НИКОЛАЙ ѲЕДОРОВЪ
ВЕЧЕРЪ
.. въ 2217 ГОДУ
СЪ ПОСЛѢСЛОВІЕМЪ

НИКОЛАИ ѲЕДОРОВЪ
ВЕЧЕРЪ
.. въ 2217 ГОДУ
СЪ ПОСЛѢСЛОВІЕМЪ
С.-ПЕТЕРБУРГЪ
Типо-Литогр. „Герольдъ", Вознес. пр. 3
1906

I.
Былъ четвертый часъ. Матовыя чечевицы
засіяли на улицахъ, борясь съ разноцвѣтными ог-
нями безчисленныхъ оконъ; а вверху еще умиралъ
яркій зимній день, и его лучи золотили и румя-
нили покрытыя морозными цвѣтами стекла город-
ской крыши. Казалось, тамъ, надъ головами, въ
темной паутинѣ алюминьевой сѣти загорались
милліоны драгоцѣнныхъ камней, то горячихъ, какъ
рубинъ, то яркихъ и острыхъ, какъ изумруды, то
тусклыхъ и лѣнивыхъ, какъ аметисты ...
Многіе изъ стоявшихъ на самодвижкѣ поды-
мали глаза вверхъ, и тогда листья пальмъ и маг-
нолій, росшихъ вдоль Невскаго, казались черными,
какъ куски чернаго бархата въ морѣ умирающаго
блеска.
Искры свѣта въ стеклахъ затрепетали и за-
искрились. Заунывный звонокъ отбилъ три жа-
лобныхъ и нѣжныхъ удара. Шумя, опустился надъ
угломъ Литейнаго воздушникъ, и черезъ двѣ ми-
нуты внизъ по лѣстницамъ и изъ подъемныхъ
машинъ потекла пестрая толпа пріѣзжихъ, напол-
няя вплотную самодвижки. Нижнія части домовъ
1
3
не были видны и казалось, что подъ ними плыла
густая и темная рѣка, и, какъ шумъ рѣки, зву-
чали тысячи голосовъ, наполняя все пространство
улицы и подымаясь мягкими взмахами подъ самую
крышу и замирая тамъ въ темныхъ извивахъ алю-
миньевой сѣти и тускнѣющемъ блескѣ послѣднихъ
лучей зари...
Еще молодая, но уже утратившая юношескую
свѣжесть, дѣвушка, стоявшая на второй площадкѣ
самодвижки, закусила бѣлыми ровными зубами
пухлую нижнюю губку, сдвинула тонкія и густыя
брови и задумалась. Какая-то дымка легла на ея
лицо и затуманила ея синіе глаза. Она не замѣ-
тила, какъ пересѣкла Литейный, Троицкую, паркъ
на Фонтанкѣ, не замѣтила, какъ кругомъ нея всѣ
повернули головы къ свѣжему бюллетеню, заго-
рѣвшемуся красными буквами надъ толпой, и за-
говорили объ изверженіи въ Гренландіи, которое
все разросталось, несмотря на напряженную борьбу
съ нимъ.
— Ужасно, какъ человѣчество еще слабо...—
проговорилъ высокій плечистый юноша около дѣ-
вушки.
— Но это изверженіе, положительно, выхо-
дитъ изъ ряда вонъ.
Что-то, вообще, творится неладное кру-
гомъ,—проворчалъ плотно сложенный тысяцкій,
закуривая длинную папиросу.
И красноватый свѣтъ огнива ярко выдѣлилъ
его крупный съ горбинкой носъ, сжатыя губы и
выпуклые глаза.
— Вы думаете?—спросила его женщина съ
повязкой врача.
—  Что-жъ тутъ думать?... Надо прислушаться,
и вы услышите гулъ приближающагося изверже-
4
нія, только не такого, какъ въ Гренландіи,- -а по-
страшнѣе . ..
И, словно въ отвѣтъ на эти слова, сказанныя
тяжелымъ и увѣреннымъ, какъ пророчество, голо-
сомъ, всѣ смолкли, и гдѣ-то тамъ, въ глубинѣ
земли, подъ ихъ ногами, что-то загудѣло и, какъ
могучій вздохъ огромной каменной груди, медленно
проплыло и затихло...
— Это грузовикъ,—сказала женщина, какъ
бы спѣша подыскать объясненіе.
— Не все такъ просто объясняется,—бросилъ
тысяцкій и перешелъ на площадку, чтобы под-
няться на поперечную самодвижку.
Дѣвушка достигла уже Екатерининской улицы
и тутъ только замѣтила, что давно миновала свой
поворотъ; но ей не хотѣлось возвращаться; какая-
то сѣть опутывала ея тѣло и душу, цѣпкая тяже-
лая сѣть, сжимавшаяся, какъ кольца удава, все
туже и туже.
II.
Дѣвушка сошла съ самодвижки и повернула
къ собору.
Она любила этотъ „старый уголокъ". Ей ка-
залось, что здѣсь живутъ тѣни прошлаго, былого,
ушедшаго невозвратно. Она любила эти малень-
кіе кустики, эти цвѣтнички, возстановленные по
стариннымъ рисункамъ такими, какими они были
сотни лѣтъ назадъ, усыпанныя пескомъ дорожки,
газетный кіоскъ на углу съ объявленіями, напе-
чатанными неуклюжими старинными буквами, ма-
ленькій фонтанъ, наивно выбрасывавшій свои тон-
кія струйки, съ нѣжнымъ плескомъ падавшія
обратно- въ круглый бассейнъ. Только высоко
5
надъ головой, нарушая иллюзію, висѣла, освѣщен-
ная снизу, сѣровато-бѣлая крыша.
Сегодня здѣсь было мало народу. Сидѣлъ
какой-то высокій старикъ съ длинной черной бо-
родой и два мальчика,—одинъ особенно обратилъ
на себя ея вниманіе,—худощавый, хрупкій, съ ог-
ромными голубыми глазами и длинными прядями
бѣлокурыхъ волосъ. Онъ, навѣрное, воображалъ
себя какимъ-нибудь стариннымъ борцомъ за правду,
студентомъ или революціонеромъ и съ таинствен-
нымъ видомъ поглядывалъ въ маленькую запис-
ную книжку въ красномъ переплетѣ. На видъ
ему можно было дать не больше пятнадцати лѣтъ.
Дѣвушка невольно улыбнулась, глядя на него.
