Шарль Моррас
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
ИДЕОЛОГИИ
Шарль Моррас принадлежит к тем
политикам, которые проиграли и были
осуждены, если не "историей", то судом его
сограждан. В январе 1945 г. начался процесс
над восьмидесятилетним стариком,
которого обвиняли в коллаборационизме
и доносительстве на деятелей
Сопротивления. Прокурор требовал
смертной казни для того, кого победившая
сторона считала главным идеологом
вишистского режима.
Моррас был автором многочисленных
статей, осуждавших коммунистов
и голлистов, но ни одного доноса;
он не написал ни строчки с призывом
к сотрудничеству с оккупантами. Даже едва
не удавшееся покушение на лидеров
коллаборационизма было совершено
одним из членов организации Морраса
"Аксьон франсез". Так как победу одержали
политические противники, то политическая
целесообразность закономерно превращала
Морраса во "врага народа". В известном
смысле он и был таковым на протяжении
всей своей деятельности, поскольку
во Франции не было другого столь
влиятельного и последовательного
противника демократии.
Charles Maurras
DE L'INTELUCENCE
Paris 1905
Шарль Моррас
БУДУЩЕЕ
ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
Праксис
Москва 2003
УДК 93/94
ББК 63.3
М 80
Моррас Ш.
М 80	Будущее интеллигенции / Пер. с франц, и пос-
лесл. А. М. Руткевича. — М.: Праксис, 2003. —
160 с. — (Серия «Идеологии»).
ISBN 5-901574-32-Х
ISBN 5-901574-32-Х
©А. М. Руткевич, пер. с франц.,
послесл. 2003
©А. Кулагин, оформление
обложки, 2003
© Издательская группа
«Праксис», 2003
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие	9
Величие и упадок	15
I.	Прошлое величие	15
II.	От XVI столетия к столетию XVIII	16
III.	Литераторы становятся королями	18
IV.	Отречение прежних государей	20
V.	Наполеон	22
VI.	XIX век	24
VII.	Первые посягательства	27
Затруднение	30
VIII.	Прежние привилегированные	30
IX.	Литература кружка или литература
революции	32
X.	Библиотека герцога де Бресе	35
XI.	Материальный прогресс
и его последствия	36
XII.	Преграда	39
XIII.	Литературный промысел	41
XIV.	Мелкая промышленность	43
XV.	Социализм	46
XVI.	Литератор	48
Порабощение	50
XVII.	Условия независимости	50
XVIII.	Другой рынок	52
XIX.	Ancilla ploutocratiae	53
XX.	Продажность или предательство	55
XXI.	Разделение ответственности	57
XXII.	За границей	60
XXIII.	Государство — раб, но тиран	62
XXIV.	Революционный дух и деньги	65
XXV.	Железный век	68
XXVI.	Поражение интеллигенции	70
Авантюра	74
А. М. Руткевич. Политическая доктрина
Ш. Морраса	79
Рене-Марку Ферри
ПРЕДИСЛОВИЕ
I
Никто не может похвастаться по настоящему удов-
летворительным и достоверным знанием будущего.
Предвидеть, хотя бы пытаться предвидеть, — вот
страсть, которую мы получили от матерей с их бес-
покойством относительно нашей жизни. Будущее
внушает страх или надежду. Однако можно испы-
тывать обоснованный страх или питать абсурдную
надежду. Куда не дотягивается точное суждение
науки, тонкая оценка разума, туда способно про-
никнуть особое сочетание интуиции и расчета, улав-
ливающее в будущем обещание или угрозу. Должен
признаться, что в такого сорта исследованиях луч-
шим путеводителем по-прежнему остается для меня
рефрен поэтов моего Прованса: «Любовь ведет, за
ней идет искусство». Не стоит обманываться по
поводу сухой абстрактности этой небольшой книги:
философия в ней является лишь с тем, чтобы про-
яснить и закрепить чувство.
Блаженны те, кому дано хладнокровно наблюдать
за глубокими переменами вокруг нас. Я не принад-
лежу к такого рода высшим созерцателям. Спек-
такль слишком занятен, слишком богат намеками,
даже если любопытство не вызывает у нас энтузи-
азма. Но мы с вами, друг мой, уже не принадлежим
тому прекрасному возрасту, когда взгляд не может
оторваться от восхитительных теплых красок. За
нами жизнь и опыт, нам ведома слабость человечес-
кой натуры. К чувствительности примешивается
9
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
мысль, она возвращает нас к самим себе. Мы видим
утверждение механизма новых нравов, новое рас-
пределение энергий, которое стирает прежнюю
жизнь средних классов и сами эти классы, чувству-
ем тот электрический разряд, который вновь делит
мир на плебеев и патрициев. Нужно быть тупым
консерватором или наивным демократом, чтобы не
ощущать тех сил, которые стремятся овладеть Зем-
лей. Созданные для наблюдения глаза уже распоз-
нали две древние материальные силы — Золото и
Кровь.
Действительно, сегодняшний человек должен
был бы чувствовать, что X век ему ближе, чем
XVIII. Несколько сотен семей сделались господами
планеты. Простодушные могут кричать: «Восста-
нем и свергнем их!», но они забывают о том, что слу-
чилось во Франции 115 лет тому назад и что из это-
го произошло. Вместо власти князей нашей расы мы
получили хлыст менял иной, чем наша, плоти, то
есть чужого языка и чужой мысли. Безусловно, это
Золото представляет собой Силу, только она не
скреплена подписью того, кто силен. Злоупотребля-
ющего своей силой можно убить, Золото ускольза-
ет от именования и от мести. Гибкое и подвижное,
оно безлично. В его царстве мы не различаем друга
и врага, соотечественника или чужеземца. Без
ущерба для себя оно равно служит Парижу, Берли-
ну и Иерусалиму. Это господство, самое абсолютное
и самое безответственное, преобладает между тем в
странах, которые объявили себя самыми развиты-
ми. В Америке оно уже сказывается на религии, ко-
торая в Европе лишь там ускользает от него, где ста-
новится под защиту политической власти, опираю-
щейся на Кровь.
10
ПРЕДИСЛОВИЕ
Разумеется, этому господству противится католи-
цизм, причем делает это в одиночку: вот почему эту
Церковь повсюду преследуют и ограничивают.
У нас конкордат привязывает ее к государству1, ко-
торое, в свою очередь, приковано к Золоту, и наши
«вольномыслящие» еще не поняли, что последним
препятствием для империализма Золота, последним
оплотом свободной мысли является как раз Цер-
ковь, которую они всячески притесняют! Она пред-
ставляет собой последний автономный орган чисто-
го духа. В ослаблении католицизма наделенный
честностью разум не может не видеть и собственно-
го ослабления: в мире слабеет тот дух, который ра-
нее правил казначеями и королями. К завоеванию
вселенной приступила грубая сила.
К счастью, эта порабощающая сила не является
единственной: Кровь и Золото ведут борьбу друг с
другом. За Разумом остается известное могущество:
он избирает, он указывает на наиболее достойного
из соперников, он объявляет его победителем. Со-
хранит ли он эту способность? Пока что идеи сами
составляют некую силу. Но что будет лет через 20—
30? Если они хотят действовать и воздействовать,
то мудрость и предусмотрительность говорят, что
действовать нужно быстро. Увы, будущее от них
ускользает!
II
Такая постановка проблемы вызвала беспокойство
у ряда заинтересованных шарлатанов. Они изобра-
1. Упразднение конкордата в конце 1905 года ничуть не ос-
лабило борьбу порабощенного золотом государства против этой
неповторимой духовной силы нашего мира (прим. 1927 г.).
11
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
жают из себя достойных и свободных личностей,
хотя у них удила во рту и упряжь на спине. Свое
рабство они отрицают для того, чтобы не пустел кар-
ман, да и к революциям они призывают ради при-
были на Капитал. Продажная критика, разоблача-
ющая промышляющую литературу дабы, самой за-
ниматься ею еще лучше, уже высказала упрек по
моему адресу: мол, я приуменьшаю роль писателей
и льщу властям. Ответом на всю эту духовную ни-
щету может быть лишь презрение. Указать на су-
ществование силы еще не значит ей поддаться. Тот,
кто это делает, ищет способ выйти из под ее влия-
ния, ей рабски покорен тот, кто в лицемерном тщес-
лавии ее отрицает.
Нет ничего более ложного, чем безмерная само-
успокоенность. Ее обещания компенсируются обе-
щаниями варварства и анархии, но большинство
тех, кто, вроде бы, противостоит им, являются хо-
рошо оплаченными лжецами, и слушать их нужно
лишь для того, чтобы увидеть прямо противополож-
ное. Интеллигенции нужно быстро использовать
еще оставшиеся у нее силы! Ей нужно занять пози-
цию! Ей следует сделать выбор между Ростовщиком
и Государем, между Финансами и Шпагой! Приро-
да двух вступивших в конфликт сил дает ей — и
только ей — сверхчеловеческую способность, фее-
рический дар — творить и предопределять нечто
прекрасное и безусловно ценное. В нашей Франции
начала XX столетия Интеллигенция может избрать
и возвысить не бездушные металл и бумагу, но свет-
лую и теплую живую Силу, которая может быть яв-
лена и именована, которая может длиться и может
быть передана, которая отвечает за свои действия
и готова под ними подписаться.
12
ПРЕДИСЛОВИЕ
Разделяемое до бесконечности золото само способ-
ствует непрестанному разделению: перед ним не ус-
тоять ни одному отечеству. Я вовсе не игнорирую
полезность богатства для индивида. В интересы
мыслящего человека вполне может входить облада-
ние изрядным количеством золота, но интересом
мысли выступает свободное отечество, которое удер-
живается лишь наследственной добродетелью Кро-
ви. В этом свободном отечестве мысли нужен поря-
док, который основывается и поддерживается Кро-
вью. Если же мыслящий человек пожертвует теми
удобствами и наслаждениями, которые он может
купить, ради страстной любви к порядку и к отече-
ству, то он не только послужит этим двум богам, но
будет почитаться среди людей, от которых он полу-
чает признание. Почитание этих богов отразится и
на тех, кто держит в руках перо. Став гением-спа-
сителем града, Интеллигенция спасется и сама —
спасется от падения в ту пропасть, в которую летит
наше искусство, теряющее всякое уважение.
Но все должно начаться с интеллектуальной рефор-
мы некоторых, небольшого числа избранных, ко-
торые должны сказать себе: если чума передается
простым заражением, то общественное здоровье
сходным путем не вернуть. Прогресс отдельных
личностей недостаточен для прогресса нравов. Кро-
ме того, эти немногие, будь они даже самыми муд-
рыми и могущественными, остаются лишь смерт-
ными людьми: их действия, их пример суть момен-
ты в жизни народа; свет на мгновение пробьется и
вновь затухнет, если он не сконцентрируется в ин-
ститутах, которые менее эфемерны, чем те счастли-
вые мгновения их жизни, именуемые ими мудрос-
13
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
тью, заслугой, добродетелью. Лучшее в нас длится
лишь благодаря бесконечно длящемуся разуму. Че-
ловек увековечивается только этим разумом: луч-
шие его действия продолжаются, консолидируют-
ся в бесконечно возобновляющихся привычках тех,
кто вступает в жизнь. Прекрасное деяние повторя-
ется, распространяется и тем самым бесконечно воз-
рождается. Если мы хотим избежать индивидуализ-
ма, угодного только протестантам, то вопрос о мо-
рали вновь становится социальным вопросом: нет
нравов без учреждений. Проблема нравов находит-
ся в зависимости от другой, политической, пробле-
мы — в сознании лучших политика вновь должна
выйти на первый план.
Я понимаю, что одинокое существо, располагаю-
щее лишь головой и сердцем, способности которых
исчерпываются с неимоверной быстротой, может
утратить мужество и раньше или позже отчаяться.
Но раса, но нация представляют собой куда более
прочные субстанции! Они располагают неисчерпае-
мым запасом мыслей, сердец, тел. Коллективную
надежду невозможно укротить, каждая отрезанная
ветвь вновь отрастает во всей своей красе. В поли-
тике любое отчаяние равнозначно абсолютной глу-
пости.
(1904—1905)
ВЕЛИЧИЕ И УПАДОК
I.	ПРОШЛОЕ ВЕЛИЧИЕ
Для начала уточним: мы говорим об Интеллигенции
так, как о ней говорят в Санкт-Петербурге, то есть
о ремесле, о профессии, о партии Интеллигенции.
Так что речь идет не о том влиянии, которое в лю-
бые времена мог обрести интеллект литератора, по-
эта, оратора, философа. Магия слова, плодотвор-
ность жизни и мысли представляют собой такие же
силы, как и все прочие; если они значительны или
если им послужили обстоятельства, они входят в
игру прочих человеческих сил, они дают больше
или меньше в зависимости от того, каковы эти
силы, какова их судьба. Юрист мог бы говорить о
примерах, казуист — о случаях’, у нас речь пойдет
о роде пишущих людей.
Проникая в любую среду, человек, вроде св. Бер-
нарда, неизбежно окажет на нее воздействие — как
говорят в народе, он ее наверняка пометит. Сред-
ний по своим способностям ум, не обладающий мо-
щью св. Бернарда, но получающий поддержку от
могущественного коллектива, вроде христианской
церкви, в любом случае также достигает довольно
большого влияния. Но мы исследуем не судьбу от-
дельных исключительных индивидов, будь они
даже теми, кто действует посредством пера, ни судь-
бу великих моральных и политических коллекти-
вов, в которые могут входить пишущие. Речь пой-
дет об общей судьбе литераторов, об их корпорации
и том блеске, которого она достигла своим трудом
на протяжении двух последних веков.
15
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
Этот блеск бесспорен: все мы облагодетельствова-
ны им уже лет двести. Человек, будь он умелым или
неумелым, хорошего или плохого происхождения,
бедным или богатым, одиночкой или окруженным
свитой, принадлежащим какой-либо конгрегации
или уроженцем какой-либо местности, о котором
говорят, что «он пишет» или что «его читают», ко-
торого записали в класс или в стадо «мандаринов»,
обрел тем самым некое приращение кредита. Он
может обладать или не обладать талантом, но дви-
гаться ему стало легче, поскольку перед ним рассту-
паются так, как ранее расступались перед аристок-
ратом или перед священником. К нему словно что-
то прибавилось. Его опасаются, его почитают, его
ценят, его презирают; все эти чувства коренятся в
одном — в любовном или ревнивом почтении, испы-
тываемом по отношению к такого рода власти или
влияния, которое кажется присущим самой его про-
фессии. У него появился нимб, и если бы для опоз-
нания его окружающими ввели некую униформу, то
все отдавали бы ему честь.
II.	ОТ XVI СТОЛЕТИЯ К СТОЛЕТИЮ XVIII
Историю нашего профессионального восхождения
писали уже не единожды. Я бы отметил только его
молниеносность. В XVII веке посвящения Корнеля,
темные недомолвки Лабрюйера, печальная и вор-
чливая формула старика Малерба (согласно которой
поэт не более полезен государству, чем игрок в кег-
ли) позволяют нам определить положение челове-
ка, который возвышался и продвигался исключи-
тельно силой своего дарования.
Знание языка той эпохи помогает нам по фразе
16
ВЕЛИЧИЕ И УПАДОК
или по анекдоту делать выводы о том, что это поло-
жение было зависимым. При всех случайных откло-
нениях, каковые обнаруживаются в любой профес-
сиональной карьере, у писателя не было недостат-
ка в известности, достатке, почитании и даже славе
в собственном смысле слова: его ранг был значи-
тельным, но подчиненным. Функцией писательства
было украшение мира, литераторы стремились
смягчить, утончить, улучшить нравы. Как глас
любви, как жало наслаждения, как украшение дол-
гих зим или длительной старости они были интер-
претаторами мира, они еще вовсе не претендовали
на то, чтобы миром править, — государственный
муж желал от них развлечения, обитатель деревни
находил в них свое излюбленное общество.
Возрождение еще признавало более гибкий и ме-
нее затвердевший порядок: король Карл IX мог об-
мениваться с Ронсаром фамильярностями, недопу-
стимыми при Людовике XIV. Но и в XVI, и в XVII
веке ораторы, философы, поэты соблюдали есте-
ственные приличия: даже если речь шла о написа-
нии наилучшей конституции для государства, они
почти всегда избегали поисков непосредственного и
серьезного ее применения на практике. В их умах
проигрывались комбинации, которые они сами
ощущали как вымысел, да так их и называли. По-
литика и теология оставлялись для тех, кто ими за-
нимался по сословному положению. Возьмем при-
мер из самой деликатной в этом смысле области,
вопрос религиозного порядка. Ронсар и его друзья
могли собираться для того, чтобы совершать возли-
яния в честь Вакха и Муз, они могли даже сделать
вид, будто приносят в жертву козленка, которого
украшали при этом лентами и гирляндами. Расска-
17
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
зывая эту историю своей юности, Ронсар говорит о
времени, когда еще не было религиозных распрей;
поэт ясно указывает на то, что это была забава: на-
девая на себя сказочный венок из цветов, никто и
не помышлял о том, чтобы по-настоящему сделать-
ся язычником, не говоря уже об отказе от Еван-
гелия.
Таковы пределы, таковы действия. Литература
предстает как благородное занятие, искусство —
как вымысел, посредством которого ум тешится
свободной игрой. Воздействие на нравы мыслится
как непрямое и отдаленное, как нечто едва улови-
мое. Писателя и художника оно не может ни тщес-
лавить, ни серьезно затрагивать. Они в этом отно-
шении и невежественны, и невинны. Нравиться
публике, развлекать и развлекаться — вот един-
ственная их цель. Лафонтен не ведал о том, что его
сказки могут разоблачать какое-то зло. Они не
слишком хорошо представляют себе и влияние, ко-
торое могут оказать на публику. Если ими и наме-
чается какое-то изменение или некая реформа, то
чаще всего без их ведома и согласия.
III.	ЛИТЕРАТОРЫ СТАНОВЯТСЯ КОРОЛЯМИ
Как раз противоположное этому — реформа, изме-
нение принятых идей и утвердившихся вкусов —
стало целью писателей XVIII века. Их сочинения
предопределили государственные революции. Это
можно просто констатировать, но нужно видеть, что
до того, как обрести подобную власть, писатели уже
это намечали, этого хотели, этого домогались. Они
недовольны, они приносят в мир список жалоб,
план реконструкции.
18
ВЕЛИЧИЕ И УПАДОК
Но за эти дерзости им, скорее, аплодируют. До-
верие к ним возросло, этому помогли гений и скром-
ность их предшественников, их начали упраши-
вать, чтобы они это доверие укрепили. Затем их ста-
ли умолять, чтобы от сооружений фантазии они пе-
решли к реальному разрушению. Известность им
приносили живость, остроумие, красноречие кри-
тики. До какой степени? Ровно настолько, насколь-
ко возросла терпимость. Ею лучше всех пользовал-
ся Жан-Жак. Достаточно вспомнить его манеры, его
вкусы, все изъяны его личности. Его приняло и ле-
леяло самое совершенное общество Европы, первый
город мира; он вошел в моду, он фигурировал как
духовная сила эпохи; зависимый от наших фран-
цузских нравов народ, несчастный народ Польши,
просил его сочинить «конституцию» — список мож-
но было бы продолжить. Говорят, что Карл V под-
нимал оброненные Тицианом кисти, но пока Тици-
ан рисовал его портрет, он занимался лишь своим
ремеслом, каковым владел в совершенстве. Когда
же Руссо писал, он узурпировал атрибуты госуда-
ря, священника и даже всего народа — но ведь он
не был ни подданным короля, ни представителем
какой-нибудь другой мощной европейской держа-
вы того времени. Политическая и светская элита,
моральная элита не просто подбирала перья Жан-
Жака, она покрывала поцелуями следы его постыд-
ных деяний и его безумия, коему всячески подра-
жала. Единственной границей для самовластья это-
го человека были другие литераторы, его собратья
и соперники.
Царства Вольтера и Энциклопедии, добавленные
к этой популярности Жан-Жака, на 30—40 лет ус-
тановили настоящую всеобщую диктатуру. Причем
19
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
письменность правила не как добродетельная или
справедливая, но просто как письменность. Она
была названа Разумом, хотя этот «разум» не нахо-
дился в согласии ни с законами физической реаль-
ности, ни с логическими законами мышления. Про-
тиворечивый, во всем покинувший реальность, он
делал неразумными и извращенными даже лучше
всего поставленные проблемы. Нам еще придется к
этому вернуться, а пока заметим, что абсурдная по-
беда Письменности была полной. Когда исчезла ко-
ролевская власть, она уступила свое место не «на-
родному суверенитету» (как это обычно говорится):
наследником Бурбонов был литератор.
IV.	ОТРЕЧЕНИЕ ПРЕЖНИХ ГОСУДАРЕЙ
Стайка лиц, назвавших себя философами, посчита-
ла чем-то духовным и глубоким отрицание влияния
на Революцию идей, систем и слов. Они задавались
вопросами: как могли чистые и бестелесные идеи
стать фактами жизни? как мечты могли вызвать
действия? Хотя нечто подобное мы встречаем чуть
ли не ежедневно, они радикально это отвергали.
Однако ни одно из явлений общественной жизни,
составляющих ткань современной истории, и не по-
нятно, и не представимо без признания того, что к
1789 году в сердцах возник новый порядок чувств,
воздействующий на практическую жизнь. Многие
из тех, кто отвечал за дела, считали свое право пред-
рассудком; они сомневались в справедливости сво-
его руководства, в легитимности того правитель-
ства, за которое они отвечали. Жертвоприношение
Людовика XVI самым лучшим образом представля-
ет тот упадок, в котором находились все вожди: они
20
ВЕЛИЧИЕ И УПАДОК
начинали окапываться еще до осады, их не нужно
было свергать — нужно было дать им упасть самим.
Впоследствии отречение Луи-Филиппа и бегство
двух его сыновей, Омаля и Жуанвиля (кстати, ко-
мандовавших армией и флотом), четко показывают
то же сомнение в сознании правящих. Эти высшие
правители, за которыми стояли наследственность,
слава, национальный интерес, вера и действующие
законы, отступали почти без сопротивления после
первой же стычки. Несколько удачных пушечных
или ружейных залпов могли бы спасти порядок и
отечество, избавив человечество от несопоставимо
больших бед, которые последовали и которые дол-
жны были последовать.
*Che coglione!» — воскликнул молодой Бонапарт
10 августа. Слово это не слишком подходящее: ни
Людовик XVI, ни его советники, ни его чиновники,
ни Луи-Филипп, ни его сыновья не были «труса-
ми» — в иных ситуациях они выказывали немалую
моральную силу. Но в глубинах их психики уже
произошла Революция: после того, как они были
пронизаны философизмом, правили уже не они
сами, но ими правила литература этой эпохи. Под-
линным королям, литераторам, достаточно было по-
явиться, чтобы захватить пурпур и заняться его де-
лежкой.
Революционная эпоха была высшей точкой дик-
татуры литераторов. Когда мы пытаемся охватить
одним словом три революционных законодатель-
ных собрания, когда мы ищем общий знаменатель
для этого сборища деклассированных дворян, быв-
ших военных и бывших капуцинов, то им оказыва-
ется всякий раз слово «литератор». В этой литера-
туре можно найти все признаки упадка, но времен
21
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
но она торжествовала, правила и управляла. Ни
одно правление в истории не было столь литератур-
ным. Старые книги из былых салонов, салонов с их
проектами реформ на 1750 год — след идет от них
к этим «Декларациям», к текстам законов, списан-
ным со страниц какого-нибудь толстого тома. Руко-
водящими идеями являются идеи философов. Они
не появлялись на трибунах лишь потому, что к на-
чалу Революции почти все они уже были мертвы.
Наряду с учениками умерших нашлось довольно
живых, желавших доиграть их роль.
Система нравов и учреждений, которая составля-
лась ранее частным образом, теперь была с аплом-
бом навязана в общественной жизни. Метод этих
философов привел бы к немалому числу искажений
и разрушений, даже если бы служил правильным
идеям, но в большинстве своем и идеи были невер-
ными. Наши литераторы не стали щадить ни людей,
ни вещей. Не стану тратить время на оплакивание
тех, кто в результате погиб: они жили, значит, были
приговорены к смерти. К несчастью, вместе с ними
были сокрушены те учреждения, которые по при-
роде своей были предназначены для куда более дол-
гого будущего.
V.	НАПОЛЕОН
Если посмотреть на Наполеона как законодателя и
суверена, то его следовало бы почитать как идеоло-
га. Это — коронованный литератор. Как он тщесла-
вился, говоря: «Руссо и я»2, этот «член Института»
2. Станислас де Жирарден писал в своем Журнале: «Прибыв
на остров Пеплье, консул остановился перед могилой Жан-
22
ВЕЛИЧИЕ И УПАДОК
и продолжатель Революции, а вместе с ней и всех
мечтаний литературы XVIII века — их он превра-
щает в декреты, в статьи кодекса законов. Консти-
туция VIII года, Конкордат, бюрократическое адми-
нистрирование неизменно отображают модные идеи
последних лет старого порядка. Но он обладал чу-
десным здравым смыслом, цену которого нельзя не
признать: из всех этих беспочвенных мечтаний На-
полеон творил могучую видимость прочной реаль-
ности.
Без сомнения, все наши беды проистекают из этой
лживой видимости, которая никогда не перестава-
ла противоречить глубокой необходимости действи-
тельного порядка. Фазы некоторого временного спо-
койствия не имели иных причин, кроме вполне ре-
ального соответствия между административными
фикциями и фикциями литературными, которые
завладели всеми умами и их совратили. Из встречи
двух вымыслов, двух этих литератур — официаль-
ной и частной — рождалось шаткое, но сравнитель-
но реальное чувство гармонии или относительного
благоприличия.
Наши отцы называли это «чувством порядка». Те
из нас, кто вслед за Ламартином задавали вопрос:
является ли этот порядок порядком? и кто вынуж-
ден был ответить на него: нет, считают этого уди-
вительного мечтателя и создателя ложного поряд-
Жака и сказал: Для спокойствия Франции было бы лучше, если
б этот человек не существовал. — Но почему, гражданин Кон-
сул? — спросил я его. — Это он подготовил французскую Рево-
люцию. — Но я полагал, гражданин Консул, что не Вам жало-
ваться на Революцию. — Что ж, — отвечал он, — будущее по-
кажет, что для спокойствия всей земли было бы лучше, если
бы ни Руссо, ни меня не существовало*.
23
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
ка величайшим поэтом французского романтизма,
и добавляют — худшим из государственных мужей
национального государства. Они ставят его на двад-
цать голов выше Жан-Жака и Виктора Гюго, но
чуть ли не две тысячи голов ниже г-на де Пейроне3.
Разумеется, Наполеон предстает и с другой сто-
роны: если в области гражданской весь его гений
сводился к поэзии, то совсем иным был его военный
гений. Как полководец, Наполеон далек от всей этой
политической и дипломатической литературы: тут
он реалист, тут он держится фактов, тут он нацио-
нален. Как и генералы 1792 года, он пробуждает и
возбуждает воинственный дух нации, достигает тех
начал, которые образуют французский народ, соби-
рает их, обрушивает эту массу на противника. Об-
наруживаются новые ресурсы патриотического чув-
ства, которые концентрируются и, пользуясь выс-
шим авторитетом властелина, противостоят идеоло-
гии литераторов как неожиданно возникшая
система бушующих сил. С этой стороны Наполеон
олицетворяет ироничный и жесткий ответ военных
XIX века на литературные мечтания XVIII века.
VI.	XIX ВЕК
Общий характер XIX века: естественное течение его
литературы продолжает блуждания предшествую-
щего столетия, но ход военных, экономических и
политических событий раз за разом опровергает эти
бредни.
Посмотрим, например, на историю европейской
3. Министр Людовика XVIII в кабинете г-на де Виллеля (де-
кабрь 1821 года).
24
ВЕЛИЧИЕ И УПАДОК
действительности после Революции. Революцион-
ная литература была склонна растворять нации,
дабы сотворить единство человеческого рода, тогда
как прямыми следствиями Революции были по-
всюду, кроме Франции, — возгорание патриотичес-
ких чувств и ускоренное образование национально-
стей. Однако немецкая, английская, итальянская,
славянская литература служила (каждая в своей
родной среде) этим бурным физическим силам, тог-
да как французская литература XIX века предпочи-
тала игнорировать этот порыв: в ней царил дух кос-
мополитизма и гуманитаризма. В самой Франции
она говорила нечто противоположное происходяще-
му и дома, и за рубежом; она не замечала те факты,
которые сама же порождала; войны Империи ис-
пользовались ею лишь во благо идей Революции.
Факты давали ей повод для французского Risorgi-
mento, но она их всячески чуралась.
Возьмем другой пример: литераторы XVIII века
провозгласили как нечто в высшей степени разум-
ное, справедливое, отвечающее человеческому духу
и совести такое законодательство в области труда,
согласно которому любой наниматель, будучи сво-
бодным, и любой нанятый, будучи не менее свобод-
ным, должны выяснять свои интересы один на один
как равные, не имея права считаться с себе подоб-
ными и объединяться с ними, идет ли речь о рабо-
чих или хозяевах. Этот порядок, конечно, не был
наилучшим уже сам по себе (сам по себе он являет-
ся презренным), но он хотя бы казался возможным
и применимым в государстве с промышленностью
где-то в 1789 или 1802 году. В ту пору едва появи-
лась средняя промышленность, крупная только на-
метилась, а очень крупной индустрии не существо-
25
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
вало вообще. Новое явление, которое проигнориро-
вал Наполеон, а именно, пар, способствовало пре-
образованиям. Литературное законодательство Ре-
волюции и Наполеона неизбежно должно было стол-
кнуться с самыми серьезными трудностями. Тогда
оно было помехой и опасностью для будущего (либо
просто чем-то аморальным), но оно стало непосред-
ственной угрозой, настоящим заговором против
внутреннего порядка и мира. Ведь в очень крупной
промышленности личность владельца почти повсю-
ду исчезла и была заменена полномочным предста-
вителем группы владельцев. Каким бы ни был этот
новый глава, в силу новых обстоятельств он обрел
такую власть, с которой невозможно всерьез спо-
рить в качестве равного лица, вступающего в дого-
ворные отношения. Несчастный рабочий завода те-
ряется среди сотен и тысяч нанятых для того же
труда индивидов, а за ними стоят и предлагающие
свои руки потенциальные их заменители.
