты союзники перевозили русские военные подразделения.
В результате давления Франции и Англии царское самодержавие пошло на отправку своих войск на Западный и Салоникский фронты. Фактически посылка русских солдат и офицеров во Францию и Грецию являлась расплатой царского правительства за вооружение и боеприпасы, поставлявшиеся союзниками.
Перевозки войск из Архангельска во Францию осуществлялись в 1916, а частично и в 1917 году. С 22 июня по 25 октября 1916 г. было отправлено 33 парохода с войсками, на которых перевезено 35 823 русских солдат и офицеров и 6775 пленных эльзас-лотарингцев и итальянцев  — всего 42  598 человек.10
Через северные порты союзники питали вооружением, снаряжением и боеприпасами Восточный фронт, оттягивавший на себя огромные силы австро-германской коалиции. Это снабжение имело существенное значение для боевых действий русской армии. В северные порты в 1914—1917 гг. были доставлены следующие военные материалы: мотоциклов  — 26 907 шт., велосипедов — 9086 шт., автомобилей и железнодорожных платформ — 14 200, взрывчатых веществ — 219 тыс. тонн.11 Только из Англии и Франции в основном через северные порты в годы
7 Б. Н. Кандиба. Русское портостроительство в период войны 1914—1917 гг. Л., 1924, стр. 236—240.
8 Статистический сборник по Архангельской губернии за 1917—1924 гг. Архангельск, 1925, стр. 632—635; ГААО, ф. 58, д. 1685, лл. 34, 59; д. 1295, лл. 29, 39; ЦГАВМФ, ф. 418, оп. 5, д. 716, л. 3.
9 Статистический сборник по Архангельской губернии за 1917—1924 гг. стр. 632— 635; ГААО, ф. 58, д. 1314, лл. 13, 61; д. 1685, лл. 34, 59, 598; ф. 3, д. 131, л. 3.
10 ЦГАВМФ, ф. 1209, д. 2, л. 12.
11 Статистический сборник по Архангельской губернии за 1917—1924 гг., стр. 640—643.


Англо-руоские соглашения о северных портах России
49
войны доставлено: 769 000 винтовок, 8590 пулеметов, 4381 единица орудий («в пересчете на русскую 3-дюймовую полевую пушку), 15 579 млн. патронов плюс их же на 35 млн. франков пο французскому кредиту, 2649,8 тыс. выстрелов к орудиям средних калибров, 86 750 снарядов крупного калибра, большие партии выстрелов к 3-дюймовым пушкам, дистанционных трубок, взрывателей и другой боевой техники. По подсчетам А. А. Маниковского, доля всего импорта боевой техники для русской армии, осуществлявшегося в основном через Архангельский, Мурманский и Владивостокский порты, составила: по винтовкам — 30%, по пулеметам — более 55%, по орудиям всех калибров 23%.12
Кроме того, для промышленности России союзники поставляли заводское оборудование, металлы, взрывчатое вещество, различное сырье для военного производства, а также топливо.
Всего в 1914—1917 гг. через северные порты было ввезено около 5475 тыс. тонн импортного груза. В том числе примерно 1837 тыс. тонн военных материалов и 2744 тыс. тонн каменного угля и кокса.13
Эти данные убедительно вскрывают абсолютную точность ленинской формулировки о том, что, финансируя портостроительство на Севере России, Англия и Франция обеспечивали свой военный тыл в войне против Германии. В. И. Ленин указал на действительную причину заинтересованности союзников в оборудовании портов. Анализ морских перевозок подтверждает глубокую правоту Ленина.
* *  *
Выдвинутая войной проблема обеспечения работы северных портов потребовала от стран Антанты совместной организации морских перевозок, портовых работ -и охраны морских сообщений. Этот комплекс вопросов был урегулирован двумя соглашениями, заключенными между Россией и Англией: «О необходимых мерах для обеспечения перевозки военных грузов в Россию» от 26 апреля 1916 г. и «О защите торговых путей в северных русских водах» от 13 февраля 1917 г. Но сотрудничество России с Англией в морских перевозках и в охране северных вод началось еще до подписания соглашений.
В 1915 г. в связи с малочисленностью своего торгового флота, а также вследствие беспечности царских властей, не принявших мер к покупке или фрахтованию судов, правительство России было вынуждено передать большинство морских перевозок в руки английской фирмы «Р. Мартенс и К0», взявшей на себя обязательства по фрахтованию пароходов и всей организации перевозок грузов, которые поступали по заказам Англо-русского комитета в Лондоне.11 Привлеченные к перевозкам русские суда были переданы в распоряжение фирмы Мартенса.
В том же 1915 г. началось и сотрудничество России с Англией в деле охраны русских северных вод. В конце мая 1915 г. германский корабль поставил в горле Белого моря минное заграждение. Несколько торговых судов погибли от мин. К борьбе с минной опасностью и в целом к боевым действиям на Северном морском театре Россия оказалась со-
12  А. А. Maниковский. Боевое снабжение русской армии в мировую войну. Изд. 2., т. I, Μ.—Л., 1930, стр. 150, 165, 269, 295—296, 390; т. II, стр. 246—247.
13  Статистический сборник по Архангельской губернии за 1917—1924 гг., стр. 640—643. ЦГИАЛ, ф. 1525, oп. 1, д. 512, лл. 64—68; д. 1059, лл. 49—55.
14  Англо-русский комитет, а с осени 1915 г. — Русский правительственный комитет в Лондоне ведал организацией закупок военных материалов. Самостоятельность комитета была номинальной, так как закупки производились за счет кредитов Англии, которая осуществляла строгий контроль за их использованием.
4 Вестник Ленинградского университета № 8, 1961 г.


50
Μ. А. Столяренко
вершенно неподготовленной: там не было ни кораблей, ни баз, ни береговых укреплений. Только теперь царские власти спохватились и начали создавать партию траления из промысловых судов и судов, купленных за границей. Ждать же с доставкой грузов было невозможно. Требовалось срочно решать вопрос охраны морских путей сообщений. Между русскими представителями в Англии и британским адмиралтейством начались переговоры, в результате которых Англия для боевого траления в северных водах России послала 8 тральщиков. Во главе их был поставлен офицер Берней.
Одним из условий посылки судов адмиралтейство поставило «содержание команд безвозмездно до возвращения в Англию».16 Морской министр России дал согласие на это. Кроме того, русское правительство обязалось обеспечить английских моряков валенками, шапками и другим теплым обмундированием.
Английская партия траления, прибыв в Белое море 25 июня 1915 г., начала очищать фарватер от мин. Она оказала серьезную помощь в обеспечении торговых путей. В эту же работу включались и русские тральщики. К осени 1915 г. в русской партии было уже 16 тральщиков. Царское правительство учредило должность главноначальствующего города Архангельска и района Белого моря, в руках которого была сосредоточена власть над транспортом, портами и военными силами.
Первое время английские тральщики работали под руководством начальника русской партии траления. Однако осенью в результате дипломатического нажима британское адмиралтейство добилось изменения положения. Английская партия траления была изъята из подчинения русскому начальнику. Часть же русских тральщиков передали в подчинение командиру прибывшего на север английского крейсера «Ифигения» коммодору Томасу Кемпу, который назначался старшим морским начальником английских военно-морских сил на Белом море. Ему вверялись траление, осмотр и проводка судов.16
Создалось парадоксальное положение: русские моряки, служа на своих судах и в отечественных водах, оказались в подчинении у иностранных офицеров, которые со всем личным составом находились на содержании у русского правительства. Это не могло не вызвать недовольства. Русское командование неоднократно пыталось добиться пересмотра принятого решения. Но эти попытки были безуспешными.
В 1916 г. участие Англии в морских перевозках России и в охране подходов с моря к северным портам было регламентировано специальным соглашением, предписанию которого предшествовали длительные переговоры.
Еще в ноябре 1915 г. правительство России обратилось к Англин с просьбой о помощи в доставке грузов из США в русские порты в 1916 г. Ведение этих переговоров было поручено начальнику. Морского генерального штаба вице-адмиралу Русину, находившемуся в то время в Англии, и генералу Гермониусу, ведавшему русскими артиллерийскими заказами в Англии, а в дальнейшем возглавлявшему там же Русский правительственный комитет. Ответ от английского правительства последовал сразу же: оно согласится взять на себя перевозку грузов из США, а также из других стран только при условии, если в его распоряжение будут переданы все русские пароходы. Это требование британ-
15 ЦГАВМФ, ф. 418, oп. 1, д. 2496, л. 82.
16 ЦГАВМФ, ф. 418, oп. 1, д. 4367, л. 63.


Англо-русские соглашения о северных портах России
51
ского адмиралтейства аргументировалось необходимостью введения строгой и планомерной системы перевозок.17 Вместе с тем английское правительство указало на факт охраны им морских путей, как на веское основание для принятия его ответного предложения.
Русская буржуазия еще в 1915 г. роптала на правительство за то, что оно, мобилизовав суда у русских пароходств, передало их для эксплуатации иностранной фирме. Хотя правительство и выплачивало судовладельцам ежемесячно огромные суммы, тем не менее они требовали непосредственного участия в морских перевозках, надеясь таким путем еще более увеличить свои прибыли. Они смогли в конце 1915 года добиться согласия правительства не продлять договор с Мартенсом, срок которого истекал в декабре.
Узнав об английском предложении, буржуазия вновь подняла шум. Ее возражения вызвали у правительства колебания, вследствие чего обсуждение английских условий длилось почти шесть месяцев. Оно дважды рассматривалось Советом министров (25 ноября 1915 г. и 12 января 1916 г.), несколько раз обсуждалось Особым совещанием по обороне государства, Особым совещанием по морским перевозкам и другими организациями. Как Совет министров, так и совещания склонялись к принятию предложения. Русский торговый флот мог доставить лишь до 800 тыс. тонн груза, а перевести требовалось свыше 2 млн. тонн. Намерение русского правительства пополнить овой флот покупкой судов наталкивалось на нежелание Англии финансировать эту покупку. Зафрахтовать суда в других странах было уже трудно.
Основным возражением против английского предложения являлось то, что оно принесет ущерб русскому мореплаванию, ущемит «национальное самолюбие» и удостоверит «несостоятельность русского правительства в самостоятельном и целесообразном ведении дел».18 Так, в Особом совещании по обороне государства председатель Государственной думы Родзянко, возражая против английского предложения, заявил, что «сущностью английских домогательств является желание наложить властную руку на наш каботажный и торговый флот. Не меньшее сомнение, — продолжал он,  —  вызывает категорическая угроза английского адмиралтейства, заключающаяся в том, что в случае отказа принять его предложение оно отказывается от охраны наших коммерческих кораблей от нападения неприятеля в открытом море. Возникает естественный вопрос, есть ли это добросоюзническое действие или просто желание ввиду затруднительности положения русского правительства сделать первую попытку к ограничению свободы его действий...»19
Мнение Родзянко целиком поддерживал генерал Гурко. Они считали, что «было бы естественным соглашением с Англией о воспособлении с ее стороны английским торговым флотом перевозке той части наших заказов, на которую не хватило бы русского тоннажа».20 Но британское правительство не согласилось на такую помощь.
В феврале 1916 г. русское правительство направило в Англию для завершения переговоров вице-адмирала Л. Б. Кербера, назначенного начальником отдела морских перевозок.
Пока русские правительственные органы обсуждали английское предложение, со стороны Англии последовали существенные дополнительные условия: передать в ведение английского правительства право
17 ЦГАВМФ, ф. 418, oп. 1, д. 2677, л. 1. — Копия телеграммы А. И. Русина из Лондона морскому министру 18 ноября 1915 г.
18 ЦГВИА, ф. 369, oп. 1, д. 54, л, 158.
19 Там же, л. 162.
20 Там же, л. 164.
4*


52
Μ. А. Столяренко
распоряжаться в северных портах России и запретить частное судоходство в северных русских водах.21 Вслед за тем английское правительство прислало меморандум с текстом соглашения о морских перевозках. Англия, в случае согласия России на выставленные условия, бралась доставить 1850 тыс. тонн груза. Было конкретизировано и предложение о работе портов. «Все устройства в портах, — говорилось в нем, — будут переданы в распоряжение британского правительства». Британское правительство, указывалось далее, назначит в Архангельск «главного морского транспортного офицера», который будет облечен некоторой исполнительской властью. Кроме того, Англия намеревалась назначить своих офицеров в Сороку, Котлас и Вологду «для помощи русским комендантам этих мест и связи их с Архангельском».22
Против новых английских требований, наряду с буржуазией, восстали и царские министры. Министерство торговли и промышленности заявило, что английское предложение неприемлемо «по принципиальным соображениям», что оно может «привести на практике к весьма вредным замешательствам».23 Морской министр И. К. Григорович также считал «предоставление английскому правительству возможностей распоряжаться операциями в Архангельском порту недопустимым».24 Даже вице-адмирал А. И. Русин, который во время переговоров в Лондоне был сторонником принятия английского предложения, теперь категорически высказывался против него.25
Но, конечно, никакие заклинания царских министров и «энергичные» возражения не могли помочь делу. Финансово-экономическая зависимость России от Англии вынуждала самодержавие и в этом частном вопросе идти дальше по пути превращения страны в полуколонию.
Чтобы сделать русское правительство более сговорчивым, Англия прибегла к дипломатическому нажиму. Она пригрозила вовсе отказаться от русских перевозок, если Россия не согласится на ее условия. 9 марта 1916 г. русский генерал Поречкин телеграфировал из Лондона, что «английское правительство настаивает на скорейшем ответе, иначе откажется от своего предложения».26
Вслед затем английское правительство прислало России две ноты, в которых категорически протестовало против намерения последней заключить контракты на разгрузочные работы в Архангельском порту с русскими фирмами и фирмами нейтральных стран, настаивая на передаче этих работ фирме Мартенса. Правительство Англии угрожающе заявило, что оно «не может взять на себя перевозочных операций, не имея голоса в назначении агента» и требовало отложить заключение контрактов до подписания соглашения с Англией.27
По мнению Министерства иностранных дел России, последняя английская нота (от 27 марта 1916 г.) имела «ультимативный характер» и не допускала пересмотра английских условий.28
Давление на зависимую союзницу быстро дало эффект. 22 марта 1916 г. на квартире Григоровича состоялось ответственное совещание, на котором, кроме морского министра, присутствовали военный министр
21 ЦГАВМФ, ф. 418, oп. 1, д. 2677, л. 50. — Копия телеграммы генерала Гермониуса из Лондона от 12 февраля 1916 г.
22 Там же, л. 61. — Перевод меморандума английского правительства.
23 Там же, л. 52. — Письмо министра торговли и промышленности морскому министру от 3 марта 1916 г.
24 Там же, л. 56. — Ответ морского министра от 7 марта 1916 г.
25 Там же, л. 51. — Письмо А. И. Русина военному министру от 24 февраля 1916 г.
26 Там же, л. 75.
27 Там же, д. 4225, лл. 6—8.  —  Копии английских нот.
28 Там же, д. 4525, л. 373.


Англо-русские соглашения о северных портах России
53
Шуваев, министр путей сообщения Трепов и другие высокопоставленные лица. Это совещание приняло английские условия, сделав лишь несколько второстепенных оговорок.
Соглашение было подписано в Лондоне 26 апреля 1916 г. Английское правительство обязалось в течение 25 недель, начиная с 15 мая (нов. ст.), доставить в Архангельск, и частично в Сороку и Кемь, 2 млн. тонн груза, из них каменного угля 950 тыс. тонн и военных материалов 1050 тыс. тонн (в том числе из Англии 500, из США 250 и из Франции 300 тыс. тонн).29 Англия должна была предоставить для перевозок необходимый тоннаж, который дополнялся русскими судами, перевозившими грузы из английских портов до заключения соглашения. Пароходы «Добровольного флота» ставились на перевозку грузов из США во Владивосток и северные порты. Грузы из США подлежали доставке в Архангельск и Мурманск только те, которые поступали по заказам, производившимся через банкирский дом Моргана. Заказы, помещенные «непосредственно русским правительством, и частные грузы военного значения» подлежали отправке во Владивосток,30 доставка через который требовала намного больше времени.
Кроме того, британское адмиралтейство обязывалось протралить проходы в Архангельск и обставить его баканами.
За эту помощь правительство России приняло на себя тяжелые обязательства. Оно согласилось закрыть для частного судоходства Белое море, Кольский залив и всю таможенную полосу (т. е. 12-мильную зону) вдоль побережья Ледовитого океана между границей Норвегии и Карскими воротами. В соглашении говорилось: «Только суда, получившие специальные разрешения от русского делегата в Международной комиссии в Лондоне,31 действующего в согласии с Британским адмиралтейством, будут допущены в эти воды».32
Погрузочно-разгрузочные работы в северных портах были переданы в распоряжение адмиралтейства Англии. России удалось лишь отстоять разгрузку каменного угля в Архангельске, причем и здесь пришлось пойти на компромисс: подъем угля из трюма до борта был передан фирме Мартенса, а русской фирме Мордуховича оставлена дальнейшая перегрузочная работа.33 Важным пунктом, который выговорила Англия, являлось ослабление таможенного надзора. Статья 11 соглашения гласила: «Русское правительство примет все меры, чтобы таможенные формальности не препятствовали быстроте работ в портах и по мере необходимости будет отменять таможенный досмотр в портах разгрузки».34
Небезынтересно сравнить соглашение о морских перевозках между Англией и Россией с такими же соглашениями, заключенными в то же время Англией с другими странами из лагеря Антанты. 600 английских океанских судов и значительное число мелких судов прибрежного плавания, общим тоннажем до 250 000 тонн в 1915—1916 гг. перевозили грузы Франции и Италии. Сперва правительства этих стран просто нанимали эти пароходы, и они числились на службе Франции и Италии.35 Затем порядок использования английских судов был определен соответ-
29 ЦГАВМФ, ф. 418, oп. 1, д. 2677, л. 107—111. —Текст соглашения.
30 Там же, д. 4525, л. 204.
31 Международная комиссия по снабжению—орган английского правительства, ведавший заказами союзников в Англии (А. Л. Сидоров. Отношения России с союзниками. ., стр. 147).
32 ЦГАВМФ, ф. 418, oп. 1, д. 2677, л. 110.
33 Там же, д. 4525, лл. 188, 198.
34 Там же, д. 2677, л. ПО.
35 J. A. Calter. Economie and Social History of the World War. Allied Shipping Control. Oxford, 1921, p. 137.


54  Μ. А. Столяренко
ствующими соглашениями Англии с Францией и Италией. Так, по соглашению от 3 декабря 1916 г., подписанному между Францией и Англией, последняя обязалась предоставлять Франции определенное количество тоннажа, причем суда эти считались на французской службе, и они целиком управлялись французским правительством. Англия и Франция ежемесячно лишь обменивались информацией об использовании судов. «Соглашения с Россией, — пишет Дж. Солтер, — покоились на совершенно ином основании... Договоры России относительно боевых припасов проводились в жизнь в Лондоне, а не в Петрограде, а корабли нанимались и управлялись, как будто бы эти припасы были британскими...»36
Англо-русское соглашение лишний раз свидетельствовало о низведении России «а положение неравноправного портнера Антанты. При осуществлении этого соглашения царскому правительству пришлось испытать немало горечи. Так, ему было неприятно закрывать северные воды для нейтрального судоходства, поскольку это задевало интересы ряда стран и нужно было открыто объявить, что право на вход в русские территориальные воды будет давать британское адмиралтейство. Но выход из этого затруднительного положения вскоре был найден. 5 апреля 1916 г. русское правительство объявило о запрещении плавания в указанных границах, мотивировав его «опасностью мореплавания» вследствие будто бы «поставленных в них минных заграждений»,37 хотя никаких постановок мин противника после лета 1915 г. там не было. Вместо же того, чтобы объявить, что разрешение на вход в запретную зону выдается в Лондоне русским представителем с согласия английского адмиралтейства, как это устанавливало соглашение, Министерство иностранных дел в опубликованном объявлении заявило, что оно выдается главноначальствующим.38 Так самодержавие маскировало унизительные пункты соглашения.
После этого русское правительство было вынуждено даже на проход своих судов в свои же воды, объявленные запретной зоной, запрашивать в каждом случае согласие английского адмиралтейства. В ноябре 1916 г. русское правительство приобрело в Норвегии 10 буксиров, 12 лихтеров и намеревалось перевести их в Александровск. Однако английский консул задержал их в Тромсе и Варде. Потребовалась длительная переписка и обращение к британскому адмиралтейству, чтобы купленные суда были допущены в русские порты.39 Адмиралтейство давало разрешения на вход в запретную зону с большой неохотой. Совещание по морским перевозкам при Временном правительстве в марте 1917 г. отмечало, что «в последнее время такого рода разрешения встречают со стороны) английского адмиралтейства затруднения».40
Закрытие северных вод было отрицательно воспринято как Францией, так и США. Правительство Франции пыталось добиться пересмотра режима плавания в северных водах. Французские империалистические круги не желали отставать от своих британских собратьев. Чтобы не допустить усиления преобладающего влияния англичан, они предложили учредить для северных портов «союзническую» комиссию 41 по вопросу работы портов.
36 J. А. Сaltег. Economic and Social History of the World War. Allied Shipping Control. Oxford, 1921, p. 137.
37 ЦГАВМФ, ф. 418, oп. 1, д. 1946, лл. 66 и 69.
38 Там же, д. 4225, л. 123.
39 Там же. д. 2265, л. 31.
40 Там же, оп. 2, д. 633, д. 49.
41 Там же,.оп. 1, д. 1944, л, 14; д. 2677, л. 74. — Телеграмма русского военно-морского агента в Париже Дмитриева от 5 февраля 1916 г.


Англо-русские соглашения о северных портах России
55
Специальная комиссия во главе с французским сенатором Милоном разработала целую систему предложений, названных «рекомендациями». Эти «рекомендации» предусматривали введение в портах России тройной школы таможенных тарифов, причем их ставки должны были определяться не русским правительством, а специальной франко-русской комиссией, советовали беспрепятственно пропускать в Россию французских коммерсантов, предоставить им право на организацию в России частных складов товаров 42 и т. д.
Однако такого рода планы империалистов Франции оказались уже запоздалыми. Некоторые из них царское правительство вежливо отклонило, а рассмотрение остальных затянуло, так и не успев ответить до момента Февральской революции.
Правительство США также было недовольно установлением запретной зоны в северных водах. Из-за закрытия портов правительство Америки, вступая в войну, отказалось помочь России в охране морских сообщений в Баренцевом море.43
В период подготовки соглашения с Англией русское морское командование считало английское предложение назначить в Архангельск своего транспортного офицера с распорядительными функциями «чистым недоразумением».44 Однако теперь оно было вынуждено мириться с созданием в портах английской администрации. В штаб главноначальствующего был назначен «главный морской транспортный офицер» коммандер Бивен. Его штаб сперва состоял из четырех офицеров, затем он пополнился еще семью офицерами и шестью инженерами и чиновниками. Двоих из прибывших назначили в Кемский порт для руководства портовыми работами и движением судов. Осенью 1916 г. штат английских офицеров назначается в Романов.
Наряду со штабом Бивена в Архангельске существовал второй английский штаб во главе с коммодором Кемпом, который являлся помощником главноначальствующего города Архангельска и района Белого моря. Кемп и подчиненные ему офицеры руководили действиями британских военно-морских сил в северных водах и подчиненных им русских тральщиков. В мае 1916 г. английским офицерам на Севере было предоставлено право носить погоны русской службы.45
Правительство Франции направляло своих офицеров в северные порты, но, конечно, в меньшем числе. В мае 1916 г. русский Морской генеральный штаб согласился с назначением в штаб главноначальствующего французского офицера резерва Этьена Дю-Кастель, до этого работавшего начальником порта Дюнкерк. Целью этого назначения, как указывалось французским правительством, являлось улучшение перевозки военных материалов из Франции в Россию. В Архангельске находились и некоторые другие французские офицеры.
С передачей Англии права распоряжаться погрузочно-разгрузочными операциями, таможенный надзор за экспортом и импортом в Архангельске сильно ослаб. Архангельский биржевой комитет признавал, что «таможенные формальности сведены до минимума, граничащего с полным отсутствием их».46 В 1916 г. выявилось, что через порт происходит
42 П. А. Николаев. Отклики на Парижскую экономическую конференцию 1916 г. во Франции, Англии и России. Сб. «Из истории империализма в России». Изд. АН СССР, 1959, стр. 395.
43 ЦГАВМФ, ф. 418, oп. 1, д. 4652, л. 7.  — Копия телеграммы русского посла Бахметьева от 31 марта 1917 г.
44 Там же, д. 4225, л. 32. — Телеграмма генерала Гермониуса из Петрограда русскому послу в Англии Бенкендорфу от 11 марта 1916 г.
45 ЦГАВМФ, ф. 1135, oп. 1, д. 106, л. 32.
46 ЦГИАЛ, ф. 95, оп. 20, д. 709, л. 63.


56
Μ, А. Столяренко
незаконный вывоз за границу драгоценных металлов, в частности платины в Англию. Председатель Русского правительственного комитета генерал Гермониус сообщал из Лондона, что из Архангельска суда вывозят в среднем на 15% больше леса, чем то количество, которое указывается в документах.47 Частым явлением и Архангельске были такие нарушения законов таможни, как «несходство грузов с документами».
О частых нарушениях таможенных правил говорит и большое количество штрафов, налагавшихся в Архангельском порту. Больше всего штрафов накладывалось за «несходство грузов с документами». Однако эти штрафы, как правило, не взыскивались. Они обычно снимались царским, а затем Временным правительством. Так, в 1916 г. по ходатайству английского транспортного офицера Родерика Дэй с 23 капитанов пароходов фирмы «Р. Мартенс и К0» был снят штраф в общей сумме 1 303 170 руб., а в апреле 1917 г. с ряда английских капитанов снят штраф в сумме 4 717 063 руб.48
* *
*
В начале 1917 года между Россией и Англией начались переговоры по вопросу защиты торговых путей в северных водах в предстоящую кампанию. Переговоры происходили в Петрограде и Архангельске. С английской стороны их вел адмирал Томас Μ. Джеррам, только что смешенный после Ютландского сражения с поста командующего эскадрой линейных кораблей и посланный в Россию в составе специальной делегации на Петроградскую конференцию стран Антанты. Джеррама сопровождали два английских морских офицера. С русской стороны переговоры вели чины Морского генерального штаба и командующий флотилией Северного Ледовитого океана вице-адмирал Л. Б. Корвин (Кербер). В отличие от предыдущего договора проект нового соглашения, касавшийся чисто военных вопросов, не вызвал острой полемики.
Окончательный текст соглашения был подписан 13 февраля 1917 г. в Петрограде.49 В нем были сформулированы задачи русской флотилии на кампанию 1917 года, в которой к этому времени было уже свыше 50 кораблей. В связи с недостаточностью корабельного состава флотилии Англия, идя навстречу просьбам России, согласилась держать в северных водах 1 линейный корабль, 3 крейсера, 4 дозорных судна, 23 траулера, 4 дрифтера, 2 яхты. Кроме того, адмиралтейство предполагало прислать 4—5 специальных судов для борьбы с подводными лодками и 4 английские подводные лодки.
На английские военно-морские силы возлагались задачи: 1) наблюдение за подходами к Иокангскому рейду и встреча идущих туда судов и 2) охрана и траление вдоль западного фарватера через горло Белого моря и проводка по нему судов.
Для выполнения их английские силы пополнялись шестью или восемью» русскими тральщиками.
На русскую флотилию возлагалась задача охраны морских путей вдоль Мурманского берега—от норвежокой границы до острова Кильдин, конвоирование торговых судов до Иоканги, оборона Кольского залива, охранная служба западнее полуострова Рыбачий и в Белом море. В свою очередь Англия выделяла часть своих кораблей в помощь русской флотилии для охраны морских путей в Кольском районе.50
47 ЦГИАЛ, ф. 1525, д. 1033, л. 68.
48 ГААО, ф. 58, д. 894, лл. 167—170, 791.
49 ЦГАВМФ, ф. 418, oп. 1, д. 4353, лл. 42—46.
50 Там же, лл. 43—45.


Англо-русские соглашения о северных портах России
57
Текст соглашения от 13 февраля 1917 г., названного «Решениями, принятыми в объединенном совещании по вопросу о защите торговых путей в северных русских водах», после подписания в Петрограде был послан на утверждение в Лондон. Адмиралтейство одобрило его, но сделало существенные оговорки. Оно указало, что английские суда будут посланы в русские воды «лишь тогда, когда они по обстановке смогут быть там использованы столь же выгодно, как в отечественных водах», и что они «могут быть возвращены обратно, если того потребует усиленная деятельность неприятельских подводных лодок».51 Фактически эти оговорки сводили на нет все обязательства британского адмиралтейства.
Правда, Англия прислала свои корабли почти в том составе, в каком предусматривалось соглашением, но они в любой момент могли быть отозваны, — следовательно, охранявшиеся ими районы в этом случае остались бы беззащитными. К тому же Россия нуждалась не только в присылке английских кораблей. Судовой состав русской флотилии был далеко не достаточен для выполнения стоявших перед нею задач. Поэтому установленный план несения охранной службы был основан «на предполагавшемся приобретении» за границей «новых посыльных судов и. тральщиков».52
Однако в покупке судов, несмотря на обещанное содействие британским адмиралтейством, неожиданно возникли затруднения в кредитах. Англия, субсидировавшая строительство портов, с подозрительностью относилась ко всем планам усиления русского военного флота. Кредитуя создание флотилии, она строго контролировала все расходы и все чаще отказывала России в валюте, особенно когда речь шла о новых судах. Англия не согласилась предоставить кредит для заказа 20 тральщиков типа «Бомбардир», отказала в кредите на оборудование базы в Кольском заливе. Русский представитель в Англии сообщал: «... в заказах мы полностью зависим от доброй воли английского правительства... Адмиралтейство вообще против выпуска новых судов за границу и предпочло бы, чтобы наше Морское министерство приобретало старые суда в Испании, Аргентине, Японии и т. п.»53
Встречались большие трудности в получении кредитов и в США. В телеграмме Морского генерального штаба своему агенту в Лондоне от 14 марта 1917 г. говорилось: «Благодаря затруднениям, чинимым Америкой при покупке судов, а также отказам и задержкам в кредитах на покупку судов, мы не в состоянии сколько-нибудь обеспечить защиту Кольского залива и вообще части северных вод.. .»54
Планы по усилению флотилии Северного Ледовитого океана, предусмотренные англо-русским соглашением, оказались нереализованными. Империалистов Антанты, очевидно, больше устраивала военная слабость России на Севере.
Затруднения в покупке судов привели к еще большему ущемлению суверенитета России в вопросе охраны северных вод.
При Временном правительстве позиции союзников на севере России еще более усилились. Согласно соглашению, старший британский офицер в Иоканге коммодор Хурт командовал восемью русскими тральщиками, а в июне 1917 г. под нажимом Кемпа под начало Хурта были отданы все русские тральщики. Таким образом, больше половины кораблей флотилии оказались в подчинении у английского командования. Алек-
51 ЦГАВМФ, ф. 418, oп. 1, д. 4353, л. 57.
52 Там же, д. 4657, л. 10.
53 Там же, д. 2501, л. 29.
54 Там же, д. 4367, л. 239.


58
Μ. А. Столяренко
сандровск и Иоканга все более превращались в базы английского флота. В Кольском заливе английские офицеры в оперативном отношении подчинялись русскому старшему морскому начальнику. Однако с весны 1917 г. эта формальность была отброшена, и действия англичан стали самостоятельными. Морокой генеральный штаб констатируя самоуправство Кемпа, с сожалением признавал, что «с этим приходится считаться... ибо хозяева положения в настоящий момент англичане, а не мы».55
Следовательно, и соглашение от 13 февраля 1917 г.  привело к еще большему усилению позиций Англии на северном русском морском театре. Власть командования союзников простиралась намного дальше, чем это предусматривали официальные соглашения.
Англо-русские соглашения о северных портах в период первой мировой войны привели к усилению зависимости России от союзников. Они явились шагом к превращению Севера страны в сферу колониальной политики западных империалистов. Планы колонизаторов были сорваны Великой Октябрьской социалистической революцией, спасшей нашу страну от нависшей над ней экономической и национальной катастрофы.
Англо-русские соглашения о северных портах способствовали захвату союзниками ключевых позиций на Севере России. Это облегчило им возможность начать после Октябрьской революции вооруженную интервенцию против молодого Советского государства.
Summary
The article deals with two Anglo-Russian Agreements: — “Memorandum of Agreement between the Russian and the British Governments as to the necessity Procedure to be established in order to ensure Transports of Munition to Russia” of 26 April 1916 and ‘‘Memorandum of Conclusions reached at a Joint Meeting held to consider Questions touching the Defence of Shipping in Northern Russian Waters” of 13 February 1917.
These Agreements consider the questions of operation of Northern Ports of Russia (Archangel, Murmansk, Kem) in the years of the World War I, conditions of shipping in territorial waters in the North of Russia, Russian sea-transport and the defence of sea communications.
On the base of Archiv Documents the author elucidates the importance of Northern Russian Ports for the import of Munition and other cargoes and for the export of grain, flax, and different raw materials to the Allied Countries; he describes the negotiations between Russian and British Governments and discusses the contents and the fulfilment of these Agreements.
55 ЦГАВМФ, ф. 418, oп. 1, д. 4627, л. 71.


1961 ВЕСТНИК ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА № 8
Н. И. Яковкина
ВНЕШНЯЯ ТОРГОВЛЯ АРХАНГЕЛЬСКОГО ПОРТА В НАЧАЛЕ XIX ВЕКА (1801 — 1807 гг.)
История Архангельского порта, одного из главнейших центров русской северной торговли, естественно не могла быть обойдена вниманием исследователей. Правда, специальных работ по этому вопросу не так много.1 Однако отдельные сведения об архангельской торговле содержатся в целом ряде исторических, географических и экономических работ о северных областях России.
Историков обычно привлекает ранний период жизни Архангельского порта, предшествующий освоению балтийских портов. Более же поздний период его истории единодушно признается исследователями периодом регресса и освещается очень бегло. Думается, однако, что следует говорить не только об общем упадке северной торговли в первые годы XIX века, но и об изменении ее характера.
Для того, чтобы правильно понять специфику этих изменений, следует обратиться к рассмотрению архангельского вывоза и ввоза.
В 1801—1807 гг. из архангельского порта вывозились: рыба соленая и сушеная, говяжье сало, перья птичьи, струя бобровая, оленьи рога, меха (беличьи, песцовые, лисьи, бобровые), лес, поташ, рожь, пшено, юфть, полотна, пенька, свечи, мясо, смола.2
По сравнению с началом XVIII века в начале XIX века ассортимент вывозимых товаров стал значительно беднее.3 Совершенно отсутствуют товары, привозившиеся к Архангельску из отдаленных районов России — Сибири, низовьев Волги, побережья Черного моря и Китая.
Архангельский вывоз начала XIX века ограничивался продукцией самой Архангельской и соседних с ней губерний. По свидетельству неизвестного исследователя Архангельской губернии, записки которого были обнаружены в дерптском архиве в начале XX века, в 1801 — 1802 гг. архангельская «торговля с европейскими народами производится ныне собственными, своими — Вологодской, Вятской, Пермской губерний — продуктами и товарами, доставляемыми к сему порту по течению рек Двины, Ваги, Кокшенги, Вологды, Верхней и Нижней Сухоны, Лузы, Югу, Сысолы и Вычугды». Рыба и пушнина в Архангельск, указывается дальше в записке, поставлялась жителями г. Мезени, Кеми, промысловыми артелями с Новой Земли; крестьяне
1 С. Ф. Огородников. Очерк истории города Архангельска в торгово-промышленном отношении. СПб., 1890; Его же. История архангельского порта. СПб., 1875; К. Молчанов. Описание Архангельской губ. СПб., 1813; Д. К. Зеленин. Архангельская губерния в начале XIX века. Памятная книжка Архангельской губ. на 1907 год; И. Верещагин. Очерки Архангельской губернии. СПб., 1849, и др.
2 ЦГИАЛ, ф. Департамента министра коммерции, № 13, оп. 2, д. 780, л. 10—13 и К. Молчанов, указ, соч., стр. 102.
3 Μ. Д. Чулков. Историческое описание российской коммерции при всех портах и границах от древних времен до ныне настоящего, т. I, кн. II. СПб., 1872, стр. 58.


60
Н. И. Яковкина
Шенкурской округи занимались куреньем смолы на продажу, рожь привозилась из Вятской и Вологодской губерний.4 Эти сведения подтверждаются и донесением директора архангельской таможни этого же периода.5 По мере увеличения торговых оборотов балтийских портов Архангельск терял значение единственного порта России и превращался в пункт экспорта товаров только из северных губерний.
Вывозимые из Архангельска товары отправлялись в Англию, Голландию, Пруссию, Испанию, Португалию, Данию, Швецию.6 Основным покупателем, так же как и в предыдущие годы, оставалась Англия.
В Англию шли из Архангельска лен, семя льняное и конопляное, сало, кожи, щетина, рыба (сушеная), лес. В Данию, Голландию и немецкие порты вывозились главным образом поташ, воск, льняное семя, юфть, сало, пушнина. Сушеная рыба и пшеница экспортировались также в Португалию. Архангельский экспорт находился в значительной зависимости от международной обстановки. Так, борьба Англии и России против Франции в 1798—1799 гг. способствовала увеличению архангельского экспорта. Если сумма его за 1787 г. равнялась 1 671 020 руб., то в 1800 г. она достигала 3 659 303 руб. В 1803 г., когда вновь началась война между Англией и Францией, архангельский вывоз определялся суммой в 4 770 547 руб.7 Объем вывоза из Архангельского порта значительно превышал объем ввоза. По сравнению с серединой XVIII века существенно изменился и состав ввозимых товаров. Основными статьями ввоза в начале XIX века являются: вина, сахар и сахарный песок, кофе, сушеные и свежие фрукты, красители, табак.8 Перестали ввозиться через Архангельск металлы (медь, олово, свинец), парчи, золото и серебро.9
Ввозимые в Архангельск товары почти исключительно распродавались в самой архангельской или соседних губерниях;10 в центральные районы России, а тем более на окраины страны они почти не попадали. Например, в отчетах о Макарьевской и Ирбитской ярмарках за 1806 г. не содержится упоминаний ни об архангельских купцах, ни о товарах, привозимых из-за границы через Архангельск.11
По свидетельству современника, «доставление от Архангельска во внутренние российские города товаров в Москву, на Макарьевскую и Ирбитскую ярмонки по дальнем расстоянии весьма медлительно и убыточно. Так что вдвое дороже нежели от Санктпетербургского порта».12
Это делает понятным то падение привоза в Архангельск, которое наблюдается в первые годы XIX века. Так, в 1803 г. в Архангельск было привезено товаров на 502 505 руб., в 1804 г. — на 388 474 руб., в 1805 г. — на 389 353 руб., в 1806 г. — на 285 733 руб.13
Характерно и соотношение данных вывоза и ввоза по Архангельскому порту. Привоз в Архангельск, равнявшийся в 1802 г. 549 732 руб., составлял только 10% всего оборота торговли (вывоз 4 796 017 руб.),
4 Д. К. Зеленин, указ. соч., стр. 9.
5 ЦГИАЛ, ф. Департамента министра коммерции, № 13, оп. 2, д. 1123, л. 26.
6 Г. Неболсин. Статистические записки о внешней торговле России. СПб., 1835, ч. I, стр. 200.
7 С. Ф. Огородников, указ. соч., стр. 240 и 257.
8 Виды гос. торговли за 1802—1807 гг. СПб., 1802, 1807; К. Молчанов, указ. соч., стр. 102.
9 Μ. Д. Чулков, указ. соч., т. I, кн. II.
10 Г. Неболсин, указ. соч., ч. I, стр. 7.
11 ЦГИАЛ, ф. Департамента министра коммерции, № 13, оп. 1, д. 235, л. 4—5 и Д. 334, л. 3—4.
12 Там же, оп. 2, д. 1123, л. 27.
13 К. Молчанов, указ. соч., стр. 102; С. Ф. Огородников, указ. соч., стр. 257.


Внешняя торговля Архангельского порта в начале XIX пека
61
затем это соотношение еще уменьшается. В это же время по петербургскому порту подобное соотношение приближалось к 45% (привоз — 24 737 000 руб., вывоз — 30 696 000 руб.).
В отличие от вывоза архангельский импорт гораздо медленнее и труднее приспосабливался к новым условиям. Ввозимые товары призваны были удовлетворять потребности только очень узкой прослойки населения. Если производительные силы района были достаточно развиты для обеспечения в той или иной мере архангельского экспорта, то покупательная способность населения была слишком низкой, чтобы заморские товары могли найти на месте сколько-нибудь широкий сбыт.
Изменения, которые произошли в области внешней торговли Архангельского порта, не могли не оказать влияния и на состояние архангельского купечества.
В тесной связи с этим вопросом находится и другой, также неоднократно поднимавшийся в работах, посвященных экономике Архангельского порта, — о роли русского и иностранного купечества во внешней торговле. Большинство исследователей ограничивается только приведением сведений о вытеснении иностранцами русских купцов из сферы внешней торговли. Процесс этот бесспорно и очень наглядно подтверждается источниками. Так, по данным коммерческой статистики, в 1786 г. «30 русских купеческих домов отправляли товары в Голландию, Англию, Францию, Гамбург и Норвегию, в 1791 г. торговали в те же места 32 купеческих дома», к началу XIX века их осталось около десятка. Если в  1760 г. внешняя торговля архангельского порта «почти наполовину производилась русскими купцами», то в 1830 г. Архангельск находился «в сношениях с иностранными портами по отпуску и привозу товаров посредством торговых домов иностранных и иностранных гостей».14
Исследователь Архангельской губернии Пошман в своей тщательной и обильной фактическим материалом работе приводит список архангельских купеческих контор, занимающихся внешней торговлей.
По его данным, таковых в 1802 г. насчитывалось 27, из них 9 иностранных, 18 — русских.15 Участие вышеперечисленных торговых домов во внешней торговле Архангельска было различным. Иностранные фирмы вывозили свыше половины всех экспортируемых из Архангельска. Правда, на основании официальных данных принято было считать, что основная доля вывоза товаров экспортировалась отечественными торговыми домами. Например, по итоговым отчетным данным архангельской таможни, на которые ссылается Пошман в своей работе, участие русских купцов в архангельском вывозе 1802 г. исчисляется суммой в 4 170 016 руб.16 При годовом вывозе в 4 673 604 руб. это составляло 89% всего экспорта.
Однако при проверке этих данных оказывается, что столь большая сумма объясняется включением в число русских купцов таких, как Арнольд и Арнаут Фанбрины (Фан-Брин), Менсендейк, Карл Ловтус, Конрад Дорбекер, Христиан Роде, Петр Гернет, которые были записаны лишь временно в русское купечество. Если их исключить, то доля русского купечества в вывозе падет до 1 838 533 руб., а доля иностранных торговых домов увеличится до 2 622 943 руб.
14 Библиотека хозяйственно-коммерческих знаний. Коммерческая статистика. СПб.. 1839, стр. 11.
15 Ф. Фон-Пошман. Описание Архангельской губернии 1802 года. Архангельск, 1866, стр. 167.
16 Там же, стр. 129.


62
Н. И. Яковкина
Таким образом, на долю иностранных фирм приходилось 59% всего экспорта. В 1802 г. самыми крупными русскими фирмами Архангельска было вывезено товаров:
Василием Савватеевым с сыном  на  106 750  руб.
Алексеем Поповым с сыном  на  183 967  »
Николаем и Степаном Мнтрополовым .... на  243 290  »
Анфилатовым  на  350 837  »
Федором Юдиным  на  411 160  »17
Вывоз остальных русских компании исчислялся суммой от 60 до 5 тыс. рублей. Это такие торговые дома, как Александра Башмакова, Ягодниковых, Машковцевых, Дудина.18
В то же время одна иностранная фирма Фанбрина (Фон-Брина) вывезла товаров на 1 199 994 руб.19 На крупные суммы вывезли архангельских товаров и другие иностранные компании — такие, как Менсендейк, Карл Ловтус, Конрад Дорбекер, Артур Кейли.20
В импортных операциях доля русских компаний была значительно выше, чем в экспортных.
Помимо крупных русских фирм в реализации импортных товаров принимали значительное участие в качестве посредников представители мелкого и среднего архангельского купечества. Ввиду того, что ввозимые товары распродавались сравнительно медленно, в течение 6—12 месяцев,21 крупные компании старались передать сбыт их в руки посредников, которые, по словам директора архангельской таможни, «не из капиталистов бывают, но весьма посредственные торговцы, кои еще и не могут покупать наличными деньгами».22
В начале XIX века в Архангельске существовала значительная группа торговцев, принимавших участие в сбыте импортных товаров в качестве посредников. Иногда ими становились и представители торговых фирм, занимавшихся внешней торговлей, но не выдержавших конкуренции. С течением времени число их возрастает. Обращаясь к приведенным Пошманом же материалам архангельской таможни за 1797—1802 гг., видим, что такие коммерсанты, как Шапкин, Курочкин, Башмаков, Федор Попов и др., вывозили товары за границу лишь в течение одного-двух лет.23 Затем они или разорились, или занялись внутренней торговлей. Интересно сравнить данные 1802 г. с более поздними — 1803 и 1805 гг.
Состав архангельского купечества в этот период можно установить на основании донесений директора архангельской таможни Чернецкого министру коммерции гр. Румянцеву.
В списке наряду с именами купцов имеются заметки о величине их контор и торговых оборотов. Так, против имен уже упомянутых ранее купцов Арнольда Фанбрина и Павла Дудина сделана приписка: «Первых контор в лутчем упражнении». Всего в списке упоминаются 26 купцов; в их число входит 8 крупных русских торговых компаний, 8 иностранных и 9 руских купцов «в среднем упражнении». В донесении же от 1805 г. указываются 9 иностранных торговых контор и 4 русских.24
17 Ф. Фон-Пошман, Указ. соч., стр. 131—135.
18 Там же.
19 Там же.
20 Там же.
21 ЦГИАЛ, ф. Департамента министра коммерции, № 13, оп. 2, д. 1123, л. 27.
22 Там же, лл. 28—29.
23 Ф. Фон-Пошман, указ. соч., т. II, стр. 131—136.
24 ЦГИАЛ, ф. Департамента министра коммерции, № 13, оп. 2, д. 1123, л. 25.