Потомъ она закрыла глаза и откинулась на
неудобную, твердую спинку скамейки. Отдаленный
говоръ людей на самодвижкѣ смутно доносился до
нея, сливаясь съ плескомъ фонтана. Ей чудилось,
что кругомъ нея стоитъ огромная толпа притих-
нувшихъ людей. Они собрались здѣсь, робкіе и
измученные, съ бьющимся сердцемъ и тревогой
въ душѣ, чтобы поднять въ первый разъ красное
знамя свободы. Она слышитъ голоса, надорван-
ные, звенящіе слезами голоса, видитъ наивныя,
полныя вѣры, горящія одушевленіемъ лица...
И никто, проходя мимо и взглянувъ на дѣ-
вушку, на ея полное здоровое лицо, на ея поло-
женныя вмѣстѣ руки, на ея казавшіяся мускули-
стыми и крѣпкими даже подъ одеждой закинутыя
одна на другую красивыя ноги, на ея упругій строй-
ный станъ, не подумалъ бы, что она вся ушла въ
прошлое, въ его туманную таинственную даль.
Потомъ дѣвушка представила себѣ, какъ гу-
стыми и тягучими волнами льются звуки большого
колокола, опускаясь съ высоты, на темную и хо-
6
лодную землю, и ей казалось, что, стоитъ ей
обернуться, и она увидитъ красноватое пламя во-
сковыхъ свѣчей, густой дымъ кадилъ, женщинъ
въ темныхъ длинныхъ платьяхъ съ наклоненными
головами, тяжелыя фигуры мужчинъ въ кожаныхъ
сапогахъ, въ грубыхъ толстыхъ костюмахъ и бѣ-
лыхъ крахмальныхъ воротничкахъ... Кончается
служба... выливаясь потокомъ изъ дверей храма,
они расходятся по темнымъ, тускло освѣщеннымъ
старинными электрическими и газовыми фонарями
улицамъ; и каждый идетъ въ свой домъ, въ свой
домъ, въ свой домъ...
Дѣвушка мысленно повторила нѣсколько разъ
эти два такъ странно звучащія слова и ей стало
еще грустнѣе, чѣмъ было весь день, и отъ глу-
бокаго вздоха грудь ея поднялась неровно и по-
рывисто, и мягкая матерія недовольно зашур-
шала.
III.
Только вчера она добилась своей очереди у
Карпова.
Она была вообще странная дѣвушка. То, что
нравилось другимъ и увлекало ихъ, то, что всѣмъ
казалось просто, естественно и пріятно, ее оттал-
кивало, вызывало въ ея красивой головкѣ цѣлый
вихрь, цѣлую бурю странныхъ и неясныхъ ей
думъ, вызывало щемящую боль въ душѣ... Какъ
расхохотались бы, весело, отъ всей души расхо-
хотались бы тѣ юноши и дѣвушки, съ которыми
она встрѣчалась ежедневно, если бы она вздумала
передать имъ свои ощущенія! Большинство сов-
сѣмъ не поняли бы ея, и она, конечно, услышала
бы со всѣхъ сторонъ одинъ и тотъ же совѣтъ:
— Пойди къ доктору...
7
Ей хотѣлось семьи, старинной семьи, замкну-
той, какъ кругъ, тѣсно и неразрывно связанной,
любящей семьи, семьи, о которой теперь читаютъ
только въ историческихъ романахъ.
И она приглядывалась къ тѣмъ сытымъ, круп-
нымъ юношамъ съ крѣпкими мускулами и смѣ-
лыми глазами, которыхъ она встрѣчала на работѣ,
на улицахъ, въ театрахъ, на собраніяхъ, на пик-
никахъ, на прогулкахъ, и уныло твердила:
— Не то, не то, не то...
И ее словно оскорбляла, словно наносила ей
глубокую рану, та легкость, съ какою эти юноши
переходили отъ дѣвушки къ дѣвушкѣ, съ какой
они мѣняли свои привязанности ...
Какъ старинному скупцу, ей хотѣлось взять
и спрятать того, кого она полюбила бы, отъ всѣхъ,
взять его для себя одной, хотѣлось, чтобы онъ
любилъ ее одну, одну; всю жизнь любилъ бы только
ее одну...
И такъ шли годы.
Подруги смѣялись надъ нею:
— У тебя каменное сердце...
Отвергнутые ею юноши считали ее глупой и
несовсѣмъ нормальной и понемногу перестали ею
вовсе заниматься.
Однажды,—это было весной, когда въ раскры-
тыя части крыши врывался прохладный, душистый
вѣтеръ и деревья ласково шелестѣли своими бле-
стящими листьями,—она была въ университетѣ
на защитѣ диссертаціи молодымъ, но уже успѣв-
шимъ пріобрѣсть массу поклонниковъ и поклон-
ницъ, ученымъ Карповымъ.
Темой диссертаціи онъ выбралъ: „Институтъ
семьи въ дореформенной Европѣ".
Диссертація была написана великолѣпнымъ
8
языкомъ; и, помимо блестящей научной эрудиціи,
авторъ обнаружилъ въ ней еще и большой худо-
жественный талантъ и ярко до осязаемости нари-
совалъ эту старинную замкнутую ячейку—семью-
изъ которыхъ, какъ пчелиный сотъ, слагалось
тогдашнее государство.
И когда, удостоенный званія доктора исторіи,
онъ, поднявъ голову, увѣнчанную темной шапкой
густыхъ каштановыхъ волосъ, сходилъ съ эстрады,
раздался дружный, долго несмолкавшій взрывъ
рукоплесканій, отъ которыхъ жалобно звенѣлъ
металлическій переплетъ стѣнъ и потолка... Жен-
щины и дѣвушки забросали Карпова букетами свѣ-
жихъ душистыхъ ландышей.
Аглаѣ,—дѣвушку звали Аглаей,—шелъ тогда
уже двадцать шестой годъ, и раза два суровая и
сухая тысяцкая, Крагъ говорила,—оглядывая строй-
ную фигуру Аглаи:
— Вы уклоняетесь отъ службы къ обществу...
Эту Крагъ многія не любили за ея прямо-
линейноссь и строгость, за ея фанатическую пре-
данность ея божеству—обществу.
Молодыя дѣвушки, легкомысленныя и лѣни-
выя, говорили, что она мѣтитъ въ предсѣдатель-
ницы округа.
Еще наканунѣ защиты диссертаціи Карповымъ,
Крагъ остановила Аглаю послѣ смѣны и сказала,
глядя на нее прямо и открыто словно стеклян-
нымъ взглядомъ:
— Если у васъ нѣтъ пока увлеченій, вы дол-
жны по крайней мѣрѣ записаться... Если вы бе-
рете у общества все, что вамъ нужно, то вы и
должны дать ему все, что можете. Уклоняться
нечестно и непорядочно.
— Я подумаю,—сказала Аглая.