Накопление экономических фактов такого рода
ежедневно указывает на абсурдное, невыносимое и
хрупкое основание этих легальных фикций. За эти-
ми столь серьезными фактами должны были бы пос-
ледовать иные идеи, другая литература, другой дух,
но литераторы сумели понять в революционном
движении лишь то, что оно революционное; вместо
того, чтобы создавать вместе с ним новое, они вме-
шивались в его творческую работу лишь с тем, что-
бы усилить его разрушительный характер. Считая
чем-то естественным проистекающий из их дурных
законов антагонизм, они старались довести его до
крайности и привести к насильственным действи-
ям. Общую позицию литераторов на протяжении
XIX века можно обозначить как непрестанное же-
26
ВЕЛИЧИЕ И УПАДОК
лание анархии и подстрекательство к бунту. Гюго
и Беранже придавали французской военной силе
ложный смысл либерализма, Жорж Занд фальси-
фицировала справедливые требования пролета-
риата.
Так, литературная Интеллигенция извращала
или методически оспаривала все то, что было по-
лезным или необходимым. Таково резюме истории
прошлого века.
VII.	ПЕРВЫЕ ПОСЯГАТЕЛЬСТВА
Какая из двух находящихся в конфликте сторон.
Интеллигенция или Сила, превозмогала на протя-
жении этого века?
Мы уже не находим здесь влияния, сопоставимо-
го с полной диктатурой предшествующего столетия.
Тогда говорилось «король Вольтер», но никто не
сказал бы «король Шатобриан» (который только и
думал о таком скипетре), либо «король Ламартин»,
«король Бальзак» (желавшие точно такой же тира-
нии). Не говорилось и «король Гюго», он должен
был удовлетвориться титулом «отца», причем ко-
го — поэтов, людей одного с ним ремесла.
Кроме того, правившие Францией после Наполе-
она суверены разделяли его не слишком доброже-
лательное отношение к своим собратьям по идеоло-
гии. Реставрация гордилась тем, что возродила чи-
стую Литературу, которой она покровительствова-
ла; она способствовала духу любопытства и
опытного исследования (скажем, молодой Мишле
читал курс лекций по истории в Тюильри). Но Пра-
вительство уже не воспринимало всерьез треск ка-
кого-нибудь недо-Вольтера. Это видно по судьбе
27
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
Шатобриана — ему предпочли Виллеля, который не
был говоруном или сеятелем блестящих образов,
зато самым умелым политиком и администратором
(наверное, еще и лучшим гражданином своего вре-
мени).
При всем почтении к общественному мнению
Луи-Филипп выказывал полнейшее равнодушие к
тем, кто это мнение создавал. Он их не слишком бо-
ялся; он даже неосторожно игнорировал поддерж-
ку тех, кто умеет украшать и поэтизировать дей-
ствительность. Его старший сын был в этом более
искусен, и смерть герцога Орлеанского 13 июля
1842 года относится к одному из тех несчастий, ко-
торые привели к революции в феврале 1848 г.
Вторая Империя понемногу изменила свое отно-
шение к литераторам, за что и была наказана самим
ходом вещей: час ее благополучия отмечен именно
преобладанием практиков, вроде Персиньи, Мопа,
Сент-Арто, Морни; когда император стал сотрудни-
чать с газетными дипломатами, когда он вместе с
ними начал воспламеняться идеями, вроде единства
Италии, когда он прислушался к их голосам в
пользу Пруссии, начался упадок, появилась угроза
его падения. Но стоит отметить, что уже люди, вро-
де Эмиля Оливье или Гамбетта, выдавали себя за
практиков: их оскорбило бы, если бы их записали
в одну компанию с Руссо.
При всем различии режимов литераторы могли
входить в правительство, но правили они уже не от
имени литературы. Их общим стремлением было
показать, что они прежде всего люди дела.
Довольно часто у них встречается одна черта, да-
же более четко выраженная, чем у Бонапарта, —
глубокое презрение к их прежнему состоянию, при-
28
ВЕЛИЧИЕ И УПАДОК
чем с первой минуты их пребывания у власти. К их
прошлым собратьям по перу они относятся надмен-
но и даже враждебно. Разумеется, они их пристра-
ивают на разные места — таков круг их отношений,
он расширяется только с этой стороны. Они окру-
жают себя персоналом того же, что они сами, про-
исхождения. Но само это происхождение они охот-
но отрицают, у них нет никакой особой почтитель-
ности к тому, что кто-то держал в руках перо, ма-
жущее черным по белому. Они считают себя знаю-
щими цену всякой Мысли, хотя признают таковой
лишь нечто, напоминающее их собственную. С ка-
кой спесью, каким тоном говорит Гизо, сделавший-
ся председателем Совета министров, с Огюстом Кон-
том! Бывший секретарь редакции, став министром
иностранных дел, говорит всем, кто только желает
его слушать, что он не придает никакого значения
газетам! Какой-нибудь избранный в парламент жур-
налист или писатель тщательно подбирает презри-
тельную интонацию для сокрушения своих бывших
собратьев: «Эх вы, теоретики!..»
ЗАТРУДНЕНИЕ
VIII.	ПРЕЖНИЕ ПРИВИЛЕГИРОВАННЫЕ
С момента своего восхождения новички наверху де-
лают открытие: не все содержится в книгах. Они
объявляют благами опыт, знание людей, умение
использовать интересы других. Так они обнаружи-
вают старые дистинкции жизни и нравов, превос-
ходство хороших манер, а у женщин — тонкость и
суверенную культуру вкуса. Они тут же за это ух-
ватились и стали себя показывать. Прежние приви-
легированные, в свою очередь, не могли этого не за-
метить и не понять, что располагают этой силой.
Вместе с этим чувством собственной силы у них по-
явилось некое презрение к некогда пугавшим их
существам, которых они теперь уже не считали ка-
кими-то любопытными зверями.
Я не утверждаю тем самым того, что на протяже-
нии последних 50—60 лет старый французский свет
культивировал такое презрение со всей ясностью,
которая была бы к тому же равноценна глубокому
политическому расчету. Мудрость заключалась в
том, чтобы скрыть кривые улыбки и удержаться от
столкновений, за которые так часто приходилось
дорого платить. Неорганичное состояние общества,
нестабильность правительств позволяли к тому же
только подобные волнения чувства. Не было ни по-
литических ориентиров, ни следования традиции.
Столкнувшись с парвеню из Интеллигенции, старая
Франция старалась просто дать им почувствовать
свою цену: она иной раз принимала их в свои ряды,
30
ЗАТРУДНЕНИЕ
но никак им не поддавалась, как она поддалась в
свое время миру Энциклопедии. Эти дикари желали
лишь того, чтобы их поскорее приручили, правда,
тем самым они сделались куда менее интересными.
Они искали именно этого, ей приходилось укло-
няться — иной раз к ущербу для нее самой.
Но все же соответствующее характеру расы доб-
родушие еще долгое время определяло установив-
шиеся взаимоотношения между этими двумя сфе-
рами. Доступность некоторых древних домов с их
верными прежним нравам обитателями создавала
атмосферу легкости и непринужденности (в полном
смысле этого прекрасного слова). Изысканность и
взаимное уважение были основанием учтивости об-
ращения. Простота жизни практически отменяла
самое бросающееся в глаза неравенство — неравен-
ство состояний. На место идолопоклонства, с кото-
рым к концу старого порядка почитались мини-
мальные интеллектуальные заслуги, пришло куда
более человечное отношение, пригодное прежде все-
го тонким умам, шокированным былыми крайнос-
тями. Человек большого ума, пусть неродовитый и
без богатства, издавна мог найти в высших классах
нации прием на равных, и всякий француз (рожден-
ный патрицием, даже если вышел из низов) счита-
ет такое обращение необходимым, тоскует о нем,
даже если оно никоим образом не культивирова-
лось. То, что Поль Бурже назвал жаждой тонких
ощущений, удовлетворялось этой игрой счастливых
обстоятельств. Романы, пьесы, мемуары двух пер-
вых третей этого века свидетельствуют об этом со-
стоянии нравов, которое сделалось чуть ли не исто-
рическим в наше время, когда оно едва сохранилось
в некоторых провинциях.
31
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
IX.	ЛИТЕРАТУРА КРУЖКА
ИЛИ ЛИТЕРАТУРА РЕВОЛЮЦИИ
Однако Интеллигенция и Сила вещей продолжали
развиваться согласно противоположным принци-
пам, и французская интеллигенция XIX века шла
своим путем лишившейся трона королевы, все бо-
лее отдаляясь от побежденной королевы, от высше-
го общества Франции. С 1830 года, как заметил
Сент-Бев, былые салоны закрываются. Причем уже
навсегда. Литературная Франция либо пребывает в
изоляции, либо бунтует. Она мыслила, мечтала,
писала не всякий раз поблизости от толпы, но все-
гда вдали от естественной для нее публики, к кото-
рой она теперь была либо равнодушна, либо откро-
венно враждебна. Романтизм породил литературу,
которая принадлежала либо кружку, либо рево-
люции.
Действительно, чаще всего романтизм считался
лишь с суждением крайне узкого круга посвящен-
ных, которые могли вкушать нечто особенное, ред-
костное, экзотическое, странное. Иностранные вли-
яния, прежде всего немецкие или английские, пос-
ле Руссо и г-жи де Сталь воздействовали в основном
на узкие круги информированных лиц, а не на всю
остальную публику. Эти новшества должны были
тем более шокировать огромное число читателей,
сохранивших верность вкусам своей страны и не
желавших принимать ни непристойности, ни урод-
ства. Вот почему с 1825 по 1857 год, то есть от Сент-
Бева и Виньи и до Бодлера, и с 1857 по 1895 год, то
есть от Бодлера до Гюисманса и Малларме, от мира
покупающих и читающих книги откалываются
важные подгруппы литераторов, предающихся в
32
ЗАТРУДНЕНИЕ
тени той культуре, которую они сами, в конце кон-
цов, назвали нашей истерией.
Я не собираюсь обсуждать достоинства этой лите-
ратуры, созданной в так называемой «башне из сло-
новой кости». Она существовала, она вырыла пер-
вый ров между некоторыми писателями и элитой
читателей. Но уже потому, что она существовала,
своими крайностями (зачастую хитроумными, иной
раз пикантными, почти всегда чрезвычайно ярки-
ми) она вовлекла в свою орбиту большое число пи-
сателей, которых читала уже не столь избранная
публика. Этих уже не сдерживало то, что они мо-
гут шокировать людей со вкусом, ими двигало, ско-
рее, желание не разочаровать небольшой мирок эк-
стравагантных оригиналов.
Заботившаяся более об интеллигентности
(именно этим словом тогда пользовались), чем о
здравости суждения, критика служила и благопри-
ятствовала этой склонности. Вместо того, чтобы по-
правлять, приближать к лучшим образцам расы и
традиции, она способствовала тому, что Готье де-
лался все более Готье, то есть фатально предавался
своему пороку, своей мании бесконечных описаний,
тому, что Бальзак или Гюго стремились лишь к
тому, чтобы писать картины с самих себя, создавая
эксцентричные характеры, каковыми они сами
были наделены. Между средней образованной пуб-
ликой и писателями возник разрыв. Почти все они
начинали не с безвестности, но с того, что их объяв-
ляли странными и непонятными. Это вряд ли спо-
собно вызвать большую симпатию публики. Талант
может заинтересовать профессионалов или чрезвы-
чайно небольшое число знатоков. У последних, чув-
ствительных к недостаткам, эти писатели никогда
33
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
не вызывали большого энтузиазма, а профессиона-
лы не составляют публики, которая слишком заня-
та своими делами, чтобы ими восхищаться или пре-
даваться литературной критике. Такого сорта «ар-
тистическая литература» обособляла ее творцов от
интеллигенции.
Но там, где она этого не делала, она делала нечто
худшее, она вела к бунту. Единственной связью их
мысли и мира оказывался бунт против тех сил, ко-
торые поддерживали существующий мир. Успех
романов г-жи Занд, памфлетов Ламенне, историчес-
ких сочинений Ламартина и Мишле, двух главных
романов Виктора Гюго, их отклик в сознании пуб-
лики очевидным образом об этом свидетельствуют.
Фактом является то, что эти книги сопровождали
политические и социальные революции, иной раз
казались то их оправданием, то их непосредствен-
ной причиной. В целом, наши писатели были попу-
лярны ровно настолько, насколько они были разру-
шителями существующего.
Так было далеко не всегда: Ронсар и Малерб, Кор-
нель и Боссюэ в свое время защищали государство,
короля, отечество, собственность, семью и религию.
Романтические литераторы атаковали закон и госу-
дарство, частную и общественную дисциплину, оте-
чество, семью и собственность; вот чуть ли не един-
ственное условие их успеха — понравиться оппози-
ции, работать на анархию.
Наличие таланта, которому сопутствует удача,
которому аплодируют, казалось, не могло не быть
чем-то разрушительным. Отсюда окружающая
французские книги тревожная атмосфера. У всяко-
го, кто принадлежит общественной жизни, сопри-
косновение с этой атмосферой не может не вызвать
34
ЗАТРУДНЕНИЕ
инстинктивного недоверия и неясной озабоченнос-
ти. Интеллигенцию стали считать чем-то взрывоо-
пасным, а тот, кто к ней принадлежит, стал казать-
ся истовым врагом порядка. Ее проступки были
столь ощутимы и очевидны, что сама мысль о воз-
можных благодеяниях стала отступать. Жизненные
интересы заставляли выступать на защиту порядка
против дерзостных мечтаний.
Разумеется, страшились лишь пустых мечтаний.
Но в этом страхе было столько ненависти, что по
малейшему поводу он обращался в неуважение.
X.	БИБЛИОТЕКА ГЕРЦОГА ДЕ БРЕСЕ
Литературу ощутимым образом забросили — отча-
сти как слишком трудную, отчасти как опасную.
Жизнь стали проводить не за книгой, предаваясь
играм, в которых интеллект не играет особой роли.
Дошло до того, что вызвало злую насмешку Анато-
ля Франса, посвятившего этому страничку своей
Современной истории. Библиотека герцогов де Бре-
се, в которой имелись все великие произведения
XVIII века, располагала лишь десятой частью того,
что относилось к началу XIX столетия (Шатобриан,
Гизо, Маршанжи...); что же касается книг, вышед-
ших после 1850 года, то «валялись на полках две-
три зачитанные брошюры, посвященные Пию IX и
светской власти, два-три изодранных романа, пане-
гирик Жанне д'Арк, произнесенный монсеньером
Шарло в церкви св. Экзюпера 8 июня 1890 года, и
несколько книжек благочестивого содержания для
светских дам»4.
4. А. Франс. Аметистовый перстень // А. Франс. Собр. соч.:
в 8 тт. Т. 4. М., 1958, с. 338.
35
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
Нам могут сказать, что причиной было исчезно-
вение иезуитов (из-за закона Фаллу), в прошлом
воспитателей молодых герцогов; либо могут распи-
сывать растущую фривольность высших классов; но
если не сетовать, а хоть немного подумать, то сле-
дует учитывать кружковщину литературы прошло-
го века или ее революционность.
Хорошее общество большой страны не может со-
знательно и активно поддерживать смесь анархи-
ческих восклицаний и темных криптограмм. Хоро-
шее общество создано для любой роскоши, кроме
этой. Национальный и традиционный дух был
дважды шокирован новыми путями, по которым
двинулась интеллигенция. Никому не позволено
забывать, что французская литература была в про-
шлом глубоко консервативной, даже если воспева-
ла фрондерство, проникая в тайный лабиринт чело-
веческого сердца, она способствовала жизни об-
щества.
XI.	МАТЕРИАЛЬНЫЙ ПРОГРЕСС
И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ
Примерно в то ж самое время интеллигенция нашла
своего непримиримого противника в тех силах, ко-
торые были приведены в движение новыми откры-
тиями. Это силы материального порядка. Я не знаю,
почему наши моралисты так презирают эту мате-
рию — из нее ведь все состоит, а их пугает само сло-
восочетание «материальный прогресс». Развитие
промышленности, торговли, сельского хозяйства
под воздействием науки и машин, вызванные ими
трансформация экономики, расцвет финансов, рост
активности, продолжительности жизни, умноже-
36
ЗАТРУДНЕНИЕ
ние имущества, и прежде всего движимого имуще-
ства, — вот те в высшей степени важные факты, о
которых идет речь. Можно их опасаться из-за тех
или иных возможных последствий. Но чем больше
их изучаешь, тем меньше остается места для обви-
нений по адресу самих этих явлений или для роста
меланхолии в связи с ними.
Хотя бы потому, что они просто смеются над на-
шими чувствами и суждениями, они от них просто
ускользают. Даже если бы мы сумели придать им
личное сознание и мораль, то обнаружилось бы, что
на них нет вины за те прегрешения, которые им
приписывают. Ответственность лежит не на них, но
на том дурном порядке, при котором им суждено
было родиться, на тех дефектных законах, которые
ими управляли, на тягостном состоянии страны и,
прежде всего, — на невыносимой глупости модных
идей.
Было бы чудом, если б в смеси с таким числом
вредных элементов эти великие явления не вели к
самым затруднительным ситуациям. Родившись,
они не нашли ни учреждений, ни общественного
духа; сохранились разве что нравы. Призванный их
направлять политический и духовный орган либо
отсутствовал, либо был таким, что всячески сбивал
с пути. Отсюда множество пороков, присущих вся-
кой непросветленной силе, которая наощупь ищет
для себя регулирующий механизм. Сила поменьше
давно потерялась бы в этих поисках. Поиски этой
силы энергично ведутся и ныне, поскольку не суще-
ствует ни организации труда, ни организации дело-
вой жизни. Но распыленность труда и деловой бес-
порядок являются свидетельствами лихорадочной
активности нашего грозного времени.
37
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
Материальный прогресс уже пятьдесят лет созда-
ет огромные богатства, он привел к значительному
подъему общего потребления, к ускоренному обра-
щению денег — такому, что без обновления старые
капиталы просто исчезают. Повсюду мы видим рост
потребностей, которые быстро удовлетворяются —
прежде всего в городах, где просто стыдно оставать-
ся вне этого общего движения. Изначальная просто-
та жизни исчезает по всему национальному про-
странству. Всякий собственник по необходимости
пользуется удобными и соблазнительными банков-
скими кредитами. И это не просто желание насла-
диться, но заразительная привычка, ход самой жиз-
ни. Этот прогресс в смысле изобилия не мог не при-
вести к выдвижению новых людей, пользующихся
всеми благами такой жизни, предающихся отчасти
вызывающей роскоши, которая, как и во все време-
на, была присуща людям такого сорта.
Однако особенностью нашего времени является
то, что роскошь уже не сводится к некоему числу
излишеств, которыми можно было бы без труда пре-
небречь, или предметов роскоши в собственном
смысле слова. Новая роскошь по сути своей была
приростом удобств и разумного обустройства жиз-
ни, орудием действия и приращения ценности, при-
умножения могущества. Сравним, например, сегод-
няшнего богача с его способностью перемещаться с
тем, кто привязан к своему очагу экономией или
бедностью: возможность путешествовать проводит
сегодня границу между ними в пользу первого, при-
давая ему неслыханное превосходство!
Можно задаться вопросом, что стало бы с фран-
цузским хорошим обществом, если бы оно держа-
лось прежних нравов. Но выбор невелик: либо ска-
38
ЗАТРУДНЕНИЕ
титься вниз, либо приспособиться к новым захваты-
вающим обычаям. Чтобы сберечь себя, чтобы сохра-
нить доверие и могущество, оно во многом должно
было принять вызывающие манеры выскочек. Вы-
годный брак, занятие сельским хозяйством и неко-
торыми отраслями промышленности, иной раз даже
удачная биржевая спекуляция — вот средства удов-
летворения безмерно разросшихся потребностей.
Современный Тюркаре располагал рядом преиму-
ществ и умело ими пользовался. Так что деньги,
которые раньше стирали классовые и социальные
различия, теперь стали усиливать давние разграни-
чения или даже проводить новые. Так возникла, в
частности, огромная дистанция между французской
Интеллигенцией и французской Силой — хоть про-
шлой, хоть настоящей. Из союза между частью ка-
питала и большинством титулованных семейств ста-
рого порядка возникла новая четко отличимая ари-
стократия. Бесплотная по своей природе, неспособ-
ная ни владеть материальным, ни управлять им,
Интеллигенция входит в эту новую жизнь, в этот
новый мир; она может в него влезать, может его по-
сещать, но она начинает чувствовать, что ей в нем
нет места.
XII.	ПРЕГРАДА
Такова ситуация: промышленность с ее машинами
умножила богатства, которые усложнили матери-
альную жизнь высших классов французского обще-
ства. Эта жизнь все более отличается от жизни дру-
гих классов, различия становятся все более подчер-
кнутыми. Удовлетворенные потребности создают
привычки, порождающие новые потребности. По-
39
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
требности все более и более дорогостоящие, привыч-
ки все более изысканные — все это создает расту-
щие по своему значению преграды. Одни опускают-
ся ниже этой границы, другие над ней возносятся,
но индивиды с большей или меньшей скоростью
расходятся, социальные дистанции растут, несмот-
ря на все случайные подъемы и падения отдельных
личностей. Сегодня, как и во все времена, богатства
недостаточно для того, чтобы отнести человека к
какому-нибудь классу, но сегодня бедность — более
чем когда бы то ни было — способна сделать его де-
классированным. Не только потому, что он беден,
но и в том случае, если средства у него невелики,
если у него вызывает ужас перспектива паразитиз-
ма или рабства. Интеллектуальные достоинства не
принимаются во внимание в определенных кругах.
Не стоит винить в этом ни людей, ни идеи, ни чув-
ства. За это не несут ответственности ни какие-то
предрассудки, ни какая-то традиция. Такова жизнь
в целом, таков ее ход, что есть отстающие (даже
если они прилагают все усилия), есть курьезные
чужаки5. Если он отсутствует в повседневной жиз-
ни, то его и считают отсутствующим вообще: сфор-
5. Смысл этого разграничения можно проследить по уделу
семейных писателей. Сказанное Лабрюйером, быть может, от-
части утратило характер абсолютной истины в короткий пери-
од, когда интеллигенция достигла апогея своего могущества,
но сегодня это вновь обретает черты несомненной истины: «Сво-
бодный и неженатый человек при наличии хоть какого-то ума
способен подняться над своей фортуной, войти в светское об-
щество и составить компанию людям самого благородного рож-
дения; это куда труднее семейному — кажется, супружество
помещает всякого в его собственное сословие». Если это вновь
становится истинным, то не идет ли речь о растущей консоли-
дации сословий? Все на это указывает.
40
ЗАТРУДНЕНИЕ
мировавшиеся без его участия нравы вполне могут
не принимать во внимание его личность, его силы,
его функции. Его игнорируют, а потому и позволя-
ют ему оставаться таким, как он есть. От пренебре-
жения не так уж далеко до презрения, ибо речь идет
лишь об оттенке того же отношения, и переход от
одного к другому совершается с такой легкостью,
что этот чужак едва успевает его заметить.
Пока жизнь была простой, заслуги Интеллиген-
ции сказывались и на материальном порядке, но с
усложнением жизни уже естественная игра слож-
ных сил лишает такого рода заслуги и свободы, и
могущества: требуется уже не просто наличие ин-
теллекта, но нечто такое, чем Интеллигенция не
располагает.
Встревоженные косыми взглядами и слухами за-
интересованные лица в своих кругах иной раз при-
знаются в этом, но открыли они это для себя недав-
но, поскольку им мешали видеть другие феноме-
ны — давние и по видимости противоположные.
XIII.	ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПРОМЫСЕЛ
Чтобы лучше разглядеть происходящее, попробуем
вернуться примерно на полтора века назад. Предпо-
ложим, что во второй половине XVIII столетия мир
герцогов де Бресе со всеми их клиентами, которым
этот мир задавал тон и моды, отвратился от прино-
симых литературой и философией удовольствий.
Такое нерасположение тут же заявило бы о себе как
то, что мы сегодня называем кризисом книжного
рынка. Заметим, что ничего подобного не происхо-
дило вплоть до последнего десятилетия по совер-
шенно иным причинам. Во второй половине XIX ве-
41
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
ка избранные читатели могли отказаться от чтения
книг или читать куда меньше, но это никак не ска-
залось бы на книжном деле. Эти лица образуют
лишь незначительный островок в огромной массе
читающих.
Эта масса читает, поскольку у нее есть такая по-
требность, — в первую очередь, из-за того, что но-
вые условия жизни способствовали всеобщей гра-
мотности. Научившись читать, эта масса должна
была найти в новой для нее способности нечто боль-
шее, чем просто средство удовлетворения непосред-
ственных нужд; ей понадобились книги с «чувства-
ми», развлечения, выводящие ее за пределы тягот
труда, мир страстей и игры. Человеческий род все-
гда принимался играть тем, что появилось как ору-
дие. Эта игра привела к тому, что «читающая пуб-
лика» вдруг резко и необычайно расширилась.
Начальное образование, казарма, бульварная газе-
та оказались достаточно прочными институтами,
обеспечивающими наличие и воспроизводство этой
новой публики. Вероятно, она еще более расширит-
ся. Во всяком случае, пока всемирная цивилизация
сохранится в том виде, как мы ее знаем сегодня, чте-
ние или сходное с ним занятие сохранится в каче-
стве одного из ее жизненно важных органов. Мож-
но усложнить или упростить способы чтения,
скажем, посредством усовершенствованной звуко-
записи. Но останется главное: с одной стороны, вни-
мающая толпа (не обязательно легковерная или
даже верящая) и, с другой стороны, люди, которые
призваны обучать, советовать, развлекать.
Перед писателями открылся гигантский рынок
сбыта. Еще в первой половине XIX века они поня-
ли, что могут заняться торговлей, возникла литера-
42
ЗАТРУДНЕНИЕ
тура, которая получила прилагательное «промыш-
ленная». Свое перо или свою мысль стали исполь-
зовать точно так же, как пользуются своим зерном
или своим вином, своей медью или своим углем.
Жить писательством — таков был ее «единствен-
ный девиз», как заметил проницательный Сент-
Бев®. Театральная пьеса и роман более всего подхо-
дили для столь плодоносящей карьеры, даже поэзия
стала источником богатства для Ламартина и Гюго.
Ни Александр Дюма, ни Золя, ни Понсон дю Тер-
рай, чьи доходы считались фантастическими, не
превзошли здесь двух этих поэтов. Когда подлин-
ную славу стали измерять количеством полученных
денег, успех в их получении как бы отразил лож-
ные цвета подобной славы.
XIV.	МЕЛКАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ
Во всяком случае, эти успехи позволили литерато-
ру говорить, что он способен обеспечивать свою не-
зависимость. Теоретически это возможно, хотя на
практике весьма затруднительно; однако, льстя себе
6. При всей полемичности тона, статья Сент-Бева о Промыш-
ленной литературе была пророческой. Ее можно отыскать во
втором томе его Современных портретов. «Промышленная
литература существовала во все времена, в особенности, с тех
пор, как возникло книгопечатание, имелись и те, кто пишет
для того, чтобы жить. Но в целом, и более всего во Франции
XVII века с изящными искусствами были связаны идеи свобо-
ды и незаинтересованности». При Реставрации еще сохраня-
лись «привычки щедрости и благовидности», «основа деликат-
ных предрассудков», но «затем чисто меркантильная органи-
зация стала преобладать, особенно в прессе». Возникла систе-
ма, вызывающая «болезненные впечатления, а результаты ее
и все большее отвращение». Мысль «изказилась», ее выраже-
ния «извращены» — вот чувства Сент-Бева на 1839 год.
43
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
по поводу своего господствующего положения, об-
ретаемого исключительно благодаря личным каче-
ствам, литератор обнаружил, что это уж явно невоз-
можно.
В прошлом благосклонность салона, высокого по-
кровителя, могущественного и организованного
класса составляли довольно большую моральную
силу, которая находила свое выражение в энергич-
ной поддержке и серьезной защите. Что значат в
сравнении с этим сто тысяч читателей Жоржа Оне,
этой расплывчатой, мимолетной и бесцветной пуб-
лики? Немного шума, даже если довольно денег.
Посчитаем, однако, эти деньги. Тогда мы уви-
дим, что они не позволяют тому, кто их заработал,
выйти в верхние этажи нации и на равных общать-
ся в этой новой сфере. Он всякий раз будет сталки-
ваться с материальным могуществом, которое про-
сто несопоставимо с тем, чем он располагает. Его
доходы могут быть значительными как на его соб-
ственный взгляд, так и с точки зрения его собра-
тьев по перу. Но стоящий во главе крупного обще-
ства финансист посмотрит на них с чувством жа-
лости.
Не раз отмечалось, что наибольшая прибыль от
литературного промысла нашей эпохи досталась
Эмилю Золя. Но цифра в два-три миллиона — та-
кова оценка его прибыли — куда ниже средних до-
ходов таких же Золя от сахара, хлопка, железных
дорог. Сахарозаводчик или владелец сталелитейно-
го предприятия получили за тот же срок десятки
миллионов. Пока мы смотрим на литературу с чис-
то деловой точки зрения, она представляет собой
довольно худое дело, а литераторы предстают как
чрезвычайно мелкие фабриканты. Совершенно оче-
44
ЗАТРУДНЕНИЕ
видно, что Золя от колониальных товаров или фар-
мацевтики получили доходы, которые в десятки и
сотни раз превосходят доходы всех Менье и Жеро-
делей от литературы. С той же точки зрения после-
дние обречены на презрение и протекцию первых.
Уровень жизни выскочек в промышленности в соб-
ственном смысле слова всегда будет неизмеримо
превосходить уровень, который может обеспечить
худая литературная промышленность.
Посредственность является уделом даже лучших
товаров массового спроса. Если писатели этим удов-
летворяются, то они с этим и остаются, но тем са-
мым удаляются из того мира, в котором их доходы
уже недостаточны; их тут забывают, они утрачива-
ют свой прежний статус. Они теряют его и в том слу-
чае, если решают остаться, пусть с незначительны-
ми средствами, поскольку тогда они возвращаются
к рабству, к паразитизму, к взгляду свысока, коро-
че, ко всему тому, чего они стремились избегнуть,
хвастаясь, что они живут продуктами собственного
промысла, причем теперь у них даже не будет по-
четного статуса бедных родственников, которым
помогают, но незваного гостя, которого кормят по
глупости или по жалости.