Внешняя торговля Архангельского порта в начале XIX века
63
Сравнение данных 1802, 1803 и 1805 гг. позволяет установить наличие определенных особенностей в процессе формирования архангельского купечества.
Прежде всего, даже на таком узком отрезке времени можно вполне ясно проследить вытеснение русских купцов из внешней торговли Архангельска иностранцами. Действительно, все иностранные фирмы, отмеченные Пошманом в 1802 г., продолжают действовать в Архангельске и в 1805 г. Более того, появляются новые имена; некоторые из этих иностранных купцов в качестве компаньонов входят в уже существующие фирмы, другие — организуют собственное дело. Это—Гембри, Гарисон, Даниель Мекензи. В то же время из русских торговых домов сохраняют прежнее положение только крупнейшие — Поповы, Митрополов, Анфилатов и Дудин. Такие купеческие дома, как вдовы Латышевой с сыном, Юдина, Башмакова, Саватеева, еще принимают некоторое участие во внешнеторговых операциях, но дела их, видимо, пошатнулись. Совершенно исчезают упоминания о таких архангельских купцах, как Ханжины, Ягодниковы, которые еще недавно, в период 1798—1802 гг., вели оживленную торговлю с заграницей.
Таким образом, в развернувшейся борьбе между иностранными и русскими купцами за место и долю прибыли и в архангельской внешней торговле первыми жертвами стали экономически более слабые архангельские торговые дома.
Падение степени участия русского купечества во внешней торговле Архангельска отмечалось всеми авторами, касавшимися этого вопроса. Однако большинство их ограничивалось констатацией этого факта. Лишь в некоторых немногочисленных работах делаются попытки объяснить это явление.
Например, Шавров считает, что «произошла эта перемена вследствие заключения с Англией в 1814 г. пресловутого договора о взаимстве, недобросовестное применение которого к русским судам, приходившим в Англию, было причиной вытеснения русских кораблей из английских портов; постепенное устранение русских судов от доставки русских товаров в Англию, постепенное закрытие там русских торговых контор и открытие английских в России».25 Нельзя, конечно, не учитывать отрицательного значения договора 1814 г. для развития внешней торговли России вообще и архангельского порта в частности, но категоричность подобного утверждения Шаврова все же представляется спорной хотя бы потому, что, по статистическим данным, этот процесс начался значительно раньше 1814 г., во всяком случае он имел место уже в первые годы XIX века.
Другая версия сводилась к утверждению, что решающим ударом, обращенным на архангельское купечество, явился указ 1797 г., уничтоживший пошлинные льготы для отечественных торговцев.26 Этот довод подтверждался как будто бы и статистическими данными. Именно на конец XVIII — первые годы XIX века приходится резкое снижение количества русских торговых домов в Архангельске.
Однако, так же как и в первом случае, не отрицая известного влияния указа 1797 г. на русскую торговлю, нельзя признать такое объяснение исчерпывающим. Ведь указ 1797 г. распространялся не только на беломорские, но и другие порты России. В то же время ни в балтийских, ни черноморских торговых центрах не наблюдается такого
25 И. Шавров. О мерах для развития русского торгового мореходства. Μ., 1895, стр. 22.
26 Библиотека хозяйственно-коммерческих знаний. Коммерческая статистика, стр. 11—12.


64
Н. И. Яковкина
быстрого и массового отказа отечественного купечества от участия во внешнеторговых операциях.
Борьба между иностранными и русскими купеческими домами шла во всех крупных торговых центрах России. Сходная картина наблюдалась и в балтийских портах. Но архангельское купечество в силу ряда местных причин оказалось наиболее слабым. Решающее значение в этом отношении имели недостаточность купеческих капиталов, медленность их оборота, узость внутреннего рынка.
Помимо этих коренных причин были еще обстоятельства, значительно облегчавшие и ускорявшие этот процесс. К их числу относится то привилегированное положение, в котором находились иностранные торговцы в России. Разница в положении иностранных и отечественных купцов усугублялась еще вследствие тех препон, которые чинились русским коммерсантам в иностранных портах.
Например, в Англию — страну, игравшую огромную роль во внешнеторговых связях Архангельска, русским кораблям разрешено было приходить только с русскими товарами. Тяжесть подобного положения легко представить, учитывая природные условия архангельского порта. Судно, вышедшее из Архангельска в Англию, не успевало вернуться в одну навигацию. Приходилось либо зимовать в Англии, что было чрезвычайно невыгодно, либо совершать обратный рейс в какой- либо из русских балтийских портов. В итоге такое судно или тратило на полный рейс около 2 лет, или начинало экспортировать товары из балтийских портов. Именно такое положение представляется при изучении рейсов архангельских торговых судов. Например, в 1805 г. два судна купца Анфилатова, совершившие рейс из Архангельска в Ливерпуль, на обратном пути пошли в Ригу. Судно Алексея Попова, возившее товары из Архангельска в Амстердам, также обратным рейсом направилось в Ригу.27 Все это замедляло товарооборот и значительно снижало торговую прибыль.
Помимо этого в большинстве европейских государств русские торговые суда облагались повышенными пошлинами и корабельными сборами. Это положение действовало в портах английских, французских, голландских, испанских и королевств Сардинского и Неаполитанского, причем в Англии русские суда платили корабельных сборов в два раза больше, чем суда других наций.28
В отечественных портах русское купечество также ощущало привилегированное положение иностранных торговцев. Архангельские купцы неоднократно обращались в департамент коммерции, прося расширить их права и оградить от произвола иностранных конкурентов. Так, в 1805 г. в письме к министру коммерции гр. Румянцеву архангельские купцы писали: «... не благоугодно ли будет попечительному правительству принять для российского купечества охранительные и поощрительные меры: 1) Чтоб на российское имение в иностранном государстве состоящее тамошние купцы без ясных документов. .. арестов не налагали... 2) Напротив того, восстановить в России законное право по имеющимся на иностранных купцов российским купцам налагать аресты на их имение».29
Нужно сказать, что представители крупных архангельских торговых домов очень трезво оценивали создавшуюся обстановку и справедливо полагали, что иностранных конкурентов нужно побороть их
28 В. А. Бутенко. Краткий очерк истории русской торговли в связи с историей промышленности. Μ., 1911, стр. 100.
27 ЦГИАЛ, ф. Департамента министра коммерции, № 13, oп. 1, д. 242, л. 1 и 49.
29 ЦГИАЛ, ф. Департамента министра коммерции, № 13, oп. 1, д. 201, лл. 7 и 8.


Внешняя торговля Архангельского порта в начале XIX века  65
же оружием, т. е. начать торговать по-новому. Сохранились сведения о некоторых попытках в этом направлении. Так, архангельские купцы Митрополов и Анфилатов собирались учредить в Лондоне собственную торговую контору. «Контора сия,  — писали они министру коммерции гр. Румянцеву, — по местному ее там пребыванию, исследывая надобность того края в продуктах России, должна предварительно уведомлять, с чем соображаясь можно б было удержать в России соответственные нуждам тамошнего края цены и не быть обманываемыми от иностранцев».30  Такую же инициативу проявил и другой купец — Юдин, предполагавший организовать торговый дом в Лондоне.31
Эти проекты архангельских купцов были одобрены министром коммерции Румянцевым, испросившим для Юдина ссуду в размере 300 000 рублей.32
Однако подобные попытки были единичными и ие имели успеха, поэтому они не могли оказать сколько-нибудь значительного влияния на развитие архангельской внешней торговли.
Стремясь увеличить свои доходы, архангельские купцы начинают участвовать в промысловых, а иногда и промышленных предприятиях.
Не говоря о судостроительных верфях, которыми владели, например, архангельские купцы Поповы, лесопильных мельницах, якорных и канатных заводах, куда вкладывали средства местные купцы, в XVIII и начале XIX века в Архангельске имели место случаи создания промысловых компаний. Причем в XIX веке эти компании являлись для местного купечества не только вспомогательным средством помещения капитала. Наряду с различными попытками использовать местные богатства края они отражали стремление архангельских купцов расширить внутренний рынок для торговли, увеличить количество и ассортимент вывозимых товаров и, наконец, понизить их себестоимость. Характерно, что в подобных предприятиях принимают наиболее активное участие купцы, занятые внешней торговлей.33
Подобная цель преследовалась и организаторами Беломорской компании, идея создания которой была горячо поддержана министром коммерции гр. Румянцевым. В докладе царю Румянцев рассматривает организацию Беломорской компании как меру, способствующую вовлечению северных областей в сферу внешней торговли: «Со времени царствования в. и. в., — писал Румянцев, — в первый раз в России показалось правило, что плод и самая сила торговли, которую прежде замыкали только в столице и в примыкающих к ней балтийских портах, зависит от разлияния по всем краям государства... Таким образом, сей цепи по пределам России от Архангельска до Петербурга и отсюда до Камчатки и далее простирающейся, не достает только систематически связать другую сторону к Северному океану лежащую ... По сему дабы равно одушевить великий состав, я полагаю на свойственных основаниях сделать заведения на устьях Печоры, Оби и Лены; но сим средствам должно предшествовать назидание Беломорской компании в ее силах».34 Наконец, и в самом «Акте Беломорской торговой компании» 1803 года отмечалось, что наряду с ловом рыбы и промыслом морских зверей задачей компании является отправление «всякого, рода торга внутри и вне России».36
30 	Там же, оп. 2, д. 496, л. 3.
31 	Там же, д. 720, л. 1.
32 	Там же.
33 	С.Ф. Огородников. История архангельского порта. СПб., 1875, стр. 223.
34 	ЦГИАЛ, ф. Департамента министра коммерции, № 13, oп. 1, д. 200, лл. 1—2.
35 	Там же, д. 72, л. 52.
5 Вестник Ленинградского университета № 8, 1961 г.


66
Н. И. Яковкина
Торговый характер Беломорской компании подчеркивался и ее составом. Среди ее членов встречаются имена архангельских купцов, занимавшихся торговлей с Англией, Голландией, Пруссией.
Однако значительных результатов деятельность компании не принесла. Она влачила довольно жалкое существование до 1813 г., когда дело было окончательно ликвидировано.
Организация Беломорской компании была одной из наиболее· крупных попыток архангельского купечества поднять производительные силы края. Кроме этого, в начале XIX века имели место и одиночные предприятия, однако они большей частью терпели неудачу. Характерно, что инициаторами их выступали также в значительной мере крупные купцы, занимавшиеся внешней торговлей.
В 1804 г. уже известный нам купец Ст. Митрополов просил у министра коммерции разрешения на заведение рыбных промыслов на Печоре, а также на добычу точильного камня. Для распространения морского лова в водах Ледовитого океана он предполагал организовать на Новой Земле колонию.36
Кроме того, Митрополовым были сделаны некоторые шаги в деле изучения северных губерний и выявления их природных богатств. В 1805 г. он организовал экспедицию для исследования районов по рекам Вычегде и Печоре. При этом членам экспедиции было дано задание описать не только встретившиеся на их пути реки и селения, но и промыслы и полезные ископаемые. Позднее, основываясь на данных экспедиции, Митрополов предлагал расширить разработки точильного и брусяного камня, залежи которого находились в городе Соплас (Устьсысольский округ Вологодской губернии). Внимание Митрополова привлек и другой факт. При обследовании горы Соплас его служащим Торговкиным был обнаружен на поверхности ее слой каменного угля.37 Однако все эти начинания не получили дальнейшего развития.
Таким образом, даже такой краткий обзор внешней торговли Архангельска позволяет сделать вывод о том, что капиталистические формы развиваются здесь чрезвычайно медленно и вяло. Правда, в начале XIX века наблюдалась и некоторая концентрация купеческого капитала, и вытеснение мелких и средних торговцев в оптовой торговле более крупными, и. попытки отдельных купцов реорганизовать старую систему торговли. Однако ростки новых отношений задерживались в своем развитии из-за отсутствия необходимой экономической основы. Это создавало благоприятные условия для роста иностранных фирм и постепенно привело к концентрации внешней торговли архангельского порта в их руках.
Summary
The article describes the foreign trade of the port of Archangel at the beginning of the nineteenth century and the part taken in it by the Russian and foreign merchants. Characteristics are given to the changes that happened to the foreign trade of Archangel during the development of capitalistic relations in Russia.
36  ЦГИАА, ф. Департамента министра коммерции, № 13, oп. 1, д. 167, л. 4.
37  Там же, лл. 4—11.


1961 ВЕСТНИК ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА № 8
Р. Ф. Михайлова.
К ВОПРОСУ О СОЗДАНИИ НАРОДНОГО ТЕАТРА В РОССИИ В КОНЦЕ 60-х — НАЧАЛЕ 70-х ГОДОВ XIX ВЕКА
Внутриполитический курс царского правительства в 60—70-х годах XIX века характеризовался уже не столько постоянными колебаниями от либерализма к реакции, сколько постоянным сочетанием этих двух принципов. Хотя еще осуществлялись реформы, знаменовавшие определенные сдвиги по пути превращения феодальной монархии в буржуазную, но эти уступки сразу же подвергались всяческим урезкам. Некоторый спад крестьянского движения, расправа с революционно-демократическим движением в стране и, наконец, подавление восстания 1863 года в Польше — все это дало возможность царскому правительству усилить реакционную линию во внутренней политике. С этим был связан приход к непосредственному управлению страной откровенных реакционеров, которые некоторое время, в годы революционной ситуации, вынуждены были оставаться в тени, дожидаясь своего часа. И в этом отношении покушение Каракозова 4 апреля 1866 г. послужило лишь удобным поводом. Однако и в этом реакционном правительстве все же сказывались известные расхождения в вопросах о методах осуществления ряда внутриполитических мероприятий, свидетельствующие об идейном разброде в верхах не только в период революционных ситуаций, но и между ними.
Эти колебания не могли не отразиться на столичной полиции, возглавляемой с 1866 г. бывшим генерал-полицмейстером царства польского Ф. Ф. Треповым, которая в сущности уподоблялась самостоятельному ведомству и непосредственно сталкивалась с трудностями в поддержании общественного порядка в городе, ставшим центром революционного движения в России.
Рост населения Петербурга с 496 000 человек в 1858 г.1 до 667 207 человек в 1869 г.2 за счет притока крестьян и увеличения разночинного сословия, а также формирование рабочего класса как постоянной категории населения усложняли деятельность полиции, которая использовала не только широкую практику террора, сыска, наблю,- дений и цензуры, но и элементы заигрывания с либерализмом, учитывая особенности столичного населения.
В осуществлений общих методов и отдельных мероприятий в руководстве полицией петербургский обер-полицмейстер Ф. Ф. Трепов применял политику сочетания полицейского террора с рядом демагогических мер. В июле 1866 г. петербургские газеты оживленно комментировали начинания полиции по лресечению беспорядков в питейных домах, трактирах и т. п. как «успех» полицейского начальства.3
1  Έ. Карнович. С.-Петербург в статистическом отношении. СПб., 1860, стр. 18.
2 С.-Петербург по переписи 10 декабря 1869 г., вып. 1, стр. 1.
3 См. «С.-Петербургские ведомости», 1866, № 193, 17 июля.
5*


68  Р. Ф. Михайлова
С нескрываемой иронией отзывалась даже либеральная пресса о народных гуляньях на Царицыном лугу летом 1867 г., устроенных по инициативе обер-полицмейстера, пытавшегося снискать себе личную популярность и поднять престиж полиции «покровительством массовым увеселениям».4
В дальнейшем Трепов начинает выступать не только как администратор, заботящийся о внешнем порядке, о борьбе с пьянством и т. п., но он стремится также установить полицейскую опеку над свободным от работы временем «простого люда». В связи с этим новый курс петербургского обер-полицмейстера, был рассчитан на овладение теми средствами, с помощью которых прогрессивные круги общества стремились влиять на широкие массы. Ф. Ф. Трепов ухватился за идею, которая уже распространялась среди русской общественности.
В начале 60-х годов выдвигались некоторые планы создания в столице народных театров (например, проект В. Р. Мордвинова в 1862 г., проект устройства постоянного народного театра в Кронштадте в 1865 г.), однако в это время основное внимание общественности сосредоточивалось на проблеме ликвидации театральной монополии и замене казенных театров частными. В конце 60-х годов идея народного театра получает новое содержание.
В противоположность дорогим, привилегированным императорским театрам народный театр представлялся как общедоступное, дешевое зрелище для малоимущей демократической публики.
Некоторые газеты Москвы и Петербурга спорили о том, где раньше будет народный театр, необходимость которого ощущалась как важная культурная потребность. Некрасовский журнал «Отечественные записки» писал о популярности идеи народного театра: «Можно сказать смело, что публика давно уже решила единогласно, что он (т. е. народный театр) полезен, нужен и должен существовать».5
Газета «С.-Петербургские ведомости» писала о том, что «народный театр в России должен иметь общегосударственное цивилизующее значение».6 Выступая против ложной простонародности, газета призывала народный театр «всеми мерами» приобщать народ к «сокровищнице интеллигенции и творчества», чтобы «будить его душевные силы все новыми и новыми впечатлениями».7
Независимо от голоса общественности в защиту народного театра этой идеей воспользовался петербургский полицмейстер.
13 апреля 1868 г. Ф. Ф. Трепов представил Александру II всеподданнейший доклад с изложением своего плана. Устройство народного театра, по мысли Трепова, должно принадлежать инициативе администрации, т. е. полиции, которой предназначалась особая роль «в нравственном воспитании общества».8 Причем эта самостоятельность в деятельности полиции призвана была освободить народные театры от опеки Министерства народного просвещения, возглавляемого Д. А. Толстым, и духовного ведомства.
Театр расценивался Треповым как «одна из самых действительных мер к нравственному и умственному влиянию на массу».9
Народный театр предполагалось выстроить в центральной части
4 См. «Голос», 1868, № 241, 1 сентября.
5 «Отечественные записки», 1868, т. VI, стр. 253.
6 «С.-Петербургские ведомости», 1868, № 146, 31 мая.
7 Там же.
8 См. Центральный государственный исторический архив Ленинграда (ЦГИАЛ), фонд Министерства императорского двора (ф. 472), оп. 17 доп. ед. .хр. 1942, л. 3.
9 ЦГИАЛ, ф. 472, оп. 17 доп., ед. хр. 1942, л. 4.


К вопросу о создании народного театра в России
69
столицы—в сквере близ Инженерного замка. По предварительным· соображениям полицмейстера воспитательная задача нового театра состояла в представлении поучительных спектаклей на темы понятий о добродетели, гражданском долге, честном труде, бережливости и пр.
Учреждение народного театра рассматривалось Ф. Ф. Треповым, как новая ступень в поднятии нравственного уровня народа, как новая мера к претворению руководящих указаний Александра II «Об уменьшении усилившегося в народе разгула».10 Первоначальный план Трепова ограничивался весьма лаконичным изложением и не имел четкого представления о его устройстве и художественном содержании.
После ознакомления с докладом Ф. Ф. Трепова Александр II поручил министру внутренних дел совместно с министром двора и шефом жандармов обсудить этот вопрос и представить общее заключение. 30 мая 1868 г. петербургский полицмейстер предложил министру внутренних дел А. Е. Тимашеву более подробный проект о создании в Петербурге народного театра. Для составления этого варианта Трепов привлек известного писателя и драматурга гр. В. А. Соллогуба, который был хорошо знаком с положением театральных дел в столице и принимал деятельное участие в разработке проектов театральных реформ 1856—1858 годов.
В отличие от первоначальной мысли об устройстве одного большого народного театра в центре города Трепову казалось более обоснованным предложение Соллогуба о нескольких маленьких театрах, «которые должны находиться в местностях, наиболее заселенных чернорабочим классом».11 Это давало известные удобства для демократического зрителя.
Отдаленность центрального театра, планируемого на 6 тысяч мест, могла сказаться на посещаемости. По мнению гр. Соллогуба нельзя было даже предположить, чтобы на каждое представление сходилось до 3000 зрителей.12 Рассчитывая только на 100 представлений в сезон, поскольку театры бездействовали в летние месяцы и во время постов, годичный сбор мог составить 40 000 руб. при цене 20 коп. за место.13 И этих средств было бы недостаточно для существования театра. Поэтому из финансовых соображений гр. Соллогуб считал полезным «объявить свободу театров» при условии полного контроля за ними со стороны правительства, которое «оставит за собою право строжайшей цензуры и право ограничивать число театров по частям города».14 Этот проект содержал замаскированное предложение о ликвидации театральной монополии, тормозившей прогресс театральной жизни в столицах. Кроме того, с передачей народных театров из ведения Министерства двора в Министерство внутренних дел,15 при сохранении идеологического контроля, устранялась бы опека, вызванная конкурентной борьбой народных и императорских театров в рамках одного Министерства двора.
Основные предложения гр. Соллогуба о сети небольших народных театров, о провозглашении свободы театров полностью разделялись петербургским обер-полицмейстером. Больше того, Трепов ходатайствовал перед министром о предоставлении Соллогубу возможностей заняться не
10 Там же. л. 1
11 ЦГИАЛ, фонд Канцелярии Министра внутренних дел (ф. 1282), оп. 2, ед. хр. 1902, л. 9.
12 Там же, л. 9 об.
13 Там же.
14 Там же.
15 См. там же, л. 10.


70
Ρ. Ф. Михайлова
только более подробной разработкой проекта, но и действительным осуществлением его предложений.16
В этот период устройство городских народных увеселений находилось в зависимости от полицмейстера, который мог привести в исполнение распоряжение многолетней давности и, как утверждала печать, «посадить на мель любого народного увеселителя».17
Ф. Ф. Трепов отказался от практики своих предшественников, стараясь, напротив сделать полицию инициатором устройства народного театра, чтобы создать иллюзию заботы правительства о простом народе. Хотя идея народного театра пропагандировалась как надежное средство против пьянства, как ощутимая конкуренция кабакам и питейным домам, решить успех борьбы за народную трезвость таким путем было, естественно, невозможно. Как правильно отмечал в свое время Н. А. Добролюбов, для ликвидации пьянства необходимо изменить все условия быта низших классов в пользу их материального благосостояния.18 Под видом борьбы с пьянством, служившей только маскировкой, Трепов стремился к захвату идеологических позиций, к отвлечению народа от общественного движения.
Треповский план создания народного театра вызвал широкий обмен мнений в правительственных кругах. Петербургский полицмейстер и начальник III отделения, борясь в сущности за одни и те же цели, стояли на разных точках зрения в решении общей задачи.
Шеф жандармов П. А. Шувалов в записке от 26 мая 1868 г. министру внутренних дел А. Е. Тимашева был обеспокоен тем, что Трепов собирался обратиться к частным лицам, которые взялись бы за постройку театра и содержали его на коммерческих началах.19
Выступая против частной антрепризы театров, шеф жандармов повторил устаревшие аргументы специального правительственного театрального комитета 1858 г., рассмотревшего вопрос о возможности отмены театральной монополии. Время и события заставляли пересмотреть свое отношение к разрешению свободы театров, это было понято в какой-то степени Треповым, однако шеф жандармов оставался на позиции откровенной реакции.
П. А. Шувалов считал, что в частных театрах общественная польза приносится в жертву частной инициативе. Он ссылался на провинциальные театры, содержимые частными антрепренерами, обвиняя их в «безнравственности» репертуара и коммерческом стяжательстве. Безусловно, среди провинциальных антрепренёров встречались люди, руководимые только материальными соображениями, но в то же время существовали и образцовые театры, как, например, антреприза П. Μ. Медведева в Казани. Первая реальная попытка в создании общественного народного театра принадлежала Одессе, где в 1870 г. был открыт такой театр; правда, просуществовал он недолго.20
Отрицательное отношение Шувалова к частным провинциальным театрам объяснялось их демократичностью по сравнению с Императорскими театрами. Предложение об устройстве частного народного театра полностью отвергалось шефом жандармов, так как, по его мнению, «при усилившемся в последнее время в народе расположении к разгулу подобный театр будет иметь вредное влияние на нравственную
16 См. ЦГИАЛ, ф. 1282, оп. 2, ед. хр. 1902, л. 10 об.
I7 «Голое», 1868, № 241, 1 сентября.
18 См. Н. А. Добролюбов. Полн. собр. соч., т. 4. Гослолитиздат, 1936, стр. 380.
19 См. ЦГИАЛ, ф. 1282, оп. 2, ед. χρ. 1902, л. 12 об.
20 См. Л. Н. Самсонов. Пережитое. Мечты и рассказы русского актера. СПб., 1880, стр. 104.


К вопросу о создании народного театра в России
71
сторону народа».21 Позиция Шувалова в оценке треповского проекта весьма уклончива. С одной стороны, он будто бы и не отвергает формальной «пользы учреждения народного театра», но с другой — приемлет его существование только в рамках императорских театров, т. е. без нарушения театральной монополии.
Особенно опасался шеф жандармов за идеологическую сторону народного театра. Поскольку аудитория рабочих окраин столицы могла очень непосредственно реагировать на идеи спектакля, то Шувалов упорно настаивал на строжайшем правительственном контроле. «Масса зрителей в таком театре, — утверждал он, — по своей неразвитости не может анализировать содержание даваемой пьесы с той строгостью, как это доступно для человека более образованного, и поэтому всякое дурное направление, проводимое в пьесе, может приниматься простолюдином и через то оставлять в нем впечатление сильнее в сравнении с другим, более развитым зрителем».22
Рассуждения и оговорки шефа жандармов отклоняли фактически план Трепова, тем более, что для него решающее значение в театральной монополии имела не коммерческая, а идеологическая сторона. Отвергая любые исключения из политики театральной монополии, Шувалов считал лучшим вариантом охранять ее существование.
К проекту петербургского полицмейстера с реакционных позиций подошел и министр двора. В записке А. Е. Тимашеву 19 мая 1868 г. он приложил все старания для защиты театральной монополии, стараясь противодействовать предложенному плану.
Если в мае 1858 г. во время работы комитета по театральным преобразованиям он добился высочайшей резолюции о невозможности разрешения в столицах не только народного, но и вообще частных театров, то через 10 лет, в 1868 г., эта резолюция используется им как главное юридическое основание против проекта Ф. Ф. Трепова. В. Ф. Адлерберг цинично высказал те политические мотивы, которые исключали реальность создания народного театра. По существу он говорил в полный голос о том, о чем Шувалов высказывался завуалированно.
Министерство двора также больше всего, опасалось за идейную сторону нового театра, т. е. за его репертуар. Речь шла не о том, что в России не существует специальной драматургии для народного театра, сколько о том, что «противоправительственное направление известной части общества, в особенности журналистики и литературы, существуют поныне в больших размерах»,23 чем 10 лет тому назад. Было ясно, что правительство не сможет сохранить за собой идеологическое господство в народном театре. «Не подлежит никакому сомнению, — писал В. Ф. Адлерберг,  — что народный театр будет средством самым сильным и самым легким для воспитания народа во враждебных существующему порядку идеях».24
В отличие от шефа жандармов, теоретически предлагавшего бдительный контроль правительства за народным театром, министр двора на практических примерах осознавал все бессилие полицейского режима перед притягательной силой передовых идей. «Никакая цензура, — считал Адлерберг, — не в состоянии будет предупредить это пагубное влияние точно так же, как она не в состоянии совладать с печатью, с тою только разницей, что печать влияет только на класс образованный, могущий сам распознавать истину; театр же одною какою-нибудь выход-
21 ЦГИАЛ, ф. 1282, оп. 2, ед. хр. 1902, л. 14.
22 Там же, л. 14 об.
23 ЦГИАЛ, ф. 472, оп. 17, доп., ед. хр. 1942, л. 19.
24 Там же. л. 19 об.


72 P. Ф. Михайлова
кою, фразою или просто картиною может сразу исказить понятия черного народа, влить в него зародыши беспорядков».25
Имея преимущества передпечатыо в доходчивости и наглядности, театр представлял большие опасения для правительства, так как конечную цель народного театра министр двора видел в революционной деятельности. «Выйдет с театрами то же, — предсказывал Адлерберг,  —
что вышло с воскресными школами, они будут только сильным и верным орудием революционной пропаганды».26
Поскольку единственный и верный путь театра состоит только в революционной пропаганде и никакая цензура и полицейские меры не в состоянии удержать его на позиции правительственной идеологии, то неудивительна та настойчивость, с которой охранители театральной монополии выступали против идей создания народного театра.
Подобно воскресным школам народные театры могли способствовать не только распространению революционных идей, но и борьбе с малокультурностью, необразованностью и невежеством народа, преднамеренно сохраняемых реакционным курсом Министерства народного просвещения с известным мракобесом гр. Д. А. Толстым во главе.
По министерской мудрости Адлерберга активным защитником правительства была не только цензура, но и народная неграмотность. Официальные материалы подтверждали крайне низкий уровень образования петербургской бедноты.
«Образование рабочего класса находится у нас в самом детстве, если возможно признать его существование», — признавал В. Ф. Адлерберг в секретном докладе министру внутренних дел. «Грамотность, — продолжал он, — хотя и сделала некоторые успехи в последнее время, составляет весьма незначительную процентную цифру; исторические познания народа едва доходят до конца прошедшего столетия, и то· в таком искаженном виде, что нельзя их принять таковыми».27
Необразованность, неграмотность народа, отсутствие в нем чувства гражданского долга, под которым подразумевалось повиновение полицейским распоряжениям — все эти недостатки перечислялись министром двора для подтверждения той мысли, что устройство народного театра несвоевременно, и даже излишне для такой неразвитой аудитории. К тому же оставался неясен репертуар народного театра. Петербургский обер-полицмейстер не имел четких соображений по этому- вопросу, а министр двора, например, исключал из репертуара исторические пьесы, так как считал их выше познания и развития народного зрителя. Следовательно, самыми доступными представлениями по-прежнему должны были оставаться площадные фарсы и пантомимы, для которых и не требовался народный театр.
Адлерберг не соглашался с Треповым и в том, что народные театры должны использоваться как средство отвлечения от пьянства. Высказывая трезвые мысли о том, что пьянство обусловлено объективными условиями и зрелища не помогут избавиться от него, министр двора не скупился на откровения, поскольку «беседа в письмах» велась секретно.
«Материальные средства рабочего класса весьма ограничены вследствие крайне незначительного вознаграждения вольного труда, — считал Адлерберг, — необходимые же жизненные потребности» не соразмерно дороги сравнительно с существующими заработками, так
25 ЦГИАЛ, ф. 472, оп. 17, доп., ед. хр. 1942, л. 19 об.
26 Там же, л. 19 об.
27 Там же, л. 15 об.


К вопросу о создании народного театра в России  73
если и появится у работника или мастерового денежный излишек, «то на эти ничтожные средства можно найти дешевое развлечение», купив вино, дающее «доступные его мыслям наслаждения, заставляющие его забывать всю тяжесть его воловой, почти животной жизни».28
Адлерберг подметил слабые стороны в треповском проекте. Действительно, в нем содержалось много нереального. Совсем не принимались во внимание ни денежные средства рабочих, ни свободное от работы время. Помимо довольно высокой входной платы (по первоначальному плану она составляла 25 коп.), у рабочих не было времени. Занятия рабочего класса, «продолжающиеся с 5 утра и до 8 и 9 часов вечера»29 могли оставить для посещения театра только воскресные и праздничные дни.
Эти недостатки указывали на нереальность плана Трепова.
Особое возражение министра двора вызывало предложение об устройстве театра на коммерческих началах, путем частной антрепризы. Он предвещал устроителям постоянные убытки даже при условии, если правительство окажет помощь в покупке театра, и затем будет ежегодно отпускать денежные средства для его поддержания.30
Совершенно неприемлемым оказывался вариант о постройке театра на частные пожертвования. Политические соображения категорически отклоняли такую возможность, так как Министерство двора не могло допустить в Петербурге театра, существующего на средства лиц, «морально заинтересованных в вопросе народного развития», которыми является «та многочисленная партия людей — передовых журналистов и т. п., — не останавливающихся ни перед какими пожертвованиями для достижения известных политических целей, в особенности же имея в руках такое сильное орудие, как театр».31.
Таким образом, план создания в Петербурге народного театра был полностью отвергнут министром двора.
В. Ф. Адлерберг цеплялся за сохранение театральной монополии, за. недопущение частных театров и тем более народного, который внушал ему особенный страх как орудие революционной пропаганды. Но в то же время он понимал, что идея народного театра находила поддержку со стороны прогрессивной части населения столицы.
Если план Ф. Ф. Трепова, преследующий определенные цели в сохранении правительственного влияния на массы, отличался некоторой гибкостью в решении данной проблемы, то министр двора был лишен дальновидности и действовал такими устарелыми методами, которые подтверждали неустойчивость и слабость правительственных позиций в области театра, литературы и печати.
Все бумаги комиссии, в том числе и заключительный доклад, держались в строгом секрете, и даже канцелярия Министерства двора не получила ни одной копии «Высочайше утвержденного мнения комиссии, рассматривавшей вопрос о народных театрах».32
Поскольку работа комиссии находилась под началом министра внутренних дел, которому Александр II доверил разбирательство проекта петербургского обер-полицмейстера, то приказание А. Е. Тимашева 6 XI 1870 г. об окончании переписки но предложению Трепова об устройстве народного театра означало выражение «высочайшего мнения» о прекращении обмена мнений по данной проблеме.
28 ЦГИАЛ, ф. 472, оп. 17 доп., ед. хр. 1942, л. 16—16 об.
29 Там же, л. 17 об.
300 См. там же. л. 20.
31 Там же, л. 21 об.
32 ЦГИАЛ, ф. 1282, оп. 2, ед. хр. 1902, л. 39.


74
Ρ. Ф. Михайлова
Но борьба за народный театр продолжалась. Как отдельные театральные деятели, так и общественные организации, выдвигали свои предложения, планы, проекты.
В феврале 1870 г. комиссия, избранная комитетом грамотности при Вольном экономическом обществе для разработки вопроса о народном театре в составе А. Погосского, С. Худякова и Μ. Раппопорта, представила свой отчет. В нем указывалось, что мысль о народном театре была вызвана «полным отсутствием способов приличного для трудящегося народа развлечения в досужее время»,33 для возрождения хорошего вкуса к народным зрелищам, который был притуплен и остановлен «эпохой прикрепления крестьян к земле».34 Народный театр но дешевым ценам предполагалось устроить для беднейших трудящихся. Тем самым театр терял свое привилегированное положение как зрелище, удовлетворяющее вкусам состоятельной публики.
Ценность предложения о создании общедоступного театра определялась его передовой идейной направленностью. Репертуар театра включал 140 пьес, которые подразделялись по жанрам: исторические, бытовые, волшебные и даже оперные. Среди них находились в меньшинстве сочинения Кукольника, Полевого, Аверкиева — как дань официальным репертуарным спискам. Широко был представлен А. Н. Островский (16 пьес), Пушкин, Гоголь, А. Толстой, Писемский и др. Среди опер были лучшие творения Глинки, Верстовского, Серова, Даргомыжского, Котляревского, Артемовского. Выбор репертуара из лучших произведений отечественной драматургии свидетельствовал об образовательных и патриотических целях народного театра.35
Итак, устройство народного театра в столице по плану, представленному комиссией при комитете грамотности, было вызовом театральной монополии и в какой-то степени первым наброском действительно демократического театра для народа. Авторы плана высказывали надежду, что столичный народный театр может послужить приблизительным образцом для сооружения подобных театров в различных местностях России.36 Хотя этот план не мог быть реализован при существовании казенных театров, к нему не раз возвращались в последующие годы общественные и театральные деятели, заинтересованные в прогрессивных путях русского народного театра.
3 октября 1870 г. В. А. Долгорукову поступила записка от актера Малого театра Александра Федотова с просьбой о дозволении открыть ему народный театр. Свое прошение А. Федотов обосновал тем, что с проведением железной дороги население Москвы значительно увеличилось за счет приезжающих, и поэтому «явился большой запрос на развлечения».37 И московские императорские театры — Большой и Малый не могут вместить всех желающих; кроме того, они доступны только обеспеченному населению города из-за высоких цен и образованной публике — по представляемому репертуару.
Хотя Федотов наивно рассчитывал убедить московского генерал- губернатора в том, что отсутствие народного общедоступного театра побуждает демократическое население «обратить свое свободное время на что-либо другое, часто вредное не только им самим, но и обще-
33 Петербургский комитет грамотности. Комиссия по вопросу о народных театрах. СПб., 1870, стр. 1.
34 См. там же. стр. 2.
35 См. Петербургский комитет грамостности, Комиссия по вопросу о народных театрах, стр. 3.
36 Там же, стр. 5.
37 ЦГИАЛ, ф. 1282, оп. 2, ед. хр. 1902, л. 17.


К вопросу о создании народного театра в России  75
ству, в котором они развиваются, внося в жизнь элементы, противоположные чувствам и целям общества и даже целям правительства»,38 однако он был прав в признании большой воспитательной роли театра и его активного влияния на аудиторию. Театр с дешевыми ценами и доступным народу репертуаром, по мнению Федотова, мог воспитывать в обществе «понятия о нравственности и проводить в него те или другие идеи, которые будут найдены полезными для общественной и государственной жизни».39 Федотов ходатайствовал о разрешении строительства в Москве частного театра на Лубянской площади.
В. А. Долгорукий, препровождая прошение Федотова министру внутренних дел, в личной записке просил содействия к благополучному решению этого вопроса. Он считал полезным устройство театра для «малообразованного и плохо развитого умственно, но многочисленного класса»,40 признавая одновременно, что московские театры не могут удовлетворить зрелищами образованное московское общество, с трудностями достающее билеты на лучшие спектакли столицы. Однако проект Федотова был отклонен. Но борьба передовой общественности за создание прогрессивного народного театра не всегда имела отрицательные последствия. Народный театр на московской Политехнической выставке 1872 года был первым успехом в этой борьбе, первым ударом по престижу театральной монополии. Народный театр на Политехнической выставке тесно связан с именем артиста Малого театра А. Ф. Федотовым, который, будучи директором сцены народного театра, с большим художественным вкусом и энтузиазмом осуществил это смелое начинание. Но его участие в непосредственной организации театра встречало на пути немало противодействий. Уже известно, что прошение Федотова в 1870 г. оказалось безрезультатным. Во время подготовительной работы к открытию Политехнической выставки в Москве он пользуется удобным моментом для возобновления своего ходатайства.
20 апреля 1871 г. Федотов обращается к председателю Политехнической выставки генерал-адъютанту И. В. Исакову с личной просьбой об оказании ему содействия в получении правительственного разрешения на устройство народного театра.41
В мае 1871 г. комитет Политехнической выставки назначает специальную комиссию для рассмотрения этого предложения, которая без сочувствия сняла вопрос о народном театре. В параграфе первом ответного решения комиссии говорилось, что «учреждение народного театра как отдела Политехнической выставки не может по своему существу войти в состав программы выставки».42
Поскольку А. Ф. Федотов предлагал устройство народного театра как частную, антрепризу, то во втором параграфе указывалось: в «заявлении предполагается устройство театра временного, на основаниях промышленных, мало соответствующих правилам выставки, преследующей преимущественно цели научные».43 Таким образом, совершенно ясно определилось неудобство сочетания коммерческих интересов антрепренера с научной направленностью выставки.
Поэтому комиссия отказывалась принять участие в ходатайстве
38 Там же, л. 19.
39 Там же.
40 Там же, лл. 23—23 об.
41 См. «Театральное наследство». Сообщения и публикации. Научно-исследовательский ин-т театра и музыки. Публикации А. П. Клинчина. Μ., 1956, стр. 355.
42 Там же, стр. 355.
43 Там же, стр. 355.


76
Ρ. Ф. Михайлова
за предложение А. Ф. Федотова. Вторая попытка в организации народного театра снова оказалась неудачной.
Но проблема народного театра на Политехнической выставке из частного прошения перерастает в настоящую общественную кампанию.
Как известно, московская Политехническая выставка 1872. года была организована в честь 200-летия со дня рождения Петра I как демонстрация успехов отечественной промышленности.
Комиссия по устройству юбилейных празднеств, почетным председателем которой был московский генерал-губернатор, решила ходатайствовать о разрешении театра на время работы Политехнической выставки. В январе 1872 г. кн. В. А. Долгорукий обратился с этим: предложением к министру внутренних дел А. Е. Тимашеву. Для подтверждения обоснованности своего ходатайства комиссия выдвигала· аргумент о том, что идея о народном театре при Политехнической выставке по существу является воскрешением петровской идеи о народном театре, поскольку Петр проявлял немалую заботу об общедоступном театре и его распространении, выстроив для народа особую храмину для представлений на Красной площади.44 Довольно ясно намекалось на то, что театр на Политехнической выставке мог бы явиться демонстрацией «монаршей милости и заботы о народе».
Кроме того, для официального подтверждения возможности разрешения такого театра юбилейная комиссия ссылалась на существование народного театра купца В. Μ. Малафеева во время Мануфактурной выставки, организованной в мае 1870 г. в Петербурге. Но об этом народном театре можно говорить только как о театрализованном балагане, так как 1 мая 1870 г. Малафеев получил разрешение от дирекции императорских театров на перенесение во время предстоящей выставки своего балагана с Адмиралтейской площади на Царицын луг.45 Однако в отличие от обычной балаганной про- граммы, лишенной права давать пьесы, Малафееву разрешались представления. Петербургская общественность, приветствовавшая открытие этого театра, оказалась неудовлетворенной многими обстоятельствами:
«Петербургская газета» иронически говорила о недоступности цен для широких кругов демократического зрителя.46 Лучшие места в театре на Мануфактурной выставке стоили 1 руб. 50 коп., средние  — 75—50 коп., самые дешевые  —  15 коп.47
В театре была сыграна только одна пьеса Н. Полевого «Ермак», получившая резкое осуждение столичной прессы. Постановка этой пьесы, написанной в стиле псевдонародных драм Кукольника, расценивалась газетой «Голос» как услуга «противникам патриотизма и народности».48
И если театр на петербургской Мануфактурной выставке не брался в качестве образца для московской Политехнической выставки, то напоминание о нем служило определенным реальным примером из практики организации народного театра.
Московский генерал-губернатор объяснял необходимость театра на Политехнической выставке большим стечением народа в Москву, для которого «двух императорских театров может оказаться весьма
44 См. ЦГИАЛ, ф. 1282, оп. 2, ед. хр. 1901, л. 26.
45 См. ЦГИАЛ, фонд дирекции императорских театров (ф. 497), оп. 97/2121, ед. хр. 22283, л. 1.
46 См. «Петербургская газета», № 82, 1870, 7 июля.
47 См. «С.-Петербургские ведомости», № 154, 1870, 7 июня.
48 «Голос», № 162, 1870, 14 июля.


К вопросу о создании народного театра η Россия
77
недостаточно».49 В. А. Долгорукий уверял в том, что народный театр не будет конкурировать с казенными, поскольку его репертуар включит пьесы, уже сошедшие с императорских сцен или еще на них не игранные,50 при условии подчинения всем правилам драматической цензуры.
Активная деятельность московского генерал-губернатора в продвижении предложения о народном театре в известной степени напоминала инициативу петербургского градоначальника Трепова в отвлечении демократической бедноты столицы от общественного движения путем распространения общедоступных народных зрелищ.
Естественно то обстоятельство, что Москва особенно остро чувствовала нехватку театров для организации развлечения разрастающегося населения. Два императорских театра —  Малый и Большой — были созданы в Москве в то время, когда население столицы составляло до 200 тыс. человек, в то время как к 70-м годам число жителей доходило до 612 тыс. человек.51 Вопрос о досуге рабочего населения Москвы беспокоил городские власти. Устройство Политехнической выставки давало удобный повод для возбуждения ходатайства об устройстве хотя бы временного театра, в период открытия выставки.
Предложение о народном театре на Политехнической выставке 'вызвало разногласия в правительственных кругах. Записка Долгорукова была передана министром внутренних дел, министру двора.
Адлерберг, ревностно защищая политику театральной монополии, отклонил ходатайство Долгорукова и, как подобает в таких случаях, сослался на высочайшее повеление о невозможности нарушения существующих правил.
В письме А. Е. Тимашеву 30 января 1872 г. Адлерберг высокомерно сообщал, что он не находит возможным хлопотать «перед государем императором об устройстве в Москве на время политехнической выставки народного театра для ежедневных представлений, так как публичные сценические представления, составляющие исключительное право Императорских театров, по Высочайшему повелению совершенно воспрещены на частных театрах в С.-Петербурге и Москве».52
Позиция министра двора, рассчитанная на срыв устройства театра на Политехнической выставке, служила вызовом общественности Москвы, заинтересованной в проведении этого мероприятия. И это обстоятельство было учтено министром внутренних дел, который, несмотря на отказ Адлерберга, предпринял самостоятельные действия для получения разрешения на устройство театра от Александра II.
8 февраля 1872 г. по личной просьбе А. Е. Тимашева «всемилостивейшее соизволение было получено, о чем были оповещены Долгорукий и Адлерберг. Ответственность за идейную направленность театра устанавливалась министром внутренних дел, так как ему вверялось утвердить репертуар народного театра».53 Таким образом, вмешательство министра внутренних дел в театральные дела лишний раз подтверждало политическую остроту этого вопроса.
Движение московской общественности в защиту народного театра не могло не отразиться на успешном исходе борьбы за открытие театра. Требование создания народного театра, высказанное П. Μ. Садовским на чествовании А. Н. Островского в 1872 г.,54 выража-
49 ЦГИАЛ, ф. 1282, оп. 2, ед. хр. 1901, л. 26.
50 См. Там же, л. 26 об.
51 Там же, ед. хр. 1902, л. 70.
52 ЦГИАЛ, ф. 1282, оп. 2, ед. хр. 1902, л. 28.
53 Там же, л. 29.
54 См. «Театральное наследство». Сообщения и публикации, 1956, стр. 341.