9
— Не о чемъ думать. Это и такъ ясно. Это
какая-то новая болѣзнь теперь. Раньше, когда я
была молода, дѣвушки такъ много не думали.
Кажется, правы тѣ, кто предлагаетъ издать спе-
ціальный понудительный законъ.
И вотъ, сходя со ступенекъ университета,
охваченная волною прохладнаго весенняго вѣтра,
отъ котораго у нея расширялись тонкія нервныя
ноздри и грудь дышала широко и свободно, Аглая
рѣшилась...
На другой же день она отправилась въ домъ,
гдѣ жилъ Карповъ.
Ей трудно было приступить къ дѣлу и она
вся такъ и запылала, спросивши у завѣдующаго
домомъ:
— Что, Карповъ записи принимаетъ?
Завѣдующій невольно улыбнулся и отвѣтилъ:
— Да, принимаетъ; по средамъ отъ двухъ до
трехъ.
- До слѣдующей среды оставалось четыре дня
и Аглая провела ихъ, какъ въ лихорадкѣ, и сотни
разъ рѣшала не идти вовсе и снова перерѣшала.
За пять минутъ до того, какъ ей выйти изъ
своей комнаты, она не знала еще навѣрное пой-
детъ ли.
Но она пошла.
Въ комнатѣ, свѣтлой, но заставленной цвѣ-
тами, сидѣло уже больше двадцати женщинъ и
дѣвушекъ и каждую минуту прибывали все но-
выя. Нѣкоторыя, видимо, были смущены и сидѣли,
опустивъ глаза и сложивъ руки; другія разгова-
ривали вполголоса. Комната наполнялась и каза-
лась, что въ ней не хватитъ мѣста, чтобы при-
нять всѣхъ желавшихъ записаться у восходящаго
свѣтила; а онѣ все шли и шли, и каждую минуту
ю
подъемная машина выпускала ихъ на площадку
по одной, по двѣ и по три.
Около половины третьяго вышелъ въ мяг-
комъ домашнемъ костюмѣ и въ мягкихъ туфляхъ
Карповъ. Женщины уже избаловали его, но се-
годняшнимъ наплывомъ онъ былъ, повидимому, все-
таки смущенъ и остановился въ замѣшательствѣ.
Было больше пятидесяти кандидатокъ. Оста-
новившись посрединѣ комнаты, Карповъ сдѣлалъ
общій поклонъ и обвелъ глазами лица и фигуры.
Совсѣмъ некрасивыхъ не было. Какъ всегда, у
каждой на плечѣ былъ пришитъ ея рабочій номеръ.
И, вынувъ маленькую съ золотымъ обрѣзомъ кни-
жечку и крошечный карандашъ, Карповъ отмѣ-
тилъ нѣсколько номеровъ, еще разъ обводя взгля-
домъ всѣхъ кандидатокъ, и, сдѣлавъ снова общій
поклонъ, скрылся въ ту же дверь, черезъ кото-
рую вошелъ.
Аглаѣ не хотѣлось ни съ кѣмъ говорить и,
сгорая отъ стыда, она вскочила на первую пло-
щадку самодвижки и, не довольствуясь ея быстро-
той, пошла, лавируя въ толпѣ и возбуждая удив-
ленные взгляды, на свою квартиру.
И когда черезъ нѣсолько дней Крагъ снова
спросила ее:
— Все еще не записались?
Она со злостью и нервной дрожью въ голосѣ
отвѣтила:
— Записалась, записалась, оставьте меня въ
покоѣ, умоляю васъ.
IV.
Вчера утромъ ее извѣстили, что вечеромъ ея
очередь у Карпова. Она ждала этого, но ей ка-
залось, что это будетъ еще очень и очень не-
и
скоро, и понемногу она совершенно успокоилась.
Извѣстіе подѣйствовало на нее, какъ толчекъ
электрическаго тока. Ей казалось, что у нея вне-
запно отнялись руки и ноги, и въ головѣ все за-
кружилось съ бѣшеной быстротой; и, когда она
вечеромъ мылась и одѣвалась, руки ея ходили, и
она вся дрожала мелкой дрожью.
Едва слышно она постучалась въ дверь ком-
наты Карпова. Онъ былъ дома и лѣниво отвѣ-
тилъ:
— Входите.
Былъ двѣнадцатый часъ; часъ, когда ей было
назначено къ нему придти.
Онъ лежалъ уже въ постели и тотчасъ же
лѣниво сказалъ:
— Раздѣвайтесь.
Пальцы не слушались ея. Оторвалась боль-
шая металлическая пуговица и съ тонкимъ зво-
номъ упала на полъ и покатилась, оборвалась за-
вязка.
А онъ лѣнивый и равнодушный, говорилъ:
— Какъ вы долго копаетесь...
V.
И теперь, когда она вспомнила мгновенье за
мгновеньемъ весь этотъ вечеръ, всю эту ночь, ей
хотѣлось закрыть себѣ лицо руками и зарыдать
громко, въ голосъ, такъ, чтобы тряслось и пры-
гало все тѣло ...
Заунывный звонъ электрическаго колокола
опустился изъ подъ крыши, и, приставая, прошу-
мѣлъ воздушникъ...
Гулъ толпы на самодвижкѣ замиралъ; толпа
рѣдѣла.
12
Аглаѣ казалось, что вчера она потеряла что-
то самое дорогое, самое лучшее въ жизни, поте-
ряла невозвратно.
Она подняла глаза, словно ища темнаго ноч-
ного неба и тихихъ звѣздъ, но тамъ, надъ голо-
вой, все такъ же холодно и равнодушно висѣла
сѣровато-бѣлая крыша. И Аглаѣ казалось, что
она давитъ ея мозгъ давитъ ея мысли.
Аглая перевела глаза на улицу, на красныя
буквы бюллетеня, то меркнувшія, то загоравшіяся
вновь, принося вѣсти со всѣхъ концовъ земли:
„Паденіе воздушника около Мадрида. Одинад-
цать жертвъ".
„Выборы въ токійскомъ округѣ. Выбранъ Ка-
мегава большинствомъ 389 голосовъ".
„Изверженіе въ Гренландіи продолжается. Мо-
билизованы четыре дружины"...
Аглая читала сообщенія, и смыслъ этихъ крас-
ныхъ, словно налитыхъ кровью, словъ ускользалъ
отъ нея. Она перевела взглядъ направо. Тамъ свер-
кали холодныя зеленыя буквы вечерней программы:
„Залъ первый. Лекція Любавиной о строе-
ніи земной коры.
„Залъ второй. Ароматическій концертъ.
„Залъ третій. Лекція Карпова...