Вот чего опасаются самые независимые, которые
пускают в ход все свое умение, всю свою ловкость,
лишь бы уцелеть. Достигшему плодовитым пером
известности в свете и социального ранга завидуют,
но сами эти счастливые выскочки от литературы
зачастую мечтают лишь о том, чтобы подогнать свои
доходы (а тем самым и свое достоинство) к требова-
ниям той социальной среды, в которой им теперь
приходится вращаться. Задача, сравнимая с под-
краской черными чернилами выцветшей шляпы —
45
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
столь же трудоемкая и столь же сложная. Таков
продольный разрез жизни богемы.
XV.СОЦИАЛИЗМ
Мне говорят, что социализм все это изменит. Гор-
няк сделается владельцем шахты, а писатель полу-
чит в свои руки собственность на орудия производ-
ства в его собственной отрасли промышленности:
книготорговец перестанет его эксплуатировать, ди-
ректор газеты или журнала уже не станет жиреть
за счет плодов его труда, каковые ему целиком и
достанутся.
Перед лицом мечтаний такого сорта позволю себе
и некоторый скептицизм, и известное беспокойство.
Скептицизм связан с разделением труда, которое
должно сохраниться. Как и во все времена люди ак-
тивные — покупающие и продающие, распределя-
ющие и подсчитывающие прибыль — немало полу-
чают за то, что берутся решать дела людей созерца-
тельных, а потому бедных. Если на социалистичес-
кой галере останутся места для книготорговцев и
директоров изданий, то и поступать они будут так
же, как поступали их собраться во все времена: если
они справедливы, то справедливо, а зачастую не-
справедливо (что для них, впрочем, ничуть не ме-
нее естественно).
Если же мне заявляют, что уже не будет ни книго-
торговцев, ни директоров, то у меня возникает ука-
занное выше беспокойство: что же со мною самим
тогда станет? Что же, социализм требует, чтобы я
торговал моими собственными книгами? Не должен
ли я тогда одновременно быть и писателем, и управ-
ляющим газетой, и редактором журнала, да еще
46
ЗАТРУДНЕНИЕ
и — Боже упаси — руководителем типографии? Я с
почтением отношусь ко всем этим профессиям, но за
собой я не замечаю ни склонности, ни таланта, ни
вкуса к такого рода занятиям. Я благодарен тем, кто
вместо меня исполняет эти функции и, к счастью,
разгружает меня от всего этого своей деятельнос-
тью; единственное, чего я требую от них после под-
писания договоров и улаживания всех счетов, так
это наилучшим образом справляться со своими де-
лами и поменьше лезть в мои, чтобы оставить меня
наедине с моими мыслями и моим воображением.
Разумеется, этим господам не обойтись без нас,
писателей, но что бы мы делали без них? Вся исто-
рия показывает, что за малыми, пусть чудесными,
исключениями существуют два класса людей, кото-
рые различны по своей природе. Не стоит их сме-
шивать. Настоящий писатель, способный добиться
материального успеха, всегда в этом отношении бу-
дет уступать хорошему владельцу типографии или
торговцу бумагой. Социалистический режим ниче-
го в этом не изменит, поскольку это — закон при-
роды: экономические и политические изменения не
затрагивают того, что относится к психологии.
Чего ждут социалисты от своей системы? Чуть
больше справедливости, чуть больше равенства?
Я желаю того же самого. Но и при изобилии спра-
ведливости и равенства в жизни государства, и при
их недостатке торговец остается торговцем, а
поэт — поэтом. Пусть в мечтах поэта торговец отсут-
ствует, но в жизни он предоставит другому тратить
время на поиски нужного им обоим злата. Так что
социалистическое золото останется в руках социа-
листического торговца, а у социалистического по-
эта его будет не так уж много.
47
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
Так что оставим экономические гипотезы — серд-
ца экономика не меняет, вопреки смелым пророче-
ствам Бенуа Малона. Вернемся к настоящему.
XVI.	ЛИТЕРАТОР
Сделавшись промышленной Силой, Интеллигенция
тем самым вступила в контакт и в конкуренцию с
Силами того же порядка, которые, однако, далеко
ее превосходят и по мощи, и в качестве промысла.
Интересы, представляемые и объединяемые Интел-
лигенцией, можно оценить, в лучшем случае, как
несколько миллионов, тогда как интересы ее сосе-
дей измеряются десятками и сотнями миллионов.
Здесь она не может добиться особых преимуществ,
не говоря уж о равенстве.
К благоприятным для нее в этом факторам мож-
но отнести то, что в наши дни ловкий и трудолюби-
вый писатель не останется без куска хлеба. Как го-
ворится среди рабочих, «занятость обеспечена».
Жизнь у него довольно сносная, и если он не слиш-
ком амбициозен, не рвется к наслаждениям и к бо-
гатству, если его жадная до ощущений и чувств дет-
ская натура, от которой зависят все его каждоднев-
ные умственные усилия, достаточно сильна, чтобы
противиться искушениям, переносить разочарова-
ния и поражения, то он может гордиться тем, что
на протяжении всей своей жизни остается собствен-
ником своего пера, свободно выражающим соб-
ственные мысли.
Такова ситуация на нынешний 1905 год. Со вре-
менем она может стать куда более суровой. Пока что
она такова: рынок сбыта достаточно велик, чтобы
обеспечить его существование, перспективы доста-
48
ЗАТРУДНЕНИЕ
точно широки, чтобы ради пропитания тут же не
обращаться ко лжи и интригам. Со стороны нани-
мателей еще не настало время полной монополии,
а нанимаемые еще не создали достаточно сильного
профсоюза, который был бы в силах навязать всем
свою волю. Опасаться нужно будущего.
ПОРАБОЩЕНИЕ
XVII.	УСЛОВИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ
Действительно, другие промышленные Силы не
могут удовлетвориться тем, что они побеждают Ин-
теллигенцию огромной массой создаваемого ими
богатства, они неизбежно думают о том, как ее ис-
пользовать. Такова уж природа этих сил, они не
могут сближаться друг с другом без поиска взаим-
ного подчинения и порабощения.
Писателя все время подстерегает некое постоян-
но повторяющееся требование, принуждающее его
к обмену его «свободы слова» на деньги. И писатель
откликается на него, он поддается, даже если огра-
ничивается тем, что отягощается какими-то связя-
ми, тем, что он склоняет свой вкус, свои мнения пе-
ред финансовым могуществом своей газеты, своего
журнала, своего издателя. Но и в том случае, когда
он приносит в жертву свое воображение и свое ис-
кусство, и тогда, когда он отчуждает частицу своей
веры, этот горделиво попиравший мир ногами тво-
рец сам простирается у пят мира. Для Денег он про-
сто имеет свою стоимость, и он начинает торговать-
ся, набивать себе цену, предавая ценность того, что
в деньгах невыразимо; тем самым он утрачивает
смысл своего существования, тайну своего могуще-
ства, той силы, которая определима лишь в терми-
нах интеллектуального порядка. Его мысль пере-
стает быть чистым зеркалом мира и вступает в акты
простого обмена действиями и страстями, составля-
ющими жизнь толпы. Угрозе подвергается един-
50
ПОРАБОЩЕНИЕ
ственная наша свобода — свобода человеческого
духа.
Литератор может питать обманчивые надежды:
разве его свобода не обеспечивается предлагаемыми
ему суммами денег? Разбогатев, он получит незави-
симость. Он не замечает того, что богатство это —
только по названию: в сравнении с его окружением
оно всегда будет ощущаться им как милостыня, как
нищета. На этом пути он от одного отчуждения пой-
дет к другому, вплоть до полной продажи самого
себя.
Мы находим литературную независимость лишь
у двух крайних типов: по одну сторону, крупный
сеньор, вознесенный над всеми влияниями высоким
рождением или фортуной (Ларошфуко или, ска-
жем, Лавуазье); по другую сторону, мы находим
нищего, живущего на черном хлебе и воде, спяще-
го на убогом ложе, — собаку, вроде Диогена, анге-
ла, вроде св. Франциска, — но слишком захвачен-
ного своим unum necessarium, чтобы вообще заме-
чать недостающие жизненные удобства. По разным
причинам и тот, и другой свободны, ибо не знают
нужды. Они мыслят ради самой мысли, пишут по-
тому, что им нравится писать, — у них нет иной ра-
дости. Лишь для них писательство является призва-
нием, но никак не профессией.
Эти воистину свободные души даже не слишком
хорошо понимают смысл таких слов, как «договор»,
«рынок», «конвенция». То, что книгу можно обме-
нять на деньги, то, что золото есть некая мера всех
вещей, просто не доходит до их сознания. Они раз
и навсегда предпочли практической жизни умозре-
ние в самой его совершенной степени.
Такая жизнь прекрасна, да вот встречается она
51
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
все реже. Хотя бы потому, что нет силы характе-
ра — откуда ему взяться у людей, избравших своей
профессией торговлю фантазиями? Сильные харак-
теры обнаружатся, скорее, у промышленников, ис-
пользующих свой талант для добычи богатства.
С того момента, как Интеллигенция сделалась ка-
питалом, с того времени, как ее можно с выгодой
эксплуатировать, должна была появиться и порода
тех людей, главным интересом которых оказывает-
ся погоня за барышом.
XVIII.	ДРУГОЙ РЫНОК
Найдется немало литераторов, которые тщеславят-
ся именно тем, что продаются. Они кокетливо оп-
ровергают наши прогнозы:
«Не станете же вы отрицать важность столь по-
пулярной профессии? Разве можно говорить об
упадке, когда на нас такой спрос? Конечно, мы сто-
им куда дороже, чем ныне предлагаемые суммы, но
наша нынешняя меновая стоимость уже показыва-
ет, сколь замечательно наше будущее».
Эти слова можно перевести следующим образом:
«Мы стоим дорого, а потому стоим выше купли-
продажи, нас ищут, и мы продаемся только за са-
мую сумасшедшую цену, а потому защищены от
подозрения в продажности...».
Позволю себе усомниться в сумасшедшей цене, но
сама готовность быть интеллектуальным товаром на
экономическом рынке составляет истинную угрозу
современной Интеллигенции. Эта опасность делает-
ся еще более зримой, если бросить взгляд на спрос,
который становится все более ощутимым на другом
рынке — рынке политики.
52
ПОРАБОЩЕНИЕ
XIX.	ANCILLA PLOUTOCRATIAE
Действительно, на протяжении сотни лет после Ре-
волюции получившая почетный титул «публики»
масса считает себя во Франции гарантом суверени-
тета. Публика — король лишь по имени, на деле
царствуют те, кто направляет ее мнения. Нам сра-
зу скажут, что эту роль играют оратор и писатель.
Повсюду, где получили распространение демокра-
тические институты, такие руководители обще-
ственного мнения получают некую прибавочную
стоимость. До возникновения печатного станка и в
небольших по размеру государствах древности ею
пользовались чуть ли не исключительно ораторы.
С появлением печати, в огромных государствах ора-
торы делятся этими привилегиями с публицистами.
Частное мнение последних делается общественным
мнением. Остается узнать, кто же именно высказы-
вает свои частные мнения.
Нам скажут, что во многих случаях такими твор-
цами мнений становятся люди, движимые убежде-
ниями, компетентностью, патриотизмом. Правда, в
еще большем числе случаев мы найдем личные ам-
биции, дух партийности и партийную дисциплину.
Наконец, есть еще один мотив — алчность, не столь
частый, как о том говорят, но и не столь редкий,
как это провозглашают. Во всяком случае, подо-
зрения такого рода всегда возможны, их часто вы-
сказывают (или обходятся намеками). Нет того мне-
ния, сколь бы красноречиво и убедительно оно ни
звучало, которое не подпадало бы под подозрение —
что за ним, прямо или косвенно, стоят деньги. С уче-
том уже нам известных фактов, те, кто занят розыс-
ками новых, все более склонны представлять интел-
53
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
лектуальную силу оратора и писателя как отраже-
ние материальных сил. Личную незаинтересован-
ность иной раз даже не принимают в расчет — ведь
ее никогда нельзя доказать. Нет никакого сертифи-
ката, удостоверяющего свободу и честность Интел-
лигенции, а тем самым и Мнения, который вернул
бы им достоинство цариц мира. Бескорыстие их со-
мнительно — вот факт, а потому под вопросом вся-
кий раз оказывается интеллектуальное и мораль-
ное достоинство Интеллигенции и Мнения.
От них непрестанно требуют, чтобы они предста-
вали именно в этой прежней своей славе — она нуж-
на органам Промышленности, Торговли, Финансов,
содействие которых требуется сегодня в любых об-
щественных делах, в книгоиздательстве и в прессе.
Но чем выше номинальное влияние Интеллигенции
и Мнения вместе с прогрессом демократии, тем
больше они утрачивают подлинный авторитет и ис-
тинное уважение. Писатель и публицист все чаще
толкуют о том, что мало кому интересно: все их на-
меки, «тенденциозные» слухи, недостоверные ново-
сти. Из любопытства их готовы послушать, не ис-
пытывая ни малейшего уважения. Слишком вели-
ки подозрения в том, что говорящий не свободен,
что через него хотят «воздействовать» по далеко не
возвышенным мотивам. Представителя Интелли-
генции считают прислугой, да еще и у подлых хо-
зяев. Один внимательный критик середины про-
шлого века заметил, что голова, кажется, утрати-
ла контроль над органами. Сегодня он сказал бы,
что голова все более направляется животом и но-
гами.
54
ПОРАБОЩЕНИЕ
XX.	ПРОДАЖНОСТЬ ИЛИ ПРЕДАТЕЛЬСТВО
Нетерпимый фанатизм сразу приходит к такого
рода выводам. Все, что от него ускользает, все, что
ему не нравится, он тут же объясняет «дарами пер-
сидского царя». Изучение фактов нередко указыва-
ет на верность даже этой примитивной формулы,
просто ею пользуются где ни попадя. Даже если это
объяснение справедливо, оно далеко не всегда явля-
ется достаточным.
Чтобы это стало понятнее, приведем пару приме-
ров из недавней истории. Очевидно то, что компа-
нии во французской прессе в пользу объединения
Италии подкреплялись немалыми вложениями анг-
лийского золота; но сколь бы характерным ни был
этот факт с точки зрения европейской политической
жизни, он просто недостоин того, чтобы на него сто-
ило смотреть в перспективе философии истории.
Здесь все ограничивается вопросом: каков был в
этом интерес Англии? Все, что нам известно об об-
щественном мнении французской публики с 1852 по
1859 год, равно как о личных предрасположеннос-
тях Наполеона III, показывает, что и без англий-
ских денег национальное мнение склонялось в
пользу «бедной Италии». Семена этого заблуждения
были рассеяны в самой атмосфере того времени; бу-
дучи однажды поставленной, эта проблема во Фран-
ции середины прошлого века и не имела иного ре-
шения. Можно даже предположить, что английское
министерство финансов занималось растратой де-
нег; правда, они были вложены в самый подходя-
щий момент, были применены в самых подходящих
кругах, что помогло имевшимся повсюду чувствам
и страстям получить выражение в виде идей. Веро-
55
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
ятно, атаки французской кавалерии послужили и
тому, чтобы заглушить благородные голоса Вейо и
Прудона, считавшихся врагами прогресса. Мнение
маршировало само по себе, его нужно было лишь
поддержать.
Во время австро-прусской войны оно было куда
менее спонтанным. Конечно, у либеральной прессы
сохранялись могущественные мотивы для того, что-
бы склоняться в пользу Пруссии — протестантской
державы, которая, как тогда говорилось, «возрож-
дала принципы Вольтера и Фридриха». Роматичес-
кий германизм с сочувствием смотрел на происхо-
дящее в Берлине. Однако дурной политический рас-
чет был уже виден, сочувствие и восхищение каза-
лись избыточными. Некоторые либералы-диссиден-
ты, которых трудно было занести в «визионеры»,
чувствовали опасность, прямо на нее указывали и с
трибун, и в крупных газетах. Тогда и понадобились
вливания из рептильных фондов Бисмарка. Прус-
сия получала мир, пока платила, когда же она сама
захотела войны, то субсидии прекратились. Это
присутствие многочисленных и влиятельных фран-
цузских публицистов в бюджете прусского мини-
стерства иностранных дел не подлежит ни малейше-
му сомнению.
Было ли это абсолютным преступлением? Не бу-
дем на этом настаивать, но для того, чтобы понять,
как от глупости идут к преступлению, вспомним,
что представляла собой Пруссия (или чем она каза-
лась) между 1860 и 1870 годом. Сегодня француз-
ский публицист, который прикоснется (слово при-
надлежит одному из них) к посольству Германии
или Англии, расценит самого себя как предателя.
Но ежемесячная плата в португальском или голлан-
56
ПОРАБОЩЕНИЕ
деком (или в посольстве Трансвааля, как это было
совсем недавно) — будет ли она оцениваться точно
так же, да еще с учетом среднего уровня нынешней
морали? Ведь получение такой оплаты от русского
царя или папы может показаться чем-то богоугод-
ным и патриотичным (я опять-таки говорю это в со-
ответствии с этим средним уровнем). А если это Япо-
ния? Стоит ли получать от Японии? В прошлом
году это могло стать темой для дискуссий. Пруссия
на 1860 год было своего рода Японией или растущей
Голландией. Многие получали от нее дары с легко-
мыслием, бездумно, более по природной алчности,
чем из подлости.
Фактом является то, что дары эти принимались;
моралист может это прощать или не прощать, по-
литик должен с ужасом констатировать, что алч-
ность частных лиц жесточайшим образом отража-
ется на национальных судьбах. Мы можем сказать:
продажность нашей прессы была одной из причин
нашего поражения. Иностранец определял фран-
цузское Мнение с помощью французской Интелли-
генции. Если это мнение вообще никак не реагиро-
вало до Садовой, если после Садовой оно не предла-
гало императору какой бы то ни было энергичной
политики, то вина за это целиком лежит на движи-
мой деньгами, на купленной Интеллигенции. Она
не только не занималась своим делом, то есть не про-
свещала и не ориентировала темные массы, она их
обманывала.
XXI.	РАЗДЕЛЕНИЕ ОТВЕТСТВЕННОСТИ
Можно спросить, насколько Интеллигенция той
или иной страны сама способна определять, в чем
57
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
заключаются ее долг и ее профессиональные обязан-
ности. Можно предаваться декламациям относи-
тельно лишенной отечества прессы. Но ведь Отече-
ство должно создавать свою Прессу, а не последняя,
будучи просто промышленным предприятием, стре-
миться встать на службу Отечеству. Да и вообще —
Отечество, Пресса — не имеем ли мы тут дело с чи-
стейшей мифологией? Нет Прессы, но есть люди,
находящиеся под влиянием печатного слова, а люди
эти в своей частной жизни движимы своими столь
же частными и непосредственными интересами.
Многие из таких людей могли договариваться с
друзьями Бисмарка, как сегодня они договаривают-
ся с посланцами румынского короля или голланд-
ской королевы. Легкомыслия, отсутствия полити-
ческого чутья хватило для того, чтобы чуть ли не
без их ведома обратить против собственной страны.
И если мне скажут, что патриотизм должен был бы
удержать их от легкомыслия, пробудить хоть ка-
кую-то бдительность, то я могу ответить, что пат-
риотизм далеко не одинаков у разных представите-
лей одного и того же Отечества. Для одних он обра-
зует самый центр их физической и моральной жиз-
ни, для других — какой-то придаток, нечто едва
ощутимое и пробуждающееся лишь во времена
страшных общих бедствий.
Патриотический долг не вменить всем и навсег-
да: нечто подобное встречается только в учебнике,
а там мы имеем дело с теорией, а не с живым чув-
ством, не с фактом. Имея дело с этим фактом, мы
прикасаемся к чему-то таинственному. Предназна-
ченное к дальнейшей жизни отечество организова-
но таким образом, что темные фактические нужды
немедленно ощущаются соответствующим органом,
58
ПОРАБОЩЕНИЕ
который способен своими действиями их удовлет-
ворить, — уберите этот орган, и народ погибнет.
Иллюзорность французской политики заключа-
ется в вере в добрые чувства, которые могут сохра-
няться и воспроизводиться сами по себе, да еще по-
стоянно поддерживать государство. Но добрые чув-
ства случайны, они значимы лишь тогда, когда их
чувствуют. Если они не проистекают из органов и
учреждений, из их животворного источника (кото-
рый следует тогда охранять любой ценой), то они
являются плодами случая, тех или иных счастли-
вых обстоятельств. Таким случаем, такими обстоя-
тельствами можно воспользоваться для того, чтобы
создать нечто более прочное. У простых граждан
бывают мгновения, когда души у них поистине ко-
ролевские, а потому они могли творить себе коро-
лей. Норманнское вторжение в IX веке, английское
в XV веке не имели бы никаких благих послед-
ствий, если б они просто возбудили национальное
чувство во Франции; польза от них заключалась в
том, что первое вторжение родило династию Капе-
тингов, а второе привело к ее освящению. Пораже-
ние Германии в 1806 году привело к подъему наци-
онального чувства, но само это чувство ничего бы не
дало, не будь двух использовавших его династий —
одна с помощью Меттерниха, другая — Бисмарка.
У нас нет недостатка в патриотизме, нам недоста-
ет хорошо организованного государства. Настоящее
французское государство смогло бы контролировать
свою прессу и правильно ее направлять. Нынешнее
плебисцитарное государство всегда от нее будет
больше или меньше зависеть, оно не способно по-
настоящему следить за ней и когда нужно ее уме-
рять. Пресса стала промышленной силой, машиной
59
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
для заработка денег и их проедания; это — меха-
низм без морали, без отечества и без сердца. Вовле-
ченные в работу такого механизма люди суть наем-
ные работники, то есть прислуга, либо финансисты,
то есть космополиты. Причем слуги эти всегда дос-
таточно ловки, чтобы заглушить голос совести, ког-
да говорит интерес, а финансисты этого голоса про-
сто лишены. Замечено не мною, но г-ном Бержере:
«прежние откупщики» отличались в этом отноше-
нии от нынешних, поскольку «все эти бесстыдные
грабители обирали страну и короля, но они по край-
ней мере не были в стачке с врагами государства»,
тогда как их наследники «продают Францию инос-
транной державе — Капиталу. Ибо в наши дни Ка-
питал — действительно всемогущая держава, и о
нем можно сказать то же, что говорили прежде о
церкви, которую называли знатной иностранкой
среди всех наций»7.
XXII.	ЗА ГРАНИЦЕЙ
Будучи слепой и безразличной силой, равно способ-
ной служить государству и его разрушать, к сере-
дине прошлого века национальная Интеллигенция
могла пойти против национального Интереса, ког-
да этого захотело иностранное золото.
Однако этого не происходило в странах, где обще-
ственное Мнение не располагало безраздельной вла-
стью. Называемые королевствами или империями,
эти подчиненные наследственной власти военные
правительства не давали Деньгам захватить цент-
7. А. Франс. Ивовый манекен // А. Франс. Собр. соч.: в 8 тт.
Т. 4. М„ 1958, с. 256.
60
ПОРАБОЩЕНИЕ
ральную позицию. В Германии или в Англии День-
ги не могут назначать главу государства, посколь-
ку там его создает рождение, а не мнение. Какими
бы ни были финансовые влияния в этих странах,
имеется узкий и мощный центр, куда они не про-
никают. Этот центр подчиняется собственному за-
кону, который не сводится к силе Денег, он не дос-
тижим для всех перемен мнения — это естествен-
ный закон Крови. Коренное отличие именно в про-
исхождении: рожденные таким образом силы
действуют параллельно силам Денег, они могут до-
говариваться с ними и вступать с ними в союз, но
они способны и сопротивляться. Они сами способ-
ны направлять Мнение, поддерживать Интеллиген-
цию и удерживать ее от искушений Денег.
Попробуем изменить перспективу и посмотреть
на нас самих извне, глазами немца или англичани-
на. Если Франция времен Второй Империи управ-
лялась Мнением, была пассивна перед лицом Денег
и давала себя обманывать с их помощью, то Англии
и Германии с их правящими династиями и с актив-
ной ролью по отношению к Деньгам было вполне
уместно к ним обратиться для успеха собственной
политики. Они пользовались Деньгами, а не наобо-
рот. Надавив с их помощью на французскую Интел-
лигенцию, которая, в свою очередь, надавила на об-
щественное мнение, они сделали их авангардом сво-
ей дипломатии и военной силы. Пусть авангард был
хорошо замаскирован и не вызывал тревоги — тем
опаснее было его воздействие.
Но и во внутренней политике Германии и Англии
деньги направлялись наследственной властью, а тем
самым их воздействие на Мнение было благоприят-
ным. У Бисмарка были свои журналисты, без кото-
61
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
рых он не сумел бы столь успешно наносить свои
удары. Эмская депеша предполагала восторженное
участие многочисленной и покорной прессы: вот
образцовое использование потребных государству
фикций, которые вбрасываются в благоприятный и
хорошо просчитанный момент, чтобы последовал
взрыв в общественном мнении.
Журналистам-демократам, повторяющим побед-
ным тоном слова о неподкупности Мнения, следо-
вало бы поучиться у Бисмарка и понять, как их об-
манывают.
XXIII.	ГОСУДАРСТВО — РАБ, НО ТИРАН
Счастливы современные народы, обладающие поли-
тической силой помимо Денег и Мнения! Быть мо-
жет, вся проблема заключается в том, чтобы найти
нечто равнозначное, но во Франции это не так уж
просто — причины этого известны.
До того, как наше государство сделалось аноним-
ным коллективом без других владык, кроме Мне-
ния и Денег, эти два властелина уже заявили о себе
под маской Интеллигенции и обрели немалую
власть над массой граждан. Две древних силы не
были свергнуты новорожденным государством, со-
всем наоборот. Эти невидимые хозяева были заин-
тересованы в том, чтобы расширить и удвоить свое
владычество, и это им удалось. Чем более государ-
ство росло за счет частных лиц, тем больше истин-
ный хозяин этого государства, Деньги, расширял
поле своего влияния, пользуясь механизмом цент-
рализации: с его помощью они направляли и видо-
изменяли те многочисленные виды деятельности,
которые в силу своего свободного и тонкого харак-
62
ПОРАБОЩЕНИЕ
тера ускользали от Денег, но никак не ускользали
от государства. Например, государство наложило
свою руку на религию, стало вмешиваться в поря-
док назначений и в материальную жизнь церкви, и
Деньги, сделавшись истинным владыкой государ-
ства, уже могли использовать государственные
средства, влиять на министров культа, избавлять-
ся от цензурных ограничений и т. п. Религия дей-
ствительно является первой из тех сил, которые
способны противостоять плутократии, в особеннос-
ти же столь прочно организованная католическая
церковь. Превратившись в одно из государственных
учреждений, она теряет немалую часть своей неза-
висимости: если Деньги сделались властелином го-
сударства, то церковь утратила свободу выступать
против Денег. Материальная сила бесконтрольно
торжествует над своим главным духовным оппо-
нентом.
Если государство справилось с сотнями тысяч
священников, монахов и верующих, со всеми эти-
ми церковными батальонами, то что для него не-
большие конгрегации так называемой свободной и
автономной мысли? Число и важность последних к
тому же сократились благодаря Университету, ко-
торый принадлежит государству. С помощью име-
ющихся у него в распоряжении средств государство
создало преграду свободной мысли в области науки,
философии, литературы. Наш Университет захва-
тил всю власть в этих областях. Будь они хороши-
ми или дурными, порождения этого административ-
ного вмешательства удушают все прочие, будь они
тоже хорошими или дурными. Новая монополия
стала служить государству. Своими субвенциями
государство руководит или хотя бы надзирает за
63
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
разными литературными и артистическими объеди-
нениями, привязывая их к своему собственному
владыке, к Деньгам; точно так же работает еще ряд
механизмов, посредством которых происходит пуб-
ликация, распределение и распространение любой
мысли. В конечном счете, поручения, почести, на-
грады позволяют ему давать слово одним и лишать
его других, побуждать или удерживать. Вне этого
систематичного и непрестанного воздействия оста-
ются только оппозиционные политические партии
(пусть даже их оппозиционность далеко не всегда
заслуживает доверия). Но эти противники немного-
численны или они сами в высшей степени умерен-
ны, почтительны, дипломатичны, это противники,
которые боятся повредить себе самим, если дадут
власти какой-нибудь весомый повод. Французское
государство единообразно и централизованно, его
бюрократия добирается до последней школьной
парты в самой отдаленной деревне. Такое государ-
ство прекрасно вооружено для того, чтобы воспре-
пятствовать появлению любого серьезного против-
ника не только его самого, но и той плутократии,
выражением которой оно является.
Государсто-Деньги руководит Интеллигенцией,
оно ее холит и лелеет, но оно же надевает на нее на-
мордник. Если оно того хочет, государство мешает
видеть политическую истину, если ее все же увиде-
ли — высказать, а если все же сумели высказать,
то препятствует тому, чтобы ее услышали и распро-
странили. Как стране узнать о собственных нуждах,
если знающие их обречены на молчание, на ложь
или на изоляцию?
64
ПОРАБОЩЕНИЕ
XXIV.	РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ДУХ И ДЕНЬГИ
Мне известен ответ анархистов:
«Нам это известно, мы не раз говорили: свободное
Мнение вооружится против Мнения купленного.
Интеллигенция вернет себе свое место, она заклей-
мит те Деньги, которым сегодня поддалась. Плуток-
ратия еще будет дрожать перед лицом трибунов».
Новая иллюзия, да еще и детская!
Если представители духа не видят иного возмез-
дия Деньгам, кроме проповеди какого-то светского
Саванаролы, то деловые люди предвидели его при-
шествие и о нем позаботились. Они сами участвуют
в революционном заговоре. Открывая большинство
социалистических и анархистских газет и листков,
устанавливая имена тех, кто их финансирует, мы
обнаруживаем, что самые ожесточенные тирады
против богачей были заказаны плутократией Евро-
пы и Америки. На официальную литературу, поме-
ченную марками и печатями государства, то есть
подставного лица Денег, отвечает другая литерату-
ра, которая ничуть не менее официозна, — ею ко-
мандуют и ее распространяют те же самые Деньги.