78
Ρ. Ф. Михайлова
ло мнение прогрессивных кругов Москвы о необходимости демократического театра. И уже с самого начала общественной кампании в московской прессе высказывалось мнение о том, что народный театр на Политехнической выставке не должен походить на петербургский народный театр Мануфактурной выставки, который считался «некоторого рода полицейскою мерою».55 Московский народный театр должен был отличаться серьезностью идейных задач и не служить подобно петербургскому театру целям отвлечения народа от кабака.
Необходимость народного театра в Москве подкреплялась в прессе историческими примерами уже существовавших народных театров у Красного пруда во время Елизаветы Петровны и у Калужских ворот в 20-х годах XIX века. Газета «Русские ведомости» выражала пожелание, «чтобы народный театр на Политехнической выставке «Продолжался долее своих предшественников и положил бы начало свободе театра в русских столицах».56
Народный театр в Москве был призван расширять понимание народа и образовывать его вкусы путем доступности репертуара и цен.57
В отчете о народном театре, составленном комиссией по устройству отдела попечения о рабочих на Политехнической выставке, ясно говорилось о том, что «театр создавался общественными усилиями».58
Несмотря на существование противоречии, правительственные круги были вынуждены пойти на временное отступление от политики театральной монополии.
Народный театр на Политехнической выставке не был той частной антрепризой, какая предусматривалась А. Ф. Федотовым, он явился результатом деятельности передовой московской общественности, и вышел далеко за рамки, предписанные ему московским генерал-губернатором и по всей идейной и художественной целенаправленности стал воплощением русского прогрессивного демократического театра.
Деятельность этого театра и итоги его работы являются самостоятельными темами для изучения.
Следует заметить, что движение за осуществление идеи народного театра встречало большие трудности в условиях театральной монополии, и только ее отмена создавала более приемлемые условия для развития демократического национального театра.
Summary
Two tendencies in the struggle for the creation of the people’s theatre in Russia at the end of the sixties and at the beginning of the seventies of the XIX century are considered. On one hand it was a struggle of the progressive public for the creation of a theatre to educate the masses of the people on the best examples of the national dramaturgy; on the other hand there was a desire of the government circles to create a theatre “for the people” with the aim of propagating reactionary ideology and diverting the people’s attention from the revolutionary movement.
The material for this article has been collected in the Leningrad Central State Historical Archives.
55 См. «Московские ведомости». 1872. № 137, 2 июня.
56 «Русские ведомости», 1872, № 112, 24 мая.
57 См. «Вестник Московской политехнической выставки», 1872, № 2, 5 мая.
58 ЦГИАЛ, ф. 1282, оп. 2. ед. хр. 1902. л. 86.


1961 ВЕСТНИК ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА № 8
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
Н. И. Соколов
В. И. ЛЕНИН О НАРОДНИЧЕСТВЕ И ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Вопросы изучения, понимания и оценки народничества как важного идейного течения русской общественной мысли, как целого периода в русском освободительном движении имеют к нам, историкам литературы, самое непосредственное отношение. В самом деле, трудно назвать в русской литературе второй половины XIX века сколько-нибудь значительного писателя или критика, который не имел бы прямого или косвенного отношения к явлениям, связанным с народническим движением. Мы уже не говорим о тех деятелях литературы, которые были непосредственными участниками этого движения.
С изучением народничества в советской исторической науке, как известно, весьма длительное время обстояло неблагополучно. Канонизация точки зрения, сформулированной в кратком курсе «Истории ВКП(б)», вела к односторонней, преимущественно отрицательной,, оценке народничества.
Лишь за последние годы начали появляться работы, в которых наметился поворот к научному освещению проблем народнического- движения, его истории и теории, его связей с развитием литературы, философии и т. д. Здесь следует назвать прежде всего труды Б. П. Козьмина1; его авторитетные выступления (хотя и не во всем бесспорные) во многом способствовали оживлению изучения народничества. Выражением этого оживления следует считать и ту дискуссию по вопросам литературного народничества, которая была начата в журнале «Вопросы литературы» статьями А. Белкина и Я. Эльсберга2 и уже вызвала немало откликов. Плодотворность этой дискуссии — общепризнана, хотя в ходе ее был высказан ряд не только спорных, но, на наш взгляд, и явно ошибочных, недостаточно продуманных заключений.
Совершенно очевидно, однако, что главная исследовательская работа по освещению проблем народничества еще впереди. У нас нет пока монографических исследований по истории народничества в целом, опирающихся на широкий фактический материал; мало работ о деятельности крупнейших представителей революционного народничества, о философских и социально-политических воззрениях народни-
1 Б. П. Козьмин. Русская секция Первого интернационала. Μ., Изд. АН СССР, 1957; статья «Народничество на буржуазно-демократическом этапе освободительного движения в России» (опубликована в «Исторических записках», т. 65, 1959, стр. 191—248) и др.


Н. И. Соколов
80
нов и т. д. Большая работа предстоит историкам литературы по изучению глубоких, многосторонних связей народничества с литературным движением второй половины прошлого столетия.
* *  *
Отставание с изучением народничества тем более обидно и неоправдано, что в решении вопросов, связанных с народническим движением, с конкретной деятельностью и взглядами многих народников, исследователи имеют возможность опереться на огромное идейное богатство трудов К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина. Особенно неисчерпаемы в своем содержании многочисленные труды В. И. Ленина.
В трудах В. И. Ленина дана стройная, глубоко продуманная и цельная концепция народничества, всех главнейших проблем, с ним связанных. Особенностью ленинской концепции народничества является то, что она развита в работах, которые в большинстве своем не преследовали задач специального исторического исследования судеб народничества. Эти работы были рождены насущными потребностями боевой революционной деятельности; известно, что многие из работ В. И. Ленина о народничестве посвящены борьбе с народничеством. Данная особенность ленинских суждений о народниках требует от исследователя вдумчивого и внимательного учета всех конкретных обстоятельств и целей, которыми вызывались выступления В. И. Ленина, прослеживания связей его конкретных суждений с пониманием проблемы в целом.
Разумеется, в работах советских ученых о народничестве мы найдем неоднократные обращения к соответствующим трудам В. И. Ленина, что и обеспечило прежде всего те успехи, которые достигнуты в деле установления истинной картины народнического движения Было бы неправильным отрицать или замалчивать эти достижения. И однако, к сожалению, были нередки факты и произвольного, начетнического отношения к высказываниям В. И. Ленина о народничестве,
Что послужило основанием для распространения тех неправильных, односторонних представлений о народничестве, которые имели место и еще не до конца изжиты? Как известно, авторы ошибочных утверждений стремились опереться на труды В. И. Лёнина, цитировали его сочинения. Основная — вольная или невольная — ошибка всех писавших о народничестве лишь как о реакционном, отсталом, исторически несостоятельном явлении состоит в том, что ленинские суждения о либеральном народничестве распространялись на все народничество в целом, — не учитывались ни его сложная эволюция, ни его широкая социальная база, ни его историческая обусловленность как необходимого этапа в развитии русского освободительного движения.
Очевидно, что необходимо не одностороннее и произвольное выхватывание тех или иных цитат из произведений В. И. Ленина, а тщательное изучение всего богатства ленинских суждений по этому вопросу. Плодотворность развернувшейся дискуссии о народничестве и проблемам, с ним связанных, и обусловлена прежде всего тем, что она в целом проходит (это отмечалось в ходе дискуссии) под знаком восстановления во всей полноте ленинской  концепции народничества.
Каковы же основные положения этой концепции? Остановимся на них по возможности кратко, не приводя обширного цитатного материала, в целом широко известного.


В. И. Ленин о народничестве и проблемы истории русской литературы 81
Из ленинских трудов следует, что народничество не может быть понято вне истории русского освободительного движения. Народничество становится господствующим направлением на втором буржуазнодемократическом, или разночинском, этапе освободительного движения, когда главным, массовым деятелем движения выступает разночинец. Выражением его точки зрения и явилось народничество. Но социальная база народнического движения шире и глубже. Разночинцы, демократы выступают идеологами, выразителями интересов широких крестьянских масс. «Народничество, — говорит В. И. Ленин,  — есть идеология (система взглядов) крестьянской демократии в России».3 Из этого определения ясно, что вся история народнического движения, все теоретические искания народников связаны с судьбой, положением, социальными переменами в жизни многомиллионного русского пореформенного крестьянства. Здесь истоки глубокого революционного демократизма народников 60—70-х годов; с социальной дифференциацией крестьянства связано дальнейшее вырождение народничества в мелкобуржуазное либеральное течение. «Расцветом действенного народничества, — отмечает В. И. Ленин, — было „хождение в народ“ (в крестьянство) революционеров 70-х годов».4
Родоначальниками народничества были крупнейшие представители русской революционно-демократической мысли — Герцен и Чернышевский. «Это целое миросозерцание], — указывает В. И. Ленин, — нач[иная] с Герцена и кончая Н.—оном (Η. Ф. Даниельсоном. — Н. С.). Громадная полоса общ[ест]в[енной] мысли».5 И в другой работе: «Герцен  — основоположник „русского“ социализма, „народничества“. Герцен видел „социализм“ в освобождении крестьян с землей, в общинном землевладении и в крестьянской идее „права на землю“».6 Наконец, о Чернышевском: «...Чернышевский, развивший вслед за Герценом народнические взгляды, сделал громадный шаг вперед против Герцена. Чернышевский был гораздо более последовательным и боевым демократом».7
Говоря о социалистических идеях родоначальников народничества; В. И. Ленин вместе с тем указывал, что в этом учении не было «ни грана социализма». Наделение крестьян землей, уничтожение крепостного права и всех его пережитков объективно вело и не могло не вести лишь к росту буржуазных отношений, к развитию капитализма. Но буржуазно-демократические преобразования были тогда для России глубоко прогрессивным явлением, и то, что революционные демократы 60-х годов, а за ними революционные народники 70-х годов всей своей деятельностью звали к крестьянской революции, к решительной борьбе с самодержавно-крепостническим строем, было их важной исторической заслугой.
Таким образом, между революционными демократами 60-х годов и революционными народниками 70-х годов налицо глубокое единство, основой которого был боевой демократизм крестьянских масс, защита их интересов, подготовка крестьянской революции.
Вместе с тем В. И. Ленин указывает и на существенные отличия народников 70-х годов от революционных идеологов предшествующего периода. Главнейшие из них: постановка вопросов, связанных с развитием капитализма, хотя решение их народниками было глубоко
3 В. И. Ленин. Соч., т. 18, стр. 490.
4 Там же.
5 Ленинский сборник XIX, стр. 237.
6 В. И. Ленин. Соч., т. 18, стр. 11.
7 В. И. Ленин. Соч., т. 20, стр. 224.
6 Вестник Ленинградского университета № 8, 1961 г.


82  Н. И. Соколов
незрелым и ошибочным; неправильное освещение проблем, связанных с ролью масс и личности в истории, — отсюда ошибки в самой революционной тактике народничества, их анархическое «бунтарство», тактика индивидуального террора и т. д.; с этим же связан идеалистический, субъективный метод в социологии, приводивший в конце концов к неисторическим либеральным рецептам преобразования общества; философские взгляды народников характеризуются серьезными отступлениями от последовательного материализма их первых учителей. Несмотря на эти заблуждения народников, В. И. Ленин ценил революционные заслуги народников 70-годов, их глубокую преданность интересам масс, их бескомпромиссную борьбу с существующим строем, их кипучую деятельность, направленную на подготовку революции, их неустанные поиски правильной революционной теории. В этой последней связи невозможно согласиться с Я. Эльсбергом, выступившим с неоправданным противопоставлением народников-теоретиков и народников-практиков? Характеризуя развитие революционной мысли в России, В. И. Ленин писал: «Марксизм, как единственно правильную революционную теорию, Россия поистине выстрадала полувековой историей неслыханных мук и жертв, невиданного революционного героизма, невероятной энергии и беззаветности исканий, обучения, испытания на практике, разочарований, проверки, сопоставления опыта Европы».9 Не подлежит сомнению, что здесь речь идет и о теоретических исканиях, революционном героизме народников. Высшей оценкой исторических заслуг революционных народников является тот факт, что В. И. Ленин называет их в числе предшественников русской социал-демократии.
Как известно, В. И. Ленин делит историю народничества на два основных периода: первый — 60—70-е годы, время расцвета революционного народничества, второй — 80—90-е годы, период господства либеральных народников. Если на первом этапе деятельность народников, при всех их заблуждениях, была исторически прогрессивной, то во второй период их деятельность утрачивает революционный характер. В 80-е и особенно в 90-е годы все большее значение приобретает рабочее движение, а подлинно революционной теорией преобразования общества и в России становится марксизм. В этих условиях народничество стало тормозом революционного движения, с ним нужно было повести решительную и непримиримую борьбу. Эту борьбу и развернули русские марксисты. Существо, характер и время перерождения народничества с предельной ясностью определил В. И. Ленин. В 1903 г. в статье «Народничествующая буржуазия и растерянное народничество» он писал: «Русские марксисты давно уже указывают на то перерождение старого русского, классического, революционного народничества, которое неуклонно происходит с восьмидесятых годов прошлого века. Тускнела вера в особый уклад крестьянского хозяйства, в общину, как зародыш и базис социализма, в возможность миновать путь капитализма посредством немедленной социальной революции, к которой готов уже народ. Политическое значение сохранили только требования всяческих мероприятий по укреплению крестьянского хозяйства и „мелкого народного производства“ вообще. Это было уже, в основе своей, не более как буржуазное реформаторство; народничество расплывалось в либерализме...»10
8 См. указ, статьи Я. Эльсберга, стр. 133, 136 и др. — Его точка зрения подверглась в ходе дискуссии справедливой критике (в статьях Ф. Кузнецова, Э. Виленской и Б. Итенберга и др.).
9 В. И. Ленин. Соч., т. 31, стр. 9.
10 В. И. Ленин. Соч., т. 7, стр. 87.


В. И. Ленин о народничестве и проблемы истории русской литературы 83
Таковы некоторые самые общие и существенные положения взглядов В. И. Ленина на народничество. Конечно, сказанное далеко не исчерпывает всего изумительного богатства, заключенного в ленинских трудах, посвященных характеристике народничества. В работах Ленина поражает не только глубина идей, яркость характеристик, смелость обобщений, но и совершенное знание фактического материала, деталей деятельности народников на протяжении ряда десятилетий, всех оттенков народнической мысли, всего разнообразия участников этого сложного и противоречивого течения.
При изучении народничества, его истории п теоретических основ следует опираться не только на высказывания К. Маркса и Ф. Энгельса, на труды В. И. Ленина. Как известно, борьба русских марксистов с вырождавшимся народничеством была начата еще в 1880-е годы. Речь идет прежде всего о Г. В. Плеханове и его группе «Освобождение труда». Вместе с молодым В. И. Лепиным, включившимся в полемику с народниками с первых же шагов своей революционной деятельности, работал такой выдающийся марксист, как H. Е. Федосеев. Можно было бы назвать еще ряд имен. Между тем в наших работах, в которых поднимается какой-либо разговор о народничестве, редко встретишь даже имя Плеханова, не говоря уже о других русских марксистах. Имя Плеханова не было названо, как это ни странно, и в дискуссии минувшего года. На это справедливо указал Б. С. Мейлах;11 к сожалению, он не пошел дальше этого указания, а в своей книге «Ленин и проблемы русской литературы» (ее третье издание вышло в 1956 г.) он также мало говорит о глубоко ценной и плодотворной части наследия Плеханова.
Активное обращение к трудам русских марксистов необходимо не только потому, что в их трудах содержатся блестящие страницы, посвященные анализу народнических доктрин и деятельности народников. Не маловажен здесь и тот факт, что некоторые из этих марксистов (в том числе Плеханов) вышли из числа народников, проделав в своем развитии сложную эволюцию. Изучение работ ранних русских марксистов необходимо также и для правильного, всестороннего понимания ленинской концепции народничества. Дело в том, что В. И. Ленин писал о народниках, отнюдь не абстрагируясь от того, что было уже о них сказано. В. И. Ленин не считал нужным подробно аргументировать свои положения в тех случаях, когда вопрос был уже достаточно освещен в марксистской литературе.
Приведем пример. В статье «О народничестве» (1913 г.) В. И. Ленин пишет: «Народничество очень старо. Его родоначальниками считают Герцена и Чернышевского».12 В дальнейшем изложении это положение не развивается, не обосновывается. Даже в работах, где речь идет специально о Герцене и Чернышевском, В. И. Ленин не останавливается подробно на их народнических идеях. Он лишь указывает на эти идеи. Где же в марксистской литературе мысли о народнических высказываниях Герцена и Чернышевского развиты со всей обстоятельностью. Они развиты в трудах Г. В. Плеханова, начиная с первых его марксистских работ (особенно в книге «Наши разногласия»), кончая последними исследованиями по истории русской общественной мысли. Вот что, например, говорит Плеханов о Герцене и Огареве в статье «А. И. Герцен и крепостное право» (1911 г.): «Что же касается основных теоретические взглядов  — например, взгляда на вопрос об экономической самобытности
11 См. Б. Мейлах. В единстве теории и истории! «Вопросы литературы», I960, № 10, стр. 88.
12 В. И. Ленин. Соч , т. 18, стр. 490.
6*


84  Н. И. Соколов
России и о том пути развития, по которому ей надлежит идти, — то народники 70-х годов целиком заимствовали их, хотя и нс вполне сознательно, у Герцена и Огарева. Поэтому мы имеем полное право сказать, что уже в первых своих произведениях, напечатанных в «Вольной лондонской типографии», Герцен и Огарев выступили как родоначальники русского народничества. В этом качестве родоначальников русского народничества они предприняли свой публицистический поход против крепостного права.
«Вся литератора „русского социализма” 70-х и 80-х годов явилась лишь повторением тех теоретических взглядов, проповедь которых начата была еще накануне крестьянского освобождения Герценом, Огаревым и их единомышленниками».13
Можно и должно, разумеется, говорить об известных ошибках Плеханова, его непоследовательности и пр., но нельзя вместе с тем замалчивать в его наследии то, что принадлежит к несомненным завоеваниям марксистской мысли, что двигало нашу науку вперед. В этой связи нельзя не пожалеть, что Я. Эльсберг в своей содержательной монографии о Герцене не воспользовался ценными указаниями Плеханова для разностороннего анализа роли Герцена в развитии русского народничества; автор монографии говорит о народничестве Герцена лишь как о «слабости», а для характеристики сильных сторон мыслителя приводит, как противопоставление ему, мнения позднейших народников.14 Характеристика этих народников, данная здесь, безусловно верна, но она не снимает вопроса о значении Герцена для революционных народников. Между тем, как указывалось выше, в работах Плеханова о Герцене содержатся четкие и в целом правильные высказывания на этот счет. В связи с этим же вопросом уместно вспомнить еще об одном из выступлений Плеханова — его рецензии на книгу В. Я. Богучарского «Александр Иванович Герцен» (1912 г.) В рецензии, в частности, говорится: «Г-н Богучарский не находит достаточно сильных слов для превознесения А. И. Герцена, и он, конечно, прав в том смысле, что Герцен заслуживает больших похвал; но Герцен был родоначальником русского народничества. Это признает г. Богучарский, который в то же время относится к народничеству совершенно отрицательно. В своей  книге „Из истории политической борьбы 70-х и 80-х годов XIX века” (Μ., 1912) он третирует его как чисто „интеллигентское” и абсолютно оторванное от жизни движение... Если верить г. Богучарскому, то окажется, что чрезвычайно высоко превозносимый им Герцен был идеологом чрезвычайно жалкого движения. Как не воскликнуть: „Бедный Герцен!”. К счастью, г. Богучарский совершенно неправ в своей оценке революционного народничества. . .».15 Нельзя отказать в меткости замечаниям Плеханова и нельзя не подумать, что Я. Эльсберг в данном случае, не желая этого, оказался в невыгодном союзе с Богучарским, а не с Плехановым.
Другой пример, связанный с выступлениями ранних русских марксистов. В 1897 г. писатель П. Д. Боборыкин опубликовал роман «По-другому», в которой дал извращенную картину идейных споров марксистов с народниками. Роман способствовал распространению вульгаризаторских, тенденциозных представлений как о марксизме, так и о народничестве, и нужно было изобличить всю несостоятельность романа Боборыкина. В. И. Ленин упоминает об этом романе в своей программной работе «От какого наследства мы отказываемся?». Но В. И. Ленин
13 Г. В. Плеханов. Избр. философ, произв., т. IV. Μ., Соцэкгиз, 1958, стр. 637.
14 См. Я. Эльсберг. Герцен. Жизнь и творчество. Издание третье, переработанное и дополненное. Μ., Гослитиздат, 1956, стр. 329—330.
15 Г. В. Плеханов. Избр. философ, пооизв., т. IV, стр. 785—786.


В. И. Ленин о народничестве и проблемы истории русской литературы 85
не считал нужным сколько-нибудь подробно говорить о произведении Боборыкина, он лишь ссылается на статью В. И. Засулич «Плохая выдумка», где дана необходимая квалификация и романа, и, что особенно важно, самого существа споров марксистов с народниками. В. И. Ленин уже в более широкой связи счел необходимым «воспользоваться прекрасными замечаниями г. В. Иванова (псевдоним В. И . Засулич. — H. С.) в статье «Плохая выдумка».16 В литературном наследии В. И. Засулич содержится много и других «прекрасных замечаний», связанных с характеристикой народничества, в том числе литературного народничества.
Должны шире вводиться в научный оборот и замечательные марксистские выступления H. Е. Федосеева, который, по словам В. И. Ленина, «был одним из первых, начавших провозглашать свою принадлежность к марксистскому направлению».17 Не касаясь подробно содержания литературного наследия H. Е. Федосеева, напомним лишь о его известных «Письмах» к Михайловскому, в которых затрагиваются многие важные вопросы истории и теории народнического движения.
Таким образом, вовлечение в круг обсуждений вопросов народнического движения работ виднейших русских марксистов существенно поможет более глубокому уяснению и творческому освоению всей ленинской концепции народничества.
В трудах В. И. Ленина исследователи народничества найдут ценнейшие указания, глубокие и четкие определения, освещение многих конкретных фактов, событий, меткие характеристики большого числа конкретных деятелей.
Но в трудах В. И. Ленина содержится еще и другое, не менее для нас важное: глубокий ленинский подход, ленинский метод рассмотрения явлений общественной жизни. Без усвоения этого метода обращение к трудам В. И. Ленина перерастает в начетничество, в жонглирование цитатами. А ведь совершенно очевидно, что обращение к трудам деятелей марксизма-ленинизма не только не освобождает от изучения исторической действительности, а, наоборот, обязывает к самостоятельной широкой разработке всех разнообразнейших источников.
В. И. Ленин указывал в известном письме к Инессе Арманд, что «весь дух марксизма, вся его система требует, чтобы каждое положение рассматривать лишь (α) исторически; (ß) лишь в связи с другими; (γ) лишь в связи с конкретным опытом истории».18 Ленинская концепция народничества является одним из блестящих примеров такого марксистского рассмотрения действительности. Именно такой подход позволил В. И. Ленину рассмотреть народничество во всем его сложном и противоречивом развитии, увидеть его силу и слабость, прогрессивность и реакционность. Забвение этого подхода неизбежно ведет к односторонности, к искажению исторической правды.
Примером такого одностороннего подхода к сложным явлениям может служить, на наш взгляд, выступление историков Э. Виленской и Б. Итенберга, включившихся в дискуссию о народничестве, поднятую литераторами. В своей статье «Действительно, не надо упрощать!» они высказали ряд существенных и интересных соображений. Но с некоторыми из приведенных ими аргументов нельзя согласиться. Историки, полемизируя, в частности, с одним из положений статьи Я. Эльсберга о Михайловском и Елисееве, пишут: «Если бы Я. Эльсберг привлек Елисеева и Михайловского только как пример того, что и в 70-х годах было в на-
16 См. В. И. Ленин. Соч., т. 2, стр. 489.
17 В. И. Ленин. Соч., т. 33, стр. 414.
18 В. И. Ленин. Соч., т. 35. стр. 200


86  Н. И. Соколов
родничестве либеральное течение ... это не вызывало бы возражений, а служило бы подтверждением ленинской мысли о двух тенденциях в народничестве».19 Не касаясь существа спора, мы остановимся лишь на том, что приведенная формулировка историков не может не вызвать решительного возражения; речь идет прежде всего об оценке Михайловского 70-х годов. Разумеется, верно, что Михайловский как либеральный народник подвергался сокрушительной критике В. И. Ленина; цитат здесь можно привести множество. Но разве позиция Михайловского в 70-е годы исчерпывается или даже определяется словом «либерализм»? Михайловскому пришлось бы в исторической науке плохо (и ему часто приходилось плохо), если бы за Михайловского не заступился... В. И. Ленин. Авторы приведенного суждения, конечно, знали, но почему- то умолчали о статье В. И. Ленина «Народники о Н. К. Михайловском» (1914 г.). Здесь, как известно, также говорится и о либерализме Михайловского, и его слабостях, и его философских отступлениях от Чернышевского. Но здесь же сказано: «Михайловский был одним из лучших представителей и выразителей взглядов русской буржуазной демократии в последней трети прошлого века... Великой исторической заслугой Михайловского в буржуазно-демократическом движении в пользу освобождения России было то, что он горячо сочувствовал угнетенному положению крестьян, энергично боролся против всех и всяких проявлений крепостнического гнета, отстаивал в легальной, открытой печати — хотя бы намеками сочувствие и уважение к „подполью”... и даже сам помогал прямо этому подполью».20
Для нас, литературоведов, ленинское понимание Михайловского особенно важно тем, что Михайловский был активным литературным критиком, и его литературно-критическая деятельность тесно связана с литературно-общественной жизнью последней трети XIX века.
* * *
Не догматический, не цитатнический, а творческий подход к ленинской концепции народничества особенно важен при освещении вопросов литературного народничества. Разумеется, для нас исключительное значение имеют конкретные статьи В. И. Ленина о Толстом, о Герцене, высказывания о Чернышевском, Добролюбове, Тургеневе, Некрасове, Салтыкове-Щедрине, Глебе Успенском. Но ни эти статьи и высказывания, ни вся совокупность ленинских суждений о литературе, конечно, не освобождают нас от большой самостоятельной работы по исследованию как всего сложного историко-литературного процесса, так и творчества отдельных писателей. В этой связи уместно напомнить слова А. В. Луначарского в его статье «Ленин и литературоведение». Рассказав об отношении В. И. Ленина к Глебу Успенскому, прокомментировав ленинские суждения о писателе, Луначарский заявлял: «Мы вовсе не хотим сказать, что проблема Успенского в целом исчерпана Лениным. Он первый зло посмеялся бы над подобным „ленивым” утверждением. Здесь, как и всюду в области литературоведения, предстоит проделать огромную работу; но эта работа может вестись только на базе ленинских указаний».21
Какие возможности открываются перед советским литературоведением в связи с восстановлением ленинской концепции народничества? Думается, что большинство литературоведов, занимающихся историей русской литературы второй половины XIX века, испытывают чувство
19 «Вопросы литературы», 1960, № 10, стр. 99—100.
20 В. И. Ленин. Соч., т. 20, стр. 99—100.
21 А. В. Луначарский. Статьи о литературе, Μ., 1957, стр. 62.


В. И. Ленин о народничестве н проблемы истории русской литературы
87
огромного удовлетворения и облегчения в связи с отказом от той догматической оценки народничества, которая сковывала мысль исследователя, заставляла подгонять под нарочитую формулу конкретный исторический материал. В самом деле, как поступал иногда историк литературы с тем писателем, который стоял в явной связи с народническим движением, народнической идеологией? Если он в своем творчестве опровергал народнические иллюзии, выступал против либерального народничества — об этом много и подробно говорилось. Если же писатель обязан народничеству какими-то сильными сторонами, если есть в его произведениях образы и картины, связанные с революционным народничеством, то об этом старались или не говорить, или подыскивали в объяснение этих картин и образов такие определения, в которых даже слово «народничество» не упоминалось.
Но, раскрывая связи литературного процесса с народничеством, следует вместе с тем предостеречь от упрощенных решений вопросов. Когда мы говорим об отношениях писателя, его творчества к народничеству, должен быть сразу же поставлен вопрос, — этому учат нас ленинские суждения о народничестве, — о каком народничестве идет речь: каком его периоде, каких его теориях, о каких конкретных исторических обстоятельствах? Во-вторых, надобно всегда учитывать, что перед нами литературное народничество, что художественное творчество нельзя механически соотносить с идейным, политическим течением народничества. Плеханов писал: «Народничество как литературное течение, стремящееся к исследованию и правильному истолкованию народной жизни, — совсем не то, что народничество как социальное учение, указывающее путь «ко всеобщему благополучию». Первое не только совершенно отлично от другого, но оно может... прийти к прямому противоречию с  ним».22 Об этом позднее не раз говорил и А. Μ. Горький.
Приведенное суждение Плеханова мы находим в его статье о Г. И. Успенском. Действительно, творчество данного писателя представляет собою явление весьма сложное и часто противоречивое.
Известно, что Глеб Успенский на протяжении почти всего творческого пути находился в близких и вместе с тем далеко не идиллических отношениях с народниками и народничеством. В числе его ближайших идейных друзей были многие крупнейшие представители революционного народничества 70-х годов: Г. А. Лопатин, С. Μ. Кравинский, Д. А. Клеменц и др. Успенский лично встречался с П. Л. Лавровым в Лондоне. О своих встречах с революционно-народнической эмиграцией Успенский в «Автобиографии» отмечал: «Я мало писал об этом, но многому научился, много записал доброго в мою душевную родословную книгу навсегда».23 Со многими представителями революционного народничества он встречался и в России. Не подлежит сомнению, что идейные и творческие искания Успенского 70-х годов, его очерки «Новые времена, новые заботы», его поворот к крестьянской теме, изменение в художественной манере должны быть поставлены в связь с идейными воздействиями революционного народничества. Конкретных исследований на данную тему еще мало, эта работа еще впереди.
Успенский на протяжении почти всей творческой жизни был личным другом Михайловского. Была ли между ними полная идейная близость и совпадение взглядов? Известны факты, когда Успенский сочувственно цитировал в своих публицистических очерках некоторые теоретические высказывания Михайловского. Однако прямолинейный ответ здесь
22 Г. В. Плеханов. Избр. философ, произв., т. V, стр. 71.
23 Г. И. Успенский. Полн. собр. соч., т. XIV. Изд. АН СССР, 1954, стр. 579.


88
H. И. Соколов
был бы также упрощением. Болес того, и отношение Михайловского к Успенскому-писателю было в разные периоды далеко не одинаковым. Этот и ряд других вопросов, связанных с отношениями Успенского к народничеству, также требуют еще изучения.
Вместе с тем хорошо известно также, что Успенский в своих произведениях умел выступать и беспощадным разрушителем народнических иллюзий. На данную сторону творчества Успенского указывал В. И. Ленин, не раз писал об этом Г. В. Плеханов. В советском литературоведении на эту тему также написано довольно много. Совершенно очевидно, что надо исследовать идейные связи Успенского с народничеством во всей их полноте, сложности и противоречивости. В результате таких исследований представление о творческом облике Успенского только обогатится, только выиграет.
Мы остановились на Успенском не с целью предложить какие-либо решения (в рамках общей статьи эта задача неисполнима); для нас Успенский здесь важен лишь как характерный пример всей сложности изучения творчества писателей, связанных с народничеством.
Попытки осветить литературное народничество в целом у нас предпринимались; однако картина, нарисованная в этих работах, нуждается в существенных коррективах и дополнениях.24 Одной из давних работ на данную тему является книга В. В. Буша «Очерки литературного народничества 70—80-х годов» (1931 г.). Разделы, посвященные конкретным: писателям (Златовратскому и Эртелю), сохраняют свое значение: в них много ценных фактов, материалов, извлеченных из архивов; интересны также отдельные наблюдения над художественной манерой писателей. Что касается общеметодологических основ и выводов исследования, то их научная ценность ныне не выдерживает даже самой снисходительной критики. Обращает на себя внимание в работе и тот поразительно узкий круг имен, который поставлен в связь с литературным народничеством. Впрочем, этот недостаток характерен не только для книги В. В. Буша.
Почти во всех работах, посвященных непосредственно литературному народничеству, речь идет преимущественно о так называемых беллетристах-народниках  — о Засодимском, Наумове, Нефедове, Златовратском, С. Каронине и немногих других, т. е. о писателях далеко не первого плана. В творчестве данных писателей связь с народническими идеями и программами практической деятельности выражена наиболее прямолинейно и обнаженно. Наличие элементов идейной и художественной ограниченности в их произведениях позволяло критикам подходить к творчеству писателей-народников часто лишь с «проработочными» мерками. Такое отношение следует признать глубоко несправедливым. К деятельности и этой группы писателей надо отнестись со всей объективностью, надо по достоинству оценить их добросовестную, большую работу по исследованию народной жизни, отметить те их творческие искания, которые приводили к плодотворным результатам.
24 Здесь не представляет исключения и работа автора данной статьи—очерк творчества писателей-народников в академической «Истории русской литературы» (т. IX, м. I, 1956). Г. Шарапов в статье «Реализм писателей-народников» («Вопросы литературы», 1961, № 2) имел основания полемизировать с рядом положений этой работы. Однако мы не можем согласиться ни с односторонне апологетическими оценками творчества писателей-народников (в особенности Златовратского), которые развиваются в статье, ни с далеким от объективности подходом автора к выступлениям своих предшественников по теме, — с горячностью неофита Г. Шарапов отстаивает положения которые высказаны... в критикуемой им работе! (См., например, в особенности раздел о Степняке-Кравчинском,)


В. И. Ленин о народничестве и проблемы истории русской литературы 89
Однако очевидно, что широкое понимание народничества, данное в трудах В. И. Ленина, обязывает нас по-иному подойти и к решению вопроса о связях народнического движения с литературой. Круг литературных явлений, связанных с народничеством, должен быть решительно расширен. Если воздействие народнического движения ограничивать лишь именами немногих названных писателей-народников, то ни о какой глубокой и плодотворной связи прогрессивного народничества с русской литературой говорить не приходится. Но связь эта есть, и речь идет о деятельности многих крупнейших представителей русской литературы. Мы имеем в виду Герцена и Огарева, Чернышевского и Добролюбова, Тургенева и Некрасова, Щедрина и Глеба Успенского, Достоевского и Л. Толстого. Если говорить о критике, то надо назвать Ткачева, Михайловского, Лаврова, Шелгунова. Главное при этом заключается не в том, чтобы кого-то назвать писателем-народником, а других — противниками народничества. Главное — выявить многосложные идейные и творческие связи писателей с идейными исканиями народников, с их революционной практической деятельностью. В этом плане представляются полными захватывающего интереса такие сюжеты для исследования, как «Тургенев и народничество», «Достоевский и революционные народники»,. «Идейные искания Л. Толстого 70—80-х годов и народничество» и др. Нет необходимости говорить о том, насколько органична проблематика, связанная с народническим движением, для писателей демократического· лагеря.
Несколько замечаний по некоторым наметившимся вопросам изучения творчества отдельных писателей.
В минувшем году, уже во время развернувшейся дискуссии по вопросам народничества, появилось несколько работ на Конкретные темы. В частности, были опубликованы две статьи — Μ. Гина и Н. Осьмакова — о Некрасове и его откликах на революционное движение 70-х годов.25 В этих статьях есть ряд ценных наблюдений и заключений по творчеству Некрасова указанного периода. Весьма интересными представляются разыскания Μ. Гина, вскрывающего связь проблематики стихотворения «Влас» и легенды «О двух великих грешниках» в поэме· «Кому на Руси жить хорошо» с выступлениями Михайловского против· идей Достоевского. Что касается работы Н. Осьмакова, то здесь наметилось, как думается, несколько примитивное, упрощенческое освещение связей Некрасова с идейным движением народничества. Автор видит эту связь по преимуществу лишь там, где речь идет о непосредственных откликах на те или иные события, где говорится о лицах, причастных к народничеству, и  т. п.. Разумеется, все эти факты существенны как свидетельство внимания поэта к явлениям современности, но, конечно, творческие связи лежат глубже. Они должны вскрываться на материале важнейших произведений поэта, в тех стихотворениях и поэмах, которые давали ответы на самые кардинальные вопросы современной жизни, — вопросы, над решением которых билось и революционное народничество. Путь же, по которому пошел Н. Осьмаков, приводит лишь к мелкому биографизму.
Критически следует отнестись и к другой попытке осветить одну из конкретных тем, связанных с народничеством. В журнале «Русская литература» (в № 2 за минувший год) появилась статья В. Каминского «Рассказ В. Г. Короленко „Сон Макара” и народническая беллетристика
25 Μ. Гин. Об отношениях Некрасова с народничеством 70-х годов. «Вопросы литературы», 1960. № 9, стр. 112—127; Н. В. Осьмаков. Некрасов и революционное народничество. «Некрасов в школе». Сборник статей. Μ., Над. Акад. пед. наук РСФСР, 1960, стр. 37—71.


90
Н. И. Соколов
70—80-х годов». Статья написана так, словно никаких новых разговоров о народничестве, о необходимости по-новому подойти к разработке литературных проблем, с ним связанных, в нашей науке и не бывало. Каждому, кто знаком с биографией Короленко, кто раскрывал хотя бы «Историю моего современника», ясно, как многообразны и сложны были отношения Короленко с народниками и с народничеством в целом. Известно, что Короленко принадлежат яркие вдохновенные страницы о революционерах-народниках: о Дм. Рогачеве, Юрии Богдановиче, Ипполите Мышкине, Сергее Ковалике и др. — страницы, проникнутые глубоким сочувствием к их полной революционного подвижничества жизни. По. мнению же автора указанной статьи, Короленко характеризуется лишь выступлениями против народников. «Скептицизм Короленко, — пишет наш автор, — был направлен против народнических утопий»; «Ему не по дороге с народничеством, которое в лице Златовратского...» и т. д. и т. п. Все это в ограниченной степени, может быть, и справедливо, но разве Златовратским и ему подобными писателями исчерпывается народничество и разве данным кругом имен и фактов решается вопрос об. отношении Короленко к народничеству? Автор статьи опирается на слишком узкий круг материалов, что и предопределило односторонность и упрощенность решения сложной проблемы.
К числу важных явлений общественной жизни, подлежащих всестороннему изучению в связи с народничеством,  следует также отнести журналистику второй половины XIX века. В рамках данной статьи говорить подробно об этой проблеме не представляется возможным. Но в ходе полемики на страницах «Вопросов литературы» были высказаны мнения, на которые следует, хотя бы вкратце, откликнуться.
В упоминавшейся статье Э. Виленской и Б. Итенберга содержится замечание об «Отечественных записках» (периода 70—80-х годов), которое нельзя не расценить как принижение этого выдающегося органа демократической печати. Авторы статьи утверждают: «... революционеры-народники 70-х годов не считали „Отечественные записки” своим теоретическим органом...»; «Одним из самых популярных легальных, изданий у революционеров 70-х годов был „Современник”».26 Оставляем в стороне характер этих формулировок и обращаем внимание лишь на. то, что перед нами — явно искусственное, неоправданное противопоставление одного журнала другому. Давно считается доказанным, что «Отечественные записки» в новых исторических условиях выступали истинными продолжателями боевых традиций «Современника». Какова же аргументация наших авторов? Исходя из тезисов о либерализме Елисеева и Михайловского, историки утверждают: «Наличие в „Отечественных записках” либеральной струи... отталкивало от этого органа революционеров-народников 70-х годов».27 Основания — несколько цитат из позднейших мемуаров народников. Недостаточные и шаткие основания. Мы уже говорили об односторонней и внеисторичной характеристике деятельности Михайловского, а кроме того, известно, что лицо журнала определялось не только деятельностью Елисеева и Михайловского. Если говорить о подлинном большом авторитете «Отечественных записок», то в тех же мемуарах революционеров-народников можно найти многочисленные признания огромного революционизирующего влияния произведений Некрасова, Щедрина, Гл. Успенского, статей того же Михайловского. Авторы статьи «забыли» упомянуть и о том факте, что «Отечественные записки» были закрыты специальным решением царского правительства и отнюдь, конечно, не за «либеральную струю».
26 «Вопросы литературы», 1960, № 10, стр. 103, 104.
27 Там же, стр. 103.


В. И. Ленин о народничестве и проблемы истории русской литературы
91
Сказанное убеждает, что историки в данном случае направляют исследователей журналистики, связанной с народничеством, на путь, далекий от истины.
В рамках одной статьи, конечно, не может быть исчерпан весь круг проблем, связанных с изучением литературного народничества; нельзя считать исчерпанными даже те вопросы, о которых шла речь. Подобная цель и не могла ставиться. Цель была иной: привлечь внимание к одной из актуальных задач нашего литературоведения, подчеркнуть необходимость глубокого и всестороннего изучения тех явлений русской литературы, которые тем или иным путем, в той или иной степени связаны с народничеством.
У нас есть хороший пример успешной комплексной разработки проблем истории революционного движения и литературных явлений, с ним связанных. Мы имеем в виду движение декабристов. Опираясь на ленинские суждения о декабристах, советские историки, философы, экономисты, литературоведы воссоздали замечательную по своему богатству картину общественной жизни России за целый исторический период. Известно, как обогатилось наше представление о Пушкине, Грибоедове, когда были вскрыты их глубокие связи с декабризмом. Известно также, как вообще расширился круг имен, фактов, явлений, характеризующих литературно-общественное движение эпохи декабристов.
Думается, что таких же плодотворных результатов может и должна добиться научная мысль в разработке проблем народничества.
Summary
The article elucidates some questions raised recently by the Soviet historical science and literary knowledge in the course oí the studying oí the Narodnik movement and both literary and social movement connected with it. The author especially stresses a great importance of V. I. Lenin’s conception of Narodniks for solving the above questions and points out an essential underestimation of the works of the early Marxists (Plekhanov, Zasulich, Fedoseev and others), who had made much for the right understanding of the Narodnik movement. On the basis of the concrete questions of the history of literature the author maintains that not only the activity of the writers of the democratic trend (Nekrasov, Saltikov-Schedrin, G. Uspensky and others) but also the creative power of many other greatest writers (and among them—L. Tolstoy, Turgenev, Dostoevsky) were closely connected with the liberty movement of their time.
The article is concerned as well with some concrete publications of literary critics on the literary problems of the Narodnik movement.