Это имя ударило Аглаю, какъ молоткомъ, и,
вскочивъ, она хотѣла идти.
Но куда идти?
Ей хотѣлось сегодня быть подальше отъ лю-
дей, этихъ самодовольныхъ, смѣющихся, веселыхъ
и однообразныхъ, какъ манекены, людей. Еще
страшнѣе было ей идти въ свою комнату, чистую,
свѣтлую и всю наполненную одиночествомъ, страш-
нѣе всего было ей оставаться наединѣ съ со-
бою.
13
Она рѣшила идти къ Любѣ, своей новой по-
другѣ, съ которой она близко сошлась за послѣд-
ніе два мѣсяца.
На Невскомъ было пустынно. Во многихъ
окнахъ уже не было огней, и блестящіе, холод-
ные фасады домовъ словно застыли, залитые ров-
нымъ бѣлымъ свѣтомъ. Полоски самодвижекъ
безъ конца бѣжали въ ту и другую сторону вдоль
домовъ. Только немногія фигуры стояли и сидѣли
на самодвижкахъ, изрѣдка перебрасываясь словами,
гулко отдававшимися на пустынной улицѣ.
Аглая сѣла въ кресло самодвижки и закрыла
снова глаза.
VI.
На этотъ разъ она не пропустила и остано-
вилась у дома номеръ девятый. Она вошла въ
подъѣздъ и надавила на справочной доскѣ кнопку
номеръ двадцать седьмой; и въ отвѣтъ тотчасъ
появилась свѣтлая надпись:
„Дома. Кто?“
Аглая отвѣтила; и снова блеснули буквы:
„Иди“.
Аглая стала на подъемную машину, подня-
лась въ восьмой этажъ, сдѣлала нѣсколько ша-
говъ по корридору и постучалась въ комнату но-
меръ двадцать седьмой.
— Войди,—отвѣтила Люба.
— Ты одна?—спросила Аглая, съ трудомъ
различая предметы въ освѣщенной однимъ только
согрѣвателемъ комнатѣ.
— Одна,—отвѣтила Люба, поднимаясь къ ней
навстрѣчу съ кушетки.
Разноцвѣтныя матовыя стекла согрѣвателя
бросали пестрыя блѣдныя пятна на стѣны и полъ.
— 14 —
Занавѣсь на окнѣ была не спущена, и сквозь
узорчатыя стекла лился слабый уличный свѣтъ,
едва намѣчая раму.
— Можно закрыть окно?—спросила Аглая,
кладя палецъ на черную кнопку.
— Конечно,—отвѣтила Люба.
Аглая надавила кнопку, и тяжелая занавѣсь
опустилась и закрыла окно, смотрѣвшее холодно
и тускло, какъ глазъ мертвеца.
— Такъ лучше,—сказала Аглая,—улица меня
сегодня раздражаетъ.
— А я лежала и мечтала,—сказала Люба,
когда Аглая сняла верхнюю кофточку и перчатки.
— О чемъ?
— Такъ.. . Сама не знаю ... Сегодня аро-
матическій концертъ съ программой изъ моихъ
любимыхъ номеровъ: „Майская ночь" Вязникова,
„Буря" Уоллэса, „Ромео и Джульетта" Полетти...
Но мнѣ не хочется уходить изъ своей комнаты..
А славная эта „Майская ночь"... Ты помнишь?...
Въ началѣ тонко-тонко проносится сырой и нѣж-
ный запахъ свѣжихъ полей; потомъ наростаетъ
густой и теплый ароматъ фіалокъ и запахъ зеле-
ныхъ крѣпкихъ листьевъ, и лѣсной гниловатый
пряный запахъ... Такъ и кажется, что идешь,
взявшись рука за руку съ любимымъ человѣкомъ,
по густо му-густо му лѣсу; а потомъ нѣжной и лег-
кой тканью разсыпается ароматъ ландышей—ост-
рый и свѣжій ароматъ, ароматъ, отъ котораго
шире и вольнѣе дышется... Въ этомъ мѣстѣ я
готова кричать отъ восторга... А потомъ розы,
царственныя пышныя розы ... Разгорается заря,
сверкаютъ капли росы ... Чудо что такое!... А
„Ромео и Джульетта"... Что-то таинственное и
жуткое въ этихъ пронзительныхъ кружащихся за-
15
пахахъ въ началѣ... потомъ они наростаютъ, ста-
новятся все глубже, все печальнѣе... Такъ и
чувствуешь, что опускаешься въ глубокій, едва
освѣщенный склепъ... А „Буря“... Ты любишь
„Бурю"?... Какіе взрывы тяжелыхъ, падающихъ,
какъ градины, запаховъ, смѣняющихся быстро, бѣ-
гущихъ и сталкивающихся!... Восторгъ ...
Люба закинула руки за голову и мечтательно
смотрѣла на разноцвѣтныя стекла согрѣвателя.
— Отчего-жъ ты не пойдешь?—спросила Аг-
лая, со страхомъ ожидая отвѣта подруги, точно
отъ этого отвѣта зависѣла вся ея судьба.
— Не хочется. Лѣнь... И послѣднее время
все непріятности у меня...—отвѣтила Люба и за-
молчала, упорно смотря на цвѣтныя стекла.
VII.
— Какія же у тебя непріятности?—спросила
Аглая, чтобы не молчать.
— Ахъ, все то же. Опять сорвалось... Какая
я несчастная, какая я несчастная, Аглая!
— Да въ чемъ дѣло?
— Я была на этой недѣлѣ у Айхенвальда, у
Курбатова, у Эйзена; вездѣ отказъ, вездѣ... У
Эйзена, впрочемъ, удалось, но не раньше, какъ
черезъ полтора года... И онъ музыкантъ; а я не
особенно люблю музыкантовъ; я вовсе не хочу
чтобы мой ребенокъ былъ музыкантомъ... Отчего
я такая некрасивая, противная? Отчего у меня
такой длинный носъ?... Я увѣрена, что каждый изъ
нихъ прежде всего смотритъ на мой носъ и пу-
гается ...
Люба, ты вовсе не такая некрасивая, какъ
воображаешь...
16
— Э—э... полно... не утѣшай меня; я сама
знаю.
Снова наступило молчаніе, и вдалекѣ жалобно
прозвенѣлъ электрическій колоколъ: разъ, два, три...
— Онъ меня выводитъ изъ себя сегодня,
этотъ колоколъ,—сказала Люба, затыкая своими
длинными пальцами на мгновеніе уши.
— А я была вчера вечеромъ у Карпова,—
едва слышно промолвила Аглая.