Они ведут атаку с обеих сторон, а направлена она
против того рода богатства, которое более привяза-
но к почве, к той или иной отрасли промышленнос-
ти, в которой сохранилось нечто личное и нацио-
нальное, т. е. несводимое к Финансам. Недвижимая
собственность, руководители промышленности —
вот куда легче замечаемый пролетарской массой
враг, нежели невидимые миллионы и миллиарды
ценных бумаг. Их владельцы охотно обращают не-
терпеливую ярость на производительный капитал,
а литераторы им в этом помогают.
65
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
Но главное достижение Денег заключается в том,
что получающая субвенции революционная Интел-
лигенция неизбежно оподляется на этом рынке. Она
утрачивает единственный источник своего автори-
тета, свою честь, а потому все добродетельные ее
протесты проваливаются в пустоту.
Пресса сегодня зависит от финансов. Один рево-
люционный писатель говорил недавно даже о спа-
сении независимости человеческой Прессы8. Он ви-
дит эту опасность: «Финансовые комбинации уби-
ли идеи, реклама покончила с критикой». Редактор
сделался «наемным работником», «его роль сводит-
ся к развлечению читателя, которого он должен бла-
гополучно довести до рекламных объявлений на
последних страницах». «Убеждениям тут не место,
нужно или подчиняться, или выметаться. Боль-
шинство пишущих, для которых перо является
единственным источником дохода, становятся слу-
гами». Повсюду «шантаж во всех его формах, про-
данные похвалы или купленное молчание... Издате-
ли договариваются с критиками, скоро то же самое
станут делать театры, и драматическая критика па-
дет так же низко, как критика литературная».
Этот писатель не верит в свободу печати, которой
нет даже у тех, кто финансирует газеты: «Она ил-
люзорна даже для них, ведь газета для них есть
лишь выгодное дело, а потому они во что бы то ни
стало хотят понравиться публике и сохранить под-
писчиков». Наблюдая в 1839 году то, как промыш-
ленная литература убивает критику, Сент-Бев так-
же был скептичен по поводу свободы печати. «Ли-
беральный» закон о свободе печати («закон Марти-
8. Поль Брюла в Орор (9 января 1903 г.).
66
ПОРАБОЩЕНИЕ
ньяка») отнес прессу «к области полиции и поли-
тики*, по при этом «усилил промышленный харак-
тер газет».
Этот любопытный прогноз оказался даже более
провидческим, чем мысль того, кто его сформули-
ровал. Этим объясняется печальная история комп-
рометации прессы на протяжении прошлого века.
Вместе с политической свободой (скорее, на словах,
чем в действительности) она обрела экономическое
рабство — вот жестокая реальность, убивающая
всякую веру в независимость прессы. Это относит-
ся и к правым, и к левым. Важному лицу из кон-
сервативных кругов как-то сообщили, что кандидат
на пост руководителя крупнейшей газеты имеет ре-
путацию педераста, мошенника и шантажиста.
Важное лицо лишь пожало плечами: «Вы же знае-
те, имея дело с журналистами, не следует быть
слишком разборчивым!» Это было сказано свысока
совсем не герцогом или пэром Франции, автор этих
слов лишь отобразил сложившуюся ситуацию.
В прошлом имели значение почет главного редакто-
ра, его убеждения; сегодня говорят о его внешнос-
ти, о платежеспособности, о возможностях полу-
чать кредиты. За журналистикой сегодня стоят
лишь Деньги, а вместе с ними все те брутальные
интересы, которые они выражают. Кажется, наста-
ло время, когда человек оказался просто пешкой в
руках грубой Силы, — и это в стране, где право силы
было ранее всех других стран отменено, где дольше
всего господство силы умерялось законом. Теперь
это господство раньше всех возвращается у нас, при-
чем в самом неприглядном виде.
67
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
XXV.	ЖЕЛЕЗНЫЙ ВЕК
Жизнь вообще огрубела. Мораль французского ли-
тератора на 1905 год зримо отличается от морали
литератора 1850 года Писатель лишился своей ре-
путации. Он готов писать для кого угодно и подпи-
сывать все, что угодно, не чувствуя ни малейшей от-
ветственности за им написанное и подписанное, но
при этом всячески стремится создать впечатление,
что не он стал просто органом газеты, а газета есть
орган для выражения его мысли. Все это не может
не вести к дискредитации, и похвалы по адресу не-
скольких достойных лиц не отменяют того, что сама
профессия журналиста лишилась всякого уваже-
ния. Журналисты, поэты, писатели, люди театра
образуют небольшой мирок, где все друг друга зна-
ют, но отношения в нем напоминают ад. Высшие
классы сегодня куда более открыты, чем это было
когда-то, они пропускают в свои ряды даже авантю-
ристов и нуворишей, но они совершенно охладели
ко всему, что имеет отношение к духу. Но кто ста-
нет уважать людей, честность и серьезность кото-
рых в высшей степени сомнительны?
Больше, чем все негативные суждения по его по-
воду, писателя дискредитирует уже само положе-
ние его в обществе: внизу он или вверху, писатель
предстает как наиболее деклассированный элемент
общества. Лучшие среди нас вспоминают о про-
шлом, о происхождении и высоком ранге нашего
ремесла, но у собратьев по перу эти мечты не нахо-
дят никакого отклика, а светское общество их про-
сто игнорирует. Такого рода ностальгия лишена
практического смысла. Ренан как-то заметил по
поводу современных женщин, что они не ждут от
68
ПОРАБОЩЕНИЕ
мужчин «великих деяний, рискованных предпри-
ятий, героических трудов», но требуют «богатства
для удовлетворения стремлений к вульгарной рос-
коши». Сегодняшний литератор жаждет именно
вульгарной роскоши или столь же вульгарных
связей.
От давних предрассудков, благоприятствующих
интеллектуалам-мандаринам, еще не избавилась
темная масса читающей публики, но сохранять их
становится все труднее. Буржуазия, в рядах кото-
рой любителей литературы не меньше, чем в кру-
гах аристократии, целиком избавилась от иллюзий
и от всякого почтения. Своим пытливым взглядом
она видит то, что по улицам Парижа слоняются че-
тыре или пять тысяч актеров и писателей, иные из
них умирают от голода. Она расчетливо оценивает
то, что безработными являются четверть членов од-
ного профсоюза парижских журналистов и более
трети другого. Она предвидит, что две-три тысячи
этих несчастных кончат свои дни в богадельне или
в палате для буйнопомешанных. Энтузиазм читате-
лей Гюго и Вакери9 совершенно исчез у нынешних
средних классов.
Этот энтузиазм остается внизу, у части той ши-
рокой публики, для которой художественная лите-
ратура и всякое писательство кажутся сверхъесте-
ственным и возвышенным даром судьбы. Используя
как инструмент школу, государство пытается со-
хранить эту ситуацию, поддержать доверие к Ин-
теллигенции, за которой оно само скрывается (что-
s. Огюст Вакери, писатель и журналист (1819—1895). Стра-
стный поклонник Гюго, брат которого, Шарль, был женат на
дочери Гюго, Леопольдине.
69
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
бы еще лучше прикрыть власть Денег, от имени ко-
торых оно правит). Но результатом этих усилий
оказывается деклассированность тех, кому оно про-
должает льстить. Обремененное интеллектуальным
пролетариатом демократическое государство не мо-
жет остановить его рост, оно его даже стимулиру-
ет. Мест не хватает, но государство продолжает пло-
дить этот пролетариат. Когда государство исполня-
ет свои обещания этому пролетариату, оно испыты-
вает финансовые затруднения, которые грозят
революцией. Но если оно перестает их исполнять,
то приближает ту же революцию. Плутократия уже
приготовилась к ней, она желает так ее направить,
чтобы не пострадать самой; но государство за себя
боится, и мы уже ощущаем его беспокойство.
XXVI.	ПОРАЖЕНИЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
Вряд ли стоит опасаться того, что эти возмущения
нарушат фундаментальные интересы и перевернут
сверху донизу всю цивилизованную жизнь. Финан-
сы победят, возможно, войдя в союз с лучшими эле-
ментами физического труда, с теми, кто образует
истинную рабочую аристократию; в этот союз будут
допущены и представители древней аристократии,
которых он либо несколько принизит, либо чуть
возвысит. Кровь и Золото соединятся вновь в пока
неизвестной пропорции. Интеллигенции в нем дол-
гое время не будет места: наш превознесенный ли-
тературный мир потерпит полный крах перед лицом
могущественной олигархии, объединяющей силы
материального порядка. Огромный интеллектуаль-
ный пролетариат уподобится средневековым ни-
щенствующим клирикам и станет донашивать лох-
70
ПОРАБОЩЕНИЕ
мотья того, что когда-то было нашей литературой и
нашим искусством.
Народ окончательно разуверится в интеллиген-
ции, причем произойдет это с необычайной легкос-
тью и быстротой. Народ верил в добродетель интел-
лигенции лишь на основании слухов, а тем, кто на-
правляет его мнения, будет просто их поменять.
Когда народу говорили, что вот этот слабый, про-
стой и скромный человек творит чудеса своим пе-
ром и тем самым обретает бессмертную славу, он
никогда не воспринимал сказанное буквально, но
строгость тона, каким это говорилось, убеждала его
в том, что речь идет о чем-то заслуживающим чуть
ли не инстинктивного почтения, а оно принимало у
народа оттенок религиозного чувства. Такого рода
похвалы стали ему куда понятнее, когда литерату-
ра, эстетика, философия предстали как доходные
профессии, приносящие высокое положение, влия-
ние, богатство. Этот более понятный народу смысл
был найден чем-то замечательным — так полагают
и доныне. Только нужно дождаться следствий, того
момента, когда какие-нибудь Менье или Жеродель
объявят народу, что они выше Виктора Гюго, по-
скольку еще изобретательнее по части высоких го-
нораров. Народ не лишен природной щедрости, он
вовсе не готов «все оценивать деньгами». Но ему
непрестанно повторяют, что именно так и нужно
оценивать, а считать он умеет и очень хорошо уме-
ет. Тогда вы увидите, как он станет судить, какую
шкалу установит для различения хороших и пло-
хих писателей. Легко представить себе, до какой
низости дойдет тогда та публика, которая желает,
чтобы ее именовали «литературной аристократи-
ей». Алчность в брачном союзе с низкими амбици-
71
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
ими породят естественные для подобного альянса
плоды.
Литература станет синонимом подлости. Под ней
будет подразумеваться развлекательная игра, ли-
шенная и серьезности, и благородства. Очерствев-
ший от жизненной борьбы, уставший от механичес-
кого труда и физического напряжения человек дей-
ствия по своему неведению настоящей литературы
и искусства станет считать таковыми ту низость, ко-
торая дает повод для презрения. Если человек дей-
ствия добродетелен, то утонченность вкуса и оттен-
ки мысли покажутся ему синонимами разврата.
Ради чистоты он станет сторонником грубости и бес-
тактности, отвергнет суверенную деликатность
духа и высоких чувств, тонкость логики, прелесть
эрудиции. Все это предстанет перед судом тупого
морализаторства, и у «добрых людей» найдутся
свои Валлесы и Мирабо, загипнотизированные иде-
ей фанатичного разделения на добро и зло без вся-
ких нюансов. Иконоборцы, вроде Толстого, уже
дают нам представление об этом мрачном мире,
очертания которого уже ощутимо проступают во-
круг. Если же человек брутального действия будет
к тому же лишен добродетели, то ситуация будет
еще хуже: искусство станет служить самым подлым
его увлечениям; низкопробная литература после-
дних 30—40 лет с ее безвкусным и бесстрастным
приапизмом дает точный образ этого искусства. Тех,
кого добродетельный напарник еще не сделал тупи-
цами, этот человек действия обратит в негодяев.
Патриции будут заправлять делами, но в мысли
будет царить поистине демократическое варварство.
Таково будущее распределение времени и обязанно-
стей. Мечтателю, созерцателю место найдется лишь
72
ПОРАБОЩЕНИЕ
в том случае, если он принесет в жертву свою честь;
посты, слава, успех будут компенсировать ремесло
шута. В железный век даже бедность и одиночество
будут отняты у героя и у святого: либо, скрестив
руки, умирать с голоду во время пиршества, либо
вместе с собаками подбирать кости с барского стола.
АВАНТЮРА
Впрочем...
Мне не хотелось бы завершать несколько затянув-
шийся анализ, к тому же, как мне кажется, отве-
чающий действительному положению вещей, розо-
вой сказкой. Однако будущее не предопределено,
возможны иные пути исторических событий. Дос-
таточно предположить, что ясное сознание опасно-
сти в сочетании с серьезными актами воли окажут
воздействие на французскую Интеллигенцию, кото-
рая полтора века причиняла исключительно вред,
чтобы она обратилась к спасительной деятельности.
Она жила во внутренней эмиграции, она извраща-
ла все, что только можно, она шла за всеми варва-
рами вселенной; предположим, что она попытает-
ся вновь обрести порядок и отечество, два естествен-
ных для нее божества. Она проповедовала Револю-
цию; предположим, что она начнет учить иному, а
именно, общественному благу.
Представим себе, что счастливые проявления
этой новой тенденции вернут ей симпатии и уваже-
ние — пусть не официальных лиц, пусть не повсю-
ду, но со стороны почтенных и доныне сохранивших
могущество сфер. Вообразим, что французская Ин-
теллигенция поняла две истины: во-первых, что она
не является и не может быть первенствующей на-
циональной Силой; во-вторых, что подобные мечта-
ния отдают ее в руки самого жестокого из хозяев, в
руки Денег. Если она желает избежать такого гос-
подства, она должна заключить союз с каким-то
74
АВАНТЮРА
иным материальным началом, с другими Силами,
только уже обладающими лицом и именем, ответ-
ственностью, которые помогут ей высвободить при-
сущий ей свет, а он послужит средством совместно-
го освобождения от тирании Денег.
Представьте себе прочную и публичную федера-
цию лучших элементов Интеллигенции и самых
древних начал нации: Интеллигенция будет почи-
тать и укреплять наши старые философские и рели-
гиозные традиции, она станет служить таким ин-
ститутам, как церковь и армия, защищать опреде-
ленные классы, стоять на страже интересов сельс-
кого хозяйства, промышленности и даже финансов,
которые не стоит путать с Деньгами в собственном
смысле слова, когда финансы служат решению на-
стоящих проблем и несут моральную ответствен-
ность. Выбор такой партии вернет французской
Интеллигенции определенный авторитет. Появят-
ся и материальные ресурсы, которые будут пожерт-
вованы на усилия в этом направлении. Быть может,
она когда-нибудь вновь будет украшена золотой ко-
роной, как это было во времена Цезаря.
Но эту диктатуру нужно взращивать, а взращи-
вая, уже начинать ее практиковать. Разумеется, не
для того, чтобы утвердить какую-нибудь фиктив-
ную и смехотворную империю, но, как и положено
истинной Интеллигенции, чтобы увидеть самим и
дать увидеть другим, какой политический режим
будет наилучшим, чтобы избрана была действитель-
но авторитетная его форма, чтобы ориентировать на
нее другие Силы. Если бы подобное удалось, то не
так уж важно, какой ранг будет приписан Интел-
лигенции в естественной иерархии нации, — она бу-
дет фатально вознесена на шкале моральных ценно-
75
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
стей. Интеллигенция могла бы сказать вместе с Ро-
мео в Раю Вильнева:
е cio gli fece
Romeo, persona umile e peregrina
(«и это сделал Ромео, скромный человек и стран-
ник»).
Кроме того, присущая ей по самой природе роль
советчика также неизбежно приведет к росту ее ста-
туса.
Трудности хорошо известны. Интеллигенции по-
требуется показать Мнению всю ничтожность его
показного могущества и заставить его подписать
отречение от своего фиктивного суверенитета; необ-
ходим акт здравого смысла от тех, кто его лишен.
Но разве трудно найти абсурдные мотивы для ос-
мысленного действия?
Необходимо отвоевать некоторые цитадели Золо-
та и воспользоваться ими против их собственной
воли, но и в данном случае надежда не так уж сме-
хотворна: Деньги разделяют, но они сами делимы
до бесконечности, и однажды они могут сыграть
роль против себя самих.
Нужно собрать воедино мощные органы гласнос-
ти, чтобы быть услышанными и понятыми вопреки
воле и интересам государства, не допускающего ро-
ста чего бы то ни было против него; но если у этого
государства есть центр, то у него нет головы. Бес-
связность и легкомысленность государства порази-
тельны: своей школьной политикой оно сохраняет
Интеллигенцию и остатки ее престижа в народе;
тем, что оно распространяет веру в разум и науку,
оно готовит нам те самые прутья, которыми мы его
однажды высечем.
76
АВАНТЮРА
Все эти трудности и множество других, даже бо-
лее серьезных, уступают главной — как сохранить
нашу честь и наше достоинство в приближающем-
ся царстве плутократии. Это уже не трудно, это про-
сто невозможно. Имея перспективу верной гибели,
интеллигенция ничем и не рискует; если она любит
саму себя, ценит наши последние реликвии, свое
влияние и свою свободу, если она видит для себя
какое-то будущее и что-то хочет сделать для Фран-
ции, она должна действовать хотя бы из отчаяния.
Видя на горизонте всепоглощающую тьму, нацио-
нальная Интеллигенция должна соединиться с
теми, кто пытается сделать что-то доброе перед тем,
как пойти ко дну. Во имя разума и природы, в со-
гласии с древними законами вселенной, ради спа-
сения порядка, ради выживания и прогресса оказав-
шейся под угрозой цивилизации все, кто не утратил
надежды, собираются на корабль Контрреволюции.
A. M. РУТКЕВИЧ
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА
Ш. МОРРАСА
Политическая доктрина лишь отчасти определяет
практику даже у тех деятелей, которые вообще об-
ращались к теории; догматиков чаще всего наказы-
вает жизнь. Доктрина притязает на истинность,
действие политика должно быть эффективным. Ра-
зумеется, жизнеописание ученого или художника
также включает в себя события и конфликты, в нем
также говорится о деяниях, ибо история была и ос-
тается res gestae. Однако посмертная слава ученого
почти не связана с тем, как оценивали его современ-
ники, тогда как о политиках мы судим прежде все-
го по тому, чего они сумели добиться. Рассказывая
о Т. Море, Ф. Бэконе или Г. Болингброке, мы мо-
жем практически не принимать во внимание то, что
они поднимались на вершины власти, а затем тер-
пели крах; поэзия Державина ценится нами вне вся-
кой связи с тем, что одно время он занимал высший
государственный пост. В то же самое время о Кром-
веле и Наполеоне, Муссолини и Ленине историки
вообще берутся писать только по той причине, что
они хотя бы на время преуспели в реализации сво-
их политических проектов. Вместе с католической
церковью Галилея осуждало подавляющее боль-
шинство современников, что никак не сказывается
на дальнейшей судьбе его физики, не преуспевший
в свое время политик чаще всего нам просто не из-
79
A. M. РУТКЕВИЧ
вестей. Доказательством того, что политик сумел
выразить Zeitgeist, является его успех или, хотя бы
героическая гибель во имя того, что мы сегодня счи-
таем нашей исторической реальностью. Вопрос за-
ключается в том, как быть с теми, кто проиграл, ибо
стремился остановить «прогресс», придать истории
совсем иное направление. Если они не забыты, то
зачастую предстают как злодеи — реакционеры,
мракобесы, даже «враги рода человеческого», хотя
они были врагами именно того, что нес с собой этот
«прогресс», который Т. Манн однажды иронически
назвал (с понятной отсылкой к Ницше) «прогрессом
от музыки к демократии».
Шарль Моррас принадлежит к тем политикам,
которые проиграли и были осуждены, если не «ис-
торией», то судом своих сограждан. В январе 1945
года начался процесс над восьмидесятилетним ста-
риком, которого обвиняли в коллаборационизме, в
доносительстве на деятелей Сопротивления и т. д.
Прокурор требовал смертной казни для того, кого
победившая сторона считала главным идеологом
вишистского режима. Правда, за восемь месяцев
суда обнаружилась полная несостоятельность обви-
нения. Моррас был автором многочисленных ста-
тей, осуждавших коммунистов и голлистов, но не
писал ни одного доноса; он не написал ни строчки с
призывом к сотрудничеству с оккупантами; он не
только не сотрудничал с режимом Лаваля и Деа, но
находился с ними в непрестанном конфликте — им
были написаны и многочисленные статьи против
коллаборационистов (они, правда, не были пропу-
щены цензурой). Даже едва не удавшееся покуше-
ние на этих лидеров коллаборационизма было со-
вершено одним из членов организации Морраса
80
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
♦Аксьон франсез». Да, он поддерживал маршала
Петэна, но на 1940—41 годы его поддерживали по-
чти все французы; да, он считал, что проигравшая
войну Франция не должна выступать ни на стороне
Германии, ни на стороне Англии в их борьбе за ми-
ровое господство. К тому же французский флот был
расстрелян английским в Тулоне, а английские са-
молеты бомбили Париж. В секретном докладе не-
мецких спецслужб (который суд отказался приоб-
щить к делу, ибо он противоречил всей версии об-
винения) Моррас был назван одним из главных вра-
гов Рейха во Франции.
Процесс над Моррасом был не уголовным, но по-
литическим. Его судили как политического врага,
который полвека вел борьбу с «левыми» в целом, с
республиканским режимом, с либерализмом и пар-
ламентаризмом, с «Декларацией прав человека и
гражданина» — со всей той Францией, которая счи-
тала своими «принципы 1789 года». Был и еще один
момент: сам Моррас назвал приговор к пожизнен-
ному заключению «реваншем Дрейфуса». Это заме-
чание точно не только потому, что Моррас был ан-
тисемитом, не только потому, что его политическая
карьера началась со статьи «Первая кровь» в 1898
году во время «дела Дрейфуса». Морраса судили в
соответствии с теми принципами, которых он сам
держался: Дрейфус для него мог быть и невиновен,
но политическая целесообразность требовала, что-
бы приговор не пересматривался. Так как победу
одержали политические противники, то такого рода
целесообразность закономерно превращала Морра-
са во «врага народа». В известном смысле он и был
таковым на протяжении всей своей деятельности,
поскольку во Франции не было другого столь влия-
81
A. M. РУТКЕВИЧ
тельного и последовательного противника демокра-
тии. Даже если аргументы обвинения были слабы-
ми, за ним было право победителя судить побежден-
ного. Да и было за что: всю свою жизнь ненавидев-
ший немцев Моррас прямо никак не сотрудничал с
ними, но его статьи с требованиями сурово карать
участников Сопротивления объективно помогали
оккупантам. Да, на 1940 год Петэна поддерживало
большинство французов, включая и множество бу-
дущих деятелей Сопротивления, но на 1943 год си-
туация была совсем иной. «Интегральный национа-
лизм* Морраса вступил в конфликт с чаяниями
большей (и лучшей) части нации.
Моррасу дозволили умереть не в камере, а на
больничной койке. Перед смертью он примирился
с католической церковью. Хотя в тюрьме он напи-
сал несколько книг и десятки статей, умирал он в
безвестности — его идеи устарели настолько, что
впоследствии на него уже не ссылались даже ульт-
раправые, вроде Пужада или Ле Пена. Сразу после
смерти оставшиеся последователи выпустили четы-
ре тома «Главных трудов» (Oeuvres capitales. Р.:
Flammarion, 1954), отобранных самим Моррасом в
качестве своего наследия. В дальнейшем они не пе-
реиздавались — спроса на монархическую «идею*
во Франции нет (а сохранившиеся роялисты в 80-е
годы поддерживали социалиста Миттерана).
В создаваемом «левой* прессой общественном
мнении Моррас предстает как творец французско-
го фашизма. Впрочем, левые вообще склонны при-
менять ярлык «фашизм* ко всем тем, кого они же-
лают дискредитировать. Хуже то, что единственное
серьезное исследование идей Морраса, принадлежа-
щее немецкому историку Нольте (в книге «Фашизм
82
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
в свою эпоху»), прямо относит его даже не к провоз-
вестникам фашизма, но к его теоретикам и практи-
кам, наряду с Муссолини и Гитлером. Независимо
от последующих трудов, в которых за приход Гит-
лера к власти стал нести ответственность Сталин,
Нольте уже в этой работе решал не слишком благо-
дарную задачу: релятивизировать национал-социа-
лизм, сделать его одним из «феноменов» эпохи «ев-
ропейской гражданской войны», причем феноме-
ном «трансполитическим» — сущностью фашизма
было объявлено «сопротивление трансценденции»,
тем самым всякое противостояние либеральной де-
мократии с консервативных националистических
позиций оказалось ведущим к фашизму. Более
того, великолепное владение историческим матери-
алом и философская выучка служат у Нольте кос-
венному оправданию немецких элит, возобновле-
нию популярной сказки, будто выбор у немцев был
только между коммунистами и нацистами, и выб-
рали они Гитлера как «меньшее зло*. Моррас был
консерватором, роялистом, т. е. «реакционером* с
точки зрения либералов и социалистов. Но с точки
эрения «белых* фашизм и коммунизм равным об-
разом представляют собой «диктатуру сволочи»,
как определил эти два режима близкий Моррасу по
духу русский монархист Солоневич. В апологии
Моррас не нуждается, его политические воззрения
и деятельность требуют непредвзятого рассмот-
рения.
Шарль-Мари-Фотиус Моррас родился 20 августа
1868 года в Мартиге, большой рыбацкой деревне на
одном из островов в устье Роны. Несколько поколе-
ний его предков по отцовской линии были сборщи-
83
A. M. РУТКЕВИЧ
ками налогов, этим занимался и его отец. В провин-
циальных городках и деревнях того времени эта
профессия означала довольно высокий статус и от-
носительную незвисимость. Дед с материнской сто-
роны был мэром этого большого селения, т. е. семья
Моррасов принадлежала к более или менее зажи-
точному и образованному слою провинциальной
мелкой буржуазии. Эта социальная принадлеж-
ность сказывалась уже на языке общения: на Юге
Франции буржуа и их дети говорили на француз-
ском, а не на провансальском языке. Моррас по-на-
стоящему выучит провансальский не дома, а в Па-
риже, когда станет активным участником «Фелиб-
риж*, землячества выходцев из Прованса.
Семейная ситуация Шарля Морраса была харак-
терной для Франции тех лет: отец был либералом и
вольтерьянцем, мать — чрезвычайно набожной ка-
толичкой. Трудно сказать, как сложилась бы его
судьба, не умри его отец в 1873 году. Скорее всего,
он получил бы образование в республиканском ли-
цее, а тем самым его жизнь получила бы совсем иное
направление. Но, проучившись три года в деревен-
ской школе в Мартиге, он был отдан не в светскую
школу, а в католический коллеж в Эксе, дававший
соответствующее духовной семинарии образование.
Для тех же, кто не собирался становиться священ-
никами предлагалось превосходное образование по
программе государственного лицея. Поэтому в кол-
леже учились выходцы из местной элиты, которую
со времен Революции называли «blancs du Midi» —
«белые Юга», имея в виду, разумеется, не цвет
кожи, но верность монархии и церкви. «Красными*
для них были все наследники Революции, будь то
либералы, бонапартисты или социалисты. Моррас
84
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
был сформирован этой средой, этими ценностями
французских легитимистов, которые даже в Орле-
анской династии видели предателей монархической
идеи. Патриотический культ Жанны д’Арк (кото-
рая все же была сожжена церковью как еретичка)
сочетался здесь с католицизмом людей, непримири-
мо враждебных республике и всему наследию Про-
свещения. Франция для них была создана монарха-
ми, Орлеанская Дева помогла Капетингам в борьбе
с ненавистными чужеземцами; католическая Фран-
ция — «старшая дочь церкви» — потерпела пора-
жение в 1871 г. от протестантской Германии имен-
но потому, что предала забвению свое великое про-
шлое. Таков круг представлений людей, которые
окружали Морраса в детстве и в юности. Когда впос-
ледствии он писал в «Исследовании монархии*, что
пришел к роялизму путем рационального рассуж-
дения, то говорилось это не из чисто пропагандист-
ских соображений. Мистическую доктрину коро-
левской власти Моррас утратил вместе с христиан-
ской верой, однако он рационально обосновывал те
принципы и ценности, которые были буквально
впитаны им в Эксе.
В коллеже будущую элиту учили превосходные
педагоги; то, что здесь, в отличие от лицея, изуча-
ли еще Августина и Аквината, не мешало основа-
тельному изучению греческой и латинской класси-
ки, французской литературы, философии. Моррас
вскоре стал лучшим учеником, причем с весьма ран-
него возраста стал проявлять интерес к авторам,
которые были строжайшим образом запрещены в
коллеже — идет ли речь о романах Золя, «Цветах
зла» Бодлера или «революционной теократии* хри-
стианского социалиста Ламенне. Одна книга сыгра-
85
A. M. РУТКЕВИЧ
ла в его жизни огромную роль — «Мысли* Паска-
ля. Будучи еще совсем молодым человеком, Моррас
обнаружил, что описание удела человеческого в
«Мыслях* совершенно правильно, но из него совсем
не следует та апология христианской веры, которую
попытался вывести из него Паскаль.
Моррас не собирался становиться священником,
более того, несмотря на свои блестящие успехи в
науках, он вообще не думал становиться ученым
или писателем, он хотел стать моряком. Все планы
рухнули в 14 лет, когда весной 1882 года он неожи-
данно почти полностью оглох. Пока кто-то четко
говорил прямо перед ним, он неплохо различал зву-
ки, но уже речь преподавателя в небольшом клас-
се расплывалась в набор непонятных шумов. Ина-
че говоря, с программой коллежа он не справился
бы, если бы не помощь одного молодого преподава-
теля, взявшегося за индивидуальное репетитор-
ство. Закрытыми для Морраса оказались и море-
плавание, и любая деятельность, предполагавшая
обучение в университете или любом другом высшем
учебном заведении. Сильным характером и тем, что
Платон назвал «яростным началом души*, Моррас
обладал уже в юности. Он настойчиво учится, при-
чем помимо неизбежно ограниченной программы
по философии католической семинарии изучает
труды таких философов, как Беркли, Юм, Кант,
Шопенгауэр — вот круг его чтения в 15—17 лет.