1961 ВЕСТНИК ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА № 8
С. С. Деркач
Г. В. ПЛЕХАНОВ О ЛЬВЕ ТОЛСТОМ
Мнение о том, что Г. В. Плеханова постигла явная неудача с его статьями о Толстом, высказывалось неоднократно в 30—50-х годах и вошло в современные учебники по истории русской литературы, теории литературы и эстетике как мнение, само собою разумеющееся.1 Между тем статьи Плеханова мало изучены. Обычно вопрос о них затрагивается в связи с общей характеристикой Плеханова как теоретика искусства и литературного критика· или в связи со статьями В. И. Ленина о Толстом. Специальные же работы на эту тему — большая редкость.2
Существующая критическая литература ограничивается чаще всего обзором суждений Плеханова о Толстом, высказанных в известном цикле статей (1907—1911).3 Но этим циклом отнюдь не исчерпываются высказывания Плеханова о «великом писателе русской земли». К его творчеству и к его публицистике он обращается также в литературно-критических статьях о других писателях — и  в ранних, и в позднейших, — а также в сочинениях, посвященных проблемам, философии и эстетики, обшей истории и истории литературы,4 в письмах и многочисленных подготовительных записях к работам на самые разнообразные темы. Без привлечения этих дополнительных данных невозможно составить правильное представление о Плеханове — авторе статей о Толстом.
В оценке Толстого принято противопоставлять Плеханова Ленину. Различия в их взглядах несомненны, они касаются не только тех или иных частностей, но и ряда принципиальных положений. Но несомненно также и то, что Ленин и Плеханов преследовали своими статьями общие цели, исходили в оценке Толстого во многом из общих теоретических и исторических предпосылок, и поэтому, несмотря на различия, их работы дополняют друг друга. При этом следует иметь в виду, что статьи о Тол-
1 См. История русской литературы, т. X, Μ.—Л„ Изд. АН СССР, 1954, стр. 140 и
сл.: Л. И. Тимофеев. Проблемы теории литературы. Μ., Учпедгиз, 1955, стр. 24; Основы марксистско-ленинской эстетики. Гослолитиздат, 1960, стр. 151.
2 П. И. Лебедев-Полянский. Плеханов о Толстом. «Под знаменем марксизма», 1923, № 6-7; Сб. «Плеханов и Толстой». Вступ. статья и ред. И. Μ. Нусинова. Μ., 1928; Г. Ленобль. Плеханов и Ленин о Толстом. Молодая гвардия», 1931. № 13—14; Н. Глаголев. Ленин и Плеханов о Л. Толстом, „На  лит. посту”, 1931, №№ 20—21,  23. Μ. Μ. Розенталь. Вопросы эстетики Плеханова. Μ., 1939, стр. 105—149; H. Р. Верхось Плеханов о Льве Толстом. Труды Сталинирского педагогического ин-та, т. 4, 1957, т. 6, 1959.
3 «Симптоматическая ошибка» («Товарищ», 1907, 22 сентября, № 378); «Толстой и природа» (статья написана в 1908 г., впервые напечатана в «Звезде», 1924, № 4; предназначалась для сборника под редакцией Μ. Μ. Ковалевского, но сборник не был осуществлен); «Заметки публициста. Отсюда и досюда» («Звезда», 1910, № 1); «Смешение представлений» («Мысль», 1910, № 1; 1911, №2); «Карл Маркс и Лев Толстой» («Социал-демократ», 1911, № 19—20); «Еще раз о Толстом» («Звезда», 1911, №№ II—14).
4 В работах Г. В. Плеханова, вошедших в собрание его сочинений, имя Толстого упоминается в той или иной связи десятки раза


Г. В. Плеханов о Льве Толстом  93
стом Плеханов написал в годы наибольшего сближения с Лениным  и что сближение произошло на почве совместной борьбы с ревизионистами и ликвидаторами, беспринципность которых особенно ясно проявилась как раз в оценке Толстого. Факт сближения засвидетельствовали и Ленин и Плеханов.
По поводу этого факта, «непонятного для людей оговорочных», т. е. для Базарова, Мартова, Потресова и К°, Ленин в статье «Герои „оговорочки”» (1910) заявил: «... когда локомотиву случилось потерпеть поломку, когда он лежит в болоте, окруженный „оговорочными” интеллигентами, подло хихикающими по поводу того, что „и ликвидировать нечего”, ибо локомотива уже нет, тогда нас, вчерашних „озлобленных спорщиков”, сближает одно общее дело. Ни от чего не отрекаясь, ничего не забывая, никаких обещаний об исчезновении разногласий не делая, мы общее дело делаем вместе».5
Таким же образом объяснил факт сближения и Плеханов в статье под знаменательным заголовком: «Плеханов перешел к большевикам» (1910) — «В последнее время мы все чаще и чаще  выступаем вместе на борьбу за существование... партии. Само собою понятно, что совместное выступление во имя одного и того же практического принципа, имеющего колоссальное значение для всего сознательного пролетариата России, не может не вызвать некоторого взаимного сближения между нами. Но совершенно непонятно, каким образом оно может огорчать кого-нибудь, кроме людей, служащих в департаменте государственной полиции».6
Вполне естественна поэтому та положительная оценка, которую Ленин дал плехановским статьям о Толстом. В известном письме к А. Μ. Горькому от 3 января 1911 г., имея в виду статью Плеханова «Карл Маркс и Лев Толстой», он говорит: «Плеханов тоже взбесился враньем и холопством перед Толстым, и мы тут сошлись».7 Ленин ссылается на упомянутую статью «Герои „оговорочки”», направленную против ревизионистской интерпретации учения Толстого Базаровым, в защиту интерпретации плехановской.8 В письме есть отзыв и о другой статье Плеханова — «Заметки публициста. Отсюда и досюда». Ленин рекомендует ее Горькому как «хороший фельетон» и сообщает, что он обругал редакцию большевистской газеты «Звезда», на страницах которой был помещен фельетон, за пошлые примечания к нему.9 О сочувственном отношении Ленина к третьей статье Плеханова — «Смешение представлений» •свидетельствует ряд мест, которые он отметил при чтении как близкие
5 В. И. Ленин. Соч.. т. 16, стр. 342—343.
6 Архив Дома Плеханова, р..2О. 6, л. 5.
7 В. И. Ленин. Соч., т. 34, стр. 383.
8 В этой статье Ленин высмеял Базарова прежде всего за нападки на Плеханова. «Несправедливое отношение» к Толстому со стороны «радикальной интеллигенции» Базаров видел, как об этом говорит Ленин, в «резкой критике» учения о непротивлении злу, как учения, определяющими чертами которого являются «рассудочность», «квиетизм», «пассивность». Но подобное определение сущности толстовства, так не понравившееся Базарову, принадлежит Плеханову (см., Г. В. Плеханов. Соч., т. XXIV..  M.— Л., 1927. стр. 206—208). В конце статьи Ленин и называет имя Плеханова. Приведя многочисленные оговорки «ратников потресовской рати» относительно их несогласия друг с другом, он пишет: «Все они вместе согласны только в том, что они не согласны с Плехановым, и что он клеветнически обвиняет их в ликвидаторстве, сам будто бы не будучи в состоянии объяснить своего теперешнего сближения с его вчерашними противниками», (Соч. т. 16, стр. 342). Далее Ленин дает приведенное выше объяснение причин своего сближения с Плехановым.,
9 См. В. И. Ленин. Соч., т. 34, стр. 383. — Примечание давало повод думать, что редакция «Звезды», в противоположность Плеханову, оценивает положительно всю общественную деятельность Толстого. Кроме того, примечание, носившее характер оговорки, бросало тень на самый факт сближения Ленина и· большевиков с Плехановым.


94
С. С. Деркач
его собственной оценке Толстого.10 Нет данных об отношении Ленина к последней статье плехановского цикла — «Еще раз о Толстом». Но она дает еще меньше оснований для противопоставления взглядов Ленина и Плеханова, ибо характеристика перелома в мировоззрении Толстого, составляющая ее главное содержание, во многом совпадает с ленинской.11 Направленность статей Плеханова подчеркивает и то, что все они, за исключением первой («Симптоматическая ошибка»), опубликованы в большевистских изданиях.
Приведенные факты предостерегают от односторонней оценки статей Плеханова о Толстом. В годы реакции, когда ликвидаторы, следуя за кадетами, утверждали, что Толстой — «учитель жизни», что он «впервые объективировал чисто человеческую религию», что его слово — «слово грядущего человечества» и т. д., статьи Плеханова, в которых он подверг критике упадочную философию непротивления злу и высоко оценил Толстого как художника, были исторической необходимостью.
Настоящая статья имеет своей задачей проследить не только то, в чем расходился Плеханов с Лениным, — об этом уже много писали, — но главным образом то, что их сближало в оценке Толстого и как художника и как публициста.
*  * *
Ясно представить себе точку зрения Плеханова — автора статей о Толстом — невозможно без учета его историко-литературной концепции. Уже в первый период своей литературно-критической деятельности (1883—1903) Плеханов выступил как восторженный почитатель и тонкий ценитель «великого таланта» Толстого. Тогда же определилось у него и отношение к толстовству как к нравственному учению.12 Но в этот период он касается учения Толстого лишь эпизодически, а в отношении его творчества ограничивается общей оценкой в историко-литературном плане. Место Толстого в закономерном ряду замечательных литературных явлений века Плеханов определил в статьях о беллетристах-народниках (1888—1897) и о Некрасове (1903).
Плеханов относит Толстого к числу «художников-психологов», среди которых выделяет группу «бытописателей дворянских гнезд», в отличие от «художников-социологов», по преимуществу «бытописателей народа». По мнению критика, первое течение представлено в нашей литературе именами Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Толстого, второе берет начало от Радищева и находит продолжение в творчестве Герцена, Некрасова, Чернышевского, беллетристов-демократов шестидесятых годов, Салтыкова-Щедрина, беллетристов-народников.
Различия между представителями этих течений Плеханов видит как в выборе предмета изображения, так и в принципах изображения. Интерес «художников-психологов» сосредоточен главным образом на воспро-
10 См. Ленинский сборник XXV, стр. 204—205.
11 Близость взглядов Плеханова, изложенных в этой статье, к взглядам Ленина позволила Б. С. Мейлаху говорить о влиянии на Плеханова ленинских статей о Толстом (см. его кн. «Ленин и проблему русской литературы конца XIX — начала XX вв.». Μ., 1947, стр. 361). Но это не единственный пункт их сближения: близость обнаруживается почти во всех случаях, когда Плеханов обращается к анализу толстовской критики существующего порядка вещей, а Ленин — к анализу «внутренней природы» философских взглядов великого писателя. И дело здесь не столько во влияниях, сколько в общности исходных пунктов анализа.
12 Например, в статье о С. Каронине (H. Е. Петропавловском), отметив сходство вопросов, которые волнуют крестьянина Гаврилу — героя рассказа Каронина «Деревенские нервы», и Толстого в его «Исповеди», Плеханов пишет: «... богатый и образованный граф имел полную возможность ответить на эти вопросы менее уродливо, чем он ответил» (Соч., т. X, стр. 95).


Г. В. Плеханов о Льве Толстом  95
изведении «душевных движений личностей», психологически сложных «Индивидуальных характеров» представителен «образованных слоев» (чаще всего культурного слоя дворянства), — преобладающим у них является чисто художественный элемент. «Художников-социологов» характеры людей интересуют в первую очередь в таких качествах, которые рисуют их как представителен известного общественного класса, носителей известных общественных идеалов, — преимущественным предметом изображения является у них «общественный быт массы», а главными их героями — представители народных низов и разночинной интеллигенции; нередко они более публицисты, чем художники, ибо само их творчество вызвано было желанием выяснить те или иные стороны общественных отношений. Эта линия получила наиболее полное выражение в творчестве беллетристов-народников. «Обратите внимание на те произведения народнической беллетристики, — пишет Плеханов,  —  в которых художник берет верх над публицистом или даже окончательно вытесняет его, — вы не встретите в них ни таких резко очерченных, художественно обработанных характеров, какие встречаются в „Герое нашего времени”, в „Рудине”, в „Накануне”, в „Отцах и детях” и т. п. Вы не найдете в них и тех картин страстей, тех тонко подмеченных душевных движений, какими привлекают вас сочинения Достоевского или Толстого. Народническая беллетристика рисует нам не индивидуальные характеры и не душевные движения личностей, а привычки, взгляды и, главное, общественный быт массы (X, 14).13
Характеристика ведущей группы «художников-психологов» как «бытописателей дворянских гнезд» дала повод для упреков Плеханову в вульгарном социологизме. Однако эти упреки ни на чем не основаны. В статье о Некрасове Плеханов пишет: «Называя их всех (Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Толстого. — С. Д.) бытописателями дворянских гнезд, указывая на их дворянскую точку зрения, я этим вовсе не хочу сказать, что они были ограниченными сторонниками сословных привилегий, бессердечными защитниками эксплуатации крестьянина дворянином. Совсем нет! Эти люди были по-своему очень добры и гуманны, а угнетение крестьян дворянами резко осуждалось, — иногда, по крайней мере, — некоторыми из них» (X, 380).
В статье «А. И. Герцен и крепостное право» (1911), говоря о том, как формируется психология барина, ибо «барином человек не родится, а становится», Плеханов замечает: «Но в исключительные эпохи, — недалекие от момента крушения данного порядка, — известная часть юных кандидатов на роль эксплуататоров не подчиняется этому общему правилу. Она состоит, разумеется, из наиболее отзывчивых индивидуумов» (XXIII, 275). В этих словах — ключ для понимания -плехановского термина «бытописатели дворянских гнезд». Он имеет в виду гуманистические убеждения этой группы писателей, формировавшиеся под впечатлением «мучительной и тревожной» русской действительности, ставившие их в непримиримое отношение с окружающей общественной средой и позволившие им, как художникам, «хорошо схватывать жизнь, глубоко сочувствуя ей». Необходимо при этом подчеркнуть, что важнейшим фактором гуманизма писателей этого круга Плеханов считал «разносторонние влияния» «крепостной передней», или русской «крещеной собственности».
Именно такая точка зрения лежит в основе плехановской характеристики творчества Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Толстого.
13 Работы Г. В. Плеханова цитируются по его «Сочинениям» в 24 томах (Μ—Л., 1923—1927) с указанием в тексте в скобках тома и страницы. Цитаты по другим изданиям оговариваются особо.


96  С. С. Деркач
Ярким примером может служить его взгляд на Пушкина. Плеханов одним из первых указал на связь свободолюбивых декабристских настроений поэта с настроениями крепостной деревни, откуда главным образом и вытекает его оценка поэзии Пушкина как поэзии дворянской и в то же время общенациональной. В подготовительных материалах к статье о литературных взглядах Белинского у него есть такие строки: «Национальный ли поэт Пушкин? Б[елинский] отвечает на вопрос сбивчиво: см. субстанцию и проч. А в действительности — очень национальный: и русский, и помещичьий в лучшем смысле».14
Условно у Плеханова и разграничение двух течений в русском реализме XIX века. Отмечая плодотворность влияний на литературу настроений «крещеной собственности» и освободительных идей века, обусловивших ее героический характер, Плеханов не делал в этом смысле различия между «бытописателями дворянских гнезд» и «бытописателями народа». Предлагая С. Μ. Степняку-Кравчинокому совместное авторство по книге «Правительство и литература в России», он напомнил ему о преследованиях Грибоедова, Пушкина, Лермонтова, Полежаева, Белинского, Достоевского, Тургенева, Шевченко, Михайлова, Чернышевского и закончил этот «мартиролог русской литературы» словами: «Европа, восхищающаяся теперь русской беллетристикой, понятия не имеет о том, в каких ужасных условиях находится наша литература. Мы обязаны указать на то, что деспотизм был всегда самым ярым и непримиримым врагом ее».15
Не останавливаясь подробно на плехановской периодизации истории русской литературы XIX века, если не полностью совпадающей с ленинской, то очень близкой к ней, отметим лишь то, что Плеханов с большой последовательностью проводил мысль о том, что хотя идеалы, которые вдохновляли «бытописателей народа», или «художников-социологов» из разночинной среды, знаменовали новый этап в развитии русской реалистической литературы, в ту же переломную эпоху еще больший вклад в литературу внесли Толстой, Тургенев и другие «бытописатели дворянских гнезд» из числа наших великих «художников-психологов», несмотря на то, что они руководствовались не столь широкими гражданскими идеалами, как разночинцы. Как согласуется этот исторический факт с критерием оценки художественных произведений с точки зрения высоты выраженных в них общественных идеалов, Плеханов показал на примере Толстого.
*  *
*
В полемике с А. В. Луначарским Плеханов утверждал, что в произведениях, в основании которых лежат ложные идеи, не может быть органического единства формы и содержания. Он придерживался того мнения, что идеи, искажающие действительность, противоречат самой природе образного отражения жизни, вносят ложь в психологию действующих лиц, ибо «никакой талант не может превратить в истину то, что составляет ее прямую противоположность». Однако Плеханов был далек от того, чтобы объявлять произведения нехудожественными только на том основании, что в них содержатся ложные идеи. Хотя всякая ложная идея, полагал он, сужает горизонт художника, как бы ни был велик его талант, не всякая ведет к катастрофе, — все зависит от качества мировоззрения художника в целом, соотношения в его взглядах идей истинных и ложных, характера и роли последних, обстоятельств времени и места.
14 Архив Дома Плеханова, т. 95, л. 19.
15 «Группа „Освобождение труда”», сб. № 1, Μ.—Л., 1924, стр. 145—146.


Г. В. Плеханов о Льве Толстом
97
Далее, утверждая, что «достоинство художественного произведения определяется в последнем счете удельным весом его содержания», Плеханов никогда не забывал подчеркнуть существенное значение формы. Так, в статье «Искусство и общественная жизнь» он писал: «Кто считает возможным пожертвовать формой „для идеи”, тот перестает быть художником, если и был им прежде» (XIV, 179). Для него было бесспорным, что всякий сколько-нибудь значительный художественный талант в большой степени увеличит свою силу, если проникнется освободительными идеями своего времени, но для этого нужно, говорит он, «чтобы эти идеи вошли в его плоть и в его кровь, чтобы он выражал их именно как художник» (XIV, 179. Курсив мой. — С. Д.).
Поскольку Плеханов признавал относительную самостоятельность содержания и формы в искусстве, он полагал, что при определении ценности того вклада, который во второй половине XIX века внесли в литературу «художники-социологи» и «художники-психологи», необходимо учитывать не только высоту их общественных идеалов, но и силу их образного отражения действительности. И здесь, по его мнению, история дала нам один из ярких примеров неравномерности литературного, развития. В ту эпоху «художники-социологи» обогатили русскую литературу главным образом идейно, а «художники-психологи» — достижениями в создании психологически сложных характеров.
В этих достижениях Толстому, по оценке Плеханова, принадлежит исключительная заслуга. Он называет Толстого «великим художником» и в мировой литературе отводит ему место рядом с Шекспиром и Гёте. Преклоняясь перед его гением, он говорит, «что русская земля имеет право гордиться им и обязана любить его», «что самый факт появления в нашей многострадальной России таких писателей служит одним из ручательств за ее лучшее будущее» (XV, 350). Сущность художественного открытия Толстого Плеханов определил в монографии о Чернышевском.
Поставив Чернышевскому в «большую литературную заслугу» прозорливую характеристику главной особенности художественного дарования Толстого и оценивая эту характеристику как одно из свидетельств необыкновенности эстетического чутья критика, Плеханов полностью присоединяется к ней. «Чернышевский сразу (т. е. по первым же выступлениям писателя. — С. Д.) и очень верно определил великое художественное значение произведений Л. Толстого, — пишет он — ...Не будет преувеличением сказать, что Чернышевский сразу же определил главную отличительную черту художественного таланта Толстого» (V, 360).
Приведя то место из статьи Чернышевского, где говорится, что Толстого более всего занимает «сам психический процесс, его формы, его законы, диалектика души», Плеханов пишет: «Это до последней степени тонкое критическое замечание» (V, 361). Убедительным представляется ему и то, как Чернышевский обосновывает свое определение сущности творческого метода Толстого. И по его мнению, в психологическом анализе Толстой довел до совершенства ту сторону, на которую впервые обратил внимание Лермонтов, которую развили затем другие наши писатели-психологи и которая была почти неизвестна иностранным художникам, даже великим, ибо они ограничивались изображением «результатов психического процесса готовых чувств», его «крайних звеньев» — начала и конца, тогда как Толстого интересует «самый процесс», в воспроизведении которого он является «несомненным мастером» (V, 362). С его точки зрения, прав Чернышевский и тогда, когда защищая Толстого от упреков в том, что в его «Детстве и отрочестве» нет картин общественной жизни, утверждает, что у писателя и не было нужды в таких картинах, ибо перед ним стояла иная задача — «перенесть нас в жизнь 7 Вестник Ленинградского университета № 8, 1961 г.


98
С. С. Деркач
ребенка», и эту задачу он прекрасно выполнил, не обращаясь к общественным вопросам, постановку которых допускает не всякая поэтическая идея. Это — не только частный вывод: Плеханов распространяет его на все творчество писателя. В проникновении в глубинные процессы психической жизни своих героев, в воспроизведении действительности через призму их мироощущения он видит самую суть художественного открытия Толстого, повторяя вслед за Чернышевским: «Для истинного знатока всегда будет видно, что истинно силен и прочен его (Толстого. — С. Д.) талант именно указанным качеством» (V, 362).
Заслуживает внимания и следующий факт. В открытом письме В. П. Кранихфельду по поводу романа П. Ропшина (Б. В. Савинкова) «То, чего не было» Плеханов отнес Толстого к числу тех гениальных художников, которые «делают своим появлением эпоху», и поэтому естественно, говорит он, что ему стали подражать, точно так же, как у нас в свое время подражали Гоголю, а во Франции Бальзаку, причем такие большие художники, как Тургенев и Флобер. По этой причине критик считает совершенно несправедливыми упреки Ропшину в подражании Толстому, тут, по его мнению, «не за что высечь и кошку», ибо «попасть под литературное влияние Толстого, значит сделать большой шаг вперед» (XXIV, 283).
Плеханов, разумеется, отдавал себе отчет в том, что к числу крупнейших «художников-психологов» принадлежит и Достоевский, тоже глубоко познавший «машинацию» человеческих чувств. Но его симпатии все-таки склонялись к Толстому, несмотря на то, что подавляющее большинство его героев — аристократы, а у Достоевского — «обитатели чердаков и подвалов». Плеханов отдавал предпочтение Толстому за то, что тот «страшно любил жизнь в ее здоровых проявлениях», тогда как Достоевского «интересовали преимущественно болезненные процессы жизни» (XXIV, 245).
Что касается характеристики Толстого как «бытописателя высшего сословия», то особенности точки зрения Плеханова заключаются в следующем. Он пишет: «В его гениальных романах наш дворянский быт изображается хоть и без ложной идеализации, но все-таки со своей лучшей стороны. Отвратительная сторона этого быта, — эксплуатация крестьян помещиками,  — как бы не существовала для Толстого» (XXIV, 224). Но одновременно критик замечает, что мысль о неудовлетворительности тогдашнего общественного строя шевелилась у великого писателя едва ли не с первых шагов его деятельности, во всяком случае задолго до перелома в его мировоззрении, происшедшем в начале 80-х годов.
Как же он объясняет тот факт, что несмотря на так давно тревожившую писателя мысль, он изображал дворянский быт с его «лучшей стороны?»
Ключ для объяснения не только этого факта, но и многих сторон творчества великого художника Плеханов видит в так называемом «языческом» основании его миросозерцания. Он имеет в виду ту «беспредельную радость жизни», которая выражена у Толстого в типе Наташи, способной иной раз «дико визжать от полноты возбуждения» (XXIV, 246), «в любви к жизни в ее здоровых проявлениях», в утверждении ее самостоятельной ценности и, что важно для понимания его как художника, в следовании логике жизни, в подчинении ее требованиям.16
В «языческом» мировосприятии Толстого есть нечто и от его аристократических привычек мысли, но, с точки зрения Плеханова, главное заключается не в них, с ними лишь отчасти связано изображение дворян-
16 Литературное наследие Г. В. Плеханова, сб. VI, Μ., 1938, стр. 19.


Г. В. Плеханов о Льве Толстом
99
ского быта с его «лучшей стороны». Определяющим в «язычестве» Толстого критик считает стихийно-материалистическое восприятие явлений окружающего мира, ставившее писателя в противоречие с его христианско-аскетическим отношением к жизни и заставлявшее его рваться назад из того мертвого круга, в который вело учение о непротивлении злу.
В статье «Толстой и природа» (1908), где предпринята попытка понять Толстого через его отношение к природе, Плеханов говорит, что именно «языческое сознание своего единства с природой» наполняло душу писателя «живою радостью бытия» и позволяло ему изображать природу «с таким мастерством, до которого, кажется, никто и никогда еще не возвышался» (XXIV, 250) и что мысль о полном слиянии с природой, ощущение себя ее частицей, «живая радость бытия» ставили его в непримиримые отношения с христианской религией. Критик обращает внимание и на другую сторону «язычества» Толстого: чем больше писатель наслаждался сознанием этого единства, тем сильнее испытывал чувство ужаса перед смертью, ибо «для него не могло быть ничего утешительного в христианской мысли о бессмертии души: ему нужно было бессмертие тела», то бессмертие, при котором он не переставал бы материально осязать себя в природе и при котором «вечно продолжала бы существовать противоположность между его личным «я» и прекрасным «не-я» природы» (XXIV, 253).
В том, что Толстой воспринимал невозможность такого бессмертия как личную трагедию, Плеханов видел проявление индивидуализма, присущего высшим классам в гораздо большей степени, чем низшим (эторазличие прекрасно показал сам писатель в знаменитом рассказе «Три смерти»). Однако самый принцип единства человека с природой Толстой понимает, по мнению критика, материалистически, например, как Фейербах или Шелли, хотя к факту неизбежного «слияния с природой» относится по-другому, чем они. Плеханов утверждает, что Толстому вовсе не чужда была и мысль о зависимости состояния сознания от бытия, а когда писатель говорит, что тяжелые минуты, которые находят на человека, большею частью имеют «физические причины», то, по словам критика, «идет еще дальше в области материалистического объяснения явлений внутреннего мира» (XXIV, 199).
Но хотя такого рода объяснения встречаются у Толстого довольно часто, они представляют собой, по мнению Плеханова, лишь «проблески материалистической мысли», не сливающиеся «в одно целое», причем характеризуют его именно как художника, помогая уяснить философскую основу его метода изображения внутреннего мира человека. Когда же Толстой выступает в роли «учителя жизни», проповедника «новой религии», он становится «крайним идеалистом», «обеими ногами переходит на точку зрения полной независимости внутреннего мира от внешнего» (XXIV, 199), противопоставляет «конечное»—«бесконечному», «вечное» — «временному», «дух» — «телу» (XXIV, 188, 203, 226). Во всем этом Плеханов и видит философскую основу учения Толстого о непротивлении злу насилием и о самоусовершенствовании как главном средстве переустройства общества.
Круг противоречий в философии Толстого, очерченный Плехановым,  — «язычество», сущностью которого является «живая радость бытия» и христианский аскетизм, сознание своего полного единства с природой и индивидуалистический ужас перед смертью, живые «проблески материалистической мысли» и утверждение независимости внутреннего мира человека от внешнего, из которого вытекают указанные метафизические противопоставления, — этот круг дополняет картину противоречий во взглядах Толстого, известную нам по статьям Ленина.
7*


100 С. С. Деркач
Идеи истинные и идеи ложные, по мнению Плеханова, одинаково присутствуют и в художественных произведениях, и в публицистике Толстого, но соотношение их в этих видах деятельности далеко не одинаково. Так, утверждая, что по приемам мысли Толстой был не только идеалистом, но и «самым чистокровным метафизиком», критик считает необходимым внести существенную поправку. «Прошу заметить, что я говорю о приемах его мысли, а не о приемах его творчества. Приемы его творчества были совершенно чужды указанного недостатка, и он сам смеялся над ним, встречая его у других художников» (XXIV, 216). У Плеханова это далеко не частный вывод. Он считает, что творчество Толстого, в противоположность его учению, в самом главном и существенном определялось идеями, отвечавшими великим освободительным стремлениям его эпохи.
Именно во имя «любви к жизни», лежащей в основании его «языческого», а по существу стихийно-материалистического мироощущения. Толстой отрицал зло жизни, хотя отрицал по-своему, с точки зрения исповедуемой им религии, которая тоже содержала в себе зерна здоровой критики, но в то же время и ограничивала его кругозор как художника. Толстой «не понял борьбы за переустройство общественных отношений» и был от нее в стороне, говорит Плеханов, имея в виду революционную борьбу с царизмом, «но глубоко почувствовал, однако, неудовлетворительность нынешнего общественного строя» и как писатель «воспользовался своим огромным художественным талантом для того, чтобы наглядно, хотя, правда, только эпизодически, изобразить эту неудовлетворительность» (XXIV, 194). Главную заслугу великого писателя Плеханов видит в том, что лучшие страницы своих произведений он посвятил «изображению и разоблачению многочисленных физических и нравственных зол, порождаемых собственностью, основанной на эксплуатации одного общественного класса другим» (XXIV, 212). Толстой, как «учитель жизни», советует ограничиться «оружием критики», но многие его превосходные страницы, причем не только художественных произведений, но и таких, как «Не могу молчать», «Какова моя жизнь?», «безусловно оправдывают самую резкую критику посредством оружия» (XXIV, 231).
*  *
*
В первой же своей работе о Толстом — «Симптоматическая ошибка» (1907), написанной по поводу выступления писателя со статьей «Не убий никого», содержащей в себе квинтэссенцию учения о непротивлении злу, Плеханов заявил: «Великий писатель русской земли велик как художник, а вовсе не как сектант. Его сектантство свидетельствует не об его величии, а об его слабости, т. е. о крайней ограниченности его общественных взглядов» (XV, 350). Эта мысль принимает у Плеханова и другие формы: «Я считаю его гениальным художником и крайне слабым мыслителем»; с Толстым-художником «радостно жить», с Толстым-мыслителем  — «страшно» (XXIV, 185). Отсюда вытекает и известная плехановская формула о приятии Толстого «отсюда и досюда».
Поскольку такая постановка вопроса вызвала множество нареканий в адрес критика, важно уяснить, в чем он видел сущность и причины духовной драмы писателя, какой смысл имело и как мотивировано у него противопоставление Толстого-художника Толстому-мыслителю, наконец, каково действительное содержание его формулы «отсюда и досюда».
Имея в виду толстовскую проповедь непротивления злу, Плеханов писал в статье «Смешение представлений» (мы приводим одно из мест, которое отметил при чтении статьи Ленин) : «Путь этот вел в мертвую страну квиетизма. А Толстой был слишком живым человеком для того.


Г. В. Плеханов о Льве Толстом  101
чтобы хорошо чувствовать себя в этой стране. Он рвался из нее назад» (XXIV, 206). Критик указал и на другое противоречие, связанное с первым: логика учения о непротивлении злу вела писателя к «полному осуждению всего нашего освободительного движения», а между тем лучшими страницами своих произведений он был обязан влиянию идей этого движения. Драма писателя и заключается в том, что он запутался в этих безвыходных и мучительных противоречиях. Подчеркивая ее закономерный характер («он не сам опустошил свою душу, ее опустошила окружавшая его обстановка» — XXIV, 192), Плеханов сослался на драму Гоголя и Достоевского, ибо судьба всех троих одинаково трагична: «Они жадно искали живого духа, но нашли только мертвую букву и во имя мертвой буквы осудили современные им освободительные течения» (XV, 351).
Самую глубокую причину этой болезни Плеханов усматривает в мучительном переходном состоянии России. И Гоголь, и Достоевский, и Толстой глубоко почувствовали кризис старого порядка русской жизни, но закрывали глаза на то, что кризис знаменовал смену крепостнического уклада буржуазным. Принципиально отвергая мысль о сопротивлении насилию насилием и не видя общественных сил, которые могли бы избавить страну от мучений иным путем, они приняли на себя роль проповедников так называемых «вечных истин религии», а приняв на себя эту роль, «скатились по наклонной плоскости» и  поставили себя в отрицательное отношение к тому лучшему, что они создали как художники.
Мысль о деградации художников, ставших на путь проповедничества, встречается у Плеханова в той или иной связи нередко, но не следует ее абсолютизировать. Известно, что критик признавал глубокую связь мировоззрения и творчества и важность для людей, посвятивших себя искусству, «идейности до конца». К разграничению понятий «художник» и «проповедник», «художник» и «мыслитель» он прибегал в тех случаях, когда рассматривал творчество писателей с резко выраженным противоречивым характером мировоззрения, и тогда осуждение проповедничества означало у него не что иное, как осуждение глухоты к великим освободительным идеям своего времени, чуткость к которым он считал одним из непременных условий истинной художественности, ибо не сводил ее к одной только форме.
Разграничением понятий «художник» и «мыслитель» Плеханов указывал и на другую сторону проблемы — на необходимость учета относительной самостоятельности законов преемственного развития в искусстве и литературе. Всякий истинный художник, полагал он, опирается в своем творчестве на завоевания предшественников и современников, и поэтому здесь его опыт может быть значительно богаче, чем опыт в области так называемого «чистого мышления», а «приемы творчества» — расходиться с «приемами мысли». В каждом отдельном случае их соотношение может быть разным: все зависит, как это много раз повторял критик, от обстоятельства времени и места, особенностей жизненного и творческого пути писателя и других факторов. Разделение на «художника» и «мыслителя» не имеет смысла, например, в отношении Пушкина, Герцена, Чернышевского, но зато оно обязательно в отношении таких писателей, как Толстой.
Условна у Плеханова и формула «отсюда и досюда», она и принадлежит не ему, — критик только использовал ее в полемических целях. Считая Толстого «слабым мыслителем», а учение его утопичным и реакционным, Плеханов, как и Ленин, вовсе не отрицал присутствия в этом учении критических и даже социалистических элементов и высоко их оценивал. И наоборот, характеризуя Толстого как гениального художника.


102
С. С. Деркач
он указывал на такие стороны его творчества, которые были связаны с его упадочной философией и свидетельствовали об ограниченности его общественных взглядов. Критик рассматривал мировоззрение Толстого во всей противоречивой сложности содержащихся в нем идей истинных и ложных. Суть истинных идей он видел в «ярком изображении той эксплуатации народа, без которой не могут существовать высшие классы» (XXIV, 230), а ложные — в отрицании политики, в проповеди непротивленства и покорности, ведших в «мертвую страну квиетизма».
Такое отношение к Толстому сближало Плеханова с Лениным, который, высоко ценя писателя за «срывание всех и всяческих масок», решительно осуждал его учение: «... в наши дни всякая попытка идеализации учения Толстого, оправдания или смягчения его „непротивленства”, его апелляций к „Духу“, его призывов к „нравственному самоусовершенствованию”, его доктрины „совести” и всеобщей „любви”, его проповеди аскетизма и квиетизма и т. п. приносит самый непосредственный и самый глубокий вред».17
Многие слабости Толстого Плеханов объяснял тем, что великий писатель «был и до конца жизни остался „большим барином”» (XXIV, 192). Хотя на первый взгляд и кажется, что в этом пункте критик резко разошелся с Лениным, который считал, что Толстой «порвал со всеми привычными взглядами» «высшей помещичьей знати»,18 этот вопрос решается не так просто.
Утверждая, что Толстой после перемены в его миросозерцании перешел на «точку зрения патриархального, наивного крестьянина». Ленин, разумеется, учитывал и громадную культуру писателя, и его светское воспитание, и то, что эти факторы не могли не осложнить его точку зрения, ибо не так уж много можно увидеть, если смотреть на вещи глазами «наивного крестьянина» в буквальном смысле слова. Ленин имел в виду тот факт, что Толстой выступил как выразитель настроений многомиллионных крестьянских масс, придавленных крепостниками, но отсюда вовсе не следует, что он не замечал других, некрестьянских черт мировоззрения писателя: назвал же он его «помещиком, юродствующим во Христе».
Далек был Плеханов и от того, чтобы понимать слабости Толстого лишь как слабости «большого барина». Даже до перелома в мировоззрении Толстой, по мнению критика, «так же мало способен был упиваться двусмысленной „славой” государства российского, как и эксплуататорскими подвигами благородного русского дворянства» (XXIV, 227). Тем с большими ограничениями говорил он о дворянском характере взглядов писателя в последний период его деятельности. Не в этом, однако, главное для понимания плехановской точки зрения на позднего Толстого. Несмотря на названное расхождение с Лениным, он во многом одинаково с ним понимал характер «коренного переворота» во взглядах писателя.
Как об этом говорит Плеханов в статье «Заметки публициста» (1910), переворот заключался в том, что «прежде этот большой барин спокойно пользовался теми жизненными благами, которые доставляло ему его привилегированное положение», а потом «он пришел к тому убеждению, что эксплуатация народа, служащая источником этих благ, безнравственна» (XXIV, 192). В статье «Еще раз о Толстом» (1911) Плеханов уточняет определение новой точки зрения писателя: «Итак, „переворот” состоял, во-первых, в том, что жизнь высшего класса не только опротивела Толстому, но потеряла в его глазах всякий смысл;
17 В. И. Ленин. Соч. т. 17, стр. 33.
18 В. И. Ленин. Соч., т. 16, стр. 301.


Г. В. Плеханов о Льве Толстом
103
во-вторых, в том. что жизнь трудящегося народа получила для него большую привлекательность, а смысл, придаваемый трудящимся народом этой жизни, был признан им „истиной"» (XXIV, 236). Далее критик говорит, что, отказавшись от прежнего безучастного отношения к трудящемуся населению страны, Толстой «стал смотреть на народ, как на носителя высшей истины» (XXIV, 238). А в конце статьи, объясняя, какое содержание вкладывал писатель в понятие «народ», он пишет: «Когда Толстой говорил: „народ”, он разумел именно крестьянина доброго старого времени, представлявшегося ему в виде все выносящего и все прощающего Платона Каратаева» (XXIV, 248).
Приведенные определения по существу означают, что Толстой, отказавшись от прежних взглядов, перешел на сторону народа, еще точнее — на сторону крестьянина «доброго старого времени». Однако, в отличие от Ленина, такого вывода Плеханов не делает. Он сходился с ним в понимании сущности переворота, пережитого Толстым, но если Ленин, не отрицая черт барства в миропонимании писателя, считал, что определяющей стала для него точка зрения патриархального крестьянина, еще шире  — многомиллионной массы русского народа, то Плеханов, признав тот факт, что Толстой выразил и протест этой массы против всякой эксплуатации и отсталость ее сознания, утверждал, что писатель не поднялся до разрыва со своей средой, как это сделал, например, Герцен.
Главным доводом в пользу своей точки зрения Плеханов считал характер нравственного учения Толстого. По мнению Ленина, в «непротивленстве», отрицании политики и в прочих грехах Толстого и толстовщины отразились неподготовленность масс к борьбе, незрелость их мечтательности и другие их черты, явившиеся серьезной причиной поражения революции 1905 года. Плеханов, признавая все это, полагал, что грехи, простительные для массы, непростительны для европейски образованного писателя, который мог ответить на тревожные вопросы своего времени «менее уродливо, чем он ответил». В связи с этим критик придерживался той точки зрения, что в учении Толстого, несмотря на выраженный в нем протест масс против эксплуатации, определяющими являются такие стороны, которые позволяют отнести его к числу учений, служащих интересам господствующих классов.
Если полностью и не совпадают, то очень близки точки зрения Плеханова и Ленина в объяснении причин перелома во взглядах писателя. Оба они указали как на прямые влияния настроений крестьянской массы, так и на влияния убеждений деятелей освободительного движения, причем Ленин уделил главное внимание первым, Плеханов — вторым. Критик считал, что воздействие на Толстого «людей, думавших о счастье народа и о доле его» (XXIV, 192), было разносторонним и плодотворным, хотя сам писатель не всегда это сознавал, и коснулось оно его прежде всего как художника.
Плеханов одним из первых обратил внимание на общность многих эстетических идей Толстого и просветительской критики 60-х годов. Еще в первой своей работе о Чернышевском (1897) он писал, что «рационалистические приемы рассуждений нашего знаменитого романиста об искусстве очень напоминают приемы тех рассуждений, с которыми мы встречаемся в диссертации «Эстетические отношения искусства к действительности» (VI, 250). В статье «Еще раз о Толстом» (1911), развивая эту мысль,  он говорит, что великий писатель предъявляет к искусству такие же требования, какие предъявлял Чернышевский: они, например, сходились в том, «что искусство должно объяснять людям смысл жизни», хотя понимали этот смысл, конечно, по-разному (XXIV, 242).
Влияние на Толстого деятелей освободительного движения не огра-


104 С. С. Деркач
ничивалось областью эстетики. Именно с этим влиянием Плеханов связывает «проблески материалистической мысли» у писателя, осуждение им не только помещичьей, но и капиталистической эксплуатации, переход в учении о собственности «на социалистическую точку зрения» (XXIV, 212), ибо «в известных пределах учение Толстого вполне совпадает с учением социалистов»,19 постановку вопросов о преступлениях и судах, о международных отношениях и войнах. Все это прекрасно раскрыто в двух его конспектах лекций на тему «Толстой и Герцен».
По мнению Плеханова, Толстой был убежден в том, что «противоестественное стремление делать зло» «вызывается плохим общественным устройством», так как при таком устройстве «каждое благо одного человека достигается лишь страданиями других людей. Кого судят в судах? Преступников. Что такое преступление? Нарушение данной нормы (собственности и пр.). Судья, — как и палач, — охранитель по преимуществу. Так представляется Т[олстому] вопрос о судах».20 Но так же думают социалисты, замечает Плеханов, и в доказательство ссылается на Герцена, который тоже восставал против насилия как средства исправления преступников. Более того, критик считает, что и в целом «учение Т[олстого] о непротивлении злу есть своеобразный отголосок того социалистического] учения, которое мы встречаем у Г[ерце]на».21
И Толстой и Герцен полагали, что «следует не бить преступников, а предупредить их появление», но как предупредить и как вообще достичь гармонии в отношениях между людьми — в этом они решительно разошлись. Герцен, предпочитая «мирный путь развития», все же понимал, «что может прийти роковой день, когда сопротивление насилием насилию сделается страшным долгом, трагической необходимостью и когда люди, любящие свою страну, преданные интересам ее трудящегося населения, обязаны будут „стать грудью” и „лечь костьми”»,22 тогда как «Толстой со всем своим художественным чувством не понимал, да и не мог понять, захватывающей поэзии самоотверженной революционной борьбы».23
Как и Ленин, Плеханов отметил и народнические черты в миросозерцании Толстого. С народниками, по его словам, писателя связывает то, что он считал крестьянина «носителем высшей истины» и смотрел на его жизнь, «как на жизнь, исполненную глубочайшего смысла». Главное же, что сближает Толстого с народниками, заключается, по Плеханову, в том, что он, видя страдания масс, связанные со вступлением России на путь капитализма и осуждая «власть денег», не понимал, как сказано выше, исторической закономерности этого процесса и поэтому «смотрел на современного пролетария как на печальную ошибку в ходе общественного развития» (XXIV, 248).24
*  * *
«У него так много противоречий, что все равно за всеми не угоняешься», — заметил Плеханов в статье «Смешение представлений»,
19 Литературное наследие Г. В. Плеханова, сб. VI, стр. 8.
20 Там же, стр. ¡4.
21 Там же, стр. 6.
22 Там же, стр. 11.
23 Там же, стр. 12.
24 Народнические черты во взглядах Толстого отмечали все наши ранние марксисты. В письме группы Благоева к Плеханову (1886) мы читаем: «Вам очень кстати будет познакомиться (в видах того, что вы собираетесь разбирать Успенского и К°) с последним произведением Толстого (по-видимому, имеется в виду «Какова моя жизнь?» — С. Д.) —  одного поля ягодка-то». (Литературное наследие Г. В. Плеханова, сб. VIII. Μ.. 1940, стр. 234).


Г. В. Плеханов о Льве Толстом
105
названной так именно по ее предмету — анализу противоречий Толстого. Подобно Ленину, он тоже поставил вопрос о том, почему произведения, взгляды и учения великого писателя так богаты противоречиями. Ученики Маркса, они были согласны в том, что противоречия Толстого связаны с большой полосой исторической жизни России, а не только с его личными заблуждениями. Однако эту связь они представляли себе по-разному.
В противоречиях Толстого Ленин видел отражение силы и слабости первой русской революции как крестьянской буржуазной революции и в соответствии с этим определил его творчество «как шаг вперед в художественном развитии всего человечества». Плеханов не поднялся цо такой конкретно-исторической оценки Толстого. Он ограничился констатацией общей связи противоречий великого писателя с русской действительностью рассматриваемой эпохи, без специального указания на черты исторического своеобразия русской революции. Главным предметом его анализа является, как он сам говорит об этом, «внутренняя природа» творчества, взглядов и учений Толстого — их философское или эстетическое содержание, их связь с традициями русской литературы и русской общественной мысли. В тонком и глубоком анализе избранного предмета — бесспорная его заслуга. Однако в произведениях великого писателя он не увидел главного — отражения противоречий нараставшей крестьянской буржуазной революции. В этом, конечно, сказался меньшевизм Плеханова.
Трудно, однако, согласиться с Μ. Μ. Розенталем и теми, кто разделяет его точку зрения, в том, что «образ великого русского писателя в статьях Плеханова так и остался нераскрытым, непонятым и искаженным». Плехановская оценка безусловно уступает ленинской, но нельзя не видеть, что если их оценки не во всем совпадают, то и не противоречат друг другу, более того — дополняют одна другую. Необходимо также иметь в виду и тот уже отмеченный нами факт, что в обстановке реакции статьи Плеханова преследовали общие с Лениным политические цели. Не замалчивая слабых сторон во взглядах Плеханова на Толстого, нельзя умалять и ценности того вклада, который он внес своими статьями в марксистскую литературу о Толстом, ибо они не утратили своего актуального звучания и в наши дни.
Summary
The aim of the article is an attempt to rehabilitate G. V. Plekhanov as a person who could appreciate the greatness of Leo Tolstoy’s talent.
Not denying well-known contradictions in the views of Plekhanov and Lenin the author mainly traces the line of their coincidence in the appreciation of Tolstoy and takes into consideration the fact that Plekhanov write his articles at the time when his views were the most closest to those of Lenin.
The author draws his conclusions not only on the basis of the well- known Plekhanov’s articles on Tolstoy but also draws his ideas on Tolstoy from his works, letters, incomplete papers both published and unpublished.


1961
ВЕСТНИК ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА № 8
В. В. Захаров
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ ДЖОРДЖА МЕРЕДИТА В СВЕТЕ ЕГО ФИЛОСОФСКОЙ ДОКТРИНЫ
Философская доктрина Мередита, устанавливающая три степени эволюционного развития человеческой натуры — «анимальную» (blood), «интеллектуальную» (brain) и «духовную» (spirit), нашла наиболее полное и глубокое выражение в поэтических сборниках «Радость Земли» (Poems and Lyrics of the Joy of Earth, 1883) и «Чтение Земли» (A Reading of Earth, 1888). «[Мои стихи] содержат значительную долю моей философии жизни», указывал сам Мередит в одном из писем.1 В мередитовских романах философский подтекст играет важную роль, однако здесь его прочтение затруднено особенностями формы,  — романисту сложнее, чем поэту, избегая упреков в навязчивом дидактизме, возможно отчетливее и недвусмысленно изложить принципы своего мировоззрения.2 Помимо этого, в «Эгоисте», например, диапазон изображения жизни резко сужен, и вмешательство «Комического Гения» препятствует созданию цельного представления о том, в какой мере развитие внутреннего и внешнего действия в романе соответствует идейному замыслу автора. И тем не менее в интерьере Паттерн-холла, в усадьбе сэра Остина Фивреля, в среде, где подвизаются персонажи «Ивэна Гаррингтона», «Роды Флеминг», «Сандры Беллони», «Карьеры Бьючемпа» и других романов, действуют те же неумолимые, но благие законы Матери-Земли, природы, какие были объяснены Мередитом впоследствии в лирической поэме «Леса на Западе».3 Эволюционная концепция Мередита прослеживается в его анализе психологических мотивов, управляющих поступками героев в этих романах. Данная концепция, несомненно, лежит в основе эстетики Мередита и во многом помогает понять его отношение к современным ему литературным направлениям.
С одной стороны, Мередит оспаривал познавательную и художественную ценность произведений, идеализировавших и приукрашивавших действительность, которые в изобилии появлялись на английском книжном рынке в 50-70-е годы — в период застоя общественной жизни в стране после поражения чартизма. Такие произведения он называл
1 Letters of George Meredith, collected and edited by his son, William Μ. Meredith, in 2 vols., vol. II. New York, 1912, p. 419.
2 «По моему мнению, жизнью нужно пользоваться, чтобы проложить путь для поколений, которые должны явиться за нами, — писал Мередит Бейкеру, автору хвалебной статьи о нем, помещенной в 1887 г. в “North American Review”. Мои произведения я ценю лишь постольку, поскольку они делают это. Для успеха цивилизации необходимо знать людей и разбираться в их душевной жизни. Я пришел к заключению, что роман, иллюстрирующий естественную историю человека, может подготовить путь для дальнейших поколений. Но никогда я не принимался за роман с намерением доказать теорию, развиваемую в нем. Основная мысль произведения догоняет действующих в нем лиц на полупути» (Letters, vol. II, pp. 398—399; цит. у Дионео. Английские силуэты. СПб., изд. «Русское богатство», 1905, стр. 243—244).
3 «Woods of Westermain» из «Poems and Lyrics of the Joy of Earth».