— Была?—живо воскликнула Люба, порыви-
сто оборачиваясь къ ней,—ну что? Какъ? Какая
ты счастливица, Аглая. Разскажи мнѣ все, все...
Слышишь?—все ...
— Мнѣ тяжело... ничего я не буду разска-
зывать. На душѣ у меня такъ гадко, такъ гадко ...
— Но отчего же?... Ахъ, какъ бы я хотѣла
быть на твоемъ мѣстѣ!... Не краснѣй ... Карповъ
такой красавецъ, такая прелесть...
VIII
Рѣзко и отрывисто звякнулъ телефонъ, и
лучъ бѣлаго свѣта прорѣзалъ комнату.
— Кто это?—съ досадою спросила Аглая,
оборачиваясь на звонокъ.
— Вѣтвинскій,—сказала Люба, вглядѣвшись
въ свѣтлую дощечку.
Люба встала и подошла къ телефону.
— Что вамъ, Павелъ?... Прійти ко мнѣ?
— Зови, зови его, пожалуйста,—вмѣшалась
Аглая, торопясь предупредить подругу.
— Терпѣть я не могу этого реформатора,—
шепнула Люба отворачиваясь отъ телефона.
— Пожалуйста...—повторила Аглая, проси-
тельно складывая руки.
17
2
— Ну, ладно ужъ...
И, обернувшись снова къ телефону, Люба
сказала:
— Приходите. Тутъ и ваша поклонница Аглая...
И Люба замкнула телефонъ.
Ну, зачѣмъ ты это сболтнула?—недовольно
спросила Аглая.
— А развѣ неправда? Только онъ не въ
моемъ вкусѣ; и я не знаю, чѣмъ онъ тебѣ нра-
вится. Безпокойный какой-то.
— Вотъ это самое безпокойство мнѣ въ немъ
и нравится...
— Не понимаю...
Разговоръ не клеился. Подруги сидѣли молча
и каждая думала о своемъ.
— Который часъ?—спросила наконецъ Аглая,
—я еще ничего съ обѣда сегодня не ѣла и ни-
чего не хочется.
Люба закинула назадъ руку и надавила ма-
ленькую кнопочку; надъ согрѣвателемъ сверкнули
цифры часовъ.
— Половина восьмого,—сказала Люба.
— Спасибо,—шепнула Аглая и сновазамолчала...
— Тебя перевели?—спросила послѣ долгой
паузы Люба.
— Да.
— На какое?
— На макаронное... Это все-таки веселѣе,
чѣмъ сортировать и отправлять пакеты.
— А мнѣ мои перчатки надоѣли хуже...
хуже... ну я, прямо, слова подыскать не могу,..
есть какая-то старинная пословица... вотъ только
сейчасъ вспомнить не могу.
— Хуже горькой рѣдьки?...
— Вотъ именно...
18
IX.
Послышался стукъ въ дверь.
—Войдите,—сказала Люба.
Вошелъ высокій, хорошо развитый и крѣпко
сложенный юноша.
— Это вы, Павелъ?—спросила, не оборачи-
ваясь, Люба.
— Да, я. Почему у васъ нѣтъ свѣта?—про-
молвилъ Павелъ, здороваясь съ молодыми дѣву-
шками.
— Такъ. Нервы не въ порядкѣ.
— А—а... Впрочемъ, теперь немудренно и
растроиться нервамъ. Знаете послѣднюю новость.
— Какую?—спросита Аглая.
— Ихъ двѣ, впрочемъ.
— Какія же?
— Одна,—взрывъ на центральной станціи го-
родского отопленія въ Москвѣ; взорвался цилиндръ
съ газомъ, при чемъ разнесло нѣсколько домовъ,
убило больше десятка людей и проломало крышу.
Теперь весь городъ мерзнетъ.
— Ужасно,—прошептала Люба,
— А другая ... Эта новость задѣваетъ меня
самого за живое ... Задержаны, допрошены и при-
говорены къ пожизненному устраненію семь чело-
вѣкъ, членовъ „Южнаго общества индивидуали-
стовъ", явившихся къ намъ проповѣдывать свои
идеи. Вчера въ Соляномъ городкѣ имъ устроили
послѣ собранія настоящую овацію; и, не успѣли
они вернуться къ себѣ въ домъ, ихъ, по распоря-
женію Верховнаго Совѣта, взяли и доставили на
его экстренное засѣданіе...
— Давно нужно принять крутыя мѣры про-
тивъ этой заразы,—сказала Люба.
19
2*
— А гдѣ же наша свобода?—спросила Аглая.
— Свобода, свобода... Затасканное слово...—
отвѣтила Люба,—эти люди подрываютъ все об-
щество, грозятъ несчастіями, страшнѣе всякихъ
взрывовъ...
— Противъ слова нужно бороться словомъ,—
сказала, Аглая.
— И противъ чумы нужно бороться словомъ?—
спросила раздраженно Люба,—а есть слова, кото-
рыя хуже чумы.
Она заговорила оживленно, волнуясь и жести-
кулируя:
— Нашлись пророки... Столѣтіями, тысяче-
лѣтіями стонало человѣчество, мучилось, корчилось
въ крови и слезахъ... Наконецъ его муки были
разрѣшены, оно дошло до рѣшенія вѣковыхъ во-
просовъ; нѣтъ больше несчастныхъ, обездоленныхъ,
забытыхъ; всѣ имѣютъ доступъ къ свѣту, теплу,
всѣ сыты, всѣ могутъ учиться . . .
— И всѣ рабы...—тихо бросилъ Павелъ.
— Неправда,—горячо подхватила Люба,—не-
правда: рабовъ теперь нѣтъ. Мы всѣ равны и
свободны. Нѣтъ рабовъ, потому что нѣтъ гос-
подъ.
— Есть одинъ страшный господинъ...
— Кто?
— Толпа... Это ваше ужасное „большинство11...
— Э—э... Оставьте... Старыя сказки. Онѣ меня
раздражаютъ. Я не могу слышать ихъ равнодушно...
И Люба замолчала, сжимая нервно руки.
— Они меня влекутъ къ себѣ, какъ глубокій
омутъ, какъ пропасть... — сказала тихо Аглая.
— Кто?—спросила Люба.
— Тѣ, кого ты иронически называешь про-
роками.
20
Люба ничего не отвѣтила, скрививъ презри-
тельно губы.
— Будемъ чай пить?—спросила она потомъ,
встряхивая головой, словно отбрасывая отъ себя
непріятныя мысли о безпокойныхъ людяхъ.
— Будемъ,—согласились въ одинъ голосъ
Павелъ и Аглая и взглянули другъ на друга, какъ
бы повѣряя одинъ другому общую тайну.