Утрата религиозной веры, произошедшая в это же
время, радикальный скептицизм, переходящий в
нигилизм приводят его в весьма раннем возрасте к
философским умозрениям, сходным с волюнтариз-
мом Ницше, которого он прочтет только через пару
десятилетий. Отличия между ними несомненны —
86
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
хотя бы потому, что Ницше был гениальным фило-
софом, тогда как Моррас в области «чистой» фило-
софии оставался дилетантом. Но к своим основным
политическим идеям он пришел через философию
и преодоление нигилизма. Если в мире нет боже-
ственного промысла и благодати, если миры возни-
кают и гибнут (эту мысль Лукреция он освоил еще
подростком), если хаос иррациональных влечений
в душе предшествует разуму, то возможны два ди-
аметрально противоположных вывода: либо дать
этим разрушительным силам волю, либо встать на
защиту упорядоченного социального космоса, наве-
сти порядок в душе — тогда гармоничным и пре-
красным будет и внешний мир, который для про-
шедшего школу Юма, Канта и Шопенгауэра являл-
ся лишь проекцией наших представлений. Поэтому
самую яростную борьбу Моррас будет вести с род-
ственными ему по духу поэтами и философами, ко-
торые сделали противоположные выводы. Их он
будет называть «романтиками», имея в виду не
только исторически существовавший романтизм
начала 19 века, но также всех «проклятых поэтов»,
декадентов, анархистов. Подобно Ницше, он станет
противопоставлять эллинство христианству, но вос-
хвалять в античности он будет аполлоновский свет,
а не дионисийство. Из античных божеств ему совер-
шенно чужды Дионис и Прометей, а поклоняться
он будет Минерве (Афине), богине разума, меры,
гармонии. Хотя у Платона и Аристотеля он нахо-
дит прежде всего критику демократии, но философ-
ский интеллектуализм будет служить ему в эстети-
ке, где апология классических образцов искусства
будет сочетаться с суровым осуждением романтиз-
ма и декаданса.
87
A. M. РУТКЕВИЧ
Художественное творчество и эстетика Морраса
заслуживают особого исследования; он был непло-
хим поэтом и замечательным прозаиком, тонко пе-
редающим прежде всего красоту природного мира.
Его долгое время не избирали членом Французской
Академии только из-за его политических пристра-
стий и избрали в 30-е годы, несмотря на одиозность
для многих академиков его деятельности в «Аксь-
он франсез*. В его художественном творчестве, в
литературной критике и даже в жизни есть целый
ряд параллелей с П. Валери, который тоже был вы-
ходцем с Юга, тоже мечтал стать моряком, тоже
приехал в Париж в юности и был вынужден годами
заниматься далекой от творчества работой ради про-
кормления. Сходными являются некоторые эстети-
ческие принципы и даже консервативные выводы
из радикального скептицизма: хрупкость цивили-
зации заставила Валери признать необходимость
традиции со всеми ее «предрассудками». По Моррас
был не только писателем, политика вошла в его
жизнь в юности и никогда не переставала быть ис-
тинной его страстью.
История жизни Морраса настолько переплетена
с III Республикой, что нужно сказать хотя бы не-
сколько слов о том, что толкало молодого и способ-
ного человека в лагерь непримиримой оппозиции.
В начальный период этой республики, сразу после
поражения в войне с Пруссией и подавления Па-
рижской Коммуны, монархисты составляли чуть ли
не большинство в Национальном собрании, а прези-
дент Мак-Магон вполне мог сыграть роль генерала
Монка и вернуть стране монархию. Собственно го-
воря, влиятельные круги готовили в это время воз-
вращение короля, последнего представителя пря-
88
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
мой линии Бурбонов. Эти планы были сорваны рес-
публиканцами, граф Шамбор так и не стал «Генри-
хом V Благословенным» и через десять лет умер, не
оставив потомства. Республиканцам помогало то,
что три «семейства» французских монархистов —
легитимисты, орлеанисты, бонапартисты — не мог-
ли найти согласия. Но немалая часть французской
буржуазии в это время возвращается в лоно католи-
ческой церкви, страх «коммуны* толкает ее к кон-
серватизму. Борьба между радикалами и консерва-
торами в буржуазном лагере сказывается на поли-
тике по отношению к церкви. Когда Моррас учил-
ся в старших классах коллежа, началась первая
кампания пришедших к власти радикалов: «закон
Ферри» о светском образовании, закрытие монашес-
ких орденов и конфискация их собственности были
актами политической борьбы, и велась она от име-
ни «идей 1789 года», т. е. тех принципов, которые
изначально отвергались Ватиканом.
При власти «умеренных», таких как президенты
Фор или Карно, католическая церковь получала
передышку, а монархисты в парламенте поддержи-
вали консервативных республиканцев. Партия ра-
дикалов была не просто антиклерикальной наслед-
ницей Революции, все ее вожди были к тому же ма-
сонами — под контролем масонских лож в это время
находилось назначение префектов в провинции, а те
умело использовали «административный ресурс*
для выборов нужных депутатов. В условиях респуб-
лики очень быстро выяснилось, что великие прин-
ципы — Свобода, Равенство, Братство — служат
удобным прикрытием для власти денег. Разразив-
шийся в 1889 году финансовый скандал обогатил
экономический словарь названием страны «Пана-
89
A. M. РУТКЕВИЧ
ма»; он разорил 800 тыс. вкладчиков при активном
взаимодействии нечистых на руку дельцов (то, что
некоторые из них были евреями, привело к волне
антисемитизма) и депутатов от радикальной пар-
тии. Были и другие скандалы, вроде «дела Вильсо-
на» (родственник президента приторговывал орде-
нами Почетного легиона), которые вызвали в итоге
массовое буланжистское движение, образование
националистической «Лиги патриотов» во главе с
Дерул ед ом. Толпы, кричавшие на улицах: «Долой
воров!», массовое недовольство коррумпированной
республикой в то время никоим образом не вдохнов-
лялись идеей восстановления монархии. Напротив,
при известной поддержке генерала Буланже бона-
партистами, его движение мобилизовало левых:
влиятельное крыло в нем представляли бланкисты
(в том числе некоторые бывшие коммунары). Имен-
но они сделали антисемитизм частью политической
программы буланжизма (сам генерал антисемитом
не был и его чуждался). Некоторые исследователи
(прежде всего, пишущий по-французски израиль-
ский историк Зеев Штернхел) видят в этом движе-
нии первые проявления европейского фашизма, а в
писателе и политике Морисе Барресе — первого
идеолога фашизма, пусть с той оговоркой, что в
дальнейшем Баррес эволюционировал к умеренно-
му почвенническому консерватизму. Мне кажется,
что такого рода аналогии не менее поверхностны,
чем обнаружение «фашизма* в текстах Ницше, До-
стоевского или Розанова. Убедительное доказатель-
ство того, что антисемитизм во Франции появился
на «левом* фланге (первый антисемитский трактат
был написан сен-симонистом еще в 1845 году; Пру-
дон был первым, кто написал о необходимости либо
90
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
поголовного изгнания евреев из Европы, либо их
уничтожения), еще не равнозначно доказательству
того, что этот антисемитизм имеет хоть какое-то от-
ношение к фашизму. Не говоря уж о том, что италь-
янский фашизм первоначально вообще никак не
был связан с антисемитизмом (и было немалое чис-
ло фашистов-евреев), такого рода исторические
штудии выполняют понятную идеологическую
функцию: всякий протест против плутократии, вся-
кий популизм в сочетании с национализмом (в осо-
бенности при наличии антисемитизма) получают
ярлык «фашизм* и дискредитируются. При этом
забвению предается один немаловажный факт в ге-
неалогии фашизма: отряды чернорубашечников
Муссолини финансировались олигархами именно
потому, что те громили социалистические коопера-
тивы и муниципалитеты, а Гитлера привели к влас-
ти думавшие его «приручить» рурские магнаты. От
того, что в 1793 году революционные деятели в Па-
риже обсуждали, помимо всего прочего, вопрос о хо-
зяйственном использовании волос и кожи унич-
тожаемых вандейцев, мы все же не относим Сен-
Жюста к основоположникам национал-социализма.
Вернемся, однако, к молодому Моррасу, который
завершил обучение в коллеже в 1885 году. В после-
дний год учебы он написал большую статью о Фоме
Аквинском, которая была опубликована в серьез-
ном журнале «Анналы христианской филосо-
фии* — из редакции пришло письмо с пожеланием
дальнейших публикаций. Католические связи по-
могли глухому юноше стать журналистом в Пари-
же. С 18 лет он живет на гонорары, пишет по две-
три статьи в неделю для различных изданий. Буль-
варным журналистом Моррас никогда не был, он
91
A. M. РУТКЕВИЧ
писал статьи о литературе, науке, философии и, ко-
нечно, о политике. Сегодня, когда в 18 лет большин-
ство выпускников школы изумительно инфантиль-
ны, может только поражать карьера молодого чело-
века, уже изучившего Аристотеля и Канта, зараба-
тывающего средства на жизнь эстетическими и
политическими статьями. Эта деятельность была
великолепным дополнением к классическому обра-
зованию: не получив университетского диплома,
Моррас обладал незаурядными познаниями во мно-
гих областях — от «русского романа» до работ по
физиологии головного мозга и палеонтологии. Ме-
шало разве что слабое знание иностранных языков,
но Моррас и не желал учить «варварские» наречия,
вроде немецкого или английского, а родственные
романские языки не представляли трудностей при
чтении, но и не изобиловали текстами, которые
Моррас не мог бы прочесть в переводе.
В начальный период журналистской деятельнос-
ти происходит одно важное для мировоззрения Мор-
раса событие: он открывает для себя труды Конта и
других позитивистов. Позитивная наука имеет дело
с фактами, рациональное познание организует
опыт, любая метафизическая гипотеза должна ве-
рифицироваться эмпирическим знанием — эти
принципы позитивизма Моррас станет применять в
социологии и политике, а собственную доктрину он
иногда будет именовать «организующим эмпириз-
мом» . В критике демократии его излюбленным ар-
гументом станет указание на метафизичность таких
идей, как «общественный договор» или всеобщее
равенство. К позитивизму примыкал и такой мыс-
литель, как Ле Пле, социальный консерватизм ко-
торого был направлен на решение «рабочего вопро-
92
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
са». С трудами таких «классиков» эпохи Реставра-
ции, как Де Местр и Бональд, Моррас познакомил-
ся еще в коллеже, теперь он осваивает труды тех
мыслителей, которые сами прошли путь от либера-
лизма к консерватизму — Тэн и Ренан важнее для
Морраса, чем католические авторы.
Политическая деятельность Морраса начинается
с весьма важного для понимания его доктрины мо-
мента — отстаивания автономии французских про-
винций, децентрализации. Еще Токвиль в «Старом
порядке и революции» писал о том, что француз-
ская революция была наследницей абсолютизма,
поскольку лишила провинции всех прежних прав;
империя лишь упорядочила административный
контроль. Моррас был провинциалом, причем вы-
ходцем из тех краев, которые дали слову «Provence»
абстрактное значение. Провансальцы доныне по-
мнят о богатстве и высокой культуре Лангедока до
крестового похода с Севера во главе с Симоном де
Монфором — катарская ересь была лишь предлогом
для «грабителей с Севера». Правда, не будь этого
похода, Франция вряд ли сделалась бы единым ко-
ролевством, хотя бы потому, что провансальский
язык, в отличие от диалектов собственно француз-
ского (patois), значительно ближе каталанскому.
Для французского националиста Морраса проблема
решалась просто: провансальцы были для него са-
мыми «почвенными» из французов, да еще прямы-
ми наследниками античного мира, причем не
столько римлян, сколько колонистов-греков, при-
бывших в эти земли на полтысячелетия раньше
римлян. Напомню, что нынешний Марсель — это
Масси л ия, основанная фокейцами примерно в
600 году до н. э. Первое поселение на том месте, где
93
A. M. РУТКЕВИЧ
находится родной для Морраса Мартиг, было гре-
ческим: археологи нашли здесь эллинское кладби-
ще IV века до н. э. Хотя знания провансальского
были у Морраса в то время довольно слабыми, в
1888 году он принимает участие в конкурсе на луч-
шую работу о поэзии Теодора Обанеля, с которого
началось возрождение литературы на провансаль-
ском. Неожиданно для себя Моррас получает пер-
вую премию и входит в соприкосновение с культур-
но-просветительской ассоциацией «Фелибриж».
Это землячество не имело никаких политических
притязаний, в нем спокойно сосуществовали монар-
хисты, республиканцы, социалисты — поэзию Ми-
страля и родную кухню можно ценить при любых
политических взглядах. В 1889 году Моррас стано-
вится одним из секретарей землячества и главным
редактором его газеты.
Именно участие в деятельности «Фелибриж» при-
вносит в мировоззрение Морраса идеи почвы и расы.
Было бы в высшей степени антиисторично считать
всех тех, кто в конце XIX века расширительно тол-
ковал термин «раса», законченными расистами.
О расах рассуждали и такой демократ, как Мишле,
и социалист Жорес. К расовой теории чрезмерно ча-
сто прибегали и ученые мужи: достаточно вне исто-
рического контекста просмотреть тексты основате-
ля социальной психологии Ле Бона, чтобы сделать
вывод о «расизме»1. Моррас негативно относился к
теориям Гобино уже потому, что для того белокурые
феодалы-германцы представляли собой высшую
расу в сравнении с потомками кельтов. Хотя ниче-
го подобного немецкому Rassenlehre (с его неповто-
римыми изысканиями на тему Rassenschande) у
Морраса не было, элементы расизма ощутимы: про-
94
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
тивопоставление «людей латинской расы» и «север-
ных варваров» связывается не только с культурным
наследием первых, нечто существенное передается
через «кровь». Однако «порода» является лишь од-
ним из элементов целого, которое Моррас называл
«цивилизацией». Расовую антропологию и социоло-
гию Моррас считал заблуждением, поскольку био-
логия очень немногим может помочь историку и со-
циологу. Родной язык, климат, почва, кровь, рели-
гия, искусство, обычаи и нравы — все они привно-
сят нечто в цивилизацию.
Эта цивилизация находится под угрозой, она
хрупка и может быть растоптана варварами. Тако-
во убеждение Морраса с самого начала его деятель-
ности, его он разделяет со всеми консерваторами.
Варварами были и остаются германцы, варвары
пробудились в самой Франции — Моррас ежеднев-
но проходил мимо руин разрушенного коммунара-
ми дворца Тюильри. Наконец, наблюдая за жизнью
парижской литературно-художественной богемы, к
которой он, собственно говоря, принадлежал в то
время как пишущий об искусстве журналист, он
приходит к выводу, что цивилизации грозят и мно-
гие идеи. Страх толкает к мысли о необходимости
насилия применительно к взбунтовавшимся варва-
рам — хрупка человеческая жизнь, хрупка красо-
та человеческих творений. Чтобы создать прекрас-
ное, требуются огромные усилия, но чтобы разру-
шить, уничтожить, испоганить, нужны несколько
вздорных идей, систематизированных фанатиком,
и они превращают в ничто тысячелетнюю историю.
Для консерватора прекрасны картины и дворцы,
религиозные верования и народные обычаи, нации
и государства. Все они неповторимо индивидуаль-
95
A. M. РУТКЕВИЧ
ны, а потому, как писал Моррас, «о цивилизации
может рассказать только ее история». Приход вар-
варов начался с идей свободы и равенства, с идеа-
лом растворения всех наций в каком-то «едином че-
ловечьем общежитьи». Уравнивание и выравнива-
ние всех в болоте всеобщей терпимости (нетерпимы
эти варвары только к своим врагам — «реакционе-
рам») ведет к умиранию красоты, к исчезновению
исторического многообразия человеческих и куль-
турных типов — демократия и социализм представ-
ляют опасность для цивилизации.
Эта цивилизация сохранилась прежде всего в про-
винции. Хотя у власти находятся радикалы, боль-
шинство французов консервативны, они живут в
деревнях и небольших городах, желают жить и уми-
рать по обычаям предков. Но в их жизнь вмешива-
ется бюрократический аппарат республики, центра-
лизация является орудием наследников кровавой и
разрушительной революции, она способствует раз-
ложению и упадку традиционных институтов. Не-
обходимо восстановление автономии провинций,
которые сами могут позаботиться об образовании,
безопасности, медицине, культуре, тогда как функ-
ции центральной власти должны ограничиваться
защитой от внешнего врага. Как и легитимистское
окружение в юности, Моррас представлял себе иде-
альную монархию совсем не по образцу абсолютиз-
ма Людовика XIV — от этого отошли уже идеологи
Реставрации, члены «бесподобной палаты», видев-
шие образец в «свободной монархии» времен чуть
ли не Франциска I (а то и Людовика IX). Участие в
деятельности провинциального землячества под-
толкнуло его к модернизации идеи сословной мо-
нархии. Применительно к реалиям конца XIX века
96
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
она стала выглядеть как «федерация французских
республик», т. е. автономных провинций, передаю-
щих центру лишь ограниченные полномочия. Эти
идеи сохранятся у Морраса на протяжении всей его
политической карьеры.
Статьи об автономии провинций Моррас писал в
то самое время, когда возникало, набирало силу, а
затем, после самоубийства Буланже, распалось пер-
вое массовое антиреспубликанское движение. Мор-
рас в нем никак не участвовал, ничего по поводу это-
го движения не написал. Правда, на первых для
него, как избирателя, выборах он проголосовал за
кандидата-буланжиста (кстати, еврея), но темы бу-
ланжистской пропаганды его в то время совершенно
не задевали: коррумпированный республиканский
режим не улучшить на пути цезаризма, а Буланже
был для него просто наследником бонапартизма,
опиравшимся на те же ложные идеи 1789 года.
Моррас очень быстро столкнулся с тем, что даже
сравнительно невинные статьи и деятельность в
землячестве вызывают прямое вмешательство рес-
публиканских властей. Хотя среди членов «Фелиб-
риж» большинство составляли «Ыапсз du Midi», под
неприкрытым давлением префекта полиции Моррас
должен был оставить свои посты. «Республика еди-
на и неделима» — вот догмат республиканской
веры, на который запрещено всякое покушение.
Только о своей вере в этот догмат громче всего кри-
чали именно те люди, которые были замешаны в
«панамской» афере.
В 90-е годы Моррас пишет уже не только для ма-
лотиражных научных изданий и монархических га-
зет, он становится литературным обозревателем в
лучшем на то время журнале «Revue encyclopedique
97
A. M. РУТКЕВИЧ
Larousse». Литературная критика подводит его к
ряду политических тем. В отличие от большинства
французских консерваторов, он не смешивал эсте-
тику с морализаторством, не осуждал Золя за «пор-
нографию», но писал о несостоятельности натура-
лизма по чисто художественным критериям. То, что
Моррас долгое время превозносил Мистраля и Море-
аса, противопоставляя их Бодлеру, Верлену и Мал-
ларме, говорит не о дурном вкусе, но о продуманной
позиции: классицизм для него есть наследие греко-
латинской традиции, романтизм — эстетика ниги-
листического бунта. У Гюго, Готье и других «мэт-
ров» французского романтизма он находит пренеб-
режение к форме, многословие, бесконечные описа-
ния. Он не отрицает их одаренности, равно как и
несомненного поэтического таланта у Бодлера и
Верлена, но считает, что романтическая идеология
мешала им обуздать душевный хаос — они выплес-
кивали на страницы романов и поэм все, что прихо-
дило им на ум, считая работу над словом чем-то нео-
бязательным. Романтизм быстро выродился в сен-
тиментальное чтиво для дам, и это еще не худший
случай, поскольку прометеевский бунт романтиков
отрицает все сущее от имени своеволия, которое на
собственный лад определяет добро и зло (или вооб-
ще находится «по ту сторону добра и зла»). Роман-
тический герой то меланхоличен, то неистовствует,
но всегда стоит за пределами закона и морали.
Французские романтики не только «открыли» мар-
киза де Сада, но и предавались истинному сатаниз-
му. «Бунт облачается в траур и красуется на теат-
ральный подмостках, — писал впоследствии Ка-
мю. — Кровавая мелодрама и черный роман празд-
нуют свой триумф»2. Для агностика-Морраса не так
98
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
уж важны «игры в Люцифера» и богохульства, бо-
лее того, романтизм для него сам имеет религиоз-
ные корни: индивидуалистическое неверие про-
изошло от фанатичной веры, противопоставленной
разуму. Уже в Ветхом Завете имелись предпосылки
для религиозного индивидуализма — пророки игно-
рируют существующую церковь, они один на один
общаются с Богом. Секуляризация этой мистики
привела к превращению метафизического бунта в
социальный и политический. Поэтому романтизм
для Морраса совсем не консервативен: даже если се-
годня романтик восхищенно описывает Собор Па-
рижской Богоматери, завтра он станет крушить ал-
тарь и трон, послезавтра предстанет как меланхо-
личный денди или как «роковой» преступник.
Афины, Флоренция, Прованс — вот святые мес-
та Морраса. Культ античности и скептицизм сбли-
зили его в то время с А. Франсом3. Искусство при-
миряет человека с его уделом, но лишь в том случае,
если это подлинное искусство, творящее прекрас-
ные формы, способные на время дать человеку заб-
вение своих страданий. Отличие от Шопенгауэра
заключается в том, что взгляд на искусство у Мор-
раса изначально политический: искусство либо слу-
жит цивилизации, либо ее разрушает. Романтиче-
ский нигилизм коренится в самой природе челове-
ка, хаотичного и аморального существа. Обуздать
этот хаос необходимо разуму и традиции — этого
требует уже инстинкт самосохранения. Но разум че-
ловека слаб, он должен опираться на нечто ему
предшествующее и прочное. Кровь и почва, основы-
вающаяся на них традиция представляют собой
природную данность, столь же иррациональную,
как и хаос страстей. Традиция способна направлять
99
A. M. РУТКЕВИЧ
разум и волю, она делает человека человеком. Од-
нако никакой духовной традиции Моррас не зна-
ет — не только в смысле «традиционализма» Гено-
на, но и с точки зрения католицизма. Церковь важ-
на для него исключительно как социальный инсти-
тут, который дисциплинирует души. Католичество
«с его сенсуализмом, идеей телесной красоты, чув-
ством земной любви, радостью по поводу всего при-
родного» для Морраса ценно как некая современная
форма язычества. Начатая в 1890-м и вышедшая в
1896 году повесть «Райская дорога» была тут же
включена в папский индекс запрещенных книг, по-
скольку похвалы язычеству сопровождались в ней
откровенно антихристианскими пассажами относи-
тельно «религии рабов»4. «Фанатическая религия»
уничтожила классическое язычество, наступила
долгая ночь цивилизации, причем победа христиан-
ства предстает у Морраса как триумф рабов, всяко-
го рода убогих с задворков цивилизации. Впослед-
ствии он станет прославлять Юлиана Отступника,
который был провозглашен императором именно в
Лютеции, а тем самым передал Парижу наследие
Эллады и ее богов. Поездка в Афины на первые
Олимпийские игры в качестве журналиста укрепи-
ла это язычество Морраса, но оказала воздействие
и на его взгляд на мировую политику. Глядя на со-
перничество атлетов разных наций, он утвердился
в мнении, что эти нации непременно вступят в во-
оруженную борьбу, что в «железный век» нужно не
умиляться «прогрессу науки и культуры», а укреп-
лять армию и национальное сознание. Во многих
своих статьях и книгах он повторяет: мы живем в
«железный век», нужно считаться с тем, что Фран-
цию окружают более сильные державы, готовые ре-
100
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
шать конфликты силой оружия. Лучшее его эссе на
темы геополитики «Киль и Танжер» указывает
именно на то, что во внешней политике необходи-
мо считаться с реальным соотношением сил в мире:
либо уступить Англии в переделе колоний ради
борьбы с Германией, либо оставить реваншистские
планы по поводу Эльзаса и Лотарингии, вступать в
союз с Германией против «владычицы морей».
В любом случае, нужно проявлять решимость и во-
оружаться, поскольку над вратами нашей эпохи на-
чертано: «Горе слабому». Все хотят мира, но все го-
товятся к войне, кроме оказавшейся во власти ра-
дикалов Франции. Пацифизм всем хорош, кроме од-
ного — он служит интересам иностранных держав,
которые наперегонки строят линкоры. Для него не
было более ненавистных слов, чем куплет «Интер-
национала» , который исчез в русском переводе, но
хорошо передает настроения социалистов перед
Первой мировой войной: «И если эти каннибалы бу-
дут упорствовать и делать из нас героев, то скоро
они узнают, что наши пули предназначены для соб-
ственных генералов». Европа готовится к мировой
войне, Франция готовится к войне гражданской —
вот постоянный мотив публицистики Морраса.
Именно поэтому в «деле Дрейфуса» он увидел преж-
де всего угрозу армии, а тем самым и всей нации.
Дело Дрейфуса поначалу было делом исключи-
тельно судебным, но затем оно надолго раскололо
страну на «дрейфусаров» и «антидрейфусаров».
Напомню, что капитана Дрейфуса обвинили в
шпионаже в пользу Германии, его осудил военный
трибунал республики, а не какие-то антисемиты из
«Лиги патриотов». Приговор отказались пересмат-
ривать депутаты парламента — они были убежде-
101
A. M. РУТКЕВИЧ
ны в виновности, президент Фор отказал в помило-
вании. Иначе говоря, и власти, и общественное мне-
ние республики были убеждены в обоснованности
приговора. Судебные ошибки вообще не редкость,
а в делах о шпионаже, скрытых от глаз публики, их
трудно пересматривать — всякий раз возникает
вопрос о тайнах разведки и контрразведки. Выступ-
ление главного свидетеля обвинения, полковника
Анри, завершалось ссылкой на некие обстоятель-
ства, которые всякий контрразведчик не должен
предавать гласности («оставлять под своей фу-
ражкой»).
Семья Дрейфуса, убежденная в невинности капи-
тана, добивалась пересмотра приговора, на помощь
семье пришли влиятельные еврейские круги, сбор
материалов, показывающих, что Дрейфус невино-
вен, сопровождался сомнительными денежными
операциями, подкупом журналистов. Это положи-
ло начало разговорам о деятельности «еврейского
синдиката». Никак с этими кругами не связанный
новый руководитель разведки полковник Пикар
обнаружил, что настоящим шпионом мог быть ари-
стократ Эстергази, тогда как обвинение Дрейфуса
вызывает сомнения. С этого момента дело приобре-
ло политический характер. В газете «Орор» вышла
знаменитая статья Золя «Я обвиняю», но газета
была рупором героев «Панамы», вроде Клемансо, —
подозрения в подкупе, связях с «синдикатом» были
настолько сильны, что еще летом 1898 года обще-
ственное мнение было целиком на стороне обвине-
ния, а парламент вновь отказался пересматривать
дело. Эстергази был оправдан судом за недостаточ-
ностью улик, Золя был осужден за клевету, анти-
семитские настроения стали массовыми. Когда в
102
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
сентябре 1898 года Анри был арестован по приказу
министра обороны Кавеньяка и покончил с собой в
камере тюрьмы, ситуация резко изменилась. Воен-
ное министерство признало, что Анри фальсифици-
ровал документы, а самоубийство выглядело как
признание собственной вины. Пересмотр дела Дрей-
фуса казался неизбежным, лагерь «дрейфусаров»
сразу укрепился.
В это время вышла статья Морраса «Первая
кровь», которая имела не меньшее значение, чем
статья Золя, — она изменила мнение значительной
части тех, кто готов был признать, что Дрейфус был
обвинен на основании сфальсифицированных доку-
ментов. Действительно, бросивший разглядывать
сокровища Британского музея и примчавшийся из
Англии Моррас имел полное право дать иную интер-
претацию самоубийства Анри. Ведь самоубийство
могло быть вызвано отчаянием честного солдата,
который не фальсифицировал бумаги, но просто пе-
реписал тайный документ (письмо итальянского
военного атташе своему немецкому коллеге), публи-
кация которого могла вызвать войну. Моррас пря-
мо обвинил руководство министерства обороны в
продажности, в том, что оно «сдало» Анри «синди-
кату». Если ранее «антидрейфусарами» были и мно-
гочисленные республиканцы, то теперь этот лагерь
стал объединять противников республики.
Хотя новый военный суд подтвердил виновность
Дрейфуса, он был помилован новым президентом
республики, Эмилем Лубе, что вызвало вздох облег-
чения у одних (завершилось бессмысленно будора-
жившее страну дело) и ненависть у других — для
них президент оправдал шпиона под давлением
«синдиката» и купленных им политиков. Впослед-
103
A. M. РУТКЕВИЧ
ствии, в своей «Политической исповеди» Моррас
писал, что для него изначально дело было не в са-
мом Дрейфусе, не в том, виновен он или нет. Мне-
ния на сей счет были разными, причем у далеких
от антисемитской истерии лиц. Журнал (на то вре-
мя журнал, а не газета) «Аксьон франсез» напеча-
тал перевод статьи главы немецких социал-демок-
ратов В. Либкнехта, который прямо писал о том, что
дело было раздуто еврейской прессой, а Дрейфус
виновен. Куда важнее было то, что на армию напа-
дала пресса, находившаяся в руках радикальной
партии. «Я не хочу возвращаться к давешним деба-
там: виновен или невиновен. Мое мнение хоть тог-
да, хоть сегодня таково: если, по случаю, Дрейфус
был не виновен, то его следовало бы сделать марша-
лом Франции, но расстрелять дюжину его главных
защитников за троякое преступление против Фран-
ции, против Мира, против Разума»6. За это дело по-
том расплачивались сотни тысяч французов, солдат
Первой мировой войны — армия была ослаблена.
Моррас подчеркивал, что личность Дрейфуса вооб-
ще его никак бы не заинтересовала, — у «рыцарей
плаща и кинжала» сколько угодно секретов и тем-
ных дел. Но поднятая в прессе кампания служила
развалу армии, полному контролю над ней тех, кого
он считал «агентами влияния» иноземных держав.
Моррас, кстати, считал отчасти ответственной за
раздувание этого дела не Германию, но Англию.
Деньги дрейфусарам шли именно из Англии, кото-
рая в это время сталкивалась с Францией в борьбе
за колонии, — после пакта с Россией отношения с
Германией на 1897 98 годы были вполне удовлет-
ворительными.