Эстетические взгляды Джорджа Мередита в свете его философской доктрины 107
«сентиментальными идиллиями», «розовой водицей» (rose-pink fiction), употребляя выражение Карлейля в его «Истории французской революции».4 Будучи в течение тридцати с лишним лет (начиная с 1860 г.) штатным рецензентом (reader) крупной издательской фирмы Чепмен и Холл, он отверг немало рукописей предлагаемых для печати романов и повестей па том основании, что жизнь в них описывалась в слащавых, сентиментальных тонах.5Основное требование, которое он предъявлял авторам, заключалось в том, что «необходимо изучать реальную жизнь, создавать образы реальных людей».6 Уже в первое время своей работы в издательстве (1860—1865 гг.) Мередит признал нецелесообразной публикацию ряда книг Уйды и Э. Линн-Линтон, снабдив поля их рукописей весьма ядовитыми комментариями насчет «женской фантазии» н «экзальтированности чувств».7
Его откровенно отрицательное и нетерпимое отношение к творчеству Теннисона объяснялось теми же причинами. Высказанное рядом биографов Мередита мнение о том, что он глубоко завидовал блестящей славе поэта-лауреата, тяготясь собственной безвестностью, не учитывает (если оно и справедливо) принципиальный характер суждений Мередита о его знаменитом современнике. Оценивая по достоинству лирическое дарование Теннисона, Мередит одновременно указывал, что его произведения убоги по содержанию и грешат против художественной правды.
«Публика развратила этого проникновенного певца,  — писал он в 1869 г. Мэкси.  — Я действительно полагаю, что, деградировав, он стал нынче полезен, так как отражает настроения, которые господствуют в обществе. Написанные им страницы запечатлели английские представления о страсти, добродетели и доблести. Не ощущается ли во всей картавой и сладкозвучной гладкости его целомудренных „Идиллий” дух проклятого лицемерия? Эта книга вошла в моду, она услаждает сентиментальных (rose-pink) барышень, она охотно раскупается».8
Мораль «Королевских идиллий» (борьба духовного начала против чувственного) противоречила философии Мередита, осуждавшей крайности аскетизма и гедонизма и выдвигавшей принципы гармонического взаимодействия «крови», «разума» и «духа». Комментируя сцену в поэме «Гиневра», где Артур упрекает супругу, изменившую ему с сэром Ланселотом, в том, что она погубила дело его жизни, осквернив греховной страстью рыцарский, идеал служения добродетели, Мередит иронически замечал, что Артур изъясняется как заправский пастор.9
Главным недостатком Теннисона, с точки зрения Мередита, являлось то, что хотя его таланту и свойственны «признаки одухотворенности» (spiritual indications), тем не менее в его произведениях «нет ни следа философии, а философия — чертог мысли».10 Отсутствие «философии» низводит литературное явление до уровня посредственности,
4 «О если бы нам удалось рассеять розовый (rose-ρΐηκ) туман Сентиментальности, Филантропии и Пиршества Морали!» (Th. Carlyle. The French Revolution. A History. 1837, 1-2, 3).
5 B, W. Μatz. George Meredith as Publisher's Reader. “The Fortnightly Review”, vol. LXXXV1, August 1909, pp. 282-298.
6 Ibid.
7 L. Stevenson. The Ordeal of George Meredith. New York, 1953, p. 153.  —  Ta же участь постигла ранние, незрелые романы Т. Гарди и Дж. Б. Шоу, которые, впрочем, были впоследствии глубоко благодарны Мередиту за серьезную и внимательную критику (Th. Hardy, George Meredith: A Reminiscence. "Nineteenth Century and After”, vol. СШ, 1928, p. 147),
8 Letters, vol. I, pp. 197—198.
9 История английской литературы, т. II, вып. 2. Μ., Изд. АН СССР, 1955, стр. 68.
10 Letters, vol. I, p, 198 (To Maxse, 1869).


108
В. В. Захаров
и если, к тому же, художник не заботится о правдивом воспроизведении фактов реальной жизни, то его творчество, в сущности, находится за гранью подлинного искусства.
Подвергая критике сентиментальное приукрашивание жизни, Мередит одновременно осуждал натуралистические тенденции в современной литературе и пытался установить историческую закономерность их возникновения. Он рассматривал натурализм как естественную временную реакцию на полувековое засилье романтизма, последняя, эпигонская, стадия которого представляла собой развитие мелодрамы и «мещанского романа» — «rose-pink fiction». «Никакой реализм не пугает меня,  — писал он.  — В его худших проявлениях я усматриваю протест Против имматериальности (correction of the flimsy), рецидивы которой постоянно возникают в нашей литературе. Изображение даже самых низменных явлений жизни имеет, по-моему, большее познавательное значение, чем байронические перепевы (Byronics)».11
Эта же мысль нашла отражение в XXIV главе «Дианы Перепутий» (1885), где описывается процесс творчества героини, ставшей популярной беллетристикой. Размышляя о современной прозе, отдающей обильную дань «реализму», Диана замечает, что «в такой литературе есть своя доля правды, хотя черпать грязь природы составляет цель лишь низшей формы искусства (miry form of art). Когда она процветает, можно быть уверенным в том, что мы чересчур рафинировали высшие формы».12
«Грубый реализм» стал, к сожалению, самым верным и эффективным приемом авторов, стремящихся завоевать благосклонность читательской публики, констатировал Мередит. «Мир предполагает, что глубин природы достигли те, у кого хватает бесстыдства обнажать ее грязные отмели».13 Считается, что «зондирование бедного человечества и манипуляции над ним раскрывают сокровенную истину, если выносятся наружу вызывающие омерзение отбросы».14 Именно поэтому пишущих в подобной «реалистической» манере ожидает несомненный успех: «Вслед за Пантомимой Юмора и слезливого Пафоса, циничный скальпель в человеческой груди представляется надежным талисманом, обеспечивающим трогательное взаимопонимание между автором и публикой».15
Несмотря на выдвинутую им теорию «бесстрастной иронии»,  Мередит оставался по существу, наряду с большинством викторианских писателей, убежденным моралистом и не был склонен недооценивать назидательную функцию искусства. В этом смысле его взгляды были сходны с взглядами Дж. Элиот, для которой «объективность» метода изображения жизни менее всего означала отказ от менторской роли автора. В «Испытании Ричарда Фивреля», «Роде Флеминг», «Гарри Ричмонде» и ряде других романов, так же как, например, в «Адаме Биде» или «Мельнице на Флоссе», разрешение нравственного конфликта определяется авторским вердиктом, а разнообразные авторские комментарии по ходу действия и философские отступления приобретают важное значение для истолкования смысла происходящего. «У Мередита,
11 Letters, vol. II, p. 412.  —  Мередит был бесконечно далек от «высоколобого», мещанского отвращения к реализму, в чем упрекали его при жизни и после смерти недальновидные критики. Об этом буржуазном отрицании реализма метко сказал Уайльд в предисловии к «Портрету Дориана Грея»: «Ненависть XIX века к реализму  —  это ярость Калибана, видящего свое отражение в зеркале».
12 G. Μегеdith. Diana of the Crossways. London, Constable and Co., 1920, p. 231.
13 Ibid,
14 Ibid.
15 Ibid.


Эстетические взгляды Джорджа Мередита в свете его философской доктрины 109
как и у Элиот, обнаруживается викторианская тенденция обращаться к читателю и поучать его», — пишет Б. Мак Кулох.16
Мередит полагал, что писатели, которые «черпали грязь природы» и концентрировали внимание на пороках и низменных инстинктах человеческой натуры, не могли преследовать в своих произведениях назидательные цели. С его точки зрения, воспитательная роль такого искусства сводилась к минимуму, так как допускалась лишь возможность противопоставления акцентируемых отрицательных сторон действительности неким потенциальным идеалам, судить о которых приходилось в умозрительном плане. Для подлинного, «большого» искусства такой контраст был явно недостаточен.
Между тем чрезмерная и нарочитая откровенность «реалистов», их пренебрежение «условностями», бесцеремонное вторжение в интимные сферы и грубый физиологизм не могли не оказать отрицательное воздействие на общественную мораль. Следует вспомнить, что за известную «сцену обольщения» юного Ричарда куртизанкой Беллой в «Испытании Ричарда Фивреля» (гл. XXXVIII)17 самого Мередита обвинили в «безнравственности» и «попрании приличий», хотя эта сцена воспроизведена в самых сдержанных тонах. Крупнейшая библиотека Англий тех дней Мьюди (Mudie) отказалась распространять книгу- под предлогом ее «аморальности» (несмотря на то, что предварительно сделала издателям запрос на значительное количество экземпляров); церковь начала травлю автора.18 В письме к издателю Мередит иронически обещал «никогда более не оскорблять слуха молодых девиц».19 По-видимому, открытые нападки на него церковных святош, связанные с кампанией против «Ричарда Фивреля», побудили Мередита на решительный разрыв с религией в начале 60-х годов, давно зревший в его. сознании.20 Во всяком случае, его собственная попытка трактовать одиозную тему представлялась ему, учитывая строгость викторианской этики, весьма радикальной; те же, кто заходил гораздо дальше его, утрируя чувственное начало, впадали, с точки зрения Мередита, в не допустимую крайность.21
Комментируя французский роман, который они читали вместе с Мэкси в 1887 г., Мередит писал с неподдельным возмущением языком весьма красочных гипербол:
«Я окончил ужасный роман Мендеса с чувством, будто спустился в чрево Парижа и выбрался через anus в кишащие крысами сточные трубы; меня крутило, вертело и швыряло среди кипящей грязи, удушающего смрада, адского рева... По сравнению с этим Золя казался мне землей обетованной, Мопассан —  райским садом.22 Того, кто читает такую писанину, должен месяцами преследовать запах гнили. По неразрезанным страницам я догадался, что твоего терпения хватило не
16 В. Mс Cuдlough. Representative English Novelists: From Defoe to Conrad. New York. Î946. p. 215.
17 «The Enchantress Scene».
18 Letters, vol. I, p. 25; E. Clodd. Memories. London. 1926. p. 148; A. Cruse. The Victorians and Their Books. London. 1935, p. 320.
19 Letters, vol. I, p. 20.
20 G. W. Foote. George Meredith: Free Thinker. «English Review», March 1913, p. 604.
21 E. Robinson. Meredith’s Literary Theory and Science: Realism versus the Comic Spirit. PMLA, vol. LIII, September 1938, No 3, p. 862.
22 Отношение Мередита к творчеству Мопассана, которого он выделял из французской натуралистической школы, было всегда восторженным. Однажды в разговоре он охарактеризовал Мопассана как «величайшего из писателей, когда-либо живших на свете» (W, Frierson. The English Novel in Transition. Oklahoma Univ. Press, 1942, p. 13.).


110
В. В. Захаров
надолго. Это — золаизм, доведенный до чудовищной крайности. Какими страшными, уродливыми предстают низменные явления жизни (lower facts of life) под увеличительным стеклом разума! Чистый реализм порождает в лучшем случае навозных мух! И все же этот реализм явился противоядием от еще более развращающей бесплотной сентиментальности (the more corruptingly vaporous) с ее щекочущими воображение сексуальными намеками. В конечном счете он может служить полезным удобрением для скудной почвы, помогая взрастить на ней лучшие всходы».23
В этой тираде также весьма показательно сравнение между «бесплотной сентиментальностью» и «чистым реализмом», из которых последний представлялся Мередиту неизбежным и меньшим злом. Сентиментальное миропонимание художника, лелеющего некие «фантастические идеалы», не могло лечь в основу истинного искусства, которое уходит корнями в реальное. Однако натурализм в качестве «противоядия» (antidote) от «rose-pink fiction» служит лишь низшей, переходной ступенью на пути создания высших форм художественного мастерства.
Английский натурализм, представленный в 80 — 90-е годы именами Дж. Мура, Гиссинга, Моррисона, Крекенторпа, Иджертон др., не играл сколько-нибудь значительной роли на фоне других литературных направлений. Тогдашняя критика подчеркивала его эпигонский характер и стремилась доказать, что попытки привить «чужеземное заимствование» на английской почве совершенно бесплодны ввиду того, что натурализм противоречит «британскому вкусу и британской морали».24 Попытки Визетелли пропагандировать в Англии произведения Золя и его последователей статьями и переводами встретили решительное противодействие в самых различных кругах. Ни Мур, ни Гиссинг, ни Моррисон, ни тем более никто другой из перечисленных второстепенных авторов не обладали дарованием, равным дарованию Золя или Гонкуров, и не пользовались их авторитетом. Другая причина, по которой натурализм в Англии не выделился в самостоятельную школу, заключалась в том, что его адепты слишком педантично следовали букве манифестов их континентальных учителей.25
Принципиальное возражение Мередита против натуралистического метода, как и против «сентиментальной» идеализации жизни, зиждилось на глубокой философской основе. Ни «сентименталисты», вследствие «чрезмерной утонченности их чувств», ни «реалисты», близорукие и односторонние наблюдатели, не были способны, по его мнению, философски осмыслить мир. Однако первые были гораздо антипатичнее Мередиту, чем вторые, так как они лицемерили, выдавая ложь за истину, иллюзию за реальность.
С точки зрения своей эволюционной доктрины, Мередит указывал, что «грубые материалисты» игнорируют развитие человеческой личности по восходящей линии в интеллектуальную и духовную сферы (blood— brain—spirit), а «сентименталисты» не понимают закон обязательного совокупного взаимодействия всех трех «начал».
Аналогичный критерий Мередит применял при эстетической оценке литературных явлений. Современная литература, по его мнению, пришла в упадок именно потому, что явилась полем сражения между двумя противоположными и враждебными течениями, под разными углами зрения
23 Letters, vol. II, p. 401. —По всей вероятности, имеется в виду роман Катюлля Мендеса (1843—1909) «Совершенно обнаженный мужчина» (L’homme tout nu, 1887).
24 W. Frierson, op. cit., pp. 38—39.
25 История английской литературы, т. III. Μ.. Изд. АН СССР, 1958, стр. 56.


Эстетические взгляды Джорджа Мередита в свете его философской доктрины 111
рассматривающими мир. Однако, если рассуждать диалектически, тезис и антитезис должны непременно объединиться в синтезе, и, следовательно, настанет время, когда художник, вооружась «философией», выберет золотую середину между «аскетическими скалами» (ascetic rocks) христианского миропонимания и «чувственными вихрями» (sensual whirlpools) чистого утилитаризма,26 так как «Мать-Земля не прощает ни тем, кто предается похоти, ни тем, кто дурманит себя опиумом религии,  — и те и другие останавливаются в своем развитии».27 Именно тогда, т. е. когда будет найдена, наконец, золотая середина, наступит долгожданный расцвет искусства. «...Человеческая натура,  — писал Мередит Мэкси,  — развивается через конфликты крайностей до полного воцарения,. разума».28 Эта мысль неоднократно высказывалась им в ряде ранних стихотворений29 и была окончательно сформулирована в первой главе «Дианы Перепутий»:
«Искусство романиста, которое теперь уже не худосочное дитя, но и не муж в расцвете сил, достигнет зрелости. Мы сможем быть правдивыми историками, честными летописцами. От rose-pink и dirty-drab 30 не останется и следа... Философия повелевает нам осознать, что мы не столь прекрасны, как сентиментальная греза, не столь гадки, как в зеркале реализма; что, вместо того, чтобы бесконечно метаться от заблуждения к заблуждению, нам следует представить себя в истинном свете, признав, что мы являем собой поучительное, сносное и даже, приятное зрелище... Вообразите, какое небесное наслаждение мы испытаем, когда простая благопристойность займет место лицемерия... Проза станет благородной, станет родником жизни, наставником жизни, в ней запульсирует живая кровь... Еще хуже, чем ее альтернатива dirty drab, rose pink вызывает отвращение, ибо природа возьмет свое; тшетно пытаются задушить, утопить ее — она все же выплывает наружу, показываясь отнюдь не самой своей привлекательной стороной! На прочитайте Реалистов — они оскорбляют наш слух, ибо не сумели еще приобщиться к философии».31
Как явствует из дальнейшего изложения, Мередит настаивает на всестороннем изучении природы, которая «подобна цветку, взращенному, однако, не для того, чтобы просто радовать глаз. Его нужна принять таким, каков он есть,  — вместе с корнями, шипами, стеблем...» Но это лишь начало. Умея наблюдать внешний облик явлений, художник должен «проникать в их сущность» (reading the inner as well as exhibiting the outer).32
Слабость «реалистов» заключается и в том, что, концентрируя внимание на «внешних», чисто физиологических свойствах человеческой натуры, они не раскрывают внутренний мир людей. С их точки зрения человечество задержалось на низшей, «анимальной» стадии развития, а поэтому находится на грани вырождения. Однако такое представление казалось Мередиту глубоко ошибочным. Он полагал, что деградация угрожает не обществу в целом, но лишь тем индивидам, которые
26 G. Meredith. Diana oí the Crossways, p. 354.
27 Letters, vol. II, p. 422.
28 Letters, vol. I, p. 67 (1862).
29 J. W. Cunliffe. English Literature during the Last Half-Century. London,  1919, p, 24.
30 "Dirty-drab” — грязно-серый, тусклый, монотонный цвет; субстантивируя это прилагательное, Мередит так называл натуралистическую литературу.
31 G. Μегеdith. Diana of the Crossways, pp. 13—14.
32 Ibid., p. 14; ср. высказывание Мередита: «Я полагаю, что придерживаться подлинно материалистических взглядов, т. е. понимать и принимать природу такой, какая она есть, — значит вступить на путь духовного спасения» (Letters, vol. I, p. 136).


112
В. В. Захаров
не познали закон эволюции трех «начал» и гармонической связи между ними. Целесообразность существования личности сохраняется постольку, поскольку она (личность) развивается от низших форм сознания к высшим, между тем как задержка в естественном росте приносит ее в жертву «неумолимому исконному демократическому чудовищу», устраняющему «ради процветания жизни» все отжившее, косное с пути прогресса.33 Судя по контексту, в этом аллегорическом образе, по-видимому, причудливо преломилось своеобразное представление Мередита о принципе естественного отбора.34
Таково, по мысли Мередита, философское обоснование необходимости интеллектуального и духовного развития человеческой личности. «Реалистам» вменялось в вину, что они не раскрывают эту жизненную необходимость, так как их метод не предусматривает философского обобщения фактов. «Вместо того, чтобы препятствовать робкому вторжению философии, апеллируйте к ней, заклинаю вас. История без нее — сухой каркас событий, проза — изображение фигур, смоделированных без знания анатомии. Но под эгидой философии как история, так и проза процветают, приобретая смысл для людей. Требовать от нас верности природе, отвергая философию,  — так же нелепо, как велеть реке повернуть течение вспять. Так же, как, чтобы танцевать, нужны ноги, нужна философия, дабы сделать воспроизведение натуры приемлемым и заслуживающим доверия».35
Принципиальное различие между эстетикой натурализма и мередитовской философией становится яснее, если рассмотреть, какое генетическое истолкование получает там и здесь психическая деятельность людей, т. е. «идеальное» в человеческой натуре, в противоположность «материальному». Согласно теории натурализма (или, вернее, тому несколько упрощенному и утрированному представлению о ней, какое было распространено в 70—80-е годы), импульсы мысли и явления морали обусловлены в конечном счете реакциями чисто физиологического и химического свойства, происходящими в нашем организме, или же прямым воздействием факторов социальной среды. Как гласило фраппировавшее читателей известное высказывание Ипполита Тэна: «Имеем ли мы дело с явлениями физического или морального порядка, безразлично, все они обусловлены известными причинами. Честолюбие, отвага, любовь к истине так же причинно обусловлены, как пищеварение, мускульное движение и животная теплота... Порок и добродетель такие же продукты, как купорос и сахар, и всякое сложное данное вызвано взаимодействием других данных, более простых, которыми оно порождено».36
Мередиту представлялось, что в свете такой, сугубо «материалистической» интерпретации подвергается сомнению существование «разума» и «духа» как действительных форм сознания, развившихся путем эволюции и находящихся в тесной связи и взаимодействии с «анимальным» началом. Скептики-натуралисты утверждают, что разум — это фикция, поскольку лишь в силу обмана чувств человек не способен отождествить определенные физиологические и химические реакции в своем организме с обусловленной ими работой мозга, которая поэтому воспринимается как нечто обособленное от первичных функций плоти, самостоятель-
33 G. Meredith. Diana of the Crossways, p. 15. — «Демократическое», т. e., пo-видимому, не признающее привилегий, не делающее выбора между людьми.
36 H. Taine. Histoire de la littérature anglaise, t. I, Introduction, III, 1877, p. XV.
34 É. Robinson, op. cit., p. 861.
35 G. Meredith. Diana of the Crossways, p. 16.


Эстетические взгляды Джорджа Мередита в свете его философской доктрины 113
ное, «идеальное». Но это именно лишь заблуждение. На самом деле человек  —  бессильный раб своего тела и всецело находится во власти примитивных, животных инстинктов.
Мередитовская эволюционная доктрина, напротив, предусматривала иное соотношение между «материальным» и «идеальным». Из нее вытекало, что, хотя «идеальное», несомненно, уходит корнями в «материальное», обретая таким образом под собой твердую почву,37 тем не менее понятия «разума» и «духа» (т. е. нравственности) отнюдь не являются пустой игрой слов, но отвечают конкретным реальностям. «Разум» и «дух» не подавляют свою основу — «анимальное» начало, но лишь контролируют его, обуздывая порывы страстей. Мередит не ставил целью более специальное решение вопроса о связи «крови», «разума» и «духа» в философском или психофизиологическом плане, выдвигая в качестве постулата указанный принцип гармонии трех «начал». «Разум» и «дух» не исключались из схемы, но, наоборот, им придавалось первостепенное значение.
Эстетика Мередита тесно связана с его эволюционной доктриной, которая возникла на базе сложного комплекса научных и этико-философских идей, составлявших интеллектуальную атмосферу современной общественной жизни Англии и Европы. Уже в 1862 г. Мередит следующим образом определил сущность своего творческого метода:
«Между реализмом и идеализмом,  — писал он,  — нет естественного противоречия. Реализм — это базис хорошего сочинения; он подразумевает изучение, наблюдение, творческое дарование и (у тех, кто не способен на большее) скромность... Идеальное подобно атмосфере, которая искажает пропорции замысла в нашем восприятии, когда он оторван от фундамента реального. Нужно ли отделять одно от другого? Художник, поступающий так, не достигает совершенства в искусстве. Великие мастера, перед которыми я преклоняюсь. (Шекспир, Гете, Мольер, Сервантес),  — реалисты по существу. Но им подвластна магия идеального. Они раскрывают нам Землю, но это Земля, окутанная атмосферой... Так как честная проза ценнее и полезнее претенциозной поэзии, я более склонен уважать того, кто излагает простые факты, чем фантазера, вечно витающего в облаках и упражняющегося в бесплотной сентиментальности, в игре воображения, презирая здоровую, ясную основу. Не учит ли вся наука нас тому, что когда мы отрекаемся от земли, Мы попадаем в холодную враждебную Пустоту (Inane)?»38
Это письмо к наставнику сына. (Артура),  преподобному О. Джессопу, воспринимается как своего рода литературный манифест Мередита. Общая тенденция здесь, несомненно, отражала веяния времени, когда развенчивались и высмеивались «фантастические» идеалы обветшалого романтизма, а «успехи естествознания и точных наук заражали пафосом позитивного исследования гуманитарные дисциплины».39 С явным полемическим задором Мередит заявляет о том, что выше ценит язык «простых фактов», нежели «бесплотную сентиментальность», последовательно развивая аналогичную антиромантическую тезу, выдвинутую им еще в известном фрагменте из главы XXV «Ричарда Фивреля», где доказывалась перспективность нового, «аналитического» метода отражения жизни:
37 Именно так характеризует философскую концепцию Мередита Э. Бейкер: “Meredith, — пишет он, — idealized upon the real”. (E. Baker. The History of the English Novel, vol. 8. London, 1937, p. 308).
38 Letters, vol. I, pp. 156—157; çp. также высказывание: «Я редко пишу, кроме как под впечатлением чего-либо действительно наблюдавшегося мною... Разумеется, я не ограничиваю Музу изучением фактов. Это лишь часть ее труда» (Letters, vol. I. p. 45).
39 Μ. Клеман, Б. Реизов. Эмиль Золя. Μ.—Л., Гослитиздат, 1940, стр. 56.
8 Вестник Ленинградского университета № 8, 1961 г.


114
В. В. Захаров
«Я прекрасно понимаю, что в нынешнее время публика, нетерпеливо жаждущая кровавых эффектов и драматических коллизий (impatient for blood and glory), презрительно недоумевает, зачем я акцентирую столь мелкие происшествия, зачем рисую столь мало впечатляющие картины. Однако появится такой круг читателей, которым будет дано увидеть элементарную механику в действии, которые как бы по едва заметному движению соломинки угадают направление мартовских ветров, когда их дуновение еще не ощутимо. Ничто не будет казаться им тривиальным, ибо их глазам откроется невидимая борьба, происходящая вокруг нас, ход которой вечно зависит и меняется от нашего кивка, улыбки, смеха. И, кроме того, они поймут, что в реальной жизни все связано между собой: поднятие брови влечет за собой цепь неисчислимых и разнообразных следствий. Будущие читатели сумеют различить звенья явлений, сменяющих друг друга, и не станут дивиться, как ныне дивятся глупцы, что великое происходит из малого».40
Полемический азарт увлекает Мередита, и апология «малых причин великих следствий» производит здесь несколько комический эффект из-за курьезного подбора примеров. Апеллируя к «будущему проницательному читателю», он сознает себя в неблагодарной роли enfant perdu, так как современная публика, нетерпеливо жаждущая бурных эмоций, презрительно третирует любую попытку свернуть с привычной колеи романтизма.
Помимо приблизительного сходства с наивным рационализмом XVIII века, которое констатировалось некоторыми критиками,41 концепция Мередита имела определенную научную основу, находясь в прямом контакте с современными психологическими теориями, опиравшимися по преимуществу на догмы утилитарной и позитивной философии.
Утилитаристы подвергли ревизии старые, «идеалистические» представления о совести и долге. Их этическое учение отрицало свободу воли и пыталось чисто прагматически интерпретировать явления морали, выставляя в качестве идеала так называемый личный или коллективный «интерес». Согласно Бентаму, понятие нравственности было тождественно понятию личной выгоды, достижение которой являлось посильным вкладом в общественное благо.42 В несколько ином, менее откровенном виде эти идеи фигурировали впоследствии в трудах Дж. С. Милля, который различал блага высшего (духовного) и низшего (материального). достоинство,43 и Г. Спенсера, выводившего каноны нравственного
40 G. Meredith. The Ordeal of Richard Feverel. London, Constable & Co., 1904, p. 139. — В «Испытании Ричарда Фивреля» Мередит иллюстрирует свой метод, связывая переломные моменты в жизни героев с обстоятельствами, казалось бы, незначительными на первый взгляд, но играющими определенную психологическую роль. В Ричарде просыпается неосознанное любовное томление после того, как он видит украдкой отца, целующего руку леди Блендиш. По иронии судьбы сэр Остин, тщательно оберегавший сына от опасностей «магнетического возраста», сам дает’ импульс его юному чувству. Коренной изъян воспитательной «системы» сэра Остина заключается в том, что она основана на его женофобии и уверенности в порочности человеческой натуры (вследствие измены жены и предательства друга). История Ричарда представляет собой скрытую пародию на романтические «мейстериады» Бульвера  Литтона, Дизраэли, Ш. Юнг и других романистов, создавших стандартный тип «благородного героя», «фаворита судьбы», весьма популярный в литературе 30—50-х годов. Карьера Ричарда, напротив, — это сплошная цепь злоключений и разочарований, выпавших на его долю вопреки блестящим задаткам, дарованным ему природой.
41 R. Сurlе. Aspects of George Meredith. London; 1908, p. 215; R. Peel. Creed of a Victorian Pagan. Harvard, 1931, p. 67.
42 J. Bentham. Introduction to Principles of Morals and Legislation (1789).
43 J. S. Mill. Examination of Sir. W. Hamilton's Philosophy (1865); Dissertations and Discussions (1859—1875); Utilitarianism (1863).


Эстетические взгляды Джорджа Мередита в свете его философской доктрины 115
поведения не чисто эмпирическим путем, а на основе эволюции сознания».44
«В психологии, — пишет Μ. Казамьяи, имея в виду 50—60-е годы, - всякое явление духовной жизни человека сводилось к ощущениям или грубым, примитивным и непроизвольным действиям. Сочетание этих элементов, уподобляемых атомам, определяло, согласно Хартли и Джемсу Миллю, всякое умственное состояние в зависимости от механического взаимодействия законов ассоциации».45 Исходя из того, что психическая деятельность неразрывно связана с физиологическими процессами, ученые предположили, что сознание по существу лишь воспроизводит и фиксирует сложную работу нервов в организме. Оно как бы подводит итог хаотичному и не поддающемуся контролю процессу, совершающемуся в глубинной, подсознательной сфере под влиянием различных b противоположно действующих факторов. Следовательно, возникновение· волеизъявления обусловливается случайными причинами и не может быть объяснено с точки зрения формальной логики. В подсознательной сфере сталкиваются противоречивые побуждения вследствие дисгармонии между требованиями чувств и разных частей организма. Существуют, разумеется, некоторые закономерности совпадения тех или иных побуждений, которые, объединившись в некую силу, преодолевают сопротивление встречно действующих факторов и лишь тогда проецируются в сознание. Отсюда следует, что поступки людей не диктуются «разумом» и часто противоречат их намерениям и склонностям, возникая из темной, подсознательной стихии. Значит, для исследователя- психолога изучение поступков самих по себе не имеет значения, но приобретает глубокий смысл изучение их потаенных сложных мотивов.
Эти идеи, развитые, обобщенные и обильно проиллюстрированные практическими наблюдениями в трудах Дж. С. Милля,46 Бейна,47 Г. Спенсера 48 и в особенности Дж. Г. Льюиса,49 находились в обращении вплоть до середины 80-х годов XIX века50.
Воздействие этих идей стимулировало изначальный интерес Мередита к утонченному психологическому анализу внутреннего мира героев, мотивов их поведения, которые в связи с данными науки соотносились с подсознательной, ассоциативной работой мышления. Уже его ранние романы носили характер экспериментального исследования сложных движений души, однако природа этого исследования была такова, что Мередит стремился не просто раскрыть примитивную причинную механику мыслительного процесса и поступков персонажей, но и показать методом «индукции» диалектическое формирование характеров.
Характеры Мередита дифференцируются в зависимости от того, на какой стадии эволюционного развития они находятся в момент действия. Одни из них — импульсивные, простые, непосредственные нату-
44 Н. Spencer. Principles of Psychology (1855); Essays Scientific, Political and Moral (1858—1874); Principles of Ethics (1879—1893).
45 Μ. L. Cazamian. Le Roman et les Idées en Angleterre. L’influence de la science (1860—1890). Univ. de Strasbourg, 1923, p. 25.
46 См. сноску 43.
47 A. Bain. The Senses and the Intellect (1855); The Emotions and the Will (1859); On the Study of Character (1861); Mind and Body (1873).
48 См. сноску 44.
49 G. Lewes. The Physiology of Common Life (1859—1860); Problems of Life and Mind (1874—1879).
50 C 1878 г. стал даже издаваться специальный научный журнал “Brain. A Journal of Neurology”, в котором освещались проблемы психологии и психофизиологии. В нем сотрудничали крупнейшие современные ученые: Карпентер, Лейкок, Модели и др.
8*


116
В. В. Захаров
ры, которые повинуются велениям «сердца», т. е. скрытым, непонятным для них самих мотивам, и не способны анализировать свои поступки. Им могут быть свойственны благородство, альтруизм, душевная чистота, но в то же время они безвольны, апатичны и, как правило, неудачники в жизни. Благородные порывы этих героев зачастую не дают никаких положительных результатов или даже, наоборот, имеют губительные следствия, так как в них отсутствует сознательное, направляющее начало.
Герои, согласующие свои действия с велениями «сердца», не достигают духовной свободы, так как их развитие задержалось на низшей стадии «крови». Но это не значит, что их побуждения бессмысленны или безнравственны. Им присуща инстинктивная, неосознанная мораль благодаря их «естественности» и тесной связи с природой, но эта мораль — лишь отблеск, суррогат высшей стадии «духа». Герои эти отнюдь не статичны, — постепенно совершается рост их сознания, трансформация характера. Но трагическое противоречие заключается в том, что они начинают сознавать необходимость согласовывать веления «сердца» с велениями «разума» лишь накануне гибели или к моменту полного упадка жизненной энергии.
Другие мередитовские герои, казалось бы, неизменно руководствуются соображениями «разума», но их разумное» существование ничуть не счастливее, чем у тех, кто живет «сердцем». Эти персонажи не наделены внутренним обаянием, лишены эстетического чувства и глубоко равнодушны к природе. Они последовательны и расчетливы в своих действиях, и поэтому им редко бывают свойственны внезапные необъяснимые порывы, но то, что они принимают за голос рассудка, на поверку оказывается голосом низменной страсти, удовлетворение которой морально их деградирует. Инстинкт «крови» превозмогает инстинкт «разума».
К «идеальным» натурам могли бы быть отнесены такие натуры, в каких три «начала» гармонировали бы между собой. Хотя Мередит не выводит подобных героев (лишь Клара Мидльтон и Сандра Бел- лони, его любимые женские образы, близки к совершенству), но потенциально они, несомненно, возможны, потому что, как указывалось выше, сущность мередитовской эволюционной доктрины и заключается в том, что-в результате и в силу «нормального», свободного развития личности «разум» и «дух» начинают играть автономную и направляющую роль, ограничивая в известной мере всеобъемлющий «научный детерминизм». В современной социальной среде такое «нормальное», не стесненное предрассудками и прочими преградами развитие личности может явиться разве лишь исключением, но это — идеал, к которому следует стремиться. В благоприятных условиях сознательное и нравственное начала обратно воздействуют на инстинкты «крови». Именно этим объясняется характерная особенность этической структуры ряда мередитовских романов: герою надлежит сделать выбор между альтернативными линиями действия, но этот выбор не вынужден независимыми обстоятельствами, а зависит лишь от моральных качеств героя. Помещая героев в специфические условия, где инициатива выбора действительно находится в пределе их возможностей, Мередит воспроизводит «атмосферу идеального», изолирует на время эксперимента не поддающееся контролю влияние реальной среды. Признавая свободу воли, Мередит последовательно исходит из упомянутого тезиса своей эволюционной философской доктрины о суверенности «разума» и «духа» — двух идеальных элементов триады, тесно связанных с «анимальным» началом.


Эстетические взгляды Джорджа Мередита в свете его философской доктрины 117
В «Прелюдии» к «Эгоисту» получили развитие некоторые положения эстетического трактата Мередита «Очерк комедии» (An Essay оn Comedy and the Uses of the Comic Spirit, 1877),51 и сама теория «Комического Гения», носившая в «Очерке» отвлеченный, умозрительный характер, нашла здесь конкретное приложение, так как рассматривалась в частном аспекте — в качестве литературного метода.
Для Мередита «научный метод» в искусстве, при всей его «солидности» и «объективности», был явно недостаточен. Пользуясь им, художник коллекционирует бесчисленное множество единичных фактов, старается привести их в порядок и систему. Таким образом закладывается фундамент будущего здания. Однако даже построенные наукой на основе сырого материала логические звенья и теории, угаданные закономерности в сущности остаются голыми фактами. Они совершенно бесполезны для искусства (или для понимания жизни), пока не приобрели смысл и значение благодаря философской интерпретации «Простая регистрация фактов человеческого поведения... не более искусство, чем простая регистрация других разновидностей фактов — наука... Обоим, чтобы стать значимыми, необходим некий объединяющий принцип», — комментирует мысль Мередита Э. Робинсон.52
В «Прелюдии» эта мысль оттеняется приемом контраста: «...требуется обращенное внутрь зеркало, всеобъемлющий и конденсирующий гений, чтобы представить нам в удобопонятной форме сущность, избранные образцы бесконечных груд материи... Реалистический метол добросовестной передачи всего видимого и повторения всего слышимого главным образом повинен в незрелости (branfulness) нынешнего· [искусства] и в засилье бесформенности и безвкусицы (the vasty and the noisy), из которых, как из неосушенного болота, испаряется болезнь однообразия, наша современная болезнь. Мы больны, каковы бы ни были лекарство или причина болезни. Мы некогда обратились к Науке за противоядием, но Наука не помогла нам».53 И далее: «Искусство  — своеобразно... Наша главная забота заключается в том, какой именно метод в Искусстве слова является наилучшим для прочтения Книги нашей всеобщей мудрости, так чтобы с ясным умом и сердечным весельем мы как бы смогли выбраться из страны туманов и хриплых гудков к дневному свету и песне. Станем ли мы читать [Книгу] под лупой часового мастера, вырывая бесконечно малые крупицы жизни, или предпочтем им образцы и типы, выделенные широким и смелым взглядом духа, рожденного нашим совокупным общественным интеллектом, духа, имя которому Комический Гений? Мудрецы советуют последнее»54
В противовес «пошлому фактосбирательству» и нигилизму натуралистов Мередит избирает для себя «конденсирующий дух» комедии, который исследует эволюционное развитие личности не в ее примитивном (o’er—hoary), т. е. чисто «анимальном» состоянии, но на известно высоком уровне цивилизованности.55 «Комедия — это представление, разыгрываемое с тем, чтобы размышлять о жизни общества; она изучает человеческую природу в гостиных цивилизованных мужчин и женщин, куда не заносится пыль и грязь из борющегося внешнего мира,
51 Подробнее о содержании «Очерка комедии» см. в моей статье «Роман Джорджа Мередита “Эгоист”» в сб. «Литература и эстетика». Изд. ЛГУ, 1960, стр. 234—261.
52 Е. Robinson, op. cit., p. 863.
53 G. Meredith. The Egoist. A Comedy in Narrative, with an Introduction by Lord Dunsany. Oxford Univ. Press, 1953. p. 2.
54 G. Meredith. The Egoist, p. 2.
55 Jbid.


118
В. В. Захаров
где нет мощных потрясений, чтобы сделать убедительной достоверность изображения».56 Иными словами, «грубому реализму» в этих условиях не может быть места, так как «правдоподобие не достигается благодаря одной лишь восприимчивости чувств».57 Следовательно, при всей неоспоримой важности изучения инстинктов «крови» в их взаимодействии и влиянии на высшие формы сознания искусство, которое ограничивается преломлением биологического, социально не организованного аспекта человеческой жизни, утрачивает познавательное и воспитательное значение. Так Мередит соотносит и логически связывает свои философские и эстетические взгляды.
«Комический Гений» выступает в роли медиума между художником и великой «Книгой Земли», раскрывая ее сокровенный смысл; он «сгущает целые главы Книги в одну фразу, а целые тома —  в один образ»,58 ибо комическое восприятие помогает нам «проникнуть г. сущность жизненных явлений».59
Теория «Комического Гения» не вырастает у Мередита до значения философской доктрины, так как «будущее людей на земле не интересует его («Комического Гения» —  В. З.); его интересует их честность и благообразие в настоящем».60 Однако поскольку развитие человеческой натуры не должно быть стеснено никакими искусственными преградами — предрассудками или деланностью понятий, постольку «духовный прогресс подразумевает полный расцвет личности, но отнюдь не подавление страстей. Насилие над природой гасит свет разума. Следует стремиться к торжеству духа через здоровое развитие чувств. Это — избитая истина».61
Презрев «естественные нормы поведения» и внося диссонанс в гармонию трех «начал», люди встречают осуждение со стороны «Комического Гения», стоящего на страже достижений цивилизации. «...Когда они [люди] теряют чувство меры, чванятся, аффектируют свои чувства, притворствуют, лицемерят.., впадают в самообман, идолопоклонствуют, отдают дань тщеславию, безумствуют... изменяют своему призванию, нарушают неписаные, но действующие законы, обязывающие их уважать друг друга; оскорбляют здравый смысл, справедливость... по одиночке или все сообща. Гений с высоты лукаво усмехается, искоса бросает на них взгляд и заливается серебристым смехом. Таков Комический Гений».62
В «Очерке» усиленно подчеркивалось различие между сатирой и комедией, которая, в противоположность первой, не ставит перед собой какие-либо воспитательные или преобразовательные цели и проникнута духом «бесстрастной иронии». «Комический Гений», — писал Мередит, — заботится не о начале, исходе или фоне событий, а лишь о том, над чем вы теперь трудитесь» (is not concerned with beginnings, endings or surroundings, but with what you are now weaving).63
В «Прелюдии» эта мысль, по существу, утрачивает прежнюю категоричность, и комедия уже рассматривается как стимул общественного прогресса и эволюционного развития личности. «Она (комедия. — В. 3.) способствует искоренению претенциозности, чванства, пошлости
56 Ibid.
57 Ibid.
58 Ibid, p. 3.
59 Ibid.
60 G. Meredith. An Essay on Comedy... Ed. by Cooper. New York, 19S6, p. 142.
61 Letters, vol. II, p. 409.
62 G. Meredith. An Essay on Comedy, p. 142.
63 Ibid., p. 139.


Эстетические взгляды Джорджа Мередита в свете его философской доктрины 119
и следов невежества и грубости, присущих нам. Она — радикальный цивилизатор, полировщик, изготовитель изысканных блюд».64 Отсюда следует, что прогресс выступает как «побочный продукт» комического восприятия, смеха.65
Таким образом, намечается определенная взаимозависимость между эволюционной доктриной и функцией «Комического Гения». Если цель последнего заключается в том, чтобы подмечать и исправлять некоторые имманентные пороки человеческой натуры, то, следовательно, должен подразумеваться некий идеал, норма морали или здравого смысла, ориентируясь на которую следует измерять и оценивать те или иные аномалии поведения. Но таким критерием нравственности могла быть в глазах Мередита лишь гармония трех «начал» — «крови», «разума» и «духа», т. е. естественное и свободное развитие личности, продиктованное заветами Матери-Земли.66 Поэтому «Комический Гений», следя за тем, чтобы не нарушалась гармония «начал», выступает в роли стража цивилизации и в последнем счете является, по слову критика, «эманацией Земли», олицетворяя ее здоровую силу.67
Сложность интерпретации «Эгоиста» в свете философской доктрины Мередита объясняется тем, что действие в этом романе, названном «повествовательной комедией», развивается в искусственной, изолированной атмосфере Паттерн-холла, куда, поистине, «не заносится пыль и грязь, где нет мощных потрясений борющегося внешнего мира».66 Обитатели замка сэра Уиллоуби живут напряженной интеллектуальной жизнью, но обыденные житейские заботы и материальные лишения не довлеют над ними. Лишь плебею Вернону Уитфорду приходится помышлять о заработке, но больше из-за гордости, чем по нужде. В Паттерн-холле постоянно развертываются остроумные словесные поединки, герои рассуждают о тонких и умных вещах в антураже изящных гостиных, садов, напоенных ароматом редких цветов, предметов роскоши, среди которых старый дорогой портвейн из фамильного погреба Уиллоуби и уникальная фарфоровая ваза играют символическую роль, и т. п. Вмешательство «Комического Гения» придает здесь происходящему ирреальный, сценический эффект.
Тем не менее, если вглядеться глубже, действие неумолимого закона эволюции в пределах поместья Уиллоуби столь же абсолютно и показательно, что и, например, в усадьбе сэра Остина Фивреля. В сфере его влияния оказывается прежде всего главный герой романа — сэр Уиллоуби Паттерн, трагедия которого заключается в том, что он в силу своих сословных и имущественных привилегий, развративших его, и порочного воспитания не способен понять и принять принцип гармонии и развития «начал», находясь весь во власти примитивных, анимальных инстинктов и самого пагубного из них — инстинкта себялюбия.
Эгоизм, как животный инстинкт, представляет собой пережиток первобытного прошлого человека. В сущности это — гипертрофирован-
64 G. Meredith. The Egoist, p. 3.
65 E. Robinsοn, op. cit., p. 865.
66 Blood and brain and spirit three
Join for true felicity.
Are they parted, then expect
Someone sailing will be wrecked (“Woods of Westermain”).
67 W. T. Yоung. George Meredith, Samuel Butler, George Gissing. “The Cambridge History of English Literature”, vol. XIII, 11th ed., 1917, p. 494.
68 «В комедиях, — писал Мередит, — и повсюду, где предполагается обобщенное изображение жизни, вы ощущаете некоторое «преувеличение», сильно расходящееся с обычным человеческим восприятием. Это делается намеренно, ибо только таким образом можно показать столь многое» (Letters, vol. II, p. 398).