X.
Люба сняла съ полочки три стакана, молоко,
печенье, хлѣбъ и масло и, нажавъ пружину, за-
хлопнула дверцу.
— Теперь свѣту бы не мѣшало,—сказалъ Па-
велъ, беря свой стаканъ,—неловко какъ-то въ
темнотѣ.
Люба молча повернула рукоятку, и мягкій
голубоватый свѣтъ полился съ потолка.
— Я теперь читаю старинныя книги. Каждый
вечеръ нѣсколько часовъ посвящаю чтенію,—за-
говорилъ снова Павелъ, отхлебнувъ нѣсколько
глотковъ и откидываясь на спинку кресла.
— Ну и что же?—отрывисто спросила Люба,
раздраженіе которой еще не остыло.
— Я завидую,—отвѣтилъ медленно Павелъ,—
завидую свободнымъ людямъ тѣхъ временъ. За-
видую тѣмъ несчастнымъ, голоднымъ и холод-
нымъ,, мужикамъ". Какъ просторно и свободно они
жили, выбирая по своей волѣ трудъ или бездѣлье.
— Главное, свободно умирая съ голоду,—
бросила Люба.
— Да; и свободно умирая съ голоду.
— Умереть съ голоду вы и теперь можете
совершенно свободно.
21
— Да. Вотъ, умереть мнѣ можно совершенно
свободно въ любую минуту, а жить такъ, какъ я
хочу, мнѣ не позволяютъ.
— Какъ же вы хотите жить?
— Тоже совершенно свободно, независимо,
не подчиняясь ни вашему Верховному Совѣту, ни
окружнымъ, ни тысяцкимъ, ни сотскимъ...
Павелъ говорилъ громко и возбужденно, и
все лицо его горѣло одушевленіемъ, и глаза, кра-
сивые сѣрые глаза блестѣли подъ бѣлымъ, слегка
откинутымъ назадъ лбомъ.
Аглая не сводила съ него своего взгляда и
жадно ловила его слова.
— Такъ, такъ,—наконецъ сказала она,—это
мои мысли.
— Да замолчите вы, несносные,—вскричала
Люба,—вы еще объ религіи заговорите!...
Она презрительно усмѣхнулась.
— О, какъ бы я хотѣлъ вѣровать,—сказалъ,
подхватывая ея слова, Павелъ,—чисто, наивно и
горячо вѣровать, такъ, какъ описывается въ ста-
ринныхъ книгахъ... Но меня обокрали; когда я
былъ еще ребенкомъ, мою душу отравили скепти-
цизмомъ. Она мертва и безжизненна... Какъ я за-
видую старому семейному быту, какъ бы мнѣ хо-
тѣлось имѣть мать и отца; не гражданъ за номе-
рами, которые числятся моими отцомъ и матерью
по государственнымъ спискамъ (да и то насчетъ
отца я не увѣренъ), а настоящихъ, живыхъ мать
и отца, которые воспитали бы меня и вложили
бы въ меня живую душу...
— Вы и противъ общественнаго воспитанія
дѣтей?
— Да, противъ... Я не боюсь говорить объ
этомъ, какъ ни дико это кажется и какъ ни идетъ
22
это въ разрѣзъ съ положеніями госпожи науки и
ходячей морали...
— Замолчите, мнѣ тошно слушать васъ. Я
вамъ не вѣрю; вы напускаете на себя.
— О нѣтъ, я говорю вполнѣ искренно. Дружная
религіозная семья ... Какъ въ ней должно быть хо-
рошо бывало!... Какъ радостно прыгали дѣти,
встрѣчая входящаго отца! Какъ они прижимались
довѣрчиво и ласково къ своей матери!..
— У васъ голова забита старыми бреднями.
Вамъ нужно бросить читать и взять отпускъ...
— Конечно, это лучшее средство,—сказалъ
Павелъ насмѣшливо.—Нѣтъ, не то,—продолжалъ
онъ,—разъ проснулись эти чувства въ душѣ, ихъ
ничѣмъ не заглушишь.
— Вы знаете, въ Африкѣ около Новаго Бер-
лина, образовалось, говорятъ, общество, рѣшившее
добиваться отъ верховнаго африканскаго совѣта
легализаціи семей на старинный ладъ?—сказала
Аглая.
— Да, слышалъ. И глубоко имъ сочувствую.
И, если я когда-нибудь сойдусь съ дѣвушкой,—
прибавилъ Павелъ значительно,—я сойдусь съ ней
только съ тѣмъ, чтобы никогда не разлучаться; и
если она уйдетъ все-таки отъ меня, я ее убью...
И себя убью...
— Вы совсѣмъ сумасшедшій,—сказала Люба,—
не хотите ли еще чаю?
— Нѣтъ, не хочу... Свободные люди... А наша
служба въ Арміи Труда, неизбѣжная, обязатель-
ная, какъ рокъ? А обязательныя занятія?! Вы что
теперь дѣлаете?
— Я въ перчаточномъ,—отвѣтила Люба.
— Ну вотъ. И очень это вамъ нравится?
— Это необходимо. И потомъ, вѣдь это от-
23
нимаетъ у насъ только четыре часа въ сутки, а
въ остальное время мы дѣлаемъ, что хотимъ.
— А я ни минуты, ни мгновенія не хочу
подчиниться; ни минуты не хочу заниматься моей
проклятой полировкой стеколъ.
— Просите перевести васъ.
— Куда? рубить гвозди? мѣсить тѣсто?... Я
ничего, ни одного движенія не хочу дѣлать по
принужденію...
— Ну къ чему вы все это болтаете?—спро-
сила его Люба, вѣдь вы не передѣлаете всего об-
щества. И если большинство съ вами не согласно,
вамъ остается только подчиниться.
— Большинство, большинство... Проклятое,
безсмысленное большинство; камень, давящій вся-
кое свободное движеніе...
XI.
Павелъ вскочилъ и нервно заходилъ по ком-
натѣ.
— Меня лишили, мнѣ не дали вѣры... Не
знаю какимъ чудомъ есть еще вѣрующіе люди, и
какъ бы я хотѣлъ этого чуда для себя! Меня
обокрали; взамѣнъ мнѣ не дали ничего, не дали
никакого оружія противъ страшнаго, противъ чу-
довищнаго врага—смерти ...
— Какого же оружія вы хотите? Его никогда
не было. Развѣ въ старыхъ сказкахъ...
— Вѣра была оружіемъ. Твердая, горячая
вѣра, съ которой не страшна была самая темная
ночь...