«Дело Дрейфуса» обычно излагается только с од-
104
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
ной стороны: осуждение невинного на основании
сходства почерка и сфальсифицированного доку-
мента, к тому же — осуждение еврея и антисемит-
ская кампания в прессе. Иногда глухо говорится о
том, что семейство Дрейфуса и его адвокаты сами
прибегали к методам, которые вызывали подозре-
ния в виновности. Но за конфликтом, который пять
лет подряд волновал Францию и кончился доволь-
но странным компромиссом, стояла борьба между
реальными политическими силами. Франция была
в то время единственной европейской страной с мас-
совой демократией, открытым для глаз противосто-
янием элит в условиях, когда партийная система
еще не была «отлажена», когда немалое влияние
сохранили монархические круги, получающие под-
держку церкви (а тем самым и миллионов избира-
телей в провинции), но со все увеличивающимся
влиянием организованного рабочего движения. Рес-
публике помогало то, что расколотыми были как
монархисты, так и социалистическое движение —
даже марксисты Гед и Жорес не находили общего
языка, а в то время еще сохраняли свое влияние сто-
ронники Бланки и Прудона.
К 1890 году прежние противостояния в буржуаз-
ном лагере, казалось бы, нашли оптимальное реше-
ние. Президент Ф. Фор вполне устраивал большин-
ство монархистов и армию. Из правительственных
кругов были убраны лица, замазанные «Панамой»;
кризис буланжизма был преодолен. К этому време-
ни католическая буржуазия смиряется с республи-
кой. Конечно, свою роль сыграли реформы и энцик-
лики папы Льва XIII, но правых объединяет преж-
де всего страх «коммуны», появление социалисти-
ческого противника. Консервативное большинство
105
A. M. РУТКЕВИЧ
в палате устойчиво, страна впервые с 1871 года по-
лучила возможность спокойного развития. Ослаб-
ленными в результате оказались как монархисты
всех оттенков, так и буржуазные радикалы с их ан-
тиклерикализмом, тем более, что самые видные из
них были замешаны в «панамском деле». История
с Дрейфусом получила такую огласку именно пото-
му, что и крайне правые, и радикалы увидели в ней
возможность для укрепления своих позиций: при
обострении борьбы консервативный республиканс-
кий лагерь раскололся. Собственно говоря, полити-
ческим это судебное дело стало именно потому, что
радикалы во главе с Клемансо увидели в нем свой
шанс вернуться в коридоры власти и не упустили
его. Социалисты, которые поначалу смотрели на это
разбирательство со стороны (спор двух фракций
буржуазии), затем также увидели возможность по-
колебать равновесие в свою пользу: первые мини-
стры-социалисты входят в правительства радика-
лов, что было невозможно при власти консерватив-
ного большинства. Радикалы не скрывали того, что
их целью является полный контроль над армией и
максимальное ограничение церковного влияния.
После победы они приступили к антиклерикальным
мерам, которые ранее были невозможны из-за по-
зиции «умеренных».
Немалое число католиков, тесно связанных с кли-
ром и армией, стали яростными антидрейфусарами,
тогда как многие светские республиканцы повери-
ли Клемансо, что существует монархический заго-
вор. В результате, после победы в «деле Дрейфуса»
у власти оказались именно радикалы, которые ста-
ли проводить откровенно антикатолическую ли-
нию, усиливая тот конфликт, без коего у них не
106
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
было перспектив; с другой стороны, и в Париже, и
в провинции оказалось значительное число лиц,
которые уже никак не могли претендовать на какую
бы то ни было карьеру в республике, людей дис-
кредитированных, озлобленных. Представители
элиты, которые знают, что у них нет перспектив при
определенном режиме, будут стараться его устра-
нить. Таков был шанс Морраса, он его не упустил,
подобно тому, как не упустил своего шанса Клеман-
со. Страна была расколота, и вплоть до Первой ми-
ровой войны борьба шла между радикалами и от-
кровенными монархистами. Моррасу помогло и то,
что к началу XX века исчезли или ослабели другие
оппозиционные движения: «лиги патриотов», анти-
семитские организации, буланжисты. Все они были
республиканскими, все они сочетали крайний наци-
онализм с социализмом тех или иных оттенков. Со-
шли со сцены и их лидеры — Дерулед, Сиветон.
Произошла мобилизация разного рода правых в
«Лиге французского отечества», но она была на-
столько умеренной, что ее покинул и Моррас, и двое
молодых интеллектуалов, основавших «Action
fran<;aise», Пюжо и Вожуа. Моррас вступает в эту
организацию — из публициста он делается поли-
тиком.
Доктрина Морраса формируется в последние годы
XIX века, в то самое время, когда он убеждал Вожуа
и Пюжо в преимуществах монархии. Основные ар-
гументы были изложены в «Исследовании монар-
хии», они лишь отчасти совпадают с традиционны-
ми доводами роялистов хотя бы потому, что сам
Моррас ни во что не ставил мистическую доктрину
королевской власти (то, что Канторович вслед за
английскими юристами XVI—XVII веков называл
107
A. M. РУТКЕВИЧ
«двумя телами короля»); «божественное право ко-
ролей» Моррас однажды просто отнес к «торже-
ственным глупостям». Такого рода «глупости» спо-
собны воздействовать лишь на тех, кто наделен ве-
рой, а ее не было ни у Морраса, ни у его слушателей
из «Аксьон франсез», молодых людей, ненавидев-
ших республику, но считавших монархию чем-то
архаичным. Этих же воззрений придерживался
М. Баррес, который не желал забывать о своем деде,
солдате «Великой армии» Наполеона. Моррас имел
дело с националистами, которые желали «твердо-
властия», «сильной руки», укрепления армии, но
никак не Бурбонов, не Реставрации с какими-то воз-
вращающимися в свои замки и особняки маркизами
и графами. В это время (1899 год) Моррас пишет, на-
ряду с «Исследованиеммонархии», текст «Роялист-
ская диктатура и ее принципы», который был опуб-
ликован впоследствии под заглавием «Диктатор и
Король». Для того, чтобы «навести порядок» после
долгих безобразий демократии, королю потребуют-
ся диктаторские полномочия. Прежняя элита долж-
на сойти со сцены, а это невозможно без принужде-
ния и даже насилия. Основной задачей такой дикта-
туры является деполитизация общества — запрет
на деятельность партий, ликвидация партийной
прессы, агитации составляют важнейшую задачу
диктатуры. В экономике предполагается борьба со
злоупотреблениями капитализма, «со спекулянта-
ми-космополитами, которые утвердились среди нас;
здоровый и сильный народ сам справится с парази-
тами». Иначе говоря, король у Морраса напомина-
ет скорее Бонапарта, разгоняющего республиканс-
кий парламент с помощью штыков или даже дикта-
торов XX века. Однако хорошо заметны и отличия,
108
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
так как целью временного ограничения прав явля-
ется защита права в целом. Диктатура кратко-
срочна, а так как речь идет о наследственной монар-
хии, то диктаторские полномочия короля вообще
сами собой отпадут достаточно скоро. Даже в усло-
виях временной диктатуры за коммунами, провин-
циями остается решение всех основных проблем.
Главным достижением диктатуры будет децентра-
лизация, истинная свобода будет дана профессио-
нальным ассоциациям, церквям, университетам,
различным юридическим лицам. Исчезнет лишь
«негативная свобода», свойственная партийной сис-
теме. Корпорации, палаты, институты — у них вли-
яние увеличивается именно потому, что исчезает
парламент. Государство сжимается по своим функ-
циям, перестает вмешиваться во все области и регу-
лировать, но там, где это нужно, оно правит автори-
тарно. «Авторитет вверху, свободы внизу — вот
формула роялистских конституций»6. На место чи-
сто словесных гарантий свобод и прав в республике
приходят реальные практические гарантии. Част-
ных удобств и свобод больше, но вместе с тем растет
и национальная сила — концентрация власти про-
исходит там, где это действительно необходимо.
В республике университеты и церкви лишены ду-
ховной свободы, их контролируют и опекают из ми-
нистерств; в монархии они получают независимость
от государства, они не содержатся на бюджетные
средства, а потому не управляются министерскими
чиновниками. Государство никоим образом не вме-
шивается в научные и философские изыскания;
просто прекращается государственная поддержка
подрывных теорий. Все это никак не напоминает
меры, вроде нацистской «организации» (Gleich-
109
A. M. РУТКЕВИЧ
schaltung), когда буквально все институты граждан-
ского общества были подчинены государственной и
партийной машине. Небольшая профессиональная
армия сменяет республиканскую с ее всеобщей во-
инской повинностью. Разумеется, такая армия пре-
данно служит королю и, в случае нужды, подавит
любой бунт. Но она явно не годится в качестве ору-
дия агрессивной внешней политики. В этом про-
грамма Морраса также отличается от фашистских с
их «тотальной мобилизацией». Он остается консер-
ватором, даже реакционером — образцы он находит
в монархии эпохи Реставрации.
С тоталитарными идеологиями эту доктрину род-
нит концепция «внутреннего врага». Она была од-
ним из источников учения К. Шмитта о политичес-
ком как отношении «друга» и «врага», но с тем от-
личием, что Моррасу был чужд всякий «децизио-
низм», он держался характерного для прежних
консерваторов органицизма. Поводом для ее воз-
никновения было «дело Дрейфуса» — все антипат-
риотические силы объединились в своем походе на
армию, видя в ней потенциального врага республи-
канского режима, консервативную силу. Но глав-
ная вина лежит на самом республиканском режи-
ме, который неизбежно ведет к власти Денег, а за-
тем и к господству «Анти-Франции»; это не только
и не столько евреи, они — лишь один из участни-
ков этой коалиции, причем далеко не самый силь-
ный. Евреи дурны не сами по себе, но лишь пото-
му, что они — чужаки, получившие непропорцио-
нальное влияние в стране, традиции которой ими
игнорируются. Моррас даже ввел категорию впол-
не терпимых в его идеальной монархии евреев (1е
juif bien пё), к которой относил большинство века-
110
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
ми живших во Франции представителей этой на-
ции, — проблемы возникали с переселенцами с Во-
стока. В 30-е годы, в ответ на послания ряда симпа-
тизировавших «Аксьонфрансез» евреев, указывав-
ших на свой патриотизм, защиту Франции в годы
войны (1914—18), Моррас отвечал, что он призна-
ет заслуги множества евреев перед Францией, а оп-
тимальный путь видит в том, что евреи станут од-
ной из «почвенных» национальностей, вроде бре-
тонцев или гасконцев, но для этого им следует по-
селиться в одном из департаментов, прожить там
несколько поколений. Он вряд ли знал, что именно
в это время по сходному проекту на Дальнем Восто-
ке была создана Еверейская автономная область.
Антисемитизм у Морраса играет подчиненную роль
уже по той причине, что на 40 миллионов населе-
ния Франции евреев в начале века было 90 тысяч.
Куда чаще он поминает масонов и, особенно, проте-
стантов. Масонские ложи контролируют радикаль-
ную партию и ведут борьбу с католицизмом. До вой-
ны 1914 года Моррас нередко изображал протестан-
тов как исторического «внутреннего врага». Давняя
история оказывается частью современной полити-
ки: религиозные войны XVI—XVII веков были пер-
вым этапом борьбы Франции с «Анти-Францией».
Моррас предстает как наследник католической
Лиги, Гизов, «испанской партии». Протестанты в те
времена вошли в союз со своими единоверцами в Ан-
глии и Германии, стали служить врагам, а потому
оправданны их преследования. Из кальвинистской
Женевы пришел ненавистный Руссо, а с ним сенти-
ментальный романтизм и брутальная революция.
Гугеноты — чужеземцы в родной стране, они про-
славляют индивидуализм, разрушают сообщества,
111
A. M. РУТКЕВИЧ
но сами держатся плотно сбитой стаей, помогают
друг другу захватывать все новые позиции. Он пи-
шет книгу на основании попавших ему в руки до-
кументов о целой династии одной влиятельной про-
тестантской семьи — Моно. Моррас приписывает ей
всевозможные уловки и преступления, способство-
вавшие росту богатства и власти. Но главное, эти
потомки разгромленных гугенотов никогда бы не
преуспели, не будь революции. Это ее дети, но и
сама революция восходит к протестантскому инди-
видуализму, вся либеральная риторика прав и сво-
бод коренится в Реформации. Язва индивидуализ-
ма распространяется «вступившими в коалицию
бандами» — протестанты, евреи, масоны и метеки
едины в своей вражде к исторической Франции, ко
всем ее традициям. Революция привела к тому, что
чужеземца приравняли к французу, а следствием
оказалось то, что чужеземец стал теснить францу-
за на его территории. Орудием этих сплоченных
групп явились деньги: «Древняя Франция стала в
большой степени объектом торговли. Она признала
своим господином деньги. Но у денег нет отече-
ства»7. Единство нации в противостоянии с други-
ми державами всегда будет неполным, пока внутри
страны действуют ее враги. Когда они добиваются
полновластия, страна неизбежно клонится к упад-
ку и поражению. «Мы уже стали подданными ме-
теков. Сделаемся ли мы их рабами? Испытаем ли
мы новое нашествие варваров? Если этот удел нам
не нравится, то час пробил — нам нужно восстать...
Нам нужно лишь удалить нарыв»8.
Однако силу этих сегодняшних врагов составля-
ют ложные идеи, сделавшиеся идолами в массовом
сознании со времен Революции, уже в средней шко-
112
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА in. МОРРАСА
ле француз впитывает догматику «свободы, равен-
ства и братства» и полагает, что старый порядок был
тиранией, от которого он был избавлен в 1789 году.
Как и его предшественники-монархисты, Моррас
устанавливает генеалогию этих ложных принци-
пов, но в отличие от Де Местра и Бональда, боров-
шихся с Просвещением и такими его предшествен-
никами, как Локк или Бэкон, Моррас связывает Ре-
волюцию с Романтизмом и Реформацией. Уже пер-
вая опубликованная им книга по вопросам
политики — «Три политических идеи» (1898) — со-
держит тезис о разрушительности романтизма для
монархии. Казалось бы, это расходится с привыч-
ным взглядом на романтизм, который часто рас-
сматривался как консервативная оппозиция Про-
свещению, — К. Мангейм сделал из романтизма
даже главный источник консерватизма, а марксист-
ские идеологи одно время писали исключительно о
«реакционном романтизме». Конечно, Морраса
можно упрекнуть в том, что и почвеннический гей-
дельбергский романтизм, и британская «Озерная
школа» сделались у него какими-то рассадниками
революционных идей. Но и во Франции романтизм
был прямо или косвенно связан с эпохой Реставра-
ции, а Шатобриан был одним из видных политиков
этой эпохи, да еще и создателем самого слова «кон-
серватизм» (издаваемая им в 1818—1819 годах га-
зета — «Le Conservateur»). Именно с критики Ша-
тобриана начинается книга Морраса: будучи ро-
мантиком, Шатобриан не искал вечного, не знал
настоящей традиции; «этот идол современных кон-
серваторов воплощает для нас, скорее, гений Рево-
люции»9. Столь же резко он обрушивается на роман-
тическую историографию Мишле, у которого по-
113
A. M. РУТКЕВИЧ
всюду «сердце», повсюду «страсти»; из-за ложных
романтических принципов великий историк сде-
лался «философом безмозглого человечества». Ро-
мантизм в истории оставляет хладнокровные на-
блюдения ради сиюминутных страстей, он лишен
критического анализа, логики. Моррас впервые пи-
шет об «организующем эмпиризме» с его объекти-
визмом и реализмом, противопоставляя историциз-
му позитивистскую социологию Конта10. Роялизм
должен обосновываться научными фактами, а не
ссылками на «божественное право королей»; ирра-
ционалистами для Морраса являются романтики —
либералы и анархисты, тогда как классицизм с его
«духом авторитета и традиции» имеет лишь один
алтарь — «богини Разума».
Впоследствии Моррас развил эти идеи в эссе «Ро-
мантизм и Революция» (первоначально — предис-
ловие к сборнику, вышедшему в 1922 году), в кото-
ром указываются религиозные истоки Революции.
Классический дух чужд революции, как и дух сред-
невекового католицизма. «Отцов революции нужно
искать в Женеве, в Виттенберге, а еще раньше — в
Иерусалиме; они происходят из еврейского духа и
тех разновидностей христианства, которые про-
изошли из восточных пустынь и германских лесов
при встрече с варварским миром»11. В одном из
позднейших примечаний к «Трем политическим
идеям» Моррас пишет об угрозе «теистического ли-
цемерия», угрозе бегства в сентиментальный рели-
гиозный фанатизм. Деизм с его духом чувствитель-
ности, со вздохами дам по поводу «природы», «ес-
тественности» еще хуже. Протестантизм был воз-
вратом к ветхозаветным пророкам, он впитал в себя
«яд мистики», которая антицерковна и антисоци-
114
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА III. МОРРАСА
альна по самой своей сути. Католицизм хорош
именно тем, что он сорганизует идею Бога, а тем
самым удаляет этот яд»12. На пути к Богу оказыва-
ется множество посредников, ими полнятся земля
и небо. Монотеизм сохраняется, но он задает гармо-
ничный и осмысленный космос. Если Бог и разго-
варивает с верующим католиком, то между сердцем
и Богом стоят епископы, доктора церкви. Иначе го-
воря, имеются признанные авторитеты, иерархия
во главе с папой. Все это мешает приписывать Богу
собственную низость, да еще и оправдывать ссыл-
ками на Бога бунты сволочи: «католицизм предла-
гает единственную идею Бога, терпимую ныне в хо-
рошо упорядоченном государстве. Прочие могут
стать угрозой обществу. У древних израильтян про-
роки, избранные Богом помимо священства, были
источниками беспорядка и волнений»13. После того,
как евреи лишились храма, их монотеизм сделался
«агентом революции». От еврея происходит проте-
стант с его монотеизмом, профетизмом и анархией
(начиная с анархии в мыслях). Там, где нет церкви
со строгими правилами, идея Бога просто опасна, а
католицизм прославляется Моррасом именно пото-
му, что сохранил многие черты язычества, а тем са-
мым и нейтрализовал «яд» христианства.
Лютер прервал Возрождение, Лютер, да и вся Ре-
формация — наследники варвара Арминия. Рево-
люционная идеология во Франции проистекает не
от Вольтера и Монтескье, которые, хотя и оказались
под влиянием протестантской Англии, но остались
верны духу классицизма, были людьми «классичес-
кой выучки». В неистовой критике Руссо слова
«варвар» и «паразит» являются у Морраса еще са-
мыми мягкими. Человек у Руссо — помесь преступ-
ив
A. M. РУТКЕВИЧ
ника, дикаря и безумца. Руссо принес дух протес-
тантизма, который отрицает монархию и желает
республики14. Он же был творцом романтизма.
В книге «Женский романтизм. Аллегория беспоря-
дочного чувства» Моррас определяет романтизм как
германское явление, заразившее другие страны.
Франция — страна классицизма, она держится
его с конца средневековья. Несравненный вкус во
Франции, унаследованный от Греции, отличает ее
от всех прочих народов. «Вся Европа в сравнении
является варварской; и с тех пор, как французское
влияние уменьшилось... стало возрастать всеобщее
варварство». Посредственность англосаксов, вред-
ное влияние немцев связываются как с их непрохо-
димым варварством, так и с протестантизмом.
«Немцы — лишь варвары, и лучшие из них это зна-
ют. Я не говорю уж ни о московитах, ни о тата-
рах», — писал Моррас в «Моих политических иде-
ях». Единственным немцем, которого он сочув-
ственно ставил рядом с французами, был Гёте, хотя
высоко оценил и «Речи к немецкой нации» Фих-
те — в условиях потерпевшей под Йеной крушение
Пруссии он показал тем самым, что должен делать
патриотически настроенный мыслитель.
Есть цивилизации и есть Цивилизация, начавша-
яся в Греции. Рим просто ее расширил, распростра-
нил. Ренессанс был возвратом к ней, Реформация
прервала «это великолепное развитие... Бесстраст-
ные историки и философы начинают точно оцени-
вать, какое отступление Цивилизации скрывается
под именем Реформы»15. Во Франции это варварство
(«под лживым именем освобождения») было оста-
новлено, короли и народ имели здравый рассудок и
мужество в борьбе с гугенотами — благодаря этому
116
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
последовало блестящее развитие Франции в XVII и
даже в XVIII веке; «Франция стала законной на-
следницей греко-римского мира. Благодаря ей
мера, разум и вкус царили на нашем Западе; поми-
мо варварских цивилизаций тем самым продолжала
существовать истинная Цивилизация, существо-
вать вплоть до рубежа нашей эпохи». «Несмотря на
Революцию, которая представляет собой лишь про-
должение Реформы, осуществленной в самых жес-
токих формах, несмотря на романтизм, который яв-
ляется просто литературным, философским и мо-
ральным продолжением Революции», во Франции
еще многое от этой Цивилизации живо — «наша
традиция лишь прервана, но наш капитал сохра-
нился»1®. Моррас насмешливо пишет о «дамском
романтизме» с его «чувствами», но за ним различа-
ет серьезное явление — сам принцип романтизма,
который лежит в основе революционной анархии.
Эстетические суждения у него суровые: скажем,
принципы эстетической теории Малларме «полнос-
тью применимы к виду животных, обходящихся без
высших функций разума»17. Романтизм — не обяза-
тельно страсть и экзальтация, тут больше «настрое-
ния», «каприза», преобладает «ячество». Много ме-
ланхолии, но много и кокетства — не только у дам,
но и у романтических авторов, вроде Шатобриана,
Гюго, Мюссе, Бодлера, Верлена. Они хотят понра-
виться, они принаряжаются и подкрашиваются.
Эстетика характера противостоит эстетике гармо-
нии классицизма. В последней — разум эллинов, а
варвары держатся страстей, характера. Женщины
свои страсти умело прячут, а эти выставляют их
напоказ. «Природа была мудра, скрывая иные по-
буждения и порывы в полутени бессознательного.
117
A. M. РУТКЕВИЧ
Наши менады были настолько безумны, что бес-
стыдно вынесли их на свет»18. В заключение Моррас
взывает к богине Минерве: именно Афина является
богиней мудрости, меры, вкуса, ритма, гармонии.
Эта покоящаяся на разуме цивилизация не утеряна
безвозвратно, от нас зависит — будет ли это дерево
плодоносить.
Романтизм и в философии, и в поэзии, и в рома-
нах имеет один и тот же исходный принцип — аб-
солютную суверенность человеческой воли, причем
сама воля выводится из хаоса чувств. «Дождались
безумной Ксантиппы, присвоившей себе права Со-
крата, и Сократа, узурпировавшего права Юпите-
ра»19. Романтизм есть антигосударственный инди-
видуализм, анархизм. «Романтизм — это Револю-
ция. Это порождение Руссо свергает то, что было
вверху и протаскивает наверх то, что было внизу»20.
В области художественного творчества романтизм
претендовал на то, что даровал творцу свободу. На
деле вторичные или даже десятистепенные для ху-
дожника ценности были поставлены на первое мес-
то. И классический художник знал, что он свободен,
но для того, чтобы творить прекрасное, он должен
был соблюдать правила и законы. Романтик отправ-
ляет на свалку все правила, все каноны — важна
лишь его субъективность. В юридическом смысле,
конечно, художник свободен, но он совсем не сво-
боден от законов предмета своих занятий. Романти-
ческая свобода имеет чисто негативный характер,
свободой называют безмерность, захваченность тем-
ными чувствами, словом — анархию и произвол.
То же самое происходит и в политике. Свобода в
понимании классицизма не есть свобода «либераль-
ная», она имеет четкие границы. Свобода револю-
118
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
ции есть свобода негативная, свобода отрицания.
Принципом для нее является субъективность, ин-
дивидуальность. «Индивидуальная свобода, соци-
альный индивидуализм — таков словарь этих док-
трин прогресса»21. Они обещают всеобщее счастье
для доверчивой толпы, но ссылки на «разум» тут
явная ложь. Индивидуальная свобода, эгоизм не
могут сделаться основаниями государственной жиз-
ни. Платить по счетам приходится потомкам рево-
люционеров, и платить дорого. Никакого «рациона-
лизма» в Революции не было. Конечно, идеи были
абстрактными — идеи человека и его прав, но как
раз с точки зрения разума эти идеи ложные. Если
уж писать общую формулу, то ею никак не будет ра-
венство всех со всеми; утверждения о воле индиви-
дов, предшествующей государству, фантастический
«общественный договор», по которому государство
возникает — разве это отвечает разуму? Идеи рево-
люции были насквозь иррациональными, ложными
и разрушительными. Именно разум противостоит
революции с ее иррациональной стихией.
Собственно говоря, «Будущее интеллигенции»
Морраса примыкает к его литературоведческим ра-
ботам, ведь «интеллигенцией» он называет литера-
торов, объявивших себя «умом и совестью» нации.
Хотя он начинает книгу с утверждения, что пони-
мает под «интеллигенцией» то же, что имеется в
виду в России, взгляд у него неизбежно иной, чем у
авторов «Вех», — подписываемые французскими
интеллектуалами петиции в защиту Дрейфуса все
же отличны от широкой поддержки революционно-
го террора. Впоследствии он будет ссылаться на не-
гативный опыт России: «Партия Интеллигенции»
была вырезана в результате развязанной ею револю-
119
A. M. РУТКЕВИЧ
ции (он ссылается на русских эмигрантов, которые
в 1922 году подсчитали число загубленных интел-
лектуалов — 355 250 человек). Интересы револю-
ции совсем не интеллектуальны, совсем не «разум-
ны», а интересы интеллекта не революционны. Се-
рьезному познавательному усилию потребен поря-
док, ему нужна традиция. Угроза революции — это
и угроза интеллектуальному творчеству, угроза ра-
зумному человеку вообще. «Тот, кто продолжает
выводить двойную линию романтизма и революции,
открывает перед Разумом лишь одну перспекти-
ву — свободу смерти»22. Трудно сказать, были ли
знакомы Струве или Гершензон с вышедшей в 1905
году книгой Морраса, но в России тема «беспочвен-
ности» интеллигенции до сих пор не утратила вни-
мания публицистов самой разнообразной полити-
ческой ориентации.
Во Франции слово «интеллектуал» в те годы толь-
ко входило в оборот, причем употребляли его чаще
всего в негативном смысле «антидрейфусары». Во
Франции уже существовала своего рода «социоло-
гия интеллектуалов»: можно сказать, что начало ей
положил Наполеон своим презрительным суждени-
ем об «идеологах»; Токвиль писал о роли литерато-
ров в генезисе Революции. Моррас прослеживает
историю этого небольшого слоя «властителей
дум» — нет смысла пересказывать это произведе-
ние. Я бы отметил только три момента этой неболь-
шой книги. Во-первых, Морраса можно считать од-
ним из основоположников «социологии интеллек-
туалов», поскольку он связывает формы знания и
деятельности с социальными детерминантами.
В дальнейшем консервативные авторы (Шумпетер,
Гелен, Шельски) будут аналогичным образом соче-
120
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
тать критику левых интеллектуалов с социологией
знания. «Свободно парящей» в мире идей интелли-
генции не существует, она всегда связана с интере-
сами больших социальных групп. Уже в этом эссе
Морраса обнаруживается тезис о «смерти» интел-
лектуала, который получил детальную разработку
в последнее время (скажем, у М. Фуко). Массы не
нуждаются в поводырях, указующих им на некое
♦светлое будущее», им не нужны такого сорта про-
поведники, чтобы что-то знать и делать, они недур-
но умеют выражать свои устремления. Во-вторых,
Моррас обратил внимание на важный для обоснова-
ния и легитимации демократии элемент: начиная с
Просвещения, свободе мнения, публичности прида-
валось решающее значение в обосновании парла-
ментской демократии. Отказ от кабинетной полити-
ки абсолютной монархии, от тайной дипломатии
обосновывался именно отсутствием публичного об-
суждения. Политика должна находиться под конт-
ролем общественного мнения, а потому свобода сло-
ва является условием всех прочих свобод. Моррас
показывает, что свободы могут провозглашаться, но
услышанными будут голоса только тех, за кем сто-
ит реальная власть денег: общественное мнение ус-
пешно формируется, а имеющий отличные от тре-
буемых воззрения журналист быстро потеряет свое
место. Разумеется, о всевластии денег говорили с
давних времен; Григорий Богослов писал: «Когда
говорит золото, тогда все другие слова не действен-
ны. Оно умеет убеждать, хотя и не имеет языка».
Но в древности и даже в сравнительно недавнем про-
шлом свобода слова не была важнейшим средством
легитимации политического режима. Сегодня, ког-
да средства массовой информации находятся под
121
A. M. РУТКЕВИЧ
контролем либо государства, либо крупного капи-
тала, массовое «промывание мозгов» стало очевид-
ным. Я не стану вспоминать о скандальных россий-
ских референдумах и выборах, но и на Западе ситу-
ация немногим лучше. Последняя прижизненная
статья такого апологета «открытого общества», как
К. Поппер, была посвящена необходимости хоть
какого-то общественного контроля над каналами
телевидения — она была написана сразу после ♦ те-
лепутча» Берлускони. В-третьих, Моррас ставит
перед интеллектуалами альтернативу: служить
либо Деньгам, либо Крови. Как монархист, он име-
ет в виду прежде всего династию, но подразумевает
и народ, нацию. В этом его рассуждения чуть ли не
буквально совпадают с позицией Ленина, только тот
писал о «народных массах» (этот термин вообще
употреблялся им чаще, чем слово из марксистско-
го лексикона — «пролетариат»). Иного выбора про-
сто нет: либо быть холопами денежных мешков,
либо служить собственному народу. Но у Морраса
единственным ограничением власти капитала явля-
ется опирающаяся на традиционные элиты власть
государя. А там, где монархия навеки ушла, носи-
телем такой власти может стать уже не опирающий-
ся на традицию вождь. И ряд теоретиков фашизма,
и многие консерваторы приходят в это время к той
или иной версии цезаризма. Достаточно вспомнить
о заключительном разделе «Заката Европы» Шпен-
глера: финальную схватку между деньгами и кро-
вью он описывает в терминах Морраса, но стоит уже
на позициях не роялизма, а цезаризма. «Появление
цезаризма сокрушает диктатуру денег и ее полити-
ческое оружие — демократию... Меч одерживает
победу над деньгами, воля господствовать снова
122
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
подчиняет волю к добыче... Силу может ниспровер-
гнуть только другая сила, а не принцип, и перед
лицом денег никакой иной силы не существует.