120
В. В. Захаров
ное оборонительное стремление к самосохранению, которое видоизменилось и рафинировалось ныне вследствие воздействия общественной среды на личность. Эгоизм был «необходим» и даже «социально полезен» на низшей стадии развития общества,69 когда борьба за существование и естественный отбор утверждали «право сильного» как единственную заповедь морали, но теперь он противоречит «здравому смыслу», так как стремится сохранить индивидуума за счет общества. Согласно мередитовской философии, сохранение рода, общества в целом неизмеримо важнее сохранения личного бытия, которое имеет смысл, лишь способствуя достижению главной цели.70 Поэтому эгоизм, противоречащий данному принципу, представляет собой одиозное явление. Характер эгоизма, несмотря на его приспособление к современным условиям, сохранил свои паразитические животные черты. «Эгоист, бесспорно, внушает жалость. Тот, кто стремится одеться за чужой счет, осужден из-за этого стремления позорно обнажить себя... Теперь эгоисту лишь не дозволено наброситься на вас, опрокинуть навзничь, выжать из вашего тела по капле сок. В этом все новшество».71
Внешний лоск сэра Уиллоуби, его изысканные манеры и облик джентльмена являются искусной маской, под которой скрыто его безмерное себялюбие. Однако никакая личина не может обмануть комических троллей, упомянутых в «Прелюдии»: они терпеливо ждут, когда станет явным «обращение» Эгоиста к «грубому оригиналу» (a reversion to the gross original).72 Но это «обращение», дискредитирующее Уиллоуби, угрожает потрясти фундамент Паттерн-холла.73 Эволюционные силы, дремавшие в сэре Уиллоуби, требуют свободного гармонического развития и, встретив противодействие, подавляют его, отдав Эгоиста на суд «Комического Гения». Именно такой — двоякий — смысл приобретает цитированный «отрывок из ненаписанного», которым завершается- «Прелюдия»: «Если в нашей литературе еще не было стиха „Себя убил он тем, что полюбил себя”, то пусть он будет эпитафией эгоисту».
Summary
George Meredith, this most sophisticated writer of the so-called Victorian era, was equally antagonistic to two important literary trends of his time — those of “raw realism”, as he put it, i. e. the naturalist school; and, on the other hand, the “sentimental”, “rose pink” fiction by which he meant shallow, idealized, untrue to reality literature, like Tennyson’s poetry or Trollope’s prose. In close conformity with his evolutionary theory (“blood”  —  “brain” — “spirit”) he strongly advocated a philosophical interpretation of human life and nature; for his own method he had selected what he styled as “the condensing spirit of Comedy”. Furthermore the ethical structure of some Meredith’s novels (“The Egoist”, “Beauchamp’s Career” etc.) is reassessed with reference to the intellectual: atmosphere of England and Europe in the sixties and seventies.
69 G. Μeredith. The Egoist, p. 5.
70 R. B. Hudson. The Meaning of Egoism in George Meredith’s “Egoist”.  — «The Trollopian», vol. III (1948), No 3 (Dec.), p. 167.
71 G. Meredith. The Egoist, p. 4.
72 Ibid., p. 5.
73 Ibid.


1961 ВЕСТНИК ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА № 8
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
Μ. И. Стеблин-Каменский
ДОСТУПНЫ ЛИ ИЗУЧЕНИЮ ПРИЧИННЫЕ СВЯЗИ В ИСТОРИИ ЯЗЫКА?
Я принимаю за постулаты следующие положения:
1.  Существуют причинные связи, т. е. связи, которые мы выражаем словами: «причина» и «следствие», «условие» и «то, что им обусловлено», «фактор» и «то, чему он способствовал» и т. п. Невозможно дать им никакого другого определения кроме тавтологического.
2.  Причинные связи существуют во всех протекающих во времени явлениях природы и общества, в частности и в истории языка.
3.  Познание этих связей — одна из важных задач науки.
В какой мере причинные связи в истории языка доступны изучению, зависит от того, как изучается история языка. И здесь, по-моему, есть три основные возможности. Правда, в чистом виде они представлены главным образом в истории звуковой стороны языка, и это, вероятно, означает, что исследование звуковой стороны языка продолжает опережать исследование других его аспектов.
Первая возможность. История языка может изучать изменение отдельных элементов языка, независимо от той системы, которую образуют эти элементы в том или другом состоянии данного языка, и независима от связей между этими изменениями. Именно так понималась история языка младограмматиками. Традиционная историческая фонетика лучше всего иллюстрирует такое понимание истории языка. Впрочем, вероятно, в некоторых областях истории языка такое ее изучение неизбежно, и во всяком случае не подлежит сомнению, что такое изучение истории языка необходимо как некоторая подготовительная ступень.
Но само собой разумеется, что в таком понимании история языка не, может не быть хаотическим нагромождением отдельных, никак не связанных между собой фактов. В применении к такой истории языка полностью справедливо то, что говорил Соссюр о диахронической лингвистике вообще: «В диахронической перспективе мы имеем дело с феноменами, которые никак не относятся к системам».1
Само собой разумеется также, что так понимаемая история языка в принципе не должна и не может ничего объяснить. Она имеет дело только с изолированными фактами. Естественно поэтому, что так понимаемая история языка если и говорит о законах, то только о так называемых «фонетических законах», т. е. о том, что не является законом в собственном смысле, поскольку не имеет общего характера, а если и говорит о причинах, то либо имеет в виду так называемые «внешние причины», т. е. те факторы развития языка, которые лежат вне данного языка (влияние других языков, влияние переселений, завоеваний, изменений политических границ и т. п.) и которые поэтому могут объяснить
1 Фердинанд де Соссюр. Курс общей лингвистики. Μ.,. 1933. стр. 32.


122
Μ. И. Стеблин-Каменский
только наиболее внешние изменения данного языка (изменения в его распространении, в его словарном составе и т. п.), либо называет причиной то, что вовсе не подразумевает никакой причинной связи. Так, причиной того или иного элемента языка называют то, что на самом деле есть просто его прошлое.
Особенно часто это имеет место, когда данный элемент языка является исключением с точки зрения данного состояния этого языка. Есперсен, например, говорит: «Историческая грамматика не только описывает явления, но и объясняет их... Там, где мы прежде видели произвольные правила и необъяснимые исключения, теперь во многих случаях мы видим причины явления».2 И дальше он рассказывает историю множественного числа íeet в английском языке и заключает: «Неправильные образования на одной стадии оказываются во многих случаях пережитками правильных образований более ранних стадий; таким образом, явления, ранее окутанные тьмой, освещаются ярким светом».3 Все неверно в этих словах Есперсена. Традиционная историческая грамматика говорит вовсе не о «причинах» данного элемента языка, а просто о его прошлом. Она ничего не «объясняет» в данном состоянии языка и меньше всего, когда она занимается «объяснением» исключений, поскольку в этом случае она обращает особое внимание на пережитки, т. е. то, что не актуально для системы, и тем самым искажает ее, дает на нее карикатуру, как об этом хорошо сказал Балли.4 И если под «историзмом языкознания» подразумевается такое объяснение синхронии происхождения отдельных ее элементов, то можно только порадоваться тому, что для исследовательской практики наших языковедов историзм в этом смысле совершенно нехарактерен. Впрочем, что подразумевается под «историзмом языкознания» — совершенно неясно.5
Вторая возможность. История языка может изучать его последовательные синхронные срезы и в пределах каждого такого среза — систему, образуемую отдельными элементами языка. Такое понимание истории языка может иллюстрировать, например, работа С. К. Шаумяна, «История системы дифференциальных элементов в польском языке» (Μ., 1958).
Различие в методе получения материала — непосредственное наблюдение, анализ текстов, свидетельства современников, внутренняя реконструкция и т. д. — в принципе не влечет за собой различия в методе описания материала. Так, метод описания системы фонем не меняется в принципе от того, идет ли речь о языке древнем или современном, языке десятого или двадцатого века. Синхронное описание современного состояния языка не отличается в принципе от синхронного описания его прошлого состояния хотя бы уже потому, что сама граница между современным и прошлым состоянием языка совершенно условна. То, что было его современным состоянием, когда собирался материал, может стать его прошлым состоянием, когда этот материал будет опубликован. Одним словом, синхронные срезы, относящиеся к разным периодам истории одного языка, есть синхрония, и только синхрония. И если история языка может изучать только последовательные синхронные срезы, то тогда надо признать, что она есть тоже синхрония, и только синхрония, и что в языкознании диахрония вообще не существует как объект
2 О. Есперсен. Философия грамматики. Μ., 1958, стр. 30.
3 Там же, стр. 31.
4 Ш. Балли. Общая лингвистика и вопросы французского языка. Μ., 1955, стр. 32.
6 Ср. О перспективном плане наших языковедческих исследований на ближайшие годы («Вопросы языкознания», 1960, № 3, стр. 7), где утверждается, что «основная черта советского языкознания  —  это историзм».


Доступны ли изучению причинные связи в истории языка?
123
научного исследования. Термины «диахрония», «диахронический» и даже самый термин «история языка» в сущности тогда не нужны.
Разумеется, при таком понимании истории языка не может быть речи об исследовании причинных связей. Где нет диахронии, нет и причинных связей. Положение не меняется от того, что два последовательных синхронных среза сопоставляют и делают какие-то условные терминологические выводы из такого сопоставления, — например, один тип звукового изменения называют «мутацией», другой — «кумуляцией» и т. п. Диахронии все равно не получается.
Третья возможность. История языка может изучать связи между изменениями отдельных элементов языка. Но связи между процессами— это, очевидно, и есть в первую очередь причинные связи.
В частном случае изменение, с которым связано данное языковое изменение, может быть изменением не отдельного звукового элемента, а самой их структуры или системы, т. е. быть «структурным фактором» языкового изменения. Вполне понятно, что в диахронической фонологии, т. е. той области языкознания, где третья возможность в понимании истории языка всего больше проявляется, структурные факторы стоят в центре внимания: в диахронии стремятся найти то, что характерно для синхронии, а именно — структурные связи. Однако, в сущности, для диахронии, в отличие от синхронии, характерны не структурные связи, т. е. связи между отдельными элементами системы, а причинные связи, т. е. связи между отдельными изменениями этих элементов.
Но установление таких связей возможно только на базе сопоставления синхронных языковых срезов и отдельных языковых изменений. Если, например, известно, что в синхронии определенное положение одного элемента (в парадигматическом или в синтагматическом плане), как правило, сопровождается определенным положением какого-то другого элемента и если известно также, что в диахронии эти элементы заняли соответствующие положения непосредственно друг за другом, то можно заключить, что эти два события находились в причинной связи. Примерно на таком рассуждении обычно построены заключения о наличии причинной связи в диахронической фонологии.
Однако само собой разумеется, что речь идет в таких случаях только об одной из причин или о причине, которая требует наличия ряда условий, причем некоторые из этих условий могут быть настолько частными, что они не поддаются учету. Поэтому, когда в истории языка устанавливают, что данное частное событие было причиной (т. е. одной из причин) какого-то другого частного события, то эту причинную связь, естественно, нельзя представить в виде закона: данная причинная связь имела место в определенных и во всей своей совокупности неповторимых условиях. В других условиях ее не будет. Поэтому же всякое причинное объяснение языкового изменения может быть только приближением к истине, только какой-то ее частью, точно так же, как всякое объяснение языковых изменений какой-то одной причиной не может не быть ошибочным. В истории языка должно найти место изучение самых разнообразных факторов развития, в частности не только внутренних, но и внешних.
В общественных явлениях, и в частности в истории языка, причинные связи, конечно, сложнее, чем в элементарных явлениях природы. Однако отличие этс количественное, а не качественное. Хотя элементарные явления природы отличаются большей регулярностью, чем общественные явления, законы, ими управляющие, тоже всегда ограничены определенными условиями. В той мере, в какой в истории языка есть регулярная повторяемость определенных типов последовательности и со-


124
Μ. И. Стеблин-Каменский
бытии, можно говорить о законах языкового развития, причем не в том смысле, в каком слово «закон» применялось в традиционной истории языка к фонетическим изменениям, а в том же смысле, в каком говорят о законах природы и законах развития общества. Так, в диахронической фонологии можно назвать законом то, что грамматической аналогией может быть вызвана смена фонем, но не смена аллофонов, что из двух фонем, ассимилирующихся по какому-то признаку, ассимилируемой оказывается та, для различения которой данный признак менее важен, что исчезновение одного различия влечет за собой появление нового различия и т. д.
Поскольку к диахронии можно прийти только через синхронию, синхроническая лингвистика, конечно, является предпосылкой для диахронической лингвистики и в таком ее понимании. Но едва ли из этого следует, что синхроническая лингвистика вообще важнее диахронической. Скорее наоборот: синхроническая лингвистика изучает связи в статике, между тем как диахроническая лингвистика должна изучать связи в динамике, т. е. она должна изучать более сложные связи, и следовательно, она, — высшая форма лингвистического исследования. Другое дело, что диахроническая лингвистика в таком ее понимании вообще еще только в зародыше и что ее развитие — дело будущего.
Итак, доступны ли изучению причинные связи в истории языка? Да, доступны. Вывод, к которому я пришел, не больше, чем труизм. Но эта и понятно: проблема, за которую я взялся в этой статье,  — не частная, а общая лингвистическая проблема. Среди частных лингвистических проблем легко найти такие, которые еще никто никогда не пытался решить. Среди общих лингвистических проблем таких вообще нет. Поэтому, пытаясь решить общую лингвистическую проблему, обычно либо приходишь к труизму, либо лишь комбинируешь по-новому уже ранее найденные решения, т. е. раскладываешь терминологический пасьянс или, попросту говоря, повторяешь другими словами то, что уже было сказано раньше. Например, хотя нашими лингвистами было сказано очень много о соотношении синхронии и диахронии, в сущности все эта было лишь вариациями на тему «Соссюр не понимал» и «Соссюр недопонимал». С другой стороны, решая частные лингвистические проблемы, можно применить специальные знания и специальные методы исследования, тогда как при решении общих лингвистических проблем можно применить только свой запас общих фраз. В сущности, единственное преимущество общих лингвистических проблем — это то, что работы, посвященные им, как правило, кажутся значительными тому, кто сам не занимается исследовательской работой в области языкознания: широкое общее название темы легко принять за значительность самой работы на эту тему. Но преимущество ли это?
Summary
The study of relations of cause and effect does not come within the scope of historical linguistics so long as we investigate individual changes irrespectively of language systems or confine ourselves to descriptions of synchronic states of a language at different points of its history. But as soon as relations between individual changes are involved, we are inevitably in the domain of causality.


1961 ВЕСТНИК ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА  №8
H. Н. Амосова
О НЕКОТОРЫХ ТИПОВЫХ КОНСТРУКЦИЯХ В АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ
В английском языке встречается значительное число образований, на первый взгляд отвечающих признакам фразеологических единиц, но в действительности существенно от них отличающихся. К области фразеологии Нередко относят любое словесное сочетание, на котором лежит отпечаток известного речевого узуса или стилистического своеобразия. Чаще всего подобное расширительное понимание фразеологии (или идиоматики) склонны допускать преподаватели иностранных языков. В своем стремлении выработать у учащихся навыки свободного понимания и активного воспроизведения иноязычной речи, они подчеркивают все речевые построения, относительно которых можно сказать: «Так •обычно говорится, хотя смысл данного построения не вытекает из составляющих его слов или не подводится под какое-то грамматическое правило». Именно на этом уровне находится теория фразеологии в том виде, в каком она содержится в ряде трудов английских лингвистов.1 Между тем ясно, что критерий «национальной специфики» образований настолько широк, а, с другой стороны, настолько зависит от. второго члена сопоставления, т. е. от специфических особенностей языка, с которым сравнивается исследуемый язык, что он не может обеспечить разграничение качественно неоднородных языковых явлений. Не может обеспечить его и абсолютизированный критерий «повторяемости» или «устойчивости» словесных сочетаний, ибо и то и другое есть свойство, обнаруживаемое в языковых образованиях несомненно различных типов (ср. идиомы, пословицы, «составные термины», речевые «формулы», девизы, лозунги).
В задачи этой статьи не может входить анализ всех типов образований, которые могли бы показаться кому-либо фразеологическими единицами, но таковыми не являются. Здесь будет обращено внимание лишь на те из них, которые составляют, если можно так выразиться, стилистико-грамматическую границу фразеологии.
Для дальнейших рассуждений нужно принять во внимание три особенности фразеологических единиц.
Первая из них та, что признаком превращения переменного словосочетания в единицу постоянного контекста, т. е. во фразеологизм, служит возникновение целостного лексического, значения всего данного словосочетания или фразеологически связанного значения одного из его членов при константности лексического состава словосочетания. Следовательно, признак этот есть результат лексический, а не грамматический.
1 См. L. P. Smith. Words and Idioms, ch. V. London, Constable, 1925; F. T. Wood· An Outline History of the English Language. London, 1950; W. J. Вall. Colloquial Idiom. London, 1958, и мн. др.


126
H. H. Амосова
Вторая их особенность — отсутствие языковой модели, которая предопределяла бы собой и материальную структуру, и конкретный семантический результат воспроизводимого по ней речевого образования. Модель любого структурного типа фразеологических единиц (например, тип «определение  + определяемое», «глагол + дополнение» и т. п.) есть общий синтаксический принцип построения словосочетания, не предусматривающий никакого заранее заданного фразеологического содержания. Моделированным является лишь то переменное словосочетание, которое с течением времени, в определенных условиях (при омертвении данного значения одного или нескольких членов сочетания и сохранении его общего содержания; или при общем переосмыслении сочетания и сохранении его формы и состава; или при максимальном сужении сочетаемости слова в данном его значении)  —  превращается в фразеологическую единицу.
Наконец, третья особенность фразеологизмов, тесно связанная с двумя названными выше, заключается в том, что содержание каждого из них носит индивидуальный, единичный, а не типовой характер.
Имея в виду именно эти особенности фразеологических единиц (от других мы можем здесь отвлечься), попытаемся на нескольких примерах показать приемы анализа и оценки лингвистической сущности тех образований, которые должны быть выведены за пределы фразеологии.
В этом отношении характерны, например, обороты типа to take а walk ‛совершать прогулку’, to have a swim ‛купаться’ и т. п. Их нередко называют фразовыми глаголами, устойчивыми глагольными сочетаниями, составными глаголами и т. д. Так, И. В. Арнольд определяет их как «собственно-устойчивые сочетания» (отличающиеся от настоящих фразеологических единиц лишь отсутствием «образности и эмоциональной экспрессивности») и ставит их в один ряд с глагольными сочетаниями типа to take place ‛происходить, иметь место’, to catch cold простудиться.2
Объединяющей все эти сочетания чертой, по мнению И. В. Арнольд, служит сосредоточение грамматических значений в глагольной их части и лексического значения — в именной части. Между тем, на принципиальные различия между обоими типами — различия, в силу которых между ними пролегает граница фразеологии, указанный автор (и не он. один) не обращает внимания.3
Противоположную точку зрения на сочетания типа to have a smoke высказывал А. И. Смирницкий. Отмечая, что они «очень близки к глагольно-субстантивным двухвершинным фразеологическим единицам», он, тем не менее, категорически утверждал, что «считать такие образования фразеологическими единицами не представляется возможным, поскольку идиоматичность, являющаяся основным моментом при выделении фразеологической единицы, здесь теряется»,4
Эта точка зрения подтверждается краткой аргументацией: хотя глагол известным образом специализирован здесь в своем значении, его способность сочетаться в этом значении с любым существительным, образованным по конверсии от соответствующего глагола, показывает, что
2 См.: И. В. Арнольд. Лексикология современного английского языка. Μ., Изд. лит. на иностр. яз., 1959, стр. 188—190.
3 Ср.: А. В. Кумачева. Английские фразеологические глагольные сочетания, имеющие эквивалент-однословный глагол. Канд. дисс. Л., 1953, стр. 13; Г. В. Бушина. Фразовый глагол в современном английском языке. Канд. дисс. Киев, 1954, стр. 137.
4 А. И. Смирницкий. Лексикология английского языка. Μ., Изд. лит. на иностр, яз., 1956, стр. 221.


О некоторых типовых конструкциях в английском языке
127
перед нами — особая синтаксическая конструкция, используемая для обозначения однократного и непродолжительного действия.5
Эта точка зрения представляется правильной. Образования подобного типа носят несомненно моделированный характер и имеют определенный типовой семантический результат. Их структурная модель, выражающаяся в формуле «глагол широкого значения + отглагольное существительное, образованное путем конверсии», способна реализоваться в легко варьируемом составе компонентов; следовательно, реализация этой модели имеет переменный характер.
Под широким значением слова разумеем значение, содержащее максимальную степень обобщения, которое проявляется в чистом виде лишь в условиях изоляции слова из речи и получает известное сужение в конкретизацию при употреблении данного слова. При этом интерпретация широкого значения возможна лишь в самой общей форме и никогда не может быть тождественна интерпретации его конкретизированного варианта (подзначения) в каждом отдельно взятом случае функционирования данного широкозначного слова. Однако контекст или ситуация конкретизирует, но не изменяет и не элиминирует широкое значение слова, которое остается основой любого специализированного своего варианта. В этом, кстати сказать, заключается отличие широкозначности от многозначности слова, при которой употребление слова исключает все его лексические значения, кроме одного, действующего в данный момент.
В анализируемой конструкции чаще всего используются широкозначные глаголы to give, to take, to make, to have (реже — to set, to put). Их значения (а следовательно, и подзначения) заметно отличаются друг от друга. Так, to take значит ‛включать в сферу своего физического, психического или правового состояния либо воздействия, извлекая обозначаемое в дополнении извне’ (с подзначениями: ‛захватить руками’, ‛психически воспринять’, ‛ввести в свой организм’, ‛достать’, ‛осуществить’); to give ‛отчуждать от себя’ (с подзначениями ‛объективировать’, ‛перемещать от себя к другому’, ‛дарить, наделять’); to make в переходном значении  — ‛действовать таким образом, чтобы получился результат, выраженный в дополнении’ (с подзначениями: ‛изготовить’, ‛осуществить’, ‛вызвать к жизни’). Широкое значение глагола to habe отличается прежде всего скрытой в нем идеей статичности, в противоположность разнонаправленному динамизму остальных глаголов, и, во-вторых, максимальной обобщенностью. Поэтому оно труднее всего поддается формулировке. Оно выражает то состояние субъекта или то отношение его к. объекту, какое возникает в результате присвоения или осуществления объекта субъектом, при пассивности или неподчеркиваемой активности субъекта (с подзначениями: ‛обладать’, ‛иметь полученным’, ‛иметь осуществленным’).
Поскольку все это глаголы широкого значения, то семантического ослабления при включении их в описываемую конструкцию в них не происходит.
Это подтверждается, во-первых, способностью некоторых из них (а, именно, выражающих идею воздействия) иметь косвенное дополнение (to give somebody a push); во-вторых, различиями в сочетаемости всех этих глаголов с определенными по типу содержания именными членами в данной конструкции, что связано ср спецификой данного широкого значения. Так, говорится to give a laugh, a nod, a knock, a sigh,
5 А. И. Смирницкий. Лексикология английского языка. Μ, Изд. лит. на иностр. яз., 1956, стр. 222. Ср. Б. И. Роговская. Аналитическая конструкция типа to prive a laugh в современном английском языке. Канд. дисс. Харьков, 1947, стр. 7.


128 Н. Н. Амосова
a squeal и т. п., но to take a swim, a walk, а пар, a sip, a stroll, a drive и т. п.). Это связано именно с характером широкого значения глагола, который в первом ряду случаев несет в себе идею воздействия, идущего от субъекта к среде, а во втором — идею действия субъекта, влияющего на его собственное состояние или положение.
Во многих случаях, однако, глагольный член описываемой конструкции свободно заменим. Выбор глагола при этом обусловливается требуемым оттенком смысла. Ср.: I must have a walk once in a way. If I don’t take this walk now, I shall never take it ‛Мне нужно гулять хоть когда- нибудь; если я сейчас не совершу эту прогулку, то уж никогда не совершу ее’ (Е. Μ. Forster).
В первом случае подчеркивается пассивное отношение субъекта к называемому процессу, во втором — требуемая от субъекта активность в осуществлении этого действия.
Моделированный характер конструкции подтверждается регулярностью связи, существующей между ее построением и вытекающим из него смысловым результатом — выражением однократного или краткого, или повторно-дробного действия (последнее при множ. числе именного члена). Тот факт, что этот результат не является синтаксическим по типу выражаемого содержания, делает эту конструкцию похожей на аналитическую форму с видовым значением. Тем не менее, это, несомненно, не есть аналитическая форма, входящая в парадигму глагольного словоизменения.
Во-первых, для конструкции этой возможна подменимость глагольного члена, причем и свобода его выбора, и его предуказанность в иных случаях — обусловлены семантически, а не грамматически. Во-вторых, грамматическая форма именного члена также подвержена колебаниям, и от того, употребляется ли он в форме множественного или единственного числа, зависит видовая характеристика выражаемого действия. В-третьих, употребление этой конструкции не имеет обязательного характера, что сближает ее с стилистико-грамматическими средствами языка. Употребление ее вместо соответствующего глагола иногда вызывается даже не столько потребностью уточнить видовую характеристику глагола, сколько чисто стилистическими или лексическими причинами.
Одной из них является не полное соответствие семантической структуры отглагольного имени и омонимичного ему глагола. Например, глагол to walk значит ‛ходить пешком’, а существительное walk не только ‛ходьбу пешком’, но и ‛прогулку’ Поэтому семантема ‛прогуливаться’ обычно всегда выражается перифрастически через словосочетания to have a walk, to take a walk, to go for a walk и не поддается однословной замене глаголом to walk. Вторая причина употребления конструкции вместо глагола — отсутствие в языке наречия, посредством которого можно было бы передать определенную качественную характеристику действия. Например: They took a short quick stroll before going indoors. Заменить оборот to take a stroll глаголом to stroll здесь невозможно не только потому, что исчез бы смысловой оттенок краткости описываемого действия, но и потому, что качественная, характеристика его должна была бы быть развернута в громоздкое описательное обстоятельство образа действия взамен адъективных определений к именному члену Поэтому использование конструкции вместо глагола, как более компактной и, следовательно, наделенной большей экспрессивной энергией, может диктоваться стилистическими мотивами.
Итак, за пределами фразеологии стоят моделированные сочетания безусловно переменного характера, напоминающие фразеологические единицы вследствие расхождения между их синтаксическим строением


О некоторых типовых конструкциях в английском языке
129
и не синтаксическим содержанием. Из-за этого расхождения такие сочетания как бы выпадают и из области синтаксиса и из области морфологии. Это особые случаи стилистико-грамматического узуса. До сих пор они недостаточно изучены. Возможно, что они могут быть объединены в особую область стилистической грамматики (или грамматической стилистики), но, так или иначе, относить их к единицам постоянного контекста, т. е. к фразеологии, нет никаких оснований. В целом их можно определить как типовые стилистико-грамматические конструкции.
Практическим средством их отмежевания от фразеологических единиц служит установление их модели и типового содержания, т. е., в конечном счете, их переменного характера.
Так, например, в конструкции «at + притяжательное местоимение + + превосходная степень прилагательного (или наречия)» подменимо все, кроме предлога и самой схемы, но типовое содержание — усилительное выражение признака по состоянию остается одинаковым при любых лексических вариациях конструкции: Ср.: The distant hum of the street-traffic was at its faintest (W. Collins) ; He was at his best when he thought of them (E Forster); It’s a measly little place... You’ll see it at its worst (ibid.); Hertfordshire is England at its quietest (ibid.); The result was guerilla warfare at its most exciting (N. Mitford).
Иногда типовое содержание стилистико-грамматической конструкции имеет не грамматический, а исключительно лексико-семантический характер, и, к тому же, вариантность лексического состава конструкции имеет ограничение.
Возьмем для примера конструкцию «to go + существительное без артикля»: То go to school ‛учиться в школе, быть школьником’; to go to prison, сесть в тюрьму’; go to bed 'лечь спать’ и т. д.
Нередко по педагогическим соображениям, о которых говорилось выше, подобные выражения трактуются как устойчивые образования, т. е. как элементы английской фразеологии.6 И действительно, две их особенности на первый взгляд говорят в пользу их идиоматической природы: несомненное наличие константного прибавочного значения, казалось бы, перерождающегося или уже переродившегося в целостное значение, характерное для идиом, и аномальное отсутствие артикля. Между тем, учет широкого фона речевой практики показывает наличие в этом случае определенной модели и определенного типового лексического значения подобных сочетаний.
Интересны в этом смысле наблюдения Ф. Т. Вуда. Он приводит длинный перечень сочетаний, построенных по указанной выше модели: to go to church, college, school, lectures, class, chapel, service (domestic service or church service), meeting (at a Quaker meeting-house), choir- practice, rehearsal, hospital, prison, war, battle, sea, business, town, market, football, cricket, tennis, golf, breakfast, dinner, tea и т. п. Таким образом, подобных однотипных сочетаний в английском языке очень много, и при этом в них обнаруживается единство модели и типового содержания.
Ф. Т. Вуд отмечает: «Мы опускаем артикль, когда думаем прежде всего не о названном месте назначения или предмете, а о некоей деятельности или действиях, с ним связанных, так что данное словосочетание содержит известный переносный смысл. Если ввести артикль, напротив, такого переноса значения не наступает... Ученик, учитель — goes to  school (т. е., чтобы учиться или учить); родственник (учащегося) или
1 См. например А. В. Кунин. Англо-русский фразеологический словарь. Μ., ГИС,  1955.
9 Вестник Ленинградского университета № 8, 1961 г.


130
H. H. Амосова
ревизор — goes io the school. Больной — goes to hospital (для лечения); посетитель, торговец и т. π. — goes to the hospital. Преступник — goes to prison (идея наказания), а посетитель тюрьмы  —  goes to the prison. Выражение to go to the market подразумевает просто-напросто посещение того места, где расположен рынок, а в выражении to go to market имеется в виду, что человек идет туда с целью совершения соответствующих сделок».7
На первый взгляд данная конструкция совпадает по своей природе с рассмотренными выше типовыми конструкциями. В действительности, однако, она представляет собой явление несколько иного и более сложного типа. Своеобразие ее заключается, во-первых, в том, что ее типовое содержание носит лексический характер и не содержит в себе ни малейшей примеси грамматического значения. Во-вторых (в связи с указанной особенностью), степень индивидуализации смысла каждого из конкретных сочетаний, построенных по данной модели, выше, чем в тех типовых конструкциях, в содержании которых присутствует грамматический элемент. В-третьих, в речевой практике «конструкции с опущенным артиклем ограничены определенным количеством сочетаний».8 Свобода образования их в известной мере скована традицией. В-четвертых, есть некоторое количество аналогичных по типовому содержанию сочетаний глагола to go с обстоятельством места, в которых обязательно присутствие определенного артикля при именном члене, т. е. в которых налицо известный отход от данной структурной модели. Ср.: to go to college ‛учиться в колледже’, но to go to the University ‛учиться в. университете’.
Таким образом, данные выражения имеют смешанный или даже противоречивый характер. С одной стороны, они явственно моделированы, но, с другой стороны, их реальное число ограничено традицией, и хотя оно постепенно увеличивается, полной свободы их образования, какую мы видим в сфере переменных сочетаний, в настоящее время здесь нет. Все подобные сочетания обладают определенным типовым содержанием (‛заниматься деятельностью или совершать действия, связанные с указанным местом’); но это типовое содержание имеет лексическую, а не грамматическую основу. Поэтому подобные обороты речи следует квалифицировать как типовые конструкции с ограниченной вариантностью.
Лексическая база модели типовых конструкций может быть более схематизированной или более конкретной. Примером максимально схематизированной модели могут служить образования типа to give a laugh. В других случаях модель содержит в качестве обязательного элемента определенный конкретный компонент. Например, в оборотах типа at its worst таким конкретным компонентом является предлог at, в оборотах типа to go to school имеются два закрепленных компонента — глагол и предлог.
Момент традиционного лексического ограничения модели присутствует во многих типовых конструкциях.
Типовых стилистико-грамматических конструкций в английском языке немало. Ни в коей мере не задаваясь целью исчерпать их перечень и их характеристику, приведем некоторые из них, чтобы их разнообразие не заслоняло от наблюдателя то общее, что в них имеется и что отличает их и от обычных синтаксических конструкций, несмотря на наличие в них типового содержания, и от фразеологических единиц, несмотря на их «идиоматичность». Общее — это единство модели и типового значе-
7 F. Т. Wood. Ап Outline History of the English Language. London, 1950, pp. 228—229.
8 F. T. Wооd, op. cit., p. 229.


О некоторых типовых конструкциях в английском языке
131
ния, имеющего стилистический или лексический характер, а также способность к переменной конкретизации в речи.
а)  Модель: «глагол + возвратное местоимение + предложная именная группа». Типовое содержание: ‛производя действие, выраженное глаголом, привести себя в состояние (или вывести себя из состояния), выраженное предложной группой’, — I howled myself to sleep (A. Christie); I can write myself into sleepiness and fatigue (W. Collins); you can’t lie yourself out of the scrape now (ibid.).
б)  Модель: «переходный глагол + прилагательное open + прямое дополнение». Типовое содержание: ‛открыть посредством действия, выраженного глаголом’, — Do you deny that you broke open the drawer? (N. Marsh); ...He tore open the letter (J. Galsworthy); The page boy flung open the gates (D. du Maurier); ...she pressed open the big outer doors.. (K. Mansfield); You wanted to kiss open her eyes... to warm open her lips.. (F. Hurst).
в)  Модель: «То come + причастие I глагола движения (или любого иного в фигуральном динамическом значении)». Типовое значение: ‛появиться (или приблизиться) указанным в причастии способом’  — ..a leaf came drifting — from nowhere... (К. Mansfield); ...he came tearing into the room (E. Voynich); Robert came running out of the hall. (D. du Maurier).
г)  Модель: «Глагол to feel + like + простой герундий». Типовое значение: ‛быть склонным к действию, указанному в герундии’. Чаще (но не обязательно) глагол to feel употребляется в отрицательной форме. Ср.: I walked all the way back... I didn’t do it because I felt like walking or anything. It was more because / didn't feel like getting in and out of another taxi-cab (J. Salinger).
Формальное отклонение от модели возможно при местоименной замене герундия: Come and see us if you feel like it (D. du Maurier).
д)  Модель: «элемент, выражающий единичность или однократность (числительное one, неопределенный артикль, наречие once) + союз or +
+ элемент, выражающий двойное количество или двукратность (числительное two или Еаречие twice). Типовое содержание: ‛неопределенное, но обязательно незначительное количество или кратность’, — I played а walz or two (Ch. Brontë); ...after thinking a minute or two (L. Carroll); Once or twice as a child he was locked in the room... (J. Lindsay) ; ...she looked back once or twice. (L. Carroll).
От показателя единичности зависят структурные вариации модели. Так, если таким показателем служит неопределенный артикль, второй элемент конструкции отделяется, как мы видели, от первого вводимым в конструкцию переменным существительным. Если же показатель единичности  — числительное, оба полнозначных элемента конструкции переходят в препозицию: ...he had had one or two severe attacks before (A. Bennett); There are one or two peculiar points... (A. Christie).
e)  Модель: «Some + существительное + союз or + other». Типовое содержание: идея изменчивой (а иногда подчеркнутой) неопределенности: Some day or ether, I suppose I shall tell you (C. Dane); with Crale... it had always been some woman or other (A. Christie).
Модель эта может варьироваться за счет употребления сложных местоимений и наречий с some — в качестве первого элемента (something, somehow и т. п.): We’ll have to make our way there somehow or other (Ph. Oppenheim); ...he intended to collect it sometime or other (Th. Dreiser).
ж)  Модель: «существительное + союз or + то же самое существительное с отрицательней частицей по». Типовое содержание: идея безус-
9*


132
H. H. Амосова
ловной независимости сообщаемого от наличия факта, предмета или лица, указанного в именном дублированном элементе конструкции: And if the matter is not to be regarded as settled, family or no family, promise or no promise, let us break it off here and now (B. Shaw); Home! If she were only home, Yankees or no Yankees (Μ. Mitchell).
з)  Модель: «существительное + предлог by + то же самое существительное». Типовое содержание: идея постепенной последовательности. The souls of them that pass you day by day in the street (E. Voynich); ...her wasted fingers strengthened, moment by momeni, round the friendly arm... (W. Collins); And month by month the roads smelt more strongly of petrole... (E. Forster); And bit by bit the story was told her (ibid.).
Думается, что приведенных примеров достаточно, чтобы показать своеобразие типовых стилистико-грамматических конструкций и, главное, их отличие от фразеологических единиц.
Для того, чтобы фразеология могла действительно оформиться как специальная лингвистическая дисциплина, необходимо точно определить ее предмет и границы. Для этого нужно прежде всего выработать определенный, единый принцип подхода к языковому материалу, который дал бы возможность выделить группу однородных явлений с общими для них релевантными признаками. При этом необходимо отказаться от определений слишком широкого объема, поскольку такое определение не только не помогает, а, напротив, мешает конкретизации предмета исследования. Фразеология (или «идиоматика») как наука о «национальном своеобразии языка» или о словоупотреблении была бы лишена конкретного предмета исследования, ибо вобрала бы в себя и учение об устойчивых словосочетаниях, и стилистику, и даже в известной мере грамматику (в части употребления предлогов, стилистических конструкций и т. п.).
Вот почему вопрос о типовых стилистико-грамматических конструкциях представляет особый интерес для теории фразеологии — он входит составной частью в общую проблему границ фразеологии как лингвистической дисциплины.
Summary
The article contains an analysis of variable stylistic pattern constructions as compared with phraseological collocations co sidered as units of constant context. The fundamental difference between both, namely, the presence of a structural pattern combined with a certain model meaning in variable stylistic constructions, and the absence of these features in phraseological units is suggested here as a criterion for the discrimination between these two sets of linguistic phenomena.


1961 ВЕСТНИК ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА № 8
Л. Н. Засорина, В. П. Берков
ПОНЯТИЕ ВАЛЕНТНОСТИ В ЯЗЫКЕ  1
При развитии науки нередко случается так, что метод, интуитивно применявшийся отдельными исследователями для решения конкретных задач, на какой-то стадии ее развития приобретает более общее значение, превращается из отдельного приема изучения в широко применяемый принцип исследования разных областей этой науки. При этом возможно, что разные исследователи приходят к этому методу независимо друг от друга и иногда дают ему различные наименования. Это полностью приложимо и к современному языкознанию, для которого характерны непрерывные поиски новых приемов исследования и интерпретации языкового материала. Активно развивающееся прикладное языкознание, и в частности машинный перевод, дает реальную базу для опробования и оценки этих приемов, а иногда создает параллельные методы или представляет в новом освещении привычные лингвистические принципы.
Практика составления алгоритмов машинного перевода показывает, что одним из распространенных методов формального анализа языка является исчисление валентностей отдельных языковых элементов.
Как понятие валентности, так и сам этот термин уже использовались в лингвистической литературе.2 В настоящем сообщении авторы стремятся показать, что учет валентностей, характерных для разных ярусов языка, может использоваться при формальном исследовании языкового материала, в частности при машинном переводе.
Валентность определяется нами как потенциальная сочетаемость однородных элементов языка. Валентности могут быть установлены для самых различных ярусов языка — фонетического, фонологического, лексического, морфологического и др. Вместе с тем не исключаются и валентности разноярусных элементов. Так, например, малая употребительность обособленных причастных определений в разговорном русском языке может рассматриваться как валентность данной грамматической конструкции по отношению к определенному стилю языка. (Собственно объектом всей грамматической стилистики является изучение сочетае-
1 В основу настоящего сообщения положен доклад Н. Д. Андреева, В. П. Беркова и Л. Н. Засориной «Исчисление валентностей при переходе'от входного языка к языку-посреднику» (См. Тезисы совещания по математической лингвистике 15—21 апреля 1959 года. Л., 1959, стр. 72). Авторы сожалеют, что Н. Д. Андреев не смог принять участия в переработке доклада для печати.
2 С. Д. Кацнельсон. О грамматической категории. Вестник Ленингр. ун-та. 1948, № 2, стр. 132; С. Н. Иванов. Категория залога в определительных сочетаниях с формой на -ган в узбекском языке. «Вопросы языкознания», 1957, № 2, стр. 106; А. А Холодович. Опыт теории подклассов слов. «Вопросы языкознания», 1960. №  1,
стр. 35.


134
Л. Н. Засорина, В. П. Берков
мости грамматических категорий с разными стилями языка. Однако это сложное явление менее изучено.)
Не настаивая на термине, мы употребляем слово «валентность* вместо ставшего в результате длительного употребления не вполне определенным слова «сочетаемость». Превращение анализа возможных сочетаний лингвистической единицы с другими в последовательный метод исследования языка также делает целесообразным его специальное наименование.
Сущность метода анализа по валентностям состоит в том, что в силу причин как языкового, так и внеязыкового характера определенный элемент языка может сочетаться с другими элементами с вероятностью в пределах от 0 до 1. Некоторые элементы характеризуются весьма высокой вероятностью  сочетания с другими элементами. Так, например, вероятность появления ы после палатализованного согласного в русском языке равна нулю, а вероятность появления ö в 1 лице мн. числа наст. времени вместо а в глаголе с односложной основой и корневым а в исландском языке равна единице (taka ‛брать’, við tökum ‛мы берем’, spjalla ‛беседовать’, við spjöllum ‛мы беседуем’».3 Эта вероятность, зафиксированная в качестве постоянной характеристики языкового элемента, может служить средством лингвистического анализа.
При этом вовсе не обязательно, чтобы вероятность, характеризующая данную валентность, была очень высокой (или, наоборот, очень низкой). Вполне возможны случаи, когда характер связи между элементами А и В определяется формальным путем. Если известно, что А вступает в связи x и у, a В — в связи у и z, то легко сделать вывод, что элементы А и В находятся между собой в связи у (на лингвистическом материале этот метод будет проиллюстрирован ниже на примере сложных слов).
Валентности характеризуют свойства различных единиц кода (языка), тогда как реализованные валентности, или связи, принадлежат сообщению (речи). Элемент А как единица кода может иметь набор (дизъюнкцию) однородных или неоднородных валентностей. Но тот же элемент А, выступая как единица речи, реализует из данного набора одну, и только одну, валентность (в определенных случаях не реализует ни одной из них).4 Если единица А имеет в тексте несколько связей, то каждая из них должна рассматриваться отдельно: связь А и В, А и С, ... А и N. Это означает, что элемент А имеет несколько наборов валентностей, в один из которых входит В, в другой — С и т. д.: [В / ... / ...], [С/.../...], .., [N /.../...]. Для определения этих наборов проводится в принципе анализ всех или большинства контекстных связей этого элемента с другими. Полученные в результате такого обследования наборы валентностей считаются постоянными характеристиками данного элемента.
Одним из возможных случаев применения валентностного анализа может быть установление типа связи между компонентами сложного существительного. Для простоты изложения примем следующие упрощения и ограничения: 1) будем рассматривать сложные существительные, состоящие только из двух компонентов; 2) сведем многообразие типов
3 Ср. языковые факты, приведенные в статье Л. Р. Зиндера «О лингвистической вероятности» (Сб. «Вопросы статистики речи». Л., 1958) Ср. также употребление в том же понимании термина «устойчивость» в недавно опубликованной статье И. А. Мельчука «О терминах „устойчивость" и „идиоматичность"». «Вопросы языкознания», 1960, № 4, стр. 73—74.
4 Набор валентностей может состоять и из одной валентности; это легко проиллюстрировать на примере устойчивых (слово)сочетаний.


Понятие валентности в языке
135
связи между компонентами к трем — определительной (сокращенно О), объектной (Д), субъектной (П); 3) примем структуру сложного существительного, характерную для европейских языков, где первый элемент является определяющим по отношению ко второму. Предполагается, что на основе анализа языка заранее установлено, какие валентности может иметь каждое существительное как в качестве первого компонента сложного слова, так и в качестве второго компонента. Все существительные, таким образом, снабжены зафиксированными наборами валентностей — B1 (когда это существительное — первый элемент составного) и В2 (когда оно — второй элемент). Предполагается, далее, что имеется алгоритм расчленения сложного слова на компоненты.5 При выполнении перечисленных условий возможно установить характер связи между компонентами незнакомого сложного слова, не обращаясь к его смыслу.
Для установления набора валентностей В1 существительного А анализируется вся совокупность сложных слов языка, в которые А входит в качестве первого компонента АВ, АС, ..., AN. Для установления набора валентностей В2 того же существительного обследуется совокупность сложных слов BA, СА, ..., NA. Например, для установления набора B1 немецкого существительного Krieg рассматриваются слова Kriegsakademie, Kriegsanstalten, Kriegserklärung и т. п., а для набора В2— слова Atomkrieg, Freiheitskrieg, Eroberungskrieg и т. п. Таким образом мы устанавливаем возможные типы связи и в данном случае получаем B1 = = [О/Д/П];. В2 = G. Аналогичным путем можно, например, для слова Industrie установить: B1 = [О/Д]; В2 = О.
На основании полученных данных определяется тип связи между .компонентами, например, слова Kriegsindustrie. Из разных возможных способов решения продемонстрируем самый простой, который заключается в выборе индекса, наличествующего одновременно в B1 первого компонента и В2 — второго.6 В данном случае:
[О/Д/П] + [О] = О.
Представляется целесообразным еще до окончательной проверки метода формальной обработки составных существительных на большом материале высказать некоторые предварительные соображения о его возможностях. Очевидно, при наличии двух попарно совпадающих элементов в наборах (дизъюнкциях) В1 и В2 мы получим набор (дизъюнкцию) и в типе связи, например: [О/П/Д] + [П/Д] = [П/Д]. При этом, как можно предвидеть, окажутся воз-можными два случая: а) когда полученная дизъюнкция соответствует реальной дизъюнкции, наличествующей в языке, т. е. слово в зависимости от контекста может иметь то один, то другой тип связи; б) когда полученная дизъюнкция возможна только формально, а в языке у данного слова наличествует только одна связь.
Метод валентностного анализа может оказаться полезным и для разрешения одной из наиболее сложных задач машинного перевода  —  лексической омонимии. Как научить машину «понимать», например, что в словосочетании ремонт часов имеется в виду аппарат для определения времени, а в словосочетании (бесцельная) трата часов — время? Как формально может машина определить, в каком из словосочетаний употреблено прилагательное прямой1 (прямая линия), в каком прямой2 (прямая последовательность), в каком прямой3 (прямая пропорциональность)?
5 Несложный алгоритм для такой процедуры предложен В. П. Берковым.
6 Для получения интересующей нас информации можно использовать и три других метода. Все эти способы опираются на соображения о структуре информации, высказанные С. Я. Фитиаловым и Г. С. Цейтиным.