— Наука даетъ больше, чѣмъ вѣра; она ре-
ально, не въ мечтахъ только и бредняхъ, а на
самомъ дѣлѣ, въ дѣйствительности, продолжила
24
вдвое среднюю человѣческую жизнь; она избавила
человѣка отъ болѣзней... Чего же вамъ еще?... Мнѣ
кажется этихъ реальныхъ благъ слишкомъ чѣмъ
достаточно, чтобы вознаградить за призрачныя
блага, дававшіяся вѣрой.
— А смерть?
— А вѣрующіе не умирали?
— Умирали; но вѣрили, что воскреснутъ.
Павелъ прошелся нѣсколько разъ по комнатѣ.
— Свобода,—снова заговорилъ онъ,—а я ни
одной вещи, ни одного угла не могу назвать сво-
имъ. Нѣтъ ни одного угла, гдѣ бы я могъ без-
условно и совершенно самостоятельно распоря-
жаться ...
— Вы все любите ссылаться на старину.
Вспомните древнихъ христіанъ. Я недавно еще чи-
тала о нихъ цѣлую книгу. У нихъ вѣдь все было
общее...
— Да, да... Все общее... Но только но
любви, а не по принужденію. Я съ восторгомъ
бы имѣлъ все общее со всѣми, если бы это было
по любви, по братству. У христіанъ совершенно
отсутствовалъ элементъ насилія, принужденія, обя-
зательности ...
Онъ замолчалъ, пощипывая свою, начавшую
курчавиться бородку.
— Когда я прохожу,—началъ онъ снова,—по
Марсову полю, подъ его роскошными пальмами,
магноліями и олеандрами, среди пестрыхъ цвѣтовъ
и вижу этотъ проклятый дворецъ Верховнаго
Совѣта, у меня руки сжимаются судорогой и ка-
жется, я такъ и передушилъ бы этихъ спо-
койныхъ, холодныхъ и бездушныхъ, какъ машины,
людей. Какой насмѣшкой, какимъ жалкимъ убо-
жествомъ кажутся мнѣ пышныя рѣчи нашихъ ора-
25
торовъ, произносимыя на народныхъ торжествахъ.
Мнѣ всегда такъ и хочется бросить въ отвѣтъ
на ихъ шаблонно громкія слова о благоденствіи
человѣчества одно только слово: „слѣпцы". Чело-
вѣчество убито. Его нѣтъ больше. Оно только и
было цѣнно, только и имѣло право жить за свою
душу, за свѣтлые порывы этой души, за свѣтлыя
слезы любви... А теперь... теперь... Кругомъ
только сытое стадо сытыхъ и самодовольныхъ
звѣрей! Человѣчества нѣтъ—оно умерло!...
Павелъ задыхался.
И Аглая не сводила съ него своего присталь-
наго взгляда и думала: „такъ, такъ, это мои мысли,
мои“...
XII.
— Идемте вмѣстѣ,—сказалъ Павелъ, когда
Аглая начала собираться,—можно?
— Конечно можно. Я буду очень рада.
Они спустились и вышли на улицу.
Самодвижки уже были остановлены, и оди-
нокіе шаги рѣдкихъ прохожихъ гулко отдавались
на пустой улицѣ.
— Должно быть ясная лунная ночь,—сказала
Аглая, поднимая лицо вверхъ.
— Да, вѣроятно. Крыша не только освѣщена
снизу, но и просвѣчиваетъ луннымъ свѣтомъ.
— Пойдемте наверхъ, на станцію воздушника;
я люблю смотрѣть, какъ они улетаютъ и тонутъ
въ небѣ; особенно красиво это въ лунную ночь;
тогда они подходятъ на серебристыхъ птицъ.
— Пойдемте.
Они пошли рядомъ по направленію къ Ли-
тейному, то попадая въ тѣнь узорчатыхъ листьевъ
26
пальмъ, то обливаемые молочнымъ сіяніемъ. Крас-
ными огнями вспыхивали то тамъ, то здѣсь бюл-
летени ...
Молча поднялись Аглая и Павелъ по лѣстницѣ.
— Товарищъ, дайте одѣться,—сказалъ Па-
велъ, дотрогиваясь до дремавшаго дежурнаго за-
вѣдующаго теплой одеждой.
Куда такъ поздно?—спросилъ тотъ отъ
нечего дѣлать и выдалъ по одному комплекту
одежды.
— На какой складъ отмѣтить?—спросилъ онъ
снова.
— Мы не надолго, только погулять на плат-
формѣ,—сказалъ Павелъ.
— А-а... — протянулъ завѣдующій и снова
сѣлъ въ свое теплое и удобное кресло.
Павелъ и Аглая вышли на платформу. Воз-
душникъ былъ готовъ къ отправленію и висѣлъ,
подрагивая корпусомъ.
Полный мѣсяцъ стоялъ въ самой серединѣ
безоблачнаго голубого неба. Нѣжные и тонкіе
лучи его лились на крышу, простиравшуюся до
самаго горизонта. Отъ высокихъ трубъ и высту-
повъ падали голубоватыя тѣни. Запорошенная
мелкимъ, неубраннымъ снѣгомъ крыша сверкала
и искрилась. Какъ привидѣнія, подымались въ небо
станціи воздушниковъ. Иногда воздушникъ съ ост-
рымъ шипомъ проносился и падалъ у станціи, и
жалобные звонки электрическихъ колоколовъ бѣ-
жали надъ крышей.
Раздались два громкихъ неожиданныхъ удара
за спиною Павла и Аглаи. Они оба вздрогнули.
— Готово?—спросилъ отправитель.
— Готово—отвѣтилъ проводникъ.
— Отдай!—крикнулъ отправитель.
27
И, зазвенѣвъ въ стальныхъ полосахъ, воздуш-
никъ скользнулъ и плавно поднялся вверхъ.
— Ну, смотрите, смотрите... Развѣ не по-
хоже на сказочную, волшебную птицу?—спросила
Аглая,—смотрите, какъ блеститъ онъ.. .
— Да, да...—шепталъ Павелъ, взявъ теплую
руку Аглаи и сжимая ее своей рукой.
И у Аглаи сердце замерло неожиданно отъ
предчувствія какого-то еще небывалаго счастья.
Отправитель ушелъ къ себѣ. Аглая и Павелъ
остались одни на платформѣ, залитые яркими лу-
чами мѣсяца.
— Тебѣ не холодно?—спросилъ Павелъ, на-
клоняя лицо свое къ Аглаѣ.
Она не удивилась этому неожиданному „ты“,
и вся замирая, съ забившимся вдругъ сердцемъ
едва слышно отвѣтила:
— Нѣтъ.