Деньги будут преодолены и упразднены только кро-
вью»23. Моррас указал этот путь, но сам по нему не
пошел, оставаясь до самого конца монархистом и
даже ничему не научившись за долгую жизнь, — в
тюремной камере он будет писать то же самое, что
писал в 1900 году. В «Будущем французского наци-
онализма» (1950) он повторяет те же тезисы о гос-
подстве финансовой олигархии, о навязанной чуже-
земцами власти (IV республика), но стоит на своем:
«Pour la France vive, vive le Roil* Чтобы быть силь-
ной, процветающей суверенной страной, Франция
должна вернуться к монархии, должна избавиться
от наследия Революции и ее идей.
Вся политическая деятельность Морраса опреде-
лялась этой целью, она была программным требо-
ванием «Аксьон франсез». Моррас возглавлял это
движение, но не был его «вождем» в полном смыс-
ле слова, поскольку оно не стало даже настоящей
политической партией. Вокруг одноименной газеты
(сначала — журнала) сложилась сеть институтов,
вроде своего рода политической школы, где читали
лекции, или даже организации женщин, поддержи-
вающих движение, но жесткой дисциплины не
было, как не было настоящего исполнительного
органа. Газетой, а тем самым и движением, руково-
дила группа лиц; до первой мировой войны всеми
организационными вопросами занимался Вожуа, в
палате депутатов «Аксьон франсез» представлял
Леон Доде, он же был главным публицистом газе-
ты; Пюжо руководил «королевскими молодчика-
ми» (так у нас принято переводить «Camelots du
123
A. M. РУТКЕВИЧ
Roi»), молодыми распространителями газеты, кото-
рые в то же время были не прочь подраться, устро-
ить обструкцию какому-нибудь преподавателю в
Сорбонне, освистать и оскорбить политика из враж-
дебного лагеря. Более или менее единолично Мор-
рас стал руководить «Аксьон франсез» в 20-е годы,
но и тогда в принятии решений участвовали Доде,
Бэнвиль и еще несколько человек. Ничего похоже-
го на Fiihrerprinzip в «Аксьон франсез» не было, да
и не могло быть: формально у монархической орга-
низации вождем должен был бы являться претен-
дент на престол. Так как он куда больше любил
женщин, спорт и охоту в Африке, то широкие пол-
номочия были переданы Моррасу. В 30-е годы но-
вый претендент на престол вступит в конфликт с
Моррасом и монархическая организация лишится
связи с династией.
«Аксьон франсез» получало поддержку прежде
всего католической церкви и связанных с ней вы-
ходцев из дворянства и буржуазии. Они покупали
и читали газету, они голосовали за немногочислен-
ных депутатов «Аксьон франсез» в палате. Это ска-
зывалось на стиле, на том, что сегодня называют
«политической культурой» движения. Сопоставле-
ния «Аксьон франсез» с разного рода тоталитарны-
ми партиями всякий раз выявляют отличия, а тем,
кто желает доказать обратное (в частности, Ноль-
те), приходится буквально насиловать историчес-
кий материал. Единственное сходство заключается
в том, что у движения была небольшая группа мо-
лодых активистов, Camelots du Roi, которые прибе-
гали к насильственным действиям, провокациям.
Но полицейские отчеты в то самое время, когда к
подобным действиям «королевские молодчики*
124
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
прибегали чаще всего, т. е. в годы перед Первой ми-
ровой войной, показывают, что участников такого
рода акций на всю Францию было 180 человек, —
вряд ли это может дать убедительные доводы для
сопоставления с миллионами штурмовиков. К тому
же активисты «Аксьон франсез» никогда не прибе-
гали к террору, даже в ответ на убийства их сорат-
ников анархистами (в 20-е годы анархистами был
убит ближайший сотрудник Морраса и главный
финансист «Аксьон франсез» М. Плато). Словесные
оскорбления президента и депутатов все же никак
не назвать «террором». Пишущие о политическом
насилии «левые» чаще всего помнят о немногочис-
ленных выходках «королевских молодчиков», но
предпочитают умалчивать об атмосфере насилия,
создававшейся хоть бросавшими бомбы анархиста-
ми (ими был убит, среди прочих, президент Карно),
хоть ведомыми социалистами рабочими. Старомод-
ность организации, в которой преобладали выход-
цы из дворян и городских буржуа, хорошо видна и
по поведению вождей. Моррас несколько раз драл-
ся на дуэли, однажды был ранен (представим себе
Гитлера, вызванного кем-нибудь из оскорбленных
либералов на дуэль); во времена «Народного фрон-
та» Моррас провел год в тюрьме за свои статьи с уг-
розами по адресу членов кабинета, тогда как Гит-
лер сидел за попытку вооруженного путча. Несмот-
ря на желание вовлечь в движение рабочих и кре-
стьян, их в «Аксьон франсез» почти не было, зато
в 20-е годы в кругах «золотой молодежи» считалось
чуть ли не comme il faut разносить газету и участво-
вать в потасовках с левыми. Моррасу удавалось
привлекать и куда более серьезных молодых лю-
дей: членами «Аксьон франсез» побывали многие
125
A. M. РУТКЕВИЧ
литераторы и мыслители. Но чаще всего они вско-
ре отходили от движения: привлекая своей крити-
кой существующего политического режима, Мор-
рас затем отталкивал догматизмом. Ряд интеллек-
туалов — Бразиллак, Дрие де Рошель — шли на-
право, к фашизму, Маритен сменил ♦ интегральный
национализм» на «интегральный гуманизм». Соб-
ственно говоря, Моррас никогда не был настоящим
политическим вождем. Он был прекрасным поле-
мистом, и Жорес советовал своим соратникам:
«Главное, не вступайте с ним в дискуссию». Одна-
ко с массами он говорить не умел, и связано это не
только с его глухотой, а с тем, что Моррас — чело-
век идей, не понимающий, что вызывает эмоцио-
нальный отклик толпы. У него отсутствовала и та
интуиция крупных политиков, которые обладают
чутьем к выгодному моменту: «Вчера было рано,
завтра будет поздно...». Зимой 1934 года республи-
ка могла пасть, власть могла перейти в руки пра-
вых — Моррас вообще не участвует в миллионной
демонстрации в Париже, он завершает книгу. К то-
му же полковник Ла Рок его не устраивает, он не
является монархистом, он позволяет себе критичес-
ки высказываться об «Аксьон франсез». Если Мор-
рас и контролировал «Аксьон франсез», то лишь в
идеологическом отношении: несогласные с его док-
триной должны были покинуть движение. В том
числе и поэтому оно никогда не могло стать массо-
вой партией, которая не терпит жестких догмати-
ческих границ. Глава такой партии не станет раз-
рушать ее базис из-за своих интеллектуальных
предпочтений, тогда как личный конфликт Морра-
са с христианством привел к осуждению «Аксьон
франсез» папой Пием XI, к формальному запрету
126
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
католикам иметь дело с Моррасом, что привело к
резкому ослаблению движения24. Моррас был иде-
ологом, доктринером, а не прагматичным поли-
тиком.
Наиболее четко Моррас изложил свою доктрину
в поздней работе «Мои политические идеи (1937).
Основополагающий принцип Морраса, ставший ло-
зунгом «Аксьон франсез», формулируется коротко:
♦Сначала политика» (Politique d’abord). Это не оз-
начает того, что политика может подменять рели-
гию или эстетику, политика — средство, а не само-
цель. Чтобы добраться до конечного пункта, нуж-
но избрать наилучший путь, чтобы попасть в цель,
нужно брать в руки лук и стрелы. «Когда мы гово-
рим „сначала политика", то мы говорим тем самым:
политика первенствует в порядке времени, но не в
порядке достоинства»28. В «Политическом и крити-
ческом словаре» Моррас указывает на первенство
политики из-за нужды человека и общества в защи-
те. «Сначала политика» — это «принцип, который
во временном порядке предшествует всем осталь-
ным, а именно, это принцип защиты и охранения,
принцип обороны... Он самый человечный из всех,
поскольку человека нужно для начала защитить, а
уж затем им управлять»26. Но для того, чтобы при-
менять этот принцип, следует четко представлять
себе область и объект применения. Политической
практике должна предшествовать теория.
Уже исходный пункт этой теории — понимание
природы человека — содержит полемику с Просве-
щением и, прежде всего, с Руссо. Человек — поли-
тическое, общественное животное, он никогда не
бывает в одиночестве. Начинать поэтому нужно не
с Робинзона, а с семьи, с сотрудничества в работе.
127
A. M. РУТКЕВИЧ
В семье нет равенства, дети находятся в зависимо-
сти от взрослых; неравенство не есть продукт циви-
лизации, как думал Руссо; сама цивилизация, само
общество проистекают из неравенства людей. На-
чало обществу кладет родительский инстинкт, за-
щита слабого, а потому истоком общественной
организации оказывается неравенство слабых и
сильных. «Общество может склоняться к равен-
ству, но для биологии равенство встречается толь-
ко на кладбище»27. Род и племя, союз родственни-
ков, кланов столь же изначально противостоят дру-
гим — это врожденные характеристики человека.
Мир делится на «Мы» и «Они», патриотизм и даже
национализм укоренены в человеческой природе.
Это — основа общества. «Не говорите, что это мо-
жет привести к внешней войне; это избавляет нас
от гражданской войны, войны наиболее жесто-
кой»28.
Общество нуждается в порядке. «На всех уровнях
своего бытия оно слабеет, когда ослабевает порядок;
оно распадается, когда порядка нет»29. Порядок
рождается из авторитета, он направляется инстин-
ктом, в том числе и инстинктом масс — их стрем-
лением быть управляемыми, и хорошо управляемы-
ми. Моррас иногда ссылается в связи с этим на ос-
военных еще в юности Аристотеля и Фому Аквин-
ского. Целью государства является «благая жизнь»,
а она невозможна при безвластии. Аквинат предста-
вил монархию как идеальный политический строй,
тогда как «тиранией» для него, в отличие от Арис-
тотеля, оказались и аристократия, и демократия.
Даже инвективы Морраса против республики как
тирании восходят к Фоме: тирания не обязательно
предполагает власть одного человека, важно то, слу-
128
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
жит ли власть целому или корысти индивида, сосло-
вия, класса. Олигархия есть тирания группы бога-
тых, демократия — власть одного класса, навязы-
вающего свое господство всему народу. Именно это
ведет к беспорядку, к классовым конфликтам.
Французская республика для Морраса есть тирания
Денег, ряда групп («анти-Франции»), которые зах-
ватили власть над подавляющим большинством и
эксплуатируют его в своих корыстных целях. По-
этому он видит в республике не просто неудовлет-
ворительный режим, но всевластие хаоса, метафи-
зическое зло, а потому часто ссылается на суждения
аббата Лантеня о республике из романа Франса:
«Она нерушима, ибо она сама — разрушение. Она —
разъединенность, она — непостоянство, она — мно-
голикость, она — зло».
Три революционные идеи — это идеи свободы,
равенства и братства. Но свобода тут разрушитель-
на — законы перестают быть вечными, они делают-
ся «банальными эманациями произвола». В дей-
ствительности свободны в демократии только не-
многие богатые. Равенство тут таково, что низшие
и худшие получают дорогу; в экономике это озна-
чает, что не производители, а потребители стоят на
первом месте — ленивые, «паразиты бюрократии».
Братство предстает как идеал космополитического
режима, «филантропическогоража». Провозглаша-
ется мир между нациями, но революционные уст-
ремления при этом направлены против собственных
сограждан, их толкают к гражданской войне — не-
согласные «реакционеры» никак не относятся к
«братьям», с ними ведут настоящую войну. Фран-
ция заразила всем этим другие нации, поэтому
«французскими идеями» считают весь этот набор
129
A. M. РУТКЕВИЧ
фраз. В действительности же это никакие не
«идеи», но «анархия и варварство». «Священный
Союз Плебса» всех стран ссылается на Францию,
где уже был «триумф революционной сволочи» (а
потому Францию по всему миру недолюбливают
друзья порядка). Моррас иронически пишет о «Сво-
боде, Равенстве, Братстве», начертанных на стенах
министерств, школ, мэрий и даже церквей. Укра-
сить такими надписями камни не так уж сложно.
Но если бы повсюду налепили афиши с утвержде-
ниями, что каждый француз — миллионер, то раз-
ве они стали бы таковыми? Право на миллион есть
у каждого, то же самое можно сказать и о свободе.
(Как заметил Достоевский в «Зимних заметках о
летних впечатлениях» по тому же поводу: «Человек
без миллиона есть не тот, кто делает все что угод-
но, а тот, с которым делают все что угодно».) «Сво-
бода безумца называется безумием, свобода глуп-
ца — глупостью, свобода бандита — бандитизмом,
свобода предателя — предательством и т. д.»30.
В действительности же свобода редка. Она крайне
незначительна у дикаря, не было никакого «есте-
ственного состояния» с полной свободой и последу-
ющего ее отчуждения. «Свободы нет в начале, она
приходит под конец. Ее нет в корнях, но она появ-
ляется как цветы и плоды человеческой природы,
лучше сказать — человеческой добродетели. Мы
тем свободнее, чем мы лучше»31. Тот, кто говорит
«свобода», говорит тем самым «авторитет». Свобо-
да есть власть, могущество (т. е. потенция); тот, кто
ничего не может, тот и не свободен. Если за тобой
следуют другие, если ты наделен авторитетом, то
это реализация потенции. Свобода отца семей-
ства — его авторитет в семье, свобода вероисповеда-
130
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
ния связана с авторитетом исповедуемой религии.
То же самое можно сказать о свободах ассоциаций,
коммун, провинций: они связаны с их реальной
властью, с их силой, а не с декларациями прав. Бес-
сильное право остается чисто декларативным; пра-
ва вообще связаны с обязанностями, с долгом, с
привилегиями, с властью, с мощью. Отдалите чело-
века от семьи, от ремесла, от нации, скажите ему,
что он — король, что он — Бог, что он натворит в
результате? Моррас пишет об иллюзорности прав и
свобод в «либеральной догматике» Деклараций, вы-
ражающих лишь «подлинное безумие революцион-
ного индивидуализма, будь он политическим, соци-
альным или моральным» 32.
Без собственности человек обречен на смерть, она
представляет собой «естественную защиту челове-
ка». Владеть — значит располагать собой, значит
обладать силой сопротивления по отношению к дру-
гим, значит иметь возможность на них воздейство-
вать. Собственность должна передаваться по наслед-
ству — без этого нет традиции. Традиция мыслит-
ся как критичная (поскольку без мысли прошлое
мертво). Традиция — не инерция прошлого. Проти-
вопоставление разума и традиции бессмысленно —
такого рода оппозиции суть «космогонии малень-
ких детей», они напоминают противопоставления
масла и уксуса, сладкого и горького, жидкого и
твердого. Цивилизация есть «капитал, причем ка-
питал передаваемый», а это невозможно без разума.
«Капитализация и традиция — вот два неотдели-
мых от идеи цивилизации термина». Природа чело-
века не только материальна, но и моральна, она
формируется цивилизацией. Долг каждого перед
предками огромен. Чем богаче цивилизация, тем
131
A. M. РУТКЕВИЧ
более развит индивид, тем больше у него возможно-
стей, но тем больше его долг.
Не существует прогресса «вообще», есть «про-
грессы» в разных областях; нет автономного улуч-
шения человека, его ценностей. Человек в истории
практически не меняется, сумма счастья не увели-
чилась. Есть восходящие и нисходящие движения,
причем рост экономический и технический может
сопровождаться нравственным и эстетическим ос-
кудением. Идея единого Прогресса — результат ан-
тропоморфизма, словно время автоматически несет
с собой возвышение, словно человечество есть еди-
ный организм. Прогрессистская вера есть мистика,
а не «наука», хотя она часто узурпирует последнее
название. Прогрессистам, иронически замечает
Моррас, следовало бы поменьше задирать нос перед
людьми простой религиозной веры, поскольку сами
они ничем не отличаются.
Политика — именно наука, она отвергает такого
рода мистику, она изучает законы обществ. Эти за-
коны — не законы становления, динамики, но за-
коны статики. Нет закона эволюции человеческого
рода или западной цивилизации, по которым мож-
но предсказать будущее. Нет «Закона Истории», но
есть законы, устанавливающие связи между причи-
нами и следствиями. Невозможно предсказать бу-
дущее человеческого рода, но возможны точные
прогнозы (подобно тому, как небольшая тучка на
горизонте указывает на надвигающуюся бурю). За-
коны суть корреляции явлений; вместе с появлени-
ем одного фактора неизбежно появляется и другой.
«Если правит Число, то за ним последует власть
Денег; если явилась демократия, то обязательно
появится плутократия»33. Вместе с демократией не-
132
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
избежно появляется бюрократическая централиза-
ция (столь же неизбежно, как и то, что вода кипит
и испаряется при нагревании). Законы социальной
эволюции сомнительны, законы статики плодотвор-
ны, поскольку они выявляют константы. Конечно,
здесь нет чистоты естественнонаучного эксперимен-
та, имеется лишь исторический опыт. Однако связь
между фактами можно устанавливать, и они подле-
жат объяснению. Так, то, что демократия способ-
ствует централизации, объясняется тем, что демок-
ратия связана с голосованием на выборах, а голоса
можно получать только за счет обещаний голосую-
щим, за счет контроля над их мнениями, убежде-
ния, пропаганды и т. п. Чтобы не погибнуть, демок-
ратия должна потихоньку прибирать к рукам все те
свободы, которые ею же были громогласно провоз-
глашены.
«Постулатом позитивной науки является то, что
общества суть факты природы и необходимости», а
потому стоит избавиться от всяких сказок о «дого-
воре», «всеобщей воле», полученной в результате
слияния волеизъявлений самостоятельных субъек-
тов. Воле предшествует порядок вещей — климат,
среда, наличие удобных почв и полезных ископае-
мых и т. д. Поэтому Монтескье с его позитивным
описанием разных форм правления противопостав-
ляется Руссо и «Декларации прав человека и граж-
данина». Общественные законы не зависят от про-
извола людей, но отражают необходимость. Поли-
тическая наука идет за фактами, она признает, что
в истории все изменчиво: «Мы — не метафизики,
мы знаем, что потребности могут измениться»34. Но
при всей изменчивости человека в истории самое
важное остается тем же самым. Всегда нужно от
133
A. M. РУТКЕВИЧ
чего-то отказываться, что-то сохранять — критичес-
кий разум должен исследовать прошлое, отбирать
лучшее, этим он и отличается от ума революцион-
ного, желающего, как это поется в «Интернациона-
ле», «сделать из прошлого чистую доску» (Du passe
faisons table rase). Моррас называет это «програм-
мой амнезии».
Политическая наука выясняет, каковы условия
процветания обществ для их здоровья. Есть явле-
ния, ведущие к упадку, к болезни — этим верифи-
цируются принципы. Революция ведет к упадку,
демократия ведет к упадку — достаточно посмот-
реть на Афины V века до н. э. «Равенство нигде не
способно царствовать, но навязчивое желание ра-
венства, стремление к нему создают политический
дух, который диаметрально противоположен жиз-
ненным интересам страны: демократический дух
убивает военную дисциплину, тогда как народ нуж-
дается в армии; распространяя зависть, демократи-
ческий дух убивает гражданское согласие, сердеч-
ность, мир между частными лицами, в то время как
народ нуждается в согласии, мире и сердечности»35.
В развитом обществе индивиду нужны права, при-
чем сложная их система; но когда провозглашает-
ся равенство прав, то это просто ложь. Общество все-
гда предшествует человеку, человек всегда в той
или иной ассоциации.
♦Общая анархия XIX века» привела к индивиду-
ализму, к искажению самого понятия человеческо-
го «Я»; исходно человеческое «Я» — это «Мы», либо
у него вообще нет никакого смысла. Не индивиды,
но семьи являются простейшими элементами обще-
ства — они длятся не одно поколение, они требуют
условий для воспроизводства. Сфера нашего лично-
134
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
го вообще ничтожна — наши предки дали язык, ос-
новные установки, затем были родители, учителя,
книги, картины и т. д. Моррас против аналогий с
организмом, клетками которого являются индиви-
ды. Но речь идет и не о свободной ассоциации ин-
дивидов. «Мы не выбирали ни нашей крови, ни на-
шего отечества, ни нашего языка, ни нашей тради-
ции. Все это навязало нам то общество, в котором
мы родились»36. Мы либо принимаем это наследие,
либо против него бунтуем, но у нас нет выбора про-
шлого. Права идут от общества к ассоциации, от
нее — к семье, и только потом речь может идти о
правах индивида. Но род не должен гибнуть из-за
прихотей индивида. «Права человека» — звучат
они очень приятно, только изолированный индивид
никогда не может реализовывать записанные за ним
права. Индивидуализм совместим с этатизмом. Че-
ловек остается один на один с государством, кото-
рое желает быть единственным арбитром обще-
ственной и частной жизни, поэтому оно желает
иметь дело с разъединенными индивидами. Инди-
видуализм — вот религия «республики рантье».
Они не желают работать, предпочитают не иметь
детей, спекуляция — вот единственное занятие в
плутократии. Зато, расставшись с провинциями,
общинами, ассоциациями, индивид оказывается
один на один с Государством. Для счастья и защи-
ты каждого «нет ничего более важного, чем эти вто-
ричные и промежуточные общества, которые дают
гарантии семейному очагу, местная жизнь, профес-
сия»37. XX век кладет конец либеральной анархии
и иллюзорному индивидуализму, это — век проф-
союзов, корпораций, акционерных обществ, «в XX
веке они будут подобны тому, чем были соборы в XII
135
A. M. РУТКЕВИЧ
веке». Сильное государство нуждается в сильном
обществе, т. е. в свободных автономных ассоциаци-
ях. «Общий интерес» —не сумма индивидуальных;
их как раз следует вычесть, чтобы остался интерес
общий. Политика — это умение сочетать мощные
индивидуальные и групповые интересы с общим.
Его всегда отстаивают немногие, ибо немногие ради
него готовы идти на риск, жертвовать своими инте-
ресами или даже приносить себя в жертву.
Государство ведет свое происхождение от семьи
и в чем-то по-прежнему с ней сходно. Из поколения
в поколение рождаются французами и принадлежат
этой «семье». Разумеется, есть «приемные дети», но
они имеются только потому, что есть «семья». Об-
щество предшествует государству, поскольку семьи
составляют общины, коммуны, конфессиональные
и профессиональные ассоциации. Есть бесконечное
множество групп, объединяющих людей по интере-
сам — от интересов жизненно важных до прихотей.
Человек не мог бы выжить без таких объедине-
ний — гражданское общество у Морраса является и
первопричиной и конечной целью государства, ибо
государство есть просто орган, «функционер Обще-
ства». Первоначально государство регулировало
вовсе не дела индивидов, но отношения родов, кор-
пораций. Исключения составляли либо преступни-
ки, коих следовало карать, либо герои, коих нуж-
но было превозносить. Государство невелико — не-
большая группа чиновников, армия. « Что же до ос-
тального, то нормальное государство под своим
скипетром и под своим мечом дает возможность
жить и действовать множеству небольших спонтан-
но возникающих организаций, автономных коллек-
тивов, которые существовали до него и у которых
136
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
есть шанс его пережить, ибо они составляют истин-
ную бессмертную субстанцию нации»88. Цветущее
многообразие таких организаций, а вместе с тем и
человеческих типов, к ним принадлежащих, — со
своими особенностями, со своими добродетелями —
вот идеал Морраса. Raison d’Etat высится над ними,
как то немногое, что объединяет всех. Но там, где
присутствует партийная система, этот общий для
всех интерес исчезает, поскольку ищут выгоды себе
(и лишь прикрываются всеобщим интересом).
Партии разрывают государство, они выражают
даже не частные интересы групп, но чаще всего лич-
ные интересы политиканов.
Стремление к добродетели и к личному спасению
отлично от стремления к процветанию и благополу-
чию общества. Мораль и политика в этом смысле
различны. «Нет прямой связи между моральным
совершенством и совершенством политических
форм, поскольку последнее соотносится с объекта-
ми, которые чужды морали человека, вроде геогра-
фических или экономических условий территории,
на которой он проживает»89. Политические и воен-
ные успехи зависят от моральных качеств, однако,
«когда побеждает честный человек, то победоносна
не его честность, равно как при победе подлеца одер-
живает верх не его подлость». Талейран был пре-
дельно циничен, но как дипломат он не знал себе
равных — и тогда, когда он, по существу, толкнул
Наполеона к убийству герцога Энгиенского, и тог-
да, когда он помог возвращению Бурбонов. Иначе
говоря, делу Реставрации способствовал подлец по
самым низменным мотивам, но от этого оно не ут-
ратило характер общественного блага.
По существу, за пределами моральных оценок
137
A. M. РУТКЕВИЧ
для Морраса находится и война; такого рода оцен-
ки применимы к усилиям по установлению мира.
Война рождается из естественной игры жизненных
сил, она принадлежит «природе вещей», тогда как
мир требует ума и энергии. Мир — это шедевр внеш-
ней и внутренней политики. «Пацифисты игнори-
руют ту цену, которую приходится платить за мир;
они полагают мир чем-то данным, естественным,
простым, самопроизвольно рождающимся на нашей
планете. Но его следует создать. Это — продукт воли
и человеческого искусства»40. В «капусте» мира не
найти, его нужно упорно добиваться, он требует
жертв, ума, опыта наций. Его труднее сохранить,
чем завоевать. Мир для Морраса вообще предпочти-
тельнее войны, поскольку настоящий, стабильный
порядок дает именно мир. Главный противник для
него — не внешний неприятель, а тот, кто развязы-
вает гражданскую войну ради передела материаль-
ных благ, отравляет сознание рабочих сказками о
рае земном после такого передела, хотя рабочим-то
ничего от него не достанется. Моррас пишет о роли
иностранных держав, способствующих революции
у своих противников. Когда эта революция развя-
зана, то чужеземец приходит как желанный мирот-
ворец, кладущий конец гражданской войне и вся-
ким безобразиям. Как еще проще завоевать чужую
страну?
Моррас подвергает суровой критике конкуриру-
ющие политические доктрины — либерализм, соци-
ализм, анархизм. Либерализм с его политическим
видением мира уравнивает всех, а потому уничто-
жает ранги, статуты, привилегии цехов, провин-
ций, коммун. Сторонниками его естественным об-
разом делаются посредственности, завистники,
138
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
глупцы — а затем, в эпоху революции, и преступ-
ники. Анархисты (в отличие от социалистов и ли-
бералов) честны в своем стремлении разрушать: они
хотят все перестроить, но в случае успеха получи-
лось бы у них нечто примитивное, деградировавшее
(«разнести пакетбот, чтобы построить какую-то лод-
чонку»). На деле любая революция ведет не к упраз-
днению власти, но к усилению централизованного
административного насилия. Результатом либе-
ральных революций стала бюрократическая цент-
рализация, тогда как анархизм может привести
только к чудовищной деспотии. Социализм и ком-
мунизм представляют собой попытки решить те
проблемы, которые были поставлены либерализмом
и демократией. Но государственный социализм пе-
реносит в сферу труда все то худое, что возникло в
области политической в условиях демократии. Дви-
жение от политической демократии к «экономичес-
кой демократии», т. е. к уравниловке есть неизбеж-
ное движение. «Разведенный водой коммунизм на-
зывается социализмом. Разбавленный социализм
называется радикализмом, демократизмом, респуб-
ликанизмом»41. Политическое равенство, как это
показал еще Токвиль в «Демократии в Америке»,
ведет к равенству социальному, к претензиям плеб-
са на равенство потребления независимо от труда.
А из этого с неизбежностью следует то, что заявило
о себе уже в афинской демократии, — остракизм,
изгнание лучших, возлагание на богатых все новых
и новых обязанностей, коррупция, утрата стимулов
к труду и паразитизм черни, а затем обеднение и не-
избежное крушение при столкновении с более здо-
ровым противником.
Истинная сила в эпоху демократии — сила денег.
139
A. M. РУТКЕВИЧ
«Деньги ее избирают, ее создают, ее порождают».
Без денег как высшей силы, высшего арбитра де-
мократия просто свалилась бы в хаос. «Нет денег,
значит нет газет. Нет денег, нет и выборов. Нет де-
нег, нет общественного мнения. Деньги — вот роди-
тель, вот отец всякой демократической власти, всех
избранных властителей, всякой власти, находящей-
ся в зависимости от мнения»42. При всех криках о
свободах правят деньги, а сама власть продажна.
У капитала имеется масса полезных функций, но
его место — место слуги, а не господина. Там, где
царство количества захватывает все, там, где пра-
вят деньги, неизбежен путь к неразумию и преступ-
лениям. Деньги любят все — и люди, и города, и
режимы. Но есть режимы относительно от них не-
зависимые, и есть те, кто непосредственно находит-
ся на содержании. Тот или иной Государь может
быть коррумпированным, но его сменит другой.
В демократии же, даже если избран человек лично
добродетельный, ему не избавиться от зависимости
от плутократии. Она является истинным сувереном
в демократии. А так как мандат этого добродетель-
ного человека зависит от воли денег, то он начина-
ет их защищать — против всей нации.
Поэтому для преодоления власти денег нет иного
средства кроме наследственной власти. Наследник
может оказаться дурным, но демократия всегда дур-
на. «Беда не в самих выборах, но в избирательной
системе, распространившейся буквально на все»43.
Плох и имущественный ценз, результатом являет-
ся такая же некомпетентность, как и при общем из-
бирательном праве, да еще сама плутократия изби-
рает себе подобных. Проблема заключается не в чис-
ле голосующих, а в том, кого и по каким критери-
140
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
ям избирают. Ведь избирают потому, что нравится
форма носа, потому, что красивы обещания, пото-
му, что хочется поменьше работать, больше полу-
чать, — избирают того, кто щедр на обещания. Все
делаются паразитами, желающими жить за счет
раздачи государственных подачек («хлеба и зре-
лищ»). Защитники демократии — «чистые мисти-
ки», все у них держится на вере. Нет никакого «на-
родного суверенитета», поскольку плебс никогда им
не обладал и не обладает. Ссылки на «общественное
мнение» лживы, поскольку это мнение изменчиво,
им можно манипулировать. Моррас не против все-
общего избирательного права, он даже называет его
«консервативным». Но избирать нужно не парла-
мент, назначающий правительство, а местные орга-
ны самоуправления, ректоров университетов, про-
винциальные парламенты. Всеобщие выборы вооб-
ще являются растратой времени и средств; анархия
прикрыта словами из демократического лексикона
о «свободных выборах», хотя за ними стоит воля
олигархии (а иначе демократия бы вообще быстро
развалилась), ибо реальна при демократии именно
власть денежного мешка. «Равенство» есть лживый
лозунг при действительном господстве плутокра-
тии. Но вместе с тем республика есть централизо-
ванная власть чиновников, вмешательство их во все
провинциальные и корпоративные дела. Конечная
цель демократии — социализм, «шедевр централи-
зации и чиновничества» с раздутым государством,
с прорвой ненужных людей, которым подыскивают
теплые места в аппарате.