136
Л. Н. Засорина, В.. П. Берма
Чтобы дать ответ (или один из возможных ответов) на этот вопрос, рассмотрим следующий случай. Слово кофе в русском языке имеет несколько значений; для простоты рассмотрим два из них: а) поджаренные и размолотые зерна плодов кофейного дерева, б) напиток из этих зерен. Для нас существенно то обстоятельство, что определенные слова и группы слов могут сочетаться либо с кофе1 (щепотка, пачка, полкило; просыпать, пережарить, отвесить; молотый, жареный), либо с кофе2 (порция, стакан; пить, пролить, разогреть; горячий, черный, крепкий). Вместе с тем возможны еще случаи, когда слова могут с одинаковой вероятностью сочетаться как с кофе1, так и с кофе2 (ложка кофе — и ложка κοфе1 и ложка кофе2, также ароматный кофе), или слова могут сочетаться как с кофе1, так и с кофе2, но с разной вероятностью (заказать кофе — это скорее всего заказать порцию кофе в столовой, кафе и т. п., но можно и заказать в столе заказов, колбасу, сыр, кофе, сахар; продавать кофе — говорится о кофе в зернах, порошке, но возможно, правда не совсем обычно: в холодную погоду предприимчивые торговцы продавали на улицах горячие сосиски и кофе).7 Это же можно для наглядности представить графически в виде двух множеств A и В с пересечением АВ, в пределах которого выделяются область АВ', тяготеющая к A, и область АВ", тяготеющая к В:
щепотка пачка кофе
килограмм поджарить отвесить кофе просыпать молотый кофе кофе в зернах в порошке
А
продавать кофе АВ'
п0Р*ия ) кофе стакан J  ψ
пить  1
пролить > кофе разогреть J черный ] горячий \ кофе крепкий )
В
ложка кофе АВ
заказать кофе подать кофе АВ"
Аналогичным образом можно представить области валентностей для слов часы1 (множ, число от час = 60 минут) и часы? (прибор для определения времени):
ремонт часов покупка часов кража часов часы отстают заводить часы
А
часы идут потеря часов АВ
расчет часов трата часов часы тянутся медленно
В
Очевидно, для каждого слова, имеющего более одного значения (т. е. являющегося совокупностью слово-значений, или элементарных слов), можно, разбив все слова языка на множества, установить, какие
7 Можно себе представить и стакан кофе в порошке, но в виду крайне малой вероятности такого сочетания им можно пренебречь. По-видимому, наиболее сложными будут случи типа потребление кофе, хороший кофе. Разумеется, мы приводим лишь примеры на выборку, не ставя целью исчерпать все встречающиеся сочетания.


Понятие валентности в языке
137
из этих множеств валентны по отношению к отдельным слово-значениям. При обследовании достаточно больших групп слов, по-видимому, обнаружатся множества, валентные по отношению к однородным слово-значениям, образующим слова со сходной структурой омонимов — с небольшими частными отклонениями. Например, аналогично кофе будут вести себя какао (но нет сочетания черное какао), чай (но нет сочетаний молотый чай, чай в зернах), с другой стороны, черный чай будет относиться и к чаю как сушеному листу) и т. п. Можно предвидеть, что возникнет ряд трудностей, но разбиение слов языка на подобные множества может оказаться весьма интересным. Представляется, что попытка разрешения лексической омонимии по валентностям будет являться моделированием процесса разрешения этой дизъюнкции в человеческом мышлении.
Другой областью применения валентностного метода является синтаксический анализ текста при машинном переводе. По-видимому, достаточным синтаксическим инвариантом для двух и более языков, является информация о связях слов в предложении с указанием дополнительных признаков зависимости (типа: определение, агентив и др.). Анализ текста может быть приведен к развертке предложения в виде синтаксического дерева связей. Например: Сотрудник сообщил об экспе- 1  2  3
риментальных работах по применению телевизионной техники в астроно- 4  5  6  7  8 9  10
мической практике. 11 12
Разработана общая схема синтаксического анализа, по которой предусматривается замыкание связей между парами слов (словоформ) и группами связанных слов.8 В процессе анализа производится последовательное сопоставление валентностей двух слов, разделенных не более, чем одним пробелом. Если в наборах валентностей имеются сходные индексы, то связь устанавливается (ср. аналогичную обработку сложных слов).
Пределы действия синтаксических валентностей строго ограничиваются бинарными словосочетаниями, один элемент которых является управляющим, а другой — зависимым (управление понимается в более широком смысле, чем в традиционной грамматике). Разграничиваются активные валентности управляющего слова, и пассивные — зависимого


138
Л. Н. Засорина, В. П. Берков
слова. Каждое текстовое слово характеризуется двумя валентностями, активной и пассивной. При обработке каждое слово испытывается ни возможную связь с другим словом то в качестве управляющего, то в качестве зависимого. Пассивные валентности принципиально единичны, т. е. могут реализоваться в тексте один, и только один, раз. Ср. слово «телевизионной» в словосочетании «телевизионной техники» зависит от одного, и только одного, управляющего. Активные валентности неодно· кратны, т. е. могут реализоваться нс в одной связи. Так в вышеприведенном предложении управляющее применению имеет два зависимых:
применению техники в
практике
Для синтаксического анализа, как, впрочем, и для других приложений валентностного метода, важно также распределение валентностей по направлению: правые (зависимое или управляющее стоит справа от данного слова) и левые (зависимое или управляющее стоит слева от данного слова).9 Так, активные валентности существительного правые: существительное в род. пад., который, где, как; активные валентности левые: прилагательное в том же роде и пад. Ср.
по применению телевизионной техники и др.
Предварительная подготовка алгоритмов анализа русского текста показывает, что определение синтаксических и морфологических валентностей сопровождается выделением классов единиц. Однородность (или известное сходство) в сочетаемости словоформ является базой для объединения их в эквивалентные классы. Валентности классов можно рассматривать как стандартные, или типовые, они могут автоматически приписываться текстовым словам, представляющим тот или иной класс. Так, каждое существительное имеет стандартные активные валентности вправо на класс существительных в род. пад. и др. Или подкласс существительных женск. рода ед. ч. род. пад. имеет стандартную активную валентность влево на подкласс прилагательных женск. рода ед. ч. род. пад. и т. д.
Грамматика, в отличие от словаря, характеризуется в большей степени типовыми валентностями классов. Однако и в грамматике имеются связи, не укладывающиеся в стандартные рамки. Выделяются индивидуальные («словарные») валентности у некоторых словоформ. К ним относятся либо валентности класса на отдельное слово — представитель другого класса, либо валентность отдельного слова на другое слово (ср., например, в обороте тем..., чем, как..., так и). Информация о подобных нестандартных валентностях будет задана в словаре наряду с другими словарными признаками основы.
Следует отметить, что синтаксический анализ русского текста в полном виде выдвигает немало тонких вопросов, для решения которых, возможно, потребуются и другие приемы. Однако можно предполагать, что исчисление синтаксических валентностей словоформ при этом будет занимать ведущее место.
9 Направление валентности (и соответственно зависимости) графически изображается стрелками, направленными от управляющего слова к зависимому.


Понятие валентности в языке
139
Можно указать еще ряд приложений валентностного метода для анализа сочетаемости в пределах фонемного ряда.10 При составлении алгоритмов машинного перевода в той или иной мере учитываются валентности на морфологическом уровне: валентности формообразующих аффиксов по отношению друг к другу,11 аффиксов по отношению к основам,12 валентности омонимичных словоформ13 и др.
В заключение отметим, что валентностный анализ, оказавшийся эффективным в практике машинного перевода, в известной степени сближается с методом дистрибутивного анализа.14 Существенное различие состоит, по-видимому, лишь в том, что исчисление валентностей языковых единиц не следует считать первоначальным и универсальным методом лингвистического анализа. С другой стороны, валентностный метод, как и дистрибутивный, связан с трансформациями одних языковых единиц в другие, может служить базой для трансформационного анализа,15 который, в частности, имеет место и при машинном переводе.
Summary
The authors try to prove that valency as a potential combining ability of language elements can be made use of in formal investigation of language facts, particularly in machine translation. This method may be illustrated in the following way. If an element .4 forms relations x and у and an element В forms relations у and z, it means that in combination AB these elements are in relation y. The valency method is exemplified by an analysis of relations between the components of compound words and is also employed by the authors in choosing the correct meaning of lexical homonyms and in syntactical analysis of the text in machine translation.
10 Л. P. Зиндep. О лингвистической вероятности. Сб. «Bonpocы статистики речи», Л.. 1958; Е. В. Падучева. Статистическое исследование структуры слога. Там же; Н. Д. Андреев и О. А. Тимофеева. Структура бирманского слога. Вестник Ленингр. ун-та, 1958,  № 20.
11 Л. Н. Засорина, H. E. Карачан, С. Н. Медведева, Г. С. Цейтин. Проект программ для морфологического анализа русского языка в машинном переводе. Материалы по машинному переводу. Л., 1958, стр. 170—173.
12 В. П. Бeрков, Μ. П. Черкасова. Работа над норвежско-русским алгоритмом машинного перевода. Материалы по машинному переводу. Л., 1958, стр. 103—111.
13 T. Н. Молошная. Вопросы различения омонимов при машинном переводе. «Проблемы кибернетики», вып. 1. Μ., 1958, стр. 219; И. А. Мельчук. О машинном переводе с венгерского языка на русский. Там же, стр. 239.
14 Z. Harris. Distribution Structure. «Word», 1954, vol. 10, No 2, 3, p. 146; Z. Harris. Methods in Structural Linguistics. Chicago, 1951.
15 Z. Harris. Co-occurrence and Transformation in Linguistic Structure. «Language», 1957, vol. 33, No 3. (Pt. I), p. 284; Его же. Transfer Grammar. «International Journal of American Linguistics», 1954, vol. 20, No 4, и др.


1961 ВЕСТНИК ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА № 8
Р. В. Паэухин.
СИНОНИМИЧЕСКИЙ РЯД ИСПАНСКОГО ИМПЕРАТИВА
(Опыт грамматической стилистики)
Постановка проблемы. § 1. Роль тона в побудительном высказывании. § 2. Содержание побудительного высказывания и общая схема построения синонимов императива. § 3. Структура синонимического ряда императива. «Усеченные» побудительные высказывания и анализ незамкнутых валентностей. § 4. Выбор средства побуждения собеседником.
Синонимами императива называют речения и грамматические формы, способные выражать побудительность; последние в своей совокупности образуют синонимический ряд императива:
[1]  En seguida te marchas at lugar... (P. A. Alarcón. EI sombrero de tres picos, XIV).1
[2]  Sentarse sin perder la alineación (Sender, Imán, V).
[3]  ¡ Segunda fila, apunten, fuego! (Valdés. Marta y María, XIII). [4] Arriba todo el mundo (Galdós. La batalla de los ArapiTes, III).
[5]  ¡A ellos, que van huyendo! (Calderón. La dev. de la cruz, III).
[6]  Calles o te aplasto (Sender. Imán, XII).
[7]  Corriendo, por dios, un poco de agua (Moratín. La com. nueva».
II, 6).
[8]  Quiero que me mi res y me lo digas (Lorca. Bodas ... I, 2). [9] No debes preocuparte (Mihura. ¡ Sublime desición!, III).
Из вопросов, связанных с синонимическим рядом императива, более всего заслуживают внимания вопрос о составе этого ряда и вопрос о стилистической функции побудительных синонимов. Располагая определенным опытом описания побудительных средств языка» было бы интересно попытаться объяснить, почему то или иное выражение обладает способностью побуждать и почему Говорящий предпочел в данный момент какое-либо из побудительных выражений.
Естественным путем к такому объяснению могла бы послужить попытка связать особенности указанных явлений с семантикой слов и грамматических категорий, составляющих побудительную фразу. Подобная связь не прослеживается с первого взгляда, однако предположение о ее существовании не является необоснованным. В пользу такового свидетельствует, например, тот факт, что носители самых различных языков привлекают для целей побуждения круг определенных языковых категорий: инфинитив [2], изъявительное наклонение [1], наречия [4], существительные [3], фразы типа: Я требую, чтобы ты это сделал [8], Ты должен это сделать [9] и пр., причем в речи эти выражения употребляются сход-
1 В квадратные скобки заключены номера языковых примеров, на которые в дальнейшем могут быть сделаны ссылки. Русск. перевод: [1] Ты немедленно идешь в местечко; [2] Сесть, не теряя равнения!; [3] Вторая шеренга, целься! Огонь!; [4] Вставайте все! (досл. ввeрх!); [5] На них! Они бегут!; [6] Молчи, или я тебя раздавлю! (В исп. фразе сослагат. наклонение): [7] Бегом —  воды, ради бога! (в исп. фразе употребляется глаг. форма — так называемый герундий от глагола «бежать»); [8] Хочу, чтобы ты посмотрел на меня и сказал мне это; [9] Тебе не следует тревожиться.


Синонимический ряд испанского императива
141
ным образом.2 Нужно думать, что эта аналогия имеет семантическую основу. Наконец, Э. Лерх сделал ценные выводы по поводу зависимости стилистической функции одного из синонимов императива от его грамматического значения.3
Несколько слов о возможных возражениях. Многие, опираясь на утверждение о том, что основным компонентом содержания побудительного высказывания является некая «волитивная» константа, отрицают решающую роль грамматического и лексического значения слова в выражении побудительности и сосредотачивают внимание на мимике, тоне и жестикуляции Приказывающего.4
Эта точка зрения уже стала традиционной. Тем не менее в ее защиту нельзя привести каких-либо объективных доводов. Поэтому она не может связать инициативы исследователя.·
Роль тона в побудительном высказывании. «Побудительная фраза не в большей мере, чем любая другая фраза, обладает особенной грамматической структурой; она состоит исключительно из особой интонации, сопровождающей жест и мимическое движение, в то время как входящие в ее состав слова служат лишь для уточнения и истолкования волитивных намерений говорящего», — пишет С. Карцевский, излагая разделяемую многими точку зрения.5 Как видно, в этом утверждении интонация играет роль носителя «волитивной константы», о которой мы упоминали выше.
Эта точка зрения, однако, не способна объяснить, почему речь сохраняет побудительное действие, когда она может или вынуждена обходиться без поддержки побудительного тона. Таковы фразы: Кушать подано. Вас ждут посетители и пр., которые, оставаясь грамматически и мелодически повествовательными, способны выполнять функцию косвенно-побудительных высказываний (см. далее). Кроме того, это письменная речь, где отсутствуют удовлетворительные способы выражения побудительной интонации, но которая не теряет благодаря этому способности выражать побуждение. Этих двух ссылок уже достаточно для вывода о том, что побудительная интонация (а тем более провокативные жесты  и мимика) отнюдь не являются непременным и единственным показателем побудительности. Несомненно, что побудительные высказывания несут в себе побудительный смысл независимо от того, сопровождаются ли они побудительным тоном или нет.
Это обстоятельство становится явным в эксперименте, который заключается в том, что испытуемому предлагается попытаться произнести побудительным тоном каждую из произвольно выбранных фраз. Можно заметить, что при этом некоторые фразы (Иди домой! Бегом! и др.) весьма гармонично сочетаются с побудительной интонацией. В то же время фраза: Вчера я был в театре, произнесенная таким же образом, порождает недоумение. Можно доказать, что неспособность последней фразы сочетаться с побудительным тоном зависит от присутствия слов со значениями «вчера», «я» и «прошедшее время»: достаточно заменить указанные выше слова на завтра, ты и будешь (будущее время), чтобы получить возможность произнести ее побудительно (ср. [I]).6
2 Ср. русск. Молчать!, Ты сейчас же идешь домой!, Быстрей!, Руку!, Воды! (см. сноску 1).
3 Этот опыт изложен в кн. Е. Lerch. Die Verwendung des romanischen Futurums als Ausdruck eines sittlichen Sollens. Leipzig, 1919.
4 Напр., В. В. Виноградов. Русский язык. Μ., 1947, стр. 590.
5 S. Karcevsky. Le système du verbe russe. Praha, 1927, p. 139.


142
P. В. Пазухин
Здесь проявляется общая закономерность: употребление побудительного тона зависит от семантики высказывания и определяется последней.
Этих выводов не опровергает существование высказываний, которые, на первый взгляд, заключают в себе известный побудительный эффект, не обладая при этом побудительным содержанием. Это — так называемые подсказки.
Представим себе судью, педагога, оратора, которые стремятся заставить своих собеседников повторить, запомнить какую-либо фразу, принять во внимание какое-либо обстоятельство и т. д. Они повторяют фразу, которая может быть действительно любой, сопровождая это повторение побудительным тоном и убеждающей пантомимикой.
В некоторых случаях легко обнаружить, что «подсказка» является фактически фразой-дополнением при побудительном выражении. Напр.: Повторяй за мной (далее следует подсказываемые фразы). В других случаях подсказка зависит от аналогичного «сообщения», которое содержится в ситуации. Таким образом, «подсказка» сама по себе не является побуждением.
В речевом побуждении побудительное воздействие на собеседника осуществляется через семантику слова (Дай мне воды! Воды! Хочу пить\). При этом, вопреки мнению С. Карцевского и его единомышленников, побудительная интонация играет подчиненную роль. Она, в частности, помогает в различении омонимичных высказываний. Напр.: [10] \Decirlo! (Infinitivus Iussivus) и ¡ Decirlo! (Infinitivus Exclamativus). Подобное действие интонации можно сравнить с устраняющим омонимию действием контекста (ср. соответственно: ¡ Decirlo о te mato! и ¡ Decirlo estando presente tu madre!). Принимая во внимание родство этих фраз с предложениями: ¡ Necesitas decirlo о te mato! и ¡Decirlo estando presente tu madre es una desvergüenza! (соотв. «Ты должен сказать это или я тебя убью!», «Сказать это в присутствии своей матери — это бесстыдство!»), можно заключить, что в примере [10] мы имели дело с двумя различными синтаксическими функциями инфинитива: «сказуемого-дополнения» (приказание) и «подлежащего» (восклицание).
Однако побудительная интонация не просто способствует различению побудительного смысла, но также оказывает влияние на эффективность побуждения. Она указывает на различные состояния духа Приказывающего и потому заключает в себе дополнительный, но существенный в жизненной практике ресурс воздействия на мышление и волю Слушателя. Поэтому в живой речи собеседники стараются прибегать к помощи побудительного тона как можно чаще.7
Исходя из вышесказанного, роль побудительной интонации следует определять так: Побудительная интонация придает содержанию побудительного высказывания более наглядную и действенную форму.
Содержание побудительного высказывания и общая схема построения синонимов императива. Мы пришли, таким образом, к выводу о том, что интонацию нельзя рассматривать как источник того инвариантного побудительного значения, на основе которого различные побудительные выражения объединяются в синонимический ряд так же, как нельзя считать, что семантика слов служит лишь для дифференциации этих побудительных выражений. Этот вывод вполне оправдан, так как побуждение не представляет собой механического сочетания некоего «побудительного импульса» с различными уточнениями, указывающими на «направленность» этого импульса. Побуждение—это законченная мысль, суждение, непременными составляющими которого являются поведение Слушателя и мнение Говорящего об этом поведении. Эти элементы побудительного сообщения связаны в едином мыслительном акте: отношение Говорящего проявляется в конкретном задании, и конкретное задание является единственным способом выражения по-
7 Об интенсифицирующей функции побудительной интонации см. в § 4.


Синонимический ряд испанского императива
143
будительной установки Говорящего. Другими словами, побудительное высказывание представляет программу, в которой Говорящим запланирована будущая деятельность Слушателя.8
Таким образом, различные побудительные обороты обладают одинаковой структурой содержания: они сообщают мнение Говорящего о том, как надлежит развиваться деятельности Слушателя. Синонимический ряд императива организован на основе этого семантического подобия. Что же касается способов выражения «программы» в речи, они, как и следовало ожидать, чрезвычайно разнообразны. Впрочем, все эти способы могут быть сведены в два основных типа. Для первого из них характерен тот факт, что программность постоянно заключена в исходном значении слова — грамматической категории (некоторые междометия, императив). Во втором случае программность появляется как результат взаимодействия основного значения слов (грамматических категорий) с условиями их употребления. Таким образом выражают побуждение индикатив, инфинитив и другие категории, основное значение которых не может считаться побудительным.
Изъявительное наклонение обычно употребляется для описания реально происходящих событий. На основе этого свойства возникает переносное употребление индикативных форм в функции побуждения, которое представляет, таким образом, столь же художественный, сколь и грамматический прием: Говорящий как бы описывает осуществление Слушателем акций, об исполнении которых, подразумевается, печется Говорящий. Создание подобного образа требует весьма искусного использования выразительных средств и особенностей ситуации. Однако основой этого оборота является все же грамматическая закономерность: все побудительные индикативные формы должны (а не· могут, как утверждает Б. Зоннек9) быть отнесены к будущему времени и согласованы с грамматическим лицом адресата. Эти требования, как это видно, полностью соответствуют духу программы, назначение которой — предопределять будущую деятельность собеседника. Поэтому для этой цели употребляются либо формы будущего времени, либо формы настоящего времени, футуральный характер которых подчеркнут различными лексическими, грамматическими и ситуативными показателями.10 Побудительный индикатив несочетаем с контекстом, содержащим обороты de ordinario, de costumbre (Praesens Habitúale), ayer, la noche pasada (Praesens Perfectum) и другие, противоречащие идее будущего времени.
Русск. Пошел! Поехали! представляют фактически употребление перфективного индикатива в побудительной функции. Это употребление не противоречит указанной, выше закономерности, так как цитированные обороты выступают на самом деле как описания состояний, возникших в результате деятельности Слушателя (своего рода Perfectum Praesens). Как все выражения состояний, современных моменту речи, эти высказывания допускают трактовку в футуральном смысле, хотя по своей семантике они ограничивают подразумеваемое будущее время рамками Futurum Instans. Показательно при этом, что обороты, выражающие простое предшествование, неспособны выражать побудительность: русск. шел, ехали и т. д.
Русским перфектно-побудительным конструкциям в известной степени соответствуют нем. выражения типа Still gestanden/11 и исп. [11]  ¡ Compañía firmes! (Sender. Imán, I). [12] (¡Quietos! Afe parece haber visto una cara en el cristal (Izcaray. 30 días...). Эти способы побуждения малопродуктивны.
8 Р. В. Пазухин. Целенаправленность высказывания. Уч. зап. ЛГУ, 1961. № 301.
стр. 168 сл.
9 В. Sonneck. Der Satz als Einheit u. die Satzarten. Archiv für die gesamte Psychologie, Bd. XCIV.1936. S. 475.
10 Подробный анализ и примеры см. Р. В. Пазухин. Об одном случае грамматический синонимии, Уч. зап. ЛГУ, 1961. № 299. стр. 150 сл.
11 H. Paul. Deutsche Grammatik, Bd. IV Halle, 1955, S. 92.


144
P. В. Пазухин
Косвенно-побудительные высказывания, если их брать в отрыве от конкретной ситуации, также не содержат побудительности. Так, фраза, возвещающая о чьем-либо прибытии, просто констатирует свершившийся факт. Но только не с точки зрения заинтересованного лица! На фоне определенных условий подобные фразы приобретают побудительный смысл (на эту реакцию и рассчитывает обычно Говорящий): [13] ¡ Μаripeрa, que ahí viene Pacha! Oirlo aquella y emprender una rauda carrera... fué todo uno (Valdés. La aldea perdida, II) ‛Mapunena, сюда идет Пача! (Как только Mapunena услышала эти слова, она в тот же момент обратилась в стремительное бегство)’.
Некоторые Косвенно-побудительные высказывания обладают еще более прозрачной целенаправленностью: [14] Quiero comer. [15] Me aburres (‛Хочу есть’, ‛Ты мне надоел’).12
Синонимы императива представляют из себя конструкции, ядром которых является слово или оборот, исходное значение которого непобудителъно. Это «ядро» находится в определенных контекстуальных (ситуативных) условиях, которые придают ему побудительный смысл. Можно сказать, что исходное значение «ядра» дополнено информацией, извлекаемой из условий употребления, до уровня, характерного для содержания стандартного побудительного высказывания, примером которого может быть императив. Так как слова, образующие ядра, обладают весьма разнообразными исходными значениями, естественно, что они сочетаются не с неизменной «волитивной константой», но с условиями, которые своеобразны в каждом из этих случаев.
Структура синонимического ряда императива. «Усеченные» побудительные высказывания и анализ незамкнутых валентностей. Выступая в виде слова, императив обладает значением, которое может быть представлено в виде законченного предложения.13 Напр.: Я требую, чтобы ты это сделал. Это обстоятельство дает повод сравнивать с императивом не только законченные побудительные предложения (напр., [8, 9], но и отдельные грамматические категории, которые мыслятся в виде отдельных слов или группы слов, не составляющих предложения ([1—7] в др.). Эта точка зрения непоследовательна, так как, согласно § 2, синонимами императива являются не грамматические категории как таковые, но лишь определенный вид предложений, содержащих в себе отдельные формы данных грамматических категорий. Тем не менее нужно признать, что указанная общепринятая точка зрения чрезвычайно удобна и оправдана частично тем, что грамматические категории, выступающие как «ядро» побудительных высказываний, полностью определяют структуру и характер соответствующего побудительного выражения.
Этого нельзя утверждать по отношению к лексическим единицам, так как последние сравнительно равноправны между собой и способны выражать «программу» лишь в определенных сочетаниях с другими лексическими единицами. Так, например, глаголы «долженствова-
12 В отличие от подсказки (§ 1), косвенно-побудительное высказывание воздействует на Слушателя своим содержанием. Косвенно-побудительное высказывание можно рассматривать как посылку, приводящую Слушателя путем различных промежуточных рассуждений к заключению о том, что ему предложено действовать определенным образом (см. Р. В. Пазухин. Уч. зап. ЛГУ, № 301, стр. 168—169). С другой стороны, косвенные побуждения следует отличать от паролей, представляющих разновидность шифрованной речи. Содержание пароля также не связано с его условным побудительным смыслом.
13 К. Brugmann, Verschiedenheiten der Satzgestaltung nach Maßgabe der seelischen Grundfunktionen. Berichteter Sächsischen Gesellschaft der Wissenschaften, Phil.-hist. Klasse, Bd. LXX, Hit 6, 1918, S. 7; H. Ammann. Die menschliche Rede, Bd. II., Lahr in Baden, 1928, S. 83.


Синонимический ряд испанского императива
145
мия» не являются синонимами императива, хотя они обыкновенно выступают как характерный элемент конструкций типа [9] и пр. Как нерасчленимое целое следует сравнивать с императивом и косвенно-побудительные высказывания, которые образуют особую группу среди лексических синонимов императива.14
Косвенно-побудительным высказываниям обычно противопоставляют высказывания эксплицитно-побудительные. Последние непосредственно выражают программу и могут быть синтетическими (¡ven!) и аналитическими (¡ Те demando que vengas!).15
Эксплицитно-побудительные высказывания мы разделяем на «полные» и «усеченные». Условимся считать полными такие побудительные обороты, которые представляют собой законченные, независимые побудительные предложения (Я требую, чтобы ты это сделал! Замолчи!). «Природу усеченных» выражений, как мы увидим далее, определяют незамкнутые синтаксические и лексические валентности, так как «усеченные» побуждения можно рассматривать как «детали» «полных» побудительных фраз.16
Понятие языковой валентности не требует особых пояснений. Связи слова внутри высказывания довольно полно определяются лексическим значением, грамматической формой слова, а также ограничениями, налагаемыми конкретной ситуацией. Поэтому почти каждое употребленное в речи изолированное слово или выражение как бы окружено ореолом «незамкнутых» валентностей, которые являются указанием для Слушателя, на то, с какими видами лексических компонентов и грамматических категорий это слово (выражение) могло бы быть связано в данный момент. Благодаря этому реальный Слушатель способен мысленно «восстановить» потенциальный контекст 17 подобной, изолированной группы в довольно точном виде. Точность такого восстановления зависит от того, насколько специфичны и показательны форма и содержание произнесенного слова (слов), насколько ясна ситуация и содержательны неязыковые источники информации: тон и поведение Говорящего.
Напр.: исп. [16] a casa (= домой) предполагает постоянную связь с глаголами ir, venir, volver, dirigirse, llegar, correr и т. п. Поэтому высказывание, состоящее из изолированного выражения A casa, представляет для Слушателя сообщение, содержание которого можно выразить во фразах: Me voy a casa. (Ël) se ha ido a casa и т. д., смотря по ситуации. В случае если ситуация и тон Говорящего указывают на то, что предполагается побудительный контекст (Vuelve.., Quiero que vuelvas..., Debes volver...) и т. д., высказывание ¡А casa! воспринимается как символ программы, предусматривающей движение Слушателя в обозначенном направлении.
14 Этих обстоятельств не учитывает Л. Вайнштейн (Memoirs de la Société Néophilologique de Helsinki, vol. XV, 1949, p. 39), которая рассматривает косвенно-побудительные фразы типа Je ne reçois personne.. . (ср. [14]) совместно c Tu arrives, tu montes· à côté de moi... (cp. [19]) как своеобразную «парадигму» (т. е. как первое и второе лицо) «побудительного» индикатива!
15 Ш. Балли. Общая лингвистика и вопросы французского языка. Μ., 1955, стр. 61.
16 Ср. Ph. Wegener. Der Wortsatz. Indogermanische Forschungen, Bd. XXXIX, 1921. S. 5.
17 По всей видимости, контекст «усеченного» высказывания остается потенциальным, представляемым в самых общих чертах, и для Говорящего. Навык употребления и понимания в речи «усеченных» фраз необходимо предполагает навык мышления с помощью «усеченных» высказываний. Поэтому было бы, видимо, грубым допущением считать, что «незамкнутые» ралентности указывают на конкретную, «произнесенную про себя» часть фразы. Указания на потенциальные связи слова в его конкретном употреблении являются для собеседников таким же источником речевой информации, что и «собственные» значения различных элементов слова.
10 Вестник Ленинградского университета № 8, 1961 г.


146
P. В. Пазухин
Чаще всего «усеченные» побуждения представляют собой безглагольные фразы, ядром которых выступает наречие [4], наречный оборот [16], существительное [3], местоимение [5] (в испанском языке также герундий [7]). Несмотря на изолированность, все «усеченные» побудитель ные высказывания предполагают синтаксическую определенность. Так, вышеприведенные обороты представляют собой абсолютизированные дополнения и обстоятельства при подразумеваемом «полном» побуждении. Уточнение синтаксической функции изолированного слова-побуждения достигается прежде всего на основе морфологических показателей.18 Однако, если морфологические критерии недостаточны, это уточнение производится лексическим содержанием слова,19 интонационными средствами [10] и даже ситуацией.20
Как «усеченные» высказывания получают объяснение фразы, содержащие так называемые «независимые» побудительные инфинитив [2, 10] и конъюнктив [6]. Последнему обычно произвольно приписывают побудительное значение, 21 которое рассматривается как исторический пережиток. Подобное утверждение особенно неубедительно по отношению к романским языкам, которые продолжают традиции латинского конъюнктива и для которых побудительный конъюнктив не представляет застывшего, ископаемого оборота.22 Данное употребление представляет собой свободное языковое творчество, доступное каждому носителю языка: из употребления какой-либо категории в одних условиях все носители языка делают одинаковые и закономерные выводы о том, какой смысл эта категория должна иметь во всех прочих условиях. В данном случае основой для такого вывода является распространенное употребление конъюнктива в придаточных предложениях, управляемых выражениями: Es necesario que..., Quiero que.., Mandan que... и τ . д.
Таким образом, побудительно-конъюнктивную фразу нужно рассматривать как абсолютное придаточное предложение, которое может быть управляемо главными предложениями типа: Те mando.., Те propongo.., Те imploro... (ср. [17]). Показательно, что в большинстве романских языков судьба сослагательного наклонения оказалась связанной с тем или иным из подчинительных союзов.23
22 Μ. С. Гурычева. О наклонении во французском языке. «Иностранные- языки в школе», 1952, № 1, стр. 24.
18 Интересное наблюдение, свидетельствующее об обязательности в познавании смысла «усеченного» побуждения такого этапа, как синтаксический анализ, приводит Ф. Вегенер (указ, соч., стр. 13).
19 L. Bloomfield. Language. London, 1935, p. 164.
20 В исп. ¡Agua! можно предполагать и подлежащее и дополнение. Эти функции: могут быть с большой долей вероятности различены на основании того, в какой ситуации восклицание \Agua! воспринимается: в трюме, корабля или у постели больного. В русск. соответственно: Вода! и Воды!
21 Напр., Е. Lerch. Die Bedeutung der Modi im  Französischen. Leipzig, 1919, S. 7.
23 Франц, que и рум. sä (< si) превратились в формальные показатели конъюнктива. В исп.  —  ¡Que vengas! (почти обязательно); аналогично—итал., Μ. Huber-Sauter. Zur Syntax des Imperativs im Italienischen. Bern, 1951, S. 216. Ср. раннелат. ut caveas tibi. Plaut. Bacch. 739 (K. Brugmann. Die Syntax des einfachen Satzes im I.—G. Berlin, 1925, S. 207). Реликтовой конструкцией (ср. сноску 30) побудительный конъюнктив становится в тех языках, где происходит вытеснение (уменьшение избыточности?) конъюнктива индикативом из придаточных предложений, зависящих от «verba voluntatis» (напр., в немецком языке, ср. Н. Wunderlich u. Н. Reis. Die deutsche Satzbau, Bd. I. Berlin, 1924, SS. 331f., 339f.). Вместо конъюнктива конкурентом императива выступают самостоятельные индикативные придаточные: Daß du mir gleich wiederkommst!. Ср. греч. ' Οκως δέ τούτο μή διδάξεις μηδέvα. Aristoph. Nubes 824 (К. Brugmann. Там же; Н. W. Smyth. Greek Grammar. Cambridge, 1956, §§ 1920, 2213).  — Как видно, решающую роль в придании побудительного смысла фразам данного типа играет способность управляться глаголами «воздействия», но не присутствие Форм наклонения с «побудительным значением».


Синонимический ряд испанского императива
147
Выбор средства побуждения собеседником. Эффективность побуждения зависит от того, насколько удачен выбор побудительного средства. При этом Приказывающему приходится принимать во внимание и согласовывать между собой два следующих момента: условия общения и семантические особенности побудительного средства.
Семантическая дифференциация синонимического ряда императива обусловливается тем фактом, что при транспозиции в условия, порождающие побудительный смысл (см. § 2), каждая языковая категория сохраняет свои основные семантические свойства. Таким образом, семантические особенности императивного синонима являются отражением основного значения категории, ставшей ядром побудительного высказывания.
Каково же содержание этих особенностей и каким образом они могут влиять на смысл побуждения? Э. Лерх вполне обоснованно предостерегает от попыток искать в семантике синонимов императива градацию «силы» побуждения.21 Семантика последних содержит в себе различные уточнения, касающиеся побудительной ситуации. Эти уточнения в основном относятся к характеру исполнения, однако они же служат основанием для вывода о том, как представляет себе Приказывающий характер своих взаимоотношений со Слушателем. Поэтому основное стилистическое достоинство синонима императива определяется тем, каким образом в его содержании трактуются роли Приказывающего и Исполняющего. Подчеркивание или затушевание роли какого-либо из собеседников способствует созданию эффекта категоричности или сдержанности.25 Эти оттенки содержания используются как одно из средств- убеждения, с помощью которых Приказывающий заставляет Слушателя принять предложенную программу.
Уточнителем побудительных отношений выступает также интонация, которая выражает отношение Говорящего к приказанию и, следовательно, к Слушателю. При этом «семантика» интенсифицирующей интонации отнюдь не безразлична к семантике побудительного выражения, как ошибочно полагает Э. Лерх, но постоянно с ней взаимодействует. Отдельные синонимы императива в силу своих семантических особенностей не сочетаются свободно с любой разновидностью побудительной интонации (выражающей, например, просьбу, мольбу, требование и т. д.). Они звучат естественно, в сочетании с одним или несколькими видами модуляций, но с другими производят двусмысленное впечатление: значение синонима и «значение» интонации могут друг другу противоречить.
A. Естественно, что семантические особенности, о которых мы говорили выше, свойственны всем побудительным выражениям, кроме императива, побудительное значение которого первично и не зависит ог транспозиций. Императив выражает побудительность в самом общем виде, не указывая на какую-либо специфическую трактовку Говорящим побудительных отношений.
Поэтому императивные предложения отличает прежде всего универсальность. Императив свободно сочетается с любым видом побудительных модуляций и в том или ином из своих многочисленных интонационных образов может выступить удовлетворительным эквивалентом любого из своих синонимов.
24 Е. Lerch. Die Verwendung..., S. 9.
25 Ibid.
10*


148
P. B. Паэухин
В. 	Значение императива можно, например, описать так:
Те demando
Те exijo
Те permito
[17] Te digo To suplico que lo bagas = ¡hazlo!
Те aconsejo Se me antoja Determino
и т. д.
Конструкция типа Я требую, чтобы ты это сделал [8] является синонимом императива, который также универсален: выбор глагола и лексики в главном предложении до некоторой степени равноценен интонационным модификациям императива.26 Спецификой конструкции [8, 17] является лексическая фиксированность отношения Говорящего к заданию. Подобные фразы предпочтительны в тех случаях, когда необходимо ясное обозначение побудительных отношений: [18] .. .No quiero otra cosa sino que volváis al Toboso... (D. Quixote, I, 8)
С. 	Побудительный индикатив отличается тем, что игнорирует точку зрения Слушателя. В согласии с интонацией эта семантическая особенность придает побуждению вид категорического требования, не допускающего противодействия со стороны Слушателя: [19] Tú te avienes eon lo que te dan y no pones condiciones (Valle-Inclán. Tirano Banderas, IV). Но иногда она позволяет представить приказание как простое описание деятельности Слушателя [1].
Наибольшая «амплитуда» значений (от грубого приказания до вежливого предложения) свойственна формам будущего времени и в меньшей степени — формам настоящего времени. Тан называемые «перфективные» побуждения [11, 12] чаще употребляются в сочетании с резкой, настойчивой интонацией. Произнесенные сдержанным тоном, они в лучшем случае фамильярны. Эти факты объясняются, по всей видимости, тем. что первые описывают действия, осуществление которых ожидается, вторые — действие, как бы осуществляющееся в момент речи, а последние представляют приказание уже выполненным (ср. аналогичное действие частиц ya, acaba при императиве).
D. 	В значении инфинитива морфологически закреплена идея личной неопределенности; поэтому при адресовании к определенным собеседникам побудительно-инфинитивного высказывания возникает впечатление подчеркнутого игнорирования адресата. Инфинитив, таким образом, является достоянием энергичной и часто бесцеремонной речи.
В сочетании со сдержанным или ласковым тоном инфинитивные побуждения звучат двусмысленно. Такое странное впечатление производит на нас речь детей, которые часто употребляют инфинитив в качестве всеобщего побудительного средства.27 Показательно, что это необычное для уха взрослого употребление исчезает в старшем возрасте, когда происходит более основательное ознакомление c грамматическими свойствами инфинитива, который уступает первенство императиву.
Е. 	Другие «усеченные» побудительные высказывания [3, 4, 5, 7., 16] неопределенны как в отношении лица Адресата, так и лица Адресанта. Они так же энергичны, хотя ничего специфически пренебрежительного не содержат. Их воздействие — в диапазоне от дружески  фамильярного до грубо-категорического.
Вышеперечисленные «усеченные» побуждения, кроме герундия, т. е. [2, 3, 4, 5]; так же, как и «перфективные» побуждения [11, 12], составляют арсенал командной речи.
F. 	Побудительный конъюнктив акцентирует роль исполнителя и маскирует участие Приказывающего. Грамматически это объясняется
26 Нужно учитывать и лексику придаточного предложения: ... que te alejes. ... que te largues de aquí.
27 Напр., A. A. Потебня. Из записок по русской грамматике, т. I—II. Μ., 1959, стр. 340.


Синонимический ряд испанского императива
149
так: выражение que lo hagas соотнесено со Слушателем (флексия 2-го лица), но его незамкнутая валентность весьма неопределенна в отношении лица Адресанта. Здесь возможны Es necesario. (Ellos) dicen. . . и т. д.
По этой причине конъюнктивные фразы придают побуждению видимость самопроизвольной акции Слушателя (ср. русск. Шел бы ты домой!). По традиции испанский Coniunctivus lussivus рассматривается как формула вежливого обращения,28 хотя это — не абсолютная закономерность, так как конъюнктивная фраза может предполагать управление: Те demando.., Те exijo., и пр. [6].
Данная закономерность подтверждается статистически. Для подсчетов была использована следующая методика: по тексту художественного произведения устанавливается относительная иерархия персонажей, и в зависимости от этого побуждения разделяются на «нисходящие» (от старших к младшим и равным себе) и «восходящие» (от младших к старшим). «Песнь о Сиде» дает содержание конъюнктива (сравнительна с императивом): 15% — в «нисходящих» и 38%—в «восходящих» приказаниях. Показательно, например, как Сид обращается к королю (императив — 3, конъюнктив—4 раза) н король — к Сиду (императив — 9, конъюнктив — 0) и т. д.
В тех случаях, когда Говорящий представляет себе, что выполнение его задания не зависит от его воли, т. е. в заклинаниях, проклятиях, пожеланиях, он также прибегает к конъюнктиву: [20] ¡ En mal poder os veáis! (Celestina, XII).
Семантические отличия конъюнктива от императива настолько незначительны, что позволяют им употребляться параллельно (в языке Старинной поэзии, часто из одних метрических соображений): [21] Apretad los cauallos, i bistades las armas (Cid, 991).29 Показательна также конкуренция между формами императива и конъюнктива во втором лице, которая приводит к тому, что даже в языках, обладающих развитой системой конъюнктива (напр., испанском), императив начинает пониматься как член парадигмы «самостоятельного» конъюнктива: venga, ven, venga... и т. д.30 Тем не менее отвергать наличия подобных различий невозможно.
G.  Особенности употребления косвенно-побудительных высказываний мы рассматриваем в цитированной статье «Целенаправленность высказывания» (стр. 169).
Таковы общие закономерности, наблюдаемые внутри синонимического ряда испанского императива. Хотя наши данные еще весьма приблизительны, нет сомнения в том, что эти закономерности носят объективный характер и что они могут явиться предметом успешного лингвистического анализа.
Summary
It is the meaning of the words and not the “emotive” character of the speech melody that creates a command-phrase. In conformity with this view the Imperative synonyms are systematized on semantic principles and an explanation of their stylistic differentiation is proposed.
28 Real Academia Española. Gramática de la lengua española.9 Madrid, 1931, p. 286; V. García de Diego. Gramática histórica española. Madrid, 1952, p. 347, и др.
29 На это обстоятельство ссылается В. Кролль (W. Kroll. Die wissenschaftliche Syntax im lateinischen Unterricht Berlin. 1925, S. 12), полностью отрицая возможность подобной семантической дифференциации. Это мнение, по всей видимости, излишне категорично.
30 В немецком языке лишенный поддержки «зависимого» конъюнктива (см. сноску 23) побудительный  конъюнктив второго лица почти полностью утрачен; в то же время формы третьего лица обнаружили тенденцию к превращению в застывшие формулы (Н. Wunderlich, указ. соч., стр. 331). Интересно, что в греческом и кл. санскрите конъюнктив употребляется побудительно в тех лицах, где отсутствуют соответствующие формы императива и так наз. «инъюнктива» (H. W. Smуth. Greek Gr., § 1797; J. S. Speyer. Vedische u. Sanskrit Syntax, Strassburg, 1896, § 191).