— Аглая, дорогая, я люблю, люблю тебя, Аг-
лая ...—зашепталъ вдругъ, какъ въ горячкѣ, Па-
велъ,—люблю давно, люблю, какъ безумный, и
хочу, чтобы ты была моей женой', не отдалась
бы только мнѣ на мигъ, на день, на недѣлю, не
мимолетной любви прошу у тебя, а на всю жизнь,
до самой смерти... Если ты можешь дать такую
любовь и если принимаешь мою, скажи мнѣ „да“...
У Аглаи кружилась голова. Мысли пута-
лись ... И вдругъ она отклонилась и вырвала
свою руку изъ горячихъ рукъ Павла.
— Я недостойна тебя,—сказала она.
— Ты? ты? прекрасная, чистая душой и тѣ-
ломъ, ты недостойна меня?!...—зашепталъ Па-
велъ, бросая слова одно за другимъ.
— Да... Я была вчера у Карпова... по за-
писи ...
•28
Павелъ отступилъ отъ нея, горестно смотря
на ея поблѣднѣвшее лицо и словно не вѣря.
Да, да... Я сказала правду... Иди, уходи...
Оставь, пожалуйста меня одну... любимый мой ...
Она закончила шопотомъ.
— Позволь...
Умоляю тебя, иди и оставь меня одну...
Павелъ покорно пошелъ прочь, волоча обез-
силившія ноги, и скоро изчезъ въ дверяхъ спу-
ска ...
Аглая стояла, стиснувъ руки и наклонивъ го-
лову, и крупныя слезы одна за другой сбѣгали по
ея щекамъ, обжигая ихъ и застывая на ея груди
крупинками льда.
Зазвонилъ колоколъ. Огромная тѣнь воздуш-
ника мелькнула справа, и раньше, чѣмъ онъ
успѣлъ опуститься, Аглая бросилась съ платформы,
закрывъ глаза подъ его тяжелое блестящее тѣло...
Павелъ долго бродилъ по пустымъ улицамъ ...
Въ третьемъ часу, переходя Морскую, онъ маши-
нально взглянулъ на бюллетень. Красныя буквы
запрыгали у него въ глазахъ.
Въ бюллетенѣ стояло:
„На воздушной станціи № 3, гражданка
№ 4372221 бросилась подъ воздушникъ и
поднята безъ признаковъ жизни. Причины
неизвѣстны."

29
Цослѣсловіе.
— И ты увѣренъ, что все такъ именно
и будетъ?—спросилъ меня мой пріятель, которому
я прочелъ свой разсказъ еще въ рукописи.
— Нѣтъ, я надѣюсь, что все такъ не бу-
детъ, иначе бы я не писалъ свой разсказъ.
— Красною нитью проходитъ черезъ твой
разсказъ идея принудительности будущаго соціаль-
наго строя...
- Да...
— А между тѣмъ соціалисты-то больше всѣхъ
и стремятся къ свободѣ...
— Они пока не торжествуютъ... Они пока
гонимы или, въ крайнемъ случаѣ, только тер-
пимы ... Всякое религіозное ученіе, гонимое въ
зародышѣ, обращается въ гонителя, какъ только
почувствуетъ свою силу...
— Религіозное...
— Да вѣдь соціализмъ и есть „религіозное
ученіе"...
— Какъ такъ?
— А ты посмотри всѣ признаки. Прежде
всего плохо скрываемая, иногда же вовсе откры-
тая ненависть ко всѣмъ другимъ религіознымъ
ученіямъ, особенно же къ сильнѣйшему изъ нихъ
зо
и опаснѣйшему для соціализма—христіанству, за-
тѣмъ, увѣренность въ безусловной, единственной
и окончательной истинности своего ученія, муче-
ничество почти добровольное во имя торжества
этого ученія, удивительная способность разбиваться
на мелкія секты, страстность и нетерпимость въ
спорахъ...
— Ты говорилъ о „торжествѣ"... Ты увѣ-
ренъ, что соціализмъ восторжествуетъ?
— Да; но послѣдователи новаго ученія ду-
маютъ, что торжество это будетъ окончательное
и полное, я же думаю, что торжество это будетъ
временное и частичное...
— Почему?
— Такъ бываетъ со всѣми ученіями, создан-
ными людьми... Неужели ты думаешь, что че-
ловѣчество достигло уже такого высокаго уровня,
что можетъ выработать окончательную формулу?...
Къ тому же соціализмъ несетъ уже въ себѣ ви-
димый глазу зародышъ своей смерти...
— Въ чемъ?...
— Въ своей излишней преданности землѣ и
земнымъ благамъ, въ узости своего содержанія;
онъ слишкомъ матеріалистиченъ...
— Но вѣдь идеалы его тѣ же, что и у хри-
стіанства ... братство, равенство...
— Есть огромная разница...
— Какая?
Истинное христіанство говоритъ: „ищите
же прежде царства Божія и правды Его, и это
(матеріальныя блага) все приложится вамъ“...
—- А соціализмъ?
— А соціализмъ говоритъ: „прежде всего
ищите всѣхъ матеріальныхъ благъ, а безъ цар-
ства Божія можно и обойтись...
31
— Но все таки эти два ученія близки между
собою...
— Нѣтъ, они противоположны.
— Христіане должны бороться съ соціализ-
момъ?
— Нѣтъ, они должны бороться съ собой, съ
той грязной накипью, которая въ теченіе сто-
лѣтій покрыла кристально чистую сущность хри-
стіанства и которая отталкиваетъ отъ него мно-
гихъ людей, не могущихъ проникнуть взоромъ вглубь.
Для истиннаго христіанина соціализмъ не опасенъ и
не нуженъ, потому что онъ включенъ въ хри-
стіанство, но не какъ господинъ, а какъ слуга...
Опасенъ онъ для слабыхъ духомъ, затемняя ихъ
зрѣніе...
Пріятель мой помолчалъ...
— По вопросу о бракѣ...—началъ онъ.
— Я его выяснилъ достаточно въ самомъ
разсказѣ и прибавлю только, что изъ него во вся-
комъ случаѣ долженъ быть выброшенъ даже ма-
лѣйшій признакъ внѣшней принудительности; тоже
и по вопросу о воспитаніи дѣтей, ибо воспи-
таніе своихъ дѣтей въ желаемомъ духѣ есть одна
изъ важнѣйшихъ потребностей человѣка, достиг-
шаго сколько-нибудь высокой степени культурно-
сти, и роль общества или государства должна сво-
диться только къ наблюденію, чтобы воспитаніе
не принимало уродливыхъ и явно вредящихъ
нравственному здоровію ребенка формъ...
5ЧЛЧЛЛ7