Экономика никогда не вызывала большого инте-
реса Морраса, и его суждения по поводу корпоратив-
ного государства были обрывочными. Он писал о
141
A. M. РУТКЕВИЧ
ложности либеральной доктрины, согласно которой
рынок есть самоорганизующаяся система. Эта док-
трина неизбежно ведет к экономическим кризисам,
финансовым скандалам, к хаосу. Функции государ-
ства не сводятся к жандармским, оно должно в из-
вестной степени регулировать экономику, защи-
щать население, проводить протекционистскую по-
литику. Классовое деление существует, но оно не
самое важное; скажем, деление на профессии ни-
чуть не менее значимо, чем принадлежность лавоч-
ника к «буржуазии», а инженера к «наемному тру-
ду». Злом является не существование пролетариа-
та как такового, равно как злом не является и на-
личие капитализма. Пролетариев необходимо
включить в общество, нужны профессиональные
организации, корпорации, нужно, чтобы они были
возвращены в лоно религии. Рабочий вопрос реша-
ется на пути корпоративного государства, т. е. воз-
врата к гильдиям и цехам. Проблема в том, что ра-
бочие выброшены из общества, это люди «без сосло-
вия». Синдикализм следует поддерживать, но в
рамках корпоративного государства.
Интерес к социализму начали проявлять еще
многие предшественники Морраса из консерватив-
ного лагеря. Даже прямо обвинявший социалистов
в «сатанизме» Доносо Кортес отмечал, что в сравне-
нии с убогостью либеральной доктрины социализм
содержит в себе «нечто гигантское и грандиозное»,
поскольку желает утвердить царство добра на Зем-
ле, не ограничиваясь посредственностью конститу-
ционалистов, избравших место между «тьмой и све-
том» и «думающих править без народа и без Бога»44.
Французские легитимисты еще в 1830-е годы иной
раз вступали в избирательные альянсы с тогдашни-
142
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
ми социалистами, а со времен Ле Пле и Латур дю
Пина консерваторы пытались решать «рабочий воп-
рос». В начале XX века Морраса интересовал фран-
цузский синдикализм, в рамках «Кружка Прудона»
происходили дискуссии с Сорелем. В те годы неко-
торые забастовки рабочих поддерживались «Аксьон
франсез». Но из дискуссий такого рода практически
ничего не вышло: рабочих ничуть не интересовала
монархическая идея, а корпоративное государство
со средневековыми цехами и гильдиями явно не
подходило для тех, кто желал уменьшения 12-часо-
вого рабочего дня. После Первой мировой войны
всякие разговоры о социализме в «Аксьон франсез»
прекратились, а те, кто по-прежнему желал вос-
пользоваться рабочим движением для «правого
дела», порвали с Моррасом и стали образовывать
фашистские партии. Первым раскольником был
Жорж Валуа, который прямо ссылался на успеш-
ный опыт Муссолини и даже сформулировал про-
грамму посредством чуть ли не химической форму-
лы: «Национализм + социализм — фашизм». Но фа-
шистами были люди уже совсем иного склада ума,
они принадлежали к другому поколению. Для Мор-
раса социализм плох, пока он выступает как интер-
национализм и пацифизм на манер Жореса, он хо-
рош, когда стремится позитивно решать «рабочий
вопрос» на пути синдикализма. То, что профсоюзы
являются консервативной силой, далекой от всяких
революционных устремлений, хорошо понимали не
только революционеры, вроде Ленина, который осо-
бенно негодовал по поводу «рабочей аристократии».
Сошлюсь хотя бы на мнение несомненного либерала
Р. Арона, одного из наиболее тонких политических
мыслителей XX века, который писал: «Фундамен-
143
A. M. РУТКЕВИЧ
тальной консервативной силой развитых индустри-
альных обществ являются профсоюзы рабочих»46.
Революции сегодня невозможны (или, по крайней
мере, маловероятны) именно из-за сугубого консер-
ватизма профсоюзов, желающий постепенного
улучшения благосостояния, знающих, что всякие
революционные потрясения ведут к разрушению
средств производства, к разладке системы, которая
обеспечивает высокий уровень жизни квалифици-
рованных рабочих. Франция представляет собой
исключение, поскольку в ней лишь 20 процентов
организованных рабочих, в основном, в прокомму-
нистических профсоюзах, тогда как в других стра-
нах Европы (ФРГ, Скандинавия) профсоюзы —
главная антиреволюционная сила. Этим пытались
воспользоваться французские фашисты, причем
активнее всего не выходцы из «Аксьон Франсез», а
покинувший ЦК французской компартии Дорио.
Моррас создавал свою доктрину в ту эпоху, когда
социализм обладал «человеческим лицом»; кроме
того, марксизм во Франции долгое время не получал
широкого распространения, с ним соперничали
куда более «либертарные» доктрины. Фашизм был
реакцией на совсем другую эпоху, когда реальной
угрозой стала «диктатура пролетариата». Моррас
считал коммунистов какими-то анархистами с «не-
мецкими идеями», тогда как более проницательные
раскольники увидели, что в эпоху масс ответом на
коммунизм может быть только фашизм.
Никогда идеи Морраса не искажались исследова-
телями — и прежде всего Нольте — так сильно, как
при разборе его национализма. Разумеется, сегод-
ня ни один консерватор или даже «новый правый»
не станет говорить языком начала XX века. «Поли-
144
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
тической корректности» тогда не существовало, и
такой «прогрессист», как Клемансо, вполне мог от-
кровенно порадоваться голоду в Германии после
Первой мировой войны и добавить, что в Германии
вообще имеется «лишних 20 миллионов», и непло-
хо было бы этим миллионам уйти в небытие. Мор-
рас говорил о «богине Франции», свое учение он на-
зывал «философией французского национализма».
Но националистами во Франции были и республи-
канцы, более того, сам национализм не был чем-то
старорежимным — культ нации и шовинизм пред-
ставляют собой наследие революции. Конечно, в
рамках монархической идеологии издавна шло дви-
жение от личной верности династии к представле-
нию о национальном интересе. Уже так называемые
«политики» времен религиозных войн XVI века го-
ворили о том, что конфликт католиков и протестан-
тов, переплетающийся с династическими притяза-
ниями, ослабляет Францию в борьбе с Испанией;
Ришелье служил королю, но он заложил основы той
политики, которая определяется словосочетанием
«Raison d’Etat». Поэтому кочующее из книги в кни-
гу суждение, что Моррас и Баррес позаимствовали
национализм у левых и сделали его политической
программой правых, просто неверно. Одним из «се-
мейств» французских правых (выражение выдаю-
щегося французского историка Р. Ремона) было се-
мейство бонапартистов, а империя хоть Бонапарта,
хоть Наполеона III получала легитимацию почти ис-
ключительно через отсылки к «нации» и «нацио-
нальной славе». Морраса вообще считают в этом от-
ношении «новатором» только те, кто видит исклю-
чительно французский контекст, но игнорирует то,
что во второй половине XIX века происходила «на-
145
A. M. РУТКЕВИЧ
ционализация» европейских монархий — Алек-
сандр III и Вильгельм II были современниками Мор-
раса, и он сделал в условиях республики то, что ес-
тественным образом происходило в странах с монар-
хическими режимами, — соединил роялизм с
национальной идеей. Националистами были и Сто-
лыпин, и Вебер, и Струве; в сравнении с организа-
циями немецких «национал-либералов», вроде
«Alldeutsches Verband» или «Kolonialgesellschaft»,
руководимое Моррасом «Action francaise» вообще
не имело программы внешней экспансии (если не
считать общий для всех французских партий того
времени реваншизм в отношении Эльзаса и Лота-
рингии). В других странах соединение национализ-
ма с монархизмом вело к пангерманизму или пан-
славизму, francisme Морраса не притязал на какую
бы то ни было всеобщность. Арндт назвал немца
«Allermensch», Достоевский применил то же слово
«всечеловек» к русскому, у Морраса француз — из-
бранный представитель Цивилизации. Но в ту эпо-
ху и демократ Мадзини писал, что итальянский на-
род является «душой мира» и «словом Бога посре-
ди наций». Моррас был не большим и не меньшим
националистом, чем Фихте или Трейчке, только на-
ционализм у него не имеет никаких амбициозных
внешнеполитических планов, не ведает о какой бы
то ни было универсальной «идее», которой нужно
«научить» человечество. С точки зрения Морраса,
проекты превратить два миллиарда землян в рабов
у семидесяти миллионов представителей «расы гос-
под» были чудовищной наглостью варваров.
Французский национализм он отличал прежде
всего от немецкого, который желал навязать дру-
гим собственную ограниченность46. «Классический
146
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
французский дух» предполагает обогащение за счет
включения чужого, за счет адаптации, он сам есть
продолжение великой Цивилизации, которую со-
здали не сами французы, но получили от греков.
Родиться французом — великое преимущество,
«священная привилегия», поскольку это значит
родиться наследником огромного капитала среди-
земноморской цивилизации. Тем не менее, речь
идет о национализме, «патриотическом эгоизме»: в
мире есть тибетцы и китайцы, которыми мы восхи-
щаемся, но они далеки от нас, нам до них, по боль-
шому счету, нет никакого дела, и от них нет ника-
кой пользы, а вот от членов собственной нации —
прямая выгода. «Французы нам друзья, поскольку
они — французы, и они не являются таковыми, по-
скольку мы их избрали себе в друзья»47. Нация не
является каким-то божеством, «но нация занимает
высшую точку в иерархии политических идей. Из
всех реальностей она просто является самой силь-
ной». Перед этой реальностью должны отступать
все споры, затухать все конфликты. Нации предше-
ствуют классам. Национальность не определяется
расой, но она не является и результатом свободного
выбора. «Между дикой Природой в собственном
смысле слова и природой искусственной (скажем,
юридической или какой-то еще), проистекающей
более или менее из воли, из произвола человека,
находится промежуточная природа, которую мож-
но было бы назвать второй природой, — Общество.
Социальная жизнь составляет существенную часть
человеческой природы, человек просто не мог бы без
нее существовать. Национальность представляет
собой модус этого естественного состояния челове-
ка. Можно назвать ее социальным фактом»48. Чело-
147
A. M. РУТКЕВИЧ
век всегда и неизбежно принадлежит племени или
нации, которые обладают своими обычаями, нрава-
ми, законами, манерами мыслить и чувствовать.
Все это формирует нас вплоть до физического обли-
ка. Подобно тому, как эллин защищал стены свое-
го полиса, современный француз обязан защищать
то отечество, которое дало ему буквально все — от
прекрасной кухни до великих творений литерату-
ры и науки.
Республика безродна, она игнорирует нацио-
нальные чувства, она проповедует космополитизм
«прав человека». Моррас не отрицает того, что су-
ществует республиканский патриотизм и даже шо-
винизм, но он считает его непоследовательным. «По
существу, роялизм отвечает всем различным требо-
ваниям национализма: вот почему он получил имя
интегрального национализма**0. Монархи — это
отцы нации, монархия — своего рода семья, где есть
отец, тогда как республика лишена родительского
авторитета. Легитимная королевская власть совсем
не деспотична. Идеал Морраса — не конституцион-
ная монархия, но «традиционная, наследственная,
антипарламентская, децентрализованная монар-
хия». Она не менее, а более представительна, чем
конституционная — через корпорации, провинци-
альные собрания. В республике нет никаких добро-
детелей, которые приписал ей Монтескье: «Эта рес-
публиканская добродетель существовала лишь в
мечтаниях некоторого числа идеологических докт-
ринеров»50. В истории бывали удачные опыты ари-
стократических республик (Рим, Карфаген, Вене-
ция), но они редки, поскольку требуют особых ус-
ловий, да и неустойчивы, могут быстро перейти к
другому, куда худшему, режиму, как это произош-
148
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
ло в Афинах в V веке до н. э. Аристократия сама по
себе дурна, она предполагает борьбу кланов, клас-
совую ненависть. Не годится и рожденная револю-
цией империя: она не национальна, она слишком
связана с популистской демократией. «Франция не
создана для того, чтобы жить в виде демократии. Ни
Франция, ни какая-либо другая страна... Демокра-
тия есть политическая болезнь. От нее либо избав-
ляются, либо от нее умирают — жить в демократии
нельзя»61. В действительности не существует ни од-
ной демократии, ибо Англия — совсем не демокра-
тия, но аристократия, а в США и во Франции пра-
вит плутократия.
Недостатком республиканского режима для Мор-
раса является отсутствие суверена, поскольку при-
рожденное и неотчуждаемое право верховной влас-
ти может быть только у монарха. Республиканцы
были ничуть не меньшими националистами, они
перенесли идею суверенитета с короля на нацию,
отождествили государство с нацией. Наследник Бо-
дена, Моррас ведет непрестанный спор с Руссо, но в
понимании национального суверенитета они явля-
ются единомышленниками. Нация является Леви-
афаном, «Смертным Богом» Гоббса, она сталкива-
ется с другими нациями, ведет «борьбу за существо-
вание». Моррас крайне негативно относился к лю-
бым союзническим обязательствам, поскольку они
умаляют «богиню Францию», лишают нацию абсо-
лютного суверенитета. Космополитичный финансо-
вый капитал вызывает негодование прежде всего
потому, что он может «служить кому угодно».
Вся политическая деятельность Морраса опреде-
ляется таким пониманием суверенитета: «друзей»
у Франции в мире нет, а потому нужно вооружать-
149
A. M. РУТКЕВИЧ
ся и готовиться к войне, которой можно избежать
лишь в том случае, если потенциальный агрессор
увидит, что ему способна противостоять сила. Дви-
жение «Аксьон франсез» сыграло немалую роль в
подготовке Франции к Первой мировой войне и во
время войны. От противостояния республике оно
переходит к ее поддержке уже в последние предво-
енные годы, когда на место радикалов к власти
вновь приходят консервативные республиканцы во
главе с Пуанкаре и Барту и начинают укреплять
армию. Во время войны почти все члены «Аксьон
франсез» добровольцами идут на фронт, а Моррас
готов примириться даже с таким врагом, как Кле-
мансо, который немало сделал для победы (в том
числе подавил бунты в армии и посадил как « шпи-
онов» иных из своих прежних политических сорат-
ников). После войны Моррас пользуется огромным
авторитетом, он поддерживает правительство Пуан-
каре, который время от времени приглашает Мор-
раса для консультаций. Собственно говоря, «Аксь-
он франсез» в это время уже не является оппозици-
онной партией, ее депутаты в парламенте отличают-
ся от консерваторов лишь склонностью к скандалам
и поискам «врагов» (этим прославился Леон Доде).
Но с момента конфликта с папским престолом дви-
жение утрачивает свое влияние, становится все бо-
лее похожим на секту, а конфликт с республикой
становится непримиримым в эпоху «Народного
фронта».
Крушение Морраса как политика в годы оккупа-
ции неразрывно связано с его триумфом в годы Пер-
вой мировой войны и сразу после нее. Моррас не из-
менился, он был тем же «интегральным национали-
стом», ставящим превыше всего абсолютный суве-
150
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
ренитет Франции. Его пропагандистская деятель-
ность в начале века поспособствовала победе Фран-
ции в войне 1914—1918 годов, хотя и в ней Фран-
ция никак не смогла бы победить без более могуще-
ственных союзников. Но Вторая мировая война уже
мало чем напоминала войны абсолютных монархий,
мир поделился на «блоки». Моррас мог сколько
угодно доказывать на суде, что считал необходимым
восстановление французской мощи, ее собственной
армии (что и обещал Петэн), тогда как схватка Гер-
мании, англосаксов и СССР не имеет никакого от-
ношения к национальному интересу французов. Эта
позиция помогала только нацистской Германии,
что хорошо понимали Лаваль и прочие коллабора-
ционисты. Как говорил Лаваль, возможны лишь
две позиции, «моя и Де Голля, и не будь я Лавалем,
то стал бы Де Голлем». Начавшаяся после Вестфаль-
ского договора эпоха «концерта» европейских дер-
жав кончилась, выбор нужно было делать между
либеральной демократией, фашизмом и коммуниз-
мом, а все они требовали отказа от прежней нацио-
нальной исключительности. Моррас равно ненави-
дел все эти идеологии — национал-социализм для
него был ничем не лучше коммунизма или демок-
ратии, поскольку для «интегрального национали-
ста» все они представляют собой лишь демагогиче-
ское прикрытие английского, немецкого, советско-
го национального интереса. Сам язык новой эпохи
был ему непонятен.
Триумф Морраса в каком-то смысле подготовил
его крушение. Если бы Франция проиграла Первую
мировую войну, она могла бы вернуться к монархии
(хотя нельзя было бы исключить победу и более ра-
дикальных сил). В период между двумя мировыми
151
A. M. РУТКЕВИЧ
войнами почти вся Европа находилась во власти то-
талитарных и авторитарных режимов, тогда как в
победившей Франции сохранилась демократиче-
ская республика. Продолжение борьбы с ней толк-
нуло Морраса к тому, что в Петэне он увидел «спа-
сителя нации». Если на конец XIX века в аграрно-
индустриальной стране до половины населения
могло поддержать восстановление монархии и уста-
новление авторитарного «закона и порядка», то в
30-е годы XX века обнаружилось, что подавляющее
большинство французов не желают для себя и сво-
их детей подобного будущего. Влияние Морраса ос-
тается на крайне правом фланге, который способен,
как показывают последние выборы, мобилизовать
голоса пятой части населения, но тут все его насле-
дие сводится к неприязни к «метекам», к лозунгу:
«Франция для французов». Национальную идею с
республиканской удалось органически соединить
Де Голлю, Жанна д’Арк и республиканская «Мари-
анна» более не противостоят друг другу в сознании
французов.
Доктрина Морраса не стала во Франции руковод-
ством к действию для политиков: даже вишистский
режим мало чем был ей обязан. Реальным было вли-
яние за Пиренеями: в Португалии Салазар был по-
клонником и единомышленником Морраса, он осу-
ществил многое из того, что предлагалось идеоло-
гом «Аксьон франсез», хотя не стал восстанавли-
вать монархию. Это сделал Франко в Испании,
который также почитал Морраса, но именно после-
дний из семейства Бурбонов помог впоследствии
избавиться от наследия авторитарной диктатуры.
Доктрина Морраса представляет собой консерватив-
ную утопию, сопоставимую с такого же рода утопи-
152
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
ческими прожектами (вроде «народной монархии»
Солоневича). Она имела какой-то смысл в то время,
когда республиканскую Францию окружали монар-
хии, но вместе с их падением в итоге развязанной
ими самими мировой войны она стала достоянием
истории.
ПРИМЕЧАНИЯ
1.	Расовая теория в то время еще могла считаться научной,
к ней прибегали и те, кто никак не был «расистом». Автор мо-
нументальной книги «Империя царей и русские» А. Леруа-Бо-
лье, обосновывает в то время союз с Россией детальным подсче-
том того, что в крови русских арийское наследство преоблада-
ет над финским; А. Фу лье, который сам не чуждался расового
детерминизма, в предисловии к своему труду о психологии
французского народа писал: «Под влиянием политических пре-
дубеждений, сначала в Германии, а потом во Франции, вопрос
о национальностях смешивается с вопросом о расах. Отсюда
получается своего рода исторический фатализм, отождест-
вляющий развитие данного народа с развитием зоологическо-
го вида и заменяющий социологию антропологией. Писатели,
превращающие таким образом войны между обществами в ра-
совые войны, думают найти в этом научное оправдание права
сильного в среде зоологического вида Ното. Некоторые антро-
пологи, как бы находя недостаточной „борьбу за существова-
ние** между человеком и животными, между различными че-
ловеческими расами, между белыми и черными или желтыми,
изобрели еще борьбу за существование между белокурыми и
смуглыми народами, между длинноголовыми и широкоголовы-
ми, между истинными „арийцами** (скандинавами или герман-
цами) и „кельто-славянами**. Это — новая форма пангерманиз-
ма. Даже цвет волос становится знаменем и объединяющим
символом: горе смуглолицым! Войны, происходившие до сих
пор, оказываются простой забавой по сравнению с грандиозной
борьбой, подготовляющейся для будущих веков: „Люди будут
истреблять друг друга миллионами, — говорит один антропо-
лог, — из-за одной или двух сотых разницы в черепном пока-
зателе** ».
153
A. M. РУТКЕВИЧ
2.	Стоит сказать, что при всех политических расхождени-
ях — Камю был левым и ненавидел «Аксьон франсез» — в об-
ласти эстетической его позиции близки Моррасу. Более того,
оценки античности, христианства, романтизма и «немецкой
идеологии» у Камю настолько сходны, что встает вопрос о воз-
можном влиянии.
3.	Они познакомились в 1892 году и были близкими друзья-
ми, виделись 1—2 раза в неделю. Быть может, рассуждения аб-
бата Лантеня о республике в первом романе «Современной ис-
тории» передают аргументы Морраса. В «Будущем интеллиген-
ции» он дважды ссылается на «Современную историю», хотя
к тому времени он уже расстался с Франсом в силу политичес-
ких разногласий. Начав «Современную историю» с саркасти-
ческого описания управляемой масонами продажной республи-
ки, Франс в двух последних романах высмеял французских
роялистов и националистов, недвусмысленно заявил о своей
позиции в пользу Дрейфуса, да еще стал симпатизировать со-
циалистам и пацифистам. Хотя после Первой мировой войны
Франс примкнул даже к коммунистам, это не изменило высо-
ких оценок его Моррасом как художника. Стоит сказать, что
он вообще не путал искусство и политику. Когда один из уче-
ников и соратников по «Аксьон франсез» стал упрекать Мор-
раса за то. что тот неизменно суров в оценке Людовика XVI и
снисходителен к Вольтеру, этой «фернейской мумии», Моррас
отвечал, что Вольтер, при всем своем просветительстве и издев-
ках над Орлеанской Девой, был неплохим французским писа-
телем и поэтом, причем «классицистом» и противником Руссо.
4.	При близких Ницше суждениях в этом произведении со-
всем не обязательно искать какое-то влияние — идеи «носились
в воздухе». Любопытно то, что в «Общественном договоре»
столь ненавидимый Моррасом автор писал практически то же
самое: «Христианство проповедует лишь рабство и зависи-
мость. Его дух слишком благоприятен для тирании, чтобы она
постоянно этим не пользовалась. Истинные христиане созданы,
чтобы быть рабами...» (Ж.-Ж. Руссо. Об общественном догово-
ре. М., 1998, с. 319).
5.	Ch. Maurras. Oeuvres Capitales. T. 2, p. 55.
6.	Ch. Maurras. Dictateur et Roi. Manuel de 1’Enquete sur la
Monarchic. P., 1928, p. 392.
7.	Ch. Maurras. Oeuvres Capitales. T. 2. P.: Flammarion, 1954,
p. 188.
8.	Ibid., p. 165.
154
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
9.	Ibid., р. 74.
10.	Моррас неоднократно обращался к социологии Конта, он
написал о нем небольшую книгу. Помимо собственно позити-
вистской программы Конта его привлекала критика револю-
ции, защита порядка и дисциплины. Нужна новая организа-
ция общества, и найти ее нужно научным путем «свободного
исследования». В приложении к другой работе («Женский ро-
мантизм. Аллегория беспорядочного чувства») Моррас приво-
дит ряд цитат из трудов Конта по поводу революции. Скажем,
про «революционное состояние» он писал так: «Если револю-
ционное состояние заключается у его практиков в том, что все
желают командовать, и никто не желает подчиняться, то у те-
оретиков оно принимает не менее гибельную и более универ-
сальную форму: всякий желает учить, и никто не желает слу-
шать». В письме генералу Бонне Конт писал: «На протяжении
тех тридцати лет, что я держу в руках философское перо, я все-
гда считал народный суверенитет навязчивой мистификацией,
а равенство — подлой ложью». Иными словами, Конт был при-
влекателен для Морраса не только как эмпирик-позитивист, но
и как политический единомышленник.
11.	Oeuvres Capitales. Т. 2: Essais politiques. Р.: Flammarion,
1954, р. 33.
12.	Ibid., р. 89.
13.	Ibid., р. 90.
14	Стоит напомнить, что неизменно порицаемый Руссо все
же не был большим поклонником демократии, полагая, что эта
форма правления возможна лишь в незначительных по своим
размерам государствах, да еще писал: «Прибавим, что нет
Правления, столь подверженного гражданским войнам и внут-
ренним волнениям, как демократическое или народное... Если
бы существовал народ, состоящий из богов, то он управлял бы
собою демократически. Но Правление столь совершенное не
подходит людям» (Ж.-Ж. Руссо. Об общественном договоре. М.,
1998, с. 256.
15.	Ch. Maurras. Mes idees politiques. 1937, p. 82.
16.	Ibid., p. 84.
17.	Ch. Maurras. Oeuvres Capitales. T. 2, p. 214.
18.	Ibid., p. 233.
19.	Ibid., p. 37.
20.	Ibid., p. 42.
21.	Ibid., p. 48.
22.	Ibid., p. 52.
155
A. M. РУТКЕВИЧ
23.	О. Шпенглер. Закат Европы. Т. 2. М., 1998, с. 538.
24.	Для сравнения можно вспомнить о том, что не жаловав-
ший христианство Гитлер изгнал из НСДАП антихристианско-
го публициста Динтера, который мешал получать на выборах
голоса католиков и протестантов.
25.	Ch. Maurras. Mes iddes politiques, p. 95.
26.	Dictionnaire politique et critique. Cahiers Charles Maurras.
P., t. 4, p. 26.
27.	Ch. Maurras. Mes iddes politiques, p. 95.
28.	Ibid., p. 18.
29.	Ibid., p. 36.
30.	Ibid., p. 50.
31.	Ibid., p. 50.
32.	Ibid., p. 51.
33.	Ibid., p. 104.
34.	Ibid., p. 109.
35.	Ibid., p. 155.
36.	Ibid., p. 118.
37.	Ibid., p. 120.
38.	Ibid., p. 122.
39.	Ibid., p. 127.
40.	Ibid., p. 142—143.
41.	Ibid., p. 216.
42.	Ibid., p. 161.
43.	Ibid., p. 164.
44.	J. Donoso Cortes. Ensayo sobre el Catolicismo, el Liberalis-
шо у el Socialismo considerados en sus principios fundamentals.
Madrid, 1949, p. 125.
45.	R. Aron. La revolution introuvable, P.: Fayard, 1968, p. 38.
46.	Для понимания идей Морраса иногда нужно обращать-
ся к сочинениям его последователей. Моррас был человеком 19
столетия, его монархизм вообще восходил к наследию легити-
мистов времен Реставрации. Как ати идеи воспринимались
теми, кто родился через полвека? В качестве примера я возьму
книгу молодого Тьерри Молнье (в 60-е годы он станет членом
Французской Академии) «Кризис в человеке». Книга написа-
на в 1932 году, во время мирового экономического кризиса, ис-
токи которого Молнье видит в утрате традиционных духовных
ценностей. В ней Молнье специально подчеркивает отличия
французского национализма от немецкого. Французский наци-
онализм исходно не агрессивен, он пробуждается лишь тогда,
когда есть опасность национальному бытию. Француз слит со
156
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА Ш. МОРРАСА
своей традицией, со своим стилем жизни, который он наивно
считает наилучшим из возможных. Он никому ничего не на-
вязывает, не выставляет напоказ. Основу французского наци-
онализма составляют «почва, чувствительность, цивилиза-
ция», тогда как государство для француза никак не подменяет
нацию — это лишь полезный аппарат. У немцев отсутствует это
органическое слияние, а потому национализм у них этатист-
ский, милитаристский, требующий постоянного подтвержде-
ния на массовых сборищах, участия в митингах и маршах.
В Германии процветает коллективистская идеология, тогда как
французы — прирожденные индивидуалисты, которые объеди-
няются лишь при наличии угрозы. Поэтому национализм «Ак-
сьон франсез» ограничивается защитой, тогда как в Германии
коллективизм способен привести к опасному соединению соци-
ализма с империализмом, и тогда можно опасаться за судьбы
Европы — эти слова из предисловия, написанные в 1932 году,
можно считать пророческими. Стоит отметить, что Молнье,
вслед за Бэнвилем, считал отчасти ответственным за немецкий
национализм Версальский договор, а именно, 231 его статью,
которая возлагала ответственность за Первую мировую войну
исключительно на немцев. «Демократическое лицемерие соче-
талось браком с лицемерием пуританским» (с. 102), а потому
проигравшая сторона должна не только платить репарации, но
еще и «замаливать грехи», которые были общими.
47.	Ch. Maurras. Меа idees politiques, р. 262.
48.	Ibid., р. 261.
49.	Ibid., р. 279.
50.	Ibid., р. 294.
51.	Ibid., р. 266.
Шарль Моррас
БУДУЩЕЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
Перевод с франц. А. М. Руткевич
Оформление обложки А. Кулагин
Оригинал-макет А. В. Иванченко
Корректор М. А. Костина
Издательская группа «Праксис»
ИД № 02945 от 03.10.2000
Подписано в печать 18.06.2003. Формат 84x108/32
Бумага офсетная № 1. Печать офсетная. Усл. печ. л. 8,4
Тираж 1000 экз. Заказ 2405.
ООО «Издательская и консаюлтинговая группа „ПРАКСИС
127486, Москва, Коровинское шоссе, д. 9, корп. 2
http://www.praxis-online.ruhttp://www.politizdat.ru
e-mail: praxis@hotbox.ru
Отпечатано в ФГУП «Производственно-издательский
комбинат ВИНИТИ»
140010, Люберцы, Московской обл.,
Октябрьский проспект, 403,
тел. 554-2186