1961 ВЕСТНИК ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА № 8
КРАТКИЕ НАУЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ
О. И. Шкаратан
К ИСТОРИИ ПЕРВЫХ ПРОИЗВОДСТВЕННЫХ СОВЕЩАНИИ НА ПРЕДПРИЯТИЯХ ЛЕНИНГРАДА (1921 — 1924 гг.)
Вопрос о возникновении и первых шагах развития производственных совещаний долгое время оставался одним из наименее изученных в комплексе проблем развития рабочего класса за советский период.
За последние годы появились специальные работы по истории совещаний.1 В своей совокупности они дают правильную картину развития этих организаций в 1924—1932 гг.
Статья Э. Б. Генкиной «Возникновение производственных совещаний в годы восстановительного периода (1921—1925 гг.)2» является первым серьезным исследованием по истории зарождения производственных совещаний. В этой статье обобщен ценный фактический материал о производственных кружках, созданных в 1921 г., глубоко проанализированы предпосылки бурного подъема инициативы и самодеятельности рабочего класса в 1924 г. Однако в работе Э. Б. Генкиной отсутствуют сведения о трудовой активности рабочего класса в 1922—1923 гг., недостаточно показаны отличия совещаний от производственных кружков 1921 г., неточно изложены факты о создании производственного кружка на Балтийском заводе, который дал толчок массовому развитию производственных совещаний.
Документальные материалы, хранящиеся в Государственном архиве Октябрьской революции и социалистического строительства Ленинградской области, в сочетании с печатными источниками дают определенную возможность проследить процесс возникновения производственных совещаний на примере крупнейшего промышленного центра страны — Ленинграда.
*  * *
Совещания были итогом длительных поисков наиболее эффективных форм участия широких слоев рабочего класса в управлении производством. Переход к мирному социалистическому строительству требовал усилить работу по вовлечению рабочих в борьбу за совершенствование производства.3
ß январе 1921 г. экономический отдел ВЦСПС направил всем ЦК профсоюзов и губпрофсоветам письмо, в котором предлагал создать при местных комитетах производственные ячейки из опытных рабочих и специалистов. Эти ячейки должны были заниматься вопросами рационализации производства и поднятия производительности труда.4 IV съезд профсоюзов подтвердил правильность директивы ВЦСПС.
Задача ячеек и формы их работы были уточнены в специальном «Положении об экономических комиссиях» (ячейки организации производства). В «Положении» указывалось, что основной задачей ячеек является вовлечение широкой рабочей общественности в борьбу за улучшение работы предприятий и осуществление профсоюзного контроля над правильной постановкой аппарата управления, рациональным использованием рабочей силы, топлива и т. д. Ячейки должны были вскрывать недостатки в работе предприятия и намечать меры к их устранению.5
1 Л. С. Рогачевская. Работа производственных совещаний в первые годы индустриализации (1926—1927). «Исторические записки», 1956, № 57; И. П. Остапенко, Ю. В. Воскресенский. Из истории производственных совещаний в промышленности СССР (1926—1932гг.). «Вопросы истории», 1958, № 6; Μ. Н. Коровина. Роль партийных организаций в руководстве производственными совещаниями в конце восстановительного периода (1924—1925 гг.). Μ., 1957.
2 См. «История СССР», 1958, № 3.
3 См. резолюцию X съезда партии «О роли и задачах профсоюзов». КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК, изд. 7, ч. I. Госполитиздат, 1954, стр. 537.
4 ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 5, д. 56, л. 1.
5 Там же, лл. 2—3.


Краткие научные сообщения  151
2 февраля 1921 г. Петроградский губернский совет профсоюзов собрал совещание заведующих экономическими отделами союзов по вопросу создания ячеек организации производства. На совещании было решено положить в основу деятельности ячеек «Положение об экономических комиссиях», разработанное ВЦСПС.6 В постановлении совещания отмечалось, что такие комиссии (производственные ячейки) уже существуют на транспорте.7
Документы о деятельности первых производственных кружков (ячеек) на заводах Петрограда почти не сохранились.
В источниках встречаются упоминания об организации «экономических ячеек» на Сестрорецком оружейном заводе (в мае 1921 г.) и в Кронштадте (во второй половине 1921 г.),8 но никаких сведений о характере их работы обнаружить не удалось.
Относительно полные данные имеются о кружке, организованном летом того же года на заводе «Севкабель». 1 августа 1921 г. на расширенном пленарном заседании завкома «Севкабеля» обсуждался вопрос о создании «ячейки производства и пропаганды». Присутствовавшие на совещании представители рабочей общественности постановили организовать такую ячейку и избрали в ее состав 7 человек — представители от коллектива РКП(б), завкома, заводоуправления, культурно-просветительного кружка, от столярной, резиновой и меднопрокатной мастерских.9
12 августа кружок собрался на свое первое заседание. Было решено, что каждый член ячейки выступит с докладом о ходе работ в мастерской; в наиболее крупных мастерских было постановлено создать самостоятельные ячейки из трех человек.10
О характере работы кружка дает представление сохранившийся протокол его заседания от 2 сентября 1921 г. В этот день ячейка обсуждала доклады представителей от цехов. По докладу меднопрокатного отдела было решено «принять меры воздействия на заводоуправление для приобретения необходимых валиков, усиления рабсилой и приступить к ремонту проволочных станов». Столь же конкретные решения были приняты и по другим мастерским.11 Судя по протоколу, состав ячейки заметно расширился за счет привлечения представителей от всех мастерских и отделов завода.
В 1922 г. производственные кружки были организованы на заводах им. Макса Гельца и «Светлана».12
Надо полагать, что более тщательное изучение архивных и печатных материалов даст возможность найти аналогичные данные и по другим предприятиям Петрограда.
В 1922 г. на производственной работе профсоюзов начала сказываться однобокая позиция определенной части руководителей ВЦСПС и ЦК союзов, стремившихся целиком сосредоточить внимание профорганизаций на вопросах улучшения материального положения рабочих. Так, в декабре 1921 г. ЦК Всероссийского союза металлистов рекомендовал упразднить производственные ячейки.13
Подобного рода решения принимались и позднее. Уже в преддверии намечавшегося трудового подъема рабочего класса, 16 ноября 1923 г., Петрогуботдел союза химиков постановил не создавать производственные комиссии на предприятиях.14 Эти постановления по существу шли вразрез с линией партии, которая неустанно требовала максимально широко привлекать рабочих к обсуждению производственных проблем. Достаточно вспомнить совершенно четкое указание XI съезда Коммунистической партии, состоявшегося в марте—апреле 1922 г. В резолюции съезда «Роль и задачи профсоюзов в условиях новой экономической политики» говорится, что профсоюзы должны «все шире и глубже втягивать рабочий класс и трудящиеся массы во все строительство госхозяйства, знакомя их со всем кругом хозжизни, со всем кругом промышленной работы, начиная от заготовки сырья и кончая реализацией продукта...»15 Таким образом, директивы профсоюзных руководителей, направленные фактически на свертывание производственной работы союзов, носили явно выраженный тред-юнионистский характер.
6 ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 5, д. 7, лл. 21—22.
7 Там же.
8 Протокол расширенного заседания завкома Сестрорецкого завода от 5 мая 1921 г. (ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 5, д. 26, л. 72); В «Отчете о работе Кронштадтскою отделения Всероссийского союза рабочих металлистов с 1 июня 1921 г. по 1 июля 1922 г.» говорится: «На местах избраны экономячейки» (ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 6. Д. 7, л. 14).
9 ГАОРСС ЛО, ф. 4600, oп. 1, д. 43, л. 3.
10 ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 5, д. 56, л. 101.
11 Там же. л. 102.
13 ЛПА, ф. 2, oп. 1, ед. хр. 523, л. 6; ф. 269, oп. 1, д. 6, л. 4. (Взято из диссертации А. З. Ваксера «Восстановление тяжелой промышленности Ленинграда (1921—1925 гг), защищенной в ЛГПИ им. Герцена в 1958 г.).
13 ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 5, д. 157, л. 9.
14 Там же, ф. 4709, оп. 7, д. 312, л. 1.
15 КПСС в резолюциях.. . ч. 1, стр. 608.


152
Краткие научные сообщения
Конечно, никакие неправильные постановления и циркуляры не смогли бы воспрепятствовать превращению одиночных, малочисленных производственных кружков в массовые и их широкому распространению, если бы для этого уже созрели объективные условия. На деле таких условий еще не было. Деклассирование рабочего класса, голод и физическое истощение масс, утомление от тягот гражданской войны привели к спаду активности пролетариата.16
В годы восстановительного периода на базе интенсивно развивающегося народного хозяйства быстрыми темпами улучшалось материальное положение рабочего класса. В первой половине 1921 г. средняя заработная плата промышленных рабочих Ленинграда равнялась 7 довоенным рублям (22% от уровня 1913 г.),17 а в 1923—1924 гг.  — 26,65 рублям (в том же исчислении), т. е. 75% от довоенной.18
Ко времени окончания гражданской войны заработная плата покрывала лишь 60—70% расходов рабочей семьи.19 Это вынуждало рабочих изготовлять на заводах ходовые рыночные товары и менять их на хлеб.20 К 1924 г. возросшая заработная плата составляла уже 93% дохода рабочей семьи.21 Повышение благосостояния явилось важной предпосылкой для ликвидации процесса деклассирования и консолидации рабочего класса.
В эти же годы существенно изменился состав рабочих. Предприятия были очищены от случайных классово чуждых элементов, проникших на них в период гражданской войны. На фабрики и заводы возвратились из армии и провинции кадровые рабочие. Укрепление социальной однородности рабочего класса привело к росту коммунистической прослойки. На 1 июля 1921 г. коммунисты, члены фабрично-заводских ячеек, составляли лишь 3,2% от общего числа рабочих,22 а к 1 января 1924 г. процент их вырос до 6.23
По мере консолидации рабочего класса росла и его трудовая активность. Со второй половины 1923 года в документах вновь встречаются сведения об организации производственных кружков. Однако таких упоминаний немного. И это вполне объяснимо. Профсоюзные организации, как правило, не помогали кружкам; более того, широкое хождение имело мнение, что кружки нарушают права администрации. Дело дошло до того, что на заводе «Красный путиловец», как заявил на заседании президиума ЛГСПС заведующий тарифно-экономическим отделом Г. Вейнберг, «такой кружок образовался нелегально».24
Производственные кружки по инициативе передовых рабочих создавались во второй половине 1923 года и на других предприятиях Петрограда.25 О существовании в 1923 г. производственного кружка на заводе «Севкабель» писал в «Ленинградской правде» рабкор А. Васильев: «Поработали малость в 23 году и в начале нынешнего кружки на „Севкабеле”. Поработали — и замолкли надолго. Совсем недавно прервал спячку кружок меднопрокатного цеха: мол, будет, поспал».26 На Балтийском заводе в 1923 г. работала ячейка, изучавшая организацию управления заводом.27
Известно также, что в том же году был создан производственный кружок на аккумуляторном заводе «Ленинская искра», который, впрочем, вскоре развалился.28
Поскольку обнаружить протоколы заседаний этих кружков не удалось, для суждения о характере их работы нет никаких данных. При ознакомлении со статьей рабкора с завода «Севкабель» А. Васильева и с выступлением рабочего завода «Ленинская искра» Семенова на пленуме завкома, в котором содержится упоминание о существовании производственного кружка на заводе в 1923 г., обращает на себя внимание одно обстоятельство. Ни Семенов, ни Васильев не отделяют кружков, действовавших в 1923 г., от позднее возникших. Более того, судя по статье А. Васильева, на «Севкабеле» кружки, организовавшиеся в 1923 г., продолжали работать в 1924 г. Таким образом, по крайней мере на некоторых заводах производственные кружки (совещания), полу-
28 См. протокол заседания завкома аккумуляторного завода. «Ленинская искра» 1924, 11 марта (ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 8, д. 24, л. 7).
16 См. В. И. Ленин. Соч., т. 32, стр. 230.
17 С. Г. Струмилин. Заработная плата и производительность труда в русской промышленности в 1913—1922 гг. Μ., 1923, стр. 39—40.
18 Труд и профдвижение в Ленинградской области к началу 1928 г. Статистический справочник. Л., 1928, стр. 29.
19 Положение труда в Петроградской губернии за 1918—1923 гг. Статистический атлас. Пг., 1923, стр. 25.
20 См. по этому поводу: В. И. Ленин. Соч., т. 32, стр. 389.
21 Бюджеты ленинградских рабочих и служащих в 1922—1926 гг. Л., 1927.
22 Сборник материалов Петербургского комитета РКП, вып. 3. Пг., 1921, стр. 100.
23 Там же, вып. 7. Л., 1924, стр. 94.
24 «Красная газета», 1924, 9 февраля, утренний выпуск.
25 ГАОРСС ЛО, ф. 4709, oп. 1, д. 21, л. 201.
26 «Ленинградская правда», 1924, 16 ноября.
27 Протокол заседания Ленинградского комитета Союза металлистов от 2 января 1924 г. (ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 8, д. 4, л. 4).


Краткие научные сообщения  153
чившие широкое распространение в 1924 г., имели, вероятно, прямую организационную связь с ранее существовавшими кружками.
XIII партийная конференция (январь 1924 г.) в резолюции «Об очередных задачах экономической политики» потребовала от профсоюзов «гораздо ближе стать к делу организации и руководства промышленностью». В резолюции подчеркивалась необходимость «вовлечения широких масс в обсуждение хозяйственного положения п текущей работы промышленных предприятий...».29
В этот период основной задачей, стоявшей перед социалистической индустрией, являлось снижение цен на промышленные товары. Поэтому конкретное воплощение указаний партии выразилось в участии рабочих в борьбе за снижение себестоимости изделий. Еще в ноябре 1923 г. ВЦСПС и ВСНХ разослали циркулярное письмо, адресованное всем профессиональным и хозяйственным организациям, «Об экономической работе профсоюзов». В этом письме указывалось, что проблема снижения цен может быть решена при активном участии рабочих, что широкие слои рабочих должны быть хорошо осведомлены о фактическом состоянии предприятия и его ближайших перспективах.30
В рабочем классе наблюдалось в то же время встречное стремление — глубже вникнуть в дела предприятия, усовершенствовать производственный процесс. На V Петроградском губернском съезде профсоюзов (декабрь 1923 г.) обсуждался вопрос об участии рабочих в совершенствовании производства. В докладе заведующего экономическим отделом ЛГСПС Г. Вейнберга отмечалось, что на заводах многие рабочие изъявляют «желание заняться по вечерам, если будут совещания по экономическим или производственным вопросам и вообще по конкретным практическим вопросам».31
2 января 1924 г. Петроградский райком (так назывался тогда губернский комитет) Союза металлистов специально обсуждал вопрос о формах участия рабочих в налаживании производства. На этом заседании было решено организовать на заводах кружки по производственным вопросам с добровольным членством. Эти кружки, по мнению руководителей профсоюза, должны были заняться изучением методов управления заводом, производственных процессов, коммерческой жизни предприятия и т. д. и разрабатывать конкретные предложения по улучшению производства.32
Следующее свое заседание Петроградский райком постановил провести совместно с рабочими одного из крупнейших металлообрабатывающих заводов Петрограда — Балтийского завода.33
Представитель Балтийского завода, выступивший  на этом заседании, подчеркнул, что среди рабочих завода наблюдается большая тяга к обсуждению производственных вопросов, но им негде высказаться.34
9 января 1924 г. райком Союза металлистов заседал совместно с делегатским собранием Балтийского завода. Рабочие энергично поддержали идею создания заводского производственного кружка и постановили тут же начать запись в него.35 В течение нескольких дней в кружок записалось 47 человек. Первое его заседание состоялось 24 января 1924 г.36 Почин рабочих Балтийского завода был энергично подхвачен рабочими других предприятий города.37
Уже к маю 1924 г. общезаводские производственные кружки были организованы на заводах «Красный путиловец», «Красный треугольник», «Красный химик», на заводе «Кооператор», «Русский дизель», на фабриках «Гознак» и им. Володарского, во многих типографиях и т. д.38 В мае 1924 г. общезаводские кружки были созданы на заводе им. К. Маркса, Ижорском заводе, ниточной фабрике «Советская звезда».39
29 КПСС в резолюциях.. . ч. I, стр. 792.
30 См. текст циркуляра в приложении № 3 к книге Μ. Липского «Производственные комиссии и производственные совещания». Μ., 1925, стр. 105—106.
31 ГАОРСС ЛО, ф. 6276, оп. 8, д. 28, л. 148.
32 См. журнал заседания Петроградского райкома ВСРМ от 2 января 1924 г. (ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 8, д. 4, лл. 3—5).
33 Там же, л. 7.
34 Там же, л. 5.
35 Протокол заседания Петроградского РК ВСРМ совместно с делегатским собранием Балтийского завода (ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 8, д. 4, лл. 18—21); см. также стенограмму заседания (там же, лл. 25—27).
36 Там же, ф. 6276, оп. 9, д. 31, л. 37.
37 Некоторые вопросы деятельности производственных совещаний в 1924 г. не рассматриваются в настоящем сообщении, так как они разобраны в статье О. И. Шкаратана. А. З. Ваксера «Развитие социалистического отношения к труду у рабочих Ленинграда в 1917-1924 гг.». Уч. зап. ЛГПИ им. А. И. Герцена, т. 165, 1958.
33 ГАОРСС ЛО. ф. 5870, oп. 1, д. 204, л. 94; ф. 4709, оп. 8, д. 27, л. 12; ГАОРСС ЛО, Ф. 4709, оп. 8, д. 33, л. 28; ф. 1137, оп. 24, д. 15, л. 35; ф. 4591, оп. 8, д. 98, л. 199; ф. 6019, oп. 1, д. 51, л. 16; ф. 8244, oп. 1, д. 37, л. 8; ф. 6276, оп. 99, д. 108, л. 36; ф. 2491, оп. 8, д. 13, л. 110.
39 Там же.


154
Краткие научные сообщения
Обстановка, сложившаяся в те дни на фабриках и заводах, благоприятствовала начинаниям в деле привлечения рабочего класса к решению производственных вопросов. Ленинский призыв в партию, великое движение рабочего класса, коренным образом изменил положение партийных организаций на заводах. Число коммунистов, рабочих по роду занятий, выросло с 6645 человек на 1 января 1924 г. до 30 613 на 1 января 1925 г.40 Десятки тысяч кадровых рабочих, вступая в коммунистическую партию, видели свой вклад в борьбе за выполнение ленинских заветов в поднятии производительности труда, в совершенствовании производства.
По инициативе коммунистов, объединенных в цеховые партийные ячейки, стали создаваться производственные кружки непосредственно в цехах, мастерских и отделах фабрик и заводов.41 На предприятиях полиграфической промышленности цеховые производственные кружки организовались в апреле 1924 г.42 В мае цеховые кружки были созданы на заводе «Электрик».43
К лету 1924 г. только средн металлистов было около 2000 членов производственных кружков.44 К 1 февраля 1925 г. в них состояло уже 25 тысяч ленинградских рабочих (т. е. без малого каждый пятый).45 Таким образом, за один год производственные кружки выросли в действительно массовые организации рабочего класса, прочно вошли в жизнь. В связи с этим 1-я Ленинградская межсоюзная конференция производственных кружков (декабрь 1924 г.) приняла решение переименовать кружки в производственные совещания.46
Через производственные совещания уже на начальном этапе их деятельности рабочие внесли большой вклад в дело развития социалистической промышленности. Внимание членов совещания концентрировалось главным образом на ведущих, наиболее важных проблемах производства. Характерны в этом отношении итоговые данные о предложениях, вынесенных рабочими на производственных совещаниях. Всего за 1924 г. рабочими ленинградских фабрик и заводов было внесено 6156 рационализаторских предложений.47 35,9% предложений касались улучшения оборудования и рационализации процессов производства, 24,8% — вопросов рационального использования рабочей силы и изменения правил внутреннего распорядка, 16,8% предложений было внесено по экономии сырья, топлива и улучшению качества изделий и т. д.48
В производственных совещаниях выросли новые хозяйственные кадры. Лишь за вторую половину 1924 г. на должности мастеров, бригадиров и на административную работу было выдвинуто 808 активных участников совещаний.49 Среди них 58,6% имели производственный стаж свыше 15 лет, 23% — от 10 до 15 лет.50
Сложившаяся к концу 1924 г. организационная структура совещаний выглядела примерно следующим образом. Деятельность общезаводского производственного совещания возглавлялась производственной комиссией, председатель которой входил в состав завкома. В цехах производственные совещания возглавлялись цеховыми производственными комиссиями. Основную роль в разработке мероприятий по улучшению производства играли цеховые производственные совещания и их комиссии.
К концу 1924 г. на отдельных предприятиях появились первые сменные производственные совещания, которые получили широкое распространение лишь в годы первой пятилетки. Так, на фабрике им. Желябова в ноябре 1924 г. действовали производственные кружки по сменам.51
Производственные совещания с начала своего существования стали создавать специальные комиссии по изучению отдельных элементов производства. Это был прообраз будущих временных контрольных комиссий, получивших широкое распространение в 1927—1929 гг. по указанию XV партийной конференции. Так, в апреле 1924 г. производственным совещанием фабрики им. Володарского была сформирована комиссия по обследованию учета материалов в закройных мастерских.62 На той же фабрике в мае совещанием была образована комиссия по выработке конкретных предложений по улучшению планирования и контролю за качеством продукции.53.
40 Сборник материалов Ленинградского комитета РКП, вып. 7. Л., 1924, стр. 95.
41 См. там же, вып. 8. Л., 1925, стр. 52.
42 ГАОРСС ЛО, ф. 6276, оп. 99, д. 108, л. 36.
43 ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 8, д. 61, лл. 98, 99.
44 Сборник материалов Ленинградского комитета РКП, вып. 8. Л., 1925, стр. 52.
45 Бюллетень Бюро статистики труда, 1926, № 6—7, стр. 2.
46 ГАОРСС ЛО, ф. 6276, оп. 9 д. 44, л. 206.
47 ГАОРСС ЛО, ф. 6276, оп. 100, д. 111, л. 17.
48 Сб. «Положение труда в Ленинградской губернии в 1924 г. и первой четверти 1925 г.». Л., 1925, стр. 200.
49 Вестник профсоюзов, 1925, № 3, стр. 13.
50 ГАОРСС  ЛО,  ф. 6276, оп.  100, д. 111, л.  23.
51 ГАОРСС  ЛО,  ф. 6522, оп.  3, д. 8, лл  2—3
52 ГАОРСС  ЛО,  ф. 8244, oп.  1, д. 37, л.  8
53 ГАОРСС  ЛО,  ф, 8244, oп.  1, д. 37, л.  4.


Краткие научные сообщения
155
Производственные совещания явились организаторами конкурсов на лучшую мастерскую, в процессе которых у рабочих вырабатывались навыки к соревнованию. Производственное совещание Ижорского завода организовало такой конкурс на лучшую мастерскую в октябре 1924 г.54
В ноябре того же года общезаводское производственное совещание завода «Красный путиловец» начало «конкурс на лучшую и худшую мастерские».55 К концу года такие же конкурсы были проведены производственными совещаниями завода «Красный выборжец» н других предприятий.
Таким образом, уже в первый год широкого распространения производственных совещаний, по крайней мере в зародышевом виде, имелись основные элементы их дальнейшей деятельности.
В чем же преемственность и каковы отличия между первыми производственными кружками 1921 — 1922 годов и производственными совещаниями 1924 года? Сохранившиеся в документах сведения не дают возможности ответить на этот вопрос с исчерпывающей полнотой. Однако некоторые предварительные выводы можно сделать уже на данном этапе исследования.
Начиная с 1921 г. создаются организации рабочих, задачей которых являлось усовершенствование производства. Деятельность таких организаций содействовала усилению роли рабочего класса в управлении производством, укреплению в рабочем классе традиции коллективного обсуждения производственных вопросов.
Проблемы, решавшиеся в производственных кружках на протяжении 1921—Ί924 гг., оставались неизменными: как лучше работать, чтобы выпустить больше продукции и снизить ее себестоимость. К этому сводилась деятельность кружков и в 1921 г., и в 1923-м. и позднее. Интересно, что, несмотря на отсутствие прямой организационной преемственности, все возникавшие в те годы для обсуждения производственных вопросов объединения рабочих носили, как правило, одно и то же название  —  производственный кружок (ячейка, комиссия).
Но имелись и существенные различия. Прежде всего, члены кружков в 1921 г. либо назначались, либо избирались от рабочей общественности. В 1924 г. кружки основывались на добровольном членстве, это привело к огромному увеличению числа рабочих, участвующих в них.
В производственных совещаниях 1924 года, в отличие от первых производственных кружков, рабочие занимались уже не только выявлением недочетов в производстве, но и самостоятельно разрабатывали конкретные меры по улучшению деятельности цеха, завода. Это принципиальное отличие, поскольку степень участия рабочих в совершенствовании производства служит важным показателем накопления социалистических черт в рабочем классе.
Члены первых производственных кружков, в памяти которых были свежи воспоминания о днях рабочего контроля, считали, что в их задачу входит контроль за деятельностью администрации.56 К 1924 г. эти рудименты рабочего контроля в деятельности производственных кружков уже отсутствовали. Массовые производственные кружки (совещания) выросли в настоящую школу управления и хозяйствования для широких слоев рабочего класса.
Summary
On the base of archiv documents the author maintains that the first conferences on production took place in 1921. During the three years (1921—1923) these organizations embraced only the most active members among the factory workers. In consequence of the consolidation of the working class and the increase of the real wages (also the standard of living) the intensive growth of the labour activity began in 1924. The interest of the workers in the socialist construction displayed in their mass participation in the conferences on production. The collective experience and the talent of the Soviet factory workers became the greatest moving force of the socialist industry.
54 ГАОРСС ЛО, ф. 4647, oп. I, д. 92, лл. 1—5
55 ГАОРСС ЛО, ф. 5870, oп. 1, д. 227, л. 46.
56 См. протокол заседания производственного кружка завода «Севкабель» от 2 сентября 1921 г., в котором имеются решения, содержащие прямо-таки директивные требования к заводоуправлению «...принять меры воздействия на заводоуправление...», «напомнить мастерам об их обязанностях...» и т. д. (ГАОРСС ЛО, ф. 4591, оп. 5, д. 56, л. 102; «Маховик», 1921, 9 сентября).


1961 ВЕСТНИК ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА № 8
ОБЗОРЫ И РЕЦЕНЗИИ
Ценный вклад в изучение истории Японии и международных отношений на Дальнем Востоке
Д. И. Гольдберг. Внешняя политика Японии (сентябрь 1939 г.  — декабрь 1941 г.). Μ., Изд. вост, лит., 1959, 303 стр.
С начала второй мировой войны прошло более двадцати лет. История этой войны — самой значительной по масштабам за все время существования человеческого общества — привлекает в себе внимание многих историков как Востока, так и Запада.
Правящие круги западных держав и выражающие их взгляды официальные буржуазные идеологи стремятся извратить ход исторических событий кануна и периода войны. Они пытаются обелить империалистическую политику тех лет, снять со своих правительств ответственность за подготовку и развязывание войны. Этим целям призваны служить издающиеся многочисленные сборники документов, обширная мемуарная и монографическая литература. Их лейтмотивом является непогрешимость США и Англии, виновность во всем Германии, Японии и Италии. Немало места в этой литературе уделяется фальсификации советской внешней политики и клеветническим выпадам против СССР, в частности необоснованным обвинениям Советского Союза со стороны государственных деятелей современной Японии в том, что он «поступил вразрез пакту о нейтралитете», заключенному с Японией 13 апреля 1941 г.1
Создание монографических трудов, основанных на марксистско-ленинской методологии, дающих подлинную картину исторических событий периода войны и разоблачающих фальсификаторов истории второй мировой войны, — одна из важнейших задач, стоящих перед  советской исторической наукой.
Рецензируемая монография Д. И. Гольдберга представляет собой фундаментальное исследование, в котором анализируется внешняя политика одной из агрессивных стран — Японии от начала войны в Европе до нападения на Пёрл-Харбор. Работа Д. И. Гольдберга является результатом глубокого изучения им внешней и внутренней политики Японии 1939—1941 гг. и основана на анализе японских, американских, английских и других источников. Автор широко использовал материалы токийского процесса по делу главных японских военных преступников, привлек документы имперских совещаний, протокольные записи дебатов в японском парламенте, речи и мемуары государственных деятелей Японии, труды японских прогрессивных историков, а также японскую прессу. Значительная часть проводимых в книге материалов неизвестна советскому читателю и публикуется впервые в нашей исторической литературе. Анализ фактов, внешнеполитических и внутриполитических акций правящих кругов Японии, а также и выводы, к которым пришел автор, являются вполне обоснованными.
Д. И. Гольдберг детально прослеживает процесс подготовки и развязывания войны на Тихом океане, разоблачает коварство и вероломство японской дипломатии, вскрывает фальсификацию вопроса о возникновении и характере войны на Тихом океане, распространенную в японской и американской буржуазной исторической и мемуарной литературе. Ярким примером фальсификации может служить освещение вопроса о тройственном пакте.
В своих мемуарах Коноэ и Сигэмицу лживо утверждали, что будто тройственный пакт фашистских государств от 27 сентября 1940 г. замышлялся как средство урегулирования советско-японских отношений.2 Коноэ, Тодзё, Мацуока и Номура доказывали, что тройственный пакт имел будто бы «оборонительные» цели и что его смысл заключался в том, чтобы воспрепятствовать расширению масштабов второй мировой войны (стр. 68) и обеспечить «урегулирование» японо-американских отношений. В целях само-
1 H. С. Хрущев. Беседа с главным редактором японской газеты «Асахи-симбун» Томоо Зироока. Сб. «За прочный мир и мирное сосуществование». Госполитиздат,  1958, стр. 97.
2 В одной из последних американских работ, посвященных тройственному союзу, отмечается, что японское правительство рассматривало пакт о нейтралитете с СССР как «отросток тройственного альянса». (См. P. W. Schroeder. The Axis Alliance and Japanese-American Relations 1941. New York, 1958, p. 44).


Обзоры и рецензии
157
оправдания Коноэ и Кидо заявляли, что они якобы были противниками тройственного пакта 3 (стр. 70).
Для того чтобы скрыть подлинный, агрессивный характер тройственного союза, его направленность против СССР, США и Англии, в Японии нередко распространялись версии о том, что руководители военно-морских кругов были против тройственного пакта, а руководители армии — за него. Тем самым маскировались подлинные вдохновители блока Японии с Германией и Италией — японские монополии («дзайбацу»), являвшиеся действительными хозяевами империалистической Японии, направлявшими ее внутреннюю и внешнюю политику. Автор книги разоблачает в связи с этим попытки основоположников политики «дальневосточного Мюнхена» Джозефа Грю и Роберта Крейги (послов США и Англии в Токио), которые пытались доказать, что «дзайбацу» будто бы выступали против тройственного пакта, на заключении которого настаивали-де лишь армейские круги японской военщины («гумбацу») (стр. 71).
Заслуживает большого внимания предложенная Д. И. Гольдбергом новая периодизация японо-американских переговоров в Вашингтоне, предшествовавших нападению Японии на США и Англию. Рекомендуемое автором деление переговоров на четыре стадии с обоснованием их хронологических рамок: I) 8 марта — 22 июня 1941 г., 2) 22 июня — 29 июля 1941 г., 3) 29 июля— 18 октября 1941 г., 4) 18 октября — 7 декабря 1941 г. (стр. 294)  —  выгодно отличается от периодизации, существующей в советской исторической науке. Она учитывает важнейшие события на Дальнем Востоке, ход японо-американских переговоров и в особенности влияние Великой Отечественной войны Советского Союза на развитие событий на Дальнем Востоке и Тихом океане.
Особое место в рецензируемом труде уделено рассмотрению японо-советских отношений в 1939—1941 гг., в частности разоблачению японских фальсификаторов истории и государственных деятелей, умышленно искажающих подлинные цели политики Японии в отношении СССР и сознательно запутывающих вопрос о советско-японском пакте о нейтралитете.
Д. И. Гольдберг раскрывает подлинную сущность военных планов, которые японские империалисты зашифровали под названиями «Оцу» 4 и «Кантокуэн»,5 и показывает их неразрывную связь с антисоветской внешнеполитической стратегией японских империалистов.
Автор устанавливает, что «план Оцу» для 1939—1941 гг. (до нападения Германии на Советский Союз) ставил целью концентрацию крупных японских сил в восточной части Маньчжурии (Северо-Востока Китая) для захвата Советского Приморья, после чего «Северный фронт» должен был «нанести главный удар на Читу, а затем продвинуться на запад и захватить всю территорию до озера Байкал» (стр. 102). В книге справедливо подчеркивается, что «план Оцу» являлся коварным планом «захвата советских дальневосточных территорий и создания здесь марионеточного режима по типу Маньчжоуго и оккупированного Китая» (стр. 103). Д. И. Гольдберг убедительно показывает, как японские империалисты постоянно укрепляли антисоветский, маньчжуро-корейский военно-промышленный плацдарм, как увеличивали численность и техническую оснащенность Квантунской армии, которой отводилась роль авангарда в антисоветском походе. В книге приведены конкретные данные о расширении аэродромной сети, железных и автомобильных дорог, о строительстве на границе с СССР укрепленных районов, предназначенных для наступательных, а отнюдь не для оборонительных действий (стр. 101).
Автор убедительно показывает, что враждебный по отношению к СССР нейтралитет Японии был в сущности формой активного участия Японии, как члена агрессивного фашистского блока, в войне против Советского Союза на стороне гитлеровской Германии. Соблюдая формальный нейтралитет, Япония выжидала более удобного момента для открытого военного нападения на СССР и вела к нему активную подготовку. В решении имперского совещания от 2 июля 1941 г. говорилось: «Хотя наше отношение к советско-германской войне определяется духом оси Рим—Берлин—Токио, мы некоторое время не будем в нее вмешиваться, но примем по собственной инициативе меры, тайно вооружаясь для войны против Советского Союза. Тем временем мы продолжим дипломатические переговоры с большими предосторожностями, и если ход советско-германской войны примет благоприятный для Японии оборот, то применим оружие для решения северных проблем (т. е. вопроса о дальневосточных территориях СССР — С. Μ., В. Ф). и этим обеспечим стабильность положения в северных районах» (стр. 146. — Курсив наш. —  С. Μ., В. Ф.).
Наиболее отчетливым выражением антисоветской политики правящих кругов Японии после начала Великой Отечественной войны являлся план «Кантокуэн», который автор книги определяет как стратегический план антисоветской войны японского империализма (стр. 150), как японское издание «плана Барбаросса», плана «внезапного и вероломного  нападения Японии на Советский Союз» (стр. 156). Сущность плана «Кан-
3 Тем же целям подчинены и мемуары бывшего министра иностранных дел Тою. См. Togo Shigenori. The Cause oí Japan. Ñew York, 1956.
4 «Оцу» — циклический знак, означающий «Б», т. е. второй.
5 «Кантокуэн» букв. «Особые маневры Квантунской армии».


158  Обзоры и рецензии
токуэн», представлявшего дальнейшее развитие плана «Оцу» в новой международной обстановке, раскрывается в показаниях видных японских генералов на токийском процессе, материалы и документы которого широко использованы автором в рецензируемой работе. Наиболее характерны показания генерал-лейтенанта Кусаба Тацуми, подтвердившего, что «план „Кантокуэн” является шифрованным названием плана войны против СССР» (стр. 155). В книге приводятся детальные данные о военно-мобилизационных мероприятиях Японии, в особенности на маньчжурском плацдарме, о том, что в наступлении на Советский Союз должны были принять участие 30 пехотных дивизий из 48 (стр. 151). Конечная цель плана «Кантокуэн» оставалась прежней: захват Советского Приморья и всех советских территорий до озера Байкал (стр. 154—155). В труде Д. И. Гольдберга разоблачаются утверждения японской и американской защиты на токийском процессе относительно «миролюбивого» характера плана «Кантокуэн».
Наряду с этим автор вскрывает причины краха расчетов японских империалистов на переброску Советским Союзом своих дальневосточных войск на западный фронт, вследствие чего правящие круги Японии надеялись сравнительно легко захватить Советский Дальний Восток.
В настоящее время предпринимаются усиленные попытки фальсифицировать действительный характер японо-советских отношений, в особенности вопрос относительно пакта о нейтралитете от 13 апреля 1941 г. Идеологи антисоветской политики и агрессии пытаются обвинить Советский Союз в «нарушении» пакта, в якобы незаконной его денонсации и преднамеренном нападении СССР на Японию в 1945 г. В работе Д. И. Гольдберга отмечается, что в самый трудный для СССР период Отечественной войны Япония систематически нарушала советско-японский пакт о нейтралитете и проводила откровенно враждебную политику в отношении Советского Союза. Она являлась активным участником тройственного союза фашистских агрессоров и оказывала действенную помощь гитлеровской Германии. Автор приводит в доказательство обширный документальный материал, опровергающий утверждения японских и американских фальсификаторов (стр. 172—176, 296 и др.).
Д. И. Гольдберг уделяет значительное внимание анализу японо-германских отношений и приходит к правильному выводу о единстве и общности агрессивных целей империалистической Японии и гитлеровской Германии. Он показывает неразрывную связь антисоветской внешнеполитической стратегии правящих кругов Японии с их прогерманской внешнеполитической ориентацией.
Большой научный интерес представляют страницы, посвященные японо-китайским отношениям, точнее, политике Японии в отношении оккупированного Китая. Автор показывает, как терпели неудачи попытки японских империалистов развернуть наступление в Китае, чтобы расширить районы оккупации и сломить сопротивление китайского народа, поднявшегося под руководством Коммунистической партии на борьбу за свободу и независимость. Японское правительство пыталось компенсировать военные поражения и неудачи «мирным» дипломатическим наступлением в Китае. Отражением этого наступления было соглашение между японским генералом Кагэса и Ван Цзин-вэем от 30 декабря 1939 г. об организации нового «центрального» правительства в Китае, созданного 30 марта 1940 г. (стр. 16—17).
Поражения японских войск в Китае в июле—сентябре 1940 г. побудили японских империалистов возобновить дипломатическое наступление в Китае, сделав объектом не только открытых капитулянтов (клику Ван Цзин-вэя), но и скрытых капитулянтов (клику Чан Кай-ши). Поскольку попытки заключить мир с правительством Чан Кай-ши на японских условиях (миссии Тадзири и Мацумото в Гонконге и Кагэса в Чунцине) закончились неудачей ввиду последовательной борьбы сил китайской демократии во главе с компартией, японские империалисты заключили 30 ноября 1940 г. новый неравноправный договор с «правительством» Ван Цзин-вэя (стр. 81—83). В книге делается правильный вывод о том, что «соглашения» с Ван Цзин-вэем свидетельствовали не о силе японского империализма, а о его слабости» (стр. 83), что политические маневры японских империалистов не укрепили позиции Японии и ее агентуры в Китае и не приблизили Японию к победе над великим китайским пародом (стр. 85).
Американская буржуазная историография старается выгородить японские монополии, тесно связанные с монополиями США, которые поставляли Японии важное стратегическое сырье вплоть до нападения на Пёрл-Харбор. Ответственность за бедствия, причиненные японской оккупацией народам стран Юго-Восточной Азин и бассейна Тихого океана, возлагается на военщину, что, впрочем, вовсе не мешает современным американским политикам вновь делать ставку на создание в Японии оплота милитаризма.
В рецензируемой работе вскрыта природа японского монополистического капитала, показано его родство с монополиями США и других империалистических государств. Заслуживает внимания освещение острой внутриполитической борьбы в правящих кругах Японии по вопросу о выборе направления первоочередного военного удара: «северного» (против СССР) или «южного» (против США и Англии). Эта борьба, отражавшая, соперничество между различными группами японской монополистической буржуазии, велась как до, так и после вероломного нападения гитлеровской Германии на СССР. Как известно, предпочтение было отдано «южному» направлению.


Обзоры и рецензии  159
Автор правильно отмечает, что главной причиной такого выбора была крайний рискованность выступления против СССР, учитывая провал японской интервенции на Днльнем Востоке в 1918—1922 гг., не спровоцированных войн на  Хасане и Халхинголе в 1938—1939 гг., крах гитлеровского плана «молниеносной войны» против СССР, крушение мифа о «непобедимости» немецко-фашистской армии и др. (стр. 178, 275—276). Поэтому не случайно германский посол в Токио Отт 4 сентября 1941 г. телеграфировал Риббентропу: «Ввиду сопротивления, оказываемого русской армией такой армии, как немецкая, японский генеральный штаб не верит, что Германия сможет достичь решающего успеха в войне против России до наступления зимы. Сюда также присоединяются воспоминания о номонганских событиях (бои в районе Халхннгола. — С. Μ., В. Ф.), которые до сих пор живы в памяти Квантунской армии». Поэтому, доносил посол, «императорская ставка недавно приняла решение отложить на время действия (нападение. — С. Μ., В. Ф.) против Советского Союза» (стр. 167).
Выбирая «южное» направление войны, японские империалисты учитывали характерную для США и Англин переоценку прочности своих империалистических позиций на Тихом оксане и недооценку ими сил и возможностей Японии (стр. 280). Дальневосточный агрессор считал весьма благоприятным для своего решения стремление США и Англин «умиротворить» Японию и заключить с ней империалистическую сделку на антисоветской и антикитайской основе. Важное значение имели незавершенность приготовлений к войне с Японией ее западных соперников, оборонительная концепция войны на Тихом океане, присущая американским военным кругам, в отличие от наступательной стратегии Японии, а также отдаленность США и Англии от их важнейших тихоокеанских владений (стр. 281). Наконец, немалую роль сыграла широко разветвленная сеть японского шпионажа, в особенности на Гавайских островах (стр. 286—288).
Вместе с тем выбор «южного» направления войны отнюдь не означал отказа Японии от планов открытого военного нападения на Советский Союз, т. е. от реализации «северного» варианта войны. Как показали события, последовавшие за нападением на Пёрл-Харбор, Япония продолжала проводить антисоветский внешнеполитический курс. Она не прекращала активной помощи гитлеровской Германии, рассчитывая в благоприятных условиях реализовать план «Кантокуэн» и захватить дальневосточные территории СССР.
Достоинством книги является анализ тесной взаимосвязи внешней и внутренней политики японских империалистов. Автор не ставил задачей специально рассматривать вопросы внутренней политики Японии в начальный период войны, тем более, что этой теме посвящена работа И. А. Латышева «Внутренняя политика японского империализма накануне войны на Тихом океане. 1931—1941 гг.» (Москва, 1955). Однако он убедительно, и в той мере, в какой это вытекает из задач исследования, показывает расстановку политических сил в стране на различных этапах. Читатель имеет возможность проследить связь движения за создание «новой политической структуры», экономических мероприятий правительства Коноэ и других явлений внутренней жизни с внешней политикой японского правительства.
В исследовании Д. И. Гольдберга имеется ряд недостатков, на которые нам хотелось бы обратить внимание. К их числу относится прежде всего вопрос об экономическом положении Японии в период 1939—1941 гг. В различных разделах книги имеются яркие и свежие данные об экономической заинтересованности Японии в том или ином районе. Автор приводит, например, немало цифр о доле Японии в торговле стран Восточной и Юго-Восточной Азии. Но общей характеристики состояния японской экономики к 1939 г. и к декабрю 1941 г. в книге нет. Такая характеристика в значительной мере облегчила бы понимание и внутренней и внешней политики Японии, тем более, что на стр. 95 автор дает характеристику «новой экономической структуры» Японии и экономической политики правительства Коноэ осенью 1940 г.
Разоблачая провокационную политику Японии на всех четырех стадиях японоамериканских переговоров, автор справедливо подчеркивает двуличие и вероломство японской дипломатии. На наш взгляд, следовало бы усилить данную сторону и при характеристике американской политики. Это сделало бы более обоснованным правильное положение, сформулированное автором на стр. 263: «Правительство США пыталось переложить на империалистическую Японию ответственность за нападение».
На стр. 109 автор подробно и в ряде случаев по-новому характеризует поездку Мацуока в Москву и в Берлин (март—апрель 1941 г.). Он утверждает, что вопрос о японо-советском договоре о нейтралитете был согласован с Берлином. В подтверждение приводится телеграмма Риббентропа германскому послу в Токио от 5 мая 1941 г., в которой сообщалось, что вопрос о японо-советском пакте о нейтралитете обсуждался Риббентропом с Мацуока 26 марта 1941 г. В ходе этой беседы Мацуока заявил, что независимо от пакта Япония не останется нейтральной и в случае нападения Германии на СССР немедленно примет сторону Германии. «Никакой японский премьер-министр или министр иностранных дел, — сказал Мацуока, — не сумеет заставить Японию остаться нейтральной, если между Германией и Советским Союзом возникнет конфликт. В этом случае Япония принуждена будет... напасть на Россию на стороне Германии. Тут не поможет никакой пакт о нейтралитете» (стр. 109). Таким образом, из текста яв-


160  Обзоры и рецензии
ствует, что с Германией вопрос был согласован. Но на стр. 110—115 приводятся факты, свидетельствующие о «глубоком сожалении и удивлении» Гитлера, Риббентропа и других немецких фашистских главарей в связи с подписанием 13 апреля 1941 г. японосоветского договора о нейтралитете. Следовало сильнее подчеркнуть, что возмущение гитлеровской клики было лишь маскировкой.
В труде Д. И. Гольдберга большое внимание уделяется анализу японо-американских империалистических противоречий, однако показ японо-английских противоречий занимает гораздо меньшее место. Особенно важно было бы глубже раскрыть эти противоречия в связи с вопросом о Китае.
Работа Д. И. Гольдберга не содержит историографического очерка, который явился бы хорошим дополнением к ее содержанию. Она не снабжена также перечнем использованных источников и литературы. Эти претензии, видимо, должны быть отнесены в большей степени в адрес Издательства восточной литературы, нежели в адрес автора.
Рецензируемая книга, несомненно, является ценным исследованием, появление которого вносит новый вклад в советское востоковедение. Работу Д. И. Гольдберга с большим интересом прочтут советские и зарубежные читатели, занимающиеся изучением истории Японии, международных отношений на Дальнем Востоке, а также истории второй мировой войны.
Анализ реакционной, антинародной политики правящих кругов Японии в 1939—1941 гг., которая, как известно, привела страну в сентябре 1945 г. к национальной катастрофе, убедительно свидетельствует о том, что только на путях миролюбивой политики нейтралитета и превращения Дальнего Востока и Тихого океана в безатомную зону может произойти восстановление независимости и подлинное возрождение современной Японии. Ликвидация зависимости Японии от США и американских военных баз на японских островах, переход к самостоятельной внешней политике — все это отвечает насущным жизненным интересам японского народа, ведущего самоотверженную борьбу против возрождения милитаризма, за мир, демократию, социальный прогресс и национальную независимость родины.
С. А. Могилевский, В. К. Фураев


Цена 1 руб.